Карина Демина

Эльфийский апокалипсис

© К. Демина, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Глава 1,

в которой герой просыпается

Ивану снилось лето. Такое, летнее – с желтыми одуванчиками, зеленым лугом и синим небом, по которому плыли одинаковые кучерявые облачка. Причем ровным таким строем.

И сама картинка была яркою, но какою-то чрезмерною, что ли. И грубоватой.

– Вань, а Вань... – донеслось откуда-то из-за горизонта, заставив Ивана к этому горизонту повернуться.

Он и руки раскрыл, готовый заключить в объятия Марусю, которая бежала навстречу, причем снова как-то... Как в кино?

В очень странном кино.

Она отталкивалась, взлетала по-над лугом и одуванчиками, слегка нарушая ровное движение облаков. Потом, повиснув в воздухе на мгновенье-другое, опускалась, и взмывала широкая юбка сарафана, а за рукавами тянулись тонкие светящиеся полосы.

И Иван, всецело осознав, что сон у него ныне романтической направленности, ощутил острую потребность двинуться навстречу. Такими же огромными скачками и с зависанием в воздухе. А то вдруг сон обоюдный? И получится, что Маруся бегает, а он стоит столбом, не проявляя инициативы.

– Маруся... – воскликнул он, надеясь, что звучит нежно, но хриплый голос шуганул облачка. – Маруся, я тут... Маруся...

И оттолкнулся от земли, чтобы взмыть по-над лугом, заодно отметив его идеальную круглую форму, будто циркулем очерченную. В природе так не бывает, а во снах – пожалуйста.

Бежать было тяжело, что тоже нормально для снов, но если оттолкнуться...

– А чего он дергается? – донеслось с небес.

– Может, кошмар какой снится? – задумчиво ответил второй голос. – Будить надо. Тряси!

– Я трясу!

– Чего он напился-то?

– Понятия не имею, но не он один... Сабуров вон второе ведро выхлебывает и матерится.

Ну чего пристали? Спит Иван.

И ему снится... хорошее же снится. Вот сейчас добежит, поймает Марусю, закружит и предложит выйти за него замуж. По-настоящему.

– Может, воды...

– А если нет?

– Тогда так волочь, пока парни до него не добрались... Слушай, он, когда выпьет, всегда такой буйный?

Ложь! Вовсе Иван не буйный. И пить не хотел. Просто так получилось.

– Маруся! – воскликнул он и поймал ее на руки. Крутанул, удивляясь тому, что воздух сна сделался плотным. – Выходи за меня...

Маруся посмотрела – то ли с любовью, то ли с укором – и собралась ответить. Согласием. В конце концов, это Иванов сон, потом выдохнула:

– Му...

И дыхание ее было каким-то странноватым... Травою от нее пахло. И еще чем-то, совершенно нехарактерным. Нет, со снами такое бывает.

– А он его не сожрет? – с сомнением поинтересовались с небес.

– Быки едят траву, вообще-то.

Маруся выдохнула, жарко так...

– Это нормальные быки едят траву. Тоже нормальную. А в здешних после конопли я не уверен. Менельтор, не надо его жрать. Во-первых, хоть и придурок... – Кто придурок? – ...но наш. Я к нему, можно сказать, привык. – Маруся сопела и, вытянув губы, чмокала ими, явно требуя закономерного продолжения романтики, но у Ивана уже закрались некоторые сомнения. – Во-вторых, хрен его знает, что он там пил. Еще отравишься. О! Молодец, вода нам поможет.... теперь лей...

Маруся взмахом руки вдруг опрокинула Ивана на траву и привалилась сверху. Или сбоку? Главное, тяжеленная – не поднять, не сдвинуть. И смотрит с укоризной, будто знает про Ивана что-то донельзя стыдное. А с небес, со всех облачков сразу, вода полилась. Леденющая!

Открыл рот, чтобы возмутиться, но вода и в него попала, отчего Иван закашлялся. Сел. И проснулся. Ровно затем, чтобы лицом к лицу, точнее лицом к морде столкнуться с быком.

– О! Ожил! – обрадовался император, сидевший рядом на перевернутом ведре. – Я ж говорю, вода – первейшее средство. У нас камердинер всегда держал ведро-другое на случай, если папеньку срочно в сознание привести надо.

– Му... – выдохнули над головой, и Иван повернулся к Менельтору, который, пусть и не во сне, но тоже смотрел с укоризной и некоторым недоумением.

– К-как я... тут... п-пить...

– Вот поэтому ведер было два, – его императорское величество продолжили знакомить с подробностями жизни российских самодержцев, Бер же молча сунул ведро, на дне которого обнаружилась вода.

Холодненькая. Чудесно-холодненькая.

Иван пил, и пил, и пил, понимая, что если не выпьет всю, то иссохнет.

– К-как я т-тут... где я...

– Кто я... – дополнил череду вопросов Александр.

Зря. Себя Иван еще помнил.

– И какой... – Бер глядел мрачно. – Вань, я, конечно, все понимаю, но... это даже для тебя чересчур.

– С-сабуров. – Иван допил воду и мрачно посмотрел на дно ведра.

Менельтор, сунувшийся заглянуть следом, не найдя воды, мыкнул преобиженно.

Тоже жажда мучила.

– А... – Иван хотел спросить, где вода, и Бер понял.

– Там. – Указал на светлый проем двери – настолько светлый, что прям глаза резало.

Голова не то чтобы болела, скорее уж была такою... тяжелой? Чужой? Будто ватой ее набили, сунув в вату кучу железа. И теперь при резких телодвижениях железяки перекатывались, клоня голову то в одну, то в другую сторону.

Иван отставил ведро и обнял голову – иначе, как он подозревал, удержать ровно не получится.

– Вчера... хоровод помню. Красиво... – выдавил он. – Потом прицепился один, из новых этих, что, типа, эльф я, а эльфы... эти...

– Лица нетрадиционной сексуальной ориентации? – сдавленно произнес Бер.

– Точно. – Иван кивнул и пожалел, потому как от кивка потерял равновесие и завалился. Почти завалился, но Менельтор по-дружески подставил теплый бок и сочувственно лизнул в щеку. Язык у него, что наждачка. – Я думал... в морду ему дать...

– Найденов! – донесся со двора могучий рык, заставивший всех к приоткрытой двери повернуться. Причем у Ивана возникло желание эту самую дверь прикрыть. Лучше вовсе на засов. Надежнее. – Найденов, падла ты...

– Во, точно... Найденов, – имя заняло место в череде воспоминаний, – с ним... Сабуров появился... Сказал, что нужно жить мирно и за это выпить.

– И ты выпил? – поинтересовался Бер, глядя как-то... непонятно глядя.

– Выпил. Я не хотел, но как-то оно само. Потом подумал, что не будет беды... Я ж алкоголь из крови могу вывести на раз...

Мысль ошарашила своей оригинальностью.

И вправду ведь.

– Погоди. – Иван ведро отставил, выпрямился, насколько это было возможно, и Менельтор наклонил голову, предоставляя опору.

Да, с опорой вершить волшбу куда проще.

Получилось... пусть не с первого раза. И не со второго. При этом император с Бером как-то престранно переглянулись, а со двора донеслось:

– Выходи, я ж все равно найду... – Причем так многообещающе, что Иван Найденову даже посочувствовал: неплохой же парень, если так-то...

Волна тепла прокатилась по крови, убирая некоторые последствия вчерашней пьянки. А должна бы все. Он же ж не заряженный клубный коктейль пил, а...

– Самогон, – обреченно выдал Иван, вернув себе еще кусок памяти. – Точно. Сабуров принес банку... Сказал, на Аленкиных травах. Хотя нет... Сказал, что он настойку какую-то вылил и конопли напихал... листьев...

– Самогон на травах и конопле, – презадумчиво произнес император и челюсть потер. – Тогда понятно.

– Что?

– Вань... – взгляд Бера преисполнился сочувствия, – ты это... только не переживай...

– Долго думаешь прятаться, Рапунцель хренов?..

– Главное, сам ты жив и здоров...

– А ты вообще ничего не помнишь? – перебил Бера император, заставив сосредоточиться на воспоминаниях.

Первая. Вторая...

– Спорили, – брякнул Иван, борясь с приступом тошноты. – Этот самогон... мне казался похожим на текилу. А Мишка, ну, Найденов, твердил, вроде как ром... Или нет, ром он пил, ему не понравилось... что-то про хлебушек... Потом... – Воспоминания были смутными, но наполненными нечеловеческой радостью, какой-то глубокою внутренней гармонией, достичь которой никогда не получалось, а еще желанием жить в мире со всем миром. Ну и чтобы весь мир тоже жил в мире... – Потом, кажется, начали про эльфов...

– Что они... – Бер закашлялся, и Сашка, похлопав его по спине, закончил:

– Не являются лицами нетрадиционной сексуальной ориентации?

– Точно! А ты откуда знаешь?

– Ну... – Они снова переглянулись, и Бер пробормотал:

– В конце концов это лишь краска, отмоется. Должна бы...

– Где краска?

Бер молча указал на Ивана, и тот опустил взгляд.

Да, ноги босые. И голые. А где... Ладно, это он еще выяснит. В душе теплилась надежда, что уникальное одеяние не пострадало. Все же шелк нетленный, и горит он тоже плохо. И пятна на нем не остаются. Обычные...

Зато трусы на месте, одно это уже радовало. А животу холодно...

– Выше, – произнес император. – Погоди, я фотку сделаю.

– Может, не надо?

– Надо. Сохраню. И потом, когда министром тебя сделаю, буду шантажировать, чтоб в оппозицию не ушел.

Он развернул телефон, посмотрел на Ивана с сомнением, но взять в руки все же позволил.

Иван моргнул. Перед глазами все плыло. Чтоб он еще что из рук Сабуровых взял... Нет, ну додумались... Она хоть и синяя эльфийская, но конопля...

Зрение сфокусировалось на снимке, и Иван снова моргнул, надеясь, что глаза его обманывают. И еще раз. Молча ущипнул себя за руку, а там и за другую.

– Нет, Вань, – мрачно произнес Бер, – это реальность...

Реальность на снимке была страшна. Иван, конечно, видел свое отражение в зеркалах, и то было не настолько тощим. А тут... местами белый, местами – загорелый. И характерные пятна...

– А в крапиву я когда влез?

– Когда от Мишки прятался. – Император держал лицо, хотя и видно было, что ему это с трудом дается.

– Я?

– Ну... Судя по тому, что мы застали, вы самогон тот допили...

Там же три литра! Три светящихся, мать его, литра...

Иван взялся за голову и убедился, что снимок не обманывает. Голова была лысой. Под пальцами, правда, ощущался невесомый пушок, что внушало некоторую надежду, что волосы отрастут.

– И продолжили дискуссию о сексуальных предпочтениях представителей эльфийской расы... – Менельтор мыкнул, подтверждая, что так оно и было. – В итоге ты решил запечатлеть на груди... увековечить, так сказать... что эльфы – не те самые. Рецепт для тату у твоего Найденова тоже был... какой-то стремный, как по мне, из жженого угля и чего-то еще. – Иван побледнел и потер грудь. – А Сабуров вызвался исполнить...

– Но оказалось, что политкорректная фраза на тебе не влезает, – император протянул руку и почесал Менельтора за рогом, – уж больно ты, Ванька, короткий. Они тебя и так укладывали, и этак... Потом рисовали эскиз. Потом пытались найти иглу.

К счастью, не нашли. Иван мысленно перекрестился. Трижды.

С эскизом тоже не задалось. Буквы были синюшными, кривоватыми, хотя первым нетвердая рука творца еще как-то пыталась придать изящества путем разрисовки то ли финтифлюшками, то ли рыбьею чешуей. Главное, что слово «эльфы», крупное, растянулось от правого до левого плеча, тире вынеслось уже на бицепс. Ниже шло то самое нехорошее неполиткорректное слово, а чуть выше скромненькое «не». Причем складывалось ощущение, что его дорисовывали позже, пытаясь изменить смысл фразы.

– А... потом?

– Потом вас нашла Аленка и выписала Сереге... мудрых наставлений. А вы с Найденовым от нее сбежали.

Радость-то какая.

– А... – Иван снова провел рукой по голове.

– А сбежали вы недалеко, – подхватил Бер. – Ты ему коноплю порывался показать, но... не дошли. – Снова радость. Наверное. – Вы устали и присели. И в знак большой дружбы решили прическами поменяться...

Иван молча прикрыл глаза.

На снимке его макушка была гладкой и даже поблескивала, а в сочетании с ушами, какими-то словно вытянувшимися, это навевало мысль не об эльфах.

– На упыря похож, – подтвердил мысль Бер. – Который эльфов недолюбливает.

– П-почему недолюбливает?

– Ну... это твое «не» как-то не слишком вписывается. По стилистике.

Иван раздраженно потер кожу и зашипел от боли. В крапиве он явно вывалялся от души.

– Потом... ты в свою очередь сказал, что честно будет и ему понять, как тяжело живется эльфам и до чего непросто отыскать хороший бальзам для волос, ну и... колданул. Только слегка переборщил. – Иван воздел голову к потолку, желая провалиться куда-нибудь поглубже. – Так что в крапиве ты прятался не зря, – Бер все-таки заржал, – я бы тебя вообще убил, но его девчонки отвлекли...

– Я исправлю. – Иван сделал шаг, и Менельтор, лежавший до того тихо, тоже поднялся. Хотелось посмотреть? Вот и Ивану... – А одежда где? – уточнил он, остановившись у двери, – выходить наружу в трусах было как-то... слишком эпатажно, что ли.

– Ты ее Марусе отдал, когда вы решили татуху делать.

Иван застонал. Слабая надежда, что она не знает, исчезла.

– Я увел ее, – сказал Александр, сжалившись.

– С-спасибо.

Но объясняться надо будет. Придумать... а что тут придумаешь? Сам дурак, никто ж не заставлял пить. И отказаться можно было. А он... И как теперь в глаза смотреть? Не говоря уж о большем.

– Ты, Вань, – Бер протянул огромное полотенце, – конечно, отжег... Я-то знаю, что ты, хоть и балбес...

– Кто бы говорил.

– И я не лучше... но парень хороший. Так что... ты только Найденову на глаза не попадайся.

– И Черномору, – поддержал Бера Сашка.

– А ему я что сделал?

– Ему – ничего. Но он за своих... племянников очень переживает.

– В общем, Вань, ты в себя приходи, – император встал, – и размагичивай... А то и вправду хрень какая-то.

Найденов сидел на берегу. Протрезвевший и мрачный, и отнюдь не по причине трезвости. Над ним грозною фигурой возвышался Черномор, чей голос разносился по-над темными водами и окрестностями в принципе.

– А я предупреждал, что дошутишься! Доиграешься!

Найденов вздыхал и время от времени набирал воздуху, явно собираясь выдать что-то виновато-оправдательное, но потом выдыхал и оглаживал косу.

Шикарную, к слову, косу. Золотистую, толщиною с запястье самого Найденова.

– И ты, – Черномор резко развернулся и палец его уткнулся в грудь Ивана, заставив покачнуться, – тоже хорош! Один дурак – это сила, а два... – Он замолчал на миг, чтобы буркнуть: – Неуправляемая сила... Давай расколдовывай придурка. – И отвесил Найденову затрещину.

– Да понял я, понял. – Тот поднялся и протянул руку. – Ты это... извини, если что... – Поглядел исподлобья и заржал.

– Найденов!

– Чего... зато я понял, на кой эльфам патлы нужны. Они без них на упырей похожи! – Бер хихикнул, император постарался сохранить серьезное выражение, как и сам Черномор, правда, того слегка перекривило. – И-извини... А я вот... – Найденов перекинул косу через плечо, и кончик ее повис где-то на уровне щиколоток. – Ты это... убери, а? Хочешь, себе пересади.

– К-как? – Иван смотрел на эту косу, больше похожую на змею, с ужасом понимая, что не знает, как она получилась.

– Понятия не имею...

– А если просто постричь? – робко выдвинул версию.

– Пробовали. Отрастают. Минут за пятнадцать, – сказал Черномор.

– И силы тянут. – Найденов дернул за волосы. – Когда в первый раз обрезал, думал, сдохну – такого отката даже в учебке не ловил.

– Потому что гоняли тебя мало!

– Так вы ж и гоняли!

– Вот и говорю, что мало, раз вся дурь не ушла.

– Я, конечно, попробую... – Иван замялся, – надо посмотреть... И... тебе идет.

– Идет? Да я...

– На бабу похож, – Черноморенко явно не привык подбирать слова. – Но это ладно, кому на него любоваться-то, но... какой из него пловец-то? Боевой. С такою...

Воображение Ивана нарисовало Найденова в черном гидрокостюме. С ластами, подводным ружьем и косой, которая плыла в зеленых водах, извиваясь и завиваясь.

– Это какой-то русал выйдет, – согласился император. – Русал-Рапунцель.

– Во-во... Мужики тоже дошли, кликуху прицепили. Ржут. – Найденов шмыгнул носом. – Чтоб я еще хоть раз с эльфами пить сел... Я ж просто познакомиться хотел... Я ж эльфов живьем никогда и не видел.

Стало стыдно. Настолько, что ухо дернулось, и Иван, сделав глубокий вдох, приказал:

– Садись... – А потом сосредоточился и выдавил ту магию, что еще оставалась.

Слушалась сила не слишком хорошо, но потом-таки сдалась и потекла ровным потоком, ложась на полустертый узор заклинания. Такого...

Охренеть. Это он сделал? И... и выходит, что он. Серьезно?

– Вань, – Бер понимал его лучше всех, – выражение твоего лица заставляет думать, что все плохо.

– Ну не то чтобы... Просто... есть заклятье роста волос. Обычное. Его используют... ну оно и против выпадения, и чтобы росли длинными, шелковистыми...

– А мне втирал, что шампунь по особому рецепту!

– Шампунь тоже важен. И бальзам. Но и так-то...

– Длинные и шелковистые, – мрачно заключил Черномор. – Найденов, скажи, вот почему там, где ты, вечно какая-то задница, а? Почему другие пьют, но прилично, а ты... Тебе бы девчонку себе найти, под ручку прогуляться... Нет, среди толпы молодых девчат ты находишь единственного эльфа! – И снова затрещину отвесил.

– Ай!

– Вы ему так все мозги отобьете, – заметил император.

– Было бы что отбивать...

– Вань, а отменить заклятье как-нибудь? – Бер явно сочувствовал, хотя не понять, кому именно.

– Будь оно обычным, само развеялось бы. Так-то его обновлять надо каждые недели две минимум.

– Значит, через две недели выпадут? – Найденов воодушевился.

– Боюсь, тут... Понимаешь... Я же не то что специалист по красоте и волосам... Мне оно раньше не особо давалось. К тому же я не совсем... в разуме был. – Звучало жалко. – Вот и... модифицировал слегка.

– Как коноплю? – с немалым интересом уточнил самодержец.

– Ну коноплю саму я не модифицировал, только поле! А тут... Наверное, мне подумалось, что хорошо бы, если бы обновлять не приходилось, если бы само оно... как на поле... Вот тут и тут узлы видишь? – Иван указал в смущавшие его звенья заклятья. – Это как на поле. И еще внешний контур добавил, чтоб силы на поддержание чар не тратить, а извне поглощать... Кстати, должны нормально так... Как ты восстанавливаешься?

– Да вроде как... – Найденов прислушался. – А точно! В другой раз сутки маялся бы, а тут полный под завязку! Охренеть...

– Все охреневают, – заверил его Бер. – Стало быть, его волосы собирают силу извне.

– Когда длинные...

– А расти они долго будут?

– Да нет, я задал стабильную длину. Ну с запасом небольшим. Так что больше нет... Укоротить не рискну, тут всего так наверчено, что, боюсь, как бы хуже не вышло.

– Куда уж хуже.

– Всегда есть, куда хуже, – Черномор, кажется, успокоился, – сейчас они только на голове, а если потом по всему телу пойдут, длинные и шелковистые? И станешь ты, Найденов, не Рапунцелем, а чудищем лесным.

Задумались все крепко.

– Не, – Найденов явно примерил на себя новый образ, – я так не согласный. Я лучше с косою своею... – И к груди ее прижал, глянув на Ивана исподлобья.

– Зато, пока длинные, ты почти любую силу впитать сможешь. Восстанавливаться будешь быстро, – поспешил заверить Иван. – Это ведь преимущество. Наверное. Но... извини. Я не хотел... так. Как лучше – хотел, а вышло... Чтоб я еще раз с Сабуровыми пить сел... особенно если самогон на конопле настоянный.

– Самогон на конопле? – Брови Черномора сдвинулись, и в воздухе отчетливо запахло грозой. – Найденов?!

– Что? Я думал, они шутят... – Найденов вскочил.

– Конопля не такая, – Найденова стало по-человечески жаль, и Иван поспешно добавил: – Не наркотическая. Голубая... эльфийская... стратегического значения.

– Голубая эльфийская стратегического назначения, – ласково-преласково повторил Черномор. – Вставай и пошли.

– Куда? – осторожненько поинтересовался Найденов, глазами явно ища пути для отступления.

– В лагерь. Проводить воспитательную беседу.

– Коромыслом? – Император не удержался.

– Каким коромыслом?

– Да у Алены для разговоров с братьями коромысло есть, – пояснил самодержец. – Особое...

– Не, – отмахнулся Черномор, – коромысло как-то несерьезно. Коромысло – для баб... то есть для дам-с. Короче, под нормальную мужскую руку только оглобля. Или дрын. Хороший дрын – вообще первое средство в возрастной педагогике. А ты, Найденов, прекращай из себя деву в беде строить! Вперед давай! В расположение... тьфу, на рабочее место. Приехали дояры... самих по кустам искать надо, а коров девицы на поле выгоняют. Ни стыда ни совести! Как жрать, так в три горла, а помогать – все по палаткам. – И пинка отвесил. – Вперед... Сегодня вы у меня все коровники вычистите... зубными щетками.

– А это не чересчур? – поинтересовался Бер, глядя вслед Найденову.

– Понятия не имею, но вмешиваться не рискну. – Император поежился.

– Знаешь, а я ведь в детстве мечтал из дому сбежать и в армию... – Бер погладил Ивана по обритой голове. – Хорошо...

– Чего хорошего?

– Что только мечтал.

– ...а то ишь, разгулялись! А главное что? Главное, Найденов, что твоими стараниями будут у меня под началом тридцать два боевых пловца и один боевой Рапунцель...

Глава 2,

где рассказывается о злодейских замыслах, а также преимуществах и недостатках вечной жизни

Ведагор очнулся на рассвете.

Он не помнил, как заснул. Просто сидел, потом растянулся на шелковой траве и глаза прикрыл, на мгновенье только, а уже и рассвет. И солнце щекочет нос так, что Ведагор чихнул и проснулся.

Сел.

Ну да, лес стеной. Курган возвышается. И сила его чувствуется все так же хорошо. Родная, она пропитала и землю, и травы, и наполнила его тело, оттеснив чуждую тьму в дальние углы. Теперь, пожалуй, Ведагор мог бы вовсе вытравить ее одним малым усилием. Более того, сама суть его требовала сделать это, но...

Не сейчас.

– Не сейчас, – сказал тому, кто стал частью этой земли. – Так надо...

И был уверен, что он поймет.

Сорвал травинку и сунул в зубы, потянулся до хруста в костях.

– Надо... – Он задумался, как бы правильнее сформулировать.

Нет, Ведагор был далек от мысли, что тот, кто спит веками, восстанет по зову потомка. Это хорошо в легендах. Но сила, переполнявшая место, помогала думать.

Страха не было. Даже раньше, когда тьма, до того таившаяся, вдруг ожила, потекла по жилам, выламывая тело изнутри, Ведагор испытал лишь злость.

На себя. Потому что он подставился.

Потом страх, что подставиться мог не только он.

И снова злость, уже иную, холодную, заставляющую просчитывать ходы и варианты. Она и ныне осталась, правда мысли стали спокойнее. И тьма попритихла.

Да, пусть побудет. Это не яд, скорее нечто среднее между отравой и силой. И если наличие первой проверить довольно сложно, то вторую хозяин должен чуять. И, уничтожь он ее сейчас, тот, кто эту тьму кормит, поймет. И отступит на время, затаится.

Вернется. И отомстит. И мстить будет за неудачу так, что... Нет, Свириденко нельзя оставлять в живых.

Солнце пробивалось сквозь сомкнутые веки, а былинка щекотала в носу, мешая сосредоточиться.

Александр – разумный юноша, но с него станется потребовать следствия. Суда.

А во время следствия и суда мало ли что произойти может.

Нет, суд будет. В деле все же замарано изрядное количество народу, а потому найдется кого и на каторгу отправить, и так... но Свириденко должен умереть.

Вопрос лишь в том, кто еще помимо Свириденко.

– Все же раньше было проще, – пожаловался Ведагор, усаживаясь поудобнее.

Если тьму получилось отделить, стоило этим воспользоваться. Вытеснить на периферию, чтобы прорывалась вовне всполохами. Заодно создаст иллюзию разодранной ауры.

Выстроить барьер, не позволяющий ей пробиться внутрь. Пара уплотнений и энергетические тяжи, чтобы не сдохла раньше времени.

– Есть враг – бей. А тут...

Земля будто бы вздохнула. Сдается, что и во времена прежние все было не так просто, как хотелось бы думать.

Тьма, получив подпитку, рванулась, спеша отравить кровь, и по ладони поползли черные жгуты. Так, с энергетическими оболочками проще. Барьер она, конечно, попытается подточить, ибо, подобно плесени, жрать станет все, что дадут. Но пускай. Чем больше тьмы будет вовне, тем сильнее ощущение, что он, Ведагор Волотов, серьезно болен.

А с телом тоже надо что-то да подумать. Кровь... кровоток пусть идет как есть, все одно крупные сосуды проходят через энергетическое ядро тела. Там тьма и сгорит.

Нагрузка на почки вырастет. И на сердце...

И вновь же уложится в общую картину его, Ведагора, смертельного недуга.

– Посмотрим, – сказал он, обращаясь к кургану и силе, которая спешила помогать.

Во всяком случае, заклинания выплетались легко, будто Ведагор всю жизнь чем-то подобным занимался. В какой-то момент он осознал, что хватает лишь волевого усилия. И это было...

Важно.

Настолько, что в любом ином случае он бросил бы эту игру и вызвал бы родовую гвардию, чтоб прикрыла и земли, и курган, и все-то вокруг. Чем бы оно ни обернулось. Но...

– Тьма ведь не в одном человеке. Там землю отравило так, что... В общем, ты тут еще погоди, предок, – он поднялся и поклонился, – я вернусь. Может, сейчас род Волотовых не так велик, как во времена иные, и не так много власти у нас. Зато семья хорошая. – Теплый ветер окутал с ног до головы, заставив тьму съежиться. – Спасибо...

Как бы вовсе не вымело. Зато...

Надо будет Мелкому шепнуть, а то ведь распереживается... И вовсе в этот Подкозельск прогуляться. С визитом, так сказать, ответным. Подарков прикупить.

Мысли потекли спокойно и лениво, выстраивая то будущее, в котором тьмы уже не было. И Ведагор готов был поклясться, что каждую из них, особенно ту, в которой тьмы не было, предок всецело одобряет.

Машина стояла там, где он ее бросил, и завелась сразу. Мобильник же очнулся уже на подъезде к особняку Свириденко, и Ведагор не удивился десятку пропущенных.

Инга. Матушка. От нее три вызова и голосовое, правда, весьма малосодержательное.

Первой Ведагор позвонил Инге и улыбнулся, услышав голос жены. И обрадовался, что отпуск ее так удачно приключился.

– Привет. – Он сбросил скорость, потом и вовсе остановился. Белый особняк уже был виден впереди. И аллея знакомая, только листва четырех кленов почти обуглилась. – Как ты?

– Как-то неспокойно, – призналась Инга, – всю ночь какая-то муть снилась. Ты когда вернешься?

– Не знаю. Прости.

Обещал ведь, что день-другой и присоединится. И поездку планировал. Чтоб по реке и на катере. А потом на ночевку в охотничьей избушке Калядина, которая уже лет сто на острове стоит и давно для охоты не используется, но для отдыха – самое оно. Там и баня. И вообще...

– Дела? – Жена попыталась скрыть обиду, и совесть кольнула.

– Не только. Тут... может быть опасно.

– Насколько? – Инга разом подобралась.

– Настолько, что тебе не стоит возвращаться. И... надо поднять наших. На всякий случай.

– Вед?

– Со мной все в порядке.

– Вед! – рявкнула Инга, и показалось, что она тут, на соседнем сиденье.

– Ладно... почти все в порядке. Была одна... своеобразная проблема, но я ее решил. Практически.

Даже если разговор слушают, – а Ведагор не настолько наивен, чтобы верить в непрослушиваемые разговоры, – то спишут на нежелание волновать супругу.

Ее и вправду волновать не стоит.

Молчание в трубке было напряженным.

– Один... не очень умный человек... решил, что может меня шантажировать. Моим здоровьем. Твоим здоровьем... – Он даже представил, как Инга выгибает точеную бровь.

Она вся-то была такая вот... точеная и изящная. И на статую похожа беломраморную. Этой беломраморностью своей, совершенством нечеловеческим тогда его и зацепила.

До сих пор отцепиться не получается. Да и не слишком охота.

– Матушки опять же...

– А у него самого здоровья-то на все хватит? – поинтересовалась Инга тем ледяным тоном, который людей, с нею незнакомых, ввергал в ступор.

И удивлял.

Чего уж тут... Ведагор и сам когда-то имел возможность удивиться. Когда выяснилось, что она не только статуя ожившая, но и маг первого уровня.

– Вот и посмотрю. Просто... все немного сложнее.

– Младший?..

Инга Бера не то чтобы недолюбливала, скорее относилась к нему свысока, с той снисходительностью, с которой люди взрослые и занятые относятся к малым детям.

– В какой-то мере.

– Матушка твоя очень переживает.

– С чего?

– Как же... Кошкины фактически о помолвке объявили, а девиц всего две. И одну уже, можно сказать, забирают.

– Ты говоришь о них, как о котятах, которых надо в добрые руки пристроить...

– Скорее твоего братца надо в добрые руки пристроить. А по опыту скажу, что котят обычно куда больше, чем рук, готовых их взять. В общем, если не хочешь, чтобы твоя матушка приехала устраивать сердечные дела...

– У нее же жила!

– Поверь, Вед, – засмеялась Инга, – жил тоже куда больше, чем подходящих невест. Вот и переживает очень... Сегодня тот снимок по всем новостным прошел. А еще эльфы в официальном блоге владычицы пост выкатили поздравительный, а потом вроде бы от нашего посольства ноту выдвинули.

– Протеста?

– Скорее уж предупреждения... Ссылаются на какой-то замшелый пункт древнего параграфа, согласно которому девица теперь причисляется к дому жениха...

– И?..

– И по странному совпадению дом этот – владычицы. Вот ты знал, что приятель твоего братца – внук Пресветлой владычицы?

– Охренеть... – совершенно искренне сказал Ведагор, понимая, что действительно весьма к тому близок. – А с виду и не скажешь.

– Вот-вот, такой же раздолбай, как твой братец. В общем, матушка прогнозирует толпы желающих породниться...

– С владычицей?

– Ага.

– А мы тут...

– Смотри сам. У Ивана в родственниках кто? Бабушка его, которая за князя Чесменова вышла. И дядя, холостой, заметь... Думаю, очень скоро он об этом пожалеет. Матушка Ивана где?

– Понятия не имею.

– Не один ты, – согласилась Инга.

Вед представил, как она вытягивает ноги, а может, забрасывает их на пуфик и пальцами шевелит.

Тапочки она не жаловала. Носки тоже.

– И кто остается, кроме Кошкина, который, как любой застарелый холостяк, будет отбиваться до последнего?

– Твою ж...

– Вот! Понял... Остается сама девица и ее родня. Тем более ближе. Если одна сестра теперь эльфийская принцесса, то и вторая по логике – тоже где-то рядом. Так что скоро вас там ждет нашествие женихов.

Ведагор почесал переносицу.

– Скажи маме, что я все улажу. В конце концов, мы первые тут объявились.

– Именно, – согласилась Инга. – Объявились первые, а преимущество не используете. Хотя... девочка пока не знает, что от Волотова так просто не отделаться. Да и время есть. Геометку ты же не поставил, вот и... Волотов...

– А?

– Почему иногда мне тебя убить хочется, а иногда страшно за тебя до одурения?

– Это любовь?

– Любовь... наверное. Или психиатрия.

– А есть разница?

– Наука пока не пришла к единому мнению. Ты... Я вас тут прикрою. И перед матушкой твоей тоже. Есть чем отвлечь.

– Чем? – Ведагор чуть напрягся.

– А вот приедешь – узнаешь. Давай. И не смей пропадать!

– Да я...

– Ты. Не смей. Ни пропадать. Ни умирать. Я ж тебя и на том свете достану... дяде Жене позвонить не постесняюсь!

И к угрозе стоило отнестись всерьез. Родственники Инги были весьма известными в узких кругах людьми.

– Я тебя тоже люблю.

– Повтори, – голос слегка смягчился.

– Люблю, говорю. Тоже. Поэтому... ты аккуратней, ладно?

– Кто бы говорил.

– Я говорю. А я тут пока... Слушай, возможно, и вправду понадобится консультация твоего дяди Жени. Он в столице?

– Пока да.

– Попроси приехать. В Конюхи. Хочу ему показать кое-что.

Зря Мелкому весь флакон отдал. Надо было сцедить слегка. Хотя не факт, что зелье сохранило бы свойства вне флакона. Но следовало все же признать, что мозги в тот момент работали туго.

– Знаешь, Волотов, чем дальше, тем больше мне хочется приехать...

– Не надо!

Не хватало еще ее опасности подвергать.

– Не буду, – неожиданно легко согласилась Инга. – В конце концов, у меня отпуск. Да и вообще... Тут природа, воздух свежий. Красота... Так что не задерживайся там особо. Похорони ублюдка и возвращайся.

Ведагор отключился и подумал, что ему удивительнейшим образом повезло с супругой.

Он опустил окошко, заприметив машину охраны. И начальнику ее кивнул.

– Доброго утра.

Утро не казалось таким уж добрым. Тьма, оказавшись на землях, ею же пронизанных, ожила, зашевелилась, спеша расползтись по телу.

Пускай. Барьер был прочен. Да и в целом она, отделенная от энергетических каналов, особой опасности не представляла.

– Доброго. – Вадик остановился в трех шагах. – А там нет никого.

– В доме? – Не ошибся он, выходит, в прогнозах. – И когда?..

– Гости начали разъезжаться сразу после инцидента. Причем будто кто-то команду отдал.

Может, и дал. Не обязательно носить ментальный подавитель, если тьма уже внутри.

– Сам хозяин?

– Не знаю. Дочь его отбыла. Очень недовольная. На мужа орать изволила. Идиотом обзывала и ничтожеством. Да и в целом по-всякому. Последними убрались официанты и прочая обслуга.

– А Свириденко?

– Не уезжал. А в дом мы не совались.

И это правильно.

В самом доме было тихо и мертво.

Он встретил гулкой пустотой, этот дом. И вялое эхо шагов умерло, едва родившись.

– Неприятное место, – тихо произнес Вадик. – Рука сама к оружию тянется.

– Держитесь рядом.

Свет почти не проникал в окна. Стекла успели потемнеть – то ли пылью заросли, то ли плесенью. И мрамор утратил белизну, как и золото – блеск.

– Что здесь... – Вадик начал было и осекся, когда Ведагор приложил палец к губам.

Тьма.

Та, дремавшая, сокрытая то ли в доме, то ли где-то рядом, выбралась. Она приходила уже сюда и всякий раз отступала, унося немного жизни, пока было еще что уносить. А теперь, забрав остатки, обжилась. И чем дальше, тем больше ее.

Вот мрамор хрустит под весом человека, и сотни мелких трещин расползаются по камню, который того и гляди рассыплется песком. И не он один. Трещины ползут к стенам, по ним поднимаясь выше и выше. Они готовы коснуться потолка, а потом и его расчертить.

Дальше.

Мертвые цветы. И зал, накрытый для банкета. Прах. Гниль. Вонь испорченной еды, от которой Вадик трясет головой. И все-таки вытаскивает пистолет.

Так ему спокойней.

– Здесь нельзя стрелять, – Ведагор говорит тихо, – звука хватит, чтобы все рухнуло.

Срезанные розы – будто кто-то нес букет, но не донес, рассыпал, и стебли цветов обуглились, а лепестки опали, осыпались и тают алыми скорлупками.

Дальше.

Лестница. И кабинет, в котором Ведагор уже бывал. Лестница опасно скрипит.

– Возвращайтесь.

– Извини, хозяин, не уйду. – Все же Вадик отвратительно упрям. – Ребятам скажу, но сам... если что, хоть силой поделюсь.

Здесь, на втором этаже, все так же, как на первом, разве что тьма прорастает темным ковром то ли мха, то ли просто какой-то измененной дряни. И ноги погружаются в него беззвучно. А над самим ковром поднимаются ошметки тумана и норовят прилипнуть, прирасти к одежде.

К вечеру рассыплется.

Дверь кабинета приоткрыта, словно приглашают.

Хотя так и есть.

И тьма мнется на пороге. Сам кабинет пуст. Стол. Кресла. Окно чуть тронуто по краю, тьма добивает остатки защитных заклятий. И та, которая внутри, норовит прорваться, чувствуя родственную силу. Ведагор поморщился.

Нити сторожевых заклятий свернулись на пороге. Хотя... ждут? Кого?

Его пропускают и рвутся беззвучно, не причиняя вреда. Только в прорывы эти начинает сочиться тьма. По капле, по две, но это пока. Скоро поток станет мощнее, и тогда ослабевшую границу просто сметет.

Впрочем, об этом стоило подумать хозяевам места.

Ведагор увидел письмо.

Белый конверт. Красное пятно сургуча и герб, вспомнить который получилось не сразу. Все же род молодой. Странно, что письмо. Мог бы голосовое отправить. В мессенджере написать. Или...

Тьма убивала не только живых, но и технику.

Ведагор коснулся конверта, и тьма сползла на него, обвивая и распечатывая. Интересно, а если бы он ее вывел? Так и не узнал бы, чего пишут? Не то что сильно хотелось, но...

Ровные строки.

Почерк аккуратный, выверенный. И завитушек в меру. И все же видится в этой правильности какая-то чрезмерность. Тяжеловесность.

«К сожалению, времени у меня осталось куда меньше, нежели я предполагал изначально. И оно, уходя, заставляет спешить. А потому оставлю в стороне всякого рода игры и позволю прямоту. Вы уже осознали, что состояние ваше изменилось, и наверняка поняли, что изменения эти проистекают из того, что люди по старой привычке своей именуют «тьмой». Верно, и поняли вы, что она коснулась вас задолго до нашей встречи. Признаюсь, что были у меня опасения, ведь кровь Волотовых, по слухам, делает их нечувствительными ко многим ядам».

Слухи, слухи...

«Однако стоило мне увидеть вас, и я понял, что слухи врут».

– Ну почему врут, – проворчал Ведагор, одергивая тьму, что разошлась и вознамерилась обрушить внутренний барьер. – Так, слегка преувеличивают.

«Я ощутил частицу той великой силы, которую люди раз за разом отвергали, страшась ее, как некогда неразумные страшились плода познания из райского сада».

– О чем пишут? – поинтересовался Вадик, осматриваясь в кабинете.

– Да так... хвастаются умом и прозорливостью.

– Бывает.

«И ваш род без сомнений отверг бы мое предложение. В ином случае».

Он и в этом отвергнет.

Но спорить с листом бумаги – так себе затея.

«Меж тем мне удалось совершить невозможное. Я познал сию силу и сумел подчинить ее своей воле».

Тьма тем и опасна, что туманит не только тело, но и разум, убеждая, что именно этот разум властен над ней, а никак не наоборот.

«Я стою на пороге того, что люди называют бессмертием. И мне не хватает лишь малости».

Ведагор подавил вздох.

Пол хрустнул, и дубовые панели покрылись черным налетом, словно обугливались на глазах.

«И так уж вышло, что малостью этой владеют Вельяминовы. Они сами не понимают, сколь удивительную вещь судьба передала в руки этого ничтожного никчемного рода, неспособного оценить открывающиеся пред ним перспективы».

По ножкам стола поползли черные жгуты и обратили в пепел старинную книгу, на нем лежащую. Выцвели и поблекли гравюры.

Время уходило.

Не только у Ведагора.

«Если мой прадед собирал предания и слухи, то дед уже искал следы, а отец – ключ к зачарованному месту. От него мне достались многие умения и знания, а также наработки, благодаря которым ему удавалось смирять тьму. Он прожил куда дольше, чем отведено обыкновенному человеку. Но теперь настал мой черед. И я доведу дело до конца».

Пафос.

Сколько пафоса! Понятно, не перед кем человеку выговориться.

«Долгое время я позволял думать, что они и вправду способны противостоять мне и силе моей. Так кот играет с мышью...»

– Много написано, – с уважением произнес Вадик, стараясь не слишком через плечо заглядывать.

– Скучно было человеку.

«Но ныне я готов».

– Счастье-то какое, – буркнул Ведагор, перевернув листок.

Под конец почерк изменился. Буквы стали разными, то меньше, то больше. И клонятся то в одну, то в другую сторону, а то и вовсе норовят набок завалиться. И завитушки исчезли.

И в этом тоже виделся признак болезни.

«Скоро я восстану! И те, кто примет руку мою, получат в награду вечную жизнь и небывалую силу...»

– Вадик, – не удержался Ведагор, – вот скажи, ты бы хотел получить вечную жизнь?

– На хрена? – вполне искренне удивился начальник охраны и поглядел с подозрением. – Я, вообще-то, на пенсию выйти планирую. Домик строю... Охота, рыбалка. Буду голубику собирать. И еще кораблики. В бутылке.

– Аргумент.

Ведагор подумал, что о корабликах он не знал. Надо будет глянуть набор, подарить к юбилею. Или просто. Пусть человек порадуется.

– А с вечной жизнью какая пенсия? Нет... Это ж сперва жизнь вечная, потом и работа тоже вечная. И ипотека...

– Вечная ипотека – это как-то... чересчур.

– От наших банкиров чего угодно ожидать можно! И вечную ипотеку с грейс-периодом на первую сотню лет в том числе... – Его аж передернуло.

Ведагор же вернулся к письму.

«Тех же, кто встанет на пути моем, я повергну в прах. Смерть их будет ужасна, а имена забыты».

Тут стояла клякса.

И главное, на этом письмо закончилось.

– Так чего хотел-то? – Вадик отвлекся от мыслей о вечной работе с вечною же ипотекой.

– Честно говоря, и сам не понял, – признался Ведагор и на всякий случай в конверт заглянул – может, там еще листок завалялся.

Но нет, конверт был пуст.

И это навевало на мысли, что дела у повелителя тьмы идут так себе.

– Идем, пока тут все не рухнуло. – Волотов направился к выходу из кабинета.

Рухнуло уже потом. За спиной. Даже не рухнуло, скорее уж осыпалось и осело, породив кучу темной пыли.

А на телефон пришла эсэмэска: «Следуй за Офелией».

Да уж... все-таки тьма по мозгам бьет изрядно. Поэтому Ведагор свою и приструнил.

Глава 3

Об эльфах и пользе медитаций для сохранения душевного равновесия

На рассвете Калегорм остановился, и не усталость была тому причиной. Скорее уж появилось совершенно иррациональное желание увидеть рассвет. Именно этот.

Поскольку желаний у Калегорма в принципе давно не возникало, он вяло удивился и остановился.

Сделал вдох, отмечая чистоту воздуха. От этой чистоты, не иначе, в носу засвербело, и Калегорм чихнул. Огляделся, убеждаясь, что свидетелем его позора была лишь сонная крохотная овсянка, и прижал палец к губам, а потом опустился на пыльную обочину проселочной дороги и, чуть смежив веки, настроился...

Попытался.

Стрекозу, севшую на ухо, Калегорм стряхнул. Следом стряхнул с другого уха. Потом оба дернулись уже непроизвольно, нарушая начавшуюся медитацию.

– Брысь, – сказал Калегорм и начертил руну отвращения – что-то подсказывало, что одними стрекозами дело не ограничится, а он не настолько просветлен, чтобы не замечать комаров.

Поерзав, отпихнул в сторону шишку, что удивительным образом вынырнула из травы и уперлась острым концом в копчик, и снова закрыл глаза.

На границе небосвода прорезалась тонкая полоса золота, и, приветствуя светило, разом загомонили птицы. Голоса их, перекликаясь, наполняли душу радостью. Калегорм сделал глубокий вдох, позволяя силе пробуждения проникнуть в утомленное тело. Еще немного...

Грохот мотора нарушил равновесие созерцания. Поток силы схлынул, зато накрыло облако придорожной пыли, и Калегорм опять чихнул. И заставил себя успокоиться. Не вина водителя, что для утренней медитации выбрано столь неудачное место. Достав платок, осторожно промокнул нос. Посмотрел на солнце, край которого уже показался над черной лентой леса, и решил пересесть.

Дорога выглядела пустынной, но Калегорм был достаточно стар, чтобы не доверять этой кажущейся пустоте. А потому он поднялся и отошел на пяток шагов.

Подумал. И сделал еще пяток. Дальше?

Солнце поднималось. Еще немного, и весь смысл уйдет. Так что он отложил походный мешок и сел. Выпрямился, прислушиваясь к ощущениям, снова поерзал. Шишек в сухой траве не наблюдалось, но сама трава, поднимаясь высоко, так и норовила коснуться. То носа, то ушей.

Раздражало.

Нет, раздражение Калегорм подавил, сделав глубокий вдох, и прикрыл глаза, поскольку свет поднимающегося солнца очень уж в эти глаза лез.

А в штанину с той же настырностью лез муравей.

Надо было отрешиться. Дышать. Отыскать в себе глубины покоя и предвечную тишину, поймать мгновение, когда тело наполняется силой мира...

Муравьиные жвалы вцепились в кожу, а прямо над ухом зазвенело:

– Пинь-пень-пинь-пень...

Медленно повернув голову, Калегорм встретился взглядом не со светилом, которое собирался благодарить за день грядущий, но с мелкою пичужкой, устроившейся на ветке.

– Пинь... – пискнула она, почуяв нечто недоброе, – пень. – И убралась.

А муравьев в штанах стало больше. Кажется, он выбрал на редкость неудачное место. Наверное, стоило бы вовсе отказаться от медитации, тем паче солнце поднималось как-то слишком быстро, и в этой спешке чувствовалась скрытая насмешка.

– Ну уж нет, – сказал Калегорм и отошел на три шага.

Бросил взгляд влево, убеждаясь, что дорога видна, но не слишком близко, так что облака пыли не помешают. Бросил взгляд вправо – до муравейника, черной горкой поднимавшегося меж двух сосенок, тоже было прилично.

Очертил круг. Подумал. Заклинание отчуждения, конечно, избавило бы Калегорма от назойливых насекомых и не только, но тогда и медитация потеряла бы смысл: потоки энергии, исходящие от небес к земле, уперлись бы в щит. Как и обратные.

Нет.

Он с некоторой поспешностью, неподобающей возрасту и положению, опустился на траву, выпрямил спину, возложил руки на колени. Прислушался.

Стрекот сорок, но дальний. Дятел долбит больной ствол, опять же не близко. Пеночка заткнулась. Муравьи... муравьи пока не мешали. Калегорм, прикрыв глаза, сделал очередной глубокий вдох. Пусть он упустил момент, чтобы получить силу солнца, но от земли тоже исходил мощный поток. И он устремлялся ввысь, и потому...

Дыхание успокаивалось, возвращалось душевное равновесие.

Калегорм сидел, дышал, почти достигнув момента слияния с природой, ощущения себя частью чего-то великого. Оставалась пара ударов сердца, чтобы полностью раскрыть сознание и слиться с миром, когда всеобщее равновесие было нарушено ревом мотора.

Не одной машины. И ревели этак назойливо, но Калегорм усилием воли выдвинул звуки на периферию сознания. Нельзя отвлекаться.

Он спокоен. Умиротворен. Он подобен ручью, что пробивается сквозь толщу земли и несет свои воды...

Рев стих.

– Шаневский, куда намылился?

– Ща, на минутку.

...он – земля, непоколебимая и великая...

– Отлить надо!

...и небеса, которым случалось видеть и не такое.

– А я тебе говорил, что не хрен столько пива жрать! Давай уже, а то...

Вряд ли на небеса кто-то мочился. К сожалению, разум Калегорма находился в том просветленном состоянии, когда заботы земные воспринимались, как нечто малозначащее. До тех пор, пока разум всецело не осознал размер этой конкретной заботы. В симфонию утреннего рассвета вплелись журчание мочи, струя которой ударила в ствол рядом с Калегормом, и довольное покряхтывание человека. Ветерок донес не только запахи мочи, перегара и застарелого пота, но и мелкие брызги, которые коснулись волос... лица...

А затем в лоб ударило что-то твердое. Бутылка?

Вот тут сознание окончательно вернулось в тело, и Калегорм поднялся. Медленно, чувствуя, как его буквально распирает от эмоций.

– Шаня! – заорали с дороги. – Ты, кажись, мужика какого-то обоссал!

– О-ба! – Шаня моргнул, должно быть, впечатленный величием эльфийской расы. – Ты это, мужик... того... я не специально. – И молнию на джинсах застегнул. Потом нахмурился и произнес презадумчиво: – Странный он какой-то... – А в следующее мгновение вытащил пистолет и, поправ всякие конвенции, нагло ткнул им в грудь. – Ты кто такой?

– Эльфийский посол. – Калегорм пытался понять, стоит ли ему взять эмоции под контроль, рискуя вновь их утратить, или же повиноваться и что-нибудь оторвать наглецу.

Голова гудела. На лбу мелко пульсировало место столкновения с бутылкой, которую пальцы сжимали за горлышко. Обычная бутылка. Пивная. Стеклянная.

– Эй, Вихров! – заорал тип с револьвером и ткнул им же, но в другое место. – У нас тут эльфийский посол! – И заржал.

И те, в машине, тоже рассмеялись.

Ну да, вероятно, нынешний его вид был далек от привычного в посольстве, однако следует понимать, что в джинсах и майке путешествовать много удобнее, даже если идешь тропой. Калегорм подумал, что, верно, стоит извлечь парадное облачение, прихваченное для случая, если понадобится представлять интересы юноши.

Потом подумал, что юноши здесь нет.

– Ты, посол... не пошел бы? – схохмил тип и опять пистолетом ткнул.

– Куда? – уточнил Калегорм.

– А вот... к нам в гости. – И указал на машинку.

Джип.

Военного образца, пусть и переданный для гражданских нужд, но обводы и черные наросты, под которыми скрывались щитовые установки, не спрячешь. Разве что артефакты разрядились или были демонтированы. Во всяком случае энергетическое поле виделось Калегорму весьма разреженным.

– Мужик, ты что, тупой? Двигай, кому говорят... Посол ссаный.

Слова тип поддержал оплеухой, отвесив ее со всего размаху и так, что Калегорм от неожиданности – будучи последнюю сотню лет послом, он как-то привык к собственной физической неприкосновенности – эту оплеуху пропустил.

Более того, перчатка на человеке была артефакторной. С усилителем.

И сила удара оказалась такова, что Калегорма опрокинуло. В куст. В тот, под которым мочился человек. И гогот его товарищей окончательно разрушил путы разума.

– Шевелись, урод ушастый, пока я тебе тут...

Человек не успел понять, как умер.

Наверное, если бы так и не случившаяся медитация, Калегорм сумел бы смирить и гнев, и иные эмоции, напрочь затмившие разум. Все же представительская работа накладывала свои ограничения. Он бы попытался договориться.

– ...ты это снял? Во ржака... – донеслось от машины. – Эй, ты чего творишь!

До них, кажется, начало доходить.

Громко и резко бухнул выстрел. Завоняло порохом и железом, но пулю Калегорм отвел рукой. Сила, почти остановившая движение в его теле, что и заставило осознать близость финала, вдруг покатилась волной.

– Вот... – И обозвали нехорошо.

Ладно, послов обзывали. Это случалось не единожды, особенно во времена прежние, когда правители позволяли себе выражать свои мысли прямо, не особо заботясь о чужих чувствах.

Град пуль забарабанил по щиту.

Послов казнили. И вешали. Рубили головы.

Эдайма Печального, отправленного в году тысяча четыреста тридцать седьмом на острова Ирландии, вовсе четвертовали. А его прадеда еще прежде зашили в мешке со змеями, но это было в Пустынном халифате. Да и выжил он... в отличие от правнука.

Неважно. Главное, что никогда ни в одной стране на посла не мочились! Этого оскорбления душа снести не могла. И лук предков сам лег в руку.

– Че он творит? – нервно поинтересовался кто-то, перезаряжая. – Конь, да вальни ты по нему от души! Тоже ж маг...

Человек привстал над машиной, и над головой его закружила сила.

Маг, стало быть. Уровень третий-четвертый, вполне хватит произвести впечатление на местных. И все эти искры-огоньки оттуда же, от желания впечатлить. У Калегорма такого желания не было. Поэтому стрела просто пробила защитный полог и лобную кость аккурат над переносицей.

– Мать...

Кто-то заорал. Кто-то полез на заднее сиденье, явно пытаясь отыскать оружие помощнее. Водитель завел мотор. Калегорм вытащил еще стрелу.

Джип дернулся и задом выполз на дорогу, неуклюже развернулся. При этом люди, оставшиеся в нем, продолжали стрелять, надеясь пробить щиты количеством.

Калегорм наложил стрелу, раздумывая, как поступить. С одной стороны, не он был инициатором нападения. С другой – инцидент определенно мог обострить отношения с империей...

Что-то бухнуло, и машина, подпрыгнув, кувыркнулась и слетела с дороги, избавив Калегорма от моральных терзаний. Впрочем, лук убирать он не стал. Переступил через покойника, лежавшего смиренно и в таком виде вызывавшего куда большую симпатию, чем в исходном, и подошел к горящему автомобилю.

Пламя, охватившее его целиком и сразу, происхождение имело явно непростое.

Калегорм покачал головой и, влив толику силы, погасил огонь. Не хватало еще лес поджечь. Посмотрев ввысь, убедился, что солнце окончательно поднялось. Оглядел дорогу, но других машин на ней не было. Обернулся к трупу и, вздохнув, вытащил сотовый. Геометку надо поставить, все же тела стоит подобрать. Заодно пусть артефакты проверят. Что бы там ни рвануло, оно было явно незаконным и нестабильным. Впрочем, это не его проблема.

Калегорм вышел на дорогу и сверился с телефоном. Да, место правильное, до Подкозельска оставалась пара коротких переходов.

Тропа сама легла под ноги, а с ней вернулось почти утраченное спокойствие. Почти вернулось.

Нет, это ж надо было додуматься... посла и в лужу макнуть... редкостное неуважение. И ноту протеста Калегорм тоже выдвинет. Или не стоит? Свидетелей позора не осталось, нанесенное оскорбление он смыл кровью. Точнее жизнью. Или «смыл жизнью» не очень правильно с точки зрения языка? Тогда как правильно?

Под сии умиротворяющие размышления эльфийский посол продолжил путь.

Часом позже он оказался на другой дороге, мало отличавшейся от первой. Калегорм не планировал здесь останавливаться, но ощутил некоторую нестабильность тропы и, соступив с нее, позволил себе осмотреться.

Дорога. Машины. Люди.

Заграждения. Правда, какие-то условные: знак ремонта, но никакой тяжелой техники рядом. Зато из крыши джипа, наполовину ушедшего в землю, торчат кривые корни.

– Доброго дня. – Калегорм поправил походный мешок.

Лямки расшатались, и мешок норовил сползти с плеча, что несколько раздражало.

К нему подходили медленно и с опаской. Лук со стрелами Калегорм предусмотрительно убрал – все же международные пакты не предусматривали передвижения послов с артефактным оружием. Хотя... По документам лук проходил как историческая ценность, принадлежащая роду. Что, в принципе, тоже было правдой.

– Доброго, – замерев шагах в десяти, произнес бритоголовый парень, причем поза выдавала некоторую испытываемую им напряженность. – А вы в Подкозельск, верно?

– Верно. – Калегорм изобразил дружелюбную улыбку, отчего человек вздрогнул и попятился было, но остановился, наткнувшись на остальных.

– Тогда... вам туда. Прямо по дороге, никуда не сворачивая. Главное, аккуратно, тут лужа большая. И берега топкие. Но если по краешку, то пройти можно.

– Благодарю. – Калегорм отвесил поклон. – Учту.

Лужу он слегка подправил. И почву размытую укрепил. Вежливым людям он всегда был готов помочь.

– Стоять! – Тимур успел ударить по руке напарника, который вытащил-таки пистолет и старательно целился в долговязую фигуру.

Эльф спокойно шагал по дороге.

Три шага, и фигура словно поплыла, растекаясь в воздухе.

– Ты чего? – Пашка пистолет убрал в тот момент, когда очертания ее вовсе размыло. – Совсем сдурел... Чего ты вообще с ним цацкался?

– А тебе мало? – поинтересовался Тимур, успокаивая дрожь в руках.

И сдержался, чтобы эти руки не поскрести. Зудели.

Левая то ли от укусов, то ли от нервов пошла волдырями, а на щеке проступили красные пятна. И вспомнились матушкины рассказы о его, Тимура, тяжком детстве и атопическом дерматите, с которым матушка сражалась, не жалея нервов и сил.

Вернулся, стало быть.

– В том и дело, что хоть одного придурка положил бы...

– Идиот, – поддержал мнение Тимура Евпатий, почти не пострадавший, ибо и в предыдущий раз предпочел отступить в стороночку.

– Да он же... он даже без оружия!

– Это эльф. – Евпатий вытащил блистер и протянул Тимуру. – На. Противоаллергенное. Тебе бы к врачу.

А лучше б в отпуск.

Вот тебе и непыльная работенка. Дорогу перекрыть. Машины заворачивать, которые на Подкозельск попрут.

– Спасибо.

– И что? – Пашка не унимался. – Тем более! Эльфы – они ж эти, как их... пацифисты, во! Я сам слышал! Да и не стал бы я насмерть... так, в ногу там, в руку, чтоб место свое знал...

– В башку себе стрельни, – посоветовал Евпатий и тоже поскребся. В стороне или нет, но и ему досталось. – Вернее будет. Эльфы хоть и пацифисты, но с фантазией. – И лоб промокнул.

– И че?

– И ниче, Пашка, ниче... Убери свою пукалку и радуйся, что жив-здоров и в естественной, так сказать, комплектации остался.

– Че?

Тимуру подумалось, что Пашкина тупость начинает напрягать.

– Че ниче не отвалилось у тебя из нужного. И не выросло из ненужного. А твоя игрушка его все одно не достала бы.

– Да...

– Эльфы – пацифисты. А еще их очень мало. – Евпатий ствол опустил. – Но ты не задумывался, как в нашем гребаном мире, где все через задницу, пацифисты не только живут по триста лет, но еще и неплохо так, и никому в голову не приходит взять и завоевать их чудесный Пресветлый лес?

Пашка задумался.

Крепко. Даже видно было, как под бритой кожей черепушки мысль ходит и на эту черепушку изнутри давит.

– Ну...

Евпатий поманил Тимура в сторонку.

– Этот, конечно, идиот, но ты вроде ничего так, потому говорю как есть. Валить надо.

– Куда? – с тоской спросил Тимур. – Домой нельзя.

Там ипотека. И долг, который он на ремонт квартиры взял у хозяина, радуясь, что дают и без процентов. И вообще...

– Откуда, – поправил Евпатий. – Отсюда. Тополев звонил. Сказал, что мы уроды. – Сам он такой, но... кто это осмелится сказать в глаза? То-то и оно. – И что скоро подкрепление подъедет. Точнее те, кто пойдет на этот несчастный Подкозельск. Основная масса с другой стороны ударит. А мы, стало быть, тут будем вылавливать тех, кто сбежать захочет. – Твою ж... – А это, Тимурка, уже не мелкое хулиганство, как с дорогой, где нам если что и вменили бы, то не сказать, чтоб серьезное. Это уже прямое нарушение Уголовного. А пойдут «Черные вепри», которые из Европы, полные отморозки. И «Волки». И всех-то он выгреб. Это уже война.

Долг. Ипотека. Или жизнь...

Квартиру жаль, конечно, да в городе оставаться нельзя, Тополев предательства не простит. Но лучше живым и в другом, чем...

– Твою ж... – уже вслух произнес Тимур.

– Вот именно. Я чего... я за тобой приглядывал. Ты вроде не совсем отмороженный. Дружок у меня есть, давно зовет на Севера. Работы там хватает, официальной причем. И надбавки идут всякие. За вредность и прочее. Жилье выделяют. Общаги, конечно, но есть и семейные, если вдруг кто потянет. Выходит неплохо так...

– А подвох?

– Условия. Работа вахтой. Вахты в тайге. Лес кругом, зверье... И ни одной живой души.

Тимур огляделся и понял, что это его не пугает.

Лес. Зверье...

Нормальный лес, нормальное зверье и ни одной живой души. Сказка, а не работа.

Глава 4,

в которой происходит встреча со старыми знакомыми, а также обсуждаются важные планы государственного бытия

Князь Поржавский обвел собравшихся мрачным взглядом и произнес:

– Спешу сообщить...

– Пренеприятнейшее известие, – пробормотал глава императорской службы безопасности.

– Да не совсем чтобы пренеприятнейшее... – Князь, право слово, и сам пребывал в некоторой растерянности. Впрочем, с учетом последних событий состояние это он полагал уже вполне привычным. А потому лишь тяжко вздохнул и с укоризной поглядел на старого друга. – Нам предстоит организовать фестиваль.

– Какой? – уточнил Прохор.

– Какой-нибудь.

– Ну... организуем, чего уж тут. Вон, в столице... – Саволенко выдохнул с облегчением. Рано он это. Ой, рано. – Уже вовсю организуют... в поддержку властей. Этот... сельского хозяйства или чего у них там.

– Не в столице, – Поржавский решил задавить ростки нездорового оптимизма на корню, – в Конюхах. По инициативе снизу. И желательно в кратчайшие сроки.

– Фестиваль нужен в кратчайшие сроки или инициатива? – благоразумно переспросил Пахом.

– И то, и другое. По инициативе снизу я уже распорядился, будет. С фестивалем сложнее. И потому счел возможным пригласить молодых, но очень... как это... креативных...

– О нет...

– ...специалистов, с которыми некоторые из вас уже знакомы, – завершил фразу Поржавский.

Нынешнее собрание проходило в расширенном составе, а потому опасения приглашенные специалисты вызывали лишь у Саволенко. Да Пахом тихонечко произнес:

– Мне до сих пор в кошмарах снятся яйца Чингисхана... суслячьи... особо эксклюзивной серии.

– Могу посоветовать хорошего психиатра, – встрепенулся министр образования, – и специалист отличный, и таблетки у него замечательные. Пьешь и прям чувствуешь, как душа в гармонию приходит. И такое спокойствие, – он лучезарно улыбнулся, – что даже перспектива новой реформы не трогает.

И вправду, видать, хороший специалист. Надо будет контактами разжиться.

– В общем, за последнюю пару часов группа рассмотрела возможные варианты и набросала примерный сценарий. А потому... прошу... русский, так сказать, креатив.

– Это вроде бунта? – влез министр сельского хозяйства.

– Хуже, – министр культуры заблаговременно прикрыл глаза ладонью, – много хуже...

На сей раз мальчики были в одинаковых голубых пиджачках с очень узкими рукавами и белыми кружевными манжетами, из узких рукавов торчащими. А Василиса даже в платье нарядилась. Розовое. И тоже с кружевом. Правда, оно несколько дисгармонировало с лысой головой и конскою подковой, которую девица на шею надела, – то ли очень модно, то ли сглаза опасаясь.

Это она правильно. Это разумно.

– Доброго дня. – Сегодня Иннокентий выглядел еще более бледным и невыспавшимся, чем в прошлый раз.

По-над пышным кружевом воротника торчала тонкая шейка; светлые волосы он разобрал на пробор, который зачем-то подрисовал фломастером.

Тоже от сглаза. Не иначе.

– Рад... оказаться в столь высоком обществе. – И нервничал он куда больше, на министров поглядывал с откровенной опаской. – Времени у нас мало, а потому перейду сразу к делу. – Все закивали, соглашаясь, что так оно лучше всего будет. – Конюхи – это небольшой райцентр, который в прежние времена был широко известен так называемыми Конюховскими ярмарками. Проводились они на излете лета, торговали там в основном местной продукцией, но в хронологию нам с вами попадать не обязательно. Как и в продукцию. Главное, сама идея!

И на экране возникла могучего вида румяная девица.

Во взгляде ее читалась мрачная готовность к подвигу. Лицо девицы было бело, на щеках горели два круглых алых пятна.

– Возрождение! Восхождение к корням!

– А к корням восходят? – робко поинтересовался министр просвещения.

– Эти – восходят, – заверил его Прохор. – Так возойдут, что всем мало не покажется.

– Василиса...

Василиса поднялась, вышла из-за стола и поклонилась до земли, явив при том не косу, но татушку на бритом затылке, что несколько испортило общее впечатление.

– Мы используем актуальную тенденцию с ростом интереса общества к историческим корням и всему, что связано с народом... – Камера отодвинулась, дав общий план, позволяя оценить и стати, и то, что в одной руке девица сжимает нечто длинное и желтое, а во второй – пачку соли. – По старинной традиции хлебом и солью встретят конюховцы гостей...

– А почему багет? – шепотом вопросил министр сельского хозяйства.

– Понятия не имею. Может, это старинный русский багет, – предположил министр образования, сцепив пальцы на груди. – В конце концов, мы так мало знаем о прошлом...

– ...и вовлекут их...

– В состав преступной группы. Извините. Профдеформация, – повинился министр внутренних дел.

– В хоровод! В хоровод, как главный символ Конюховской ярмарки, что привольно раскинется на окрестных полях и лугах.

Она и руки развела.

А на слайде за спиной мощной девицы появились те самые Конюховские луга, которые еще не догадывались, что им предстоит. На лугах девушки, похожие друг на друга, что клоны, водили хоровод. В центре его в живописных позах застыли парни в красных то ли пиджаках, то ли все-таки камзолах. Поржавский боролся с желанием протереть глаза и разглядеть получше.

– Народные товары! Ремесла. Изделия лучших мастеров, – продолжала Василиса. – Эксклюзивная бижутерия... – И подкову подняла.

Стало быть, сглаз тут ни при чем. Украшение.

Не то чтобы удивляло... Если б в золоте и с каменьями, и собственная супруга Поржавского призадумалась бы. А внучки, пожалуй, как раз без золота предпочли бы. Ну хоть головы не бреют, уже хорошо.

– А главное – фестиваль народной песни! – завершила выступление Василиса.

– Мы подумали, – подал голос Емельян, – и пришли к выводу, что название стоит дать тоже в народном стиле. Скажем, Всероссийский фестиваль «Ай-люли-люли».

– Согласитесь, – Иннокентий почуял некоторые сомнения, а может, совокупное удивление кабинета министров, – звучит очень по-народному. А сейчас во всем мире говорят о необходимости сближения власти и народа... Косоворотки! Сарафаны...

– И люли, – сделал вывод Пахом. – Всероссийский фестиваль люлей. Это именно то, чего властям не хватало, да... с раздачей оных...

– Само собой! – Василиса подхватила идею. – Серебряный люлю! Золотой люль... люлю... люля...

– Кебаб?

– Неважно. Даже платиновый...

– За особые заслуги перед Отечеством... платиновые люли из рук государевых, – как-то очень отстраненно произнес министр образования, прижимая руку к груди.

Но тон его был меланхоличен, стало быть, и вправду хорошие таблетки выписали.

– Можно как-то иначе... – засомневалась Василиса.

– Не надо, – махнул рукой Поржавский, – в конечном итоге это просто фестиваль. В Конюхах. Чай, не столица мира...

– Но мы должны привлечь туристов, – подал голос Емельян.

– Не волнуйтесь, – Поржавскому ребят даже жаль было, старались же, – туристов вам подвезут. Начнем с пары батальонов, а дальше видно будет.

– А... – открыл было рот Иннокентий, но Василиса дернула его за рукав и что-то на ухо шепнула, отчего выражение лица у Иннокентия сделалось преобиженным.

Ну да, он ведь искренне радел за дело.

– Но рекламу дать надо, – поспешил успокоить паренька Поржавский. – И вообще, чтоб фестиваль – так фестиваль... Палатки торговые. Шашлык для народа. Скоморохов опять же...

– Мы бы предложили сделать ставку на известных артистов как продолжателей традиции народного пения, – ухватился за подсказку Иннокентий, – просто само по себе оно мало кому интересно, но если переосмыслить современное искусство... Правда, артистов не из первой когорты, там все давно расписано, а если и можно бы подвинуть, то на новый столичный фестиваль уже забронировали, перекупать дорого станет. Но вот тот же Шайба...

– А это кто? – поинтересовался министр внутренних дел, не сводя взгляда с экрана, где одна картинка сменялась другой, и на всех-то были румяные девицы, порой даже без багетов.

– Это очень модный рэпер. Он читает рэп...

– Логично.

– И весьма понятен молодежи как самой активной части населения. Если пригласить его и певицу Лелю...

– В целом состав можно согласовать, – поспешила заверить Василиса.

– Тогда потянутся и другие. И еще торговлю подтянуть, устроить конкурсы разные... Вот столб, например. Раньше на столб сапоги вешали. Или сарафан. Разное-всякое. И желающий мог вскарабкаться. Только сейчас за сарафаном не полезут. Можно пообещать сертификаты. Телефон там, планшет...

– Автомобиль, – встрепенулся придремавший было министр здравоохранения. – За автомобилем полезут...

– Еще переноска быков... Ну и в целом, там фермы рядом. Много. Можно конкурс устроить. Красоты. Среди скота... крупного рогатого.

– Ага, «Мисс Конюхи». Или «Мисс корова».

– Еще кулачные бои. Очень традиционная забава.

– Знаешь, – глаза министра внутренних дел подернулись дымкою воспоминаний, – а я бы съездил, пожалуй... В молодости мы на заречинцев знатно ходили. Стенка на стенку. Хорошее было время. Девки опять же. Девок организуйте!

– Не в этом смысле! – поспешил влезть глава министерства по связям с общественностью. – Речь идет о девушках в народных нарядах, чтобы соответствовали тематике праздника. Сарафаны там, венки, косы...

Министр внутренних дел глянул на лысую Василису и согласился:

– Да-да, косы тоже. Можно тоже конкурс устроить. На самую длинную и толстую косу! Типа «Девица-краса».

– И чучело сжечь! – подал голос министр образования, и щека его все-таки дернулась. – Как на Масленицу...

– Чье? – уточнил министр внутренних дел.

Задумались все.

– А на Масленицу чье жгут? – Министр сельского хозяйства даже привстал.

– Масленицы? – предположил Емельян.

– Зимы! – Прохор с укоризной поглядел на мальчишку.

– Чучело тоже можно организовать. – Василиса что-то черкала в своем блокнотике. – Если чучело Зимы является материальным воплощением негатива, с холодом связанного, то по аналогии и наше чучело будет представлять какое-то явление или человека, которого люди недолюбливают... можно местного.

– Боюсь, губернатор не слишком обрадуется, если его чучело сожгут на празднике, – Саволенко откинулся в кресле, – хотя... Да, народ бы оценил.

Обсуждение как-то вот и пошло.

Поржавский тайком даже пот со лба смахнул. Все же веял в зале незримый остальным призрак печального сусла. Так что «всероссийские люли» уже и злом-то не казались.

А и вправду.

Такое вот... чтоб с хороводами и для души... Правда, что-то подсказывало, что пара требуемых батальонов, которым надлежало незаметно превратиться в туристов, несколько сбивала общий романтизм настроя. И Поржавский, хлопнув в ладоши, прервал обсуждение всенародных конкурсов.

– Значит, так, – сказал он, – приступайте. Запрос на проведение фестиваля уже должен был появиться. С местными мы утрясем... в рамках поддержания культурного уровня регионов. Есть у нас такая программа?

– Будет, – бодро ответил министр культуры.

– Отлично. Пусть выделяют место. Только чтоб быстро. А чтобы быстро, скажите, что сроки горят. Не уложатся – бюджет будет признан неизрасходованным. – А ни один чиновник в здравом уме и твердой памяти подобного не допустит. – И чтоб к завтрему у нас люлело со всех экранов с призывами...

– К завтрему? – Василиса хлопнула нарощенными ресницами.

– Будет, – Емельян был настроен куда как решительней, – сейчас сбацаем ролик, быстренько нарезку... на телевидение тоже, а по сети завирусим. Пустим слух, скажем, что сам государь в народ пошел... Ну его ж давно не видели, вот... Накинем интриги... типа, почему так срочно... что указание свыше народ развлекать... можно добавить пару теорий глобального заговора. Что, типа, замещая праздники иноземными, тайное мировое правительство пытается лишить нас исторической памяти и отнять дедовы...

Его пальчики застучали по клавиатуре, записывая идеи.

– Может, – наклонился к уху Пахом, – его того... изолируем? Какой-то больно умный...

– Не стоит. – Поржавский покачал головой. – Кто в такую ерунду поверит-то...

– ...и потому долг общества всячески способствовать возвращению к истокам.

Поржавский прикрыл глаза.

– Извините, – робкий голос вывел из полудремы. – Возможно, это не совсем то, чего вы хотели... – Иннокентий выглядел смущенным, – но могу предложить услуги для создания легенды.

– Какой? – Поржавский не сразу сообразил, о чем речь.

Бросил взгляд, убеждаясь, что совещание идет весьма бодро, и блокнот Василисы пополняется идеями, которые министры высказывали с немалой радостью, и снова посмотрел на Иннокентия.

– Вы говорили про туристов... Как понимаю, необходимо сделать так, чтобы прибывшие туристы не выделялись среди обычного населения? Но, как правило, если речь идет о сработавшейся группе... специалистов, особенно узкого профиля... то их единство не скрыть. А туристы – люди разобщенные, и несоответствие будет бросаться в глаза.

– И что предлагаешь?

А мальчишка дело говорит, пожалуй.

– Так... сменить легенду. Прибывать малыми группами, но объединенными... скажем, объединения по интересам. – Вопрос: императорскую гвардию можно считать объединением по интересам? – Есть разные творческие. Близкой тематики... И даже можно заявить выступления... Один момент. – Он что-то ткнул в телефончике. – Хор мальчиков-семинаристов... – Саволенко, прислушивавшийся к разговору, крякнул, верно, прикинув, сколь гвардейцы обрадуются. – Или вот «Богатыри-затейники». Силачи, они вроде как с гирями фокусы показывают. А еще подходящее «Веселые колокольчики». Это звонари. Они в колокола бить умеют...

– Близко, – оценил Саволенко. – Наши только в бубны, но по дороге переучатся. А кто не захочет в колокольчики, тот в дояры пойдет.

Глава 5

О мыслях девичьих, разговорах и перспективах прикладного коноплеводства

Бирюзовые стебли конопли тянулись к небесам, и Василиса, запрокинув голову, смотрела на них с престранной задумчивостью. Пожалуй, с большею она смотрела только на бумаги, что сжимала в руках. Так и стояли.

То на коноплю. То на бумаги.

Позевывала Анна Дивнова. Маруся снова чувствовала себя несчастной, словно с эльфийским нарядом, который пришлось оставить дома, ушла и радость. А беспокойство вернулось. И не только к ней. Таська тоже выглядела не столько сонной, сколько нервозной. Она пританцовывала, то и дело оборачиваясь, будто ожидая чего-то этакого.

А коровы, добравшиеся до поля, – кажется, с прошлого раза оно подросло и слегка раскинулось, – беспокойства не испытывали, бродили меж высоких стеблей, иногда срывая веточку-другую.

– Красиво, однако, – сказала Василиса. – Значит... на косметику?

– Да. – Аннушка стряхнула сонливость. – Я думала, Бер шутит. Тут, если все сжать и на масло...

Конопля возмущенно зашумела.

– Но все не получится?

– Да, – согласилась Маруся, пытаясь понять, откуда взялось это чувство тревоги. Иррациональное такое, но усиливающееся с каждым мгновеньем. Будто... будто приближалось нечто донельзя недоброе. – Она будет против.

– Понимаю. Она чудесная.

– Хочешь – покорми. Силой.

Анна сделала осторожный шажок к полю и, вытянув руку, выкатила на ладонь зеленый шар силы. Конопля разглядывала его, но брать не спешила.

– Извини, – сказала Анна. – Я ведь думала, ты просто растение, а не вот...

Листики качнулись, и стебель наклонился.

– Ты... – Василиса подавила зевок, – разбирайся тут дальше.

– Я?!

– Марусь, ну ты же поле вырастила.

– Не я. Это случайно получилось!

– Хорошо получилось. – Мама Василиса улыбнулась. – Очень даже хорошо, просто замечательно. Но раз начала дела, тебе и доводить до итога. Какого-нибудь. Я пойду сыры проверю. И Петрович говорил, что крыша в третьем коровнике прохудилась. Еще с силосом надо думать, да и так, по мелочи. А ты вот тут дальше. Договоры, обязательства... Не мне тебя учить.

– А...

– Маруся, – мама Василиса коснулась руки, ободряя и успокаивая, – это твое дело. Не отдавай его. Незачем. Да и вы девочки молодые, скорее друг друга поймете. А мне и вправду надо с Петровичем перемолвится. И с остальными. Как-то...

– Неспокойно? – выдала Таська.

– Именно. Близится что-то...

– Тебя тянет?

– Не сказать, что сильно, но оно вообще молчать должно бы. А тут... Так что да, могу уйти. Хотя... не знаю. Просто чувство такое, что скоро все решится. А потому надо разобраться с вашими гостями.

– Они хорошие, – подала голос Таська, и Анна кивнула, добавив:

– Бестолковые только. Но это пройдет, как папа говорит. Мне бы тут еще ролик снять... – Конопля наклонилась, и листики ее накрыли шар силы. А потом скользнули по руке, оплетая, потянули к полю. – А она меня... ой, щекотно! Слушай, а если мы договоримся? Я тебе силы, а ты мне... – Анна сделала шаг, другой...

– Она ее точно не сожрет? – глядя вслед, поинтересовалась Таська.

– Да не должна, думаю. Вроде бы такая... забавная. Степка еще бегает?

– Бегает.

– И дурак.

– А ты?

– Я дура?!

– Не в том смысле. – Таська погладила дотянувшийся до нее лист. – Вчера Иван начудил?

– Это точно...

– Злишься?

– Не знаю. Наверное, надо... или не надо? Не получается. Ему сейчас и так плохо. Да и наряды эти, помолвки. Как-то не всерьез. Наверное... наряды надели, и теперь я что, невеста?

– Полагаю, если сама того захочешь.

– А ты?

– А мне пока никто в невесты не предлагал.

– Но хочешь?

Таська ответила не сразу. Она смотрела на расстилавшееся от горизонта до горизонта голубое поле. И где-то в нем скрывались что коровы – молоко их и вправду приобрело голубую окраску, что Анна Дивнова. Правда, заволноваться Маруся не успела, потому как из конопляных глубин донесся голос.

Приятный. И пела Анна красиво.

И... ревность? Опять? Или старые страхи, что она, Маруся, так не умеет? И не только петь. Анна вон в университете училась. И учится. А Маруся? И не надо говорить, что это не имеет значения. Пока любовь, если она есть, может, и не имеет. Но дальше-то?..

– Судя по выражению лица, ты себе опять что-то придумала.

Вот Таська спокойна, Яшку за ухом чешет, а тот блаженно жмурится и коноплю жует.

– Ты не боишься?.. – спросила Маруся.

– Чего?

– Того... Что она вот такая... такая...

– Красивая?

– И красивая. И умная. И блог ведет.

– И ты заведи.

– А если не получится? Точно не получится! О чем мне рассказывать? О коровах?

– Хоть бы и о коровах. – Таська приобняла Яшку, который прислушивался к разговору, не забывая жевать. – А что? Коровы у нас красивые. Куда там городским!

– В городе коров нет!

– Тем более интересно будет.

– Тась, мне тебя огреть хочется. Чем-нибудь.

– Взаимно.

– А меня-то за что?

Яшка мукнул и высвободился из Таськиных объятий, чтобы ухватить тонкий колосок конопли. Рядом вынырнула Клубничка, которая тоже жевала, со значением на Яшку поглядывая.

– Тебя – за вечное уныние! Вроде ж отпустило уже. Вчера.

– Просто в голову лезет... Пока мы тут, ладно... тут для них все необычно, экзотика. А потом-то? Со временем любое необычное становится обыкновенным. Привыкнут они к коровам. И к конопле. И к остальному. И к нам привыкнут. И поймут, что мы... ну... Вот ни у тебя, ни у меня образования высшего нет!

– Раньше тебя это не сильно печалило.

– Раньше из меня не пытались эльфийскую принцессу сотворить.

– Аргумент, – согласилась Таська. – Ну а что тебе мешает пойти учиться? Скажем, со следующего года. Или позже? Хотя я не уверена, что эльфийские принцессы учатся в универах, но у нас всегда есть у кого уточнить.

– Я уже...

– Старая?

– Таська, прекрати!

– Не-а... – Таська сорвала травинку. – Дурная, это да. А еще слишком ответственная и унылая. Посмотри на это иначе. Голова на месте. Руки-ноги тоже. Если... если и вправду сможем как-то с долгами рассчитаться, почему бы и не поучиться? И блогером... Хочешь – пробуй. Пытайся. Кто тебе запретит, кроме тебя самой? – Пение стихло. – Твоя беда в том, Марусь, что ты слишком серьезно ко всему относишься. – Таська обняла ее.

– Наверное...

– Ты просто привыкла тащить все на себе, как мама Вася... Хочешь еще медовухи?

– А разве осталась?

– Ну если места знать...

Таська определенно знала.

– Девочки! – Анна выползла из конопляного поля, и глаза ее горели. – Эта ваша конопля такое чудо! Мы с ней договорились!

– Слушай, – шепнула Таська на ухо. – Может, Ванька ошибается? Ну... что она просто...

– Я буду делиться с ней силой, а она будет создавать отдельные побеги для переработки! Сверхконцентрированные масла. – И веточку протянула темно-темно-синюю, почти черную. – Их, правда, нужно будет вручную собирать. Но масла... – Дивнова чуть сдавила, и на изломе веточки просочились синие капли. – Ой! Надо в пробирку... А что вручную, это даже хорошо, ручной труд ценится. – Анна бросилась к своему чемодану, с которым на поле и пришла. Надо сказать, розовый чемодан на колесиках как-то слабо увязывался с его содержимым: коробки, какие-то артефакты, склянки. И колбочки, в одну из которых Дивнова бережно упрятала веточку. – А еще можно будет организовать ретрит! Дня на два или три. Представляете? Полная перезагрузка на конопляном поле... – Она счастливо зажмурилась. – Да подписчицы у меня в очередь выстроятся! Не бесплатно, само собой. Но надо показать... Слушайте, а вы не против, если я вас сниму? Вдвоем...

– Не против! – крикнула Таська раньше, чем Маруся рот открыла. – Можешь прямо сейчас! Что? Ты ж сама хотела в блогеры... Ань, тут Маруся решила тоже в блогеры податься. О сельской жизни снимать. Про коров там...

– Класс!

Восторг Дивновой явно был не совсем естественного происхождения. То ли от медовухи еще не отпустило, то ли все-таки конопля виновата.

Маруся подозрительно поглядела на поле, но конопля старательно делала вид, что она тут совершенно ни при чем.

– Слушайте, а это будет в тренде! Главное... Я тебе потом помогу, если хочешь. И на канале прорекламирую твой...

– Я не...

– Она просто стесняется!

В руках Дивновой появилась длинная палка и телефон.

– Работаем!

– Я не причесана! – Маруся попыталась спрятаться, но Дивнова каким-то удивительным образом уже оказалась рядом.

– Улыбайся! – скомандовала, приобняв Марусю. – Привет, дорогие подписчики! Вы, наверное, думаете, что я страдаю от разбитого сердца и предательства? И даже, может, надеетесь, что все-то наладится и я прощу? Но нет! Никого прощать я не собираюсь, а вместо этого начинаю новый проект! Я уехала! В деревню! – Вот как в одном человеке столько радости вмещается с восторгом вкупе?! И главное, чем восторгается-то? – Это совершенно удивительная деревня! Потому что здесь у меня... Кстати, знакомьтесь! Это Маруся... Маруся, помаши подписчикам ручкой! – Маруся помахала, ощущая, что не так уж и горит желанием канал завести. Она уже завела пару сотен коров, куда ей канал? – И Анастасия! А еще у нас...

– М-му... – На плечо Марусе легла коровья голова.

– Коровки! – воскликнула Дивнова, Марусю отпустив, чтобы развернуться. – И не просто коровки! Эти удивительные красавицы – самые настоящие эльфийские коровы. А за ними... да-да, вы не ошиблись! Это она! Кто бы мог знать, что в наших широтах можно отыскать такое чудо!

Маруся сделала робкий шажок в сторону.

Не тут-то было.

– Маруся, расскажи, как вы решились посадить эльфийскую коноплю?!

И телефоном в самое лицо, которое точно перекосило, хотя Маруся честно пыталась удержать дружелюбное выражение.

– Просто получилось... Поле случайно распахали. По ошибке. И нужно было чем-то засеять. А на чердаке мешочек нашелся с семенами. И вот... – Она развела руками.

– И вот, мои красавицы, – подхватила Дивнова, снова крутанувшись, – у нас с вами открываются удивительнейшие возможности! Да-да, я уже начала работу! И в скором времени представлю вашему вниманию лимитированный выпуск своей косметики с добавлением масла эльфийской конопли! Думаю, все знают, что это...

Маруся не знала, но слушать не рискнула. Мало ли, вдруг опять о чем спросят.

А она лучше в стороночку. Аккуратненько. Шажок за шажком.

– ...совершенно уникальный шанс! Не переработанное масло третьего отжима, а настоящий сырец со сверхконцентрированным составом. Боже, да тут сам воздух насыщен! – И выдохнуть. – Конечно, пока я провожу анализ сырья, но уже вижу, что свойства... – Нет, ну как можно вещать про анализ сырья с таким вдохновенным лицом? – А еще у меня есть идея организовать небольшой ретрит...

– Что это такое вообще? – шепотом поинтересовалась Таська, совершая аналогичный Марусиному стратегический маневр.

– Понятия не имею, – так же тихо ответила Маруся.

– ...представьте себе: рассвет над конопляным полем.

– Прям классика живописи.

– Первозданная красота природы, ее энергетика, не испорченная флюидами мегаполиса. Вам не передать! Меня просто переполняют вибрации, я чувствую, как тело мое преобразуется. А еще свежий воздух. И фермерские продукты исключительного качества. А главное, девочки, вы бы видели, какие здесь оборотни водятся! Я прям ошалела, когда встретила...

– Сдается мне, что и они ошалеют, когда эти ее девочки попрут любоваться красотами природы. – Таська вытащила из кармана горсть семечек. – Будешь?

– Они у тебя когда-нибудь закончатся?

– Шутишь? Зря я в прошлом году с тыквами возилась, что ли.

– ...он, правда, сбежал. Но ничего, я его обязательно отыщу. От Анны Дивной так просто не спрячешься. Нет, вы не подумайте, просто мне нужно убедиться, что с ним все в порядке. Там такая история приключилась!.. Но о ней в другой раз расскажу... Не забывайте заглядывать на мой канал.

– А Аленка переживала, что они не женятся никогда. – Шелуху от семечек Таська скармливала конопле, которая выбралась далеко за пределы поля, напрочь игнорируя факт, что растения ходить не могут.

– А мы пока прощаемся! Девочки! – Перед лицом столь стремительно появилась камера, что Маруся едва семечкой не подавилась. – Помашите подписчикам ручкой! – Она помахала. – А вы ставьте лайки и подписывайтесь! Впереди у нас много интересного! – И выключила.

– Ты... – Таська сглотнула, – предупреждай, когда...

– Когда предупреждаешь, – Анна отцепила телефон от палки, – не то. Реакция неестественная. Это раньше в моде были постановочные съемки. Теперь ими все наелись и ценят именно чистые эмоции. – Маруся икнула и порадовалась, что ее уже не снимают, потому как эти эмоции были слишком уж чистыми. – Так... сети нет. А где тут у вас интернет?

Маруся с Таськой переглянулись и честно ответили:

– На сосне!

А Маруся добавила:

– Тут недалеко...

Глава 6,

в которой строятся брачные планы и пробуждается древнее зло

Павел Кошкин осторожно приоткрыл дверь, убеждаясь, что в приемной пусто. Разве что пахло цветами, духами и чем-то еще пугающе-женским. Секретарь вперил взгляд в компьютер, не замечая, что левый глаз его подергивается.

Из-за уха выглядывал зеленый листок.

– Тихо? – осведомился Кошкин шепотом.

– Тихо, – так же прошептал секретарь, покраснел и признался: – Я дверь запер. Повесил табличку, что отбыли в министерство.

А это мысль. Только не про министерство, а куда-нибудь подальше.

Скажем, на Сахалин. На Сахалине точно не достанут. Главное, причину придумать поуважительней, чтоб месяц-другой не возвращаться. А лучше и подольше.

Полгода. Глядишь, за полгода страсти поулягутся.

– Слушай, а на Сахалине никаких бедствий не предвидится? – уточнил у секретаря, который то и дело нос почесывал. – Ты вообще как?

– Нормально. Но... какие-то они пугающие, – признался он. – И нет, на Сахалине все спокойно. Да и в целом...

– Леса не горят?

– Увы.

– И наводнений нет?

– Было одно, но ликвидировано силами рода Никольских.

– Водники?

– Ага, у них там младший на отработке. А с таежными пожарами объединенные силы Кроневых и Ласточкиных справились. У них, к слову, свадьба намечается.

– У кого с кем? Хотя какая разница... – Кошкин вздохнул. – А на Севере как? Крайнем?

На Крайнем Севере его точно не достанут.

– Там... пришло сообщение о появлении нового воплощения могучей и великой Ахха-Дару, укротившей проклятого зверя, который оказался на самом деле шаманом, чей дух многие годы плутал в небытии и утратил... В общем, отныне все шаманы повинуются ей. И в знак почтения обязуются соблюдать законы Российской империи.

Это Кошкин как-то пропустил. Хотя законы – не по его ведомству.

– Тоже выпускница?

– Да. Анна... сейчас найду... Какая-то там история вышла, вроде бы шаман ее похитил.

На свою голову.

Все беды от баб, точно. Похитишь такую вот в жены, а она раз – и воплощение могучей... и в рог согнет под свои прихоти. А еще говорят, женись, без жены жизни нет. В том и дело, что и с женой ее не будет.

– У тебя листик за ухом, – проворчал Кошкин.

– Извините. – Секретарь лист вытащил. – Это... одна особа очень желала вас видеть. А я не пустил.

– И она оскорбилась и огрела тебя букетом.

– Альстромерии мягкие... С розами сложнее. Я просто не ожидал нападения, вот и...

– Это ты зря, от девиц всякого ожидать можно. И чего они вдруг, а? Столько лет жил спокойно.

Нет, на балах Кошкину приходилось играть роль – беседу поддерживать, танцевать, хотя он и предпочитал дам замужних и степенных, а потому относительно безопасных. А от частных визитов отговаривался занятостью. Обычно хватало.

– Если позволите... утром эльфийское посольство сообщило о помолвке вашего племянника и открыто признало его принадлежность к правящему дому.

Ванька... Опять от него проблемы.

– Будто до этого не знали, – буркнул Кошкин, устраиваясь в кресле. – Никогда ж никто не скрывал.

Просто как-то оно... в российских документах эльфийские имена смотрятся странновато, да и звучат тоже. А уж в родословной тамошней только эльфы разобраться и способны. Они-то до сего дня благоразумно держались в стороне. Тут же...

Зазвонивший телефон заставил нервно вздрогнуть, потому как с утра на него звонили люди, с которыми Кошкин вроде бы и был знаком, но не так уж хорошо. И главное, все эти люди как один преисполнились вдруг желанием знакомство продолжить и поскорее. И оттого понеслись приглашать на какие-то именины, семейные ужины, охоты...

Чтоб их.

– Да? – осторожно произнес Кошкин, поскольку номер не определялся. – Слушаю.

– Павел? – прожурчал мягкий женский голос, заставив вытянуться.

И только потом Кошкин сообразил, что обладательница сего голоса находится очень далеко и вовсе в последние лет тридцать не покидала пределов Предвечного леса.

– Доброго утра. – Кошкин попытался сглотнуть. Во рту было сухо. – Несказанно счастлив слышать...

– Верю, – перебила его владычица, что вовсе было ей несвойственно. – Прости, что беспокою тебя, однако дело тонкое.

Кошкин отступил к кабинету и дверь за собой притворил. Не то чтобы опасался подслушивания, просто...

– Если вы о снимках тех, то эту девушку я впервые вижу.

– Славная девушка. Мы счастливы, что Ива-эн, – в ее произношении имя Ваньки звучало несколько странно, – сделал свой выбор душой.

– А как вы это поняли?

– Платье расцвело.

– А не должно было?

Вообще-то, Кошкин к платью не приглядывался, лишь к девице, отметивши неестественную гримасу ее и общую напряженность что позы, что взора, будто она сама не понимала, где находится и что делает.

Тихий смех был ответом.

– Соединение мужского и женского начал дает новую жизнь. Но какова она будет, зависит от каждого. Мужчина дает силу. Женщина принимает.

– И расцветают цветы. Извините.

Кошкин почувствовал, как краснеют уши, потому что вышло донельзя пошло, но еще пошлее то, что было у него в голове. Хорошо, что владычица в нее заглянуть неспособна. Наверное.

Стало еще неудобнее, потому как вдруг да способна.

– Именно. – Она рассмеялась. – В данном случае цветы... цветы хрупки и капризны. Они расцветают, когда соединяются силы двух душ. И принимают друг друга. – Интересно, а Ванька знал? Что-то подсказывало, что нет. – Это знак для всех, что двое нашли друг друга. Для моего народа это важное событие.

– Но звоните вы не поэтому?

– Нет. Я видела сон...

Скажи это любая другая женщина, кроме, пожалуй, матушки, Кошкин закатил бы очи и мысленно прикинул, сколько времени придется потратить на выслушивание подробностей этого самого сна.

– Нехороший.

– Ты всегда был понятлив... Нехороший. Темный. Я проснулась и призвала вельву. Мы вместе раскидывали кости...

И лучше не уточнять, чьи именно.

Точнее, Кошкин точно знал, что человеческие среди тех костей тоже есть. И что вельва, белоглазая старуха с лицом молодой девушки, это не просто так.

Случилось встретить один раз. Хватило. На всю жизнь хватило.

И голос ее, сухой, шелестящий, словно во рту ее живет осенний ветер, он запомнил. И то, что было сказано этим голосом.

Его передернуло.

– Знаю, ты ее боишься.

– Опасаюсь.

– Я тоже, – призналась владычица. – Но она умеет слышать нити мира.

– И что она сказала?

А глаза у вельвы действительно белые. Не глаза – мраморные шарики, которые кто-то в глазницы вставил. И длинные ресницы прикрывают их, защищая людей от взгляда.

– Сказала, что наступает время сделать выбор. Что вот-вот пробудится древнее зло.

Древнее зло?

Пожалуй, древнее зло вполне можно было считать катастрофой, предотвращение которой требовало непосредственного участия Кошкина.

– А где оно пробудится?

– В Подкозельске.

Подкозельское древнее зло звучало уже не так зловеще, но... Там же Ванька! И девица эта. И Волотов. Твою ж...

– Не спеши, – расстояние не мешало владычице тонко чувствовать собеседника, – это дело небыстрое.

Надо поднимать бригады.

Устанавливать оцепление.

– И суеты не будет. Вельва сказала, что там твоя судьба. И твоя развилка. Добавила, что ты поймешь. – Понял. Куда уж понятнее. – И что мир сам собирает тех, кто нужен... – А это уже не совсем понял. – И что не надо тащить с собою всех.

– А кого надо?

– Извини. Даже я не всегда ее понимаю. Она сказала, что те, кто должен быть, придут, ибо такова судьба. А дальше зависит от вас. Передай Ивану, что я рада за него...

– Передам, – пообещал Кошкин.

– Ах да, вельва еще просила передать, что тебе стоит преодолеть свой страх перед женщинами.

Страх? Да Кошкин не боится! У него женщины были... разные... всякие... но не те, о которых в обществе говорить принято. Да и романы приключались. Иногда. Раньше. Но с теми, которые разные и всякие, как-то оно проще.

И не из-за страха. Это такая... концепция у него. Жизнеопределяющая и женскоотсутствующая. А бояться... И нисколько он не боится. Вот.

Владычица снова рассмеялась, пожелала удачи и отключилась.

Тогда-то Кошкин и выдохнул, честно говоря, с облегчением. Все же не для человеческой психики такое общение. С другой стороны...

Секретарь расставлял хризантемы в вазе.

– Я уезжаю, – сказал Кошкин, раздумывая, что с парнем дальше делать.

С одной стороны, он Павлу никто, если по крови. С другой... не удержится ведь, если Кошкина не станет. А мальчишка хороший. Толковый.

– Когда вернетесь?

– Без понятия.

Надо будет Чесменову черкнуть... когда найдется. Или лучше Поржавскому? Тот жаловался, что адекватных людей тяжело найти. Вот и присмотрит. А Чесменов обойдется, потому что сам виноват.

И вообще сволочь он.

– Я с Поржавским переговорю... – Владычица не требовала сохранения тайны, так что доложить надобно. – Пока не вернусь, перейдешь в его подчинение. Ясно? Вот и ладно.

Поверят ли?

Хотя... Поржавский разумен. И знает, что с некоторыми вещами эльфы не шутят. У них в принципе чувство юмора своеобразное и на древнее зло не распространяется.

В коридоре Кошкин столкнулся с парочкой девиц, которые делали вид, что прогуливаются. Судя по сосредоточенности на лицах, прогуливались они довольно давно.

Туда-сюда. Сюда-туда.

Весь ковер истоптали и каблуками истыкали. А имущество-то казенное.

– Здравствуйте! – воскликнули девицы одновременно. И друг друга одарили недобрыми взглядами. – А мы тут... заблудились! – И снова одновременно.

– Сочувствую.

– Вы нас не проводите? К выходу. – Та, что с блондинистыми кучеряшками, не дожидаясь ответа, подхватила Кошкина под правую руку.

– А то тут такой лабиринт! – присоединилась брюнетка с короткой стрижкой и повисла на левой, чтоб Кошкин точно сбежать не мог.

– Звягин! – крикнул он. Из кабинета выглянул секретарь, Кошкин же с немалым трудом отцепил от себя нежные женские коготочки. – Проводи барышень к выходу. Заблудились они.

– Но... – Блондинка приоткрыла ротик.

– Мы думали...

– Вы нас...

– Спасете.

– Вас спасет Звягин. Очень перспективный молодой человек. – Кошкин подтолкнул девиц к секретарю, воззрившемуся на оных с ужасом. – А мне некогда, там древнее зло пробуждается. Надо ехать...

– Зачем? – поинтересовались обе.

– Доброго утра пожелать! – рявкнул Кошкин и сбежал.

Это не трусость. Это стратегический маневр.

Евгений Сумароков отложил телефон и задумался. Нет, сомнений у него не было, Инга не стала бы беспокоить по пустякам. Скорее уж тот факт, что она позвонила, заставлял хмуриться.

Да и самому было неспокойно. И теперь это неспокойствие уже нельзя было объяснить волнением за сына, хотя...

Евгений нажал кнопку, блокируя дверь в кабинет. С той стороны над нею вспыхнет красный огонь артефакта, предупреждая, что не стоит беспокоить главу рода; и пара защитных экранируют жилое крыло особняка.

А здесь... Сила смерти отозвалась, расползлась полупрозрачным покрывалом.

Стянув туфли и ослабив галстук, Евгений улегся на ковре. Прикрыл глаза и руки на груди сложил. Если бы кто вошел в кабинет, пожалуй, принял бы за покойника и самого Сумарокова. И нельзя сказать, что сильно ошибся бы. Нет, Сумароков определенно дышал. И сердце его, пусть медленно, но билось в груди. Однако сила, которой его то ли наградили, то ли прокляли, тоже оказывала влияние на тело.

Теперь эта сила поднималась, расползалась и, закручиваясь тонкими спиралями, уходила вверх, туда, где обретались мертвые ветра. Дыхание их обожгло холодом, но Сумароков выдержал и его, и страх. Надо же, сколько раз случалось сюда подниматься, а страх никуда не делся.

Но, как и много лет тому, Сумароков с ним справился. Сотворенный им Черный феникс расправил крылья, и внизу, в особняке, кто-то поежился от холода. Со звоном оборвалась струна гитары в домике для прислуги, и люди замолчали. Пусть они были неспособны увидеть, но все равно чувствовали.

Пускай.

Феникс сделал круг, еще один, а затем, взмахнув крылами, в перья которых вплелся мертвый ветер, направился к северу.

Расстояние на грани возможного, да и увидит Сумароков не так и много...

Достаточно.

Сперва он ощутил поток силы, поднимающийся от земель. Вполне сформированный, а главное, с горьким привкусом оборванных до срока жизней. И уже одно это заставило феникса закричать и взмахнуть крылами, уклоняясь... от тьмы?

Той самой? Той, что когда-то едва не уничтожила сам род? Той, что...

Сумароков ощутил, как до предела натянулись нити, удерживающие его сознание в фениксе, и как сам феникс рвется, желая поглотить всю силу.

Такую близкую. Сладкую. Ничью.

И резким усилием воли развернул птицу. Бегство? Пожалуй...

Он очнулся в своем кабинете на полу, тяжко дышащий. А когда сел, понял, что все куда хуже. Из носа пошла кровь, сердце в груди колотилось слишком уж живо, всполошенно, и сил подняться не было.

А еще тянуло туда. Звало окунуться в темные потоки, обрести настоящую силу, а не эти огрызки, которые оставили Сумароковым. И тьма нашептывала, что вот оно, истинное величие...

– Хрен тебе. – Сумароков вытер нос рукавом и все-таки поднялся.

Отключил защиту. И рубашку, стянув, сунул в мусорное ведро, благо в кабинете запас имелся.

От жены, конечно, не скроется. Хотя... он и не собирался.

Просто... вид крови раздражал напоминанием его, Сумарокова, слабости.

– Галина? – Ему не надо было оборачиваться, чтобы узнать, кто вошел. Главное, дышать стало легче, и тьма внутри угомонилась разом. Сила? Истинная?.. Да какой в ней смысл, когда разделить ее не с кем. – Галочка, мне нужно будет уехать.

– Вот опять ты... Дай сюда. – Она приложила к носу платок. – Далеко?

– Не очень, но...

– Опасно?

– Да.

– Но ты все равно поедешь?

Он вздохнул. Как объяснить... Надо.

Он должен там быть. И подтвердить, что род Сумароковых все еще держится выбранной стороны.

– Только постарайся недолго. И девочка волнуется... Что-то с братом. Пропал, кажется... И эти, из имперской безопасности, ничего не говорят.

– Разберусь, – пообещал Сумароков, – со всем разберусь. Ты Инге позвони...

– Что-то с нею?

– С Волотовым.

– Ты поэтому...

Пусть Инга и не была родной по крови, но Сумароков считал ее дочерью. Да и не только в падчерице дело. Дело во всех них. В Левке. В брате. В Галине... и в Инге тоже. И в той напуганной девочке, которая так и не поняла, чего ей ждать. Во многих, связанных с родом Сумароковых. И он не позволит кому-то снова столкнуть род во тьму. Не теперь, когда они познали, что такое свет. И Сумароков мягко поцеловал жену.

Глава7,

где случается первая битва со злом и рассказывается о пользе альтернативных причесок

– ...заготовка идет. В целом-то неплохо, – Петрович, забравшись на лестницу, обозревал окрестные поля, – но могло бы и получше. Косилка третья из строя вышла, а Сабуров говорит, что и пятая на ладан дышит. Поправить поправят, но как бы до конца сезона дотянуть. Ямы силосные опять же надо бы новые, чтоб еще пару-тройку...

Петрович махнул рукой, как вдруг раздался протяжный низкий звук сирены, перебивая беседу о перспективах сельского хозяйства в отдельно взятом хозяйстве. И Черномор, вполне искренне заслушавшийся, вздрогнул.

– Чтоб вас всех, ироды! Какая падла притащила?!

Надо было ящики проверять. И сумки. И все-то...

– Дядько, – рядом нарисовался Васька Амелькин, – там это... машины прут! Чужие. И Найденов говорит, нагло так.

– Ну так пусть предупредительный даст! – рявкнул Черномор, силясь заглушить рев сирены. – И заткните уже, а то коровы доится перестанут!

Не хватало.

Задание, чтоб его...

Сердце кольнуло недобрым предчувствием. Найденов, конечно, парень сильный и с головой в целом дружит, особенно когда трезвый. Но на посту один, да и отправлен был скорее в наказание, чем из действительной необходимости дорогу контролировать.

Там же ж ремонт. И яма.

– Давай, собирай наших. – Черномор оглянулся. – Будешь тут за порядком приглядывать. Транспорт бы... – Не на школьном же автобусе переться.

– Найдем. – Петрович соображал быстро. – Давай... Так, ты, как тебя... ай, неважно. Девочек найди, они на конопляное поле пошли. Пусть возвращаются. И сопровождение дай, а то ведь станется с этих падл...

Речь его прервал глухой звук взрыва.

– Найденов! – возопил Черноморенко к небесам.

Машина дымилась в отдалении, перегородив собой дорогу, на которой образовалась характерного вида воронка. Сам автомобиль, судя по внешнему виду, уцелел исключительно благодаря защите. Правда, артефакторные щиты просели, но хотя бы трупы не видать.

За трупы всегда муторно отчитываться.

– Найденов! – Черномор только и вздохнул. – Я ж велел предупредительным...

– Так это, – Найденов обнимал трубу гранатомета, – думаете, не поняли?

Поняли.

И остальные машины, коих десяток набрался, убрались из зоны досягаемости. Ну это они так думают.

