1. Прах к праху

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

Мой сын умирает, и ни я, ни кто-либо другой не в силах ничего с этим поделать. В стройном теле пять пуль, но сами пули давно растворились в крови, что и предрешило его судьбу. На лице, на руках набухли багровые вены. От кожи исходит мягкое свечение; я кладу ладонь ему на лоб, он обжигающе горяч. Скоро яд сделает свое дело – результат будет таким же, как если бы он вышел прямиком на солнце.

Его обнаружили недалеко от города, едва на землю опустились сумерки, вскоре после смены дневного караула ночным. В трепещущих отсветах факелов, окружающих крепостные стены на расстоянии в сотню метров, часовой заметил тело. Дозорный гвардеец вышел произвести осмотр – задача опасная в любое время суток, но они надеялись найти труп одного из серых, из-за которых мы и возвели стены, пали их солнце! Это был бы первый подобный случай. Но нет. Нашли одного из Адзури, медленно умирающего под деревом. Теперь мне остается лишь стоять тут и думать, что я скажу его матери, сестре и старшему брату. И кому из них окажется не все равно.

Внезапно его кожа начинает светиться еще сильнее – яркими порывистыми взблесками. Далее следует беззвучный взрыв, и остается лишь кучка пепельно-серой пыли.

Еще несколько мгновений я стою не шелохнувшись. Затем обращаюсь к Редгрейву, своему первому помощнику:

– Сейчас я буду говорить с семьей. А потом хочу знать, отчего умер мой сын.

– Да, первый лорд, – отвечает он, не глядя мне в глаза.

– И не поднимайте тревогу, пока не узнаем, не было ли это прелюдией к атаке на стену.

Я собираюсь уйти.

– Первый лорд?

Я оборачиваюсь к моему советнику и другу:

– Да, Редгрейв?

– Вы... у вас там... – Не договорив, он указывает на мое плечо.

На мне частичка моего сына. Я отряхиваю пыль и удаляюсь.

Это будет долгая ночь.

СЭМ

Наконец-то он у меня. Я стою перед книжным шкафом и внимательно рассматриваю зажатый между большим и указательным пальцем флакон с кровью. Красная, как и любая другая. Пожалуй, чуточку темнее, чем можно было ожидать. В носу слегка свербит, обоняние притупилось, ведь всю жизнь я пью кровь худшего качества, чем эта. Однако со стороны и не скажешь, в чем ее отличие, например, от коровьей, которой приходится довольствоваться мне и остальным слугам.

Не выпуская флакон из рук, быстро оглядываюсь назад, на дворцовую библиотеку. Я почти уверена, что здесь никого – еще час до наступления сумерек, а вампиры любят поспать, ну, или, во всяком случае, они не в восторге от дневного света, – и все же проверить не помешает, ведь если меня поймают за тем, что я собираюсь сделать, то привяжут к столбу и сожгут дотла на утреннем солнце. Ярус, где я стою, опоясывает библиотеку и залит светом: я все прекрасно вижу перед собой, не помеха даже ущерб моему зрению, нанесенный десятилетиями питья самой дрянной крови. Сияние пустынной цвели в украшающих стены стеклянных бра (покажите мне идиота, который станет использовать в библиотеке факелы или масляные лампы) дает хороший обзор нижних уровней. Книжные стеллажи тянутся по всему периметру до высоченных дубовых дверей, в центре зала – обширное пространство с массой столов для чтения. Нижний и верхние ярусы соединяют неподвижно закрепленные лестницы, предназначенные исключительно для прислуги. Мидвеи и лорды на доступной им крови запросто преодолевают эти расстояния одним прыжком.

Надо всем этим возвышается огромный купольный свод с великолепными фресками, на которых изображены вампиры, занятые строительством Первого Света, моего города. Купол дворцовой библиотеки в Светопаде, старой вампирской столице, павшей столетие назад, был стеклянным; сквозь него открывался идеальный вид на ночное небо. Днем деревянные механические ставни оставались закрытыми. Собственными глазами я никогда этого не видела, потому что родилась тридцать лет назад, или через семьдесят лет после того, как таинственные серые ясно дали почувствовать свое отношение к городам Центроземья. Это единственное известное мне место. Но как и о многом из того, что я читала о Светопаде, рассказ о нем звучит неплохо.

Убедившись, что никто не собирается меня ловить, приступаю к решению своей задачи. Еще один шаг к свободе. Секция стеллажа передо мной по виду не отличается от остальных полок на этом ярусе, на ней вперемешку стоят почти новые и довольно старые книги; тома в твердых переплетах в хорошем состоянии, некоторые инкрустированы драгоценными камнями (свидетельство истинного богатства), и чуть более старые, потрепанные, в обложках из звериных шкур.

И все же отличие есть: напротив, чуть слева от меня, установлена кафедра. Бронзовая, высокая – доходит мне до талии. Сверху округлое углубление, в середине которого небольшое отверстие для жидкости. Я открываю флакон и на миг улавливаю тот самый аромат крови. Мое тело оживает – будто вспышка молнии попала в ноздри и обожгла мозг.

Волчья кровь. Кровь вольфхайнда. Царица среди кровей.

Потребовалось немало времени, чтобы ее найти. Я искала флакон с этой жидкостью в господских покоях, уборкой которых занимаюсь все десять лет своего пребывания тут. Принимать волчью кровь теперь не дозволяется даже лордам. Эта кровь дает крылья, наделяет пятидесятикратной силой. Право употреблять ее оставлено только бойцам Первой гвардии. Говорят, волчья кровь понадобится для битвы с серыми. Ее копят, хранят как сокровище. Разумеется, не всю, ведь я нашла флакон в гостевых залах лорда Берилла. Может, он ее украл. Или лорды время от времени тайно угощаются ею. С них станется.

Так и вдыхала бы этот аромат весь день напролет... В какой-то миг я едва не поддаюсь искушению опустошить флакон. Улететь подальше из дворца. Но куда лететь? Где прятаться? Прислуге не дозволено начинать новую жизнь.

Стало быть, этот книжный стеллаж.

С решимостью существа, десять лет выносившего за лордами ночные горшки, я быстро наклоняю флакон над отверстием в кафедре и осторожно лью туда кровь. Слежу, чтобы она текла тоненькой струйкой.

И жду.

Не слышно ни звука. Понятия не имею, как тут все устроено, но готова поспорить, это какой-то миниатюрный механизм, сконструированный кинетами. Из всех пяти разновидностей колдунов вампиры больше всего любят кинетов. В былые времена они двигали горы – таких умельцев уже не осталось. Ныне они работают инженерами или занимаются тем, что приводят в движение крохотные объекты. Некоторые считают, будто магию можно встроить в предметы. Это заблуждение. Колдуны воздействуют магией на предметы, но встроить ее они не могут. Кинеты просто меняют структуру микроскопических объектов. Незадолго до нашествия серых кто-то из кинетов догадался использовать свой дар управлять мельчайшими частицами для того, чтобы усиливать кровь. Сотворить зачарованную кровь. Наиболее крепкие виды крови обогатились еще сильнее. Это был настоящий переворот. Когда вампиры подались из Центроземья сюда, восхищенный первый лорд прихватил с собой группу кинетов, бросив вместо них на верную смерть множество представителей собственного сословия. С тех пор, если не считать нескольких нейрасов, обеспечивающих первому лорду дальнюю связь с другими королевствами, кинеты – единственные колдуны, которые обитают в Первом Свете.

Внезапно до моих ушей долетает слабый звук. Какое-то движение внутри стены. Одна сторона секции поворачивается на шарнирах, превращая стеллаж в дверь, которая медленно открывается и являет предо мной непроглядную черноту.

В нос тотчас бьет кисловатый запах векового гниения, – так пахнет старый, плесневелый пергамент. Здесь старые книги, докладывает мое обоняние задолго до того, как я получаю шанс убедиться в этом собственными глазами. Ни секунды не колеблясь, я делаю шаг вперед.

Темнота поражает. Привыкнуть нет никакой возможности – полная, беспросветная тьма. Всепоглощающая. Ни единой лампы. Наверняка сюда заходят только те из вампиров, у кого водится волчья кровь и кто пьет благородные сорта крови, гарантирующие безупречное ночное зрение. Разработчик – кто бы он ни был – дворцовую прислугу в расчет не брал. На коровьей крови ничего не выйдет. Может, принять каплю волчьей из флакона? Только это совершенное безрассудство. Она потребуется для будущих визитов сюда. Да и нужно мне сейчас всего лишь ночное зрение, а вовсе не крылья и не суперсила, которую дает волчья кровь.

А потому я достаю из кармана подъюбника припасенный на экстренный случай пузырек, тот самый, который нашла несколько месяцев назад, когда убирала гостевые покои лорда Сапфири. Пузырек лежал под осколками пары других флаконов, разбитых во время кутежа накануне вечером, и я была уверена, что лорд его не хватится. Кровь в нем лисья – та, которую употребляют мидвеи, – но слегка заряженная магией. А значит, она чуть крепче обычной, что обеспечит безупречную зоркость в темноте в течение как минимум одной склянки. Залпом выпиваю содержимое, уверенная, что лорд Сапфири наверняка устроит очередную попойку и мне достанется еще один пузырек. Непроглядную тьму сменяет сияние во мраке.

За несколько десятилетий можно уже и привыкнуть к разнообразным эффектам, вызываемым кровью, но не получается. Особенно если нечасто их на себе испытываешь. Вампиры подразделяются на три типа – в зависимости от того, какую кровь употребляют. Изморы, или городские бедняки, пьют коровью. Старение она не останавливает – отсюда наше название. Пара столетий, и кожа дряхлеет, покрывается морщинами, силы иссякают; очень немногие живут дольше этого времени. Мне всего тридцать, я только-только преодолела порог зрелости, так что у меня в запасе есть еще несколько десятилетий, прежде чем впервые появится намек на морщинку. Эти признаки скажут о статусе больше, чем сама по себе бедность.

Мидвеям полагается кровь получше – лисья, кабанья, воронья. Такая кровь придает сил, наполняет жизнью. Омолаживает. Ее антивозрастное действие активизировалось после того, как колдуны стали усиливать ее магией. Разумеется, она не настолько хороша, чтобы они могли тягаться со знатью, однако достаточно эффективно делает из мидвеев крепких управленцев.

А что же аристократы? Им достается лучшее. Благородная кровь. Кровь кита, щелкохвоста, медведя, ястреба, оленя, пумы... С ее помощью, если понадобится, можно пробить рукою стену. Но только волчья кровь, недосягаемая и запретная, дает крылья.

Во времена Светопада границы были такими расплывчатыми. Многое тогда было лучше, – во всяком случае, так рассказывают. Нет, не рассказывают. Никто мне ничего не рассказывает.

Поэтому я читаю.

Глаза окончательно привыкли к темноте, я обвожу взглядом просторную круглую комнату. По площади она гораздо меньше этажа основной библиотеки, но все же достаточно большая и вмещает примерно пару тысяч книг. В центре – единственный стол для чтения. Видимо, сюда редко кто заглядывает. Я подхожу к ближайшей полке, касаюсь ее, веду пальцем по поверхности. Это краснодуб. Ночным зрением красный оттенок я не различаю, но на ощупь материал твердый, качественный. Лучше, чем усиленные гребневой древесиной стеллажи в основном зале. Такие полки стоят целое состояние. Я беру в руки ближайший том, сдуваю тонкий слой пыли. От книги исходит тонкий аромат – как будто ее изготовили на юге пустыни. Переплет из звериной шкуры мягкий, бархатистый. Я делаю глубокий вдох; ни пыль, ни запах меня не волнуют.

Как же я люблю книги. То, что начиналось как план выживания, кажется, переросло в страсть.

Название вышито по шкуре, в стежки инкрустированы бриллианты. Оно словно подмигивает мне во мраке: «Очерк о воздействии волчьей крови на изморов». У меня перехватывает дыхание. Книге под таким заголовком лорды явно не обрадуются, если случайно обнаружат. Ставлю ее на место и осматриваю полку дальше, пробегая пальцами по шероховатым и гладким веленевым корешкам. В конце стеллажа – том из пергаментных листов в слабом переплете из материала, напоминающего тростник. На обложке ни слова, лишь блеклое изображение какой-то фигуры, протягивающей руку к стоящей рядом горе. Это кинет. Один из тех, кто способен двигать горы. Их больше нет. Снова запретные знания. Рядом книга в переплете из темно-зеленой чешуйчатой кожи щелкохвоста. Смелый выбор. Выцветшая надпись на корешке гласит, что в ней содержатся «Теории великого обретения разума». Это время до возникновения цивилизации, о котором говорить не положено. Время, когда первые бессмертные были просто животными.

Стало быть, я права. В этих книгах описаны запретные знания, спорные периоды древней истории или засекреченные сведения. Такие книги научат, как обмануть нюх вольфхайнда, чтобы меня не выследили, когда я сбегу в изморский поселок. В них рассказывается об истинной силе всех видов крови и фамильных тайнах древнейших из лордов, так что, начав новую жизнь, я смогу стать мидвеем и буду обладать полезными для окружающих знаниями, за которые мне будут платить кровью получше.

Я не должна была стать служанкой. И не собираюсь оставаться ею навсегда.

Щелчок!

Звук весьма отчетливый. Принятая лисья кровь его усилила, а теперь я различаю и звук другого рода – цокот каблуков по мрамору. Меня охватывает паника, но я здесь не для того, чтобы цепенеть в ее липких объятиях, поэтому, стряхнув страх, как дерево пожухшие листья, я бросаюсь прочь из запретной библиотеки в надежде, что дверной механизм закроется сам. Так и есть: полка у меня за спиной поворачивается и захлопывается (механизм срабатывает при нажатии ступней? не сейчас, Сэм!). Но облегчение длится недолго: ведущая сюда лестница слегка дрожит, и до моего слуха доносятся шаги. Кто-то идет! Не лорд и не страж – уже хорошо. Возможно, лакей. А это плохо.

Я вновь замираю. Бежать смысла нет: меня тотчас заметят, и выглядеть это будет скверно. У меня нет причин здесь находиться. А если они в курсе, где я, и явились за мной в библиотеку, значит меня уже разоблачили.

В таком случае придется драться.

Я смотрю на лестницу, слушаю приближающиеся шаги, время течет все медленнее. Возможно, сказывается принятая мидвейская кровь – лисица куда эффективней коровы, – а может, я просто распаляю себя. Мне это проще простого. Я вспоминаю об отце, сожженном на солнце за то, что защитил маму. Думаю о маме, от горя покончившей с жизнью и оставившей нас сиротами, когда нам с сестрой не было и десяти лет. Думаю о сестре: ей едва исполнилось восемнадцать, и она, устав от улиц, отчаянно рвалась работать во дворце. Думаю о несчастном случае на церемонии посвящения в дворцовую прислугу. Сестра тогда сгорела на солнце до черных угольев. Думаю о лордах, взявших меня вместо нее. Замена, которую не пришлось долго искать. Служить во дворце первого лорда – привилегия. Работа, с которой не уходят по собственной воле. Думаю обо всем, что со мной делали, сжимаю кулаки и с помощью того мизерного количества крови, что сейчас есть во мне, с усилием выпускаю клыки. И к своему удовольствию, обнаруживаю, что мне не страшно. Ярость побеждает.

Поехали.

– Добрый вечер, Сэмми! Подумала, что ты здесь.

Кулаки разжимаются, клыки прячутся, я стою с открытым ртом. Это Бет. Всего лишь Бет. Моя соседка по комнате и единственная подруга широко улыбается, словно случайно встретила меня в изморском поселке на танцах. Она затягивает тесемки и плотнее оборачивает вокруг себя дневную сорочку из грубого льна.

– Карабкаться по этой лестнице то еще удовольствие, скажу я тебе, – говорит она, слегка задыхаясь.

Я расплываюсь в улыбке, на смену ярости приходит облегчение, и лишь остаточная нервная дрожь в жилах напоминает о только что пережитом.

– Этим лучше заниматься не на коровьей крови.

– Не сомневаюсь, хитрюга. – Она смотрит на стеллаж у меня за спиной. – Значит, ты все-таки добыла волчью кровь. Внутрь уже заходила?

Я в изумлении таращу на нее глаза.

– Но как...

– Это не магия на крови, Сэмми. Я проснулась, тебя нет. Как всегда, улизнула в библиотеку, подумала я. Но затем вспомнила, какая ты была взбудораженная давешней ночью. О причинах ты не сказала, но я тебя знаю. Что еще взбудоражит тебя в нашей несчастной жизни, кроме находки, о которой ты мечтала? Чудесная маленькая порция доброго напитка, открывающего путь ко всей запретной ерунде. Я не в обиде, что ты утаила это от меня. Я бы сказала тебе не глупить.

За всю жизнь Бет не прочитала ни одной книги. Но гори я дважды в аду, до чего же она порой сообразительна.

– Зачем же ты пришла?

Бет пожимает плечами, на макушке покачивается тугой пучок. В такой пучок она убирает свои длинные струящиеся золотистые волосы. Моим до них далеко – у меня тусклые темные короткие прядки. Она распускает волосы только в своих покоях или в конце недели, в чертогов день. Роскошь, которую никто не видит. Как и многое остальное тут.

– Затем что через полсклянки все проснутся, а ты наверняка потеряешь счет времени. Конечно, хорошо заполучить всю комнату в свое распоряжение, но за десять лет я все-таки сильно к тебе привязалась и совсем не хочу, чтобы ко мне подселили новую соседку. Не понимаю только почему, ведь добрую половину времени ты торчишь в этой плесневелой дыре.

– Ох, кровавые боги, уже столько времени?

– Да. На самом деле, Сэмми, мне иногда кажется, ты просто рвешься на солнце. – Кивком головы она указывает на книжную полку за спиной. – Стоило оно того? Нашла что-нибудь интересное, кроме пыли и пауков?

– Я только начала искать. Но нужные знания там есть. И думаю, в этом флаконе волчьей крови достаточно, чтобы зайти туда еще раз двадцать, а может, и больше. В следующий раз я проведу там целый день.

– Или тебя поймают, отведут на крест и оставят под солнцем.

Я смеюсь, хоть мне и грустно:

– Или так.

Улыбка тает, Бет умоляюще смотрит на меня своими голубыми глазами. С такими розовыми (для вампира) щеками, носиком-пуговкой и пухлыми губками в другом мире Бет разбивала бы сердца.

– А стоит ли оно того, Сэм? Так рисковать?

– Бет, с этими знаниями я пойму, как мне отсюда сбежать. И затем прятаться – от наемных волков, от Первой гвардии, от любого, кто будет за мной следить. Научусь полезным вещам и стану мидвеем. Эти знания я смогу обменивать. Чтобы вступить в новую жизнь, стать частью лучшего сословия. Начать еще раз. Пить более добротную кровь. Ты все это знаешь, Бет. Знаешь, что я хочу этого больше, чем кто-либо.

– Знаю, Сэмми. Но разве недостаточно быть изморкой? Одной из нас?

Я отвожу взгляд, поднимаю глаза к куполу библиотеки. Это старый, давно набивший оскомину разговор. За десять лет жизни в одной комнате даже между подругами такое может случиться.

– Почему я должна стареть и умирать, когда другие живут вечно?

– Разве так уж плохо постареть вместе со мной? – Бет опускает глаза.

Я подхожу ближе и мягко касаюсь ее руки:

– Бет, я ведь не об этом.

– Знаю. Ни за что на свете я не стала бы пытаться тебя изменить. Ты как ураган – один из тех, от которых мурашки по коже. В Светопаде ты бы обязательно чего-то добилась. Здесь тебе не место. Это как запереть в клетке молнию.

Я расплываюсь в улыбке:

– По-моему, прутья клетки молнии не помеха.

– По-моему, я пришла сюда, чтобы спасти тебе жизнь, а не слушать насмешки.

– Но мы все еще тут. Трещим как сороки.

– Иногда ты бываешь чересчур остроумна. – Она поворачивается к лестнице. – Идем.

Мы бежим прочь из библиотеки, спускаемся по лестнице в четыре пролета, ведущей прямо ко входу для прислуги. На угловых балясинах установлены бюсты первых лордов – по одному на каждый пролет, пять веков истории вампиров. Вот интересно, а если первых лордов было бы больше, чем лестниц, то как решить, чей бюст убрать? Примерно такие вещи лезут в голову, когда спасаешься от погибели. На полпути я подаю беззвучный сигнал, и мы прячемся на лестничной площадке за витриной с бокалами и графинами для крови. Через несколько мгновений донесшиеся до моего уха шаги слышит и Бет. Мимо нас проходит дворцовый страж дневного караула, красно-синий табард сидит на нем как мешок. Дневным стражам никогда не достается хорошей форменной одежды. Какая работа, такая и забота. Он явно смирился с тем, что после дежурства с позором продрыхнет весь вечер, потому что почти не смотрит вокруг – голова то и дело падает на грудь. Пожалуй, нам даже не стоило прятаться.

Дождавшись, пока он скроется из виду, мы рысью преодолеваем оставшиеся лестничные пролеты и уже собираемся проскользнуть во флигель для прислуги, когда из-за угла доносится шарканье вставшего спозаранку лакея. Деваться некуда. Я замираю на месте и оборачиваюсь к Бет, которая тоже застыла от ужаса. Зачарованная лисья кровь позволяет мне издали учуять каплю вечернего парфюма. Похоже, старший лакей. Тяжелое дыхание слышно так отчетливо, что даже кажется, я его чувствую.

В самый последний момент он останавливается и вздыхает. Затем разворачивается и уходит тем же путем. Да снизойдет высшая милость на вещь, которую он забыл!

Наша дверь рядом со входом в крыло, где живут горничные, поэтому последний отрезок пути дается легко. Мы прокрадываемся внутрь, и я позволяю себе немного перевести дух. Здесь я провела последние десять лет, треть жизни. Половину этого срока – именно в этой комнате. Две колченогие кровати с основаниями из мольхи и тонюсенькими, как вафля, матрасами. Два темно-бурых комода из чуть лучшей древесины – джильма. Два шифоньера для скудного набора одежды: дневная сорочка, форменные платья для уборки и одно «выходное» платье для чертогова дня – нашей единственной за неделю возможности взглянуть на мир за дворцовыми стенами.

Окна здесь нет, поэтому кажется, будто слугам-изморам пожалованы толстые солнцезащитные ставни. Так что звездный свет сюда не проникает, однако ни масляных ламп, ни светильников на пустынной цвели нам тоже не положено – только свечи. Это не проблема, если вам доступно что-то получше коровьей крови, мы же обречены жить среди теней, во мраке.

Даже хранить книги и рукописи в комнатах нельзя: не ровен час грянет проверка, и главный лакей заподозрит нас в связях с мятежниками. Да и не так много осталось книг после нашествия серых и последующего столетия жизни в условиях неусыпного контроля за стенами Первого Света. Известное дело: книги нужны исключительно тем из изморов, кто замышляет недоброе.

У нас есть всего по одной цветной вещице, только они и служат нам способом проявить свою личность: на ручки своих комодов мы прицепили по подвеске. Подвеска Бет – целый калейдоскоп цветов – плотно сплетенный шнурок из ярких нитей с жемчужинкой на конце. Доставшаяся от матери фамильная реликвия. Единственная вещь, имеющая хоть какую-то ценность. Выходя из комнаты, она прячет ее в кармане подъюбника.

А мою прятать не нужно. Это всего лишь белая нить с небольшим деревянным бруском. Из бруска с грехом пополам вырезано нечто, напоминающее букву «C», которой не повезло попасть в довольно жуткую аварию. Кулон мне сделала сестра. Это все, что у меня осталось от моей семьи. Я никогда его не ношу. Не таскаю с собой свою боль. Она и без того меня не отпускает и уступает только моим амбициям.

Недолгую тишину нарушают тяжелые шаги по коридору. Кто-то идет в нашу сторону. Так ходит лишь одна женщина. Переглянувшись, мы бросаемся по кроватям. Хоть бы пронесло! Но шаги замирают прямо у нас под дверью, следом раздается громкий стук.

Я выпрыгиваю из кровати, стараясь шуметь посильнее и не оставить сомнений, что я спала, открываю дверь и обнаруживаю за ней Филис, первую горничную. Мрачное выражение ее лица наверняка заметно даже со спины. Филис – самая старшая из дворцовой прислуги, работает здесь уже пятнадцать десятилетий, служила у первого лорда в Светопаде. Вокруг глаз и рта у нее проглядывают глубокие морщины, а волосы густо побиты сединой. Еще несколько десятилетий такого старения – и даже боюсь представить, что с ней станет. Лордам не нравится, когда у них перед глазами маячит напоминание о том, что только доступ к более добротной крови дает им защиту от воздействия времени. А по мне, так ее испещренное морщинами лицо гораздо интереснее ничем не примечательных физиономий большинства служанок. Ответной любезности на мое доброе отношение от нее, конечно, не дождешься. Ну и пусть, ей же хуже.

Из-под халата небесно-голубого цвета виднеется дневная сорочка. Очевидно, ее разбудили.

– Мне поручено кое-что тебе передать, девочка, – начинает она. – Лично первым лакеем. Сын первого лорда мертв.

– Что?! – в изумлении восклицаю я, тотчас забыв обо всех переживаниях предыдущей склянки.

– Младший сын, не Руфус. Нашли за крепостной стеной. Погиб от рук серых, насколько я поняла.

Я изо всех сил пытаюсь сложить пазл из только что услышанного. Информации совсем мало, поэтому длятся мои размышления недолго.

– Почему не поднимают тревогу?

– Высохни твоя кровь, Саманта! По-твоему, я похожа на первого лорда? Нас это не касается. Надеюсь только, что это не серые пошли в наступление, а всего лишь несчастный случай.

– При чем же тут я?

Хочется побыстрее добраться до сути. Не сказать, что меня не тронула новость. Мне нравится младший Адзури, хоть я и редко его встречала. В семействе первого лорда он бунтарь, отдалился от родственников и почти не появляется во дворце. Говорят, он водится с мидвеями, а порой и с моими соплеменниками. Кажется, из всех лордов он меньше всех заслуживает путешествия в Бладхаллу в один конец. Но домоправительницы – существа не чувствительные. Их обязательное качество – безжалостность, чтобы прислуга у них в подчинении ходила по струнке. Пусти перед ними слезу – и они используют твои эмоции против тебя же. А это все равно что дать им в руки оружие.

– Пойдешь в его покои. – Филис тычет в меня костлявым морщинистым пальцем. – Приберись там. Это несложно: он десятилетиями туда не заходил. Но на всякий случай наведи идеальный порядок, вынеси все... чему там не место. Что намекает на его жизнь вне дворцовых стен. Пока скорбящая мать не надумала туда заглянуть. Давай поживее. Нужно управиться до первого удара колокола.

– Почему я?

– А почему нет?

Филис ухмыляется. Нам обеим известно: на меня можно положиться. Только она не в курсе почему. Мне приходится быть надежной, чтобы ни у кого не возникло ни малейшего подозрения на мой счет. Чтобы вести двойную жизнь, тайком ходить в библиотеку, как я это делаю последние десять лет. Читать. Учиться. И получать для уборки приличные помещения – покои лордов, в которых иногда мне подворачивается качественная кровь. Филис знает: я не подведу. Но она также знает, что по той же причине у меня над головой постоянно висит меч. Если я не справлюсь и мать покойного лорда найдет что-нибудь непристойное... то следующим же утром меня выведут на солнце. Эта мысль вызывает у Филис ухмылку – вот и все, что вам нужно о ней знать.

– Ладно. – Я медленно закрываю дверь. – Тогда мне пора собираться. Им не понравится, если я опоздаю.

– Вот именно, – откликается Филис, улыбка ящерицы не сходит с ее губ. – Еще как не понравится.

2. Комната с подсказкой

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

Песочные часы отмерили час с тех пор, как на моих глазах мой младший сын обратился в прах.

Узнав об этом, моя жена, никогда не терявшая веры в его возвращение в лоно семьи, протяжно и скорбно выла, и в этом вое я услышал, к чему ведет такая вера. Сейчас она немного пришла в себя, хотя вид у нее безжизненный. Она удалилась в свои покои, приняв добрую порцию нового успокоительного – зачарованной китовой крови. Что бы там ни сотворили с этой кровью колдуны, действует она отменно.

Руфус отреагировал на смерть родного брата ровно так, как я и ожидал: бурным, необузданным гневом, обещаниями прочесывать город до тех пор, пока не выяснит правду, и планами намного раньше намеченного срока собрать армию против серых. Эти планы я пресек на корню. О причинах его нарочитой ярости я догадываюсь. Из-за смерти брата он явно кручиниться не станет – в его адрес в прошлом он отпускал комментарии порезче моих собственных. Подозреваю, что истинная причина показного неистовства проста: под предлогом этого ничтожного происшествия ему неймется затеять кровавую бойню и устроить облаву на изморов.

Сейчас я у себя в кабинете. Здесь, в тишине, все само собой упорядочивается, и я пытаюсь переключиться на городские проблемы. Да, мой сын мертв, однако дела не ждут. Стол передо мной служит уже четвертому поколению Адзури, его столешница – из потемневшего квацианового дерева, привезенного из восточных лесов Волчьего края. Если нажать на боковую панель, открывается полочка с бокалами и флаконами с кровью. На столе – кипа последних донесений, нацарапанных корявым, зачастую нечитаемым почерком разных мидвеев, отвечающих за учет запасов крови, и еще более неразборчивыми каракулями начальников караулов. Я до сих пор пытаюсь свыкнуться с фактом, что все это написано кровью. Всего лишь коровьей – такая вроде бы не должна отвлекать, но все же. Едва колдуны Первого Света разобрались, как снизить свертываемость крови, один исключительно догадливый счетовод из Крон-банка подсказал: использование огромных и практически бесполезных излишков коровьей крови вместо чернил позволит городу ежегодно экономить кругленькую сумму.

От раздумий меня отвлекает стук в дверь. Вошедший Редгрейв слегка сутулится, будто хлопоты последних двух часов давят ему на плечи.

– Я доложил архимагу и Эшену Ансбаху через нейраса, первый лорд, – докладывает он. – С учетом произошедшего, решил, что лучше будет немедленно сообщить колдунам и волкам. Надеюсь, я... э-э-э... не злоупотребил полномочиями?

– Вовсе нет, Редгрейв, – отзываюсь я. – Какой толк резервировать магов-нейрасов, если время от времени не пользоваться безумно дорогой суперсилой их разума? Так или иначе, я обещал Эшену и Веспассиону, что мы дадим им знать, когда в следующий раз вампир падет от рук серых, если это окажется началом некоего организованного нападения на всех нас. В этих почасовых донесениях от командиров указаний на это пока нет. Однако еще прошло совсем мало времени. – Я откашливаюсь. – Перейдем к делу. Что нам известно, Редгрейв?

Мой первый помощник отвечает не сразу. Он поглаживает усы, нервно дергает их за кончики. Только мидвеи носят усы. Но так, как делает это Редгрейв, их не умеет носить никто. Усы у него навощенные, завитые кверху, один конец гуще другого. По старой, давно ушедшей моде. Это один из старейших вампиров в городе; он родился как минимум шесть столетий назад – определенно до основания Первого Света и возникновения городов. Интересоваться его точным возрастом мне не позволяет воспитание.

– Никто не видел, как ваш сын вышел за пределы города, первый лорд.

– У нас пять сотен гвардейцев на крепостной стене. Не стоит удивляться, Редгрейв, – добавляю я, заметив его чуть заметно вздернувшуюся бровь. – Я действительно читаю эти чертовы донесения... И мне сложно поверить, что он никому не попался на глаза.

– Всегда можно устроить допрос... с пристрастием, первый лорд.

– Нет. – Моя бровь вздергивается куда заметнее. – Вряд ли пытки собственных стражей помогут делу, даже если этого очень хочется моему старшему сыну.

Усталый голос в моей голове напоминает: он больше не старший мой сын, а единственный. Я встаю, подхожу к окну. После вечной суеты у парадного входа вид на западные дворцовые сады действует умиротворяюще. Беззаботно журчит фонтан, в чаше под водой я различаю мозаичное изображение «Первых богов» – самого большого молельного дома в городе. Наверное, сейчас я должен быть там, молиться и жертвовать кровь Бладхалле, чтобы о моем сыне позаботились. Ему там не понравится. Если его вообще допустят в Кровавые Чертоги.

– Чтобы уйти через одни из главных ворот, нужно было заставить кого-то их открыть, – продолжает Редгрейв у меня за спиной, – но никто не пошел бы на это без высочайшего приказа, даже по просьбе особы ваших кровей.

– Тайные выходы?

– Все перекрыты стражами крепостной стены, первый лорд.

– В таком случае, дружище, как мой сын оказался с наружной ее стороны?

– У меня... есть предположение.

– Я так и думал.

Голова у Редгрейва работает быстрее, чем впрыснутая в глаз волчья кровь, как любит выражаться мой камердинер.

– Из аварийного запаса пропал флакон с волчьей кровью, первый лорд. Крови в нем было достаточно, чтобы он обрел крылья, хоть и совсем ненадолго. Однако на то, чтобы быстро пролететь к месту, где город граничит с Клыкастыми горами, вполне хватит. А там можно затеряться в горной тени и остаться незамеченным для стражей, если взлететь достаточно высоко. В конце концов, за небом же мы не ведем наблюдение.

– Да, – киваю я. – Серые не летают. Пока, во всяком случае.

Отрываю взгляд от фонтана и поворачиваюсь к своему первому помощнику, борясь с желанием достать из тайника в столе бокал с кровью и осушить его залпом.

– Итак, Редгрейв, вы утверждаете, что мой сын, один из тех, кто знает, где и как украсть волчью кровь, сделал это, чтобы незамеченным перелететь через крепостную стену, и погиб.

– На мой взгляд, сейчас это наиболее правдоподобная версия, первый лорд, да.

– Ладно, с вопросом «как» разобрались. Что скажете насчет «почему»?

Редгрейв задумывается, на лице мелькает досада – он не располагает информацией.

– К сожалению, нам понадобится больше времени. Там, где его нашли, следов нет – ни к этому месту, ни от него. Значит, можно предположить, что это дело рук серых. Впрочем, никаких дополнительных доказательств и не требуется.

– Несомненно. Застрявшие глубоко в теле пять пуль – достаточное доказательство, я бы сказал.

– Что же до того, почему он вообще там оказался и планировали ли серые нападение или совершили его спонтанно, – боюсь, ответов на эти вопросы придется немного подождать. Мы все еще ищем его... сообщников...

«Выродков», он хочет сказать.

– И надеемся, что они дадут пояснения.

Я киваю и тру лоб там, где пульсирует вена. Чувствую ее размеренный ритм; слушаю ее песню.

– Единственные убитые серыми вампиры, по крайней мере со времени нашествия, – говорю я, – это те, кто решил покинуть город или был изгнан из него, те, кто безуспешно пытался в него попасть, и еще дозорные, которые слишком далеко отошли от городских ворот. При этом ни к одному отряду дозорных при нападении они не подбирались так близко, как к моему сыну. Эти расстояния даже сравнить нельзя.

Редгрейв не отвечает. Он знает, когда слушать, а когда говорить. На поиски такого мудрого первого помощника у лордов порой уходят столетия.

– Я прожил много лет, – продолжаю я. – Не так много, как вы, мой старый друг, но достаточно. Спустя четыре столетия начинаешь учиться выдержке. Но, Редгрейв, – добавляю я, надеясь, что лицо мое спокойно, потому что мне не хочется никому показывать эту свою сторону, будь то старый друг или нет, – мое терпение того и гляди лопнет.

Мой первый помощник кивает:

– Понимаю, первый лорд. – Он откашливается. – Вообще-то, есть еще кое-что.

– Правда?

Редгрейв волнуется. Мало кто это заметил бы: выдает его волнение всего лишь едва подрагивающий ус.

– У вашего сына... э-э-э... была связь с клерком из Банка Крови.

Я обдумываю эти слова.

– Полагаю, под «связью» подразумевается не платоническая дружба?

– Я бы так не сказал, первый лорд.

– Или невинная дружеская болтовня...

– Нет, не совсем.

– Это действительно важно? Поручая вам следить за... тем, чем занимается мой сын, я ясно дал понять: меня не волнует, с кем он и почему, если речь не идет о его безопасности или нашей репутации.

– Потому я до сих пор и не затрагивал эту тему, первый лорд. Тем не менее это пересекается с другой задачей, которую вы мне поручили.

– Поясните, – приказываю я, чувствуя, что от ужаса начинаю терять самообладание.

– Банковское хранилище. То самое, за которое отвечает Сакс. Вы еще поручили мне разузнать, что в нем. Клерк, с которым у вашего сына была... связь, – это один из служащих, ответственных за управление им.

– То есть, по-вашему, постигшее моего сына несчастье... да к черту эвфемизмы... убийство моего сына связано с планами Сакса?

– Возможно, это совпадение, первый лорд.

– За те два столетия, что вы мне служите, случилось хоть одно совпадение?

– Насколько я помню, нет, первый лорд.

– То-то же. Не таков мир, в котором мы живем.

Все-таки я наливаю себе бокал крови из тайника в столе и, немного посмаковав, выпиваю залпом.

– Отлично, Редгрейв, вот как мы поступим. С виду будет казаться, что я выворачиваю наизнанку город и гвардию, лишь бы выяснить правду о сыне. Сакс пусть спокойно занимается своими делами. А тем временем мы с вами проведем собственное расследование. Предположим, что между тем, в чем мы подозреваем Сакса, и смертью моего сына есть связь, – потянем за ниточки, распутаем их и посмотрим, куда они выведут. Пока что никому из Первого совета всецело доверять я не могу. Все будет только между нами.

– Как в старые добрые времена, первый лорд.

– Вот именно. – У меня не так много приятных воспоминаний о старых временах, как у Редгрейва, но я сознательно не цепляюсь к словам. – Если придется совершать поездки по городу, пусть это выглядит так, будто в память о сыне мы посещаем места, где он жил. Возможно, кто-то и раскроет нашу игру, но меня это уже не беспокоит.

– Ничего, первый лорд. Я вполне способен побеспокоиться за нас обоих.

– Редгрейв, у нас секретная миссия. – Я сердито зыркаю на него. – Не время блистать остроумием.

Он благоразумно пропускает это мимо ушей.

– Могу я доверить вам подготовку? Приступаем к делу немедленно.

– Разумеется, первый лорд. Будут еще какие-нибудь распоряжения?

– Да. Прикажите командиру дозорных гвардейцев дождаться меня. Хочу осмотреть место, где совершено нападение.

Впервые с начала этой встречи, если не впервые в этом месяце, Редгрейв в замешательстве:

– Простите, первый лорд?

Я вскидываю бровь:

– По-моему, я ясно выразился. Я желаю видеть, где застрелили моего мальчика.

Редгрейв тянется рукой к усам и слегка их поглаживает. Этот жест у него – признак стресса, равносильного обмороку у любого другого.

– Но, первый лорд...

– Да-да. Я не покидал пределов крепостных стен с самого нашествия серых. На нас могут напасть. Однако со мной будут лучшие бойцы Первого Света, не считая Первой гвардии. К тому же в этих донесениях пишут, что сына нашли на утесе над долиной, а это последняя точка, за которой официально начинается территория серых. Всего в полумиле от стены – отряды дозорных регулярно ходят туда обследовать дно долины. Место не опасное.

– Для вашего сына оно оказалось опасным, первый лорд, – возражает Редгрейв, предусмотрительно опуская глаза, дабы не встретиться со мной взглядом.

– Это не обсуждается, Редгрейв, если, конечно, последние события не лишили меня не только семьи, но и титула. Никто не запретит мне выяснить обстоятельства прямого нападения на одного из Адзури. Все должны понимать, что главный – я.

– Такой поступок могут назвать безрассудным, первый лорд.

– Прекрасно. Мое безрассудство отвлечет внимание тех, кто наблюдает за нашей попыткой найти ответы. Итак, мы закончили или мне опрокинуть еще бокал крови, чтобы пережить этот разговор?

Редгрейв кивает и удаляется, унося с собой все наши прошлые и будущие тайны.

СЭМ

Первое, что я отмечаю в комнатах покойного Адзури-младшего, – их невероятно большие размеры. Я привыкла убирать в восточном крыле, где живут дальние родственники и те лорды ближнего круга, которые часто посещают дворец, и уже наизусть помню все их замашки, кто оставляет какие пятна и от кого как смердит. Однако за все десять лет, пока я работаю здесь горничной, еще ни разу нога моя не ступала в покои западного крыла, где обитает семья первого лорда.

Трапезная такая просторная, что вместила бы разом всех дворцовых служанок, постельного белья на гигантской кровати с балдахином хватит на добрую половину их матрасов, а из широченных солнцезащитных портьер, думаю, можно сшить по платью каждой из горничных.

Кроме размеров, бросается в глаза вот еще что: здесь нет никаких признаков жизни. Точнее, признаков живых. На стенах не висят портреты, в баре не припасена кровь. Перед камином нет роскошного ковра с вышитым фамильным гербом. Такое чувство, что скончавшийся сын первого лорда не считал это место своим домом. Если верить слухам, он не живал здесь подолгу. Во всем строгость, порядок, полное отсутствие любви. Мне здесь немного грустно.

Начинаю думать, что и он чувствовал то же самое.

Принимаюсь за дело. Учитывая, что в этих покоях почти не жили, моя основная задача – смахнуть пыль и навести лоск – гораздо проще, чем обычная уборка в комнате какого-нибудь лорда. Там обязательно будут разбитые вдребезги флаконы, пятна от пролившейся из графинов крови и всевозможных жидкостей, о происхождении которых я стараюсь не думать.

Уже почти закончив, замечаю на неказистом столике из гребневого дерева, рядом с комодом, небольшой ларец. Только это необычный ларец. Совсем необычный. Изготовлен он из древесины кастарая, произрастающего за Южным морем, на другом континенте, в Пепландии, куда на протяжении полутора столетий не ступала нога ни одного эверландского бессмертного. Подойдя поближе, провожу по нему ладонью. Поверхность коричневого цвета – настолько темная, что кажется почти черной, – и гладкая на ощупь. Древесина кастарая удивительная. Не портится от атмосферных воздействий, и поцарапать ее невозможно.

Меня охватывает волнение. За чтением о городе, из которого доставлен этот ларец, я провела много счастливых часов – даже больше, чем за чтением о Светопаде. Последний Свет, дивный вампирский город на северном побережье Пепландии, толком не изученного южного континента, веками противостоял опасностям, пока в прошлом столетии не пал. Любая вещь оттуда так или иначе удивительна. И почти у любого предмета есть свой секрет.

Открываю ларец. Он пуст. Меня это не удивляет. В памяти всплывает инкрустированный изумрудами веленевый фолиант, посвященный Последнему Свету. Большинство книг о потерянном городе основаны на догадках и слухах: немногочисленные выжившие, которым удалось вернуться, не спешат открывать секреты. Тем не менее вместе с несколькими его жителями на наш континент все же попали кое-какие артефакты, и среди них такие ларцы. Уверена, я видела их изображение и читала, как обманчива их пустота.

Погрузившись в эти воспоминания, я машинально обшариваю дно изнутри, хотя не вполне понимаю, что ищу. Может, секретную защелку? Часовой механизм?

И тут я слышу шаги – кто-то идет сюда по коридору. Сейчас я опять на коровьей крови, поэтому не получается разобрать, кто это или хотя бы из какого класса; скорее всего, будут проверять меня и качество уборки. В моем распоряжении считаные секунды. Я ощупываю ларец еще усерднее и подумываю, не бросить ли его о пол – а вдруг откроется тайник? Однако даже в этом городе было бы глупо из-за приступа неуемного любопытства взойти на эшафот.

Я уже собираюсь сдаться, когда палец цепляется за микроскопический шип, торчащий из основания; из пальца течет кровь. От неожиданности я охаю, а затем в изумлении разеваю рот: кровь всасывается в дерево, далее следуют едва слышные щелчки внутреннего механизма. Магия на крови. Точь-в-точь как в запретной библиотеке.

Шаги уже почти у самой двери, и через несколько мгновений меня поймают за руку в самом что ни на есть прямом смысле, однако во власти этого тихого стрекота я с нетерпением жду, какой секрет выдаст мне ларец.

Двойные двери распахиваются настежь, и одновременно дно ларца раздвигается, обнажая потайное отделение. В нем лежит тоненький листок пергамента. С проворством человека, не уверенного, истекло ли отведенное ему время, я протягиваю руку, хватаю пергамент, захлопываю крышку и прячу листок в многослойном подъюбнике.

Едва я успеваю покончить с этими манипуляциями, как посетитель покоев уже стоит передо мной. Нацеленный на выживание разум переключается на инстинкты, и я приседаю в глубоком реверансе:

– Лорд Адзури. – Старательно отвожу от него взгляд, пока реверанс не завершен.

Руфус, старший и теперь единственный сын первого лорда Адзури, оценивающе смотрит на меня. Его длинные золотистые волосы волнами ниспадают на плечи, обрамляя юношеское лицо с идеальными контурами и безупречной кожей, что неудивительно для человека, всю жизнь потребляющего (почти) лучшую кровь. Круглые глаза придают лицу слегка детское выражение. Впрочем, мне известно, что скрывается под этим, казалось бы, ангельским личиком. Руфус не чета своему покойному брату. Младший Адзури с добротой относился к изморам. Руфус же принадлежит к тому, что лежит по ту сторону доброты, в самых темных дебрях.

– Служанка... – Он окидывает меня взглядом.

Голос у него высокий и пронзительный, каждый слог он выговаривает с наигранным жеманством.

– Не ожидал, что потребуется уборка. Он здесь даже не появлялся. Черт-те что...

Он пристально смотрит на меня, а я обращаю внимание на его наряд. Поверх красной шелковой сорочки надет синий приталенный жилет, тоже шелковый, отделанный золотой бейкой, с которой мне подмигивают мелкие красные рубины. Куртки нет. Чересчур просто для лорда. На секунду мне становится страшно: а если негодование от того, что он предстал передо мной в таком виде, выльется для меня в нечто очень плохое? Но он вдруг отворачивается от меня, осматривает комнату. И улыбается:

– Проверю-ка я твою работу, раз уж зашел.

Он шагает по комнате и проводит пальцем по всей мебели, что попадается на пути. Я мысленно благодарю богов крови и прочих причастных, что успела закончить уборку. Немного погодя он с досадой разглядывает палец. Даже не представляю, что он сделал бы, обнаружив грязь, но тюрьма в дворцовом подземелье – наглядное свидетельство тому, какие ничтожные проступки привлекают к себе его внимание.

– Хм. Полагаю, уборка – это все, на что ты способна, – молвит он, моментально обесценивая мою победу. – Ну ладно. А теперь проваливай. Хочу в последний раз побыть в покоях брата.

