Анастасия Вронская

Райские птицы

© Вронская А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Пролог

Белоснежное платье Бажены покрывают рубиновые узоры.

Разлита повсюду. Забивается под ногти, пропитывает кожу, врезается в ноздри и едким запахом железа разъедает легкие.

Кровь. Она, алая, не ее сестры, отчего слезы облегчения катятся по щекам Милы.

Путаясь в собственных крыльях, дева бросается в небо, воспаряя над полем боя. Бажена в порядке, но рой тревожных мыслей все равно не оставляет и шанса обрести покой – где-то там, в нещадных битвах, Веста сражается за войско людей.

Боль пронзает левое крыло. Да, точно, сестрица не раз говорила: княжеская дружина предостерегала – сбить птиц стрелами или копьем в небе очень легко. Но, ведомая желанием найти Весту, Мила все равно остается в небе, жадно бегая взглядом по сражающемуся месиву.

Когда взор наконец падает на светлые крылья, измазанные кровью и грязью, Мила находит сестру. Та тоже поднимается в воздух, пренебрегая своим же правилом. Мила выкрикивает имя сестры, и та обращает лик к зовущей.

Моментом позже копье с оглушительной скоростью пронзает женскую грудь.

– Мама, постой! – вскрикивает девочка, миловидное личико которой искажает недоумение. Она взволнованно хватается за край перины маленькими пальчиками. – Неужели это было взаправду? Я думала, это сказка! А в них никто не умирает.

– Ясна, полно, засыпай, – шепчет Сайна. Ее тонкая рука, украшенная увесистым перстнем с сапфиром, с нежностью гладит голову невинного дитя. – Это не выдумка, милая, а жизнь, которая не всегда преисполнена счастья. Я была на том поле боя, видела все своими глазами. Воины сражались жестоко, старший князь семя смуты посеял, а Морена тогда унесла много жизней, опустив зимнюю тьму на их души. – Сайна вздыхает, а голос ее становится тише: – И казалось, будто все скоро закончится. Но то было только начало.

Глава 1

Ранним летним утром осознание туманом окутывает мою душу сродни предрассветной дымке. Сквозь него я время от времени различаю тихую истину: моя жизнь подобна золотой клетке, манящей сиянием, но не дающей воли. И чем упорнее я спрашиваю себя, кто я и откуда, тем явственнее становится горьковатый привкус воспоминаний о боли и голоде, которых вроде бы не знаю – и все же они тенью скользят в глубинах сознания.

Сидя с сестрами на опушке яблоневого сада, расположенного на высоком холме Ирий, я, морщась, все пытаюсь отогнать эти мысли. Свежий ветерок ползет меж трав, а спелые, налитые соком плоды сверкают в просветах листвы. От сладкого благоухания голова чуть кружится. Запах сочный, хмельной от изобилия яблонь, но такой приевшийся со временем.

– Говорила же тебе, чудная, – прерываю я тишину, теребя край простого белого платья, такого же, как у сестер. Ткань мягко облегает тело – исподница достаточно длинная, чтобы закрывать ноги, но не мешать движению, с открытой под крылья спиной и мягким белым пояском на талии. – Под яблоней спать опасно. Ты знала, что зрелый плод может упасть, но не испугалась.

– Конечно, я знала, – огрызается Мила, косясь на крону, переполненную спелыми яблочками. Ей не больно, сестра всего-то раздражена. – Между прочим, они не только под дерево падают!

Мила поднимает с земли ближайший красный плод и, не раздумывая, бросает его в меня, мирно лежащую на траве. Я ловлю дар ее меткости, и смех мой громче шелеста листвы разносится по округе – какое ребячество! Солнечные блики скользят по белоснежным крыльям Милы, которая на мгновение прищуривает глаза, подставляя лицо теплу.

Кручу пойманное яблоко в ладони, пытаясь отыскать в нем новые черты, если такое вообще возможно, ведь плоды я невольно рассматриваю каждый день. Взглядом быстро нахожу кое-что интереснее – Бажену, рыжеволосую, миловидную, с добрым взглядом и глубокой мудростью, но внешне порой напоминающую дитя. Сидя на массивном, поросшем мхом валуне, она, ссутулившись, трудится над венком в тени собственных крыльев и вникает в разговор:

– Чудно бояться того, что тебя не погубит. Или хотя бы не навредит, – тонкий, мягкий голос сестрицы слабо прерывается ветерком, – но еще более нелепо знать, что тебя убьет, и к этому стремиться.

Неожиданная, пронзительная серьезность заставляет нас с Милой насторожиться. Бажена, птица-Гамаюн^[1] и прорицательница, порой говорит загадками, но без злого умысла: сестра видит предсказания во сне, толкуя после пробуждения то, что запомнилось. У нас даже есть свой скрашивающий однообразие обычай – к ночи, как солнце полностью скроется, ложиться на этой самой опушке, слушая рассказы сестры о том, что ей виделось прошлой ночью.

– Море мне снилось, – продолжает провидица, по чьим локонам гуляет солнце, подсвечивая их изнутри – как огонь. За это мы ее прозвали Искоркой. – Синим пламенем заходящееся. Я видела, как оно поглощает тебя, Веста, а затем вода вмиг становится багровой – там появляешься ты, Мила, утопая в собственной крови. И мне ничего не остается, кроме как идти за вами... Легкие жжет, будто сейчас изнутри загорятся, а затем я просыпаюсь, задыхаясь от морока.

Бажена переводит взгляд на меня. Пальцы ее, гуляя меж стеблями венка, плетут все быстрее и быстрее, выдавая нахлынувшее волнение. У меня спирает дыхание. Тишина, нарушаемая лишь шепотом листвы и травы, кажется чужой. Такие сны Бажене снятся редко, если снятся вообще, и не сулят ничего хорошего. Мила тихонько ругается, видимо подумав о том же.

Где-то вдалеке еще одно созревшее яблоко, не сумевшее удержаться на ветке, с глухим звуком ударяется о землю. Над нами небо всегда ясное и безоблачное, словно другой погоды не существует. Только сейчас это выглядит неуместным, будто вот-вот пойдет дождь, гроза захлестнет землю и сад потонет, забрав нас с собой.

– И я подумала, – продолжает Бажена, глядя перед собой стеклянным, подернутым дымкой сновидений взглядом, – что сад – это не все. Это не весь мир. И меня до сих пор не отпускает ощущение, будто этот сон – и не сон вовсе, а воспоминание или предвестие.

Это не весь мир. Слова сестры эхом раздаются в голове, кожа покрывается мурашками. Бажена, будто сбрасывая оковы дурных мыслей, мотает головой и заносит над собой плетенье из маленьких белых соцветий. Красуется, примеряя. Не весь. Легкий девичий смех прорезает слух. Мила тянет руку Бажене в немом жесте, прося венок, и та передает его. Я смотрю на них, а в голове не укладывается: сестры просто продолжают жить?

– Вам правда все равно? – не выдержав, спрашиваю я. Руки Милы замирают, поправляя полевые цветы на русых, сплетенных в длинную косу волосах, а полуулыбка Бажены сползает с лица. – Это не иначе, как пророчество о том, чего в саду не будет, что будет за его пределами. А вам все равно?!

– Приоткрою тебе тайну, дорогая сестра. – Мила снимает венок с буйной головы, легким, небрежным движением руки бросая его в мою сторону. – Чувства наши не стоят многого, если сами мы не придаем им силы. А ты напридумываешь себе бед точно яблок в саду – с лихвой! И венок, кстати, больше подойдет к твоим смоляным волосам. Надень и успокойся.

Смотрю на белые лепестки, старательно скрывая нарастающий гнев. На месте, где Бажена сорвала цветки, завтра вырастут новые, точно такие же. И все мы знаем, что так быть не должно, но отчего-то разговор наш важен только мне.

– Но Веста в чем-то права. – Вмешавшись, Бажена остужает пыл разгоревшегося спора. – Раньше мне не снилось ничего, чего бы я не знала. Только однажды, перед приходом Лукиана, мне явилась тень мужчины – и вскоре он явился наяву.

На нас опускается угрюмая, давящая тишина. Разговор внезапно принимает другое, давно забытое русло, и каждая из нас отводит взгляд, не желая смотреть друг другу в глаза. Бажена поднимается и принимается обирать ближайшую к ней яблоню, бросая плоды.

По обычаю мы собираем созревшие яблоки в корзины, сплетенные ей, с каждого дерева в саду, кроме одного. Оно растет в самом центре сада, спрятанное за другими яблонями. Мощная крона излучает теплый блеск, словно она пропитана внутренним светом, а крупные золотистые плоды, величиной с кулак, усеивают ветви. Все вокруг нечахнущего Древа буквально источает жизнь.

Молодильные яблоки. Так же нетленны, как и наше бессмертие.

Дар Богов, не иначе. Изредка мы поливаем корни Древа водою из речки, протекающей через сад. И, не зная толком, куда ведут ее воды, отправляем в них собранные с лихвой плоды других яблонь – чтобы не гнили.

Не имея и помысла в том, чтобы усомниться в божественности своего предназначения, мы исправно храним долг. Стережем молодильные яблоки.

Я украдкой гляжу на сестер. Мила, сжав губы, так и застыла: боль ожила в ее памяти. Сад внезапно ощущается тесным.

– А ведь и правда. Может, мы слышали о море от Лукиана? – говорю я, заправляя непослушную прядь за ухо с запоздалым осознанием, что открыла в душе сестры давнюю рану.

Время в саду идет иначе, чем за его пределами, – течет сродни меду, а не бежит как водица. Но сейчас оно замирает – Мила оборачивается с видом, будто ее ударили плетью. Взгляд полон злости, но она почти сразу уступает место печали.

На высокий холм Ирий народ не ходит: раньше любой знал, что там прячется нечисть. Когда-то всякий, кто осмеливался сунуться к нам, бежал сломя голову. Причиной тому были наши песни. В смертельных переливах голоса я могла лишить чужаков жизни, а Мила затягивала так, что люди теряли память или сходили с ума от нескончаемого смеха и видений. Лишь немногие возвращались в деревни, не ведая, как ноги вывели их назад. Так рождались сказы да легенды, а страхи, передаваясь из уст в уста, отпугивали новых путников от волшебного сада.

Ныне простой люд позабыл об этом – им доводилось слышать лишь болтовню и решать самим, вымысел то или отголоски древней правды. Стоит ли возможность вернуть былую молодость и силу, красоту и стать, вкусив волшебный плод, их жизней? Каждый сам оценивает риск, однако прошло время, и мы схоронили память о последнем попавшем в сад человеке.

О Лукиане.

– Не думаю, что он знал о море, коль жил здесь, в Белых Горах. – Мила, обращаясь ко мне, пытается улыбнуться, но нижняя губа дергается, а голос ее, потухший и осипший, легонько дрожит. – Кажется, пора бы к сбору приступить, с опушки и начнем. Искорка, принесем корзины.

Не дождавшись ответа, Мила взмывает ввысь, расправляя крылья. Секунду-другую вижу ее тоскливый взгляд, прежде чем она скрывается за кронами. Я окликаю сестру, но знаю: нужен ей простор и время, чтобы остыть, – словом не успокоишь. С тяжелым сердцем поворачиваюсь к Бажене:

– Велес бы меня побрал, я не хотела обидеть Милу...

– Ваши языки – худший из пороков, – с мягкой укоризной шутит рыжеволосая. – Порой думаю: убери меня из сада – вы бы тут же перегрызлись, грозная Сирин^[2] да смертоносная Алконост!^[3]

– И дивная предсказательница судеб и побед, а еще мирительница и переговорщица. – Я улыбаюсь, а где-то в груди щемит сердце от осознания, какую рану сестры я вскрыла да присыпала солью. – Лети за ней.

– Я полечу, вот только...

– Только что?

Бажена же мнет тонкими пальцами ткань платья, подняв взгляд ко мне, и говорит:

– Мне правда показалось, словно это уже было. Воспоминание далекого события, что уже произошло со мной, будто в носу щекочет соленый аромат, а в волосах гуляет ветер. И это странное ощущение, что глубина мне не чужда и маленькие рыбки привычно щекочут голень, пока я шагаю, удаляясь от берега.

Несколько молчаливых мгновений я раздумываю над ответом. Меня не отпускают мысли, нагоняющие страх: почему мы стережем молодильные яблоки, откуда те растут и как мы оказались в саду? Почему нам грезятся другие края? И что пугает меня еще сильнее, так это мысль о том, как кто-то неведомый заманил нас в этот сад, забрав самое ценное – память. Причина таких мыслей – время: оно идет так медленно, утекая вдаль, а жизнь все не кончается. Зато кончаются деревья, камни на речном берегу и травинки, которые можно пересчитать. Все, о чем я могу думать, давным-давно изжило себя, оставив место новым мыслям, которых сестры не поймут. Мыслям о мире за пределами сада.

– Твои видения не бывают обыкновенными или бессмысленными, Бажена, – отвечаю я, приподнявшись с земли. Так же поступает и она.

– Найду Милу, пожалуй. – Сестра взмывает ввысь, расправив изящные белые крылья. – А ты думай поменьше, сестрица, займи руки делом! Сними вон яблок в подол да свали в одно место, оттуда соберем в корзины.

«Легче сказать, чем сделать», – думаю я. Встаю, стряхиваю с платья пылинки и направляюсь к яблоне, что растет у черты, отделяющей наш мирок от чужбины. Не могу перестать погрязать в думах. Слова Бажены о том, что сад – отнюдь не весь мир, прочно укоренились в сознании. Собираю с ветвей яблоко за яблоком и прячу в подол. Как же много всего ждет меня за пределами сада: безграничные поля; моря, куда можно нырнуть с головой; раздолье для полета в небесах.

Подол тяжелеет вместе с моим поникшим нутром. Высыпав яблоки на землю, я засматриваюсь: вид с холма открывается чудесный, вот только неизменный, набивший оскомину. С южной стороны сада располагаются невысокие землистые холмы, поросшие травой и кустарниками, а если обернуться к северу, можно полюбоваться высокими горами. Отсюда не видать, но где-то там, за отрогами, стоит деревня. Я точно знаю, ведь именно оттуда к нам однажды пожаловал Лукиан.

То утро было таким же – спокойным и тихим, мы смотрели на холмы, и вдруг на одном из них появился человек. Мужчина.

Мой взгляд блуждал по окоему^[4], а в голове сменялись воспоминания одно за другим: людской облик верхом на коне все приближался, и никто из нас не решался запеть. То было впервые, когда человек, завидев крылатых дев, не ринулся назад. Мы ждали завороженно, с предвкушением молодца, что храбро двигался к нам. Тогда мы и совершили свою главную ошибку – поверили человеку, впустив его в сад. Нам надобно было спеть, отогнать чужака, как и полагалось, а вместо этого мы не просто дозволили приблизиться к саду, а допустили немыслимое – он нашими же руками украл самое ценное, что должно было охранять. Молодильное яблочко.

Я мотаю головой, прогоняя дурные отголоски прошлого, и вдруг замираю: воспоминание почему-то никуда не уходит. Человек, сидя на черном коне, поднимается вверх по холму, направляясь прямо ко мне. Это может быть сильным наваждением, однако здравый смысл берет верх – у Лукиана же не было коня, он пришел к нам пеше, а сейчас навстречу идет совершенно другой мужчина. Страх тут же заполняет голову, лишая способности думать, а щеки обдает жаром стыда: я оказалась слишком беспечна. Открываю было рот, чтобы запеть, но незнакомец вскидывает руки и выкрикивает:

– Постой!

Мое дыхание застывает в груди, и голос, уже готовый сорваться в смертоносную песню, вязнет в горле.

Мужчина соскакивает с животного и, приказывая, мягким движением отгоняет коня. Затем решительно идет ко мне, не сводя глаз с моих белоснежных крыльев. И я будто околдована – внимаю пронзительному блеску его взгляда, зеленого, живого.

Он останавливается совсем близко. Пора бы петь. Белесые пряди его волос, рассыпавшиеся по лбу, мягко треплет ветер. Рука иноземца неуверенно поднимается, желая коснуться моих перьев; я не отшатываюсь, хотя сердце бьется в такт нарастающей тревоге. Мне чудится, что сам он охвачен не меньшим трепетом.

В этот миг за моей спиной раздается встревоженный голос:

– Веста? – Оборачиваюсь на зов Милы, выныривая из плена чужих глаз и прогоняя наваждение. Сестры стоят на открытой местности, их улыбки уже потускнели. Бажена застыла, прикрывая рот рукой в тихом изумлении.

Мужчина одергивает руку, насторожившись, а я шагаю назад, словно только что не позволяла человеку дотронуться до себя.

Отточенная стрела воспоминаний пронзает Милу, оставляя болезненный след. Долг стеречь сад непреклонен – следовало усвоить это еще тогда. Мила первее выходит из общего ступора и поднимает голову, тут же из ее губ разливается напев, полный чар и силы. Ее голос проникает в глубины разума, окутывая вторженца мягкими волнами звука. Мужчина тут же трет глаза, пытаясь рассеять наваждение, но веки его становятся все тяжелее, а тело теряет равновесие. Он пытается отойти, но ноги не слушаются. Песнь сильнее его воли. Незнакомец медленно опускается на землю, до последнего борясь, но неизбежно погружаясь в обволакивающий голос Милы, пока не валится совсем без чувств.

Глава 2

Незваный гость лежит без сознания на земле, его грудь едва поднимается и опускается, выдавая слабое дыхание. Мы с Милой стоим рядом, оценивая обстоятельства. Тихий шелест листьев, обычно умиротворяющий, теперь кажется гнетущим.

– Зачем... – Я с трудом сглатываю, и гнев полыхает во мне, словно пущенная без предупреждения стрела. – Зачем ты это сделала?!

– А что мне надобно было сделать, скажи на милость?! Стоять как камень? Ты уже сделала это за меня, нужно было что-то другое, – возмущенно отвечает Мила, складывая руки на груди. – Мы не можем просто оставить его здесь.

Я опускаюсь на колени у незнакомца и бережно поворачиваю его лицо к себе. Скулы у него точеные, ровно высеченные, под глазами тени усталости. Светлые волосы, бережно подстриженные, отливают серебром на солнце, обрамляя высокие скулы и выразительные черты лица. Тонкие губы выглядят напряженными. Мне неловко так открыто разглядывать чужеземца, но обжигающий стыд перебивает раздраженное шиканье Милы:

– Позволь уточнить, – шипит сестра где-то над моим ухом, – что за Леший тебя укусил? Почему не запела, завидев его? Ведь любой человек опасен для нас!

Журит по делу. Расправив плечи, я отстраняюсь от мужчины.

– Я не хотела, чтобы кто-то из нас пострадал, – произношу, стараясь не выдать сумятицы в душе. Встаю, отряхиваю колени и продолжаю: – Просто... задумалась, а он слишком быстро приблизился.

Мне хочется провалиться под землю. Внутри стучит тяжелый ком вины: кажется, что взгляд незнакомца был скорее любопытным и искренним, чем злым – и в ту краткую долю мгновения я ответила на это. Подпустив его к себе, я, должно быть, совершила большую ошибку, но даже после слов Милы об этом не жалею.

– Нам в любом случае нужно что-то сделать, – говорю я, быстро скользя взглядом по бледному лицу чужака. Есть в нем что-то притягательное, но эту мысль я отгоняю прочь. – Перенесем его ближе к западной части сада, подальше от... сами знаете от чего.

Затихаю на полуслове, подумав о том, что мужчина мог очнуться и слышать нас, не открывая глаз. Тогда точно придется оборвать его жизнь.

– Прости, мне не послышалось? Ты, верно, шутишь?! – в недоумении восклицает Мила, всплеснув руками. – Мы не спустим его с холма или не сбросим с утеса там, на северной стороне сада? Очнись, у него меч на поясе!

– Я достаточно громко и четко выразилась, Мила, – твердо возражаю я, скрещивая руки на груди. Возможно, я не права. Вероятнее всего, очень сильно не права. – Мы перенесем человека, дождемся, пока он очнется, и ты споешь снова. Так, чтобы он ушел, а не плашмя свалился.

Бажена молча наблюдает за перепалкой, не решаясь нас прерывать. Мила хочет возразить, но быстро тушуется:

– Поступай как знаешь. Я в этом участвовать не буду, – делано небрежным тоном отрезает она, прежде чем улететь.

Мы с Баженой в молчании тащим мужчину за руки к западному склону холма – сестры давно привыкли к тишине сада, но теперь она кажется натянутой, словно тетива лука. Убедившись, что незнакомец не очнется немедля, мы опускаем его на траву и, прислушиваясь к каждому вздоху, сами устраиваемся неподалеку. Проходит несколько томительных минут, прежде чем он шевелится и веки его подрагивают, а сам он открывает глаза. Взгляд кажется затуманенным, но постепенно в нем появляется осознание.

– Где я?.. – тихо спрашивает он, пытаясь опереться на локоть. Сначала в его взгляде лишь смутная боль и растерянность, но вскоре глаза, зеленые, как только проклюнувшаяся листва, начинают лихорадочно бегать по сторонам. Задержавшись на нас с Баженой, он преодолевает мгновенный ужас и хмурится.

– Кто ты и почему пришел сюда? – нетерпеливо бросаю вопрос. Уверенно выпрямляю спину, вперив суровый взгляд в незнакомца.

– Почему я все еще жив?.. – густо и низко вопрошает он, выглядя пораженным. Мы с Баженой растерянно переглядываемся: кажется, целая вечность прошла с тех пор, как человеческая речь проникала в эти места. Тишина повисает между нами, пока я не решаюсь заговорить первой. Хмуря темные брови, незнакомец изучающе глядит на нас, ожидая то ли ответа, то ли подвоха. Но ничего из этого не следует: я замираю, очарованная неизведанной жизнью, что скрывается за темной зеленью его радужек. – Это морок или колдовство? Я наслышан от жителей окрестных деревень о том, что в сей яблоневый сад никто носу не сует – боятся.

– Коль пришел один – не боишься, – строгим тоном говорю я. – Для чего пожаловал? Советую отвечать быстро и прямо, иначе пощады не жди.

Слышу короткий смешок от Бажены. Шикаю, приказывая ей замолчать, а мужчина тем временем не отводит пристального, бесстыжего взгляда от наших крыльев. Когда он приподнимается с земли, солнечный луч скользит по его шее и вдруг вспыхивает в зеленом самоцвете, который я замечаю только теперь. На миг меня отвлекает этот холодный отблеск, и я ловлю себя на том, что невольно любуюсь игрой света. Еще миг – и я снова вспоминаю, что передо мной может быть враг. С кожаного пояса свисают ножны и фляга.

– Говори, человек. Зачем ты проник в наш сад? Питаешь воровские помыслы, не иначе?

От его взгляда у меня странно теплеют щеки. Злилась бы я, да только чувствую: в нем замешано не одно лишь любопытство. Но незнакомец не глуп – он быстро надевает личину безразличия и твердым голосом отвечает:

– По яблоки пришел в ваш сад, в округе лето жаркое, сухое, неурожай в деревнях. Плодами разжиться хотел. – Его речь четкая и ровная, слова подобраны заранее, думается мне. – Уж знал, что местные в это место не захаживают, но не думал, что с самой окраины меня встретит опасность.

– Не дури меня, человек, – не выдержав очевидной лжи, неосознанно повышаю голос и продолжаю сурово: – При тебе меч, но ни лукошка, ни корзины. Сколько же яблок ты хотел унести?

– Одно, – сглотнув, отвечает мужчина, погодя натянув улыбку. На гладкой щеке проступает маленькая ямочка. – Лжец и вор из меня никудышный.

Сложив руки на груди, я снисходительно и победно ухмыляюсь. Вертеть, всю жизнь находясь с младшими сестрами, я научилась искусно. Мужчина выпрямляется на руках и, неуклюже присев, продолжает сосредоточенно смотреть на меня.

– Буду к тебе милостива, если скажешь правду, – произношу я ровно, хотя сердце учащенно бьется. – Откуда тебе ведомо о нашем Древе и что ты надеешься от него получить?

Из уст мужчины вырывается короткий смешок. Его лицо не доброе и не злое, скорее пустое, он тщательно скрывает истинные чувства. Его лицо настораживает меня своей холодной красотой и одной-единственной теплой ямочкой на щеке.

– Яблоко – для умирающего отца, – стихает голос, надломившийся от горя. – Раньше о саде ходили лишь крестьянские страшилки, дескать, здесь обитают чудища. Но те, кто не верил слухам, домой не возвращались. Я же прочел о волшебных яблонях в княжеской библиотеке.

– Верно, в саду есть яблоки, за которыми охотятся люди, отличающие россказни и небылицы от искаженной правды, – говорю я рассеянно, но внутри вдруг что-то щелкает. Будто искра проскочила в сознании, мгновенно выхватывая новую мысль. Всего миг назад я была поглощена разговором, а теперь мир вокруг замирает.

Он сказал: «Летописи...» Значит, где-то там, в ином краю, есть место, где собирают и хранят знания. Библиотека. Слово гулко отдается у меня в голове. А вдруг там есть сведения не только о волшебных плодах, но и о нас, моих сестрах? О том, кто мы и как обрели этот проклятый долг. Старая мысль: «А что, если нам пора узнать правду?» – вспыхивает с неожиданной силой.

– Согласен, что искаженной. – Мужской голос возвращает меня в действительность. Улыбка трогает уста незнакомца и взгляд скользит по нам с сестрой. – Чудовищ я здесь не нашел.

Широко распахиваю глаза от изумления и такой откровенной дерзости. Бажена рядом зарделась. Все время оставаясь немым свидетелем разговора, она наконец решает подать голос, глядя на меня:

– Он не должен помнить, как найти нас или что видел здесь, – негромко напоминает сестра, зная, что я не смогу ни свести его с ума, ни убить, коли причина его прихода столь бескорыстна. – Значит, без Милы все равно не обойтись.

– Знаю, – отвечаю, оборачиваясь к сестре, взгляд которой прикован к незнакомцу, – и надеюсь, он будет благодарен, что ему сохранили жизнь.

– Он будет еще благодарнее и не станет сиротой, если вы его выслушаете, – внезапно говорит он, вставая напротив нас. Теперь я замечаю, что он выше меня почти на голову, широк в плечах. – Я готов принять любую участь, но прошу дать мне миг – доказать, что ни мне, ни моему отцу не суждена смерть по вашей воле.

Оборачиваюсь к Бажене в немом вопросе, не вправе принимать такое решение в одиночку. Не успевает она ответить, как мужчина, заметив колебания, продолжает:

– Меня зовут Иларион, но дома меня чаще зовут Рион. Я средний сын в семье. Старший брат ищет лекарей за морем, младший не отходит от отца. Болезнь берет свое – он стар и слаб. Я думал, если отец станет моложе хоть на несколько лет, у него будет шанс побороть хворь.

Его речь сбивчива, он выпаливает ее на одном дыхании и замолкает. Вокруг снова воцаряется тишина, но я готова поклясться, будто слышу буйное биение мужского сердца. Не отрываю взгляда от Риона, а он смотрит на меня с мольбой.

– Мне жаль, Иларион, – произносит Бажена с мягким состраданием и, поднявшись, робко шагает к нему. – Но ты знал о возможных преградах. Мила так или иначе заставит тебя забыть дорогу сюда. Проведи время с отцом, пока можешь.

Время уединения, прожитое в саду, смягчило мое сердце. Лукиан однажды выкрал яблоко, и ничего не произошло. Верно, что мы стережем сад, но там, за его пределами, умирает человек. Чья-то жизнь угасает, пока на Древе растут десятки чудотворных плодов.

Гляжу на Риона, и что-то в его глазах, полных отчаяния и надежды, заставляет меня задуматься. Тот стоит прямо, непоколебимо, но сжатые кулаки выдают смятение. Он прикусывает край обветренной губы, где красуется маленькая впадинка – зажившая ранка.

– Древо не опустеет от одного яблока. – Сама себе не верю: неужели действительно произнесла это вслух? Тишина, которая следует за словами, кажется бесконечной, будто сам воздух затаил дыхание. – Что скажешь, сестра?

– Ты серьезно? – неверяще выдыхает Бажена, не сводя с меня круглых глаз. Кровь приливает к моим щекам то ли от гнева, то ли от досады. Все так, как Рион и сказал: чудища стерегут яблоневый сад. Самая настоящая, равнодушная к человеческой жизни нечисть. – Если возьмет яблоко он, возьмут и другие. Представляешь, что будет тогда, когда последний волшебный плод сорвут? Ты не знаешь, чем это может обернуться. Однажды уже был в саду плут...

– Да, я знаю. – Возвожу глаза к небу. – Для одного дня слишком много ему чести. Но сейчас все иначе: мы вправе решить самостоятельно, помочь этому человеку или нет.

Взмахиваю рукой в сторону Риона, молча ожидающего решения. От меня не укрывается, как быстро он оправился – вспомнить Лукиана, так тот очнулся лишь тогда, когда холодной водой из реки окатили. Новый знакомый же, гордо вздернув подбородок, держится уверенно, смело, и это обескураживает.

Рион пришел за яблоком для родного, близкого человека и, столкнувшись лицом к лицу с крылатым неизвестным отродьем, он не пошел на попятную. Принял удар, а после все равно сумел подняться. Он давно мог вынуть покоящийся меч из ножен, но даже не притронулся к ним. Рион наверняка осознает, что, раз клинок не отняли, значит, воспользоваться он им не успеет – волшебным голосом его уничтожат раньше. И это все сбивало с толку еще больше.

– Не жаль ли вам одного плода для сына умирающего отца? – вмешавшись в разговор, спрашивает Рион звенящим от отчаяния голосом.

– Сынов, мечтавших спасти родных, мы видели и прежде, – отвечаю я, стараясь не выдать сочувствия. Бажена, видимо, ощущает вину за то, что Мила не здесь, и принимается разглаживать несуществующие складки, проводя ладонями по платью.

– Я не могу говорить за других, но за себя ручаюсь, – упорно настаивает он. – Если нужно время на раздумья, я подожду здесь, у опушки. Мой конь стоит где-то в стороне холма и не двинется без меня – обучен.

Шорох из глубины сада заставляет нас всех обернуться.

– И речи быть не может, – встревает вернувшаяся Мила в разговор. Быстрым шагом она подходит ближе, встав почти вплотную к Риону, и выплевывает: – Никому из людей здесь не рады. А о яблоках и подавно речи нет! Спускайся с холма, пока ноги несут, а не то снова валяться на земле будешь!

«Или в земле...» – подмечаю про себя, хорошо зная сестру.

Гость хмурит брови, глядя на настырную, упрямую Милу сверху вниз. Я приближаюсь к сестре и беру ее под локоть, оттянув от мужчины. Рион скользит по Миле взглядом и лениво приподнимает уголки губ:

– Спасибо за великодушие, но, смею заверить, я не так беззащитен. Смогу справиться с девушкой. И даже с двумя.

Услышав явную браваду, я ошарашенно гляжу то на него, то на Милу, чьи глаза полны презрения. Лицо Риона вновь ставится безразличным и непроницаемым – отличный навык для того, кто смеется возможной гибели в глаза.

– Не это хотел сказать, – нарочито серьезно подмечает Рион, увидев наше замешательство. – Я не спал двое суток в седле, и меня мутит после того, как вы спели. Не то чтобы у вас тошнотворно-головокружительные песни, но чувствую я себя именно так.

Сквозь пелену притворного холода снова мелькает озорная полуулыбка. Не удержавшись, улыбаюсь в ответ. Мила тут же одергивает меня, а Рион, кашлем прочистив горло, продолжает:

– Я хотел сказать, что устал с дороги. Мне бы очень хотелось рассказать вам об отце и убедить в том, что этот чудесный человек, самый добрый из всех мне известных, достоин помощи. И если до рассвета у меня не выйдет, я уйду.

Мила сжимает губы, собираясь возразить, но я незаметно щипаю ее за локоть, призывая к терпению. Стоящая сбоку от нас Бажена не подает голоса, устав от споров. Миле ничего не остается, кроме как пойти на уступки. Она глубоко вздыхает, покачав головой, и говорит осипшим голосом:

– Я против, и ты это знаешь. – Сестра разочарованно качает головой. – Но вижу, что вас всех не смогу переубедить. Надеюсь, это не аукнется нам бедой.

– И что с ней не так? – спрашивает Рион, уклонившись от очередной замахнувшейся на него ветви. Он следует за мной, стараясь не отставать и не сбавлять шага. Я юрко спешу первой, прижимая крылья к телу, чтобы не цеплять ветви. Рион шипит, когда редкие прутья, которые я отодвигаю, с силой прилетают ему в лицо.

– С Милой все в порядке, – недовольно отвечаю я, с укором оглядываясь на спутника. – У людей всегда принято оскорблять чужих сестер или только у воров?

Условившись, что Рион отдохнет, наберется сил в дорогу и отбудет, я вызвалась проводить его к реке, напоить да набрать воды в путь.

– Я не вор и никого не оскорблял, – пожимает плечами Рион, не отставая. Я уверенно шагаю босыми стопами по протоптанной тропинке, двигаясь к реке. Он срывает яблоко с ближайшей ветки, с хрустом надкусывая его. – Понимаю, мне здесь не рады. Вот только будь ее воля, я бы уже мертвым валялся где-то под холмом.

Резко останавливаюсь на месте, и Рион, то смотревший под ноги, то ловящий ветки, чуть ли не врезается в меня. Вперив руки в бока, я оборачиваюсь к чужеземцу, нахмурившись и выпятив подбородок вперед:

– Тебе не кажется, что в твоем нынешнем положении дерзости не уместны? Ты хоть понимаешь, перед кем стоишь? – Еле сдерживаюсь, чтобы не добавить: «Таких, как я, боятся все». Впервые в жизни ощущаю, как неприятно сосет под ложечкой осознание собственных сил и превосходства. Никогда не хотела вызывать страх.

– Из летописей знаю, что вы не просто девушки. Вас трое: Сирин, Алконост и Гамаюн. Алконост заставляет людей бредить, а значит, твоя любезная сестричка – именно она. Выходит, ты или Гамаюн, предсказывающая будущее, или Сирин, единственная, кому под силу убить меня почти сразу. Ты либо убьешь меня, либо расскажешь, сколько у меня будет детей.

– Ты или безумен, – почти с презрением отвечаю я, искоса глядя на мужчину, – или попросту глуп.

Мне претит сама мысль о том, что, зная о нас столько, Рион все равно пожаловал в сад. Ума не хватило, так сумасбродство сделало свое дело: не просто за яблоком явился, но и шутки шутит.

– Или храбр, – вновь веселясь, добавляет Рион. И только когда я отворачиваюсь, продолжив путь, он решается добавить: – Или так отчаян, что искал последний способ помочь отцу.

Выйдя к реке, останавливаюсь и блаженно прикрываю глаза, шумно втянув носом влажный воздух. На берегу, у деревьев, я часто нахожу покой и одиночество, когда опускаю босые ступни в прохладную воду и наслаждаюсь тенью. Не открывая глаз, я шагаю вперед, а затем еще, по щиколотки оказываясь в неглубоком потоке – течение приятно ласкает кожу. Мягкое журчание успокаивает, унося тревогу, пока неприятный всасывающий звук не доносится до ушей. Искоса глядя на его источник, я вижу Риона, согнувшегося в три погибели и пьющего пригоршней из реки. Заметив мой небрежный прищуренный взгляд, он уточняет:

– Что-то не так?

Вместо ответа я хмыкаю, презрительно закатывая глаза. Выхожу из реки и направляюсь к одному из крупных камней, чтобы присесть. Корка высохшей глины на берегу покрывается влажными босыми следами.

– Набирай воду, я подожду здесь. Затем вернемся на опушку, отдохнешь и двинешься в путь, куда тебе нужно.

– В Златоград, – вдоволь напившись, уточняет Рион. Вытянув ноги, он откидывается на руки, лениво запрокидывая голову так, что редкие солнечные лучи целуют молодое лицо. – Столица Единого государства, если тебе любопытно.

– Не любопытно, – колко отвешиваю я, следя, как он вытирает подбородок рукавом рубахи. – Но тебя, видимо, это не волнует. Блаженна тишина, но твой рот не закрывается, а язык длинный и без костей.

– Большинству девушек это, как ни странно, по душе, – хмыкает он, и я, не удержавшись, морщусь беззлобной шутке. Невольно снова замечаю у него на щеке ту самую ямочку.

Задумавшись о том, что у сестер такой не отмечала, засматриваюсь слишком долго.

– Кажется, скоро вместо ямочки во мне дыра образуется – так внимательно разглядываешь.

Последняя капля терпения падает в переполненный чан. Срываюсь на ноги, подхожу вплотную и смотрю ему прямо в глаза. В тот же миг во мне вскипает готовая к расправе песня – тихая, но зловещая мелодия. Рион вздрагивает, поспешно поднимает руки, будто сдается:

– Спокойно, Птичка. Я пошутил. – Дерзкая усмешка сползает с его лица, и он отступает на пару шагов. Едва песня, не успев начаться, стихает, Рион выдыхает и произносит: – Сирин.

Я довольно улыбаюсь, радуясь, как в его глазах блеснул страх... и какая-то едва заметная искра восхищения. Нет, не убила бы – но напугала, как и хотела.

– Сирин, – одобрительно киваю. – Почему твой страх появился только сейчас, когда я почти запела? Разве змею боятся только тогда, когда она кусает?

– Со змеей все проще: ее повадки предсказуемы и, если вовремя заметишь, можно отступить. – Руки Риона наконец опускаются. На мгновение мне кажется, что ладонь его тянется к мечу, однако он снимает с пояса тисненую кожаную флягу. – Вы же с сестрами – дело другое. Идя сюда, я знал, что вы не просто нечисть, а значит, можно попробовать договориться.

– Страх тебе неведом. А меч – посредник в переговорах? – бросаю я ехидно.

Не отвечая прямо, Рион приседает на колено у самого берега и зачерпывает воду во флягу, которая до этого покоилась на поясе:

– Змея не станет выслушивать. А вы, хоть и необычны, не лишены разума и... чувств. – Как только фляга наполняется, Рион возвращает ее на пояс и поднимается с колена: – Хотя речи твои полны яда, пташка.

– Все люди такие, как ты? – не выдержав, любопытствую я. Какой был Лукиан – я уж позабыла, но ощущение, что совсем не такой.

– Красноречивые, с чувством юмора и природной красотой? – Рион подмигивает мне, и я уже жалею, что не запела еще там, на опушке. – Нет, только я.

Только он. Другие люди ведут себя иначе, выглядят иначе. От его самоуверенности я лишь вздыхаю, оседая обратно на землю.

День клонится к закату. Еще недолго мы сидим молча, пока Рион первым не нарушает тишину:

– А вы, стало быть, сад не покидаете?

Я качаю головой и досадливо закусываю губу. Не покидаем.

Рион пристально смотрит на меня, склоняя голову набок – светлые пряди падают ему на глаза.

– Тебе бы понравилось в Златограде. Я там бываю нечасто, живу больше у себя, в Велесовом княжестве, но все же... Это дивный город.

Пару мгновений я размышляю над словами Риона, а потом ровно, без прежней колкости спрашиваю:

– В библиотеке, где ты нашел летопись о нас, хранятся знания о многом? – Смотрю на Риона с вялым интересом. Забавно, но теперь я мало похожа на зловещую птицу-Сирин. Скорее – на смущенную молодым статным мужчиной девчонку. И от этого странно, но как же приятно...

В голове у меня стоит образ обширных залов и свитков, где могли содержаться ответы на сотни вопросов. Откуда эта мысль в моей голове?

– Поехали со мной в столицу! – вдруг выпаливает Рион, срываясь на полшага вперед – ближе ко мне. – Ты хочешь знать о мире, а я хочу... одно-единственное яблоко.

Я не успеваю ответить: он неожиданно опускается передо мной на колени, и я, задержав дыхание, смотрю в его лицо, совсем близко к моему.

– Дорогу покажу, проведу через все заставы... – запинается Рион. – Но взамен прошу лишь маленькую услугу: ты отдашь мне плод для отца. Разве ты не хотела бы спасти одну из сестер, если бы потребовалось?

На миг даже задумываюсь. Возможно, если бы на месте его отца была Мила или Бажена, я пошла бы на все. И вода, кажется, стихает, и краски лета вокруг меркнут, пока здравый смысл не возвращается: и думать о таком нечего.

– Существует естественный порядок, – говорю наконец, отвожу глаза в сторону. – Не нам решать, кому жить, а кому умирать. Только Боги это ведают.

– Да пропади они пропадом, эти Боги! – сокрушается Рион, вскакивает и, подобрав мелкий камушек с земли, швыряет его в воду. – Будь они милостивы, отец не гас бы от болезни. Мы не хуже Богов, чтобы решать что-то за них!

Ощущая, как разрастающаяся внутри пустота заполняет разум, я лишь молча наблюдаю за мечущимся по берегу Рионом, рассыпающимся в оскорблениях и проклятиях. Его сапоги слабо хлюпают в грязи близ самой воды. Не разбираю его слов, погрузившись в мысли о том, как поступила бы сама, будь на месте отца Риона одна из сестер. Точно так же. Справедливо. Рион не зря привел этот пример: он знал, что заденет меня за живое, и все же не учел, что помимо сестринской любви нас связывает долг.

– Что здесь за шум? – раздается позади голос Милы, и я оборачиваюсь, видя, как сестра опускается с небес. – Хоть ты и упрямая, Веста, но не дам человеку голос на тебя повышать!

Улыбка непроизвольно трогает мои губы. Рион, хмуро оглядев Милу, сжимает кулаки. Сестра же смотрит на него с нескрываемым презрением.

– Не пользуйся добротой моей сестрицы. – Мила приближается ко мне, кинув презрительный взгляд в сторону Риона. – Иначе не поздоровится. Не веришь мне – спроси Бажену, она предскажет три варианта твоей смерти.

– А о смерти моего отца расскажет? – вдруг серьезно спрашивает Рион.

Мои ладони холодеют оттого, какая надежда мелькает в зеленых глазах. Он надеется услышать, что Бажена может предсказать обратное.

– Беда в том, что Мила лишь запугивает тебя. На самом деле Бажена видит вещие сны, те всегда сбываются, но главное – правильно их истолковать, – подмечаю я и тут же слышу, как фыркает присевшая рядом сестра. Слабо пожимаю плечами.

– Ясно. – Понурив голову, Рион отворачивается к реке. Он нагибается и поднимает с земли маленький камушек. С силой Рион отправляет его в реку, словно вместе с ним выбрасывая скопившуюся внутри горечь. Я, поймав себя на жалости к нему, опускаю взгляд. Жалость – точно последнее, в чем Рион нуждается сейчас.

– Не кажется ли тебе, сестрица, что наш гость засиделся и только теряет тут время? – негромко уточняет Мила, поправляя подол.

– Мы не чудовища, – неожиданно громко отвечаю ей. – И раз не можем дать то единственное ценное для спасения его отца, что есть в саду, так пусть хоть сил наберется.

Пальцы Милы замирают, так и не разгладив платье до конца. Она смотрит на меня, сводит брови к переносице и совсем не скрывает недоумения.

– Мне не показалось? – Не дожидаясь ответа, Мила распаляется, на что я лишь пожимаю плечами. – Ты сочувствуешь человеку?

– Я не буду это обсуждать. – Упираюсь руками в колени, поддерживая голову ладонями. Растратив силы на препирания, пытаюсь вслушаться в шепот реки и ненадолго окунуться в уже забытое чувство спокойствия. Как же я его недооценивала раньше...

– Так не спорь! – ощетинившись восклицает Мила. – Правильно, не отвечай, сестра. Давай сочувствовать каждому встречному человеку, всех выслушивать и раздавать яблоки. Мы же именно для этого здесь, правда?

– Он всего лишь боится за жизнь отца, Мила. – Я закусываю губу, раздумывая над ответом. Понижаю голос, чтобы Рион не слышал, и продолжаю: – Не пойми меня неправильно, но после утреннего разговора о сне Бажены я задумалась о многом. Рион спросил меня, что было бы, будь на месте его отца одна из нас.

– И что ты ответила? – настороженно уточняет Мила.

– Ничего. – С моих губ срывается горький смешок. – Но я задумалась о том, живые ли мы вообще, чтобы умирать.

Мила замолкает. Наверняка задумавшись о моих словах, она опускает голову, принявшись разглядывать собственные ступни. Я не решаюсь спросить сестру, что она сказала бы, потому что еще не определилась, какой ответ не разбил бы мне сердце. Долг превыше всего.

Мила явно избегает моего взгляда, и я тоже отворачиваюсь. С удивлением гляжу на пустой берег.

– Какого Лешего?! – вздрагиваю, когда холод пробирает тело с головы до пят. С недоумением замечаю, что берег пуст: Рион куда-то исчез.

– Прошу. Этот меч не видел девичьей крови, и я не позволю этому случиться. – Стоя перед массивным, отнюдь не похожим на яблоню Древом, Рион вытягивает руки перед собой. Путь перед ним преграждает Бажена.

– В этом нет необходимости. Коль так сложилось – рви яблоко. – Голос Бажены ровный, спокойный. Хоть она и стоит на пути, но не выглядит как преграда, представляющая опасность.

– И все? Ты так просто отдашь его мне? – прищуривается Рион, недоверчиво глядя на Бажену. Не встретить совсем никакого сопротивления он не ожидал, ощущая себя теперь обманутым.

– Сорвав его, ты и до опушки добежать не успеешь, сестры прилетят раньше. А вот кто из них запоет и что с тобой будет – вопрос.

Бажена делает шаг в сторону, освобождая путь, и в ожидании дальнейших действий мужчины складывает руки на груди. Она кивает в сторону Древа, но Рион не решается сдвинуться с места, взвешивая все варианты. От былого озорного настроя не остается и следа, на его лицо опускается суровая тень.

– И все же я попытаюсь. – Рион делает шаг вперед. Осознавая, насколько Бажена права, он решает ускориться, вспоминает отца, утешая себя тем, что если и погибнет, то в попытке спасти его. Протянув руку к ближайшему плоду, свисающему с ветви, Рион замирает, услышав шорох нескольких крыльев в небе. Не успел.

Дальше все происходит слишком быстро: ладонь Риона холодеет, он осознает, что это, возможно, последние мгновения его жизни, как вдруг плод, мерцая жизнью, падает с ветви в его раскрытую руку. Сбоку удивленно, с шумом втягивает воздух Бажена, а сзади Риона обдает порыв ветра. Последнее, что он слышит перед тем, как потерять сознание, – голос Милы за спиной и Бажену, молящую сестру остановиться.

Глава 3

Рион морщится от головной боли, которая наверняка пульсирует в висках. Тяжело открыв глаза, он часто моргает, пытаясь привыкнуть к полумраку. Темные как агат пряди моих волос, опустившиеся перед его лицом, шевелятся от прерывистого дыхания, и лишь тогда Рион понимает, что его голова покоится на чьих-то коленях.

В груди застывает дыхание, когда в его глазах наконец вижу узнавание. Мила и Бажена между тем не унимаются:

– Это невозможно...

– Такого не случалось никогда.

– Что нам теперь делать?

– Боги сами выбрали его, иначе и быть не может.

– Очнулся? – в обход сестер шепчу я, внимательно вглядываясь в его побледневшее лицо. Рион молча касается виска, словно пытаясь поймать исчезающие воспоминания, и выпрямляется. Мир вокруг, видимо, для него все еще плывет.

– Выспался? – язвительно интересуется Мила, сверля его недовольным взглядом. – Я предлагала окатить тебя водой, но никто не поддержал.

Разговор вновь идет по кругу – спор, подкрепленный колкими замечаниями, накаляет обстановку. Не желая в нем участвовать, Рион оглядывается. Мы оттащили его на поляну подальше от Древа, туда, где тени сада сгущаются в плотный темный занавес. Ночь постепенно окутывает все вокруг, и только в руках Бажены мерцает золотым светом плод.

– Итак, – Рион переводит взгляд с яблока в руках Бажены на меня, упорно стараясь не замечать Милу, – я жив и в сознании. Значит ли это, что меня помиловали? Я могу забрать яблоко и уйти?

Он точно ожидает очередной ссоры, готовится к обороне, но мы молчим. Напряжение в воздухе понемногу начинает гаснуть.

– Да, ты жив, – говорю тихо и почти устало. – Но яблоко... О нем мы еще поговорим.

Бажена осторожно отдает мне плод. Взгляд Милы цепко впивается в яблоко.

– Мы не можем просто так отпустить тебя, – продолжаю я. – Ты должен объяснить, как это произошло. Еще ни одно яблоко само по себе не падало с Древа. Что ты сделал?

Рион снова касается висков и пытается соединить разрозненные картины недавних событий. Его мысли определенно еще путаются, голова гудит, как после тяжелого удара, а последние события обволакивает плотная пелена.

– Что я сделал? – переспросил Рион. – Я попытался сорвать яблоко, но оно само упало мне в руку. И дальше... тьма.

Мила, довольная собой, презрительно фыркает, но я смотрю на нее предостерегающе.

– Ты не понимаешь, что это означает, Рион. И мы не понимаем, – признаюсь я. – Чтобы плод сам упал в руки смертного – событие невиданное и... новое.

– Новое, – повторяет он, осмысливая ситуацию. – Я не уговаривал вашу святую яблоню отдавать мне плоды.

– Священное Древо, – сквозь зубы поправляет Мила. – Все это кажется мне несчастной ошибкой.

– Мила, – мягко одергиваю, передавая сестре яблоко. Та прижимает его к груди, словно младенца. – Ты как никто уважаешь наш долг. Так если уж Древо даровало плод этому человеку, может, хоть выслушаем, что он скажет?

– Ты вправду веришь ему?!

– Я тоже верю, – вмешивается Бажена. – Будь он так опасен, как мы думаем, я бы увидела его во сне раньше, чем он ступил на границу сада. Как это было с Лукианом.

– Ты видела сон, но не знала, что Лукиан придет, – перебивает ее Мила. Раздражение в голосе едва скрывает боль, которую она так долго носила в себе. – Твой дар как полезен, так и неточен, Бажена.

– И все же очевидно, – продолжает Бажена, которую, кажется, совершенно не задел выпад сестры, – что злых помыслов у Риона нет. А Древо, даровав ему яблоко, это доказало.

Рион переводит на меня тревожный взгляд, а я тем временем погружаюсь в собственные сомнения. Как бы Мила ни сопротивлялась, было очевидно, что Древо признало Риона достойным того, чтобы отдать плод, но это противоречило тому, как рьяно мы охраняли сад и его дары.

– Бажена? – тихо зову я, стараясь вернуть себя к реальности. – Отложи предубеждения. Скажи, что чувствуешь?

Пока Бажена размышляет, я пытаюсь подавить вихрь мыслей, которые крутятся вокруг Риона: отчего-то мое сердце шепчет, что в нем скрывается нечто большее, чем простая добродетель. Но я привыкла гнать от себя подобные мысли. Яблоко не может достаться злому сердцу... И все же страх шевелится во мне нехорошей тенью: а вдруг может?

– Думаю, – наконец произносит Бажена, глядя Риону в глаза, – что мы не вправе оспаривать волю Древа.

Мила, с трудом сдерживавшая гнев, все-таки взрывается:

– Слова Бажены разумны, да только он – человек! Разве мы не потому храним сад, чтоб оберегать плоды от их же рук? Он может казаться мудрым и даже благородным, но кто сказал, что он искренен? Я не могу доверять человеку!

– «Человек» да «человек»! – не выдержав, восклицаю я. – Что ты заладила! Неужели не ясно? Как бы мы ни спорили, это не отменяет факта – Древо выбрало его. И ты, Мила, должна понимать это лучше нас всех, но обида на Лукиана так застилает тебе глаза, что ты отказываешься понимать очевидное! Мы ничего не решаем. Древо решило, и ни ты, ни я, ни Бажена не вправе оспаривать его выбор!

Слова мои ложатся жгучими искрами в тишину. Они несут в себе правду – жестокую, но неизбежную. Мила смотрит на меня, и на мгновение ее решимость дает трещину, но упрямство все равно берет верх. Воздух кажется гулко-негнущимся, и я глубоко вздыхаю с надеждой успокоиться.

Переведя взгляд на Риона, я думаю, что даже буду скучать: так живо в саду не было никогда. Он сядет на коня и уедет в Златоград, домой, а я так и останусь здесь. В голове всплывает мысль о библиотеке, где Рион нашел информацию о трех загадочных птицах. Должно быть, библиотека полна древних летописей и книг. Сколько еще в мире нечисти, о которой пишут люди?

Прокручивая мысль снова и снова, вздрагиваю от прорезавшей разум идеи.

– Я пойду с ним. И смогу убедиться в том, что яблоко точно попадет в руки его отца.

Сестры застывают как громом пораженные. Бажена, обычно спокойная и невозмутимая, прижимает ладони к груди, будто бы пытаясь удержать сердце, которое готово выпрыгнуть. Мир, в котором мы жили всю жизнь, для них внезапно пошатнулся.

Мгновения спустя смех Милы разносится по поляне.

– Ты не можешь, – уверенно произносит Мила, заходясь хохотом. – Это глупо, сумасбродно и...

– И совершенно не так, как мы привыкли, – заканчиваю ее фразу. Я смотрю прямо на Милу, пока взгляд той мечется между нами, а недоверчивая улыбка сходит с лица. Мила сжимает губы в тонкую линию, не скрывая раздражения:

– Ты спятила, Веста. Оставить безнаказанным и выйти из сада с ним? Проводить его за ручку? Вместо того, чтобы отвадить и забыть, как страшный сон, ты предлагаешь это?!

Я встаю, и мое белое платье не сразу расправляется, обнажая щиколотки. Быстрым шагом подхожу к Миле, наклоняюсь и шепчу ей на ухо так, чтобы услышала только она:

– Не глупи и доверься мне. Я все равно сделаю что задумала, разрешения не жду.

Миле нечего возразить. Бажена и Рион, не расслышавшие моих слов, настороженно наблюдают. Поворачиваюсь к ним и с нетерпением сообщаю:

– Я пойду с тобой, Рион. Отправлюсь в Златоград и прослежу, чтобы ты действительно одарил яблоком умирающего отца, а не половину княжества.

Рион поднимает брови.

– Ты серьезно? – удивленно спрашивает он, вскидывая брови. Но, увидев мое решительное лицо, вздыхает и покорно кивает. – Это опасно... Люди не готовы встретить крылатую деву без страха и злобы. Придется ехать лесными тропами, в основном ночью. Я не собираюсь рисковать собой больше, чем это необходимо.

– Меня это устраивает, – коротко отвечаю я.

Мы замолкаем. В гнетущей тишине Мила почти обреченно прижимает яблоко к груди и, немного погодя, протягивает его мне. Единственный источник света на поляне – идеальный по форме плод.

– Возьми, – говорит Мила тихо, и голос ее дрожит.

Приняв плод из рук сестры, на несколько мгновений я задерживаюсь на ее ладонях. Пальцы Милы холодные, влажные. Встретившись взглядом с ней, я ободряюще улыбаюсь. Та не спешит улыбнуться в ответ, так и не поняв моих истинных намерений.

– Я подожду у окраины, – подает голос Рион, поднимаясь на ноги. Он хватается за ближайшую ветвь, чтобы удержать равновесие.

Пошатываясь, странник покидает поляну, и перед уходом его взгляд, полный странного смешения чувств, задерживается на мне дольше, чем на остальных. У меня же почему-то спирает дыхание.

Лишь когда его шаги стихают, Мила оборачивается ко мне:

– И что ты задумала?!

В нетерпении Бажена поднимается и быстрым шагом подходит к нам, желая послушать. Я оттягиваю мгновение ответа, обводя глазами сад, который скоро покину.

– Подумай сама. – Я растягиваю губы в самодовольной улыбке. Успев продумать ложь, выдаю ее сестрам: – Узнал Рион – узнают и остальные, толпами сюда повалят. Он не обязан показывать мне эти записи, но я что-нибудь придумаю. Узнаю, где библиотека, и посмотрю, что там еще сохранилось. Коль захотят выгнать – попрощаются с жизнями.

Мила сжимает кулаки и сурово молчит. Взвешивает.

– А что насчет яблока? – уточняет Бажена. Я сразу понимаю, о чем речь. Молодильные яблоки обладают секретом, который знаем лишь мы, и никакие легенды об этом не слагают. Коль яблоко надкусит тот, кому оно не предназначалось, или вкусит его из рук, которые плод не срывали, оно обернется ядом. – Ты ведь действительно проследишь, что Рион накормит им только отца? Конечно, он горько поплатится, если поступит иначе, но...

– ...но молодильное яблоко бесценно. И раздавать его дольки всем вокруг будет кощунством, – завершает Мила. Я снова улыбаюсь, вот только на сей раз искренне, счастливо: мне любо видеть, как мы подхватываем мысли друг друга, даже в момент разлада оставаясь одним целым.

– Я прослежу, чтобы его вкусил только отец Риона, – коротко киваю и, найдя ладони сестер, переплетаю с ними пальцы. – Если тот ослушается, дорого заплатит.

– С тобой все будет хорошо? – тихо уточняет Мила, сильнее сжимая мою ладонь.

– Все будет хорошо, обещаю.

В небе сияют звезды и висит огромная, полная луна.

Когда я выхожу к опушке, Рион тренируется. Пытаясь вернуть себе бодрость, он несколько раз невысоко подпрыгивает. Его взгляд устремлен вперед, как будто перед ним находится невидимый враг. Мышцы напрягаются, спина выпрямляется, а кулаки сжимаются, готовые к бою. Он делает шаг вперед, и рука его молнией взмывает в воздух. Раз за разом кулаки с силой разрывают пространство. Каждый удар отточен, каждый взмах руки совершенен. Веки полуопущены, и Рион будто видит того, кто стоит напротив: врага, безликого и бесплотного, но от этого не менее опасного. Рион движется легко, плавно, его тело словно по нотам исполняет забытую песню сражений. Порывы воздуха – его единственный противник.

Тихо приближаясь, я прячусь за широким стволом дерева и наблюдаю за Рионом. Сначала зрелище кажется забавным – каждый его удар, каждый поворот руки против невидимого противника. Однако, когда взглядом скольжу по мужскому очертанию, вижу, как под прилипшей от пота рубашкой проступают напряженные мышцы. В сердце просыпаются любопытство и удивление, прерывающие первоначальное веселье.

Невольно заглядываюсь. Рион оступается и на мгновение теряет равновесие, но, забавно балансируя, упасть себе не позволяет. Не удержавшись, тихо смеюсь, и только тогда Рион меня замечает.

– Давно в тени прячешься? – Грудь Риона вздымается от сбитого дыхания, а голос отдает хрипотцой. Сглотнув, я ощущаю, как щеки загораются, и отвечаю, покидая убежище:

– Не так долго, чтобы успеть понять, хорош ли ты в бою.

Когда выхожу из укрытия, Рион замирает и задерживает взгляд на крыльях, которые, должно быть, в свете луны кажутся белее, чем они есть, блестящим сиянием обрамляя мою фигуру.

– Думаю, какой-нибудь княжеский дружинник сейчас бы лихо меня одолел, – криво улыбается Рион, гордо приподнимая подбородок. – Но дай мне десять часов сна, и я постараюсь убедить тебя, что со мной лучше не шутить.

– С тобой всяко лучше не шутить, – слышится голос Милы. С опозданием, но на опушке появляется и Бажена, держа в руках маленькую корзинку. В плетенке уже мирно покоится молодильное яблочко. – Не то уши завянут.

На удивление, губы Милы дергаются в улыбке, хоть и ненадолго.

– Впервые соглашусь. – Рион тоже замечает эту короткую, но искреннюю улыбку, и лицо его озаряется в ответ. – Если я не уложу противника на лопатки в кулачном бою, догоню его с мечом. Если и меч его не ранит – в словесной перепалке я точно возьму верх.

Не обронившая ни слова Бажена прыскает в кулак от смеха.

– Верно, – насмешливо отвечает Мила. – От твоих шуточек действительно хочется поскорее скончаться и спрятаться в земле.

За Баженой усмехаюсь и я, не удержавшись. Сестры точно отдаляли момент разлуки, но тянуть вечность невозможно.

– Пора прощаться. – Теперь я улыбаюсь. Но иначе – грустно. Замечаю, как Бажена то и дело меняет положение корзинки, сначала прижимает ее к груди, потом опускает вниз, словно не может решить, как лучше ее держать, и говорит:

– В ней будет удобнее яблоко нести.

– Вообще-то, у меня есть седельная сумка, – замечает Рион. Встретив три раздраженных взгляда разом, он поднимает руки вверх. – Ладно-ладно, меня никто не спрашивал.

Бажена протягивает мне лукошко дрожащими руками. Задерживаю благодарный взгляд на сестре, не в силах подобрать слов: прощаться мы не умеем. Не приходилось.

Рион понимающе отворачивается. Мы собираемся в маленький плотный круг, соприкасаясь крыльями. Кладу руку на правое плечо Милы, в то время как ее ладонь ложится на плечо Бажены. Ласковые сестринские руки обвивают меня с двух сторон, белоснежными крыльями скрывая от мира.

Воздух спирает в груди от волнения. Слезы предстоящей разлуки предательски щиплют глаза, парой капель падая под ноги.

– Ты обещаешь вернуться? – спрашивает Мила.

– Я клянусь тебе, – одними губами произношу я, делая пару шагов назад. – А если не сдержу клятву, значит, такова была злая Недоля^[5]. Но до последнего вздоха я буду стремиться воротиться – поклянусь на земле, что возвращусь. Или кровью могу поклясться, да чем угодно, лишь бы вам спокойно было.

Слезы выступают на глазах Бажены, уповающей на Долю, – не могут боги по-иному распорядиться со мной. Порой становясь невольной свидетельницей наших судеб, Бажена знает, что изменить их нельзя. Доля дается от самого появления на свет и до конца дней.

– Говори что хочешь, – предостерегает Мила. – Но я клянусь: если не вернешься в срок – пойду за тобой. Засим не буду клясться ждать тебя, чтобы Матушке^[6] не быть обязанной.

– Но о времени очень кстати. – Обычно звонкий, но сейчас тихий, как ветер, голос Бажены поникает. Опущенные плечи часто приподнимаются от взволнованного учащенного дыхания, когда наш круг рук расплетается. Бажена перебивает меня, не давая нарушить клятву Милы: та была важна на случай, если все-таки случится беда. – Какие они, человек, эти сроки?

– Три-четыре ночи верхом до столицы. Потом день-два, чтобы спасти отца, и еще столько же на обратный путь. Выходит, дней девять-десять, – отвечает Рион, все так же не оборачиваясь. Нервное постукивание ногой по земле выдает волнение. – В компании вашей сестры и речи быть не может о постоялом дворе: шокируем местных и нарвемся на костер. Обойдемся ночевками в лесу в компании друг друга.

Недовольно хмыкаю, на что Рион, повернув голову вполоборота, подмигивает.

– Предупрежу сразу: если захочешь сестру пленить, то знай, – подает сдавленный, но уверенный голос Мила, – у ворот твоего дома появится птица Алконост и запоет отнюдь не радостные песни. Ты сойдешь с ума, если услышишь, как я пою в гневе.

Рион кивает без привычной дерзости. В его движениях сквозит спокойная решимость, хотя напряжение выдает рука, крепко сжимающая рукоять меча на поясе. Но несмотря на все это, в воздухе нет ощущения угрозы, и это успокаивает. Отчего-то я ему доверяю.

– Ни к чему мне пленить ее. Я хочу лишь спасти отца.

– Я не сильна в угрозах, – слышится ледяной тон Бажены. – Однако, если Веста не вернется через тринадцать дней, я без труда предскажу твою смерть.

Мила и Бажена берутся за руки, замерев на месте, и провожают меня взглядом. Последний раз смотрю на них, запечатывая в памяти образ, а после с рьяно бьющимся сердцем отворачиваюсь к холмам.

Проглотив все выпущенные в него угрозы, Рион кивает Бажене, подарив на прощание благодарную улыбку, и подмигивает Миле. Вдохнув напоенный благоуханием яблок воздух, человек решительно шагает вперед, к спуску с холма, и я следую за ним.

Я покидаю сад. И лишь ночной воздух знает, что в глубине души я сама не уверена в правильности этого пути.

Косясь на Риона, я бегу за ним босиком, пытаясь поспевать за размашистым шагом мужчины, что более чем на голову выше меня. Яблоневый сад остается позади, и я лишь однажды оборачиваюсь, видя вдалеке силуэты сестер, прежде чем спешно спускаюсь к подножию холма. Здесь, за садом, воздух кажется иным – живым, наполненным невиданными звуками и ароматом едва ощутимой свободы. У меня по коже пробегают мурашки: это ли не тот мир, о котором я грезила?

Замедлившись, я останавливаюсь, вдыхая чуждый запах ночного ветра. Рион, успев отойти вперед, замечает мое отсутствие и оглядывается.

– Только не говори, что устала? – взмаливается он.

– Сад закончился, – завороженно произношу я. Чувствую это всей кожей, как невидимая преграда, скрывавшая нас в чарующем коконе сада, вдруг исчезла. Воздух стал другим – более плотным, живым, насыщенным тысячами мелодий, которые я не слышала раньше. – Мы спустились с холма.

– Как ты поняла? – Темные брови сходятся на переносице. Рион оглядывается по сторонам и прислушивается, желая понять то же самое, но так и не находит ничего.

– В саду нет животных или насекомых, мы слышим только ветер, шорохи и журчание реки. – Опускаю взгляд, вдруг ощущая себя неловко, словно не имею права на такое человеческое признание, будучи сильным, властным существом: – А сейчас я слышу сверчков.

– Вот как, – почесывая затылок, подытоживает Рион. – Тогда, думаю, миг нас не слишком задержит.

Странное, непонятное чувство благодарности трогает мое сердце. Прикрываю глаза и прислушиваюсь: насекомые стрекочут, ласковый летний ветерок колышет траву, где-то вдалеке чирикает птица и ржет лошадь.

Погодите. Что? Распахиваю глаза, не веря ушам.

– Мне показалось, или я слышала коня? Дикие животные не подходят к саду никогда. Ни разу не забредали.

– Чернокрыл будет польщен, конечно, но он отнюдь не дикий. – Рион озирается по сторонам в поисках животного. Он ухмыляется, наконец найдя источник шума, и указывает на пригорок. – Это мой конь. Должно быть, сбежал с опушки, где мы и встретились.

– Я бы на его месте тоже оставила тебя тут и сбежала, – бросаю я в полушутку, стараясь скрыть вспыхнувшую тревогу. Мне не хочется казаться слабой, поддавшейся страху: из нас двоих смертельный дар принадлежит мне, он должен вселять в меня уверенность и силу. И все-таки неожиданно громкое ржание из темноты заставляет вздрогнуть.

– Чернокрыл! – Навстречу Риону трусит рысцой могучий, чернее самой ночи конь, и даже земля, кажется, содрогается под его копытами. Мгновением раньше я считала себя храброй, способной встретить любую опасность лицом к лицу, но сейчас, перед огромных размеров конем, моя уверенность дает трещину. Стоит коню приблизиться, как я невольно делаю шаг назад и моя голова будто сама собой вжимается в плечи. На животном, чья лощеная шерсть блестит в лунном свете, красуется обмундирование из темной кожи, украшенной тонкими серебряными заклепками и изящными узорами. Седло, обтянутое бархатом, мягко переливается во мраке ночи.

– Ну, привет, красавец, – выдавливаю я, стараясь говорить без дрожи. Конь тяжело фыркает, взглянув на меня глубокими, как бездонные омуты, глазами.

– Эй, дружище! – Рион обнимает могучую, жилистую шею Чернокрыла. – Прости, что оставил тебя.

Мощные мохнатые копыта Чернокрыла нетерпеливо топчутся на месте. Так и не решившись подойти ближе, спрашиваю:

– Почему Чернокрыл? Не вижу у него ни одного крыла.

– Скачет, будто их у него не меньше четырех. – Рион усмехается, проверяя седельные ремни. Поймав мой растерянный взгляд, насмешливо добавляет: – Если хочешь ехать со мной, садись сзади.

– Ты ведь шутишь?

– Шучу, – сразу же признается Рион. – Надеялся понежиться в объятиях крылатой девы.

Фыркаю и закатываю глаза. Ближайшие десять дней этот человек будет сопровождать меня всюду – придется потерпеть людскую дерзость.

Взмахнув крыльями, я отталкиваюсь и взмываю над землей. Сколько я помню, в саду мы могли летать лишь низко, чтобы не заметил случайный странник. Но теперь все иначе. Небо раскидывается надо мной, зовущее и неизведанное. Неужели настал момент, когда я могу расправить крылья во всю длину и взлететь настолько высоко, насколько достает небо?

– Ближайшая деревня в тридцати верстах, но мы объедем ее и остановимся в лесу близ следующей, – кричит Рион снизу. – Лети выше, если поселение появится на горизонте. И не отставай, Птичка.