– Ишь ты... «Вепри», – Петрович сплюнул, – живы еще, паскуды...

Живы. Пока, во всяком случае.

И Черноморенко тоже интересно, кто этакую падаль сюда притащил. А главное, с чего это наемнички так осмелели.

Вона, стоят... Переговариваются.

– Пойдем, что ли. – Черноморенко отер лысину платочком и подумал, что вид у него не больно подходящий для переговоров.

Шорты. Рубашка с пальмами. Жена сама выбирала и утверждала, что очень она Черноморенко идет. Что прямо настраивает на мысли о грядущей пенсии и отдыхе дачном. Чем и внушила к рубашке некоторую подспудную неприязнь. А потому, верно, и вытащил ее Черноморенко для маскировки и работы в коровнике.

А тут переговоры. Ну кто ж знал?

– Пойдем, – согласился Петрович. – И Рапунцеля своего бери...

– Я Мишка!

– Разговорчики! – рявкнул Черноморенко. – Гранатомет Захарке отдай... на всякий случай. В общем так, Найденов, твоя задача – мордой торговать.

– Чего?

– Стоять за спиной и не маячить, но фактом присутствия осложнять потенциальному противнику возможные маневры. – Петрович ткнул пальцем в сторону машин.

Пара джипов из военных, уж больно вид характерный. И не нашинские. Штаты? Похоже на то... А вот тот, дальний, типа командный.

И всякое паркетное фуфло, которое блестит красиво, но защита дерьмовая.

Так-то и с военных артефакторику снимать положено, когда в гражданские руки переходит, но что-то подсказывало, что взамен снятой «Вепри» другую поставили, собственного производства, иначе машинка попадания Мишкиного не выдержала бы.

А Черноморенко заприметили.

Вона, тоже троица идет.

– Надо же, какие люди. – Черноморенко ощутил прилив сил и желания набить морду. Одну конкретную лощеную морду, принадлежавшую бывшему подданному Российской империи, а ныне гражданину Соединенных Штатов. – И какими ветрами в наши-то широты занесло, Алексин?

– Черномор. – У Алексина щека дернулась. Левая. Но улыбнулся, демонстрируя белизну и ровность протеза. – Боюсь спросить, а ты что в этой дыре делаешь?

– Так, к другу приехал, – Черноморенко приобнял Петровича, – и ребяток своих привез вон, дай, думаю, отпуск проведем на свежем воздухе. Чтоб эта... сельская идиллия. Коровки, молочко. Детям молочко очень полезно.

У Алексина и правая щека дернулась.

И нос пощупал, вспомнив небось, как тот в последний раз хрустнул. Эх, надо было добить, но...

– А ты?

– А я заказ получил. Официальный, – поспешил заверить Алексин. – Бумаги все имеются. Пропустишь? – Черноморенко молча скрутил кукиш. – Не знаю, что тебе пообещал твой наниматель, но мой заплатит больше. Он весьма щедр и умеет ценить по-настоящему сильных людей. Слышал, у тебя неприятности. Думал, врут, но теперь вижу, что нет... В отставку отправили? Или в бессрочный отпуск? Ты никогда не умел ладить с людьми, Черномор.

– Может, и так. Но оно-то не мои проблемы.

– Пока. Пока не твои... Но вот эти земли... по факту они принадлежат моему нанимателю. И он желает их контролировать.

– С хера ли?

– Контролировать?

– С хера ли твой наниматель решил, что эти земли ему принадлежат?

– Есть судебное постановление. И предписание. Мы просто собираемся наложить арест. Проследить, чтобы должник не вывез имущество... – Алексин запнулся. – В конце концов, закон на нашей стороне! И сила! – Про силу он как-то неуверенно сказал.

– Знаешь его? – поинтересовался Петрович, до того молчавший.

– Да случалось пересекаться. Еще та погань. Я ему нос сломал. И зубы выбил. – Алексин сделал шаг назад. – Погоди. – Черномор ухватил его за грудки, подтянул к себе и мягко так, ласково похлопал по плечу. – Ты, конечно, урод, и в морду тебе дать страсть до чего охота... – Он сбил пылинку. – Но я человек разумный. Без повода никого не трогаю. Так что не давай мне повода. Собирай своих засранцев и вали... пока можешь.

– Это ты, Черноморенко, – Алексин аж покраснел, – сам собирай... выблядков своих...

Это он зря. Хорошие ребята.

Бестолковые только, но это от неприкаянности и избытка дури.

– Ты не представляешь, с какой силой вы связались! Думаешь, это все? Тут ведь не только мы... тут ведь...

– Значит, и поляжете не только вы. – Черноморенко сплюнул и отпустил жертву. – Ты ж меня знаешь, Алексин. Я сдохну, но с места не сойду.

– Больной.

– Как есть больной. Так что ты там передай, чтоб подумали, надо оно вам, с таким больным связываться? Лучше уж скидывайте контракт... – Алексина перекосило. Интересно, с чего бы? Не с того ли, что скинуть этот контракт не так просто? – ...и возвертайтесь в свои там... Живите мирно, и будет вам счастье.

– Ты не понимаешь.

– Да куда мне... Я ж тупой.

– Ты действительно не понимаешь. – Алексин покачал головой и отступил. – У нас выбора нет. Тебя ж самого по голове не погладят, если бойню устроишь. Да и правду говорю. У моего нанимателя есть защита. И кому замять это все. И вообще. Меняй сторону, Черномор. Ну что ты видел помимо задницы? А тут деньги хорошие. Хватит и тебе, и семье, и внукам останется! Документы. Жизнь... уважение.

– Знаешь, шел бы ты... к своим. А то ж руки прям чешутся опять тебе морду поправить.

– Ну смотри, я предупреждал. – Алексин сделал шаг назад.

И два мордоворота, сопровождавшие его, тоже. Ишь ты... «Вепри» ныне мордатые пошли. И силушкой от них веет.

– Вот скотина. – Петрович сплюнул. – Идем, что ли?

– Отступаем.

Поворачиваться к Алексину спиной Черномор не собирался. Не тот человек.

Три шага.

Белая спина. Пиджак пузырем вздувается. Видно, ехали не всерьез, на прогулку... руки в карманы лезут.

– Внимание, – тихо произнес Черномор.

Четыре.

Алексин сжимает кулак.

– Мишка, по готовности...

Пять.

Рука выбирается из кармана, тянет что-то... Зажигалку? Закурить решил, паскуда?

– Дядько... – Мишка вдруг шагнул вперед, а в следующее мгновение зажигалка полетела на землю.

И земля содрогнулась, расползаясь широкой трещиной, стряхнула с себя людей, и Черномор кувыркнулся, ударившись плечом, а потом встал... чтобы увидеть, как на них несется черная волна силы.

Он ощутил дыхание ее. Смертный холод.

Вот... твари!

И, поднявшись на колено, выставил щит, понимая, что сил его, еще недавно немалых, не хватит, чтобы подавить эту волну.

Паскуда. Как есть паскуда.

Запретный артефакт?!

А потом увидел, как Мишка встряхивает головой, и коса его дурацкая рассыпается. Как вспыхивают золотом волосы и летят навстречу тьме, пробивая ее насквозь. Следом вспыхивает уже тьма, впитывается, и волосы, наполненные этой силой, поднимаются, раскрываясь то ли хвостом павлиньим, то ли хреновым нимбом. Главное, что поверху будто искры проскакивают.

– Дядько, – голос у Мишки тоже удивленный, – можно я отвечу? А то чего они...

– Ответь, Мишенька, ответь, – дрожащею рукой Черномор стер пот со лба, – а то и вправду, чего они...

Найденов вскинул руки, и с раскрытых ладоней сорвались клубки черноты, которые устремились к скопищу машин. Причем скоренько так...

– Очередью, Миха! Очередью глуши... – Подскочивший Васька тут же спохватился: – Этой... предупредительной...

Что-то бахнуло. И снова. Громыхнуло. Завоняло разлитым бензином, потом и вовсе гарью. Впереди, подскочив, кувыркнулся в воздухе военный джип, чтобы рассыпаться от удара о землю. Дымил паркетник, выпуская клубы черной копоти.

– Хватит уже, – Черномор не без опаски приблизился к Мишке, волосы которого шевелились, точно змеи, – а то еще выйдет чего... не того.

– А того – не выйдет, – поддержал Петрович. – Ишь... хорошо уходят. Но вернутся. А я тебе говорил, надо вышки ставить.

– Ты мне говорил, что надо силосные ямы копать!

– И ямы. А над ними вышки. Пулеметные. Чтоб силос не воровали. А то ж люди какие пошли, ни стыда ни совести.

– Маруся...

Иван чувствовал себя... да отвратительно чувствовал.

Нет, если разобраться, то он не виноват. Или виноват?

Никто ж не заставлял пить. А он пил. И не пойми что. И потом тоже... Пусть тут нет репортеров и в газетах о его дури не напишут, но этот факт успокаивал слабо.

На газеты было плевать. На тех, кто их читает, тоже. А вот перед Марусей показаться было даже не боязно – стыдно. Будто он выходкой своей перечеркнул все прекрасное, что было. Хотя, если подумать, что было-то?

То-то и оно, что лишь дурь. То яма, то дом развалят. То вовсе коноплей поля засадят, разрешения не испросивши. А теперь еще и это.

Спрятаться бы, выждать денек-другой... Бабушка вон и за пару часов успокаивалась. Но, с другой стороны, мало ли что за эти два часа произойти может?

– Да не боись, – уверенно сказал император. – И вообще... Ей от тебя деваться некуда. Видишь? – И показал блог бабушки. С поздравлениями. – Так что цветы в зубы – и пошел извиняться.

Собственно говоря, Иван так и поступил. Цветы или нет, но лозоцвет, сжалившись, не иначе, сообразил ветку с ярко-лиловыми и бирюзовыми листочками, которая выглядела вполне оригинально. И чемодан вернул. Почти целый, во всяком случае, одежда в нем была мятая, но относительно чистая. А что дыры... мода такая.

Иван это себе и повторил. И, вооружившись нечеловеческой решимостью, двинулся к конопляному полю. Если что, можно будет соврать, что на него смотреть и пришел. Согласно возложенным на него обязанностям. Уколосность пощупать, жирность. И в целом так...

Маруся стояла на краю поля, глядя на коров и коноплю. Одна...

– Привет.

Она повернулась и честно попыталась сохранить спокойствие на лице, но не вышло. Маруся фыркнула и... расхохоталась.

– Извини.

– Да ничего. – Иван провел по волосам. Ну как волосам... Пушок пробивался. И пробиваться будет долго, если дело не ускорить. Но ускорять пока страшновато. Коноплевый самогон в организме бродит, и поди пойми, чего из него выбродится. – Говорят, на упыря похож.

– Есть немного...

– Вот... – Он вдруг понял, что не знает, как дарить цветы.

Нет, случалось раньше. Но там букеты из цветочных лавок. Дизайнерские. А тут...

Ситуация, главное, дурацкая.

– Извини, пожалуйста, – сказал Иван, хлопнув по коровьей морде, которая к побегу сунулась. – Сам не знаю, что на меня нашло. Ты говорила, что у вас сыр есть. От дури...

– Бывает.

– Продашь килограммов пять?

– Не уверена, что оно тебе надо. Хотя попробовать можно.

– Ты не сердишься?

– А должна?

– Понятия не имею. Но мне стыдно. По-настоящему. Раньше как-то... не так было. Нет, ты не подумай, что я пью... То есть пью... – Он окончательно запутался.

А веточка лозоцвета этаким украшением обвила Марусино запястье.

– А его укоренить можно? – Она погладила листочки.

– Не знаю. Не пробовал. Наверное... А зачем? Он ведь в дом вырастет.

– Можно и дом поставить. Тут Анька предложила ретрит организовать.

– Хорошая мысль.

– Ага... Приедут ее подписчицы пожить несколько дней. Подышать свежим воздухом. Погулять по конопле в обнимку с коровами. Как это... – Маруся щелкнула пальцами, – ваккотерапия. Анька сказала, что иппотерапия есть, с лошадьми общение, а у нас с коровами. А корова на латыни...

– Может и получиться. Тогда да, дом будет к месту. Особенно если такой же... общинный. Я... попробую?

– Попробуй, – согласилась Маруся и слегка покраснела.

Иван понял, что тоже краснеет, причем совершенно беспричинно. Зато корова краснеть не стала, томно вздохнула и лизнула в щеку. Никак приободрить пыталась.

– Ты на самом деле прости. Я в жизни больше пить не сяду с Сабуровыми. Да и вообще... Пьяный маг – горе в семье.

Она снова рассмеялась, и Иван улыбнулся.

– Волос жаль, – Маруся шагнула навстречу, – когда еще отрастут...

– Вообще-то, можно чуть ускорить. Есть заклятия...

– Как у Найденова?

– Уже знаешь?

– Кто не знает... Девчонки даже побить его думали.

– За что?!

– Ну... они сызмальства косы растят, холят, лелеют, травы всякие выискивают, чтоб потолще... А он раз – и коса.

– Он не виноват. Это ж я... Не надо его бить. Он так-то нормальный, только...

– Не знал, что пить с Сабуровыми нельзя.

– Теперь, думаю, все поняли. Так где сажать будем?

Маруся огляделась.

– А давай вот тут, на краю поля. – Она взяла росточек и воткнула в землю. – Накрыть чем-то надо? Полить?

– Погоди. Просто придержи.

Иван опустился рядом и обхватил Марусины ладони. Сила коснулась силы и сплелась странным образом вместе, так, будто только этого и не хватало, потекла в тонкий стебелек, а потом от него к земле. И отклик пришел сразу. А стебелек дрогнул и потянулся.

Вот так.

– Сейчас он даст корни, только быстро не вырастет. Вообще не уверен, что вырастет что-то. Из меня эльф, как...

– Хороший из тебя эльф, – заверила Маруся и в глаза посмотрела.

И оказалось, что отвести взгляд крайне сложно. Невозможно почти. Да и нет желания. Хочется просто сидеть, смотреть и глупо улыбаться.

Где-то далеко что-то громыхнуло.

А подкравшийся сзади Яшка положил голову на плечо Ивану и испустил печальный вздох, окончательно нарушив очарование момента.

Глава8

О перспективах трудоустройства и правильных знакомствах

Леший задумчиво смотрел на небо. Оно проглядывало в прорехи крон и было голубым да ярким. Чуть ниже покачивались ветки деревьев. И в целом Лешего наполняло странное, давно позабытое чувство спокойствия.

– А в деревне вчера гуляли, – произнес Ворон, жуя травинку. – Хорошо гуляли...

– Завидуешь?

– Я? Завидую? Да, я завидую! Они там с музыкой, гармонью, хороводом и девицами. А у нас – комарье с медведями.

Медведь со вчерашнего вечера бродил по опушке и выглядел печальным. Подумалось даже, что жизнь ныне пошла такая, что и медведи в меланхолию впадают. А когда тот сел, уставившись куда-то в даль, в сторону деревни, Леший испытал острое желание подойти, приобнять и сказать, что все образуется. Всенепременно.

– Ты женат, какие тебе девицы?

– Ну... гармонь с музыкой и женатым можно. И вообще, Леший, жизнь после свадьбы не заканчивается, что бы ты сам себе ни придумал.

– Ага.

Надо было вставать, но лень...

Весняна опять ушла на свою ферму, хотя Лешему это категорически не нравилось. Малявка, если и появлялась, то редко, потому как бабушка София оказалась слишком уж заботливой. И можно было бы сказать, что установилось некое равновесие, но...

– Залесский, кстати, жениться надумал.

Ворон категорически не умел или не желал молчать.

– Который?

– Оба. Но спорим, младший раньше решится предложение сделать?

– В жопу иди...

– Неинтересно с тобой, шеф... – Ворон не обиделся, но еще одну травинку сорвал.

Авитаминоз у него, что ли? Хотя... сухпаек уже и у Лешего вызывал глухое раздражение, несмотря на исключительную питательность и сбалансированный состав.

Хотелось несбалансированной картошки с вредным жареным салом. И еще чего-нибудь. Для души.

Додумать Леший не успел, пришел сигнал вызова. Благо связь сегодня работала более-менее стабильно.

– Ну и чего в верхах хотят? – поинтересовался Ворон, во время сеанса выразительно молчавший. Сейчас молчание, как и сеанс, завершилось, и Ворон заговорил, пихая в рот какие-то тонкие стебелечки. – Чего? Это заячья капуста! Мы в детстве ее знаешь как ели...

– Смотрю, не больно-то вырос.

– Кисленькая. На, сам попробуй.

– Да знаю я... Помыл бы хоть, а то ж пронесет еще. Загадишь сосны, где сидеть будешь?

– Злой ты, Леший. А все почему? Потому что жены у тебя нету. И воспитывать тебя некому. – Ворон поднялся и потянулся. – Так чего хотели?

– Хотели, чтоб я в Осляпкино пошел. И нашел там одного человечка, Иннокентием кличут. Говорят, важный свидетель. Надо доставить в центр в целости и сохранности.

– Ага... и с бантиком на шее. Главное, бантик туго не пережимать.

– Пережимать вообще не надо. Там какие-то свои мутки... Я так и не понял, но требуют доставить и поскорее, и целым. Или хотя бы живым.

Леший поднялся и потянулся.

Хоть какое-то дело, а то он в этом лесу дуреть начинает. Мысли в голову всякие лезут... о женитьбе. И главное, настырно так.

И о том, что Даньку надо бы вывезти, если уж Весняна уезжать не хочет. И ее бы тоже.

Долги закрыть недолго, сбережений хватит. Потом уже можно и разбираться, по праву их сняли или нет. Вон, приятель Мазина утверждает, что можно даже без самой Весняны, на доверительном или доверенном представительстве... Да по фигу, если честно. Денег Леший еще заработает, а девочек оставлять тут опасно.

И он же ж предлагал. Сегодня вот.

А Весняна только головой покачала. Мол, обязательства, слово. Было бы кому это слово давать. В общем, мысли в голове путались, раздражение крепло, душа требовала любви или хотя бы борща с картошкой. А тут еще этот... Иннокентий.

– Пойдешь?

– Объект добро дал. Там его Черномор страхует. А я и вправду прогуляюсь. – Леший потер шею.

– Прикрыть?

– Скорее уж направление контролируй. По возможности не вмешивайся, но, если вдруг... по трупам – третья форма отчетности.

Ворон вздохнул. Бумаги он не любил категорически, и теперь прикидывал, не проще ли потенциальные трупы безо всяких сопроводительных форм притопить в болотце, благо небольшое, но довольно глубокое.

– И чтоб порядки мне тут блюли, – напомнил Леший, изменяя форму.

– Ублюдем! – как-то слишком уж поспешно пообещал Ворон.

Потрепанные джинсы. Мешковатая куртка с капюшоном. И футболка среднего уровня заношенности. Внимание Леший, конечно, привлечет, тут и думать нечего. Городишко этот, как показывает предыдущий опыт, контролируют плотно, но... Документы у Лешего есть. Хорошие, почти как настоящие. А может, и настоящие, кто их там, в снабжении, знает.

Кошелек. Карты. Водительское с мордою среднестатистической.

Леший крепко подозревал, что именно эту фотку ввиду ее универсальности лепят всем или почти всем. Ну да неважно. Превратившийся в рюкзак мешок он закинул на плечо и бодро зашагал, благо дорога была хорошо известна.

Данька сидела во дворе дома, выкладывая пирамиду из плоских камушков. Напротив устроился князь Чесменов в спортивных штанах и растянутой майке.

– Главное, – он осторожно положил камушек на вершину, – найти точку равновесия, почувствовать...

– Дядя Леша! – Данька завопила и подпрыгнула, чтобы повиснуть на шее. – Дядя Леша пришел!

От этой ее радости стало даже неловко. И стыдно – шел ведь через магазин и рынок, мог бы и печенек ребенку купить. Или мороженку. Или чем детей кормить положено? Тоже... море, вывезти, а про мороженку не подумал.

– Доброго дня, – поздоровался Леший с князем, невозмутимо пристраивавшим на вершину пирамиды следующий камень, и главное, без магии.

– Доброго, молодой человек, – князь поднялся, – доброго...

– Алексей... можно Леха. Я это... – В голове была пустота, поскольку легендой подходящей его не снабдили. Так и сказали: большой уже, придумай сам. – К невесте вот приехал...

Выдал.

Это все из-за Ворона! И его разговоров о женитьбе.

– Весняной звать... – продолжил Леший уверенней и громче. Не для Чесменова, разглядывавшего его с хитрым прищуром, но для тетки, что выглядывала из приоткрытой двери и прям буравила Леху недобрым взглядом. – Мы с нею переписывались. И я подумал, а чего терять? Приеду, познакомлюсь...

Тетка точно кому-то инфу сливает.

Вот пусть и сливает себе.

– А вы ее отец? – поинтересовался Леший, к тетке спиной поворачиваясь.

– Разве что названный. – Князь руку протянул.

– Тварь! – донеслось из-за двери нервным голосом. – Эта тварь сына моего сгубила! А теперь всякую погань в дом тащит! Что деется, люди добрые...

– Дань, а сходи-ка поставь чайку, – князь покосился на дверь, – а то дядя Леша твой притомился небось и от чаю не откажется.

– Не откажусь, – подтвердил Леший.

– Не пущу! – вой из-за двери не думал смолкать. – Тварь безлюдская... не пущу! Будь ты проклята...

– Может... – Леший чуть склонил голову, – приспокоить?

– Не стоит. А вот образу, молодой человек, соответствовать надо...

Это да. Только не любил Леший таким образам соответствовать. Но делать нечего.

– Заткнись, дура старая! – рявкнул так, чтоб улица слышала. – Будут мне тут всякие полоумные указывать! А ты, дед, ниче так... Весняна где? А давай мы с тобой за здоровье накатим, а?

– А давай...

Накатили чаю.

Софья Никитична самолично заварочный чайник, белый в красный горох, на стол водрузила. А Данька, пыхтя не столько от тяжести, сколько от ответственности, чашки с блюдцами поставила, потом и баранки с булками, и варенье.

И ушла.

Точнее, была уведена Софьей Никитичной, которой прям вот сейчас помощь потребовалась.

– Я уж опасался, что мне вас самому искать придется, – сказал Чесменов, бросив в кружку три кусочка сахара. – Вы пейте, пейте... и рассказывайте. – И взгляд у него сделался добрым-предобрым.

Сразу вдруг вспомнилось, что про князя и взгляд его слухи ходили самые разные. Что взглядом этим он буквально душу наизнанку вывернуть способен. А потом назад завернуть.

Ну да докладывать Лешему не впервой.

Князь слушал внимательно, только щурился и чай прихлебывал, баранкой закусывая. Леший, с докладом покончив, тоже чаек взял. Хороший. Всяко лучше той бурды, что с водой смешивается, образуя высокоэнергетический витаминизированный напиток по формуле один. Хотя два – еще гаже.

– Ясно. – Чесменов пальчиком по столу постучал. – Труп мы у ваших заберем, пусть исследуют. А то жаловались, что ничего-то интересного не попадается. Данные с камер тоже заберут...

– А барсука?

– Пусть лежит себе с миром. Я в молодые годы тоже чудил. Потом прошло.

Леший кивнул и выдохнул.

Почему-то доброго Чесменова он опасался куда сильнее, нежели объекта с его потенциально высочайшим гневом.

– Что до остального, то да, мальчика вытащить надо. – Князь опять задумался. – Хотя не уверен, что получится. На связь он давно не выходит, значит, или раскрыли, или просто под зачистку забрали. Нехорошо...

Для мальчика – так точно нехорошо.

Но Леший пил чаек. И булку свежую жевал.

– С другой стороны, коль Сумароковы утверждают, что он жив, значит, еще жив...

Булкой Леший подавился, и князь любезно постучал по спине.

– А эти тут... каким...

– Не поверишь, случайное совпадение. Хотя чем больше думаю, тем... Скажи, Алексей, ты никогда не думал, что окружающий нас мир может проявлять некоторую разумность, хоть и отличную от человеческой, и волю? – И поглядел снова по-доброму.

А Лешему подумалось, что то ли князь свихнулся, все же возраст у него почтенный, то ли... Но честно ответил:

– Нет.

– Череда совпадений там, череда совпадений тут... С другой стороны, какая, если так-то, разница? Главное, Сумароковы заинтересованы в том, чтобы мальчик вернулся в семью здоровым и по возможности целым. С его делами, конечно, будем разбираться, хотя уже та информация, которую он слил, многое искупает. Да, многое...

И опять замолчал, задумавшись.

– Полезная?

– Очень. Полагаю, в империи на несколько родов станет меньше. Торговля дропами, создание, поставка... и все остальное. Это из обычного, так сказать. Еще взятки, шантаж, устранение конкурентов. Торговля людьми. Последнее – почти в промышленных размерах. Под прикрытием работы на ряде предприятий. Да... Не говоря уже о прочих мелочах. – Чай закончился быстро, и Чесменов сам долил. – Мнится, мальчик знает больше. Не все и не всегда можно облечь в слова...

– Но где мне его искать?

– Полагаю, – князь и себе чашку наполнил, добавивши сахару, – искать нужды нет. Сегодня ментальные подавители заработали в усиленном режиме. А значит, день-два, может, через три, но нас всех отвезут куда-то... Так что, Лешенька, терпение и еще раз терпение.

– А...

– И да, дорогой мой, названый ты жених или как иначе, но Софьюшка к девочкам очень привязалась. Да и я, признаться. И если вздумаешь голову кому дурить... – И замолчал.

А улыбка стала до того доброй, что Леший едва чаем не подавился.

– Эй, хозяева! – донеслось со двора. – Есть кто дома...

– Явились, – скривился Чесменов. – Донесла...

– Думаете?

– А тут и думать нечего, Лешенька. Наша соседка очень тесно сотрудничает, если так можно выразиться. Уж не знаю, выгоду ли ищет или по велению души. Но ты иди, пообщайся...

Леший кивнул и поднялся.

А тип знакомый. Правда, в дневном свете он выглядел куда презентабельней, нежели ночью. Харя круглая, гладкая. И наглая до крайности. А происходит эта наглость от четверки мордоворотов, которые даже не пытаются делать вид, что случайно заглянули.

– Здорово. – Леший руку протянул, и ее приняли, пожали аккуратненько так, заодно кинувши легкое сканирующее заклятье.

Ну да штатный медальон отразит, и вернется заклятье с пониженным уровнем.

– И вам доброго дня. Позвольте представиться. Тополев. Леонид Евгеньевич. – И руку стискивает. Леший, осклабившись, тоже стиснул. Не так, чтоб пальцы сломать, но чтоб силу дать почувствовать. – А вы кто?

– Так Леха я! – сказал он, позволяя Тополеву руку убрать. – Это... жених!

– Чей?

– Так Весны моей. Весняны.

– Жених? – Кажется, Тополева получилось удивить.

– Ну да! Она ж баба клевая! – Леший оскалился еще шире. – Я ж, как фотку увидал, так сразу и понял. Моя! Мне батя еще когда говорил, что, если баба нравится, значится, твое. Что, когда твое, внутрях екнет. А тут с ходу так и екнуло.

– Жених...

– Ну так-то да... Правда, она пока морозится. Ясное дело, баба же ж. Бабы сейчас вообще такие пошли... опасливые. Оно и понятно. Мужиков-то нормальных не найти.

– А ты нормальный?

– А то! Я вообще! – Леха себя в грудь стукнул. – Во!

– Во... – Тополев чуть скривился. – Стало быть, в сети познакомились?

Тонкий момент. Не обговоренный.

– Ну как-то... она-то еще когда там была, но я ж нашел! И страничку, и вообще. А приятель у меня один, тот и пробил номерок, который привязанный. Ну, по знакомству. А там уж созвонились. Разок, другой... Вот и подумал, что надобно дальше двигаться. Пока не увели. А то же ж это дело такое, щелкать клювом нельзя. Баб-то нормальных еще меньше, чем мужиков.

И чуть плечи ссутулить, чтоб не приведите боги не оказаться шире.

– Это да, это верно, – пробормотал Тополев, на руку поглядывая.

Перстенек артефакторный? Не иначе.

Но Леший почти не врет. А подобная фигня, на коленке скрученная, вряд ли способна уловить тонкие нюансы. Да и не против сильного мага ее использовать.

– А она, стало быть, пригласила? – Тополев взгляд с перстенька не сводил.

– Ну... – Леший чуть смутился, – так-то нет... Говорю ж, морозится. Но я ж не лох какой, чтоб приглашения ждать. Выпал случай, приехал. Я ж с серьезными намерениями!

– А что долги у нее, знаешь?

– Говорила. Да херня, разберемся. Я ж мужик. Сумею... У меня вон и работа будет... скоро.

Теперь в глазах Тополева мелькнула искра интереса.

– А пока, стало быть, без работы?

– Ну... это... вышло так. – Смущение разыгрывать тяжко. И вообще актер из Лешего так себе. – Начальник, та еще скотина... Я ж не так просто не пришедши. А он закозлил. Ну скотина же!

– Скотина, – согласился Тополев с радостной улыбкой. – А где ты работал, Леха?

– Так... ну... на одного придурка. И главное, кинуть меня решил! А Леху кидать никому не позволительно! Штраф он накладывать будет! Я ему в харю так наклал, что он хрена с два из больнички скоро выйдет... В общем, рекомендациев не даст он.

– Мы и без них обойдемся. Парень ты крепкий, дар вон имеешь. Имеешь?

Кивок. И уточнить:

– Там такой дар... еле-еле... Мамка думала, магиком стану, а оно ни хрена же ж.

– Бывает, – успокоил Тополев. – Магия – дело сложное.

– Во-во, заумь одна. И хтонь полная, – причем сказал это Леший вполне искренне, припомнив, аж передернуло, как три раза сдавал основы начертательной магометрии.

– Ну хтонь нам без надобности, а крепкие толковые ребята будут очень даже в тему.

– Сколько?

– Сперва... – сумму Тополев озвучил весьма приличную даже для столицы. И добавил: – Это месяц. Испытательный. Все ж тебе надо к нам присмотреться, а нам к тебе. Верно? – Кивок. – А вот и аванс... – Он вытащил из кармана кошелек. – Почему-то мне кажется, что мы сработаемся. Только...

Пачка купюр.

И Лешему приходится заставлять себя смотреть на них. И надеяться, что смотрит в достаточной мере жадно.

– Пьянства на работе я не потерплю.

– Не, начальник, какое пьянство! Я ж так-то не пью... только по праздникам если. А так нисколько...

– Вот и хорошо. Месяц отработаешь, – купюры протянули Лешему, – а там посмотрим. Я своих людей не обижаю.

– Ага...

Стоило взять, как палец кольнула игла еще одного заклятья.

Хитрая сволочь. Уровень дара сканирует? Пускай себе... Еще один артефакт домашнего изготовления. И покажет он то, что Лешему надобно.

– Так... – Леший деньги спрятал во внутренний карман куртейки. – А куда идти? И делать чего? И это... оформляться?

– Потом. А идти... Сегодня, пожалуй, отдохни. Все ж с дороги. И невесту ждешь.

Это было сказано с насмешечкою.

Хрен на него. И на насмешечку тоже.

– А... это... у меня медкнижки нету, – словно спохватившись, сказал Леший. – Забрал придурок тот.

– Ничего. Выправим. Как-нибудь потом обязательно выправим. Что ж, был рад познакомиться, Леха. Хотя дело у меня не к тебе. Яков Павлович дома? – И громко так.

– Дома, дома... – Яков Павлович появился на пороге с кружкой в одной руке и рогаликом в другой. – Пока дома, но с Софочкой гулять собираемся. Она у меня такая неугомонная. Тут прям ожила вся! Вот что воздух сельский делает!

– Прогуляться – это хорошо... это замечательно. Как раз хотел предложить вам прогуляться.

– Куда?

– Недалеко. Скажем так, мне понадобится помощь человека, в местные дела не вовлеченного, но весьма уважаемого. Состоявшегося...

Мягко стелет. Но Чесменов и глазом не моргнул.

– И что требуется?

– Малость. Всего-навсего понятыми побыть...

Это они что, барсука раскапывать пойдут? Впрочем, Лешему удалось удержать на лице невозмутимость. А потом подумалось, что о барсуке они не знают. И раскапывать пойдут того, в белых одеждах.

Неудобно получится.

– Понятыми... Что ж, полагаю, это будет весьма... познавательно.

И вот поди пойми, издевается он или всерьез?

Глава9,

в которой появляется полиция и не только

Полицейская машина, посверкивая проблесковыми маячками, остановилась у конопляного поля.

– Чтоб тебя, – Аленка привстала на цыпочки, – спугнули...

– Кого? – Император тоже шею вытянул.

– Да эльфов наших.

– Подглядываешь?

– Любопытствую... Не подумай, просто... Маруся, она вся такая... слишком серьезная. И опасается, причем даже когда не надо. А тут... случай же. И вообще.

– Подглядываешь.

А машин приехало аж три штуки. И явно не участкового привезли, потому как люди, из них выбиравшиеся, были Александру незнакомы.

Ишь ты. При форме, при погонах. Даже целый полковник прибыл. Странно, что без генерала обошлось.

– Знаешь, – Александр развернул Аленку, – а иди-ка ты в деревню...

– С чего бы?

– С того, что тут непонятное затевается.

– И бросить?

– Не бросить. Скорее уж предупредить, чтоб не высовывались.

– А ты? Там же...

Иван. И Маруся, которая к машинам сама вышла вместо того, чтобы проявить благоразумие и спрятаться где-нибудь на конопляном поле. Ну и Ванька с ней, что логично и правильно. Но бестолково.

– Ничего, я справлюсь, если вдруг. – Александр пригладил волосы, которые слегка отросли, – к счастью, только слегка. – Передай Черномору, чтоб по обстоятельствам. А то ж с них станется. Хотя... пока пытаются играть в законность, силу использовать не должны. Но на всякий случай пусть бдит.

Аленка спорить не стала. Шаг, и скрылась в синей конопле. Еще один, и Александр перестал ощущать ее присутствие. Вот... странность. Да. И нервирует.

А если ей помощь нужна будет?

– Доброго дня, господа! – воскликнул он прерадостно и рукой помахал. Отчего ж не помахать добрым людям, которые ехали-ехали и приехали. А теперь стояли и головами крутили, пытаясь сообразить, куда же они приехали и за какой такой надобностью. – А вы к нам на экскурсию или как?

– Мы... – Подполковник, один из трех, явно составлявших свиту полковника, ибо человеку столь серьезного обличья быть без свиты неприлично. – Мы по делу. А вы, собственно говоря, кто?

– Александр, – сказал Александр и руку протянул. Правда, желающих пожать ее не нашлось, что тоже было показательно. – А вы?

– Пантелеймонов, – процедил полковник, глядя на Александра сверху вниз. Да, вид у него не самый подходящий для знакомства. Нет, синяки сошли, и нос выглядел вполне обыкновенно, но оставалась некая общая помятость, намекавшая, что ночь предыдущая была весела и полна впечатлений. – Борис Сергеевич, – добавил полковник. – Это ваша конопля?

– Наша. – Маруся глядела на полковника мрачно.

– Значит, не отрицаете?

– Не отрицаем, – ответил за Марусю Иван и потянул ее за руку с явным намерением убрать подальше от этих вот, хмуро взирающих должностных лиц.

В принципе, решение верное, но несколько запоздавшее.

– То есть, – уточнил безымянный подполковник, выделявшийся среди остальных какою-то слишком уж большою головой, – вы не отрицаете свою причастность к выращиванию наркотических... веществ?

– Вещества не выращивают, – заметил Александр, так, для поддержания беседы и потому что слух резало, – вещества производят.

– Так вы тут и производите?

– Только выращиваем. – Маруся бросила на Александра мрачный взгляд. – И не вещества, а сельскохозяйственные культуры. И разрешение у нас имеется!

– Разрешение... – хмыкнул кто-то из свиты.

А понаехало-то, понаехало... Главное, как учения какие-нибудь организовать, так все заняты премного. То у них отпуск, то корова заболела или матушка там, то похороны со свадьбою и баян простаивает, то еще какая преуважительнейшая причина не явиться.

– И кто вам это разрешение дал? – скептически поинтересовался Пантелеймонов.

– Императорская канцелярия, – Иван произнес это, покосившись на Александра.

– Надо же... канцелярия, – фыркнули вновь. – Еще скажите, что государь лично визу поставил.

– Ну, – Александр ковырнул ножкой кочку, – можно сказать, где-то вы даже правы. – Визу там или как, но печать прикладывал к бумагам собственною рукой.

– Да какая разница! – не выдержал Пантелеймонов.

– В смысле? – Александр поймал себя на мысли, что непосредственность человеческая его почти уже не удивляет, попривык, можно сказать, к народу.

– Неважно... Потом разберемся и с печатью, и с канцелярией. Выясним, кому вы там взятку дали, чтобы это безобразие учинить!

– Поверьте, – Иван почесал кулак, – конкретно это безобразие мы учиняли сами, без взяток. Можно сказать, на добровольных началах и по личной инициативе...

– Здрасьте! – Из конопляных зарослей вынырнул Бер и с ним пара крепких парней вида мрачного.

Левый держал в руке ведро, которое показалось Александру пустым, но потом он уловил дымку морока, заглянув сквозь который, чуть не подавился. Чего-то он явно не понимал в войсковой жизни.

Но кто ж гранаты в ведрах носит?

– А у вас тут что?

– Выясняем, кто взятку дал, – отозвался Иван.

– Кому?

– Тоже выясняем. – Александр погрозил парню пальцем, и тот поспешно ведро за спину убрал, сделавши вид, что оно просто так себе ведро.

– Да хватит уже! – не выдержал Пантелеймонов. – Валерьянова?

– Вельяминова. – Маруся переводила взгляд с Ивана на Александра, с него – на Бера, потом на коноплю.

– Тоже неважно! Вы задержаны до выяснения...

– Чего? – перебил Иван.

– Задержаны... по подозрению в убийстве!

– Я? – Маруся хлопнула ресницами.

– Она? – уточнил Александр и пальцем в Марусю ткнул во избежание разных толкований ситуации.

– И еще эта... – Пантелеймонов протянул руку, в которую сунули папочку, – как ее... – Подскочивший подполковник шепнул на ухо. – Ага... Анастасия Вельяминова тоже. Задержана. И Василиса Вельяминова. В общем, все задержаны.

– По обвинению в убийстве? – Взгляд Александра зацепился за ведро, которое уже не казалось излишеством.

Напротив, подумалось, что маловато оно, литров на десять, а мог бы и на пятнадцать взять. Туда, чай, больше влезло бы. Или сразу два, но их нести неудобно. Хотя у Аленки вроде коромысло имелось. Потом подумалось, что как-то это неправильно с точки зрения закона гранатами в людей при исполнении швыряться.

– И кого они убили? – Иван смотрел не на ведро, на коноплю: чувствуя волнение, та тоже волновалась, причем шелестела громко и возмущенно.

– В составе преступной группы... организованной преступной группы, – поправился головастый подполковник, вытягивая шею, – обманом заманили гражданина Анатолия Вельяминова в лес, где и совершили преступление.

– Вот в этот, – Пантелеймонов руку к лесу протянул, – и свидетель тому имеется.

– И вы явились, чтобы произвести... арест? – Александр разрывался между желанием забрать ведро, которое явно не давало покоя его обладателю, и выразить свое возмущение иным, куда более простым способом, дав в морду полковнику.

А потом... Потом и посмотрим, кто учения прогуливал и показатели личной силы завышал. Потому как силы в этих вот не чувствовалось совершенно.

– Задержание, – подсказал другой подполковник. – До выяснения обстоятельств дела.

– А заодно гарантировать переход собственности в руки нового владельца, – этот голос раздался из-за спин военных. – Прошу прощения.

Дымов.

Надо же, и он тут.

– Не могу сказать, что рад встрече. Понимаю, что случилась она не в тех обстоятельствах, которые можно назвать приятными... – При свете дня было видно, что адвокат бледен и круги под глазами залегли глубокие. Но костюм хорош. Как и папка в руках – кожаная, дорогая. – Но увы, реальность такова, что порой не оставляет выбора, – произнес он, глядя по-над головами военных. – Мой доверитель...

– Свириденко.

– Именно. Был весьма огорчен, что приходится прибегать к мерам столь суровым, но увы, увы... Итак, к делу. Вот, держите. Судебное заседание состоялось утром...

Александр поднял голову. Солнце висело высоко, но не настолько, чтобы вот уже половину дня отмерить. А значит, упомянутое утро было часов так в шесть.

Однако рано местные суды работать начинают.

– Прошу ознакомиться с претензией...

– Повестка не приходила.

– Не знаю, не знаю, мы отправляли. И ввиду сложившейся неоднозначной ситуации позволю себе вкратце изложить. Вельяминовы нарушили контракт, не допоставив в общей сложности... – голос его был ровен и спокоен.

Цифры. Данные. Ссылки. Всю эту хренотень Александр на слух воспринимал не слишком хорошо, но кивал, как кивали и полицейские. Стыд и позор. Развели. Чтоб полиция на побегушках у какого-то... Если у него и были сомнения в необходимости кардинальных чисток, то сейчас они исчезли.

А тетрадочку Александр достал. Имен в ней прибавлялось, а с ними и мыслей.

– ...таким образом, общий ущерб...

– Это какой-то бред, – выдавила Маруся, сжимая листы, – это...

– Вы вполне можете подать апелляцию, – Дымов протянул еще одну стопку, – но стоит учитывать, что глава вашего рода незадолго до кончины, пользуясь правом, – Маруся побледнела, – с претензиями согласился, и в возмещение ущерба передал земли и прочее имущество...

– Там того... – рядом с Александром появился пловец, – дядька Черномор сказал, наемники полезли.

– И?

– Спрашивает, надо их хоронить, ну, чего осталось, или, может, на экспертизу какую передать?

Ну хоть где-то порядок.

Зря это он про армию. Если удобнее в ведрах, пусть себе носят. Чай, ведер на ферме хватает.

– Пусть сложит где-нибудь в сторонке, – подумав, ответил Александр. – А там уж разберемся, куда да что...

– Помощь нужна?

– Обойдемся.

Если не внемлют голосу здравого смысла и закону, то...

– Таким образом, деревня Подкозельск, а также молочные фермы и земли, перечень которых можете видеть в приложении, отныне является личной собственностью...

– Хрена с два. – Маруся стиснула кулак.

Сложила бумаги пополам и порвала. Такую вот приличную стопку. А потом сложила половинки и тоже порвала, не особо напрягшись. Это... как-то чересчур.

– Простите?

– Передайте вашему доверителю, что хрен ему, а не хрустальная купель. И земли эти мы не отдадим.

– Вы нарушаете закон...

– Отнюдь. – Синее поле конопли расступилось.

Вот прям от опушки леса до дороги. Причем, как почудилось, расступилось спешно и с немалым почтением, а верхушки стеблей склонились друг к другу, образуя арку. По проходу с величественной неторопливостью, от которой веяло таким родным и знакомым, шествовал эльф.

– Это что за... – щурясь, спросил Пантелеймонов.

– Это? Посол. – Александр ощутил острое желание оказаться где-нибудь подальше от поля и благородного Калегорма-как-его-там.

– Куда посол? – не понял Пантелеймонов.

– Эльфийский посол, – пояснил Александр. – Ясноликий Калегорм...

– Можно просто «уважаемый», – Калегорм позволил себе перебить государя, что уже было странно, поскольку нарушало все возможные правила, – мы все-таки в неформальной обстановке...

И руку протянул, в которую Маруся с трепетом вложила рваные листы. Калегорм, покрутив их, щелкнул пальцами, и листы осыпались серым пеплом.

– Вряд ли это поможет. – Дымов смотрел на пепел и посла со странным выражением лица.

– Почему нет? Пепел – неплохое удобрение для растений. А что до претензий, то позволю себе отметить ряд нарушений процессуальной процедуры...

Вот эти спокойные с толикой печали ноты были императору отлично знакомы. Уши заболели заранее, мозг попытался отключиться, памятуя о прежних встречах с послом. Но усилием воли Александр заставил себя слушать. Точнее, делать вид, что слушает.

Калегорм приступил к изложению претензии обстоятельно, ссылаясь на какие-то пункты и подпункты гражданского права, прецеденты и еще что-то...

Первыми глаза остекленели у Пантелеймонова. Затем у подполковников, причем головастый продержался дольше прочих. А Дымов, верно, и вправду неплохим адвокатом был, если пытался дискутировать.

Посол же очень любил, когда с ним в дискуссию вступали.

– Слушай, – Бер подергал за рукав, – он всегда такой?

– Ага, – шепнул самодержец, – только обычно является еще и в сопровождении секретарей, а те – с бумагами. И одеяния добавь торжественные. Я его в джинсах никогда не видел. Вообще не думал, что эльфы носят джинсы.

– А...

– И таким образом... – Калегорм набрал воздуха, собираясь переходить к следующему пункту, но рев моторов заставил обернуться.

Надо же... Не всех наемников Черномор похоронил. Не дорабатывает, что ли? Или эти другой дорогой пошли? Главное, четыре военных машины и...

Телевидение?!

А эти тут откуда? И эмблема-то знакомая до зубной боли. «Расследование-ТВ». Ну конечно, кого еще позвать, как не самый желтушный канал империи.

Глава 10,

в которой случаются слухи, сплетни и расследования, а также телевидение получает достоверную информацию о чудесах Подкозельска

– Снимаем! – завопил кто-то, и Калегорм окончательно сбился с мысли, чего с ним давно не случалось, и это заставило слегка нахмуриться.

Впрочем, окружавшие посла люди были слишком заняты друг другом, чтобы обращать внимание на какого-то...

– Доброго дня, – внук владычицы оказался рядом, – спасибо вам большое...

Выглядел он довольно странно.

– Тебя пытали? – Калегорм ощутил беспокойство.

И вновь же не легкое, как обычно, а вполне себе ясное. Эмоции, разбуженные утренней медитацией, не спешили угасать.

– Нет, это я просто... выпил... Немного. – Парень смутился и ладонью по волосам провел. По их остаткам. – Вот и получилось...

– Ясно. Доброго дня, прекрасная дева. – О манерах Калегорм забывать не стал и, пусть никто из присутствующих не соизволил представить его, поклонился. – Рад лицезреть...

– Снимай же! – истошный вопль заставил девушку вздрогнуть. – Давай картинку! Включение... прямой эфир!

– Связи нет, какой на хрен прямой эфир!

– А когда будет?

– Когда-то будет... Давай! Работаем, как будто на прямой. Меня и коноплю давай! Вот так... – Коротко стриженная девица в белом брючном костюме встала перед конопляным полем. – Сегодня мы прибыли проверить информацию, полученную от местных жителей! – Она взмахнула рукой. – Многочисленные жалобы на нарушение закона со стороны Вельяминовых, которые долгое время прикидывались обыкновенными фермерами, однако теперь мы имеем возможность...

– Я ее убью, – мрачно заметила девушка.

– Не стоит, – перехватил ее Ива-эн, – или хотя бы без свидетелей.

– Разумный совет, – поддержал Калегорм. – Лучше вовсе нанять исполнителя...

– Вы это серьезно?

– ...огромное поле конопли! И не просто конопли – магически модифицированной! – Девица повернулась к полю, указав на него рукой, и запястье тотчас обвил побег. – Ай!.. Она...

Второй побег захлестнул микрофон, чтобы утащить в заросли, а из них выглянула голова быка с обломанным рогом.

Мир вокруг определенно задался целью удивить, и Калегорм готов был признать, что у него получается.

– Вельяминовы, – девица от поля отступила, но не сдалась, и микрофон у конопли отобрала, – многие столетия выращивают на своих землях опасные магические растения, которые питаются людьми!

– Скажите, – император глядел на происходящее с некоторым ошеломлением, – а их можно как-то заткнуть? Законно?

– Законно у вас в империи конституцией гарантирована свобода слова.

– С этим предки, конечно, поспешили...

– Но, с другой стороны, конституция ничего не гарантирует после злоупотребления данным правом, – счел нужным заметить Калегорм. – Вы ведь можете просто приказать.

– Это же «Расследование-ТВ». Канал, который вся империя смотрит, хотя они такой бред несут.

– ...сотни и тысячи пропавших по всей округе! – вдохновенно вещала репортерша, к полю больше не приближаясь. – Веками служили, чтобы прокормить... Но мы сейчас зададим вопрос той, кто является владелицей этого чудовищного растения. Мария, вы как-нибудь прокомментируете...

Микрофон держали на отдалении, явно подозревая, что некоторые комментарии могут выражаться и активным действием.

– Это просто конопля, – устало произнесла Маруся. – Эльфийская. Голубая... Выращивается в косметических целях. И у нас заключены контракты с родом...

Конопля в косметических целях интереса не вызывала.

– Говорят, что многие люди были убиты...

– Это слухи, – выступил Калегорм, – как представитель Пресветлого леса я уверяю вас, что эльфийские растения совершенно безопасны.

Выбравшийся побег конопли змейкой устремился к ногам оператора, который явно не слишком поверил в безопасность и отступил.

– У-уберите ее! – взвизгнула репортерша, которою конопля тоже заинтересовалась.

– Спокойно, господа! – Из машины выбрался пренеприятнейшего вида человек в деловом костюме. – Конопля – это, безусловно...

– Местные власти негодуют! – Воспользовавшись паузой, репортерша ткнула микрофон в лицо неприятному человеку. – Представьтесь!

– Тополев, – сказал тот, разом выпрямляясь и раздуваясь. – Я действительно представитель местной, как вы выразились, власти и уполномочен Свириденко...

– Что вы скажете об этом? – Отступив еще на шаг, девица взмахнула рукой, и оператор послушно перевел камеру на поле. Конопля колыхалась и гудела, в ней мелькали тени коров, несколько смазанные, и потому не совсем ясно было, что это коровы. – Мы своими глазами видим огромные поля магически измененной конопли! Можно сказать, конопляные дебри! Дебрища!

– Нет такого слова, – шепнул темноволосый парень рядом с Ива-эном.

– И в них, если приглядеться, можно заметить тени чудовищ...

– Это коровы! – возопил Ива-эн, явно забывший, что в любой ситуации стоит сохранять лицо и спокойствие.

Или хотя бы спокойствие на лице.

– Чудовищные коровы... Вельяминовы разводят коров, которым скармливают прохожих...

– Какой бред!.. – простонал друг Ива-эна.

– ...и становится ясно, что слухи о пропавших людях не преувеличены! Их сожрали плотоядные коровы... – Из конопли снова выглянул бык, но уже никого не заинтересовал. – Скажите, почему власти не предпринимают мер?! – этот вопрос был обращен уже к полицейским.

– Принимаем! – насупив брови, воскликнул полковник. – Мы как раз приехали, чтобы разобраться с вопросом и навести порядок...

– Снято! – рявкнула девица и шлепнула по бирюзовому листу. – Бомба будет...

– Не спешите, – неприятный человек приобнял девицу, чему та не стала противиться, – у нас есть иная информация... сенсационная. Это не просто бомба, это чудо-бомба.

– Это кто? – осведомился Калегорм, чувствуя, что и его спокойствие снова под угрозой.

– Это... – государь-император глядел на парочку с недобрым прищуром, – потенциальный каторжанин. А то и вовсе покойник.

– Слишком он живой для покойника.

– Это он просто еще не осознал.

– ...и представьте глубину трагедии, разразившейся...

– Возможно, его стоило бы поторопить. – Калегорм окинул окрестности взглядом.

– ...и вы сами сможете убедиться, что все, сказанное здесь, правда. – Он отметил, сколь внимательно прислушиваются к каждому слову Тополева люди в форме. Они и ближе-то подошли. За ними подтянулась и съемочная бригада. – Прошу, господа, прошу... – Тополев указал рукой на ближайший лес. – Идти недалеко... именно здесь разыгралась трагедия.

– Я ему сейчас... – Ива-эн шагнул было вперед, но Калегорм его придержал.

– Не стоит.

– Но он... он ведь...

– Деве не угрожает опасность.

Калегорм вдохнул воздух, наполненный легким ароматом цветущей конопли. Надо же, рано она здесь... и силы в поле вложили немеряно. Сила эта ощущалась кожей, пронизывала и землю, и воздух, и сами растения. Теплая. И живая.

Хорошо... И стрекоза, опустившаяся на ухо, больше не раздражала.

– И что делать? – Ива-эн смотрел вслед людям, которые, выстроившись вереницей, потянулись в направлении к лесу.

– Думаю, сперва стоит посмотреть, куда все идут и зачем.

– Я никого не убивала, – дева Мария выглядела бледной и несчастной, – я...

– Не сомневаюсь. – Калегорм поклонился. – Но даже если вам захочется вдруг кого-нибудь убить...

– Не захочется!

– Мало ли... случай подходящий подвернется или настроение. Или настроение и случай... В конце концов, я говорю умозрительно... Так вот, исходя из нынешней вашей принадлежности к правящей ветви, вы имеете право...

– Убить? – удивление девы было искренним.

– В том числе... если ситуация такова, что вашей чести, достоинству или чувству прекрасного наносится ущерб.

– Чувству прекрасного? – уточнил тот, темный, и представился: – Я Волотов. Береслав.

– Огненная кровь.

– Это да... Так а чего там с чувством? Прекрасного.

– Весьма сложно достичь душевного равновесия и сохранить его, и во многом именно чувство прекрасного способствует...

Лес одарил тенью.

– Марусь, ты если кого грохнешь, теперь говори, что он наносил ущерб твоему чувству прекрасного!

– Да не собираюсь я никого грохать!

– Это потому, что у тебя еще чувство прекрасного недостаточно развилось.

Дети. Какие они забавные...

Калегорм, оказывается, забыл, что может быть так вот...

– А вы к нам надолго? – Воровато озираясь, приблизился император.

– Как получится. Меня ведет судьба.

– Хорошо тогда, что не мимо. – Калегорм позволил себе слегка улыбнуться. – Если что, я тут не позволю обидеть, но инкогнито... не хотел бы раскрывать. Раньше времени.

– Все мы носим маски. Главное, не потерять средь них истинное лицо.

Собственное лицо государя вытянулось, и он слегка отстал, явно пытаясь отыскать в древней мудрости скрытый смысл.

Возможно, он там имелся, но, к стыду своему, Калегорм сказал первое, что в голову пришло. Не признаваться же теперь...

– Но переживать не стоит. Думаю, я способен решить данную проблему в правовом поле.

– А если...

– А если не получится, то откроются иные варианты развития событий.

– Снимай, снимай... – Девица выплясывала под деревом, пытаясь встать так, чтобы смотреться выгодней. – Вот здесь... Нет, левее. И вы, будьте добры, повторите все, что сказали. Давайте... на раз-два... Доброго дня, дорогие телезрители! Обычно мы с вами расследуем загадочные преступления, но в нынешнем загадки, как выяснилось, нет. Однако мы просто не смогли пройти мимо, ведь порой только голос прессы заставляет власти действовать. Мы с вами – сила!

И руку выкинула вверх.

От жеста этого полицейские, сбившиеся в плотную кучку, нервно шарахнулись.

– Итак, представьте... Вы мужчина, оказавшийся в сложной жизненной ситуации, – голос ведущей изменился, в нем скользнули печальные ноты, – и вы изо всех сил стараетесь, помогаете жене вытащить из бездны доставшийся ей в наследство бизнес.

– Это... она про кого? – чуть хмурясь, поинтересовалась Мария.

– Вы берете кредиты. И снова кредиты... Вы выбиваетесь из сил, но раз за разом ваши усилия оказываются тщетны.

– Блин, Таськи нет, – выдохнула Мария.

– А надо? – поинтересовался Ива-эн, приобнимая суженую.

– Таську – не особо, но у нее семечки. Такое только с семечками слушать.

– ...и вот вы, оказавшись на пороге разорения, рискуете всем и берете кредит у опасных людей... у тех, чьи имена не произносят вслух! – Теперь звучало довольно зловеще.

А Калегорму подумалось, что тыквенные семечки и вправду будут уместны. Что-то есть в нынешнем представлении от театрального.

Даже актриса талантлива.

– Но заморозки уничтожают урожай, а яблоневая плодожорка...

– Кстати, та еще погань, – заметил император, – никак ее извести не могут.

– ...доедает его остатки. И что остается вам? Лишь бежать, уповая, что жену и дочерей не тронут.

– Я сейчас слезу пущу, – буркнул Волотов. – Прям сердце защемило.

– Это с перепою.

– Так я вчера и не пил!

– Поэтому и щемит. Пил бы – похмельем маялся бы, как все нормальные люди, а у него ишь, сердце щемит. Аристократ фигов. – Император поглядел на Волотова снисходительно. – И вообще, слушай вон...

– Вы уходите. Оказываетесь в чужой стране. Без средств к существованию. Без документов. Растоптанный и уничтоженный. Но вместо того чтобы погибнуть, вы находите в себе силы подняться в горы, в затерянный храм... Кстати, смотрите новую рубрику «Затерянные храмы и их таинственные чудеса», которую веду я...

– Гляну, пожалуй, – заметила Мария, – занятно рассказывает. Прям ощущаю, как во мне чувство прекрасного формируется и дозревает.

Калегорм не сумел сдержать улыбки.

– Тогда останется дождаться того самого дня и настроения, – поддержал беседу Волотов.

– Волотов, это пошло звучит!

– А я чего?! Так, предположил...

– Многие годы занял путь его восхождения! Душа его преобразилась, откинув прошлое, возродившись в горниле льдов! Именно там возник новый великий наставник, чья добродетель...

Девицу слушали все, кое-кто даже рот приоткрыл.

А и вправду бы семечек... Чтоб как в детстве. И босиком по траве, а потом на ветку забраться, где матушка не найдет. И никто не найдет, кроме брата. А он притащится уже на закате и, сунув кусок лепешки, скажет:

– Хватит свое занудство читать. Дома уже обыскались.

Это будет не совсем правдой, но во рту вдруг появился привкус той самой лепешки. И тыквенных семечек. Калегорм даже сглотнул.

– ...и вот он решился вернуться. Позади годы скитаний, испытания. Впереди – надежда воссоединиться с семьей. Заключить в объятия всех, кого утратил, оросить слезами.

– Уже перебарщивает, как по мне, – заметил император, и все кивнули.

– Но это возвращение обернулось бедой. Кто бы мог предположить, что в родном доме ему будут не рады...

– Действительно, – Мария сунула руки в карманы, – кто бы мог предположить...

– Его встретили гневом и обвинениями, прилюдно облили презрением. Его отвергли, но он, невзирая на боль душевную, решил вновь попытать счастья и ночью отправился навстречу к своим детям...

– Логика странная, – Береслав смотрел на ведущую, которая рисовала круги в воздухе, – здравый человек ночью через лес не попрется. Пешком тем более.

– Какая логика? Тут страсти нужны! – фыркнул император. – Давно хочу эту шарашкину контору запретить или цензора поставить. Личного...

– И чего?

– Матушка их очень любит. Говорит, про жизнь рассказывают без прикрас. И вообще...

– А цензора?

– Цензора жалко. Думаешь, их у меня много? А такую хрень корректировать никаких нервов не хватит. Вот на позатой неделе выпустили передачу, что рептилоиды среди нас. Типа вселяются в людей и притворяются ими. И на самом деле почти все правительство – эти самые рептилоиды и есть. Особенно почему-то министра образования любят. Говорят, истинный рептилоид. А еще раньше – про заговор целителей, которые лечат людей так, чтобы те постоянно болели... В общем, ну их. Все одно только психи и смотрят.

Калегорм смутился.

Канал он поглядывал, и даже девица эта казалась смутно знакомой. Но он ведь всерьез в это не верил, так, жалкая попытка развлечься и пробудить в себе интерес к жизни.

И про рептилоидов смотрел, забавно же. Главное, и звучало довольно убедительно... Хотя, если подумать, какие рептилоиды?

Глава 11

О следственных действиях и профессионализме отдельных репортеров

Маруся совершенно точно знала, что попала в сон. Сюрреалистический такой, с тонкими нотами массового безумия, в котором толпа незнакомых людей собралась, чтобы... Зачем собралась, Маруся так и не поняла, но сон был интересным.

Нет, она отдавала себе отчет, что не спит. Но почему-то не волновалась.

Раньше бы – всенепременно. Раньше у нее, может, даже истерика приключилась бы. Все-таки и обвинения эти, и бумаги, и Дымов, который глядит препечально.

Он-то и решился подобраться ближе.

– Все это можно остановить, – произнес тихо. – Более того, мой попечитель не потребует никаких бумаг... И сам готов. Вот... – Очередная пачка листов. Но читать не хочется. – Это отказ от всех претензий. Вельяминовы избавятся от долгов и вернут себе утраченные земли. Более того, получат невозвратную ссуду в размере... неплохом размере.

– А убитый якобы папенька...

– Эта смерть – трагедия, – недрогнувшим голосом произнес Дымов, – но мой доверитель проследит, чтобы следствие велось беспристрастно и...

– ...представьте себе его! – перебила девица, глянув недобро. Наверное, посторонние разговоры отвлекали. – Человека, который не побоялся ночью сунуться в лес, где бродят кровожадные оборотни. Движимый одним лишь желанием встретиться с дочерьми. Обнять их. Уронить отеческую слезу...

– Когда эта передача выйдет, имя Вельяминовых будет уничтожено. Даже если на следующий день дадут опровержение. Вы же знаете, как дают эти опровержения?

Ну да, наверное...

Для тех, кто не в курсе всей истории, бред про несчастного папеньку будет выглядеть вполне достоверным.

– Хотя, полагаю, вас попробуют пригласить на ток-шоу...

– ...но темная фигура заступила ему дорогу! – взвыла ведущая так, что замолчали все. – В руке ее блеснул нож! Он вонзился в слабую плоть! И нить чужой жизни оборвалась...

– Это у нее фантазия или сценарий? – поинтересовался Сашка, презадумчиво поглядывая на Дымова.

– Понятия не имею. – Адвокат бумаги убрал, а потом поинтересовался: – Вы не согласитесь?

– Нет, – сказала Маруся.

– Почему? Он ведь даже не требует передать предмет его интереса. Лишь хочет спуститься и воспользоваться... артефактом.

Наверное, с этой точки зрения предложение выглядело выгодным.

До того выгодным, что Дымов действительно не понимал, почему Маруся не спешит в него вцепиться. Да и сама она... почему? Ведь действительно просто: согласиться, провести Свириденко вниз.

Купель как раз свободна, пусть ложится, если ему так охота... Возможно, даже не умрет. А если и умрет, Марусе какая печаль? Зато и долги спишутся, и денег дадут, и все проблемы решатся.

Но... Она не верила. Не верила, и все тут. А еще что-то внутри нее протестовало от самой мысли, что Свириденко окажется внизу. Что прикоснется к купели, не говоря уже о большем. Будто одно прикосновение само по себе оскорбляло... Память предков? Честь рода?

Что-то иное, куда более важное?

– Его безжизненное тело терзали, а потом сволокли в сторону, чтобы закопать у корней, – трагическим тоном завершила девица. – Так оборвалась нить жизни человека, который выбрал для себя путь служения другим...

– Нет, реально, – перебил Сашка Марусины размышления, – как по писаному шпарит.

И эльфийский посол, чей вид пусть и не совсем соответствовал Марусиным представлениям о том, как должно выглядеть эльфийским послам, кивнул, соглашаясь.

– Вы спросите, как мы узнали об этом?!

– Действительно, – пробормотал Бер. – Как?

– К нам обратилась за помощью женщина, чья судьба была неразрывно связана с жизнью Анатолия. Когда-то он сумел вытащить ее из бездны отчаяния и безысходности, подарить свет надежды и помог наново ощутить радость бытия...

– Свидетель? – уточнил Иван, до того мрачно и сосредоточенно молчавший и поглядывавший куда-то в сторону.

Причем поглядывал вроде бы тайком, но с интересом. И хмурился. Тут же переставал хмуриться и снова пялился...

Маруся тоже посмотрела.

Пара полицейских. Тополев со своими мордоворотами. Бледная девица в белых одеяниях, кажется, та, что на вечере сопровождала папеньку. А чуть дальше весьма своеобразная пара. Сперва Марусе бросился в глаза лиловый спортивный костюм из плюша, потому как ей страсть до чего хотелось купить такой же. Чтоб мягенький и пушистый. И с белыми лампасами по бокам. И даже, может быть, с такими же кошачьими лапками, вышитыми серебром. Потом она обратила внимание на белые кроссовки на высокой подошве и на белую же футболку с короной. Ну и на саму даму того неопределенного возраста, который принято называть элегантным. А за нею и на невысокого, слегка сутуловатого господина, выделявшегося носом и парой залысин. Дама в свою очередь поглядывала на Ивана и чуть щурилась, а господин, склонившись к уху, что-то ей нашептывал, успокаивая.

– Эсмеральда! – Дамочка с микрофоном ухватила бледную особу за руку, рывком заставила приблизиться, а уж потом ткнула микрофоном в лицо. – Вас ведь так зовут?

– Г-галина С-светлова я... Эсмеральда – это духовное имя. – Девица быстро справилась с растерянностью. – Его дал мне наставник, чтобы я раскрыла свой внутренний потенциал. Родители часто дают детям имена исходя из своих желаний, не понимая, что имя обязано соответствовать энергетической сути ребенка, ведь именно тогда каналы души раскроются миру...

– Понятно, – перебила репортерша Галину-Эсмеральду. – Расскажите нам, что вы видели.

– Я... – покосилась та на Тополева и, получив подтверждающий кивок, продолжила иным, более уверенным тоном: – Я сразу поняла, сколь опасны эти девицы. Мой наставник не видел этого. Увы, и лучшие из нас бывают слепы, когда дело касается близких. Мало того что они опозорили его пред всеми... – По щеке Эсмеральды поползла слеза, и оператор, подскочив, заснял ее лицо крупным планом.

– Кстати, – тихо заметил эльфийский посол, – клевета – веский повод для дуэли. И уголовно наказуема. А в году тысяча семьсот шестьдесят третьем, когда на пиру государевом боярин Ухтомский прилюдно заявил, что эльфы являются лицами...

Иван выразительно застонал.

– ...он позвонил, все еще надеясь, что его выслушают. И ему ответили приглашением. Потребовали, чтобы явился лично и немедленно...

Звонок был. Это зафиксировано.

Содержимое... Сложно будет доказать, что Маруся послала отца, а не потребовала явиться немедля.

– ...был вызван на бой, – голос эльфийского посла был спокоен и невыразителен. – Однако высочайшим повелением государя дуэль была заменена прилюдною поркой. Боярину высочайшею волей положили трое суток в кандалах и двадцать ударов плетью.

– Хорошие были законы, – Сашка вздохнул, – наглядные...

– ...он собрался идти.

– А идти было недалеко?

– Нет, если знать дорогу. Здесь рядом тропинка, – поспешила заверить Эсмеральда.

– ...а также забрал половину земель Ухтомских во восполнение ущерба дружественным отношениям с эльфийским народом...

– Погодите, – подхватил Дымов, – но это ж когда было! Закон...

– Закон был принят государем в том же году. И не отменен.

– ...и я рискнула отправиться следом. Понимаете, я очень боялась за него! Чувствовала темную энергию, негативные вибрации, словно сам мир желал предупредить нас об опасности! И пыталась остановить наставника. Но сердце его, преисполненное любви...

– ...вы в самом деле полагаете, что кто-то сейчас будет пороть репортера?

– Закон ведь не отменен? – Глаза Сашки заблестели. – Если так, то нужно исполнять. А вот пороть репортера за клевету да прилюдно... а если еще и на камеру... Рейтинги, думаю, поднимутся... у канала так точно. А заодно, глядишь, и думать начнут.

– Это негуманно!

– Зато эффективно. В теории...

– Они встретили его на опушке...

– Они?

– Его дочери. Подошли, и мне показалось даже, что они хотят его обнять! Но потом я увидела, как он падает. А они, наклонившись, тычут в него ножами!

– Ужас какой! – радостно выдохнула репортерша. – А дальше?

– Все мое тело оцепенело от страха! Я буквально утратила дар речи... Я смотрела, как они волокут моего наставника. И как закапывают его здесь!

Дрожащая рука девицы указала на дерево.

– И вы ничего не сделали?

– Вибрации вселенной сказали мне, что жизненный путь великого человека оборвался. И что телу уже нельзя помочь. А душа его обрела свободу. – Галина-Эсмеральда поджала губы. – Но я поняла, что мой долг рассказать всем о таком коварстве...

Камера скользнула по лицам полицейских, которые поспешно закивали, долг признавая и одобряя инициативность гражданского населения.

– И сейчас мы с вами получили удивительную возможность присутствовать при следственном эксперименте... Это ведь так называется? – Микрофон ткнулся в самого важного из полицейских, и тот, шарахнувшись было, все же удержался и важно кивнул.

– Не совсем эксперимент, скорее определенные следственные действия. Совершив их, мы убедимся, что указанный факт наличия совершения преступления имеет место быть.

– Он сам понял, что сказал? – поинтересовался Сашка и добавил: – А семечек точно не хватает.

– Может, стоит прекратить это? – Эльфийский посол слегка нахмурился.

Не тянет он на посла. Джинсы вон... разве послы носят джинсы? И главное, с пятнами. Волосы в косу заплел, хитро так. Маруся пыталась понять, что за техника, – на французское плетение не похожа, на рыбацкую тоже... Надо будет спросить потом. Или послов о таком спрашивать не принято?

Но ведь интересно же. Красиво.

– Не-не, – Сашка замотал головой, – не надо прекращать! Оно интересно будет! Честное слово...

– Лопата! – возопил кто-то. – Нужна лопата!

Лопату торжественно внесли в круг, образовавшийся то ли из любопытствующих, к которым Маруся отнесла и себя, то ли из обязанных присутствовать.

– Прошу! – Инструмент торжественно вручили Галине-Эсмеральде.

– Мне?! – удивилась она. – Вы хотите, чтобы... я копала? – пролепетала едва ли не с ужасом.

Ведущая разом усовестилась и попыталась всучить лопату Марусе, но вперед выступил посол.

– К сожалению, ее высочество вынуждены отказаться, – произнес он и посмотрел на репортершу, потом зачем-то наклонился и заглянул ей в глаза. – А вы помните... рептилоиды среди нас.

Девица почему-то вздрогнула и поспешно отступила.

– Какие рептилоиды? – шепотом поинтересовался Бер.

Маруся покачала головой. Все-таки у сюрреалистичных снов есть какая-то своя логика, в которую, должно быть, вписывались и рептилоиды.

– Прошу прощения, – шепотом же ответил эльфийский посол, и показалось, что он несколько смутился. – Было сложно удержаться.

– Вы вообще здоровы? – Сашка осторожно ткнул в посла пальцем, заслужив укоризненный взгляд.

– Здоров. Воздух тут у вас такой... свежий. Живительный.

– Это да, это верно. Вы, главное, только им и ограничьтесь. Воздуху много не надышишь. В отличие от самогона. Правда, Вань? – И Бер хлопнул Ивана по плечу, выведя того из задумчивости.

– Ты... видишь там? – Иван подвинулся поближе. – Мою бабушку?

– Где?

– Вон, в сиреневом костюмчике.

– Это лиловый, – заступилась за костюм Маруся и поглядела на даму с интересом.

– Неважно. Главное, Бер, скажи, что ты тоже ее видишь, а не у меня самогонные глюки.

– Для глюков уже поздновато. – Сашка вытянул шею. – Да, я тоже вижу. И князя Чесменова.

– И князя... – меланхолично повторил Иван. – Ну да, куда ж нам теперь без князя... А почему она делает вид, что меня не знает? Обиделась, что я ее не поздравил? И про помолвку не сказал... Должен был, а не сказал. И получается нехорошо.

– Они под прикрытием работают. – Сашка встал так, чтобы заслонить князя и даму. – Но уверен, все, что нужно, она выскажет... потом.

– Потом, – выдохнул Иван и голову рукой прикрыл. – Как хорошо... Потом пусть высказывает!

Лопата меж тем оказалась в руках одного из полицейских, который с опаскою приблизился к сосне и замер, ожидая указаний.

– Копайте же! – повелела репортерша.

– Тут?

– Тут! Скоро... совсем скоро пред нами откроется истина...

Лопата легко вошла в землю, и кольнуло страхом, что сейчас из сюрреалистического сон станет просто реалистическим. И тело найдут, и все подумают, что...

– Ну а пока мы в прямом смысле слова пытаемся докопаться до истины, – взгляд репортерши зацепился за Марусю, – я попробую узнать...

Раз, и она уже рядом. От репортерши пахнуло потом и духами, причем резкими, назойливыми, от запаха которых зачесался нос.

– Вы не обязаны отвечать, – заметил посол, поглядывая на девицу, и та несколько смешалась, – в конце концов, вы теперь находитесь под покровительством Пресветлой владычицы...

– Да? – удивилась, кажется, не только репортерша.

У Тополева и щека дернулась, а кое-кто из полицейских решил, что ему не так уж и хочется видеть, чего там раскопают.

– Как невеста ее внука, который является членом правящей ветви... – продолжил Калегорм.

– А вы, собственно, сами кто будете? – Репортерша со смущением справилась.

– Я? Я посол... эльфийский. Если вы заметили.

Глаза ведущей слегка сузились, и она отступила, давая место оператору.

– Посол? Извините, как-то вы не выглядите... похожим.

– Все мы разные в зависимости от обстоятельств, – на лице посла застыла маска исключительной вежливости, – однако не перестаем быть собой...

– Значит, в деле у нас замешан эльфийский посол! – воскликнула репортерша, сделав свои выводы и явно обрадовавшись. – Эльфийский посол прибыл специально, чтобы давить на местные власти и заставить их прикрыть ужасное преступление.

Местные власти посмотрели на посла с явным упреком и опасливым ожиданием. Кто-то отступил, явно планируя избежать давления.

– Но почему? Чем простая девушка заслужила такое внимание?

– Она избрана внуком владычицы, – терпеливо повторил Калегорм. – Благородный Ива-эн... – и легким толчком заставил Ивана выступить, – сумел найти ту, песнь души которой созвучна музыке его сердца.

Иван вытянул шею и плечи расправил.

– То есть, – перебила Калегорма репортерша, – вы хотите сказать, что это – эльфийский принц?

Посол кивнул. Иван тоже.

Кивнул и Сашка, как-то, правда, не слишком уверенно.

– Какой-то он у вас... некондиционный, что ли. А вы уверены?

– В чем?

– Как бы... что это эльфийский принц? Может, у него документы какие есть? Подтверждающие... Или хотя бы корона.

Глава 12

Про нелегкую жизнь эльфийских принцесс и реликтовых барсуков

Корону Иван с собой не захватил, как-то прежде не ощущал необходимости доказывать кому бы то ни было, что он настоящий эльфийский принц, впрочем, им он себя тоже не ощущал.

– Боюсь, корону он оставил дома, – с прежним возвышенно-равнодушным выражением лица произнес посол, только в глазах мелькнуло что-то такое... насмешливое?

– Тогда перстень... родовой. Или татуировка...

Репортерша попыталась обойти Ивана, даже руку протянула, чтобы майку задрать, словно подозревала, что под нею, мятой, скрывается родовая татуировка.

Татуировки не было, но имелась надпись, намалеванная на диво устойчивыми к внешнему воздействию чернилами. Хозяйственное мыло, которое, по заверениям Настасьи, отмывало все, оказалось бессильно. Буквы только слегка размазались.

В общем, в майку Иван вцепился.

– Нету татуировки! – крикнул слегка нервно.

– Надо подать идею, – Бер пытался удержать серьезность на лице, – чтоб всем эльфийским принцам татуировки делали. Подтверждение, так сказать, оригинальности производства, то есть происхождения. А лучше сразу QR-код: навел мобильник, и сразу – опа! – видно, эльфийский принц перед тобой или так, подделка китайская.

– И на лбу ставить, – поддержал Александр, – тогда видно будет всем.

Репортерша чуть нахмурилась, подозревая, что над ней издеваются, и уточнила:

– Если принц, то почему он выглядит так... непрезентабельно? Мятый. И лысый... Почему он лысый?

Все взгляды обратились к Ивану, и в них он видел повторение того же вопроса, ответить на который не мог. Правду – так точно. Протокол не позволял эльфийским принцам напиваться до потери сознания.

– Это древний эльфийский обычай. – Зато Калегорм был полон спокойной уверенности.

– Ни разу не слышала...

– Думаю, вы вряд ли слышали о многих эльфийских обычаях. Этот же касается ситуации, когда благородный юноша желает выказать свою любовь к избраннице и во имя ее совершает...

– Подвиг?

– В каком-то смысле. Это называется...

Иван порадовался, что названия эльфийских обычаев не переводятся на русский дословно, потому как на эльфийском все звучало очень возвышенно. У репортерши даже лицо вытянулось.

А что по смыслу получалось что-то вроде «удел дурака», так ведь правда. А на правду, говорят, нельзя обижаться.

– Смысл в том, что поступок его наносит некий ущерб себе, демонстрируя, что ради избранницы готов отказаться от благ мира...

– Как сложно...

– Именно. – Калегорм, казалось, говорил совершенно серьезно, но что-то мешало поверить в эту серьезность окончательно. – Вот вы бы постриглись налысо, чтобы всем показать, как сильно любите своего... молодого человека?

– Э-э... – Репортерша смутилась и спешно повернулась к человеку с лопатой. – Вы еще не раскопали? Мы так до ночи провозимся! А мне эфир сдавать!

– Знаешь, Сань, – Бер сунул руки в карманы, – не сочти за критику, но... какая-то эта четвертая власть слишком уж агрессивная.

– Во-во, – согласился император. – Сам боюсь...

– Есть! – крик прервал зарождавшуюся дискуссию.

Иван вытянул шею, но рассмотреть что-либо было сложно, и он тихо спросил у эльфа:

– А что, в самом деле существует такой обычай?

– Почему нет... Ты не представляешь, сколько странных поступков совершали люди и эльфы. А основываясь на существующем прецедентном праве почти каждый из них можно считать началом уникального обычая, свойственного лишь определенной группе лиц, сословию или региону.

– Итак, сейчас нам откроется истина! – голос ведущей обрел уверенность и силу. Еще большие уверенность и силу. – Слабонервных прошу отойти от экрана. Напоминаю, мы работаем в прямом подключении, а потому вырезать шокирующие кадры невозможно.

– Врет как дышит! – восхитился Александр и, подхватив Марусю под одну руку и Ивана под другую, потянул их за собой. – А говорят, что правительственные каналы говорят неправду! Да им еще учиться и учиться...

Яма была неглубокой, но широкой. Под ворохом земли, смешанной с прелыми листьями, проступала фигура, в которой было нечто донельзя странное.

– Боже, это его шарф! – взвизгнула Эсмеральда-Галина, хватаясь за сердце, и осела в обморок прямо в крепкие подполковничьи руки.

Руки обморочную потрясли и попытались вернуть в вертикальное положение, но та обмякла и притворилась мертвою.

– Свидетель опознала шарф, но пока не совсем понятно... Хотя я лукавлю. Не может быть ошибки. К сожалению, информация подтверждается. И сейчас мы все с вами...

– Да куда ты лопатой тычешь! – возмутился кто-то. – Попортишь покойника!

– ...узрим...

– Точно, узрим. – Выражение Сашкиного лица было до крайности сложным. – Вот спорю, что как узрим сейчас...

– Не, – Бер встал по другую сторону от Маруси, – мама говорила, что с властями спорить себе дороже.

– Это она правильно...

– ...доказательства совершенного злодеяния! Подумайте только! Эльфийская принцесса убила своего...

– Это барсук... – раздался тихий растерянный голос.

– ...барсука, – подхватила репортерша и, опустив микрофон, повернулась. – Что вы городите? Ладно, потом вырежем... Эльфийская принцесса убила своего отца! Какие еще зловещие тайны скрывает Пресветлый лес? Почему людям закрыт путь в сердце его? И что творится под сенью мэллорнов? Смотрите мою новую рубрику «Неизвестное в известном»!

– Всенепременно, – престранным тоном пообещал Калегорм.

Иван обернулся, но выражение лица посла нисколько не изменилось.

– Мать вашу! Да тут и вправду барсук!

Этот окрик заставил всех повернуться к яме. Пара полицейских, вооружившись метлами, счищали грязь с тела животного.

Иван моргнул, а Маруся вцепилась в его руку.

– Это... – она икнула, – и вправду барсук. – Все посмотрели на нее. – Но и барсука я не убивала!

– А отца? – вкрадчиво поинтересовалась репортерша.

– И отца не убивала! Это какая-то ошибка! Эта женщина... она что-то придумала!

– Я видела... – Выйдя из обморока, Галина-Эсмеральда приблизилась к краю ямы.

С нею и Тополев подошел, чтобы сказать с немалым удивлением:

– Действительно барсук... Какой-то он странный...

И все снова посмотрели на животное.

Пожалуй, и правда странный, таких огромных барсуков Иван и в Пресветлом лесу не встречал. Этот, если на задние лапы встанет, с человека размером будет.

– Саблезубый, – сказал кто-то из полицейских, – я на вашем канале смотрел передачу про вымерших животных, которые на самом деле не вымерли, а ушли в заповедные леса, чтобы там жить вдали от человечьего глаза.

– И умереть под рукой эльфийской принцессы, – спохватилась ведущая.

– Да не умер он под моей рукой! – раздраженно рявкнула Маруся.

– Кто ж признается то... – с укоризной произнесла репортерша.

– Позволите? – Калегорм приблизился к могиле и, присев на корточки, коснулся земли. Прислушался. Кивнул. – Этот барсук умер дня два как. Его загрыз крупный хищник.

– Еще более крупный? – Полковник Пантелеймонов нервно обернулся, и подполковники приблизились к нему, желая сомкнуть ряды.

– Уверены?

– Видите, рваные раны... – Калегорм ткнул куда-то в грязную шерсть. – Или вы хотите сказать, что их нанесла госпожа?

– Эльфийская принцесса загрызла саблезубого барсука! – чуть дрогнувшим, но все еще профессиональным тоном продолжила репортаж девица, и Иван восхитился ее выдержке.

– А шарфик? Откуда у него шарфик? И цветочки в лапках... посмотрите... – Ожившая Галина-Эсмеральда дрожащею рукой указала на полузасохшие незабудки, которые зверь будто бы сжимал. – Это... это он, наставник...

– Ваш наставник был барсуком? – Репортерша чудом, не иначе, удерживала лицо.

– Нет, человеком...

– Оборотнем! – предположил кто-то из полицейских. – Я у вас тоже смотрел... про тех, которые не истинные, а проклятые! И про рептилоидов тоже! Может, он рептилоид?

– Он барсук, – очень устало произнес Калегорм.

– А в душе рептилоид...

– И духовный наставник, – не удержался посол. – Оборотни в момент смерти обычно принимают промежуточное обличье, сочетающее в себе черты как человеческой, так и животной ипостаси.

– А рептилоиды? – не удержался полицейский.

– А рептилоиды, они среди нас...

Прозвучало на редкость зловеще, и люди стали коситься друг на друга с очевидной опаской, будто подозревая, что тот, кто рядом, на самом деле не человек, а рептилоид.

– Я поняла! – взвизгнула Эсмеральда, которая Галина. – Свершилось! Чудо свершилось! Наставник уверял, что тот, кто способен услышать глубинные вибрации земли и возвыситься на них к эфиру, для того в мире сущем не останется невозможного! Вот он и обратился в барсука! После смерти! Она... она его убила! – Рука указала на Марусю. – Жестоко. Бесчеловечно...

– Загрызла? – уточнил Калегорм.

– Эльфийская принцесса загрызла отца, который после смерти превратился в барсука. Саблезубого, – голос репортерши все-таки дрогнул. – Боюсь, даже для нашего канала это будет... несколько чересчур!

– Это его духовная ипостась! – возопила Эсмеральда.

Все кивнули, соглашаясь, что у каждого человека должна иметься своя духовная ипостась, так почему бы ей не быть в виде барсука? А что наружу полезла, так оно бывает.

Правда, на лицах полицейских читалась еще одна мысль: как оказались они в этой, мягко говоря, странной ситуации и что, собственно говоря, делать дальше?

Вопрос был глобальным. Можно сказать, историческим.

А потому все молчали, переводя взгляды с барсука на Тополева, тоже растерянного, с Тополева – на барсука, все так же тихо лежавшего в могиле, потом на Галину-Эсмеральду. И та занервничала, чувствуя нарастающее напряжение.

– Я чувствую! – воскликнула. – Чувствую, что он здесь! Рядом! Дух его...

– Барсука?! – Репортерша смахнула каплю пота со лба.

– Наставника! Он не ушел! Он здесь, с нами! Разве не ощущаете вы дуновения? Впрочем, обычные люди, непросветлившиеся, неспособны... – Иван порадовался, что он не настолько просветлился, чтобы ощутить присутствие духа невинноубиенного барсука. – Но мы были близки... Духовно, – поспешила уточнить Галина-Эсмеральда, слегка краснея, – исключительно духовно. Связь наставника и ученицы всегда крепка, порою крепче кровных связей. – И наградила Марусю неприязненным взглядом. – Именно она и позволяет мне слышать... да-да, слышать голос, который шепчет... мне надо сосредоточиться, чтобы понять... Он готов назвать имя убийцы. Да, я тоже готова! Я слушаю тебя! Сейчас я раскрою свои чакры, и дух его войдет в меня!

– Пошло звучит. – Бер склонил голову к плечу. – На месте духа я бы не стал... А то войди, выйди... какая-то порнография получится.

Меж тем Галина-Эсмеральда бочком приблизилась к яме, простерла над нею руки с растопыренными пальцами и возопила:

– Дух! К тебе взываю! Восстань же... – Барсук шелохнулся и открыл глаза. – Восстань и укажи на своего убийцу! Я повелеваю! Именами...

Она запрокинула голову, неподвижным взглядом вперившись в небеса, где-то там, в вышине, а потому не заметила, как попятились от могилы полицейские. Кто-то и к табельному потянулся. Меж тем барсук сел, поправил лапкой сползший шарфик и, неловко отряхнувшись, выбрался.

– Снимай... снимай... – Репортерша побледнела как полотно, но с места не сошла.

– Удивительный профессионализм, – отметил Сашка. – Надо будет переманить. А что? Какие кадры! Хороший репортер – это тоже талант и редкий. Пусть в мирных целях всякую фигню сочиняет.

– Итак, мы с вами видим невозможное! Невероятное! – с немалым энтузиазмом возопила репортерша, нарушив мрачное очарование момента, и Эсмеральда открыла глаза. – Как, повинуясь слову великолепной Эсмеральды, – та икнула, – мертвый реликтово-саблезубый барсук-оборотень восстал...

Зверь и вправду оказался почти с человека ростом. С шерсти его сыпались комья сырой земли и листья. Эсмеральда снова икнула, моргнула, осознала, что нападать барсук не спешит, а потому попыталась воспользоваться ситуацией.

– Яви же нам убийцу!

Барсук кивнул, словно понял, и повернулся к Ивану спиной, чтобы неспешно, вразвалку, направиться туда, где стояли полицейские.

Бахнул выстрел, другой. Кто-то завизжал, но большею частью люди быстро и молча ринулись врассыпную. А Тополев остался.

Барсук подошел к нему, протянул зажатые в лапке цветы и... упал.

– Мирон, – тишину леса нарушило сдавленное сипение репортерши, – если ты не снял, лучше сам в яму закопайся...

– Это что было? – Маруся вцепилась в руку Ивана.

– Это? – Смутившись, ответил шепотом: – Ты только не пугайся. Бабушка... она иногда шутит. Просто у некромантов чувство юмора очень своеобразное.

Бабушка, обмахиваясь пластиковым веером, подмигнула.

Вот тебе и почтенная дама... Воспитание, приличия.

Как ему мышь в гостиную запускать, так нехорошо, а ей восставшим барсуком народ пугать, выходит, можно? Хотя... глядя на пытающегося забраться на сосну бледного Пантелеймонова, Иван с трудом сдержал улыбку.

Пожалуй, оно того стоило.

Глава 13,

в которой рассказывается про чиновников, богатырей и сублокальные аномалии

В здании городской администрации Конюхова было тихо и прохладно. Свежий ветерок, пробиваясь из щелей кондиционера, окутывал помещение, слегка тревожа ровные кудельки волос госпожи Нахимовой, восседавшей во главе стола. Зал для совещаний был велик, но и кондиционеры поставили в кои-то веки приличные.

– Итак, – сказала госпожа Нахимова, отрывая взгляд от бумаг и обводя им собравшихся, – я хочу знать, чья это была идиотская инициатива? Какой, на хрен, послезавтра фестиваль?

– Национальной песни и пляски, – отозвался Петр Игнатович, второй зам, втягивая голову в плечи. – Поступили... запросы от населения...

– Куда?

– Туда, – первый зам попытался ослабить узел галстука и ткнул пальцем в потолок. – Похоже, просто совпало... У них бюджет неизрасходованный... наверняка, списать надо. Может, ревизия внутренняя или еще напасть какая, не приведи боже. – И перекрестился от избытка эмоций.

Все задумались.

Мысли о внутренней ревизии и проверках заставляли остро ощутить собственную беззащитность и в целом портили и без того не слишком хорошее настроение.

– Ладно, – произнесла госпожа Нахимова, – если ревизия... проведем. Что делается?

– Так это... сцены возводим. Обещали прислать музыку, звукорежиссера и прочую ерунду. Плакаты печатаем, макеты скинули.

– Скоро они...

Что-то во всем происходящем госпоже Нахимовой категорически не нравилось, и недовольство то и дело проскальзывало в и без того резких чертах ее лица.

– Может, где в другом месте готовили? А там не задалось. С другой стороны, деньги уже поступили.

Это было подозрительнее всего.

Хотя если там ревизия... небось всунут этот хренов фестиваль задним числом в список запланированных мероприятий и честно скажут, что так оно и было. Запланировано. А потому и финансирование из государственной казны выделено. И к ним-то никаких претензий – это местные власти не сумели распорядиться. Не израсходовали бюджет.

Сны о неосвоенном бюджете порой снились Нахимовой, и тогда просыпалась она в холодном поту, с немеющими пальцами на ногах и мыслями об отставке. Вот, похоже, сны и сбываются.

И холодком по спине тянет. Или это от кондиционера?

– Кстати, по сценарию и творческие коллективы приглашены. Сегодня и вовсе креативщиков доставят. Вертолетом! – Второй помощник тоже палец к потолку поднял. – Настоятельно рекомендовано прислушиваться...

– Прислушаемся, – согласилась Нахимова, – всенепременно прислушаемся. Кто занимается возведением сцен?

– Вельковские, – глянул в бумаги первый помощник, – а за лоточную торговлю отвечать...

Совещание пошло в обычном режиме, и беспокойство, которое испытывала Нахимова, будто бы отступило. И вправду бывает. Всякое бывает...

Даже государственные деньги, которые нуждаются в срочном освоении.

Мысль пошли о Вельковских и о том, что еще с прошлого подряда те изрядно Нахимовой задолжали, но не побоялись, сволочи такие, сунуться. Никак через Петьку, который вон, в бумажках копошится. Все знают, что он с племянницей Вельковского роман крутит. Но одно дело шуры-муры, а другое – подряды выгодные раздавать да через начальственную голову. Надо будет намекнуть и ему, и Вельковскому, что так дела не делаются.

С торговцами уже Ленька разберется, этот, даром что неказистый, но хваткий и сообразительный. Да и на Петьку поглядывает ревниво, сам желает из второго помощника в первые выбраться. Он бы и Нахимову потеснил, честолюбивый засранец, но кто ж ему даст.

Люди... Людишки...

Надо Тополеву позвонить, сообщить... Конечно, недоволен будет, потому как договор был о том, что не стоит внимание излишнее привлекать, а где фестиваль, там, чай, и пресса, и всякое иное... Но тут уж понять должен, что Нахимова не виновата.

– А из выставки разнорядку устроим, с окрестных хозяйств. У нас тут пять фермерских числятся, дотации получают, пусть коров и привозят, – продолжал тем временем Петр, уже совсем расслабившись. – Фермы молочные опять же... Свириденко стенд поставит?

– Поставит, поставит, – заверила Нахимова.

А лежавший рядом телефон тренькнул. Тот, особый, который она всегда с собой носила, но он большею частью пребывал в дреме. А тут взял и тренькнул.

И душа мигом ушла в пятки.

– Вы тут дальше решайте, – сообщение Нахимова прочла до того, как оно исчезло, стершись из электронной памяти, – а мне выйти надо.

– Так необходимо с местом определиться! В городе мало... Эти, креативщики, поле хотят! Чтоб за городом и побольше...

– Вот и с полем решайте!

– Тогда надо будет транспорт организовывать...

– И с транспортом! – Страх сменялся раздражением и снова страхом. – Что вы в самом деле как дети малые...

Она поднялась, пожалуй, слишком поспешно, но господин не терпел промедлений. И уже в коридоре, прикрыв за собой дверь, Нахимова перешла на бег. В узкой юбке и на каблуках бежать было неловко, но страх заставлял мириться с неудобствами.

Ее уже ждали.

– Господин? – Она остановилась в дверях своего особого кабинета, расположившегося в отдельном закутке.

Да и кабинетом это назвать сложно. Так, комнатушка. Защищенная.

Особо защищенная лично господином. Но сейчас в ней был не он.

– Госпожа, – промурлыкала Офелия, – думаю, так будет правильнее. Вы проходите, Марьяна Васильевна, присаживайтесь.

Два кресла. Стол.

И холодильник в углу, где хранились стеклянные бутылки с минеральной водой и маленькие черные флаконы, один из которых Офелия и держала. Она перекатывала его в тонких пальчиках, будто играя.

– Доброго дня, госпожа. – Нахимова послушно опустилась в кресло и руки на коленях сложила. – Ваш отец...

– Немного приболел. Вы же знаете, здоровье – вещь на диво хрупкая. Сегодня оно есть, а потом раз – и нет...

Пальчики разжались, и сердце Нахимовой оборвалось. Но Офелия поймала флакон, не позволив ему коснуться пола. Да и вряд ли он, упав, разбился бы. Их делали весьма прочными, ибо нельзя было рисковать тем, что находилось внутри, из-за такого пустяка, как трещина в стекле.

– Сочувствую...

– Я передам папеньке, – пообещала Офелия, глядя прямо и спокойно. – Но ему хотелось бы знать, что тут происходит.

Вопрос был задан таким холодным тоном, что Нахимова против воли вытянулась. А ведь прежде ей казалось, что Офелия – просто наглая и не слишком умная особа, которая только и умеет, что папенькины деньги проживать.

– Фестиваль... всероссийский. Народной песни, – слегка запинаясь, произнесла она. – Сверху пришел приказ провести. И поскорее. Там у них какая-то путаница. Деньги выделили и не освоили, а теперь вот надо в срочном порядке.

– Понимаю. Везде бардак, везде беспорядок... – Офелия кивнула и поставила флакон на столик. – Что ж, как ни странно, оно даже на руку. Фестиваль... это ведь гости?

– Не уверена. Обычно рекламу заранее дают, чтоб люди узнали, спланировали и добраться успели. А тут... – Нахимова успокаивалась. В конце концов, какая разница, с кем работать? Она свое дело знает, выполняет и местную администрацию держит на коротком поводке. Так что бояться нечего. Ей совершенно точно нечего бояться. – Артистов пришлют, и те какие-то силачи или семинаристы. Кто поедет их слушать-то? Или звонари. Что тут звонарям делать? Похоже, собрали всех, до кого дотянуться сумели, чтоб дыру закрыть и отчетность привести в порядок. Нет, мы-то подвоз организуем, разнорядку дадим на предприятия и конторы, пригласительные...

– Ничего, – улыбка Офелии стала еще шире, – нам и звонари с семинаристами сгодятся...

– Сегодня еще креативщики приедут оценивать... Написали, что им поле нужно рядом с городом. Хотят историческую реконструкцию ярмарки провести, чтоб с хороводами и боями...

– Поле? Рядом с городом? – Офелия просто засияла от непонятной радости. – Будет им поле! Есть тут у меня на примете одно наичудеснейшее... – А потом добавила: – И реконструкцию проведем. Всенепременнейше. Очень даже историческую.

Полковник Романенко прошелся вдоль шеренги. И обратно. Наконец, остановившись, хмуро глянул на бойцов.

– Итак. – В горле чуть запершило, он откашлялся и повторил: – Итак... Работа предстоит сложная. Условия... нестандартные. Прикрытие... в общем, необходимо поделиться на три группы. Сами выбирайте, кого и куда... Варианты имеются следующие. – Верный адъютант подал папку, раскрыв которую, полковник все-таки закашлялся. Снова обвел шеренги бойцов помрачневшим взглядом и проворчал: – Отменяется. Подеретесь еще. Березинский, твои в полном составе идут в богатыри. Будете у нас народный творческий коллектив «Богатыри-затейники».

– А что затевать станем? – донеслось из шеренги.

– Что командование прикажет, то и затеете! – Полковник нахмурил брови и кивнул, когда раздалось:

– Рады стараться!

– Вот-вот... правильное настроение. Степанюк, а твои пойдут за мальчиков-семинаристов.

Степанюк обернулся, пытаясь понять, серьезно ли оно.

– Эти? – уточнил, потому как случалось в жизни всякое, но чтобы начальство с верными людьми так обходилось...

– Эти, эти... Особенно вон тот, – от наметанного глаза полковника Романенко ничто не могло укрыться, – с неуставною стрижкой...

– Пятименко!

– Я!

– Он, – Романенко папочку адъютанту вернул, – точно он. Ты только погляди, Степанюк, какая у него рожа... одухотворенная!

– Это с похмелья, господин полковник! – гаркнул Пятименко.

– Бывает. Главное, сейчас в казарму возвернешься, в зеркало глянешь и запомнишь... И завтра, Степанюк, чтоб у всех такие рожи были. – Строй загудел и даже оживился, но людским надеждам не суждено было исполниться. – Только без похмелья!

– Как без похмелья? – удивился даже Степанюк.

– А вот как-нибудь! Откройте там в себе... не знаю... души прекрасные порывы! И да, не забудьте с Левицкого стрясти, что положено. А то духовность духовностью, но чувствую, огневая поддержка тоже лишнею не будет... Без огневой поддержки, если так-то, духовность очень нестойкою выходит. Да...

Он шагнул к двери, намереваясь уйти, но был остановлен протяжным и преисполненным печали голосом Вязина:

– А мы куда?

– Вы? – Романенко обернулся. – Ах да, вы... Вы у нас будете «Веселыми колокольчиками».

– Колокольщиками, – поправил адъютант, но заработал мрачный взгляд.

Полковник же, разомкнув губы, соизволил выразить общее мнение:

– Один хер... Что стали? По местам! Богатыри-семинаристы...

– Они уехали, – произнесла Маруся пораженно, словно не до конца готовая поверить, что все эти важные люди, которых в конечном итоге удалось собрать по лесу, – Бер очень надеялся, что всех, – взяли и просто уехали.

Кроме репортерши – та что-то доснимала на краю конопляного поля, правда, не настолько близко, чтобы конопля ее ухватила.

Жаль... появилась мыслишка слегка поспособствовать более близкому знакомству, но Бер ее отбросил. Коноплю жалко. Кто знает, чего эта репортерша там, у себя, ела-то. Может, она вообще теперь ядовитая.

Оператор прыгал то тут, то там. И Яшку, который, не выдержав, из конопли высунулся, чтоб поглядеть на странных людей, даже гонять не стал, но угостил горбушкой хлеба.

Неплохой, наверное, человек. А что всякую хрень снимает, так работа же ж...

– Слушай, – спохватился Бер и отвлек его императорское величества от мыслей то ли тягостных, то ли еще каких. – Это ж по телику покажут...

– Может быть.

– Она и тебя снимала.

– Ага.

– И не боишься?

– Чего?

– Что тебя по телику покажут. Это ж Р-ТВ полстраны смотрит.

– Больше, – уверил его Александр. – Ты бы видел, какие у них рейтинги... – И вздохнул, явно о них и печалясь.

– Так и тебя тогда полстраны увидит. В нынешнем обличье. И узнает кто-то всенепременно. Странно, что эти не узнали.

– Не, как раз нормально. – Александр, приложив руку к глазам, щурился и смотрел вдаль, вслед уехавшим машинам. – И если покажут, тоже никто не узнает. Ну кроме маменьки. А она привычная уже.

– Почему?

– А ты открой официальный портрет.

– Связи нет, – буркнул Бер.

– А... Тогда я. – Александр зашел на сайт дворца и раскрыл страницу имени себя. – Вот, полгода тому снимали. Похож?

Портрет был солиден.

И император тоже. Он стоял вполоборота и смотрел на подданных будто бы свысока. И читалась во взгляде мудрая мудрость и некоторое даже снисхождение к неразумным детям, коими ему случилось править. Сиял золотом парадный мундир. Сиял каменьями эфес шпаги. В общем, сияло все. И так, что через экран слепило.

Но главное...

– Ты не похож! – С ясностью осознав это, Бер посмотрел еще раз.

На портрет. На императора. Снова на портрет.

Черты лица Александра... да обыкновенные, какие-то среднестатистические и отвратно незапоминающиеся, тогда как у того, на портрете, они были словно жестче. И ярче.

– Когда... в общем, когда отца не стало, я был молод. Еще моложе, чем сейчас. И это вызывало некоторые... сомнения. И пиарщики предложили немного усовершенствовать портреты, чтоб народ не переживал, что править будет слишком молодой император. Солидности добавить. Как они выразились, «визуально наделить весом и харизмой».

– Харизмы у тебя и так с перебором.

– Спасибо. Вот и... Съемки провели, фото обработали, чтоб выглядел соответствующе. И выпустили в народ. Это первый момент.

– А второй?

– А второй... скажем так, своего рода особенность. Сила моя помехи дает, такое вот размытие... У отца тоже было, но когда нервничал. А я посильнее, стало быть. И помех больше. Изучать изучали, но сам понимаешь... – Бер понимал. Кто позволит всерьез императора изучать. – Пришли к выводу, что сублокальная аномалия оптического поля. Или как-то так. Объяснение есть, но я его, честно, не очень понял. Но две диссертации защитили, да... Главное, снимки цифровые получаются всякий раз слегка иные. Усредненные, что ли. После официальных фотосессий их все равно дорабатывают. А если неофициально щелкнуть меня, на свои портреты и себя самого я похож не буду. Кстати, пленки вообще засвечиваются. Пробовали. Так что, кто меня знает, тот и при встрече узнает. А кто нет, то по портрету бесполезно и пытаться...

Глава 14

О сложностях личной жизни и пользе некромантов в хозяйстве да делах государственных

Софья Никитична чувствовала себя странно. С одной стороны, было несколько неловко за свою несдержанность, с другой... хотелось повторить. Уж больно прекрасно было выражение лица Тополева.

И не только его.

С третьей – снова было неловко, но уже перед внуком и его девушкой. А что девушку Иван полагал своею, в этом сомнений не осталось. Очень уж характерным сделалось выражение его лица.

Прям как у покойного Кошкина. И у Пашеньки, хотя тот вряд ли признается, но...

– Возвращаемся, – мрачно произнес Тополев, поглядевши на Софью Никитичну так, будто о чем-то догадывался.

Потом покосился на свой перстень. На князя. На несчастного барсука, который и вправду был каким-то слишком уж большим.

Мутант, что ли? Скорее всего. Темная сила в нем ощущалась. Она-то и откликнулась на слабый импульс, позволив поднять барсука, не используя полностью свою.

– Конечно, – покивал князь, – возвращаться надо... Что творится, что творится... Рептилоиды среди нас... и барсуки-оборотни достигают духовного совершенства...

Щека Тополева дернулась. И глаз дернулся, и угол рта тоже.

Нервная у него работа. На такую никакого здоровья не хватит. Впрочем, если завязываться с тьмою, то какое может быть здоровье?

– Как вы думаете, он и вправду переродился? – поинтересовался князь с лицом пресерьезнейшим, и Тополев тихо зарычал.

Впрочем, скоренько взял себя в руки и, состроив скорбную физию, сказал:

– Боюсь, это неподвластно человеческому разуму.

– Знаете, – князь предложил руку, и Софья Никитична на нее оперлась, – у меня был один знакомый... старый друг, можно сказать. Так он говорил, что человеческому разуму подвластно все, кроме человеческой дури, а уж та необъятна и безгранична, как вселенная.

Тополев явно хотел что-то ответить, но промолчал.

И молчал до самой границы города. Там, остановив машину, – а мог бы и к дому подвезти – произнес:

– Как ваше самочувствие?

– В целом неплохо, – осторожно начал князь, – но как эта прогулка скажется... Сами понимаете, столько эмоций, столько впечатлений... Думаю, Софочке стоит отдохнуть.

– И жарко, – капризным тоном произнесла Софочка. – Сегодня на редкость неприятная погода.

– Да, есть немного...

– Знаете, тут еще одна проблема возникла. Хотя, конечно, право слово, неудобно, но я не представляю, к кому обратиться. Вируса какого-то поймал, похоже... Не я, компьютер. Может, подскажете, есть здесь кто, способный разобраться? Чтобы человек толковый, со знанием дела, с пониманием... Так неохота в город ехать, право слово. А уже привык, без ноута как без рук...

– Человека? – Тополев призадумался. – Пожалуй, будет вам человек. Своеобразный, конечно, но дело свое знает, да... Сегодня пришлю. – И уехал.

– Все-таки неприятная личность. – Софья Никитична посмотрела вслед машине. – А нам нужен программист?

– Не совсем чтобы нам, но таки да... Не думаю, что здесь много программистов, а случая покопаться в моем ноутбуке Тополев не упустит. Софочка... – Князь поцеловал руку. – Позволь сказать, что ты была великолепна... и барсук тоже.

– Мутант.

– Только не говори, что это барсук-оборотень. Или рептилоид.

– Нет, обыкновенный мутант. – Софья пару раз взмахнула веером. – Где-то тьмы нахватался, поэтому и получилось. Думаешь, они не поняли?

– Вряд ли. На кольцо он смотрел, но пользы от него никакой при том количестве магов, какое там собралось. Так что, полагаю, на них все и спишут.

Дорога вела через рынок, который был каким-то вымершим. Ни торговцев, ни посетителей. Да и сам город опустел. Воздух над ним словно сгустился, и Софья Никитична ощутила тяжесть его, упавшую на плечи. И жару. И то, как проникает она в тело, плавя его, точно воск. Спина взмокла. И шея.

