Брэм Стокер

Гость Дракулы

© Савельев К., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Предисловие

За несколько месяцев до прискорбной смерти моего мужа – можно сказать, когда смертная тень уже простерлась над ним, – он подготовил для публикации три серии рассказов, и эта книга представляет собой одну из них.

К первоначальному списку рассказов я добавила еще не опубликованный эпизод из «Дракулы». Ранее он был удален из-за большого объема книги, но может оказаться интересным для многочисленных читателей романа, который считается самым значительным литературным произведением моего мужа.

Другие рассказы уже были опубликованы в английских и американских периодических изданиях.

Если бы мой муж прожил дольше, возможно, он счел бы уместным переработать этот эпизод, написанный в более ранний период его напряженной жизни. Но поскольку волею судеб я оказалась распорядительницей его наследия, то решила, что будет логично и правильно издать текст практически в том виде, в каком он его оставил.

Флоренс Брэм Стокер

Гость Дракулы

Когда мы отправились в путь, солнце ярко сияло над Мюнхеном, и воздух был напоен ароматами раннего лета. Перед самым отъездом герр Дельбрюк (метрдотель гостиницы «Времена года», где я остановился) с непокрытой головой спустился к экипажу, и, пожелав мне приятной поездки, обратился к кучеру, еще придерживавшему дверцу кареты:

– Помни, что ты должен вернуться до наступления темноты. Небо выглядит безоблачным, но с севера задувает зябкий ветер, который может предвещать внезапную бурю. Но я уверен, что ты не опоздаешь, – тут он улыбнулся и добавил: – Ты же знаешь, каково бывает этой ночью.

– Ja, mein Herr! ^[1] – выразительно отозвался Иоганн и, прикоснувшись к шляпе, быстро тронулся с места. Когда мы выехали из города, я жестом попросил его остановиться и спросил:

– Скажи, Иоганн, а какая сегодня будет ночь?

– Вальпургиева ночь, – перекрестившись, лаконично ответил он. Потом он вынул свои часы – массивную и старомодную серебряную луковицу немецкой работы размером с брюкву – и посмотрел на циферблат. При этом он нахмурился и нетерпеливо пожал плечами. Я понял, что таким образом он выражает вежливый протест по поводу нецелесообразной задержки, и опустился на сиденье, давая понять, что можно продолжить поездку. Он быстро тронулся с места, словно пытаясь возместить потерю времени. Время от времени лошади вскидывали головы, с подозрением нюхали воздух. В таких случаях я начинал тревожно оглядываться по сторонам. Дорога была унылой, ибо мы пересекали высокое, продуваемое всеми ветрами плато. Пока мы ехали, я заметил боковую дорогу, которая выглядела мало используемой и спускалась в небольшую извилистую долину. Она имела такой привлекательный вид, что я снова велел Иоганну остановиться, даже рискуя навлечь на себя его недовольство. Когда он сделал это, я сказал, что хочу проехать по боковой дороге. Он стал придумывать всевозможные отговорки и часто крестился при разговоре. Это лишь подстегнуло мое любопытство, поэтому я стал задавать ему разные вопросы. Он отвечал уклончиво и регулярно поглядывал на часы в знак протеста.

– Ну что же, Иоганн, я хочу спуститься по этой дороге, – наконец сказал я. – Не буду предлагать тебе присоединиться ко мне, если сам не захочешь, но тогда расскажи, почему она тебе не нравится. Это все, о чем я прошу.

Вместо ответа он спрыгнул с козел, как чертик из коробки, – с такой скоростью он оказался на земле. Он умоляюще протянул руки и стал упрашивать меня отказаться от этого намерения. Английские слова в его речи были так перемешаны с немецкими, что я едва мог понять его. Он как будто хотел рассказать мне о чем-то, но сама мысль о поездке настолько пугала она, что он каждый раз останавливался и начинал креститься со словами:

– Вальпургиева ночь!

Я пытался спорить с ним, но бесполезно спорить с человеком, если не знаешь его языка. Преимущество определенно было на его стороне, ибо хотя сначала он говорил по-английски, грубо коверкая слова, но потом начинал волноваться и переходил на родной язык, каждый раз при этом поглядывая на часы. Потом лошади забеспокоились и снова стали нюхать воздух. Кучер сильно побледнел, испуганно огляделся и потом вдруг устремился вперед, взял лошадей под уздцы и отвел их в сторону примерно на двадцать футов. Я пошел следом и поинтересовался, почему он это сделал. Вместо ответа он снова перекрестился, указал на место, которое мы покинули, и сказал сначала по-немецки, а потом по-английски:

– Похоронили его, – того, кто убил себя.

Я вспомнил о старом обычае хоронить самоубийц на перекрестках дорог.

– А, теперь понятно. Самоубийство, как интересно! – Но я все равно не мог понять, почему лошади так испугались.

Пока мы разговаривали, то услышали странный звук: что-то среднее между визгом и лаем. Он донесся издалека, но лошади буквально вскинулись из-за этого, и Иоганну пришлось приложить все свое умение, чтобы утихомирить их. Он был бледен и сказал:

– Похоже на волка, но сейчас здесь нет волков.

– Волки давно не появлялись так близко от города? – поинтересовался я.

– Давно, давно, – ответил он. – Весной и летом, но со снегом волки были здесь не так давно.

Пока он гладил лошадей и старался успокоить их, по небу быстро поплыли темные облака. Солнце исчезло, и нас коснулось дыхание холодного ветра. Но это было лишь касание, больше похожее на предупреждение, потому что вскоре солнце засияло снова. Иоганн посмотрел на горизонт, приложив руку козырьком ко лбу, и сказал:

– Снежная буря, она скоро придет, – потом он опять посмотрел на часы, и, крепко удерживая поводья – потому что лошади по-прежнему беспокойно переступали копытами и мотали головами, – забрался на козлы, как будто настало время продолжить нашу поездку.

Я все еще упрямствовал и не захотел сразу садиться в экипаж.

– Расскажи мне, куда ведет эта дорога, – произнес я и указал туда.

Он снова перекрестился и пробормотал молитву, прежде чем ответить.

– Это нечестивое место.

– Какое место? – спросил я.

– Деревня.

– Значит, там есть деревня?

– Нет, нет. Никто там не живет уже сотни лет.

Мое любопытство взмыло до небес.

– Но ты сказал, что там была деревня.

– Была.

– Где она теперь?

Тогда он завел длинный рассказ, настолько мешая английскую речь с немецкой, что я не вполне понимал, о чем он говорит. Но приблизительно я уловил, что давным-давно, сотни лет назад, там умерло много людей. Они были похоронены, но из-под глины доносились странные звуки, и когда могилы открыли, женщины и мужчины в гробах оказались румяными и не затронутыми тлением, а их рты были наполнены кровью. Торопясь спасти свою жизнь (и свои души, – перекрестившись, добавил он), те, кто остался, бежали в другие места, где жили люди, а мертвые были мертвецами... а не чем-то иным. Он особенно боялся произнести эти последние слова. По мере продолжения рассказа он волновался все сильнее и сильнее. Казалось, будто воображение захватило его в плен, и когда он закончил, то буквально трясся от страха – бледный, потеющий и оглядывающийся по сторонам, словно ожидая появления какого-то чудовищного существа прямо здесь, на открытой равнине под ярким солнцем. Наконец, охваченный мучительным отчаянием, он воскликнул «Вальпургиева ночь!» и указал на карету, чтобы я уселся на место.

Моя английская кровь восстала против этого, так что я отступил назад и сказал:

– Ты боишься, Иоганн, – ты слишком напуган. Поезжай домой, а я вернусь один; прогулка мне не повредит.

Дверь экипажа была открытой. Я взял свою дубовую прогулочную трость, лежавшую на сиденье, потому что всегда беру трость на экскурсии в отпуске, и закрыл дверь. Указав в сторону Мюнхена, я добавил:

– Отправляйся домой, Иоганн; Вальпургиева ночь не пугает англичан!

Лошади еще больше забеспокоились, и Иоганн пытался удержать их, взволнованно умоляя меня не совершать подобной глупости. Я жалел этого беднягу, который так искренне старался помочь мне, но все же не мог удержаться от смеха. В своей тревоге и расстройстве он забыл о единственном способе взаимопонимания между нами и теперь лопотал на своем родном языке. Это становилось немного утомительным.

– Домой! – велел я ему и направился к перекрестку дорог, ведущему в долину.

С отчаянным жестом Иоганн повернул лошадей к Мюнхену. Я оперся на трость и посмотрел ему вслед. Некоторое время он двигался медленно; потом на гребне холма появился высокий и худой человек – большего я не мог различить на таком расстоянии. Когда он приблизился к лошадям, те начали гарцевать на месте и лягаться, а потом заржали от ужаса. Иоганн не мог удержать их; они рванули с места, убегая как безумные. Я проводил их взглядом, потом поискал незнакомца, но он тоже исчез.

С легким сердцем я повернул на боковую дорогу и начал спускаться в долину, так пугавшую Иоганна. Насколько я мог видеть, для его протестов не было ни малейшей причины. Целых два часа я шагал, не думая о времени или расстоянии, и не заметил ни одного человека или дома. Там царило сплошное запустение. Я не обращал на это особого внимания, пока не оказался за поворотом дороги на краю леса; тогда я осознал, что глубоко впечатлен этой безлюдной пустошью.

Я присел, чтобы отдохнуть и осмотреться. Меня удивило, что здесь было гораздо холоднее, чем в начале моей прогулки. Вокруг слышались приглушенные вздохи, а потом откуда-то сверху послышался глухой рев. Посмотрев туда, я заметил плотные темные облака, быстро двигавшиеся по небу с севера на юг на большой высоте. Это был признак надвигавшейся бури. Я немного продрог, но решил, что это следствие остановки после энергичной прогулки, и продолжил ходьбу.

Местность, по которой я проходил, теперь стала гораздо более живописной. Там не было необычных объектов, привлекавших внимание, но на всем лежал отпечаток тихой красоты. Я почти не следил за временем, и только в густеющих сумерках начал задумываться о том, как найду дорогу домой. Яркий день погас. Воздух был холодным, и облака над головой двигались еще быстрее, чем раньше. Они сопровождались отдаленными шорохами и тем таинственным звуком, который, по словам кучера, исходил от волков. Какое-то время я колебался. Я внушил себе, что должен увидеть заброшенную деревню, поэтому двинулся дальше и вышел на открытое место, со всех сторон окруженное холмами. Их склоны поросли деревьями, которые спускались в долину, усеянную мелкими рощами, с увалами и седловинами здесь и там. Я посмотрел вперед и увидел, что дорога изгибается возле одной из самых густых рощ и теряется за ней.

Пока я смотрел, стало еще холоднее, и внезапно пошел снег. Я подумал о нескольких милях, пройденных по этой дикой местности, а потом поспешил найти укрытие в лесу перед собой. Небо становилось все темнее, а снег шел все быстрее и гуще, пока земля впереди и вокруг меня не превратилась в блестящий белый ковер, дальний край которого терялся в туманной мгле. Дорога осталась, но ее границы были размыты, и вскоре я обнаружил, что каким-то образом сошел с нее, ибо под ногами исчезла твердая поверхность и они стали погружаться в мох и траву. Потом ветер задул сильнее и превратился в буран, так что я был вынужден бежать под его натиском. Воздух стал ледяным, и, несмотря на мои усилия, я начал замерзать. Снег падал так густо и кружился передо мной такими быстрыми вихрями, что мне едва удавалось держать глаза открытыми. То и дело небосвод раскалывали пополам огромные молнии, и в свете их вспышек я видел перед собой огромную массу деревьев, в основном тисов и кипарисов, покрытых слоями снега.

Вскоре я оказался под прикрытием деревьев, и здесь, в относительной тишине, слышал свист ветра наверху. Темнота снежной бури уже смыкалась с темнотой ночи. Пурга постепенно затихала и возвращалась лишь яростными порывами и снежными зарядами. В такие моменты зловещий волчий вой как будто повторялся вместе со многими похожими звуками вокруг меня.

Время от времени через темную массу плывущих облаков пробивался случайный свет луны, освещавший местность и показывавший мне, что я нахожусь на окраине густой массы тисовых и кипарисовых деревьев. Когда снег прекратился, я вышел из укрытия и приступил к исследованиям. Мне показалось, что среди множества старинных фундаментов, мимо которых я проходил, может найтись дом, хотя и полуразрушенный, где я могу на время обрести кров. Обогнув край рощи, я увидел низкую стену, окружавшую ее, следуя вдоль которой вскоре нашел проем. Здесь кипарисы образовывали аллею, ведущую к какому-то квадратному сооружению. Но когда я заметил его, облака закрыли луну, и мне пришлось искать путь в темноте. Я ежился от порывов холодного ветра, но слепо брел вперед в надежде на укрытие.

Я остановился, потому что казалось, будто мир вокруг меня тоже остановился. Буря миновала, и, наверное в гармонии с тишиной природы, мое сердце почти перестало биться. Но это длилось лишь мгновение; внезапно лунный свет прорвался через облака и показал, что я нахожусь на кладбище, а квадратный объект передо мной был массивной мраморной гробницей, такой же белой, как снег, лежавший вокруг нее. С лунным светом вернулся свирепый вздох бури, которая как будто возобновилась с долгим, протяжным воем, словно стая волков. Хотя мраморная гробница по-прежнему была озарена лунным сиянием, буря не стихала. Словно побуждаемый некими чарами, я приблизился к усыпальнице, желая увидеть, что она собой представляет и почему простояла здесь столько времени. Я обошел вокруг нее и прочитал надпись на немецком языке над дверью с дорическими колоннами:

ГРАФИНЯ ДОЛИНГЕН ИЗ ГРАЦА В СТИРИИ ИСКАЛА СМЕРТЬ И НАШЛА ЕЕ. 1801.

На вершине гробницы, состоявшей из нескольких громадных мраморных блоков, находился большой железный штык или кол, уходивший глубоко в камень. На обратной стороне я увидел надпись, выгравированную заглавными русскими буквами:

«Мертвецы движутся быстро»

В этом сооружении было нечто настолько жуткое и странное, что у меня голова пошла кругом. Я впервые пожалел, что не воспользовался советом Иоганна. Тут меня посетила мысль, которая стала ужасным потрясением: сегодня Вальпургиева ночь!

Вальпургиева ночь, когда – как верили миллионы людей – на земле воцарялась власть дьявола. Когда открывались могилы и мертвецы выходили наружу. Когда на земле, в воде и в воздухе творилось всевозможное зло. В том самом месте, которого особенно боялся мой кучер. В безлюдной деревне, покинутой сотни лет назад. Там, где лежат самоубийцы... а я был один, без оружия и дрожал от холода под снежным саваном, пока наверху ярилась буря! Я был вынужден призвать на помощь все свое мужество, все религиозные и философские убеждения, чтобы не рухнуть на месте в припадке ужаса.

Теперь вокруг меня закружился настоящий смерч. Земля сотрясалась, как от тысячи лошадиных копыт, и на этот раз ветер принес на своих ледяных крылах не снег, а град, пробивавший листья и ломавший ветви с такой яростью, словно градины были камнями, выпущенными свирепыми пращниками Балеарских островов, – градинами, которые сделали мое убежище под кипарисами не более надежным, чем соломенная крыша. Вскоре я был вынужден покинуть это укрытие и устремиться к единственному месту, предлагавшему надежный кров: к дверям гробницы с дорическими колоннами. Присев у массивной бронзовой двери, я получил определенную защиту от града, но теперь градины ударяли в меня, отскакивая от земли и мраморных стен.

Когда я прислонился к двери, она немного подалась и открылась внутрь. Даже гробница казалась желанным убежищем посреди такой безжалостной бури, и я был готов войти туда, когда вспышка разветвленной молнии озарила небо от края до края. В тот миг, клянусь жизнью, когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел прекрасную женщину с округлыми щеками и алыми губами, как будто спавшую в гробу. Когда раздался раскат грома, меня словно схватила рука великана и вышвырнула из гробницы. Все произошло так внезапно, что, прежде чем испытать шок – моральный и физический, – я пострадал от града, осыпавшего меня. В то же время я испытывал странное, но властное ощущение, что рядом кто-то есть. Я посмотрел на гробницу. Тогда последовала новая ослепительная вспышка, ударившая в железный кол, воткнутый в гробницу, и проникшая в землю, кроша мрамор словно неугасимое пламя. Мертвая женщина восстала в момент агонии, когда она была объята пламенем, и ее крик боли потонул в громовых раскатах. Последним, что я слышал, было ужасающее смешение звуков, когда огромная рука снова схватила меня и потащила прочь под ударами града и звуками волчьего воя. Последнее, что я помню, – это размытая белая масса, как будто все окрестные могилы разверзлись и выпустили на волю призраков в погребальных саванах, которые наступали на меня сквозь пелену града пополам с дождем.

Постепенно ко мне вернулось смутное подобие сознания, а вместе с ним и ощущение жуткой усталости. Какое-то время я ничего не помнил, но затем постепенно пришел в чувство. Боль терзала мои ноги, но я не мог пошевелить ими. Они как будто онемели. В затылке и позвоночнике поселился ледяной холод, а уши словно отмерзли вместе с ногами, но тоже болели. При этом в моей груди разливалось тепло, и это ощущение было сладостным по сравнению с другими. Это был кошмар – физический кошмар, если можно воспользоваться таким выражением, ибо некая тяжесть, давившая мне на грудь, затрудняла дыхание.

Казалось что этот период ступора продолжался долгое время, и по мере его ослабления я, должно быть, заснул или снова потерял сознание. Потом наступила какая-то тошнота, похожая на первую стадию морской болезни, и дикое желание освободиться от чего-то... правда, я не знал, от чего именно. Полная тишина объяла меня, как будто весь мир заснул или умер; ее нарушало лишь прерывистое дыхание какого-то животного рядом со мной. Я почувствовал теплое, щекочущее прикосновение к моему горлу, и тогда пришло осознание ужасной истины, от которой заледенело сердце, а кровь гулко застучала в висках. Какое-то огромное животное лежало на мне и лизало мое горло. Я боялся пошевелиться, поскольку инстинктивное благоразумие убеждало меня оставаться неподвижным, но зверь как будто почувствовал произошедшую во мне перемену, потому что он поднял голову. Через прикрытые ресницы я видел наверху два горящих глаза громадного волка. Его острые белые клыки отливали лунным светом в зияющей красной пасти, и я ощущал на себе его горячее, едкое дыхание.

Еще какое-то время я ничего не помнил, а потом услышал низкое рычание, сопровождавшееся скулящими звуками. Затем издалека донеслись крики: «Эй! Эй!», как будто от нескольких голосов, зовущих в унисон. Я осторожно приподнял голову и посмотрел в том направлении, откуда исходили звуки, но кладбище закрывало обзор. Волк продолжал странно скулить и повизгивать, а в кипарисовой роще появилось красное сияние, следовавшее за звуками. По мере приближения голосов волк заскулил громче и чаще. Я боялся подать голос или пошевелиться. Потом из-за деревьев внезапно появились всадники с факелами в руках. Волк слез с моей груди и побежал к кладбищу. Я увидел, как один из всадников (солдат, судя по их фуражкам и длинным армейским плащам) вскинул карабин и прицелился. Спутник толкнул его под локоть, и пуля прожужжала у меня над головой. Очевидно, он принял мое тело за притаившегося волка. Другой всадник заметил убегавшего зверя и выстрелил ему вслед. Потом они перешли на галоп и поскакали вперед, некоторые – ко мне, а другие преследовали волка, исчезавшего среди заснеженных кипарисов.

Когда они приблизились, я попытался двинуться с места, но остался бессилен, хотя мог видеть и слышать их вокруг себя. Двое или трое солдат спешились и опустились на колени рядом со мной. Один из них поднял мне голову и приложил ладонь к моему сердцу.

– Хорошая новость, друзья! – воскликнул он. – Его сердце еще бьется!

Потом мне в рот влили глоток бренди; это придало мне бодрости, так что я смог полностью открыть глаза и оглядеться вокруг. Огни и тени двигались между деревьев, и я слышал, как мужчины перекликаются друг с другом. Вскоре они собрались вместе, издавая удивленные и испуганные возгласы. Вспыхнули новые огни, когда остальные беспорядочной толпой повалили с кладбища, словно одержимые. Люди вокруг меня начали задавать вопросы:

– Ну как, вы нашли его?

– Нет, нет! – торопливо ответил он. – Нужно уходить отсюда, и побыстрее. Здесь нельзя оставаться, особенно в такую ночь!

– Что это было? – вопрос задавался на все лады, но ответы были уклончивыми и неопределенными, как будто люди хотели выговориться, но под воздействием какого-то общего испуга воздерживались от откровенного выражения своих мыслей.

– Это... это... в жизни такого не видел! – промямлил один из них, чье самообладание явно дало трещину.

– Волк, и все-таки не волк! – с содроганием произнес другой.

– Бесполезно охотиться на него без серебряных пуль, – добавил третий более сдержанным тоном.

– Хорошо, что мы выступили сегодня вечером! – воскликнул четвертый. – Теперь мы честь по чести заслужили свою тысячу марок!

– На разбитом мраморе была кровь, – произнес еще один после некоторой паузы. – Она не могла появиться от удара молнии. А он... с ним все в порядке? Посмотрите на его горло! Видите, друзья, – волк лежал на нем и согревал его!

– С ним все в порядке; кожа цела, – ответил офицер, посмотрев на мое горло. – Что все это значит? Мы никогда бы не нашли его, если бы волк не скулил.

– Что стало со зверем? – спросил человек, который держал мою голову и который казался наименее затронутым общей паникой, потому что его руки были крепкими и не дрожали. На его рукаве был шеврон унтер-офицера.

– Он отправился в свое логово, – ответил человек с мертвенно-бледным узким лицом, буквально дрожавший от ужаса и нервно оглядывавшийся по сторонам. – Тут достаточно могил, куда он может залечь. Давайте поскорее уйдем отсюда, друзья! Нужно покинуть это проклятое место.

Офицер привел меня в сидячее положение, а затем по его команде несколько человек усадили меня на лошадь. Он забрался в седло у меня за спиной, обнял так, чтобы я не упал, и отдал приказ к отступлению. Отвернувшись от кипарисов, мы поскакали прочь от кладбища в армейском строю.

Язык все еще отказывался служить мне, и я был вынужден хранить молчание. Должно быть, я заснул, ибо в следующий момент обнаружил себя стоящим и поддерживаемым солдатами по обе стороны от меня. Было уже почти светло, и на севере отражалась красная полоска солнечного света, похожая на пролитую кровь над заснеженной равниной. Офицер внушал своим подчиненным ничего не говорить о том, что они видели, не считая того, что они обнаружили неизвестного англичанина под охраной большой собаки.

– Собака! – фыркнул тот человек, который испугался больше остальных. – Это была не собака. Я могу узнать волка, когда вижу его.

– Я сказал «собака», – спокойно произнес молодой офицер.

– Собака! – иронично повторил другой солдат. Было очевидно, что его смелость поднимается вместе с солнцем. Он указал на меня и добавил: – Посмотрите на его горло. Разве это собачья работа, командир?

Я рефлекторно поднял руку к горлу, но когда прикоснулся к нему, то вскрикнул от боли. Люди собрались вокруг, чтобы посмотреть; некоторые спешились, но тут снова раздался голос молодого офицера:

– Как я и сказал, это была собака. Если кто-то скажет иное, над нами будут смеяться.

Потом меня усадили за всадником, и мы въехали в пригороды Мюнхена. Здесь мы нашли свободный экипаж, куда меня перенесли и отвезли в гостиницу «Времена года». Молодой офицер сопровождал меня; следом ехал солдат, ведущий в поводу его лошадь, а остальные ускакали в свои казармы.

По прибытии герр Дельбрюк так быстро вышел на крыльцо, чтобы встретить меня, что не оставалось сомнений: он наблюдал за нами изнутри. Он взял меня под руку и услужливо провел внутрь. Офицер отсалютовал мне и уже собирался уйти, когда я осознал его намерение и настоял на том, чтобы он поднялся в мои комнаты. За бокалом вина я тепло поблагодарил его самого и его храбрых товарищей за свое спасение. Он ответил, что очень рад этому и что герр Дельбрюк с самого начала предпринял всяческие меры для организации и обеспечения поискового отряда; при этих двусмысленных словах метрдотель улыбнулся, а офицер сослался на служебные дела и ушел.

– Герр Дельбрюк, – начал я. – Как и почему эти солдаты отправились искать меня?

Он пожал плечами, словно не одобряя свой поступок, и ответил:

– Мне повезло, что я смог обратиться к командиру полка, в котором когда-то служил, и попросить его, чтобы он поискал добровольцев.

– Но откуда вы знали, что я заблудился? – спросил я.

– Кучер вернулся сюда с остатками своего экипажа, который опрокинулся на ходу, когда лошади понесли.

– Но, разумеется, вы не стали бы отправлять военный поисковый отряд только из-за этого?

– О нет, – ответил он. – Но еще до прибытия кучера я получил телеграмму от боярина, чьим гостем вы являетесь.

С этими словами он достал из кармана телеграмму, передал ее мне, и я прочитал:

Bistritz ^[2]

Позаботьтесь о моем госте: его безопасность чрезвычайно дорога для меня. Если с ним что-то случится или он пропадет без вести, не считайтесь с расходами, чтобы найти его и обеспечить его безопасность. Он англичанин, а следовательно, имеет склонность к приключениям. Ночью путникам часто угрожает опасность от снежных буранов и волков. Не теряйте ни минуты, если подозреваете, что он попал в беду. Ваше рвение будет вознаграждено за счет моего состояния.

Дракула

Когда я держал телеграмму в руке, комната как будто начала вращаться вокруг меня, и если бы внимательный метрдотель вовремя не подхватил меня, то я бы непременно упал. Во всем это было нечто настолько странное и невообразимое, что во мне росло ощущение двух противоборствующих сил, сама мысль о которых как будто парализовала меня. Я определенно находился под некой таинственной защитой. Сообщение, пришедшее из далекой страны в самый последний момент, спасло меня от непробудного снежного сна и волчьих челюстей.

Дом Судьи

Когда приблизилось время экзамена, Малькольм Малькольмсон решил отправиться куда-нибудь и заняться чтением. Он опасался соблазнов морского побережья, но его страшило и сельское уединение, поэтому он решил найти непритязательный городок, где ничто не будет отвлекать его. Он воздержался от дружеских предложений, поскольку каждый из друзей стал бы рекомендовать знакомое место, где у него имелись приятели. Поскольку Малькольмсон хотел избегать знакомых людей и не имел желания пользоваться вниманием их знакомых, он решил выбрать наугад. Он собрал портмоне с необходимой одеждой и книгами, а потом взял билет до первого места в железнодорожном расписании, название которого было ему незнакомо.

После трехчасовой поездки, когда он высадился в Бенчерче, то тешился мыслью о том, что хорошо запутал следы и получил возможность мирно заниматься своими исследованиями. Он отправился в единственную гостиницу этого сонного городка и подготовил все необходимое для ночлега. В Бенчерче имелся сельский рынок, поэтому раз в три недели он был переполнен приезжими, но в остальные дни был не более привлекательным, чем пустыня. День за днем Малькольм старался найти место, еще более тихое и уединенное, чем в его гостинице «Добрый путник». Лишь одно из таких мест привлекло его внимание, и оно несомненно удовлетворяло его самые смелые представления о тишине и покое; здесь более подошло бы слово «опустошение», а не «уединение». Это был старый, беспорядочно построенный, но еще крепкий дом в стиле короля Якова с массивной коньковой крышей и необычно маленькими окнами, установленными выше обычного, и обнесенный прочной кирпичной стеной. Действительно, при осмотре он больше напоминал укрепленный форт, чем обычное жилье.

«Вот оно, – подумал он. – То самое место, которое я искал, и если я смогу получить его, то буду совершенно счастлив». Он еще больше возрадовался, когда убедился в том, что сейчас оно необитаемо.

На почте он узнал имя агента по недвижимости, который был необыкновенно удивлен предложением сдать в аренду часть старого дома. Мистер Кэрнфорд, местный юрист и агент по недвижимости, оказался добродушным пожилым джентльменом и откровенно признал свое удовлетворение тем обстоятельством, что кто-то желает поселиться в доме.

– Откровенно говоря, от лица владельцев я буду только рад сдавать дом любым постояльцам бесплатно даже в течение нескольких лет, лишь бы видеть, что кто-то живет там. Он так долго пустовал, что вокруг него собралась целая масса нелепых предрассудков, которые лучше всего будет развеять наличием жильцов, если бы только... – тут он лукаво посмотрел на Малькольсмона, – ...если бы только здесь не поселился ученый, жаждущий тишины и покоя.

Малькольмсон решил, что нет смысла расспрашивать о «нелепых предрассудках»; он понимал, что если захочет, то получит подробные сведения об этом месте. Он оплатил трехмесячную аренду, получил квитанцию с именем пожилой женщины, которая, вероятно, согласится обслуживать его, и ушел с ключами в кармане. Затем он направился к владелице постоялого двора, которая была доброй и жизнерадостной женщиной, и спросил у нее, какие вещи и припасы ему потребуются. Она потрясенно всплеснула руками, когда узнала, где он решил поселиться.

– Только не в Доме Судьи! – воскликнула она и побледнела. Малькольмсон объяснил расположение дома и добавил, что не знал его название. Когда он закончил, она сказала:

– Да, это то самое место! Дом Судьи, будь он проклят!

Он попросил рассказать о происхождении названия и об источнике дурных слухов. Она рассказала, что дом получил такое название много лет назад – она точно не знает, но полагает, что с тех пор прошло больше ста лет, – когда там жил судья, которого все страшились из-за непомерной жестокости его приговоров обвиняемым на выездных судебных сессиях. Что касалось самого дома, она не могла сказать ничего особенного. Она часто спрашивала, но никто не мог точно ответить; было лишь общее ощущение чего-то дурного, и за все свои деньги из Дринкуотерского банка она не осталась бы в этом доме даже на один час. Потом она извинилась перед Малькольмсоном за свои тревожные речи.

– Это нехорошо с моей стороны, сэр, но прошу меня извинить, тоже нехорошо, что вы – такой молодой джентльмен! – собираетесь жить там совсем один. Если бы вы были моим сыном, опять-таки прошу прощения, я не отпустила бы вас и на одну ночь, даже если бы отправилась туда сама и установила большой набатный колокол на крыше!

Она была так откровенна и так добра в своих намерениях, что Малькольмсон поневоле был тронут ее излияниями. Он сказал, как ему приятно такое внимание к его персоне, и добавил:

– Но, моя дорогая миссис Уитхэм, вам вовсе не стоит беспокоиться обо мне. Человеку, который готовится к математическому экзамену в Кембридже, приходится слишком много думать, чтобы уделять хотя бы краешек своего ума каким-то тайнам. Гармоническая прогрессия, преобразования и совмещения, а также эллиптические функции будут достаточно глубокими таинствами для меня!

Миссис Уитхэм любезно позаботилась о его поручениях, и он отправился искать пожилую женщину, которую ему порекомендовали. Через два часа, когда он вернулся в Дом Судьи вместе с ней, то обнаружил миссис Уитхэм собственной персоной, ожидавшую нескольких мужчин и мальчиков с объемистыми пакетами, и помощника мебельщика с кроватью в экипаже, – ибо, по ее словам, хотя столы и стулья находились в приличном состоянии, но кровать не проветривалась уже более пятидесяти лет и никак не подходила для молодого человека. Она проявила любопытство к дому, и несмотря на деланый страх перед «чем-то» – такой сильный, что при малейшем звуке она хваталась за Малькольмсона, – она обошла весь дом.

После осмотра дома Малькольмсон решил сделать своим главным обиталищем столовую, которая была достаточно просторной и удовлетворяла всем его требованиям, а миссис Уитхэм вместе с домработницей миссис Демпстер принялась устраивать остальные дела. Когда крытые корзины были доставлены и распакованы, Малькольмсон с благодарностью убедился в том, что она доставила ему достаточно продуктов со своей кухни, чтобы протянуть несколько дней. Перед уходом она осыпала его всевозможными добрыми пожеланиями и добавила:

– Наверное, сэр, поскольку это большая и продуваемая комната, будет полезно установить большие ширмы вокруг вашей кровати, – хотя, по правде говоря, я сама бы умерла от страха перед привидениями!

Образ, который она вызвала в своем воображении, был слишком чувствительным для ее нервов, и она поспешила удалиться.

Миссис Демпстер высокомерно фыркнула, наблюдая за ее отъездом, и заметила, что сама она не испытывает ни капли страха перед призраками.

– Вот что я вам скажу, сэр, – проворчала она. – Призраки могут являться в обличии всевозможных вещей. Крысы, мыши и жуки, скрипучие двери и разбитые окна, заедающие ящики и ржавые рукоятки, которые выпадают из гнезд посреди ночи. Посмотрите на эту стенную панель: ей уже больше ста лет! Как вы думаете, там нет крыс или тараканов? И вы полагаете, сэр, что не увидите их? Я говорю, что призраки – это крысы, и не думайте ничего другого!

– Миссис Демпстер, – серьезно ответил Малькольмсон и отвесил вежливый поклон. – Вы знаете больше, чем лучший студент математики! И позвольте сказать, что в качестве высокой оценки вашего несомненного здравомыслия и душевной трезвости я уступлю вам право владения этим домом и позволю вам остаться здесь через два месяца после моего отъезда, ибо четырех недель будет вполне достаточно.

– Искренне благодарю вас, сэр, – ответила она. – Но я не могу спать за пределами своего дома. Я живу в богадельне Гриншоу, и если я проведу хотя бы одну ночь под другой крышей, то лишусь единственного жилья. Там очень строгие правила, и есть много желающих занять вакантное место, так что я не могу рисковать. Не считая этого обстоятельства, сэр, я буду рада приходить сюда и заботиться о домашнем хозяйстве, пока вы живете здесь.

– Сударыня, – поспешно ответил Малькольмсон. – Я выбрал это место ради уединения, и можете поверить, что я благодарен покойному мистеру Гриншоу за организацию столь замечательной богадельни – ведь теперь я избавлен от главного искушения! Сам святой Антоний не мог бы пожелать большего!

Пожилая женщина хрипло рассмеялась.

– Ах молодые джентльмены! – сказала она. – Вы ничего не боитесь, а в таком месте вы получите доподлинное уединение.

Она приступила к уборке, а вечером, когда Малькольмсон вернулся с прогулки – он всегда брал с собой какую-нибудь книгу для изучения на природе, – то обнаружил, что его комната прибрана и чисто выметена, в старом камине пылает огонь, горит лампа, а на столе накрыт ужин, приготовленный из превосходной снеди миссис Уитхэм.

– Вот это настоящий уют! – произнес он, потирая руки.

После ужина, когда Малькольмсон поставил поднос с посудой на другом конце большого обеденного стола, он снова достал книги, подложил дров в камин, подровнял фитиль лампы и приступил к серьезной работе. Он безостановочно читал и вел записи до одиннадцати вечера, а потом немного отвлекся, чтобы подложить еще дров, снова подровнять фитиль и заварить себе чаю. Ему всегда нравился этот напиток, и во время учебы в колледже он допоздна засиживался за работой и пил чай. Все остальное было для него непозволительной роскошью, но чай он поглощал с удовольствием и в большом количестве. Огонь в камине полыхал, сыпал искрами и отбрасывал причудливые тени на стены старинной столовой, пока он потягивал горячий чай и наслаждался ощущением своей обособленности от других представителей человеческого рода. Тогда он впервые заметил, какой шум производят крысы.

«Они не могли так возиться все время, когда я был занят чтением, – подумал он. – Иначе я бы непременно услышал это!»

Теперь, когда шум усилился, он довольствовался мыслью о том, что это новое ощущение. Было очевидно, что сначала крысы испугались его присутствия, огня в камине и света лампы, но со временем они осмелели и теперь резвились, как хотели.

Как шумно они возились, и какие странные звуки они издавали! Стуча коготками, они шастали вверх-вниз за стенными панелями и над потолком; они что-то грызли, скреблись и царапались. Малькольмсон улыбнулся, когда вспомнил слова миссис Демпстер: «Призраки – это крысы, и не думайте ничего другого!» Когда чай начал оказывать стимулирующий эффект на его интеллект и нервную систему, он с радостью предвкушал еще один долгий период усердной работы до конца ночи. Это придало ему уверенности, и Малькольмсон решил хорошенько осмотреть комнату. Он взял лампу и стал бродить вокруг, удивляясь, почему такой необычный и красивый старинный дом так долго простоял заброшенным. Дубовые стенные панели были покрыты тонкой резьбой, особенно прекрасной и редкостной вокруг дверей и окон. На стенах висели старинные картины, но они были так густо покрыты пылью и грязью, что он не мог рассмотреть никаких подробностей, хотя держал лампу высоко над головой. Тут и там он замечал, как из трещины или дыры на мгновение высовывается крысиная мордочка с яркими глазами, блестевшими в свете лампы, но в следующее мгновение она исчезала, оставляя за собой только писк и шорох бегущих лапок. Но больше всего его поразила веревка от большого набатного колокола на крыше, висевшая с правой стороны от камина. Он пододвинул ближе к огню дубовый стул с высокой резной спинкой и сел допивать последнюю кружку чая. Покончив с этим, он поправил дрова в очаге и вернулся к работе, усевшись на краю стола, так что огонь находился слева от него. Какое-то время мыши беспокоили его своей неустанной возней, но он привык к шуму, как люди привыкают к тиканью часов или к реву бегущей воды; кроме того, он настолько погрузился в свои изыскания, что все остальное, кроме решения текущей задачи, перестало существовать для него.