Рион встряхивает повод, натягивая узду, и Чернокрыл, вздыбившись, срывается с места. Несколько мгновений наблюдаю за удаляющимся всадником, чьи волосы светлым пятном мелькают в ночи, а затем стремительно пускаюсь вслед. Рион не лгал: Чернокрыл действительно быстр, он мчится вперед, словно соревнуясь со мной. Набирая скорость полета, я раскидываю руки в стороны. Ветер играет в волосах, путается в перьях, развевает подол платья. Я блаженно прикрываю глаза и отдаюсь ощущениям: теперь точно знаю, что значит «свобода».

Мой восторженный, полный счастья смех разносится в небе, и Рион, скачущий верхом, поднимает глаза к выси. Покачнувшись в седле, он натягивает поводья и вынужденно вновь смотрит перед собой, а я запоминаю мимолетный, полный восторга мужской взгляд.

Путь выходит длинный – от зари до зари.

– Углубимся в лес и заночуем, – говорит Рион, когда я тихо приземляюсь рядом с конем. – Утром схожу в деревню за хлебом и молоком, а тебе, надеюсь, моя еда не придется поперек горла?

Небо еще затянуто тьмой, но первые птичьи голоса уже начинают разноситься по округе, предвещая скорый рассвет. Раскидистый лес простирается впереди густой, черной чащей, и эта непроглядная тьма вызывает во мне легкий страх. Я привыкла к густому саду, где каждое дерево было знакомым, но здесь, в лесных дебрях, все иначе. Среди деревьев может скрываться нечто страшнее, быстрее и опаснее меня самой.

– В пище я не нуждаюсь, – отвечаю на странный вопрос. Но это чистая правда, мы с сестрами не едим – позволяем себе лишь глоток воды из реки и кусочек молодильного яблока время от времени, разделяя один плод между собой. Такая трапеза для нас с сестрами сродни таинству, что разбавляет наше обычное течение жизни, придавая красок. Вкушая волшебный плод, мы не знаем голода, болезней, не знаем боли от ран и порезов, а что важнее – помним вкус.

– Ладно. – Рион пожимает плечами. Он спешивается, притаптывая сапогами разросшийся репейник, и треплет высокую холку Чернокрыла. – Пойдем, нужно найти место для ночлега.

Мы входим под своды ночного леса, и я краем глаза замечаю, как плотная тень ветвей поглощает нас. Здесь все незнакомо, но уже нет в груди прежнего страха – лишь дрожь предвкушения. Я вырвалась из сада.

Глава 4

Мгновение спустя копье с оглушительной скоростью пронзает женскую грудь.

– Веста! – Время замедляется. Мила мчится к сестре, которая камнем падает вниз, на окровавленное поле боя. Как же далеко! Крылья налились свинцом, окостенели, и каждый взмах дается Миле с трудом. Все вокруг сливается в одну кроваво-грязную пелену сражения, застилая глаза слезной дымкой. – Веста, нет!

Женское тело с силой ударяется о землю. Воины, ведущие бой рядом, отшатываются. Они не спешат праздновать победу или сетовать на поражение – каждый из них охвачен страхом. Одни боятся неизвестности, что грядет за смертью крылатой девы, другие – гнева ее живых сестер.

Мила находит сестру на земле, словно драгоценный жемчуг, теряющий свою белизну в грязи беспощадного боя. Она жестко приземляется, сразу падая на колени у тела Весты, пронзенного длинным вражеским копьем. Волны боли и отчаяния накатывают на Милу. Вражеским? Человеческим. На этом поле боя у Милы есть лишь один враг – человек.

Тусклый свет костра мерцает на поляне, куда Рион разложил хворост и сухие ветки. Я сижу на невысоком, рябоватом пне, уставившись на пляшущие языки пламени. Не припомню, когда я в последний раз видела живой огонь: в саду не было нужды разводить костры. Покоцанный меч и седло с дорожным узлом лежат чуть поодаль, Чернокрыл темной громадой маячит у сосны. В воздухе пахнет дымом да сыроватым лесом.

– Поспи, – негромко произносит Рион, распластавшись на траве после нескольких часов верхом. – Отдохнем, а к ночи пойдем через дебри, чтобы не попасться людям на глаза.

Я и сама понимаю, что пора, но молчу, глядя, как от пламени ввысь уносятся искры. Во мне теснятся мысли и о саде, и о сестрах, и о том, куда приведет меня эта дорога.

– Значит, не доверяешь? – произносит Рион, заметив, что спать при нем я совсем не тороплюсь.

– А с чего мне доверять тебе, Иларион?

– Просто Рион, – отвечает он, поднимаясь с места и направившись к седлу. – Но мне казалось, что, раз уж ты не собираешься меня убивать, я могу тебе довериться. И ты мне тоже.

– Непростая у тебя цепочка умозаключений, «просто Рион». – Я склоняю голову набок, скрестив руки на груди. – Ты мне доверяешь лишь потому, что я не отправила тебя в Навь, а я должна доверять тебе за то, что ты доверился мне?

– Но ведь первый шаг сделала ты, – он усмехается, не сводя взгляда с моих крыльев, – когда подарила мне жизнь.

Откидываюсь назад, опираясь на ладони, и осматриваю его. Рион вытягивает из мешка простое покрывало и стелет на землю, готовясь к ночлегу.

– Упрямишься... А вот я могу предложить жест щедрой души, – добавляет он.

– Охотно послушаю, – цокаю я.

– Возьми мой меч, взлети да вонзи подальше в ствол дерева, чтобы я не смог залезть и достать его бесшумно. Пока ты спишь, я останусь безоружен. Что скажешь?

Я кривлю губы, раздумывая: для меня нет особой нужды в таких ухищрениях – у меня есть крылья да голос, достаточный, чтобы оборвать чью-то жизнь. Но и отдохнуть надо. Я впервые так долго находилась в полете, и крылья затекли, ломят. Мысль о том, что завтра придется идти пешком не меньшее расстояние, не добавляет легкости. Но, с другой стороны, что мешает безоружному Риону просто задушить меня во сне?

– Согласна, – выпаливаю я, хотя решение еще не принято окончательно. – Но пообещай, что не придушишь меня во сне. Не попытаешься украсть яблоко. Пообещай как человек.

Рион усмехается, но тут же встает и, заметно усталый, все же выпрямляет спину. Тени залегают у него под глазами, тревожа память об отце. Он протягивает свой клинок, украшенный зеленоватым камнем на рукояти:

– Клянусь как человек птице не покуситься на твою жизнь, – отвечает он, протягивая искусно выкованный меч. – Никакого воровства. От начала и до конца нашего славного путешествия я не причиню тебе зла и защищу от тех, кто попытается это сделать.

Сердце, что билось размеренно, вдруг пропускает удар. О последнем я не просила. Смотрю прямо в его глаза и вижу, что они не просто зеленые – они глубокие и блестящие, как камень на рукояти. Его лицо уже не кажется таким серьезным, да и сам он не так холоден, каким был сначала: Рион отворяет для меня свою внутреннюю броню. Но ответить тем же я не могу.

– Я принимаю твою клятву, – шепчу я. Ладонью скольжу по рукояти меча, касаясь пальцев Риона. Он отпускает меч, и его тяжесть давит мне на руку. Рион отступает на несколько шагов, давая мне возможность взлететь. Поднимаюсь в воздух с усилием, крылья дважды взмахивают, порождая мощный порыв ветра. Пламя костра едва не гаснет. На узкой поляне трудно расправить крылья, но мне все-таки удается взлететь. Замечаю высокую сосну, под которой привязан Чернокрыл, и с усилием вонзаю меч в ствол. Подобраться к нему будет нелегко.

– Ну что? Теплеет тебе в жилах от доверия? – прикрикивает мне снизу Рион, распластавшись на своем покрывале. Недовольным ржанием ему вторит Чернокрыл, который, по всей видимости, пытается поспать.

– Глумись-глумись, – приземляюсь и складываю крылья за спиной. – Посмотрим завтра, когда я откажусь доставать меч и тебе придется самому лезть на ель.

Мужские губы трогает косая улыбка. Такая искренняя, что не могу сдержать ответную и тут же себя одергиваю.

– Засыпай, Пернатая, уже светает, – говорит Рион, и ведь действительно. Небо трогают первые солнечные лучи, туманная дымка тихонько поднимается из-под древесной листвы. Лес оживает. – У меня только одно покрывало, но я с радостью разделю его с тобой.

Пропускаю дерзость мимо ушей, постепенно начиная привыкать к ней. Вместо этого укладываюсь на один бок прямо на траву, под крыльями – мне не ново.

– Упрямая. Здесь полно места для двоих, – но я все равно не отвечаю на предложение Риона. Его лицо сначала напряжено, но затем смягчается. Замечаю, как иногда его ресницы подрагивают, и ловлю себя на том, что не могу оторвать взгляд.

«Красивый, чего уж скрывать. Но красота бывает коварной», – думаю я и пытаюсь отогнать мысли, но их слишком много, и я сдаюсь без боя.

– Я все же надеюсь, что доверие взаправду есть между нами, – бросает он, приоткрыв один глаз, и я спешно отворачиваюсь, будто и вовсе не следила. А затем, встретив мое молчание, хмыкает и поворачивается на бок.

В сумерках костер медленно догорает, тихо потрескивая. Собравшись с силами, я закрываю глаза и почти незаметно улыбаюсь, позволяя сну увести меня из этого странного мгновения.

Утро встречает нас скромным завтраком: Рион на рассвете уходил в деревню и вернулся с караваем хлеба и кувшинчиком парного молока. В лучах солнца лес пробуждается: птицы щебечут в кронах, влажная листва блестит, а в воздухе витает ощущение тихой радости.

Хоть и было решено идти ночами, а днями отдыхать, густой лес позволял без опасений передвигаться нам и засветло. За неимением вещей я смотрю на сборы Риона и лелею лукошко с золотым яблочком. Пора двигаться в путь.

– Выходит, я вернусь даже раньше срока?

– Выходит, что так, – отвечает Рион, прокладывая путь широкими шагами, явно зная, в какую сторону идти. – Коли двигаемся и днем, и ночью. Ближе к вечеру выберемся из чащи, а там останется всего одна деревня. Объеду ее, а ты, быть может, пролетишь над ней.

Шагаю босыми ногами позади него, наблюдая за широкой спиной. Мы идем лесной тропой. Чернокрыл, тяжело ступая, неспешно следует рядом, время от времени прижимая уши, когда какие-то ветви цепляются за его бока. Черная лощеная шерсть блестит под редкими солнечными лучами. Крепкие, сильные копыта держат ровный шаг, животное смотрит четко перед собой, словно идет в строю.

– Откуда такой конь у тебя, человек? – интересуюсь я. – Выглядит опрятнее тебя, да и умнее. Это ужасно привлекательное качество, раньше я его не оценила.

– Отец подарил каждому из нас, братьев, по жеребцу. Чернокрыл оказался самым резвым, – серьезно отвечает Рион, вперив взгляд прямо.

– Ты говорил о братьях там, в саду, – вспоминаю я. – Они и отец – это твоя семья?

– Моя семья, – тихо хмыкает Рион, но все же нехотя продолжает: – Наша мать умерла при родах, но мой младший брат, Иван, выжил тогда. Я был еще мал, почти ничего не помню, а вот Радан все знает.

– Радан? Твой старший брат?

– Верно, – коротко отвечает Рион. Он торопливо идет вперед, не желая больше касаться печальных воспоминаний. Я завела не лучшую тему для разговора.

Тороплюсь следом, но в босую ступню вдруг врезается небольшой острый камешек. И все бы ничего, вот только боль пронзает ногу, заставляя меня замереть.

– Мне больно, – тихонько шепчу я, вперив взгляд перед собой. Не вскрикиваю, лишь смотрю вперед, приоткрыв рот: давно забытое чувство проносится жгучей искрой по конечности, а в голове пусто. Замираю, окоченев от непривычного, забытого страха.

Он, успев пройти пару шагов, резко оборачивается:

– Пернатая? Что значит «больно»?

Дыхание такое частое, что страх только усиливается. Голова перестает быть холодной, мысли – одна за другой – терзают меня, не оставляя в покое.

– Рион, мне не должно быть больно.

В три шага он оказывается рядом, наклоняется и изучает мою ногу. Я безмолвно сжимаю губы, стараясь унять рвущиеся слезы.

– Какая стопа?

– Левая. – В сердце возникает тоска по сестрам и саду – страх навевает эту печаль.

Рион опускается на колено, внимательно осматривая мою ногу. Я не могу чувствовать боль: сила молодильных яблок, разливающаяся по моему телу, должна залечивать раны и притуплять поглощающее ступню чувство. По крайней мере, раньше было так.

– Ничего страшного, – тихо говорит он. – Но идти ты не сможешь, я вижу кровь. Доверься мне еще раз?

Я, поддавшись порыву, киваю. Рион встает с колена с полным понимания и сочувствия взглядом. Одной рукой он подхватывает меня под колени, другой – под крылья и бережно поднимает над землей. Тихо шиплю и руками хватаю его за крепкую шею. Открываю для себя новые чувства – стыд да жар, заливающий щеки и лицо.

– Доверься и ослабь хватку, пока не задушила. Сейчас я посажу тебя на Чернокрыла, а ты перекинь ногу через седло и выпрямись.

– Нет! – восклицаю я. – Я не сяду на него. Он же дикий. Крылья не помогут, если я буду падать с такой высоты! Иларион, даже не смей!

– Спокойно, – приказывает он, замечая, что я вцепилась в него мертвой хваткой. Затем, по-доброму хихикнув, добавляет: – Вроде только крылья от птицы, а рассуждаешь как воробушек. Больно ведь идти, будешь нас задерживать. На коне поедешь, пока стопа не исцелится.

Вздыхаю, понимая, что выбора нет.

– Не смейся, – бурчу я, зарываясь взглядом в его плечо. – Если упаду, крылья не спасут...

– Чернокрыл не дикий. Как окажешься в седле, хватайся спереди за луку или гриву, – уверяет он, осторожно подходя к жеребцу. Конь невозмутимо косит ухом. – Видишь, он даже поклоны умеет. Поклон, мальчик.

Его руки крепко удерживают меня, и на краткий миг я забываю о боли, фокусируясь на коне.

– Я помогу разместиться и не отпущу, пока ты не почувствуешь, что сидишь крепко.

Конь опускается сначала на одно переднее колено, затем на другое. Рион кивает, подавая знак, и я перекидываю ногу через широкую спину коня. Дрожу, чувствуя, как сильные руки на мгновение ложатся мне на бедра, поддерживая, пока я не схвачусь за луку.

– Готова? – спрашивает мой новый знакомый, приподняв бровь.

Я, чувствуя жгучий стыд и странное тепло внутри, едва выдавливаю:

– Готова.

Конь медленно выпрямляется.

– Неужели так сильно боишься, Птичка? Достаточно спеть, и я мертвецом к твоим ногам лягу, а тебя пугает конь?

– Как только твой отец омолодится и выздоровеет, я непременно спою тебе колыбельную на ночь! – угрожаю я.

– Охотно жду, – не скрывает своей улыбки Рион, осторожно беря Чернокрыла под уздцы. – А пока держись крепче, Веста.

Я вцепляюсь в луку, чувствуя, как гулко колотится сердце – уже и не от боли, а от мысли, что теперь у меня есть куда более странная рана: та, что в душе, когда рядом этот человек.

Поистине человеческое чувство посещает меня спустя пару часов неспешной езды верхом – неприятная ломота в пояснице. К тому времени маленькая, но глубокая рана на стопе медленно затягивается, я буквально ощущаю это. Почти все время Рион молчит, погруженный в свои мысли, и меня начинает мучить еще одно неведомое ранее чувство – то ли вина, то ли стыд. Поразмыслив, понимаю, что настрой Риона переменился во время разговора о семье.

– Рион? – зову я. Мне кажется, что он вздрагивает от неожиданности – настолько глубоки его раздумья. Рион не оборачивается, но выпрямляется, и становится ясно, что он слушает. – Вы живете с отцом в Златограде. А сейчас мы где?

– Фактически – в лесу, – язвительно отвечает Рион. – А вообще на землях Белогорья. Наш путь пролегает через все четыре княжества.

Смотрю на макушку Риона. Покачиваясь в седле, то и дело поглядываю на него, позволяя себе изучать его фигуру. Спина у Риона прямая, осанка ровная, шаг ритмичный. Интересно, все люди выглядят так? Так... идеально?

К закату перед нами появляется кромка леса, а почти сразу за ней – поселение. Маленькие деревянные домики кромкой обнимают красноватую от солнца землю. Рион останавливается, чтобы оценить обстановку, и вместе с ним замирает Чернокрыл.

– Могу я спуститься с коня? – робко спрашиваю, поерзав в седле.

Рион отрывает взгляд от деревушки и смотрит на меня. Уверенно протянув руки, он говорит:

– Перекинь ногу, подайся ко мне навстречу и спрыгни, я поймаю.

Мне хочется испуганно возразить, но гордость берет верх. Осторожно снимаю ногу с седла и соскальзываю – будто падаю в теплый поток. Пальцы Риона мягко удерживают меня за талию, ставят на землю.

– Вот видишь. – Его до того серьезный взгляд теплеет, когда он смотрит на меня, и голос становится мягче. – А ты боялась. Еще немного, и станешь уверенной всадницей.

Боли я больше не чувствую. Не могу оторваться от его взгляда и замираю, как будто весь мир вокруг исчез. Позади конь, спереди человек – и будто нет пути вперед. Но, может, я стою лишь потому, что зеленые глаза, завораживающие, затягивают меня в свою глубину?

– Спасибо, – отвечаю я, не без труда переводя взгляд на поселение. – Будем ждать здесь, пока не стемнеет?

– Я отправлюсь в деревню, разведаю обстановку, – предлагает Рион. – А ты с Чернокрылом останешься здесь, раз уж вы так сдружились. Вернусь быстро, но до темноты. Пойдем ночью, а к утру снова устроим привал.

– Ты прекрасный собеседник, Чернокрыл, в отличие от твоего хозяина.

Проходит не меньше получаса с момента, как Рион оставил нас. Ночь действительно быстро опускается. Я сижу у дерева, прижимаясь спиной к шершавой коре, и лениво ворочу в руках выпавшее из моего крыла перо. Чернокрыл неторопливо переступает рядом, а я болтаю с ним вслух:

– Ты прекрасный собеседник, Чернокрыл, в отличие от твоего хозяина. Не подумай, он совсем неплох, но такая заноза...

Замолкаю, когда слышу странный шорох, пробирающийся сквозь тишину ночного леса. Я всматриваюсь в темноту, а сердце начинает стучать чаще. Из темноты впереди проступает легкое сияние факела, и вот передо мной появляется согбенная старушка. Ее облик едва виден в тусклом свете огня.

Холодок пробегает по спине, и я замираю, не в силах ни заговорить, ни пошевелиться.

Когда старушка переводит взгляд на корзинку, лежащую у моих ног, ее глаза расширяются. Золотистый свет, струящийся из-под тряпья, притягивает внимание незнакомки. Старушка лишь чуть склоняет голову, одаривает меня ласковой, почти материнской улыбкой – и исчезает в темноте, унося за собой слабый огонек факела.

Я остаюсь в растерянности одна. Смотрю ей вслед, пока слабый свет не исчезает среди деревьев. В голове пульсирует осознание, что я только что столкнулась с чем-то куда более могущественным, чем могла предположить.

– Что за?.. – Кто она такая? Лесная ведунья, неведомая сила или просто из местных?.. Но ясно одно: я ее ничуточки не напугала. – Этот студень даже не потрудился придумать убежище понадежнее!

Пока я еще какое-то время рассыпаюсь в оскорблениях, возвращается Рион.

– Сгинь же! – недовольно ворчу вслух, шевелясь на месте, когда слышу шаги позади. – Какой же ты умный, Иларион...

– Расскажешь о своем негодовании позднее. – Голос Риона доносится из-за дерева, а затем появляется и он сам. – У нас возникла небольшая сложность.

– Какая же? – поднимаюсь с земли. Рион приближается к Чернокрылу, хлопая коня по лохматой шее. – Да какая разница! Знал бы ты, что сейчас произошло!

– Ты жива, вокруг нет бездыханных тел – значит, ничего серьезного.

– Ничего серьезного?! Мало того, что нашел место, куда и ребенок вышагал бы без труда, так еще и...

– Случилось кое-что. Видишь вон те огоньки? – перебивает меня Рион, указывая на очертания деревушки. И действительно: замечаю, как вдалеке маячат факелы, около двух дюжин. – Это кметы^[7] княжьи ходят по окрестностям, служат князю Велесовых земель. В деревне почуяли неладное, может, кто-то скрылся... Тебе лететь невдалеке опасно, а мне не пройти мимо них просто так.

– Почему же, скажи на милость? – уточняю я, всматриваясь в Риона. – Я догадывалась, что ты не так прост, но мысли о воровстве и преступлениях отогнала. – Раз так – идем навстречу им. Я покажу всю мощь волшебной птицы наяву.

– И все бы ничего, Пернатая... – Рион опирается плечом о ствол дерева и складывает руки на груди. – Вот только не может сам князь свою же дружину на смерть положить.

– Это как понимать? – интересуюсь я, не отрывая взгляда от спутника. Мне все кажется, будто он вот-вот засмеется так, как умеет только он – заливистым, задорным смехом – и все окажется просто шуткой. – То ты вор, то князь. А я, наивный воробушек, доверилась человеку. Так скажи мне: зря ли я не спела в нашу первую встречу?

– Какое горе – забыл упомянуть о своем величайшем и высочайшем происхождении! – Всплеснув руками, Рион закатывает глаза, словно это пустяк – быть князем и бродить по лесам в одиночку. – Это не та напасть, которая будет нас задерживать. Я все еще Рион, твой спутник и защитник на ближайшие двенадцать дней. Я по-человечески клялся тебе – и эту клятву сдержу. Верь мне, Веста.

И действительно, какое мне дело до его положения? Тряхнув головой, пытаюсь сбросить наваждение – пусть хоть пастуший сын! Но обида разливается в груди, заполняя меня всю: я доверилась ему, а он не ответил мне тем же. Утаил свое происхождение, когда мое, такое очевидное, было у него на глазах: крылья никуда не спрячешь. А раз Рион что-то скрыл раз – скроет и еще.

– Утаил как великую тайну, княже. А ведь мог сказать, когда представлялся, раз уж о доверии клялся, – стараюсь говорить так, словно мне безразлично, но выходит туго: обида слишком явная, да и не только на Риона. На себя саму. Мила была права: как можно было довериться человеку? И все же по неведомой причине Бажена меня поддержала, а что еще важнее – Древо подарило Риону свой бесценный плод.

– А если бы пытался скрыть, то и сейчас бы не сказал, – сузив глаза и нахмурившись, произносит Рион. – Неужели ты поведала мне все и ничего не утаила, маленькая Птичка? Ни единой тайны у загадочной девицы, которую мне не мешало бы знать?

Холодок пробегает по телу, дыхание учащается, а сердце, наоборот, замирает: почему он спросил? Ведь прав. Перед глазами проносятся лица Милы и Бажены, стерегущих древо от страждущих путников, возжелавших покуситься на молодость. Я утаила самую главную правду, так разве не мне должно быть совестно?

– Не должно, – неожиданно произношу я вслух.

– Не должно – что? – спрашивает Рион, отодвигаясь от дерева. В сгущающейся темноте черты его лица стираются, но я вижу: он недоволен, даже негодует, брови сдвинуты к переносице, губы сжаты в плотную линию.

– Не должно быть стыдно мне, Великий княже. Несмотря на положение, которым ты обладаешь, мне всесторонне безразлично, что тебе дозволено среди людей, кем ты помыкаешь и управляешь. – Слышу, как мой голос становится нечеловечески угрожающим, слишком низким. Во мне все еще дрожит досада. Не могу понять: откуда во мне ревность к тому, что он «выше» среди людей. – Мне не должно быть стыдно что-то утаивать от человека. Мое существование выше любой из человеческих проблем.

– Вот оно что, – негромко отвечает Рион. Лицо его расслабляется, залегшая меж бровей морщинка разглаживается. – Просто «князь».

– Что?

– К моему отцу – «Великий князь». – Рион больше не смотрит мне в глаза, а я внимательно слежу за каждым его движением. Он спешно направляется к Чернокрылу, видимо потеряв интерес к беседе, поправляет подпругу, затягивая ремешки потуже, и взбирается в седло. – Конечно, такой птице высокого полета это чуждо, но мы, дикари, воры и кто-то там еще, предпочитаем жить по правилам. Нам по нраву вежливость и воспитание.

– Людям по нраву воспитание, ведь вас выращивают родители. Легко стать хорошим человеком, коль зерно в тебя посеяли, – язвлю я, и если бы мои слова были стеклом, они бы точно резали больно, и это не укрывается от Риона. Были ли у меня родители? – Но будь по-твоему, человек. Как к тебе обращаться теперь?

Чернокрыл, будто понимая каждое слово, топчется на месте, волнуясь. Рион натягивает поводья, заставляя животное подчиниться и успокоиться. Нервно закусив губу, он все же отвечает, глядя на меня сверху вниз:

– Мое имя – Иларион Чернецкий. Я средний сын Великого князя Светогора Чернецкого, государя четырех объединенных княжеств. И сейчас мы находимся в Велесовом княжестве, коим я владею. Люди, что здесь рыщут, – мои дружинники, хоть и не знают, что их господин рядом.

Молчу, время медленно тянется, а кровь кипит, так и хочется что-нибудь сказать да уколоть в ответ! И все же понимаю – нечем отвечать, но все-таки находится вопрос:

– Что делать будем, «просто князь»?

– Коль ночь совсем не опустилась и видно путь, – начинает Рион, протягивая открытую ладонь птице, – я предлагаю ехать. Лететь тебе небезопасно, рядом поселение, а если к дружине близко окажешься, то, возможно, нападут, не пощадят ни перышка.

– Забываешься, княже, – изгибаю рот в лукавой, почти хищной улыбке, а изящными, тонкими пальцами хватаю руку Риона. – Ни один твой кмет и моргнуть бы не успел, коль я песню заведу.

Чернокрыл не кланяется – больше не позволяю себе слабости, – босой ногой опираюсь о стремя, любезно предоставленное князем. Непривычно резкий рывок, и вот я сижу на коне прямо позади Риона.

– Ехать будем медленно, но тебе все равно нужно держаться, – как можно ровнее произносит Рион, но играющие желваки и пульсирующая на шее вена выдают смятение. – Клади руки как удобно.

– И все же предпочту держаться здесь. – Стараюсь не дышать и не шевелиться, находясь в опасной близости. Пальцами впиваюсь в заднюю луку седла, ненадежно, но иначе не хочется – только не за Риона. Долго не дышать не удается, и на вдохе улавливаю мужской запах. Он пахнет чем-то теплым и древесным – кедром и, должно быть, дубовым мхом.

– Как скажешь, пташка. Держись, – ровным тоном командует он.

Рион ослабляет поводья, и после короткого «Пошел!» Чернокрыл трогается с места резво. Качнувшись назад, успеваю увидеть перед глазами всю жизнь.

«Дикий конь!» – стрелой проносится мысль, когда руками все-таки обвиваю Риона под руки.

– А что случилось? Неужто передумала? – Тон Риона теплеет, мне даже кажется, что он улыбается. – Не отпускай.

Что-то мне подсказывает, что князь лукавит: в таком лошадином шаге нет ничего по-настоящему опасного. Я могла бы отпустить торс Риона и взяться за рубаху, но делать этого почему-то не хочется. Чернокрыл, понукаемый рысью, покидает лес. Деревушка, куда чуть раньше ходил Рион, остается где-то сбоку.

Как только мы пересекаем поле, огни на горизонте становятся ближе. Теперь можно разглядеть походные шатры, расставленные ровными рядами на одинаковом расстоянии. Насчитываю тринадцать палаток, между которыми снуют мужчины.

Почти привыкаю к тесной близости с Рионом и ослабляю хватку. Внутренняя поверхность бедра и копчик болят так, как никогда раньше: не было в моей жизни активности, сравнимой с ездой на Чернокрыле. И боли, что настораживает больше всего. В животе затягивается неприятный, тяжелый узел, рот наполняется вязким вкусом горечи. Не помню, испытывала ли я когда-то чувство тошноты. В памяти вспыхивает давно забытое воспоминание, но тут же затухает, когда голос Риона вырывает меня из мыслей.

– В лагере двадцать четыре воина, – говорит князь через плечо. – Все на подбор. Кого-то отобрал я, а кто-то еще меня учил. Все разные, владеют оружием от стрел до булавы, но есть в них одна общая черта.

– Какая же? – спрашиваю я, замечая добрую ухмылку на лице Риона, который оглядывается через плечо.

– Бесстрашие.

Палатки все ближе, и вот они уже перед носом, на расстоянии тридцати шагов. Чернокрыл замедляет ход, и на шум копыт выходит дюжина мужчин. Рион прав, они выглядят так, словно их отбирали целую вечность: высокие, крепко сложенные, за версту пышущие здоровьем. Меня охватывает беспокойство: столько людей и так близко я не видела никогда. Борюсь с желанием спрятаться за спину Риона, а затем – с собственным непониманием. Когда он успел стать таким надежным, что от других людей я прячусь за ним?

– Братцы! – с улыбкой начинает Рион. – Уж ни стрелы не прилетело, ни копья. Часом, не расслабились ли? Крылатое чудище на горизонте мелькало!

– А я гляжу да понять в темноте не могу, – отвечает бородатый, седеющий мужчина, на вид вдвое старше Риона, и делает пару шагов вперед, отделяясь от остальных. – Неужто Чернокрыл и вправду крылья отрастил?

«Точно бесстрашные!» – думаю я, наблюдая за лицами мужчин. Вижу их удивление, но не изумление, настороженность, но не страх. Даже улыбки, добрые и искренние, они дарят вернувшемуся князю.

– Полно тебе, Велимир, – отвечает Рион, осторожно спрыгивая с коня, и протягивает руки мне, чтобы помочь спешиться. – Это Веста, моя спутница. Колючая, но отнюдь не чудовище, каким ты пугал меня. Дружина не пригодилась – в саду нет нечисти.

Я, чувствуя десятки настороженных взоров, осмеливаюсь перекинуть ноги на одну сторону и соскользнуть с коня прямо к Риону на руки. Он подхватывает легко, как будто у меня и вовсе нет тяжелых крыльев за спиной.

– Ваше слово, княже, всегда правда! – молодец, годящийся Риону в младшие братья, расталкивает столпившихся мужчин и выходит вперед.

– Веста, рад представить тебе своего оруженосца, славного витязя. – Рион подмигивает вышедшему к ним молодому воину. У того русые до плеч волосы и светлые глаза, маленькое курносое лицо. – Володарь. В простонародье – лодырь.

– Вздор! – отвечает Володарь, пытаясь перекричать разразившийся позади него хохот собратьев. Отмечаю, что и Рион не брезгует посмеяться над подчиненным раскатистым, заливчатым смехом. – Просто Волод, мой князь!

Вот они – люди. И никто из них не вселяет ужас, ни один из мужчин не пытается напасть или убить. У них действительно нет ни капли страха.

– Ириней где? – интересуется Рион.

– В деревне, княже, – говорит Велимир, ладонью приглаживая бороду.

– Волод, Чернокрыла накормить, – командует Рион, передавая поводья, – Велимир, отдай гостье мой шатер, а как проводишь, буду ждать тебя у костра, просьба есть.

Иным приказа не требуется, дружина быстро разбредается по палаткам. Велимир ждет меня чуть в стороне, но я ощущаю легкое прикосновение руки Риона к моему локтю. Оборачиваюсь к нему.

– Веста, задержись на миг. – Голос князя, тихий и низкий, звучит над ухом. – Здесь тебе ничего не угрожает. Помни, что я в этом поклялся, а люди вокруг – лучшие воины Велесовых земель. Костьми лягут, но исполнят то, что должно. Только просьба есть.

– У тебя, о Великий, просьба ко мне? – поддеваю его по-доброму. С трудом свыкаюсь с ноющей болью в ногах и копчике после езды верхом, хоть и не понимаю, почему ощущаю ее. Была бы рядом Бажена, может, увидела бы разгадку дальше, в грядущем, и смогла бы ответить на этот вопрос?

– К тебе, Пернатая, – кивает Иларион, а в глазах, хоть и уставших, пляшут задорные огоньки факелов. – Если что-то напугает – не спеши петь, чтобы не выкосить мне всю дружину. Кричи мое имя, и я приду за тобой.

Глава 5

Открываю глаза. Слабый еловый аромат щекочет ноздри: после дороги прошлой ночью дружина устроила привал у хвойной рощицы. Рион объяснил, что земля здесь мягче, да и строить лагерь под раскидистыми кронами легче. А еще, говорил князь, в Едином государстве меж княжествами лежат ничтожные расстояния – если ехать напролом. Вот потому мы так быстро и промелькнули через несколько уделов: дружина знает кратчайшие пути, а сами земли невелики, села да перелески сменяются часто.

За палаткой, видимо, вечер, потому что просыпаюсь от шумов разбуженного стана^[8] – звона обточки оружия и топота копыт. Такой распорядок, когда днем приходится спать, а ночью бодрствовать, мне чужд, а оттого трудно подняться на ноги. Но, пригладив волосы, все равно заставляю себя это сделать.

Стоит мне высунуться наружу, как едва не сталкиваюсь с Велимиром. Старый коренастый воин с морщинками у глаз – одна из них растягивается в приветливой улыбке.

– Проснулись, Голубка? – спрашивает он мягко, хотя на вид ему впору прорычать, столько в нем воинской мощи. – Уж не изволите ли к столу?

Собираюсь согласиться, но тут же одергиваю себя. С тех пор как Рион открыл мне свое происхождение, прошло две ночи в пути. Без особого труда замечаю, что со мной что-то происходит: то боль, то теперь усталость и голод. Каждая новая ночь полета дается тяжелее, а прошлой мне и вовсе захотелось насытиться кроличьим мясом, которое кметы тушили в котле.

– Разве ваш князь не поведал про меня? – спрашиваю я, обводя крылом плечо Велимира. Дружинник, похоже, вовсе не смущен. – Не нужны мне ваши яства, я и без них могу жить, летать.

– Ваше слово, – пожимает плечами старый воин, улыбаясь из-под густой бороды. – Тогда прогуляйтесь: князь упражняется, устал, видно, от седла да сутолоки. Как только братья-дружинники насытятся, соберемся и Ириней с князем решат, когда тронуться дальше.

Киваю, непроизвольно улыбаясь в ответ. В груди что-то едва заметно «оттаивает»: оказывается, можно впускать в свое сердце не только сестер. И люди в дружине подчас оказываются теплее, чем я ожидала.

– Спасибо, Велимир.

– Хорошей прогулки, Голубушка.

Бреду через лагерь, изредка ловя на себе взгляды, и направляюсь в рощу, стремясь уединиться. Босыми ступнями шагаю по земле, пока еловые иглы щекочут мне кожу, но не вредят. Тянусь тонкими пальцами, чтобы огладить каждую ветвь, дотронуться до непривычного на вид дерева. Прикрываю глаза, продолжая идти вперед, и погружаюсь в свою песнь, тихую и тягучую: забываю о людских взорах, о княжеском упрямстве.

Голос тянется, расходится по роще и стелется по земле. Звук моих собственных мотивов вызывает у меня улыбку – я скучала по этому. Пение успокаивает, словно возвращает в сад, где мягкая трава лишь ласкает стопы, а листва создает тень.

Но едва я успеваю проникнуться мелодией, слышу топот и прерываю песнь. Из-за деревьев медленно выплывает... Рион. Замолкаю и бросаюсь к нему – князь тут же падает на колени, когда чары его отпускают.

– Иларион! Прости, я не знала, что ты рядом. – Обхватываю мужские плечи в надежде поддержать, да без толку – он валится. – Надеялась побыть одна... Почему ты сразу не подал знак? Кашлянул бы хоть! Я ушла далеко от людей, думала, меня никто не слышит!

– А я, наоборот, ушел подальше от ребят, чтобы в одиночестве потренироваться, – бормочет князь, отстраняясь от меня и потирая висок. – Услышал вдруг пение, а там как в бреду пошел, сам не знаю как. Тьма в глазах и шум в ушах.

Рион прикрывает глаза, и я сажусь рядом на землю.

– Так и бывает. Но наши настоящие песни куда опаснее, – шепотом говорю я, потупив взгляд. – Это был лишь так, тихий напев. Если бы запела всерьез, ты мог бы...

– ...не выжить, – мрачно заключает князь, запрокидывая голову к редким просветам в кронах и осторожно укладываясь на землю. – Значит, сейчас был только отголосок твоей силы?

Молча киваю. Ложусь на спину, поверх крыльев, и подобно Риону смотрю на закатное небо. Опустившееся молчание кажется спокойным, хотя угрызение и досада все равно щекочут грудь изнутри. Когда ком в горле наконец опускается вниз от вины перед князем, я решаюсь спросить:

– Как люди в Златограде примут меня?

Рион размышляет, затем поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня, и отвечает:

– В Златограде не примут с распростертыми объятиями сразу, но...

– А потом и не надо, – отрезаю я, отворачиваясь. – Лишь узнаю правду в твоих летописях – и обратно в сад. Мне там место.

Там меня ждут, и там я нужна. Рион задумчиво запускает пятерню в волосы, о чем-то размышляя, а затем спрашивает:

– Если бы вас не было, яблоки давно бы разворовали, я уверен. Но что в этом плохого, Веста?

Неожиданно серьезный тон князя заставляет меня перевести взгляд с неба на его лицо. Рион, поднявшись на локти, смотрит на меня сверху вниз. Его зеленые радужки, хранящие лисье плутовство, захватывают все мое внимание. Роща и небо меркнут на фоне, оставляя в моем поле зрения только одно – его глаза.

– От тщеславия и гордыни люди слепнут, мой князь. А зачем им еще молодильные яблоки, если не для того, чтобы стать красивее и потешить самолюбие?

– Пусть так. Но почему именно вы обязаны хранить эту добродетель? – Рион вновь ложится, но теперь на бок, лицом ко мне. – Разве не нашлось бы бравых молодцев, которые могли бы взять на себя эту ношу?

– Буду честна с тобой, – отвечаю, перекатываясь на бок, тем самым вдруг сокращая расстояние между нами. Ненадолго затаив дыхание, продолжаю: – Я знаю лишь то, что это истина: молодильные яблоки неприкосновенны, и мы трое должны оберегать их от людей. Наш долг – стержень нашей жизни. Почему я это знаю и откуда – мне неизвестно.

Внимательный взгляд пленяет меня, заставляя говорить откровенно, без прикрас и недомолвок. Рион находится в опасной близости, на расстоянии вытянутой руки.

«И как же жаль, что он ее не протянет», – мелькает слишком громкая, дурацкая мысль. Отчего-то жадно хочется человеческого тепла, пока внутри все дрожит от доселе незнакомого влечения – это второй мужчина, подле которого я нахожусь, за всю жизнь. И тут внезапный стрекот сороки звучит неподалеку. Рион вздрагивает и, присев, выпрямляется.

– Сорока – плохая примета, – бормочет он. Князь поднимается на ноги, слегка покачиваясь, и протягивает мне руку.

Хватаюсь за нее, вопрошая:

– Что не так с этой птицей? Чем она заслужила?

– Поверь мне, – Рион стряхивает с моего платья хвойные иглы, вглядываясь в ели, но так сороку и не находит, – с этой птицей все не так: приносит дурные вести на хвосте.

Прежде чем мы успеваем двинуться в сторону лагеря, из хвойной гущи раздается низкий протяжный рык. Сорока тут же вспархивает, выдавая себя, и улетает, разрывая воздух пронзительным криком. Я же настораживаюсь и внимательно смотрю по сторонам, невольно хватаясь за локоть Риона.

– Волк? – шепчу, чувствуя, как сердце ускоряется.

Рион, заметив мое беспокойство, сжимает мне ладонь.

– Не волнуйся, – говорит он мягко, – здесь волки на человека не бросаются. Они нас боятся больше, чем мы их.

Однако мы спешим покинуть чащу, не дожидаясь повторного предупреждения дикого зверя.

Шатры и дружинники вскоре показываются из-за елей, и мы оказываемся в лагере. Рион идет позади, провожая меня. Мы проходим мимо места на краю лагеря, где стоят привязанные лошади, мирно пощипывающие траву. Замечаю среди них Чернокрыла, но стоит коню оторваться от земли и повернуть голову к нам, как я с ужасом замечаю, что глаза его белые, с черными зрачками. Отшатываюсь и останавливаюсь, вглядываясь в лошадиную морду. Чуть не врезавшись в меня, Рион, проследив за моим взглядом, замечает коня.

– Что с Чернокрылом? Его глаза...

– Это не Чернокрыл, – ухмыляется Рион, – это конь нашего полководца Иринея, Вий. Значит, хозяин его уже в лагере. Нужно вас познакомить.

Рион слегка подталкивает меня вперед, и я нехотя двигаюсь под любопытным взглядом белесых глаз. Дружина приветствует князя короткими кивками или крепкими рукопожатиями, и если бы не его осанка, ровная как натянутая струна, и почти болезненная бледность кожи, его легко можно было бы спутать с одним из воинов. У каждого дружинника своя роль, согласно которой ему отведена работа, и ни Велимир, ни князь не тратят времени на излишние приказы. Рион хлопает одного из солдат по плечу, сдержанной улыбкой хваля за проделанную работу – тот закапывает костровые ямы, постепенно сворачивая привал. Со мной рать держит дистанцию, лишь изредка кидая вежливые приветствия.

– Ириней! – окликает его Рион. На зов князя оборачивается на вид немногим старше его мужчина. Я заглядываюсь на резкие, доныне незнакомые черты лица. Рион ускоряет шаг, обнимая полководца за плечи, как старого друга.

– Княже!

– Братец! Вовремя ты, уж волки вокруг кружат, пора выдвигаться.

В ответ Ириней усмехается. С долей растерянности наблюдаю за ними, пока Рион и воевода не разжимают рук. Приходится даже обиженно хмыкнуть, чтобы достопочтенный князь вспомнил о моем скромном существовании и представил полководцу.

– Ириней, познакомься, – прокашливается Рион и отходит в сторону, представляя меня: – Это Веста. Я так и не понял, кто кого сопровождает к Златограду. Словом, она – наша спутница.

Новый знакомый окидывает меня с ног до головы внимательным взглядом голубых глаз. Радужка излучает слабый, холодный свет, и мне даже кажется, что он похож на тот, которым сверкают глаза Милы или Бажены, – нечестивый. Если воевода был весел со своим князем, то при виде меня любой намек на улыбку исчез.

Игра в «гляделки» затягивается, и Рион прерывает ее своим настырным кашлем:

– Ну и ну, комарья развелось, – натянуто звучит князь, пока машет ладонью перед лицом, отгоняя видимых лишь ему насекомых.

– Спутница, значит? – насмешливо говорит Ириней, наклоняя голову.

За короткий промежуток времени я успела привыкнуть к тому, что люди меня не боятся, но чтобы недооценивать и нагло, неприкрыто рассматривать?

– У меня свои интересы, – приходится вскинуть подбородок и вытянуть шею, чтобы не терять зрительного контакта с полководцем, росту которого может позавидовать даже медведь, – делиться которыми я не намерена.

– Да ты что? – Самонадеянная, нахальная улыбка трогает мужские губы. Понятно, где они с Рионом нашли точки соприкосновения, – эта неслыханная наглость и бахвальство. Ириней складывает руки на груди, готовый мне ответить, и я уже было вспоминаю все известные мне проклятья, как вдруг Рион тушит пламя едва не разгоревшегося спора.

– Да, – твердо отрезает князь, делая шаг вперед так, что я остаюсь позади него и теперь выглядываю из-за плеча. – И ее интересы я клялся защищать жизнью до самого Златограда. Так что помоги, брат. В долгу не останусь.

Ухмылка стирается с лица полководца, и тот покорно кивает:

– Обещаю, мой князь. Как и всегда.

Как переменился! Глаза Иринея уже не кажутся такими чарующими, так и ткнула бы в них пальцами, да посильнее. Воевода отступает на шаг, но, заметив, как я напрягаюсь, прищуривается и с очередной усмешкой подмигивает. Его взгляд бросает вызов, а тонкие линии улыбки на губах так и провоцируют. Мои руки сжимаются в кулаки, а в груди поднимается волна возмущения.

– Не сейчас, – шепчет мне Рион. Ириней, едва сдерживая смех, делает вежливый кивок, небрежно извиняясь за свою выходку. Спокойно, но твердо князь обращается к своему полководцу: – Время для споров еще найдется, не гневите Богов.

Ириней лишь слегка кивает. Смиренно и безропотно он кланяется князю, на этот раз не паясничая, и удаляется.

– У вас что, соревнование – кто кого невыносимей?! – причитаю я, отодвигаю ткань у входа в шатер и захожу внутрь. – Сначала твои шуточки, теперь этот...

– Ириней? – Следом входит Рион и по-хозяйски падает на настил. Князь спокойно разминает плечи и шею, а затем продолжает: – Он ценный воин. Сохраняет ясный ум и чувство юмора даже в бою. Поверь, это порой важнее, чем чистая сила.

– Только вот ваше чувство юмора границ не знает. – Пытаюсь вернуть себе самообладание, скрещивая руки на груди. Но взгляд все равно скользит по напряженным княжеским плечам, и я на мгновение теряю нить мыслей.

– Прости, если это тебя задело, – неожиданно серьезно произносит князь с ноткой искреннего сожаления. – Смеются они или дерзят – все это пустое. Настоящего вреда здесь тебе никто не причинит.

– Я не то имела в виду. – Огорченный вид князя как рукой снимает раздражение, и я, не в силах подавить желание стереть след упадка духом, опускаюсь на пол рядом с Рионом и признаюсь ему в неочевидном: – Мне претит мысль, что я так долго жила с осознанием собственной силы, а здесь даже самому слабому нет до нее дела. Мой голос изничтожит хоть всех живущих в лагере, но им и дела нет, а я...

– ...иначе защищаться не умеешь. – Блуждающий по полу взгляд устремляется к князю – стоит мне поднять голову, как я встречаюсь с хвойной чащей на рассвете, окунаюсь в туман, плутающий сквозь ельник. Я почти чувствую, как смолистое благоухание врезается в ноздри. Рион остужает мою злость, тут же зажигая новый, непонятный мне огонь. – Но тебе и не придется. Пока ты в мире людей, я – твой щит. А воротишься в сад, так щит и не потребуется.

Смутное, незнакомое чувство закрадывается под ребра, сковывая легкие, и перекрывает дыхание. Оно новое, не подернутое дымкой памяти, словно из прошлой жизни. Нет – я не испытывала такого никогда. Вокруг стирается все, и остается только он – лес вокруг расширенных зрачков.

– Отдыхай, – расплывается в улыбке Рион, наклоняясь ко мне так, словно хочет сообщить какой-то секрет. Щеку обдает теплым дыханием, и табун мурашек яркими вспышками пробегает по телу. – У Иринея самый отвратный юмор в лагере. Больше он тебя не побеспокоит. А уж чем тебя рассмешить, я найду.

Ударив ладонями по коленям, князь поднимается и направляется к выходу из шатра, бросая напоследок:

– Выдвигаемся через полчаса, до Златограда рукой подать.

И пока шуршит полог, закрывая вход за Рионом, рой противоречивых мыслей вьется в голове, подначивая сердце биться быстрее.

Дороги ведут нас всю следующую ночь вплоть до рассвета. К восходу из сизой дымки возникает величественная стена, отблескивающая первыми лучами солнца: Златоград. С высоты сердце мое сжимается от изумления: белокаменные стены венчают золотые башенки, крыши внизу искрятся насыщенным красным. Вдалеке раскидываются узкие улочки, вымощенные камнем и протянутые к самому сердцу города – к величественным княжеским чертогам. Дружина, единой вереницей приближаясь к городу, замедляется.

– Царевна Лебедь, – звонкий свист снизу выдергивает меня из раздумий. Я обращаю взгляд к Риону, который зовет меня с земли, – соизволите спуститься с небес на землю или так и будете смотреть на нас свысока?

– Спущусь, если замолчишь, – огрызаюсь в ответ, хотя внутри весело: озорная улыбка князя сверкает ярче крыш Златограда. Дружинники покатываются со смеху.

– Замолчу, если спустишься!

Оказавшись на земле, строю Риону недовольную гримасу, на которую он быстро отвечает:

– Городские ворота уже открыты для меня, но привлекать лишнее внимание к тебе не хочу. Дальше наш путь разделяется, но ненадолго. – Слова князя перекрывает нетерпеливое ржание Чернокрыла, жаждущего скорее оказаться в родном Златограде, в стойле, где ему наверняка уготовано мягкое сено. – Ты и Володарь войдете в город через малые ворота, путь удлинится, зато окажетесь прямиком в замке.

Я понимающе киваю. Из рядов дружинников на вороном коне выезжает Володарь, пришпорив молодого на вид жеребца, и выдает:

– Госпожа поедет со мной в седле?

Рион едва заметно напрягается, хотя его улыбка по-прежнему сияет.

– До ворот вполне себе безопасно лететь, в такую рань вам вряд ли встретится простой люд на пути. А от малых ворот до дворца рукой подать, спешишься и проводишь госпожу.

Под смешок Иринея, не укрывшегося от меня, Володарь согласно кивает, принимая указ. Рион, слегка толкнув поводья, пускает Чернокрыла вперед. Мы размыкаемся: дружина с князем направляется к главным вратам, а мы с Володарем – в обход.

Оруженосец болтает без умолку, повествуя о том, что Златоград – богатая столица, выстроенная на перекрестке путей. Я стараюсь отвлекаться на окружающую нас картину: вокруг города простирается смешанный лес, достаточно редкий, чтобы прошел человек. Взору льстит обилие причудливых бабочек и пчел, маленьких озорных птиц, названия которых мне неизвестны.

– Во дворце вам понравится, госпожа, – не унимается Володарь. – Нас, должно быть, князь Иван да Марфа встретят.

Его голос предательски спотыкается на незнакомом мне женском имени и наконец затихает. Не обладая глубокой проницательностью, я все же замечаю эту перемену и решаю уточнить.

– Кто такая Марфа? – спрашиваю я на свою голову.

Щеки Волода тут же алеют, он заливается краской по самые кончики ушей.

– У Великого князя Светогора советник есть, боярин Родион, – смущенно говорит он. – Марфа – дочь его, с отцом при дворе живет. Кожа словно фарфор, большущие глаза и длинные, густые косы цвета спелой пшеницы.

Не моргая, Володарь смотрит перед собой, словно вот-вот коснется лица Марфы. Его мечтательность так явственно читается в глазах, что кажется, он уже не здесь, а где-то далеко, рядом с ней. Но вот, пошатнувшись в седле, он возвращается в действительность, а я все лечу рядом, возвышаясь над ним, и спрашиваю:

– Сильно любишь ее, значит?

– Да, только без толку. – Залитое румянцем лицо постепенно бледнеет, и на нем появляется тень угрюмости. – Девица благородной крови, мне и ручку ее поцеловать не светит, ей, скорее, князь наш в мужья годится.

Я замечаю, как его пальцы судорожно сжимаются на кожаных поводьях. Очевидно, и речи не идет о запретной любви: девушке из мечт Володаря он сам безразличен, а ей, похоже, под стать Рион.

– А сам князь что? – срывается непрошеный вопрос с моих губ.

– Сам князь нелюдим. Никому, кроме брата и Иринея, думаю, не признается, но дружина наша все и так понимает, – потускневшим голосом отвечает Володарь, направляя коня левее, чтобы обогнуть город: вдалеке, в стене, показались малые ворота. – Со смерти матери он видел, как туго Великому князю, как сердце его неприкаянно и беспристрастно мечется. Когда Княгиня Василиса скончалась, говорят, унесла с собой в Навь часть души Светогора, а оттого он больше никого не полюбил. Этого наш княже и боится – полюбить и потерять. Каждую тризну^[9] на нем лица нет, а уж сколько лет прошло...

Холодок пробегает по спине: за столь открытой улыбкой Риона прячется наполненное горем сердце, запертое ото всех. В голове представляется образ маленького белокурого мальчика, выросшего без материнской любви, и оседает тяжестью в груди. Что хуже: не знать ласки матери вовсе или потерять ее навсегда?

Я встряхиваю головой, но не могу избавиться от желания защитить этого мальчика. Пусть Рион, величественный князь, обещал стать мне щитом, я буду той, кто укроет его, ребенка, от всех бед: вернуть ему мать не в силах никто, но помочь его отцу выжить я могу. Рука невольно тянется к лукошку, где все время мирно покоится золотистый плод.

Володарь ударяет коня пяткой о подпругу, и тот припускает ходу, а я ускоряюсь следом. Больше не проронив ни слова, мы добираемся до малых врат. Спешившись, Волод направляется к ним.

Одной рукой держа коня под уздцы, второй оруженосец отстукивает по вратам ритм, должно быть, не простой – сигнальный. Я опускаюсь на землю и наблюдаю: стоит последний раз кулаку Володаря глухо, с силой ударить по вратам, как те отворяются изнутри.

Если Златоград казался прекрасен с высоты, то вблизи он, очевидно, еще краше. То, что открывается за стеной, поражает меня пуще прежнего: белокаменные дворы, ведущие к возвышающемуся на пригорке дворцу, верхушки золотых башен которого все еще ласкают первые лучи.

– Добро пожаловать в Златоград, – с гордостью выдыхает Володарь, провожая меня к широким лестницам. – И в самое его сердце – в княжеский дворец.

Кровля из черепицы глубокого красного цвета плавно спускается к мощеным дорогам, где каменные фигуры стражей, словно живые, стерегут входы. Витиеватые резные окна, обрамленные деревом, отражают свет и блеск всего города.

С малых врат открывается вид на небольшой дворик. Пересекая его, мы с Володарем оказываемся у массивных дверей на входе во дворец. Оттуда мы попадаем внутрь.

Широкие коридоры без окон сменяются лестницами, где в бойницах виден солнечный свет. Шаги эхом уносятся вглубь. Чем дальше мы проходим внутрь, тем отчетливее я ощущаю себя здесь чужой, с непривычки оглаживаю прохладные стены кончиками пальцев. Где-то там, в глубине, располагается библиотека, в летописях которой, возможно, на мои вопросы найдутся ответы.

Осматриваюсь, тут и там подмечая новые детали: каждый новый проход светлее предыдущего, и вот уже скоро, преодолев пару лестниц, замечаю, как помещения начинает освещать льющийся из окон свет. Пару раз нам встречаются служанки, странно вскинувшие брови при виде моих крыльев, но молча уступающие дорогу.

Я было подаю голос, чтобы узнать, куда мы направляемся, как мягкий, но звонкий голос доносится до слуха:

– Волод! – окликают оруженосца, и мы оборачиваемся. К нам спешит молодой мужчина со светлыми вьющимися волосами, которые мягко колышутся при каждом его шаге. Облик его резок и утончен, как будто выточен из того самого белого камня, что и стены дворца. В теплой улыбке я узнаю черты Риона, и все быстро сходится воедино, когда Володарь, склонившись, отвечает:

– Мой князь!

– Как я рад, что вы прибыли. Мое имя Иван, – спешно и радушно объявляет младший князь, тонкими пальцами хватая мою ладонь и сгибаясь в галантном поцелуе. Я не успеваю отдернуть руку, как глаза лезут на лоб, а Иван, не обратив на это внимания, переключается на Володаря: – Батюшка в сознании, держится. Я несказанно счастлив вашему появлению, хоть и до последнего сомневался, что задумка Риона увенчается успехом.

Скользнув по мне взглядом, князь, понизив голос, заговорщически добавляет:

– Хотя у него, очевидно, вышло даже больше, чем планировалось. Где мой брат? Я бы хотел поспешить к отцу.

Он ни капли не удивлен. И его совсем, ни на толику, не смущают огромные белые крылья за моей спиной.

– Мы направлялись к главному входу, надеясь встретить его там. – Володарь кивает на коридор, к концу которого мы так и не дошли.

– Что толку бегать друг за другом, – подытоживает князь, разворачиваясь в противоположную сторону, – если нам всем в одно место? Думаю, мы найдем брата у покоев отца.

Я согласно киваю, и мы с Володом следуем за князем. Коридоры становятся богаче и светлее: стены здесь белоснежные, украшенные портретами. Едва поспевая за быстрыми шагами князя, я успеваю лишь мельком взглянуть на изображенных на картинах людях, однако по схожим чертам понимаю: это родословная. И стоит мне это осознать, как яркий свежий холст со знакомым ликом заставляет замереть. Уже знакомые зеленые глаза глядят на меня, только недавно написанные красками. Князь Иларион.

– Я не спросил вашего имени, – слышу я Ивана, который остановился неподалеку, видимо заметив мое отсутствие. Он замер вполоборота, переводя добрый взгляд с меня на картину.

– Веста, мой князь, – отвечаю я, вспоминая краткий урок благопристойности от Риона.

– Мы с братом покажем вам каждый уголок этого дворца, милая Веста. Но сейчас нам стоит поспешить.

Мне удивительно видеть яркое различие между Иваном, на первый взгляд изнеженным, но добрейшим князем, и Рионом, теплинку в молве которого за эти дни я слышала лишь к Чернокрылу, зато несносные шутки – постоянно.

Наконец выходим в просторный зал со стражей у резных дверей. Там замечаем и самого Риона, который, похоже, успел обогнать нас и уже препирается с девушкой в роскошном сапфировом сарафане.

– Марфа... – шепчет Иван, слегка замедляя шаг. Когда мы подходим ближе, спор затихает.

Володарь, чуть опережая нас, первым приветствует князя и, неловко краснея, низко кланяется Марфе. Та лишь коротко кивает в ответ, но, заметив меня среди мужчин, вспыхивает.

– Что за нечисть ты привел в нашу землю?! – восклицает она, бросая на Риона взгляд, полный неприкрытой ревности и злости.

Вопрос звучит резко, как удар хлыста. Ждала его все эти дни, но коль он не следовал, я было позабыла, что мои крылья для кого-то удивительны и пугающи. Пока я стараюсь сохранить невозмутимость, Рион мгновенно хмурится – глаза его вспыхивают ледяным огнем, и он делает шаг вперед, вставая между мной и Марфой.

– Ее зовут Веста, и она не нечисть, а единственная возможность на выживание для Великого князя, – отчеканивает Рион. – Она та, кому я доверил свою жизнь. И если хоть кто-то осмелится проявить к ней неуважение, то придется иметь дело со мной.

Боярышня слегка отшатывается от его слов, ее губы поджимаются в тонкую линию. Она явно не ожидала такой резкости от князя и теперь молчит, не зная, как ответить.

– Я лишь задала вопрос, – наконец произносит она. – Не стоило так на меня бросаться.

– Тогда выбирай слова осторожнее, Марфа, – вмешивается Иван с оттенком укоризны. – Веста – наша гостья. Я бы даже сказал, гостья короны.

Марфа не опускает взгляд, напротив, он загорается дерзким огнем, и боярышня приподнимает подбородок. Украсив лицо ядовитой улыбкой, говорит:

– Хорошо, я поняла. Прошу прощения у короны.

Рион сохраняет невозмутимость, лишь кулаки сжимаются, выдавая скрытую ярость. Он не утруждает себя ответом, просто кивает, не придавая ее словам значения. Князь разворачивается к дверям, в немом приказе глядя на стражу, – один из солдат тут же отворяет вход в покои.

Иван касается моего плеча, легонько подталкивая вперед. Марфа же остается на месте, ее взгляд, полный тихой злобы и гордости, следует за нами, как за добычей. Понурый Володарь остается за дверьми, пока мы трое входим в спальню.

Спертый горечью болезни воздух щекочет ноздри, заставляя дышать осторожно и неглубоко. Сырость и затхлость будто впитались в стены, а тяжелая тишина нависает над комнатой, давя на грудь. В центре, под шелковыми паланкинами, располагается массивная кровать, на которой едва заметно шевелится исхудавший Великий князь Светогор. Его побелевшее лицо растворяется среди множества подушек, а слабое дыхание доносится сквозь мрак и холод, окутывающий умирающее пространство.

– Отец? – тихонько зовет Рион, присаживаясь на край постели. Ощущая себя чуждо, замираю в дверях. Великому князю совсем худо. Легкое благоухание лекарственных трав и сырость старого белья, пропитанного потом и давно не видевшего свежего воздуха, переплетаются с тяжелым духом, характерным для комнат, где долгое время царит недуг.

На зов сына Светогор кряхтя с трудом разлепляет заплывшие веки. Его взгляд сначала медленно блуждает по комнате, пока Великий князь пытается осознать, где находится. Пальцы на исхудавшей руке дрожат, но он все же пытается поднять ее, стремясь дотронуться до зовущего его сына.

– Рион... – Голос слабый, едва различимый, но в нем звучит эхо прежней воли, которая некогда управляла четырьмя княжествами. Он тянется к сыну, но, не успев его коснуться, взором цепляется за тень, стоящую у дверей. За меня.

Светогор смотрит прямо, словно видит морок.

– Кто... это? – срывается с его пересохших губ.

– Это Веста, отец, – тихо отвечает Рион, бросая на меня короткий ободряющий взгляд. – Расспросишь позже, а сейчас... вот...

Рион медленно поднимается с постели. Он отступает в сторону, освобождая мне место у изголовья. Иван мягко касается локтя, подталкивая меня вперед.

Не считая прожитые годы, я редко думала о смерти, но один лишь взгляд на Великого князя, неизбежно чахнущего от болезни, наталкивает меня на две мысли. Первая из них – я боюсь смерти.

Вторая – это неприятное, прокравшееся под ребра склизкое сожаление, что я и сестры имели мысли отказать Риону в просьбе дать яблоко. Древо, хоть и не имеющее мочи молвить, сказало все само: оно даровало плод, не наблюдая больного воочию; оно просто знало. А действительно ли мы охраняли его все это время, а не держали в заточении от тех, кто так нуждался в силе молодильных плодов?

Часть меня остается вариться в соку собственных мыслей, пока другая возвращается в действительность. Я шагаю вперед, запустив руку в покоящееся на поясе лукошко, и выуживаю переливающееся златом яблочко.

Рион мягко кивает, наблюдая за моими колебаниями. Светогор пристально смотрит – его глаза не отрываются от плода, который я держу в руках.

– Отец, это... – Голос Риона осторожно прерывает тишину, как будто он боится спугнуть хрупкую надежду, – то, что вернет тебе силы.

Светогор дрожащей рукой медленно тянется к яблоку. Его пальцы все еще слабые и холодные как лед. Я невольно задерживаю дыхание, когда чужая рука касается моей. Блекло-карие глаза, по-прежнему полные тревоги и неуверенности, на мгновение встречаются с моими. В них читаются мука и боль, смешанные с последним упованием на то, что все получится. Дрожа, он медленно берет яблоко и решительно подносит его к губам. Все в комнате, кажется, замирает, когда Великий князь делает первый укус.

Глава 6

Я затаиваю дыхание, смиряя волну тревоги: никогда раньше не видела, что являет собой сила молодильного яблока.

С трудом пережевывая кусочек плода, Великий князь застывает. Его прежде затуманенный взгляд проясняется, словно пробуждаясь ото сна. На глазах у изумленных сыновей из лица исчезает бледная сухость: черты выравниваются, руки дюжеют, а кожа вновь обретает румянец. Тело крепнет, готовое дать бой смертельной хвори.

В груди у меня все смешивается: восторг, облегчение, а вместе с тем невольный страх перед этой силой, столь долго скрытой от мира. Я отступаю к стене, не отводя взгляда от изумительной перемены.

– Отец? – шепотом зовет Рион, садясь рядом с ним. Иван следует за братом.

Светогор смотрит на них удивленно, будто еще не веря собственным глазам. Его губы дрожат, слова рвутся наружу, но не складываются: слишком велико потрясение. Наконец, лицо Великого князя озаряется радостью, столь искренней и глубокой, что светлая волна эмоций окатывает и меня.

– Мои сыновья... Как же долго я ждал этого момента.

Рион и Иван, переполненные чувствами, забывают о своем высоком положении и по-мальчишечьи обнимают отца – вот так просто и по-людски. В этот миг, пропитанный глубокой радостью и облегчением, комната избавляется от всех теней прошедших дней. Светогор, крепко прижимая сыновей к себе, утирает появившиеся на глазах слезы счастья.

На простыне все еще покоится надкушенное яблоко. Свет его не меркнет, только крепнет: плод отдал частичку силы и готов даровать молодость еще и еще. Но того, что уже вкусил Великий князь, достаточно. Я ощупью ищу равновесие в своем сердце, где смешались восторг и неуютная мысль: сколь колоссальна эта сила...

Осознав, что все сделано, я решаю аккуратно забрать яблочко и покинуть покои, смутившись от чувства, будто застала глубоко личный миг. Напоследок ловлю взор Риона. В нем читаю столько искренней благодарности, что на мгновение комната вокруг точно растворяется. Рион едва заметно шепчет «спасибо», и в теле моем расползается трепет.

Щеки пылают, и я торопливо отворачиваюсь, чуть не снеся крылом полный воды кувшин с тумбы. Внутри что-то меняется – нечто тихое, едва уловимое, как тонкая нить, что неожиданно связывает меня и Риона.

Коридор встречает прохладой. Едва успеваю сделать шаг, прижимая надкусанное яблочко к груди, как появляются Марфа и Володарь, который, едва завидев меня, подскакивает на ноги, притомившись на полу у стены.

– Госпожа! – восклицает оруженосец и тут же тушуется, поглядывая на Марфу. Та стоит чуть поодаль, ее глаза внимательно и недоверчиво скользят по мне. Володарь осторожно продолжает: – Как Великий князь?

– Лучше, – коротко отвечаю, стараясь скрыть бурю эмоций. Для верности прячу яблоко в лукошко. – Все обошлось так, как должно. Он пойдет на поправку.

Не успеваю сказать больше, как дверь за моей спиной тихо скрипит и Рион появляется на пороге. Теплый, внимательный взгляд князя трогает меня незримой рукой. Я каждый раз чувствую себя странно, когда он глядит так, и если там, в лесной глуши, я еще могла одергивать себя, то теперь, в этих громоздких стенах, вдали от сестер и всего привычного, так и тянет отдаться чувствам. Но нельзя. В памяти вспыхивают слезы Милы, которым не под силу было унять боль разбитого предательством Лукиана сердца. Я слишком хорошо знаю, как дорого обходится любовь к человеку.

– Весте нужно отдохнуть, – ровно и спокойно говорит Рион, которому никто не осмеливается возразить. Я вздрагиваю от неожиданной заботы. – Она сделала для нас невозможное. Теперь заслуживает покоя.

Марфа пытается остаться невозмутимой, но в глазах мелькает тень недоумения, когда увешанные драгоценными камнями руки складываются на груди.

– Веста останется? Она не покинет нас сразу? – звенит напругой ее голос.

Я уже не жду, что Рион станет меня защищать перед этой острой на язык девицей; делаю шаг вперед сама.

– Благодарю, но я предпочла бы скорее попасть в библиотеку – если обещание князя все еще в силе, – говорю с видом, будто и не замечаю Марфиного негодования. Она оценивает мою смелость и пытается понять, чем я заслужила такое внимание. Я и сама пока не понимаю. Володарь, не зная, куда девать себя, лишь беспокойно переминается с ноги на ногу.

Рион смотрит на меня с едва заметным одобрением, и в глубине его глаз мерцает знакомая лукавая искра. От этого у меня на миг тает уверенность: надо взять себя в руки, нельзя дать чувствам волю. Если я позволю этой связи укрепиться, то последствия могут быть непредсказуемыми.

– Обещание есть обещание, Пернатая, – отвечает он мягко, но непреклонно. – Сегодня вечером отметим выздоровление моего отца, а завтра, с первыми лучами, я лично провожу тебя в библиотеку. Но сейчас отдохни, прошу.

В его голосе слышна такая усталость, что я против воли уступаю, хотя раздражение и покалывает внутри.

– Хорошо, – коротко соглашаюсь, выровняв голос. – Отдых всем нам не помешает.

Рион вскидывает бровь и смиряет меня слегка ехидной полуулыбкой. Затем подмигивает Володарю, который моментально оживляется, склоняется передо мной и жестом указывает вперед. Я тихонько киваю и иду за оруженосцем, еще улавливая за спиной холодный смешок Марфы:

– Неужели ты позволишь ей остаться?

Ответ Риона теряется за углом. Широкие коридоры дворца тянут меня вперед, заставляя все острее чувствовать, что я чужая среди величественных сводов. Возникают воспоминания о саде, дышавшем живым теплом; здесь же, под тяжелыми занавесями и каменной кладкой, воздух кажется тяжелым.

Желая выкарабкаться из омута самобичевания, прерваю тишину:

– Куда мы идем?