И показалось даже, что дышать нечем, что надобно укрыться в доме.

– Это... подавители?

– Они. – Чесменов осторожно коснулся лба платком. – Позволь. Сейчас легче станет. И что-то затевается. Что-то крайне нехорошее...

– Яшенька... – Она поглядела с укоризной, отметив, что наваждение отступает. И дышать можно, и жара не так уж невыносима. – Тут поблизости нестабильный источник тьмы или алтарь, или и то и другое разом. С таким соседством на что-то хорошее рассчитывать сложно.

– Возможно, тебе стоит уехать.

– Зачем?

– Это становится опасным. Ментальные подавители не просто вывели на максимальный уровень, их модифицировали. Это уже не гражданские стационарные, это военные, боевые. И отдельный вопрос, откуда они здесь взялись.

Софья Никитична задрала голову и прищурилась. Солнце светило в глаза, и поля шляпки ничуть не спасали, как и очки. Но все равно разглядела выкрашенные в белый цвет коробки, которые примостились на столбах линии электропередачи.

– И много...

– Именно. За ночь количество удвоили.

– Зачем?

– А чего тебе хотелось сделать?

– Спрятаться дома и не выходить.

– Вот этого, полагаю, и добивались, – князь шел неспешно, – чтобы все сидели дома. Вон, магазин и тот закрыт. – И верно, на дверях висел замок. – А это говорит, что времени почти не осталось, – продолжил Чесменов. – Ментальные подавители такого уровня энергию жрут, как не в себя. И включать их просто так – крайне... неэкономично.

– Значит...

– Значит, день-два, и все решится.

Софья кивнула. Собственные ощущения тоже говорили, что ждать уже недолго. И от этого даже грустно было. Слегка. Если все закончится, то и причин остаться в Осляпкино не будет.

Придется возвращаться, что-то решать со случайным замужеством... Или не решать, но тогда с жизнью, которая прежде казалась вполне себе неплохою. Соответствующей положению и возрасту, высокому статусу и в целом ее желанию не опозорить семью еще больше, чем...

А возвращаться не хотелось. Категорически.

– Ванечка, – спохватилась Софья Никитична, решив, что над своей жизнью и перспективами ея она подумает как-нибудь на досуге. – Ты видел его? Я, признаться, решила, что мерещится.

– Вид... своеобразный. Мне кажется, эта прическа ему не слишком идет.

– На упыря похож. – Софья Никитична хихикнула. – Не знаю, как у него это получилось, но несчастным он не выглядел. И девушка хорошая. А еще мне показалось... безусловно, показалось... то есть Береславушку я узнала, но рядом с ними...

– Не показалось.

– Да?

Какая прелесть, когда тебя так понимают.

– Боюсь, иногда мой крестник... ведет себя несообразно статусу.

– Как я его понимаю! – вздохнула Софья Никитична. – Но девочка очень милая... Можешь узнать о ней чуть больше? Я, конечно, получила письмо, но, честно говоря, так ничего и не поняла, кроме того, что Эля одобряет.

– Эля?

– Наулиэль.

– Пресветлая владычица?

– Она. Очень милая дама, но понять ее порой сложно. У эльфов со временем входит в привычку изъясняться... размыто. Хотя я поняла, что Ванечка нашел себе невесту и о ней заявил, и это хорошо. Конечно хорошо! Еще бы Пашеньке невесту найти. Но он такой упрямый! – Софья Никитична вздохнула.

– Есть причина? – поинтересовался князь.

– Есть... к сожалению. – Да, когда тебя понимают, это хорошо. Очень даже. – Когда-то нашу семью в обществе восприняли... настороженно, скажем так. Моя рухнувшая репутация. Затем свадьба с Кошкиным. Его бастард, которого приняли в семью. Это все наложилось... И когда пришла пора выводить Пашу в свет...

– Свет не проявил доброты и понимания?

– Именно. Более того, у Паши характер... сложный. И вспыльчивый он. Сейчас-то научился сдерживаться, но прежде его было легко вывести из себя.

– Дуэли?

– Если бы... – Софья Никитична отмахнулась. – Силы-то у него изрядно, на дуэли вызывать не рисковали. Точнее, трижды вызывали. Самое интересное, что с двумя вызывающими, то есть вызывавшими, он до сих пор дружит. Хорошие ребята оказались, которых в игру втянули. Знаете, этакое великосветское развлечение – стравить двух совершенно посторонних друг другу людей.

– Делать им нечего, – буркнул князь.

– Нечего, но... В кадетском корпусе Паша нашел друзей, и снова случилось противостояние. И все это закончилось крайне некрасивой историей, когда одна особа, – Софья Никитична скривилась, ибо даже вспоминать о той истории было на диво неприятно, – к которой Павел испытывал... душевное влечение... ответила на его чувства. Происходила она из весьма славного рода, но ему показалась иною... Он взялся ухаживать, и ухаживания были приняты весьма благосклонно, даже переписка завязалась. Симпатия переросла в нечто большее, и Павел рискнул открыться. И узнал, что чувства его вполне взаимны, однако воспитание не позволяло девушке проявлять их сколь бы то ни было прилюдно. И в целом проявлять до официальной помолвки.

Давящее чувство то накатывало, то отступало.

И ведь Софья маг, пусть и не ментальный, но все же сила защищала ее от воздействия. А тут, выходит, и она бессильна? Что же испытывают обычные люди?

Не вредно ли оно им?

– Она же намекнула, что родственники будут не в восторге от кандидатуры Павла. И что надобно сделать так, чтобы у них не было возможности отказать.

– Погодите, тот скандал... Кажется, помню. На балу у Одоевских.

– Он самый. Одоевские всегда устраивали роскошные балы, а потому собирали весь свет. На том балу Павел прилюдно сделал предложение своей... даме сердца. Ее задумка. По ней она отвечала согласием и признавалась в любви, а мнение света было бы на стороне возлюбленных и все такое... На деле же она отказала. Холодно и весьма неприятно для самолюбия. Нет, не перешла грань прямых оскорблений, но...

Софья запомнила очень хорошо.

У некромантов в целом память изрядная, а уж в таких случаях и вовсе идеальною становится. И нет, она не мстила... не так, как хотелось бы.

– Если бы она отказала сразу или наедине, Павел, думаю, сумел бы пережить и эту любовь, как ему казалось, и неудачу. Но то, что сделано было прилюдно и в присутствии государя...

И государыни, у которой память оказалась тоже весьма неплохою.

А еще весьма близкое Софье Никитичне понимание ситуации. Пожалуй, тогда-то они... нет, нельзя сказать, что сблизились. Скорее уж ее императорское величество впервые поглядели на Софью иначе, нежели как на одну из дам свиты.

– Насмешки и напоминания о том предложении он собирал долго... С другой стороны, оказалось, что у него и друзья имеются, готовые поддержать. Но да, дурного хватило. Ладно, мужчин можно было вызвать на дуэль, а с женщинами сложнее. Многим дурочкам история показалась забавною, и на светских мероприятиях над Павлом стали подшучивать. Так, как они умеют, в рамках светской болтовни, но болезненно. Он и отдалился от света. Ушел в работу. И та ему нравилась.

– Он ее перерос.

– Возможно, – согласилась Софья Никитична. – Проблема в том, что он наотрез отказывается даже думать о женитьбе. И как это исправить, ума не приложу.

Та девица вышла замуж. У нее и жених, как выяснилось, имелся, пусть договор и был лишь устным. Он-то, как Софье удалось выяснить, и затеял эту игру, чтобы указать Кошкину его место.

Что ж, собственное он нашел. Софья искренне надеялась, что за эти годы ему удалось полюбить бескрайние казахские степи. Кому-то и там гарнизоны держать надобно.

– Что-нибудь придумаем, – пообещал князь. Золотой человек. – И с этим тоже. – Он поймал взгляд Софьи Никитичны, снова зацепившийся за белую коробку. – Вот понимаешь, Софьюшка, возишься, возишься, порядки наводишь... годами внушаешь страх пред властью государевой, а потом находится какая-то сволочь, которая и на порядки плюет, и страха не испытывает. И заводит свое государство в государстве. – И головою покачал укоризненно. – Главное же дело не в этих вот... Эти, местные, давно уверились, что царь далеко, а Бог высоко. – С Богом, может, так оно и есть, а вот про царя – это они зря. – Дело в тех, которые вот эти усилители армейские с каких-то складов списали – небось за негодностью, – а потом взяли и передали. И возникает вопрос: все ли передали или что-то себе оставили на бедность и иные жизненные неприятности? И где да как еще использовать намеревались? И многие иные вопросы...

– Ничего, – Софья Никитична погладила князя по руке, – разберешься.

– Так ведь они там, в столицах, опытные... Как почуют, что пахнет жареным, так и начнут концы зачищать. Покойников-то не допросишь.

– Это только если у вас своего некроманта нет. Поверь, Яшенька, от хорошего некроманта и в смерти не скроешься. Так что всех найдем. Всех допросим. Никто не уйдет обиженным.

Жизнь заиграла новыми перспективами. Аж дышать легче стало.

А на пороге дома сидел Лешенька и из камушков да палочек выкладывал что-то этакое, хитрое. И Данька помогала, то камушки переставляя, то отвечая. Две головы почти касались друг друга.

И смотрелось это премило.

Глава 15

О силе слова, рептилоидах и воплощении инфернального зла

Эфир из недалекого будущего

Князь Поржавский чуть щурился, поскольку свет в студии был слишком уж ярким. От него, казалось, окутывавшего все тело князя, было больно глазам. Да и жарко невыносимо.

А еще не отпускала мысль, что зря он согласился.

Зря. И надо бы проявить решительность, встать, заявить, что он не готов, и уйти. Небось силой задерживать не станут. Ну а потом пресс-конференцию устроить, как оно заведено, там и выдать тщательно отмеренную порцию информации.

А он вот...

Это все матушка-императрица с ее переживаниями и требованием немедля призвать Александра к порядку и вернуть во дворец, где ему и должно обретаться.

Трон шатается. Народ волнуется.

Блогеры строят версии одна другой бредовей, а главное, все-то принимаются их обсуждать и будто бы всерьез, будто бы и вправду императора могли похитить инопланетяне, а все ныне происходящее – результат заговора мирового правительства, не желающего допустить появления у империи особо ценного ресурса – пингвиньего молока.

Бред же. Он так и сказал матушке-императрице, а та, печально вздохнув, ответила:

– Редкостный. Но вы должны понимать, что рейтинги официальных каналов низки как никогда. Им просто не верят. Да и не смотрят. Они скучны и предсказуемы...

– Ну да, о рептилоидах не пишут.

– А Р-ТВ по просмотрам бьет все рекорды. И главное, уровень доверия населения к нему высок! – Это-то и пугало. – Пожалуйста, – государыня-императрица сцепила руки, – я вас умоляю... Эти слухи, если их не направить в нужное русло, они же... Они там неизвестно, до чего додумаются! Потом будут до конца жизни спорить, настоящий Сашка или его где-то кто-то подменил во время поездки. Прецеденты в истории были. Вы же понимаете, сколько проблем это может доставить в будущем...^[1]

Поржавский понимал. А еще не имел в себе сил отказать этой женщине.

И теперь, оказавшись в студии под жарким светом софитов, обливался потом и запоздалым осознанием, что все пойдет не по плану. Нет, текст интервью согласован. И вопросы утверждены. И ответы секретариат написал, но...

Ощущение не покидало.

– Доброго дня. – К нему шагнул бодрый юноша в розовой рубашке с рисунком из мелких ящерок. – Вы не представляете, какое это счастье, какая удача! Юлиана локти себе кусать будет! – Поржавский вежливо пожал протянутую руку, но юноша не собирался так просто выпускать князя. Он тряс его ладонь и широко профессионально улыбался. – Это ее передача, но еще вчера ее куда-то сдернули. Вроде как сенсацию пообещали. Она и ломанулась. Ну сама виновата, что не вернулась. А мы с вами отожжем!

От этого замечания стало несколько не по себе.

Точнее, совсем уж не по себе.

– Главное, не теряйтесь и говорите, прямой эфир как-никак... Даже без рекламы пойдем, чтоб такое дело.

Юноша выпустил руку и занял свое место на высоком, больше похожем на насест стульчике. Вытащил круглые очочки, выпрямился...

Надо уходить. Надо встать и...

Над ухом бахнула бодрая музыка, и только немалый опыт позволил Поржавскому удержать лицо.

– Доброго дня вам, дорогие наши телезрители! – воскликнул юноша и помахал кому-то рукой. Кому-то там, за светом камер. – Я, Константин Радулов, рад приветствовать вас на внеочередном выпуске нашей программы «Просто о тайном». Конечно, понимаю, что вы удивлены. Обычно программу ведет наша всеми любимая Юлиана. Но сегодня она отсутствует. Где она? О! У нее особое задание... Мы получили информацию, что один старинный род незаконно выращивает магмодифицированные растения, которым скармливает случайных прохожих... – Поржавский прикрыл глаза, уже понимая, что это будут ну очень долгие полчаса. – Будем надеяться, что нашу дорогую Юлиану сожрет... то есть, простите, не сожрет какая-нибудь гигантская росянка. И что скоро – или не очень скоро – она вернется и расскажет вам о своих приключениях. А у нас в студии удивительный, не побоюсь этого слова, человек! Тот, кто совершенно точно знает ответы на мучающий всех нас вопрос... Где государь?!

Это было произнесено громко и с таким душевным надрывом, что Поржавский едва не ответил правду.

– Государь находится в тайной инспекционной поездке, – выдал он и мысленно выдохнул с облегчением.

И даже перекрестился. Тоже мысленно.

– Где?

– Боюсь, это секретная информация.

– То есть вы не знаете?

– Знаю.

– Но не расскажете?

– Такова воля государя, – важно ответил Поржавский, и прежде этого хватило бы, чтобы собеседники, проникшись важностью темы, отстали.

Однако Константин поерзал и, чуть наклонившись, произнес:

– Но где эта воля выражена?

– Простите?

– Вы вот говорите, что такова воля государя, но... кому он ее изложил?

– Мне.

– А еще?

– Только мне.

– Письменно?

– Устно.

– То есть государь сказал вам, что отправляется в инспекционную поездку, а затем взял и исчез? И так, что нигде и никто его не видел. Сколько уже дней? – По спине поползли струйки пота. – Вы же понимаете, что этакая вдруг таинственность вызывает некоторые закономерные подозрения?

Вопрос был явно не из числа утвержденных.

И Поржавский подозревал, что утвержденных, позволяющих рассказать, как хорошо обстоят дела в империи, он не дождется.

– В начале дискуссии мы добавили опросник. Любой зритель, позвонив по указанному номеру, может оставить свой голос. Верит ли он, что государь наш и вправду совершает тайную инспекционную поездку, или же... не верит. Или верит во что-то иное. Варианты вы видите на экране. – Это было произнесено тем низким таинственным голосом, который заставил Поржавского напрячься сильнее. – Голосуйте! А мы продолжим разговор. Скажите, с чем связан резкий рост спроса на тушенку и гречку?

– С хорошей рекламой. – Поржавский испытал острое желание свернуть наглецу шею.

– Допустим... Однако армия увеличила заказ на четверть. Открыты тендеры на закупку. Говорит ли это о том, что планируется увеличение численности армии? А еще несколько заводов сменили владельцев. И новые все как один происходят из исторически лояльных империи родов...

– Это другое!

Твою мать, надо было бежать. А после нынешней передачи, Поржавский чуял, что ему только и останется что бежать. За границу. Тайно.

И личину менять.

– Конечно, конечно, – заверил Константин. – Мы тоже считаем, что эти события никак между собой не связаны. – И подмигнул. – А резкое исчезновение эльфийского посла? Тоже не имеет отношения к происходящему? Или говорит об увеличении напряжения между нашими народами? Может быть, даже о скором конфликте?

Поржавский почувствовал, как скрипят зубы.

И главное, что ответить?

– А вот еще интересный факт... Прошу заметить, что мы оперируем лишь фактами. – Сволочи. – Огромное количество всякого рода фестивалей и празднеств! Фестивальный бум буквально захватил страну. Почти в каждом городе, да что в городе – едва ли не в каждом поселке городского типа что-то да празднуют. А может, и в каждой деревне. Не знаю, как у вас, мои дорогие зрители, но у меня складывается ощущение, что все это неспроста, что этими праздниками нас пытаются отвлечь от чего-то поистине важного!

Князь поерзал и мысленно пообещал себе, что канал закроет. И пусть орут, что власть коварно душит свободу слова.

Да, душит. Потому что договоренности соблюдать надо. И не отступать от текста.

– Еще один весьма любопытный факт, казалось бы, прямого отношения к происходящему не имеющий, – Константин энергично взмахнул руками, будто пытаясь улететь, – но все же... Род Волотовых объявил о переходе в состояние как это... высокой готовности.

– Повышенной готовности, – поправил Поржавский.

– Именно. К чему?

– Ко всему!

– Значит, им известно что-то, что неизвестно всем остальным? Именно Волотовы первыми, незадолго до массового ажиотажа, приобрели завод по производству тушенки. А теперь стягивают родовую гвардию, готовясь отразить атаку... Рептилоидов?

– Кого?! – Этого Поржавский точно не ожидал.

– Кстати, еще два небольших факта. Первый: лучший детский онколог столицы Евгений Сумароков отменил все назначенные на ближайшее время консультации, а пациентов передал своим брату и сыну. Сам же исчез. Казалось бы, какая связь... Но если вспомнить, что Сумароковы изначально род не целителей, а магов смерти... – Константин выразительно замолчал, позволяя зрителям самим домыслить, если они на это способны.

А Поржавский задумался.

Кто бы ни делал им аналитику, делал он толково и со знанием. Надо будет выяснить и прибрать толкового человечка. Ну а остальных... остальных на Севера отправить, пусть освещают небывалый подъем заполярной экономики вкупе с сельским хозяйством.

Или еще чего полезного.

– ...а также в неизвестном направлении отбыл министр МЧС, незабвенный Павел Кошкин. При этом отбыл весьма срочно. И не просто отбыл. Внимание на экран.

Поржавский тоже повернулся.

На панели появилась смутно знакомая девица. Нет, две девицы, просто темненькая сперва заслонила светленькую, но та выбралась из тени соперницы, одаривши ее мрачным взглядом.

– Расскажите, – Константин там, на экране, сунул девицам микрофон, – стало быть, вы случайно встретили князя Кошкина...

– Случайно, – хором подтвердили обе и кивнули, причем тоже синхронно. – Он выскочил!

– Выпрыгнул!

– И прямо на нас!

Глянув друг на друга, они заговорили вразнобой, и сложно было понять, кто и какие фразы произносит:

– Глаза горят!

– Волосы дыбом!

– И над головою искры так и сыплются!

– Мы так испугались! – снова хором.

– А что же князь? – поинтересовался Константин.

– А он на нас как зыркнет!

– У меня прям сердце упало! – пожаловалась на Кошкина блондинка, прижимая ладони к пышной груди.

– А у меня душа оборвалась! – Брюнетка приложила руку ко лбу. – В глазах его горело нечеловеческое пламя!

– Какие страсти... – Константин даже попятился.

– Мы спросили, что с ним...

– А он?

– А он сказал, что древнее зло пробуждается! – спокойно ответила блондинка.

– Да, и что нужно спешить. Чтоб доброго утра пожелать.

Поржавский прикрыл глаза. Ну Кошкин... от кого-кого, но от него князь подобной подставы не ожидал. Серьезный вроде человек.

Думать же надо, кому и чего говоришь.

– То есть вы хотите сказать, что министр МЧС собрался куда-то, чтобы поприветствовать пробуждающееся древнее зло?

Прямой эфир. Это, мать его, прямой эфир...

– Ну... – Блондинка и брюнетка переглянулись. – Наверное...

– Итак, – Константин, пребывавший в студии, обратился к князю, и на лице его застыло выражение величайшей решимости, – вы готовы прокомментировать? Как-нибудь?

– Князь Кошкин пошутил.

– Значит, древнее зло не пробуждается?

– Если и пробуждается, то мне об этом не доложили.

Кошкин как раз доложил, но как-то не слишком внятно. Эльфы, вельвы... И Пресветлая владычица, которая на запрос Поржавского ответила, что беспокоиться пока не о чем, предсказания благосклонны, дороги судеб сплетены и выбор в руках достойных.

– Действительно нехорошо, – покивал Константин. – Древнее зло при пробуждении просто обязано доложиться. – Это он издевается или как? – А в сумме, так сказать... как вы оцените общую совокупность факторов?

– Как случайную. – Поржавский изобразил улыбку, радуясь, что годы службы изрядно поспособствовали тренировке выдержки и душевного спокойствия. – Фестивальное движение началось после того, как стало известно о тайной инспекционной поездке государя. И в нем мне видится желание местных властей продемонстрировать лояльность, а также заботу о подданных на вверенных им территориях...

Говорить князь мог долго и даже вдохновенно, но не позволили.

– То есть вы не согласны с мнением народа?

– Каким?

– А мнение народа мы сейчас узнаем... Итак, подводя результаты опроса... пять процентов наших зрителей верят тому, что государь отправился в тайную инспекционную поездку, как и сказал наш дорогой гость. – И к Поржавскому повернулся: – Еще десять уверены, что его императорское величество где-то отдыхает... возможно, предаваясь излишествам.

Отдыхает.

И, судя по всему, весело, с огоньком, можно сказать, отдыхает. Прямо так и потянуло тоже туда отправиться. И чтоб без нормальной связи, государственного долга и прочего, прочего... Зато от излишеств Поржавский точно не отказался бы.

– Семнадцать процентов полагают, что имело место покушение на жизнь государя и теперь он находится в тайном месте, куда и отбыл Сумароков... под охраной гвардии Волотовых. Надеюсь, это не так...

Или в отставку уйти? По возрасту...

По состоянию здоровья. Поржавский прямо ощутил, как это самое здоровье, особенно нервное, настаивает, что хватит его гробить на службе Отечеству.

– Еще двадцать верят в заговор мирового правительства и похищение, а вот оставшиеся сорок восемь... да, оставшиеся убеждены, что также имело место похищение, но уже организованное рептилоидами.

– Кем-кем? – уточнил Поржавский, решив было, что ослышался.

Если здоровье никакое, то и слух тоже подводит.

– Рептилоидами, – повторил Константин. – Это пришельцы из иного мира, проникшие в наш, чтобы захватить его.

– А... конечно...

– То есть вы признаете?

– Что?

– Что императора похитили рептилоиды! И возможно, сейчас ставят над ним нечеловеческие эксперименты!

– Это же бред! – Поржавский даже привстал. – Какие рептилоиды?..

– Обыкновенные. Те, которые давно скрываются среди нас. Как понимаю, вы не смотрели нашу передачу «Захватчики из иного мира»?

– Не довелось.

– И зря... Мы приводили доказательства того, что рептилоиды давно обитают среди людей. Сперва были разведчики, которые собирали информацию о нашем мире, а теперь они перешли к следующей стадии. Рептилоиды захватывают значимых личностей и, выкачав из них информацию, заменяют клонами!

Поржавский закрыл глаза. Где была его голова, когда он согласился на это интервью? И чем думала государыня-императрица, его устраивая.

Или она тоже...

Нет, такого не может быть. Разумная же женщина.

– Вы не согласны?

– Не согласен, – согласился Поржавский с тем, что он не согласен. – Его императорское величество занимается... государственными делами, которые требуют непосредственного тайного присутствия... в некоем месте...

– Там, где пробуждается древнее зло? Кстати, вы никогда не думали, что рептилоиды в нашем мире находятся так давно, что термин этот может касаться именно их?

– Я вообще как-то не задумывался о рептилоидах.

– Зря, – совершенно серьезно заметил Константин. – А вот они о вас думают!

– А вы откуда знаете?

– Знаю. Все разумные люди знают, что рептилоиды – среди нас.

Стало вдруг не по себе. Показалось, что и в самом Константине, и в его манере держаться, и в поведении проскальзывает нечто донельзя нечеловеческое. Правда, князь мысленно себя устыдил.

Этак он и вправду поверит, что рептилоиды существуют.

– Вы весьма значимая фигура... Хотя, быть может, вы и сами рептилоид? – Константин подался вперед. – Вас тайно заменили много лет тому назад, чтобы влиять на тогда еще наследника престола...

– А это, – князь тоже наклонился и посмотрел ведущему в глаза, – уже может трактоваться как прямой оговор правящего дома со всеми вытекающими последствиями...

Константин моргнул и отпрянул.

– Это... это была шутка! – воскликнул неестественно веселым тоном. – Итак, напоминаю, что в гостях у нас князь Поржавский, который сейчас расскажет, чем и как защититься от древнего зла, которое вот-вот пробудится...

Наверное, это от жары. Или света.

Или студии и дурацких вопросов, от которых то сердце екало, то в груди щемило. Ничем другим Поржавский не мог объяснить то, что произошло дальше. Перед глазами вдруг встали румяные девицы из забытой, казалось бы, презентации. И он, открывая рот, чтобы сказать, что не стоит бояться древнего зла, что его не существует, зачем-то ляпнул:

– Хороводами.

– Что?! – Константин тоже удивился. Правда, ненадолго, все же он был профессионалом. – Я понял! Издревле хороводы были своего рода обращением к небесам и солнцу! А оно в свою очередь...

Интересно, не родственник ли он тем креативщикам? Уж больно складно шпарит.

– Весьма скоро... состоится фестиваль хороводов и народных песен, – князь выпрямился и плечи расправил, – в Конюхове... «Ай-люли-люли», где молодые девицы поведут хороводы...

С огневою поддержкой.

Вчера вон интенданты с жалобой явились, мол, где это видано, чтоб все склады почти подчистую выгребли. И придется разбираться, то ли склады малы, то ли интенданты проворовались, то ли и вправду гвардия слегка перестраховаться решила.

– ...и, являясь символом солнца, хоровод способен воздвигнуть барьер на пути древнего зла! Или рептилоида, – заключил Константин. – Достоверно известно, что рептилоидам противны исконные символы земли русской, а потому они всячески избегают хороводов и блинов. Смотрите наш новый цикл передач «Мой сосед – рептилоид?», в которых мы разбираем жалобы на соседей со всех концов страны! В каждом случае мы проводим серьезное расследование, а на основе полученной информации наши журналисты попытаются выявить основные признаки, чтобы каждый, сверившись, смог установить, кто рядом с ним...

Поржавский вдруг вспомнил соседа по университетскому общежитию. Пусть было сие весьма давно и воспоминание поблекло, но... толика сомнений в душе шевельнулась. Не может нормальный человек есть сало, вареньем закусывая. Вишневым. С косточками вареным. И ведь косточки не сплевывал, а разгрызал, утверждая, что в них-то самый вкус. Или вот читать лекции по неорганической химии нараспев, да баском, да перемежая с молитвою. Точно рептилоид.

А если...

Нет, этак он свихнется.

Запретить надо канал. Запретить...

– Спасибо нашим зрителям! – воскликнул Константин. – Мы прощаемся, но лишь до следующего дня...

И еще Матюшин из дворцовой канцелярии...

На человека совсем не похож: водку не пьет, в порочащих связях не замечен. Взяток и тех избегает старательно...

– Спасибо вам огромное, ваше сиятельство. – Константин сполз со стула-насеста. – Вы очень достоверно держались, немногие смогли бы так же. Сейчас реклама пошла. Бункеров...

– Бункеров? – переспросил Поржавский и водички таки выпил.

Жаль, не водочки. Водочки он выпил бы куда охотнее.

– Да, «Стройбункеринвест». Когда только с начальством договориться успели. И слоган такой: «Наши бункеры защитят и от древнего зла». Нет, не подумайте, хороводы – отличная идея, особенно с бюджетной точки зрения. В том смысле, что дешевле бункеров. Но наш народ бункерам верит больше.

– И рептилоидам.

– А, это да. Сами не ожидали такой реакции! Передача только вышла, и как началось... Вы бы знали, сколько у нас жалоб на соседей или на родственников! Если верить, у каждого третьего за стеной рептилоид живет. А теща – так вообще инфернальное зло.

– Вы с тещами поаккуратнее, – раздражение отступало, а упоминание незабвенной Евдокии Малютовны заставило Поржавского поежиться. – Бункеры и прочее ладно, а инфернальное зло будить не надо. У нас уже древнее просыпается.

Глава 16,

где речь идет о дружбе, добрососедстве и доверии

Иннокентий очнулся от воды.

Сложно не очнуться, когда ведро ледяной прямо на голову выливают, не слишком заботясь, чтоб не захлебнулся.

– Во, – весело прогудел Глыба, – живой! А вы говорили, переборщил. Я свою силу знаю!

– Чтоб ты еще и место свое знал, – голос Тополева донесся откуда-то сбоку. – Просил же поаккуратнее... А он выглядит так, будто его трактор переехал. Кешенька, дружочек, что ж ты так неловко упал! – Глыба заржал. Правда, смеялся недолго, поскольку Тополев мрачно велел: – Подними.

Иннокентия подняли. Попытались поставить на ноги, но задубевшие мышцы работать отказывались, и тело норовило завалиться на бок. Тогда Глыба просто прислонил его к стеночке и предупредил:

– Только попробуй упасть.

– Нет, так-то если отмыть чутка... Или вот. Держи. – В руки Иннокентия сунули что-то.

Пальцы рефлекторно сжались, стискивая кругляш. Амулет?

Судя по всему, целительский. Иннокентий вяло удивился, а по телу прокатилась волна тепла, ненадолго приглушая тянущую боль.

– Вот так-то лучше. Глыба, умой его. Приодень. И чтоб мне без фокусов, потому как, если решишь поиграть, я тебя вместе с тем барсуком закопаю.

С каким барсуком? Непонятно.

Рука мелко дрожала, а память подсовывала воспоминания. Вот Глыба, который бочком заходит в комнатушку и говорит, что его, Иннокентия, желают видеть. Он, кажется, тогда и понял, что уйти не выйдет. И порадовался, что остатки информации слить успел.

А потому нажал пару кнопок и ввел код, запуская вирус. Прикрыл крышку ноута, которому суждено было превратиться в груду дорогого железа, вытер руки и даже улыбку вымучил.

– Тогда надо поспешить, если ждут...

Сердце колотилось.

Почему-то думалось, что допрашивать станет Тополев. Что будет долго и мучительно выяснять, кому и когда Иннокентий продался. А у него не хватит духу запираться. Он ведь и близко не герой. И яда в зубе нет. Если бы был, Иннокентий раскусил бы капсулу и умер прямо там, не сдав других.

Сестру вот... Маму.

И подумал, что, если вывести Глыбу из себя, а это не так и сложно, тот силы не рассчитает и зашибет на месте. Может, не яд, но тоже неплохо.

Тогда Иннокентий и сказал:

– Интересно, почему шеф рядом с собой таких идиотов держит? – А потом продолжил: – Которых к тому же валяют все, кто ни попадя... – И еще что-то добавил, что в голову пришло.

Глыба и сорвался. Прямо там, за порогом домика. Первый удар пришелся по ребрам, которые, кажется, хрустнули. Второй – по голове. А дальше Иннокентий почти ничего не чувствовал, но, выходит, не добили.

А теперь вот амулет.

Тополев смотрел внимательно. Подойдя ближе, вцепился в лицо пятерней, заставил повернуть голову налево. Направо. Буркнул:

– Сойдет. – А руку вытер. – Кеша, я тобой недоволен. Не знаю уж, что на тебя нашло. Может, голову напекло, может, известия так подействовали. Я, конечно, понимаю, такая трагедия... – Какая? – Сестра погибла. Матушка... Очень тебе сочувствую.

Он говорил так, что человеку, с Тополевым не знакомому, могло бы показаться, что он и вправду сочувствует. Но у Иннокентия ком в горле застрял.

Погибли. Или...

Вдвоем? Одновременно? Как раз тогда... Сердце застучало-загремело. Значит, получилось... Значит, пусть не его, но их вытащили. И оно того стоило.

Главное, не улыбаться.

– Вот и сорвался, да... Нервы. Все мы люди, все мы человеки. Все мы с нервами. Но это в прошлом. Глыба на тебя обиды не держит, верно? – Тот пробурчал что-то невнятное. – Вот руки протяните, пожмите... и давайте за работу. У нас очень много работы.

Глыба руку сдавил, при этом внимательно глядя в глаза Иннокентию.

Он всем видом своим показывал, что игра в примирение – для шефа, а сам Глыба ничего не забыл. И забывать не собирается.

– Во-первых, посмотришь, что там у нашего гостя с ноутбуком, программиста просил. Заодно и что в ноуте тоже посмотришь. И без глупостей, Кеша, без глупостей. Считай, последний шанс тебе даю.

Глыба за руку дернул, к себе подтягивая, и, наклонившись, шепнул:

– Он убивать долго будет...

– Во-вторых, надо, чтобы ты систему проверил. Есть ощущение, что подглючивать стала. То виснет, то перегружается...

...стало быть, сброшенные коды пошли в дело, вот только работать могли бы аккуратнее. Хотя, может статься, дело вовсе не в проникновении, а в сэкономленных деньгах на сервера и комплектующие...

– Может, кто-то опять порнуху смотреть полез, вот и подцепил чего, – проворчал Иннокентий вслух.

– Может, Кешенька, очень даже может. Вот и разберешься. Кто куда полез, чего смотрел... Ты у нас мальчик умный, талантливый даже... А чтобы тебе глупости какие в голову не лезли, Глыба тебя сопроводит.

Не хватало еще. Но Иннокентий кивнул.

– Конечно. Мне бы переодеться...

– И умыться. Нельзя в люди с такою рожей. Скажешь...

– Упал с перепою.

– Вот видишь, Глыба, у человека голова работает, а не только задница, которая приключения ищет! Кстати, Кешенька... Скажи, что ты слышал про рептилоидов?

– Про кого? – Иннокентий, конечно, знал, что шеф порой бывает странен, но чтобы настолько...

– Рептилоидов. Они существуют?

– Не думаю.

– Хорошо. А покойник может в барсука превратиться?

Иннокентий потрогал голову. Может, Глыба все же чересчур сильно приложил его? Вот и мерещится всякое?

– Сомневаюсь. Оборотни бывают, это да. Медведи, волки еще... Говорят, что есть и гигантские муравьеды, но это не у нас, а в Африке. Но про барсуков не слышал. Особенно если мертвый...

– Тогда откуда он взялся?

– Кто?

– Барсук, Кешенька, барсук... Мы должны разобраться, какая падла подменила нашего покойника барсуком.

Наверное, Тополев все-таки начал потреблять что-то из того, чем торгует. Но Иннокентий с серьезнейшим выражением лица сказал:

– Обязательно разберемся. Не дело это, чужих покойников подменять...

Эльфийский посол с прежним меланхолично-задумчивым видом чесал Яшкин лоб. Бык блаженно жмурился, вздыхал и даже копытами переступать опасался, не желая нарушать это состояние тишины и покоя. Из-за ограды на Яшку печально и с явною завистью поглядывал Менельтор, но выйти в ворота не решался, разве что тоже вздыхал.

– Как думаешь, что он делает? – шепотом спросила Маруся Таську, которая еще дулась.

Потому как несправедливо, когда одним репортажи и восставшие барсуки, а другим – инспекция запасов соломы и далекие взрывы. И про те сказано, что они так, случайно получились. Ворона, мол, гранату сперла да не удержала. Ага, последняя дура в эту ерунду не поверит. А Таська – совсем не дура.

– Понятия не имею. – Таська выпятила губу, показывая, что ей не просто досадно, а прямо до глубины души обидно. Кстати, не соврала. И Беру выскажет. Мог бы позвать, а то заладил: опасно, опасно... Ага, но и интересно же ж. – Ты ж эльфийская принцесса...

– Сейчас по лбу дам, – в нехарактерной для нее манере огрызнулась Маруся и глянула так, что стало ясно: и вправду даст.

И что достали ее. С принцессой. И вообще. В сумме, так сказать, достали.

– Там, кажется, едет кто-то... – Таська вдруг развернулась и, привстав на цыпочки, приложила ладонь к глазам. – Точно. Даже знаю, кто... лягушонка в коробчонке.

Красная сияющая лаком машина, на которую и пыль садиться остерегалась, и вправду походила на коробчонку. Лакированную.

Остановилась она у конторы, из которой выглянула Анна, чтобы тотчас скрыться внутри, – чего-то они с Василисой обсуждали. То ли те взрывы, на которые Таську не пустили поглядеть, – подумаешь, ворона, граната... чего на них смотреть. То ли факт теоретического упокоения батюшки. То ли по-настоящему глобальный вопрос о сене, соломе и грядущей уборке полей. В общем, Офелию не сочли достаточно веской причиной беседу прервать.

Зато парень, тихо сидевший на ведре и ковырявшийся не то в трубе, не то в чем-то, трубу напоминающем, голову поднял. И руки отер тряпицей. Поднялся. Потянулся.

– Доброго дня, – тягучий голосок Офелии заставил Яшку прижать уши, Менельтор и вовсе к сараю отступил, правда, низко опустив голову и видом своим показывая, что за родное сено он будет сражаться. – А вы тут, смотрю, все сельской идиллии предаетесь.

Она была в белом платьице, каком-то легком и воздушном, будто из тюля сшитом. И платьице это норовило развернуться, разлететься тончайшими крыльями, а заодно уж неприлично обвить фигуру треклятой Офелии.

Фигура у нее имелась. Точеная. И тем самым бесившая до крайности.

Таська рядом с ней сразу начинала чувствовать себя огромной, неповоротливой и вовсе не такой, какою надлежит быть светской даме.

– Чего тебе? – поинтересовалась Маруся и Таську под руку взяла, будто наперед удержать пытаясь. – В гости заехала? Так мы не приглашали.

– От вас разве дождешься...

– Не дождешься. – Маруся потянула Таську за собой, поближе к этой вот. А парень так и стоял, скрестив руки на груди, и с красной машинки Офелии глаз не сводил. – Тебе здесь не рады. И папеньке твоему тоже.

– Папенька приболел. А я... Мы ведь с тобой не ссорились.

– Было бы с кем.

– Вот и я думаю, – Офелия лучезарно улыбнулась, – причин нет совершенно. Папенька несколько увлекся. Он у меня азартный очень. И упрямый. Если чего решит, то уж костьми ляжет. А как по мне, все это бессмысленно. Пустая трата нервов и ресурсов. В общем, дело против вас я приостановила. Лучше худой мир...

Таська ей не поверила.

Впрочем, как и Маруся.

– Вот, – девица вытащила бумаги, – это утренние постановления... Хода не дам, хотя понимаю, что будет новый виток судов, потом разбирательств... Там договор. Мы отказываемся от претензий, если вы сделаете шаг навстречу.

– Пустить вас...

– Да не надо никуда никого пускать! Просто... тут фестиваль будет. В Конюхах. Рядышком. И меня в соучредители определили. Так вот резко! Я им говорю, ну какой из меня соучредитель? Это папенька все организовывал, лез вечно куда-то. Но он же ж болеет! А я понятия не имею, что делать надо. – Она всплеснула руками, и губы задрожали, даже показалось, что Офелия того и гляди расплачется. – И главное, отступить никак... Не поймут. Сразу решат, что ослабели... Это же дело такое. Вот и согласилась.

– Сочувствую, – сказала Таська, с прищуром разглядывая Офелию.

Маруся забрала бумаги.

Хмыкнула. Перелистнула...

– И ладно бы числилась, так нет... Затеяли там историческую реконструкцию ярмарки. Какая, спрашиваю, реконструкция? А они мне про бюджеты и все такое... и кто-то важный приехать должен, потому все и носятся как ненормальные, организовывают. А мне поручили сельскую выставку. То есть сельскохозяйственную.

– А муж твой?

– Ой, – махнула рукой Офелия, – толку с него... Как начал пить еще там, на вечере, так и не возвращается в сознание. Разведусь я с ним... Достали! Что он, что папенька, оба хороши. Так вот, про эту выставку... Тут же по округе выставляться некому, если так-то. Кто коров держит? Если и держат, то на тех коров без слез не взглянешь. А чтоб породная скотина, так и вовсе... Кур еще худо-бедно добуду, доставят. Коз тоже нашла, целых три. Коровы же только у вас и у нас... ну и быки. Вот и подумала, может, свозите своих бычков на выставку? И коровок... они у вас чудо до чего хороши, даже папеньку понимаю, почему хотел под себя подмять...

– А если не свозим?

– Тогда, – Офелия пожала плечами и шляпку поправила, – я подумаю, что вы такие же упрямые и мир вам не особо нужен.

– Привезем. – Эльфийский посол отвлекся от чесания Яшки. – Когда?

– Так... послезавтра! – Офелия столь явно обрадовалась, что запунцовела, потупилась, и ресницы ее длиннющие дрогнули. – Послезавтра привозите! И сами приезжайте! Я с транспортом помогу, вам ведь грузовик нужен...

– Обойдемся. – Посол разглядывал Офелию с немалым интересом, и это тоже было преподозрительно.

Таська прищурилась. А если он очаруется?

Вот как в любовном сериале, который они с Марусей той зимой смотрели. И не иначе, как с какой-то блажи необъяснимой. Послов там, правда, не было, зато имелся презагадочный герой, который влюбился в преступных склонностей даму и весь сериал мужественно спасал ее от собственной дури. Причем, что характерно, спас.

А тут...

– Но как же?! Вам ведь надо туда... доехать... До Конюхов. Так-то не очень далеко, но дорогу ремонтируют. – Офелия махнула рученькой в сторону полей. – Все же коровки... запылятся.

– Ничего, почистим. Не волнуйтесь, прекрасная дама, – посол поклонился, – мы будем вовремя. В конце концов, на встречу с судьбой опоздать нельзя.

– Это точно, – вздохнув, ответила Офелия и протянула руку, которую Маруся аккуратненько так пожала. – Тогда... за мир? И дружбу? И добрососедские отношения?

– Конечно. – Маруся изобразила улыбку.

А Таська не стала. Обойдется.

Когда красная машинка Офелии скрылась за поворотом, Таська повернулась к Марусе.

– Ты серьезно? Мы теперь дружить станем? После всего... после...

– Не станем. – Маруся просматривала бумаги. – И нет, я не верю, что Офелия вдруг прониклась к нам большой любовью. А эта ее выставка, скорее всего, очередная подстава.

– Тогда почему?

– Понятия не имею. – Маруся сложила бумаги и передала их эльфу, который снова вернулся к почесыванию бычьего уха.

Вслед Офелии не смотрел, не вздыхал и вовсе не проявлял признаков внезапной влюбленности. Хотя, может, дело в том, что она так явно и не проявляется? Чай, не геморрагическая лихорадка...

– Маруся!

– Что?! – Маруся просунула руку и погладила Менельтора. – Да, я не верю, что она пришла сюда с миром... скорее с перемирием. Новые обстоятельства роль сыграли? Может, фотографию эту увидели и решили, что и правда принцесса.

– Принцесса, – подтвердил посол.

– И барсук этот...

– Откуда он взялся? – Таська окончательно успокоилась, ну почти.

Бера она пока решила не прощать, потому что сам виноват. И за барсука обидно.

– Думаю, об этом надо Сашку спросить. И дело не в барсуке... или не совсем в барсуке. Свириденко явно что-то задумал.

– Или Офелия, – Таська забралась на ограду и травинкой пощекотала нос Менельтора, – она всегда была себе на уме. Это папенька полагал, что она дура.

– А она?

– Может, и дура, но... энергичная.

– Плохо. – Эльфийский посол глядел с печальной улыбкой, отчего сидеть на заборе вдруг стало слегка неуютно. Неловко. Хотя ничего-то дурного она ж не делает. – Когда враг не умен, да еще и чрезмерно энергичен, это доставляет некоторое беспокойство.

– Так что делать будем? – Таська поерзала, но, проявив свое врожденное упрямство, с забора не слезла.

– К выставке готовиться, – ответил посол с некоторым удивлением, будто бы ход этот должен быть понятен каждому. – Да и в целом порядок наводить.

Таська подавила вздох.

Уборку она терпеть не могла. Тем паче такую, как подсказывало предчувствие, грандиозную.

Глава 17,

в которой рассказывается об особенностях женского восприятия мира, а также прогулках и медведях

– Вы уверены? – Василиса поежилась.

Странное дело, однако. Солнце высоко, на небе ни облачка, а ее словно знобит.

Усталость сказывается, не иначе.

Емельян тоже изо всех сил старался не зевать и глядеть пылко, ясно, видом своим показывая крайнюю заинтересованность в проекте.

Заинтересованность была. Даже больше чем заинтересованность. И Василиса четко осознавала, что такой шанс случается раз в жизни. Что, наверное, ей бы в храм пойти – маменька точно одобрила бы – и поставить самую толстую свечку во здравие того, кто их контакты князю подкинул.

Но хотелось закрыть глаза и просто рухнуть лицом в мать-сыру землю да так и лежать, ея обнимая в соответствии с согласованной концепцией.

– Конечно, – глава местной администрации была неестественно бодра для чиновника, да еще и сама заинтересованность выказывала, – вы только посмотрите, какое поле! Какие просторы! – И рученькою махнула, оные демонстрируя.

Просторы впечатляли.

– А не далековато от города? – Василиса с трудом подавила зевок, а Емельян, отвернулся.

Он, между прочим, в вертолете пару часов сна перехватил. Василиса тоже пыталась, но в грохоте не уснула, потому как вертолет-то им выделили, но какой-то то ли военный, то ли спасательный, в общем, здоровый, внушающий видом трепет с почтением вкупе, но напрочь лишенный всякого комфорта.

Ничего. Уже недолго...

Концепцию они набросали, задачи поставили. Надо лишь раздать вместе с планом и можно будет в гостиницу.

Правда, есть ли тут гостиницы?

– Ну что вы, – воскликнула чиновница, рученьками всплеснув. – Тут совсем рядом, если по новой дороге... она еще не открыта, но откроем обязательно. И транспорт организуем. Подвоз. Со стороны города. Бесплатный! – добавила со всей печалью, которую в чиновничье сердце вселяет необходимость устраивать что-то неокупающееся. – Вот тут уже сцену монтируют... Вы это хорошо придумали, что сборную. Со звуком тоже наладим. Концерт организуем... Ждем ваших артистов с величайшим нетерпением! А вон там стояночка. Наш спонсор обещал, что к вечеру уже поставят такие, знаете, фургончики, в которых можно будет переночевать. И гостиницы мы забронировали, а еще в школах спортзалы. Так что всех разместим, подвезем и узаботим.

– А... – Василиса обернулась. Поле простиралось во все стороны. Так-то жаловаться не на что, отличное поле. Гладкое, будто специально выравнивали. И огромное, край его будто в сизой дымке тонет, и поле кажется всецело безграничным. Рядом со столицей такого не найти. Нигде-то такого Василиса не видела. – Какое оно... Тут ничего не сеют?

– Здесь? – нервически переспросила чиновница. – Помилуйте, зачем... Думали отвести под застройку. Тендер вот объявить собирались на поселок коттеджного типа.

И Василиса почуяла, что она врет. Что-то неладно было с этим полем.

Но... переносить? Куда?

– Другого подходящего все одно нет, – чиновница явно ощутила сомнения, – или маленькие, или засажены. Фестиваль, безусловно, отличная идея, – ...но не когда на коленке и в горящие, даже пылающие сроки, – но мы не можем пожертвовать урожаем брюквы... то есть свеклы. Понимаете?

– Все отлично, – подоспевший Кешка подхватил чиновницу под руку, – мы очень благодарны, что есть такой понимающий и тонко чувствующий наши потребности человек... – И потянул куда-то в сторону.

Василиса выдохнула и все-таки поежилась.

– Как-то здесь...

– Ага, – не открывая глаз, согласился Емельян. – Но, блин, ты видела, сколько нам заплатили?

Видела. И дело не только в том, что гонорар этот не сразу осмыслить вышло, но сам заказ означал выход на совсем другой уровень.

Связи. Потенциальные новые заказы...

– Тебе не холодно?

– Холодно. И спать охота. Но надо работать. Я в машину. Работать, работать и еще раз работать... – Емельян, развернувшись, бодрым шагом направился к сцене.

Машина стояла в другой стороне. Василиса хотела напомнить ему, но промолчала.

Все-таки что-то здесь было не так. Неправильно. Недружелюбно.

С другой стороны, что поделаешь. Маленькой, но очень гордой компании, не обзаведшейся пока кругом постоянных клиентов, выбирать не приходится.

И она, подавив внезапно нахлынувшее раздражение, – ну почему нельзя было спланировать все заранее? – направилась к краю поля, туда, где за сизой дымкой тумана скрывался лес. И главное, чем ближе Василиса подходила, тем легче становилось. Хотя оказалось, что не так-то просто – вроде бы совсем рядом этот лес, а идешь-идешь, ноги во влажную землю проваливаются, благо не настолько, чтобы совсем уж, но деревья ничуть не приближаются.

Василиса и сама не сказала бы, почему ее к этому лесу тянет. Просто...

Вожжа под хвост попала, как выразилась бы бабушка, грозно брови сдвинувши. А потом добавила бы, что ничего, что пройдет. У всех ведь проходит, а значит, и Василиса перебесится, выйдет замуж, косу отрастит и осядет приличною дамой. Не обязательно в таком порядке, но главное, что со временем – всенепременно. Так она и маменьке говорила, вытаскивая трубку изо рта. Мама вздыхала, закатывала глаза и делала вид, будто верит, хотя сама ворчала, что ждать этого «всенепременно» себе дороже. И что бабушка до сих пор с вожжою...

Дорогу Василисе преградил низенький кустарничек, сплошь усыпанный мелкими белыми цветочками. Она его и сфоткала. Для страницы.

Потом сфоткала и себя на краю поля. На краю леса.

В краю леса. И за краем тоже, потому что солнце, разбитое кронами деревьев, давало какой-то совсем уж удивительный узор. А тут и пара деревьев нашлась, будто огнем объятых, которые не снять было просто-таки невозможно. Невообразимо.

Василиса щелкнула. И еще раз. Вдали показался ручеек той каноничной живописности, которая прорисовывалась на многих классических картинах. Наверное, стоило бы вернуться, но... там и так есть кому контролировать. А она свою часть уже запустила, и таргет поставила, и рекламу сунула, пусть и втридорога стало за срочность, но раз клиент платит, то...

Василиса имеет право передохнуть. Немного.

Она скинула слегка промокшие ботинки и вытянула ноги. Садиться в платье на траву казалось глупостью, но не садиться – еще большею. Надо было джинсы натягивать.

А все Кешка, зараза этакая, мол, впечатление на клиентов требуется произвести. Женственность показать. Старого, мол, воспитания люди. Еще и парик подсунуть норовил. Василиса ему сразу сказала, куда он его засунуть может. В конце концов, дело делом, а принципы...

Вздохнув, она придвинулась к ручью. Трава была жесткой, но сухой. И ползать по ней ничего не ползало. Жара ушла, холод тоже. И в целом было так хорошо, спокойно, что Василиса задремала. Ведь не хотела же спать, лишь на минуточку глаза прикрыла, погрузилась в то медитативное состояние, когда разум почти оставляет тело, а потом все-таки уснула.

И главное, сон такой тяжелый, муторный, в котором бабка с мамой пытаются решить за Василису, как ей дальше жить, а она хочет возразить, но не может, потому что черная чернота рот заклеила. Напрочь.

– Эй, девушка... – Ее потрясли за плечо. – Тут спать не надо.

– Чего?

Василиса моргнула и... проснулась.

– Спать, говорю, тут не надо, – сказал незнакомый парень и пояснил: – От воды холодок идет. Еще застудите чего важного.

– Что за... – Она сдавила голову.

– А вы и так хворая, – продолжил парень, разглядывая ее с немалым интересом. Потом почему-то принюхался и добавил: – Только понять не могу, чем болеете. Но если что, у меня сестрица в знахарском деле крепко понимает.

– Ты кто? – Боль отступила, и голова сделалась пустой и легкой, что, если верить Кешке, нормальное состояние Василисы.

– Я? Это... Серега. – Парень вытер руку о штаны и протянул. – А ты?

– Василиса.

– Как царевна... только на лягушку не больно похожа.

– Спасибо. – Василиса попыталась подняться и поняла, что не может. Ноги судорогой свело то ли от усталости, то ли от неудобной позы. – П-помоги, п-пожалуйста.

Неразумно просить о помощи совершенно незнакомого типа, который невесть что делает в лесу. А и вправду, что он тут делает? Додумать Василиса не успела, потому что тип подхватил ее и поставил на ноги.

– За руку держись. Тебя куда довести?

– Меня... я... – Василиса сделала шаг, но судорога опять вернулась, заставив зашипеть. А ведь магний пьет регулярно. И витамины. И бады самые современные, но судороги не уходят. – Я тут... на поле... ярмарку организую.

На одной ноге прыгать было неудобно, особенно теперь, в сумерках, когда и так почти ничего не видать, еще и лес кругом. Василиса и зацепилась за корень, чтобы полететь прямо на парня.

Тот устоял. А здоровый какой... огромный просто.

– А ты из рабочих? – спросила она, чтобы сгладить неловкость.

– Вроде того. – Парень смерил ее взглядом, переставил к дереву и велел: – Держись.

– Я... – Василиса вцепилась во влажноватую кору. – Эй, ты куда?

Он исчез, чтобы почти тотчас появиться и всучить Василисе ее же обувь, аккуратно обстучав ботинок о ботинок, сбивая с подошвы грязь.

– Вот, держи. Тебя куда отнести-то?

– Я сама. Сейчас пройдет. Постою, и пройдет.

– Ага.

– У меня случается! Это просто мышечная судорога! И я не больна!

– Ага.

Из-за этого «ага» хотелось треснуть ему по голове.

– Здоровая я, – мрачно добавила Василиса и, стоя на одной ноге, попыталась натянуть на другую ботинок.

И естественно, под той, на которую опиралась, что-то хрустнуло, и Василиса начала заваливаться. Упасть не позволили.

– Слушай, – задумчиво произнес парень, подняв ботинки и сунув в руки. – Я могу, конечно, и на руках...

– Не надо!

– Но неудобно как-то. И видно хуже. Ты это... медведей боишься?

Смена темы была странною, но Василиса моргнула и храбро ответила:

– Нет.

Потому что и вправду не боялась. Чего их бояться, миленькие, пушистенькие, особенно которые панды. Те вообще прелесть, Василиса их в зоосаде видела. Ну и других, не панд, тоже. Один так мячик гонял, смешно было.

– Вот и ладно... А что за ярмарка-то? Ну если не секрет.

– Да какой секрет... – начала было Василиса, потом опомнилась, что кое-какие обстоятельства являются не то что секретом, но представляют собой ту самую государственную тайну, разглашение которой влечет за собой срок. – Просто... пригласили... поручили. Нашей компании. Я в компании работаю! Пиаром занимаемся, проектами всякими, рекламой. Ну и ивенты устраиваем.

– Чего?

– Мероприятия. – Василиса пошевелила ногой, та шевелилась, но как-то нехотя.

Блин, а ведь смеркается. Точнее, смерклось почти, и ее наверняка хватились уже.

Она вытащила телефон, но...

– Тут связи нет, – сказал Серега.

– Мне начинать бояться?

– Чего?

– Не знаю... Темный лес, я одна беззащитная. И ты. Ты не маньяк? – В груди запоздало шевельнулось нехорошее предчувствие.

– Не-а, зуб даю! – Он улыбнулся во всю ширину упомянутых зубов, явив их, белые, ровные и какие-то очень крупные. – Тут маньяки не водятся. Медведи только.

– Ну... медведи ладно.

Телефон едва светился. Батарея почти села. А позвонить надо...

– Связи нет, – повторил Серега. – Точнее, есть, но местами и слабая. А с чего тут ярмарку затеяли?

– В Конюхах?

– На поле этом... Кто его вам показал?

– Городское начальство. – Василиса потрясла телефон, но палочек не прибавилось. Проклятье! А ведь была же, на поле точно была. Если нет, то... как можно в современном мире без связи? – Мне надо идти. Меня, наверное, ищут.

– Ага, – подтвердил Серега, – ходили туточки, орали как оглашенные. Разбудили.

И зевнул широко-широко.

Его, стало быть, разбудили, а Василису нет? Хотя чему удивляться. Была у нее особенность: порой засыпала так крепко, что ни будильник, ни иные шумы не способны были пробиться сквозь этот сон. И вот снова.

– Мне надо идти, – повторила она и ботинки к груди прижала.

Хорошие. Фирменные. Повышенной износостойкости. И дорогие, но теперь какие-то тяжелые и неудобные. И промокли вот.

Но идти надо.

– Да куда ты пойдешь, болезная, – сказал Серега.

– Я не болезная, – Василиса возмутилась.

– Хорошо, не болезная, – согласился, – просто лысая...

– Именно что просто. – В конце концов, какое им всем дело до ее прически?

– А на кой? – поинтересовался Серега и пояснил, хотя и так понятно: – В смысле, зачем ты лысая?

– Я так самовыражаюсь!

Серега хмыкнул.

– Ну как надоест самовыражаться, скажи. У нас тут есть специалист один, такую косу отрастит, что все обзавидуются.

– Да не хочу я, чтобы мне завидовали! – Серега приподнял бровь. – Меня все устраивает. Я вообще выступаю против стереотипов женской внешности. И считаю, что она не главное. И волосы тоже. И чего я вообще тут перед тобой распинаюсь? Мне домой пора. Давно! Так ты проводишь? К полю хотя бы.

Василиса очень надеялась, что строительство не замерло, и на поле кроме свежевозведенной сцены обнаружатся люди. Лучше бы знакомые. А еще лучше Кешка с Емелей. Пусть ворчать станут и даже наорут, но...

Главное выбраться.

– Так ты... – В лесу как-то очень быстро темнело, она уже с трудом различала лицо Сереги. – Проводишь? Пожалуйста...

Потому что сама она точно не выберется. Днем, может, дорогу и нашла бы, а теперь, когда вокруг едва видно, ни за что.

Он вздохнул и сказал:

– Только не ори. Я людей не ем.

Чего?

Прежде чем Василиса успела осознать сказанное, фигура Сереги поплыла, а на его месте возник медведь.

Боится ли Василиса медведей? Сейчас она ответила бы совсем иначе. А не заорала лишь потому, что и дышать-то как забыла. Огромный зверь нависал над нею.

– Э-э... – выдавила Василиса и зачем-то протянула руку. Может, желая проверить, существует ли зверь на самом деле, может, просто от ужаса мозг перемкнуло. Пальцы коснулись жесткой шерсти и влажного носа. Растопыренную пятерню опалило горячим дыханием, а потом и язык медвежий скользнул по ладони. Жесткий какой... – Э-это в-вы? – уточнила, слегка заикаясь. – В-вы оборотень...

Медведь кивнул и сел.

Вот... вот на четвереньках он был еще вменяемых размеров. А когда нависал... Василиса терпеть не могла, когда над нею кто-то нависал. Она бы попятилась, но сзади было дерево. И темный лес.

Так, надо успокоиться. В конце концов, оборотни – тоже люди. И нужно проявить толерантность. Или показать? Или что там с нею делают-то, с толерантностью?

Медведь не нападал, и Василиса успокаивалась.

Подумаешь, медведь... Звери, они, может, куда вменяемей некоторых клиентов, если так-то. Просто надо отнестись к ним с пониманием. У всех есть недостатки. Сама Василиса, например, конфеты в тумбочке у кровати хранит. И даже ест их иногда. На ночь. А Серега – медведь. Бывает.

Мысли успокоили, и Василиса даже погладила медведя.

– Теперь вы меня выведете отсюда? – Тот, проворчав что-то неразборчивое, растянулся на земле. – Что? Серьезно? Я верхом только на пони ездила. В детстве.

Медведь покачал головой.

А Василисе вспомнилась бабушка, выдыхавшая горький дым прямо в кружевные занавески, маменькой для облагораживания жилища принесенные. И высказывание ее, что, мол, в жизни много интересного помимо занавесок. И надо пробовать, искать... пока вожжа из-под хвоста не выпала.

Любопытно, катание на медведе подойдет под бабушкины критерии «интересности»?

– Вы извините, если вдруг больно сделаю, – Василиса вцепилась в жесткую шерсть, – я постараюсь аккуратненько...

Медведь поднялся, и она, пискнув, распласталась на широченной, куда больше любимого Кешкой дивана, который он в офис прикупил, спине. И обняла.

Лежать на медведе было тепло и мягко. Хорошо лежать.

И почему-то было жаль, что Василиса недалеко ушла, а значит, лежание долго не продлится...

Глава 18

О важности присутствия в хозяйстве древнего зла

– То есть, – Маруся заложила руки за спину, – там будет готовиться что-то... незаконное, опасное для людей.

– И империи, – согласился Сашка, потянувшись к миске с плюшками.

Плюшек когда-то было много, с верхом, а теперь осталась пара штук, да и те, похоже, ненадолго.

Иван нахмурился. Император на поверку оказался тем еще проглотом. Интересно, во дворце он так же себя ведет? Или на свежем воздухе и от трудов праведных аппетит разыгрался?

– И для империи, – завершила Маруся. – А мы будем сидеть и ждать? Готовиться к... ярмарке? К выставке?

Император кивнул.

И эльфийский посол, в отличие от некоторых скромно устроившийся в уголочке с чашкой в одной руке и с плюшкой в другой, тоже кивнул.

– А мы разве не должны доложить... ну... куда-нибудь? – Маруся поглядела на Ивана, и тот смутился.

– Мы уже доложили, – поспешил заверить Бер и на императора уставился.

Тот сделал вид, что ничего-то не понимает и сказанное вовсе к нему не относится. И плюшку предпоследнюю забрал.

Ни стыда ни совести. А еще верховная власть, которая о народе заботиться должна бы. Нет, Иван смутно догадывался, что его представления об отношениях власти и народа несколько идеализированы, но нельзя же вот так прямо чужие мечты разбивать.

– И нам не поверили. – Маруся прекратила расхаживать по кухне. – Нам давно никто не верит.

– Почему? Поверили... очень даже. – Александр облизал пальцы и вздохнул, глядя на опустевший стол. – Но сказали, что надо ждать...

– Чего?

– Повторения того, что случилось однажды. – Эльфийский посол с невозмутимым видом отщипнул крошку от калачика. – Скоро восстанет древнее зло...

– Ошизеть, – искренне сказала Таська, и Иван мысленно ее поддержал. – Только древнего зла нам еще не хватало... Ну да, Свириденко есть, конопля есть, папаша, то ли покойный, то ли переродившийся в просветленного барсука, тоже есть, а древнего зла нету. Какое ж хозяйство, в самом-то деле, без древнего зла?

Стало до того тихо, что было слышно, как настойчиво бьется о стекло муха.

– А если серьезно? – Маруся встала над Александром.

Тот поспешно, словно опасаясь, что его немедленно выгонят из кухни, цапнул последнюю плюшку.

Между прочим, Иван тоже голодный. И Бер.

– Кто ты такой? – Маруся и пальцем ткнула. Александр обернулся, словно надеясь, что за спиной стоит еще кто-то. Но никого не было. – Аленку не ищи. Они с мамой Васей в лес пошли.

– Зачем? – Александр приподнялся, разом растеряв веселость. – Там может быть опасно.

– Успокойся. Аленка тропами поведет, на них чужой не сунется. Надо с огнецветом разобраться и не только. Но ты-то здесь, – Маруся нехорошо улыбнулась, – и сейчас нам расскажешь, кто ты такой.

– Император, – честно ответил император. – Всея Руси...

Маруся приподняла бровь.

Государь же поднялся, правда, не выпустив плюшки, явно опасаясь, что народ может умыкнуть. Выпрямился, грудь выпятил, пытаясь приобрести позу, портрету сообразную, и молвил:

– Божиею поспешествующею милостию Александр, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; царь Казанский, царь Астраханский, царь Польский, царь Сибирский, царь Херсониса Таврического, царь Грузинский; государь Псковский и великий князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; государь и великий князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея северныя страны повелитель; и государь Иверския, Карталинския и Касардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горских князей и иных наследный государь и обладатель; государь Туркестанский; наследник Норвежский, герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая. – Главное, на одном дыхании произнес, пусть под конец оно чутка сбилось. Но Александр выдохнул с немалым облегчением и робко добавил: – Только я это... слегка инкогнито.^[2]

– Слегка. – Таська прикрыла глаза. – Инкогнито... Ну точно, вон и император есть, а древнего зла нету. Определенно непорядок. Даже перед соседями неудобно, ежели прознают, что мы без древнего-то зла.

Маруся молча опустилась на диванчик, и Иван взял ее за руку.

– Да ладно, – сказал он, кивнув на Сашку, вцепившегося в плюшку зубами, – нормальный он...

– Ага, – отозвалась Таська, – только какой-то недокормленный.

– Это я расту...

– Куда?

– Не «куда», а «как». Не знаю, что тут у вас за молоко, но сила прибавляется. И вода хорошая. Вот что значит правильная экология.

Желающих возразить не нашлось.

– Ну... император так император. – Маруся выдохнула. – Если я принцесса, он вот принц эльфийский, еще и император... действительно. Давайте, что ли, чаю попьем.

– А варенье есть? – Самодержец оживился. – Но можно и без него... не думайте, я возмещу.

– Молоко есть. Творог. О! Сыр тоже есть. Будешь?

– Знаете, – Александр подвинул к себе опустевшую миску, чтобы собрать пальцем сахарную пудру, – кажется, я все буду. – Подтверждая его слова, в высочайшем животе заурчало громко и требовательно. – На самом деле, – Александр слегка покраснел, – я вовсе не такой прожорливый.

– Ага, я Аленке передам. – Таська заглянула в холодильник. – Тут еще тушенка есть.

– Не суслячья? – Бер поднялся, чтобы лично проверить. – Давай помогу... Не, не суслячья. Тушеные хвосты дикобраза. Вот взрослый же человек, серьезный, а шутки, как у подростка... Будешь хвосты дикобраза?

– Говорю же, что все буду. Можно и побольше. Нет, серьезно, так-то я вообще скромный!

– Оно и заметно...

– И неприхотливый...

– Передадим. Еще носки зашивать умеешь, – не удержалась Маруся. – Извините...

– Извини.

– Извини. Нервы. Нервы у меня совсем расшатались.

– Сшатаем обратно. – Александр прижал банку с тушенкой к груди. – Тут, если серьезно, они многое нарушили. И я могу ввести войска. Блокировать область. Провести зачистки и все такое. Отправить вашего Свириденко на каторгу, материала хватит. Или еще куда.

– А есть куда кроме каторги? – уточнила Таська, выставляя на стол огромный кругляш сыра. – Это с лисичками...

– От дури молодецкой? – вспомнилось Ивану.

– Ага, от нее. Хотя вам, пожалуй, маловато будет, вам надо раза в три больше. Больно уж запущенный случай.

– Проблема не в нем, а в тех, кто за Свириденко стоит. – Александр окончательно посерьезнел, но с тушенкой не расстался. – Из того, что мне скидывают, видно, что он действовал не один, хвосты тянутся в столицу. Не знаю, заговор ли или пока одни лишь финансовые интересы, – он поставил баночки перед собой, – но пришла пора выполоть это... дерьмо. Извините.

– Да ладно, – Таська выставила кружки, – все свои... Аленка знает, что ты?.. Извини, не похож ты на императора.

– В курсе. Мне это с детства говорят. – Александр подвинул к себе самую большую. – Отец представительным был, а я вот... не получился, что ли. Аленка, может, точно и не знает, но о чем-то догадывается. Наверное. Она особенная. – И вздохнул тяжко-тяжко. А потом головой потряс, точно отгоняя неправильные мысли, и бодрым голосом продолжил: – Область проведения операции блокируют. Сейчас по периметру располагают малые диверсионные группы с глушилками, так что, если здесь что-то пойдет не так, участок просто-напросто изолируют до подхода регулярных войск. Службы приведены в боевую готовность. Маги тоже подтянутся. Так что какое бы там ни было древнее зло, вовне оно не вырвется. Заодно Чесменов...

– Дедушка. – Иван вдруг осознал то, что вроде бы и понимал, но как-то не до конца воспринимал, что ли. А теперь вдруг разом и воспринял. – Чтоб вас... у меня дедушка появился!

– Ага, – оживился Бер, – я знал, что до эльфов все туго доходит!

– Попрошу, – подал голос посол, о присутствии которого все забыли. – Просто эльфы обычно не спешат озвучивать выводы и предпочитают потратить немного времени на раздумье...

Желающих спорить не нашлось.

– Ну вот, твой ныне дедушка Чесменов... – продолжил император.

Иван поерзал.

Какой-то у этого дедушки взгляд был не по-родственному внимательный. Да и говорили о нем всякое... Этот похуже дядюшки будет.

Дядюшка. Дедушка. И древнее зло. Охренеть веселая практика получается.

– ...поставил фильтры на цифровые потоки...

– И это я знал! – воскликнул Бер, преисполняясь какой-то неправильной радости. – Государство за нами следит! И все читает!

– Читает. – Император поглядел на Бера превыразительно. – Может, и не все, но многое, многое... – И по банке с тушеными дикобразьими хвостами постучал. Пальчиком. Будто намекал на что-то. – Заодно ломают местные системы, благо нашелся желающий помочь, идет сбор информации...

– И просыпается древнее зло, – заключил Иван.

– Про зло точно не скажу. Про зло там нет. Пока в основном потоке торговля людьми, незаконные эксперименты с запрещенными видами магии, включая человеческие жертвоприношения, использование артефактов закрытого списка. Ну и по мелочи – финансовые махинации, взятки, использование служебного положения в личных целях... всего понемножку. А про древнее зло мне только утром доложили и так... не совсем понятно.

Таська разрезала головку сыра на четыре части, потом еще на четыре и, вытащив кусок, вручила Александру.

– Древнее зло пытается вернуться в мир, – снова подал голос эльфийский посол и руку протянул за сыром. – Благодарю...

– Честно говоря, я планировал на ярмарке этой зачистку провести. Все городское начальство, полиция... Очень удобно, когда все в одном месте собираются. А то начнешь аресты, обязательно кто-то сбежит, лови его потом по всей империи. Вкусно... Погоди. – Он открыл тушенку и, зачерпнув ложку с горочкой, в рот отправил.

– Вот ведь... – произнесла Таська презадумчиво. – Страна вроде огромная, а императора прокормить не в состоянии.

– Я просто расту! Говорил же, – промычал самодержец, закусывая тушенку сыром, и зажмурился блаженно. – Как вырасту...

– Точно не прокормим.

Маруся поглядела с укоризной, а Иван, пересаживаясь поближе к столу, уточнил:

– Так что там с древним злом-то? Может, если зло и все такое, вам уехать куда? – Мысль показалась ему донельзя удачной.

– Точно, – поддержал Бер. – Уехать! У нас на Алтае земли родовые, туда точно никакое зло не доберется. И погода сейчас хорошая. И вообще... можно вертолетом.

– Боюсь, не получится, – эльфийский посол из своего угла выходить явно не собирался, как и давать внятные объяснения, – нити судьбы сплетены.

– К тому же нам сено надо заготавливать, – поддержала его Маруся. – Что? Древнее зло – это так, ерунда... У нас вон косилки сломались, крыша протекает. И силосных ям точно не хватит. Стадо уменьшается. Девочки многие найдут себе пару – и это хорошо, замечательно просто, но... договор есть договор, и они заберут себе коров. Стадо станет еще меньше. А с быками... Кстати. – Она развернулась к эльфийскому послу и, прищурившись, спросила: – Может, вы скажете, что с быками делать?

– И с мамой, – добавила Таська. – Что? Марусь, эту штуку эльфы соорудили. А вдруг он посмотрит и поймет, что с ней не так? Из-за древнего зла она стала криво работать или просто техобслуживание давно не проходили?

Ивану подумалось, что мысль эта на редкость здравая.

А посол почему-то чаем подавился. Наверное, замечтался и хлебнул много...

Глава 19

О некоторых сложностях работы спасателем

Павел Кошкин точно знал, что везение – это не про него. Что он из тех людей, с которыми обязательно что-то да случится. В мирной жизни так уж точно. Благо на работе это его особенность не сказывалась, а вот так...

Вертолет, доставивший Кошкина до базы, на оной и остался. Можно было бы и ближе, хоть бы и до самого Подкозельска, но Кошкин шум не любил, тем паче когда еще непонятно, есть ли вовсе смысл шуметь. А потому сменил вертолет на машину, вежливо отказался от сопровождения, озаботившись на всякий случай картами, и поехал себе.

Сперва ехалось нормально. Спокойно. Дорога, пусть и старая, но в целом годная. Слева лесок, справа еще один. Небо светлое, ясное; прогноз тоже приятственный, без дождей, гроз и шквального ветра.

Это-то и настораживало.

Перебравшись через мост, тоже старый и по виду давно всеми забытый, Кошкин оказался на вполне приличном шоссе, пробивавшемся через густой до непроглядной черноты ельник. Не то что лес впечатлил, скорее уж дороги этой на карте не было. Двухполосной такой, с беленькою, будто вчера нанесенною разметкой.

Кошкин достал карту.

Точно. Вот он свернул с шоссе, направляясь к Конюхам, в которых, по словам Поржавского что-то такое затевалось, но при том сам князь не мог сказать, что именно – то ли фестиваль с ярмаркой разворачивался, то ли временный лагерь. Главное, там стоило подзадержаться, оглядеться на месте и доложиться. Но...

До Конюхов Павел не доехал.

Дорога на схеме значилась проселочной, а леса вовсе не было. И уж точно на карте не обозначалась сочившаяся из земли зловещая мгла.

– Что за хрень-то? – спросил Павел и вытащил телефон.

Связь исчезла.

Нет, это он и предполагал, а потому телефон взял особый, с выделенным защищенным каналом и подключением через спутник. Но связи все равно не было.

– Ладно, – он прищурился, пытаясь определить по солнцу, где север с югом и в целом направление движения, – попробуем как-нибудь...

Сизая мгла сползала на дорогу, и это Кошкину категорически не нравилось. Он вернулся в машину.

Итак, если есть дорога, то куда-нибудь она да приведет, тем паче ведет она в нужном направлении. Главное, не спешить и не паниковать.

– Не спешить, – сказал он себе. – И не паниковать.

Вздохнул и, потрогав языком зуб, который снова начал ныть, будто другого времени не было, осторожно двинулся вперед.

Зуб надо было бы залечить. Только...

Мгла уже застилала дорогу, и в какой-то момент Кошкин ощутил острое желание развернуться, за ним и приступ страха последовал, резкий, заставивший стиснуть зубы.

– Вот хрень! – Павел оскалился, потому что ноющий зуб на стискивание отозвался уколом боли, но это лишь разозлило, потому что... и вправду хрень же ж.

Ладно... Вдавив педаль газа, направил машину на морок. А он уже не сомневался, что видит морок, отлично исполненный, детальный и даже на ментальной магии основанный, но все-таки морок.

Машина рванула и... словно провалилась куда-то. Потом подпрыгнула, пошла юзом. Павел ощутил, как наотмашь ударило страхом, и сердце послушно заколотилось, разгоняя кровь. Появилось желание ударить силой, сколько было.

Сдержался. И машину удержал. Иллюзия на наличии ям никак не сказывалась.

Остановился Кошкин уже на той стороне, позволяя себе перевести дух.

Граница осталась позади. Впереди была проселочная дорога, но уже обычного вида, старая, но не совсем уж заброшенная. По обе стороны поднимался лес, тот же ельник, но лишенный зловещей мрачности. И туман исчез. И желание убраться.

Стало быть, дело даже не в иллюзии, точнее, не только в ней, но и в ментальном воздействии, причем такой силы, что пробило стандартные щиты. Павел вышел из машины и принюхался.

– Любопытно, – пробормотал он, вытащил телефон и хмыкнул.

Связи по-прежнему не было, даже выделенный канал перекрыли. И кто бы это ни сделал, вряд ли он был не в курсе, что нарушает закон.

Кошкин тронул языком ноющий зуб и потянулся. Кажется, нынешняя поездка будет куда более увлекательной, нежели ему представлялось.

– Что ж, – он вернулся к машине, – если дорога, то куда-то да выведет...

Дорога привела к посту.

Вновь ощутив желание свернуть и убраться куда подальше, Павел активировал артефакт ментальной защиты. И желание исчезло. Затем встретилась пара противотанковых ежей, что было совсем уж странно для местечковой проселочной дороги. За ежами обнаружился военный джип той усиленной модели, которую пытались всунуть спасателям, не понимая, что утяжеленная неповоротливая дура – совсем не то, что надо. Да, проходимость и защита хорошие, но... медленный очень. И здоровый. И бензин жрет как не в себя.

Сейчас автомобиль перегораживал дорогу.

За ним проглядывали еще два, неплохо так нагруженные – пулеметная установка смотрелась вполне органично. Дальше, уже на обочине, наполовину сползши в лес, словно надеясь укрыться в нем, закопался в сухую листву фургон связи. Над ним уже распустилось кружево антенн... ага, и ретрансляторы полевые, и усилители. И главное, никаких опознавательных знаков на боках. Стало быть, машинка во владении незаконно. Законно такие в частные руки не передают.

– Эй! – Павла заметили, и на дорогу выскочил мужик в бронежилете с автоматом наперевес. – Стоять! Вылазь!

Павел остановился. Переть на преграду было глупо, да и поговорить с человеком стоило. С людьми вообще надо разговаривать.

– Доброго дня, – сказал вежливо.

– Руки! Поднял! – И автоматом тычет. Ну вот кто в малознакомого человека сразу автоматом? Но Павел сдержался. – Ты кто такой?

– Я? Павел. Кошкин. – Он и руку протянул, от которой мужик с автоматом шарахнулся. – А ты кто? А что тут у вас?

– Ты откуда взялся?

– Так оттуда. – Павел махнул. – Слушай, что за хрень творится? Еду, еду себе, а тут бац! – и лес такой, что прям страсть! Темнота. Елки шумят, качаются. Туман какой-то...

– Вот и ехал бы назад.

– Не могу.

– Чего?

– Ну... к маме еду. Она загостилась, вот я навестить хочу. Да и племянничка тоже. Племянник у меня в Подкозельске. Молодой. Безголовый...

– Слушай... – Мужик автомат опустил и замялся, явно не зная, как быть. – Ты бы это, повернул назад. Нельзя в Подкозельск.

– С чегой-то?

– С того, молодой человек, – из-за джипа показался другой тип, без бронежилета, но артефактами обвешанный, как елка игрушками. Главное, мощные, но бестолковые какие-то. – Что в Подкозельске и окрестных землях объявлена чрезвычайная ситуация.

– Да? – искренне удивился Павел, потому как с полчаса тому связывался и ни о каких чрезвычайных ситуациях в округе ему не докладывали.

– Именно. – Тип поджал губы и лицо сделал печальное. – Спонтанный выброс темной энергии. И возможно – неизвестная болезнь.

– Жуть какая. А это у вас типа санитарный кордон?

– Он самый.

– А вы – МЧС?

– Ага... – Вот же врут и не краснеют!

– А... Ну тогда я пойду, что ли. – Кошкин сделал шаг назад.

– Боюсь, – тип развел руками, – мы не можем вас отпустить. Вы нарушили санитарную зону, и теперь наши целители должны проверить, не заражены ли вы вирусом тьмы...

Охренеть. А они, однако, с фантазией.

– Вирусом? Не... у меня только зуб болит, – честно сказал Павел.

– Вот и проверят. Мне жаль, что так получилось. – Врать тип так не научился. – Ваши документы... – Павел протянул водительские права. Стало даже интересно, что будет дальше. – И прошу за мной, – этот приказ тип подкрепил ментальным давлением.

Что ж... почему бы не пройти, если просят. Особенно так.

– А чего знаков никаких не было? – уточнил Павел. – Типа там «осторожно» или еще каких.

Его одарили мрачным взглядом.

– Чтобы не сеять панику среди мирного населения. Операция тайная.

Прав государь. Полный беспредел творится.

Тайные операции, блокировка дорог... Сердце кольнуло страхом за матушку, которая явно где-то тут. И Ванька тоже.

Матушка, если при Чесменове, то справится. Князь, может, сволочь, но сильная и с фантазией немалой. Так что за матушкой присмотрит. А вот Ванька... Ванька еще тот обалдуй. Точно вляпается.

Зуб заныл снова, и Павел прижал ладонь к щеке. Твою ж... А ведь дергает его на магию, на направленное воздействие. Вон, тип идет, поглядывает искоса, сжимая в руке очередной артефакт. И где столько набрали? Главное, зачем?

Ничего. Потом расспросят... Чесменов и расспросит. Очень его, помнится, незаконный оборот артефактов в переживания вводил.

Они обошли машины и пункт связи, на который было велено не обращать внимания, а за ними уже обнаружилась пара обыкновенного вида жилых фургончиков, возле одного из которых снова застыл человек с автоматом. Ишь ты, и нашивочки-то не спорол.

Эмблема знакомая. Наемнички.

А Павел еще когда говорил, что надобно ограничить в правах эту вольницу, а то и вовсе запретить. А то развелось... Кордоны ставят. Честное имя МЧС марают всякою поганью.

– Принимай, – сказал сопровождающий, указав на Павла. – Представляешь, границу пересек...

– Да я сразу сказал, что хрень будет, если на такое расстояние распылить. Разве что лосей отпугнет. Лады... Не буйный?

– Да вроде тихий мужик. Видишь, как придавило?

– А чего за щеку держится?

– Вроде зуб болит.

– А... это да, дерьмово. Ничего, скоро перестанет. Скоро тут ни у кого ничего болеть не будет. Слушай, есть...

– Ты задолбал. Твое где?

– Так это... болит же. Надо...

– Беркут, ты же разумный человек. Последний раз говорю, держи дозу. Повышать станешь, знаешь, куда пойдешь. – Он вытащил из кармана крохотный патрон, который Беркут вставил в шприц вроде инсулинового.

– Тебе хорошо, ты пока не понимаешь... Если не повышать, то дерьмово... Знал бы ты, как дерьмово. Я уже десять раз все проклял. – Мужик отставил автомат, прислонив его к фургону.

Они тут совсем непуганые, что ли?

Что бы за дрянь ни была в шприце, но мужик вогнал его в шею и зажмурился. По телу его прокатилась волна дрожи, лицо на миг исказилось, а на щеке проступило весьма характерное темное пятно.

Шприц тотчас был убран в карман, и мужик, повеселев, поднял автомат.

– Заводи. Вечером заберут. Обоих...

– А баба как?

– Да тихо сидит. Куда она денется-то? – И хохотнул.

Баба?

Павлу пришлось приложить немалые усилия, чтобы невозмутимо, как и полагается человеку под воздействием направленного подавителя воли, шагнуть в дверь. И тут баба! И он ничуть не удивится, если окажется, что древнее зло – оно тоже исключительно женского пола.

– Давай, давай. Вперед... Какой-то он у тебя совсем осоловелый.

– Есть немного. Так непривычный, верно.

Да, к подобному раздолбайству привыкнуть сложно. Не обыскали. Даже не попытались личность пробить. Права... Мало ли кто эти права напечатал? Даже факт, что собственные Кошкина были оригинальными ни о чем не говорит. Отпечатки пальцев хотя бы сняли, не говоря уже об энергослепках ауры.

А они...

Кошкин шагнул на ступени.

– Давай... Пряменько и в крайнюю... на изоляцию. – Тип за спиной вновь хохотнул.

Настроение его переменилось, и теперь он прямо-таки лучился радостью.

Наркоманы.

Кто в здравом уме вооружает наркоманов?

Внутри фургон был разделен на крошечные камеры, причем сразу пахнуло характерным холодком. Значит, подавители силы стоят. И неплохие. Не потому ли и не стали уровень силы замерять? Ментальный и эти вот – для мага средней руки хватит с лихвою. А маги даже средние среди людей встречаются не так часто. Обычного человека и вовсе вырубит.

Павел позволил отвести себя в крайнюю камеру, в которой была лишь тряпица на полу, на нее и опустился, как велели.

Ноги скрестил. Руки на коленки положил.

– Может, наручники...

– А есть?

Кошкин прикрыл глаза, сосредоточившись на ощущениях. Подавителей минимум три. Один над дверью, еще два на противоположных концах фургона. В результате получается треугольник, однако тонкой настройкой, судя по всему, никто не занимался. И потоки, перекрывая друг друга, не усиливали общий контур, а наоборот, гасили его.

Недоучки. Кругом одни недоучки.

– Да... если обыкновенные, то вот, а те под роспись. Но Сигужин не в духе, так что... Если узнает, что прорвался кто-то, точно...

– Эй, – по решетке пнули, – руки протяни.

Кошкин протянул, и на запястьях защелкнулись браслеты.

– Сойдет, – сказали ему. Или не ему. Главное, что ментальное давление ослабло, да и зуб слегка притих. – Эй, мужик, ты как?

– Где... я? – Кошкин надеялся, что голос его звучит в должной мере нервно.

Мысленно представил визит к стоматологу, вежливую его улыбку и это ласковое, нежное даже: «Сейчас сделаем укольчик, и больно не будет».

– Ишь ты, боится.

Конечно.

Кто в здравом уме не боится стоматологов?

– Ты это... зараженный типа... надо ждать.

– Чего?

– Так вечера.

– Вечером целитель приедет?

– Приедет, приедет... Исцелит. А пока тут посиди.

– А наручники зачем?

– Зачем-зачем... А чтоб себя не поранил. Болезнь дюже опасная. Люди вон себя кусают, рвут на части. Так что, считай, для твоей же безопасности.

И ушли.

Дверь закрылась, погружая фургон в полумрак. Если в нем и были окошки, то их зашили при переделке, оставив лишь одно, в отдалении. Сквозь него проникал зыбкий свет, и Кошкину понадобилось несколько мгновений, чтобы приспособиться к сумраку.

Он потряс рукой, раздумывая, снимать ли наручники или погодить слегка. Осмотрелся, но камеры, если и имелись, были сокрыты. С другой стороны...

– Сталь заговоренная, – сказал кто-то рядом.

Голос был женским и на диво спокойным.

– Действительно, – согласился Кошкин – цепочка наручников лопнула лишь на счет «три». – Неплохая, кстати...

– Маг?

– Маг. А вы...

– Ты, раз уж вместе влипли. – Через прутья камеры на той стороне вытянулась тонкая женская рука. – Я тоже, но так себе, не особо сильный.

На запястье болтался обрывок наручника.

– Я бы не сказал, что слабый...

– Как маг слабая, но... я ж на своей земле. Так что погоди, сейчас помогу.

Тонкие пальчики правой руки ухватили один железный прут, а левой – другой, и прутья, чуть дрогнув, пошли в стороны.

Это... как? Кошкину стало обидно. Он ее спасать вознамерился, а сейчас получится, что наоборот? И Павел поспешил отжать прутья, что получилось, конечно, но далеко не сразу. Пришлось себя усиливать, применив кой-какое заклятье.

Меж тем женщина протиснулась в щель.

Худенькая. Ей и отжимать не сильно пришлось.

– Василиса. – Она подала руку.

– Павел. – Кошкин эту руку осторожненько пожал. – А как ты сюда попала?

– Да, признаться, по глупости. С племянницей... ходили в одно место. Она осталась, а я решила вернуться. Домой спешила. Так бы она свою дорогу провела, никто бы и не заметил. Но подумала, что дом рядом, напрямки. Что случится...

Она была не сказать, чтобы высокой. И в сумраке сложно было разглядеть, красива или нет. Кошкин даже усовестился этаких мыслей, потому что получалось, что если некрасива, то и не спасать?

Или как-то иначе спасать?

– А стрельнули чем-то в шею, и только тут недавно отошла. – И шею потерла. – Ноет.

– А у меня зуб, – зачем-то пожаловался Кошкин. – Позволишь? Я, конечно, не целитель...

– Да ерунда, пройдет. Домой надо. Девочки беспокоиться будут. Еще полезут искать.

– Тогда, – Павел любезно подал руку, – прошу... Единственно, я немного задержусь с вашего позволения.

– Может, все-таки на «ты»? Чай, в соседних камерах сидели.

– Аргумент. – Павел понял, что улыбается. – Не обращай внимания. Это у меня воспитание на нервной почве проявляется. Но задержусь все равно...

Он подошел к пустой камере и провел по стене. Царапины. Неровности. Черточки какие-то, будто пытались имя вырезать. Ниже другое... И фургон этот использовали. Нельзя сказать, как давно, но использовали.

Надо сохранять улики.

Следы силы вряд ли уцелели при включенных подавителях, но биологические – кровь, слюна или волосы – отыщут.

– Дерьмо... – Он не удержался, когда пальцы нащупали кривобокое сердечко. А что это было сердечко, понял даже Кошкин. – Извини.

– Ничего. – Василиса сцепила руки на груди. – Дерьмо и есть. Непонятно только, с чего они так обнаглели.

– Выясним. Держись за спиной. Людей здесь десятка два...

По меньшей мере. Проводить глубокое сканирование Кошкин опасался – могли почуять, если среди наемников нашелся бы приличный маг. С другой стороны, приличные маги с подобным сбродом не связываются, нужды нет. А это...

Дверь он вынес пинком, выпуская наружу злость и раздражение. Ударом вырубил придремавшего автоматчика, тот и не понял, что происходит. А Василиса молча автомат подняла. И так правильно держала, что стало ясно – приходилось иметь дело.

– Никакого порядка, – проворчал Кошкин и запястье поскреб.

Наручники затянули как-то слишком уж туго. Ну да ладно, потерпит.

Он сделал шаг, потом, остановившись, просто развел руки, выпуская дикий ветер. Порыв его пропахал землю, переворачивая машины, а следующий удар, сведенный Павлом в одну точку, рассек бронированный джип на две части.

Так-то лучше...

– Крепко, однако, у тебя зубы болят, – задумчиво произнесла Василиса. – Или они тут ни при чем? – И, повернув ствол в сторону бегущих, выпустила короткую очередь.

По земле, правда. И ладно.

Ни к чему женщине убивать. С этим найдется кому справиться.

– Всем лежать! – раздалось со стороны леса. – Именем императора... – И над разрезанным джипом вспыхнул знакомый орел.

– Идем, не надо им мешать. – Кошкин, подхватив Василису под локоток, пояснил: – Они так-то хорошие, но на работе. Нервничают.

Он отвел Василису в сторонку, надеясь, что все представление надолго не затянется.

Не ошибся. И четверти часа не прошло, как перед ним появился человек в черной броне характерного вида.

– Все люди как люди, а Кот вечно с бабой какой-то.

– Это Василиса, – сказал Кошкин. – Василиса, это – Николай Симаков... Ты откуда взялся?

– Так Поржавский направил. – Старый приятель стащил шлем и вдохнул свежий воздух. – Чтоб приглядел... на всякий случай. Заодно уж и в разведку. Я и прицепил маячок. А как он заглох, понял, что неладненько. И глушилки на дороге, и пост этот... Вот скажи, Кот, почему ты вечно во что-то вляпываешься?

– Я?! – Кошкин возмутился до глубины души. – Я, между прочим, спасатель. Мне положено! И вообще... тихо надо, а вы устроили.

– Ой, да ладно, – Симаков огляделся, – сейчас уберемся, переоденемся. Никто и не заметит разницы.

– А это? – Павел указал на фургон. – Они ж на связи... были.

– И будут. Паш, ну я ж не учу тебя работу работать. И ты меня не учи. Мы умеем с людьми разговаривать. Убеждать... Вот и убедим, что есть разница не только в сроке, который им грозит, но и в том, где этот самый срок отбывать. Поверь, от моих предложений еще никто не отказывался! – И улыбнулся во всю ширь.

Еще и Василисе подмигнул, сволочь этакая...

– Я бы и сам справился, – буркнул Кошкин.

– Верю. – Василиса кивнула и уточнила: – Я могу идти? А то ведь девочки волноваться станут. И вообще там с вашими спецоперациями бардак полный...

– Я провожу, – Кошкин тайно показал старому приятелю кулак, – а то и вправду никакого порядку. Если бы вы знали, до какого маразма порой доходит... Вот поедешь так матушку престарелую проведать, а тебя сперва заморочить хотят, потом в рабство захватить или на опыты. Только станешь отказываться, объяснять людям, сколь они неправы, так гвардия налетит и все попортит...

– Это, по-твоему, объяснение? – Василиса указала на развороченный джип.

– Ну... меня матушка учила, что с людьми нужно говорить на их языке. Тогда легко будет достигнуть взаимопонимания. Кстати, зачем тебе автомат?

– Хозяйство, – Василиса перекинула ствол за спину, – у меня большое, а в таком хозяйстве все пригодится. Даже автомат. Так ты идешь?

– Разве я могу отказать женщине с автоматом?

– А Котом тебя прозвали...

– Потому что живучий очень.

И нечего в спину ржать. Заметно же ж... очень даже заметно.

Глава 20,

повествующая о жизненных перспективах

Калегорм закрыл глаза, позволяя силе проникнуть в тело, пройти сквозь него. Он ясно слышал звон натянутых струн и музыку, ужасающую, грозную и в то же время нежную. На мгновение она заглушила все прочие звуки.

Отрезала. Оградила его от мира вовне.

И показалось, что этого мира вовсе не существует. А если он и есть, то нужен ли? Важен ли? Зачем нарушать гармонию звучания реальностью, если можно остаться здесь.

Навсегда.

Калегорм заставил себя открыть глаза.

– Мне, пожалуй, придется задержаться.

– Надолго? – уточнила Анастасия.

– Пока не знаю, но...

Калегорм прошелся по пещере, позволив себе коснуться каждой из статуй. Он надеялся ощутить биение жизни, но нет. К сожалению.

Или... наоборот?

Он ведь тоже думал о смерти. Много. Часто. И подолгу. Он привыкал к этой мысли и даже приучал себя, хотя теперь не мог понять зачем. Ныне сами мысли эти ему же казались донельзя странными. Противоестественными в чем-то, но... он понимал.

– Скажите, вы ведь звали ее? – Он остановился пред девой, в груди которой еще металась искра. Получится? Нет? Надежду давать нельзя, но попытаться... Хуже все одно не станет. – Просили вернуться?

– Постоянно. – Маруся опиралась на руку своего избранника, и делала это просто, без лукавства и стеснения, кажется, сама не замечая, что ищет этой опоры. – Только она... не хочет. Как мне кажется.

– Мы рассказывали. Как день прошел, что случилось... хорошее или не очень. Обычно про хорошее, – добавила Анастасия.

– А вы могли бы попробовать сейчас? Только одну минуту.

Калегорм устроился на полу, скрестив ноги. Позволил телу расслабиться, а собственной силе – раскрыться, становясь частью общего потока.

– Как-то это...

– Я могу выйти, – сказал Ива-эн. – Бер, идем... Мы за дверью подождем, ладно?

– Не обязательно говорить громко, – Калегорм ощущал смущение и неловкость, которую испытывали девушки, – вы можете подойти к ней и вовсе шептать на ухо. Главное, чтобы она слышала.

А Калегорм услышит эхо. И...

Да, именно.

Звук голосов вплетался в общий рисунок, становясь частью его, дополняя. И рисунок этот окутывал статую, пока еще живую, заключая в кокон собственных мечтаний.

Добавляя им жизни.

– Достаточно. Вы говорили, что были изменения, когда упоминали вашего... отца.

– Да.

– Попробуйте еще раз, будьте любезны. Скажите что-то, что ей бы не понравилось.

Мгновение тишины.

Два мгновения.

Шепот.

– Давай я? – решается Анастасия. – Мам Люба, тут такое дело... У нас долги, и арест того и гляди наложат. А еще захватить пытаются...

Резкая диссонирующая нота ударила по ушам.

Отлично.

– Вы могли бы сказать что-то такое, что ей категорически не понравится?

– А Маруся решила с Офелией задружиться! – выдала Анастасия. – Представляешь? Прям в гости почти зовет...

Снова рывок.

Диссонанс. И звуки рассыпаются, но лишь на долю мгновения.

– А еще папенька наш помер, – Маруся показала сестрице кулак, – представляешь? И после смерти достиг духовного совершенства и стал барсуком. Даже телевидение приезжало.

Сила заметалась и зависла в явной растерянности, но диссонанс лишь усилился.

Незначительно. Возможно, кто другой и не заметил бы, но Калегорм слишком много времени посвятил медитациям, чтобы упустить даже такую малость.

– Достаточно. – Калегорм открыл глаза.

Кажется, он знал, что делать. Точнее, с чего начать. А дальше – как пойдет. – Вы можете идти. А я пока тут побуду... немного.

– Зачем? – поинтересовалась Анастасия.

– Проведу медитацию. – Он позволил себе прикрыть глаза. – Медитации весьма благотворно сказываются на психическом здоровье и в целом очень полезны для организма... – Главное, не мешать. Или наоборот? – Вы только дверь закройте, – попросил Калегорм. – И не спускайтесь.

– А...

– Уверена, – Анастасия подхватила сестру под руку, – что ничего неприличного он делать не собирается.

Милая девушка. И довольно наивная. Хотя ничего неприличного Калегорм делать и не собирался.

– ...сама подумай, – донеслось тихое уже от двери, – даже если он форменный извращенец, то чего неприличного можно со статуей сотворить?

– Таська!

– Нет, ну извращенцев все-таки хватает, но... вдруг да поможет?

Калегорм покачал головой и подумал, что за извращенца, способного действием оскорбить статую, его еще не принимали.

Все-таки странное это место, Подкозельск. Удивительное.

И, закрыв глаза, потянулся к рисунку силы, чтобы, став частью его, начать:

– В году тысяча восемьсот тридцать шестом Аграфена Кузьминична Кухмина, девица четырнадцати лет от роду, дочь поселкового старосты Кузьмы Степановича Кухмина, будучи на торжище в городке Селец, приобрела платок печатный в лавке купца третьей гильдии Саврюхина. Сделка была совершена путем натурального обмена, совершенного при свидетелях, коими выступили солдатка Акулина...

Калегорм вытягивал из памяти строки давно позабытого всеми дела, которое некогда даже его поразило занудностью и неестественною, прямо-таки нечеловеческою въедливостью земского суда.

Маруся прижалась спиной к двери.

Было жуть до чего любопытно, хотелось узнать, что же там происходит. И Таськины слова про извращения из головы не шли.

Нет, Маруся, само собою, не верила, что эльфийский посол может оказаться извращенцем. Или верила?

И рептилоиды из головы не шли. Нет, чушь первостатейнейшая. Какие рептилоиды? Даже если они и есть, то где рептилоиды, а где посол? Однако...

– Если ты корни пустишь, – пробормотала Таська, впрочем, и сама не торопясь уходить, – то он выбраться не сможет.

– Думаешь, получится?

– Не знаю, – честно ответила Таська. – Но почему бы не попробовать? Хуже точно не будет.

Наверное.

И надежда... Маруся всегда надеялась. Нет, сперва она знала, что мама вернется, что если уходит, то на время и так надо. Когда она стала старше, понимать начала больше. И вместе с пониманием появился страх, что однажды она не вернется. А потом она и вправду не вернулась.

– Идем, – Таська потянула за руку, – надо отдыхать. Ночь на дворе.

Ночь. Когда только успела?

И главное день такой, событиями насыщенный.

– Надо. Там Иван. И Бер. И император тоже.

– Не, я их отправила. В дом, который эльфячий.

– Эльфийский, – поправила Маруся. – Он красивый...

– Тетка Анна сказала, что пришлет кого из девчат с ужином. Слушай, думаешь, он и в самом деле император?

– Сашка?

– Если так, то, наверное, надо по полному имени. А то как-то неловко императора Сашкой называть. Хотя я привыкла. Вообще как-то оно...

Сложно?

Это да. Всегда было сложно, а теперь, с одной стороны, вроде внутри что-то разжалось, что-то такое, бывшее с Марусей всегда и дышать мешавшее. А с другой – усложнилось.

Сашка-император. Эльфы...

– Сядь. – Таська сама усадила Марусю на диванчик. – Чай будешь? Будешь... Я б и сожрала чего, только после Сашки искать еду бесполезно. Нет, ну скажи, это нормально, когда власть подданных объедает?

– Не знаю. Я раньше с властью так близко не сталкивалась.

– Вот. Так, чай есть, батон тоже уцелел. Тетка Анна сказала, что и нам еды пришлет, и послу... А его придется тут оставлять или тоже можно отправить? На сеновал...

– Неудобно как-то, все-таки посол. – Маруся вцепилась в кружку.

– Ага, императора удобно было, а посла, значит, нет... Или он с тобой должен быть? Раз ты теперь принцесса?

– Понятия не имею.

– Ладно. Он все равно пока в подвале. Вылезет, тогда и разберемся, куда послать посла.

– А мама Вася где?

– Честно? Не знаю. – Таська разрезала остатки батона, намазала сверху варенья. – Она как с Аленкой ушла... Слышала, Стас притащил себе девицу? Ту, что на скрипке играла? Вместе со скрипкой и притащил. И с братом. А он вроде как больной крепко. И его еще каким-то дерьмом лечили, от которого Аленку прям перекорежило... – Тихий Таськин голос рассказывал сразу и обо всех. Маруся откусила кусок бутерброда. Отпускало. И быстрее чем обычно. – Потом еще Бер принес такую же фигню. И Аленка говорит, что эта дрянь – из огнецвета, но порченного, что там тьма древняя, живая...

– Древнее зло.

– Во-во, оно самое. Так что и вправду, возможно, пробуждается. Бер говорит, что нам стоит уехать. И ярмарка эта...

– Не получится.

– Вот и я ему о том же, – Таська и себе чайку сделала, – а он заладил – опасно, опасно... Можно подумать, если оно вырвется, то где-то будет безопасно. А Петрович и впрямь вышки возвел. Точнее, в процессе возведения находится. С этими... Доить у них не особо выходит, а вот вышка ничего получается...

– У тебя нет ощущения, что мы в дурдоме находимся? – уточнила Маруся, откусывая от батона, – вдруг зверски есть захотелось.

– А то... Анька у поля синей конопли крутится, что-то записывает для блога. Из лесу за нею Степка приглядывает и боится показаться. Боевые дояры возводят пулеметные вышки, заодно копают силосные ямы. На нашем сеновале спал император, а в подвале поселился эльфийский посол... Ах да, ты теперь принцесса! Ничего не забыла?

– Древнее зло.

– Точно! Надо спросить, может, у Сабуровых самогон остался? Хотя так и спиться недолго.

– Обойдемся без самогона. – Маруся кивнула сама себе. – А ты никогда не думала, зачем ему...

– Кому?

– Свириденко. Зачем ему купель?

– Без понятия, честно.

– Вот и я. Смотри, она же на нас настроена, точнее, на кровь Вельяминовых. Думаю, раньше это ограничение пытались как-то обойти. Допустим, приняли кого-то в род, чтоб положить потом. Или просто заплатили постороннему. И она еще здоровья дает, помнишь, мама говорила? Сил. Тоже профит. Принимай желающих, оздоравливай, получай деньги...

– Вроде санатория в подвале? – хмыкнула Таська.

– Мало ли у кого что в подвале. Почему б не санаторий?

– Ну да...

– Но, если не пошло, значит, других она не примет, – размышлять о том, зачем Свириденко купель, было легче, чем о том, что в подвале делает эльф. Маруся и размышляла: – В лучшем случае не сработает. В худшем... в худшем просто прибьет. Вытащить ее не вытащишь... Разломать? Можно, но толку тогда от нее. Сомневаюсь, что ему нужны осколки.

– А если он хочет ее уничтожить? – Таська облизала пальцы, вымазанные в варенье. – Скажем, ради древнего зла...

– Тогда почему тянул? Если просто уничтожить, устроил бы рейдерский захват, пригнал бы наемников. Тротил там или чем сейчас взрывают. Пусть не со стороны двери, но с другой-то подобрался бы. Да вот хоть стену пробурил бы...

– Ты еще список советов напиши.

– Нет, Тась, он чего-то ждал. И тянул. И играл с нами, позволяя думать, что мы и вправду можем противостоять. И если б не Бер с Иваном, нас сегодня просто арестовали бы. Меня и тебя. И мама... Она бы и дальше держалась, не пуская? Или наемники... Что мы могли сделать против наемников? Свириденко ведь не глупый, он понимает... Но время тянул. Заодно забавлялся, как кот с мышью. Для него это забава, как понимаю. И нам повезло. Просто повезло, что все так вышло.

– И ты стала принцессой?

– Будешь издеваться?

– Так, понемногу. На правах сестры. – И Таська показала язык.

Вот бестолковая. Тут судьба мира, может, решается, а она язык.

Только Маруся не удержалась и показала в ответ, тихо радуясь, что дома никого. А потом сделала пресерьезное выражение лица и произнесла:

– Между прочим, и ты теперь завидная невеста. Иван уверен, что предложений о замужестве будет много. Так что и тебе подберем кого-нибудь. Принца не обещаю, но графа или герцога... А министра хочешь?

Таська подавилась.

– Я...

– Подумай, подумай. – Маруся похлопала по спине. – Правда, министры староваты, да и свободных среди них немного. Герцогов тоже выбор невелик, но будет... В конце концов, если поскрести по сусекам, то найдется какой приличный вдовец.

– Я тебе сейчас по лбу дам!

– А мне за что?! Беру своему дай, чтоб поторопился...

– Я на него еще обижаюсь.

– Вот-вот... сперва обижаешься, а потом бац! – и за каким-нибудь криворожим герцогом замужем.

– Марусь...

– А?

– Тебе не кажется, что мы чего-то не то обсуждаем? – Таська ткнула ее пальцем под ребра. – Свириденко, древнее зло...

– Да-да... пулеметные вышки над силосными ямами и вороны, которые гранаты тырят... Нет, Тась, ты с темы не спрыгивай. Я ладно, надо было – сфоткали...

– Еще скажи, что Ванька тебе не нравится.

– Ну...

Маруся вытянула ноги, мысленно согласившись, что обсуждать парней куда интереснее, чем древнее зло и ворон, или вышки, или тем более ямы, которые надо копать, не говоря уж о том, что по-хорошему их стоило бы бетонировать, выложить защитною пленкой и вовсе сделать все по правилам. И потому на этот год, копай или нет, точно не успеют ничего сделать.

Остается надеяться, что прошлогодние, которые давно уж под замену, еще годик-другой продержатся. А так-то силос давно пора закладывать.

– Нравится, – сказала она, отгоняя привычно-хозяйственные мысли. Признание далось легко. – А тебе Бер?