Внезапно он поднял голову, хотя еще не решил задачу. Воздух был наполнен тем предрассветным ощущением, которого так страшится всяческая нечисть. Крысы прекратили свою возню. Малькольмсону казалось, что это произошло совсем недавно, и воцарившаяся тишина потревожила его, оторвав от работы. Огонь уже почти не горел, но от углей шло темно-красное сияние. Внезапно он вздрогнул, несмотря на свое sang froid ^[3].

На дубовом стуле с высокой спинкой справа от камина сидела огромная крыса, злобно смотревшая на него. Он сделал угрожающий жест, чтобы прогнать ее, но крыса не двинулась с места. Тогда он сделал вид, будто что-то бросает в ее сторону. Существо все равно не пошевелилось, но сердито оскалило длинные белые зубы, а его глаза в свете лампы засверкали с еще большей жестокостью.

Малькольмсон был изумлен такой наглостью; схватив кочергу, валявшуюся возле очага, он устремился вперед с намерением прикончить незваную гостью. Но прежде, чем он успел нанести удар, крыса спрыгнула на пол, побежала к веревке набатного колокола и полезла вверх, вскоре исчезнув из виду там, куда не проникал свет лампы с зеленым абажуром. Как ни странно, после этого шумная крысиная возня за стенными панелями сразу же возобновилась.

К тому времени Малькольмсон совсем отвлекся от решения задачи, поэтому, когда пронзительный петушиный крик возвестил о приближении утра, он лег в постель и заснул.

Он спал так крепко, что не проснулся даже с приходом миссис Демпстер, которая пришла убирать его комнату. Лишь когда она навела порядок, приготовила завтрак и постучала по ширме, отгораживавшей его кровать, он начал просыпаться. Малькольмсон чувствовал себя немного утомленным после вчерашней ночной работы, но чашка крепкого чая освежила его. Он взял книгу и отправился на утреннюю прогулку, прихватив с собой несколько сэндвичей на тот случай, если решит не возвращаться домой к обеду. Он нашел тихую дорожку между высокими вязами за пределами города и провел там большую часть дня за изучением трудов Лапласа. На обратном пути он заглянул к миссис Уитхэм, чтобы поблагодарить ее за доброту. Когда она увидела его приближение из-за высокого эркерного окна своего кабинета, то сама вышла ему навстречу и пригласила внутрь. Испытующе посмотрев на него и покачав головой, она сказала:

– Не переусердствуйте, сэр. Сегодня вы выглядите гораздо более бледным, чем обычно. Долгая умственная работа в ночные часы никому не приносит пользу! Но расскажите, сэр, как вы провели ночь? Надеюсь, хорошо? Вы не представляете, сэр, как я была рада, когда миссис Демпстер сообщила мне сегодня утром, что с вами все в порядке и что вы крепко спали, когда она пришла.

– Да, со мной все в порядке, – с улыбкой ответил он. – И «что-то дурное» пока не беспокоило меня. Только крысы; но, доложу я вам, что за цирк они устраивают по всему дому! Там была одна, точь-в-точь старый дьявол, которая уселась на мой стул у камина и не желала уходить, пока я не припугнул ее кочергой. Тогда она вскарабкалась по веревке набатного колокола и скрылась где-то в стене или на потолке, – я не разглядел из-за темноты.

– Господи, спаси! – воскликнула миссис Уитхэм. – Старый дьявол, сидящий на стуле у камина! Прошу вас, сэр, будьте осторожнее. Многие слова, сказанные в шутку, оказываются правдой.

– Что вы имеете в виду? Честное слово, не понимаю.

– Старого дьявола! Нет, сэр, не нужно смеяться, – добавила она, ибо Малькольмсон от души расхохотался. – Вам, молодым людям, очень просто смеяться над вещами, которые заставляют старших содрогаться от страха. Но не берите в голову, сэр, не берите в голову. Ради бога, смейтесь хоть целыми днями. Разве это не то, чего я желала бы для себя? – И добрая дама широко улыбнулась, симпатизируя его веселью; ее страхи ненадолго отступили.

– О, простите меня, – сказал Малькольмсон, – не считайте меня грубияном, но эта идея была чересчур даже для меня: старый дьявол собственной персоной, восседающий на моем стуле!

При мысли об этом он снова залился смехом, а потом ушел домой ужинать.

В тот вечер крысиная возня началась раньше; в сущности, она продолжалась и до его прибытия и прекратилась лишь на короткое время, когда его присутствие потревожило крыс. После ужина он некоторое время сидел у камина и курил, а потом расчистил место на столе и принялся за работу, как раньше. Сегодня крысы были еще более оживленными, чем вчера вечером. Как они шныряли вверх и вниз за стенными панелями, под полом и над потолком! Как они скреблись, грызлись и попискивали! Постепенно смелея, они высовывались из нор, щелей и потаенных уголков, так что их глаза светились словно крошечные лампы в отблесках огня, пылавшего в камине. Но ему, уже привыкшему к их присутствию, крысиные глаза не казались злобными; их игривость даже трогала его. Иногда самые смелые из них совершали вылазки на пол или вдоль стенных карнизов. Время от времени, когда они становились особенно надоедливыми, Малькольмсон издавал звуки, чтобы отпугнуть их, хлопая ладонью по крышке стола или свирепо шепча «хш! хш!», так что они разбегались по своим норам.

Вечер незаметно перешел в ночь, и, несмотря на шум, Малькольмсон все глубже погружался в свою работу.

Он сразу же остановился после того, как внезапно наступила полная тишина. Ни малейшего шороха, ни попискивания: тихо, как в могиле. Он вспомнил странное происшествие, случившееся вчерашней ночью, рефлекторно посмотрел на стул, стоявший у камина, и его пронзило необычное ощущение.

Как и вчера, на стуле сидела та самая огромная крыса, уставившаяся на него злобным взглядом.

Он схватил ближайшее, что нашлось под рукой, – справочник логарифмов – и швырнул в крысу. Прицел был неточным, и тварь не пошевелилась, поэтому он повторил вчерашний трюк с кочергой. И снова крыса, преследуемая по пятам, быстро забралась по веревке набатного колокола. И снова ее исчезновение сопровождалось дружным шумом остальной крысиной братии. Как и в прошлый раз, Малькольмсон не смог увидеть, в какой части комнаты исчезла крыса, потому что зеленый абажур лампы оставлял верхнюю часть комнаты в темноте, а угли в камине почти прогорели.

Посмотрев на часы, он обнаружил, что время приближается к полуночи. Не сожалея об этом небольшом дивертисменте, Малькольмсон развел огонь и заварил ночной чай. Он хорошо продвинулся в своей работе и решил вознаградить себя за труды сигаретой; поэтому он устроился на дубовом стуле перед огнем и с удовольствием закурил. За этим занятием ему пришло в голову, что неплохо бы выяснить, куда убежала крыса, поскольку у него имелись определенные замыслы на завтрашний день, во многом связанные с приобретением крысоловки. Он зажег другую лампу и установил ее таким образом, чтобы она хорошо освещала угол стены справа от камина. Потом он собрал все книги, которые имел при себе, и расположил их поудобнее для прицельного бомбометания. Наконец он поднял веревку набатного колокола и положил ее конец на стол, закрепив под лампой. При этом он невольно отметил необыкновенную гибкость веревки для такой толщины и при том, что ею давно не пользовались. «На ней можно кого-нибудь повесить», – подумал он. Покончив с этими приготовлениями, он огляделся по сторонам и благодушно произнес:

– Ну вот, друг мой, – думаю, на этот раз мы лучше познакомимся с тобой!

Он снова приступил к работе, и хотя поначалу крысиная возня, как и раньше, немного отвлекала его, вскоре он увлекся своими задачами и предположениями.

Через некоторое время ему снова пришлось обратиться к своему непосредственному окружению. На этот раз не внезапная тишина привлекла его внимание, а легкое движение веревки и шевеление лампы. Не шевелясь, он убедился в том, что разложенные книги находятся под рукой, а потом посмотрел вверх и увидел, как огромная крыса упала с веревки на дубовый стул и злобно воззрилась на него. Он взял книгу в правую руку, тщательно прицелился и метнул ее в крысу. Последняя одним быстрым движением отпрянула в сторону и уклонилась от снаряда. Он взял другую книгу, потом третью и стал швырять их одну за другой, но каждый раз безуспешно. Наконец, когда он встал из-за стола с книгой, готовой к броску, крыса запищала и как будто испугалась. Это лишь раззадорило Малькольмсона, и очередной снаряд с глухим звуком угодил точнехонько в крысу. Она издала жуткий визг и бросила на своего гонителя взгляд, исполненный неизбывной злобы, а потом взобралась на спинку стула, совершила громадный прыжок к веревке набатного колокола и молнией метнулась наверх. Лампа закачалась под неожиданной нагрузкой, но подставка была тяжелой, и она не опрокинулась. Малькольмсон не сводил глаз с крысы и при свете второй лампы увидел, как она перепрыгнула на стенной карниз и исчезла в дыре за одной из картин в массивных рамах, висевших на стене, скрытой под слоем пыли и грязи.

– Утром я разведаю твое обиталище, друг мой, – пообещал студент. – Третья картина от камина; теперь я не забуду.

Он принялся собирать свои книги, называя их по заглавиям:

– «Конические сечения» оказались бесполезными, как и «Циклоидные осцилляции». Так... Это не «Начала Ньютона», не «Четвертичные структуры» и не «Термодинамика». Вот книжка, которая угодила в цель!

Малькольмсон поднял книгу и посмотрел на нее. Он вздрогнул, и по его лицу внезапно разлилась бледность. Тревожно оглядевшись по сторонам, он поежился и пробормотал:

– Библия, которую дала мне мать! Что за странное совпадение...

Он снова уселся за работу, а крысы в стенах возобновили свою шумную возню. Теперь они не беспокоили его; их присутствие каким-то образом внушало ему ощущение товарищества. Но он не мог сосредоточиться на работе и после безуспешных попыток вернуться к теме, еще недавно занимавшей его, опустил руки и ушел спать, когда первые лучи рассвета затеплились в восточном окне.

Его сон был тяжелым и беспокойным. Он видел разные сны, и когда миссис Демпстер разбудила его поздно утром, он был не в своей тарелке и несколько минут не вполне осознавал, где находится. Его первая просьба удивила домработницу:

– Миссис Демпстер, пока меня сегодня не будет, я бы хотел, чтобы вы взяли лесенку и очистили от пыли или отмыли эти картины, особенно третью от камина. Я хочу увидеть, что это такое.

Днем Малькольмсон работал со своими книгами в целительной тени деревьев. Со временем вчерашняя жизнерадостность вернулась к нему, и он убедился, что дело продвигается вперед. Он нашел удовлетворительное решение всех задач, которые до сих пор ставили его в тупик, и находился в приподнятом состоянии, когда нанес визит миссис Уитхэм в «Добром путнике». В уютной гостиной он обнаружил хозяйку в обществе незнакомого человека, которого ему представили как доктора Торнхилла. Она была немного не в себе, и это обстоятельство, наряду с многочисленными вопросами доктора, привело Малькольмсона к заключению, что его присутствие было не случайным. Поэтом он без обиняков заявил:

– Доктор Торнхилл, я с удовольствием отвечу на любые ваши вопросы, если вы сначала ответите на один мой вопрос.

Доктор казался удивленным, но потом улыбнулся и сказал:

– Согласен. Что вы хотите знать?

– Это миссис Уитхэм попросила вас прийти сюда, осмотреть меня и дать мне рекомендации?

Доктор Торнхилл на мгновение смешался, а миссис Уитхэм густо покраснела и отвернулась. Но он был прямым и откровенным человеком, поэтому сразу же ответил:

– Да, этот так, хотя она не хотела, чтобы вы узнали об этом. Полагаю, моя неуклюжая спешка навела вас на подозрения. Она сказала мне, как ей не нравится, что вы остаетесь в этом номере наедине с собой; еще она думает, что вы пьете слишком много крепкого чая. В сущности, она хочет, чтобы я порекомендовал вам временно отказаться от чая и от привычки много работать по ночам. В свое время я был усердным студентом, поэтому думаю, что могу позволить себе такую вольность, будучи выпускником колледжа, и без обид поделиться своим мнением с собратом по науке.

Малькольмсон с радостной улыбкой протянул руку.

– Пожмем руки, как говорят в Америке, – сказал он. – Должен поблагодарить вас за участие, а миссис Уитхэм за ее доброту, а ваша честность заслуживает вознаграждения. Я обещаю больше не заваривать крепкий чай и вообще не пить его до вашего разрешения, и сегодня я отправлюсь в постель не позднее часу ночи. Сойдет?

– Отлично, – сказал доктор. – Теперь расскажите нам, что вы видели в старом доме.

И Малькольмсон подробнейшим образом рассказал обо всем, что происходило в последние две ночи. Время от времени его прерывали восклицания миссис Уитхэм, а когда он наконец поведал об эпизоде с Библией, сдерживаемые чувства хозяйки гостиницы нашли выход в приглушенном вскрике. Она совладала с собой лишь после того, как ей налили щедрую порцию бренди пополам с водой. Доктор Торнхилл продолжал слушать со все более серьезным лицом, а когда рассказ был окончен, то спросил:

– Крыса всегда поднималась по веревке набатного колокола?

– Всегда.

– Полагаю, вам известно, что это за веревка? – спросил доктор после некоторой паузы.

– Нет.

– Это, – медленно произнес доктор, – та самая веревка, которой пользовался палач, когда вешал жертв беззаконной злобы покойного судьи!

Здесь его речь была прервана очередным криком миссис Уитхэм, и пришлось предпринимать очередные шаги для того, чтобы привести ее в чувство. Малькольмсон, посмотревший на часы и обнаруживший, что время близится к ужину, был вынужден удалиться до ее полного выздоровления.

Когда миссис Уитхэм снова пришла в себя, то обрушилась на доктора с сердитыми вопросами: о чем он думал, когда вкладывал такие ужасные мысли в голову бедного молодого человека.

– Он пробыл там уже достаточно, чтобы у него помутился рассудок, – добавила она.

– Дорогая мадам, у меня была определенная цель, – ответил доктор. – Я хотел привлечь внимание молодого человека к веревке и закрепить его там. Возможно, он находится в чересчур взвинченном состоянии и слишком утруждает себя занятиями, но я вынужден признать, что он пребывает в духовном и телесном здравии, характерном для людей в его возрасте... но крысы, да еще это предположение о дьяволе! – Доктор покачал головой и продолжал: – Я бы предложил остаться с ним в доме этой ночью, но уверен, что такое предложение оскорбило бы его. Возможно, у него есть какой-то тайный страх, или же он видит галлюцинации; в таком случае мне хотелось бы, чтобы он потянул за эту веревку. Тогда он волей-неволей предупредит нас, и мы сможем успеть вовремя, чтобы оказать помощь. Сегодня я собираюсь сидеть допоздна и держать уши открытыми. Не пугайтесь, если до утра Бенчерч получит сюрприз.

– Ах, доктор, о чем вы говорите? Что вы имеете в виду?

– Я хочу сказать, что возможно, – нет, весьма вероятно, – сегодня мы услышим звон набатного колокола в Доме Судьи, – с этими словами доктор поклонился и поспешил уйти.

Когда Малькольмсон вернулся домой с небольшим опозданием, то обнаружил, что миссис Демпстер уже ушла: ей не стоило пренебрегать правилами богадельни Гриншоу. Он был рад видеть, что в доме чисто, в камине ярко пылает огонь, а фитиль лампы ровно обрезан. Вечер был холоднее, чем можно ожидать в апреле, и ветер задувал с такой силой, что вполне можно было ожидать ночной бури с грозой. В течение нескольких минут после его прихода крысиное копошение прекратилось, но как только они привыкли к его присутствию, все началось снова. Малькольмсон был рад слышать их, потому что вновь испытал товарищеское ощущение по отношению к их возне, и его мысли вернулись к тому странному обстоятельству, что они умолкали лишь в тех случаях, когда на сцене появлялась огромная крыса со злобными глазами. Фитиль лампы для чтения был прикручен, поэтому потолок и верхняя часть комнаты оставались в темноте, но бодрящий свет от камина разливался по полу и озарял приветливым теплым сиянием белую скатерть, расстеленную на столе. Малькольмсон уселся за стол с хорошим аппетитом и в добром расположении духа. После ужина и сигареты он сразу же приступил к работе, настроившись ни на что не отвлекаться, ибо помнил о своем обещании доктору и решил как можно лучше воспользоваться временем, имевшимся в его распоряжении.

Около часа он усердно трудился, но потом его мысли начали отвлекаться от книг. Необычные обстоятельства, призывы к его вниманию и повышенная нервная чувствительность – от всего этого трудно было отделаться. К тому времени ветер превратился в буран, а буран перерос в бурю. Старый дом, хотя и достаточно прочный, как будто сотрясся до основания, пока ветер ярился и завывал в каминных трубах и пазах коньковой крыши, производя странные неземные звуки в пустых комнатах и коридорах. Даже большой набатный колокол на крыше ощутил силу ветра, потому что веревка приподнималась и опускалась, как будто колокол слегка раскачивался, и узел на ее конце падал на пол с глухим стуком.

Пока Малькольмсон прислушивался, он вспомнил слова доктора: «Это та самая веревка, которой пользовался палач, когда вешал жертв беззаконной злобы покойного судьи». Он подошел к углу камина и взял ее в руки, чтобы рассмотреть получше. В ней была какая-то смертоносная привлекательность, и когда он стоял там, то терялся в догадках, кем были все эти жертвы и что стояло за зловещим пожеланием судьи иметь такую жуткую реликвию прямо перед глазами. Колокол на крыше время от времени приподнимал веревку, но потом по ней пробежала дрожь, как будто что-то двигалось наверху.

Малькольмсон посмотрел вверх и увидел огромную крысу, медленно ползущую к нему и сверлившую его неподвижным взглядом. Со сдавленным проклятием он отпустил веревку и отшатнулся, а крыса развернулась, побежала вверх и исчезла. В то же мгновение Малькольмсон услышал крысиную возню, которая на время прекратилась.

Это навело его на мысль о том, что он так и не исследовал логово крысы и не осмотрел картины, как намеревался сделать. Он зажег другую лампу без абажура, и, высоко подняв ее, остановился перед третьей картиной справа от камина, за которой спряталась крыса, что он видел предыдущей ночью.

Только взглянув на картину, он вздрогнул и попятился так быстро, что едва не уронил лампу. Его лицо смертельно побледнело, колени тряслись, лоб покрылся крупными каплями пота, и он дрожал как осиновый лист. Но он был молодым и решительным, поэтому быстро собрался с силами и уже через несколько секунд снова шагнул вперед, поднял лампу и изучил картину, очищенную от пыли и отмытую дочиста.

На ней был изображен судья в алой мантии с горностаевой оторочкой. Его лицо было волевым и безжалостным, злобным, коварным и мстительным – с чувственным ртом и крючковатым багровым носом, похожим на клюв хищной птицы. Глаза были необычно яркими и невероятно злобными. Глядя на них, Малькольмсон похолодел, ибо увидел несомненное сходство с глазами огромной крысы. Лампа едва не выпала из его руки, когда в комнате наступила тишина, и он увидел крысу, угрожающе смотревшую на него из дырки в углу картины. Тем не менее он совладал с собой и продолжил осмотр.

Судья восседал на резном дубовом стуле с высокой спинкой по правую руку от большого каменного камина, а в углу комнаты с потолка свисала веревка, конец которой был свернут в петлю на полу. С чувством, похожим на ужас, Малькольмсон узнал комнату, в которой он находился. Он потрясенно огляделся, как будто ожидал увидеть некое странное присутствие за спиной, а когда его взгляд переместился за угол камина, он с громким криком выронил лампу.

На стуле с высокой спинкой, рядом со свисающей веревкой, сидела крыса со злобными глазами судьи, чей блеск только усилился; теперь в ее взгляде сверкало жестокое торжество.

Упавшая лампа привела Малькольмсона в чувство. К счастью, она была металлической, поэтому масло не пролилось наружу. Необходимость выполнить простое действие успокоила его разыгравшиеся нервы. Погасив лампу, он вытер лоб и на мгновение задумался.

– Так не пойдет, – сказал он себе. – Если я буду продолжать в таком духе, то сойду с ума. Это должно прекратиться! Я пообещал доктору, что не буду пить чай. Ей-богу, он был совершенно прав! Мои нервы находятся в совершенно расстроенном состоянии; странно, что я этого не заметил. Я в жизни себя так хорошо не чувствовал! Ладно, теперь все в порядке, и я больше не допущу подобных глупостей.

Он смешал себе стакан бренди с водой и решительно уселся за работу.

Примерно через час он оторвался от книги, потревоженный внезапной тишиной. Снаружи ветер продолжал реветь и бушевать с такой же силой, как раньше, и порывы дождя налетали на окно, стуча как град по стеклу; но внутри не раздавалось ни звука, кроме отголосков ветра, задувавшего в каминную трубу, да тихого шипения, когда редкие капли дождя падали в очаг. Огонь почти погас, и угли отбрасывали красноватые отблески. Малькольмсон прислушался и вскоре услышал тонкий, слабый шорох. Звук доносился из угла комнаты, где висела веревка, и он решил, что это конец веревки, прошелестевший по полу. Но когда он посмотрел вверх, то увидел в тусклом свете огромную крысу, которая прильнула к веревке и грызла ее. Веревка была уже прогрызена почти насквозь, и он видел светлые внутренние волокна. Пока он наблюдал, работа была завершена, и отгрызенный конец веревки с глухим стуком упал на дубовый пол, в то время как крыса оставалась наподобие узла или кисти на конце уцелевшей веревки, которая начала раскачиваться взад-вперед. Малькольмсон на мгновение испытал очередной приступ ужаса, когда подумал о том, что возможность вызвать подмогу оказалась утраченной. Но потом ужас сменился сильнейшим гневом. Он схватил увесистую книгу и швырнул в крысу. Бросок был прицельным, но в последний момент крыса отцепилась от веревки и упала на пол с тихим стуком. Малькольмсон немедленно бросился за ней, но крыса метнулась в сторону и растворилась среди теней.

Малькольмсон понимал, что его ночная работа закончена, и решил разнообразить свой монотонной труд охотой на крысу. Поэтому он взял лампу с зеленым абажуром, чтобы обеспечить широкий круг света. Когда он поднял лампу, сумрак в верхней части комнаты рассеялся, и в новом, гораздо лучшем освещении, картины на стене проступили во всех подробностях. Оттуда, где он стоял, Малькольмсон мог хорошо видеть третью картину справа от камина. Он удивленно протер глаза, а потом им овладел великий страх.

В центре картины появился огромный неровный кусок бурого холста, такой же свежий, как в то время, когда его натянули на раму. Задний план остался таким же, как раньше, – со стулом, углом камина и веревкой, – но фигура судьи исчезла.

Малькольмсон, почти оцепеневший от ужаса, медленно повернулся и затрясся, как припадочный. Силы совершенно покинули его, и он был не способен действовать, двигаться и даже думать. Он мог только видеть и слышать.

На резном дубовом стуле с высокой спинкой восседал судья в алой мантии с горностаевой оторочкой. Его взгляд был исполнен мстительной злобы, на губах играла торжествующая улыбка, и он держал в руках черную шапочку ^[4]. Малькольмсону показалось, что вся кровь отхлынула от его сердца, как бывает в минуты тревожного ожидания. У него звенело в ушах. Снаружи он слышал завывания бури, но за ними доносился отдаленный перезвон полуночных колоколов на рыночной площади. Какой-то бесконечный момент он стоял неподвижно, как статуя с широко открытыми, полными ужаса глазами, безмолвный и почти бездыханный. Когда раздался перезвон, торжествующая улыбка на лице судьи стала еще шире, и с последним ударом колокола он надел на голову черную шапочку.

Потом судья медленно и демонстративно поднялся со стула и подобрал кусок веревки от набатного колокола, лежавший на полу. Он пропустил веревку между пальцами, словно наслаждаясь ее прикосновением, а затем стал неспешно завязывать узел на ее конце, формируя мертвую петлю. Он закрепил узел и ногой опробовал его на прочность, удовлетворенно кивнул и соорудил затяжной узел, который он взял в правую руку. Потом он двинулся вокруг стола с противоположной стороны от Малькольмсона, не сводя с него глаз, пока не прошел мимо и одним быстрым движением оказался у входной двери. Малькольмсон начал понимать, что он оказался в ловушке, и попытался решить, что нужно делать. Взгляд судьи обладал некой притягательной силой, и он был вынужден смотреть ему в лицо. Он увидел, как судья шагнул к нему, по-прежнему держась между ним и дверью, поднял удавку и швырнул в его сторону, как будто желая поймать его. С огромным усилием он уклонился; петля пролетела мимо и упала на пол. Судья подтянул веревку к себе и повторил попытку, не сводя с него злобного взгляда, и снова студент успел отскочить в сторону. Так продолжалось много раз, и судья не казался разочарованным или раздосадованным, но просто играл со своей жертвой, как кошка с мышкой. Наконец, когда его отчаяние достигло максимума, Малькольмсон быстро огляделся по сторонам. Лампа продолжала гореть, и комната оставалась хорошо освещенной. В многочисленных норах и темных уголках он видел крысиные глазки, наблюдавшие за ним, и этот чисто физический аспект давал ему слабое утешение. Он посмотрел вверх и увидел, что веревка набатного колокола была усеяна крысами. Каждый ее дюйм был покрыт их телами, и все больше крыс прибывало из маленькой круглой дыры в потолке, так что колокол начал раскачиваться под их весом.

И вот чугунный язык наконец коснулся поверхности колокола. Звук был очень тихим, но колокол только начинал раскачиваться.

При звуке колокола судья, до тех пор не сводивший глаз с Малькольмсона, посмотрел вверх, и его лицо исказилось от чудовищного гнева. Его глаза горели, как раскаленные угли, и он топнул ногой с такой силой, что весь дом как будто сотрясся до основания. Сверху донесся жуткий раскат грома, когда он снова поднял веревку, но крысы продолжали раскачивать колокол, как будто играли наперегонки со временем. На этот раз вместо того, чтобы бросить веревку, он приблизился к жертве и растянул петлю на ходу. В самом его присутствии было нечто парализующее, и Малькольмсон оцепенел, как труп. Он чувствовал, как ледяные пальцы судьи прикоснулись к его горлу, пока тот прилаживал веревку. Петля затянулась туже. Потом судья, без усилий поднявший на руки оцепеневшее тело студента, перенес его и поставил в стоячем положении на дубовый стул. Затем он поднялся к нему, протянул руку и поймал болтавшийся конец веревки набатного колокола. Когда он поднял руку, крысы с писком разбежались и исчезли в дыре на потолке. Взяв конец веревки с петлей, затянутой на шее Малькольмсона, он прикрепил ее к веревке набатного колокола, потом спустился и вышиб стул из-под ног студента.

Когда зазвонил набатный колокол в доме судьи, на улице вскоре собралась толпа. Появились лампы и факелы разного рода, и вскоре люди молча устремились к проклятому месту. Они громко стучали в дверь, но никто не ответил. Тогда они взломали дверь и ворвались в столовую во главе с доктором.

Там, на конце веревки большого набатного колокола, свисало тело студента, а на лице судьи на картине играла злобная торжествующая улыбка.

Скво

В то время Нюрнберг не был так широко разрекламирован, как сейчас. Ирвинг еще не исполнил свою роль в «Фаусте» ^[5], и само название старинного города было мало известно большинству путешественников. Мы с женой, находясь на второй неделе нашего медового месяца, испытывали естественное желание, чтобы кто-то еще присоединился к нашей компании, поэтому когда приветливый незнакомец, именовавший себя Элиасом П. Хатчисоном из Истмиан-сити в Кровавом ущелье из графства Мэпл-Три, штат Небраска, познакомился с нами на вокзале во Франкфурте и небрежно заметил, что он собирается посмотреть на «самый невообразимо древний город в Европе» ^[6] и что столь долгие одинокие странствия вдали от родины могут отправить деятельного и умственно активного гражданина в «палату для меланхоликов» в сумасшедшем доме, мы поняли недвусмысленный намек и предложили объединить наши силы. Впоследствии, сравнив свои записи, мы обнаружили, что каждый из нас предпочитал говорить с определенной застенчивостью или нерешительностью, что было не особенно похвальным для нашей грядущей супружеской жизни, – но этот эффект совершенно расстраивался из-за того, что мы начинали говорить одновременно, потом дружно умолкали и снова начинали хором. Так или иначе, дело было сделано, и Элиас П. Хатчисон стал членом нашей компании. Мы с Амелией сразу же увидели пользу от этого: вместо постоянных ссор, которыми мы занимались раньше, благодаря сдерживающему влиянию третьей стороны мы при каждой возможности старались избегать острых углов. Амелия уверяет, что в результате этого целительного опыта она с тех пор рекомендовала всем своим подругам брать с собой приятеля во время свадебного путешествия. Итак, мы «одолевали» Нюрнберг вместе и получали большое удовольствие от колоритных замечаний нашего американского друга, который, если судить по забавной манере речи и восхитительному набору историй о приключениях, как будто сошел со страниц романа. Последним интересным местом, предназначенным для посещения, был Бург ^[7], и в назначенный день мы обогнули внешнюю стену города с восточной стороны.

Бург расположен на скале, возвышающейся над городом, с невероятно глубоким рвом под укреплениями с северной стороны. Жители Нюрнберга годились тем, что крепость ни разу не подверглась разграблению; в противном случае она бы не выглядела такой безупречно аккуратной, как в наше время. Ров не использовался уже сотни лет, и теперь его ложе было покрыто чайными садиками и фруктовыми садами, и некоторые деревья поднимались на значительную высоту. Пока мы обходили стену, наслаждаясь жарким июльским солнцем, то часто останавливались, чтобы полюбоваться видами, которые разворачивались перед нами, в особенности громадной равниной с бессчетными городками и деревнями, ограниченной голубой волнистой линией холмов, словно на пейзаже Клода Лоррена ^[8]. Оттуда мы с новым восторгом повернулись к красотам самого города с мириадами причудливых коньковых крыш, покрытых красной черепицей и усеянных слуховыми окнами. Немного правее за ярусами крыш вздымались башни Бурга, а еще ближе стояла мрачная Пыточная Башня, – вероятно, наиболее интересное место в городе. На протяжении столетий предание о нюрнбергской «Железной Деве» передавалось из поколения в поколения как свидетельство ужасной жестокости, на которую способен человек; здесь находилось средоточие этой традиции.

Во время одной из таких пауз мы прислонились к стене надо рвом и посмотрели вниз. Сад находился в пятидесяти или шестидесяти футах внизу, и солнце обдавало его интенсивным неподвижным жаром, словно из печи. Позади поднималась унылая серая стена громадной высоты, поворачивавшая направо и налево через углы бастионов и контрэскарпов. На стене росли кусты и деревья, а еще выше громоздились величественные дома, на чьей массивной красоте Время поставило лишь печать одобрения. Мы разленились под жарким солнцем; нас ничто не торопило, поэтому мы задержались на месте, прислонившись к стене. Прямо под нами развернулось милое зрелище: большая черная кошка растянулась под солнцем, в то время как вокруг нее резвился крошечный черный котенок. Мать помахивала хвостом, приглашая его к игре, или поднимала лапку и игриво отталкивала малыша. Они находились у самого подножия стены, и Элиас П. Хатчисон, пожелавший присоединиться к игре, наклонился и поднял с дорожки небольшой камешек.

– Смотрите! – произнес он. – Я уроню его рядом с котенком, и они будут гадать, откуда он появился.

– Будьте осторожны, – сказала моя жена. – Вы можете ранить это милое создание!

– Только не я, мэм, – ответил Элиас П. Хатчисон. – Я нежен, как вишневое дерево в цвету. Нет, я не больше способен ранить бедного малыша, чем оскальпировать младенца! Смотрите, я брошу камень чуть подальше, чтобы он никого не задел!

С этими словами он наклонился, вытянул руку и выпустил камень. Вероятно, существует некая сила, притягивающая большие вещи к малым, – или, что более вероятно, стена имела обратный уклон возле основания, который мы не заметили раньше, – но камешек с тошнотворным стуком, донесшимся до нас в разогретом воздухе, угодил прямо в голову котенку и расплескал мозги из его пробитой головки. Черная кошка быстро взглянула наверх, и мы увидели, как ее глаза, похожие на зеленый огонь, на мгновение остановились на Элиасе П. Хатчисоне. Потом ее внимание вернулось к котенку, который лежал неподвижно, подрагивая крошечными лапками, пока тонкая красная струйка вытекала из зияющей раны. С приглушенным вскриком, какой могло бы издать человеческое существо, она склонилась над котенком, вылизывая его рану и испуская протяжные стоны. Внезапно она как будто поняла, что он мертв, и снова посмотрела на нас. Ее зеленые глаза полыхали мрачным огнем, а острые зубы почти сияли под оболочкой крови, запятнавшей ее пасть и бакенбарды. Она обнажила клыки и выпустила когти. Потом она яростно бросилась на стену, словно пытаясь добраться до нас, но сила инерции отбросила ее и сделала ее облик еще более ужасным, ибо она упала на котенка, и ее черная шерсть была запятнана его кровью и мозгами. Амелия начала падать в обморок, и мне пришлось оттащить ее от стены. Поблизости, в тени раскидистого платана стояла скамейка, куда я усадил ее, чтобы она пришла в себя. Потом я вернулся к Хатчисону, который стоял неподвижно и смотрел на разъяренную кошку внизу.

Когда я присоединился к нему, он сказал:

– Да, пожалуй, это самое дикое животное, какое мне приходилось видеть, – если не считать одной скво из племени апачей, у которой имелся зуб на полукровку, которого прозвали Занозой из-за того, как он поступил с ее малышом, которого похитил во время налета, – просто чтобы показать, как он оценил огненную пытку, которую они раньше устроили для его матери. У нее была такая же свирепая рожа, которая словно приклеилась к ее лицу. Она три года гонялась за этим Занозой, пока ее воины наконец не изловили его и не привели к ней. Говорят, что ни один человек, будь то белый или индеец, не умирал так долго под пытками апачей. Единственный раз я видел ее улыбку, когда стер ее с лица этой скво. Мы прибыли в лагерь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Заноза отбросил копыта, и он не слишком жалел об этом. Он был жестким парнем, и хотя я никогда бы не пожал его клешню после того дела с младенцем, – это было бы дрянное дело, и ему следовало бы быть белым человеком из-за его внешности, – но клянусь, он заплатил сполна. Черт меня побери, но я снял кусок его шкуры с одного из свежевальных кольев и сделал себе переплет для записной книжки. Вот она, здесь! – и он похлопал по карману пиджака.

Пока он говорил, кошка продолжала свои неистовые попытки забраться на стену. Она отбегала назад, а потом устремлялась вперед и вверх, иногда подпрыгивая на невероятную высоту. Казалось, она не обращала внимания на тяжкие падения, но принималась за старое с удвоенной силой, и с каждым разом ее вид становился все более устрашающим. Хатчисон был добросердечным человеком – мы с женой не раз видели, как он ласково вел себя с животными или с людьми, – и теперь его тревожило бешенство, до которого кошка доводила себя.

– Вы только посмотрите, – сказал он. – Похоже, эта бедная животинка совсем отчаялась. Эй, бедняжка, я не хотел причинить вред, хотя это не вернет твоего малыша! Да я бы за тысячу долларов не стал так поступать! Только подумать, каким неуклюжим идиотом может выставить себя взрослый человек, когда ему придет в голову подурачиться! Выходит, я такой криворукий растяпа, что не могу даже поиграть с кошкой. Скажите, полковник, – он имел галантную манеру произвольно наделять людей титулами и воинскими званиями, – надеюсь, ваша жена не держит на меня обиду за эту неприятность? Клянусь, я и подумать не мог о чем-то подобном.