– В спальное крыло, госпожа, – откликается Володарь.

– Но разве мы не были уже в спальном крыле? – уточняю я, вспоминая покои Великого князя, которые только что покинули.

Володарь на мгновение замедляет шаг, и я замечаю едва уловимое колебание в его глазах. Он коротко задумывается, прежде чем ответить:

– Там лишь временные покои. Лекарь велел отцу лечь на востоке – от сырости и сквозняков подальше. А все остальное семейство обитает в другом месте дворца.

Я киваю, подмечая про себя странность такой путаницы. Но задавать лишние вопросы сейчас не хочу. Пускай все идет как идет.

Коридор кажется бесконечным, пока Володарь не останавливается у приоткрытых дубовых дверей:

– Отдохните, госпожа. Перед ужином служанки зайдут к вам и проводят к столу.

Я неуверенно переступаю порог спальни. Меня встречает роскошь, утопающая в бархате и шелке, но она не радует, а напротив, кажется холодной и далекой. Замираю, осматривая комнату, и с каждым мигом ощущаю свою неприкаянность. Высокие стены украшены резными узорами, которые сплетаются в символы и обереги – лесные духи, птицы и звери словно следят за мной с каждой поверхности. В дальнем углу комнаты – дверь.

– Купальня, – поясняет Володарь, заметив, куда я смотрю.

Стараюсь не показывать смятения, осторожно опускаясь на край широкой кровати. В животе сжимается чувство чуждости. На столике рядом с кроватью я замечаю кувшин с водой и чистую одежду, бережно сложенную и явно предназначенную для меня.

Володарь уходит, закрывая дверь. Надкушенное молодильное яблоко все еще лежит в маленьком лукошке. Золотистая кожура продолжает мягко светиться – теперь плод кажется чуждым, как будто сила, заключенная в нем, исходит из мира, далекого от меня. Прикрываю плод подушкой: как знать, к чему он способен в чужих руках?

От окна вдруг доносится «тюк-тюк». Оглянувшись, я вижу сороку, сидящую на подоконнике. Она появилась так внезапно, почти из воздуха. Ее блестящие черные глазки следят за каждым моим движением. На миг мне кажется, что она смотрит не на меня, а прямо на подушку, под которой спрятан плод. Трещит клювом, и этот звук в тишине комнаты кажется насмешкой, рождая во мне странное беспокойство. Взмахнув крыльями, птица исчезает в небе, а я наконец остаюсь действительно одна.

Прохладная вода мягко касается моего лица, смывая остатки тревожных мыслей. Я поднимаю взгляд на небольшое зеркало у прикроватной тумбы и задерживаюсь, как если бы увидела себя впервые: отражение в воде не позволяло рассмотреть себя так ясно. Теперь же я вижу каждую черту, каждый изгиб и мелочь.

Тихий стук в дверь возвращает меня в действительность.

Я оборачиваюсь, и в дверном проеме появляется служанка – молодая девушка с добрым, но несколько испуганным лицом. Она осторожно спрашивает о моем самочувствии, а я не слишком убедительно отвечаю, что все в порядке.

Служанка бросает короткий взгляд на мои босые ступни и тут же смущенно краснеет. Ее руки дрожат, и, извинившись, что не принесла туфли заранее, она поспешно уходит, пообещав вернуться с обувью. В комнате вновь воцаряется тишина.

На кресле лежит новое платье. Провожу ладонью по ровной ткани и, поколебавшись, надеваю его: роскошная ткань мягко облегает фигуру. Несколько мгновений я смотрю в зеркало – стоит покрутиться, и в отражении виднеются открытая спина и покатые плечи, кажущиеся непривычно изящными.

Внезапно в зеркале появляется облик за спиной.

Не служанка. Рион. Он стоит, небрежно опершись плечом о дверной косяк. Внутри все тут же сжимается: не ожидала его видеть.

– Ты? – вырывается у меня, прежде чем успеваю совладать с языком. Ощущение, словно застали меня в неглиже. Взгляд князя, лениво скользнувший по комнате, цепляется за меня с явным интересом. На его губах играет едва уловимая улыбка.

– Ожидала кого-то другого? – спрашивает Рион. Смущение подступает, но деваться некуда: я чувствую его взгляд, обжигающий спину.

– Служанку, – тихо отвечаю, едва справившись с дрожью в голосе, и добавляю прежде, чем он успевает спросить: – С туфлями.

Рион тоже успел переодеться. На нем алый полотняный кафтан, расшитый у ворота и на рукавах узорами. Теперь передо мной князь в истинном обличии. Он усмехается:

– Туфли подождут.

Привычное заговорщическое выражение лица князя заставляет меня улыбнуться в ответ. Приближается, извлекает из кармана узорную цепочку и показывает хрустальную птицу с длинной шеей:

– Лишь скромный дар в знак моей благодарности, Царевна Лебедь. – Он заводит цепочку мне за шею, а я замираю, млея от его прикосновений. Сквозь платье, по коже, пробегает теплая волна – что это со мной? – Я не успел подготовить что-то более достойное.

А я не ждала и этого. Его пальцы касаются моей шеи сзади, когда Рион застегивает украшение. Вижу в зеркале, как подвеска мягко ложится между ключиц, сверкаючи переливаясь. Прикосновение прохладной цепочки неожиданно... теплое.

– Это слишком, – шепчу я. Пальцы невольно тянутся к подарку, легонько оглаживая маленькую мерцающую лебедку. Щеки начинают пылать: оголенную меж моих крыльев кожу оцарапывает пуговица княжеского кафтана. Рион так близко.

– Этот лебедь, – звучит его низкий, тихий голос, на выдохе проскальзывая по моей шее неожиданной лаской, – тебе в знак нашей... дружбы.

Рион подмигивает мне в отражении, распаляя мои мысли лишь одним взглядом, но разворачиваться к нему я не спешу.

– Зачем? – выдавливаю я.

– Потому что хочу, – коротко отвечает князь.

Простые слова, а будто молния пронзает. В этом миге рассыпаются все доводы разума: я чувствую нестерпимую близость и легкую дрожь. Делаю шаг, чтоб обернуться к нему, – но так и застываю. В отражении вижу его полуулыбку, в которой спрятано столько нежности и дерзости разом...

Только стук в дверь спасает меня от еще большей неловкости. Входит та самая служанка с туфлями, увидев князя, она замирает в поклоне. И прежде чем я окончательно потеряюсь в этой охмеляющей минуте, Рион отступает к дверям:

– Ладно, я подожду за дверью.

Я смотрю на туфли, которые девушка опускает рядом с моими босыми ступнями, – легкие, украшенные жемчужинами, – но, едва надев их, сразу чувствую, как они стесняют мои движения. Немного расходившись в спальне, ощущаю, как обувка натирает пятки. «На один вечер, – напоминаю себе, – всего лишь выдержать один вечер».

Выхожу в коридор, где меня ждет Рион. Он бесстыдно осматривает меня с головы до пят, скользит взглядом по волосам, крыльям и платью. Сглатываю, ощущая неловкую дрожь: не умею носить такие наряды, боюсь упасть прямо у него на глазах.

Все встретившиеся нам на пути служанки глубоко кланяются, завидев Риона, вплоть до самой палаты.

– Готова? – уточняет Рион, когда мы замираем перед закрытыми дверьми.

– Насколько это возможно, – отвечаю я, стараясь казаться спокойной.

Двери пиршественной палаты приоткрываются, впуская нас в зал, залитый светом десятков факелов и свечей. В центре тянется длинный стол, уставленный яствами, от которых тянется аппетитное благоухание: свежий хлеб, жареное мясо и пряные травы. Я удивляюсь, когда рот наполняется слюной.

За столом уже сидят трое, а по залу снуют слуги. Вижу Ивана, дружелюбно кивающего мне, будто отгадывает мое смущение и пытается приободрить. Рядом с ним сидит Ириней, разленившийся в кресле с кубком вина. А сбоку от пустующего почетного трона Марфа небрежно перебирает ягодки черемухи, в пустой кубок тихонько сплевывая косточки. Оставшееся место с краю, около Марфы, которая будет разделять нас с Рионом, и напротив несносного Иринея. Чудесно.

Взгляд Марфы на мгновение останавливается на мне – острый, колючий – и снова обращается к Риону. Тот, нахмурив темные брови, не спешит садиться. Князь ловит под локоть ближайшего слугу и негромко требует:

– Горан, поставь-ка два стула во главе стола, напротив батюшки.

И на миг будто все вокруг замирает: Марфа перестает жевать ягоду, ее пальцы сжимают «невинный» плод, а взгляд бросает в нашу сторону нечто острое, как игла. Я сама не знаю, куда деваться, но Рион уже обходит стол, протягивая ко мне руку, улыбаясь так, будто бы это обычная вещь – посадить меня рядом с собой.

Слуга, торопливо поставив стулья, отступает в сторону.

Тут же легкое касание пальцев князя обжигает меня. Подобно капельке теплой росы, он скользит по коже, предлагая помощь, и я ее принимаю. Усаживаюсь, и Рион – тоже.

Судя по реакции присутствующих, мое смущение и несвойственная князю забота стали центром внимания. Иван коротко кивает мне, едва сдерживая смешок, а я, если бы могла, провалилась бы под стул. Ириней же, совершенно не сдерживаясь, поднимает руку с неизвестной мне ягодкой и швыряет ее в Риона, хохоча.

Под столом с облегчением скидываю со сдавленных ног туфли. Почти тотчас двери снова распахиваются, являя нам Великого князя, ступающего с тростью. Присутствующие поднимаются на ноги да склоняют головы, и я следую их примеру. Глаза Светогора, теперь ясные, осматривают зал. Тишина сгущается, когда Великий князь занимает трон, и вдруг его взгляд падает прямо на меня:

– Подойди ко мне, Веста. Позволь мне получше разглядеть свою спасительницу.

Сердце на мгновение замирает, но я делаю глубокий вдох и встаю. Взор скользит по лицам собравшихся в поиске подсказки, пока не останавливается на Рионе. Заглядываю украдкой в его глаза: там тихая, нежная поддержка. Может, он не говорит ни слова, но его мягкая улыбка, переплетенная в этот миг с моей стыдливой душой, дает сил.

Весь зал выжидает, и каждый мой шаг босыми ступнями по скрипучим деревянным половицам отзывается эхом. Оказываясь перед троном, почти не дышу. Светогор же трогает мою ладонь:

– Ты подарила мне вторую жизнь... За это я вечно буду тебе обязан.

Оглядываю его лицо: вчера это был умирающий старик, а теперь его голос глубок и тверд. Вот он – Великий князь.

Я коротко киваю, мне радостно, хоть и неуютно под дождем чужих взглядов. Марфа скребет ногтями скатерть, и я додумываю себе, что вместо нее она представляет мои глаза.

– Мне кажется, скорее, стоит благодарить Риона, – выдыхаю я. – Без его отваги и упрямства яблоко не оказалось бы здесь.

– Сын мой... ты вернул мне жизнь. – В этих словах не просто благодарность – отцовская гордость. – Без тебя вороны Нави в царстве Кощея давно клевали бы мою плоть.

Кивнув отцу, Рион без лишних слов принимает похвалу.

– Спасибо вам за теплый прием, – напоследок говорю я и, вновь обойдя стол, возвращаюсь к своему месту.

Волнение высушило горло, так что хватаю кубок с водой. Но не успевает холодная жидкость коснуться губ, как чужая уверенная рука под столом обхватывает мою ладонь. Неожиданное прикосновение Риона заставляет меня вздрогнуть, и кубок с глухим звоном на потеху присутствующим опрокидывается, вода расползается по белой скатерти, оставляя прозрачные мокрые пятна. Раздается низкий, добрый смех Великого князя:

– Годы идут, а твой нрав, Рион, тот же, что в детстве. Все шалости на тебе.

Пылаю от смущения, когда отдергиваю руку. Рион тоже растерян, только Ириней ухохатывается, не скрывая дерзкого веселья, а Иван посмеивается вполголоса. Слуги быстро вытирают лужу, и я стараюсь не встречаться больше ни с чьими взглядами. Скорее бы покинуть стол, думается мне, но не тут-то было.

– Веста, – вкрадчиво скользит по залу голос Марфы, которой, должно быть, претит не быть в центре обсуждений, – у вас, наверное, не приняты такие пиршества? В Белогорье, как я слышала, столы поскромнее... Для тебя здесь не слишком роскошно?

До чего прямо и пренебрежительно. Рион чуть наклоняется – его рука снова ищет мою, придавая смелости. И все же не хочу отвечать грубостью, потому ограничиваюсь:

– Вам известно, что я живу не просто в Белогорье, а в саду? Под открытым небом, без кровли, без пищи. Разве что иногда кровь заблудших путников попиваю.

Тогда Рион, подавившись воздухом, громко кашляет, в то время как Ириней, вновь клокоча от смеха, забывает о приличии и ударяет кулаком по столу. Заметив в ужасе раскрытые глаза Ивана, спешно добавляю:

– Шутка. Я привыкла к простору, сну под открытым небом, простому сарафану... а тут везде шелка да украшения. Не знаю, что страшнее: лютый холод леса или толчеи в таких нарядах.

Марфа лишь пожимает плечами и опускает глаза под стол, выбрав другую тактику – раздавить меня равнодушием. Но одна ее реплика все же попадает в цель:

– И босиком... За одним столом с князем. Вот уж верх невоспитанности.

Нехороший холодок поднимается по спине, но тут Иван, не давая мне распалиться, пускается в истории о детском босоногом веселье, и разговор соскальзывает на воспоминания о Рионе, который в детстве тоже вечно бегал без сапог:

– Помню, как Рион однажды ногу камнем на берегу Ильменя рассек, так сколько было слез!

– И криков! – Великий князь, жуя кусочек перепела, глухо смеется. – Я до сих пор помню, как он визжал, словно его живьем в кипяток окунули. Пришлось до самой постели на руках нести!

На руках? Рион качает головой, усмехаясь, и отпивает вина из кубка. Я вспоминаю, как его сильные руки несли меня над землей, усаживая на Чернокрыла. Тогда мне это показалось простым беспокойством, излишним, возможно, но теперь стало понятнее: Риону была знакома моя боль и он спешил ее облегчить.

– Так вот почему и меня нес на руках? – улыбаюсь я, поднимая глаза на него. До чего... приятно. – Когда в лесу уколола ступню, а ты просто не дал мне возразить.

Рион отрывает кубок ото рта, взгляд его чуть теплеет, и на миг на лице появляется смущение. Он не ожидал, что я заговорю об этом.

– Иначе я не мог, – отвечает князь, и приходит моя пора стесняться.

Рядом раздается холодный смешок – Марфа обводит меня взглядом:

– Дивно, княже. Ты оказываешься настоящим богатырем, когда нужно.

Кажется, впервые за вечер она обратилась напрямую к тому, за чье внимание так неистово борется. Точно, этот стол – настоящее поле боя.

Я собираюсь ответить, но Рион опережает меня. Глядя Марфе прямо в глаза, он холодно цедит:

– Забочусь о тех, кто этого заслуживает.

Это становится последней каплей в наполненном до краев сосуде. Марфа резко встает, ножки стула с неприятным звуком царапают пол, когда она цедит, обращаясь к Великому князю:

– Благодарю за щедрый ужин, Великий князь. Я сыта и прошу разрешить уйти в опочивальню.

Не прерывая трапезы, Великий князь коротким жестом дает понять Марфе – свободна. Пока она кланяется и быстро идет к выходу, в сердце моем стучит тихая радость: Рион не отступил, не смягчился – встал на мою сторону, дав понять, что я под его защитой.

Ужин заканчивается. Великий князь поднимается, закончив трапезничать, и все встают. Я выдыхаю, чувствуя себя совершенно выжатой.

Добираться до отведенной мне комнаты с ноющими пятками и пылающими щеками – пытка. Закрыв за собой дверь, я валюсь на кровать, пытаясь успокоиться. Все сильнее тянет чувство тревоги. Прижимаясь лбом к холодному покрывалу, вспоминаю, что яблоко я спрятала... Подушку приподнимаю, но встречаю лишь пустоту.

Миг – и внутри меня все обрывается.

Яблоко. Исчезло.

Быстро обшариваю постель, заглядываю под кровать, проверяю все углы – нигде нет. Вот оно, мое сердце уходит в пятки. Срываюсь с места в коридор, останавливая случайную служанку:

– Где Рион?

Та указывает на соседнюю дверь. Я, бормоча невнятное «спасибо», без стука врываюсь внутрь – и тут же замираю. Вижу князя. Полуобнаженным.

Горячая волна поднимается к горлу, и я невольно задерживаю дыхание, провожая взглядом очертания: голая спина обрисовывается под мягким светом свечей. Рион оборачивается – в глазах его пляшут искры:

– Принято, Пташка, сперва постучаться.

Слова застревают у меня в горле. Наконец очнувшись, я зажмуриваюсь, пока жар взмывает к щекам, и выдавливаю из себя:

– Яблоко. Яблоко пропало.

Слышу тихие шаги Риона и легкий шорох ткани, открывая глаза.

– Кто мог знать, куда ты его положила? Покажешь, где оно было?

А я стою, еще не веря, что все это не сон. Спохватившись, веду его к своей комнате.

Мы перерываем все, но яблока и след простыл. Рион в сотый раз оглядывает комнату сосредоточенным взглядом. Он слегка сдвигает подушку, проводя пальцами по простыням, и говорит:

– Ты уверена, что спрятала его под подушку? Может, оно в другом месте, а ты забыла?

Намереваюсь было отстоять честь своей памяти, как дверь внезапно распахивается. На пороге – Марфа, с бледным лицом и горящим взглядом, который мгновенно охватывает все вокруг: небрежно застегнутую рубаху Риона, мои горячие щеки, смятую постель – и понимает все, что желает понять.

– Я шла к тебе, чтобы извиниться за свое поведение за ужином, – произносит она ровным, почти ледяным голосом. – Но услышала голоса и подумала заглянуть. Ты... отдал ей покои своей матери?

Я замираю. Слова звоном отдаются в ушах. В ее голосе столько боли и негодования, что трудно не сочувствовать. Взмокшие глаза Марфы сверкают ревностью.

– Ты меня сюда не пускал ни разу, взглянуть не позволял. – В голосе ее обида звучит громче рассудка. – А ей позволил все!

– Сейчас здесь нет места для твоих догадок, – цедит Рион. – И как бы это ни звучало, для тебя – тоже.

Марфа отворачивается, но, прежде чем выйти, бросает на меня последний, пронизывающий взгляд:

– Что бы он ни говорил, не забывай, где твое место.

И с этими словами исчезает, громыхнув дверью. Остаюсь стоять на месте, чувствуя, как от напряжения едва не дрожат ноги.

– Прости за нее, Пташка, – устало выдыхает Рион, подходя ко мне так близко, что наши дыхания смешиваются.

– Да что с ней не так?! – восклицаю я. – С самого первого взгляда невзлюбила, а какой говор дерзкий! Я еле держусь, чтобы не влепить ей пощечину. Вот он – твой щит?!

Рион каменеет, а я уже жалею о сказанном. Гневные слова, сорвавшись, нечаянно попадают в цель. Он застывает.

– Понял. Моя вина. Белава! – Голос Риона звенит, наполняя комнату и заставляя меня вздрогнуть. Через мгновение на пороге появляется все та же служанка. – Передай Иринею поставить стражу у покоев госпожи. Никто не должен входить и выходить без моего ведома. Ни днем, ни, тем более, ночью.

Белава торопливо кивает и уже через мгновение исчезает за дверью. Рион выпрямляется. На лице его застывает отчуждение, за которым прячется обида.

– Это для твоей безопасности. – В его голосе дрожит обида. Нет больше прежней мягкости. Я пытаюсь заговорить, но не могу: все внутри кричит от этой внезапно возникшей между нами стены. Рион на миг останавливает на мне зеленые глаза, чей взгляд обжигает как лед, – а потом резко разворачивается и выходит, не сказав больше ни слова.

В горле встает горький ком: только что между нами было тепло, и вдруг все обрушилось. Мне хочется крикнуть вслед: «Постой!» – но дверь уже захлопнулась. Я осталась одна.

Глава 7

Утро не приносит облегчения. Рассвет приходит неожиданно, пробуждая меня от тревожного, прерывистого сна. Голова тяжела от воспоминаний ночи, но первое, что я чувствую, – это голод. Чем дольше нахожусь за пределами сада, тем ярче его ощущаю.

Второе чувство – это сладость события, которое вот-вот сбудется после долгого ожидания. Сегодня я попаду в библиотеку.

И последнее – уже въевшаяся тревога. Где-то в замке находится молодильное яблоко у того, в чьих руках может обернуться бедой.

Медленно прохожусь по просторной спальне, разминая затекшие за ночь крылья. Шаги сами приводят к окну. За отворенными ставнями лежит Златоград, оживающий с первыми солнечными лучами. Город дышит, шумит, шепчет свои истории, люди снуют тут и там, проживая свои жизни.

Внимание привлекает птица, которая медленно кружит вокруг дворца, затем садится на карниз прямо напротив моего окна. Снова сорока. Не успеваю присмотреться, как легкий скрип двери за спиной возвращает в действительность.

– Госпожа, – показывается в дверях светлая голова Белавы. – Мы пришли помочь вам умыться и расчесаться, принесли одежду.

За ней семенит еще одна молоденькая девушка, держа кувшин с водой. Ее я вижу впервые, и в голове мелькает подозрение: не могла ли она взять яблоко?

Белава ставит кувшин на стол, а другая служанка бережно раскладывает одежду на кровати. Ткань платья глубокого синего цвета мягко струится, рядом ложится тонкий расшитый поясок. Замечаю, что спина вновь открыта.

– А где князь? – спрашиваю я, стараясь придать голосу безразличие. Хотя, наверное, мое волнение выдают теребящие кулон пальцы.

Девушки, смутившись, пожимают плечами: с раннего утра никто его не видел. Мне делается не по себе – я нагрубила, а он, точно хищник, бродит по замку, выслеживая таинственного вора. Приставил к моим дверям охрану.

Служанка выдергивает меня из дум и подает платье, тогда я решаюсь спросить:

– Откуда же столько одежды с открытой спиной? Ни у кого из вас такой не заметила.

– Вы правы, госпожа, – говорит Белава, учтиво отворачиваясь, пока я скидываю с себя вчерашнее платье, надевая новое, – князь в первый же день, чуть ли не с порога, отдал приказ одежду матери перешить так, чтобы спину не слишком глубоко открыть. Придворный портной так и сделал.

Слова эти выбивают землю из-под ног: значит, он долго хлопотал, чтоб мне было удобно в его мире. На мгновение я не нахожу, куда спрятать взгляд, – в душе поднимается непривычное тепло и стыд. Хочется прикусить язык и не открывать рот больше никогда: зачем же я так с ним?

– Значит, покойная княгиня Василиса носила эти платья? – почти шепотом произношу я. Пальцы замирают на застежках платья.

– Да, госпожа, – отвечает Белава, поправляя складки ткани. – Не волнуйтесь, никто этого не замечает – платья теперь как новые.

Словно это могло утешить. Я тихо вздыхаю, опуская руки вдоль тела, и нахожу себя в зеркале. Одежда на мне сидит идеально впору.

– Великий князь не мог видеть ни вещи, ни портреты усопшей госпожи, – задумчиво продолжает Белава, – но князь Иларион бережно хранил их здесь все эти годы.

– Вот как, – только и могу выговорить я, отворачиваясь к окну. Белава и ее спутница молча кланяются и покидают комнату, а я снова остаюсь одна.

До поры до времени. Тихий, ритмичный стук раздается в дверь, дыхание неожиданно спирает, когда я оборачиваюсь, поспешив открыть. Странная, непонятная мне улыбка озаряет лицо. И как скоро она появляется, так и угасает, когда на пороге вместо князя я вижу хмурого Иринея.

Облик полководца в черных одеждах, словно тень, сливается с полумраком коридора. В его глазах больше нет привычной искорки шутливости, что была в лагере и по дороге в Златоград. Он смотрит на меня серьезно, задумчиво, и мне невольно становится не по себе.

– Доброе утро. – Вижу, как ему самому неуютно, но Ириней склоняет голову в поклоне, и я отвечаю тем же. – Я сопровожу к завтраку.

Утвердительно киваю, уже было готовая выходить, как лицо напротив, насупив брови, приобретает угрюмое выражение. Ириней вглядывается куда-то мне за спину, поверх моей головы. Я настороженно оборачиваюсь, не понимая, что привлекло его внимание. Гулкий стрекот сороки прерывает утреннюю тишину. Птица, устроившись на карнизе, нахально глядит в окно своими черными глазками, раскинув подрагивающие крылья.

Ириней делает шаг вперед и, не дожидаясь разрешения войти, проходит мимо меня к окну. Одним быстрым движением руки прогоняет сороку. Та издает резкий звук и срывается с места, улетая прочь.

– Дурной знак, – бормочет он, закрывая ставни. Я молчу, не зная, что сказать. – Пойдем, госпожа, я проведу в столовую. Князь велел присматривать.

– А сам он?..

Но Ириней, покидая спальню, лишь пожимает плечами:

– Его Высочество не докладывает, – бурчит воевода, ускоряя шаг. Направляюсь следом, погрязнув в мыслях. Вопросов становится все больше. Ответов – нет.

– Он обещал провести меня в библиотеку.

– В библиотеку? Мне об этом неизвестно, хотя я, признаться, знаю многое. Лучше спроси у него лично.

Запутанные коридоры дворца приводят в небольшую столовую. В отличие от величественной пиршественной палаты, здесь все просто и уютно. Дубовые столы, покрытые льняными скатертями, расписные стены. В углах горят слабые лучины, отбрасывая мягкие тени на резные деревянные лавки вдоль стен. Пол устлан толстым ковром, приглушающим шаги вечно снующих слуг. Ноздри щекочет запах хлеба.

Иван, уже сидящий за накрытым столом, бросает на меня приветственный взгляд. Его улыбка кажется бодрой, но в ней я замечаю что-то неуловимо усталое: жители дворца еще не до конца оправились от переживаний за Великого князя, чья хворь ядовитыми лозами окутала не только его, но и всех вокруг. Иван приподнимается с места, жестом приглашая меня сесть, и я неохотно иду вперед.

– Доброе утро, – здороваюсь я, а глаза сами собой скользят по столу в поисках знакомого лица.

Младший князь, перехватив мой взгляд, который невольно задерживается на пустом стуле, мягко произносит:

– Не переживай. – Слышу заботу в голосе Ивана. Его звучание, хоть и не шутливое, так похоже на брата. – Рион всегда появляется в последний момент, привычка такая.

– Я не переживаю, – быстро отвечаю, хотя самой себе не верю, и подсаживаюсь к князю.

Бросаю беглый взгляд на Иринея, который молча занимает место чуть поодаль. Его обычно надменное, веселое лицо теперь серьезно, почти угрюмо, и это подмечаю не только я.

– Ты чего такой хмурый? – Иван с улыбкой обращается к Иринею, который только пожимает плечами в ответ.

– Утро такое, – коротко отвечает воевода и делает глоток чая из дымящейся кружки. Видимо, Ивану не было известно о случившемся ночью, в отличие от Иринея, который теперь, очевидно, станет мне тенью. – День будет долгий. Терпеть не могу торжества.

Не успеваю спросить, в честь чего праздник, как входит Рион – вместе с неотлучной Марфой – и внутри меня тут же отзывается странный трепет и горячий стыд. Князь занимает место за столом.

– Утро доброе. – Ее голос медовый, приторно сладкий. Марфа мостится на стул подле Риона. Далече от меня. – Теплого ветра нам всем, да будет благосклонен Стрибог.

Вот, значит, что за праздник.

– Прошу простить за опоздание, – говорит Рион негромко, хрипло, устало потирая виски пальцами. – Дела задержали.

Я киваю, стараясь не выдать беспокойства. Ириней со звонким хрустом надкусывает яблоко, рядом с Марфой опускается тарелочка с излюбленной черемухой. Сомневаюсь, что за завтраком, да и за любой трапезой, у них по обыкновению так тихо. Осознание того, что я здесь чужая, внезапно облегчает душу. Не из-за ссор – они мне безразличны.

В саду мне не было необходимости искать своего места. Теперь, среди этих холодных взглядов и сдержанных улыбок, я чувствую нечто близкое к привычному одиночеству. Как гора с плеч: они не принимают меня за свою, и в этом есть утешение. Мне совсем не обязательно искать привязанности здесь.

– Я хотела спросить тебя о библиотеке, – начинаю я, обращаясь к Риону.

Не успеваю продолжить, как меня перебивает тонкий назойливый голос:

– Библиотека? Ты что, читать умеешь? – Марфа смотрит на меня с презрительной усмешкой. И прежде, чем Рион успевает ответить, я говорю:

– Слушай, мы все уже поняли, что я тебе не нравлюсь, но, может, помолчишь?

Наступает неловкое молчание, только слышно, как Ириней шумно отхлебывает из кружки, а Иван опускает голову, стараясь не расхохотаться. Марфа багровеет от злости, но не успевает ничего вымолвить.

– Утро ясное, погода прекрасная. Думаю, боярыне будет приятно позавтракать на свежем воздухе. Прикажи накрыть стол во дворе, Горан, – холодным железом раздается голос Риона.

Стул со скрежетом отодвигается по полу. Марфа резко встает и шагает к двери, тяжело дыша. В этот момент на пороге появляется Великий князь, опирающийся на трость. Их взгляды встречаются на миг – в этом коротком моменте читается все: горечь, унижение, и ярость, которую Марфа с трудом скрывает. Она быстро опускает глаза, кланяется и покидает столовую, а за ней спешит Горан.

Как только боярыня уходит, я выдыхаю. Внутри поднимается теплая волна благодарности – не за то, что Рион вступился, а за то, что он остался спокойным и непоколебимым. Кажется, мои слова вчера его не задели, наоборот, он принял их.

Великий князь медленно проходит в зал. Он опирается на трость, едва заметно хмурясь. Иван, замечая его шаткость, вскакивает с места, чтобы помочь.

– Отец, ну зачем ты здесь? Тебе бы лучше позавтракать в покоях.

– Твое беспокойство излишне, – по-доброму журит сына Светогор, – в этом ты пошел в мать – чуткий.

Служанка, помогавшая мне утром вместе с Белавой, заботливо опускает перед Великим князем тарелку с дымящейся кашей. Тишина наконец отдает бразды правления разговорам, мягкому смеху, и я понимаю: Великий князь есть центр не только Объединенных княжеств, но и этой семьи. Мне вспоминается, с каким неистовым и рьяным упрямством Рион желал заполучить молодильное яблоко ценой жизни, и теперь у меня не осталось вопросов, почему он не пошел на попятную. Причина перед моими глазами.

– Отец, – зовет Рион, отодвигая в сторону почти нетронутую тарелку. – Прошлой ночью из спальни Весты было украдено молодильное яблоко. Я приказал усилить охрану и велел опросить слуг, но пока все безрезультатно.

Светогор продолжает спокойно есть, едва качнув головой в такт словам сына.

– Досадно. – Значит, есть кто-то, кто не боится ни князей, ни птицы Сирин.

И тут взгляд Великого князя – проницательный, глубокий, – задерживается на мне. В его зеленых глазах вспыхивает игривая искра, как у старого лиса. Меня вдруг охватывает странная мысль: если Рион будет стареть как отец, то когда-нибудь в его светлых волосах появится та же благородная седина, придающая суровой красоте что-то величественное.

– Вор уже далеко за пределами дворца, – предполагает Великий князь. – В усилении охраны нет необходимости, если ты только не планируешь защищать Весту от кого-то еще, сын. От себя, например.

Ириней поперхивается надкусанным блином, и переходящий в смех кашель вызывает у меня улыбку. Рион же закатывает глаза.

– С чего ты взял, что воришка покинул дворец?

– Я так полагаю, – рука Великого князя тянется к чашке с чаем, – он пришел, взял то, что хотел, и ушел, как будто его здесь и не было.

– Но кто он, если сумел обойти стражу и миновал всех караульных? – протягивает Ириней, задумчиво пережевывая блин, а его лицо медленно омрачается досадой. – Обошел даже меня. Кто он такой или, может, что?

Ириней умолкает. В этом взгляде, натянутом словно тетива, что-то есть, и по глазам Риона вижу: он понимает. Немой разговор повисает над столом. Между князем и полководцем постоянно чувствуется невидимая связь: часто замечаю, как они обмениваются короткими, почти незаметными для окружающих взглядами, понимая друг друга без слов. Возможно, годы, проведенные бок о бок, укрепили это молчаливое доверие. Ириней не просто верный соратник. Ему удостоено место за семейным столом.

Рион, оставаясь внешне спокойным, медленно откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. Он ненадолго сосредотачивается на Иринеe, обдумывая его догадки, привычно закусывает губу, прежде чем твердо произносит:

– Если это человек, он слишком хорошо знает дворец. Если не человек – у нас проблема куда серьезнее, чем просто кража.

Великий князь, продолжая неторопливо пережевывать пищу, поднимает голову и говорит:

– Странные времена настали, когда в собственных стенах мы не можем быть уверены в безопасности. В таком случае пусть охрана действительно будет начеку.

– Займись поисками, – коротко и четко приказывает Иринею Рион. – Опрашивай всех, кто был на дежурстве, каждый стражник должен отчитаться, даже если ничего не заметил. Я хочу знать, как это произошло.

Ириней без лишних слов кивает, отодвигая стул и кланяясь. Он быстро покидает зал, не закончив завтрак, и мои брови ползут вверх: еще недавно воевода хохотал как дитя над шутками Великого князя, а сейчас чуть не сорвался с места, поспешив исполнять долг.

Когда за ним закрывается дверь, Рион переводит взгляд на отца:

– Я собираюсь посетить библиотеку. Моя скромная плата за помощь Весты.

– Разумеется, – отвечает Светогор, – тебе не нужны дозволения.

– И все же, – вежливо склоняет голову Рион, – я здесь гость, Велесовы земли мне дом. Благодарю за твою доброту, отец.

– Благодари ее, – Великий князь кивает на меня, и занесенная ложка с манной кашей замирает в воздухе, так и не попав мне в рот, – если бы не доброта Весты, мы бы здесь не сидели.

Я не нахожу слов, которые подошли бы для ответа в этот момент. Просто кивнуть? Или сказать что-то высокопарное? Но прежде, чем я успеваю обдумать свои действия, Рион, поднимаясь со стула, прерывает этот внутренний вихрь:

– Отблагодарю в библиотеке. Пташка, нам пора.

– Прямо сейчас? – переспрашиваю я, не веря, что он действительно предлагает оставить завтрак посреди беседы.

– А ты хочешь еще подождать? – дразнится Рион, направляясь к выходу.

– Нет-нет, конечно, – поспешно отвечаю я. Поднимаясь, я уже почти на бегу догоняю Риона, как вдруг понимаю, что не попрощалась с Великим князем. Меня охватывает волна смущения, я резко оборачиваюсь и, низко поклонившись, произношу: – Благодарю вас, Великий князь.

В ответ он только легонько кивает, едва заметно улыбнувшись:

– Идите, идите, не задерживайте себя.

Догнав Риона, который уже стоит у двери, спокойно меня ожидая, я бросаю быстрый взгляд на его спокойное лицо и чувствую, как внутри поднимается радостное волнение. Библиотека, старые свитки, тайны прошлого – неужели я найду что-то, что наконец прольет свет на смысл моего существования? Посмаковав эту мысль, перестаю ощущать радость. На ее место приходит сомнение.

Неизведанное одновременно притягивает и пугает. Любопытство спорит со страхом, и я никак не могу понять, какое из этих чувств сильнее.

Хочу ли я знать то, что могу найти?

После пары коридоров мы встречаемся со стремящейся вверх витиеватой лестницей, к концу которой мои колени дрожат. Ступеньки заканчиваются дверьми, и когда мы подходим к ним, внутри все сжимается от предвкушения.

Рион берется за резные ручки и, замерев, оборачивается ко мне с вопросом:

– Готова?

Киваю. Не уверена, что готова, но не время отступать. Как только массивные двери раскрываются передо мной, внутри все замирает.

Огромное помещение, уставленное бесчисленными книгами, освещено солнцем, льющимся сквозь цветные витражи. Библиотека просторная, с высокими арочными сводами, которые тянутся вверх, стремясь к небесам. Высокие резные полки заполняют стены до самого потолка, и каждая книга, каждый свиток здесь – это целый мир, пропитанный тайнами, которые, казалось, ждали только меня.

Ощущаю легкий, прохладный ветерок, проникающий в помещение, зовущий меня войти. Делаю несколько шагов внутрь, сначала неуверенных, а затем настойчивых. Свет, проникающий сквозь стеклянные витражи, заменяющие потолок, заливает библиотеку мягкими, переливчатыми красками. Орнамент на стекле – затейливый, волшебный. Балконы, украшенные золотыми узорами, словно парят в воздухе.

Я представляла себе многое, воображала этот момент, но это место превосходит все мои ожидания. Это место живое. Оно дышит. И я хочу вдохнуть густой воздух старого пергамента, смешивающегося с деревом, полной грудью вместе с ним.

– Впечатляет, правда? – заговорщически спрашивает Рион, довольно улыбаясь моему восторгу. Возведенная им между нами стена дает трещину.

– Да, – только и могу прошептать. Я наконец-то здесь. – Здесь столько места.

– Верно, – отвечает Рион. Он стоит с закрытыми глазами, запрокинув голову кверху, и глубоко вдыхает благоухание библиотеки. – Это место когда-то давно, во времена, когда каждое княжество было независимо от другого, было залом приемов. Еще до рождения Радана отец приказал привести дворец в княжестве Ильмень в порядок, велел перестроить некоторые комнаты, палаты перекрасить. Тогда княжество озерное было столичным. Матушка наша любила из окна их с отцом покоев наблюдать за волнами, перебирая страницы дорогих заморских фолиантов, привезенных в подарок то купцами, то послами.

Стараюсь не дышать, чтобы не спугнуть откровение. Князь открывает глаза и обращает их ко мне. Убедившись, что я завороженно слушаю, он продолжает:

– На время работ в замке отец решает увезти маму сюда, в Златоград. Она была на небольшом сроке. Дворец здесь не был роскошен, зато без лишних шумов и суеты от перестройки. В один из дней, когда отец отбыл по делам государственным, мама с книгой в руках отправилась на поиск места, где могла бы уединиться для чтения. Тогда она и набрела за этот зал. За неимением торжеств он был закрыт. И вот, когда служанка отперла двери, мама так и осталась здесь, приказав закрыть за ней и не тревожить по пустякам. Представляю лицо отца, когда он вернулся во дворец поздним вечером и нашел свою княгиню спящей на полу посреди огромной пустой комнаты. – Рион хмыкает, взгляд его становится стеклянным: князь погружается в мысли и представляет эту картину – мать, лежащую там, где сейчас стелются богато расшитые ковры. – Решение возвести библиотеку пришло само собой. К моменту завершения работ в замке на озере библиотека была завершена лишь на четверть, и это неудивительно: она поистине громадна.

Голос князя стихает. Выпрыгнув из пучины мыслей, он жестом приглашает меня за собой в лабиринт стеллажей.

– Подошел срок родов, – продолжает Рион. – Настало время возвращаться в Ильмень, но матушка не хотела уезжать. Она так мечтала увидеть, как библиотека засияет в лучах солнца, проникающих сквозь стекло на потолке. В конце концов отец уступил ее просьбе. Решили, что она родит дитя здесь, а когда оно окрепнет и библиотека будет достроена – двинутся в столицу.

Рион ведет меня вдоль полок, где древние свитки и книги выстроились в ровные ряды, как почетный караул перед княжеским шествием. Его пальцы ласково скользят по переплетам, словно они старые друзья, с которыми он давно не виделся. Я с упованием слушаю, как трепетно и тепло Рион говорит о матери, и силюсь даже громко не дышать, чтобы не спугнуть мгновение: впервые вижу его таким.

– Рождается мой брат. Отец в невероятном восторге, ведь это не просто первенец – наследник рода, будущий Великий князь, – хмыкает Рион и качает головой, но продолжает дальше. – Время замедляется, материнство отнимает силы и здоровье, но мама справляется. Она крепнет, поправляется, Радан подрастает, делает первые шаги. Даже после того, как завершили работу в замке Ильмень, мама не хотела уезжать. Дни и ночи она проводила среди свитков и фолиантов, просматривая записи, наслаждаясь тишиной и величием этого места. По правде говоря, библиотека стала для нее убежищем: до замужества она не была высокородна или знатна и, по словам отца, быстро уставала быть княгиней. В этих стенах она была просто Василисой, беловолосой пытливой до знаний девой из небольшого селения.

Рион замолкает, и на миг его лицо меняется: задумчивость, мечтательность, с которой он воображает мать, уходит, уступая место горечи. Взгляд становится пустым – мысли тянут его туда, где он не хотел бы снова оказаться. Губы сжимаются в тонкую линию, а пальцы, так уверенно скользившие по книгам, теперь застывают на одном из переплетов. Я, не колеблясь, тихо подхожу ближе и осторожно кладу руку ему на плечо, молчаливо предлагая разделить с ним груз воспоминаний. От моего прикосновения, как от холода, Рион вздрагивает и немного погодя благодарно кивает.

– Отец бы свернул горы и осушил моря для мамы, если бы мог. Но свое счастье она нашла в стенах одной комнаты с бесконечными пустыми книжными полками. Недолго думая, отец приказал свезти сюда книги изо всех дворцовых библиотек: из Белогорья, Велесовых земель, Ильменя и с той маленькой комнатушки, в которой хранились немногочисленные тома в Златограде. Отец воздвиг свод крепких стен, заполнив полки книгами, но по-настоящему библиотека ожила, когда мама вдохнула в нее жизнь и стала ее сердцем.

Мы продолжаем идти вдоль стеллажей, а я ловлю каждое его слово, боясь упустить что-то важное, что-то личное, сокровенное, и прерывать не решаюсь. Я ступаю чуть позади, здесь и сейчас чувствуя связь не только с книгами, но и с тем, что лежит за пределами слов, – с жизнью, вложенной в это место его матерью. Пальцы князя плавно скользят по древним переплетам, он будто пытается укрепить с ними узы, коснуться не кожаных обложек, а пальцев матери, что когда-то листали страницы. Он вдруг останавливается перед полкой, где свитки бережно свернуты и перевязаны, и, не поднимая на меня глаз, продолжает:

– Когда все книги были наконец собраны здесь, в Златограде, это место превратилось в истинное хранилище знаний. Отец объявил этот город новой столицей. Не потому, что здесь был самый красивый дворец, а потому, что библиотека стала символом всего княжества, местом, которое объединяло.

Его рука тянется к одному из потрепанных свитков, и с едва заметным вздохом он разворачивает его. Легкие линии на мятом пергаменте, чуть стертые временем, всплывают перед моими глазами.

– Из этой летописи, – продолжает Рион, осторожно расправляя рукопись, – я узнал о молодильных яблоках и о чудищах, стерегущих их. Свиток написан лазутчиком, которого мой прадед отправил следить за вашим садом.

Мы снова петляем между полок, выходя к массивному деревянному столу. Рион кладет на него свиток, осторожно разворачивает и, чтобы тот не свернулся, прижимает его края старыми томами, раскладывая их по углам. Слова на пергаменте оживают, и внутри меня туго закручивается тревога. Перемешав страх и воодушевление в новое, неизвестное доселе чувство, начинаю читать.

Стиль письма. Сначала я замечаю именно его – торопливые строки. А потом догадываюсь: в слежке не было времени писать красиво и бережно, в моих руках не что иное, как оригинал. Слова немного размазаны, но все же совершенно везде разборчивы.

– Коричневые чернила, – вслух раздумывает Рион, – делали раньше из коры ольхи. Сейчас такие не используют, уж лет сто точно.

Мое внимание цепляет кое-что другое. Небрежные, полные страха слова. Я не могу оторваться, они затягивают меня как трясина, увлекая в темные глубины. «Средняя – холодна, как сама смерть. Ее голос манит, обжигает, оставляя шрамы». Мила. Откуда он знал? Как приблизился и выжил? По спине пробегает холодный пот, будто за мной все еще следит чей-то взгляд. Он почти осязаемый, поднимается от локтя выше, и когда доходит до плеча, я вздрагиваю и съеживаюсь.

– Что с тобой? – спрашивает Рион, и, напуганная, словно чужим взглядом, вижу его пальцы на моем плече. Выдыхаю и успокаиваюсь, но слов не нахожу.

«Младшая – рыжая лисица, хитра и коварна, глаза ее огнем горят и клыки блестят в свете луны. Она смеется, когда ранит». Бажена. Ее веселый смех звенит в моей памяти, полон жизнерадостности и беззаботности. Не понимаю ничего. Даже наблюдая за нами со стороны, невозможно разглядеть несуществующих клыков. Мы никого и никогда не ранили – нам чуждо оружие. И все же он знал, что Бажена, подобно маленькой лисичке, гордится огненной шевелюрой.

– Говоришь, твой прадед отправил лазутчика? – не отрываясь от летописи, спрашиваю я. Непонятный, липкий страх неприятно туманит мысли.

– Верно, мой прадед – Яков Чернецкий. Что-то не так?

В памяти медленно замаячила облик. Я сглатываю, чувствуя, как холод медленно растекается по груди – сколько же прошло лет?

Продолжаю читать. «Старшая – ее ледяные руки раскинуты к небу, ее голос зовет, ее прикосновение обжигает, ее лицо мертво». Слова расплываются перед глазами, но мне нужно найти... что-то, что подтвердит мои догадки или разубедит в них.

Я помню этот вечер – один из редких моментов безмятежности. Я раскинула руки, чувствуя прохладный ветер, бегущий по коже. Лицо мое было обращено к небу, а Лукиан, стоявший рядом, смотрел на меня с улыбкой. И я сказала... что я сказала? «Кажется, можно умереть от счастья», – вот как это было. И вот теперь – «мертвое лицо, холодные руки». Эти слова, вырванные из контекста, вывернутые наизнанку, он вложил в текст.

Он сделал это. Лукиан.

Руки сами собой упираются в край стола в поисках опоры. Слова, как осколки воспоминаний, складываются в невыносимую правду.

Пошатываюсь. Ладони Риона на талии, и он так близко. Пусть – иначе не устою.

Жадно вглядываюсь в свиток, глаза мечутся по строкам снова и снова. Лукиан всегда оставался с нами до самой ночи, не возвращаясь в деревню, где, как мне теперь ясно, он и не жил. «Окровавленные пальцы, лицо, испачканное в алом». В памяти всплывает образ Бажены, как она, смеясь, одним вечером уплетает ягоды, им же пренесенные. Сок медленно стекает по ее руке, напоминая кровь. Вспоминаю, как его лицо расплывается в улыбке, и почти слышу, как он называет ее проказливым бельчонком, шутливо поддразнивая. Но сейчас, перечитывая эти строки, я чувствую, как образы, жившие в моей памяти, ломаются, превращаясь в уродливые силуэты.

Предатель! Влюбив в себя сестру, украл яблоко, сбежал – и оклеветал. Грудь сдавливает, дышать тяжело. Я так погружена в свои мысли, что едва различаю голос Риона. Он что-то говорит, спрашивает. Его слова, как сквозь воду, едва доносятся до меня:

– Веста, ты меня слышишь?! – Его руки, поддерживающие и легонько встряхивающие меня, чувствуются такими реальными, теплыми, и это немного возвращает меня в настоящее, где Рион – моя опора. – Тебе плохо?

Я медленно поднимаю на него глаза. До чего же сильно Рион хочет взять на себя все беды, лишь бы уберечь меня.

– Рион... это он. Он все это написал. – Мой голос дрожит, я сама его не узнаю. Еще немного – и я расколюсь, как треснувший сосуд, который не сумел вместить в себе горькую, липкую правду. – Лукиан. Мы знали, что он предал нас. Но чтобы дважды?

Колени дрожат, и вдруг тьма подступает к краям зрения.

– Веста, – тихим, надломленным голосом повторяет он, скользя руками от талии к плечам и прижимая к себе сильнее. – Все хорошо, я здесь.

Однако легче не становится. В висках гулко бьется кровь, а перед глазами всплывают обрывки: краюха ночного сада, лунный свет сквозь ветви, Мила, кружившаяся от радости, и Лукиан, за которым тянулся шлейф тайны. Мои собственные воспоминания выглядят чужими; привычный мир плавится под ногами, и лишь теплое прикосновение мужских ладоней удерживает от падения. В голове стучит: «Мила, Мила, Мила!» – он всегда звал ее трижды, и хоть слышали мы все, на зов выходила только она.

Мы медленно оседаем на пол. Снизу высоченные стеллажи, заполненные книгами, кажутся еще больше, будто вот-вот покачнутся, упадут и придавят нас собой.

– Расскажи мне все, – просит голос князя где-то над макушкой, приглаживая мои волосы. Его подбородок упирается в мою голову, а сама жмусь ближе к широкой, надежной груди, зарываясь лицом в теплую ткань его кафтана. Вдох-выдох, вдох-выдох. Мерное дыхание князя успокаивает, отгоняя страх. В нем сейчас мое спасение.

И я рассказываю – слова рвутся бурным потоком, вместе со слезами, страхом и глухой обидой, что до сих пор жгла мое сердце. Мне кажется, будто я отдаю ему все свое горе. Ведаю ему о Миле, об их с Лукианом скоротечной любви. Я говорила и говорила, не в силах остановиться, пока не кончились воспоминания, а во рту не пересохло. Рион слушал терпеливо, едва покачиваясь в такт моим словам.

Из витражей перестал литься мягкий дневной свет, его сменил ярко-оранжевый закатный. Сколько же часов я изливаю рассказ, позволяя князю лелеять себя?

Князь ни разу не позволяет себе перебить меня, и только когда останавливаюсь, начинает говорить.

– Пташка, – низко и спокойно произносит Рион, – возможно, сейчас тебе покажется странным то, что я скажу. – Его ладонь медленно гладит меня по волосам. – Но в этом кроется смысл. Лукиан не предавал вас. – Это не элемент утешения, нет, он действительно так считает.

– Не понимаю. – Мне кажется, я задыхаюсь, но руки князя сдерживают, не дают окончательно рухнуть в эту пропасть. Мне жизненно необходимо, чтобы он продолжал верить в мою правду. – Он заставил весь мир думать, будто мы чудовища...

Рион отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза:

– Он хотел, чтобы к вам боялись подходить. Если бы он не убедил их, князь и армия пришли бы за вами с мечами и огнем, чтобы обобрать Древо до последнего яблочка. Была бы бойня. Он выбрал вас, выбрал вашу жизнь.

Прежняя уверенность трещит внутри меня, не желая уступать место новой правде. Мне страшно признать, что все это время мы, – а главное, я – судили Лукиана несправедливо.

Рион бережно убирает слезы с моего лица, подушечками пальцев коснувшись щеки. Я вздрагиваю, не в силах отвести взгляда от мягкой печали, затаившейся в его собственных глазах.

– Не рань мое сердце слезами, – шепчет он, и в этих словах нет ни укора, ни насмешки – лишь искреннее желание развеять мою боль. Теплые ладони на миг задерживаются на скулах, согревая. Я прикрываю веки и позволяю этому короткому ощущению близости быть.

Отчетливо чувствую, как внутри меня, словно робкий росток сквозь промерзшую землю, пробивается тихая, но сильная нежность – не к чужаку, но к тому, кто рядом, кто готов разделить мою боль. И я ужасаюсь оттого, как медлю прежде, чем этот росток растоптать: он не приживется в саду. Там есть место только для яблонь. И для нас с сестрами. Это стоило усвоить давно.

– Это не то, что я искала, – качаю головой и пытаюсь отстраниться. Рион позволяет, помогая встать. – Не знаю, как расскажу об этом Миле.

– Ну, – пожимает плечами Рион и выдает улыбку, – вряд ли это ее убьет. Мила, кажется, сильная девочка. Она хоть и не сразу, но справится с этой новостью.

Очевидно, это так, и мне становится приятно от его проницательности.

– Здесь есть еще похожие свитки? – спрашиваю я, пытаясь вернуться к первоначальной цели.

– О саде и яблоках – нет. Я и этот свиток нашел случайно, потому что он завалялся в секции с медицинскими свитками.

– Может, там и поищем? – спрашиваю с надеждой.

Рион лишь качает головой, присаживаясь на край стола и складывая руки на груди.

– Поверь, ту секцию в поисках чудотворного средства от хвори отца я перерыл, и не раз.

Мои губы сами собой сжимаются: неужели весь путь сюда оказался напрасным? Я по-прежнему не знаю, зачем нам, сестрам, выпало стеречь Древо.

– Но может... – начинаю я, блуждая глазами по полу, стеллажам, даже по потолку, как будто там могу найти ответы.

– Веста, – зовет Рион и, оторвавшись от стола, оказывается ближе, привлекая к себе внимание. Кивает куда-то в сторону, где в углу я замечаю притаившийся сумрак. – Доверься мне. Я что-нибудь придумаю, но не сейчас. День клонится к закату, а впереди празднество.

– Стрибожий день, – вспоминаю я и неловко фыркаю: праздник приходит в самое неудачное для меня время.

– В городе будут гулянья, пиршества и танцы под луной, и ты отправишься с нами. Впереди праздник, и, если честно, я не так часто бываю на подобных гуляньях в хорошем обществе.

Рион озаряется, и от его легкой, почти мальчишеской улыбки что-то теплое разливается внутри. Это кажется таким простым и естественным – позволить себе улыбнуться в ответ.

Не время копаться в тайнах. Сегодня я позволю себе сделать глоток жизни.

Глава 8

Коридоры дворца погружены в небывалую тишину: многие, похоже, ушли в город на праздник, забрав с собой привычную суету. Лишь наши с Белавой шаги гулко отзываются эхом под сводами. Служанка поправляет белого цвета ленты, вплетенные в мои иссиня-черные волосы, и мы движемся к главному выходу. Третье по счету платье с момента моего прибытия – легкое, молочного оттенка, с мерцающим рисунком перьев на лифе и длинных струящихся рукавах – колышется при каждом шаге. Белава исподволь любуется результатом своих стараний.

– Мне вот интересно, – говорю я с легкой насмешкой, – Риону нечем больше заняться, кроме как подбирать мне платья?

Белава загадочно улыбается и поднимает брови.

– Он не подбирает, госпожа. Только сегодня. Остальные одежды портные отдают по готовности.

Вот как. Ну что ж. Значит, княже сегодня хочет видеть меня в белом – я заинтригована.

У массивных дверей нас уже поджидают трое: Рион, Иван и Ириней. Каждый держит в руках странные предметы из меха и ткани. Стоит нам приблизиться, Иван с Рионом приветственно кивают, а Ириней низко кланяется – и я снова чувствую себя слегка не в своей тарелке.

Рион подходит ближе, в одной руке у него что-то рыжее, в другой – нечто белоснежное и воздушное.

– Это тебе. – Он протягивает мне лебединую маску, вырезанную так искусно, что сначала я заглядываюсь на перья, клюв и только потом принимаю. Князь касается моих пальцев, передавая ее, а заодно и волну жара, что поднимается по рукам к шее, а затем – к щекам. – Надень, горожане сегодня в масках, так будет проще скрыться от любопытных взоров. Она отвлечет внимание... от...

Я приподнимаю бровь:

– От чего же?

– От твоей красоты, – неожиданно твердо отвечает он, чего я совсем не ожидаю. Он хотел сказать «от крыльев», я уверена, но теперь дыхание снова сбито.

Прикладываю маску к лицу, чтобы не было видно, как я зарделась. По бокам изделия свисают белые атласные ленты, с которыми Рион вызывается помочь, заходя мне за спину. И только когда князь пропадает из поля зрения, я вспоминаю о существовании Ивана и Иринея, которые тихонько толкают друг друга локтями в бока, тихо прыская от смеха.

– А у вас какие маски? – спрашиваю, не давая им повода для новых шуток. От пальцев Риона, скользнувших вдоль лица, к уху, а затем к затылку, кожа горит еще сильнее, и скрывает это лишь маска. Без нее я, наверное, краснее спелого яблока.

– У меня хорек, – оживляется Иван, прилаживая к лицу маленькую звериную мордочку. – Мое княжество – Белогорье – страждет от крыс, а хорьки у нас в почете: охотятся на тварей знатно.

А я и забыла, что этот молодой добрый мужчина – тоже правитель.

Ириней поднимает к лицу черную маску волка, закрывающую все лицо целиком, в отличие от наших. Глухо бросает в ответ на мой вопрос:

– Волк.

Окидываю его взглядом – иронично думаю, что змей этакий, а на вид-то хорош. Но про себя улыбаюсь, не желая провоцировать.

– Ну что, готовы? – негромко спрашивает Рион, закрепив мою маску. Он надевает свою рыжую, лисью, и только глаза да чуть угадываемая насмешка губ выдают его привычный дерзкий вид.

Мы направляемся во двор. Слабый ветер шевелит полы плащей, подгоняя к воротам. Я вижу перед собой спины мужчин, иду следом, пытаясь на ощупь определить грань между страхом и азартом: впереди меня ждет городская ночь, а позади остается открытая рана. В голове до сих пор шумят слова из летописи.

– Князья! – окликает Володарь, дожидающийся нас у ворот вместе со стражниками. Рядом с ним стоит Марфа, затянутая в роскошное платье с россыпью янтаря, а короткий плащ с оторочкой рыжеватого меха плавно ниспадает с плеч. Маска, искусно вырезанная в форме мордочки белки, сияет позолотой.

– Марфа, – наигранно вежливо произносит Рион, – рад, что ты решила присоединиться.

– Я не могла пропустить такое событие, – отвечает она, одаряя меня колким взглядом и улыбкой: яд, смешанный с медом.

Ворота отворяются, и вот уже мы, в компании четырех стражей, идем по узким улочкам, вымощенным булыжником. Спустя время выходим на площадь, и тут меня охватывает удивление: улицы полны людей в нарядных одеждах и масках, воздух наполнен благоуханием свежих ягод, вина и трав, незнакомых, но таких терпких, что кружится голова.

Люди бросают на меня любопытные взгляды. Шепот разносится по толпе, чьи-то глаза светятся восхищением, кто-то украдкой указывает в мою сторону. Ветер носит фрагменты смеха, музыки, где-то звучат колокольчики.

– Любовные заговоры на ветер, – шепотом поясняет Рион, заметив, как я останавливаюсь у группы женщин, шепчущих над узлами трав. – Это такой стародавний обычай в день Стрибога. А видишь вон те ленты на ветвях? Тоже заговорные – на здоровье.

Сумерки опускаются на город, укутывая улицы и площади. Дети, смеясь, пускаются в беготню с бумажными змеями, и ленты, струящиеся за ними, подхватывает ветер. Некоторые змеи взмывают так высоко, что теряются в темнеющем небе, сливаясь с первыми звездами. Взрослые в ярких праздничных одеждах окружают костры, бросают в пламя душистые травы и зерна, выносят дары на поле, словно надеясь, что ветер подхватит подношения и унесет к самим богам, туда, где светлая дымка растворяет все их желания и надежды.

От этого водоворота красок, напевов, звуков и запахов внутри меня поднимается что-то легкое, почти забытое – не то восхищение, не то тоска. Ветер словно мягкими пальцами ласкает крылья, неся с собой обрывки детских голосов и смех. Мне так хорошо.

Пока ночной праздник расцветает вокруг, мы медленно продвигаемся к главным воротам. Мимо проносятся аллеи и ярко освещенные площади, дома с резными ставнями и балконы, украшенные цветами и лентами. Мужские взгляды цепляются за меня, а в груди растет какое-то новое, тревожное чувство – ведь все это внимание обращено на меня.

Рион незаметно сокращает расстояние между нами. Я ощущаю его руку, осторожно касающуюся локтя. Он ограждает меня от толпы и любопытных взоров, насколько это возможно. В его движении есть что-то гордое и почти собственническое, и я не противлюсь, ведь это желание защитить и оградить.

Главные ворота кажутся огромными и внушительными. Они далеко превосходят те малые, через которые я попала сюда: украшенные резьбой, врата вздымаются к самому небу. Я запрокидываю голову, рассматривая их, и в этот момент Рион наклоняется ближе, полоснув губами край моего уха:

– Не переживай, Пернатая, я не отойду ни на шаг. Наслаждайся вечером. Оставь Сирин где-то далеко, сегодня ты – просто Веста.

– А ты – просто Рион?

– Кто же еще? Никакой короны, – усмехается он и тянет уголки губ вверх. Думаю о том, чтобы в спокойное время узнать, где же его корона на самом деле. – На поле сейчас самое веселье. Там больше места, чем в городе, и все смогут свободно гулять, петь и танцевать у костров. Для некоторых праздник Стрибога – единственная возможность встретиться и поделиться радостями или горестями, которые накопились за год. И единственная возможность стать ближе к далеким и молчаливым богам.

Мы покидаем городские стены и переходим на обширное поле, где уже вовсю полыхают костры и люди в масках переходят из круга в круг, качая головой под завораживающий ритм свирели.

– За теми кострами, слышишь, льется многоголосие? Они поют старинные обрядовые песни, чтобы задобрить Стрибога и попросить у него ясных дней и доброго ветра. – Рион указывает на высокие столбы, увитые разноцветными лентами и зелеными ветвями. – А это – ветровые пояса, чтобы духи помогли разогнать болезни и защитили скот.

Я жадно слушаю каждое слово князя, безустанно оглядываясь по сторонам. В самом сердце поля возвышается большой, обрамленный ярким светом костер. Танцующие в полутьме сплетаются в живой хоровод: чьи-то смех и песня, блики на их лицах, мерцание обрывков лент – все кажется нереальным, сотканным из огня и ночи. Я останавливаюсь, не сводя глаз с искр, летающих над головами, и меня внезапно ошеломляет мысль: жила ли я на самом деле до этого мгновения?

– Кажется, нас ждет волшебная ночь, – вздыхаю, оборачиваясь к Риону, и встречаюсь с его взглядом. Теплые отсветы костра оживают в его глазах и высекают озорные искорки, и я готова поклясться: он смотрел на меня до того, как я повернулась.

Он выбрал смотреть на меня, когда вокруг так красиво.

– Я надеялся, что тебе понравится.

Поле кажется бескрайним. Скошенная трава ровными снопами сложена у края, а в центре возвышаются несколько других костров. Их огонь мерцает, перекликаясь с легкими огоньками бумажных фонариков, что словно светлячки плавают в воздухе. Люди бродят между ними, смеются, поют, приносят подношения на алтари, украшенные свежими цветами и венками из разнотравья. Вокруг раздаются звуки свирели и гуслей, от которых хочется улыбнуться и забыть обо всех тревогах. Ветер ласково обдувает лицо, треплет подол моего платья, играя с тонкими лентами, вплетенными в волосы, и только ленивый не бросает взгляд на мои крылья.

– Красиво, правда? – Тихий голос князя, пробившийся сквозь шум толпы, заставляет меня вздрогнуть. Теплое дыхание касается шеи и убегает с отстранившимся Рионом, и я расстроенно вздыхаю.

– Очень, – шепчу, не решаясь повернуться. – Никогда такого не видела.

Рион делает шаг в сторону, позволяя мне любоваться праздником, но я кожей ощущаю его взгляд – внимательный, изучающий. Почему же мне хочется, чтобы он не смотрел вот так на других?

– Еще один старинный обряд, – продолжает он, чуть кивнув в сторону одного из костров. – Со времен праотцов верят, что ветер, уносящий пепел, приносит счастье и урожай. В эту ночь как никогда близко к нам боги. И забытые ими обряды.

В той толпе мелькает знакомый облик Марфы. Она склоняется к Володарю, что-то шепчет ему. Линия губ напряжена, плечи острые, сведенные вместе: боярыня вновь на что-то зла.

– Давай пройдемся, покажу тебе кое-что. – Рион уводит меня в глубь поля, между рядами снопов, и я теряю Марфу из виду. – Видишь эту арку? Это место особенное – здесь читают самые важные заговоры. Любовные и обереги для детей, к примеру. Говорят, если встать под нее и прошептать свое желание, оно обязательно сбудется.

– Правда? – спрашиваю я. – Неужели можно просто так попросить счастья? У богов, которые лишили нас с сестрами его по праву существования?

– Хочешь попробовать? – Он останавливается, опираясь рукой на старую резную балку. – Тебе не обязательно делиться с нами своим желанием. Просто загадай, и все.

Смотрю на него и вижу, как в зеленых глазах пляшут отблески костра. Неожиданно становится тепло, и я, сама того не понимая, делаю шаг вперед и становлюсь под арку. Закрываю глаза и на миг забываю обо всем. О яблоках, о лживом Лукиане, о прошлом. Чувствую, как ветер мягко трогает лицо, ласкает крылья, и шепчу:

– Пусть мы с сестрами найдем свое место. Пусть никто не сможет причинить нам вреда. Пусть я узнаю правду.

Когда я открываю глаза, вижу Риона, стоящего чуть в стороне, и его лицо кажется удивленно-спокойным. Он кивает, будто услышал каждое слово, и делает шаг ближе.

– Я не в силах повлиять на богов, но обещаю, что сделаю все возможное, чтобы желание сбылось. Веста, я...

Я не успеваю услышать его слова – где-то в толпе поднимается шум. Люди вдруг начинают оглядываться, указывая на что-то в стороне. Перекрикиваются, замирают.

Пламя костров колышется, тени становятся длиннее и гуще. Сердце вдруг сжимается, и я непроизвольно хватаю Риона за руку.

– Что там происходит?

– Не знаю, – хмурится он, переводя взгляд с меня на толпу и обратно. Стража, все время околачивающаяся неподалеку, сбредается к князю. Боковым зрением вижу черную тень Иринея. – Не отходи от меня.

Я успеваю заметить, как где-то за кострами вдалеке вспыхивает яркий свет. Огонь, который не похож на мирное пламя. Огнище, что разгорается там, где его не должно было быть.

– Это поджог! – выдыхаю, чувствуя, как холод пронзает тело. – Там кто-то...

Вдруг мне становится страшно: я понимаю, что в этом огромном огненном круге, куда направлены все взгляды, стоит маленькая фигурка, зажатая между языками пламени. Ребенок.

Все происходит так быстро, что я не успеваю понять.

– Веста, стой! – слышу я голос Риона позади. Не просто зовет – вскакивает в грудь, хватает изнутри, но не больше: ему за мной, взмахнувшей крыльями, не поспеть. Если бы мог, он бы сам встал между мной и пламенем. Но я – быстрее.

Кажется, даже не дышу, все внимание нацелено только на нее. Девочка с белокурыми волосами, застывшая в центре пылающего круга, стоит совсем неподвижно. Не плачет, не кричит. Ее лицо удивительно спокойно.

Взгляд девочки пронзает меня неожиданной зрелостью. Он кажется до странности знакомым.

– Держись! – кричу, едва ли не срывая голос, взмывая вверх и бросаясь прямо в огонь. На миг мне чудится, что девочка... Улыбается? В ее глазах мелькает нечто чудное – вызов или насмешка, и прежде, чем я успеваю осознать это, крылья уже обжигает жар, но я лечу дальше, сквозь дым и пламя, чувствуя, как оно жадно трогает перья. Сильный взмах – и я у самой земли, подхватываю ее, крепко прижимая к себе. Огонь шипит вслед, но я не выпускаю ее из рук. Вскакиваю, снова взмываю вверх, лишь бы подальше от яростных языков пламени, пока все тело не сковано болью. Дышать тяжело, каждый вздох наполняет легкие горячим, горьким воздухом, а крылья подрагивают, и я едва успеваю выбраться за огненный круг, падая коленями на землю.

– С тобой все в порядке? – шепчу, хватая воздух ртом и прижимаю девочку к себе крепче. Она тихо смотрит на меня огромными голубыми глазами, и в них нет страха, нет боли. Только леденящее, тяжелое спокойствие, от которого внутри все переворачивается.

– Княжна... – Тонкий и кристально чистый голос почти не похож на детский. Я растерянно моргаю, пытаясь понять, что это за странное чувство, что ворочается во мне.

– Я не княжна, – почти шепотом говорю я. Отчего это слово отзывается чем-то глухим в памяти? Я моргаю, сбитая с толку. – Как твое имя?

– Яра. – Ее взгляд по-прежнему спокоен. Вместо ответа девочка опускает веки и прижимается к моему боку еще крепче, будто наш разговор исчерпан. А я все еще ощущаю этот странный холодок на душе, пока продолжаю держать ее на руках.

Люди вокруг толпятся, кто-то кричит, кто-то бежит к кострам с ведрами воды, но все их взгляды прикованы к нам. Лица полны удивления и благоговейного восторга, я слышу, как кто-то шепчет, что богиня Лада снизошла к ним на крыльях в этот вечер.

И только в этот момент до меня доходит, что сотни горожан видели меня, летящую в небе. Для каждого теперь очевидно, что мои крылья отнюдь не часть наряда.