– И мне нравится, – вздохнула Таська, – и я ему. Наверное, так думаю. Ванька вон на тебя смотрит, прямо видно, что... А этот шутит, шутит. Может, просто из вежливости?

– Тогда точно герцога подберем.

– Пришибу.

– Кого?

– Кого-нибудь. – Таська снова вздохнула. – Спать пора бы уже, а мы тут сплетничаем. Слушай, а с Аленкой как теперь? Если Сашка – император, то она тут не останется. Или, может, у него невеста там была?..

– Была. – Маруся припомнила все, что доводилось читать про императора. Доводилось много, но большею частью глупости какие-то. И теперь глупости эти в памяти всплыли, мешаясь в кашу. – Только помолвку разорвали. И еще в прошлом году писали, что он ищет невесту. Думаешь, нашел?

– Думаю, если так, то от Аленки не уйдет. – Таська поднялась и потянулась. – Представь, Аленка – императрицею...

– Ты герцогиней.

– Ага, а ты принцессой эльфийской. Охренеть карьера...

Рассмеялись вместе, и смех этот перекрыл странный низкий звук, что донесся откуда-то из глубин. Донесся и стих.

– Слушай, а если он все-таки извращенец? – тихо спросила Таська.

– Тогда... – от усталости в голове было пусто, – тогда мама очнется и даст ему по морде.

– Знаешь, начинаю надеяться, чтобы он оказался извращенцем.

Глава 21,

в которой рассказывается о зле древнем и не очень

В гостинице, куда Ведагор вернулся, решив, что оставаться на развалинах особняка идея не самая лучшая, было весьма людно.

– Посторонитесь, пожалуйста... – Мимо Ведагора протиснулся паренек странно-взъерошенного вида. – Кешка! Кешка, я тебе говорю, что не хватит! Там два десятка фургонов, даже если в каждый засунуть шестерых, это мизер! – орал паренек так, что слышал его не только неведомый Кешка, Ведагор и его охрана, которая этакой прыти несколько удивилась, но и вся гостиница. – Кешка! Ты меня слышишь?!

– Стоять. – Ведагор положил руку на плечо незнакомца и развернул. – Ты кто?

– Я? – На Ведагора посмотрели с некоторым удивлением.

Моргнули.

Глаза у бедолаги красные, кровью налитые. И разум в них если и проблескивает, то весьма смутно, так сказать, призраком самого себя.

– Я Емельян, – Ведагору протянули руку, – этот... пиар... черт, забыл. Извини... третьи сутки не сплю.

– Добрый день. – По-за охранником возник второй, в мятых рубашке и штанах, но поверх рубашки был наброшен куцый пиджачок бирюзового цвета, щедро украшенный позументом. – Иннокентий. А это – Емельян.

Глаза у него тоже были красные и слезились, да и сам он выглядел не очень здоровым. И главное, от него слегка повеяло уже знакомой тьмой. Ведагор не удержался и наклонился, втянул легкий аромат. Так и есть, где-то подцепили.

Где?

– Мы представляем собой пиар-агентство «ВИЕ», – парень, к чести его, не шарахнулся, – и занимаемся организацией фестиваля народной песни. По заказу... Точно, по заказу. Хотя это неважно, наверное.

– Неважно, – согласился Ведагор и пальцами провел по переносице. Его собственная тьма с радостью впитала подхваченные бедолагой ошметки, а тот лишь моргнул. – Фестиваль – это хорошо, очень хорошо. Особенно народной песни.

– И ярмарка будет, – поддержал Инокентий, тоже руку протягивая. – В народном стиле!

Ведагор и ее пожал.

И тьму забрал.

– С-спасибо, – Иннокентий потряс головой, – не знаю, что вы сделали, но полегчало. Наверное, энергетиков передоз. Поспать надо...

– Мы Ваську потеряли. – Емельян застыл. – Кешка, мы Ваську... там оставили! В лесу!

– Ваську? – уточнил Ведагор.

– Василису... «ВИЕ» – это Василиса, Иннокентий и Емельян. Коротко и звучит... Точно! Надо...

– Стоять, ребятки. – По знаку Ведагора ожил Влад и, приобняв парочку, подтолкнул в сторону. – Пойдемте. Расскажете, кого вы и где потеряли.

– Она к лесу пошла. Границы смотреть. Мы думали, ставить ли ограждение или не надо, если ничего нет. По плану было, но пока доставят, пока смонтируют... А лес вот. Пошла, а нас отвлекли. И она не возвращалась... – До Ведагора доносились голоса. – ...мы искали, но потом что-то... кто-то... как-то... Как мы Ваську потерять могли? Мы ж искали... Или приснилось, что искали? А столбы! Кешка, столбы вкопать надо! С сарафанами... то есть телефонами. Сарафаны, конечно, более скрепно, но за ними не полезут! А за телефонами – вполне...

– Смешные мальчики, – раздалось сзади. – А вы долго не приходили. Ночь на дворе...

Ну как ночь... Так, поздний вечер.

– Ждал вас там. – Ведагор разглядывал Офелию, подмечая, что она изменилась. Исчезло глуповато-капризное выражение избалованной девочки, и держится совсем иначе, как человек, осознающий свою силу и возможности. – Заодно осмотрелся. Любопытно было, никогда прежде не доводилось напрямую с тьмой сталкиваться. В живом, так сказать, виде.

Ее смех на мгновение перекрыл гул голосов.

И вовсе вдруг исчезли люди, наполнившие гостиницу, суетливые, бестолковые какие-то. А тьма из Ведагора рванула, чуя ту, которую полагала... хозяйкой?

– Вы не пригласите меня на прогулку? – И Офелия, не дожидаясь согласия, взяла Ведагора под руку. – Здесь нам точно не позволят поговорить. Такая суета! Но что поделаешь... Гости всегда приносят заботы, но с ними и радость.

Она посторонилась, пропуская рабочих, которые что-то куда-то волокли.

– Тут вроде бы девушка потерялась в лесу, – сказал Ведагор. – Я дам людям распоряжение, чтобы помогли.

– Конечно. Я буду вас ждать. В конце концов, я так долго вас ждала...

Хорошо, Инги нет. Она могла бы неправильно все понять и огорчиться. А огорчать жену Ведагору не хотелось.

– Помощь нужна? – Начальник охраны покосился на Офелию, которая в свою очередь смотрела на Ведагора. – У нее такое выражение, будто она сожрать вас хочет.

– Хочет. И даже попробует. Но пока я ей нужен, – сказал Ведагор. – Что там с потерявшейся?

– Нашлась вроде как на поле. Собираются ехать.

– И ты с ними. – Приподнятая бровь. – Погляди, что за поле. И... я подумал, что наши люди давно не отдыхали. А тут фестиваль, ярмарка ожидаются... столбы опять же с сарафанами.

– Гвардию рода пригласить?

– Именно. И сам съезди. Ты почуешь, пожалуй.

А потом и Ведагора сводит, потому как где-то ж тьмы парни нахватались.

– Понял.

Офелия приняла предложенную руку и вздохнула.

– Вы бы знали, сколько забот, беспокойства! Ярмарка эта – как снег на голову. С другой стороны, еще папенька мой говорил, мол, что ни делается, все к лучшему. Начинаю верить...

– Как его здоровье?

– Плохо. – Офелия потупилась. – Очень плохо... Вы же понимаете, что то, чем он занимался, не может не сказаться на его... восприятии мира.

– И желании мир захватить?

– Чудесно встретить понимающего человека.

– А вы чего желаете?

– Чего может желать красивая молодая женщина? Жить. Просто жить. Мужа найти хорошего, – взгляд Офелии более чем выразителен, – чтобы берег, любил и заботился... Чтобы был мужчиной, а не ничтожеством. Я на развод подала.

– Сочувствую.

– Скорее уж порадуйтесь.

– Я рад, – искренне сказал Ведагор, правда, добавлять, что в нынешней ситуации скорее рад за супруга Офелии, не стал. Глядишь, и успокоится. В конце концов, алкоголизм, в отличие от неудачного брака, излечим.

Вокруг гостиницы тоже было шумно и суетно.

Стоянка наполнилась машинами. Сновали люди. Кто-то с кем-то препирался, кто-то пел вполголоса, а кто-то душевно и выразительно матерился, хотя и не понять, по какому поводу.

– Суета... – Офелия притворно вздохнула. – Возможно... если, конечно, вы не боитесь меня. Вы ведь не боитесь?

– Слегка опасаюсь.

– Это правильно, любой женщины стоит опасаться. Хотите посмотреть?

– На что?

– Все я вам показать не могу, но здесь недалеко у меня дом. Конечно, папин особняк – это родовой... был... Нехорошо разрушать чужие родовые особняки. – Офелия погрозила пальцем.

– Он сам рухнул. Нехорошо заигрывать с тьмой.

– Идемте. Здесь и правда недалеко. Когда-то мой дед изрядно вложился, облагораживая этот городишко. В столице у него не срослось. А может, он вовремя понял, что делать там нечего. Что сколько бы у него ни было денег, это лишь деньги. Там же важны связи, происхождение и все такое... Сила. А у нас никогда особой силы и не было. У деда еще что-то имелось... от прадеда. Тот воевал. С Наполеоном.

Она шла неспешно.

Улицы. Прямые и чистые. И стоит отойти от гостиницы – безлюдные. Фонари горят.

Окна домов светятся, и за некоторыми, если приглядеться, видны силуэты. Люди живут обыкновенной своей жизнью, и подглядывать за ними слегка неловко.

Но и на Офелию смотреть не хочется.

Она, пожалуй, красива. Очень даже красива. И костюм из темно-красного льна, кажущегося сейчас черным, ей к лицу. И это выражение то ли задумчивости, то ли мечтательности.

– Весьма отличился и был удостоен награды. Он и получил титул. Многие получили. А еще клочок земли. Здесь неподалеку. Ему казалось, что теперь-то он заживет – с титулом, наградой и пенсией, с землей родовою. Что он стал равным, а на деле...

– Общество не приняло?

– Ну отчего же. Приняли. Только... Это как невидимая черта, переступить которую тебе не позволят, что бы ты ни сделал. Ты тут. Они там. В одни дома дорога открыта, и там тебе даже рады, а в другие – нет. Он не растерялся, начал вести дела. Торговать. Еще один недостаток. Смешно, если подумать. Вы... точнее, старые рода вроде вашего, тоже всегда торговали. Силой своей. Знаниями. Землями. Почему продать землю – можно? Или вон сыры... Вельяминовы делали и продавали, а моего предка, когда он завел коровок и рискнул повторить, обозвали купцом. Мол, невместно.

– Вы за него обиделись?

– Нет. Они, те, кто над ним насмехался, те, кто решил, будто он недостоин более быть гостем в их домах, пожалели. Потом, когда он выкупал разоренные их беспечными детьми земли. Или когда дед, наплевав на все «невместно», строил свою маленькую империю. Когда ссужал на их высокие нужды наши низко заработанные деньги. И забирал уже больше, много больше. – Пятиэтажные дома остались позади, сменившись невысокими строениями. – Это исторический центр, – пояснила Офелия. – Дед не стал его трогать. Просто скупил дома.

– Все?

– Все. Не сразу, нет. Ему нравилось. Он как бы... отвечал за своего отца. Этот вот принадлежал Захарьиным. Поместные дворяне, вообразившие себя очень родовитыми. У них было семеро дочерей. И прадед посватался, решив, что сойдет девица и без приданого, лишь бы была происхождения достойного, чтоб детей уже точно приняли в общество...

– Отказали?

– А то... Девицы, мол, хороши и не для всяких там. Их в столицу повезут, где найдут жениха получше. Ага... Одна в ту же зиму от лихоманки отошла, еще одна разумом двинулась. И в столице, как оказалось, не больно-то нужны. Нет, двух замуж выдали, но не особо удачно. А прочие – кто в монашки, кто в приживалки. Небось жалели потом, что отказали. – Губы Офелии растянулись в недоброй улыбке. – А там вот такой, со статуями, видите? – Белесые скульптуры проглядывали во тьме. – В нем одна генеральская вдова жила. С сыном. Очень им гордилась. Мол, чиновник и карьеру в Петербурге делает. А сама она знатного очень рода, поэтому прадеда будто и не замечала. Сгинул ее сынок. На дуэли. Кто-то там то ли невесту, то ли жену опозорил, и все. Вдова же горя не вынесла и зачахла. Племянник ее троюродный дом и продал.

– Вы все так помните?

– У нас хорошая память.

– И что в этих домах сейчас?

– Прошу. – Офелия остановилась у ограды. – Прадед и дед просто покупали... они были довольно злопамятны.

– Они?

– Ладно... Можно подумать, это лишь наш недостаток. О мстительности Волотовых легенды ходят.

– Ее несколько преувеличивают. – Ведагор коснулся ограды и руку отдернул.

Тьма? Тут, прямо в центре городка?

– Тише, – Офелия провела пальчиками по его ладони, – она не любит незнакомцев. Она как раз очень пуглива... Знаете, оказывается, в старых домах столько всего хранится помимо альбомов и писем! Хотя и письма бывает интересно почитать.

Калитка открылась беззвучно.

Ведагор сделал шаг, и тьма внутри него пришла в движение. Она вдруг обрела силу, которую и обрушила, пытаясь смять возведенный барьер. И удар силен. Настолько, что дыхание прервалось, а во рту появился характерный привкус крови.

– Ну-ну, – ладошка Офелии легла на спину, – спокойно. Я сейчас... Тише, дорогая, этот человек нам пригодится. – Теперь лицо ее было не просто бело – мертвенно. И темные глаза казались двумя провалами, сквозь которые на Ведагора смотрело нечто. – Знаете, мой отец всегда хотел сына. – Ведагора подхватили под локоть и помогли разогнуться. – Я с детства только и слышала, что гожусь лишь на то, чтобы род продолжить...

– И вы обиделись? – голос звучал резко.

– Сначала. Нет, не подумайте. Папа меня любил. Очень. Он знал, что мне тяжело жить... там, дома. Одиноко, тоскливо. Вот и разрешил выбрать новый. Любой из этих. А попросила, и все бы отдал. Но зачем мне все? Мне этот понравился, самый красивый. Вообще отец хотел сделать музей. Или вот гостиницу. Или музей и гостиницу. У нас много домов. – И все-то они – одно целое. – Меня отправили сюда с няней и гувернанткой... очередной. Если бы вы знали, как тяжело найти хорошую гувернантку. Мои все больше думали о себе. Или о папеньке. Почти каждая мечтала его очаровать и выйти замуж. Чтоб как в той дурацкой книжке. Зачем пишут такие книжки, в которых ни слова правды, а одни лишь нелепые мечтания? Но ладно... Я бы, может, и приняла в ином случае. Если б они приняли меня. Но нет, я в их планах была лишней. Или инструментом. Даже не знаю, что хуже: когда тебя не замечают или когда начинают активно использовать, внушая, что папеньку надо пригласить, что... Врали, врали...

Дом приближался.

Он выглядел похожим на все провинциальные особняки позапрошлого столетия. Белизна стен. Колонны, низковатые и широковатые, лестница.

Статуи. Портик. И все-то какое-то простоватое, обыкновенное.

Если не считать тьмы, что свернулась там, под землей.

– Это очень раздражало...

– И вы начали их убивать?

А ведь тьма не сожрала этот дом. Скорее уж обжила, свила гнездо, пропитав собою камень и связав его, переродив в нечто странное, извращенное. Если камень свириденковской резиденции был мертв, то этот вернули из мертвых.

– Мне было тринадцать... или уже четырнадцать? Не помню. Я услышала, как Викуся, которую полагала подругой... У меня ведь не случалось подруг, и вдруг Викуся... Милая, светлая, такая любящая, чудесная, всегда готовая выслушать и помочь. И тут она болтает по телефону, рассказывает, что у нее с отцом роман. Конечно, она ведь была симпатичной, а он молод и холост, и в целом у него часто случались увлечения. Я понимаю. Не осуждаю. А она заявила, что забеременела. И что теперь он на ней женится. А меня отправят куда подальше, в закрытую школу. Зачем я, когда она родит мальчика?

– Обидно.

– Не представляете, насколько. И горько. Горько-горько. Я ведь любила ее. И отца. А тут такое. Я убежала. В дом. На чердак. Там я часто пряталась, проводила время... Там много странных старых вещей, и мне нравилось разбирать их. Листать альбомы, смотреть на лица давно умерших людей. Примерять их вещи. Представлять, как они жили раньше, до меня... Погодите. Она... не всегда готова принимать гостей.

Офелия сама коснулась двери и замерла.

А потом легонько толкнула ее.

– Там я и нашла... это. И письма. Много писем... Здесь когда-то жил Завьянцев. Обычный помещик, кстати, не из дурных. Хозяйственный, как я поняла. А еще очень увлеченный историей. – Вот... Кажется, Волотов точно знает: все беды – от чужих чердаков и историков-любителей. – Он раскопки проводил. Все мечтал откопать место древней битвы. И полагал, что здесь где-то скрыт курган, в котором погребли Святогора Волота... это ведь ваш предок, верно?

– Верно.

Тьма пронизывала дом.

Какая-то... каменная некромантия, что ли?

– Не волнуйтесь, она не тронет вас. Она даже может забрать ту часть, которую вы посадили на поводок. Мой отец довольно наивен – мужчинам часто не достает гибкости. Так вот, Завьянцев и раскопал то, что счел доказательством своей теории.

– Покажете?

– Конечно. А отцу не показала. Он меня очень огорчил тогда... и потом. Вот.

Гостиная.

И ощущение, что комната эта застыла во времени. Лет... пятьдесят? Шестьдесят? Все сто? Темное дерево и легчайшая вуаль пыли, стирающая острые грани. Сумрак в зеркалах. Тяжеловесная мебель по моде прошлого века, и тут же – шелковые ширмы в псевдояпонском стиле.

Впрочем, внимание Ведагора привлекли не они, но высокий столик. И предмет, на этом столике лежащий. Сперва он показался просто куском угля, кривоватым, чуть обломанным, и в разломе виднелась неровная сланцевая структура этого куска.

– Он думал, что это зуб дракона, представляете? – Офелия осторожно взяла осколок в руку. – Я читала дневники, письма. Он писал о находке и в Москву, и в Петербург. Всем знакомым и незнакомым, в академию наук... Никто не ответил. Наверное, его сочли провинциальным дурачком, увлеченным наукой, но ничего-то в ней не разумеющим.

Из обломка сочилась тьма.

Будто кровь, она падала на пол, чтобы впитаться в него и уже расползтись дальше.

– В столицах больше не верили в Черного хана. То есть верили, что такой был и земли разорял, все же множество свидетельств. Но это... обычно. Да? Нормально даже, если подумать, для того времени... – Сейчас, сбросив маску папиной доченьки, она, пожалуй, нравилась Ведагору куда больше. – Но магия, мистика и драконы... драконы в историческую канву точно не вписывались. Хочешь подержать?

– Нет. – Ведагор покачал головой. – Что это на самом деле?

– Сердце. Осколок сердца. Верите, что даже у тьмы есть сердце? И когда-то давно его разбили. Человек бы умер, а она жива, только сердце болит... Я нашла его на чердаке. Плакала, плакала... сильно плакала. И хотела, чтобы она умерла. А потом поняла, что могу это сделать. – И сделала. – Когда я взяла эту вещь в руки, многое стало иначе. – Офелия прижала обломок к щеке и зажмурилась. – И многое еще станет... А будет еще иначе, когда я получу вторую часть. Тогда сердце станет целым. И боль утихнет.

– А вы знаете, где эта часть?

– Конечно, – ответила Офелия. – И знаю, что ты поможешь ее получить. Если, конечно, не хочешь, чтобы все здесь умерли. Это будет немного неловко, но... – Глаза ее заволокла тьма. – Но у тебя еще есть время. У нас всех есть еще немного времени.

Глава 22

О том, что каждому покойнику свое время

Парень с трудом держался на ногах. И взгляд такой... расплывчатый.

И Глыба, положивший руку на плечо, ухмыляется превыразительно.

– Программиста вызывали? – поинтересовался он, парня подтолкнувши.

Да так, что тот за порог зацепился, и полетел бы мордою в пол, когда б не Леший.

Леший плечо подставил, а заодно физию сверил. Описанию и кривобокому снимку объекта физия соответствовала.

– Экий неуклюжий, – сказал он, подхватывая объект под руку, чтобы препоручить князю. – Точно программист?

– Ага... забухал. Но не беспокойтеся, шеф велел сказать, что все сделает в лучшем виде.

Но к тому, что Глыба следом двинется, Леший готов не был. Тот смерил Лешего придирчивым взглядом, под которым пришлось сгорбиться, чтоб не вызывать в дурной голове не менее дурного желания выяснить, кто тут главнее.

– А... ты чего?

– Велено проследить, – важно сказал Глыба и сделал козу Даньке, которая из-за спины Лешего высунулась и снова спряталась. – А то ж дело такое, еще опозорит хозяина.

Парень вздрогнул и сжался.

Где бы он ни был, там его явно не пряниками потчевали. Впрочем, это уже не Лешего заботы. А вот что с Глыбой делать... Тут валить? В лес выманить?

Следовало его еще в прошлый раз прикопать, а не разводить политесы...

– Это вы! – Выглянувшая Софья Никитична всплеснула руками. – Какая радость! А я пирожков напекла! Пирожки будете?

Пирожки и вправду имелись. Очумелый запах сдобы кружил голову, намекая на тихий семейный вечер, и в душе Лешего поднялось раздражение. Вечер был бы, если б не этот...

Хотя... Подвал в доме имелся. А труп и по кускам вынести можно, если так-то.

– Пирожки с малиновым вареньем! Вот я всегда варенье варю правильно, – Софья Никитична, чудом ввернувшись между Лешим и Глыбой, взяла последнего под локоток. – Вот вы как варенье варите?

– Я? – Глыба искренне удивился.

И растерялся.

Леший тоже растерялся бы, если б ему такой вопрос задали.

– Воду добавляете или нет? Понимаете, некоторые полагают, что воду в варенье надобно добавлять всенепременно, что без нее сахар толком не растворится и ягода не прокипит должным образом. Но это все заблуждение, в правильной варке варенья вода – совершенно лишний компонент. А чтобы варенье не плесневело, надобно в баночку, прямо на него, положить листок плотной бумаги, пропитанный ромом!

– Ромом! – Глыба уловил правильное слово и оживился. – А варенье тоже с ромом?

– Можно, но мне не нравится. А вот если хотите, я наливочку домашнюю делаю. Прелестнейшую... Пройдемте на кухню. Яшеньке не стоит мешать. Очень он не любит, когда кто-то под руку лезет. Прям весь переживательный становится.

Переживательный князь Чесменов меж тем утащил особо ценного свидетеля в комнату, где выдал ему ноутбук.

Вот знать бы наперед, не заорет ли парень? И поверит ли?

– Дядь Леша, – Данька подергала за рукав, – а тебе чаю сделать?

– Чаю... Ты, может, пока наверх пойди или на улицу. А то...

– Не, – Данька мотнула головой, – бабушка Соня сказала, чтоб ты тоже не лез и не мешался. Чтоб тут с дедом Яшей чаю попил. А ей поработать надо.

Леший покосился на кухню, откуда доносился радостный щебет Софьи Никитичны, и подумал, что если так-то, то можно и чаю.

Когда некромант решает поработать, оно и вправду лучше не мешаться.

– Так чаю принесть? Я на всех. И пирожков...

– А останутся? Этот вон жрет как не в себя...

– Не, бабушка Софья сказала, что ему человеческой еды уже не надо будет. Что он так обойдется. А пирожки вкусные! Я сама пекла!

– Тогда неси, – согласился Леший и бочком, бочком двинулся прочь от кухни.

Последнее, что он увидел, – как Софья Никитична подносит Глыбе рюмочку с настойкой нежно-розового оттенка.

– А, Лешенька. – Яков Павлович снял очки, – мы тут с молодым человеком беседовать пытаемся, а он сопротивляется.

– Пытать нельзя, – на всякий случай предупредил Леший. – Мне его целым доставить надобно.

Парень вздрогнул и поднял ноут, словно пытаясь им защититься.

– Я ничего не сказал!

– Умница какая! – восхитился князь Чесменов. – Кому?

– Т-тополеву... он... п-приказал вас пробить.

– И ты...

– Я знаю, кто вы, – парень вцепился в ноутбук побелевшими пальцами, – вы князь Чесменов...

– И как узнал?

– П-по снимкам... там вы иначе выглядите... немного. Но я п-программку написал одну для п-поиска... п-по лицам. П-по чертам. Она сличает точки разные... контрольные. Расстояния. От носа до верхней губы, от скул до границы глаза... Там двадцать точек. И сочетание уникально, – парень чуть успокоился и заговорил ровнее. – Даже пластику, если легкую сделали, берет. Точки-то не изменяются почти...

– Чудесно. – Чесменов поднялся. – Лешенька, помоги девочке.

Данька притащила поднос с чайником и троицей стаканов в нарядных серебряных подстаканниках.

– Спасибо, золотце. – Князь погладил девочку по голове.

– Бабушка София говорит, что ужин будет позже. Она пока занята.

– Ничего страшного. Мы и пирожками обойдемся. Итак, Тополеву о своем открытии вы не сообщили. Чай будете? Будете, конечно, куда вы денетесь от чая и пирожка.

– Ноутбук, как понимаю, работает?

– Работает, – согласился князь Чесменов. – И не только ноутбук. Ваши родные в полном порядке. Более того, ваша сестра... скажем так, пребывает под защитой рода Сумароковых.

– Тех...

– Тех, тех. – Леший забрал у Даньки поднос с пирожками и тихо спросил: – Мама поздно?

– Ага.

– Тут ночуй. И маму здесь положим.

Домик, конечно, не такой и большой, но на пару ночей потеснятся. Лешему совсем не нравилась та женщина, которая только и могла, что материться из-за закрытой двери.

И в целом не нравилось. Все.

– И теперь вот этот молодой человек, – Чесменов указал на Лешего, – прибыл, чтобы вывести вас...

– Нет, – парень, отставив ноут, взял пирожок, – не получится...

– Дань, – Леший наклонился к ней, – иди-ка наверху все-таки посиди. Мы тут... говорить будем.

– Взрослые дела? – Данька глянула превнимательно.

– Именно.

– Тогда я лучше во двор.

– Только от порога не уходи.

Леший сперва выглянул, убеждаясь, что во дворе пусто.

Забор на месте. Калитку он запер. И слово сверху кинул, и маячок поставил, но все равно было неспокойно. Не внушали доверия ни калитка, ни забор, ни тетка, что снова нос высунула. Да только, заметив интерес к себе, спряталась.

– Не волнуйся, дядя Леша, – Данька погладила его по руке, – все будет хорошо. И ты нас спасешь.

– От чего?

Она только отмахнулась и убежала.

Вот и думай, то ли это игра ее очередная и шутка, то ли и вправду она видит и знает что-то, что и Лешему знать не помешало бы.

– Меня никто не выпустит. – Парень жевал пирожок и чаек прихлебывал.

Свой Леший понюхал. Так, на всякий случай. Чай пах чаем и травами. А какими?

Нервы лечить надо. Определенно.

– Положим, отпрашиваться мы не станем.

– Глыба...

– Ах, оставьте. Раз уж Софьюшка за него взялась, Глыба не помешает.

– Она его усыпит? А потом, когда проснется... Он ведь не посмотрит ни на возраст, ни на то, что женщина. Он никого не щадит, – парня передернуло, – та еще тварь. Да и не в нем дело... Я не уверен, но, если сбегу... если Тополев заподозрит, что я сбежал, он вас попытается зачистить.

– Попытается. – Князь держал подстаканник аккуратненько. – Именно что попытается...

– У него есть специалисты... разные. И наемники. На него работают с полдюжины местных организаций и еще те, что из-за границы. И такие, как Глыба.

Кажется, в глазах парня Глыба являлся этакою глобально непреодолимой проблемой.

Нет, здоровый, конечно, но тупой. И завалить его несложно. Но труп... Да, труп вышел бы громоздким. Такого только по частям.

Долго. Муторно.

– Но даже не тут... не в этом дело, – речь парня все еще была сбивчивой, – просто... там люди.

– Где?

– Тут. И есть то, что по данным проходит как ангар номер пять. Я не знаю, где это, но на него приходят заказы. На воду. На пайки. Думаю, что там держат людей. Если он решит, что я сбежал, попытается их зачистить... всех.

– А если останешься, то тебя прибьют, – подал голос Леший, опускаясь в кресло.

– Понимаю. Но я и без того... обречен. Понимаете, я многое для них делал. Деньги помогал выводить и отмывать. Документы подделывать, в основном цифровые. Взломы. Подписи. Подмена данных.

– Это хорошо, когда клиент осознает глубину своей вины, – князь Чесменов чай пригубил и пирожочек взял, – но еще лучше, когда не просто раскаивается, а деятельно, активно.

– Данные я передал.

– И это отлично, просто чудесно! Знал бы ты, сколько людей пришлось вызывать, чтоб эту кучу хоть как-то разгрести. Но ладно, работа мастера боится, а мастеров мы найдем. Да вы кушайте, кушайте. И не надо так дрожать. Не такой уж я и страшный.

Тут Леший мог бы поспорить, но не стал. И тоже взял пирожок.

И Иннокентий потянулся.

– Я думал поискать по косвенным данным... знаете, доставка той же воды, но ее доставляют на городские склады. Плюс очистные фильтры, потому что люди не только пьют...

– Но и гадят, – хмыкнул Чесменов.

– Именно. И в последние несколько месяцев количество фильтров увеличилось раза в три, потом еще, и это говорит...

– Что людей стало больше?

– Да. Я так думаю. Но где они? Я надеялся по машинам... Тополев маниакально боится, что его обманут, поэтому на всех стоят навигаторы. А данные сливаются на серверы, которые я обслуживаю. – Парень начал раскачиваться взад-вперед, время от времени замирая. – Я думал, по маршрутам отслежу. Но дело в том, что все возилось на ферму... на фермы молочные... выгружалось там. А дальше не знаю! Если и доставлялось, то другим транспортом. Наверное, перегружали или...

– Или этот ангар на ферме и находится. – Леший отметил, что пирожок был великолепным. – Многое объясняет. Я еще удивлялся, зачем там забор, вышки и охрана такая. Правда, там действительно только коровы... из того, что я видел.

Он задумался, вызывая в памяти картинки.

Забор. Пропускной пункт. Длинные строения. Коровы... Коровы тоже гадят, да побольше людей, стало быть, в дополнительных фильтрах нужды нет. Или есть? Если эти люди скрываются не в самих коровниках.

– Под землей, – озвучил догадку Чесменов. – Скорее всего там же, но под землей. Бункер или бункеры, возможно, система. Возведение молочного комплекса само по себе масштабно, так что при умении можно с легкостью построить что-то, выходящее за рамки исходного проекта. Да и использовать. Хотя воду все одно не объясняет... Можно было бы врезать дополнительную канализацию. Или... нагрузка возросла? Давление было недостаточным? Насосы не справлялись? Ладно, потом разберемся. Вероятно, какие-то сугубо технические сложности.

Чесменов задумался, откинувшись в кресле, и ногу на ногу забросил.

– Можно послать кого, чтобы разведку провели. – Леший и сам старательно перебирал варианты.

Парня вытащить он вытащит, и Чесменов с Софьей Никитичной легко уйдут, вряд ли среди местных найдется хоть кто-то, по силе им равный, но... Если там, в этом гребаном пятом ангаре, и правда люди?

И Весняна... Не в ангаре, но рядом.

Забор, ворота. Ворота в любой момент можно запереть.

– Спокойно, – прервал мысли голос Чесменова, – разберемся. Попасть туда надо... И мальчика вывезти. Умный мальчик. В плохую компанию, конечно, попал, но это случается...

Умный мальчик вздрогнул и съежился. И взгляд у него загнанный, обреченный, как у человека, который знает наперед, что будущего у него нет и не будет. Более того, он почти смирился с этим и теперь лишь гадал, как именно умрет.

Бестолочь.

– Мне кажется, – в комнату вошла Софья Никитична, – все довольно просто... Кешеньку... вы ведь не против, что я вас так называю? – Иннокентий мотнул головой. – Так вот, Кешеньку надо убить. – И подавился. – Сколь я поняла, с Максимушкой у вас отношения не сложились. – Софья Никитична поставила на стол блюдо с блинами.

– С кем?..

– Тот молодой человек – Глыба, кажется? – его Максимом нарекли. Хорошее имя... Максик, иди сюда.

На голос Софьи Никитичны выглянул Глыба.

Ну... Леший, конечно, знал, что некроманты – люди опасные, но как-то абстрактно, что ли. Однако вид Глыбы в сиреневом с рюшами фартучке, со сковородкой в одной руке и лопаточкой в другой, сделал это знание вполне конкретным.

– Софьюшка? Я всегда знал, что ты талантлива... – пробормотал князь, глядя, как ловко Глыба переворачивает блинчик.

– Ах, пустяки... Он и без того почти мертв был. Я просто слегка изменила процесс.

– Она... – Иннокентий осмелился дернуть Лешего за рукав, – его загипнотизировала?

– Ну что вы, молодой человек... Иди, Максимушка, там еще тесто осталось. Я просто сделала из него умертвие. Признаюсь, давно уже подумывала. Дома так много работы, а Прохор уже старый, не справляется.

– Н-некромант? – Иннокентий подавился, и Леший ласково похлопал его по спине. – Она н-некромант? Она же... в розовом!

– Никогда не понимала этих стереотипов. – Софья Никитична подала мальчишке тарелку, которую тот не осмелился не взять. – Почему, если ты некромант, то обязательно в черном? И это не розовый, а бледная маджента... – Все тотчас согласились, что она и есть. Именно маджента. Иначе и быть не может. – Так вот, возвращаясь к теме. Максимушка теперь не совсем живой...

Взгляд Иннокентия был устремлен на кухню.

И читалось в глазах что-то этакое... престранное – и страх, и восторг, и многие иные чувства, вполне Лешему понятные. Он и сам испытывал схожие.

– Однако с ходу, думаю, понять это будет сложно. Энергии в нем хватит, чтобы не начались процессы разложения. Я даже заставила сердце биться. Не то чтобы это было нужно, но вдруг кто захочет пульс послушать?

– У Глыбы? К нему стараются не подходить, – выдохнул Иннокентий. – Все знают, он в последнее время вообще дурным сделался.

– Это тьма. Тьма, накапливаясь в теле, действует на него разрушающе, если, конечно, ты не некромант. И в первую очередь страдает мозг. Человек начинает испытывать приступы, скажем, иррационального страха. Или ярости. Порой возникают странные идеи, как правило маниакального толку. А его ко всему пытались преобразовать направленно...

– Хозяин хотел вывести особых бойцов, – Иннокентий, стараясь не смотреть на Софью Никитичну, потянулся за блином, – чтоб были сильные и неуязвимые. Давал им что-то... Он даже с тем, с главным, поругался. Про того я знаю мало. Тот хозяина держал, но как бы не до конца ему верил. Я так думаю.

– Правильно думаешь, – похвалил Чесменов. – Так что ты предлагаешь, Софьюшка?

– Предлагаю сделать так, что Максимушка убьет мальчика. Не по-настоящему, само собой, – поспешила заверить парня Софья Никитична.

– Проверить захотят. Тело...

– Тело можно и предъявить.

– А если вскрытия потребуют?

– Не рискнут вскрывать. Я наброшу легкий покров тьмы. Он дает своеобразный эффект, внешне неприятный. Язвы, синюшность, отеки... У меня, пока не научилась контролировать силу, такие отеки порой случались, просто ужас!

Иннокентий вцепился в блин.

И ужас был в его глазах.

– Можно сказать, что ты упал и шею свернул, – предложила Софья Никитична. – И лучше бы тут... С речью пока еще наладится, он будет довольно односложен. Умертвия в первое время бестолковы, но если я рядом, помогу...

Получасом позже Леший не без удовольствия наблюдал, как раздраженный Тополев обходит кругом распростертое во дворе тело.

– Ты... ты... – Он тыкал пальцем в грудь Глыбы и даже пытался заглянуть ему в глаза, но те были стеклянными и пустыми, и Тополев оставил бесплодные попытки достучаться до разума. – Что ты натворил?! Что ты...

– Ах, бросьте! – Князь Чесменов стоял на крылечке. – Молодой человек не виноват. Признаюсь, я сам не понял, что произошло. Они пришли с этим юношей...

Юноше Софья Никитична что-то поднесла, и тот, закрыв глаза, выпил, верно, решивши, что, если помрет, так тому и быть.

Помер он вполне натурально и на глазах соседки.

– Юноша был бледен и показался мне больным. Он что-то пытался сделать, конечно, но, – князь рученькой взмахнул, – не ладилось. Он сказал, что ему душно...

Из-за приоткрытой двери выглянула соседка.

– Шею свернул! – крикнула она. – Это все этот! Здоровый! Я видела! Видела...

– Мальчик попросился выйти подышать. И ваш человек его сопровождал.

– Ага, – слегка покачиваясь, пробасил Глыба, – это. Того. Бах...

– Именно. Упал со ступенек и уже не поднялся...

– Мертв, – сказала девица в белом халате, наброшенном поверх сарафана.

Трогать лежащего Иннокентия она не решилась. Выглядел он и вправду не слишком хорошо.

Отеки? Лицо, шея и руки его раздулись, кожа пошла пятнами какого-то на редкость отвратительного синевато-лилового цвета. Местами лопнула, и Леший парню даже посочувствовал. Сейчас тот в отключке...

Хотя ладно, потом его накачают. Обезболивающее в аптечке найдется.

Зато живой.

– Мне кажется, это какая-то зараза, – с легким оттенком брезгливости произнес князь и платочек к лицу прижал. – Надеюсь, не опасная. Знаете, у меня знакомый один на Бали летал, потом слег. Болел, болел... едва не помер! А все почему? Потому что заразу подцепил местечковую, с которой наши врачи незнакомы. И пока диагноз, пока то да се... Может, и он где-то чего-то?

– Как знать, – Тополев на всякий случай от тела отступил, – как знать... Ты, – палец его ткнул в Глыбу, – иди его...

– Надо бы тело в исследовательский центр отправить, – подсказал князь. – А лучше вызвать сюда эпидемиологов! А то вдруг заразно? И действительно эпидемия случится?

– Вызовем, – встрепенулся Тополев, кажется, осознав, чем приезд может грозить. – Всенепременно вызовем... А пока вас попросим побыть в изоляции.

– Софьюшка очень испугалась.

– Приношу свои извинения, но сами понимаете... ситуация неоднозначная. Вы пока... Вот! Глыба вернется. И побудет. С вами. На изоляции. Только тело отнесет... Что стоишь? Поднимай и неси.

Глыба молча подчинился. Двигался он тягуче и словно бы во сне, но тело подхватил, закинул на плечо.

– Как там тебя... – Тополев поглядел на Лешего.

– Леха.

– Леха... Подойди. Сходи ты с ним. Какой-то он тормознутый совсем. Опять нажрался, скотина. В общем, иди...

– Куда?

– К лесочку. Тут лесочек неподалеку. Прикопайте там. Нам эти... ученые ни к чему. Понаедут, панику подымут. Старикам...

– Скажу, что в морг убрали. До приезда экспертов.

– Вот и умница.

– Только это... – Леший сделал вид, что мнется, – лучше б на болото. В лесу еще раскопает зверье какое... А в болото если притопить, и через тысячу лет не всплывет.

– Точно! – обрадовался Тополев и поглядел прямо с нежностью. – А ты толковый парень, Леха. Вот иди и проследи за этим придурком. Последние мозги пропил.

Зря.

Софья Никитична сказала, что со временем, когда потоки силы стабилизируются, умертвия становятся не то чтобы умны, но всяко сообразительны.

– Потом возвращайтесь. И пригляди, мало ли. Вдруг да приболеют старички. – Тополев взял Леху за пуговицу и заставил сделать шаг к себе. – Завтра с утра автобусы прибудут. Проследи, чтоб твои старички сели.

– А куда...

– В одно интересное место. И девочку не забудь. Да, всем надо там побывать... всем... – Что-то подсказывало, что пятый ангар искать не придется. – Так что твое дело – помочь с загрузкой, разгрузкой... Проследить за порядком. – Тополев пуговицу выпустил и смахнул с плеча мусоринку. – Тут-то проблем не будет, тут у нас народ понимающий, а вот на месте может всякое произойти. Но я в тебя, Леха, верю... Не подведи.

– Не подведу! – заверил Леший.

И кулак поскреб.

Очень хотелось не подвести прямо здесь, но... князь Чесменов глядел строго.

Глава 23,

где речь идет о великой силе искусства

Таська прижалась ухом к двери, из-за которой доносился унылый, тоскливый даже вой. Проходя сквозь дерево, звук заставлял его вибрировать, и Таська подумала, что не удивится, если то возьмет и рассыплется.

Не от силы, а от душевной муки, которую Таська определенно испытывала.

А значит, испытывало и дерево.

– Это невыносимо! – Маруся стояла рядом, заткнув уши.

Таська тоже пробовала, но помогало слабо. Звук проникал прямо под череп.

Затихал ненадолго, а потом снова возникал, вызывая острые вспышки головной боли и почти непреодолимое желание бежать прочь. Главное, что и по дереву поползли едва заметные трещины.

– Надо... – Таська готова была дверь открыть, но Маруся не позволила, привалившись к створке спиной. – Наверное, так надо. А тебе не кажется, что в этом звуке что-то есть...

– Погибель наша! – Таська тоже прислонилась, сунув руки под мышки. – Кажется, древнее зло проснулось в нашем подвале!

Маруся посмотрела с укоризной.

Не верит? А зря.

Хотя... Звук чуть стих, пусть и ненадолго, громкость его убавилась, и в завываниях появилось нечто и вправду донельзя знакомое. Такое тоскливо-мелодичное...

– Погоди, это же... – Таська поглядела на Марусю, готовая рот открыть, чтобы озвучить внезапную свою догадку, но тут раздалось:

– Хватит! Это невыносимо!

– Мама? – охнула Маруся и спешно отлипла от двери.

И Таська отлипла.

И, дверь открыв, увидела эльфийского посла, физия которого сохраняла прежнее до крайности невозмутимое выражение, и маму Любу на его руках.

Причем почему-то мамины руки нежно придерживали посла за горло.

– Э-э... – только и смогла сказать Таська.

– Мама... – охнула Маруся и сделала шаг, а потом остановилась, растерявшись вдруг.

Бывает, когда ждешь чего-то долго-долго, а потом оно берет и случается. И оказывается, что ты, конечно, ждал и даже представлял себе, как оно будет, но на поверку оказалось, что и представлял не так, и фиг его знает, как оно дальше.

В общем, Таська понимала – сама чувствовала то же самое.

– Маруся? – робко поинтересовалась мама Люба. – Маруся, это ты... Тасенька...

Таська ощутила вдруг смущение. И неловкость. И счастье, конечно.

– Ваша радость будет более полной, – просипел посол, не пытаясь, впрочем, высвободиться, – если вы отпустите мое горло...

– Ой! – Маме явно стало неловко. – А вы больше петь не станете?

Все-таки это было пение.

– Если только вы не попытаетесь уйти. – Посол очень вежливо поклонился. – Я вас отнесу. Тело пока еще слабо, но я думаю, с этим мы справимся.

– Мама...

– Маруся, сколько, – мама Любая закрыла глаза, – сколько я была... там?

– Долго, – ответила Таська, беря сестру за руку. – Очень долго. И мы скучали.

Ужин и правда принесли.

Подумалось, что водянички испытывают какое-то нездоровое пристрастие к блинам. Потом подумалось, что не в Таськином положении капризничать, радоваться надо, что еда есть. Водяничка же, заглянув на кухню и увидев маму Любу, радостно пискнула и тотчас умчалась, явно желая поделиться новостью с прочими. Таська была совсем не против.

Наоборот даже.

Посол вынес маму и усадил на кресло. Потом завернул в какое-то зеленое полотно, которое вытащил из своей грязноватой сумки. И полотно это обняло, укутало.

И вдруг все поняли, что там, внизу, мама была голой. И смутились.

Причем и она, и Таська, и Маруся, и даже посол. Эльфы смешно краснеют, не в красный, а в фуксию.

– Я заварю вам восстанавливающие зелья. – С цветом лица, как и со смущением, посол весьма быстро справился и отвернулся. – К счастью, процесс похож на глубокий стазис, поэтому серьезной мышечной дистрофии удалось избежать, – голос его казался спокойным, равнодушным даже, но Таська голосу не верила.

Послу вот верила, а голосу – нет.

Он поставил чайник. Вытащил какие-то мешочки, содержимое которых принялся перебирать, будто впервые эти мешочки видел и понятия не имел, что там внутри.

– Кроме того, энергетические потоки подпитывали вас, так что можно сказать, что время просто застыло. Слабость пройдет. Да и в целом...

Мама Люба выпутала руку из покрывала, чтобы коснуться Маруси, потом Таськи. Она чуть хмурилась и тут же кривилась, точно того и гляди расплачется.

– Как... как я все... пропустила.

– Ты ничего не помнишь?

– Помню, мне было тяжело и плохо. А там – легче. Там... никаких проблем, никаких забот. Наоборот...

– В этом и опасность, – согласился посол, насыпая травы в стеклянный графин, который по-хозяйски снял с полочки. – Создатель купели не хотел, чтобы человек, в ней лежащий, испытывал неудобства. Поэтому купель и погружает того, кто в нее ложится, в сон. Глубокий. Мне он кажется неким подобием целительского, в Предвечном лесу такой используют для особо тяжелых пациентов. Разум успокаивается и не тянет из тела силы на боль, страх или сомнения. Полагаю, изначально задумка была именно такова, ибо проходящая сквозь купель сила должна была причинять неудобства.

– Это... не больно.

Посол залил травы кипятком и накрыл графин белой тарелочкою с синей каймой.

– Мы с Васькой сервиз покупали, – произнесла мама Люба, зацепившись за тарелку взглядом. – Когда... казалось, что все налаживается. Дома посуда старая, и решили, что почему бы и не шикануть, не обновить. Потом я его разбила. Думала, весь. А она уцелела. Боже... Вася...

– Она в лес пошла. С Аленкой. Аленку помнишь?

– Помню... забавная такая девчушка... – Мама осеклась и спросила: – Тоже выросла, да?

Таська кивнула.

И Маруся кивнула.

– О нет... Что я наделала!

– В том, что случилось, нет вашей вины, – произнес посол.

А Таська подумала, что это настоящий талант – стоять и с невозмутимою рожей блинчики по тарелкам раскладывать. Причем он брал их с блюда, как-то хитро сворачивал, украшал ягодами, которые вытряхнул из очередной банки. И сметану укладывал горочкой.

Получалось как в ресторане, даже круче.

– Есть. – Мама мотнула головой, но тарелку взяла. – Я... голодная? Да, наверное...

– Связь с телом установится не сразу. О некоторых вещах вам придется пока помнить. О том, что надо питаться. И пить воду, отвар... Я прослежу.

– Я сама. Вполне. Могу.

Мама Люба понюхала блин.

– А если ты опять... ее туда потянет?

– Вполне возможно. Но тогда я снова ей спою.

Мама вздрогнула и едва не выронила тарелку, благо Таська успела подхватить с одной стороны, а Маруся – с другой. Она и уточнила:

– Так это было пение?

Посол величественно кивнул и протянул блины Марусе.

– Вам тоже надлежит следить за питанием. Здоровое питание – залог долгой и счастливой жизни.

– Ага, – хмыкнула Таська, – конечно. Дело именно в питании, а не в том, что у нас врагов не счесть. И древнее зло.

– Враги были и будут. Но это не повод нарушать режим, – наставительно произнес посол. – В конечном итоге, врагов вы похороните, а язва останется навсегда.

Прозвучало как-то... слишком уж.

Но Таська, получив свою тарелку, возражать не посмела. Да и есть хотелось. Остатки батона – это не еда.

– Так это, – Маруся решила сменить тему беседы, – вы пели, да?

Мама Люба вздрогнула, а посол слегка запунцовел. Зафуксивел? Как правильно-то.

– Просто предыдущие меры воздействия оказались не столь эффективны, как я надеялся.

– А как вы воздействовали? – Таське было слегка неловко трогать блин, который скорее на произведение искусства походил, чем на ужин. – Если это не секрет, конечно...

– Он рассказывал какую-то на диво занудную историю про платок, который кто-то купил, потом постирал, и краски вроде бы... стерлись?

– Размылись.

– И там разбирались, размылись ли потому, что краски были плохие, или же потому, что ткань дурная, или потому что стирали не по правилам...

Таська посмотрела на посла.

И Маруся тоже.

– Хотя... если так, то нужно было назначить экспертизу. – Мама взяла блин и макнула его в сметану. – Причем в случае, когда имеем дело с организованным производством, то производитель отвечает за качество как ткани, так и красок. И я не слишком понимаю, как челобитная от батюшки с характеристикой девицы, как особы... – она слегка задумалась, – «дюже старательной и рухавой», может считаться экспертизой. Мне кажется, ответчику стоило привлечь производителя мыла...^[3]

– К сожалению, до этого места я дойти не успел. Мыло, вернее щелок, производилось теткой истицы из печной сажи, которая в силу того, что оная тетка была в тягости и топила печь не дровами, а сушняком, сильно изменила свойства... Так, во всяком случае, утверждал ответчик. – Маруся подавилась. – Они привлекли в свидетели старосту, жена которого одолжалась щелоком, чтобы отбелить лен, и осталась недовольна.

– Очень интересно, – сказала мама Люба, доедая блин. – Это старое дело? Судя по всему, даже очень старое, но тем не менее... Я как-то не думала, что они могут быть настолько увлекательны.

– Я могу вам дать почитать, если будет желание.

– Всенепременно.

Таська поглядела на Марусю, делавшую вид, что ничего такого не происходит.

Нет, может, и не происходит, но...

– Я не то что специалист, наоборот, и образования толком никакого не получила. Домашнее только. Но после всего, что случилось... после исчезновения мужа многое пришлось... разгребать. И я не понимала, о чем мне говорят юристы. Это как другой язык. Очень полезный, как показывает жизнь, язык. И увлеклась немного...

– Поэтому и отклик был слабый. Скажите, во сне вы ведь выучились?

– Да... во сне я поступила. И получила этот треклятый диплом. И стала известным юристом. Специализировалась по бракоразводным процессам. Сумела рассчитаться с долгами и перестроила дом. Сделала таким, как на картинке: белым, большим и чистым... и качели во дворе поставила. Для детей.

– Тогда ясно. Мое чтение вместо диссонанса, на который я рассчитывал, лишь подпитало фантазию. – Посол кивнул и сложил очередную конструкцию на сей раз из нескольких блинов. А Таську учили, что еду надо есть, а не играть с нею. – И мне, к великому сожалению, пришлось задействовать... иное средство, – признание далось послу нелегко.

Стало тихо. И несколько неловко.

– А мне казалось, что эльфы поют красиво, – брякнула Таська, преодолев смущение.

– Стереотип. – Калегорм протянул тарелку маме Любе. – Ешьте. И запивайте. Это поможет. На самом деле мои соотечественники и вправду весьма одарены. У моей матушки удивительной красоты голос. А мой брат чудесно играет на лютне. И сочиняет... Некоторые его композиции вы, пожалуй, знаете, он давно сотрудничает с известными киностудиями.

Не, ну после всего, что вокруг творится, сей факт Таську удивлять не должен. А он все равно удивляет. Эльф пишет музыку для киностудий...

Хотя почему бы и нет?

– Существует даже старинный обычай: юноша, в сердце которого зарождается чувство, выражает его в песне.

– И если у избранницы хватает сил дослушать до конца, – мрачно произнесла Маруся, – то это точно любовь.

– Ты не переживай, – Таська похлопала сестру по плечу, – если что, я тебя подержу. А Ванька знает, что ему петь надо?

– Будем считать, что он выразил свою любовь иным образом. – Калегорм позволил себе улыбку. – Вот что значит дипломат, к тому же необидчивый. – На самом деле, повторюсь, я скорее исключение. В свое время, встретив деву, чья красота заставила мое сердце биться быстрее, я, зная за собой недостаток, обратился к наставнику с нижайшей просьбой помочь мне...

– Похоже, не получилось.

Таське сразу стало совестно за свой чересчур длинный язык, но посол лишь снова печально улыбнулся.

– Наставник работал со мной три года. Потом сказал, что у меня, несомненно, имеется яркий талант... в какой-то иной области, ибо в противном случае моя абсолютная бездарность нарушает закон всемирного равновесия.

– Сочувствую, – искренне произнесла мама Люба.

– А дева? – поинтересовалась Маруся и поморщилась, когда мама Люба толкнула ее в бок. – Что? Интересно же...

– Увы, моя дева меня не дождалась. Нашелся тот, кто сумел исполнить заветную песнь. – Калегорм замолчал.

– Получается, кто раньше спел, того и дева? – уточнила Маруся. – Нет, я на будущее. И вообще... сама дура.

– Это не слишком корректно, – заметил посол.

– Зато правда.

– К тому же мой брат получил шанс обрести счастье.

– Потому что поет лучше? – Маруся всегда отличалась въедливостью, которая обычно касалась вещей, ей интересных.

Похоже, вопросы эльфийского брака были ей весьма любопытны.

– Потому что свадебный наряд остался лишь один.

Посол наполнил из графина чашку и подал маме Любе. Презадумчиво посмотрел на Марусю, на Таську, словно примеряясь, не выйдет ли и из нее эльфийской принцессы. И на маму Любу тоже, но уже не задумчиво, скорее уж непонятно.

Хотя... понять выражение лица эльфийского дипломата – само по себе непросто.

– И об этом я тоже хотел с вами побеседовать.

Глава 24,

в которой снова идет речь об искусстве, а еще о стоматологах и умении носить портфели

– Чего? – Афанасий Кнопочкин, более известный в кругах широких как рэпер Шайба, даже проснулся и переспросил: – Чего-чего?

– Того, Фанька, – сказала его сестрица, она же менеджер. – На вот, выпей. – И минералочки подала. – И собирайся. Заказ есть. Крупный, – выглядела она донельзя довольною, что внушало определенные подозрения, – и срочный.

– Опять корпоратив?

– Не угадал.

Минералка была холодной, вкусной. Нет, он ведь не собирался вчера пить. Работать планировал, потому как права Глашка, на старых хитах далеко не уедешь. Надо новое выдавать. Актуальное.

Рвущее душу и, что важнее, чарты. Или хотя бы сеть, потому как последний ролик не набрал даже сотни тысяч просмотров. И это означало одно, в чем признаваться себе не хотелось, но надо было: его карьера подходила к логичному завершению.

Вообще странно, что он столько протянул.

– Вставай, вставай, – Глашка кинула мятую футболку, – рожу мой. Ты не представляешь, как повезло! Намекнули, что там такие люди будут...

– Днюха?

На дни рождения его звали, но то были обычно подростковые или молодежные, ибо люди по-настоящему солидные с Шайбой дел не имели, предпочитая кого-то из первой когорты избранных.

– Лучше! Ярмарка.

– Чего? – Афанасий поморщился.

Вот точно пить не хотел! Сел сочинять новый хит, а он не лез ни в какую. Все какая-то хрень романтичная... А какая романтика, когда у тебя рука сухая, рожа шрамами исполосована и зуб золотой? По Глашкиной же задумке золотой, сам бы он нормальный поставил.

В общем, не творилось. И в целом настрой был поганейшим. Ну и решил Афанасий накатить для вдохновения. И чтоб тоску душевную заглушить. А оно, как обычно, все пошло-полетело.

– Ярмарка. В Конюхах. «Ай-люли-люли» или как-то похоже. В общем, надо выступить...

– В Конюхах я еще не выступал.

– Вот и начнешь.

Спорить с сестрицей было себе дороже.

– А что за ярмарка?..

Он сунул голову под струю холодной воды, ее же хватая губами. Круче минералки. И боль отступает. А что по спине катится и на пол льется, так это мелочи. Издержки бытия.

– Без понятия. Но заказ срочный. Оплата сразу прилетела. Вертолет ждет через два часа. Кстати, Эльку тоже наняли...

Вот только бывшей не хватало!

Хотя расстались они нормально. По мнению Афанасия, могли б вообще не расставаться. Не изменял он ей. И клялся же, силой своей куцей клялся. А она уперлась, мол, у тебя поклонницы, рано или поздно... Статус обозначить не хочешь, значит, или примеряешься, или не видишь себя с нею.

Да какие там поклонницы! Малолетки тупые. И ничего-то в искусстве не смыслят. В жизни, впрочем, тоже.

– Погоди. – Холодная вода заставила похмелье отступить, и в голове наступила какая-никакая ясность. – Вертолет? На ярмарку? В Конюхи? А где это?

– Да какая разница?! – отмахнулась Глашка, бросив в него полотенцем. – Главное, что деньги перевели, да и морду свою засветишь. Там, глядишь...

А все она. Мол, нельзя жениться. Женитьба в образ не вписывается, и вообще серьезные люди не женятся. А карьера идет. Потом как-нибудь.

Хрена. Элька ждать не стала. Так и сказала:

– Придурок ты, Фанька, бесхребетный. – Собрала вещички и ушла.

Он тогда еще верил, что передумает, вернется. А ни фигища...

– Глаш... – Он вытер лицо. – Я, пожалуй, все. В смысле, завязывать пора.

– С чем?

– Со всем. – В зеркале отразилась мятая, шрамами исполосованная рожа, в которой не было ничего таинственного и загадочного, одно лишь жизненное неустройство. – С карьерой. На хрен. Устал я.

– Я тоже устала. – Сестрица плюхнулась на кровать, скинув на пол мятое одеяло. – С тобой нянчиться. Доказывать, убеждать, уговаривать. От тебя только и надо было, что мордой торговать. Даже вон песни новые и то купила.

– Херня, а не...

– Можно подумать, ты что-то более глубокое выдавал.

– Рэп этот херня...

– А романсы твои – не херня? Или на театр все еще надеешься? – Она смотрела прямо и с вызовом. – Фань, я понимаю, что надоело, но... смотри сам. С кредитами на лечение мы рассчитались, так? – Пришлось кивнуть. – Квартиру купили тебе. И мне тоже. Денег заработали... Да, из топов выпали, но страна большая, почитателей хватит не на один год. Сейчас прокатишься в эти Конюхи, подышишь свежим воздухом. А вернешься, запишем песню-другую. Я рекламку закажу, проплачу, чтоб в какой концерт поприличней взяли. Пару раз морду засветишь, можно будет и на периферию скататься. Надо зарабатывать, пока выходит. А театр твой...

Да какой театр с такою рожей. Нет, есть и грим, и личины даже, но... это несерьезно. Не по-настоящему.

Рука опять же. Руку гримом не исправить.

– Собирайся давай. – В спину прилетела очередная мятая майка с образом Шайбы.

И стоило признать, что эта личина как раз села хорошо. Прям как родная. И не только на майку.

Правда, майки продавались хреновато, что сестрицу, вложившуюся в мерчи, бесило до неимоверности.

– В общем... – Глашка не переставала говорить, хотя большая часть сказанного оставалась где-то вовне. Хотелось выпить. А лучше, как обычно, напиться, чтоб прямо до потери пульса, чтобы забыть и про нынешнюю жизнь свою, и про несбывшиеся мечты. – Там сперва пойдут всякого рода коллективы... звонари-народники.

– Чего?

За руль Глашка села сама.

– Звонари. Колокольщики...

– В каком смысле?

– Да в прямом! Я откуда знаю?! Сначала они. Потом хор семинаристов...

Сознание само собой прояснилось, а машина тронулась раньше, чем Фанька успел испугаться.

– А они мой репертуар слышали? А то ведь неудобно получится, там местами нецензурно.

– Какая разница?

– Как какая? Там же звонари, семинаристы. Может, это какая-то религиозная ярмарка... А у меня рэп.

– Слушай, Фаня, не канифоль мне мозги! Рэп, хрэп... Нам заплатили, чтоб ты морду свою народу явил? Заплатили. А что там да как, пусть сами думают.

С Глашкой порой было сложно. Возникало иногда ощущение, что она его категорически не понимает.

– Ага... а потом штраф выпишут за оскорбление чувств или чего там.

Это Глашка уже поняла. Она вообще все, что касалось штрафов, понимала преотлично.

– В кои-то веки башкой стал пользоваться... Тогда подбери им что-нибудь цензурное. А лучше новое... да, определенно, лучше новое. Надо будет хорошо подумать. В конце концов, интерес к рэпу падает, надо искать, – она щелкнула пальцами, – что-нибудь такое... Сообрази им патриотический рэп!

– Чего?! – Афанасий окончательно протрезвел от такой неожиданной идеи.

– Того! – рявкнула Глашка, притапливая педаль газа, и сердце ухнуло, заходясь в обычном ужасе. – Время есть, пока долетим, то да се. Патриотический рэп – это будет модно и в тренде! В духе нынешних тенденций... и про семейные ценности обязательно! Рэпер Шайба на защите...

Фаня прикрыл глаза.

Иногда ему казалось, что сестра жила в другом, параллельном мире. А может... может, в той аварии ее подменили? Она одна почти не пострадала. И авария странная. Отец отлично водил, с чего бы ему на встречку вылетать?

– ...это будет хайпово!

А не так давно Фаня передачу одну посмотрел, несерьезную, конечно... Покосился на сестру, потом мотнул головой. Нет, ну какой из нее рептилоид? Фигня это все. И бред. Но почему-то мысль не отпускала.

Что, если они и вправду между людей?

Павел Кошкин не сразу догнал женщину, которая держалась совсем не так, как должна бы держаться спасенная от страшной опасности. Во всяком случае, автомат она несла уверенно, да и выглядела так, словно в помощи не нуждалась.

– Погоди ты... – сказал он, когда женщина сделала попытку нырнуть в чащу леса. – Да погодите же...

Только и успел, что парой слов перекинуться и телефон на другой сменить, со спецлинией. Нет, у него тоже спецлиния, но эта какая-то совсем спец. Ее и глушилка брать не должна бы.

А Василиса убежала.

– А ты поторопись! У меня, между прочим, дети дома одни остались.

Мысль о том, что у нее имеются дети, была... странной, хотя она и раньше говорила про девочек. Но сказанное проходило словно бы мимо, а теперь дошло. И стало обидно.

– Маленькие?

– К сожалению, уже нет. – Василиса придерживала автомат рукой.

– Давайте я понесу! – оживился Павел. – Я в детстве девочкам всегда портфели домой носил.

– А теперь вырос и на автоматы перешел. – Василиса смерила его внимательным взглядом, будто подозревая, что тогда, в глубоком детстве, он портфели не доносил, но себе присваивал, что сейчас повторит и с автоматом.

– Так портфеля у тебя не вижу. А так бы донес. И вообще, что есть, то и несу. Главное, чтоб домой. – Павел поморщился, потому как зуб снова дал о себе знать. – А почему «к сожалению»?

– С маленькими проще, – Василиса все же отдала автомат, – они, если и наворотят, то в пределах комнаты, максимум дома... Яму посередь двора выкопают, корову покрасят... на что еще у малышей хватит фантазии. А как подрастают, то держись...

– Это да. – Вспомнился племянник и его носки, и та статья, которую Кошкин сохранил на память.

Может, для родовых хроник она и не сгодится, а вот лет через двадцать, как Ванька подрастет и мозгом не только спинным обзаведется, так Павел ее и предъявит. На каком-нибудь семейном обеде.

Или вот пойдут у Ваньки дети... Да, какой-нибудь сын – Кошкину он будет двоюродным племянником, если правильно в родственных связях разобрался, – и тот учудит что-нибудь такое. Этакое. И Ванька его ругать станет...

Павел даже споткнулся, удивившись, откуда у него столь странные мысли в голове.

– Сейчас и вовсе не понять, чего происходит. А еще ужин...

– Ужин – это хорошо.

– Не приглашаю, – довольно резко отозвалась Василиса.

– Я и не напрашиваюсь. – Павел подумал, что стоило бы обидеться, но вместо этого закинул автомат за спину. – Между прочим, я тебя спас!

– Мне казалось, что я тоже деятельно участвовала.

– Весьма деятельно. Где ты так стрелять научилась?

– Петрович научил. Это муж одной... дедовой знакомой. Он говорил, что в жизни все пригодится. А порой надо и пострелять. На душе легче становится. Ты рядом держись, а то темнеет.

– Ага, – только и сказал Кошкин, стараясь держаться рядом.

Темноты, в отличие от стоматологов, он не боялся, но заблудиться в местном лесу будет позорно. Надо было бы на машине. Но эту оглашенную разве остановишь?

– Так чего тебе в Подкозельске надо? – Василиса замедлила шаг, явно успокаиваясь.

– Честно говоря, сам не знаю. Тут где-то мама у меня...

– Престарелая?

– Вот только ей этого не скажи. Обычная... Она замуж вышла, представляешь?

Наверное, пережитый стресс сказался. Все же он, Павел Кошкин, живой человек. У него тоже нервы имеются, переживания. Испереживался, и теперь тянет поделиться с кем-нибудь.

– А тебе не сказала? – уточнила Василиса.

– В том и дело, что не сказала. Мне теперь кажется, что нарочно.

– Замуж?

– Вообще все. Сперва племянничек мой в Подкозельск уехал. На практику...

– Погоди, погоди, это который из двоих? Темненький или ушастый?

– Ушастый. – Почему-то Кошкин совсем не удивился. – Темненький – это Волотов. Тоже обалдуй...

– Охотно верю.

– Это возрастное! Я в их возрасте не лучше был. – За племянника стало вдруг обидно, потому что он, может, и балованный, и бездельник редкостный, но все ж родной.

– Тоже верю.

– Издеваешься?

– Самую малость. Так проведать ехал?

– Надо было машину забрать, – запоздало сообразил Кошкин. – Тебя б довез, а теперь вот...

– Тут не очень далеко. – Василиса остановилась, оглядываясь. – С Аленкою быстрее было бы... Выходит, они меня отвезли, пока спала. Ничего, за пару часов доберемся.

– Ночью по лесу?

– Страшно? – Показалось, что она улыбается.

– Не... у меня ж автомат есть. И темноты я не боюсь.

– А чего боишься?

– Стоматологов.

– Серьезно? – Она закашлялась.

– А то...

– Ты ж маг.

– И что?

– Сильный. Вон, рукой двинул – и машина пополам! Никогда такого не видела.

– Я и просеку могу проложить, если хочешь. У меня стихия пошла в деда, тот сильным воздушником был. Ну и я тоже, хотя... В общем, сложно все. Но сила от стоматологов не спасет.

Между прочим, чистая правда. Только разве ж это понять обычному человеку. Вот и Василиса глянула с прищуром, уточнила:

– И чего ты их боишься?

– В детстве с отцом в гарнизонах жили... Ну еще до того, как они с мамой познакомились и поженились...

– Погоди, – Василиса даже споткнулась и повернулась, – я, конечно, всякое слыхала, но чтоб кто-то с отцом жил до того, как он с мамой познакомился...

– Я ей не родной. По крови если.

– А... извини, пожалуйста.

– Да ничего. Привык. Думаешь, мне об этом никто и никогда не говорил?

– Говорили? Ладно, ты не обязан... Проклятье!

Она споткнулась и дернулась, пытаясь вытащить ногу.

– Погоди, так и растяжение можно получить. – Кошкин присел. – А говорили... сложно сказать, чего не говорили. Когда ты сперва живешь-живешь себе обычно, а потом твой отец вдруг карьеру делает, поднимается и, желая для тебя лучшего, запихивает в самую престижную школу столицы...

Нога ее, проскочив в сплетение двух корней, застряла.

– Понятно.

– Я драться лез. Отец злился. Мама успокаивала. Она одна умела успокоить. Она чудесная. И вовсе даже не престарелая. Отец давно умер, и она все время одна. Наверное, я просто ревную... А если счастлива, пускай себе. Даже в морду ему не дам...

– Мужу?

– Ага... Погоди, я кроссовку сниму, ладно? Тут корни. Чуть раздвину, а ты тащи, только аккуратно.

– А муж кто?

– Муж? Сволочь хитрозадая. Но так-то князь.

– Целый?

– Половинкою! Целый, конечно... Но и сволочь тоже целая! Без предупреждения! Как я теперь без мамы?

– Действительно, как ты в свои-то юные годы да без мамы?

– Издеваешься?

– Выражаю деятельное сочувствие.

Нет, издевается, но все одно не обидно. А тему лучше сменить. Только в голове, как назло, одни стоматологи крутились.

– В общем, где я раньше жил, зубы, конечно, лечили... Но, когда стоматолог один на весь городок, будь ты хоть сыном полковника, другого не найти. И, как выразилась матушка, у меня сформировалось к ним предвзятое отношение.

Тихий смех Василисы заставил Кошкина улыбнуться.

Ножка выскользнула из ловушки, а Василиса, чтобы не упасть, оперлась на его плечо.

– Вот так-то. Давай обую.

– Я и сама могу.

– Можешь. Но это ж я кроссовку снял. Мне и надевать.

– Хочешь, я тебе зуб заговорю? На пару дней хватит, но к врачу идти придется.

– Заговори, – неожиданно согласился он и разогнулся, – если, конечно, поможет.

Тонкие прохладные пальцы коснулись щеки.

– Только стой смирно и не смейся!

– Я и не собирался...

Какой смех, когда зуб болит? Разве что улыбка, и то от радости, что еще пару дней можно будет про стоматологов не думать.

Глава 25

О планах ближних и дальних, о проблемах высоких сфер

Костер Аленка увидала издали.

Точнее, того, кто сидел у костра, сунув руки в сплетение рыжих косм его, и над ладонями ночною мошкарой поднимались искры. Сашка собирал их в горсть и подбрасывал вверх, отчего искры разлетались и гасли.

– Смотри, как я умею! – воскликнул он. – А мы тебя уже заждались...

– Мы?

– Я и Туман.

Со стороны воды донеслось фырканье, которое можно было расценить как отрицание, – мол, Туман не заждался. Он вообще тут ни при чем, просто ночь хорошая...

– А если бы я пошла другой дорогой? – Аленка склонила голову.

– Не-а... знаю, что не пошла бы. Я тебя чуял.

– Плохо.

– Почему?

– Потому что. Пустишь погреться?

– Садись, я веток принес. – Плотные еловые лапы застланы кожаной курткой, а потому сидеть было мягко, разве что Аленка слегка проваливалась. – А хочешь вот... силой?

Теплая сила окутала, легла невесомым одеялом, щекоча и требуя игры.

И это тоже было... не то чтобы плохо. Не то она слово выбрала. Неправильно.

– Так почему плохо?

– Потому что я тебя теперь не отпущу. – Аленка подхватила искорку и, поднеся к губам, дунула, делясь своею силой.

И искра вспыхнула, расправила крылья, превращаясь в дивного вида птицу. А та, совершив круг над костром, собрала прочие, прибавляя веса и оперения.

– Можно подумать, я тебя отпущу. – Сашка наблюдал за нею. – Я не такая бестолочь, как эти...

– Ты про Ивана с Бером?

– Ага.

– А они бестолочи?

– Нет. Так-то даже куда более толковые, чем я думал, но все равно бестолочи. Ходят, рты раскрыв, хлопают... Ладно, Ванька, там эльфы втянулись, сообразили скоренько, что и к чему, поэтому уже, считай, пристроен. Но Бер чего ждет? Ведь день-другой, и тут будет не протолкнуться от женихов. – Птица махнула крылами, породивши водопад из огоньков, и поднялась еще выше. – А тебя я никому не отдам. Я решил. Если, конечно, сама не захочешь уйти.

– Не захочу.

– Только мне сказать кое-что надо... как бы это выразиться... я немного император.

– По выходным?

– Да нет, как раз выходные императорам не положены. Ни выходные, ни отпуска, ни даже больничные.

– Какая вредная работа. Куда только власти смотрят?

– Смеешься?

– Нет. – Аленка взяла его за руку. – С такими условиями не до смеха. Этак и надорваться легко.

– Я серьезно.

– И я серьезно. Теперь понятно, откуда у тебя седые волосы...

– У меня? – Он сунул руку в шевелюру, потянул и глаза скосил, пытаясь разглядеть хоть что-то.

– Есть, есть, – заверила Аленка. – Но ничего, не переживай, мы все наладим. И режимы питания и отдыха, и отпуска с выходными.

– Почему это звучит как угроза?

– Потому что она и есть. Я своего мужа никому гробить не позволю. – Сашка смутился. – Или передумал звать?

– Нет, – он мотнул головой, – ни в жизни. Сложности будут. И все, что раньше говорил, и, может, даже хуже... Только и я тебя никому не позволю обидеть, силой...

Она успела зажать ему рот ладонью.

– Вот дурак, а еще император. Кто ж такие клятвы дает?

Над рекою пополз туман.

Белый и рыхлый, он растекался по воде тонкими ручейками, словно пробуя темную поверхность, выдержит ли.

– Если и клясться, то так, чтоб исполнить можно. Только и ты пойми, если решишь назвать меня женой, дороги назад не будет. – Аленке руку убирать совсем не хотелось. – Это у людей возможны разводы, а я... Я не человек. И печати в паспорте для меня ничего не значат. И в монастырь меня не сошлешь. И избавиться не избавишься, если так-то...

– Ты о чем? – Он даже побелел от обиды.

– О том, что жизнь у монархов сложная. И ранее в этой жизни, если истории верить, всякое имело место. Потому и предупреждаю. Если слово дашь, то уже не отступишь. Убить берегиню можно, но с нею и вся земля, от которой она силу берет, погибнет. Так что думай, Сашка-Император... хорошо думай...

– Чего тут думать? – Руку он перехватил и коснулся губами пальцев. – Брать надо, пока конкурентов не нашлось!

Аленка рассмеялась.

И как-то легко стало, что ли... Будто это у нее крылья из искр и брызг костра, и ее тянет расправить их, подняться над землею, отгоняя туман.

– Ну... – Она сделала вид, что задумалась. – На руках ты меня носил?

– Носил, – согласился Сашка.

– Поле распахал. Урожай вырастил. Осталась малость – полчища врагов повергнуть.

– Я вроде бы и готов, только где их взять-то, полчища.

Туман прыжком выбрался на берег, затряс головой. Грива его взметнулась искрящимися брызгами, и огонь, встретившись с водой, не погас, а наполнил ее сиянием, будто каплями янтаря осыпало.

– Полчища... – Аленка прикрыла глаза, прислушиваясь к происходящему вовне. Зато теперь ясно становится, отчего чует она больше прежнего. И может тоже. – Думаю, за полчищами дело не станет. – А потом глянула строго. – Вот ты замуж-то зовешь, а мы и незнакомы толком.

– Так познакомимся... Можно прямо сейчас начать. – Он поерзал, но только провалился в копну веток, на спину, увлекая за собой Аленку. – Погоди, выберусь... и начнем...

– Что?

– Знакомиться. А то и вправду: то нападают, то работа, то полчища врагов того и гляди набегут...

Он усадил Аленку рядом и руку на плечо забросил, как-то совсем уж по-хозяйски. Набрал воздуху и замер.

А напротив, по другую сторону костра, плюхнулся на задницу Туман.

– Я не могу так знакомиться! – возмутился Сашка. – Чего он смотрит? Я, между прочим, стесняюсь!

Туман склонил голову набок и фыркнул, показывая, что он о стеснении думает. И ушами задвигал быстро-быстро, выражая готовность слушать.

– Ты не волнуйся, – Аленка изо всех сил старалась не рассмеяться, – давай не спеша. Вот меня зовут Аленка. Я потомственная берегиня.

– Э-э... меня зовут Александр. Я потомственный император. А так говорят? Потомственный император? И вообще есть в этом что-то от клуба анонимных алкоголиков...

– Анонимных императоров? – Аленка все-таки фыркнула, и Сашка рассмеялся следом.

– Анонимные императоры – это туда же, куда рептилоиды и мировой заговор с тайным правительством...

– Не веришь?

– В кого именно? В рептилоидов – честно говоря, не знаю, может, и есть где. А в мировой заговор и тайное правительство – нет.

– Почему?

– Да как сказать... Вот взять нашу думу. Вроде умные люди, министры... а как начнут говорить, спорить друг с другом из-за каждой мелочи! Смотришь на них и понимаешь, что никакого тайного правительства быть не может! На втором же тайном заседании разосрутся и разбегутся. Или начнут друг против друга интриговать и заговоры плести... С заговорами отдельная головная боль.

– Много?

– Бывают, но какие-то... Если заговорщики умные, то исполнители тупые. Если исполнители более-менее соображают, то сами заговорщики не ведают, чего им надо. А чтоб и те, и другие умные – это... это не знаю, в какую позу Луна в Козероге встать должна. Да ладно исполнители, но часто... Помню, сразу после смерти отца были одни, решили устроить малый переворот. Ограничить мою власть.

– Сволочи какие! – искренне возмутилась Аленка.

– Оговариваясь моим возрастом, планировали создать регентский совет, чтобы потом вовсе сделать титул монарха сугубо номинальным. И главное, у них могло бы получиться. Отец весьма легкомысленно относился ко многим вещам, как я понимаю. А я и вовсе растерялся. У наставника же было много соратников, но и врагов не меньше. Все это могло пойти... в общем, нехорошо.

– И что помешало?

– Тут даже и не скажешь. Один из потенциальных регентов пожелал больше власти и преференций, якобы он сильнее прочих рискует. Второй возразил, что если кто и будет главный, то это ему надобно, он вкладывается больше. Третий начал тянуть в заговор свою и женину родню, чтоб наперед, чтоб потом потребовать за заслуги свою долю. Четвертый вовремя понял, чем это чревато и испугался, что его вовсе вытеснят, точнее, использовать используют, ну а потом уже... Он всех и сдал. Кстати, очень удивлялись...

Аленка фыркнула и рассмеялась.

Смеяться было легко, и тьма оживающая ничуть не мешала. Наоборот, как будто яснее стало в голове и на сердце. И правильнее.

– А то. – Сашка взял и обнял. – Ощущение порой такое, что не дворец императорский, а цирк на выезде. И матушка у меня тоже хорошая, только нервная слегка. Она и при отце многими делами занималась, мне помогала. И помогает... устала очень.

Дыхание перехватило. Нет, не от страха. Хотя...

Наверное, матушка Александра не обрадуется.

– У нее на тебя планы, да?

– Ага... дома стопочка альбомов. В одном красавицы импортные, так сказать, с родословными и полезными связями. Второй – с местными барышнями, в рамках программы импортозамещения...

И девицы там наверняка родовитые, не чета Аленке. И красивые.

Хотя... не пугает. Чужая красота – нисколько. Сила выбор сделала, вон, сплелась, сроднилась почти, малости не хватает, чтоб смешалась и срослась на веки вечные.

– Просто не будет, да?

– Не будет.

– А матушка меня не одобрит.

Управу-то Аленка найдет. И на девиц, которые попытаются ее от Сашки отодвинуть, – а что попытаются, тут и думать нечего. И на родню их. Но с матушкой воевать не хотелось, все ж родня. И Сашка ее любит. И в целом нехорошо, когда дома ладу нет.

– Одобрит. Может, не сразу. Она упрямая, не любит, когда кто-то планы рушит. Но сама мне в последний раз сказала, чтоб без жены домой не возвращался. Так что... будем считать, что исполняю материнский указ. – Туман тоненько заржал – то ли привлекая внимание, то ли собственное, великой важности мнение высказывая. – Все-таки почему он так на меня смотрит, а? – возмутился Сашка и Аленку к себе ближе подвинул. – Будто подозревает в чем нехорошем. Иди гуляй, а то ж завтра на ярмарку эту... Слушай, а ты пойдешь?

– Пойду.

– Хорошо... Там тебя народу и представим. Что? Случай такой...

Громкий хруст ветвей заставил обернуться.

Нет, людей Аленка еще когда почуяла, но те держались в стороне, не особо мешая разговору. Однако сейчас из лесу донеслось слабое:

– Помогите... Ау! Ау, кто-нибудь...

– Голос такой... знакомый. – Сашка повернулся. – Туман, сходи...

Договорить он не успел, потому что голос сорвался на крик. Визг был громким, просто оглушающим, а следом донесся глухой рык.

– Сиди, – перехватила Аленка, – это Семен. Сейчас он дорогу покажет.

– Ты их по голосам различаешь? – удивился Сашка.

– Приспособилась. За столько-то лет...

– Тогда ладно. – Сашка как-то сразу успокоился. – В общем, план такой: едем на ярмарку. Всех берем под стражу. Потом вершим правосудие, в первичной, так сказать, обработке: определяем, кого под суд, а кого и помиловать можно. Или всех под суд, а к свадьбе как раз разберемся и помилуем. Тем более традиция, кого-то все равно надо. А пока пусть посидят и подумают над поведением. Ярмарка... ярмарка сама собою. Заодно сразу объявим о женитьбе. Пожениться тоже лучше прямо на месте, пока не понабежало всяких-разных...

Аленка слушала и улыбалась. Просто так.

Он ведь понимал, что все будет совсем иначе, но продолжал говорить и строить воздушные замки. И Аленка послушно восхищалась красотой их архитектуры. И тоже старалась не думать, что все будет иначе. Что...

Туман и тот слушал, склонивши голову. И с гривы его капала вода...

Запоздало вдруг подумалось, что та женщина, в лесу, она ж не знает, что Семен – это Семен, и намерения у него самые добрые, что... Подумалось и раздумалось.

Сам как-нибудь разберется, чай, не маленький.

– Осталась ерунда, если так-то. – Сашка опять вытащил свою книжицу и перелистал страницы. – Полчища врагов организовать. Ну не вписываются оне в заявленную парадигму нашей внешней политики.

– Насчет врагов можешь не волноваться, – заверила Аленка. – Сказала же, будут тебе полчища. Как раз к ярмарке, думаю, и подоспеют. – И чуть тише добавила: – Выстоять бы...

Глава 26,

в которой речь идет о том, как правильно за женщинами ухаживать

Юлиана поняла, что заблудилась.

– Твою же ж... – выругалась она вполголоса и включила фонарик.

Желтое пятно скакнуло на ствол, на другой, третий и, мигнув, погасло. Потом опять загорелось.

Нет, как вышло-то так? Хотя чего гадать, она всем давно поперек горла стоит, вот и нашли способ избавиться красиво. Когда Главнюк – дал же бог фамилию! – которого Юлиана давно про себя именовала Говнюком, что более соответствовало характеру, – вызвал ее к себе и со сладкой улыбочкой сообщил, что есть особое задание, она поняла: подстава.

– Ты же умная девочка, – проворчала она, боком протискиваясь меж двумя соснами, – ты же понимаешь, какие перспективы открываются...

Ага, чумовые просто.

Нет, ничего такого, выходящего за рамки обычного маразма, от нее не потребовали:

– Про чупакабру репортаж ты делала. Про русалок тоже. Так что съездишь в этот Подкозельск и отснимешь. И чтоб с трагизмом, чтоб сомнений ни у кого не осталось. А я премии накину.

И стало понятно, что свое Говнюк уже получил.

– А чего снимать-то? – уточнила Юлиана на всякий случай. – В каком ключе?

– На месте придумаешь. Главное, надо показать, какой Вельяминовы произвол творят. Скажи, что они... не знаю... людоедствуют на досуге? И кошек мучают. Люди за кошечек всегда сильно переживают. Ну ты ж опытная, сообразишь...

Сообразила.

Сразу сообразила, что заказ – подстава. Даже подумала, не прикинуться ли больной, но не прикинулась. Говнюк бы не поверил. Учинил бы скандал, увольнение... А ей как раз предложили подумать над концептом новой передачи. И на канале поприличнее, а не это вот все. Но трудовую надо чистую. И рекомендации.

А засрись она с Говнюком, тот точно зажал бы. Он бы и так зажал, но, если поставить, что, мол, услуга за услугу, глядишь, и разошлись бы миром.

– Твою ж мать! – Нога провалилась в какую-то яму, и каблук печально хрустнул, намекая, что ходить по лесу на каблуках – так себе идея.

И вообще...

Нет, материал получился бомбезный! Главное, всецело в концепт канала вписывается. И если Говнюк попытается зажать, Юлиана прямиком к владельцу пойдет, чтоб тот оценил. А там, глядишь, и Говнюка подвинуть можно. Или попытаться.

Хотя у того связи, родственники... А у нее вокруг – темный лес. Тополев, который бил себя в грудь, обещая позаботиться о безопасности Юлианы, свалил, как только все пошло не по плану. И все свалили, кроме Криворученко, который приставлен был снимать.

И он, меланхолик, вечно пребывающий в собственных мыслях, снимал. И на опушке, где она подводку решила сделать. И снова у поля, поскольку пришлось несколько скорректировать исходники, раз уж оно разрешенное. И с коровами снял. С быком вот.

Бык был прикольный, Юлиана ему сухарики отдала, которые в сумочке держала для перекуса. А теперь в сумочке было пусто.

В лесу тихо. А поле...

К лесу она вернулась, потому что в голову пришла классная идея, как все завершить. Съемки на закате, чтоб их... повышенной живописности. Снимали долго. Криворученко замаялся, но терпел. Вот с кем ей повезло, так это с оператором. Потом уже, завершив съемки, Юлиана поняла, что надо отойти за кустик. Надобность назрела давно, но она просто увлеклась работой. И теперь нужда уводила ее...

Уводила.

Раз кустик. Два кустик. И три... Потом, уже поднявшись, Юлиана осознала, что заблудилась. Ей казалось, что идет она правильно, к краю леса, но она шла-шла, а краю не было. И лес становился гуще. И темнота падала.

Падала, падала, вот и упала. А Криворученко вряд ли додумается пойти искать или вызвать помощь. Мирон исполнительный, конечно, но... Да и где вызывать? Тополев сделает вид, что незнаком. На полицию никакой надежды. Местные... им Юлиану точно незачем искать.

Мысли эти заставили всхлипнуть. И еще раз.

– Нет уж, не дождетесь. – Юлиана вытерла нос рукавом, решив, что плакать не будет.

Она, когда еще из дому сбежала, решила, что в жизни не будет плакать и всем докажет... Кому – не очень понятно, но слово сдержала. И теперь тоже.

Лес? Подумаешь, лес... Обычный. Что она, леса не видела? Надо идти. Или лучше... да, правильнее будет остановиться. Юлиана же делала репортаж о тех, кто в лесу заблудился. И спасатель ей говорил, что идти как раз нельзя, нужно сидеть и ждать.

Она и села.

Лес был сухим. А она – усталой. В туфли насыпались иголки. И за шиворот тоже. А еще потянуло прохладцей, и что-то скрипело. Ухало, вздыхало совсем рядом.

В голову сразу полезли мысли всякие... про чупакабру. Нет, чушь, в доисторических зверей, которые живут рядом – руку протяни, – Юлиана не очень верила.

Очень не верила. Ну какая чупакабра?!

Но, с другой стороны, барсук был. А барсуки – хищники, и тот здоровый... На людей они не нападают вроде. Или, если здоровые, то могут?

Сердце заколотилось.

– Успокойся, – строго велела себе Юлиана. – Не ной. Это ж просто барсук. Дохлый. Он опять умер.

А вдруг воскреснет? Она ж там все излазила, доснимая. И запах остался. Вдруг барсук воскреснет и найдет ее по запаху?

Рядом что-то затрещало, и Юлиана вскочила.

Ухнуло. И свет фонарика выхватил что-то огромное, мохнатое...

Разглядывать Юлиана не стала, бодро бросившись прочь. Она неслась сквозь темный лес, не разбирая дороги, не обращая внимания ни на ямы, ни на корни, ни на ветви, что так и норовили хлестнуть по лицу. Остановилась, лишь осознав, что вот-вот задохнется.

Она закашлялась и поклялась себе, что, если выживет, курить точно бросит. Давно хотела, а теперь совсем-совсем решилась. И бросит. Обязательно.

Слегка успокоив колотившееся сердце, Юлиана поднялась, опираясь на дерево. Под пальцами ощущалась скользкая влажная кора, по руке пробежало что-то, но орать сил не было, и несколько минут она просто стояла, пытаясь отдышаться и сообразить, что делать дальше.

Левая туфля потерялась. Правая сбилась с ноги. Надо бы тоже выкинуть, толку от них... Хотя жалко, ползарплаты ушло. Для красоты. И свидания с перспективным ухажером, который не оценил, правда, ни Юлианы, ни туфлей, а лишь ныл, что ныне все бабы меркантильные пошли. Мол, так и норовят беспечного юношу в ресторан завлечь и объесть его со страшною силой, и потому требовал от Юлианы немедленной клятвы, что она не такая.

– Дура, – пробормотала, прислоняясь лбом к дереву, – какая же я дура... Ведь просто хотела журналистикой заниматься. Выучиться, работать, чтоб не зависеть ни от кого... И теперь что? Сожрут... или воскресший просветленный барсук, или остальные, непросветленные...

Она разжала руки и прислонилась к стволу.

Страх постепенно ушел, а она выбралась на какую-то полянку, посреди которой ручеек тоненький бежал. И наверное, глупо пить воду из ручья, она неочищенная и в целом опасная, и нужно дезинфицировать или хотя бы отфильтровать, но... Фильтровать было нечем, а пить хотелось, и, опустившись на корточки, Юлиана зачерпнула воды.

Сладкая. Холодная. И вкусная.

Почти как дома... хотя про дом вспоминать не хотелось. Но, если выберется, все одно маме позвонит, выслушает упреки и согласится даже, что она, Юлиана, особа до крайности неблагодарная, опозорила и родителей, и сестер, и всю родню, какая только есть, включая пятиюродную тетку Михалину, пребывающую в глубоком маразме. Пускай. Юлиана согласится. И покается, быть может.

Главное, поймет, что мама жива. И сестры. И...

Выбраться бы.

– Так, – Юлиана омылась этой водой, – хватит сопли по кустам развешивать. Надо вставать и идти. И позвать на помощь. Ночь, конечно...

Собственный звук голоса успокаивал и помогал собраться.

Она поднялась. Кое-как оправила одежду и, оглядевшись, крикнула:

– Помогите... – Эхо разлетелось во все стороны, и показалось, что это ее, Юлиану, зовут. А куда и зачем? И как... – Ау!.. – Тишина. Она откашлялась и постаралась крикнуть громче: – Ау!

Потом достала телефон и включила фонарь. Может, если не услышат, то хотя бы увидят? Желтое пятно снова появилось, и вид его успокоил. Оно прыгнуло на воду. Траву.

Снова на воду. На дерево. На куст. Снова на дерево, а уж с него – на медвежью морду и снова на дерево.

Что?!

Юлиана дернула рукой, и кругляш света замер на морде огромного зверя, который тихонько стоял меж двух берез и разглядывал Юлиану с неменьшим интересом.

– М-медведь... – Невидимая рука сжала горло, а в голове мелькнуло, что сама виновата.

Кто-то ж загрыз того барсука. Огромного просветленного барсука...

Может, медведь тоже просветлился?

– Медведь, – сказала Юлиана, сделав маленький шажок и стараясь припомнить, что слышала о медведях.

Они ведь не всегда нападают. Еще можно прикинуться мертвой. Или залезть на дерево. С этим вряд ли выйдет, она никогда-то особо не умела лазить, но...

Сердце зашлось, а телефон вдруг выскользнул из рук, и она снова оказалась в темноте. В той темноте, в которой где-то рядом был медведь. И Юлиана заорала, что было сил, а тьма отозвалась протяжным рыком.

От него остатки души ушли в пятки, а потом Юлиана отключилась. Кажется.

Потому что стало тихо. Очень тихо. А она, оказывается, не упала. Стояла, как раньше, вцепившись в тоненький стволик, и щурилась, пытаясь разглядеть хоть что-то.

А потом в темноте послышался шорох и чей-то голос спросил:

– Ты чего орешь, блаженная?

– Я? – Юлиана облизала пересохшие губы. – Я заблудилась. Думала, может, услышит кто...

Медведь разговаривает? Хотя... Если барсук может достичь просветления, то почему бы медведю не заговорить?

– Ну я услышал, – сказали ей. – Легче стало?

Юлиана сделала шаг назад, и земля ушла из-под ног. Юлиана же с какой-то нечеловеческой радостью подумала, что обморок – это почти смерть. И если так, то даже притворяться нужды нет. Глядишь, и так решит, что она умерла... Как барсук. Жаль, без просветления...

Нет, лезет же в голову всякая чушь!

– Ты того... не зашиблась? – обеспокоенно поинтересовалась тьма. – Эй, ты живая?

Юлиана скрестила руки на груди и попыталась дышать не очень активно. На случай, если медведь рядом. Опытный охотник, с которым она познакомилась, когда делала репортаж про чупакабру, настоятельно рекомендовал обделаться. Так и говорил, что запах дерьма любого медведя отпугнет. А потому, если встреча состоялась, не надо себя сдерживать. Но...

Обделываться как-то... неудобно, что ли. И перед медведем в том числе.

Меж тем Юлиану попытались поднять, даже вытащить, потому что упала она в какую-то ямину, в которой, похоже, и застряла. Главное, тащили однозначно не лапы.

– А вы... – Юлиана ожила, когда голова ее пришла в соприкосновение то ли с корнем, то ли с камнем, – вы человек?

– Ага... наполовину. Да не боись ты! Я людьми не питаюсь. Просто не сообразил, что ты не из нашенских, и не перекинулся сразу.

– А р-рычал?

– Ну... это от неожиданности. Я с детства громких звуков боюсь. А уж когда прям на ухо орут... Медведь, между прочим, зверь пугливый, у него даже болезнь со страху может приключиться.

– К-какая?

– Душевная, – совершенно серьезно ответил парень.

Бред какой. Или... Сказанное парнем постепенно доходило.

– Оборотень? – робко поинтересовалась Юлиана и, вцепившись в чью-то мускулистую руку, попыталась сесть. – Ты оборотень?

– Ага.

– А я – Юлиана.

– Семен. – Ее аккуратно потащили из ямы. – Ты извини, я не хотел пугать... просто погулять пошел. Нервы... У нас такое творится, страх просто! А я с детства переживательным был. Еще братец женится, наверное. Даже два! А я как?

– Как?

В голове мелькнула мысль взять интервью. Потом вторая, что если Семен и вправду людей не ест, то кому это интервью будет интересно? Народу людоедов подавай. Кошмары. Загадки загадочные.

Парень загадочным не выглядел. Обычный. Или нет, здоровый какой! Юлиана хорошо если до подбородка дотянется. И плечи широкие.

Остальное видно плохо. И то странно, что она хотя бы очертания разглядела.

– Вот и я не знаю, – проворчал Семен, отряхивая мусор с костюма Юлианы. – Как тебя в это дерьмо угораздило вляпаться-то? Я не про сейчас, я в целом. Вроде ж нормальная, если сблизи-то.

Это польстило.

– Обыкновенно. Поступило редакционное задание. Приходится порой вот... То русалок в болотах искать, то леших ловить. А тут кровавые ритуалы. Знаешь, какой рейтинг у передач про кровавые ритуалы? – Она стащила туфлю со сломанным каблуком.

– Врет он все.

– Это понятно. Заказуха чистой воды.

– И ты взялась?

– А что делать? – Юлиане стало стыдно. Слегка. Потому что неслегка она разучилась стыдиться уже давно, когда поняла, что в этой жизни сама по себе. – Откажешься – уволят.

– Ну и пускай.

– Пускай. А жить на что, квартиру снимать... Думаешь, репортеры сильно кому-то нужны? Или я этот бред клепаю из любви к искусству? – Она потрясла головой, пытаясь избавиться от хвои в волосах. Кроме игл в них была еще, кажется, паутина. Если повезет, без пауков. – Чтобы в нормальное место взяли, нужны или связи, или имя... вот и делала. Мораль читать станешь?

– Не-а. Не умею.

– Ты извини, но... может, ты меня из леса выведешь? У меня там оператор где-то, если не уехали. Блин, а ведь могли же. Если Говнюк позвонил, точно могли...

– И тебя бросили? – удивился Семен.

– А то сильно я там нужна! Отснятое-то у оператора. Уже на месте и нарезку сделают, и остальное... – Юлиана закусила губу.

А ведь могут так порезать, что ее самой не останется. Заменят новенькой, которая с Говнюком шуры-муры крутит. Не такая принципиальная оказалась, как Юлиана. А Говнюк отказа не забыл, сделал вид, что все понимает и ничего личного, только наверх двигались все, кроме Юлианы. И, если б не рейтинги программ, давно б ее вовсе с места подвинул.

– Да ладно, новое отснимешь. – Семен понял проблему по-своему.

– Чем?

– Так телефоном. – Он протянул смартфон Юлианы, который она, оказывается, обронила. – Или вон у Аньки Степкиной есть. Она блог ведет. Про коноплю. Что-то там хитрое бабское.

– Спасибо. – От этой странной заботы ком к горлу подкатил.

– Идем? Так-то тут недалеко. Ты кругами бегала. Я еще подумал зачем? Потом подумал, может, снимаешь чего... мешаться не стал. Просто приглядывал, а то ж лес, мало ли чего. Идти-то можешь?

– Могу.

– Я ж репортеров живых и не видел никогда. Но сегодня смешно было, да...

Кому и смешно.

Лес закончился как-то вдруг. Вот был, а вот опушка, причем знакомая, несмотря на темень. Вон поле конопли, дорога и... никого.

Выходит, уехали. Даже искать не стали. Или поискали и... Криворученко точно стал бы искать, он не сволочь, но если кто позвонил... Или не ему, а водителю, старому приятелю Говнюка... И все знают, что нагадить способен и сам. Мог приказать. А Криворученко человек неплохой, но слабый и глубокий пофигист. И выходит, что Юлиану просто взяли и бросили?

Хотя на что она надеялась? Давно надо было самой все бросить.

Мысль эта появлялась с завидною регулярностью, и порой Юлиана даже думала ее будто бы всерьез, потому что достали эти бред и треш, и Говнюк, и вообще... но куда ей идти? Кассиром? Она бы и пошла. Вон, когда училась, и официанткой подрабатывала, и полы мыла – не переломилась. Только платят кассирам гроши. На съем не хватит, разве что на окраине...

А дальше что? Домой вернуться – не вариант. Там ей рады не будут. Нет, принять примут, потому что такое почтенное семейство не может проявить жестокость в отношении оступившейся дочери, – матушка в последний раз так и заявила. И добавила, что место найдется, у сестер вон дети пошли, которых нянчить надо.

И хозяйство большое. И вообще работы невпроворот. Да и жениха подыщут. Вдовца какого в годах, чтоб не сильно побрезговал падшею девкой.

Тогда-то, на вдовце в годах, мыслишка о возвращении и померла. А теперь вот...

Наверное, совокупный стресс сказался или еще что, потому что ее вдруг накрыло осознанием собственной ненужности, лишности в этом большом и жестоком мире. И никчемности. Беспомощности. А еще бестолковости.

Юлиана шмыгнула носом, отчаянно пытаясь сдержать слезы, потому что дала себе слово не плакать. И держала ведь, долго держала. А теперь разревелась.

– Ты это чего? Ушиблась? Напугалась? – Семен принялся ощупывать. – Где болит? Что болит?

– Н-ничего... п-просто нервы...

– Нервы? – Семен выдохнул. – Так-то да... Слушай, давай я тебя к нам заберу? Скрипачка есть, блогерша тоже. Вона и журналистка будет!

– Н-не б-будет... т-точно уволят... репортаж п-пропал!

– Да будет тебе репортаж! Хочешь, с девчонками поговорю? Водяницами? Ты ж русалок искала, так почти то же самое! Или вона, к Петровичу если подойти, он тебе экскурсию проведет. Они там пулеметные вышки ставят с приятелем своим. Тот с доярами приехал...

Семен взял за руку и потащил куда-то, а Юлиана и пошла.

– К-какими д-доярами? – Слезы катились, но голова пыталась осознать услышанное.

– Боевыми... Так что теперь ставят вышки, чтоб силос сторожить. И от наемников отбиваться, а то полезли вон...

– Наемники?

– Ага... Свириденко, поганец, не угомонится. И Тополев с ним. Но ничего... И конопля у нас хорошая, если с нею дружить. Вон, выставка завтра еще будет! Сельскохозяйственная! Сделай репортаж про выставку! И про коровок наших! – Ну да, кажется, ей только и останется, что о сельхозвыставках рассказывать. Нет, коровы чудесные, но как-то оно... – А! Тут Аленка... это сестра моя... она говорит, что древнее зло пробуждается! Если про выставку не хочешь, про него сделай!

– Древнее зло? – Слезы сами собою высохли. – Какое?

– Древнее же, – снисходительно сказал Семен. – Восстанет из мертвых или еще чего, не знаю. Но раз Аленка сказала, то точно пробуждается...

– Древнее зло – это аргумент. – Юлиана вцепилась в руку Семена.

Он вроде бы сбегать не собирался, но вдруг? Что ей делать посреди поля одной.

– А то. Не хочешь про зло, так вон тоже найдется, у кого эту... интервью взять.

– И у кого же?

– А у кого хочешь! Эльфийский посол есть? Есть. Принцесса имеется, тоже эльфийская. – Семен загибал пальцы. – Принц опять же эльфийский. Император... правда, не эльфийский, наш, местечковый. Но парень славный.

Безумие.

С другой стороны, если есть заказ, то его кто-то сделал. И этот кто-то неплохо заплатил Говнюку, а значит...

Обида уступала место холодной злости. Списать ее решили? Утопить? Бросить в лесу? Не выйдет! Хорошего репортера лесом не запугаешь.

– Послушай, – Юлиана подергала рукав, – а кто тут главный? Принц или император?

– Так... тетка Василиса. А что?

– Можешь устроить встречу? Хочу поговорить с ней. Прояснить... Слыхал про журналистские расследования? Все это сегодняшнее представление можно подать совсем под другим ракурсом. На канал, конечно, не пустят, но если у вашего блогера аудитория имеется, то через сеть даже интересней выйдет. У меня и свой канал имеется. Можно будет перекрестить, сделать охват шире...

– А ты замужем?

– Нет, а что?

– Ничего.

– Мне надо будет побеседовать с местными, кто в курсе проблемы... Отснять ваше поле с утра, и чтоб рассказали, какая конопля хорошая... Коровок. Сделаем, как будто этот Тополев...

– Свириденко, – поправил Семен. – Тополев – это так, мелкая задница.

– Неважно... Что он давит маленький и гордый род. Конечно, Говнюк отснятое попробует по-своему смонтировать, но тут уж как подать. Хрен у них выйдет. Только ты меня прямо завтра проведи! И к принцессе этой...

– Проведу, – пообещал Семен. – А жениха тоже нету?

– Нету. А что?

– Ничего. – И смотрит честно-честно. Потом, правда, моргнул. – А ты сколько детей хотела бы? Ну, потом, как замуж выйдешь?

– Да я пока выходить не собираюсь. Не собиралась... Но так-то двоих, наверное.

– Это хорошо... А тебе кто больше нравится? Блондины или брюнеты? И как ты к оборотням относишься?

– Ты... – Юлиана остановилась, – ты что... Ты ж несерьезно это?! Ты меня знаешь... да часа не прошло!

– Ну почему, я за тобой давно приглядываю. И коноплю ты кормила, и коровок гладила. Значит, хорошая. Хорошая, одинокая, детей хочешь. Надо брать!

Нет. Он смеется. Точно. Или...

– Вообще-то, за девушкой сперва ухаживают, – проворчала Юлиана, потому что надо было что-то сказать. – Гуляют... угощают...

– Ну, – Семен поскреб голову, – мне казалось, что ты уже нагулялась за день. Но, если хочешь, могу отвести к реке. Или на старую мельницу. Или по лесу...

– Не надо по лесу!

– Вот! Лучше домой. Отведу, покормлю, спать уложу... не бойся, к девчатам пристрою... А ты подумай. – Бред. Бред бредовый. Но... – Серега свою тоже в лесу отыскал, – признался Семен, – но ты лучше!

– Чем?

– Не лысая...

На такое не сразу найдешься, что ответить.

– Послушай, – Юлиана постаралась вернуть мысли на рабочий лад, – мне бы в сеть выйти. Узнать, что да как... Есть тут сеть?

– А то! У нас и интернет есть, и прочее... На сосне, правда. Но не боись, я тебя подсажу.

Кажется, оставалось смириться и тихо порадоваться, что Юлиана не вняла мудрому совету старого охотника.

Глава 27,

где есть место древнему злу и не только

Ночь в этом доме тянулась на диво неспешно. Ведагор прямо ощущал, как проходит минута за минутой. И шелест стрелок часов слышал. И вздрогнул, когда часы начали отбивать полночь.

Офелия, замершая с куском дерева, застывшая будто бы, очнулась.

– Напугала? – спросила, склонив голову набок.

– Ты просто замолчала. Честно говоря, я несколько растерялся.

– А ты меня не убил, – задумчиво произнесла Офелия. – Почему?

– Надо было?

– Ты бы мог. Ты ведь думаешь, что я одержима тьмой, значит, уничтожить меня – благо. А еще я не отец, я вижу, что тебя не остановил бы страх смерти. Ты его вовсе не испытываешь. Я тоже. Только по разным причинам.

– Может, свет зажечь? Или она будет против?

– Не будет. Она не такая, как все думают.

– Какая?

– Почему все-таки ты не попытался убить меня?

Искушение было.

Когда она замерла на полуслове, застыла, прижав к груди осколок то ли угля, то ли сердца, и тьма в нем шелохнулась, а потом выплеснулась волной, впрочем, не тронув Ведагора, он подумал, что если теперь убить Офелию, то все закончится.

К счастью, он давно научился сдерживать порывы.

– Возможно, потому что не так просто убить того, кто одержим, – ответил он искренне, поскольку глазами Офелии на него смотрело нечто иное, совсем не человеческого свойства. – Она бы не позволила причинить тебе вред. Да и не уверен, что смерть вовсе для тебя возможна.

– Умный?

– Хотелось бы думать. А еще мне интересно. Никогда не доводилось беседовать с... тьмой. У нее есть имя?

– Было.

Офелия вернула осколок на место и протянула руку.

– Идем. Здесь неудобно говорить. Но гостиная вполне ничего. Мой муж безумно боится этого дома. У нас и другой имеется, тот, в котором я пыталась жить нормально. Как люди живут. Семья, любовь... Семья была. Отец сказал, что нужно. Я послушала. Я всегда старалась быть послушной дочерью.