Он подошел к Амелии с пространными извинениями, и она, проявив свою обычную доброту, поспешила заверить его, что вполне понимает обстоятельства трагического инцидента. Потом мы вернулись к стене и посмотрели вниз.

Кошка, так и не добравшаяся до Хатчисона, отступила от рва и сидела на задних лапах в напряженной позе, словно готовая к прыжку. И она действительно прыгнула, как только увидела его; это был прыжок слепой, безрассудной ярости, который мог выглядеть гротескно, но на самом деле был пугающе реальным. Кошка не пыталась забраться на стену, а просто взвилась в воздух, как будто ярость и ненависть могли наделить ее крыльями, чтобы она преодолела значительное расстояние между нами. Амелия по-женски встревожилась и обратилась к Элиасу П. Хатчисону:

– Вы должны быть крайне осторожны. Если бы эта зверюга оказалась здесь, то попыталась бы убить вас; в ее глазах полыхает убийство.

Хатчисон добродушно рассмеялся.

– Прошу прощения, мэм, но я не смог удержаться, – сказал он. – Человек, который сражался с гризли и злобными индейцами, едва ли будет опасаться, что его убьет кошка!

Когда кошка услышала его смех, ее поведение изменилось. Она больше не прыгала и не бросалась на стену, а спокойно села рядом с мертвым котенком и начала гладить и вылизывать его, будто живого.

– Вот каково воздействие поистине сильного человека, – сказал я. – Даже разъяренное животное признает голос хозяина и склоняется перед ним!

– Как настоящая скво, – заметил он, когда мы продолжили обход стены над крепостным рвом.

Время от времени мы смотрели вниз и каждый раз замечали, что кошка следует за нами. Сначала она регулярно возвращалась к мертвому котенку, но когда расстояние увеличилось, подняла его зубами за шкирку и понесла с собой. Однако спустя некоторое время она где-то оставила его и возобновила одинокое преследование. Настойчивость кошки еще сильнее встревожила Амелию, и она не раз повторила свое предупреждение, но американец только посмеивался. Наконец, проявив участие к ее беспокойству, он сказал:

– Мэм, вам не стоит бояться этой кошки. Я всегда хожу вооруженным! – с этими словами он похлопал по пистолетной кобуре, которую носил пристегнутой к ремню и сдвинутой к спине. – Вы и глазом моргнуть не успеете, как я пристрелю эту тварь прямо на месте, даже с риском конфликта с полицией из-за того, что гражданин США носит оружие вопреки местным законам.

Он посмотрел за стену, но когда кошка увидела его, то с рычанием отступила в высокую цветочную клумбу и скрылась из глаз.

– Похоже, у этой животинки больше здравого смысла, чем у многих христиан, – сказал он. – Можно поспорить, что она вернется к своему дохлому котенку и устроит ему шикарные личные похороны!

Амелия воздержалась от замечаний, так как опасалась, что из-за ложно истолкованного сочувствия к ее тревоге он может выполнить свою угрозу и застрелить кошку. Поэтому мы двинулись дальше и пересекли маленький деревянный мост, ведущий к проездным воротам, откуда начиналась крутая мощеная дорога между Бургом и Пыточной Башней. Переходя мост, мы снова увидели кошку далеко внизу. Когда она заметила нас, ее ярость как будто вернулась, и она несколько раз попыталась забраться на крутую стену. Хатчисон усмехнулся, глядя на нее, и произнес:

– До свидания, старушка. Прости, что я ранил твои чувства, но ты это переживешь. Прощай!

Мы миновали длинный и сумрачный арочный проход и подошли к воротам Бурга.

Когда мы вышли наружу после осмотра живописного старого замка, красоту которого не смогли испортить даже благонамеренные усилия реставраторов готики, предпринятые около сорока лет назад, то почти забыли о неприятном утреннем эпизоде. Старинная липа с мощным узловатым стволом, изогнутым на протяжении почти пятисот лет, глубокий колодец, пробитый в скале пленниками прошлых битв, и прекрасный вид с городской стены, где мы почти четверть часа слушали заливистый перезвон многочисленных городских колоколов, – все это помогло изгладить из памяти инцидент с убитым котенком.

В то утро мы были единственными посетителями Пыточной Башни, – во всяком случае, по словам пожилого смотрителя, – и поскольку место находилось в нашем полном распоряжении, то мы смогли самым подробнейшим образом осмотреть его. Смотритель, рассматривавший нас как единственный источник прибыли за сегодняшний день, был готов удовлетворять любые наши пожелания. Пыточная Башня – это поистине мрачное место даже сейчас, когда тысячи посетителей наполняют ее жизнью и своими жизненными радостями; но в то время, о котором я рассказываю, она предстала перед нами в ужасающем и отвратительном величии. В ней царила атмосфера вековой пыли, подступающей тьмы и жутких воспоминаний, как будто наделенная собственным сознанием, существование которого могли бы признать люди с пантеистической душой Платона или Спинозы. Нижняя камера, куда мы вошли, в обычном состоянии была погружена в непроглядную темноту, и даже яркий солнечный свет, проникавший в открытую дверь, как будто утрачивал силу в стенах непомерной толщины и выявлял лишь грубую каменную кладку, здесь и там покрытую темными пятнами, которые, если бы они могли говорить, поведали бы скорбную историю боли и страданий. Мы были рады подняться по пыльной деревянной лестнице, пока смотритель придерживал внешнюю дверь открытой, чтобы немного осветить нам путь; единственным другим источником тусклого света была дурнопахнущая свеча в настенном подсвечнике. Когда мы поднялись через открытый люк в углу верхней камеры, Амелия так плотно прижалась ко мне, что я ощущал ее сердцебиение. Должен сказать, что я не удивлялся ее страху, потому что это помещение было еще более чудовищным, чем нижнее. Здесь определенно было светлее, – как раз достаточно для того, чтобы осознать жуткую обстановку. По замыслу строителей лишь те, кто поднимался на самый верх, могли надеяться на толику света и какие-то перспективы. Там, насколько мы могли заметить снизу, имелся ряд маленьких окон, но в остальной части были лишь узкие бойницы, как принято в средневековых оборонительных сооружениях. Несколько таких бойниц предоставляли освещение для верхней камеры, но они располагались так высоко, что небо оставалось невидимым за массивными стенами. На стойках и в беспорядке прислоненные к стене, лежали мечи для палачей, – огромные двуручные махины с широкими клинками и острыми лезвиями. Рядом находилось несколько деревянных блоков, на которые укладывали головы будущих жертв, с глубокими зарубками там, где сталь рассекала плоть и врезалась в дерево. По всей камере без видимого порядка были расставлены и разложены пыточные инструменты, от которых зрители начинали испытывать сердечную боль: стулья, утыканные острыми шипами, причинявшими невыносимую боль, кресла и лежанки с тупыми шишками, очевидно, для менее болезненных и медленных пыток; дыбы, сапоги, пояса, перчатки и воротники, предназначенные для сжатия или растяжения; стальные корзины, в которых можно было медленно расплющивать голову в кровавое месиво; крюки с длинными ручками, разрывавшие тело жертвы, и многие другие приспособления, изобретенные для того, чтобы уродовать и калечить людей. Амалия сильно побледнела от ужаса, но, к счастью, не упала в обморок: немного забывшись, она присела на пыточный стул и тут же с визгом вскочила, а ее дурнота мигом прошла. Мы оба сделали вид, что ущерб ее платью был причинен пылью, а не ржавыми шипами, и мистер Хатчисон принял наше объяснение с добродушным смехом.

Но главным экспонатом этой комнаты ужасов было устройство, известное как «Железная Дева», которое стояло почти в самом центре. Это была грубая женская фигура в форме колокола, или, если провести более близкое сравнение, фигура миссис Ной в детском ковчеге, но без стройной талии и идеально округлых бедер, характерных для эстетического типа этой семьи. Было бы трудно догадаться, что это вообще человеческая фигура, если бы создатель не изобразил спереди примитивное подобие женского лица. Снаружи этот механизм был покрыт ржавчиной и пылью. К кольцу на передней части фигуры, примерно в районе талии, была прикреплена веревка, проходившая через шкив, приделанный к деревянному столбу, подпиравшему пол верхнего этажа. Смотритель, потянувший за веревку, продемонстрировал, что передняя секция фигуры висела на петлях и откидывалась в сторону, как дверца; тогда мы увидели, что корпус был очень массивным, и человек с трудом мог поместиться туда. Откидная секция тоже была массивной и тяжелой, так что служителю пришлось приложить немало усилий, чтобы открыть ее, несмотря на блочное приспособление. Эта часть устройства была предназначена для того, чтобы захлопнуться под собственным весом, когда натяжение ослабнет. Внутренняя часть была изъедена ржавчиной... хотя нет, одна лишь ржавчина едва ли могла так глубоко прогрызть железную стенку! Однако лишь после того, как мы подошли поближе и посмотрели на обратную сторону откидной секции, то в полной мере осознали предназначение дьявольского устройства. Там было несколько длинных квадратных шипов, широких у основания и острых на конце, расположенных в таких местах, что когда крышка захлопывалась, то верхние шипы вонзались в глаза жертвы, а остальные пронзали ее сердце и другие жизненно важные органы. Это зрелище было слишком большим потрясением для бедной Амелии; она все-таки упала в обморок, и мне пришлось отнести ее вниз по лестнице и уложить на скамью, пока она не пришла в себя. То, что она до глубины души испытала остроту этого момента, впоследствии было подтверждено тем обстоятельством, что наш старший сын по сей день имеет на груди родимое пятно грубой формы, которое, по семейному соглашению, обозначает Нюрнбергскую Деву.

Когда мы вернулись в камеру, то обнаружили, что Хатчисон по-прежнему стоит напротив «Железной Девы»; он явно впал в философское настроение и теперь поделился с нами своими мыслями в виде пролога:

– Я кое-что осознал здесь, пока мадам оправлялась от обморока. Думаю, мы далеко отстали от времени по ту сторону Большой Воды. На равнинах мы привыкли думать, что индейцы могут заткнуть нас за пояс в умении причинять людям всяческие неудобства, но, пожалуй, ваша средневековая партия закона и порядка умела воскрешать людей из мертвых, чтобы снова убивать их. Заноза был чертовски хорош в своем деле, но эта юная мисс может предъявить флеш-рояль против его четырех тузов. Концы шипов до сих пор достаточно острые, хотя даже края проедены тем, что побывало на них. Было бы неплохо раздобыть несколько экземпляров этой игрушки и отправить их в резервации, чтобы выбить дурь из индейских юнцов, да заодно из их скво, – просто чтобы показать им, насколько старая цивилизация превосходит их достижения. Я бы и сам не прочь на минуту залезть в эту коробку и посмотреть, каково оно внутри!

– О нет, нет! – воскликнула Амелия. – Это слишком ужасно!

– Мэм, для пытливого ума не существует ничего ужасного. В свое время мне приходилось бывать и в более сомнительных местах. Как-то я провел ночь внутри павшей лошади, когда пожар в прерии прошел надо мной в Монтане, а в другой раз я залез в тушу дохлого бизона, когда команчи находились на тропе войны, и мне не хотелось оставлять у них свой скальп. Двое суток я провел в пещере – в тоннеле на золотой шахте Билли Бронко в Нью-Мексико, и был одним из четырех человек, запертых в опускной клети, которая перевернулась набок, когда мы закладывали опоры моста Буффало. До сих пор я не чурался рискованных предприятий и теперь не собираюсь!

Мы понимали, что он не отступится от эксперимента, поэтому я сказал:

– Ладно, старина, только постарайтесь побыстрее покончить с этим.

– Вот и славно, генерал, – отозвался он. – Но по моим расчетам, мы еще не вполне готовы. Джентльмены из числа моих предков, которые залезали в этот бак, не вызывались добровольцами, – нет, мистер! И я полагаю, что их хорошенько связывали, перед тем как прихлопнуть. Я хочу проделать это по всей справедливости, поэтому сначала меня нужно как следует закрепить. Смею предположить, у этого старого увальня найдется веревка, чтобы как следует связать меня?

Последние слова в вопросительном тоне были обращены к смотрителю, но последний, хотя и понимавший общее направление разговора, не мог в полной мере оценить красочный диалект и символику образного ряда, поэтому покачал головой. Впрочем, его протест был формальным и вполне преодолимым. Американец сунул ему в руку золотую монету со словами:

– Возьми, дружище: это твой куш. И ничего не бойся, – у нас же здесь не светская вечеринка, куда тебя пригласили!

Служитель принес потрепанную веревку и начал связывать нашего спутника с подобающей строгостью для этой цели. Когда верхняя часть его туловища была надежно обездвижена, Хатчисон сказал:

– Обождите минутку, сэр судья. Пожалуй, я слишком тяжел, чтобы вы могли запихнуть меня в этот бачок. Я сам залезу внутрь, а потом можно будет позаботиться о ногах!

С этими словами он попятился к проему, который был как раз впору, чтобы он мог уместиться там. Амелия со страхом глядела на него, но ничего не хотела говорить. Потом смотритель завершил работу и связал ноги американца, который теперь был совершенно беспомощным и зафиксированным в своей добровольной темнице. Казалось, он получал истинное удовольствие от этого, и блуждающая улыбка, не покидавшая его лица, расцвела в полную силу, когда он сказал:

– Полагаю, именно здесь Ева была создана из ребра карлика! Тут маловато места для взрослого гражданина США; даже не поворочаешься как следует. Мы в Айдахо делаем более просторные гробы. А теперь, судья, медленно начинайте опускать эту крышку на меня. Я хочу испытать такое же удовольствие, как другие парни, когда шипы приближались к их глазам.

– Нет! Нет! – истерически вмешалась Амелия. – Это слишком ужасно, я этого не вынесу!

Но американец настаивал на своем.

– Послушайте, полковник, – сказал он, – почему бы не вывести мадам на улицу, подышать свежим воздухом? Мне ни за что не хочется ранить ее чувства, но я одолел восемь тысяч миль, чтобы добраться сюда, и мне трудновато отказаться от острых ощущений, подобающих мужчине. Настоящий мужчина не может жить в консервной банке! Мы с судьей быстро провернем это дельце, а потом вы вернетесь, и мы вместе хорошенько посмеемся!

Решимость, порожденная любопытством, снова одержала верх, и Амелия осталась, крепко держа меня за руку и дрожа всем телом, пока смотритель начал дюйм за дюймом ослаблять веревку, которая удерживала железную крышку. Лицо Хатчисона решительно сияло, когда его взгляд следил за движением шипов.

– Ну вот! – произнес он. – Пожалуй, я не испытывал такого удовольствия с тех пор, как покинул Нью-Йорк. Затеял ссору с французским моряком в Уоппинге, – это тоже был не слишком веселый пикник, – но до сих пор у меня не было настоящего развлечения на этом ветхом континенте, где нет ни баров, ни индейцев и где никто не вытворяет бесчинств. Эй, помедленнее, судья! Не торопись с этим делом! Мне нужно хорошее шоу за мои деньги!

Должно быть, у смотрителя сохранилась толика крови его предков, служивших в этой жуткой башне, потому что он приводил механизм в действие с обдуманной и угрожающей неспешностью, так что через пять минут массивная крышка опустилась лишь на два с половиной дюйма. Покосившись на Амелию, я увидел, что ее губы побелели, а хватка на моей руке ослабела. Я на мгновение отвернулся в поисках места, куда можно было бы положить ее, а когда снова посмотрел на Амелию, то увидел, что ее взгляд прикован к борту «Железной девы». Посмотрев туда, я заметил черную кошку, сжавшуюся в тугой комок. Ее зеленые глаза сияли в сумраке, как судоходные огни, а ее шерсть вокруг пасти все еще была запятнана кровью.

– Кошка! – крикнул я. – Берегитесь кошки! – а в следующий момент она оказалась перед механизмом. Она была похожа на торжествующего демона. Ее глаза сверкали от ярости, шерсть вздыбилась так, что она как будто выросла вдвое от обычного размера, а хвост рассекал воздух, словно у тигра, готового броситься на добычу. Элиас П. Хатчисон изумился, когда увидел ее, но его глаза задорно блеснули.

– Черт меня побери, если эта скво не нанесла на себя боевую раскраску! – сказал он. – Просто дайте ей пинка, если она вздумает шутить шутки со мной. Босс так крепко связал меня, что я не уберегу свои глаза, если она захочет выцарапать их. Потише, судья! Не отпускайте веревку, а не то меня раскурочит на части!

В этот момент Амелия окончательно лишилась чувств, и мне пришлось удержать ее за талию, иначе она бы упала на пол. Пока я поддерживал ее, то увидел, что черная кошка изготовилась к прыжку, и метнулся вперед, чтобы отпугнуть животное.

В этот момент кошка издала адский крик и бросилась, – не на Хатчисона, как мы ожидали, а на смотрителя, целясь прямо ему в лицо. Ее выпущенные когти взметнулись в воздух, как на китайском рисунке со вздыбленным драконом, и пока я смотрел, когтистая лапа вцепилась в глаз бедному смотрителю и фактически вырвала его из глазницы, оставив широкую красную полосу, залитую кровью.

С воплем ужаса и отчаяния, вырвавшимся даже еще раньше, чем пришла боль, смотритель отшатнулся и выпустил из рук веревку, которая удерживала крышку «Железной Девы». Я прыгнул, чтобы подхватить ее, но было уже слишком поздно: веревка стремглав слетела со шкива, и массивная крышка рухнула под собственным весом.

Когда она захлопнулась, я мельком увидел лицо нашего спутника. Он казался застывшим от ужаса. Его глаза смотрели с невыразимой мукой, но с его губ не сорвалось ни звука.

А потом шипы сделали свое дело. К счастью, конец был стремительным, ибо когда я взломал крышку, они вонзились так глубоко, что застряли в костях раздробленного черепа, поэтому когда я в буквальном смысле вырвал его связанное тело из железной темницы, оно с тошнотворным стуком упало на пол, повернувшись лицом вверх.

Я бросился к жене, поднял ее на руки и вынес на улицу, так как опасался за ее душевное здоровье, если она очнется от обморока и увидит подобную сцену. Я положил ее на скамью и бегом вернулся обратно. Смотритель стонал от боли, прислонившись к деревянному столбу и прижимая к глазам красный от крови носовой платок. А на голове несчастного американца сидела кошка и громко мурлыкала, слизывая кровь, вытекавшую из пробитых глазниц.

Думаю, никто не назовет меня жестоким, поскольку я схватил один из старых мечей, которыми пользовались палачи, и разрубил эту тварь пополам.

Растущее золото

Когда Маргарет Деландре переехала в Брентс-Рок, вся округа познала удовольствие совершенно нового скандала. Скандалы в связи с семьей Деландре или с семьей Брентов из Брентс-Рок были не редкостью, и если бы кто-то написал подробную тайную историю графства, то обе фамилии были бы обильно представлены в ней. По правде говоря, статус этих семей был настолько различным, что они могли бы принадлежать к разным континентам – или, если угодно, к разным мирам, – поскольку их орбиты никогда не пересекались. Бренты пользовались большим влиянием и уважением в этой части страны и стояли так высоко над классом мелких землевладельцев, к которому принадлежала Маргарет Деландре, как испанские идальго голубых кровей превосходили своих крестьян.

Семейство Деландре имело старинную родословную и в некотором роде гордилось ей не меньше, чем Бренты дорожили своей родословной. Но семья так и не поднялась выше мелкопоместного дворянства, и хотя они преуспевали в добрые старые времена зарубежных войн и протекционизма, их состояние увяло под палящим солнцем свободной торговли и всеобщего мира. Они, как говаривали старики, «прикипели к земле» и в результате укоренились в ней душою и телом. В сущности, избрав растительную жизнь, они уподобились растениям: расцветали и плодоносили в урожайные годы, страдали и чахли во времена неурожая. Их поместье Дандерс-Крофт видало лучшие времена и было типичным для его обитателей. Поколение за поколением они клонились к упадку, время от времени порождая тупиковую ветвь неудовлетворенной энергии в виде солдата или моряка, который дослуживался до младших чинов и останавливался на этом, пресеченный либо безрассудной доблестью в бою, либо причиной крушения людей, лишенных должного воспитания и заботы в юном возрасте, – занятием должности, которая превосходила их возможности и была непосильной для них. Поэтому мало-помалу семья опускалась все ниже и ниже. Мужчины были мрачными, неудовлетворенными и допивались до могилы, а женщины тянули домашнюю лямку и выходили замуж за низших по происхождению или еще хуже того. С течением времени все они исчезли, и в поместье Дандерс-Крофт остались только двое: Уикхэм Деландре и его сестра Маргарет. Оба как будто унаследовали – соответственно в мужском и женском воплощении – пагубные наклонности своего рода. Они имели общие принципы, но придерживались их по-разному, с угрюмой страстью, ненасытностью и безрассудством.

История Брентов была в чем-то схожей, но демонстрировала случаи упадка в аристократической, а не в плебейской форме. Они тоже посылали своих отпрысков на войну, но их позиции были иными, и они часто добивались почестей, ибо они были безупречно галантными и совершали храбрые деяния, прежде чем свойственное им эгоистичное беспутство и расточительность не лишали их былой энергии.

Нынешним главой семьи, – если можно называть семьей единственного, кто оставался в живых по прямой линии, – был Джоффри Брент. Он был представителем почти исчезнувшего вида, в некоторых отношениях проявлявшим самые блестящие качества, а в других – почти полную деградацию. Его вполне можно было сравнить с некоторыми старинными итальянскими вельможами, чьи образы художники донесли до нас вместе с их мужеством, беспринципностью, утонченным сладострастием и жестокостью, – сластолюбцев с демоническими возможностями. Он определенно был красив той темной и властной, орлиной красотой, которую женщины часто признают неотразимой. С мужчинами он держался холодно и отстраненно, но такое отношение никогда не отпугивает женщин. Непостижимые законы пола распорядились таким образом, что даже робкая женщина не боится самого неистового и высокомерного мужчину. Поэтому так повелось, что в окрестностях Брент-Рок едва ли нашлась бы женщина любого рода или звания, не питавшая тайного восхищения этим очаровательным прожигателем жизни. И эта категория была широкой, ибо Брент-Рок высоко поднимался над плоской равниной окружностью в сто миль, со своими старинными башнями и крутыми крышами, нарушавшими линию горизонта по сравнению с лесами, деревеньками и редко разбросанными поместьями.

Пока Джоффри Брент ограничивал свои беспутства Лондоном, Парижем и Веной, находясь вдалеке от родового гнезда, общественное мнение оставалось безмолвным. Не составляет труда безучастно прислушиваться к дальним отголоскам, и мы можем относиться к ним с недоверием, издевкой или презрением в соответствии с нашими взглядами и настроениями. Но если скандал начинается рядом с домом – это совсем другое дело, и чувство достоинства и сплоченности, присутствующее в каждом более или менее здоровом сообществе, взывает к осуждению виновных. Однако во всем присутствовала некая сдержанность, и факты не предавались огласке без абсолютной необходимости. Маргарет Деландре вела себя открыто и бесстрашно; она так естественно воспринимала свое положение в качестве правомочной спутницы Джоффри Брента, что люди пришли к уверенности в тайном браке между ними, а потому считали благоразумным придерживать язык во избежание активной вражды, если со временем ее позиция окажется оправданной.

Единственный человек, чье вмешательство могло бы разрешить сомнения, волею обстоятельств был отстранен от возможности такого вмешательства. Уикхэм Деландре поссорился с сестрой – или, возможно, это она поссорилась с ним, – и теперь они были разделены не просто вооруженным нейтралитетом, а жгучей ненавистью. Ссора предшествовала переезду Маргарет в Брентс-Рок, и дело едва не дошло до драки. Угрозы определенно звучали с обеих сторон, и в конце концов Уикхэм в гневе повелел своей сестре покинуть его дом. Она немедленно встала и ушла, даже не позаботившись собрать свои личные вещи. На пороге она немного задержалась и пригрозила Уикхэму, что он до последнего часа своей жизни будет в стыде и отчаянии сокрушаться о сегодняшнем поступке. С тех пор миновало несколько недель, и соседи полагали, что Маргарет отправилась в Лондон, когда она внезапно появилась на выезде вместе с Джоффри Брентом, и еще до вечера стало известно, что она поселилась в Брентс-Рок. Никто не удивился неожиданному возвращению Брента, так как это вошло у него в привычку. Даже его собственные слуги не имели понятия, когда его ожидать, ибо в доме была потайная дверь, ключ от которой имелся только у него и через которую он иногда проникал внутрь без чьего-либо ведома. Таков был обычный метод его появления в доме после долгого отсутствия.

Уикхэм Деландре пришел в ярость от этого известия. Он поклялся отомстить и удерживать свое намерение вровень со страстями, которые все глубже обуревали его. Несколько раз он пытался встретиться с сестрой, но она высокомерно отказывалась встречаться с ним. Он попробовал переговорить с Брентом и тоже получил отказ. Потом он попытался остановить его на дороге, но тщетно, поскольку Джоффри не принадлежал к числу людей, которых можно остановить против воли. Между двумя мужчинами все же произошло несколько случайных встреч, но отказы и угрозы звучали гораздо чаще. В конце концов Уикхэм Деландре довольствовался мстительным и угрюмым согласием со сложившейся ситуацией.

Ни Маргарет, ни Джоффри не отличались миролюбивым нравом, и спустя недолгое время между ними начались ссоры. Одно цеплялось за другое, а вино в Брентс-Рок лилось широким потоком. Время от времени распри принимали ожесточенный характер, и стороны обменивались бескомпромиссными угрозами в таких выражениях, которые приводили слуг в благоговейный трепет. Но такие размолвки в целом заканчивались подобно большинству домашних пререканий: примирением и взаимным уважением к бойцовским качествам пропорционально степени их применения. Грызня ради грызни рассматривается определенными людьми по всему миру как предмет всепоглощающего интереса, и нет причин полагать, что домашние условия как-то смягчают это обстоятельство. Джоффри и Маргарет иногда отлучались из Брентс-Рок, и в таких случаях Уикхэм Деландре тоже уезжал из дома, но он, как правило, слишком поздно узнавал об их отъезде, так что каждый раз возвращался домой в еще более ожесточенном и недовольном состоянии, чем раньше.

Наконец пришло время, когда отъезд из Брентс-Рок затянулся дольше обычного. Всего лишь за несколько дней до этого разразилась очередная ссора, превосходившая все остальные по своей ожесточенности, но и она не привела к тяжким последствиям, и перед слугами было упомянуто о поездке на континент. Вскоре Уикхэм Деландре тоже уехал и вернулся через несколько недель. Было замечено, что он преисполнился новой значительностью – довольством, восторженным предвкушением, – никто не мог точно сказать, что это. Он сразу же направился в Брентс-Рок и потребовал встречи с Джоффри Брентом, на что ему было сказано, что хозяин еще не вернулся. Тогда он с мрачной решимостью заявил:

– Я еще вернусь. У меня есть серьезная новость, и она не может ждать!

Неделя проходила за неделей и месяц за месяцем. Наконец пришел слух (впоследствии подтвержденный) о трагическом инциденте в долине Церматта. Во время переезда через опасный перевал карета с английской дамой и кучером сорвалась в пропасть. К счастью, ее спутнику Джоффри Бренту удалось спастись, так как он поднимался пешком, чтобы облегчить ношу лошадям. После его сообщения начались поиски. Сломанное ограждение, изрытое дорожное покрытие и следы копыт там, где лошади отчаянно боролись с падением, прежде чем рухнуть в бурный поток, – все это подтверждало грустную историю. Был сезон дождей, и в горах скопилось много снега, так что река вздулась едва ли не вдвое против обычного и буруны на стремнине были заполнены льдом. После тщательных поисков на каменистом берегу были найдены остатки экипажа и труп лошади. Впоследствии на песчаной заливной пустоши в окрестностях Таша было обнаружено тело кучера, но тело женщины вместе с трупом другой лошади бесследно исчезло, и скорее всего, их останки уже кружились в водоворотах Роны на пути к Женевскому озеру.

Уикхэм Деландре провел все необходимые изыскания, но не смог выйти на след пропавшей женщины. Тем не менее в регистрационных журналах разных гостиниц он обнаружил имена «мистера и миссис Джоффри Брент». В Церматте он воздвиг надгробный камень в память о сестре (под ее замужней фамилией) и распорядился изготовить памятную доску для церкви в Бриттене, прихожанами которой являлись обитатели Брентс-Рок и Дандерс-Крофт.

Прошел почти год после того, как улеглось волнение по поводу инцидента, и местные жители продолжали свои привычные занятия. Брент по-прежнему отсутствовал, а Деландре все больше пил и становился все более угрюмым и злопамятным, чем раньше.

Потом начались очередные волнения: Брентс-Рок готовился к прибытию новой хозяйки. В своем письме викарию Джоффри официально объявил о том, что несколько месяцев назад он женился на даме из Италии и что они находятся на пути домой. Дом наводнила небольшая армия рабочих; зазвучали молотки и рубанки, а в воздухе появился стойкий запах краски и строительной извести. Южное крыло старинного дома было полностью реконструировано, а затем основная часть рабочих удалилась, оставив лишь материалы для ремонта старого зала после возвращения Джоффри Брента, ибо он распорядился, что отделка должна производиться под его личным присмотром. Он привез с собой аккуратные чертежи зала в доме отца своей супруги, ибо желал воспроизвести то место, к которому она привыкла. Всю лепнину предстояло отлить заново; рабочие установили столбы и настилы для строительных лесов и доставили большой деревянный резервуар для разведения известки, которая лежала в мешках поодаль.

По прибытии новой хозяйки Брентс-Рок зазвонили церковные колокола, и началось всеобщее празднество. Она была прелестным созданием, исполненным поэтического вдохновения, огня и страсти далекого Юга, и те немногие английские слова, которые она выучила, произносились с такой нежной и переливчатой запинкой, что она быстро завоевала сердца людей музыкой своего голоса, как и трогательной красотой своих темных глаз.

Джоффри Брент казался более счастливым, чем когда-либо раньше, но на его лице появилась тень озабоченности и даже тревоги, не известная тем, кто раньше знал его, и временами он вздрагивал, как будто от звука, который оставался неслышным для остальных.

Проходили месяцы, и пошел слух, что в Брент-Рокс наконец-то должен был появиться наследник. Джоффри бы очень нежен по отношению к жене, и эта новая связь с миром явно смягчила его. Он проявлял больший интерес к своим слугам и их потребностям, чем когда-либо раньше, и многие отмечали благотворительные усилия, прикладываемые с его стороны, как и со стороны его чудесной молодой жены. Казалось, он возложил все свои надежды на будущего ребенка, и чем глубже он заглядывал в будущее, тем слабее становилась тень, ранее омрачавшая его лицо.

Все это время Уикхэм Деландре лелеял свое возмездие. Глубоко в его сердце созрела жажда отмщения, которая лишь ждала возможности принять определенную форму. Его смутная идея была каким-то образом сосредоточена на жене Брента, поскольку он знал, что может нанести самый болезненный удар через любимых людей его врага; теперь, похоже, наступало время для такой возможности. Однажды вечером он сидел в гостиной своего дома. Когда-то это была в своем роде замечательная комната, но время и нерадивость сделали свою работу, и теперь она больше напоминала руину, лишенную былого достоинства и живописности. В последнее время он много пил и находился в подобии умственного ступора. Ему показалось, будто он слышал шум у входной двери, и он поднял голову. Хриплым голосом он предложил войти, но ответа не последовало, и тогда он с приглушенным проклятием возобновил свои возлияния. Вскоре он позабыл об окружающем и погрузился в пьяные грезы, но внезапно очнулся и увидел перед собой кого-то или что-то, напоминавшее потрепанного и призрачного двойника его сестры. На несколько мгновений им овладел страх. Искаженные черты и пылающие глаза женщины, стоявшей перед ним, имели лишь отдаленное сходство с человеческими, и единственное, что оставалось реальным от его прежней сестры, – это роскошные золотистые волосы, в которых теперь появились седые пряди. Она смерила брата долгим холодным взглядом, и когда до него начала доходить реальность ее присутствия, он ощутил, как прежняя ненависть к ней вздымается в его сердце. Казалось, что тягостные чувства, пережитые в прошлом году, обрели голос, когда он спросил ее:

– Почему ты здесь? Ты мертва и похоронена.

Ее глаза гневно сверкнули.

– Я здесь не ради любви к тебе, Уикхэм Деландре, а потому, что ненавижу другого человека еще больше, чем тебя!

– Его? – спросил он таким свирепым шепотом, что даже она на мгновение вздрогнула, прежде чем восстановить спокойствие.

– Да, его, – ответила она. – Но не заблуждайся; моя месть принадлежит только мне, и я использую тебя только как помощника для моей цели.

– Он женился на тебе? – внезапно спросил Уикхэм.

Искаженное лицо женщины расплылось в жутком подобии улыбки. Это была чудовищная пародия, ибо нарушенные черты лица сместились причудливым образом, и зарубцованные шрамы странной формы белыми линиями проступили на сероватой коже.

– Выходит, тебе хочется это знать? Если бы я сказала, что на самом деле была замужней женщиной, это потешило бы твое тщеславие? Но ты этого не узнаешь. Это мое возмездие, и я ни на волосок не отступлюсь от него. Сюда я пришла, чтобы тебе было известно, что я жива, – поэтому если там, куда я направляюсь, надо мной учинят насилие, останется хотя бы один свидетель.

– Куда ты направляешься? – спросил ее брат.

– Это мое дело, и у меня нет ни малейшего намерения делиться с тобой!

Уикхэм встал, но он был пьян, поэтому его повело в сторону, и он упал. Пока он лежал на полу, то заявил о намерении последовать за сестрой; во вспышке желчного юмора он сказал, что готов следовать за ней во тьме из-за света ее волос и ее красоты. При этих словах она повернулась и сказала, что другие тоже будут горевать по ее волосам и ее красоте.

– Так и будет, – злобно прошипела она. – Волосы остаются, хотя красоты больше нет. Когда он выдернул колесный шкворень и столкнул нас в реку с обрыва, то не думал о моей красоте. Пожалуй, его краса пострадала бы не хуже моей, если бы течение так же швыряло его на камни, а потом он бы замерзал в ледяном крошеве посреди реки. Но теперь пусть он поостережется: его время пришло!

Она яростным рывком распахнула дверь и вышла в ночь.

Поздно вечером миссис Брент, которая уже задремала, внезапно проснулась и обратилась к мужу:

– Джоффри, разве это не замок щелкнул где-то у нас под окном?

Но Джоффри, – хотя она думала, что он тоже встрепенулся от шума, – крепко спал и тяжело дышал во сне. Миссис Брент снова задремала, но на этот раз проснулась потому, что ее муж встал с кровати и начал одеваться. Он был смертельно бледен, и когда свет лампы, которую он держал в руке, упал на его лицо, выражение его глаз напугало ее.

– В чем дело, Джоффри? – спросила она. – Что ты делаешь?

– Тише, малышка, – отозвался он непривычно хриплым голосом. – Спи спокойно. У меня пропал сон, и я хочу завершить работу, которую оставил недоделанной.

– Принеси ее сюда, муж мой, – попросила она. – Мне одиноко, и я боюсь, когда тебя нет рядом.

Вместо ответа он поцеловал ее, вышел из спальни и закрыл за собой дверь. Миссис Брент некоторое время лежала без сна, но потом природа взяла свое, и она заснула.

Она внезапно проснулась с воспоминанием о сдавленном крике, прозвучавшем где-то неподалеку. Вскочив, она подбежала к двери и прислушалась, но снаружи не доносилось ни звука. Ей стало тревожно за мужа.

– Джоффри! – позвала она. – Джоффри!

Через несколько мгновений дверь большого зала открылась, и появился Джоффри, но уже без лампы.

– Тише! – полушепотом велел он, и его голос был резким и суровым. – Тише! Ложись в постель. Я работаю, и меня нельзя беспокоить. Отправляйся спать и не буди весь дом!

С холодной тяжестью на сердце, ибо резкость мужа была в новинку для нее, миссис Брент вернулась в постель и лежала там, вся дрожа, слишком испуганная, чтобы заплакать, и прислушиваясь к каждому звуку. После долгой тишины раздались приглушенные удары какого-то железного инструмента. Потом со стуком упал тяжелый камень; этот звук сопровождался тихим проклятием. Затем что-то проволокли по полу, и снова камень стукнул о камень. Женщина осталась лежать, но она была вне себя от страха, и ее сердце гулко билось в груди. Она услышала странный скребущий звук, а потом наступила тишина. Наконец дверь тихо открылась, и появился Джоффри. Его жена притворилась спящей, но из-за опущенных ресниц она видела, как он отмывает руки, испачканные чем-то белым, похожим на известку.

Утром он не стал упоминать о прошедшей ночи, а она слишком боялась задавать вопросы.