Он стоит ко мне спиной.

– Слушаюсь, лорд Адзури.

Сломя голову бросаюсь прочь, чтобы наконец спокойно выдохнуть.

Уже у самого выхода до моих ушей вновь доносится манерная медлительная речь благородного господина:

– Постой-ка, девица.

Оборачиваюсь. Интересно, что за оплошность помешала мне выпорхнуть на свободу?

Он смотрит на меня, потирая ладонью чисто выбритый подбородок:

– А я тебя знаю.

На это я ничего не отвечаю – жду, что скажет дальше.

– Как долго ты служишь?

– Десять лет, милорд.

Он не спрашивает, как меня зовут. Разумеется, это ничего не изменило бы. Сама мысль о том, что он станет запоминать наши имена, за гранью разумного.

– Десять лет...

Секунду он о чем-то размышляет, при этом лицо его скукоживается, и это могло бы показаться забавным, если бы его потенциальные умозаключения не были способны загубить мне ближайшее будущее.

– Ага, вспомнил! Ты та, что не испугалась солнца. Бешеная стерва, которая пыталась спасти сестру на церемонии посвящения в дворцовую прислугу. Никогда не забуду. Эти обряды всегда такие скучные, но только не в тот раз.

– Да, милорд.

Руки я держу за спиной – он не видит, как сжимаются и разжимаются кулаки.

– Стало быть, ты работаешь во дворце вместо нее. Осталась в выигрыше. Держу пари, ты воздаешь хвалу тому прогнившему куску крыши, что насмерть ее припечатал.

Опускаю глаза. Если я сейчас поддамся гневу, то пойду на поводу у негодяя. Его слова как волны, они захлестывают меня и гасят пожар внутри.

– Каково это, когда твоя сестра обращается в пепел прямо у тебя на глазах?

На лице появляется еле заметная улыбка, но взгляда он не отводит, а значит, желает услышать ответ и заодно причинить боль.

– Это был второй наихудший момент в моей жизни, милорд.

Легкая улыбка превращается в усмешку.

– Да что ты. Ну-ка, ну-ка. А какой же был первый?

– Когда моя мать наложила на себя руки после того, как отца сожгли на солнце.

– А за что сожгли твоего отца? Что за преступление он совершил?

– Не дал лорду, которому приглянулась моя мать, войти к нам в дом и увести ее, – произношу я, пытаясь найти способ покончить с этим абсурдным разговором. – Мать не справилась с чувством вины и горем и позволила солнцу забрать себя прямо у порога нашего дома.

Руфус разражается писклявым смехом:

– И впрямь жуткая история. Какое невезение, все родственники сгинули один за другим. Но ведь ты жива и у нас под опекой. Неужели не чувствуешь благодарности?

– Разумеется, чувствую, милорд. Каждый день. Когда выношу ночные горшки.

На мгновение в голову приходит мысль, что я хватила через край. Время замедляется; по коже бегут мурашки.

– Ха! – вдруг весело фыркает он, наклоняется вперед и хлопает себя по ляжке. – Хм. Вот бы все изморы были такими забавными. А ты за словом в карман не полезешь, девица. Пожалуй, стоит взять тебя к себе в горничные.

Он внимательно смотрит на меня, и ужас медленно сдавливает мне грудь. Потом я замечаю, как он теряет интерес, на лице вновь отражается аристократическая тоска.

– А теперь – вон. Посмеялись – и будет. Поди займись... Чем ты там занимаешься?

Он отворачивается, и я бегу из покоев так, будто у меня за спиной встает солнце.

3. Я лгу

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

Отворяются огромные каменные врата Первого Света, передо мной предстает мир, скрываемый городской стеной. Все напоминает о Сангре Кабальти, основателе Первого Света, первом представителе красно-синей аристократии, явившемся сюда истреблять волков, когда те положили глаз на эту долину. Разница в том, что я никогда не командовал батальоном и видел мало военных действий, если не считать великого исхода из Светопада, бегства от серых и их смертельного оружия. Действий тогда было много, только к войне они почти не имели отношения.

Воздух здесь прохладнее городского – все из-за резкого ветра, мечущегося меж горных вершин, среди которых лежит Первый Свет. Хребет, с которого мой город смотрит на долину внизу, подобно орлу на краю гнезда, свитого в кроне высокого дерева, будто притягивает к себе все ветра. Впрочем, на зачарованной крови благородного оленя – двух полных бокалах – я этого почти не ощущаю; дозорные гвардейцы, будучи элитой городского ополчения, во время патрулирования всегда получают такую же крепкую кровь. Кое-кто полагает, что всех дозорных следует поить волчьей кровью, учитывая опасности, с которыми они могут столкнуться. Однако в этом нет необходимости: двукрылые стражи в небе над нами, сжигающие бесценные запасы, предупредят о приближении серых гораздо раньше, чем те до нас доберутся.

Несмотря на принятую оленью кровь, я вижу лишь длинную вереницу пылающих факелов, уходящую вглубь долины. Их зажигают в начале каждой смены караула, чтобы дозорным на стене, потребляющим не лучшую кровь, было достаточно света. Благодаря сере, извести и палисандровому дереву, факелы горят всю ночь. Когда огромные врата закрываются, я еще раз оборачиваюсь и вижу двоих из своей личной стражи. Я запретил им сопровождать меня – из уважения к дозорным гвардейцам. Здесь они главные, и мне не нужна защита, когда они на боевом посту.

– Прибыл по вашему распоряжению, – докладывает капитан Тенфолд, командующий дозорными гвардейцами, впервые за долгое время уступающий верховную власть за пределами стены.

Он высок, гораздо выше меня, копна рыжих волос – среди вампиров явление весьма редкое и удивительное – будто пылает в темноте. Четыре капли крови, вышитые на черном плаще, указывают на его статус. Будучи мидвеем, внешне он не стареет; тем не менее в этом суровом, словно высеченном из гранита лице есть нечто вселяющее в стороннего наблюдателя приятное чувство уверенности. А может, я слишком хорошо отношусь к своим подданным. Порой бывает трудно сказать.

– Благодарю, капитан, – отзываюсь я. – Приступим. Отныне я подчиняюсь вашим указаниям.

Кивнув, он окликает отряд из пятнадцати дюжих гвардейцев в черно-зеленых табардах. Красного цвета стражей крови нет ни на ком. Поверх табардов надеты доспехи – о таких до нашествия серых вампиры не слыхивали, а сейчас за пределами города без них не обойтись. От прямого попадания пули серого они не спасут – тут нужна броня, в которой не пошевелиться даже на лучшей крови (во всяком случае, так утверждает мой главнокомандующий, и это наверняка проверено им лично), – однако в случае атаки, как минимум, дадут шанс уберечься от смерти.

У мужчин мрачные лица: они все видели и ко всему привыкли. Каким бесстрастным нужно быть, чтобы регулярно рисковать жизнью, выбираясь во внешний мир, вспоминать, каким он был, видеть, что он все тот же, но все же другой и во многих отношениях не будет прежним.

– Кольцом вокруг первого лорда! – зычно командует Тенфолд. – Начать движение к первой точке. Вперед, марш!

Мы отправляемся в путь. Меня окружают телохранители – отважные разведчики, которых я низвел до обычной охраны. Впрочем, если вы чувствуете вину за такого рода вещи, то знайте: ваше время в роли первого лорда, несомненно, закончилось.

Половину пути мы преодолеваем без каких-либо событий. С усиленным оленьей кровью, почти идеальным ночным зрением на расстоянии в четверть мили я вижу приближающуюся цель – покрытую деревьями скалу, выступающую над долиной. В этом месте, где серые обычно не появляются, и был убит мой сын. Внизу, среди невысоких холмов, раскинулись леса и луга, они пока что скрыты от глаз. Вообще, долина относится к Центроземью, а там обитают серые, но именно здесь начинаются северные горы.

Я вдыхаю полной грудью. Еще немного, и впервые за сотню лет я увижу долину. Меня будто отпускает. Чувство заточения проходит, появляется легкость, понимание необъятности мира и ощущение, что он снова может стать моим. Меня одолевает секундный порыв – бежать. И кричать.

Но не успеваем мы увидеть долину, как Тенфолд рявкает:

– Стой!

Меня охватывает легкая паника, но я понимаю: он ждет сигнала крылатых стражей, парящих в вышине, за бегущими перед луной облаками. Затем я вижу, как они резко устремляются вниз и на фоне ночного неба на мгновение возникает изогнутый силуэт кожаных крыльев. Один взмах – это значит, проход свободен.

Мы продолжаем путь и вскоре почти добираемся до зарослей на скале. Я готовлюсь к тому, что сейчас собственными глазами увижу место гибели сына и долину внизу.

Дынц.

В телохранителя слева летит первая пуля. Я это знаю, потому что в просвет фаланги замечаю, как она рикошетит от его нагрудника. Мгновение спустя я вновь слышу клацанье металла о металл, на этот раз справа, затем доносится возглас:

– Серые!

– Отступаем! Защиту первому лорду! Фалангу не нарушать.

Резко звучит в ночи стальной, пронзительный голос, любой намек на страх Тенфолд умело скрывает.

Сквозь узкие бреши в защите я почти ничего не вижу, лишь деревья над головой и темень вокруг. Никаких фигур во мраке. Благодаря зачарованной оленьей крови слух мой остер, и я слышу, как свистят в воздухе пули.

– Внимание, атака! – гаркает страж передо мной, и тут же слышен град пуль.

Должно быть, серые еще далеко, поскольку ни одна из них не пробивает доспехов и даже каким-то чудом не попадает в незащищенные конечности. Гвардейцы ускоряют шаг, и я вместе с ними. Все мы идем в одном ритме – торопливого отступления. Мне горько, но мы пришли сюда на разведку, а не воевать.

Неожиданно гвардеец справа от меня вкидывает руку:

– Серый!

Фаланга сжимается вокруг меня еще плотнее, я ничего не вижу – просветов больше нет.

На этот раз пуля пролетает ближе, слышно, как она мягко врезается в плоть. Страж по правую руку от меня рычит от боли и падает как подкошенный.

– Сомкнуть фалангу! – приказывает командир.

Я бросаю взгляд на рухнувшего на землю гвардейца. В его незащищенном предплечье застряла пуля, предсмертные багровые вены уже поползли по телу. Лицо исказила гримаса боли, настолько сильной, что сил хватает лишь на беззвучный крик. Опустевшее место занимают, и больше я его не вижу.

Осталось преодолеть около трети мили, – кажется, крепостная стена совсем близко. Если прищуриться, видно лучников: они готовятся стрелять, если подберется кто-то из серых. Где же крылатые стражи, задумываюсь я, а затем вижу, как оба летят камнем с небес, прицелясь куда-то футах в сорока от моего защитного кольца из плоти и стали. Сильный, глухой удар о землю – так падают вампиры, живущие на волчьей крови. Жду, что они поднимутся, прикончив парочку серых. Однако вновь слышен шквал пуль, удивленный вскрик... и тишина. Вот вам и крылья!

– Шире шаг! – кричит Тенфолд.

Мы ускоряем отступление, моя фаланга и я, презрев мечущуюся рядом погибель. Вновь слышен характерный звук впившейся в плоть пули, падает гвардеец справа от меня. На этот раз пуля угодила в глаз. Я успеваю заметить, как тлеет и горит глазница, как из развороченного пулей кратера извергается жидкость, – это вытекает глаз. Слева оседает на землю очередной боец: поражены обе берцовые кости. Он остается позади, багровые вены – признаки кончины, – подобно быстро растущему плющу, моментально вздуваются и обвивают ноги.

Пули так и рикошетят от нагрудников, впиваются в конечности. Фаланга уменьшилась, в защите возникли бреши. Меня охватывает ярость. Как посмели серые атаковать со столь близкого расстояния! Как смеют они обращать меня в бегство! Пуля рассекает воздух совсем рядом и поражает идущего прямо передо мной гвардейца, угодив в затылок, чуть выше брони. Плоть вокруг раны наполовину взрывается, остальная ее часть в мгновение ока багровеет, гвардеец падает. Еще одна потеря этого похода, живой труп, который меньше чем за четверть склянки превратится в пепел.

Брешей теперь куда больше, и я слышу последние возгласы раненых сквозь свист рассекающих воздух пуль. Морально готовлюсь принять боль, сильную боль.

И все же я добираюсь до открытых ворот. Сверху, с огромной стены, доносятся крики двух сотен солдат и вопль: «Закрывай!»

Наконец я останавливаюсь с безопасной стороны стены. Усталости нет, учитывая, какая во мне кровь, но дышу я глубоко и часто. Оборачиваюсь взглянуть на остатки стражи. Было двадцать, теперь двенадцать. Сокрушительное поражение. Лица бойцов, тренированных воинов, окаменели, лишь едва заметно шевелятся губы. Неистовая сила оленьей крови, перекачиваемой по их жилам, не позволяет выдать новость о разыгравшейся драме.

На лице прибывшего Редгрейва паника.

– Первый лорд...

– Все нормально, Редгрейв. – Я машу ему рукой. – Во время Войны двойников мы каждый день и не такое испытывали.

Он открывает рот – хочет что-то ответить.

– Если вы вознамерились напомнить, как отговаривали меня, я без колебаний предам забвению столетия нашего с вами знакомства.

Редгрейв тотчас передумывает.

Следует момент неопределенности – дозорные на стене несут вахту. Некоторые факелы погасли, зажигать их пока не будут. Я остаюсь в городских казармах неподалеку от стены, караульные сопровождают меня и моих охранников, держась на почтительном расстоянии. Какой-то капитан предлагает бокал зачарованной медвежьей крови и уговаривает посидеть в офицерской гостинице. Я отказываюсь от напитка и продолжаю стоять на территории основных казарм, откуда могу наблюдать за происходящим. Наконец нам сообщают, что серые скрылись из виду. Они не бросают вековой привычки атаковать стену. Исчезли в ночи так же внезапно, как и появились.

Подходит капитан Тенфолд. Лицо его бледнее, чем полсклянки назад, однако он хранит спокойствие, голос его все так же невозмутим:

– Вы ранены, первый лорд?

Я быстро осматриваю себя. Пулевых ранений нет.

– Нет, у меня все хорошо.

Тенфолд кивает, выражение лица не меняется, однако говорит он чуть тише:

– Я потерял восьмерых, первый лорд. Впервые с нашествия серых.

Я киваю:

– Они исполнили свой долг. Дневные дозорные заберут то, что останется от их праха. Им воздадут почести, их семьи ждет почет и уважение. Каждый из них станет легендой Кровавых Чертогов, капитан.

– Эти слова я скажу их родным, да, – медленно произносит Тенфолд.

– Командир, мне не нравится ваш тон... – начинает Редгрейв, однако взмахом руки я заставляю его умолкнуть:

– Командир Тенфолд, вам известно, чем я занимаюсь изо дня в день?

Тенфолд не торопится с ответом.

– Я предотвращаю погружение в хаос. Вы ведь помните, что такое хаос, да? При нашествии серых вы организовывали переселение изгнанников. Помогали нам выжить под пулями серых, отправлявшими любого, в кого попадут – будь то измор, мидвей или лорд, – в Бладхаллу раньше, чем они того заслуживали. Вы участвовали в Войне двойников. Служили безупречно – всего лишь старшиной, но я вас запомнил. Поэтому вы знаете, что такое хаос. Знаете, что он начинается сразу за этими стенами и будет внутри, если мы не удержим город. Вот почему я не собираюсь оправдываться за гибель тех, кто добровольно возложил на себя обязанности по спасению этого города. Я буду делать все от меня зависящее, чтобы город выстоял. Мы поняли друг друга, капитан?

– Да, первый лорд.

Однако в его глазах нет благодарности. Нет в них и прямого упрека. Мне уже доводилось видеть это выражение на лицах тех, кто был вынужден бросить своих подчиненных на произвол судьбы.

По правде говоря, мне хочется все ему объяснить. Объяснить, зачем мне нужно было туда. Почему было необходимо побывать на месте, где все закончилось для моего мальчика. Объяснить гнев на сына за его поступок; объяснить, что под этим гневом кроется нечто иное, – нечто, что гонит меня вперед, хотя я и сам не понимаю что. На миг возникает желание спросить, есть ли у него дети. Спросить, знакомо ли ему это чувство бессилия, а потом – боль, ослепляющая, если дать ей волю.

Но я никогда не оправдывался и не буду оправдываться перед теми, кто ниже меня.

Лгать – моя прямая обязанность, и я беззастенчиво лгу.

СЭМ

После обеденной порции крови у меня есть немного времени перед уборкой других помещений, и я мчусь к себе в комнату. Клочок пергамента из ларца покойного лорда Адзури того и гляди прожжет дыру в моем подъюбнике. Бет дома, переодевается в чистое платье: на прежнем – кровавые пятна, оставшиеся после особо сложной уборки.

– Сэмми! – восклицает она, увидев меня. – Уже слышала новость?

Ее глаза распахнуты сильнее обычного.

– Нет, – в недоумении отвечаю я, на секунду решив, что она каким-то образом узнала о моей находке.

– Серые пошли в атаку. Пали тебя солнце, Сэмми, чем ты занималась последние несколько склянок?

– Уборкой, Бет, как и ты. – Показываю язык.

Я не добавляю, что предпочитаю держаться подальше от других горничных и лакеев. Мне достаточно одной хорошей подруги. Больше мне никто не нужен. Это не мой мир. Или по крайней мере, он скоро перестанет быть моим. Необходимые сведения я добываю из книг. Обо всем остальном мне докладывает Бет.

– А если б ты держала ухо востро, то знала бы, что первый лорд выходил за пределы города. Хотел посетить место, где погиб его младший. Но серые начали атаку. Несколько дозорных гвардейцев погибли.

– Первый лорд убит? – Я пытаюсь осмыслить услышанное.

В отличие от его старшего отпрыска-садиста, я не желаю неприятностей первому лорду, но поскольку он номинальный глава этого мерзкого города, в котором я сейчас в положении рабыни, то не зарыдаю, если он обратится в прах.

– Нет. Не убит. Но говорят, он в ярости. Полегли первые дозорные гвардейцы со времен нашествия серых. С тех пор серые еще никогда не подбирались так близко к городским стенам.

Я пожимаю плечами:

– Может, Центроземья им недостаточно, нужен Первый Свет.

– Сэмми! – Раскрыв рот, Бет изумленно смотрит на меня. – Что ты говоришь?

– А почему нет? Хуже все равно не станет.

Я опускаюсь на кровать и похлопываю себя по икрам. От этой работы останешься без ног. Немного мидвейского напитка, хотя бы зачарованной коровьей крови, – и мы бы не испытывали этих убийственных ощущений. Но кого волнует самочувствие слуг – подумаешь, поболеют немножко!

Бет плюхается на кровать и смотрит на меня во все глаза:

– Еще как станет! Мы можем умереть. Погибнет много невинного народа, и этой кровожадной знати тоже.

Я придумываю ответ, но спорить не хочется. Она права. Все могло осложниться. О нашествии серых я читала достаточно много. У атмоса Регардиса, колдуна-историка, этому событию посвящены целые тома. Когда серые внезапно появились в городах Центроземья со своими беспощадными пулями, одинаково смертельными для волков, вампиров и колдунов, в один день были убиты тысячи семей. Словом «расправа» не исчерпывается весь ужас произошедшего.

– Ты права, Бет. Прости. Ты ведь знаешь, иногда я бываю злюкой. Сегодня я столкнулась с Руфусом. С глазу на глаз. Вероятно, еще и это на меня подействовало.

– Постой... что? С этим чертом с протухшими мозгами? Как ты после этого, Сэм?

– Все нормально, не беспокойся. Он зашел в покои младшего Адзури, когда я там убирала. Сказал, что помнит, как я попала во дворец. И мою сестру помнит тоже. Стал смаковать подробности.

Бет берет мою ладонь и крепко сжимает:

– Что бы он там ни наговорил, помни, ты – лучше. – Она невольно передергивает плечами. – Черт, ну и мерзавец!

– Но это еще не все, Бет.

Я достаю клочок бумаги и протягиваю ей. Она его разглядывает, пока я объясняю, откуда он взялся.

– Давай теперь ты, – говорю я, закончив рассказ. – Рассказывай, что там.

Она смотрит на меня в замешательстве.

– Хочешь сказать, ты даже не глянула?

– Нет, Бет. Я убирала комнаты. А когда неожиданно входит Руфус, поневоле занервничаешь.

– Ладно. В общем, тут... – Она стыдливо морщится. – Список имен, я полагаю?

Я забираю у нее листок. В детстве Бет почти не училась, поэтому читает с трудом. Больше ждать у меня не хватает терпения, и я сама проверяю, что там.

– В первой строке написано: «капитан Тенфолд». Во второй: «Банковский клерк Кипсейк».

Бет во все глаза смотрит на меня:

– Первое имя мы знаем, Сэмми.

– Его все знают.

Читаю вслух последнюю строку в самом низу:

– «Кажется, я знаю, кто такие серые. Сегодня я это выясню наверняка».

– Сэмми, это...

– Это ключ к разгадке его смерти, Бет, – вот что это такое. Взгляни на чернила, которыми начертана последняя строка.

– Ты сейчас говоришь, как страж крови. Даже как следователь.

– Я ведь прочла достаточно много их книг. Но эти чернила, Бет... Они выцвели гораздо меньше. Они свежее. Совсем свежие. Думаю, он написал это в последнюю ночь своей жизни. А значит, говорит о причине, по которой отправился за городскую стену. Так что погиб он, возможно, в тот момент, когда пытался проверить свою гипотезу о том, кто такие серые. И за это его убили.

Не успев договорить, я понимаю, что пропустила множество цепочек рассуждений и пытаюсь что-то нагородить. Но вот уже десять лет я жду хоть какой-то ниточки и не собираюсь корить себя за то, что сейчас наплела.

– Сэм, – чуть слышно говорит Бет. – Если узнают, что ты это взяла, они же... схватят тебя. Привяжут к столбу и сожгут на утреннем солнце, не успеешь и глазом моргнуть. И меня тоже – просто за то, что прочитала это.

– Но этого же не случится, да? Они ничего не знают.

– Сэмми...

– Я собираюсь выяснить подробности. – Я хватаю Бет за обе руки. – У меня есть этот клочок, к тому же я добралась до запретной части библиотеки. Ничто меня не остановит. Я убегу, и они меня не найдут, а мои находки помогут мне начать новую жизнь с помощью знаний или шантажа – мне все равно.

Бет собирается протестовать, но я ее утихомириваю:

– Все хорошо. Все хорошо. Тебя я не оставлю. Заберу с собой. Мы убежим из этой жизни и больше не будем о ней вспоминать.

– Ты сошла с ума, Сэм. – Такой серьезной я Бет давно не видела. – Они тебя убьют.

– Тогда я умру. И отправлюсь пить в Кровавые Чертоги. Или подавать выпивку, если учесть, сколько всего я знаю.

Бет отворачивается, и я понимаю, что зашла слишком далеко – даже для нее, – но меня уже понесло. Со мной всегда так, я умею предположить худшее развитие событий.

– Ты не устала, Бет? Не устала от такой жизни? Тебе не надоело бояться? Не надоело, что на нас смотрят как на пустое место? Мы лучше тех, кому служим, и я знаю, тебя это бесит не меньше моего.

Бет молчит. Может, я ее уже достала? Со мной и моим стремлением к большему жить тяжеловато. Спустя какое-то время энергия, которую тратишь на то, чтобы выносить меня, просто заканчивается, как топливо в факеле.

В конце концов Бет тихо произносит:

– Сэм, ты помнишь, как мы познакомились?

Помню. А еще я помню наши разговоры о том, как мы познакомились. Когда вы знаете друг друга десять лет, эта тема возникает регулярно. Не представляю, как некоторые вампиры мирятся с этим веками.

– Помню. Как вчера.

– Помнишь, что ты мне сказала? И что я ответила?

Я невольно улыбаюсь этим воспоминаниям:

– Конечно. Сказала, что не могу больше без своей сестры. Одна в этом мире. Говорила, что мой огонь погас. А ты крепко меня обняла и сказала, что мы тобой едва знакомы, но ты уже знаешь: во мне есть нечто большее, и оно никогда не погаснет.

– Точно. Пожалуй, это самые задушевные слова из всех, что я когда-либо произносила. – Бет тихо усмехается. – Я не в силах тебя остановить, Сэм. Наверное, и не должна останавливать.

Она вновь поворачивается ко мне лицом. Мне казалось, она успела немного всплакнуть, но глаза у нее сухие. Похоже, моя подруга сильнее, чем я ожидала.

– Пиявицы! – внезапно говорит она. – Пусть они тебе помогут.

– Что?

– Ты прекрасно слышала, что я сказала, Сэмми. Они занимаются именно тем, что тебе нужно, так ведь? Допытываются до сути вещей.

– Это все слухи, Бет. Нечто, дающее надежду таким мятежникам, как мы.

Услышав это, Бет заливисто смеется, и я понимаю, что она снова со мной. Неугасимый, лучезарный свет.

– Все эти знания – из книг, но от реальной жизни ты далека. Вот для чего тебе нужна старушка Бет.

– Даже не знаю, нужна ли, если она будет говорить о себе в третьем лице.

Бет пропускает это мимо ушей.

– Не так давно один лорд – не помню, как его, – жестоко наказывал своих горничных, если после уборки оставались пятна крови. Между тем пирушки он закатывал такие, что пятна и не выведешь. Одна из этих горничных дружила с Мисабель, которая работает на конюшне. Эта горничная связалась с пиявицами и шепнула им, что этот лорд посещает другого, женатого, чтобы поздно ночью заниматься такими вещами, в которые их жены вряд ли поверят, а уж о том, чтобы простить... В общем, пиявицы обработали его так, что внезапно он забыл, как поднимать руку на служанок.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашиваю я.

Бет улыбается:

– Ты читаешь, я слушаю. Слушаю, о чем разговаривают горничные. У каждой есть кто-то знакомый, кому они помогли. Хотя неизвестно, кто у них главный. Вроде как королева Пиявица. Кем бы она ни была, а прятаться умеет хорошо.

– Но я все равно не знаю, как с ними связаться, – говорю я, решив пока не спорить с Бет.

В сплетнях, событиях последних лет она разбирается лучше меня. Об этом в библиотечных книгах не прочтешь. Пожалуй, придется усмирить свою гордость и признать, что здесь она даст мне фору. Досадное чувство.

– Поспрашивай, Сэмми. Кто-нибудь из дворцовых горничных наверняка в курсе, где их искать. Готова поспорить, у пиявиц во дворце есть связной.

Бет торжествующе улыбается. Думает, что впечатлила меня. Так и есть.

– Значит, ничего не поделаешь, – отвечаю я, и внезапно оставшаяся часть ночной уборки кажется куда более соблазнительной, чем минуту назад. – Отправляюсь на охоту за пиявицами.

4. Вот такая магия

МУДРЕЦ БЭЙЛИ

Я пристально смотрю на явившегося убить меня. Особенно на бочонок с огненным порошком, парящий в воздухе рядом с ним.

По виду бочонок самый что ни на есть обычный: сработан из южного белодуба, выкрашен в приглушенно-красный цвет – недвусмысленный намек на содержимое – и схвачен для прочности толстыми металлическими обручами.

– Сотня фунтов огненного порошка? – спрашиваю я, протирая заспанные глаза.

– Примерно, – отвечает ассасин.

– Ясно. Да, этого хватит, чтобы убить меня с такого расстояния. Но не хватит, чтобы разрушить храм, хотя, боюсь, для точности расчета не хватает параметров.

Ассасин жмет плечами и небрежно смахивает песчинки с одежды – коричнево-красной мантии со светлыми оранжевыми полосами по переду и рукавам. Стандартные цвета кинетов.

– Никого не волнует, что останется от храма. Достаточно убить тебя.

– Позволь полюбопытствовать, а почему меня хотят убить?

– Ты – лидер сектантской общины «Гуманис». От нее хотят избавиться. А если не будет тебя, не будет и ее. – Ассасин улыбается. – К слову, защита в храме не ахти. Редко мне доводилось так запросто проникнуть в помещение.

– У нас есть стражи.

– Их совсем мало. Я швырнул их о стену, не дав опомниться. Вот интересно, что могут сделать колдуны, не владеющие магией?

– У нас есть свои приемы, – вздыхаю я. – Кто-нибудь из них погиб?

– Колдуна не убьешь, просто швырнув о стену.

– Зависит от того, как швырнуть. Для кинета ты не особо осведомлен о своих способностях, да?

– Я ассасин.

– Да, – киваю я. – Ты уже говорил. Но я до сих пор жив, и мы с тобой все еще ведем беседу.

Ассасин ухмыляется:

– Путь был долгий. Занесло же вас к самой северной границе, почти в Центроземье. Чуть не помер со скуки. Ничего страшного, если мы немного поболтаем.

Вздыхаю и поднимаю взгляд на стены из песчаника, устремившиеся ввысь на сотню футов. Опорой им служат мощные серые колонны в стиле дисторик с узорчатыми капителями. Сквозь небольшие бреши в стенах, оставшиеся после боев, видны звезды в безоблачном ночном небе.

– Мне известно, кто тебя послал, – начинаю я. – И известно зачем. В моих силах обезоружить тебя всего одним словом.

– Обезоружить одним словом? – выговаривает он, когда его живот перестает ходить ходуном от смеха. – Ой, сомневаюсь. Напомни-ка девиз вашей секты? Что-то насчет мечтаний? Выдающимися боевыми навыками вы точно не славитесь.

– «Есть миры за пределами моего мира, и есть вещи, к которым я лишь мечтал прикоснуться». – Я немного отступаю, ассасин же подвигается на шаг ближе. – Едва ли ты способен постичь смысл этого изречения. А я привык держать слово.

– Ну-ну, продолжай, квантас. Блесни умом, чудик.

Пренебрежение к моему классу колдунов меня не задевает. Я уже привык к таким, как он, – классический хам, пресытившийся магией. Сталкивался с ними не раз за свою жизнь. В его представлении колдун, не обладающий способностями к магии, не представляет угрозы. Что ж, урок ему предстоит усвоить суровый.

– Для начала разберемся, кто тебя послал. Увы и ах, к ассасинам высокого ранга ты отношения не имеешь. В противном случае мы с тобой не вели бы сейчас эту приятную беседу. Полагаю, если бы послали нейраса, плаща или атмоса, я уже был бы мертв. Но кинеты, как правило, не обходятся без открытого хамства.

– Думаю, пора заканчивать этот разговор. Сейчас я познакомлю тебя с содержимым этой бочки, маленький квантасский сморчок.

– Как бы не так. Тебя снедает любопытство, это написано у тебя на лице. Впрочем, тот факт, что ты мастер-ассасин, наводит на мысль, что наняла тебя какая-то из низших сект. Отсюда вопрос: кому мы так насолили, что он не побрезговал ангажировать второсортного убийцу?

– Еще одно оскорбление, и я...

– Что ты сделаешь? Продолжишь меня слушать? Так я и думал. Тогда прекрати перебивать. Ну так вот. Скорее всего, это кинет. Малые общины крепко держатся друг друга. Узость интересов порождает узость мышления. Они доверятся только кинету. Таким образом, круг сужается до двадцати сект. Но чтобы выяснить, кто именно был заказчиком, нужно узнать мотив.

Ассасин просто смотрит на меня, притворяясь, что ему не интересно, однако глаза и шевеление губ говорят об обратном. Я вновь отступаю на то же расстояние, что и раньше, ассасин делает еще один шаг вперед.

– Понимаешь, это смешно, – продолжаю я. – Никто и никогда не бросает нам вызов из страха. Чего нас бояться? В нашей общине состоят исключительно чудики-квантасы, как ты точно подметил. Именно мы верим в смертных. Именно мы верим в детские сказки и терпим за это насмешки.

– Ты забыл упомянуть об изморских именах, что вы для себя выбираете. Это еще одна причина, почему мы над вами смеемся. «Мудрец Бэйли» – звучит как название напитка. Хотя, если честно, тут я тебя понимаю: кому понравится лишнее напоминание о том, что ты из класса магов-импотентов.

Я гну свое, не обращая внимания на провокации:

– Так вот, ассасинов присылают совершенно по другим причинам. А они, между прочим, являются сюда каждый год, как по часам. К примеру, нейрас Санкаллион. Он пришел ограбить наши монетные склады, о которых ходили слухи. Прочитал мои мысли почти до момента моей гибели. Почти. Атмос Расбастион – слышал о нем? Творец Облаков. Разряды молний у него мощные, а вот знания о металлах и проводимости – так себе. Труп его до сих пор дымится. Плащ Креспатарион, засланный одной из западных сект иллюзионистов, которая откровенно развлекалась уничтожением других сектантских общин. Тот был чуть удачливее. Демонстрировал весьма убедительные фокусы. Только немногие знают, что в каждой иллюзии обязательно есть подсказка. Он об этом точно не знал.

Оглашая длинный список его потерпевших фиаско предшественников, я уже чувствую, что он слегка колеблется, сияющая улыбка тускнеет.

– Итак, мой юный друг кинет, – продолжаю я, – кто тебя послал?

На мгновение я умолкаю – скорее для того, чтобы создать драматический эффект, нежели с какой-либо другой целью. Ответ на этот вопрос мне был известен, едва ассасин предстал моему взору.

– Секта «Линклассион», я прав? – наконец изрекаю я.

Он в изумлении таращит глаза, – это выражение лица мне знакомо. Я не настолько умен, чтобы так завороженно на меня смотреть. Просто многие колдуны со временем разленились. Если позволишь магии заменить мозг, то вскоре подчистую лишишься и того и другого.

– Как ты это узнал? – недоумевает он.

– Мы с тобой тут вообще ни при чем. Вас, кинетов, хлебом не корми, дай только с кем-нибудь повздорить. Ласпассионы изгоняют линклассионов с храмовых земель. Им нужен новый дом. Я в курсе мелких межобщинных интриг. Никогда не помешает держать руку на пульсе, если какая-то секта с парой монет за душой считает тебя легкой мишенью. Кроме того, – добавляю я, указывая на его сандалии из бурой кожи, – у тебя на обуви красновато-оранжевый песок барханов. Кинетская секта там одна – линклассионы.

Ассасин смотрит на свои ноги и ухмыляется:

– Ай да молодчина, квантас! Признаюсь, впечатлен. По крайней мере, Свет Люца мозгами компенсировал тебе отсутствие способностей. Уверен, дамы предпочитают твои мозги настоящей магии. Готов поспорить: здесь, в храме, у тебя полным-полно крови и детенышей. Только что-то я их не вижу. Поди, ушли мыться и все смылились?

– Очень остроумно. Достойный сегодня у меня соперник. Только по случаю своего убийства я прикупил бы шутки посмешнее.

Бочонок начинает угрожающе вибрировать: время дискуссии почти истекло. Какая досада. В большинстве своем колдуны закатывают глаза, когда я пускаюсь в рассуждения, а тут в кои-то веки попался внимательный слушатель.

– По-моему, ты так и не сказал, что это за слово, которое меня обезоружит, – осклабился он.

Я быстро опускаю глаза на его ступни, затем снова смотрю на бочонок, который сейчас поднят высоко и готов упасть мне на голову.

– Погоди-ка... – неуверенно произносит он, проследив за моим взглядом.

Смотрит вниз, на толстый шерстяной ковер – потертый этюд в багрово-синих тонах. Единственное украшение аванзала.

– О... – начинает он, а затем вдруг быстро отпрыгивает с ковра на пару шагов назад, на каменные плиты. – У тебя почти получилось. Старая уловка с крышкой люка. Неплохо для квантаса. Уверен, на других это сработало. Но кинетов не проведешь, мы из другого теста.

Еще несколько секунд я смотрю на самого неудачливого из всех ассасинов, которых мне доводилось встречать. Он стоит именно там, где нужно. И я произношу то самое слово:

– Готов!

Легкое недоумение на его лице сменяется гримасой ужаса, когда плита у него под ногами уходит вниз. Он исчезает, вслед за ним в пропасть летит и бочонок. Жду несколько секунд, прислушиваюсь, как постепенно стихают крики. Затем слышен всплеск и почти сразу сильный взрыв. Заглядываю в люк. Он ведет в систему пещер, протянувшуюся далеко вниз под нашим храмом. Как я и рассчитывал, подземное озеро, в которое упал мой несостоявшийся убийца, практически нейтрализовало ударную волну.

Поворачиваюсь к своему помощнику Джейкобу: все это время он прятался за колонной в дальнем конце аванзала, держа наготове руку на вмонтированном в стену рычаге.

– Четко сработано. – Озираюсь на случай, если у ассасина был соучастник.

Но прятаться здесь особо негде. Это помещение не рассчитано на активные действия: здесь только можно пройти от одной точки в другую – из надземной части храма в катакомбы, где сейчас находится труп очередного ассасина.

– Легко сказать, – откликается Джейкоб. – Не вам же пришлось терпеливо ждать, пока вы прекратите бахвалиться, чтобы я мог прикончить того, кто пришел меня убить.

– Вообще-то, Джейкоб, он пришел убить меня.

Он испепеляет меня взглядом.

– Но я понимаю, о чем ты, – дипломатично добавляю я.

Джейкоб слегка теребит аккуратно подстриженную козлиную бородку – верный признак, что он всерьез рассержен. Внешне мы с ним совсем разные: он невысок и коренаст, с растительностью на лице, бритой головой и угольно-черной кожей, я – долговязый, худощавый, с растрепанной каштановой челкой и смуглым, чисто выбритым лицом более светлого оттенка. Только зеленые мантии указывают на то, что мы принадлежим одной секте. Повезло, что ассасин не увидел нас вместе, иначе отпустил бы тупую шутку о том, что мы напоминаем парочку комедиантов на подмостках, и уровень мудрости в этом месте пал бы еще ниже.

– Никакой опасности нам не угрожало, – наконец заявляю я. – Когда мы его перехватили, он шел в катакомбы и совершенно точно намеревался устроить взрыв там. А затем убежать, пока пожаром и взрывной волной не накрыло весь храм. Вряд ли он хотел взорвать бочку тут и поставить под угрозу собственную жизнь.

– Вы в этом уверены?

– Когда дело касается таких простаков, как он, – конечно, вполне.

– И все же риск был. – Джейкоб хмурится. – Нам следовало просто убежать.

– Странные речи для того, кто провел уйму времени за разработкой системы ловушек по всему храму для бесчисленных ассасинов, удостоивших нас своим посещением за все эти годы.

– Знаете, Мудрец, я трепетно люблю свою жизнь. Она устроена мною наилучшим образом, и она – все, что у меня есть.

– Тем не менее ты выбрал секту «Гуманис».

– Если мне не изменяет память, это вы меня выбрали. Сказали: приходи в общину. В храм посреди дремучей глухомани. Где нет ни женщин, ни вина, ни медовухи. Не напомните, как так вышло, что я согласился?

Я улыбаюсь. Это наша обычная игра, мы играем в нее уже сто пятьдесят лет.

– Потому что ты, Джейкоб, все это любишь. Даже больше, чем вино, хотя вряд ли в этом признаешься. Тебе нравится знать, что было раньше. Ты испытываешь то же чувство, что и я: потребность в чем-то большем и необходимость знать наверняка, что это большее существует.

Джейкоб усмехается:

– Не хотел получить банальный ответ, и все же я его принимаю. При этом считаю своим долгом отметить: после нашествия серых у нас не особо получается обнаружить или узнать что-то стоящее. Трудновато выполнять работу без возможности выехать за пределы Пустынных земель.

– Если только моя теория не верна.

Джейкоб морщится:

– Этого мы не узнаем никогда, потому что мне важно, чтобы мое тело оставалось живым, и чтобы никакие пули серых в него не попали. В этом отношении я весьма щепетилен – факт, известный всем. – Он зевает. – И почему ассасины всегда нападают посреди ночи? По мне, так это просто невежливо.

Я собираюсь попросить его поразмыслить над своим последним утверждением, но нас прерывают: в ведущую в надземный храм дверь с опаской заглядывает один из братьев.

– Все в порядке, брат Финли, – улыбаюсь я и киваю в сторону люка. – Наш последний посетитель в виде кучи мелких фрагментов лежит сейчас на расстоянии многих футов под нами. Что со стражами?

– Только ушибы, первый брат. В основном пострадало их эго.

– Ясно. Спасибо пяти видам магии.

Я смотрю на брата Финли, долговязого и нескладного. Лицо закрывает светло-зеленый капюшон, пристегнутый к плащу без каких-либо орнаментов и знаков, которыми обычно украшают свои одеяния представители других сект. В секте «Гуманис» не принято выставлять символы квантасов на всеобщее обозрение. Мы не видим причин рекламировать вид магии, который не принес нам пользы и не дал даже минимума этой самой магии.

Брата явно что-то сильно тревожит, – никакой капюшон не утаит этого от меня.

– Микаэль, кажется? По-моему, официально нас еще не представляли друг другу.

– Так и есть, первый брат.

– Лучше – Мудрец. Думаю, пока можно обойтись без формальностей, учитывая, какой сегодня день. Сколько лет ты с нами?

– Примерно десять.

Я погружаюсь в недолгие размышления. Наверное, стоило найти время и познакомиться с ним чуточку раньше. Десять лет – небольшой срок, если основанной тобой сектантской общине уже полтора века, но установление контактов с людьми, пожалуй, не стоит оставлять до покушений на убийство.

– Сколько ассасинов засылали к нам за это время?

– Кажется, десять, первый... то есть Мудрец. По одному в год.

– Видя, как много окружающих жаждут нашей смерти, жалеешь ли ты о своем выборе? Жалеешь, что пришел в секту?

Микаэль на миг задумывается.

– Нет. Завидное постоянство, с которым мы расправляемся с ними, убеждает меня, что я сделал правильный выбор.

Просияв улыбкой, я поворачиваюсь к Джейкобу:

– Только посмотри, какие смышленые у тебя новички.

– Еще бы. – Джейкоб подмигивает Микаэлю. – Если они способны держать бокал, то и в остальном не уступят.

– Э-э-э... если позволите... – Микаэль протягивает небольшой лист пергамента. – Новость из Первого Света.

Я вскидываю бровь:

– Не напрямую, полагаю?

– Нет. Доставлена в Люц посредством нейраса из Первого Света прямиком в мозг архимага, который затем через своего нейраса передал это прямо в мой мозг. Не знаю, почему эти сведения получил я, а не вы лично... Думаю, причина ошибки – спешка. Я успел все записать до того, как сообщение исчезло у меня из памяти.

– Святые колдуны! – возмущается Джейкоб. – Сначала ассасин, теперь архимагу чего-то не хватает. Если так пойдет и дальше, буду спать весь день напролет.

Я бросаю на него пристальный взгляд.

– А что? – возмущается Джейкоб. – Я не собираюсь лишаться сна. Мы уже это обсуждали.

– Новость из Первого Света, – добавляет Микаэль, пропуская мимо ушей слова моего помощника.

– Ну, раз из Первого Света, тогда, полагаю, и касается она Первого Света, я прав? – продолжает Джейкоб.

– Прошу, не обращай на него внимания, – говорю я. – Он переживает, что я вознамерился его погубить. Как будто я не нашел бы способа попроще. Выкладывай же новость!

– Речь об Адзури, – говорит Микаэль. – Я имею в виду молодого Адзури – младшего сына первого лорда.

– Что с ним? – спрашиваю я, и тепло, разлившееся по телу после недавней победы, внезапно меня покидает.

– Он мертв.

– Что?! – Я хватаю ртом воздух. Пробую осторожно подобрать слова, но мой запасник пуст. – Я... как?

– Мм... сообщение не вполне понятно...

Внезапно потеряв терпение, я выхватываю листок у него из рук. Читаю и сразу перечитываю еще раз.

– Какая-то нелепость, – резюмирую я. – Убит серыми. Сегодня ночью.

– Что, во имя Света? – спрашивает потрясенный Джейкоб. – Серые пробрались к ним через стены?

– Нет. – Я будто пытаюсь сложить пазл из одних уголков. – Его убили за крепостной стеной – там обнаружили тело. За что убили, неизвестно. По крайней мере, так сообщили архимагу.

Джейкоб бледнеет.

– Что же это... из всех лордов, которым суждено погибнуть... Он был хороший. Мне нравился.

– Он был... – Потеряв мысль, я вновь подыскиваю слова. – Он слушал нас.

Я поднимаю глаза на храмовые колонны, служащие опорой нашему дому; разглядываю рельефы и фризы. Листья вокруг узла. Туго сплетенные, они объединяют все в единое целое. Без всякой на то причины я делаю еще одну попытку:

– Он нас слушал.

Слова звучат тихо.

Память возвращает меня в прошлое.

Сто пять лет назад

За пять лет до нашествия серых

Мою медитацию в травяном саду прерывает Джейкоб.

– У нас посетитель, – говорю я.

Джейкоб прищуривается:

– Дайте-ка угадаю. Когда поблизости незнакомец, я как-то иначе хожу?

– Нет. – Я сдерживаю улыбку. – Мне просто не хотелось бы, чтобы меня отвлекали от ежедневного созерцания разумом по каким-либо причинам, кроме визитов гостей или чрезвычайных происшествий.

– Ой, – отвечает Джейкоб, – сказать по правде, я напрочь об этом забыл.

Наступает моя очередь прищуривать глаза.

– Вот уже сорок пять лет, как ты – мой брат-помощник, и до сих пор не овладел искусством слушать меня?

Джейкоб жмет плечами:

– Мы живем надеждой. Между прочим, «созерцание разумом» – глупость какая-то, «медитация» – самое то.

– Это вид медитации, Джейкоб. Направленной в настоящее... – Я останавливаю себя. – Ладно, не будем заставлять посетителя ждать. Наступит ли момент, когда ты соизволишь сообщить мне, кто он?

– Понятия не имею. Брату Рэггу он не представился. На нем простые одежды, что носят в пустыне. Пришел один. Возможно, какой-то полоумный бродяга. Наверняка так оно и есть: кто еще преодолеет такой путь. Он в восточном аванзале, под присмотром брата Брессингера.

– Надеюсь, бутылка у Брессингера тоже под присмотром?

Не все вновь принятые братья справляются. Здесь, на пустынных окраинах, жизнь тяжела, ведь у нас одна из самых необычных сектантских общин.

– Есть один способ выяснить это, Мудрец.

Вздохнув, я встаю. Скорее всего, время будет потрачено впустую. Секта существует всего сорок пять лет (по крайней мере, в нынешнем воплощении; я стараюсь выбросить из памяти свою предвоенную попытку). Для колдунов это ничтожно мало, и здесь все еще присутствует ощущение новизны, время от времени привлекающее бродяг и оборванцев. Некоторые кандидаты нам подходят – те, что верят в идею поиска останков мифической расы, которую большинство считает легендой. Другие – обычные приспособленцы и даже хуже.

