Пролог

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ВЫБОРГСКАЯ СТОРОНА. МЫЗА СПЕРНОВКА. 11 апреля 1743 года

– Михалыч! Зажигай!

Я машу рукой.

Михалыч факелом поджигает груду хвороста. Императрица с любопытством смотрит на сие представление.

– И что, Петруша, полетит шар?

– Полетит, Матушка.

Елизавета Петровна лишь сказала неопределенно:

– Ну, посмотрим-посмотрим...

В том, что воздушный шар полетит, я не сомневался. Я все же профессор-теплотехник из 2027 года, хотя мне здесь всего пятнадцать лет. Пустое. Уже привык за четыре года, что я тут почти пацан. Но я тут и цесаревич – наследник российского престола. И владетельный герцог Гольштинии тоже.

В корзину шара влез еще один мой помощник – Кузьмич. Тезка моего друга из далекого будущего.

– Руби!

Крепостные мужики из моей мастеровой артели почти одновременно перерубили швартовочные канаты. Конечно, печь под корзиной много тяги не давала, но шар довольно уверенно оторвался от земли и поплыл в небо.

Апрель выдался холодным, что шару только подъемных сил прибавляет. Главное, что сегодня понизу почти штиль. Лучшее время для старта. Особенно невдалеке от Охтинского порохового завода. Судя по дыму, выше метров ста ветер от завода тянет. Куда и нужно. Местным все равно, но я-то знаю...

Это было не первое испытание, так что я не особо нервничал. На это испытание даже уговорил приехать тетушку. Императрица, после моих прошлогодних похождений, смягчила мне режим содержания. Но с условием, что я не буду больше шляться по всяким войнам и баталиям, лезть в битвы и в прочие благоглупости с непотребствами. Мол, хочешь возиться со своими чудачествами – возись. Даже денег дам. Но дальше пригородов Петербурга и Москвы уезжать я тебе запрещаю. Так что на мызе Блюментроста я так и не был. Вот на нартовской «отрываюсь». Сегодня без ее хозяина. Вызвали его в Кронштадт, по артиллерийскому ведомству. Да и зачем ему за мои промахи от государыни огребать? Будущие и вчерашние.

А что я такого сделал? Ну, съездил на русско-шведскую войну и все. Меня там, правда, чуть не убили, но и я там кое-кого порубил саблей. Одного или двух. Солдатская молва утверждает, что шпагой не менее пяти супостатов порешил. Но это солдатские россказни. Они говорят, что и сам архистратиг Михаил спускался с неба меня оберегать. Бред, конечно. Но людям нравится подобная чушь.

– Кузьмич! Можно!

Я проорал это ввысь, и с неба на нас посыпались конфетти и ленты.

Кузьмич сверху кричал в медный рупор:

– Виват императрице Елизавете Петровне!!!

Тетушка даже в ладоши захлопала от такого представления. Потом повернулась ко мне и негромко спросила:

– И что еще может сие чудо?

Склоняю голову.

– Много чего, Матушка. В доме, если будет ваша на то милость, покажу рисунки.

Киваю мужику с топором.

Последний канат перерублен. Шар полетел по воле ветра.

Императрица провожала его взглядом.

– И далеко он так улетит?

Пожимаю плечами.

– Как Бог даст, Матушка. Прошлый раз пролетел две версты. Потом плавно сел. Но тут как получится. Ветер может измениться. Может за дерево зацепиться. Как Бог даст.

– Две версты?

– Да, Матушка. Но это уж как получится. Шар хорош, но пока неуправляем. Ветер несет. И хворост – плохое топливо. Быстро сгорает, и воздух в шаре остывает. Нужно что-то другое. Мы проводим опыты. Но я уверен в успехе.

– В корзине шара твой крепостной?

– Да, Матушка.

– Дай ему вольную. Он заслужил.

– Да, Матушка.

– И много у тебя таких?

Делаю неопределенный жест. Я уже могу себе такое позволить в разговоре с императрицей Всероссийской.

– Три деревни и немного мастеров из Петербурга и Москвы. Мало людей. И учить надобно. Школу вот открыл для детей и мужиков.

Удивилась:

– Зачем?

– Умные люди не растут на деревьях, Матушка. Их нужно учить и воспитывать.

Смех.

– Твое образование в Кильском университете многих уже пугает. Зачем тебе дыба?

Пожимаю плечами.

– А зачем может быть нужна дыба на Руси, Матушка? Опыты провожу.

– На людях?

– Нет, Матушка. Но наличие дыбы в подвале повышает уважение и дисциплину.

Кивок.

– Это верно. Говорят, что у тебя целая мастерская с диковинными аппаратами для рисования чертежей?

– Да, Матушка. Как раз хочу вам показать.

– Давай, Петруша, пока еще на шар посмотрим, – говорит императрица.

Киваю. Михалыч как раз большой золотой флаг с черным двуглавым имперским орлом за шаром распустил. Аки киль. Красиво. Да и само воздушное движение завораживает.

– А потом своим чаем тетушку напоишь? У Сиверса пока, как у тебя, не получается.

– Конечно, Матушка, – соглашаюсь с царицей.

Хорошее чаепитие – дело семейное, для него правильное место и состав сидящих за столом надобен, а в Зимнем же как в ресторации.

Тетушка обнимает меня и целует в макушку. С ее ростом это несложно: пошла в деда Петра. Чувствую на своей макушке соленые осадки. Плачет. И радуется. Кого-то я ей напоминаю. То ли сестру ее (мать мою здешнюю Анну), то ли жениха, то ли батюшку. А может, и всех разом. Прижимаюсь к тетке. Пусть живет долго. Мне так много с нуля почти поднимать надо.

– Ну поехали, Петруша, твоего шара уже не видно, – говорит Елисавета, – я летуну гривенник оставлю, а тем, кто помогал – по копеечке, раздашь, за такое надобно.

Киваю на ее груди. Такое и медали, «жетона» по-здешнему, достойно. Но сам уже этим озабочусь. Мне своих людей тоже и пряником привечать нужно. Не дыбой единой...

...Полчаса спустя императрица совсем не гламурно почесала себе нос.

– Этому тебя тоже научили в Кильском университете?

– И да, и нет, Матушка. Просто неудобно было рисовать. Нашлись хорошие помощники. Вместе вот соорудили сие.

– А что это за рисунок?

Ага, вот мы и дошли до сути.

– Машина, на пару, Матушка.

– Это зачем еще?

– Ну, это как водяная мельница на реке. Вода бежит, колесо крутится. Тут вот то же самое, только если воду нагреть, то она тоже может двигать механизмы. Мы проверили. Работает. Надо довести до ума, но работает. Тогда можно будет такие колеса строить не только у падающей воды на реках. Паровые машины уже есть в Англии, но они слабые и много угля уходит. Невыгодно. Мы пытаемся найти лучше решение. Я изучал в Кильском университете. Есть пару идей, как улучшить. Думаю, что вельми полезно будет для Отечества нашего.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 11 апреля 1743 года

После чертежной напоил я чаем с молоком и баранками тетушку. Интересно и содержательно поговорили. По-родственному. Я все ж таки наследник.

Ее и ее престола.

Откуда у меня в прошлом тетушка, да еще и царица-императрица?

Ну, так получилось. Запутанная и неясная для меня история со мной приключилась. Жил-был и вдруг умер «там», в 2027 году. И вдруг «вселился» здесь, в 1739 году. В мальчишку совсем. Десять с лишним лет от роду. Мать мальчика, в тело которого я тут угодил, Анна Петровна, была Елизавете Петровне родной сестрой и дочерью Петра Великого. Императора Всероссийского. Так что я получился единственным наследником русского престола. Единственным. Хоть после Елисаветы Петровны, хоть после Иоанна Антоновича. Много еще тех, кто считает двухлетнего императора Ивана III законным правителем России. Анна Иоанновна его в завещании указала и происходит тот от старшей ветви Романовых. Даже не знаю, жив ли он до сих пор. Тетушка не говорит.

Не знаю. Но пока он жив – мы с теткой на прицеле.

Так что надо будет узнавать.

Во многих же знаниях – многие печали, как говорится.

Я здесь вообще ходячая «Советская энциклопедия», вечно слежу, чтобы о чем-нибудь лишнем не проговориться. Такие дела.

Императрица смаковала чай.

– Петруша, это просто божественно! Как тебе удается? Ведаю, что ни в Вене, ни в Париже так не умеют.

Чуть не сорвалось с языка, что воду нужно кипятить. Но поймал себя за язык и лишь улыбнулся. Вена и Париж не в счет. Сам же теткиного кофешенка учил, он у нее не идиот, хоть и проходимец.

– Матушка, нет никакого секрета. Просто у нас в Киле был путешественник из Китая. Они умеют заваривать чай. Я просто подсмотрел и все.

Кивок снисходительно-пытливый.

– А ты глазастый, Петруша. Все примечаешь.

– Что вы, Матушка. Просто попробовал чай и спросил, как он заваривается. Негоциант рассказал, но я с первого раза ничего не понял и не запомнил. Тогда он несколько раз показал. Вот и все, Матушка. Его чай был лучше и вкуснее, но я не помню всего.

Усмешка.

– Да, даже боюсь предположить, каким этот напиток должен быть на самом деле.

Вздыхаю.

– Да, Матушка. Нужно выписать китайских мастеров чайных церемоний. Мне пока удалось только приблизиться к тому вкусу.

Императрица рассмеялась.

– Да, я видела сегодня.

Конечно, меня, Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готторпского, никакой китаец не учил. Не было их в Европе. Да и португальцы с англичанами не учили. Я в той, прошлой-будущей, жизни много ездил и много где был. Профессор теплотехники Екатеринбургского университета, пока здоровье позволяет, помимо преподавания, постоянно весь в разъездах и экспедициях. Волга. Урал. Сибирь. Монголия. После перестройки вся Европа, Штаты, Индия, Япония, Китай...

Подсмотрел. Увидел. Научился.

Впрочем, так, как мы сейчас пьем с императрицей, меня мой дед мореман учил заваривать. По-китайски мне не понравилось.

Теперь я здесь. В этом времени.

Сейчас вот шары воздушные запускаю, планы строю, паровики разрабатываю.

Наследник корон России и Швеции. Герцог Голштинии. А еще, как в еврейском анекдоте, «я шью» и даже «вышиваю». Деньги нужны на опыты и изыскания. К тому же медик я здесь. Не было в Кильском университете факультетов физики, химии и теплотехники.

– Петруша, не тянет больше в баталии? – Хитро смотрит на меня.

Вот, коза-дереза.

– На все ваша воля, Матушка.

– О тебе много реляций похвальных приходило, что доблестно сражался под Гельсингфорсом. И еще идут. Ласси вот вчера лично сказывал.

Качаю головой.

– Нет, Матушка. Там не было особых моих заслуг. Ночь, темно, шум. Я ничем не отличился.

– На тебя попытались набросить сеть и увести в шведский плен.

– Я этого не знал, Матушка. Тогда. Просто что-то в темноте прилетело, и я запутался. В руке была пехотная полусабля, которую именуют бебут, ну, я и пытался освободиться. По ходу дела в кого-то ткнул саблей в темноте. Вот и весь подвиг, Матушка.

Усмешка.

– Говорят, что ты заколол пять опытных шведских бретеров, которых послали взять тебя в плен.

– Нет, Матушка, это неправда. Это солдаты сочиняют.

– Не пять?

– Нет, Матушка. Возможно, двоих. Но это не точно. Было темно. Меня ранили подло в спину. Потом было трудно разобрать, сколько из лежащих шведов убил именно я. А солдатам дай только поговорить про всякие небылицы. Если им верить, то я лично «Гельсингфорс на бебут взял». А это их и фельдмаршала Ласси заслуга.

Тетка благосклонно улыбается.

– А архистратиг Михаил, спустившийся с небес и спасший тебя?

Вздыхаю.

– Матушка, я был ранен и не помню ничего такого.

– Солдаты так говорят.

Пожимаю плечами.

– Я не знаю, Матушка. Я был без сознания. Спрашивать нужно у тех, кто это видел.

– Тебя послушать, так ты вообще ни при чем.

Киваю.

– Это действительно так, Матушка. Там вокруг меня было полно героев.

Да, прошло больше полугода после тех событий, но императрица не забыла. Для нее моя выходка с поездкой на войну была крайне неприятной. Ей не нужна моя популярность в армии, вот я и прибедняюсь, как только могу.

Строю и развиваю тут, что только могу.

Кадры стараюсь подбирать.

Одного такого вот вчера уму-разуму обучал.

Шведы же не сами по себе, а по научению одного француза и помощи моего гофмаршала меня тогда чуть не спеленали. Де ла Шетарди пока не в России, а фон Брюммер сознался вчера, «перед лицом неопровержимых доказательств», на мой арбалет и дыбу глядючи... Плакал даже. Батюшкой-герцогом называл. Хоть сам меня на сорок лет старше. Такой вот я страшный. Да и государь я ему. Нет, я его не разрывал. Он в моем серпентарии живым полезней. Теперь полученные от французов «тридцать сребреников» за пятьдесят рублей в месяц отрабатывает.

Как говорится, «нет отбросов – есть кадры!». Так говорят у нас в Германии. Вот какие кадры есть, те и пользуем. Делу прогресса и стране не только Ломоносовы, Нартовы да Рихманы нужны. Ушаковы да Ласси, как и Скуратовы с Судоплатовыми – тоже люди крайне полезные. Даже предатель Брюммер пригодится.

– Еще будете, Матушка? – спрашиваю у императрицы.

Кивает. Улыбается.

Пятнадцать почти месяцев я при ней. Мы вроде поняли друг друга. Потому смотрю в будущее спокойно, готовлю промышленную революцию. Осталось только обзавестись невестой. У меня есть одна на примете. И другой мне не нужно. Тетушка еще думает. Выбирает.

– Как дела у твоих родственников, что пишет регент, как дела в Цербсте? – тетка меняет тему.

Умеет тетка подцепить. Ничего она еще не решила. Так что год обещает снова быть сложным. Но жизнь штука не простая и весьма интересная. Даже если не первая.

Глава 1. Накануне

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 8 апреля 1743 года

Плавное движение вверх. Механизм. Поворот линеек. Графитовый карандаш. Новая линия. Еще.

Еще.

Чертеж становился живым.

Это не лист бумаги, линии или окружности. Это – Акт Творения.

Я немножко Бог. Немножко Его Альтернатива.

Чертеж. Созвучно со словом черт, не так ли?

Если вы думаете, что создать кульман (он же «чертежная доска») в 1742 году было просто, то вы явно не в теме. Этот простой, на первый взгляд, механизм не проще, чем швейцарские часы. И как бы не важнее для цивилизации, чем они. Время можно пока и песком измерять. Секунды еще не важны.

Механизм чертежной доски лаконичен, но очень точен.

Движение в синхроне. Дыхание. Мысль. Идея. Градусы. Углы. Линии. Можно копировать и масштабировать свой Замысел.

Создавать.

Творить.

Чертежная доска – Леди Совершенство.

Когда я учился, у нас даже парт не было в аудитории. Только чертежные доски. Не нужно ничего более. Ты демиург технического волшебства.

Да, потом эту работу возьмут на себя компьютеры и графические редакторы. Но это самое «потом» когда еще наступит? Через три века?

Я возился пару месяцев, прежде чем довел чертежную доску до приемлемого совершенства. Не один, конечно. С Нартовым и его адъюнктами и подмастерьями. Один я бы так быстро не преуспел. Увы, материалы не те. Даже пружины и противовес – это серьезнейший вопрос. Сталь. Много всего еще. Не всегда очевидного. Пружины из дуба так себе идея. И из чугуна тоже. А инструментальная сталь – это вам не фунт изюма в этом мире.

Чего я добился с этой чертежной музыкой? А вот всего. У меня тут сейчас есть практически конструкторское бюро местного пошива. Сразу несколько проектов в работе. Это какой-нибудь воздушный шар или бомбардировщик «Илья Муромец» времен Первой мировой войны можно сделать на глазок. Заплатив за этот глазомер столетиями смертельного опыта. У меня не было ни столько времени, ни таких губительных намерений.

Что я черчу?

А что может чертить старик-профессор-теплотехник из 2027 года в 1743 году? Отнюдь не атомную бомбу. Я не знаю, как ее сделать на практике. И урана у меня нет. И ни у кого нет. Не открыли даже. Как и азот, водород, кислород...

Я черчу то, чего сейчас нет и чего пока быть не может.

Просто обыкновенный паровой двигатель. А он может взорваться если что. Если неправильно посчитать и начертить. Мой преподаватель нещадно бил меня за ошибки в расчетах. И потом научный совет не раз. Черчение – точная наука.

Много еще всего черчу сейчас. Бумага, она все стерпит. Сопромат, детали машин, теплотехнику, металлургию и электричество куда сложнее изложить изустно. Электричества, кроме молний и шерстяных одеял тут вообще нет. Но я работаю. Про электростатическую машину (и особенно меры безопасности при работе с ней) я уже все пояснил Рихману, даже соорудили с ним маленькую. С электротехникой Георг справится и, даст бог, проживет дольше. Может, я здесь еще свет ламп накаливания увижу.

Или вот перегонный куб. Он не только для самогона (что тоже нужная вещь для дезинфекции), но и для простого создания дистиллята.

Да и вообще воды. Обыкновенной. Которую тут можно пить.

Простой перегонный куб тут уже третий век знают, даже двухконтурный. Но нужен был непрерывного действия... Там додумать было всего ничего.

И тетка мне вчера разрешила негоцию. У меня праздник. Я добился. Неприлично цесаревичу рубить бабло. Императрица не была в восторге от этой идеи.

Но мне очень нужны деньги.

У царственной тетки их просто нет столько. А масштаб моих идей она потихоньку начинает понимать. А даже «потешные воздушные шары» стоят денег.

Так что будет мне капать копеечка с чистейшей воды и спирта. Я его вообще намерен взять на откуп. Может, не сам, а через купца какого. Тот у меня просто закупать будет и тратить на дела питейные. Негоже мне лично народ спаивать. Но сколько веков кормила российскую науку эта водочная копеечка? Да и за рубеж торговать можно. «Исключительно для медицинских целей».

Ломоносов вот еще в ламинарии йод откроет, и тогда тоже можно будет уже отбивать свои вложения. Хотя кого я обманываю? На мои планы денег не хватит даже если я золото начну из свинца делать. В России, кстати, и золота своего нет. Точнее есть, но пока его еще не распознали среди меди.

Тоже важный проект. Стратегической важности. Я представляю примерно, где золото и алмазы. Нужно искать. Пусть Берг-коллегия пошлет по медным рудникам златознатцев. Будут у тетки деньги, и мне перепадет на мои изобретения.

Тетушка не обидит. Вот даже слушает меня как врача. Тем заметно Лестока сердит. Но хоть полнеть перестала. Может быть, подольше нашей истории хоть на годик поправит, мне б с науками разобраться, а не играть во властные интриги. Хотя придется... Придется ради этого от настоящих дел отрываться.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. МИЛЛИОННАЯ УЛИЦА. ОСОБНЯК ЛЕСТОКА. 9 апреля 1743 года

Иоганн Герман Лесток в очередной раз с удивлением читал запросы, переданные ему из окормляемой им Медицинской канцелярии, точнее из Императорской главной аптеки. Потребности цесаревича с каждым месяцем возрастали. И арихиятор Лесток не мог понять: зачем это все юному Петру Федоровичу?

Вот, например, «хинин – десять фунтов». Кого юный коллега от малярии собрался лечить? Мошек и комаров, конечно, в Санкт-Петербурге много. Угораздило деда цесаревича строить город на болотах... Великий был человек! Но малярии-то тут точно нет. И не было. Она тепло любит. Или это Петруша для обеспечения Антарктической экспедиции старается? Адмирал Мишуков вон как с ней носится, точнее с тем, как бы на кого другого ее спихнуть. Даже Лопухина привлек кригс-комиссаром. Зря, конечно. Но, может, что-то и выгорит от старого бездельника. Есть тут пара мыслей.

Ладно, с хинином разобрались. Опий. С этим тоже понятно. Но зачем триста бочек квашеной архангельской морской капусты? Все же чудит цесаревич. От безделья мается.

Тетка племянником пока довольна. Но зачем он в медицинские дела полез? Три курса в Киле у сопляка и никакой практики. Почти. Это он и сам понимает и Блюментростов подтягивает. Но он на тетку плохо влияет. Елисавета Петровна в этом году еще ни одного кровопускания не делала. А это арихиятора Лестока верные две тысячи рублей за процедуру. Зато Лиза гимнастикой какой-то по настоянию наследника своего занялась, перестала после полуночи кушать. Совсем голштинец тетку с ума собьет. Лучше бы она его на маневры отпускала. А то у него больше в почете балет. Ну, там дело понятное. Молодое. Надо тоже как-то в том направлении Петру Федоровичу подсобить. Есть неплохие в немецкой слободе кандидатки. Перспективные в части голову вскружить цесаревичу.

Тут же что важно, Петр – это тот камень, который ему, Лестоку, не сдвинуть. Единственный наследник трона. Хоть за Иоанном Антоновичем, хоть за Елисаветой Петровной. Чур-чур такие мысли! Потомок французских гугенотов де л’Эсток давно уже стал Иваном Ивановичем и сам видел, как легко в России можно слететь на плаху с самой вершины власти. Сам недавно так Остермана с Минихом скидывал. Потому мыслить надо осторожно, а делать умно и быстро.

«Что ж, подсобим мальчишке. Граф д'Алион просил подумать о невесте для наследника? Чтобы к Франции его расположила. Мне тоже бестужевская протеже Мария Саксонская и Польская не нужна. А руку своей принцессы Анны Генриетты Париж брезгует России предложить. Католики. Да и Елисавета Петровна сама с ними дела иметь не желает! И батюшка ее Петр Великий не хотел. Почти. За того же правящего сейчас Людовика он нынешнюю государыню и сватал. Великий человек был! Жесткий, талантливый. Внук как бы не в него норовом. Хоть и не взрывной. Пока? Что ж. Мне с таким рядом привычно жить. Управу же найдем. Как Катькой-чухонкой того угомонили, так и этого угомоним. Не впервой».

Лесток убеждал себя и даже себе верил. Ему сильно не хватало де ла Шетарди. Маркиз бы сам эту задачку разрешил. Но сменивший его в Санкт-Петербурге Луи д'Юссон де Боннак, граф д'Алион действовал более осторожно. Француз все хотел сделать чужими руками. Да и сам Лесток марать своих рук не хотел. «Чистые руки», с подачи цесаревича, вообще новая «медицинская конституция». Так что...

«А ведь что-то говорил в прошлом году гофмаршал Петра фон Брюммер? Мол, есть у его голштинца какая-то кузина или тетка из Ангальта. То ли Ангальт-Кетенская, то ли Ангальт-Дорнбургская. Неважно. По возрасту – идеально, мол, подходят. И родители обеих на прусской службе. А значит, устроят французов. Да и крутить этими мелкими принцессами будет легче, чем французской, саксонской или дармштадтской. Хотя что мне-то волноваться? Русской же вот кручу. И с теми справлюсь. Надо Отто на партию в кости пригласить. О той его принцессе справиться».

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 10 апреля 1743 года

– И где у вас здесь пыточная, ваше императорское высочество? – перешел к делу начальник Тайной розыскной канцелярии.

Можно подумать, что для этого моего нынешнего времени отсутствие собственной пыточной – это чистый моветон. Может, где в Сибири заводчики или помещики в глуши и имеют. Но пока Елисавета Петровна не запретила крестьянам на своих хозяев жаловаться, за такое к самому Ушакову попасть можно. На прием. Для личного испытания передовых достижений в области дознания.

Впрочем, собственная пыточная для утонченных натур высшей аристократии всех империй не была чем-то необычным. У нас тут самое начало эпохи Просвещения. Мы почти в Средневековье со всеми атрибутами, положенными случаю. Страшные казни и пытки вполне еще практикуются. Но только в государственном порядке.

Официально.

В России – только в Тайной канцелярии дозволено. Со списочным штатом «местного КГБ» в семь человек. Мы ж не Европа какая, чтоб каждый барон свое дознание и казни чинил? У нас страна правовая и гуманная. Матушка так та вообще никого с восшествия на трон еще не казнила. Ну, чтоб насмерть. А дыба – мелочи житейские.

– Андрей Иванович, вы мне льстите, – разливаюсь в искренней улыбке, – куда до ваших подвалов моему виварию.

Слухи о моих опытах ползут по Петербургу. Завел, мол, себе цесаревич камеры, где пытают собак да кошек, и лично «творит над мышами вивисекцию». Врут. Нагло врут. Некогда мне. Всего-то один раз показал Рихману с Ломоносовым опыт по сокращению мышц препарированной лягушки под действие токов от электростатической машинки. Впечатлились и разболтали бездельники. С мышами уже Рихман экспериментировал. Но поди теперь докажи. «Вивисектор» я уже значит.

Впрочем, я и не собираюсь ничего опровергать. Римляне говорили: «Oderint, dum metuant» – пусть ненавидят, лишь бы боялись. У царственного Великого деда был «Чернокнижник Брюс». Его боялись так, что и через три века мрачную Сухаревскую башню обходили десятой дорогой.

Или вы думаете, что публичные казни в эти времена устраивали потому, что властям было скучно или они были повышенной кровожадности? Нет. Просто так нужно было. Простые времена и простые нравы. Дед мой Петр Великий мятежным стрельцам на Красной площади головы рубил лично. Толпа впечатлилась и осознала. Царь-батюшка суров, но справедлив. Бузить не стоит. Государь не дрогнет вдруг что.

– А куда же вы дыбу-то у нас заказывали? Медведя будете азбуке обучать? – возвращает мне Ушаков улыбку.

– Ну дыба ваша в операционную не вместится. Ее в механическую поставят. А на ком говорящем ее испытать у меня имеется.

Гость смотрит настороженно.

Заговорщицки говорю:

– Я на ней прочность материалов буду проверять. Для науки. Но подыграйте мне, Иван Андреевич. Сами понимаете. Нужно, чтоб кое-кто...

Делаю неопределенный жест. Понимай, как хочешь.

Ушаков оттаивает, кивает.

Вот и славно.

– Вы, как установят, пришлите мне знающего человека, – говорю уже громко, – надо ему будет мой опыт обращения с дыбой передать.

– Конечно, ваше императорское высочество, – твердо отвечает Ушаков, – я и сам приеду посмотреть на ваши упражнения.

– Спасибо, Иван Андреевич. Не хотите ли чаю? – отвечаю «радостно», наблюдая, у кого из моего окружения глазки забегают. – И давайте как при дедушке, по-простому.

– С удовольствием, Петр Федорович.

Приглашаю пройти.

Надо и мне свою Сухаревскую башню построить. Нужно начертание дать архитектору. Что-то в готическом стиле. Я владетельный герцог Голштинии или кто?

Удаляемся в чайную комнату. В свете уже не меньше, чем о моей вивисекторской, наслышаны о новой чайной церемонии. Матушка даже своего кофешенка Сиверса присылала перенять. Мог ли я не помочь своему земляку голштинцу? Лично. Карл Ефимович тетушке не просто камердинер, можно сказать – друг, даже ближе Корфа. Такой человек и мне пригодится. Уже пригодился.

После третьей чашки «черного с молоком» отпускаю старика. Иван Андреевич – человек занятой. У него найдется сегодня с кем поговорить на дыбе в Тайной канцелярии.

Да и мне пора.

– Иван Яковлевич, – подзываю своего главного охранителя, тот смущается, но привык, кивает молча, – привезенный Ушаковым станок установили?

– Да, ваше императорское высочество, – рапортует Анучин, – так, как вы и истребовали.

– Все бумаги и о чем оговорено на месте?

– Так точно, не извольте волноваться, – отвечает сержант.

Ага. Не будешь волноваться тут. Лучше сам проверю.

– Тогда, любезный Иван Яковлевич, прошу ко мне в механическую через пять минут Брюммера привести, – говорю вкрадчиво, – спокойно, мол, я посмотреть пригласил.

Анучин кивает, вытягиваясь во фрунт.

– Сам будь за дверью, с пистолем, в окно следи, но уши закрой, – говорю тихо-тихо, чтоб дошло, – если что не так исполнишь, то ты на дыбу следующий. Ты меня знаешь.

Иван сглатывает и кивает. Ну, о чем речь-то – он не поймет, не знает он толком немецкого, но фасон держать надо. Пусть боятся и уважают. Вот Отто его место за гельсингфорсские «геройства» показать нужно. Этот старый бретер еще и за кильские не отчитался. Пора бы и призвать моего иудушку к ответу. И когда это лучше сделать, как не на Антипасху?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. ПОДВАЛ МЕХАНИЧЕСКОЙ МАСТЕРСКОЙ. 10 апреля 1743 года

Я расположился на стуле за верстаком. Анучин привел Отто. Они о чем-то шутили. Начал Иван понимать особенности службы при мне.

– О, Отто, здравствуй. Проходи, посмотри, какую мне игрушку привезли, – «радостно» приветствую я гофмаршала.

Барон удивленно проходит к дыбе.

– А ты, сержант, свободен пока, – бросаю я Анучину.

Иван, как и сговорено, прячется в темном коридоре, оставаясь недалеко от окошка закрытой двери. Молодец. Дело свое знает. И меня здесь всем обеспечил.

Отто не знает, как себя вести. Наш разговор с Ушаковым он слышал. Но зачем здесь он – Отто фон Брюммер, барон и Андреевский кавалер? Ну, не буду томить моего «спасителя».

– Отто, тут мне на днях побратимы писем из полка привезли, – начинаю «издалека», – там обсказаны все грани твоего подвига.

Достаю стопку гербовой бумаги. Света немного. Но то, что это не частные послания, Брюммер видит. Сглатывает.

Вытаскиваю и кладу на верстак заряженный арбалет. У Отто шпаги с собой нет. Хорошо сработал Анучин. Но нож может и быть. Хотя... куда он в случае чего денется.

Барон бледнеет. Пятится.

– Я тут все их свидетельства свел в кучу и по минутам разложил, – говорю, глядя на Отто.

Между нами еще станки. На них ничего острого и тяжелого нет. Я подготовился. Так что не успеет он на меня броситься.

– А вот, кстати, еще росписи твоих карточных успехов и долгов, – продолжаю давить, – касса моя цела, да в ней столько и нет, откуда дровишки?

– К-к... какие д-д-ровишки... – выдавливает из себя Брюммер.

Про дрова я сказал по-русски, но Отто уразумел. Учится, скотина. Ну, слушай тогда дальше.

– Золотые такие, – беру арбалет, поднимаю его, выпаливаю резко: – Французские...

Застыл Отто. Но мечется. Глазки как забегали. Но молчит, тварь. Заклинило.

– Ты не молчи, любезный. Облегчи душу. А то скоро от Ушакова мастер придет – он языки развязывать умеет, вот и дыба есть на месте...

Отто, присев слегка, оглядывается. Крестится. Кажется, созрел фрукт.

Падает. На колени. Сука! Его так труднее достать. Верстак мешает. Встаю.

– Все скажу! Попутал бес! Не губи, батюшка! – скулит старик.

Я начеку, но вижу, что осел.

– Все скажу! Только не говори государыне-матушке!

Понял гад, чем приход мастера из Тайной канцелярии грозит. Но глаза уже не бегают.

– Анучин! – кричу, не отводя от своего гофмаршала глаз. – Ты здесь?

– Здесь, ваше императорское высочество! – кричит Иван.

– Подержи пока этого борова под прицелом!

– Держу уже, цесаревич! – орет не по Уставу лейб-компанец, впрочем, этого казуса ни в одном Уставе нет.

– Ну, Отто, пой, – говорю вкрадчиво. – Анучин, конечно, человек Матушки, но немецкого не понимает. А я понимаю. Так что приступай.

Барон прислоняется к дыбе и начинает «петь». Самозабвенно. Даже, кажется, что исповедуется, во всяком случае душу облегчает. Слушаю, мотаю на ус. Может, и прощу Отто. Ну как прощу, заставлю для меня работу особую делать. Так что пусть прохрюкает кабанчик. А я послушаю.

Пока.

Глава 2. После императорского бала

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 25 мая 1743 года

Где творятся события в наш просвещенный восемнадцатый век? На фронтах и в высоких кабинетах. А кто формирует общественное мнение? Газет и журналов практически нет даже в Санкт-Петербурге. Никаких соцсетей не существует априори. Тогда кто и что?

Очень просто. От Петербурга и до самых, до окраин, от южных гор до северных морей, повесточка и общественно значимые события происходят на всяких местных светских или купеческих сборищах, где собирается местная элита, общается, выпивает, чинно танцует или пускается в лихой пляс. В провинции, конечно, и труба ниже, и дым пожиже.

Но у нас же сам стольный блестящий Санкт-Петербург! Век-то просвещенный! У нас, может, и собираются купцы в трактирах делать свою негоциацию, но великолепный Императорский двор – это элита элит Империи. Самые-самые сливки. Поэтому и собираются приличные люди на сходку на всякие праздники и балы, государыней устраиваемые.

Людей посмотреть, себя показать, узнать расклады при дворе и в столице, что там за границей и на войне, какие виды на цены, поручкаться, раскланяться, потолковать. Императрице напомнить о своем существовании.

Делается это и на таких балах, как сегодня. Особенно на таких.

Роскошный Императорский бал. Музыка. Разряженные гости по одному или парами, а то и семействами (конечно, только старшие дети, которые представлены ко двору). Самые родовитые подходят к государыне, чтобы приветствовать ее императорское величество. Кому-то она улыбнется, кому-то скажет пару слов, а кого-то ограничит сухим прохладным кивком.

Вообще, бал и прочие подобные мероприятия это, ко всему прочему, смотр и показ потенциальных невест и женихов. Обсуждаются возможные партии, молодые люди и их родители присматриваются и изучают варианты.

Пришел мой час выйти на сцену.

Объявляют на весь зал:

– Его императорское высочество государь цесаревич наследник престола Всероссийского, владетельный герцог Голштинский Петр Федорович! Внук Петра Великого!

Да-да. Так звучит мой титул полностью. Почти полностью. Я еще кое-где герцог, принц и граф. Но титулование согласуется с императрицей. Не все мои титулы признаются в России. А некоторые Матушка решила «не обострять». В конце концов, ее саму в Европе императрицей мало кто признает. Царица и великая княгиня.

С высоко поднятой головой торжественно вхожу в зал. Что ж, Матушка вернула меня в высший свет, и весь высший свет, все его представители, представительницы и особенно молодые барышни смотрят на меня. Смотрят по-разному. У всех разный интерес к моей не очень скромной персоне. Киваю сиятельным мужам и матронам, слегка улыбаюсь их дочерям, но нигде не задерживаюсь ни на мгновение. Трон там, впереди.

Уверенно, но без суеты гордо склоняю голову перед императрицей. Говорю:

– Ваше императорское величество. Счастлив вас видеть в добром здравии и ослепительной красоте. Ваш Императорский бал блистателен, но своим сиянием вы затмеваете всех.

Я тут научился цветастым дворцовым политесам. С волками жить – по-волчьи выть, как говорится. Этикет высшего света и высшего сорта.

Живу теперь с этим.

Кивок с улыбкой.

– Здравствуй, Петр. Рада тебя видеть. Займи свое законное место по правую руку от меня.

Смиренно склоняю голову.

– Благодарю вас, ваше императорское величество.

Место действительно мое законное и уже привычное. Наследник престола. Это никого не удивило. Удивил мой наряд – необычайно богатый камзол полковника Кирасирского моего имени полка со всеми орденами, полагающимися мне, включая цепь ордена Андрея Первозванного. И голубая лента через плечо. У Брюммера вон только лента. Он иностранец, а я свой, но и голштинец тоже. Потому розочка моего фамильного ордена Святой Анны на эфесе шпаги. Я словно на парад явился.

– Вице-канцлер граф Бестужев-Рюмин Алексей Петрович, с супругой и сыном...

– Маркиз Антонио Отто Ботта д'Адорно, посланник цесарский...

Что ж... А вот и сюрприз.

– Граф Бестужев-Рюмин Михаил Петрович с супругой! Графиня Анастасия Павловна Ягужинская!

Пока сенсации нет. Подумаешь. Ходят тут всякие. Посланник с супругой, он же старший брат вице-канцлера графа Бестужева-Рюмина. Ну, женился он неделю назад на вдове генерал-прокурора графа Ягужинского. Ну и что? Тут это часто. Дочь именовали отдельно оттого, что фамилия другая. А Андрейка Бестужев, вижу, от того, что его «сыном» только нарекли, бесится. Маловат умом моего здешнего тела ровесничек.

«Молодожены» почтительно подошли к трону. Ну, тоже ничего необычного. Поклон графа, реверансы обеих графинь, верноподданнические восторженные слова и уверения.

Михаил Петрович почтительно говорит:

– Ваше императорское величество, разрешите вам представить мою приемную дочь графиню Анастасию Павловну Ягужинскую.

Вновь реверанс.

Настя волнуется. Ну, еще бы! Такое событие!

– Ваше императорское величество, для меня честь и счастье быть представленной вам.

Кивок. Весьма благосклонный.

– Рада видеть вас при дворе, графиня.

Императрица приняла их уверения и отпустила с миром. Те отошли на указанное им место.

Потом потянулась обычная нудятина, за что я и не люблю эти официальные представления. Князь такой-то с женой и дочерью, граф такой-то с женой и сыном... Ну, и так далее. Две сотни пар и полторы сотни неокольцованных. Хорошо хоть большая часть свитские или уже с обеда с императрицей и в отдельном времени на представление не нуждаются. А то бы до утра всех представляли.

Наконец, все это безобразие окончилось. Начинается уже сам бал. Вот сейчас и начнется настоящее веселье. Я-то знаю сценарий сего мероприятия, а они – нет. Ну, ладно. Знают не все. Сейчас узнают.

Я почти сдержал злорадную улыбку. Не люблю я их. Ну, почти всех. Как и они меня. Серпентарий в чистом виде!

И вот, как говорится: «Средь шумного бала, случайно...»

Нет, конечно, все было не так и совсем не случайно.

Церемониймейстер объявляет:

– Императорский бал! Менуэт! Право открыть Императорский бал высочайше даровано его императорскому высочеству государю цесаревичу наследнику престола Всероссийского, владетельному герцогу Голштинскому Петру Федоровичу! Внуку Петра Великого! И графине Анастасии Павловне Ягужинской!

Зал ахнул. По-моему, пара девиц упала в обморок.

Бывает. Дело-то житейское.

Отстегиваю шпагу и передаю камердинеру.

Уверенно и торжественно подхожу к Бестужевым-Рюминым и Ягужинской. Дамы болтали с какой-то фрейлиной из третьего ряда с розой в прическе и ее, наверно, дочкой. Их собеседницы в удивлении. Настя едва на ногах стоит. Волнуется. Нет, для нее и Бестужевых это не было неожиданностью. Такие дела так, с кондачка, не решаются. Все согласовано. Но все же.

Все же...

Склоняю голову перед графом и графиней.

– Дозволено ли мне будет пригласить вашу дочь на танец – открытие Императорского бала?

Они степенно кивнули.

Завертелись Колеса вселенной. Это не просто танец. Это знак. Это заявление.

ВСЕМ.

– Графиня, – это я уже склонил голову перед Ягужинской, – дозволено ли мне пригласить вас на менуэт?

Настя делает реверанс и невесомо подает мне руку.

Я веду ее сквозь выстроившуюся вокруг толпу на наше место во главе пар, которые встанут за нами.

Мы киваем в ответ на кивки, склоненные головы и поклоны. Конечно, графиня светится от счастья. Она вся блистает. И естественной красотой, и станом, и платьем, и прической, и бриллиантами. Лучшие портные и «стилисты»-куаферы государыни поработали над ее образом. Уж Лиза постаралась утереть всем нос.

Политика, будь она неладна! Да интриги дворцовые!

Анастасия победно поглядывает на завистливо и зло глядящих конкуренток. Я ее понимаю. Нет, она мне не невеста и не будущая жена. Не хочет матушка-императрица наследнику престола неравнородного брака. С принцессой – и точка! Ну так мало ли кто чего хочет? Законом не определено. На все воля монарха. Дед вон с бабкой не заморачивался. Повелел и все. И виват, Екатерина Первая! Да и сама Лиза тоже не особо заморачивалась. Так что... Но... Как сложится. Жизнь и настроения Матушки переменчивы. Так что Настя вполне может надеяться. Ну, где-то в глубине души, конечно.

Но может.

И все делать для осуществления своей мечты.

Только что императрица благословила нас на открытие Императорского бала. Это официальное признание нашей пары. Мы уже не парочка на один танец в общей кутерьме бала. Нет, мы уже нечто большее.

Первый шаг сделан. Возможно, и на ее пути к Короне.

Потому и поглядывает Настя победно, расточая обворожительные улыбки.

Фаворитка цесаревича – это просто верх мечтаний не только всех собравшихся тут девиц из самых знатных родов, но и их многочисленных родственников и политических кланов.

Фаворитка – это не только и не столько место рядом с наследником и не только сверкающие бриллианты и наряды. Это огромное влияние. Это место в обществе. Теперь многие будут искать к ней подходы и рассчитывать на благосклонность в решении их каких-то своих дел. Говорят в народе: «Ночная кукушка всегда перекукует дневную». Через фаворитку можно решать дела с цесаревичем, а через него и с императрицей.

Поэтому я понимаю графиню Ягужинскую, ее родню, того же вице-канцлера Бестужева-Рюмина, который многое сделал, чтобы мой и государыни выбор пал именно на Анастасию. Бестужев думает, что вытащил золотую счастливую карту.

Ну-ну.

Вот мы и дошли до места. Поворачиваемся лицом друг к другу.

Я склоняю голову.

– Графиня.

Ягужинская делает реверанс.

– Ваше высочество.

Она подает мне руку.

Зазвучал оркестр. И мы закружили в сложных па менуэта. Она прекрасно танцует. Я тоже долго брал уроки. Мы хорошо смотримся вместе.

Завидуй, дворцовый серпентарий, чтоб вы все тут подавились от злости! И сдохли через одного!

Лесток, вижу, пунцовый стоит. Кровь в голову ударила. Так и инсульт можно словить. Надо прописать ему кровопускания. И денег взять за процедуры вперед, а то из гроба сделает вид, что меня не знает.

Я отвлекся.

Фаворитка – это не только про балы. Это одна из высших фактических придворных должностей! История знает массу примеров, когда фаворитки в реальности управляли целыми государствами. Францией, например. У нас должности официальной метрессы короля или дофина нет, нам эти извращения католиков не нужны. Но всегда и везде кто-то в опале, а кто-то в фаворе. И как ты положение Насти ни назови, но все уже просчитывают свои возможные убытки или преференции от того, что она рядом со мной.

Потому и летит над паркетом в менуэте моя счастливая фаворитка.

И вот волшебство танца окончено, и мы возвращаемся к трону.

Императрица кивнула нам.

– Вы хорошо танцевали и хорошо смотрелись вместе. Графиня, я повелю зачислить вас в число моих фрейлин. Так что мы теперь будем часто видеться.

А вот это уже не пощечина, это просто удар под дых и завистникам, и прочим кланам!

Замечаю у подруги Настиной, с которой она до танца беседовала, глаза на мокром месте. Платочком промокает. Едва сдерживается, чтоб не разрыдаться.

Какая-то девица просто выбежала из залы. Наверное, носик припудрить.

Умеет, Лиза, ох, умеет!

Реверанс Анастасии.

– Благодарю вас, ваше императорское величество! Для меня настоящее счастье прислуживать вам.

– Вот и славно. Отпускаю вас.

Как я докатился до такой жизни? А, очень просто и банально. Меня вызвала на ковер Матушка и дала звиздюлей. Спросила: а не охренел ли я часом? Не так, конечно, спросила, но почти.

Явился я к ней буквально галопом, ведь записка от нее с желанием меня видеть была довольно сухой, да так, что я почувствовал себя нашкодившим щенком, который нагадил в любимые тапки хозяйки.

– Матушка, звали?

Кивок.

– Звала, Петер.

О, даже не любимое ее «Петруша». Да, где-то я накосячил крепко.