С того дня над Джоффри Брентом распростерлась некая тень. Он не ел, не спал так, как было принято раньше, и к нему вернулась прежняя привычка внезапно оборачиваться, как будто кто-то окликал его со спины. Старинный зал стал излюбленным местом для него. Он ходил туда много раз в день, но раздражался, если кто-либо – даже его жена – появлялся там. Когда бригадир строителей явился с вопросами насчет продолжения работы, Джоффри находился в отъезде. Бригадир прошел в зал, а когда Джоффри вернулся, слуга сообщил о посетителе и о том, где он находится. С громким проклятием хозяин дома оттолкнул слугу и поспешил в старинный зал. Бригадир уже собрался уходить, и Джоффри едва не столкнулся с ним в дверях.

– Прошу прощения, сэр, но я хотел кое-что уточнить, – извинился бригадир. – Я распорядился прислать сюда двенадцать мешков известки, но вижу только десять.

– К дьяволу эти мешки вместе с их количеством! – последовал грубый и бессвязный ответ.

Бригадир удивленно пожал плечами и попытался сменить тему разговора.

– Видите ли, сэр, тут есть небольшое дело, которым должны были заняться наши люди... Но конечно же управляющий все возместит за свой счет.

– Что вы имеете в виду?

– Каменную плиту под очагом, сэр. Какой-то тупица поставил на нее стойку строительных лесов, и камень треснул прямо посередине, хотя кажется, что он достаточно толстый и выдержит любой вес.

Джоффри довольно долго молчал, а потом сдержанно произнес в гораздо более вежливой манере:

– Скажите своим людям, что в настоящее время я не собираюсь продолжать работы в зале. Это может подождать.

– Хорошо, сэр. Я пришлю нескольких парней, чтобы они забрали эти стойки и мешки с известкой и немного прибрались здесь.

– Нет-нет, оставьте все как есть! – быстро возразил Джоффри. – Я пришлю за вами и сообщу, когда можно будет продолжить работу.

На этом бригадир ушел и вскоре обратился к своему начальнику со следующими словами:

– Я вышлю счет, сэр, потому что работа уже почти закончена. Мне почему-то кажется, что у заказчика туго с деньгами.

Один или два раза Деландре пытался остановить Брента на дороге. Наконец, убедившись в том, что ему не удастся достигнуть цели, он поскакал сзади, крича:

– Что случилось с моей сестрой, вашей женой?

Джоффри хлестнул лошадей, отправив их в галоп. Уикхэм, увидевший, как побелела его новая жена, близкая к обмороку, решил, что его цель достигнута, и ускакал с презрительным смехом.

В ту ночь, когда Джоффри вошел в зал, он направился к огромному камину и вдруг отшатнулся со сдавленным криком. Он с усилием овладел собой и ушел прочь, а потом вернулся с зажженной лампой. Он склонился над треснувшей плитой очага, желая убедиться в том, что лунный свет, проникавший через высокое окно, не обманул его зрение. Потом он со стоном опустился на колени.

Там, прямо в трещине посреди разбитого камня, торчали пучки золотистых волос, тронутых сединой!

Его потревожил шум у двери; он оглянулся и увидел свою жену, стоявшую в дверном проеме. В отчаянной попытке скрыть свою находку, он зажег спичку перед лампой и сжег волосы, выбивавшиеся из разбитого камня. Потом он встал, напустив на себя небрежный вид, и изобразил удивление при виде жены.

Всю следующую неделю он страдал от бессилия, ибо случайно или преднамеренно не мог оставаться в зале наедине с собой сколь-либо долгое время. При каждом следующем визите волосы снова прорастали в трещине, и ему приходилось тщательно следить за тем, чтобы его ужасный секрет оставался нераскрытым. Он пытался найти вместилище для тела убитой женщины за пределами дома, но всякий раз кто-нибудь мешал ему. Однажды, когда он выходил из тайной двери, то столкнулся с женой, которая стала расспрашивать его об этом и выразила удивление тем, что раньше не видела ключ, который он неохотно показал ей. Джоффри глубоко и страстно любил свою жену, поэтому любая возможность раскрытия его ужасных тайн или даже сомнения в его поступках причиняла ему жестокие страдания; по прошествии двух дней он волей-неволей пришел к выводу, что она по меньшей мере что-то подозревает.

В тот вечер она вошла в зал после дневного выезда и обнаружила своего мужа мрачно сидевшим у пустого камина. Тогда она решила прямо обратиться к нему:

– Джоффри, я поговорила с этим несносным Деландре, и он рассказывает ужасные вещи. Он сказал, что неделю назад его сестра вернулась домой искалеченной тенью от прежней женщины – остались лишь ее золотистые волосы – и заявила о своих мстительных намерениях. Но, Джоффри, она же мертва! Как она могла вернуться? О! Я сама не своя от страха и не знаю, что мне делать!

Вместо ответа Джоффри разразился потоком ругательств, заставивших ее содрогнуться. Он проклял Деладре, его сестру и весь их род, но особенно непристойные проклятия достались ее золотистым волосам.

– Не надо, прошу тебя! – произнесла его жена и замолчала, потому что испугалась, когда впервые увидела своего мужа в столь злобном настроении. Объятый гневом, Джоффри встал и отошел от камина, но неожиданно остановился, когда увидел в глазах жены еще более сильный ужас. Он проследил за ее взглядом и тоже содрогнулся: там, на сломанном камне под очагом, сверкала золотистая нить волоса, пробившегося сквозь трещину.

– Смотри, смотри! – воскликнула она. – Это призрак неупокоенной души! Скорей пойдем отсюда! – и с безумным неистовством схватив мужа за руку, она выволокла его из комнаты.

Той ночью у миссис Брент началась сильная лихорадка. Окружной врач немедленно выехал к ней, а в Лондон была направлена телеграмма о специализированной помощи. Джоффри находился в отчаянии и в своих переживаниях об опасности, угрожавшей его молодой жене, почти забыл о собственном преступлении и его последствиях. Вечером врач был вынужден уехать для присмотра за другими больными и оставил Джоффри ухаживать за женой. На прощание он сказал:

– Помните, вы должны во всем потворствовать ей, пока я не вернусь на следующее утро или пока какой-нибудь другой врач не примет на себя заботу о ней. Вам нужно опасаться очередного нервного приступа и держать ее в тепле. Больше пока ничего нельзя сделать.

Поздно вечером, когда прислуга удалилась от дел, жена Джоффри встала с постели и обратилась к мужу:

– Пошли! – сказала она. – Давай пойдем в старинный зал. Я знаю, откуда берется золото, и хочу видеть, как оно растет!

Джеффри бы с радостью остановил ее, но, с одной стороны, он опасался за ее рассудок, а с другой – страшился того, что во время очередного нервного приступа она начнет выкрикивать ужасные подозрения. Убедившись в том, что отговорки бесполезны, он укутал ее в теплое одеяло и проводил в зал. Когда они вошли внутрь, она закрыла дверь и заперла ее.

– Мы не хотим никаких посторонних среди нас троих этой ночью! – прошептала она с бледной улыбкой.

– Троих? Но нас только двое, – поежившись, отозвался Джоффри. Он боялся что-либо добавить.

– Садись здесь, – сказала его жена и погасила свет. – Садись у очага и смотри, как растет золото. Серебристый лунный свет так завистлив! Смотри, он крадется по полу прямо к золоту – к нашему золоту!

Джоффри наблюдал с растущим ужасом и увидел, что за прошедшие часы золотистые волосы еще гуще проросли через трещину в камне под очагом. Он попытался скрыть их, протянув ноги над трещиной, а его жена придвинула стул поближе, наклонилась и положила голову ему на плечо.

– Теперь не шевелись, дорогой, – сказала она. – Давай тихо посидим и посмотрим. Мы узнаем, как выращивать золото!

Он обнял ее за плечи и молча сидел рядом; пока дорожка лунного света двигалась по полу, она заснула.

Джоффри боялся разбудить ее, поэтому сидел, безмолвный и несчастный, пока часы уходили прочь.

Его глаза, широко распахнутые от ужаса, наблюдали за тем, как золотистые волосы все росли и росли из разбитого камня, и пока они удлинялись, его сердце все больше стыло в груди, пока он не утратил возможность пошевелиться и мог лишь молча следить за свершением своей роковой участи.

На следующее утро, когда приехал врач из Лондона, Джоффри и его жена куда-то пропали. Слуги обыскали все комнаты, но безуспешно. В качестве последней меры они взломали дверь старинного зала, и перед вошедшими открылось зловещее и скорбное зрелище.

Джоффри Брент и его молодая жена сидели возле пустого камина – холодные, бледные и мертвые. Ее лицо было безмятежным, а глаза закрыты, но лицо хозяина дома заставило их содрогнуться, ибо оно было исполнено невыразимым ужасом. Незрячие глаза слепо уставились в пол, где его ноги были оплетены локонами золотистых волос с седыми прядями, проросшими через разбитый камень над очагом.

Цыганское пророчество

– Я думаю, что в любом случае один из нас должен пойти и проверить, не надувательство ли это, – сказал доктор.

– Хорошо! – сказал Консидайн. – После обеда мы возьмем сигары и прогуляемся к лагерю.

Вот так и случилось, что после завершения обеда Джошуа Консидайн и его друг, доктор Барли, отправились на восточный край болота, где стоял цыганский табор. Когда они уходили, Мэри Консидайн, сопровождавшая их до конца сада, где начиналась подъездная аллея, обратилась к мужу:

– Помни, Джошуа, тебе нужно дать им честный шанс, но не позволяй им одурачить себя. Не флиртуй с молодыми цыганками и постарайся оградить Джеральда от неприятностей.

Вместо ответа Консидайн поднял руку, словно принося театральную клятву, и стал насвистывать мелодию старой песенки «Цыганская графиня». Джеральд присоединился к нему, а потом, заливаясь веселым смехом, мужчины пошли по аллее к общинной территории, время от времени поворачиваясь, чтобы помахать Мэри, которая прислонилась к калитке в ранних сумерках и смотрела им вслед.

Стоял чудесный летний вечер, и самый воздух был наполнен покоем и тихим счастьем, как будто воплощенный дух миролюбия и радости сделал раем обитель молодоженов. Жизнь Консидайна не была богата событиями. Единственным волнующим элементом в ее размеренном течении было его ухаживание за Мэри Уинстон и долгое сопротивление ее амбициозных родителей, которые ожидали найти блестящего партнера для своей единственной дочери. Когда мистер и миссис Уинстон узнали о нежных чувствах молодого адвоката, они попытались разлучить молодых людей, отослав свою дочь из дома для долгой череды визитов к родственникам и принудив ее к обещанию не переписываться со своим ухажером во время отъезда. Но любовь выдержала это испытание. Ни разлука, ни отсутствие новостей от возлюбленной не охладили страсть юноши, а ревность была чужда его оптимистичной натуре, поэтому после долгого ожидания родители уступили, и молодые люди поженились.

Они несколько месяцев прожили в коттедже и начинали чувствовать себя как дома. Джеральд Барли, старый приятель Джошуа со времен колледжа, сам некогда побывавший жертвой красоты Мэри, приехал неделю назад и рассчитывал погостить у них так долго, насколько сможет оторваться от своей работы в Лондоне.

Когда фигура ее мужа исчезла вдали, Мэри вернулась в дом, и, усевшись за фортепиано, посвятила около часа произведениям Мендельсона.

Прогулка через общественный выгон была короткой, и прежде чем понабилось достать новые сигары, мужчины достигли цыганского табора. Место выглядело живописно, как обычно бывает у цыган, когда они останавливаются в зажиточных местах и дела идут хорошо. Несколько человек сидели вокруг костра и давали деньги на пророчества, и довольно много других – победнее или более прижимистых – стояли за пределами круга, но достаточно близко, чтобы видеть происходящее.

По мере приближения двоих джентльменов селяне, знакомые с Джошуа, немного подались в стороны; тут же появилась миловидная и востроглазая молодая цыганка, предложившая предсказать их удачу. Джошуа протянул руку, но девушка, не обращая внимания, со странным видом изучала его лицо. Джеральд подтолкнул его сбоку.

– Ты должен посеребрить ей ручку, – сказал он. – Это один из важнейших элементов таинства.

Джошуа достал из кармана серебряную полукрону, но она сказала, не глядя на деньги:

– Ты должен позолотить ручку цыганке!

Джеральд рассмеялся.

– Ты пользуешься большим спросом, – заметил он.

Джошуа, как и большинство мужчин, не возражал против изучающего взгляда хорошенькой девушки, поэтому он неторопливо ответил:

– Ладно, красавица, но тогда ты должна дать мне действительно хорошее предсказание, – и протянул ей полсоверена. На этот раз она взяла монету и сказала:

– Не мое дело предсказывать хорошее или плохое, – я могу лишь читать то, что суждено звездами.

Она взяла правую руку Джошуа и повернула ее ладонью вверх. Но в тот момент, когда она опустила взгляд, то выпустила его руку, словно раскаленную кочергу, и быстро удалилась то ли с изумленным, то ли с встревоженным видом. Подняв полог большого шатра, стоявшего в центре табора, она исчезла внутри.

– Снова тебя обвели вокруг пальца! – произнес циничный Джеральд.

Джошуа оставался на месте, немного потрясенный и не вполне удовлетворенный. Оба они смотрели на большой шатер. Через несколько мгновений из проема вышла не юная девушка, а величественная женщина средних лет и властного вида.

В тот момент, когда она появилась, весь лагерь как будто замер. Гомон людских голосов, смех и шум рабочих инструментов – все это стихло, и каждый человек, который сидел или лежал, встал с места и обратился лицом к внушительной цыганке.

– Конечно же это королева, – пробормотал Джеральд. – Сегодня вечером нам повезло.

Цыганская королева окинула табор испытующим взглядом, а затем, не медля ни секунды, направилась к Джошуа и встала перед ним.

– Протяни руку, – командным тоном велела она.

– Со мной так не разговаривали после того, как я учился в школе, – совсем тихо прошептал Джеральд.

– В твоей руке должно быть золото.

– Игра пошла всерьез, – прошептал Джеральд, когда Джошуа вложил еще полсоверена в свою протянутую ладонь.

Цыганка, нахмурившись, посмотрела на его руку, а потом взглянула ему в лицо.

– У тебя сильная воля? Твое сердце может быть храбрым ради человека, которого ты любишь?

– Надеюсь, что так. Боюсь, я недостаточно тщеславен, чтобы сказать «да».

– Тогда я отвечу за тебя. Я читаю решимость на твоем лице, – решимость совершать отчаянные и необратимые поступки, если понадобится. У тебя есть жена?

– Да, – последовал искренний ответ.

– Тогда ты должен немедленно оставить ее и никогда в жизни больше не видеть ее лица. Уходи сейчас же, пока любовь еще жива и твое сердце свободно от дурных намерений. Уходи быстро и далеко; никогда больше не встречайся с ней!

Джошуа быстро отдернул руку.

– Благодарю вас, – сурово, но язвительно произнес он и повернулся, собираясь уйти.

– Вот тебе и на! – воскликнул Джеральд. – Ты не можешь так просто уйти, старина, даже если недоволен звездами и их пророчицей, – скажу больше, владычицей судеб! По крайней мере выслушай, в чем дело.

– Умолкни, фигляр! – велела цыганская королева. – Ты не знаешь, что творишь. Пусть он уйдет в неведении, если не желает прислушаться к предупреждению.

Джошуа немедленно повернулся к ней.

– Так или иначе, мы разберемся в этом, – сказал он. – Вы дали мне совет, мадам, но я заплатил за предсказание.

– Берегись! – ответила цыганка. – Звезды уже долго безмолвствовали; пусть тайна продолжает окутывать их.

– Моя дорогая мадам, я ежедневно сталкиваюсь с определенными тайнами и за свои деньги предпочитаю получать знание, а не неведение. Я могу достать новейший товар за бесценок, если захочу это сделать.

– А у меня как раз скопилось много неходового товара, – вставил Джеральд.

Цыганская королева смерила обоих мужчин суровым взглядом и сказала:

– Как пожелаете. Вы сделали свой выбор и отнеслись к предупреждению с насмешкой, а к призыву – с легкомыслием. Рок падет на ваши головы!

– Аминь! – произнес Джеральд.

С величественным жестом королева снова взяла руку Джошуа и начала предсказание.

– Я вижу поток крови, которая вскоре прольется; она струится у меня перед глазами. Она вытекает из разбитого круга, из сломанного кольца.

– Продолжайте, – с улыбкой попросил Джошуа.

Джеральд молчал.

– Я должна выразиться яснее?

– Разумеется. Мы, простые смертные, всегда хотим услышать что-то определенное. Звезды далеко от нас, и их слова звучат не слишком внятно.

Цыганка передернула плечами.

– Это рука убийцы, – выразительно произнесла она. – Рука убийцы своей жены! – с этими словами она отпустила руку и отвернулась.

Джошуа рассмеялся.

– Знаете что, – сказал он. – Думаю, на вашем месте я внес бы в свою систему пророчеств кое-что из юриспруденции. К примеру, вы говорите: «Эта рука – рука убийцы». Хорошо, как бы то ни было в будущем – по крайней мере потенциально, – но в настоящее время это не так. Нужно формулировать пророчество в таких терминах, как «эта рука будет рукой убийцы» или «эта рука принадлежит тому, кто станет убийцей свой жены». Звезды не очень хорошо разбираются в технических вопросах.

Цыганка никак не ответила, но опустила голову с подавленным видом, медленно приблизилась к шатру и исчезла за пологом.

Пожав плечами, мужчины повернулись к дому и пошли через болотистую пустошь. После некоторого колебания Джеральд заговорил.

– Разумеется, старина, это всего лишь шутка – жутковатая, но не более чем шутка. Не стоит ли нам придержать ее при себе?

– Что ты имеешь в виду?

– Не рассказывать твоей жене. Это может встревожить ее.

– Встревожить ее! Мой дорогой Джеральд, о чем ты думаешь? Да она бы не встревожилась и не испугалась меня, даже если бы все цыгане, которые еще не пришли из Богемии, дружно заявили, что я должен убить ее или хотя бы плохо подумать о ней, если она перепутает ноты.

– Женщины суеверны гораздо больше, чем мужчины, старина, – возразил Джеральд. – Но они также имеют благословение – или проклятие – особой нервной системы, о которой нам ничего не известно. Я слишком часто вижу это на работе и теперь хорошо это понимаю. Прислушайся к моему совету и не пугай ее.

Губы Джошуа неосознанно искривились, когда он ответил:

– Мой дорогой друг, у меня нет секретов от жены. Возможно, это начало нового порядка отношений между людьми. У нас нет тайн друг от друга. Если они появятся, то ты увидишь нечто странное между нами.

– И тем не менее, даже рискуя нежелательной навязчивостью, я хочу предупредить тебя, – сказал Джеральд.

– То же самое сказала цыганка, – отозвался Джошуа. – Вы с ней поете в один голос. Скажи, старина, это розыгрыш? Это ты рассказал мне о цыганском таборе... не ты ли все это устроил с помощью слуг ее величества?

Это было сказано добродушным и подтрунивающим тоном. Джеральд заверил его, что узнал о таборе только сегодня утром, но он тоже подшучивал над каждым ответом своего друга, и в процессе этой шутливой перепалки они достигли коттеджа.

Мэри сидела за фортепиано, но не играла. Глубокие сумерки пробудили в ее груди самые нежные чувства, и ее глаза были полны слез. Когда мужчины вошли в дом, она скользнула к мужу и поцеловала его. Джошуа принял трагическую позу.

– Мэри, – глухо произнес он. – Прежде чем приблизиться ко мне, прислушайся к гласу судьбы. Звезды сказали свое слово, и наш рок свершился.

– В чем дело, дорогой? Расскажи мне о предсказании, но не пугай меня.

– Вовсе нет, милая; но есть истина, которую я должен поведать. Это необходимо, чтобы все было заранее подготовлено и проделано должным образом.

– Продолжай, дорогой, я слушаю.

– Мэри Консидайн, твоя восковая статуя будет выставлена в Музее мадам Тюссо. Неправосудные звезды объявили, что мои руки покраснеют от крови – от твоей крови. Мэри! О боже, Мэри! – он устремился вперед, но опоздал подхватить жену на руки, когда она упала на пол в глубоком обмороке.

– Я же тебе говорил, – сказал Джеральд. – Ты не знаешь их так хорошо, как я.

Спустя некоторое время Мэри пришла в себя, но тут же впала в истерику: она плакала и смеялась, бушевала и восклицала: «Убереги его от меня, Джошуа, муж мой!» В ее бессвязных речах мольбы мешались со страхом.

Душевное состояние Джошуа Консидайна граничило с отчаянием. Когда Мэри наконец успокоилась, он опустился на колени перед ней, стал целовать ее руки, ноги и волосы и называл ее всеми нежными именами, которые приходили на ум. Всю ночь он сидел у ее постели и держал ее за руку. С полуночи до раннего утра она регулярно просыпалась и плакала от страха, пока не утешалась сознанием того, что муж находится рядом и следит за ней.

На следующее утро они сели завтракать позднее обычного, и Джошуа получил телеграмму, требовавшую его присутствия в Уитеринге, примерно в двадцати милях от их дома. Он противился отъезду, но Мэри и слышать не хотела его возражения, и еще до полудня он уехал в своем догкарте ^[9].

Когда он уехал, Мэри уединилась в своей комнате. Она не вышла на ланч, но когда во второй половине дня на лужайке под большой плакучей ивой подали чай, она присоединилась к гостю. Она выглядела вполне оправившейся после своего вчерашнего недомогания. После нескольких незначительных фраз он обратилась к Джеральду:

– Разумеется, вчера вечером все получилось очень глупо, но я на самом деле испугалась. В сущности, я до сих пор боюсь, если думаю об этом. Но в конце концов, эти люди могли все выдумать, а у меня есть план, который точно докажет, что предсказание лжет... если оно действительно ложное, – печально добавила она.

– Каков ваш план? – поинтересовался Джеральд.

– Я сама отправлюсь в цыганский табор и попрошу королеву предсказать мою судьбу.

– Великолепно. Могу я пойти с вами?

– Нет-нет, вы все испортите! Она сразу узнает вас, потом догадается, кто я такая, и устроит все по-своему. Я пойду одна сегодня вечером.

Ранним вечером Мэри Консидайн отправилась в цыганский табор. Джеральд сопровождал ее до дальнего края общественного выгона и вернулся домой один.

Прошло не более получаса, когда Мэри появилась в гостиной, где он лежал на диване и читал. Она была мертвенно-бледной и находилась в состоянии крайнего нервного возбуждения. Только переступив порог, она со стоном осела на ковер. Джеральд устремился ей на помощь, но она огромным усилием овладела собой и жестом призвала его к молчанию. Он ждал, и его терпеливое внимание послужило ей наилучшей помощью, ибо через несколько минут она собралась с силами и смогла рассказать о том, что случилось.

– Когда я вошла в табор, там не было ни души, поэтому я направилась к центру и встала там, – сказала она. – Внезапно рядом со мной появилась высокая женщина. «Что-то подсказало мне, что я нужна здесь!» – произнесла она. Я положила ей на ладонь серебряную монету. Она сняла с шеи золотую побрякушку и добавила ее к монете, а потом швырнула то и другое в ручей, бежавший поблизости. Потом она взяла меня за руку и сказала: «Ничего, кроме крови в преступном месте!» Она отвернулась, но я удержала ее и попросила рассказать больше. «Увы! – произнесла она после некоторого колебания. – Я вижу тебя лежащей у ног твоего мужа, а его руки красны от крови!»

Джеральд испытывал неловкость и попытался рассеять ее беззлобным смехом.

– Несомненно, у этой женщины есть пунктик насчет убийства, – сказал он.

– Не надо смеяться, – сказала Мэри. – Это совсем не смешно, – добавила она и быстро вышла из комнаты.

Вскоре после этого вернулся Джошуа – веселый, жизнерадостный и голодный, как охотник после долгого дня. Его присутствие подбодрило Мэри, которая выглядела гораздо радушнее, но не упомянула о визите в цыганский табор, так что Джеральд тоже воздержался от этого. Словно по негласному соглашению, никто не касался этой темы, пока длился вечер, но Джеральд не мог не заметить странное выражение обреченности на лице Мэри.

Утром Джошуа пришел завтракать позже обычного. Мэри давно встала и занималась домашними делами, но с течением времени она стала немного нервной и то и дело тревожно оглядывалась по сторонам.

Джеральд обратил внимание, что никто из присутствующих за завтраком не мог нормально справиться с едой на тарелке. Нет, куски были достаточно мягкими, но ножи оказались слишком тупыми. Разумеется, будучи гостем, он воздержался от замечаний, но увидел, как Джошуа почти бессознательно подставил подушечку большого пальца под острие ножа. При этом Мэри побледнела и едва не потеряла сознание.

После завтрака все вышли на лужайку. Мэри начала составлять букет и обратилась к мужу:

– Принеси мне несколько чайных роз, дорогой.

Джошуа остановился у розового куста перед домом. Согнутый стебель был слишком жестким и не хотел ломаться. Он сунул руку в карман за перочинным ножом, но там было пусто.

– Одолжи мне нож, Джеральд, – попросил он.

У Джеральда тоже не нашлось ножа, поэтому он пошел в гостиную и взял столовый нож. Когда он вышел, то щупал пальцем лезвие и бормотал: «Что случилось с ножами, их затупили о камень?» При этих словах Мэри поспешно отвернулась и ушла в дом.

Джошуа попробовал отсечь стебель тупым ножом, как селяне режут домашнюю птицу или школьники режут бечевку. Приложив некоторые усилия, он справился с задачей. Розовый куст был очень густым, поэтому он решил собрать большой букет.

Он не смог найти ни одного острого ножа в буфете, где хранились столовые приборы, поэтому позвал Мэри и сообщил ей о положении дел. Она выглядела такой несчастной и взволнованной, что он невольно заподозрил причину и спросил оскорбленным тоном:

– Хочешь сказать, это твоих рук дело?

– О, Джошуа, я так испугалась! – призналась она.

Он помолчал, а потом его лицо приняло каменное выражение.

– Значит, так ты мне доверяешь, Мэри? – спросил он. – Я бы этому не поверил!

– О, Джошуа! – умоляюще воскликнула она. – Прости меня, прости!

Она горько расплакалась. Джошуа немного подумал и сказал:

– Теперь все ясно. Лучше положить этому конец, иначе мы сойдем с ума.

Он побежал в гостиную.

– Куда ты? – крикнула Мэри.

Джеральд понял его желание – Джошуа не хотел ограничиваться тупыми инструментами из-за каких-то предрассудков – и не удивился, когда увидел его выходившим из балконной двери с большим гуркхским кинжалом в руке, который обычно лежал на центральном столе, – подарком от брата, присланным из северной Индии. Это был один из тех больших охотничьих ножей, которыми верные гуркхи творили опустошения в рядах противника во время мятежа, когда дело доходило до рукопашной схватки: тяжелый, но так хорошо сбалансированный, что в руке он казался легким, и с бритвенно-острым лезвием. Таким ножом гуркхский воин мог с одного удара разрубить овцу пополам.

Когда Мэри увидела, как он вышел из комнаты с оружием в руке, она закричала от страха, и вчерашняя истерика вернулась с новой силой.

Увидев, что она начинает падать, Джошуа бросил нож, устремился вперед и попытался подхватить ее на руки. Но он на секунду опоздал, и мужчины одновременно вскрикнули от ужаса, когда заметили, что она упала на обнаженный клинок.

Когда Джеральд склонился над ней, то обнаружил, что при падении ее левая рука задела клинок, который наискось лежал в траве. Лезвие рассекло несколько мелких сосудов, и кровь обильно струилась из разреза. Когда он стягивал ранку, то показал Джошуа, что обручальное кольцо было разрублено сталью.

Они отнесли бесчувственную Мэри в дом. Через некоторое время, когда она очнулась и увидела свою руку на перевязи, то быстро обрела мирное и даже радостное настроение.

– Цыганка была удивительно близка к истине, – обратилась она к мужу. – Слишком близка, мой дорогой, чтобы теперь со мной могло случиться что-то плохое.

Джошуа наклонился и поцеловал раненую руку.

Возвращение Абеля Бехенны

Маленький корнуэльский порт Пенкастл расцвел яркими красками в начале апреля, когда после долгой и суровой зимы солнце наконец решило задержаться на небе. Черная скала резко выделялась на приглушенно-голубом фоне, где небо растворялось в тумане и встречалось с дальним горизонтом. Море было истинно корнуэльского оттенка – сапфировым, не считая тех мест, где оно становилось изумрудно-зеленым в бездонных глубинах под утесами, где резвились морские котики. Трава на склонах оставалась сухой и бурой. Зубчатые кусты дрока были пепельно-серыми, но золотистая желтизна их цветов разливалась по склону холма, ныряя за камни и умаляясь до пятен и точек там, где морской ветер продувал вершины утесов и подрезал растительность на корню, словно вечно работающим воздушным секатором. Весь буровато-коричневый склон холма с проблесками желтого цвета напоминал колоссальный молот.

Крошечная гавань раскрывалась от моря между нависающими утесами и находилась за одинокой скалой, пронизанной многочисленными пещерами и пустотами, сквозь которые море во время шторма издавало свои громовые раскаты вместе с фонтанами дрейфующей пены. Отсюда залив поворачивал на запад змеевидной полосой, в конце которой по левую и правую сторону стояли на страже два небольших изогнутых пирса. Они были сложены из плит грубого сланца, поддерживаемых огромными балками, которые были скреплены железными полосами. Между ними находилось каменистое ложе реки, за долгие годы проточившей путь через холмы. Сначала поток был глубоким, но в нижнем течении, где он расширялся, при отливе появлялись отроги разбитых скал, источенных отверстиями, где можно было найти крабов и лобстеров. Среди камней поднимались крепкие столбы, предназначенные для верпования ^[10] маленьких прибрежных судов, посещавших порт. Примерно в четверти мили вглубь суши река оставалась глубокой во время прилива, но при отливе местами обнажались такие же каменные выступы, между которыми журчала пресная вода. Здесь тоже стояли причальные столбики для рыбацких лодок. По обе стороны от реки стояли два ряда домов, доходивших почти до верхней линии прилива. Это были отличные дома, прочные и уютные, с узкими передними палисадниками, полными старомодных посадок – красной смородины, примулы, очитка и желтофиолей. Многие фасады были увиты клематисом и глицинией. Наличники и дверные косяки были белоснежными, а короткие входные дорожки вымощены светлыми камнями. Возле некоторых дверей имелись крылечки, а возле других были установлены пасторальные скамьи, вырезанные из древесных стволов или из старых бочек. Почти везде на подоконниках стояли ящики или горшки с цветами и лиственными растениями.

Два человека жили в домах, расположенных напротив друг друга через реку. Двое мужчин – молодых, привлекательных и преуспевающих – с детства были товарищами и соперниками. Абель Бехенна был смуглым, как цыган, и унаследовал внешность древних финикийских мореходов, основавших в Корнуэлле оловянные копи. Эрик Сансон (по словам местного знатока старины, это было искажение от фамилии Сагамансон) был румяным блондином, происходившим от необузданных скандинавских завоевателей. Они с самого начала избрали друг друга для совместных трудов и устремлений, для соперничества и возможности стоять спиной к спине во всех предприятиях. Теперь они заложили карнизный камень своего Храма Единства, влюбившись в одну и ту же девушку. Сара Трефусис, безусловно, была самой очаровательной девушкой в Пенкастле, и множество молодых людей были рады попытать с ней свою удачу, но настоящее соперничество происходило между двумя из них, и каждый был сильнейшим и самым решительным мужчиной в портовом городке... если не считать другого. Посредственный мужчина мог бы посчитать, что это слишком трудная ситуация, не предвещающая ничего хорошего для действующих сторон, а посредственная девушка, которой приходилось мириться с недовольством своего возлюбленного и с подразумеваемым ощущением своей второсортности, тоже не питала дружеских чувств к Саре. Так все шло около года или больше, ибо сельское ухаживание – это неторопливый процесс, когда двое мужчин и женщина часто встречаются в обычных ситуациях. Все были довольны собой, так что это не имело значения. Сара, будучи тщеславной и немного легкомысленной, позаботилась о тихом возмездии для других мужчин и женщин. Когда девушка на прогулке может похвалиться лишь одним не вполне интересным кавалером, ей не доставляет удовольствия наблюдать, как он пожирает глазами более красивую девушку в сопровождении двух преданных ухажеров.

В конце концов наступило время, которого больше всего боялась Сара и которое она по мере сил старалась отстрочить: время, когда настала пора выбирать между двумя мужчинами. Ей нравились оба, и действительно, любой из них мог бы удовлетворить чаяния еще более взыскательной девушки. Но ее разум был устроен таким образом, что она больше думала о том, как много она может потерять, а не приобрести, и каждый раз, когда она приходила к определенному решению, ее одолевали сомнения в разумности своего выбора. Каждый раз мужчина, которого она считала проигравшим, вдруг обретал новые и более заманчивые преимущества по сравнению с предыдущим избранником. Она пообещала обоим, что даст ответ в свой день рождения, и этот день, 11 апреля, наконец наступил. Обещания прозвучали в конфиденциальной обстановке, но каждое из них было дано мужчине, который не собирался забывать об этом. Рано утром она увидела их в ожидании возле своей двери. Никто из них не поделился своим секретом; оба всего лишь воспользовались первой возможностью, чтобы получить ответ и при необходимости защитить свои притязания. Дамон, как правило, не берет с собой Пифия ^[11], когда собирается сделать предложение, и в сердце каждого из мужчин жила надежда, намного превосходящая дружеские обязательства. Поэтому в течение дня они продолжали присматривать друг за другом. Такое положение вещей, несомненно, было затруднительным для Сары, и хотя такое неприкрытое обожание было очень приятным для ее тщеславия, случались моменты, когда настойчивость обоих мужчин раздражала ее. В такие моменты ее единственным утешением были многозначительные улыбки, посылаемые другим девушкам, которые проходили мимо и с завистью косились на двух стражей у ее двери. Мать Сары была достаточно простой и своекорыстной женщиной, поэтому ее главное намерение, выраженное в самых доступных словах, заключалось в том, чтобы Сара извлекла максимальную пользу из расположения обоих мужчин. Сначала Сара была возмущена ее низменными взглядами, но в силу слабого характера уступила перед материнской настойчивостью и решила пустить дело на самотек. Она не удивилась, когда мать прошептала ей в маленьком дворике за домом:

– Иди погуляй на холм, а я поговорю с ними. Они оба сохнут по тебе, и пришло время устроить наши дела!

Сара начала слабо возражать, но мать прервала ее на полуслове:

– Говорю тебе, девочка, я уже все решила! Они хотят получить тебя, и только один сможет это сделать, но прежде чем ты сделаешь выбор, все будет устроено таким образом, что ты получишь лучшее от обоих! Не спорь, дитя мое! Отправляйся на холм, а когда ты вернешься, я все устрою, и это будет очень просто!

Поэтому Сара направилась на склон холма по узким тропам между золотистыми кустами дрока, а миссис Тефусис приняла обоих мужчин в гостиной своего маленького дома.

Она пошла в атаку с отчаянной смелостью, которая имеется у каждой матери, думающей о будущем своего ребенка, какими бы низменными ни были эти соображения.

– Значит, вы оба влюблены в мою Сару?

Застенчивое молчание было вполне достаточным ответом на это недвусмысленное предположение.

– Ни один из вас не может многим похвастаться, – продолжала она.

И снова они молча приняли эту мягкую отповедь.

– Не уверена, что кто-либо из вас может содержать жену!

Хотя никто не произнес ни слова, своим видом и взглядами они выражали явное несогласие.

– Но если бы вы объединили свои силы, то смогли бы заработать на уютный дом для одного из вас... и для Сары! – продолжала миссис Трефусис. Она оценивающе смотрела на мужчин из-под прикрытых ресниц. По-видимому, удовлетворенная тем, что ее идею сочли приемлемой, она поспешно добавила:

– Вы оба нравитесь ей, и пожалуй, ей трудно выбрать между вами. Почему бы вам не разыграть ее между собой? Сначала объедините свои капиталы; я знаю, у каждого из вас есть что вложить в дело. Пусть тот, кому больше повезет, заработает на торговле, а потом вернется домой и женится на ней. Полагаю, никто из вас этого не боится? И никто не захочет отказаться от трудов ради девушки, которую он любит?

Абель нарушил молчание:

– Мне кажется, что нечестно разыгрывать девушку между собой. Она сама бы не согласилась, потому что это неуважительно...

Но тут Эрик перебил его. Он сознавал, что если бы Сара сейчас пожелала сделать выбор, то его шансы были бы не так высоки, как у Абеля.

– Ты боишься опасности? – спросил он.

– Только не я! – смело заявил Абель. Увидев, что ее замысел сработал, миссис Трефусис поспешила развить преимущество:

– Тогда решено, что вы сложитесь для постройки ее дома независимо от того, разыграете ли ее между собой или оставите ей право выбора?