В аванзале новоприбывший разглядывает украшенные резьбой каменные колонны. На них изображен великий Свет в окружении склонившихся перед ним колдунов. Резьба не столь филигранная, как в храмах некоторых других сект, но и мы далеко не самая большая община, да и дом наш видел лучшие дни. По всей длине узкого аванзала установлены факелы, хотя освещать тут особо нечего, кроме резного панно, по которому он сейчас водит рукой.

– Красиво, – произносит незнакомец.

Я понял сразу – он вампир (досадно, что мне об этом не доложили; судя по всему, цепочку коммуникаций еще нужно доводить до ума). Длинные темные волосы припорошены пылью и песком, но в обычное время за ними явно хорошо ухаживают. Лицо красивое в традиционном смысле: нос с горбинкой, четко очерченные скулы. Впрочем, взгляд не суровый, как можно было ожидать у представителя его рода, круглые глаза смотрят спокойно, что делает выражение лица не особо грозным. Как отметил Джейкоб, на нем простые коричневые одежды для походов по пустыне, на ногах сандалии; драгоценностей и других украшений не видно. Задачка интересная, однако из тех, что я щелкаю как орехи.

– Не наша работа, – поясняю я. – Раньше этот храм принадлежал секте поклонения Свету, как можно предположить из сюжета панно. Все до единого члены их общины погибли в Войне двойников. Вскоре после войны я основал секту «Гуманис» и... принял эту обитель.

Незнакомец кивает, не отрывая взгляд от резьбы.

– Меня завораживают мифы колдунов о Сотворении мира, – говорит он. – Они так отличаются от наших. Вы верите в нечто, что зовется Светом, да? В источник разумной силы, сформировавший магию, от которой берут начало пять видов колдунов? Тот самый источник, из которого, по слухам, рождается каждый колдун – рождается сразу взрослым – в некой палате в городе Люц, вашей столице?

– Абсолютно верно, – подтверждаю я. В других обстоятельствах я не отказываю себе в удовольствии затеять теологические дебаты с незнакомцами, однако вокруг развелось столько убийц и прочих мерзавцев, что сейчас я предпочитаю перейти сразу к делу. – Но ведь вы пришли сюда не затем, чтобы поговорить о ваших корнях, да, лорд Адзури?

Потрясенный, он оборачивается ко мне. Лицо озаряет улыбка.

– Ах, значит, вы видели мой портрет. А я-то считал свою внешность достаточно заурядной и незапоминающейся.

– Ничего я не видел, – возражаю я.

– Как же вы узнали?

– Строение лица определенно выдает в вас лорда. Даже если бы это было не так, то, судя по сияющей коже, вы, несомненно, привыкли к элитной крови. Остается вопрос: который из лордов? – Я подвигаюсь ближе, по ходу дела уточняя свои умозаключения. – Сюда вы явно пришли один. Причины я пока не знаю, но равнодушие к собственной безопасности в Пустынных землях в сочетании с простотой вашего одеяния позволяет предположить, что вы либо от чего-то бежите, либо вас не волнуют политесы. Скорее всего, последнее.

Он улыбается, откидывая назад длинные волосы:

– Это почему же?

– Потому что ни одному беглецу не покажется хорошей мысль скрываться здесь. И вот я думаю: кто из лордов известен своей, скажем так, непохожестью на лордов? Кто из них бунтарь? Пусть я не особо слежу за развитием событий в Центроземье, все-таки я слышал, что младший сын первого лорда, несмотря на свойственную его возрасту беспечность, уже успел проявить чуточку бунтарства. Симпатию к изморам. Готовность поощрять размывание классовых границ, которое уже полным ходом идет в Светопаде.

Молодой Адзури смеется. Смех у него тихий, и тем не менее он разносится по всему аванзалу.

– Впечатляет! Но все же это риск. Вы не могли быть уверены.

– Все подобные рассуждения – риск. Что бы вы ни читали о лучших следователях нашей столицы, ни один из них не способен делать выводы с исключительной точностью.

– Вам ли этого не знать, Мудрец Бэйли. Вы ведь тоже были следователем, да?

От удивления я не в силах выговорить ни слова. Как правило, моя персона не вызывает особого любопытства – тем более среди вампиров.

Воспользовавшись моим молчанием, он продолжает:

– Я о вас читал. Найти сведения было непросто, но в большой библиотеке Светопада зафиксировано почти все. Как и все члены вашей секты, вы – квантас. Какое-то время жили в Квантиле, помогая своим собратьям. Ваш талант заметили и вас назначили следователем в Люце. Вы были первым колдуном-квантасом, получившим эту должность. Несмотря на неспособность к магии, вы распутывали все преступления колдунов, расследования которых вам поручали. Потом началась Война двойников. Вы полностью изменили свою жизнь, страстно увлеклись легендами о смертных и тем, можно ли найти в наших землях доказательства существования их мифической цивилизации. С этой целью в пустыне, вдали от городов других колдунов, вы организовали секту «Гуманис».

– Удивительно, что о моих достижениях так обыденно рассуждает персона, облеченная высокой властью.

Адзури кивает:

– Власть меня не волнует. Все интересующиеся ею не особенно добры ко мне. Мои родственники уже ненавидят меня за столь равнодушное к ней отношение. Не очень приятно, когда тебя так рано начинают ненавидеть те, кому, вообще-то, положено тебя любить.

Он отводит глаза, почувствовав, что слишком разоткровенничался с тем, кого едва знает.

– Могу я предложить вам крови? – быстро спрашиваю я. – У нас есть небольшой запас для посетителей-вампиров. Если хотите, переместимся в гостевой зал. Он не слишком отличается от этого, но там можно посидеть, и песка там чуть меньше.

Он качает головой и улыбается:

– Нет, спасибо, первый брат.

– Лучше – Мудрец.

– Хорошо. Мудрец. Мне нужно поторапливаться. Подозреваю, отец уже послал следить за моими похождениями. Как вы понимаете, им вряд ли понравилось, что особа такого статуса... – тут он делает паузу, чтобы придать слову вес, – самовольно покинула Центроземье и отправилась в поход по пустыне. Не хочу, чтобы они знали о моем визите сюда.

– Зачем же вы пришли? – спрашиваю я, все больше восхищаясь столь необычным представителем высшего сословия.

– Затем что мне нужно вам кое о чем рассказать, – он пробегает ладонью по работе магов, живших тут до меня, – и, возможно, попросить о помощи. Я всегда отличался живостью воображения. Люблю предания. Люблю легенды. И пожалуй, во вред себе, часто в них верю. Верю, что до нас был еще кто-то – смертные из детских сказок или другие. Я достаточно много видел и достаточно много читал об этой земле, чтобы поверить.

– Хотелось бы, чтобы не вы один так на это смотрели. В сообществе колдунов нас высмеивают.

Он вскидывает бровь:

– Подозреваю, их мнение заботит вас не больше, чем мнение моего сообщества – меня.

Я улыбаюсь. Он нравится мне все больше.

– Что подводит меня к самой главной мысли, – продолжает он, откидывая с лица волосы. – Шесть месяцев назад, в самый разгар зимы, на окраинах Светопада обнаружена крупная находка, спрятанная глубоко в земле. С места обнаружения ее перевезли в Светопадский Банк Крови, а оттуда в Первосветский – в наше время он считается еще более надежным.

От злости у меня пересыхает во рту: почему находки достаются вампирам, а не мне? Однако я быстро гашу гнев: он редко приносит пользу, а если и приносит, то лишь в качестве отвлекающего маневра, хотя бы даже для самого себя.

– Вам известно, в чем состоит находка?

– Нет. По официальной версии, это принадлежавший колдунам клад минералов, зарытый еще до основания Светопада. Но я довольно близко знаком с некоторыми из лордов в имеющих к этому отношение советах, и мне достоверно известно: находка достаточно важна, чтобы держать ее в секрете, под надзором куратора тайной службы Сакса.

Я киваю, понимая, о ком идет речь. Сакс – легенда, даже среди представителей других рас. Лорд, чья сеть знаний держит в узде изморов. Как ни стремителен процесс уничтожения старого деления на классы, он шел бы куда быстрее, если бы не Сакс и его бесконечные интриги.

– Ну и дела, лорд Адзури...

– Лучше – Рыжий.

– Рыжий? Я думал, вы выбрали имя Вермиллион, как ваш отец.

– Для друзей я Рыжий.

Я на секунду задумываюсь.

– Вряд ли меня можно назвать вашим другом.

– Но и моим врагом вас тоже не назовешь, Мудрец. Этого сейчас достаточно.

К его логике не придерешься.

– Все это хорошо, но признаюсь, я не понимаю, чем тут можно помочь. Вы сами сказали, Сакс держит находку в самом надежном месте.

– Допустим, вы были правы. Смертные существовали. Вы хотите, чтобы такие субъекты, как Сакс и, осмелюсь сказать, мой отец, обладали знаниями о древних истинах?

Я качаю головой:

– Не хочу. Моя жизнь, моя секта служат тому подтверждением.

– Вот и я не хочу, – кивает он. – Скажите, а находили ли вы когда-нибудь некое неопровержимое доказательство их существования? Существования смертных? Что-то действительно проливающее на них свет? Книги, летописи, оружие, ремесленные изделия, храмы... хоть что-нибудь?

– Нет. – Надеюсь, он не обладает способностью читать по лицам, как я. – У нас есть несколько древних предметов, происхождение которых точно не установлено. При желании можно предположить, что они принадлежали смертным. Но однажды все изменится.

– Не сомневаюсь. Вы впечатлили меня настолько, что я вам доверяю. Но эти смертные, в чье существование вы верите, наверняка обладали оружием и инструментами громадной разрушительной силы, которую невозможно вообразить?

– Думаю, да. Я считаю, что мифы и легенды о них основываются на некоем знании, заложенном в нас с тех времен, когда мы или, по крайней мере, те немногие из нас, кто тогда жил, были животными. До великого обретения разума и формирования общества бессмертных. Я верю, что ответы кроются в полуправдах, передаваемых от одного поколения к другому. И эти истины говорят о том, что, даже будучи смертными, они были могущественными богами.

Он на мгновение задумывается.

– Понимаю. Тогда, если есть риск, что Сакс и лорды, его приятели, обнаружили нечто имеющее к этому отношение, то нам важно это знать, так?

– Еще как важно.

– Отлично!

Он вскидывает руки – того и гляди станцует джигу. По уверениям молвы, в Светопаде он тайно лицедействует на подмостках, и я вполне могу себе это представить. В артистичности ему не откажешь.

– Тогда в Светопаде я стану вашими глазами и ушами, – продолжает он, – а вы взамен расскажете мне, что я такое нашел, чтобы мы могли худо-бедно расширить знания о земле и, если потребуется, помешать лордам обрести еще большую власть.

Предложение настолько дерзкое, что я застываю, слегка разинув рот. Я не привык долго подбирать слова. Еще меньше я привык к такой откровенной прямоте, поэтому молча протягиваю руку, и тонкий луч лунного света, пробившийся сквозь брешь в крыше храма, разбивает наше рукопожатие.

Наши дни

Воспоминание долго меня не отпускает. Интересно, как столь давнее событие может воссоздаться с такой ясностью?

– Спасибо. – Я киваю Микаэлю. – Пока ты свободен. Если есть время, начинай собирать наши вещи, мы отправляемся в путь.

– Конечно. Сколько продлится путешествие?

– Две недели – при условии, что лошади достаточно резвы и мы будем в дороге весь день и бо́льшую часть ночи.

Взгляд у Микаэля встревоженный – насколько может быть встревоженным взгляд у мага с надвинутым на лицо капюшоном. Тем не менее, кивнув, он уходит. Я оборачиваюсь к Джейкобу. Тот смотрит так, будто только что узнал об отмене отсрочки исполнения своего приговора. Тяжелая весть для него. Но ничего, справится.

– Вы же пошутили?

– Это ты у нас весельчак, а не я. Сам ведь напоминаешь мне об этом при каждом удобном случае.

– Мудрец, это не смешно. Нам нельзя в Первый Свет. Понимаю, вы думаете, это имеет некоторое отношение к тому, что Адзури делал для нас...

– Вероятнее всего, самое прямое.

– Но мы и до города-то не доберемся. Туда никто не добирается. Серые нас убьют. Так и будет. Такое происходит последнюю сотню лет. Если хотите, вкратце опишу, как нас расстреляют по дороге в Первый Свет. И как в последние секунды жизни я пошлю вам очень выразительный жест.

– Если моя теория верна...

– Да пошла она, ваша теория, Мудрец! Это безумие.

– Неужели? – Во мне просыпается гнев, уходит моя привычная рассудительность из-за того, что мне неоткуда ждать хотя бы маленькой победы. – Правда? По сравнению с чем? С этим злосчастным миром, в котором мы живем?

Начинаю мерить шагами зал. Самое время размяться.

– Каков у нас расклад? Первый лорд Адзури сообщает архимагу, что его сына убили серые. При этом в качестве средства связи использует нейраса. Достаточно дорогое удовольствие, поэтому к нему прибегают редко и только в экстренных случаях. Значит, это можно считать предупреждением – вероятнее всего, о том, что серые задумали что-то, к чему смерть его сына была лишь прелюдией. Успеваешь следить за мыслью?

– Разве когда-то не успевал?

Эту реплику я благоразумно оставляю без внимания.

– Архимаг получил сообщение сегодня ночью, судя по тому что он передал в своем послании. Затем он тоже использует нейраса, чтобы до того, как наступит утро, предупредить нас. Нас! Живущих в глухомани и не обладающих магической силой чудаковатых сектантов, которых особо никто не уважает. Как думаешь – почему? Есть политическая необходимость держать нас в курсе? Да брось, Джейкоб. Он вспомнил наш разговор. Я рассказывал ему свою теорию. Он знает, что только я могу добраться до Первого Света. И хочет, чтобы колдуны, которым он доверяет, оценили обстановку. Мы ему нужны.

– Он сказал это в своем послании?

– Нет, но зачем еще ему...

– Тогда охладите пыл, гений, – говорит Джейкоб и падает на пол рядом с колонной, раскинув в стороны ноги. Он сбрасывает сандалии и с беззаботным видом растирает свои покрытые песком ступни. – Пропустить бы сейчас рюмашку. Почему у нас столько пустых аванзалов, а присесть с бокалом совершенно негде? Жаль, что меня не было, когда вы обустраивались на этом месте.

– Джейкоб...

– Да-да. Я весь внимание. Итак, теперь мы важные маги из архимагова окружения, хотя он вас совсем не слушал, когда в последний раз вы завели ему свою волынку. Он нам доверяет – впрочем, не так сильно, чтобы можно было открыто об этом заявить. Но Адзури-то с какой стати будет нас ждать?

Я пожимаю плечами:

– Сыграем роль дипломатов, приехавших на похороны выразить соболезнования. Он удивится, что кто-то добрался к ним целым и невредимым. Возможно, насторожится. Но мы будем вести себя как вежливые гости, а сами тем временем разузнаем, что произошло с его сыном.

Джейкоб закрывает ладонью лицо и тихо стонет:

– Размечтался, фантазер... Нам ни за что туда не добраться. Мы умрем.

– Не умрем. Моя логика не подведет.

– А вдруг подведет?

– Тогда, – развожу руками я, – останется удовольствоваться тем, что ты прожил прекрасную долгую жизнь, вволю ловеласничал и пил, время от времени отвлекаясь от своих любимых занятий, чтобы помогать мне управлять этим местом.

– Так и есть, только это плохое утешение.

– Прекрасно. Тогда я поеду один. Но если Адзури погиб из-за нас...

– Вы этого не знаете, – морщится Джейкоб.

– Но я обязан это предположить. Особенно если вспомнить о письме, которое он прислал меньше трех месяцев назад. Нужно быть готовыми к тому, что в итоге он все-таки узнал нечто важное о находке и за это его убили.

Джейкоб не в силах скрыть скепсис, он вздергивает левую бровь так высоко, что кажется, будто она повисла в воздухе.

Я продолжаю наседать:

– Он был... добрый. Не такой, как все они... И теперь в Первом Свете не осталось никого, кто нам помог бы. Никого, кто знает, действительно ли лорды нашли в земле что-то, принадлежавшее смертным. Только мы знаем, что это может означать. И какими смертельными последствиями это может обернуться для всех нас.

Джейкоб явно терзается сомнениями, но этого недостаточно. И тогда я бью по больному:

– Помнишь, когда я тебя нашел, ты сказал, что хуже твоей прежней жизни ничего быть не может?

Джейкоб улыбается, но я знаю – это не совсем улыбка.

– Я тогда много чего наговорил. Просто был безмерно рад начать все сызнова.

– Хорошо, – киваю я, понимая, что он попался. – Тогда вспомни ту свою безмерную радость и возьми ее с собой, мой друг. Нам предстоит долгий путь.

СЭМ

В дверь спальни громко стучат. От неожиданности я подскакиваю в постели, откидываю грубое шерстяное одеяло толщиной ненамного больше простыни, поправляю сеточку на волосах и настороженно хлопаю глазами. Спать в ближайшее время я не собиралась, а лежала и раздумывала над событиями неудачной второй половины ночи – над всеми этими разговорами с горничными, которые ни к чему не привели. Пиявиц я упоминала между делом, будто мне скучно и хочется немного посплетничать, но служанки в ответ только жали плечами. Если пиявицы во дворце и присутствовали, разоблачать себя передо мной они не спешили.

Бет открывает глаза, мы смотрим друг на друга. Странно, что стучат так поздно – уже полсклянки после светопада. За дворцовыми стенами встает солнце. Я его не вижу, но ощущаю. Ощущаю его присутствие, как и все вампиры. Наверное, это инстинкт самосохранения. Когда на улице светит солнце, ничего хорошего во дворце не происходит.

Я быстро встаю, поднимаю с пола синюю выходную шаль и запихиваю ее в шифоньер, чтобы не обвинили в неряшливости. Обвожу взглядом комнату – ищу, за что еще можно получить взбучку. Замечаю плесень на деревянной боковине шифоньера, но, надеюсь, нас вряд ли можно в этом винить. Наконец открываю дверь и снова вижу перед собой Филис. Первая горничная все еще в ночной форме, не переодетая ко сну, чем, наверное, и объясняется ее угрюмый вид. Впрочем, она всю жизнь ходит с такой миной, так что, возможно, причина не в этом.

– Отправляешься в Северо-Восточную Падь, в поместье леди Окар, – объявляет она. – Сегодня ночью, сразу после первого звонка.

– Что?

– Ты все слышала. Едешь к леди Окар. Ей требуется дополнительная прислуга для какого-то бала. Она особо просила, чтобы прислали не совсем пустоголовых горничных. Разумеется, выбрали тебя. Похоже, все эти твои заумные речи наконец помогут тебе сменить обстановку.

– Зачем ей понадобились дополнительные служанки?

– Скисни моя кровь, если мне это известно, девочка! Карета будет ждать с наступлением темноты, вскоре после первого звонка, – вот и все, что тебе нужно знать. Так что не тяни волынку, как проснешься.

Филис уходит, я оборачиваюсь и смотрю на Бет. Брови у нее удивленно приподняты.

– Леди Окар, – задумчиво произносит она. – По-моему, я ее знаю... Она устраивает благотворительные балы, собирает доброкоины в пользу изморской бедноты.

– Если так, она из порядочных, – бормочу я себе под нос. – И, судя по фамилии, не из красно-синей знати. Они обычно самые гадкие.

Между прочим, хорошее правило, которому не мешает следовать. Если вы намерены прожить долгую и плодотворную жизнь, то, случайно повстречав аристократку по имени Скарлеция Циания, держитесь от нее подальше. Имя «Руфус Адзури», кстати, тоже вполне сюда вписывается.

– Не спеши с выводами, Сэмми. Она вхожа в самые высокие их круги, и, возможно, доброкоины нужны лишь для того, чтобы казалось, будто о нас заботятся. Так дамочки прикрывают лордов, пока те обделывают свои дела.

Я улыбаюсь. Бет частенько меня удивляет, хоть мы и знакомы с ней уже целую вечность. Порой я забываю, что она не глупа, а просто большую часть времени прикидывается дурочкой.

– Пожалуй, ты права, Бет, – одобрительно киваю я. – И откуда тебе все всегда известно о таких дамах?

– У тебя есть книги, у меня – сплетни с горничными, – подмигивает Бет. – Приятно, когда ты улыбаешься, Сэмми.

Она права. Я счастлива. Это помогает забыть о неудачной попытке хоть что-нибудь разузнать о пиявицах.

– А вдруг все сложится удачно, Бет. Если эта леди Окар не из злодеев, то я ей понравлюсь, и она прикажет оставить меня у нее. Тем более если она из высших кругов, как ты говоришь. Затем я очарую первую горничную и заберу тебя к себе. Наверняка там нам будет лучше.

– Вечно у тебя какие-то планы, Сэмми. Какие-то проекты. Мне за тобой не угнаться.

– Не выдумывай, Бет. Ты единственная, кому это под силу. Мы с тобой хитрющие служанки, которым удается тырить у лордов из ящиков с нижним бельем фунфырики с кровью, – подмигиваю я, и мы хохочем.

– Помоги мне заснуть, Сэмми, расскажи что-нибудь. Какую-нибудь историю из твоих.

Вздыхаю про себя. Хочется ей сказать, что я слишком устала, но она знает, что я не откажу, потому что с наступлением ночи уезжаю к какой-то госпоже.

– Какую историю, Бет?

– Ты говорила, тот ларец из покоев Адзури привезли из Первого Света. Расскажи про него.

– Пали тебя солнце, Бет! Ты уже раз десять это слышала.

А может, и сто. Пересказывать Бет историю нашей страны перед сном для меня наказание уже потому, что я и без того постоянно об этом читаю. Хотя иногда бывает даже забавно вспомнить прочитанное.

– Слышала, – говорит Бет. – Но мне так нравится эта история, Сэмми. Меня будто уносит куда-то очень далеко. Ты ведь понимаешь?

Еще бы. Своим особым голосом (так разговаривают сказочники и заботливые родители) я начинаю рассказ:

– Примерно триста пятьдесят лет тому назад четыре знатных вампирских рода, жившие в крупнейших городах континента – Тенепаде, Светопаде, Первом Свете и Смерти-на-Заре, – покинули свои дома, чтобы исследовать Пепландию, землю, на которой еще никто не бывал, и лично проверить правдивость легенд о бродивших по ней банши и прочих страшных историй, не позволявших никому ступить на ее берега. За ними последовали тысячи пытливых исследователей. Они пересекли Южное море и разбили лагерь на северном побережье Пепландии. Только на юг экспедиция так и не продвинулась – дальше они не пошли, а заложили город. По какой причине они изменили свое решение, никому не известно. Но так уж случилось. Они возвели высокую, неприступную стену и дали новому городу название – Последний Свет.

Процветал тот город целых две сотни лет, и ни одна душа на нашем континенте никогда ничего о них не слышала. Ни хонгаллы, ни вестовые. Никто не приезжал из города за морем. Последний Свет был отрезан от мира, но слухи множились. О городе легенд и мифов, о шпионах, о находках и тайнах, о вылазках за крепостную стену и о вражде – о великой, нескончаемой вражде между четырьмя семьями-основателями. О предательствах и убийствах, браках и подлостях и о многом другом.

И лишь спустя почти сорок лет после того, как Война двойников принесла на наш континент великую разруху, Последний Свет пал. Никто не знает почему, но так случилось. С южных болот было видно пламя. Немногим горожанам удалось переплыть море – лишь нескольким сотням из многих тысяч. Сейчас уцелевшие беглецы из Последнего Света живут среди нас, они упорно хранят свои тайны и не рассказывают своих историй. Некоторые считают, что именно им известна величайшая из тайн, в чем бы она ни заключалась.

– Хм... мм... – наконец выдает Бет в полусне. – Когда-нибудь мы отправимся туда посмотреть на развалины, Сэмми. Ты и я. Ты, и я, и Последний Свет.

Она всегда мечтает о том, чего никогда не случится. Обычно я с ней соглашаюсь, но со временем мне это дается все труднее. Чем дольше жизнь течет без перемен, тем сильнее досада, когда твою мечту проговаривают вслух; тем чаще мечты начинают потешаться над тобой, отражая твою несостоятельность в своих белозубых улыбках.

Я все-таки поддакиваю Бет, ложь дается тяжело, но глаза моей подруги уже закрыты.

5. Хуже не бывает

СЭМ

Я открываю глаза за полсклянки до первого звонка. Стараясь не разбудить Бет, быстро одеваюсь. Поверх обычного небесно-голубого форменного платья горничной накидываю оранжевую шаль: на неделе стояла прохладная погода, а я хочу выглядеть поэлегантнее. Это единственная верхняя одежда, которую нам дозволено носить, не считая наряда для чертогова дня, когда мы удаляемся от дворца на достаточно большое расстояние и рискуем испортить тщательно продуманный образ дворцовой прислуги. Шаль прекрасного качества, связана из тончайшей шерсти барана, обитающего в Клыкастых горах. Ее мне подарила вторая горничная в неожиданном порыве благодушия, когда мне было особенно грустно – в первые месяцы работы во дворце.

Быстро глотнув коровьей крови в трапезной для горничных, я спешу в карету, что ожидает меня у черного входа. Сегодня ветрено и холодно – скверная погода для первых недель зеленомора, поэтому, усевшись, я плотнее кутаюсь в шаль. Один из многих «подарков», уготованных тебе некачественной кровью: когда лето начинает сдавать позиции, ты сразу ощущаешь это на себе.

Карета трогается, и я погружаюсь в раздумья. Дворец первого лорда находится в Северной Пади, примерно на полпути между Центральной Падью и северной горной дорогой, а леди Окар, по словам возницы, живет на самом юге Северо-Восточной Пади, почти на границе с Восточной Падью, где имения лордов уступают место мидвейским коттеджам с небольшими участками. К югу от Северо-Восточной Пади местность низинная, так что если поместье у нее достаточно большое, то в ясный день оттуда наверняка видно всю мидвейскую часть города до Юго-Восточной Пади и улиц изморского поселка, где я росла. Возможно, этим и объясняется милосердие хозяйки. Или же, как сказала Бет, благотворительность для нее – лишь способ изобразить из себя светскую львицу. Бет редко бывает циничной, несмотря на все, что ей довелось пережить. Я почти надеюсь, что она права.

На развилке карета сворачивает влево, на главную трассу с высокопарным названием «Путь Лордов», ведущую в Северо-Восточную Падь. Движение тут становится плотнее, дамы и господа спешат во дворец или на юг, в Центральную Падь, посмотреть театральную постановку или сделать ставки на бирже крови. Луна сегодня почти полная, на небе ни облачка, и мне хорошо видны проносящиеся мимо экипажи, в которых сидят сильные мира сего, а также те, кто хотел бы ими стать.

Мимолетом примечаю дамские туалеты. Платья – в набивших оскомину красном и синем цветах, на которых помешана знать, – меня не особо волнуют. А вот колье вызывают мой живой интерес, ведь именно в них кроются детали: каждое серебряное колье выполнено в форме животного, кровь которого традиционно употребляет семья. У самых богатых это олень, ястреб, медведь или кит; попадаются и другие благородные животные: орел, щелкохвост и гигантская акула. Я читала, что раньше носили колье и с вольфхайндами, но, полагаю, сейчас, пока мы с волками в мире, такие украшения надежно припрятаны в фамильных сокровищницах. Уверена, что вольфхайндам от этого гораздо спокойнее. Глазами животных служат самоцветы: чем богаче семья, тем больше или качественнее камни. Ожидаемо часто встречаются камни унылой официальной расцветки – рубины и сапфиры, но порой мелькает топаз, изумруд или приличная горстка жемчужин. Держу пари, всего один такой камешек обеспечил бы меня мидвейской кровью на добрый десяток лет.

За этим занятием проходит полсклянки, и ровное шоссе Путь Короля с покрытием из камня и бетона начинает разветвляться на узкие дорожки и тропы для верховой езды, ведущие к богатым усадьбам Первого Света. Сюда, в глубину Северо-Восточной Пади, не проникает городской шум, расположенная в низине сельская местность погружена в тишину. За полями и редкими купами деревьев виднеются особняки знати – сделать из них настолько яркую доминанту в пейзаже под силу только вампирам.

Разглядывая издалека эти дома, я вдруг вспоминаю книгу атмоса Растриллиона «Вампирские постройки сквозь века». Несколько лет назад я добрых две недели провела в библиотеке за чтением сего труда толщиной с кирпич и теперь знаю, что раньше, задолго до моего рождения, эти дома потребителей хорошей крови строили в виде замков – величественных крепостей в стиле гроссхант, который сейчас встречается только у волков, со всеми этими грандиозными арками, парящими опорами и отвратительными вассергойлями, таращащими на вас свои глаза и изрыгающими водяные потоки.

Но затем случилась Война двойников, и внезапно необходимость защиты замков отпала. Восточная граница стала казаться куда менее опасной, когда за пять самых жестоких лет известного периода истории численность волков, живущих по ту сторону от нее, уменьшилась вдвое. Замки ушли в прошлое, появились усадьбы и виллы в старомагическом стиле. Этот классический вид застройки уже использовался колдунами в некоторых выдающихся сооружениях Центральной Пади. Стремящиеся ввысь колонны, купольные крыши, абсолютная симметрия. Новый стиль послевоенной вампирской эпохи был придуман не нами, однако мы во что бы то ни стало желали его присвоить. Очень по-вампирски: никакого оригинального мышления, зато в подражании нам нет равных.

Увлеченная этими мыслями, я погружаюсь в сон под мерное покачивание кареты и просыпаюсь, только когда под колесами начинает скрипеть мелкий щебень длинной подъездной аллеи. В конце ее виднеется впечатляющее даже по высоким стандартам этой части города здание в традиционном старомагическом стиле – с портиком перед главным входом в виде четырех мощных колонн, подпирающих купольную крышу. С волнением истинного книгочея, годами проводившего больше времени в библиотеке, нежели в реальном мире, я распознаю в увенчанных волютами колоннах стиль ревеллик. Остальную часть особняка явно проектировал архитектор, вцепившийся в идею симметрии как в последний флакон крови: ряды из десятков окон, расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга, тянутся по всем пяти этажам, каждое обрамлено пилястрами и сандриком, и все это под плоской крышей.

Но есть у этого дома одна изюминка, отличающая его от череды причудливых особняков, которые в пути попадались мне на глаза: алые колонны портика на фоне белоснежных стен напоминают окровавленные зубы и придают зданию слегка пугающий вид. Кроме того, первые три этажа увиты виноградными лозами и другими лианами, среди них – шипастые розы, невзирая на сезон усеянные красными цветами. Похоже, госпожа любит свой сад. Интересно, что еще она любит?

Карета подкатывает к дому и останавливается.

– Ну же, выходи! – кричит возница.

– Это главный вход, не для изморов, – откликаюсь я.

– Приказано высадить здесь. – Он смеется и растирает замерзшие щеки. – Может, тебя по ошибке приняли за леди.

Растерянная, я выбираюсь из кареты и провожаю ее глазами. Никто не вышел меня встречать, никто не смотрит в окна. Те, что обращены ко мне, темные, без света. Я пробегаю глазами по виноградной лозе: в окнах наверху света тоже нет. Никто не наблюдает за мной из-за балюстрады верхнего этажа. Вглядываюсь в портик над головой и обращаю внимание на фриз: на нем запечатлены бегущие лисицы. Кажется, я теперь знаю, какое у этой дамы кровное животное. Вообще-то, лисицу считают мидвейской кровью. Еще одно пополнение растущей коллекции странностей.

Вспомнив, что нужно постучать, смотрю на дверь. Как и положено парадному входу, дверь выглядит солидно, под стать дому. Ее обрамляют вертикальные стойки в стиле ревеллик, вторящие основной колоннаде. Дверь тоже красная – будто горло, готовое меня проглотить.

Постучать я не успеваю – дверь открывает служанка. Судя по одежде, первая горничная: платье на ней из добротного льна, не из ситца. К тому же я чувствую парфюм – легкий аромат лимона. Тот самый штрих, по которому безошибочно распознаешь главную служанку в доме.

Однако внешность... Длинные каштановые волосы собраны в аккуратный пучок на затылке. Лицо чистое, без макияжа. Да, тут ничего необычного. Но есть что-то в ее глазах. А руки... они тонкие, но даже сквозь платье я вижу, что они моментально обретут силу, если понадобится. Словом, она не из тех благонравных первых горничных, к которым я привыкла. Ей явно ничего не стоит сломать тебе нос. Для вампира кожа у нее практически смуглая. А вот интересно...

– Так и будешь пялиться или все-таки войдешь?

Этот акцент... есть только одно место, где так говорят. Мое любопытство берет верх над хорошими манерами.

– Ты из Последнего Света? Никогда никого не встречала из...

– С лету спрашивает, откуда я, а не кто, – перебивает горничная. – Любопытная, значит. Думаю, мы поладим.

Она подмигивает мне, и я расслабляюсь. А зря. Секунду спустя к моему горлу приставлен нож, в нос бьет запах лимона, в ухо журчит голос с чудовищным акцентом:

– Но займемся мы этим в подвалах.

Терзаемая страхом и любопытством, я пытаюсь угадать, что происходит, однако эти попытки долго не длятся.

Держа нож у моей спины, горничная быстро ведет меня через холл под сводчатой крышей, в котором легко могли бы разместиться пять спален для слуг; я успеваю бросить взгляд на сверкающую хрустальную люстру, а потом мы попадаем в длинный коридор. По левой его стороне расположены красивые комнаты, которые, если судить по дверям, в роскоши вполне поспорили бы с холлом. Однако мы поворачиваем вправо и останавливаемся у потертой двери из джильма, видевшей лучшие времена (да и те были не особо прекрасны).

Дверь ведет в чулан, и я задаюсь вопросом, уж не собралась ли она закончить то, что намеревалась совершить у входа. Но затем она отодвигает швабры у задней стены и с силой давит на чуть расшатавшийся камень, на который я сама ни за что не обратила бы внимания. В задней стене открывается проем, из которого вниз, в подвал, штопором уходит винтовая лестница.

Подвал ничем не напоминает этажи, расположенные выше. От коридора у подножия лестницы, холодного, с каменными стенами и факелами вместо масляных светильников, возникает ощущение, что это замок, а не дом. Не требуется большого ума, чтобы сообразить: это нижние уровни замка, на месте которого воздвигли особняк. Я следую за первой горничной, и в месте, где коридор разветвляется, мы сворачиваем влево и идем до самого конца, к обшарпанной двери из мольхи, по сравнению с которой дверь в чулан уже кажется модерновой. Она открывает дверь ржавым ключом, материализовавшимся из складок платья; за дверью ничего нет, кроме приставного столика гребневого дерева и высокого стола из краснодуба, к которому она подталкивает меня и велит сесть. На пол кто-то бросил ковер – вероятно, надеясь, что так комнатенка будет меньше напоминать карцер. Не уверена, что это помогло.

Первая горничная, уроженка Последнего Света, разглядывает меня, играя ножом. Своим изогнутым клинком он напоминает миниатюрный скимитар, в рукояти вставки из мелких драгоценных камней зеленого цвета. Никогда раньше мне не встречался подобный предмет, – это точно. Интересно, для чего он ей? Вампира так запросто ножом не прикончишь – нужна недюжинная сила и невероятно острое лезвие. Однако есть еще множество вещей, которые она может со мной сделать.

– Тебе не советовали вести себя подружелюбнее? – Я изо всех сил стараюсь придать уверенности своему дрожащему голосу. – Послушай, или скажи, что происходит, или уже бей.

Так лучше. Впрочем, легче мне не становится.

Проходит несколько секунд, и она издает громкий гогот. Никогда не слышала подобного смеха – такое впечатление, что ей только что позволили рассмеяться в последний раз в жизни. Не удивлюсь, если серые тоже ее услышали.

– Смелая девица, надо отдать должное. Думала, тебя будет колотить от ужаса, ведь ты только и торчишь в библиотеке, а тебе, оказывается, дерзости не занимать. Храбрая щелкоперка.

Я смотрю на нее, пытаясь понять, что еще за щелкоперка. Затем до меня доходит, о чем она.

– Откуда тебе известно? Об этом знает только Бет.

– Шпионов во дворце больше, чем ты думаешь, малышка Сэмми.

И тут меня осеняет. Я проклинаю себя за то, что не догадалась раньше.

– Ты – пиявица!

Она кланяется:

– Аланна, к вашим услугам.

– Но как ты узнала, что я вас ищу?

– Ты не очень-то осторожно задавала свои вопросы. На будущее советую вести себя осмотрительнее.

– Но это было всего лишь прошлой ночью! А приглашение пришло несколькими склянками позже!

– Мы умеем действовать быстро, если захотим, девочка. Быстрее ножа в темном переулке. Как бы то ни было, если хочешь получить ответы на свои вопросы, та, у кого они есть, уже близко.

Внезапно я слышу, как по каменному полу коридора стучат легкие башмачки, – держу пари, они принадлежат хозяйке дома. Дверь распахивается, и она возникает в проеме собственной персоной.

– Так! Я леди Окар, Сэм, но прошу называть меня Дафни. Я – предводительница пиявиц. Очень хорошо, что ты приехала. Не то чтобы у тебя был выбор... Прости, что держала в неведении, но таков уж характер нашей работы. Надеюсь, Аланна не слишком тебя напугала. По крайней мере, она тебя не зарезала, а это уже большее достижение, чем ты думаешь, дорогая. И полагаю, мне следует извиниться за обстановку, но, как ты, наверное, уже догадалась, мой дом – это нечто иллюзорное. Световое представление, которое разыгрывается, когда к нам приезжают гости. В остальное время он служит лишь прикрытием тому, что происходит здесь, в подвале. В общем, я уже достаточно наговорила, а у тебя, Сэм, я уверена, есть вопросы. Пожалуйста, задавай!

Она явно ждет отклика, но я еще какое-то время молча смотрю на нее. Длинные темно-каштановые волосы уложены причудливой плетенкой, завитые концы ниспадают на плечи, как это сейчас модно у аристократок. Прическу украшают приколотые тут и там мелкие белые цветки – угадывать их сорт мне недосуг. Большие миндалевидные глаза подчеркнуты тонкой подводкой, лицо продолговатое и миловидное, кожа нежная, сияющая и идеально бледная, как у благородной вампирши, употреблявшей (почти) лучшую кровь с тех самых пор, как пришла в этот мир. На ней алое платье в пол, короткие белые перчатки и тонкий, расшитый розами синий шарф, обернутый вокруг шеи плотно, а потому не скрывающий колье с подвеской в виде лисицы с глазами из крупных рубинов. Более подходящий образ для графини даже трудно себе представить. Она совсем не похожа на предводительницу шайки шантажисток из числа монетчиц и горничных. В таком виде она вполне могла где-нибудь на балу рассказывать всем присутствующим о том, как поживает в этом сезоне ее сад.

В какой-то момент мое молчание становится слишком очевидным. Я спешно подбираю слова:

– Вы... королева Пиявица? Госпожа?

Они с Аланной удивленно переглядываются.

– Да, дорогая. Я же только что представилась. Давай-ка повнимательнее: тут все происходит довольно быстро. – Она на мгновение замолкает и пробегает ладонью по платью, будто что-то ищет. – Вот что я тебе скажу, милая Сэм: даже такую талантливую особу, как ты, мы запросто бросим на произвол судьбы, если будешь засыпать на ходу, так что на вот, взбодрись.

Из складок платья она достает флакончик с кровью и протягивает мне. От ее запястья исходит резкий лилейно-розовый аромат. Я одним махом проглатываю все до последней капли, тело синхронизируется с мозгом, кровь моментально попадает в вены – намного быстрее, чем я ожидала. Чуть слышно ахнув от пробежавших по телу иголочек, я чувствую, как раскрывается сознание.

– Это выведет тебя из небольшого шока, голубушка, – произносит она, внимательно наблюдая за мной.

– Точно, миледи, – поддакивает из угла комнаты Аланна, глядя на меня с улыбкой, которую я стараюсь не замечать. – Пробирает основательно.

– Необыкновенные ощущения, – восхищенно произношу я, когда ко мне возвращается речь.

– Еще бы, милая, – отвечает леди Окар. – Это же зачарованная оленья кровь.

Заметив еще большее потрясение на моем лице, она улыбается:

– Не переживай, надолго этого не хватит. И готова поспорить, во дворце ты не упускала случая приложиться к качественной крови. Если это не так, буду весьма разочарована, – подмигивает она.

Я киваю, а тем временем лучшая в моей жизни кровь запускает пальцы в уголки мозга и шлет молнии к его корешкам. Более изысканные ощущения способна принести только волчья кровь.

– Прекрасно, – говорит леди Окар. – Ты достаточно встряхнулась, почему бы нам не начать сызнова. Задавай свои вопросы.

Я думаю, и теперь это у меня получается хорошо.

– Почему благородная госпожа руководит организацией, мишенью которой является ее собственный класс?

– Вот! Уже лучше! – Она улыбается. – Я не собираюсь рассказывать о своем прошлом в первую же склянку нашего знакомства, милая Сэм. Однако скажу, что была слепа. Слепа не физически, а к жизни, которую вела. Делала вид, что не знаю, что происходит в отсутствие нас, благородных женщин. Потом я встретила здесь Аланну, она показала, что творится в тени и как пролить немного света на эти деяния с помощью приемов, которые она узнала в Последнем Свете. Аланна научила меня, поделилась знаниями, моя милая, а мне осталось лишь обеспечить финансы и безопасное место и слегка упорядочить довольно большую сеть.

– Я... я понимаю, – отвечаю я, все еще привыкая к эффекту от глотка оленьей крови и сопротивляясь желанию дернуть подлокотник кресла, чтобы проверить, получится ли его оторвать. – Почему... почему вы все это мне рассказываете? Почему вы рассказали мне, кто вы? Полагаю, миледи...

– Лучше Дафни, – беззаботно перебивает она, будто не понимая, что никто из знати никогда в жизни не просил меня обращаться к нему по имени.

– ...что кроме вашей первой горничной, – я указываю на Аланну, – и, возможно, нескольких избранных никто из... ночных фей и служанок, которым вы передаете информацию, не знает, кто вы. Вы впервые меня видите, и у вас нет никаких причин доверять мне эту информацию. Вам известно лишь, что я вами интересовалась, вот и все. Возможно, вас оскорбят мои слова, но вы сделали это не подумав.

Леди Окар оборачивается к Аланне.

– Теперь я убедилась, – говорит она своей первой горничной. – Смекалка и уверенность в тебе присутствуют, ты была права.

– В таких вещах я разбираюсь, миледи, откровенно вам скажу, – отзывается Аланна.

– Отвечу на твой вопрос, – продолжает леди Окар. – Ты ошибаешься, что у нас нет причин доверять тебе. Дело в том, Сэм, что мы с Аланной довольно долго к тебе присматривались и раздумывали, стоит ли вовлекать тебя в нашу маленькую сеть.

– В болото, миледи, – поправляет Аланна. – Пиявицы водятся в болоте, не в сети.

– Да, спасибо, что обратила внимание на метафору, Аланна. От души благодарю.

– Всегда к вашим услугам, миледи.

– Если ты, Сэм, хоть что-то знаешь о нас, – продолжает леди Окар, – то не удивишься, что мне известно о тебе все, – по крайней мере, все, что ты не прятала в своем уме и сердце. Мне известно, как ты попала во дворец и что произошло в тот знаменательный день. Известно, что случилось с твоей семьей. Известно, что ты проводила за чтением в библиотеке каждую свободную минуту – полагаю, планировала, как изменить жизнь и уйти от дворцовых мытарств. Учитывая все это, осмелюсь предположить, что ты можешь быть весьма полезна пиявицам.

Последнее утверждение меня ошеломило.

– Простите, миледи, но с чего вы это взяли? – Я замечаю, что слишком возвысила тон, и, спохватившись, добавляю: – Я... вы должны понимать: если кто-то узнает, что в библиотеку я ходила не только ради уборки, то меня ждет наказание и, возможно, смерть.

– Сэм, наши пиявицы есть повсюду. Они умеют наблюдать так, чтобы их при этом никто не заметил. В противном случае горничная, проводящая столько времени за книгами, сразу бы их вычислила. Мы опасны, по-своему. Но не бойся: пиявицы ничего никому не скажут – кроме меня, разумеется. Наша задача – поддерживать представителей твоего класса, а не подставлять их. Я твоих секретов не выдам, иначе тебе определенно не стоило бы приближаться ко мне.

– Понятно, – отвечаю я.

При этом чувствую, как остатки краски отливают от лица при мысли, что мои тайные вылазки в библиотеку пиявицы тщательно фиксируют вместе с кучей другой информации, добываемой шпионской сетью.

– Но для начала, – продолжает она, – выясним самый важный вопрос: почему ты вдруг решила обратить на нас внимание, ведь ты столько читала и ни разу даже не взглянула в нашу сторону?

Прежде чем ответить, я наслаждаюсь моментом. Когда аристократка разговаривает с тобой в таком тоне... это приятно. Сейчас я будто на гребне волны, которая – я это точно знаю – скоро обрушится. Но я ее поймала, и черт дери дважды последствия!

– По-моему... я обнаружила нечто важное.

Затем я достаю из кармана подъюбника записку младшего Адзури, показываю им и объясняю, где ее нашла.

Повисает тишина. Леди Окар переводит взгляд на Аланну. На лицах не дрогнул ни единый мускул, но я уверена, они понимают друг друга без мимики и слов. Меня кольнуло некое смутное чувство. Возможно, однажды и я буду с кем-то столь же близка.

Леди Окар вновь оборачивается ко мне:

– Да, понимаю, почему ты решила, что это важно. Из-за этой строчки о серых, о том, что он знает, кто они такие. И имена в этом списке. Например, первое. Знаешь, кто такой капитан Тенфолд?

– Командир дозорных гвардейцев. В Светопаде был командующим Южного дозорного отряда. Мидвей, возраст четыреста лет или около того. Во время Войны двойников сражался достойно, командовал вторым батальоном.

Аланна усмехается, глядя на свою госпожу, и вздергивает бровь:

– Откуда ты знаешь? Прочитала в книгах или где-то услышала?

– Что-то прочитала, что-то услышала, если честно.

Позволяю себе хоть раз насладиться тем, что меня ценят. Приятные ощущения.

– Ну, тогда решено, – произносит леди Окар, всплеснув затянутыми в белые перчатки руками. – Назад дороги нет, милая Сэм. Боюсь, теперь ты одна из нас.

– Вот так запросто? – изумляюсь я.

Аланна наклоняет голову вбок и смотрит на меня, на миг на ее лице отражается то ли осуждение, то ли ухмылка.

– Мне кажется, миледи, этой девице нужна церемония: вода, ремни, свечи, кровь и прочее. Могу сама отвести ее в комнату и организовать что-то необычное, чтобы ей точно понравилось.