– Слушаю, Матушка!

– Петр, я недовольна твоим легкомысленным поведением.

Молчу. А что тут скажешь? Сейчас все узнаю из первых уст.

– Ты – цесаревич и мой наследник. Своим поведением ты не только ставишь под сомнение свои будущие права на престол, но и ослабляешь власть моей короны.

Ого! Что-то я видимо действительно где-то начудил!

– Ты игнорируешь свои обязанности цесаревича и второго, после меня, человека на трон Всероссийский. Ты обязан присутствием при дворе поддерживать, мою царственную власть и свои будущие притязания на престол. И что мы видим? И слышим? Весь высший свет Империи шепчется, что ты сторонишься света и не флиртуешь с женщинами, что либо ты глубоко болен, либо у тебя проблемы по мужской части, либо ты вообще интересуешься мужчинами. Все четыре варианта опасны для нас.

– Но, Матушка...

– Молчи. Я знаю и о том, что это не так. Ты пойми, высшему свету безразличны разные балерины, как и девки всякие крепостные. Это ничего не меняет. Тем более что ты ведешь себя крайне легкомысленно, меняя опекаемых балерин, как перчатки. Покинутая тобой тут же начинает рассказывать окружающим, что ты ужасен, глуп и отвратителен, как кавалер-ухажер. Ну, не хочется им отдавать тебя подружкам. И слухи не только множатся, но и перевираются подробностями от твоих и моих недоброжелателей. Зверушек режет, слуг пытает и женщин боится!

Я молчал.

Что тут скажешь?

Взбучка продолжалась.

– Ты ведешь себя, как мальчишка! Возишься со своими потешными шарами и рисунками! Дворец и двор – это не прожекты! Это реальная и часто смертельная жизнь для всех нас!

– Тетушка, но...

– Рот закрой! Мне про важность красоты и крепкости телесной для власти моей кто говорил? А сам что творишь? Не полез бы ты в Гельсингфорс – вопросов бы не было! Думали бы все, что «мал еще наследник». А ты с той поры для всех взрослым стал. Если «героический» наследник нелюдим и чудит, если играется в игрушки, зверушек режет, если, в твоем-то возрасте, избегает женщин высшего света, то считают наследника слабым умом, от ущербности своей общества избегающим. И твой шар никого в том не переубедит. Я же тебя умным всем заявила, а ты? Мои позиции с того тоже слабнут.

Тетка вздохнула глубоко. У нее явно наболело, точнее ее допекли. Да и права она: всякая власть стоит на оправдании надежд общественности.

– Я что, выписала тебя из Киля, чтоб ты тут в игрушки игрался? Или чтоб меня поддерживал и готовился после моей смерти править великой Империей, которую я хочу построить? – уже спокойней, но с досадой продолжила Елисавета. – Или ты и вправду смерти моей и своей хочешь в ближайший год-два? Так высшему свету это только дай. И так у нас заговор на заговоре, если ты не знаешь. Ушаков и его Тайная канцелярия делают мне тревожные доклады.

Она помолчала.

– Почему у тебя до сих пор нет официальной фаворитки при дворе?

– Но, Матушка, вы же мне подыскиваете невесту.

Вздох.

– Нет, ты точно дурак, и пора браться за твое воспитание. Все порядочные аристократы имеют фавориток или фаворитов. Это признак хорошего тона при дворе. Наличие мужа или жены ничуть не отменяет факт наличия, подчеркиваю, признанного наличия фаворита или фаворитки. Не всегда с ними даже спят. Важно то, что они у всех есть. Дети от фавориток не наследуют титул и имения, но это имя и статус, – тетушка решила заполнить «пробел» в моем образовании, – фаворитка должна быть рядом, а там переписывайся ты хоть с Вольтером – на здоровье! Твоя свадьба – это государственный вопрос. Чувства тут ни при чем. Меняй фавориток, если очередная надоела. Это показывает твое положение и здоровье. В том числе родителям будущей невесты. Если тебя волнует, что скажет твоя Каролина по поводу фаворитки, то, поверь мне, у них там порядки такие же! Нос воротить не будет! Да и лучше невесты есть. Во многих домах уже присматриваются, а не выдать ли за тебя замуж своих принцесс.

Знает тетка, как взять за живое. Я от ее планов с возможными кандидатками уже второй год вздрагиваю.

Императрица протянула мне листы бумаги с рисунками и текстом, от руки написанным.

Принял их опасливо.

– В общем, так, я тут тебе подобрала три кандидатки в фаворитки – кто они, что они и кто за ними стоит. Выбор за тобой, принесешь мне на утверждение. И помни, фаворитка – это не про постель. Это про политику. И я бы остановила выбор на Насте Ягужинской. Она мне нужна.

Видел я на балах эту Ягужинскую. Конечно, она не похожа на образ из фильмов, но тоже вполне себе барышня – красивая и стройная, впрочем, последнее может и минус, тут моды на женские прелести иные, но мое какое дело? Никаких «гардемаринов» в ухажерах нет. И вообще нет. Проверено. А потому – если сказала Матушка: «Ежик мягкий – садись!», то так тому и быть. Ей виднее. И что-то она явно задумала. Пакость какую-то. Иначе зачем ей Анастасия?

Вот мы с Настей и в центре всеобщего внимания. Что придумала императрица – я пока не знаю. Но я знаю ее. Кино еще будет.

Сколько недобрых взглядов вокруг... Мне счастливую Анастасию даже жалко.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 25 мая 1743 года

Елисавета Петровна была довольна. Бал удался. Судя по взглядам и поведению, цесаревич взялся за ум, и толк из этой пары будет. Хотелось бы и самой потанцевать, но дальше идет польский танец. А он быстрый. Она же тяжела за прошлый год стала. Все вроде делает, как Петруша советует, а вес она никак не сгонит. Танцевать ногам больно. А ей еще весь бал принимать. Хорошо, что она в любой момент присесть может. А то натерпелась уже при Анне Иоанновне. Упокой ее Господь, а с ней и ее память.

Цесаревич занял свое место. Ну, пусть постоит с Ягужинской рядом. Обозначит. Все отметят. Воркуют о чем-то. Она улыбается. В общем, он здесь, все внимание на эту пару, а значит, и по делам отойти можно.

– Алексей Петрович, – императрица сказала, чуть наклонившись к Бестужеву.

– Да, государыня.

«Граф-то прям сияет».

– Есть ли у вас новости? – продолжила Елисавета.

– Да, государыня, – чуть наклонившись к собеседнице и не отводя от нее глаз, ответил вице-канцлер.

– Вот и хорошо, – повернувшись к нему сказала царица. – Давайте прогуляемся в более тихую залу.

– С превеликим, ваше императорское величество, удовольствием.

– Петр, – императрица обратилась к увлеченному беседой с Анастасией наследнику.

– Да, Матушка, – сразу оторвался цесаревич от беседы.

– Посмотри пока за балом, а мы с Алексеем Петровичем по делам пройдемся.

– Будет исполнено, государыня, – с легким поклоном племянник «отпустил» на разговор тетушку.

– Помоги тут Петеньке, – это Елисавета, уходя, сказала тихо Разумовскому.

Алексей едва кивнул. Малороссийский пастушок, год назад ставший графом и полгода как супругом государыни, знал свое место. Они с Лизонькой вместе. Для его личного счастья и не надо большего. Статус самого богатого человека России он обретет позже.

Царица с графом неспешно прошли следующую залу. В ней суетились слуги, да и музыка звучала громко. А за дубовыми дверями второй залы оркестра и шума бала было уже почти не слышно.

– Так что у нас нового, граф, – спросила императрица, встав у окна.

– После нашей виктории у Корпо шведы стали сговорчивее, бегство контр-адмирала Фалькенгрена с эскадрой сильно убавило их запросы, – начал с хороших новостей Бестужев.

– Чего же они теперь просят?

– Да, почти все то же, только вот контрибуции больше не хотят, и с королем готовы принять наши условия, – продолжил доклад вице-канцлер, – они бы и больше уступили, вот только голштинцы...

– Что голштинцы? – переведя взгляд от окна на собеседника спокойно спросила императрица.

– Присланный цесаревичем Брюммер уговорил Либераса поддержать на шведский трон дядю Георга, а не регента Голштинского, – пояснил Бестужев, – шведы оживились, видя нестойкость нашей позиции.

Императрица отвернулась к окну.

– Что-то еще? – сказала она непринужденно.

– Да, шведы торгуются за границы в Финляндии, – ровным тоном продолжил вице-канцлер, – они готовы уступить в Карелии, но не хотят отдавать Гельсингфорс и Борго.

– Алексей Петрович, – императрица заговорила, глядя в окно, – в Борго присягнули мне и цесаревичу, и они под моей рукой. И останутся под моею дланью. А вот Гельсингфорс можно и вернуть, в обмен на всю западную часть Карелии.

Бестужев поклонился.

– А по особе кандидатуры наследника шведского, государыня, что решите? – осведомился он.

«Как же эта ненужная война меня достала!» – подумала Елизавета, потирая висок.

– Мне все равно, кто из родственных нам голштинцев на трон там сядет, – сказала она уже с небольшим напряжением, – мы это с цесаревичем обсуждали, Брюммер – человек Петра.

– Но принц Георг Людвиг Гольштейн-Готторпский – генерал прусской службы, – начал возражать Бестужев.

– А Адольф Фредрик, вашими усилиями, женится на британке? – превозмогая мигрень, императрица уставилась в глаза вице-канцлера.

– Мы его предостерегли от этого шага, – начал тушить пожар Бестужев.

– А Петр благословил, – снова отворачивая голову, продолжила царица, – он старший в Гольштейн-Готторпском доме, потому пусть и решает.

– Хорошо, Матушка, – вице-канцлер вернул своему голосу спокойствие. Его такой марьяж регента Голштинии вполне устраивал. Старый дипломат понимал, что трудно сейчас добиться большего. Вот войдет в силу Настенька... Жаль, что не женился брат раньше.

– Да и договор с пруссаками не вы ли, Алексей Петрович, в марте заключили... – с легким ехидством заметила императрица, – теперь у нас с ними на двадцать лет «мир и спокойствие».

Давая понять, что аудиенция закончена, Елисавета Петровна пошла к выходу. Польский танец завершился, по порядку скоро буден англез, его пропустить императрица себе не может позволить.

СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. КНЯЖЕСТВО АНГАЛЬТ-ЦЕРБСТ. ЦЕРБСТ. КНЯЖЕСКИЙ ЗАМОК. 5 июня (25 мая) 1743 года

Цербст – городок не большой. Столица, но не Берлин, здешняя речушка Нут, текущая до Потсдама, далеко не Одер. Да и замок здесь пожиже чем в Штеттине, хоть тот тоже основан славянами. Иоганна никогда и не слышала сербской речи в своем теперь городе, когда-то бывшем Сербском. Ее родной Ойген – изначально бодричская крепость Утин. Дочка вот ее могла бы править и настоящими славянами.

Нет. Именно такого желания у Софии не было. А просто править не отказалась бы и Иоганна. Без разницы кем. Но пока приходится довольствоваться мужем и доставшимся ему пополам с братом в правлении Цербстом. Дочь же она бы и так в Россию не отпустила. Если б только не захотел кузен Фридрих, то уж доброго своего муженька Кристиана Августа она бы от разрешения удержала. Но пока вроде все хорошо складывается.

В прошлом августе Иоганна получила письмо. От племянника из Санкт-Петербурга. Тот советовался. По совершеннолетии Карл Петер Ульрих хотел отдать наместничество над своим герцогством не старшему ее брату, бывшему пока в Голштинии регентом. Адольф Фредрик княжил и в епископстве Любекском и не особо был мил к взлетевшему к русскому трону сыну умершего двоюродного брата. Да и отказ самого Карла Петера Ульриха, ставшего русским наследником, от шведской короны давал самому Адольфу шанс сесть на стол в Стокгольме.

Карл Петер же писал, что хотел бы видеть наместником Гольштейн-Готторпским Георга – младшего брата Иоганны и Адольфа. Тогда Иоганна не стала влезать в династические споры, отписала, что ей все дороги и пусть сами решают. Но в марте Георг признался в любви ее дочери. И понимая перспективы, Иоганна довела Софию Фредерику и Георга Людвига до помолвки.

И вот новое письмо.

Снова курьером. Из Гельсингфорса.

Выхоженный ею после ранения год назад гофмаршал племянника барон фон Брюммер нашел возможность сообщить, что «Петр Федорович» продвигает Георга в наследники шведские. Чему Отто не просто свидетель, но и участник. Сам, мол, ездил в Або и убедил в том некоторых участников переговоров. И русских, и шведов... Дело якобы уже решенное.

Полезный Отто человек, вот и о том, что племянник становится жестоким (дыбу завел, животных режут...), упоминает. Вскользь. Не ругая, а скорее гордясь своим герцогом. Ну да и бог с ним.

Что же теперь делать...

Если все действительно на переговорах все так, то скоро об этом узнает Фридрих Прусский. Георг у него полковник. Так что неровен час Фридрих II прикажет ему жениться. И сыщет сам из своих родных сестер невесту. Ту же Луизу или Анну.

Помолвка своего офицера с Софией Августой Фредерикой Ангальт-Цербстской короля Пруссии не остановит.

А значит, надо действовать!

Походила дочь в невестах пару месяцев и хватит.

Георг приезжает завтра. Иоганна Елизавета покажет письмо ему и мужу. Они не будут с ней, княгиней Ангальт-Цербстской, урожденной герцогиней Гольштейн-Готторпской, спорить.

А дочь? Пусть только возразить попробует!

Да и не будет она возражать. Умная выросла девочка.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 25 мая 1743 года

Мы с Настей танцевали аллеманду. Она, сверкая бриллиантами и улыбкой, просто упивалась завистью и волнами ненависти. Как же они все ее достали! Как она их всех ненавидит! Впрочем, как и я. Интересно, есть в высшем свете хоть несколько лиц, которые с приязнью относятся друг к другу? Вряд ли.

Анастасия действительно хорошо танцевала. Этого у нее не отнять.

В чем еще наше преимущество, как признанной императрицей пары? Хотя бы в том, что нам можно нарушать все нормы приличия на балу, и мы не обязаны менять партнера после каждого танца. Вообще не обязаны. Да что там не обязаны, будет дикой глупостью это сделать!

Нет, мы были вместе. Я ей что-то говорил, она улыбалась, что-то отвечала. Насколько она хорошая собеседница, я еще не понял. До бала мы виделись (не считая прошлых балов) всего несколько минут, и все по делу сценария – кто где стоит и что говорит/делает. Так что реально со своей новой пассией я познакомился только здесь.

А она вполне мила. И язычок подвешен. Я про беседу если что. Явно образована, с хорошим словарным запасом. Насколько глубоки ее познания, я не мог определить на балу, но для танца она была вполне и грамотно остроумна, и за словом в карман платья не лезла. Что ж, посмотрим. Мне с ней детей не крестить. Хотя кто знает?

Она пока выше меня. Чуть-чуть. Но очень стройна. Танцуемый нами немецкий танец позволяет партнершу за талию обнимать. И чуть ниже. Танец летел легко и непринужденно...

Вечер был прекрасным.

По залу прошел шелест.

Мы синхронно обернулись, остановив танец. И не только мы. Оркестр замолчал.

Императрица, вся красная от гнева, стояла посреди залы.

– Подойди!

Это касалось той женщины, с которой в начале бала общались Анастасия и ее мать.

Та, бледная, подошла.

Тут я обратил внимание, что у Анны Лопухиной (а это была именно она) такое же платье и такая же роза в волосах, как у ее государыни.

Я знал эту историю, но не думал, что это случится сегодня. В общем, Лопухина уже много лет ведет войну с Елизаветой. Дразня ее, как только возможно. Подкупала портных и узнавала, в каком наряде будет на балу цесаревна, и приходила первой и в таком же, унижая ее раз за разом. А однажды устроила прием у себя и, выведав у очередного портного подробности ткани платья цесаревны, перетянула всю мебель этой тканью и шторы повелела повесить из того же материала. И когда вошла цесаревна в таком же платье... В общем, над ней потешался весь высший свет. Лизавета ничего ей сделать не могла. Тогда... Но не забыла. Она вообще никому ничего не забывает.

Никогда.

Самое неприятное в этой истории то, что рядом с Лопухиной все время была мать Анастасии. Поэтому ужас в ее глазах я вполне понимаю. Сейчас Матушка развернется. Мало не покажется никому.

Заигралась Лопухина. Да и мать Насти тоже. Тем более в такой день!

Твою ж мать!

О чем бабы думают? Непонятно. Неужели неясно, что времена изменились, и за такие шалости Сибирь – просто санаторий?

Ведь у Ушакова дыба вовсе не для научных опытов!

– Петр...

Я Настю почти держал на руках.

– Тихо, душа моя, тихо. Я рядом. Все хорошо.

А хорошо ли? Не факт. Не зря Матушка настаивала именно на Насте Ягужинской и что она ей нужна. Сейчас вообще может случиться что угодно, и я Настасье ничем не смогу помочь. Елизавета Петровна никому никогда ничего не забывает, умеет ждать и мстить. И дураки/дуры, кто этого еще не понял. Сейчас она всем все покажет сполна.

Взбешенная императрица крикнула:

– На колени!

Лопухина буквально рухнула на колени:

– Матушка, прости, Матушка... Бес попутал... Я...

Но царица, разумеется, ее не слушала.

– Менгден! Мария!

Фрейлина подбежала:

– Да, моя госпожа.

– Ножницы!

Та, бледная, словно смерть, быстро достала искомое и передала государыне.

Императрица спокойно и тщательно вырезала розу из волос ненавистной Лопухиной. Вместе с прядью волос.

– Бал продолжается! Танцуйте! И ты танцуй!

Лопухина просто обмякла и свалилась на бок. Вокруг продолжились танцы. Императрица стояла над поверженной. Фижмы – жесткий каркас юбки из пластин китового уса – не давали униженной женщине встать.

Никто не подал ей руки. Даже дочь.

Мне было видно, как у стены, опершись на колонну, усмехнулся Ушаков...

Радовался глазами вновь побелевший Лесток.

Настя с ужасом смотрела на происходящее.

– Петр, увезите меня отсюда, умоляю...

Она шептала, но я ее услышал.

Смотрю на Елизавету. Та ловит мой взгляд. Вопросительно киваю в сторону выхода. Лиза, подумав мгновение, кивнула, указав взглядом на Анастасию. Да, маленьких попросим убрать от ваших экранов. То, что здесь сегодня будет, лучше не видеть слабым нервами.

Не говоря ни слова, подхватываю девушку под руку и быстро вывожу из зала. Нас проводили взглядом лишь несколько человек, включая мать и отчима Насти. Они видели, что я увожу их дочь с собой, но не препятствовали этому. С некоторых пор выбор был сделан, и я имел при людях на нее права. Сегодняшнее событие лишь ускорило процесс. Больше никаких политесов. Она идет со мной. Точка.

Впрочем, я понимал и ее мать, и ее отчима. После сегодняшнего можно ждать чего угодно – вокруг трона начинается буря. Смертельный ураган. Если что, я Настю не спасу от гнева императрицы, но шанс есть. Да и, собственно, а что скандального в моих действиях? Анастасия Павловна Ягужинская – моя официальная фаворитка, наш союз высочайше одобрила сама императрица. Так что все прилично...

Мысли текли сквозь мою голову, но не задерживались там. Мне было не до того. На ступеньках дворца Насте стало дурно.

Кричу какому-то лакею:

– Эй, карету мою к подъезду! Быстро!

Голос у меня доламывается, но еще тенор-альтино, потому разносится звонко. Лакей оглянулся и, увидев меня, сразу исполнять убежал.

Лекаря кликать не стал. Зачем он мне? Сам такой. Обморок «лечить» не сложно.

Пока буквально дотащил девушку до выхода, карету уже подали.

– Настенька, осторожно... Вот так... Молодец...

Она слабо говорит:

– Не уходи... Не оставляй...

– Тихо-тихо. Я здесь. Мы едем ко мне во дворец. Там успокоишься и отдохнешь. Выпьешь моих капель. Там у меня хорошо и спокойно. Верь мне.

Кивок.

– Верю. Не уходи.

– Настенька, мы едем ко мне. Зачем мне уходить? Успокойся. Твои позже подъедут. Все будет хорошо.

Она вновь кивнула.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. ДВОРЕЦ ПРОСКОВЬИ ФЕДОРОВНЫ. 26 мая 1743 года

– Это ваш «огненный газ», Михель? – профессор Крафт внимательно смотрел на своего адъюнкта.

– Кислород, оксиген, господин Георг Вольфганг, – уточнил Ломоносов.

– Говорящее название, – протянул академик, разглядывая содержимое висевшей над прокаливаемой индийской селитрой колбы, – он что-то окисляет?

– Да, ваше высокородие, – с долей гордости проговорил экспериментатор, – этот газ является основой многих кислот, мы уже с Рихманом проверяли.

– Что ж, поздравляю, молодой человек, – Крафт выпрямился и выглядел воодушевленным, – конечно, я еще сам перепроверю, но открытие нового вещества в нашей Академии событие величайшее!

Ломоносов был похвалой доволен. Открытие нового газа открывало ему и дорогу к званию академика. Да и сам газ мог иметь большую для наук и ремесла пользу.

– Должен отметить, Мишель, что вы провидец и быстро получили заявленное в опыте, – продолжил хвалить адъюнкта Георг.

– Быстрому успеху беседы с цесаревичем Петром Федоровичем способствовали, – пояснил Михайло и, видя, удивленный взгляд наставника, продолжил: – Он вспомнил, что читал в Кильской библиотеке о том, что голландец Корнелиус Дреббель при нагревании селитры получил приятный при вдыхании газ, я же сам еще пару этих селитр, кроме этой, до получения оксигена и перепробовал.

– Похвально, похвально, Михель, – академик говорил явно с гордостью, – везение в науке важно, а уж если у нас такой прозорливый и просвещенный кронпринц, то большая будет польза Академии от этого.

– Извините, господа, – прервал научную беседу появившийся в дверях тучный профессор фон Винстгейм, – Михайло Васильевич, не могли бы вы закончить демонстрацию эксперимента. Вас там из Тайной канцелярии спрашивают.

Крафт и Ломоносов переглянулись.

– Идите, Мишель, – отозвался Георг, – я послежу чтоб все прибрали, а как вернетесь, мы ваши записи посмотрим.

Ломоносов снял маску, перчатки, фартук и зло глянул на Винстгейма. Стоявший за тем в дверях сержант удержал порыв Михайло высказать «наглому пруссаку» все за прерванный опыт.

Глаза приведшего конвой тоже светились. Русский выскочка наконец нарвался. Может, он и гений, но и гениям за свои слова отвечать надо. Особенно когда их граф Ушаков к себе просит.

Михаил навис над толстяком.

– Не по-твоему ли навету это беспокойство?

– Нет Михель Басилич, я только их проводил, – отстранился Винстгейм, – дело у них государево.

– Ведите, служивые, – зыркнув на немца, приведшего солдат, отрубил Ломоносов по-русски.

Шагнув за дверь, он мысленно продолжил: «Господи! Ну почему сегодня?»

Глава 3. Мир и тайные экзерциции

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. САД. 10 июня 1743 года

Блеск стали и звон металла клинков.

Сколько длится поединок на самом деле? Ну, чтоб не для кино? В зависимости от мастерства фехтовальщиков. Можно и в пару секунд уложиться. Или в десять. В зависимости от выбранной тактики. Одна из итальянских школ, например, допускает намеренную уступку инициативы противнику в начале поединка с тем, чтобы подловить его на противоходе и нанести один-единственный роковой укол. Сколько школ, столько и тактик.

В любом случае, если противника не удалось поразить сразу, то фехтующие расходятся и осторожно нарезают круги, внимательно глядя друг на друга, пытаясь выискать брешь и оплошность в позиции оппонента. Рапира, пусть и тренировочная, достаточно тяжела, отнюдь не зубочистка, а фехтование требует энергии. Поэтому все «красивости» кино, с прыганием по столам, и бесконечной чередой выпадов, и ударами клинков друг о дружку в режиме нон-стоп – это для кино, извините за тавтологию. Поединок – стратегия. Даже если он занимает всего пару секунд. А уж, если в долгую, то и подавно.

Внимательность. Дыхание. Движение. Плавное или изящество сверкающего смертельного урагана.

Знаете, как отличить человека, который либо на самом деле глухонемой или хорошо знает язык жестов, от дилетанта-профана, который только делает вид, что понимает что-то? С умным видом машет руками? Так вот, открою вам один секрет, как носитель жестового языка – тот, кто знает на самом деле, тот НИКОГДА не смотрит на руки собеседника. НИКОГДА. По прыгающему за руками взгляду определяют – профи или просто погулять вышел. Смотрят не на руки. Только в лицо. Только в глаза. Иначе никак. Для остального есть периферийное зрение. Взгляд глухонемого отражает массу эмоций, но он не прыгает во время разговора. Разве что в компании, когда говорят если не все сразу, то оживленно, тогда взгляд переводится с одного говорящего жестами на другого.

Точно так и в поединке на клинках. Кто смотрит на сверкание клинка, тот – труп. Минимум раненый неудачник (или счастливец, тут как посмотреть).

А еще поединок – это ноги. И умение ждать.

Уметь ждать меня жизнь научила.

Фехтованию в прошлой своей жизни я не учился. Приходится наверстывать навыки здесь. Тем более что мои наставники настаивают, что именно в моем возрасте кисти рук наиболее податливы к тренировкам моторики, так необходимой не только для боя или поединка, но и изяществу неожиданных смертельных ударов. Мое преимущество из прошлой жизни – я свободно говорю на языке жестов и мои руки были гибкими, как у пианиста, до самой старости. Впрочем, я и на пианино хорошо играл. И на скрипке.

Я пропустил укол, и «флерет»-шарик на кончике даги уперся мне в бок.

– Туше!

Ткнул меня он весьма болезненно. Ладно, ребра целы, поддоспешник выдержал и смягчил. Проткнуть учебная тупая шпага, именуемая здесь рапирой, как и дага, закрытая на кончике «цветком» – флеретом, не может. Но вот ребро сломать или кожу поцарапать в учебном бою, как говорится, «нет проблем».

Вот, что называется, отвлекся. Получи.

Берхгольц усмехнулся, глядя на то, как морщусь, потирая бок.

– Достаточно на сегодня, мой герцог?

Шиплю сквозь зубы.

– Нет. Продолжим.

– Тогда меняем руки.

Киваю. Рапира теперь в левой руке, а дага в правой. Мои наставники требуют, чтобы владел обеими руками одинаково хорошо, чтобы противник не мог предсказать мои действия, а я мог принять максимально неудобную для него позицию с любой из сторон, меняя руки и оружие в них в процессе схватки.

Все, как в реальной нашей жизни.

– Ангард!

Звон металла. Я вновь пропускаю. Сразу. Три секунды. На этот раз укол рапиры в грудь. У меня ощущение, что у меня, несмотря на всю защиту, тело постепенно превращается в сплошной синяк. Фехтовать реально больно. Боюсь даже представить, что я буду чувствовать утром. Придется сказать горничной Кате, чтоб намазала мои синяки мазью. Ей не впервой. Опять будет хихикать от того, как я морщусь под ее пальцами. Ей можно. Я ей разрешаю.

– Туше! Еще?

– Да.

– Ангард!

Ничего. Я умею терпеть и ждать своего часа. Одного мига оплошности или расслабленности противника.

Металл о металл. Сверкание лезвий на солнце. Расходимся, кружим, ждем, высматриваем.

Берхгольц не профессионал. Боевого опыта у него нет. Но, как любой дворянин, владеет шпагой прекрасно. Преподаватель же Фридрих Вильгельмович хороший, терпеливый. Он не улыбается победно, не язвит и не подкалывает. У него нет задачи сейчас вывести меня из себя и разбалансировать мое душевное состояние. Нет, он обучает меня технике.

А я учусь.

Изящный разворот и... я не успеваю. Мой наставник уходит с линии укола и атакует в ответ. Тоже мимо.

Звон. Сверкание. Дыхание.

Внимание ногам и стойке.

Терпение. Москва не сразу строилась.

Я попал. Не в смысле попал в него, а, вообще, попал. Вновь на его дагу с разворота.

Больно, блин!

– Туше! Еще?

– Да!

– Ангард!

СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. КНЯЖЕСТВО АНГАЛЬТ-ЦЕРБСТ. ЦЕРБСТ. ТРИНИТАТИСКИРХЕ. 22 (11) июня 1743 года

Каждая девочка мечтает о принце. Ну если не о принце, то хотя бы о пышной свадьбе.

София Августа сегодня получила и то, и это. Ну, почти.

Цербстская Тринитатискирхе (церковь Святой Троицы) внешне скромна и убранством, и размером. Павильон с четырьмя входами завершает высокая пирамидальная крыша с венчающим ее небольшим крестом. Лютеранство – исповедание скромное. Но это если снаружи. А если зайти в сам храм. Иконы, написанные лично и специально Микеланджело, Рубенсом, Моретто... Не все столичные соборы могут похвастаться такими. Под высокими сводами и готическими арками полнее приходит осознание происходящего в церкви.

– Согласен ли ты, Георг Людвиг, взять в жены Софию Августу Фредерику?

Двадцатичетырехлетний полковник в парадном прусском кирасирском мундире твердо ответил:

– Согласен.

– Согласна ли ты, София Августа Фредерика, взять в мужья Георга Людвига?

София задержала выдох. Может ли она отказаться, вытащив счастливый билет? Согласиться стать женой наследника престола Шведского? Она мечтала об этом. Как только решение шведов узнает Берлин, поженится им не дадут. Нельзя более медлить.

– Согласна.

– Перед Богом и перед людьми объявляю вас, Георг Людвиг и София Августа Фредерика, мужем и женой! Амен!

Запел хор. Муж, держа за руку, вывел жену из храма. Их приветствовала радостная толпа. Через минуту пасмурное небо Цербста залил огнями грандиозный, воистину королевский, фейерверк.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 11 июня 1743 года

Дверь спальни открылась, и появилась она.

Горничная тут же встала со стула:

– Доброе утро, Анастасия Павловна! Прикажете одеваться?

Ягужинская на секунду задумалась.

– Нет, Катя. Чуть позже. Я уже умылась. Прихвати мне волосы лентой.

– Сейчас сделаем, Анастасия Павловна! Какую желаете?

– Не знаю. Сама посмотри. Под халат все к лицу.

Катя хихикнула и принялась сноровисто перебирать ленты. Кто такая графиня Ягужинская, дворцовая прислуга прекрасно знала. Фаворитка – это нечто среднее между гостьей и хозяйкой. Даже не любовница хозяина, а практически официально его статусная сердечная подруга. И даже больше. Ну, как-то так, прислуга тут расходилась в определениях, но сути это не меняло. Достаточно того, что графиня часто ночует в Итальянском дворце, что для незамужней дамы недопустимо. Но тут другой случай, и все это понимали. Даже сплетничая между собой о том, куда цесаревич в этот раз отправился с Анастасией, часто можно было услышать что-то вроде: «А слышали? Наша-то там им всем показала, где раки зимуют!»

Перехватив лентой волосы и быстро поправив прическу, Катя поднесла зеркало сзади, давая возможность «Нашей» посмотреть на себя в зеркало перед собой. Удовлетворенно кивнув, Настя поднялась.

– Кать, а где цесаревич? В кабинете?

Катя с готовностью ответила:

– В чертежной изволят быть.

Ягужинская усмехнулась.

– Конечно. Где же еще. Организуй нам туда пару чашечек и кофейник с моим любимым. И к кофе на свое усмотрение.

Горничная кивнула.

– Все поняла. Сейчас сделаю.

Графиня встала и, слегка зевнув, прикрывая рот ладошкой, отправилась на поиски цесаревича.

КОРОЛЕВСТВО ШВЕДСКОЕ. СТОКГОЛЬМ. ПЛОЩАДЬ НОРРМАЛЬМСТОРГЕТ. 22 июня 1743 года

Площадь бушевала.

– Смерть генералам-предателям!

– Фредрика Датского в наследники!

– Нет войне!

– Не уступим Финляндию!

Каждый лозунг толпа приветствовала радостным гулом, подпрыгиваниями, поднятыми вверх крестьянскими дубинками и мушкетами Далекарлийского полка.

Карл Отто Гамильтон аф Хагеби наблюдал за этими «плясками» с коня, из-за спин Алвсборгского полка. Барона удивляло, как в головах этих глупцов сочетается нежелание идти на войну и неготовность отдать Финляндию? Впрочем, тут ответ скорее всего именно в частице «не». У быдла еще бы «не работать» и при этом «не голодать», и они были бы полностью довольны.

Еще до входа в столицу крестьян и горняков Даларны к ним выезжал король. Его величество пытался не допустить кровопролития и готов был выслушать протестующих. Даже когда перед Стокгольмом восставших остановили верные полки, Фредрик I дал приказ не стрелять. И вот толпа бушует на площади. Хуже того. Протестуют в провинциях Уппланде, Седерманланде, Смоланде и Сконе. Приходят новости, что свою петицию против «Похабного мира» и голштинского принца готовит северная пристоличная провинция Естрикланд. Даже солдаты, окружившие сейчас площадь, пока отказываются стрелять. Время и власть правительства уходит.

Гамильтон понимал, что после его неуспеха с получением Карла Петера Ульриха в наследники Фредрику I Швеция могла только уступать. И то, что в Або удалось выговорить у русских почти всю занятую ими Финляндию, уже было чудом. Французы, которым служит брат барона, все же сумели русскую императрицу обыграть. И плата принятием Георга Гольштейн-Готторпского в качестве наследника престола за мир для Швеции невелика. Но разве это объяснишь танцующему на площади сброду?

– Именем короля, – полковник Карл Отто Лагеркранц старался с коня перекричать бурлящую площадь, – приказываю собравшихся разойтись и до пяти часов вечера сдать оружие...

– Катись ты в ад, полковник! – выкрикнул кто-то.

Площадь засмеялась.

Лагеркранц же продолжил:

– Кто не выполнит волю короля, будет рассматриваться государственным преступником!

Площадь шумела. В сторону полковника полетели камни.

Кто-то выстрелил. Упала пара солдат в строю алвсборгсцев.

Полковник Лагеркранц махнул шпагой, дав приказ к залпу. Потерявшие еще одного товарища солдаты Алвсборгского полка начали стрелять вразнобой. Но уже второй залп прозвучал дружно.

Толпа отхлынула, теряя самообладание и участников от огня. Робкую попытку повстанцев организовать сопротивление задавил кавалерийский полк из Вестергетланда. Демонстрантов размазывали о штыки не стрелявших еще солдат из Уппланда и Вестманланда. Убитых было немного. Но испуганным людям было некуда бежать. Всего лишь один решительный командир, всего лишь один верный полк – и с бунтом было покончено.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 22 июня 1743 года

По материалам был затык. Хоть новый завод строй. В Сестрорецке, например. Там оружейное производство, мастеров сыскать можно. Для моих дел мне пока и цеха хватит. Но это тоже деньги, а они на дереве не растут. Жаль, конечно. Я бы развернулся тут.

Линейки кульмана двигались туда-сюда. Но тут, как ни колдуй, на осинке не растут апельсинки. Надо думать. Ресурсная и производственная база в стране маленькая, денег мало. И есть такой фактор, как буржуи – так я называл всякую Западную Европу, США и, в первую очередь Англию и Пруссию. Швецию, Данию, Австрию, Голландию и, тем более, Францию тоже нельзя сбрасывать со счетов – очень быстро узнают, чем я тут занимаюсь, и вполне могут оценить. Благо идет война за австрийское наследство, и всем не до сомнительных экспериментов с паровыми машинами. Грустный пример Англии у всех перед глазами. Там из парового двигателя ничего путного не получилось.

Воздушные шары тут тоже не я первый запустил. Эксперименты были, но общее мнение – дурь и пустая трата денег. Вот и хорошо. Пусть так и будет.

– Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля... – я напевал себе под нос, когда открылась дверь и появилась Настя при полном параде, то есть в домашнем халате. Чмокнула меня в щеку и проворковала:

– Доброе утро, любимый.

Любит Настя красивости. Киваю, не отрывая взгляд от кульмана.

– Доброе, душа моя. Выспалась?

Улыбка.

– С тобой выспишься.

Парирую.

– У тебя в этом дворце отдельная спальня. Тогда в чем состав жалобы?

– Ни в чем. Ты хоть посмотри на меня, занятой ты наш.

Хм... Разворачиваю кресло непосредственно к фаворитке.

– Извини. Слушаю тебя, душа моя.

– Как твои синяки?

Пожимаю плечами:

– Если лежать на спине, то вроде ничего.

Настя усмехнулась:

– Помогает хоть твоя мазь?

– Да, спасибо Кате.

– А Катя у тебя на все руки мастерица, как я погляжу.

Делаю неопределенный жест.

– Тебе-то что? Катя – это Катя. А ты – это ты. Или ты меня к моей крепостной ревнуешь?

– Не ревную. Не хватало еще. Просто интересно. Ладно. Утро хорошее. Пойдем в сад?

Я покосился на чертежи и вздохнул. Женщине проще дать то, что она хочет, и с минимальными потерями, иначе она возьмет это сама и потери ты устанешь считать. За свои сто лет я в этом убедился многократно.

Киваю:

– Что ж, изволь.

Пришла Катя со столь любимым Настей кофе.

Я даже облегченно вздохнул. Хоть не надо прямо сейчас идти. А то точно: «Все в сад!»

Катя разлила кофе по чашкам и, пожелав нам всяких благоглупостей, удалилась, вильнув хвостиком. Хорошая девочка. Сообразительная. Я ее из Москвы с собой привез. Вообще, весь штат Итальянского дворца от Матушки. Они на нее, разумеется, и работают во всех смыслах этого слова. Императрица знает о каждом чихе в этом дворце. Конечно, я ничего менять не стал (я же не идиот), а просто добавил к ним еще и свой «походный экипаж», с которым я езжу – конюха, кучера, кузнеца, экспедитора, горничную и пару лакеев. Как я без этого буду ездить из Петербурга в Москву? Дорога ведь не один день занимает, а я человек уважаемый. Поэтому за моей каретой с гербом ехала карета попроще.

Матушка еще добавила мне четыре человека конной охраны. Мало ли что. Впрочем, я пока никуда без ее разрешения ездить и не мог. Так что прибывшим со мной все равно было нечем заняться, и они посильно влились в «дружный трудовой коллектив» Итальянского дворца в Санкт-Петербурге.

Вот Катю я и определил к Насте в горничные. А там, как бог даст. Живем, как на вулкане. Никогда не знаешь, чем закончится день и каким благословенным будет утро.

К тому же Катя докладывала о Насте мне лично. Ведь, при всем уважении к Матушке, Катя все же моя собственность. Весьма значимая и умная собственность. Так что среди дворни и прислуги Катя, невзирая на свою стройность и молодость, имела вес, и ее слово многое значило. Меня это вполне устраивало.

Отпиваю кофе:

– Какие планы на день, Анастасия Павловна?

Она фыркнула.

– Ты меня еще графиней назови.

– Ладно, не обижайся, душа моя. Я еще там, – киваю на чертежи, – и все же?

Нет, Настя здесь не жила. Бывала наездами. Мы не вели совместного хозяйства, не были семьей в полном смысле этого слова. Но бывала она здесь «с визитом», ну, почти каждый день. Иногда оставалась на ночь. В своей спальне. Так что как-то так мы и живем сейчас. Настя очень хочет «залететь», я же стараюсь, чтобы этого не произошло. Держу здоровую дистанцию. Она при мне фаворитка, а не любовница моя. Тем более не жена. На моей стороне опыт, на ее – женское коварство.

Ну, вы поняли расклад. Обворожить она умеет, этого у нее не отнять.

Иногда я «с визитом» ездил в дом Бестужевых-Рюминых, где был всякий раз радушно принимаем. Один раз даже вице-канцлер «случайно» заехал к ним в гости, когда я там был. Ничего, потолковали «на полях», как говорят в дипломатическом протоколе. В целом я его понял. Все о России заботится. Но Матушка прислушивается к проходимцу Лестоку, а он враг России.

Ну, тут трудно сказать, кто враг России, а кто друг. Вице-канцлер Бестужев тоже очень плотно завязан на Австрию, особенно на Англию. Он там много лет прожил и имеет колоссальные связи. Так что самый большой друг России – это я. И Матушка. Ей просто деваться некуда. Но Бестужеву я покивал, ничего не обещая при этом.

Он тоже не дурак, понимает, что не все от меня зависит, но почему бы и не попытаться привлечь цесаревича в свою партию...

– Любимый, я пойду одеваться на прогулку. Чего и тебе желаю.

Киваю.

– Хорошо, душа моя.

Сколько продлится наша связь? – думал я, глядя на удаляющуюся прелестницу. В халате мне она нравилась намного больше. Без этих идиотских юбок и корсетов. Почти как в моем двадцатом веке. И в двадцать первом. Белье тут не дай бог фу-фу-фу. Впрочем, уверен, судя по тому, что я видел, когда она набросила ногу на ногу, попивая кофе, ничего под халатом у нее сейчас и нет. Не стала себя утруждать? Ага, как бы не так. Она вообще могла одеться. Но предпочла найти меня именно в таком виде. О, женщины! Имя вам – коварство! И если бы мне было не сто лет в обед, я бы, конечно, повелся. Ничего, она отыграется позже, я не сомневаюсь. Я ее знаю уже достаточно хорошо.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. МИЛЛИОННАЯ УЛИЦА. ОСОБНЯК ЛЕСТОКА. 25 июня 1743 года

– О, Отто, как я рад тебя видеть, – хозяин радушно раскрыл объятья гостю.

– А уж я как рад встрече, Иоганн, – повторил жест гость.

Отто пропадал последний месяц далеко от столицы. То в Або, то в Риге... Привязанный к себе императрицей цесаревич через своего гофмаршала старался везде успеть.

– Проходи, я как от тебя весточку получил, насчет обеда поручил распорядиться, – чуть отступив после крепких объятий, предложил гостю Лесток присесть, – в дороге устал поди от нормальной пищи?

– Спасибо, Иоганн, – искренне ответил барон, – я солдат, и мне привычна походная пища, но хорошей домашней не ел с год.

Они прошли по знакомому обоим коридору в столовую, продолжая светскую беседу.

– Ну, у меня, ты знаешь, Отто, стол щедрый, – пел Лесток самодовольно, – мужской обед, не то что принятая в Итальянском дворце «здоровая пища»...

– И не говори, – подхватил тему Отто, – устал я уже на овощах и без окороков.

С Лестоком они были дружны. Можно сказать, «одна партия». Но Отто знал, что со всеми надо таиться. К тому же «его герцог», как оказалось, мал, но весьма жесток и тверд. То ли в деда Петра, то ли в «деда Карла». А скорее сразу в обоих. Так что за языком надо следить. Даже наедине.

Расселись, выпили, закусили. После первой перемены блюд можно было и по делу продолжить.

– Ну, как там в Або? Отстояли шведы Савонию? – начал с сути Лесток.

– Северную, – лениво ответил фон Брюммер, – обменяли на западный Нюланд с Гельсингфорсом.

Отто жадно отпил пива и продолжил:

– Граница теперь между ним и Борго.

– Печально, – выдохнул Иоганн, – д’Алион будет недоволен.

– Так что французу-то с того?..

– Не скажи, Отто, он обещал Стокгольму больше, – возразил Лесток.

– Не расстраивайся, Иоганн, – добродушно ответил Отто, отрезая окорок, – мы и так сделали много.

Лесток кивнул. Много они сделали для Парижа. Да не все. Но что ж, сейчас это дело прошлое, надо о будущем поговорить.

– Ну, как там в Риге? – начал он осторожно.

Отто уплетал второе и оторвался от него только чтобы бросить:

– Выправлял в Курляндии наследство. – И забыв о собеседнике продолжил жевать.

«Что же, похоже там не о чем говорить, – подумал Иоганн, – или не сегодня».

– И как тебе изменения в Итальянском дворце? – сменил Лесток тему.

Барон чуть не поперхнулся. Вот умеет архиятор подловить!