– Да, – быстро ответил Эрик, и Абель согласился с таким же энтузиазмом. Глаза миссис Трефусис хитро блеснули. Она услышала шаги Сары во дворе и сказала:

– А вот и она! Оставляю дело на ваше усмотрение.

С этими словами она вышла из комнаты.

Во время короткой прогулки Сара пыталась определиться со своим решением. Она едва ли не сердилась на мужчин за свои затруднения, поэтому ограничилась несколькими словами, когда увидела их.

– Я хочу переговорить с вами обоими; приходите на Флагстафф-Рок, где мы можем остаться наедине.

Она надела шляпу и пошла по извилистой тропе к крутому утесу, увенчанному высоким флагштоком, где когда-то горела факельная корзина для потерпевших кораблекрушение. Этот утес образовывал северный выступ маленькой гавани. На тропе хватало места только для двоих людей, идущих плечом к плечу, поэтому было символично, что Сара шла впереди, а двое мужчин бок о бок следовали за ней. К тому времени их сердца закипали от ревности. Когда они поднялись на вершину утеса, Сара прислонилась к флагштоку, а они встали напротив нее. Она вполне осознанно выбрала эту позицию, поскольку там не было места для другого человека, который мог бы встать рядом с ней. Они немного помолчали, а потом Сара со смехом сказала:

– Я обещала сегодня дать ответ вам обоим. Сегодня я думала, думала и думала, пока не начала сердиться за то, что вы преследуете меня. Даже теперь я не могу ничего решить окончательно!

– Давай подбросим монетку, любимая, – внезапно предложил Эрик. Сара не выказала раздражения его словами; материнское воспитание приучило ее к согласию с мужскими мнениями, а слабость характера подталкивала хвататься за любой способ выхода из затруднительного положения. Она стояла с опущенными глазами, бесцельно дергая за рукав своего платья и как будто негласно соглашаясь с этим предложением. Инстинктивно понимая это, мужчины достали по монете из карманов, подбросили в воздух и накрыли другой рукой монету, упавшую на ладонь. Несколько секунд они молчали, оставаясь в этом неловком положении, а потом Абель, выглядевший более вдумчивым, обратился к ней:

– Разве это хорошо, Сара? – с этими словами он убрал верхнюю ладонь с монеты и спрятал ее в карман. Сара разозлилась.

– Хорошо или плохо, но этого достаточно для меня! Соглашайтесь или нет, как хотите.

– Нет, моя милая, – быстро ответил он. – Все, что заботит тебя, очень важно и для меня. Я думаю лишь о том, чтобы в будущем ты не испытала разочарования или душевной боли. Если ты любишь Эрика больше меня, то ради бога, так и скажи, и я найду в себе мужество отступить в сторону. А если твой выбор пал на меня, не делай нас несчастными на всю жизнь!

Столкнувшись с затруднением, слабый характер Сары моментально дал трещину: она закрыла руками лицо и запричитала:

– Это все мама: она постоянно твердит мне, чтобы я не торопилась с выбором!

Дальнейшее молчание было прервано Эриком, который горячо обратился к Абелю:

– Давай оставим девушку в покое, хорошо? Если она хочет выбрать так, значит, так и будет. Для меня это сойдет, да и для тебя тоже! Пусть все решить жребий!

Но тут Сара повернулась к нему с неожиданной яростью и закричала:

– Придержи язык! Что это для тебя, как бы то ни было? – и снова разразилась слезами. Эрик был настолько ошарашен, что не произнес ни слова, но стоял с глупым видом и приоткрытым ртом, сжимая монету между пальцами. Наконец Сара отняла руки от лица, истерически рассмеялась и сказала:

– Если вы не можете решить, то я отправляюсь домой!

Она повернулась, чтобы уйти.

– Стой, – властно сказал Абель. – Эрик, ты держи монету, а я подам знак. А теперь, прежде чем уладить дело, давайте ясно поймем: тот, кто выиграет, заберет все наши деньги, отправится в Бристоль и станет морским торговцем. Потом он вернется, женится на Саре, и они оба будут владеть всем, что он наторгует. Все согласны?

– Да, – сказал Эрик.

– Я выйду за него замуж в мой следующий день рождения, – сказала Сара. В следующее мгновение невыносимо корыстный дух этих слов дошел до нее, и она отвернулась, залившись румянцем. Но глаза обоих мужчин воинственно сверкали.

– Значит, так тому и быть! – произнес Эрик. – Тот, кто выиграет, получит один год.

– Бросай! – крикнул Абель, и монета взлетела, переворачиваясь в воздухе. Эрик поймал ее и удержал между вытянутыми ладонями.

– Решка! – воскликнул Абель и побледнел, как полотно. Когда он наклонился, чтобы посмотреть, Сара тоже подалась вперед, и их головы почти соприкоснулись. Эрик поднял верхнюю руку; монета лежала на ладони решкой вверх. Абель шагнул вперед и обнял Сару, а Эрик с проклятьем зашвырнул монету в море. Потом он прислонился к флагштоку, засунул руки в карманы и хмуро посмотрел на соперника. Абель нашептывал на ухо Саре слова нежности и страсти; слушая его, она начала верить, что фортуна правильно истолковала тайное желание ее сердца и что Абель для нее милее Эрика.

Наконец Абель поднял голову и увидел лицо Эрика, озаренное последними лучами заката. Красный цвет усилил естественный румянец его лица, и казалось, будто он окунулся в кровь. Абель ничего не имел против его мрачного вида; теперь, когда его сердце успокоилось, он испытывал лишь искреннюю жалость к своему другу. Он подошел ближе, собираясь утешить Эрика, протянул руку и сказал:

– Мне повезло, старина, но не держи на меня зла. Я постараюсь сделать Сару счастливой, а ты будешь нам как брат!

– К черту братьев! – ответил Эрик и пошел прочь. Когда он спустился на несколько шагов по каменистой тропе, то повернулся и пошел обратно. Остановившись перед Абелем и Сарой, которые обнимали друг друга, он сказал:

– У тебя есть один год. Используй его как следует и постарайся вернуться вовремя, чтобы объявить о своем браке и жениться 11 апреля. Если этого не случится, я сам объявлю о женитьбе на Саре, и ты опоздаешь.

– Что ты хочешь сказать, Эрик? Ты сошел с ума!

– Не больше, чем ты, Абель Бехенна. Отправляйся, это твой шанс! А я останусь, и это будет мой шанс. Я не собираюсь ждать, пока у меня под ногами прорастет трава. Сара любит тебя не больше, чем меня еще пять минут назад, и она может вернуться к этому через пять минут после твоего отъезда! Ты выиграл лишь одно очко, но игра может измениться.

– Игра не изменится, – твердо сказал Абель. – Сара, будешь ли ты верна мне? Обещаешь ли ты не выходить замуж до моего возвращения?

– В течение одного года, – быстро добавил Эрик. – Таков наш уговор.

– Я обещаю на один год, – сказала Сара. Лицо Абеля омрачилось, и он хотел было что-то сказать, но совладал с собой и улыбнулся.

– Сегодня вечером я не должен быть слишком жестким или сердитым. Полно тебе, Эрик! Мы играли и боролись вместе. Я победил честно и играл по правилам все время, пока мы ухаживали за Сарой! Тебе это известно не хуже меня. Теперь, когда я уеду, то хочу полагаться на помощь старого друга, пока меня не будет!

– С божьей помощью, я не стану тебе помогать, – заявил Эрик.

– Бог помог мне, – просто сказал Абель.

– Тогда пусть он продолжает это делать, – сердито отозвался Эрик. – А мне и дьявола достаточно!

Не добавив ни слова, он стал быстро спускаться по крутой тропе и вскоре исчез за выступами скал. Когда он ушел, Абель надеялся возобновить нежный разговор с Сарой, но первая же ее фраза охладила его пыл.

– Каким одиноким все кажется без Эрика! – воскликнула она, и эти слова с разными вариациями звучали до того, как он отвел ее домой, и даже потом.

Ранним утром на следующий день Абель услышал шум у своей двери, выглянул в окно и увидел Эрика, быстро уходившего прочь. У порога лежал маленький холщовый мешок, наполненный золотыми и серебряными монетами, а на листке бумаги, прикрепленном к нему, было написано:

«Забирай деньги и уезжай. Я остаюсь здесь. Бог – за тебя! Дьявол – за меня! Помни об 11 апреля. Эрик Сансон».

Тем вечером Абель уехал в Бристоль, а через неделю отплыл в Паханг на «Морской звезде». Его деньги, включая сбережения Эрика, находились на борту в виде партии дешевых игрушек. Он последовал совету искушенного пожилого морехода, который предсказал, что каждый пенни, вложенный в такое мероприятие, обернется шиллингом прибыли.

С течением времени Сара все больше и больше терзалась сомнениями. Эрик всегда находился поблизости, готовый выказывать свою любовь в изобретательной и настойчивой манере, и она не возражала против этого. От Абеля пришло всего лишь одно письмо, где говорилось, что его предприятие оказалось успешным, и он отослал двести фунтов в бристольский банк, а еще пятьдесят фунтов приберег для закупки товаров в Китае, куда направлялась «Морская звезда» и откуда она должна была вернуться в Бристоль. Он предлагал вернуть Эрику его первоначальный капитал вместе с долей прибыли. Эрик с гневом отреагировал на такое предложение, а мать Сары сочла его ребяческим.

Прошло более полугода после отъезда Абеля, но больше писем не приходило, И надежды Эрика, рухнувшие после письма из Паханга, снова начали пробуждаться. Он постоянно осаждал Сару вопросами «а что, если...». Если Абель не вернется, выйдет ли она замуж за него? Если Абель не появится в порту к 11 апреля, будет ли она считать себя свободной от обещания? Если Абель заработает состояние и женится на другой женщине, то выйдет ли Сара замуж за него – Эрика, – как только правда станет известна? И так далее, с бесконечным количеством предположений. Власть сильной воли и целенаправленной решимости над более слабым женским характером вскоре стала очевидной. Сара начала утрачивать веру в Абеля и считать Эрика своим вероятным мужем, а потенциальный муж в глазах женщины отличается от всех остальных мужчин. В ее груди зародилась новая привязанность к нему, и ежедневные фамильярности привычного ухаживания лишь усиливали это чувство. Сара стала рассматривать Абеля скорее как преграду на пути своей жизни, и если бы не постоянные упоминания ее матери о хорошем капитале, уже хранившемся в бристольском банке, то она бы вообще попыталась закрыть глаза на существование Абеля.

День 11 апреля приходился на субботу, и для назначения свадьбы на этот день было необходимо объявить о предстоящем браке в воскресенье 22 марта. С самого начала этого месяца Эрик регулярно напоминал об отсутствии Абеля и открыто высказывал мнение, что последний либо умер, либо женился на другой женщине. По мере завершения первой половины месяца Эрик становился все более радостным, и после церковной службы 15 марта пригласил Сару на прогулку к Флагстафф-Рок. Там он прямо заявил ей:

– Я сказал вам с Абелем, что если он вовремя не объявит о предстоящем браке, чтобы свадьба состоялась 11 апреля, то я объявлю о своем намерении жениться на тебе 12 апреля. Теперь пришло время, и я собираюсь это сделать. Он не сдержал свое слово...

– Но слово еще не нарушено! – возразила Сара, ненадолго избавившись от своей слабости и нерешительности.

Эрик скрипнул зубами от злости.

– Если хочешь заступаться за него, вот и славно, – сказал он и грохнул кулаком по флагштоку, так что стержень задрожал с легким звоном. – Я выполню свою часть уговора. В воскресенье я сделаю уведомление о грядущем браке, и ты сможешь опровергнуть его в церкви, если захочешь. Если Абель будет в Пенкастле одиннадцатого числа, он сможет отменить мою заявку и поставить свою, – но до тех пор я буду следовать выбранным курсом, и горе тому, кто встанет у меня на пути!

С этими словами он устремился вниз по каменистой тропе, и Сара не могла не восхититься его викингской силой и духом.

В течение недели от Абеля не поступило никаких известий, и в субботу Эрик направил уведомление о предстоящем браке между собой и Сарой Трефусис. Священник выразил мягкий протест, ибо хотя соседи не получали официальных уведомлений, после отбытия Абеля стало известно, что по возвращении он женится на Саре Трефусис. Но Эрик не стал обсуждать этот вопрос.

– Это болезненная тема, – сказал он с решимостью, впечатлившей приходского священника, который был очень молодым человеком. – Конечно, у церкви не может быть ничего против Сары или меня. Давайте не будем обострять положение.

Священник промолчал и на следующий день в первый раз огласил заявление о предстоящем браке, чем вызвал заметный шум среди прихожан. Против обычая Сара тоже присутствовала в церкви, и хотя она отчаянно покраснела, но наслаждалась своим триумфом над другими девушками, еще не удостоенными такой чести. Еще до окончания недели она начала готовить свадебное платье. Эрик приходил, наблюдал за ее работой, и это зрелище восхищало его. В таких случаях он говорил ей всевозможные комплименты, и этот процесс был приятным для них обоих.

Объявление о браке было зачитано во второй раз 29 марта, и надежды Эрика все больше укреплялись по сравнению с преходящими моментами отчаяния, когда он понимал, что чаша семейного счастья может быть оторвана от его губ в любой момент, вплоть до последнего. В такие моменты он был преисполнен отчаянной и беспощадной страстью; он скрежетал зубами и стискивал кулаки, как будто некая частица берсеркской ярости его древних предков все еще оставалась в его крови. В четверг он направился к Саре и обнаружил ее наносящей финальные штрихи на свое белое свадебное платье. Его сердце взыграло, и при виде женщины, которая скоро будет принадлежать ему, он испытал невыразимую радость, от которой кружилась голова. Наклонившись, он поцеловал Сару в губы и прошептал в ее розовое ушко:

– Какое красивое свадебное платье, Сара! И это для меня!

Когда он отошел, чтобы полюбоваться, она вызывающе заметила:

– Может быть, и не для тебя. У Абеля остается еще больше недели! – и испуганно вскрикнула, когда Эрик с проклятием выбежал из дома, захлопнув дверь за собой. Этот инцидент нарушил душевный покой Сары больше, чем она считала возможным, ибо снова пробудил все ее страхи и нерешительность. Она немного поплакала, отложила платье и отправилась немного посидеть на вершину Флагстафф-Рок. Когда она пришла туда, то обнаружила небольшую группу местных жителей, деловито обсуждавших погоду. Море было спокойным, и солнце ярко сияло в небе, но в дальних волнах пересекались странные полосы света и тьмы, а скалы у побережья были окаймлены пеной, выстреливавшей огромными белыми изгибами и вихрившейся кругами по воле течений. Ветер задул в обратную сторону и прилетал резкими, холодными порывами. Сквозная пещера, проходившая у подножия Флагстафф-Рок, издавала грохочущие звуки, а чайки неустанно кричали, кружась перед входом в гавань.

– Выглядит нехорошо, – обратился старый рыбак к старшине береговой охраны. – Однажды я видел точно такую же погоду, когда «Кормандель» из Ист-Индии развалился на части в Диззард-Бэй!

Сара не стала слушать дальше. Она была боязливой по натуре и слышать не хотела о катастрофах и кораблекрушениях. Поэтому она пошла домой и продолжила работу над платьем, втайне желая умиротворить Эрика, когда она встретит его с любезными извинениями, а потом воспользуется первой возможностью поквитаться с ним после заключения брака.

Погодное пророчество старого рыбака оправдалось. В тот вечер на закате пришел яростный шторм. Море поднялось и исхлестало западные побережья от Ская до островов Скилли, повсюду оставив следы своих бесчинств. Моряки и рыбаки из Пенкастла заняли места на скалах и утесах, откуда вели бдительное наблюдение. При вспышке молнии был замечен кеч ^[12], дрейфующий под одним стакселем примерно в полумиле от порта. Все глаза и подзорные трубы сосредоточились на нем, и когда он появился, хор голосов провозгласил, что это «Прекрасная Алиса», которая вела торговлю между Бристолем и Пензансом, заходя во все мелкие порты между ними.

– Господь им в помощь! – сказал начальник гавани. – Ничто в мире не может их спасти, когда они находятся между Будом и Тантагелем, а ветер задувает с моря!

Береговые стражи занялись делом, и с помощью храбрых сердец и умелых рук установили аппарат с сигнальными ракетами на вершине Флагстафф-Рок. Они зажгли голубые огни, чтобы моряки смогли разглядеть устье гавани, если попытаются достичь его. Те, кто был на борту, продолжали отважно сражаться с морем, но их задача находилась за пределами человеческих сил и мастерства. Прошло немного времени, прежде чем «Прекрасная Алиса» устремилась к гибели на огромной островной скале, сторожившей устье гавани. Крики моряков слабо доносились из-за завывания бури, когда они бросались за борт в последней надежде спасти свою жизнь. Голубые огни продолжали гореть, и взгляды обшаривали глубокую воду в поисках всплывающих лиц, а спасательные канаты были готовы к броску. Но лица так и не показались, и руки спасателей остались пустыми. Эрик находился среди своих собратьев; его старинные исландские корни никогда не были столь очевидны, как в этот момент. Он взял веревку и прокричал на ухо начальнику гавани:

– Я спущусь на скалу над пещерой морских котиков. Прилив растет, и кого-то может принести туда!

– Назад, парень! – рявкнул тот. – Ты что, сошел с ума? Стоит поскользнуться на этой скале, и ты пропал: никто не спустится в эту дыру в темноте, особенно в такую бурю!

– Ничего подобного, – донесся ответ. – Ты должен помнить, как Абель Бехенна спас меня такой же ночью, когда мой баркас пошел на Галл-Рок. Он вытащил меня из глубокой воды в котиковой пещере, и теперь кого-то может занести туда, как это было со мной.

С этими словами Эрик исчез во тьме. Нависающий выступ скалы скрывал свет на Флагстафф-Рок, но он хорошо знал дорогу. Храбрость и скалолазное мастерство способствовали ему, и вскоре он уже стоял на огромной скале с круглой вершиной, отошедшей от берега под натиском вод, прямо над входом в пещеру морских котиков, где вода казалась бездонной. Там он находился в относительной безопасности, ибо вогнутая форма скалы отражала волны с собственной силой, и хотя вода внизу как будто кипела в гигантском котле, прямо под ним имелось почти спокойное место. Массивная скала приглушала вой бури, поэтому он не только смотрел, но и слушал. Пока он стоял настороже с мотком веревки, готовый к броску, ему послышался слабый отчаянный крик внизу, где-то за водоворотом. Он ответил собственным криком, прозвеневшим в ночи. Потом он подождал вспышку молнии и метнул веревку в темноту, – туда, где увидел лицо за брызгами морской пены. Веревку поймали, потому что он почувствовал тягу; тогда он снова крикнул громовым голосом:

– Обвяжи веревку вокруг пояса, и я вытащу тебя!

Когда Эрик ощутил, что веревка держится прочно, он двинулся вдоль скалы к дальней стороне морской пещеры, где вода была поспокойнее и где он смог найти достаточно надежную опору для ног, чтобы вытащить на скалу потерпевшего кораблекрушение. Он начал тянуть, и вскоре длина выбранной веревки подсказала ему, что спасаемый человек приближается к вершине. Он на мгновение выпрямился и набрал в грудь побольше воздуха, чтобы следующим усилием завершить дело. Когда он нагнулся и снова приступил к работе, вспышка молнии осветила лица обоих мужчин: спасателя и спасаемого.

Эрик Сансон и Абель Бехенна оказались лицом к лицу, и никто, кроме бога и их самих, не знал об этой встрече.

Огненная волна всколыхнулась в груди Эрика. Все его надежды были разбиты, и в его глазах проступила ненависть Каина. В момент узнавания он увидел, как лицо Абеля озарилось радостью, когда тот узнал своего бывшего товарища, и это лишь распалило его ярость. Поддавшись овладевшему им порыву чувств, он выпустил веревку, пробежавшую между его пальцев. Момент ненависти быстро сменился осознанием мужского достоинства, но было уже слишком поздно.

Прежде чем Абель успел выбраться наверх, он запутался в веревке, которая должна была помогать ему, и с криком отчаяния устремился в ненасытную морскую тьму, поджидавшую внизу.

Тогда, испытав на себе роковое безумие Каина, Эрик стал быстро карабкаться вверх, не обращая внимания на опасность и стремясь лишь к одному: оказаться среди других людей, чьи живые голоса и звуки заглушат тот последний крик, который все еще звучал в его ушах. Когда он вернулся на Флагстафф-Рок, мужчины окружили его, и сквозь ярость бури он услышал голос начальника гавани:

– Мы испугались, что с тобой все кончено, когда услышали крик внизу. Почему ты так бледен и где твоя веревка? Там кто-то был?

– Никого, – крикнул он в ответ, ибо знал, что никогда не сможет объяснить, почему он отправил старого друга в морскую пучину в том самом месте и при таких же обстоятельствах, когда этот самый друг спас ему жизнь. Он надеялся, что одной наглой лжи будет достаточно, чтобы раз и навсегда уладить свои дела. Свидетелей не было, и если даже ему до конца своих дней придется видеть искаженное бледное лицо и слышать последний крик Абеля, никто не узнает об этом.

– Никого, – еще громче повторил он. – Я поскользнулся на камне, и веревка упала в воду!

С этими словами он расстался с ними, быстро спустился по тропе, вошел в свой дом и заперся внутри.

Остаток ночи он провел в постели, одетый и неподвижный, глядя вверх и различая в темноте очертания бледного мокрого лица, освещенного молнией, когда выражение радостного узнавания сменилось беспросветным отчаянием.

Утром буря стихла, и природа снова улыбнулась людям, не считая того, что море оставалось бурным после шторма. Крупные обломки кораблекрушения появились в водах порта, и море вокруг островной скалы было усеяно другими обломками. В гавань также вынесло два тела – владельца затонувшего кеча и никому не известного моряка.

Сара не виделась с Эриком до вечера, и тогда он заглянул всего лишь на минуту. Он не стал заходить в дом, а просто сунул голову в открытое окно.

– Ну как, Сара, свадебное платье готово? – громко спросил он с наигранной бодростью. – Следующее воскресенье, не забывай! Следующее воскресенье!

Сара была рада такому легкому примирению, но подобно многим женщинам, когда буря миновала и ее страхи развеялись, она повторила причину былой обиды.

– Да, воскресенье, – сказала она, не глядя на него. – Если Абель не появится в субботу!

Потом она с вызывающим видом подняла голову, хотя ее сердце сжималось от страха при мысли о гневе своего нетерпеливого ухажера. Но за окном было пусто. Эрик ушел, поэтому она недовольно надула губы и вернулась к работе. Она больше не видела Эрика до второй половины воскресенья, когда объявление о свадьбе прозвучало в третий раз и он подошел к ней на глазах у всех с видом собственника, что наполовину порадовало, наполовину возмутило ее.

– Еще рано, мистер! – заявила она и оттолкнула его под хихиканье других девушек. – Придется подождать до следующего воскресенья... которое наступит после субботы! – добавила она и кокетливо взглянула на него. Девушки снова захихикали, а молодые мужчины загоготали. Они решили, что публичная насмешка ранила его чувства, потому что он побелел как полотно и отвернулся. Но Сара, лучше знавшая его, лишь рассмеялась, поскольку усмотрела торжество, скрытое за болезненной судорогой, искривившей его лицо.

Неделя проходила без каких-либо событий, однако по мере приближения субботы у Сары начались приступы беспокойства, а Эрик по вечерам стал похож на одержимого. Когда другие были рядом, он сдерживал себя, но время от времени проходил среди скал и пещер с громкими криками. Это доставляло ему некоторое облегчение, и вскоре он смог лучше владеть своими чувствами. Всю субботу он оставался дома и не выходил на улицу. Поскольку на следующий день была назначена свадьба, соседи решили, что это было проявлением застенчивости с его стороны, и не беспокоили его. Лишь однажды к нему зашел пожилой боцман, который немного посидел и сказал:

– Эрик, вчера я был в Бристоле. Там я зашел в канатную мастерскую, чтобы купить бухту веревки на замену той, которую ты потерял во время шторма, и застал Майкла Хэвенса, который продает товар. Он сообщил мне, что Абель Бехенна вернулся домой на позапрошлой неделе. Он приплыл на «Морской звезде» из Кантона и положил кучу денег в банк Бристоля на имя Сары Бехенны. Он сам рассказал об этом Майклу, а потом поднялся на борт «Прекрасной Алисы», отплывавшей в Пенкастл. Крепись, парень! – сказал боцман, ибо Эрик со стоном уронил голову на колени, закрыв лицо руками. – Знаю, он был твоим старинным другом, но ты не мог помочь ему. Должно быть, он пошел ко дну вместе с остальными той жуткой ночью. Я решил, что будет лучше рассказать тебе, чем если это станет известно от других, и что ты сможешь успокоить Сару Трефусис, чтобы она не так сильно расстроилась. Когда-то они были добрыми друзьями, а женщины принимают такие вещи близко к сердцу. Нехорошо будет причинять ей такую боль прямо в день свадьбы!

Потом он встал и ушел, оставив Эрика безутешно сидеть с опущенной головой, глядя в пустоту.

– Бедняга, – проворчал боцман себе под нос. – Он тоже принял это близко к сердцу. Что ж, это и правильно! Когда-то они были настоящими друзьями, и Абель спас его!

Во второй половине дня, когда дети ушли из школы, они, как обычно, принялись играть возле причала и на тропинках между утесами. Вскоре некоторые из них в большом возбуждении прибежали в порт, где несколько мужчин занимались разгрузкой угольного кеча в окружении небольшой толпы зевак.

– В устье гавани появилась морская корова! – крикнул один мальчишка. – Мы видели, как она прошла через дыру в скале. У нее длинный хвост, и она плыла глубоко под водой.

– Это была не морская корова, а нерпа, – возразил другой мальчик. – Но у нее в самом деле длинный хвост! Она выплыла из пещеры, где собираются морские котики!

Другие дети имели разные мнения, но все они сходились в том, что «это» проплыло через глубокое подводное отверстие и имело длинный, тонкий хвост, – настолько длинный, что его конец оставался невидимым. Последнее сообщение сопровождалось безжалостными мужскими насмешками над ребяческим воображением, но поскольку было ясно, что дети что-то видели, множество пожилых и молодых людей, мужчин и женщин прошли по высоким тропам с обеих сторон от устья гавани, чтобы посмотреть на новый образец морской фауны. Уже начался прилив. Поднялся легкий бриз, и поверхность воды покрылась рябью, так что лишь в редкие моменты кому-то удавалось заглянуть на глубину. Через некоторое время одна женщина крикнула, что она заметила какое-то движение в заливе как раз под тем местом, где она стояла. Многие бросились туда, но когда собралась толпа, ветер окреп и стало невозможно что-либо увидеть под водой. Отвечая на вопросы, женщина описала увиденное, но настолько бессвязным образом, что это сочли игрой воображения; если бы не детские рассказы, то ей бы вообще не поверили. Она почти истеричным тоном заявила, что видела нечто «вроде свиньи с выпущенными потрохами», и единственным, кто прислушался к ее словам, был пожилой смотритель, который покачал головой, но ничего не сказал. До конца дня этот человек оставался на берегу и посматривал в воду, и каждый раз на его лице отражалось разочарование.

На следующее утро Эрик встал рано; он не спал всю ночь, и для него было облегчением приступить к делу на заре. Он побрился недрогнувшей рукой и надел свой лучший костюм. Его лицо выглядело изможденным, и он как будто постарел на годы за последние несколько дней. Тем не менее его глаза сверкали сдержанным торжеством, и он снова и снова бормотал себе под нос:

– Сегодня день моей свадьбы! Теперь Абель не сможет отобрать ее у меня, живой или мертвый! Живой или мертвый!

Он уселся в кресло и со зловещим спокойствием стал ждать начала утренней службы в церкви. Когда зазвонил колокол, он встал, вышел из дома и закрыл за собой дверь. Он посмотрел на реку и увидел, что начался отлив. В церкви он сидел рядом с Сарой и ее матерью, крепко держа девушку за руку, как будто боялся потерять ее. После окончания службы они встали рядом и были обвенчаны в присутствии всей паствы, ибо никто не покинул церковь. Оба ясным голосом произнесли свои брачные обеты, а в голосе Эрика даже слышался дерзкий вызов. Когда свадебная церемония завершилась, Сара взяла мужа под руку, и они вместе вышли на улицу, пока старшие призывали юношей и младших девушек к благопристойному поведению, поскольку те были готовы гурьбой устремиться за новобрачными.

Путь от церкви вел к заднему двору дома Эрика и к узкому проходу между ним и соседним домом. Когда молодая чета вошла туда, остатки прихожан, следовавшие за ними на небольшом расстоянии, были встревожены долгим пронзительным воплем новобрачной. Они побежали между домами и обнаружили ее на берегу с вытаращенными глазами, указывающую на обмелевшее речное ложе напротив двери Эрика.

Отлив обнажил тело Абеля Бехенны, распростертое на скальных выступах. Веревка, отходившая от его пояса, была обмотана течением вокруг причального столбика, и удержала его во время отлива. Правый локоть застрял в каменной расщелине, так что его рука с открытой ладонью был протянута к Саре, словно готовая принять ее руку; бледные вялые пальцы как будто слегка шевелились, подзывая ее ближе.

Все, что произошло впоследствии, осталось неведомым для Сары Сансон. Каждый раз, когда она пыталась что-то вспомнить, у нее раздавался звон в ушах, перед глазами все меркло, и она теряла сознание. Единственное, что она смогла запомнить – и никогда не забывала, – было тяжелое дыхание Эрика, побледневшего сильнее, чем мертвец, и бормотавшего себе под нос:

– Дьявольская помощь! Дьявольский обет! Дьявольская цена!

Крысиные похороны

Если выехать из Парижа по дороге на Орлеан, пересечь Энсент и повернуть направо, то вы окажетесь в диковатом и далеко не самом приятном районе. Справа и слева, впереди и сзади, повсюду высятся кучи мусора и отходов, накопившиеся с течением времени.

В Париже существует не только дневная, но и ночная жизнь, и каждый путник, который входит в свою гостиницу на улице Риволи или на улице Сент-Оноре либо выходит оттуда рано утром и оказывается возле Монружа, может догадаться – если он уже этого не сделал, – о предназначении огромных повозок, напоминающих кипятильные котлы на колесах, которые останавливаются повсюду, где он проходит.

Каждый город имеет свои особые учреждения, созданные для удовлетворения его потребностей, и одним из самых примечательных парижских учреждений является гильдия старьевщиков. Ранним утром – ибо жизнь в Париже начинается очень рано – на большинстве улиц перед каждым двором и в проездах между каждыми несколькими домами (как и во многих американских городах, даже кое-где в Нью-Йорке) можно видеть большие деревянные ящики, куда владельцы или арендаторы квартир сваливают мусор, накопившийся за прошедший день. Вокруг этих ящиков собираются изможденные, опустившиеся мужчины и женщины, чьи орудия ремесла состоят из грубой холщовой сумки или корзины, закинутой на плечо, и маленьких грабель, которыми они переворачивают, пробуют на ощупь и тщательнейшим образом изучают содержимое мусорных ящиков. Они орудуют этими граблями с такой же ловкостью, с какой китаец управляется с палочками для еды, а после завершения работы переходят на новые пастбища.

Париж – это город централизации, которая тесно связана с систематизацией. Все вещи, сходные или аналогичные по своей природе, собирались вместе, а из объединения этих групп вырастало единое целое, или средоточие города. Мы видим множество длинных рукавов с бесчисленными отростками-щупальцами, а в центре возвышается громадная голова с внушительным мозгом, проницательным взором, обращенным во все стороны, чувствительным слухом... и ненасытным ртом.

Другие города напоминают всевозможных птиц, зверей и рыб, обладающих нормальным аппетитом и пищеварением. Только Париж в своем строении похож на осьминога. Продукт централизации, доведенной до абсурда, он служит воплощением этого дьявольского моллюска, и ни в одном из его аспектов не наблюдается столь разительного сходства с осьминогом, как в пищеварительном аппарате.

Разумные туристы, которые подчиняют свободу индивидуального выбора рекомендациям путеводителей Газе и Томаса Кука для «знакомства» с Парижем за три дня, часто бывают озадачены тем, как обед стоимостью шесть шиллингов в Лондоне можно получить за три франка в кафе на Пале-Рояль. Они бы не удивлялись, если бы принимали во внимание систематизацию, которая является отличительной чертой парижской жизни, и осознали причину существования городских старьевщиков.

Париж 1850 года не был похож на современный город, а те, кто видели Париж Наполеона и барона Османа ^[13], едва ли сознавали положение вещей, существовавшее сорок пять лет назад.

Но к числу вещей, не претерпевших изменений, до сих пор относятся районы, где собирается мусор и отходы. Прах остается прахом во все времена, и мусорные кучи везде похожи друг на друга. Поэтому современный путешественник, посещающий окрестности Монружа, может без труда перенестись в обстановку 1850 года.

В том году я довольно долго прожил в Париже. Меня удерживала там пылкая любовь к одной юной даме; хотя она и отвечала на мою страсть, но до сих пор уступала желанию своих родителей, которым она пообещала не встречаться и не переписываться со мной в течение года. Я тоже был вынужден уступить этому требованию в смутной надежде на родительское одобрение. На время испытательного срока я дал обещание оставаться за пределами страны и не писать моей возлюбленной.

Естественно, ожидание стало для меня тяжким бременем. Никто из членов моей семьи или моего круга не мог мне ничего рассказать об Алисе, и я с сожалением вынужден признать, что никто из ее родственников не нашел в себе достаточно снисхождения, чтобы хотя бы иногда утешать меня известиями о ее здоровье и благополучии. Я провел полгода в странствиях по Европе, но поскольку путешествия не могли рассеять мою печаль, я решил остановиться в Париже, где по крайней мере мог оставаться в близкой досягаемости от Лондона, если счастливое стечение обстоятельств призовет меня туда до окончания назначенного времени. Слова «надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце» ^[14] не имели лучшего примера, чем в моем случае, ибо наряду с неутихающим желанием увидеть любимое лицо меня снедало растущее беспокойство, что какой-нибудь инцидент помешает мне вернуться вовремя и доказать Алисе, что я достоин ее доверия и собственной любви. Таким образом, каждое рискованное мероприятие с моей стороны приобретало дополнительную остроту, ибо оно грозило более тяжкими последствиями, чем обычно.

Как бывает со всеми путешественниками, я исчерпал возможности посещения наиболее интересных мест в первый месяц моего пребывания в Париже, и в начале второго месяца был вынужден искать развлечений везде, где только можно. Совершив несколько визитов в наиболее известные пригороды, я начал понимать, что между ними начиналась terra incognita для туристических путеводителей. Соответственно я стал систематизировать свои исследования и каждый день подхватывал нить своих изысканий там, где оставил ее в предыдущий день.

В процессе своих блужданий я оказался около Монружа и убедился в том, что здесь находится Ultima Thule – край света для общественных исследований и столь же неизведанная территория, как истоки Белого Нила. Поэтому я решил изучить философию бытия старьевщика: его среду обитания, его жизнь и средства к существованию.

Эта работа была не самой приятной, трудной для исполнения и без особой надежды на достойное вознаграждение. Однако упорство возобладало над доводами рассудка, и я погрузился в новую область деятельности с большим рвением, чем мог призвать себе на помощь в любом другом целенаправленном исследовании.

Однажды, на исходе прекрасного дня в конце сентября, я вступил в святая святых мусорного города. Это место было признанной обителью большого количества старьевщиков, поскольку в силу определенной договоренности вдоль дороги тянулись большие мусорные кучи. Я проходил между этими кучами, стоявшими как бдительные стражи, исполненный решимости проникнуть дальше и проследить за мусором до его средоточия.

Двигаясь вперед, я видел за мусорными кучами редкие силуэты, сновавшие взад-вперед и, очевидно, с интересом наблюдавшие за появлением любого чужака. Территория напоминала маленькую Швейцарию, и извилистый путь, по которому я следовал, смыкался за моей спиной.