Кашлянув, леди Окар косится в сторону, чтобы не встретиться глазами с первой горничной.

– Уверена, все это не понадобится. Ты настаиваешь на этом каждый раз, когда мы принимаем новую девушку.

Аланна пожимает плечами и показывает мне язык. Не знаю, бояться ли мне ее или не принимать всерьез.

– Как бы то ни было, – говорит леди Окар, жестикулируя руками, – пока, Сэм, тебе нужно вернуться во дворец. Когда придет время, я вновь тебя вызову, и ты продолжишь расследование вместе с нами.

– Когда придет время, миледи? – переспрашиваю я, в пылу нетерпения забыв о хороших манерах.

– Да, Сэм. Первая гвардия только что арестовала всех известных сподвижников покойного Адзури, чем вызвала довольно большие волнения, но от них этого и следовало ожидать, полагаю. Сейчас очень неудачное время, чтобы начинать искать тех, кто перечислен в списке, и выяснять их связи с Адзури. Пусть Сакс и его подлые выкормыши немного остынут. А потом, обещаю, мы вместе разберемся, что представляет собой этот клочок пергамента и можно ли с его помощью устроить в этом городе пожар.

– Пожар?

– Да, дорогая. Ведь ты же не думаешь, что мы хотим заниматься этой своей работой вечно? Если у тебя есть сомнения или ты чего-то боишься, то вспомни кое-что, Сэм. Вспомни, где ты сейчас живешь, и вспомни, что есть на свете хорошее, а все хорошее иногда нуждается в поддержке. – Разгоряченная своей речью, она снимает шарф. Ее шея еще бледнее лица. – Где-то в городе есть лорд, которому сообщили: если он еще хоть раз обидит девушку, убирающую его спальню, то его жене расскажут о монетчице, посещающей его каждый чертогов день, когда жена уезжает в молельню. О той самой, которую он привязывает к кровати и имеет такими способами, узнав о которых жена упадет в обморок, не дослушав. Так что добро понемногу вершится. В другом месте города один из членов Совета по крови составляет расписание на день, среди пунктов которого – встреча с первым секретарем Первого совета. На этой встрече он поднимет вопрос о том, чтобы обеспечивать некоторых изморов мидвейской кровью, доступной сейчас по более низким ценам, – вместо того чтобы предлагать простую коровью или того хуже. Разумеется, ему откажут, но он хотя бы попытается. И заронит зерно.

Она ненадолго замолкает, и я замечаю, что бледные щеки слегка раскраснелись – будто брызги крови окропили снежное поле.

– Понимаешь, Сэм, наша работа – лишь часть чего-то большего. Борьба за душу одного города. Как я устала от ограничений. А вдруг сейчас у нас появится возможность – совсем маленькая, а может, и вовсе никакая... Но это шанс проверить, удастся ли нам ускорить процесс. Наверное, я устала работать в системе. Наверное... Ох, не знаю, – взволнованно заканчивает она. – Наверное, я просто устала.

– Думаю, миледи хочет сказать вот что, – вмешивается Аланна. – Однажды ты вдруг понимаешь, что тебя уже достало валандаться с каждым лордом по отдельности, и если появляется возможность вздрючить их всех скопом, то хорошо бы тотчас ей воспользоваться.

Услышав, как беззаботно с языка Аланны слетают ругательства, леди Окар вскидывает брови, однако не проявляет недовольства.

– Вы действительно считаете, что все может измениться к лучшему? – осведомляюсь я у своей новой работодательницы.

– Знаешь, голубушка, вряд ли мне стоит тебе об этом напоминать, но хуже все равно не будет.

С этими словами она уходит.

ЛЕДИ ОКАР

Из окна гостиной я наблюдаю, как отъезжает карета с Самантой. В руках у меня бокал. Кровь в нем ястребиная, не зачарованная, но все равно эффективная, такую я обычно не трачу просто так. Однако, разговаривая с Самантой, я нервничала, – надеюсь, это не было заметно. Нервничала не в плохом смысле, просто было ощущение некоего шторма, значимого события. Такие, как Саманта, встречаются редко, по крайней мере среди изморок. Конечно, мои пиявицы невероятные – смелее и умнее изморок не сыщешь. Но в глазах Сэм было нечто. Нечто такое, что говорит о грядущих временах. Возможно, я слишком драматизирую. К сожалению, мне это свойственно.

– Возьму по бартеру все грезы, миледи, – говорит подошедшая сзади Аланна.

Я задумываюсь: о чем это она? Многим из пиявиц, которые тесно работают с Аланной, трудно с ней общаться. А мне нравится.

– Прошу прощения, миледи, – добавляет она, заметив, что я медлю с ответом. – Хотела сказать, дам кровную крону за ваши мысли.

Я улыбаюсь, глядя на нее: длинный нос с горбинкой, бесцветные глаза и этот странный оттенок кожи – как будто солнце чуть тронуло ее, но не обожгло. Познакомившись с ней несколько десятилетий назад, я с самого начала знала, что она из Последнего Света. Все в ней казалось необычным, чужестранным. Мне жаль, что она потеряла всех родных, когда пал Последний Свет. Но как бы это ни было эгоистично, я все-таки испытываю радость, что эти события привели ее ко мне.

– А, понимаю, Аланна. Просто меня беспокоит, что с этой Самантой я была чересчур откровенна. Признаюсь, меня слишком взбудоражила мысль о найме еще одной горничной из дворца, особенно такой, как она.

Аланна пожимает плечами:

– В ней есть стержень, миледи. Когда я держала нож у ее лица, она справилась лучше большинства, а значит, сердце у нее столь же сильное, как и голова. Такое встречается реже рыбьего меха.

– Странная поговорка, – прищуриваюсь я.

– Только не в Последнем Свете, миледи. Там водились меховые рыбы – весьма редкий вид, так что поговорка очень точная.

– Ладно... Но да, соглашусь. Меня она впечатлила. Наверное, нужно было не ждать все это время, а дать ей шанс, когда она только начала работать во дворце. Просто я всегда с опаской отношусь к этому месту – настоящее гнездо гадюк и вилохвосток. Представляю, как тамошняя обстановка может повлиять на голову.

– Хуже моей головы все равно не бывает, миледи.

Я внимательно смотрю на Аланну, потому что никогда не поймешь, шутит она или всерьез. Ухмылки незаметно. Выражение лица, скорее, даже печальное, а это случается нечасто.

– Ты необычное существо, Аланна, но я не позволю тебе плохо отзываться о твоей голове. Признаюсь как на духу: я от нее в восторге.

После этих слов она расплывается в улыбке, и вмиг серьезное лицо становится диким. Хочется протянуть к ней руки.

Но я останавливаю себя.

6. Сын и куратор тайной службы

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

– Все прошло не так, как я планировал.

На столе передо мной вновь разложены донесения начальников караулов, рядом стоит бокал вина семилетней выдержки на зачарованной крови щелкохвоста. У него не самый изысканный вкус, если пьешь для удовольствия, ведь животных с городских ферм не сравнить с теми, которых раньше добывали на болотах к югу от Смерти-на-Заре и везли в Светопад. Но меня оно успокаивает, а после давешней провальной вылазки за стену немного спокойствия мне не помешает, клянусь кровавыми богами. К тому же, в отличие от эффекта китовой крови, спокойствие не влияет на устойчивость внимания – полезное качество для тревожного командира.

– Не так, – кивает Редгрейв.

Он стоит ровно там же, где стоял, когда пытался отговорить меня от похода за пределы города.

– Я думал, Тенфолд меня ударит. Эти ребята с трудом такое переносят.

– Они прекрасно осознают все риски, первый лорд. Им до смерти хочется острых ощущений, потому-то они и становятся дозорными гвардейцами. Если боги буквально воспринимают эти их устремления, то нечего жаловаться.

– Пожалуй, сейчас неподходящее время для упражнений в остроумии, Редгрейв.

Возможности запечатлеть свой невозмутимый ответ в истории у Редгрейва нет, потому что раздается стук в дверь и на пороге возникает лорд Сакс. Наряд куратора тайной службы весьма предсказуем: поверх черного бархатного камзола накинут черный плащ. Брюки и туфли, по всей видимости, тоже черные. Только если он желает подчеркнуть свою причастность к темным делам, не мешало бы поработать и над физиономией: на лице у него широкая улыбка, а на голове всклокоченная светлая грива. Вид не зловещий, по крайней мере на первый взгляд. Но если приглядеться к напоминающим мелкую смородину глазам, высасывающим все тепло дружелюбной улыбки, то его истинную сущность вы разгадаете без труда.

– Первый лорд, – начинает он.

– Так, Цинибар, я слишком устал для официоза. Прошу, зовите меня Вермиллион, если только у вас нет новостей для меня – в этом случае позволительны какие угодно формальности.

Прозвучало резковато, но в Саксе всегда есть что-то, от чего я становлюсь сам не свой.

– Новостей как таковых нет, Вермиллион, – отвечает он, устраиваясь в кресле напротив, как рак-отшельник, обживающий новую раковину. – Зато есть уверенность, что в скором времени они будут.

– Слишком рано для загадок, – замечаю я, протягивая бокал с кровяным вином, от которого он отказывается.

– Если помните, Вермиллион, вы просили меня наблюдать за вашим младшим, когда после нашествия серых он... слегка отдалился от вас и от семьи. Вот тогда-то мои осведомители и составили длинный перечень тех, с кем он водил знакомства в течение века. В этом перечне – мидвеи и изморы. Артисты, музыканты, художники, писатели и прочие не менее подозрительные личности.

– Говорите прямо.

– Монетчики, изморы с преступными намерениями, в прошлом уличенные в крамоле... и лица, с которыми он мог быть связан более чем нескромным образом.

– Цинибар!..

– Мужчины, с которыми он имел любовную связь.

– Понятно. – Я быстро наполняю бокал, стараясь не смотреть на Редгрейва. – Да, я предполагал, что вы будете все это фиксировать. Однако замечу, что за восемьдесят лет, прошедшие с тех пор, как я впервые поставил перед вами эту задачу, вы мне ни разу об этом не докладывали.

Сакс жмет плечами и выпрастывает вперед ноги, занимая позу более удобную, чем предполагает аскетичная обстановка моего кабинета.

– Я считал, что этого не нужно. Думал, знания, что он под присмотром, будет достаточно.

Сил спорить нет, и я прекращаю развивать эту тему.

– Так вот, – продолжает Сакс, – я убежден, что после того, как мы допросим такое... колоссальное число знакомых вашего сына, картина обстоятельств его смерти у нас сложится прелестная – в отличие от того, как в итоге будут выглядеть некоторые из них... кхе-кхе.

Не могу отрицать, что план хорош, хотя форма, в которой Сакс его изложил, мне не нравится. Я бросаю взгляд на Редгрейва, тот кивает.

– Очень хорошо, – говорю я. – Но я настаиваю на тактичности. Они не подозреваемые. Мой сын чем только не занимался, но он не преступник. Его знакомые – во всяком случае, те немногие, о которых мне известно, – мидвеи и изморы, обладающие неким авторитетом. Не хочу, чтобы возникли беспорядки или волнения, особенно после того, что произошло за стеной.

– Разумеется, первый лорд, – кивает Сакс. – Будем действовать тактично, как и всегда.

– Кстати, – добавляю я, – моему старшему об этом ни слова. Его характер деликатным не назовешь, он так и ищет повод сорвать злость.

– Э-э-э... – произносит Сакс, устремляя взгляд куда угодно, только не на меня.

Я опускаю бокал.

– Не нравится мне это ваше «э-э-э», Цинибар.

Куратор тайной службы убирает ноги и строит серьезную мину:

– Должен признаться, Вермиллион, что по пути сюда я встретил вашего старшего и, не желая притворяться или лукавить перед тем, чье положение – со всем почтением напоминаю – выше моего, я... в общем, я рассказал ему о списке.

Холодок пробегает по спине, и никакой чудотворный щелкохвост не в силах унять дурные предчувствия.

– Рассказали о списке, Цинибар? Или дали ему копию?

– Э-э-э...

С моего языка едва не слетают слова, о которых я впоследствии пожалел бы, но я вовремя вспоминаю о характере Сакса и о том, что он сделал со своим предшественником, и сдерживаюсь. В конце концов, именно способность контролировать эмоции веками помогала первым лордам выживать.

– Мне нужно немедленно увидеть Руфуса. – Слишком поспешно вскакиваю с места и едва не разливаю содержимое бокала. – Пока он не начал действовать сам.

– Вам не придется далеко идти, первый лорд, – замечает Редгрейв, слух у которого всегда был острее моего.

И действительно, в тот же миг, откидывая назад длинные светлые волосы, в кабинет врывается мой старший сын. На нем алый с золотом табард Первой гвардии, что представляется мне недобрым знаком. Хотя он командует двадцатью отборными молодцами моей личной охраны, во дворце его нечасто встретишь в форме – только когда происходит что-то экстраординарное.

– Руфус, – киваю я. – Хорошо. Мы как раз приступаем к разработке стратегии.

– Я сэкономил вам время, отец, – громко отвечает он с ослепительной улыбкой. – Дело уже на мази.

Я пристально смотрю на него и жду, когда утихнет приступ паники. Глаза большие и распахнутые, как у матери; продолговатое, выразительное лицо всегда чисто выбрито; полные губы. Дамы обычно не могут на него наглядеться. В этом лице очень мало моего. Внешне на меня был похож его младший брат. Впрочем, только внешне.

– Руфус, – наконец выговариваю я, – о чем это ты?

– О списке, отец. Мои гвардейцы занимаются им прямо сейчас.

– Они не твои...

Я замолкаю, вспомнив, что мы не одни, и начинаю снова:

– Докладывай, что уже сделано.

Руфус указывает в окно на сад перед дворцом, и это мне совсем не нравится.

– Думаю, тебе стоит на это взглянуть, отец.

Я подхожу и смотрю на небо. Сегодня его хорошо освещает луна. Окна кабинета выходят на запад и юго-запад, так что весь город до самой Западной Пади и даже до Юго-Западной у меня как на ладони. Однако сегодня я вижу еще кое-что: сюда летит вся Первая гвардия. Они единственные, не считая эскадрильи городских стражей крови, кому позволено принимать дающую крылья волчью кровь не в экстренных случаях. И вот они, двадцать молодцев, в идеальном строю мастерски управляют жилистыми кожаными крыльями, подстраиваясь под воздушные потоки. В этом нет ничего необычного.

Необычно то, что в каждой руке у них зажат кто-то еще – на волчьей крови это дается легко. Я вижу изморов и – что еще хуже – по одежде, прическам и более здоровому цвету лиц узнаю нескольких мидвеев.

Пока я в немом ужасе наблюдаю эту картину, они берут влево и начинают один за другим пропадать из виду; я знаю, что приземлятся они на одном из балконов с южной стороны здания. Медленно они исчезают с неба, и несколько мгновений спустя мои худшие опасения подтверждаются: они возникают вновь и уже быстрее – без груза – возвращаются, чтобы набрать еще пленников. Я пытаюсь не представлять себе, как жителей Западной Пади без всяких объяснений выхватывают из домов.

Я оборачиваюсь. Каждая капля крови щелкохвоста работает на то, чтобы успокоить меня и спасти от зарождающегося апоплексического удара. Редгрейв буравит Руфуса бесстрастным взглядом, за которым может скрываться как радость, так и неудовольствие. Что именно – трудно сказать. На лице Сакса обычная благодушная улыбка, которая может обозначать все что угодно, любую дурную мысль.

– Прошу вас, – обращаюсь я к ним обоим, – выйдите. Сейчас же.

Оставшись наедине с сыном, я одним глотком осушаю бокал и стараюсь не поддаться соблазну плеснуть еще.

– Руфус, что, ради всего святого, ты себе позволяешь? Как можно так бесцеремонно хватать всех подряд? Особенно мидвеев.

– Но, отец, я уверен, в изморском поселке даже не заметят пропажу нескольких дурнокровок.

Меня коробит от его жаргона. Сам я таких слов не употребляю. Не потому, что мне есть дело до этих существ. Просто я знаю, кем был мой сын, и если их так называют, то и мой сын такой же... был таким же. И мне это неприятно.

– Руфус, их больше чем несколько. И не все они... Некоторые из них его друзья. И мидвеи. И выдающиеся деятели искусства из Западной Пади. Поэтому они становятся мятежниками. Слишком плохо обращаться с ними – все равно что ворошить гнездо белых полосатиков.

– И что с того? – Руфус передергивает плечами. – Попыток мятежа за сорок лет – по пальцам перечесть. Последний раз, сдается мне, восстали полсотни кровосолов, опившихся чуть зачарованной кабаньей крови. Бунтом столетия это едва ли назовешь. Нет, по сути, конечно, это был бунт столетия, но ты понимаешь, о чем я.

Руфус усмехается. Чтобы заставить его принимать что-то всерьез, необходимо мастерство, которого я так и не достиг. Мой погибший сын был слишком серьезный, а тот, что у меня остался, – чересчур легкомысленный. Такова семья.

– Руфус, ты не понимаешь, на чем держится этот город. Мы обязаны сохранять равновесие.

– Равновесие?

– Именно. Сейчас все не так, как в Светопаде: там мы управляли с помощью иллюзии свободы. В нынешнюю эпоху, после нашествия серых, в нашем маленьком городе нужно действовать иначе. Чтобы управлять, мы должны держать их в страхе; если нас за это слегка возненавидят – пусть. Это нормально. Если они будут нас бояться, то не посмеют нарушить порядок вещей. У них все равно не получится ненавидеть нас больше, чем они любят своих родственников, жизнь которых они поставят под угрозу, если попытаются силой добиться для себя лучшей доли. Но если они будут слишком сильно нас ненавидеть или бояться, то однажды решат, что риск того стоит... или совсем потеряют способность думать. Тогда ты поймешь, Руфус: над пятьюдесятью кровосолами можно и посмеяться, но пятьдесят тысяч изморов – это уже не смешно. Разозлить целый город – значит обречь нас на верную гибель, будь в нас хоть волчья кровь, хоть любая другая.

– Отец, – отвечает мой сын, легко пробегая ладонью по волосам, – если до этого дойдет, я сам лично изрублю их одной рукой, а вторую пусть привяжут мне за спиной. Прошлой ночью в комнате моего покойного брата я встретил горничную – твердости духа в ней больше, чем во всех изморах-мятежниках, вместе взятых.

– Я не стал бы с такой уверенностью утверждать, что это будет так просто. Для тебя борьба – это спорт, Руфус. Ни за что более серьезное тебе не приходилось бороться с самой войны. А у них на кону стоят жизни и души, и сражаться они будут яростнее, чем ты.

На это у Руфуса нет ответа, и он хмурится. В отличие от покойного брата, у него не всегда хватает сообразительности согласиться со мной, если даже он другого мнения. До меня вдруг доходит, что я никогда не смотрел с такой точки зрения на наши споры с младшим сыном. Я их ненавидел – по крайней мере, в те времена, когда мы с ним еще разговаривали. А теперь мне их не хватает.

– Значит, вы не одобряете моих усилий, отец?

– Почему же. Что сделано, то сделано. Я этого и хотел, но чтобы... это было не так откровенно. Сакс их допросит, и только затем – и лишь в том случае, если это будет оправданно, – ты получишь их в свое... распоряжение. Я достаточно ясно выразился?

– Как всегда, отец, – с угрюмым видом отвечает Руфус, разворачивается и уходит.

Вновь вызываю к себе Редгрейва.

– Кто ведет себя хуже: старый друг, шеф тайной службы или мой сын?

Мудрый Редгрейв пропускает вопрос мимо ушей.

– Итак, если мы правы и Сакс причастен к смерти моего сына, то, надо полагать, расследование под его началом никуда не приведет, и чем меньше разговоров об участии в этом моего старшего, тем лучше.

Вздохнув, я отставляю в сторону бокал с кровью щелкохвоста – достаточно с меня спокойствия.

– Это отвращение к изморам, – начинаю я. – Эта ненависть к ним... А ведь их следует воспринимать как элемент устойчивости города. Я все чаще замечаю, как растут эти чувства в лордах. Не до такой степени, как у Руфуса, но все же. У нас сейчас над изморами столько власти, сколько не было в последние дни Светопада, но чем больше мы на них давим, тем сильнее становится неприязнь. Знаете, я уже начинаю сомневаться, не совершили ли мы ошибку, так поспешно заключив пакт с волками после нашествия серых.

– Первый лорд? – Редгрейв явно удивлен таким поворотом.

– Мы тогда были так напуганы. Думали, что серые продолжат наступление, пойдут дальше Центральной Пади и попытаются захватить весь Первый Свет. Знали, что защиту нам обеспечит только волчья кровь и крылья, которые она дает. Поэтому так быстро и подписали этот договор. В то время это казалось мне очень мудрым решением. Они отправляли нам своих уголовников. Мы сливали их кровь и собирали ее на складах до тех пор, пока не скопили достаточно, чтобы атаковать серых; ее хватило на целую крылатую армию. Ладно, хорошо. Допустим, в сделке был смысл. Но затем мы пообещали, что не перейдем Пограничья и не появимся в их лесах. Ограничимся территорией Первого Света. А теперь посмотрите, что с нами стало. Волки полностью заняли восточное побережье, все леса от границы Центроземья. Мы заперты в Первом Свете, единственный путь отсюда – непроходимые Клыкастые горы. По сравнению с волками у нас огромное население. Мы очень спешили установить самим себе границы и забыли, что происходит с теми, кто загнан в один город и вынужден вариться в собственном соку. Забыли, как сильно ненавидим собственных соплеменников.

– Какие интересные мысли, первый лорд.

– То есть если бы их кто-то услышал, решили бы, что я сочувствую изморам?

– Я этого не говорил, первый лорд.

– Я знаю вас пять сотен лет, Редгрейв. В ваших колкостях я разбираюсь не хуже, чем в вине. Между тем забавно, но я ни капли им не сочувствую. Меня, как и всех нас, тревожили успехи изморов в Светопаде, открытие биржи крови, их сила. Я не анархист. Они должны знать свое место. Но нам не следует их за это ненавидеть.

Устав от душевных терзаний, я открываю запасник, спрятанный в ящике письменного стола, и достаю графин с зачарованным ястребом. Эффект этого напитка противоположен эффекту щелкохвоста: он возбуждает и держит в напряжении, но хорошо помогает думать, хотя действует недолго.

– Достаточно, Редгрейв, приступаю к размышлениям. Нам нужно сделать нашу работу быстро.

– Согласен, первый лорд. У меня есть кое-какие идеи.

– Не сомневаюсь, но решать буду я. Я видел – или, как минимум, попытался увидеть – место, где погиб мой младший сын. Теперь мне нужно увидеть место, где он жил.

СЭМ

Свет почти опустился, угасают остатки ночи, и сейчас, после встречи с пиявицами, я мечтаю лишь о том, чтобы упасть на свою продавленную кровать с грубыми простынями, однако у Бет другие планы: ей не терпится рассказать мне о событиях ночи, которые я пропустила. Под событиями я подразумеваю то же самое, что слышала все десять лет своего пребывания во дворце. У Ламии новое платье, почти мидвейского качества, и она намерена надеть его в чертогов день. Где она добыла тонкий лен, неизвестно, и Бет переживает, что лорду это не понравится. Один из лакеев одаривает Сери дополнительными флаконами с кровью, – по мнению Бет, он положил на нее глаз, а некоторые утверждают, что в этих флаконах может быть что-то получше коровы.

Нескончаемый поток сплетен, который я не в силах остановить, даже если бы захотела, – плата за то, что у меня такая жизнерадостная подруга.

– Ладно, Сэм, хватит обо мне. Я жуткая балаболка, да? Ну, как там у леди Окар? Должно быть, самое настоящее старинное поместье. Она такая же богатая, как Циания. Говорят, в прошлом году у нее на балу зачарованного оленя наливали даже мидвеям.

Я улыбаюсь, глядя на любопытную Бет. На несколько секунд меня тоже охватывает радостное возбуждение, и я уже собираюсь выложить ей всю правду – о пиявицах и о тайнах, хранящихся за увитыми виноградом стенами. Но передумываю. Что-то меня удерживает, некий инстинкт взывает к осторожности. Может, потому, что, хоть я во всем доверяю Бет, леди Окар этого не одобрила бы? Или потому, что я просто не могу так поступить? Прости, Бет. Я не такая хорошая подруга, какой ты меня считаешь. И даже не такая хорошая, какой считаю себя сама.

– По правде говоря, Бет, я там почти ничего не увидела. Меня заставили делать уборку перед Зеленоморским балом.

– Как? Значит, не особо-то и нужна им была твоя смекалка?

– Боюсь, ты права.

Бет смотрит на меня с чрезмерным возмущением. Любая мина на ее лице всегда излишне выразительна.

– Ох, мне жаль, Сэмми. Они сами не понимают, какое сокровище упустили. Ты всех заткнула бы за пояс, будь у тебя шанс.

У меня голова идет кругом. Бет, хватит со мной сюсюкать. Не надо. Я больше не в силах этого выносить.

– Спасибо, Бет. Давай ложиться спать. Я порядком вымоталась.

– Да, заметно. Ну ничего, вечером дорасскажу. От моей болтовни не скроешься, ты же знаешь. Если я тебе все не выложу, придется разговаривать с самой собой.

Я кладу голову на подушку. Сегодня я как никогда близка к свободе и как никогда сильно ощущаю свое одиночество.

7. Бессильные

МУДРЕЦ

Есть масса отличных способов проверить теорию, но рисковать при этом собственной жизнью я не люблю. Серые нас увидели, и теперь либо я прав, либо мы покойники.

До сих пор мы шли незамеченными. А если серые нас и засекли, то не уведомили об этом. Первая часть путешествия была проще некуда. Пятьдесят миль на север по пустыне от нашего храма до границы песков, которой серые ни разу не нарушили. Да, безусловно, мы не можем быть в этом абсолютно уверены, но все факты убедительно свидетельствуют о том, что они держатся севернее пустыни. За сотню лет ни один из них никого не убил, и никто не видел, чтобы они проникли в Пустынные земли, в Волчий край или за стены Первого Света. Точнее, о таких случаях не сообщалось, что, конечно же, не одно и то же. Кем бы они ни были, похоже, уважение к границам у них сильнее, нежели у других населяющих Эверландию рас.

Обстановка стала накаляться, лишь когда зазеленели пейзажи Центроземья. На юге этой равнинной области раскинулись бескрайние луга и поля с редкими купами деревьев и еще более редкими лесами. Кое-где до сих пор растет пшеница как напоминание, что в прежние времена, до нашествия серых, кинетские кланы возделывали эти земли. В большинстве своем колдуны едят мало, а вампиров и волков не особо интересует хлеб и прочее не относящееся к мясопродуктам продовольствие, однако в течение нескольких веков кинеты увлекались земледелием, поскольку это давало возможность отрабатывать более тонкие кинетские умения и, без сомнения, помогало развивать относительно новое искусство – повышение качества и изменение свойств крови для вампирских лордов, дело куда более прибыльное.

Эта часть похода мне очень понравилась. Здесь все еще довольно тепло, однако по сравнению с пустыней температура стала заметно ниже, сухой прохладный воздух приятно обдувает тело, привыкшее к сильной жаре. Частенько накрапывает освежающий дождь. Небо – огромное голубое полотно с хлопьями белоснежных кучевых облаков – простирается на многие мили, в отличие от нашего пожелтевшего от песка небосвода.

А вот Джейкоб не в восторге от путешествия.

– Сейчас все выясним, – шепчу я, поворачиваясь к своему помощнику.

– Да, – кивает он. – Уже не терпится. Я заготовил предсмертную речь. Несколько примитивных шуток о себе и пару стандартных оскорблений в ваш адрес. Уйду с шиком.

Впереди, за деревьями, собрались серые – неподвижно стоят под высокими дубами и чуть менее высокими гребневыми деревьями, образующими лес, который мы собрались пересечь. Мы притаились за кустами. Смысла в этом нет, потому что они знают, что мы здесь, но сейчас меня беспокоят вещи гораздо более важные, чем наша сомнительная логика. Я могу разглядеть лишь очертания их плащей; все остальное скрывают тени от деревьев. Фигуры кажутся хрупкими, почти бесплотными. Будь мы в пустыне, я решил бы, что это иллюзия, оптический обман. Во времена Войны двойников похожее случалось со сбившимися с пути в пустыне колдунами, которые слишком часто прибегали к магии и теряли способность видеть мир таким, каков он есть. Впрочем, наши теперешние иллюзии вполне материальны.

– Что же мы теперь будем делать? – спрашивает Джейкоб.

В его голосе слышен страх, пусть и не настолько сильный, как я ожидал. Давным-давно, еще до моего нынешнего увлечения, длящегося почти два столетия, я изучал реакции тела в отрыве от сказанных слов. Я называл это тайными знаками – они указывают на то, что на самом деле происходит с нами, когда мы произносим слова. Где-то восточнее Люца живет колдун, такой же бессильный квантас, как и я, который занимается этой проблемой сейчас. Он называет это языком тела. Наверное, я все же продолжу пользоваться собственным термином.

Глаза у Джейкоба не расширены, моего взгляда он не избегает, но и не заглядывает настойчиво мне в глаза. Вывод? Не так уж он и напуган, как пытается изобразить. Он действительно верит в правильность моей теории. Я чувствую гордость. И немножко вину – за то, что не так уверен в ней сам.

– Теперь, Джейкоб, мы подождем и посмотрим, сделают ли серые следующий ход.

– Под следующим ходом вы имеете в виду, убьют они нас или нет?

– Совершенно верно.

Джейкоб задумывается.

– А поэффективнее стратегии, чем ожидание пули, у вас не найдется? – наконец спрашивает он. – Или плана на случай, если вы ошибаетесь и они попробуют нас убить?

– Нет.

– Прекрасно. – Джейкоб закатывает глаза. – Вот и поговорили. Премного благодарен. Если я вдруг вам понадоблюсь, я тут неподалеку, блюю в траве.

Серые немного переместились вперед. Я насчитал их с десяток, все в обтягивающих серых одеждах, успевших нагнать ужас на весь континент. Даже к лицам плотно прилегают серые тканевые маски. Больше ничего разглядеть невозможно. Еще никто не подходил к ним ближе. Они стоят на одинаковом расстоянии друг от друга – примерно десять футов. Внезапно я с ужасом осознаю, что не видел, как они подвинулись в нашу сторону. Вероятно, это произошло, пока я был занят разговором с Джейкобом. Но тогда...

– Святые колдуны, Мудрец! – Джейкоб тычет пальцем в одного из группы слева, извлекшего что-то из непонятной серой массы.

Угасающий свет, тени деревьев и полукамуфляжная экипировка серых не позволяют мне разглядеть, что именно он достал, однако по очертаниям этот короткий, цилиндрической формы предмет явно напоминает оружие.

– Они нас дразнят, – бормочет Джейкоб. – Мы добыча. По вашей милости мы теперь добыча.

Теперь его глаза распахнуты. Страха, которого ему не хватало, сейчас в избытке.

– Ничто на это не указывает, – отвечаю я. – Просто подождем.

И мы ждем. Призрачные фигуры среди деревьев тоже ждут. Проходят секунды и минуты, и я со смятеньем или душевным трепетом понимаю, что уже давно не был в состоянии тревожного ожидания и столь явственно не испытывал чувства смертельной опасности. Нашествие серых не оказало на меня большого влияния, и я не был непосредственным участником Войны двойников, случившейся за столетие до него, за одним важным исключением. Я искал доказательства существования цивилизации смертных, в то время как нынешняя, бессмертная, пыталась уничтожить самое себя. Чтобы испытать настоящее напряжение, мне нужно вернуться к истокам, к моему рождению. Все колдуны рождаются взрослыми в результате неизвестного нам процесса. Мы выходим из родильной камеры, и нас сразу привязывают к каменной плите на случай, если мы появились на свет безумными. Затем смотритель камеры сообщает, к какому виду колдунов мы относимся.

У меня сохранились живейшие воспоминания о том моменте. Я заранее знал, что это за мир. Знание уже было заложено в мою голову. Помню, как пытался внутри себя нащупать ответ на вопрос: кто я? Ощущаю ли я себя кинетом? Атмосом? Плащом или нейрасом? Помню, как было холодно; больше я никогда так не мерз. Помню свое смущение и одновременно ясность мыслей. Это первый и, возможно, единственный случай полного невежества в моей жизни. Помню, как за дверью, из-за которой я вышел, что-то громко жужжало; воспоминания об источнике этого звука быстро испарились, словно их и не было. Больше всего запомнилось выражение лица смотрителя, когда он сообщил, кто я. Сказал, что я не обладаю силой – квантасом рожден, квантасом и останусь. И не пытался скрыть жалости. Такой путь самопознания оказался суров.

Из задумчивости меня выводит внезапное движение. Каждый из стоящих перед нами серых разом отступает на шаг, их движения пугающе синхронны. Затем они делают еще один шаг назад. Все еще не отводят от нас взгляды. Не издают ни звука. Еще шаг. И еще. Наконец их поглощает лесная тьма, и будто их там и не было.

На всякий случай мы выжидаем час. Почти не разговариваем. Просто не знаем, что сказать.

Наконец Джейкоб, который ни разу в жизни не проявлял такого стоического терпения, поднимается и подмигивает мне:

– Вы были правы, старина.

Впервые за все время с начала нашего похода его лицо сияет. Я тоже позволяю себе улыбнуться:

– Ты ведь понимаешь, что это значит, Джейкоб? Теперь мы точно знаем, что серые нас не тронут.

– Что?

– Мы больше не бессильны.

Стряхнув листья со своей мантии, я продолжаю путь в Первый Свет.

8. Приходит полночь

РЭЙВЕН АНСБАХ

Затаившись в траве в ожидании жертвы, я полностью сосредоточена на происходящем вокруг.

Сначала на поляне тихо, единственный звук – глухой шум падающей воды. Затем издали доносится шорох: по лесу кто-то бежит. В следующий миг некое размытое бурое пятно вырывается из лап деревьев и мчится к краю утеса. Через несколько секунд оно замедляет движение, будто бы раздумывая, что предпринять дальше, но все же бросается с обрыва в низвергающийся поток. Лишенный изящества, отчаянный прыжок в стремительные воды.

Ниже по течению выныривает волк, промокший и истекающий кровью. Обычное животное разбилось бы о скалы. Но этот лишь плачет от множественных ран. Он оборачивается, бросает назад безумный от ужаса взгляд и бежит вдоль берега, не отставая от течения. У разветвления реки, преодолев себя, вновь прыгает в воду, через несколько мгновений выбирается на другой берег и припускает в лес.

Несколькими минутами позже на другой поляне он ненадолго замирает, чтобы понять, где оказался. Нюхает воздух и, слегка отдышавшись, бросается в сторону холма у края поляны.

Сейчас я его хорошо чую. От него исходит густой запах мокрой шерсти с примесью страха. Запах страха – металлический, острый и резкий – заполняет мои ноздри.

Когда он минует купу деревьев у подножия холма, я отпускаю ветку, служившую мне укрытием последние полсклянки, и ныряю сквозь воздух. Настигаю волка, и мы вместе кубарем катимся по траве. На секунду он оглушен, – этого мне достаточно, чтобы вспрыгнуть ему на грудь и прижать к земле. Он бешено сопротивляется, молотит ногами в воздухе и пытается вцепиться мне в морду, но тщетно. Через несколько мгновений, устав от его жалких попыток, я впиваюсь зубами ему в глотку, и мой громогласный рык эхом разносится по поляне.

Это производит мгновенный эффект на моего пленника. С минуту темно-бурый волк лежит, прижатый к земле; затем воздух начинает мерцать, пространство вокруг животного будто приходит в движение, мелькают кожа и кости и нечто, по виду напоминающее хрящевину, – и вот уже на месте волка обнаженный мужчина, из трех огромных ран в его теле струится кровь. Он кашляет и сплевывает кровь на траву.

– Не понимаю... – бормочет он. – Я же выбрал короткий путь.

Я чуть отступаю, и мое тело тоже будто начинает вибрировать в ином темпе, чем окружающий воздух. Внезапно моя темная шерсть превращается в смуглую кожу. Представ перед ним обнаженной женщиной, я откидываю с лица черные волосы.

– Если приходится прыгать в водопад... какой это, к чертям, короткий путь? – отвечаю я, приближаясь к нему.

Он невысок, умеренно мускулист, но при этом крепок, с гривой каштановых волос, ниспадающих на плечи и струящихся по спине. Однако все впечатление от сильного тела портит лицо, съежившееся за густой бородой, как песчанка, пойманная в мохнатое полотенце и стреляющая по сторонам глазами-бусинами. Меня захлестывает отвращение, так и хочется покончить с ним прямо сейчас.

– Вы не заставите меня вернуться, – говорит он, при этом из уголков рта выступает немного крови. – С таким же успехом я мог родиться безмозглой домашней скотиной. Вампиры пускают мне кровь, когда им вздумается. Это несправедливо. – Он вновь смотрит на свои раны. – Посмотрите, как сильно я истекаю кровью.

– И нюни разводишь не меньше. Молокосос ты, а не волк, Тони Штуббе. – Я едва не сплевываю, произнеся его имя. – Глупый, ни на что не годный щенок.

– Послушайте, леди Ансбах...

– Я не леди. Не лепи ко мне это вампирье дерьмо. Или Рэйвен Ансбах, или никак.

– Послушай, Рэйвен, я знаю правила, но ты не понимаешь, каково это...

– Так расскажи мне.

– Мм... ну... это ужасно. По сути, я в плену.

– По сути?

– Точнее, у меня есть где жить, но я не могу даже бегать, как полагается волку. Они меня ненавидят, – это видно по их глазам. И постоянно пускают кровь. Это продолжается целое столетие. Рэйвен! Это несправедливо.

Тони старается акцентировать последнее слово, но под открытым небом его голос звучит слабо и безжизненно.

– Ты жив?

– Да, но это не...

– Да, я слышала. Это несправедливо. Как и убийство вольфхайнда не во время охоты. Но это тебя не останавливало, да, Тони? Твое чувство справедливости не отличается постоянством, как я погляжу.

– Хорошо! Я совершил преступление! Тогда накажи меня, как полагается между волками!

– О, всенепременно. Даже не сомневайся.

Теперь его запах хорошо сбалансирован. Страх и гнев соревнуются за внимание. Резкий металлический привкус приглушает сильный цитрусовый аромат – запах горьких лимонов. Интересно, что победит?

Тони проводит трясущейся рукой по гриве.

– В былые времена передачу соплеменников вампирам сочли бы возмутительным. Когда мы начали потакать кровавым лордам?

Я улыбаюсь широкой улыбкой, обнажая жемчужные клыки. Такие разговоры всегда начинаются с улыбки, но никогда ею не заканчиваются.

– В былые времена, говоришь. Какое интересное выражение. Почти как «встарь». Конечно, ты не помнишь то время, потому что ты – бета-волк из стаи Штуббе. Вы все слишком молоды, среди вас нет никого, кто жил до Войны двойников, так? И тем не менее вы так много рассуждаете о предвоенных годах. Чуть ли не гребаные мемуары пишете на эту тему. И первыми напоминаете другим стаям, как было здорово, когда мы считали вампиров врагами. Советую сделать глубокий вдох, посчитать на небе месяцы и поговорить с кем-нибудь из волков, которые жили в те времена.

Я наклоняюсь над ним. Волосы падают мне на лицо и закрывают его, видны лишь глаза и улыбка. Такого прилива ярости я не ожидала – из одних моих духов можно вырастить целое лимонное дерево.

– Что же касается потакания лордам, за свою жизнь вампиров я убила больше, чем вся ваша стая и еще пяток других, так что оставь нытье, собачья шкура, или я порву тебе глотку – глазом не успеешь моргнуть.

Тони не отвечает. Я собираюсь добавить еще кое-что, но передумываю. Это бесполезно. Многим волкам не по душе пакт, заключенный после нашествия серых. Мы, волки, отправляем вампирам своих самых матерых преступников, чтобы те пятьдесят лет держали их у себя и пускали им кровь. Пополняли свои запасы. Когда волчьей крови наберется достаточно, они обещают создать армию вампиров с достаточно мощными крыльями, чтобы победить серых и вернуть всех нас в Центроземье. Я тоже не могу сказать, что в восторге от этой идеи. Однако в мире есть леса, по которым я хотела бы побегать, и других способов добиться этого я не вижу.

Я отворачиваюсь и сажусь на траву. Тут, в Пограничье, между Первым Светом и Волчьим краем, горы уступили место растительности, которую пока трудно назвать лесом, а небо цвета темного сапфира. Мне здесь спокойно, даже когда идет охота. Если как следует сосредоточиться, то перестаешь обращать внимание на отвратительные эмоции окружающих и принюхиваешься к текущей неподалеку реке – запах свежий, с чуть заметной ноткой соли и серы. Наконец я вновь собираюсь с мыслями.

– Вам в стае Штуббе этого не понять. Вы лишь слышали о войне между бессмертными, но никогда в ней не участвовали. Вам незнакома радость от бега по лесам, потому что никто не пытался у вас их отнять. В самый разгар Войны двойников мы не могли свободно бегать. Нас лишили огромных лесов, по которым мы больше не могли бродить в свое удовольствие. А теперь лес к востоку от гор весь наш. У вампиров всего лишь Первый Свет, а у нас – целый Волчий край. И нам всего-то нужно поставлять им немного крови, подпитывающей их безумные мечты о войне против серых.

Останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Не помню, чтобы я когда-нибудь говорила так долго.

– Ты хочешь справедливости? – продолжаю я. – Достоинства? Это вещи, к которым нельзя прикоснуться. Ощутить на своем лице. Я знаю лишь, как это: бежать через лес на север. Пять дней, десять, пятнадцать, почти не останавливаясь, едва успевая дышать. Добраться до северного побережья, перевести дух – и тут же развернуться и проделать это еще раз. Когда я делаю это, я думаю: это все мое. Это все волчье. И пусть так будет всегда. – Я поворачиваюсь к Тони. – И такой поганый скулящий щенок, как ты, не положит этому конец, это я тебе обещаю совершенно точно.

Я передергиваю плечами. Вроде пришла в себя.

– Ну так вот. На чем, бишь, мы остановились? Посмотрим. Основной закон стаи гласит, что бегство от вампиров до истечения срока ссылки...

– Это закон не моей стаи, – бубнит Тони себе под нос.

– ...влечет за собой серьезное наказание в виде бессрочного изгнания из стаи. Но поскольку первоначально совершенное тобой преступление – убийство, то твоим наказанием будет смерть.

– Гребаная сука!

Я вздыхаю. Так изъясняются вампиры. Назвать волчицу сукой – значит констатировать очевидный факт, и из уст волка это звучит странно. Намек на подчиненное положение звучит еще нелепее. У вольфхайндов нет оскорблений, связанных с сексом, потому что альфа есть альфа, независимо от того, родил ли он щенка сам или способствовал рождению. Эти слова – симптомы вампирского вируса, и однажды, может статься, я разорву им всем глотки, чтобы избавиться от него.

Тони сплевывает на траву. Я чувствую запах рыбы – последнее, что ему удалось сожрать.

– Тебя называют Полуночным Ассасином. Но ты лишь инструмент. У тебя не больше свободы, чем во времена, когда у нас отняли лес.

Я улыбаюсь, не обращая внимания на его провокации, и принюхиваюсь.

– Будет дождь, – говорю я. – Пора бы уже заканчивать.

Морщась от боли, Тони встает и подставляет лицо заходящему солнцу:

– Как это происходит?

– Я вырву тебе глотку. Моментально. И почти безболезненно. Я, наверное, единственная из волков, кто способен молниеносно убить соплеменника.

– Повезло так повезло, – рычит Тони и бросает взгляд в сторону холма.

Я качаю головой:

– Слишком поздно для этого. Хоть раны уже и не кровоточат, тебе не преодолеть и десяти ярдов.

Его голова падает на грудь, и я чую приближающиеся слезы.

– Нечестно убивать своих. Великая Волчица, нечестно убивать бессмертных. У меня впереди века или даже тысячелетия. А теперь все кончено. – Его голос дрожит. – Это несправедливо.

Я встаю рядом с ним, чтобы урвать и для себя немного солнца.

– Справедливости тут не дождешься. Думаешь, смерть приятнее от того, что ты дольше прожил? Если бы смерть явилась ко мне сегодня, я не стала бы встречать ее с распростертыми объятиями, детеныш. Я бы боролась, рычала и целилась ей в глотку. Смерть есть смерть. Она всегда несправедлива. Просто свою долю несправедливости ты получил чуть раньше, чем я.

– Но ты, возможно, будешь жить всегда.

Я трясу головой. Как мало он знает.

– Я не бессмертная. Ничто не длится бесконечно, Тони Штуббе. Все это вранье. – Я смеюсь. – Ха! Что я несу. На хорошем закате меня всегда тянет пофилософствовать.

Тони мрачнеет. Он – поверженный волк.

– Давай же, покончи с этим, – просит он.

– Как пожелаешь.

Сначала я просто делаю шаг назад. Но когда Тони закрывает глаза и ждет конца, я внезапно встаю у него за спиной и почти прижимаюсь губами к его уху.

– И еще кое-что, Тони, – шепчу я спокойным и мягким голосом. – Забыла упомянуть одну маленькую деталь. Волк, которого ты убил, был моим племянником.

– О нет... – начинает Тони, но больше ничего не успевает сказать.

Воздух движется у него за спиной, в ушах звучит мощный рык. Обернувшись, он видит, как в небе сгущается тьма, полуночная тьма. Я бросаюсь на него, прижимаю к земле и, слегка потянув время, дабы насладиться моментом, начинаю его истязать. Сначала откусываю руку, следом – нос, затем меня достают визги, и я откусываю язык, придав пронзительному крику новое звучание. Куски тела один за другим летят в траву, он захлебывается собственной кровью и воет от нестерпимой боли. Где-то посреди этой оглушительной симфонии, пока я зубами рву его щеку, он находит в себе силы приподняться и взглянуть мне прямо в глаза. Кто сейчас перед ним – волк или человек? Я не знаю.

Пока солнце садится за горизонт, я вырываю ему глаза.

9. Правила игры

СЭМ

Просыпаясь, я машинально приступаю к утренней рутине. Десять лет одно и то же. Одевание, умывание, потом первая вечерняя коровья кровь из затрапезных деревянных чашек в столовой для слуг-изморов. Мы сидим на низких скамьях из плохо обработанной мольхи, расщепленных во многих местах, смотрим вверх, на каменные своды. Здесь нет окон, чтобы отвлечься хотя бы на лунный свет. Мрачная тишина висит в комнате, полной служанок, которых ждет длинный список работ по уборке – тех же самых, что они выполняют шесть дней в неделю, бог знает сколько лет подряд, питаясь при этом слишком слабой кровью, неспособной облегчить их тяжелый труд.