– Ты не обожглась? – срывающимся голосом спрашиваю Яру, отчаянно пытаясь не замечать пристальные взгляды толпы.

– Веста! – Рион оказывается рядом быстрее, чем я успеваю обернуться. Падает на одно колено – и его ладони уже сжимаются на моих плечах. Боль. Настоящая, сильная. – Ты что творишь?! Ты вся в огне! Посмотри на себя!

Он хватает меня в объятия сильными руками – резко, отчаянно, до хруста меж ребер. Держит, словно боится, что я снова сорвусь в пламя. Держит так, как если бы мог сгореть за меня – и согласен был бы сгореть.

– Говорил быть рядом, Пернатая, просил! – Он дрожит. Не от холода – от страха за меня. До самых костей. Я чувствую.

С трудом поднимаю взгляд. Все вокруг плывет, цвета тускнеют, звуки тонут, остается только он – и она. Та, чью жизнь я все-таки спасла.

– Я... в порядке... – выдыхаю я. Голос – чужой, губы пересохли. – Яра... она не пострадала?

Рион не отвечает. Только смотрит. В меня, в пепел на моей коже.

К нам подбегают остальные. В этот момент девочка шевелится под рукой, и я ощущаю легкое, размеренное дыхание. Иван тут как тут, мельком касаясь девочки пальцами, ищет на ее теле раны. Я не вмешиваюсь, просто смотрю на князя, пока его лицо не смягчается.

– С ней все хорошо, – говорит Иван, и я ловлю его обеспокоенный взгляд на себе. – А ты... Веста? Как ты?

– Кто это сделал?! – прорывается Ириней, и ярость воеводы так велика, что, кажется, не умещается в нем. Глаза горят голубизной, он рвется вперед, словно охотник, уже почуявший добычу. – Дружина, прочесать все вокруг!

– Ириней, – слышится стальной голос Риона. Одним жестом руки он останавливает вспыхнувшего воеводу. Я поражаюсь, что в князе столько тихой силы, и даже Ириней невольно отступает: – Сейчас не время. Весту нужно вывести отсюда. Пусть остальные осмотрят все. Никто не должен скрыться.

– Мама! – внезапно оживляется девочка. Ее глаза вспыхивают, и она устремляет взгляд в толпу. Я всматриваюсь, пытаясь уловить ее направление, но не вижу никого, кто привлек бы ее внимание. – Мама, мамочка!

Не успеваю среагировать, как девочка вырывается из рук. Я смотрю вслед убегающей фигурке. Она исчезает в море масок и лиц, а я остаюсь стоять на месте, ощущая, как сердце все еще бьется в ушах.

Пламя, дым, крики, страх мой и чужой – все смешивается, но внезапно теплый голос вырывает из этого водоворота.

– Она будет в безопасности, – мягко произносит Рион, подойдя ближе. Я оборачиваюсь, и наши глаза встречаются. В радужках цвета туманных хвойников пляшут пожары. Я почти теряюсь в этом взгляде, забывая обо всем – даже о пепле, горечи в горле и боли в теле. Только он. Не сразу, но замечаю кровь на его губе и очевидный след от зубов.

– Ты напугала меня, – хрипло признается он, заметив мой взгляд, и мелькнувшим кончиком языка стирает алую полоску. Проходит миг, и та вновь проявляется.

Его откровенность застает врасплох. Чувствую, как на щеках появляется румянец, но надеюсь, что пепел его скрывает.

– Прости, – шепчу, не зная, что еще сказать.

Рука Риона нерешительно, будто князь спрашивает разрешения, тянется к моей щеке. Не думая, осторожно веду рукой и кончиками пальцев касаюсь распухшей губы, стирая алую каплю. Кожа князя горячая под моим прикосновением. Он не отстраняется, лишь внимательно смотрит на меня темнеющим взглядом. Между нами повисает мгновение тишины, в котором исчезают все звуки вокруг.

Я слышу только его ровное дыхание. Мне вдруг совершенно нет дела до толпящихся людей вокруг.

– Главное, что ты в порядке, – говорит Рион. Он улыбается, и эта улыбка согревает. Лишь бы мне в ней не сгореть – это чувство опаснее настоящего огня. – Заживет.

Шум толпы вокруг постепенно возвращает нас в действительность. Я не без помощи князя поднимаюсь на ноги и замечаю усталость, навалившуюся на плечи.

– Тебе нужно отдохнуть, – мягко говорит Рион. – Позволь проводить тебя.

Я благодарно киваю.

Люди вокруг провожают нас взглядами. Мы медленно идем бок о бок через поле, затем по улочкам, через площадь, и прохладный вечерний воздух помогает собраться с мыслями. Присутствие Риона рядом успокаивает, а молчание между нами не кажется неловким.

У самого замка он спрашивает:

– О чем думаешь?

О тебе.

– Просто... благодарна тебе, – отвечаю я.

Он на мгновение останавливается, затем тихо произносит:

– Это я благодарен. И до конца своих дней в неоплатном долгу перед тобой. Начну выплачивать его уже завтра. Найду поджигателя. И того, кто бесстрашно позволил себе выкрасть молодильное яблоко перед князьями.

Дворец встречает тишиной. Ни слуг, ни придворных – никого.

Мы поднимаемся по лестнице, и у дверей отведенных мне покоев я поворачиваюсь к нему:

– Спокойной ночи, князь.

– Спокойной ночи, Птичка.

Рион не торопится уходить, поэтому я первой вхожу в комнату и закрываю дверь, прислоняясь к ней спиной, насколько позволяют крылья. На губах играет улыбка, и я не спешу ее прогонять.

Ненадолго замираю, не в силах оторваться от этой тишины – впервые за день. Все стихло: боль в теле, тревога в груди, даже мысли, до того толпящиеся как рыночные торговки, наконец притихли. Я просто стою и дышу.

– Госпожа? – доносится из глубины комнаты негромкий голос.

Оборачиваюсь. В дверях купальни появляется Белава с кувшином в руках, на щеках ее – жар от печи или, может быть, легкий испуг от того, что она боится потревожить меня.

– Я велела стелить вам чистое белье и разогреть купель, – объясняет она, – подумала, вы захотите...

– Спасибо, Белава, – перебиваю ее мягко. – Я действительно хочу.

Вхожу в просторное помещение, где мягкий свет зажженных служанкой свечей отражается от гладкой поверхности воды. Останавливаюсь перед зеркалом, поверхность которого затянута легкой дымкой пара, размывающей черты моего лица. Когда-то в него так же смотрелась княгиня Василиса, отчего смущенно отвожу глаза, будто она все еще могла подглядеть за мной. Белое платье, утром безупречно чистое, теперь покрыто пеплом и золой.

Белава помогает снять его, и ткань мягко скользит по коже, опускаясь на каменный пол. Провожу пальцами по волосам, вынимая мелкие соринки.

– Я позволила себе добавить в воду лаванды и мелиссы, – говорит служанка напоследок, покидая купальню, – отдохните, госпожа. Пусть ночь будет мягкой.

Подхожу к купели, наполненной теплой водой. Благоухание трав наполняет воздух, успокаивая и умиротворяя. Осторожно опускаюсь в воду, и тепло обнимает тело. Вода ласково касается обожженных перьев, и я наблюдаю, как темные следы пепла растворяются, уходя прочь.

Закрыв глаза, погружаюсь с головой, позволяя тишине окружить меня. На несколько мгновений забываю обо всем, просто находясь в состоянии невесомости.

Выныриваю и откидываюсь на край купели, глядя на мерцающие свечи. Мысли возвращаются к Риону. Что будет дальше? Я пришла сюда в поисках ответов, но вместо этого нашла новые вопросы. Сестры ждут меня. Я должна узнать правду о нашем... о своем прошлом.

В библиотеке не нашла ничего. Может быть, здесь нет ответов и мне придется вернуться ни с чем. Мысль о том, что нужно покинуть это место и оставить Риона, вызывает странную... грусть. Пустоту.

– Что же делать? – шепчу, открывая глаза.

Вздохнув, с трудом выхожу из купели под весом мокрых крыльев и заворачиваюсь в полотенце. Подхожу к зеркалу и провожу рукой по стеклу, стирая дымку, встречаюсь со своим взглядом.

– Разберемся завтра, – тихо обещаю себе.

Возвращаюсь в спальню в мягкой белоснежной сорочке, забираясь под покрывало. Лежа в темноте, слушаю отдаленные звуки ночи и позволяю мыслям унестись далеко. Может быть, ответы придут сами, когда наступит новый день.

С этими мыслями постепенно погружаюсь в сон, где пламя и крылья переплетаются с образами темных глаз. И даже кажется, что голос Риона зовет откуда-то издалека.

– Веста...

Я вздрагиваю и открываю глаза. В комнате тихо, лишь лунный свет скользит по полу. Но голос вновь раздается, теперь отчетливее.

– Пернатая, ты спишь?

Понимая, что это не сон, встаю и подхожу к источнику звука – к окну. Отодвинув занавеску, выглядываю наружу. Внизу, под окном, стоит Рион, освещенный серебристым сиянием луны. Взъерошенный, лишенный княжеского лоска, одетый в простую, даже не подпоясанную, белую рубаху. Настоящий.

– Рион? – спрашиваю, удивленная его появлением.

– Прости, что тревожу в такой час, – говорит он тихо, но так, чтобы я слышала. – Но нам нужно поговорить.

– А почему на улице? Твои покои за стеной.

– Я не мог уснуть и вышел подышать, – коротко и нетерпеливо отвечает он. – Можешь спуститься?

И я могу, вот только...

Оглядываю тонкую сорочку, что льется по телу, и понимаю: больше одежды в спальне нет, сегодняшнее платье отправилось одним только Богам известно куда, а прошлые сарафаны Белава как приносила, так и уносила с собой, видимо стирать.

– Подожди, я сейчас.

Пытаюсь смастерить подобие накидки из покрывала, но тщетно – мешает крыльям. Еще пару мгновений борюсь с осознанием неизбежности происходящего и подхожу к окну.

Без лишних слов расправляю крылья, позволяя себе на мгновение ощутить их свободу. Взлетаю в ночное небо, чувствуя, как прохладный воздух обнимает меня, проникая сквозь легкую ткань сорочки. Несколько взмахов – и мягко приземляюсь рядом с Рионом.

– Эффектно, – говорит он, и я не могу не заметить хитрую улыбку, играющую на губах. В ночи его взгляд беззастенчиво чернеет, прокатившись по моим очертаниям, и теперь все, что я вижу, – бездонные темные зрачки.

– Так о чем князь желал поговорить? – спрашиваю, стараясь придать голосу спокойствие, хотя внутри все мгновенно закипает и завязывается узлом. Мы во внутреннем дворике. Одни.

Князь усмехается своей мысли, которая остается загадкой. Рион, словно ведя внутреннюю борьбу с собой, проигрывает и признается вслух:

– Когда ты бросилась в огонь, я испугался. Настоящий страх, такой, что не мог дышать. Я боялся, что могу потерять тебя. Как в далеком прошлом потерял ее.

Мне не нужно объяснений, чтобы понять: речь о матери. Рион складывает руки на груди, закрываясь, и я мельком в его глазах разглядываю печаль, живущую внутри годами. Князь привычно закусывает губу, где недавно красовалась открытая, а теперь подсохшая ранка. Возвращаясь из пучины воспоминаний о княгине, он шумно сглатывает и запускает пятерню в волосы прежде, чем сипло продолжить:

– Можешь считать меня слабым или трусом, но смерть княгини отпечаталась во мне раскаленной тавровкой. Я запретил себе любить так же сильно, как ее, и запер сердце в самом дальнем уголке души.

Под открытым небом становится невыносимо тесно. Рион беззастенчиво наклоняется и приподнимает мой подбородок указательным пальцем, не спрашивая разрешения, в очередной раз поймав в омут изумрудных глаз. А я и не противлюсь.

– Мне хотелось править в Велесовых землях в одиночку, не знать радости отцовства, оградиться от любой любви, кроме как к братьям и отцу. И вот я нахожу тебя.

Не понимаю, как порой он может быть столь обжигающе холодным, сколь в одночасье перемениться в пламень. И я, как извечный, непрерывный поток воздуха, как сильный взмах могучих крыльев, вдруг хочу всегда его распалять.

Неожиданно для самой себя тянусь к его лицу и, едва касаясь пальцем, провожу дорожку от высокой, острой скулы к гордому подбородку, задержавшись у маняще приоткрытых обветренных губ. На нижней снова выступает капелька крови, когда князь нещадно закусывает ее.

– Можешь думать, что я последний мерзавец, – говорит князь, и я вижу, как стойко он держится, сохраняя расстояние между нами, – но внутри все ликовало, когда там, в библиотеке, мы не нашли ответов и я понял, что ты задержишься здесь еще хоть ненадолго. Со мной.

– Я тоже не хочу уходить, – тихо признаюсь, ощущая, как пылает кожа Риона под пальцами. Не знаю, когда успела это осознать. Когда видела бесконечный, плещущийся в его бездонных глазах страх за меня посреди горящего поля? Может, тогда, когда он прижимал меня к себе там, на полу библиотеки? Или и вовсе в лесу, когда до того мало знакомый мне человек, не задумавшись ни на мгновение, усадил на своего коня, промыв открытую рану?

– Так оставайся, – слышу почти мольбу в голосе Риона, от которой ноет под ребрами. Чувствую, как пальцы Риона находят дорогу к моей талии. – Я князь, передо мной нет закрытых дверей. Единственный запертый замок был в моем сердце. И я, силившийся выбросить ключ навсегда, безропотно отдал его тебе, сам того не заметив. Мы найдем ответы на все вопросы, на каждый, на сотню новых – только не уходи.

– Ты же знаешь. Я не могу. – Мысли в голове все твердят, все кричат: «Уходи, оттолкни, тебя ждут сестры, ты не посмеешь предать долг, Боги покарают». И среди них единственно правильная шепчет: «Целуй».

Судорожно вздыхаю. И целую.

Все тело вздрагивает, когда я, приподнявшись на носочках с небывалым рвением, прижимаюсь к его груди. Глаза Риона оторопело расширяются прежде, чем он успевает понять, как мои губы встречаются с его – горячими, сухими, сладкими и одновременно солоноватыми от крови. Интуитивно раскрываю губы, прикрываю веки и подаюсь ближе, когда требовательным движением князь притягивает меня к себе, и я утопаю в этом напоре.

– Останься... – Его голос становится горячим, упрямым шепотом, и внутри все обрывается в ответ. Кажется, мир вокруг исчезает, оставляя только нас двоих: его дыхание, такое обжигающее, его руки, уверенно сжимающие мои плечи, его губы, которые знают, как целовать. Все глубже, горячее, страстнее. Как если бы мы пытались вытеснить все, что стоит между нами, разрушить все страхи и сомнения, сжечь их в огне, как вдруг...

– Это глупо, сумасбродно.

Голос Милы в голове тушит пламя, будто его и не было. Я распахиваю веки и вмиг пытаюсь отступить назад.

– Мне нужно идти, – шепчу, едва удерживая дрожь в голосе. Рион, чье дыхание сбилось, непонимающе оглядывает меня. Идти куда? В спальню? Обратно в сад? Хочется провалиться под землю прямо на этом месте.

Взгляд князя мрачнеет. Рион не отпускает. Наоборот, его руки сжимают крепче, как будто он боится, что я исчезну, если он ослабит хватку. В глазах вижу борьбу: он хочет, чтобы я осталась, но понимает, что не имеет права этого требовать.

– Мне жаль. – Нижняя губа предательски подрагивает. Влага собирается в уголках глаз, я почти чувствую, как вот-вот заплачу от осознания: я наконец нашла свое место.

Но остаться здесь не могу. Поддавшись внезапному порыву гнева, выпаливаю:

– Я искренне сочувствую, что твой отец оказался болен. Иначе ты бы не побрел в библиотеку в поисках ответов, не наткнулся бы на летопись лазутчика и уж точно не оказался бы в тот день на опушке сада.

Отпрянув назад, я было готовлюсь взлететь, но вижу на лице князя странную, новую эмоцию и замираю, стоит ему выставить руки вперед и сказать:

– Стой!

– Я уже сказала, – отвечаю, покачивая головой, и ликую внутри – от еще одного мгновения подле него. Слова режут воздух как ножи, оставляя за собой тишину, в которой отдается рвущаяся на волю тоска: «Не могу остаться».

– Я не об этом. – Рион закатывает глаза и всплескивает руками, изнемогая от моего упрямства. Я узнаю этот жест привычного мне князя – надменного, с глупым, ребяческим нравом. И все же не могу сдержать улыбку, когда вижу знакомую гримасу, как будто поцелуй всего лишь минуту назад и не взбудоражил наши миры. – Мне кажется, я понял.

– Что именно? – приподнимаю вопросительно бровь, едва скрывая волнение. Подумать только, минуту назад я целовала этого заносчивого мужчину, а теперь мы стоим друг перед другом, будто ничего и не было.

Его взгляд мечется, глаза стекленеют – он отгородился невидимой стеной, погруженный в мысли.

– О вашем саде я узнал из летописи лазутчика, которого мой прадед отправил в сад, – наконец выдыхает он, срываясь на резкий шепот. – А откуда прадед знал, что сад есть? Как понял, что в нем есть что-то, что лазутчик должен найти?

Все вокруг будто замирает. Холодное осознание разливается по телу, оставляя за собой рябь из мелких мурашек.

– Откуда... – Осекаюсь, мой голос срывается, и я не могу заставить его звучать твердо. Рион медленно кивает, шагая ко мне, и снова оказывается непозволительно близко. Легкий ночной ветерок заставляет зябко поежиться, лизнув взмокшее тело. Теплые ладони князя тут же ложатся на мои плечи.

– Ответы на твои вопросы все еще можно найти. – Вижу на его лице надежду, правда, не понимаю, какую: что я найду то, что искала, или что останусь с ним. Но осуждать не могу: сама надеюсь на все. – Ильменево княжество – бывшая столица. Раньше все важные документы и летописи хранились там, а некоторые и по сей день лежат в подобии библиотеки. На момент постройки библиотеки в Златограде государственные архивные записи были слишком ветхими для перевозки, и отец приказал оставить их в замке на озере.

– И это значит, что...

– ...мы едем туда, – завершает Рион. Легонько подпрыгиваю на месте от радости и нетерпения. И вдруг победная улыбка украшает лицо князя, когда он добавляет: – Я же говорил, что мы найдем все ответы.

– Не хочу вас расстраивать, княже, – подхватив волну веселья, отвечаю, покидая его руки, – но ответов мы еще не нашли. Только догадки.

В ответ он надменно фыркает и, играя в эту игру вместе со мной, добавляет:

– А догадки – это первый шаг к истине, верно?

– Только если за ними следуют действия, – поддразниваю, покусывая губу, чтобы скрыть улыбку. – Иначе они так и останутся пустыми словами.

– Тогда что же мы медлим? – В его голосе звучит дерзкий вызов, и, глядя на него, я вижу те же страсть и решимость, что кипят во мне. – Пора действовать.

– Завтра?

– Завтра. – Рион позволяет сделать мне пару шагов назад и сам поступает так же. Задержав взгляд на нем еще на мгновение, я взмахиваю крыльями – и вот уже оказываюсь на широком подоконнике спальни. Оборачиваюсь, вновь глядя на князя сверху вниз, и хоть он остался там, во дворике, трепет не перестает душить меня, мешая сделать вдох.

– Спасибо, что спустилась, – говорит Рион, а я так и вижу, как он старается спрятать широкую улыбку, но она все равно рвется наружу. – До утра, Пернатая.

– Спасибо, что позвал, – отвечаю, подхватив маленькую традицию – вторить его словам. И прежде чем князь разворачивается и уходит, добавляю: – И я ни за что на свете не посчитаю тебя слабым или трусом. Никогда.

Укладываюсь в постель, едва ли в силах унять дрожь и озноб. Проходит слишком мало времени, чтобы я могла забыть наш поцелуй – сладкий и терпкий, с металлическим привкусом крови. Дотрагиваюсь кончиками пальцев до еще помнящих томленое касание губ, внутри ругая себя за беспечность голосом Милы, и пытаюсь уснуть, предвкушая завтрашний путь.

Глава 9

Я испытываю леденящий кровь ужас. Воды холодными струями смыкаются вокруг. Неизвестный мужской голос истошно кричит: «Плыви!», когда я раз за разом погружаюсь. Тьма затягивает, сдавливает грудь, утягивая все ниже в пучину, и тогда на глубине я вижу их – два голубых глаза. Не то незнакомой старушки из леса, не то девочки с поля. Не то обеих.

Жадно пытаюсь захватить воздух ртом, но лишь беспомощно глотаю пустоту. И когда наконец дыхание возвращается, перед глазами вдруг возникает лицо Белавы, все повторяющей:

– Проснитесь, госпожа, откройте глаза!

Мой первый вдох кажется горьким и жгучим. Веки дрожат, тяжесть действительности возвращается – я вижу склонившуюся надо мной служанку. Белава бережно приподнимает меня, помогая сесть, и я часто вдыхаю, пытаясь прийти в себя.

Белава говорит что-то еще, но слова сливаются в приглушенный шум. Я все еще не могу сосредоточиться, глаза щиплет от слез, а тело не слушается. Служанка аккуратно проводит ладонью по щеке – ее пальцы прохладны и ласковы, отчего я медленно прихожу в чувство.

– Все хорошо, госпожа. Вы в безопасности. – Ее голос, как колыбельная, успокаивает, хотя где-то внутри еще бушует страх, клокочет паника. – Не нужно вспоминать, это всего лишь сон, что бы в нем ни произошло.

В памяти вспыхивает образ: черные воды, в которые я все поружалась и погружалась, обжигающая холодом бездна. И сияющая пара голубых глаз. Как у Милы или Бажены, только во сне были явно не они. Или... как у Иринея.

– Нет, Белава... Это было по-другому. – Я еле сдерживаю дрожь в голосе, но слова все равно звучат прерывисто. – Это было так реально. Моей сестре Бажене снятся пророческие сны. И этот кошмар, кажется, был из разряда того.

– Вам надо умыться, госпожа. Прохладная вода смоет остатки сна. – Служанка встает, возвращаясь к делам, которые я, судя по всему, прервала своим кошмаром.

Яркие лучи солнца проникают сквозь занавеси, а в комнате слышится легкий шелест одежды: Белава приводит в порядок мои новые вещи, складывая их в дорожный сундук. Я делаю глубокий вдох, и легкие наполняются свежим воздухом.

– Помогаешь мне собраться в путь? – Мой голос все еще хрипловат, но я стараюсь улыбнуться, встречаясь с ее взглядом.

– Да, госпожа. Великий князь желает видеть вас. Он ждет внизу, чтобы проводить нас.

Слова Белавы заставляют встрепенуться.

– Нас? – Я не скрываю радости, и на лице Белавы тут же расцветает улыбка, в ее глазах мелькает легкий огонек предвкушения.

– Верно. – Ее голос звучит чуть быстрее обычного, выдавая внутреннее нетерпение. – И я несказанно этому рада, мне не доводилось бывать в Ильменеве, а уж в замке на озере – и подавно. Слышала, его стены будто вырастают прямо из воды, отражаясь в озере как в зеркале... – Она на мгновение замолкает, наверняка представляет это чудо, а затем, склонившись чуть ближе, добавляет дрожащим от легкого волнения голосом: – Мы отправляемся в самое сердце объединенных княжеств.

– Как это? – уточняю, лениво поднимаясь с постели. Белава тут же подносит кувшин с теплой водой. – Я думала, Златоград – сердце.

Я ополаскиваю лицо, руки, полощу рот настоем мяты и дубовой коры, прогоняя сонливость.

– Златоград стал столицей лет тридцать назад, – пожимает плечами Белава, – а Ильмень был ею очень долго.

На деревянном столике рядом лежит простой дорожный сарафан из мягкого льна с вышитыми золотыми нитями по подолу и лифу узорами. Плотная, но приятная на ощупь ткань ласково касается кожи, когда я натягиваю наряд поверх сорочки, перевязываясь шерстяным поясом, украшенным серебряной застежкой. Белава было подает сапоги, но я отказываюсь: босыми ступнями уже никого не удивлю.

Во внутреннем дворе царит напряженная суета. Мы выходим туда, куда я впервые попала, очутившись в княжестве, и движемся прямиком к повозкам. Значит, покидаем Златоград без почестей и пышных проводов – через малые ворота. Стражники проверяют снаряжение, перешептываются, сверяются по спискам. Две повозки уже запряжены, и конюхи держат под уздцы отдельных лошадей, готовых тронуться в путь. Замечаю среди них Чернокрыла и Вия, нетерпеливо бьющих копытами.

– До определенного момента, пока не доедем до ненаселенной местности, вам придется ехать в повозке, – объясняет Белава, и я молча киваю, наблюдая за обстановкой вокруг.

Ириней олицетворяет собой весь порядок этого двора. Высокий, с хищным прищуром, он отдает приказы:

– Да чтоб вас, неужели так тяжело запомнить с первого раза и не вынуждать меня лаять как собаку?! – Строгий, сосредоточенный, он не видит никого, кроме своих воинов, с точностью исполняющих его распоряжения. Ну или почти исполняющих.

Я останавливаюсь в компании Белавы чуть в стороне, стараясь не мешаться. Боковым зрением замечаю кланяющихся слуг, поворачиваю голову в надежде увидеть Риона, снова позабыв, как дышать, но вижу вошедшего во двор Ивана, одетого в светло-зеленую расшитую рубаху. На одном плече князя покоится камзол. И пока он идет через двор к Иринею, приветственно махнув нам с Белавой, я впервые за все время отмечаю его ровную осанку. Рука Ивана тянется к плечу Иринея, привлекая внимание. Их слова теряются в гомоне, но я вижу, как на лицах отражается смятение, от которого становится неспокойно.

И все же взгляд сам собой ускользает, выхватывая лица в толпе: я ищу его. Риона. Воспоминание о вчерашнем поцелуе дрожью пробегает по губам, оставляя едва уловимое покалывание и всплеск волнения. Как теперь смотреть ему в глаза? Что, если он считает это ошибкой? Что скажет? Мне достаточно было бы одного взгляда, чтобы понять.

И когда князь наконец появляется в поле зрения, замереть приходится всем вокруг. Он не один.

– Рион, остановись! Послушай же! – Марфа мчится за спешно идущим князем, ее руки цепляются за подол платья, но ткань все равно путается в ногах, она то и дело спотыкается, едва не падая. Срывающийся голос пропитан отчаянием: – Рион, остановись! Послушай же, умоляю!

– Приказ! – гремит голос князя. По крепко сжатым кулакам и выступившим на висках венам понимаю: его обуял гнев. Сейчас передо мной не Рион. Князь, непоколебимый правитель Велесовых земель, отдает распоряжение своему народу. – Боярыню в повозки не пускать. Покои во дворце отнять. В поджоге, подстроенном ею, чудом никто не погиб, а потому останусь милостив.

Марфа трясет головой, ее губы судорожно шевелятся, глаза наполняются слезами. Она будто не верит, что это происходит с ней.

– Нет, ты не понимаешь! Я не хотела... Я только... Это ошибка! – Ее голос срывается, она пытается вдохнуть и снова прорывается: – Позволь объясниться! Это она! Это все она!

Тонкий пальчик вдруг указывает на меня. Осознание, что ревность толкнула ее на этот поступок, ударяет под дых. Рион, не отрывая взгляда, смотрит на нее с такой отчужденностью, что лицо Марфы искажается от отчаяния.

– Ошибкой было твое появление здесь, Марфа. И я готов исправить это. Немедленно. – Князь чуть подается вперед так, что его тень падает на нее. – Никто не посмеет ставить под угрозу безопасность княжества. И ее безопасность – тоже. В противном случае любой будет иметь дело со мной.

Когда я понимаю, что речь идет обо мне, прижимаю к приоткрытому рту ладони. Марфа отступает на шаг. Она бросает короткий взгляд на окружающих, как будто надеясь на чью-то поддержку, но наталкивается лишь на холодные взгляды стражников и прислужников. И последней натыкается на меня.

– Пожалуйста... – шепчет она Риону, пытаясь возразить, но ее голос тонет в звенящей тишине. – Ты мне... нужен.

– Уведите ее. И пусть больше не появляется на глазах, – бесцветно произносит Рион.

Я, ошарашенная, прирастаю к месту. Мольба в глазах Марфы сменяется злостью, кровь приливает к прекрасному лицу. Она игнорирует стражников, что обходят ее с двух сторон, и продолжает смотреть на Риона. Потрясенная происходящим, я несколько раз моргаю, как если бы только открыла глаза, жадно пытаясь проснуться.

– Если не пойдешь сама... – предостерегающе говорит Ириней, появившись у князя за спиной. Голубые глаза опасно сияют исподлобья. – Они тебе помогут. Не обещаю, что ласково.

Марфа медленно пятится назад, пытаясь укрыться в тени, но никуда не прячется от того осознания, что в глазах каждого из присутствующих она виновна. Виновна без суда и оправданий. Шаг за шагом она отступает, стискивая дрожащие пальцы в кулаки.

Когда стражники приближаются, чтобы выполнить приказ, Марфа резко поворачивается, дернув плечами так, словно они уже схватили ее.

– Она даже не пытается отрицать, – слышу я шепот Белавы сбоку от себя, – бессовестная.

Марфа скоро идет прочь. Когда она наконец пересекает границу двора, ее гордая осанка вдруг ломается, плечи опускаются. Она больше не оборачивается, но я вижу, как шаги теряют твердость: боярыня силится уйти как можно быстрее, прежде чем слезы прорвутся наружу.

Стражники следуют за ней как тени, пока не скрываются за поворотом, а вместе с ними уходит и ее безответная мольба.

Жизнь двору возвращает тихий, вопрошающий голос возникшего из дворца Великого князя:

– Что здесь произошло?

– Правосудие. – Даюсь диву, как скоро настроение Риона меняется. Его глаза даже не бегают – он сразу находит меня. Он подмигивает и одаривает косой, надменной улыбкой, которой обладает только он. Это ответ на мои вопросы. – Я нашел зачинщика вчерашнего поджога на празднике. Тебе наверняка доложили.

Светогор величественно спускается с крыльца, и люди вокруг расступаются.

– Зачинщика? – с искрой любопытства уточняет Великий князь. Он приближается к сыну ровным шагом с прямой осанкой: Светогору очевидно гораздо лучше. Рион так и стоит посреди двора в компании Иринея и Ивана, и я позволяю себе рассмотреть его облик – косоворотку из темного бархата, украшенную тонкими серебряными вышивками, которые мерцают в свете утреннего солнца. Замечаю, что и Рион не отказывает себе в удовольствии рассматривать меня, и, поведя бровью, с вызовом вскидываю подбородок. Проигрываю в этой игре, когда князь, опустив голову, кидает на меня взгляд исподлобья, бесстыдно исследуя наряд, и закусывает губу.

– Боярыня Марфа, – продолжает Рион, возвращая внимание к подошедшему отцу. – Она затеяла все ради собственной выгоды, пыталась очернить нашу гостью. Но ей не удалось.

– Интересно, – задумчиво отвечает Великий князь. Взмахивает рукой, подзывая слугу, и рядом тут же возникает мужчина средних лет: – Родиона ко мне позже.

Помню это имя – отец Марфы и советник Великого князя.

– Остальным – работать! Что замерли? – Светогор, внимательно оглядев двор, задерживает взгляд на сыновьях. Услышав приказ, слуги возвращаются к сборам, дружинники звенят оружием. Неизменно остаются стоять только князья, Ириней да мы с Белавой.

– Пойдемте, госпожа, – подталкивая меня под локоть, говорит служанка, – Великий князь ведь вас хотел видеть.

Присоединяясь к остальным, несмело кланяюсь Великому князю. Рассматривая его вблизи, отмечаю чудесное сходство с сыновьями – теперь, когда хворь отступала все дальше и дальше, а морщины хоть и не пропали, но разгладились, Светогор выглядит статно. Ни возраст, ни худоба, тронувшая мужское тело за время болезни, не могли убавить гордого достоинства.

– Вестушка, – ласково зовет меня Великий князь, протягивая руку, и я, найдя одобрение в глазах Риона, вкладываю ладонь в ответ. – Уж не знаю, свидимся ли еще, да отблагодарить тебя хотел.

– В этом нет нужды. – Не могу сдержать улыбки. Его что-то забавит в моем с его отцом общении, потому что вижу, как он прыскает в кулак.

– Ах, дитя, не тебе судить, что надобно, а что нет. – Великий князь тянет меня за собой так, что я чуть не оступаюсь, заводя мою руку себе под локоть. Теперь я понимаю, что смешит Риона: его отцу трудно перечить, когда он хочет причинить благо.

Великий князь неторопливо ведет меня по двору, приговаривая:

– Пройдем кружок, не больше. – Слова его ласково журчат, и я, не зная, что ответить, просто киваю, позволив себе расслабиться рядом с ним. – Как тебе Златоград?

– Город красив, – неуверенно произношу и честно признаюсь: – Но мне не полюбился.

В ответ Светогор лишь задумчиво кивает.

– Чувствую, Ильмень западет тебе в душу.

Мы бредем по двору и через время останавливаемся у старого единственного дерева в уложенном камнем дворе, под которым Великий князь вытаскивает из кармана маленький, богато украшенный сундучок. Его поверхность испещрена сложным орнаментом, напоминающим волны, цветы и птиц, – тонкая ручная работа.

– Это тебе и твоим сестрам. – Он бережно протягивает сундучок, и я осторожно принимаю его. Прохладная поверхность ласкает пальцы.

– Что это? – уточняю я и не спешу отказываться от подарка, заведомо понимая, что это бесполезно.

– Открой – и увидишь, – с доброй усмешкой кивает он.

Я медлю и с особым трепетом приподнимаю крышку. Внутри, на бархатной подложке, лежат три тонких ожерелья из янтаря, переливающегося в лучах солнца. Каждое – мастерская работа. Звенья искусно переплетены серебром, а в центре подвески в форме...

– Яблоки, – опережая вопрос, отвечает князь. Я непонимающе вздергиваю бровь. – Малая благодарность за тот плод, что меня к жизни вернул.

Осторожно провожу пальцами по украшениям. Внутри что-то екает, когда я вновь поднимаю глаза на Великого князя и вижу добрую, по-отечески открытую улыбку.

– На радость тебе и твоим сестрам, коль большего вам не нужно, – произносит князь, а в голосе слышится теплая грусть. – Как бы далеко вы не были, эти яблочки помогут вам помнить друг о друге.

Я не нахожу слов. В груди теплится благодарность, радость и что-то еще. Неизвестная мне новая тоска. Великий князь замечает смятение и, чуть наклонившись, добавляет:

– Береги их, дитя. Своих сестер. Коль мои сыновья не близки, так позволь сердцу порадоваться за вас.

В груди щемит. Что бы ощутили сейчас Бажена и Мила? Ловлю себя на мысли, что Бажена понравилась бы Великому князю. Сквозь образовавшийся в горле ком выдавливаю тихое:

– Спасибо...

– Вот и чудесно.

Мы медленно, как старые добрые друзья, держась под руки, возвращаемся к повозкам, вокруг которых толпится дружина. Ребята уже ждут нас, и в их позах читается разная степень нетерпения: Ириней крепко удерживает под уздцы норовистого Вия, в котором бушует неуемная сила, и спокойного Чернокрыла; Иван сидит легко и расслабленно, ссутулившись, на ступеньке повозки; Рион, лениво облокотившись на колесо повозки, смотрит на нас с Великим князем.

– Едем? Или вы так и будете ворковать? – ворчливо уточняет Рион.

– Ты вообще ее видел? – отмахнувшись от сына, шутливо отзывается Великий князь, и я было изумляюсь, как он продолжает: – Настоящее преступление – не ворковать, сын. И ты, надеюсь, не преступник.

Невольно посмеиваюсь, наблюдая, как брови Риона ползут вверх, извиваясь удивленной дугой. Он хмыкает, очевидно не ожидая от отца такого, и вкрадчиво растягивает:

– Это она преступница. Бесстыдно кружит голову.

Смеяться более не тянет. Меня по крайней мере, потому что прыскающий Ириней, передразнивая князя, шумно чмокает нос Вия. Рион, кажется, не слышит воеводу. Его взгляд по-прежнему прикован ко мне, и этот немой разговор, полный вызова и притяжения, обрывает все нити, связывающие меня с действительностью.

В чувство приводит лишь голос Светогора:

– Я хочу, чтобы ты передал кое-что Радану.

Задорный, беспечный настрой Риона в одночасье улетучивается. Из-за пазухи Великий князь достает запечатанный конверт. Пергамент, плотный и чуть шероховатый на вид, отливает молочным цветом. На обороте сверкает восковая печать – темно-алый круг с выгравированными по краям языками пламени. В самом сердце узора – знак Перуна: пересеченные молнии, заключенные в круг, а над ними – резной дубовый лист. Рион принимает конверт из рук отца и безучастно добавляет:

– Что-то еще?

– Берегите себя, – предупреждающе наставляет его отец, – и береги брата. Сокол с вестью о вашем визите улетел ранним утром.

Иван, молча наблюдавший за разговором, благодарно кивает отцу, поднимаясь на ноги.

– В добрый путь, мои дорогие дети!

Как только Великий князь отходит назад, мы начинаем рассаживаться. Пока один из слуг открывает дверцу первой, более просторной повозки, я слежу за тем, как Рион подходит к Чернокрылу, которого придерживает Ириней. Князь умело проверяет седло, проводя рукой по креплению и слегка подтягивая подпругу, прежде чем забраться на коня. Рион приподнимается в стременах, легко проверяя посадку, наклоняется вперед, чтобы погладить Чернокрыла по шее.

– Госпожа, прошу. – Возвращаю взгляд к повозке и вижу перед собой предложенную слугой руку помощи.

Гордо приподнимаю подбородок, отказываясь от помощи. А затем, пока пытаюсь забраться внутрь и сесть на сиденье повозки, крылья оказываются неожиданным препятствием. Иван, по всей видимости составляющий мне компанию в дороге, замечает неловкость. Он торопливо протягивает руку, чтобы помочь, и на сей раз я не отказываюсь, нервно кивая. Мучительно понимаю, что крылья мешают разместиться и сесть прямо невозможно: они то упираются в борт, то неудобно сгибаются.

– Все в порядке? – тихо спрашивает Иван, залезая следом и усаживаясь напротив.

– Вполне, – коротко киваю, хоть это и очевидно не так.

Внутри повозка оказывается просторной, но все же для двух могучих крыльев тесна. Два сиденья расположены друг напротив друга, обитые мягкой тканью. Я стараюсь устроиться поудобнее, но крылья, расправляясь, занимают почти всю «мою» сторону. Иван лишь сочувственно улыбается, наблюдая за попытками уместиться.

Рион, не обращая внимания на нашу возню, разъезжает на коне по двору, проверяя последние приготовления. Удостоверившись, что все в порядке, командует отправление. Повозка легонько трогается и только тогда подъезжает ближе. Я раздраженно выглядываю из окошка повозки, обращаясь к нему:

– Вот сейчас я бы не отказалась от поездки на Чернокрыле.

– Не такой уж он и дикий, да? – саркастично отзывается князь.

– Отнюдь, – обиженно надуваю губы в ответ. – Почему я просто не могу спеть, если кому-то взбредет в голову напасть на меня?

– Дай-ка подумать, – наигранно отвечает Рион. Его руки уверенно держат поводья, плечи расслаблены, а спина прямая. Вспоминаю, как эти пальцы бессовестно скользнули к моей талии там, под окнами спальни, и встряхиваю головой, прогоняя непрошеные мысли. – Спеть и отправить нас всех в мир иной? Отличная мысль!

Закатываю глаза, пока Рион, ударив Чернокрыла по крупу, пускает его в легкий галоп. Раздраженно откидываясь на сиденье и вспоминаю о присутствии Ивана. Тот легонько закусывает большой палец, сдерживая хитрую улыбку.

– Несносный, – цокнув языком, оправдываюсь я.

– Да, тот еще зазнайка, – соглашается Иван. – Но то, что между вами происходит, у нас называется заигрыванием.

Чудесно. Скривившись, отвожу взгляд от довольного Ивана, чтобы попытаться полюбоваться природой за окном. Судя по всему, дорога будет долгой. Но даже так я ее предвкушаю.

К моменту, когда копчик затекает так, что перестает ощущаться вовсе, я готова проклясть тот день, когда покинула сад. Там, в нашей обители, невидимые силы оберегали нас с сестрами от боли. А здесь, в мире людей, боль стала спутницей – тихой, но настойчивой.

В полумраке повозки слышно равномерное дыхание Ивана. Он сидит ссутулившись, его светлые локоны мягко касаются закрытых век. Одна рука – на подлокотнике, вторая безвольно свешивается к полу. Он, кажется, забылся так глубоко, что не слышит ни скрипа колес, ни бормотания возницы. И я завидую.

Повозка покачивается и замирает. Дверца тут же распахивается. Снаружи стоит Рион. За его спиной, в отблеске факела, – Ириней. Воевода опирается на плечо друга и нарочно громко говорит:

– Уснул, князюшка? – Иван вздрагивает. Его глаза распахиваются, он резко выпрямляется, неловко выдергивая руку из-под себя:

– Что случилось?

– Привал, братец, – поясняет Рион, подает мне руку и кивает в сторону Ивана: – Хотя, по-моему, он был у тебя и до остановки, как я погляжу.

Я вкладываю пальцы в ладонь Риона – не из нужды, а чтобы принять жест. Без опоры спрыгиваю на землю и сразу расправляю крылья. Не сдержавшись, отталкиваюсь и взмываю вверх. Порыв ветра играет в волосах. Снизу – возгласы, кашель.

– Пыли наглотались? – окликаю. – Вот и мы, когда вы унеслись вперед на конях, оставив нас трястись в повозке.

– Я тебя понял, – сверху вниз наблюдаю, как Рион разводит руками, – больше никакой повозки. Только полет.

Смеюсь, делаю пару широких взмахов, наслаждаясь легкостью, и опускаюсь на землю. Сердце стучит от восторга. В сумерках разглядываю округу: дружина уже начала разбивать лагерь. Склоны холмов, поросшие густой травой, плавно переходят в небольшую рощу, где раскидистые дубы и клены переплетаются ветвями, образуя зеленый шатер. В воздухе смешиваются благоуханием полевые травы и стрекочут первые светлячки.

Боковым зрением вижу, как Рион приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого слышу подоспевшую Белаву:

– Госпожа!

Подобрав платье, она спешит ко мне, держа в руках странный сверток, перевязанный тонким шнурком.

– Пока шатер разворачивают, – шепчет служанка, – уединимся в повозке. Освежим вас после дороги.

На ткани свертка видны влажные пятна, от него веет прохладой и тонким благоуханием свежей мяты. Белава приоткрывает сверток, демонстрируя бережно сложенные влажные платки, пропитанные травяным настоем.

– Ну, если женщинам надо уединиться, – прокашливается Ириней, – мы поможем дружине.

Рион с ленивой усмешкой обводит взглядом дружину, которая уже вовсю суетится у шатров.

– В этом «мы» кто-то явно лишний. – Рион лениво оглядывает суетящихся воинов. – Я бы тоже не отказался уединиться.

– Если ты еще раз скажешь «мы», – Иван фыркает, – он сбежит в лес и не вернется, пока ужин не готов.

Ириней пожимает плечами, бросая на Риона задумчивый взгляд.

– Уединиться, говоришь? – усмехается воевода, оглядывая нас с хитрым прищуром. – А мы тогда как, на страже?

Рион отвешивает сильный, но шутливый подзатыльник другу.

– Я уединюсь с самим собой. Долг велит мне сохранять силы для важных решений. Вы же не хотите, чтобы ваш князь потерял бдительность?

– Как будто он когда-то был шибко бдителен, – бросает Ириней Ивану, но слышим мы все.

В ответ – мгновенная хватка за ворот, притяжение. Взгляд у Риона серьезен, но губы предательски выдают улыбку. Я замираю. Белава цокает языком, осуждающе качая головой.

– Повтори.

– Я же не солгал, – усмехается Ириней.

Рион толкает друга в плечо, и тот едва не спотыкается. Иван, наблюдающий за всем со стороны, коротко фыркает:

– Как дети малые.

– «Как дети малые», – передразнивает младшего князя Ириней, уклоняясь от очередного рывка Риона.

Смеются все, даже я. На мгновение кажется: передо мной не воин, не князья – просто мальчишки. Беззаботные, живые. Как мы с сестрами.

Мила и Бажена наверняка не находят себе места, пока я здесь. Обернутая в новую одежду, счастливая и, кажется... влюбленная? Несколько раз мысленно произношу слово, пробуя на вкус. Значит, вот так чувствовала себя Мила, окрыленная Лукианом, даже стоя на земле?

Рион, широко улыбаясь, пытается поймать Иринея за руку, но тот уверенно уворачивается, а затем резко наклоняется, собираясь подставить князю подножку. Рион неожиданно спотыкается и, потеряв равновесие, все же хватает Иринея за плечи, увлекая за собой на землю.

– Сдаюсь, сдаюсь! – громко смеется Ириней, пока Рион прижимает его к траве. Может, все и правда не так сложно, как кажется? Может, стоит просто позволить себе хотя бы на мгновение ощутить эту легкость, которой живут они? – Победил, князь!

И тут – шаги. Володарь, выходя прямиком из теней, говорит:

– Князь... – Ему не сразу удается привлечь внимание мужчин, запыхавшихся после борьбы. Рион, завидев оруженосца, спешно поднимается с земли, отряхивая рубаху от травинок, пока Володарь отчитывается: – Велимир просил передать, что шатры стоят, костры зажжены – лагерь готов.

– Вот видишь, – кивает он Иринею. – Мы все же молодцы. Лагерь разбит, в том числе и благодаря нам, разумеется. Мы мастерски не мешали!

– Ну да! Без тебя бы не справились, – хмыкает Ириней.

– Вот-вот, а вы – в землю меня, как простого ратника. – С притворной серьезностью Рион протягивает руку Иринею, помогая тому встать. Воевода ухмыляется, но все же цепляется за ладонь.

– Не преувеличивай, – отзывается Ириней. – Ты просто отрабатывал свой главный боевой прием – сдаться.

– Ладно, раз уж мы тут в компании великого гения, – вклинивается Иван, когда в ответ на колкость Иринея Рион вскидывает руку для очередного шутливого урада, – то нам лучше сразу узнать его план на вечер. Что скажешь, княже? Разжечь костер для долгих переговоров или все-таки поберечь тебя до утра?

Рион, поразмыслив, уточняет у Володаря:

– Велимир у главного шатра?

– Там, княже.

– Разведи огонь. Чуть в стороне от остальных. Для... тактических бесед. – Рион кивает на Ивана с Иринеем.

Володарь сдержанно кивает, скрывая улыбку, и мне вдруг интересно: что это за такие беседы у костра, что ведутся вдали от остальных?

– Будет исполнено.

Словно вспомнив о нас с Белавой, заскучавших от мужской ребяческой борьбы, Рион добавляет:

– Отправляйтесь в шатер. После ужина жду вас у огня.

Я провожаю его взглядом до тех пор, пока он не исчезает в темноте, толкаясь с братом и другом. Только тогда позволяю себе последовать за Белавой и юркнуть в шатер.

Внутри уютно, а пол устлан мягкими коврами. Воздух вскоре пахнет мятой и полынью: служанка торопится все расставить и зажечь небольшую курильницу. На узком столике в углу помещаются гребни, ленты, маленькие скляночки с маслами. И все бы ничего, но одна только очередная смена наряда выводит из себя.

– Скажи на милость, а обязательно каждый раз переодеваться?! – возмущенно восклицаю я, пока Белава с терпеливым достоинством расстегивает застежки моего дорожного платья. – Это же просто дорога, а не пир какой. А даже если и пир – я, что ли, в списке блюд?! Иных причин меня прихорашивать не вижу!

– Госпожа, вы же княжеская гостья, – терпеливо отвечает та, снимая платье с моих плеч и подавая тонкую льняную сорочку, – вам нужно выглядеть достойно.

– Перед кем?! – Я выдыхаю, чувствуя, как гнев разливается по венам. – Перед этим шатром? Или перед кем-то, кто и так знает, что я не такая, как все?

– Перед собой, – отвечает она. Тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что мне остается только замолчать. – И перед князем.

Я закатываю глаза, пытаясь не показать, как дрогнули губы. Белава медленно обвивает мой стан поясом, застегивает серебряную застежку ловко, быстро, приговаривая:

– Нельзя показывать усталость и измождение мужчинам своим видом.

– Почему, скажи на милость?

– Потому что они боятся женской силы, – произносит она, чуть склоняя голову. – Боятся и называют ее слабостью. Но моя госпожа сильнее любого из них.

Слова эти – камень, брошенный в воду. Долгие круги удивления расходятся в груди, пока я изумленно изгибаю бровь, не ожидая услышать такой ответ. Сжав лежащую на моем плече ладонь Белавы, я благодарно киваю.

– Пойдете к костру? – спрашивает она, возвращаясь к делам.

– Да. А ты со мной?

– Не думаю, госпожа. – И, помедлив, добавляет: – Но могу попросить у вас кое-что?

– Конечно, – без раздумий отвечаю я человеку, кто ежечасно помогает мне в самых простых вещах. Безусловно, я отвечу на любой ее вопрос. Она вдруг заливается робким смешком, кашляет и, склоняясь ближе, почти шепотом спрашивает:

– А можно... потрогать ваши крылья? – Ее глаза блестят от любопытства. Я не сдерживаю улыбки и, смущенно пожав плечами, киваю.

Служанка осторожно касается кончика крыла пальцами, явно ожидая чего-то иного. В глазах мелькает удивление.

– Как настоящие... – шепчет она, а потом, спохватившись, добавляет: – Как у птицы!

Я смеюсь, и ее глаза, полные любопытства, навсегда отпечатываются в памяти.

Оставив Белаву в шатре, выхожу в ночь. Лагерь встречает меня огненной пляской костров. По земле скользят тени – длинные, дрожащие. Где-то смеются дружинники, кто-то точит меч, кто-то поет себе под нос. В воздухе – дым, томленое мясо, хмель и пыль дорог.

Среди снующих мужчин замечаю Велимира. Он идет неторопливо, приглаживая рукой густую бороду и иногда останавливаясь, чтобы обменяться парой слов с воинами. Когда я подхожу, он озаряется светлой улыбкой:

– Голубушка! Неужели сами небеса подарили мне спутницу на этот чудесный вечер? – Глаза Велимира весело прищуриваются.

Я улыбаюсь в ответ, принимая предложенный локоть:

– Почему же вечер чудесный?

– Люди сыты, – отвечает старый воин, мягко направляя нашу прогулку по лагерю, – по дороге – ни зги волнения. Что еще нужно для радости и спокойствия?

Мы выходим к одинокому костерку, вокруг которого располагается самая шумная компания. Вижу белесый затылок смеющегося князя и с пониманием киваю своей же мысли: неудивительно, что там так живо.

– Звезды в этих краях – засмотреться, – говорит Велимир, отпуская мою руку. Он знал, куда меня проводить. – Насладитесь. Вы заслужили.

– Благодарю за компанию, Велимир, – киваю я на прощание, пока внутри мягким светом разливается тепло от его доброты.

– А теперь ступайте к своим друзьям. – Он кивает и исчезает в темноте, а я иду туда, где меня уже ждут.

К своим друзьям.

У костра трое: Рион, Ириней и Иван. Пламя играет отблесками на их лицах, шевелит тени, а в воздухе звенит легкий смех.

– А вот и госпожа! – раздается голос Иринея над шумом беседы, стоит ему завидеть меня. – Подходи, не стесняйся! Мы как раз спорим, кто быстрее сдастся и упадет спать.

Иван, раскинувшись на шкуре, возмущенно восклицает:

– Сдаваться? Я тут собираюсь обойти тебя в забеге до дуба!

Но я не слушаю их.

Я чувствую его раньше, чем вижу. Вскинутый на меня взгляд Риона. Он пронзает расстояние между нами прежде, чем я успеваю переступить за круг света.

Стоит отдать должное Белаве: она была права в двух вещах. В этом стекающем по фигуре льняном платье, аккуратно подпоясанном на талии. И что мой облик – моя сила.

Во взгляде князя – нечто большее, чем просто восхищение. Больше, чем желание. Там – признание. Без слов. Только безмолвный жар, что растекается под кожей и подгибает колени.

Он не двигается сразу, и в этом покое – угроза. Не мне, нет. Миру, если он вмешается.

И он, к сожалению, вмешивается.

– Забеге? – слышу голос воеводы и следующий за ним шумный глоток. – Тебе бы до следующего кувшина доползти сначала.

Все дружно смеются, а я, вынырнув из омута чувств, усаживаюсь у костра – на устланной шкуре, где оказывается свободное место только подле Риона. Тень улыбки скользит по его губам. Такая, от которой время замедляется, а сердце – наоборот, пускается в пляс.

– Что пьете? – спрашиваю как бы между делом, и когда Рион поднимает и запрокидывает кувшин, мне трудно не смотреть. Шумный глоток. Кадык дергается. Капля скатывается по подбородку, по шее, прячется между ключиц – так беззастенчиво, что я сама краснею, тут же уличенная в подглядывании. И все же не отвожу глаз.

– Это брага. – Рион протягивает мне кувшин, и запах хмеля сразу ударяет в нос. – Старинный рецепт, бабка одного из воинов готовит лучше всех.

– Брага? – уточняю я, хотя часть меня остается там, где капля только что исчезла за воротом. С подозрением глядя на пенящуюся жидкость, принюхиваюсь: запах крепкий, густой, с горьковатой примесью. – И что в ней особенного?

Иван, явно довольный тем, что меня удалось заинтересовать, приподнимается на локте. В стеклянном взгляде мелькает озорство:

– О, ты не знаешь, что такое брага? Ее готовят из самого разного: зерно, мед, ягоды. Считается, что каждый глоток дарует не только бодрость, но и смелость. И проверяют это, как видишь, на себе.

– Бодрость и смелость? – фыркаю, глядя, как воевода морщится, отпивая еще раз. – Я так поняла, что проверка на смелость – это все-таки про вкус.

– Отважные не жалуются на вкус, – ухмыляется Ириней и протягивает мне кувшин, ободок которого еще влажный от его губ.

Рион хмурится и молча перехватывает руку друга, отодвигая сосуд в сторону. Движение слишком резкое для безобидной шутки. Князь делает глоток из своего кувшина и, не сводя твердого взгляда, передает мне:

– Попробуй лучше это. Куда приятнее на вкус.

– Лучше? Они же одного... – было начинает Ириней, но, уловив тень в глазах Риона, сбивается и заканчивает почти шепотом: – Разлива.

Три взгляда с очевидным вызовом устремлены на меня. Уверенные, испытующие. Но только один из них жжет кожу. Рион слегка склоняет голову, наблюдая за мной. Схватив кувшин, подношу к губам и осторожно делаю глоток.

Горечь заполняет рот, затем сменяется странной кислинкой и жжет горло. Тут же морщусь. Меня передергивает, приходится сдержаться, чтобы не закашляться.

– Гадость, – выдыхаю, ставя кувшин. Сквозь проступившую на глазах влагу вижу, как Иринея согнуло пополам от хохота, а Иван, закатившись, схватился за живот.

– Ну как, Пернатая? – неожиданно мягко улыбается Рион сквозь общее веселье. – Бодрит?

– Определенно. Как будто жижи из болота хлебнула. Я поняла, зачем вам столько браги: не для смелости, а чтобы охмелеть и забыть ее вкус.

– Ну молодец, настоящий воин! – Хохотнув, Ириней хлопает меня по плечу, отчего я едва не теряю равновесие. Он многозначительно кивает, поднимая кувшин, и подмигивает Риону. – За вас!

Разговор плавно скатывается в привычные подначки. Друзья вновь начинают спорить, кто быстрее до дуба, а я чувствую, как в глазах начинает двоиться. Иван, бормоча что-то под нос, переваливается на бок, устраиваясь поудобнее на шкуре. Еще мгновение – и его глаза закрываются, а грудь поднимается и опускается от спокойного дыхания.

– Задремал, бедолага, – шепчу я, наблюдая за тем, как он с легкостью погружается в сон.

– Полкувшина – и его нет, – откликается Рион. – А мы по кувшину для души, не более. Завтра в седло.

Я улыбаюсь, наблюдая за огоньками, танцующими на языках пламени. Мысли ускользают как дым – мне вдруг начинает нравиться новое ощущение, подаренное брагой. Рион отворачивается – всего на миг, чтобы ответить Иринею на вопрос, который мне не слышен.

А я делаю новый глоток.

Кувшин еще не успевает коснуться земли, когда пальцы князя вновь обнимают его край, а в следующую секунду мягко, почти бережно, вынимают его из моих рук.

– Достаточно, – слышу я голос Риона.

– Так нечестно, – шепчу, упрямо выпрямляя спину, хотя все вокруг уже слегка плывет. – Вам можно расслабляться, а мне – нет?

– Мне – можно, – усмехается он, медленно делая глоток и отставляя кувшин в сторону. – Я знаю меру. И отвечаю за вас всех. Особенно за тебя.

– Я сама могу за себя ответить! Птица Сирин может...

– Я серьезно, – перебивает Рион, неожиданно помогая мне сесть поудобнее. От его прикосновения щеки начинают пылать, и я теряюсь в этом странном ощущении: смеси смущения, раздражения и чего-то еще, чего пока не понимаю. – Я за тебя в ответе, твоим сестрам обещал. Вообще-то Милу я боюсь куда больше!

И когда наш смех очередной раз прорезает ночь, голос подает Ириней.

– Ну-ну, – усмехается он, качая головой. – Отдыхайте, ребятки. Я прогуляюсь.

Воевода поднимается на ноги, лениво потягивается, а затем, приобняв кувшин, с легкой улыбкой уходит в сторону темнеющей чащи. Его шаги звучат все тише, растворяясь в ночи. Лишь треск костра да негромкие звуки леса остаются с нами. И далекий птичий стрекот, напоминающий сороку, но вот беда: ночью птицы спят. Задуматься не успеваю – мысль утекает далеко-далеко, кружась в водовороте.

Иван спит на шкуре, свернувшись калачиком, а мы с Рионом остаемся почти наедине. Пламя лижет воздух, мягко облизывает тени, что ползут по его скулам и подбородку, делая лицо резче. Все, что я вижу, – это легкие движения губ, полутонкая улыбка, от которой замирает дыхание.

В груди разливается нечто необъяснимое, небывалое, как будто все, что было сложным, теперь имеет возможность стать простым.

– Велимир сказал, что здесь невероятные звезды, – произношу, не узнав свой голос. Он тише костра.

– В этом он прав, – отвечает князь, отведя глаза от меня к небу, и я наконец выдыхаю. – Ночами под Златоградом действительно красиво. Здесь равнины тянутся до самого горизонта, и кажется, что звезды парят прямо над головой.

– А что, в Белогорье или Ильмене не так?

– В Белогорье ночами еще красивее из-за холмов и лесов: они поднимают ближе к небесам и звезды кажутся ярче, совсем рядом. Как приезжаю к Ивану, так обязательно выхожу ночью из города – завораживает.

Я откидываюсь на спину. Крылья расправляются сами, как будто давно ждали этого – немудрено после тесной повозки. Шкура подо мной теплая, пахнет костром и пылью дорог. Князь, немного погодя, укладывается тоже. Над головой – бескрайнее небо.

– В Ильмене ночами луна отражается в озере, зрелище невероятное, – говорит Рион, а слова легонько смешиваются. Видимо, брага заплетает язык. Перед моими глазами звезды начинают плыть, и я прикрываю веки, когда князь продолжает: – Покажу. Обязательно.

Я улыбаюсь, не открывая глаз. И вдруг, не подумав:

– Давай посмотрим на звезды во всех княжествах.

Рион ненадолго замирает. Он долго молчит, отчего воздух вокруг тяжелеет, и спустя несколько долгих мгновений говорит:

– Если ты того захочешь... – Его голос охрип, стал ниже. – Я покажу тебе все, Веста.

Мое имя из его уст...

Я вздрагиваю и распахиваю веки, повернув голову к нему, и встречаюсь с парой направленных на меня глаз.

Я отвожу взгляд, но тут же возвращаю. Бояться больше не хочу.

– Ты вроде на звезды хотел смотреть, а не на меня?

Он улыбается. Медленно. Как солнце сквозь облака.

– А я смотрю.

Не знаю, брага ли, но мне кажется, что в его глазах и есть звезды, а в белесых волосах – лунный свет. Позволяю себе насладиться этим моментом, а затем перевожу глаза кверху. Над нами – бездонная глубина, мерцающая точками. Представляю, охмеленная, как древние боги, устав от игр, рассыпали по черному бархату драгоценности. Некоторые – холодные, как серебро. Другие – теплые, пульсирующие янтарем.

– Разве они не прекрасны? – шепчу я, боясь нарушить хрупкость момента.

– Прекрасны, – отвечает Рион, не отрываясь от меня. И я знаю: он говорит не о небе.

Мы долго болтали – вполголоса, чтобы не спугнуть ночную тишину. О первом походе, когда Рион, совсем юный, шагнул за ворота крепости. О Велесовом княжестве, которым он правит. Об их с Иринеем встрече – тот был редким потрошителем, злодеем, нарушающим порядок в Велесе. И, думается мне, стал прекрасным воеводой под руководством правильной руки. О семье: любимой еде его матери-княгини и повадках моих сестер.

А я... я смеялась. Вспоминала, как по пути в Златоград мы едва не сбились с дороги, повернув не на ту тропу. Он хмурился, я заглушала смущение шутками, он смеялся – и мы снова замирали, просто глядя друг на друга, позволяя теплу костра соединить дыхания.

Слова его все тише, голос – глуше, и сама ночь укачивала нас, как мать – сонных детей. Кажется, я засыпаю прямо под его рукой. Ровное, спокойное дыхание князя смешивается с моим. На границе между сном и явью слышу:

– Спокойной ночи, Пташка.

А следом – легкий запах хвои и дыма: князь накрывает меня своим кафтаном.

...Просыпаюсь от приглушенных ругательств. В голове – легкая неразбериха, мысли путаются.

Приподнимаюсь, осторожно, чтобы не разбудить Риона. Он спит на шкуре, раскинувшись, и в угасающем свете костра лицо выглядит удивительно мирным, без княжеской серьезности, что так часто его сопровождает.

Не стерпев от любопытства, иду на звук, представляя, что сказал бы Рион. Что-то вроде «отважная Птичка».

Ночные тени, движущиеся вместе со мной, настораживают. Слышу хриплое бурчание – где-то совсем рядом. Ириней.

Каждое шуршание под ногами заставляет прислушаться. Подойдя ближе к источнику звука, пытаюсь притаиться за деревьями так, чтобы не выдать себя с крыльями сразу. Вижу, как воевода, размахивая руками, с кем-то ожесточенно спорит, его голос – приглушенный, сердитый, но больше людей не нахожу.

Зато замечаю летающую над ним сороку. Стараясь остаться в тени, я наблюдаю за происходящим. Не то чтобы это было особенно важно, но подглядеть, как выпивший Ириней болтает с сорокой...

Птица ведет себя странно. В один миг зависает в воздухе, в другой – резко меняет направление, и ее маленькие черные глазки, кажется, ловят каждое слово Иринея.

– Убирайся, – рычит он глухим, опасным голосом. – Что ты вынюхиваешь?!

Сорока, кажется, насмехается: то отлетает, то вновь подлетает ближе. Ириней резко выбрасывает руку вперед, но птица взмывает выше. Даже отсюда вижу улыбку, появившуюся на его лице, что больше похожа на звериный оскал:

– Лети обратно, пока цела. И передай своему хозяину: если не прекратит – я сам приду. Сломаю ему шею. Как сломаю твою, если снова увижу.

У меня по спине пробегает холодок. Птица издает резкий, пронзительный звук и исчезает в темноте.

Я замираю, боясь выдать свое присутствие. Вопросы безответно кружатся в голове. Ириней медленно выдыхает, плечи опускаются, руки – разжимаются. Лицо вновь становится привычным.

Он хмурится, оборачивается – и точно смотрит на меня. Заметил? Сердце замирает, и мне кажется, что Ириней слышит даже мое дыхание.

Но вот он отворачивается, усмехаясь, и бросает через плечо:

– Знаешь, не так-то просто спрятаться от того, кто много лет читает повадки дичи.

Я замираю, не в силах ответить. Он точно понял, что я здесь, и теперь ждет ответа. Ничего не поделать, нет смысла скрываться и дальше. Выпрямившись, выхожу из укрытия, стараясь держаться уверенно, хотя внутри все дрожит.

– Я и не пыталась спрятаться, – отвечаю, подойдя ближе. – И мне не так уж просто скрыться, честно говоря. Даже в ночи.

– Верю, – усмехается Ириней. Он выглядит уставшим и, возможно, более опасным, чем я привыкла видеть. Теперь, когда мы стоим лицом к лицу, я понимаю, насколько напряжены его плечи, а в глазах пляшут тени.

– Птичка залетела не вовремя, – произносит он, слегка сжимая губы. Теряюсь, не сразу понимая: о сороке ли он или обо мне, нечаянно подслушавшей его полуночный спор с птицей.

Я киваю, силясь понять, что именно видела. Кого он имел в виду под «хозяином»? Но Ириней не дает возможности спросить, вместо этого меняя тему с такой легкостью, как если бы только что не бросал угрозы сороке.

– Что ты тут делаешь ночью? – спрашивает он, прищуриваясь. – Следила за мной? Если захотелось моего общества, в следующий раз просто попроси.

– Ничего подобного! – вспыхиваю я. – Просто не могла уснуть. Решила пройтись и, видимо, оказалась в нужном месте, в нужное время.

– Угу, – бурчит он, качая головой. – Вот что, Птичка. Возвращайся к князю под бок, там безопасно.

– Для меня нигде не может быть опасно, – тихо напоминаю я. – Могу за себя постоять. Почему никто не верит?

Он долго молчит, словно взвешивая, что сказать, а потом просто пожимает плечами:

– Охотно верю, но твоя безопасность мне поручена. Возвращаемся.

С каждым пройденным шагом, каждой волной прохладного ночного воздуха я постепенно сбрасываю чары браги. Все то, что раньше казалось размытым и зыбким, вновь обретает привычные формы. Ириней молча идет рядом, и его присутствие, как ни странно, кажется неожиданно успокаивающим. Вспоминаю рассказы о его прошлом, но почему-то знаю, что мне он не навредит.

Мы возвращаемся в лагерь, где царит глубокая тишина и покой. Вокруг спят все, кроме дежурных стражников, которые тихо переговариваются на постах. Неспешно проходим место, где еще недавно пылал костер и раздавались смех с гомоном. Теперь там едва тлеют угли, и двое князей мирно спят на шкурах. Спокойное, безмятежное лицо Риона освещает лишь слабое мерцание огня. Я застываю, засмотревшись.

Впереди виднеется мой шатер, светлый полог которого легонько колышется на теплом ветру. Я останавливаюсь, оборачиваясь к Иринею:

– Спасибо. Ну, что проводил.

– Всегда рад, – говорит Ириней, пытаясь улыбнуться, но в глазах мелькает усталость, скрытая за привычной силой. Воевода подавляет зевок и говорит: – Доброй.

– И тебе спокойной ночи, – улыбаясь, отвечаю я.

Все тревоги и вопросы остаются снаружи, а я наконец, войдя в шатер, позволяю себе расслабиться, упасть на мягкие подушки и окунуться в теплое забытье. Где-то рядом мирно посапывает Белава, и я впервые за несколько дней вне сада, в совершенно неизвестном краю, ощущаю себя дома. Вот так – совершенно без ответов, среди звуков чужого, но гостеприимного мира я наконец обретаю покой.

Глава 10

Подо мной мелькают густые леса, сменяясь лугами и бескрайними полями. Где-то вдали, подобно серебряной нити, сверкает река, лениво извиваясь среди холмов. Мы в дороге уже пару дней, остается совсем немного – несколько часов. От тяжелого пути крылья гудят, и я с досадой понимаю: пора вернуться в повозку.

С высоты полета различаю крохотные фигуры, среди которых легко узнаю Риона – он едет впереди, крепко держа Чернокрыла в узде.

Я снижаюсь, подрагивая крыльями, чтобы замедлить падение, и ветер шумно пролетает мимо, щекоча перья. Замечаю неотрывный взор Риона и обращаюсь к нему.

– Я уже не Царевна? – уточняю я, вспомнив подаренное им прозвище. Еще миг, и мои ноги касаются земли перед вереницей дружины во главе с Рионом.

Князь едва заметно приподнимает руку, и кметы замедляют ход, внимая немому приказу.

– Раз остановила мою дружину, – рука Риона, которая только что властно удерживала поводья, теперь с отпускает их, – что-то случилось?