В конце концов я оказался в городке или небольшой общине старьевщиков. Там стояли покосившиеся лачуги и хижины, какие можно встретить в уединенных уголках Алленской топи ^[15], – грубые жилища с плетеными стенами и с крышами из гнилой соломы, выброшенной с конюшен. Такие места не вызывали ни малейшего желания войти внутрь, и даже на акварельных картинах они могли выглядеть живописно только для легкомысленных мечтателей. Посреди этих лачуг находилось одно из самых странных вместилищ – я даже не могу назвать его жилищем, – которое мне когда-либо приходилось видеть. Старинный платяной шкаф, колоссальный остаток какого-то будуара времен Карла VII или Генриха II, был превращен в обитель для жилья. Двойные двери стояли распахнутыми, так что внутреннее устройство было открыто для всеобщего обозрения. В свободной половине шкафа находилась общая гостиная размером четыре на шесть футов, где вокруг угольной жаровни сидели и курили трубки не менее шести пожилых солдат времен Первой республики в изорванных и изношенных до дыр мундирах. Они явно принадлежали к прослойке отверженных: их затуманенные взгляды и отвисшие челюсти свидетельствовали о привычке к абсенту, а в их глазах читалось угрюмое выражение дремлющей жестокости, обычно вызываемое сильным похмельем. Другая сторона шкафа осталась с нетронутыми шестью полками, не считая того, что они были отрезаны до середины в глубину, и на каждой полке находилась постель из тряпья и соломенных тюфяков. Полдюжины достопочтенных мужей, обитавших в этом сооружении, с любопытством смотрели на меня, когда я проходил мимо, а когда я через некоторое время оглянулся, то увидел, что они сблизили головы и о чем-то совещаются шепотом. Мне это совсем не понравилось, ибо место было глухим и заброшенным, а люди имели довольно злодейский вид. Однако я не видел какой-либо причины для страха и продвигался все дальше вглубь этой «Сахары». Путь был извилистым, и, описав несколько полукругов, как делают любители катания на коньках, я почти утратил представление о сторонах света.

Когда я еще немного продвинулся вперед и повернул за угол, то увидел пожилого солдата в ветхом пальто, сидевшего на куче соломы.

«Вот оно как! – сказал я себе. – Оказывается, Первая республика хорошо представлена здесь своими вояками».

Когда я прошел мимо, старик даже не взглянул на меня, но продолжал с тупой сосредоточенностью пялиться в землю. «Вот что война творит с людьми, – снова заметил я про себя. – Любопытство этого старика осталось в прошлом».

Однако через несколько шагов я резко обернулся и увидел, что любопытство не умерло, ибо ветеран поднял голову и смотрел на меня с весьма странным выражением на лице. Мне он показался очень похожим на шестерых солдат, сидевших в шкафу. Когда он заметил, что я гляжу на него, то уронил голову, а я направился дальше, довольный своим соображением и больше не думая о нем.

Вскоре я сходным образом повстречал еще одного пожилого солдата, и он тоже не обратил на меня внимания.

К тому времени начинало темнеть, и я задумался о возвращении. Я повернул назад, но передо мной открылось множество тропинок, петляющих между мусорными кучами, и я точно не знал, какую из них следует выбрать. Оказавшись в таком затруднении, я захотел спросить дорогу, но поблизости никого не было. Тогда я решил пройти еще немного вперед и постараться кого-нибудь найти, но только не пожилого солдата.

Я достиг цели, ибо примерно через двести ярдов увидел перед собой отдельно стоящую лачугу, похожую на остальные, но с той разницей, что это был всего лишь навес с тремя стенами и крышей. Судя по обстановке, я пришел к выводу, что это может быть местом для сортировки хлама. Внутри сидела морщинистая старуха, согнутая в три погибели. Я приблизился к ней с намерением спросить дорогу.

Старуха встала, когда я подошел к ней и задал вопрос. Она сразу же завязала разговор, и мне пришло в голову, что здесь, в самом центре мусорного царства, я смогу узнать подробности об истории парижских старьевщиков из уст женщины, которая выглядела старейшей обитательницей этих мест.

Я приступил к расспросам, и старуха давала мне интереснейшие ответы: она была одной из тех, кто ежедневно сидел перед гильотиной и отличился своей склонностью к насилию во времена революции. Пока мы беседовали, она вдруг сказала: «Должно быть, мсье, вы устали стоять» и обмахнула рукавом старую табуретку для меня. По ряду причин я не хотел садиться, но бедная старуха была так вежлива, что я не рискнул обидеть ее отказом. Более того, разговор с одной из тех, кто присутствовал при взятии Бастилии, был настолько интересным, что я сел и продолжил беседу.

Пока мы разговаривали, еще один старик, еще более согнутый и морщинистый, чем моя собеседница, появился из-за лачуги.

– Это Пьер, – сказала она. – Теперь мсье может услышать много историй, если захочет, потому что Пьер был везде, от Бастилии до Ватерлоо.

По моей просьбе старик взял другой табурет, и мы погрузились в море революционных воспоминаний. Хотя этот старец был одет как пугало, он был похож на любого из шести ветеранов.

Теперь я сидел в центре навеса под низкой крышей, а мужчина и женщина располагались слева и справа на небольшом расстоянии передо мной. Внутри находилось множество любопытных деревянных предметов и других вещей, которые мне бы не хотелось видеть. В углу валялась куча тряпья, которая иногда шевелилась от массы паразитов внутри, а в другом углу громоздилась куча костей, источавшая жуткий запах. То и дело, поглядывая на кучи, я видел блестящие глазки крыс, кишевших повсюду. Эти подробности сами по себе были отвратительны, но еще более ужасно выглядел старый мясницкий топор с железной ручкой и пятнами засохшей крови, прислоненный к стене с правой стороны. Тем не менее эти предметы не особенно тревожили меня. Разговор с двумя старыми людьми был настолько увлекательным, что я оставался прикованным к месту, и мусорные кучи отбрасывали темные тени на прогалины между ними.

Спустя некоторое время я начал испытывать смутное беспокойство. Не знаю, как и почему, но я чувствовал себя неудовлетворенным. Беспокойство – это предупредительный инстинкт. Способности психики часто стоят на страже интеллекта, и когда они объявляют тревогу, разум вступает в действие, хотя и не всегда осознанно.

Так было и со мной. Я стал задумываться о том, где я нахожусь и что находится вокруг меня. Потом я начал гадать, как мне следует поступить в том случае, если я подвергнусь нападению, – и вдруг, безо всякой внешней причины, ко мне пришла мысль, что я нахожусь в опасности. Благоразумие нашептывало «будь спокоен и не подавай виду», поэтому я оставался неподвижным и не выказывал беспокойства. Но я знал, что как минимум два подлых взгляда устремлены на меня. «Два... если не больше!» Боже мой, какая ужасная мысль! Вся эта лачуга могла быть с трех сторон окружена злодеями! Возможно, я находился среди шайки таких негодяев, каких лишь раз в полвека порождают революционные перевороты.

Мой интеллект и наблюдательность обострились при ощущении опасности, и я стал более бдительным. Я заметил, что взгляд старухи постоянно смещался на мои руки. Посмотрев на них, я видел, что причиной тому были мои кольца. Я носил на мизинце левой руки кольцо с большой печаткой, а на правой – кольцо с неплохим алмазом.

Я решил, что если мне угрожает опасность, то первым делом стоит отвести от себя любые подозрения. Поэтому я перевел разговор на сточные трубы, упомянул о вещах, которые там попадаются, и постепенно заговорил о драгоценных камнях. Воспользовавшись благоприятной возможностью, я спросил старуху, не знает ли она о подобных вещах. Оказалось, она что-то слышала. Я протянул правую руку, показал ей кольцо с алмазом и спросил, что она думает об этом. Она призналась, что плохо видит, и склонилась над моей рукой.

– Прошу прощения, – сказал я как можно более беззаботным тоном. – Может быть, так будет лучше?

Я снял кольцо и протянул ей. Ее морщинистое лицо озарилось коварным светом, когда она прикоснулась к кольцу. Быстро, как молния, она исподтишка покосилась на меня.

Она склонилась над кольцом, осматривая его, и ее лицо скрылось в тени. Старик, сидевший перед навесом, смотрел прямо перед собой и одновременно шарил в карманах. Он извлек скрутку табака и стал набивать трубку. Я воспользовался паузой, ненадолго избавившей меня от пристальных взглядов, чтобы повнимательнее осмотреться вокруг в сгущавшихся сумерках. Смрадные кучи оставались на своих местах, а ужасный топор с кровавыми пятнами по-прежнему стоял в правом углу, и повсюду, несмотря на сумерки, можно было видеть злобный блеск крысиных глаз. Я видел их даже в расщелинах между задними досками, у самой земли... но постойте! Эти глаза внизу были слишком большими и яркими!

На мгновение мое сердце замерло, и я испытал нечто вроде духовного опьянения; у меня закружилась голова, и я остался сидеть прямо лишь потому, что это состояние было чрезвычайно кратковременным. В следующую секунду мной овладело холодное спокойствие вместе с новой бодростью и полным контролем над собой. Все мои чувства и инстинкты были настороже.

Теперь я вполне осознал грозившую опасность: за мной следили и окружили со всех сторон! Я даже не догадывался, сколько негодяев лежит на земле за навесом, поджидая, когда можно будет напасть на меня. Конечно, я был рослым и сильным мужчиной, и они это понимали. Им также было известно, что я англичанин и при случае могу постоять за себя. Я полагал, что за последние несколько минут получил преимущество, так как знал об опасности и понимал ситуацию. Теперь мне предстояло испытание на выдержку и мужество, а потом, возможно, придется помериться силами!

Старуха подняла голову и с довольным видом обратилась ко мне:

– Да, прекрасное кольцо, просто замечательное! Подумать только, когда-то у меня было много таких колец, браслетов и сережек! В те чудесные деньки весь город плясал под нашу дудку... но теперь обо мне забыли. Они забыли меня! Они? Да они никогда не слышали обо мне! Возможно, их деды еще помнят меня, хотя бы некоторые из них! – и она рассмеялась хриплым, каркающим смехом.

Потом, должен признаться, она изумила меня, потому что протянула кольцо обратно с неким подобием старомодного изящества и даже воодушевления.

Старик окинул ее неожиданно свирепым взглядом, привстал с табурета и проворчал:

– Дайте мне посмотреть!

Я уже был готов отдать кольцо, но старуха сказала:

– Нет, не давайте его Пьеру! Он с причудами и часто теряет вещи, а кольцо такое красивое!

– Кэт! – свирепым тоном произнес старик.

– Постойте! – перебила его старуха неожиданно громким голосом. – Я могу кое-что рассказать о кольце.

Что-то в звуке ее голоса неприятно поразило меня. Может быть, дело было в моей обостренной чувствительности, поскольку я находился в чрезвычайном нервном возбуждении, но мне показалось, что она обратилась к кому-то другому. Когда я украдкой посмотрел на лачугу, то увидел крысиные глазки, выглядывавшие из кучи костей, но глаза позади исчезли. В следующее мгновение они снова появились в щелях между досками. Восклицание «Постой!» дало мне передышку от нападения, и наблюдатели вернулись на свои места.

– Однажды я потеряла кольцо – чудесное колечко с алмазом, которое принадлежало королеве. Его подарил мне сборщик налогов, который потом перерезал себе горло, потому что я отвергла его. Я решила, что кольцо украли, и дала поручения своим людям, но след так и не нашелся. Когда пришли полицейские, они предположили, что кольцо каким-то образом попало в канализацию. Мы спустились туда; хотя я была нарядно одета, но не хотела доверить им свое драгоценное кольцо! С тех пор я гораздо больше узнала о канализации, и о крысах тоже! Но я никогда не забуду то ужасное место. Оно кишело блестящими глазами – целая стена крыс, копошившихся в свете наших факелов. Мы прошли под моим домом, обыскали канализационную трубу, нашли кольцо в грязи и повернули обратно.

Но мы обнаружили кое-что еще до того, как вышли наружу! Когда мы направлялись к выходу, то столкнулись со множеством «канализационных крыс» ^[16] – на этот раз в человеческом облике. Они сказали полицейским, что один из их числа спустился в канализацию и не вернулся. Он спустился туда незадолго до нас и если заблудился, то вряд ли мог уйти далеко. Рабочие попросили помочь им в поисках, поэтому мы повернули обратно. Мне предложили вернуться, но я осталась. Это было новое развлечение, и в конце концов, разве я не вернула кольцо? Идти пришлось недалеко, и вскоре мы обнаружили его. Там было немного воды, и центральная часть стока возвышалась над краями из-за кирпичей и мусора. Он боролся за свою жизнь даже после того, как погас его факел. Но их было слишком много! И они не стали мешкать. Кости были еще теплыми, но обглоданными дочиста. Они сожрали даже своих мертвецов, и крысиные кости валялись рядом с человеческими. Те, другие крысы спокойно отнеслись к участи своего товарища и шутили по этому поводу, хотя помогли бы ему, если бы он остался жив. Ба! Какая разница, жизнь или смерть?

– И вы не боялись? – поинтересовался я.

– Боялась! – со смехом повторила она. – Чего мне было бояться? Спросите у Пьера! Но тогда я была молода, и когда я проходила по этому месту с живыми стенами из жадных глаз, двигавшихся в круге света от наших факелов, мне было не по себе. Однако я шла перед мужчинами! Это мое правило: я никогда не пускаю мужчин вперед. Все, что мне нужно, – это шанс и средства!

Но крысы сожрали его: они уничтожили все, кроме костей, и никто не знал об этом и не слышал ни звука от него! – тут она разразилась каркающим смехом в припадке ужаснейшего веселья, какое мне приходилось видеть. В стихотворении одной великой поэтессы ее героиня говорит:

То же самое я мог бы сказать о старой карге, за исключением слова «милее», – ибо я не знал, что было отвратительнее для меня: ее хриплый, довольный и жестокий смех, мерзкая ухмылка или ужасное квадратное отверстие ее рта, как у трагической маски, где поблескивали остатки желтых зубов и бесформенные десны. В этом смехе и довольной ухмылке я прочитал как в Книге Судеб, что мое убийство предрешено и убийцы лишь коротают время в его предвкушении. Я мог читать между строк ее команды своим сообщникам. «Обождите, – как бы говорила она, – не торопитесь; я нанесу первый удар. Найдите оружие для меня, а остальное я возьму на себя. Он не уйдет! Пусть все пройдет по-тихому, а потом никто не узнает. Крысы сделают свою работу!»

С приближением ночи становилось все темнее и темнее. Я окинул взглядом лачугу: все по-прежнему! Кровавый топор в углу, горы мусора и глаза из кучи костей и из щелей в полу.

Пьер демонстративно набивал трубку; теперь он закурил и стал пыхать дымом.

– Боженьки, как темно! – сказала старуха. – Пьер, будь хорошим мальчиком и зажги лампу!

Пьер встал с зажженной спичкой в руке и прикоснулся к фитилю лампы, висевшей сбоку от входа в лачугу и снабженной рефлектором, освещавшим помещение. Судя по всему, этой лампой пользовались для ночной сортировки.

– Не эту лампу, тупица! Не эту, а фонарь! – прикрикнула она.

Он немедленно задул лампу и сказал:

– Хорошо, мама, сейчас найду, – он отошел в левый угол лачуги и стал рыться в тряпье.

– Фонарь! Да, фонарь! Это самый полезный свет для нас, бедняков. Фонарь был другом революции! А теперь он друг для мусорщиков. Он помогает, когда все остальное подводит.

Она едва успела произнести эти слова, как лачуга заскрипела и что-то проволокли по крыше.

И снова мне удалось прочитать между строк. Я понял, что она имела в виду.

«Один из вас должен забраться на крышу с удавкой и задушить его, когда он выйдет, иначе нам крышка».

Заглянув в проем, я увидел черную веревочную петлю на фоне темного неба. Теперь все было готово!

Пьер недолго искал фонарь. Я не сводил глаз со старухи в густых сумерках. Пьер зажег спичку, и в этой вспышке я увидел, как старуха подобрала с земли неведомо откуда появившийся там длинный нож или кинжал и спрятала в складках своего платья. Похоже, это был остро наточенный мясницкий нож.

Фонарь зажегся.

– Принеси его сюда, Пьер, и поставь в проходе, где мы сможем его видеть, – сказала она. – Смотри, какая красота! Теперь мы отдельно, и темнота отдельно.

Как раз подходяще для ее намерений! Свет фонаря падал мне на лицо, оставляя в сумраке лица Пьера и старухи, сидевших по обе стороны передо мной.

Я чувствовал, что приближается время схватки, но понимал, что первый сигнал должен поступить от женщины, поэтому продолжал следить за ней.

Я был безоружен, но уже продумал свои действия. При первом движении я схвачу топор в правом углу и как-нибудь прорублюсь наружу. По крайней мере я не дамся им легко. Я мельком взглянул туда, чтобы схватить оружие с первой попытки, поскольку время и точность решают все.

Боже милосердный, теперь уже ничего нельзя поделать! Весь ужас ситуации обрушился на меня, и самой горькой из всех была мысль о страданиях Алисы. Либо она сочтет меня обманщиком – а каждый, кто когда-нибудь любил, может представить всю горечь этой мысли, – либо продолжит любить меня еще долго после того, как я буду потерян для нее и для остального мира, поломав себе жизнь горечью и отчаянием. Размах этих страданий охватил меня с такой силой, что я едва не забыл о злоумышленниках.

И все-таки я не выдал себя. Старуха следила за мной, как кошка за мышью, держа стиснутую руку в складках своего платья, где скрывался длинный кинжал. Если бы она заметила признаки страха или разочарования на моем лице, то набросилась бы на меня, словно тигрица.

Вглядываясь в ночь, я увидел новую угрозу. Впереди, на небольшом расстоянии вокруг хижины виднелись туманные силуэты, которые казались неподвижными, но я знал, что они начеку и в любой момент готовы напасть. Это направление для меня было закрыто.

И снова я украдкой бросил взгляд на лачугу. В моменты величайшей опасности и возбуждения мозг работает очень быстро и острота чувств пропорционально возрастает. В одно мгновение я оценил ситуацию. Я заметил, что топор утащили через небольшую дыру, проделанную в прогнивших досках. Насколько искусным нужно быть, чтобы проделать это без единого звука!

Лачуга была смертельной ловушкой, охраняемой со всех сторон. Душитель лежал на крыше, готовый удавить меня, если я ускользну от кинжала старой ведьмы. Путь впереди охранялся неизвестным количеством наблюдателей. Еще одна кучка злодеев пряталась за лачугой: я видел их глаза через щели в досках, пока они лежали в засаде, ожидая сигнала. Если бежать, то сейчас или никогда!

Как можно небрежнее я слегка повернулся на табурете, чтобы прочно упереться в землю правой ногой. Потом с внезапным прыжком, нагнув голову и прикрывая ее руками, я выдохнул имя своей возлюбленной, подобно старинному рыцарю, и бросился на заднюю стенку лачуги.

Несмотря на их бдительность, мой неожиданный рывок застал врасплох старуху и Пьера. Когда я проломился сквозь гнилые доски, то увидел, что старуха вскочила, как тигрица, и услышал крик ярости и замешательства. Я наступил на что-то подвижное и когда отпрыгнул в сторону, то понял, что это была спина одного из негодяев, укрывавшихся за навесом. Я был весь исцарапан гвоздями и щепками, но в остальном цел и невредим. Набрав в грудь побольше воздуха, я устремился к мусорному кургану впереди и на ходу услышал, как лачуга с глухим треском рухнула у меня за спиной.

Это был кошмарный подъем. Хотя курган был низким, но ужасно крутым, и с каждым шагом я увязал в массе мусора и шлака, проседавшего под ногами. Поднявшаяся в воздух вонючая пыль набивалась в нос и душила меня, но подъем был для меня делом жизни и смерти, и я упрямо лез вверх. Секунды казались часами, но несколько секунд форы в сочетании с моей силой и молодостью давали мне огромное преимущество, и хотя несколько силуэтов лезли за мной в зловещей тишине, которая была страшнее любых звуков, я почти без труда добрался до вершины. С тех пор мне доводилось подниматься на вершину Везувия, и подъем по крутому склону среди серных паров с такой силой воскресил во мне воспоминания о той жуткой ночи в Монруже, что я едва не лишился чувств.

Курган был одним из самых высоких в этом царстве мусора, и когда я поднялся на вершину, отдуваясь и стараясь унять кузнечный молот, который бился в груди, то увидел далеко слева тускло-красную полоску неба, а немного ближе – россыпь огней. Слава богу! Теперь я знал, где нахожусь и как можно добраться до Парижа!

Я выждал две-три секунды и оглянулся. Мои преследователи все еще были далеко позади, но решительно карабкались вверх в смертоносном молчании. Лачуга превратилась в бесформенную массу досок и движущихся форм. Я хорошо видел развалины, ибо пламя уже занялось; очевидно, тряпки и солома вспыхнули от упавшего фонаря. Но оттуда по-прежнему не доносилось ни звука. Оставалось надеяться, что старые развалины пали смертью храбрых.

Мне хватило времени лишь на мимолетный взгляд, поскольку, когда я посмотрел вниз, готовясь к спуску, то заметил несколько темных фигур, обходивших курган с обеих сторон, чтобы отрезать мне путь к отступлению. Настало время для смертельной гонки. Они собирались преградить мне дорогу на Париж, и, поддавшись моментальному порыву, я ринулся вниз и вправо. Это было сделано как раз вовремя, ибо не успел я сделать и нескольких шагов, как старики, наблюдавшие за мной снизу, повернули назад. Когда я бросился к проему между двумя мусорными курганами впереди, один из них едва не зацепил меня ударом мясницкого топора.

Началась поистине жуткая гонка. Мне не составило труда убежать от стариков, и даже когда к погоне присоединились более молодые люди и несколько женщин, я легко обогнал их. Но я не знал дороги и даже не мог определить направление по свету на горизонте, поскольку убегал от него. Мне приходилось слышать, что преследуемый человек на бегу всегда отклоняется влево, и теперь я получил подтверждение. Полагаю, что мои преследователи, которые были скорее животными, нежели людьми, тоже знали об этом, ибо после стремительного рывка, когда я рассчитывал получить несколько секунд передышки, я вдруг заметил впереди одну или две фигуры, быстро двигавшихся за правым курганом.

Я угодил в настоящую паутину! Но с мыслью об этой новой опасности пришла находчивость отчаяния, поэтому я выбрал следующий поворот направо и метнулся туда. Пробежав несколько сотен ярдов в этом направлении, а затем повернув налево, я по крайней мере испытывал уверенность в том, что меня не окружили.

Но погоня не прекратилась, ибо сзади доносился приглушенный топот и шарканье ног, и все это по-прежнему в угрюмом и злобном молчании.

В темноте курганы казались несколько меньше, чем раньше, хотя – ибо наступала ночь – они резко вырастали при приближении к ним. Я далеко опередил преследователей, поэтому совершил рывок на вершину кургана впереди.

О, радость! Я находился недалеко от края этого мусорного ада. За мной небо было окрашено красноватыми отблесками ночного Парижа, а ниже виднелись огни на холме Монмартра, блестящие и мигающие, как звезды.

Моментально приободрившись, я пробежал по нескольким курганам все меньшего размера и оказался на ровной земле. Но даже здесь перспектива выглядела малообещающей. Передо мной расстилалась гнетущая полутьма, и я оказался на одной из промозглых низменных пустошей, которые можно обнаружить здесь и там в окрестностях больших городов. Когда мои глаза привыкли к позднему вечернему сумраку, то, находясь в некотором отдалении от жутких мусорных куч, я смог видеть гораздо лучше, чем еще недавно. Разумеется, мне помогало небесное зарево над Парижем, хотя город находился в нескольких милях пути. Как бы то ни было, я мог оценить обстановку на некотором расстоянии вокруг меня.

Впереди находилась унылая ровная пустошь с темными зеркалами застойных прудов. Вдалеке справа, посреди небольшой группы рассеянных огоньков, поднималась темная громада форта Монруж, а слева в смутном отдалении случайные отблески оконных стекол и огни в небе указывали на расположение Бисетра ^[18]. После короткого размышления я решил повернуть направо и попытаться достигнуть Монружа. По крайней мере там я буду находиться в относительной безопасности; кроме того, я мог еще раньше выйти к знакомому перекрестку. Где-то недалеко должна была находиться военная дорога, соединявшая цепочку фортов вокруг города.

Потом я оглянулся. На курганах, угольно черные на фоне свечения парижского горизонта, двигались отдельные фигуры, а правее еще несколько из них выдвигались между мной и выбранным пунктом назначения. Они явно собирались перекрыть мне путь в этом направлении, поэтому мой выбор стал крайне ограниченным: либо двигаться прямо вперед, либо повернуть налево. Низко пригнувшись, чтобы воспользоваться преимуществом горизонта как линии зрения, я внимательно посмотрел туда, но не заметил своих противников. Я пришел к выводу, что поскольку они не пытались охранять это место, там уже существует некая опасность для меня. Поэтому я решил двинуться вперед.

Это был не самый удобный выбор, и по мере продвижения мое положение ухудшалось. Почва стала илистой и топкой и время от времени отвратительно чавкала под ногами. Местность впереди понижалась, поскольку я видел вокруг себя более возвышенные участки. Я огляделся по сторонам, но не увидел никого из моих преследователей. Это было странно, поскольку «ночные пташки» следовали за мной в темноте с такой же легкостью, как при свете дня. Как я винил себя за то, что пришел сюда в светлом твидовом костюме! Тишина – вкупе с неспособностью видеть своих противников, хотя я чувствовал, что они следят за мной, становилась невыносимой. В надежде на то, что поблизости окажется кто-то, не принадлежащий к шайке негодяев, я повысил голос и несколько раз крикнул. Ни малейшей реакции; даже эхо не вознаградило мои усилия. Какое-то время я стоял неподвижно, глядя в одну сторону. На одной из окрестных возвышенностей я заметил движущийся темный силуэт, потом другой и третий. Движение происходило слева от меня и, по-видимому, имело целью предотвратить мою попытку отклониться в левую сторону.

Я решил, что мое спринтерское мастерство снова поможет мне обыграть противников, и со всех ног устремился вперед.

Плюх!

Я оступился на массе скользкого мусора и полетел головой вперед в вонючий пруд с застойной водой. Грязная вода, в которую я погрузился до локтей, была тошнотворно-липкой; из-за внезапного падения я хлебнул глоток этой жижи, едва не задушившей меня и заставившей яростно отплевываться. Я никогда не забуду, как стоял в полуобморочном состоянии посреди зловонной лужи, над которой поднимался едкий туман. Но хуже всего, что с отчаянием загнанного зверя, который видит приближающуюся стаю хищников, я заметил, как темные фигуры преследователей задвигались быстрее, окружая меня.

Любопытно, как наш разум отвлекается на незначительные странности даже в те моменты, когда энергия мысли кажется сосредоточенной на самых насущных потребностях. Моя жизнь находилась под угрозой – спасение зависело от моих действий и стремительных решений, принимаемых буквально на каждом шагу, – и тем не менее я невольно размышлял об упрямой настойчивости этих пожилых людей. Об их безмолвной решимости, об их неотступной, угрюмой целеустремленности и даже о своеобразном уважении к врагу. Какими же они должны были быть в расцвете сил! Теперь я понимал этот безумный натиск на Аркольском мосту и презрительный клич Старой Гвардии при Ватерлоо ^[19]. Даже в такие моменты неосознанная работа ума имеет свою прелесть, но, к счастью, она не препятствовала тем мыслям, от которых проистекает действие.

С одного взгляда я понял, что потерпел тактическое поражение, а мои противники пока что побеждают. Они окружили меня с трех сторон и были настроены отогнать меня влево, где уже таилась какая-то опасность, ибо там они не выставили охрану. Я примирился с альтернативой, поскольку оказался в безвыходном положении, и побежал туда. Мне приходилось оставаться на виду, так как преследователи занимали возвышенные позиции. Но несмотря на топкую болотистую почву, моя молодость и спортивная подготовка позволили мне удержать дистанцию, а двигаясь по диагонали, я не только не давал им догнать меня, но и начал отрываться от них. Это вдохнуло в меня новые силы; кроме того, сказались регулярные тренировки, и у меня открылось второе дыхание. Местность передо мной пошла на подъем. Я устремился вверх по склону и оказался перед широкой полосой водянистой грязи с низкой темной дамбой или землистым берегом на другой стороне. Я полагал, что если смогу добраться до этой дамбы, то, обретя твердую землю под ногами и какую-нибудь тропу для направления, смогу относительно легко выпутаться из своих затруднений. После быстрого осмотра, подтвердившего отсутствие врагов поблизости, я стал внимательно смотреть вперед, обходя опасные места при пересечении болота. Это была тяжкая и суровая работа, но она требовала только физических усилий, и вскоре я оказался рядом с дамбой. Торжествуя, я полез наверх, где меня ожидало новое потрясение. С обеих сторон от меня начали подниматься полусогнутые фигуры, которые набросились на меня справа и слева. У каждого из них была веревка.

Кольцо окружения почти замкнулось. Я не мог повернуть ни в одну сторону, и конец был близок.

Оставался только один шанс, и я воспользовался им. Я одним прыжком забрался на дамбу, и, вырвавшись прямо из рук моих противников, бросился в водный поток.

В любое другое время я счел бы эту воду грязной и мутной, но теперь она была для меня такой же желанной, как кристально чистый ручей для истомленного жаждой путника. Это был путь к спасению!

Преследователи устремились за мной. Если бы кто-то успел швырнуть аркан, то для меня все было бы кончено, поскольку тогда они бы связали меня, прежде чем я сумел отплыть на несколько гребков. Но из-за множества рук, державших веревку, возникла неразбериха, и когда петля шлепнулась в воду, то я услышал всплеск далеко позади. Через несколько минут энергичного плавания я оказался на другом берегу. Освеженный после внезапного купания и воодушевленный очередным побегом, я поднялся на берег и посмотрел вниз.

В темноте я видел, как мои загонщики карабкаются вверх и вниз по дамбе. Было ясно, что погоня не закончилась, и мне снова пришлось выбирать путь. За берегом, где я стоял, простиралась дикая болотистая местность, очень похожая на ту, которую я недавно пересек. Я решил поостеречься такого места и ненадолго задумался, стоит ли пойти вдоль берега в ту или иную сторону. Мне показалось, что я слышу приглушенный плеск весел, поэтому я позвал на помощь.

Ответа не последовало, но звук прекратился. Очевидно, мои враги имели какое-то плавательное средство. Поскольку они находились выше по течению, то я побежал ниже. Когда я миновал то место, где прыгнул в воду, то услышал несколько всплесков, похожих на звук, с которым крыса плюхается в воду, но гораздо громче. Посмотрев на темную воду, я увидел рябь от нескольких приближающихся голов. Значит, некоторые преследователи тоже решили переплыть поток.

Выше по течению тишина была нарушена быстрым плеском и скрипом весел; мои враги больше не скрывались, и я снова побежал. Через пару минут я оглянулся и в призрачном свете, сочившемся из-за рваных облаков, увидел несколько темных фигур, поднимавшихся на берег следом за мной. Ветер начал крепчать, вода заволновалась и пошла маленькими волнами, разбивавшимися о берег. Мне приходилось внимательно смотреть под ноги, ибо любое падение могло обернуться гибелью. Через несколько минут я снова посмотрел назад. На дамбе осталось лишь несколько темных фигур, но другие в гораздо большем количестве продвигались по болотистой пустоши. Я не знал, какую новую опасность это предвещало, – оставалось лишь гадать. Когда я побежал, мне показалось, что тропа постоянно отклоняется вправо. Я посмотрел вперед и увидел, что река стала гораздо более широкой, чем раньше, что берег впереди отступает и резко обрывается, а за ним открывается другой водный поток, на ближнем берегу которого тоже копошились темные фигуры. Я оказался на каком-то острове.

Теперь мое положение было поистине ужасным, ибо враги зажимали меня со всех сторон. Сзади доносился все ускорявшийся плеск весел, как будто преследователи понимали, что конец близок. Вокруг меня везде царило опустошение: ни крыши, ни света фонаря, насколько я мог видеть. Далеко справа возвышалась какая-то темная масса, но я не знал, что это такое. Я взял короткую паузу, чтобы обдумать дальнейшие действия, хотя времени почти не оставалось. Наконец я принял решение. Я соскользнул с берега, и зашлепал по воде прямо вперед, чтобы поймать течение, миновав заводь с подветренной стороны. Дождавшись, пока облако не закрыло луну, я снял шляпу и аккуратно положил на воду, где ее подхватило течение, а сам нырнул вправо и поплыл под водой что было сил. Полагаю, я находился под водой примерно полминуты, а потом вынырнул, стараясь проделать это как можно тише, и посмотрел назад. Моя светло-коричневая шляпа беззаботно уплывала прочь, и ее догоняла старая ветхая посудина, яростно подгоняемая веслами. Луна по-прежнему была частично закрыта плывущими облаками, но в слабом свете я видел человека на носу, занесшего для удара нечто весьма похожее на тот самый жуткий топор, от которого я чудом спасся в начале погони. Как только лодка поравнялась со шляпой, он нанес удар. Шляпа исчезла, а человек упал вперед и едва не вывалился из лодки. Товарищи втащили его обратно, но уже без топора. Когда я собрался с силами для энергичного заплыва к дальнему берегу, то услышал приглушенное восклицание «Sacre!» ^[20], обозначавшее гнев сбитых с толку преследователей.

Это был первый осмысленный звук, слетевший с человеческих губ за все время этой смертельной гонки, и несмотря на звучавшую в нем злобную угрозу, он был желанным для моего слуха, ибо нарушил жуткую тишину, которая до сих пор обволакивала и ужасала меня. Он как бы напоминал, что мои противники были людьми, а не призраками, что с ними можно было успешно сражаться, пусть даже одному против многих.

Теперь, когда заклятье молчания было снято, звуки стали доноситься со всех сторон. Между лодкой и берегом следовал быстрый обмен вопросами и ответами, произносимыми хриплым шепотом. Я оглянулся, что было роковой ошибкой, поскольку кто-то сразу же заметил мое белое лицо на фоне темной воды и закричал. Руки указывали в мою сторону; в считаные секунды лодка развернулась и устремилась за мной. Мне оставалось лишь несколько гребков до берега, но я ощущал приближение погони и каждую секунду ожидал удара веслом по голове, если не чего-то еще худшего. Если бы я не видел, как жуткий топор ушел под воду, то не думаю, что смог бы добраться до берега. Я слышал сдержанные проклятия тех, кто не сидел на веслах, и тяжелое дыхание гребцов. С последним отчаянным порывом к жизни и свободе я достиг берега и выбрался на сушу. Нельзя было терять ни секунды, ибо нос лодки врезался в песок за моей спиной, и несколько темных фигур снова бросились за мной. Я быстро поднялся на невысокий берег и снова побежал, забирая влево. Лодка отчалила и последовала вниз по течению. Опасаясь угрозы с этой стороны, я отвернулся от берега, пересек короткий участок заболоченной местности и набрал скорость на сухой равнине.

Мой неустанные преследователи по-прежнему держались позади. Далеко впереди и внизу я видел все ту же темную громаду, выраставшую при приближении к ней. Мое сердце воспрянуло от восторга, так как я понимал, что это должна быть крепость Бисетра, поэтому я продолжал бежать из последних сил. Я слышал, что между всеми защитными фортами вокруг Парижа существуют «стратегические маршруты», – заглубленные дороги, по которым солдаты могут передвигаться скрытно от противника. Я понимал, что если найду такую дорогу, то окажусь в безопасности, но в темноте я не мог разглядеть ничего подобного. Оставалось только бежать.

Внезапно я оказался на краю глубокой траншеи, и увидел, что внизу проходит дорога, защищенная с обеих сторон канавами с водой и обнесенная высокими стенами.

Я слабел, и у меня кружилась голова, но я бежал дальше по все более пересеченной местности, потом споткнулся, упал, снова встал и побежал в слепой тоске загнанного животного. Мысль об Алисе придавала мне сил. Я не пропаду и не разрушу ее жизнь; я должен был бороться и сражаться до конца. Когда я с огромным усилием подтянулся на вершину стены, цепляясь всеми конечностями, словно дикая кошка, то ощутил прикосновение к подошве моего ботинка и увидел впереди тусклый свет. Ослепший и потерявший ориентацию, я сделал шаг вперед, пошатнулся и упал, покрытый пылью и кровью.

– Halt la! ^[21]

Эти слова прозвучали как глас небесный. Яркий свет окутал меня, и я вскрикнул от радости.

– Qui va la? ^[22] – щелчки мушкетов и проблески стали у меня перед глазами. Я инстинктивно застыл, хотя слышал за стеной звуки, издаваемые моими преследователями.

Еще несколько слов, и мне показалось, что из ворот хлынула красно-голубая волна, когда караульный взвод выстроился снаружи. Все вокруг озарилось светом, сверкала сталь, звякало оружие, раздавались громкие команды. Совершенно обессилевший, я попытался встать, но повалился вперед, и какой-то солдат подхватил меня. Я оглянулся с недобрым предчувствием и увидел, как скопище темных фигур растворилось в ночи. Потом я, должно быть, лишился чувств. Когда я пришел в себя, то находился в караульном помещении. Военные дали мне бренди, и через некоторое время я смог кое-что рассказать о случившемся. Словно по волшебству появился комиссар полиции, как это иногда бывает у парижских правоохранителей. Он внимательно выслушал меня и коротко посоветовался со старшим офицером. Судя по всему, они пришли к согласию, так как спросили, готов ли я отправиться вместе с ними.