Только сегодня все немного по-другому. Сегодня похороны младшего Адзури. С его гибели прошел месяц, и для меня он тянулся невыносимо долго. Прошел месяц с тех пор, как я познакомилась с первой горничной с сильным акцентом жительницы давно ушедшего в небытие города, приставившей нож к моему горлу. И с ее благородной госпожой – королевой Пиявицей. Сперва я решила, что они со мной свяжутся. Однако постепенно до меня дошло, что леди Окар меня больше не вызовет. Потому что эта королева Пиявица лицемерила, как обычная аристократическая задница. Теперь мне все ясно: дала обещание, чтобы не расстраивать, а сама тем временем выудила полезную информацию. Мило поболтала с чудаковатой служанкой и отправила восвояси. Похоже, подпольные сети горничных действуют так же, как лорды: наговорят с три короба, лишь бы заполучить, что им требуется. Не важно, какой я выберу путь: ни один из них ничем хорошим не кончится.

Самое ужасное, что я до сих пор не осмелилась воспользоваться запретной секцией библиотеки. Всеми этими знаниями, которые меня ждут. Но, помня о том, что я под колпаком у пиявиц – если эта леди не соврала, – я задумываюсь: а не следит ли за мной еще кто-нибудь? Впервые я нервничаю. Впервые вижу препятствия на пути к свободе, а мне-то уже казалось, что у меня все шансы ее заполучить.

Это невыносимо.

МУДРЕЦ

Самый трудный отрезок пути пройден, и впереди уже маячат стены Первого Света – осталось всего полмили.

После напряженного противостояния с серыми в Южном Центроземье мы больше их не видели, даже мельком. Благодаря обретенной таким образом свободе мы быстро продвигались вперед: преодолеть расстояние от нашего храма до ворот Первого Света удалось чуть меньше чем за месяц. Успели как раз к похоронам. Путешествие оказалось на удивление непродолжительным – вероятно, потому, что мы ехали верхом весь день и сколько могли ночью, не утомляя лошадей. Мы понимали, что враждебную территорию обойти не удастся, но не испытывали желания надолго задерживаться в этом жутком, заброшенном Центроземье. До чего непривычен этот мир; однажды утром Джейкоб очень точно заметил: «Как же не хватает нашей мрачной пустыни». Мы пересекли континент по диагонали в северо-восточном направлении, однако держались как можно западнее, подальше от руин Светопада и прочих больших городов, павших вслед за ним. Несомненно, такой выбор маршрута добавил пару дней к нашему путешествию, но не хотелось, чтобы в пути нас тревожили – или отвлекали – развалины некогда великой страны. Если не считать пустых извилистых дорог, иногда нам встречались брошенные деревни, в прошлом населенные колдунами, волками или вампирами, а теперь необитаемые, и по мере приближения к северной горной цепи все сильнее ощущалось вампирское влияние.

Имея приблизительное представление о том, чего ожидать, составленное по немногочисленным рассказам выживших в странствиях по Центроземью – таких можно пересчитать по пальцам одной истерзанной волком руки, – мы тем не менее были потрясены. Ни костей побежденных, ни целых скелетов мы не видели. Трупов от вампиров не бывает в любом случае, но пули серых не оставляют ничего от любых бессмертных; колдуны исчезают во вспышке света, будто поглощенные собственной магией, а волки растворяются, словно тонут в волкобойном аконите. Мы увидели лишь следы жизни, которую они вели, прежде чем покинуть эти места или умереть. Ржавый фермерский инвентарь, брошенный в полях. Валяющиеся на дороге стеклянные флаконы для крови. Изредка встречались перевернутые телеги, остатки гниющей древесины придавали им сходство с тушами диковинных животных. За пределами деревень все выглядело так, будто ничего не случилось; зверье чувствовало себя привольно, и даже еще привольнее, чем раньше, ведь теперь за ними гонялось меньше волков и куда меньше вампиров жаждали высосать из них кровь. Домашний скот давно исчез, зато дикие животные водились в изобилии.

Разговаривали мы с Джейкобом мало; нас пугали мысли о только что обнаруженном иммунитете и о том, что это может означать для наших соплеменников. Подозреваю, что Джейкоб, помимо еженощного недосыпа, вдобавок страдал и от виски, который помогал ему это пережить. В дороге я раздумывал о том, как внезапное исчезновение людей меняет окружающую среду. Как за сотню лет изменились реки? А леса? Колдун, склонный к размышлениям такого рода, мог бы провести множество гениальных исследований на эту тему. Мне очень хотелось, чтобы путешествие завершилось здесь и я записал бы свои мысли о мире без бессмертных.

У Центроземья есть еще одна большая тайна, ключ к разгадке которой, возможно, кроется где-то в пределах его границ. Именно в Центроземье появились вампиры, волки и колдуны, до великого обретения разума они были бездумными тварями. Те немногие из них, кто дожил до нашего времени, не помнят трансформацию, посредством которой они обрели самосознание. Они утверждают, что просто существовали и внезапно стали разумными. Их воспоминания об этом событии подозрительно расплывчаты. Я пытался выяснить, не помнят ли они присутствия смертных. Все без толку. Нет, ответ таится где-то под землей.

Но пока есть вероятность, что Адзури убили из-за расследования, которое он вел по нашему поручению и с которым связана какая-то тайна, – мне нужно продолжать, невзирая на то к чему меня призывает моя душа ученого. Двойная опасность в виде чувства вины и любопытства влечет меня на неизвестную территорию.

Наконец мы достигли северо-восточной гряды Клыкастых гор, начинающихся сразу за долиной, в которой уютно расположился Первый Свет. В последнее мое посещение главного вампирского города, случившееся более века назад, крепостная стена имела далеко не столь впечатляющий вид и добротное исполнение. Она не особенно высока – определенно ниже, чем я себе представлял, – но ведь нет никаких доказательств, что серые умеют летать, и намерений использовать осадные орудия они тоже никогда не выказывали, поэтому высота не так уж важна. А вот мощность у нее хорошая: огромные известняковые плиты двухфутовой толщины скреплены между собой цементным раствором. В опасениях вампиров есть логика: враг, обладающий немыслимым смертоносным оружием, может иметь в своем распоряжении и устройства, способные пробивать горные породы. Тем не менее признаков недавних строительных работ не видно; судя по всему, отсутствие прямых атак на стену со времени нашествия усыпило бдительность вампиров, создав ложное ощущение безопасности.

– Почти добрались, – говорит Джейкоб у меня за спиной. – Может, ускоримся в последние полмили? Честно говоря, этот кусачий ветер уже доконал. Мне бы костер пожарче да спутника подушевнее.

– Нет, – отвечаю я. – Идем медленно. Без капюшонов. И держимся ближе к факелам. Если нас примут за серых, ветер моментально перестанет тебя волновать.

– Вы же знаете, что причина всех этих волнений – вы, – вздыхает Джейкоб.

– Напомни-ка, зачем ты потащился со мной? – ворчу я.

– Затем что ваши речи невозможно слушать: вы будто читаете с клочка пергамента тысячелетней давности, я же разговариваю с людьми так, что они сразу все понимают.

– Не знал, что с монетчицами и буфетчиками так сложно общаться.

– Поработайте над этой шуткой, старина. Глядишь, через несколько лет она станет смешной.

Двигаясь вдоль длинной вереницы факелов, мы подходим к воротам и слышим отдаленный звон колокола, возвещающий о нашем приближении. Вскоре в укромных проемах в стене появляются лучники, сверху на нас смотрят дозорные. Чуть погодя ярко вспыхивают факелы, и в их свете становятся видны полускрытые фигуры. Картина напоминает кишащий насекомыми огромный улей или шкуру гигантского спящего зверя, по которой прыгают блохи. Мне вдруг нестерпимо хочется убежать обратно в ночь, в леса, к серым, в уединение. Я перебарываю это желание. Думаю, уединения с меня достаточно.

– Ну и что изменилось бы, если бы мы прибыли днем? – спрашивает Джейкоб. – Почему у вампиров нет крыши, подобной той, что закрывала половину Светопада? Они никогда не спешили с инновациями и подобным дерьмом, но все-таки нужно отдать им должное: крыша была впечатляющая. Впрочем, площадь здесь куда меньше. За сотню лет после нашествия серых уже могли бы полностью закрыть все это злосчастное место.

– Не знаю, – отвечаю я, – но сдается мне, что это страх.

– Страх?

– Они закрыли крышей половину города. Не прошло и года, как откуда ни возьмись возникли серые и разрушили упомянутый город. Полагаю, самые набожные из вампиров решили, что серые – наказание, ниспосланное им кровавыми богами за то, что так свободно разгуливали днем.

– Свет лучезарный Люца, – вздыхает Джейкоб. – Как я скучаю по дому!

Мы почти у стены. Скорее всего, они уже поняли, что мы не серые: медленно, неумолимо открываются каменные ворота, стонут и натужно скрипят в ночи невидимые рычажные механизмы.

Я оборачиваюсь и смотрю на Джейкоба:

– Как только мы войдем, пути назад не будет, старина. Готов?

Джейкоб жмет плечами, и его безмятежный взгляд говорит о том, что он гораздо меньше меня опасается этого места.

– Вы здесь собираетесь удовлетворить свое любопытство. А я – спать с вампирами. О чем тут думать?

Мы шагаем вперед, и Первый Свет поглощает нас.

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

Не знаю, как относиться к этим колдунам. Столетие назад маги крови – кинеты – пришли сюда вместе с нами, спасаясь бегством от серых, и с тех пор больше ничья нога не ступала в Первый Свет. Факт сам по себе уже достаточно удивительный. Однако незадолго до того, как их привели ко мне, Редгрейв сообщил, кто они такие. И теперь меня терзает необычайное любопытство.

Мы устраиваемся у камина; обычно я не позволяю сильно его растапливать, но официальное начало зимы стремительно близится, и уже задувают студеные горные ветры. Благодаря крови я почти не чувствую холода, а вот колдуны из пустыни вряд ли к такому привыкли. Мы обмениваемся любезностями, и прежде, чем приступить к разговору, я быстро оцениваю их взглядом. Тот, что представился братом Бэйли, высок, худощав, у него русые волосы, щеки заросли щетиной, кожа слегка смуглая, как у пустынных магов, что живут ближе к Центроземью. Его спутник невысокого роста, коренастый, с короткой ухоженной бородкой, которая у меня ассоциируется скорее с вампирами, нежели с магами. Кожа черная, как ночная мгла, – такая бывает у магов с самого юга пустыни.

Одеты они совершенно одинаково, что вполне ожидаемо для колдунов одной секты. Но мое внимание привлекают их мантии. Необычно, что на них нет отличительных знаков, – по крайней мере, так это принято среди магов, оставшихся в Первом Свете. У кинетов с кровяных ферм – красные мантии в оранжевую полоску, орнамент на завязках на рукавах и шее обозначает принадлежность к секте. Несколько оставшихся в городе нейрасов носят мантии нестерпимо-белого цвета без орнамента спереди, а на спине чернилами нарисована пара глаз с небольшими драгоценными камнями по центру зрачков. Тот же чернильный рисунок – глаза с камешками – повторяется на лентах и завязках мантии.

А что же у этих магов? Ничего. Зеленые мантии самого обычного кроя, без орнаментов и рисунков. Даже цвет не из тех, к которым я привык. Не так уж часто мне встречались квантасы, с этим видом чародеев я незнаком. Забавно.

– У меня несколько вопросов, – начинаю я, пока мой камердинер наливает им самой лучшей люцской медовухи, которой мне удалось раздобыть.

Она не так хороша, как та, что продают у колдунов на юге, но мы больше не можем отправлять туда повозки за товаром.

– Конечно, первый лорд Адзури, – кивает брат Бэйли.

Кажется, его собрату медовуха пришлась по вкусу – кубок у него уже почти пуст.

– Прошу, называйте меня Вермиллион. В конце концов, здесь вы представляете архимага. Признаться, мне крайне любопытно, как вам удалось выжить по дороге сюда. Вряд ли стоит упоминать, что после нашествия серых вы первые, кому это удалось. Насколько я понимаю, вы оба квантасы?

– Да, так и есть, – снова кивает брат Бэйли. – Как и все члены нашей общины. И пожалуйста, зовите меня Мудрец, а второго брата – Джейкоб.

– Вы из секты «Гуманис»?

– Да.

– Должен сказать, я о вас наслышан. До нашествия многие в Светопаде с интересом изучали ваши труды. Вы верите, что смертные действительно существовали, что это не миф, если не ошибаюсь? Что они правили всем континентом, а потом исчезли и на их место пришли бессмертные?

– У вас весьма точные сведения, да, – отвечает Мудрец.

– И вы нашли тому доказательства?

– Мы накопили... артефакты, позволяющие сделать такие предположения. Образцы резьбы с подземных археологических объектов, возраст которых, возможно, превышает возраст самых древних стоянок бессмертных. Материалы этих образцов и мастерство исполнения превосходят все, что имеем мы. Пока нет ничего определенного, чем можно было бы похвастаться. Надеемся, когда-нибудь у нас будут более убедительные доказательства.

– И что вы тогда намерены делать?

– Разумеется, мы предъявим наши находки всему континенту. Постараемся узнать, чему можно было бы научиться у такой расы людей. И возможно, что-то выясним о нашем собственном происхождении.

– По-вашему, когда это произойдет?

– Надеюсь, слишком долго ждать не придется.

Вдруг я отчетливо понимаю: он далеко не в первый и даже не в сотый раз ведет такой разговор, и скорее загорит на солнце моя кожа, чем я получу от него четкие ответы.

– Ясно, – отвечаю я. – Мой первый помощник рассказывал, что в определенных кругах магов серых считают смертными, вернувшимися сюда, чтобы забрать свои земли обратно. Полагаю, ваша репутация в значительной мере укрепилась благодаря этому.

Мудрец почтительно кивает:

– Да, многие так думают. Как бы то ни было, у нас не получилось сформулировать однозначный ответ на этот вопрос. Что касается нашей репутации, думаю, вы преувеличиваете.

– Могу я поинтересоваться, почему вы не пришли к четкому ответу?

– Потому что изучение серых представляет определенные трудности, учитывая их привычку убивать любого, кто оказался поблизости.

Не могу сдержать улыбку. Я думал, что колдуны, отчаявшись найти того, кто согласится поехать, прислали сюда болтливого олуха, ничего не смыслящего в правилах игры. Однако хотя Мудрец Бэйли в реликвиях явно разбирается лучше, чем в людях, я гляжу, он вовсе не дурак.

– Но у вас, несомненно, должно быть собственное мнение по этому вопросу?

Он пожимает плечами, внимательно изучает медовуху и делает большой, медленный глоток, явно пытаясь изобразить раздумья, хотя ответ давно готов. Отличная игра в дипломатию, но я занимаюсь ею веками, меня не проведешь.

– Возможно, хотя некоторые сомнения у меня имеются, – наконец отвечает он. – Необычное оружие согласуется с некоторыми мифами о смертных, но ничего из того, что мы о них знаем, не указывает на то, что они выглядели как серые, и не объясняет, почему на протяжении последнего столетия серые рыщут по земле как убийцы, не давая нам выйти за границы континента, не строят городов и не выдвигают реальных претензий на землю.

Сидящий рядом с ним Джейкоб издает странный звук, и я настороженно поворачиваю голову. Он с шумом вытягивает остатки своей медовухи.

– Итак, отсюда вытекает следующий вопрос, – быстро говорю я. – Как, во имя Бладхаллы, вам удалось сюда добраться живыми и невредимыми?

– Мне бы очень хотелось дать вам исчерпывающий ответ, – откликается Мудрец; для того, кто готов отвечать на вопросы, он справляется с этой задачей из рук вон плохо. – Но боюсь, нам просто повезло. Перед нашествием серых я многие годы путешествовал по поручению секты, искал подтверждения тому, что на этой земле жили смертные, и мне известно, где проходят самые укромные пути. Могу лишь предположить, что лишь благодаря этому нам удалось избежать встречи с серыми.

– Тем не менее, – возражаю я, – вы добрались сюда на удивление быстро. Успели к похоронам. Эти укромные пути поразительно точно совпадают с самой короткой дорогой в Первый Свет.

– Я ведь говорю, у нас обширные познания в географии.

Я ненадолго умолкаю, намереваясь разнести в пух и прах этот довод. Можно подумать, серых проведешь, если выберешь чуть менее проторенный путь. Так ответить мог только идиот, каковым этот колдун точно не является. Но продолжать допытываться как-то недипломатично – по крайней мере, пока. Я наклоняюсь к приставному столику, чтобы плеснуть себе медвежьей крови из граненого графина. Нюхаю ее, тяну время, обдумывая следующий ход. Медведь не зачарованный. Нет смысла слишком... заряжаться для осторожной игры в кошки-мышки.

– Что ж, это подводит нас к вопросу о причинах. Конечно, я благодарен, что вы будете присутствовать на похоронах моего сына. Но зачем рисковать жизнью, ведь столько ваших людей решили этого не делать.

– Хотите откровенно, первый лорд? – говорит Мудрец. – Причина – ваша библиотека. Подлинный кладезь информации, самый большой на земле, даже больше, чем то, что осталось в Люце. В ней содержатся фолианты, которые, полагаю, прольют бесценный свет на период до нашего доминирования на этой земле. Возможно, в них есть и данные о смертных, с помощью которых мы могли бы убедительно доказать их существование.

Н-да. По всей видимости, книжный червь. Таких, как он, у меня в городе раз-два и обчелся.

– Хм, – отвечаю я. – Что ж, не удивлюсь, если так оно и есть, брат Бэйли. Я мог бы прожить еще тысячу лет и даже не прикоснуться к этому собранию книг. Как-то раз в одной из них, старой, с линялой обложкой, я прочитал о деревне где-то далеко, на северо-западе континента, гораздо севернее руин Тенепада. Вампиры в этой деревне почитали коров как священных животных, можете себе представить? Верили, что среди животных у них у первых появилась кровь и что только коровья кровь – настоящая. И если взрастить достаточное количество коров, то боги вознаградят их неуязвимостью к солнечному излучению. В итоге они захватили десять деревень, создали нечто вроде империи в миниатюре, но продержались недолго, поскольку коровья кровь не останавливает старения. Однако, поговорив со старейшими из знакомых вампиров, я выяснил, что даже они не слышали о существовании такого места. В этих книгах описаны удивительные вещи, не сомневаюсь.

– На это и уповаю. – Маг кивает.

Затем в его взгляде внезапно что-то меняется, будто он принял какое-то решение. Когда он начинает говорить, в голосе звучит сомнение:

– Знаете ли вы, Вермиллион, почему я посвятил жизнь этим мифам?

Я заинтригован. Чувствую, сейчас последует признание, выходящее за рамки дипломатии. Такие вещи случаются примерно раз в столетие.

– Почему, Мудрец?

Он поворачивается к собрату-колдуну, будто просит прощения за свою прямоту, но Джейкоб лишь пожимает плечами.

– Если смертные действительно существовали... – начинает Мудрец. – Да, у меня пока нет доказательств, но если это действительно так, то мы не знаем, куда они ушли. И не знаем, появятся ли они вновь.

– Если они появятся... это плохо?

– Исходя из той малости, что мы знаем или предполагаем?

– Да.

– Это было бы очень плохо.

Я откидываюсь на спинку и в задумчивости отпиваю кровь. Этот колдун так много недоговаривает о себе. Беру обратно свои слова о медвежьей крови. Хотелось бы мне сегодня иметь кровь почудодейственнее и от более благородного животного. Тогда мой разум был бы чуть лучше подготовлен к этому разговору. Как наставлял меня мой отец: для каждой встречи следует тщательно подбирать кровь.

– Вы то и дело намекаете, что знаете некую тайну о смертных, изучению которых посвятили свою жизнь, – начинаю я, надеясь, что поспею за своими мыслями. – Вы сказали, что у вас нет доказательств их существования, однако у меня такое впечатление, что вы знаете гораздо больше. Что именно хранится в вашем храме? Просто обрывки лжи и непонятный вздор, как многие думают, или нечто большее?

– Когда у нас будет что сказать, уверяю вас, первый лорд, на улицах все только об этом и будут говорить.

– Смелое заявление для пары неисправимых мечтателей.

– Простите?

– Кажется, это ваш девиз: «Есть миры за пределами моего мира, и есть вещи, к которым я лишь мечтал прикоснуться»? Я тоже провел небольшое исследование, – добавляю я, отмечая про себя, как вытянулись их лица. – Вы тут имеете в виду какие-то конкретные миры или просто царство сна?

– Как и в случае с любыми снами, будет лучше помолчать о них, пока мы не истолкуем в полной мере их значение.

– Весьма дипломатичный ответ. Вы неплохо справляетесь с задачей, Мудрец Бэйли. А еще мне кажется, вам повезло, что немногие колдуны вас уважают и верят вам, иначе в вашем храме было бы больше посетителей. Запертый в стенах Первого Света, я не имею возможности удовлетворить свое новообретенное любопытство. Жаль, что я не съездил к вам до нашествия серых.

Мудрец слегка прищуривается, и кажется, что в глубине темно-карих глаз мелькает удовольствие от игры, в которую мы с ним играем.

– Я был бы рад вас принять, но, подозреваю, вы не остались бы довольны.

Пристально смотрю на него. Он смотрит в ответ. Затем отводит глаза. Он более опытен в этом деле, чем я сперва подумал, однако еще не совсем овладел искусством выдерживать взгляд.

– Что ж, – наконец произношу я и улыбаюсь, чтобы разрядить обстановку, – может статься, со временем вы дадите мне нужные ответы и сыграете роль в будущих битвах.

Оборачиваюсь к его помощнику, поглядывающему на бутылку люцской медовухи в буфете с напитками:

– Ну а вы, Джейкоб? Не стесняйтесь, выскажите мнение. В эту странную эпоху серых мы все здесь союзники.

Бородатый колдун отрывает взгляд от своего кубка, я замечаю на его лице то ли отсутствие интереса, то ли скуку. Трудно сказать.

– Очень надеюсь, что смертные существовали, первый лорд. – Он ставит кубок на стол, видимо утратив всякую надежду получить добавку. – Потому что в противном случае это будет означать, что я потратил полторы сотни лет на научные труды, а мог бы потратить на женщин.

Мудрец поднимает брови и словно пытается проникнуть взглядом в голову помощника.

– Прошу прощения, – говорит Джейкоб. – Хотел сказать, что мог бы потратить эти годы на большее количество женщин.

Передо мной три чашки с кровью, и я пробую понемногу из каждой. Конечно, сегодня мне необязательно этим заниматься. Через час я окажусь на юге, на Закатной площади, запруженной лордами и мидвеями, а тысячи изморов с прилегающих к ней малых площадей будут изо всех сил стараться увидеть меня хоть краешком глаза. Я прочитаю молитвы богам крови над урной с прахом младшего сына. Затем готия Бладхаллы прочтет псалмы введения во храм, чтобы подготовить моего сына, все еще удерживаемого в прахе, к переходу, и урну унесут с площади в близлежащий солнечный склеп. Там она останется до светопада следующего дня, когда солнечный луч проникнет сквозь отверстие в крыше склепа, упадет прямо на прах и заберет моего мальчика наверх, в мир иной.

Церемония не совсем обычная. По крайней мере, сейчас. Сразу после нашествия серых такие устраивали часто – но почти никогда для знати. И мне действительно следовало бы порепетировать, однако жесткие задачи управления не отступят на задний план только потому, что теперь сын умещается в моей руке. Так я себе говорю, и это звучит почти как правда.

– Это из последних партий? – спрашиваю я у Редгрейва, прежде чем еще раз проверить чашки с кровью.

Мы в подвальном помещении западного крыла, доступ в которое есть только у меня и у него. Мебели здесь мало: лишь обычный стол из джильма передо мной да кресло с обтянутой кожей спинкой, которое Редгрейв притащил сюда, чтобы придать презентабельности этому месту, как будто мы намереваемся использовать его не только для этой повседневной задачи.

– Определенно, первый лорд. Слева – последние партии зачарованного оленя, ястреба и кита.

Я улыбаюсь:

– По одному от земли, от воздуха и от моря. Какое изящество.

Принюхиваюсь к каждому и приятно удивляюсь. В них заметно меньше привкуса напитка, над которым поработали маги.

– Они и впрямь так хороши, как уверяют кинеты?

– Колдуны утверждают, что повысили максимальную крепость неволчьих сортов, первый лорд. Теперь такая кровь увеличивает силу вампира не в четыре, а в пять раз.

– Правда? И как же они это определили? Неужели с помощью добровольцев, готовых молотить стены, и наблюдателей, фиксирующих глубину вмятин?

Редгрейв бросает на меня бесстрастный взгляд:

– Вообще-то, первый лорд, именно так это и происходит.

– Хм. Ну... хорошо.

– Понимаю, некоторым хвастливым заявлениям кинетов трудно не удивляться, первый лорд. Но я действительно считаю, что у них есть подвижки. Магия усиливает кровь медленно, но неуклонно, – я в этом убежден. Как и официальные дегустаторы.

Внимательно смотрю на своего первого помощника. Весьма сложно определить, что у него на уме, особенно мешают эти нелепые усы, но, по-моему, во взгляде читается уверенность, – пожалуй, сейчас он не прибегает к своей обычной манере говорить одно, а подразумевать совершенно другое. Помнится, именно он незадолго до нашествия серых уговорил меня привезти в Светопад кинетов, работающих с кровью. Он слышал об их новых разработках: о том, что теперь они специализируются не на крупных объектах, как в прежние времена, а на малом, невидимом. Начали они с изменения свойств алкоголя и продовольствия. А впоследствии заявили, что могут необратимо изменять мельчайшие частицы крови животных, чтобы она действовала сильнее, эффективнее.

Редгрейв меня убедил, что их заявления небезосновательны и что это может навсегда изменить наши представления о крови. Своим решением отдать в руки колдунов такую власть над кровью я рисковал вызвать гнев общественности. Не уверен, что все лорды старшего поколения меня простили. Но результаты оказались настолько поразительными, что я и представить себе не мог, и, когда выжившие бежали от серых на нашу историческую родину – в Первый Свет, – я позаботился о том, чтобы прихватить с собой кинетских специалистов по магии крови. Ведь может статься, что они обеспечат нам будущее. Если эффективность крови животных, добыча которой проще, чем крови вольфхайндов, и при этом не требует дипломатических ухищрений, сравнится с эффективностью волчьей крови, то на подготовку к решающей битве с серыми уйдет несколько лет, а не десятилетий.

– Но они уже близки к успеху, Редгрейв?

– Вы можете оценить сами, первый лорд, однако правда в том, что пока открытие не сделано. И до него еще достаточно далеко. Но со временем это случится. Я убежден.

– В самом деле? Думаете, колдуны обеспечат нам то, что раньше обеспечивали несметные запасы волчьей крови? Мы станем летать на оленьей? Увеличим в пятьдесят раз силу на лисьей? А может, добьемся неуязвимости на коровьей?

– Все возможно, первый лорд. Однажды я это понял.

– О, свернуть ту кровь, Редгрейв, хоть бы они это сделали! Тогда мы расторгли бы это идиотское соглашение с волками. Когда мы его подписывали, все думали, что это сделка на пять веков. Заставить волков регулярно поставлять нам кровь – и все ради того, чтобы в один прекрасный день ее оказалось достаточно для битвы с серыми? Мы не могли поверить, что они на это согласились.

– Помню, – говорит Редгрейв, с трудом сохраняя невозмутимость. – Я был там.

– Тогда вы помните и то, что именно это поддерживало нас в суровые первые месяцы после нашествия. Давало маленькую надежду. Но чем больше проходит времени, тем чаще меня посещает мысль, что волки никогда не верили в наш план и даже в то, что мы копим кровь. Они, вероятно, думали, что мы втайне упиваемся их кровью. Уверен, их волнует лишь то, что теперь у них есть куда сплавлять самых опасных своих преступников. И каждый раз, когда они сбегают – а они постоянно сбегают, хоть Рэйвен Ансбах их и отлавливает, – у нас есть возможность воочию убедиться, насколько они опасны. Надеюсь, оно того стоит. Хоть бы нам удалось скопить достаточно крови, чтобы облететь эту чертову землю десять раз, если это потребуется. И пусть тогда серые попытаются нас застрелить. Пусть только попробуют!

Я умолкаю, слегка раскрасневшись. Редгрейв участливо смотрит на меня тем самым своим взглядом.

– Да, Редгрейв, понимаю, я слишком разболтался и, возможно, меня немного понесло. Как всегда, когда вы рядом, я полностью отдаю себе отчет в том, что делаю. Но сейчас вам лучше промолчать, старина, не то поссоримся.

– Хорошо, первый лорд, – отвечает он, предусмотрительно отводя взгляд.

Я смотрю на стоящие передо мной бокалы и начинаю с ястреба – осушаю одним глотком.

– На вкус недурно. Посуше и поизысканнее, чем я ожидал. Это хорошо. Нам нельзя потерять насыщенность вкуса в попытке добиться большей крепости.

– Мудро сказано, первый лорд, – замечает Редгрейв. – А как настроение?

Я выжидаю с минуту.

– Легкая эйфория... Чувствую прилив энергии, но контролирую ее. Все еще ощущаю спокойствие. Возможно, под ним есть намек на агрессию. Меньше, чем с ястребом, к которому я привык. Скорее, напоминает... оленя.

– Да, похоже, колдуны его используют в качестве шаблона.

– Интересно. В этом отношении олень почти идеален. Впрочем, не уверен, что всем понравится, если от всей крови будут одинаковые ощущения.

– Этого действительно стоит опасаться, первый лорд. И наконец, как насчет силы?

Я оборачиваюсь и подыскиваю подходящее место на каменной стене. Вены начинают пульсировать, и я чувствую прилив сил от бегущей по ним первосортной крови. Отвожу назад руку, и кулак с приятным треском врезается в камень, от стены отлетают мелкие обломки. Вмятина глубокая, немного глубже остальных.

– Красиво, – замечаю я.

– Боюсь, как отделка – не очень, первый лорд.

– Тогда приведите мне серых, убивших моего сына, и я отделаю их.

Это странный подход к теме, однако день сегодня тоже необычный.

Мой первый помощник не отвечает. Он знает, когда стоит промолчать.

– Прошел месяц, Редгрейв. Целый месяц! А у меня ненамного больше информации, почему мой сын превратился в кучку пепла, чем у простого измора. Сакс со своим планом испытывает мое терпение. Он ведь так и не добыл полезной информации от тех, кого так бесцеремонно похитил мой старший сын?

Редгрейв смотрит на меня, я – на него, и, зная друг друга на протяжении десятилетий, сосчитать которые не хватит пальцев на обеих руках, мы оба понимаем, что сейчас он попытается меня обнадежить.

– Слишком много изморов и мидвеев нужно... опросить, первый лорд. Уверен, ему всего лишь нужно чуть больше времени.

– Мне нужны ответы как можно скорее. Или я возьму все это в собственные руки.

Какое-то время я храню молчание, надеясь, что тишина, повисшая после угрозы, придаст словам веса. Чувствую, как внутри осаждается смесь крови, и немного успокаиваюсь.

– Я еще не был в его комнате, – говорю я, глядя на стол, не на Редгрейва. – Помню, как привел его туда после того, как мы в отчаянии бежали из Светопада. Ему тогда было всего четыре десятка. Неприятно, когда тебя изгоняют из дома. Я показал, где он будет жить, взял за плечи и посмотрел в глаза. «Мы здесь не навсегда, сын, – сказал я. – Но пока это наш новый дом. Мы сделаем его крепким и уютным, и нашествие серых останется в прошлом, обещаю». Эти слова должны были его подбодрить, укрепить нашу с ним связь, но он лишь посмотрел на меня печальными глазами, в них не было той страсти, которая есть в глазах его брата. Помню, меня раздражало, что мои слова его не тронули. Хотелось его встряхнуть, потрясти как следует, чтобы грусть сошла с него как омертвевшая кожа, чтобы он пришел в себя. «Отец, – произнес он чуть слышно, – крепким был наш старый дом. И он должен был существовать вечно». Помню, меня оскорбила его трусость: как так получилось, что мой сын охвачен страхом? Я больше не разговаривал с ним в те ужасные первые месяцы в Первом Свете, и с тех пор, конечно, наши отношения становились все хуже. Но сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне хочется одного – вернуться туда, задержаться в его комнате и подольше с ним поговорить.

Редгрейв не отвечает, и я рад, потому что сейчас мне не нужно слов.

10. Из беды и пламени

МУДРЕЦ

Я сижу в библиотеке, когда меня внезапно отвлекают. Не хотелось бы, чтобы кто-либо меня беспокоил, а уж тем более этот тип. Сегодня передо мной впервые открылась возможность приступить к нашему расследованию, поскольку две предыдущие ночи ушли на нужды дипломатии – бесконечные встречи с вампирской аристократией, жаждущей побеседовать с первыми новыми колдунами, посетившими Первый Свет со времени нашествия серых. С облегчением я отметил, что хотя все и удивлялись нашему присутствию, однако никто не выказал подозрений, подобных тому, которые возникли у первого лорда, человека на редкость проницательного.

Итак, пока Джейкоб ищет для нас подходящие варианты прикрытий (ведь даже во время наших самых невинных путешествий в поисках доказательств существования смертных на континенте до нашествия серых в какой-то момент обязательно возникала необходимость скрыть, кто мы такие), я закладываю фундамент нашего расследования. Освежаю в памяти основные принципы, если можно так выразиться. Прежде чем с головой погрузиться в расследование, вспомните элементарные правила, чтобы не удариться о дно на мелководье.

Итак, я в библиотеке. Передо мной пергамент, перо и небольшая подборка книг. Первым пунктом я отметил, что мы не расследуем убийство младшего Адзури. Мы будем расследовать то, что расследовал он, а именно что Сакс и другие лорды нашли под землей незадолго до нашествия серых и где эта находка сейчас. Если это стало причиной его убийства, то таким образом мы почтим его память, учитывая нашу роль в случившемся. Если же нет, то мы все равно должны сосредоточиться на этой задаче, ведь это единственный известный мне факт, когда кто-то, помимо членов секты «Гуманис», нашел нечто имеющее отношение к смертным.

Сформулировав этот основополагающий постулат, можно определить два направления работы. Во-первых, следует заняться Банком Крови, этим хранилищем всех наиболее ценных видов крови и, несомненно, прочих предметов, которые лорды также желают держать в самых безопасных сейфах. Это наша единственная реальная зацепка, поскольку на нашей первой встрече младший Адзури утверждал: что бы ни представляла собой находка, она надежно спрятана в банке. Поэтому передо мной сейчас лежит тонкая книжица, где во всех подробностях представлено внутреннее устройство Банка Крови. Написана она всего за пять десятилетий до эры после нашествия серых, так что я рассчитываю на высокую достоверность приведенных в ней сведений. Каким-то образом нам необходимо выяснить, в какой из сейфов поместили эту ценную находку.

Второе направление расследования представляется куда более туманным. Если мы хотим понять, из-за каких сведений, ставших известными младшему Адзури, его могли убить, то нам нужно пройти по его стопам: узнать его сподвижников, с кем он проводил время. Это будет сложно. В библиотеке наверняка об этом мало письменных данных. Возможно, потребуется знакомство с местными. Любимый конек Джейкоба, иными словами.

Я откидываюсь на спинку стула, разглядываю огромный купол с фресками и на мгновение предаюсь воспоминаниям. Давненько передо мной не стояло подобных задач, с того самого времени, когда в Люце я занимался делами колдунов-изгоев – воров и убийц. В столице колдунов была масса возможностей отточить навыки дознания, хотя приходилось прилагать усилия, чтобы справляться с убийцами, извергающими молнии, и преступниками-иллюзионистами. Последние пятнадцать столетий работы в секте были менее напряженными, однако наши попытки объездить континент в поисках доказательств существования смертных требовали скорее талантов археолога, нежели следователя. Впрочем, со времени нашествия мне не приходилось использовать даже их, поскольку появились обязанности руководителя.

Это занятие... поднимает мне дух. Не хотелось бы, чтобы оно было связано с убийством достойного человека, но все же.

Я вновь обращаюсь к книге, но внезапно замечаю, что мой покой собирается нарушить куратор тайной службы Первого Света.

С ослепительной улыбкой лорд Сакс идет к столу, останавливается в нескольких шагах и поднимает взгляд на библиотеку у меня за спиной: бесконечные стеллажи, уставленные самыми разнообразными книгами – от покрытого пятнами древнего пергамента, веленевых страниц в переплетах, до богато украшенных и инкрустированных драгоценными камнями фолиантов. По обеим сторонам стеллажей – лестницы, которые до самого верхнего этажа озаряет необычное свечение фонарей, работающих на пустынной цвели. Все это венчает сводчатый потолок с фресками, изображающими сцены из истории вампиров.

Сакс делает глубокий вдох. Запах этих книг увлекает, заигрывает с обонянием, подпуская забористые ароматы и нотки зловония. За десятилетия и века книги многое в себя впитали. От некоторых несет сыростью и плесенью. Другие будто кадят фимиам, напоминая читателю о том, что их изготовили в местах более святых, чем это, и определенно ставших еще более святыми после того, как сюда вошел куратор тайной службы. Хотя стоит отдать ему должное: он понимает, что на него смотрят, и весьма артистично изображает уважение к письменному слову.

– Восхитительно, правда? – наконец произносит он.

Ничего не значащие реплики я обычно оставляю без ответа.

– О, простите, я повел себя как невежа, – спохватывается он после чрезмерно затянувшейся паузы. – Лорд Сакс, куратор тайной службы Первого Света и надзиратель тюрем для волков.

У него взъерошенные светлые волосы, маленькие глазки, неожиданно широкая улыбка. Со своим худощавым телосложением, одетый полностью в черное, он напоминает бродячую тень. На пальце печатка с выгравированным символом – ключ поверх совы, – которая рассказала мне о том, кто передо мной, задолго до того, как он соизволил представиться.

Я встаю, смирившись с тем, что придется проявить еще немного дипломатии и – в гораздо большей мере – актерских способностей:

– Мудрец Бэйли, первый брат секты «Гуманис». Очень приятно, лорд Сакс.

– Нет, – он усаживается в кресло напротив, – это мне приятно. Как же это необычно – встретить волшебника не из числа граждан Первого Света! Кажется, я удивился бы меньше, если бы сейчас в библиотеке возник какой-нибудь серый.

– Рад, что вызываю столько новых эмоций.

– Ха! Да, действительно. Но позвольте мне побыть немного серьезным и похвалить вас за находчивость. Это надо же так ловко обойти серых! От благородных лордов, с которыми вы встречались той ночью, я слышал, что в живых вы остались исключительно благодаря знанию кратчайших путей к Первому Свету?

– И благодаря удаче, лорд Сакс. А также малочисленности моей команды.

– Да, разумеется. Никогда не стоит преуменьшать значение удачи, верно?

Маленькие глазки оценивают меня на секунду дольше положенного, но лишь на секунду. Он хорош. Не так хорош, как думает о себе, но все же.

– А еще, – он проводит рукой по всклокоченной шевелюре, – я должен похвалить вашего архимага за то, что он так предусмотрительно послал сюда именно вас. Каким же прозорливым нужно быть, чтобы заметить ваши выдающиеся способности к уклонению от встречи с противником. Я бы даже назвал это магией, не будь вы квантасом.

Ловко замаскированную подначку насчет квантаса я пропускаю мимо ушей.

– Скажем так, архимаг знает, что до нашествия серых я много странствовал по континенту в поисках артефактов, оставшихся от смертных. Так что он возлагал большие надежды на мое умение передвигаться незаметно.

– Да, могу себе представить. – Сакс широко улыбается, а затем на удивление быстро встает, поворачивается ко мне спиной и принимается обозревать книжные полки. – Кстати, о далеких странствиях. Вы знали, что младший Адзури некоторое время странствовал по Пустынным землям? Незадолго до нашествия серых.

– Нет, не знал, – отвечаю я, стараясь не угодить в эту новую ловушку.

– А, не важно. Я подумал, не заезжал ли он к вам. Тогда он, кажется, добрался почти до того места, где стоит ваш храм.

– Вы были с ним в том путешествии? – осторожно спрашиваю я.

– Ха! Боже милостивый, нет. Но каким бы я был разведчиком, если б ничего не знал о перемещениях отпрыска первого лорда?

– Да, действительно.

Сакс выжидает несколько секунд, растягивает молчание, муссирует его. Он не первый куратор тайной службы, с которым я встречаюсь. И не первый мастер расставлять в разговорах капканы. Дешевые светские игры с целью выудить информацию или потрепать нервы меня больше не волнуют – я изучил все тонкости этого «искусства». Но хоть он и не добивается своего, вызвать тревогу ему все же удается. С подобными людьми важно поддерживать зрительный контакт, однако с данным экземпляром есть риск, что тебя затянут эти его глаза, в которых нет абсолютно ничего, одна пустота.

– Ладно, – изрекает он наконец, – я бессовестно отнял у вас массу драгоценного времени. Воображаю, как вы устали от меня, мне подобных и от нашей болтовни, и ни капли вас не виню! Оставляю вас наедине с вашими книгами. Вы умный человек, и, полагаю, эти часы имеют для вас большую ценность. Как и для всех нас, – добавляет он, нагружая сказанное смыслом, который я должен был бы разобрать, если бы меня это волновало.

– Вы очень добры, лорд Сакс.

– Зовите меня Цинибар, Мудрец. Оставим титулы тем, кто их не заслужил, хорошо?

На этом он уходит, и я с облегчением вновь погружаюсь в слова, думая – не в первый раз – о том, насколько они лучше людей.

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

– Что ты делал? – спрашиваю я, глядя на урну.

Сын не отвечает, потому что в урне всего лишь прах, а душа моего сына навечно отправилась в Бладхаллу пить лучшее кровяное вино, превосходящее даже волчью кровь, – так говорят писания. Я пытаюсь утешиться этой мыслью, однако возникающий перед глазами образ представляется каким-то неправильным. В праздничные дни мой младший всегда сторонился пьянок, предпочитая собственную компанию или, если я не лгу сам себе, компанию определенных людей из числа горожан. Он не из тех вампиров, для которых Бладхалла – подходящее место: жадных до крови, распутных, насмехающихся над солнцем повелителей тьмы, какими стремятся стать большинство, когда не везет и приходится менять бессмертие на прах. Приспосабливаться предстоит либо Бладхалле, либо моему сыну.

Я рассматриваю урну. Она покрыта золотом, с двумя проходящими вдоль ободка линиями – ярко-красной и небесно-голубой. Под ними нарисована тонкая капля крови, обведенная теми же цветами, – мой фамильный герб. Странно видеть его здесь. Еще в ранней юности мой сын дал ясно понять: он не желает иметь ничего общего с родом Адзури. С возрастом он немного успокоился или просто стал казаться чуть спокойнее, однако сейчас мне приходит мысль, что я не понимал истинных причин такого поведения. И уже не пойму, потому что он мертв, и столетия, которые могли бы уйти на осмысление, ускользнули в мгновение ока, их уже не вернешь.

– Что ты там делал, сын мой? – спрашиваю я, затем повторяю вопрос громче, стремясь разбудить в себе гнев; мне сейчас очень нужен гнев. – Что ты там делал?

Однако вопрос звучит неубедительно, и ярость стихает вместе с разнесшимся по склепу эхом. Я оглядываюсь по сторонам. В склепе покоится прах моего отца, погибшего почти двести лет назад, в одном из многочисленных сражений Войны двойников. Его убили во дворце, где я сейчас живу, за то, что отказался оставить Первый Свет волкам. Здесь же находится и прах моего деда, который погиб в одной из малых войн еще тремя веками раньше. В ту эпоху город, которым я сейчас правлю, был единственным, маленькие миры вампиров, колдунов и вольфхайндов только начинали конфликтовать. О своих более древних предках я ничего не знаю. Существует не так много книг и архивов, в которых бы подробно описывались столь далекие времена, до строительства Первого Света, первого города, и до начала регистрации исторических событий. Отец рассказывал, что Адзури, мол, играли не последнюю роль в самом первом вампирском городе, вскоре после великого обретения разума и перехода от жизни в племенах к основанию более крупных поселений. Никакие письменные свидетельства это не подтверждают, а вампиров, выживших с тех времен, осталось совсем мало. Для расы бессмертных мы из рук вон плохо справляемся с задачей обеспечить себе долголетие, а те счастливчики, которым все-таки удалось уцелеть во множестве конфликтов, судя по всему, практически утратили память или просто не желают делиться воспоминаниями.

Так что, если сравнивать с предками, то мне повезло. Я выживал в больших заварухах, если это можно назвать жизнью. Это могло бы свести с ума, если ты уже не смирился с безумием. Ведь как жить в этом городе, не договорившись с самим собой одновременно сохранять здравый смысл и стать безумцем? В городе я повелитель всего и вся. Но за его пределами за мной охотятся, я – легкая добыча для серых. Когда я говорю о грядущей войне, у меня крайне мало свидетельств в пользу того, что нам можно надеяться на победу.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю я, и на этот раз мой гнев повисает в воздухе, прежде чем угаснуть. Я вдруг понимаю, что жду, когда пепел высыплется из урны и примет очертания лица моего сына, который ответит мне с того света.

Неудовлетворенный, я встаю, чтобы уйти.

– Хорошо, – говорю я в пустоту, – я сделаю это сам.

МУДРЕЦ

– Ну так что? – неожиданно доносится сзади голос Джейкоба, когда я добавляю последние штрихи к своим размышлениям. – Каков наш план?

– Святые колдуны, Джейкоб! Неужели трудно постучать? – Я быстро оборачиваюсь к помощнику. – Я мог быть... в постели.

– В постели... голый, хотите сказать? Пфуй! Так я уже видел вас голым. И это был не самый лучший день в моей жизни, доложу я вам. – Джейкоб садится в кресло в углу и закидывает ноги на прикроватный столик из дорогого квацианового дерева, явно не предназначенный для этих целей. – А если вы имеете в виду в постели с женщиной, то такое фантастическое событие однозначно стоило прервать.

Я бросаю на него грозный взгляд, подхожу к окну и смотрю на раскинувшиеся перед дворцом сады. Гостевая комната, в которую меня поселили, выходит на юг; внизу, прямо передо мной, – травяной сад, и я наблюдаю, как за ним ухаживают работники. Удивительно, что этих господ до сих пор волнует трава, ведь теперь у них есть зачарованная кровь, но вот поди ж ты.

– В нашем плане, – начинаю я, – пока что два пункта. Я попрошу аудиенции у одного из старших клерков Банка Крови – скажу, что хочу познакомиться с их методами ведения дел и применить в работе казначейства у колдунов. Постараюсь выяснить, есть ли там нечто такое, над чем Адзури мог ломать голову.