В его голосе нет укора – только искренняя забота. Как же я буду скучать по этому, когда придется уйти.

– Все в порядке, – выдыхаю я, пряча горечь и усталость за слабой улыбкой. – Вид – потрясающий. А крылья... устали. Хочу пересесть в повозку.

Он всматривается в меня – пытается прочесть то, чего не произношу вслух. Но не настаивает, не задает лишних вопросов. Только кивает.

– Велеть помочь забраться? – спрашивает он, и я едва не хмурюсь при мысли о тесной повозке, где каждое движение дается через силу, а крылья упираются в деревянные борта. – Или... может, поедешь верхом?

– Нет, я... – Сначала только пожимаю плечами, окидывая взглядом вереницу воинов. Все они на взводе, в глазах – напряжение. Так, наверное, бывает, когда люди приближаются к дому: усталость и волнение сплетаются в тугой клубок.

Но Рион уже спрыгивает с Чернокрыла, уверенно отдавая поводья под мою руку. Все происходит так быстро, что я не успеваю понять, как его сильные руки обхватывают меня за талию, легко усаживая в седло.

– Рион, ты что...

Чернокрыл нервничает, его спина вздрагивает подо мной, и я в панике стискиваю поводья. Кажется, стоит лишь миг промедлить – и я вылечу из седла.

– Спокойно. – Его рука накрывает мою. Теплая, сильная. – Я здесь. Он чувствует твой страх. Дыши. Расслабься.

Я подчиняюсь. Глубокий вдох, выдох. Слышу, как фыркает конь, чувствую, как под пальцами меняется его дыхание – он успокаивается вместе со мной.

– Видишь? Он слушается тебя, – улыбается Рион и командует ближайшему кмету: – Оседлать запасного для меня.

Дружинник, тотчас спрыгнувший с коня, скрывается позади остальных. Я пытаюсь сосредоточиться на ощущениях под ладонями: мягкая шерсть, горячая шея Чернокрыла. Вскоре подводят запасного коня – светло-рыжего жеребца с огненными глазами. Животное ведет себя беспокойно, но стоит Риону коснуться его шеи, как тот замирает.

– Это Дымок, – говорит он. – Не такой гордый, как Чернокрыл, но взбалмошный. Для новичка ни к чему.

Он взбирается в седло так легко, и Дымок, едва ощутив вес всадника, нетерпеливо топчет землю копытами.

Князь приближается ко мне, Дымок подходит почти вплотную, и колено Риона вдруг слегка касается моего.

– Тише, друг, – говорит Рион, дотрагиваясь до Чернокрыла, и конь подчиняется.

Я невольно выдыхаю, а страх немного ослабляет тиски. Дымок, почуяв конкурента, фыркает и пригибает голову, но Рион сдерживает его.

– Ну, брат, – обращается князь к Чернокрылу, который встряхивает гривой, – покажи ей, на что ты способен.

Потом Рион подводит Дымка еще ближе и наклоняется ко мне, тихо добавляя:

– Ты этого хотела, – произносит он так, что слышу только я. – Свободы. Так почувствуй ее.

Глубокий вдох, короткий выдох – я неожиданно для себя решаюсь. Подстегиваю Чернокрыла, много раз видев, как это делает Рион, и конь сразу срывается с места.

Я наклоняюсь вперед и прижимаю крылья к телу. Конь несется, и все вокруг сливается в стремительный поток: ветер обжигает лицо, а кроны деревьев мелькают, сплетенные в одну полосу. Я едва удерживаюсь в седле, пока непривычная мощь стремительного бега захватывает дух.

Позади слышу хлесткий свист, а через миг слева появляется тень – Рион, не отставая, несется на Дымке. Он наблюдает за мной, готовый в любой момент вмешаться. И следует рядом, позволив мне самой ощутить вкус этой неистовой свободы, а мне не верится.

Я. Скачу. На коне.

– Я скачу на коне! – Ощущаю, как сила Чернокрыла, невообразимая, дикая мощь проникает в меня через кончики пальцев и ступней, и кричу что есть мочи. Чувствую, как выиграла в какой-то незримой игре. Одержала победу в битве с самой собой – я больше не узница.

Рион, скачущий чуть позади, равняется с нами и кричит сквозь ветер:

– Он чувствует тебя. Ты главная, веди его!

Ветер растрепал волосы князя и мои, должно быть, тоже. Всякий страх уходит, сменяясь азартом. Резко поворачиваю вправо, и Чернокрыл послушно меняет направление – сейчас мы единое целое.

Рион смеется, и в его смехе я слышу гордость, приятную слуху. Это так странно, но я отчего-то понимаю: его уверенность не просто поддерживает и вдохновляет, она выращивает за моей спиной новые, более сильные крылья.

– Молодец, – хвалит Рион, вырываясь вперед и оглядываясь через плечо. – Прирожденная всадница!

Вдруг среди зеленой линии лесов вспыхивает голубая полоска. Озеро искрится в лучах солнца, как драгоценный камень, и я замираю, не веря своим глазам. Ильмень. Чувство восторга захлестывает, заставляя забыть обо всем на свете. А следом – вина. Липкая, скользкая.

Мила и Бажена видят привычный им яблоневый сад, а моим глазам открывается это – огромное озеро, окутанное песчаными берегами и утренним светом. Как будто сама природа дарит мне этот вид, а сестры лишены возможности его увидеть. Их мир – тесный и обжитый до последней тропинки, а мой раскинулся от края до края. И именно в этом чувстве свободы кроется моя измена.

Я тяну поводья на себя, и Чернокрыл замедляет ход. Рион смеется, поворачивает Дымка ко мне и тоже резко натягивает поводья. Кони нетерпеливо бьют копытами по земле, переходя на шаг.

– Ну как? Чувствуешь это? – Рион запыхался не меньше Дымка, щеки румяные, и это отчего-то невыносимо – мне хочется прикоснуться к нему. Настолько сильно, что пугает, и я решаю сбежать от этого желания.

Кони, взбудораженные, ходят кругами, тяжело дыша, их мощные тела мерцают в свете утреннего солнца. Оглядываюсь, и только сейчас замечаю, что дружина осталась далеко позади, выстроившись в вереницу у края леса: повозки и кметы не могли угнаться за нашей безумной скачкой.

– Это было восхитительно, – говорю я, делая глубокий вдох, а внутри разливается жаркий трепет. Небо едва темнеет от медленно затягивающих его туч. – И я... хочу больше. Хочу встретить Ильмень с высоты.

– Так чего ты ждешь? – удивленно уточняет князь, а мне большего и не нужно.

Я поднимаюсь на ноги, балансируя на седле. Отталкиваюсь от спины Чернокрыла, резко взмываю вверх и держусь на ветру, позволяя ему обвевать крылья. В моменты, когда мы – я и небо – остаемся вдвоем, тяжесть груза мыслей остается где-то внизу, на земле. Я на несколько мгновений забываю о сестрах, о мужчине, что открыл для меня этот мир – и которого мне придется оставить. Я вернусь туда, откуда и не должна была уходить.

С этой мыслью внутри завязывается противоречивая борьба долга и желания знать правду, а вдали вырисовываются внушительные стены княжества, и Ильмень открывается мне во всей красе. Он не блистает золотом и изяществом Златограда, но в суровых очертаниях таится подлинная мощь. Башни с остроконечными крышами вздымаются над массивными стенами, сложенными из грубого камня. Это место видело не одно столетие и пережило множество бурь – город поистине величественен.

Чернеющее над головой небо с каждым мигом становится все мрачнее. Очертания Ильменя слишком быстро теряются в сгущающейся дымке. Тяжелые тучи накатываются одна за другой, накрывая землю серым покрывалом. Ветер усиливается, цепляя крылья и обжигая лицо. Я поднимаюсь выше, чтобы избежать резких порывов, но ощущение неотвратимости уже впивается в сознание. И чем дальше поднимаюсь, тем сильнее начинает кружиться голова.

Вихрь резко сбивает мне направление, и я пытаюсь удержаться в воздухе, расправляя крылья. Вокруг все заволакивает сизым туманом. Паника сжимает грудь: я не вижу земли. Не вижу ничего. Тьма словно сгущается вокруг, замыкаясь в круг, не оставляя мне выхода.

– Дочка... – внезапно раздается чей-то голос, такой мягкий и ласковый, словно наяву. Но быть этого не может – я в небе. – Дочка, вернись ко мне...

Я замираю: кто это? Мечусь взглядом по сторонам, но вокруг лишь мутное полотно тумана. Неужели Рион зовет меня? Но нет... голос чужой, более низкий, отрешенный. И слишком высоко.

– Вернись ко мне, дочка...

Страх цепляет разум ледяной хваткой, и я чувствую, как меня засасывает в вязкое болото ужаса. Крылья вдруг начинают слабеть, теряя силы. Я медленно опускаюсь, тело теряет вес, а в ушах звенит, перекрывая все звуки вокруг.

– Нет... – шепчу я, но голос не слушается.

– Дочка, борись!

Кажется, что неведомая сила тянет меня вниз, крепче и крепче, и я, утратив всякое сопротивление, начинаю падать. Мир вокруг предательски кружится, сливаясь в один пестрый поток, голова трещит от боли, и я не могу удержаться.

Снова слышу голос, но теперь уже родной, знакомый, надрывно кричащий мое имя сквозь дикий шум ветра. Рион.

Не вижу ничего. Лишь бескрайний мрак, который так и тянет к себе, в ледяную пустоту.

Сбоку мелькает черная тень, а затем я слышу отдаленный почти звериный рык. В нем столько силы, отчаяния и гнева, что пространство вибрирует. Чья-то ладонь хватает меня прямо в воздухе, замедляя падение. Последнее, что я успеваю ощутить, – резкий болезненный удар, прежде чем все вокруг гаснет.

Я просыпаюсь, постепенно возвращаясь к действительности. В голове больше нет густого марева, лишь ясность и легкость. Продолжаю лежать с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям. Теплая, мягкая кровать больше не качается, как та треклятая повозка на ухабах. Никакой тошноты. Только умиротворение и приятный запах трав, смешанный с благоуханием чая. В комнате тихо, и только еле слышный шелест страниц нарушает это спокойствие.

Кажется, я снова в княжеских покоях.

Пробую перевернуться на бок, но тело словно чужое – оно слабо откликается, наполняя болью каждое движение. Застонав, открываю глаза, привыкая к мягкому свету, который льется из-под оконных ставней, разгоняя полумрак. Отчего-то комната кажется знакомой, уютной.

Открываю глаза.

Повернув голову, замечаю Ивана, сидящего с книгой чуть поодаль. Он сосредоточенно читает, волосы, светлые и кудрявые, спадают на лоб. Он выглядит так, будто пробыл здесь долго, ожидая моего пробуждения. Я просто смотрю на него, пока мой взгляд не становится чересчур настойчивым. Иван поднимает глаза, и лицо его мгновенно меняется: усталость уступает место облегчению.

– Веста... – тепло шепчет он, отложив книгу и направившись к моей постели. Иван останавливается и остается стоять, наклоняясь и неуверенно касаясь моей руки. – Ты очнулась...

Комната наполнена безмятежными звуками: из-за полога слышатся приглушенные голоса, где-то поблизости разливают отвары, разносится запах целебных трав и свежей хвои. Вокруг – низкие деревянные койки, на которых виднеются бережно сложенные простыни. Слова даются мне с трудом. Иссохшие губы будто прилипли друг к другу, и я едва могу их разлепить.

– Что... что случилось?

Иван опускает голову, собираясь с мыслями, и прикрывает глаза. С добродушного лица сходит обычная мягкость – на ее месте напряженной жилкой проступает тревога.

– Ты упала с большой высоты. Мы все безумно испугались, когда увидели, как ты летишь камнем вниз. Тебя спасли...

– Спасли? – тихо повторяю я, и даже этот крохотный жест – вздернутые брови – отзывается болью в висках. Дурацкая человеческая боль. Крик Риона в последний миг, прежде чем все вокруг исчезло в темноте, всплывает в памяти, заставляя вздрогнуть. – Кто?

Иван колеблется. Он смотрит на меня долго, пристально.

– Позже, – наконец увереннее произносит он. – Не могу рассказать, это нужно увидеть.

Во мне закипает раздражение – липкое, горячее – и страх. Но я сдерживаю его. Боль отступает – не сразу, но заметно. Я благодарю Богов, что плоть моя не совсем человеческая.

– Где... Рион? – шепчу я.

Иван кивает в сторону окна. Там, на простом деревянном стуле, явно неудобном до жесткости, сидит он. Князь. Склоненный, как уставшее дерево в бурю, уронивши голову на руку.

– Он был с тобой все время, Веста, – тихонько говорит Иван, боясь разбудить его. – Не спал всю ночь, пока сидел рядом с тобой. Думал, ты вот-вот придешь в себя, и отказывался уходить, хотя я просил.

Я поджимаю губы. Так долго я была без сознания? Смотрю на Риона – на этого сильного, гордого мужчину. Беспомощность. Ведь знаю, как он не любит ее чувствовать, и все же здесь, рядом со мной, он очевидно снова с ней столкнулся. Представляю, с какой силой воспоминания отшвырнули его к страху за чужую, мою жизнь. Я жмурюсь, сжимаясь от осознания.

– Прости... – выдыхаю почти беззвучно, ощущая привкус крови от прикушенной щеки.

Рион шевелится во сне. Тревожный, неровный вздох. Мне хочется только одного – чтобы он открыл глаза и улыбнулся как раньше, будто ничего не произошло. Чтобы стало легче.

Я пытаюсь приподняться, но резкая боль простреливает тело, и я судорожно хватаю ртом воздух.

– Веста, нет! – Иван бросается ко мне, мягко придерживает за плечи.

– Все в порядке... – шепчу, едва держась: еще слабое тело настырно отзывается дрожью. – Просто... хочу сесть.

Он замолкает, увидев, как я упрямо напрягаю руки, чтобы подняться. И тогда раздается надтреснутый, властный голос:

– Ну конечно, упрямица. Как всегда.

Рион.

Он, хриплый, отзывается в груди болью и чем-то родным. Взгляд цепляется за меня, и в этой тени тревоги, мелькнувшей в его глазах, я вижу все: бессонную ночь, страх, желание быть рядом. Один лишь вид князя вырывает из меня тяжелый, беспомощный вздох.

– Ты должна лежать. – Он поднимается и приближается ко мне в два длинных шага. – Не надо...

– И ты туда же. – Пытаюсь улыбнуться, но губы предательски дрожат. – Я в порядке. Правда. Просто хочу сесть.

Он качает головой, но все равно аккуратно подступает ближе. Ладони князя осторожно ложатся на мои плечи, обхватывают, поддерживают. В каждом прикосновении – столько заботы и нежности.

– Веста... – Я улавливаю в голосе Риона все оттенки волнения и той боли, которую он, должно быть, чувствовал все эти часы. – Если тебе нужно сесть, я помогу. Но не упрямься.

– Странно слышать от тебя мое имя, а не что-то птичье-пернатое, – со смешком отвечаю я, пока он медленно, почти бережно помогает мне подняться, следя за каждым движением, будто я хрупкая статуэтка, способная расколоться от одного неосторожного касания. Я невольно хватаюсь за его руку. Надежную и теплую.

– Вот так. – Он усаживает меня, придвигаясь ближе, чтобы подставить плечо. – Тебе нельзя оставаться наедине со своей решимостью.

Голова кружится, но я цепляюсь за эту ниточку близости, стараясь удержать равновесие.

– Спасибо... – еле слышно произношу я, и на его лице появляется слабая улыбка. Я не могу понять, почему его близость так трогает меня, но ощущение этой связи похоже на тихий, слабый пожар, который разгорается внутри. – Прости, что заставила тебя так переживать.

Он мягко заставляет взглянуть на него. В глазах читается столько боли и облегчения одновременно, что я замираю, не в силах вымолвить ни слова.

– Неважно, – тихо говорит он, и его голос дрожит. – Важно то, что ты жива. Но я так и не понял, что произошло.

– Я оставлю вас, – напоминает о себе наблюдающий за нами с улыбкой Иван. – Отдохни, Веста. Сейчас тебе это необходимо.

Я киваю и благодарю одними губами. Иван подмигивает – и исчезает за дверью, оставляя нас вдвоем.

Рион не отпускает моей руки – держит, будто боится, что, ослабь хватку, я снова исчезну. Молчание между нами тягучее, как мед в сотах: он открывает рот, но тут же закрывает его, слова застревают где-то глубоко внутри, не находя выхода.

– Рион, я... – пытаюсь что-то сказать, но он прерывает раньше.

– Не надо... – Его голос – натянутая тетива. – Мне казалось, что я потерял тебя. Совсем.

Потерял. А обретал ли? Мысль эта болит под сердцем. Он отводит взгляд, челюсти сжаты, пальцы подрагивают, но князь скоро вновь надевает привычную маску. Ни трещины, ни тени слабости – только внутренняя борьба, из которой он вновь выходит несокрушимым.

– Я помню только, как ветер тянул вниз... и твой крик, – надрывно шепчу я. – А потом... что было потом? Как я спаслась?

Он вздрагивает.

– Ты упала с огромной высоты. Я видел, как ты летела вниз, как твое тело... – Он резко прерывается, судорожно сглатывает, и я замечаю, как меняется его взгляд на обреченный. – А я не мог ничего сделать.

– Помню... – Тянусь к его лицу, провожу ладонью по щеке, ощущая неровность дыхания под своими пальцами. – Я слышала твой голос.

И еще чей-то до этого. Рион наклоняет голову так, что его лоб касается моего. Вихрь воспоминаний уносит меня в тот миг: пустота подо мной, небо, бескрайняя чернота. Я не могу понять, где заканчивается страх и начинается падение. Словно вновь чувствую эту жуткую легкость.

– Как я спаслась?

– Ты... – Он останавливается, будто ищет слова, но потом будто сдается и натянуто усмехается. – Помнишь, я говорил, что в замке тебя не испугаются? Ведь тут привыкли ко всему.

Я моргаю, не понимая, что он имеет в виду. В висках стучит, и мысли путаются, поэтому растерянно уточняю:

– Это точно важно сейчас?

– Определенно. Я все расскажу позже. – Он мягко, но настойчиво сжимает мою руку. – Сейчас не время. Хоть местные знахарки и были в шоке от твоего чудесного умения восстанавливаться, ты все еще слаба.

Не понимаю ничего и пытаюсь что-то сказать, но как только его теплое дыхание касается моей щеки, мир вокруг вдруг снова стирается. Вопреки совету Белавы рядом с ним мне до истомы хочется быть слабой. Довериться его силе и спокойствию.

– Меня мало что пугает, – исступленно шепчет князь, поверх одеяла укладываясь на подушку и увлекая меня за собой, – даже возможные чудовища в неизвестном саду. Может, я глуп или...

– ...бесстрашен, – заканчиваю я, не зная, что он хотел этим сказать.

Но князь, тепло усмехнувшись, продолжает:

– Пусть так. Но у меня земля ушла из-под ног, когда я увидел тебя, камнем падающую вниз.

Мои мысли кружатся будто птицы в сильном ветре – уж это чувство мне теперь понятно. Все, чего хочу сейчас, – утонуть в этой близости, забыть обо всем, что было и что будет.

– Рион?

– Да, Пташка? – откликается он, устраиваясь в постели поудобнее. Тело, должно быть, затекло после ночи на деревянном стуле.

– А эту твою Царевну Лебедь кто-нибудь спасал?

– Она была сильной и смелой, но иногда... – тихо отвечает он, обдумывая каждое слово, – в сказке к ней на помощь приходил князь Гвидон.

Тепло его тела окутывает меня невидимой пеленой, и в груди вскипает что-то дикое, непрошеное – разум, каким он был, рушится под этим напором. Рион настолько близок, что мое внимание полностью сосредоточено на его губах, мягких, слегка припухших, с тонкой линией свежего следа от зубов. Этот маленький знак уязвимости, боли и силы – ну конечно, снова кусал, пока я была без сознания.

Заметив, куда я смотрю, Рион пробегает взглядом темнеющих глаз по моему лицу. Он и без слов понимает, о чем я прошу. И все же, словно в бреду, произношу:

– Можно я побуду Царевной, к которой на помощь приходит князь?

– Пташка... – Его голос разливается теплой волной, почти бархатный, но с хрипотцой. Рион тянется ближе, его дыхание оглаживает щеку – это искра, вспыхивающая внутри, доходящая онемением до кончиков пальцев. Горячим шепотом Рион добавляет: – Я только об этом и прошу.

Князь втягивает воздух сквозь зубы, сдерживая нетерпение, и наконец целует. Резко. Без промедлений. Он не просит – берет.

Пальцы зарываются в мои волосы, находят затылок и чуть натягивают. В теле вспыхивает острое, непривычное ощущение – я вздрагиваю, но не отстраняюсь. Руки сами обхватывают его плечи. Тяну ближе. Сильнее. Прижимаюсь, пока между нами не остается воздуха.

Его губы становятся смелее. Жестче. Каждый поцелуй – глубже предыдущего. Мысли ускользают. Смысл стирается. Есть только дыхание. И он.

Все остальное исчезает: свет, запахи, постель. Осталась только эта близость. Только это – нас двое.

Знакомый сладковато-соленый вкус играет на моем языке. Пальцы Риона скользят вниз по моей шее, и с моих губ срывается доселе неизвестный мне звук. Стон.

– Веста... – сбивчиво выдыхает князь, отрываясь на мгновение, и его губы вновь находят мои, уже мягче, медленнее. Я слегка прикусываю его нижнюю губу, и он тихо стонет в ответ, его рука крепче сжимает мои волосы, отчего дрожь пробегает по телу.

Не знаю, сколько времени проходит, но когда мы останавливаемся, мне приходится снова учиться дышать. Рион лежит рядом почти вплотную, одна его ладонь смиренно покоится на моем животе, а вторая рука держит меня в объятиях. Трепет за грудиной постепенно успокаивается. Лишь по ровному ритму дыхания Риона понимаю: уснул.

Слышу легкий скрип приоткрывшейся двери и вижу скользнувшую внутрь Белаву. Я прижимаю указательный палец к губам, призывая служанку говорить тише или вовсе молчать, а сама, насколько могу, мягко высвобождаюсь из рук Риона. Крепкий сон трогает прекрасное молодое лицо – темные ресницы подрагивают от видений. Еще немного понаблюдав, следую за Белавой и тихими шагами покидаю комнату.

Стоит нам оказаться в коридоре, как служанка нетерпеливо кидается мне на шею.

– Госпожа! Боги не дадут соврать, я так переживала! – Оторопев, я робко обнимаю Белаву в ответ. – Как вы себя чувствуете? Даже на ногах крепко стоите!

Пару раз поднимаюсь и опускаюсь на носочках, верчу головой и сгибаю руки в локтях, а потом уверенно отвечаю:

– Лучше, – и немного погодя добавляю: – Все же я не человек.

Сглотнув, Белава понимающе кивает: кажется, и сама только вспомнила об этом. Она бегло оглядывает меня с ног до головы, ошарашенно покачивая головой, и приговаривает:

– Вот это да! Раз вы себя чувствуете лучше, может, в купальню отправимся? Волос, вон, в колтуны сбился, платье не пойми в чем, авось в пыли, авось в грязи. Добавлю в воду отваров, чтобы смыть остатки боли. Хуже не сделается.

Мне все еще претит непривычно настойчивое ухаживание, но отказаться трудно – слишком манит мысль о горячей воде, в омут которой можно погрузиться и немного забыться.

Я позволяю Белаве вести нас по извилистым коридорам дворца. Воздух здесь кажется застоявшимся; видно, тишина давно поселилась в стенах Ильменя. Повсюду эхо былого величия, подернутого патиной времени.

Невольно заглядываю в каждый поворот, странным образом предвосхищая его, как будто знаю, куда свернуть. Строгие, но изящные арки, под которыми мы проходим, каменные стены, испещренные трещинами... Запах сырости, смешанный с благоуханием горьких трав и воска от свечей, будит что-то в глубине памяти. Словно я уже бывала здесь.

Купальня оказывается уютной. Тепло камня подхватывает и повторяет каждый звук – от воды до шороха ткани, когда я раздеваюсь. Пар поднимается тяжелыми клубами, окутывает свет, исходящий от свечей, и расплывается золотистым блеском на стенах. Вода манит – гладкая как стекло, с густой дымкой отваров, которые добавила Белава. Легкое благоухание трав мгновенно расслабляет, обещая смыть с меня остатки боли.

– Сюда, госпожа! – Белава указывает на врезанную в пол купель. Камень под ногами приятно греет ступни, пара движений, и я осторожно погружаюсь в воду. – Здесь травный настой из ромашки, хвои да зверобоя. Телесную боль утишит, а сердце от тяжести отведет.

– Ромашка, хвоя... – повторяю я, чуть нахмурившись. – Откуда ты это все знаешь?

Белава улыбается, а в ее глазах блестит огонек гордости.

– Моя матушка, госпожа, – мягко говорит она, перебирая мои спутанные волосы, – знахарила у нас в деревне. Все детство я с ней проводила: травы собирала, силу их постигала. Знала: одна боль снимет, другая сон принесет, третья – сердце утешит. Матушка всегда говорила: «Травы – божий дар, не сор под ногами. Каждая травка с небес дана, не просто так растет».

Я внимаю ее словам, пока тепло воды нежно обволакивает тело. Белава продолжает, с любовью вспоминая о своей матери:

– Мать лечила не только тело, но и душу. Она говорила, что, когда трава отзывается на человека, хворь отступает быстрее. Ее слова я ношу в себе и поныне. Мы, знахарки, не можем иначе.

– Значит, это твое наследие, – тихо говорю я, погружая ладонь в воду. Белава смущенно кивает, продолжая распутывать влажные волосы. Служанка замирает, когда я добавляю: – Хотела бы и я знать свое.

– Обязательно узнаете здесь, госпожа. Князь Радан о вас беспокоился. Вчера нас планировали встретить и дать вечер отдыха, а сегодня провести пир, познакомиться с вами. Но, должно быть, все отменится.

Мне это не подходит. Оттягивать достижение цели, когда я уже почти в порядке?

– Не годится, – заканчиваю я собственную мысль вслух. – Разыщи Ивана, не Риона. Это важно. Попроси сделать все, чтобы сегодняшний пир состоялся.

– Госпожа... – начинает было Белава, но затихает. Мы успели достаточно друг друга узнать, чтобы понимать, что спорить бесполезно. Служанка лишь добавляет: – А вы тогда ждите здесь. Я вернусь с новым платьем и новостями.

Она торопливо поднимается, послушно разворачивается и уже через секунду исчезает за дверью, оставляя меня в окружении тихого шороха воды и мягкого света. Я провожу рукой по поверхности глади, наблюдая, как легкая рябь разбегается кругами. Погружаясь глубже, я позволяю теплой воде укрыть меня полностью. Тишина становится совершенной, и на мгновение мне кажется, что я наконец могу оставить все позади – боль и падение. Голос.

Но как только мои глаза закрываются, в сознании вдруг вспыхивает видение.

Темнота сгущается, и я слышу чьи-то крики. Они звучат приглушенно, словно исходят издалека. Знакомый женский голос зовет отца, но ее мольбы тонут в плеске воды. Это... Мила?

Я вижу, как чей-то силуэт, пытающийся вырваться, с каждым мгновением погружается все глубже. Ничего не понимаю, в воде будто огонь. Большие ладони, вместо того чтобы спасти, хватают за горло, жестко сжимая, и погружают еще глубже. Кто-то душит, топит... и я чувствую это.

Тону. Легкие горят, словно я тоже задыхаюсь.

Резкий рывок – сильные руки выдергивают меня из воды. Воздух с хрипом врывается в горло, затем обжигая грудь. Мокрые волосы облепили лицо, грудь судорожно поднимается и опускается, а в ушах – звон. Сначала мне кажется, что это видение, но грубая действительность быстро возвращается. Теплая сила крепко держит меня на поверхности.

– Ну же, дышите! – приказывает низкий, незнакомый голос, полный то ли мягкой угрозы, то ли решимости.

Я моргаю, вглядываясь в лицо мужчины, чей силуэт едва вырисовывается в тусклом свете свечей. Его ярко-зеленый взгляд напряженно скользит по мне, ловя каждый мой вздох, проверяя, в порядке ли я. В этих глазах скрывается едва заметное беспокойство, хотя суровые черты лица остаются непроницаемыми. Волосы, платиново-белые, как зимний иней, поблескивают в полумраке.

– Кто... вы? – едва слышно уточняю, дрожа от холода и потрясения.

– Радан, – глухо отвечает он. Жилистые руки все еще крепко держат меня, и лишь когда в голове проясняется, я вспоминаю: я просто мылась. – А вы...

– Веста, – отвечаю я, тут же перебиваемая.

– ...голая.

И действительно. Я... голая.

– Но если вы не заметили, – косая хищная улыбка рассекает лицо Радана, – я ни разу не посмотрел ниже ваших глаз.

Радан молча выходит из купели. Вода льется с него шумом, разбиваясь о камень. На нем темные штаны и льняная рубаха, промокшая до последней нити и обтянувшая плечи, налитые силой. Он протягивает мне руку. Я настойчиво пытаюсь прикрыться, но князь и не смотрит.

Ступая по прохладным плитам, я чувствую легкую дрожь в теле – то ли от окутывающего меня холода, то ли от присутствия малознакомого мужчины.

– Губы, кстати, уже не синие, – бросает князь через плечо. Радан подходит к низкой скамье у стены, берет первое, что под руку попалось: белое покрывало – и, не оборачиваясь, протягивает его мне легким, отрешенным движением. – Веста, значит?

– Это было так очевидно и до того, как я явилась вам в первозданном виде?

– Выдают глаза, – шутит князь, обтирая шею и волосы рушником. Белесые пряди явно длиннее, чем у Риона, и доходят чуть ли не до плеч. – Огромные белые глаза за вашей спиной.

Конечно. Крылья. Я заворачиваюсь в покрывало, пока князь, стоя вполоборота, прислушивается к шороху моих движений. Стоит мне затянуть узел на груди, как он поворачивается. Радан смотрит внимательно, не отводя глаз. И хотя ткань скрывает тело, ощущение наготы никуда не уходит: под его взглядом все кажется обнаженным.

– С вами действительно все в порядке? – спрашивает он. Голос звучит мягче, и в нем, несмотря на резкость, проступает тревога.

– Да, – выдыхаю я, собираясь с мыслями. – Спасибо вам.

Он слегка склоняет голову в ответ.

– Не за что. Хоть я и не так представлял наше знакомство.

– Князь Радан... – начинаю я, не совсем понимая, что хочу сказать.

Он смотрит внимательно. Не подталкивает, не перебивает – просто ждет.

– Почему... вы здесь?

Прежде чем ответить, Радан бросает короткий взгляд на воду, задумавшись.

– Обязанности, – говорит он сухо, холодным насмешливым тоном. Складывает на груди руки, тугие от напряжения. – В моем замке всегда есть дела, требующие внимания князя. Вам повезло, что я оказался здесь, желая узнать у прислуги, готовы ли покои для моей особой гостьи.

От его слов по телу пробегает холодок, слишком явный, чтобы остаться незамеченным: князь оглаживает взглядом мою руку, поддерживающую покрывало, и вновь косо ухмыляется.

– Смею заметить: на вас ни царапины. Восстановились вы, прямо скажем, чудесным образом.

– Чудеса случаются, – выдыхаю я, демонстративно поправляя белую ткань, чтобы стряхнуть с себя внимание Радана. Все в нем – от взгляда до ледяной точности движений – вызывает странную плотную тревогу.

– Значит, встретимся на пиру? – Он не спрашивает, а скорее, утверждает.

– Да, – неуверенно соглашаюсь я. Напряжение вновь накатывает, но в этот момент дверь резко распахивается и внутрь врывается запыхавшаяся Белава.

– Госпожа! – начинает она, бросая быстрый взгляд на меня. – Иван не нашел князя Радана, но... – Ее голос резко обрывается, когда она видит князя перед собой. Лицо девушки застывает, и она глубоко склоняется.

Упомянутый хмыкает, мельком задержавшись на ней взглядом, и выходит, не обронив ни слова. Белава несмело провожает его глазами, а потом обращается ко мне:

– Что здесь, Велесу на милость, было?!

– Я бы сама хотела знать, – оседаю я на пол. На шее словно пульсирует след от чужих рук из видения. А кожа предплечий, где недавно смыкались ладони Радана, горит. – Как же сильно мне бы хотелось знать, Белава.

Сама того не ожидая, я тихо, беззвучно плачу, ощущая на губах солено-горький привкус слез. Отрезвляющий. Больше не задавая вопросов, Белава приближается на мне на коленях и тихонько прижимает к груди, по-матерински обнимая. Я уверена, что именно так, сожалеюще и поддерживающе, обнимала бы мама.

– Для вас покои подготовили, – тихонько покачиваясь, говорит служанка, – пойдем туда, госпожа?

Мычу в ответ что-то в знак согласия. Белава помогает мне подняться, поддерживая под руку. Как же гудит голова...

– Пойдемте, госпожа, – мягко повторяет служанка, чуть сильнее сжимая мою ладонь.

Мы покидаем купальню, и коридоры дворца вновь окутывают нас своей тишиной. Но теперь эта тишина кажется иной: густой, давящей и напряженной. Тени прошлого вновь проникают в мой разум, а я не до конца понимаю, что они пытаются мне сказать и почему прежде столько лет молчали.

Виляя коридорами, Белава успевает рассказать, что у лекарской опочивальни встретила растрепанного, сонного Риона, ищущего меня, и успокоила князя.

Вскоре мы подходим к дверям спальни. Покои просторные, но простые, с высоким потолком и массивной мебелью. Здесь все дышит строгостью и порядком – никаких лишних украшений, только практичность и спокойствие. В углу уже стоит пара сундуков с платьями для меня. Пока Белава копается в одежде, выбирая для меня наряд, я подхожу к окну и замираю.

Вот почему княгиня любила читать книги сидя на подоконнике. Передо мной – озеро Ильмень, затянутое вечерним светом. Закат лег на мерцающую воду мягкой дымкой, растекшись золотом и румянцем по глади.

– Это невероятно... – Голос едва слушается, и я почти теряю дар речи от увиденного.

– Согласна, госпожа, – отзывается Белава за моей спиной. – Примерите сарафан?

Когда оборачиваюсь, вижу кроваво-красные волны ткани, раскинувшиеся по белой постели.

– Этот? – с сомнением уточняю я.

– Белое ни к чему, – говорит Белава, накручивая прядь волос на палец. – Оно для обрядов да похорон девичества. А красное – живое. В нем кровь играет, щеки горят и люди запоминают. Праздник ведь.

Служанка, заметив мое замешательство, ловко раскладывает сарафан передо мной, подкладывает под него вышитые ленты, деревянные бусы, янтарное ожерелье.

– Давайте, госпожа, – заговорщически тянет она, подходя ко мне с одеждой в руках, – этот вечер должен быть вашим. Пора выходить из бледного кокона.

Я не могу удержаться от легкой улыбки. Облачившись в красное платье, действительно чувствую себя иначе, увереннее. Белава ловко подводит мои губы чем-то красным, а затем, сделав шаг назад, любуется своей работой. Я и сама заглядываюсь в небольшое зеркальце на прикроватной тумбе. Красивая белокожая, темноволосая девушка, чьи голубые глаза, точно княжеские, сверкают уверенностью.

Как только со сборами покончено, прислужница ведет меня из покоев прочь – думаю, Белаве и самой не терпится показать новоявленную меня всем постояльцам дворца. Служанка шагает быстро, уверенно, но, по мере того как мы углубляемся в петляющие переходы, ее шаги замедляются. Пространство становится все одинаковее, повороты – все запутаннее.

Заплутав в бесконечных коридорах, Белава наконец останавливается в очередном тупике и признается:

– Госпожа... Я... кажется, мы не туда повернули. Пару раз.

Я вглядываюсь в коридор перед нами, и что-то внутри меня щелкает. Шаг, еще один... Стены дворца, его своды, эти едва заметные трещины в камне – они кажутся одновременно чужими и до боли знакомыми.

– Это не туда, – говорю тихо, скорее, для себя, но Белава удивленно вскидывает голову.

– Госпожа?

Я не могу ответить сразу. Мои пальцы касаются холодного, шершавого камня, и я буквально чувствую, как стена «говорит» со мной. Делаю шаг вперед, затем еще один. Ноги сами ведут меня, а я, поддавшись тихому зову изнутри себя, вдруг отчего-то знаю, куда нам следовать.

– Здесь... – шепчу, поворачивая налево. И пока я плетусь по коридорам, мне хочется верить, что странности, происходящие внутри дворца, рано или поздно смогу объяснить. Я вижу знакомую арку, вижу поворот – и внутри меня что-то вспыхивает смутным воспоминанием.

Белава, затаив дыхание, идет за мной, не задавая вопросов. Мы движемся по коридорам, и с каждым шагом я чувствую, как дворец открывается передо мной все яснее. Я поворачиваю направо, уверенно перехожу через каменную арку, веду нас вниз по лестнице, хотя не могу объяснить, откуда знаю этот путь.

– Как вы... – шепчет Белава, наконец не выдержав, когда перед нами вырастают массивные двери, ведущие в пиршественную палату. Ее глаза удивленно округляются.

– Я... не знаю, – тихо отвечаю я.

Мгновение, и двери перед нами отворяются.

Тут все отличается от Златограда. Палата раскрывается во всем своем величии. Высокие своды поддерживаются резными колоннами, украшенными узорами в виде волн. По обе стороны зала горят факелы, отбрасывая мягкий золотистый свет на темные деревянные столы, уставленные массивными кубками и блюдами. На полу – ковры с затейливыми орнаментами.

Рассмотреть все вокруг как следует не позволяет звонкий хлопок в ладоши.

– Веста! – восклицает Радан с полуулыбкой на губах, забирая мой взгляд. Замечаю, что на его голове сияет изящная корона из темного серебра, увенчанная крупным сапфиром, который переливается глубоким синим цветом в свете факелов. – Проходи, присаживайся. Мы заждались.

Тогда я и оглядываю сидящих за столом. Воины, чины которых позволяют сидеть за трапезой с князьями, все знакомые мне, из дружины Риона. Кроме одного. Мужчина с острыми чертами лица и короткими темными волосами. Раскосые, черные как уголь глаза с прищуром внимательно следят за всеми.

Не могу не заметить отсутствие Иринея. Во главе стола три брата: Радан по центру, слева от него Иван, а справа – поднимающийся Рион. Не сводя с меня глаз, поспешным, но плавным шагом он подходит ко мне. Его облик ненадолго растворяется в тени колонн, прежде чем вновь появиться рядом.

Тишина колеблется. Тогда Радан говорит:

– Приятно видеть тебя одетой и сухой.

Он обращается не столько ко мне, сколько к тем, кто слушает. Мне вмиг становится понятно, что он за человек: с такими не спорят, с ними считают шаги.

Рион застывает. Пальцы князя едва заметно сжимаются в кулаки. Он медленно поднимает глаза на брата, встречаясь с ним в немой схватке. Между мужчинами вспыхивает напряжение, густое и ощутимое, как перед грозой. Я закашливаюсь, подавившись воздухом и потемневшим взглядом Риона, который прожигает Радана гневом. Никто не двигается. Никто не вмешивается.

Я втягиваю воздух слишком быстро, горло сдавливает – кашель срывается сам. Рядом он – горячий, сильный, сдержанный. Гнев в нем плотный, молчаливый. Никто в зале не смеет вмешаться.

– Все не так, как звучит, – выдыхаю я, трогая Риона за рукав. Он обращает взор ко мне, скривив губы в досадной улыбке, от которой хочется спрятаться.

Его челюсти напряжены, скулы едва заметно дрожат. Кажется, еще мгновение – и напряжение достигнет предела, разразившись бурей слов или действий. Тогда Рион произносит:

– Потом?

– Потом, – сглатываю я, наблюдая за ходящими желваками князя.

– Я знаю, что ты мне ничего не обещала...

– Рион, – зову я, стискивая его ладонь и переплетая наши пальцы, – верь мне.

Он делает глубокий вдох, отпуская напряжение. И верит.

– Ну и долго вас ждать, голубки? – нетерпеливо зовет Радан, поднося кубок к губам.

– Такой у меня брат, – осипает Рион, холодно усмехаясь. – Я собью с него спесь. Только не сейчас. Но, поверь, моя клятва навечно в силе: каждый твой обидчик получит по заслугам.

Я успеваю лишь благодарно кивнуть, как помещение заполняет птичий стрекот. Из приоткрытого окна в палату влетает сорока. Сначала она присаживается на спинку трона, роняя что-то из клюва на раскрытую ладонь Радана, затем, взлетев к потолку, опускается на деревянную перекладину. В голове вспыхивает образ Иринея, ругающегося с птицей и отсылающего ее к хозяину. Что-то в этой путанице наконец начинает сходиться.

Рион крепко сжимает мою ладонь и провожает к месту рядом с собой, где нас разделяет лишь угол стола. Усаживаюсь и вспоминаю слова Белавы. Мужчины боятся женской силы. А я сегодня в красном.

– Если бы не вы, князь, – нарочито громко произношу я – так, чтобы слышали все, – потонула бы в купальне. Еще раз благодарю за спасение.

Медленно поворачиваюсь к Радану, который с едва заметной ухмылкой наблюдает за мной и кивает, принимая благодарность. Его спокойная уверенность раздражает. Шепотки разносятся повсюду, но я не обращаю внимания. Рука Риона под столом находит мою, большим пальцем поглаживая заледеневшие от волнения костяшки. В отражении блестящего кубка замечаю себя – испуганную, загнанную в ловушку деву.

Но я не должна быть ею. Я Сирин, убивающая одним лишь голосом. Так может, снова пора ею стать?

С шелестом крыльев сорока спрыгивает с потолка на подсвечник за моей спиной.

– Кстати, о спасениях, – начинает Радан, обращая внимание на стрекочущую пернатую. – Птица, спасшая вас от падения, принадлежит моему другу и советнику. Данзан?

Данзан – тот самый иноземный мужчина с острым лицом, отмеченным чертами далеких восточных земель, медленно кивает в знак приветствия. Он издает едва уловимый губной звук, нечто среднее между свистом и щелчком, таким мягким, что он скорее ощущается, чем слышится. Сорока мгновенно реагирует, стрекотание стихает, и она плавно спускается вниз, легко приземляясь на его протянутую руку.

– Что значит «спасшая меня»? – неуверенно уточняю я, поглядывая на Риона, но не нахожу в нем растерянности.

– Сияна поймала вас, чтобы вы не разбились, – поясняет Данзан тихим и ровным голосом. Его взгляд, неподвижный и проницательный, отдает холодом, как у заточенного клинка под тонким слоем шелка.

– Честно сказать, – признаюсь я, вопросительно поглядывая на мужчин, – не понимаю ничего. Как ваша птица могла помочь мне спастись?

– Сияна, – обращается к птице Радан, – покажись гостье.

Сорока на руке Данзана вдруг замирает, ее блестящие глаза устремляются прямо на меня. В зале повисает напряженная тишина. Перья птицы переливаются, отражая окружающий свет, и с каждым мгновением ее облик меняется все сильнее. Крылья вытягиваются и становятся изящнее, оперение плавно превращается в тонкую, темную ткань, расшитую мельчайшими драгоценными узорами.

Передо мной предстает девушка необычайной красоты. Кожа у нее – цветом как земля, прогретая летним зноем, теплая, живая, перекликается с вьющимися черными волосами, спадающими каскадом до самых плеч. Глаза – глубокие, миндалевидные – обрамлены густыми темными ресницами. За спиной раскидываются крылья, сохранившие оттенки сорочьего оперения – черного, с темно-синим отливом и белыми переливами на кончиках. Тонкие запястья украшают множество браслетов, а шею – серебряная лоза с маленькими шипами.

– Я подхватила вас в воздухе, госпожа, – отвечает на мой вопрос мягкий женский голос с чудным говором. Украшения переливаются тихим перезвоном, когда она грациозно склоняет голову в знак приветствия. – И безусловно, помог ваш воевода.

Никто не напуган, вокруг пробегают перешептывания, но я не отрываю взгляда от Сияны. Она говорит что-то еще, но я слышу в голове лишь слова Риона.

Помнишь, я говорил, что в замке тебя не испугаются? Ведь тут привыкли ко всему.

Вот о чем шла речь.

Радан наблюдает за сценой с надменной улыбкой, будто все идет по плану, известному только ему. Должно быть, его забавляет наблюдать, как мои глаза мечутся от одного лица к другому.

– Сияна – вещница-сорока, – поясняет Рион. Его рука все еще успокаивающе поглаживает мою ладонь, теперь сильно сжимающую ткань платья. Сейчас красный не кажется хорошей идеей, мне хочется спрятаться и стать незаметной. И прежде, чем вихрь эмоций успевает захлестнуть разум, князь добавляет: – Она живет при дворе Ильменя и служит советнику Данзану.

– Верно, – тут же отзывается Радан, – и на подъезде в Ильмень, когда госпоже поплохело в небе, Сияна смогла ей помочь. Она, сидя на смотровой башне, увидела, как вы падаете, и незамедлительно поспешила на помощь. Верно говорю?

Мне странно видеть, как Радан вместо вопроса самой Сияне ждет ответа от Данзана. Тот дергает головой, мол, ответь, и с разрешения Сияна произносит:

– Верно.

– Ну вот и чудесно. Остальные вопросы после ужина. – Радан едва заметно кивает, и слуги, словно по безмолвному сигналу, начинают суетливо наполнять столы. Едва поклонившись, Сияна разворачивается и смиренно покидает зал, не приглашенная к столу.

Тихо и слаженно слуги расставляют блюда: запеченное мясо с душистыми травами, свежий хлеб с хрустящей корочкой, кушанья из дичи и рыбы, добытых в окрестных лесах и озерах. Бокалы наполняются медом и пряным вином, а в воздухе смешиваются благоухания специй и жареного. Шепот стихает, уступая место звукам праздничной трапезы.

Чувствую, как Рион легонько постукивает пальцем по тыльной стороне моей ладони, привлекая внимание. Не знаю, что он читает на моем лице – изумление, непонимание или страх, но одними лишь губами вновь обещает:

– Потом.

Когда останемся вдвоем. Верно.

– Еще до вашего приезда прилетел отцовский сокол, – начинает Радан. Он отправляет в рот кусочек горячего хлеба, небрежно пережевывая. Сбоку от него манерно разделывает куриную ножку Иван, а Рион большими шумными глотками пьет вино из кубка. Четкие, острые черты и светлые волосы выдают в них родство, но не более того – на этом общие черты заканчиваются. – Там немного наставлений, новостей о здоровье Великого князя. И о цели вашего визита, конечно.

– Мы не задержимся надолго, – отвечает Рион, покачивая в руках опустевших кубок, – завтра же пойдем в башню. Как только найдем, что искали, отправимся в Велес.

– Ну что ты, братец? Куда-то спешишь? – лукаво интересуется Радан. – Иван, вон, месяцами в Белогорье не был, так княжество и без него процветает. И с твоим ничего не случится.

– Намекаешь, что я никчемный правитель? – уточняет Иван, замерев с открытым ртом и поднесенной к нему куриной ножкой.

– Намекает, что он – лучший правитель, – безразлично отвечает Рион. Только пульсирующая на шее вена выдает, как сильно он сдерживает себя. – Первый сын, наследник. Будущий Великий князь.

Рион ставит кубок на стол и поворачивается к Радану. Во взгляде среднего князя появляется твердость, как у закаленной в огне стали.

– Думаю, пора откланяться, – спокойно сообщает Рион. – У меня остались некоторые дела перед сном.

Иван настораживается, чувствуя нарастающее напряжение между братьями, и откладывает еду в сторону.

– Братья, давайте насладимся ужином. – Он пытается смягчить обстановку. – Редко выпадает возможность собраться вместе.

Несмотря на улыбку, взгляд у Радана холодный, скользкий.

– Ты слишком серьезен, Рион. Жизнь состоит не только из обязанностей. Иногда нужно позволить себе отдохнуть.

Рион не ведется на поддевку и отвечает без промедления, жестко осаждая Радана:

– Когда долг зовет, отдых может подождать. Или ты забыл, что значит быть ответственным за свой народ?

За столом воцаряется тишина. Воины украдкой переглядываются, но никто не осмеливается вмешаться. Радан приподнимает бровь, спрашивая:

– Ты о чем-то конкретном? Какие у тебя могут быть дела с народом в моем княжестве?

Двое сильных, упорных мужчин, балансирующих на грани любезности, вызывают во мне желание обхватить себя руками и неуютно поежиться. Я ощущаю, как воздух между ними искрит. Замечаю, что Иван побледнел; младший князь сидит, опустив глаза в тарелку, и кажется, что весь удар этой немой схватки пал на него, живущего меж двух огней.

– Я говорю лишь о том, что время – ценный ресурс. И тратить его на бесполезные споры я не намерен, – ответил наполненным сталью голосом Рион. Князь Иларион, если быть точнее, смешливость которого как ветром сдуло, – таким я его с трудом узнаю. – Мой советник – тоже мой народ. А покуда он гостит у знахарок, мне должно его навестить.

Радан откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди.

– В таком случае не смею задерживать тебя, – произносит он с насмешкой. – Раз уж для Иринея ты первый в очереди на сидение у изголовья. Передавай пожелания о выздоровлении от меня. На нем, должно быть, как на собаке заживет.

Рион, гордо пропустив ребяческую колкость мимо ушей, медленно и безмятежно встает из-за стола, подавая пример остальным. Все, кроме Радана, поднимаются и уважительно склоняют голову перед князем.

– Благодарю за понимание, брат, – отвечает он, подчеркивая последнее слово. Рион делает глубокий вдох, точно пытается усмирить бурю внутри себя. – Веста, не составишь мне компанию?

Я ощущаю на себе пристальный взгляд Радана, но стараюсь не обращать на него внимания. Едва заметно киваю, принимая протянутую руку Риона.

– Вообще-то, – тянет Радан, – я рассчитывал, что наша гостья составит мне компанию до конца ужина, а после я покажу ей дворец.

Я не успеваю и вздохнуть, как Рион уже рядом – не шагом, а взглядом. Острым, прямым, и он медленно поворачивает голову к брату. Не успеваю опомниться, как сама оказываюсь между этих самых огней.

– Не утруждайся, Радан. – Голос звучит спокойно. Слишком спокойно. – Дворец мне знаком не хуже твоего.

– Не сомневаюсь в твоих способностях, – с легкой насмешкой произносит он. – Однако я подумал, что нашей гостье будет примечательнее услышать рассказ того, кто здесь живет.

Рион слегка наклоняет голову, но не отводит взгляд.

– Истории дворца не меняются, – с тихой угрозой парирует он.

В глазах Радана мелькает тень недовольства, но он быстро скрывает ее за любезной улыбкой. Я уже решаю было вмешаться, как старший князь произносит, поднимая кубок:

– Как скажешь. Желаю приятного вечера.

Мы вместе направляемся к выходу, и я чувствую на себе взгляды всех присутствующих. Когда двери за нами закрываются, напряжение остается позади и я могу наконец свободно вздохнуть. В отличие от Риона. Тихо выругавшись, он начинает говорить.

– Прости за это, – цедит князь, ведя меня по коридору, освещенному мягким светом факелов. – Радан иногда перегибает палку.

– Все в порядке. – Гляжу на него. – Ты сделал все правильно.

Он улыбается, и в его глазах появляется теплый огонек.

– Я привык держать лицо. Даже когда руки чешутся, – говорит Рион, заворачивая в узкий, знакомый мне коридор. Мы направляемся к знахаркам. Неужели от моего падения Ириней действительно серьезно пострадал?

– Не всегда братья и сестры – родные по крови. Наверное, и одна кровь не всегда говорит о родстве, – вслух размышляю я, вспоминая Милу и Бажену.

Рион замедляет шаг, и мы останавливаемся возле высоких окон, через которые в зал проникает холодный лунный свет. Его профиль, освещенный серебристыми лучами, кажется высеченным из камня – крепкого, белого и холодного.

– Здесь дело не в родстве, а в подчинении, – объясняет он, – я не зря упомянул его первенство наследия. Однажды он займет место отца, и мы с Иваном вынужденно склоним головы.

– А что будет, если вы откажетесь? – стараюсь уловить эмоции на его лице.

– Мы не сможем поступить так с памятью родителей, – мрачно поясняет Рион. – Отец видит все. Но каким бы Радан ни был, он его сын.

– А ты? – тихо спрашиваю я. – Что важно для тебя?

– Мое желание мало что значит, – признается он, глядя вдаль. – Долг перед семьей и народом всегда на первом месте.

В его голосе слышится горечь, и я ощущаю, как внутри рождается сочувствие. Сомневаюсь, что князь доверяет такое кому-либо, оголяя душу. Иринею разве что.

– Иногда стоит прислушаться к себе, – говорю я, делая шаг ближе к нему. – Жить лишь ожиданиями других – тяжелое бремя.

– Ты права, – вздыхает он. – Но что-то изменить не так просто.

Я кладу ладонь на широкое плечо и легонько сжимаю его. Нежное прикосновение сразу отдается искорками в кончиках пальцев. Не удержавшись, прислоняюсь лбом к широкой спине, между лопаток, и замираю.

Простояв так несколько минут, мы вновь не спеша продолжаем идти по узкому коридору.

– Мы направляемся к знахаркам? – уточняю я, пытаясь непринужденно продолжить беседу. Рион кивает.

– Да, хочу убедиться, что с Иринеем все в порядке.

– Я так виновата перед ним. Не понимаю, как и почему это произошло, – шепчу я. – Если бы не мое падение...

– Не вини себя, – мягко перебивает он. – На Иринее все заживет как на собаке. А вот о твоем падении я хочу послушать подробнее.

В этот момент мы подходим к деревянной двери, из-за которой доносятся слабый запах трав и тихие голоса. Я смотрю на нее, затем на Риона, и снова на нее, прежде чем пожать плечами и произнести:

– Я расскажу, но давай не будем заставлять Иринея ждать.

– Дай угадаю, – Рион открывает дверь, и перед нами предстает просторная комната, залитая мягким светом свечей, – потом?

– Потом, – согласно киваю я, улыбаясь нашей маленькой разговорной привычке так широко, что скулы сводит.

Ириней лежит на низкой кровати. Его рука перевязана, повреждений не видно, но на лице играет легкая улыбка, когда он замечает нас.

– А вот и вы, – шутливо произносит он. – Не переживайте за меня, рана пустяковая.

– Рад видеть тебя в хорошем настроении. – Рион подходит ближе. – Как ты себя чувствуешь?

– Жить буду, – отмахивается Ириней. – Но пару дней придется поваляться.

Я подхожу к его кровати, опустив глаза. Хоть вид у полководца и цветущий, все равно решаю извиниться:

– Прости, это из-за меня ты пострадал.

Ириней улыбается шире, шутливо подтрунивая над ситуацией:

– Да брось. Мы, воины, не так хрупки. К тому же у меня теперь есть прекрасная история для рассказов у костра.

– Или для служанок, – тихо добавляет Рион, изучая подсвечник, скамью, стены – все вокруг, лишь бы не встречаться взглядом с полководцем.

– Только не говори, – начинает Ириней, – что хочешь подраться прямо здесь.

– Ну-ну, – осаживает Рион, усаживаясь на край постели, – у меня есть честь, я лежачих не бью.

– Зато лежачие тебя – да! – неожиданно восклицает Ириней и, несмотря на рану, дергает Риона за рукав, заставляя его потерять равновесие и рухнуть на кровать.

– Ого! – успеваю выдохнуть я, отступая на шаг, когда они начинают возиться по простыням, словно юнцы. Их смех и приглушенные удары наполняют комнату озорством.

Рион, прижав Иринея локтем, старается удержать его на месте, но воевода не сдается, стараясь вывернуться.

– Не так быстро, князь, – смеется Ириней, одной рукой пытаясь схватить Риона за плечо, другой защищаясь от его нападок. И внутри меня снова разливаются два противоречивых чувства – тепло и тоска. Как же я буду скучать...

Я опираюсь о стену, наблюдая за их возней.

– Уступай! – восклицает Рион, наконец скручивая Иринея в захвате. – Иначе придется вызвать тебя на бой!

Ириней притворно вздыхает и качает головой.

– Ладно, ладно, князь, ты победил, – выдавливает он, наконец сдаваясь, но с широкой улыбкой на лице. – Как благородно: побил больного.

Рион, откинувшись на подушки, с победным видом вытирает лоб и переводит дыхание.

– Ты весишь вдвое больше. Считай, сейчас силы были равны. – Он лукаво ухмыляется, а затем бросает на меня быстрый взгляд. – Ну что, Пташка, так и будешь стоять в стороне или присоединишься?

Шутки, смех и беззаботность. Уж не помню, сколько времени мы так провели, пока Рион не поднимается на ноги, поправляя сбившуюся от борьбы одежду.

Ириней уже мирно дремлет на постели, его дыхание ровное и спокойное. Мы выходим из комнаты, стараясь не потревожить его сон. Коридоры дворца затихли, лишь редкие факелы освещают наш путь, бросая теплые отблески на каменные стены.

– Спасибо тебе за этот вечер, – шепчу я, когда мы подходим к дверям моих покоев. – Мне давно не было так легко на душе.

Рион останавливается, поворачивается ко мне. Его глаза, отражая мерцание факелов, кажутся глубокими и манящими.

– Рад, что смог поднять тебе настроение, – говорит он, тепло глядя на меня. – Мне радостно видеть твою улыбку. Ты знала, что у тебя ямочка на левой щеке?

Зардевшись, качаю головой: в саду, в отражении реки, видно не было. А здесь улыбнуться зеркалу не довелось.

– Спокойной ночи, Веста, – тихо произносит Рион, отступая на едва заметный шаг.

– Спокойной ночи, – откликаюсь я, не желая прерывать этот момент.

Вхожу в свои покои и закрываю дверь. Прислонившись спиной к холодной деревянной поверхности, закрываю глаза, пытаясь упорядочить вихрь эмоций внутри. Вдруг ощущаю едва заметный толчок с другой стороны двери, точно кто-то прислонился к ней так же, как и я.

Понимаю, что Рион все еще стоит там, за дверью, и, наши спины сейчас соприкасаются через преграду. Тепло разливается по всему телу, и на губах появляется улыбка.

– Спокойной ночи, – едва слышно шепчу, зная, что он, скорее всего, не услышит, но все же надеюсь.

Проходит несколько томительных мгновений, прежде чем с той стороны порога доносится глухой шорох. Затем слышатся удаляющиеся шаги, и тишина вновь наполняет пространство. Оттолкнувшись от двери, я подхожу к окну и распахиваю створки.

Передо мной простирается ночной Ильмень. Лунный свет заливает водную гладь серебристым сиянием, и озеро расстилается словно огромное зеркало, отражающее бесконечное звездное небо. Вода мерцает, играя светом, и кажется, что сама луна опускается на поверхность.

Свежий ночной воздух наполняет комнату благоуханием трав и прохладой. Я опираюсь на подоконник, глядя на спокойную гладь озера, и думаю, как причудливо переплелись наши пути с Рионом. В голове – обрывки: его смех, тепло ладоней, взгляд, в котором живут и свет, и печаль. Его сила. Его оберегающее присутствие. Запах хвои, едва уловимый и уже родной.

Закрыв окно, я подхожу к зеркалу и распускаю волосы. Темные пряди падают на плечи, мягко обрамляя лицо. Снимаю подвеску и переодеваюсь в легкую ночную сорочку. Гашу свечи, и комната погружается в мягкий полумрак.

Сон не спешит приходить. Лежу с открытыми глазами, слушая шепот ночи. Где-то вдалеке ухает сова, и кажется, что дворец дышит вместе со мной.

В мыслях вновь и вновь возвращаюсь к Риону. Представляю, как он сейчас, возможно, тоже смотрит на озеро из своих покоев, думая обо мне. Эта мысль разливает во мне тихое счастье.

Поворачиваюсь на бок, закрываю глаза и позволяю себе утонуть в приятных грезах. Образы сменяют друг друга: солнечный лес, мы с Рионом на берегу озера Ильмень, смеющиеся и счастливые. Вода ласково омывает наши ноги, а ветер играет с прядями волос. Обязательно предложу ему погулять по берегу.

Прежде чем утопаю во сне, вновь слышу голос.

Дочка, вернись.

Просыпаюсь от первых лучей солнца, пробивающихся сквозь тяжелые шторы. Комната наполняется мягким золотистым светом. Чувствую себя отдохнувшей и полной сил. Новый день обещает быть особенным: вновь библиотека и тайны на бумагах.

Утренний воздух свеж и прохладен. Гляжу из окна – легкий туман гладко стелется над поверхностью вод Ильменя.

Внизу, на берегу, замечаю безмятежного Риона. Он стоит, гуляя глазами по воде, но, почувствовав мой взгляд, поднимает голову и встречается со мной глазами. Улыбка озаряет его лицо, и он машет рукой.

– Доброе утро! – кричит он, его голос чистый и ясный.

– Доброе! – откликаюсь я, не скрывая радости.

– Присоединишься ко мне? – предлагает он. На нем простая белая рубаха, темные штаны. Все помятое, легкое – видно, вышел, не думая. Просто захотел – и вышел.

Не раздумывая, поступаю так же. Мысль о том, чтобы спускаться по бесконечным лестницам и коридорам дворца, кажется невыносимой тратой времени. Подхожу к подоконнику и, чувствуя легкое волнение, перекидываю ногу через каменный карниз.

– Веста? – доносится снизу удивленный голос Риона.

– Ловишь меня? – шучу я, раскидывая руки в стороны.

– Здесь очень высоко, – даже отсюда вижу, как косая красивая улыбка изгибается на его губах, – но, если что, рядом с Иринеем есть свободная койка.

Отталкиваюсь от подоконника и позволяю себе упасть вниз, ощущая, как ветер свистит в ушах. Момент кажется вечностью, и в эти секунды чувствую себя совершенно свободной – крылья раскрываются за спиной. Они подхватывают меня, смягчая полет, и я описываю плавную дугу.

– Каждый раз изумляюсь, – выдыхает Рион, когда я мягко приземляюсь перед ним. Князь протягивает руку и осторожно касается пера на крыле. – Как там, в саду. Думал: запоешь – случится недоброе. Но отдернуть руки не мог.

Тепло его прикосновения отзывается в теле чувством, название которому я дать не в силах. Некоторое время мы стоим, наслаждаясь моментом. Солнце поднимается все выше, окрашивая небо в золотистые тона. Туман над озером постепенно рассеивается, открывая кристально чистую водную гладь.

– Ну, так что? Прогуляемся? – Он подает мне руку.

– С удовольствием.

Мы идем вдоль берега, и прохладные волны ласково омывают наши ступни. Песок под ногами мягкий, чуть влажный от утренней росы. Птицы поют в кронах деревьев, и все вокруг кажется наполненным жизнью и гармонией. Мне трудно оторвать взгляд от Ильменя. Я вспоминаю свои сны, вспоминаю реку в саду – все не то. Раскинувшаяся передо мной гладь воды невероятной красоты тянется до самого горизонта, будто бы не имеет конца. Она манит к себе, в более далекое путешествие, нежели то, в котором я сейчас.

Замечаю, как Рион неожиданно останавливается и начинает снимать сапоги. Я смотрю на него с недоумением и спрашиваю, приподнимая бровь:

– Что ты делаешь?

Он хитро улыбается, не отвечая, и медленно закатывает штанины. Затем поворачивается ко мне и, прежде чем я успеваю что-либо сказать, подхватывает меня за талию.

– Рион! – восклицаю я, удивленно смеясь. – Что ты задумал?

– Доверься мне, Пташка, – шепчет он, и в его глазах играет озорство.

Не успеваю опомниться, как он несет меня прямо в воду. Прохладные волны касаются моих ног, и легкий холодок пробегает по коже. Возможно, не из-за воды.

– Ты сумасшедший! – смеюсь я, обвивая руками его шею, чтобы не упасть.

– Возможно, – отвечает он с улыбкой. Мы заходим чуть глубже, вода достает до его колен. Он бережно опускает меня, и я ощущаю, как прохлада обнимает нас обоих. – Видишь, не так уж и плохо. – Рион глядит на меня с нежностью.

Я оглядываюсь. Вода прозрачная, сквозь нее видны гладкие камни на дне. Солнечные лучи играют на поверхности, создавая танцующие блики.

– Здесь очень красиво, – признаюсь я, отпуская его шею, но оставаясь рядом. Рион картинно вздыхает с досадой, отчего я хихикаю.

Он отходит на шаг и, набрав в ладони воду, брызгает на меня. Мы, словно дети, начинаем играть, плескаясь в воде и забывая обо всем на свете. Смех разносится над озером, сливаясь с пением птиц.

Запыхавшиеся, мокрые и раскрасневшиеся, мы останавливаемся поодаль друг от друга, чтобы перевести дух.

В какой-то момент, опустив глаза вниз, я замечаю в воде необычный камень. Наклоняюсь и поднимаю его. Это гладкая галька с причудливыми узорами, нарисованными самой природой.

– Смотри, какой интересный. – Я показываю Риону находку.

Он подходит ближе и кивает, рассматривая камушек.

– Камень-сторож, – произносит тихо. – Такие носят при себе – от дурного. Если сам в руки лег, значит, нужен тебе.

Я внимательно смотрю на гладкий темный камень, который переливается в солнечных лучах. В его глубине мерцают едва заметные искры, напоминающие звезды. Те самые, что горели в ночь над полем где-то под Златоградом. В груди разрастается теплое чувство, желание поделиться с Рионом чем-то особенным.

– Тогда пусть он хранит тебя, – говорю мягко, протягивая ему камень. – Мне защита не нужна. Сейчас у меня есть ты.

Рион удивленно поднимает брови. В глубине его глаз отчетливо читаю смесь нежности и растерянности.

– Веста, это твоя находка. Я не могу принять ее, – колеблется он.

Легкий ветерок треплет пряди моих волос, принося благоухание озера и свежести утра. Я ощущаю прохладу воды на ногах и тепло солнечных лучей на коже. И нет прекраснее момента, чтобы начать прощаться.

– Пожалуйста, возьми, – настаиваю я, глядя ему в глаза. – Когда меня не будет рядом, он будет оберегать тебя. Я вернусь в свой сад, а ты всегда сможешь вспомнить об этом дне.

Рион замирает и задерживается на мне взглядом, и я замечаю, как в глубине его темных зрачков мелькает отчаяние, почти мука. Чуткое, нежное чувство, которое я испытываю к князю, ворвалось в мою жизнь без стука, как и сам Рион. И теперь боль, не спрашивая разрешения войти, вторгается между нами. Он медленно берет камень, и когда наши пальцы соприкасаются, пробегает невидимая искра.

– Веста... – начинает было князь, но сипло замолкает, сжимая оникс в ладони до выступающих жил. Его челюсти напрягаются, и сквозь сжатые зубы он цедит: – Ты все же решила не оставаться, да?

Плечи князя, обтянутые мокрой тканью, напряжены под тяжестью невидимого груза. Силой заставляю себя перестать смотреть на него.

– Да, – отвечаю, опуская глаза. Выбора нет, и все, что остается, – принять свою судьбу. Голос тухнет, но я перешагиваю через себя и говорю: – Мое место там.

– Если твое место там, то где тогда мое, Веста? – тихо спрашивает он. От сквозящей в его голосе боли сердце сжимает как рукой. – Потому что с тех пор, как ты появилась в моей жизни, все, что я хочу, – быть там, где ты.

Внутри что-то ломается, как треснувшая ветка под ногами. Между нами растет напряжение – мучительное, которое никак не выразить словами. Князь молчит, потому что знает: что бы он ни сказал, это не изменит моего решения.

Обратно возвращаемся в тишине. Такой громкой, что закладывает уши. Его чувства – это больше, чем я могу сейчас позволить себе принять. По крайней мере сейчас. Я опускаю голову, стараясь не дать горечи подступить к горлу. Пытаюсь сфокусироваться на жажде узнать правду о себе, чтобы вытеснить это ощущение.

На берегу от нас остаются лишь влажные следы, которые высохнут и исчезнут.

Глава 11

Вернувшись в спальню, чтобы перед завтраком сменить платье на сухое, застаю Сияну стоящей у подоконника. Она замерла, глядя вдаль на озеро. Крылья девы-сороки блестят в мягком утреннем свете – густые черные перья отливают синим, почти фиолетовым оттенком, оттеняя белые прожилки на концах. Когда дверь за мной захлопывается, Сияна вздрагивает.

– Госпожа! – произносит она, и я вновь удивляюсь необычному говору – тверже, чем у остальных. Иноземный. – Я хотела застать вас одну и пришла сюда.

– Одну? Для чего?

Сияна медлит, прежде чем продолжить: тонкие пальцы с длинными, изящными ногтями нервно теребят в изобилии надетые кольца.