– Куда именно? – спросил я, готовый подняться с места.

– Обратно, к мусорным кучам. Пожалуй, мы еще сможем изловить их!

– Я попытаюсь, – со вздохом ответил я.

Комиссар внимательно посмотрел на меня.

– Не хотели бы вы отдохнуть до завтра, молодой человек? – внезапно спросил он. Это глубоко уязвило меня – возможно, как он и намеревался, – и я вскочил на ноги.

– Пойдемте немедленно, – сказал я. – Англичанин всегда готов выполнить свой долг!

Комиссар был не только хитроумным, но и добродушным человеком, поэтому он ласково похлопал меня по плечу.

– Смелый юноша! – сказал он. – Прошу прощения, но я знал, как расшевелить вас. Охрана готова, можно идти!

Миновав караульное помещение и длинный сводчатый проход, мы вышли в ночь. Несколько человек шли впереди с мощными фонарями. Двигаясь через внешний двор и по пологой тропе, мы прошли через низкую арку на заглубленную дорогу, – ту самую, которую я увидел в конце моего бегства. Был отдан приказ выстроиться в колонну по двое, и солдаты двинулись вперед быстрым пружинистым шагом. Я испытал новый прилив сил: такова разница между охотником и его добычей. Короткая прогулка вывела нас к низкому понтонному мосту через реку, расположенному немного выше по течению от того места, где я вошел в воду. Очевидно, кто-то пытался повредить мост, ибо канаты были перерезаны, а одна из цепей сломана. Я услышал, как офицер обратился к комиссару:

– Мы успели как раз вовремя. Еще несколько минут, и они бы разрушили мост. Вперед, еще быстрее! – И мы пошли дальше. Вскоре мы достигли следующего понтонного моста над извилистым руслом; приблизившись, мы услышали глухой металлический рокот понтонных секций: этот мост тоже подвергался разрушению. Прозвучал приказ, и несколько солдат взяли ружья наизготовку.

– Огонь!

Прозвучал дружный залп. На другом берегу раздался приглушенный вскрик, и черные фигуры рассеялись. Но ущерб уже был причинен, и мы увидели, как дальний конец понтона сносит течением. Это вызвало серьезную задержку, и прошло около получаса, прежде чем мы заменили канаты и восстановили мост до приемлемого состояния.

Потом мы возобновили преследование. Теперь мы почти бегом продвигались к мусорным кучам.

Через некоторое время мы вышли к знакомому месту. Там находились остатки пожара: несколько дымившихся углей еще отсвечивали красным, но основная масса пепла уже остыла. Я узнал место, где стояла лачуга, и мусорный курган, куда я бросился с самого начала. Потом в отсветах догорающих углей я увидел фосфоресцирующие крысиные глазки. Комиссар перемолвился несколькими словами с офицером, и тот крикнул:

– Стой!

Солдаты получили приказ рассредоточиться и наблюдать, а затем мы продолжили изучение развалин. Комиссар собственной персоной стал поднимать и ворошить обугленные доски и тряпки. Солдаты забирали их и складывали в кучу. Вдруг он отшатнулся, потом наклонился и поманил меня к себе.

– Смотрите! – сказал он.

Это было отвратительное зрелище. На земле лицом вниз лежал скелет, женский по очертаниям и принадлежавший старухе, судя по грубо искривленным костям. Между ребрами торчал длинный кинжал, переделанный из мясницкого ножа; его острый конец застрял в позвоночнике.

– Как видите, – обратился комиссар ко мне и к офицеру, доставая свой блокнот, – эта женщина, должно быть, упала на свой кинжал. Здесь множество крыс: видите их глазки, сверкающие за кучей костей? Вы также можете заметить, – я передернулся, когда он положил руку на скелет, – что они не теряли времени даром, потому что кости еще не остыли!

Поблизости не было признаков других людей, живых или мертвых, поэтому солдаты двинулись дальше, развернувшись в шеренгу. В конце концов мы подошли к хижине, сделанной из старинного платяного шкафа. В пяти из шести отделений спали старики; они спали так крепко, что даже яркий свет фонарей не разбудил их. Они выглядели древними и совершенно седыми, с морщинистыми дублеными лицами и белыми усами.

Офицер рявкнул отрывистый приказ; в следующее мгновение каждый из них был на ногах и стоял перед нами по стойке «смирно».

– Что вы здесь делаете?

– Мы спим, – последовал ответ.

– Где другие старьевщики? – осведомился комиссар.

– Ушли на работу.

– А вы?

– Мы остались на страже!

– Peste! ^[23] – офицер угрюмо рассмеялся, переводя взгляд с одного старика на другого и добавил с холодной обдуманной жестокостью: – Они спят на дежурстве! Таковы манеры Старой Гвардии? Не удивительно, что так вышло при Ватерлоо!

При свете фонаря я видел, что мрачные старые лица смертельно побледнели, и едва не содрогнулся от их взглядов, когда солдаты со смехом начали повторять шутку своего командира.

В тот момент я почувствовал, что в какой-то мере добился возмездия.

На мгновение показалось, что они были готовы броситься на обидчика, но годы жизни приучили их к дисциплине, и они остались неподвижными.

– Вас всего лишь пятеро, – сказал комиссар. – А где шестой?

– Он здесь, – говоривший указал на дно платяного шкафа. – Он умер вчера ночью, но от него осталось совсем немного. У крыс быстрые похороны!

Комиссар наклонился и заглянул внутрь. Потом он повернулся к офицеру и спокойно сказал:

– Мы можем поворачивать назад. Здесь не осталась никаких доказательств, что этот человек был ранен пулями ваших солдат. Вероятно, его убили, чтобы замести следы. Сами посмотрите, – он снова наклонился и положил руки на скелет. – Эти кости еще теплые!

Я поежился, как и многие вокруг меня.

– Стройся! – скомандовал офицер, – и так, в походном строю, с качающимися впереди фонарями и скованными ветеранами в середине походной колонны, мы двинулись в крепость Бисетр.

Год моего испытательного срока давно истек, и Алиса стала моей женой. Но когда я оглядываюсь на это непростое время, то самым ярким инцидентом, запечатленным в памяти, остается мой визит в Мусорный Город.

Сон о красных руках

Первое мнение, услышанное мною в связи с Джейкобом Сеттлом, было простым описанием: «Он прямо как в воду опущенный». Но я обнаружил, что оно лучше всего отражает мысли и представления его собратьев по труду. В этой фразе была определенная терпимость и отсутствие каких либо благосклонных чувств, что весьма точно обозначало место этого человека в общественном мнении. Тем не менее наблюдалось явное несходство между этим определением и его внешностью, которое навело меня на неосознанные размышления, и мало-помалу у меня появился особый интерес к нему. Как я обнаружил, он постоянно занимался добрыми делами, не требующими денежных затрат превыше его скромных средств, но проявляя воздержанность, предусмотрительность и самоограничение, которые принадлежат к подлинным достоинствам нашей жизни. Женщины и дети безоговорочно доверяли ему, хотя, как ни удивительно, он старался избегать их, за исключением больных, но и тогда его попытки помочь ближним казались робкими и неуклюжими. Он вел очень уединенную жизнь, проживая в крошечном доме, если не в однокомнатной хижине на краю болота. Его существование казалось настолько замкнутым и безрадостным, что я хотел взбодрить его и воспользовался случаем, когда мы оба сидели с ребенком, который получил травму по моей вине, и одолжил ему несколько книг. Он с радостью принял их, и когда мы расстались в серых предрассветных сумерках, я ощутил нечто вроде взаимного доверия, установившегося между нами.

Джейкоб Сеттл всегда честно и пунктуально возвращал прочитанные книги, и вскоре мы с ним стали неплохими друзьями. Два или три раза, когда я пересекал заболоченную пустошь по воскресеньям, то заглядывал к нему, но в таких случаях он вел себя робко и испытывал явную неловкость, так что я, в свою очередь, стеснялся наносить ему визиты. Ни при каких обстоятельствах он не появлялся в моем собственном доме.

Однажды ранним воскресным вечером я возвращался после долгой прогулки за болотами и, проходя мимо домика Сеттла, остановился у двери, чтобы хотя бы поздороваться с ним. Поскольку дверь была закрыта, я решил, что его нет дома, и постучал просто ради формальности, не ожидая получить никакого ответа. К своему изумлению, я услышал слабый голос изнутри, хотя и не смог разобрать слова. Я сразу же вошел и обнаружил Джейкоба полуодетым и лежащим в постели. Он был бледен как смерть, и крупные капли пота катились по его лицу. Его пальцы непроизвольно цеплялись за край простыни, как у тонущего человека, который хватается за соломинку. Когда я вошел, он приподнялся с диким и загнанным взглядом. Его глаза были широко распахнуты и обращены в пустоту, как будто он видел там нечто жуткое, но когда он узнал меня, то опустился на ложе со сдавленным вздохом облегчения и закрыл глаза. Я постоял рядом одну или две минуты, пока он хватал ртом воздух. Потом он открыл глаза и посмотрел на меня, но с таким отчаявшимся и сокрушенным выражением, что я – честное слово! – предпочел бы увидеть тот застывший ужас в его взгляде. Я опустился на стул рядом с кроватью и спросил о его здоровье. Некоторое время он не давал вразумительного ответа, не считая того, что он не болен, но потом, внимательно посмотрев на меня, приподнялся на локте и сказал:

– Премного благодарен, сэр, но это чистая правда. Я не болен так, как другие люди понимают это, хотя бог знает, что существуют худшие недуги, о которых не догадываются лучшие врачи. Я расскажу вам, поскольку вы так добры ко мне, но я верю, что вы не упомянете об этом ни одной живой душе, ибо это причинит мне еще большие страдания. А я страдаю от дурного сна.

– От дурного сна! – повторил я в надежде приободрить его. – Но сны уходят при свете утра и даже после пробуждения.

Тут я остановился, потому что увидел ответ в унылом взгляде, которым он обвел маленькую комнату.

– Нет-нет! Все это годится для людей, которые живут в уюте и в окружении своих близких. Для тех, кому приходится жить в одиночку, все в тысячу раз хуже. Какая радость для меня просыпаться посреди ночи на болотной пустоши, полной голов и лиц, которые делают мое пробуждение худшим кошмаром, чем любой сон? Ах, молодой сэр, у вас нет прошлого, которое посылает легионы людей в темные и пустые места, и молю бога, чтобы его никогда не было!

В его голосе звучала почти непреодолимая уверенность и такая серьезность, что я забыл о своих сожалениях по поводу его одинокой жизни. Я чувствовал, что нахожусь в присутствии какой-то скрытой силы, которую не мог постигнуть. Я не знал, что и сказать, но, к моему облегчению, он продолжал:

– Я видел его две ночи подряд. В первую ночь было достаточно трудно, но я вытерпел это. Вчера ночью ожидание само по себе было хуже, чем сон... пока он не пришел и не стер любые воспоминания о меньшей боли. Я бодрствовал почти до рассвета, но потом он пришел снова, и с тех пор я нахожусь в муках, которые сродни мучениям умирающего человека, но больше всего страшусь сегодняшней ночи.

Прежде чем он договорил, я принял решение и дружелюбно обратился к нему:

– Постарайтесь сегодня поспать пораньше; в сущности еще до окончания вечера. Сон освежит вас, и я обещаю, что после этого больше не будет ночных кошмаров.

Он безнадежно покачал головой, поэтому я еще ненадолго остался рядом с ним, а потом ушел.

Когда я вернулся домой, то подготовился к предстоящей ночи, ибо решил разделить с Джейкобом Сеттлом его одинокое бдение в домике на краю болота. Я рассудил, что если он поспит до заката, то будет хорошо себя чувствовать незадолго до полуночи. Поэтому, когда городские колокола пробили одиннадцать вечера, я стоял у его двери, оснащенный сумкой, где находился мой ужин, большая фляжка, пара свечей и книга. Лунный свет освещал болото почти так же хорошо, как днем, но здесь и там по небу проплывали черные облака, делавшие темноту почти осязаемой. Я тихо отворил дверь и вошел, не разбудив Джейкоба, который спал на спине, обратив к потолку бледное лицо. Я пытался представить, какие видения проносятся перед его закрытыми глазами и доставляют ему ту боль и муку, которую я видел на его осунувшемся лице, но воображение подводило меня, и я стал ждать пробуждения. Оно наступило внезапно и пробрало меня до костей, ибо глубокий и протяжный стон, сорвавшийся с его побелевших губ, явно был осознанием или завершением некой цепочки мыслей.

«Если это сон, то он должен быть основан на какой-то ужасной реальности, – сказал я себе. – Что это за несчастное прошлое, о котором он упоминал?»

Потом он осознал, что я нахожусь рядом. Мне показалось странным, что он даже не усомнился, сон или реальность окружает его, как это обычно случается с только что проснувшимися людьми. С радостным восклицанием он схватил мою руку и сжал ее во влажных и дрожащих ладонях, словно испуганный ребенок, прильнувший к родному человеку. Я попытался утешить его:

– Полно, полно; все в порядке. Я собираюсь остаться с вами сегодня ночью, и вместе мы попробуем одолеть этот недобрый сон.

Он внезапно отпустил мою руку, уронил голову на подушку и закрыл лицо ладонями.

– Одолеть этот недобрый сон? О нет, сэр! Никакая смертная сила не может одолеть этот сон, ибо он послан Господом и похоронен вот здесь! – тут он стукнул себя по лбу костяшками пальцев и продолжал: – Это всегда один и тот же сон, но с каждым разом он набирает силу, чтобы мучить меня.

– Что это за сон? – спросил я, подумав о том, что беседа об этом может принести ему некоторое облегчение, но он отпрянул от меня и произнес после долгой паузы:

– Нет, лучше не рассказывать. Возможно, он не придет снова.

Он явно что-то скрывал от меня – что-то, находившееся за пределами сна, – поэтому я просто сказал:

– Ладно. Надеюсь, вы видели его в последний раз. Но если он вернется, вы расскажете мне, хорошо? Я прошу не из любопытства, но поскольку думаю, что вам будет полезно все рассказать.

Он ответил с такой серьезностью, которую я счел не подобающей нашему положению:

– Если он вернется, я расскажу вам все.

Потом я постарался отвлечь его от этой темы более рутинными вещами. Я приготовил ужин и разделил его с ним, включая содержимое фляжки. Вскоре он собрался с силами, и когда я закурил сигару и предложил ему другую, мы просидели целый час и поговорили о самых разных вещах. Мало-помалу телесный комфорт возобладал над разумом, и я увидел, как легкое мановение сна прикрывает его веки. Он тоже почувствовал это и сказал, что теперь чувствует себя нормально и я вполне могу покинуть его. Но я возразил, что так или иначе собираюсь досидеть до самого утра. Поэтому я зажег другую свечу и приступил к чтению, пока он погружался в сон.

Постепенно я так увлекся книгой, что вздрогнул от неожиданности, когда она выпала у меня из рук. Джейкоб крепко спал, и я был рад видеть, что его лицо дышит покоем, а губы шевелятся, произнося неслышные слова. Потом я вернулся к чтению и снова резко очнулся, но на этот раз меня пробрало до мозга костей из-за голоса, доносившегося с кровати:

– Только не эти красные руки! Нет, нет, никогда!

Посмотрев на Сеттла, я убедился что он по-прежнему спит. Однако секунду спустя он проснулся и ничуть не удивился, когда увидел меня; он выказывал странное безразличие к окружающей обстановке.

– Расскажите мне о вашем сне, – попросил я. – Вы можете говорить свободно; ваше доверие священно для меня. Пока мы оба живы, я никогда не упомяну о том, что вы мне поведаете.

– Я сказал, что сделаю это, – ответил он. – Но лучше я сначала расскажу о том, что произошло раньше, – возможно, тогда вы поймете меня. В ранней юности я был учителем в приходской школе в маленьком поселке в одном из западных графств. Не буду упоминать имен и названий; лучше этого не делать. Я был обручен и собирался жениться на девушке, которую любил и почти благоговел перед ней. Эта история стара как мир. Пока мы дожидались того времени, когда сможем приобрести собственный дом и зажить вместе, появился другой мужчина. Он был почти так же молод, как я, хорош собой и к тому же джентльмен, обладавший всеми джентльменскими манерами, чтобы произвести впечатление на девушку из нашего сословия. Он ходил на рыбалку, и она встречалась с ним, пока я работал в школе. Я пытался урезонить ее и умолял отвергнуть его. Я предлагал немедленно жениться на ней и уехать в другую страну, но она ничего не хотела слышать, и я мог видеть, что она потеряла голову из-за него. Тогда я решил встретиться с этим человеком и внушить ему, что он должен хорошо обойтись с девушкой, поскольку думал, что у него могут быть честные намерения. Нельзя было допустить, чтобы пошли грязные слухи. Я отправился туда, где мог встретиться с ним наедине, и мы встретились!

Здесь Джейкоб Сеттл вынужден был замолчать, чтобы сглотнуть комок, подкативший к горлу. Потом он продолжил:

– Сэр, я богом клянусь, что в тот день в моем сердце не было эгоистичных мыслей. Я слишком любил мою милую Мэйбл, чтобы довольствоваться лишь частицей ее любви, и слишком часто думал о собственном несчастье, чтобы не понять: что бы с ней ни случилось, мои надежды остались в прошлом. Он держался высокомерно и оскорбительно – вы сами джентльмен, сэр, и, возможно, не знаете, каким унизительным может быть высокомерие человека, который стоит выше вас по своему положению в обществе, – но я мирился с этим. Я умолял его хорошо обойтись с девушкой, ибо то, что для него было лишь праздной забавой, могло разбить ей сердце. У меня и мысли не было о ее истинном положении или о худшем, что могло произойти с ней: меня страшила лишь возможность ее душевных страданий. Но когда я спросил, намерен ли он жениться на ней, его презрительный смех настолько уязвил меня, что я вышел из себя и заявил, что не позволю ему сделать ее несчастной. Тогда он тоже рассердился и стал говорить о ней такие ужасные и грязные вещи, что я поклялся любой ценой помешать ему. Бог знает, как это получилось, – когда бушуют такие страсти, трудно вспомнить, когда люди переходят от обмена словами к обмену ударами, – но потом я обнаружил, что стою над его трупом с руками, алыми от крови, хлеставшей из его разорванного горла. Мы были одни, а он был чужаком, и никто из его родни не стал бы искать его здесь. Убийства не всегда выходят наружу... по крайней мере не все. Насколько мне известно, его кости по-прежнему белеют на дне речной заводи, где я оставил его. Никто не заподозрил плохого в его отсутствии и не спросил о причине его исчезновения, кроме моей бедной Мэйбл, а она не смела говорить об этом. Но все было тщетно, поскольку, когда я вернулся в свой прежний дом после того, как ушел на несколько месяцев, – ибо я не мог жить в том месте, – то узнал, что о ее позоре стало известно и она умерла от стыда. До тех пор меня поддерживала мысль, что мое злодеяние спасло ее для будущей жизни, но теперь, когда я узнал, что было уже слишком поздно и что моя бедная любовь была опозорена грехом этого человека, то бежал прочь, и чувство бесполезной вины обрушилось на меня сильнее, чем я мог вынести. Ах, сэр, – тот, кто не совершал подобного греха, не знает, каково носить его в себе! Можно сказать, что привычка дает облегчение, но это не так. Вина растет с каждым часом, пока не становится невыносимой, и вместе с ней растет ощущение, что ты навеки отвергнут небесами. Вы не знаете, что это такое, и молю бога, чтобы никогда не узнали. Обычные люди, для которых все возможно, не часто думают о Царствии Небесном. Для них это не более чем название, и они довольствуются ожиданием и привычным ходом вещей. Но что касается навеки обреченных... вы не можете представить или оценить ужасное и неизбывное стремление увидеть врата открытыми и присоединиться к белоснежным фигурам внутри.

Это возвращает нас к моему сну. Мне кажется, что передо мною вырастает портал с громадными воротами из массивной стали и прутьями толщиной с мачту, который поднимается до небес и находится так близко, что между ними можно мельком увидеть хрустальный грот, сияющие стены которого украшены множеством облаченных в белое фигур, чьи лица светятся от радости. Когда я стоял перед вратами, моя душа была исполнена такого восторга и сладостного томления, что я забыл обо всем. Но у ворот стояли два могучих ангела с широкими крылами и строгими лицами. Каждый из них держал в одной руке пылающий меч, а в другой шнур, который начинал раскачиваться от малейшего прикосновения. Еще ближе находились фигуры в черном с покрытыми головами, так что были видны только глаза, и они передавали каждому входившему белые одежды, какие носят ангелы. Тихий шепот подсказывал, что все должны облачиться в свои одежды, не замарав их, иначе ангелы не пропустят их, но поразят своими пылающими мечами. Я был преисполнен рвения, поэтому торопливо облачился и поспешил к воротам, но они не шелохнулись, и ангелы, выпустив шнуры, указали на мое платье. Я опустил глаза и пришел в неописуемый ужас, ибо весь балахон был запятнан кровью. Мои руки были красными; они блестели от крови, капавшей с них в тот день на речном берегу. А потом ангелы подняли свои пылающие мечи, чтобы сразить меня, и когда мой ужас достиг предела, то я проснулся. Снова и снова этот чудовищный сон приходит ко мне по ночам. Я никогда не учусь на собственном опыте и никогда не помню, что произошло раньше: в начале я всегда полон надежд, что делает конец еще более ужасным. И я знаю, что этот сон приходит не из обычной темноты, где обитают прочие сны; он ниспослан богом как наказание! Никогда, никогда я не смогу пройти через эти врата, ибо кровь на моих руках всегда будет пачкать ангельские одежды!

Я слушал его как зачарованный. В голосе Джейкоба Сеттла было что-то неземное, а его взгляд был мечтательным и вдохновенным, как будто он вглядывался сквозь меня и видел некое высшее духовное существо. Его возвышенная речь составляла такой разительный контраст с поношенной одеждой и бедной обстановкой, что иногда мне казалось, словно я сплю.

Мы оба долго молчали. Я с растущим изумлением смотрел на человека, лежавшего в постели передо мной. Теперь, когда он закончил свою исповедь, его душа, втоптанная в землю, как будто снова распрямилась и обрела некоторую стойкость. Полагаю, мне следовало бы ужаснуться от его истории, но, как ни странно, этого не произошло. Разумеется, неприятно стать доверенным лицом убийцы, но этот бедняга, казалось, испытал такое самоуничижение от своего кровавого злодеяния, что я не испытывал желания осуждать его. Моя цель заключалась в утешении, поэтому я заговорил как можно более спокойным тоном, потому что мое сердце тяжко билось в груди.

– Не надо отчаиваться, Джейкоб Сеттл. Бог очень добр, а Его милосердие велико. Продолжайте жить и работать в надежде когда-нибудь почувствовать, что вы искупили свой грех, – здесь я помедлил, так как увидел, что к нему подступает настоящий, естественный сон. – Ложитесь спать, – добавил я. – Я буду наблюдать за вами, и сегодня ночью мы больше не увидим дурных снов.

Он с явным усилием овладел собой и ответил:

– Не знаю, как отблагодарить вас за сегодняшнюю доброту, но думаю, сейчас вам лучше уйти, а я попытаюсь выспаться. Я чувствую, что облегчил душу, когда рассказал вам обо всем. Если во мне еще осталось что-то от мужчины, я должен постараться выжить в одиночку.

– Я уйду сегодня ночью, если хотите, – сказал я. – Но прислушайтесь к моему совету и больше не живите в таком уединении. Говорите с мужчинами и женщинами, живите среди них. Делитесь с ними вашими радостями и печалями, и это поможет вам забыть. В одиночестве вы можете сойти с ума от тоски.

– Хорошо! – почти бессвязно ответил он, потому что сон уже одолевал его.

Я повернулся, собираясь уйти, но когда положил руку на задвижку двери, то заметил, что он смотрит мне вслед. Тогда я отпустил задвижку, вернулся к кровати и протянул руку. Он схватился за нее обеими руками и принял сидячее положение, а я попрощался, стараясь приободрить его:

– Крепитесь, старина, крепитесь! В этом мире еще есть работа для вас, Джейкоб Сеттл. Вы еще можете облачиться в белые одежды и пройти через стальные врата!

Потом я ушел.

Неделю спустя я обнаружил его дом заброшенным, а когда спросил у знакомых, то мне ответили, что он «уехал на север», но никто не знал, куда именно.

Два года спустя я задержался на несколько дней в Глазго у моего друга, доктора Монро. Он был занятым человеком и не мог уделять много времени совместным прогулкам, поэтому я проводил дни, совершая экскурсии в Троссахс, Лох-Катрин и вниз по Клайду. На второй вечер моего пребывания я вернулся несколько позже, чем рассчитывал, но обнаружил, что хозяин тоже припозднился. Горничная сообщила мне, что его попросили приехать в больницу из-за несчастного случая на газовых работах, и ужин был отложен примерно на час. Я сказал, что прогуляюсь туда и вернусь вместе с ним. Когда я пришел в больницу, он мыл руки перед тем, как отправиться домой. Как бы между прочим я осведомился о причине его вызова.

– О, это обычное дело! – с мрачноватым шотландским юмором ответил он. – Гнилой канат и никчемные людские жизни. Двое мужчин работали в газгольдере, когда порвался канат, удерживавший строительные подмостки. Должно быть, это случилось как раз перед обеденным перерывом, поскольку никто не заметил их отсутствия, пока люди не вернулись к работе. В газгольдере было примерно семь футов воды, поэтому беднягам пришлось побороться за жизнь. Однако один из них был жив – правда, едва-едва, – и нам пришлось постараться, чтобы вытащить его. Судя по всему, он обязан жизнью своему товарищу, который проявил настоящий героизм. Они плыли вместе, пока хватало сил, но в конце концов так измучились, что даже когда наверху зажгли свет и люди спустились к ним на веревках, их никак не могли вытащить. Тогда один из них встал на дно и держал товарища над головой; эти несколько вдохов и выдохов стоили ему жизни. Они жутко выглядели, когда их подняли наверх, потому что вода была похожа на пурпур из-за газа и гудрона. Выживший человек выглядел так, словно искупался в крови.

– А другой?

– О, тот еще хуже. Но должно быть, он был очень смелым парнем. Борьба за жизнь под водой была ужасной; это можно видеть по тому, как кровь отхлынула от конечностей. Посмотреть на него, так идея стигматов кажется вполне вероятной. С такой решимостью, как у него, все становится возможным. Да, с ней можно даже отворить врата Царствия Небесного! Послушай, старина, это не слишком приятное зрелище, особенно перед ужином, но ведь ты писатель, а здесь мы имеем необычный случай. Думаю, ты не захочешь его пропустить, поскольку, скорее всего, в жизни больше не увидишь ничего подобного.

Пока он говорил, мы приблизились к больничному моргу. На носилках лежало тело, плотно обернутое белой простыней.

– Похоже на куколку, не правда ли? Вот что я скажу, Джек: если в старом мифе о том, что душа похожа на бабочку, действительно что-то есть, то из этой куколки вылупился превосходный экземпляр, расправивший крылья под солнцем. Сам посмотри!

С этими словами он открыл лицо покойника. Оно действительно выглядело жутковато, словно покрытое кровью. Но я сразу же узнал его: это был Джейкоб Сеттл! Мой друг развернул простыню еще ниже.

Руки были скрещены на багровой груди, почтительно сложенные каким-то чувствительным человеком. Когда я увидел их, мое сердце наполнилось восторгом, ибо память о его неотступных снах глубоко запала мне в душу. На этих бедных, отважных руках не было ни единого пятнышка: они были белыми как снег.

И пока я смотрел, то почувствовал, что дурной сон закончился. Эта благородная душа наконец добилась права пройти через небесные врата. И она носила белые одежды, не запятнанные кровавыми руками.

Пески Крукена

Мистер Артур Фернли Маркэм, который приобрел так называемый Красный Дом над Мэйнс-оф-Крукен, был лондонским торговцем и как истинный кокни полагал необходимым облачаться в полный наряд горского вождя (как изображали на цветных литографиях или на сцене мюзик-холла), когда отправлялся провести летний отпуск в Шотландии. Однажды он видел в театре «Эмпайр», как великий принц – «Межевой Король» – сорвал бурные аплодисменты в роли «Макслогана из рода Макслоганов», исполнив знаменитую шотландскую песню «Только хаггис ^[24] может вызвать такую жажду!», и навсегда сохранил преданную память о живописном и воинственном облике этого героя. По правде говоря, если бы истинная суть предпочтений мистера Маркэма по поводу его выбора Абердиншира в качестве летнего курорта стала известной, то было бы ясно, что на переднем плане этого места отдохновения его фантазия нарисовала многоцветный образ Макслогана из рода Макслоганов. Тем не менее добрая фортуна – во всяком случае, если речь шла о природных красотах, – привела его в Крукен-бэй. Это чудесное место между Абердином и Питерхедом, расположенное за скалистым мысом, где длинные и опасные рифы, известные как Шпоры, вдаются в Северное море. Между ним и Мэйнс-оф-Крукен – поселком под защитой северных утесов – находится глубоководная бухта, окаймленная множеством изогнутых дюн, где плодятся тысячи кроликов. С обеих сторон бухты находятся скалистые выступы, и когда рассветные или закатные лучи освещают скалы из красного сиенита ^[25], это выглядит совершенно прелестно. Сама бухта имеет ровное песчаное дно, и прилив глубоко вдается в берег, оставляя гладкую пустошь из слежавшегося песка, тут и там усеянную ставными сетями и неводами рыбаков, добывающих лосося. На одном конце бухты находится небольшая группа скал, чьи вершины приподнимаются над водой, но в ненастную погоду исчезают под зелеными бушующими волнами. При отливе они обнажаются до уровня песка, и возможно, там находится единственный опасный участок зыбучих песков на восточном побережье. Между скалами, отстоящими друг от друга примерно на пятьдесят футов, расположен маленький плывун, который, как и «Пески Гудвина» ^[26], опасен только во время прилива. Его дальняя оконечность теряется в море, а на суше он исчезает среди твердого песка в верхней части пляжа. На склоне холма, который поднимается над дюнами посередине между Шпорами и портом Крукен, находится Красный Дом. Он стоит в еловой роще, защищающей его с трех сторон, с открытым видом на море. Ухоженный старомодный сад доходит до дороги и пересечения с травянистой тропой, которой можно пользоваться для легких экипажей, уходящей до самого побережья, петляя между песчаными пригорками.

Когда семейство Маркэм прибыло в Красный Дом после полутора суток качки на абердинском пароходе «Бан Рай», вышедшем из Блэкуолла, после железнодорожного переезда до Йеллона и десятимильной поездки на конной тяге, все согласились в том, что не видели более восхитительного места. Всеобщее удовлетворение было еще более явственным потому, что никто из членов семьи, по разным причинам, не ожидал найти привлекательное место по ту сторону от шотландской границы. Хотя семья была многочисленной, процветающий бизнес предоставлял возможность для всевозможных роскошеств, к числу которых принадлежал и широкий выбор платьев. Частота, с которой девушки Маркэмов меняли свои наряды, была предметом зависти для закадычных подруг и источником радости для них самих.

Артур Фернли Маркхэм не посвятил членов семьи в подробности относительно своего нового костюма. Он был не вполне уверен, что не подвергнется насмешкам или хотя бы язвительным замечаниям, а поскольку он чувствительно относился к этому предмету, то решил, что будет лучше сначала оказаться в подобающей обстановке, прежде чем появиться перед ними в полном блеске. Он предпринял определенные усилия, чтобы обеспечить полноту и натуральность своего горского костюма. Ради этой цели он нанес целый ряд визитов в «Магазин настоящего шотландского тартана», недавно основанный в Коптхолл-Корте господами Маккаллумом Муром и Родриком Макду. Он проводил оживленные консультации с главой фирмы, который называл себя Маккаллумом, возмущаясь такими обращениями, как «мистер» или «господин». Запас всевозможных пряжек, пуговиц, застежек, брошей и узоров был подвергнут критическому разбору, и наконец, когда нашлось орлиное перо особенно величественных размеров, снаряжение было завершено. Лишь когда Маркэм увидел законченный костюм с яркими оттенками клетчатой ткани, доведенный до сравнительной благопристойности множеством серебряных пряжек, брошей с дымчатым кварцем, дирком ^[27] и кожаной сумкой мехом наружу, он был совершенно доволен своим выбором. Сначала он подумывал о королевском тартане Стюартов, но отказался от этой мысли, когда Маккаллум указал на то, что если он окажется в окрестностях Балморала, это может привести к осложнениям. Маккаллум – который, кстати, говорил с явственным акцентом лондонского кокни, – предлагал и другие шотландские пледы, но теперь, когда был поднят вопрос об аутентичности, мистер Маркэм предвидел новые затруднения, если он случайно окажется на территории клана, цвета которого решил присвоить. В конце концов Маккаллуму пришлось (за счет Маркэма) заказать ткань с особым узором, не похожим ни на один шотландский тартан, хотя и позаимствовавший детали от разных кланов. За основу был принят королевский тартан Стюартов с вариациями, сочетавшими простоту рисунка кланов Макалистера и Огилви и цветовую нейтральность кланов Бьюкенена, Макбета, вождя Макинтоша и Маклаода. Когда образец показали Маркэму, тот обеспокоился, что рисунок может показаться его домочадцам немного аляповатым, но поскольку Родрик Макду восторгался красотой узора, он не стал возражать против завершения работы. Он благоразумно предположил, что если ткань понравилась истинному шотландцу, такому как Макду, то она должна быть хорошей – особенно потому, что младший партнер торгового предприятия был очень похож на него ростом и телосложением. Когда Маккаллум получил чек – который, кстати сказать, был весьма солидным, – он заметил:

– Я позволил себе заказать побольше ткани на тот случай, если она понадобится вам или вашим друзьям.

Маркэм остался доволен и сказал, что он будет только рад, если прекрасная ткань, которую они создали, со временем станет популярной, в чем он не сомневался. Если понадобится, он сам будет изготавливать ее и продавать в любых количествах.

Маркэм примерил наряд в своем рабочем кабинете как-то вечером после того, как клерки разошлись по домам. Результат удовлетворил, но и немного напугал его. Маккаллум блестяще справился с работой и не упустил ничего, что могло бы подчеркнуть воинское достоинство владельца.

– Разумеется, я не буду носить клеймор ^[28] и пистолеты в обычных случаях, – проворчал Маркэм себе под нос, когда начал раздеваться. Он решил, что наденет костюм перед высадкой в Шотландии. Поэтому утром, когда «Бан Рай» покачивался на волнах у маяка Гёрдл-Несс, ожидая прилива для входа в порт Абердина, он вышел из каюты в цветистом великолепии своего нового наряда. Первый комментарий последовал от одного из его сыновей, который сначала не узнал его.

– Вот это парень! Святые угодники, да это же отец! – и мальчишка убежал в салон, где попытался спрятать свой смех под подушкой.

Маркэм был хорошим моряком и не страдал от качки, поэтому его природный румянец только усилился от прилива крови к щекам, когда он обнаружил, что находится в центре всеобщего внимания. Он уже сожалел о своем отважном поступке, так как по холодку на затылке понял, что из-под щегольски заломленного гленгарри ^[29] выглядывает изрядный кусок лысины. Однако он храбро повернулся к группе незнакомцев и не проявил внешнего расстройства, когда некоторые замечания достигли его слуха.

– У него мозги набекрень, – произнес кокни, носивший костюм в крупную клетку.

– Его мухи обсидели, – сказал высокий и худой янки, бледный от морской болезни, который собирался найти себе временное жилье как можно ближе к воротам Балморала.

– А ведь это мысль! – воскликнул студент из Оксфорда, находившийся на пути домой в Инвернесс. – Давайте наловим их сачками!

Но тут мистер Маркэм услышал голос своей старшей дочери.

– Где он? Где он? – она пробежала по палубе со шляпкой, развевавшейся за спиной. Она была крайне взволнована, ибо мать только что рассказала ей о состоянии отца, но когда она увидела его, то сразу же разразилась таким бурным смехом, что дело закончилось истерическим припадком. Нечто подобное произошло и с остальными его детьми. Когда все отсмеялись, мистер Маркэм удалился в свою каюту и послал горничную жены сказать каждому из членов семьи, что он желает немедленно видеть их. Все явились на его зов, подавляя свои чувства так хорошо, как только могли.

– Дорогие мои, разве я не выделяю каждому из вас щедрое содержание? – очень тихо спросил он.

– Да, отец! – серьезно ответили они. – Никто не может быть более щедрым!

– Разве я не позволяю вам наряжаться так, как вы хотите?

– Да, отец! – на этот раз более робко.