– Но этого никто не ценил.

– Не надо. Не поддакивай. И не пытайся манипулировать. Она чувствует. Она всегда со мной. Она уже часть меня, а я – часть ее. И уйдем мы вместе.

– Куда?

– Туда, где живет предвечная тьма. И предвечный свет. Они друг без друга не могут. Это правильно. Считаешь меня сумасшедшей?

– Пока не знаю. Но тьма часто сводит людей с ума.

– Знаю. Она предупреждала. Как правило, это с теми случается, кто, как мой отец, думает, что способен ее подчинить. Вы, мужчины, любите подчинять, приказывать. В вас нет гибкости. И любви тоже. Не надо, – Офелия вскинула руку, – не говори. Я знаю, что ты любишь свою жену, но... это ты и только ее... и как надолго хватит этой любви, не думал? Любая самая большая любовь рано или поздно заканчивается.

– Звучит не слишком хорошо.

– Это правда. Она знает.

– Ее кто-то... обидел?

В гостиной Офелия зажгла свечи. Их много. На столе, на каминной полке. В серебряных трехрогих канделябрах и просто в бутылках, в кружках. Длинные новые и оплавленные остатки прежних.

– Обидел? Да, наверное, можно сказать, что так. Ее позвали. Давно-давно... Позвать предвечную тьму не так просто. А самое смешное, что тот, кто это сделал, не знал даже, что делает. Он иного желал... А ты знаешь, как позвать предвечную тьму?

В дрожащем свете лицо Офелии стало будто площе.

– Тьме приносят жертвы.

– Да... много, очень много... но дело не в количестве. У него была одна, но особая. Совершенно особая... такая, которую он любил всей душой.

– А она любила его?

– Как дочь может любить своего отца. И эта любовь стала цепью, на которую посадили тьму.

Страшные сказки только так и надо рассказывать, при свете свечей, при тьме, что выползает из укрытия, растекаясь пыльною дымкой. И она заставляет поскрипывать половицы; просочившись снаружи, заглядывает в окна, рисуя тысячу и одно лицо.

– Сказка? – Ведагор подал очередную свечу.

– Сказка... Раньше, давно, я боялась спать здесь. И не могла не спать. Странное такое ощущение... Я знала, что это лучшее место из всех для меня. Здесь меня никто не обидит, никто и никогда. А спать боялась.

– Но не ушли?

– Не смогла. Это... это как бросить дорогого человека только потому, что он болен... ну или похожее что-то. Поэтому я зажигала свечи. Никто не знал.

– Как?

– А вот так. Они боялись дома. Прислуга. И гувернантки. Та, первая, тоже боялась. Она уходила на ночь. Ждала, пока я усну и уходила. Потом я нашла снотворное. Его подливали, чтоб засыпала поскорее. – Офелия растопырила ладонь, и тьма соскользнула с нее. – Там еще свечи. Достанете?

Ведагор вытащил из-под стола картонную коробку, полную свечей.

– Мы не торопимся? – уточнил он.

– Мы? Нисколько.

– А там... не знаю, тьма пробудиться не собирается?

– Она уже пробудилась. Давно ждала случая. Она вообще воспринимает время несколько иначе, как я поняла. Знаете, я ведь хотела учиться. Уехать. Поступить в университет. У меня есть способности.

– Верю.

– Серьезно, есть. Я сама... мы сами выучились. С нею. Отец считал, что образование не нужно. Что достаточно красивого личика и приданого. И вовсе я – временное решение. Нет, он любил меня. Любил.

Офелия качнулась резко, будто движением закрепляя слова.

– Конечно. Все отцы любят дочерей.

– Тебе откуда знать... хотя неважно. Главное, что он не позволил уехать. Да я, наверное, и не смогла бы. Как бы ее оставила? Но ведь не в этом дело. Все равно же запретил. Я должна была родить внуков. Продолжить род, если у него не получится с сыном. Я даже не хотела никого убивать. Точнее, хотела... сложно все. Я пряталась и плакала. А она сказала, что слезы – это как кровь. Что в них тоже душа. И боль. И она знала эту боль. Лучше знала, чем кто бы то ни было.

– Тьма?

– У нее было имя. Раньше. Красивое. Ал-Алтун. Ее отец происходил из знатного рода, как и ее мать. Она принесла с собой три шубы и шелковый шатер, а отец подарил жене табун белоснежных кобылиц, легких и быстрых, что стрела. Они жили и радовались. И длилось это пять зим и еще пять. А потом, когда отец отбыл по делам рода, в стойбище явился тот, кому была обещана мать Ал-Алтун. Он привел многих иных людей, ведь у каждого есть враги. И ему удалось собрать всех.

Офелия перебирала свечи и говорила, и казалось, что она столь увлечена беседой, что ничего-то не видит, не замечает. Но Ведагор точно знал, что тьма следит за ним.

За ними.

И сам всматривался в нее, пытаясь найти... понять? Можно ли вообще понять тьму.

– Он пролил много крови. И запылали шелковые шатры, а люди бежали. И те, кто не сумел, были обращены в рабство. Ал-Алтун видела, как умирает ее мать, долго, мучительно, будто и вправду отвечая за какую-то обиду, хотя та и не ею была нанесена. А потом саму Ал-Алтун увезли и спрятали в степи, в одном из многих стойбищ, сделавши почти рабыней. Но она знала, что отец найдет ее однажды. Придет за ней.

– Он пришел.

Эта пауза требовала, чтобы ее заполнили.

– Да. Пришел. Он вернулся на пепелище, чтобы испытать гнев и боль утраты, каких не испытывал прежде. И тогда-то, пролив над мертвыми кровь, он обещал возмездие. А мертвецы отозвались.

Некромант...

Некромант в страшную сказку вписывается получше иных.

– Мертвецы поведали ему все и назвали имя виновного в разорении, и он – тогда его еще не прозывали Черным ханом – пошел войной на род Аха. – Офелия зажгла еще пару свечей взамен догорающих. – С десятком воинов, уходивших с ним, он добрался до ближайшего стойбища. И сразились они с воинами Аха. И победили. Многих убили тогда, а еще он понял, что должен делать дальше. Он взял пролитую кровь и силу из нее, и повелел мертвецам. И те снова восстали, приветствуя повелителя. Так он и шел. От стойбища к стойбищу, по следу труса, который не желал сражаться. – И в чем-то Ведагор его понимал. С некромантами мало кто хочет связываться. – И настиг бы его рано или поздно. Тогда проклятый Аха воззвал к своему дару. И призвал силы Тенгри, чтобы покарал тот нечестивца, а в дар великому небу предложил то, что было дороже всего, – дочь своего врага. – В старых сказках, звучавших слишком правдиво, чтобы со спокойным сердцем считать их вымыслом, всегда было жаль детей. – Он привез ее в дальний улус, где жила кривоглазая старуха, про которую говорили, что глазом своим она прозревает сущее. И что в шатре ее есть камень, осколок истинного небесного. Старуха вышла навстречу и велела отпустить дитя. Сказала, что иначе многие беды придут в мир. Но он не послушал. Он знал, что по следу его идут мертвецы и тот, кто повелевает ими. И сердце его трепетало от ужаса. Он ударил старуху в лицо копьем, а женщин, что оберегали ее, разогнал плетью. – Офелия подняла на Ведагора черные-черные глаза. – Умирать больно. И очень страшно.

– Мне жаль...

– Меня? – Тьма, а та, что говорила, уже не была Офелией, удивилась. – Не надо. Когда клинок пронзил сердце и кровь пролилась на камень, появился отец. Он пылал гневом, и тот был черен и так велик, что все вокруг сделалось тоже черным. И, увидав, что случилось, он вырвал сердце из груди злодея.

Сколько смертей из-за одного обидчивого урода.

Заслужил.

– А потом отец положил его в дар на камень. И еще душу свою, и все силы свои, и позвал меня. А со мной – и ее. Не знаю, был ли тот камень осколком небесным или еще каким, но он принял силу и отдал ей. Или мне? Я иногда путаюсь.

– Это ничего.

– Камень стал сердцем... тем вот. И отец положил его в нашу грудь взамен пробитого. – Превратив тело дочери во вместилище тьмы. – Тебе не страшно? – интересуется она.

Или они?

– Не знаю. Страшно, наверное.

– Ты очень сильный, если не боишься признаться.

– Что было дальше?

– Дальше... жить тяжело. Здесь. Сердце любит кровь. И жизнь. Чужую. Оно может дать силу, но берет больше. Без жизни мы засыпали. И отцу приходилось забирать чужие. Но сила, которой мы наделяли его, позволяла многое. Под его рукой поднялось мертвое воинство, и не нашлось в степи никого, кто сумел бы остановить Черного хана. Его ведь так здесь называли?

– Да.

– Вечерами он рассказывал мне сказки. Мы садились вдвоем на медвежью шкуру, он наполнял чашки теплым чаем и ставил блюдо со сладостями. Сам разбирал мои косы, чтобы снова заплести поутру, но сперва рассказывал мне сказки. – Улыбка была совершенно детской, а потому страшной. – Но мне нужна была жизнь. И мы шли дальше. – Рука Офелии потянулась к свечам. – А еще он менялся. Я этого не хотела, она тоже. Она бы ушла уже. Мы с ней говорили... я бы отпустила ее. Но тогда отец умер бы. Там, в шатре, его жертва, моя жертва и камень... все связалось. За себя я не боялась, а за него – очень. И тянула время. Тянула...

– Люди плохо переносят силу, подобную этой.

– Теперь мы знаем, – кивнули, кажется, все трое, – а тогда... Мы многого не видели, не понимали. Мы жили в шелковом шатре, о нас заботились, нас любили... Мы думали, что нас любили. А на деле боялись. Очень. Он убил их, девушек, которые мыли нам руки и вычесывали волосы, которые рассказывали истории и помогали одеваться. Он взял и убил их.

Офелия качнулась, и в этот момент Ведагор ясно понял, что еще немного – и хрупкий сосуд ее тела треснет.

– Осторожней. Ты убьешь ее. Ты же не хочешь?..

– Нет. Не знаю. Сложно. Среди людей – сложно...

– Что произошло?

– Плохое. – Лицо Офелии исказилось, будто она того и гляди разрыдается. – Плохое, плохое... Он сказал, что нужно больше силы. Еще больше. Снова больше! Он перестал читать сказки. И требовал, требовал... запер меня. Потом кричал.

Это он зря. Крайне неразумно кричать на существо, которое древнее и сильнее тебя.

– Ты его убила?

Кивок. И жалобное, совершенно детское:

– Я не хотела... Был бой... его войско и другие. Сильны... Свет. Много света. Так много света! У меня голова заболела. А он требовал силы. Убивал... людей каких-то. Кровь, кровь... столько крови! – Она зажмурилась и закрыла глаза ладонями.

– Тише, – Ведагор опустился на пол и, дотянувшись до девушки, обнял ее, – тише. Все это было давно.

– Давно... и недавно. Время другое. – Она уткнулась ему в плечо, и Ведагор чувствовал, как под рукой вздрагивает тело. – Он меня тряс, а я... не могла больше. Тогда он решил, что, если принесет в жертву меня, получит мою силу. Всю, какая есть.

Ведагор осторожно погладил это дитя по спине.

– Ты позволила?

– Мы думали, он нас любит... Все равно любит, несмотря ни на что. А там снова камень. И он взял клинок. А потом стало больно-больно, и она не смогла удержаться. Я не смогла удержаться, – прошептала тьма. – Он пытался забрать... подчинить... – Но не в силах человеческих подчинить предвечную тьму. – Он тоже умер. Там. Но наше сердце раскололось от горя.

– То, которое...

Кивок.

Девушка отстранилась и произнесла уже голосом Офелии:

– Спасибо. Странно... Я думала, что убью тебя. Потом. И наверное, действительно убью. Но она очень путает мысли. Пытается не мешать мне, но это сложно... – Офелия сдавила голову руками и сделала вдох. – Отпусти. Не буду я его трогать! Не буду, сказала! Слово даю! Вот видишь, из-за тебя со своей единственной подругой чуть не поссорилась, – было сказано хорошо знакомым капризным тоном.

– Извини, – пробормотал Ведагор.

– А теперь врешь. Не чувствуешь вины. Ладно... Нам недолго здесь. И пока я еще что-то могу... Я ему рассказала. Отцу. Когда убила Викусю. Я тогда очень испугалась. Сильно-сильно. Все-таки я была ребенком. Знаешь, когда тьма поглощает жизнь, это тоже завораживает. Отец приехал, говорил... потом мы куда-то отправились. Мне дали лекарство, и я почти все время спала, поэтому помню мало и плохо. Она тогда не занимала мое тело, как сейчас. Думаю, он изучал меня. И решил, что мне надо вернуться.

Сволочь.

Как можно вернуть своего ребенка в место, которое сводит его с ума? Не увезти на другой край света, не подобрать целителей или душеведов, или черта лысого, а просто вернуть?

– Папа сказал, что Викуся сама виновата. А я должна подружиться с тьмой. У меня ведь нет подруг? Вот и надо новую завести...

Точно сволочь.

– И вы подружились?

– Да. Это оказалось несложно. Ей тоже было одиноко. Очень-очень. И мы вместе играли. Я ее учила. Здесь ведь все другое. А она учила меня. Мы разбирались...

– И убивали.

– Убивали, – не стала спорить Офелия. – Она ведь была такой голодной. Не всегда получалось сдержаться. Но папа помог. Он привозил тех, кого убивать можно. Это чудовищно, правда?

– Да.

– Хорошо, что ты не врешь. Я ведь знаю, что чудовищно. Теперь. Тогда... тогда я верила ему. Он говорил, что главное – наш род. Что нужно его сохранить, преодолеть проклятье, которым одарили Вельяминовы. Что именно из-за проклятья у него нет сыновей. И я хотела помочь отцу. Наверное. Или нет? Он ведь плохих людей привозил. Очень плохих. Они заслуживали смерти. – Офелия принялась покачиваться, а огоньки свечей вдруг мигнули, приседая. – Я ведь была ребенком... была...

– Была, – подтвердил Ведагор.

– Но уже давно не ребенок... Наверное, тогда бы я могла уехать, но не теперь. Теперь я и она – мы вместе. Навсегда. И он этого хотел. Он не скрывал документы. От меня. Там, дома... он проводил опыты. Раз за разом. Искал идеальное вместилище... чтобы возродить ее, понимаешь? Я ему не нужна! Нужна она! Но и ее он не любит!

– Тише...

– Я тихо... Он считал меня дурочкой. Я давно подозревала, что он врет мне, и притворялась. А он всегда полагал, что я не слишком умна. И легко поверил. Все поверили.

– Даже я обманулся. Ты талантлива.

– Правда? – В безумных этих глазах виделась радость, такая детская, от которой сжимается сердце.

– Правда.

– Ты не врешь. Ты хороший, я не хочу тебя убивать. И никого не хочу... больше не хочу. Мы устали. Она устала. Она слишком долго была в этом мире и хочет назад. Домой. И я хочу покоя, чтобы ни снов, ни... Она ведь забирает не только людей, но их души, память... И каждую ночь проживать чужую жизнь... Как будто прожила тысячу лет и еще один день. Как в сказке, только там было про ночи, а я – годы. Чужие годы... и все такое яркое, как настоящее.

Наверное, она была сильным человеком, если сумела не сойти с ума.

И Ведагор сказал это.

– Я сошла... да... Но когда у тебя в запасе столько жизней, всегда можно подыскать подходящую. Папочка не хотел, чтобы я училась. Дурочкам зачем? И мы сами нашли учителя. Для нее. И для меня. Это ведь странно? Он был магом. Магом смерти, одним из тех, кто встал рядом с Черным ханом, когда тот собирал свое войско. А потом предал хана и был отдан тьме. Он и учил нас. Магия изменилась, но не так сильно, чтобы не разобраться. Я отсняла документы, те, особые, которые отец прятал, – не от меня, я же дурочка, зачем от меня прятать. И муженек за мной присматривает, следит, чтобы я ни с кем не общалась извне, никому не рассказала случайно. И телефоны слушают. Но мне извне не нужно, я ведь общаюсь с теми, кто здесь, – Офелия постучала пальцем по виску, – а они умеют слушать. И говорить. Тот маг, он многое рассказал. Он хороший. Он отдал жизнь, чтобы спасти сыновей. Они ушли к врагам хана. Там сложная история... Ты не устал еще слушать?

– Нисколько.

– Хорошо. Я давно не говорила с живыми, чтобы по-настоящему и без притворства. Все же с мертвыми – не совсем то, их столько... Порой шумят, мешают друг другу. И гудит, гудит в голове постоянно. Этот гул выводит из себя несказанно. Я и срываюсь на людях, хотя давно уже не тут живу. Тут нельзя надолго. Она устала и тоже... Извини, отвлекаюсь. Я пытаюсь держать в голове, о чем надо говорить. О чем... маг... бумаги? – Офелия сморщила лоб. – Бумаги... папа... он давно... Дед, потом отец тоже. Лаборатория... Изучал, научился работать с тьмой. Он так думает. Менять ею людей. Тьма тоже способна на многое. Он получил одно вещество... оно как бы затормаживает процессы в теле. И болезни. И все вообще. Живые получают силу мертвых. Он хотел сам так... вечная жизнь и сила. Но вечной жизни не бывает. Прости, опять запуталась. Папа понял, что ошибся, когда его подопытные начали сходить с ума. Тьма разъедала их изнутри. Он и сам тоже, но это не очень заметно. Было не очень... Чем дальше, тем скорее идет процесс. Так вот, он решил, что должен возродить ее. Она даст силы, и он сам станет вечным и неуязвимым, как Черный хан. Но для этого нужна особая жертва...

– Ты? – Ведагор понял все. И Офелия кивнула. – Он тебе что-то говорил?

– Говорил. Что станет императором. А я буду императрицей. Думал, я буду радоваться. Я радовалась. Почему бы и нет? Ему приятно. А что до остального, то это не такой быстрый процесс. Он собирал силы. Долго... Но его алтарь сломан. Отец его правил, ставил опыты... разные. Он не темный маг, но мы ему помогали.

– Почему?

Офелия замерла, нахмурилась, явно пытаясь понять смысл вопроса. Потом губы ее искривились, словно она того и гляди разрыдается.

– Надо... надо помогать... надо помогать папе...

– Надо. – Ведагор снова обнял ее. – Ты хорошая дочь. Умная. Я был бы рад, если бы у меня была такая умная дочь. – Он погладил мелко вздрагивающую спину.

– Завтра, – выдохнула Офелия ему в плечо. – Завтра начнет. Прольется кровь. Много-много... Крови, жизни... Хватит, чтобы смыть запоры. Мы не устоим, если он позовет. Она не устоит. Ей и так тяжело, а если прольется кровь, то... будет плохо всем.

– Ярмарка? И то поле? Это место...

– Место, где Черный хан когда-то умер.

– А коровники?

– Там лаборатории.

– А вторая половина сердца где?

– Там, куда нам нет хода. Ты должен отнести, – Офелия отстранилась, – соединить... Пока она может себя сдерживать. Две части.

– Куда?

– Куда... да, куда! Туда, куда нам хода нет. Где хранят... они хранят... собирают тьму. Старая ошибка дорого может стоить. Вельяминовы... – Офелия судорожно сглотнула, – все дело в Вельяминовых.

Она моргнула, и из левого глаза выкатилась тонкая струйка крови. А потом и из правого.

Зрачки разошлись, почти стерев радужную оболочку, и глаза стали черны.

– Мало времени, – сказала тьма. – Я держу ее, но время выходит. Люди хрупки. Она хорошая. Я постараюсь не убить. У меня тоже не было подруг. Сердце раскололось. Одну часть нашли. Ее использовали. Был тот, кто сумел соединить свет и тьму, связал их кровью. Ему казалось, что он собирает то, что разлито окрест. Он собирал. Собрал много. Достаточно. Та часть очнулась. Зовет. Путам не удержать. Печати трещат.

– Какие печати?

– Что были поставлены когда-то. Стражи... мертвые стражи. Курган.

– Погоди, я думал, дело в Вельяминовых, – в голову приходил лишь один курган, – в их усадьбе...

– И в них. Но не усадьба. Это единое. Курган. Купель. Поле. Одно. – Тьма подняла руки, сложив их. – Тот, кто делал, разделил на части. Он думал, расстояние имеет значение. Но оно неважно. Все едино. Сила тянулась. Дотянулась теперь. И завтра все случится. Останови.

– Как?

– Дай сердцу ожить. И отпусти.

Твою ж мать. А конкретнее?

Офелия покачнулась и начала заваливаться на бок, благо Ведагор успел подхватить. Нет, сердце – понятно. Куда двигаться – тоже. Курган он найдет, но что делать с городом?

И мелкому позвонить стоит. Хотя до него попробуй еще дозвонись...

Глава 28

О женихах, тортах и кольцах

В окошко стукнул камешек, следом раздалось:

– Таська, выходи... – И снова камушек.

А потом стало тихо, хотя Таська уже почти решилась с кровати слезть, и не за романтизмом, а чтоб высказать все что думает. Вставать рано. Завтра день сумасшедший. Хотя, конечно, вопрос: может ли быть день сумасшедшее нынешнего. И спать охота.

Нет, мама Люба с эльфом о чем-то еще разговаривают. Таська честно пыталась слушать, но глаза стали слипаться, и мама велела идти спать. И Марусе тоже.

Таська решила было оказать сопротивление, потому что интересно же, да только зевнула во всю ширь. И Маруся зевнула.

А мама Люба сказала, что она-то выспалась на сто лет вперед, а потому ночь проведет с пользой, изучая документы, которые Офелия передала. И другие. И все-то документы. А эльфийский посол поспешно заверил, что и за мамой Любой присмотрит, и по документам проконсультирует. Причем рожа лица у него была по-эльфячьи невозмутимая, что сразу порождало некоторые подозрения.

– Тась... – Окно со скрипом приоткрылось, и на подоконник забрался Бер. – Ты тут?

– Я-то тут, – мрачно сказала Таська, отпуская тапок, к которому потянулась было рука. – А ты-то почему тут?

– Поговорить хотел.

– Днем не наговорился?

– Ай, днем у вас тут как-то суетно. – Бер ввалился в комнату. – Тушенки хочешь?

– Хвосты дикобразов?

– Нет, эта нормальная. Дом не все сожрал! Ванька его уговорил отдать, что осталось. Там и чемоданов еще пара. Мы с собой, оказывается, много их притащили. Честно говоря, и не знаю сколько. Главное, что и тушенка еще есть. Чутка. Я вот принес! – Бер продемонстрировал слегка смятую банку, которую предварительно потер о штаны.

– А ты там тоже с тушенкой в гости ходишь? Дома?

– Дома я бы заказал соответствующий случаю букет, затем заглянул бы в кондитерскую... Но тут у вас ни кондитерских, ни лавок цветочных с флористами, которые точно знают тренды этого сезона. Зато тушенка есть! От Сашки, между прочим, спрятал.

– На государственную измену потянет, – хмыкнула Таська, пытаясь понять, обидно ли ей, что к столичным девицам эта наглая рожа ездила с цветами и тортами из кондитерской, а к ней вот с тушенкою.

С другой стороны, цветы с тортами от прожорливых императоров прятать не доводилось.

– Я закажу. Хочешь? Я весь день Ведагору пытался дозвониться, а он молчит. Но Серега сказал, что видел его в городе. А он там девицу какую-то из лесу вывел и уверен, что должен на ней жениться.

– Какую девицу?

– Толком и не понял. Он-то пришел спрашивать у Ваньки, сможет ли тот волосы нарастить срочно, потому что девица лысая.

Таська банку приняла.

И подумала, что тушенка в местных реалиях понадежнее цветов будет.

– Серега и сказал, что Ведагора видел. С Офелией.

– Та еще стерва. – Таська подтянула одеяло. – Садись куда... Ты вообще как понял, к кому идти-то?

– Почуял. Я на тебя маячок кинул. На всякий случай. Неспокойно тут как-то. И не обижайся. – Обижаться было лень. – Я не хотел беспокоить, но так-то... У Маруси с Ванькой все решено. Сашка Аленку тоже не отпустит. А я один неприкаянный...

– Прикаять? – предложила Таська, банку в руке взвешивая.

– Не, просто слово дай.

– Какое?

– Что замуж за меня выйдешь.

– Я?!

– Ну...

Бросать тушенку было жаль, к тому же вдруг попадет? Этак и зашибить можно.

Бер, явно почуяв что-то не то, банку из руки вытащил и поставил на столик.

– Понимаю, что я не самый завидный жених, – сам он сел рядом, вытянув длинные свои ноги, – но... Сейчас день-другой, проблемы разрулятся, ну и пойдут желающие.

– Так и пойдут?

– Косяками.

Воображение нарисовало косяк солидных молодых людей в элегантных костюмах. С букетом цветов в одной руке и тортиком в другой. Возглавлял их самый солидный, если судить по ширине физии, правда, было в этой самой физии что-то донельзя рыбное, селедочное. Зато тортом жених обзавелся трехъярусным, с белым кремом и золочеными бусинами. И держал он его на ладони, что не мешало красиво падать на одно колено и протягивать торт Таське. Жених загадочно пошевелил бровями и прохрипел басом:

– Красавица, кушай тортик и пошли жениться!

А там и остальные воспоследовали. Таське же подумалось, что столько она точно не сожрет. И сладкое в большом количестве вредно не только для фигуры, но и для здоровья. А Таська не враг себе, чтоб здоровью вредить.

И вообще... где эти косяки женихов раньше были?

– С чего бы? – голос дрогнул. – Кому я нужна-то...

– Не скажи... с одной стороны, Маруся теперь принцесса.

– Эльфийская?

– Ага. А ты ей сестра. Эльфов немного, и связи родственные они весьма ценят. Иван так сказал.

– То есть через меня будут родниться с эльфами?

Выражение лиц у женихов, косяком к Таське прущих, было пререшительным. Вот прям глянешь и поймешь – ответственные люди, готовые всех себя положить к Таськиным ногам во благо процветания рода. Особенно главный, матеро-селедочный старался. Не прекращая шевелить бровями, уже тянул губы трубочкою, намекая на нечто неприличное. От этого становилось слегка не по себе.

– Ну да. Если не породниться, то по-родственному получить преференции. Льготы на торговлю, контракты выгодные... Опять же, с Аленкой ты дружна, а она – будущая императрица. Значит, во фрейлины тебя точно зачислят.

– Охренеть. – Почему-то в таком разрезе Таська о своей, да и не только о своей будущей жизни не думала.

– Ага... будешь во дворце жить...

– И кавалеров тушенкой гонять.

– Почему тушенкой? – Бер удивился. – Букетами лучше... Или веером.

– Это да, банкой еще зашибу ненароком, неудобненько получится. А букетом, глядишь, выдюжат. Значит, я выгодная невеста?

– Ага.

– А ты... не очень выгодный жених?

– Раньше-то выгодным был. А теперь, получается, так... Обидно, – Бер тяжко вздохнул, – всю жизнь я какой-то... недовыгодный.

– На жалость давишь.

– Надо же хоть на что-то. А вообще я хороший. Добрый.

– И бабник.

– Это я раньше был, а теперь перевоспитался! И Ванька больший! На него знаешь, как вешались...

– Это ты Марусе расскажи. И лучше поименно, списком, так сказать. И с фотографиями, чтоб не ошиблась ненароком...

Бер призадумался, снова на тушенку покосившись.

– Цветы я куплю...

– Куда ж ты денешься. И цветы купишь. И торт. И кольцо.

– Ну с кольцом проще, чем с цветами. – Он сунул руку за пазуху и действительно вытащил кольцо. – Я его давно сделал. Не для тебя и не для кого-то, а просто. Мы ведь и на раскопки ездили. Нет, к серьезным делам никто студентов не допускал. Так, подсобными рабочими... и учились. А потом, кто хотел, мог остаться. По контракту. Мне было интересно, и я остался.

Колечко в его руках было тонким-тонким, точно из искрящейся паутинки сплетенным.

– И вы там клад древний раскопали?

– Да не то чтобы... пару старых домов. В них – осколки горшков, утвари разной, еще украшения... подвески, кольца височные. Когда из земли достаешь, оно совсем не впечатляет. В большинстве случаев без сноровки особо и не различишь, артефакт это или камень такой причудливой формы. Поэтому все странное откладывается, отмечается, потом и разбирается. Но людей было много, работы – не очень. А еще там неподалеку городишко. И рынок. Всякое привозили. Там я и нашел солнечный камень.

– Янтарь?

– Не совсем. Да, изначально это янтарь, но измененный. Если в месте силы пролежит долго или там, где энергии много. Сейчас искусственно получают, берут янтарь и под направленное воздействие. Можно цвет менять, можно – свойства. Но этот был природным. И я кольцо сделал. – Он протянул колечко. – Хотелось доказать, что я тоже что-то могу. Или просто времени свободного было много.

Это...

Тончайшие нити сплелись морозным узором. Скорее уж солнечным. Кольцо было объемным, но каким-то неописуемым совершенно, словно там, внутри, в паутинке каменных этих нитей, спрятались хрупкие веточки лозы. И главное, листочки-то крохотные, но каждую жилку рассмотреть можно. И цветы тоже – лепестки полупрозрачные, а потому кажутся белыми.

– Это... в руки брать страшно.

– На меня вдохновение нашло. Наверное. Честно говоря, даже не скажу почему. Просто сила вдруг откликнулась на камень. Мне Вед рекомендовал тренироваться. С камнями. Создавать поделки... А тут буквально накатило. Нет, не подумай, я трезвый был... – Бер явно чувствовал себя неловко. – Но ты не бойся, на самом деле он крепкий. Даже если молотком бахнуть, не расколется, я пробовал.

– Вот дурак! А если б раскололся?

– Я ж камень силой своей укрепил. Ну и слегка изменил в целом.

Теплое.

И сила в нем знакомая бьется-дрожит огоньком, заблудилась в сетке-паутинке, обжилась и зажигает ее, то ниточки, то цветы эти волшебные.

– Примеришь?

– А...

Страшно. Взять и, несмотря на все уверения, раздавить ненароком. И в целом просто страшно. А главное, Таська совершенно точно понимала, что и отказаться от этой красоты не сумеет. И косяк женихов развеялся, печально махнув на прощанье букетами.

– Может еще и не подойти, я ж наугад делал.

Кольцо село идеально.

Будто еще тогда знало, чье оно.

– Не волнуйся, – Бер уловил запоздалое беспокойство, – это просто подарок... ни к чему не обязывает.

– Ну уж нет. – Таська повернула руку в одну сторону, в другую. Если наклонить, сетка будто исчезала, оставляя виться по пальцу лозу с цветочками. – Подарил девице кольцо – женись.

– Обязательно, – Бер кивнул, – слово даю. Только через два года.

– Что?!

– Кстати, и Иван не раньше... Мы ж на практике. И обязаны служить императору. И без специального разрешения жениться не имеем права. – Вот, стало быть, как... – Но два года – это нормально для помолвки... Узнаем друг друга получше. Я вот носки разбрасываю!

– Обычно такие тайны открывают уже после свадьбы.

– Вот видишь! А я честный. Заодно и время будет подготовиться. Смириться с мыслью о носках и вообще...

– За два года да... За два-то года с чем только не смиришься! Впрочем... – Таська дотянулась до банки с тушенкой.

– Эй, аккуратней, не зашиби! – Бер явно все понял превратно.

– Не зашибу, – пообещала Таська, прикидывая, достаточно ли Сашка проголодается, чтобы выменять жениха на банку тушенки или еще сыра добавить, чтоб наверняка?

За двоих точно потребует сыра...

Кстати, а Маруся-то не знает про два года. Вот обрадуется-то...

– А тебя не беспокоит? – Кольцо блеснуло.

– Что?

– Ну... у нас долги.

– За мной неплохое приданое дадут... то есть... а как это называется, когда за женихом, а не за невестой?

– Отступные? – предположила Таська, перед которой такие вопросы раньше тоже не вставали.

– Звучит как-то... Но расплатиться хватит. И вообще Сашка наведет тут порядок.

– Ага. И оборудует силосные ямы вышками.

– Не, это не он, это Черноморенко с Петровичем. За ними приглядывать надо. В последний раз речь шла о защитных рвах вокруг пастбищ. Этак они и до минирования дойдут...

Таська представила ферму под защитой пулеметных вышек, рвов с колючей проволокой и минных полей... Да, надо будет сказать, чтоб не перебарщивали.

А то же ж и вправду странно будет.

– А древнее зло? – Мысль быстро перескочила на другую проблему. – Тебя не пугает, что древнее зло просыпается?

Бер поглядел с укоризной, банку переставил-таки подальше, а потом ответил:

– Само виновато. Кто его будил в самом-то деле?

И, предотвращая другие вопросы, взял и поцеловал, тем самым не оставив косяку воображаемых женихов ни малейшего шанса.

Глава 29,

в которой начинается апокалипсис с легким сельским колоритом

– Кажется, я заблудилась. – Василиса привстала на цыпочки. – Нет, быть такого не может!

– Почему? – Павел, за чью спину Василиса тоже пыталась заглянуть, обернулся, но темный лес оставался темным лесом.

– Потому... я ж тут все тропинки исходила!

– Случается.

На него глянули недобро.

– Вообще-то ночь – не самое подходящее время, чтобы в лесу ориентироваться, – примиряюще произнес Кошкин. – Может, лучше отдохнем? Посидим, костерок разложим.

– А потом?

– Потом... ну я бы поспал. – Взгляд Василисы сделался подозрительным. – Сном. Спокойным человеческим сном, – уточнил Павел. – Когда на бочок там... главное, чтоб волчок не пришел.

– К-какой?

– Серенький. Который имеет дурную привычку хватать неосторожно уснувших в лесу людей за бочок.

– Волки тут не водятся. Только медведи.

Павел ненадолго задумался.

– Вот даже не знаю, кого я буду менее рад видеть спросонья.

Василиса фыркнула, снова огляделась и вздохнула.

– Надеюсь, до утра они ничего не учудят...

– Да что можно учудить до утра? – Павел тоже огляделся, но не в поисках дороги, которую в нынешней ситуации искать было бесполезно, скорее уж прикидывая, годится ли нынешняя поляна для ночлега. Поляна была невелика. С одной стороны ее подпирал молодой колючий ельник непролазного виду, зато лапок получится нарубить. С другой – то ли болотце, то ли ручей чуялся. Во всяком случае, тянуло влагой. Дальше виднелся могучий дуб и в целом деревья.

– Не скажите, – Василиса снова вздохнула, – они как-то за ночь коноплю вырастили.

– Бывает, – отмахнулся Павел. – У нас в военном тоже один умелец... вырастил.

– Поле?

– Нет. Только горшок. Мы его потом прятали по всей казарме.

– А... горшок спрятать можно. А у нас поле. И конопля голубая. Эльфийская.

Стало неловко, потому как в голове Кошкина эльфийская конопля сразу увязалась с эльфийским родственником.

– И большое поле? – уточнил осторожно.

– Так... гектаров пять навскидку. Мерить точно времени не было. – Ну, Ванька. Кажется, лучше было его в столице оставить. – Но это ничего, – поспешила успокоить Василиса, кажется, правильно поняв тяжелое молчание. – Нам разрешение выправили. Оказалось, что это очень ценная конопля. Косметическая. И даже неплохо в итоге получилось.

Нет, все равно. Домой.

Годовой запас носков Кошкин лично прикупит и лично же проследит, чтоб никого в свете визитом не обошли. Одними носками взыскательное столичное общество уже не удивишь.

– Да если так-то конопля – это и не проблема... – Василиса опустилась на землю.

– Холодно будет! Простудишься. Я сейчас...

Нож свой Кошкин захватил, да он и без него управился бы. Воздушную линзу сотворить – много сил не надо, и опыт имеется. Заклятье он втиснул в обрубок дерева, запечатав словом и привязав к себе тонким поводком силы. Много не сожрет, а на воздухе, чай, спать поудобнее, чем на земле.

И для здоровья полезней.

– Вот, садись. – Он чуть увеличил плотность, кинул сверху пару срубленных еловых лап, а уже на них куртку.

Хотя... бестолочь. Надо было мешок захватить с одеялом, пайком саморазогревающимся и прочими полезными в хозяйстве вещами. А теперь из еды – мятый шоколадный батончик.

И не понять, в какой момент его мозги настолько отключились, что он за этой безголовою поперся вообще без всего.

– Будешь? – Кошкин щедро протянул батончик Василисе.

– Буду. – Та не стала отказываться, но подарок разделила пополам. – А ты как? На земле?

– Вторую сотворю.

Костерок развести получилось сразу, и рыжий огонь, в котором смысла особо не было – жарить нечего, а с обогревом Кошкин и так справится – успокоил. Огонь, это Кошкин давно заметил, всегда успокаивает людей. Вот и Василиса уставилась на него, словно завороженная.

– Кстати, – вспомнил Кошкин, – мой племянник жениться вроде собрался. Точнее, не вроде, как понимаю, теперь ему придется. Матушка не допустит, чтоб он семью опозорил.

– Чью?

– Да ничью...

– Это хорошо. Но Маруся заставлять не станет. И вообще глупо как-то вышло.

– Можно подумать, когда-то оно по-умному.

– Не скажи. – Василиса поерзала, потом подвинулась. – Садись.

– Да...

– Садись, сказала. Не надо тратить силы попусту. Тут неспокойно. И мало ли... Вдруг понадобятся, а ты уставший, потому что на одной линзе не уместились.

В этом не было глубокого смысла, Кошкина и десяток таких заклятий не утомил бы, но зачем отказываться?

Тем паче когда у женщины, приглашающей сесть рядом, автомат под рукою. Стоило поставить, так она его к себе и подвинула, будто опасаясь, что и вправду не вернут.

– Дед рассказывал, что он к своей невесте два года захаживал исключительно с визитами приличными и с цветами. Потом еще год заглядывал уже со своим батюшкой, который с отцом невесты беседы вел за жизнь и о политике.

– Ничего не меняется...

– Да. Потом уже, когда решено было свататься, он пригласил дальних родичей и отправил сватов. Договоры шли три дня... – Кошкин вздрогнул. Впечатлял даже не сам процесс, сколько настойчивое желание неизвестного ему прадеда Василисы жениться. – Потом еще несколько месяцев рядились о приданом, определялись со свадьбою...

С другой стороны, понятно, отчего разводов в те незапамятные времена было меньше. Так промучившись с женитьбою, от одной мысли, что придется во второй раз жену искать, дурно становилось. Кошкину так точно.

– Ну и до свадьбы...

– Странно, что он вообще женился, – не удержался Кошкин.

– Так... любил. – Василиса пожала плечами.

– Ну да, влюбленная дурь покруче всякой конопли будет.

– У тебя это как-то звучит... будто влюбленность – что-то плохое, навроде душевной болезни. Печальный опыт?

– Вроде того.

– Понимаю.

– Что, тоже печальный опыт?

– Думаешь, только у тебя на него право?

– Не думаю. Ты... спать ложись.

– Не хочется. Я и так вон долго спала.

– Тридцать лет и три года?

– Это скорее про сестру мою. Хотя и я недалече ушла. Скоро и уйду. – Она обняла себя и застыла, уставившись на огонь. – Все это как-то... нескладно.

– Да ладно... Конопля ж вон полезная, ты сказала. А нет – уберу.

– Уберешь ты ее, как же. Она там такая, что сама кого хочешь уберет. И не в конопле дело. Просто... когда меня не станет, то... Такой судьбы для них – не хочу, а уехать – не уедут ведь.

Василиса забралась с ногами, и Кошкин сделал линзу пошире, чтоб сидеть удобно было. Она же обняла себя за колени.

– Холодно?

– Нормально. В лесу хорошо. Спокойно. И никто не видит.

– Я вижу.

– Сейчас. Я так, вообще. Никогда не было желания забраться поглубже в лес и проораться? Чтоб прям так... чтоб шишки с веток послетали.

– Иногда, – вынужден был признать Кошкин. – Но не особо часто. А ты, выходит...

– Выходит, что ни хрена не выходит. С другой стороны, что-то явно меняется. Ладно. Разболталась я.

– Так с будущим родственником можно.

– С будущим родственником? – Тон Василисы совершенно изменился. – С новоявленными родственниками в принципе надо ухо держать востро. А то ведь никогда не знаешь, какой он. Бывает так, что песни поет, прям заслушаешься, а на деле – дерьмо-дерьмом. Извини, если что, я не про тебя.

– Я понял, – сказал Кошкин и все равно обиделся.

Вот ведь девица. Нет бы, как нормальная, благодарностью проникнуться, а она колючки выставила, и вовсе Кошкин в ее компании себя виноватым чувствует. Причем не понять, в чем именно он виноват. И виноват ли вообще.

Бросить бы ее, но... бросать женщину в лесу, пусть и знакомом, по ее собственному утверждению, нехорошо. Ко всему ночь.

И лес этот...

– Я действительно не про тебя. Это... личное. – Василиса сгорбилась, пытаясь сжаться в комок.

И раздражение отступило, сменившись сочувствием. И желанием обнять. Он бы и обнял, но что-то подсказывало, что это может быть воспринято неправильно.

Хрустнула ветка. Где-то очень близко. И защитный периметр, наброшенный по привычке, задрожал. А потом что-то заворочалось, зашелестело в кустах рядом.

– Семен? – Василиса обернулась. – Или Степан? Сабуровы, это...

– Тихо. – Кошкин скатился на землю и, прищурившись, уставился в темноту. Что бы в ней ни было, оно не ощущалось живым. – Автомат возьми. И давай на дерево.

– Сабуровы не тронут...

Договорить Василиса не успела, потому что первая линия защиты, скорее сигнальная, чем и вправду способная защитить, дрогнула и разорвалась, подпуская тварь ближе.

– На дерево...

Кошкин создал щит, отступая к массивному дубу, под ветками которого они устроились.

Тварь выбиралась на поляну медленно, рывками, будто до сих пор не освоившись с полусгнившим своим телом. Некогда она была... коровой? Быком? В общем, существом довольно крупным, но при этом травоядным, однако не стоило надеяться, что и после довольно давней смерти, судя по разложению, она сохранила прижизненные привычки.

Кошкин отметил красные огоньки в глазницах.

– Зомби? – робко поинтересовалась Василиса, не опуская автомата. – Корова-зомби? Да ладно... Можно пальну?

Тварь явно поднялась недавно, потому и застыла, опираясь на три ноги. Четвертой не хватало. Гнилая шкура почти сползла, оставив на хребте ошметки плоти, сквозь которые просвечивала кость – желтоватая, грязная словно.

Сухо щелкнул выстрел.

Корова не шелохнулась. Дернулась она, когда треск раздался с другой стороны и из других уже кустов появилась весьма похожая тварь.

– Как-то иначе я себе зомбоапокалипсис представляла. – Василиса опустила автомат. – А если она меня укусит, я стану зомби или коровой? Или коровой-зомби?

– Тебя только это волнует?

– Нет. Но как-то... Ты ж маг и всех победишь!

Павлу бы ее уверенность. Хотя нападать зомби-коровы не спешили. Та, что слева, вовсе опустила голову и принялась рвать траву. Правда, челюсти ее двигались еле-еле...

– Откуда они здесь взялись? – спросил Павел, прикидывая, стоит ли атаковать зомби, если те не проявляют агрессии.

А вдруг нападение и вызовет ответную реакцию?

– П-понятия не имею. С могильника какого-то... Погоди! Тут был могильник. У Свириденко. Года три назад у него эпидемия случилась. Так бы санстанция его прикрыла, как обычно, но что-то вышло из-под контроля, и область внимание обратила. Предписали уничтожить скот. И могильник организовать. Знаю, потому что он на нас свалить хотел. Но там проверяющий был принципиальным. И не эпидемию, а отравление диагностировал, все стадо... то ли диверсия, то ли просто какой-то гадости из экономии сыпанули. В общем, тогда нам повезло.

А сейчас, кажется, не очень.

– Отступаем, – решился Павел. – И на дерево...

К счастью, спецсвязь работала, и Симаков на звонок ответил сразу.

– Чего? – переспросил он, и Павел явственно представил, как вытягивается лицо старого приятеля. – На тебя напали зомби-коровы?

– Технически. – Павел помог Василисе забраться повыше. – Пока еще не напали. Они мирные довольно, просто страшные. Я на всякий случай. Тут только две, но Василиса говорит, что здесь неподалеку могильник имеется.

– Твою ж мать... Нам только зомбоапокалипсиса не хватало.

– Да ладно. Отправь кого на зачистку.

– Приказ не отсвечивать, – возразил Симаков, а ближайшая корова подняла голову и, загадочно блеснув красным глазом, замычала.

Звук получился протяжным, с томною хрипотцой. Где-то в глубинах леса раздалось ответное мычание, столь же хриплое, надломанное даже.

– Вы и не отсвечивайте. – Павел сам забрался на дерево. – Там где-то матушка должна быть с Чесменовым.

– Вот от тебя, Кот, не ожидал, что ты за маминой юбкой прятаться пойдешь, – хохотнул Симаков.

– Она у меня некромант! А ты – бестолочь.

– Так бы сразу и сказал.

– Что бестолочь?

Третья корова застряла в кустах. Эта, похоже, была самой старой, на белесых костях ее сохранились лишь жалкие остатки шкуры. Рога коровы отливали характерной прозеленью, а по хребту пробегали искры. Но главное, что это нисколько не мешало ей деловито общипывать ветки кустов.

– Что некромант.

– Ты это... – Кошкин вытянулся и попытался сделать снимок. – Покажи. Сдается мне, что это далеко не первый уровень. И если так...

...то чрезвычайная ситуация имеет место быть.

– Павел, – донеслось сверху, – а мы тут надолго застряли?

– Боюсь, что да.

Далеко в кустах сверкали огоньки, намекая, что в желаниях следует быть аккуратней. Хотел чрезвычайную ситуацию? Получи. Чрезвычайнее некуда.

– То есть все плохо? – уточнила Василиса.

– Ну... я могу соврать.

– А спасти? Ты ж спасатель. Вот и спасай. Я вся твоя! Даже с автоматом.

– Автомат – это аргумент. – Павел пытался рассмотреть, что там, в темноте. Сканирующее заклятье в лесу работало плохо, но и с учетом этого стоило признать, что зомби-коров здесь немало. – Только, боюсь...

Его сил точно не хватит. Да и...

Но если попробовать...

– Сиди, – велел Павел, спускаясь.

– Ты ненормальный!

– Матушка говорила, что во многом поведение зомби зависит от заложенной некромантом программы и исходного качества материала... – Он решительно спрыгнул перед самой мордой твари. Корова подняла голову и, глянув на Павла, вздохнула. А потом опустила голову и вернулась к траве. – Если программы нет, то...

– Чтоб тебя! Я не готова! – Василиса спустилась веткой ниже. – Нет, это какой-то неправильный зомбоапокалипсис!

– Пожалуйся мирозданию.

– Да ладно. – Она все же свалилась и прямо на руки.

– Идем, – сказал Павел, поставив Василису на землю. – Медленно и аккуратно. Если вдруг начнут проявлять интерес, я выставляю щит, ты лезешь на ближайшее дерево...

Корова протяжно замычала и тряхнула головой.

Зомбоапокалипсис и вправду был каким-то... с сельским колоритом, что ли? В этом Павел убедился, когда из ближайших кустов выскочила крупная собака и радостно завиляла хвостом. Вернее, ошметком хвоста. Глаза собаки тоже светились красным.

– Место, – сказал Павел.

– Погоди. – Василиса хлопнула по ноге, и мертвая собака радостно подскочила. – Это же Бузина. У нас работал один пастухом... раньше. У него овчарка была.

– Логично.

Псина попыталась облизать руку Василисы, но женщина не сделала попытки упасть в обморок, лишь скомандовала:

– Сидеть! – Пес плюхнулся на зад, уставившись на Василису преданными горящими глазами, причем даже в адском пламени читался искренний восторг. – Так он к Свириденко ушел, а потом уехал вроде бы... Хозяин уехал? – Пес взвыл, и на голос его отозвались коровы. – Бузина, давай собирай стадо! – Твою же ж... – Работай! – Василиса хлопнула в ладоши. – Вперед! Домой, Бузина, гони их домой!

Радостно подпрыгнув, Бузина разразилась хриплым лаем, заставив коров отвлечься от травы и кустов. А потом вовсе исчезла, чтобы мелькнуть справа. И слева. Засуетились тени, что-то затрещало.

– Сейчас она соберет их и погонит домой, – сказала Василиса предовольным тоном. – Будет... сюрприз Свириденко.

Ну да. Будет.

– А ты уверена, – Кошкин вспомнил, что говорила об умертвиях матушка, – что ему? Что твоя Бузина знает, где у нее сейчас дом?

Судя по тому, как изменилось лицо Василисы, о таком повороте она не думала.

– Может, пронесет? – сказала без особой уверенности.

Но Кошкин точно знал – не с его везением.

– Зато я знаю, где мы находимся. Тут недалеко! Дорога из Конюхов, там еще такая яма... Идем. – Она взяла Кошкина за руку и тотчас смутилась этакой вольности. – Сейчас выберемся к дороге, а там прямо. За пару часов дойдем!

Подозрения Кошкина подтвердились, когда из кустов выскочила Бузина и, радостно тявкнув, – у человека менее подготовленного от голоса ее могло бы и сердце встать – поднялась на задние лапы. За Бузиной высунулась одна коровья морда, вторая... Третью и четвертую Кошкин еще посчитал, а дальше уже и бросил.

– Домой! – Василиса махнула рукой в гущу леса.

Надо будет позвонить и сказать, что зомбокоровоапокалипсис не то чтобы совсем отменяется, но всяко переносится территориально.

– Гав! – сказала Бузина, вильнув ошметком хвоста.

– Му-у, – коровье стадо откликнулось на приказ с военным единодушием.

– Кажется, тебя признали за старшую, – хмыкнул Кошкин.

– Я не некромант!

– Боюсь, это уже неважно.

– Я не хочу...

– Боюсь, это тоже уже неважно.

Коров прибывало, и лес наполнялся призрачным сиянием скопившейся в костях силы.

– И что делать?

– Домой идти, – предложил Кошкин. – Отведем куда-нибудь в тихое место, а там уже подождут. Мама приедет и со всем разберется.

– Знаешь, никогда я еще так не ждала встречи с чьею-то мамой. Ладно, есть у нас дальнее поле. Там обычно пусто. Пусть пасутся. И не такие они и страшные, если подумать.

Спорить Кошкин не стал.

Кто в здравом уме спорит с женщиной, у которой помимо автомата есть небольшое стадо зомби-коров?

– Нам туда. – Василиса махнула в темноту. – Только там, говорят, пост поставили и никого не пускают...

– Думаешь, рискнут задержать?

Василиса обернулась.

Коровы вытянулись косяком, и место во главе его занял самый старый скелет, судя по ширине черепа и размаху рогов – бычий. Этот был чист, и прилипшие комья земли с травою не портили впечатления искрящейся, отливающей зловещим зеленым светом белизны.

– Ну да, наверное. Так, идем бодро, ровно и не останавливаясь. – На этих словах она снова споткнулась. – Твою...

Кошкин вовремя успел подхватить. И лишь коровье стадо встревоженно замычало, качая облезлыми головами.

Сюрреалистичность происходящего изрядно давила на мозг, наверное, поэтому в него и пришла удивительная идея:

– Давай лучше верхом. – И Кошкин, подхватив Василису, подошел к быку. – Стоять! – рявкнул он, глянув в пылающие огнем глазницы, и бык встал. – Погоди, сейчас куртку подложу. Ты садись и веди.

Василиса булькнула что-то, наверное, от восторга и осознания эксклюзивности своего положения.

– Я... я не хочу одна! Кошкин! Не будь сволочью! Полезай следом! Я...

Собственно говоря, почему бы и нет. Бык выглядел в достаточной мере матерым, чтобы выдержать двоих.

– Держись... Вот за кости и держись. Представь, что ты древний свирепый некромант, который готовится завоевать мир. И рысью давай.

– К-как?

Сидеть на костях было не особо удобно, и Кошкин сотворил еще одну воздушную линзу, которая послушно выгнулась этаким седлом.

А что... Вид неплохой. Дорога как на ладони. Главное, не свалиться.

– Двинулись.

И ход плавный. Не мотоцикл, конечно, но тоже неплохо.

– Я упаду... Кошкин, если я упаду, я тебя пришибу! Держи меня!

– Держу.

– Крепче держи!

– Крепко держу. Я страхую!

– Как-то ты недостаточно активно страхуешь. И вообще не вздумай руки разжимать!

Подобное Кошкину и в голову не пришло бы, тем более что рукам было тепло и в целом приятно.

– Хлопни его, чтоб быстрее пошел...

– Да я...

– Неужели никогда не мечтала прокатиться с ветерком?

– На зомби-быке?! У меня более адекватные мечты, Кошкин! Хотя... Держишь?

– Держу, держу.

– Тогда... а он галоп потянет?

– Он, может, и потянет, но насчет нас не уверен. Давай легонькою рысью, чтоб и стадо не потерять...

Надо будет позвонить.

Потом. Как до места доберутся...

Глава 30,

где случается туман и в нем – всякое иное

Предрассветный туман клубился над дорогой, и Михайло Мнишек, которому не спалось, потянулся, чуя, как тело наполняется силой. Зевнул широко, без стеснения, потом почесал голый живот.

Тоска...

Но контракт хороший. Давно уж у «Цмоков» таких не приключалось. Главное, и аванс клиент положил щедрый, и с премиальными обещался. Да и сама работенка не пыльная. Сперва на дороге постоять, изображая не то санитарный кордон, не то нечто подобное. Потом уж, после, в деревушку наведаться.

Оно, конечно, не совсем законное дело, точнее, совсем даже незаконное...

Франтишек подошел со спины.

– Красота, – сказал он. – Воздух какой... пить можно. – Правда, сам Франтишек выдыхал отменнейший перегар. – Когда идти, не сказано? – задал вопрос, который беспокоил и прочих.

Чем дольше «Цмоки» торчат в империи, тем больше шансов, что их обнаружат. А оно надо? По-хорошему сюда б вообще соваться не стоило. Но клиент обещал прикрытие.

Премию. Надбавки.

– Сегодня. К вечеру...

– От и добре... Туман, да?

– Сам не видишь? – раздражение нахлынуло, оттеснив неясное беспокойство, мучившее Мнишека с момента, когда он заключил контакт.

– Туман... а у тебя нет предчувствия, что оно как-то... прям душу давит. Бабка моя, как уезжал, дважды перекрестила. Всегда трижды, а тут дважды. Плохая примета. И ворона видал? Вон, сидит... – Франтишек указал куда-то в туман. – Ждет. Попомни мое слово...

– Заткнись! – рявкнул Мнишек.

И беспокойство усилилось, потому как обычная, уже поднадоевшая Франтишекова суеверность вдруг показалась этаким знаком. Свыше.

На хрен.

– О... слышишь? Вроде едет кто...

Франтишек, даром что балабол, но дело знал. И автомат перекинул поудобнее, заодно уж сигнал подал. Нет, место спокойное, но...

И звук такой... не мотора. Мотор рычит. А это топот. Громкий. И с каждым мгновеньем все громче. Вон и земля подрагивает, будто... стадо бежит? Какое, на хрен, стадо? И откуда бежит? Куда?

– Щиты! – гаркнул Мнишек, активируя первый.

Сам же отступил к преграде, под защиту пары броневиков. Пусть старые, но стадо, какое бы оно там ни было, остановят.

– Чего есть? – Джон, прозванный Британцем, потому как британцем по рождению и был, чем немало гордился, подавил зевок.

– По местам! – голос Мнишека прорезал предрассветную тишину.

– Это есть... кот!

– Скот, – поправил Весловский, давя зевок. – Чего вам не спится? Просто коров на ферму гонят.

– Какую ферму? Тут нет ферм!

– А коровы есть...

Спор оборвался тихим гортанным восклицанием, которое издал Джон. А после, не находя слов, вытянул руку, указывая куда-то в туман.

Тот постепенно становился прозрачным, и в белесых клубах его, скрывавших от глаз человеческих стадо, просвечивали зеленые огоньки. Они роились, танцевали и... приближались.

А потом туман расползся рваною тряпкой, и Мнишек осознал, что надо было слушать предчувствие. И ворон не зря сидел. И...

Первым из тумана показался огромный бычий череп с рогами, что раздавались в стороны, а потом уходили куда-то назад, почти смыкаясь над хребтиной. Череп был белый и светился зеленью, а в пустых глазницах пылало адское пламя. Потом Мнишек увидел другие кости. И другие черепа, коровьи, что выстроились следом за предводителем.

– М-матка б-боска! – воскликнул Франтишек, отчаянно крестясь.

– Зомби! – взвыл кто-то и потянулся было к пулемету.

– Стоять! – рявкнул Мнишек. – Отступаем! К обочине давай...

Воевать с восставшими он не подписывался! Тем паче на спине быка восседала женщина, одной рукой цеплявшаяся за выступающие ости позвоночника, а другой – придерживавшая автомат. Над нею клубилось зеленое свечение, да и в целом было похоже, что именно она управляла дьявольской тварью.

Нет уж, Мнишек не дурак, чтоб дорогу некроманту заступать.

Да и не только он пришел к такому же выводу – за спиной загомонили, спеша убраться с дороги.

Мужчину Михайло увидел не сразу, лишь когда тот вскинул руки, выпуская волну силы, и та наотмашь ударила по дороге, сметая и ограждения, и машины. Броневик, старенький, но вполне себе крепкий и ходкий, опрокинуло, а в образовавшийся коридор бодрой рысью потянулось стадо мертвых коров.

Уже из придорожной канавы – Мнишек и сам не смог бы объяснить себе, как оказался в ней, – он смотрел на эту, казавшуюся бесконечной, вереницу костей, обтянутых полуистлевшими шкурами и остатками серого мяса. Смотрел, сдерживая тошноту, не в силах отвести взгляда, и молился. Пожалуй, впервые в жизни искренне молился.

Не только он.

Выбраться наемники осмелились, когда совсем рассвело.

– А помнишь, нам говорили, – осипшим голосом произнес Франтишек, – что место тут проклятое... что как кто ни придет, так... Мы еще смеялись. Смеялись, да... А оно и вправду проклятое... Это... Михайло, ты не обижайся, но я... деньги верну. Честно! Ты ж меня знаешь... Почку продам, но...

– Чего?

Руки дрожали. Хотелось курить, а ведь давно уж бросил.

– Я лучше почку продам, чем в эту деревню сунусь. – Франтишек перекрестился. – И вообще... в монастырь уйду. Наверное.

Идея вдруг показалась не такою и плохой. В монастыре вон и стены намоленные. И каменные, высокие. Монахи опять же... И некроманты в монастыри не лезут. Чего им там делать?

– На хрен. – Мнишек повернулся к дороге, на которой оседала пыль. – На хрен все. Я с тобой.

– Куда?

– В монастырь, чтоб его...

В конце концов, ему еще в начале недели астропрогноз советовал пересмотреть жизненные приоритеты.

Автобусы выползали из предрассветного тумана. Разноцветные, разномастные, они все одно казались какими-то до боли похожими. Останавливались у рынка.

– Пришел? Это хорошо, это замечательно. – Тополев окинул Лешего насмешливым взглядом и повесил на шею ему веревочку с артефактом.

– Зачем? – Леха приподнял веревочку пальцем.

– А чтоб мозги не отключило с непривычки. Ты ж хоть и одаренный, но поверь, лишним оно не будет.

Артефакт был явно незаконного производства, во всяком случае, клейма Леший не обнаружил.

– А... чего?

– Того. Нам паника нужна? Не нужна. А люди тут нервные живут, беспокойные. Вот и приходится действовать подручными средствами. – Через ментальные подавители? – Не бери в голову, – сказал Тополев, и это прозвучало приказом.

И Леший шкурой понял, что или он внемлет совету, или его прямо тут и положат. Попытаются.

– Ага... добре тогда. А то как-то оно у вас тут... странно, что ли? И башка гудит, что с перепою.

– Вот-вот, – взгляд Тополева чуть смягчился, – погоди чутка, оно и полегчает. В общем, расклад такой. Часам к восьми люди пойдут. Рассаживай. Смотри, у каждого будет пропуск. Дальше просто: с зеленым отправляешь в автобусы с зеленою меткой, с желтым – к желтым соответственно.

– А куда поедем?

– Так... в эвакуацию. Передали, что угроза какая-то. Хрен его знает, что за она, но приказ вышел. Мы о своих людях заботимся. По расчетам транспорта должно хватить, но, если что, пихай плотнее. Тут недалеко.

– До убежища?

Леший прикинул, что Тополева он уберет без проблем. И тех четверых, что рядом держатся. Стало быть, не верит Тополев окружающему его спокойствию.

– До убежища, Лешенька, до него... А потом и сам собирайся. Вон, можешь с невестушкой своею, – он подмигнул, – и со стариками заодно уж, раз вы сдружились.

– Да как... она ж вроде с ними. С бабкой Весны не ладится. Склочная, тварюга, – пожаловался Леший. – А старики прикольные, бабка вон пирожки печет. Вкусные.

– Пирожки – да, аргумент. Ну и лады, действуй.

И по плечу хлопнул.

В семь тридцать ожили громкоговорители, и над Осляпкино зазвучал бодрый женский голос:

– Внимание, внимание! Объявлен режим чрезвычайной ситуации. Всем жителям надлежит к восьми часам... – голос этот отдавался в висках ударами боли, стало быть, подавители выкрутили на максимум. – ...взяв с собой документы и карты жителей...

Кто-то из стоявших рядом поморщился:

– Чего она орет-то? Твою же ж...

У кого-то и кровь пошла из уха. А что они думали? Амулетики работали, но через раз. Ибо не хрен с паленкой связываться.

– Эй, – Лешего толкнули в спину, – к красным иди. Глыба тебе и сподмогнет...

– Чего его... – раздался шепот.

– А с Глыбой ты хочешь работать? Пускай новенький отдувается. Все равно...

Зазвучала бодрая музыка, побуждающая к действию. А Леший задумался, справится ли камера с туманом. И будет ли запись вообще? Вдруг не только ментальные подавители стоят? Хотя артефакты глушить не должны, собственные ж их работают.

– Ты... – уже знакомый тип с кривою ухмылкой сунул спортивную сумку, – будешь сажать своих, нацепи вот.

– Что это?

– Браслетики. Не боись, сейчас дергаться не станут.

– Это ж...

Блокираторы. Ни хрена себе...

– Мужик, – Лешего хлопнули по плечу, – ты это, сам думай, везешь или едешь. А то можем устроить...

Изобразить страх сложно, особенно когда изнутри разрывает совсем иное чувство – желание вырвать глотку ублюдку, который совершенно точно понимал, что тут происходит. Понимал и участвовал. Возможно, что не впервые.

– Понял. – Леший забрал сумку. – Не подведу.

– Вот и правильно. Мужик ты вроде толковый, так что держись нас и будешь в шоколаде.

Главное, чтоб со звоном часов этот шоколад дерьмом не обернулся. Но тут уж Леший лично проследит, чтоб никто не ушел. Он закинул сумку на плечо и направился к автобусам, заодно обходя собравшихся охранничков, чтоб камера взяла всех. Потом пригодится.

– Внимание, внимание... – снова пронеслось над рынком, – просим соблюдать спокойствие...

И люди потянулись. Но солнечный свет не растопил туман, как оно обычно бывает. Наоборот, тот сделался густым и непрозрачным, что твой кисель. И в этом тумане медленно проступали фигуры людей, двигавшихся одинаково заторможенно, словно все еще пребывали они в глубоком сне. При входе на рынок бестолковую эту толпу разделяли, передавая друг другу на руки. Действовали тополевцы сноровисто, показывая, что в целом процесс им знаком и понятен.

– Лешенька, доброе утро. – Софья Никитична появилась в очередном своем бархатном костюмчике нежно-лазоревого цвета.

Шла она, опираясь на руку Глыбы. Тот выглядел совершенно прежним, то есть довольно-таки живым и в достаточной мере мрачным, чтоб ни у кого не возникло желания поздороваться. Напротив, стоило Глыбе появиться, как вокруг него, да и вокруг Лешего образовалось пустое пространство.

– Доброе, Софья Никитична. Вот, – Леший открыл сумку, – я защелкивать не стану. Но пока, пожалуйста...

– Ах, не волнуйся. – Она выбрала браслетик и скривилась. – Господи, люди к серьезным делам готовятся, а на такой ерунде экономят! Класс пятый-четвертый подавят, для остальных...

– Софочка, ты, как всегда, права. – Князь Чесменов со спокойной душой надел браслет. – Но в защиту скажу, что маги уровня третьего и выше встречаются крайне редко. Так что им просто не повезло...

– Максимушка, постой с Лешенькой, – приказала Софья Никитична, пытаясь подняться. – И автобус такой, словно того и гляди развалится. Нет, это просто непорядочно! Везут людей в последний, как им кажется, путь, могли бы и транспорт выбрать поприличней. Извините... сила в движение пришла, вот и ворчу.

– Какая?

– Темная. – Софью Никитичну Глыба просто поднял и аккуратно поставил на верхнюю ступеньку. – Вы видите туман?

– Вижу, – согласился Леший.

– Вот он и есть материальное воплощение...

– Но сила темная. Почему туман тогда белый?

– Лешенька, – на него посмотрели с укоризной, – вы как маленький, право слово. Еще спросите, почему я не в черном!

– Не буду. Вам лазоревый к лицу.

– Это морская бирюза.

– Извините. В тумане недоразглядел слегка.

Меж тем на площади заворчал и тронулся первый из автобусов. Перед ним на дорогу выполз военный джип, мощные фары которого взрезали туман, осветив дорогу.

– Не волнуйтесь. Далеко не уедут. – Чесменов тоже забрался в автобус. – На выезде пост установили. Там водителей и примут, и поменяют. Кстати, я взял на себя смелость направить ваших людей к ферме... А ты что здесь делаешь, егоза?

Только сейчас Леший заметил в автобусе Даньку. И Весняну.

Что за... Они ж вчера договорились, что и Данька, и Весняна, которой сегодня выходной дали, останутся в доме. Как только автобусы уйдут, начнется зачистка. И Чесменов клялся, что девочек эвакуируют в безопасное место.

– А мы пришли! – Данька показала язык. – Мама сказала, что надо ехать! Что вода зовет. И помощь понадобится.

– А как вы прошли? – Леший сам осматривал автобус, в том числе и под сиденья заглянул – мало ли какие там сюрпризы могут быть.

Так вот, салон был пуст, не считая водителя, который к проверке, да и к Лешему в целом отнесся с полным равнодушием.

Потом Леший стоял у автобуса.

И вот...

– Так вода же, – Весняла взяла из его руки браслет, – вода на многое способна. Особенно если силы есть. – И улыбнулась так... спокойно-спокойно.

– Не дело это...

– Эй, ты чего там возишься? – Из тумана появился тот, кто в отсутствие Глыбы явно попытался занять место главного. – Что, дурят?

– Нет, – Леший застегнул браслет на руке Весняны, – мы просто о своем.

– Потом поваляешь...

– Чего надо? – прогудел вдруг голос Глыбы.

– Ничего! – Мужик тотчас отступил. – Так, решил проверить новенького... Сколько? Сейчас еще подойдут. А ты пока гляди, чтоб не разбежались.

– Вали, – мрачно уронил Глыба.

Да так, что даже у Лешего появилось острое желание свалить. И главное, от фигуры Глыбы повеяло иною силой.

Повторять не пришлось.

– Давай сниму. – Леший потянулся к браслету, чтобы подцепить его, но Весняна покачала головой и сняла сама. – Как...

– Вода. – Она раскрыла ладонь, и туман, коснувшись ее, обратился тонкими струйками. – Вода – это сила. И ты поделился. Теперь у меня пусть не прежняя, но много. И у Даньки просыпаться начала. Ее и раньше-то тянуло... постоянно на болото сбегала.

На болото...

– Она чуть не утонула там! – не удержался Леший, хмурясь.

Струйки воды сплетались в косу, а та стекала с ладони и растворялась туманом.

– Утонула? – Брови Весняны приподнялись. – Вряд ли. Водяничка, даже если сила не проснулась, никогда не утонет.

– Там трясина была! Один шаг и...

– И она никогда бы его не сделала. Она же слышит воду. И где трясина знает. И безопасную дорогу на любом болоте легко найдет. А если и оступится, вода ее поддержит.

Вот же ж...

– И... что это было?

– Извини, – Весняна смутилась, – она мне не рассказывала. Думаю, просто любопытство. Интересно стало. Или познакомиться захотела. Или... Она не хочет, чтобы я уходила. И к тетке не хочет. – И как любой ребенок стремится сохранить свою маленькую семью. – Я поговорю с ней. Она извинится.

– Да не надо. – Леший давно себя не ощущал так... странно. Вроде и дурак дураком, а вроде и обижаться не за что. – Ребенок же... И к лучшему оно получилось.

– К лучшему.

– Погоди, – он не позволил пальцам выскользнуть из его руки. – Обещай, что хотя бы рисковать не станете. На выезде этих вот примут, мы дальше пойдем. А вас высадим, добре?

– Нет.

– Почему?!

– Потому что. Если у вас не получится, неважно будет, где мы находимся, – спокойно ответила Весняна.

– Тогда... тогда выходи за меня замуж, а?

– Ура! – пискнула Данька, высунув голову из-за сиденья. – Я ж говорила, что предложит!

– Юным леди не стоит подслушивать разговоры взрослых. А если уж они это делают, то стоит озаботиться тем, чтобы их в подслушивании не уличили, – наставительно произнесла Софья Никитична.

– Сейчас?

Весняна ответила тихо, но Леший все одно услышал. И плечами пожал: почему бы и нет.

– Если вдруг, то хоть помру женатым...

– Нет. – Тонкие пальцы ее ухватили за руку. – Но обратного пути не будет, понимаешь?

– Понимаю.

– И что у меня дочь.

– Заметил как-то.

– И ты хороший. Сильный. Любая из сестер с радостью за тебя пошла бы.

– Думаю, у твоих сестер сейчас выбор будет и без меня. И вообще мне ты нужна, а не в принципе водяница. Ясно?

Кивок.

– Между прочим, – князь Чесменов наблюдал за происходящим, пожалуй, с некоторым умилением, если он вообще на этакие чувства способен, – в особых обстоятельствах я могу засвидетельствовать заключение брака. И мое свидетельство будет иметь юридическую силу.

– Вот. Отлично все складывается.

– А платье, – снова высунулась Данька, – белое? И розы... Я хочу веночек из роз! И чтоб лепестки кидать!

– А белым платьем и розами мы, дорогая, озаботимся позже, – произнесла Софья Никитична тоном, не терпящим возражений. – Выбор нарядного платья – дело ответственное и не в тряском автобусе им заниматься. Поэтому настоящую свадьбу все же устроим... слышишь, Яшенька?

– Слышу.

Показалось, что голос князя чуть дрогнул.

Показалось.

– С превеликой радостью! – Чесменов даже улыбку изобразил. И тише добавил: – Учись, как надо правильно отвечать жене.

– А у вас немалый опыт, – не удержался Леший и руку отпустил-таки. – И если так, то клянусь... что там надо?

– Ничего. – Весняна мотнула головой, а потом протянула шар из темной воды. – Вот, возьми. И просто слово... вначале было слово.

И слово было сказано.

А еще Леший не сомневался, что слово это было услышано.

Глава 31

О женихах, помолвках и о том, что скрывается в тумане

Предрассветный туман добрался и до коровников, лег пушистым облаком, сквозь которое проглядывали лишь смутные силуэты строений. Иван решил было, что заблудился, но вот раздалось мычание. И там, впереди, заволновалась, пришла в движение живая сила, воспринимавшаяся единой.

Коровы ощутили его присутствие.

А Иван – их. И не только.

– Маруся тут? – спросил он у вынырнувшей из тумана водяницы.

Лицо ее казалось сейчас иным, каким-то треугольным, полудетским-полунарисованным, с крохотным носиком и огромными, слегка раскосыми глазищами. Зеленели распущенные волосы, и пахло водой, свежею, колодезною.

– Сейчас кликну. – Водяничка исчезла, а на месте ее появилась коровья морда, которая потянулась к Ивану, выпрашивая капельку силы.

Иван поделился. И со второю. С третьей.

Сам не заметил, как оказался в середине стада, благо коровы толкались, но вели себя спокойно. А рядом возникла голова Яшки.

– Надо с твоим рогом что-то сделать. – Иван поскреб Яшку за ухом, и тот зажмурился. Показалось даже, замурлыкал. – Ты ж бык!

На Ивана поглядели с упреком: мол, может, и бык, и что теперь? Не мурлыкать?

Ну да... аргумент.

Яшка грозным мыком разогнал коров и, шлепнувшись на задницу, попытался пристроить голову на плечо Ивану.

– Да ты, приятель, совсем обнаглел! – Из тумана выступила Маруся. – Привет. Чего в такую рань? Не спалось?

– Да не то чтобы... Но ты ж встаешь рано... мне сказали.

– Ага, – она подавила зевок, – и ты решил разделить утренние страдания со мной.

– Раз уж ты моя невеста, то и страдания пополам.

– Как-то вынужденно звучит. Страдательно.

Яшка качнулся и попытался дотянуться до Маруси если не мордою, то хотя бы языком.

– На самом деле поговорить хотел наедине. А то вечно то Бер рядом, то Сашка. И ладно бы просто подслушивали, так ведь советы давать полезут.

– Это точно. – Маруся хлопнула Яшку по морде. – Вставай, задница ленивая, пошли на поле. Таська тоже любит... посоветовать. Но если ты про эту помолвку, которая эльфийская, то я все понимаю. Ты нас спасал... В общем, я не настаиваю... не думала даже.

– Зря, – буркнул Иван, которому стало очень обидно.

Он почти всю ночь не спал, маялся, как поговорить так, чтоб не выкручивая руки и вообще по душам.

А она не настаивает.

– Поэтому помолвку, – продолжила Маруся, попытавшись Яшку с места столкнуть, что он явно воспринял как игру, и потому лишь передние ноги пошире расставил, в землю упираясь, – можно будет объявить... недействительной. Или как там?

– Я не согласен.

– С чем?

– Объявлять помолвку недействительной! Да не столкнется он, он же тебя тяжелее раз в десять...

– В каком смысле не согласен? – выдохнула Маруся и от быка отстала, а Яшка, верно, решив, что пришла его очередь толкаться, легонечко пихнул ее мордой. Для быка легонечко. – Чтоб тебя...

Иван успел подхватить и упасть не позволил. И удержал.

– В прямом смысле не согласен, – сказал он, глядя в Марусины глаза. – Ты... может, я влюбился впервые в жизни!

– С первого взгляда?

Вырываться она не пыталась, только прищурилась, будто пытаясь высмотреть в Иване что-то одной лишь ей понятное.

– С первого, со второго, с десятого... Главное, что влюбился. И хочу на тебе жениться. По-настоящему. И чтоб эта помолвка тоже настоящею была. Нет, если ты против, то...

– То?

– Тогда придется приложить некоторые усилия, чтобы изменить твое мнение.

– Сейчас ты говоришь почти так же, как этот ваш посол...

– Он не наш. Он эльфийский.

– Да ладно, почти уже наш. Хоть и эльфийский. Значит, предлагаешь? Руку и сердце?

– И все остальное в комплекте тоже. Я не умею красиво говорить, как Сашка или Бер. Но, Маруся, серьезно... я не такой и плохой.

Яшка заглянул через плечо, пытаясь понять, что происходит, а потом горячий жесткий язык его скользнул по щеке.

– Яшка! – Иван возмутился.

Вот... вот как делать предложение? И главное, не один Яшка смотрит. Коровы и те затихли, стоят тесно, плечо к плечу, и пялятся, будто все понимают и продолжения ждут... Интересно, коров надо приглашать на свадьбу?

Скрипнула дверь, и в нее робко выглянул Менельтор.

Ему, кажется, тоже интересно стало.

– И намерения у меня самые серьезные! Если хочешь, я даже песню сочиню! У эльфов так принято...

Маруся почему-то вздрогнула и несколько поспешно сказала:

– Не надо песню! Я и так верю, что серьезные. Я и без песни согласна!

– На что?

Кажется, за коровами прятались водянички. И как-то иначе Ивану представлялся разговор наедине. Хотя ни коровы, ни водянички с советами не лезут, что само по себе неплохо.

– Ну... не разрывать помолвку. Для начала. А там видно будет. Ты меня отпускать собираешься?

– Не уверен. Я бы, честно, не отпускал. А то мало ли тут ходят...

– Кто?

– Кто только не ходит. Пловцы эти, Сабуровы...

– Вань, ты ревнуешь?

– Я опасаюсь.

Маруся хихикнула. И... отпустить ее пришлось, потому что туман вдруг всколыхнулся и изменился, точнее даже не туман, но сам мир.

– Маруся... – Иван ощутил, как кожа рук покрывается гусиной сыпью, по спине бегут мурашки, и волосы, начавшие отрастать, шевелятся...

– Да поняла я, ты меня любишь и...

– Люблю, – подтвердил он. – Но дело не в этом. Поднимайте тревогу!

– Чего?

– Там мертвецы идут. Закрывай коров. Уводи девчат. Давайте вниз, в ваши подвалы...

Вой сирены, разнесшийся по-над окрестностями, заглушил последние слова, и Маруся побледнела.

– Все будет хорошо, – поспешил соврать Иван, ощущая биение силы неживых сердец. Десяток. Два. Три. И с полсотни... – Беги в дом. Предупреди.

– Вань, – ухватилась за него Маруся, – ты...

– Я справлюсь. – Он взял ее руку и зачем-то поцеловал ладошку. – Ты не бойся, я ж эльф...

– Наполовину...

– Ну да, но все равно ведь. А эльфы, они ведь не просто так живут долго. Ты, главное, здесь организуй, чтобы паники не было. Группа одна... и там эти... пловцы с гранатами. И вышками... – Теперь идея с заградительными полями не казалась такой уж бредовой. Скорее, этих самых полей очень не хватало. – Давай! На тебе девчонки! – Иван развернул Марусю и подтолкнул к выходу. – А я... мне надо быть там...

Туман не развеивался. Он белыми клубами лежал на дороге, перекрывая и укрывая ее. Размытые силуэты вышек поднимались над нею, а людей и не видно.

Правда, стоило подойти ближе, и из тумана вынырнул силуэт.

– Ванька, ты это, – Михаил казался слепленным из молочной белизны, – иди. Мы справимся. И бычка забери.

– Какого? – Иван обернулся и с удивлением обнаружил за спиной массивную тушу Менельтора. – А ты откуда тут?

Менельтор печально мыкнул и голову опустил. А потом, будто приняв какое-то решение, встряхнулся и издал низкий гудящий звук, от которого клубы тумана отшатнулись, на мгновенье обнаживши и дорогу, и придорожные кусты.

– Вань, я серьезно, тут сейчас заваруха начнется...

– Ы... и... – донеслось откуда-то из тумана, а потом он заискрил, заиграл всеми оттенками зелени, словно там, дальше, укрыли в вате новогоднюю гирлянду.

– Нет, – Иван покачал головой и руку положил на бок Менельтора, чье сердце стучало что сумасшедшее, – я не уйду. Мне надо тут. Зомби идут...

– Твою ж... – Мишка отступил. – Дядька! Там это... зомби!

– Много? – донеслось с вышки.

– Много? – переспросил Михаил, спешно расплетая косу.

– С полсотни или около того. Но крупных.

– А ты чуешь?

– Эльфы очень нервно реагируют на мертвую силу. Она диссонирует с природой. Это как будто во время игры на арфе царапать мелом доску. – Мишку перекривило. – Вот-вот... Я еще не особо слышу, а для истинных – сущее мучение. А сила, как и звук, далеко разносится.

Он и палец в ухо засунул, потому что зачесалось то неимоверно.

Менельтор опять замычал и головой мотнул, потом топнул копытом, но как-то нерешительно, точно раздумывая, броситься ли ему на врага или все же отступить в безопасную тьму коровника.

– Ум-м-м... – долетело из тумана, и тут же к звуку этому добавился гулкий лай.

– Псы из ада, – сказал Мишка, оставивши ненадолго косу. – Я киношку одну смотрел. Про древнего некроманта. Он сотворял таких чудовищ, вроде собак здоровущих. И еще глаза красным горели.

– У умертвий всегда глаза красным горят. Это не потому, что злые, – пояснил Иван, – а специфика некрообмена. Непроизвольный визуальный эффект. Мне бабушка говорила.

– Ну если бабушка...

– Она некромант, – счел нужным уточнить Иван, пока Мишка не сказал про бабушку чего-нибудь обидного.

Рот у того закрылся. Ненадолго.

– Ты ж эльф вроде... как бы, – осторожно произнес Мишка.

– Эльф.

– А бабушка некромант?

– Одна. Вторая – Пресветлая владычица... эльфийская. Я вообще-то принц, – почему-то впервые за долгое-долгое время говоря это, Иван не чувствовал себя дураком.

– Эльфийский принц с бабушкой некромантом...

– Найденов! – долетело из тумана. – Ты там лясы точишь или родной коровник защищать собираешься?

– Совмещаю, дядько!

– Активней совмещай тогда, а то вона...

Туман окончательно окрасился зловещей зеленью, которую разбавляли красные угольки глаз. Умертвия шли ровным строем, и дорога гудела от слаженных ударов копыт.

– Твою мать... Их реально много. Ты, может, иди куда? За вышку...

– А ты?

Менельтор медленно покачивался, явно набираясь решительности. Иван слышал гулкие тяжелые удары бычьего сердца. И страх ощущал. И вместе с тем смутную, пока не оформившуюся готовность сражаться.

– А я родной коровник защищать буду. Правда, Тошка? – Мишка хлопнул быка по боку. – Он со мной шампунькой поделился, а то ж путаются, падлы... И не вычешешь! Три расчески сломал!

– Мы сейчас схлестнемся с армией мертвецов, которую явно ведет некромант, а ты про расчески...

– А про что надо?

– Понятия не имею, – признался Иван. – Я раньше в подобных ситуациях не оказывался. Что-нибудь героическое?

– Типа, все поляжем, но врага не пустим?

– Героическое, но более оптимистическое. Вроде просто врага не пустим.

– Сказал?

– Сказал.

– Полегчало?

Иван прислушался к себе и вынужден был признать, что не особо. Найденов же поднял палец к мутному небу.

– И не полегчает, чего там ни трынди. И вообще пустим, не пустим – оно жизнь покажет. А расческа толковая – дело стратегической важности. Слушай, у тебя ж тоже патлы были. Чем ты их мыл, чтоб не путались?

– Я потом напишу, – пообещал Иван. – Есть хорошая линия, только надо все вместе. Сначала шампунь, потом кондиционер, дважды в неделю – маска. Но надо смотреть, какой волос, чтоб не переутяжелить. Еще обязательны скрабы для головы или пилинги, хотя бы раз в дней десять. И следи за кончиками волос, чтоб не начали сохнуть. Тут спасет масло или несмываемый уход.

– Ты серьезно? – голос Найденова дрогнул.

– Само собой. Или думал, они сами будут сиять и лосниться?

Кажется, Найденов именно так и думал, а потому списком впечатлился куда больше, чем приближающейся армией мертвецов.

– Нет, – он даже головой потряс, – как ты себе представляешь? У нас боевой выход, а я без прически? Погодите, ребятки, сейчас масло нанесу, спреем попшикаю и за вами...

– Ум-м-м... – снова докатилось из глубин тумана.

Менельтор всхрапнул и, будто решившись на что-то, склонил голову.

Золотые рога его окутались сиянием. Вспыхнула шерсть и поднялась вдоль хребта этакими иглами. Он оттолкнулся, ненадолго поднимаясь на дыбы, а потом упал, впечатывая копыта в землю. И та задрожала, загудела гигантским бубном, отзываясь на силу силой же. А из-под ног быка вперед, в туман, рванули золотые, из света сплетенные побеги.

– Охренеть! Бык светится... – Найденов ткнул в Менельтора пальцем.

– Ты тоже, – сказал Иван. – Волосы...

Те шевелились, точно золотистые змеи, которые поднимали головы и поворачивались в сторону, откуда тянуло тьмою.

– Свои... – донеслось из зловещего тумана. – А ну стоять! Стоять, мать вашу... Всем! Я кому сказала!

Женский голос добавил пару слов покрепче, выражающих всю глубину переживаний, а Иван ощутил, как отпускает липкий ужас.

– Это ж...

– Василисушка! – долетело с вышки. – Ты ли это?

– Я, Петрович, я...

– Живая?

– Я – определенно!

– А коровы откуда?

– Случайно получилось! Они мирные. И Бузина тут! Не пальните ненароком! Мы ж кричали, что свои!

Из тумана выскочило умертвие с красными глазами, увидев Менельтора, оно закружилось и затявкало, как показалось Ивану, с немалою радостью. А следом выплыл и огромный скелет быка...

– Матерь коровья... – выдохнул Найденов.

При жизни зверь, надо полагать, вовсе был огромным, может, даже больше Менельтора, хотя такое слабо представлялось. Даже теперь белые кости его, обтянутые едва заметною дымкой некротической силы, впечатляли. А еще впечатляла женщина, которая с видом спокойным и даже горделивым восседала на спине умертвия, удерживаясь то ли чудом, то ли...

– Дядя? – Иван моргнул, очень надеясь, что ему примерещилось.

Но нет, Кошкин-старший не исчез. Он возвышался за спиной Василисы, придерживая ее обеими руками, и вид при том имел предовольнейший.

Вот как-то Иван не был готов к его появлению.

– А я смотрю, вы тут весело живете, – сказал дядя, спрыгивая с быка.

– Ты даже не представляешь насколько, – ответил Иван.

Искренне, между прочим. И не надо на него смотреть с таким подозрением.

Глава 32

Об отличиях гжели и хохломы, а также празднованиях и бюджете

– Извините, – сказал Калегорм, поскребывая левое ухо. – У меня повышенная чувствительность к некротической силе.

Ухо опасно покраснело и даже слегка распухло, что должно было сказаться на образе.

– Я руки мыла! – Василиса и предъявила их, отмытые. – И сама мылась. Он так-то чистый...

– Если вы об умертвии, то да, весьма чистый. Просто силы в костях накопилось столько, что теперь и вы немного ею пропитались. С учетом вашей природной склонности...

– У меня нет природной склонности. Это случайно получилось!

– Вася, – мягко произнесла Любима.

– Случайно!

– Никто тебя не обвиняет. И я так рада... тебя увидеть. Снова увидеть.

Калегорму протянули влажное полотенце.

– Приложите. Может, легче станет.

Отказываться он не стал.

– Я... Можно я тебя обниму? – робко поинтересовалась Любима. – Там... представляешь, там мы жили вчетвером. Ты и я. И девочки. В том сне. Я работала. И ты... ферму держала. У нас была огромная ферма. И доход приносила отличный. Ты всегда распоряжалась деньгами лучше меня.

Калегорм тихонько поднялся.

Кажется, то, что будет сказано сейчас, не предназначается для посторонних.

– И ты меня простила?

Он услышал это уже в дверях. И створку немного придержал, самую малость. Хотя слух у эльфов отменный, и никакая дверь ему не помеха.

– Я тебя давно уже простила...

– Девочки сказали, что у него ментальный дар... был. Хотя это ложь. Я бы с радостью спихнула все на него, но... дар ведь не такой, чтобы полностью подчинить или заставить что-то сделать. Нет, я прекрасно все понимала. Но мне казалось, что вот оно, счастье, что я имею на него право. Все имеют право. И ты просто ошиблась со своей любовью, но найдешь другую. Поймешь. Я дура...

Дверь Калегорм все же прикрыл. И ухо снова поскреб.

Надо держать себя в руках...

– О, вы тоже проснулись? – Таська подавила зевок. – Там это... надо на ярмарку идти. Или не надо все-таки? А еще Менельтор зомби-коров сторожить взялся. Чего это с ним?

– Он эльфийских кровей. А создания светлой силы, в плане окраски исключительно... Так вот, они очень восприимчивы к тому, в ком есть сила темная. – Второе ухо тоже дернулось и зазудело, но Калегорм усилием воли заставил себя отвлечься. – Он воспринял умертвия как источник опасности и пожелал защитить свои владения. Это хорошо...

– Он стал нормальным? Ну, быком?

– Сложно сказать. Но такая вероятность существует. Хотя что со вторым?

– С Яшкой? Наблюдает.

– За чем?

– А... пойдемте.

Коров разместили в старом загоне на самом краю фермы. Калегорм поморщился и активировал-таки защитный артефакт. Не хватало, чтоб он пятнами покрылся. Или вовсе кожа чешуей облезать начала. Красавец будет.

Мысль царапнула нелогичностью, поскольку прежде Калегорм не то чтобы вовсе не обращал внимания на собственную внешность – все же по долгу службы он обязан был выглядеть представительно, – скорее уж никогда не задумывался, можно ли его назвать красивым.

А теперь задумался. И крепче прижал к уху влажное полотенце.

– Не, Тошка, ты не психуй... – донеслось до Калегорма. – Ну да, бык. Другой. Левый какой-то. Приперся тут. Я понимаю. Но и ты ж пойми, что у него свое стадо, а у тебя свое... и вообще, походу, бабы вам разные нравятся. Твои живые и мягкие, а эти вон тощие, что модели нынешние...

– Найденов! Ну конечно, кто о чем, а Найденов – о бабах. С быком. Нашел собеседника по интеллекту.

– Вы, дядько, меня, кажись, обидеть хотите? Конечно, сироту обидеть каждый может!

– Тю, Найденов... Я тебе, можно сказать, комплимент сделал. У быка голова большая? Большая. Стало быть, и мозгов в ней явно больше, чем у тебя.

– Не слушай, Тошка, нам просто завидуют...

Калегорм покачал головой.

Жизнь продолжала удивлять. Впрочем, не одного его.

У загона с умертвиями было тесновато. Хлипкая ограда, которая и живую корову вряд ли остановила бы, изогнулась и явно потрескивала. Кто-то норовил поднырнуть под нее, чтоб подобраться поближе.

– Да куда ты лезешь!

– Отойди, не видно же ж...

– Дурдом, – повторял бородатый коротышка, нервно подергивая себя за бороду, – форменный дурдом...

– Зато их доить не надо! – радостно произнес парень в растянутой полосатой майке, украшенной вышитым сердечком, оно было свежим и ярко-розовым цветом выделялось что на майке, что на парне.

– С чего ты взял? – коротышка сдвинул брови.

– Так они же зомби! Кто доит зомби-коров?!

Фантазия Калегорма ожила не ко времени, и он замотал головой, пытаясь избавиться от увиденного.

– Ну дядько, подумайте, логически если. Какое молоко от зомби-коровы?

– Зомби-молоко...

– И зомби-сыр, – донеслось с другой стороны. – Для любителей апокалипсиса. А че? Тема ныне в моде...

– И продавать с конопляным самогоном! Для полноты восприятия!

Коротышка накрыл лицо рукой.

– Это ж Чернышик! – раздался радостный крик. – Марусь, помнишь Чернышика? Иди сюда...

– Тась, не лезь, это ж зомби!

– Да ладно... Он ласковый был, что котенок. Чернышик!

И огромное умертвие повернулось на зов Анастасии. Голова его качнулась, по призрачной шкуре, что окутывала кости, намекая, что до следующего уровня эволюции осталось всего ничего, пробежали искры.

Анастасия же Вельяминова перемахнула забор.

– А я тебе говорила, что нельзя его этому живодеру отдавать! Хороший бычок, хороший...

– Доброго дня, – поздоровались с Калегормом, и он, обернувшись, увидел еще одного знакомого человека. Павел Кошкин протянул руку: – Вы здесь давно?

– Второй день.

– Понятно... – Пожав руку, Кошкин тихо поинтересовался: – А вы не знаете, здесь оно всегда так?

– Точно не скажу, но второй день – точно.

– Тогда понятно, почему Василиса нервная такая... Девушки, вообще-то это умертвия! – Одна девица Вельяминова старательно наглаживала бычий череп, а вторая снимала остатки прелой травы, на ребра налипшие. – У них вообще инстинкт самосохранения имеется?

– У умертвий? – уточнил Калегорм.

– У этих юных особ.

– Знакомьтесь: та, что пытается на быка залезть, – Анастасия Вельяминова, вторая – Мария, ваша будущая родственница.

Людей в загоне стало больше.

– Ясно. На фотографии выглядела чуть другой. Так, Волотова я и без подсказки узнаю... – Кошкин привстал на цыпочки.

Анастасия что-то говорила, указывая то на быка, то на ограду, то на Волотова, который застыл в некоторой задумчивости.

– Снимай, Ань, снимай! Это будет бомба! – Через прутья пролезла еще одна девица, в которой Калегорм не сразу узнал репортершу. – Так, разойдитесь! Ань, готова? Сначала давай крупный план, потом отходишь потихонечку... Главное, больше этих, зелененьких снимай, которые зловещие...

Мертвая корова, дотянувшись до репортерши, попыталась ухватить ее за рукав, и девица, вместо того чтобы заорать и с ужасом броситься прочь, сунула умертвию кусочек хлеба.

– Коровы хлеб любят! – заявила она.

– Думаю, – произнес Калегорм, осознав, что неспособен верно истолковать выражение лица Кошкина, – нам стоит побеседовать в более спокойной обстановке...

– Всецело за. Только надо найти Черноморенко. И его объект. – Кошкин продемонстрировал телефон. – Обычную связь заглушили, но у меня пробойник. И есть вопросы... Кстати, что за объект-то? Кто тут командует?

– ...и несмотря ни на что, я снова с вами, дорогие мои! – Репортерша помахала рукой.

– Погоди, – Кошкин указал на нее, – это ж та, с Р-ТВ! Помню! Она как-то достала, требуя показать секретную базу, на которой мы опыты над людьми ставим.

– Возможно, вам сказали, что я пропала, так это ложь! Я не пропала, но оказалась в самом центре удивительных событий! И сейчас нахожусь в Подкозельске!

– Идем. – Кошкин попятился. – Потому что если опять начнет, я за себя не отвечаю.

– Где это? Не так уж важно! Важнее то, что происходит здесь! То, что пытаются скрыть от вас, дорогие зрители. И что же это? А я отвечу! Это произвол местных властей, помноженный на уверенность отдельно взятых аристократов в своем праве унижать и уничтожать тех, кто слабее... Но главное, что справедливость восторжествует, – сказано это было с такой уверенностью, что Калегорм поежился. Как-то не по-доброму она собиралась торжествовать. – Еще вчера и меня использовали в этой грязной схеме. Думаю, отснятый мною материал уже вышел, но не в том виде, как хотелось бы мне. Именно поэтому здесь и сейчас я говорю с вами напрямую! Не через канал, руководство которого куплено, но через открытые источники...

– Му-у! – сказал Чернышик, мигнув алым глазом, когда перед мордой его появился телефон.

– Сегодня у нас на повестке апокалипсис!

– А у вас нет ощущения, что это как-то... – Кошкин осторожно выбрался из толпы. – Не знаю... не совсем нормально, что ли?

– Есть, – согласился Калегорм.

– И как?

– Главное – выдержать первое время, а потом ничего, привыкаешь.

Показалось, что Кошкина это не совсем успокоило.

– А, Пашка! – Из толпы вынырнул лысый бородатый тип. – Тебя-то в нашем дурдоме и не хватало!

– Еще скажи, что главврачом стану, – отшутился Кошкин.

– Не, это место занято. Но заведовать отделением точно доверят. Так, Найденов, зараза этакая, где император?! Я ж тебе чего поручал... У нас тут связь нарисовалась! И древнее зло...

– И у вас? – уточнил Кошкин.

– У всех, походу. – Черноморенко сдвинул густые брови. – Это пока коровки и зайки, а если кладбища подниматься начнут? Или еще чего. Будет ни хрена не смешно, так что...

– Это Чернышик... – Таська гладила кости, которые на ощупь были теплыми и совсем даже не противными. От умертвия пахло землей и травой, да на поверхности костей уже проступила зеленоватая мерцающая пленка, будто вуаль. – Мы его купить хотели, когда стало ясно, что от Менельтора и Яшки толку нет. Думали, может, так стадо заведем. Обычное. Сыр ведь и из простого молока можно делать. Не такой, как сейчас, но тоже нормальный. Хороший сыр.

Бер решился погладить Чернышика не сразу.

Но все же решился.

– Чернышика сосед наш предлагал, фермер. Даже недорого. Он его откуда-то из Канады выписывал. Вез... Планировал стадо усилить. Чернышик магмодифицированный. Особая порода. Повышенной удойности – одна корова около пятидесяти литров молока в день дает. Он и рассчитывал стадо поправить, дела. Кредит взял под проект развития. А когда быка привезли, нас приглашал посмотреть. Мы и поехали. Он красивым был. Большим таким. Черным-черным, как уголек, а на лбу крохотная звездочка. И ласковый-ласковый.

– Не купили? – Бер поскреб кость ногтем.

– Да не успели просто. Сосед... он же его для себя вез. А потом вдруг долги всплыли какие-то, нарушения, штрафы. И банк имущество одним днем конфисковал. Ну и коров всех, телят... Чернышика тоже. Наверняка Свириденко постарался. А теперь выходит, и Чернышика загубил. – Откуда-то из стада выбралась собака, радостно виляя остатками хвоста. – И Бузину... Где твой хозяин? – Собака оскалилась и заворчала, а по шерсти ее заструились зеленые полосы. – Ничего, мы этого так не оставим. – Таська присела. – Надо тебя как-то отмыть, что ли... Будешь купаться? Конечно будешь... сейчас воду дадим. Слушай, Вань, а вода им не повредит?

– А я откуда знаю? – Иван, привстав на цыпочки, кого-то выглядывал. – Бабушка в такие подробности не ударялась. И дома у нас умертвий не было.

– Это зря...

– Она говорила, что упокоить их только некромант способен, а магам обычным сложно. Значит, сугубо теоретически, вода не должна вредить. Но, вообще-то, умертвий обычно не купают, а упокаивают.

– Вань, – Маруся поглядела на Таську, потом на Черныша, задумчиво почесывавшего рог о балясину, – вот ты как скажешь... Ну посмотри на них! Они ж хорошие! За что их упокаивать?

– Действительно, – проворчал Иван, – чего это я, кто ж в самом деле упокаивает и без того мертвых коров. Впрочем, некроманта у нас все равно нет, так что будем мыть. Как вы вообще коров моете?

Таська призадумалась.

– Они сами к воде ходят. С девочками. А Менельтора – из шланга поливали. Но там в бочке мало воды...

– Могу яму сделать, – предложил Бер. – Сил у меня прибавилось.

– Слушайте, – Маруся вдруг отступила, – а они ж хоть и мертвые, но коровы?

– Коровы. Бер, яму тогда вот там делай, в стороне. И надо будет огородить, чтоб ноги кто не переломал... А чего?

– Я подумала... ну не хочется мне наших в Осляпкино гнать. Не тянет от слова совсем. А это коровы...

– Мертвые, – Таська окинула взглядом стадо. – Марусь?

– А что? Выставка? Выставка. И выставим... Черныша в том числе. Как представителя особо редкой породы.

Земля раздвинулась, образуя узкую и довольно глубокую канаву, у берегов которой присели две водянички. Спустя мгновенье на дне ее раскрылись ключи, и вода кипела, прибывая.

– Давай, Чернышик, первым. – Таська хлопнула быка по боку. – Марусь, Офелия нам этого не простит.

– Можно подумать, она никогда не пакостила.

– Так-то оно так...

Канава быстро наполнялась водой. Водянички, потянув из купальни призрачные нити, накинули их на кости, потом снова потянули, выплетая сложную сеть. Струи стекали с белесых скелетов, оставляя кости не просто чистыми, но какими-то сияющими, словно покрыли их не водою, а лаком.

– Думаешь, она говорила правду? – Маруся сцепила руки на груди и голову чуть склонила. Таська хорошо знала это ее упрямое выражение. – Она все это сделала, чтобы мы пришли туда. Вместе со стадом. И значит, ей что-то надо от нас. Там. И от тебя. И от меня. И от коров наших. И от девочек. – Которые коров не оставят.

– Не могу не согласиться. – Откуда появился Сашка, Таська не поняла. Вроде не было, а вот уже стоит, умертвия с немалым любопытством разглядывая. – Не в критику, однако как-то очень однообразно, если для выставки. Белые кости и снова белые кости. И опять... Минимализм, конечно, хорошо, но я в искусстве больше классику люблю.

– Классику?

Бер прищурился и, схватив быка за рога, надавил, заставляя склонить голову.

– Эй, паря, аккуратней! – крикнул кто-то из пловцов. – Все ж нежить...

– Мне полный контакт нужен. Классику... Тась, у тебя есть что-нибудь цветное? Синенькое или красненькое... или с золотом... В общем, положи ему на спину.

– Ленточка подойдет?

Ленту Таська из косы вытащила. Атласную, но на кость та легла, а потом впиталась, окрасив кость в небесно-лазоревый колер. И пятно поползло, потекло по костям узорами.

– Охренеть...

– Это чего? – Юлиана, до того благоразумно державшаяся в сторонке, – и правильно, было у Таськи желание потаскать эту поганку за космы, – решилась приблизиться. – Вы что, умертвия под хохлому расписываете?

– Это гжель! – не отпуская рогов, поправил Бер. – Так достаточно индивидуально?

– Ну...

Бычий скелет, покрытый кружевом сине-голубых узоров с характерными пышными розами, что расцвели на лопатках и широком лбу, производил весьма двойственное впечатление.

– Психоделичненько вышло, – согласился император, отступая, чтоб оценить картину целиком. – Я бы сказал, весьма жизнеутверждающе.

– А... а зачем вы зомби под хохлому расписываете?

– Это гжель! – возмутилась Таська.

Вот как врать без стыда и совести, так она может, а как запомнить, чем хохлома от гжели отличается – нет.

– Под гжель, – послушно повторила репортерша, на всякий случай еще на шажок отступая. – Так зачем?

– А чтоб зомбоапокалипсис прошел весело, задорно и с национальной идеей! – ответил за всех Сашка.

– Вас послушать, так это не апокалипсис, а Новый год какой-то. – Репортерша аккуратно вытащила ветку, застрявшую между коровьих ребер.

– Не приведи боже, – Сашка замахал руками, – государственным бюджетом ежегодное празднование апокалипсиса не предусмотрено!

– Кстати, под хохлому я тоже могу! – Бер похлопал быка по лбу. – И под палех. Только краски нужны.

– Будут, – пообещал император и потрогал рога. – Я чего пришел-то. У нас там совещание. Генерального штаба или типа того. Там от твоего брата пришла информация. И не от него. В общем, пошли послушаем. А вы, девушка, – палец Сашки уперся в лоб Юлианы, отчего та застыла и даже как-то вытянулась, – думайте, как подать это все народу, чтоб паники не случилось. Чего такого соврать... вспышки на солнце, происки врагов...

– Рептилоидов. – Юлиана отмерла и палец ото лба отодвинула. – Мне кажется, я вас где-то видела.

– Кажется, – заверил Сашка, – вам точно кажется. Значит, происки врагов-рептилоидов. Ну да... рептилоиды, они ж среди нас.

Показалось, что он издевается.

Точно показалось. Или...

– Му... – Корова заступила дорогу Беру и наклонила голову.

– Э нет, – сказал он строго, – сперва мыться, а потом разукрашиваться. Я отлучусь ненадолго, а там и красоту наведем...

Глава 33,

где все идет не совсем по плану, но своим чередом

Госпожа Нахимова лично выехала на поле, которое давно давило на чиновничье сердце близостью к городу с его коммуникациями, неплохим расположением и невозможностью все вышеперечисленное использовать.

Нет, попытки были. Помнится, на самой заре карьеры, когда Нахимова была не главой городской администрации, а лишь третьим секретарем главы, один весьма самоуверенный бизнесмен заявил, что возведет на этом поле коттеджный поселок. А что местные чересчур суеверны, так это их проблема...

Нахимова покачала головой. Тогда все пошло не так уже с проектной документации. Нет, согласовать ее согласовали, отчего бы и нет? Еще начальник ее, отерши трудовой пот с лысины, проворчал:

– Авось чего и получится...

Не получилось.

На первом же котловане все и встало. Главное, технику, которая встала в буквальном смысле, пришлось вывозить, а котлован сам затянулся, что рана на земле. И начальник, тем же вечером плеснув коньяку не только себе, сказал:

– Дурное это место, Нахимова. Запомни. Ежели кому надо подложить свинью, отдавай на реконструкцию или освоение. Только наши-то, местные – ученые, не возьмут.

А столичным, выходит, то и ничего. Вон, суетятся.

И главное, суета не пустая, как оно бывает, а весьма деятельная.

– Ну что ты за мной все ходишь! Не собираюсь я замуж! – Мимо пробежала лысая девица, на сей раз облачившаяся в широкие штаны, которые чудом, не иначе, не спадали с тощего зада, и розовую маечку, не прикрывавшую живота. – Кешка, скажи ему, чтоб не ходил!

– Твой поклонник, ты и скажи... Здравствуйте! – На столичном мальчике была мятая футболка с россыпью высокохудожественных дыр, которая выглядывала из-под лилового пиджачка.

И ему доверили такое ответственное мероприятие?! Ладно хоть штаны классические, черные и со стрелками.

– Что тут происходит? – Нахимова нахмурилась.

Обычно сие действие ввергало собственных ее помощников в трепет, но этот мальчишка лишь рукой махнул и ответил искренне:

– Дурдом. Но в целом более-менее успеваем. В полдень начало... чего так рано-то?

– Люди подъедут в полдень.

Нахимова и сама не знала ответа, но раз велено было начинать, пусть начинают.

– Это да... Там вон основная сцена. Лавки мы не ставили. Проведем опен-эйр на ногах, по классике, так сказать. Торговые лотки вот там будут. Столб уже вкопали.

– Да не хочу я волосы! – донеслось слева. – Тебе надо, ты и отращивай...

– Поклонника нашла, – сказал Кешка. – Отбивается.

– От этого не отобьется.

Поклонника Нахимова узнала. Вот откуда в городе Сабуровы? И главное, ни с кем не спутаешь, рожа наглая, сам здоровый, возвышается над людьми. Остальные тоже прибудут?

– Думаете?