– Я не должна этого говорить, но будьте осторожны.

– А меня где-то ждет опасность? – прищурившись, интересуюсь я. Надоели эти вопросы, главный из которых: где же ответы на остальные?

– Сейчас – нет, – мягко, осторожно отвечает Сияна, покосившись на дверь, словно боясь, что кто-то неожиданно ее отворит, – не поймите неправильно, но большего сказать не могу.

Всплеснув руками, язвительно фыркаю:

– Ну конечно. Я не сомневалась.

– Не злитесь, – тихо отзывается Сияна, – меня связывают особые узы.

Рукой она указывает на шею, вокруг которой обвита серебряная лоза. Я заметила ее еще тогда, на ужине: маленькие, искусно изготовленные шипы едва не врезаются в кожу, и видно, что украшение пленяет свою хозяйку.

– И ты не скажешь, что это за узы и как они тебе мешают?

Тишина в ответ. От всего происходящего пухнет голова, и я сжимаю пальцами переносицу, ненадолго зажмурившись. Уловив мое почти осязаемое отчаяние, смешивающееся с усталостью, Сияна все же отвечает:

– Вы пахнете так, как будто мертвые к вам тянутся.

Меня передергивает. Горло сильно сжимает, словно проглотив раскаленный шар, и я с трудом выдаю:

– Это еще что значит?

– В Нави есть кто-то, кто вас так и не отпустил, – задумчиво отвечает Сияна, с любопытством склонив голову набок.

– Откуда знаешь? – Я не в силах вымолвить больше.

– Я вешница – сорока. Моя сила заключается в том, что я могу слышать голоса из мира мертвых и видеть то, что скрыто от глаз живых. Я приношу вести с того берега, когда Навь зовет к себе забытых, – поясняет Сияна, – вам опасность не грозит, но запах смерти вас окутал.

Чувство, что моя жизнь и вовсе мне не принадлежит, усиливается.

– И кто же, – сглатываю я вставший в горле ком, – зовет меня оттуда?

Но Сияна лишь пожимает плечами, разглядывая из-под длинных черных ресниц мои крылья. Я и не думала, что могу быть ей на вид так же чужда, как и она мне. Встряхивая головой, пытаюсь прогнать наваждение, хотя в голове проносится воспоминание о том самом голосе, что звал меня, пока я камнем неслась к земле. А та девочка в огне? Как она меня назвала?

– Я сказала ровно столько, сколько могла, – ровно говорит Сияна, вновь касаясь пальцами лозы на шее, – будьте осторожны. Не всегда волки самые опасные хищники. Иногда человек гораздо хуже.

– Что бы это могло значить? – Я утомленно вздыхаю от очередной загадки. Серьезно? Боги так издеваются?

Но ответа не поступает. Темные глаза испуганно глядят на дверь. Сияна молча разворачивается к окну, приоткрывая створки, и уже в следующий миг оборачивается сорокой, покидая покои. Как только птица исчезает, в спальню суетливо входит Белава.

Сменив платье на светло-голубой сарафан, отправляюсь к завтраку в компании служанки. Людские привычки мне порой непонятны, но я следую им: будь моя воля, я бы отправилась в библиотеку еще прошлым вечером, минуя купель.

Мы идем по каменным коридорам дворца, и мое внимание то и дело привлекают отражения света на мозаичных окнах. Белава, тихо ступая рядом, придерживает подол моего сарафана, чтобы тот не запутался в ногах: я снова решила опробовать туфли.

Внезапно мое внимание перехватывает что-то другое. Откуда-то впереди доносятся резкие, глухие удары, мужские выкрики, которые гулко отдаются эхом по каменным стенам. Я останавливаюсь, прислушиваюсь и поворачиваю голову к Белаве, которая, впрочем, кажется не удивленной.

– Это учебные бои, госпожа, – поясняет она, видимо заметив мой вопросительный взгляд. – Наверняка эти коридоры смыкаются с крылом для слуг и казармами.

Любопытство подталкивает меня пойти дальше, и я жестом прошу Белаву сопровождать меня к источнику звуков. Мы поднимаемся по лестнице, затем сворачиваем за угол, и вскоре перед нами раскрывается вид на просторный зал. Здесь, среди высоких деревянных колонн и тяжелых дверей, на гледищах – рядах скамеек, расположенных вдоль стены, – сидят несколько зрителей.

Я вижу его сразу. Рион. Он сидит, опершись локтями на колени, глаза пристально следят за поединком в центре зала. В его позе чувствуется напряжение, как будто он сам участвует в схватке. Рядом с ним, на пол-оборота повернувшись к площадке, находится Ириней. Его выражение более спокойное, задумчивое, даже небрежное. Он рассеянно наблюдает за схваткой, будто мыслями находится где-то еще.

В центре зала же двое мужчин ведут поединок. Радан и Иван. Движения Радана быстрые, точные, даже опасные – отточенные годами тренировок. Деревянные клинки сталкиваются, удары эхом разлетаются по залу. Иван явно уступает старшему брату: его выпады не столь уверенны, движения часто теряют точность. Радан, наоборот, двигается с какой-то нечеловеческой легкостью и уверенностью, его глаза светятся хищным блеском, и каждый его выпад будто бы заранее обречен на успех.

– Вставай ровнее, – раздается резкий голос Радана. Он отступает на шаг, давая Ивану возможность восстановить дыхание, но не дает ему расслабиться. – Ты слишком открываешься, брат. С такой защитой тебя и мальчишка с ножом одолеет.

Иван заметно ниже и худее брата, но тот его за это не щадит. Младший князь старается выполнить указания брата, но видно, что ему нелегко. Я задерживаюсь взглядом на Рионе. Его лицо почти неподвижно, но в глазах играет что-то, что трудно прочитать: смесь горечи и обиды. Он не вмешивается, только наблюдает, но его руки крепко сжаты, а взгляд сосредоточен на каждом движении братьев. И непонятно, что породило его напряжение: схватка братьев или наш утренний разговор. Радан замечает нас с Белавой, и в его взгляде вспыхивает насмешка.

– О, гости незваные, но желанные. – Его губы изгибаются в ухмылке. – Проходите, присаживайтесь.

Я было желаю отказаться, но князь продолжает:

– Правда, боюсь, что здесь нет достойных мне соперников, чтобы зрелищами вас развлекать.

Рион издает короткий, но слышный всем нам смешок, и в зале мгновенно наступает тишина. Все взгляды обращаются на него.

– Как минимум два достойных соперника здесь точно есть, – небрежно произносит Рион, вставая с места. Ириней хищно ухмыляется, потягивая плечо травмированной руки и готовясь встать, но князь делает жест, велящий ему остаться.

Рион медленно направляется к площадке, бросая на меня быстрый взгляд, – его глаза сияют решимостью. Зачем он это делает? Вижу тень злости на красивом лице, и под дых ударяет осознание: он идет бороться не с братом. Лишь со своими чувствами, которые я в нем пыталась затушить. И ни у кого из нас двоих этого не получалось.

Тени братьев расплываются по полу, и зал внезапно становится тесным для напряжения, нависшего над всеми нами. Мой взгляд скользит с лица одного князя на другого, пытаясь уловить, как в них рождается эта магия противостояния – молчаливый вызов, в котором больше, чем слова.

Движения Риона спокойные: он прекрасно знал, что этот момент однажды наступит. Радан усмехается, отступая на шаг и бросая взгляд на Ивана, который опускает меч, уходя в сторону. На лице младшего князя красноречивая обида, и я его понимаю: внутри меня бы умирало что-то каждый раз, коль сестры бы ругались.

– Что ж, братец, – бросает Радан, слегка прищуриваясь. – Посмотрим, чему ты научился.

Рион лишь слегка качает головой, оставаясь непроницаемым, но в его глазах я вижу что-то – холодный вызов, уверенность, которая делает его по-настоящему опасным. Он поднимает деревянный меч, и они начинают.

С самого начала их схватка равная. Рион и Радан двигаются словно зеркальные отражения друг друга: оба быстрые, ловкие, удары точные, защита выверенная. Но, несмотря на равенство, я замечаю разницу: Рион словно живет в этом моменте, его движения текут как вода. Радан же – сила и настойчивость, мощь, которая с каждым мгновением нарастает.

– Ты стал быстрее, – отмечает Радан, перехватывая очередной выпад брата и резко толкая его назад. – Но это все? Это предел твоих возможностей?

Завороженно наблюдая, я медленно придвигаюсь к скамье, усаживаясь рядом с напряженным Иринеем – теперь все его внимание приковано к схватке. Рион молчит, взгляд его сосредоточен на каждом движении Радана. Он отвечает ударом снова и снова, но каждый раз слышит жало брата.

– Князь должен быть лучшим. Ты ведь это знаешь, верно? – добавляет Радан. – Ты не имеешь права на слабость.

Рион продолжает, и хоть его лицо бесстрастное, но что-то в его глазах начинает меркнуть. Слова Радана звучат как удары, жалят, и я вижу, как челюсти Риона напрягаются. Он уклоняется от очередного удара, контратакует, и на мгновение мне кажется, что он выиграет. Но затем Радан добавляет почти тихо, но с холодной жестокостью:

– Мама бы расстроилась, увидев такой слабый дух.

Эти слова, как внезапный холодный ветер, проносятся сквозь зал. Рион замирает на миг, в глазах его мелькает боль, и в этот момент Радан наносит финальный удар, выбивая меч из рук брата.

Дыхание застревает где-то в горле, но перестать смотреть не могу. Рион отступает на шаг, тяжело дыша, а затем опускает голову, признавая поражение. Я вижу, как его плечи опускаются, и ощущение горечи, обиды, смешанное с неизбежной тенью прошлого, наполняет воздух.

– Ну вот. – Радан улыбается, довольный. – Это и есть настоящий князь? Ты можешь лучше, братец.

Рион ничего не отвечает, только поднимает меч, бросая взгляд на брата, полный усталости и некой резиньяции. И вдруг его глаза встречаются с моими, и я вижу в них не только боль. Безысходность.

Вздымающиеся от тяжелого дыхания плечи опускаются. Я наконец понимаю истинную причину его злости и настоящего противника, с которым он сражался. У Риона нет ключей – все двери для него открыты, и все же власть не только в этом, не только в правлении над людьми.

Правда в том, что всевластны лишь Боги. Рион не мог изменить многое: смерть матери, подчинение брату, а еще мой выбор. Над последним не был властен никто, даже я сама.

– Петух напыщенный, – говорит Ириней, выругавшись себе под нос, – пользуется его слабостями, а сам перья довольно распушил.

Притаившийся в углу слуга подносит влажные полотенца князьям, но Рион на него даже не смотрит, проходя мимо. Я будто ощущаю, как вокруг стало холоднее. Мне не доводится его окликнуть – князь покидает зал слишком скоро и в мою сторону даже не смотрит. Зато я не сразу замечаю, как, безотрывно устремив взгляд к выходу, увядаю как цветок.

– Не в тебе дело, госпожа, – слышу бесцветный голос Иринея и поворачиваюсь на звук. Мужчина спрятал лицо в ладонях, оперевшись локтями на колени.

– А с чего ты взял, что я так думаю? – спрашиваю я, сомневаясь, что Рион стал бы делиться тем, что происходит между нами, с кем-либо.

– Вижу, не слепой, – отвечает воевода. Он поднимает взор голубых глаз и лукаво подмигивает, – а вот вы с князем, видимо, слеповаты. Как котята новорожденные.

– Это еще почему?! – возмущенно интересуюсь я, складывая руки на груди.

– Потому что любовь, госпожа, – произносит он, его голос неожиданно становится мягче, – это не то, что можно увидеть глазами. Она в действиях, в словах, в малейших жестах. И порой мы по собственной гордости или страху просто не хотим признавать, что она уже здесь.

Его слова режут словно острый нож. Это не любовь – Рион бы сказал мне, если бы это была она. Ведь сказал бы? Внутри меня все замирает, и время останавливается. Я не могу ничего ответить. Моя голова наполнена мыслями, противоречивыми чувствами, и они, как морские волны, накатываются и отступают, не давая покоя.

Неужели мы с Рионом действительно настолько слепы? Неужели, вместо того чтобы просто дать чувствам выйти наружу, мы загоняем их глубже, боясь признать очевидное? А если и так – это верно. К чему давать друг другу эту надежду?

Ириней встает, слегка усмехаясь, и его улыбка теплеет. Он протягивает мне руку.

– Пора к завтраку, госпожа.

Я молча принимаю его руку, и мы идем прочь из зала. Белава следует за нами, а я ощущаю, как странное тепло наполняет меня изнутри.

Завтракаем в тишине, изредка перебивая ее короткими разговорами. Нас трое: задумчивая я, угрюмый Иван и проголодавшийся Ириней, и ни у кого нет настроения на длинные беседы.

После завтрака я решаю исследовать дворец в поисках спальни Риона, чтобы наконец отправиться в библиотеку. Почему-то мне кажется, что разговор с ним мог бы разогнать ту странную тоску, что поселилась во мне после слов Иринея.

Проверяю несколько комнат, однако Риона в них нет. Я замечаю одну из служанок и решаю спросить ее:

– Простите, где находится спальня князя?

Служанка кивает и указывает мне направление, без тени сомнения отправляя меня к нужным покоям.

Подходя к двери, слышу яркие, громкие женские стоны, доносящиеся изнутри. Я на мгновение замираю, ощущая, как в груди поднимается что-то жгучее. Неожиданно больно. Ревность пронзает меня как острый нож, и я чувствую, как лицо начинает гореть. Мысли путаются. Приходится опереться ладонью о стену, чтобы сохранить равновесие.

Хочется влепить себе пощечину. Наивная девчонка. Разве он мне что-то обещал? Разве у меня было право ожидать чего-то от него?

Я разворачиваюсь, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, и почти бегом покидаю спальное крыло. Коридоры сменяются лестницей, лестница – полной дворцовых жителей улицей, а в голове звучат томные стоны, не давая покоя. Все, что я хочу, – это оказаться как можно дальше от этой двери, от этих звуков, от той ревности, которая делает меня слабой и глупой.

И я бы оказалась далеко, если бы меня не поймали чьи-то руки.

Врезаюсь во что-то твердое и сильное, и только спустя пару мгновений понимаю, что это Рион. Его ладони крепко обхватывают меня за плечи, и я невольно вскидываю взгляд на его лицо. В глазах князя мелькает удивление, за которым следует быстро сменяющаяся гамма эмоций – от тревоги до серьезности. Он нахмурен, и на его лице читается явная обеспокоенность.

– Веста, что случилось? – Голос его низкий, усталый. И в нем все равно сквозит настоящая забота, вот только я ничего не понимаю.

Мне хочется что-то сказать, но слова застревают в горле. Все, что я чувствую, – это тепло его рук и та самая жгучая ревность, что продолжает разъедать меня изнутри. Рион чуть сильнее сжимает мои плечи, наклоняясь ко мне, его взгляд ищет ответ в моих глазах.

– Ты дрожишь, – замечает он, и в его голосе появляется тихая, но властная нотка. – Кто-то обидел тебя? Скажи мне, что произошло.

Я вижу, как он внимательно вглядывается в мое лицо. Он готов сделать все, чтобы защитить меня, но сам он даже не подозревает, что боль, терзающая меня сейчас, связана именно с ним. Моя грудь сжимается от противоречивых чувств: обиды, желания прижаться к нему и сказать все, что меня гложет, и стыда за свои собственные слабости. Ведь становится очевидно, что я стала свидетелем чьих-то утех, но только не его.

Рион мягко, но настойчиво ведет меня в сторону от шумного прохода, чтобы мы могли поговорить спокойно. Его руки остаются на моих плечах, будто он боится, что я могу снова убежать.

– Веста, смотри на меня, – произносит он тихо, но уверенно. – Еще раз. Что случилось?

Он словно не отпускает меня своим взглядом, и внутри меня что-то начинает оттаивать. Чтобы не выдавать свою уязвимость, я стыдливо отвожу взгляд и быстро начинаю тараторить, пытаясь объясниться:

– Тебя искала, служанку спросила, где покои. Подхожу – а там звуки эти... женские. Подумала, что ты в покоях не один. А ты вот он – здесь.

Рион сначала сдвигает брови, а потом разражается смехом, заставая меня врасплох. Я чувствую, как мои щеки заливает жар, а уши начинают гореть от смущения.

– Чего смеешься? – обиженно спрашиваю я, пытаясь выглядеть серьезной, но губы надуваются сами собой, и голос звучит почти детским протестом.

– Ну, князей у нас трое. Иван и девушка, да посреди дня – сомнительно. Значит, ты набрела на покои Радана, – отвечает он, ухмыляясь, а его глаза светятся весельем. Лис. Эта насмешка, направленная не на меня, а на всю ситуацию, расслабляет мое напряжение, хоть мне и хочется все еще провалиться сквозь землю от неловкости.

– А зачем ты меня искала? – добавляет он уже более мягко, успокаивая смех.

– Хотела пойти в библиотеку, – отвечаю я.

Рион не спешит отпускать мои плечи, словно опасаясь, что я могу исчезнуть, но затем бережно отводит руку, подавая жестом вперед:

– А я шел за тобой. Но ты меня опередила.

Мы вместе направляемся по дворцу, и шаг за шагом мои мысли успокаиваются. Наши шаги отдаются глухим эхом под сводами коридоров. Мы говорим мало, но этого и не требуется. Время от времени Рион оборачивается, чтобы убедиться, что я не отстаю, и едва заметно улыбается каким-то своим мыслям. Должно быть, моя мимолетная ревность подняла ему настроение, ведь от утреннего разговора и тренировки с Раданом словно не осталось и следа.

Вскоре нас встречает винтовая лестница, на которой Рион подает мне руку, помогая подняться. Наконец мы подходим к тяжелой деревянной двери, ведущей в библиотеку. Князь открывает ее, и передо мной предстает небольшая, но уютная комната с высоким потолком и старыми полками, на которых рядами стоят книги и свитки. Тусклый свет пробивается через узкое окно, заливая все пространство мягким, золотистым светом.

– Здесь красиво, – шепчу я, озираясь по сторонам. Воздух пропитан запахом старой бумаги и древесины, и этот благоухание приносит мне ощущение покоя.

Рион кивает, опираясь на одну из полок, и наблюдает за мной, когда я осторожно подхожу к столу в центре, рассматривая книги.

– Когда в детстве мы приезжали в Ильмень, я часто приходил сюда в поисках тишины, – вдруг произносит он, и я ловлю нотку грусти в его голосе. – В этом замке не так много мест, где можно укрыться от всего и всех.

– Часто ли дети ищут тишины?

– Лишившись матери, воспитываясь подле скорбящего отца и под гнетом старшего брата – да. – Голос Риона не дрожит, не тихнет. Но от горечи, которой он наполнен, я порываюсь его обнять. Обвивая руками шею князя, тут же ощущаю, как его ладони спешат приласкать в ответ. Щекоча дыханием кожу над ухом, он говорит: – Спасибо, Пташка.

Мы отступаем друг от друга, и Рион, словно пытаясь сгладить внезапную близость, отворачивается к полкам и жестом приглашает меня последовать за ним.

– Давай приступим к поискам, – предлагает он. – Есть ощущение, что мы здесь надолго.

Я киваю, и мы вместе начинаем разбирать книги и свитки, погружаясь в тишину, которую лишь изредка прерывают наши шаги и легкий шелест старых страниц.

Поиски оказываются долгими и утомительными. Мы листаем старые летописи, стараясь не пропустить ни единой детали, но страницы, кажется, сами пытаются скрыть от нас истину. Запах затхлых книг и пыль щекочут нос, а руки уже устали перелистывать бесконечные тексты, которые не содержат ничего полезного. Рион молча, с сосредоточенным выражением лица перебирает свитки, а я все больше чувствую, как на меня накатывает усталость и разочарование.

Проходит не меньше часа, но ничего стоящего мы так и не находим. Ветхие страницы наполнены записями о давних урожаях, перечислениями налогов и сведениями о давно умерших семьях. Голова начинает гудеть, а глаза – уставать от чтения. Я чувствую, как тяжесть безуспешных поисков давит на меня, и в какой-то момент хочется просто опустить руки и оставить все как есть.

Но вдруг среди бесполезных записей мне попадается что-то другое, что завладевает моим вниманием полностью. Переплетенный кожей том, покрытый трещинами и пожелтевшими пятнами времени. Плотная бумага, местами расслаивающаяся от старости, хранит следы множества рук.

Внутри – легенды.

Первый короткий отрывок – о девушке с волосами цвета огня, дочке рыбака, что утонула в озере, запутавшись в сетях. Сердце замирает, когда я читаю о том, как жители той маленькой деревушки еще долго видели копну рыжих волос над поверхностью воды, пока никто не решался достать тело девы, переживая быть опутанными. И лишь когда вызвались добровольцы помочь отцу вытащить тело, в озере его не оказалось.

Я продолжаю читать дальше, и еще один кусочек текста привлекает мое внимание. Он рассказывает о девушке, убитой мужем в первую брачную ночь, которая так и не состоялась. Муж задушил ее, а потом повесил на ее же косу. Не хотел, чтобы на него подумали: пытался выставить все так, словно сама себя убила. Позже он сошел с ума, утверждая, что постоянно слышал ее песни в своей голове.

– Ужасная смерть, – бормочу я себе под нос, заправляя выбившуюся черную прядь за ухо. Холодок пробегает по спине: до чего же жутко.

Почувствовав себя неуютно, оборачиваюсь в поисках князя. Он, облокотившись на стол, навис над каким-то свитком. Рион нахмурен, и я замечаю, как его пальцы сжимаются на краю стола, словно его что-то тяготит. Его взгляд прикован к свитку, но напряжение, которым пронизан его облик, выдает тревогу, скрытую за этой сосредоточенностью.

– Рион? – окликаю его, и он поднимает застланные усталостью глаза, которые смягчаются, встречаясь с моими.

– Да, Веста?

– Я нахожу нечто странное, но определенно не полезное делу, – расстроенно говорю я, пожимая поникшими плечами.

– Да, – отстраненно соглашается Рион. – Я тоже нашел такую информацию.

– Что у тебя там?

Я было направляюсь к нему, чтобы посмотреть, но князь сворачивает свиток и прячет его за пазуху тонкого летнего камзола.

– Ничего важного, пища для размышления.

Покосившись на князя, решаю не задавать лишних вопросов. Вид у него задумчивый, даже удрученный, и я с трудом подавляю волнение и интерес к спрятанному свитку.

Мы продолжаем поиск. Я едва ли замечаю, как служанки проскальзывают мимо, занося в помещение свечи. Страница за страницей – и ничего. Легенды, переписи, легенды... будто все самое важное отсюда давно унесли. Но в Златограде мы тоже не нашли ничего путного. Сдаваться не хочется, но постепенно в голову закрадывается мысль, что все мое путешествие напрасно.

– Вы пропустили ужин, – разрезает тишину голос вошедшего в библиотеку Радана. На нем простая рубашка с развязанными на вороте шнурками, а уложенные волосы блестят в свете свечей. – Все еще не нашли, что искали?

Прищурившись, князь по очереди глядит то на меня, то на притаившегося меж полок Риона. Отложив очередную бесполезную находку, тот выходит из укрытия, отвечая брату:

– Пока все, что мы здесь нашли, – бесполезно, только сказочки да устаревшие документы.

– Ну, – заискивающе произносит Радан, – оно практически так и есть, хотя и среди сказок иногда можно найти что-то полезное.

В голове всплывают те самые отрывки о девушках, погибших страшными смертями. И я не успеваю развить эту мысль, как Радан продолжает:

– Все самое важное было либо перевезено в Златоград много лет тому назад, либо в сундуке, в моем личном архиве в спальне. – Князь находит мой взгляд и продолжает: – Но там в основном сведения о княжествах, правителях, документы времен объединения княжеств. Словом, важные ветхие бумажки.

Рион хмыкает, в полутьме вижу, как закатывает глаза, и отвечает брату:

– Назвал нам точное место, чтобы было с кого спросить, если что-то пропадет.

Умно и хитро, они с братом очевидно одного поля ягоды и стоят друг друга.

– Я провожу Весту к ее покоям, – заключает Радан, – уже велел подать ужин туда. Идем, дорогая.

– Я и сам в состоянии, – предупреждающе низко отвечает Рион.

– Я. Провожу, – цедит Радан, и вокруг становится столь напряженно, столь липко и холодно, что я, не намереваясь в этом участвовать, встаю и быстрым шагом покидаю библиотеку.

Спускаясь по винтовой лестнице, слышу сзади шаги и лишь ускоряюсь, не желая сталкиваться с преследователем. Только достигнув дверей спальни, решаю обернуться и нос к носу сталкиваюсь с Раданом. Прежде чем я успеваю возмутиться, он, хохотнув, замечает:

– Проводил.

– Где Рион? – осведомляюсь я.

– Где-то отстал. Как и всегда. – Радан открывает передо мной дверь, вальяжно шагнув в спальню, и жестом приглашает войти. – Поговорим?

Оказавшись внутри, ощущаю благоухание еды – Радан действительно позаботился о моем ужине. На прикроватной тумбе покоится поднос с травяным, судя по запаху, варом, а рядом – щедрый кусок яблочного пирога на тарелке.

Радан по-свойски усаживается на край постели, предусмотрительно выдерживая дистанцию, и я опускаюсь у изголовья, протягивая руки к угощению. Князь вытягивает ноги, делая вид, что он здесь хозяин, его движения расслабленные и уверенные, словно все, что происходит, развлекает его.

– Мы с Рионом не слишком дружны, – замечает очевидное он, – и все же это не значит, что я не хотел бы быть другом тебе.

Я беру кусок пирога и откусываю небольшую часть. Во рту ощущается странный, необычный вкус, который сразу настораживает. Он сладковат, но с чем-то металлическим, словно с легким привкусом... золота. Этот вкус мне знаком.

– Рион действительно силен, умен и проницателен, но недостаточно для того, чтобы однажды стать Великим князем, – продолжает Радан, натолкнувшись на мой предостерегающий взгляд: мне не нравится русло, в котором он ведет разговор. – Я к тому, что друзей нужно выбирать с умом. Возможно, будущий Великий князь может дать чуть больше, чем тот, кто никогда не прыгнет выше головы.

Внимательно вглядываюсь в кусочек, и тут замечаю небольшую золотистую полоску кожуры, поблескивающую в свете свечей. Молодильное яблоко... В груди что-то сжимается, но я сохраняю спокойное выражение лица, не желая выдавать своих эмоций. Это оно. То самое, что было украдено из моих покоев в Златограде.

– Братец в библиотеке кое-что нашел. Не буду лукавить: я оставил некий свиток так, чтобы он его увидел, – говорит Радан, пока я с трудом проглатываю пережеванный пирог. Медленно продолжаю есть, пытаясь не дать волнению проявиться в движениях, и внимательно наблюдаю за князем, который будто бы дразнит меня своим невозмутимым видом. – Так вот, я к чему... Даже если Рион не всегда готов помочь, поверь мне: я готов. Конечно, не столь бескорыстно, но плата будет невысокой, птичка Сирин.

В груди словно обрывается что-то, а внутри начинает клубиться раздражение и шок. Его прямота, его холодное и в то же время слишком личное вторжение – это все выходит за рамки того, что я ожидала услышать. Он открыто предлагает себя в качестве союзника, не стесняясь манипулировать ситуацией, и эта откровенная бесцеремонность застает меня врасплох.

А еще – пирог. Хоть виду и не подаю, но очевидно: его рук дело. По поручению Радана Сияна выкрала яблоко из моих покоев. Та сорока на окне, что прогонял Ириней, следовала за нами по пятам везде, и если моя память крепка, то и в Белогорье птица нас нашла. Мотивы Радана остаются для меня загадкой, когда я решаю ответить.

– Чем ты можешь помочь мне? – наконец спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь казаться холодной и решительной. – И откуда ты знаешь, что именно мне нужно?

Я беру еще один маленький кусочек пирога, ощущая, как горький вкус разочарования и недоверия смешивается с яблочной сладостью. Стараюсь сохранять лицо, не показывать, насколько его слова меня задели. Внутри меня борются страх перед его намерениями и соблазн узнать больше.

Радан, усмехнувшись, слегка склоняет голову набок, его глаза становятся прищуренными, будто бы он наслаждается каждым мигом моего любопытства.

– О, я гораздо больше знаю, чем ты думаешь, – отвечает он наконец, его голос мягок, но с ноткой едва скрытой насмешки. – Я ведь тоже читаю, Веста. И иногда читаю даже больше, чем следовало бы. В этой маленькой, забытой Богами библиотеке не осталось страницы, которую бы я не прочел. Но вот незадача: я знаю, где находится то, что тебе нужно.

В его личном архиве. Ну конечно, мерзавец! Я сжимаю губы, чувствуя, как неприятная дрожь проходит по спине. Радан ведет себя так, будто знает все мои тайные желания, и этот холодный расчет в его глазах только усиливает ощущение уязвимости. Он выглядит так, будто считает этот разговор игрой, где ему известны все ходы заранее.

– Ты ищешь правду, – продолжает он, его голос звучит спокойно, но в нем угадывается что-то ледяное, – ту правду, которую никто не знает. И я могу помочь тебе найти ее. Скажем, те летописи, которые лежат в моей спальне. Разве это не то, что ты хочешь, – узнать о настоящей себе?

Радан смотрит на меня с каким-то странным сочетанием вызова и ожидания, словно ждет, когда я скажу что-то важное, что станет ключом к нашему дальнейшему взаимодействию.

– Почему ты готов помочь мне? – спрашиваю я, напряженно всматриваясь в его лицо, пытаясь понять его истинные намерения. – Ведь ты мог бы просто наблюдать, зная, что мне никуда не деться.

Радан чуть улыбается, эта ухмылка больше напоминает мне хищный оскал. Он вытягивает ноги еще больше, словно подчеркивая свое полное владение ситуацией, и, глядя на меня, говорит:

– Потому что я не просто наблюдатель. Я игрок, Веста. Играю на доске, где каждый ход имеет значение. Если Рион – это просто облик, то ты, птичка, можешь стать чем-то большим. Тебе не обязательно быть моей союзницей – просто не быть врагом уже достаточно.

– Ты только что просил об ином.

– Верно, – довольный моей внимательностью, кивает Радан, – назовем это услугой.

Он наклоняется чуть ближе ко мне, и я ощущаю его присутствие как осязаемую тень. Он тянется к поясу, и вдруг передо мной оказываются красные бусы, перламутрово мерцающие в свете свечей. На мгновение меня охватывает удивление, я даже не сразу понимаю, что он держит их передо мной, предлагая принять.

– Красный жемчуг. Редкий, – шепчет Радан, его голос почти ласков, но с той же ноткой скрытой игры. – Пусть это будет знаком нашей... договоренности. Я знаю: тебе нужно многое узнать, и возможно, однажды ты поймешь, что наш союз может принести больше пользы, чем вреда.

Я смотрю на бусы. Они играют на свету, работа столь тонка и изящна, что нет сомнений в безмерной ценности дара, но он как знак, как немая метка, что я приняла его предложение. Внутри все кричит: «Не принимай, швырни их ему в лицо!» И все же стать частью его игры означает выиграть в моей, найти ответы на вопросы.

Вместо того чтобы просто протянуть мне бусы, он медленно поднимается и подходит ближе, почти касаясь моего плеча. Я чувствую его тепло, его дыхание, когда он бережно, но уверенно опускает бусы мне на шею. Его пальцы касаются моей кожи, и от этого прикосновения по телу пробегает дрожь. На миг наши глаза встречаются, и я вижу в его взгляде нечто большее: смешение силы, уверенности и, возможно, даже тени любопытства.

– Вот и отлично, – шепчет он, отходя назад, будто все это было для него лишь очередным забавным шагом в его игре. – Пусть они напоминают тебе, что иногда союзники могут быть самыми неожиданными.

Я чувствую, как бусы холодят кожу. Подавляю желание сорвать их с шеи, внешне я остаюсь спокойной, стараясь скрыть весь тот вихрь эмоций, что бушует внутри.

– А чтобы подтвердить серьезность моих намерений – маленький кусочек для разгадки твоих тайн, – говорит Радан, выуживая из кармана, где, видимо, хранил и бусы, маленький кусочек пергамента. Когда я бережно перехватываю его, князь продолжает: – Завтра прогуляемся, дорогая.

Он покидает комнату, оставляя меня в растерянности. Меня мутит не то от произошедшего, не то от пирога. Я было выдыхаю, как дверь в комнату вновь отворяется.

На пороге вижу Риона. Его гордый, уверенный вид словно пронизывает меня насквозь. Я сразу замечаю, как его взгляд задерживается на бусах, что покоятся на моей шее. Глаза князя темнеют, и я ощущаю, как в воздухе почти осязаемо нарастает напряжение.

Встаю с постели, замирая на месте.

– С каких это пор ты принимаешь подарки от людей так просто? – Его голос резкий, и в нем звучит нечто большее, чем просто раздражение. Это людское чувство с недавних пор мне знакомо. Ревность. – Это ведь он подарил?

Я вздрагиваю от его слов. Глядя на него, пытаюсь собраться с мыслями, но его глаза не отпускают, проникая в самую глубину. Я вижу там огонь, что горит за этой внешней холодностью.

– Вещи не имеют для меня значения, – говорю, стараясь казаться холодной и равнодушной, но голос слегка дрожит. – Я принимаю их без особой радости и благодарности, как данное.

Вру. Вспоминаю, как трепет пронизывал каждый участок тела, когда Рион надевал мне кулон. Его челюсти сжимаются, а шаги становятся резче, когда он подходит ближе. Он уже не просто смотрит – он вглядывается в меня, словно пытаясь найти ответы.

– Это не тот человек, от которого стоит принимать подарки, – произносит Рион, и его голос звучит жестко, почти властно. Он приподнимает голову, взгляд становится еще более пронзительным. – Он опасен, Веста.

– Он князь, – отвечаю я, чувствуя, как в груди поднимается гнев, – и я могу принимать подарки от князя.

– Он не твой князь, чтобы ты была должной принимать его подарки, пусть и такие бездумные. – Голос Риона срывается на повышенный тон, его гнев растет, и он уже не скрывает ревность.

Эти слова попадают прямо в цель, и во мне взрывается волна обиды. Я делаю шаг вперед, едва не утыкаясь в его грудь, и почти выкрикиваю:

– Уж извините, что не выучила, кто тут чужой, а кто свой!

Рион резко делает шаг ко мне, его лицо оказывается так близко, что я чувствую его горячее дыхание. Его голос, уже не громкий, но полный невыносимой тяжести, звучит прямо над моим ухом:

– Я – твой.

Его слова заставляют меня млеть. Внутри все замирает – на миг я теряюсь, не зная, что ответить. Но потом его рука срывает бусы с моей шеи.

Звук бусин, разлетающихся по полу, разрывает тишину комнаты. В этот момент, кажется, останавливается дыхание, и я только и могу, что смотреть на Риона – на его глаза, полные огня и ревности, на его сжатые губы, на тяжелые, глубокие вдохи, словно он пытается усмирить бурю, поднявшуюся внутри. На секунду все замолкает: и мир, и мысли, и чувства. Только его взгляд, пронзительный и требовательный, держит меня, не давая сдвинуться ни на шаг.

А потом – резкий, почти отчаянный рывок. Рион приближается ко мне, и я чувствую, как его руки обхватывают мое лицо, пальцы касаются моих щек. Его губы стремительно находят мои, и поцелуй становится взрывом всех эмоций, что мы так долго прятали внутри. В нем – гнев, ревность, боль, отчаяние. Он словно хочет доказать, что я – его и ни один подарок, ни одно украшение не изменят этого.

Его поцелуй – горячий, жадный, настойчивый. Я чувствую, как ноги слабеют, и единственное, что держит меня, – это его руки, властно прижимающие меня к крепкой груди, его близость, от которой кружится голова.

Мы сливаемся в этом моменте, забывая обо всем вокруг. И даже горечь, что сквозит в его движениях, не может заслонить то тепло, что растекается по моему телу.

В голове коршуном вьется голос Иринея. Любовь.

Поддавшись эмоциям, позволяю князю вести – он легонько подталкивает меня к постели, и я не сопротивляюсь. Его руки уже на моей талии, и мы падаем на мягкое покрывало в сплетении губ и дыханий, все границы стираются. В этом моменте не существует ничего: ни страха, ни сомнений, только его тепло, его жажда и мои ответы на каждое прикосновение.

В порыве я не замечаю, как мои крылья, расправленные в движении, случайно задевают тарелку с остатками пирога на тумбочке. Глухой звук удара об пол, затем звон разбитой посуды возвращают нас в действительность.

Рион резко отстраняется, его дыхание тяжелое и сбитое. Зеленые глаза ни разу не были настолько темными, как сейчас. Он словно очнулся, отступая немного назад, и его пальцы, до этого прижимающие меня, теперь медленно ослабляют хватку.

– Прости, – рвано шепчет князь. Он смотрит на меня, как будто проверяя, все ли в порядке. А я и не знаю. Ощущаю тоску, будто разлетевшаяся на осколки тарелка проложила между нами пропасть. Вдруг хочется выть от того, как Рион отдалился, и просить вновь поцеловать меня. Так глубоко и сильно.

Князь шумно сглатывает, проводя рукой по раскрасневшейся щеке, и отодвигается, поднимаясь на ноги.

– Я пришел не за этим, – говорит он, его голос все еще пропитан эмоциями, которые недавно вспыхнули между нами. Он опускает взгляд, будто пытается справиться с тем, что сейчас происходит в его душе. Затем Рион тянется к карману своих штанов и достает сложенный в несколько раз листок пергамента.

– Прочитай, – просит он, протягивая мне листок. Его пальцы слегка дрожат, когда он передает его мне.

Я осторожно принимаю пергамент, а мое сердце колотится от волнения и непонимания. Разворачиваю листок, и на нем прописью, почти каллиграфическим почерком, выведено:

«Молодильные яблоки обладают секретом, известным лишь избранным. Если яблоко надкусит тот, кому оно не предназначено, или его вкусит тот, кто не сорвал плод собственноручно, оно обернется ядом».

Стиль письма угадываю сразу – Лукиан. Часть той летописи, что мы изучили в Златограде.

– Ты знала? – полным недоверия и боли шепотом произносит Рион. Хочу кивнуть, но сил пошевелиться нет. – Ты знала. И словом не обмолвилась, когда я о доверии клялся.

Рион замолкает, его взгляд тяжелый и горький. Разрушая меня на сотни маленьких частиц, князь спрашивает:

– Будь я не таким принципиальным и реши вкусить плод, хоть слезинку проронила бы над бездыханным телом?

Он резко разворачивается, не дожидаясь моего ответа, и направляется к двери. Шаги гулко отдаются в ушах. Дверь открывается, и я слышу ее мягкий скрип, прежде чем Рион, не оглядываясь, покидает комнату.

Я остаюсь одна, и вдруг меня захлестывают эмоции, слишком сильные, чтобы удержать. Тихие слезы катятся по щекам, и я опускаюсь на пол, пряча лицо в ладонях. Мои ноги касаются холодного пола, и я чувствую, как что-то острое врезается в кожу – один из обломков разбитой тарелки. Тонкая линия крови появляется на ступне, и боль, телесная и душевная, переплетается в странное, гнетущее ощущение.

Взгляд падает на пол: белые кусочки фарфора, разбросанные красные бусины, которые, кажется, разлетелись по всей комнате, и измятый листок пергамента, оставленный Рионом. Все это перемешивается с каплями моей крови, создавая странную, хаотичную картину. Я чувствую, как по щекам снова катятся слезы, и мне кажется, что я вижу себя в отражении этих холодных осколков – разбитую, ранимую.

Вдруг дверь вновь приоткрывается, и на пороге появляется Белава. Глаза ее распахиваются от удивления, и, не сказав ни слова, она быстро подается вперед, опускаясь передо мной на колени.

– Что случилось, госпожа? – спрашивает она взволнованно, но я не могу ответить: слова застряли в горле. Белава смотрит на меня, затем на пол – на кровь, осколки и разлетевшиеся бусины – и ее взгляд становится мягким, полным сочувствия.

Она не дожидается ответа. Тихо, не задавая больше вопросов, служанка отрывает полоску ткани от подола своего платья и бережно перевязывает мою ступню. Застланными пеленой слез глазами я наблюдаю за ее действиями, чувствуя, как боль и хаос внутри немного утихают, уступая место этому простому жесту заботы.

– Спасибо, – надрывно благодарю я, ощущая солоноватый привкус на губах.

– Плачьте вдоволь, госпожа, – отвечает Белава, натягивая ткань, и я ахаю от боли, – при мне можно. Только не при мужчинах.

Не быть слабой при них – помню. Утираю слезы и втягиваю воздух сквозь приоткрытые губы, шмыгая носом. Не позволю. Сглатываю ком в горле, проталкивая с ним всю боль вниз по телу.

Радан хочет поиграть? Так тому и быть. Я во что бы то ни стало узнаю, какую правду обо мне он скрывает, и не позволю чувствам затуманить разум.

И прежде чем уснуть, возвращаю на опустевшую шею маленькую капельку и птичку, подаренные князьями.

Глава 12

Ночь выдается тревожной от гложущих меня мыслей. Я просыпаюсь от тихих, едва уловимых звуков за дверью. Кто-то движется, слышно, как поскрипывает пол. Сначала кажется, что это просто игра воображения, но звук повторяется, и теперь уже ясно: там кто-то есть.

Я поднимаюсь с постели и только замечаю, что уснула во вчерашнем сарафане.

Хромаю и медленно подхожу к двери, прижимаюсь ухом, вслушиваюсь. Голоса приглушенные, не разобрать слов, но их два: один мужской, второй женский. Я осторожно поворачиваю ручку и приоткрываю дверь. Сквозь узкую щель вижу: дальше по коридору Ириней и Сияна, лица их полны напряжения. Сияна стоит, скрестив руки, а Ириней словно пытается убедить ее в чем-то.

– Я не раз говорил тебе, – тихо, но твердо произносит Ириней, – это последнее предупреждение. Перестань вмешиваться в чужие дела.

Сияна в ответ приподнимает подбородок, и в ее взгляде вспыхивает упрямое пламя.

– А если я не перестану? Что тогда, Ириней? Ты думаешь, что можешь мне приказывать?

Ириней делает шаг к ней, сокращая расстояние, но в этот момент оба замирают – слышны шаги. Я прижимаю дверь чуть крепче, чтобы не выдать своего присутствия. По голосу узнаю: это Данзан и какая-то служанка. Ириней хватается за рот Сияны, приглушая ее возглас, и быстро втягивает ее в ближайшую кладовку.

Я слышу, как Данзан приближается, и стараюсь не дышать, прикрывая дверь так, чтобы осталась лишь едва заметная щелочка.

– Следи за ними внимательно. – Его голос звучит строго и холодно. – Узнавай, что предпочитают, что едят, что носят. Любая деталь может оказаться важной.

– Да, господин, – тихо отвечает служанка, и ее шаги удаляются вместе с Данзаном.

Я жду пару мгновений, пока не становится совсем тихо, затем осторожно покидаю спальню и склоняюсь к двери кладовой, за которой скрылись Ириней и Сияна.

– Зачем ему эти сведения? – тихо и раздраженно спрашивает Ириней. Воевода, видимо, преграждает Сияне путь, и та зажата между ним и стеной – без возможности отступить.

– Старший князь не доверяет Риону и его спутнице, – шипит Сияна, тяжело дыша. – Он хочет быть уверен в своей безопасности.

– Этого мало, – угрожающе произносит Ириней. – Говори еще.

– Не могу. – Ее голос становится мягче, но в нем слышится боль. – Видишь ли... – Она ненадолго затихает, и я вспоминаю шипы на ее шее. – Клятва. Она не позволяет мне говорить больше. А если бы и могла – не сказала бы, мне жизнь дорога.

Слышу шорох, тихое ругательство Иринея и спешу отойти от двери ровно за мгновение до того, как раскрасневшаяся Сияна вываливается наружу. Она замирает, увидев меня стоящей прямо перед дверью.

Через мгновение из кладовки выходит и Ириней. Повисает неловкая тишина, все мы стараемся понять, кто что знает и что из этого выдать наружу.

Я не успеваю ничего сказать, как воевода произносит:

– Что бы ты ни услышала – забудь.

– Я не слышала ничего, что могла бы понять, да и болтать не собиралась, – признаюсь я и немного погодя добавляю, обращаясь к Сияне: – К тому же ты предостерегла меня, считай, помогла. Я бы сохранила твою тайну, если бы понимала ее.

– Помогла? – вклиниваясь, переспрашивает Ириней. Он недоверчиво косится на Сияну, пока та, высунув язык, выражает ему свое недовольство.

– Да, – отвечаю я, меняя тему, – а что вы под моей дверью делали?

Сияна и Ириней переглядываются, и я замечаю, как на щеках Сияны появляется легкий румянец. Она нервно сглатывает и тут же начинает говорить, едва ли не перебивая Иринея.

– Я по поручению князя, – произносит она, не глядя в глаза, и торопливо убирает выбившуюся прядь за ухо. Сияна не продолжает, когда ее слова перекрывает голос полководца:

– Я по поручению князя. – Ириней говорит одновременно с ней, его голос более уверенный, но в нем звучит раздражение. – И вот ее тоже сюда занесло.

Они оба останавливаются, услышав друг друга, и снова обмениваются взглядами: Ириней хмурится, а Сияна кусает губы, явно не зная, как выкрутиться из этой ситуации. В ее глазах блестит что-то смущенное, а на лице Иринея – легкая досада, будто он потерял контроль над ситуацией, что ему явно не по нраву.

– Ну, собственно... – Сияна пробует продолжить, но слова путаются, и она быстро замолкает, бросив нервный взгляд в сторону Иринея, словно тот должен взять на себя инициативу.

– Хватит мямлить, – с легким раздражением произносит Ириней, повернувшись к Сияне и поднимая бровь. Но в его глазах помимо раздражения угадывается и нечто иное – теплое чувство, которого он, возможно, сам еще не осознает.

– Может, закроешь рот и дашь договорить? – отвечает Сияна с вызовом, но ее голос звучит мягче, чем обычно, а ее глаза на мгновение задерживаются на лице Иринея, словно ищут подтверждение его слов.

Я невольно чувствую, как между ними пробегает что-то, что трудно не заметить. Эмоции, скрытые за шутками и легким раздражением. Интересно.

– Так что хотел твой князь, Ириней? – справляюсь я, и ступня неприятно ноет от воспоминаний.

– Велел сообщить, что готовится отбыть в Велесовы земли, – отвечает Ириней, сообщая неожиданную, сокрушительную новость. – Когда закончите свои дела здесь – Володарь сопроводит вас до Велесова княжества.

– Нет необходимости, – выдавливаю из себя я, переключаясь на Сияну, чтобы ни взглядом, ни голосом не выдать смятения. Он уезжает и оставляет меня – и поделом. – А от твоего князя какие вести?

– Князь Радан желал пригласить вас прогуляться, – говорит Сияна. Вижу, как в этот момент Ириней задумчиво, непонимающе хмурится, но быстро возвращает лицу спокойствие, заметив мой взгляд. Значит, прогулка не простая – воевода тоже это понял.

– Прогулка... – протягиваю я, стараясь сохранять голос спокойным. Рион уезжает. – Не будем задерживаться. Во внутреннем дворике, значит?

Сияна кивает, ее щеки все еще окрашены легким румянцем. Ириней, наблюдая за ней, чуть приподнимает бровь, и на его лице мелькает странная улыбка, значение которой я не знаю, но догадываюсь: самодовольный женский смутьян.

Мы все трое направляемся к выходу. Я иду впереди, чувствуя за спиной тихий шепот и неприметный обмен взглядами. В коридорах дворца слышится эхо наших шагов, и я стараюсь не обращать внимания на собственное внутреннее волнение. В какой-то момент, когда мы подходим к перекрестку коридоров, я слышу тихий, едва различимый голос. Он словно исходит от стен, звучит приглушенно:

– Осторожно... будь внимательна... кругом одни враги, дочка...

Я останавливаюсь, не в силах пошевелиться. Этот голос – холодный и тихий, как ветер зимней ночи, – заставляет мои волосы встать дыбом. Мои ладони тут же находят уши, пытаясь заглушить этот страшный шепот, но он продолжает проникать в мое сознание, будто сам воздух в замке говорит со мной.

Ириней оборачивается ко мне, глядя расширяющимися глазами.

– Веста? Что с тобой? – спрашивает он, одним широким шагом пересекая расстояние между нами.

Я ощущаю, как ноги подкашиваются, и оседаю на холодные каменные плиты пола, поддерживаемая Иринеем под локоть. Сияна, заметив мое состояние, тут же приседает рядом, и ее руки мягко касаются моих плеч.

– Веста, что происходит? – тревожно спрашивает она. Карие глаза расширены от беспокойства. Она бережно гладит меня по плечу.

– Ты не слышишь? Этот голос, – дрожа отвечаю я.

– Опять этот запах... – шепчет Сияна наполненным тревогой голосом. – Смерть вокруг... густая, тягучая, давняя...

Я с трудом открываю глаза и встречаюсь с ее взглядом.

– Как... как ты это чувствуешь? – спрашиваю я, пытаясь прийти в себя и стараясь подавить дрожь в руках.

Сияна чуть улыбается, глядя на меня подведенными сурьмой глазами, полными сострадания и понимания.

– Вешница – сорока ведь. – отвечает она тихо. Ее голос вкупе с поглаживаниями звучит на удивление успокаивающе. – Мы чувствуем смерть. Она оставляет след, который трудно не заметить. А еще – запах.

Я киваю, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Голос стихает, и я начинаю ощущать, как действительность вновь возвращается ко мне, как холод каменного пола проникает в тело, возвращая мне ясность мысли.

Ириней, стоящий рядом, осторожно протягивает мне руку, чтобы помочь подняться.

– Сможешь идти? – спрашивает он, и в его голосе слышится беспокойство, скрытое за грубоватой за-ботой.

Я киваю, принимая его руку, и, поднявшись на ноги, ощущаю, как слабость все еще отдается в теле. Мы продолжаем путь, и я стараюсь держаться, несмотря на то, что немного пошатываюсь.

– Это ведь не впервые происходит? – спрашивает Ириней, не касаясь меня, но держа руку вдоль моего тела на случай, если вздумаю падать.

Я отрицательно качаю головой, и вопросов он больше не задает.

Вскоре мы оказываемся во внутреннем дворике, окруженном высокими стенами дворца. Ветер легко касается моих крыльев, и я ощущаю, как напряжение внутри меня начинает немного спадать, хотя все еще чувствую дрожь. Радан сидит на каменной скамье, вытянув ноги и, заметив нас, скользит взглядом ко мне, чуть прищурившись, а на губах появляется его привычная насмешливая улыбка.

– Рад видеть вас, Веста, – произносит он, поднимаясь навстречу и окидывая меня изучающим взглядом. – Выглядишь неважно, ты побледнела. Все в порядке?

На фоне кипит жизнь. Знакомые мне повозки загружают сундуками, конюх ведет под уздцы Чернокрыла. Вижу приехавших с нами из Златограда слуг и дружинников, но не нахожу Белавы. И с утра она не заходила.

– Не выспалась, – отвечаю я, стараясь сохранять невозмутимость.

Радан подходит ближе, его взгляд изучающий, но в нем нет агрессии – только интерес. Ириней кивает в поклоне Радану и, не произнеся ни слова, уходит присоединиться к сборам. Я замечаю, как его облик растворяется среди суетливой толпы.

Сияна стоит рядом, бегая глазами по моему лицу. Ее легкая ободряющая улыбка напоминает мне о том, что не все потеряно. Она наклоняет голову, словно прощаясь, а затем в мгновение оборачивается сорокой и улетает, оставив меня наедине с Раданом.

Вокруг шумит двор, и несмотря на все происходящее, в этом шуме есть нечто успокаивающее – предсказуемость и привычность. Радан делает шаг ко мне, его взгляд не оставляет моего лица, будто он пытается прочитать на нем что-то сокровенное.

– Прогуляемся? – предлагает он, подавая руку, и в его движении чувствуется уверенность, словно он заранее знал, что я соглашусь.

Я киваю, не смея показать свою внутреннюю скованность. Мы идем через дворик, и я ощущаю холод каменных плит под ногами. Радан идет рядом, его шаги размеренны, а его присутствие, как ни странно, дает мне какое-то чувство стабильности. Он молчит, и я тоже. В этот момент любые слова кажутся лишними: все, что я чувствую, – это тяжесть взглядов, что тянутся за нами.

Душа выходит из тела, когда из-за ближайшего угла выходит Рион. Его лицо выглядит сосредоточенным, а в глазах я вижу смесь удивления и напряжения, которые он не пытается скрыть. Рион сразу замечает меня, а я не могу оторваться от его лица: зеленые глаза, под которыми пролегли темные круги от недосыпа, до того бледная кожа, что хочется дотронуться и убедиться, что она не камень. И на мгновение дрогнувший в улыбке рот, который я знаю так же хорошо, как и свой. На губе пролегает маленькая знакомая ранка, вкус которой тут же хочется попробовать языком.

Одергиваю себя, тряхнув головой. Он останавливается перед нами, взгляд его сначала падает на меня, а затем – на руку Радана, которой тот придерживает меня за локоть.

– Князь, – приветствует Рион, голос его спокойный, но в нем я улавливаю нотки ревности. – Веста.

Радан чуть наклоняет голову в знак приветствия, но не отпускает меня. Его улыбка становится еще более насмешливой, когда он замечает выражение лица Риона.

– Пожалуй, оставлю вас двоих поговорить, – произносит он, отступая на шаг и отпуская мою руку. – Уверен, вам есть что обсудить.

Он кивает Риону, бросает на меня последний взгляд и разворачивается, уходя в сторону замковых ворот, оставляя нас наедине. Атмосфера вокруг мгновенно меняется, становится более напряженной.

– Уезжаешь? – спрашиваю я, переминаясь с ноги на ногу. Мои руки невольно опускаются, а плечи чуть ссутулятся – эта новость давит на меня.

– Уезжаю, – отвечает мне Рион. Уголки губ извиваются в улыбке, и в моменте тепло волной разливается по телу, трепеща в кончиках пальцев. Наш маленький обычай.

Я открываю рот, чтобы заговорить, чтобы сказать хоть что-то в оправдание за ту ссору, что встала между нами. Но Рион, словно угадав мои мысли, резко качает головой, прерывая меня:

– Нет, Веста, я уезжаю не из-за этого. – Он немного прищуривает глаза, и я чувствую в его взгляде одновременно и нежность, и строгость. – К слову, как и Иван.

Тревога нарастает, и я чувствую, как внутри все сжимается от неопределенности. Рион делает шаг вперед, и теперь его лицо так близко, что я ощущаю тепло дыхания на своей коже. Глаза Риона мягче, чем обычно, и его губы... Те самые губы, что еще недавно касались моих, даря мне моменты, что разрывали сердце на части. Я ловлю себя на том, что снова смотрю на них, вспоминая наш поцелуй прошлой ночью.

– В наших княжествах начались волнения, – шепчет он так близко, что его слова касаются меня, как прикосновение. – Кто-то пустил слух, что Великий князь умер и пришло время нового наследника.

Я моргаю, пытаясь осмыслить услышанное.

– Мы с Иваном должны вернуться и разобраться, – продолжает он, едва выдавая напряжение. – Но я не могу оставить тебя совсем без защиты.

– Ириней сказал, что Володарь останется, – произношу я, пытаясь скрыть дрожь в голосе, неуверенно встречая его взгляд.

Рион на мгновение прищуривается, и я вижу, как тень ухмылки скользит по его губам – эта его загадочная полуулыбка, которую я так хорошо знаю.

– Значит, Ириней так сказал, – тихо отвечает он, коротко кивая своим же мыслям. – Хорошо.

В его глазах, когда он смотрит на меня, я вижу то, что не может быть произнесено словами: беспокойство, решимость и что-то еще, что заставляет мое сердце замирать. Он смотрит на меня, словно хочет запомнить каждую черту, каждый миг нашего прощания. Я не могу ничего сказать, лишь тихо киваю, чувствуя, как мой голос теряется где-то внутри.

– Как только найдешь свои ответы, Ири... – прерывается князь, резко, но наигранно закашливаясь, – Володарь привезет тебя ко мне. А дальше – решим.

В этот момент издалека слышу мелодию, насвистываемую с какой-то нарочитой легкостью. Радан появляется на горизонте, его облик четко вырисовывается на фоне замковых стен и всеобщей суеты. Он явно старается быть замеченным, и эта дерзкая насмешливость сквозит в каждом его шаге.

Я вижу, как лицо Риона мгновенно меняется – его челюсти сжимаются так, что начинают играть желваки. Он смотрит на Радана с явным раздражением и бормочет:

– Не будь он моим братом, вмазал бы, чтобы не слышать этого насвиста.

– Я все слышу, – легко и беззаботно отвечает Радан.

– На то и рассчитывал, – отвечает Рион, не отрывая от него взгляда, в котором сейчас столько откровенного презрения, что даже я чувствую, как атмосфера между ними накаляется.

Рион поворачивается ко мне, и я ощущаю, как напряжение в его теле сменяется решимостью. Он резко притягивает меня к себе, его рука скользит вдоль моей спины, минуя крылья, и прежде чем я успеваю понять, что происходит, его губы накрывают мои. Этот поцелуй – горячий, стремительный – полон всего того, что Рион не может выразить словами. В нем прощание и обещание.

На миг я теряю ощущение времени, позволяя себе раствориться в его близости. Все остальное сейчас теряет свое значение. Глаза блаженно закрываются. Мои пальцы сжимаются на ткани его кафтана, цепляясь, как за последнюю возможную опору.

Рион отстраняется так же резко, как и приблизился. Взгляд его проясняется, становится серьезным и сосредоточенным. Он медленно выдыхает, будто собираясь с силами, а затем отпускает меня и делает шаг назад.

– Береги себя, Пташка, – тихо говорит он. Князь замечает, что на моей шее покоится лебедь, подаренный им. Губы Риона трогает улыбка, прежде чем он разворачивается и уходит, оставляя после себя внезапно ранящую меня пустоту.

Он ненадолго замирает возле Радана, не глядя на брата, что-то говорит, и с лица того сходит самодовольная ухмылка.

– Еще увидимся, – скалится Радан, – брат.

Рион стремительно уходит, с каждым шагом отдаляя меня от той безопасности, которую он приносил своим присутствием.

– Кстати, братец! – На лицо Радана стремительно возвращается ухмылка. Кривая, гнусная и недобрая, от которой бежит холодок по телу. – Уж не знаю, предупредили ли тебя, но с собой в Велес ты забираешь на одну служанку меньше.

– О чем ты? – Голос Риона мгновенно становится острым, когда он замирает чуть поодаль вполоборота.

Радан лениво пожимает плечами, будто это не имеет значения:

– Белобрысая девчонка, молоденькая такая. Умерла ночью. Говорят, поперхнулась кусочком хлеба или пирога.

Рион вспыхивает мгновенно, его зеленые глаза становятся почти черными от ярости. Кровь стынет в жилах, когда приходит осознание. Белава. Моя Белава!

Кусочек пирога не застревал в ее горле. Отнюдь. Она вкусила и проглотила его добровольно, видимо убирая остатки с пола. Умыкнула еду, что подают князьям, хоть та и валялась под ногами.

– Ты... специально это сделал? – прорывается у меня, голос срывается на хриплый шепот.

Радан смотрит на меня с выражением притворного удивления, его губы кривятся в очередной насмешливой улыбке. Мое сердце разбивается подобно тарелке в тот вечер – на сотню мелких осколков. Мысли полны образов Белавы – ее улыбки, ее голоса, ее заботы. Это не может быть правдой.

– Что ж ты так, Веста? Я-то тут при чем? – произносит он с небрежностью, словно речь идет о погоде.

Моя голова кружится, и я хватаюсь за стену дворца, чтобы не упасть. Внутри все кричит. Белава... ее больше нет?

Рион срывается с места, его руки сжимаются в кулаки, и кажется, еще секунда – и он бросится на Радана. Но тот стоит неподвижно, с презрительной ухмылкой, явно наслаждаясь зрелищем.

– Успокойся, братец, – тянет он все так же лениво. – Ты ведь не хочешь устроить сцену перед своими людьми, верно?

Уверена, на нас смотрят, но я этого не вижу: перед глазами пелена, а в ушах звон. Рион замолкает, его грудь тяжело вздымается, и я вижу, как он борется с желанием наброситься на брата.

– Как бы ты ни старался, – говорит Рион, беря брата за загрудки, – я знаю, что это твоих рук дело.

Моментально вскипев от дерзости брата, Радан отталкивает его, и в этот краткий миг, собрав волю в кулак, я на негнущихся ногах успеваю впорхнуть в промежуток между разгоряченных мужчин.

– Прошу! – Как бы убедительно я ни пыталась говорить, мне не удается придать своему голосу достаточной уверенности. Упираюсь руками в крепкую грудь Риона, пока за спиной слышу тяжелое, гневное дыхание Радана. – Уезжай. Мне подвластно справиться со смертью.

Мой князь несколько раз медленно выдыхает, глядя то на меня, то на Радана за мной, и в конце концов успокаивается. Он прислоняется лбом к моему лбу и говорит так, чтобы слышала только я:

– Мне так жаль, Птица. Она этого не заслужила.

– Знаю. И Радан за это ответит, – говорю я, встречаясь с распахнутыми зелеными глазами. В них немой вопрос, на который я спешу ответить: – Пирог был яблочный.

Понимание мягкой дымкой окутывает распахнувшийся взгляд Риона, и дыхание снова гневно сбивается. Я ощущаю, как под моими ладонями напрягается его тело, и шепотом прошу:

– Уезжай. Не сейчас.

Наконец Рион делает глубокий вдох и резко отворачивается, чтобы уйти, но его взгляд встречается с моим, и в нем столько боли, что я едва выдерживаю.

– Потом, – одними лишь губами произносит Рион и скорее уходит, едва сдерживаясь, чтобы не развернуться.

Радан остается стоять на месте. Его глаза изучают меня, и я чувствую, как по спине пробегает холодок.

– Осталась одна, дорогая, – произносит он с притворной ласковостью. – Но ничего, я ведь всегда рядом.

Все дальше – как в тумане. Опуская низкие колкости Радана, я прошу сопроводить меня к Белаве, и он не противится. Еще бы, только это ему и нужно. Сломить меня, ведь сломленными управлять легче.

Он ведет меня по узким каменным коридорам, пока мы не оказываемся перед тяжелой деревянной дверью. Войдя внутрь, я сразу ощущаю запах горьких трав, смешанный с благоуханием восковых свечей. Комната полутемная, освещенная лишь несколькими свечами, горящими на столах и подоконниках. На середине комнаты, на грубом деревянном столе, лежит тело Белавы. Ее лицо бледное, будто высеченное из мрамора, а вокруг тела расставлены пучки трав, которыми ее готовят к погребению.

Мое сердце сжимается от боли, и я едва сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. Подхожу ближе, чувствуя, как горечь утраты заполняет грудь. Ее светлые волосы разложены веером по столу, и эта картина кажется мне настолько несправедливой, что слова застревают в горле.

– Оставьте нас, – прошу я, и слуги, находившиеся в комнате, тихо кивают и выходят, оставляя нас наедине. Когда дверь закрывается, я оказываюсь в полной тишине, слышу лишь свое дыхание и шелест огня в свечах. Взгляд мой падает на безжизненное лицо Белавы, и я вдруг понимаю, что единственное, что я могу ей подарить, – это песню.

Я начинаю петь, без страха, без опаски, ведь Белава уже мертва и мой голос не причинит ей вреда. Слова льются сами, и мелодия, наполненная тоской и любовью, заполняет комнату, окутывая Белаву прощанием. Моя песня – это все, что я могу ей дать, последнее утешение для души, которая так рано покинула этот мир.

Разыскивая свою правду, я оказалась втянута в чужую лживую игру. И правилам ее я подчиняться не намерена.

Скорбь утягивает меня в пучину с головой, поэтому лишь спустя два дня позволяю слугам со мной заговорить. Солнце давно скрылось за горизонтом, небо подернула пелена звезд, и только далекий волчий вой раздирает тишину. Каждый миг я чувствую, как пустота, оставленная смертью Белавы и отъездом Риона, сжимает мое сердце все сильнее.

Обдумав предложение князя об услуге, я решаю пойти к нему и поговорить. Стараюсь выглядеть спокойно, уверенно, хотя внутри все кричит.

Когда я вхожу в тронный зал, там нахожу лишь пару советников за работой, Данзана и Сияну, наводящую порядок в стопке карт. Последняя, увидев меня, нервно выпрямляется, а в ее глазах читается легкое беспокойство.

– Где я могу найти Радана?

– Князь сейчас на княжеском совете... или что-то вроде этого, – неловко отвечает она на вопрос, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Странно. Без участия отца и не в столице? Конечно, не мне судить, однако Данзан тут же одергивает Сияну, скорее всего заметив мое замешательство:

– Князь держит в узде полководцев и близлежащие к Ильменю лагеря, поэтому проводит советы самостоятельно, без участия Великого князя.

Сияна опускает взгляд, словно стыдясь своих слов, а я ощущаю напряжение, повисшее в воздухе. Осторожно киваю, пытаясь разрядить обстановку:

– Прогуляюсь к берегу или скоротаю время во внутреннем дворе.

Как бы не так. Сияна бросает на меня краткий взгляд, где смесь любопытства и тревоги кричит мне предостережением, но она молчит. Проницательная, сорока, вероятно, понимает: я что-то задумала.

Покинув зал, быстро направляюсь к покоям Радана. Эта мысль была со мной с самого утра, но только сейчас обрела форму решимости. Летописи, которые он упомянул... что же в них скрыто? Может, ключ к тем загадкам, которые тяготят меня, наконец найдется? Хотя бы зацепка?

Они там, в сундуке в его спальне, и плевать, если он меня застанет: после смерти Белавы я полна решимости. Спою песню, если он попробует мне помешать.

Подходя к двери его спальни, чувствую, как сердце начинает биться быстрее. Дверь передо мной – как врата в мир, полный тайн. Я задерживаю ладонь на дверной ручке, не решаясь сделать последний шаг.

Внезапно кто-то резко хватает меня за плечи, и я замираю, чувствуя, как холодный страх обжигает кожу. Сильная рука прижимает меня к себе, а другая перекрывает рот, лишая всякой возможности закричать. Над ухом слышится хриплый голос, и я, к своему облегчению, узнаю его:

– Куда собралась, госпожа? – Это Ириней. Его голос низкий, почти угрожающий. С легкой, почти незаметной ноткой беспокойства. – Я отпущу тебя, если пообещаешь не кричать.

Я киваю, чувствуя, как напряжение немного спадает. Ириней медленно отпускает меня, и я разворачиваюсь, тяжело дыша. В его глазах вижу смесь раздражения и беспокойства.

– Что ты творишь? – Его голос тихий, но в нем ощущается укор. – Ты хоть понимаешь, на что могла нарваться?

Я отступаю на шаг, прижимая ладонь к груди, и пытаюсь ответить:

– Какого лешего ты здесь делаешь?! Вы отбыли два дня назад. Вернулись? Рион?

Ириней отрицательно качает головой. Краткий миг надежды затухает.

– Только я. Но я и не уезжал. Слежу за твоей безопасностью и по совместительству – за безопасностью всех княжеств, – говорит Ириней, и я слышу упрек: – А ты, видимо, ищешь проблемы.

– Я подозреваю, что Радан проводит какой-то тайный совет и вообще ведет себя странно. А ты тратишь время на меня вместо того, чтобы следить за ним. Что вообще происходит?

Ириней сжимает губы, и на мгновение между нами воцаряется молчание. Словами я попала в цель: он не готов объяснять, почему следит за делами в замке тайно и что за игры ведут князья. Его глаза сверкают, когда он склоняется ко мне, почти касаясь моего лица:

– Обещай мне, что не натворишь ничего глупого и уйдешь, как только сможешь.

Я вздыхаю и киваю:

– Обещаю.

Воевода задерживает взгляд на моих глазах, словно пытается понять, насколько мое обещание искреннее. Затем он резко разворачивается и, не говоря больше ни слова, уходит в сторону зала переговоров, оставляя меня одну с моими мыслями.

Осторожно открываю дверь спальни Радана и вхожу внутрь. Воздух густой, пропитанный запахами древесины и терпких масел. Везде царит порядок, будто каждая вещь знает свое место: кровать, стул, стол, пара сундуков. Где-то здесь должен быть тот самый сундук с летописями. Уверена, он небольшой и неприметный.

Я начинаю поиски. Открываю первый сундук – там бережно сложенные ткани, совершенно бесполезные, не относящиеся к делу. Перехожу ко второму – в нем оружие, сверкающее в тусклом свете, лезвия тщательно ухожены. Обхожу комнату, осматриваю каждый угол, каждую трещину, но ничего. Сундук, о котором он говорил, словно растворился.