– Тогда, дорогие мои, не кажется ли вам, что с вашей стороны будет добрее и тактичнее не заставлять меня неловко себя чувствовать, даже если я надеваю костюм, который вам кажется смехотворным, хотя он достаточно обычен для страны, где мы собираемся провести некоторое время?

Ответа не последовало, но все потупили взгляды. Он был хорошим отцом, и они понимали это. Маркэм остался вполне удовлетворенным и добавил:

– А теперь бегите и развлекайтесь! Мы больше не будем говорить об этом.

Потом он вернулся на палубу и храбро стоял под огнем насмешек, о которых он догадывался, хотя больше ничего не было сказано в пределах его слуха.

Но изумление и шутки по поводу его наряда на борту «Бан Рай» не шли ни в какое сравнение с тем впечатлением, которое он произвел в Абердине. Мальчишки, зеваки и женщины с детьми, ожидавшие под навесом на причале, толпой последовали за Маркэмами, когда они отправились на вокзал; даже носильщики, ожидавшие путешественников у подножия сходней со своими старомодными узловыми креплениями и новомодными тачками, с восторженным удивлением присоединились к остальным. К счастью, поезд на Питерхэд был готов к отправке, поэтому мучения продолжались недолго. В поезде блистательный шотландский костюм остался незамеченным, а поскольку на станции в Йеллоне было мало людей, там все прошло благополучно. Однако когда экипаж приблизился к Мэйнс-оф-Крукен и рыбаки с домочадцами побежали к дверям, чтобы посмотреть на новоприбывших, ажиотаж превзошел все границы. Дети в едином порыве махали шапками и бежали за коляской; мужчины забросили свои сети с наживкой и последовали за ними; женщины, прижимавшие к груди младенцев, тоже потянулись следом. Лошади устали после долгой дороги в Йеллон и обратно, а подъем на склон холма был крутым, так что у толпы было достаточно времени, чтобы собраться вокруг и даже забежать вперед.

Миссис Маркэм и старшие девушки хотели бы выразить протест или сделать что-нибудь еще, чтобы облегчить свою досаду из-за насмешек, но на лице мнимого горца застыло выражение суровой решимости, которое немного приструнило их, и они промолчали. Возможно, орлиное перо, даже если оно возвышалось над лысиной, брошь из дымчатого кварца, даже на пухлом плече, а также клеймор, дирк и пистолеты, даже обвешанные вокруг объемистого живота и торчащие из гольфа на крепкой голени, – выполнили свое предназначение как символы устрашающей воинской славы. Когда компания добралась до ворот Красного Дома, там ожидала толпа жителей Крукена, которые сняли головные уборы и стояли в почтительном молчании; отставшие с трудом поднимались по склону. Тишину нарушил лишь один низкий мужской голос, который произнес:

– Эх, он забыл про волынку!

Слуги прибыли несколько дней назад, и все было готово к приему постояльцев. Пребывая в расслабленном состоянии после хорошего ланча, Маркэмы предпочли забыть обо всех неприятностях трудного путешествия и огорчениях, связанных с выбором предосудительного костюма.

После полудня Маркэм, все еще в полном боевом облачении, совершил прогулку по Мэйнс-оф-Крукен. Он был совершенно один, ибо как ни странно, у его жены и обеих дочерей разыгралась сильная мигрень, и они прилегли отдохнуть после тяжких трудов. Его старший сын, считавший себя молодым мужчиной, отправился самостоятельно исследовать окрестности, а один мальчик куда-то запропастился. Другой мальчик, когда ему сказали, что отец собирается с ним на прогулку, умудрился – разумеется, по чистой случайности – упасть в кадку с водой, поэтому его следовало обсушить и переодеть. Его одежду еще не успели распаковать, поэтому невозможно было обойтись без досадной задержки.

Мистер Маркэм был не вполне доволен своей прогулкой. Он не мог познакомиться ни с кем из своих соседей. Не то чтобы вокруг не хватало людей, ибо все дома и коттеджи были населены; но на улице люди либо появлялись в дверных проемах на некотором расстоянии за его спиной, либо держались на дороге далеко впереди. Проходя мимо, он мог видеть макушки голов и белки глаз за окнами или за углами дверей. Единственную беседу, которая у него состоялась в этом месте, трудно было назвать приятной. Он повстречался со странным стариком, от которого никто не слышал почти ни единого слова, кроме «аминь» в общем хоре на молитвенном собрании. Его единственное занятие состояло в ожидании под окном почтового отделения с восьми утра до прибытия почты в час дня, когда он уносил сумку с письмами в соседний баронский замок. Остаток дня он проводил на скамье в продуваемой части порта, где выбрасывали рыбьи потроха, испорченную наживку и домашний мусор и где утки привыкли проводить буйные пирушки.

Когда Сэфт Тэмми узрел пришельца, он оторвался от созерцания пустоты, расположенной где-то на дороге напротив него. Словно ослепленный солнечной вспышкой, он протер глаза, а потом прикрыл их ладонью. Потом он встал, воздел руку обличительным жестом и заговорил:

– «Суета сует, сказал Екклезиаст, – все суета» ^[30]. Остерегись вовремя, человече! «Посмотрите на лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них» ^[31]. Парень, парень! Твое тщеславие подобно зыбучему песку, глотающему все, что попадает туда. Берегись тщеславия! Берегись зыбучих песков, что зияют пред тобой и готовы поглотить тебя! Посмотри на себя и узри свое тщеславие! Повстречайся с собой лицом к лицу, и тогда ты узнаешь роковую силу твоего тщеславия. Познай его и отрекись от него, иначе зыбучие пески поглотят тебя!

Не добавив ни слова, старик вернулся на свое место и сел там, неподвижный и бесстрастный, как раньше.

Маркэм невольно чувствовал себя слегка расстроенным этой тирадой. Если бы она не была произнесена явным безумцем, он приписал бы эти слова эксцентричному проявлению шотландского юмора или бесстыдства, но серьезность предсказания – ибо оно не могло быть ничем иным, – делала такое толкование невозможным. Тем не менее он был полон решимости не уступать насмешкам, и хотя он до сих пор не видел в Шотландии ничего, даже отдаленно напоминавшего килт, но твердо собирался носить свой горский костюм. Когда он вернулся домой меньше чем через полчаса после начала прогулки, то обнаружил, что все остальные члены семьи ушли гулять, невзирая на головную боль. Он воспользовался их отсутствием, запершись в гардеробной, где снял горский наряд, переоделся во фланелевый костюм, покурил сигару и прилег поспать. Его разбудил шум вернувшихся домочадцев; тогда он сразу же нарядился шотландским горцем и вышел в гостиную к чаю.

Днем он больше никуда не ходил, но после ужина снова надел свой шотландский костюм – разумеется, к ужину он оделся в обычной манере – и в одиночестве вышел на прогулку к морскому побережью. К тому времени он пришел к выводу, что будет постепенно привыкать к горскому наряду, пока это не станет его повседневной одеждой. Взошла луна, и он без труда следовал по пути между песчаными холмами. Вскоре он вышел на берег. Было время отлива, и песок на пляже стал твердым, как камень, поэтому он прогулялся в южном направлении почти до самой оконечности бухты. Здесь его внимание привлекли две отдельные скалы на небольшом расстоянии от края дюн, и он направился туда. Достигнув ближайшей скалы, он забрался на нее, и, сидя на высоте пятнадцати или двадцати футов над песчаной пустошью, стал наслаждаться чудесным мирным пейзажем. Луна начала подниматься над мысом Пеннифолд, и ее свет касался самой дальней вершины Шпор в трех четвертях мили впереди; остальные скалы скрывались в глубокой тени. По мере того как она восходила над мысом, скалы Шпор, а затем и пляж постепенно озарились бледным сиянием.

Мистер Маркэм довольно долго сидел, глядя на восходившую луну и растущее освещенное пространство по мере ее подъема. Потом он повернулся к востоку и стал сидеть, подперев ладонью подбородок, глядя на море и восторгаясь красотой и свободой этого зрелища. Рев Лондона – темнота, враждебность и усталость столичной жизни, – все это как будто отдалилось от него, и он испытал мгновения более свободной и возвышенной жизни. Он смотрел на блестящую воду, скрадывающую ровный песчаный пляж и неощутимо подступавшую все ближе и ближе: наступило время прилива. Потом ему послышался отдаленный крик, доносившийся со стороны.

– Это рыбаки окликают друг друга, – сказал он себе и оглянулся вокруг. При этом он испытал ужасное потрясение, потому что когда облако ненадолго закрыло луну, то, несмотря на внезапную темноту, он увидел собственный образ. На какое-то мгновение на вершине противоположной скалы показался лысый затылок и шапка гленгарри с громадным орлиным пером. Когда он отшатнулся, его нога поехала вниз, и он начал сползать к песку между двумя скалами. Он не беспокоился насчет падения, так как песок находился всего лишь в нескольких футах внизу, а его мысли были заняты внезапно исчезнувшим фантомом. В качестве простейшего способа достижения terra firma ^[32] он собирался просто спрыгнуть вниз. Все это заняло не более секунды, но мозг работает очень быстро, и когда он подобрался для прыжка, то увидел, что ровный песок под ним странно трясется и подрагивает. Внезапный страх овладел им; его колени подогнулись, и вместо прыжка он жалко соскользнул по скале, царапая босые ноги. Его ступни коснулись песка и погрузились туда, как в воду. Он погрузился почти по колено, прежде чем осознал, что попал в зыбучие пески. В диком отчаянии он вцепился в камень, чтобы уберечься от дальнейшего погружения; к счастью, нашелся выпирающий край или выступ, за который он инстинктивно ухватился. Он попытался крикнуть, но дыхание изменило ему, пока он с огромным усилием не обрел голос. Он снова закричал, и звук собственного голоса как будто придал ему новые силы, ибо он смог продержаться на скале дольше, чем полагал возможным, хотя его удерживало лишь слепое упрямство. Тем не менее его хватка начала слабеть, когда – о радость из радостей! – на его крик отозвался грубый голос сверху.

– Слава богу, я не опоздал! – рыбак в высоких болотных сапогах забрался на скалу с другой стороны. Он мгновенно осознал грозившую опасность, и с ободряющим криком: «Держись, старина, я иду!» – стал карабкаться вниз, пока не нашел твердую опору для ног. Потом он наклонился, держась одной рукой за выступ скалы, ухватил запястье Маркэма и крикнул: «Цепляйся за меня, дружище! Хватайся обеими руками!»

Он напрягся и одним равномерным, могучим усилием вытащил Маркэма на скалу из жадной пасти зыбучих песков. Почти не позволив ему перевести дух, он стал тянуть и толкать его, не отпуская ни на миг, через скалу на плотный песок позади, и наконец оставил его, все еще дрожавшего от смертельного страха, высоко на пляже. Потом он заговорил:

– Ну, дружище, я успел как раз вовремя! Если бы я не посмеялся над глупыми парнями и не прибежал бы сюда со всех ног, то вы бы провалились в самое нутро! Уолли Бигри принял вас за призрака, а Том Макфейл клялся, что вы гоблин, скачущий на кранцах! «Нет! – сказал я. – Это тот полоумный англичанин, который сбежал из Музея восковых фигур». Я подумал, что вы чужак и полный невежда, который ничего не знает о зыбучих песках. Я кричал, чтобы предупредить вас, а потом побежал со всех ног, чтобы вытащить вас, если понадобится. Но слава богу, вы не совсем полоумный или всего лишь наполовину спятили от тщеславия, так что я не опоздал! – и он почтительно приподнял фуражку.

Мистер Маркэм был глубоко тронут и благодарен за спасение от ужасной смерти, но очередной укол в сторону его тщеславия проник за пелену его смирения. Сердитый ответ уже вертелся у него на языке, но внезапно им овладел благоговейный страх, когда он вспомнил предупреждение чокнутого почтальона: «Повстречайся с собой лицом к лицу, и тогда ты узнаешь роковую силу твоего тщеславия. Познай и отвергни его, иначе зыбучие пески поглотят тебя!»

Он также вспомнил собственный образ, который он видел перед тем, как подвергся внезапной угрозе. Поэтому он немного помолчал и сказал:

– Друг мой, я обязан вам жизнью!

Ответ закаленного рыбака был неожиданно смиренным:

– Нет-нет! Вы обязаны жизнью Богу, а я был только рад послужить скромным орудием Его милосердия.

– Но все же разрешите поблагодарить вас, – сказал Маркэм, взяв здоровенные кисти своего спасителя в свои руки и крепко сжав их. – Мое сердце еще скачет, а нервы слишком расстроены для долгих речей, но поверьте: я очень, очень благодарен!

Рыбак ответил с грубоватой, но истинной учтивостью:

– Хорошо, сэр, можете благодарить меня, если это пойдет на пользу вашему бедному сердцу. Думаю, если бы я оказался на вашем месте, то тоже бы был благодарен. Но, сэр, мне ведь не нужны благодарности. Я и без того рад!

Материальное доказательство подлинной благодарности Артура Фернли Маркэма было явлено немного позже. Через неделю в порт Крукена был доставлен лучший рыбацкий смэк ^[33], какой можно было найти в гавани Питерхэда. Он был полностью оснащен парусами, лучшими сетями и всевозможным оборудованием. Его владелец со своими людьми уехал на коляске, когда передал жене рыбака документы о праве собственности на судно.

Когда мистер Маркэм с рыбаком гуляли вдоль берега, англичанин предложил своему спутнику не упоминать, в каком опасном положении он недавно оказался, поскольку это бы лишь расстроило его дорогую жену и детей. По его словам, он должен был предупредить их о зыбучих песках, и потому он регулярно задавал вопросы, пока не убедился в том, что полностью владеет темой. Перед расставанием он спросил у своего спутника, видел ли тот вторую фигуру на соседней скале, когда спешил на выручку.

– Нет, ничего такого, – последовал ответ. – Здесь не сыщешь других подобных глупцов. Их не случалось со времен Джейми Флимэна, что был шутом у лэрда ^[34] Удни. Нет, сударь! Такого варварского платья, как у вас, не видывали в наших краях на моей памяти. Разве вы не боитесь заработать ревматизм или прострел, когда плюхаетесь на камни голой задницей? Я подумал, что вы не в ладах с головой, когда увидел вас утром в порту, но нужно совсем рехнуться, чтобы отколоть такой номер!

Мистер Маркэм не стал оспаривать этот аргумент, а поскольку они приблизились к его дому, он предложил рыбаку выпить стаканчик виски – что тот и сделал, – а потом они расстались до завтрашнего дня. Он предупредил всех членов семьи о зыбучих песках, упомянув о том, что сам подвергся некоторой опасности.

Всю ночь Маркэм провел без сна. Он слышал, как часы раз за разом отбивают время, но не мог заснуть, как ни старался. Снова и снова он переживал жуткий эпизод в зыбучих песках, начиная с того момента, когда Сэфт Тэмми нарушил обет молчания и предупредил его о грехе тщеславия своей проповедью. Он мучился вопросом «Неужели я настолько тщеславен?», и ответ неизменно приходил в словах безумного пророка: «Суета сует – все суета!» и «Повстречайся с собой лицом к лицу и отрекись от тщеславия, иначе зыбучие пески поглотят тебя!». Некое ощущение грядущей судьбы начало формироваться в его уме: он не сгинет в этих зыбучих песках, ибо уже встретился с собой лицом к лицу.

Он задремал в серых предутренних сумерках, но, судя по всему, продолжал размышлять об этом и во сне, так как жена растолкала его, пока он не проснулся.

– Ты можешь спать тихо? – спросила она. – Этот милый шотландский костюм завладел твоими мозгами. Постарайся не разговаривать во сне!

Маркэм испытывал нечто вроде благодарности, как будто избавился от ужасного бремени, причина которого оставалась неведомой для него. Он спросил жену, о чем он говорил во сне, и она ответила:

– Бог знает, ты повторял это достаточно часто, чтобы запомнить! «Не лицом к лицу! Я видел орлиное перо на лысине! Еще есть надежда! Не лицом к лицу!» А теперь давай отправляйся спать!

И он лег спать, так как понял, что безумное пророчество еще не исполнилось. Он еще не встретился с самим собой лицом к лицу, что бы это ни означало.

Рано утром Маркэма разбудила горничная, сказавшая ему, что у дверей стоит рыбак, который хочет увидеться с ним. Он оделся так быстро, как мог, поскольку еще не вполне освоился со своим горским костюмом, и поспешил вниз, не желая заставлять своего спасителя томиться в ожидании. Там он был удивлен и отнюдь не обрадован, что его посетителем оказался некто иной, как Сэфт Тэмми, который сразу же открыл огонь из всех орудий:

– Мне полагалось бы ждать возле почты, но я подумал, что мог бы потратить лишний час и посмотреть, что сталось с твоим тщеславием после вчерашней ночи. Вижу, ты ничему не научился. Что же, сроки скоро исполнятся! Впрочем, у меня есть время по утрам, так что я буду заглядывать сюда и смотреть, как ты поживаешь; не отправился ли ты к зыбучим пескам, а потом к дьяволу! Пойду-ка я на работу!

И он ушел, оставив мистера Маркхема в чрезвычайном расстройстве, ибо горничные, которые находились поблизости, тщетно пытались скрыть свое хихиканье. Он было уже решил сегодня носить обычную одежду, но визит Тэмми все изменил. Нужно показать, что он не струсил, а потом будь что будет.

Когда Маркэм вышел к завтраку в полном боевом облачении, дети склонили головы над тарелками, и их шеи заметно покраснели. Впрочем, никто не засмеялся, за исключением Титуса, младшего мальчика, с которым случился припадок истерического кашля и которого поспешно вывели из комнаты. Отец семейства не мог упрекнуть своих ближних, но стал облупливать яйцо с суровым и решительным видом. К несчастью, когда жена передавала ему чашку чая, то ее шаль зацепилась за одну из пуговиц на его рукаве, и горячий напиток пролился на его голые колени. Вполне естественно, что он выругался, на что последовал язвительный ответ:

– Ладно, Артур, чего ты еще ожидал, если строишь из себя идиота в этом нелепом костюме? Ты не привык к нему и никогда не привыкнешь!

– Мадам... – оскорбленно начал он, но не продвинулся дальше, ибо теперь, когда предмет разногласий подвергся огласке, миссис Маркэм была намерена сказать свое слово. Манеры жены редко бывают приятными, когда она собирается выложить «все как есть» своему мужу. В результате Артур Фернли Маркэм здесь и сейчас обязался, что во время его пребывания в Шотландии он будет носить только тот костюм, который она не приемлет. За такими женщинами, как его жена, всегда оставалось последнее слово, которое в данном случае закончилось слезами.

– Ну ладно, Артур! Разумеется, ты можешь поступать, как тебе угодно. Можешь выставлять меня в смешном виде и портить бедным девочкам их шансы на счастливую жизнь. Молодым людям, как правило, безразлично, каким идиотом может оказаться их тесть. Но я обязана предупредить, что однажды твое тщеславие нанесет тебе тяжкий удар, – если раньше ты не умрешь или не окажешься в сумасшедшем доме!

Спустя несколько дней стало ясно, что мистеру Маркэму придется совершать большую часть своих экскурсий в одиночестве. Дочери время от времени выходили с ним на прогулку – как правило, ранним утром, поздним вечером или в ненастный день, когда поблизости никого не было. Они заявляли, что готовы делать это в любое время, но каждый раз им что-нибудь мешало. Мальчики в таких случаях всегда куда-то пропадали, а что касается миссис Маркэм, то она категорически отказалась выходить с ним на улицу, пока он будет выставлять себя на посмешище.

В воскресенье он надел привычный костюм из тонкого черного сукна, ибо справедливо полагал, что церковь не место для ссор, но утром в понедельник снова облачился в свой шотландский наряд. К тому времени он был готов многое отдать за то, если бы ему вообще не приходила в голову мысль о горском костюме, но в нем взыграло британское упрямство, и он не сдавался. Сэфт Тэмми каждое утро наносил ему визиты, и если не мог встретиться с ним или передать сообщение, обычно возвращался во второй половине дня после доставки почты и ожидал его появления. В таких случаях он неизменно предостерегал мистера Маркэма от тщеславия теми же словами, что и в первый раз, и вскоре тот стал воспринимать Сэфта почти как ходячее наказание.

Через неделю такого существования вынужденное одиночество, постоянные унижения и связанные с ними бесконечные унылые раздумья сказались на здоровье мистера Маркэма. Он был слишком горд, чтобы довериться кому-либо из членов семьи, так как с его точки зрения они очень плохо обходились с ним. У него началась бессонница, а когда он все-таки засыпал, то постоянно видел дурные сны. Только ради того, чтобы заверить себя, что мужество еще не покинуло его, он взял за правило посещать зыбучие пески как минимум раз в день и всегда делал это перед тем, как лечь в постель. Вероятно, в результате этой привычки зыбучие пески и связанные с ними ужасные переживания неизменно присутствовали в его снах. Сны становились все более яркими, и после пробуждения он иногда с трудом сознавал, что не был во плоти, когда в очередной раз посетил то роковое место. Иногда ему казалось, что он мог ходить во сне.

Однажды ночью его сон был особенно ярким, и когда он проснулся, то не мог поверить, что это были обычные грезы. Он снова и снова закрывал глаза, и каждый раз одно и то же видение или реальное событие – если это была реальность, – возникало перед ним. Полная желтая луна сияла над зыбучими песками, когда он приблизился к ним; он видел, как залитое светом пространство начинает искажаться и наполняется черными тенями, пока жидкий песок дрожит, идет волнами и водоворотами, как это обычно бывает между периодами каменного покоя. По мере того как мистер Маркэм приближался к нему, другая фигура выходила навстречу с противоположной стороны точно такой же походкой. Он видел, что это была его собственная фигура, что это был он сам, и в безмолвном ужасе, понуждаемый неведомой силой, продвигался вперед – завороженный или загипнотизированный, как птичка под взглядом змеи, – для встречи с самим собой. Когда он чувствовал, как податливый песок засасывает его и смыкается над ним, то просыпался в смертной муке, дрожа от страха. Как ни странно, при этом в его ушах звучало зловещее пророчество: «Суета сует – все суета! Повстречайся с собой лицом к лицу и отрекись от тщеславия, иначе зыбучие пески поглотят тебя!»

Убежденный в том, что это был не сон, он встал, несмотря на ранний час, оделся, постаравшись не потревожить жену, и направился к побережью. Его сердце гулко забилось в груди, когда он увидел на песке цепочку следов, в которых сразу же распознал собственные следы. Точно такая же широкая пятка и квадратный носок; теперь он не сомневался, что на самом деле побывал здесь. Наполовину устрашенный, наполовину в состоянии сонного ступора он пошел рядом со следами и обнаружил, что они пропадают у края зыбучих песков. Это стало для него ужасным потрясением, поскольку на песке не было обратных следов. Он чувствовал, что здесь кроется какая-то жуткая тайна, непостижимая для него, и боялся, что если найдет разгадку, то с ним будет покончено.

Пребывая в таком состоянии, мистер Маркэм принял два неверных решения. Во-первых, он помалкивал о своих неприятностях, а поскольку никто из его семьи не подозревал о них, то любое невинное слово или выражение в их устах становилось дополнительным топливом для его распаленного воображения. Во-вторых, он стал читать книги, якобы раскрывавшие тайны сновидений и психических феноменов в целом. В результате любая буйная фантазия какого-нибудь сумасброда или полубезумного философа превращалась в росток беспокойства, укоренявшийся в плодородной почве его расстроенного мозга. Таким образом, все позитивные и негативные обстоятельства начали работать на общую цель. Не меньшим из этих тревожных обстоятельств было присутствие Сэфта Тэмми, который в определенное время дня становился фигурным украшением у дверей его дома. Спустя некоторое время Маркэм заинтересовался происхождением этого индивидуума и провел определенные изыскания в области его прошлого.

Сэфта Тэмми было принято считать сыном лэрда в одном из графств вокруг Ферт-оф-Форта ^[35]. Он получил неполное образование и готовился стать священником, но по неизвестной причине вдруг отказался от своих планов. Отправившись в Питерхэд во времена процветания китобойного промысла, он поступил на службу китобоем. Там он оставался в течение нескольких лет, постепенно становясь все более замкнутым, пока его товарищи по службе наконец не возмутились против такого молчаливого компаньона, и тогда он нашел работу на рыболовных смэках северного флота. Много лет он проработал рыбаком и имел неизменную репутацию «слегка чокнутого», пока наконец не осел в Крукене, где местный лэрд, несомненно знакомый с его семейным прошлым, дал ему работу, практически сделавшую его пенсионером. Священник, поделившийся этими сведениями, завершил свою речь такими словами:

– Это очень странно, но у него как будто есть необычный дар. То ли это ясновидение, в которое склонны верить мы, простые шотландцы, то ли какое-то другое оккультное знание. Я не знаю, но никакое трагическое событие, происходившее в наших местах, не обходилось без того, чтобы после происшествия кто-нибудь не процитировал слова Тэмми, который предсказал это. Когда он начинает волноваться или беспокоиться – иными словами, когда он просыпается, – это значит, что смерть носится в воздухе!

Эти слова ни в коей мере не уменьшили тревогу мистера Маркэма; напротив, слова пророчества еще глубже запечатлелись в его разуме. Из всех книг, которые он читал в связи с новой темой исследования, больше всего его заинтересовало сочинение Die Doppleganger ^[36] д-ра Генриха фон Эшенберга из Бонна. Оттуда он впервые узнал о людях, которые вели двойное существование – каждая личность отдельно от другой, – и тело всегда было реальным у одной души и иллюзорным у другой. Не стоит и говорить, что мистер Маркэм счел эту теорию точно соответствующей его собственному случаю. Момент, когда он видел себя со спины в ночь спасения из зыбучих песков; его собственные следы, исчезающие у края плывуна без каких-либо следов в обратную сторону; пророчество Сэфта Тэмми о его встрече с самим собой и гибели в зыбучих песках – все это приводило к убеждению, что он принадлежит к числу двойников. Осознав двойную природу своей жизни, мистер Маркэм предпринял меры для наглядного доказательства ее существования. С этой целью перед тем, как лечь в постель, он мелом написал свое имя на носках своих ботинок. В ту ночь он видел сон о том, как входит в зыбучие пески, – настолько яркий, что после пробуждения в серых предрассветных сумерках он не мог поверить, что его там не было. Он встал, не потревожив жену, и направился к своим ботинкам.

Меловые надписи остались целыми и невредимыми! Маркэм оделся и тихо вышел на улицу. На этот раз был прилив, поэтому он пересек дюны и достиг берега с дальней стороны зыбучих песков. И там – о, ужас! – он увидел собственные следы, исчезающие в бездне!

Мистер Маркэм вернулся домой в крайне удрученном состоянии. Казалось невероятным, что он, пожилой коммерсант, проживший долгую и однообразную жизнь, занимаясь бизнесом посреди шумного и практичного Лондона, оказался замешанным в ужасном таинстве и обнаружил, что ведет двойное существование. Он не мог поведать о своих бедах даже любимой жене, ибо хорошо понимал, что она немедленно потребует от него подробнейшего описания той, другой жизни, о которой она ничего не знала, и что она сразу же не только вообразит его неверность, но и обвинит его во всевозможных изменах. Поэтому его раздумья становились все более и более тягостными. Однажды вечером, когда наступил отлив и светила полная луна и он сидел в ожидании ужина, горничная объявила, что Сэфт Тэмми буянит на улице, потому что его не пускают в дом. Маркэм был крайне раздражен этим обстоятельством, но не хотел, чтобы горничная подумала, будто он испытывает страх, поэтому велел ей привести его. Тэмми вошел более энергичной походкой, чем когда-либо, с поднятой головой и непреклонной решимостью во взгляде, который обычно оставался опущенным. Он сразу же сказал:

– Я снова пришел к тебе, и вот ты снова сидишь здесь, словно попугай на своем насесте. Ладно, парень, я прощаю тебя! Запомни хорошенько: я прощаю тебя!

Не добавив ни слова, он повернулся и вышел из дома, оставив хозяина в бессловесном возмущении.

После ужина мистер Маркэм решил в очередной раз посетить зыбучие пески; даже в мыслях он не мог допустить, что боится идти. Поэтому примерно в девять вечера он в полном облачении направился на пляж, миновал дюны и уселся на краю ближней скалы. Полная луна находилась сзади и освещала залив, так что кайма морской пены, темные очертания мыса и столбы для крепления рыбацких сетей были хорошо видны. Сияющие желтые огоньки в окнах Крукенского порта и отдаленного замка мерцали и подрагивали, как звезды в ночном небе. Долгое время он сидел, упиваясь красотой этой сцены, и его душа как будто обрела покой, которого не ведала уже много дней. Казалось, что все досадные мелочи, разочарования и глупые страхи прошедших дней были стерты и на смену им пришел священный покой. Находясь в этом сладостном и торжественном расположении духа, он спокойно разобрал свои последние поступки и устыдился своего тщеславия, а также последующего упрямства. Тогда он принял решение, что этот раз будет последним, когда он носит костюм, который отдалил его от любимых людей и причинил ему столько огорчений, унижений и боли.

Но как только он пришел к этому решению, в нем заговорил другой внутренний голос, насмешливо спросивший его, получит ли он когда-нибудь другой шанс надеть костюм. Было уже слишком поздно: он выбрал свой путь и теперь должен оставаться верным себе.

«Еще не поздно», – пришел быстрый ответ от его лучшего «я». Воодушевленный этой мыслью Маркэм встал с намерением вернуться домой и избавиться от костюма, который теперь стал ненавистным для него. Он помедлил, чтобы еще раз взглянуть на прекрасную сцену. Лунный свет смягчал очертания скал, деревьев и крыш, делая тени более глубокими, бархатисто-черными и озаряя вспышками бледного пламени наступающий прилив, длинной бахромой скрадывавший ровную песчаную пустошь. Потом он покинул скалу и двинулся к берегу.

Но в следующее мгновение он содрогнулся от ужаса, и кровь, прилившая к голове, затмила свет полной луны. Он снова увидел роковое подобие самого себя, которое двигалось за плывуном от противоположной скалы к побережью. Потрясение было особенно сильным по контрасту с покоем, которым он только что наслаждался; почти парализованный, он стоял и смотрел на зловещее видение и покрытый складками зыбучий песок, который как будто корчился и тянулся к чему-то, находившемуся в промежутке. На этот раз ошибки быть не могло, ибо хотя луна позади оставляла лицо в тени, он мог видеть собственные выбритые щеки и щетинистые усы, отросшие за последние недели. Свет сиял на ярком тартане и орлином пере. Блестела даже лысина, выглядывавшая из-под гленгарри, как и брошь на плече, и серебряные пуговицы. Пока Маркэм смотрел, то почувствовал, что его ноги слегка погрузились в песок, ибо он еще находился недалеко от края плывуна, и он отступил назад. При этом другая фигура шагнула вперед, так что расстояние между ними осталось неизменным.

Двое стояли лицом друг к другу, словно завороженные, и за шумом крови в голове Маркэм как будто слышал пророческие слова: «Повстречайся с собой лицом к лицу и отрекись от тщеславия, иначе зыбучие пески поглотят тебя!» Пророчество сбылось.

Над ним кричали чайки, кружившие над каймой прилива, и этот совершенно естественный звук привел его в чувство. Он быстро отступил на несколько шагов, так как почувствовал, что его ноги снова погружаются в мягкий песок. При этом другая фигура двинулась вперед, и, попав в смертоносную хватку зыбучего песка, начала погружаться. Маркэму казалось, что он смотрит на самого себя, отправляющегося в объятия рока, и боль его мятущейся души вырвалась наружу в ужасном крике. Широко распахнутыми глазами он наблюдал, как уходит все глубже в песок, а потом, побуждаемый неведомой силой, он снова двинулся вперед, навстречу судьбе. Однако как только его нога, сделавшая очередной шаг, начала погружаться, он снова услышал крики чаек, нарушившие заклятье оцепенения. Мощным усилием он выдернул ногу из песка, как будто вцепившегося в нее, и оставил там свой ботинок. Потом, охваченный ужасом, он повернулся и убежал оттуда, не останавливаясь до тех пор, пока силы и дыхание не изменили ему и он в полуобморочном состоянии опустился на травянистую тропу между песчаными дюнами.

Артур Маркэм твердо решил не рассказывать членам семьи о своем ужасном приключении, по крайней мере до тех пор, пока он полностью не овладеет собой. Теперь, когда его роковой двойник – его другое «я» – сгинул в зыбучих песках, он до некоторой степени восстановил прежнее душевное спокойствие.

В ту ночь он спал крепко и не видел снов, а поутру стал прежним человеком. Ему действительно казалось, что его более новое и худшее «я» исчезло навеки. Странным образом в то утро Сэфт Тэмми отсутствовал на своем посту и больше не приходил, но сидел на своем старом месте, глядя в пустоту потухшими глазами. В соответствии со своим решением Маркэм больше не надевал свой горский костюм, но однажды вечером скатал его в сверток вместе с клеймором, дирком, шотландской юбкой и прочими принадлежностями, а потом тайком вынес сверток из дома и зашвырнул в зыбучие пески. С огромным удовольствием он увидел, как тот ушел вниз и гладкий песок сомкнулся над ним. Потом он вернулся домой и жизнерадостно обратился к членам семьи, собравшимся на вечернюю молитву:

– Ну вот, дорогие мои! Надеюсь, вы будете рады услышать, что я отказался от мысли носить шотландский наряд. Теперь я вижу, каким тщеславным старым дураком я был и в какое посмешище я себя превратил! Вы больше никогда не увидите его!

– Где он, отец? – спросила одна из девушек, хотевшая что-нибудь сказать, чтобы такое самоотверженное заявление ее отца не было встречено полным молчанием. Его ответ прозвучал так нежно, что дочь поднялась с места и поцеловала его.

Вот что он сказал:

– В зыбучем песке, моя дорогая! И надеюсь, что мое худшее «я» навеки погребено вместе с ним!

Остаток лета в Крукене прошел в радостной семейной атмосфере, а по возвращении в город мистер Маркэм почти забыл об инциденте в зыбучих песках и обо всем, что было связано с ним. Но в один прекрасный день он получил письмо от Маккаллума, заставившее его глубоко задуматься, хотя он ничего не сказал об этом членам своей семьи и по определенным причинам оставил письмо без ответа.

Вот что там было сказано:

«Маккаллум Мур и Родрик Макду

«Магазин настоящего шотландского тартана», Коптхолл-корт,

30 сентября 1892 года

Уважаемый сэр!

Надеюсь, Вы извините меня за вольность, на которую я пошел, обратившись к Вам, но я желаю провести некое расследование. Мне известно, что Вы провели предыдущее лето в Абердиншире (Шотландия). Мой партнер Родрик Макду, под каковым именем он фигурирует в наших деловых счетах и рекламных объявлениях, в то время как его настоящее имя Иммануил Мозес Маркс из Лондона, в начале прошлого месяца совершил туристическую поездку в Шотландию. Поскольку я лишь однажды получил известие от него вскоре после его отъезда, меня беспокоит, не могло ли его постигнуть какое-либо несчастье. Поскольку я не смог получить каких-либо сведений о нем после всех запросов, каковые находились в моей власти, я осмелился обратиться к Вам за содействием. Его письмо было написано, когда он находился в глубоко подавленном состоянии, и там упоминалось о его опасении подвергнуться каре, которая постигнет его за желание притвориться шотландцем на шотландской земле, ибо вскоре после прибытия он ощутил некий «гнев божий». Очевидно, это было связано с тем обстоятельством, что перед отъездом он приобрел для себя горский костюм, похожий на тот, который мы имели честь изготовить для вас и которым, если вы помните, он немало восхищался. Однако существует вероятность, что он даже не носил этот костюм. Насколько мне известно, он стеснялся надевать его и даже однажды сказал мне, что будет носить костюм лишь поздно вечером или самым ранним утром, и то лишь в уединенных местах, пока не привыкнет к новому наряду. К сожалению, он не сообщил мне о своем маршруте, так что я пребываю в полном неведении о его местонахождении. Поэтому я смею спросить, не видели ли Вы горский костюм, похожий на Ваш, в окрестностях того места, где, как мне сообщили, Вы недавно приобрели поместье для летнего отдыха. Возможно, Вы слышали о таком костюме от местных жителей. Я не ожидаю ответа на это письмо, если Вы не в силах предоставить мне какую-либо информацию относительно моего друга и партнера, поэтому прошу не утруждать себя без веской причины. Меня воодушевляет мысль, что он мог находиться где-то недалеко от Вас, поскольку, хотя его письмо не датировано, на конверте стоит почтовый штемпель Йеллона, который находится в Абердиншире и неподалеку от Мэйнс-оф-Крукен.

Засим, уважаемый сэр, имею честь откланяться.

С глубоким уважением

Джошуа Шини Коэн Бенджамин (Маккаллум Мур)».