– Занудный разговор, как раз в вашем духе. А я?

– А ты, Джейкоб, отправишься разыскивать его приятелей и выяснять, рассказывал ли он им о своих расследованиях, и если да, то что.

– Пойти в разгул с простым народом – как раз в моем духе.

– Само собой, тебе нужно быть осторожным. Все, чем мы здесь занимаемся, сопряжено с опасностью.

– Опасность? – Джейкоб вскидывает бровь. – Опаснее, чем когда мы отправились в Тенепад за той реликвией и случайно стали свидетелями кражи флакона с кровью?

– То были цветочки. А здесь мы не у себя дома.

– Мы никогда и не были у себя дома. Мы искали свидетельства.

Я провожу рукой по волосам.

– И сейчас мы тоже ищем свидетельства, а заодно и убийцу, – так уж вышло. А это совсем другое дело. Такими вещами я не занимался с тех пор, как работал следователем. Тогда мне не нужно было беспокоиться о тебе.

Джейкоб хмурится и подскакивает с кресла – лишь затем, чтобы поискать в моем сундуке бутылки.

– Вы, как обычно, все не так понимаете. Беспокоюсь тут я. Переживаю, как бы с меня не спустили шкуру после всех ваших планов. Я не хотел сюда, помните? Но ваши угрызения совести и стремление все знать всегда одерживают верх над моей мечтой о спокойной жизни.

Я смеюсь. Тысяча миль от дома, а разговоры заканчиваются все тем же.

– Если бы ты действительно этого хотел, то остался бы в том баре, в Квинтиле, где я тебя впервые встретил. А теперь собирайся. Нам нужна зацепка. Пора начинать поиски.

– Что ж, – раздается у меня из-за спины чей-то голос. Я оборачиваюсь и вижу, что дверь, которую Джейкоб закрыл не до конца, распахнулась шире, в нее заглядывает незнакомое лицо. – Слишком долго искать вам не придется.

11. Эти глаза

СЭМ

По-моему, мне еще никогда не удавалось столь эффектное появление. И вряд ли удастся в будущем. Я врываюсь в комнату на волне охватившего меня безумия и смотрю в лицо магу, которого, как мне известно, зовут Мудрец Бэйли.

Все началось с догадки. Пребывая в мрачном расположении духа из-за того, что пиявицы пренебрегли мной, я возила шваброй по кафельному полу в южном крыле, рядом с кладовыми, где хранится кровь, и вдруг меня осенило. В записке Адзури упоминает смертных. А колдуны, прибывшие в Первый Свет? Те, что вызвали такой переполох, добравшись сюда живыми? Как доложила мне чуть раньше Бет, они из секты «Гуманис». Никогда о таких не слышала.

О колдунах я читала не так много, как о своих соплеменниках. Времени у меня было всего десять лет, а библиотека большая. Элементарные вещи я знала. Знала, что у каждого вида колдунов, даже у не обладающих магией квантасов, были собственные города. У кинетов – Кинтиль, у плащей – Клостиль, у нейрасов – Нейриль, у атмосов – Атмиль и у квантасов – Квинтиль. В них было очень чисто. Очень необычно. Очень по-колдовски. В этих городах колдуны подразделялись на секты. Секту в столице колдунов, городе Люце, возглавлял архимаг, который руководил всеми остальными. Кроме того, существовали сектантские общины – объединения колдунов, которые не желали иметь ничего общего с городами и основывали собственные организации в Пустынных землях, вне населенных пунктов. Сектантская община «Гуманис» – одна из них, и это все, что мне удалось выяснить. К тому же многообещающее название... может ли быть совпадением, что Адзури упомянул смертных, а представители секты, одержимой мифами о них, оказались единственными смельчаками (или безумцами), решившимися пройти столь опасный путь, чтобы с ним проститься? Наверное, может, только я не собираюсь завоевывать свою свободу, просто полагаясь на случай, – это уж точно.

Значит, пришла пора наведаться в библиотеку. С самого порога меня окутал знакомый аромат пергамента, велени, благовоний и мускуса. Я направилась прямиком к стеллажам с книгами о колдунах, на первом этаже. Поиски мои не увенчались успехом: там было лишь нескольких томов с общими сведениями о сектантских общинах и немного книг, посвященных отдельным общинам. О секте «Гуманис» ничего, даже краткого упоминания. За этим занятием я провела две ночи, а на третью меня посетила одна мысль. Я достала флакон с волчьей кровью, который припрятала в глубине шкафа – опасно, но что поделаешь. Вернулась в библиотеку, поднялась на третий этаж, к полке, за которой скрывается запретная секция.

Только успела вынуть флакон и вдруг замерла. По библиотеке разнесся грохот резко открывшихся гигантских дверей главного входа. Было слышно, как по мраморному полу застучали шаги, затем стихли у одной из полок на первом этаже, двумя ярусами ниже того места, где стояла я. Я затаила дыхание: никогда не знаешь, какую кровь принял вампир и насколько остер его слух. Казалось, миновала целая вечность, прежде чем шаги раздались вновь: незнакомец прошел к выходу, двери захлопнулись. По крайней мере, я так надеялась. Если, конечно, это не отвлекающий маневр. Я вспомнила о леди Окар и пиявицах. Да мало ли кто еще может за мной наблюдать. В какой-то момент я едва не отказалась от своего плана. Но слабость была секундной – запросы-то у меня огромные.

Я капнула чуточку крови, створки книжного шкафа распахнулись и открыли путь в зияющую черноту. Ступив в коридор, я снова глотнула немного лисьей крови, чтобы лучше видеть, и стала наобум снимать книги с первой попавшейся полки, еще толком не зная, что именно ищу. Внезапно до меня дошло кое-что, чего я не понимала раньше: в отличие от остальной части библиотеки, книги здесь не расставлены по категориям или темам. Они стоят на полках в хаотичном порядке. Труд о влиянии волкобойного аконита на вольфхайндов. Потрепанное справочное издание со сведениями о неудавшихся экспедициях в Пепландию, предпринятых семь веков назад. Это не те книги, которые должно быть легко найти. Их просто убрали; запретные тексты, свет от которых нужно приглушить. Я могла бы об этом догадаться, ведь здесь даже нет места, чтобы присесть, и стеллажи расположены бессистемно. Но когда я это поняла, меня захлестнула ярость. Ярость при мысли о писателях, чьи труды сочли слишком опасными, чтобы предать гласности. Ярость при мысли о том, что правящий класс решает, какие темы должны быть секретными. Ярость при мысли об упущенных учеными возможностях. Тайные знания; парадокс падшего общества. На секунду мне захотелось сжечь всех, как это было, когда я обнаружила мамин прах у своей двери, и когда увели моего отца, и когда ветер развеял прах сестры прямо у моих ног.

Постепенно ярость улеглась, а амбиции вернулись, и если признать, что вторые всегда побеждают, то извиняться мне не за что. Я вспомнила, что меня сюда привело, и возобновила поиски. Судя по тому, какое множество стеллажей уходило в темноту, в этой запретной секции было несколько тысяч томов. Я представила, сколько уйдет времени на их просмотр.

Но все вышло иначе.

Пятидесятая книга под названием «Сказания о многочисленных сектах, том 1» за авторством нейраса Зондаллиона оказалась той самой. По сравнению с некоторыми из здешних книг она была современной, написанной всего за десять лет до нашествия серых. На обложке мерцали сапфиры. Зондаллиона явно уважали как писателя. Я села и стала читать взахлеб. А позже, приняв решение, выскользнула из библиотеки и отправилась в кровать. Еще один подвиг, Сэмми. Еще один.

МУДРЕЦ

Я смотрю на служанку, у нее поразительно умные глаза. Такие я если и встречал за всю жизнь, то всего один раз. Сейчас эти глаза прищурены, а их хозяйка имеет вид суровый и решительный, однако от меня не ускользает легкое подрагивание мизинца правой руки и неспокойное движение зрачков. Непривычная для нее ситуация. То есть привычная, но не вполне.

– Все понятно, – говорю я, не теряя времени на бессмысленные вступительные речи. – Вы работаете горничной во дворце. Вы что-то знаете о младшем Адзури. И предположили, что мы с вами союзники.

Она изумленно смотрит на меня, потом переводит взгляд на Джейкоба.

– Просто смирись, – жмет плечами Джейкоб. – Он всегда такой.

– Я о вас читала. – Она пронзает меня взглядом. – Вы были следователем в Люце. Двести лет назад. Искали тех, кто убивал колдунов. Раскрывали убийства магов. А после Войны двойников отправились в заброшенный сектантский храм на северо-востоке пустыни, вдали от Люца и остальных поселений колдунов, и основали секту «Гуманис». Вы вербовали работников, чтобы искать свидетельства эпохи смертных. Пишут, что вы организовывали раскопки и искали реликвии в Смерти-на-Заре, Тенепаде и Светопаде, и в Пустынных землях тоже. Многие считают, что вы – охотники за мифами. Что вы не нашли ничего – лишь реликвии, оставшиеся от бессмертных, которые ошибочно приняли за свидетельства существования другого вида, который на самом деле никогда не существовал. Однако теперь, после появления серых, некоторые все же вам верят – те, кто принимает серых за вернувшихся смертных. Большинство же продолжает над вами смеяться. Если клочок бумаги, обнаруженный мною в покоях младшего Адзури, что-нибудь значит, то он вам верил. И вот вы здесь. Вы – те, кто меньше всего подходит на роль дипломатов. Так что вот она я, вручаю вам свою жизнь.

Я внимательно смотрю на нее:

– Где вы достали такую книгу? Не знал, что обо мне здесь так много информации.

– В запретной секции библиотеки.

– Звучит так, будто вас могли убить, – улыбаюсь я.

– Да, – кивает она. – В последнее время я часто занимаюсь подобного рода вещами.

– Не расскажете ли поподробнее о той записке, которую вы якобы нашли?

– Возможно, расскажу. Так я права? Вам можно доверять?

– Вы знали, что можете нам доверять, входя сюда.

– Пусть так, но я не очень привыкла доверять кому-либо, поэтому сомневаюсь.

– Прошу прощения, – вмешивается Джейкоб. – Не хотелось бы прерывать этот увлекательный диалог, тем более что у каждого из вас наверняка в запасе еще масса очень остроумных реплик, но позвольте полюбопытствовать у моего дорогого друга Мудреца, почему мы пропустили этап отрицания и с ходу согласились, что прибыли сюда под вымышленным предлогом? У меня есть стойкое ощущение, что это признание мы должны были предварительно обсудить.

– Ой, зачем тратить время, Джейкоб? – отвечаю я. – Наша новая подруга явно на нашей стороне. – В моем голосе звучит легкая настороженность. – Я прав?

Горничная смотрит на нас некоторое время, будто что-то взвешивая в уме.

– Да, – наконец изрекает она.

– Да, и что дальше? – спрашиваю я.

– Да, я решила вам довериться. В противном случае придется вернуться к половым тряпкам и чистке ковров от мочи пьяных господ, так что особого выбора у меня нет, честно говоря.

– Понимаю, – бормочет Джейкоб. – Видела бы ты, что творится у меня в комнате.

Я внимательно смотрю на нее. Она удивительно держится. Кажется, всю жизнь провела в клетке и только что вышла на свободу. Представляю, как она учила себя быть тем, кем должна быть по собственному разумению. Когда-то давно я тоже проходил такое. Мне сейчас отчаянно хочется доверять человеку, с которым я едва познакомился. Всегда тороплюсь с выводами, но разве я виноват, что чаще всего мои выводы оказываются верными?

– Вы нас уже знаете, – говорю я. – Тогда, возможно, и нам пора узнать ваше имя?

– Саманта. Из рода Ингл. Зовите меня Сэм. И есть еще кое-кто, с кем вам стоит познакомиться.

12. Волк на все лапы

РЭЙВЕН

Я читаю его запах так же, как читала бы книгу. Мы с ним проходим один путь, только не одновременно. Преследовать его куда сложнее, чем Тони Штуббе. Он не бежит в испуге. Наслаждается собой. Думает, что ускользнет от меня, а если нет, то хорошо проведет время. Он куда опаснее Тони. Какая же честь – еще одна облава, к тому же такого уровня. Сквозь шкуру ощущаю волну драйва.

Снова нюхаю землю, просчитываю его маршрут. От волчьей тюрьмы в восточной оконечности города беглый заключенный Сансет Гарнье – светло-рыжий безумец, гений и серийный убийца – шел на запад до тех пор, пока не добрался до Юго-Восточной Пади. Затем пересек эту часть изморского поселка в западном направлении. По его следу я бегу окраинными улочками, где дома – не более чем соломенные хибары, не дотягивающие и до непритязательных изморских жилищ, которые встречаются ближе к центру. Даже волку, ищущему укрытия во время погони, захочется условий получше.

Большую часть времени Сансет бежал на четырех ногах, однако, когда препятствие становилось проще преодолеть человеку, он мгновенно принимал человеческое обличье, а секунду спустя вновь превращался в волка. Необычная стратегия, но, пожалуй, для города она подходит. Не знаю. В городах я давно не задерживалась надолго.

Сейчас ночь; ночная погоня сильно отличается от дневной. Особенно в городе, где тебя никто не ожидает увидеть. Всем известно, что волки иногда сбегают из тюрьмы, но в город они бегут редко. У меня есть разрешение находиться здесь с целью его поимки, только кто об этом знает? Не то чтобы меня это беспокоило, однако, если я не буду держаться в тени, они со страху могут натворить дел.

Вскоре я добираюсь до Юго-Восточной Пади, и соломенные хижины постепенно сменяются примитивными домами из деревянных реек, обмазанных глиной с соломой и песком, – такие можно встретить и в самом изморском поселке. Солнце только что село, и на улицах пока пусто, поэтому можно бежать быстро, не рискуя посеять хаос. Я прилагаю все силы, чтобы отстраниться от встречающихся на пути запахов. Среди них есть физические: запах кровяного вина с прошлой ночи, все еще забористый, хотя уже наступила следующая ночь; ароматы горшечных цветов из выходящих на улицу окон – это один из способов, с помощью которого изморы борются с запахом скисшей коровьей крови на улицах; вонь от застарелой вампирьей мочи, если на исходе прошлой ночи кто-то не успел добежать до сортира, – ее ни с чем не спутаешь. Присутствуют и чувственные: устойчивый гнилостный запах похоти (ведь мы, волки, ощущаем сладость только собственной страсти и страсти своих любовников; похоть всех остальных для нас – гниль); аромат лилейной розы в местах, где прошлой ночью расчувствовавшиеся пьяницы останавливались поплакать по дороге домой; и свежий дух адреналина и волнения, напоминающий гребневую древесину, из чего я делаю вывод, что какие-то юные озорники встали раньше всех и выскочили на улицу поиграть, а может, и что-нибудь стибрить. От безбашенных вампиров всего можно ожидать.

Во время забега по этим улочкам мне встречается одна-единственная душа – изголодавшаяся по крови бездомная женщина, от которой все еще несет любовными приключениями предыдущей ночи. В сдвинутой набекрень шерстяной шапке она ковыляет вдоль дороги, трет ладонями лицо, словно пытаясь стряхнуть остатки сна, и бросает взгляд на меня, крадущуюся в тени. Вижу по глазам, она никому не расскажет: для нее я всего лишь плод воображения, персонаж ее вампирских кошмаров. Улыбаясь, показываю, что видение ее не съест – по крайней мере, не сегодня, – но, по-моему, легче ей не становится.

Наконец я покидаю Юго-Восточную Падь. Душа моя рвется от мысли, что Сансет пробрался в Центральную Падь, в самую сердцевину этого перезревшего города, от которого распространяется хаос, словно лучи от солнца. Вскоре я уже на центральной площади, где расположены корпоративные здания и увеселительные заведения для аристократов и влиятельных мидвеев. Времени совсем мало: скоро это место станет таким оживленным, что даже я, веками уклонявшаяся во тьме от взглядов, ничего не смогу поделать. Чувствую, пора выкинуть все из головы; пусть сеется хаос, пока Полуночный Ассасин пробирается через офисы торговых и финансовых учреждений. Только бы не нарваться на выволочку от шефа тайной службы Сакса: тогда я наверняка вцеплюсь зубами ему в лицо, а из-за этого у меня возникнут дипломатические осложнения.

Я пытаюсь ускориться, чтобы не потерять след Сансета. Его запах усилился, и это хорошо, – значит, я постепенно его догоняю. Слева замечаю приземистое здание в три этажа, построенное в старомагическом стиле из известняка и мрамора. Это рынок крови. Фриз над колоннами украшен резными изображениями тонких сосудов с кровью, скрещенных между собой наподобие мечей. Иногда, когда я вынуждена вести беседы с представителями младшего поколения вампирской знати, они неизменно переводят разговор на то, что происходит в этом здании. Терпеливо объясняют мне эти новые (по крайней мере, возникшие всего полтора столетия назад) концепции невидимых товаров – тех, которыми вы владеете на рынке, но к которым не можете прикоснуться. Говорят, это все равно что купить флягу крови, только вы покупаете теоретическую, невидимую флягу. Если физическая новая партия зачарованной крови приобретет популярность у мидвеев или лордов, то на своей невидимке вы заработаете монету, поскольку стоимость крови вырастет. В противном случае просто потеряете вложенные деньги.

Юные лорды завтрашнего дня терпеливо меня просвещают, а затем я объявляю, что прожила уже в пять раз больше их и знаю все, что знают они, только мне до всего этого нет дела. А вот прежний рынок в Светопаде мне нравился. Там была настоящая кровь, и какую-то часть могли получить даже изморы.

Эти слова обычно заставляют их захлопнуть рот.

Неожиданно я чую запах – сильный, выдержанный – от одной из передвижных брезентовых палаток за рынком крови, куда поступают первые отзывы о новых партиях перед отправкой информации непосредственно на рынок. Я бегу посмотреть и понимаю, что там такое, даже не добравшись до места. У входа в палатку перед столом со свитками распластался мидвей в залитой кровью простой хлопчатобумажной рубахе и штанах. Кровь уже успела засохнуть. Грудная клетка разорвана, вокруг разбросаны ранее заключавшиеся в ней органы. Из такого состояния не способна вывести даже волчья кровь. Глаза, почти безжизненные, встречаются с моими и застывают. Он превратится в пепел, едва жизнь окончательно покинет тело. Я возобновляю погоню. Негоже ждать, пока он рассыплется в пыль. Точнее, у меня нет времени. Кивком головы я отмечаю для себя эту смерть и задаюсь вопросом, не станет ли образ огромного черного волка последним, что запечатлелось у него на радужке.

Припускаю быстрее. Похоже, возникнут большие проблемы. Серийный убийца-волк носится по городу и убивает мидвеев. Интересно, попадет ли за это Саксу от первого лорда? На секунду меня посещает мысль: может, ну его, этого Сансета, пусть себе бегает. Посмотрим тогда, какой хаос начнется среди благородных аристократов. Однако те, кто стоит ниже их, не заслуживают смерти ради моей забавы. Наверно, не заслуживают.

Запах Сансета уводит меня из Центральной Пади и, к моему огромному и бесконечному облегчению, ведет не в Северную Падь, не к дворцу первого лорда и не на северо-запад, к кровяным фермам и поселкам кинетов, заряжающих магией кровь. Меньше всего я хочу, чтобы его запах затерялся в запахах от чанов со всевозможными видами крови или, что еще хуже, чтобы в это были замешаны колдуны. Однако он, похоже, направляется в Западную Падь. Обуревающая Сансета жажда убийств весьма удачно совпадает с моим желанием: пусть обстановка будет такой, чтобы можно было легко затеряться во тьме.

На подходе к Западной Пади я слышу, как звонят три колокола; на осмотр города ушла добрая треть ночи, и город успел ожить. В темноте я тащусь вдоль дорог на запад от Центральной Пади, сторонясь главной трассы. Сейчас меня не замечают лишь потому, что ходят здесь преимущественно изморы и мидвейская беднота, а с их зрением в густой тьме почти неосвещенных дорог они не различат мой мех цвета воронова крыла.

Оказавшись в Западной Пади, в этом необычном месте необычного города, где изморы и простые мидвеи живут дружно, выступают на сцене, занимаются искусством, живописью, ремеслами и прочими вещами, которые не вполне понимают и которыми совсем не интересуются волки, я снова обнюхиваю землю и понимаю: нет, здесь он не остановился, а повернул на юг, в сторону Юго-Западной Пади, еще одного изморского поселка. Вспоминаю обо всех тамошних лачугах и их обитателях, о том, как там сейчас многолюдно, – прекрасная возможность легкой добычи, которой Сансет не преминет воспользоваться. И рычу. Лучше умереть, отдав кровь, чем жить волчицей. Но я не позволю, чтобы этот безумец растерзал самых неблагополучных. Мне доводилось наблюдать вблизи их бессмысленное существование; им не настолько хорошо живется, чтобы был оправдан такой конец.

Я ускоряю шаг.

Улица Урн, самая западная в Юго-Западной Пади, расположена почти в предгорье. Я пробежала весь этот провонявший гнилью город и немного ощущаю его запах даже на моих веками не знавших усталости ногах. Он достаточно сильный, чтобы мне стало понятно: путь почти закончен. Почти такой же сильный, как резкий металлический привкус у меня во рту. А это говорит о том, что улица охвачена страхом, что ее обитатели убежали или дрожат в своих трущобах, воочию увидев обезумевшего гигантского светло-рыжего волка.

В подтверждение этому я замечаю перевернутую телегу; битые стеклянные флаконы валяются в грязи у лавки торговца, которому они, судя по всему, принадлежали. Кровяные крысы выскочили из нор и облизывают осколки – это лакомство, похоже, им нравится больше коровьей крови, которой они обычно питаются. Уличный факел погас. Вампирские факелы просто так не гаснут, даже в изморском поселке, а значит, здесь повеселился Сансет, без сомнения вселив ужас в души местных жителей.

Дальше по улице есть еще один магазинчик, поизящнее, – по-видимому, принадлежащий заезжему торговцу, более богатому, чем изморы, к которым он приехал попытать счастья. Посреди тротуара лежат осколки флаконов, кувшинов, декантеров и прочей посуды, а еще ночные орхидеи и дневные цветы, и тряпье, горшки, шали, сапоги, некоторые подбитые, другие почти не заслуживают упоминания. Я внимательно принюхиваюсь и чую острый металлический запах – торговец все еще в страхе. Потом замечаю лужу крови, вампирьей крови, которая говорит о том, что ему не удалось выбраться из останков своей лавки полностью невредимым.

Поняв, что Сансет уже недалеко, я задумываюсь, не замаскировать ли мне собственный запах, дабы обеспечить себе дополнительное преимущество в столь непривычных условиях. Вообще-то волки этим не занимаются. Преследуемый, будь то волк или кто угодно, всегда должен знать, что за ним идут. Удастся убежать – так тому и быть. Не знаю. За последние несколько веков я ни разу не теряла добычу.

В самом конце улице стоит хибарка, почти не заметная за поворотом в параллельную улице темную аллею. Судя по запаху, Сансет там ненадолго останавливался. Я принимаю человеческий облик и ступаю легко, чтобы не потревожить обитателей дома. Дверь открыта.

На первом этаже всего одна комната. В углу на плите – кастрюля с еще не остывшей мутной жижей. Хозяин – кто бы он ни был – совсем недавно подогревал кровь. Двумя бесшумными прыжками я преодолеваю лестницу. Знаю, здесь никого нет, но у меня привычка двигаться тихо.

Для такой лачуги спальня довольно просторная, слегка подгнившие деревянные балки, на которых держится тростниковая крыша, гнутся дугой под высоким потолком и в свете свечи отбрасывают плотные прямоугольные тени. По запаху я мгновенно понимаю: здесь живет монетчица. Будучи волком, привыкаешь ко многим запахам. Но не к солоноватому запаху спермы. У одной стены стоит подобие кровати: соломенное основание, на нем одеяло и тонкая, свалявшаяся подушка. Рядом туалетный столик с косметикой и украшениями. Напротив кровати большой гардероб с потускневшими позолоченными дверцами – неожиданное роскошество для такого жилища. Наверняка в прежние времена он выглядел элегантно, но сейчас растрескался и покосился. Однако сейчас не до мебели.

Остальная часть комнаты завалена перепачканной кровью одеждой. Спустя несколько секунд я нахожу искомое по запаху, поскольку трупа не видно – он затолкан за шкаф. Непонятно, какой был смысл его прятать. Или он просто решил так пошутить? Тело сильно истерзано, за недостатком времени он особо не осторожничал. Лицо не тронуто, если не считать пятна крови. Ниже шеи внутренние органы раскурочены, а мышцы разорваны, он явно старался погуще измазать шерсть ее кровью. Забрать жизнь бессмертного существа – и все ради того, чтобы скрыть от меня свой запах? Какая нелепая затея! Я почти жалею, что она не сработала. Хоть какое-то было бы оправдание. Но теперь я просто возьму след по ее крови, а не по его запаху, так что эта смерть была совершенно напрасной. Должно быть, потеряв свободу, он потерял и мозги.

Я глажу застрявшую за шкафом мертвую монетчицу по белокурой головке. Волосы мягкие и сухие, в отличие от жидкого месива, в которое превращено ее тело.

– Мне жаль, незнакомая девочка, – говорю я. – Я обязательно сделаю ему больно.

Утешения это не приносит. Ей не становится легче. Мне тоже. Я вновь обращаюсь в волка, однако, не успев выпрыгнуть из окна, чтобы продолжить погоню, внезапно чую запах. На миг останавливаюсь и повожу носом. Вот он, опять. Скрывался за всей этой вампирьей кровью.

Не проходит и мгновения, как я понимаю, что была права лишь наполовину. Кровь использовалась как прикрытие. Но не для него, а для приготовленной им ловушки.

Через секунду удар по затылку лишает меня сознания.

Едва придя в себя, я слышу его голос:

– Великая Рэйвен Ансбах. Проклятие вампирьих батальонов в Войне двойников. Полуночный Ассасин. Неутомимая Преследовательница. Черная Смерть. Я верно запомнил все твои прозвища? Ты, кажется, питаешь к ним страсть?

Ко мне возвращается зрение и – на удивление поздно – нюх. Лучше бы не возвращался. Стоящий передо мной волк грязен, даже если не принимать в расчет то, что он с ног до головы измазан кровью. Сейчас он в человечьем обличье: у него выгоревшие на солнце светлые волосы с едва уловимым рыжим оттенком, длинные и косматые, а борода и того светлее и космаче. По виду вы ни за что не догадаетесь, кто он на самом деле, если не заглянете в глаза. У нас, у волков, очень выразительные глаза, и этот экземпляр не исключение. Они у него широко раскрытые, голубые, горящие; отчаянного безумия в них столько же, сколько и изощренного ума. Я бы с удовольствием их вырвала, не приставь прячущийся за ними волк нож к моему горлу.

– Нож, – замечаю я. – Это так многообещающе, Сансет.

Сансет Гарнье мотает головой:

– Я бы так не сказал. Горло он тебе не перережет – по крайней мере, не до конца, – но поможет ненадолго отобрать некоторое количество крови. Пусть остановить тебя нельзя, зато, как и всем живым существам, можно причинить серьезное... – он быстро облизывает губы, – неудобство.

– Итак, каков твой план, Сансет?

– Кто сказал, что у меня есть план, Рэйвен? Может, я всего лишь хотел отдохнуть от своих тюремщиков, которые все как один тупые, даже по вампирским меркам. Может, я просто хотел побегать. Может, я просто хотел... – он поводит носом и нюхает кровь на лапе, в которой нет ножа, – поохотиться.

– Это не охота. Это кровавая расправа.

Он улыбается, большие глаза внимательно смотрят на меня.

– Вообще-то, здесь не так уж много интересной добычи. Порой приходится довольствоваться тем, что есть.

Я вздыхаю. Злюсь на себя. Я стала допускать небрежность в работе. Пару веков назад я запросто учуяла бы в этой комнате его запах, несмотря на кровь. Вот что бывает, когда нет войны или междоусобиц, чтобы оттачивать мастерство. Целое столетие я занималась тем, что ловила отчаявшихся заключенных, и это меня расслабило. Но ненамного.

– В самом деле, Сансет, что ты намерен теперь делать? Я восстановлюсь через пару часов после того, как ты перережешь мне горло, – разумеется, если у тебя хватит сил сделать это как полагается. Затем с отставанием в два часа я вновь пойду по твоему следу. Ты добьешься лишь того, что добавишь интереса, сделаешь охоту более увлекательной для меня.

– Вряд ли ты понимаешь, Рэйвен, – вздыхает он. – Моя охота закончена. Видишь ли, охотнику необязательно кого-то преследовать. Иногда нужно просто бежать.

– Тоска берет от этой твоей загадочности, – рычу я.

– Я бы так не сказал. – Сансет мотает головой. – Мне кажется, это у тебя тоскливая жизнь, Рэйвен. Когда ты не преследуешь беглецов – а они, положа руку на сердце, едва ли сравнятся с теми, на кого ты охотилась в прежние времена, – ты вынуждена торчать возле Первого Света, не имея возможности надолго вернуться в Волчий край; вынуждена общаться с кровавыми. Так вот, я предлагаю немного изменить положение вещей. Собственно, поэтому я и сбежал. Хотел встретиться с тобой. Предложить тебе кое-что. Конечно, я подумал, будет лучше сделать это на своих условиях, потому что ты, изловив свою жертву, с ней обычно не разговариваешь.

– Я всегда даю возможность сказать последние слова.

– А мне отчаянно нужны слова, с которых кое-что начнется. – Сансет бросает взгляд куда-то вдаль, будто провожая свое утраченное здравомыслие. – Что-то поистине захватывающее. Я занимаюсь хаосом, и ты мне его подаришь.

– Опять ты, Сансет, со своими загадками. Но у меня тоже есть загадка. Позволь рассказать тебе одну историю.

Большие голубые глаза смотрят на меня, а я – на руку, держащую нож у моей шеи. При всем его безумии рука остается очень твердой.

– Почему нет, – говорит он. – Валяй.

– Жил да был волк, – начинаю я, – и захотел он стать лучше. Пришел он к лучшему из всех знакомых ему волков и спросил, как стать идеальным охотником. Тот посоветовал ему подойти к быстрой речке, стать на берегу, уколоть себя, уронить несколько капель крови в реку и идти по берегу за каплями, пока те не достигнут излучины. А затем снова их проглотить, вернуть в свое тело.

– Ясно, – говорит Сансет. – Немудреная притча. Дай-ка угадаю. Этот волк – ты, да? И этой историей хочешь мне показать, какая ты могущественная?

– Нет. Не могущественная. Быстрая.

Едва последнее слово слетает с моих губ, я выбрасываю вперед правую руку и хватаюсь за лезвие, но он успевает полоснуть по шее. Рефлексы у него срабатывают быстрее, чем я думала, но все же не так быстро, как мои: не обращая внимания на кровь из пореза, я успела отвести его руку, не дав причинить большого вреда. Я все еще удерживаю правой рукой его запястье и ребром левой ладони наношу резкий рубящий удар по горлу. Ахнув, он выпускает нож и не успевает отдышаться, как я вскакиваю на ноги и сосредотачиваюсь на руке, которую до сих пор не выпустила. Сломать руку оборотня – задача не из простых. Помимо силы, здесь нужен верно рассчитанный угол и немного везения. Мою злость подогревает безупречное лицо монетчицы с остекленевшими глазами, так что я быстро нахожу в себе силы и везение и ломаю ему руку, наблюдая, как выскакивает из сустава кость. Уступив зову природы, я продолжаю гнуть предплечье и наблюдать, как все сильнее выпячивается кость, а потом резко делаю загиб в противоположном направлении, и кость ломается еще раз.

Он издает громкий, булькающий вопль – ничего похожего мне не доводилось слышать. Одинаковых криков не бывает, как не бывает одинаковых отпечатков пальцев или радужных оболочек. За свою жизнь я слышала бесчисленное множество вариантов.

Но едва крик утихает, он разражается смехом, изо рта вытекает немного крови.

– Придется еще кого-нибудь убить, чтобы ускорить заживление, – произносит он, когда его лицо становится спокойным, насколько это вообще возможно, – так что новая жертва – это все, чего ты добилась.

– С какой стати ты решил, что это еще не твой конец, Сансет? Ты убил альфу собственной стаи. Приговор ясен.

– Он был грубиян и насильник.

– Пытаешься оправдаться?

– Нет. Всего лишь хочу показать, что из всех совершенных мной преступлений у того, за которое меня упекли за решетку, были, пожалуй, самые веские причины. Должно быть, мы все порой немного купаемся в нашем лицемерии, и ты не меньше меня.

– Возможно. И все же это твой конец, Сансет.

– Ничего подобного, Полуночный Ассасин. Я хочу тебе кое-что рассказать, – это сохранит мне жизнь.

Я смеюсь и дергаю за его переломанную в двух местах руку. Надо отдать ему должное, он больше не кричит, однако от боли его лицо на секунду принимает вменяемое выражение.

– Помни, с кем разговариваешь, – говорю я.

– Тебе нужно это услышать, Рэйвен. О том, что они делают с серыми. Что они заставили делать меня. Есть тайны, способные сделать очень интересной и твою и мою жизнь.

Мне хочется и дальше причинять ему боль, и я уже чую в воздухе его смерть, так что у меня нет желания останавливаться. Однако такого я от него не ожидала.

Продолжая теребить кости его руки, я уступаю:

– Рассказывай все, что знаешь, Сансет Гарнье.

И он рассказывает.

13. Настоящие союзники

СЭМ

В гостевой комнате на втором этаже особняка королевы Пиявицы повисло неловкое молчание, и я не спешу его нарушить.

Когда я без приглашения заявилась в дом леди Окар в компании двух колдунов, Аланна состроила мину, которую я забуду еще не скоро. Мои объяснения звучали сбивчиво, будто кто-то украл у меня все подходящие слова. Она ничего не ответила, лишь слегка поджала губы, и это нервировало больше, чем все, что она могла сказать. Затем она проводила нас в комнату ожидания и оставила, так и не проронив ни слова.

И вот мы ждем. Надеюсь, надолго это не затянется. Вся та беспорядочная энергия, овладевшая мной, когда я впервые ворвалась в комнату мага, куда-то улетучилась. Мои новообретенные друзья выглядят куда менее взволнованными. Мудрец внимательно изучает портреты родни и предков леди Окар, которыми почти целиком увешана одна стена. Я отмечаю, что его тянет к старинным портретам. На самом старом из них грубыми мазками изображен поразительно высокий вампир, окутанный туманом, с клыками напоказ, мрачный и звероподобный; этот портрет совсем непохож на более современные работы, выписанные чистыми, изысканными мазками, с героями в красивом антураже и с улыбками на лицах. Время и мода меняются, я полагаю.

Между тем Джейкоб занят изучением шкафа с напитками, рядом с камином у противоположной стены. Это внушительных размеров монстр из лакированного краснодуба с тремя полками. Первые две из них уставлены наполненными кровью графинами и фужерами, помеченными гравировкой с миниатюрными изображениями животных; на нижней полке, которую Джейкоб увлеченно рассматривает, по-видимому, стоят простые бутылки и кувшины с медовухой, обычным вином и прочими спиртными напитками, представляющими интерес для магов. У леди Окар не было времени припасти угощение специально к приходу магов. Должно быть, эта женщина готова ко всему.

Что касается меня, я сижу как на иголках. Подо мной обтянутая кожей кушетка от Черули, на которой поместятся трое. Я выбирала между длинной кушеткой с мягкой зеленой обивкой и двумя стульями красного дерева с подушками, но с жесткими спинками, что контрастирует с роскошью прочей мебели для сидения. С обстановкой тут что-то не так. Во дворце все тщательно выверено, повсюду наведен лоск, а тут впечатление такое, будто кто-то старается придать дому экстравагантный вид, но делает это без души.

Я перевожу взгляд на большой мраморный камин, украшенный сверху причудливой лепниной, на создание которой кто-то потратил много времени и кучу монет. Под гипсовым куполом – замысловатый фриз. Если прищуриться, то можно разглядеть лисиц, бегущих за зайцами. В этот предмет усилий было вложен гораздо больше, чем в любой другой декор. Может, этим хозяйка пытается что-то сказать. Полагаю, использовать для этой цели пиявиц она не могла – пришлось изобразить лис.

Двигаясь быстрее, чем волк на охоте, в комнату наконец входит хозяйка; я замечаю, что она насторожена, сердится и немного обескуражена. Не то чтобы она старается это показать, однако брови у нее слегка вздернуты, а губы чуть поджаты; если в течение десятка лет вы будете изо всех сил стараться не расстроить и не разозлить господ, то научитесь запросто определять малейшие признаки недовольства. На ней светло-желтое платье и синий шарф – тот самый, что я видела в последнюю нашу встречу, – но колье отсутствует, волосы не так аккуратно уложены в завитки под причудливыми хитросплетениями из кос, и цветков в них гораздо меньше. Уж не переодевалась ли она в спешке из костюма пиявицы? Следом за ней входят две служанки, в том числе Аланна, которая тотчас пронзает меня своим безумным взглядом. Что ты натворила, Сэм?

– Прошу садиться, – деловито произносит леди Окар.

Мудрец быстро занимает место рядом со мной на кушетке Черули, а Джейкоб падает на стул и, к счастью, не кладет ноги на стол, а неуклюже откидывается на спинку.

– Моя первая горничная доложила, что вы – маги, которые прибыли на похороны.

Леди Окар делает паузу, чтобы налить себе кровяного вина из большого графина в узкий фужер, а вторая горничная тем временем предлагает нам напитки и выходит из комнаты. Мне (вот неудача!) достается бычья кровь, а колдунам – люцская медовуха.

– Те самые, которым удалось избежать встречи с серыми, – продолжает она. – Замечу, это выдающееся достижение, джентльмены. Что наверняка заставляет вас задуматься: а чего ж мы все сидим взаперти в этом городе, да?

– Гм, похоже, вы о нас наслышаны, сударыня, – отвечает Мудрец, не реагируя на замечание о серых, – по мне, вполне разумный ход, учитывая то, каким ледяным голосом оно было сделано. – Но все же позвольте представиться. Я – Мудрец Бэйли, первый брат общины «Гуманис», а это второй брат, мой старый друг и компаньон Джейкоб. Община «Гуманис» – это...

– Секта, зацикленная на мифах о смертных, да. Я немножко в курсе происходящего за пределами моего королевства, – произносит леди Окар, осторожно присаживаясь на один из стульев красного дерева.

– Несомненно, сударыня. Только если позволите, «зацикленная», пожалуй, будет небольшим преувеличением. Мы всего лишь верим в то, что смертные когда-то существовали, и ищем этому доказательства.

– А еще вы верите в то, что они вернулись сюда в обличье серых, если у меня достоверные сведения?

Мудрец качает головой: он выглядит совершенно невозмутимым, несмотря на учиненный леди Окар откровенный допрос.

– Некоторые так считают, сударыня, но наша секта не в их числе. У нас нет твердого мнения по этому поводу. Нет достаточных... доказательств, подтверждающих или опровергающих эту версию. А сейчас, если не возражаете, я объясню цель нашего визита.

Леди Окар делает рукой подчеркнуто величавый взмах:

– Вам слово, колдун.

– Буду предельно откровенен, – начинает Мудрец, – мы прибыли не ради дипломатических любезностей. И благодаря тому, что присутствующая здесь Сэм все спланировала и доверилась нам...

В этом месте его речи леди Окар поворачивается и бросает на меня такой взгляд, что я не берусь даже предположить, что может означать ее понимающее выражение лица, и лишь надеюсь, что она не собирается науськать на меня Аланну.

– Так вот, похоже, у нас есть общая причина. История, которую я вам расскажу, подвергнет меня и мою секту опасности, если будет предана гласности.

Аланна, стоящая несколько поодаль, за спиной леди Окар, громко фыркает; видимо, к этому ее принуждает очевидность его утверждения, хотя с ней никогда не угадаешь.

– Несколько последних десятилетий, – продолжает Мудрец, – со времени, предшествующего нашествию серых, у нас имелась договоренность с младшим Адзури – с тем самым, что недавно погиб.

После этих слов он ненадолго умолкает, чтобы проверить нашу реакцию. На лицах Аланны и леди Окар нет удивления, да и с чего бы им удивляться, если с утра до вечера они только и делают, что выведывают чужие секреты? Я бросаю на него ошеломленный взгляд – исключительно из вежливости.

– Впервые я встретил его за пять лет до нашествия серых. Он пришел в наш храм и был первым из вампиров, кто сделал это за долгое время. Хотел разузнать о смертных. Сказал, что интересуется историей этой земли и мифами, которые могут оказаться правдой. Строго говоря, мы ведем закрытый образ жизни, но мне был приятен этот интерес – он показался искренним, не связанным с политическими интригами вампиров или колдунов. Вдумчивый, умный молодой человек. Он мне понравился.

Мудрец выглядит печальным, будто только что узнал, что младший Адзури превратился в горстку серого пепла.

– И настоящий мозгодроб, – добавляет он.

– Кто-кто? – переспрашивает леди Окар.

– А, гм... Мозгодроб. Тот, кто использует различные части своего головного мозга для развития разных навыков. Многогранная натура, – полагаю, можно так сказать.

– Не обращайте внимания, сударыня, – тихо произносит Джейкоб, ссутулившись у него за спиной. – У него привычка выдумывать слова.

– Так вот, – продолжает Мудрец, – он рассказал мне о находке, обнаруженной глубоко под землей в Светопаде. Светопад – это большой город, построенный на месте более древних городов поменьше, и я, поскольку там не жил, конечно же, упустил очень много информации о необычных находках.

– И очень много сильных ощущений, и женщин, и спиртного, и веселья, и... – шепотом подсказывает Джейкоб.

– Адзури упоминал, что с места обнаружения ее перевезли в Банк Крови по приказу вашего куратора тайной службы, – продолжает Мудрец, не обращая внимания на своего компаньона.

– Кровавый потрох, опять этот уродец! – рычит Аланна.

– Эта находка подтверждала вашу теорию о смертных? – спрашиваю я.

С начала разговора я впервые подала голос, поскольку предположила, что теперь я здесь никто, но, кажется, возражений против моего вмешательства нет.

– Он не знал. У него не получилось выяснить, что в ней. Только то, что ее передали лорду Саксу и поместили в Банк Крови. После нашей встречи у меня больше не было вестей от младшего Адзури. Ни единого слова за несколько десятилетий. Я ему писал, но так и не получил ответа. Предположил, что травма от нашествия серых, полученная выжившими в Первом Свете, повлияла и на него и что наша договоренность более недействительна. Было очень обидно не иметь возможности самому отправиться в город. Благодаря нашествию серых за последнюю сотню лет я достаточно долго предавался размышлениям об этой находке. А в прошлом месяце пришло письмо. Письмо от Адзури.

Он достает из кармана лист пергамента. Я вижу на нем те же экспрессивные петли и завитки, что и на обнаруженном мною клочке. Почерк младшего сына первого лорда, все верно.

– Оно короткое, но очень емкое...

Мудрец прячет пергамент обратно в карман. Я улыбаюсь про себя. Впервые после смерти младшего Адзури я слышу его прозвище. Оно придает ему реальности, в которой ему отказывали по праву рождения.

– Ну, по крайней мере, изложил убедительно, – изрекает леди Окар ледяным тоном.

– Уверен, при первой возможности он рассказал бы мне больше. Смерть ему помешала, – отвечает Мудрец, пытаясь держать ту же температуру разговора, что и хозяйка дома, но не дотягивая до нее на несколько ледышек.

– Итак, позвольте подытожить, – продолжает леди Окар. – В земле под Светопадом обнаруживается некая находка. Через сто лет младшему Адзури удается что-то о ней разузнать. Вскоре после этого он погибает. Вы принимаете решение приехать в Первый Свет якобы с дипломатической миссией, а на самом деле с целью дальнейшего расследования. Я верно резюмировала?

– Блестяще, леди Окар, – подтверждает Мудрец, и я замечаю, как Джейкоб закатывает глаза. – Разумеется, мы не знаем, связана ли его смерть с тем, что, как он думал, он нашел.

В углу тихо фыркает Аланна.

– Так и есть, – соглашается леди Окар, старательно ее игнорируя, – но давайте признаем, это немного подозрительно.

– На данный момент справедливо будет сказать, что между этими двумя событиями есть связь, – отвечает Мудрец.

– Что ж, – говорит леди Окар, – тогда перед нами встает вопрос: что делать дальше?

Мудрец впивается в нее взглядом, и на миг кажется, что в комнате сошлись два оленя с рогами наготове.

– Я считаю, что с этим все ясно. Разве нет, сударыня?

Не вставая со стула, леди Окар наклоняется к Мудрецу так близко, что он наверняка чувствует, как от нее разит кровью. Несколько секунд она смотрит на него, и все мы будто наблюдаем за невидимой битвой.

– Скажите-ка мне вот что, брат Бэйли из секты «Гуманис». С какой стати я должна доверять тем, кто верит в мифы?

– Смертные существовали, – говорит Мудрец. – Доверьтесь мне.

– Я впервые вас вижу.

– Тогда просто поверьте.

– Поверить в мифы?

– В них нет ничего более необычного, чем то, чему вы сами были свидетелями, – говорит Мудрец, обращаясь к Аланне, стоящей позади леди Окар. – Чему вы были свидетелями в последние дни Последнего Света.

Лицо Аланны остается бесстрастным.

Леди Окар вновь откидывается на спинку стула и отпивает кровь. А затем поворачивается ко мне:

– Сэм, ты им веришь?

Я пытаюсь проявить скромность:

– Возможно, вам стоит спросить у своей первой горничной, миледи. Вы знаете ее дольше меня.

– Да, Сэм. И доверяю ей больше, чем кому бы то ни было. Но дело в том, что она не доверяет другим. Так уж получилось.

– Миледи права. – Аланна кивает. – Будь моя воля, я бы прирезала этих магов для верности, и все дела.

– Ножом колдунов не убьешь, – возражает Джейкоб.

– Так-то оно так, но запомнишь ты меня надолго.

Джейкоб выглядит встревоженным:

– Она ведь шутит?

– По отношению к тебе, Джейкоб, возможно, и нет, – отвечает Мудрец.

Я еще немного раздумываю.

– Все-таки я им доверяю. Потому я их сюда и привела – как только поняла, кто они такие. Но сделала это, руководствуясь не одним лишь инстинктом, а и тем, что о них прочитала. Члены общины «Гуманис» – не плуты, не политики и не мошенники. Они изгои колдовского сообщества: в лучшем случае им не верят, в худшем – над ними смеются. Они пытаются сложить картину, до которой кроме них самих никому нет дела. За это их едва не истребили, и я ничего не читала о том, чтобы они принялись кого-то истреблять в ответ – по крайней мере, не в целях самозащиты. А вы уже знаете, что читаю я много. Вообще, хотя в книгах их много критикуют, я не нашла ничего, что дурно бы их характеризовало. В этом городе много змей, миледи, но не думаю, что эти двое из их числа.