– Кхе, кхе, – прочистил Отто горло и залил в него пиво.

Снова по тонкому льду Иоганн его водит. Но куда денешься. «За то уплочено». Надо Отто по нему ходить.

– Многолюдно, – неопределенно ответил он.

– И женская рука появилась, – подвел ближе к теме Лесток.

– Угу! И это тоже, – снова глотнув пиво, ответил Брюммер, – когда уезжал, даже не думал, что так быстро девчонка во власть войдет.

– А цесаревич? – уточнил Лесток.

– Держится и, кажется, уже тяготится, – снова обтек тему Отто, – но, если честно, меня эта девочка беспокоит, хотелось бы Петера на настоящей принцессе женить.

Брюммер снова углубился в ягнячью рульку с бобами, не забыв себе кислых почек подложить.

«Обжора! Верно, его там цесаревич в черном теле держит. И язык не дает распустить, – мысленно улыбнулся Лесток. – А девчонка... Нельзя ей власть над цесаревичем взять. Тогда Бестужева не остановить. Похоже пора действовать. Лопухины дозрели вроде? Вот и Брюммер здесь. Поможет!»

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 28 июня 1743 года

Мы опять гуляли с Настей в саду, когда прибежал лакей:

– Государь! Там к вам по срочному делу госпожа Ломоносова. С дитем.

– С дитем?

– Точно так, государь!

– Хорошо, ступай. Я сейчас подойду. Предложите им чаю с дороги, или чего они пожелают.

– Слушаюсь, государь!

Титулование «государь» в мой адрес было в порядке вещей, ведь это часть моего официального титула. Матушка не возражала, мне было все равно, а людям приятно.

– Петя, а можно и я пойду с тобой?

Я пожал плечами.

– Можно. Почему бы и нет, если тебе интересно.

Вряд ли там будет что-то секретное, чего Бестужевым знать не следовало. Ломоносов не их полета птица. А вообще, с продвижением Насти в фаворитки цесаревича и фрейлины императрицы, позиции клана Бестужевых усиливались просто с космической скоростью. Уверен, что пройдоха Алексей Петрович уже считает в уме комбинации, как бы сделать Анастасию официально моей женой и будущей императрицей. Ну, считать можно что угодно. Меншиков вот тоже считал и подсчитывал, и где Меншиков? И прочие «считающие»? Нет, Матушка не даст Бестужевым так усилиться, и удар будет нанесен мастерски и в ее стиле. Вопрос только один и прямой, как рельс – КОГДА?

Четверть часа спустя мы с Настей входили в Зеленую гостиную, где меня (и Анастасию заодно) ожидали неожиданные гости.

– Что случилось?

Елизавета Ломоносова промокнула платочком глаза. Судя по кругам вокруг глаз, плакала она много.

– Ваше императорское высочество, кронпринц Петер, вы так добры к нашей семье и к моему Мишеньке. Земной поклон вам за хлопоты по спасению моего мужа из темницы. Буду молиться о вашем здоровье Господу Богу и Пресвятой Деве Марии...

Так, поток сознания надо прекращать, она не знает, как перейти к сути.

– Bitte stoppt! Говорите, что случилось, – остановил я причитающую на немецком женщину.

– Государь, вашими хлопотами Михайло моего перевели под домашний арест.

Киваю.

– Да. Я знаю. И что? Все лучше, чем в камере Тайной канцелярии сидеть.

Она закивала тоже.

– Да, кронпринц, да! И я вам...

Скрещиваю руки перед своим лицом.

– Хватит. Елизавета Андреевна, давайте по сути вопроса. С чем пришли?

– Ваше императорское высочество, Михайло уже полгода не получает жалованье в Академии. Другого дохода у нас нет. Он не может выходить из дома. Мы заняли деньги у кого только смогли. Одни соглашаются ждать, другие уже требуют. Грозят. Мы не знаем, что нам делать, государь наш. Мы уже голодаем. Может, есть для меня или брата моего какая служба на дому? Хоть какая копейка. Миша и сам готов, но его из дома не выпускают. Подскажите, как мне поступить? Я уже не знаю. Я не могу уже...

Она заплакала.

Анастасия подошла и обняла ее.

Что-то начала еще шептать и даже обещать. Я сделал за спиной Ломоносовой жест, чтобы она ротик свой закрыла и не мешала мне работать и думать.

Настя, хоть местами и недалекая дурочка, но, когда надо, вполне понятлива. Замолчала. Лишь успокаивающе держала жену Михайла Васильевича за руку.

Да, наломал Ломоносов дров. Оскорбить весь научный состав Академии – это надо уметь. Немцы академики его и раньше затирали. Теперь уж точно не будут спешить отдать ему положенное содержание. Причин найдут сотни. А я как-то упустил тему из виду.

Что ж, придется ехать к Матушке. Настя пусть тут с ломоносовским семейством посидит.

Глава 4. Шахматы с тайной канцелярией

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 28 июня 1743 года

– Матушка.

Кивок.

– Здравствуй, Петруша. Твоего любимого чаю?

– Если на то будет ваше настроение и благоволение.

Императрица хмыкнула.

– Судя по несвойственным тебе высоким политесам с глазу на глаз, ты по делу, и дело это непростое? Сейчас распоряжусь на предмет чаю, и готова тебя слушать.

Через пару минут она внимательно на меня посмотрела:

– Итак?

– Ломоносов.

Удивленно подняла бровь.

– Да? А что с ним? Я ж его домой отпустила под арест, пока суть да дело. Или что-то не так?

Киваю.

– Все так, Матушка.

Нам подали и разлили по чашкам чай.

– Тогда в чем твое беспокойство?

– Дело в том, Матушка, что ему Академия уже половину года не платит жалованье. Семья буквально голодает.

Елизавета Петровна отпила чай из чашки и хмуро заметила:

– Болтать надо меньше. И зубы не обещать повыбивать иностранным ученым.

Склоняю голову.

– Все так, Матушка. Тут нет и не может быть сомнений. Но какова польза нашему Отечеству от того, что он просто просиживает штаны у себя дома? Он же там ничем не занимается. Никаких исследований. У него даже оборудования толком дома нет. Какая России польза от его домашнего ареста?

– Петруша, тут я с тобой не соглашусь. Я не могу его просто выпустить после случившегося. Это дело уже обросло скандальными подробностями. И уже утекло в Европу. На мнение Европы нам начхать, но нанимать и переманивать специалистов станет труднее.

– Это так, Матушка.

– К тому же, как после всего случившегося он появится среди обидчиков в Академии? Того и гляди все выльется в отвратительную драку. И тогда что мне делать с ним?

– Согласен, Матушка, но что делать?

Усмешка.

– Ну-ну, и что делать? У тебя же есть предложение? Иначе ты бы не приехал.

– Матушка, ваша мудрость сделала бы честь царю Соломону и всем мудрецам древности.

Смех.

– Подхалим ты знатный! Ладно, что ты хочешь?

– Я думаю, что России было бы полезно, чтобы местом отбывания домашнего ареста Ломоносова был бы избран Итальянский дворец. И у меня под присмотром, и оборудование есть, и Отечеству польза. Да и охрана у меня вашими стараниями лучшая что ни на есть.

– Любопытно, – наслаждаясь вкусом чая, проговорила императрица, – так же можно и других толковых арестантов собирать в одном месте да работу давать по уму.

Вот сметлива Елисавета Петровна! Недаром говорят, что ума у нее много, хоть ум тот и женский.

– Именно так, Матушка, – «поддерживаю» высочайшую идею, – пока срок и дознание, платить им скромное, но подъемное жалованье, семью радовать продуктами. И пусть работают наши светлые головы на Россию.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. САД. 8 июля 1743 года

– Так, да? Хм...

Пауза.

– Я вот так тогда.

Киваю.

Ушаков отпивает чай из чашки.

– Хороший у тебя чай, государь. Только остывает быстро.

Разглядываю фигуры на шахматной доске и отвечаю:

– Это поправимо, Андрей Иванович, поправимо, – кричу: – Катя!

Горничная появилась из ниоткуда почти сразу. Это она умеет.

– Да, барин?

– Катюш, завари нам снова чаю. И к чаю обнови.

– Слушаюсь, барин!

Исчезла она так же быстро, как и появилась. Почти бесшумно. Юбки только шуршат при ходьбе.

Глава Тайной канцелярии поглядел ей вслед.

– Хорошая у тебя горничная, государь.

Киваю.

– Да, не жалуюсь. Расторопна и понятлива.

– Ты, государь, как я слышал, ее к Анастасии Павловне приставил?

Делаю неопределенный жест.

– А я вот сюда. Шах.

Генерал вновь обозрел поле битвы на нашем столике.

– Хм... А мы – сюда.

Двигаю другую фигуру.

– Все равно шах. Только с другой стороны.

– Да, все верно. Есть такое наблюдение. И как поживает Настасья Пална?

Задумчиво отвечаю:

– Ты, Андрей Иванович, о сем знаешь лучше, чем я.

– С чего бы, государь? Она – твоя фаворитка, а не моя.

Кивок.

– Это да. Но смотрят-то за ней и ее семейством твои люди. Я ее вижу только здесь, да у Матушки на балах. А как там у нее и что – я ведать не ведаю.

– И она ничего не рассказывает?

Усмехаюсь.

– Андрей Иванович, со всем уважением, но тебе я этого не скажу. Причину ты сам понимаешь. Если что-то касается или коснется Матушки и ее интересов, то государыня узнает от меня об этом первая. И уж она будет решать, передавать дело в твою Тайную канцелярию или нет. Мат, кстати.

– Да... действительно. А ты хорошо играешь, государь. Приятно иметь дело с хорошим игроком.

Киваю.

– Твоими молитвами, Андрей Иванович, твоими молитвами. Ну что, еще партийку?

– Пожалуй. А вот, кстати, и твоя Катя с чаем.

«Катя» он выделил интонацией, связав вместе с «твоя». И речь явно шла не о том, что Екатерина – моя крепостная.

– Ваш чай, барин!

– Спасибо, Катюш.

Я подыграл Ушакову в части «твоя». Соблаговолил Кате сказать спасибо. Крепостной. При нем.

Екатерина метнула быстрый взгляд на Ушакова и снова обратилась ко мне:

– Будут еще приказания, барин?

– Пока нет, Катюш. Я позову, когда понадобишься.

Горничная изобразила подобие реверанса и отошла на исходные позиции.

Глава Тайной канцелярии усмехнулся, глядя ей вслед.

– Действительно хороша, государь.

– На том и стоим.

Я протянул Ушакову две сжатые в кулак руки. Тот мгновение подумал и хлопнул слегка по левой руке. Открываю ладонь – черная пешка.

Что ж, в этот раз я буду играть за белых.

Первый ход. Сразу ответ. И я. И Ушаков. И так далее. Начало партии шло быстро, буквально на автомате.

– Давно хотел тебя спросить, государь. А почему Катя обращается к тебе «барин», а не «государь», как все?

Пожимаю плечами.

– Ну, во-первых, не только Катя, а все мои крепостные, которых я с собой из Москвы в Петербург привез. Во-вторых, я для них действительно барин. А, в-третьих, например, мои голштинцы обращаются ко мне «мой герцог», хотя я для них тоже государь, как суверен Гольштинии. Так что как-то так, Андрей Иванович.

Тот кивнул. Ничего не ответил. Но явно зарубку в памяти у себя сделал.

Поглядим, что дальше.

– Твой ход, Андрей Иванович.

Ушаков часто бывал у меня. Нет, не с визитами и, тем более, не по службе. Просто поиграть в шахматы. Он меня прощупывал и присматривался, я то же самое делал в отношение него. С главой самой могущественной спецслужбы Империи нужно поддерживать ровные отношения. Нет, мы не приятельствовали и никогда не будем. Ничего личного, как сказали бы американцы. Только дело.

Знала ли о наших играх Лизавета? Конечно. Там всегда вокруг нее находятся умные и коварные люди, которые сообщат Матушке все, что было и чего не было – тоже. Лесток, например. Говорят, что Шетарди скоро вернется в Россию. Будет еще интереснее партия.

– Что скажешь о мире со Швецией, государь?

Пожимаю плечами.

– Матушке виднее. Хотя я бы предпочел, чтобы Гельсингфорс отошел к России.

Кивок.

– Понимаю, государь, ты там кровь проливал свою и чужую.

Соглашаюсь.

– И это тоже. Но там и гавань хорошая. Нашему флоту пригодилась бы передовая база на Балтике. К моему разочарованию, дипломаты договорились иначе. А жаль. Пей чай, Андрей Иванович, а то опять остынет.

Усмешка.

– Ничего. Думаю, что ТВОЯ КАТЯ, порадует нас еще свежезаваренным чайком. У нее хорошо получается. Сразу видно, что У НЕЕ ВСЕ ХОРОШО ПОЛУЧАЕТСЯ.

Киваю, глядя на шахматы, отвечаю неопределенно:

– Да. За что и ценю.

Мой гость ответил тоже с неопределенным намеком:

– Приятно иметь такую крепостную.

– Я вообще люблю приятные вещи, Андрей Иванович. Что говорят в высшем свете Петербурга?

– Кто ж знает, государь?

– Ты, например, Андрей Иванович. По роду службы ты должен знать, кто где и о чем болтает. Потому и спрашиваю.

Отпираться от очевидного он не стал и лишней напускной скромностью не страдал.

– Есть такое, государь. Вас с Анастасией Павловной все еще обсуждают.

– И что говорят?

– По-разному, государь. Девицы ей завидуют черной завистью и обязательно толкнут в спину, стоит ей оступиться. Отцы благородных семейств выжидают. Позиции Бестужевых усилились, и это нравится не всем.

Я кивнул. Ничего нового он мне не сообщил.

– А кто отец Кати?

Вопрос был неожиданным, и Ушакову удалось меня удивить.

– А в чем вопрос?

– Да нет, особо ни в чем. Просто порода чувствуется. Простые крестьянки так не выглядят и не одеваются так.

Пожимаю плечами.

– Одевается так, потому что я так хочу. Мне не хочется, чтобы моя горничная ходила по дворцу и улице в сарафане и лаптях каких-нибудь.

– Понимаю. Но породу все равно никуда не спрячешь ни за какими сарафанами. Уверен, что Катя в сарафане выглядела слегка чужеродно.

Вот жук. Вновь неопределенно отвечаю:

– Нормально выглядела. Мне просто сарафаны не нравятся, вот и все.

– Понимаю. Шах тебе, государь.

Так мы и до мата мне дойдем с этими разговорами. Выбил меня Ушаков из колеи своими вопросами.

Умеет, гад!

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 10 июля 1743 года

У меня сегодня трехдневный выходной. У Насти случились женские страдания и теперь три дня она будет у себя дома, в окружении служанок и семейного лекаря. Вот и славно. Слишком много времени уходит на всякие куртуазности в ущерб важному.

В принципе, я был доволен. Дела шли своим чередом. Мне даже «смягчили условия содержания» – теперь я могу оставаться в Санкт-Петербурге даже когда императрица в Царском Селе. Более того, я волен делать что хочу и встречаться с кем хочу. Уезжать из Питера без отдельного разрешения не могу – это да. Но большинство нужных людей все равно находятся в столице. Если что – могу и вызвать в Санкт-Петербург, оплатив дорогу. Нынче я не совсем нищий и могу себе позволить не только лишнюю чашку дорогого чая для Ушакова.

К счастью, в эти конкретные три дня Матушка не собирается устраивать никаких балов, ассамблей и прочих мероприятий. Мне можно заниматься делами. Чертежи, планы, расчеты. Отчеты.

Да, отчеты. Их много. И судя по тенденциям, по сравнению с моими двадцатым и двадцать первым веками ничего не изменилось. Отчеты – прекрасный барометр состояния дел в реальности. Чем больше бумаг, чем они оптимистичнее, тем хуже дела на самом деле. Минимум – это повод присмотреться повнимательнее.

Вот, например, подготовка к Антарктической экспедиции. По отчетам все просто шикарно. Ответственный за снабжение отставной флота генерал-кригскомиссар генерал-лейтенант Сергей Васильевич Лопухин писал в апреле, что суда к походу годные, и все что нужно для снаряжения экспедиции есть на складах в Кронштадте и Риге, а чего нет по такелажу, мол, в Дании или Голландии прикупим. Требовал так же, чтобы денег на закупку продовольствия и леса на ремонт кораблей сейчас авансом дали, тогда он, мол сможет, их закупить уже летом в польских Инфлянтах и Полоцке.

Я же, с разрешения Матушки, под надзором Корфа, в Кронштадт сам сходил морем, чтоб пощупать корабли в гавани. Поговорил там со знающими людьми. В общем, все, как я и ожидал. Все не совсем так уж и хорошо, местами совсем не хорошо, а кое-где даже весьма подозрительно. Особенно там, где по документам и логике вообще все прекрасно. Не знаю. У меня даже сложилось впечатление, что проблемными моментами нас ненавязчиво, но очень старательно уводят в сторону от того, куда на самом деле следует смотреть.

Я не одну собаку съел на научных интригах, так что вполне понимаю алгоритм действий в таких ситуациях. Нашел нужного человека, который много знает, но у которого никто никогда не спросит его мнения. Так обычно и бывает. Мелкая сошка всегда знает, кто съел мясо из кастрюли.

Степан Андреевич Малыгин. Возглавляет штурманскую роту в Кронштадте. Человек опытный. До войны был начальником западного отряда Великой Северной экспедиции. Так вот просветил меня, что подготовка экспедиции – это не подготовка к дальнему плаванию. Ничего на это не указывает. После боев суда придут изношенные, их укреплять надо. Для ледового плавания нужно корпус внутри и снаружи усиливать. Эта переделка не на месяц и не в военное время. Да и изменит она остойчивость.

По моему поручению взялся он посчитать: что надо и когда успеют балтийские верфи. Но он хотя бы обрадовал, что корабли проекта «Слава России» для такого плавания будут вполне добротными в части усиления корпуса. Напряг память и понял, что посильнее «Востока» и «Мирного», на которых Крузенштерн Антарктиду открыл, эти суда будут. Можно с них даже до половины пушек снять. Ну, если там какой войны нет в южных водах.

В Петербурге императрица потребовала от меня подробный отчет. Она хочет величия и славы державе нашей, а не позора. Я ее понимаю. Как минимум снабженца для экспедиции нужно будет заменить на проверенного человека.

Был еще момент.

Я всегда должен помнить, что все вокруг меня играют в свои игры. В том числе и я сам. Ходы противника можно прогнозировать или учитывать их возможность. Как и возможность отвлекающей дымовой завесы. Иногда очень сверкающей. Например (это мои догадки и предположения), где-то там может оказаться под охраной важная персона. Или документы. Или еще что. Хоть сокровища тамплиеров и Янтарная комната, которая вообще-то в Зимнем пока в ящиках стоит. И вокруг этого целые спецоперации, как та, что получилась с письмами, которые я отобрал у покойного де Брилли и привез Матушке.

В общем, надо убирать подозрительные личности. Поэтому в мае просил Матушку мне другого снабженца на экспедицию. Она и сама, когда про желание его сплавать за продовольствием в Инфлянты (современную нам Латгалию) узнала, так даже разозлилась. Вот послал же Бог «родственничка»! Этот Лопухин приходился Петру II двоюродным дядей, а супружнице его, Наталье Федоровне, моей бабушки, брат Павел по отцу предком. Слава богу, что происхожу не от этой сорокалетней дуры Натальи.

Впрочем, я отвлекся. Экспедиция, экспедиция... Прожекты сталкиваются с реальностью и убиваются, как об стену.

Или вот экспедиция Беринга. Отличная экспедиция. Открыли Берингов пролив и Аляску. Воткнули там русский флаг и провозгласили Аляску и земли южнее коронными владениями Российской империи. Чудесно. А что дальше?

До Антарктиды доплыть проще. До Патагонии с мадагаскарами всякими тоже. Благо пока не все поделили растущие империалистические хищники. Не до того им сейчас – австрийское наследство делят. Да и у нас куда более теплых земель для расширения под боком предостаточно. Что нам сейчас Аляска? Золото и прочие вкусности? Возможно. Вот только Англия в Канаде там значительно ближе. А мы колонию просто не сможем снабжать, потому как просто нечем и неоткуда. И не сможем удержать, вдруг что.

Экспедиция Беринга – это именно экспедиция. Эпоха Великих географических открытий и все такое. Корона «на славу России» деньги выделяла. Государственный престиж и прочее. Но одно дело экспедиция, а другое – регулярное судоходство. Оно у нас даже на Волге не везде и не всегда, про Сибирь и говорить нечего. Северного морского пути не существует. Промежуточных портов нет и мест для стоянок/ремонта кораблей на берегах Северного Ледовитого океана тоже как-то не наблюдается. Да и пройти от Архангельска до Аляски за одну навигацию невозможно в принципе. Как возить туда продукты и припасы? Там нет земель, пригодных для пахоты. Даже чукотская тундра еще не завоевана, а приамурские земли дальше современной мне Читинской области – китайские. И откуда снабжать Аляску? Чтоб двинуться куда-то в сторону Калифорнии, нужен контингент, флот и суда снабжения, крестьяне, промысловики, охотники. С местных харчей такую ораву не прокормить, не говоря уж о том, что эту ораву нужно туда доставить как-то и откуда-то.

Нет, сейчас, в одна тысяча семьсот сорок третьем году, стратегическими направлениями расширения для России являются южные степные плодородные земли, заселение черноземов по Самаре и Уралу, присоединение джунгарского пока Горного Алтая. Но, чтобы держать более дальние земли уверенно, нужна всего лишь железная дорога, которой нет даже в проекте, и пароходы, которых тоже нет. Причем первыми на арену истории выйдут именно колесные пароходы. С железкой целая морока немыслимая. Нужно не только выстраивать всю технологическую цепочку, то есть создавать заново все, начиная от чертежей и мастеров. Это все должно лечь на совершенно новую сеть дорог и мостов. Которые надо наметить, насыпать, построить, охранять... Сейчас же даже рельсы между столицами – неподъемная для экономики проблема. Проще каменные императорские тракты строить по принципу Древнего Рима. Посты и системы связи между столицами.

Сколько у меня это займет времени? Ну, дай бог, может лет двадцать, при должном упорстве и благоволении Матушки. И то, при первом приближении и допущении. В общем, дома дел предостаточно.

А золото Аляски подождет. Иногда лучше до поры до времени не открывать свои карты. Аляска еще полвека-век не будет никого интересовать. А вот золото Австралии почему бы не взять раньше? Не только же на пингвинов и теуэльчей посмотреть я снаряжаю в Южный океан экспедицию.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, ТРОИЦКАЯ ПЛОЩАДЬ, АВСТЕРИЯ «ЧЕТЫРЕ ФРЕГАТА» 10 июля 1743 года

«Похоже Иван дозрел, – подумал Фалькенберг, – пора к делу переходить».

Они сидели втроем уже третий час и выпили уже и пива, и анисовой, и горькой наливки на еловых шишках. Знакомые общие «юбки» закончились, дурость солдат и несправедливость генеральскую тоже обсудили. Закуски были хорошие и русского долго не развозило. Тут бы самим раньше под стол не упасть.

Матвей с опасением посмотрел на очередную кружку пива, пронесенную мимо них.

«Scheiße! Как бы там за стенкой писака прокурорский не перепился!» – не веря в крепость штатских, выругался про себя майор Фалькенберг.

Впрочем, Якоб вроде вывел подполковника Лопухина на нужный разговор. Осталось надеяться, что любящий пиво письмоводитель может еще пером без клякс услышанное выводить.

– Яша, ты пойми, – вещал Иван старому собутыльнику, – был я при дворе принцессы Анны камер-юнкером в ранге полковничьем, а теперь определен в подполковники, и то не знаю куда; канальи Лялин и Сиверс в чины произведены; один из матросов, а другой из кофешенков за скверное дело.

Поручик Яков Бергер осоловело слушал и кивал, придерживая рукой голову. То ли для того, чтобы лучше слышать, то ли чтобы не уронить.

– Многим в прежнее царствование было лучше, – поддержал Матвей Фалькенберг правдоруба.

– Ты, майор, правильно понимаешь! Мы вот тут, забытые, пьем. А государыня ездит в Царское Село и напивается, любит английское пиво и для того берет с собою непотребных людей... – вдохновленный поддержкой запел Лопухин, – ей наследницею и быть было нельзя, потому что она незаконнорожденная.

«Да, полковник созрел, но как бы самим чего лишнего не наговорить...» – пронеслось в голове у трезвеющего Фалькенберга.

Он кивнул, плеснул себе и Ивану из кувшина и поднял кружку «в знак согласия». Писарь за отгородкой этого не видел, потому не мог на бумаге потом изобразить.

– Так, Иван Степанович, – изобразив горестное лицо, замямлил Бергер, – ушло то, что о то..., о том... об этом говорить.

«А Яков-то слаб в питии, хоть и лейб-кирасир, – подумал майор, – или играет хорошо, как-то же первый раз он Лопухина разговорил?»

– Ты не понимаешь, Яш! Рижский караул, который у императора Иоанна и у матери его, очень к императору склонен, а нынешней государыне с тремястами канальями ее лейб-компании что сделать? Прежний караул был и крепче, да и сделали, а теперь перемене легко сделаться; если б и тогда Петру Семеновичу Салтыкову можно было выйти, то он бы и сам ударил в барабан; за то его тогда и от двора отрешили. Будет чрез несколько месяцев перемена; отец мой писал к матери моей, чтоб я никакой милости у государыни не искал, поэтому и мать моя ко двору боле не ездит, да и я, после того как был в последнем маскараде, ко двору не хожу.

«Ну вот ты, высокоблагородие, себе на Сибирь и наговорил...» – отметил Фалькенберг, запивая эту мысль темным немецким пивом.

– Нынешние управители государственные все негодные, не так, как прежние были, Остерман и Левольд, только Лесток – проворная каналья. Императору Иоанну будет король прусский помогать, а наши, надеюсь, за ружье не примутся, – изливал душу Лопухин.

– Хороший ты человек, Иван Степанович, но нет ли кого побольше, к кому бы заранее забежать? – почти прошептал Фалькенберг, положив руку на плечо подполковника.

– В Москве приезжал к матери моей маркиз Ботта, и после его отъезда мать пересказывала мне слова Ботты, что он до тех пор не успокоится, пока не поможет принцессе Анне. Ботта говорил, что и прусский король будет ей помогать, и он, Ботта, станет о том стараться, – тихо, но ясно проговорил Лопухин.

– Должно быть, маркиз Ботта не хотел денег терять, а то бы он принцессу Анну и принца выручил, – в тон ему возразил майор.

– Не веришь, Матвей? – собравшись, сказал подполковник. – Скоро все будет, скоро!

Дело было сделано, и можно было не продолжать. Но еще едва початый кувшин пива на столе и за гору закуски уплачено. Австрийский посол Ботта уехал до осени, так что пославший их послухами Лесток может донесения Бергера и Фалькенберга до утра подождать. Да и писака может наконец упиться за загородкой.

Майор мысленно пожелал ему: «Лишь бы чернила на записи не пролил, каналья!»

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. ГОСПОДСКАЯ ОПОЧИВАЛЬНЯ. 12 июля 1743 года

Ее пальцы привычно и уверенно, но очень аккуратно втирали мою мазь в мой очередной синяк.

Я лежал на спине, привычно и блаженно закрыв глаза. Да, она умеет и вмазать, и расслабить. Она все умеет.

– Что говорят при дворе?

Катя лукаво (даже сквозь прикрытые веки чувствую ее лукавство) спросила:

– При каком, барин? При твоем или у Матушки?

– Ну, начни с моего.

– Да особо ничего такого, барин. Давеча Кузьмич и Прохор побились об заклад – понесла Настасьпална или нет. Позвали меня рассудить. Я сказала, что нет.

Усмехаюсь. Уж Катя-то точно знает, что нет ничего. Мирового судью они выбрали правильно.

– На что хоть бились об заклад?

Моя прелестная горничная рассмеялась.

– А на что, барин, могут спорить два дурака? На два привселюдных подзатыльника, стакан горькой и полкопейки денег. Кузьмич всю дворню собрал на экзекуцию.

– А Aqua vitae?

Катя даже удивилась.

– А что с ней может быть? После подзатыльников обнялись и разделили стакан поровну. Мужики, что с них взять. Полкопейки Прохор должен остался. Ну, Марфа ему их точно не даст. Будет что-то мудрить, чтоб долг отдать. Не будет попусту спорить в следующий раз.

Новая порция мази. Новый синяк.

Острое блаженство.

– Больно, барин?

– Нет, Катюша, твои руки просто чудо.

Усмешка.

– Ну, для любимого барина я готова на что угодно.

Киваю, не открывая глаз.

– Я знаю. За то и ценю.

– Спасибо, барин. Я – твоя.

Ее волосы приятно пахнут дорогим средством. Моим, кстати. Думаю, чтоб наладить производство. Кожа ее нежна, что то чудо. Ничего удивительного, что Настя все сразу поняла о наших с горничной более близких разговорах. Ну и фиг. Я ж не зря ей сказал, что «ты – это ты, а Катя – это Катя». Не хватало еще привязаться к фаворитке. Сегодня она в фаворе, завтра общается с Ушаковым, а послезавтра знакомится с видами Сибири с вырванным под корень языком. У нас это запросто. Быть рядом с цесаревичем опасно. Иной раз быть близкой крепостной государя наследника лучше и безопаснее. За крепостную отвечает хозяин. А с меня и взятки гладки. Повинюсь перед Матушкой вдруг что. Да и то, надо так накосячить, что и представить трудно в мире, где все интригуют против всех. Так что моя доверенная горничная чувствовала себя весьма вольготно. Да и на «булавки» ей я денег не слишком уж жалел. Люблю красивых и ухоженных женщин рядом с собой. Так что среди моего двора она чувствовала себя (и весьма справедливо) настоящей королевой.

Крепостная горничная, которая ухожена лучше, чем графиня, что может быть вкуснее в этой жизни? Пусть и не ходит обвешенная бриллиантами.

– Это все про мой двор, Катюш?

– Ну, не считая бабских сплетен.

– И что болтают?

– Болтают, барин, что...

Она прошептала мне на ухо несколько слов.

Морщусь.

– Катюша, не вздумай где-то это сказать.

Кивок.

– Я знаю, барин. Не совсем ведь дура. Я только...

Еще несколько слов на ухо.

– ...никто ж не слышит больше. Но я могила.

– Будешь такое болтать, и это точно могила.

– Я знаю, барин. За тебя хоть на плаху. Но я не болтаю.

– Молодец. Что еще?

Катя и дальше стала рассказывать городские сплетни. Ничего особо нового. Кто с кем спит и что явно все ждут чего-то бурного в ближайшее время...

– С чего такой вывод, Катюш?

– Гуляют больно бояре наши. Швыряют деньги, как в последний раз. Что-то будет, барин.

Катя просто умница, хоть и с полгода, как из подмосковной деревни. Графине Анастасии Павловне Ягужинской, местами, очень далеко до нее. А то, что Катя официально просто моя крепостная, а не графиня, так это еще бабушка надвое сказала – сегодня ты крепостная, а завтра графиня. А бывает наоборот, как сказал бы булгаковский Фагот. Очень даже бывает!

Признаться, Ушаков разбудил мое любопытство. Он очень заинтересовался Катей. Спрашивал, кто ее отец. С чего бы такой интерес к простой крепостной горничной? Ушаков давно служит и многих помнит, в том числе и в лицо. Катя его зацепила своей внешностью, это ясно. Но...

– Катюш, а кто твой отец?

Она пожала плечами.

– Кузнец, да помер он десять лет как, барин.

Катя, как и я, с двенадцати лет круглая сирота. Мать умерла в тридцать восьмом от оспы.

– Да видел я твоих братьев, на них ты не похожа, и на бабку...

– Так они в батюшку, бабка же Акулина – то мать батюшкина, – пояснила Настя.

– А по матушке родня где? – продолжаю интересоваться.

– Так из Судаковки она, Епифанского уезда, там, говорят, все такие широкомордые.

Нормальное у нее лицо. Русское. Скулы правда шире, чем у односельчан. Откуда они – поди проверь. Хотя в Тулу на заводы все одно через Епифань эту ехать. Будет оказия – посмотрим. А может?!

– И как она в Новопреображенском оказалась? Меншиков купил? – пытаюсь проверить вспыхнувшую у меня догадку.

– Так нет, бабушку Дарью еще прошлый владелец князь Прозоровский из своей вотчины перевел, – уточнила Катя, – женил на кучере своем да в конце пятого года помер, тогда Меншикову деревня и отошла.

– А матушка когда твоя родилась? – вникаю я.

– Так в шестом годе, как раз после сева.

И вот как считать? Сев-то это скорее май, но, когда умер этот неизвестный мне Прозоровский? Или они с Меншиковым вообще ни при чем? В Одноклассники к ним не зайдешь, да и портретов просто не сыскать. Но Ушаков кого-то в Кате вспомнил.

– А пошто тебе мои предки, барин? – прошелестела Катя, деланно захлопав глазками.

– Да вот думаю: может, тебе вольную дать?

– Не губи, Петр Федорович, – застыла на мне в легком ужасе Катя, – кому я без тебя нужна?

И то верно. Некуда ей идти. Здесь она в тепле и при деле. Сам ей паспорт на имя «Катька – дворовая девка государя цесаревича наследника Петра Федоровича при его Итальянском дворце в Санкт-Петербурге, из села Ново-Преображенского Московской губернии» правил. Невозможно перевезти крепостных в город без документа. Тут же выловят и запишут в беглые. А «пачпорт» с моей подписью – одна из лучших охранных грамот в Российской империи. Потому и ходит в столице свободно туда, куда я направляю или куда сама хочет. А запросы у нее невеликие, но правильные. Я не против.

– Уговорила! Но коль захочешь, так дай мне о том знать, – сворачиваю тему, – если закончила, то распорядись принести нам с тобой чаю. И к чаю тоже. Давно мы с тобой не чаевничали.

Улыбка мне ответом:

– Давно, барин. Со вчерашнего вечера. Сей момент, я отдам все необходимые распоряжения и вернусь.

Я всматривался в ее лицо. Нет, я вот так не узнаю ее предка. А вот Ушаков признал сразу. Значит, кто-то времен моего царственного деда приложил руку и все остальное. Но кто? Ушаков, конечно, не скажет. Нужно искать самому. Катя может оказаться джокером совершенной убойной силы, иначе бы старый пройдоха не засобирался быстро после окончания шахматной партии. Явно спешил проверить какую-то свою догадку. Впрочем, возможно, и по делам своим тайным торопился. Хотя и это дело тайное тоже.

Про вольную она точно запомнит. И не будет о причинах сегодняшнего расспроса гадать. Наверное. Умная больно. Я же Блюментросту письмо пошлю. Пусть аккуратно в селе расспросит. Вроде по врачебной надобности. Может, кто про Катино и матери ее происхождение что и вспомнит.

Вообще, серьезней моего паспорта в Империи были только «Охранные грамоты» государыни и главы Тайной канцелярии Ушакова. Я не имел права выдавать буквально охранные грамоты. Зато я мог дать бумажку не сильно хуже: «Подателю сего препятствий не чинить, всем казенным чиновникам, выборным и купеческим должностям оказывать всемерное содействие. Государь цесаревич наследник Петр Федорович». У Кати тоже есть такая бумага, если что. Она же у меня не только за овощами на рынок ходит. Точнее, она на рынок вообще не ходит. И без нее есть кому. Не ее это дело по базарам ходить.

Книги, бумаги и перо – вот ее служба «горничной» у меня. Ну, чай еще заваривать. И в синяки мои целебные мази втирать.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 13 июля 1743 года

Полтора месяца прошло с того памятного бала. Страсти улеглись. Вроде никого не казнили. Ничего особенного в моей жизни не происходило. Третий день у меня «выходной». Настя все еще дома. Записки шлет. А в целом – все как обычно у меня.

Не скучаю.

Чертежи, опыты, чертежи.

Конец июня заняли хлопоты о Ломоносове, которого закрыли в кутузку. По делу-то в общем закрыли. В мое время, по нашему Уголовному кодексу, наоскорблялся он в Академии лет на восемь, с учетом угрозы пересчитать кое-кому из немцев зубы. А к нему жена приехала. С дочкой. Да еще и с братом своим. Их кормить надо. Что же, Михайло все бросить и идти вагоны разгружать? Нет, впрочем, никаких еще вагонов, а в порт его не возьмут. Там у грузчиков свои артели и все места заняты. Хотя какие вагоны, о чем я, если он под домашним арестом?

Хлопотал я за него, к Матушке ездил два раза. В общем, казнить не казнили, но обвинений не сняли. Расследуют. Он месяц в камере просидел, теперь у меня под домашним арестом. Показания дает, когда Ушаков ко мне в шахматы поиграть приходит. Служанки и Настя моя (стоп, не моя, просто Настя) супруге ломоносовской с их малолетней дочкой помогают. Да и сама Елисавета Ломоносова, урожденная Цильх, при деле. Она нынче помощницей по учету у моей экономки во дворце. Я ей даже копеечку за работу положил. Кормится им как-то надо, пока Михайло арестован и ему в Академии не платят... Брат ее тоже у меня припахан на окладе жалованья. У моего кабинет-секретаря заведует немецкой перепиской и отвечает за пожарную безопасность в доме.

Дворец, как и почти все в столице, у меня деревянный, обмазан только отделкой красиво. А до русских моих работников писаные правила обращения с огнем плохо доходят. У них что-то вроде философии: «Бог дал – Бог взял. Новый построим». А Иван Генрихович за две недели все писанное мною выучил, организовал и к порядку привел. Он даже Михайла с его опытами строит. И помогает зятю тоже. Не только же русскую грамматику я Ломоносова вытягивал из узилища писать. Это он и в одиночке бы прекрасно делал. У меня тут для него целая программа открытия химических элементов набросана. А химия она такая – может и шарахнуть. Мне мою шарашку не сильно жалко, но второго меня или Ломоносова рядом нет. Да и Катю Ломоносову мне будет очень жалко. Она же теперь моя с Настей крестница. Осенью ей стукнет всего четвертый годик.

Так что в обиду я ни Катю, ни отца ее не дам. Но пусть Михайло все же за свои чудачества на меня поработает и на следствие походит. Даже если следствие сие у Ушакова в промежутке между партиями в шахматы со мной.

Сам же я все колдую над паровым движением. Над водным и наземным. Проблем масса. Это только в детской песенке: «Что нам стоит дом построить? Нарисуем – будем жить!»

Увы, так не бывает. Вернее, бывает только в пошлых романах об альтернативной истории, где по воле попаданца движутся горы, а реки меняют свои берега и, вообще, текут в другую сторону. Сугубо по воле главного героя и автора. В общем, концепция «Будь – и оно появилось!» работает только на страницах низкопробных поделок. Или подделок? Впрочем, какая разница в сущности?

А если реально, то проблем множество. В том числе и с самим сердцем любого подобного движения – двигателем. Что с того, что я знаю точно, как он устроен? А материалы? А узлы? Поршни, прокладки и клапаны разные? Манометры? Я не могу свободно оперировать привычными мне материалами и сплавами, ибо их тут попросту нет. И создать не вдруг. Это промышленность и технологическая цепочка от добычи требуемой руды и требуемой марки угля, до финала – самого изделия. Между ними куча всяких конструкторских, производственных и организационных работ. И технологий. Или вот, например, рельсы. Одно дело рельсы для шахтных вагонеток, вагончик с углем, по которым вагончик тащит лошадка, а другое, пусть маленький, но паровоз. Да и вагоны еще. Нынешние рельсы от такой нагрузки просто поведет, и крушение состава неизбежно.

Планы у меня большие. И создание железной дороги Петербург – Царское Село лишь первый из моих планов далекого будущего. Очень далекого, честно говоря.

Кстати, были мы с Настей давеча в Царском Селе по приглашению императрицы на каком-то очередном празднике (не считаю нужным забивать голову бессмысленной информацией)... Ну, что сказать. Царское Село – дыра дырой. Покосившийся дворец, запущенный парк, в общем, по сравнению с моим дворцом в Подмосковье сущий колхоз с перекошенными уличными сортирами. Я утрирую конечно же, но это настолько контрастировало с тем, к чему я привык в двадцатом веке, что мне оставалось лишь по-старчески крякать к удивлению Анастасии. Она даже обеспокоенно спрашивала, все ли со мной хорошо и не кликнуть ли лекаря. Я в ответ лишь галантно поцеловал ручку и напомнил ей, что и сам я лекарь.

Императрица тоже довольно скептически осмотрела свою будущую загородную резиденцию и повелела найти архитектора на новый дворец. И деньги на строительство. А с деньгами пока затык. Война сожрала все, что только могла. И что не могла – тоже.

Кстати о деньгах. Матушка подогнала мне приятную сумму со словами: «Насте на булавки». Сумма была весьма приличной, и не все пойдет на фаворитку. Конечно, Лиза это понимала, потому и объем денег был достаточно большим. Что это? Вряд ли просто царственная прихоть. Императрица раз за разом мне подбрасывала в той или иной форме или под тем или иным основанием/легендой суммы, явно стимулируя мои научные работы. Потихоньку у меня появлялись станки и мастерские, появились мастера, немцы и голландцы в основном. Потихоньку прирастало мое техническое хозяйство и обеспечение.

Что двигало императрицей? Бог весть. Лишь бы деньги давала, ибо с деньгами у меня по-прежнему плохо. Это не новый дворец построить. Я на такие мелочи не разменивался. Но даже расчеты требовали денег. Я ведь не один черчу и считаю. И в Петербурге у меня люди, и в Подмосковье. А у них семьи, на секундочку. И их тоже надо кормить. Конечно, в Подмосковье полегче, у меня там три мои деревни с натуральным хозяйством, так что хлеб, масло, молоко и прочие, как выражался Кузьмич, иички были на столах семей моих сотрудников всегда. Но нужны и деньги. А в Питере у меня и деревень-то своих не было, чтоб снабжать мое научно-техническое хозяйство. Так что деньги Матушки «Насте на булавки» были очень кстати.

А, в целом, как говорится, Министерство путей сообщения сообщает, что все путем.

– Барин! Там Анастасия Павловна приехали! Бледные!

Вопреки установленным правилам первой мне новость сообщила Катя. Судя по ее виду, с Настей действительно что-то случилось.

Резко встаю.

– Где она?

Катя выдохнула:

– Сюда идет, барин.

За ней вбежал дворецкий. Не успел он открыть рот, как в дверь ворвалась Настя. Как была, с дороги.

Я поглядел на нее и приказал коротко:

– Оставьте нас все.

Глава 5. Слово и дело государево!

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 14 июля 1743 года

Ох уж эта Настя!

Нет не та, что скулит у меня на плече. А та, что довела ее до этого.

Настя смотрит на меня преданно и кусает губы.

– Петенька, что теперь будет?

А что я ей должен ответить? Успокоить? С три короба наобещать? Я не могу даже предположить, что тетушка мне на такую просьбу ответит. Да и связь наша с Настей начала меня сильно обременять...

Минувшая ночь была бурной. Явление Анастасии было неожиданным. Она собиралась приехать позже. Через два дня. И вдруг такое.

Утром проснулась, прибежала и в слезы.

– Петенька, я тебя не брошу.

Представляете, вы с подругой с утра пораньше и тут вам такое! То ли пора мысленно прикидывать, как мебель переставить, то ли быстро прыгать в джинсы и на комсомольскую стройку срочно уезжать.

– Не плачь, Настенька, – говорю вяло, – никто меня у тебя не отнимает.

Всхлип.

– Хотят, хотят отнять! – прерывисто выдыхает Ягужинская.

Так! Что-то новое. Матушка решила, что мы слишком близко с Настей сошлись и пора фаворитку менять? С нее станется.

– Ну кто этого хочет?

– Они, они, – снова прерывисто начинает Настя, – они убить тебя хотят! – выпаливает она и сваливается в плач.

Это явно не Матушка. И, пока я тут с Ломоносовым водород открываю и паровой насос строю, вокруг что-то происходит, и мои гости или выходы на балы не дают мне времени о том знать.