Комната становится все более холодной и чуждой, и мои мысли путаются. Где же он мог спрятать летописи? Или это был всего лишь трюк, чтобы сбить меня с толку, очередная его игра? Возможно, я что-то упустила? Или Радан успел перенести летописи куда-то еще, зная, что я попытаюсь их найти?

Я опускаюсь на край кровати, чувствуя, как разочарование и беспомощность накрывают меня волной. В голове роятся мысли – слишком много вопросов, слишком мало ответов. Дворец, его обитатели – все это превращается в паутину тайн, из которой невозможно выбраться. Интриги и заговоры окружают меня.

Что-то внутри меня шепчет, что эти тайны не раскроются так просто. Возможно, сундук был здесь, но теперь он исчез, и вместе с ним исчезли мои надежды. Холодное осознание проникает в меня: в этом замке я всего лишь пешка в чужой игре.

Я уже практически опускаю руки. Но внезапно мой взгляд падает на небольшой сундук, припрятанный за массивной стойкой у стены. Темное дерево, украшенное железными заклепками. Сердце пропускает удар. Возможно, это и есть то, что я искала. Внутренний голос кричит об осторожности, но я, едва дыша, открываю сундук.

Там, среди старых бумаг и нескольких предметов, которые не кажутся мне важными, нахожу то, что приводит меня в ужас: три тонкие косы, сплетенные из коротких срезанных прядей. Русая, рыжая и черная. Наши с сестрами...

Паника накрывает меня с головой. Я спешно пытаюсь закрыть сундук, чтобы вернуть его на место, но внезапный шум заставляет меня вздрогнуть и обернуться. В дверях стоит Радан, на его губах играет кривая самодовольная ухмылка.

– Нашла что-то интересное? – спрашивает он, его голос звучит издевательски мягко.

Из-за его спины появляется Данзан и начинает приближаться ко мне быстрым, уверенным шагом, пока его глаза блестят холодным блеском. Страх охватывает меня, но я не показываю вида. Глубоко вздохнув, я делаю единственное, что приходит в голову, – начинаю петь.

Мой голос разливается по комнате, и я вижу, как глаза Радана и Данзана начинают мутнеть, их движения замедляются. Я готова их убить. Как мне кажется. И все-таки голос предательски дрожит, когда мужчины оседают на пол, а Радана, кажется, даже охватывают судороги.

Не теряя ни секунды, хватаю сундук и вихрем вылетаю из окна, разнося стекло.

Ветер обжигает лицо, а сердце бешено колотится в груди. Я лечу не оглядываясь, но внезапная резкая боль пронзает крыло. Меня сбивают с курса, и я падаю на землю, больно ударяясь о влажную траву.

Передо мной стоит Володарь, его лицо суровое, но взгляд извиняющийся, а в руках – лук. Я пытаюсь запеть снова, но он мгновенно подходит ко мне и, прежде чем я успеваю что-то сделать, бьет рукоятью лука по голове. Темнота окутывает меня, и я погружаюсь в бессознательное состояние.

Глава 13

Меня выдергивает из небытия пронзительный, отчаянный крик. В нем слышится что-то почти животное, глубокое и раздирающее. Я открываю глаза и, пытаясь сфокусироваться, вижу серую тень, мелькающую надо мной. Сияна – это ее голос, ее клекот и отчаяние. Вокруг меня расплываются очертания комнаты, а в голове бьется лишь одно: понять, что происходит.

Поворачиваю голову и сразу вижу Данзана, сидящего подле стола, на котором тлеют свечи. Его лицо искажено гримасой боли, а в ушах виднеются пробки из воска. Он льет их себе, растапливая над пламенем свечи. Я узнаю зал для переговоров – здесь когда-то принимали гостей, и нас тоже, а теперь это место превратилось в арену отчаяния и безумия. Вокруг несколько дружинников.

Мой взгляд блуждает по комнате, и вскоре я замечаю Иринея. Он привязан к стулу, его лицо побито, на виске виднеется свежая ссадина, но в глазах – ярость, которая, кажется, горит сильнее, чем боль. Над ним кружит Сияна, чьи сорочьи крылья мерцают в тусклом свете свечей, а голос все еще раздается клокочущим эхом.

– Что происходит? – Мой голос звучит слабо, и я сама не знаю, обращаюсь ли к кому-то или просто пытаюсь ухватиться за действительность, чтобы перестать тонуть в хаосе происходящего.

Данзан, будто не слыша, продолжает смотреть в одну точку, а я замечаю, как его руки дрожат, когда он снова тянется к восклице. Он хочет оглохнуть, чтобы не слышать меня – не слышать мой голос, мое пение. Быть в безопасности от меня. Его страх кажется почти осязаемым, как клубок черных змей, которые сплетаются вокруг него.

– Он слетел с катушек, – произносит Ириней, хрипло и с горечью. – А князь Радан – предатель. Они нас поймали, после того как я подслушал тайный совет.

Я моргаю, пытаясь прогнать пелену с глаз, а Сияна тем временем садится на плечо Иринея. Ее маленькая сорочья головка нежно касается его щеки, словно утешая, и я вижу, как на губах Иринея появляется слабая улыбка – сквозь боль, сквозь усталость, сквозь всю эту тьму.

Шаги. Звук шагов отзывается эхом в гулких стенах зала, и вот дверь открывается. На пороге появляется Радан, его осанка горделивая, а взгляд – холодный и проницательный. За ним идет Володарь, и в ту же секунду сердце мое сжимается. Предательство. Оно в его глазах, в его шаге – уверенном, как у человека, выбравшего свою сторону.

– Предатель, – выплевывает Ириней, его голос полон презрения, и даже привязанный к стулу, он все равно остается грозным. Его глаза сверкают, когда он смотрит на Володаря, и в них читается вся ненависть, что накопилась внутри.

Володарь медленно качает головой, его взгляд спокоен, даже немного снисходителен.

– Это не предательство, Ириней, – говорит он, и в его голосе слышится какая-то усталая мудрость, слишком высокопарная для молодого оруженосца. – Я лишь выбрал сторону, которая оценит мою верность по достоинству. Князь Радан пообещал мне то, что никто другой не мог бы предложить.

Радан чуть улыбается, и его улыбка полна тайного смысла, когда он добавляет:

– Верно. Когда я стану Великим князем, Володарь получит любую жену из четырех княжеств, какую пожелает. Это не так уж и много, учитывая ту службу, что он мне окажет.

Я невольно усмехаюсь, глядя на Радана. Все у него – просьбы, услуги, взаимные сделки. Все всегда превращается в товар, даже человеческие судьбы. А что до Володаря... Марфа. Конечно же Марфа.

– У тебя все крутится вокруг просьб, услуг и взаимообмена, – произношу я, не скрывая горечи.

Радан переводит взгляд на меня, и в его глазах мелькает что-то похожее на интерес, смешанный с легкой насмешкой.

– А как иначе, Веста? Мир так устроен – каждый ищет свою выгоду. Ты тоже это понимаешь, иначе не оказалась бы здесь.

Я чувствую, как его слова словно обжигают, оставляя за собой след. Вся ситуация кажется мне нереальной: заговоры, предательства, сделки. И среди всего этого – я, пытающаяся удержать голову над водой и найти ответы в этом хаосе.

– Надоело! – резко говорит Радан. Он проходит к трону и разваливается на нем, словно зритель, пришедший наслаждаться постановкой, и жестом велит Сияне: – Налей мне вина.

Сияна превращается в человека. Ее крылья исчезают, и она движется к столу с грацией, что присуща ей – птице. Она косится на меня, не в силах ничем помочь, и молча выполняет приказ, наполняя кубок из кувшина вином.

– Губительным решением было ждать столько лет, – рассуждает вслух Радан, принимая кубок от Сияны. – Отрави я отца раньше, пока у Риона молоко на губах не обсохло, тот не поперся бы в сад за молодильным яблоком. Почил бы уже батюшка, не усложняя мне жизнь.

Он делает паузу, наслаждаясь собственными словами, а затем откидывается на троне, словно этот момент – его триумф. Следит за нашей реакцией. Радан смотрит на меня взглядом, полным превосходства. Его губы кривятся в ухмылке, словно он наслаждается каждым мгновением, каждым вскриком боли, каждым отчаянным взглядом.

Я не могу удержаться и спрашиваю, голос дрожит, но в нем слышится и горечь, и негодование:

– Ты действительно думаешь, что власть стоит всех этих предательств? Отравить своего отца, заточить нас всех, погубить невинных людей...

Слова еще не успевают отзвучать, как в комнате слышится резкий звук – стул, к которому привязан Ириней, с грохотом падает на пол. Я вижу, как лицо Иринея, упертое в пол, искажено яростью. На полу – кровь, тонкой струйкой пересекающая его красивое лицо со лба, разбитого от удара. Ириней напрягает мышцы, пытаясь освободиться, и его голос, полный гнева и боли, разрывает воздух:

– Рион все узнает. И тогда ты, Радан, поплатишься за все, что сделал. Ответишь за каждый поступок, гнилой ты ублюдок!

Данзан и Володарь делают шаг вперед, явно намереваясь помочь Иринею, но Радан резко поднимает руку, велев им оставаться на месте. Его глаза полны презрения, а на лице – ухмылка.

– Пусть лежит. Может, поймет, что сопротивление бесполезно, – хладнокровно произносит князь, наслаждаясь ситуацией.

Я с ужасом наблюдаю, как Ириней пытается освободиться. Тело полководца дергается, а стул тяжело скрипит по каменному полу.

– Губительным решением было ждать, – повторяет Радан, возвращаясь к своему размышлению, словно происходящее вокруг не имеет для него никакого значения. Он подносит кубок к губам и делает большой глоток, наслаждаясь вкусом вина. – Отец был слаб. Он не мог править, не мог принимать решений, которых требовала ситуация. И если бы не я, то и сейчас мы бы были на грани разорения. Так я и планировал, пока брат не начал вмешиваться.

Чувствую, как внутри меня что-то ломается и болезненно сжимается – какая-то последняя ниточка надежды на то, что в нем еще осталось что-то человеческое. Мои губы открываются, но голос не сразу находит выходит:

– Ты... чудовище.

Радан поворачивается к Володарю и велит:

– Завяжи ей рот. Она так и не поняла, как стоит говорить с союзниками.

В ту же секунду я чувствую, как Володарь, приблизившись и схватив меня за плечи, пытается зажать рот куском тряпки. Мои руки сопротивляются, пытаются оттолкнуть его, но силы слишком неравны. Я чувствую привкус пыли и соли на губах и захлебываюсь собственным криком.

Радан смотрит на меня с ледяным спокойствием, а его голос звучит как приговор:

– Володарь, отведи Весту в темницу. Данзан, Иринея – казнить. – Данзан, по чьим скулам и шеям узорами распростерлась запекшаяся кровь, по жесту Радана понимает приказ и, подойдя к лежащему на полу Иринею, поднимает его вместе со стулом.

Отчаяние обрушивается на меня, сковывая грудь, не давая дышать. Сияна вскрикивает, ее голос прорезает воздух, словно лезвие, и я чувствую, как мое сердце сжимается в груди. Она бросается вперед, но сразу замирает, когда ее глаза смотрят на Радана с отчаянием и мольбой:

– Пожалуйста, не надо... отпустите его! Отпустите их!

Радан бросает на нее ледяной взгляд и, усмехнувшись, спрашивает:

– С чего ты решила, что имеешь право голоса?

Сияна молчит. Глаза ее блестят от слез, отражая всю неуверенность и боль. Она стоит ссутулившись, будто весь мир навалился на ее плечи. Я вижу, как ее взгляд медленно становится острым как клинок, слезы исчезают, уступая место решимости. Она выпрямляется, и в воздухе повисает ощущение неизбежного.

Я наблюдаю за ней, затаив дыхание. Украшенные кольцами и браслетами руки сжимаются в кулаки. Храбрясь, Сияна приподнимает подбородок и говорит:

– Я видела твою смерть, князь. Могу предсказать ее. Но не скажу ни под какими пытками. – Она делает паузу, и ее голос приобретает стальную нотку, за которой скрывается дрожь: – Только если ты отпустишь Иринея.

Наступает тишина. Радан прищуривается. Взгляд цепкий, как у хищника, почуявшего добычу. Желание узнать свою судьбу – и избежать ее – явно завладевает им. Я вижу, как в глазах князя мелькает сомнение, но затем он поднимает руку и велит по привычке вслух Данзану:

– Освободи его.

Вновь лишь по жесту тот понимает своего князя. Ириней же не сводит глаз с Сияны. В его взгляде смешались надежда и страх. Веревки ослабляются, и, когда его руки наконец освобождены, Ириней медленно опускает их, словно до конца не веря в свою свободу.

Сияна подходит к трону и опускается на колени перед Раданом. Ее пальцы касаются ладоней князя, и я вижу, как он вздрагивает. Сияна склоняет голову и мягким шепотом говорит:

– Линии на твоих руках... они многое говорят, – произносит она, погружаясь в видение. – Но смерть твоя будет неожиданной, болезненной...

Сияна замирает, словно собираясь с силами, и время на мгновение останавливается. Все вокруг застывает в ожидании. Затем, как будто невидимая сила, ее голова резко поднимается, и я вижу этот огонь в ее глазах – чистую решимость, словно она принимает неотвратимое решение. Ее взгляд метается к Иринею, и в этом взгляде все: просьба, прощание, отчаянная надежда.

– Давай! – выкрикивает она, ее голос разрывает тишину, отзываясь в гулких стенах зала, словно боевой призыв.

Сияна вздрагивает, и ее тело начинает меняться: перья вырываются из-под кожи, образуя вихрь, что окутывает ее фигуру. В следующее мгновение она уже птица. Ее сорочьи крылья взмывают вверх, и, прежде чем кто-либо успевает среагировать, ее когти вонзаются в левый глаз Радана. Князь вскрикивает от боли, его лицо искажается, рука судорожно тянется к глазу.

Ириней действует мгновенно, не давая никому времени опомниться. С ледяным спокойствием в глазах он бросается на Данзана, его кулак ударяет так, что тот пошатывается, теряя равновесие. Пара крепких дружинников спешит на помощь советнику, скручивая руки Иринея за его спиной, и что-то мне подсказывает, что он им это позволяет.

Сияна, не теряя ни секунды, взмывает вверх. Она вылетает в закрытое окно под самым потоком, обрушивая на нас осколки стекла. В ушах еще звучит ее крик – отчаянный и одновременно победоносный.

Комната погружается в хаос. Радан, рыча от ярости, убирает руку с лица. Левый глаз кровоточит, а в его взгляде пылает ненависть, пока дружина хлопочет вокруг в попытках помочь. Чьи-то холодные руки хватают меня, пока Володарь и Данзан метаются вперед, но уже поздно: Сияна исчезла, оставив за собой лишь холодный ветер и страх, что теперь владеет сердцами тех, кто остался позади.

– Поймать ее! – орет Радан, его голос перекрывает шум и гул в комнате. – Немедленно отправляйтесь в погоню! Приведите ее живой или мертвой.

Володарь кивает, бросая быстрый взгляд на Данзана, и оба рывком выходят из зала, спеша исполнить приказ. Радан, пылающий от ярости, смотрит на Иринея и меня. Его глаза – холодные, безжалостные – останавливаются на мне, и на его губах появляется хищная улыбка.

– А вас обоих, – он кивает в нашу сторону, – в темницу. С тобой, Веста, еще поговорим. Полководца казню на глазах у сорочки, если живую приволокут.

Ириней яростно рвется вперед, повисая в руках в дружины. Мы обмениваемся короткими взглядами – в них боль, страх и решимость.

Нас тянут к выходу, и в последний момент я бросаю взгляд на трон, где Радан сидит ссутулившись и прижимает рукав к окровавленному лицу. Этот момент останется в моей памяти – момент отчаяния и решимости, когда все, что у нас осталось, – это надежда на свободу.

В темнице холодно и темно. Каменные стены, покрытые мхом, отдают сыростью, и этот запах разносится по всему помещению. Сижу на грубой деревянной скамье, прислушиваясь к шагам, раздающимся в коридоре за пределами камеры. Эти шаги затихают, и я слышу знакомый голос.

– Веста? – раздается из соседней камеры. Голос Иринея звучит задумчиво и тихо, будто он размышляет о чем-то, что не дает ему покоя.

– Да, я здесь, – откликаюсь, приподнимаясь и подходя ближе к решетке, отделяющей нас друг от друга. – Есть ли хоть какая-то мысль, как отсюда выбраться?

Он молчит, словно взвешивает что-то на внутренней чаше весов, затем наконец отзывается, его голос звучит уверенно, но тихо:

– Рион прибудет в скором времени.

Мои глаза расширяются от удивления, и я не могу удержаться, чтобы не спросить:

– С чего ты взял?

Ириней смотрит на меня через решетку, его взгляд пронзительный, но в нем нет злости – только уверенность.

– Сияна спасала нас, теперь полетит в Велес. Она расскажет Риону о нас, и он, конечно, обязательно прибудет.

– Он точно не оставит здесь своего полководца, – отвечаю я, ощущая, как сердце начинает биться быстрее. – Ты ведь не просто его воин, ты ему брат. Я видела такие узы, я их знаю: нас с сестрами связывают такие же.

Ириней опускает глаза и вздыхает, будто признает очевидное:

– Верно, ближе Риона у меня не было никого. Но он придет не только за мной. Более того, спешить сломя голову он будет не для меня. – Воевода делает паузу, раздумывая, словно не уверен, стоит ли говорить мне следующее, но все же произносит: – Пока все не так плохо. У меня еще есть оружие, о котором в этом замке не знают. И оно у меня всегда при себе.

Глава 14

Я сижу в своем кабинете, стараясь сосредоточиться на княжеских делах, но мысли постоянно ускользают. Свитки со сведениями о налогах, переписью поставок и укреплением границ лежат передо мной, но взгляд соскальзывает мимо них. Я чувствую нарастающее напряжение – что-то гнетущее, что не дает покоя.

Внезапно моя рука задевает бронзовую чернильницу, и та падает на пол. Чернила растекаются кривым темным пятном. Раздражение вспыхивает внутри, и я с силой сжимаю кулаки, пытаясь подавить это чувство.

– Братец, что-то не так? – Голос Ивана заставляет меня вздрогнуть. Поворачиваюсь и вижу младшего брата у дверей. Иван смотрит на меня с беспокойством, слегка нахмурившись.

– Ничего, – бросаю я, с трудом скрывая раздражение. – Просто не могу сосредоточиться.

– Ты сам принял решение, что нужно уехать, – напоминает Иван, подходя ближе. – Так почему теперь такие муки?

Я вздыхаю, проводя рукой по лицу.

– Веста, – тихо отвечаю я. – Я тревожусь за нее. Поэтому и оставил Иринея – чтобы она не была одна в змеином гнезде.

Отворачиваюсь, глядя в окно, и мысли уносятся к Радану. В последнее время я замечаю странности в поведении брата: скрытные разговоры, внезапные исчезновения. Он стал холоден, отстранен, будто носит в себе что-то, что не смеет сказать вслух. Несколько раз я видел, как он общался с людьми, которых раньше не было в нашем замке, и каждый раз его ответы были уклончивыми. Я чувствовал, что брату нельзя доверять так, как прежде, но надеялся, что ошибаюсь.

Тишину кабинета нарушает быстрый топот ног, и я резко поднимаю голову. В зал вбегает смотровой, чье лицо раскраснелось от бега, и он тяжело дышит.

– Князь, – смотровой, сгибаясь в поклоне, делает короткую паузу, переводя дыхание, – прибыла гостья. Она говорит, что у нее послание для вас.

Я вскидываю брови, и мое удивление сменяется тревогой. Не успеваю задать вопрос, как в комнату быстрым шагом входит Сияна. Ее лицо искажено напряжением, взгляд полон тревоги, и от этого у меня внутри все холодеет. Я вскакиваю, стул с глухим стуком падает на пол. Сердце сжимается, предчувствуя беду.

– Сияна, что случилось? – Мой голос звучит резче, чем я намеревался.

Сияна задерживает дыхание, ее глаза – полные страха и отчаяния – встречаются с моими. Она явно не знает, с чего начать. Время словно замирает, и я осознаю, что все, чего я так боялся, уже происходит. Это ощущение не дает мне дышать. Что-то рушится, и мне нужно действовать.

– Князь, их схватили, – произносит она дрожащим голосом и продолжает тараторить: – Иринея и Весту заточили в темницу. Володарь и Радан... они предали вас. Володарь служит ему, а Радан... – Она делает короткую паузу, пытаясь взять себя в руки. – Радан отравил Великого князя, сам признался. Все это – заговор. Тайные советы, предательство. Он использует всех вас, чтобы получить власть.

Внутри все сжимается от боли и ярости. В голове гудит, слова Сияны словно громом раздаются, поражая меня. Веста в темнице, Ириней... Предательство брата. Как я мог не увидеть этого? Как мог позволить этому случиться?

– Веста ранена, ее крыло... – продолжает Сияна, не выдержав моего взгляда. – Она пыталась улететь, когда ее застукали за кражей летописей в спальне князя. Господин, нам нужно что-то делать. Немедленно.

Я не могу больше стоять на месте – кровь закипает до предела. Вскидываю голову, сердце колотится как бешеное. Нужно действовать. Сейчас же. Я кидаюсь к выходу, намереваясь бежать к конюшням, но в этот момент чувствую, как кто-то хватает меня за руку. Иван.

– Рион, стой! – Его голос твердый, спокойный, несмотря на всю обстоятельства. – Ты прав, нужно действовать быстро, но мы не можем бросаться в омут с головой. Нам нужно обдумать план, иначе погибнут и они, и мы. Радан знает, что Сияна полетела к нам, а значит, будет готов.

Я застываю, с трудом переводя дыхание. В голове рисуется картина моей лежащей на холодном полу темницы Пташки, и разум застилает ярость, страх, отчаяние. Но Иван прав. Если я сейчас помчусь не думая, я могу все испортить. Глубоко вдыхая, я поворачиваюсь к нему.

– У нас мало времени, Иван, – говорю я, сжимая зубы. Картина в голове сменяется тем, как Радан молит о пощаде, пока я душу брата своими же руками. – Мы должны действовать, но как? Как спасти их?

Иван кивает, его взгляд остается твердым.

– Мы найдем способ. Но сначала нужно понять, сколько у нас людей, кто на нашей стороне. Мы не можем позволить себе ошибку, Рион. Сейчас каждое решение – на вес золота.

Я киваю, с трудом подавляя порыв сорваться и действовать без оглядки. Смотрю на Сияну, которая все еще стоит, словно пытаясь удержаться на ногах после того, что ей пришлось сказать. Я должен действовать, но обдуманно. Ради Весты, ради Иринея – и ради того, чтобы вернуть то, что нам принадлежит.

– Пора подготавливаться и выдвигаться, – говорю я, обратившись к Ивану. – Отдай приказ, чтобы начали готовить коней.

– Князь, прошу, возьмите меня с собой! – Сияна делает шаг вперед, и ее голос звучит почти умоляюще. – Я должна быть там.

Я почти удивленно смотрю на нее. В ее глазах отчаяние, но и решимость, та, которую редко увидишь у того, кто привык быть в цепях. Я моргаю, и у меня внутри что-то щелкает.

– Тебе не нужно мое позволение, Сияна, – говорю я, и мой голос смягчается. – Ты свободна делать то, что считаешь нужным.

Вижу, как ее глаза расширяются, и на мгновение она кажется растерянной. Она еще не до конца верит, что может быть не только рабыней. Сияна привыкла к подчинению, к выполнению приказов. Но я хочу, чтобы она поняла, что с нами ей не нужно быть в оковах. Как много ей пришлось вынести...

Внезапно дверь распахивается, и тот же смотровой, что уже прибегал, врывается снова, его лицо еще более напряженное.

– Князь, – запыхавшись, произносит он, – на горизонте в небе дева с белыми крыльями!

Я застываю, и в груди мгновенно вспыхивает надежда. Белые крылья... Веста! Сияна и я бросаемся к выходу, за нами следует Иван. Бежим по коридорам, тяжело дыша, направляясь к смотровой башне. Сердце колотится так, что, кажется, оно вот-вот вырвется наружу.

Поднимаемся по крутым ступеням, и вот, мы на вершине башни. Я смотрю вдаль, пытаясь разглядеть фигуру на горизонте. Белые крылья мелькают, но... что-то не так. Волосы не те, не тот силуэт. Движение – другое.

– Это не она, – тихо говорю я, пока разочарование накатывает волной.

Силуэт приближается, и я наконец различаю ее. Это Мила. Она опускается на стену дворца, крылья складываются за спиной, и ее взгляд устремляется на нас. За моей спиной стоит Иван, и я чувствую его напряженное дыхание.

– Рион... – начинает Мила, но я перебиваю ее.

– Веста и мой воевода в опасности. Их схватили. Мы готовимся к выезду, чтобы вернуть их.

Мила поднимает руку, останавливая меня. Ее глаза блестят, и в них читается непоколебимая уверенность.

– Я знаю, – тихо говорит она. – Бажене было видение, поэтому я здесь. Все, что ты сейчас сказал, я уже знаю.

Она опускает взгляд и ставит на землю маленькую плетеную корзинку, которая висела у нее на локте. Я вижу, как она бережно достает из нее золотое яблоко, единственное, сияющее в свете заходящего солнца.

– Мы должны действовать вместе, – произносит Мила, поднимая голову.

Я киваю, и внутри меня начинает разгораться безумная решимость. Она греет, обжигает, вытесняет страх и сомнение. Все, что было до этого: тревога, отчаяние, тьма – внезапно превращается в нечто иное. Мы возвращаемся в мой кабинет, и я едва осознаю, как сажусь за стол напротив Милы. Она говорит, но мои мысли – далеко. Я слышу о видении Бажены, о решении Милы помочь и внезапно ловлю себя на том, что ощущаю – впервые за долгое время – какую-то надежду. Словно весь тот груз, что давил на меня, чуть ослаб. Словно появилась трещина в этом кошмаре, маленькая возможность, что все можно исправить. Я должен сделать это. И если для этого придется нарушить все правила, даже те, что я установил для себя, – пусть будет так. Ради Весты. Ради Иринея. Ради всех тех, кто мне дорог. И ради себя.

Мила пересказывает нам план, что зиждется на размытых видениях Бажены. Я внимаю и со всем соглашаюсь: Мила по-прежнему упорна, бесстрашна, и я безоговорочно доверяю ей.

Грядет не просто стычка. Грядет война.

Глава 15

Руки связаны, крылья – тоже, а во рту все та же тряпка. Меня снова ведут через узкие коридоры дворца, но на этот раз все иначе. Я чувствую себя опустошенной, боль от раненого крыла отдается пульсирующими вспышками, и каждый шаг дается с трудом. Я вижу стражников, их холодные лица, равнодушие в их глазах, и в голове у меня пульсирует лишь одна мысль: «Я не могу сдаться».

Меня толкают вперед, и дверь передо мной открывается, пропуская холодный воздух тронного зала. Внутри – высокий потолок, украшенный массивными канделябрами, стены, на которых развешаны символы власти и гербы. Воздух кажется тяжелым от запаха пыли и старого дерева. На троне, как коршун, восседает Радан. Его взгляд скользит по мне как по пустому месту, а губы кривятся в едва заметной ухмылке.

Но мой взгляд замирает не на нем, а на рыжей, кучерявой голове. В середине зала стоит Бажена. Она выглядит спокойной, но я знаю ее достаточно хорошо, чтобы увидеть скрытое напряжение в ее глазах. Я еле перебираю ногами, потому что тело отказывается двигаться, и все, что я могу – в недоумении глядеть на сестру.

– Привели, – говорит один из стражников, и его голос звучит как будто издалека. Я чувствую, как холод заполняет мои легкие, как будто я погружаюсь в ледяную воду. Я должна быть сильной, я не могу показать слабость. Но каждое движение словно против меня, каждый шаг – это усилие, чтобы не упасть.

Бажена поднимает голову и встречается со мной взглядом. Ее глаза – спокойные, но в них я замечаю нечто, что заставляет меня на миг задержать дыхание. Это не страх и не покорность. Это что-то другое: скрытая искра, желание передать мне сообщение, которое никто не должен понять. Все, что я могу, – вытаращиться в ответ, пытаясь найти в ее взгляде хоть какую-то надежду.

– Представлять вас не стоит? – Радан отрывается от своего ленивого полусидения и встает. Его голос звучит слишком спокойно, даже с каким-то оттенком забавы, и я невольно морщусь, как если бы почувствовала запах сгнившего яблока. – Твоя сестра здесь, как и просила. Теперь говори.

Я смотрю на него, чувствуя, как в груди растет гнев и непонимание. Радан играет со мной как с игрушкой, наслаждаясь моим отчаянием. Он всегда был таким, но сейчас его жестокость кажется еще более острой. Но прежде чем я успеваю ответить, голос Бажены перебивает тишину:

– Великий князь... – Ее тон ровный, спокойный, и от этого он кажется еще более странным. Она специально льстит Радану, называя его так. Но зачем эта уловка – не пойму. – Война неизбежна. Она принесет разрушение, и один из братьев падет. Я здесь, чтобы уберечь сестру ценой своей жизни. И ценой вашей молодости.

Сестра протягивает руку вперед, и только тогда я замечаю маленькое лукошко, что вмещает только один-единственный золотой плод.

– Я – Птица-Алконост. Конечно, я не убиваю, однако мой дар пригодится вам не меньше. – Мои глаза, должно быть, ползут на лоб от ее лжи, потому что вижу, как сестра успевает между делом бросить на меня короткий, но красноречивый взгляд. Я молчу, едва удерживаясь от того, чтобы не выдать свои эмоции. – Яблоко – наш дар новому Великому князю за то, чтобы отпустил мою сестру, а как я выполню свои обязательства – и меня.

Радан смотрит на золотое яблоко, и в его глазах я вижу жадный блеск. Князь молчит, пытаясь осмыслить услышанное. Я вижу, как он борется с подозрением: стоит ли доверять Бажене? Его взгляд скользит по ее лицу, затем по мне, но в конце концов он, похоже, решает рискнуть.

– Итак, ты утверждаешь, что сможешь дать мне... молодость и поддержать своим даром в войне? – Его голос становится мягче, и в нем сквозит лукавство. – И что твоя сестра не будет представлять угрозы на стороне моего брата?

Бажена кивает. Лицо сестры остается спокойным, но я знаю, что внутри она напряжена до предела. Я чувствую ее страх, ее решимость – все это скрыто за маской уверенности.

– Да, – отвечает она. – Все, что я прошу, – это безопасное освобождение Весты. Если она или я не выполним своих обязательств, твой преданный глухой стражник перережет мне горло.

Наблюдательная Бажена кивает в сторону не реагирующего ни на что Данзана. Темные, почти черные глаза хаотично гуляют по залу, и обращения к себе он не слышит. И все же мне кажется, что он опасен.

Радан на миг замирает, раздумывая, а потом медленно кивает.

– Хорошо, – наконец говорит он, опуская руку. – Пусть будет так. Но запомни: я не потерплю обмана. Твоя жизнь – в твоих руках, и если ты не сдержишь обещания, я уничтожу вас обеих.

Я чувствую, как внутри меня поднимается гнев, жгучий, до боли. Стиснув зубы, я подавляю его, понимая, что любая ошибка может стоить нам жизни. Надеюсь, что у нее есть план и что мы еще не проиграли. Даже в самой глубокой тьме остается место для света. И я найду его.

– Володарь, – подзывает прячущегося в тени слугу Радан.

Из тени выступает Володарь, его лицо сохраняет видимость холодного спокойствия, но в глазах мелькает что-то виноватое, мимолетное. Он идет к Радану, едва заметно выпрямив спину, словно пытаясь показать свое превосходство, скрыть свою неуверенность.

– Посадите ее на лошадь, – велит Радан, лениво махнув рукой в сторону. – Завяжите ей крылья, руки и рот, как сейчас, но покрепче. Отправьте к Риону.

Володарь склоняет голову, принимая приказ. Он поворачивается к стражникам и жестом велит им следовать за ним. Меня выводят из зала, и через несколько минут мы оказываемся во дворе. Там уже готовят коня – Вия. Конечно, он знает дорогу в Велес как никто другой. Зрелище это болезненно ударяет меня по сердцу: Вий всегда был предан Иринею, и теперь его используют, чтобы унизить меня. Отправить к князю, словно вещь.

Володарь медленно подходит ко мне, его лицо остается спокойным, но я вижу, как его взгляд на мгновение смягчается. Он кивает двум дружинникам, которые начинают поднимать меня, чтобы усадить на коня. Я чувствую, как веревки стягивают мои крылья и руки еще сильнее, боль от раненого крыла становится почти невыносимой, но я сжимаю зубы, не позволяя себе ни звука.

– Мне жаль, Веста, – тихо говорит Володарь, его голос звучит почти искренне. – Но у меня нет выбора.

Я смотрю на него с ненавистью, пытаясь вложить в этот взгляд все, что не могу произнести. Не будь мой рот завязан, я бы плюнула ему в лицо. У него был выбор, он его сделал. Я лишь сочувствую строптивой Марфе, мольбы которой Радан и слушать не станет – отдаст слуге боярскую дочь. Щиколотки опутывают веревки. Упасть из седла будет невозможно – дружина постаралась.

Володарь отходит на шаг, проверяя, все ли готово. Он кивает дружинникам, и те подгоняют Вия, направляя его к воротам. Я еще раз встречаюсь взглядом с Володарем, и в его глазах я вижу ту же обреченность, что чувствую сама.

Вий идет вперед, подгоняемый стражей. Скоро мы выезжаем за ворота дворца, он ускоряется, и ночная тьма окутывает меня, скрывая ото всех взглядов. Единственный звук – это ритмичный топот копыт Вия и шорох ветра в кронах деревьев. Время тянется, кажется бесконечным, и с каждым шагом коня я все сильнее чувствую свою беспомощность.

Когда наконец остаюсь одна, далеко от дворца, вдали от любых звуков жизни, мне не остается ничего, кроме как дать волю своим чувствам. Слезы начинают течь по щекам, горячие и соленые, прокладывая щиплющие дорожки на моей коже. Я не могу вытереть их, не могу даже вздохнуть свободно. Горечь разливается внутри, и от нее нет спасения.

Бажена. Я не понимаю ее плана. Что произошло в тронном зале? Бездумно пожертвовать собой она не могла. Не могла. Рыдаю. Горло саднит от боли рвущегося наружу крика, но это больше похоже на беспомощное мычание в тряпку. Тоска по Риону охватывает меня, и плач душит с новой силой. Я вспоминаю его лицо – его серьезный взгляд, его уверенность. Он всегда знал, что делать, всегда был рядом. Я не могу не думать о том, что, возможно, больше никогда его не увижу, что этот мрак – все, что меня ждет.

Под ложечкой сосет от осознания, что Ириней остался один там, в промозглой темнице.

Время словно потеряло всякое значение. Я чувствую, как холод пробирает меня до костей, и тем не менее продолжаю сидеть на Вие, который размеренно скачет вперед, ведомый инстинктами и привычкой. Ночь кажется бесконечной, и каждый миг в ней – это борьба за выдержку, за то, чтобы не сломаться под тяжестью отчаяния.

Но внезапно на горизонте что-то меняется. Лучи рассвета начинают пробиваться сквозь темное небо, окрашивая его в золотисто-розовые тона. Свет медленно разливается по земле, освещая дорогу впереди. Вместе с рассветом я замечаю движение – что-то далекое, едва заметное, но явно приближающееся. Я щурюсь, пытаясь разглядеть, что это.

С каждым мгновением становится все яснее: это не просто движение. Это люди. Всадники. Я чувствую, как сердце замирает, а потом начинает биться так, что кажется, оно вот-вот разорвется. Это армия. Армия Риона. Я вижу дружинников, силуэты которых прорисовываются на фоне восходящего солнца. Надежда вспыхивает во мне, и слезы теперь текут не только от горечи, но и от облегчения. Я не одна. Рион идет за мной.

Свет разгоняет ночную тьму, и постепенно различаю очертания. Это не просто движение. Это люди. Всадники. Сердце замирает, а потом начинает биться так, что кажется, оно вот-вот разорвется. Это армия. Армия Риона.

«Рион всегда появляется в последний момент, привычка такая», – скользят в памяти давние слова Ивана.

Армия приближается, и вскоре от ее авангарда отделяются три фигуры. Быстрее всех мчится Чернокрыл, несущий на своей спине Риона. Рядом на Дымке скачет Иван, пытаясь не отстать. Над ними... над ними парит Мила – ее белоснежные крылья сверкают на фоне рассвета.

Мое сердце разрывается от волнения, и дыхание перехватывает, когда они приближаются. Слезы начинают струиться сильнее, смешиваясь с ветром, обжигая мою кожу. Надежда, которая так долго была где-то на грани, внезапно вспыхивает ярким светом.

Чернокрыл почти летит, когда Рион подскакивает ко мне. Он срывает веревки, удерживающие меня на Вие, и бережно снимает с седла. Мои ноги слабы, я едва держусь, и он притягивает мое озябшее тело к себе. Его объятия крепкие, теплые, спасительные – мои стены, мое убежище и кров.

Я чувствую, как его тепло проникает в меня, стирая холод ночи, его губы находят мои, и я будто оживаю. Его поцелуй – первый вдох после долгого погружения в ледяную воду. Мой князь. Он – мне свет и воздух. В этот миг я забываю обо всем, кроме того, что Рион здесь, со мной.

– Веста... – Его долгожданный голос тихий, полный боли и облегчения. Он произносит мое имя, словно молитву, боится, что я исчезну, если он перестанет меня держать. Его руки не отпускают меня, а его дыхание смешивается с моим, и я чувствую, как сердце начинает биться медленнее, возвращаясь к жизни.

Мила приземляется рядом. Взгляд сестры устремлен на нас, и я замечаю, как она слегка морщится, пока ее крылья медленно опускаются. Ее молчание красноречиво, а глаза говорят больше, чем любые слова. Она чувствует неловкость, но не вмешивается, просто ждет.

Рион, все еще держа меня за руки и не отрываясь от моего лица, тихо спрашивает:

– Ты в порядке?

– Теперь – да. – Я киваю, и его лицо на мгновение становится мягче. Он бережно касается моей щеки, и я чувствую, как моя душа наконец находит покой.

Мила мягко кашляет, привлекая наше внимание, и я наконец отрываюсь от Риона, чтобы посмотреть на сестру. Она улыбается мне, но в ее глазах видна ирония, смешанная с пониманием.

– Обниматься будете позже, – говорит она. Вижу, как сестра обеспокоена, но в ее глазах плещется тоска. Как же мы, должно быть, напомнили ее и Лукиана. – Сейчас нужно действовать.

Лагерь разбили в часе езды от Ильменя, а план родился сам собой: идти в лоб. Нас ждали. У них Бажена и Ириней. И единственный доступный нам элемент неожиданности – ложь моих сестер об их происхождении.

– Я не понимаю, чем вы думали, – сокрушаюсь я, глядя на Милу. Рион и Иван в компании Велимира созвали военный совет в шатре Риона, пока мы с сестрой уединились в установленном для нас шатре. Он просторен, но кажется мрачным из-за тяжелых тканевых стен, пропитанных густым, застоявшимся запахом костра и пыли. Служанка, чьи руки грубее, чем у Белавы, вычесывает колтуны на моей влажной после купания голове, пока Мила с непониманием косится. Лада, женщина средних лет, с лицом, обветренным временем и трудом, работает молча. Она не Белава, с ее мягкостью и вниманием, но в ее молчании есть что-то успокаивающее. – И какой нам толк от этой лжи, от сорванных вами яблок, между прочим, совершенно бездумно?

– Поверь мне, – отвечает Мила, притомившаяся на низкой кровати, которая едва приподнимается над землей, на мягких подушках, набитых соломой и тканями. – Я и сама сначала не поняла. Бажена проснулась посреди ночи, разбудила меня и тараторила, как с ума сошла. И только с рассветом удосужилась все повторить снова и медленно, чтобы я поняла.

– Так и в чем толк? – не унимаюсь я. – Пока мы здесь, Бажена буквально в лапах опасного, неуравновешенного князя!

– Все просто. Яблоки, наша ложь и заточенный воевода – все это нас и спасет.

Несколько раз моргаю, пытаясь осмыслить услышанное, но все равно не понимаю, и только я решаюсь спросить, как в шатер входят двое.

– Уж извините, что без стука, – говорит Рион. В его облике, он в темном суконном плаще и с ремнем, украшенным бронзовой пряжкой, есть что-то настолько уверенное и сильное, что я не могу не залюбоваться. За его спиной вижу Ивана, прикрывшего глаза ладонью на случай, если кто-то не одет. – Хотели справиться, как вы тут. Все в порядке? Что-то нужно?

– Нужно. Уединение, – отвечает Мила князю, и я тихонько прыскаю в кулак. Как же мне этого не хватало!

– Могу предложить для уединения мой шатер, – вклинивается Иван. Чуть погодя, едва покраснев, добавляет: – Без меня, в смысле.

Мила, состроив гримасу, предпочитает промолчать. Рион едва закатывает глаза на неуверенное высказывание брата, а для меня остается загадкой, что же было в мое отсутствие, раз юный князь краснеет от вида моей сестры.

– На самом деле, – начинает Рион, прокашлявшись в кулак, и обращается к Миле, – я хотел украсть твою сестру.

Мои щеки стремительно разгораются. Грядущий вечер будет принадлежать нам, и я с охотой встаю, пока Лада возмущенно взмахивает расческой, негодуя на мои незаплетенные влажные локоны.

– Ты уже украл, – ровным тоном произносит Мила и, грустно хмыкнув, продолжает: – Верни ее не слишком поздно после заката. Ей нужно отдохнуть.

Я благодарно киваю сестре, перехватывая ее тяжелый взгляд. Не из-за меня или Риона, нет – по остекленевшим зрачкам понимаю, по кому она тоскует.

– Тогда я скрашу вечер вам, – почти с детским восхищением воодушевленно произносит Иван, обходя брата. – Мила, разрешите с вами отужинать?

Мила вздыхает, ее суровое выражение лица медленно смягчается, и она как бы нехотя, но с тенью улыбки произносит:

– Ладно уж, раз так.

Иван отвечает легким кивком, а на его лице расцветает довольная улыбка. Мы с Рионом молча наблюдаем, удивленные происходящим.

– Тогда решено, – произносит Рион, беря меня за руку и слегка потянув к выходу. Его прикосновение теплое, почти укрывающее, и я чувствую, как мои губы непроизвольно изгибаются в улыбке. – Иван проводит Милу в свой шатер, а мы прогуляемся до моего.

Я смотрю на Милу, а затем снова на Риона, ощущая, как на миг все тревоги будто стираются. Я даже не замечаю, как мы выходим из шатра, и холодный вечерний воздух обдает нас, вызывая легкий озноб. Иван и Мила удаляются. Младший князь активно что-то рассказывает, жестикулируя, и Мила, кажется, даже заинтересованно слушает, хотя ее взгляд по-прежнему немного отстраненный.

– Ты готова к нашей прогулке? – шепчет Рион, слегка наклоняясь ко мне. Его голос, мягкий, почти шепчущий, создает ощущение, будто он говорит только для меня.

– Более чем, – отвечаю я, чувствуя, как что-то внутри разливается теплом. Столько тайн бок о бок со мной разгадал этот мужчина и сколько вопросов осталось без ответов, но все это сейчас было неважно. Единожды верное – его присутствие.

Мы идем, шаг за шагом погружаясь в ночную тишину. Вечерние звуки лагеря стихли, лишь редкие голоса доносятся издалека, словно эхо чужих жизней. Вокруг шатры, освещенные теплыми огоньками, отбрасывают мягкие тени, и мне кажется, что мир сузился до этих нескольких метров – моего плеча рядом с его, его руки, удерживающей мою. Я чувствую его рядом, и это все, что нужно, чтобы унять тревогу.

Рион продолжает что-то говорить – его голос звучит так естественно, и, возможно, я не ловлю смысл каждого слова, но оторвать взгляда от прикрытых белыми прядями глаз не могу. Его слова скользят мимо, как спокойный поток, а он то и дело мягко взмахивает руками, как будто что-то чертит в воздухе. Я улыбаюсь, не сдержавшись.

Наконец, мы доходим до его шатра. Он открывает полог, и я вхожу. Воздух внутри более теплый, обволакивающий, пропитанный его присутствием. Мы проходим внутрь, и Рион поджигает маленькую свечу – слабое пламя начинает плясать, отбрасывая причудливые тени. Он на мгновение задерживает взгляд на мне, и в этом взгляде я читаю вопрос, скрытый за веселым блеском глаз.

– Ну что, продолжим?

– Конечно, – отвечаю я, стараясь звучать уверенно, хотя в груди что-то екает. Рион делает шаг ко мне, протягивает руку, словно в приглашении, и мы начинаем игру – что-то личное и близкое. Я касаюсь его ладони, и он, смеясь, притягивает меня ближе. Мы кружим по шатру, как будто следуя какому-то невидимому танцу. Голову кружит, вокруг все плывет, и я блаженно жмурю глаза, когда бархатистый низкий смех щекочет щеку.

Неожиданно он спотыкается, увлекая меня за собой, и мы вместе падаем на условную кровать: одеяла на настиле и с десяток подушек, уложенных на траве. Все происходит так быстро – его руки вокруг меня, смех, который вырывается у меня, и мягкость подо мной. Я не успеваю осознать, что случилось, но его лицо оказывается так близко к моему, что я чувствую его дыхание на своей коже. В этот момент мир словно исчезает, остается только его взгляд, смеющийся и в то же время теплый, обнимающий.

Я смотрю на него, а он на меня – тишина повисает между нами, и я чувствую, как все внутри замирает. Его глаза изучают мое лицо, а затем он поднимает руку, отводит смоляную прядь волос за мое ухо, его пальцы на мгновение задерживаются у виска. Я закрываю глаза, ощущая это прикосновение, и просто улыбаюсь. В этот момент кажется, что все действительно на своих местах.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает он.

– Да, – шепчу я, едва сдерживая улыбку. – Все хорошо.

Он улыбается в ответ любимой мне скошенной улыбкой. Моя рука все еще лежит на его плече, и я не спешу ее убирать. Сердце бьется в такт дыханию князя, и кажется, что весь мир сузился до этого мгновения.

– Рад слышать, – произносит он мягко.

Я не знаю, что сказать; слова теряются. Вместо этого я слегка подаюсь ближе, и наши носы соприкасаются. Его глаза расширяются на мгновение, но он не отстраняется.

– Рион... – начинаю я, но он осторожно кладет палец на мои губы.

– Не нужно слов, – шепчет он.

Между нами пробегает искра, и прежде, чем я успеваю обдумать, мы тянемся друг к другу. Поцелуй – мягкий, осторожный, как первое прикосновение весеннего ветра. Его губы теплые и нежные, и я отвечаю ему, погружаясь в это ощущение.

Время теряет значение. Его руки обнимают меня крепче, а мои пальцы находят путь к его волосам, ощущая их мягкость. Долгий и неожиданно пылкий поцелуй дурманит. Когда мы отстраняемся, дыхание сбито, но на лицах играют улыбки.

– Это было... – начинает он, но я качаю головой, улыбаясь.

– Не нужно говорить, – шепчу я.

Он кивает, и мы просто лежим рядом, наслаждаясь тишиной и близостью. Пламя свечи продолжает плясать, отбрасывая теплый свет на нас. За пределами шатра ночь продолжает свой ход, но здесь, внутри, время словно остановилось.

– Веста... – шепчет он, и в его голосе столько нежности, что сердце замирает.

Не забывать дышать.

Я не отвечаю словами. Медленно придвигаюсь ближе, сокращая расстояние между нами. Его губы снова касаются моих – сначала робко, словно боясь нарушить хрупкость момента, затем с большей уверенностью. Поцелуй теплый, глубокий, отражающий все то, что мы так долго скрывали.

Его рука скользит по моей спине меж крыльев, притягивая ближе. Я ощущаю тепло его тела, слышу учащенное биение сердца. Наши дыхания смешиваются, и время останавливается.

– Ты прекрасна, – едва слышно произносит он, отстраняясь на мгновение, чтобы заглянуть мне в глаза. Выдох замирает в горле.

Я улыбаюсь, чувствуя, как щеки заливает легкий румянец.

– А ты хорош в комплиментах, – отвечаю я с игривой ноткой.

Он тихо смеется, и этот звук заставляет тепло разливаться по всему телу. Я шумно сглатываю, когда это самое тепло клубком завязывается внизу живота в тугой, тянущий узел. Сама того не замечая, я прикусываю губу, затуманенным разумом отдаваясь новому чувству в теле.

– Может, просто честен, – парирует он. Дыхание Риона становится тяжелым, когда загоревшийся искрами, а затем потемневший взгляд касается моей закусанной губы.

Я вижу, как его лицо меняется, напрягаясь и выдавая внутреннюю борьбу.

– Скажи мне, если захочешь, чтобы я прекратил.

Не забывать дышать.

Его пальцы осторожно касаются лямки моего простого сарафана. Движения медленные, дающие мне возможность остановить его, если захочу. Но я не хочу. Вместо этого мои руки находят путь к вороту его рубахи, бережно развязывая шнурки. Ткань мягко спадает, открывая гладкую кожу. Внутри меня что-то медленно закипает. Я окончательно теряю голову, почти начиная молить его ускориться.

Я провожу кончиками пальцев по его ключице, его тело будто изваянное, каждая мышца под пальцами как сталь, дрожащая от напряжения. Глаза князя не отрываются от моих; в них читается смесь нежности и желания.

– Ты уверена? – тихо спрашивает он, давая последнюю возможность передумать.

– Да, – твердо отвечаю я, искренне и без колебаний.

Он кивает, и мы продолжаем медленный танец прикосновений. Его руки скользят по моей талии, бережно развязывая пояс сарафана. Ткань медленно сползает с плеч, и прохлада воздуха касается груди, но жар ладоней Риона отвлекает. Глаза его чернее беззвездного неба.

Князь замирает на мгновение, словно пытаясь запомнить каждый штрих моего образа.

– Ты невероятна, – тихо, сбивчиво произносит Рион наполненным искренним восхищением голосом. – Моя маленькая Пташка.

Его пальцы нежно касаются моей кожи, оставляя за собой теплые следы, спускаются вниз по шее, замирают в ложбинке меж ключиц. Тянут цепочку, заставляя меня податься и приблизиться для поцелуя, и клянусь Богами и Богинями – это пожар. Ни одно молодильное яблоко не окажется столь волшебным на вкус, как его губы. Я приоткрываю свои, и мягкий, требовательный язык Риона проскальзывает внутрь.

Продолжение пути умелые, обжигающие подушечки пальцев находят вокруг чувствительной ореолы, тело сразу накрывает волна мурашек, бросая в жар. Собственная нагота меня не смущает, а наоборот – распаляет. В изнеможении издаю звук, словно просяще хнычу, и в ответ утробный, тихий рык вырывается из груди Риона.

– Мне остановиться? – выдыхает он, прижимая меня к себе.

– С тобой я наконец-то чувствую себя живой, – признаюсь я, желая слиться с ним всем своим существом. – Я хочу быть с тобой, здесь и сейчас, не думая о завтрашнем дне. Не останавливайся никогда.

– Никогда.

Я расколола лед его хладнокровия одним словом, подбросила полено в тлеющий огонь, иначе не знаю, как это объяснить: последняя капля самообладания Риона иссякла. Он поднимается в постели, наспех небрежно стягивая рубашку через голову, и я затаиваю и без того сбитое дыхание. Сильные плечи и грудь открываются моему взору, мерцающий свет играет на его коже. Пока его пальцы разбираются с ремнем, я не могу не заметить, как плавно двигаются его рельефные мышцы, и от этого зрелища захватывает дух.

Не выдержав нарастающего напряжения, охваченная всплеском желания, я привстаю и решительно тяну его за руку. Его глаза горят тем же огнем, что и мое сердце, когда Рион нависает надо мной.

Не забывать дышать.

Его руки скользят по моей талии, и он легко снимает сарафан, который уже держится лишь на бедрах. Ткань мягко спадает, открывая нас навстречу друг другу. Дрожащей рукой я неуверенно проскальзываю в его штаны, сжимая затвердевшую, горячую плоть. Член пульсирует в моих руках, когда я плавно, ритмично провожу рукой вниз. Рион издает хриплый звук – смесь стона и рычания. Его самоконтроль рушится на глазах, и он толкается навстречу моим прикосновениям с новой силой. Пальцы князя сжимаются на моих бедрах, притягивая меня еще ближе.

Он избавляется от мешающей материи, пока я осыпаю поцелуями его губы, подбородок, шею, кончиком языка проводя по дрогнувшему кадыку, и влажной дорожкой возвращаюсь обратно к губам. И вот мы, нагие, полностью открытые друг другу, на несколько мгновений замираем.

Рион медленно подносит два пальца к губам, проводя по ним языком с томной лисьей ухмылкой. Его глаза горят огнем, и этот жест заставляет сердце пропустить удар. Затем он тянется к свече и легким движением гасит пламя, погружая нас в мягкий полумрак. Я в ловушке, но сопротивляться не намерена.

Мы остаемся силуэтами. Нависшая надо мной тень шепчет:

– Ничего не бойся.

Длинные, уверенные пальцы исследуют мою грудь, живот, вызывая предательскую толпу мурашек по телу. Рион умеет искушать: свободной ладонью он обхватывает мои запястья и поднимает их над головой, прижимая к мягким простыням. Его губы скользят по моей шее, оставляя огненные следы, а я ощущаю, как весь мир сужается до этого момента. Потушившие свечу пальцы разводят огонь, добравшись до чувствительной точки между моих ног.

Забыла. Забыла, как дышать.

Легкая дрожь пробегает по позвоночнику, заканчиваясь в крыльях, а мышцы напрягаются на мгновение, чтобы затем расслабиться под прикосновениями Риона. Один, затем второй – пальцы князя медленно проникают в мое лоно, растягивая тугую девственную плоть. Мое тело не знало, что можно чувствовать такое.

В моменте я вдруг ощущаю пустоту внутри, а затем слышу:

– Я так прикипел к тебе, Веста, я... – Рион на мгновение замирает, и я приоткрываю было рот, чтобы изнывающе умолять продолжить, как Рион заставляет мой мир раскрошиться на тысячи и тысячи блестящих, искрящихся звезд, продолжая: – Я люблю тебя.

Глаза расширяются, а рот открывается в немом стоне, когда он проникает. Рион медленно входит в меня, заполняя собой все: всю меня, мой разум, он забирает меня до остатка. И когда князь оказывается внутри во всю длину, я наконец издаю стон – громкий, горячий и наверняка слышный за пределами шатра. Как же все равно.

Я исступленно извиваюсь под сильным, распаленным телом, когда он закрывает мне рот новым влажным поцелуем. Сжалившись, освобождает мои руки, и я тут же нахожу широкие плечи, впиваясь в них ногтями. Как я жила без его прикосновений и как смогу жить? Не хочу об этом думать, не желаю думать и вовсе ни о чем. Сочтут ли Боги за оскорбление, если я начну им молиться прямо сейчас, чтобы этот мужчина глубже вошел в меня?

Руки Риона бесстыдно блуждают по моему телу, сжимая с силой то грудь, то ягодицы. Его движения из аккуратных, щадящих перерастают в быстрые, сильные, и восторг, пик удовольствия заставляет нас стонать друг другу в губы. Я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать бесстыдное «Еще!» – поэтому в бреду произношу:

– Мне мало.

И в эту же секунду получаю больше. Втолкнувшись в меня до предела, Рион задевает что-то внутри – и я блаженно вскрикиваю. Зашипев, он закусывает губу, чтобы не застонать в ответ. Должно быть, нас слышит весь лагерь.

Упиваясь наслаждением, я становлюсь готовой рассыпаться на мелкие кусочки и больше не собираться никогда. Нажим, темп – все нарастает, и я впиваюсь зубами в кожу князя на шее, пытаясь контролировать стоны и крики. Тело предательски дрожит, и кажется – это вершина, дальше некуда. Но вновь проникнув до предела, Рион возносит меня выше.

Огоньки на небе – не звезды. Настоящие звезды сверкают под моими веками, когда я достигаю пика, и я уверена, Рион думает так же: его тело, напряженное до предела, дрожит сродни моему. Он гортанно стонет в мои губы, в приоткрытый рот, выйдя из меня и горячо изливаясь мне на живот.

Вскруженная голова отказывается думать, а испытавшее небывалое удовольствие тело сопротивляется движению. Так и остаюсь лежать в блаженной неге, пока Рион не подает мне свою рубаху, чтобы вытереть живот. Он опускается на подушку рядом, и я в ту же секунду устраиваюсь на обнаженной, укрепленной тренировками груди.

– Эта ночь – лучшая, – вернув дар речи, шепчу я на ухо князю.

– Можешь говорить громче, – лукаво отвечает он, и хоть в темноте я не вижу его лица, но знаю – улыбается. – Уверен, нас уже все слышали.

Сбросив чары страсти, я вдруг ощущаю не просто смущение – стыд. И прежде, чем успеваю произнести что-то вслух, Рион продолжает:

– Тебе нечего смущаться. Не вздумай опускать глаза, когда выйдешь из шатра. Подними подбородок выше, никто не посмеет посмотреть на тебя косо. Ты женщина князя.

Я так и сделаю. Потом. А сейчас не могу иначе, кроме как провалиться в сон. В самый крепкий и сладкий, а когда проснусь – меня встретит одурманивающая действительность в блестящих среди хвои и леса радужках.

Мысли путаются, будто обрывки сна, а тело не желает отпускать сладость этого утра. Просыпаюсь медленно, ощущая, как мягкий свет рассвета проникает в шатер, играя золотыми бликами на стенах. Я почти не двигаюсь, лишь едва приоткрываю глаза и тут же снова прикрываю, позволяя себе утонуть в этом уюте.

Рион рядом, его дыхание, размеренное и теплое, ласкает мою обнаженную кожу. Я чувствую его руку, обвившую мою талию, его тепло, которое меня укрывает лучше любой ткани. Его грудь, такая крепкая, словно высеченная из камня, становится для меня подушкой, и я слышу ритмичное биение его сердца. Это биение – моя новая действительность, опора, удерживающая меня в этом мгновении.

Лицо князя еще расслаблено, и на нем видна легкая улыбка, словно он тоже ощущает мое прикосновение во сне. Мне хочется остаться в этом моменте, запомнить его таким – уязвимым и спокойным, без его привычной маски уверенности.

Я поднимаю руку и бережно провожу пальцами по его волосам, касаясь прядей, которые словно золотятся в свете раннего солнца. Рион тихо вздыхает, его рука сильнее сжимает мою талию, и я чувствую, как его тело реагирует на мое присутствие, даже во сне. Это чувство принадлежности захватывает меня целиком, и я не могу удержаться, чтобы не улыбнуться.

Вдали слышится слабый звук обточки клинков, и я понимаю, что день уже начинается. Но здесь, внутри шатра, время словно остановилось, и я не хочу его торопить. Не хочу неизбежной войны. Слишком хорошо ощущать себя такой, чувствовать Риона рядом, его руки, его защиту. Я прижимаюсь к нему еще ближе, закрывая глаза и позволяя себе еще немного утонуть в этой неге.

– Ты уже проснулась, – вдруг раздается его хрипловатый, слегка сонный голос, и я чувствую, как его губы касаются моей макушки.

Я поднимаю голову и встречаю его взгляд – зеленые глаза, такие ясные, словно отражение хвойного леса. В них тепло и что-то еще, нечто, что заставляет мое сердце замирать.

– Не хотела тебя будить, – тихо отвечаю, но он качает головой, его взгляд полон нежности.

– Пробуждение таким образом – лучший способ проснуться. – Он улыбается, и я не могу не ответить ему улыбкой.

Он притягивает меня ближе, и наши губы встречаются в мягком поцелуе. Все остальное – клинки, утро, лагерь – становится неважным. Есть только его губы, его руки, его сердце, бьющееся рядом с моим.

Проведя в постели еще какое-то время, мы нехотя отстраняемся друг от друга. Я надеваю сарафан, и нагой Рион мне в этом помогает, а я лишь стыдливо жмурюсь, щеки горят, как будто вчерашняя ночь была смелым наваждением, а сейчас перед князем дрожит маленькая, попавшая в капкан птичка. Он стоит за моей спиной, осторожно завязывая ленты на платье, его пальцы касаются моей кожи, а голос, низкий и чуть насмешливый, касается моего уха:

– Ты помнишь, что я тебе говорил? Никакого стыда.

Я киваю и оборачиваюсь к нему, силясь не смотреть вниз.

– Может, оденешься?

– А тебе не нравится мой нынешний вид?

Уверена, мои щеки порождают какой-то новый, неизведанный красный цвет, такой глубокий и пылающий, и я фыркаю:

– Я возвращаюсь в свой шатер.

Его взгляд теплеет, а голос становится мягче:

– Возвращайся.

И я остаюсь еще на несколько нежных, таящих хрупкую, чуткую ласку минут, утопая в руках князя. Он легонько покачивается из стороны в сторону, словно убаюкивая, и тогда я выдаю:

– Мне поистине страшно от того, что ждет нас завтра. Погибнет множество людей, – задумчиво произношу я. И тут впервые, как острая, предательски обмазанная ядом стрела, меня посещает мысль: – С тобой ведь все будет в порядке?

Рука князя остается на моей талии, но я чувствую, как он слегка напрягается. Рион не отвечает сразу. Его пальцы осторожно поднимают мое лицо, чтобы наши глаза встретились.

– Мне страшно только от одной мысли – что я не успею показать тебе все то, что хотел. Не успею любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. – Он чуть улыбается, в его улыбке есть что-то ранящее. Рион надевает ту же сухую, холодную маску, что я видела в саду в нашу первую встречу, и продолжает: – Я слишком упрям, чтобы позволить кому-то забрать у меня эту жизнь.

Верно. Все будет хорошо. С ним, с сестрами, со мной. С заточенным Иринеем, с освобожденной Сияной.

– И слишком упрям, чтобы надеть штаны, – прячу волнение за шуткой, нехотя отстраняясь. – Я должна найти Милу.

Рион согласно кивает, отстраняясь в поисках наспех скинутых ночью штанов, и отвечает:

– Позже будет малое собрание, обсудим тактику. Мы достаточно близко к Ильменю, и если бы к нам пожаловал хотя бы один лазутчик, нас бы прервали еще ночью, – задумчиво говорит князь. – Либо Радан не собрал достаточно поддержки у мелких бояр да купцов. Либо готов к осаде настолько, что не шевелит и пальцем.

Я обдумываю слова Риона, пока иду к шатру. Послушно держу голову прямо, и Рион оказывается прав: дружина не просто пропускает меня мимо, нет. Я получаю уважительные приветственные кивки. Женщина князя.

Ожидая увидеть в шатре недовольную сестру, которую я оставила одну на всю ночь, натыкаюсь на пустоту. Вспомнив, что ушла она в компании Ивана, откидываю переживания и решаю привести себя в порядок. Я невольно вспоминаю Белаву. Ее заботливые руки, которые всегда знали, как поправить платье, ее мягкий голос, что успокаивал мои страхи. Пустота вокруг становится ощутимее, и я позволяю себе пару мгновений утонуть в этой тоске, понимая, как не хватает ее присутствия. Затем в шатер входит Мила.

Ее волосы, обычно заплетенные в аккуратную косу, сейчас растрепаны, несколько прядей выбились и беспорядочно обрамляют лицо. Платье слегка помято, а пояс завязан небрежно, как будто в спешке. Она оглядывает меня, прищурившись, и спрашивает:

– Уже проснулась?

Значит, в шатре она не ночевала, раз не знает, что и я в нем не спала. Не в силах сдержать насмешливую улыбку, спрашиваю:

– А ты, собственно, вообще спала?

– Наверное, пару часов. Зато теперь я знаю историю всех княжеств, родословную семьи Ивана и уверенно сижу в седле.

Мои брови ползут на лоб в немом вопросе, но сестра вздергивает подбородок и проходит к кровати, буквально валясь на нее с ног. Пока сестра мирно посапывает в полудреме, я решаю спросить.

– Как думаешь, – тихо начинаю я, – с Баженой все в порядке?

Меня не оставляет чувство вины, что она там одна.

– Да, – отвечает Мила, лежа на кровати животом вниз. Ее лицо упирается в подушки, а оттого голос приглушен: – Поверь мне: если бы она не увидела заранее, что все с ней будет хорошо, – я бы ее никуда не пустила.

– У меня все еще не укладывается в голове, что вы осмелились выйти из сада, – отвечаю я. Задумчиво подхожу к небольшому кувшину с водой, окунаю ладони в прохладную жидкость и быстро плескаю на лицо, чтобы избавиться от остатков сна и размытых мыслей. Ощущение прохлады на коже немного успокаивает, а затем я беру кусочек ткани и осторожно промокаю лицо.

– С той самой секунды, как моя ступня коснулась земли у подножия Ирия, – тихо произносит Мила полным вины голосом, – меня не покидает ощущение, что я предала Богов.

Подхожу к медному зеркалу, беру расческу и начинаю медленно приводить волосы в порядок, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Разглаживаю пряди, вплетаю их в неряшливую косу, обвиваю вокруг головы. Глядя на мои беспомощные попытки, сестра поднимается и спешит помочь.

– Я бы никогда не согласилась помогать людям или вмешиваться в их дела, если бы Бажена не увидела это, – рассуждает Мила, перебирая мои волосы из хлипкой косы в тугое, бережное плетение, и я не смею ее прерывать. – Иногда мне кажется, что Боги сами хотели, чтобы мы покинули сад. Ну, знаешь, ведь дар Бажены – он от них. Но ты, наверное, от Богов не в восторге и их не боишься.

Я понимаю тонкую нить ее рассуждений и сомнения во всем происходящем, но ответа не нахожу. Лишь гляжу в отражение, на красивую, статную деву: волосы ее сплетены, на тонкой шее изящные украшения, осанка гордая. Это я. Не незнакомка.

– Ты хотела найти правду о себе, но нашла нечто большее, хоть и ценой людских интриг, – слышу я голос Милы, которая отходит к тому же кувшину, чтобы умыться. – Пожалуй, займусь собой.

Так утро и проходит – в размышлениях и разговорах, пока после обеда к нам не жалуют князья.

– Выступаем ночью, чтобы на рассвете быть у стен дворца, – сообщает Рион. Он облачен в рубаху из плотного льна глубокого зеленого цвета, украшенную простой вышивкой по вороту. На его плечах накидка, затянутая на груди бронзовой застежкой. Поверх одежды – кожаный пояс с ножнами, в которых виднеется рукоять знакомого мне меча. – Наш лазутчик доложил, что у стен Ильменя собирается войско. Нас ждут.

Стоящий рядом с Рионом Иван подает голос:

– Это будет столкновение лоб в лоб. Опаснейшее. Ценой многих жизней мы положим конец не успевшей разрастись узурпаторской власти брата.

Иван носит темно-зеленую рубаху с вышивкой, а на нее надет жилет из кожи. На руках – простые наручи, непривычно изящно красующиеся на тонких запястьях. От меня не укрывается, как Мила, стоя сбоку от меня, следит за движениями рук младшего князя, уловив в нем что-то притягательное.

– Я не смогу шибко помочь, не убив при этом только вражеских солдат, – с сожалением произношу я, хотя убивать и вовсе не желаю – ни своих, ни чужих. – Но дар Милы определенно окажется полезным.

Рион понимающе кивает.

– И все же постараемся обойтись без этого.

– У него Бажена, – напоминаю я, – и хоть он обещал ее не тронуть, а сестра видела благополучный исход, я не могу унять тревоги.

– Помни, – начинает Рион и не стесняясь проводит рукой по моему плечу, ласково утешая, – он не знает, что она Гамаюн. Он приютил Алконоста в своих стенах. На пороге восхода к правлению всеми четырьмя княжествами он рисковать жизнью не станет.

– Он прав, – отвечает Мила, укладывая теплую ладонь на мое второе плечо, – Бажена продумала все. Мы не зря принесли яблоки.

– Уж надеюсь, – нехотя произношу я, желая уточнить, зачем именно, как вновь Иван встревает в диалог:

– Не сочтите за глупость, мы на пороге войны. Но последние часы перед наступлением я хотел бы провести в кругу друзей. Как бы мы не молились Богам, завтрашний день может стать последним.