– Сабуровым, если чего в голову втемяшится, уже не отступят. На редкость негибкие люди. – Она снова поморщилась. Во рту появился кисловатый привкус, а в желудке нехорошо так засосало. Явно ожила стандартная чиновничья, можно сказать, профессиональная болезнь – язва. – Но это ничего, пускай. А ты показывай, дорогой, показывай... Значит, столб вкопали?

– Ага! Вон...

Тяжелый автокран подъехал вплотную к столбу, и мастер в люльке что-то крепил на верхушке.

– Мы решили оставлять сертификаты. На технику. Сами понимаете, нынешний народ за сапогами и сарафанами не полезет. Разыгрываем три телефона, один ноутбук, еще электросамокат и кофемашину. Призы можно будет получить в пункте выдачи. Вон там...

– И выдадите?

– Конечно, – на нее поглядели с удивлением, – как иначе?

– Действительно...

Видно, что мальчик молодой, неопытный. Можно ведь и срок действия ограничить, и дополнительные условия поставить, скажем, обязав выкупить... Нахимова усилием воли отогнала эти, в общем-то, деловые и обыкновенные, но в нынешней ситуации лишние совершенно мысли.

– И замуж я тоже не хочу!

– Смотрите, чтоб не украл вашу...

– Василису?

– Ее...

Слюны во рту прибавлялось, а в животе уже не пекло, а мерзковато дергало, будто ожило там что-то такое... нехорошее. Это все поле. Дурное место. Все знают.

А они вот ярмарку. Ну кто так делает?

И главное, от присутствия не отвертеться. Или... Если в больничку лечь по состоянию здоровья? Нет... будут снимать, пресса. Потом заговорят, что глава... А если что произойдет? Тоже заговорят...

Мысли путались.

– А там у нас загоны для скота. Выставка будет. Сельскохозяйственная. Пойдете смотреть?

– Нет.

– Дальше уже технические. А вон артисты наши. С утра прибыли.

– Артисты?

Как-то Нахимова иначе артистов представляла. Менее внушительными, что ли? А эти будто с одного конвейера сошли, на котором кто-то повадился штамповать мускулистых мужиков.

– Это наши богатыри-затейники, – поспешил представить Иннокентий, – а дальше семинаристы...

– Какие-то они... здоровые.

– Так в здоровом теле – здоровый дух! – бодро отозвался Иннокентий.

Насчет духа Нахимова не знала. И хотела что-то ответить, едкое такое, что заставило бы трепетать этого бестолкового мальчишку, навязанного ей вместе со всеми остальными. В животе кольнуло, и боль эхом сдавила виски, порождая незнакомое прежде чувство лютой ненависти.

Веселятся они... А ей больно! Плохо.

– Вам нехорошо? – Иннокентий заглянул в глаза. – Еще туристов доставили. Два грузовых вертолета. Смотреть будете?

– Мне... голова что-то... – Немалым усилием воли Нахимова подавила желание вцепиться в глотку этому неудачнику и тотчас сама поразилась этому желанию. – Разболелась... сегодня что-то особенно... Я пойду, пожалуй...

– Я вас провожу, – рядом возник молодой человек с длинными волосами, собранными в хвост, – а то вдруг дурно станет...

– Вы кто?

– Так... – ее новый знакомый поднял очи к небесам, – Василий. Пятименко. Семинарист я.

Он произнес это странным тоном, но голова и вправду раскалывалась, а потому думать о тоне было выше сил Нахимовой, и она просто кивнула.

Да и вид у нового знакомого был весьма одухотворенный.

И лицо подходящее, с тонкими чертами, с огромными глазами, в которых застыла невыразимая словами печаль. А потому она не стала сопротивляться, когда ее подхватили под локоток и, что-то говоря о душе, о предназначении и метановых облаках, которые собрались в верхних слоях атмосферы, усиливая тем самым солнечную активность, повели... Куда? Зачем... не к машинам же... Надо к машине. Вернуться. Отчитаться...

Скот вон привезли, она видела. И тоже стоило бы проверить, но там суетно и воняет.

– Именно, – согласился Василий, поворачивая в сторону по широкой дуге. – Зачем такой великолепной женщине идти туда, где воняет? Что вы, овец не видели? Или коров... У вас иные задачи, более сложные. Высшего, можно сказать, порядка... – Она еще переставляла ноги, но была бледна до серости, а в белых пузырях глаз уже проросли характерные ниточки тьмы. – Сейчас мы с вами...

– Куда мы идем? – Нахимова встрепенулась, ненадолго приходя в сознание или в подобие его.

– Молиться, – Василий сказал первое, что в голову пришло.

– М-молиться? Да... надо помолиться... надо о душе помнить. Да?

– Конечно.

– И мы идем молиться? Куда?

– А недалеко... – И на автобус указал.

Автобус с виду был обыкновенным, каких много в любом городе. Разве что выделялся белым цветом и парой охранников, делавших вид, что они не охраняют, но просто так стоят, беспричинно. Даже, правила нарушая, на автобус оперлись.

– Туда? Молиться? – удивилась Нахимова. – Это же автобус!

– Это молельный автобус. Специального назначения.

Она все-таки не дошла. Вдруг стала оседать мешком, и Пятименко успел подхватить грузное тело лишь у самой земли.

– Еще одна? – лениво поинтересовался Тимоха, отлипая от автобуса. – Ишь ты... важная, а заразы нахваталась.

– Что? – Двери приоткрылись, и показался штатный целитель, который весьма же штатно выругался, выражая свое ценное мнение по поводу подарка. – Когда они уже закончатся? Это седьмая!

Первые шестеро тоже были из числа администрации. Но настолько сильно тьма ни в ком не прорастала.

– Давай тащи. Блокираторы надень. И что за хренотень ты нес, Пятименко? Молельный автобус...

– Эти, как очнутся и поймут, во что вляпались, так не только автобус, они весь город отмолят во спасение...

– Все же рожа у тебя, Пятименко, не по уставу благостная...

– Стараюсь!

– Возвращайся обратно... Ловец душ сыскался. И там родовая гвардия Волотовых прибыла. В подкрепление, так сказать.

– Дерьмо? – выразил общее мнение Пятименко.

Не про гвардию. Скорее уж про обстоятельства, потому как если родовую подтянули, то ярмарка обещает быть веселою.

– Еще какое. И министр прибыть обещался. Очень ему хороводов захотелось, разбередили, говорит, всю душу. Ну и стенка на стенку... Так что будет анонимно, но ты нашим передай. А то еще зашибут, не узнавши, неудобно получится, – завершил полковник. – Ох ты ж, грехи мои тяжкие... – И, глянув на Пятименко, перекрестился зачем-то. – Все, вали... семинарист. Нет, все-таки рожа у тебя чересчур благостная. Прям бесит.

Офелия завернула кусок первозданной тьмы в платочек, а комок упрятала в шкатулку, которую в свою очередь поставила в другую.

Игла в яйце, яйцо...

– Иди. – Она протянула ему картонную коробку из-под микроволновки, заботливо перетянутую желтым скотчем. – Иди, пока я еще могу отпустить.

– А ты?

– А я... я постараюсь удержаться. Насколько возможно. Но он уже начал. Я слышу. – Офелия зажала уши руками.

– Я могу чем-то помочь?

– Нет. Ничего не можешь. Убить меня – это поломать то, что нас еще держит. И людей своих не оставляй. Я их выпью. – Она уселась на полу у порога, скрестив ноги. – Ты... постарайся быстрее, хорошо?

– Отнести? А дальше?

– Не знаю... знаю, что надо отнести. А ты сам... поймешь. Мертвые подскажут... Иди. Мне тяжело. Ты бы знал, как хочется тебя убить. Иди же!

Ведагор принял коробку. Он чувствовал, как судорожно дергается внутри комок тьмы, будто и вправду сердце пытается стучать, но не может.

Если соединить... Не получится ли, что тьма оживет? Вернется в мир?

И что он, Ведагор, этот мир погубит?

Вопросов больше, чем ответов, но и времени подумать нет. Надобно решать.

А у калитки его ждал человек, которого Ведагор не чаял увидеть тут.

– Доброго дня, – Сумароков приподнял смешную серую кепочку и поклонился. И Ведагор ответил поклоном. – Вижу, я вовремя.

– Вас Инга послала?

– Нет. Не совсем. Ей беспокойно было, а я решил глянуть, куда ветра дуют.

Тьма тянулась к Сумарокову, но не дотягивалась, потому как щупловатую фигуру его окружило мерцающее полотно силы.

– Не шали, – сказал он тьме. – А ты, Ведушка, иди, куда собрался.

– Собирать вместе осколки тьмы?

– Вот-вот, хорошее дело. Задержалась она в нашем мире.

– А если...

Сумароков покачал головой.

– В этаких делах каждый сам решить должен, как когда-то мой прапрадед... Но об этом после. Время к полудню уже, так что поспешай. А за девочкой я пригляжу. Посидим, поговорим... Всем девочкам иногда нужно просто выговориться. – Он шагнул на дорожку и повторил: – Поспешай, Ведушка, поспешай. Буря того и гляди начнется. Мы-то попробуем задержать, но, если не справишься, толку не будет.

Странно.

Поспешать он поспешит, куда без того. Странно держать в руках гибель мира – в картонной коробке, перетянутой желтым скотчем.

Начальник охраны ждал за воротами.

– Как?

– Отъеду. Нет, не трогай. Даже не прикасайся. – Тьма не спешила выбраться, но контакт с нею для обычного человека, пусть и мага, опасен. – Машину найди. Поеду один.

– Но...

– Оставайся тут. В дом не лезьте, там Сумароков...

– Здесь военных набралось, – тихо произнес Влад, – узнал кой-кого. Наших ребят тоже перебросили. Мы вместе или наособицу?

Ведагор задумался. Передавать гвардию в подчинение военным категорически не хотелось. С другой стороны, если военные тут, то свириденковские игры все же заметили. Это хорошо...

И само дело, как ни крути, общее. Волотовы в одиночку не справятся, а объединившись, можно и повоевать.

– Найди старшего, погляди. Если толковый, присоединяйтесь. Чем больше порядка в таком деле, тем лучше. Но если идиот какой, то не лезьте. Будешь за старшего. Задача – прикрывать мирное население. Выводить... Короче, сам сообразишь, не маленький.

Инге бы позвонить.

Просто вот... сказать, что он ее любит. И что вернется. Не к ужину, возможно, но вообще... а вместо этого Ведагор поставил коробку на заднее сиденье машины. Удержался, чтобы не перекреститься.

И на солнце посмотрел. Полдень и вправду близко.

Успеть бы...

Шайба прошелся по сцене, пахнущей деревом, канифолью и еще чем-то. Голова болела, но пить не хотелось. Более того, когда он вчера решился опрокинуть стопку, то водка, вместо того чтобы ухнуть в желудок и принести желанное забвение, встала комом в горле.

А потом и вовсе вышла. Вместе с содержимым желудка. Да так, что сестрица забеспокоилась.

И беспокойство это никуда не делось. Со вчерашнего вечера крутится-вертится, ни на мгновенье его не оставляя. И теперь тоже вот прилипла. А когда он покачнулся – голова вдруг закружилась, – под руку нырнула.

– Может, доктора позвать? – Она вдруг скинула маску сверхделовой женщины, и в глазах ее Шайба увидел страх, тот, еще в больнице Глашкой подхваченный, когда было не ясно, выживет ли он вовсе.

– Не надо. Походу, реально завязывать пора. – Он криво улыбнулся.

И сестрица вздохнула, а потом подошла и обняла зачем-то.

– Извини, – сказала.

– За что?

– Ты знаешь... я знаю... – Она шмыгнула носом.

– Глаш? – Прежде за сестрицей такого не случалось.

Она даже в больнице умудрялась выглядеть спокойной и уверенной. И командовала всеми, от врачей до санитарок, требуя, выбивая, находя варианты. И только страх в глазах выдавал неладное.

Только он.

– Тебе это не нравилось, рэп и все такое... И Эльку ты любишь, я знаю. А я... я увлеклась, Фань. Просто увлеклась.

– Ну... бывает. Я понимаю.

Авария.

И похороны. Сперва мамины, потом папины. Похороны не избавили от суда и ущерба, который пришлось выплачивать, потому что в аварии виноватым сочли отца. И квартиру пришлось продать, а Афанасий...

Ему вообще жить не хотелось. Казалось, что лучше б он тоже сдох, чем так. Рука. И лицо. Голос опять же... Нет, он не исчез вовсе, но стоило чуть напрячься – и все, голос срывался, а полное восстановление требовало денег. Лицо. И рука... была ж надежда, что получится вернуть подвижность. Глаша из кожи вон лезла, чтоб денег найти. На одних целителей, потом других... Операция за операцией. Шаг за шагом.

Она заставляла вставать с кровати. И горло разрабатывать. И петь что-то... хоть что. И записала тот его, самый первый хит, про дерьмовую жизнь, когда он, решив, что хуже не будет, начал не петь, а речитативом...

– Без тебя я бы пропал. – Шайба здоровой рукой обнял сестру, которая вдруг показалась маленькой и хрупкой. – Точно пропал бы... Ты ж меня вытащила.

– Ну да. Вопрос только, куда втащила.

– Ну, куда-то я и сам залез. – Он не удержался и поцеловал ее в макушку. – В конце концов, мне бы не плакаться за жизнь, а решать, чего я хочу. А то на тебя все повесил, сам же типа страдаю... Все, Глаш, прекращай. Ты у меня умная. И красивая...

– Эй, парень, – на сцене появился мужик в красной косоворотке, поясом перехваченной, – ты у нас кто будешь?

– Певец. – Глаша споро смахнула слезы и повернулась. – А ты кто?

– Ну... типа богатырь буду. Затейник.

Мужик повел плечами, и косоворотка затрещала.

– Тоже из артистов? – Глашка разом успокоилась и руку протянула, которую он пожал аккуратненько, будто опасаясь раздавить. – Вы знаете, кто тут всем руководит? Мы так и не согласовали...

– Так это там... – Мужик пальцем указал в снующих мимо людей. – А вы тоже певица?

– Я? Нет, я менеджер. Так, Фань, ты иди в гримерку. Готовься, отдыхай... Сейчас Эльку к тебе отправлю, обсудите, чего и как... Идем. – И каблучки зацокали по сцене.

А Шайба, поймав на себе премрачный оценивающий какой-то взгляд мужика, зачем-то сказал:

– Сестра. Старшая. Не замужем. Детей нет. К сожалению...

Может, будь у нее муж и дети, Глаша свою энергию на них бы направила?

Взгляд мужика сделался задумчивым, мечтательным даже, а потом он руку протянул.

– Касьянов. Ты это... держи своих при себе. И как заваруха начнется, так к семинаристам отступайте. Ясно?

Нет. Но руку Шайба пожал. Левой.

А со сцены не ушел. Осмотрелся и... зачем-то, набрав полную грудь воздуха, выдал:

– Эх, дубинушка, ухнем...

Эхо полетело-покатилось по-над полем. Надо же. И ровно получилось, и хорошо. И голос держится. Держится голос!

А мужик палец большой вскинул.

– Ухнем! Еще как ухнем!

Все-таки надо будет найти Эльку. И сказать, что он, Афанасий, ее любит. И всегда любил. И любить будет до скончания дней. А потому, если она еще не нашла себе кого-то более подходящего, пусть возвращается и свадьбу планирует.

И плевать, что эта свадьба в творческие планы не вписывается.

Губы сами собой растянулись в улыбке, и захотелось спеть. Просто спеть. Первое, что в голову пришло.

– Много песен слыхал я...^[4]

Глава 34

О стратегическом планировании, подвигах и крепости чужих нервов

– Таким образом, по имеющимся данным ожидается диверсия в Конюхах и еще одна – рядом с Осляпкино. – Кошкин склонился над картой, которую разостлали тут же, на столе.

Стол из конторы вытащили на улицу, поставив рядом с оградой. За оградой бродил черный бык, какой-то облезлый, с обломанным рогом. Он то и дело подбирался и норовил в карту заглянуть, будто тоже желал принять участие в совещании.

Карта была самой обыкновенною, и толку от нее никакого, но собравшиеся глубокомысленно покивали.

– Надо ехать, чего уж тут, – сказал полковник Черноморенко, сунув быку горбушку хлеба.

– Куда?

– В Конюхи.

Его императорское величество в драной майке и драных же штанах восседал во главе стола, и Кошкин совершенно точно понял, кто в здешнем дурдоме за главврача.

Хотя... были еще варианты, но очень уж непатриотичного толку. Совсем.

– В Осляпкино, точнее рядом, находится князь Чесменов. Думаю, его хватит, чтобы разобраться с угрозой. Да и части Симакова подстрахуют. – Он ткнул пальцем на карту, повернул ее влево и вправо и поинтересовался: – Это ж Тверская область вроде. На хрена нам карта Тверской области?

– Так другой не нашли, – Петрович смущенно пожал плечами, – а совещаться без карты как-то оно... неправильно. Вот и положил, что было.

Главное, что этот глубоко абсурдный ответ всеми воспринялся очень даже нормально.

– Ладно, обойдемся и этой, – согласился император и водрузил на карту огрызок яблока. – Чего? Подручными так подручными. Это, допустим, мы. Подкозельск то есть. Тут у нас имеется гроб хрустальный, то есть древний эльфийский артефакт. Его надо охранять?

– Нет, – ответил эльфийский посол, лицо которого почему-то покраснело, точно ошпаренное, а левое ухо опухло. Правое Кошкин разглядеть не мог, потому что к нему посол прижимал вышитое полотенчико. – Там достаточно дверь закрыть.

– Какая хорошая система... Значит, дверь закроем. И дальше что? А вот тут Осляпкино... дайте что-нибудь! – В протянутую руку самодержца вложили гранату, которая заняла свое место на столе чуть левее карты. – В Осляпкино уже работают чистильщики с Симаковым. Он вроде толковый...

– Толковый, – согласился Кошкин. – И ребята его дело знают.

– Вот пусть и занимаются. Тихо пакуют чужих, заодно изымают документы. Автобусы с жителями посты миновали... – Телефон с пробойником Его императорское величество изъяли сразу, как узнали, что у Кошкина он есть. И теперь единолично связывались со штабом. Кошкин лишь надеялся, что там, где этот штаб находится, совещания проходят классическим образом. – ...и были перенаправлены, кроме одного, в котором Чесменов как раз и едет в логово, так сказать, тьмы. Водители находятся под действием подавителей. Менталисты говорят, там надо аккуратно. Программа установлена криво, и, если ломать быстро, люди просто свихнутся. Так что потом надо будет что-то с реабилитацией думать. И вообще это дерьмо... – Император подкинул гранату в руке, явно желая воспользоваться по назначению, но затем все же вернул на место. – В автобусе Чесменова посторонние люди были заменены бойцами особой группы. Таким образом, совокупных сил...

– Матушка моя тоже там? – не удержался Кошкин.

– К сожалению, ее не получилось убедить остаться. – Император слегка смутился. – На самом деле помощь некроманта ее уровня в нынешних обстоятельствах будет неоценима.

И не возразишь. Нет, вроде больше в лесу никого не восставало, но это и правда вопрос времени.

Хотя с Чесменовым Павел все одно побеседует. И нос ему сломает. Если получится.

Ибо совести у него нет хрупкую слабую женщину в такие передряги втягивать! Некромантия некромантией, сила силой, а нервы у матушки отнюдь не те. И как еще подобные переживания на ней скажутся?

– Кстати, ваша матушка просила передать, чтобы вы не волновались. Что она скоренько там всех успокоит, а еще обязательно нужно сделать заказ на фрезии.

– На что?

– Фрезии, – невозмутимо повторил император. – Цветочки такие. Но всенепременно белые и сорт... – Он похлопал себя по карманам и вытащил бумажку. – Сорт «Лунная соната».

– Я думал, это песня такая, – прогудел Черноморенко.

– Не песня, а музыкальное произведение, – поправил его эльфийский посол, осторожно ощупывая распухшее ухо.

– А цветы тогда при чем?

– Какая разница? – Император протянул бумажку Кошкину. – Главное, она сказала, что заказ нужен срочный. Что если эти фрезии перехватят, она очень огорчится.

Стало тихо. Почему-то.

– А зачем некроманту цветы? – робко поинтересовался Береслав Волотов. – Вань, это для темных зловещих ритуалов?

– Нет, – вместо Ивана ответил император. – Как я понял, речь идет о свадьбе. Хотя, конечно, кто-то и свадьбу считает зловещим ритуалом. Но, честно... Кошкин, закажи, а? Не хочу быть тем человеком, который некроманту свадьбу испортит.

Все сразу закивали.

– Это да... – Черноморенко себя за бороду дернул. – Помнится, я когда-то на свадьбу торт не тот заказал. Главное, я уже не помню, что там не то было, да и моя-то не некромант, но до сих пор укоряет!

– У нас тут древнее зло, – мрачно напомнил Кошкин о теме совещания. – И кладбища того и гляди восстанут. Плюс террористический акт. И не понять, чего вообще, а вы про цветочки!

– Цветочки древнему злу не помеха. Так, Бер, твой брат тоже вышел на связь. Там все сложно. Он собирается соединить части какого-то сердца и выпустить предвечную тьму. Просил ему верить и не мешать. Сказал, что едет к кургану. И что-то мне кажется, что два Волотовых – всяко надежнее, чем один, а с Конюхами мы и сами разберемся. Знаешь, где этот курган?

– Найду.

– Я с ним, – сказал Иван, до того меланхолично почесывавший быка за ухом.

– На... – начал было Кошкин, но Иван покачал головой.

– Так надо.

– Так надо. – Калегорм отнял полотенце от уха, и все увидели, что правое раздулось больше левого. – Пока не могу понять, но... мир зовет меня туда.

– С миром мы спорить не будем, – согласился император. – В общем, вы тогда к кургану, а мы, стало быть, в Конюхи. Там самое спорное направление. Люди уже работают, но пока под прикрытием. И не совсем понятно, что делать. Очень уж охват большой, населения там прилично. Еще доложили, что туда наемники подтягиваются. Конечно, кто им позволит, дальние бригады остановят и завернут, но те, кто уже успел рядом расквартироваться...

– А вот и обещанные полчища врагов... – Император поднялся и как-то слишком уж радостно руки потер.

– Да, но добираться как станем? – хмыкнул Петрович. – У нас особо техники нет... карета вон, автобус детский. Пара грузовиков.

– Боюсь, техника не пройдет эльфийскою дорогой, – Калегорм подвинул гранату в сторону и прочертил путь между нею и огрызком. Надо полагать, теперь граната изображала населенный пункт Конюхи. – Если двигаться обычным путем, вы не успеете. Мне надо быть в другом месте, но... – Он задумался ненадолго. – Я использую в качестве ключа быка. Менельтора. Я объясню ему, куда идти. И он поведет остальных.

– И скольких эта тропа выдержит?

– Во времена древние по тайным тропам войска проводили. Держали и людей, и лошадей, и железо малое. Это грузовики слишком тяжелы, а вот личное оружие...

– А гранатомет? – тут же уточнил Петрович. – Если его в руках держать, сойдет за личное оружие?

– Гранатомет тоже можно.

– Жаль, лошадей нет, – сказал Петрович презадумчиво, – верхами было бы всяко быстрее, даже по эльфийской. Но у нас только коровы... А на живую корову бойца сажать как-то... Извините, но не дам. Они у нас нежные. Переволнуются.

– А если не на живую? – Император обернулся. – Кошкин, ты ж катался на этом быке? Держит?

– Держит, – вынужден был признать Кошкин, воображение которого вдруг засбоило, отказываясь рисовать этакую картину.

– И как идет?

– Неплохо. Даже на галопе не сильно тряско.

– Уважаемый Калегорм, если... если мы посадим бойцов на умертвия? Только чтобы к месту доставить? Ваша тропа, она как, выдержит?

Все посмотрели на эльфийского посла, а тот задумался и думал секунд пять.

– Должна... Тропы – это не совсем магия, точнее, не совсем эльфийская. Она идет от сути мироздания. Я просто открываю путь и закрываю. Но мертвые – тоже часть мира. Поэтому попробовать стоит.

– Значит, решено. Черномор, сажаем твоих боевых дояров на зомби-коров и едем на ярмарку. Будет... засадный полк. Кошкин! Договорись с теткой Василисой! А лучше с собой бери. Пойдешь во главе отделения...

– А я тебе говорил, – толкнул в бок Черноморенко, – отделение выделят. Психушка у нас большая, на всех хватит.

– Только надо как-то будет знак подать, что мы – за добро, – презадумчиво произнес император.

– На зомби-коровах? – Воображение Кошкина отказывалось воспринимать этот разговор всерьез, даже граната не внушала.

– Это добрые зомби-коровы! – возразил Бер. – Надо... Может, флаг какой? Государственный или...

– Лучше тогда гвардии. Или боевых пловцов. – Черноморенко, как ни странно, к вопросу отнесся вполне серьезно. – Или, может, коров по-быстрому в цвета гвардии разукрасить? А парни стяг достанут...

– Бер? Сделаешь?

– Если краска будет и силами кто поделится, то да. За полчаса управлюсь...

Воображение икнуло и все же выдало картину.

Он, Кошкин, восседает на зомби-быке, расписанном под гжель, а за ним с лихим топотом мчатся боевые дояры на мертвых коровах в цвет императорской гвардии. И со стягом.

Силы добра.

Что там про апокалипсис говорили? Весело и задорно? Да. И с идеей национальной вполне согласуется.

– Выпить... будет? – обреченно спросил Павел.

– Это надо у местных узнать, – вполголоса пробормотал Черноморенко. – Вроде у Сабуровых самогон был, на эльфийской конопле настоянный. Но я бы не рекомендовал...

– Плохо будет?

– Потом – да, но сперва хорошо. Судя по тому, что видел, даже очень хорошо. И как бы ты совсем в здешнюю реальность не вписался. Чересчур.

Куда уж чересчурей.

Автобус, выбравшись за пределы города, медленно пополз по дороге. Он дребезжал и трясся, и казалось, что еще немного – и просто-напросто рассыплется. В салоне было жарко, душно и нестерпимо воняло бензином. От этого запаха и у Лешего засвербело в носу.

Данька же чихнула, нос потерла и скривилась.

– Воняет.

– Сейчас остановка будет. – Леший прикинул, что до поста осталось всего ничего. – Может, все-таки выйдете? Хотя бы ты, Дань?

– Не-а. – Она мотнула головой.

– Там может быть опасно...

И наверняка будет, потому что людей везли не затем, чтоб чаем напоить и теплые носочки выдать. Ладно, Весна, но ребенка-то зачем тащить?

– Весняна?

– Бесполезно. У нее сила пробуждается... Не усидит. Если оставить, то простой придет. А то и... Когда сила пробуждается, воду начинаешь слышать яснее. И это не всегда хорошо. Раньше я бы не беспокоилась. – Весняна поглядела на Даньку, которая благоразумно держалась рядом с Софьей Никитичной и делала вид, что очень увлечена пейзажами. – Но у тебя очень много силы... и если она вдруг очнется, то мне надо быть рядом, чтобы удержать.

– Ничего не понял, но да... тогда будь рядом. Или со мною. Или вон с князем.

Упомянутый князь рисовал на окне рожицы и нечто...

– Что это? – спросил Леший, когда у овала появились четыре палочки снизу и одна вверх. На верхней прибавился кружочек.

– Это конь! – Данька дыхнула, и стекло покрылось мелкою водяною рябью. – Вещего Олега!

Ага, то, что схематический человечек – это сам Вещий Олег, Леший и так понял.

В руке великого князя появился меч чудовищных размеров, потом фигурка дрогнула и ожила.

– Получилось! – Данька захлопала в ладоши. – У меня получилось!

И браслет, звякнув, скатился с руки.

– Говорю же, обычно это раньше случается. Лет в шесть-семь. И постепенно. Но у нас давно не было сил, поэтому она и не росла. И я...

Весняна замялась.

– А корова? – вдруг спохватился Леший, которому стало неудобно, хотя он-то не виноват, что сил у них не оставалось. – Она ж в лесу...

Ладно, медведи и волки, на их месте Леший не рискнул бы связываться со зверюгой, может, и травоядною, но с рогами, которые не во всякий дверной проем пройдут.

– Я ей сказала, чтобы она пока к стаду вернулась, – Весняна успокаивающе коснулась руки, – потом заберем.

Произнесено это было с немалою уверенностью.

– Деда! А врагов ему нарисуй, пожалуйста, – попросила Данька. – А то какой же это великий князь, когда ему побеждать некого?

Ну да, и конь застаивается.

– Аргумент, – согласился Яков Павлович, спешно рисуя еще десяток человечков, но помельче. – Так пойдет?

– Рога им сделай. На шлемах. И дружину тоже, но ее без рогов. А то ж перепутаются...

Автобус остановился.

Двери отворились со скрипом, впуская пяток бойцов в броне без опознавательных знаков. Леший напрягся было, но первый из пятерки откинул забрало:

– Свои, Лешак.

– Симаков, а ты тут что делаешь?

– В санитарном кордоне типа... вон, заразу зачищаю. Дамы... – И поклонился, клоун этакий.

– И много зачистил?

– С пяток наберется. Дальше пока велено не лезть, но людишек подтягиваем, оцепление ставим, чтоб ни одна падла не выскользнула.

– Предыдущие?

– Приняли честь по чести. Эвакуируем. Походу, серьезно мозголомам работы будет. Никогда не видел настолько замороченных. Так, ребята, этих выводим. Леди...

– Я остаюсь, – спокойно ответила Весняна и пальцы ее оплели ладонь Лешего. – Так надо. И... – она чуть склонила голову, а потом протянула руку, – воду свою дайте. Пожалуйста.

– Дай, – подтвердил Леший.

Ребята Симакова поднимали людей, которые, кажется, так и не поняли, что происходит, но подчинялись приказам спокойно, равнодушно. Симаков же протянул флягу, в которую Весняна, открыв, легонечко дунула.

– Смешай с другой водой и умойся, – велела. – И ребят своих тоже. Лицо и руки. Тьма оседает.

Симаков поглядел на флягу, поднес к носу...

– Ты не нюхай, – князь отвлекся от созерцания битвы дружины Вещего Олега с коварными недругами, которые норовили князя окружить, – а делай, что сказано. Ясно?

– Так точно! – Симаков вытянулся. – Леший, оно, конечно, дело твое... но там основной удар с другой стороны ждут. Мы-то задницу прикроем, но сил у нас не особо много...

– Это пока. – Софья Никитична погладила Даньку по голове. – Вот сейчас приедем, и сил прибавится...

– Софьюшка?

– Тут недалеко кладбище новое, еще километра два-три, но не больше пяти, – прикинула она. – И мертвецы давно уж недовольны. Волнуются.

– Если вы про скотомогильник, то он уже восстал.

– Я просто про могильник. – Софья Никитична нарисовала могилку на задернутом водою стекле. – А скоты большею частью живы. Но нам пора. Нехорошо опаздывать. Неприлично. Лешенька, вы тут закончили меняться?

Ворон с ребятами давно просочились в салон и теперь пытались нацепить на руки браслеты. Морды их, конечно, с потерпевшими не больно совпадали, однако Леший искренне надеялся, что слишком пристально никто сличать не станет.

– Да, Софья Никитична. А вы уверены, что надо?

– Когда мертвецы хотят восстать, они восстанут. Поэтому весь вопрос лишь в том, сами или под моим управлением. Я, конечно, не настаиваю...

– Зря, – Симаков махнул рукой, – совершенно зря. Пашка вон зомби-коровами управляет ныне, вы – армией мертвецов. Не знаю, кто тут и что планировал, но надеюсь, нервы у него крепкие.

– Почему? – подала голос Данька, на мгновенье отвлекшись от сражения.

Тем паче Вещий Олег всех победил и, запрыгнув на коня, размахивал над головой мечом. Явно речь читал.

– Так свихнется еще, а ненормальных, деточка, не судят...

– Деда?

– Не переживай, до суда он не доживет, – сказала Софья Никитична. – В конце концов, мертвецы вовсе не обязаны соблюдать закон.

– Шеф, – зашептал Ворон, – ты б дите высадил, что ли...

– Я все слышу. – Данька обернулась и прищурила зеленющие, неестественно яркие глаза. – Нехорошо за спиной человека обсуждать! Лучше расскажи чего...

– Чего? – удивился Ворон.

– Не знаю. Вот деда про Вещего Олега рассказал...

– А я про принцессу могу.

– Которую дракон украл?

– Могу и про такую.

– И в башне заточил? – Данька, взмахом руки отправив Вещего Олега в небытие вместе с дружиной и конем, нарисовала высокую башню. – Дракона нарисуй только... И вот она сидела, сидела в башне, ждала принца, а он не шел. И принцесса заскучала...

– Вот так, – одними губами произнес Мазин, – и начинается большая часть историй о великих подвигах.

Глава 35

О некромантах, кладбищах и драконах

Софья Никитична прикрыла глаза, очень надеясь, что улыбка не исчезнет, что никто-то не заметит ее слабости.

Или силы? Сила и слабость так похожи.

Сила накатывала. Волна за волной, волна за волной... И волны эти заставили Якова хмуриться. Он нахохлился, сделавшись похожим на мрачного сыча. И кажется, нервничать начал.

Тьма... заставляет нервничать. Пока не привыкнешь.

Вот и люди в автобусе, до того переговаривавшиеся тихо, замолчали. Только Данька продолжала рисовать на стекле картинки, сочиняя собственную сказку о храброй принцессе, победившей всех рыцарей, чтобы защитить дракона. А и вправду, чего они...

У принцессы была коса и меч куда больше княжеского.

Сила...

Сила убаюкивала. Обнимала пуховым одеялом, ластилась, почуяв наконец того, кто способен ее услышать. И шептала, шептала, жалуясь на людей, таких бестолковых. Беспокойных.

И стоило прислушаться к шепоту, как он распался на многие голоса. Имена.

– Данечка... – Софья Никитична сжала сиденье, и покрытие его треснуло, выпустив наружу белые куски поролона. – Детонька, ты можешь сделать так, чтобы на стекле можно было писать? И это сохранилось.

Столько имен, столько лиц.

А блокнот Софья Никитична не взяла, решив, что все одно отберут. Но ничего, стекол много. И имена пишутся, пишутся имена... Яков повторяет их шепотом.

И не только он.

– Проклятье... – кто-то из мальчиков, которые заменили собой потенциальных жертв, потряс рукой, – камера, кажись, все...

– Тьма, – ответила Софья Никитична. – Готовится выброс и большой.

Они уже давно находились внутри волны. Значит техника, даже самая лучшая, вскоре откажет. Она и отказывала.

Автобус, дернувшись всем телом, остановился. Жаль. Немного не успела дописать. А за окнами туман, и теперь он густой-густой. Непроглядный.

– На выход! – раздался грубый голос, несколько отвлекший Софью Никитичну от мыслей.

– Софьюшка?

– Сейчас. Весняна, Даня, вы...

– Нас не увидят. – Весняна взяла Даньку за руку и потянулась к Лешеньке, но тот покачал головой.

– Я с ребятами. Мне вон... сдать надо. Жертв. Думаю, меня отправят за ними следом. Вряд ли далеко.

– Недалеко, – согласилась Софья Никитична, опираясь на руку молчаливого Максимки.

Тьма тянулась и к нему, спешно напитывая огромное его тело.

Хорошо. Замечательное все-таки умертвие получилось. Надо лишь кое-что подправить, и будет совсем отлично. При такой концентрации тьмы беспокоиться о прогрессе и поддержании существования смысла нет.

– Шевелитесь! – рявкнул кто-то.

Из киселеобразного тумана вырвался желтый сноп света и ударил в лицо, заставив Софью Никитичну поморщиться.

– Работаем? – тихо спросил парень, державшийся за спиной Лешеньки.

– Погоди. Сначала осмотримся.

– Трое, – сказала Софья Никитична, щурясь. Все же эманации тьмы были довольно плотными. И уточнила: – Из живых.

– А мертвых?

– Мертвых... с мертвыми сложнее.

– Чего застыла, кобыла старая! – рявкнул тот, с фонарем, и в плечо вцепился так, чтобы нарочно боль причинить.

– Сам ты... неумный человек. – Софья Никитична все же сдержалась.

В словах. А тьму позвать легко. И зелье не понадобилось.

Она высвободила руку из цепких пальцев нового умертвия, отметив, что работать в насыщенном поле куда как легче и приятней. Даже подручные средства не нужны, хватает лишь силы и желания. А потом повернулась к двум другим. Легкий толчок – и готово.

– Вас проводят, мальчики, – сказала Софья Никитична, оглядываясь. – Там, кажется, есть еще живые... Определенно есть.

Связь со свежими умертвиями – это же надо умудриться набрать столько тьмы, чтобы переход от жизни к не-жизни осуществился одним коротким приказом и усилием воли? – была едва ли не более прочной, чем с Максимушкой.

Тот даже заворчал.

– Нет, дорогой, – поспешила успокоить его Софья Никитична, – ты у меня самый лучший, самый сильный, самый быстрый... и самый умный. Сейчас они отведут мальчиков... да, в лаборатории... Нет? Не туда надо? Так, Максимушка считает, что вам нужно идти к приемнику, там держат тех, кого определили на... переработку. Яшенька, отправляйся с ними. Если я правильно поняла, то, что там творилось, там же и должно остаться.

– Софьюшка...

– Обо мне не беспокойся. – Она снова оперлась на руку Максимушки.

Хорошее из него умертвие получилось. Сильное. И сообразительное.

А главное, вежливое и эмпатичное. К ней.

– Это опасно. – Яков явно не желал отпускать. – Мазин...

– Не стоит, – Софья Никитична покачала головой, – живым лучше побыть в этом вашем... бункере. А я хочу поговорить с мертвецами. И они со мной тоже... сейчас. – Софья Никитична зачерпнула клок тумана и, смяв его пальцами, вытянула тонкой нитью. – Руку, – попросила она, и Яшенька – чудесный все-таки у нее муж – послушно протянул. – Вот так. Теперь тьма вас пропустит. Лешенька... и остальные мальчики, прошу прощения, имен не знаю, но мы это исправим. Тьма теперь видит отметки, но все равно постарайтесь спуститься туда побыстрее. И защиту поставьте, если там люди есть. Все же сила... своеобразная.

Нити касались кожи, и люди чувствовали это прикосновение.

Софья взмахом руки заставила туман расступиться, и первое из умертвий – высокий парень в бронежилете и каске – медленно направился к забору, проглядывавшему вдалеке. Из-за забора тянуло смертью, но Софье нужен был не он.

– Яшенька, они будут слушать тебя. Но приказы формулируй четко и ясно. Все же ребята и при жизни сообразительностью не отличались, а смерть и вовсе на умственных способностях сказывается печально.

– Софьюшка... – Яков явно не хотел отпускать ее одну.

Но других некромантов рядом не наблюдалось, а живым там, куда собиралась Софья, не место.

– Веди, – велела она Максимушке, недовольно переминавшемуся с ноги на ногу. – Где ты, говоришь, их хоронили? Да, да, согласна... нехорошие люди. Главное, ничегошеньки в некромантии не понимающие. Ну кто ж собственными руками создает нестабильные кладбища?

– Д-да, – прогудел Глыба, – плохие... Злые. Ругались.

Софья погладила лапищу умертвия. Вот и эмоции появились. Это ложь, что умертвия не испытывают эмоций. Испытывают. Только умертвие должно быть сильным, как и эмоции.

– Ничего, дорогой, я не позволю обижать тебя.

Тьма всколыхнулась и расступилась, выводя на узенькую малозаметную тропинку, которая сперва подобралась вплотную к высокому забору, потянулась вдоль него, чтобы затем свернуть в близлежащий лесок.

И ощущения изменились.

Нет, здесь тоже была тьма. Старая такая, пожалуй, та, что уже подбиралась к границам Осляпкино.

– Вода, кажется... Да, я поняла.

Максимушка первым спустился по невысокому склону, чтобы подать руку. Софья Никитична от помощи не отказалась. И воду тронула, убеждаясь, что та черна не только с виду. Родник брал начало в месте, куда Софье Никитичне очень нужно было попасть.

Только...

– Здесь? – уточнила.

– Здесь, – подтвердило умертвие. – Т-там! – И руки растянул.

Как интересно... Очень интересно.

Софья Никитична задумалась, потом решила, что если и спрашивать, то не у Максимки. Все же живым он наблюдательностью не отличался.

А вот тьма... Тьма – дело другое.

Софья Никитична опустилась на колени и зачерпнула воды.

– Ну, мертвая водица, скажи, что прячешь ты? – И, добавив своей силы, подбросила вверх. Вода взлетела, разбившись на крохотные капли. Те зависли на долю мгновенья, протягивая друг к другу тончайшие водяные нити, а затем сплетенная сеть рухнула вниз, стирая границу иллюзии. – Вот и нашли, – с удовлетворением произнесла Софья Никитична, оглядывая открывшуюся полянку.

Была та невелика, десятка два шагов в поперечнике.

Темная земля. Выбивающиеся из-под нее камни – словно зубы древнего зверя. И по-за границей их – цветы. Хрупкие, будто пеплом подернутые стебельки, изгибающиеся под тяжестью бутонов. Некоторые уже треснули, готовые раскрыться, другие были свернуты тугими комками, третьи и вовсе только-только появились.

– Огнецветы. – Софья Никитична осторожно коснулась еще не окрасившегося хрустального лепестка. Наклонившись ниже, тронула уже сухие веточки пальцев, что выглядывали из земли. – Вот, значит, как?

И тьма, которая висела над полянкой, точно еще опасаясь дрожащих искорок, которыми проблескивали бутоны, пришла в движение.

Заговорила. Загомонила. Заплакала призрачными слезами.

– Ответят, – Софья Никитична развела руки, – за все ответят. Вставайте. Пришло ваше время... – И пальцы дрогнули.

Следом, пробивая панцирь из мертвых корней и прошлогодних листьев, высунулась чья-то рука. Еще одна... И земля зашевелилась, уже не пытаясь удержать мертвецов. Сколько их? Много, очень много... Слишком много, чтобы не плакать.

Хорошо, что Яшенька не видит. Расстроился бы.

Да и плачущий некромант – это так себе...

Додумать не получилось, потому что, отзываясь то ли на Софьину силу, то ли на иную, давно травившую окрестные земли, один за другим начали раскрываться огнецветы. Крупные бутоны, лопаясь с едва слышным звоном, выпускали облака золотистой пыльцы, и она мешалась с тьмой, наполняя ту светом, смешивая и... изменяя.

В нечто третье.

Цветов раскрывалось все больше и больше, и запах их – сладкий, медвяный – дурманил, обещая забвение.

Софья вдруг ощутила себя... юной?

Как когда-то давно-давно. Она уже и забыла, какой была. Легкой. Нерешительной. Точно знающей, что она не такая, как сестры, как вовсе надлежит быть девице благородного семейства. И того стыдящаяся.

И мечтающая о любви. Большой-большой.

Слезы текли по щекам. Софья чувствовала их, знала, что надо бы остановиться, но... Пыльца огнецвета оседала на бархате костюма, на коже, на ладонях и пальцах, и уже они горели живым золотом. А что-то иное, ожившее вместе с мертвецами, нашептывало, что все возможно.

Молодость?

Ее легко вернуть. Сил у Софьи хватит, достаточно пожелать, и она снова станет юной. Только уже не наивной. Прекрасной, ведь юность всегда прекрасна. И сильной. Вряд ли в империи есть кто-то сильнее. А это возможности.

Отомстить за мертвых?

Софья сможет. Ей не понадобятся ни суды, ни следствие, которое, конечно, будет, но в деле столь массовом замешаны многие, и эти пока неизвестные многие постараются сделать все, чтобы избежать наказания.

А Софья... Это даже не месть. Справедливость. А еще второй шанс на новую жизнь, которую она проживет совсем иначе.

И любовь будет. И поклонение... Ей ведь хотелось. Раньше. У нее будет все, чего она пожелает...

– Вот ты какая... – Софья провела ладонью по мокрой щеке. – Сила... извини, но у меня и так есть все, чего я желаю. Надо лишь сохранить.

Она выдохнула, чувствуя, как разжимаются сдавившие сердце клещи, а потом оглянулась на мертвецов. Выглядели те именно так, как положено мертвецам, пролежавшим в земле... сколько? Самым старым не один десяток лет, сила успела пропитать кости. А вот этим от силы недели две. Совсем свежих нет. Или... пока не вынесли?

– Значит так, господа восставшие... – Софья запнулась.

Хотелось сказать что-то вдохновляющее, но в голову, как назло, приходила всякая ерунда. Вроде того, что враг не пройдет, – но какой и куда? И надо ли вообще говорить умертвиям вдохновляющие речи?

Но они так смотрели...

– Сейчас мы соберемся и пойдем посмотрим, что здесь происходит. Прошу держать себя в руках и живых без особого распоряжения не трогать. – Можно было и мысленно сформулировать приказ, но Софья Никитична была все же не таким опытным некромантом. Да и окрестная тишина немного нервировала. – Главное – помним, что мы выступаем за мир, добро и справедливость...

На ладонь лег светящийся лепесток.

А в следующее мгновенье земля содрогнулась, и по поляне поползли трещины. Незримый ветер сорвал с цветов оставшиеся лепестки и понес, потащил их ввысь.

Софья ощутила пронизывающий холод, будто из бездны сквозило.

Это было нехорошо.

Порыв ударил по ногам, желая сбить, потом ветер поднялся выше. Она видела, как расправляются призрачные крылья его, как вбирают крохи оставшейся пыльцы, как тянут из земли силы.

– Нет уж! – Софья вытянула руку, и сама собой в нее легла призрачная коса. Длинное лезвие ее с легкостью перерубило нити. – Это мои зомби, урод! Своих создавай...

Тварь завопила...

И земля содрогнулась вновь.

– Господа восставшие, – Софья закинула темную косу на плечо – потом подумает, как удалось ее сделать и куда ее девать, – нужно поспешать, темные силы начали проявлять нездоровую активность...

И все-таки она не успела.

Она бежала, хотя давно уже забыла, каково это, бегать... и не успела. Она увидела, как рушится высокий забор, как одна за другой падают в туман вышки, будто детские башенки, и как медленно, с натугой выволакивая закованное в черную чешую тело, выползает тварь.

Дракон.

Эти идиоты не нашли ничего лучше, как создать костяного дракона. Зато понятно, отчего мертвецов не так много. Имен тьма хранила куда больше, а тут...

Тварь сделала вдох, втягивая в себя белесые нити тумана, впитывая не столько его, сколько собранную в нем силу, а потом, раскрыв пасть, выдохнула, и клубы тьмы устремились к Софье. Она только и успела, что косу поднять, а уж щит сам собой получился. Со страху, не иначе.

Главное, что темное дыхание коснулось его и... рассыпалось. Дракон завопил от возмущения, глаза его, полыхавшие алым, на миг задержались на Софье и... Она поняла, что сил у твари не хватит. Просто не хватит.

Зато понятно, для чего их копили, – чтобы поднять этакую тварь, нужно постараться. Но... зачем в современном мире мертвый дракон?

Додумать не получилось. Тварь тяжело оттолкнулась кривыми лапищами из сплетенных костей, за спиной ее распахнулись драные крылья, которые с трудом загребали воздух. Но дракон поднялся. И выше, еще выше. Паря над землей, он выдохнул, и по окрестному лесу прокатилась волна черного пламени, выжигающего все живое.

– Вот скотина! – выругалась Софья Никитична вслед дракону. – Война войной, но экологию-то зачем портить?

Тварь поднималась к небу, и только теперь Софья заметила искорку жизни на спине ее. Ну как жизни... Искорка едва теплилась, а значит тому, кто оседлал дракона, этой самой жизни оставалось не так уж много. Только вряд ли стоило надеяться, что после смерти поводыря мертвый дракон просто развеется. Нет...

Хуже того, по земле прошла еще одна волна дрожи, а следом снова потянуло холодом, особым, с той стороны. И серые вихри, что вились поземкой из разломов, втянули в себя остатки тумана, а после закрутились, закружились и поднялись следом за тварью.

Вот же ж...

Зато ясно, для чего дракон. Драконы, они ведь не для красоты нужны. Оседлавший его идиот и вправду собрался армию тьмы поднять. А без дракона с мертвецами не управиться.

Ладно. В конце концов, в эту игру можно сыграть и вдвоем. Только...

– Яшенька! – Сердце кольнула игла страха. – Лешенька! Господи... Мальчики... Максимка, веди! Нам нужно срочно найти мальчиков...

Глава 36,

в которой говорится о любви и еще немного о правильности поступков

– Стоять! – резкий окрик заставил Семена замереть.

Осторожно обернувшись, он увидел Юлиану. В старых Аленкиных штанах и клетчатой рубашке она выглядела такой... такой... Хорошей, в общем, выглядела.

Только щурилась почему-то.

– А куда это ты собрался? – поинтересовалась она.

– Так... мир спасать! – Семен указал на задний двор, на котором стремительно меняли свой облик коровы. Очищенные от остатков плоти, выкупанные, они не внушали больше ужаса, скорее уж некоторую печаль, будто Семен виноват в том, что с ними случилось. – С гвардией пойду... поддержать.

Коров расписывали.

Рядом с Бером стояли два ведра – одно с голубою краской, которую Петрович отжалел, пусть и ворчал, что не дело тратиться на всякую ерунду, а другое – с серебрянкой. Ее принес Семен, которому Мишка пожаловался, что серебра не хватает, что, мол, цвета боевых пловцов – это серебро и лазурь. А когда без серебра, это не цвета пловцов, которые ныне гвардия, а чистая гжель.

Теперь выходило неплохо. Сдобренная серебрянкою, краска ложилась на кости сложными узорами. Красиво.

– А я? – вопросила Юлиана и прищурилась еще больше.

– А ты тут останешься. – Семен начал понимать. – Вон, с Анькой. Там, может, война еще будет.

– И история.

– Историю я тебе и тут создам! Легко. Хоть десять. Я с малых лет вляпываюсь, считай, каждый день.

– Ты не понял, – рука Юлианы вцепилась в пуговицу, – я поеду с вами.

– Нет!

– Там будет не война, а сенсация! Такая... да такая один раз в жизни случается! Чтоб древнее зло... Ты мне сам обещал древнее зло! И где оно?

– Просыпается... Оно ж спало. Сама знаешь, каково это, когда спишь, спишь... потом замаешься просыпаться. А как проснется, так и восстанет. И я тебя к нему сразу отведу! Совсем сразу! Честное слово!

– Сейчас.

– Зачем?

– Ну... – Юлиана потупилась, – меня уволили. Приказ пришел.

Это она когда успела? Когда на сосну вдвоем с Анькой лазили и там сидели, что-то загружая и выгружая? И потом не раз лазили, вроде уже с роликами, что надо потихоньку выпускать, чтобы паники не было.

Семен затряс головой.

– Юль, это опасно!

– Да я понимаю и не собираюсь в пекло лезть! Я тихонько... общие планы возьму. Для истории. Сам посуди, когда еще такое выпадет?

Кто-то из гвардейцев, набросив на спину корове расшитое покрывало, прогарцевал мимо. И Семен согласился, что такое вряд ли еще когда-нибудь будет.

– Это ведь даже не шанс прорваться на телевидение – оно вообще отмирает в нашу-то эпоху. У нас с Анькой после выпуска утреннего за час вдвое просмотры взлетели! Ролик точно завирусился. А подписчик идет и идет! И если так дальше, то я и без телевидения смогу. Но там... там даже если зацензурят...

– Чего?

– Сомневаюсь, что эти съемки куда-то выпустят. Но я их сделаю! Семен, я действительно их сделаю! Не возьмешь, сама поеду. Пешком пойду. Поползу, побегу... Не знаю как, но я там буду!

И решительность такая, что сомнений не остается. Точно будет.

– А замуж выйдешь? – поинтересовался Семен. – За меня?

– Вот так сразу? – И голову склонила.

– Я ж тебе еще вчера намекал.

– Так это намеки были?

– Ага. Только Аленка, сестрица моя, сказала, что надобно прямо спрашивать. Что вы, бабы, не всегда намеки понимаете. Вот и спрашиваю.

– Если отвезешь – и выйду, и детей рожу, – пообещала Юлиана, почему-то заливаясь краской. – Только и ты подумай. Я ж не изменюсь. И не успокоюсь. И дома сидеть, борщи варить – не для меня. Совсем не для меня...

– Борщ я и сам сварить могу.

– Серьезно?

– А то... Аленка ж одна, а нас пятеро. Вот батя и говорил, что беречь надобно и вообще... у нее коромысло есть. Знаешь, какое тяжелое? Тут не то что борщ готовить научишься, тут смысл жизни обретешь. Кстати, я и голубцы умею, и котлеты...

– Тогда тем более согласна. Значит, отвезешь?

– Отвезу. – Семен сгреб эту смешную женщину, которая готова была рисковать собой ради какой-то ерунды.

Мелькнула мыслишка отвезти, но куда-нибудь... не туда. Перемолвиться парой слов с эльфом, который что-то втолковывал то ли Менельтору, то ли Мишке, что стоял с быком в обнимку, то ли просто вещал... Он бы не отказал.

И так правильно. Наверное. Или нет?

Она ж не простит, зато живая останется. И что выбрать?

Голова загудела. Это врут, что, если большая, думать легко.

– Ты ж не обманешь? – Юлиана что-то такое ощутила и за руку взяла. – Не вздумай мне врать!

– Не обману, неугомонная. Сейчас вот схожу... надо взять кой-чего, чтоб тебя там не пришибли ненароком.

Браслет он давно сотворил. Пусть и без особой надежды, что когда-нибудь найдет ту, которой подарить можно, но ведь сделал. Из серебра выковал, украсивши узором из листьев папоротника и камнем лунным, и Аленке отдал, чтоб зачаровала.

У дома столкнулся со Стасом, который примерял такой же браслет на тонкую руку скрипачки и что-то тихонько говорил ей. Та вроде слушала, но глядела при том куда-то в сторону, задумчиво, мечтательно улыбаясь.

Потом кивнула и взяла скрипку. Коснулась смычком струны, и над домами пролетел тонкий нервный звук. За ним второй и третий, сплетаясь в единую мелодию. И в голове окончательно прояснилось.

Все ясно стало. Предельно ясно. Да, спрятать куда или запереть, конечно, безопаснее. Только неправильно. Совсем.

– Хорошо играет, – сказал Семен бледному пареньку, устроившемуся на лавке.

Тот кивнул и улыбнулся светло-светло, а потом руку протянул, и Семен отдал браслет, хотя никому-то прежде, даже братьям, не позволял коснуться. Тут же сам вложил.

– Красивый, – оценил парень. – Счастья... У вас все получится. Должно. Если глупостей не наделаешь.

Это, пожалуй, можно было счесть хорошим предзнаменованием.

– Братец, – Стас окликнул уже на выходе со двора, – идешь?

– Да, а ты?

– Останусь. Отведу Аэну к Вельяминовым. И в целом пригляжу. Нельзя бросать без присмотра.

Да, наверное. Точнее, так оно и есть. Нельзя. И хорошо, что Стасик имеется, на которого этот присмотр возложить можно. И по-хорошему самому тоже остаться бы, но он обещание дал, а слово рушить нехорошо. И потому Семен сказал:

– Вы там, если что, танк берите. Только он все одно чутка недоделанный...

– Ален, может, все-таки гвардию вызвать? – Сашка чувствовал себя крайне неловко.

И уходить надо было, и оставлять усадьбу без защиты нехорошо, тут ведь женщины одни. Ну да, старший из братьев Сабуровых остается. Петрович. И еще пяток бойцов, которые раскладом не слишком довольны, но не спорят. Симаков тоже диспозицию знает и пару бригад отправит, чтоб дороги перекрыли, а то мало ли кто по ним шляется. Но все равно...

Сердце не на месте.

– Зачем нам гвардия? – Аленка серьезность ситуации понимать отказывалась. – Что мы с нею делать будем? Нам вон коров надо выгонять...

– Может...

– Не может, Саш. Они волнуются. И поверь, сумеют постоять за себя. Как и девочки. Я теперь тоже многое могу... Чужие это место просто-напросто не найдут. А вот ты... ты осторожней там, хорошо?

– Хорошо.

– И коня слушайся.

– Это как-то странновато звучит.

– Он древний. И в битвах больше твоего понимает.

– Зато с полчищами врагов разберусь, и свадьбу сыграем, – пообещал Сашка, поскольку надо было что-то сказать, а ничего больше в голову и не приходило. – Так что готовься.

– Погоди, – она удержала за руку, – ну куда ты так торопишься?

– Время к полудню. А почему, кстати, в полдень-то? Не в полночь?

– В полночь людей собрать сложнее. А тут все понятно: солнце в зените, можно начинать. Но не бойся, успеете. Я тропу закреплю, выйдет куда надо и когда надо. Только ты все равно себя побереги.

– Поберегу.

– И доспехов нет. – Аленка нахмурилась, а Сашка пожал плечами.

Ну да, конь имеется, дружина верная тоже, а доспехами не разжился. Надо было Волотова попросить, может, чего б и подшаманил. Наверное, еще можно, Бер с коровами возится, но тратить его силы еще и на доспех... Нет, как-нибудь обойдется.

С коровами тоже дурь... Надо было бы остановить, Сашка и хотел, но Бер отмахнулся, мол, он себя отлично чувствует: и силы восстанавливаются быстро, и уходит их куда меньше.

В общем, доспех – все же лишнее. Обойдется и без него.

– Погоди, – Аленка отступила, разглядывая. – Нет, как-то оно...

– Несолидно? – уточнил Сашка. – Я ж в отпуск хотел, а не полчища врагов повергать. Отпуском полчища запланированы не были. Поэтому и не захватил. Теперь, если снова в отпуск пойду, буду брать и доспех. На всякий случай.

Да, вид у него определенно не тот.

Майка, джинсы. И кожанка. Но что уж теперь.

– Куртку сними, – попросила Аленка, – а то неудобно будет.

Она наклонилась, зачерпнула из ведра горсть воды, поднесла ее к губам и дунула, зажигая в воде золотые искры. А потом протянула Сашке.

– И ты дай силы. Каплю всего. – Капли не жалко. Но и от нее вода закипела, а потом взлетела золотою лентой, которая, упав на плечи, растеклась поверх одежды тончайшей сияющей пленкой. – А ты можешь доспех представить? – Аленка наморщила лоб. – Какой-нибудь... чтоб тебе нравился.

Сашка даже растерялся. Нет, в Оружейной палате ему бывать доводилось, но все же доспехи он пристально не разглядывал. Хотя...

Не в Оружейной, но в сокровищнице императорской имелся один, который как раз и разглядывал, и трогал, и даже примерить мечтал. И память послушно подсказала картинку, а в следующее мгновенье на плечи упала теплая тяжесть кольчуги.

– Это... – Сашка вытянул руку, разглядывая рукав, сплетенный... Или это не плетение? Как оно называется? И из чего? Ведь не железо, то было бы неудобно на голую кожу. – Это что?

– Ну я же берегиня, – развела руками Аленка, – а в давние времена беречь мужчин было куда сложнее. Вечно вам на месте не сидится. Вот и придумали заклятье... капля твоей силы, капля моей. Его не возьмут ни сталь, ни пламя, ни вода. Тьма тоже бессильна. Да и сама она отступит пред светом.

– И надолго его хватит?

– Пока есть силы. У тебя. У меня. А я их от земли черпаю. И раз ты слово дал, то от твоей тоже. – Она хитро улыбнулась.

А Сашка, прикинувши размеры империи, согласился, что да, черпать можно прилично. И доспех, стало быть, не растворится в самый ответственный момент.

– Только откуда... где ты такой видел? – Пальчики берегини скользнули по мягким колечкам, которые больше походили на чешую. – Это драконий доспех, видишь?

Шлем был украшен раззявленной пастью зверя. При толике воображения того действительно можно было за дракона принять. Драконы же свернулись на тяжелых пластинах, что защищали плечи.

– Так... у нас сохранился. От прадеда вроде. Или прапрадеда... По легенде, тот умел драконом оборачиваться... – Сашка запнулся, поглядел в глаза и уточнил: – Или это не легенда?

Аленка смущенно пожала плечами.

– Так-то не скажу, чтоб прямо наверняка, но крылатых змеев давно на этой земле не видали. И если вдруг... Доспех тем и хорош, что с тобою обернется.

– В смысле?

– Ну если нужда придет драконом стать.

– А как?!

Нужды не было, но появилось желание. Острое такое, прям свербящее.

– Не знаю. Только осторожней. Змеи, они... они не всегда с собой совладать способны. Ты, главное, помни про себя. И про меня тоже помни.

Вот глупая, как ее забыть можно?

Особенно если поцеловать на прощание...

Окинув взглядом войско, Александр подумал, что иные желания надо высказывать аккуратнее. Повоевать ему хотелось... славы, подвигов...

Будет слава. Такая, что вовек не отмоешься.

Распластавшись на огромном медведе, делая вид, что ее тут вовсе нет, репортерша старательно снимала. Пусть и на телефон, но телефон-то хороший. Отличный даже.

Все возьмет, и расписанных в серебро и лазурь умертвий, возглавляемых быком, и мрачного сосредоточенного Павла Кошкина, на быке восседавшего, и Менельтора с Найденовым на загривке, и стяг императорский, на ветру реющий, и водяничек. И коня, который в отличие от Александра чувствовал себя неплохо: шею выгнул, грива туманом растекается, золотая упряжь – лучше не уточнять, откуда взялась, – сияет. И самого Александра. И бойцов подле коров. Все так и просятся на историческое фото, чтоб в лучших традициях.

И девица, не выдержав, слезла со спины медвежьей, чтобы сделать пару снимков, а потом снова вскарабкалась.

Надо бы речь сказать, пока под копытами быка тропа открывается, дрожит, размывает реальность. И люди ждут, смотрят. А в голове пусто.

Раньше речи писали. Пресс-служба. И пара секретарей, которые редактированием занимались. А теперь один он. На коне и во главе войска. Как мечталось.

Да, определенно, мечтать надо аккуратней.

– Мы собрались... – прозвучало неожиданно мощно безо всякого усиления, – чтобы защитить родные поля... и вообще... Темные силы того и гляди проснутся, чтобы нас злобно гнести, но мы этого не допустим. – Нестройный хор голосов говорил, что задача в целом понята и принята. – Сейчас основной удар примет на себя гвардия... Наша задача – зайти с тыла и, как подобает засадному полку... – В горле запершило, но чей-то звонкий голос продолжил:

– И засадить с разбегу!

– Найденов! – рев Черноморенко потонул в одобрительном гомоне бойцов.

– Пошло, но точно! – Александр понял, что волнение отступает. – В общем, вперед! Покажем им, как надои срывать...

Он надеялся, что запись шла без звука, впрочем, надеялся скорее по инерции. Меж тем бык топнул ногой, и по земле пошла волна дрожи. Вспыхнули золотом рога, и Менельтор сделал шаг.

Глава 37

О курганах и не только

В навигаторе не было нужды. Ведагор и без того знал, куда ехать.

Поле...

Он успел отметить, что гвардия прибыла почти в полном составе. Скоро и остатки соберутся. Пары часов хватит...

И ему. Здесь недалеко.

Дорога, поворот и – неприметная тропа, слишком узкая, чтобы проехала машина. Теперь пешком да по лесу. Солнце светит, но внизу не так и жарко. Ноги проваливаются в зеленый мох, в ботинки набилось игл. Кто в таком наряде по лесам ходит?

Матушке он голосовое записал.

Инге тоже. Что любит. И чтобы простила, если вдруг... если такой дурак и погибнет. Простит. Поймет и простит. Но все одно Ведагор постарается выжить.

Это же нормально – хотеть жить и вернуться к семье. Просто вот...

Он ничуть не удивился, когда тропинка вывела к поляне, где на пеньке сидел младшенький.

– Привет, – сказал Бер, поднимаясь. В грязных драных джинсах и мятой майке вид он имел совершенно обыкновенный, привычно бестолковый, только смотрел серьезно и даже с толикой страха. – А мы вот ждем тебя... Боялся, что не успеем, что раньше уйдешь. А тут ждать пришлось.

– Ну извини. – Ведагор нахмурился. – Но я и так знаю, куда идти.

– Нет, – Бер покачал головой, – один ты не справишься.

– Мелкий...

– Не дури. Может, я и мелкий, но не тупой.

– Я и не говорил. Но это...

– Он прав, – сказал кто-то, и Ведагор, обернувшись, увидел эльфийского посла. Правда, сразу не узнал. Да и немудрено – кожа его покраснела, одно ухо распухло, второе мелко подрагивало. Да и лицо раздуло, щеки – что подушки, и глаза сделались характерно узкими. – Этот путь не только для вас. Он для всех.

Всех?

Ну да. Вон и Ванька со своей невестой стоят в сторонке, за руки держатся. И Анастасия Вельяминова рядом, веночек плетет...

– Это опасно, – в последний раз предупредил Волотов.

– Может, – Анастасия венок доплела и напялила на макушку братца, а тот возражать не стал, – но без нас ты дороги не найдешь. Даже если знаешь, куда идти.

– Лезть не будем, – пообещал Бер, чему Ведагор нисколько не поверил. – Если не понадобимся. Проводим, постоим... благословения у предка испросим.

– Какого?

– На свадьбу. – Он взял руку Анастасии и поднял. – Вот... подарил. Вчера.

Хоть что-то по уму сделал. И улыбаться, когда ты того и гляди выпустишь в мир предвечную тьму, как-то неправильно, а не улыбаться – не получается.

– Так мы идем? – уточнил Бер.

– Идем. Вы держитесь сзади. И лучше бы просто проводить...

– Не нуди.

– Я не нужу. Не нудю... в общем, ты понял. Главное, не лезть напролом, потому что там...

Ведагор и сам не знал, что там будет.

Курган. Сейчас он будто бы выше стал. Или это торжественность момента на восприятие влияет? Нет, точно выше. Трава ложится под ноги седым ковром.

А вход где? Ему ведь внутрь надо. Или...

– Бер, а в курганах делали... двери?

– Зачем? – Береслав явно удивился вопросу.

– Не знаю. Войти... выйти.

– Знаешь, как-то не принято раньше было в курганы входить. Живым. Мертвым тоже выходить не стоило. Общественность могла неправильно понять такую активность.

– Плохо. Копать придется. Хотя чего это я... – Ведагор даже смутился.

И, коробку на траву поставив, отметил, что трава под нею разом побелела. Ничего. Немного осталось.

Он сделал шаг вперед и коснулся земли. Зачем дверь, если ему сила дана?

И земля расступилась, раскрылась глубокой трещиной. Легла ступенями куда-то вниз, вглубь.

– Ух ты... А ты тоже так можешь? – тихо спросила Таська.

– Нет. У меня на такое точно силенок не хватит... пока. Потом – может быть. Когда-нибудь. Но это не точно.

А ступени ведь были. Раньше. Проход открылся именно там, где земля уже расступалась когда-то. Этот темный, с искрою, камень, тяжелый, но такой теплый и податливый, Ведагор знал и, коснувшись ступени, убедился, что за века никуда-то тепло не исчезло.

Вниз. И еще ниже. Ступень за ступенью, шаг за шагом...

Ступени ведут ниже и ниже, а каменные стены вырастают выше, и на них то тут, то там вспыхивают и гаснут искрами то ли рисунки, то ли рунная вязь. Или вовсе кажется?

Шаг, еще один, и лестница все же заканчивается, хотя мелькала дурная мыслишка, что она и до центра мира доведет. Но нет, только до запертых ворот.

– А ты, походу, был прав. Двери есть. – Бер тоже спустился. – Только зачем их ставили? Чтобы можно было войти? Или выйти? И как их отворить? Это же... Вань, это ваш мэллорн?

– Не наш, – Иван протиснулся вперед и положил руки на шелковистую поверхность, которая переливалась так, словно под землей и не было этих сотен лет, – но да, он самый.

– И как его открыть?

– Понятия не имею.

– Кровью, – произнес Калегорм. – Такие врата запираются на кровь.

– На чью?

– Вот сейчас и будем выяснять... Давай с меня. Где мэллорн, там были и эльфы. А эльфы в жизни не закрыли бы что-то, не оставив себе шанса открыть, если вдруг понадобится. – Иван вытащил из кармана ножичек. – Извините, Калегорм, это...

– Это разумно, – спокойно ответил посол, зачем-то прижимаясь ухом к камню, и вздохнул с немалым облегчением. – Иногда... действительно нужно куда-то войти, когда иные пути оказываются закрыты.

Кровь впиталась в дерево, и по серой поверхности поползли уже не искры, а тончайшие нити света, сплетаясь в рисунок, только...

– Позвольте и мне, – Калегорм потеснил Ивана, – если это то, о чем я думаю...

– А о чем вы думаете? – уточнил Бер.

– Когда-то...

– Давным-давно... Извини, Марусь, не удержалась. Извините! – пробормотала Анастасия. – Все, молчу. Это нервное! Я, когда нервничаю, болтать начинаю...

Калегорм разрезал ладонь и приложил к дереву. Светящихся нитей стало больше, но дверь не открылась.

– Именно, что давным-давно... Если верить летописям, то довольно часто создавали двери, открыть которые можно было лишь вместе. Скажем, когда два рода объединялись, но...

– Не до конца верили друг другу?

– И это тоже, – не стал отрицать Калегорм. – Или затевалось некое общее дело, порой с иными, не с эльфами. И тогда создавали хранилище, дверь в которое запиралось на кровь не одного рода, а нескольких. Правда, двери делали из древесины попроще. Да и опыт в итоге оказался неудачным.

– Почему? Так... кто там еще быть может? – Анастасия огляделась и прищурилась. – Темновато тут... Хотя она светится.

– Пожалуй, я. – Ведагор подумал, что стоит передать коробку брату, но не стал, поставил рядом, а сам рассек ладонь.

И ощутил, как уходит кровь в дерево, вплетается в общий узор.

– Потому что однажды два человеческих рода заказали такую дверь. В общую сокровищницу, кажется, – спокойно ответил Калегорм.

– Моя очередь, да? Если тут наши земли, то...

– Погоди, – удержала Маруся, – я старше, мне и начинать.

– Это не больно, – Иван протянул руку, – и крови капля нужна.

– ...потом один род перебил другой, оставив себе лишь малое дитя той, другой крови. И с помощью ее отпер закрытую дверь.

– И затея провалилась, – сделал вывод Бер. – Так, все равно заперто... Тась? Может, количество другое требуется? Или концентрация? Она ж возрастом на спад идет. А если не сработает, что будем делать?

– Думать, – сказал Ведагор, когда дверь не поддалась.

Кровь определенно нужна, только... Если не одна лишь кровь? Если...

Он собрал шар из силы и поднес к полотну, и по тому, как то вспыхнуло, засияло, понял – угадал.

– Сила! Ну конечно... – подскочил младшенький. – И я тоже... погоди.

Дверь и его силу приняла. И Иванову. Калегорма... А потом, стоило прикоснуться к мэллорну девичьим пальцам, по полотну пошла трещина.

– Э-э... скрипит как-то... зловещненько. – Бер толкнул створку, та поддалась со скрежетом, но шла туговато. – С другой стороны, столько лет... Зато можно твердо сказать, что оттуда никто не выходил. В последнее время так точно.

Внутри дышалось тяжело. Но стоило переступить порог, сила, впитавшаяся в камни, расползлась, зажигая один за другим шары древних светильников.

– С запасом энергии тут тоже не ахти. – Младшенький положил руки на ближайший шар. – Кстати, лунный камень... эка они заморочились. И тут цепью... сейчас. – Покачав головой, Ведагор дотянулся до ближайшего, влил силу.

Камень вспыхнул не слишком приятным для глаз ярким белесым светом, зато хотя бы видно стало.

Свет облизал стены – неровные, явно сделанные наспех, когда важнее надежность, нежели красота. Впрочем, чего смотреть на стены, когда тот же свет, резкий и неживой, отражается, преломляется в гранях хрусталя, причудливым образом оживляя статуи.

– Ого... – выдохнул Бер, – это же...

– Мое почтение, – Калегорм склонил голову, – стражам границы...

Охренеть. Нет, серьезно охренеть. И надо бы держать лицо, делать вид, что все именно так, как должно, но не получается. Потому что...

Ладно, мертвых коров, которых Бер скоренько так, с немалым энтузиазмом расписал то ли под гжель, то ли еще как, психика Ивана выдержала. В конце концов, почему бы и нет? Умертвия не против.

Боевые пловцы, которые этих коров седлали, тоже неплохие ребята. И что Мишка Найденов устроился верхом на Менельторе, почти нормально.

– Я дорогу показывать буду, – сказал он, придерживая гранатомет, и на спину быку пару сумок, которые как-то подозрительно позвякивали, закинул.

Наверное, с вешками. Чтобы остальные не потерялись.

Коровы взирали на Менельтора с восторгом. Яшка обиженно крутился, норовя оказаться рядом, и головою тряс, точно не понимал, что же произошло. А пловцы не суетились.

Отнюдь.

– Харитон, тут остаешься, с Петровичем. И Никольский тоже. Приглядите, а то мало ли, все же женщины.

Бородатый коротышка, осенив себя крестным знамением, со вздохом взобрался на спину коровы, какой-то особенно нарядной, с лазурно-серебряными узорами, и серебра определенно было больше. Можно сказать, зомби представительского класса. Как и бык, который дядюшку вроде как признал. Или не дядюшку, а Василису, что появилась в старенькой военной форме и при автомате...

В общем, это все понятное. Обычное.

Туман и непривычно серьезный Сашка, в золотых доспехах на сказочного витязя похожий. Аленка, тихо что-то ему говорившая.

Тропа эта. Лес.

Осунувшийся и какой-то будто почерневший Ведагор, который раньше казался Ивану незыблемым, что скала. А он, оказывается, совсем даже не скала, но живой и устал. И еще, кажется, болен или заражен – Иван не знает, как правильно, когда человека коснулась тьма.

Та, в коробке. В простой картонной коробке, перетянутой желтым скотчем. У нее еще краешек примялся и размок слегка.

Этого уже хватит, чтобы охренеть?

Или еще курган нужен, чтобы поднимался по-над головами. Земля, расступившаяся в стороны, подобно водам морским. И ступени. Черные, гладкие. И все спускаются по ним спокойненько, будто так и надо.

Ну и Иван спускался. Дверь трогал, делился кровью...

Странное чувство. Одновременно и пугало это подземелье, и тянуло, будто он, Иван, обязательно, во что бы то ни стало должен был заглянуть.

Заглянул. И сперва ослеп от темноты, а потом уже от света. А когда глаза к этому свету, такому тяжелому, ненастоящему, привыкли, то увидел их.

Эльфийскую деву, тонкую, что ивовый прут. Она застыла, шагая, сжимая в одной руке лук, а в другой – три стрелы. И выражение лица ее было строгим, решительным.

А напротив нее, улыбаясь мечтательно собственным каким-то мыслям, замер парень, опершись на копье, и Иван точно знал, что он отдыхает. Что это всего мгновенье отдыха...

Еще одна девушка – в отличие от первой, в традиционных одеяниях, только хрустальные рукава завивались, спускаясь к земле змеями. И змеи же поднимали головы, вставая между нею и чем-то...

Хранители... Хранители чего?

И почему они как те статуи, Вельяминовых, застыли здесь, а не там?

– Это же... – он обернулся к Калегорму, – это же не статуи? Не те, что делают из камня... Это вроде них? Марусь, они как твои предки?

– Да, – Маруся взяла за руку, – выглядят так же, но... Я не знала, что тут так.

– Никто не знал. – Калегорм переходил от одного изваяния к другому, вглядываясь в лица, а потом застыл напротив того, на кого походил как капля воды.

Иван подумал что эльфы вовсе не на одно лицо. Разве вот эти двое. И тихий вздох Калегорма исполнен печали. Даже смотреть неловко, но Иван смотрел.

А посол поклонился низко.

И спрашивать... никто не осмеливался прервать тишину пещеры. Здесь дышать-то боязно.

Иван не удержался и коснулся руки совсем юной девчонки, волосы которой были заплетены во множество косичек. И вздрогнул, потому что рука эта показалась теплой. Потом длинные хрустальные ресницы дрогнули, и Иван охренел окончательно. Разве статуи способны ожить?

А следом раздался низкий протяжный гул, и земля содрогнулась, да так, что Иван едва успел подхватить Марусю. Дальняя же стена пещеры разошлась.

– Идите, – велел Калегорм и выставил руку, принимая раскрытой ладонью удар копьем, и хрустальный наконечник его зазвенел, будто столкнулся с хрусталем же. – Спешите, пока есть еще время.

Есть ли?

– Беги. – Иван подтолкнул Марусю к расщелине. – Бер, бери девчонок...

– А ты?

– Мы попытаемся договориться! Как эльфы с эльфами! Эй, мы... – Он хотел сказать, что они свои, что...

И едва успел увернуться от ледяной стрелы, сдержавшись, чтобы не ударить в ответ.

– Мы пришли с миром, – произнес Калегорм на высоком. – Прошу вас, выслушайте... Мы пришли...

Он поднял руки и замер.

– Стой, – хрустальный юноша перехватил руку девушки, уже готовой ударить, – подожди...

Если они ожили, то почему не становятся живыми полностью? Почему остаются хрустально-прозрачными?

– Ива-эн...

– Да понял я. – Иван поднял обе руки. – Мы действительно пришли с миром. И нам помощь нужна. Древнее зло просыпается. Или уже проснулось. Или вот-вот. В общем, если хотите, потом отношения выясним и все такое...

Глава 38,

где совершается подвиг или почти

Софья Никитична растворилась в тумане.

Леший теперь шкурой чувствовал, что туман этот непростой, что он просачивается сквозь одежду и, касаясь кожи, оставляет на ней след, который живо ощущался чем-то жирным и неприятным. Едким, раздражающим.

И пришло понимание, что обычный человек в этом тумане может раствориться весьма буквально.

– Что? – Стена вынырнула вдруг, как и черный провал хода. – Чего возитесь? Где все? – Человек, который вышел навстречу, нес над головой зеленый фонарь, свет которого заставил туман чуть отступить. – Это все? Ладно. Вы идите... Встречайте, должны вот-вот прибыть остальные, а мы пока начнем... продолжим. Ты новенький, да?

Человек был без оружия.

Высокий такой, без оружия, но в белом халате, изрядно мятом, застегнутом криво. Волосы встрепаны, лицо красное. Или просто свет такой, что кажется красным? А глаза словно кровью налиты.

– Спешим, спешим. Быстрее... – Он суетился и махал руками.

Что ж, можно и поспешить. Вот Чесменов оглянулся, точно надеясь разглядеть кого-то. Софью Никитичну? За нее он волновался. Может, и некромант, но все же дама. И возраст почтенный.

Хотя Леший подозревал, что об этом как раз лучше бы помалкивать.

– Давайте, давайте, шевелитесь же... – Весняна вдруг оказалась рядом, и длинный выскочил и помахал ладонью перед глазами. – Привезли, замечательно. Действует подавление... Были опасения... все же структура нестандартная, и, если принять во внимание общий... – Он говорил это не для Лешего, просто по привычке озвучивал мысли. – Хорошо. Несомненно, хорошо. Надо будет... Да, да... Должны были доставить остальных... Такой источник великолепный... трансформация в процессе...

Он развернулся и бодрой рысцой бросился вперед.

– Может, его того? – напряженным голосом поинтересовался Ворон. – Псих какой-то. И связь легла.

– Конечно. Тут такая плотность некромантической энергии, что ни одна связь не выдюжит, – согласился князь Чесменов. – А «того» пока не стоит. Если не ошибаюсь, нас сейчас приведут туда, куда надо, тогда и будете... «того».

– Утечка ширится... Канал нестабилен, это плохо, плохо... И собрали мы впритык. Надо бы погодить, провести дополнительные исследования...

– А почему он такой странный? – шепотом спросил Залесский-младший. – Не обыскал нас, даже не удивился, что мы не те, кого они ждали. И оружие не заметил. – И с нежностью погладил ствол, спрятанный под объемною курткой.

Хорошо, что Леший так и не подал докладную по планируемому расходу боеприпасов. Прям чуялось, что уйдет их в разы больше расчетного. Задолбался бы потом отписываться.

– Потому что тьму невозможно изолировать полностью. И влияет она в первую очередь на разум, – ответил князь. – При этом сам человек, как правило, изменений не замечает. Скорее наоборот, если спросить этого... господина... он заверит, что чувствует себя великолепно. И работоспособность его значительно возросла. Мысли стали яснее. И что появляются совершенно удивительные идеи, которые он готов проверять. Он и прежде, полагаю, был увлечен работой, теперь увлечение превратилось в манию. А мозг человеческий устроен весьма своеобразно: если сосредоточить внимание на одном аспекте, вот так, до предела, то все прочее останется по-за сферой внимания и восприятия. Неважно, кто приехал и как, – он видит не людей, а лишь объекты для очередного опыта, я так полагаю.

– Да шевелитесь вы! – рявкнул ученый, развернувшись, и лицо его перекосило. – Спешить надо! Надо спешить.

– Спешим, спешим, – заверил Леший, подхватив Весняну под руку.

Ну хоть Данька сюда не сунулась, уже хорошо...

Надо было настоять. Потребовать, чтоб остались там, в лесу. И вообще...

В коровниках тихо. И мертво. Пахнет кровью. Чтоб вас...

– А где скотина? – Леший не удержался. – Была ж скотина.

– Что? – Ученый остановился. – Скотина? Да, скотина... эффективность крайне низкая даже при предварительной подготовке. Это удивительно, поскольку биомасса...

Ясно.

Коров больше нет.

– ...хотя при наличии магической компоненты удается достигнуть двадцатипроцентной насыщаемости потока, но это все равно втрое меньше. И после этого мне будут говорить, что аспект разумности не влияет...

Бормотание стихло.

– Шелестов! – Из тумана вышел еще один тип. – Ты где там ходишь? Шеф в ярости.

Незнакомый. Наемник. И из опытных, судя по расписанной шрамами роже. Глаза чернотой налиты, взгляд блуждает...

И ощущение, что он под дозой. Хорошей такой дозой.

– Идем! Мы идем! И видишь? Минимума нет! Нет минимума! – взвизгнул ученый. – Мне что обещали? Расширенную поставку! А тут и минимума нет... Одаренные, но мало, очень мало!

– Иди. – Слова сопроводила затрещина, от которой ученый увернулся и захихикал, а потом, скорчив рожу, проблеял тоненьким голосочком:

– Не поймал! Не поймал!

Безумие?

Теперь Леший точно знал, что безумие может быть заразно.

– Идем, – произнес он мягко, положив руку на плечо ученого.

Тело его было горячим настолько, что ощущалось это и через одежду. А под свитером и натянутым на него халатом мелко и часто дрожало узкое плечо, будто человеку, сжираемому жаром, на самом деле было холодно.

– Да-да, – подключился Чесменов, подхватив безумца под руку с другой стороны. – Вам ведь надо нас привести, верно?

– Д-да...

Туман менялся. Леший точно не сказал бы, что происходит, но оно точно влияло на людей.

Наемник, застывший статуей, покачнулся и сделал шаг. И Леший подал знак. Ученый ученым, а эту падаль оставлять за спиной нельзя.

Ворон тенью скользнул вбок, чтобы в следующее мгновенье подхватить оседающее тело и убрать в сторонку. Вот так, без крови.

Когда тьма вокруг, кровь лить не стоит.

– Вы проделали такую серьезную работу. Не ошибусь, сказав, что совершили настоящий прорыв в науке? – Князь вовсе приобнял ученого, и тот радостно закивал.

– Да-да, прорыв...

– Ваше имя войдет в века...

– Слушай, – Ворон возник слева, – я его боюсь.

– Я тоже, – признался Леший, – но ты не отвлекайся. Еще есть кто?

– Трое. Мазин двоих и Залесские еще одного. Наемники. Судя по нашивкам – «Волки». Только они как... обдолбанные, что ли?

Тьма. Тьма влияет на разум.

– И вы должны рассказать, – Чесменов говорил вкрадчиво и мягко, – что вы делаете? Приносите людей в жертву?

– Это звучит неприятно! Нет, нет... Мы используем человеческий ресурс! Понимаете, тело человека само по себе является ресурсом. И это ресурс возобновляемый, а с учетом мировой ситуации даже избыточный! – И ведь он действительно верил во всю эту херню, которую нес.

Верил и вел.

Коровники.

Неприметное строение между ними – то ли контора, то ли бухгалтерия, то ли еще что. И у дверей этого здания еще двое. Их Леший заприметил издалека, да и не только он. Убрали их так же быстро и чисто. Даже везет, что связь легла. Без связи пусть попробуют найти этих... Если будут вообще искать.

– И логично предположить, что такой ресурс изначально неоднороден, понимаете? Есть более ценные особи, важные для популяции...

– Как вы, – недрогнувшим голосом согласился Чесменов.

– Да-да... те, кто умен. Кто движет науку вперед! И остальные... Вот какой смысл в пьяницах? В извращенцах всяких, в преступниках? Почему общество должно тратиться на их содержание, когда они самим фактом своего существования мешают жить остальным? В то же время их можно использовать! Мы начинали с малого... Изучение свойств, контролируемое влияние... давно известно, что тьма влияет...

Еще как.

И если раньше для Лешего это оставалось такой вот теорией, то теперь практики у него, похоже, с перебором, аж во рту кисло стало.

За одной дверью обнаружилась другая, железная, с кодовым замком. Замок не цифровой, но механический. И ученый похлопал по карманам.

– Где же... где... Мы научились соединять два элемента! Представляете? Жизни и смерти... изменять... и получать лекарство! Отличное лекарство! Универсальное! Только представьте, мы исцелили рак! И красную волчанку... да-да... Где же? Ах да... Вы повернете? Тяжело, а сегодня что-то мои помощники разбрелись.

– Негодяи какие.

– И охрана тоже. Безответственные люди... Так вот, два оборота влево...

Замок поддавался со скрипом.

А еще Леший чуял, что металл утомился, стал хрупким, что еще немного – и сталь посыплется ржавой чешуей.

– Вот так, да... И я спас многих! Полезных людей...

– А цена? – Князь Чесменов все же не совладал с голосом, и в нем звякнула сталь. – Цена какова?

– Цена? Да ерунда, из одного объекта можно получить два десятка доз! Представляете? А если объект одаренный, и того больше! Это много, очень много.

– Шеф, его же не признают психом? – озабоченно поинтересовался Ворон. – Он от вышки не уйдет?

– Думаю, что нет...

Не уйдет.

Ибо Леший не позволит. Пусть его разжалуют, пусть вовсе посадят, но такая погань не должна остаться в живых.

– Удивительно. Давно не встречал людей, столь увлеченных своей работой... – голос князя был мягок, и все же по спине побежали мурашки. – Значит, вы получали с одного человека...

– Объект. Их стоит называть объектами. Это снимает психологическую напряженность. И да, к таким цифрам мы пришли не сразу. Годы экспериментов, усилий. Да, нам предоставили некоторый задел, исследования велись очень давно, но, как бы это выразиться, бессистемно. Сказывался недостаток научного подхода. Но мы исправились. Мы пытались и так, и этак... Насыщение раствора... Да, если изначально готовить объекты, то и отдача выше!

Лестница. Снова дверь, эта уже приоткрыта.

– Тихо, – Чесменов попридержал ученого под локоток, – мы не будем спешить, верно? В делах серьезных и ответственных спешат лишь дилетанты, а вы у нас профессионал.

– Д-да...

– И поэтому мы с вами сейчас обсудим один прелюбопытнейший момент, пока они пойдут... – Он подал знак Лешему.

– Пойдут?

– Надо же начинать, верно? Время к полудню.

– К полудню? Конечно к полудню... Надо начинать, надо, – засуетился тип в халате, – он уже готов. Процесс запущен или вот-вот. К полудню...

– Непременно. Вот пусть они станут куда там... есть кому проследить за процессом? Исполнители, конечно, туповаты, как правило, но с такой мелочью справиться должны. Ни к чему тратить ваши силы на подобную ерунду. Вам ведь тоже нужно собраться.

За дверью... Зал? Бункер гребаный?

Похоже на то. Узкий предбанник, из которого начинаются два коридора. Налево пойдешь...

– Ворон, налево пойдешь, – решился Леший. – Бери Мазая и вперед... Живых можно не оставлять, из этого дерьма если.

И так улик хватит. А Чесменов, чувствовалось, упрекать не станет.

Ворон исчез.

Направо...

Дверь приоткрыта. Замок кодовый, навороченный, со считывателем верхних слоев энергетического поля, локальным анализатором силы и всякою иною мелочью вроде сканеров сетчатки. Но все эти навороты оказались бесполезными перед половинкой кирпича, которою дверь просто-напросто подперли, не позволив захлопнуться. Ну да, от идиотов высокие технологии не спасут.

Не тронув кирпич, Леший просочился сквозь щель.

Мигали лампы. Освещение резкое, явно аварийное. Судя по едва ощутимому гулу, доносившемуся сквозь стены, неподалеку пахали генераторы. Пахло... кровью.

– Весна, стой, – он сделал несколько шагов, – не надо тебе туда.

Запах этот был хорошо знаком Лешему.

Опасный. Предупреждающий. Так пахнет в логове зверей, даже когда те притворяются людьми.

– Мне туда очень надо, – тихо сказала она. – Я могу помочь.

– Тогда держись сзади. Залесские, прикрываете. И по обстоятельствам...

Коридор короткий и выводит в зал... пещеру? Хрен его знает, как правильно. Главное, что строили это с любовью. Стальные стены. И потолок тоже, расчерченный узкими треками светильников. Света хватало.

Слишком даже. Он выхватывал и подчеркивал и полупрозрачные колбы, выстроившиеся вдоль стен, и людей, в этих колбах застывших. Свет отражался от стальных проводов, что жались в тень, словно пытаясь спрятаться в стенах. Другие же, прихваченные разноцветной изолентой, спутанные вместе, повисали гроздьями. Свет отражался на металле дорожек, проложенных от каждой капсулы к центру пещеры, чтобы там, в центре, сплестись в единый круг.

И в этом круге стоял человек. Или когда-то он был человеком.

Несомненно. Возможно, и сейчас опознать получится. Хотя...

У ног человека валялись кости... в белых халатах? Они тоже были людьми? Формально, во всяком случае. А он, этот вот, разжал руку, позволяя очередному телу упасть уродливою грудой.

– Приш-ш-шли... – голос пробрал до костей или что там глубже, – хорош-ш-шо... маги мне нужны. – Он выкинул руку с растопыренными пальцами, и Лешего унесло к стене, впечатав в гребаную сталь всем организмом.

Выстрелить-то Леший успел, но выстрел тявкнул сухо, и пуля ушла куда-то в потолок, чтобы погасить светильник.

Очередь младшего Заславского увязла в стекле капсул.

– Маги... маги-маги... Это хорошо, в магах много силы. А нам нужно больше, больше... Ничего, мы получим... – Еще один ненормальный. – Мы обязательно получим...

Заславский, кувыркаясь, вылетел в коридор.

Ну уж нет, Леший не позволит... Он и сам так может, пусть не чистой силой, но огнем. Только стена пламени, взметнувшаяся было до потолка, погасла, лишь светильники громко хлопнули, лопаясь один за другим. А Леший едва не задохнулся, когда кривые пальцы твари сомкнулись на огне и дернули, будто пытаясь выдрать его с корнем. С самой душой.

– Х-хрен т-тебе... – Леший отсек силу, которая, нарушая всякие законы, потекла к существу. – Мы... гвардия...

Вздрогнула вдруг земля. Ощутимо, но не настолько, чтобы волноваться за целостность бункера, однако тварь развернулась.

– Некромант... – прошипела она, а потом подняла левую руку, в которой обнаружился черный оскаленный череп. – Они привели некроманта! Глупые люди!

Софья Никитична, стало быть?

Бахнула пара гранат, брошенных Залесским-старшим к ногам твари, и следом, не ожидая, пока та сообразит, что тут творится, ударила плеть. Леший снова хлестанул огнем, потом почувствовал поток силы от младшенького. И Ворон тут...

– Глупые! – Тварь, наотрез отказываясь умирать, просто выставила руку, отгородив себя щитом. – Падите на колени и молитесь!

– Обойдешься, урод. – Леший смахнул рукавом кровь, что полилась из носу.

– Молитесь и будете прощены! Иначе я повергну... – Он запнулся, когда в щит ударила пуля. – Вы все лишь пища... тлен под ногами... Вы все узрите истинную мощь Черного хана! – А это еще кто? – Да будет... – Поднеся череп к лицу, он впился губами в черные зубы.

Твою же ж... Леший очень надеялся, что у него получится вычеркнуть из памяти этот момент.

А тварь задрожала всем телом.

– И восстанет тот, кто...

Дослушать не вышло, поскольку земля снова затряслась, и одна за другой полопались оставшиеся лампы, погрузив бункер в темноту. А потом что-то треснуло. Ухнуло...

– Щит! – заорал Леший, вкидывая в него остатки сил. – Пока нас тут всех не... Людей прикрывай!

Он попытался встать, но следующий толчок был столь силен, что сам бункер будто накренился, и Леший кувырком покатился... куда? Он и сам не знал, главное, что дальше стены укатиться не вышло. Ударился плечом, и сверху посыпалось стекло, следом полилось что-то донельзя тягучее. В стороне раздался сухой треск, а потом заворочалось что-то огромное, будто снизу, из глубин земных пробивалась к поверхности здоровая тварь.

Леший успел вдохнуть тьму и тлен и, кажется, последнее, что сумел, – растянуть щит, закрывая колбы с людьми, которые, как он надеялся, были живы, и отключился.

Все-таки.

Глава 39,

где речь идет о воспитании, а также об эволюции гуманистических идей и эльфов

На лицо тонкой струйкой текла вода. Холодная, сладкая, такая, которой невозможно напиться. А Леший ловил и глотал, не в силах утолить жажду.

– Дядя Леша, пора уже просыпаться, – раздался детский голос. – Делов много.

– Их всегда много. – Просыпаться не хотелось, потому что права Данька, делов много, как только глаза откроешь, так сразу и навалятся.

А пока Леший спит, то и дела вроде как ждут. В стороночке.

Правда, потом пришло понимание, и Леший резко сел.

– Дань, ты откуда здесь?

– Пришла. – Данька сидела на полу, скрестивши ноги, и ничуть не смущалась, что вокруг разлита вода, и что светится она синевато-желтым, и искорки в ней бегают, загораются и гаснут, загораются... – Я там была. А потом тварюка эта выползла, и я спряталась.

– Сильно испугалась? – Леший потряс головой.

Мокрой. Да и сам он вымок, как воробей, под дождь угодивший. Но это ничего, главное – живой.

– Ага... никогда таких не видела. Бабушка Софа сказала, что это костяной дракон, но не всамделишний. Его сделали. И сказала, что этому гребаному самоучке руки надо оторвать по самые плечи и в задницу вставить. Мне кажется, она очень разозлилась.

– Пожалуй, соглашусь.

Софья Никитична так и выразилась? Хотя выдумывать Данька не стала бы.

Леший огляделся.

– А где все?..

Колбы сохранились, частью осыпались, частью треснули, но людей внутри не было, как и половины бункера. Вместо дальней стены ныне была земляная осыпь, из которой торчали куски проводов и остов двери. Похоже, там был запасной выход. Или логово твари.

С тем, через который Леший попал, тоже неладно – земля осела, а дальше, кажется, вовсе осыпалась. Главное, чтоб никого там не завалило. А так-то земля – это не страшно. По земле они пробьются.

– Люди где?

– Мама сказала, что надо выводить, что они усталые. Только они не усталые, а больные. Совсем-совсем. Но мама их вылечит. А мне велела с тобой сидеть и не трогать. Ты силов много потерявши, – деловито тараторила Данька. – И тебе воду надо сделать правильную. Я сперва поила, а ты пить не хотел. Не глотал совсем. Тогда я подумала, что можно так сделать, чтоб ты целиком в воде был, и тогда ты поправишься. Ты поправился?

– Почти. – Леший потрогал голову.

Странно. Не болит. Ни плечи, ни в целом.

А его ж о стену приложило конкретно так. Да и сил тварь рванула прилично. Потом щит...

– Людей всех вывели?

– Туда. Там эти, как их... Дядька Ворон сказал, что типа камер, где держали. И лаборатории... Там ужасы всякие, и меня туда не пустили. А если с тобой, покажешь?

– Лаборатории?

– Ужасы. Никогда ужасов не видела.

– И не надо... На такие ужасы тебе точно смотреть не надо.

Он встал, держась руками за голову. Надо же, нехватки сил совсем не ощущается, наоборот, их столько прибыло, что Леший того и гляди треснет.

Это Данька переборщила?

– Из этого бункера другой выход есть?

– Ага. Бабушкины мертвяки раскопали. Она их много подняла! Целое кладбище, если так-то... Ну они копать начали, а потом деда Яша и еще твои друзья вместе там землю подняли и ухнули. Аж затряслось. – Выходит, Леший все пропустил. Даже обидно немного. – Я говорила, что тебя разбудить надо, – сочувственно произнесла Данька, – но мама сказала, что тебя по голове стукнули. И у тебя мозги растряслись. И что тебе надо полежать. Отдохнуть. А теперь как? Стряслись обратно?

– Стряслись, – заверил Леший. – Веди...

– Куда?

– Туда, где все...

– Погоди только, я соберу. – Данька взмахнула рукой, и искрящаяся вода поднялась в воздух, сама собою скатываясь в шарики. – Там другие больные есть. Если их полить, им тоже полегчает. Или тебе еще надо?

– Нет. Мне хватит.

Странно было смотреть на девочку, которая деловито шлепала по лужицам, а те поднимались в воздух, сворачиваясь в шары и пополняя цепочки их.

Безумновато.

С другой стороны, кто бы жаловался, но только не Леший. Данькины волосы отливали яркой зеленью, и сама она тоже светилась, и не понять, отраженным ли светом или же своим собственным. А может, свечение это и вовсе только в сотрясенных мозгах Лешего присутствует.

Ничего. Он разберется. Главное, что в целом эти мозги внутри черепной коробки находятся. Уже, можно сказать, достижение.

– Ты чего, – обернулась Данька, – болит что?

– Да нет, нормально.

– Тогда пошли, а то сейчас бабушка Софа своего дракона доделает. Она сказала, что быстрее так, чем транспорт искать. А ей очень надо что-то сказать тому, другому. Ну... что он не прав.

И что ему руки выдернут и в жопу вставят.

С последним Леший был всецело согласен, только не озвучил. Что-то подсказывало, что это не совсем педагогично...

Их было двенадцать.

Двенадцать ушедших, от которых остались разве что имена. Двенадцать потерянных ветвей. Двенадцать ран, которые затянулись, но не зажили.

Двенадцать... кого? Мертвецов?

Невозможно. Из эльфов невозможно сделать умертвия, светлая сила не позволит. Но и живыми они не были. Тогда как?

– Вы кто? – спросила дева, глядя настороженно.

– Калегорм, – Калегорм выступил вперед и согнулся в поклоне, – из третьей ветви дома Ясеня. Рад приветствовать Ушедших.

– Даже рад? – Девушка тряхнула головой, и хрустальные косицы ее зазвенели. – Там, кажется, многое переменилось...

– Вы не представляете, сколько всего там переменилось.

Взгляд Калегорма искал.

Неонис Светлоликая? Она ли?.. На фибуле осиновый лист в серебрении. Это не герб. Изгнанникам не дозволено помещать гербы на одежду, но никто не в силах отобрать память.

– Сколько времени прошло? – поинтересовался юноша, опираясь на копье.

– Много... Тысяча лет без малого.

– Тысяча? – Удивление изменило лицо той девушки, которая почти ребенок. – Тысяча лет... это много. Наверное. – Она нахмурила лоб.

А Калегорм увидел того, кого и не надеялся узреть когда-либо.

Мальбрик Медвежье ухо.

Уши у него были вполне обыкновенными, да и сам он не выделялся среди прочих. Тогда почему...

– Погоди, Эя. – Он выставил руку, не позволив девушке сделать шаг. – Тысяча лет, конечно, удивительно...

Свет отражался в хрустальных гранях.

– У него получилось, – произнесла дева, чьи волосы были заплетены в две косы, а голову украшала корона из остролиста.

Ягоды его налились светом, тогда как края листьев, напротив, потемнели.

Это было красиво.

– Получилось, – согласился Мальбрик, – только... что? – Он поднял руку и поглядел на полупрозрачные пальцы.

– Ох...

– Вот только не надо слез, – жестко произнес Мальбрик. – Мы знали, на что идем и во имя чего... Поэтому... не надо.

И дитя – назвать ее девой Калегорму было сложно – старательно заморгало, пытаясь сдержать слезы.

– Тысяча лет... – повторила дева с короной из остролиста. – Мы были мертвы тысячу лет, а теперь вернулись. Калегорм... Мальбрик, это твой потомок?

– Скорее уж моего брата. – Статуя разглядывала Калегорма не менее внимательно, чем он – их.

И Калегорм смутился, поскольку выглядел он далеко не так, как следовало бы. Лицо красное. Кожа от прикосновения тьмы пошла сыпью, а часть пузырьков лопнула, и зуд лишь усилился. Ухо покраснело. Прическа тоже не соответствует высокому моменту.

Да и сам он в целом. Не соответствует.

– Я счастлив лицезреть...

– Ой, – отмахнулась до того молчавшая дева с вплетенными в косу цветами водяной лилии, – давай без этих церемонных завываний. Они мне еще тогда на нервы действовали. Начинаю думать, что все-таки ничего не изменилось.

– Изменилось, – не согласился с ней Мальбрик, переводя взгляд на Ива-эна, – многое изменилось... Посмотри на этих двоих. Они связаны.

И все посмотрели.

Иван поежился.

Восставшие древние эльфы, которые не просто восстали, а ожившими статуями, уставились на него. И на Марусю тоже. И Иван задвинул ее за спину, шепнув:

– Если что – беги.

Хотя понимал: не побежит. Не оставит.

– Он... человек, – с удивлением произнесла девица, которая так и не выпустила из рук лука, но хоть целиться перестала.

– Наполовину, – уточнил Иван.

– Он наполовину человек, и ему позволено было появиться на свет! – голос был полон изумления. – Твоя мать была несчастной девой, которую... – дева замялась, – пленили люди и заставили...

– Мою мать пленять себе дороже, – честно ответил Иван. – Даже у бабушки не получилось. И вряд ли ее можно назвать несчастной. Она, конечно, своеобразная, но, как мне кажется, вполне счастлива. Просто...

Они слушали. Все двенадцать.

Жадно, будто Иван не о маме рассказывал, а раскрывал секреты мироздания.

– Она практику проходила в Предвечном лесу... экологическую.

– Она... человек? – чуть ли не шепотом произнесла совсем юная девушка.

– Человек. Встретила отца. Влюбилась. Поженились. Потом я родился... потом то ли любовь прошла...

– Истинная любовь не может пройти.

– Или просто надоело. И она уехала. А я некоторое время жил с отцом, потом... потом меня бабушка забрала.

Эльфы загомонили все сразу, а та хрустальная девочка сделала маленький шажок и, протянув руку, коснулась Ивана.

– Какой забавный. И смешной...

Обхохотаться можно.

– А что с твоими волосами? – поинтересовался кто-то.

Надо как-то различать их, что ли. Попытаться, во всяком случае.

– Это... подвиг во имя прекрасной невесты, – получилось соврать и почти не покраснеть.

Разве что самую малость.

Маруся фыркнула, но комментировать не стала.

– А в наше время пели... – задумчиво протянула эльфийка и поглядела на Марусю с завистью. Вздохнула. – С волосами интереснее, и намерения видны, и ждать не надо десять лет, пока он строки уравновесит и мелодию подберет...

– Еще слушай потом, – сказал кто-то из дев.

– Вообще-то, пока мы тут беседы ведем, – счел нужным переключить внимание Иван, – там мир гибнет!

Слова особого эффекта не возымели. Нет, эльфы на дверь посмотрели, но куда больше их занимали Иван и Маруся.

– Это твоя невеста? – Эльфийка с остролистом наклонилась, чтобы рассмотреть Марусю. – Ты на ней действительно женишься? И тебе позволят?

– А кто мне может запретить?

– Твой род! Или род твоего отца... Они пережили один позор, и теперь снова породниться с человеком... Почему тебя не изгнали?

– Понятия не имею.

– Потому что ныне это не принято, – пришел на выручку Калегорм. – Я знаю, что некогда Пресветлый лес придерживался идеи чистой крови.

– Придерживался? – фыркнул парень с копьем. – Это мягко говоря... Они держались за эту гребаную чистую кровь, как... как не знаю, за что! Даже Белеагру не удалось...

Он запнулся, словно вспомнив о чем-то. О ком-то.

И помрачнел. И остальные тоже...

– Белеагр... он был бы рад, – осторожно произнесла юная Эя. – Что так вот... Он ведь был бы рад, да? Это же значит, что все не зря, правильно? Что мы... И Пресветлый лес не рухнул, и люди не завоевали наш дом. И мы вместе живем. Тысячу лет живем...

– И хотелось бы жить дальше. – Иван провел рукой по волосам. Те, конечно, отросли, но не сказать, что сильно. Главное, чтоб сходство с упырем в глаза не бросалось. – Но нам снова мир спасти надо. И если так-то, мы от помощи не откажемся. Или хотя бы от инструкции. У вас есть инструкция?

– А что это? – поинтересовалась эльфийка.

Та самая. Юная.

Похоже, инструкций по спасению мира у них не было.

– Это то, что нужно сделать, чтобы убрать предвечную тьму из мира. – Калегорм потрогал ухо. – Извините. Чешется... кажется, у меня слишком острая реакция на темную силу.

– Бывает, – согласился парень, похожий на Калегорма, как родной брат. – А делать... Тут все просто. На словах если. Надо найти вторую часть сердца, в которое тьму заключили. Мы пытались когда-то, но не вышло. Потом стало совсем не до того...

– Вельва сказала, что части целого стремятся к тому, чтобы вновь обрести целостность. И поэтому надо ждать, – поддержала девочка. – Белеагр решил, что это разумно. Он думал, если подождать лет сто или двести, эманации смерти развеются, и по остаточным следам мы найдем утраченное.

То есть план у Белеагра не ограничивался купелью?

– А дальше?

– Дальше нужно соединить эти части и выпустить тьму, чтобы она тоже стала единой. Потом отворить врата...