– Так, не плачь, успокойся, – произношу уверенно, гладя фаворитку по каштановой головке, – говори, кто смог такой глупостью тебя напугать.

– Это не глупость, – собирается от легкой обиды Настя, – ко мне вчера Настя приходила, Лопухина. Сказала, чтоб я к тебе не привязывалась, а то потом буду горько рыдать.

Так вот оно что! Старая подружка вернулась с новой силой, отойдя после того кошмарного бала с розой.

– Она просто тебе завидует, – шепчу ласково.

– Нет. В мае мать ее была у нас, и она говорила, что плохо ей при нынешнем царстве, но, мол, Ботта поехал в Берлин, и скоро пруссаки спасут Иоанна с матерью, а тогда все Петрово семя выжгут, – выдает Настя запальчиво. – И верные корабли уже готовятся из Риги забрать прежнего императора.

А вот это уже серьезно. Похоже, что муж Лопухиной, подвизавшись в моей Антарктической экспедиции, взятие Динамюнде готовит. Разумовский шепнул на днях, что туда перевели Брауншвейгское семейство и трехлетнего императора.

И тут меня как током прожгло. Матушка знает! Проверяет меня, приставив ту же Настю. Нет, не в том – помогу ли я вернуть трон Иоанну Антоновичу. Для меня его воцарение смерти подобно. А в том, не затею ли я свою игру. Или не станет ли кто играть мной, мне не то сообщаючи.

Приподнимаю лицо Насти.

– Так, солнышко, – приободряю ее, поглаживая ладонью отливающую золотом кофейную шевелюру, – успокойся, все мне расскажи и ничего не бойся.

Смахиваю катящуюся по красной Настиной щеке слезу. Целую в набухшие соленые губы.

– Тихо-тихо.

– Я боюсь, – шепчет она мне и судорожно всхлипывает.

– Не бойся, – шепчу в ответ, – сейчас поедем к Матушке-императрице и расскажем ей все в подробностях.

Вижу в глазах Насти испуг и беспомощность малолетнего ребенка. Всхлип, и она снова прижимается ко мне.

Уже утро, и никто меня пока не арестовал. Значит, есть еще время. Даже чай, думаю, успеем попить. И письмо матери и отчиму Насти отправить. Мол, ждем их у Елисаветы Петровны срочно. Без подробностей. Цильха пошлю. Он парень расторопный.

Что ж, началось в колхозе утро.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. РЕГУЛЯРНЫЙ ПАРК. 14 июля 1743 года

– Яков Петрович, – с легким укором произнесла императрица, – ругается на вас Сенат.

– За что же, ваше императорское величество? – изобразив удивление, ответил обер-прокурор Священного Синода Яков Петрович Шаховской.

– Говорят, в волости царевича грузинского полное разорение учинили, – сказав это, Елисавета Петровна под одним из посаженных отцом дубов остановилась.

– Ну что вы, Матушка, у него там язычники изволят шалить, – начал оправдываться князь, – они епископа Димитрия чуть не побили.

– И за что? – уточнила императрица. – Сказывай, с чего там мордва бузит.

– В апреле еще поехал епископ Нижегородский Димитрий по епархии, – начал рассказ Шаховской, – в Терюшевской волости увидел кладбища языческие и пожег, а тамошние крестьяне его обоз с дубьем обступили.

– Знаю о том, и что добрые христиане Димитрия в обиду не дали, но почто теперь-то мордва от пашен своих в леса с семьями бежит?

– Так крестится не хотят, ваше императорское величество, и в рекруты, – пояснил обер-прокурор, – да и не мордва там живет вовсе.

– А кто? Татары? Или князь Дадиани горцев завез? – удивилась императрица.

– Да русские они! Говорят ярославским говором, – грустно сказал Шаховской, – бежали в те края еще от Ивана Калиты. Пока прошлые царствования сносить капища и мечети да крестить повально не начали, сидели спокойно. А теперь супротив власти пошли.

– Против церкви или власти?

– И против Христа, и против вас пошли, ироды! – отчеканил князь. – Новокрещен Несмеянка Кривой на общей их сходке крест с себя снял, волость от законов и податей Короне Российских свободной объявил, говаривали они, что справедливой власти в Империи нет, а праведного и правильного царя Ивана по младенству злые немцы Петровы и попы изгубили.

Лицо императрица через пудру налилось красным.

– Крамолу извести! – почти прошипела она сухо. – Зачинщиков сжечь! Надо – войска направлю смутьянов крестить.

– Сделаем, ваше величество, – выразил с поклоном полную готовность Шаховской.

Подбежавший лакей застыл в метрах пяти в полупоклоне, тяжело дыша.

Запыхался.

– Говори, – приказала императрица.

– Там. Ваше. Императорское величество... Цесаревич Петр Федорович пришли с графиней Ягужинской, – не отдышавшись, выпалил слуга, – срочной конфиденции просят.

– Зови! – отрубила императрица. – А ты, Яков Петрович, иди. С убытками царевичу Бакару Дадиани казна разберется.

Шаховской поклонился и ходко направился за убежавшим лакеем. Почто наследник пришел? Лишние знания – большие печали. Обер-прокурору Священного Синода уже хватило гнева государыни на сегодня.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ДОМ ПОСЛАНИКА БЕСТУЖЕВА. 14 июля 1743 года

– Семен! Семен!

– Да, барин.

– Анна Гавриловна изволит почивать? – граф Бестужев по давней холостяцкой привычке предпочитал не беспокоить ночами свою уже немолодую жену.

– Сейчас у Анисьи спрошу, барин, – слуга быстро исчез за дверью.

– Да поспешай!

Постарел Семка, а ведь сызмальства при нем. Даже по заграницам сопровождал, даже по-шведски и по-немецки говорит сносно. Впрочем, и сам Михаил Петрович заметно сдал. Какой из тебя волокита в пятьдесят четыре года?

Оттого и женился. Как брат ни протестовал. Только батюшка Петр Михайлович брак одобрил и не дал своим сыновьям разругаться. Дай ему Бог здоровья!

Пока Михаил Петрович по заграницам родину представлял, младший брат успел и в опалу впасть, и сделаться вице-канцлером... Почитай за второго человека идет теперь в русском государстве. Ой, больно будет падать братишке, ой больно. Как Алексей их всех в графы поднял, так, случись что, и на дыбу за собой потянет. Одна надежда теперь на падчерицу. Девица вроде не глупая, но с таким перспективным любовником и голову вскружить может. Или потерять. Укатила к нему вчера. Дала и родителям намиловаться...

– Михаил Петрович, – прервал рассуждения барина Семен, – боярыня час как встали, одеваться изволят.

– Скажи, что я ее жду, вскорости, – сказал граф, – и пусть нам здесь кофе накроют.

Семен кивнул и снова скрылся за дверью.

Уже через пару минут, шурша юбками, пришла жена.

– Здравствуйте, сударь, – улыбнувшись мужу, чуть наклонила голову Анна Бестужева, – как ваше здоровье? Как изволили почивать?

– Здравствуй, лапушка, – Михаил невольно улыбнулся, – вашими молитвами превосходно.

Сколько же он эту женщину ждал!

– Я тоже здорова, – ответила улыбкой Анна и перешла на французский, – mon cher, ты здорово меня вчера помял... хочешь продолжить?

Граф был доволен, не зря он практиковался в европейских салонах. В дипломатическом поприще то дело нужное и достойное. Но и прежний муж Анны, генерал-прокурор Ягужинский, светлая ему память, тоже не был невеждой в сим. Говорят, что весьма и весьма преуспевал. Падок был...

– Конечно, моя радость, но попозже, – с видимой грустью произнес граф.

– А что так? У тебя дела? – с легкой «обидой» ответила жена.

– Нет, лапушка, просто принесли срочную записку от твоей дочери, – сказал Бестужев, протягивая скрепленное сургучной печатью послание, – я не стал читать, но курьер от нее ждет ответа.

– Что бы это могло быть? – озадачилась Бестужева.

Подойдя к письменному столу мужа, она взяла канцелярский нож, вскрыла сургуч и начала читать. Лицо ее только сильнее озаботилась.

– Что пишет Анастасия? – все так же по-французски осведомился граф.

– Просит срочно приехать в Царское, – ответила Анна, – ничего не понимаю, читай.

Вскрытое письмо вернулось Бестужеву. Он пробежал глазами по коротким строчкам, так же писанным французским:

«Маменька, прошу Вас срочно с мужем прибыть в Царское Село к императрице. Мы уже выезжаем».

И ниже приписка другим почерком:

«Анна Гавриловна, ждем Вас с Михаилом Петровичем у Матушки-императрицы. Будьте смелы и можете рассчитывать на мою поддержку. Выезжайте, как прочитаете, тотчас!»

Руку цесаревича Бестужев-Рюмин признал.

Он поднял глаза на жену. Та приподняла плечи в удивлении.

– Лапушка моя, Анна Гавриловна, – начал издалека граф, – что третьего дня сказал врач?

Хоть вопрос бы не прямым, но жена знала, о чем муж спросить хочет.

– Праздная она, но здорова, кровь правильно отходит. Нет там ничего у них.

Муж с недоверием посмотрел на жену. Но зачем старому семейному врачу врать?

– Тогда что происходит? – спросил супруг спокойно.

– Милый, не могу знать, – с легким волнением и по-русски выпалила Анна, но опомнившись, перешла на французский: – Может, влюбился...

Бестужев обхватил рукой лоб. И тут же ее опустил. Чему быть – того не миновать.

– Семьооон!

– Да, барин, – в этот раз без задержки отозвался камердинер, – кофе готов!

– Вели срочно карету заложить! – сказал граф Бестужев-Рюмин четко.

– Квадригу?

– Шестерку! – отрубил граф. – Лучшую!

– Сделаем, – сказал, пятясь от барского гнева, слуга и поспешил выполнять.

Он повернулся к взволнованной жене.

– Не беспокойся, лапонька, но иди быстро собираться, – постарался успокоить он ее, – что бы там молодые не решили, на нас вины нет. И сути дела мы не узнаем, пока не приедем.

Анна кивнула и быстро пошла переодеваться.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. РЕГУЛЯРНЫЙ ПАРК. 14 июля 1743 года

Мы с Настей шли под ручку по парку. Настя плакала и едва не падала.

– Петенька, что теперь будет?

– Что будет, то будет, я тебя не оставлю.

– А матушку? – в какой уже раз за время пути из Петербурга спросила фаворитка.

– Что смогу – сделаю, если вины на ней большой нет, – говорю твердо и ободряю, положив свою правую ладонь на ее держащую мой локоток руку.

Мимо торопится пройти обер-прокурор Шаховской. Остановился. Приветствует. Кланяется. Лицо озабоченное. Киваю ему в ответ.

Матушка ждет под дубом, переминаясь с ноги на ногу.

Подходим.

Нас окидывает взглядом.

Настя, сделав реверанс, прижимается ко мне.

– Что, голубки? Спешили? – строго и с какой-то обидой говорит императрица.

Вот так! Ни «здрасте» тебе, ни «со свиданием».

Матушка на взводе. Шаховской, крыса синодская, чем-то ее прогневал?

Не вовремя мы. Но говорить надо.

– Ваше императорское величество... – начинаю я официально.

Лицо императрицы разглаживается. Брови идут вверх.

– Чего это ты, Петенька, так официально? – с опасением, но и с какой-то заботой говорит тетка. – Уж не руки ли Анастасии просить хочешь?

Рот чуть скривился, а глаза смеются.

– Нет, что вы, Матушка, – опешив, выпаливаю я.

Чувствую, что Ягужинская чуть отстраняется и снова приседает.

– И правильно! За такого причудника, как ты, я Настю не отдам, – говорит, чуть не смеясь, Елисавета Петровна. – Говори, зачем поспешали!

Что же Шаховской такого наговорил, что тетку так не отпускает? Как бы снова не осерчала, как от Насти все узнает, да в подробностях!

– Елисавета Петровна, – вдруг начинает Настя дрожащим голосом, – я Пете утром сказала, и мы хотели бы вам...

Она запинается. Смотрит на меня. Я киваю.

Матушка напрягается.

– Говори.

– О заговоре сообщить, – выдыхает Настя, – но Петя о нем с моих слов только пару часов как знает.

Лицо императрицы наливается краской.

– Так, Петр Федорович, иди-ка ты погуляй, – говорит Матушка размеренно и спокойно. – Цветочки понюхай. Я кликну, коль понадобишься.

– Но, Матушка, – пытаюсь возразить, глядя на Настю.

Она смотрит на меня умоляюще, но кивает.

– Иди, иди, – говорит императрица, – а мы пока с Настенькой поговорим и вместе до Зверинца прогуляемся.

Елисавета Петровна подманивает шатающуюся Ягужинскую ручкой. Берет под локоток и кивает мне в сторону дворца.

Я стою, не понимая, как поступить.

– Иди уже, Петруша, не трону я твою фаворитку, не трону, – деловито, но по-свойски говорит тетка.

Я киваю.

С трудом мне удается повернуться и обратно пошагать.

Если тетка возгневается, то я и сам могу получить. Но то не страшно. Снова посижу во дворце да опыты поделаю. А вот Настя и мать ее могут и головы лишиться. Сие запросто. А я обещал защитить. Но чем больше-то им теперь поможешь?

Да, трудно носить корону, но как же трудно следующим в очереди за ней стоять! Тетка сие знает. Был бы я у нее не единственный наследник – жил бы сейчас в Швеции сыто и спокойно. А тут, без дураков, много есть желающих мою шею на гвардейском шарфике поднять.

Власть. Будь она проклята!

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. КАМЕРНАЯ СТОЛОВАЯ. 14 июля 1743 года

Тетка с Настей гуляли часа полтора. Фаворитка моя (или уже опальная знакомица?) пришла усталая и зареванная, но спокойная. Императрица запретила пока нам говорить.

Молча начали обед с тетушкой, а тут Бестужевы приехали. Велено им было ждать. Настю из фрейлинской не выпустили. Видно было, как напряжена императрица. После первой перемены блюд она встала, велела мне продолжить обед, а гостей в Малую гостиную проводить, да прислать писаря, да двух слабо понимающих по-русски арапов с ятаганами. Мимо меня пронесли скипетр и малую корону. Видно, Матушка намерена суд да расправу чинить.

Во дворце все замерло. Но ора или плача я не слышал. Дверь закрылась, и минуты через три вышел ошалелый Бестужев с рындой. Я видел в открытую дверь, как он, разминая пальцы, стоял у окна в коридоре, и черный служка был на карауле рядом с ним. Видно, что ошеломлен Михаил Петрович. Не с таким опасением он сюда ехал. А, глядишь ты...

Меня Бестужев не заметил. Чуть позже вывели его супругу. Он было дернулся. Но рында его остановил, и их развели в разные комнаты.

Интересно наблюдать за всем этим почти с самой верхушки власти. Совершенно другой объем и ракурс. Это вам не по-гардемарински меж двух столиц на пешкарусе колесить.

От Матушки вышел Ушаков с писарем. Я и не заметил, как он входил или даже приехал. Впрочем, во Дворце дверей много...

Кивнул мне учтиво и ушел в сторону, куда увели Бестужева. Настало видно время и отчиму Насти заговорить с Тайной канцелярией.

Матушка вышла уставшая, но спокойная. Интересно, зачем она в коридор дверь открытой оставляла? Проверить меня или научить?

Вошла в столовую прямо в короне. Скипетр служке на подушечку отдала. Руки под кувшином омыла, рушником их и лоб отерла. Мои рекомендации соблюдает. Простая она все же баба. Хоть и царственная.

Села на свое место. Подали кулебяку. С чем – я не понял. Неважно. Все равно не лезла в горло.

– Что, Петруша, постишься? – сказала едко, словно кость бросила.

– Наелся я, Матушка, пока вас не было, – отвечаю уклончиво.

– Ну раз поел, то слушай, что буду говорить.

Она прожевала кусок, запила вином. Барыня!

– Что Настю привел – молодец, – начала тетка, – я тебя боле не подозреваю.

– Меня? – я и не понял, как вырвалось.

– Тебя, соколик, тебя! – настойчиво сказала тетка. – Сама цесаревной была и знаю, что даже без желания будешь высшей власти искать.

Я замотал головой, показывая, что не про меня это. Я ж не такой, правда?

– Мотай, мотай, – усмехнулась тетка, – на парик, пока усы не выросли.

Она снова приложилась к вину. Я тоже хлебнул. А то что-то в горле пересохло.

– Настю я сама к тебе приставила, да и за ней, кроме того, что раньше не сказала, другой вины нет, – продолжила императрица, – молода она, а мать ее дура, в дружбу верит, да за мужа решила стоять.

Похоже Настя верная бы жена была – в свою матушку. Пусть и дура.

– Мишку Бестужева сейчас допросят, да и брата я его вызвала, – с какой-то тяжестью сказала Елисавета, – нужны они мне пока, не хочу их сейчас терять.

Вошел камер-лакей.

– Государыня, там вице-канцлер Бестужев прибыли.

– Пусть ждет, – ответила императрица.

Лакей вышел.

Может не время, но развязать узел надо. Решаюсь.

– Матушка, Брауншвейгские – угроза твоему царствованию, пора бы вопрос решать.

– И что ты предлагаешь? – упершись в меня взглядом, спросила тетка.

– Ты – царица. Я бы не хотел брать грех на душу, – начал я.

– Мне предлагаешь детей умерщвлять? – почти зашипела тетка в плохо скрытой ярости.

– Нет, Матушка, – твердо говорю, не отводя глаз, – предлагаю по-умному, может, тебе муж твой сказывал?

Тетка опешила. Но ненадолго.

– К себе, что ли, принять? – недовольно спросила императрица.

– Держи друзей близко, а врагов еще ближе, – выдерживая ее взгляд, говорю я, – а Иоанна достаточно прилюдно похоронить, тогда можно, как сироту, куда и определять...

– Я подумаю, – отрубила тетка, – а ты подумай, племянничек, под кого будут крутить тогда все заговоры!

– Под меня? – я искренне удивляюсь этой мысли.

– Ну, не под твою Катю же!

При чем тут Катя? Чья же она дочь? Петра? Не дедова, кузена. А что, по возрасту подходит. Впрочем...

Но я бы родню-то узнал! Хотя...

– Слово и дело государево! – кричит кто-то из-за двери.

– Во, твой, как ты говоришь, «коллега» архиятор прибыл! – усмехнулась Елисавета Петровна.

Я тоже узнал голос Лестока. Похоже я опередил его буквально на полдня.

– Это ты, Иван Иванович? – кричит императрица.

– Я, государыня! – отвечают из-за двери.

– Входи, – командует она, – а Бестужев пускай ждет!

Меня тетушка оставила. Похоже снова придется мне дворцовую науку на букли парика наматывать. Пригодится. Мне, конечно, сто лет. Но это другой век. И мне в нем еще долго, надеюсь, жить.

Глава 6. Бабий заговор

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. САД. 30 июля 1743 года

Позади больше двух недель бурных событий. Успокоились ли страсти? Даже не знаю, что и сказать. И да, и нет. Какое-то неопределенное, подвешенное состояние. Ясно, что так, как было, уже не будет никогда.

Прекрасный луг. Прекрасный сад. Птички поют. Солнышко светит. Идиллия.

В плетеных садовых креслах сидят Настя и Ушаков и о чем-то беседуют. Возможно, о погоде. Только вот графиня Ягужинская слишком бледна для простой светской беседы. Да и наличие рядом писаря-протоколиста Тайной канцелярии не оставляло сомнений в том, что они беседуют именно о погоде.

Погоды стоят чудные.

Солнышко светит, птички поют...

Я сижу в таком же точно кресле и наблюдаю на расстоянии. Меня не звали к ним беседы беседовать. Ну, и слава богу. Я издалека посмотрю.

– Катюш!

– Да, барин. Еще чаю заварить?

Киваю.

– Да, Катюш, спасибо. А потом сделай доброе дело – поиграй с моей «крестницей». Видишь, Катенька Михайловна грустит, может черная карета ее пугает.

– Слушаюсь, барин.

Катя уходит, а я продолжаю сидеть и наблюдать.

Сложно все. В принципе, все ясно.

Я вчера был у Матушки и обсудил проблему. В основном просил, чтобы Настю и ее семью жестко не карали. Императрица довольно благосклонно меня выслушала, и вот сегодня Ушаков привез мне от государыни бумагу: «По исполнению приговора по изменническому делу Лопухиных не позднее трех дней графу и графине Бестужевым-Рюминым с дочерьми, графине Ягужинской отбыть в их имение Луговец под надзор воеводы Вологодской провинции. ЛИСАВЕТ».

Графу бумагу еще не показали. Насте тоже. Она еще надеется, мне же уже все ясно. Мечты Анастасии о том, чтобы упросить императрицу, буквально на коленях, оставить ее при мне фавориткой, и до этого представлялись мне наивными, а уж после Высочайшего повеления...

Нет. Сегодня графиню Ягужинскую вывезут с территории Итальянского дворца, возможно, вывезут уже навсегда.

Чувствовал ли я какую-то свою вину в такой ее судьбе? Не знаю. Вроде сделал, что мог, но гадко на душе. Вроде я и не Иуда в данной ситуации, но Настя мне доверилась, а я ее потащил почти на плаху. С другой стороны, если бы не потащил, то плаха Насте с семейством была бы наверняка не «почти». В лучшем случае – вырванные языки и ноздри. И дальний монастырь в Сибири. А так, лишь даже не приговор, а просто повеление «удалиться в имение». Опала – не каторга. Даже не дальний монастырь в глухой тайге. Год-два, и Матушка опалу отменит.

Но тонко чувствующий все высший свет тоже уже все понял, даже без подробностей. Настя больше не получала приглашений на светские рауты, приглашения получал только я один. Конечно, кроме приглашений Матушки, на прочие приглашения я никак не реагировал, но это было показателем – Настя и ее семейство стали изгоями для высшего света Санкт-Петербурга. И высылка в имение лишь оградила Анастасию от общественной травли, которая случилось бы неизбежно. Так что Матушка даже помилосердствовала. В столице Настю бы просто сгноили. А так, забудут через пару лет этот скандал. Много их случается в высшем свете, чтобы сильно вспоминать графиню Ягужинскую «с тем скандалом, помните?».

Катерина принесла поднос с чайником и чашкой. Одной. Она тоже все чувствует. И знает. Для Насти чашки на моем подносе больше нет.

– Спасибо, Катюш, за чай. Твой напиток просто волшебный.

– Спасибо, барин. Это ты меня научил правильно заваривать чай. Я пошла к Ломоносовой, или будут еще распоряжения?

– Нет, Катюш, спасибо еще раз. Иди к дитю, займи ее чем-нибудь. Если что мне понадобится – я тебя позову.

Горничная изобразила реверанс и отправилась на лужайку.

Почему «изобразила»? Потому что она прекрасно умеет делать реверанс как положено. Но она лишь обозначает его. Является ли это определенным бунтарством? Нет, поскольку я ей это позволяю делать даже при моих гостях.

В какой-то мере это легкое небрежение – показатель ее статуса при мне. Она вообще просто низко кланяться должна. В пояс. А то и до земли. Я же позволяю «как барышне». «В учебных целях».

Я усмехаюсь.

Горничная. Даже мои гости знают, что она не простая горничная. Возможно, после возвращения в Москву я сделаю ее экономкой в моем дворце в Ново-Преображенском. А пока она учится. Учится всему – от хороших манер до управления хозяйством. От управления персоналом дворца и имения и до организации/проведения приемов, прочих балов и званых обедов.

Да и болтают в высшем свете, что Катя – слишком личная горничная цесаревича. Мне докладывают, что кое-кому из моих слуг предлагали деньги за шпионаж за Катей. Интересно, Катерине предлагали за шпионаж за мной? Кто знает.

Кто знает.

Но Катя весьма умна. Вероятнее всего, деньги бы взяла и тут же мне доложила об этом. Получила бы от меня «на булавки» и указания насчет того, что сообщать обо мне. Так что – не знаю. Может, Катерине и не предлагали. Слишком близка мне и ко мне. Риск неоправданно велик. Но это же двор. Тот еще гадюшник.

Ладно. Посмотрим. И за Катей. И вообще.

Матушка и Ушаков про Екатерину больше не спрашивали, но я уверен, что дело только набирает обороты, и я скоро много интересного узнаю. Я же пытаюсь узнать о ней со своей стороны.

Что ж, пока все мирно и тихо. Девочки бесятся на лужайке, слышен детский смех Катрин, да и Катя смеется вместе с ней. Маленькая Кати любит большую Катю. Насте так и не удалось найти к малой ключик. Теперь уж и не найдет.

Я бросил взгляд на Ушакова. Тот спокоен и методичен. Он и без дыбы умеет разговорить. Дыба ему нужна просто как средство устрашения. Как, впрочем, и мне. Зря, что ли, она у меня в подвале дворца установлена?

М-да. Ушаков прибыл ко мне в своей черной карете с эмблемой Тайной канцелярии на дверцах и в сопровождении двух всадников охраны. Обычно он ездил в своей собственной карете со своим фамильным гербом и без охраны, а тут такой мрачный парад. Настя сразу побледнела и все поняла. Хорошо, хоть Ушаков не привез с собой и тюремную карету с решетками. Видимо Матушка не разрешила, а то бы он так и сделал. Любит он такие шоу устраивать. А потом говорить по душам.

После предъявления мне Высочайшей бумаги мы с ним немного поперепирались. Он настаивал на том, что Настя домой поедет вместе с ним в его карете, я же настаивал, что сам отвезу Анастасию в своей карете. На что мне была предъявлена вторая бумага, где четко предписывалось Матушкой мне «находящуюся под надзором и домашним арестом графиню Ягужинскую не сопровождать». Тут спорить было трудно, но я все равно настоял на том, что Настя поедет в моей карете с моим гербом на дверцах. Глава Тайной канцелярии как-то легко согласился (возможно, это было оговорено с императрицей), но, в свою очередь, настоял, что мою карету будут сопровождать два всадника охраны, а сам Ушаков в своей фамильной карете будет ехать следом. И это на глазах у всего Петербурга!

Ну, делать нечего. Да и что я мог сделать? Кричать: «Подождите, я съезжу к государыне в Царское Село!» – так, что ли? Нет, конечно, я не стал ничего такого делать. Это было и глупо, и опасно. В первую очередь для самой Насти и ее семьи. Матушка в гневе может ужесточить свое решение, да так, что мало не покажется.

Ловлю умоляющие взгляды своей (уже бывшей?) фаворитки. Киваю в поддержку. Держись, мол.

По большому счету, что кроме потери статуса фаворитки и скандала ей грозит? Не станет государыня слишком уж ссориться с обоими Бестужевыми, она мне сама об этом сказала. Опала закончится официальным приглашением на какой-нибудь бал императрицы. И все сразу поймут, что Бестужевы и Ягужинская прощены и допущены к царской руке. Как сказали бы в мое время – опять рукопожатны. Так что ничего особо страшного для Насти и семейства ее я не ожидал.

Пока «беседа под протокол».

Идиллия.

Созерцаю вокруг.

Я распорядился устроить фонтан на лужайке. Пока не сделали, но до осени обещают сделать. Насос нужен. А его ждут с меня. Теперь время, вижу, будет. Доделаю. Пока лужайка, девочки, цветочки, птички, бабочки.

Лепота!

Чай остыл, гадство. Не люблю холодный чай. Но звать Катюшу не хотелось. Они так славно резвятся на лужайке.

Катя-Катя, чья же ты дочь? Кузнеца и простой крестьянки? Или я не так и не там копаю? Я послал запросы в Московский епархиальный архив, но сомневаюсь, что ответ будет раньше, чем к зиме. Тут все не быстро делается.

А пока я любуюсь грацией гибкого тела, пусть и в приличном платье. Да, прав Ушаков – порода. Возможно, отец у нее действительно кузнец. Село дворцовое стало после Меншикова. Барина своего нет. Так что кто на ком женится – родители решают. Управляющему и прочим чиновникам это точно не надо.

В вот с бабкой у Кати темная история. Тем интересней в ней покопаться. Тем более что для меня это отнюдь не праздный интерес.

Ловлю взгляд Кати. Внимательный. О чем она сейчас думает? Не принести ли мне еще чаю? Или о чем-то более важном? Почувствовала мой взгляд и взглянула в ответ?

Качаю головой. Мол, ничего не нужно. Катя-Загадка кивает и возвращается к ребенку.

А вот и отец-сиделец сам собственной персоной.

– Государь. Не будет ли ваше благоволение взглянуть на прелюбопытнейший опыт – потешные молнии? – громыхает Ломоносов.

Навел же он шороху на немцев. От его голоса молнии сами могут сверкать.

Киваю, поднимаясь.

– Что ж, Михайло Васильевич, извольте. Я зрителей возьму с собой, не возражаете?

– Как вам будет угодно, государь!

– Хорошо, ожидайте.

Я направился к Ушакову и Насте.

– Не желаете ли взглянуть на самодельные потешные молнии господ Ломоносова и Рихмана? Весьма любопытное зрелище, рекомендую.

Ушаков сложил бумаги и кивнул.

– Что ж, пожалуй. Мы с Анастасией Павловной закончили.

Перехватываю ее отчаянный взгляд. Опять что-то наговорила. Лишнее.

– Сударыня.

Подаю ей руку.

– А мойно и мне мойнии, – кричит, подбегая к отцу, Кати.

И смотрит на меня. Четырех лет нет, а понимает, кто тут главный.

– И мне, – поддерживает тезку Катя.

Смотрю на Ломоносова.

– У вас, Михайло Васильич, там все безопасно? – спрашиваю для проформы.

– Да, Петр Федорович, – отвечает гигант не только мысли, – Иоганн по вашим научениям бдит.

– Вот и хорошо, – поворачиваюсь в Катям, – сударыни, хочу пригласить вас на представление, вы не возражаете разделить со мной сию компанию?

– Нет. Не возражаю, – отвечает старшая.

– Heisa! – кричит младшая. Она в России месяца четыре, потому радуется на немецком, я вообще удивляюсь, что она уже по-русски что-то предложениями говорит. В отца видно уродилась.

Киваю Кате. Мол, за малой смотри. Горничная кивает мне в ответ. Тоже умная. Знать бы в кого. Но пора спешить.

Научный флигель недалеко. Метрах в тридцати. В парке. От греха подальше. Ломоносов, подхватив дочь на руки, заставил и нас поспешить. Вскоре мы все были в физической лаборатории, смотрели, как Рихман, присоединив в сухих перчатках «рихмановские банки», раскручивает маховик колеса электрофорной машины. Цильх и Степан Нартов придерживали занавеси на окнах. Первый разряд. Еще. Бесконечный треск.

Михайло самодовольно вещал:

– Дамы и господа, перед вами первый в мире разряд электрической молнии, созданной руками человека! Наступает новая эпоха, господа!

Катюша на его руках смеялась. Девушки смотрели завороженно. Настя прижалась ко мне. Катя, отступив от первой вспышки, уткнулась спиной в Нартова. Да и Ушаков проникся. Вроде искренне и без мысли, как у себя сие достижение науки применить.

После опыта начальник Тайной канцелярии сразу увел Ягужинскую.

Я проводил их до своей кареты.

Настя поежилась.

– Мне господин Ушаков показал повеление государыни. Удалиться в имение. Петя, прости меня за все. Я, правда, хотела, чтобы все у нас было хорошо. Я просто хотела счастья.

Ушаков кашлянул.

– Сударыня, нам пора. Прощайтесь.

Настя кивнула:

– Да, конечно.

Ее ладонь на моей щеке.

– Петя, я люблю тебя. Не поминай лихом.

Дверца моей кареты за ней захлопнулась и экипаж двинулся в путь.

Увидимся ли мы с Настей еще раз? Думаю, что да. Через годы. Возможно даже окажемся в одной постели. Но уже не в статусе Анастасия-фаворитка, а просто любовница. Одна из. А может и не окажемся. Впрочем, англичане говорят: Never say never. Никогда не говори «никогда».

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. САД. 9 августа 1743 года

– Ты чего такая чумазая, как будто пожар тушила?

Катя потупилась.

– Виновата, барин...

– Рассказывай, что случилось.

Совсем не свойственно ей, моя горничная шмыгнула носом.

– Ну, я принесла чай господам Ломоносову и Нартову, как ты и велел, барин. Они опыты какие-то ставят с железными опилками. Я вижу, что они неправильно делают. Золу не выжгли. Батюшка мне показывал. Я и сделала. Только у них тяги хорошей нет. Вся продымилась. Зато дело у Михайло Васильевича и Степана сразу пошло.

Усмехаюсь.

Надо Цильху внушение сделать. Но Иоганн что да как, не знает. Самому придется смотреть. А то так задохнутся гении огня и смрада. Химики, их мать.

– Забавно. И что они там делали?

Уклончивый ответ.

– У них спросите.

Вот, еще одна партизанка-подпольщица на мою голову. Что делали мои чародеи, я знал – пытались добыть водород. И не получалось у них ничего. Пока мышка Катя не пробежала и хвостиком не махнула.

Вот что с ней делать? Наказать или наградить?

– Заварить чаю, барин?

– Да, Катюш. И посиди со мной потом за чаем.

Ох, Катя-Катя...

Пять минут спустя...

– Какие новости во дворце?

Умытая, причесанная и переодетая «горничная» спокойно отпила чай и промокнула губы салфеткой.

– Привезли к господину Ломоносову новых арестантов. Приличные господа, кстати. Михайло Васильевич весьма доволен сему. Я распорядилась закупить в ледник продукты на случай визита Матушки в ближайшие дни.

– Может быть визит?

– Я не знаю, государь. Но смею допустить это.

– С чего вывод такой?

– Приезжал от Матушки ее младший гоф-чай-шенк. Поболтали о рецептах, о том о сем. Он и сказал, что государыня повелела, чтоб не далее, как послезавтра выезд и ее экипаж были готовы выехать в столицу. Ну, я и подумала, да простит меня барин, что очень вероятно, что на пути в Зимний Матушка может заехать к вам, барин. Вот и распорядилась пополнить запасы.

– Правильно. Спасибо, Катюш.

Матушка сегодня на похоронах Бестужева-Рюмина. Петра Михайловича. Отца отчима Насти Ягужинской и вице-канцлера. Мне велено там не быть. Не очень-то и надо. Старика я не знал. Приближаться к Насте мне не велено. Как и ей ко мне.

Катя обстоятельно рассказывала новости, слухи, дела в хозяйстве.

Екатерина довольно свободно распоряжается выделенными мной на хозяйство деньгами. Я туда стараюсь не влезать. В конце концов, во главе служб всего дворца стоит человек, которого поставила сюда Матушка. А мой походный двор – шесть человек. Восемь, если жену Ломоносова с ее братом считать.

Впрочем, Итальянский дворец все больше становится каким-то филиалом или обособленным подразделением Санкт-Петербургской Академии наук. И далеко не все появлением этого филиала в этой Академии довольны. Деньги и слава идут мимо кассы. Какой немец это стерпит? Но я, в понимании шумахеров и винстгеймов, – тоже немец. Да еще и кронпринц. Дворец это мой и «филиал» Академии мой. Так что, по донесениям, академики о сем сильно не вякают. Знают: открыв рот лишний раз, можно попасть под закон «Об оскорблении величества». Тут уж как повернуть дознание. Особенно на фоне дела лопухинского.

Суд будет на днях. Приговор ждут жестоким. Но Матушка у нас богобоязненна и не будет лишние зверства чинить. Так что жду перед казнью заговорщиц и их подельников помилования. Неполного. Надеюсь только, что языки рвать не будут и плетками женщин бить. А мужиков? Так здесь в армии и офицеров по Уставу могут отстегать. Нам не рожать. Потому терпеть положено. Как приду к власти, надо будет эти зверства прекратить. Расстрела и карцера для прочистки мозгов довольно. А толпу я и без казней найду чем повеселить.

Или на чем повесить.

В общем, хлеба и зрелищ. Как и всегда.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШАЯ ПЕРШПЕКТИВНАЯ УЛИЦА. 23 августа 1743 года

От самого моего дворца мы с Настей ехали молча. Все было сказано. Все было кончено.

Позавчера состоялась публичная казнь очередных заговорщиков. Ну не то чтобы казнь... Императрица снова явила всем свою милость. Той же Лопухиной за ее треп даже язык не вырывали, а лишь одну ноздрю порвали да плетей дали. Степана Васильевича лишили всего, секли и вырвали обе ноздри. Сына же Ивана тоже секли и резали ему язык. Выслали Лопухиных всех на пожизненную. Якутск. Или в Селенгинск, кажется. Я не вникал. А матери Анастасии даже кнутов не досталось. «Прошла свидетелем». Но на дыбе ей все же пришлось повисеть. Ушаков попросил Матушку за беременную Софию фон Лилиенфельд. Императрица было вскинулась, что там дел наворотила, а теперь животом прикрывается, но, глядя на мои и Ушакова глаза, остыла. «Жеребую, не трогать! – так тогда Матушка решила. – А как родит – сечь!» Еле потом экзекуцию на полгода после родов отсрочить упросил.

Дочерям Лопухиной незамужним досталась ссылка по дальним мызам. Офицеров разжаловали, лишали состояния и тоже ссылали в Сибирь или отправляли рядовыми на флот или в полк. По-вегетариански в общем. Но Настю с непривычки тогда чуть не стошнило. Стояла она с семьей поодаль, я всего не видел. Матушка ее ко мне, пока шел сам суд, не пускала. А вчера смилостивилась. Наверное... Не думаю, что Настя стала бы, сбегая ко мне, ее злить.

Повернули на Большую Першпективную. В мое время она уже звалась Невским проспектом. А вот мост, у которого снимают дом Михаил и Анна Бестужевы, он сейчас зовется Невским, а не Аничковым. Я, признаюсь, путался поначалу. Хорошо, что можно было сослаться, что я из Киля и не успел еще все тут уяснить. Елисавета Петровна этим моим оговоркам смеялась. Сдала за эти полтора месяца тетка. Снова не спит по ночам. И жрет. Нервы. Ладно хоть продолжает руки мыть. Меня не слушает. Лесток вокруг нее комаром вьется, все норовит кровь спустить. Как поуспокоится все, надо будет гнать этого «вампира». Он на французском пансионе, и слышал я, что Матушке и о свадьбе моей шепчет. За кого ратует – пока не знаю. Но то, что против бестужевской протеже Марии Саксонской и Польской, знаю точно. Сильная была кандидатура. Так что и заговор этот «Бабский» случился для меня удачно. Бестужевы ослаблены, и им своих протеже ко мне больше не протащить.

Настя тоже думает о чем-то своем. Платочком рот прикрывает. В другую строну смотрит. Вчера была ночь рыданий, отчаяния и истерик. Мне пришлось ей даже успокоительных капель дать. Такое ощущение что Настя порывалась, но не находила, что и как мне сказать. Нет, говорила она много. Но все это был какой-то то восторженный, то обиженный, то затравленный лепет. Ничего полезного, кроме того, что она меня любит и понимает, что мы прощаемся, да обвинений ею собственной матери мне не удалось узнать. Да и это все пустое. Я сделал для Насти даже больше, чем ей обещал и мог. Меня вот здоровье тетки сейчас больше заботит.

Сегодня граф Михаил Петрович Бестужев-Рюмин с женой и падчерицами убывают в родовое поместье Луговец под Вологдой. В ссылку. Двенадцатилетний Настин брат Сергей остается на пансионе в Рыцарской Академии (так здесь пока величают Сухопутный кадетский корпус). Вчера Настя просила меня за братом приглядеть. Брат отчима вице-канцлер Алексей Петрович Бестужев и так не одобрял брак старшего брата, а в ходе следствия вообще от семьи отстранился. В начале августа еще умер отец этих двух надутых дипломатических индюков. Петр Михайлович Бестужев-Рюмин сам два года как вернулся из Луговца, тоже из ссылки. Теперь же туда с семейством, а значит и с Настей, едет и его сын. Императрица не уточнила насколько.

Елисавета Петровна Бестужевых ценит, но, смягчив всем приговоры, она Михаила Петровича не могла не наказать. Пусть Анна Гавриловна даже под пытками его непричастность подтвердила. Оттого и опала. Вместе с женой и ее дочерьми. Прочь из Петербурга, и чтоб глаза императрицы их всех не видели. Во всяком случае – пока. Изменится ли что-нибудь? Я не знаю. Думаю, что если да, то не скоро.

Так что Насте со статусом фаворитки наследника пришлось попрощаться. И явно окончательно. Императрица не допустит этой связи. Дочь дуры-заговорщицы не может быть рядом с цесаревичем. Поэтому ночью Настя так рыдала и даже проклинала мать. Да, маман сломала Насте всю жизнь.

Даже в полутьме кареты видны были круги вокруг ее глаз.

Мы остановились, и Настя как-то судорожно втянула воздух и сказала:

– Вот и все. Петя, не выходи из кареты. Не провожай. Я не хочу. Мне и так больно.

Анастасия порывисто обняла меня и поцеловала в губы.

– Я люблю тебя...

И спешно выскочила из кареты, даже не хлопнув дверцей.

Она поднялась по лестнице, одной рукой опираясь на перила, а другой... Другую я не видел, она закрывала полусогнутую правую руку собой. Она ушла не обернувшись. Я заметил, что навстречу ей вышла мать. Они чуть постояли друг напротив друга и обнялись.

Я закрыл дверь.

Прости, девочка, я сделал для тебя и твоих родителей все, что смог.

– В Итальянский дворец! – крикнул я кучеру. – Трогай, Ларс, трогай!

Страница перевернута. Дома ждет Катя и куча дел. Сегодня Ломоносов добрался до открытия азота. Надо лично присутствовать. Чтобы он на радостях мне дворец не спалил.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ДОМ ПОСЛАННИКА БЕСТУЖЕВА. 23 августа 1743 года

Анна со вчерашнего вечера не находила себе места. Дочь умчалась, как только закончилось время «домашнего ареста». Точнее вечером следующего дня после казни. Сутки она отходила после лицезрения палачей. То еще зрелище, в ее положении.

Вытянутые суставы еще крутило. К дождю, наверно. Впрочем, он на этих болотах каждый день. Потому она и присела у окна в прихожей и чуть его приоткрыла. Рядом Фонтанка, и свежий ветер навевал спокойствие. Тщетно. Она ждала уже часа два. Сердце, в унисон костям, предательски ныло.

Но вот и карета цесаревича.

Дочка вылетела из нее как птица, но стала замедлять шаг, взбираясь по ступеням.

Анна Гавриловна тоже поторопилась к двери.

Настя подняла глаза на последней ступеньке.

Встала. Остановилась. Будто хотела оборотиться.

Бестужева тревожно и вопросительно смотрела на дочь.

Та подняла глаза с застывшими в их уголках слезинками.

Анна приподняла голову.

Настя едва прошептала, слегка поводив своей головкой из стороны в сторону:

– Он не заметил.

Всхлип.

Вздох.

Новый молчаливый вопрос поднятием головы.

Качание головы в ответ.

Выдох.

Мать едва развела руки для объятий.

К ее груди тут же, беззвучно плача, прижалась дочь.

– Поплачь, поплачь девочка, – ободрила ее Анна, мягко притянув у талии к себе, – ты все, все правильно сделала.

– Потому что иначе бы раньше успел Лесток, – бессвязно прошептала старые оправдания Настя.

– Да, и это тоже, – ответила графиня Бестужева и, прижимая к себе, повела дочку в дом.

Глава 1. Невесты цесаревича

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 1 сентября 1743 года

Сегодня в России, да и в Швеции с Англией, календарно началась осень. Неделя прошла, как графиня Ягужинская к отчиму в деревню уехала. Но куча дел и Катя не оставляли мне времени о ней вспоминать. Может, когда-нибудь и встретимся. На балу. Или в одной постели. На ночь. Фавориткой и женой моей ей не быть, а остальное... как знать. Времена нынче куртуазные, да они всегда такие.

Катерина Платоновна у меня умница – и по дому поспевает, и меня обслужить, и опыты химические на бумагу у Ломоносова записать. Красивым почерком. Спросил, откуда он у нее такой красивый? Гувернантку-то я ей нанял в прошлом месяце. Крепостной! Гувернантку! (Ах-хринеть, честно говоря!) Но та решительно не знает, чему ее учить. Прямо как со мной год назад у Штелина было. Но Катя не попаданка. Я проверял. С пристрастием. Так что пришлось расспросить ее внимательнее.