И мы так и поступаем. Остаток дня проводим вместе, в тишине, собираясь у маленького костра, который горит ровно, не разгоняя сумерки вокруг нас. Рион позвал Сияну присоединиться, и она пришла, нервно теребя кольца на пальцах, не находя себе места. Время клонится к вечеру, тени становятся длиннее, и мы сидим тесно, чувствуя тепло друг друга. Рион, сидя на земле, медленно точит свой меч, его движения размеренные, почти успокаивающие. Иван неподалеку готовит простую трапезу, раскладывая хлеб и сушеные ягоды. Мила садится рядом со мной, ее плечо касается моего, и ее теплая ладонь ложится поверх моей руки. Сияна, не находя покоя, ходит вокруг костра, ее глаза полны беспокойства, но наконец она присаживается рядом с нами, продолжая теребить кольца, словно пытаясь найти в этом утешение. Мы ничего не говорим, просто делимся этой тишиной, этой близостью, словно прощаемся с привычной жизнью. Вокруг нас сгущается вечер, и, несмотря на приближение ночи и неизвестности, есть в этом мгновении нечто вечное и крепкое – связь, что держит нас вместе.

Ночь была короткой, но, несмотря на это, мы поспали. Чуть-чуть – достаточно, чтобы восстановить силы, но недостаточно, чтобы забыть, что ждет нас впереди. Лагерь начинает сворачиваться еще до первых лучей рассвета: костры затушены, палатки разобраны и бережно сложены, и вокруг царит напряженная тишина.

Войско – огромное, неохватное, словно море. Ряды воинов тянутся на многие сотни шагов, вооруженные копьями, мечами и луками, их тела покрыты кольчугами, а щиты блестят в тусклом свете луны. Лошади нетерпеливо переступают с ноги на ногу, фыркают, чувствуя общее напряжение. Здесь, среди этой массы людей и животных, чувствуется общая воля – воля к победе, воля к выживанию.

Рион стоит перед войском, излучая спокойствие, его осанка прямая. Ничто не способно его поколебать. Он не говорит лишнего, его голос четок и ясен, и каждое слово, каждое распоряжение воспринимается дружиной с полной преданностью. Я вижу, как воины ловят его взгляд, как этот взгляд передает им силу и решимость. Они не просто пойдут за ним в бой и убьют любого – они умрут за него.

И все же тревога внутри меня не утихает. Это напряжение, этот страх, который тихо сидит в глубине души.

– Волнуешься, госпожа? – выдергивает меня из трясины мыслей Сияна. Она обхватила себя руками, ежась, словно от ветра, но ночь тихая, даже слишком. Даже природа замерла в ожидании схватки.

– Очень, – тихо отвечаю я. – Скажи, что ты чувствуешь? Много ли воинов погибнет?

– Тебя ведь волнуют не многие, – понимающе улыбается Сияна, растирая свои плечи. Браслеты на руках звенят, на мгновение отвлекая меня от мыслей. – Я бы сказала тебе в любой другой день, встретит ли князь смерть. Но эта липкая вязь пропитала собой все вокруг, перемешивая судьбы. Многие не вернутся с поля боя, уснув в объятиях Мораны.

Я киваю и больше вопросов не задаю. Иван уже в седле, его облик будто высечена из камня, взгляд устремлен вдаль, туда, где нас ждет Ильмень. Бархатный нос Дымка оглаживает Мила.

Меня мутит от осознания, что я невольно пытаюсь запомнить облик сестры вот такой – счастливой и беззаботной. Нет. Никто из нас не погибнет. Ни открытый, светлый Иван, ни заслужившая возможность на новую жизнь Сияна. Ни мои ненаглядные сестры, ни Рион. Без них в моей жизни пропадет тот кроткий смысл, что я обрела.

Стоящий перед войском Рион взбирается на Чернокрыла, которого держит под уздцы совсем юный воин. Князь поднимает руку, и в эту короткую секунду тишина обволакивает нас всех, словно сама природа ждет его слов. Его голос громогласно проносится над нами:

– Мы выступаем ради наших близких, ради тех, кто ждет нас в этих землях. Мы – сила, которую никто не сможет сломить. Сегодня мы сражаемся не просто за победу, а за жизнь, за будущее наших домов и семей. Пусть каждый наш шаг будет твердым, пусть каждый взмах меча будет верным. Мы – единый кулак, и этот кулак обрушится на предателя с мощью, что сокрушит любого, кто посмеет встать на нашем пути.

Войско начинает движение. Сначала медленно, словно огромный зверь, а затем уверенно и неотвратимо гул шагов и перестукивание копыт заполняют утренний воздух. Я различаю среди конницы Вия под седлом, однако без всадника. Ощущаю, как у меня холодеют ладони. Мы идем на Ильмень – с верой, с решимостью и с уверенностью в том, что сделаем все, чтобы выжить, чтобы победить, чтобы вернуться.

Глава 16

Проходит ровно час, прежде чем войско Риона сталкивается с войском Радана на опасно близком расстоянии – не более ста аршин. Расстояние слишком мало, чтобы не ощущать напряжения, но достаточно, чтобы еще оставалась возможность обмена словами, пока грохот копыт и тяжелое дыхание воинов не заглушили все вокруг. Мы с Милой зависаем в воздухе, как только кони дружины останавливаются, и где-то сбоку мелькает сорока.

Обе армии кажутся отражением друг друга, словно два волка, готовящихся к схватке. Воины Радана стоят стройными рядами, их кольчуги тускло поблескивают в пасмурном рассвете. Расступаясь, они пропускают кого-то вперед – старшего князя верхом на белом коне, Данзана, ведущего за своим конем другого. На том верхом сидит связанный Ириней. Замыкает цепочку еще один белый конь, ведомый под уздцы Володарем. И на коне – Бажена, ободряюще улыбающаяся нам. Она в порядке. Сбоку слышу облегченный, громкий выдох Милы.

– Брат! Что-то ты долго, – заискивающе начинает Радан, – что же ты не предупредил, что приведешь столько гостей?

– Тебе не нужно предупреждение, – холодно отвечает Рион, натягивая поводья переминающегося Чернокрыла. Его глаза по очереди цепляются то за Иринея, то за Бажену. – Вижу, ты и так неплохо подготовился. Жаль только, что напрасно.

Рион стоит впереди войска, подле него – Велимир на своем коне и Иван на Дымке.

– Узнаем, напрасно ли. – Радан спрыгивает с коня, жестом веля Данзану подойти. Тот спешивается, и я успеваю рассмотреть на поясе тяжелый клинок с широким изогнутым лезвием. – Но сначала – мой маленький подарок гостям.

Данзан, словно безмолвный призрак, легко спрыгивает с коня и подходит к Иринею. Уже через миг Данзан срывает полководца с седла, грубо таща его по земле. Руки Иринея связаны, но его лицо остается удивительно холодным. Я опускаюсь на землю рядом с Чернокрылом, глядя на то, как неотрывно, с сухим спокойствием за этим наблюдает Рион, пока мое собственное сердце заходится в бешеном ритме.

Когда они оказываются перед Раданом, Данзан резко ставит Иринея на колени, и пыль взвивается вокруг, обволакивая его фигуру. Мгновение спустя клинок блестит в руках Данзана – он приставляет его к горлу Иринея. Радан ухмыляется, наслаждаясь моментом, но Ириней даже не вздрагивает. Дальше все происходит неумолимо быстро.

С диким стрекотом с неба вниз стремительно мчится сорока, бросаясь, оцарапывая лицо Данзана, и тот, небрежно отмахиваясь, ранит маленькую черную грудку. От удара Сияна отлетает вбок, падая на землю, и в тот же миг, как ее хрупкое тельце встречается с твердой гладью, нос Данзана встречается со лбом привставшего с колен Иринея. Я прикрываю рот, чтобы не вскрикнуть, и бросаю взгляд на Риона, но...

Ни один мускул на его лице не дрогнул, он словно камень – смотрит вперед, на эту сцену, и молча внимает. Я не понимаю ничего. Стража подхватывает Иринея под локти, и тот снова оказывается на коленях после пары ударов.

– Тебя-то я и ждал, – довольно тянет Радан, опускаясь перед не имеющей мочи взлететь сорокой. Она дергает крыльями, пытается улизнуть по земле, но все равно оказывается в его руках – князь небрежно, больно хватает его за крылья. – Видишь это?!

Он подносит ее к своему лицу, чуть ли не тыча в рану, рассекающую левый глаз.

– Ты чуть не лишила меня зрения. А теперь смотри, как умирает тот, ради кого ты это сделала.

Под громкий стрекот Данзан, утирающий рукавом струйку крови, бегущую из носа, подносит клинок к горлу Иринея, хватая его за волосы. Голова полководца откидывается назад почти безвольно, поддаваясь врагу.

– Рион! – умоляюще вскрикиваю я, делая пару шагов вперед. Князь лишь вскидывает руку, веля стоять на месте.

Не веря своим глазам, я было взмываю в воздух, не в силах больше оставаться на месте, как вдруг слышу голос Риона:

– Брат, – зовет он Иринея совершенно будничным и скучающим голосом, – и долго ты еще будешь заставлять барышень волноваться? Может, уже начнем?

Я замираю в непонимании, и все вокруг, кажется, тоже, потому что даже с расстояния я слышу низкий, гортанный смех:

– За тебя, брат.

Я стою как вкопанная, сердце бьется в ушах, заглушая все вокруг. Глаза Иринея вспыхивают дикостью, неприкрытой яростью, когда он выдергивает голову из рук Данзана. И в этот момент начинается настоящее безумие.

Тело Иринея начинает меняться. Кости хрустят, мышцы вздуваются, одежда рвется на куски. Шерсть, черная как безлунная ночь, покрывает его кожу. Перед нами предстает не человек – величиной с коня яростный волк. Клыки сверкают, а глаза пылают яростью, от которой стынет кровь.

Данзан отступает, но уже поздно. Волк бросается на него с молниеносной скоростью. Один прыжок – и он вонзает клыки в его горло. Крик застывает на губах Данзана, когда его голова отделяется от тела и катится по земле, оставляя за собой кровавый след. Алые брызги окрашивают все вокруг. Войска Радана лишь на мгновение застывают в ужасе, а тишина нависает над полем битвы, но затем паника разрывает ее на куски. Солдаты, как загнанные звери, мечутся в панике. Кричат, бросают оружие, спотыкаются и падают, затаптывая друг друга. Их строй рушится на глазах, превращаясь в хаос. Отовсюду слышатся полные ужаса возгласы:

– Волкодлак^[10]!

Побелевший Радан пятится, спотыкается и падает на землю, выпуская сороку из рук. Сияна, собрав последние силы, взмахивает крыльями и взмывает в небо, исчезая на горизонте. Тогда же, воспользовавшись всеобщим замешательством и страхом, Бажена, раскинув крылья, стремительно взлетает навстречу к нам. И тогда звучит он – истошно громкий приказ:

– В атаку! – Голос Риона раздается как гром среди ясного неба, пробуждая наших воинов от оцепенения. Чернокрыл поднимается на дыбы, разрываясь диким ржанием, и рвется вперед.

В один миг все взрывается. Войско, вдохновленное, рвется вперед с боевыми кличами. Сталь встречается со сталью, звенит и скрежещет. Крики сливаются в единый гул, от которого дрожит земля. Не могу стоять в стороне. Расправив крылья, взмываю в небо, чувствуя, как страх пульсирует в моих жилах, каждый нерв натянут до предела. В воздух поднимается и Мила, и теперь мы втроем нелепо замираем над полем боя. С высоты поле боя представляется бушующим морем, где наши воины – неукротимые волны. Войско Радана рассыпается, но и воины Риона стремительно несут потери.

Ириней в облике волка – это воплощение ярости. Он разрывает врагов на части, его мощные лапы сметают солдат словно сухие листья. Когти оставляют глубокие раны, а клыки блестят в свете луны. Это не сражение – это танец хаоса и мести.

– Мила! – зову я, перекрикивая гам, и сестра все понимает. Она бросает на меня полный любви взгляд, а затем стремительно спешит к задним рядам вражеского войска, где не найти наших солдат. Там она и заведет песню, обескуражив, повалив на землю несколько десятков мужчин.

– Что делать мне?! – спрашивает решительно настроенная Бажена. По глазам вижу: не отступит.

– Помогай раненым в тылу, – отвечаю я, наивно полагая, что сестра согласится. И тогда мы молча, единогласно решаем делать то, чему учиться не надо – рисковать жизнями.

– Я отвлеку их с воздуха, а ты ударишь с земли. Сбивай с ног что есть мочи, но не подставляйся под удар! – Бажена расправляет крылья и взмывает выше в небо, словно ястреб, а затем так же стремительно летит вниз. Я же хватаю ближайшее копье и мчусь вперед.

Бажена кружит над полем боя. Солдаты Радана поднимают головы, пытаясь понять, откуда их накрывает крупная, густая тень. Этот краткий миг замешательства – все, что мне нужно.

Я врываюсь в гущу сражения, метая копье в первого же противника. Тот падает, не успев даже вскрикнуть. Подбираю меч с земли и продолжаю путь, прорубаясь сквозь ряды врагов. Кровь стучит в ушах, мир сужается до клинка и цели передо мной. Втайне надеюсь, что Рион видит меня, впервые держащую меч, и гордится своей женщиной.

– Веста, справа! – доносится голос Бажены сверху. Резким движением отвожу вражеский клинок и наношу ответный удар – еще один враг падает.

Безумие пульсирует в венах, но внезапно сердце сжимается от ледяного ужаса. Где-то в стороне мелькает силуэт Милы. Сестра в порядке, но ее движения резкие, неестественные. Что-то не так.

И тут я замечаю их: лучники на стене натягивают тетивы, целясь прямо в нее. Время словно замедляется. Мила петляет в воздухе, уворачиваясь от стрел, но их слишком много. Панический страх захлестывает меня, холодными когтями сжимая горло.

Только не это.

Собираю всю свою силу и бросаюсь к ней. Крылья бьют по воздуху с бешеной скоростью. Мир вокруг расплывается, есть только Мила и опасность, нависшая над ней.

– Мила! – кричу изо всех сил, но мой голос тонет в гуле битвы.

Она оборачивается на мгновение, и в ее глазах я вижу страх. Одна из стрел царапает ее крыло. В следующий миг длинное, острое копье вонзается мне в грудь.

Я бы хотела знать, каково это – родиться в маленькой, любящей семье. Не богатой, не бедной – обычной семье. Я падаю, и время замедляется. Мир вокруг становится размытым, звуки глушатся. Мила кричит мое имя.

В моей семье была бы добрая, любящая мать и проницательный отец. У матери были бы черные волосы и глаза, которые я заполучила бы: огромные, бездонные. Чтобы утро начиналось с запаха свежего хлеба, а вечера заканчивались рассказами у очага.

– Дочка, – снова слышу я шепот. Тот мужской голос, что путал сознание в стенах Ильменя. Я не противлюсь – слушаю. – Я ждал тебя годы. И готов ждать дольше. Борись за жизнь и наше княжество, Марья, борись.

Я на земле, вокруг битва. Мои руки раскинуты в стороны, и кто-то дважды наступает на ладонь. Кажется, у меня сломано запястье. Крылья истоптаны и уже не чувствуют ничего. Мне не больно ровно до мига, пока я не поворачиваю голову вбок.

В гуще битвы навстречу мне неестественно медленно, обреченно бредет Чернокрыл. В седле – Рион. И из княжеской спины торчат стрелы.

Возникший передо мной вражеский воин, потерявший оружие, упирается в мое плечо грязным сапогом, хватается за древко и с силой выдергивает копье. Он было замахивается, чтобы вновь пробить мне ребра копьем, но стрела пронзает его череп, заставляя рухнуть на спину. Я даже не поворачиваю голову, чтобы увидеть, кто спас меня.

Не отрываю взгляда от Чернокрыла. Слезы застилают глаза. Не время умирать. Чернокрыл делает еще пару шатких шагов и останавливается. Рион поднимает голову, наши глаза встречаются.

В моей семье есть муж. Мой любимый, ласковый, сильный муж. Рядом с ним я в безопасности, он – моя жизнь, тот самый смысл, что я искала во всех перерытых свитках. Больнее зияющей раны в грудине оказывается простая правда: то, что я искала так долго, было под носом, а я нарочито упускала счастье. Оно не в прошлом, не в воспоминаниях или знании моего происхождения. Оно здесь. Умирает на моих глазах.

Рион пытается улыбнуться, но выходит слабое подобие улыбки. Из уголка губ течет тонкая алая струйка. Усилие стоит ему многого, но он отталкивается от Чернокрыла, вываливаясь из седла. Князь шипит, закашливается, падая наземь.

На локтях подползаю к нему. Где-то вдалеке слышу волчий вой и не сразу замечаю, что воины вокруг замерли. Больше никто не наступает мне на руки, не топчет мое платье и крылья, все молча наблюдают.

С силой что есть возвышаюсь над Рионом. Он красив даже сейчас – перепачканный грязью, кровью и потом, лежащий на животе, потому что между лопаток торчат стрелы. Их пять. Пять губительных острых наконечников пронзили его грудь, разрывая мягкое, принадлежащее мне сердце.

Собираю остатки воли в кулак и, превозмогая боль, сажусь. Жизнь медленно утекает сквозь пальцы, и я должна успеть сказать. Я ломаю древки стрел одно за другим и помогаю Риону перевернуться так, что теперь он, бледный и не реагирующий на боль, лежит на моих коленях.

Слезы переходят в рыдания. Меня бьет и трясет озноб, я не с первого раза касаюсь его щеки, не чувствуя своей дрожащей руки.

В моей семье есть сын. Наш с мужем ребенок, которого я почему-то хочу назвать Ладоран. Мой белокурый, зеленоглазый мальчик.

Из посиневших губ Риона вместо слов вырывается хлюпающий, кашляющий звук – он захлебывается кровью. Я протягиваю руку к висящей на седле фляге, срывая ее. Помогаю ему отпить, и он вновь кашляет, но теперь может говорить.

– Женщина князя... – Его зрачки расширяются, поглощая цвет радужки. Моя любимая хвоя. Я умоляю, умоляю, Боги, умоляю... Остановите это безумие, прекратите! Взгляд становится отстраненным, словно он смотрит сквозь меня в неведомую даль. Губы дрожат на мгновение, потом замирают, оставшись чуть приоткрытыми, когда он едва слышно произносит: – Зовется княгиней.

Легкий выдох срывается с его губ, и тело тяжелеет в моих руках. Слышу душераздирающий вопль. Понимаю, что он принадлежат мне, только когда в легких кончается воздух.

Я не успела сказать.

– Я тебя люблю! – истошно кричу я, прижавшись лбом к застывшей груди. Этот звук тишины, когда в грудь не бьется большое, любящее сердце ранит сильнее копья. – Я люблю, люблю, я тебя люблю, я люблю тебя, люблю!

Мир вокруг спешно теряет цвета. Кровь продолжает сочиться из раны в моей груди, но я почти не чувствую боли. Может, так и лучше. Силы покидают меня, голова кружится.

Наверное, Мила и Бажена рядом, потому что я чувствую чужие руки, но оттащить себя не позволяю.

Он показал мне настоящую жизнь. Так пусть же она закончится рядом с ним. Я опускаюсь рядом с Рионом, прижимаясь лбом к его холодному уже лицу.

– Я последую за тобой, – шепчу едва слышно.

Взгляд затуманивается, перед глазами пляшут темные пятна. Где-то вдалеке слышу голоса, но они кажутся чужими, далекими. Тело становится тяжелым, веки опускаются. Если это конец, то пусть он будет рядом с семьей.

Тьма обволакивает мягко, словно теплое одеяло. Боль утихает, остается лишь ощущение покоя. Сердце бьется все медленнее, пока не замирает совсем.

Глава 17

Тьма окружает меня со всех сторон. Надо же, я умер. Тело кажется налитым свинцом. Я словно погружен в глубокую воду, где звуки и ощущения приглушены. Но сквозь этот плотный мрак доносятся отголоски: приглушенные крики, звуки битвы, но самое главное – ее голос.

– Я люблю тебя, – шепчет Веста, и эти слова пронзают меня, словно луч света сквозь темноту. Внутри все рвется ответить, закричать, протянуть к ней руку, но тело не слушается. Я заперт в собственной неподвижности, слышу ее рыдания, чувствую тепло ее слез, падающих на мое лицо.

Отчаяние захлестывает меня, желание утешить ее становится невыносимым. Внутри все кричит, но снаружи – тишина и неподвижность. Воспоминания вспыхивают словно искры в темноте: наши прогулки под звездами, ее звонкий смех, нежное прикосновение. Я не могу оставить ее сейчас. Не так.

Внутри меня начинает разгораться теплое пламя. Слабый огонек надежды разливается по телу, словно талая вода после долгой зимы. Сначала пальцы покалывает легким теплом, затем ощущение возвращается к рукам, ногам – чувствительность постепенно просыпается.

Боль обрушивается резко, словно лавина, обжигая каждую часть тела. Это мучительно, но дает понять, что я жив. Резкий, болезненный вдох прорывается из груди, словно я вынырнул из ледяной бездны. Легкие наполняются воздухом, принося и страдание, и облегчение одновременно.

Глаза распахиваются, и первое, что я вижу, – ее лицо.

Моя память все еще затуманена. Я чувствую, как моя голова тяжелеет, а взгляд замыкается на Весте. Она лежит неподвижно, ее лицо бледное, почти прозрачное в свете свечей. На ней простое белое платье, тонкое, обрамляющее ее хрупкую фигуру. Руки сложены на груди, и ее дыхание, а точнее, его отсутствие рвет тишину.

Мы в небольшой каменной комнате, освещенной тусклым светом свечей, расставленных по углам. Воздух пропитан запахом воска и свежих трав. В центре комнаты стоит массивный деревянный стол, покрытый белым покрывалом. На нем и лежит Веста.

Закусив губу, я медленно поднимаюсь на ноги, чувствуя, как каждая мышца тянется и болит от напряжения. Обнаруживаю, что и я на столе. Для погребения.

Гнев заполняет меня, обжигает изнутри, словно пламя, которое не может быть потушено. Все, что сдерживало меня, рушится, как тонкая плотина под натиском бурной реки. Почему? Почему она? Моя рука непроизвольно сжимается в кулак, руки дрожат, пока я смотрю на Весту – такую тихую, такую недостижимо далекую. Она заслуживала всего хорошего, но вместо этого Боги забрали ее. Мое дыхание срывается, превращаясь в короткие хриплые вздохи. Боги... Эти бездушные, черствые существа, играющие судьбами, словно игрушками. Ненависть поднимается внутри меня, становясь осязаемой, почти осязаемой, как холодный металл.

– Зачем?! – Мой голос, глухой и хриплый, превращается в крик, отдающийся эхом по каменной комнате. Я поворачиваюсь, хватаю ближайший букет трав, сжимаю его так, что стебли ломаются в моей руке, а цветы рассыпаются, разлетаясь по полу, будто потерянные надежды. Лепестки падают, унося с собой смысл и покой, ради которого их собирали. Моя рука задевает подсвечник, и свеча падает, разливая горячий воск по столу. Я хочу разрушить все, что символизирует их жестокость.

Слезы мешают видеть, но я не останавливаюсь. Рука тянется к еще одному букету, и я разрываю его на части, цветы разлетаются по комнате, лепестки падают, как слезы, смешиваясь с пылью и воском на полу. Я словно пытаюсь вырвать свою боль из груди, уничтожая все вокруг, что может хоть как-то напоминать о спокойствии. Эти травы, этот воск, этот запах смерти – они все только усиливают мою боль, мою беспомощность. Я должен был ее защитить. Я обещал ей, что она будет в безопасности. Вокруг рушится все: деревянный стул о стену, щепками осыпая пол, склянки с маслами и отварами. Не оставив в комнате ничего целого, я оседаю на пол.

Моя голова склоняется, а кулак бьет по каменному полу. Боль вспыхивает в руке, но это ничто по сравнению с той болью, что разрывает мое сердце. Я смотрю на Весту, и мои губы дрожат, когда я шепчу, едва слышно, через рыдания:

– Прости... Прости меня...

Боль в груди становится невыносимой, и я кричу, обращая этот злой вопль к богам, ко всем тем, кто мог бы услышать меня. Пусть знают, что я их ненавижу. Пусть знают, что за ее смерть они заплатят. Я поднимусь, я встану, чтобы сражаться, чтобы уничтожить тех, кто забрал у меня ее. И начну с Радана, если мерзавец жив.

Моя княгиня. Я смотрю на ее лицо – такое мирное, словно она спит. Я не позволю, чтобы ее смерть была напрасной. Пусть весь мир пойдет прахом, но я сделаю все, чтобы эта несправедливость не осталась без ответа.

– Княже... – слышу ошеломленный шепот за спиной. Оборачиваюсь и вижу ошарашенного Иринея, а позади него – побледневшую служанку, видимо доложившую о криках. На вид она вот-вот упадет, да оно и неудивительно: князь ожил. Ожил и умер снова, увидев бездыханное тело возлюбленной.

Ириней подходит ближе. Он осторожно касается моего плеча, проверяя, в порядке ли я.

– Рион, ты... ты жив. – Его голос неверяще дрожит. Впервые в жизни я вижу в глазах Иринея страх, но боится он не меня. Очевидно, того, что это все – неправдивое, лживое наваждение. Но вот он, здесь. Из плоти и крови.

Друг опускается на колени подле меня. Несколько долгих мгновений он всматривается в мое лицо, пытаясь что-то понять. Наверное, почему я жив. Но не найдя ответов, он просто начинает смеяться. Ириней с силой прижимает меня к себе, обхватывая плечи руками, и я обнимаю его в ответ. Не могу сдержать рыданий и хриплого воя, поглощенного плечом Иринея.

Мы стоим так еще какое-то время, пока на пороге не появляется запыхавшийся от бега Иван. Ириней помогает мне встать, и брат чуть ли не сбивает меня с ног, врезаясь с объятиями. Не знаю, сколько я был мертв, но Иван словно окреп и возмужал. Как и я когда-то, будучи ребенком, резко повзрослел, потеряв мать.

– Как это произошло? – спрашиваю я, отстраняясь. Собственный голос кажется чужим – злым и осевшим от надрывного вопля.

– Не здесь, – отвечает Ириней, кивком указывая на дверь. Только сейчас замечаю, сколько прислуги столпилось у двери. Кто ахает и охает, хватается за сердце, кто опирается о стену, еле держась на ногах.

– Ириней прав, – соглашается Иван. Он переводит печальный взгляд на Весту и добавляет: – Не будем тревожить ее покой.

Я сжимаю зубы и киваю. Пытаюсь собраться с мыслями. Не выходит. Последний раз смотрю на нее. Моя Пташка. Звучно сглатываю собравшийся в горле ком и пытаюсь вернуть лицу непроницаемость.

Ириней покидает комнату первым, и перед полководцем все расступаются, освобождая нам проход. Мы выходим в коридор, который мне неизвестен, потому что, очевидно, готовиться к погребению раньше мне не приходилось. Я молча бреду за Иринеем, пытаясь осмыслить происходящее, но действительность мне кажется сном. Кошмаром.

Спустя лишь несколько шагов врезаюсь в спину Иринея. Он замер у открытой по левую сторону двери, сомневаясь, входить ли в нее. Друг оборачивается на нас с Иваном, вопросительно глядя на брата, и тот кивает, отвечая на немой вопрос Иринея. Я же не понимаю ничего, пока сам не прохожу в темную, тускло освещенную комнату: ее воздух пропитан чем-то гниловатым, влажным – запах смерти, теперь хорошо знакомый мне. В углу стоит огромный деревянный стол, покрытый таким же белым покрывалом, как у меня и Весты. Несколько шагов вперед – и я вижу его.

Радан.

Его тело лежит неподвижно, руки скрещены на груди, лицо бледное, лишенное жизни. Он выглядит почти спокойным, как будто глубоко спит. Но это не сон. Это окончательное и бесповоротное.

Я вскипаю. Человек, разрушивший все, что было мне дорого. Теперь он здесь, передо мной, мертв. Его больше нет. Но почему я не чувствую удовлетворения?

Одинокая горячая слеза скользит по щеке. Грудь сдавливает непонятная тяжесть, руки дрожат. Сколько всего я планировал сказать ему, сколько ярости хотел выплеснуть, но теперь все это бесполезно! Я стою перед ним, и единственное, что могу, – это смотреть на его безжизненное лицо. Моего старшего брата.

– Как это... произошло? – спрашиваю я.

– Отнял яблоко у Бажены, воспользовавшись всеобщим замешательством после вашей смерти, – отвечает Иван, поймав мой вопросительный взгляд, и поясняет: – Никто, даже Веста, не понимал, зачем Мила и Бажена принесли с собой из сада яблоки, но когда спустя несколько часов мы нашли Радана погибшим с надкусанным яблоком в руке, все встало на свои места.

– Мила любезно поделилась со своим новым другом, – указывает на Ивана Ириней, – что сорвать яблоки и обменяться ими предложила Бажена. Таким образом у каждой из сестер...

– ...было оружие, – заканчиваю я. Если яблоко надкусит тот, кому оно не предназначено, или его вкусит тот, кто не сорвал плод собственноручно, оно обернется ядом.

Иван кивает и продолжает за Иринея:

– Бажена клялась на крови, что срывала яблоко для Радана, и не соврала. Вот только плод в ее лукошке был сорван Милой.

Я хватаюсь за край стола, сжимаю его так сильно, что костяшки побелели. Радан мертв. Моя месть ушла вместе с его последним вздохом. Почему это не приносит облегчения? Глаза бегло осматривают его безжизненное тело. И как бы я ни старался ненавидеть его в этот миг, липкая, незваная скорбь прокрадывается в сердце. Не позволяю ей прокрасться глубоко и укорениться, разворачиваясь и уходя прочь.

В коридоре натыкаюсь на Милу. Несколько долгих мгновений она смотрит мне в глаза, а я – в ее, наполняющиеся слезами. Затем она отвешивает мне такую звонкую пощечину, что я было теряюсь в пространстве, пока она не обвивает меня руками. Мила вжимается в мою грудь и заходится тихими всхлипами. И я, совершенно ничего не понимая, обнимаю ее, утешительно поглаживая крыло.

– Убила бы, – бубнит она, отстраняясь, – если бы она тебя так не любила.

Грустно улыбаюсь, только об этом и мечтая – лечь обратно с Вестой рядом. Мила словно понимает, о чем я думаю, потому что добавляет:

– Но она бы нам этого не простила.

Все вместе мы поднимаемся в мои покои. В них все так, как оставил я, и ничего не тронуто. Усевшись на край кровати, обращаюсь к Миле.

– Ты понимаешь, что вообще произошло? – уточняю я. – Я действительно был мертв. Это не было сном, я был тяжело ранен. Лучники Радана выпустили в меня столько стрел, а сейчас я не чувствую и толики боли.

С сожалением Мила вертит головой. Под глазами пролегли темные круги, а лицо заметно осунулось. Иван как тень стоит позади нее, пока Ириней остановился на пороге.

– Мы не были ни в чем уверены, но надеялись на что-то такое, – говорит Мила. Вышедший вслед за Иринеем из комнаты Иван заходит ей за спину, мягко оглаживая по спине. – С момента вашей смерти прошло три дня. После битвы вас начали готовить к погребению, мы с Баженой было хотели забрать Весту в сад, но...

Ее голос надламывается на имени сестры. Иван привлекает Милу к себе, и, к моему удивлению, она не противится, позволяя себя поддержать. Брат продолжает:

– Они решили, что Веста хотела бы быть похороненной рядом с тобой, поэтому остались ждать, чтобы проститься с сестрой. Однако все пошло не по плану, когда раны на твоей спине начали затягиваться. И мы стали ждать.

Маленький огонек надежды загорается, но тушит его одна маленькая капля – скатившаяся по щеке Милы слеза.

– Проблема в том, – дрожащим голосом начинает она, – что зияющая рана на груди Весты не затянулась совсем.

Держу себя в руках, чтобы не вмазать кулаком в стену. Не при Миле.

Я не смогу простить себе смерть Весты. Перед глазами возникает ее образ, ее прекрасное, хоть и побелевшее лицо. Ком подступает к горлу, и, не желая показывать свое горе, я пытаюсь заговорить:

– Что до остальных? Как Бажена? И отец, – перевожу взгляд на Ивана, – что с отцом?

– В трауре, – бесцветно говорит брат, качая головой. – Он потерял разом двоих сыновей.

– Сияна и Бажена с ним, – подает голос Ириней, подпирающий плечом дверной косяк. – Рыжая быстро нашла с ним общий язык и скрасила скорбь.

Я перевожу вопросительный взгляд на Милу, но она лишь утвердительно кивает. Интересно.

– Вы пытались понять, почему мои раны затянулись? – не унимаюсь я с вопросами. Спину все еще саднит. Каждое движение отдается тупой, вязкой болью в костях, словно тело еще не до конца вернулось к жизни. И все же это совершенно терпимо.

– Еще бы мы не пытались... – хмыкает Ириней. – Но ничего не нашли и не поняли. Ты определенно точно был убит стрелами в спину, упал с коня в руки Весты. Та надломила стрелы, напоила тебя водой, пока ты дух не испустил. И ушла следом на твоей груди.

– Я было думала, – потупив взор, говорит Мила, – что у нее чудотворные слезы. Ну, знаешь, она ведь рыдала, лежа на твоей груди.

И пока она рассуждает, мир вокруг словно стирается, и остается только одно слово, стучащее в голове. Вода. Воспоминание пронзает память: раненая ступня Весты в лесу. Как я омываю ее водой, набранной в саду, из седельной фляги. И как скоро рана затягивается, а я и Веста не ведем и бровью, полагая, что это часть ее сил.

– Вода... – шепчу я, но голос мой становится все увереннее. – Это была вода из Сада.

Ириней и Мила смотрят на меня, не понимая, о чем я говорю. Я наспех пересказываю то, что произошло в лесу. Разрушенный мир начинает снова собираться в цельную картину.

– Где фляга? – вскакиваю я с кровати, бросаясь к выходу из спальни, но у порога Ириней не двигается с места, не выпуская меня наружу, и я моментально срываюсь на крик: – Где моя фляга?!

Я должен проверить. Обязан.

– Остынь, – предостерегающе отвечает Ириней, – опрокинута где-то в поле и затоптана. Воды в ней не осталось.

– Но она осталась в саду, – подает полный надежды голос Мила. Она продолжает рассуждать: – Мы провели в саду всю жизнь, не зная боли. И никогда не задавались вопросами, почему так. Порой позволяли себе вкушать по молодильному плоду, но вот воду из реки пили постоянно. А здесь, вдали от Ирия, я все более и более ощущаю усталость, голод. Боль, – косится на раненое крыло она, и я только обращаю внимание на поредевшие перья. – Только Веста однажды задалась непривычными нам вопросами и оказалась здесь. Так может, некоторые ответы все-таки сокрыты в саду?

– Скорее, новые вопросы, – отвечаю я, меряя комнату шагами. Слова Милы пульсируют в ушах, вселяя в меня веру – тонкую, но настоящую. Решение приходит быстро и само собой. – Ириней, готовь Чернокрыла! Иван, предупреди отца. Пожалуйста, постарайся не шокировать его чем-то в духе «Рион ожил, сел на коня и уехал». Мила...

– Мы полетим с тобой, – отрезает она. Надежда смешивается с мучительным осознанием потери времени. Я верну ее. Во что бы то ни стало. Боль от потери пронзает меня снова, но на этот раз я не позволю ей поглотить меня.

– Иного и не ждал.

Несу Весту на руках через весь дворец. Ее переодели в плотный сарафан, волосы убрали в косу. Длинные ресницы обрамляют веки, и я заставляю себя думать, что она спит.

За моей спиной уже спешат Бажена, Мила и Иван. Прислуга узнает во мне князя и кланяется в пол, падая на колени. Кто-то с них и не поднимается, теряя ясность сознания, и если бы не безжизненное тело любимой в моих руках, я бы даже посмеялся.

Когда я приближаюсь к Чернокрылу, его ноздри расширяются, втягивая воздух с напряженным, почти болезненным ревом. Конь резко вскидывает голову, едва не становясь на дыбы. Как в тумане на несколько мгновений передаю Весту Иринею, взбираясь верхом. Я чувствую смятение Чернокрыла, тревогу, но, как только мои руки касаются поводьев, его напряженные мышцы постепенно расслабляются, хотя он все еще трясет головой, не до конца осознавая, что в седле его хозяин – тот, кого все считали мертвым.

Ириней бережно передает мне Весту, ее хрупкое тело кажется таким легким, но это обман. Крылья опускаются вдоль ее спины, и я ощущаю их холодную, мертвенную тяжесть. Меня бьет крупная дрожь, и я подгоняю Чернокрыла, не желая медлить. Все равно спустя время они меня нагонят: Мила и Бажена в воздухе, сопровождаемые клекотом Сияны, и Ириней с Иваном верхом на конях.

Мы скачем без остановки, день за днем, ночь за ночью. Все время я держу Весту перед собой, пока безжизненная голова иногда отклоняется и мягко касается моего плеча.

– Все будет хорошо, Пташка, – шепчу я, хотя на самом деле эти слова звучат для меня самого.

Я крепче сжимаю ее, пытаясь удержать в этом мире, будто бы мои руки могут спасти ее, сохранить жизнь, которой больше нет.

– Я не подведу, – выдыхаю в ее ухо, и хоть голос дрожит, я продолжаю шептать: – Я верну тебя.

С каждым часом надежда смешивается с отчаянием, тревога нарастает. Грудь сжимает невыносимая тяжесть, и мне кажется, что время тянется бесконечно. На рассвете третьего дня, когда усталость и боль впиваются в тело острыми кинжалами, вдалеке появляется холм. Ирий.

– Смотри, Пташка, – шепчу я почти без звука, чувствуя, как напряжение достигает пика. – Мы почти на месте.

Рассвет мягко касается земли золотыми лучами, и я вижу очертания холма – того самого, где когда-то все началось. Я сжимаю ее холодное тело крепче, чувствуя, как каждое движение взбирающегося на холм Чернокрыла отзывается дрожью в моих костях. Но я не могу позволить себе сломаться сейчас. Впереди – последний рывок, последняя надежда. Неприятное чувство вины пробирается под кожу за то, что когда-то согласился провести ее в библиотеку и взял с собой. Не будь все так, она была бы жива.

Сад встречает нас голыми ветвями, которые Мила и Бажена, должно быть, обобрали без сестры. Пока я спешиваюсь и снимаю Весту с седла, подтягиваются остальные. Никто не говорит ничего, все молча направляются за мной, когда я прохожу в глубь сада. Я прекрасно помню, где река. Память болезненно пронзает воспоминание:

– Страх тебе неведом. А меч – посредник в переговорах?

– Как я уже сказал, змеи предсказуемы. Но я не знал, чего ждать от вас. Хотя речи твои полны яда, пташка.

Кто же знал, что я выпью яду добровольно?

Река встречает приветливым журчанием. Я не останавливаюсь и захожу так глубоко, как могу, но холодная вода достает лишь до колена. Этот холод кажется ничем по сравнению с леденящей тишиной внутри меня. В руках – Веста, моя Веста. Ее безжизненное тело – такая хрупкая, такая легкая, как никогда прежде.

Я медленно опускаю Весту в воду, надеясь на чудо, которое не смею просить. Течение касается ее ног, затем талии, и вот она погружена почти полностью. Вода обтекает ее крылья, и они плавно расправляются.

Мы стоим в тишине. Но ничего не происходит. Я бросаю взгляд на берег, где стоят ее сестры, затаив дыхание, Ириней, на чьем плече сорока, и Иван у самой кромки воды.

Секунды текут мучительно медленно, и с каждой новой я чувствую, как во мне нарастает отчаяние. Вода остается просто водой, дыхание Весты не возвращается, и я на коленях в этой реке, вцепившись в тело возлюбленной, не веря, что все это напрасно. Грудь раздирает болезненный, обреченный стон.

– Не помогает. – Голос Ивана раздается за моей спиной, но я не реагирую.

– Я тоже очнулся не сразу, – огрызаюсь я. Не хочу ничего слышать.

– И все же твои раны затягивались, – мягко отвечает брат, и тогда я замечаю, о чем он говорит. Платье взмокло, отяжелело и обтянуло тело Весты. В месте, где копье беспощадно пробило хрупкую грудь, ткань обтянула впалую дыру.

Я прижимаюсь к ней лбом. К тому самому месту, где билось сердце. Мне кажется, что я даже слышу удар.

И когда он повторяется, я понимаю: не кажется.

Резко отстраняюсь. В самый момент, когда я готов был сдаться, краем глаза замечаю движение. Едва уловимое, но оно есть. С десяток перьев медленно скользят вниз по течению, будто прощаются с хозяйкой. Я всматриваюсь в реку, и тут еще и еще кипа перьев отделяется от крыла, мягко поддаваясь течению.

– Посмотри! – Мила выкрикивает полным неверия голосом.

Мы все замираем, потрясенные, наблюдая, как все больше и больше перьев Весты начинают уходить в реку. Течением они уносятся вдаль, светящиеся в рассветном свете, одно за другим. Крылья становятся все более пустыми, перья уплывают, превращаясь в белую дорожку, что тянется за нами.

Никто не осмеливается пошевелиться. Последнее перо скользит по воде, уходя все дальше, и вместе с ним уходит моя последняя надежда. Тишина вокруг давит, она проникает в легкие, как холодный воздух, который не дает мне дышать. Вода, обтекающая ее крылья, кажется безразличной. Она не забирает боль, а только усугубляет ее. С каждым исчезающим пером я чувствую, как уходит и ее душа. Словно части ее, одна за другой, исчезают навсегда.

Мир вокруг замирает. Ни ветра, ни звука. Только тягучая тишина, которая поглощает все. Мое сердце глухо стучит в груди, будто предчувствуя конец. Каждое движение воды ощущается как издевка – она остается той же, а Веста не возвращается.

Я стою по колено в реке, и кажется, что сам потопаю в этой пустоте. Я потерял ее.

– Прости... – шепчу я, и голос ломается от бессилия. Эти слова уходят в никуда.

Я сжимаю ее руку, холодную, как сама смерть. Ее лицо – бледное, замершее, как статуя, и внутри меня все разрывается. Она ушла.

Время тянется, будто замедляясь.

И вдруг – легкое движение. Едва уловимое дергание. Мой взгляд резко замирает на теле Весты, но я не осмеливаюсь поверить. Сердце останавливается на миг.

Еще одно движение. Ее грудь вздымается, губы дрожат, и я слышу этот рваный, судорожный вдох – это воздух врывается в ее легкие после долгого отсутствия. Веста, возвращенная к жизни. Ее тело содрогается, а глаза резко распахиваются, полные дикого света, света жизни.

Я смотрю на нее, и внутри меня все взрывается. Это не сон.

Она здесь. Она жива.

Глава 18

Говорят, что любовь – это свет. Но забывают: всякое пламя отбрасывает за собой полосу тени.

Я сижу на деревянном стуле перед зеркалом, глядя на себя в подвенечном платье. Тонкое льняное полотно белее снега струится по полу, а богатая вышивка, золотые нити по подолу и рукавам, придают наряду такой благородный вид, что мне невольно хочется его снять. Кажется, что все это предназначено для кого-то другого, не для меня. Но замуж выхожу все-таки именно я.

От этой мысли улыбка невольно рвется на лицо. Вижу себя в этом платье и до сих пор не верю, что это я. За спиной непривычно не хватает крыльев. Подведенные ольховым углем глаза, долгое время светящиеся голубым, теперь медовыми, карими радужками смотрят на меня из отражения. Они изменили цвет, когда я вернулась к жизни. Стала человеком и обрела в свою копилку еще одну загадку.

В голове всплывает тот день. Как я лежала в ледяной реке, как перья стремительно уплывали по течению, а с ними – и всякая магия. В тот день Сирин забрала вода, оставив лишь меня одну – живого человека.

Я трясу головой, пытаясь прогнать это воспоминание. Сегодняшний день предназначен для счастья, а остальное – потом.

Сзади, за моей спиной, хлопочут Лада и Бажена. Первая что-то говорит, но я не слышу ее слов, они тонут в потоке моих мыслей. Я чувствую, как стоящая за моей спиной Мила ловко вплетает серебряные нити в косу. Вокруг царит радостная суета, но лишь одна из нас не может найти покой: Сияна рыскает по сундукам, выбирая украшения, которые подойдут к платью невесты, и разочарованно приговаривает что-то на неведомом мне языке.

– Что тебя расстраивает, Сияна? – уточняю я, глядя на подругу сквозь отражение. С момента нашей первой встречи она изменилась, ее шею больше не перетягивает лоза, движения больше не скованные и не боязливые. Вдали от Радана и Данзана, под чутким присмотром Иринея, она обрела свободу и надежду на будущее. Как я узнала позже, после своего пробуждения, сковавшее ее клятвой ожерелье порвалось само со смертью хозяина, Данзана. – И что за говор такой иноземный?

– Это все не то. Разве может невеста такие украшения надеть? – раздосадованно произносит она. Сияна опускается на край постели, рассматривая собственные руки, и негодует: – Ей нужное что-то вот такое!

Подруга демонстрирует свое запястье, увешанное множеством блестящих камней. Что сказать – сорока. Но черные глаза тут же расширяются от какой-то осенившей ее мысли, отчего та подскакивает и чуть ли не подлетает ко мне на темных крыльях.

– Так ведь точно! – восклицает Сияна, и заинтересованные сестры сбредаются ближе. – Говор мой, как и украшения, из далекой страны, где я родилась и выросла. И как я сразу не додумалась, что именно такие камни подойдут тебе?

Она опускается на колени рядом со мной и, не говоря ни слова, начинает снимать с себя украшения. Первым она медленно стягивает браслет с правой руки – его золотистые цепочки звенят, как мелодия той далекой страны, а черные камни сверкают переливом.

– Там, откуда я родом, – тихо начинает она и опускает браслеты мне на раскрытую ладонь, – во время свадьбы невеста носит «банге». Это браслеты, которые надевают только в такие дни, чтобы защитить молодоженов от дурного глаза. Эти камни впитывают в себя свет, чтобы потом дарить его в самые темные моменты жизни. Пусть они защищают и тебя.

– Я не могу их принять, – пораженная щедростью подруги, шепчу я, завороженно глядя на заморское украшение. Из-за спины тянутся пальцы Бажены, оглаживающие блестящие камни.

– Как красиво, – с улыбкой произносит Мила.

– Это подарок, – отвечает Сияна. Она снимает серьги – массивные, с такими же драгоценными камнями. – Мне радостно вспоминать и чтить свой старый дом, но еще более радостно делать счастливее тех, кто подарил мне новый. Я хочу забыть годы рабства.

Свободной рукой тянусь к ее лицу, благодарно касаясь острой скулы. Мы улыбаемся друг другу, и Сияна поднимается на ноги, чтобы надеть на меня серьги.

– И первым шагом к исцелению от душевных ран, что нанес мне Данзан, пусть будет имя. – Мы с сестрами непонимающе смотрим на подругу, пока она не продолжает: – Сияна – придуманная Данзаном кличка, чтобы Радану и придворным было удобнее звать меня привычным на манер княжеств именем. Мое имя – другое.

– Что ж, тогда давай знакомиться, – поднимаюсь я со стула, стоит последней застежке щелкнуть, и протягиваю раскрытую ладонь. – Меня зовут Веста.

– Меня зовут Сайна, – отвечает подруга, пожимая мне руку.

– Мы рады знакомству, Сайна, – вторит Бажена, опуская маленькую теплую ладонь поверх наших. Так же поступает и Мила. На лице Сайны расцветает теплая, счастливая улыбка, но в глазах мелькает тень грусти. – Ты дома.

Всем нам сегодня есть о чем радоваться и печалиться. А ведь это именно то, чего я так искала: настоящая, ухабистая жизнь, полная своих резких, не всегда веселых поворотов.

Раздается стук в дверь. Ее приоткрывает женская рука, и на пороге оказывается Марфа. Обычно дерзкая и неугомонная, она переминается с ноги на ногу, не решаясь войти.

– Могу я?..

– Конечно, – не успев подумать, отвечаю я, растерявшись доброму тону. Мне достаточно кинуть быстрый взгляд на сестер, чтобы они поняли немую просьбу. Бажена тыкает локтем заинтересованно начавшую плести собственную праздничную прическу Милу, и та возмущенно фыркает, но вслед за Сайной покидает спальню.

– Хочу извиниться, – робко начинает Марфа, медленно подходя ближе. В руках ее небольшой сверток белой ткани. – Хоть это и не сгладит вины, но все-таки. Я уже принесли извинения Риону, поэтому мне позволено быть на празднике.

Боярыня подходит ближе и бережно разворачивает ткань. На свет появляется невероятной красоты венец из белых перьев с красными вкраплениями. Между перьями вплетены нити серебра и золота, точно связывая в одно целое свет и тьму. Или прошлое и будущее. Мою жизнь.

– Это лебединое перо и красной нитью вплетенная калина – символ рода и защиты, – с грустной улыбкой поясняет Марфа. – Как бы сильно я не ждала взаимности от Риона, как бы я не желала тебе зла раньше, это ничего не изменит...

Я слегка наклоняюсь, позволяя надеть венец мне на голову, и ощущаю, как его перья мягко касаются моего лба.

– ...а подсластить жизнь новоиспеченной княгине – дело дальновидное, – весело добавляет Марфа, и я не могу сдержать улыбки в ответ.

– Сегодня все одаривают меня, – со смущенной улыбкой замечаю я. – Мне это совершенно непривычно, и я даже не знаю, как реагировать.

– Для начала, – отвечает Марфа, поддевая мое плечо своим, – привыкни, а еще – поблагодари дарителя. Но не меня. Мы с тобой, конечно, еще не в расчете, но уже почти: ты увела моего любимого, а я строила козни за твоей спиной.

– Сожгла поле, подвергла опасности жизни людей... – начинаю я перечислять. – Мне продолжить?

– Ладно-ладно! – теперь уже широко улыбаясь, говорит Марфа. Глядя на ее пухлые губы и румянец, я вдруг понимаю, что Володарь был влюблен именно в это – в розовощекую девицу, но никак не в боярыню. – Пусть венец на твоей голове положит начало долгой дружбе.

Она бросает прощальный взгляд и выходит, оставляя меня одну. Я выдыхаю, наконец оставшись в одиночестве.

Виновник всей происходящей суеты – Рион. Мне не довелось увидеть его и на миг с сегодняшнего утра, как меня затянули в омут свадебной подготовки. Хочется снять с себя это платье, умыть лицо и совершенно нагой оказаться в его постели. Не вылезать оттуда днями напролет. Сама не понимаю, как согласилась на свадьбу, но так велели княжеские традиции, а коль мой избранник – князь, решение было принято само собой.

Странное дело, но в памяти всплывает маленькая белокурая девчушка, спасенная мною из огня на празднестве. Тогда она была первой, кто назвал меня княгиней, видимо ошибочно приняв за супругу князя.

Только вот... Малышка сказала «княжна».

С момента моего возвращения прошло чуть больше месяца. Проведя в саду всю осознанную жизнь, мы с сестрами и представить себе не могли, что подле нас течет исцеляющая, к жизни возрождающая река. Для Милы, что несла любовь и преданность к Богам больше нас всех, это стало чем-то переломным. Вернувшись в Ильмень, к скорбящему отцу, Рион поведал ему обо всем. Светогор был нескончаемо рад, хоть и схватился за сердце при виде нас живых.

Как бы Великий князь ни был разбит предательством сына, он велел похоронить его прах рядом с почившей матерью. Ни я, ни Рион в тот день не пошли к погребальному костру. Мы отправились в спальню к Радану: я хотела открыть злосчастный сундук, но найти его мы так и не смогли – Радан унес мою правду с собой.

Сестрам было тяжело первые дни в княжестве, как взаперти. Они не покидали пределов дворца, как и я когда-то, не желая привлекать людского внимания. В стенах дворца Ильменя на них почти не обращали взоры, давно привыкнув к крылатым Сияне и ко мне. И все же с каждым днем становилось легче. Нас ждала новая, такая долгожданная счастливая жизнь вне сада. И я готова вдохнуть ее полной грудью, наконец став свободной от оков сада.

В дверь вновь раздается зовущий стук, обрывающий думы.

Пора. Меня ждут мой истосковавшийся жених, новая семья, друзья и целое княжество, которое теперь будет величать меня своей княгиней.

Я стою перед входом в пиршественную палату, и сердце отбивает глухие удары, как ритм бубна, звучащего за порогом. Глубокий вдох. Я закрываю глаза, пытаясь собрать уверенность в кулак. Пальцы непроизвольно сжимают подол платья, ощущая тяжесть его вышитой золотом ткани. Сегодня лучший день в моей жизни, и я не дам страху или чему-либо еще помешать мне наслаждаться им.

Когда я вхожу, шум и веселье праздника накрывают меня с головой. Голоса, звон серебряных кубков – все звучит так громко, а все вокруг – столь ярко! На мгновение я останавливаюсь, чтобы не потерять равновесие, ведь такой красоты видеть мне ни разу не доводилось. Люди в нарядных одеждах, мужчины в расшитых рубахах, женщины в венках из цветов, символизирующих счастье, оглядываются. Стоит им заметить меня, как буря смеха и криков спадает до приглушенного шепота.

Мой взгляд скользит по залу: гирлянды из цветов и лент украшают тяжелые дубовые балки, столы ломятся от блюд – жареного мяса, медовых пряников, пирогов. Но все это исчезает из моего сознания, потому что я ищу лишь одного человека и нахожу его почти сразу. Гости расступаются, и у небольшого возвышения я вижу его. Риона. Он стоит в длинной рубахе цвета утреннего золота, расшитой по краям алыми нитями.

Его глаза встречаются с моими, и все вокруг замирает. Лица, голоса, смех – они становятся далеким фоном, теряя всякое значение. Только он.

– Не бойся, – одними губами произносит Рион, и я понимаю. Даже если бы он просто подумал – я бы поняла. На шатких ногах я спешу через весь зал. Знаю, что позади меня – Бажена и Мила, которые не дадут упасть. Рядом с женихом – его верный друг Ириней, а еще чуть поодаль – Иван и Великий князь Светогор. Возможно, мне кажется, но последний сметает со щеки непрошеную слезу отеческой радости.

У помоста я взволнованно замираю. Лица, голоса, смех – они становятся далеким фоном, теряя всякое значение. Мне вдруг кажется, что я вовсе не стою перед женихом в окружении десятков людей, чьи взгляды устремлены только на нас. Мне чудится, что я на краю опушки в саду, а передо мной – дерзкий, озорной незнакомец. Тогда я и не понимала, что мое сердце уже в плену зеленых глаз, что самым любимым на свете занятием станет путаться пальцами в белокурых прядях, а самым спокойным сном я буду спать бок о бок в общей с иноземцем постели.

Его рука – крепкая, теплая, влажная от волнения – ловит мою. Этот миг – и есть все. С момента, как я покинула сад, как вернулась к жизни в реке, мне ни разу не довелось чувствовать себя живее, чем сейчас, рядом с этим мужчиной.

Он стал первым, он научил меня жить. За это мое сердце навечно отдано ему.

– Когда это закончится, – аккуратно шепчет Рион, так, чтобы слышала только я, – мы сбежим. Чернокрыл уже ждет снаружи. Уедем далеко и надолго.

– Это чудесно, – искренне говорю я, – но я не собрана. Ни одной вещи не уложено...

– Там, куда мы отправимся, – заговорщически улыбается Рион, – одежда тебе не пригодится.

Я совершенно не знаю, что мне делать, каким традициям следовать, поэтому князь ведет, а я с замиранием сердца повторяю за ним.

Между нами ложится красно-золотая лента, сплетенная Баженой. Ее должен завязать человек, у которого больше всего веры в этот союз.

Это Мила.

Сестра не говорит ни слова, а ей и не нужно: мы давно друг другу все сказали. Теперь она знает о Лукиане. Больше не таит в себе злобу и ненависть ко всем людям, коих судила по нему, и его самого простила. Сердце Милы вновь открыто, и мне трепетно от того, как младший из князей его пытается завоевать.

На щеках Милы ни капли слез, но пальцы дрожат, когда она тянет ленту. Один узел. Второй. Петелька – и затягивает.

– Союз свершен, – негромко говорит Мила. – Вы связаны.

Великий князь Светогор приближается и окропляет наши руки водой из медного кувшина. Я вздрагиваю, но Рион сжимает мои пальцы крепче. Его ладонь горячая, надежная.

– Отныне вы – муж и жена! – говорит Светогор. По-отечески теплая улыбка дарит мне осознание: я дома. – Перед Богами, предками и родом. Да будет ваш путь долгим и радостным!

Над нами вспыхивают факелы, воздух наполняется голосами. Все сливается в одну бурлящую реку: поздравления, шум, смех, плеск вина в кубках. Не успеваю уследить, как меня обвивают сильные руки Иринея, крепко обнимая и приподнимая, но скоро воевода растерянно возвращает меня на землю:

– Извини, княгиня, не пристало мне...

Я беззазорно обнимаю его в ответ. Не раз спасавшего меня, храброго, ставшего мне братом Иринея. Ко мне тянется Сайна, мимолетом ощущаю похлопывания Светогора по спине. Все сливается в один вихрь радости и тепла, но...

– До чего дивная картина.

Сродни морозу по залу разносится голос. Факелы мгновенно гаснут, забирая с собой шум веселья и торжества. На пороге пиршественной палаты появляется облик. На задворках памяти копошится узнавание и... страх.

Гости оборачиваются на высокого, худощавого мужчину в темной накидке. Лицо его мертвенно-бледное, а черные волосы свисают с плеч и тенью теряются у пояса. Вокруг него буквально клубится темнота.

Я не успеваю ничего понять, как рука мужа задвигает меня назад.

– Кто ты и чего надобно на княжеской свадьбе?

Словам Риона вторит лязг – от поднятой в приказе руки Иринея стоящие по бокам палаты кметы вынимают мечи из ножен.

Мужчина улыбается, и эта улыбка – смесь насмешки и сумрака, как будто ему приятно наблюдать за нашим страхом. Его глаза – холодные, как ледяная гладь реки, – сверкают, когда он говорит:

– Те, кто хочет знать мое имя, часто не успевают его запомнить. – Его голос тягучий как смола, полный скрытой угрозы.

Он смотрит на меня, и в этом взгляде есть что-то жутко обольстительное. Что он себе позволяет? Холодная улыбка касается его губ, он подходит ближе, и в каждом его шаге – уверенность человека, знающего свою силу и не боящегося использовать ее.

– Зовите меня Кощеем, – наконец произносит он.

– Кто тебя звал? – вопрошает Рион. Замершие в непонимании гости озираются по сторонам, глядя то на князя, то на Кощея.

Но Кощей не отвечает. Он даже не смотрит на Риона, взглядом поедая лишь одного человека в зале. Меня.

– Я дважды спрашивать не стану, – грозит князь. Он сшагивает с возвышения, и кметы тут же приближаются к страннику по немой команде. – Зачем явился?

Не дрогнув, не глядя вновь на окружающих, Кощей достает из складок накидки яблоко. Молодильное с виду, но что-то не так. Он мгновение разглядывает его, а затем, усмехнувшись, кидает его вперед, и плод катится к нам, пока не замирает у ног моего мужа. Яблоко хоть и золотое, но не источает жизни и света, а за ним тянется тонкая полоска гнили.

– Нравится? – раздается вопрос. – Мой сад вашим не был никогда, как и яблоки, коими вы позволили себе распоряжаться. Вы трое тоже – мои. Но только вот один маленький птенчик опрометчиво позволил себе упорхнуть из гнезда без разрешения.

Я сглатываю, понимая, что речь обо мне.

– Что скажешь в свое оправдание? – ласково интересуется Кощей.

– Ничего она тебе не скажет, – бросает Мила, решительно выходя вперед. – Что тебе нужно?!

Она расправляет свои белоснежные крылья и заводит песнь, рассчитывая оглушить Кощея. С первых звуков я падаю в тщетной попытке закрыть уши ладонями. Слезы тут же режут глаза. Сестра не учла, что теперь я уязвимый перед ее даром человек. Как и десятки других присутствующих.

Но Кощей остается стоять и лишь кривит уголки губ в тонкой жутковатой ухмылке. Он лениво поднимает руку, горло сестры будто обхватывает невидимая рука.

– Моего уже не вернуть, – досадливо отвечает Кощей. – Поэтому теперь я отниму все, что принадлежит вам.

Мила вздрагивает, песня захлебывается в горле, и ее тело вдруг напрягается. Рука Кощея плавно скользит в воздухе, и вместе с этим движением ее голова начинает медленно поворачиваться под невыносимым углом. Хруст раздается резко, как удар грома. Время будто замирает на миг, пока я не осознаю, что ее шея теперь нелепо свернута набок. Мила падает, и ее крылья сжимаются вокруг тела, как мертвый цветок.

Слышу истошный крик Ивана и на коленях рвусь к сестре вперед, захлебываясь воздухом. Бажена оказывается рядом быстрее, рыдая во весь голос. Я падаю рядом, хватая Милу за плечи. Ее тело безвольно. Горячие слезы обжигают мне щеки. Я прижимаю сестру к груди, зову ее по имени – снова и снова, точно от звука моего голоса она очнется.

Но она не шевелится.

– У вас была одна задача, – приторно тянет Кощей, вновь обращаясь ко мне, – следить за моим Древом. И вы не справились. Поэтому ты, птенчик, пойдешь со мной.

– Только через мой труп, – слышу позади голос Риона.

– Это можно организовать, – скалится Кощей.

– И если ты пришел за ней... тебе стоило принести с собой свою погибель. Или разжечь два костра: один для себя, другой для меня. Потому что между тобой и ею теперь – я. – Рион кивает Иринею, и дальше все происходит быстро: кметы рвутся вперед, гости с криками бросаются прочь: кто в двери, кто под столы, подальше от схватки.

В момент, когда первые клинки почти касаются тела Кощея, он сливается с окружающей его темнотой и исчезает.

Когда я ощущаю холод за спиной и, понимая, что колдун за моей спиной, оборачиваюсь, зал вновь прорезает новый, незнакомый мне доселе голос:

– Зачем ты так с ними? – Белокурые волосы струятся по ее плечам, падая волнами, будто солнечные лучи, плененные в шелковистые пряди. Тонкие, нежные черты лица, глубокие голубые глаза. Их я знаю, но откуда – не пойму.

– Сидела где-то двести лет, – устало вздыхает Кощей, я отшатываюсь от него, – сидела бы и дальше.

– С удовольствием, если бы ты не отрезал мои крылья и не зарыл их в своем саду, – холодно отвечает незнакомка.

– И сейчас, конечно же, когда мое защитное заклинание ослабло из-за гниющей коряги, – говорит Кощей, вероятно, про Древо. Я кошусь на плод, в суматохе кем-то раздавленный, и представляю, как такие плоды увешивают всю волшебную яблоню, – ты наконец почувствовала свои крылья и пришла за ними.

– Княжна, – обращается она ко мне, и в памяти мелькает смутное узнавание. И пока в прекрасном лице я с ужасом и удивлением разглядываю черты загадочной молчаливой старушки из леса и девчушки, спасенной мной в пожаре, она продолжает: – Я отвлеку его сколь смогу, а вы забирайте друзей и бегите.

– Я все еще тут, – машет рукой Кощей, и его лицо озаряет жуткая улыбка. Он усмехается, обращаясь к деве: – Проблема в том, дорогая Жар-Птица, что у меня другие планы.

– На которые нам совершенно плевать, – предостерегающе раздается голос Риона. – И мне начинает надоедать, как ты крутишься вокруг моей жены.

– Тогда пора заканчивать. – Кощей медленно вытягивает руку, и все вокруг нас начинает покрываться инеем.

Дальше все происходит быстро. Рион бросается вперед, за ним тенью следуют Ириней и Иван, готовые разорвать врага на части. Их крики заглушают треск льда, который мгновенно покрывает все вокруг. Бажена взмахивает крыльями, пытаясь подняться вверх, но холод сковывает ее, не давая взлететь.

Кощей смотрит на всех нас с ленивым презрением, зная, что этот бой уже его, и даже не хочет марать руки.

– Нам пора, Птенчик.

Я не успеваю ничего сказать.

Мой вдох обрывается, как порванная нить. Холодные пальцы, точно отлитые изо льда, смыкаются на моем лице. Один рывок – и мир резко наклоняется. Крик замирает в горле. Мгновение – и все исчезает: свет, шум. Я пытаюсь вывернуться, ударить, вцепиться во что-то – тщетно. Мороз впивается в кости как стрелы, и рот зажат так плотно, что я слышу только собственный хрип.

В последний миг, перед тем как сад захлопывается за мной, я вижу, как Рион, держа в руке яблоко, оборачивается – и его глаза расширяются. Он рвется ко мне, но уже слишком поздно.

Я исчезаю.

Эпилог

Темнота.

Она тягучая, липкая. Я будто медленно тону в ней, хоть и без боли, но с нарастающей тяжестью. Нет ни света, ни времени, ни дыхания.

Первым появляется звук. Легкий звон. Треск инея. Капля, падающая в тишину. Потом – дыхание. Мое. Застывшее, слабое, но все же означающее, что я жива.

Я открываю глаза.

Сначала не понимаю, что вижу. Все вокруг – искаженное, как будто я смотрю сквозь толщу льда. Свет играет странными бликами, мир вне доносится приглушенно. Только когда я пытаюсь вдохнуть и сталкиваюсь с холодной преградой перед лицом, до меня доходит. Я внутри чего-то.

Лед?

Пальцы дрожат, когда я поднимаю ладонь. Под ней – гладкая, холодная поверхность. Свод изгибается надо мной, как купол. По краям – тонкие прожилки инея. На моих ресницах тоже покоится изморозь. Я лежу внутри короба, сотканного из стекла и холода. Не могу пошевелиться. Только глаза движутся, выхватывая из расплывчатой картины куски реальности: темный каменный потолок, едва трепещущие факела на стенах и... кто-то.

Он сидит на троне у дальнего конца зала. Трон грубый, каменный, на нем – высокий облик. Тот самый. Мертвенно-бледное острое лицо, обрамленное черными длинными волосами.

Мой похититель не говорит, лишь смотрит. Долго. Я даже не уверена, дышу ли я на самом деле. Молния пробегает по телу от одного его взгляда. Как у змеи, у которой шевельнулась добыча в пасти.

– Проснулась. – Его голос раздается вокруг, обволакивая меня. – Дольше, чем я ожидал. Но не страшно. Я умею ждать, моя дорогая.

Я не могу ответить. Он это знает. Поднимается, медленно приближаясь, и мне хочется бежать. Его шаги не слышны. Когда он останавливается в паре локтей от моего ложа, я замираю и внемлю.

– У вас была одна задача, – приторно тянет незнакомец, – следить за моим Древом. И вы не справились. Поэтому ты, Птенчик, останешься здесь, пока я не решу, что с тобой делать.

Он касается стеклянного гроба, и я вижу отблеск безумия в его взгляде.

– Чую от тебя ее. – Его пальцы касаются стекла на уровне моих глаз. Легко. Почти ласково. – Жар-Птица тебя навещала. Встречала ее? Белокурая дева, а может, дитя или старуха – уж что ей в голову взбредет. Небось, хотела за тобой увязаться, чтобы в мой сад путь отыскать, но не тут-то было, правда, моя дорогая?

Его голос становится шепотом. Пока он говорит, я чувствую себя странно: мой затылок будто оглаживает невидимая рука, и с каждым прикосновением я все больше и больше хочу спать.

– Ты смела не просто покинуть сад, ты смела влюбиться, а потому даже не вернулась. Открою тебе тайну, почему я злюсь.

Мороз покрывает внутреннюю поверхность стекла. Бороться со сном все тяжелее и тяжелее.

– Мне досталась вечность. Не просто долгая жизнь. Нет. Я – Кощей Бессмертный.

Мир начинает меркнуть. Медленно, по краям.

– Мне нужна была молодость. Такая же вечная, как и моя жизнь. Я пошел на страшное, Птенчик, и отрезал крылья Жар-Птицы. Да, сам. Голыми руками. – Пальцем он рисует на стеклянной глади видимые лишь ему символы и спокойно продолжает: – Я закопал их на вершине холма. Там, где небо ближе. Полил ее слезами. И выросло оно – Древо. Я должен был быть вечно молодым с его плодами, проникая в сад, пока вы, мои Птенчики, сладко спали под чарами. И так и было, пока совсем недавно я не вернулся в сад, обнаружив там не просто ваше отсутствие, моя дорогая, нет...

Я сглатываю, страшась узнать, что он скажет дальше.

– Золотые яблоки сгнили, представляешь? – На лице Кощея растягивается опасная улыбка. – Я разочарован. Но что делать дальше – мне непонятно, моя дорогая, и раз уж ты и твои сестры украли мою молодость, ты будешь спать. Пока я не решу, что с вами делать и как вернуть мой сад таким, какой он был до вашего бездумного побега.

Пальцы цепенеют, а мысли уплывают. Только сердце стучит – упрямое, живое.

– Спи, Птенчик.

Последним уходит свет в его глазах. А потом – ничего.

Тьма. И холод.

Конец первой книги