Закончив свой монолог, я оборачиваюсь и вижу, как Мудрец и Джейкоб смотрят на меня, раскрыв рот. Наверное, я слегка увлеклась – со мной иногда такое случается.

– Что ж, – говорит леди Окар с плохо скрытой улыбкой, – похоже, джентльмены, как минимум одна поклонница в этой комнате у вас есть. Хм. Итак... Позвольте предложить работать вместе, а не по отдельности. Но если выяснится, что Сэм в вас ошибалась, я натравлю на вас свою первую горничную.

– Это предложение или угроза? – спрашивает Мудрец. – Трудно понять.

– Ой, расслабьтесь, колдуны, – отвечает она, подхватывая фужер с кровью, – и давайте уже выпьем все вместе.

– За что? – спрашивает Джейкоб.

– За рождение нового союза. Пусть он не превратится в пепел, как все в этом богами забытом городе.

Мы чокаемся. Джейкоб и Аланна опустошают бокалы залпом. Мудрец и леди Окар отпивают по маленькому глотку и настороженно смотрят друг на друга. В их взглядах я не замечаю большого доверия. Но начало положено, и это хорошо. Я так думаю.

– Итак, – говорит леди Окар, – начнем с вопроса, что мы будем делать дальше. Полагаю, Сэм рассказала о двух именах, упомянутых в записке Адзури.

– Да, рассказала, – подтверждает Мудрец.

– Первое – капитан Тенфолд.

– Мне не знакомо это имя, сударыня, – говорит Мудрец.

– Зато оно знакомо всем, кто живет в Первом Свете. В городе он весьма важная персона. Командует дозорными гвардейцами – смельчаками, которые отваживаются выйти за городские стены.

Джейкоб надувает щеки:

– Теми, что ходят туда проверять, нет ли серых? Выглядят они как отморозки.

– Наверное, вы правы, Джейкоб, – отвечает леди Окар. – Это действительно необычные воины. Самые смелые и самые необузданные из стражей крови, скажу я вам. Капитан Тенфолд почти дворянин. Такой же высокоуважаемый мидвей, как и лорд, только без титула. Впрочем, он не настолько свиреп, как те, кем командует. Скорее, молчун – бережет жестокость на случай, когда она понадобится. По крайней мере, у пиявиц о нем такие сведения.

– Понятно, – кивает Мудрец. – Какие-нибудь мысли по поводу того, что его связывало с младшим Адзури?

Леди Окар бросает взгляд на Аланну:

– У нас ведь нет данных о связи между ними? Никаких слухов до нас не доходило, а о фактах и говорить не приходится. Разумеется, они могли быть любовниками, но, уверена, мы обязательно бы что-нибудь услышали о такого рода отношениях, если только Адзури не держал это в гораздо более строгом секрете, нежели остальные члены его... э-э-э... мужской компании. Капитан Тенфолд, похоже, невинен как младенец.

– Как же нам к нему подобраться? – спрашивает Мудрец.

– Не уверена, что нам нужно к нему подбираться. Он опасен, а окружают его еще более опасные люди.

– Звучит не так, как в историях о пиявицах, – замечает Джейкоб. – Я слышал, вы можете подобраться к кому угодно. И бываете очень... настойчивы.

– Мне льстит, что вы поверили в эту легенду, уважаемый, но мы не так всемогущи. У капитана нет горничных, несмотря на высокий статус, и по монетчицам он не ходит, и это ограничивает наше влияние. Даже если мы и подберемся к нему, он не из тех, кто поддается шантажу, как я уже говорила.

– Ясно, – говорит Мудрец. – Может, в таком случае нам стоит обратить взоры на последнее имя в списке.

– Вы забыли про «Камыши», – тихо произносит Аланна. – Полагаю, он практически там живет.

Лицо леди Окар бледнеет.

– Ни за что не пошлю туда наших девушек. Скорее отправила бы их на оргию в Банк Крови, но только не туда.

Аланна пожимает плечами:

– Тут уж особо выбирать не приходится, миледи.

– Я могу пойти, – говорю я чуть громче, чем намеревалась. – Притворюсь уборщицей, если их туда нанимают.

Леди Окар пропускает мои слова мимо ушей. То ли она все еще сердита на меня, то ли считает предложение абсурдным – не пойму.

– Стойте-ка! «Камыши»? – вдруг оживленно переспрашивает Джейкоб. – Мужской клуб «Камыши», знаменитый рассадник порока? – Он ухмыляется. – Так бы и сказали!

– Нет. – Мудрец испепеляет Джейкоба взглядом. – Ни за что. Даже не думай.

– Ну а кому ж еще туда идти? – говорит Джейкоб. – Вряд ли первому лорду Адзури ваше появление там покажется в порядке вещей. Да, знаком он с вами недолго, но, полагаю, все же достаточно, чтобы понять: в отличие от меня, вы не из тех, кому по душе азартные игры, выпивка и распутные женщины.

– А тебе, стало быть, все это по душе? – спрашивает Аланна.

– К вашим услугам, сударыня, – кланяется Джейкоб. Он обводит взглядом комнату и, заметив, что никто из присутствующих не впечатлен, продолжает, ничуть не смутившись: – Если я приду в клуб, никто не удивится. Думаю, за две недели обитатели дворца более или менее поняли, какой у меня характер. Если, конечно, у вас нет других идей, как подобраться к Тенфолду.

Мудрец опускает голову:

– Сам не верю, что сейчас это скажу, но он прав.

– Как же это по-мужски, – произносит Аланна самым громким шепотом, какой я только слышала в жизни.

Мудрец озадаченно смотрит на нее.

– Полагаю, моя первая горничная хочет сказать, – с вялой улыбкой поясняет леди Окар, – что изложенный мною план действий стремительно экспроприирован и переработан в вариант, реализовать который может только мужчина. Мужчина, у которого, я начинаю думать, больше сходств с лордами этого города, чем мне хотелось бы.

– Сударыня, – обращается к ней Мудрец, – позвольте обратить ваше внимание на одно обстоятельство. Хотя у моего компаньона, возможно... есть ряд привычек, характерных для здешней знати, в частности относящихся к количеству употребляемых напитков и, вероятно, к порядку в комнатах, где он живет, но я не стал бы так долго терпеть его в своей общине, будь у него присущий им дурной нрав или свободное отношение к моральным устоям. Более того, мы ничего не пытаемся экспроприировать. Если вы поинтересуетесь нашей историей, то увидите, что у нас не было времени на борьбу за власть среди колдунов, я полагаю, мы устали от нее не меньше, чем вы от интриг лордов. Короче говоря, – заключает он, указывая на Джейкоба, – от него вреда не будет.

Леди Окар долго размышляет над услышанным.

– Вдумчивая речь. Теперь понимаю, что вы не зря носите свое имя. – Она вздыхает. – Хорошо. Я согласна. Давайте так и поступим.

– Благодарю вас, – говорит Мудрец. – Тогда могу я предложить, чтобы Джейкоб отправился в «Камыши» завтра ночью?

– Ах, моей голове завтра не помешало бы отдохнуть, чтобы полностью избавиться от предыдущего похмелья и подготовиться к новому, – заявляет Джейкоб и, помолчав секунду под взглядами присутствующих, добавляет: – Ну, завтра так завтра.

– И как ты намерен выяснять, что известно этому Тенфолду? – интересуется Аланна. – Угрозами или коварством? С чем ты придешь туда?

– Не извольте беспокоиться, Джейкоб мастерски налаживает контакт с людьми, – заверяет Мудрец. – Его навыки общения, отточенные за долгие годы, служили нам...

– Я его напою.

– Что ж, – изрекает леди Окар после неловкой паузы, – очень рада, что у нас есть план. Раз уж мы определились с дальнейшими действиями, не вижу больше причин затягивать это рискованное совещание. Давайте соберемся здесь послезавтрашней ночью, сразу после заката, и посмотрим, что нам поможет выяснить ваша мужская стратегия. Я придумаю какой-нибудь убедительный повод еще раз вас пригласить.

Небольшой обмен любезностями на прощание – и нам уже пора уходить. Не могу поверить. Короткий разговор навсегда изменит наши жизни. Так это работает? Поговорить тут, поговорить там – и будущее пойдет совсем по иному пути?

Колдуны направляются к карете, я собираюсь идти за ними, но леди Окар похлопывает меня по плечу:

– Сэм, милая, а ты куда?

Я оборачиваюсь. Мы стоим у входа в ее особняк в окружении кроваво-красных колонн. Напряжение ушло; мы беседовали дольше, чем я думала. Половина ночи уже позади. Здесь, в относительной темноте, составленные в доме планы кажутся далекими фантазиями.

– Полагаю, мне нужно вернуться во дворец, миледи.

Она улыбается:

– А я бы хотела, чтобы завтра Аланна немножко ввела тебя в курс дела и показала, как мы работаем.

Внутри расцветает надежда, я стараюсь не расплыться в улыбке.

– А во дворце не будут против?

– Я достаточно хорошо знакома с обитателями дворца – они не будут возражать, если я оставлю ночевать у себя служанку. Не такая уж это редкость.

Я задумываюсь, тщательно подбирая слова.

– Мне было немножко страшно, не рассердитесь ли вы на меня за то, что я взяла на себя смелость привести сюда магов.

Несколько мгновений леди Окар внимательно изучает свои перчатки:

– Ты знаешь, Сэм, почему леди носят эти дурацкие вещи? Потому что наши руки мягкие и бледные от практически идеальной крови, которую мы пьем, и мы терпеть не можем, когда они грубеют от прикосновения к другим предметам. Мы защищаем нашу красоту, пряча ее на протяжении почти всей ночи. – Она откашливается, и ее речь льется быстрее. – Не могу сказать, глупым или умным был этот поступок. Я имею в виду твое решение посвятить колдунов в наше дело. Для нас это может означать конец, если Сакс действительно замешан в смерти младшего Адзури и считает, что мы работаем с магами. Но сдается мне, ты верно оценила и их, и ситуацию. Думаю, ты уже поняла, в какие игры мы играем – я, Аланна и остальные... И хорошо в них разобралась. Подозреваю, ты очень долго ждала возможности самой в них поучаствовать. И хотя, с одной стороны, я боюсь того, во что может вылиться знакомство с тобой, однако с другой – я тебя поддерживаю и приветствую тот хаос, который ты можешь принести. Ты так напоминаешь... – Спохватившись, она умолкает. – Но пока я проявляю осторожность, ибо иначе просто нельзя в этом нашем уродливом городке. Так что я буду наблюдать за тобой, милая. Наблюдать до тех пор, пока не буду полностью в тебе уверена.

В ту ночь, засыпая в чужой кровати, я вспоминала эти слова и гадала, что это было: предупреждение или обещание?

14. Дикие инстинкты

СЭМ

Впервые за десять лет я просыпаюсь не в своей постели. Шелковые простыни, пуховая подушка, аромат лилейной розы. Секунду пребываю в замешательстве, но затем все становится на места. Я вспоминаю, как прошлой ночью вновь приехала в особняк – на сей раз никто не приставлял к моей спине нож. Как вела беседу с двумя колдунами, прибывшими к нам из храма за тысячу миль отсюда, с одной из почтеннейших благородных леди, не говоря уже о женщине из Первого Света.

Я в самой прекрасной комнате из всех, в которых когда-либо спала. Все потому, что горничные у этой леди спят так, будто они сами леди, – возможно, их спальни отличаются от господских лишь тем, что они очень маленькие. При этом та, в которой лежу я, в три раза больше нашей с Бет общей спальни. На окне висят настоящие солнцезащитные шторы, – проснувшись, можно смотреть на звезды. Массивный лакированный платяной шкаф из квациана, судя по всему, стоит дороже, чем вся мебель в жилых помещениях для слуг во дворце.

Сейчас мне следовало бы пребывать в полном восторге. Но радость слегка омрачена, ибо сны, еще не вылетевшие из головы, ничем не отличаются от всегдашних. Скорее даже не сны, а призраки прошлого. В полудреме я продолжаю их вспоминать. Вспоминать о том, как впервые поняла, что это за место – Первый Свет.

Мне было девять лет. Все началось с того, что в нашу дверь постучали. Мама открыла, на пороге стоял лорд. Настоящий вампирский лорд. Никогда раньше я не видела их так близко. Как и никто из нас. Семейство Ингл ничем особенным не выделялось, нашу фамилию знали только соседи по улице. Конечно, в тот раз я не узнала того лорда в лицо, но с тех пор видела его часто.

Это было поразительное зрелище – лорд у нас на пороге. Мы жили в Юго-Восточной Пади, в самой глуши изморских переулков. Место не настолько опасное, как Юго-Западная Падь, но и явно не такое, где спокойно разгуливали бы аристократы. Не то чтобы лордам с отборной кровью в жилах здесь что-то угрожало, однако конкретно этот господин, похоже, ею не подкрепился – немного самонадеянный поступок даже для них. И уж конечно, обычно они не наведываются к таким, как мы. Несколько раз я видела, как лорды в каретах проезжали по главным улицам и даже кто-то из бойцов Первой гвардии, тех самых, кому дозволено употреблять волчью кровь, однажды пролетал у нас над головой.

Но они никогда не заходили к изморам просто так, а лишь по особым причинам. И по его лицу я поняла, что это за причина. Даже в том возрасте я сумела разглядеть в глазах мужчины похоть и заодно понять, что у него никогда не возникало потребности держать эту похоть в узде. Может, он заприметил мою мать на рынке? Или увидел, как она работает в саду? Кто знает. Но он ворвался в дом с одной-единственной целью и наверняка добился бы своего, если бы не мой отец, который отошел от очага проверить, кого это принесло перед самым светопадом, и встал как вкопанный между лордом и мамой.

Лорд лишь усмехнулся. К тому возрасту я многое знала, поскольку уже читала запоем, начав с той скудной добычи, что иногда подворачивалась под руку изморской девчонке. И понимала, что он при желании проткнет отца кулаком, если недавно принял подходящую кровь. Однако мрачное лицо отца заставило его обернуться. В открытую дверь было видно, как обитатели соседних домов высыпали на улицу и настороженно смотрели на него. Людей все прибавлялось и прибавлялось, пока не выстроилась целая шеренга. Надменное выражение на холеном лице лорда слегка померкло, и хмельное настроение, приведшее его сюда, улетучилось.

В наши дни, когда после нашествия серых минуло почти столетие, изморы полностью подчинились лордам, и сегодня соседи вряд ли стали бы нас защищать. Может, я и ошибаюсь, но, скорее всего, права. А когда я была ребенком, лорды еще не успели окончательно лишить воли простой народ. Прежние настроения, царившие в Светопаде, еще хранились в воспоминаниях о времени, когда привилегированные классы, можно сказать, правили городом в том смысле, в каком укротитель львов правит вверенными ему зверьми.

По этой причине или по какой-то другой лорд резко развернулся и вышел из нашего дома. А я, на радостях проскакав вверх и вниз по лестнице, рассказала о случившемся сестре и в красках описала, как господина в модном прикиде вышвырнули прочь из изморского поселка.

Только отец мне велел заткнуться, а мама стояла бледная как полотно. На другой день я поняла почему: через несколько минут после захода солнца явился страж крови и забрал нашего отца. Больше мы его не видели.

Следующей ночью тот лорд вернулся, наверняка в полной уверенности, что на этот раз ему удастся удовлетворить свою похоть. Но мы с сестрой стали перед матерью и не двигались. Я помню глаза сестры – в них было больше уверенности, чем у меня. Иногда мне кажется, я понимаю, почему спустя годы она не побоялась пойти во дворец горничной: в детстве у нее получилось не спасовать перед лордом, и она решила, что, повзрослев, не спасует перед любым из его собратьев. Интересно, оказалась бы она права, если бы солнце не обратило ее в пепел?

Сначала мне показалось, что лорд просто сметет нас с пути, не колеблясь ни секунды, но его глаза встретились с нашими, и мы не отвели взгляд. Что-то изменилось в выражении его лица. На нем отразились не сомнения и расчет, как прошлой ночью, а что-то другое. Я не могла определить, что именно. Может, ему просто надоела эта морока; появление детей снизило остроту страсти. Но дело не этом.

В общем, он вновь развернулся и ушел из нашего дома, а мы отпраздновали вторую маленькую победу. Как и первая, она вскоре обернулась несчастьем: год спустя моя мать тоже погибла.

С этой мыслью я встаю с постели и мечтаю хоть раз встретить новую ночь иначе. Я уже устала загадывать это желание.

Склянкой позже, когда где-то в Восточной Пади Джейкоб уже собирается с духом к походу в «Камыши», чтобы отыскать там капитана Тенфолда и выведать его секреты, я, по сути, слоняюсь без дела. Если не считать чертоговых дней, это мой первый выходной за десять лет. Видимо, меня и впрямь отдали в распоряжение леди Окар. В начале ночи я еще переживала, что у кого-нибудь возникнет подозрение, однако прежде, чем отправиться на какое-то светское мероприятие, она еще раз заверила меня: все в порядке, лорды и леди часто просят присылать им из дворца одну и ту же служанку, потому что привыкают к ней. Все же мы лучшие в городе.

Не то чтобы я сегодня просто валялась в постели. Аланна водит меня по дому и в своей неповторимой манере объясняет, как работает пелена интриг и тайн, которой пиявицы окутывают ничего не подозревающую жертву. Сперва она показывает мне секретные комнаты: гардеробную, вмещающую костюмы и одежду любого сорта – для леди, горничной, монетчицы, уличного проходимца, кровосола; оружейный склад.

А затем мне начинают рассказывать действительно интересные вещи. Например, я узнаю, что пиявицы платят детям, чтобы те с ведрами крови в руках бегали мимо лордов, отважившихся заглянуть в изморский поселок, и якобы случайно расплескивали ее на дорогой господский костюм. Понимая, что время играет решающую роль в успешном выведении пятен от крови, лорды тотчас бросаются в ближайшую химчистку, где, конечно же, работает пиявица – она пороется в щегольском наряде и проверит, не заныкано ли в кармане клочка пергамента или другой любопытной вещицы.

А еще во всех больших молельных домах есть греховный камень. Идея проста: в этот камень, как правило расположенный за статуей воплощенной крови, вампир исповедуется во всех содеянных грехах. Во время кровавого пира в Бладхалле эти грехи оглашаются, и в загробном мире вампир рождается заново. Часть, касающаяся искупления грехов, похоже, затерялась где-то в теологической теории, однако пиявицам это на руку: любая пиявица-служанка в молельном доме знает, что под каждым из них есть катакомбы или, по крайней мере, скрытая ниша, откуда она может подслушать, как лорд рассказывает о своих грехах. Жаль только, что худшие из лордов строго не придерживаются правил исповеди или, как выразилась Аланна, «чаще мы выслушиваем безобидные постельные истории, нежели рассказы о темных делах».

Впрочем, больше всего меня заинтересовала операция, которую Аланна зовет «перехапом писем», – по-моему, под этим забавным выражением скрывается их похищение. Если пиявицы подозревают лорда в чем-то достойном шантажа, но нуждаются в дополнительных доказательствах, то наилучший способ добыть такие доказательства – это перехватить письма, в которых лорд рассказывает о своих махинациях. В идеале он не должен догадаться, что письмо кто-то прочитал. В этой ситуации пиявица-горничная ждет, пока письмо положат в корзину исходящей почты, и похищает его. В зависимости от того, когда его положили в корзину, у горничной может оказаться очень мало времени на возврат, и тогда действовать нужно предельно быстро. Письмо отдают тому, кто может снять пломбу паром и после прочтения ее заменить, чтобы получатель ничего не заподозрил. Вспомнив о том, какие замысловатые пломбы ставят порой лорды на свои письма, я спросила: кто же этот умелец? Уж явно не измор. Но Аланна лишь хитро улыбнулась и сказала:

– Если ты сейчас узнаешь все тайны, чем же мы будем дальше тебя удивлять?

На этом тема была закрыта.

Таких схем тысячи, и Аланна рассказывает о них так, что становится понятно: в основном она все придумывала сама. Интересно, кем же она все-таки была в Последнем Свете?

Спустя несколько часов таких откровений (пусть я и испытываю благодарность) мой мозг отказывается бродить извилистыми тропинками мудреного Аланниного языка, и я почти плачу от радости, когда леди Окар возвращается со званого кровопития и просит меня в гостиную испить с ней чаю на муреньей крови. Чай на муреньей крови – странная бурда, которую пьют только аристократы: кровь мурены с гористого северного побережья, которая неизвестно по какой причине имеет изысканный вкус, в сочетании с чайными листьями, причем листья предварительно часами вымачивают в крови для максимального улучшения вкусовых качеств напитка. Непонятно, почему эта технология работает только с муреньей кровью; если взять любую другую, горечь все перебьет. Не скажу, что я в этом эксперт, – напиток баснословно дорогой, изморам он не по карману, и я уговариваю себя, что он мне не нравится, потому что даже не знаю, когда мне еще доведется его попробовать.

Мы сидим в креслах, которые стоят дороже, чем вся одежда, которую я когда-либо носила, и попиваем чай, как две благородные дамы за сплетнями. Слово «чудно» даже близко не передает моих ощущений. Мне совершенно ясно, что леди Окар прекрасно видит пропасть между нами и, как многие из тех, кто знает свои недостатки и сильные стороны, почти отчаялась ее устранить. Но мне приятно, что она пытается.

– Как прошло твое знакомство с нашим миром тайн, милая? – спрашивает она, снимая перчатки и вытягивая руки к огню.

Сегодня не так уж холодно – может, слегка прохладно для зеленомора, только и всего. Она, похоже, мерзлячка.

– Я многое узнала, миледи.

Этим ограничивается мой ответ. Мне все еще неловко вести с ней беседу.

– Да, уверена, так оно и есть. Аланна разработала множество правил и процедур для нашего маленького предприятия. Все они из Последнего Света. С какой смекалкой она работала в том городе, с какой осторожностью и вниманием! Признаюсь, когда я впервые ее встретила, то решила, что она действует без плана, наобум. Но в любой отдельно взятый момент в этой ее голове планов возникает больше, чем у любого из нас за год.

Следует долгая пауза. Моя собеседница кажется встревоженной. И скажу честно, у нее есть на это причина. Как и у всех нас. В любой миг может вмешаться куратор Сакс и направить наши жизни в совсем иное и увлекательное русло.

– Как вы думаете, у Джейкоба в «Камышах» все получится? – спрашиваю я, задаваясь вопросом: как вообще можно свободно разговаривать в такой обстановке?

Откинув назад голову, леди Окар хохочет от души:

– Не имею ни малейшего понятия, Сэм. Он любопытный тип. Наверное, в нем что-то есть, иначе маг Бэйли не стал бы держать его в качестве своего помощника все это время, но все же меня не отпускает чувство, что мы отправили этого выпивоху туда развлекаться, а сами сидим тут и нервничаем, надеясь на лучшее. – Она смотрит на меня с улыбкой. – В серьезных делах я не люблю полагаться на мужчин, как ты, наверное, заметила.

Я улыбаюсь в ответ:

– Заметила, миледи. Для меня это приятная неожиданность.

– Не пойми меня неправильно, – продолжает она, явно поймав кураж. – В этом городе есть достойные мужчины, с некоторыми мы даже работаем. Возможно, когда-нибудь ты с ними познакомишься. Но планка очень высока, нужно соответствовать. Я знала хороших мужчин, которые, добившись небольшого успеха, на следующий же день начинали вытворять такое, что мне хотелось поручить их заботам Аланны и послать к чертям все наши достижения, прямиком в оба ада.

– Вы играете с дальним прицелом, миледи. И у вас есть все основания быть жесткой.

– Ха! Знаешь, Сэм, иногда ты говоришь в точности как моя дочь.

Я стараюсь скрыть удивление, но все же я удивлена. Она впервые упомянула о дочери.

– А какая она, можно я спрошу?

– Она умерла, милая. Ничего, все хорошо, – быстро добавляет леди Окар, вытягивая ладони вперед, чтобы предупредить мои извинения, – ты ведь не знала. Но она бы тебе понравилась, Сэм. Она была умная, как ты, начитанная, но и отважная тоже. Никого не боялась. Высказывала лордам в лицо все, что о них думала. Но в ней была и мудрость. Она говорила, что не все лорды плохие... да и леди, которые ничего не предпринимают или помогают им грешить. Дело не в том, что они родились такими. Просто у них это вошло в привычку. Она говорила, что это как въевшиеся в остов города миазмы; болезнь в кирпичах городских зданий, которая разрушает их и превращает жителей в чудовищ. Я спросила, что она имеет в виду и как такое возможно. Но она лишь посмотрела на меня своим не по годам взрослым взглядом и ответила: «Это такая метафора, мама». А потом улыбнулась, чтобы я не чувствовала себя совсем уж глупо. Она была еще и доброй.

– Наверное, тяжело было потерять ее во время нашествия серых, – говорю я и в ту же минуту сожалею о своих словах, ведь у меня был выбор.

Можно было пролить немного бальзама на ее душевные раны. Но я предпочла выведывать информацию: упомянуть нашествие серых, посмотреть, поправят ли, и выяснить истинную причину. Возможно, такого рода тактика и сделает из меня великую пиявицу, но сейчас я чувствую себя изрядной мерзавкой.

Леди Окар пристально смотрит на меня, от ее взгляда волнами исходит холод.

– Это было давно, Сэм. По крайней мере, мне так кажется. Возможно, не так уж давно, если сопоставить с тем, сколько мы живем. Однако не стоит слишком много об этом говорить.

– Понимаю, миледи, – добавляю я и, коль скоро я ее уже обидела, решаю, что можно попробовать продолжить. – Просто хотелось бы знать, что вами движет. Разобравшись с этим, я смогу лучше вам служить.

Этот ход тоже не срабатывает. Она допивает чай и встает:

– Я не первый лорд, Сэм. Не нужно мне служить. Мы все служим городу. И позволь заметить тебе, милая: то, что я немного разоткровенничалась с тобой о своем прошлом, не дает тебе оснований считать, что ты меня знаешь. Это очень опасный путь, – добавляет она ледяным тоном и, поджав губы, пронзает меня взглядом, которого я доселе не видела.

– Простите, миледи. – Опускаю голову. – Я перешла границы.

Мои извинения на миг повисают в воздухе в ожидании принятия.

– Ну да ладно, – наконец произносит она в своей обычной жизнерадостной манере. – А сейчас мне нужно переговорить с Аланной о делах пиявиц. Полагаю, Сэм, ты найдешь, чем себя занять до конца ночи. Будем надеяться, завтрашний день принесет нам хорошие новости из рассадника порока и от мага, который там развлекается.

Она быстро выходит из гостиной, а я, не успев ничего ответить, сижу в тишине и не спеша допиваю чай.

Из прихожей доносятся звуки. Я не обращаю на них внимания, – наверное, пришла какая-то пиявица. Но нет. Это Мудрец Бэйли.

Я наблюдаю разворачивающуюся сцену, рядом со мной Мудрец, попросивший составить ему компанию. Полсклянки назад я спокойно сидела в особняке у госпожи. Где же мы сейчас? Начнем с того, что спокойствием здесь и не пахнет.

– У оленя под номером пять одобрение шестьдесят процентов! – гремит на всю площадь голос торговца кровью.

В толпе начинается легкая паника: вампиры в элегантных костюмах возбужденно перешептываются меж собой.

Тот, что стоит ближе всех ко мне, одет в подбитую горностаем куртку. Филигранно выстриженные усики не добавляют живости его унылому лицу. Он оборачивается к коллеге и удивленно хмыкает:

– Нужно продавать немедленно.

– Да, но шестьдесят процентов не так уж и плохо, и это только первые отклики, – отзывается его коллега. На нем такая же добротная одежда, но ростом он выше, и у него чисто выбритое лицо – внешность вполне приятная, если вам нравятся богатые мидвеи.

– Ой, ладно! – раздраженно отвечает усач. – Прогноз был около семидесяти пяти – совсем никакой отдачи!

– Да, но пусть даже цена немного упадет; если мы переждем, есть шанс, что дальше отзывы будут лучше. Нет, ну послушай, это в любом случае было рискованно: оленья кровь не всегда хорошо дружит с магией. Но мой источник среди дегустаторов сказал, что это действительно вещь. Возможно, нужно время, чтобы привыкнуть. Держу пари, следующие отзывы будут ближе к прогнозу.

– Расскажи это нашим друзьям. – Усач тычет пальцем в толпу, стекающуюся к зданию на другом краю площади и размахивающую клочками пергамента. – Все хотят продать. После уже ничего не выручишь.

Они смотрят друг на друга, и тот, что повыше, вздыхает:

– Черт с ним, давай сведем потери к минимуму. – Он поднимает глаза к вечернему небу и морщится. – Кровавые боги не улыбаются сегодня, глядя на нашу торговлю.

Усач хохочет:

– С тех пор как начался торговый сезон, они не послали мне ни одной улыбки. Злобные маленькие засранцы. – Он смеется и быстро добавляет, глядя в небо: – Никого не хотел обидеть.

После того как эти двое уходят вслед за толпой в здание, я оборачиваюсь к Мудрецу, который сидит рядом со мной на скамье на краю площади и внимательно наблюдает за происходящим:

– Так зачем мы сюда пришли? Это как-то связано с младшим Адзури?

– Не напрямую, Сэм, нет. – Мудрец качает головой.

– Значит, мы пришли сюда, потому что...

– Потому что я никогда не видел рынок крови наяву, так сказать.

– Ясно. Значит, осматриваем достопримечательности. Убийство не раскрыто, а у нас экскурсия?

– Гм. – Мудрец смотрит на меня и хмурит брови. – Ну, если так...

Он быстро встает, будто с намерением уйти.

Я расплываюсь в улыбке:

– Это шутка, брат Бэйли.

– Зови меня Мудрец, пожалуйста. – Он усмехается. – Со стороны, наверное, кажется, что я привык к такому с Джейкобом.

– Вы переживаете из-за него?

– Он справится. Стержень в нем гораздо крепче, чем кажется.

– Я так и предполагала, иначе вы бы не сделали его своим помощником. Должно быть, у вас обоих есть стойкие убеждения, которые заставляют вас жить на окраинах Пустынных земель. Почему вы там живете?

Мудрец пожимает плечами:

– Ты – большой книголюб. Полагаю, ты знаешь все тонкости истории. Знаешь, чего в ней не хватает. Того, что происходило раньше. Кому-то нужно заполнить эти пробелы.

– И вы убеждены, что в истории не хватает смертных? Вампиры верят, что кровавые боги сотворили нас по своему подобию и поселили на земле, на которой до нас ничего не было.

Он внимательно смотрит на меня, пытаясь понять, серьезно ли я говорю, а я тем временем получаю возможность как следует разглядеть его лицо. Он казался мне излишне худым и болезненным. Должна признать: когда его брови не насуплены в задумчивости, профиль у него замечательный.

– Не думаю, что ты в это веришь, – наконец произносит он.

Я усмехаюсь:

– Хотите сказать, я не из истово верующих?

В уголках его рта появляется легкая улыбка.

– Мы ведь пришли сюда не для того, чтобы поговорить обо мне. Я хочу понять, как устроены рынки крови.

Я вздергиваю левую бровь:

– Я в курсе, что вы знаете, как они устроены.

– Да, – Мудрец кивает, – но я хочу услышать это от кого-нибудь из местных жителей. Подчас так можно узнать что-то новое.

– Все, что мне известно о рынках крови, я вычитала в книгах. У меня не так много свободного времени, чтобы болтаться тут без дела.

– И тем не менее.

– Ну хорошо... – Я окидываю взглядом площадь, размышляя, с чего начать. – Вон, смотрите...

Указываю на большой красный шатер, установленный со стороны Восточной Пади. Сквозь распахнутые шторки на входе виден длинный стол, на котором разложены листы пергамента; их внимательно изучают те из вампиров, кто не побежал к зданию с противоположной стороны площади.

– Там торговцы кровью получают информацию о новой крови, поступающей с кровяных ферм: от какого она животного и прочие данные, например какой магией воспользовались колдуны, чтобы придать ей крепости и очистить, вносили ли добавки, и если да, то какие. А затем сравнивают новую кровь на рынке с подобными – из тех, что продавались раньше. В итоге они вкладывают деньги в невидимки.

Я указываю в сторону Южной Пади, на внушительную четырехэтажную постройку из известняка и мрамора в старомагическом стиле с кинфийскими колоннами, увенчанные незамысловатыми капителями. По всему периметру здания над колоннами проходит фриз с резными изображениями тонких сосудов с кровью, напоминающих скрещенные между собой мечи.

– В невидимки? – медленно переспрашивает Мудрец, неумело имитируя неосведомленность.

– Да. Невидимки – значит, те, которыми вы владеете, внеся за них деньги. Вы как будто покупаете флягу новой крови, только не в реальности. Вы покупаете теоретически – саму флягу вы не увидите – и таким образом связываете ваши деньги с будущим успехом крови, не приобретая ее в натуральном виде. Заработаете ли вы денег или нет на вашей невидимой собственности, зависит от того, насколько популярной будет новая кровь. От того, насколько охотно ее будут приобретать мидвеи и лорды, и от того, какова будет доля покупателей, для которых она окажется достаточно хорошей, чтобы принять решение о повторной покупке.

– Как это работает?

Пытаюсь выудить из памяти все, что узнала за время, проведенное в библиотеке, и жалею, что мало читала о торговле кровью. Придется ограничиться смутными воспоминаниями из труда квантаса Квистиля «Кровь как средство обращения».

– Допустим, эксперты из палаты невидимых товаров найдут основания полагать, что вновь созданная кровь будет такой же популярной, как существующая, продаваемая по цене пять кровных крон за флягу. И в таком случае трейдер дает эту сумму за эквивалент одной фляги – за флягу-невидимку. А если за новую кровь денег дают больше, чем предлагали первоначально, значит ваша фляга стоит больше, чем вы за нее заплатили. Можно оставить право собственности на невидимую флягу за собой на случай, если кровь еще поднимется в цене, или продать и получить неплохую прибыль. Разумеется, если она вдруг упадет в цене, то вы потеряете вложенные пять кровных или их часть.

– Откуда известно, насколько популярной оказалась кровь?

Я поворачиваюсь лицом к западной стороне площади и указываю на очередной просторный шатер, у которого все еще стоит ведущий торгов, вызвавший недавний переполох. В этом шатре много входов, через которые внутрь заныривают вампиры, одетые в грубые, невзрачные куртки, и перешептываются там со своими собратьями.

– Это изморы-вестовые. После доставки крови они спрашивают мнения купцов, возвращаются и информируют ведущего. У того есть группа причетников, которые определяют, насколько популярна кровь в тот или иной день. Затем он объявляет рейтинг, и исходя из этого торговцы покупают или продают свой невидимый товар.

Мудрец улыбается с довольным видом и встает:

– Не перестаешь удивлять, Саманта Ингл. Впервые вижу такого измора.

– А много ли вы их видели?

Мудрец смотрит прищурившись, и на мгновение меня посещает мысль, что я его обидела. Но затем он тихо смеется:

– Согласен. Логический просчет. Понимаю, что мне еще многому нужно учиться.

– Как и мне. Я хочу побольше узнать о смертных. Мифы о них. Какие доказательства вы нашли.

– Хочешь услышать прямо сейчас?

– Да. Книгу вы не написали, так что обычный способ, которым я пользуюсь для восполнения пробелов в знаниях, недоступен. И мне ничего не остается, кроме как получить информацию от вас.

От собственной дерзости у меня едва не перехватывает дыхание. Я не привыкла вести такие диалоги. На протяжении десяти лет моим главным собеседником почти всегда была Бет. Привычная для меня стихия – книги, а не разговоры. Но, не уступив в разговоре с королевой Пиявицей, я, похоже, ввязалась в словесный поединок с колдуном. Интересно, продолжится ли этот прилив энтузиазма, который завел меня так далеко? На миг мое сердце сжимается от мысли: что будет, если он угаснет?

– Что ж, помоги мне разгадать эту тайну, и тогда мы поговорим об этом подробнее, – улыбается Мудрец.

Я закатываю глаза:

– Удобный способ вывернуться.

Не успевает он ответить, как мы оба оборачиваемся на шум толпы: участники торгов выходят из палаты невидимых товаров, чтобы послушать новые объявления. Спустя несколько мгновений ведущий у шатра выкрикивает раскатистым голосом: «Медведь под номером семь, с обновленными чудотворными свойствами, одобрение девяносто процентов!» – и торговцы впадают в типичный для рыночных игроков всех времен бурный восторг: дикие инстинкты рвутся на свободу.

– Знаешь, а это забавно, – говорит Мудрец. – Многие колдуны считают, что в Первом Свете после нашествия серых лорды отлучили изморов от качественной крови. Что это единственный способ сохранить систему в ее теперешнем виде. Думаю, они удивятся, если узнают, что этот запрет наложен рынком, а вовсе не диктатом сверху.

Я киваю:

– Готова поспорить, что после нашествия серых лорды с удовольствием заставили бы нас потреблять только низкосортную кровь – коровью и ей подобную. Им явно не нравилось, как разворачивались события ближе к концу Светопада. Но я думаю, тогда случилось бы восстание. Изморов больше, чем лордов. Намного больше.

– Однако применять силу им нет нужды.

– Именно так. Пока кровь дорогая, а мы бедные, у нас нет шанса заполучить качественный продукт.

Мудрец обдумывает услышанное и трет подбородок, поросший однодневной щетиной, – по-видимому, она составляет неотъемлемую часть его образа.

– Но вы, несомненно, могли бы объединиться. Подкопить денег. И понемногу распределять благородную кровь между изморами.

– Уже была такая попытка. И стала одной из причин, которые привели к восстанию кровосолов, случившемуся еще до моего рождения, через несколько десятилетий после нашествия серых. Только честная игра – это не про лордов. Они восприняли потребление изморами хорошей крови как признак подготовки к мятежу, представили случившееся в выгодном только им свете и мстили так жестоко, что больше ни у кого не возникало желания повторить попытку.

Мудрец согласно качает головой:

– Незримая рука рынка, железный кулак власти.

Я пожимаю плечами:

– Иными словами, жизнь – дерьмо.

На это он ничего не отвечает.

15. Всегда найдется комната получше

ДЖЕЙКОБ

У входа в «Камыши» я поднимаю взгляд к небу, и в животе возникает странное ощущение. Наверное, это нервы, а может, и осушенные на дорожку три кружки сдобренной пряностями люцской медовухи, кто знает? В незнакомое место нельзя отправляться трезвым – неизвестно, сколько пройдет времени до следующей рюмки. Но я вовсе не пьян, а слегка под мухой. Меня считают легкомысленным пьяницей. Возможно, я переигрываю, но в этом есть свои плюсы. Порой бывает на руку, когда тебя недооценивают. Просто нужно найти золотую середину. И когда-нибудь я ее найду.

У «Камышей» солидное здание, надо отдать им должное. Мудрец бы точно определил, в каком оно стиле, а я скажу только, что, как минимум, его построили до войны. Насколько раньше войны? Кто знает. Как бы то ни было, выглядит оно помпезно. Повсюду гроссхантские арки, шпили, над входом огромная витражная картина: лорды с напитками в руках – по-видимому, хорошо проводят время. Здание достаточно большое, чтобы в нем поместился молельный дом средних размеров, и это еще не считая катакомб, которые здесь наверняка имеются. Умеют же вампиры строить! Или по крайней мере, умели раньше, когда еще не пали большие города. Сомневаюсь, что за последнее столетие строек у них было много. В Первом Свете время будто замедлилось – все выглядит почти так же удручающе, как наш храм в Пустынных землях.

Не представляю, как это – быть запертым в одном городе. У нас, колдунов, в распоряжении целая пустыня, по которой можно бродить. Серые ее не трогают. Не сказать, что там есть много чего, помимо храмов и других колдунов, так что я вполне понимаю, почему ею не интересуются серые. По крайней мере, вкус у них есть.

Я останавливаюсь перед входом. Его охраняют два дюжих вампира в черных куртках, которые сидели бы хорошо, сбрось вампиры фунтов по тридцать веса. Охранники глазеют на меня так, будто видят колдуна впервые в жизни. Может, так оно и есть – смотря какого они возраста. Судя по слухам, кинеты в Первом Свете нечасто выходят на улицу. А значит, завсегдатаи «Камышей» не привыкли видеть магов в своем привилегированном клубе. Думаю, самое время это исправить, а чтобы создать правильное впечатление, придется опереться на те свои качества, на которые я и без того часто опираюсь. Ведь именно поэтому Мудрец отправил меня сюда. Сегодня мне нет надобности переживать по поводу того, насколько я сам верю в достоверность собственной игры. Нужно просто играть. План таков: найти капитана Тенфолда. Каким-то образом выяснить, что его связывает с младшим Адзури и почему его имя оказалось на клочке бумаги, который пока представляет собой единственную улику, касающуюся смерти последнего. Что же до того, как мне все это провернуть, то я... жду вдохновения.

Не успеваю я открыть тяжелую каменную дверь, как охранник делает это за меня.

– Спасибо, добрый господин, – благодарю я и подмигиваю. – Посоветуете что-нибудь? Я тут впервые.

Выражение его лица не меняется, он молчит, однако, уже входя внутрь, я слышу за спиной его ворчание: «Попробуй остаться в живых». С таким остроумием ребята уж точно в привратниках надолго не задержатся.

Передо мной длинный мрачный коридор, совершенно пустой, если не считать факелов на стенах. В конце коридора свет поярче, и я иду туда, размышляя, почему я то и дело попадаю в ситуации. Будто непонятно! В глазах элегантной, но вспыльчивой леди и брутальной красотки из Последнего Света я явно выглядел пьяным шутом, которому каким-то образом удалось прилепиться к Мудрецу. Разумеется, это мой промах. Новый город, много новых людей. Как тут не надеть старую маску. Я перестарался, как всегда. И конечно, чтобы доказать, что обо мне сложилось неверное впечатление, пошел в клуб, где все пьют, где обитают монетчицы и маг знает кто еще. Железный план, нечего сказать...

Ярко освещенная комната в конце коридора в большей степени соответствует моим представлениям об этом месте. Длинные скамьи завалены шелковыми подушками, на длинных столах стоят графины с кровью и (надеюсь) напитками, таковую не содержащими. В глубине помещения видны четыре двери: зеленая, синяя, красная и желтая. В отличие от остальных, желтая дверь из камня, не из дерева, закрытая на тяжелый замок. На кушетках сидят два разодетых во фраки вампира: один выбирает себе кровь, второй в глубоких раздумьях смотрит на двери.

Я подхожу к дверям и вспоминаю, что мне о них говорили. Синяя дверь – женщины, зеленая – развлечения, красная – кровь (пожалуй, эту я пропущу), а желтая... Даже пиявицы не знают, что за ней. Самая строго охраняемая тайна, по всей видимости.

Я иду прямиком к зеленой двери. Развлечения!

За дверью заточенная под вампирье зрение темнота, и сперва я почти ничего не вижу, но потом глаза привыкают, и я понимаю, что нахожусь в комнате, примыкающей к залу большего размера, который (чуть) лучше освещен факелами. Надеюсь, мне не придется играть здесь в карты – при таком свете особо не смухлюешь.

В зале с десяток игральных столов, за большинством свободных мест почти нет. В основном играют в «красноперку» и «тыщу», а еще в настольные – «Закат империи» и «Лорды». Что за игры идут в глубине зала, разглядеть трудно. Кое-кто из игроков там уже в стельку, и я не уверен, что они вообще помнят правила. Некоторые вампиры толкутся справа, у бара, другие восседают в обитых бархатом креслах в дальнем конце. Приглушенное гудение голосов то и дело прерывают надрывные вопли отчаяния или триумфа. В отличие от зоны ожидания здесь нет облицовки крашеными деревянными панелями – обычные каменные стены с разносортными гобеленами, развешенными будто на скорую руку. Видимо, дизайнер этого помещения полагал, что все будут либо увлечены игрой, либо попросту в зюзю, чтобы обращать внимание на обстановку. Мудрый человек.

Окинув зал утомленным взглядом, я бормочу: «С чего начнем?»

И устремляюсь к бару.

– Стакан люцской медовухи, – заказываю я слегка небрежным тоном. Представление начинается.

Бармен, высокий и стройный вампир, выглядит так, будто в клуб его случайно занесло сквозняком через дверь, которую кто-то по невнимательности забыл прикрыть.

– Какого-то конкретного года, брат ведун?

Вот это да. Интересно, они запаслись вином специально для меня или у них всегда такой богатый погреб? Не думаю, что первый лорд устроил бы такое шоу ради моей скромной персоны, хотя, с другой стороны, перестраховаться – вполне в духе этого политиканствующего ловкача.

– Не знал, что выбор настолько богат, – говорю я. – В таком случае забудем про вино. Чертопляса на пяти спиртах, конечно же, нет?

Бармен смотрит на меня в недоумении. Я вздыхаю. Никто не держит злосчастного чертопляса.

– Давайте тогда что-нибудь, чтобы сразу наповал.

Бармен жмет плечами и наполняет бокал из стоящей тут же бутылки – она подозрительно напоминает ту, из которой он изначально собирался меня угощать.

Наполовину осушив бокал, я замечаю, что один вампир – не из числа игроков, а из тех, что толпились у стойки, – бочком подходит ко мне. У него большие печальные глаза, тщательно причесанные волосы и черная борода – для лорда слишком большая. Должно быть, мидвей. Проведя почти два столетия рядом с Мудрецом Бэйли, невозможно не выработать какую-никакую наблюдательность.

– У нас тут нечасто встретишь колдуна, – говорит мой новый друг, и по тому, как он проглатывает первый звук в слове «колдун», я понимаю, что он на несколько бокалов успел меня опередить.

Огонек в его глазах тому подтверждение. Состояние вампира легко определить – по крайней мере, когда он насосался крови.

– И правда, – соглашаюсь я, надеясь, что это не показатель качества предстоящей беседы. – И кто же обычно посещает это заведение?

– Да все подряд. Богатые, мечтающие разбогатеть и просто хорошенько надравшиеся. Пускают любого мидвея, даже такого, как я. Конечно, если ты не из тех, кто почти не отличается от изморов. Малейший намек на связи – и ты принят. Лорды и мидвеи общаются здесь свободнее, чем вне стен этого здания, и уж точно свободнее, чем в некоторых клубах только для лордов. Классовые границы чуть более размыты – нас связывает нечто большее, чем социальное окружение. Потому-то мне здесь и нравится.

– Да? А я думал, дело в монетчицах, выпивке и картах.