– Так бабушка у меня грамотная была, она деда всех своих потомков и зятьев научила, – разъяснила она.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Может, не о том я спрашивал раньше? Надо было именно бабкой интересоваться?

– Епифаньевская бабушка? – уточняю, а то вдруг снова в молоко.

– Она. Анна Алексеевна, – подтверждает Катя, – ее на селе Епифанихой звали.

Да. Примечательное имя и отчество, не крестьянское. И внучка ее Екатерина. Но это может ни о чем и не говорить.

– Умная у тебя бабушка была, – произношу, вставая.

Катя кивает и тоже начинает собираться. Опыты в «Химлаборатории» сегодня. Без Кати никак. Цильх будет у зятя ассистентом. Да на подхват младший Нартов придет. Зачастил он к нам что-то. Но он в отца – ему наука интересна.

– И что же, бабушка вас углями писать по псалтырю учила? Или по печке?

– Ххха-ха-ха... – заливается смехом Катя, – по учебникам, конечно.

– По каким? – поворачиваюсь к ней и удивляясь.

– Да по «Арифметике» Магницкого, «Букварю» Полоцкого, – начинает перечислять дворовая девка, – еще «Притчи Эзопа» Копиевского, да «Юности честное зерцало были»...

Я впадаю в ступор. Это же целое состояние. В крестьянском доме!

Катя, глядя на меня, смеется. Считывает по моим глазам следующий вопрос и отвечает:

– «Букварь» бабушкин был, откуда – не сказывала, а остальные книги, как Меншикова сослали, бабушка с отцом моим из усадьбы и забрали, пока из Дворцовой канцелярии не пришли, а то бы они за полгода сгнили или соседи бы в печах пожгли, духовные наш поп забрал, а эти никому нужны и не были вовсе.

Стою. Обтекаю.

– А что же ты раньше не сказывала?

– Так ты ж, барин, о том не спрашивал, – удивляется Катя, – а меня родители без спроса говорить не учили, да и в «Зерцале» то для девиц предписано.

Ф-ф. Девица.

Вот же старый пень! Головой Катиной удивлялся, а сам ниже смотрел. Может, и нет за ней никакого родовитого предка? Просто грамотная правнучка епифаньевского дьячка. Но нет, не стал бы так Ушаков про нее спрашивать и не присматривалась бы к ней Елисавета Петровна. Чья-то в ней голубая кровь есть! Если не пурпурная.

Стук в дверь.

– Входи!

Анучин. Вошел. Вытянулся. Молчит.

– Что встал, как штырь? – понукаю его. – Говори, что надо.

Он ведет глаза на Катю.

Девочка она у меня понятливая.

– Барин, так я пойду с полдником потороплю, – находит способ не нарушать нашего с сержантом конфидента, – а то перехватку утрешнюю вы, барин, проспали.

Егоза. Я, значит, проспал. Вдруг.

Киваю ей. Уходит. Слышу по каблукам, как она честно удаляется в сторону кухни.

Смотрю прямо в глаза Анучину.

– Ваше императорское высочество, – докладывает он по Уставу, – вам письмо.

Протягивает конверт, я беру. Считываю адрес. Сердце начинает колотиться.

– От императрицы доставили утром, – уже по-свойски сообщает Иван, – велено, как проснетесь, сразу передать.

Угу. Будто Матушка не знает, как я просыпаюсь утром.

Киваю.

– Благодарю за службу.

– Рад стараться, ваш...

– Иди уж! Дай почитать!

Иван улыбается, но, разворачиваясь по-строевому и открыв дверь, шагает и оставляет меня один на один с пахнущим духами конвертом.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ЦЕССАРЕВИЧА. 1 сентября 1743 года

Как бы мне ни хотелось вскрыть конверт, но я еще в прошлой жизни приучил себя, что с документами надо работать только в кабинете. Даже когда появились ноутбуки, в постели или даже в спальне, я в них никогда ничего не смотрел. С мессенджерами, конечно, сдался. Они все одно что телеграммы. Там вскрывать ничего не надо – сразу и видно, с чем поздравляют и о чем просят.

Мне для входа в кабинет не надо выходить в коридор. Могу пройти туда через уборную или комнату отдыха. В последнюю никто, даже Катя, не заходит. Убираю даже сам. Она маленькая. Кресло, столик, планшет для письма, столик «журнальный», сейф... За картиной с горящим очагом. Шутка. За портретом родителей. Окно поворотное узкое. И ребенок не пролезет. Света же достаточно проходит. Да и лампа там керосиновая есть.

Некоторые письма от Лины я здесь и храню. Те, что по «университетской почте» получаю. Это вот тоже должно было по ней прийти. Мы пишем каждые десять дней. А последнее из Страсбурга пришло в середине августа. От обычного графика тогда было два дня задержки. Но мало ли что. В Европе война. На море шторм, да и на суше непогода. А оно вот, значит, как...

Тетка! Не знаю, сколько она эти мои письма читает. Но, судя по всему, недавно смогла накрыть мой тайный канал. Узнаю, кто из Академии донес – сгною гада! Обиделись немцы. Из-за Ломоносова. Но, может, и Ушаков на них вышел, и им, как я Брюммеру в мае, на дыбу показали... Разберемся.

Итак, письмо. Нет. ПИСЬМО!

Сажусь за свой письменный стол. Ломаю сургуч. Раскрываю лист. Читаю:

Это же мое «Inden Feldern, wo die Bö geheul...»! Точнее – Бернса^[1]. Но его еще нет. Не родился. Неважно.

ОНА! Она перевела! Даже лучше, чем я бы сам это сделал!

Снизу еще приписка:

И больше ничего. Только стихи.

Все ясно. Чего я жду? Какого еще знака или ответа?

Надо писать ей. Сейчас.

Нет. Надо сначала к Матушке.

Стоп! Императрица уже читала это...

Или нет? Чего гадать!

Успокоиться.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Надо подумать.

Для начала выпить чай.

Катя уже его сделала. Катя?..

Я не знаю, кто она. Я не обижу ее. Но женой моей она не будет. Значит, нужно будет ее из дома убирать. Не сейчас. Когда Лина приедет. Главное, чтоб тетка не устроила мне ярмарку невест. Но дворовой девке Кате на ней все равно ничего не светит. И я все сделаю, чтобы Лину отстоять. Господи! Она скоро приедет!

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. ЗДАНИЕ ДВЕНАДЦАТИ КОЛЛЕГИЙ. 2 сентября 1743 года

В Петербург пришло бабье лето. Потеплело. Распогодилось.

На душе у вице-канцлера тоже стало спокойней. Сумасшедшее лето снова сломало его планы. Не в первый раз. Но все-таки. В августе умер отец. Из-за бабьего трепа уехал в ссылку брат. Отцу было под восемьдесят. А с братом Алексей Петрович по весне чуть не разругался. Зачем было брать старую вдову в жены? Мог бы уже и дочь ее взять. Не отказали бы. Послушай старший брат его совета, в опалу бы сейчас не попал. Хотя... как знать, как знать.

Сноха-то их с братом не сдала. Даже на дыбе. Слышал и вице-канцлер разговоры эти, но значения не придавал. Точнее, «не замечал». Так и выжил в прошлые царствования. И возвысился. И в новом тоже. Но тут Лестоку спасибо. Хоть теперь он и против Бестужевых играет. А пару лет назад выручил. Но у Ушакова могла же дура-баба и оговорить. Но устояла. А дочка-то ее и без дыбы к императрице побежала. Думала, что наследник привязался к ней и вытянет. Он и вытянул. Но молодой Ягужинской отставку дал. Мог бы при желании и выговорить у императрицы, оставить при себе. Но не стал. И прав по-своему. Нет Насте веры. Слаба девка. Нет в ней опоры. В любой момент жди от нее беды. По глупости ее.

Брат уезжал в имение довольный. Не так, как после того, как топор мимо пронесло. Сказывал, что понесла его Анна Гавриловна, а ведь в летах баба. Знающие люди шутят, что на дыбе ты и сам родишь. Ну, дай им Бог здоровья. А опала? А что опала? Алексей Петрович смотрел на жизнь трезво. Царица его ценит. Он при власти. Ослаб немного, но свое отыграет. А там и брата через год-два в столицу вернет. В Коллегию или куда посланником. Сейчас только больше спотыкаться не надо. И осторожнее быть со вчерашними друзьями и наследником. Умен мальчишка. Далеко пойдет.

Второго дня Елисавета Петровна вызывала. Справлялась мнения о невестах для наследника. Марию Саксонскую и Польскую отмела. Католичка, мол. Возражать не стал, что она за корону русскую хоть в магометанство перейдет. Не в том обида государыни. Подставил их Ботта с этим заговором. Да еще Лопухин с Антарктической экспедицией вызволения прошлой правительницы искать пытался. Чем разозлил государыню и подставил цесаревича. То-то его теперь женить торопятся. Чтоб наследник поскорее был. Законный. Царственный и по матери августейш. Русские кандидатки не тянут на этот статус.

Англичанок подходящих нет. Незамужние в летах государыни. Посланник Корф предложил Луизу Датскую. Она Вену и Лондон устраивает. Иоганна Корфа же императрица уважает. Может и прислушаться. Передал ей вчера последние из Копенгагена реляции. Луиза немного старше Петра. Но это и хорошо – наследник ему нужен безотлагательно. Впрочем, цесаревичу вроде постарше и нравятся. С той же Каролиной Гессен-Дармштадтской у них частая переписка. В основном об опытах. Но отношения-то можно прочитать и между строчек.

Государыня спросила мнения и о той Каролине. Не стал ее расстраивать. Отозвался лестно. Но весьма сдержанно. По депешам, не зная лично, что еще скажешь. Дармштадт воюет за Вену. Против принцессы Дармштадтской цесарцы писем не слали. Так что какие могут быть претензии к Бестужеву у Марии-Терезии Австрийской? Он не будет, конечно, Каролину продвигать, но и противиться ей не станет. Ежели у цесаревича там серьезно, то зачем такого врага наживать? Потому пусть Лесток за французских протеже бодается. А вице-канцлер всегда поддержит против них Петра Федоровича.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 8 сентября 1743 года

– Так, говоришь, смеялся, Отто? – говорю я, улыбаясь фон Брюммеру, стоящему перед столом.

– Смеялся, мой герцог, на весь дом, – улыбается барон.

Что ж, придется ему разрешить сеть. Заслужил.

– Что стоишь как не родной? – делаю удивленное лицо. – Садись, в ногах правды нет.

Говорим на немецком. Этот старый кабанчик не первый год и раз в России, но русского так и не выучил.

– Да я... – мямлит, не веря своему счастью, Брюммер.

– Садись и рассказывай, – машу рукой на стул со спинкой, – а то начнешь смеяться, еще уронишься, растянешься всласть где не надо, лечи тебя потом.

Еле сдерживаю смех. Брюммер тупит. Но потом доходит. Глазенки его одновременно недоумевают и радуются. Я вроде пошутил. А сразу обо всех его грешках напомнил. И о дыбе. Она предмет простой. Как стояла в подвале – так там и стоит.

Отто сел. Но спина прямая. Солдафон недоделанный.

– Рассказывай. Подробней!

– Да что там рассказывать? Иоганн мне посетовал, что выскочила Ангальт-Цербстская замуж и тут же Йоханну Вильгельмину Ангальт-Кетенскую предложил. Мол, справная и по возрасту подходит... – начал Отто.

Ага. По возрасту. По запросам Парижа с Берлином она подходит. Какова же сама – так откуда мне знать. Я и пробовать не буду.

– А я ему, значит, тот ваш анекдот про сына из семьи карликов, что еще меньшую невесту привел, рассказ, – продолжает барон.

– А он?

– После слов «до мышей...» чуть под стол не упал, – довольно завершает Отто.

– А потом?.. – пытаюсь понять итог визита моего гофмаршала.

– Так спросил, чей анекдот, – вещает Брюммер, – я запираться не стал, сказал, что ваш...

– А архиятор?

– Оценил! – расправил грудь Отто. – Согласился, что у той Йоханны матушка уж сильно родом худа, хоть и графиня.

– Что еще сказывал? – продолжаю моего агента пытать.

– Что умны вы не по годам, и у него-то возражений против вашей Каролины нет, но вот Париж может и свою принцессу послать. Тогда он отказать не сможет, – додавив смех, показывает свою полезность фон Брюммер.

Ну, Генриетта Анна – партия хорошая. Предложат ее, и Матушка не сможет отказать. Франция – первейшая монархия в Европе. Только вот Людовик XV за меня ее не отдаст. Или переход в православие не согласует. Зачем ему дочь в «этой варварской России», если для того, чтоб тут власти свергать, у него такие, как де ла Шетарди, есть. Да и с бабушкой мой венценосный дед насмешить Европу постарался. Половую солдатскую девку – в императрицы Всероссийские. Побрезгуют, в общем.

Только вот Лесток уже Матушке портреты двух Гессен-Кассельских принцесс приносил. Он же, хоть и Иван Иванович, но, по сути, как был, так и остался кальвинистом. Как и принцессы кассельские. Там варианты помоложе моей Лины есть. Та же Вельгельмина может и глянуться Елизавете Петровне.

– А больше ни о ком не спрашивал?

– Нет. На отвлеченные темы поговорили, – с некоторой досадой завершает Отто.

– Молодец, можешь идти, – завершаю беззаботно я.

Ага. Спроси на кухне пирожок. Там два – твой средний. Ты мне пока за Гельсингфорс, сучонок, не отпахал. Так что старайся. А там посмотрим. Может, тоже тебя того... Женим.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. РЕГУЛЯРНЫЙ ПАРК. 9 сентября 1743 года

Вчера было Вознесение Пресвятой Богородицы. Отстоял я всю службу в Петропавловском соборе рядышком с императрицей. Она набожная. Я же... Никогда особо не верил. Крещен в обеих жизнях. Венчан в первой (после сорока лет брака). Даже, наверно, отпет благополучно по всем канонам. Но до попадания сюда – ни разу не исповедовался. Всегда душила гордыня – считал, что раз Бог всевидящ и всемогущ, то мое искреннее покаяние Он и так услышит, а в посредниках я не нуждаюсь. В общем, «православный атеист», как и положено русскому профессору теплотехники. Тетка же здешняя у меня богомольна. Вроде кроме чревоугодия собой и не грешила сильно. Прежнее отмолила. Даже меня старается с собой таскать. И понимаю я, что мне здесь так положено. Но не могу. Вот убейте! Даже после нового шанса на жизнь – НЕ ВЕРЮ!

Не видел я того или тех, кто меня переместил. А значит, это не воля, а сила. Сила природы. Великая. Неизведанная. Что мы вообще знаем о ней? Даже я теперь понимаю, что ведомы мне только разные мелочи. А уж хроноаборигенам... Детский сад, если честно в глаза посмотреть. Себе. Учить их еще и учить. И самому учиться.

В общем, вчера день для «делов» моих праведных пропал. Но в храме было благостно. Народ степенный. Убранство красивое. Пели хорошо... Только ноги затекли. А так я не жалею, что туда пошел. Да и Матушка довольна. А мне с ней надо о Лине сговориться.

Вот потому сегодня мы и в Царском Селе. Гуляем к Зверинцу. В июне я до него не дошел. Да и не очень стремился. Теперь же... Вокруг закат бабьего лета. Последние погожие дни. Я много таких видел за свою жизнь в Екатеринбурге и в экспедициях. Грех их не на природе провести. Впервые за прошедший год чувствую, что и Иринушка моя где-то здесь кружит спокойной сизокрылой птицей.

– Матушка, я давно хотел поговорить, – начинаю осторожно.

– О женитьбе? – улыбаясь отвечает императрица. – Так я за тем тебя сюда и позвала.

Неделю назад я, обдумав все, приехать к ней не решился. Лине открытой почтой письмо послал. Об успехах моих с насосом. И статистику Блюментростов по снижению случаев родовой горячки при соблюдении асептики в моей сельской и Московской городской больницах. Поблагодарил за перевод. Каролина поймет. Поняла и русская царица.

– Ответил ли ты на переданное тебе письмо? – играет со мной Елисавета.

– Ответил и следующее получил в срок, – отвечаю фактическим вопросом.

– Не читают их боле, шли беспрепятственно через Киль, – усмехается тетушка.

– Почто так?

– Да все ясно с тобой, – отвечает она, вздохнув, – то чьи были стихи?

– Мои.

– На русском? – удивляется тетка.

– Это перевод Лины, – отвечаю, глядя на падающие листья, – я же писал на немецком.

– Ты у меня поэт, Петруша... – удовлетворенно произносит царица. – Ты влюбился или?..

Умеет она вот так поймать вопросом. И что ответить. Не врать же. Хотя бы себе.

– Кажется, да, Матушка, – отвечаю в тон ее похвале, – правда я ее никогда не видел.

– Ну, то поправимо, – легко снимает мои опасения Елисавета Петровна, – я прямо завтра ее родителям письмо пошлю, приглашу до зимы приехать с дочкой.

– Правда, Матушка? – радуюсь я удивленно.

– Правда, Петенька, – отвечает она, – только не вся.

Я аж останавливаюсь. Что она еще удумала?

– Свадьба твоя – дело государственное, – повернувшись ко мне, вещает тетка, – там много резонов надо учесть и не тянуть.

Киваю задумчиво. Молчу. Пусть продолжает.

– Потому я со знающими людьми посоветовалась, и приглашу еще Луизу Датскую и Бернардину Саксен-Веймар-Эйзенахскую.

Подбираюсь. Первую я предполагал. Знаю, как ее, если что, отвести. А вот вторая...

– Д’Алион вчера еще о трех сказывал, – продолжает тетка, – но те так быстро не приедут, да и я его о Генриетте Анне Французской прознать просила.

Смурнею.

– Не отдадут ее, Елисавета Петровна, – отвечаю напряженно, – не признают они нашего имперства.

– Не признают, а вдруг признают, – говорит тетка задорно. – Да ты, Петруша, не напрягайся!

Она смеется.

– Тетушка зачем так много звать? – пытаюсь сократить список претенденток.

– Так ты сам говорил, на нашей с Алешенькой свадьбе, что величайшее счастье жениться по любви, – ровно и заботливо говорит Елисавета.

– Я и сейчас так считаю.

– Вот, а Лину свою ты даже не видел, – продолжает тетка, – вот приедет она, не глянетесь вы друг другу, что мне – каждый месяц тебе новую невесту привозить?

Резон в ее словах есть. «Огласите весь список, пожалуйста». Но надо его сократить.

– Бернардину Саксен-Веймар-Эйзенахскую не зови, – прошу ровно.

– Отчего же не звать? – удивляется тетка.

– Стара она, – выкладываю единственный аргумент.

– Всего на год старше твоей Каролины, – парирует царица.

– И стоит ли этот год счастья! – в сердцах говорю я.

Тетка смотрит на меня внимательно.

Молчим. Начинается дождь. Редкий.

Тетка поднимает парасоль и раскрывает над нами.

– Хорошо, не позову, – говорит она спокойно, – но Кристину Шарлотту Гессен-Кассельскую даже не отговаривай меня пригласить.

Хочется выть. Погода тому приятствует.

Киваю. Делать нечего.

– Пошли уже, Петруша, в дом, – говорит, взяв меня за руку, тетку.

– А и пошли, – говорю обреченно.

Звери, что для охот назначены, подождут. Мне же скоро надо будет другой зверинец изводить. Время есть. Прорвемся.

Глава 2. Дебют трех принцесс

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ПОРТ. 4 ноября 1743 года

Я сидел в карете. Грустно сейчас на улице. Почти зима. Пронизывающий ветер с Балтики. Море покрыто крошевом льда. Лед еще не встал, и судоходство работало, но осталось совсем недолго до момента, когда Финский залив замерзнет.

Греюсь чаем из термоса. Изобрести термос профессору-теплотехнику не велика задача. Простейший сосуд Дьюара. Нужен мастер-стеклодув, сама технология откачки воздуха между стеклянными стенками, прокладки из каучука на горловину, пробка (о, удивительно!) из пробкового дерева, деревянный выточенный корпус и деревянная же крышка-чашка. Ага, и где половину хотя бы этого взять?

Про сок гевей местным европейцам еще только предстоит узнать. А герметичность деревянного кожуха как обеспечить? Да и то же пробковое дерево не хочет в нашем климате произрастать... Две одинаковые колбы получить тоже проблема. Да и бьется здешнее стекло. Ломается от вакуума.

Все гениальное, как известно, просто. К тому же меня учили именно с учетом имеющихся материалов и станочного парка изделия изобретать. Потому мой термос – это берестяной туесок. В него вставлена литая бутылка из серебряной бронзы, точнее из меди с микропримесью серебра. Цинк для «серебряной бронзы» Ломоносову только в будущем году по моему плану работ предстоит открыть. Между туесом и бутылем уложен войлок. Герметичность у горловины дает льняная обмотка, пропитанная березовым дегтем и живицей. Сразу вам и дезинфекция, и парфюм. Нос не оторвать! Пробка все же пробковая. Дорогая. А сверху закручиваемый на бронзовую горловину стакан-крышка. Все технологично и просто. По мере поставок коры пробкового дуба можно хоть миллионами выпускать.

Для двадцатого века выглядело достаточно убого, но работало. В общем, я измыслил Товарищество на паях «Термос» и императрица с Сенатом учредила сие государственное общество. Если бы частным порядком пошел – так даже я бы решения Мануфактур-коллегии и Сената ждал год. Тут же дело государственное, надо все взвесить, согласовать... Да и куда торопиться? Но не в этот раз, как говорится.

Императрица, кстати, хорошо вложилась, выкупив половину акций, а на вторую половину дала мне беспроцентный бессрочный кредит. Так что хоть частное общество, хоть государственное – с таким составом пайщиков нам все равно. Но и в этом случае мой секретарь над регистрационным пакетом бумаг «Компании русских изделий и машин» уже месяц как трудится.

В общем, работаем. Даже землю просим у государыни за моим участком дворца под заводы. За садом у меня как раз Лиговский канал с бассейном. А за ним дорога к мастерским Нартова и Охтинскому заводу. По нынешним временам – самое то, что надо.

Под первоначальное производство я перепрофилировал одну из мастерских при Итальянском дворце и уже набрал персонал и толкового управляющего Акима Петровича Северянина, которому и поручил производство. Создал при предприятии коммерческую службу в составе отделов рекламы и продаж. Пока всего персонала, включая рабочих, два десятка человек, и работаем мы пока на склад, не отправляя ничего в продажу, и даже держим в строгом секрете само производство и технологии, хотя, разумеется, я уже оформил Императорскую привилегию и на название, и на саму технологию производства. Шило в мешке не утаишь, и скоро их производить будут все, кому только не лень. Но я хочу иметь свой гешефт с каждого проданного в России термоса. Мне деньги позарез нужны, да и Матушка заинтересована в личных деньгах, которые не зависят от казны и Сената. У Разумовского вот тоже есть парочка интересных идей, и он ко мне приезжал посоветоваться. Оглядел наше секретное производство, кивнул, сказал, что поможет чем сможет. В том числе и мастерами.

А «царские термосы» будут стоить, я вам скажу, очень дорого. Примерно, как крепостная девка на выданье. Вещь статусная и, как я надеюсь, станет очень модной в высшем свете. Эти за деньгами и понтами не постоят, лишь бы прийти на какую-нибудь Ассамблею с термосом и с гордым видом налить себе горяченького чаю под завистливые вздохи всех присутствующих. Или холодненькой водички практически с ледника летом. Особенно, если использовать дорогие материалы, всяческие инкрустации и прочие каменья с позолотой.

Конечно, главными рекламоносителями будем мы с Матушкой. У нас будут самые совершенные технологически и самые дорогие внешне термосы. Мы же и станем законодателями мод. До изобретения привычного нам вакуумного термоса со стеклянной колбой лет сто – сто пятьдесят. Но, думаю, что у нас все пойдет намного быстрее. Так всегда бывает, когда возникает спрос и потребность. Когда в науку и технологии начинают вкладывать деньги не по принципу «на, отвяжись». Та же жесть и уплотнители востребованы будут. А для этой технологии чуть ли не с добычи сырья все нужно менять. Потому мой термос так и ценен. Он не только удобство. Он точка технологического роста. Спрос на него будет всю промышленность поднимать. Немного, но неуклонно. И таких точек, пока готовлю кадры и веду разработки, я намерен много создать.

Мастерская нас пока не спасает, но... Товар штучный, объемы производства у нас мизерные, это даже не цех, а просто некий технологический павильон, где изготавливают единичные образцы для презентаций. Работники учатся, но можно уже и неизвестный здесь конвейер организовать чуть позже. Нам же нужно реальное производство, с рекой, с перепадами высот для силы воды, цех, по здешним меркам, полноценный, оборудование, печи, станки, паровые машины, возможно даже электричество. Мастера и рабочие. Техническая школа.

И, конечно, отлаженная удобная дешевая логистика.

Можно рядом разместить и другие производства. Ведь это был не единственный мой проект, который помимо науки я планировал обратить в ручьи и реки звонкой монеты. Конечно, Матушка будет иметь свой интерес в каждом деле, но лучшей «крыши», чем государыня императрица в проектах государя цесаревича и представить трудно. Высший свет будет покупать все, лишь бы продемонстрировать свою лояльность дому. А заодно и прогресс ускорим.

Мы с Матушкой благосклонно кивнем и объявим покровительственно, что прогиб засчитан. Пусть раскошеливаются для нашей и Отечества пользы.

В общем, четыре термоштофа ждут моих принцесс. С разными сортами и купажами. Как говорится, на любой вкус и под любое настроение. Горячий чай при такой погоде – это самое то.

Ну, как ждут... Меня тут в порту вообще нет. Не я их встречаю. Я тут чисто на всякий случай и для собственного успокоения. А то сидел бы в своем дворце и мучился в ожидании вестей. Нет, встречал не я. Официально встречал светлейший князь Волконский. Без помпы. Просто встретит и отвезет в Зимний дворец. Умыться, отдохнуть в отведенных им покоях. Как говорил в фильме «Бриллиантовая рука» Андрей Миронов: «Я так не могу. Мне надо принять ванну, выпить чашечку кофе...»

В общем, принцесс с дороги в порту я не мог и не должен был видеть в принципе. Товар нужно показывать цесаревичу лицом и во всей красе, а не зеленовато-бледных уставших и растрепанных тяжелым морским переходом девиц. Тем более принцесс. Тем более что одна из них может стать в будущем невестой цесаревича.

Короче говоря, я стоял со своей каретой и офицерами охраны метрах в трехстах от места событий, не привлекая к себе внимания. Но готовый «случайно проезжать мимо», вдруг что не так пойдет.

Сидеть надоело. Вышел, прошелся вдоль набережной.

Холодно и противно. И карета без климат-контроля. Сплошное гадство.

– Елизар! Не потерял термосы-то?

Это я так шучу. Упомянутый Елизар отпил ароматный чай из своей термокружки и буркнул:

– Обижаете, государь. Все готово.

Елизар – это мой дворецкий. Ну, как мой. Матушкин. Но грань постепенно стирается. И я доволен этим.

– Елизар, дай-ка резервный термоштоф и четыре кружки.

Термокружки у меня тоже в планах производства, но пока не запустили. Запустим.

Дворецкий подает мне берестяной тубус и четыре керамические кружки.

– Э, нет. Кружки сам неси. У меня не сто рук. Пошли.

Направляемся к четырем конным кирасирам, которые обеспечивают нам охрану. Не дозволяет Матушка наследнику самому кататься даже по столице. И правильно делает.

– Господа, прошу угощаться горячим чаем.

Кирасиры спешились и с удивлением смотрят, как я открываю тубус и разливаю по чашкам горячий чай.

– Прошу, господа. Плюшек нет, извините, сладостей тоже, но хоть горяченького.

Они с благодарностью принимают чашки и греют о них озябшие ладони.

– Спасибо, государь! А как так, что он горячий? У вас в карете печка?

Смеюсь.

– Нет-нет, господа, печки, к сожалению, у меня в карете нет. Это просто аппарат такой, чтобы удерживать тепло или холод.

Ротмистр усмехнулся.

– Ну, холод, государь, сейчас точно не нужно удерживать.

Парирую:

– А летом?

Тот подумав, кивает:

– Летом – да. Хороший у вас аппарат, государь. Нам бы такие на караул или на фронт.

– Пока это только первый опыт, но мысль здравая. Я подумаю, как это сделать.

Кирасиры одобрительно загомонили, а я уже считал в голове, сколько нужно простейших термосов на армию. Хотя бы офицерам. Хотя бы на фронт. А это, скажу я вам, сумма. Весьма и весьма сумма. Даже если только генералам и высшим офицерам. Это сразу казенный заказ. А учитывая, что пайщики – это я и Матушка, то конверсия денег из казны в частные владения будет весьма хорошей. И, главное, что мы с императрицей не потратим их на пустые гулянки.

Дав указание Елизару изъять у господ офицеров термоштоф по окончанию сугрева, пошел на пирс.

Ветер. Тяжелые черные волны с грязно-серыми льдинками и крошевом. Одинокая чайка жалобно крикнула и «ускакала» по своим птичьим делам.

Парусов еще не видно на горизонте.

Нет, корабли есть, но нужных мне пока не видно.

Сложный переход. Близится зима и сезон штормов. Потом Финский залив встанет окончательно. Да и плыть от Любека до Санкт-Петербурга не близко. А до Любека тоже путь посуху в объезд войны – через Марбург, Кассель, Ганновер в Любек. Моя дорога из Киля тоже не была сахарной, но ведь едут две принцессы. Барышни. Там своя специфика и жажда комфорта.

Конечно, в нынешние времена, комфорт своеобразный, особенно в походе. Но все же.

Все же...

– Государь, кажись, два паруса?!

Поднимаю подзорную трубу. Да, похоже, что они.

– Да, Елизар. У тебя все готово?

– Да, государь, не извольте беспокоиться.

– Термоштоф забрал у господ офицеров?

– Да, государь. Все в порядке.

Как встречать Михаилу Никитовичу Волконскому принцесс – здесь нет никакого формального протокола. Хоть скоморохами и оркестром. Но, мне кажется, что в такую собачью погоду, да еще и с дороги, им точно будет не до скоморохов.

Корабли приближались.

Да, теперь однозначно, это нужный мне корабль-пакетбот «Меркуриус». И боевой фрегат Русского флота при нем. Я было хотел отправить чуть ли не целый отряд кораблей, но адмиралы меня убедили, что и фрегата достаточно. Россия со Швецией замирилась, а больше тут шляться и некому – все заняты войной.

Так-то оно так, но Фриц, он же Фридрих Великий, с крайней грустью смотрит на наши «смотрины невест». Мало ли что. У него свои кандидатуры. Впрочем, 26 пушек фрегата и 14 «Меркуриуса» вполне себе аргумент против «случайных» провокаций.

В прошедшую войну многие капитаны отличились не только подвигами, но и неудачным судовождением. Теперь «под шпицем» бумажные адмиралы с боевыми разбирались. Да и после разгрома «Бабьего бунта» на флоте начались чистки. Немало офицеров находились под следствием. В общем, у нас тут свой 1937 год. Чистки. Чистки. Чистки. Матушка очень озаботилась возможным участием офицеров, отобранных для Антарктической экспедиции, в заговоре и попытке вернуть трон малолетнему Ивану. Все, кто имел хоть какое-то отношение к этому делу, находились если не под следствием, то как минимум под подозрением. Плыть за Южный полярный круг далеко, и этот сезон мы точно упустили.

Матушка пришла к власти путем переворота и потому сама переворотов боится. И я ее понимаю. Тема опасная для всех, кто рядом. Для меня, например. Что с того, что я доказал свою лояльность и верность? Что с того, что императрица сказала, что меня больше не подозревает? Конечно, я сделал вид, что поверил. Нет конечно же. Я же не малолетний малахольный имбецил. Уверен, что офицеры моей охраны докладывают куда следует о каждом моем шаге и о каждой поездке.

Власть – шутка опасная и очень вредная для здоровья.

Хорошо хоть поводок в руках Матушки становится все длиннее, а возможностей, ресурсов и денег у меня становится все больше. Кстати, по итогу раскрытия «Бабьего заговора» и доказательства моей лояльности, Матушка соизволила сообщить мне, что шифрованные списки владельцев векселей из шкатулки де Брилли нашими криптологами раскрыты, учинено дознание, и многие нечестные на руку предпочли расстаться не с головой, а с имуществом и деньгами. Больше правда оказалось в списках честных людей... Но и полученного было с избытком. И моя из этих средств – половина. Матушка лишь сказала: «Трать по уму». А сумма там... к-хе... Пусть я не почувствовал себя новым графом Монте-Кристо, но мне даже стало любопытно, это кто ж такие огромные суммы переводил тайно из России в голландские и французские банки? Впрочем, это уже не мой вопрос. Для этого у Матушки есть Ушаков. А он любит вопросы. В том числе и задавать.

В общем, я не был более нищим ни в каком смысле, мог вкладываться в науку и производство.

Пакетбот уходит к почтовой пристани. Фрегат же направляется к причалу. Посылали «флагманский», понятно, что на нем, а не на пакетботе предпочли плыть принцессы. В подзорную трубу мою толком ничего не видно. Потеет. Да и линзы пока здесь мутные. Ждем.

Наконец судно ошвартовалось, был спущен трап. Широкий, адмиральский. А вот и наши гости. В подзорную трубу я видел две женские фигуры в дорожных платьях и каких-то зимних вариантах длиннополых пальто с башлыком и муфтами, и одну мужскую фигуру в нормальной шубе, парике и треуголке. В Любеке бывает холодно, да и бывал мой дядя Фридрих Август уже в России. А Лине я вот подсказать одеться сильно теплее не догадался. Надеюсь, не простудится.

Волконский их встретил, что-то там им сказал радушное. Как и было оговорено, принцессам вручили подарки от императрицы Всероссийской – длинные в пол шубы из песца, с капюшоном. Принцу достался мужской вариант того же самого. Он его накинул на плечи. Барышни сразу укутались в это меховое великолепие.

Вот и славно.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ПОРТ. 4 ноября 1743 года

Жак-Иоахим стоял на полубаке «Поллукса». Шведский бриг домчал из Стокгольма весьма ходко. И только на досмотре двух русских вперед пропустил.

Теперь приходилось ждать. Маркиз поежился. Сыро и холодно.

Мерзко.

Что здесь, что в Швеции.

Зачем его дернули из Италии? Не только же из-за той мелочи, что он урегулировал в Копенгагене и Швеции? Впрочем, не мелочи. Собственно, он был уверен, что и русская императрица его по тем же вопросам пригласила.

Париж дернул его из Турина. Дав, правда, времени несколько дней, чтобы с Савойскими все решить. Щедро. Будто не знают, что герцог Карл Эммануил III, не посоветовавшись с Папой, вопрос не решит. Ну, если весьма предварительно. Ничего, дожмут. Главное, что Элеонора и Мария, «если будет на то воля отца и дозволение Папы», согласились. Сухо. Но по всему было видно, что о женихе они приятно наслышаны.

После Парижа был Гессен. Где не все так сладилось с невестами. Копенгаген, где как раз нужно было, чтобы разладилось. Стокгольм. Там маркиз де ла Шетарди мог только повздыхать на упущенную им для русского наследника невесту. Такая, как Софья Августа Фредерика, очень бы Франции в Санкт-Петербурге пригодилась.

Маркиз поднял подзорную трубу. Русский фрегат уже ошвартовался, и там творилось что-то интересное. В объективе скользнул князь Волконский. Уж не Шетарди ли он встречает? Жака-Иоахима аж передернуло от мысли о возможной встрече с русским коллегой. Такой может и до Ушакова не довезти...

Ан нет. Встречали не его.

Маркиз было успокоился и пытался в мутное стекло разглядеть малознакомых ему дам. Вот Волконский дает им шубы. И какому-то мужчине. Ба! Да это герцог Фридрих Август из Голштинии прикатил. Он сам там есть никто. Возможный наследник Ойтинский. Но кто же те дамы, которые прибыли с ним?

Поведя трубой чуть в сторону, Жак-Иоахим заметил карету с гербом цесаревича. А вот и он рядом стоит. Пьет что-то, негодный мальчишка. И тоже в трубу пялится. Маркиза снова посетило подозрение, что это уж точно по его душу. Слухи о лично мучающем врагов на дыбе русском принце уже до Парижа доходили. Но маркиз только улыбнулся опасениям и проследил, куда Петр Федорович смотрит.

А смотрит он в сторону прибывшего двоюродного дяди с эскортом. Две дамы уже скрылись в карете императрицы. И она здесь? А вот и Фридрих Август с Михаилом Волконским туда же сели. Полный набор, этот экипаж четырехместный. Постояли немного. Поехали. А русский дофин?

Новый поворот трубы. Фокусировка.

Петр выплеснул что-то из кружки, отдал ее слуге и тоже сел в карету. В свою. Поехал следом за прибывшими.

Кто же это? Наверно, невесты. Две. Одна наверняка его Каролина Гессен-Дармштадтская. А вторая? За кем-то «Королевский секрет» возлюбленного короля Франции Людовика XV не доследил. Или не успели Жаку-Иоахиму Тротти о том сообщить. Теперь ему, носящему титул маркиза де ла Шетарди, придется одному здесь крутиться. Нет, не одному, хвала Господу! Верные люди у будущего посла Франции в России есть.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ПОРТ. 4 ноября 1743 года

Карета с прибывшими, в сопровождении конной охраны, тронулась и отправилась в город. Выждав пяток минут, чтобы не пристраиваться в хвост, я сел в свою карету и приказал:

– Домой!

Все. Принцессы и принц прибыли, их встретили, я могу со спокойной душой заниматься своими делами.

Каролина с любопытством смотрела в окно кареты на проплывающий мимо город. Санкт-Петербург. Столица Российской империи.

Чувствовалось, что город новый, и много где идет стройка. Дворцы, храмы, особняки, кладутся мостовые, устраиваются набережные, большей частью пока состоящие из деревянных свай и досок. Ехали медленно, чтобы гости сумели рассмотреть столицу и составить мнение. Наверняка Елизавета Петровна будет их расспрашивать о впечатлениях о городе.

Впрочем, Лина рассматривала не только для того, чтобы поддержать завтра разговор с императрицей. Ей было любопытно все. В том числе и вопрос: где сейчас Петер?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. ГОСПОДСКАЯ ПОЧИВАЛЬНЯ. 4 ноября 1743 года

– Здравствуй, Катюш.

Смешок.

– И тебе не хворать, барин. Сделать массаж?

Хмыкаю.

– Ну, как говорится, Бог в помощь.

– Ему спасибо, но я справлюсь.

Гибкие, но сильные пальцы занялись моей тушкой.

Усмехаюсь.

Еще утром я ломал голову, как совместить Катю и Лину. А никак, пока. Перед Линой у меня нет обязательств пока никаких. Я даже не видел ее вблизи. Она сейчас не моя гостья, а Матушки.

Массаж был хорош, так что я расслабился и почти уснул. Катя что-то шептала, я не вникал что.

Неожиданно сам для себя я спросил сквозь сон:

– Ты меня любишь?

Катя остановилась. Я даже глаза открыл.

Она покачала головой.

– Нет, барин. Я не знаю, что такое любовь. Это господское чувство. Я твоя и мне этого достаточно.

Катерина помолчала.

– Крепостные не знают любви. Нет ее у нас. Опасна она. Нет ничего хорошего от нее. Только боль сердечная. Все равно или барин, или родители выдадут тебя замуж, не спросив, люб тебе жених или нет. Я не хочу так. Ты спрашивал, хочу ли я вольную. Нет, не хочу. Меня там не ждет ничего хорошего. Что я умею? Толком ничего. Не пройдет и двух месяцев, как меня голодную и отчаявшуюся затащит в постель гнусный старикашка. Зачем мне это? Не прогоняй меня.

Помолчала. Потом добавила:

– Я знаю много случаев, в том числе в моем роду, когда барин или высокородный дворянин обрюхатит, а потом девицу спешно выдают замуж за дворового. Я, может, и крепостная, но я не хочу такой жизни.

Она замолчала.

Я про себя заметил, что во время своей исповеди она ни разу не назвала меня барином. Ни разу. Словно имела право обращаться ко мне на «ты» и без «барин». Просто говорила. И многое мне стало понятно. Ягужинской мама облажалась, и ее с мамой и отчимом выбутцали из Санкт-Петербурга ногами. Так они графья. А Катю не ждет ничего, кроме постылой жизни, пьющего и колотящего ее мужа, своры голодных ребятишек и бытия, от которого хочется утопиться.

– Запомни, я тебя, без твоего желания и согласия, никому не отдам, поняла?

Кивок.

– Спасибо.

– И не называй меня «барин», когда мы одни. Меня это выводит из себя, договорились? Уяснила?

Катюша усмехнулась.

– И как мне тебя называть, когда мы одни?

– По имени. Договорились?

– Да, Петр. В любом случае я только твоя. Пусть твоя Лина не ревнует меня к тебе. Я не претендую ни на что. Вы поженитесь, и я уверена, что она тебе будет хорошей женой. Я ее видела сегодня. Тебе будет хорошо с ней. Она тебе родит хороших деток...

Интересно, где это она Лину видела сегодня? В Зимнем, куда она ездила по требованию Матушки на карете с моим герцогским гербом на дверцах? И, понятно, в Зимний дворец она ездила не в обносках, а в своем лучшем наряде от меня и с прочими яхонтами, так что на фоне герба герцога Голштинского Екатерина смотрелась весьма органично.

Но спросить об этом я уже не мог – Катя мирно спала.

Перешли наши отношения с Катей на какой-то новый уровень? И да, и нет. Мы объяснились, я ее понял. Обращение «барин» в ее исполнении меня откровенно выбешивало всегда. Задерет ли она носик? Посмотрим. Если что – отправлю экономкой в мой дворец в Ново-Преображенское. Захочет САМА замуж – дам вольную. Понесет когда-нибудь? Ну, что ж, на все воля Его. Конечно, своего ребенка я не брошу на произвол судьбы, дам соответствующее хорошее образование и к делу какому приставлю. Говорят, что императорская кровь – священна. Может быть. Если что, то у нас с Катей могут быть весьма умненькие детки. А за титулом для нее и деток дело не станет. Это не так трудно организовать. Конечно, пока это просто абстракция. Но...

Матушке нужна фаворитка помимо официальной супруги? Тоже можно устроить все чин по чину. А то, что Катя из крепостных, так и императрица Екатерина Первая тоже была отнюдь не из дворян. Половая девка в кабаке, прости, Господи. Ничего. Пережили.

Усмехаюсь.

Интересно, как долго ждать до момента, когда высший свет начнет улыбаться крепостной государя цесаревича, владетельного герцога Голштинского? Крепостной, которая ездит по делам цесаревича на его карете с герцогским гербом? Или просто на карете, благо у меня не один экипаж и целая конюшня с выездом. Крепостной, у которой собственные гувернантка и учителя? Крепостной, которая помогает в опытах Ломоносову и Рихману? Это же все сейчас тема номер два в высшем обществе. Первая, безусловно, приезд Лины и Ульрики в Санкт-Петербург и их радушная встреча Матушкой в Зимнем дворце. А третья – изгнание из столицы Ягужинской с семейством в деревню. По последнему поводу злопыхатели в полном восторге. Мол, так ей и надо. Сильно взлетела.

Можно ли так сказать про Катю? Можно. Когда она получит графский титул и станет моей фавориткой. А так – нет. Она сейчас просто проекция моей силы, власти и влияния. Без меня она ничто и никто. Ее вообще нет. Просто крепостная. Говорящая вещь хозяина. Так что...

А вот то, что я в центре трех главных обсуждаемых высшим светом тем, тоже ведь показатель моей нынешней значимости в жизни Санкт-Петербурга и Первопрестольной.

Ладно, хорош. Иди спать давай. Бери пример с Кати.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 5 ноября 1743 года

Принцессы играли в шахматы.