Звучало просто, слишком уж просто. И сердце чуяло подвох.

– Как? – спросил Калегорм.

– Да как обычно. Принести жертву.

Ивану подумалось, что если это «обычно», то чего-то он не знает о светлых эльфах.

– Сердце вы принесли. И соединили. – Предок Калегорма повернулся к двери. – И это мы поняли, потому и пропустили ищущих. А жертвы где?

Точно не знает.

Глава 40,

в которой речь идет о выборе жизненного пути, музыке и приличном поведении замужних женщин

Из динамиков доносилась развеселая музыка, но Василисе было все равно не по себе.

Странное место. Неприятное.

От города тянулась вереница автобусов, из которых выходили люди. Зрители. Но какие-то... ни радости на лицах, ни предвкушения праздника, пусть случайного, но все же. Ни раздражения по поводу того, что праздник этот сделали обязательным для посещения. Полное равнодушие.

А еще похолодало. Солнце стоит в зените, а ее на дрожь пробивает.

Кешка в красной рубахе, перехваченной широким поясом, тоже трясется. И вид у него разнесчастный.

– А говорила мне мама: иди на юриста, устрою в тетушкину фирму. Будешь сидеть в теплом офисе, бумажки перекладывать и горя не знать, – бормотал он.

– А ты не пошел? – Медведеобразный Сабуров единственный, кажется, не мерз.

Он возвышался и над Кешкой, и над остальными, и над Василисой тоже.

– Не пошел, – согласился Кешка. – Я свободы хотел. Самовыражения... Чего они такие?

– Люди? – Сабуров обернулся. – Так ясно. Замороченные.

– Чего?

– Замороченные. Ну это когда волю давят. Ничего, их сейчас военные примут.

Кешка даже трястись перестал, но поглядел на Василису печально.

– И почему это меня даже не удивляет?

– Я думала, что ты еще на сусликах удивляться перестал. – Василиса потерла плечи.

Знобило, причем холод шел будто бы изнутри.

А люди и вправду подходили к сцене и исчезали – с другой стороны стояла вереница автобусов, похожих на городские, как две капли воды. И получалось, что людей привозили и... увозили.

– Тут это, – рядом возник парень в косоворотке, только сидела та куда лучше, чем на Кешке, – велено и вас убирать. Начинается...

– Что? – не поняла Василиса.

Ответить парень не успел. Музыка вдруг оборвалась, и раздался тонкий нервный звук, отозвавшись болью в ушах. Он был один, повис в воздухе натянутой струной, грозя вот-вот оборваться, но не обрываясь.

И Василиса зажала уши руками. Охнул и согнулся пополам Кешка. А парень в косоворотке затряс головой и выругался.

– Поздняк, – Сабуров вытянул шею, – началось...

Звук оборвался, и струна, рождавшая его, ударила-таки по небу, рассекла синеву, оставив на ней длинный черный след. И след этот ширился, расползался...

– Бегом! – Василиса очнулась, когда Сабуров закинул ее на плечо, а на другое – Кешку. – Куда их...

– Давай туда, там гражданские...

– Стой! – Василиса попыталась сползти с плеча. – Я не могу... Тут же люди!

– Гражданских эвакуируют, – отозвался парень. – Надо только собрать...

Тьма стремительно расползалась по небу, и тень ее ложилась на землю, придавливая тяжестью. Она упала и на плечи Василисы, и вдруг показалось, что все – зря.

Жизнь. Суета. Смешная возня. Игра в самостоятельность. В...

– Встряхнись! – Ее скинули на землю, и она упала бы, если б позволили. – Ну же! Это просто тьма, чтоб ее... Сопротивляйся!

Зачем? Какой смысл, если все умрут? Теперь Василиса ясно ощущала это. Взгляд блуждал по полупустому полю, выхватывая то одного, то другого человека.

Военные... они тоже застыли.

Они смотрят на небеса. Видят тьму. Слышат ее и чувствуют. И знают, что это конец.

Пощечина обожгла щеку, и быстрая боль ненадолго отрезвила.

– Ну?! – рев Сабурова перекрыл шепот тьмы. – Я потом извинюсь, ты только не уходи... – Он не успел договорить, потому что следом раздался громкий чистый голос:

– Скорее, товарищи...

Шайба стоял на сцене, когда все началось. Он точно не сказал бы, когда и зачем на сцену выперся. Может, после разговора с Элькой стало тошно. Не от самого, нет. От ее недоверия, вызывавшего обиду, и еще от понимания, что он полностью заслужил это недоверие. И что просто не будет.

Нет, прямо она не отказала, но и на шею не бросилась. А ведь надеялся. Что хотя бы улыбнется и ответит, что этого и ждала. И что все у них будет хорошо.

А нет.

В общем, он вышел на сцену, заодно отметив, что, кажется, на нее никто-то больше и не претендует. Все были заняты, но создавалось ощущение, что занятость эта имела какой-то скрытый смысл, непонятный Афанасию, поэтому он просто стоял и наблюдал. Вздрогнул, когда заиграла музыка. Подумал, что надо бы с Глашкой словом перекинуться, хотя бы затем, чтобы понять, с чего начинать. Еще подумал, что стоит попробовать спеть какой-нибудь романс из тех, что попроще, – голос вроде слушался.

А потом случилось это.

Сначала раздался дико неприятный, режущий звук. В нем почудился позабытый уже скрежет металла, сминаемого металлом же. Визг неисправных тормозов, хрип отца, клекот в собственной груди. Холод и боль. И все-то сразу.

И сколько это длилось, Афанасий не знал. А когда звук оборвался, вдруг стало совершенно ясно: он умер. Тогда, в аварии, он тоже умер, просто не понял этого. И Глашка не поняла.

Она тянула его изо всех сил, старалась, билась, а он уже мертвый. Еще в певца играл, строил из себя невесть что...

Мертвые неспособны творить. Любить. Они вообще лишние среди живых. Поэтому надо смириться и принять все как есть.

– Нет! – До боли закусив губу, Афанасий очнулся.

Ровно настолько, чтобы окинуть взглядом поле и какое-то посеревшее небо, которое словно пузырем вздулось, а когда тот лопнет, будет...

Плохо будет.

Он увидел людей, замерших, будто кто-то взял и остановил их. Саму жизнь.

– Нет. – В горле предупреждающе царапнуло.

А динамики молчали. И все-то вокруг тонуло в вязкой противоестественной тишине, давящей, окутывающей. Она снова и снова возвращала Афанасия в то мертвое состояние, в котором он был когда-то.

Ну уж нет, он не хочет быть мертвым. Он живой. И люди тоже живые. И надо им помочь. Всем. Как? Афанасий не знал. Он снова огляделся, понимая, что в целом-то ни на что не способен, разве только... петь? Вытеснить тишину.

Но что? Не глупые песенки про скотскую жизнь, а что-то иное, на что отзовутся. Музыки нет. Колонки молчат, и усилители тоже вряд ли работают. А значит, придется так.

Афанасий вдруг совершенно успокоился. И улыбнулся. Выйдет или нет, но он хотя бы попытается. Это уже само по себе много.

– Скорее, товарищи, все по местам, – голос его, как никогда прежде чистый и мощный, взрезал треклятую тишину, – последний парад наступает...

Выбор сомнительный, но, с другой стороны, к месту. А главное, голос держал. Голос звучал. Да он на отчетных так не звучал, как теперь. Даже на том прослушивании, после которого ему намекнули, что есть неплохой шанс в Большой императорский попасть. А тогда казалось, что нет ничего важнее этого прослушивания.

– ...врагу не сдается наш гордый «Варяг»...

И люди – там, внизу – отмерли.

Впрочем, это было уже не так и важно. Главное, что здесь и сейчас Афанасий снова был живым. И там, где должен был быть.

– ...пощады никто не желает... – разлилось в воздухе, и Пятименко очнулся, и не только он.

Рядом кто-то судорожно выдохнул. И сам Василий отер дрожащей рукой лоб.

– Что за хрень... – Начальник сплюнул и вытер вязкую слюну, что протянулась нитью с губы и повисла. – Что за... Так, мать вашу за ногу, собираемся! Пятименко, доложить!

– О чем?

– О чем-нибудь!

– Мертвецы! – крик донесся откуда-то сбоку. – Встают мертвецы!

– Вот! Даже мертвецы встают, пока ты тут телишься, Пятименко! Давай, вперед... Ты... – Степанюк перехватил кого-то. – Давай на сцену!

– Зачем?

– Певца этого прикрой. И спроси, чего ему надо... Пусть поет. Неважно что. Думается, если он замолчит, оно опять накатит. Все по местам! Злыднев, убирай гражданских... Пискунов, ты со своими вперед! Мертвяков положить...

– Как? – Пискунов еще держался за голову.

– Каком кверху! Хоть кадилом их мочите, семинаристы хреновы!.. – Начальство определенно приходило в себя, и это было хорошо. – Щиты, мать вашу, щиты!

Бодро застрекотали пулеметы, но это зря... Пятименко потряс головой и оглянулся. «Варяг» закончился, и певец завел «Дубинушку».

– Ухнем... – проворчал вставший рядом Зеленчук, вытирая кровавые сопли. – Сейчас мы этим падлам ухнем так, что...

Поле теперь расстилалось во все стороны, будто и не было никогда ни города, ни дороги, к нему ведущей.

– Что за... – Зеленчук оглянулся.

Нет. Сцена на месте. И фургоны.

И столб, куда Пятименко подумывал забраться. А что? Призы обещали приличные, можно и поразвлечься. Столб никуда не исчез, но теперь во все стороны от него расстилалась седая равнина, над которой поднимался туман, намекая, что развлечения будут иными. Более привычного толку.

Мертвецы вставали молча. И было ощущение, что туман вытягивал их из серой земли и лепил из нее же, и потому пули проходили сквозь тела, будто покойники эти были призраками. Только... не были.

– Погоди, – Пятименко положил руку на плечо товарища, – давай-ка иначе... – Сила слушалась плохо, словно спала, убаюканная, подавленная тишиною. Но все же откликнулась и выплеснулась, пролетела огненной косой, проложив широкую просеку. – Так оно получше будет... – пробормотал Василий, испытывая острое желание перекреститься.

Поле расстилалось во все концы, как и шеренги покойников.

– Какие-то они совсем древние. – Зеленчук выпустил вихрь, который промчался, сминая и перемешивая мертвые тела. – Вон, в доспехе...

Черные лица. И черные шлемы. Черные лошадки, махонькие, будто игрушечные. Щиты, копья... Истлевшие стяги...

– Монголы, – дрогнувшим голосом сказал кто-то, – у нас, походу, орда восстала. Надо бы центру доложиться.

– Доложатся. – Семенчук был тут же и, окинув взглядом орду, добавил: – Татаро-монгольского ига нам как раз сейчас и не хватало... Ну что, богатыри-затейники? Что встали? Или особое приглашение надо? Вперед... Расчехляем...

Полупрозрачная волна поднялась откуда-то с края поля, чтобы ударить о щит, и Пятименко покачнулся от вложенной в удар мощи. А еще вспомнилось, что школьный учитель говорил, будто ордынские шаманы отличались нечеловеческою силой.

Кадило? Хрена с два их кадилом возьмешь.

Хорошо, что ракетницы захватить додумались.

Софья Никитична, конечно, спешила, но не так, чтобы в спешке этой потерять голову. Некромант в целом не имеет права терять голову, если, конечно, планирует жить долго и счастливо. И действительно жить, а не существовать личем.

Потому сейчас она сосредоточенно контролировала процесс, благо сил в этом месте скопилось изрядно, и откликались они с немалою охотой.

Это неправда, что мертвецы не имеют собственных желаний. Еще как имеют. Особенно те, которые уходили долго, мучительно и успели осознать что неотвратимость смерти, что собственную беспомощность перед тем, кто в этой смерти виновен. И теперь, получив шанс отомстить, они готовы были меняться.

Наверное, со стороны это гляделось жутко.

Во всяком случае, рядом не осталось никого, кроме Якова.

– Тебе тоже необязательно смотреть. – Софья Никитична с благодарностью приняла платок и кружку воды.

Вода была холодной, просто-таки ледяною, и пить пришлось маленькими глоточками.

Она бросила взгляд на дракона, походившего сейчас скорее на огромный ком из плоти и костей.

– Мне интересно.

– И не пугает?

– Пугает, – честно признал Яков. – Еще как. Никогда не задумывался, какою силой обладают некроманты.

– Это не сила. Не моя сила. Я лишь направляю и слежу за процессом. Да и запустившись, он сам идет... Тут важно их стремление. И само это место. Здесь убивали людей. Долго. Самым старым костям более пятидесяти лет. Все начал еще отец этого Свириденко. Может, даже не он. – На имя дракон отозвался вспышкой ярости. – Тише, – сказала Софья Никитична, выправляя потоки. – Нужно сосредоточиться на деле... Так вот, он собирал силу, чтобы наполнить какое-то вместилище. Однако то имело дефект, поэтому силу не удерживало. И наполнить не получалось. Это как воду в треснутый кувшин лить. А относительно недавно он нашел способ увеличить поток воды... Огнецветы видишь? Он их менял. Питал мертвой силой, а потом собирал и делал... Не знаю, что он делал, но что-то нехорошее.

– Зелье он делал. Малой концентрации. Для своих... соратников. Оно исцеляло вроде как... Точнее, сперва казалось, что исцеляет и бодрости придает, силы повышает. Выносливость.

– Ты уже разобрался?

– По верхам. Тут нашлось кого поспрашивать. Из живых. Документы пока не смотрел... и не уверен, что нужно.

– Почему?

Плоть сжималась, и дракон постепенно обретал черты. Массивная голова с узкой длинной пастью. Шея змеиная и покатые плечи. Крылья расползаются тонким полотном. Их шесть пар, и это странно для тех, кто думает, что крылья дракону для полета.

– Его зелья и вправду могли останавливать течение многих болезней. А что живую плоть в мертвую обращали, так найдутся те, кто решит, будто это и не такой уж серьезный недостаток. Или что его можно убрать. Надо только исследования продолжить.

Софья Никитична обернулась.

– Продолжить? – Из горла вырвалось шипение, и дракон повернул голову к Якову, глаза его полыхнули алым светом.

– Я не настолько наивен, Софьюшка, чтобы верить, что все сочтут такой способ ужасным. Хватит и тех, кто решит, будто исцеление – или его, или близких, или продление жизни – стоит нескольких смертей. – Дракон заворчал. – Поэтому, возможно, мое решение будет не понято выше, но... Сколько тебе нужно времени, чтобы закончить?

– Минут пятнадцать.

– Хорошо. Как раз людей отведем. И зачистим. Я говорил с Лешим. Он согласен. Наших совместных сил хватит, чтобы это место прекратило существование. Физически. Как и все, что здесь находится. Повезло...

– В чем?

– Свириденко был параноиком. Он боялся утечек, и лаборатория действительно не подключена к сети. Значит, шансы, что хоть капля информации утекла в сеть, минимальны. Собственно, когда, как он посчитал, цель была достигнута или почти достигнута, хозяин сам ликвидировал всех, кто владел технологией не на уровне нажатия кнопок. Для поддержания производства ученые не нужны. Там хватит и младшего персонала...

– А этот персонал уцелел?

– Частично. Сколь понял, он спешил. Ему был важен именно этот день. И именно полдень. Но пока неясно почему.

Дракон почти оформился.

– А я могу ответить. Потому, Яшенька, что мертвые замирают в своем времени и месте. И чтобы вернуть их, если речь идет о давней смерти, – дракон потянулся, расправляя верхнюю пару крыльев, – важно попасть именно в это время.

– Твою же ж...

Яков умел ругаться.

– Не надо нервничать. – Софья Никитична поглядела строго. – Давление поднимется, а мне еще лететь.

– Лететь?

– Свириденко явно собирается призвать кого-то. Подозреваю, что очень нехорошего, но для этого ему понадобится сила, много силы... А поскольку собрать нужное количество ему не позволили, остался один вариант – массовое жертвоприношение. – Вторая пара крыльев расплылась белесым туманом. – Поэтому ему нужен дракон.

– Чтобы уничтожить город?

– Не совсем. Ты никогда не задумывался, зачем некромантам драконы?

– Как-то, Софьюшка, не доводилось ранее... У меня, можно сказать, интересы в несколько иных плоскостях лежали. Хотя, если честно, это грозно... Ну и авиация.

– Грозно, это да... – Она мягко улыбнулась. – И с небес можно мертвым пламенем поливать. Но основная его задача – перераспределять силу. Смотри. Мертвецы, конечно, неуязвимы, остановить их сложно. Но и управлять ими маетно: генералов не поставишь, а каждому команду дать... Развитые умертвия эту проблему отчасти решат, но сами они инициативностью не отличаются, не говоря уже о способности понимать происходящее и как-то реагировать. А дракон проблему решает. С одной стороны, он может поглощать энергию жизни, передавая ее некроманту, с другой – с помощью дракона некромант перераспределяет силы. Ну и управляет армией мертвецов.

– Экий он... полезный.

– Беда в том, что создать его довольно сложно. Мне они сами помогают. А вот Свириденко, подозреваю, пришлось подавлять волю силой. И насколько его хватит, не знаю. Он уже умирает.

– А надежды, что с его смертью дракон просто развалится, так понимаю, нет?

– Боюсь, скорее он избавится от воли некроманта. Яшенька, дракон уже сам по себе довольно самостоятелен. А того переполняют гнев, обида и боль. И ненависть. И сложно сказать, против кого они повернутся. Поэтому мне нужно догнать его...

Софья погладила чудовище по морде – плоть, уже стабилизировавшаяся, покрылась белесой коростой чешуи. Оно и вправду было жутким. Но вместе с тем там, глубоко внутри создания тьмы, Софья ощущала горечь и печаль.

Имена. Она запомнила все имена.

– Значит, ты собираешься лететь?

– Собираюсь. Так надо. Дракон... Он пусть и грозен, но тот ушел раньше. Да и как знать, чего этот Свириденко еще умеет.

Софья очень боялась, что Яков начнет отговаривать. А он кивнул и хмыкнул:

– Двоих поднимет? Я с тобой.

– Яшенька!

– Софьюшка, – отозвался он в тон. – Ты же замужняя женщина! Неприлично взрослой замужней женщине одной на войну ходить...

Глава 41

О любви, вечности и подвигах во имя мира

Не было ни врат, ни запоров. Ни стены, которую следовало бы проломить силой, ни загадок коварных. Ни стражей, если не считать таковыми оживших эльфов. Бер очень надеялся, что Ванька договорится.

С ним ведь посол.

Пусть помятый жизнью, но ведь всамделишний! Древний и мудрый. И должен знать, чего там можно другим древним и мудрым пообещать, чтоб они воевать не стали.

На всякий случай Бер закрыл спину щитом и встал сразу за Таськой.

И шли они... коридор вдруг закончился лестницей, причем винтовой. И если сперва это был обыкновенный гранит, то скоро он сменился хрусталем, тем самым, из которого сделана купель.

И это... Это что?

Ведагор молчит. Сосредоточен. Таська тоже с вопросами не мешается. Да и самому хотелось бы что-то сказать, но язык будто прилип. И сила... с каждым шагом в ушах будто стучит что-то: бах-бух. Бух-бах.

Лестница ниже и ниже. И свет, сотворенный Ведагором, преломляется в хрустале, и уже кажется, что слева и справа не камень, но живые огненные реки текут, того и гляди выплеснутся прямо под ноги.

Бах-бух.

Звуков нет, а стучит в ушах. Стучит.

И тьма... Бер точно не мог сказать, когда та появилась. Может, когда свет потускнел, а огненные реки окрасились багрянцем? Главное, чем ниже, тем тяжелей.

– Может, – перехватил руку Таськи, – ты поднимешься?..

Там, наверху, эльфы, и, если следом не бегут и звуков сражения не слыхать, значит, договорились. С эльфами всяко безопаснее, чем с этой предвечной тьмой, которая то ли в коробке, то ли уже вокруг. А во взгляде Таськи растерянность, будто не здесь была, не сейчас. Но она тотчас поджимает губы и головой качает.

– Нет. Вдвоем.

Пальцы Таськи сплетаются с его, и хочется думать, что это плетение не разорвать, не разрушить. Смешно. И думать можно что угодно, но...

Тьма расступается. И вот уже заслоняет огонь, и сама загорается зыбким зеленоватым светом. Но и лестница заканчивается.

– Я пришел, – голос Ведагора порождает звонкое эхо: «Шел-шел-шел...»

А потом, отзываясь на силу, один за другим вспыхивают белесые шары. Такие, как там, наверху...

В курган Беру как-то разрешили спуститься. Точнее, в раскоп. Но там было иначе все. Совсем иначе. Здесь же...

Заглядывал сюда хоть кто-то? Сотни лет и... никого. Историческое, мать вашу, открытие. Событие. Или как его назвать еще? А в душе ни предвкушения, ни понимания величия. Только страх да желание удержать брата за руку, сказать, что не надо туда лезть. Что как-нибудь иначе придумается.

А он уже идет. И Бер за ним.

Внутри ни пыли, ни затхлости. Напротив, воздух свеж. И водой пахнет. И да, она есть. Ползут в трещинах пола черные ручейки...

А вот постамент. Два.

Один небольшой, не столько постамент, сколько столб из хрусталя, на котором лежит черный обломок, больше на обгоревшую деревяшку похожий. Но взгляд притягивает другой, огромный, у дальней стены. И на нем будто гора возвышается. Не гора, а славный предок, Святогор Волотов.

И Бер шагает к нему.

Это, может, неправильно... Ладно, экспедицию организовать сюда никто не позволит – родовая святыня. И сила снова стучит в виски молоточками. Быстро-быстро. Мелко-мелко. А изнутри под сердцем будто жжется что-то.

Но посмотреть ведь можно? Просто посмотреть. Глазами. Описать. Секретного нет... И не любопытства ради.

Тянет Бера. А он за собой и Таську тянет, раз уж пальцы все еще сплетенные. Шаг. И еще шаг. Всего пара шаров, и света хватает.

Постамент широк, а предок лежит не по центру, но сбоку, будто там, рядом с ним, еще кто-то быть должен. Точно должен. Женский венец вон, серьги... Платье или что-то иное, не разглядеть, потому что предок заслоняет, будто даже теперь, спустя сотни лет, встает между той, которая...

Что? Которой нет? Непонятно.

Много непонятного. Но взгляд переходит на доспех.

Он вовсе не был столь уж огромен, Святогор Волотов, который, если легендам верить, выше дерева стоячего, ниже облака ходячего. А он вряд ли выше самого Береслава.

И доспех... От мертвеца и праха не осталось, наверное, а доспех уцелел. Серебристый, что чешуя, и светится тускло. И пальцы сами касаются его, а потом и меча, что мертвец в руках сжимает. Прямой и длинный, и никаких тебе узоров сложных или каменьев драгоценных. Обыкновенный, пожалуй, разве что...

Палец соскальзывает, и острая кромка взрезает кожу. Кровь выступает клюквой, сыплется, расползается по этому клинку...

Сзади раздается тихий вздох. Шелест. И голос:

– Его. Вот его отдай. Заберу и уйду. Всем хорошо будет...

Ведагор точно осознал момент, когда сердце в руках его дрогнуло. И собравшаяся внизу тьма хлынула ему навстречу. Картон истлел под пальцами, и скотч мятым комком повис на шкатулке. Дерево тоже посерело и продержалось недолго. А каменное сердце повисло, удерживаемое в воздухе сизым дымом.

Береслав... Кажется, его что-то привлекло в другой части пещеры. Вед хотел было рассмотреть, что именно, но не вышло.

Тьма собиралась. Она протянулась от одной половинки сердца к другой, которая лежала на обломке колонны из хрусталя. И, дотянувшись, соединилась с нею, и целое сердце дрогнуло. И снова. По колонне поползли трещины, хрусталь рассыпался мелкою крошкой, но та, вместо того чтобы упасть, как должно, вытянулась в нить, словно связавшую потолок пещеры с полом, и нить эта прошла сквозь сердце.

Ведагор протянул руку, но коснуться не смог.

Снизу, куда ушла нить, пробивались иные, черные, они сплетались, и в плетении вязли осколки хрусталя, пока не соединились в фигуру. Объемная, чтоб вас, мозаика для особо извращенных любителей.

Тьма была невысока, хрупка и светилась изнутри черным светом.

А потом она открыла глаза.

– Здравствуй, – сказал Ведагор. – Я сделал то, что ты просила. Теперь уйдешь?

Круглое лицо и характерный узкий разрез глаз. Сложная прическа из множества косичек. Украшения... Наверное, когда-то она носила множество украшений, та, что принесла в этот мир тьму. И та, что была тьмой.

Как она... если она убила отца, то кто убил ее? Сердце раскололось от горя? Но и расколотое продержалось сотни лет, а теперь вовсе ожило. Значит, все было немного иначе?..

Губы тьмы растянулись в улыбке.

– Не бойся, – прошептала она, – я сдержу слово. Но и я должна играть по правилам. Мне нужна жертва. – Она повернулась, оглядываясь, а потом сказала: – Его. Вот его отдай. – Неожиданно звонкий голос заставил Береслава повернуться. – Заберу и уйду. Всем хорошо будет...

– Нет, – ответил Ведагор.

– Вед? Это кто?

– Ал-Алтун. – Ведагор мысленно проклял себя за то, что потащил с собой мелкого.

Надо было приказать, назад отправить. Да просто запретить. Он, может, не послушал бы. Скорее всего не послушал бы.

– Ал-Алтун – красивое имя.

И не боится, поганец этакий.

– Дочь Черного хана, – пояснил Ведагор, будто это что-то меняло.

Тьма склонила голову, и монетки на многорядном ее ожерелье зазвенели.

– Меня бери, – Ведагор хотел было заступить путь, – я старше. Сильнее...

– Нет, ты не похож. Совсем на него не похож...

– На кого?

– На него, по-моему, – ответил Береслав, отступая. – Вас поэтому вместе похоронили? Точнее, должны были. Но тела не осталось, лишь место. Раньше вместе часто хоронили мужа и жену. Или... но ты не могла быть невольницей. Поэтому ты здесь. Точнее, твое сердце. Часть. Рядом... и не под защитой. Просто оставили. Значит, он так захотел. Смотри, Вед, возле колонны не было рун. Ни ограничивающих, ни защитных, ни отворотных... вообще никаких. А они были бы. Даже при том, что тьму нельзя ограничить, все одно попытались бы. А так просто колонна. Тут же – вот, видишь? – постамент слишком большой для одного. И платье лежит... Столько лет, а оно не истлело, не почернело...

– Он говорил, что любит, а убил. – Ал-Алтун прижала руки к груди, и Ведагор услышал, как громко стучит ее сердце. – Разве так можно? Он обещал, что мы будем вместе.

– И сдержал слово, насколько понимаю...

Береслав отступил, позволив ей подойти.

И Ведагору тоже.

Тьма наполняла пещеру. Вот она коснулась подножия камня, вот поднялась черными ручейками, забралась, обняла мертвеца и легла поверх него темным покрывалом.

И Ал-Алтун сделала вдох.

– Ты... пойдешь со мной? – спросила она, глядя на Береслава.

– Пойду. Если так надо, чтобы ты оставила мир. Извини, ты красивая, но этот мир... он не для тебя.

– Я знаю. Ты умрешь.

– Кто-то ведь должен... Нет, Тась, почему бы и не я?

Он все-таки вырос.

Все дети однажды вырастают, но как-то не сейчас бы. Не вовремя.

– Если она останется, я все равно умру. И ты тоже, Ведагор. И Ванька вон, и Маруся. Не только они. Она ведь не остановится.

– Не остановлюсь. Это сложно. – Тьма смотрит человеческими глазами.

– А так... Оно, конечно, погано, что так выходит, но ничего не поделаешь. Лучше один, чем все. Элементарная арифметика.

– Я сильнее, – тихо сказал Ведагор, – и старше. И я принес тебя сюда. Если забирать, то... – Он протянул руку, раскрыв ладонь, и тьма коснулась ее.

Прикосновение отозвалось болью, напоминая, что близость к тьме опасна всем.

– Или меня... – звонкий голос отразился от стен. – Светлые эльфы сказали, что тебе нужна жертва, чтобы ты ушла. Так вот, я тоже согласен. Я, между прочим, внук Пресветлой владычицы... – Иван Кошкин и держался так, что даже Ведагор почти поверил, что и вправду внук.

Владычицы. Точнее, он знал и верил, но раньше это знание никак не увязывалось с приятелем младшего брата. Какой из него внук владычицы? Так, еще один раздолбай.

– Какой занятный выбор, – произнесла тьма мурлычущим голосом. – И что, отправитесь добровольно?

– Да, – просто ответил Бер.

– Да, – подтвердил Ведагор, порадовавшись, что записал-таки сообщение.

– Да. – Иван спустился, и не один.

Маруся шла, держась за его руку, и тоже сказала:

– Да. Не знаю, какое участие во всем этом принимали мои предки, но без них не обошлось. Это ведь они тебя заперли. Значит, и меня взять логично будет.

– Или меня, – встрепенулась Анастасия. – В конце концов, так справедливо...

– Тогда и меня. – Калегорм поскреб шею. – Заодно, глядишь, чесаться перестану. Я, между прочим, тоже прихожусь родственником владычице, а еще одному из тех, кто воздвиг это место...

И тьма рассмеялась.

Смех ее оглушал. Он звенел, звенел, и, отзываясь на него, звенел горный хрусталь. А потом кто-то тихо сказал:

– Хватит. Между прочим, ты когда-то обещала взять меня. А стоило умереть ненадолго, и пожалуйста...

У Таськи ухало сердце. Сильно так.

А когда эта бестолочь решила помереть героически, сердце оборвалось. Нет, умом-то Таська распрекрасно все понимала – и про долг, и про правильность. Но это умом. А сердце оборвалось. И захотелось сделать что-то... если не героическое, то хотя бы какое-нибудь.

В космы, что ли, вцепиться? И так, чтоб всю тьму повыдирать до последнего волоска.

Тут живешь себе, живешь, не чаешь личную жизнь наладить. И только она налаживаться начинает, как нате вам. Древняя тьма в дела сердечные лезет и портит все. Не свинство ли?

Нет уж, Таська своего не упустит... не отпустит. И помирать за благо мира, так вместе.

Правда, за место помирающего во благо образовалась некоторая конкуренция. Даже тьма, принявшая облик тощей девицы, – будто нарочно, чтобы Таську подразнить фигурою, – растерялась от обилия желающих на тот свет сходить.

Ну а потом и голос раздался. И древний покойник восстал.

Встал? Как правильно-то? Таська не знала. Главное, что вот он лежал себе тихонечко прегероическим образом, навевая мысли о вечном и былых подвигах, и вот уже сидит. Улыбается.

И вправду на Бера похож. Точнее, тот на него.

Покойничек подмигнул и сказал с недовольством:

– Нехорошо, Аюшка... – И так ласково, что тьма смутилась.

И окончательно стала похожей не на древнее зло, но на девицу, которую застали, смайлик другому отправляющей, сердечком который. Или вовсе за флиртом в сети.

– Ты... ты...

– Она просто не знала, что ты не совсем умер, – вступилась за девицу Таська, здраво прикинув, что если у нее свой мужик воскрес, то на других, глядишь, посягать и не станет. – Столько лет прошло ведь...

– Ты... живой?

– Не совсем. Здесь мы все не живые и не мертвые. – Он встал и оказался не таким и высоким, ну точно с Бера. – Застрявшие... Так уж вышло.

– Как? – не удержалась Таська и язык прикусила.

Нет, ну когда она перестанет задавать глупые вопросы? Ей бы помолчать, постоять в сторонке, а то и вовсе бочком, бочком и к выходу, заодно и Бера с собой прихватить, пока в дурную голову его мысль об очередном подвиге не забрела. А она вот любопытствует.

– Когда... я убила своего отца, я ощутила горе. Такое горе, что сердце мое треснуло.

– И тогда тьма, собранная в этом теле, начала выплескиваться вовне...

– Я не хотела...

– Тьмы становилось больше. И дети света были неспособны справиться с нею. Тогда и я собрал силы, какие были. Я надеялся отыскать чудовище, чтобы поразить его. А нашел ее. Она сидела и плакала над телом отца. И из слез ее прорастала тьма.

Стало даже жаль. Одно дело, когда чудовище на чудовище похоже, тогда убивай – и свободен. И другое, когда оно – девица. Симпатичная, если так-то.

И нет, Таська не ревнует. Ну почти... Просто подмечает, кто и как на эту девицу пялится. А между прочим, почти женатые люди. Будут потом говорить, что исключительно в разрезе культурно-исторического аспекта глядели. Для восполнения образовательных дыр. И во имя науки.

– Он меня убил. – Тонкая рука тянется и касается растопыренных пальцев.

– А ты меня... – И пальцы обхватывают ладонь.

– Так получилось...

Они смотрят друг на друга. И друг в друга.

Это донельзя странно, и почему-то в глазах щиплет. И в носу тоже. Но носом шмыгать в такие моменты – совсем уж неправильно. И Таська мужественно сдерживает сопли в себе.

– Я не мог иначе...

– И я не могла.

Его ладонь загорается светом, который идет будто изнутри, и свет расползается по руке, дальше и выше. Окрашивает в медвяно-янтарный колер кольчугу, а бледное лицо мертвеца становится живым. И точно так же, иною жизнью, прорастает тьма.

Над волосами их вьются искры. Много-много...

– Ты обещал ждать меня.

– Я ждал. А ты все не шла.

– Я потерялась...

Таська мужественно зажмурилась, понимая, что того и гляди разрыдается. Почему так? Как получилось...

– Теперь ты нашлась.

– Нашлась.

Свет пробивается сквозь веки, и не смотреть не выходит.

Таська со вздохом открывает глаза. Конечно. Они рядом. Вместе. Обнимая друг друга, переплетая свет и тьму, соединяя в нечто одно, большее.

– Нам пора. – Святогор Волотов говорит, глядя поверх головы той, с чьих волос слетают черные капли. – Мир дрожит, и очередной глупец собирается открыть врата. Пока мы здесь, они не заперты, а притворены, и хватит малости. Нужно запечатать изнутри.

– Я... – Ведагор делает шаг.

– Останешься. Жертва уже была принесена. Просто тогда не все вышло так, как задумано...

– А как? – не удержалась Таська. – Ой, извините. Я на нервах.

– Здесь и свет, и тьма не существуют сами по себе. Им нужно воплощение. А у того, кто принимает свет ли, тьму ли, есть душа. И порой случается, что она оказывается немного... не такой. – Святогор прижал к себе тонкий стан девы.

– Порой, – голос Ал-Алтун упал до шепота, – душа оказывается сильнее тьмы.

– Или света.

– И тогда все идет не по плану. Я благодарна тебе, Ведагор из огненного рода. – Ее взгляд задержался на старшем Волотове. – Вот, возьми. – Ал-Алтун зачерпнула горсть тьмы, и та, твердея в руках ее, превратилась в странное украшение, будто из опаленных монет собранное. – Подари той, кто держит твое сердце. И тогда ни одно заклятье, из тьмы сотворенное, ее не коснется...

– Спасибо. – Ведагор с поклоном принял украшение.

Ал-Алтун же на Таську посмотрела.

– И вы тоже, не побоявшиеся прийти. Извини, я просто не надеялась...

– Не верила, – с упреком произнес Святогор.

– Прости...

Тьма умеет смущаться. Или та, чья душа сумела совладать с тьмой.

– Нечего прощать...

Две подвески...

– Погоди, – Святогор перехватил руку, – нужно и от меня. – Он дунул, и половина черного металла, из которого подвески сделаны, стремительно покраснела, вспыхнула и застыла. – Так-то лучше. Ничего сложного, так, на удачу...

– И красоту.

– Здоровье...

В ладонь Таське упал змей, свернувшийся кругом. Черная от головы чешуя его светлела и обретала уже знакомый медвяно-янтарный колер, а тот снова переходил во тьму, и узоры эти жили, плыли, отчего и сам змей казался живым.

– Ах да, еще кое-что. – Святогор протянул клинок Беру. – Жаль будет, если пропадет под землей. И чую, вам еще пригодится.

– Пригодится, – согласилась Ал-Алтун. – Он все никак не успокоится.

– Мне? – Бер не решался прикоснуться к рукояти. – Точно мне? Вед... он сильнее и старше. И умнее. А мне такие вещи... что я с ними делать буду?!

– То же, что и я. Сражаться против сил тьмы.

– Вы же уходите...

– Мы – да, но Ал-Алтун не сможет забрать с собой все.

– А отец и раньше был силен. Теперь... Вы только похороните его хорошо. Так, чтобы больше не вернулся.

– Постараемся, – пообещал Береслав, и Таська мысленно к обещанию присоединилась.

Она уж точно постарается. Помер – вот и лежи себе смирно.

– Что ж, нам пора. У нас было так мало времени... – Святогор крепко держал избранницу за руку.

– Ничего. – Черные волосы Ал-Алтун расплелись, и пряди-змеи расползлись во все стороны, а следом – Таська слышала – затрещала ткань мироздания. – Теперь у нас впереди – вечность...

И это звучало совсем не страшно.

Даже завидно немного.

Глава 42,

где рассказывается об инклюзии и силе искусства

Когда в небесах появился дракон, Афанасий едва не запнулся. Может, и не осудил бы никто, все же огромная черная тварь, с которой на землю сыпался то ли пепел, то ли прах, – вполне уважительная причина прервать пение, но...

Выработанная годами дрессировок привычка оказалась сильнее дракона, а в ушах раздался сиплый голос наставника:

– Нужно думать о том, что вы делаете, а не о том, что вокруг творится.

Мудрый человек.

Надо будет потом, после, приехать. Повиниться. Выслушать, само собою, что Афанасий свои способности под хвост козе спустил. Ну и чаю вместе попить. Как раньше.

Дракон же... А что дракон? Если повернуться в другую сторону, его и не видать особо. Только туман и шеренги мертвецов. А ведь такими аншлагами не всякая звезда похвастать может.

В горле першило. Да и...

– Михайлов! – чей-то рев слева. – Тащи ракетную! И не свисти, что не взял! Давай...

– На вот, – Шайбу кто-то толкнул, – прервись, певец. Сейчас так шандарахнет, что глаза потекут.

И прав оказался. Шандарахнуло. Глаза не потекли, но уши заложило. И зазвенело мелко-мелко, прям как тогда. Шайба потряс головой и флягу принял.

Он, конечно, зарекался, но ведь похоже, что в последний раз пьет. А в последний раз – грех не выпить.

– Хорош чаек! – прочитал Шайба по губам радостное. – На травках! Супружница моя мешает. – Чай был крепок, горек и не содержал ни капли спирта. Как есть – чистый чай. – Пей, пей... Хорошо поешь, душевно так... – Мужик был массивен. Фигура его успела слегка заплыть, но повадки выдавали человека сильного и к силе привычного. – Ишь ты, и ракеты эту погань не берут. А не зря поехал-то! Не зря! Прям сердцем чуял, что раз ярмарка – весело будет. Жалко только, что хороводов нету. Эх, я бы поводил, чтоб с красными девками... главное, чтоб жена не узнала. Да... – Афанасий допил содержимое фляги и головой затряс. – Далеконько держится, паскуда. – Мужик сощурился и все же пустил огненную стрелу прямо с ладони. – Ишь, хитрозадый какой. Ничего, достанем... Если надо, подтянем еще подразделения. И устроим стенка на стенку!

В голосе его звучала радость, искренняя, с легкой толикой безуминки.

– А вы...

– Слушай, я чего тут торчу-то... ты при каком отделении числишься?

– Ни при каком.

– Гражданский, что ли? – Афанасий кивнул. – А поешь... любитель?

– Вообще-то выпускник Гнесинки, – с обидой произнес Афанасий, хотя по лицу мужика было видно, что это ему ни о чем не говорит. – Профессионал.

– О! Это хорошо. Служил?

– Не успел, – он поднял кривую скукоженную руку, – авария...

– М-да... Ладно, рука херня, главное, яйца не отсохли. А раз тут и поешь, то у тебя на месте. Короче, мне тут мозг вынесли, что солист надобен. Для представительских целей. Хор завели сборный, от МВД, а солиста нету. Такого, чтоб прям за душу брало, когда рот разевает. У нас ребят много приличных, но у тебя-то голосина. Кличут тебя как?

– Шайба.

– А по-человечески?

– Афанасий.

– Во! Главное, Афанасий, поешь ты хорошо, отлично просто. Короче, думай. Можешь на контракт пойти. Деньгами не обижу. Жилье выделим. И так-то тоже...

– А могу...

– А можешь и не пойти. Тогда призову, а потом договорюсь с вояками, поменяемся на кого... у нас скрипачей целый выводок, если так-то. Короче, договоримся...

От такого поворота Шайба несколько опешил.

– Я инвалид. Меня нельзя призывать.

– Так-то оно, конечно, нельзя, но... Я тут на совещании одном был, и там министр образования про инклюзию говорил, что ввести хотят. Равные возможности и все такое... в учебе. А мы чем хуже? Будет и у нас инклюзия. В индивидуальном порядке. Ты мне тут глаза не таращи, меня глазами не прошибешь. Думай лучше, – сказал мужик и по плечу хлопнул. – И это... давай еще чего выдай. Душевного... чтоб ребяток приободрить. А то ишь, ослабли. Сразу видно, кто в учебке отлынивал...

Афанасий кивнул и, облизав губы, запел слышанное когда-то:

– Ой, что-то мы засиделись, братцы...

– Во-во, засиделись... Пахоменко! Давай круг собирать. Пора эту паскуду вражескую с небес снимать!

С первым мертвецом Анна столкнулась нос к носу.

Вообще она к конопляному полю отправилась, надеясь сделать пару-тройку коротких роликов, правда, не совсем точно зная, каких именно. Все же снимать без предварительного сценария было сложновато. Но и на месте не сиделось.

И связь пропала. Даже на сосне.

Вроде утром еще была, а теперь совсем пропала. А Петрович сказал, что непонятно, когда восстановится, но причин нервничать нет.

Причин-то, может, и нет... Маме Анна еще вчера отзвонилась. И утром написала, что все в порядке. Папе, к слову, тоже. А бывшему, который оставил три десятка сообщений, ничего писать не стала. Ну его...

– Ну его, – сказала Анна вслух, и Яшка замычал. Обиженно, жалуясь, что его не взяли. Все на войну, а он в коровнике. Обида его была детской и ясной, она читалась в выпуклых Яшкиных глазах, и Анна не удержалась, погладила клочковатую шерсть. – И их тоже. Обойдемся как-нибудь.

Где-то в кустах шелестел Степан, еще не рискуя на глаза показываться. Хотя и к лучшему, Анна теперь себя неудобно чувствовала. Он ее встречать поехал, чтобы не заблудилась, а она, выходит, сбила... Ну и как после этого знакомиться?

А еще заявок на ретрит пришло втрое против ожидаемого. Юлька же утверждает, что это только начало. И надо составлять расписание, чтоб до конца сентября. А там можно поставить веранду и домики зимние и продолжать.

Главное, реклама.

В общем, думалось обо всем сразу и одновременно, как бывает – это папа утверждал – только у женщин. Мысли увлекли, с ними Анна до поля и добралась.

А конопля волновалась. По синеве ее гуляли волны, листья шелестели, и что-то внутри, в глубине поля поскрипывало, похрустывало. Яшка и тот вздыхать перестал. Замер, только мохнатые уши дрогнули и развернулись к лесу.

– Чего? – спросила Анна. Потом оглянулась и крикнула: – Степан! Выходи давай, тут какая-то ерунда творится...

И против всякого здравого смысла – впрочем, папа был уверен, что здравый смысл с женщинами сочетается не слишком хорошо, – к лесу двинулась. Аккурат туда, где синее море подступало к нему вплотную. Конопля с неудовольствием, но пускала.

Анна до лесу дошла и тогда-то с мертвецом столкнулась. Она даже не испугалась. Наверное, привыкла, что тут все как-то иначе, и в первое мгновенье мозг просто отметил факт: мертвец. Одна штука.

Он стоял на опушке, какой-то темный и растерянный, в истлевшем доспехе и полукруглом ведерке-шлеме, сжимая в руке копьецо. Причем был мертвец маленьким и неказистым.

– Здрасьте, – сказала Анна. – А вы тоже на войну пришли?

Мертвец от звука ее голоса вздрогнул и стал поворачиваться к Анне. Глаза его полыхнули алым, а Анна выставила камеру, подумав, что надо будет как-то разделить. Что-то подсказывало, что наличие восставших покойников не пойдет на пользу задумке с ретритом. Ну какие отдых и расслабление, когда по округе зомби ходят? Даже если это свои, местные зомби.

Копьецо поднялось и полетело. Прямо в Анну.

Она, конечно, отмахнулась, но стало обидно.

– Между прочим, здесь частная территория.

Рядом с мертвецом появился второй. И третий.

И вдруг оказалось, что их в лесу много. Как-то даже чересчур.

– М-мамочки... – Анна отступила к конопле.

А мертвецы, до того неподвижные, потянулись за нею.

Раз, два... да их не дюжина даже, а... Так, успокоиться. Выставить щит.

В щит ударилась пара стрел, которые, вместо того чтобы рассыпаться прахом, больно укололи. Они вспыхивали искрами тьмы, и та вгрызалась в щит. А значит, долго Анна не выдержит. Мертвецов же прибавлялось. И не только в доспехах, а и без оных, но в форме будто военной... Бер бы точно сказал какой, Анна видела лишь, что форма старая.

Сзади пахнуло жаром и силой, и рык медведя несколько успокоил.

– Это плохие мертвецы, да? – уточнила Анна, продолжая пятиться.

– Р-ра, – согласился Степан, держась рядом.

– Очень плохие... надо предупредить. Остальных. Я пока... Не высовывайся. Прикрою щитом.

Вперед вырвался покойник, выделявшийся среди прочих зеленой дымкой, что окутывала кости и остатки плоти. В руке он держал не копье, но бубен, по которому и ударил длинной тонкой костью. Звук пронзил Анну, заставив зашипеть от боли, а щит ее, сдерживавший наступление мертвецов, пошел трещинами.

Чтоб его... Если шаман – то маг... Кажется. Что она еще знает? Ничего!

Сил надо больше.

До поля она добралась, и темные стебли конопли скользнули под ногами. Они словно змеи обвивали ноги мертвецов, и те, теряя равновесие, летели, втягивались в синее конопляное море. Что-то хрустело, даже чавкало, но... шаман вновь взмахнул костью, и та беззвучно коснулась побуревшего от времени бубна.

Анна упала, зажав уши. Кажется, под пальцами стало мокро. Кровь? Может... Надо подняться. Надо что-то сделать.

Призвать.

Медвежий рев заглушил вой мертвецов. Огромная туша зверя молнией мелькнула над Анной, чтобы встать между нею и ими. И Степан, поднявшись на задние ноги, обрушил передние на землю. Земля затряслась и раскрылась трещинами. Вот так. Надо добавить силы... И корни пусть ползут, оплетают.

Силы уходили. Слишком мало их было у Анны. И слишком много – мертвецов. Она сумела встать на колени. Справится... Степан кружился, и вокруг него вихрями закручивался воздух, чтобы, распрямляясь, косой идти по мертвецам. А они все выползали и выползали...

И шаман, опрокинутый было ударом на спину, возился, что жук. Мертвые руки шарили в воздухе, пытаясь найти бубен, и кость бессильно колотила по воздуху. Но массивная медвежья лапа наступила на бубен, который лопнул, а следом раскололся, рассыпался кучкой костей от удара и сам шаман. А с другой стороны поля донесся протяжный вой, пронизывающий до самых костей. Еще один шаман? И снова дрожь.

Уха коснулся теплый язык. Яшка?

– Яшка... надо сказать... там... Если они пройдут, то ударят... Пусть уходят девочки... – Анна поднялась и отряхнулась. – А мы тут пока... попытаемся сдержать. И позови кого... может, с другой стороны...

Вой звучал, вой усиливался, уже не звук рога, но что-то иное, давящее, тяжелое. И медведь замедлился. Вот тяжко ухнул он, вставая на ноги совершенно по-звериному. Из раскрытой пасти донесся то ли вздох, то ли стон, и тело подернулось дымкой.

– Нет! – Анна бросилась к нему. Мертвецы наступали. – Чтоб вас всех! Не слушай их! Не слушай!

Она выкинула щит, принимая на него очередные стрелы и копья. И губу закусила, чтобы до крови. Боль отрезвляла. Отвлекала. Помогала держаться.

Надолго ли ее хватит? Мертвецы, кажется, видели Анну и только Анну... И конопля... стебли ее слабели. Это все звук, это все шаман. Шаманы.

Они шли. Впереди – тощий, обтянутый пергаментной кожей скелет. Он слегка покачивался под весом огромного рога, а убор из полуистлевших перьев тянул голову в одну сторону. Но глаза умертвия горели ярко, зло. Следом ступали еще двое, с бубнами, по которым стучали мелко, часто, каждым ударом вызывая судорогу.

Надо было брать гранаты. В карманы.

Анне ведь предлагали, но это показалось как-то чересчур, что ли. Гранаты в карманах. Теперь, если жива останется, без хорошей гранаты в сумочке Анна из дому не выйдет. Да, именно так...

– Уходи, – сказала она, глядя в глаза шаману, и тот улыбнулся.

Нет, в это сложно поверить, но мертвец улыбнулся. А потом...

– Ум-м... – в звон невидимого бубна сперва врезался этот звук, который перетек в какое-то грозное и совершенно не бычье: – М-му-у-у...

Яшка разом растратил былую дурашливость. И прямо потянуло обратиться к быку по имени-отчеству, но Анна понятия не имела, как звали Яшкиного папеньку.

Потом спросит.

Сейчас он стал словно выше. И шире. Склонил голову, и обломок рога его окутался сиянием, впрочем, как и второй рог, целый, и свет пробежал по загривку, обволакивая все Яшкино тело.

– Ум-м-мр, – рявкнул бык и, подкинув себя, обеими копытами ударил в землю, и та снова встряхнулась.

А с нею – и притихшая было конопля, и тотчас по траве заструились стебли-змеи.

– Вставай давай, – Анна подхватила Степана, – надо...

Тяжелый, зараза... Как-то медведем он легче был. По ощущениям. Но надо дотянуть его до поля, тут всего ничего. А там конопля прикроет. Лишь бы не потоптали.

Боже, о чем она думает? Но у нее на производство планы, а если эти потопчут, планы придется корректировать...

Со стороны дороги донесся грохот, и Анна, повернувшись, с некоторым удивлением обнаружила странное творение чьей-то фантазии, похожее на броневик, правда, ей еще не встречались броневики, расписанные красно-золотыми цветами.

Хотя какая разница? Главное, что с брони его спрыгнули двое парней, причем в руке одного было ведерко с гранатами – так вот как правильно их носить-то! – а другой пулемет держал.

– Посторонись! – И этот, с пулеметом, просто втащил и Анну, и Степку на поле. – Идите к трактору... – И направление указал.

– Это... трактор? – спросила Анна у Стаса, наблюдавшего за вспышками пламени, то тут, то там прорывавшимися сквозь сизоватый туман.

Откуда тот взялся, Анна не поняла, потому что еще недавно тумана не было.

– Трактор. И немножко танк. Просто его доделать не успели. Что, братец, хреново? – заботливо поинтересовался Стас, поднимая вяло подергивавшегося Степана. – А я тебе говорил, не дури. Пей лекарство...

Анна молча прислонилась к горячему боку трактора.

– Там много мертвецов.

– А то... Места у нас, конечно, тихие, но это сейчас. А раньше кто только не хаживал. То царевы люди, то еще какие-то. И всем чего-то надо, и все потом недовольные, пока живые. А мертвыми так и ничего... вот и лежали себе. – Стас протянул флягу. – Заставь этого убогого выпить!

– Он не убогий, он храбрый! Он... он меня спас!

– А ты его.

– И что? Пей, – велела Анна, перехватив Степана за руку. – Вот только попробуй не выпить! Я тогда... не знаю, что с тобой сделаю. Ролик сниму. Экстремальный... Всегда мечтала грумером попробовать... начну с медведя.

И носом шмыгнула, поняв, что того и гляди расплачется.

Только не успела, потому что из кабины трактора выглянула хрупкая девушка с футляром от скрипки в руках. Да быть того не может! Хотя...

Стас аккуратно снял ее и поставил на землю.

– Уверена?

Девушка кивнула и, оглядевшись, пальчиком указала на крышу тракторотанка.

– А почему он без дула? – ляпнула Анна первое, что в голову пришло. – Если трактор-танк, а не броневик?

– Потому что еще маленький. Не выросло. Дуло у танков вырастает после первой взрослой линьки, когда нормальная броня появляется.

Объяснение в контексте общих событий показалось вполне логичным. Аэна же – точно она, Анна как-то попала на концерт – достала скрипку и, прикрыв глаза, осторожно коснулась струн смычком.

А Степка допил.

Сволочь он, вот как можно заставлять женщину волноваться? И в глазах – ни капли раскаяния, скорее уж готовность к дальнейшим подвигам.

Она хотела высказать, хотела...

Но музыка полилась, вплетаясь сразу и в шелест конопляного поля, и в бычий рев, перемежавшийся с хрустом, скрежетом и еще каким-то шумом. Она оплела и уняла прочие звуки, подчинив их своему течению. И лишь там, где-то на краю леса, долго сопротивлялся какой-то упрямый шаман. Звуки бубна пытались пробиться сквозь течение музыки, но потом и он замолчал.

И музыка переменилась, зажурчала, замурлыкала, уговаривая, успокаивая. Анна и успокоилась. Сразу и полностью. И не только она.

А все вокруг вдруг стало понятно. Очевидно. Правильно.

В том числе и человеческие лапы, которые обняли ее и прижали. И шепот над ухом:

– Спасибо.

И улыбка, которая сама собой вылезла.

Анна закрыла глаза и оперлась на Степку. Она ощущала некоторую усталость и все еще – страх, хотя, пожалуй, остаточный.

Все будет хорошо. Обязательно...

Искусство – это сила.

Глава 43,

в которой речь идет о делах далекого прошлого и современной толерантности

Калегорм подавил зевок и потер глаз – тот зудел, слезился и, кажется, тоже опухал, потому что смотреть им было почти невозможно. Причем именно левый. Правый вполне себе видел.

Ну, может, не в деталях, но то, как старший из Волотовых развел руками, а потом соединил их вместе, и окрестная земля затрещала, проседая и принимая в себя остатки кургана, Калегорм разглядел. А потом проморгался и решил, что чего он там не видел-то? Если подумать, то смотреть вроде даже и не на что. Сверху все по-прежнему, а по ощущениям сама гробница опускалась ниже и ниже.

До самых ли огненных глубин? Возможно, так оно и правильно, чтобы никто не потревожил покой. Тьма ушла, как сгинул и свет. Они сплелись воедино и просто растворились в нигде, после чего останки Святогора Волотова осыпались прахом.

И платье, рядом с останками лежавшее. И украшения, и все-то, что было сделано не из камня.

Кроме меча, который младший Волотов сжимал в руке, явно не понимая, что с ним делать.

А Ведагор, прислушавшись к чему-то, сказал:

– Уходить надо. Изнутри они, может, и запечатают, но снаружи тоже не мешало бы. На всякий случай.

Последнее, что Калегорм видел, это сердце тьмы, которое тоже осыпалось на пол белесым пеплом. Возможно, в другое время он бы прихватил частичку с собой. Или нет?

За дверью ждали эльфы, слегка утратившие прозрачность.

– Она ушла, да? – произнесла самая юная из них, вытягивая шею. – А они поцеловались?

– Эя!

– Что?

– Тебя только это интересует? – с показной суровостью поинтересовался Танлил, опознать которого получилось по листу папоротника.

– Не только. Но и это тоже. Интересно же, чем все закончилось!

– А с чего все началось? – спросила Анастасия Вельяминова. – Мне вот больше интересно, с чего началось. Расскажешь? И вы ведь не умрете? – Она осеклась, вдруг спохватившись. – Они не умрут? – И посмотрела на Калегорма, словно он знал ответ.

– Думаю, – на выручку пришел Ведагор, – нам стоит сперва подняться, а там и поговорим. Это место нужно опустить ниже, чтобы ни один фанатик археологии не добрался, не то что любитель.

– Тьмы больше нет, – сказала Луноликая Миэль, поправляя кувшинки в волосах. – Здесь теперь безопасно.

– Может, и так, – Ведагор, кажется, не совсем поверил, – но в любом случае нечего всяким там в родовых святынях копаться. Да и мало ли...

И все согласились, что таки «мало ли».

Поднимались с трудом. Одно дело, когда вниз идешь подвиг совершать, и совсем другое, когда вроде и совершил уже, и обратно надо, и все время вверх. Утомительное это дело, подвиги.

– Вот я ему говорила, говорила же, что не надо так закапываться, – ворчала Миэль, – а он мне – так надежнее, никто не найдет. А нам как выбраться?

– Изначально не предполагалось, что мы выберемся. И я не уверен, что этот эффект продлится долго.

– Не занудствуй.

– Я не занудствую, а здраво смотрю на вещи.

– Медведь, вот тебя и тысяча лет не исправила! Ты только начинаешь говорить, а у меня уже глаза слипаются...

– Я тоже рад, что время никак не сказалось на твоей легкомысленности, а также привычке озвучивать все мысли, мелькнувшие в твоей голове.

– А я не думала, что эльфы ругаются, – произнесла Анастасия, опершись на стену, чтобы перевести дыхание. – Что они умеют...

– Чего только они не умеют. – Калегорм вновь потер глаз, который еще не заплыл окончательно. – Но не стоит обращать внимания. Это просто...

– Так они поцеловались? – Эя обернулась.

– При нас – нет, – ответила Анастасия. – Так с чего все началось? Точнее, кое-что я знаю, но... мне бы в целом. Пока идем.

– Слушай, если тысяча лет прошла, то мой жених, наверное, умер?

– Э-э... точно не скажу, – теперь Анастасия осторожно выбирала слова. – Говорят, что эльфы бессмертные... но ты, главное, близко к сердцу не принимай. Просто тысяча лет... Тут не всякий дождется.

– Ага! Точно не дождется! – Эя весело перепрыгнула через ступеньку. – Я потому и ушла, что он на свадьбе настаивал. Папенька с ним союз заключил и сказал: или замуж, или вон из дома.

– И ты решила...

– Ты бы видела, какой он зануда! Даже зануднее Мальбрика...

– Я не занудный!

– Не верь, он просто себя недооценивает. Но он хотя бы добрый. Онегорн же... Одно это: «Юная леди, вы ведете себя неподобающе. Ваша привычка закидывать ногу за ногу выдает глубокую испорченность вашей натуры» чего стоит. Надеюсь, он все-таки умер, так оно надежнее. – Она потрясла головой и продолжила: – Я и решила, что и так, и так из дому уходить придется. Просто если замуж, то еще и с мужем что-то думать надо.

– Логично, – оценила Анастасия. – А...

– А тут как раз война... и Белеагр со своей невестой. Человеком. Представляешь?!

– Ужас какой.

– Да... Его отец вовсе не хотел людям помогать. Тьму они выпустили, им и разбираться. Но вельва сказала, что они не смогут, весь мир рухнет, и лесу тогда тоже не выстоять... – Странно слушать историю от тех, кто был свидетелем событий этих давних. – И на войну Белеагр сам ушел, взяв с собой сотню лучших лучников. Многие погибли, но тьму одолели.

– Ту вот... – Анастасия указала на лестницу, уходящую вниз.

– Точно. Меня там не было, я тогда совсем маленькой была. И не взяли.

– Я был, – откликнулся сверху Мальбрик Медвежье ухо. – Чтоб тебя!.. Я и забыл, что свет такой яркий.

Ослепляющий.

Калегорм и сам прикрыл глаза, и оказалось, что надолго, потому что, когда открыл, обнаружил себя сидящим на траве. Волотов-старший стоял чуть в стороне, закрывая проход, а потом вовсе опуская могилу в глубины земные. На поверхности же рядом с Калегормом устроилась пара изгнанников, которые вытянули ноги и лица запрокинули, подставляя кожу солнцу.

Чуть дальше Береслав Волотов помахивал мечом вправо-влево.

– ...и он ее увидел и влюбился. Представляешь? С первого взгляда. И она в него. И они поняли, что не могут быть друг без друга... – щебет Эи доносился с другой стороны поляны. – Но его свет поразил ее, а ее тьма отравила его. Их так и нашли на том поле, обнимающими друг друга. Они прожили только семь дней, представляете? Всего семь дней... Он и приказал похоронить вместе. Это так романтично.

– А потом? – спросил Волотов, продолжая разглядывать меч.

– Потом похоронили Святогора. Хотели их вместе, но оказалось, что ее тело давно было мертво, поэтому свет сжег его дотла, только сердце осталось. Точнее, половина. Я думаю, вторую потеряли. Там же битва, мертвецы... может, кто и не понял или затоптал.

Странно, но это походило на правду. Калегорму не приходилось принимать участия в битвах. Не считать же таковыми стычку с наемниками. Но в том, что любой хаос рождает беспорядок, он был уверен. А битва была хаосом.

В битвах утрачивали вещи куда более значительные, чем половина чьего-то сердца.

– Их решено было спрятать... – голос раздался сбоку, и Калегорм обернулся.

Странно смотреть на своего предка. Словно в зеркало... или на брата? Хотя не следует себе льстить. Скорее уж Калегорм был отражением и не самого лучшего качества.

Мальбрик чуть склонил голову. Кожа у него... смуглая, что ли? Или это тьма на зрение влияет? Перед глазами все плывет, и разглядеть не получается.

– Вельва сказала слово. Две души связались воедино. А с ними сплелись свет и тьма. Но лишь когда тьма обретет целостность, души смогут уйти.

Красиво, пожалуй. И достойно песни.

А еще страшно, потому что есть ли что-то за гранью или нет, Калегорм не знал. Здесь же у этих двоих всего-то и было несколько дней. Мгновения на границе с вечностью. Это... много? Мало?

Оказалось, что достаточно.

– Что произошло потом?

– Владыка потребовал от своего сына вернуться, но тот не захотел. Это странное место, тот, с кем я связан узами крови. Здесь смерть и жизнь переплелись столь тесно, что эхо их звучит в каждом сердце, пробуждая... у кого что. У Белеагра это была любовь к прекрасной деве... В ее крови звучала музыка мира, а душа сияла светом. Но этого оказалось мало. От Белеагра потребовали отречься. Оставить. Забыть. А он отказался. Предпочел стать изгнанником.

– И вы...

– У каждого из нас была своя причина.

Он кивнул в сторону девушек, что собрались стайкой, явно обсуждая что-то свое, очень важное, связанное с руками Анастасии, телефоном Марии Вельяминовой и ее джинсами.

– Вы ушли.

– Ушли.

– И погибли? – уточнил Волотов.

– Не совсем верно. Тьма... ее оказалось очень много. Она отравила весь мир, и его пришлось чистить. Собственно, этим Белеагр и занимался, а потом и мы с ним. Долго. Пришлось создать особую систему, принести часть Предвечного леса... до того, как путь в него для нас закрыли.

– Погодите, – на траву присел Ива-эн, – а как же вдовий сын? По легенде Черного хана сразил вдовий сын, а потом принял на себя смертное проклятье и вобрал силу тьмы. Его еще берегиня полюбила... Или это далеко от правды?

– Рядом. – Мальбрик поглядел с улыбкой. – Мать Белеагра ушла за грань безвестности задолго до той битвы, так что его можно назвать вдовьим... сыном вдовца. А в жилах девы, что отдала ему свое сердце, текла кровь древнейших.

– Берегиня...

– Именно.

– И ты хочешь сказать, что Пресветлый лес не устроила берегиня?! – Калегорм не поверил ушам своим.

Нет, он, конечно, имел некоторое представлениях о нравах прошлых, но чтобы настолько...

– Она была человеком.

– И берегиней.

– Тогда всем казалось, что она была всего-навсего человеком.

– В общем, как всегда, напутали. – Береслав Волотов плюхнулся на траву рядом с другом. – Вдовий сын оказался эльфом и сыном вдовца. Берегиня – девицей, а палицу держало дитя тьмы, дочь, которую папа хотел принести в жертву. Нет, в целом более-менее верно – для легенды, которой тысяча лет, почти удивительная точность. Хотя... Погоди, но если Святогор умер, то от кого пошли Волотовы?

– Святогор был старшим в роду, а когда его не стало, старшим стал Святовит, а он нарек своего первого сына Святогором...

– И снова все запуталось. Выходит, что не прямой предок, но... все одно предок. – Волотов мотнул головой. – А с купелью что?

– У Белеагра были дочь и сын. Дочь взяла кровь матери, она хранила землю, но сменила имя. А сын положил начало роду Вельяминовых. И жили они...

– В любви и согласии.

– Скорее, в окружении тьмы и тварей, и безумия, которое не уходило. Тогда Белеагр и придумал собрать тьму в одно место. Земля освободилась бы, а собранная тьма притянула бы вторую половину сердца. Она обрела бы цельность.

И покинула мир.

– Но, как понимаю, – Волотов постучал по клинку, – все пошло немного не по плану. А купель... на кой она нужна?

– Я не очень разбираюсь в артефакторике, – произнес Мальбрик и потер руку. – Чешется-то как, будто на солнце пересидел. Насколько я понял, площадь зараженных земель была очень большой, поэтому Белеагр сделал несколько узловых точек, которые собирали тьму, а затем передавали дальше. Но когда есть много разноуровневых потоков, они начинают мешать друг другу, и структура теряет устойчивость. Изначально кристалл сохранял первичный узор и уравновешивал эти потоки, сплетая их в единое целое, а потом направлял дальше.

– А человек в купели...

– Память силы служила ключом, который запускал процесс. И думаю, что не только. В детях Белеагра наша сила соединилась с той, что хранила эту землю. Купель не вредила, нет, она брала малость, но возвращала больше, продлевая годы.

– Только со временем превращала людей в хрусталь, – сказал Иван.

– Так не должно было быть, – серьезно ответил Мальбрик. – Белеагр никогда не навредил бы своим детям... Возможно, он просто чего-то не учел. Но это уже неважно.

– Почему?

– Тьма ушла. Почти...

– А вы остались.

– Не уверен, что надолго.

– Как вышло, что вы оказались там? – задал вопрос Калегорм, уже понимая, что время, отведенное на отдых, уходит. – Что произошло?

– Произошло... – Мальбрик замер, глядя на божью коровку, которая опустилась на его палец.

Все-таки какие-то смуглые они. Причем вроде бы даже темнее стали.

Нет. Это глаза слезятся, вот и мерещится.

– Произошло... Тьмы было много, и она рождала в людях безумие. А полностью закрыть дверь не получилось. Мятежные души ощущали это и норовили пробраться, вернуть утраченное. И однажды тот, кто был убит, нашел того, кто желал власти над миром.

– В общем, как обычно, – встрял Береслав Волотов.

– Именно. Черный хан почти вернулся. Поднялись сотни мертвецов, войско двинулось туда, где было сокрыто сердце тьмы. И если бы добралось, он бы вновь отворил ту дверь... Мы остановили его, но Белеагр понял, что рано или поздно все повторится. Именно тогда он вынес купель в иное место, оставив лишь связь с могилой, а саму ее опустил, чтобы живые без надобности не тревожили мертвых.

– А вас поставили стражей?

– Мы сами. Мы сплели нашу силу с иною, чтобы хранить покой тех, кто застыл на грани. Сами встали на этой грани и охраняли ее от тех, кто желал вернуться оттуда. И наоборот, если бы сюда пришел недостойный, мы сумели бы остановить его. Или уничтожить то, что поставлены были хранить.

– А это возможно? – Ива-эн поглядывал на девиц, которые явно увлеклись.

– Разрушить душу? Да. Только и наши ушли бы следом. Я рад, что все сложилось иначе.

– И я рад, – согласился Береслав. – А вы, теперь, выходит, живые?

– Не знаю. Это странно. И я не уверен, что эффект сохранится надолго...

– Живые, – повторил Волотов. – Только черные.

– Что?

– А сам не видишь? Вон, на руку погляди... Никогда не видел черных эльфов. Вань, а Вань, это вообще нормально?

Мальбрик поднял руки. Повернул одной стороной, другой. Поднес к глазам.

– Я решил, – сказал дрогнувшим голосом, – что от долгого стояния во тьме глаза... обманывают.

Значит, все-таки не показалось.

Мальбрик обернулся. Проморгался.

– Они еще не поняли... Наверное, тоже думают, что это временное искажение.

Сдавленный писк, донесшийся со стороны девушек, показал, что кто-то, кажется, начал понимать.

– Подумаешь, черные... Или... Слушай, а как политкорректно будет? – Волотов посмотрел на Калегорма. – Афро-американские эльфы? Но они ж ни к Африке, ни к Америке никаким боком... афро-российские? – Одна из дев, качнувшись, принялась заваливаться на бок, но была подхвачена Анастасией. – Да ладно, даже прикольно... И вообще, может, это временно.

– Есть проблема посерьезнее цвета кожи, – произнес высокий юноша, опознать которого у Калегорма не получалось. – Изменился и цвет силы. Смотри... – На его ладони возник знакомый мертвенно-зеленый ком.

– Подозреваю, это результат долгого воздействия тьмы и нахождения на грани...

– Афро-российские эльфы-некроманты, – подвел итог Береслав. – А что, круто! – На него посмотрели все и как-то так, что Волотов поежился и тотчас вспомнил: – А у нас как раз силы тьмы в наступление идут. Ну, если вдруг вам убить кого хочется. Нервы в порядок привести, свыкнуться... Хотя на самом деле ничего страшного. Мир у нас сейчас прогрессивный, толерантный...

Судя по решительности, с которой Мальбрик Медвежье ухо поднялся на ноги, убить кого-нибудь ему хотелось. А Калегорм порадовался, что совершенно случайно где-то рядом шла битва.

Афро-российским эльфам-некромантам и вправду нужно чем-то себя занять, пока осознание перемен идет. А то мало ли...

Тропа открылась легко.

Вот только теперь заслезились оба глаза, и спать потянуло со страшною силой. Нервы. Это все нервы...

Глава 44

О правильном освещении событий и роли позитива в принятии апокалипсиса

Тропа вывела на край поля, над которым клубился туман. Серый, мокрый и какой-то гадостный даже с виду. И в этом тумане увяз до боли знакомый фургончик.

Быть того не может.

– Нам туда! – велела Юлиана, дернув Семена за ухо. Сидеть на медведе было мягко и вполне удобно, как на кресле, только без подлокотников, и еще оно двигалось. – Семка, там же наши. Я должна узнать. Быстренько посмотрим...

Она видела и сцену, какие-то скамьи, столб, уходивший в небеса. А где люди? Хотя нет, люди тоже наличествовали. Они растянулись жиденькой цепью на пути тьмы, что катилась со стороны дальнего леса. И надо было туда, наверное, но как своих бросить? Пусть они и не друзья, но ведь коллеги!

Фургон был пуст. Почти.

А у самого края дороги маячила высокая фигура с камерой на плече.

– Криворученко, ты что тут делаешь?! – Юлиана удивилась, а Мирон явно обрадовался.

– Юлька! Живая!

– Ну.

– А мне сказали, тебя медведь сожрал. А оно вон как... наоборот, выходит...

– Это оборотень, – зачем-то пояснила Юлиана. – Мой будущий муж.

Слово держать надо.

– Всегда знал, что ты страшная баба... – Криворученко явно понял все несколько не так, как задумывалось. – Ладно, мы, мужики, народ привычный. Но оборотня за что? Животинка, чай, редкая, а ты его того...

– Я его не того!

Так. Надо успокоиться и вспомнить, что Криворученко – это Криворученко. В съемке он гений, а во всем остальном... как выражался Главнюк, за счет чего-то гениальность надо было компенсировать.

– Вот-вот, еще даже не того, а уже жениться заставляешь. Потом-то что будет?

– Ты чего тут делаешь?! – рявкнула Юлиана, чувствуя, как испаряются остатки терпения.

– Так это... велено... эфир прямой. По выделенному каналу. Во, глянь, чего выдали! – Криворученко с гордостью продемонстрировал какую-то штуковину, которая облепила камеру, оплела серебристою паутиной. – Артефактный стабилизатор с подавителем помех. Военного образца. Я таких и не видел даже! Картинка пойдет на загляденье!

– Куда пойдет? – интерес Юлианы не остался незамеченным.

Местечковый император взирал на Криворученко сверху вниз.

– Так прямо в эфир. Сам звонил! – Мирон поднял палец в небеса. – Сказал, чтоб, как полдень пробьет, шел и снимал. А я ему, как снимать, когда ведущего нету! Юльку медведи сожрали...

– Подавились, – хмыкнул император.

– А то. Я ему так и ответил, что наша Юлька любому медведю поперек горла встанет. – Семен обиженно заворчал, и Юлиана похлопала его по загривку, успокаивая. Нечего ей тут медведя нервировать пространными размышлениями. – А он мне, мол, хрен с ней, с Юлькой... – вещал Криворученко своим обычным на диво ровным усыпляющим тоном, который когда-то и не позволил ему сделать карьеру репортера. – Сам все снимешь. Мол, тут и без ведущего понятно будет. А чего понятно? Этот вовсе сбежал. – Он мотнул головой в сторону автобуса. – Там хрень какая-то, ни подойти, ни подъехать. Спецэффектов на этой ярмарке аж с перебором. Такой массовки небось и в Голливуде нету. Мертвяки натуральные такие, прям как живые! Так что, Юль, поработаешь, а? – с надеждой спросил Мирон. – А то если съемку не начну, уволит же ж. А у меня семья, дети. И жена тоже не того, пока денег нет... – Юлиане ненадолго даже стало жаль неизвестную ей жену Криворученко. – А ты языкастая, как трепаться начинаешь, так любая тема идет, что по маслу.

– Меня уволили.

– Считай, восстановили. Самодержец я или как, – сказал император, задумчиво щурясь. – В общем, если им эфир нужен, то дадим... Волнения хотят, значит, обстановку дестабилизировать. Будет им эфир. Ты... как тебя?

– Криворученко...

– Снимаешь-то хоть нормально?

– Обижаете, – произнес тот, ничуть не обидевшись. – Тут я бог...

Юлиана кивнула, подтверждая, что если не бог, то где-то очень близко.

– А вы реконструкторы? – Мирон наконец разглядел остальную гвардию. – На эту... на ярмарку? Которая про люли? Как ее... – Он вытащил бумажку. – Во! «Ай-люли-люли»... народной типа песни. Прикольно.

– А то! – Император приосанился. – Значит, так, Юлиана, бери своего оператора и давайте за нами, только в пекло самое не лезьте. Снимайте и, главное, постарайся осветить так, чтоб народ не заволновался. Бодро. Живо. Позитивно! Не мне тебя учить. Ври, как в последний раз. Гвардия! Вперед!

И поскакал.

– Это вообще кто? – поинтересовался Криворученко, камера в руках которого пикнула и ожила.

Сама собою. Чтоб их... еще и внешний контроль навесили.

– Подкозельский император...

– А у них там империя? – Криворученко самостоятельному поведению камеры не удивился и ловко развернулся, беря общий план.

На общем плане колыхался сизый туман, в котором то тут, то там проглядывали смутные тени. Иные выбирались, превращаясь в полуистлевшие скелеты.

– У них чего только нету... И император, и древнее зло, и конец света. Так, работаем. – Юлиана спрыгнула с Семена и, кое-как пригладив волосы, выдала: – Доброго дня, дорогие зрители! До вас дошли слухи о моей пропаже, так вот, спешу обрадовать, что я нашлась!

И больше оптимизма в голосе.

И не думать, что снимать конец света в позитивном ключе – это как-то чересчур.

– И сегодня приветствую вас на мероприятии, без лишних слов поразившем меня в самое сердце размахом... – На другой стороне поля что-то громыхнуло, и из тумана ввысь поднялись два светящихся столпа. – ...эта удивительная ярмарка...

– «Ай-люли-люли», – одними губами подсказал Криворученко, чуть поводя камерой, чтобы захватить боевую гвардию императора, возглавляемую с одного фланга собственно императором, а с другого – Менельтором.

Бык шел, запрокинув голову, и огромные рога его лежали в одной плоскости со спиной, а сияние бычьей шерсти почти сливалось со светом, что исходил от змеевидных волос гвардейца. И только массивная труба гранатомета несколько выбивалась из общеисторической концепции.

– «Ай-люли-люли», – послушно повторила Юлиана, чувствуя, как бегут по спине ручейки пота. – Сегодняшняя ярмарка посвящена великой победе русского оружия над силами тьмы! Совместными усилиями императорской гвардии и театра было решено провести реконструкцию этого, без всяких сомнений, великого сражения! Сейчас вы видите... – Она взглядом указала на левый фланг, где с рук императора срывались огненные хлысты, выкашивая шеренги мертвецов, – ...как личная дружина князя, – Юлиана запнулась, сообразив, что понятия не имеет, как этого князя звали, но потом решила, что это не так уж важно, – идет в атаку на мерзких половецко-монгольских татар. Орды их, предводительствуемые Черным ханом...

– Дракона снимать? – уточнил Криворученко.

– ...принесли на Русь многие беды. И тогда...

Дракон шел на бреющем. Более отвратной твари Юлиане видеть не случалось.

А главное, что от дракона вверх тянулись нити черноты.

– ...люди объединились, чтобы противостоять этой беде...

Что-то громыхнуло, и вокруг дракона разлилось пламя, которое, впрочем, вскоре будто впиталось в тело твари, нисколько ей не повредив.

Так, не думать о драконе.

Позитив. Нужен позитив.

– ...и славные воины...

Государыня-императрица задумчиво читала доклад. Предварительный. Краткий. Очень краткий. Но и без того над короной светлых волос то и дело проскальзывали светлые искорки, выдававшие, что чтение это требовало от государыни немалых сил и самоконтроля.

– Как, – тихо спросила она, закрыв папку, и поглядела на Поржавского. – Если это правда, то... как такое могло произойти? Здесь и сейчас...

А ведь доклад лишь по самым верхам. Массивы данных только-только обрабатывать начали. И как подозревал Поржавский, в них, в этих массивах, далеко не все есть.

В заговорах, как и в айсбергах, часто одна верхушка и видна.

– Государыня, – графиня Орловская, гофмейстерина и одна из ближайших подруг ее императорского величества, осмелилась войти в кабинет. – Вам стоит на это посмотреть.

– Что еще?

Кого другого императрица выставила бы, но на Орловскую лишь поглядела с печалью и смирением.

– Ваш сын, кажется, войну начал.

– С кем?

– Если верить репортажу, то с ордами половецко-монгольских татар.

– С ке-е-ем? – Искры погасли, ибо удивление государыни оказалось сильнее гнева. – Откуда ты...

– Вам лучше посмотреть. Это сейчас по всем каналам. Причем явно искусственно. Где-то вещание перехватили...

Звонок пробился и к Поржавскому. По первой линии. И да, прямое включение шло по всем каналам. И, что куда хуже, в сети.

Стало быть, в айсберге он не ошибся.

Ничего. На любой айсберг свой ледокол найдется, а этого Поржавский так не оставит. Распоряжение найти, откуда давят трансляцию, он отдал. Как и другие. Посмотрим еще, кто там взялся четвертой властью распоряжаться.

– ...таким образом, вы можете сами увидеть и оценить весь размах! – Репортерша была какая-то мятая, взъерошенная, но вполне знакомая.

Стало быть, не заблудилась, как на то уповали коллеги. Поржавский даже порадовался за нее исключительно из мелко-злорадных чувств.

За спиной репортерши колыхался серый туман, в котором виднелись шеренги мертвецов...

– Знаете, я ведь по монголам диссертацию защищала, – задумчиво произнесла графиня Орловская, вытащив из сумочки пакетик с семечками. – Хотите?

Дамы покосились на Поржавского, и тот вежливо сказал:

– С радостью.

– ...и степень достоверности! Какая проработка! Какая плотность иллюзии...

В протянутую руку репортерши упало копье. Точнее, это выглядело так, будто оно упало, а не девица успела поймать его в полете.

– Она не в курсе, что у иллюзий не бывает плотности? – уточнила императрица.

– Как и большая часть населения. – Орловская высыпала семечки в малахитовую шкатулку. А Поржавский-то гадал, для чего она в кабинете стоит. – К счастью...

– ...и даже дракон!

– Это же... – охнула императрица, чуть семечкой не подавившись. – Как вы... откуда там некроманты?

– Два дракона! – поспешила уточнить репортерша. – И судя по тому, что происходит, второй за нас! – И она подпрыгнула от радости.

– Это же Софьюшка! – Орловская, растерявшись, щелкала семечки и шелуху сыпала прямо на паркет. – Там, на спине... Только поглядите!

Поржавский поглядел и вынужден был признать, что на спине второго существа, шестикрылого и какого-то одновременно ужасающего и притягательного, восседала новоявленная княгиня Чесменова-Кошкина.

Впрочем, и сам Чесменов был.

– На драконе и с мужем... – протянула Орловская. – А мой меня в свадебное повез на Бали! Что я на том Бали не видела?!

– Слушай, вот не говори... А мы вообще в Пермь отправились. На гвардейский смотр. Он с гвардией... отмечал свадьбу.

Ее императорское величество тяжко вздохнула и задумалась было о чем-то своем, императорско-женском, но была отвлечена бодрым голосом журналистки:

– ...засадный полк князя ударил в тыл половецко-татарским монголам...

– Были же вроде половецко-монгольские татары, – с сомнением произнесла Орловская.

– Ай, Оленька, не придирайся. Какая разница?

– И вправду. Орда – она орда и есть.

– ...смяв их оборону...

– А на чем они сидят-то? – Императрица прищурилась. – Надо экран побольше! Погоди...

Она пошарила под столом и вытащила пульт, после чего одна из панелей отъехала в сторону, и включился огромный, во всю стену, экран.

Надо же...

– Вы, князь, не смотрите так... Если я у себя сяду и что-то включу для души и отдохновения, то вечно кто-то припрется со срочным вопросом, – слегка смущенно произнесла императрица. – А тут сижу – вроде как работаю, и никто не мешает.

В этом был свой смысл. Определенно был.

И странно, что сам Поржавский не додумался, хотя... Он ведь иногда позволял себе не совсем работать. Пусть сериалы его не очень увлекали, но если просто по сети побродить...

А картинка на большом экране определенно была лучше.

– Мне ведь не мерещится, да? – уточнила Орловская.

– ...думаю, что многие обратили внимание не только на княжескую дружину, но и на ее, с позволения сказать, транспорт. И да, это зомби! – Репортерша вытянула руку туда, где огромный зомби-бык, отливающий зловещей зеленью, крутился, втаптывая то ли половецко-монгольских татар, то ли половецко-татарских монгол в землю. – И это неспроста!

– Слушай, я тут открыла один сайт... Там тоже стрим идет. Чтоб мне такую аудиторию... Полстраны, похоже, сидит, – Орловская положила планшет на юбки, – еще и комментарии пишут...

– Во времена былые хороших лошадей было мало, – рыжая старательно улыбалась на камеру, глаз ее слегка подергивался, но видно было, лишь если пристально присматриваться, – и содержать их было довольно дорого, особенно зимой. Хлеба порой не хватало, чтобы людям прокормиться. В то же время умертвия, в отличие от живой скотины, не требуют ни сена, ни овса, а при толковом хранении не занимают много места. В минуты же опасности можно воззвать...

– Она ж бред несет! – то ли возмутилась, то ли восхитилась императрица. – Но как уверенно!

– ...а потому во многих городищах учеными были найдены огромные залежи костей. И если прежде считалось, что это просто скотомогильники, то теперь этот взгляд был пересмотрен!

Только что.

Поржавский прикрыл глаза, чтобы не видеть, как с исторически аутентичного умертвия действующий министр МЧС – доехал-таки, зараза, – рубанул воздушной плетью, прокладывая среди шеренг неупокоенных монголо-татарских половцев широкую просеку. Жаль, ненадолго. Мертвецов было много.

– А главное, если завтра Академия наук выпустит опровержение, под которым подпишутся все нынешние профессора, – меланхолично произнесла Орловская, листая ленту сообщений, – то поверят вовсе не им.

– Что скрывает прошлое? Что отрицает современная наука? Смотрите новую передачу «Тайны минулого»! О том, как на самом деле жили, сражались и любили наши предки...

Поржавскому подумалось, что он эту передачу обязательно посмотрит. Просто чтоб знать, чем ныне народ бредит.

– О... пишут, что половецкие татары не настоящие, – Орловская и про семечки позабыла, – что опять схалтурили. Съемки кривые, а спецэффекты явно на коленке леплены. И массовка так себе работает.

– Кто пишет? – сухо поинтересовалась императрица.

– Какой-то «Super_expert»... Ой, не бери в голову. Ага, вот еще один. Драконы тоже халтура... иллюзионист явно криворукий, а сценарий и вовсе через задницу писали, ни здравого смысла, ни логики. Так, неважно... Вот. На роль князя могли бы кого другого найти, поприличнее.

– Кого? – Императрица слегка нахмурилась. – И чем им Сашка не нравится? Тут его, конечно, не узнать, но все же...

– Так... вот: рожа у него не княжеская, а слишком уж рязанская.

– А какою ей быть? – Ее императорское величество удивилась. – Мой род от Игоря Святославовича начало берет, он когда еще в Рязани сел, да так ныне дядька там губернаторствует...

– Написать?

– А и напиши. Тоже мне, эксперты, князь им не нравится! Нет, он, конечно, похудел изрядно... небось опять одними бутербродами питался. Никакого понимания режима. Но в остальном так ничего, бодрый. – Императрица вздохнула, как почудилось, с умилением. – А конь ему к лицу... и доспех тоже. Что-то есть в нем знакомое...

– В коне? Или в Сашке?

– В доспехе. Будто видела я где-то такой...

– Написали, что явный новодел. И вооружение тоже. Ага, а тут один выискался, выдал, что съемки, похоже, натуральные. И мертвецы восстали. И костяные драконы тоже. И значит, идет битва некромантов.

– Кто там такой умный?

– «Zainka_lapulia». – Орловская развернула планшет.

– Скинь ссылочку, – попросил Поржавский. – Надо как-то блок поставить этой заиньке-лапуле, пока паника не началась.

– Плохо вы интернет-сообщество знаете, – Орловская ссылочку все же кинула, – сейчас ей и без вашего блока докажут, что она кругом неправа. Вот, уже начали. Мол, настоящие костяные драконы имеют одну пару крыльев, а шестикрылые – бред и выдумка. Она отвечает, что количество крыльев костяного дракона напрямую свидетельствует о ранге некроманта, и в истории описаны даже восьмикрылые...

Надо будет поискать эту заиньку с лапулей вместе.

И понять, откуда такая осведомленность.

Меж тем двукрылый дракон заложил вираж, уходя из-под атаки своего более могучего собрата, и дыхнул чем-то черным, клубковатым. Этот клубок устремился к земле, стремительно разрастаясь, собирая всю разлившуюся в воздухе тьму.

Твою же ж... Твою...

Сердце кольнуло тревожно, потому что император явно не успевал отразить... Ком впитал совокупный удар трех гвардейцев и выплеснул навстречу темные ленты разрушающей силы.

Не справятся. Не...

Такая маленькая по сравнению с шаром фигурка соскочила с быка и вытянула руки, а потом вдруг вокруг нее словно золотой нимб взметнулся... Или не нимб? Змеи? Не понять. Надо будет посмотреть на замедленном. В общем, это впитало тьму, а затем воздух вокруг парня будто затрещал, продавился и буквально выгнулся, принимая ответную волну света, полетевшую к дракону.

– ...а сейчас славный дружинник демонстрирует легендарную древнюю технику ясно солнышко, – почти недрогнувшим голосом произнесла репортерша. – Точнее, красно солнышко...

Свет ударил тварь в бок, заставив кувыркнуться.

Глава 45,

где четвертая власть продолжает выступление, а все прочие заняты делом, но каждый – своим

– Великая беда задела не только людей. И вот на помощь князю приходит отряд эльфийских лучников...

– Какие-то они странноватые, – отметила императрица. – Почему эльфы черные? А вообще бывают такие? Или они просто по дороге вымазались?

– Ага, уже пишут, что тоже поддельные, что могли бы подобрать кого-то более эльфячьей наружности. Нет, это цитата! А... тут какая-то «Presvetlaya_Vladychiza» говорит, что эльфы вполне настоящие. Что это изгнанники, которые считались погибшими, но теперь эльфийский народ счастлив... Вот зря она, честное слово. Сейчас ей докажут, что она ничего в эльфах не понимает.

– То есть она комментирует?

– Комментирует.

– А я?!

– А тебе не стоит. – Орловская и планшет в сторонку отодвинула. – Честное слово, не стоит. Сама подумай. Ты ж не удержишься, спорить начнешь. Ты с ними. Они с тобой. Сетевых троллей много, а каторга у нас, чай, не резиновая... И вообще потом не поймут. У нас же свобода слова.

– Слишком уж она свободная какая-то получается, – недовольно пробормотала императрица. – Так почему эльфы черные?

– Наша Заинька утверждает, что в хрониках Де Браво описан случай, когда благородного перворожденного поразила тьма, которая изменила его вид...

Поржавский набрал номер.

Заинька определенно стоила внимания.

– ...и кожа его стала темна, как и сама суть.

Темнокожие эльфы выстроились клином, который вспорол левый фланг мертвецов.

– И что с ним стало?

– Да, это уже спросили, хотя остальные задизлайкали нашу Заиньку. А, вот: его казнили свои же за то, что с пути света свернул. Так... суперэксперт опять влез. Хроники эти – подделка. Темных эльфов не бывает, просто орги нашли по дешевке студентов из Африки... Еще и про умственные способности Заиньки высказывается. Нецензурно. Вот я бы обиделась. Сейчас напишу ему, что сам такой. О! Кто-то даже однокурсника среди эльфов узнал...

– Ой, посмотри! Это ж Волотов-старший, верно? В костюмчике... А мог бы приодеть что-то более аутентичное, что ли. А там с мечом младшенький? Давно его не видела. Надо будет Беренике позвонить. Вырос-то как! – восхитилась императрица.

– И вправду вырос. И Иван тоже... Нет, бестолочь, конечно. Софьюшка на него жаловалась...

– Ну почему сразу бестолочь? Ты посмотри, как управляется с палочкой...

– Это посох!

– А по-моему, просто оглобля.

– Ой, не придирайся. Что нашел, тем и воюет...

– А у Волотова меч, похоже? Да уж... Ты скажи, Оленька, почему так? Вот смотришь на них, вроде взрослые, а все туда же – мечи, кони, доспехи... Нет бы о деле подумать, о важном. – Императрица вздохнула. – Что, Сашка не мог армию собрать? Мог... Пригнал бы пару-тройку полков, взял бы в оцепление. Полковые маги прошлись бы... да и не только они. Хватает же... А он на коня и вперед.

– Не наигрался еще. Сама подумай. Он же совсем ребенок, а тут державой управлять. Ни погулять, ни выпить с кем. Мой-то тоже где-то там шарится...

– Сын?

– Муж... Сын, к счастью, еще в школе. А этот... Лысина на полбашки, а туда же, мир ему спасать надо... Я ему говорю, у мамы юбилей. Какой мир спасать? Ты министр! Ты руководить должен!

– А он?

– А он, мол, с места руководить сподручней. И Кошкин вон поехал, а я чем хуже. Мальчишка. Так что твой Сашка – еще серьезный и ответственный. Ну и пусть все посмотрят, на что способен. Поверь, это полезней, чем статейки про силу и величие заказывать...

Телефон зазвонил, отвлекая от важной беседы, и Поржавский под укоризненными взглядами дам снял трубку.

– Телевышки вернулись под наш контроль, как и центр управления. Можем прервать вещание...

– Только попробуй! – воскликнула императрица с неприкрытым возмущением. – Оль, сколько там смотрят?

– Да счетчик, кажется, завис... Много. Полстраны точно.

– А вторая половина – по телику. Так что, княже, нам только телевизионных бунтов сейчас и не хватает. Пусть твои люди держат руку на пульсе...

Блямкнуло сообщение.

– Заиньку вычислили.

– И? – Орловская подалась вперед.

– Маргарита Антюхина, ученица десятого класса Меленецкой сельской школы. Так, личное дело... родители развелись три года тому... воспитывается матерью-одиночкой. Отец уклоняется от уплаты алиментов, местонахождение неизвестно... Успеваемость слабая, основные проблемы с математикой.

– Зато с некромантией, смотрю, проблем нет. – Императрица ссыпала шелуху в фарфоровую вазу. – Ее что, в этой Меленецкой сельской факультативно преподают? Или как?

– Выясним.

– Лиза, ну что ты прицепилась, понятно же. Родители развелись, у девочки стресс. Еще, скорее всего, финансовый вопрос. Но видишь, умненькая же...

– Умненькая. Ведет в сети блог от имени потомственной ведьмы Меланеи, – информация продолжала поступать. – Практикует привороты и отвороты, проклятья по фотографии...

Заинька, чтоб ее.

Лапуля.

Надо будет брать эту заиньку в оборот, пока она от теоретических знаний к деятельной практике не перешла. Даже если дара нет, то хорошие спецы-теоретики тоже нужны.

– А эксперт этот? – Орловская отвлеклась от экрана. – Который супер?

– Директор московской гимназии. Сиваков Дмитрий Вадимович. Кандидат педагогических наук. Активный участник движения «Просвещение в массы».

– Ишь ты, – подивилась Орловская, – а матом-то как кроет... Сразу видно образованного человека.

Императрица призадумалась, а потом повернулась к Поржавскому.

– Ты, помнится, жаловался, что некромантов мало...

– А при чем тут это?

Судя по происходящему на экране, где два дракона поливали друг друга клубами ядовито-зеленого пламени, некоторая нехватка некромантов в целом по стране вылилась в резкий избыток оных в одной отдельно взятой точке.

– Ты как-то упоминал, что надо популяризировать некромантию, что нужны даже те, у кого дар слабый, но люди сами боятся его развивать...

Двукрылый дракон заложил вираж, норовя подняться выше, но был остановлен выдохом шестикрылого. Со спины его Кошкина-Чесменова погрозила дракону пальцем, отчего тот крылья сложил, а потом и вовсе устремился к земле этаким снарядом.

– Думаешь, – Орловская произнесла это с некоторым сомнением, – после сегодняшнего некромантов перестанут бояться?

Тень дракона приближалась. Войска спешно выплетали щит. Мертвецы и те приостановились, как почудилось, в некоторой растерянности.

– И ударил богатырь по чудищу поганому, – донеслось с экрана, – вогнав его в землю по самую шею...

– В целом, скорее, по хвост ушел, – отметила Орловская, голову набок наклоняя, будто так пытаясь перевернуть картинку. – Готова поспорить, сейчас напишут, что чудищ поганых нужно вгонять в землю с правильного конца...

– Так вот, – продолжила государыня презадумчиво, – как-то министр наш образования сказал, что популяризировать отдельные виды магии нужно прямо при школах. Практикумы или кружки... – Поржавский представил количество заинек-лапуль, которое появится после введения в школах практикумов по некромантии. – И как-то периодически вспоминает, вспоминает... И я вот думаю, а и вправду? Только сперва преподавательский состав надо ознакомить. А лучше директора этого... Он ведь отчего такой злой?

– Велосипеда нету? – брякнул Поржавский.

– От недостатка просвещения. Везде, где мог, просветился, и теперь страдает. В интернеты ходит. Спорит. Вон, сколько у него свободного времени и энергии. Надо их использовать. Пусть лично дракона осмотрит, крылья сосчитает, а заодно и расскажет Софьюшке, как правильно некромантом быть...

– Точно! Написали уже... про чудище. А другие возражают, что голова тверже и ею в землю долбать удобнее, а хвост мягкий... Так, тут про то, что у него самого что-то мягкое и отнюдь не хвост, потому что в хвосте как раз кости... В общем, дальше не слишком интересно. Слушай, а может сразу переименуем? Была простая гимназия, а станет первая некромантическая? Или темных наук. Магов смерти тоже немного, – предложила Орловская.

– А кто учиться будет?

– Найдем. В конце концов, князь сказал, что теоретики тоже нужны...

И на Поржавского посмотрели.

Он кивнул, раздумывая, как бы помягче намекнуть, что родители учеников, в отличие от самих учеников, такой реформе не обрадуются. Но тут с экрана донеслось:

– Но рано праздновать победу... в чисто поле вышла новая сила! Сам Черный хан явился со своими шаманами...

Все было несколько безумно.

Точнее, все было абсолютно безумно и совершенно неподконтрольно. Как-то иначе Александр представлял себе победоносные сражения. С протянутой рукой, шеренгами солдат, что шествуют вперед, стягами и, главное, полною ясностью, кто шествует, куда и с какой целью.

А тут?

Конь радостно носился по полю, кажется, окончательно забывши, что он прежде всего средство передвижения. С копыт его слетали клочья тумана, а порой и брызги, что прошивали мертвецов не хуже мелкой шрапнели.

Александр тоже бил, вернее, разил, если в героическом контексте. Силой.

Боевые пловцы не отставали.

Местные ребята успели выстроить заградительную линию, за которой старались держать остатки гражданских. На сцене кто-то пел, а в небесах сошлись в бою два дракона.

И дюжина эльфийских лучников, почему-то угольно-черных – в шахте, что ли, прятались? – прибывшая из ниоткуда, вполне вписалась в общий хаос.

– Притормози, – сказал Александр, когда один дракон сбил-таки второго, и тот, поджав крылья, рухнул вниз, чтобы сперва войти в землю, а потом выйти.

Кости дракона зашевелились, вылепляя новое существо.

Александр привстал на стременах, пытаясь найти хоть кого-то, кто бы мог объяснить, что это за хрень.

Сперва кости раскрылись словно цветком. Потом позвонок потянулся за позвонком, вытаскивая из остатков дракона длиннющую белую нить. Издали походила она на престранного вида ожерелье. А затем на этом ожерелье появилась крупная черная бусина.

Череп. Глазницы полыхнули алым, нижняя челюсть открылась и отвалилась.

– Ты знаешь, что это? – уточнил Александр у коня, потому как спрашивать было не у кого.

Второй дракон, заложив вираж, начал снижаться. Правда, сперва дыхнул на шеренги мертвецов, которые после падения первой твари застыли без движения, а затем опустился на землю.

Тварь продолжала тянуть кости.

Палка-палка-огуречик...

– Сашенька, – со спины дракона по крылу, словно по горочке, съехала Софья Никитична в каком-то мягком нежного цвета костюмчике, – у нас проблема...

– Фрезии мы заказали! – на всякий случай поспешил заверить Александр.

А то мало ли что она проблемой считает.

– Это очень хорошо, но я о другом. Он вернулся.

– Кто?

– Вот он...

Костяной человечек продолжал собирать себя, превращаясь в костяное человечище. А рядом с ним один за другим выползали костяные шаманы. Твою же ж...

– А вы не можете его как-нибудь... раз – и все? Или его попросить? – Александр указал на дракона.

– Боюсь, это скорее нам грозит. Я не знаю, сколь силен он был раньше, – костяное чудовище, в котором еще угадывались очертания человека, вытянуло руку, – но сейчас скорее он нас раз... и все. – Мертвецы обратились в пепел. – Он забрал их силу, но это капля в море, – Софья Никитична оперлась на руку князя Чесменова, – если он доберется до живых...

Дракон, оттолкнувшись лапами, взмыл в воздух. Все шесть пар его крыльев раскрылись, протянулись в стороны, заслоняя людей.

– Что тут происходит? – Рядом оказался Береслав Волотов с мечом на плече, причем меч сиял белым пламенем, наличие которого как-то не слишком волновало Бера.

– Черный хан восстал, – пояснил Сашка. – Сейчас нас всерьез убивать примутся.

– А до того не всерьез было?

– Ну... считай, тренировочным порядком.

– Тьма восстала. – Эльфийский посол громко чихнул и вытер сопли грязным рукавом. – Из-гвините. У меня на тьму аллергия...

– Как его убить? – уточнил Александр, раздумывая, не попросить ли у Волотова меч.

А что? В золотом доспехе, на коне чудесном – и без меча. Какой-то недовитязь получается.

– Не знаю. С тленом огонь неплохо справляется. В малых количествах.

– Огонь, значит... – Идея была вполне себе бредовой. – Найденов! Эй, вы там как?

Как ни странно, Найденов не только откликнулся, но и встал рядом, как в сказке. А что сивка-бурка с рогами – это творческое допущение.

– Штырит, – сказал Найденов, одной рукой за быка придерживаясь, другой пытаясь осадить змеевидные пряди. Те поднимались над головой и разве что не шипели. – А можно мне потом бальзам... за счет казны? А то ж, чую, хрен распутаю!

– Можно, – великодушно дозволил Александр, – матушку попрошу, она посоветует хороший. А пока прикрой...

Тварь медленно поворачивалась к дракону, и Александр ощутил волну тлена, смерти и тоски, которая прорвалась сквозь крылья. Видел, как плавятся те, как расползаются по ним черные прорехи, и мертвый дракон пытается удержаться.

А в душе Александра возникло такое... такое вот... невыразимое. Кипящее. Ярость? Гнев? Ожила память предков, которым приходилось раз за разом вставать на пути этих вот ханов. И не только их.

Сила пришла в движение...

Огненные плети вылетели, наотмашь рубанув по чудовищу, и то покачнулось, заорало немым голосом от боли и гнева и развернулось резко. Взгляд его зацепился за Александра...

– Так, – он соскочил с коня, – давай иди куда-нибудь, а то еще заденет ненароком...

В твари клубилась тьма. Истинная или еще какая, это пусть потом ученые разбираются, главное, что она клубилась-клубилась, а потом полетела, понеслась, обращая в тлен все, чего касалась. И пламя, копившееся внутри Александра, не удержалось, ломанулось навстречу.

Кто бросает вызов огню?

Пламя выплеснулось, стоило вскинуть руки... а руки стали вдруг другими. И сам он. Александр почувствовал, как поднимается в воздух. Висит в пространстве, опираясь на потоки силы крыльями.

У него есть крылья? Охренеть. Круто...

Но додумать не успел, потому как до него докатилось облако тлена. И вспыхнуло, едва коснувшись чешуи.

Очуметь, у него и чешуя имеется?

Александр попытался скосить взгляд, но едва не потерял равновесие. Все-таки полет – это не так просто, особенно если ты драконом пару минут назад стал. Впрочем, и это додумать не получилось. Пасть его раскрылась, втягивая и воздух, и остатки тлена. Крылья махнули, поднимая выше, а потом в груди заклекотало, в носу засвербело, и Александр чихнул.

Точнее, дохнул. Пламенем. Белым-белым пламенем, поток которого устремился вниз.

И кажется, Волотов с Ванькой вовремя успели щит поставить, потому как прошло низенько над ними. Щит полыхнул, но выдержал. А главное, в тварь попало. Пламя расплескалось, объяв кости, и те зашипели.

Вопль ожившего покойника резанул по ушам, и Александр, заложив вираж, – хотелось думать, что получилось красиво и никто там, снизу, не заметил, что он едва не навернулся, потеряв поток, – снова дохнул, уже с чувством и от всей широты души.

И черными головешками вспыхнули окружавшие хана шаманы, а белое пламя приобрело синеватый оттенок.

Так. И еще разок.

Хорошо горит, однако... не Масленица, конечно, но даже круче.

Кешка протянул Василисе леденец на палочке. Леденцы заказывали специально под мероприятие, но теперь было сомнительно, что кому-то зайдут петушки. Вот Кешка и держал десяток в кулаке.

– Надо было в форме драконов лить... скажем, с черносмородиновым соком или еще каким темненьким, чтоб некромантические, а красные и с позолотой – это вон...

Вытянутый, что стрела, змей крутанулся в воздухе, как показалось Василисе, слегка нервно захлопав крылами, и снова выдохнул пламя.

Змей то поднимался выше, то опускался, но пламенем пыхал часто и с немалым энтузиазмом.

– Точно. – Петушка Василиса взяла, отчего ж не взять. Ее на нервах всегда на сладкое тянуло. – И девиз... рептилоиды среди нас?

– Скорее, рептилоиды за нас. О, еще нормальные люди.

– Где ты тут нормальных видишь? – поинтересовалась Василиса и обернулась.

– Вон, с камерой... – Кешка помахал кому-то рукой.

Сабуров все не возвращался.

Оставил их у сцены, велев никуда не уходить, а если что, бежать и прятаться, и сказал, что ему нужно подмогнуть ребятам.

И подмогал.

Огромную фигуру медведя, которая врубалась в ряды мертвецов, раскидывая оных с какою-то невероятною легкостью, было видно издали. И Василиса изо всех сил не смотрела, потому что... А оно все равно смотрелось. И боялось.

– Привет. – Рыжая девица, слегка запыхавшаяся, упала рядом. – А вы кто?

– Мы креативщики. Концепт разрабатывали и все такое, – сказал Кешка. – А ты?

– А я Юлиана. Политкорректно и оптимистично освещаю апокалипсис, концепт которого вы разрабатывали.

– Мы только ярмарку! А дальше...

– Знаю. Оно само. У меня тоже по плану были съемки запрещенных посадок...

– Сочувствую. – Василиса протянула петушка. – Хочешь? Как тебе девиз – «Рептилоиды за нас»?

– Знаешь... – девица петушка взяла, покрутила и вернула, – погоди, сейчас опять говорить надо будет. Зритель не любит, когда долго картинка идет. Криворученко! – Она чуть пригладила волосы и дернула Василису за руку. – Подъем! Готовимся вещать в прямом эфире... раз-два... – Камера разворачивалась медленно. – А теперь, дорогие мои зрители, думаю, вы сполна насладились преображением нашего князя и государя-императора в огненного змея, который пламенем испепелил поганого хана. И значит, пришла пора познакомиться с теми, чья фантазия и породила... – В глазах Кешки мелькнул ужас. – ...и все вокруг – это их рук, вернее, их выдумки дело... – В бок Василисе ткнулся палец, и девица прошипела: – Улыбайся радостней! – А потом куда громче и веселее: – Значит, вы у нас...

– Мы... – Кешка расправил плечи, пытаясь выглядеть солидней. Правда, сахарные петушки в руке несколько портили ситуацию. – Мы маленькое пиар-агентство, которому доверили организацию ежегодной...