– Как тебе прием?

Лина пожала плечами.

– Так официальный прием только через два часа. Привели себя в порядок и немного поспали. Какие тут могут быть впечатления?

Ульрика покачала головой, двигая фигуру по черно-белым клеткам.

– Не скажи. Ты вчера была очень уставшей и мало смотрела по сторонам. А я вот заметила молодую барышню, которая шла нам навстречу на пороге Зимнего дворца. Приличная барышня, хорошо одетая, в шубе, с прической, красивая и ухоженная. С изумрудом на шее и сапфиром на пальце. Холеные руки, не поднимавшие ничего тяжелее веера или гусиного пера. Не зная ее, я бы подумала, что это аристократка очень высоких кровей.

Лина не проявила интерес к теме и лишь спросила, для поддержания разговора:

– Выходит, что ты ее знаешь?

Усмешка.

– Теперь – да. Она так внимательно и изучающе на тебя смотрела, проходя мимо нас, что я спросила у князя Волконского о том, кто это. И знаешь, что он мне ответил?

– И что.

Ульрика сообщила победным тоном:

– Он ответил: «Это крепостная личная горничная цесаревича. Катей зовут». И знаешь на чем крепостная уехала из Зимнего дворца? В карете с гербом Шлезвиг-Голштейна! Она одна уехала в карете с гербом! Не было с ней никого! Уехала, сверкая каменьями, как гордая хозяйка, в сопровождении подобострастных слуг и лакеев!

Лина подняла голову.

– Крепостная горничная? Рабыня?!

– Вот именно! Рабыня! А одета и ухожена, как принцесса! И знаешь, где она обитает? Я тут поспрашивала, пока ты отдыхала. А обитает она в Итальянском дворце, где живет твой Петер! Она ездит в Императорский Зимний дворец на его Коронной карете! Рабыня!

Каролина Гессен-Дармштадтская потерла виски.

Невестка продолжала:

– Петер тебе ничего о ней не писал?

– Нет. Только о Ломоносове и Рихмане. Они, кстати, тоже живут в Итальянском дворце. С семьями. Там, вообще, много кто живет. Так что все может и не так трагично.

– В любом случае, держи себя в руках. Ты пока Петеру никто. А его рабыня ездит на его карете с гербом. Мне тут по секрету вчера сказали, что они не просто живут под одной крышей, и Петер с этой Катей не просто хозяин и рабыня. Она его доверенное лицо и обладает всей свободой принятия решений. Он ей полностью доверяет. Потому она и ездит, сверкая драгоценностями, в такой карете с лакеями. Она часто представляет интересы цесаревича. Она его представитель и его лицо. Так что умерь свои чувства. Не спугни возможного жениха. Потом с ней и с ним разберешься. Главное – понравься императрице. Петер не пойдет против воли своей государыни.

Ульрика взяла термос и налила чай в чашки.

– Заметь, на этой фляге гравировка: «Товарищество на паях «Термос». И корона. И штамп с гербом Российской империи. Десять рублей, между прочим, стоит эта фляга. Молодую рабыню можно купить. Не такую, как Катя, конечно. Думаю, что на Катю вообще нет цены. И, обращаю твое внимание, знающие люди говорят, что этот термоштоф, как его называют, изобретение самого Петера. Вообще, у Петера во дворце собрались весьма интересные люди, и я не удивлюсь, что рабыня Катя не чужда им. Будь с ней внимательна и осторожна. Не торопись и не торопи.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 5 ноября 1743 года

Императрица приветливо улыбалась гостю. Что ж, она устроит еще испытания. В том числе и проверку на вшивость. Ее придумка была проста, а Лисавета так любит развлечения со смыслом.

Сегодня она принимает Фридриха Августа Гольштейн-Готторпского. Свойственник как-никак. Гостьи же пусть пока отдохнут. А завтра мы поговорим. Вместе и отдельно.

Организовать вызов во дворец Кати было несложно. В нужное время, в нужном виде, на нужной карете. Петруша даже не понял ничего. Просто исполнил требование – Катю во дворец при полном параде к такому-то часу! С драгоценностями! На герцогской карете! С лакеями! А устроить их с Линой «случайную встречу» вообще было несложно. Лисавет потом из окна дворца наблюдала за этой встречей. Лина ничего не поняла, а вот Ульрика, похоже, заметила странности. Потом расспрашивала о Кате у Волконского. И не только у него.

Нет и не может быть у Петруши одной женщины, которая будет крутить им как хочет! Вернее, такая женщина есть, но она только одна – сама Елисавета!

А Кате нужно отдать должное – она полностью соответствовала образу гордой и уверенной в себе аристократки, как будто была таковой всю свою жизнь.

Молодец.

Мы еще поиграем.

Пусть гостьи пока отдохнут. А завтра мы поговорим.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 ноября 1743 года

Мы обозревали территорию под будущие строительства. Мы – это я, ваш покорный слуга, мой управляющий производством Аким Петрович Северянин, мой главный инженер майор Степан Миронович Валуев, Ломоносов, Рихман и Катя.

Конечно, Катя на подобных совещаниях бывала отнюдь не в качестве горничной. На ней множество организационных вопросов, в том числе и вне пределов территории Итальянского дворца. Катерину уже знают многие решающие в Петербурге и не слишком парятся по поводу ее статуса крепостной и горничной. Кому надо – те знают, что это не совсем так. И что с ней можно и нужно говорить, если ты хочешь решить какой-то вопрос или достучаться до цесаревича.

Здесь же она, ко всему прочему, еще и в качестве перспективной ведущей направления целебных средств, духов, косметики и прочей парфюмерии. Откровенно говоря, несмотря на то, что тут «трудящиеся» аристократы ходят с килограммом пудры на мордах и разит от них крепкими экстрактами, которые здесь гордо именуют духами, а также потом и прочими человеческими производными, подходы к этой сфере пока сильно дилетантские и просто варварские. Типа пустить кровь, втереть в лицо свинец, облить себя флаконом одеколона. В парфюмерии я не силен, но химия она и есть химия. Мыло туалетное ручной работы моя Иринушка дома делала. Там ничего сложного нет. Ну, а всякие целебные мази и прочее, что я утащил в закоулках памяти из будущего и додумал здесь, требовали просто отладки и масштабирования производства. Так что мы осматривали площадку за моим дворцом именно в части строительства будущих производственных линий. Мне предстоял прием, и Матушка собиралась лично посмотреть планы на будущее строительство с привязкой к местности. Соответственно, принцессы и принц тоже будут здесь.

В общем, не ударим в грязь лицом, и все такое.

Получил от Насти письмо. Сидят они в своей деревне. Скучает.

Надо будет написать что-то ободряющее, хотя, честно говоря, Настя давно и прочно вылетела из моего душевного гнезда. Я никогда не любил входить в одну реку дважды. Особенно с женщинами.

Да-да, страница перевернута. Все.

Не Настя первая в моей новой жизни, не Настя, даст бог, и последняя.

Матушка старательно организовывает вокруг меня женское общество. Да ради бога. Нравится ей – пусть. От меня не убудет. Женщин я как-то не боюсь и от них не шарахаюсь. Экспедиции и командировки были долгими, да и девяностые – томными. Ирина догадывалась наверняка. А может, о ком и знала, но молчала. Детей на стороне и любовниц в долгую у меня не было. Грани я никогда не переходил. Это я под старость лет остепенился, а так...

Ну, вы поняли.

Ладно, вопрос двадцать десятый – женщины. Лина – умница и прекрасный династический брак. Катя – умница и... да, вы все поняли уже.

Люблю умных женщин.

А других баб на постоянку мне пока и не надо. С этими бы разобраться. Дел и так выше крыши. Или кто-то думает, что у цесаревича может быть недостаток женского внимания?

Нет.

А так, Катя вполне мне мила, умна и красива.

Лина.

С ней сложнее. Нужно искать подходы, но еще долго мы будем чужими друг другу, просто вежливо куртуазно улыбаясь. Я не прыщавый подросток, чтобы страдать о всякой ерунде. Я, конечно, посвятил ей стих еще нерожденного Бернса. Точнее, переложение его на немецкий. Но перевод – это не порыв души, это расчет. Как и все в наших с ней отношениях в общем. Мы близки по духу и интересам. В том числе политическим и государственным. Что еще нужно для создания семьи? Я не верю в любовь с первого взгляда. Мне все же не пятнадцать лет, а 100+. Чепуха это все.

Лину вживую я даже не видел еще вблизи. В любом случае, не худший вариант династического брака. Да и влюблюсь – это уже будет не «с первого взгляда». По письмам мы смогли друг друга узнать и, надеюсь, зауважать тоже.

Матушка, конечно, учудила со встречей Кати и Лины. Ну, у императрицы свои шахматы в голове. Ларс, возивший «Екатерину Платоновну» к Зимнему, видел всех со своего облучка и мне рассказал.

– Аким Петрович, а вот здесь для цеха подвод воды нужен будет?

Кивок.

– Да, государь. Без воды тут никак. Сделаем подвод из Лиговского канала. Перепад высот здесь маленький, мельницу для станков вода не осилит крутить. Нужно будет ставить паровые машины, и для наших нужд бассейн рыть.

– Летний сад не оставим без фонтанов? Матушка нам всем головы поотрывает!

– Нет, государь. По расчетам нам не надо будет столько воды. А для расширения производства нужно или озеро приличное, типа Онеги, или полноводная река. Как минимум Нева. Канала не хватит. Особенно, под металлургические печи и производство листов. Да и не дозволит государыня превращать центр столицы в сплошной завод.

– Да, это верно. Не дозволит.

Придется звонкую монету нам с Матушкой зарабатывать чуть дальше от Петербурга. Здесь же пока только цеха под термосы и туалетное мыло. Да еще под лаборатории. Будем НИОКРы и пробные серии производить.

Глава 3. Великосветская кадриль

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 ноября 1743 года

– Петя-я-я... Просыпайся.

– М-м-м...

– Петя, ты просил разбудить.

Пытаюсь продрать свои глазки.

– Катюш, сколько времени?

– Четверть седьмого. Ты просил разбудить. Помнишь? Тебе сегодня в час пополудни к Матушке в Зимний – знакомиться с невестой. Ау-у! Просыпайся.

Шепот:

– Просыпайся. Ты не барышня, но тебе тоже не вдруг собраться. Ты должен выглядеть лучше всех. Матушка, может, и привыкла к твоему виду, но принцессы должны тебя оценить во всей красе. Ты должен быть безупречен. Я уже отдала распоряжения. Портной будет в десять, цирюльник – в половину одиннадцатого. А ты с утра еще в мастерскую собирался. «Посмотреть». Измажешься опять.

Киваю сонно.

– Еще вагон времени...

– Вагон?

– Ну, ладно, телега. Или корабль. Короче, ладно, я проснулся.

– Я чай заварила твой любимый.

– Что бы я без тебя делал...

Смешок.

– Я тоже иногда так думаю. Шучу, не обращай внимания. Я за чаем.

Она принялась орудовать с чайником, водой и булочками.

На двоих.

Да, что бы я без нее делал? Катя незаметно вошла в мою жизнь настолько органично, что я даже не знаю, как Лина будет вписываться в эту сложившуюся почти идиллию моей, по факту, жизни в присутствии Кати.

Мог бы я представить себе Катю в качестве моей жены?

Запросто.

Даже не сомневайтесь. Она достойна этого. И настоящей любви тоже.

Может, гарем себе завести?

Шутка.

Почти.

Вот же бесы! Дело к свадьбе, вот они и норовят искусить еще одной женщиной!

– Петя, чай готов, вставай уже. Остынет.

– Сейчас. Спасибо.

Улыбается. Мило и открыто. Наш разговор по душам окончательно раскрепостил ее. Вместе со словом «барин» ушло все лишнее. Все наносное. Все условности и весь театр. Пусть она мне не жена и никогда ею не будет, но я все больше дорожу нашими отношениями. Искренними. Без фальши высшего света.

Набрасываю халат и присаживаюсь за столик. Катя наливает мне чашку ароматного чая и пододвигает плетеную корзинку с булочками.

– Ешь.

– А ты?

Кивок.

– И я с тобой, конечно. Приятного аппетита.

– Взаимно, хорошая моя.

Она отпивает из своей чашки и спрашивает:

– К ужину вернешься? Что тебе приготовить?

– Кто ж знает, Катюш. Практически официальное мероприятие, знакомство с принцессами, то-се. Матушка может устроить что угодно. А на ужин... Не знаю, как там меня будут кормить в Зимнем, но почему-то захотелось запеченную утку. С удовольствием отведал бы утку... – подмигиваю. – Разделишь со мной утку и винишко?

Улыбка, полная нежности.

– Сделаю утку и разделю с тобой ужин. С тобой я разделю все, что Господь пошлет.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 ноября 1743 года

– И что ты думаешь?

Силантий вздохнул.

– Задачи ты ставишь, барин. На дереве долго не усидит человек.

– На дереве-то как раз усидит.

Кивок моего плотника.

– Оно-то так, барин. Но то оно на дереве, вы же собираетесь совсем иное сделать. Да еще и на колесах. Это ж не телега.

– Кать, что там с бронзовыми колесами?

Катерина в своих записях перелистнула страницу назад и сообщила:

– Обещали сегодня в три пополудни, но, барин, это же не точно. Могу посыльного отправить и поторопить.

– Поторопи. Мне нужны эти колеса. И втулки!

– Сделаю, барин. Не волнуйся.

– Силантий, сделаешь до завтра?

– Барин, ну как скажу? Привезут колеса – будем посмотреть. Ты ж, барин, придумал еще – сделать кресло на пяти ножках! Чудишь, барин! Да еще чтоб крутилось!

Смеюсь. Да, такой вот я шалун.

– Хотя бы на четырех.

Катя сидела в кресле, с гусиным пером в руках, и делала пометки в бумагах, лежащих на столике.

Чем я был занят? Изобретением веков – офисным креслом. Хочу сделать вращающееся кресло на колесиках. Бзик у меня такой. Неудобно работать на стульях в лаборатории, когда приходится то туда посмотреть, то сюда повернуться, а куда и подъехать к соседнему столу. Так что пытаюсь изобрести велосипед. А как его изобрести, если нет тех же подшипников и лет под двести на Руси не будет? Своих так точно. Да и в Европе пока их нет. Только деревянные. А у них надежность маленькая и большое трение. Для стула, впрочем, хватит конопляного масла и втулок. Бронзовых или латунных. Но последние дороги, да и нестабильны составом. Медь-то давно известна, а цинк еще нет... Вот так. Не паром единым... Не будет промышленной революции без металлического подшипника! Надо изобретать. Самому? Там много возни. Нартову поручу. Младшему. Степан – артиллерист и инженер. Объясню, что к чему. Он поймет. А станки и все материалы для опытов у него на мызе отца есть. Будет делом занят юноша. А то что-то зачастил. Каждый почти вечер здесь.

Можно ли подобрать для стула альтернативные решения? Можно. Вот этим я сейчас и занят. Пытаюсь с Силантием решить эту проблему.

Силантий не очень понимал блажь барина, но не спорил и старался как мог.

Стук в дверь.

– Да!

Появляется Анюта – моя реальная горничная из Ново-Преображенского.

– Барин, к вам г’оспадин Строг’анав с визитам.

Хм...

– Скажи, сейчас иду. Предложи ему чаю.

– Канешна, барин.

Анюта испаряется.

– Катя, где ты ее взяла на мою голову?

Спокойно:

– В Ново-Преображенском, барин.

– Она ж говорить по-людски не умеет!

– По-людски умеет. По-благородному не умеет. А там других нет, барин.

Силантий кивнул, соглашаясь.

Выдыхаю.

– Кать, сделай чаю дорогому гостю, а то Анюта такого сделает, что я опозорюсь до старости лет!

Катюша кивает и выходит.

А я сижу и думаю – много было разговоров, что, мол, дали бы людям свободу, уж они бы! Кто? ЭТИ? Как сказал бы Дракон из Шварца: «Свободу? А что они с ней будут делать?» Учить и учить поколение за поколением. А страна аграрная почти полностью. Каждая почти деревня говорит на своем диалекте. А крестьянину много абстрактных знаний и не нужно – следи за приметами, планируй сев и жатву, да церковные праздники с постами чти. Ну, и хитрость мужицкая, как без этого. А женское образование на деревне – полный бред. Зачем бабе образование? Ее дело рожать, работать, мужа кормить, ублажать да за дитями посматривать. Ну, в церковь еще.

Силантий прокряхтел и выдал:

– Не серчай, барин, дозволь слово сказать.

Киваю. Сегодня меня все учат жизни. Но Силантий – умный старик и хороший мастер.

– Говори.

– Зря ты, барин, Катьку сваришь. В Ново-Преображенском так еще ниче. А в остальных деревнях так вообще тьма. Ты с Катькой их не сравнивай. Катька никогда не была в поле и коровам каким хвосты не крутила... На руки ее, барин, посмотри... Очень зажиточная ейная семья. По меркам Ново-Преображенского, понятно. Дали Катерине образование. Слова правильно говорит, музыку знает... Не смотри, барин, что она – крепостная... Она-то... Кхе... – Силантий усмехнулся каким-то своим мыслям. – А вообще, барин, худая затея давать бабе выбирать других баб. Путевого не будет ничего. Знаешь, поди, что девки стараются подружек пострашнее и поглупее себя подбирать? С чего ты мыслишь, что Катя поступит иначе? Ни одна баба вокруг себя не допустит цветника из других баб.

Минуту соображаю. Что-то я упустил из этого умного и правильного поучения.

Вкрадчиво спрашиваю:

– А ну-ка, Силантий, с этого места поподробнее.

Удивленно подняты седые брови:

– С какого, барин?

– Что ты имел в виду, говоря: «Не смотри, барин, что она – крепостная... Она-то... Кхе...»?

Недоумение на лице плотника стало настолько искренним, что я почти поверил.

– Говори, Силантий.

– Э-э, так это, барин, что говорить-то?

– Чья она?

– Так ясно чья. Матушки своей и батюшки.

– А кто у нас батюшка?

– Как кто? Платон. Кузнец наш. Ох, хороший кузнец, барин! Он такое...

Поднимаю ладонь.

– Стоп. Про чудеса кузнеца потом поведаешь. Кузнец, значит?

Кивок.

– Кузнец, барин. Настоящий...

– Стоп-стоп. А матушка ее кто? Чья, точнее?

– Как чья? Известно чья. Прозоровская она. Обрюхатил князь бабку-то Катькину и за кучера своего замуж и выдал. Это ж всем в Ново-Преображенском известно, у любого спроси.

Так. Приехали.

– То есть Катя – внучка князя Прозоровского?

– Ну, да. Тебе, барин, это всяк у нас скажет. У любого спроси!

Да. Мелкая сошка всегда знает, кто съел мясо, но кто спросит у мелкой сошки? А я типа умный рассуждать, а сам даже не соизволил опросить местных. Ищу тут, конспирологические теории разные строю. Матушку расспрашиваю. Блюментроста прошу прознать на «медосмотрах». А ларчик ломом открывался. Конечно, императрица в курсе этой истории. Мне только не соизволила сообщить о сем.

Силантий меж тем продолжал, даже с какой-то гордостью в голосе. Мол, знай наших!

– Князь бабку Катькину из вотчины привез. Она уже грамотная была. Не знаю, кто ее и почему учил. Не ведаю. Не был я там. Князь-то вскорости помер, но управляющий и при Меншикове тот же остался и, как Алексей Петрович завещали, семье кучера его бывшего помогал. И деньгами, и в хозяйстве если что надо. Корову там купить или еще что. Не бедствовали они. Никак не бедствовали. Ново-Преображенское Александру Меншикову отошло по итогу. Но тот тоже не обижал Прозоровских-то. Уж не знаю почему. Врать не приучен. Жена его, Дарья Михайловна, потом Катькину мать к себе в Петербург забрала. Но как раз в то лето, как село стало дворцовым, в село и вернула. Платон «Епифаничну» давно любил. Оттого сразу, как без барина-то мы остались, в жены и взял. А потом Катька-то и родилась. Такая вот там история, у кого хошь спроси! Матушка у Меншиковых при детях была, опосля и учила Катьку как благородную. Так что так, барин. А ты про Анюту удивляешься. Ее ж никто так не учил и от крестьянского труда не оберегал.

Забавно. Забавно. Вот где ключик-то золотой. От дверцы. Где деньги лежат. Шучу я так от впечатлений, которые меня переполняли сейчас.

А я все ломаю голову над Катиным великолепием и ухоженностью. И кто настоящий отец самой Кати – тоже еще вопрос. Может, и кузнец. А может, и не кузнец совсем. Уж больно воспитанная, холеная и образованная барышня. Настоящая крестьянка, в общем. Типичная. Широкими скулами на местных только не похожа. То-то я ее в Ново-Преображенском сразу приметил в толпе. Сверкала как бриллиант на общем фоне. Меншикова я портрет помню. Не похожа на него Катя. Но, может, в деда? И отец ее таки кузнец. А может не старший, а младший Алексашка там постарался? Хотя хватило бы и деда из Прозоровских.

Тогда непонятно мне, почему она отказывается от моей вольной? Вот тут загадка, которую я пока не решил.

Появилась Катя, легка на помине.

– Барин, чай господину Строганову я заварила и подала. Они вас в Зеленой ожидают.

– Спасибо, Екатерина Платоновна.

Катя покосилась на Силантия и явно нахмурилась.

– Будут еще приказания, барин?

– Нет, спасибо, Катюш.

Вечером поговорим.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 ноября 1743 года

Визит Строганова не был совсем уж удивительным. Строгановы у меня уже бывали в гостях и не только. Завтра у младшего из братьев как раз прием, где будет и Матушка, и Лина с Ульрикой, и дядя, ну, и я тоже. И многие уважаемые люди столицы. Но что нужно Сергей Григорьевичу от меня сегодня?

Гость ожидал меня в Зеленой зале.

– Сергей Григорьевич, рад вас видеть. Что привело вас в наши края?

Церемониальный реверанс.

– Государь.

Киваю.

– Слушаю вас, барон.

– Государь. Завтра у нас прием. Открываю в Петербурге особняк свой после ремонта.

Киваю.

– Понимаю, дело важное, у самого, знаете ли, стройка...

Учтивый поклон головы гостя.

– Рад буду видеть вас, государь, завтра у себя. Прошу простить за дерзновенность, но могу ли я рассчитывать, что вы будете у меня пораньше?

Вот жук! Матушка с принцессами намерены быть ближе к танцам. Многие из приглашенных тоже не будут спешить. Не единственный в Петербурге завтра прием. А «на цесаревича» пойдут с радостью. Впрочем, я его понимаю. И я к нему и всей его фамилии со всем уважением. Род, который создал Урал и его промышленность. Род – легенда. Конечно, у меня на Строгановых были и свои планы, как и на весь Урал тоже. Так что...

– Да, я буду у вас. Можете сообщить своим гостям.

– Благодарю, государь!

Он поклонился.

– Полноте. Чем вы нас новеньким обрадуете? Кто будет играть?

– О! У меня есть для гостей сюрприз! – оживляется Строганов. – У меня первого после возвращения будет играть и петь Тимофей Белоградский!

Что за хмырь? Отстаю от здешней культурной жизни, ой отстаю!

Видя мое непонимание, гость пытается хоть чем-то меня заинтересовать.

– Еще купил я, государь, в Саксонии новинку: «форте-пиано» мастера Зильбермана, – говорит Строганов гордо.

А вот это «О»! Будет на чем сыграть. Надо бы тоже себе купить, в комплект к клавесину. Устал я от здешней музыки. Вечером будет послушать приятно. Да и мастера лучше сманить. Музыкальный инструменты сейчас – «хайтек». Стоят, как в наши дни автомобили «порше». Зачем мимо себя эту копеечку пропускать?

– Изрядно, Сергей Григорьевич, изрядно! – выказываю восхищение гостю.

– Спасибо, государь! Хочу я показать гостям радения об искусствах, достижения и пользу, которую приносят Отечеству наши предприятия. Вы много и лестно отзывались о наших заводах и рудниках. И лепо будет слышать, если вы соизволите так же при государыне снова о том сказать...

Я ж говорю – жучара еще тот. Но как иначе? Как бы Строгановы иначе создали свою промышленную империю?

Благосклонно киваю.

– Сергей Григорьевич, доброе дело и хвалить приятно, я думаю, что вместе мы сможем сделать для дела горного и более...

– Все, что пожелает ваше императорское высочество, и все, что доступно всем нашим силам.

Киваю.

– Вы знаете мои увлечения науками, – начал я издалека, глядя, как насторожились глаза гостя, – придумал я метод, как больше стали из имеющийся руды выплавлять.

Глаза Строганова сначала округлились, потом загорелись.

– Машины у меня есть и расчеты, но проверить не могу, – развожу руками, – казенные заводы заказами переполнены, а свой времени нет создавать...

– Так, государь, если метод такой хороший, так любой промышленник готов будет перенять.

Перенять? Прийти с деньгами и выкупить за гроши все готовое? Шалишь, Сереженька, меня тебе на мякине не обскакать.

– Ну, любой мне не надобно, мне нужен надежный, – смотрю в глаза Строганову, тот не отводит, – чтобы мастеров мог прислать для отладки и отработки, в риск мог денег купно дать и потом в доле был и на сторону без согласия технологии не пускал.

Тумана я пустил. Но предложение понятно. Братья Строгановы после отца его империю делят, торгуются по каждому заводу. И хочется каждому из них самому управлять и, для «пользы Отчизны» и утолщения собственной мошны, больше стали и чугуна выпускать. Я же компаньон перспективный, но сложный. Дай им время – могут подумать и отказать.

– Сталь будет лучше, и я знаю, как ее лучше обрабатывать и на что она будет нужна, – продолжаю давить.

– Большой ли прирост будет? – спрашивает Строганов без напускного почтения.

– Большой, – отвечаю так же твердо, – при тех же людях можно будет давать вдвое больше, чем Демидовы.

Азарт вижу у собеседника разгорается. Надоело быть вечно вторым.

Металлургия – моя тема! На Чусовском заводе я на мартеновской печи «собаку съел». Раз десять направляли консультантом в командировки. Пусть англичане изобретают пудлингование, я же могу сразу готовые бессемеровский, мартеновский и конверторный процессы наладить. Да что там! Я могу кокс дать! Для того всего нужна паровая машина, подшипники и открытые Ломоносовым газы. Это в Европах пусть думают, что мы ими будем воздушные шарики пускать. Пусть думают и тоже с шарами тужатся. Их время еще не пришло. Настает только век стали и пара.

Вижу, как в горнопромышленнике борется тщеславие с жадностью.

– Я согласен, Петр Федорович, – говорит Строганов, – готов приехать, когда вы скажете, и все обсудить.

Замолкает. Напрягает свою мысль.

– Вы, государь, хоть и молоды, но партнер надежный, – решается Сергей Григорьевич, – готов, как вы говорите, работать «пятьдесят на пятьдесят».

Протягиваю ему руку. Он пожимает крепко. Да и я не ряжусь.

В чем мы в равных долях пока будем – ни мне, ни ему не ясно. Но я его не обижу. Он это знает. Потому и верит на слово. И сам не будет от сказанного отступать.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 6 ноября 1743 года

– Ее императорское величество государыня императрица Всероссийская Елизавета Петровна!

Обер-церемониймейстер отошел в сторону и низко поклонился. Высокие двери медленно распахнулись, и вошла ОНА – государыня императрица и прочая, прочая, прочая...

Лисавет приветственно кивнула сделавшим глубокий реверанс принцессам и принцу.

– Рада приветствовать вас в России, дамы и господа! Как доехали?

По старшинству слово первым взял принц Фридрих Август:

– Благодарим вас, ваше императорское величество, за столь теплый прием. Я завидовал брату, зачаровываясь вашей красотой, а сегодня трудно оторвать взгляд от вас, как от цветущей розы. О богатстве вашего двора и вашей Империи нам, немцам, часто приходится только слышать от восторженных купцов и путешественников, которые имели счастье посетить ваше великое Отечество!

Лиза улыбнулась гостю. С легкой грустью. Вспомнила и сестру, и первого своего жениха Карла Августа. Светлая им память. Дело прошлое. И все же, умеют у них в Европах так словесные кружева завернуть. В России мало кто может так льстить. Ну, вот еще Лесток, Шетарди и Бестужев. Эти умеют слова цветами раскрасить. Ну, Петруша еще, но он ведь тоже из Европы и в университете учился. Ему ли не уметь говорить красиво?

– Благодарю вас, принц. Представите ли мне ваших спутниц?

– С удовольствием и почту за честь, ваше императорское величество! Счастлив представить вам принцессу Ульрику Фридерику Вильгельмину Гессен-Кассельскую.

Императрица кивнула:

– Рада познакомиться, принцесса.

Реверанс:

– Это честь для меня, ваше императорское величество, быть представленной вам. Счастлива посетить вашу державу. Много хорошего о ней слышала.

Кивок.

– Я рада.

Принц представил и вторую свою спутницу:

– Ваше императорское величество! Счастлив представить вам принцессу Каролину Луизу Гессен-Дармштадтскую.

– Рада познакомиться, принцесса.

Реверанс.

– Йа мещтала об этой встгечэ, ваше имперраторрское величество, – говорит по-русски Каролина, – и я щастлива, что моя мещта наконец сбылас.

Лисавет приветливо улыбнулась.

– Отрадно, принцесса, если и когда мечты сбываются, – императрица тоже переходит на русский.

Вновь реверанс.

– Это таак, ваше имперраторрское величество!

Лиза внутренне усмехнулась: «Знаю я твои мечты. Хочешь стать женой Петруши, а потом и императрицей. Вот и по-русски уже неплохо разговариваешь. Готовилась. Обаче, поглядим еще. Нет пока моего решения. Так что жди и улыбайся. Может, удача и тебе улыбнется в ответ».

На правах хозяйки императрица пригласила выпить чаю. Разумеется, приглашение было принято со всем полагающимся случаю восторгом.

После ухода слуг Лиза спросила по-немецки:

– Как вам Санкт-Петербург?

Она смотрела на Лину, и той пришлось отвечать первой, выбирая, как и царица, понятный всем язык.

– Ваше императорское величество, город явно станет великой европейской столицей. К сожалению, у нас не было возможности достаточно узнать обо всем, но мне лично Санкт-Петербург очень понравился!

Лисавет отпила чаю и кивнула: «Еще бы он тебе не понравился, если ты собираешься в нем жить! Иначе зачем ты сюда приехала?!»

Вслух же она одобрительно сказала:

– Уверена, дорогая моя Каролина... Или лучше Луиза?

Смиренное:

– Как будет угодно вашему императорскому величеству.

Улыбка царицы:

– А как к вам обращался в своих письмах мой племянник?

Принцесса склонила голову и отвечает по-русски:

– Наследник цесаревич наз’ивал меня Льиной, ваше имперраторрское величество...

– А вы его в ответных письмах? – переходит и Елисавета на русский.

– Петер, ваше имперраторрское величество.

Светский разговор должен быть понятен всем гостям. Но кто упрекнет императрицу? Впрочем, Елисавета Петровна, скользнув взглядом по лицам Адольфа и Ульрики, ни понимания, ни разочарования у них не заметила. Они скорее были поглощены друг другом. Молодо – зелено.

– Что ж, я доверюсь вкусу моего любимого племянника, – продолжает «конфидент» царица, – и тоже буду именовать вас Линой, если вы не против.

Румянец проступил у принцессы даже через слой пудры.

– Почту за честь и счастье, ваше императорское величество.

– Хорошо, Лина. Кстати, правильнее звать моего наследника не Петером, а Петром, он ведь русский цесаревич.

Кивок.

– Да, ваше императорское величество.

Царица что-то хотела сказать еще, но тут двери вновь распахнулись, и вошедший обер-церемониймейстер огласил:

– Его императорское высочество государь наследник цесаревич владетельный герцог Голштинский Петр Федорович! Внук Петра Великого!

Лисавет пошла навстречу племяннику, а гости встали и вышли из-за стола, приветствуя вошедшего.

Лина заметила про себя, что кронпринц был все же очень молод. Даже моложе, чем она себе представляла. Но уверенности, ума и властности в его взгляде было лет на сто.

Императрица Всероссийская заключила наследника в объятья.

– Здравствуй, Петруша.

Поцелуй в лоб.

– Рада, что ты приехал.

Цесаревич поцеловал руку царице.

– Здравствуй, Матушка. Ты позвала – я пришел. Счастлив видеть тебя в добром здравии и прекрасном расположении духа.

– Петруша, а у меня гости. Разреши тебе их представить.

Когда представляли Каролину Луизу, Петр на секунду задержал ее ладонь в своей руке после поцелуя.

– Счастлив, что вы приехали в Россию, Лина. Вы намного красивее, чем на портрете.

Принцесса улыбнулась.

– Здравствуйте... Петр. Я могу вас так называть?

– Я настаиваю на этом...

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 6 ноября 1743 года

Я шел по залам Зимнего. Впереди у меня что-то типа первого свидания с будущей, как я надеюсь, женой. Что я чувствую? Не могу описать словами. Я долго добивался этой встречи, даже мечтал о ней. Все делал, чтобы она состоялась. Но трудно испытывать какие-то высокие чувства к девушке, которую ты никогда не видел.

То, что она не сбежит с первого свидания, было понятно, иначе зачем она проехала половину Европы? Но все же...

Двери распахнулись.

– Его императорское высочество государь наследник цесаревич владетельный герцог Голштинский Петр Федорович! Внук Петра Великого!

Вхожу.

Матушка пошла навстречу, а гости вышли из-за стола, приветствуя.

Скольжу взглядом. Ага, а вот и Лина.

Объятия и поцелуй царицы.

– Рада, что ты приехал, – выражает русское радушие на немецком тетушка.

Целую руку государыне.

– Здравствуй, Матушка. Ты позвала – я пришел. Счастлив видеть тебя в добром здравии и прекрасном расположении духа, – поддерживаю на берлинском наречии ее игру и языковой выбор.

Матушка само радушие:

– Петруша, а у меня гости. Разреши тебе их представить...

– ...Счастлив, что вы приехали в Россию, Лина. Вы намного красивее, чем на портрете.

Ну, назвать ее совершенной красавицей было бы преувеличением, но вполне милая и симпатичная девушка. Особенно если отмыть всю пудру. Дурацкая мода этого времени. А глаза очень умные. С какой-то хитринкой даже.

Принцесса улыбнулась.

– Здгравствуйте... Петр. Йа могу вас так называт?

А она хорошо говорит, не хуже моих крестьян в Ново-Преображенском.

– Я настаиваю на этом... – поддерживаю ее на родном для наших будущих детей, я надеюсь, языке.

Мы расселись. Я галантно пододвинул стул сначала Матушке, а затем Лине, а дядя поухаживал за Ульрикой.

Нужно ли говорить, что мое место оказалось рядом с Линой? По ее правую руку?

– Разрешите за вами поухаживать, Матушка? Еще чаю? – говорю по-немецки, следуя этикету.

Кивок.

– Спасибо, Петруша. У меня еще есть. Поухаживай лучше за своей гостьей.

Она интонацией выделила слово «eigene» – «своей».

Склоняю голову и обращаюсь к соседке:

– Лина, могу я вам предложить новую чашку с волшебным чаем?

Улыбка.

– Волшебным? Почему «волшебным»?

Императрица вставила свои пять копеек:

– Петр у нас непревзойденный знаток чая, сортов, купажей и церемоний.

– Вы льстите мне, Матушка. Я просто люблю чай и люблю дарить людям радость вкуса.

Лина кивнула, улыбаясь:

– Вы, оказывается, не только на бумаге поэт.

– Вы слишком добры ко мне, принцесса.

– Лина. Просто Лина для вас. Мы же так условились, Петр, не так ли?

Склоняю голову.

– Счастлив, Лина, что вы помните об этом. Как вам показался город?

– Очень милый и красивый.

– Ну, это позавчера была погода отвратительная, а так Санкт-Петербург еще красивее. С удовольствием покажу вам и вашим спутникам нашу столицу.

– Это было бы замечательно. А говорят, что ваш Итальянский дворец просто полон чудес. Это так?

Киваю.

– Смею полагать, что – да. Это моя гордость, и я всех приглашаю в Итальянский дворец. Как только вы выберете день визита, вас встречу я, мои ученые и соратники, и все чудеса моего дворца.

Дворец был не совсем мой, но как-то я уже привычно называл его своим домом, а Матушка не возражала.

Лина мило улыбнулась:

– Думаю, что это был бы замечательный визит.

– Матушка, у вас есть пожелания по дню визита? Завтра я буду у Сергея Строганова на приеме в честь открытия его дворца в Петербурге, – поясняю гостям. – Барон Строганов из фамилии уральских промышленников и один из богатейших людей России. Много жертвует на искусство, науку и народное образование.

– Барон Строганов, узнав о вашем прибытии, просил меня лично пригласить вас завтра к нему в палаццо, – вступает в разговор императрица, – я посещу его после обеда.

Лина ответила за всех гостей:

– В таком случае, мы принимаем приглашение барона Строганова, не так ли?

Принц и принцесса благосклонно кивнули. А что они могли сказать в такой ситуации?

– А когда мне ждать гостей, Матушка?

Вздох.

– Что ж, пожалуй, тогда на двенадцатое ноября едем к тебе во дворец.

– Рад буду принимать всех. За несколько дней я подготовлю все в самом лучшем виде.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 ноября 1743 года

Утка была просто великолепна.

– Спасибо, хорошая моя. Мясо просто волшебное!

Катя улыбнулась и ответила своим бокалом на мой салют. Тонкий звон стекла.

– Я рада, что тебе понравилось. Как тебе Лина?

Жую.

– Ну как. Умна. Мила. Вообще, странно обсуждать одну женщину с другой.

Улыбка.

– Со мной можно. Я ведь не ревную и не обижусь.

Ой ли? Все женщины одинаковы. Убеждался много раз. Никогда не забывают и никогда не прощают.

– Кстати, двенадцатого ноября Матушка, принцессы и принц будут у меня в гостях. Имей в виду.

Кивок.

– Поняла. Что-то конкретно нужно особенное?

– Нет. Не знаю. Сама реши, потом мне расскажешь.

– Хорошо, Петр. Я все сделаю.

Она улыбалась. На мой вопросительный взгляд ответила спокойно:

– Любой женщине приятно, когда мужчина с аппетитом ест ее стряпню.

Мотаю головой:

– Не-не-не, утка и вправду великолепна!

Улыбка стала еще теплее:

– Наслаждайся.

– Вкуснотища!

– Ты просто проголодался. Чем кормили в Зимнем?

Отмахиваюсь.

– По сравнению с твоей уткой я даже и не вспомню. Можно я положу тебе еще кусочек?

– Сделай милость. И налей вина, будь добр. Так весело трещит камин. На улице такая гадость сейчас, а тут тепло и уютно.

– Спасибо за чудесный ужин и чудесный вечер, хорошая моя.

Мы чокнулись бокалами. Вино приятно и радостно двинулось на встречу с моим желудком вдогонку за вкуснейшими кусочками утки.

Как там? Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок?

Глава 4. Кровные загадки и интриги

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ОСОБНЯК СТРОГАНОВА. 7 ноября 1743 года

Маркиз де ла Шетарди приехал на прием к барону Строганову в числе первых. Хозяин делил с братьями доставшееся после смерти батюшки имущество и, получив в свое распоряжение солидные средства, купил в том году недостроенный особняк на Большой Першпективе. Соединить пока два крыла в единый дворец он не успел, но одно крыло было закончено и представляло собой вполне солидный по местным меркам особняк. На его открытие Сергей Григорьевич как радушный хозяин и созывал «лучших людей столицы».

Франция покупала металл строгановских заводов, и маркиз понимал, что его не могут не пригласить. За прошедшие два дня ему уже успели отказать во встрече с императрицей. Подготовленный ему дом оказался сырым, и пришлось принять приглашение архиятора Лестока у него пока погостить. Шетарди был оскорблен, но у него было срочное дело, по которому надо было поговорить с неблагодарной русской императрицей. Он был уверен, что Елисавета Петровна не пропустит этот прием. Его не могут к ней не допустить, и тогда он выложит козырь, от которого она не сможет отбиться. Насколько Шетарди знал, царица еще не определилась с невестой, и все можно к пользе Франции решить.

По прибытии маркиз уже нашел у Строганова находящегося в окружении немалого числа прелестных дам русского дофина. Тот о чем-то болтал с ними и немного играл на новомодном итальянском инструменте. Короткий стальной взгляд Петра дал понять де ла Шетарди, что на удаленном приветствии стоит остановиться, и цесаревич точно не хочет с ним говорить. Впрочем, от этой встречи пока не могло быть пользы. А не спешащий уезжать домой из Петербурга плененный под Гельсингфорсом генерал фон Будденброк мог русским про роль маркиза в «покушении на цесаревича» что-то и наговорить. Скорее всего, впрочем, именно самому цесаревичу. Но пока верительные грамоты де ла Шетарди не приняты, нужно быть настороже, позже, впрочем, тоже. И это еще одна причина свои бумаги императрице скорее предъявить.

Императрица прибыла, когда прошла уже половина вечера. Пока ее не было, играл оркестр. Гости могли баловаться напитками, смотреть картины, музицировать. Большинство же просто травили друг другу байки и сплетни. Де ла Шетарди был здесь как рыба в воде. Успел многое узнать, многим польстить и напомнить о себе...

Императрица прибыла с гостями. Он уже знал, что кроме герцога Голштинского прибыли две принцессы Гессенские: Каролина Дармштадтская и Ульрика Кассельская. Вокруг судачили, что это «невесты». Наличие здесь Ульрики могло сильно задачу маркиза осложнить.

Вскоре после прибытия императрицы начались танцы. Первым был польский танец. На него объявили цесаревича и Ульрику, а потом почти сразу кадриль. Тут уже с русским наследником танцевала дармштадтская принцесса. Строго по старшинству. Было заметно что Петр Федорович мелок для обеих принцесс. Что ж, самое время поговорить.

Де ла Шетарди пробрался к сидящей на возвышении императрице.

– Ваше императорское величество, – начал, сделав глубокий реверанс, маркиз...

– О, Жак! – деланно удивилась русская царица. – Вы, я вижу, к нам надолго, если начали наконец русский учить?

Зараза. В гробу туринский дворянин и французский маркиз видел этот варварский язык! Но ничего не поделать, дипломатия – трудное ремесло. И если бы того потребовали интересы его короля, он сейчас и в шкуры бы облачился.

– Нье множеко, – пояснил Жак и продолжил на французском: – Я благодарю за ваше приглашение в любимую мной русскую столицу. К сожалению, меня не пустили к вам сразу по прибытии, чтобы передать восхищение моего короля и иметь счастье вас лицезреть.

Саркастическая улыбка.

– Я рада вас видеть, Жак, но вы ведь лицо частное, потому мои люди и я не находим причин с вами у себя встречаться, – снисходительно ответила Елисавета Петровна, – но на частных приемах почему бы и не поговорить?

Маркиза де ла Шетарди ткнули как котенка в сделанную им лужу. Русская правительница сама просила его снова прислать, и вряд ли она это сделала, чтобы так мелко за помощь мстить. Их разговор слышали стоящие рядом, и императрица четко указала, что Жак здесь даже не ее гость и ничто, и никто не может его здесь защитить. Пора действовать. А то можно и дело не сделать, и домой не возвратиться.

Жак достал из-за пазухи приготовленное письмо. Его можно было передать только в крайнем случае. Вот он и наступил.

– Мой государь просил меня передать это письмо русской императрице... – подал скрепленную печатью бумагу Шетарди.

Императрица не сразу, а только прокрутив в голове фразу, приняла свиток. Вскрыла его. Пробежала глазами. Улыбнулась. Долго же французы не хотели императорский титул русских монархов признавать. Отчего же их так приперло?

– Что же вы, господин посол, не начали с него, – добродушно произнесла Елисавета. – Иностранная Коллегия быстро бы передал его мне, и вам бы не пришлось три дня томиться.

– Ваше императорское величество... – начал де ла Шетарди.

– Да оставьте свои политесы, – ровно произнесла императрица, – о чем вы, маркиз, хотели переговорить? У Сергея найдется свободная зала, где мы сможем уединиться для беседы...

Что же, маркизу похоже ничего более здесь не грозит. И он уж постарается подобрать «лучшую» женушку этому голштинскому мальчишке. Да и Бестужева надо додавить, тогда, может быть, и с Веной у России раскол углубится.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ОСОБНЯК СТРОГАНОВА. 7 ноября 1743 года

Когда-то Петру Петровичу нравились танцы. Он был молод и после озорного кейли мог отжечь и задорную джигу. Но когда тебе за шестьдесят, то тебе и гавот уже в тягость. Впрочем, если бы ему выпал шанс еще раз увидеть изумрудные поля Ирландии...

Родина. Одну он покинул даже моложе цесаревича. Вторую он нашел здесь. Другую генерал-фельдмаршал уже и не искал.

Ласси приехал чуть раньше императрицы. Почти к танцам. Уже отзвучал стартовый польский. Начиналась кадриль – веселая версия контрданса. Старый вояка видел, как почти без отдыха юный цесаревич передал партнершу по первому танцу своему двоюродному дяде. Молодые обменялись видно парой учтивых слов, и Петр Федорович уже вторую принцессу подхватил. Видно, было, что несмотря на быстрый ритм, молодые успевают обменяться и заинтересованными взглядами, и фразами. Похоже цесаревичу нравится эта девица. С первой он более нейтрально говорил.

Танец закончился. Но пара и не думала расходиться. Чуть поговорив, они подошли к новомодному фортепиано. Принцессе Каролине Гессен-Дармштадтской принесли лютню. Цесаревич пробежал по клавишам, прислушался. Что-то наиграл вполсилы из Баха. Публика, разгоряченная танцем, умолкла. Фельдмаршал видел, как из боковой двери вышла царица с маркизом де ла Шетарди. Заняла свое место. Прижала тому палец к губам. И внимательно посмотрела на выступающих.

Цесаревич кивнул, и они с принцессой начали. Ласси не был знатоком в музыке, но чувствовал, как иногда забегала вперед лютня. Каролина смотрела тогда на Петра извинительно. Но все звучало довольно гармонично. Оба играли без нот. Петр Петрович раньше не слышал этой мелодии. И когда же принцесса успела порепетировать с Петром? Прошла всего пара дней с ее приезда. А значит, она раньше знала эту мелодию. Ласси заметил задумчивость на лице императрицы. Но его самого очаровала эта «песня».

Перед старым воякой открылись поля под снегом и дождем его любимой Ирландии. Во всей мелодии было что-то кельтское.

Императрица не советовала Ласси после Гельсингфорса более чем по службе с цесаревичем общаться. Но после этой мелодии старый генерал стал в юноше себя молодого узнавать. Что ему терять-то на старости лет? Зять, граф Павел Стюарт у цесаревича был, говаривал, что тот скоро открывает Шахматный клуб, а там в учредителях Ушаков и сама императрица. И еще кое-кто. Почему бы не сходить самому и не поиграть? Есть надежда, что Петр Федорович может и их ирландскому делу помочь, да и самому цесаревичу будет чему у юного когда-то якобита, ставшего русским фельдмаршалом, научиться.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ВЕРХНЯЯ НАБЕРЕЖНАЯ. 8 ноября 1743 года

Посиделки у Строганова затянулись до полуночи. Матушка с Линой и Ульрикой уехали раньше. Я же забрал двоюродного дядюшку к себе на ночлег. Принцессы под рукой императрицы, а мы с Фридрихом Августом ко мне поехали. А то родственники, а только пока и не виделись!

Папа мой здешний этого моего дядю более других ценил. Даже именно его прописал мне в регенты. Но старший его брат Адольф Фредрик Эйтинский на себя сей труд возложил. И пришлось ехать Фридриху служить в Нидерланды, а потом в Пруссию. Так что нет у меня претензий к дяде этому.

Рассказал мне, как старший дядя «волосы рвал», когда сестрица их младшенького братца Георга Людвига на своей дочке женила и в шведские наследники пристроила. Так что епископ наш на всю родню зол. И за свою свадьбу тоже. Англичане сбагрили в жены ему одногодку его принцессу Амелию. Ей уже тридцать два, да она еще «с прицепом». Трехлетний сын у нее от простолюдина Томаса Арнольда. Тот пока в Англии, но принцесса без него ехать не хочет. А дядя телится.

Подумал, что, может, это даже хорошо. Уговорю Матушку принять дядюшку Адольфа со всей семьей. Пусть перешедшей к нам от шведов «Южной Карелией» поруководит. Отговорил я Елисавету Петровну отдавать Выборгскую провинцию и учреждать здесь «Старую Финляндию». В Борго и окрестностях, конечно, мы, как и пообещали, оставили прежний закон – шведский. Но вот «Северная Карелия» мне не присягала, и ту уже в нашем праве мы провинцией в Санкт-Петербургскую губернию отдали. Пришлось для этого кое-кому чуть ли рыло чиновничье не набить. Брюммер как уж крутился, но того же Лестока, что от того только будет польза для Франции, ему удалось убедить. Титул ему, что ли, дать? Графский. И землями в Южной Карелии наделить. Попрошу Матушку. Не все же ему на деньги французов против них же и стараться?

Что-то я отвлекся. Дядя мне снова про свои уже планы и дела сердечные рассказывает.

– Петер, я понимаю, мы тут гости, – вздыхает дядя, – да и ты сам не решаешь, но мог бы ты поговорить с императрицей.

– О чем? О твоем в Киле генерал-губернаторстве? – пытаюсь нащупать нить разговора.

– И это бы не плохо, – оживляется дядя, – но я про Ульрику прошу тебя решить.

Так, вчера он мне за рюмкой чая уже напел про их любовь. Мол, глянулась она ему, и сошлись они душой в дороге. И если я не претендую, то не могу ли я, как глава дома его на брак благословить...

А я что? Я не против. Но, похоже, что с ночных посиделок дядя протрезвел. Холодно же на улице. А мы как раз по набережной к Зимнему за цокающей перед нами моей каретой ходим. Ветер от кучера наши слова относит. Потому можно надеяться, что эту наши беседу некому до Матушки будет доводить.

– Поговорю, – обнадеживаю Фридриха, – и насчет Ульрики, и по Килю, по первому можешь твердо надеяться, а по второму... поможешь старшего твоего братца к нам на службу спровадить?

Дядюшка задумывается. Мне тут английская принцесса без надобности, но можно взять на воспитание ее бастарда и под него и Ивана Антоновича как двойняшку его принять. Они же даже по дням почти ровесники...

– Помогу, конечно, – отвечает дядя, – только не очень он уезжать захочет.

– Ну не захочет, значит, ты будешь у нас отбитыми у шведов землями руководить, – выдаю альтернативу герцогу Голштинскому.

Дядя ежится от порыва ветра.

– С Ульрикой? – спрашивает.

– Не отберу я ее у тебя, – говорю, остановившись, – не беспокойся.

– Я согласен, – произносит он, повернувшись ко мне лицом.

Вот и славно.

– Но все же, – завершаю я тему, – давай попробуем дядю Адольфа в Россию переехать убедить.

Он кивает, и мы молча идем дальше. До Зимнего осталось метров тридцать. Он романтически задумчив, я же думаю, что коль вопрос у него по Ульрике возник, значит, Матушка продолжает что-то мутить. Быстрее бы уже эти смотрины прошли. Мне нужна Каролина. И Катя. Хоть разорвись. Что я в падишаха как-то не попал?! Не мучился бы запретом гаремы заводить.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 8 ноября 1743 года

Мы пили чай. К моему удивлению, Катя начала первой. Видимо чувствовала, что надо объясниться.

– Петр, тебе Силантий вчера что рассказывал?

Пожимаю плечами.

– Что ты внучка князя Прозоровского, и, смею полагать, что ты дочь светлейшего князя Меншикова.

Катя помолчала. Затем сказала лишь одно слово:

– Прости.

– Почему ты скрывала это от меня?

Горький вздох.

– Барыня не хотела такого родства. А потом стало опасным быть дочерью Меншикова. Я и сама-то от матушки, когда она умирала, узнала. Она не хотела в Сибирь. А потом, как Александра Александровича простили, боялась, что погубит он меня, если узнает. Там наследство, да и не все его сыскали. Пока я рядом с тобой, никто не приступит ко мне. Никто не посмеет обидеть любимую крепостную цесаревича. И мне вправду хорошо с тобой. Мне никогда в жизни не было так хорошо и покойно на душе. Я даже поверила в счастье. Прости. Я просто дура.

– Императрица знает?

– Конечно. Велела мне не болтать об сем и быть рядом с тобой. А я и так хочу быть рядом с тобой.

Отпиваю из чашки, но не чувствую вкуса и аромата чая. Все рецепторы забиты.

– Почему ты не хочешь вольную?

Она пожала плечами.

– А зачем? Вольная мне защиту от Меншиковых не обеспечит. А ты – обеспечишь. И государыня через тебя. А что еще мне надо? Титул? Так меня никто не признает княжной Прозоровской или княжной Меншиковой. А так – я просто твоя дворовая девка Катька. Кто с меня что спросит? У меня есть ты и все-все-все.

Помолчали.

– Я могу устроить тебе титул. Минимум – личное дворянство для начала. С деньгами у тебя проблем не будет.

– Нет, Петр. Я не хочу. Пока во всяком случае. Уверена, что Ушаков меня опознал. И я боюсь его.

Я смотрел на нее и замечал явные изменения. Как давеча она сбросила змеиную кожу просто крепостной девки, так и сейчас на моих глазах сползала кожа еще раз, и сейчас передо мной сидела действительно дворянка самых голубых кровей.

Ох, Катя-Катя, актриса ты моя. Сколько ж слоев кожи у тебя? Может, тебе театр купить?

Екатерина посмотрела на меня вопросительно.

– Ты меня прогонишь?

Качаю головой.

– Нет, Катюш. Я тебе ведь обещал, что я тебя никому не отдам без твоего желания.

Грустная улыбка.

– Ты это обещал другой Кате. А я – не она вовсе. Сам видишь.

– Вижу, Екатерина Александровна. Но обещание мое в силе.

Кивок.

– Спасибо, Петр. Но я Платоновна. Другого отца у меня нет. И, знай, когда я говорила, что я сделаю для тебя все, я говорила искренне и сейчас это повторяю. Мне правда хорошо с тобой и рядом с тобой.

Киваю в ответ.

– И мне.

Глава 5. Дочь во Христе

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 10 ноября 1743 года

Пылает камин.

Солнце пару часов как встало.

Катя хорошо знает мои привычки и предпочтения.

Принесла к чаю пончики, мед, буженину, ягодные сырники, называемые ею куличами перепечи. С яйцом и сыром, как я люблю, как Ирина моя готовила, по-пермяцки.

Привычного мне сахара еще нет, да и привык я еще в той жизни к меду. Тесть у меня был башкир, а они испокон веку бортники. Улей изобрести, кстати, надо. В них я не дока, но там несложно, у тестя же и подсмотрел. Тростник от нас далеко, а свеклу найти еще да селекционировать, итого лет тридцать надо. Так что медок пока будет наше тут все. Бизнес опять же.

О чем мы болтаем сейчас? О ерунде всякой. Я ей травлю байки из моей жизни в Киле и о дороге в Россию, она мне о жизни в Ново-Преображенском. Умеет она смешно рассказать и случаи правильно подметить, подать с нужным акцентом.

– Вот ты, Петя, давеча качал головой по поводу Анюты. Мол, говорит плохо. А ты думаешь, почему я ее взяла? Поверь мне, совсем не потому что она глупа. Совсем наоборот. Я же понимаю, что если она дел наворотит, то мне перед тобой и твоими гостями краснеть. Так что нет, дуру я не искала. А что по меркам высшего света говорит криво, так не обессудь, но и ты криво говоришь. Так не говорят ни в Петербурге, ни в Москве. Тебе простительно, потому что русский тебе не родной язык, хотя ты прекрасно говоришь, иногда даже без акцента почти, а Анюта что? Говорит, как умеет. Даже дворяне Петербурга и Москвы говорят по-разному. Строганов вообще на каком-то уральском русском говорит. И ничего.

Интересуюсь:

– И сильный у меня акцент?

Катя заливисто рассмеялась над весьма смешной моей шуткой.

– О, да! Слышал бы ты себя со стороны! Прости, но смех один. По-русски так не говорят, уж поверь. Но тебе можно. Хоть на чухонском говори. А уж к немцам и к вашему произношению тут, в Петербурге, давно привыкли. Полно тут немцев. Не то что в Москве.

Смеюсь в ответ.

– Ну, допустим! А ты, кстати, тоже на немецком говоришь с диким акцентом! Впрочем, в Германии тоже куча наречий, и баварцы не понимают пруссаков, а южане плохо понимают северян. Это везде в Европе так. Так что Россия не исключение. Но согласен. Иногда забавно слышать чужой говор на твоем языке!

Катя улыбнулась и мягко перевела разговор.

– Что Матушка? Ждать? Готовиться как?

– В этот раз не приедет, так сказала, – отвечаю, запивая политый медом пончик чаем. – Но ты знаешь Матушку. Возьмет и приедет.

Кивок.

– Знаю. В общем, я готовлю дворец, прислугу и имение к Высочайшему визиту.

– Да.

– Не беспокойся, все будет идеально.

– Не сомневаюсь в тебе ни мгновения. Что у нас нового в лабораториях?

– Ломоносов с морской капустой вроде закончил, – сообщает мне Катя, безмятежно промакивая вкусные губы салфеткой.

Жую. Вяло интересуюсь:

– И что получил?

– Так, как ты и говорил – «пары фиалкового цвета». Михайло Васильевич его потом через спирт продул, бурый раствор получился, но говорит, что для опытов полученного мало.

– Для начала хватит, – говорю, обмакивая очередной пончик в мед, – но ламинарию еще везти надо. Этого количества недостаточно для наших задач.

Катя задумывается, вспоминая, что значит оброненное мной слово «ламинария».

– Так сколько же той водоросли надо?

– Много, Катенька, много, – отвечаю.

– А большой ли с нее толк? – интересуется сотрапезница. – Стоит ли Михайло от опытов с шаром отвлекать?

– Полезен тот раствор чтоб раны лечить, – «раскрываю» я карты, – да и для того же шара этот «фиолетовый пар», называемый по латыни Iodum, нужен. Ты ж помнишь, что я в Киле в университете учился?

Кивок.

– Помню.

С энтузиазмом:

– Вот! Пригождаются знания-то! Значит, не зря время тратил на всяких профессоров!

Я вел опасную игру. Всегда та же Катя может задаться вопросом, а откуда ты такой умный и все это знаешь? Но как иначе продвигать мое, прости, Господи, прогрессорство?

– Ну, если так, – соглашается Катя, – то конечно, пусть еще везут, только я тебя умоляю, ближе к Лиговскому каналу пусть склад ставят, а то больно это твоя ла-ми-на-рия рыбой пахнет. В округе уже воняет, как в рыбном порту. Мне кажется, весь твой дворец уже провонял. А гости ведь приедут. Как им в глаза смотреть? Носики будут морщить, платочками, надушенными их прикрывать. Петя, с этим нужно что-то делать, если хочешь услышать мое мнение на сей счет.

Киваю. Тут и дальше бы уже мои лаборатории относить надо. Как и производства. Особенно «вонючие». Мыловарню ту же. Но с имеющимся дорогами не наездишься. Логистика тут очень так себе. Но да, нужно решать проблему. Столица все же. Хоть за моим садом и край города.

Уверен, что Матушке однажды надоест, и она повелит выставить все мое научно-производственное добро из Петербурга. Так что не стоит нарываться на разговор лишний раз.

Будем подумать.

А пока чай, плюшки, мед, покой, сладкие губы, глаза, полные нежности. Что еще нужно мужчине после трудового дня или вот так, с раннего утра?

Если не это счастье, то что тогда?

Катя – умница. Хорошо мне с ней. Душевно. Бог свидетель. Умеет и на стол накрыть, и слово молвить, и вопрос правильно задать...

Да и просто положить свою ладошку мне на напряженную руку. Успокаивая или поддерживая.

Катя – просто потрясающая, восхитительная женщина. Как говорится, мечта поэта. Графиня Ягужинская ей и в подметки не годилась.

Катя почти всегда со мной. И как подруга, как помощница, как секретарь-референт, и как подающий надежды молодой ученый и организатор.

Вот не вспомнил бы я без нее, что йод нужен для получения стабилизирующего водород газа. Тонкостей не помню, но мне же только направить моих шарашников и добровольцев куда надо. Надо, кстати, записать.

– Катюша, бумагу и перо с чернилами принеси, будь добра.

– Сейчас, Петя, – поставив чашку на стол, упархивает она.

Так, там же вроде пропилен – флегматизатор? Его из синтез-газа через тот же йод вроде получить можно. А синтез-газ у меня будет, когда коксование отрабатывать будет надо...

Я уже весь «в материале».

– Петя-я-я, ты где?

– Тут.

Улыбка:

– А я перо принесла... И чернила...

Эх, Катюша. Что ж мы не встретились с тобой лет этак через двести с гаком? Как я вообще жил без тебя?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 10 ноября 1743 года

– А вы сносно говорите по-русски.

– Благо-да-рр’ьу, ваше имперрраторрское величество! Но я пока плоха гаварр’ьу русский. Петер... Пйотрр улыбатся, когда я гаворр’ьу и всьо меня поправлят.

Усмешка.

– Простим ему эту некуртуазную оплошность. Вы говорите сносно. Я вас понимаю. Разве этого мало?

Кивок.

– Ньет. Это многа. Я старайус.

Императрица улыбнулась:

– Что ж, Лина, думаю, что здесь, при вашем желании, у вас будет время для более глубокого изучения русского языка.

– Я тоже на это над’эйатца, ваше имперрраторрское величество!

– А мне понравилось, как вы с Петром музицировали вместе у Строганова. Где вы успели порепетировать? Я не узнала мелодию, хотя она весьма хороша и трогательна.

Несколько секунд паузы. Каролина явно мысленно переводит сказанное Елизаветой Петровной на родной принцессе немецкий язык. Императрица принципиально не переходила на немецкий, хотя владела им в совершенстве. Тоже проверка на вшивость. Государыня знала, что только Каролина усиленно учила русский. Остальные принцессы даже не пытались освоить варварский язык. Что ж, тоже показатель.

– Ньет, ваше имперрраторрское величество! Мы нет ре... репетировали! Мы знали мельодиа!

– Откуда?

– Петер... Пйотрр год назад присла-ль мне стих и ноты. Стих на немецкий. Я многа музицирова-ла ее дома! Пйотрр спросил меня у Строганафф, помню ли я музыка. Он сест за... инструмент, мне принести льойте ... эм... льутня! Мы стали musizieren!.. Уу, му-зи-ци-рро-ват.

Одобрительный кивок.

Заинтересованное:

– Так это песня?

Кивок.

– Точна таак, ваше имперрраторрское величество, это пестнйа.

– Любопытно. Споете для меня?

Несколько растерянное:

– Но тут нет льутньа...

Улыбка.

– Это решаемо. Сейчас принесут. Пейте чай, уж остыл, наверное. Петр умеет приготавливать просто волшебный чай. Надеюсь, в Итальянском дворце вы сможете оценить букет этого напитка. Поверьте, принцесса, он превосходен!

– Я ждать этого!

Процесса явно волнуется.

– Вот и чудесно. Пейте чай, пока нам несут лютню.

Императрица позвонила в колокольчик и отдала распоряжение. Впрочем, лютня была уже в приемной, так что питье чая заняло буквально несколько мгновений.

Любит государыня такие моменты.

Инструмент в руках принцессы.

Она перебирает струны, вслушиваясь в звучание. Инструмент всегда требует уважения и настройки под себя.

– Да простит меня, ваше имперрраторрское величество, минута... минутка...

Несколько минут она возится с настройкой. Елизавета с внимательным любопытством смотрит за процессом.

Лина выдохнула, и пальцы коснулись струн.

Полилась волшебная мелодия.

Ее губы зашевелились, и она запела:

Императрица заинтересованно слушала.

Елизавета Петровна кивнула.

– Прекрасная романтическая песня. Жалко, что на немецком.

Каролина оживилась:

– О, ньет! Ньет! Я переводит для Петера на русский язык! Я ему послат!

– Вот как? Любопытно послушать. Я смела полагать, что вы не только о науке переписывались.

– Йа-йя, эмм, да, точно так. Не толька про науку. Про искусства и все другой!

– Прекрасно. Прошу вас, принцесса.

Вновь струны. Вновь лютня. Вновь мелодия.

Лина понимала, что, возможно, сейчас один из решающих моментов – сумеет ли она расположить к себе русскую императрицу.

Конечно, Лисавет прекрасно поняла и немецкий вариант, но было важно услышать перевод. Ведь если эта принцесса, как говорит, переводила сама, то это не бездумно выучить несколько слов на тарабарском языке. Это нужно чувствовать сердцем. Душой.

Хотеть это сделать.

Искренне.

Лина, не прекращая играть, выдохнула по-немецки:

– Государыня... Я старалась переводить и соблюдать размер. Петер писал, что у меня даже рифма есть. Петер прислал свои слова. Но там много сложных для произношения русских слов. Я не успела разучить, как правильно говорить их. Прошу простить...

Императрица заметила, что Лина обратилась к ней Herrscherin – «государыня», хотя для принцессы Гессен-Дармштадтской она никакая не государыня. Неясно, сказано это невольно или наоборот, но факт имеет место быть.

Елисавета ободряюще кивнула.

Каролина запела уже по-русски:

Принцесса пела правильно и почти без акцента, разве что почти не смягчая конечные гласные. Явно долго учила и репетировала. И кто-то ей поставил русскую речь, не ровно еще, но поставил. Она очень хотела это петь правильно. Давно, судя по всему. Не сейчас. Не в дороге в Россию. Раньше. Веря? Надеясь? Бог знает.

Выучила.

Внезапно Лина отставила инструмент и заплакала.

– Я мочь... нихт... Простит...

В порыве чувств императрица Всероссийская встала и обняла ее.

– Поплачь, девочка. Это нужно иногда. Все хорошо. Не беспокойся ни о чем. Все будет хорошо...

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 12 ноября 1743 года

– Рада тебя видеть, Петруша. Что-то случилось, что ты в такую рань?

Государыня по обыкновению поцеловала меня в лоб и пригласила присаживаться в кресла.

– Нет, Матушка, все хорошо. Хотел пожелать тебе доброго утра. Ты всегда великолепна, а с утра твое великолепие лишь подчеркивается свежестью нового дня.

Императрица улыбается.

– Ох, льстец, каких поискать.

Улыбаюсь в ответ:

– Я лишь любящий и уважающий тебя племянник. Верный и готовый исполнить любую твою волю.

Настроение Лизы с утра хорошее. Вот и слава богу.

– Чай?

Киваю.

– С удовольствием.

Императрица собственноручно разливает чай по чашкам.

Глоток. Вздох.

– Ты когда научишь моих заваривать хороший чай? Я уже и из Китая выписала указанные тобой сорта, но когда они еще прибудут, а то, что есть в Петербурге и Москве, никуда не годится. Где ты берешь свой чай для заварки, открой мне секрет.

– Нет никакого секрета, Матушка. Просто чай нужно любить и уважать. Он не терпит небрежения и простой механики. Это целое искусство. Поэзия. А твои мастера чая, извини, не поэты.

Но Лисавет не удовлетворена ответом.

– Может и так, но у твоей Кати получается прекрасный чай, почти как твой, а у них нет. Почему?

Пожимаю плечами.

– Матушка, я не держу от тебя никаких секретов, тем более секретов и рецептов чая для тебя. Если твои мастера тебя не удовлетворяют, я готов лично приезжать каждый день и заваривать тебе чай.

Улыбка.

– Я когда-нибудь поймаю тебя на слове. Будешь сам приезжать или свою Катю присылать.

Киваю.

Ага. Это запросто. Люблю дальние подводки в исполнении императрицы. И она любит это дело.

– Как будет угодно твоему величеству, Матушка.

– Так с чем пожаловал?

– У меня сегодня частный прием, если ты помнишь. Хотел еще раз пригласить.

Благосклонный кивок.

– Да, я помню. Спасибо за приглашение. Я подумаю. А кто намечается?

– Да особо никто, достойный тебя и твоего внимания. Наши немецкие гости. Дядюшка мой, Ульрика, Лина. Ну, моя банда всяких там ученых-механиков. Думаю, устроить чаепитие и экскурсию по дворцу, мастерским и цехам.

– Кстати о цехах. Жалуются на тебя.

Началось раньше, чем я рассчитывал. Но прогнозируемо.

– На что же, Матушка?

– Говорят, что твоя мыловарня и рыба провоняли все начало Большой Першпективной. Одно место было без рыбьего запаха в столице. Теперь въезжающие в город жалуются. Так это ты называешь просто опытами. Что будет, когда ты начнешь производство? Ветры у нас, конечно, с запада дуют, но вода-то будет идти от тебя в Летний сад. Петруша, нужно что-то делать, а то совестно уже. Я все понимаю, но ты затеял большое строительство, судя по твоим бумагам и прошениям. А можно все это строить не в Петербурге? Хотя бы в пятидесяти верстах от города?

Вздыхаю.

– Все, как пожелает твое величество, Матушка. Но, чем дальше от Петербурга, тем хуже дороги и хуже рабочие. Точнее, их там просто нет. Крестьяне одни. А их надо учить. Да и нет у меня крепостных в окрестностях столицы. А если в моей подмосковной вотчине строить, то и дорого выйдет, и вообще. Придется и местных моих учить, и сырье завозить, и материалы, продукцию потом по известным тебе, прости, Господи, дорогам в Петербург везти. Очень дорого выйдет. Да и присмотр нужен, а я в Петербурге.

Усмешка.

– Про крепостных в окрестностях Петербурга я намек поняла. Хорошо, я подумаю. Хотела сделать сюрприз, но намекну – думаю к свадьбе пожаловать тебе имение под Петербургом. Хорошее. Достойное наследника престола.

Склоняю голову.

– Матушка.

– Потом поблагодаришь, когда узнаешь, что за бриллиант я тебе готовлю. Так что после возвращения из Первопрестольной будет вам с молодой женой где устроить в Петербурге пир на весь мир.

– Благодарю, Матушка. А когда будет сие?

– Свадебка-то? Думаю, к лету. Помолвка, понятно, раньше.

Осторожно:

– И с кем помолвка?

– Не знаю, Петруша. Пока много вариантов. Сложно все. Но не скрою, Лина мне понравилась. Так что все может быть.

Ну, хоть тут не все безнадежно в моей жизни.

– Спасибо, Матушка. Мои желания ты знаешь.

Кивок.

– Знаю, Петруш, знаю. Но не все зависит от наших желаний, сам знаешь.

– Знаю, Матушка. Однако надеюсь на правильное чудо.

– Правильное чудо? Хорошо сказал. Да, может случиться и так.

Она помолчала.

– Что будешь с Катей делать?

Делать удивленное лицо глупо. Лиза не терпит фальши. Комплименты любит – это да. Но упаси бог ее раздражать фальшивостью.

– Я не знаю, Матушка. Не скрою – мне очень хорошо с Катей. Если бы я мог на ней жениться, то я бы так и сделал.

Императрица вздыхает.

– Нет, Петруша, я этого сделать тебе не дозволю.

– Я знаю, Матушка.

– Не все во власти даже императриц. Нет, этого не случится. Так что?

Пожимаю плечами.

Лисавет вдруг спрашивает:

– Может, мне у тебя Катю просто выкупить? Мне нужна личная мастерица чая.

Этот вариант я тоже рассматривал, но как теоретический, в числе многих возможных. И ничего не придумал на сей случай, честно говоря.

– Я приму твою волю, Матушка, какой бы она ни была. Но у Кати на руках вольная. Однако от оглашения сей бумаги она отказывается. Хотя может покинуть меня в любой момент по своему желанию.

Императрица вскидывается, но застывает.

– Даже так...

Она ставит едва не пролитую ею чашку.

– Хорошо, Петруша, я подумаю. Да, и с невестами твоими я пока не определилась. Все, ступай, у меня забот и без тебя достаточно.

Встаю.

– Благодарю тебя за прием, Матушка. Ждать ли тебя сегодня у меня?

Она потерла лоб.

– Честно? Я не знаю. Не решила еще.

Киваю:

– Хорошо. В любом случае, я буду ждать тебя, Матушка.

Я привычно шел по залам Зимнего дворца. Что я решил? Многое и ничего конкретного. Даже приедет ли императрица ко мне сегодня в гости или нет. Вопрос об имении и прочих деревнях в окрестностях Петербурга мы проговорили, ничего не решили, но эти вопросы с кондачка не решаются. С невестой все так же неясно. Лина понравилась, и это хорошо. Но пока все очень зыбко в этом плане. Катя? Не знаю. Лиза отнюдь не взбалмошная дурочка. Она опытный и беспощадный правитель. Да, она приняла обет никого не приговаривать к смертной казни, но у нее есть тысячи способов превратить жизнь наказуемого в бесконечный ад, да такой, что иной раз лучше бы убила сразу. Поэтому вопрос с Катей у нее в голове может уже иметь форму принятого решения. «Выкупить» у меня мою «крепостную», принять потом в штат двора, назначив на должность какой-нибудь обер-чай-шенкини, она может запросто. С пожалованием личного дворянства, как вариант. Это, если посчитает необходимым изъять этот элемент из моего уравнения. А может и не изъять. Она явно ждет итогов «карнавала невест».

Что ж. Feci quod potui, faciant meliora potentes. Я делаю все, что могу. Кто сможет, пусть сделает больше.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 12 ноября 1743 года

Целую руку Лины.

– Наконец-то я имею счастье приветствовать тебя в своем доме, моя дорогая Лина.

Принцесса на мгновение замирает, ощущая мои губы на своей кисти.

– Пьйотр...

Вспоминаю, что остальные гости не говорят по-русски.

– Лина, прошу, тебя, сегодня говори на немецком. Говори, как тебе комфортно. По-русски будем практиковаться потом. У нас много лет, как я надеюсь, будет на это.

Она кивнула и ответила по-немецки:

– Спасибо, Петер. Я рада быть у тебя дома. Тут очень интересно, а уж разговоры о твоем дворце ходят, словно о сказочном замке. И да, ты прав, мне очень трудно говорить по-русски. Сложный язык. Но я выучу.

Киваю.

– Я тебе помогу. Я ведь тоже выучил, хотя, говорят, что у меня дикий немецкий акцент. Я учу и стараюсь. Когда-нибудь мне предстоит править Россией, и я искренне хочу, чтобы рядом со мной императрицей была ты, Лина.

Принцесса вздохнула.

– Петер, я очень желаю этого. Это моя мечта – быть с тобой.

– И моя.

Вновь целую ее руку.

Что у нас происходит? Да пока ничего особенного. Гости и Лина приехали. Дядюшка и Ульрика воркуют отдельно, мы с Линой отдельно. Ждем Матушку. Откуда я такой осведомленный при отсутствии мобильной связи и спутниковой группировки? А очень просто. Достаточно дать условные полкопейки условной мелкой сошке и оплатить ему экипаж, чтобы известие о том, что императрица повелела закладывать лошадей для поездки в Итальянский дворец, достигло моих ушей раньше, чем государыня приказала одеваться.

Я уже освоился в этом времени и прекрасно умею с ним управляться.

Лина была интересной собеседницей. Начитана, образованна, масштабна. Многое знала и умела, имела практический опыт, в том числе и в медицине. Мы обсудили ряд интересных случаев и методы лечения. Мне понравилась живость ее мышления. Главное, что мне понравилось – умение мыслить десятилетиями, абстрактно. Не в контексте «вот я выйду замуж», а в контексте наук и прочего, что напрямую ее не касается.

Увы, у Кати вот этого не было. Катерина очень практический человек. Яблони на Марсе ее совершенно не интересуют. Она была бы хорошей женой для помещика, купца или профессора теплотехники. Но для правителя важен не только «надежный тыл», но желание и умение тащить воз власти в будущее вместе. Требуется видение «за горизонт».

Нет, Лина не похожа на Катю. Впрочем, о чем это я? Как можно сравнивать...

Они разные.

О чем я думаю? Именно о том, что Матушка почти наверняка заберет у меня Катю. И я даже не знаю, хочу ли я этого или нет. Но, вероятно, все решено. Остается лишь принять это, как факт.

Не терзаться понапрасну.

Мне не пятнадцать лет. Я знаю, помню, как задыхаться от счастья и буйства гормонов. Я пережил это. Мне не пятнадцать лет. Я не всегда был глубоким стариком.

Я знаю – Катя лишь эпизод в моей жизни. Лина же – судьба и моя, и всей России. Даже если Катя и прекрасна...

Се ля ви.

– Петер, говорят, что у вас тут чудеса...

Киваю, не отпуская ее руку.

– Я тебе все покажу. Тебе понравится, поверь мне...

– Я очень хочу поверить...

– Честь моя в том гарантия, моя Каролина.

Возникший внезапно обер-церемониймейстер провозгласил:

– Ее императорское величество государыня императрица Всероссийская Елисавета Петровна!!!

Царица вошла в прекрасном настроении.

Присутствующие принц и принцессы сделали реверанс, я же просто подошел к императрице, и мы расцеловались.

– Спасибо, Матушка. Я ждал тебя.

Улыбка.

– А я просто захотела чаю, Петруша.

– Матушка, для тебя хоть лунные острова с единорогами, только прикажи.

Смех.

– Боюсь, Петруша, что ты вместо единорогов приволочешь мне с неба саму луну и скажешь – выбирай, какой из единорогов тебе нравится больше.

– Матушка, я тебе и солнце с неба достану. Зачем оно нам на небе, если ты светишь всем на земле?

Тут уж императрица действительно рассмеялась.

– И как тебе это удается... Ладно, что у тебя тут сегодня? Зачем звал?

Смиренно киваю:

– Кресло на колесах.

– Что-что?

– Ну, такое... Пойдем смотреть?

Мы ходили по мастерским. По лабораториям. Даже на мыловарню посмотрели. Издалека. Там, конечно, пованивало, поэтому в цеха я гостей не повел, а вот на склад готовой продукции повел. И, как я это называю, в демонстрационную повел. Десятки вариантов мыла, термосы разных конфигураций, всякая потешная электрика, омолаживающие мази и кремы, кремы для кожи и похудения, в общем, все, что востребовано аристократическим рынком.

Императрица весьма заинтересованно ходила, смотрела, трогала, вдыхала ароматы, спрашивала.

Да и принцессы весьма возбудились от наличия и возможностей. Правда у Ульрики глаза больше горели от вожделения обладать всей этой косметикой, а вот у Лины в глазах был некий азарт, она явно уже примеряла на себя все возможности, которые открываются.

После экскурсии и обеда иностранные гости отбыли. Матушка же решила задержаться.

– Что скажешь?

– Матушка, ты знаешь, что я скажу. Не первый раз говорим. Влиятельные иностранные принцессы России не нужны. Будь она хоть трижды раскрасавица и за ней такие предки и связи, что мама не горюй. Чьи интересы она будет отстаивать? России? Сомневаюсь. Я и ты только и будем, что бороться с ней. С теми, кто за ней. Но и у мелкопоместных княжон родственники есть. И они голодные. Да и привыкли они искать поддержки у более сильных соседей...

Мы сидели у камина и глядели на языки пламени.

Я знал политику императрицы, которая старалась подбирать родовитых, но ничтожных в политическом плане принцесс, потому и говорил столь уверенно. Даже Лина была для нее слишком влиятельна. Та Катя-Два подошла бы ей больше. Но тут уж я побеспокоился, чтобы этого у нас не случилось. А так – Лина наименее влиятельная фигура из всех претенденток на мою руку, сердце и будущую корону.

– Прости, Матушка, но будет ли та же французская принцесса отстаивать интересы России, если они пойдут в ущерб интересам Франции? Почти наверняка – нет. Или принцесса Дании? Австрии? Англии? Пруссии? Польши? Зачем они нам?

Улыбка.

– Ты упорно меня подводишь к выбору Лины.

Киваю.

– Да, Матушка. Она люба мне, и, рассуждая здраво, я не вижу другой кандидатуры, лучшей для нас с тобой и для России. Она умна, образованна, и, в конце концов, она приехала, а остальные – нет. Что тебя смущает, Матушка?

– Титул императрицы в глазах Европы.

– Согласен. Вопрос довольно больной. В Европе признают пока только императора Священной Римской империи. Но у воюющих за этот титул Карла Баварского и Франца Лотарингского дочки маленькие. Да и передаст ли такой брак титул? Царь Иван женился на Софье Палеолог. Стал ли он от этого императором? Нет. Пока твой батюшка и мой дед Петр Великий не поставил Европу на уши, никто даже и не думал рассматривать такое титулование русского государя. Мы не решим этот вопрос простым браком. Все наши браки и союзы эфемерны. Нас никто не будет воспринимать всерьез, если мы будем опираться в своей политике лишь на удачный брак. «Удачный брак» выйдет не нашим усилением, а лишь нашей привязкой к более сильной державе. Наши единственные союзники – русская армия и русский флот.

Императрица промолчала, глядя в огонь.

Я внутренне заметил сам себе, как изменилось все в моей жизни. Почти два года назад я прибыл в Петербург розовощеким мальчишкой, которого государыня из сестринской любви держала при себе. Полгода остерегался даже лишний раз рот открыть без ее Высочайшего повеления.

В моей реальной истории и Петя-Три, и будущая Катя-Два на тот момент были просто ничтожествами. Могу только догадываться о том, в каком отчаянии Елизавета была, отбирая на воспитание Павла. Но она не смогла победить судьбу. Элиты оказались сильнее. Грохнули Павла. Как и меня альтернативного. Как-то я не стремлюсь к повторению этой истории.

– Матушка, тебе решать. Но, если ты уж спросила мое мнение, то я настаиваю на выборе Лины. Уверен, что Россия и История поклонятся тебе до самой земли нашей за такой выбор.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 18 ноября 1743 года

– Петя, Петенька, вставай, – голос был приятен мне, но больно уж Катя меня настойчиво тормошила. Значит, что-то в доме случилось.

Я встал в постели. Поглядел вопросительно на освещенную свечой Катерину.

– Что?

– Кати́ заболела, жар, задыхается она, – начала она частить, – мы уже и холодные полотенца прикладывали и малиной лечили... Мы не можем ничего...

– Почему не разбудила сразу?

– Я... Ты так сладко спал...

– Ты что, дура? Господи Боже... Сейчас оденусь. Она в детской?

– Да.

– Кофе мне туда принеси, – спешно натягивая штаны, раздраженно сказал я, – и канделябр пока мой зажги. И быстро, Катя, быстро!

Катя зажгла и тут же удалилась, понимая, что под горячую руку мне лучше не попадать.

Господи... Почему мы понимаем, что ошиблись в жизни именно тогда, когда Ты посылаешь нам испытания? Или Ты их для того и посылаешь?

Ломоносовы делили с Цильхом и еще двумя моими женатыми шарашниками второй этаж левого крыла моего дворца. Взяв свой врачебный саквояж, я почти побежал туда. В темноту коридоров, куда минут пять как Катя удалилась.

Почему не светят лампы? Почему не зажгли светильники?

Идиоты. Господи, за что мне это все...

Прибежав в детскую, я застал у постели Кати́ – четырехлетней Катеньки Ломоносовой – всю ее семью, включая Йоганна, мою экономку и Катю с чашкой кофе на подносе. Отчаявшаяся мать молила меня помочь, изложив между причитаниями все что уже сделали. Михайло Васильевич более четко, но все сказанное Катей и женой его повторил. Я присел на кровать моей крестницы, ломая голову, что же дальше делать.

Маленькая Кати́ сопатилась третий день, вчера была вялой, а сегодня за полночь у нее случился жар, и ее мать Елизавета Ломоносова в отчаянии молила Катерину меня разбудить. Катя отказалась меня тревожить. Сказала, что сама вылечит. Только увидев, что бабушкины травки не помогают, Катя решилась будить. Что-то много вокруг меня Кать. Одной не дал сбыться, завел другую, теперь Господь хочет забрать третью. Не дам, прости, Господи. Не отдам третью.

Плохо. Плохо она выглядит. Дурачье. Упустили. Боялась разбудить.

Катя. Что же ты за дура такая...

Охранительница покоя.

Слов нет и зла не хватает.

Щупаю лоб, щеки и подмышки крестницы.

Плохо. Отчаянно плохо.

Я неверующий, но, Господи, спаси, сохрани и помилуй чадо Твое. Прости неверие мое. Не за себя прошу. Наставь меня. Снизошли озарение Твое.

Катенька задыхалась.

Скоро начнет отходить такими темпами.

Невольно я перекрестился на иконы.

– Так, всем делать что я скажу. Не рассуждая и не разговаривая боле. Лично убью открывшего рот без моего разрешения.

Ни «скорой», ни педиатров, ни антибиотиков у меня нет. Даже градусника медицинского нет. Погнал испуганного Ломоносова в кабинет за термометром, а потом заставил держать его на весу в штативе, чтоб он руками сам не нагрел эту бандуру. Пока тот бегал, осмотрел горло, глаза, прощупал на шее пульс.

Жар.

Явно сильный.

По прибору – сто два по Фаренгейту. Это выше тридцати девяти по Цельсию. Если не за сорок. Срочно стали опять сбивать народными средствами. Что-то надо делать, пока я соображаю. Еле удержал, чтоб спиртом не натерли. Суетящуюся в этом «знахарку» Катю пришлось срочно в мой кабинет за стетоскопом услать подальше с глаз моих.

С пляжа. А то сорвусь.

Слишком отсвечивала желанием помочь. Будить надо вовремя, дура набитая.

Ладно, не до нее сейчас.

Пока Катя бегала, выпил в два глотка остывший уже кофе. Горький, как моя жизнь. Отдал чашку экономке и выпроводил заодно «лишних» подальше от постели. Впорхнула Катерина, отдала «трубку».

– Я...

Начинаю закипать. Буквально прошипел:

– Просто молчи закрытым ртом. Не мешай мне. Стой там.

Киваю в сторону двери.

Послушал пациентку. Легкие ребенка чистые. Слава богу! Горло только заложено и першит. Глотать Кати явно очень больно. Что ж, может с малиной, медом скормим и хинин. Главное не промахнуться в навеске. Иначе – смерть. А не экспериментировал ведь я с его дозами, а там вроде чайная ложка уже летальна. А, тут ведь ребенок... Но другого надежного жаропонижающего у меня под рукой нет. Надо в Зимний послать. Сам уже явно не справлюсь. Там получше меня медикусы. И за Линой. Она тоже медик и писала, что вроде экспериментировали ее преподаватели в Страсбурге с хинином. И у нее опыт вроде есть...

Отправил Бастиана с записками на своей карете. Тут полторы версты. Галопом не так долго и далеко, но ночь на улице. Спят все.

Пока ездили, сходил в провизорскую, сделал за полчаса раствор Люголя. Израсходовал четверть из наработанного Ломоносовым. Но он, понятно, не бурчал за это. Ничего на опыты он себе йода еще наработает, а дочь у него одна – Кати́. Если полностью: Екатерина-Елизавета. Время в темноте тянется медленно. Но его не замечаешь, если занят делом. Мокроту отсосал пипеткой, горлышко «люголем» смазал. Задышала ровнее моя крестница!

Мне никто не перечил. И авторитет признавали, и понимали, что выхода другого нет. Что ж они так все упустили и допустили? И Катерина хороша. Берегла мой сон, твою мать!

Каролина примчалась быстро, думаю, меньше чем минут за сорок. Гофмедик Бургаве-Каау пока глаза протирает, если вообще изволил проснуться. Да и без повеления Матушки Герман может и не поехать. Будут ли будить Матушку? Вряд ли. По такому пустяку и не станут. Там у Матушки тоже есть своя «Катя», берегущая покой императрицы.

Слышу спешные шаги и разговор на ломаном русском.

Лина поднялась с дворецким в детскую.

– Grüß Gott, – это всем и потом мне: – Страфствуйте, Пьотр.