Не приведи боже.

Василиса мысленно перекрестилась, потому что на постоянной основе окружающий хаос она не вынесет.

– ...ярмарки «Ай-люли-люли», посвященной народному творчеству...

– Значит, это вы придумали?

– Кое-что, – все-таки Кешка только начинал работать, а потому врать с наскоку умел не слишком хорошо, – однако...

– Дракон улетает, – сказал оператор, поворачивая сперва голову, потом и камеру. – Куда?

– О да, немного прервемся. Прошу простить меня за некоторую сумбурность, вокруг слишком много интересного! – Улыбающаяся репортерша показала оператору кулак. – Но и правда наш князь, испепелив Черного хана, улетает в закат. Вы спросите – куда? Точно не знаю. Но предполагаю, что за девицей-красавицей. Исторически на Руси всякого рода змеи крали девиц-красавиц. Думаю, государь решил возродить эту славную древнюю традицию. Но возвращаемся к нашим организаторам. Все сполна успели оценить масштабы работы... Как вам удалось?

– Ну... – Василиса ощутила острое желание заткнуть себе рот петушком, чтоб не выдать в эфир чего-нибудь нецензурного, но сдержалась. – Мы начинали с малого... с сусликов...

– А потом честно работали и доросли до драконов?

– Как-то... Да!

– Девочки! – Из-за спины вынырнул взъерошенный мужчина в мятой рубашке, один конец которой выполз из штанов. На груди пестрели пятна. Рукава украшали прорехи, на щеке алела ссадина. Лысина слегка измазалась копотью, но мужчину это не смутило. Одной рукой он сгреб Василису, второй – Юлиану. – Видали, да?! Наш-то государь... в дракона!

– Рептилоиды – за нас! – выдала Василиса, которая вдруг совершенно точно мужчину узнала.

Портрет его печатали в газетах не так часто, как императорский, но все же...

– А то! – воскликнул он и поцеловал в щеку Василису, а потом и Юлиану, после чего выхватил у Кешки петушка. – Эх, хорошая вышла ярмарка! Душевная! Я прям отдохнул... – Он разжал медвежьи объятья, позволяя вдохнуть. – Перед эфиром вырежешь, – сказал Юлиане и исчез.

– С нами был один из участников ярмарки...

– Министр, – прошептала Василиса. – МВД.

– Министр МВД, который высоко оценил работу организаторов и градус окружающего нас веселья. – Юлиана указала оператору куда-то в сторону. – А пока предлагаю посмотреть, что происходит после боя... – Сама же плюхнулась на землю. – Чтоб тебя...

– Что не так? – поинтересовалась Василиса.

– Да ничего я не вырежу! У нас прямой эфир. С принудительным подключением. Думаешь, надо ему сказать? – Она вытянула шею, пытаясь высмотреть министра.

– Думаю, если этот эфир кто-то смотрит, то рано или поздно ему жена скажет...

Глава 46,

в которой добро побеждает окончательно и бесповоротно

– Вот гад, – сказала Орловская тем тихим, задумчивым тоном, который в душе опытного мужчины порождает немалые опасения за свои жизнь, здоровье и светлое будущее в целом. – Мир он спасает... теперь вся страна видела, как он мир спасает! А к маме, значит, не поехал.

– Ты тоже к маме не поехала, – осторожно заметила императрица. И добавила, вздохнув: – Я бы тоже к твоей маме, уж извини, не поехала бы. Характер у нее очень... своеобразный.

– Ну да... и его она не любит. Хотя не только его. Но это же не повод в конце-то концов!

Престарелая графиня Барянская, к огромной радости всего света, пару лет тому назад сочла себя уставшей от дел великих и удалилась в родовое поместье.

– Думаешь, видела? – Орловская вытащила из кармана телефон. – Наверняка... Нет, я все понимаю, но перед камерами-то зачем?!

– От избытка эмоций? – предположил Поржавский. – Сперва не хватало, потом вот... с перебором.

– Не хватало, значит? Что ж, как хорошая жена я должна соответствовать ожиданиям мужа. И сделать все, чтобы впредь эмоций ему хватило... с перебором.

Глаза Орловской прищурились.

И министра стало жаль. Хороший же министр. Толковый. И взяток не берет. А что сглупил... В следующий раз вот с женою пусть и едет. На ярмарку, мир спасать или еще куда. С женой оно всяко безопаснее.

– Ты лучше скажи, что с Сашкой делать, – презадумчиво произнесла императрица. – Из дому сбежал, бродил где-то, дрался непотребно, потом еще хвастал фингалами. Ладно, это как-то можно понять. Хотя... прямо подросток из неблагополучной семьи, а не самодержец всероссийский. Но в дракона-то зачем? Я ж его теперь точно не женю!

– Можно сказать, что это иллюзия... спецэффекты...

Внимание Орловской удалось переключить на очень актуальную проблему чужой личной жизни. А там, глядишь, успокоится. Остынет.

– Это населению можно сказать... Кстати, что там пишут?

– Что оборот недостоверный, что ж еще. И дракон кривой. Чешуя блестит слабо, размах крыльев недостаточен, чтобы тело в воздухе удерживать. А дышать огнем надо струей, а не облаком.

– У нас в стране столько специалистов по драконам?! – искренне удивилась императрица.

– Скорее уж народу, которому заняться нечем.

Зазвонил телефон, и, глянув на номер, Поржавский поднял трубку. Выслушал. Вздохнул и поглядел на императрицу. Отвлекать ее от передачи не хотелось, но она и сама все поняла верно. Семечки отложила и поинтересовалась:

– Что там?

– Посольства Австро-Венгрии, Германии, Британской короны... ну и так далее выражают протест.

– А им что не нравится? Тоже считают, что чудище не с того конца в землю загоняли? Или возмущены жестоким обращением с некротварями?

– Скорее попыткой замаскировать военные учения под ярмарку и апокалипсис. Требуют прекратить.

– Что? Ярмарку, учения или апокалипсис?

– Все сразу.

– Скажи... скажи, что правительство не имеет обыкновения вмешиваться в народное веселье, ибо сие чревато ростом градуса оного веселья и неконтролируемым его распространением по стране. А если у них будут еще претензии, пусть их Сашке выскажут. Прямо в лицо. Или в морду... ну, как оно получится. Нет, вот как его женить-то?

– Обыкновенно. Он же не всегда драконом будет.

– Думаешь? А если это необратимо?

– Тогда да... С другой стороны, тоже плюс.

– В чем?

– С Думой теперь легче будет общий язык найти...

– А с женой?

– Мишку женишь.

– А Саша? Вот представь, даже если он обернется человеком, то потом что? Будет снова змеем становиться? И если да, то как? По своему желанию или на нервах? Супружеская жизнь, она же, если так-то, одни сплошные нервы...

– Не скажи, не одни... – Орловская прищурилась, а князь подумал, что надо бы предупредить министра.

А то явится домой непредупрежденным, еще и соврет чего-нибудь этакого, тогда точно развод, а то и чего похуже. Еще в запой ударится от горя и супружеского недопонимания... Где потом другого искать?

– И главное, станут потом говорить, что он подавляет эмоционально. Приплетут какой-нибудь рептилоидный абьюз. Думаешь, кто-нибудь рискнет свою дочь выдать за того, кто в минуту раздражения если не сожрать ее, то испепелить способен? А то еще чихнет некстати – и все, дипломатический скандал и напряженные отношения, если не война...

– Может, поставить условием огнеупорность невесты? – с сомнением предложила Орловская.

– И несжирабельность тогда уж.

На сей счет у Поржавского имелось свое мнение, но сейчас его больше занимали ответы на приходящие сообщения. В целом зачистка шла по плану, и историческая реконструкция не слишком ей помешала. Даже помогла, поскольку народ был занят обсуждением узоров чешуи и количеством крыл у драконов, а не арестами некоторых высокопоставленных лиц.

Потом-то, конечно, опомнятся. И адвокаты заговорят. Защитники прав.

Но это потом. Тогда уже найдется, что ответить.

– Надо бы комментарии выпустить, – сказала императрица, отвлекая внимание, – манифест какой или обращение, чтоб народ не волновался.

– Народ не волнуется. Народ создал группу «Рептилоиды за нас!»

– Вот, и о рептилоидах тоже. Что в империи им рады... Нет, скорее что-то вроде... скажем, что мы не допустим притеснения рептилоидов.

– Нет чешуйчатому буллингу! – Орловская кивнула, что-то быстро набирая на планшете.

Поржавский покачал головой и, в очередной раз подняв трубку, отдал короткие распоряжения. Ноты протеста? Пусть шлют. Не в первый раз. Лишь бы волнения не начались.

И эфир пора было перехватывать. Хотя...

– Гляди-ка, и вправду девицу принес! – восхитилась Орловская. – А ты расстраивалась...

– Главное, чтоб сожрать ее не попытался. Этого точно не поймут. – Императрица подалась вперед. – Может...

– Погоди! Видишь, не в когтях, а верхом! А ничего такая. Рыженькая. Ты как к рыженьким?

– Я? Не знаю пока. Я блондинок недолюбливаю. Извини, это не про тебя.

Ну да, просто несостоявшаяся невеста была блондинкой.

– А миленькая девочка, такая... живая вся. И не боится, не кричит. В обморок не падает. Может, и вовсе не сбежит. Как думаешь? А как спокойно по морде шлепнула-то... Интересно, из чьих такая? Зато понятно, чего он из дворца-то... И нет бы прямо сказать: мама, я невесту себе нашел. Мама ж разве против? Нет, устраивают апокалипсисы с превращениями...

– И ударился змей оземь! – донесся веселый голос. – И обратился добрым молодцем! Поцеловал деву в уста сахарные, а там честным пирком да за свадебку...

– За какую свадебку! Кто ж так-то, – возмутилась государыня, – без предупреждения! Свадебку готовить надо, а не так... И честной пир с неба не валится, его готовить надо. Так, нам нужны фрезии! Белые фрезии...

В момент, когда навстречу покатилась черная волна, Бер ясно осознал, что если ничего не сделает, то... практика закончится.

И все-то закончится. Разом. А оно ему надо?

Он, может, только-только взрослеть начал. О жизни задумываться дальнейшей и все такое, что там еще взрослые и серьезные люди делают?

Свадьба опять же. И маму с Таськой знакомить надо. Или наоборот. Меч волшебный в родовую сокровищницу пристраивать, отчет писать... в общем, дел невпроворот, а тут бац! – и конец? Разве честно?

Бер увидел, как бледнеет Софья Никитична, вскидывая руки. Как дрожит, морщится воздух перед ней, выпуская встречную зеленую волну, и как разевает пасть костяной дракон, опаленный тленом, неспособный устоять пред чужою силой. И как катится та, спеша добраться до людей.

– Вот и все. – Таська, которой велено было находиться у столба, где хоть как-то безопасно, вдруг оказалась рядом. – Как-то... обидно, что ли.

Не то слово.

Вот гвардейцы – что императора, что Волотовых – спешно объединяются, выталкивая щит, да только ясно, что он не выдержит. Первый удар – может, хоть как-нибудь, а второй точно не выдержит.

Кривятся, корчат уродливые рожи шаманы, и падает на колено черный эльф. И Ванька трясет головой, зажимает руками уши, а из левого, кажется, кровь потекла...

И такая Бера злость взяла, что внутри от этой злости будто треснуло что-то, тяжелое такое, мешающее.

– Хрен тебе... – Он вдруг ощутил, как выплескивается из него потоком сила, которой никогда-то не хватало, а тут...

И кажется, не только его вштырило, потому что Сашка, на несколько мгновений будто замерший, как-то медленно поднял руки. И рукава его вспыхнули белым пламенем, а потом красным, и поток огня полетел навстречу твари и тьме. Бер и свой следом отправил, укрепляя.

Вот хрен вам! Практика еще не окончена, так что...

Он пропустил момент, когда Сашка превратился... в дракона?

– Он это серьезно? – Бер от удивления и меч опустил, глядя, как чешуйчатая зверюга – теперь понятно, почему он жрал, как не в себя, – неловко взмахивает крыльями, тоже чешуйчатыми.

Крылья были темно-красными, в пурпур, а само тело – золотым. Интересно, натурально золотым или с виду? А линять Сашка будет? Если будет, а чешуя и вправду с золотом, то казне сплошной прибыток.

– Бер! – Ванька отвлек от мысли, стоит ли считать деньги, вырученные за реализацию драконьей чешуи, личным доходом или же он в казну пойдет. – Он сейчас... бахнет!

Дракон-Сашка пыхнул.

И сила, которую Бер придерживал вроде, поспешила раскрыться, сплетаясь с Ванькиной в единое полотно. Бахнул Сашка, что говорится, от души: на миг все вокруг заволокло белым пламенем, и жаром полыхнуло даже сквозь щит.

Эльфийский посол чихнул.

– Из-гвините, – произнес с легким прононсом, – каг-жется, у меня и на рептилоидов аллергия.

– Это все город, – убежденно сказала Софья Никитична, – экология плохая. Я вот, когда в городе жила, тоже постоянно мучилась. То тополь цветет, то еще какая ерунда приключается. А сюда приехала, прямо как рукой сняло...

– Д-гумаете? – Калегорм потрогал переносицу. – Мне каг-жется, что это со мной что-то нелад-гно. Но в любом случае я г-ад, что все закончилось.

Пламя стекало по щиту, и Бер, приобняв Таську, – а чего она так стоит, будто сама напрашивается, чтобы приобняли, – сказал:

– Не закончилось.

– Почему?

– Мама меня учила, что после игры надо убираться. А здесь уборки, похоже, не на один год... – И оглянулся, понимая, что прав.

А еще подумал, что волшебный меч – штука хорошая, но в уборке не поможет.

– Фух, – Юлиана закрыла глаза и прислонилась к стене, чувствуя, что еще немного, и по этой самой стене сползет.

Сил не было совершенно, но душу грело осознание, что она сделала это.

– Со свадебкой ты, кажись, переборщила, – сказал Криворученко, камеру скидывая. – Хотя ничего так, романтичненько.

Поцелуй ко всеобщему одобрению случился, а что на фоне догорающего белого пламени, от света которого расползся туман, оставив после себя серое выжженное мертвечиной поле, так это мелочи. То тут, то там на поле высились горы костей. И присевший в уголочке шестикрылый дракон вполне вписывался в общий антураж.

– На, – рядом оказался Семен и протянул кружку, – не боись. Вода.

Вода оказалась такой ледяною, что прямо волосы дыбом встали.

– Пойдем, еще чего покажу... – Семен протянул руку.

И Юлиана оперлась на нее и подумала, что после такого репортажа, даже если ее не восстановят, даже если вовсе сошлют, как грозился император, то и не страшно.

Поедет. Хоть в ссылку, хоть...

– И ты тоже, человек с камерой. – Семен подхватил Юлиану и на плечо посадил. Она только ойкнула и в волосы вцепилась. Потом отпустила, смутившись. – Да держись, а то еще свалишься.

– Я тяжелая...

Семен только хмыкнул.

Идти оказалось недалеко, как раз до дракона, который возвышался и с близкого расстояния впечатлял куда сильнее, чем издали.

– Это что за... – Из ниоткуда вынырнул парень в подкопченной броне.

– Охолони. – Семен выставил руку, не позволив отнять камеру.

А Криворученко спешно за спину спрятал и наклонился, готовый бежать. Все же опыт съемок у него был немалый.

– Без прессы... – Этот, в броне, нахмурился.

– Это личная. Императора, – сказал Семен, и Юлиана кивнула, подтверждая. Нет, ну сам же сказал – снимать. Она и снимала... – Не веришь – спроси...

Парень поглядел в сторону столба, где стоял государь-император со своею девицей, и спрашивать не пошел.

– Наша она. – Найденов подошел неспешно. – У тебя щетки нету? Запутались... Я ж говорил, запутаются, – он сунул пальцы в золотые космы и дернул, – чтоб их...

– Найденов?

– Веселовский? Рад видеть. – Мишка протянул руку. – Тебя, значит, на усиление...

– Что с тобой сделали?!

– Эльфов видишь?

Эльфов Юлиана тоже успела снять, кажется, что-то даже комментировала, но теперь удивилась, потому что впервые видела темнокожих эльфов. Что это именно они, сомнений не было, как-то очень уж по-эльфийски выглядели. Особенно та, у которой по коже расползались серебристые узоры с лилиями. Очень красиво смотрелось на контрасте.

И волосы у них тоже белые. Эльфонегативы какие-то, если так...

– Это они?

– Не, там один был. Я с ним выпил. А теперь вот... – Найденов поднял комок из прядей. – Точно стричь придется. Короче, передай там. Не пейте с эльфами... и с Сабуровыми тоже.

– А я что?! Меня вообще не было!

– Особенно с эльфами и Сабуровыми вместе. Так щетки нет? Вот зас-с-сада... Масло для волос, как понимаю, спрашивать бесполезно.

Рядом с драконом людей не было. Почти.

Разве что стояла уже знакомая стройная дама в слегка мятом костюме, а за ней – весьма типичного вида пенсионер, поддерживавший даму под локоток. Он что-то говорил, та слушала и кивала. Но не это главное, а то, что вторую руку дама держала вытянутой и из ладони ее в небеса устремлялся поток света, будто из тончайших нитей сплетенный. Нити закручивались по спирали, между ними мотыльками, попавшими в сети, вспыхивали искры, и от всего этого веяло такой силой, что Криворученко на всякий случай отступил.

Морда дракона повернулась к Юлиане.

– Д-добрый день, – поздоровалась она. – А вы... что вы делаете?

– Души отпускаю, – дама улыбнулась, – их здесь много. Теперь не стало того, кто держал и не позволял им уйти, поэтому вот...

Она взмахнула рукой, словно подбрасывая золотой вихрь вверх, и он закрутился, завертелся, раскрываясь парой крыльев, а к ним устремились искры, которых становилось больше и больше.

И Юлиана застыла, завороженная зрелищем.

Это было совершенно невыразимо. Одновременно хотелось и смеяться, и плакать, а сил... сил не осталось. Юлиана оперлась на Семена, и тот молча подхватил.

И это тоже было именно так, как нужно.

– Вон, глянь. – Данька дернула Лешего за руку и указала куда-то в туман.

Вот... может, не стоило сюда идти?

Нет, на месте остались Ворон и ребята, да и спецназ прибыл с узкими спецами, которые оцепление выставили. Будет кому заняться и спасенными, и местом.

Зачистят. То, что осталось. Там и осталось-то немного. Совокупный удар, направленный Чесменовым, выплавил бункеры изнутри, не оставив не то что случайного клочка бумаги или иного какого носителя, но и стали. А потом земля осела, окончательно похоронив то, что должно быть похоронено.

Не отпускала мысль, что это еще припомнят, но Чесменов прав: нельзя было оставлять. Найдутся такие, кто захочет продолжить эксперименты, а Русь-матушка велика, укромных мест полно. Так что... пусть увольняют. Леший переживет. Даже суд переживет.

Чесменов, если что, о девочках позаботится. Лишь бы живым остался, а то когда он с Софьей Никитичной на зверя того вскарабкался да улетел в дали дальние, прям не по себе стало.

Ну да нашлось чем заняться. Люди там, свои-чужие, спецназ, которому надо было растолковать, что да как... Суета отвлекла. А потом как-то вдруг оказался он вне этой суеты и обнаружил, что делать, собственно говоря, больше и нечего.

А тут и Данька подошла, сказала:

– Надо идти.

И Весна согласилась, что надо. Вот и пошли.

О тропах заговоренных Леший слышал, конечно, но самому ходить не случалось. Хотя тропа – она тропа и есть, идет, бредет вроде как лесом, но миг – и на краю поля они.

Над полем туман клочьями висит, и от земли тянет... не выразить чем. То ли холодом могильным, то ли, наоборот, жаром, как от бани. Только от жара этого сердце начинает колотиться, как не в себя.

– Что тут... – Воздух спертый, душный, его едва ли не глотать приходится, и говорить тяжело.

Леший глотнул, и голова закружилась.

– Это мертвая сила. – Весна отпустила руку. – Дань, постой тут. А мне надо...

Она присела на корточки и, подхватив горсть земли, позволила ей просыпаться сквозь пальцы. И стоило седым, словно изморозью прихваченным комкам земли коснуться, как в ней родничок открылся. Черные капли воды заблестели ярко, покатились, потянулись вперед и в стороны, соединяясь с другими водяными ниточками.

А из лесу выступила девица зеленоволосая и протянула Весняне руку.

– Пойдем в хоровод, сестра? – спросила.

– Пойдем... – Весна коснулась ее пальцев и, оглянувшись, улыбнулась. – Данька, приглядывай тут.

– Приглядывай, приглядывай, – слева из тумана выступила еще одна девица, чьи волосы завивались смешными пружинками, – как бы не свел кто...

– Хватит, Смеяна.

– Пусть только попробуют, – Данька решительно взяла его за руку, – живо космы зеленые повыдергиваю. Тоже мне, явились. Своих ищите!

– Не уведут. – Леший подхватил девчонку и посадил на шею. – Это того, кто сам хочет, увести можно. А если не хочет...

– А ты не хочешь?

– Нет.

– Тогда пошли...

– Куда?

– В хоровод.

– А мне можно?

Их становилось все больше, босоногих зеленокосых дев, которые, цепляясь друг за друга, сплетались в живом узоре танца.

– Не, сперва-то нельзя. Они сейчас землю отмоют. Тут много нехорошего осталось, но вода унесет, уберет... Ну а потом-то уже просто хороводить начнут.

– А ты откуда знаешь?

Ступать на поле было страшновато. Но ничего, земля выдержала, да и чувствовал Леший перемены. Дышать легче стало. И тоска отступила.

– Мама рассказывала... и вода тоже. Вода, она знаешь, сколько всего помнит? Вот вырасту, тоже в хоровод пойду. Буду водить, а потом найду себе жениха.

– К-какого? – Леший едва не споткнулся.

– Не знаю. Хорошего...

Хорошесть Леший сам проверит. Лично. Потому как знает... Растишь ребенка, растишь, а потом раз, и понабегут всякие... женихи.

Хрена им.

– Но ты не волнуйся, тебя мы тоже не бросим, – поспешила успокоить Данька. – Мама сказала, вязать меня научит. И я тебе свитер свяжу. И носки. Люди, когда старятся, часто мерзнут, но в моих тепло будет.

– Не сомневаюсь.

Главное, не засмеяться. А хочется. Вода ли тому причиной, песня ли, что зазвенела где-то там, впереди, сплетенная из множества голосов, но тоска откатилась, сменившись какой-то безумною, непривычною радостью.

Воздух, пахнущий дымом, был и сладким и горьким.

А хоровод... почему бы и нет? В жизни должно быть место и хороводам...

Глава 47

О некромантах и котах

Павел Кошкин успел поймать Василису, когда та вдруг вздрогнула и застыла, а потом стала заваливаться набок. И автомат выпустила, что вовсе нехорошо, она с ним успела сродниться.

Но автомат Кошкин не подхватил, а вот Василису – вполне.

Чтоб тебя... Он прижал пальцы к шее и выдохнул. Пульс наличествовал. Сердце тоже билось.

– Давай... – Кошкин огляделся. Битва давно уже закончилась. – Давай туда двигай.

Как управлять зомби-быком, если нет ни поводьев, ни руля, ни, что характерно, инструкции? Но тот кивнул и порысил, куда сказано.

Костяного дракона Кошкин заметил издали, а где дракон, там и матушка должна быть. И Чесменов. Глядишь, поймут, что тут не так. Заодно и быка немертвого перехватят, пока вразнос не пошел.

– Пашенька, – матушка обрадовалась, – и ты здесь...

– Вот, – сказал Кошкин, хотя речь предварительную готовил. Для Чесменова. А тот вид делает, что все именно так, как и положено. Даже не покраснел. – Это Василиса.

– Очень приятно. Но почему она без сознания? Паша, я понимаю, что дурной пример заразителен... – Это она о чем? – ...но там, заметь, похищенная девица была в полном сознании и недовольства не выказывала.

– Я никого не похищал! Я...

– Спасал?

– Скорее уж соучаствовал.

– Интересная версия. – Матушка поглядела с укоризной. – Боюсь спросить, в чем?

– Как понимаю, в спасении мира и победе сил добра.

– Тогда ладно.

– Она умертвием управляла. Вон... бычок стоит, качается... – Бычок и вправду покачивался. Хорошо, хоть не вздыхал. – А она же очнется?

– Просто истощение, – матушка провела ладонью над лбом, – девочка не поняла, когда подошла к границе возможностей...

– Так она некромант?

– Совсем молоденький. И обращенный, судя по всему. Исходно сила была иной, но теперь некромантическая. Сейчас я поделюсь, и все будет хорошо. Пашенька... – Во взгляде матушки появилось что-то такое презадумчивое.

Характерное.

– Это просто знакомая! – поспешил откреститься Кошкин, уже предчувствуя неладное. – Мы случайно встретились. В лесу! И я ее спас.

Не совсем правда, но звучит хорошо.

– Чудесно, – согласилась матушка, сделавшись еще задумчивее. – Такую милую девушку спас... Это судьба!

– Нет.

– Да.

– Мама, она некромант!

– Я тоже, между прочим. И вообще, Павел, это просто-напросто непорядочно! Спас девицу на глазах у всех, а теперь жениться отказываешься?! Что о тебе люди подумают?!

– К-кто отказывается? – Василиса не нашла ничего лучше, нежели открыть один глаз.

– Он, – с возмущением произнесла матушка.

– На ком?

– На вас!

– Не надо на мне жениться! – Василиса, открыв и второй глаз, посмотрела сразу и на матушку, и на Кошкина. – Я не хочу, чтобы на мне женились! И вообще надо разобраться, кто кого спас...

– Вот поженитесь и разберетесь. – Матушка никогда не спорила напрямую, всегда оставляла противнику пространство для маневра. Во всяком случае, на первый взгляд казалось, что пространство это есть. – У вас тогда и время будет посчитать, и возможности.

– Дорогая... – Князь Чесменов совершенно наглым образом взял матушку под локоток. Павел даже возмутиться хотел – где это видано, чтоб столь нахально чужих матушек уводить! – Думаю, они люди взрослые и сами решат...

Такой аргумент Кошкин прежде приводил. Не срабатывало.

– Пожалуй, ты прав, Яшенька...

А у Чесменова сработало. Почему?!

И вообще матушка словно утратила интерес что к Кошкину, что к Василисе, которую он так и держал. Нет, она не тяжелая, но... как так-то?

– У тебя такое выражение лица, – сказала Василиса, – будто у тебя... не знаю... губную гармошку украли.

– Матушку, похоже, украли. – Кошкин моргнул, пытаясь успокоиться, но получалось плохо. В душе кипели обида и возмущение. – А она и не сопротивляется.

– А должна?

– Не знаю. Вроде он и ничего так, но зачем ее на войну притащил?!

– А ты меня зачем?

– Так ты сама вызвалась!

– И? А она... может, все наоборот, и это она его потащила? И вообще, Кошкин, ты только не обижайся, но в жизни каждого ребенка наступает время, когда ему приходится расстаться с мамой.

Вот... невозможная женщина.

– Сейчас уроню, – буркнул Павел, потому что обиды стало больше.

– Не-а, – Василиса ничуть не испугалась, – но на ноги поставить уже можешь. Что со мной?

– Матушка сказала, истощение. И стоять сейчас не надо. Когда истощение, может быть чувство, что все прошло, тогда как оно ничуть не прошло. Эй, рогатый...

Бык повернул голову.

Интересно, почему он не рассыпается прахом, в отличие от остальных мертвецов, человекообразных? Их не осталось, а зобми-коровы никуда не делись.

– Вот так, на нем посиди. И не обижайся на матушку. У нее просто идея-фикс женить меня. Была, похоже. – Кошкин повернулся, пытаясь найти матушку, и нашел.

Та в компании Чесменова о чем-то беседовала с императором.

– Не дрожи, я сама замуж не пойду. – Василиса хлопнула умертвие по загривку, и то легло, свернувшись калачиком.

Получилось костяное кресло. Странноватого виду, но в целом неплохое, особенно если воздушную подушку создать.

– И за меня?!

– И за тебя.

– Вот знаешь, это нечестно! Я тебя, между прочим, спас!

– И я тебя.

– Тогда тем более.

– Кошкин, – Василиса голову наклонила, – ты сам себе противоречишь. То ты жениться не хотел, то возмущаешься, что я за тебя замуж не иду. Ты голову-то включи. Ты меня сутки знаешь. Какой замуж? Какая женитьба? Может, я храплю по ночам. Или сухари в кровати ем.

– А ты ешь?

– Женись и узнаешь. Самые страшные тайны обычно вылазят после свадьбы, – мрачно произнесла Василиса.

– Так как я женюсь, если ты против?

– Вот! – Василиса подняла палец. – А если серьезно... Это все сила. Твоя, моя, здешняя... кипит. Перекипит и успокоится.

– Думаешь? Подвинься. Тоже выложился, ноги не держат.

Бык пыхнул тьмой, но пересложился, растягиваясь из кресла в диван. А ничего так, удобно.

– Знаю... да и не стоит тебе со мной связываться.

– Между прочим, одна весьма уважаемая дама из числа Перворожденных как-то сказала мне, что я встречу свою судьбу, когда мир встанет на край гибели. Ну или как-то так. Эльфы и без того выражаются своеобразно, а уж эта... У меня ощущение было, что стоит мне влюбиться – и все, миру трындец безоговорочный. Знаешь, как оно на нервы давит? И битва героическая, в которой я буду сражаться, живота своего не щадя... А мне мой живот очень даже дорог. – Василиса фыркнула. – Но если так... Тебя я встретил? Встретил. Мир стоял на краю гибели? Стоял. Сражался? Сражался. Живота не жалея. Мне, честно говоря, неплохо так прилетело.

– Целитель нужен?

– Не, уже прошло. Так что не перекипит. С другой стороны, спешить мне некуда. Вон, катастрофу нужно ликвидировать, экологию восстанавливать и все такое. А ваш Подкозельск рядышком, считай. Вот и будет время познакомиться поближе.

– Вряд ли.

– Почему?

Василиса ответила не сразу. Потом выдохнула:

– Мне придется уехать. Любима вернулась, делами займется. Тем более я теперь, – она растопырила пальцы, и над ними задрожало зеленоватое зыбкое пламя, – некромант, получается. А там коровы эльфийские, они не любят...

– Врешь, – Кошкин вытянул ноги, – не в коровах дело. Не только в них. Мне там... кое-чего рассказали.

– Про то, как я с мужем Любимы за спиной ее спуталась? Думаешь, врали?

– Мне откуда знать.

– Не врали. – Василиса тоже вытянула ноги. – Спина болит...

– Это от перенапряжения. Ты не прямо, а вот так ложись, аккуратно... Значит, не врали? Хотя племянничек шепнул, что тот тип менталистом был. И если так, то вины за тобой нет.

– Если бы. – Она с кряхтением прилегла и поерзала, устраиваясь на коленях Кошкина.

– А ноги подними, закинь... на что-нибудь. И спину расслабь.

– Я была маленькой, когда она появилась, но я помню. Я жила с дедом. Маме плевать, папа никого, кроме мамы, не видел. Дед меня любил. А тут Любима... несчастная. И все начали ее жалеть. Нет, я тоже, но... Мама умерла, а Любима осталась. Я старше, значит, мне надо оберегать, опекать, растить. Ничего особого от меня не требовалось, были водянички, которые с ней нянчились. И со мной, конечно, но мне казалось, что все жалели только ее. А я уже большая и понимать должна. И принимать дела рода, ведь больше некому. В общем, как-то оно и получалось. С одной стороны, сестра и ближе нет никого, а с другой... я завидовала. Это я уже понимаю, потом разбиралась... Передумала прилично так. Завидовала буквально всему.

– Рассказать тебе, кому я завидовал?

– И делал подлости?

– Ну не то чтобы... но есть такое, чем не стану гордиться.

– У всех есть такое, – отмахнулась Василиса, закрывая глаза, – я же... Понимаешь, она была как солнечный лучик... Светлой, ясной, веселой. И легкой-легкой. Не думала ни о чем. Дела... какие дела, когда день чудесный. Или вот кредиты... как-нибудь расплатимся. Ферма, остальное существовало словно вне ее понимания. А дед все повторял, что я должна быть сильнее, что раз старше, то и опекаю. И что она не создана для дел, а род держать кому-то надо. Я и держала как умела. Ну а потом она встретила этого урода. Точнее, тогда он мне показался самым удивительным мужчиной, кого я только знала. Хотя кого я знала...

– Он умер? – на всякий случай уточнил Кошкин.

В голове засела мысль, что надо бы убедиться, что этот замечательный мужчина и вправду умер. И не объявится вдруг.

– Мы были разными. Я мрачная и всегда недовольная: заботы, проблемы, дед болеет. А она будто и не чувствовала ничего. Точнее, воспринимала все как-то иначе, что ли. Она пыталась поддерживать. И поддерживала. После смерти деда я бы точно свихнулась, если бы не ее свет. А любовь сделала ее еще ярче. Я же... я завидовала. Не рассказать, как завидовала. Даже не свету. Легкости. И этому умению отложить проблемы на потом. И любви. Мне хотелось так же, хоть немного, а ко мне только Свириденко сватался, тот еще, старый. И я раздумывала, не согласиться ли. – Хорошо, что не согласилась. – Это бы многие проблемы решило... Но не смогла. А он взял и умер. Нет, не из-за моего отказа. Ну я полагаю, что не из-за него. Так вот, Анатолий сперва просто заботу проявлял. Как о сестре. Взялся за дела. И у меня появилось свободное время. Впервые за годы. А он как-то так разговаривал, что с ним становилось легко. И я смеялась...

Да, проверить надо будет.

А то мало ли...

– Потом небольшие знаки внимания. И я сама, честно говоря, не поняла, где и когда мы преступили грань. Я преступила. Когда это внимание стало... другим. И почему я не оборвала... Хотя знаю почему. Только он смотрел на меня, как на красивую женщину.

И когда тело обнаружат, закопать поглубже.

Кошкин даже памятник поставить готов. Массивный такой. Увесистый. Чтоб покойный не выбрался. Может, кол еще? Для надежности.

Матушка говорила, что это все суеверия, но... Суеверия суевериями, но с колом Кошкину будет как-то спокойнее.

– Да и женщиной я себя почувствовала. Ну и пел он хорошо. О любви, о том, что ошибся, что я ему нужнее. Что я его воздух. Ну и всякое разное. Что Любушка его не понимает, она слишком юна и наивна, что они поспешили и надо разводиться. Она поймет и все такое... Я и таяла. Если бы я тогда не поплыла, как воск в жару, он бы не смог так вольно распоряжаться деньгами. И с долгами было бы легче, и в целом... Но однажды он просто исчез, а мы остались – две беременные дуры в одной жопе и с кучей долгов. Так что как-то так... невесело.

– Она тебя не простила?

– Сначала... Нам обеим было сложно. Это самое странное. Мы возненавидели не того, кто втравил нас в дерьмо, и не себя, а друг друга. Орали. В первый вечер, когда выплыло, как оно и что, почти всю посуду перебили. И дом делить взялись. А потом Любиму потянуло в купель. До того все было спокойно, а тут раз и... она застывает, разворачивается и уходит. А я остаюсь. Одна. Как мечтала. Она там, а я тут. В большом-большом пустом доме. Нет, она вернулась, но... как бы не совсем. Она даже вне купели будто бы спала. И как я ни пыталась, не смогла добудиться. О нем мы больше не говорили. А там и проблемы накатили, которые надо решать. И одна я уже не справлялась. Люба тоже впряглась, дети. То, другое... А она уходила и уходила. Совсем ушла. И вот вернулась... – Василиса помолчала. – Понятия не имею, что будет дальше.

– А кто имеет? – пробормотал Кошкин, вытягиваясь. Сидеть на костяном быке-диване было на диво удобно. Всяко удобнее, чем на голой земле. За спиной что-то происходило, но оборачиваться и смотреть было лень. – Разве что вельвы эльфийские, но, вот честно, не рекомендую.

Фыркнув, Василиса ответила:

– Теперь с хозяйством, думаю, наладится. Девочки новые контракты подписали, а старые отвалились, и долги разгребем со временем. Я не особо и нужна. Ежели теперь и купель держать не станет, можно выехать куда. Всегда хотела мир посмотреть.

– Посмотрим.

– Вот ты не можешь найти себе девицу какую-нибудь?..

– Какую?

– Подходящую! Чтобы из хорошей семьи, с репутацией...

– Могу, – подумав, сказал Кошкин. – И семья будет. И репутация. Но автомата не будет. И что я за ней носить-то стану? А если серьезно, то эти, из хороших семей и с репутацией, меня пугают.

– Ты ж только стоматологов боишься.

Зря она это сказала. Пока молчала, зуб не ныл. А тут разболелся, и так пакостно, с подергиванием, затишьем и последующей острой резкой болью, отдающей прямо в челюсть.

– Стоматологов я тоже боюсь, – Павел прижал к щеке руку, – но они неизбежное зло. А девиц избегать пока получалось. Понимаешь, подходит к тебе такая нежная и трепетная, смотрит глазищами своими...

– Зуб?

– Зуб.

– Дай сюда... да у тебя воспаление вовсю! Ты чем думал, а?! Ладно, не отвлекайся, давай про девиц... значит, подходят и смотрят?

– А то. Прям уставятся и ресницами хлоп-хлоп. – Боль откатывалась, и Павел вдруг ясно осознал, что в жизни себе не простит, если не женится. Ладно, сразу свадьбой можно не пугать, приучать к этой мысли исподволь, постепенно, но заполучить женщину, которая умеет заговаривать зубы, он обязан. – И ты смотришь и думаешь: а что у нее в голове? Какие зловещие планы? И чем они против тебя обернутся?

– М-да, налицо душевная травма.

– Залечишь?

– Травму – вряд ли. А вот заговор на зубы продержится пару часов максимум. Потом у Анны надо будет зелье взять, воспаление чуть убавит. Но, Кошкин, тебе к врачу надо!

– А пойдешь со мной?

– Еще скажи, что тебя за ручку держать надо!

– Можно. А во второй – автомат.

– Дался тебе этот автомат!

– Может, в самое сердце поразил...

– Нормальные люди к стоматологам с автоматами не ходят.

– Так то нормальные, а то мы...

– Кошкин! – окликнули его. – И ты тут? – Симаков. Вечно он влезет в самый неподходящий момент! – Отдыхаешь?

– Замуж девушку зову, – пожаловался Кошкин, с раздражением поняв, что рука от щеки убралась.

Правда, боль не вернулась, уже хорошо.

– А она?

– А она отказывается...

– Это вы зря, – Симаков махнул кому-то рукой, – берите. Кот у нас хороший. Наглый, конечно, ну так кошаки все такие... Зато к лотку и когтеточке приучен!

– Симаков!

Сбежал зараза. А Василиса смеется заливисто.

Тогда ладно, пусть смеется. А Кошкин еще посидит. Немного, пока солнышко. На солнышке-то сидеть хорошо, особенно в компании.

Глава 48,

где еще один путь завершается и начинается новый

– И что дальше?

Таська сидела на краю дощатой сцены и качала ногами. Семечек не захватила, а жаль...

– В каком смысле?

Бер сел рядом, а с другой стороны – Маруся со своим Ванькой, который, надо признать, из всех эльфов выглядел самым нормальным. Не то чтобы она была против остальных, но как-то оно... смущало, что ли?

– В прямом.

Появление водяничек она пропустила, хотя и почувствовала, как зазвенела в воздухе знакомая мелодия. Сперва без звука, будто струны настраивали, а потом и запели. И ключи наверняка открыли новые, позволяя воде самой найти дорогу.

– Не знаю. А что дальше? – Бер положил меч рядышком. – Надо будет Веду отдать. Пусть домой заберет, родовая реликвия как-никак...

Родовая реликвия лежала смирно, разве что по клинку пробегали золотые искры.

– А сам?

– Не, если я поеду, это надолго будет. А надолго нельзя. У меня ж практика!

– У меня тоже. – Иван приобнял Марусю. – На два года, между прочим. Я тут подумал, возможно, получится перенести часть конопли на другое поле. Правда, не совсем понятно, сколько надо перевозить, чтоб точно сообщество устоялось, но в любом случае на старом месте ей тесновато будет...

– Серьезно? – Таська нахмурилась. – Ты сейчас о конопле думаешь?

– Ага... и о доме. Им жить где-то надо? Надо...

Иван кивнул на темнокожих эльфов, обступивших посла. Тот отчаянно чесался и пытался что-то объяснить. Может, помощь нужна? Хотя чем им Таська помочь может?

– Только вопрос, примет их дом или как... – поддержал Ивана Бер. – Скорее всего «или как», а значит, надо думать, куда их пристроить. Да и в целом помогать. Тысяча лет же прошла. Мир изменился.

На душе стало спокойнее.

Нет, Таська верила... Кольцо опять же. Никто не дарит такие кольца просто так.

– Сидите? – Сашка поднял Аленку и тоже на сцену посадил, а потом забрался следом. – Уф, умаялся я. Пожрать будет чего?

– Пусто, – Бер похлопал по карманам. – Извини...

Император вздохнул и окинул взглядом площадь.

– А тут не должны продавать пряники? Или шашлык?

И в животе тяжко заурчало.

– Карамельки есть, – Маруся протянула петушков на палочке.

А Таська подумала, сможет ли держава прокормить императора, если он дракон? Или это змей?

– О! Спасибо! – Сашка посмотрел на три леденца, вздохнул и отдал один Аленке. – Извини... сам не знаю, что на меня нашло. Вдруг испугался, что кто-то до тебя доберется и умыкнет. И решил, что лучше первым умыкну. Надежнее.

– Это нормально, – сказала Аленка, приняв петушка и сдирая обертку, – змеи – большие собственники. Золото еще любят. И силу чуют.

– Ну да...

– О! Вы тут! – Юлиана помахала рукой. – А давайте фото! Для истории! – И сделала.

В историю Таська вошла с перекошенною рожей.

Дом остался. И ограда.

Только теперь чугун покрылся толстой коростой ржавчины, к вечеру и вовсе пылью рыжей разлетится. Камень дорожки хрустел под ногами, рассыпаясь на куски. По ступенькам, как и по стенам, пошли трещины.

Тьма покинула это место, но след ее остался.

Сумароков открыл дверь и встал на пороге, подслеповато щурясь. В одной руке он держал очки, в другой – мягкую тряпочку.

– Целый, – сказал с чувством огромного удовлетворения. – Хорошо. Инге сейчас переживать не след. Хотя, конечно, она смотрела.

– Что смотрела? – Волотов снял пиджак, порвавшийся в нескольких местах.

– Репортаж. Очень живо получилось. Так, что даже я почти поверил, что там была ярмарка. Но ты все одно лучше позвони.

– Телефон...

В кармане пиджака осталась горсть деталей.

– Вот, звони. – Сумароков протянул свой. – Кофе будешь?

– Я бы и поел чего, – признался Волотов. – Дом скоро рухнет.

– Ты же здесь. Значит, не рухнет.

Всегда удивляло непробиваемое спокойствие Сумарокова. Волотов и себя не считал нервозной личностью, но чтобы настолько... Хотя да, не рухнет. На это сил еще осталось.

Он набрал Ингу.

– Ты пока домой не возвращайся, – сказала она, поняв, кто звонит, – а то ж я с тобой не знаю, что сделаю!

– Я тебя тоже очень люблю.

– Честно?

– Душой клянусь.

Молчание.

– И вот как на тебя, Волотов, злиться? Может, у меня было настроение скандал закатить, а теперь неудобно даже.

Улыбается.

Для этого не надо ее видеть. Ведагор и без того знает, что она улыбается.

– Тогда вернусь и высморкаюсь в занавеску, чтоб повод был. Идет?

– Договорились. А когда вернешься?

– Скоро. Основное тут уже закончилось, а дальше – сама знаешь, надо будет с мелочевкой разной разбираться. Хотя... Чесменов, думаю, работать останется. И в целом я не так-то нужен... Зато подарок привезу. – Он вытащил из кармана ожерелье из темных, будто оплавленных монет.

– Подарки я люблю...

– Это не от меня, от предвечной тьмы. И честно, не уверен, что стоит вообще его принимать.

– Дяде Жене дай. Если опасно, он почует.

– Дам.

– Тут твоя мама звонила, просила передать, что вы – два олуха, но она вами гордится. И когда сумеет дозвониться, сама все скажет. В подробностях.

– Знаешь, я, наверное, телефон не скоро куплю... Просто буду пользоваться стационарным.

– Трус.

– Благоразумный человек.

– Ладно, поговорю с ней. Пусть лучше мне выскажет, а я передам... Ты только не задерживайся, ладно?

– Не буду.

Сумароков сварил кофе и тосты пожарил, пусть от хлеба слегка тянуло сыростью да плесенью. Яичница. Пачка начатого печенья.

И Офелия, которая устроилась на диванчике, забравшись на него с ногами. В одной руке она держала печеньку, в другой – леденец на палочке. Взгляд ее был устремлен в окно, и на Волотова Офелия не обратила никакого внимания.

– Прошу простить, что не помог, – Сумароков поставил кофе перед Ведагором, – но ее нельзя было оставлять одну.

Офелия мурлыкала под нос песенку, какую-то детскую совсем.

– Что с ней?

– Она очень долго находилась под двойным воздействием. С одной стороны – тьма, которая влияет на разум и тело, с другой – отец, желавший тьму контролировать. Ее организм на грани. Ее годами травили препаратами, подавляющими волю. А с другой стороны – внушали свою. Хотя здесь двойное воздействие пошло скорее на благо, часть химии тьма нейтрализовала. Но вот разум... разум – хрупкая вещь. Несомненно, не могло пройти бесследно и то, что она сотворила.

– Там птичка! – Офелия вытянула руку и обернулась. – Папа, там птичка!

– Да, милая. Это синичка.

Ведагор сумел сдержать вопрос.

– Птичка! – Офелия подпрыгнула. – Еще!

– Ее разум просто-напросто рассыпался.

– И что теперь?

– Теперь – это ребенок во взрослом теле. Ребенок с очень сильным и опасным даром. Тьма не хотела ее убивать. Думаю, даже берегла по-своему, вот тело и изменилось.

– Некромант?

– Не совсем... Два воздействия снова сплелись. Тебе Инга не рассказывала, откуда пошли Сумароковы?

– Да как-то не доводилось.

– Наш далекий предок был палачом. Нет, не совсем так, это не в полной мере отражает, как бы сейчас выразились, весь спектр его обязанностей. Он был палачом земель и людей. Он возглавлял Черный тумен, который имел право нести не только свое знамя, но и знак золотого ханского змея на нем. Он шел туда, куда направляла его рука хана, и после на землях не оставалось живых. Разумных, я имею в виду. Скот, он мало интересен. – Офелия добралась до окна и, упершись в него ладошками, прильнула к стеклу. – А люди умирали. Мучительно. Кроваво. Страшно. И чем страшнее, тем лучше. Слава о Черном хане должна была лететь во все концы мира, чтобы враги его дрожали от страха и с того теряли силы. Впрочем, иных, кого хан полагал достойными высокой чести, он отдавал в руки моего прадеда, и тогда смерть их длилась долго...

Он не похож на палача, Евгений Сумароков.

Маг смерти? Да.

А еще лучший детский онколог не только в империи. Да к нему со всех концов мира стремятся попасть. Невысокий. Не особо впечатляющий ни фигурой, ни чертами лица. Привычно-скромный, избегающий общества. Впрочем, то отвечало взаимностью.

– Маги смерти растут, убивая. Но однажды он понял, что устал. Маг смерти устал убивать... А еще осознал, что если так продолжится, то скоро погибнет весь мир. Что жить во тьме не сможет ни он, ни дети. У него было два сына, слишком юных, чтобы воевать, и дочь, которой Черный хан оказал великую честь, взяв в жены. Но мой прадед знал, что ни одна из жен хана не продержалась дольше месяца. – Еще одна часть былой истории. – И он попросил о встрече с дочерью. Сказал, что мать ее больна и желает увидеть перед смертью свою любимицу. Призвал он и сыновей.

– А она была больна?

– Да. И знала, что у свободы детей будет своя цена. И была готова заплатить ее. Мой предок сумел связаться с теми, кто желал остановить хана, и заключил договор. А его дети обрели новые имена и семью. Хан, узнав о предательстве, сделал бы все, чтобы уничтожить род. Весь. До последней капли крови. И в тот момент вряд ли получилось бы его остановить. Поэтому детей спрятали.

– Сумароков?

– Да, это было имя человека, который дал свою кровь и с нею – слово защищать и беречь. Он исполнил обещание. А от предка нам достался лишь проклятый дар. Впрочем, оказалось, что дело вовсе не в нем. Он умирал долго, тот, кто предал доверие своего повелителя. Тьма сожрала его душу, не оставив шанса на посмертие... так нам казалось.

– Офелия упоминала, что ее учил маг смерти.

– Верно. Мы говорили, пока она еще могла. И я знаю, что теперь душа моего предка обрела покой. И не только она. Уже за одно это я ей должен...

– Вы не отдадите ее?

– Нет, – покачал головой Сумароков. – Да и кому? Зачем? Убить? Ты сможешь ее убить?

Офелия дышала на стекло и, глядя, как расползается по нему пятно, смеялась. А потом нарисовала сердечко.

– Нет. – Ведагор ясно понял, что и вправду не сможет.

Возможно, это будет правильно для спокойствия мира. Для блага всех. Но... нет, нельзя.

– Обычная лечебница не справится с ее даром. Он ведь никуда не делся. Более того, она будет использовать его так, как использует силу дитя, не особо задумываясь о других. Запереть? Это окончательно ее разрушит. Когда-то Сумароковы взяли в род троих из числа тех, кого все считали врагами, и дали им дом. Имя. Дали шанс...

– Птички улетели! – Офелия нахмурилась. – Я хочу...

– Тише. – Евгений взял ее за руку. – Какао хочешь?

– Хочу...

– Тогда садись. Сейчас сделаю. Вот сюда давай. Печеньку? – Офелия печеньку взяла, а на Ведагора поглядела с подозрением. – Сумароковых всегда трое. Когда силу обретает четвертый, мы знаем, что кому-то пришла пора уйти. Наш род не то чтобы проклят... но договор был заключен не только с людьми. Если верить семейной легенде, тогда сама Смерть остановила нас. Она и позволила укрыться. Сбежать. Спрятала под пологом черного крыла. Может, оно и правда. Или нет. Как бы то ни было, эта же легенда говорит, что род наш крепко задолжал миру. За загубленные жизни, за пролитые слезы, за горе и муки. И пока долг не будет выплачен, мы останемся своего рода заложниками. Мы не можем умереть, как бы того ни желали, пока не найдется третий. Но и не сможем остаться и помогать ему, когда он найдется. Вот так и рассчитываемся потихоньку... Жизнь за жизнь. Боль за боль. Как умеем.

Скольких он спас? Этот тихий и сугубо мирный человек, который, пожалуй, и вправду с легкостью смог бы стереть с лица земли небольшой город. Или даже большой.

– Какао! – капризно напомнила Офелия.

– Сейчас. Так вот... мой сын обрел силу. Как и ту, которая поможет эту силу удержать. Тоже часть... договора? Обряда? К сожалению, предки не удосужились описать все подробно. Идем, что называется, на ощупь. В общем, лет двадцать у меня еще есть, полагаю. Или даже больше. Вполне успею немного поработать...

Инга знает? Должна.

Она не родная дочь Сумарокова. Правда, вряд ли кто рискнет сказать это дяде Жене в лицо. И любит Инга его как родного отца, который, возможно, тоже ее любил бы – как ее можно не любить, – но погиб еще до рождения...

И как быть Ведагору? Молчать? Сказать?

– А...

– Инга знает. Но это же просто легенда... Да и трое – это не значит, что я умру, когда родится четвертый. Сила. В ней дело. Когда четвертый входит в силу, кто-то из троих ее утрачивает. Обычно самый старший. Но знания-то остаются. А я и без силы на многое способен. – В этом Ведагор не сомневался. – Я об ином... Это возможность выплатить еще один долг. Девочка многое натворила. И даже сейчас в ее душе хватает демонов. Я не могу обещать, что у нее получится с ними совладать. Я лишь попробую ей помочь. Дар у нее уникальный.

– Какой?

– Темный менталист.

– Это как?

– Это... Я вот лечу тело. Я вижу в нем смерть и могу забрать ее. Уменьшить опухоль. Убить бактерию или вирус. Локальное заражение. Остановить сепсис... Однако болеют и души. – Сумароков поставил перед Офелией кружку с какао. – Осторожно, дорогая, горячий.

– Да, папа...

– Ей так проще. И мне. Она всегда хотела отца, который бы ее любил. А мне очень не хватает дочери.

Не ложь.

Инга будет ревновать? Или не будет...

– Ее душа расколота, как и разум. Она приняла в себя тьму. А с нею – всех тех, кого тьма поглотила. Она слушала их истории вместо колыбельной. Она видела их глазами, чувствовала в себе их боль. И она знает, какие демоны водятся там, на другой стороне. И если справится с ними, то... – Сумароков замолчал и посмотрел на девушку, которая водила ложечкой по коричневой поверхности какао. – У нее появится шанс рассчитаться со своими долгами. Как-то так.

– Чем я могу помочь?

– Поручиться. Сумароковы имеют определенный вес, но опасаюсь, что в этом случае нашего слова будет недостаточно.

– Волотовы скажут свое.

Мама наверняка обзовет его олухом, а может, привычно отвесит затрещину... Или нет? Все-таки Ведагор давно уже вырос. Но Сумароков прав: смерть – это не выход.

– Хорошо. Спасибо.

– Но говорить лучше здесь и сейчас. Тут не так далеко, до поля если. Машину я оставил в начале улицы.

Глава 49,

в которой появляется новая креативная идея

– ...таким образом, на сегодняшний день по предварительным оценкам число пострадавших... – Полковник обернулся куда-то за спину и замолчал.

Александр тоже обернулся.

То, что сейчас никто не пострадал, конечно, хорошо. Но то, что вообще до такого дошло, это совсем не хорошо.

Настолько нехорошо, что приходилось сдерживаться.

Пламя в крови кипело, требуя покарать всех, кто как-то причастен к случившемуся. Вот прямо сейчас. Самому. Обернуться и полететь, обрушить гнев свой на родовые земли, выжечь там все. И это желание пугало, пожалуй, сильнее твари, от которой и осталась-то кучка костей, да и те догорают.

– К Чесменову, – решил Александр, – ему все. Пусть решает. Даст список. Аресты...

– Уже идут. – Чесменов стоял чуть в стороне, но слушал доклад внимательно.

– Заговор?

– Имел место. В данном случае использовали самого Свириденко. Он им нужен был как пугало, этакое порождение тьмы и доказательство вашей неспособности управлять страной, – голос Чесменова был тих и спокоен, но кровь опять ударила в голову.

Вдох.

И... Аленкина рука на плече.

– Ты справишься, – сказала она.

Справится. Куда ему деваться.

Но да, мысль понятна. Свириденко искал то ли вечной жизни, то ли власти над миром. – Александр подозревал, что тот и сам до конца не понимал, чего именно. Может, изначально лишь продолжал работу, начатую отцом и дедом, а там... тьма уродует.

Тьма путает мысли. И нашептывает свои.

Особенно когда в твоих руках оказывается череп мертвеца, который и спустя столетия не смирился со своей смертью. И как обычно: у каждого свои цели. Черный хан желал вернуться. Его дочь – порадовать папочку. Тьма – обрести свободу. Свириденко – доказать всем, что он самый-самый. А заговорщики – захватить власть.

Огонь успокаивался.

Это все Аленка. Александр обнял ее. А что, он не хуже других-то...

– Всего напрямую участвовали пять родов. После трансляции собирались вызвать народные волнения, объявить о вашей неспособности контролировать ситуацию...

– А они, значит, способны? – Иван держал Марусю за руку.

– Они... – Чесменов грустно улыбнулся. – Полагаю, они до конца не понимали, с чем связываются. Наемники, которых стянули, должны были не только и не столько выступить против мирного населения, сколько ограничить распространение тьмы, пока не подойдут родовые войска. Их уже подняли, но не перебрасывали, ждали сигнала...

– Выставили бы себя спасителями Отечества от страшного некроманта. – Береслав закинул меч на плечо.

Вот... хороший меч.

Купить, что ли? Да не продаст. Александр такой тоже не продал бы. И предлагать деньги не станет. И силой забирать... Хотя хочется. Очень-очень хочется. Потому что нечестно, когда у Бера есть, а у Александра нету.

Император он или как.

М-да, что-то подсказывало, что жить с драконьей сущностью будет веселее.

– Именно. Они объявили бы протекторат. Ввели бы военное положение ввиду особо опасной ситуации...

Идиоты.

Тварь... да смяла бы она и наемников, и объединенные силы, и пошла бы, покатилась по стране.

– А там вытащили бы на свет преступления Свириденко, и этого хватило бы, чтобы снова обвинить власть в бездействии. Думаю, полномочия монарха в лучшем случае ограничили бы.

А что бы стало с Александром?

Ладно, тут понятно. Вариант один и не самый веселый. Кому он нужен, взрослый и мешающий? Но матушка? Мишка? Их бы пожалели? Сомнительно. Пока есть претенденты на престол, есть возможность и отыграть все.

Так что...

Сволочи.

– Кое в чем они правы, – признаваться больно. – То, что здесь творилось...

– Началось еще при вашем батюшке, – Чесменов позволил себе быть резким, – а то и при вашем деде. – Утешало слабо. – И происходило не силами одного Свириденко. Его прикрывали те, кто хотел использовать ситуацию. Возможно, начиналось все с иными средствами. Разработка лекарств, артефактов... но вылилось в банальный заговор. И да, разбирательство будет громким. Все не скроешь. Скандал неминуем, равно как и обвинения. Компенсаций тоже не избежать...

Твари, что пробудилась в Александре, категорически не хотелось платить компенсации кому бы то ни было. Нет, ну какие уважающие себя драконы добровольно расстаются с деньгами?

Но с этим возмущением Александр справился легко. Он главный, а не...

– Надо будет как-то с прессой поработать...

– С прессой?! Это можно! – Александр оглянулся. – Где там наша пресса?!

– Там... – Таська указала куда-то в сторону. – Вон, видишь, с лысой такой... Они медведей в позы ставят.

– В какие? – Обернулись все, и даже полковник, до того стоявший мирно.

На лицах мелькнуло выражение сочувствия.

– Грозные, – ответила Маруся. – Девчонкам в голову пришла идея сделать ограниченный выпуск открыток с участниками побоища. В смысле, реконструкции исторической. Дракона они уже отсняли. Чудищ всяких Юлька тоже захватила, потом с видео нарежет. И бойцов ваших. Особенно один удачно вышел, такой вот...

– С благостною рожей? – произнес полковник премрачным тоном. – Уцелел, стало быть, зар-р-раза...

– И Менельтора с Найденовым. А теперь нужны оборотни, вот и ставят в грозные позы, чтоб хорошо получилось. Васька утверждает, что спрос будет, что при таком охвате аудитории просто грешно не воспользоваться ситуацией. И нужно реализовывать интерес, переводить в материальное поле...

– Васька – это кто? – уточнил Иван.

– Это девушка из креативщиков, они тут рекламу делали.

– Дожили, – буркнул Александр, и дракон в нем согласился. – Мало того что апокалипсис, так еще и рекламировали...

– Не, апокалипсис не рекламировали, только ярмарку. Ты ж сам велел ее провести.

– Вот-вот, так и скажут. Велел устроить апокалипсис...

– Не скажут, – возразила Аленка, – у нас Юлька есть, наврет чего-нибудь этакого. Кстати, тебя тоже хотят снять.

– На открытки?

– На них. И еще на плакаты, на майки... в общем, готовят обширную линейку мерча. Иван, меня очень просили поговорить с твоей бабушкой, не согласится ли она тоже поучаствовать. Ну и тетю Васю надо будет как-то уговорить попозировать. На бычке. Но она пока с Ванькиным дядей разговаривает, и Маруся прибьет, если помешаю.

– С Кошкиным? – Александр попытался посмотреть, но ничего-то не высмотрел. – Его, кстати, давно женить надобно бы. С другой стороны, это как-то ненормально, что ли? Я женюсь. Бер, Ванька... Леший заявил, мол, женится, а если разрешения не дам, в отставку уйдет. Чесменов...

– Братья мои собираются, – поддержала Аленка. – Только там еще не все невесты согласились, но, думаю, это вопрос времени.

– Ага... Черноморенко тоже жаловался, что народ жениться хочет. Массово. Как эпидемия, честное слово.

– Это, если п-гозволите... – Эльфийский посол не по-протокольному шмыгал носом, на конце которого дрожала сопля. Смахнув ее рукавом, он сказал: – Из-гвините, пгосто побочное действие. А это... две души столь ст-гемились д-гуг к д-гугу, что одолели и свет, и тьму, и использовали их, чтобы соединиться. А п-готому... – Он чихнул так, что уши дернулись. – А п-готому, – упрямо повторил посол, – это место и дальше будет ста-гаться соединять души... п-гобуждать в них любовь...^[5]

– И как надолго? – Стало вдруг слегка не по себе. А если и то, что чувствует Александр, не его, а вот это внешнее воздействие? А он уйдет из зоны? Или само по себе теперь прекратится? И что тогда?

– Д-гумаю, дело не во в-гемени. И это в-гоздействие не имеет ничего общего с ментальным или иным видом п-гинуждения. Ско-гее, здесь п-гисутствует момент... катализатора, как я бы выг-азился. Магического... из-гвините. Если нет симпатии, или возможности, или душа не готова... Сег-дце занято кем-то иным, или п-госто двое не подходят д-гуг д-гугу... ничего не случится.

– А если подходят? – Александр с трудом удержался, чтобы не передразнить посла.

Нехорошо, но очень хотелось.

– Т-гогда сила взаимного п-гитяжения будет такова, что устоять не п-голучится. И незачем... Кто в зд-гавом уме откажется от счастья? – Посол произнес это весьма печально. – И пге-геживать не стоит... Если однажды свет т-гонул душу, душа эта не п-гозабудет его.

Как всегда. Даже сопливый эльф остается эльфом. Говорит много и пафосно. Но главное Александр понял: не пройдет. И... и не надо. Любовь, в отличие от соплей, жить не мешает.

Да и Аленка подозрительно поглядывает. Может, решила, что он хочет обратный ход дать? Не дождется. От одной мысли, что он без Аленки останется, хотелось огнем чихнуть, дыхнуть и всяко выразить свое несогласие действием.

Вместо этого он сгреб Аленку в объятия и поглядел на посла, а тот попятился и носом распухшим дернул. Стало совестно, и Александр предложил:

– Может, вам уехать отсюда?

А то еще помрет посол, что потом Пресветлому лесу говорить? И ладно бы в героическом сражении, это еще как-то объяснили бы, мол, жертва во имя всего хорошего, доброго и светлого. Медаль дали бы. Да Александр ради такого и орден учредил бы! Не жаль. Ну а если он соплями захлебнется, точно не поймут.

– Н-не п-гоможет... но да, я бы с вашего д-гозволения удалился бы... п-госле того, как г-гешу п-гоблему с изгнанниками... апчхи!

Чихал он громко.

Интересно, если от чиха уши отвалятся, это будет считаться ранением в бою? Или производственною травмой? Александра так и подмывало спросить. Останавливало лишь понимание, что к вопросу отнесутся со всею серьезностью, а эльфу и так плохо.

– П-гесветлый лес г-ад... – Еще какой гад этот их Пресветлый лес! – ...был бы п-гинять всех домой. И многие, полагаю, захотят встг-етиться... лично выг-азить пг-изнательность... ох...

– Погодите, – Аленка вытащила фляжку и погладила ее, – выпейте. Легче станет.

– Б-гагодаг-ю, – очень вежливо прогнусавил эльф и воду выпил.

– А он не того? Не помрет?

– Не должен, – не очень уверенно прошептала Аленка.

– Так вот... мы очень г-ады, но...

– Но?

– Боюсь, им нельзя возвращаться. – Калегорм шмыгнул носом. – Кажется... помогает. Спасибо.

– Вам отдохнуть бы. Я потом сделаю зелье, оно снимет острые симптомы, но ваша аллергия отчасти от совершенной изношенности организма. – Аленка нахмурилась. – Как можно было довести себя до такого состояния?

– Почему нельзя? В смысле, в Пресветлый лес возвращаться? – Александр поискал взглядом эльфов, которые держались вместе и рядом с костяным драконом, не спешившим рассыпаться, впрочем, как и коровы.

– Потому что они темные. Нек-гоманты... А у многих такое же неп-гиятие темной силы, как и у меня, – пояснил Калегорм. – Может, не столь ярко выг-аженное, но ясное. И экосистема П-гесветлого леса восп-гимет носителей темного дара как потенциальную угрозу...

Эльфам нужен дом. А Чесменову – некроманты.

Как-то оно очень даже удачно складывалось.

– Думаю, этот вопрос мы решим, – сказал Александр. – Империя не оставит их подвиг без награды...

А эльфов-некромантов без присмотра. Надо будет только придумать что-то со статусом. Или сразу паспорта выдать? Имперские. А эльфам в Пресветлом заявить, что сами изгнали, а империя по доброте своей просто приняла изгнанников.

– Но понадобится помощь, – Аленка тоже смотрела на эльфов, которые держались наособицу и с людьми общаться не спешили, – чтобы адаптировать их к современному миру...

– Это тоже решаемо.

Нарядные расписные зомби бродили по полю, а люди, что характерно, не обращали на них внимания. Ну почти. Пара бойцов пыталась скормить умертвию траву, содранную тут же, а смутно знакомый – судя по ширине рожи, точно из гвардии – парень в красной косоворотке пристраивал ему на спину девицу. Девица была в офисном костюмчике и застыла... в ужасе, не иначе.

Надо тут зону организовать, что ли. Повышенной опасности. Или камень поставить на дороге? Мол, прямо поедешь – женатым будешь. Глядишь, воспримет народ предупреждение. Ну а кто не воспримет, сам виноват.

– Если это и вправду так, надо использовать... – сказал кто-то.

Обернувшись, Александр увидел чумазого паренька в мятом пиджаке то ли розового, то ли еще какого-то прежде яркого жизнерадостного оттенка.

– Иннокентий, – сказал парень и руку протянул. – Совладелец пиар-агентства. Мы ярмарку организовывали... с креативным подходом.

– Хорошо получилось, – одобрил Александр, – масштабно. Весело и с размахом. Вы, главное, только заговоры не организовывайте. С креативным подходом.

– Д-да... Я о другом хотел спросить. Планируете ли вы продолжать проект? И в целом, что хотите устроить здесь?

– Здесь?

– На поле, – уточнил Иннокентий, – оно большое...

– Б-гоюсь, – соплей стало меньше, но носом Калегорм все одно шмыгал, – эта земля еще многие годы будет х-ганить память о тьме. Здесь нельзя ничего вы-гащивать и ст-гоить. Люди менее восприимчивы, но и они, если поселятся здесь, будут ощущать подспудный ст-гах, желание уйти, оставить это место.

– Страх – это даже хорошо... Но сама сила, она же не опасна? – уточнил Иннокентий. – Скажем, если не находиться здесь постоянно?

– Даже если постоянно, не опасна. – Калегорм вытащил платок, который, правда, напоминал больше тряпку. – Скорее неприятно. Некомфортно. Ваша вода творит чудеса. Благодарю.

– То есть непосредственной угрозы для жизни нет, но будет страх... Это хорошо!

– Хорошо?

– Мы подумали... Идея, конечно, сырая, но... – Иннокентий оробел, но все же выдал: – Почему бы не построить парк развлечений?

– Развлечений? – Александр еще раз огляделся, решив, что он что-то не так понял.

Но нет. Серое поле, на котором водяницы затеяли хоровод. Зомби-коровы. Гвардейцы. Кучи костей. Дракон.

– Именно! Уникальный парк страха и ужаса! Прикоснись ко тьме! Загляни в душу! В последний год наметилась устойчивая тенденция роста общественного интереса ко всему страшному, а здесь – самое место! Вы только представьте! Пещеры с настоящими зомби! Катание на умертвиях! И дракон! А еще гнетущая атмосфера ужаса. И леденцы отлить можно в виде драконов. А ярмарку сделать ежегодной...

Он это серьезно?

Нет, в самом деле?

– После сегодняшнего эфира интерес общественности будет обеспечен! И если подсуетиться, то...

– Я в деле. – Ведагор Волотов одобрительно хмыкнул. – Можно сделать большой исторический комплекс... скажем, возможность примерить доспех или сразиться с настоящим умертвием. Посмотреть на работу некроманта.

Что там Калегорм говорил? Может, это чудесное окрестное поле, если человек женат, влияет не на душу, а сразу на мозги?

– Волотов...

– Именно! – подхватил Иннокентий. – И назовем это Некроленд... у них там Диснейленд, а у нас будет самый большой в мире парк некротических развлечений.

Звучало настолько дико, что Александр не нашелся с ответом.

– Тогда уж «Мертвая земля», или как-то так, – возразил Волотов, – а то не звучит на западный манер.

– Название придумаем. И дополнительно мерчи сегодняшней ярмарки выпустим. Василиса уже договорилась о съемках. И серийные игрушки можно сделать... Но тут надо посчитать. Главное, патент оформить на образ. И права на использование драконьего образа давать на основе лицензии. Еще можно монеты в виде чешуи... С настоящею, конечно, если вдруг у вас найдется лишняя.

Александр вдруг представил, как его разбирают на сувениры и похолодел. От фанатов ведь огнем не отдышишься.

– Ален, ты меня им не отдашь ведь? На чешую... и вообще...

– Главное, для начала нужно разрешение...

Будет им разрешение.

Возможно, Александр и сам поучаствует, когда все это творчество в голове уляжется.

Глава 50

Последняя

– Да ладно тебе, – Найденов приобнял Яшку за шею, – ну чего переживать-то? Вы ж братаны...

– Му-у-у... – жалобно промычал Яшка и отвернулся.

– Сражались вместе... морда к морде, плечо к плечу.

– Ух! – Менельтор качнул головой и, вытянув морду, легонько ткнул брата в бок, отчего тот нервно дернул хвостом.

– Что тут у вас? – поинтересовался Иван.

– Да вот, Яшка переживает. – Найденов вздохнул. – Я так-то расческу искал... – Золотые волосы его, рассыпавшиеся по плечам, гляделись красиво, но Иван по своему опыту знал, что эту копну потом не вычешешь. – Смотрю, стоят. Яшка весь в печали, а этот его утешает.

– И чего печалимся?

– Ф-фух, – выдохнули оба быка и, потянувшись к Ивану, добавили: – Ф-фыр.

– Ни фига не понял. – Найденов голову поскреб.

– Стоять! – Строгий оклик заставил его замереть. – Тебя мы еще не фотографировали!

– Ой, какие бычки... – Лысая девица погладила Менельтора по морде, и Яшка окончательно поник.

А Иван теперь ясно и четко понимал, в чем причина такой печали.

Яшка окончательно осознал себя и собственное несовершенство.

И что шерсть у него клочьями, местами бита и содрана, а на старых шрамах вообще не растет. И что рог обломан, и в целом: Менельтор выглядит величественно, а Яшка чувствует себя дурак дураком.

– Ты тоже хороший, – поспешила сказать лысая, ввергая Яшку в тоску. – Что это с ним?

– Так... с Тошкой себя сравнил. А тот вон какой, – сказал Найденов раньше, чем Иван рот открыл.

– А ты откуда знаешь?

– Ну... – Найденов запустил пятерню в копну золотых волос, – понимаю. Как – хрен его знает. Но вот же ж... просто понимаю. У него рог сломанный. И шерсть свалялась. А там какая-то корова...

– Где? – Все разом обернулись в сторону, куда указывал Найденов.

И тягостный вздох Яшки подтвердил, что в той стороне была корова, но не какая-то посторонняя, из тех, которых множество, а вполне конкретная, чей светлый образ запал в самое Яшкино сердце.

– Вот было бы тебе еще из-за бабы печалиться! – воскликнул Найденов. – Подумаешь, их вон множество...

Корову Иван увидел.

Вообще вся живность, привезенная на выставку, никуда не делась. Блеяли в загонах овцы, из треснувшей клети выбрались свиньи и теперь, выстроившись клином, старательно взрывали жирную землю. Коровы тоже имелись. Пара всего, но одна особенно выделялась, белоснежная, какая-то прямо сверкающая.

– Небось крашеная, – сказала лысая. – Не люблю блондинок...

– Это точно, – согласилась Юлиана, – обычно те еще стервы... Это не про тебя, если что...

– В смысле? – Таська притащила с собой Бера. – Что не про меня?

– Что ты не корова, – пояснил Найденов, чем заработал сразу несколько мрачных взглядов. И поспешил исправиться: – В глубине души.

– То есть, – Таська выпустила Берову руку, – на поверхности я – корова?

– Вот я о том, братан, и говорю! С бабами всегда так! Слово скажи, а они тебе десять и все одно виноватым сделают. – И отступил под защиту Яшки.

– Яшка осознал свое несовершенство, – поспешил вмешаться Иван, предотвращая грядущую смуту в рядах соратников, – и еще ему понравилась корова, вон та, белая...

– Не люблю блондинок, – присоединилась к общему мнению Таська, – такие стервы обычно...

– ...а она на него и не смотрит. И на Тошку тоже не очень, но ему пофиг, ему она не очень нравится. Ему вон та темненькая больше. И рыжая еще. И та, в сторонке, с пятнышком на лбу. Короче, он у нас ни фига не однолюб...

– И это хорошо. – Таська взяла Менельтора за рог и дернула. – А ничего, что дома у нас целое стадо, а? Одиноких, несчастных...

– Радуется, – перевел Найденов.

– Тому, что одинокие и несчастные?

– Тому, что целое стадо... А Яшка не радуется. Его там всерьез не воспринимали. И белая тоже.

Все опять посмотрели на белоснежку, которая, ощутив этакое внимание, повернула голову. И главное, движение было такое, полное чувства внутреннего достоинства, царственное даже.

– Нет, точно не люблю блондинок, – решилась Маруся. – Даже корова, а глядит...

– Яшка говорит, она хорошая!

– Ульбекской породы. – Таська прищурилась. – Помнишь, мы смотрели? Из новых... Тоже магмодифицированная, с повышенной удойностью. И выносливая очень. Было бы неплохо прибрать... Чья она вообще?

– Наша, – решительно ответил Найденов, – мы ее того... затрофеили. Трофеи – это ж святое!

Корова фыркнула и столь же царственно отвернулась.

– Говорят, очень умная порода, – задумчиво произнесла Таська и Бера за руку дернула. – Сделай что-нибудь!

– Что? – удивленно спросил тот.

– Не знаю! Что-нибудь! Мир спас, а тут всего-навсего корова...

– Вот если ее спасти надо будет, я готов... Вань! Ты ж эльф! Ты должен в коровьей психологии разбираться. Что ей надо?

– Господи, да впечатление на нее произвести надо! – Юлиана отступила. – Такое... чтоб внушал. А он пока не внушает.

Яшка окончательно поник.

– Исправим, – пробормотала Василиса. – Стой смирно. Надо смотреть, от чего плясать. Шерсть отрастить в ближайшее время не выйдет...

– Если Ваньку попросить и с самогоночкой, – Найденов вытащил прядку, которая норовила свиться в колечко, – то очень даже может...

– Нет. – Иван затряс головой. – А если наоборот?

– Наоборот? Наоборот – тоже вариант. Пойдем на контрасте. Так, мальчики, я тут с одной милой девушкой познакомилась... Сейчас. Никуда не уходите!

– Может, лучше того... воспользуемся? – шепотом спросил Найденов, когда лысая девица отошла. – Пока не вернулась... Что-то она меня пугает.

– Рог надо на место вернуть. Вань, ты не можешь?

– Боюсь напортачить. Там ведь живое, а из меня ж пока маг... примерно, как и эльф, – признаваться в собственной никчемности не хотелось, но тут без вариантов.

Хуже будет, если согласится и сделает криво. Это ж Яшка.

– Я могу попробовать. – Бер потер руки. – Если, например, железный сделать? А потом посеребрить или позолотить...

– Металл, – донеслось со спины. – Только голый металл как высший символ брутальности.

Незнакомая очень строгая девица чем-то напомнила Ивану учительницу хороших манер, нанятую бабушкой в надежде те самые манеры привить.

– Глафира. Кнопочкина, – представила ее Василиса. – Мы вместе под сценой прятались. – Хорошая рекомендация по нынешним временам. – Она личный менеджер и специалист по продвижению и брендированию.

– Интересный типаж... – Специалист чуть нахмурилась. – Извините, линзы выпали...

– Это бык, – пояснил Найденов, настороженно за нею наблюдая.

– Я вижу не настолько плохо. И поверьте, бык – не самое страшное, что может встретиться в шоу-бизнесе. Сделаем. Значит, рог нужен максимально брутального образа. Сталь или железо. И не надо пытаться сделать его под настоящий. Фальшивка всегда видна, а нам оно надо? – Яшка, Менельтор и Найденов дружно покачали головами. – Вот, стало быть... Надо только Элю найти. Лучшего визажиста я не знаю, а знакома со многими... – Она огляделась и сказала пререшительно: – Работаем!

Желающих возражать не нашлось.

Калегорм искренне старался не заснуть.

Жалких остатков сил, которые стремительно таяли в пропитанном тьмой месте, хватило, чтобы держаться на ногах. Он даже какое-то участие в дискуссии принял, а потом тихонько отступил в сторонку. И еще. И открыл тропу.

Та вывела к краю конопляного поля, и Калегорм с наслаждением опустился на чистую траву. Синеватые стебли склонились над ним, запахло свежим хлебом и молоком, и он закрыл глаза, позволяя утомленному телу провалиться в сон, правда, без особой надежды, что оно-таки провалится.

Вот только взяло и получилось.

Он точно знал, что спит, и удивлялся, и радовался, и надеялся, что сон будет длиться вечность.

Продлилось до полуночи, потому что спать на траве стало холодно, и еще комар сел на ухо. Калегорм его прихлопнул, но, кажется, слишком резко.

Больно. Он и вскочил.

– А я думала, – раздалось рядом, – что эльфов комары не кусают.

– Кусают. Но принято делать вид, что нет.

– Почему?

– Понимаете, это... вредит концепции бессмертных и великих, – признался Калегорм. – С одной стороны, перворожденные, а с другой – комары. Как-то оно не вяжется. А вы тут что делаете?

В свете луны Любима выглядела бледной и хрупкой.

– Вас стерегу.

– Зачем?

– Мало ли... Девочки ушли и вернутся не скоро. У них там костры, гуляния, ярмарка... Коровы и те собрались. Даже Стас с Аэной и этим, другим мальчиком.

– А вы остались?

– Я как-то... Сложно. Я так давно спала, а теперь будто потерялась. Дочка выросла. И совсем не похожа на ту, которую я во сне придумала. И Тася выросла. И тоже не похожа. И все-то вокруг другое. И мне страшно.

– Почему?

– Молока хотите? Я принесла. – Любима протянула горшок. – И хлеб. И сыра тоже. Подумала, что вы, наверное, голодны.

Голоден. И главное, чувство это, ноющее, тянущее, очень Калегорму нравилось. Оно было ярким, отчетливым, а молоко пахло травами.

Хлеб. Сыр. Конопля.

– Сложно все. И сказать особо некому, потому что получится, будто жалуюсь. А на что мне жаловаться, собственно говоря? – Любима сидела, скрестив ноги. – Я жива, все проблемы проспала, а теперь проснулась, когда снова все хорошо или почти хорошо. Мне сказали, дочь замуж выходит, в перспективе. И племянница...

– Вас это не радует?

– Радует! – вскинулась Любима. – Конечно радует. Просто обидно, что я опять все пропустила. И словно бы ни при чем.

– Опять?

– Меня всю жизнь опекали. Оберегали, жалели... Дед, Вася, остальные. Я была маленькой и слабенькой, и потому меня ни к чему серьезному не допускали. А я и не стремилась особо. Зачем? И так хорошо. Меня все так любили, что я просто не могла представить, что может быть иначе. Что не все люди добры, что проблемы есть. Точнее, я знала, что есть, но разве можно тратить жизнь на проблемы? Вася мне казалась чрезмерно серьезной, она только и говорила, что о финансах, реструктуризации долга, лизинге... это ж скучно. А жить когда, если заниматься сараями, коровами и производственными линиями?

Или юридическими казусами прошлого. Делами, которые случились давным-давно, и участников этих дел не осталось, и причины тяжб давно истлели, а Калегорму интересно. Он словно... сбегал?

Пожалуй.

– Я пыталась развеселить ее, увлечь чем-то. Она меня – втянуть в дела, поручить их часть, но, честно, я не слишком старалась, привыкла, что и без меня справляются. А потом любовь. Такая большая-пребольшая. Как в книгах и кино, когда сердце навстречу и душа того и гляди треснет, не выдержав свалившегося на нее счастья. Понимаете?

– Понимаю.

– Вы... влюблялись?

– Да. Случилось. Но неудачно. Она предпочла другого.

– Извините, – Любима смутилась, – это, наверное, не мое дело.

– У меня характер тяжелый. Занудный.

– Да ладно!

– Занудный, занудный...

– Вы просто стараетесь докопаться до сути вещей. Я же видела!

Спорить с женщиной бессмысленно.

Да и не хотелось совершенно. Не сейчас, когда ночь, звезды и конопля за спиной шелестит, будто напевая о чем-то.

– Анатолий, он был легким и таким... прям идеальным. Это я теперь понимаю, что надо было подумать, откуда такая идеальность. Он говорил именно то, что я хотела слышать. Что жизнь – это радость и счастье, что нельзя топить ее в бытовых проблемах. Что мироздание слышит запросы и отвечает на них, и потому излишняя мрачность притягивает неприятности. Что ко всему надо относиться легко, тогда и жизнь будет легкой. Дура, да?

– Знаете, мой брат ко всему относится с легкостью. И у него получается. Не знаю как. Я пробовал, как он, но вместо легкости получал ворох проблем, которые с течением времени почему-то не разрешались сами собой. У меня. А у него – вполне. Это, наверное, природное свойство. Он даже невесту себе нашел случайно.

– Это как? – Любима явно удивилась.

– Его отправили с миссией... посольской. Он все-таки старше меня. На целых полчаса. И считалось, что должен быть более ответственным. Задание простое – продлить существовавший уже три сотни лет договор о торговле. Род – из числа старых партнеров. С братом отправился советник рода, и в целом сопровождение было достойным...

Калегорм вспомнил то удивление, которое испытал, узнав, что брат не справился.

Просто не доехал.

– Его-то и отправили лишь затем, чтобы уважение выразить, признательность и все такое, а он заблудился. В приграничье. Отошел искупаться, провалился, и его унесло течением. – Рассказывать об этом сейчас было забавно. А тогда матушка пришла в ужас. Да и не только она. – Когда пришло известие, род едва не начал войну. Заподозрили, что брата моего убили.

– А говорят, эльфы не воюют друг с другом.

– Это как с комарами. Вредит имиджу. На самом деле открытых войн давно не случалось, но противостояние было и будет. Часть жизни. Так вот, он три недели бродил где-то в лесах, после чего выбрался к людям, еще три недели прожил в приграничье. Тогда отношения с людьми были несколько более напряженными. А вернулся с женой и отказом подписывать договор. Сказал, что партнеры нас обманывают, это очевидно. Ну и в процессе разбирательств выяснилось многое, в том числе возникли вопросы о верности советника рода. Ну дальше не совсем интересно. – Калегорм вздохнул, раздумывая, говорить ли о том, что произошло с ним, или нет. – После уже... в общем, моя дева не дождалась, когда я выражу ей свои чувства, и я решил повторить опыт брата. Довериться судьбе. Мол, она меня приведет.

– И как? – спросила Любима с немалым интересом.

– Сначала у меня не получалось заблудиться. В реку я упал, но в неглубокую. Пока выбирался, весь изгваздался в грязи. Выбрался... На дороге меня приняли за бродягу. Кортеж, который я попытался остановить... Я хотел лишь попросить, чтобы до города подбросили, чтобы с семьей связаться, так меня избили. Попробовали... А знаешь, что самое обидное?

– Что?

– Когда через месяц я вернулся домой, оказалось, что моего отсутствия никто не заметил.

– Ужас какой.

– Не в том смысле, что совсем... Просто решили, что я снова ушел в лес. У меня было место, где я читал или обдумывал прочитанное. Ну да, бывало, что пропадал на пару дней, на неделю. Но не на месяц же!

– Бедный. – Любима погладила по руке.

– Потом была свадьба брата, и моя судьба предопределилась.

– Почему?

– Дело в нарядах. Когда-то моя прапрабабка создала два свадебных наряда. У нее было двое сыновей, близнецов. Среди эльфов редкое явление. Говорили, что она была родом с Севера и владела особою силой, которую и вложила в эти платья. Что они покажут, сколь близки души жениха и невесты, сколь возможно сплести их воедино...

– Красиво звучит.

– Выглядит тоже. Когда мой брат вел невесту к Предвечному древу, платье ее расцвело белоснежными незабудками. И все-то видели, что сердца их чисты, что любят они друг друга. И значит, мироздание соединит их души неразрывными узами...

– А ты?..

– Платье в роду сохранилось одно.

– Погоди, Маруся показывала... это оно?

– Оно.

– И значит, если расцвело... Выходит, что она и Иван... Нет, он хороший мальчик, но если так... Жаль, я про это платье не знала. – Любима нервно хихикнула. – Или хорошо... Анатолий его не оставил бы. Оно же дорогое, да?

– Мой род заплатит любую названную цену.

– Дорогое... Он бы его продал. Уговорил бы меня. Я тогда будто никого и не слышала, кроме него. А когда Анатолий ушел, это как... как будто я умерла. Разом. Такое чувство было, что я вроде бы и дышу, и хожу. И разговариваю. Даже улыбаюсь – я научилась улыбаться, а внутри пусто-пусто. Сгорело все. И только там, в купели снова ожила. Не так часто она звала меня, как я сама к ней стремилась. Вот и вышло, как вышло. Но денег не надо. Насколько поняла, с деньгами вопрос решен. Контрактов, которые подписали девочки, хватит, чтобы закрыть оставшиеся долги. А брать то, что принадлежит кому-то... – Любима чуть поежилась и отмахнулась от стебля конопли, который попытался забраться под руку и нырнуть в горшок с молоком. – Место! – И конопля поспешно убрала побег.

Правда, недалеко.

Молоко определенно стоило допить.

– То есть без этого наряда вы не можете жениться? – уточнила Любима.

– Формально могу. И неформально. – Не ему, взрослому и опытному, прожившему не один десяток лет, признаваться в суеверности. – Но есть семейная легенда, которая говорит, что это платье – своего рода гарант счастливой семейной жизни. И брат вполне счастлив. И мой отец, как и его отец.

– Я поняла. А воспользоваться тем, которое у брата... или нельзя?

– Если бы мы были просто братьями... Скажем, у отца есть младший. И он надевал платье на свою свадьбу, но мы-то близнецы. И то ли это ошибка, то ли изначально так задумано. Нарядов ведь было два. Так вот, платье считает, что я и мой брат – мы одно.

– А он уже женился.

– Именно.

– В таком случае буду рада, что вы получите свой шанс.

– Честно говоря, я и не думал, что мне он нужен. Но у брата тоже близнецы, а я люблю племянников.

Калегорм широко зевнул и прихлопнул комара. А потом отметил, что уши не чешутся. И щеки. И чувствует он себя неплохо. Даже очень хорошо себя чувствует.

Выспавшимся. А этого... да за последние полсотни лет не случалось.

И мелькнул страх, а что, если права почтенная Софья Никитична? И дело не просто в экологии – в Предвечном лесу она не хуже, – но в конкретной экологии конкретного места? И если Калегорм отсюда уедет, не получится ли, что вернутся усталость и бессонница?

И в целом...

– Скажите... – Он вдруг понял, что задавать вопрос несколько неудобно. А на него смотрят. С ожиданием. И с надеждой какой-то, которую бы оправдать. И он бы рад оправдать, но понятия не имеет, на что Любима надеется. – А вам в хозяйство юрист не нужен?

– Юрист?

– Я неплохо знаю законодательство. И в экономических вопросах разбираюсь. Часть ваших долгов можно оспорить судебным порядком. Да практически все, заключенные в последние пять лет. Дальше я еще не успел посмотреть документы, но очевидно, что имел место заговор с целью оказания экономического давления...

– Нужен. – Любима моргнула. – Знаете, потом... ну, когда Анатолия не стало, я пыталась найти себе дело. Чтобы ожить. И пользу принести хоть какую-то. Я чувствовала свою вину перед Васей. Нашла этого вот, в дом притащила, доверилась. Обе доверились. Дуры...

– Честные люди беззащитны перед чужой подлостью.

А молоко закончилось. Горбушку же хлеба утащила конопля.

– Вот... не о том... Я тогда решила все исправить хоть как-то. И начала разбираться в документах, пытаясь понять, чего же наподписывала и наразрешала. А там все так запутано, и приходилось сосредотачиваться, чтобы понять, о чем речь. И тогда, как ни странно, я оживала. А однажды поняла, что, когда занимаюсь всем этим, даже счастлива. Немного.

– Но юрист все-таки нужен?

– Думаю, хороший юрист везде пригодится. И ты нисколько не занудный. И когда рассказываешь, то очень даже интересно...

– Да?!

Любима кивнула. А потом сказала:

– Там костры развели. Маруся уверила, что всю ночь гореть будут. И если хочешь... – Она протянула руку.

– Хочу, – честно ответил Калегорм, руку принимая. – Но как же дом? За ним надо присматривать.

– Ай, он сам за собой присмотрит. Купель вон раскололась на части...

– Кстати, их можно будет продать. Редкий материал. Дорогой...

И вырученного хватит на модернизацию хозяйства. Нет, позже компенсации придут, но тяжбы затянутся надолго, а деньги нужны быстро.

– Вот, говорю же, не только юрист. Но я к тому, что сторожить там особо нечего. И вообще тут Петрович с Анной будут. Она сказала, что разложит свой костер, на берегу. И что ночь хорошая, редкая, не стоит ее тратить попусту...

И Калегорм, прислушавшись, понял, что и вправду не стоит.

Сила, выплеснувшаяся в мир, кружила, манила, шептала, обещая... что? Толком и не понять. Но Калегорм точно знал, что свой шанс не упустит.

Надо будет только отписать, чтобы нового посла прислали.

Но это завтра, все завтра... или послезавтра.

Жизнь, она ведь длинная. И осознание этого факта радовало.

Эпилог

Менельтор серебряной горой возвышался по-над золотистыми коровами. В свете костров, которые развели тут же, то ли огородив ярмарку, то ли отгородившись от поля, где студеная вода смывала остатки темной силы, шерсть эльфийских коров сияла. Это сияние преисполняло их чувством собственного превосходства, заставляя поглядывать на всех прочих словно бы свысока. И те, кому не повезло с шерстью и размерами, смущались.

Кроме белоснежки.

Она только фыркнула и, легким движением зада развалив хлипкую загородку, отошла в сторону, делая вид, что происходящее на краю поля ей совершенно неинтересно. Категорически даже.

А что поглядывает, так это чтобы быть в курсе дел.

– Хорошо-то как... – Александр вздохнул и Аленку сгреб, раздумывая, сколько еще осталось времени и этой свободы.

Матушка наверняка видела репортаж. Его, если верить креативщикам – забавные ребята, с придурью, – полстраны видело. А тем, кто не досмотрел, потом перескажут. Авторски.

Вот и гадай, когда матушка нагрянет к общему веселью. Если вертолет возьмет, то очень скоро. Возвращаться не то чтобы не хотелось, но... Дела и империю, в отличие от кареты, на коня не оставишь, хотя Александр и не отказался бы.

– Красиво поют. – Аленка пристроила голову на плечо. – Анна сказала, что этой ночью многие нити свяжутся. И надо будет земли дать, чтобы было где зацепиться.

– Дадим, – пообещал Сашка. – Лично прослежу, чтоб никто не обидел...

Голоса водяниц звенели ручьями, и хоровод девиц в белых платьях с длинными рукавами вился по-над землей. А от сцены летела музыка, вплетаясь в мелодию, дополняя, направляя ее. И тонкая фигурка скрипачки, освещаемая лишь языками костров, казалась вовсе неземною.

– И где это Стас птицу раскопал? – Аленка прищурилась. – Я думала, их уж и не осталось...

– Вроде человек.

– А в душе птица. Гамаюн... Они с людьми не больно-то ладят, сторонятся. Слишком чуткие. Оттого и больно бывает. Но Стас уже решил, что дом отдельно поставит. Да и у нас ее никто не обидит. И брату ее тоже, думаю, смогу помочь. Огнецветы кое-где сохранились, их только пересадить надобно...

– Пересадим.

– И ты будешь?

– Если понадобится. – Александр пожал плечами. – Вон, поле вспахал, значит, и с огнецветами справлюсь.

Скрипка и вправду пела как-то совсем уж по-человечески.

– Между прочим, мировая знаменитость, – сказал Александр, с трудом сдерживаясь, чтобы не закрыть глаза и не поддаться этой обманчиво легкой музыке.

Спина прямо зачесалась. Того и гляди выпустит крылья и улетит далеко-далеко... А нельзя. Улететь-то ерунда, а вернуться как? У него ж дела. Разбирательства.

Из того, что князь сбросил, видно, что затянутся они надолго. И не потому, что Александр выгородить кого-то хочет, нет. Скорее уж пока всю информацию разгребут. А чем дальше, тем оно сложнее будет.

Защитники подключатся, и наши, и международные. Про права вспомнят. Свободы.

Только что-то они о них не помнили, когда людей десятками изводили. И с этим тоже надо будет что-то делать. Компенсации... а за чей счет? Ладно, на компенсации можно будет имущество конфискованное пустить. Но аресты накладывать сразу и на все, а то окажется, что это не заговорщиков, а людей совершенно посторонних.

В общем, чистить эти конюшни и чистить...

Может, ну его? И вправду крылами да огнем... Небось драконы конвенций о правах не подписывали. Или...

К женским голосам присоединился мужской. И такой тягуче-бархатный, что по спине мурашки пробрали. А что поет, не понять. Что-то оперное, душевное, но гляди ж ты, вписывается в общую канву.

– Ален, а Ален... – Аленка пристроила голову на плечо. – Тут... если казни будут массовые...

– Переживем. Апокалипсис пережили. И казни тоже. Но лучше на каторгу.

– Может, и лучше, но сильного мага там попробуй удержи.

– То, что дадено, и забрать можно. – Аленка скрестила ноги. – Когда-то давно, как матушка сказывала, люди были слабы и беззащитны пред иными... живыми. А мир – полон опасностей. И тогда Творец наделил их даром, чтоб старшие дети не обидели младших.

– А младшие выросли и...

Не стало на земле иных. Хотя...

Эльфы есть. Сидят у костра вперемешку с гвардейцами, слушают, иные переговариваются, передавая из рук в руки флягу. Главное, чтоб самогон был нормальным, без конопли.

Водяницы кружатся.

Пылают костры...

– Мир идет своим путем. – Аленка жмурилась, и рыжие искры костра сплетались короной над ее головой. – А что до дара... Когда он во зло, тогда да, мир позволит и забрать. Но мне все одно глядеть надо будет. Суд судом, а душа душой. И не все черны настолько, чтоб я рискнула вмешаться.

– Поглядишь. – О такой ерунде Александр с женой спорить не станет.

И вовсе не станет.

– Там это... – рядом возник Черноморенко, – матушка ваша прибыла.

Вот и конец отпуска.

– И где?

– Так там. Она с этою... которая дама...

– Статс-дамой?

– Во-во... по душу министра. Помоги ему Господь...

Поскольку не так давно Александр министра видел – того увлек хоровод водяниц, – то к пожеланию присоединился. Министр, может, и загулял слегка, так оно от избытка впечатлений. В отпуске опять же человек давно не был. Вечно проблемы, ситуации.

Да и ничего-то такого он не делал. Так, хоровод поводил...

– Только, кажись, девицы и ее того... в смысле, в хоровод. И матушку вашу, и князя...

М-да, пожалуй, остается лишь порадоваться, что водяницам не нужна власть. Этот переворот мог бы и получиться...

– Идем? – Аленка встала и потянула за руку. – Нельзя пропускать летний хоровод...

Нельзя так нельзя...

И пальцы сами нашли чью-то руку, чуть влажноватую и пахнущую свежим ручьем. Раздался смех, снова потянулась оборвавшаяся было песня, а там закружило, застучала в висках кровь. И тональность изменилась.

Будто быстро.

Быстрее. Еще быстрее...

– Снимай, Криворученко! Снимай, мать твою...

– Юлька, – Юлиану выдернули, – хватит уже! Пошли...

Силищи у него немеряно, хотя за руку держит осторожно, бережно даже. А и вправду, сколько можно. Она ведь тоже имеет право отдохнуть.

Просто отдохнуть.

– Ань, а ты пойдешь?

– Танцевать? – Анна обернулась.

– И танцевать... Но так-то замуж.

Вот... не мог предупредить. Она бы съемку сделала. Анна оглянулась, но Юлиану не нашла, а потом подумала, что и к лучшему. Почему-то это выкладывать не хотелось.

– Я подумаю, – сказала она и протянула руку.

– Так, еще немного... Эля, ты уверена?

– Глаш, я вот скорее тебя побрить хочу, чем его! Он милый, а ты стерва...

– Ну я же не нарочно.

– Не нарочно она... Между прочим, я его еще не простила.

– Быка?

– Братца твоего. Гад он.

– Но ведь любишь?

– Люблю.

– Клянусь, мешаться не стану, я...

– А! Девчонки! – Парень в красной косоворотке перехватил Глашку за талию. – Я ее чутка украду... ненадолго. Можно?

– Нельзя!

– Нужно! – возразила Эля и пробурчала в спину: – Мешаться она не станет, ага... Замуж тебе надо. Будешь тогда мужа воспитывать, а не меня, правильно?

– М-му, – не очень уверенно ответил эльфийский бык, подставляя плечи.

– Вот и я о том же. Энергии в ней много, а приложить некуда. Но ничего... Так, дорогой, почти уже закончили. И нечего страдать. В мужике главное не рога! А ты, Рапунцель, не дергайся. Масло впитаться должно, тогда и подействует. Я тебя потом расчешу. Сходи лучше за Афанасием, а мы пока образ доработаем.

Эля отступила, разглядывая дело рук своих.

Шкура, что пряталась под клочковатой шерстью, оказалась угольно-черною, но будто изукрашенною сложным узором серебра. То ли веточки, то ли спирали. И они сочетались со шрамами, которые во множестве покрывали шкуру. Ничего. Шрамы украшают мужчину, даже когда он бык.

– На татухи похоже, – заключила она. – И с рогом гармонируют. Тебе не тяжко?

– М-му. – Яшка мотнул головой и почесал железный рог о столб, который от этакой вольности слегка накренился.

Рог получился хорошим. Иссиня-черный, почти в тон шкуры, а ближе к краю, где заострялся кончик, появлялся оттенок серебра.

– Тогда ладно. Сейчас Афанасий явится, и пойдете знакомиться. Ты, главное, не тушуйся... – Яшка покосился на свое отражение в зеркале. – А что братец твой другой, так это хорошо. Оно как в жизни. Одним давай волосатых и мягких бруталов, а другим – бритых с ярко выраженной маскулинностью...

– Эля, звала? – Афанасий подходил с осторожностью.

– Знакомься. Это Яшка. – Бык склонил голову. – У него дело есть... В общем, надо с девушкой познакомиться.

– С девушкой?

– Вон с той. Рогатой. Видишь? А он стесняется. Помоги.

– Я?

– Ты, Афанасий. Ты! Должна же от тебя польза быть... Иди с ним, подведешь, представишь. И споешь! Только что-то романтичное...

– Эль...

– Чего?

– А ты замуж за меня пойдешь?

– Пойду, – сказала она решительно. – Только сперва сестру твою выдадим.

– А где...

– Вон, – Элька указала куда-то в хоровод, – видишь, танцует... И я бы тоже. Так что давай, Афанасий, не подведи. Яшенька ранимый очень. – Бык вздохнул и потупился. – Стесняется, что у него рог сломанный...

– Рог – это фигня, – Афанасий закинул здоровую руку на загривок, – мне тут один человек сказал, что рука – тоже фигня, главное – яйца.

– Чего?

– Ну... образно. Или как-то так. В общем, план такой...

– Матушка, это Алена, моя невеста, и если ты против...

– Рада познакомиться. – Матушка обняла Аленку, поцеловала в щеку. – А остальное потом решим. Ночь хорошая, а я тысячу лет не танцевала!

И упорхнула в хоровод.

Не одна.

– Это... чего с нею?! Это кто с нею...

– Стоять! – Аленка повисла на локте. – Какая разница? Тут все свои. А твоя мама – молодая красивая женщина и имеет полное право водить хороводы без твоего разрешения.

– Да, но...

Князь Булагин, из свитских, держал ее за руку и что-то говорил. Судя по матушкиному выражению лица, речь шла не о большой политике, и не о малой. И даже не об экономике...

Точно камень надо ставить.

Большой. Очень большой.

С другой стороны... Князь рода древнего, но даже не это важно – главное, человек он неплохой. Надежный. Спокойный. И смотрит-то как...

Но камень все равно ставить надо. А надпись с подсветкой, чтоб потом не было жалоб, что не видать, чего написано.

– О чем думаешь? – Аленка дернула за руку.

И отвлекла...

Министр внутренних дел, устав слушать жену, просто подхватил ее и закружил... Серьезный же человек! А она, кажется, только успокоилась...

– Камень, – решительно сказал Александр, – нужно поставить. А в Подкозельске заповедную зону организовать. С ограниченным доступом.

– Почему?

– Знаю я этих. Сперва сюда понаедут, потом туда попрутся. Сыр сожрут. А я как?

– М-му... – Яшка остановился в трех шагах от белоснежки.

Корова глянула на него и отвернулась. Правда, потом снова глянула. И опять отвернулась.

И хвостом дернула, всячески показывая, что смотреть на сизое поле ей интересней, чем на Яшку.

– Не робей. – Афанасий его подтолкнул. – Сейчас подходишь и говоришь, мол, ты красавица и все такое, пошли прогуляемся... Хотя тут особо не погуляешь. – Корова вновь обернулась и томно взмахнула длиннющими ресницами. – Вон, уже запала. Ты, главное, не тяни кота за... короче, не тяни. Подошел и с напором... Такие напор любят. Блондинка же ж...

И по заднице хлопнул, отчего Яшка подскочил и, оказавшись вдруг рядом с белой, мукнул чего-то на своем, коровье-эльфийском. И прежде чем та успела ответить, ногою топнул, отчего по воздуху будто золотом плеснуло. А потом корова исчезла.

И Яшка тоже.

– Ну что, получилось? – спросила подошедшая Элька.

– Понятия не имею. Он ее куда-то увел. Гулять...

– А ты?

– Я? Да, точно. Пошли.

– Куда?

– Гулять! В хоровод... Пойдешь?

И, не дожидаясь ответа, Афанасий обнял Эльку и потянул туда, где сплетались воедино голоса. А то и вправду – ночь закончится, а он ничего толком и не успеет.

Софья Никитична, устроившись в сгибе драконьего крыла, наблюдала за хороводом. Было хорошо. Просто хорошо. Сидеть. Смотреть. Слушать, опершись на плечо князя. И как-то оно правильно было, что ли. Мирно. И длилось бы это вечно, но...

– Мама! – резкий голос заставил Софью Никитичну вздрогнуть. – Вот ты где. Я тебя еле нашла!

– Верочка? Что ты тут делаешь?

Не то чтобы Софья Никитична была не рада дочери. Рада. И весьма удивлена, потому что прежде та не делала попыток вернуться домой. Она и созванивалась-то с великою неохотой. А тут вдруг лично явилась.

– Мама, знакомься. Это Леник... – Она вытолкнула вперед невысокого очень смуглого человека, облаченного в перья и веревочки. Кожу его покрывали сложные узоры татуировок, в левом ухе торчала длинная спица, вторая – в носу. – На самом деле его зовут иначе, – сказала Вера, озираясь. – Ты как всегда... Все приемы устраиваешь тематические, да? И что на этот раз?

– Историческая реконструкция, – ответил Чесменов, протянув Ленику руку.

И тот аккуратно пожал, сказав на хорошем английском:

– Рад познакомиться с семьей моей невесты. Прошу прощения, что мы явились без предупреждения. Право слово, Вера иногда весьма резка... – Это он мягко выразился. – Она вдруг решила, что хочет познакомить меня с вами, и вот... Не знал, что она умеет открывать тропы.

– А, бывший хоть чему-то полезному научил. Ваня тоже тут? Хотя неважно. Я решила выйти замуж. В прошлый раз ты обиделась, что я не сказала. Вот я и говорю!

– Какое удивительно место! – Ленчик, говоривший чисто и с явным британским акцентом, огляделся. – Здесь веет духом смерти...

– Просто мама у меня некромант. В общем, я выхожу замуж! За Ленчика! – Ленчика сразу стало жаль. Как-то... по-родственному, что ли. – Он, между прочим, шаман.

Софья Никитична посмотрела на князя, затем на поле и совершенно искренне ответила:

– Ничего страшного. В семье не без шамана.

Конопляное поле шелестело. Стебли наклонялись и распрямлялись, играли друг с другом в ладушки и пытались ловить мелкую юркую мошкару, которая вилась над листьями.

Воздух сверкнул и расползся, выпуская огромного быка. Под черной шкурой его перекатывались мышцы, оживляя серебристые узоры, эту шкуру покрывающие. Один рог светился золотом, другой, железный, какой-то прозеленью. Впрочем, это мелочи.

Белая корова, шагнув следом, огляделась и, томно вздохнув, хлопнула ресницам. А потом, игриво шлепнув быка по морде белою пушистою кистью длинного хвоста, рысцой двинулась прямо в заросли. Спустя мгновенье оттуда донеслось:

– Ум-м...

И Яшка, ошалевший было, решительно потопал следом.

В конце концов, кто знает, кто там в этой конопле прячется. Он должен проверить. И защитить... и вообще...

Ночь хорошая. Да и жизнь, если подумать, удалась.

КОНЕЦ