– Grüße, коллега. Извини, что среди ночи.

По ней видно, что подняли прямо с постели, одета наспех и явно приводила себя в относительный порядок уже в карете по дороге сюда.

Кивает, уже отрешенно от мирского. Не до церемоний сейчас.

– Пустойэ, коллега. Что тут у наас?

Показал на больную. Встаю, освобождая ей стул, излагаю краткий анамнез. На немецком, не до лингвистических упражнений, барьеров и недопониманий у постели критически больной.

Лина присела к Кати́, ладонью проверила температуру, пульс.

– Давно она так?

– Третьего дня простыла, жар начался сегодня.

– Здесь жарко, может, вынести на балкон подышать? – спрашивает Лина.

– Фрамуги подняты, мы просто хорошо топим, – отвечаю, понимая, что у моей принцессы тоже нет рецепта что делать.

– Петер, что вы уже сделали? – уточняет Лина.

Чувствую в вопросе профессионала. Прежде чем предлагать лечение нужно понимать, что коллеги уже наворотили до этого.

– Температуру мы снизили холодными компрессами, насухо больную вытерли, носовые ходы очистили, горло смазали моим раствором для снятия воспаления, – «отчитываюсь» я, – но жар растет и мне нужна твоя консультация по дозам хинина.

– Хинина? – невольно вырывается у Лины. – Это же безумно дорого!

– Я ее крестный отец. Она моя дочь во Христе. Я ее не отдам.

Отвечаю ровно, но принцесса ловит мое все нарастающее раздражение. Почти бешенство.

– О, нет, Петер, – с долей извинения и досады на себя в голосе говорит Лина, – я хотела только высказать восхищение.

Ладно, пропустим. Потом подумаем об этом.

– Так что по дозам? – спрашиваю «спокойно».

– Я могу рассчитать по массе, – отвечает Лина, – вы ее давно взвешивали?

Да кто ж его знает!

– Михайло Васильевич?

– Двадцать четыре фунта в ней, государь, – отзывается по-немецки Ломоносов, – как раз в тот день, когда принцесса Каролина в гостях была, и мерили.

Киваю. За это время малышка не могла ни сильно похудеть, ни сильно поправиться. Крестница стонет. Плохо все. Пора завершать консилиум и переходить к делу. Скоро она и стонать перестанет, пока мы тут телимся.

– Катя, приготовь хинин и аптечные весы в провизорской, ты знаешь, что еще разложить. Бегом!

Моя камер-девица мгновенно исчезает.

Лина смотрит вслед Катерине. Жаль, я при этом освещении и положении ее глаз не вижу.

Она поворачивается, и в глазах у нее отнюдь не ревность.

Ужас.

– Животные умирали при одном гране хинина на фунт веса, – шепчет Лина – лечебная доза при судорогах – один гран на четыре фунта массы. Она умрет, если мы ошибемся.

Если бы я не знал, как рискую, я бы Каролину не вызвал. У меня нет ее знаний и опыта.

– Лина, у нас нет выхода.

Кивок.

– Да, согласна. Крайне запущенный случай.

Так. Судорог вроде у Кати нет. Да и ребенок она. Но качество тамошнего и моего хинина может заметно отличаться. В общем, один гран на пять фунтов Кати хватит, даже на шесть. Лучше к вечеру, если температура снова повысится, еще раз дать хинин. Выкладываю эти соображения коллеге.

– Я могу приготовить, – говорит Лина. – Делать?

Киваю. Но передумываю. Это моя ответственность.

– Будешь ассистировать. Это моя крестница. Я не прощу себе, если ошибемся. Следи за моими действиями.

Кивок.

Мы идем по едва освещенному моим канделябром коридору в соседнюю с моим кабинетом комнату. Интим прямо – романтичнее некуда...

Господи, о чем я думаю...

У Лины в голове все работает быстрее и профессиональнее.

– Где помыть руки?

Кричу:

– Анюта!!!

Почти сразу:

– Да, барин!

– Таз, кипяченую воду, мыло и чистое полотенце! Бегом!!!

Анюта без слов испаряется. Зря я на нее грешил. Все у нее нормально и с головой, и с реакцией на стресс.

Входим.

– Катерина, – говорю непонимающей, куда ей деться, Кате, – принеси меда липового и иди присмотри за девочкой.

Катя зажгла от своей свечи лампы и тут же удалилась.

– Барин.

Это уже Анюта.

– Слей нам на руки.

И уже по-немецки:

– Коллега.

Лина не тратит ни мгновения и уже протягивает руки к тазу. Я тоже. Анюта сливает нам. Мыло. Благо есть свежая партия с моей мыловарни.

Чистые полотенца.

Чистые.

Два. Каждому свое.

Анюта уже усвоила мои бзики насчет чистоты и прочей гигиены. Очень кстати сейчас. И думает она быстро. Молодец.

Приступаем.

Нам теперь нужно в четыре глаза смотреть, чтобы лекарства больше не отмерить. Primum non nocere (не навреди) – первая врачебная заповедь. Знать бы еще, плутая в здешних околонаучных потемках, как это сделать.

– Спасаем и исцеляем, коллега.

Лина кивнула.

– Спасаем и исцеляем, доктор.

Глава 6. Честь императорского рода

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 1 декабря 1743 года

– Ну, что скажете, господа?

Ломоносов пожал плечами.

– Государь, что тут скажешь. Газ, нареченный вами водородом, нами испытан. Это несомненно измысленный Платоном эфир. Катерине отдельное спасибо. Но горюч сей газ. Взорваться норовит. Никак нельзя его совмещать с горением. Шар взорвется сей миг.

– Что предлагаете, Михайло Васильевич?

– Пробовать. Искать варианты. Смеси. Не могу сразу ответить, государь. Прошу простить.

Смотрю на Рихмана.

– Государь, я поддерживаю мнение коллеги. Газ интересен. И для науки, и, как я надеюсь, для практики. Но наполнять им воздушные шары очень опасно. Хотя подъемная сила у него и велика.

Киваю.

– Это так, господа. Но при наличии водорода в шаре горелка и не нужна. Он и так полетит.

Ломоносов кивнул.

– Полетит, государь. Но...

– Что «но»?

– Куда он полетит, государь? Это ж пузырь. Он неуправляем. Куда ветер – туда и он. Разве что, мы его канатом к дереву привяжем. Или возить визжащих барышень по небу. Для чего сей шар? Газ водород мы и для других дел приспособим. А для войны так и просто шары с нагретым воздухом подойдут.

– А как добиться, чтобы водород не взрывался?

Рихман нехотя ответил:

– Смеси пробуем, государь. Но пока мы не готовы обеспечить приемлемый результат. Сожалею.

Пробуют они. Молодцы. Только флегматизировать водород можно лишь гелием или пропиленом. Ни того, ни другого у нас пока нет. Гелий еще не открыт, да и много мы его сейчас не добудем. А пропилен я вроде понял, как здесь произвести, только от всего лишь ингибитор – взорваться водороду не даст, но не гореть.

Ломоносов добавил:

– А если гроза, государь? Если в шар молния ударит? Что тогда? Верная смерть.

Киваю.

– Сей момент нужно будет отразить в уложениях. Что шар нельзя использовать в грозу, а при ее приближении шар нужно спускать.

Ломоносов не согласился:

– При том, что шар привязан к дереву канатом, это, допустим, как-то возможно организовать. Но, а если шар в свободном воздушном плавании?

Пожимаю плечами.

– Не знаю. Проверять надо. Но насколько наблюдения показывают – вместе с грозой приходит ветер от грозы. Шар просто унесет от нее. Но, повторюсь, я не знаю. Просто мои соображения, которые нужно проверить на практике.

– А если кто-то на борту шара закурит?

– Пусть святому Петру потом объясняют, почему они нарушили уложение. Думаю, что у экипажа нужно будет отбирать все, что может гореть, включая табак и средства поджига.

Помолчали.

Рихман вздохнул:

– Плохо, государь, что мы не можем управлять полетом шара. И я пока не понимаю, как мы это можем сделать.

Усмехаюсь.

– Ничего. Мы найдем варианты. А в части пожара, – излагаю вспыхнувшую в мозгу схему, – делаем шар из трех секций и вытянутым, в носовую и кормовую секции вводим шары, заполненные водородом, а в центральную определяем шар с подогреваемым воздухом...

– Государь, а обшивка между шарами не прогорит, – сомневается Ломоносов.

– Сделаем двойную, отделив водород от горячего холодным воздухом, сам мидель уплотним, промажем ткань от загорания, – продолжаю в ходе самой речи конструировать, – нам горячий воздух только для подъема и опускания надо, если пламегаситель поставить, то можно даже на шар установить небольшую печь...

Мои научные гении переглядываются.

– А что, государь, может и получиться, – говорит Рихман, – подъемной силы водорода хватит.

Ломоносов с сомнением добавляет:

– Насчет управляемости... Может, как-то паруса поставить? Корабли ж как-то управляются с ветром.

Киваю.

– Просчитайте и передавайте проект Нартову, – принимаю я решения, – на вас много проектов, которые не только для шара надобны.

– Кхм, – начинает Михайло Васильевич, – так Степан-то сам хотел, только со службы его редко отпускают.

Ага, редко. Через сутки здесь по полдня торчит.

– Организую я его перевод, – завершаю дискуссию, – артиллеристов в нашей армии пруд пруди, а шар воякам и нужен первым, но пока все просчитайте.

Рихман с Ломоносовым снова переглядываются, а потом кивают мне в ответ.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 7 декабря 1743 года

Сегодня был замечательный день. И по погоде, и для меня, и для Академии. Я сегодня стал доктором медицины. ДОКТОР МЕДИЦИНЫ, а не просто лекарь, окончивший европейский университет. Первый доктор медицины, получивший по всем академическим правилам эту степень в России.

Уже год назад академики наши поняли, что нечему им меня особо учить. А учить их всех и всему у меня пока нет времени. Тут нужен настоящий Университет и порядок в Санкт-Петербургской Академии. Собственно, государыня могла хоть вчера поставить на руководство науками, но я-то знаю эту змеиную среду, чужим ты останешься без признанной сообществом ученой степени. Я знаю. «Где твои публикации в признанных научных мировых изданиях с именем?» Я все-таки профессор в третьем поколении, знаю, как это работает...

Беда, что Положение об аттестации предки еще не успели изобразить. Пришлось напрягаться. Спасибо Лестоку. Медканцелярия быстро доработала мой проект и согласовала с Академией. Старый пройдоха быстро сообразил, что в чужие руки это отдавать не надо. Пока все телились, я свои «Опыты по снижению смертности в гошпиталях при соблюдении чистоты» на соискание Диссертационному совету и предложил. За полгода с мест мне прислали много отчетов коллеги. За отдельную денежку (как без этого, это же наука!). Так что, как привык, начиная с Гиппократа и Цельса, даже про микробов я сей труд изложил. Много отнял он времени и кровушки в последние месяцы. Я мог бы, в принципе, и по физике защитить, но зачем же мне разглашать на весь мир коммерческие секреты? Да и там еще долго опыты проводить. И время нужно, чтобы другие подтвердили на опытах твои выводы и чтобы надавали тебе советы. А с докторской степенью по медицине я могу здесь хоть истории, хоть арифметике учить. У нас все тут многостаночники в Академии. Время простое. Наук мало. Химических элементов – и тех мало.

В общем, прошло все на «ура». Пять докторов медицины разных университетов под председательством академика Иосии Вейтбрехта заслушали мою речь, посмотрели таблицы и рисунки. Потом выступил мой оппонент Иоганн Шрейбер, русский академик и доктор медицины Лейденского университета. Хорошо выступил. Сказал, что работа добротная и актуальная. С его опытом борьбы с чумой пять лет назад он здесь и в гигиене авторитет. Поддержали меня и заместитель Лестока Павел Захарович Кондоиди, и старейший из членов коллегии Антон Филиппович Севасто. Диссертацию и доклад я представил на русском и на латыни. Пришлось зубрить. Но тоже, знаете ли, – прецедент. В общем, в атмосфере всеобщего одобрямса решили степень доктора медицины мне присудить. Понятно, что я по старой для меня традиции проставился участникам за это. Много не пил. Не дожидаясь осужденного и помилованного уже Ломоносова, домой поехал. Не маленький – сам доберется. Надеюсь, снова лишнего не наговорит и немцам академическим морды не набьет. Внушение на этот счет я нашему гению перед отъездом еще раз сделал.

Домой зашел. И даже удивился, что Катя ко мне не бежит. Она пока у меня еще служит. Только сломалось у нас все после болезни моей крестницы. Нет больше идиллии.

В общем, пошло все куда-то не туда. И я вижу, что и она чувствует это. Я не мечтаю о ночи с ней, да и она явно уже тяготится нашей связью.

Поднимаюсь по лестнице в прихожей и слышу хлопок. Тут же спешу на звук. Понимаю, что за домом в лаборатории это. Подбегаю к окну химлаборатории. Стекла целы. Огня и дыма нет. Заглядываю внутрь. Приглядываюсь. Там мало света.

Екатерина Платоновна напротив Степана Андреевича стоит и трет его лицо от копоти ветошью. Он с ее лицом делает это же.

Смеются. Счастливые. Видно, пустили случайно воздух в водород – от того и был хлопок. Их закоптил да задул свечи.

А Нартов ее давно любит. Я по его глазам вижу это. И она к нему всем сердцем.

Тихо отступаю от окна и иду в дом. Не буду ломать молодым красоту момента.

Пора уходить со сцены.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 14 декабря 1743 года

– Петер, я боюсь.

Поднимаюсь на цыпочки. Целую ее висок. Она пока выше меня, но, как говорится, какие наши годы. Догоню скоро.

– Чего, любовь моя? Я здесь. Я рядом. Нас объявят отдельно, но мы вместе.

– А вдруг Матушка передумает? Вдруг выберет другую тебе невесту? Как мне жить после этого?

– Тихо-тихо. Я навел справки.

– Справки?

Киваю.

– Уточнил кое-что. Думаю, что у нас с тобой есть шанс. Неплохой шанс. Не хочу загадывать, но я знаю Матушку. В гневе она страшна, и гнев этот может быть в нашу с тобой пользу.

– Петер, я всегда восхищалась тобой. Надеюсь на тебя и на Провидение.

Обер-церемониймейстер прерывает нашу тревожную идиллию.

– Государь. Пора.

Киваю.

Целую руку Лины.

– Я должен идти.

– Я понимаю.

– Все будет хорошо. Верь мне.

– Молюсь об этом.

Я склонил голову. Принцесса сделала реверанс.

Или я чего-то не понимаю в этой жизни, или сегодня в моей жизни решающий день.

– Его императорское и королевское высочество государь цесаревич наследник Всероссийский, владетельный герцог Голштинский, принц Карельский Петр Федорович! Внук Петра Великого!

Мой выход.

Титулование и титулы множатся. Атомный ледокол прет через льды века восемнадцатого.

Я здесь.

Я – здесь.

Вхожу в зал.

Господи, как давно это было, почти два года назад. Я входил сюда перепуганным юнцом, хоть и сто лет мне в обед. Сейчас совсем иначе. Да, я не на вершине власти (не очень-то и хочется), но мой вес в высшем свете и во власти усилился несоизмеримо.

– Петруша, хорошо, что ты приехал. Я рада тебя видеть сегодня здесь.

– Матушка. Восхищаюсь тобой, как тебе удается затмевать солнце и звезды на небе?

Улыбка.

Мы обнялись и расцеловались.

На балу. Где самые влиятельные чины и аристократы подходят к государыне на полусогнутых.

Да, кое-что изменилось за два года.

– Готов отплясывать?

Улыбаюсь.

– Хоть на Луне для тебя, моя Матушка.

Мы рассмеялись.

– Его княжеское высочество принц Фридрих Август наследник Гетинский, герцог Гольштейн-Готторпский!

А вот это фокус. Дядю сегодня полным титулом именовали. Без государыни сие никак невозможно.

– Ее княжеское высочество принцесса Ульрика Фридерика Вильгельмина Гессен-Кассельская!

Подходят, приветствуют Матушку и меня, встают по левую сторону от нее. Вместе.

– Ее княжеское высочество принцесса Каролина Луиза Гессен-Дармштадтская!

Матушка меня подталкивает.

– Иди, дурачок.

Как скажешь, Лиза, как скажешь.

Иду навстречу входящей в зал Лине. Предлагаю руку. С благодарностью принимается. Подвожу к императрице.

Лина делает выверенный реверанс.

– Ваше императорское величество.

Она говорит по-русски. Почти без акцента. Мы долго репетировали.

Лисавет кивает.

На немецком:

– Рада вас видеть, принцесса. Мой племянник вас не слишком утомил своими ухаживаниями?

О, вот это номер так номер!

С чего бы? Кто в зале? На кого игра?

Каролина не стала театрально тупить глазки. Гордо взглянула в глаза императрицы.

– О, нет, ваше императорское величество. Кронпринц усиленно беседует со мной о богословии.

– О богословии?

– Да, ваше императорское величество. Ведь я собираюсь принять православную веру.

Ах ты моя умница. Горжусь.

Матушка тоже оценила и улыбнулась.

Вечер начинается томно. То ли еще будет.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 14 декабря 1743 года

Елисавета уже привычно расположилась на стуле у окна. Беседовать здесь с вице-канцлером во время бала стало уже традицией. Обычно можно было и не спешить, отложив дела на завтра. Но показать свое расположение к Бестужеву на глазах его недоброжелателей, тех же Лестока и де ла Шетарди, никогда не было лишним.

– Итак, чем обрадуете, Алексей Петрович? – произнесла императрица, вытянув уставшие за день ноги.

– К величайшему сожалению, Кристиан VI Датский не хочет отдавать за Петра Федоровича, свою дочь Луизу, – начал вице-канцлер с самой тяжелой для себя темы.

– И почему же?

– Пишет, что уже почти сговорился с маркграфом Баден-Дурлахским, – пояснил Бестужев, – но с их величеством Карлом Фридрихом у них еще на воде писано, а при дворе говорят, что король не хочет отдавать дочь за Готторпа, чтобы она в варварскую страну ехала.

– Индюк! – будто выплюнула Елисавета. – Жаль! Девица-то хороша, и Корф писал, что она не против пойти за Петра.

Дипломат склонил голову в знак согласия.

– Это так, государыня, но, увы, мы не можем ее взять без родительского благословения.

– Да, я понимаю, – отмахнулась императрица, – что другие принцессы?

– Кассельцы торгуются за Вильгельмину, пишут, что Кристина не хочет вступать в брак, а Ульрика давно живет отдельно и не испрашивала их согласия к нам ехать.

Царица кивнула в раздумье.

Вильгельмина – это тоже бы хорошо. Красива, воспитана, не глупа. Отнюдь не глупа. С нее надо было начинать разговор, наверное. Но Лесток посоветовал взять сестру постарше. А оказалось, что Крыся – истовая кальвинистка и не хочет не только в брак, но и менять веру. Ульрика хорошо все достоинства сестер обсказала. Честно, без умаления их, но и без лести.

Сама Ульрика Гессен-Кассельская – хорошая партия. Но ничем не хуже своей Гессен-Дармштадтской кузины. Разве только одним. Не ей писал любовные песни Петя. Да и амуры у них видно с Фридрихом Августом. Так что нет причин ломать эти отношения Ульрики с дядей наследника.

– Что француз? – устало выпрямилась императрица. – Обещал же он и с Касселем поговорить, и с Парижем по поводу Генриетты Анны.

– Статскому советнику Гольдбаху, как и переданные ранее шифрованные письма, удалось их прочитать, – начал, открывая папку, граф.

– Не томи и словами скажи, здесь света мало, – остановила его императрица.

– Да там дерзновенные речи, Матушка. Мои уста отказываются это произносить.

– Заговор? – прямо спросила Елисавета Петровна.

– О, нет, – ответил Бестужев.

– Тогда словами сказывай про дочь Людовика, – остановила прения Елисавета, – а непотребные письма днем в кабинет принесешь.

– Французский посол, государыня, пишет, чтобы уговаривали срочно пьемонтских принцесс, – сказал вице-канцлер, – а для французских, мол, Петр Федорович наш из слишком худородного дома и для французских принцесс у него достаточной чести нет.

Лицо императрицы потемнело. Бестужев уже было сиял, что прибывшего менее месяца назад маркиза удастся домой спровадить, но у Лизы были свои резоны.

– За Шетарди следи, – отрезала, разочаровывая вице-канцлера, Елисавета Петровна, – нужен он пока мне здесь.

Бестужев поклонился. Царица поднялась.

– Пошли, Алексей Петрович, к гостям, – решительно произнесла она, – покажем, какая за Романовыми честь Людовику и его брехливому клеврету.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 14 декабря 1743 года

Ее объявили.

Лина гордо, хоть и на подгибающихся ногах, вошла в зал. Навстречу ей от императрицы шел Петер. Какие-то слова. Каролина что-то отвечала, но не помнит толком, что именно.

Кронпринц подвел ее к императрице.

Негромко, почти на ухо:

– Лина, отпусти мою руку. Я рядом. У меня синяк будет...

– Ой, я...

Но Петер уже разговаривал со своей государыней. Она улыбнулась ему и Лине.

Зазвучала музыка, но танцы еще не начались. Вице-канцлер Бестужев отвлек императрицу. Она его выслушала, кивнула, и они вышли из зала.

Гости продолжали прибывать. Но подходили уже к Петеру и к ней.

Дежурные улыбки. Церемониальные наборы слов...

Сейчас здесь они первые после императрицы.

Оркестр играл просто спокойную красивую музыку, разносили напитки.

Она стояла рядом с кронпринцем, и ей казалось, что сотни глаз смотрят только на нее.

– Лина, солнце мое, все хорошо.

Цесаревич проворковал ей это на ухо, но чувствовалось, как он напряжен.

– Петер? Правда?

Кивок.

Очередной объявленный гость...

Императрица вернулась в залу, обогнав Бестужева.

Встала, где и раньше. Петер вновь по правую руку от императрицы. Они о чем-то шепчутся. Музыка играет, и Лина не слышит о чем. Царица явно вне себя от гнева.

Страшна она в гневе.

Казалось, что ее взгляд прожигает кого-то у другой стены.

Елисавета что-то шепчет на ухо племяннику.

Петер кивает. Но ничего не говорит.

Только уголки его губ немного поднимаются.

Каролина стоит рядом, но ничего не может расслышать.

Что ей остается. Только ждать. Надеяться. Верить.

«Петер, я люблю тебя. Верю в тебя. Господи, сделай что возможно, чтобы мы были вместе».

Императрица кивнула в ответ Петеру и подозвала распорядителя. Тот выслушал приказания и удалился.

– Открытие Императорского бала! Высочайшая честь открытия дарована его императорскому и королевскому высочеству государю цесаревичу наследнику Всероссийскому, владетельному герцогу Шлезвига, Гольштейна, Дитмаршена и Стормарна, принцу Карельскому Петру Федоровичу! Внуку Петра Великого! И ее княжескому высочеству принцессе Каролине Луизе Гессен-Дармштадтской!

Эпилог

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ОСОБНЯК СТРОГАНОВА. 15 декабря 1743 года

Месяц у меня выдался бурный. По нынешним временам. До отъезда в Москву надо было переделать кучу дел. И все они почти были важные или архиважные. Женский вопрос уже решен. Он всегда в жизни мужчины самый важный. С врагом или пустышкой мне детей крестить не придется вроде. Уверен, что даже смогу на будущую жену в многих делах опереться. Нельзя было отодвинуть и научных дел, и не только по защите диссертации, но и по обеспечению выполнения программы экспериментов после моего отъезда. Так что, да, пришлось настраивать Ломоносова чтобы в моем НИИ не останавливались исследования. И Цильха настраивать, чтобы от внушенного Михаилом Васильевичем энтузиазма мой дворец в воздух не взлетел. Да и деньги чтобы не уплывали на сторону. По этой части я сегодня уже беседу имел и даже принял клятву моему королевскому высочеству. Теперь нужно позаботиться, чтобы не иссякла моя мошна от «першпективных опытов».

– Петр Федорович, – обращается ко мне барон «по-деловому», – пока нам в коксе мистера Дарби потребности нет, лесов своих много.

– Сергей Григорьевич, – отвечаю Строганову, – кокс дает лучший выход металла и нужен для новых печей.

– Так ни у нас на Урале, ни под Петербургом хороших углей нет, – разводит руками мой компаньон.

Строганов снова меня подводит к необходимости взять нам с ним один из здешних казенных заводов. Например, Сестрорецкий. Надеясь, что прибыль потечет без особых вложений. Цеха есть, месторождения есть, даже люди подготовленные. И заказами производства загружены. Почему бы не приватизировать и в ус не дуть? Ан нет. Тут дело государственное. Даже мне это будет пробить трудно через Берг-коллегию. Да и не нужно это.

– Кокс и из торфа делать можно, а в нем ни здесь, ни на Урале дефицита нет, – отвечаю небрежно, – а вот недалеко от Алтая есть и нужные угли.

Барон смотрит на меня внимательно. Он сам следит за любыми известиями, где какое месторождение найдут. Но об угле Кузбасса он не слышал. Его нашли более двадцати лет назад пленные шведы, но их отчеты еще в Академии не обработаны, а вот упоминание в книге, изданной в Швеции и Англи, есть. Может, кто-то из них и жив. Но фамилий я не помню. Но ищут уже тех землеведов.

– Алтай далеко, – отмирает Строганов, – да и демидовские там земли.

Киваю. Улыбаюсь.

– Быть им такими не долго, – говорю спокойно, добавляю, увидев интерес собеседника: – Пару-тройку лет.

Прикладываю палец к губам. Хозяин медленно кивает, лицо его довольно.

А вот то, что у Демидовых в 1746 году заводы на Алтае отобрали – знаю. Отнимут их и здесь. Может даже раньше. Не надо рубли из утаенного от казны серебра чеканить. Жаль, что никак не могу обосновать свое знание. Матушка была бы и сейчас получению того серебра рада. Но ей я так туманно намекнуть не могу. Каролине вот тоже как свои знания подавать – думаю. Она не Катя, «университетом в Киле» каждый раз не оправдаешься.

– Все одно далеко, – справившись с чувствами, говорит барон, – дорого везти, проще с лесом.

– Ну так для предполагаемых печей пока нам коксующиеся угли и не нужны, – успокаиваю хозяина, – да и ближе они есть, только крымцов там усмирить надо.

Строганов кивает. Открытые в один год с кузнецкими угли Дона известны.

– Но то будущий вопрос, государыня подпишет нам нужную привилегию хоть на век, главное технологию иметь, – продолжаю обрабатывать партнера, – сейчас же главное: новая печь.

Строганов кивает. Он уже успел оценить преимущества предложенной схемы со строительством нами печей своими мастерами по нашей технологии. Строительства всем. В России. Кто заплатит. Потом мы будем еще с обслуживания печей немало иметь. Нам тогда не нужно отжимать месторождения или искать на чугун новых покупателей. При этом мы сможем тихо подмять в Империи хоть всю отрасль. На заграницу пока моего административного ресурса не хватит.

– Петр Федорович, – говорит барон, – согласен я насчет печей, а прибыль пойдет, так и на кокс тогда посмотрим.

Осторожен он. Хочет дешевле и больше. На том бизнес стоит и тогда, и теперь. Кокс подождет.

Протягиваю руку. Он отвечает. Жмем. Еще одним НИИ («Топлив и стали») в России стало больше. Ну, а за заводиком при НИИ дело не встанет. Есть под Москвой пара интересных вариантов. Да и в Петербурге Елисавета Петровна намекала, что имениями для меня озаботится.

Строганов, понятно, ждет от меня протекции и по другим делам на самом высочайшем уровне. А я что? России и мне с его интереса убытка нет. Металл стране нужен, и нужно его много. А у меня еще паровые машины в голове. И рельсы. И от паровозов с пароходами я тоже не откажусь. У нас они будут раньше, а у «них» позже. О том и о другом я позабочусь.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 17 декабря 1743 года

Снежок прилетел мне прямо в лицо, я едва успел глаза закрыть.

Лина захохотала.

– Получил! На тебе еще!

Уворачиваюсь.

– Барышня, вы пользуетесь тем, что я не могу обидеть женщину!

– Ха-ха-ха! Зато я могу!

– Так я же не женщина!

– А на ком мне упражняться? Получи!

Мы бесились и хохотали. Только-только закончился обильный снегопад, и мы, бросив все, выбежали из лаборатории на свежий, кристально чистый воздух.

Немецкий язык не для галантной куртуазности, в такой ситуации он не уступает русскому в выразительности и в смыслопередаче. С русским у моей красавицы плохо, потому дойч, да и зачем уродоваться почем зря?

Тут я удачно вывернулся и засветил снежком прямо в лоб принцессы.

Она охнула, отерла лоб и кинулась в новую атаку, лепя снежки прямо на ходу.

– Кронпринц, тебе конец!

Она оступилась, споткнулась или произвела другое действие, но, по факту, сбила меня с ног, и мы, хохоча, рухнули в сугроб. Точнее, она просто рухнула в мои объятия.

– Петер, это нечестно. Ты пользуешься тем, что я в платье. В нем тяжело, я не могу даже нагнуться толком.

Протираю ладонью ее лицо от снега.

– Не преувеличивай. Ты не в бальном платье. Ты бы в лаборатории не смогла работать.

Театрально надутые губки.

– Все равно это не честно! Отпусти меня!

Улыбаюсь.

– Ты и правда этого хочешь?

Она вздохнула.

– Нет. Но я приличная принцесса.

Киваю.

– Конечно. Я понял и принял. Но, ваше высочество, я же только спасаю вас из снежного плена, как настоящий рыцарь. Кстати, дракона тут нигде нет? Я бы тебя и от него спас.

Улыбка.

– Тебе виднее, мой рыцарь. Это твой замок и твои земли.

Внезапно Лина прильнула своими устами к моим.

– Петер...

– Любовь моя...

– Петер, правда, я замерзла уже.

– Тебя согреть?

– Да ну тебя. Где термос с чаем? Выпусти меня.

– Да. Но – нет. Еще мгновение счастья, прошу тебя.

Моя щека прижимается к ее мокрой и снежной щеке.

– Счастье мое. Снежная Королева.

– Петер, нас увидят.

– И что? Сад под охраной. Тут нет чужих.

– Я пока не твоя невеста. Это неприлично. Отпусти. Помоги мне подняться.

Через пять минут мы сидим на волчьих шкурах в плетеных креслах и пьем горячий чай.

– Петер, как хорошо, что ты придумал термос. Это так хорошо, на морозе, в снег и горячий вкусный чай!

– Я его придумал для тебя!

Смех.

– Врешь!

– Вру. Пусть это будет самое большое вранье тебе в моей жизни.

Кивок.

– Ловлю на слове. Что с Москвой?

Пожимаю плечами.

– Сложно, как всегда. Почти экспедиция на Луну. Каждый год ездим и каждый год проблемы с организацией.

– Кстати, Петер, хотела спросить, а почему вы каждый год именно зимой ездите в Москву?

Делаю глоток живительного горяченького.

– Откровенно говоря, не знаю. Не спрашивал у Матушки. Так повелось. Наверное, зимой дороги лучше, на санях быстрее, чем на карете с колесами. Но не знаю. Просто традиция. Тут бы угадать с твоим покаянием. Месяц на то-се. Успеть с помолвкой и успеть вернуться в Петербург до весенней распутицы, а то застрянем в Первопрестольной.

Лина кивнула и отставила чашку.

– Прогуляемся по саду? Люблю свежий снег и воздух. В лабораториях не всегда пахнет свежестью.

Киваю.

– Конечно. – Поднимаюсь. – Ваше высочество, разрешите вас пригласить на променад?

Принцесса опирается на мою руку и встает из кресла.

– Сударь.

– Сударыня.

Мы гуляем. Уже не дурачимся. Вдруг Лина спрашивает:

– Ты хотел со мной поговорить. О чем?

– Тебе не понравится. Тяжелая тема. Не хотел именно сегодня.

– Петер, я произнесу клятву в церкви. «И в горе, и в радости». Считай, что это уже случилось. Бог тому свидетель.

Она очень серьезна. Восемнадцатый век. Даже просвещенные люди не бросаются такими словами.

Смотрю ей в глаза.

– И в горе, и в радости. Бог тому свидетель.

– Я твоя, Петер. Навсегда.

– Я твой, Каролина Луиза. Навсегда.

И почти одновременно:

– Бог тому свидетель.

Долгий поцелуй.

Долго молчим, держась за руки.

– Так что, Петер?

Выдыхаю.

– Ты знаешь историю, как я стал цесаревичем наследником.

Кивок.

– Конечно. Ты – внук Петра Великого, и Матушке нужен был наследник. Ты сын ее сестры.

– Да. Ты – принцесса старого Дома и знаешь, как ветвятся родовые ветви. Нас никто не слышит, но даже будь тут Матушка, я бы повторил то, что хочу сказать. Впрочем, я это ей говорил... В общем, мы обсуждали, и она велела мне поговорить с тобой. Это тайна, Лина. Пойми.

Кивок.

– Лина, как ты знаешь, есть старшая ветвь Романовых.

– Знаю.

– Мы – младшая ветвь. И есть те, кто хочет это переиграть. Наши права спорны.

– Я понимаю. Это естественно. Везде так.

– Да. Прости.

– За что?

– Если ты станешь моей женой, то велика вероятность, что тебя убьют вместе со мной в случае переворота. А он вполне может случиться.

Ее ладонь коснулась моей щеки.

– Глупый. Неужели ты думаешь, что я не понимаю этого? Я это понимала с первого дня нашей переписки два года назад. Разве бы я приехала, если бы не была готова к этому?

Киваю.

– Спасибо. Но есть еще одно. Есть Иван. И есть Катенька. Маленькая, несчастная Катенька, которую уронил гвардеец головой об пол в ночь переворота. Меня не было тогда в Петербурге. И вообще в России. Что с ней случилось – не моя вина. Но она моя племянница. Так или иначе. Детей с Леопольдовной Матушка не оставит. Если не я, то кто позаботится о малышке? Что ее ждет, я даже не представляю. Боюсь представить. Она практически оглохла и плохо говорит. Я тебе скажу сейчас страшную вещь, ибо это государственная измена. Если что с Иваном – с точки зрения заговора, она императрица. Хоть глухая, хоть нет. Для заговорщиков даже лучше, что глухая. Они и без нее разберутся с властью.

Лина помолчала, осмысливая сказанное.

– Петер, что ты хочешь?

Останавливаюсь и смотрю ей в глаза:

– Ты готова ее убить?

Она не отшатнулась от меня. Она не благовоспитанная юная баронесса. Отнюдь. Уверен, что она не дрогнувшей рукой, если потребуется, отправит сотни и тысячи на плаху. Но она сказала:

– Нет.

Помолчав, она спросила:

– Что ты хочешь от меня?

– Я хочу ее удочерить, м-м, – спешу уточнить, – взять под опеку.

– Подожди, а наш с тобой будущий ребенок?

– Наш ребенок – наследник или наследница престола Всероссийского. Катенька – тоже наследница, но по старшей линии. После Ивана. Держи друзей близко, а врагов еще ближе. А смерть свою держи возле сердца своего. Ее нельзя прятать. Ее должны видеть рядом с нами. Иначе появится еще сто «императриц Катерин». Лжедмитриями Русь уже сыта по горло. Уверен, что вдруг с Иваном что, появятся и Лже-Иваны.

Лина потерла переносицу.

– Почему мы?

Криво усмехаюсь.

– Матушка однажды сказала мне по этому поводу: «Если не будет Ивана, то все заговоры будут вокруг тебя. Ты готов?» Катя – старшая ветвь. Пока есть ее брат или она – мы с тобой и наши дети не очень интересны заговорщикам.

– Но нас же тогда скорее могут убить?

– У нас будет живой щит, чтобы закрыться, – привожу аргументы сам в них не полностью веря, – но главное, нам нужно показать пример, показать, что с невиновными детьми императоров ничего не случится.

Это не простое решение. Каролина медлит. Но потом кивает.

– Я согласна, Петер. Муж мой будущий.

Обнимаю ее. Теперь я уверен, что не ошибся в женщине.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 18 декабря 1743 года

Мы гуляли с тетушкой по залам Зимнего. В прошлой жизни я этого дворца не знал. До знакомого мне облика Эрмитажа не одна перестройка и пожар. Но и в этом дворце богатая отделка и роспись по стенам, картины, статуи, резная мебель... Даже мой крутящийся стул. Два. Один у государыни в будуаре, второй в кабинете. Но мы туда не идем, а шествуем по открытым дверям их танцевального зала в музыкальный, потом в галерею, потом обратно.

Снова убедил тетушку, что надо больше ходить. А то она опять нервничает. То ли на козни де ла Шетарди, то ли на то, что туфельки жмут, а может, и на новый заговор. Мне не говорит, но если я здесь, то в ее печалях моей вины нет. Хотя те же заговорщики могут, выступив «за меня», мне о том и не сообщить. А еще ведь племянники мои в Дюнамюнде с их родителями есть. Иван Антонович так вообще настоящий император...

– Так когда ты ко мне Катю пришлешь? – переходя от искусств и сплетен к делу, спрашивает Елисавета Петровна.

– Ты же знаешь, Матушка, что вольная теперь она, – удивляюсь вопросу, – пригласи, чин дай, я препятствовать не буду.

– Не крути, Петруша, ты ей государь!

Что есть, то есть. О вольной Кате я с согласия Матушки четыре дня как объявил. И не просто о вольной. Я даровал Кате голштинское дворянство и титул. Маленький, но... В общем теперь моими закупками заведует целая Катарина эдлер фон Прозор. Владетельный я герцог или где?

– Матушка, да ее не держу, – искренне отвечаю, – у нее в Итальянском другой сердечный интерес есть...

– Знаю, я этот интерес, – отмахивается императрица, – так и быть, откомандируют твоего Нартова в твое заведение, но шары флагистоновые он пускать у себя на мызе будет! Опасно это.

– Ну тогда уж ко двору его и Катарину прими, – продолжаю сватать свою бывшую пассию.

Четыре дня как бывшую. Будет ли что в будущем с Екатериной Платоновной, не знаю! Но сейчас нужно рвать связь эту. У меня есть Лина, а у Кати – Степан. И вообще! Остерегаться мне здесь нужно Кать! Кроме крестницы. Так что хочет Матушка – пусть забирает эту.

– Если ты настаиваешь... – задумчиво тянет тетка Елисавета, – приму, дворянство я ее уже признала и должность определила камер-чи-шенкини.

Щедрая Матушка. Новая должность придворная записана сразу в шестой чин Табели о рангах. Так что Катерина, как примет, будет вровень коллежскому советнику или полковнику. Степан у нее в адъютантах ходить будет. Он вроде и сам не против.

– Спасибо, Матушка, – благодарю искренне, – а Степан?

– Ну если поженятся, то дам я ему камер-юнкера, раз уж ты так просишь, – резюмирует императрица, – ты уж, Петенька, тоже о моих милостях не забудь.

– Разве ж я могу, Матушка, – развожу руками благодарно и удивленно.

Вот же ж! За один променад я уже этой лисе два раза должен.

– Вильгельм Гессен-Кассельский готов свою племянницу Вильгельмину к нам в январе послать, – резко меняет тему Елисавета Петровна.

Твою же мать! Дожал Париж кассельцев! Надо было маркиза Шетарди, сразу как приплыл, удавить.

– Матушка, – взволнованно говорю я, – мы же уже договорились!

– Я сказала только, что Каролина нравится мне, – твердо парирует императрица, – но есть и государственные интересы!

И что теперь делать?

– Матушка, я уже слово дал, – говорю, глядя ей в глаза дерзко, – я люблю Каролину, и никакие другие невесты мне не надобны!

Тетка смотрит на меня, и я вижу смеющиеся огоньки в ее глазах.

– Хорошо, Питер! Любишь ее? Бери!

Склоняю голову перед императрицей.

– Роду она хорошего и не самого влиятельного, мне, по сути, все равно кто из гессенских принцесс будет Екатериной Алексеевной, – рубит она.

– Екатериной Алексеевной? – изумляюсь я.

– Да. В честь матушки моей! Или ты и тут против? – властно произносит тетка с явной угрозой.

Так она еще и передумает. Надо не медлить.

– Конечно, тетушка, это большая честь, – отвечаю с почтением, – нарекать это ваше право...

– Молодец, – веселеет Елисавета, – быть по сему!

Я отмираю окончательно.

– И первенца Павлом назовешь! – забивает как гвоздь Она.

Вот кто меня за язык тянул? Знал же, что, ведая пять слов, нужно остановиться на трех. Торопыга.

– Прекрасное имя, – говорю и кланяюсь ниже. Не зачем ей видеть все, что у меня на лице.

– Вот и прекрасно, ступай, невесте твоей я сама сообщу, – и говорит тетка.

Кланяюсь и ухожу. Главное сделано. А имена – пустое. Я другой. Жена у меня будет другая. А Павла мы воспитаем правильно. Главное, чтоб тетка не забрала. Но здесь у нее и так уже двое морганистических, да еще «племянник» и племянница от Разумовского на воспитание приедут. Мне с Линой тоже сие предстоит. Скорей бы.

Блин, ну и заходы у Лисаветы! Но я тут не власть пока. Потому: юли, терпи и смирись.

И не торопись. А то вместо дела каждый день будут одни разговоры, как наш с ней этот.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИЖСКАЯ ГУБЕРНИЯ. КРЕПОСТЬ ДЮНАМЮНДЕ. 22 декабря 1743 года

– Ваше высочество, пора вставать! – настойчивый голос вывел Анну Леопольдовну из сна.

«Что еще? Они так Лизу разбудят».

Бывшая правительница нехотя встала с постели. Она только пришла из детской, покормив грудью Лизу. Три с половиной месяца дочке. Старшей Кате два года с половиной, но она с Юлианой Менгден.

Глаза наконец приспособились. Анна присмотрелась. Новый комендант Орлов собственной персоной!

– Иван Михайлович, что случилось?

Бывшая регентша не гневалась на разбудившего. Да и как ей на него гневаться? Появившийся месяц назад Орлов сделал им некоторые послабления. Они стали чаще гулять. Лизу крестили наконец в гарнизонной церкви. Они с мужем впервые за год наконец увидели отнятого у них в Риге сына. Иван ее не сразу узнал. Потом был рад. Прижался. Но не плакал. Говорил плохо. По-русски.

– Ничего, просто вам пора собираться, – спокойно сказал комендант.

– Куда?

– Вас переводят, ваше высочество. Все уже погружены. Вас не хотели будить.

«Опять? Но как-то иначе все нынче творится...»

Много времени на личные нужды Орлов ей не дал. Как Анна умылась, комендант лично помог ей надеть шубку.

«Отчего такая галантность? К добру ли? Скинули-таки Петрову выблюдицу с чертушкой? Господи, пусть так будет!»

Анна Леопольдовна перекрестилась.

Как и год назад, их ждали возки. Крещенские морозы прошли. Но трубы на двух возках показывали, что они даже будут топиться.

«Видно далеко повезут. Обратно? Откуда взяли. Или нет? Может, Лизка решила их отпустить? Тут же рядом граница».

Все уже были на местах. Менгден радостно махала в одном окне с Катериной. Показала Анне спящую Лизу. Муж сидел в другом возке в недоумении.

«Послал же господь в мужья увальня! Смел Антон, да прост. Да и сама я не львица».

Маунзи вынес на руках одетого Ивана. Тот был плох. Анна рванулась к сыну.

Шедший рядом с врачом солдат чуть ее притормозил.

– Ваше величество, – тихо произнес Майкл Маунзи, – простыл И... ван, я спустил ему кровь, пусть теперь поспит.

Анна благодарна кивнула своему лейб-медику. Тот пронес юного императора в теплый возок к отцу. Мать же последовала к дочкам. У них тоже топилось.

Кортеж тихо двинулся в ночь. Растущая луна ясно освещал дорогу.

Уезжающие верили в лучшее. Им никто ничего не говорил. Они и сами боялись счастье спугнуть ненароком. Потому как сказано, что не стоит в решительный час излагать своих надежд – тем можно прогневить Бога. Да и что слова сейчас могли изменить?