– Ха! Смекалистый колдун. Мне это нравится. – Он потирает бороду и делает знак бармену наполнить бокал. – Я Редфлют Сильверсайд, член совета Банка Крови.

– Член совета Банка Крови? При такой должности вы, наверное, мидвей с большими связями.

Потрясенный Редфлют кивает:

– Похоже, вы кое-что знаете об этом городе.

– Не сказал бы. Просто много времени провожу с тем, кто разбирается в теме. А знания имеют свойства передаваться, как человека не игнорируй.

– Вы не назвали свое имя, – напоминает Редфлют, оглядывая меня с любопытной улыбкой пьяницы, обворожительной в глазах самого пьяницы, но отнюдь не того, кому она предназначена.

– Как включиться в игру? – спрашиваю я, не обращая внимания на его слова.

Чем меньшему числу людей я раскрою свое имя, тем лучше. Репутация секты иногда действует на окружающих странным образом, и, чтобы противостоять этому, мне постоянно приходится включать свое обезоруживающее обаяние.

– Дождитесь окончания партии и сядьте за стол. – Он указывает на игроков у него за спиной. – У нас здесь все запросто, без церемоний.

– Отлично. Что ж, приятного пития, Ред. – Я было отхожу от него, но вдруг оборачиваюсь и самым непринужденным тоном, будто внезапно о чем-то вспомнив, спрашиваю: – Да, кстати. Наслышан, что капитан Тенфолд – ас в моей любимой карточной игре «Впусти свет». Вы его, часом, не видели, а? С удовольствием бы померился с ним силами.

И зачем только я осторожничаю. Почти уверен, у этого забулдыги я подозрений не вызову.

– О. – Редфлют с трудом ворочает языком, хватается за стойку, чтобы не упасть, и тщетно старается выглядеть всеведущим. – Вопрос по адресу. Вам в пунцовую комнату. Она в конце коридора. Боюсь только, вряд ли вас пустят. Туда вхожи лишь те, кто действительно что-то собой представляет. Нужно быть лордом. Или мидвеем, известным не меньше Тенфолда. Чем лучше выпивка, тем достойнее компания, как говорится.

– Куда же подевались связи, выходящие за рамки социального окружения?

Мой собеседник сконфужен.

– Все нормально, – добавляю я. – Не обращайте внимания на сарказм. Я все понимаю. Всегда найдется комната получше. Жизненное правило.

Кивком благодарю Редфлюта и оставляю его наедине с выпивкой.

Пунцовая комната, упомянутая моим новым приятелем, действительно в конце коридора. Увы, у входа маячит охранник – высокий и широкоплечий вампир. Физиономия у него обычная, но есть одна особенность – прядь седых волос. Если вы измор, то седеть вы начнете, когда вам стукнет, как минимум, век, но и во всех прочих отношениях лицо тоже будет выдавать возраст. Так вот я что-то не пойму, откуда у этого молодого бугая проблеск седины. Ставлю мысленную засечку: выяснить у кого-нибудь, когда задача помогать в раскрытии убийства отойдет на задний план.

– Вечер добрый, – небрежно киваю я, будто ожидая, что он отступит.

Он даже не удосуживается взглянуть на меня, просто качает головой.

– Хотите верьте, хотите нет, но раньше это срабатывало, – вздыхаю я.

Вернувшись в бар, я осматриваюсь. Обычно, если мне нужно попасть в какую-то комнату в питейном заведении, я прибегаю к старому испытанному способу – затеваю драку. Желательно такую, чтобы самому мне в ней участвовать не пришлось. Но этих вампиров, похоже, скандалом не проймешь. Если опрокинуть кровь им на рубашку, они покажут знаком принести еще, а бессловесный верзила у входа сгребет меня в охапку и дипломатично выставит за дверь.

Впрочем, у меня есть план Б.

– Редфлют, – начинаю я, возвращаясь к бару.

Он все еще сидит, грудью опершись о стойку, и рассматривает содержимое своего бокала. Не уверен, что он хотя бы пошевелился с тех пор, когда мы с ним в последний раз обменялись репликами.

– Редфлют, мой новый собутыльник! – Обнимаю его за плечи. – Раз уж вы единственный, кто удостоил меня беседой, то не разделите ли вы со мной мой любимый напиток?

Прежде чем он успевает ответить, я киваю бармену:

– Две пинты люцской медовухи.

Тот бросает на меня непонимающий взгляд:

– Пинты?! Хотите сказать...

– Я знаю, что говорю.

С чувством обреченности осознаю, что все сильнее вживаюсь в роль воинствующего пьяницы. Она наползает на меня и плотно обволакивает, подобно одеянию пустынника, которое мне чересчур мало.

Передернув плечами, бармен бросает: «Как пожелаете» – и выполняет заказ.

Я оборачиваюсь к Редфлюту, который выпрямился на стуле, но все еще не готов признать, что слишком перебрал, и протягиваю ему кружку:

– Вы когда-нибудь пробовали люцскую медовуху, Редфлют?

– Боюсь, не имел удовольствия, мой таинственный знакомец-ведун.

– Вы много потеряли – вот что я вам скажу. С красным зельем ничего общего, однако ее вкус, мягкость и крепость все с лихвой компенсируют. В Люце стали ускорять выдержку с помощью кинетов, и это портит весь букет, но запасы тут у вас лежат со времен нашествия серых, так что вызревали наверняка правильно. И вот еще что, Редфлют. – Наклоняюсь к нему поближе. – В прошлом люцская медовуха вдохновляла великих колдунов на настоящие чудеса. Тех самых, что в буквальном смысле двигали горы, помните? Все они глушили ее не просыхая, прошу прощенья за изморский жаргон.

Редфлют, внимающий мне с широко распахнутыми глазами, восторженно кивает:

– Мне нравятся эти истории!

– Тогда этот напиток для вас, – объявляю я, просияв лучезарной улыбкой. – Вдохновленный этой жидкостью, атмос Реклантис впервые научился вызывать из облаков молнии. Кроме того, говорят, что во время первого сражения кинетов с вами на месте самого Первого Света кинет Лориллион, нализавшись этой штуки, так раздухарился, что попер на вас целую скалу. Это вовсе не в обиду вам, – спохватившись, добавляю я. – В итоге вы все равно победили. А еще была битва при Зыбунах, когда под предводительством Каскантиона плащи объединились и создали величайшую иллюзию всех времен – скалу посреди болота – и все их враги в Смерти-на-Заре, перепугавшись, дали круг в обход этой скалы на свою погибель. Как думаете, что сподвигло их так поступить?

– Знаете, – Редфлют так таращит глаза, что они едва не лезут на лоб, – с учетом сказанного, маг, было бы невежливо с моей стороны не пригубить немножко, правда? Замечу, что не содержащий крови напиток в любом случае вызовет необычные ощущения.

Он поднимает кружку, но я его останавливаю:

– Э-э-э... обождите-ка, Редфлют, дружище. Не надо пробовать помаленьку, вам не понравится. Чтобы действительно ощутить то, что чувствуют колдуны, нужно поступить так, как делаем мы в Люце.

– И как же это?

– Замахнуть все разом.

Он начинает протестовать, но я его перебиваю:

– Не волнуйтесь. У этого напитка райский вкус, при этом он ненамного крепче кровяного вина, которое вы здесь употребляете. Нам, колдунам, слишком крепкое противопоказано, – добавляю я и очень надеюсь, что он из тех вампиров, которые до нашествия серых держались собственной расы.

Редфлют пожимает плечами:

– Что ж, тогда... за Люц и его медовуху!

И к моему бесконечному восторгу, одним глотком осушает кружку.

На все про все уходит около десяти секунд. У него начинают слезиться глаза, лицо бледнеет, он пытается встать, но ноги подкашиваются, и с приятным глухим стуком тело валится на пол. Вампиры, отвлекшись от игр, тянут шеи посмотреть, что произошло.

Я оборачиваюсь к бармену:

– По-моему, он слегка не рассчитал силы.

– Действительно, – отвечает тот с большей невозмутимостью, чем я от него ожидал. – Кто бы мог подумать.

Он делает знак уже известному мне бугаю-охраннику, который примчался из дальнего конца коридора проверить, что это тут все так увлеченно разглядывают.

– Кое-кому пора вызвать карету до дома, – говорит бармен.

Бугай кивает, так и не проронив ни слова, моментально собирает в охапку моего нового друга (который, впрочем, скоро станет старым) и выносит из бара.

Временами у меня действительно все получается играючи.

Я использую шанс. Быстро иду по коридору и открываю запретную дверь. Даже не знаю, чего я ожидал увидеть – какой-то новый оттенок роскоши или непотребства, – однако картина немного лучше, чем в предыдущей комнате. Стены здесь тоже облицованы деревом, ковры чуть толще и на вид подороже, приставные столы из квациана, не из гребневой древесины, а в остальном то же самое – всего лишь другой уровень, позволяющий почувствовать свою исключительность. За несколькими столами играют, но большинство вампиров просто потягивают кровь и выглядят так, будто были рождены вместе с креслами, в которых восседают. Я вздыхаю. За свою жизнь с подобными мерзавцами я сталкивался не единожды. И знаю, что сказать.

– Капитан Тенфолд! – гаркаю я.

Нечего с ними церемониться, – я так считаю.

Все поворачивают головы в мою сторону и – вполне в духе завсегдатаев элитного мужского клуба – тотчас же возвращаются к своим порокам. Все, за исключением одного из огромнейших вампиров, которых я когда-либо видел. У него чисто выбритое лицо и густая рыжая шевелюра. Рыжие волосы – редкое явление среди вампиров; даже если не обращать внимания на них и на семь футов роста, он все равно будет выделяться среди участников полуночной оргии. Лицо у него довольно скучное, тупое и будто уравновешивает все остальные запоминающиеся особенности внешнего облика. Подбородок вытесан из камня, но глаза невыразительные. Могу представить, как он отдает приказы, но не представляю, чтобы он их долго обдумывал. Сейчас проверим, прав ли я.

– Капитан Тенфолд! – вновь выкрикиваю я это злосчастное имя, одновременно пытаясь измыслить продолжение.

Вообще-то, у меня не было намерения заходить так далеко. Пожалуй, стоило заранее спланировать беседу. Мудрец наверняка бы тщательно взвесил все опции: надавить сразу или завоевывать доверие постепенно; с ходу выложить карты или придержать козыри. Я же буду действовать, как подскажет мне сердце. У Мудреца свои методы, у меня – свои.

Я делаю первый ход:

– Мне рассказывал о вас младший Адзури, и я подумал: а не выпить ли мне с тем, кем так восхищался сын первого лорда.

Я замечаю вспышку гнева на его лице, однако в глазах мелькает и паника. Это хорошо. Значит, чем-то я его уже зацепил. Или же я просто перебрал того же пойла, которое свалило с ног Редфлюта, и мне это мерещится. Одно из двух.

– Да садись ты, – шипит он, – и рассказывай, зачем явился.

Это не самый легкий разговор в моей жизни, но и не самый тяжелый тоже. Я устраиваюсь в удобнейшем кресле и вновь обвожу взглядом комнату. По углам стоят остекленные шкафы с напитками, высокие и с множеством полок, заполненных всем необходимым для того, чтобы несколько приятных ночей напрочь выпали из памяти. Еще удивительнее, что на стене висит волчья голова – то есть голова вольфхайнда, – ее стеклянные глаза таращатся над осклабившейся пастью, и тем не менее ей удается выглядеть приветливее, чем тот, кто сейчас сидит против меня. Понятно теперь, почему вход в эту комнату только по приглашениям. Вид волчьей головы на стене не особо вяжется с идеями мира и дипломатии, с которыми все носятся последние пару столетий.

– Полагаю, ты один из тех колдунов, что явились на похороны, – начинает Тенфолд, отвлекая мое внимание от волка. – Два чокнутых засранца, которым удалось прорваться мимо серых. Так вот почему ты сейчас сидишь передо мной и на входе тебе не выбили зубы. Однако твои дипломатические полномочия на этом заканчиваются. Ты либо пришел мне угрожать, либо просто бредишь. Жду не дождусь узнать, что из перечисленного окажется правдой.

– Ни то ни другое, – отвечаю я. – Ну, может, второе, но лишь отчасти. И то исключительно в те дни, когда я не пью. А правда в том, что я тоже был другом младшего Адзури. Познакомился с ним за пару столетий до нашествия серых, когда он странствовал по континенту. Он мне писал, рассказывал о том, что происходит в Светопаде. После нашествия, когда нас разделили границы, он также писал и о Первом Свете. Можно сказать, мы стали довольно близкими друзьями. В своих письмах он упоминал о вас. Говорил, что вы достойный человек. И я подумал, раз уж я больше не могу навестить единственного друга, то встречусь хотя бы с тем, с кем он дружил. Поднимем по чарке за этого баловня.

Заявление о том, что имя Тенфолда всплывало в письмах, – опасный блеф; даже в дни самых больших неудач в картах я не отваживаюсь так рисковать. Однако капитан, по всей видимости, клюнул. Может, думает, что я был его любовником. Или просто взыграло тщеславие – захотелось послушать, что о нем говорят.

– Понятно, – говорит он, внимательно глядя на меня поверх кружки. – Что ж, если вспомнить, с кем он водился, то история вполне логичная.

Вряд ли это комплимент. Но прогресс наметился.

– Первое, что ты должен запомнить: никакими друзьями мы не были, – продолжает он. – Хотя иногда и вели беседы. Я его уважал – по крайней мере, больше, чем остальные. Он был лучше, чем о нем думали люди. Так что мне его жаль и тебя тоже жаль, если он был твоим другом. Подробнее рассказать не могу. А теперь, когда ты исполнил свое желание и встретился со мной, я, пожалуй, продолжу пить в одиночестве.

Он бросает на меня взгляд, понятный без слов, поскольку за них уже говорят заигравшие на скулах желваки.

Я быстренько обдумываю положение. Однажды я уже сблефовал и попал в десятку. Чтобы блефовать дальше, требуется везение дурака. Пока мудрецы опомнятся, иной дурак несколько раз сорвет куш.

В поисках вдохновения мой взгляд падает на его напиток. Обычный эль на крови. Печально, когда хороший продукт портят кровью. Я оказался в городе, где над добрым хмелем чинят кровавую расправу.

– Выпивка. – Одариваю капитана самой широкой из своих улыбок.

– Простите, не расслышал? – Отчуждение в его глазах сменяется растерянностью.

– Выпивка. Это то, в чем я силен. Я перепробовал все сорта люцской медовухи и пустынного вина, а также светопадских наливок тех времен, когда вампиры еще не добавляли в них кровь. Могу отличить аконитовый виски от виски на спиртах из Тенепада, – мне приходилось гробить дни, а иногда и недели, чтобы это доказать. Разумеется, в кровяных напитках я не спец. Но полагаю, тут действуют те же правила. Это просто напитки, хоть и испорченные красной жижей. Без обид.

– И все же звучит обидно, честно говоря.

– По существу, я хочу сказать, что, разбираясь в напитках, я кое-что понимаю и в пьяницах. Я знаю все их типы. Усталый путник, который на привале охотно примет на грудь что угодно. Осторожный выпивоха, проверяющий свои возможности, словно пробует вино впервые в жизни. Любитель посидеть в баре, который хлещет безо всякой причины просто потому, что это его жизнь – почему бы и нет? А еще есть ваш тип. Тот самый, к которому вы относитесь, наверное, уже несколько недель. – Я киваю на его кружку. – Пальцы напряжены. Взгляд затравленный. Спиртное льется рекой, но от него не пьянеешь. Знакомая картина? Вы пьяница, который чувствует вину, капитан. Полагаю, один ваш друг умер, и вы подозреваете, что приложили к этому руку, хоть и невольно. Так почему бы не открыться такому же, как вы? В лучшем случае это поможет исправить ситуацию. В худшем – у вас хотя бы немного наладится сон.

– Я хорошо сплю. – Капитан отводит взгляд.

– Пьете тоже хорошо?

Тенфолд задумывается. Его лицо больше не выглядит чересчур уверенным. Хорошую я толкнул речь, Мудрец бы мною гордился.

– С каких это кровавых кренделей я должен тебе доверять? – наконец произносит он, глядя на огонь в камине.

– Все просто. Если бы кто-то вознамерился причинить вам вред, разве он послал бы сюда такую колдовскую пьянь, как я?

– Ха! – Впервые за все время капитан расплывается в улыбке. – С этим не поспоришь.

Он смотрит на меня пристальным взглядом человека, жаждущего принять подарок, который, как он только что понял, до зарезу ему необходим. В какой-то миг мне кажется, что он попался, но затем на его лице вновь проступает недоверие, и я чувствую, что теряю его... святые тени, я его теряю... Затем он одним глотком допивает остатки эля, и лицедействующий Джейкоб, уже неотличимый от реального, аплодирует его жидкому мужеству. Воистину друг познается в пьяной нужде.

– Хорошо, – наконец изрекает он. – Расскажу все, что знаю. Не понимаю, какого черта ты добиваешься. Но гори все это дважды, ведь я его должник. Только предупреждаю. – Внезапно его взгляд трезвеет, он больно тычет в меня пальцем и выпячивает вперед стальной подбородок. – Если это каким-то боком – любым! – мне аукнется, я соберу парней, мы тебя найдем и отправим архимагу по кусочкам отдельными посылками, аккуратно завернутыми в твою пижонскую мантию. Представил?

– Довольно отчетливо, да.

Он вновь наполняет свою кружку, впервые замечает, что я сижу без выпивки, и кивает в сторону шкафа:

– Там есть алкоголь и без крови. У нас хорошая коллекция.

Я подхожу к шкафу, протягиваю руку и ощупываю гладкие боковины. В стекле отражается красная физиономия: таков я сейчас – не настоящий я, но, по-моему, очень похожий на себя прежнего. Того, который провел юность – первые несколько десятилетий жизни, – скитаясь от трактира к трактиру в Квантиле. Квантиль, родина квантасов, унылый город лишенных чародейских способностей колдунов, многие из которых решили: если Свет не даровал им при рождении магического таланта, то эту пустоту они заполнят выпивкой. В арсенале у окружающих и без того масса способов преуменьшить вашу значимость, но чтобы ваше собственное тело предоставляло им шикарную возможность в виде этой пустоты? На трезвую голову такое вынесет далеко не каждый. Мудрец нашел меня после того, как я практически был уничтожен некоторыми из этих зелий. И что теперь? Теперь я будто вновь возвращаюсь в худшую часть своей жизни, чтобы продолжить играть роль.

Возможно, стоит об этом поразмыслить. Когда-нибудь. Но только не сейчас. Поскольку чертопляса на пяти спиртах здесь тоже не держат, я беру бутылку пряного люцского джинберри, на дне которой притаился кактусовый пушок, и возвращаюсь на место.

– С младшим Адзури я был знаком какое-то время. Он пытался вступить в наши ряды, ты об этом знал? Лет пятьдесят назад. Просто однажды заявился на учения стражей крови – якобы отец дал добро. Пару дней все шло гладко, пока не пронюхал сам первый лорд. Яйца у младшего – мое почтение. Не годился ни в гвардию, ни в войска, но при этом поразительная твердость духа. Хороший был парень.

– Так вы... стали выпивать с ним вместе? – спрашиваю я как можно осторожнее, но выходит все равно не очень.

Капитан Тенфолд морщится и вместо ответа подливает себе еще.

– Понимаю, к чему ты клонишь. Нет, я не был его любовником. Вот только не надо делать удивленное лицо: этот секрет из тех, что давно не секреты. Серые беспощадны, а младший Адзури любит то, что любит, – в Первом Свете достоверны только эти два факта. То есть были достоверными, – добавляет он, отводя на секунду взгляд. – Нет, мы просто дружили. Не то чтобы я его осуждал. Когда выходишь за эти стены, тебя перестает волновать, кто, что и куда сует.

– Хорошо сказано.

– Ну так вот. Мы с ним вели разговоры. Ничего необычного. Он ненавидел отца – какой сюрприз! Ненавидел старшего брата – опять же не секрет. Но время от времени проскальзывали странные вещи.

– Например?

– Например, он спрашивал, не известно ли мне о каких-нибудь необычных находках, обнаруженных в Светопаде или его окрестностях до нашествия серых. О реликвиях и прочих вещах. О чем-то, что было спрятано. И никогда не объяснял, почему его это интересует. Когда надо, он был скрытным прохиндеем.

– Так и есть, – киваю я.

Мне нравится этот разговор. От меня почти ничего не требуется: потягивай себе джин и наслаждайся тем, как холодный напиток согревает конечности.

– В общем-то, мне нечего было ему рассказать. За исключением одного случая, когда я все-таки ответил на его вопрос. Я обратил на это внимание всего шесть месяцев назад. Но насколько я понимаю, длится это уже долгие годы. Вероятно, с самого нашествия серых.

– На что вы обратили внимание?

Вот ты и разговорился.

Глядя в бокал с атмос-файером (крови в нем нет, с удовлетворением отмечаю я), Тенфолд долго молчит. Возможно, жалеет, что разоткровенничался, или просто от фирменной атмосовской настойки перехватило горло.

– Выходя в дозор за городские стены, – наконец произносит он, – одного-двух гвардейцев мы всегда засылаем вперед, к горному хребту над долиной, что раскинулась к югу от Первого Света. С хребта видно все как на ладони. Конечно, это очень опасно, потому что можешь оказаться в изоляции. Полностью отрезанным от остального патруля. Для этой задачи сгодится не каждый. Работа трудная – для тех, кто, вставая с постели каждое утро, готов умереть и сражаться до конца. И у нас есть тот, кто выполняет ее всегда – с самого первого патрулирования после нашествия серых. Боец по имени Рикард Декард. Измор. Сержант. Не яйца, а латунь.

Рикард Декард. Ну и имечко.

– Что появилось раньше, имя или яйца?

– А?

– Не обращайте внимания. Продолжайте.

– Ну так вот. Однажды едва они с напарником отправились по маршруту, как из города прибегает посыльный со срочным заданием. Какой-то напыщенный лорд требует, чтобы они заглянули за хребет и проверили погоду или что-то там еще для отчета. Получил бы дозволение бахнуть волчьей крови и слетал туда сам! В виде исключения подставился бы под пули серых, вместо того чтобы подставлять нас...

Волна ярости, к счастью, отступает. Меньше всего мне сейчас хочется иметь дело с разгневанным пьяным амбалом.

– Ну так вот, – продолжает он. – Я побежал за ними. Обязанность командира – не допустить, чтобы кто-то из его людей рисковал жизнью ради тупейшего приказа.

Пока капитан говорит, я не отвожу от него глаз и про себя отмечаю внезапно затуманившийся взгляд и легкую испарину на лбу. В отличие от Мудреца у меня нет дара считывать сигналы тела, или как он их там называет, но, возможно, та бредятина о виноватом пьянице, которую я давеча нес, гораздо ближе к истине, чем я думал. Где это видано, чтобы командир одного из важнейших полков во всем городе так критиковал вышестоящее начальство, да еще и перед магом, с которым только что познакомился. Наверное, я все-таки мерзавец, только его страдания мне на руку, если от них у него развязывается язык.

– В итоге я их догнал. Его напарник взобрался на вершину, а Рикард присел у какого-то дерева, черт бы его побрал. Сперва я решил, что он справляет нужду, но потом вижу – нет, что-то там укладывает. Какой-то сверток. В металлической коробке, напоминающей маленький ларец. Не такой уж маленький, но спрятать его под доспехами ему удалось. Он не знал, что я его видел.

– Позже вы вернулись проверить, что там?

– Нет, черт меня дери. Лезть под пули серых ради делишек какого-то лорда? Но младшему Адзури я об этом рассказал. Не потому, что увидел связь с его странными вопросами, а просто решил, что тогда он от меня отвяжется. Разумеется, любопытство его только усилилось. Как выглядела коробка? Какого она была размера? Ничего особенного рассказать ему я не мог. Кроме того что старина Рикард постоянно этим занимается.

– Откуда вы знаете?

– Каждую ночь всю следующую неделю я ходил за ними. И всякий раз он делал то же самое.

– Но зачем? Зачем рисковать ради, как вы говорите, делишек какого-то лорда?

– Я не хотел потревожить осиное гнездо, учинив Рикарду допрос о том, что в ларце и кто ему велел его туда положить. Но мне нужно было собрать как можно больше сведений. Убедиться, что это никоим образом не навредит моим ребятам. Только так я могу спать спокойно в этом безумном городе, вокруг которого трутся серые, – зная, что я сделал все от меня зависящее, чтобы свести к минимуму вероятность их гибели.

– И это все, что вам удалось выяснить?

– Да. И через месяц после того, как я рассказал об этом младшему Адзури, он погиб.

Затуманенный взгляд на секунду проясняется. Судя по выражению лица, Тенфолд понял, что слишком разоткровенничался. Он хочет что-то сказать, но я его останавливаю:

– Помню-помню. Если проболтаюсь, вы отправите меня домой отдельными посылками. Представляю себе картину.

– Хорошо.

– Что ж, было приятно познакомиться, капитан. – Внезапно я чувствую сильную усталость. – А теперь я оставлю вас наедине с вашим напитком.

Я встаю и смотрю на Тенфолда: он разглядывает огонь в камине. Только побелевшие костяшки пальцев выдают напряжение. Я уже собираюсь махнуть рукой и уйти, но вновь обращаюсь к нему:

– Еще один вопрос. Зачем... зачем вы рассказали Адзури? Ему не нужно было это знать. Разве вас не беспокоило, как он поступит?

Тенфолд отворачивается от камина, на этот раз глаза у него, похоже, в порядке. Пламя забрало все сожаления, на секунду его охватившие. Полезный прием, надо запомнить.

– Говорю же, я хотел, чтобы он перестал задавать вопросы.

Тряхнув головой, я внезапно будто трезвею: я что-то нащупал и не собираюсь упускать.

– Можно же было просто солгать.

На секунду мне кажется, что Тенфолд пропустит это мимо ушей и снова уставится в камин, однако он принимается быстро выкрикивать слова, почти как придуманную задним числом отговорку:

– Во время нашествия серых у меня погибла дочь. Когда мы спасались бегством, ее застрелили. Пуля серых попала в самое сердце. Она умерла у меня на руках. Превратилась в пепел, и ветер швырнул его мне в лицо. У нее была самая прелестная на свете улыбка и глаза ее матери. Каждый раз, когда я думал о тех, кого убил в войнах, и о тех, кого в них потерял, ее смех возвращал меня к жизни. Никому другому это было не под силу. Только ей. Я уже стал забывать, как она выглядит, когда познакомился с младшим Адзури. По моим рассказам он написал ее портрет. Ничего мне об этом не сказал, а просто однажды подарил. Портрет был безупречен. Не знаю, как ему удалось, но это была она. Теперь я вновь слышу ее смех. Если бы не этот портрет, я бы уже давно вышел за городские стены и позволил серым забрать меня. Если вы делаете то, о чем я думаю, то делайте это хорошо. И делайте это ради него.

Не знаю, что на это ответить, и просто ухожу.

Хлопнув еще пару стаканов, дабы остыть после жаркой встречи с Тенфолдом, покидаю «Камыши» и говорю себе, что не пьян. Приходится несколько раз напомнить себе об этом, потому что шатающаяся походка заставляет усомниться в собственных словах. В данный момент сложно сказать, где начинается игра и заканчивается реальность, в которой известно, сколько я выпил. Зацепившись ногой за порог, я вываливаюсь во внутренний дворик. Стойте-ка. Почему нет кареты? И где охранники, приставленные для моей защиты (или чтобы первый лорд держал меня под колпаком – одно из двух)? Оглядываюсь по сторонам и чувствую, как хмель улетучивается, а вместо него внутри возникает гнетущее ощущение: что-то идет не так. Или в данном случае – ощущение «о, черт меня дери, ты в чем-то просчитался, Джейкоб, неуклюжие твои мозги». Во дворе зловещая пустота. Я чувствую: за мной наблюдают. Люди часто так говорят, только сейчас я действительно это ощущаю. Как еле уловимая вибрация в воздухе. Сам не пойму, что это, но мне оно совсем не нравится.

«Слишком быстро ушел, по-моему», – говорю я себе, вполне уверенный, что язык мой больше не заплетается. Но, едва сделав шаг, замечаю у ворот чью-то фигуру, преградившую мне путь. Он стоит в тени, но по силуэту в мерцающем свете факела я понимаю, что передо мной колдун, потому что на нем мантия. Однако мантия не принадлежит ни одному из пяти видов магов. Она черная. Значит, колдун-инкогнито. Лицо скрывает маска. Не по душе мне такой поворот.

На секунду оглядываюсь, за это время фигура успевает исчезнуть. Вновь поворачиваю голову назад – и вот он, стоит у меня за спиной. Никто не перемещается в пространстве так быстро. Ладно – почти никто.

«Когда ты опрокидываешь пару-тройку кружек, Джейкоб, читать твои мысли проще простого».

– Свет Люца, – говорю я, и это звучит скорее как утверждение, а не восклицание. – Окаянный Свет Люца, – повторяю я, решив, что в первый раз прозвучало недостаточно экспрессивно. – Ты нейрас.

«Соображай, квантас, ты способен на большее».

– Ты разговариваешь прямо у меня в мозгу. Ты из тех самых нейрасов?!

«Судя по всему, именно так».

– Я думал, вы все погибли.

«Неужели? Советую быть поосторожнее с мыслями, когда ты рядом со мной».

– Вы могли разжечь войну, просто находясь в Светопаде, – изрекаю я, не вполне понимая, что происходит, но надеясь, что сумею как-то выкарабкаться.

«И все же – вот он я перед тобой», – думает колдун.

– Возможно ли, что мне в медовуху что-то подсыпали?

Вопрос я задаю скорее себе, чем ему. Если да, то это объясняло бы, откуда возникло видение и голос, что звучит у меня в голове. Колдун передо мной – тень. После Войны двойников вампиры казнили всех теней. На то была веская причина, потому что это не среднестатистические нейрасы, читающие мысли. А совершенно другие. В конце войны, когда волки и вампиры пусть и нехотя, но все-таки заключили мир, тени вмешались и практически уничтожили остатки их измотанных армий, устроив телепатическую схватку. Есть причина, по которой та война зовется Войной двойников, а не великой войной, и эта причина сейчас стоит передо мной.

Он приближается ко мне, этот призрак дня вчерашнего. Большого смысла двигаться нет. Мне известно, на что он способен. Возможно, дело в согревающем действии спиртного, но я ощущаю поразительное спокойствие.

Он останавливается прямо передо мной и поднимает маску. Я вижу глаза, и в это мгновение есть только один ответ.

– Я знаю, что в действительности сейчас лежу в «Камышах» лицом вниз на кафельном полу, а вот это все – сон призрака, – говорю я, как будто о чем-то самом обычном. – Я это знаю, потому что смотрю в лицо нейраса Синассиона.

Синассион на миг отводит глаза, и кажется, будто два солнца изменили свое положение. Сфокусировать взгляд на чертах его лица невозможно.

– Постой-ка, – до меня медленно начинает доходить, – а почему ты вообще со мной разговариваешь?.. О... А, понимаю.

«Не стану злорадствовать, Джейкоб, и извиняться тоже не стану. Ты знаешь слишком много, и мне придется тебя убить. Хотя убийство колдуна не доставит мне удовольствия».

– Значит, в твоей жизни было не так уж много удовольствий... Во что ты впутался, Синассион? Ты заодно с вампирами? Заключил сделку с серыми? Ты что творишь, псих ты конченый?

Я пытаюсь буравить его взглядом – насколько это возможно. Никогда не думал, что встречу предводителя теней. Того, кто почти завоевал целый континент. Того, кто научил своих сподвижников не просто читать мысли, а передавать их. Того, кто обучал их бою настолько совершенному, что во время сражения они казались противнику невидимыми. Тому, кто сейчас – наяву – вызывает такой же неописуемый страх, как и в легендах.

Я выдыхаю, голова кружится от собственных спиртовых паров.

– Знаешь что? Ничего я не знаю, и мне все равно. Просто мне нужно еще время, чтоб перепробовать побольше женщин и новых вин.

«Мы оба знаем, что эти твои разговоры – игра. Бравада. Тебе не нужно передо мной притворяться. Я все о тебе понял, как только ты отдал мне свой разум. Ты слишком быстро сдаешься, Джейкоб. По-моему, ты себя недооцениваешь».

– Ух ты, а сегодня отличный вечер. Получаю советы от убийцы, как бороться с низкой самооценкой. Могу ли я чем-то себе помочь?

«Вообще ничем».

– Так вот, значит, в чем моя вина – в практичном отношении к жизни, так? Бывают и похуже недостатки характера. Давай, Синассион, приступай. Делай, что хотел.

«Умерев, ты, вероятнее всего, спасешь жизнь своему другу, – думает он. – Если ваши изыскания на этом закончатся, он сможет вернуться в храм. И будет в безопасности».

– Не знал, что ты такой заботливый. Ты же вроде чудовище.

«Порой я совершаю чудовищные вещи. – Он достает из-под мантии клинок, сверкающий зеленым светом. – Полагаю, этого объяснения достаточно».

Синассион подносит нож к моей груди, и я смотрю на два светящихся солнца в ожидании встречи со своей потусторонней жизнью.

Но удара все нет. Зато я ощущаю порыв ветра – резко дунуло прямо в лицо. Открываю глаза, секунду вижу только черноту.

– Надо было давно умереть, – замечаю я. – Это было почти... не больно.

А затем до меня доходит (сколько же я выпил, что доходит так медленно?): чернота – это мех, и принадлежит он гигантскому, но гибкому и мускулистому волку, прижавшему Синассиона к земле.

Однако в таком положении колдун остается недолго. Свободной рукой он быстро наносит зверю удар в подбрюшье; волк на мгновение ослабляет хватку, – этого достаточно, чтобы он вырвался и вскочил, совершил стремительный кувырок назад и вновь приземлился на ноги. Разбрызгивая слюну, волк пытается вцепиться в горло, но колдун успевает сделать шаг в сторону и, когда челюсть клацает в воздухе, наносит двойной удар в грудину; зверь не ранен, а лишь рычит от досады. Наверное, самое время сделать ноги, только я не в силах оторвать от происходящего взгляд.

Они ходят по кругу, волк низко присел, выжидает момент для броска; Синассион держит дистанцию и будто скользит по земле. Я наблюдаю за ним как зачарованный. Первым выпад делает колдун, целясь ногой прямо в морду, но на этот раз животному удается уйти от удара, отскочив назад из положения полуприседа. Никогда раньше не видел, чтобы волки вытворяли такое. Синассион четко приземляется и отлично отражает атаку волка, вовремя успев пригнуться. Святые колдуны, пусть это шоу продолжается всю ночь! Заодно и протрезвею.

Волк рычит еще громче и бросается на колдуна, ощерив пасть и выпустив когти, вся четкость движений сбита, и лишь трещит в воздухе черный наэлектризованный мех. Несколько секунд Синассион ловко уворачивается, однако быстрота реакции не может долго противостоять необузданному бешенству. Внезапно волк всей массой врезается в него, сбивает с ног, и я вижу, как он отчаянно пытается прийти в себя. Прежде чем следующий удар обрушивается на него, он оказывается на ногах – на этот раз чуть медленнее. Волк вновь прыгает на него, широко раскрыв пасть, пытается захватить голову, но Синассион успевает исполнить лихой пируэт и приземлиться правее, не угодив в челюсти. Теперь, стоя сбоку от волка, он рубит ребром левой ладони по мышцам шеи, а правой – по пояснице и повторяет удар за ударом. Взревев от боли, волк отступает.

Воздух замерцал, и на мгновение ночные тени заиграли всеми цветами радуги. В воздухе разверзается дыра, сквозь которую видно, как трансформируются, изменяются кости и плоть. Все стихает, и рядом с Синассионом уже стоит обнаженная женщина с бронзовой кожей. Длинные темные волосы закрывают лицо, глаз не видно. Я никогда ее не встречал, но, как азартный игрок, готов раскрыть все карты лордов и мидвеев, чтобы выяснить, кто это.

Глаза Синассиона горят еще сильнее.

«Не ожидал встретить тебя здесь, Рэйвен. Этой ночью и в этом городе».

Рэйвен. Чудесно. Только этого мне не хватало. Самая опасная особа из волков по обе стороны Пограничья. Эта ночь щедра на сюрпризы.

«Я здесь дольше, чем ты, Синассион. По крайней мере, так было раньше. Почему ты на стороне Сакса?»

До Мудреца мне далеко, но кое-что я повидал и научился у него молниеносно оценивать ситуацию, так что сейчас понимаю: Синассион напрямую общается с разумом Рэйвен, как он проделывал это со мной, и Рэйвен ему отвечает мыслями, не голосом. Значит, они знакомы, или, как минимум, между ними уже случались схватки. Я слышу их мысли, потому что Синассион сейчас стоит рядом и недавно был у меня в голове... Ладно, последнее – всего лишь догадка. А Мудрец умеет обосновать чертовы выводы.

«Хочешь знать мои планы, Рэйвен? Могу поделиться. Но ты ведь меня всегда выносила с трудом, а?»

Рэйвен пожимает плечами: «Я кое-что знаю».

«Все мы кое-что знаем, мой милый Полуночный Ассасин. А нужно знать все. Представь, мне тебя не хватало. Проблема изгнанника в том, что ему даже не с кем сойтись в бою».

Ответное ворчание Рэйвен похоже на человеческое, но все же в нем слышен и волчий рык: «С тобой никогда не будет честного боя. Что это за битва, если противник читает мысли и знает наперед твои действия? Волки играют по правилам. Тебе этого не понять».

«Зато я не могу превратиться в гигантского волка, как ты, Рэйвен, так что у каждого свои методы».

«Рада, что ты это сказал, Синассион. Со времени нашей последней схватки я тоже кое-чему научилась. На размышления у меня было много лет. Подумай о разуме волка и о том, чем он отличается от человеческого».

«Я только что сражался с волком и отлично преуспел».

«Нет. Та схватка была со мной – волк лишь мной управлял. Теперь попробуй сразиться с ним самим».

Воздух мерцает, возникают цветные вспышки, мелькание хрящей и хаос. Рэйвен вновь превращается в волчицу, однако взгляд у нее теперь еще свирепее, будто лишенный любой мысли. Одним прыжком она набрасывается на Синассиона. Колдун делает шаг в сторону, но она выставляет вперед лапу и, приземлившись на остальные три, с размаху бьет ему в грудь. Он падает на землю, но быстро встает и исполняет сальто назад, едва увернувшись от удара, делает плавный шаг в сторону. В это время неумолимая Рэйвен настигает его и прижимает к земле. Слюна из пасти течет на лицо, в звериных глазах – пустота и желание убивать. Она проводит лапой по его груди, разрывая когтями мантию вместе с кожей, и широко раскрывает пасть для смертельного удара.

Внезапно раздаются громкие возгласы. Из «Камышей» вываливается шумная компания вампиров, их пьяные крики мгновенно долетают до нас. Похоже, надрались еще сильнее моего. Рэйвен поворачивает голову на звук, это движение заставляет ее оторвать одну из лап от груди Синассиона. Колдун не упускает шанс и наносит удар по морде снизу вверх, а когда она убирает вторую лапу, чтобы удержать равновесие, он откатывается в сторону и исчезает в ночи со скоростью, которая показалась бы немыслимой, даже если бы я и не нюхал сегодня медовухи. У меня не получается за ним проследить: вот он есть – и через миг его нет. Волчица замирает на месте, тяжело дыша, потом переводит свои маленькие желтые глаза на меня и ощеривает пасть. На секунду кажется, что сейчас для меня все начнется сначала, поменяется только убийца, но она тоже совершает прыжок и исчезает в темноте аллеи.

Когда сердце прекращает рваться из груди, я шагаю в сторону галдящих вампиров, которые, сами того не зная, остановили жесточайшую схватку. Нужно на чем-то добираться назад, но еще больше мне нужен еще один глоток медовухи – независимо от того, закончилось на сегодня мое лицедейство или нет.

16. Все истории заканчиваются смертью

ЛЕДИ ОКАР

Я мерю шагами балкон на южной стороне, руки теребят шарф, клыки оттягивают губу. Когда был жив муж, мы завтракали здесь кровью, наслаждаясь прохладным воздухом ранней ночи. Не все складывалось идеально, однако он был далеко не худшим из лордов, и я храню приятные воспоминания о бесценных мгновениях наедине с ним. Сразу после его гибели при нашествии серых эти воспоминания терзали меня, а сейчас успокаивают. Хотя, как ни старайся, покоя мне здесь все равно не будет.

– Знаю, что вы разволнуетесь, миледи, но донесения пиявиц все равно придется выслушать. До горничной, что подметает в сакристии храма Западных Богов (она одна из наших), донеслись гадкие шепотки о тамошних священниках, а я получила известия от разнорабочей с кровяных ферм, которая считает, что у нее есть сведения о тамошнем мидвее-управляющем. Он что-то проворачивал с монетами под носом у Банка Крови. Такого хорошо бы взять под свой контроль, не говоря уже о...

– Не уверена, что мы готовы, Аланна, – перебиваю я. – Мы слишком рано доверились Сэм, а тут еще эти колдуны, о которых нам совсем ничего не известно. Пали меня солнце, если она еще не готова.

– Особого выбора у нас не было, миледи. В нашем распоряжении лучшие за последнее время сведения, так что действовать нужно быстро. Если сам не сделаешь ход, то ход сделают против тебя. Этому меня научил Последний Свет.

При этих словах рука Аланны тянется к кинжалу. Едва ли она это осознает, но так бывает всякий раз, когда она говорит о своем родном городе. Я так толком ничего о ней и не знаю, но, судя по имеющимся у меня обрывкам информации, она была шпионкой или ассасином. Я часто об этом думаю. Надеюсь, однажды мы сблизимся достаточно, чтобы она мне открылась. И пусть этот день настанет раньше, а не позже, ведь десятилетия имеют привычку пролетать незаметно.

– Не знаю, Аланна. Если Сакс подозревает колдунов, есть вероятность, что он о нас знает. Для этого ему нужно было всего-навсего проследить за ними досюда. С лордом Саксом шутки плохи. Боюсь, мы уже влипли по уши.

– Тот факт, что сюда пришли колдуны, не означает, что вы под подозрением, миледи. Женщин слишком недооценивают, поэтому вряд ли сразу придут к такого рода выводам. К тому же за домом не наблюдают и никто ничего о вас не выспрашивает, миледи.

– О, он ни за что не пойдет в открытую, а будет действовать исподтишка. В коварстве и интригах он давно преуспел.

Аланна придвигается ко мне почти вплотную, пока между нами не остается всего пара дюймов. Она ниже меня ростом, поэтому поднимает лицо и смотрит своим загадочным взглядом. Всего секунда – и расстояние сократится еще сильнее.

– Не трусьте, миледи, – говорит она через долгую секунду. – Я приставила к нему множество пиявиц. Если он нас обнаружит, то будет сидеть смирно, как крылатая пуходерка в гнезде.

Я молчу. Даю себе время подумать над очередной Аланниной шарадой.

– Ради святой Бладхаллы, что еще за крылатая пуходерка?

– В былые времена эти птахи всегда летали над Последним Светом. В Пепландии их много. Сплошные перья и пух – из него они вьют гнезда. Забавные маленькие комочки.

– Не сомневаюсь.

Напряжение спадает, когда я отхожу от нее и сажусь на низкую скамью из квациана, протянувшуюся на полбалкона.

– Так вот чем ты занималась, Аланна? Знаю, ты не любишь вспоминать о тех временах, но рассказала ты мне достаточно. Все именно так, да? Великие тайны, опутавшие весь город. Вещи, которые затрагивают все, а не только отдельных людей. Не то, с чем мы, пиявицы, имеем дело изо дня в день. Глубинные секреты. Те, что хранят до тех пор, пока не рухнет все вокруг.

Следует долгая пауза: Аланна обдумывает услышанное. Вдалеке ухает филин – раз, второй – и затихает, и я корю себя за свою тревожность, ведь сейчас самое время наслаждаться такой умиротворяющей ночью Северо-Восточной Пади.

– Так и есть, миледи. В Последнем Свете я вскрыла важные тайны, – наконец произносит она. – Вещи, способные разрушить целые города и лишить возможности строить новые. Их было так много, что порой одни отменяли другие. Под конец я слегка устала, сказать по правде. Если бы город не пал, даже не уверена, что стала бы и дальше заниматься этим безумием.

– И что же теперь? От этого ты тоже устанешь?

Аланна усмехается:

– Здесь я еще не израсходовала и кварты безумия, миледи. Думаю, пока только готовлюсь.

Я тоже не могу сдержать улыбки.

– К тому же, – добавляет она, – идти мне особо некуда. Не так много мест, где такой вампир, как я, нашел бы достойное применение своим навыкам. Даже проберись я мимо серых – магов с их шаловливыми ручками я едва выношу. А рядом с волками вы меня можете представить? От меня было бы больше проблем, чем их решений.

– Да уж, видела я, как ты смотрела на Рэйвен Ансбах на дипломатическом балу несколько лет назад.

– Не совсем понимаю, о чем вы, миледи.

Некоторое время мы молчим. Я люблю помолчать рядом с ней. Мы не ждем друг от друга слов, – на мой взгляд, это многое говорит о наших чувствах.

– Хотите услышать небольшую историю о Последнем Свете, миледи? – спрашивает Аланна после того, как мы провели достаточно времени, углубившись в себя. – Возможно, все предстанет в лучшем свете, простите за каламбур.

Я киваю. Такие истории – редкость, и я жадно их впитываю.

– Последний Свет в основном двигали вперед четыре семьи, – начинает она. – Нет, они в нем не правили, миледи. Это был свободный город, но эти четыре семьи вращали его колеса и заполняли его погреба, если вы понимаете, о чем я.

– С трудом, – я прячу улыбку, – но продолжай.

– Одним из этих семейств были Косвинти. По городу пошли слухи, что они строят летательный аппарат.

– Летательный аппарат?

– Все верно, миледи. Аппарат, который поднимает вас в воздух. Это решило бы проблему Последнего Света. Как вам известно, миледи, чтобы исследовать Пепландию, нельзя просто выйти за пределы города и посмотреть, что там есть: банши и еще много чего. Для этого нужно летать. Однако на такой длительный полет потребуется столько волчьей крови, что... это невозможно. А эта штука – машина с вампирьими крыльями, похожая на гигантского вампира, которого оседлаешь... если вы меня понимаете, – она пронесет тебя надо всеми опасностями к тайнам, которые за ними скрываются. Для того вампиры и основали Последний Свет – чтобы вести разведку. Пока нас... не отвлекли.

– Могу себе представить, как все обрадовались, услышав про такой аппарат.

– Обрадовались? Миледи, народ ходил на руках, стояли такие крики и вопли, каких вы и представить не можете! А три другие семьи... в общем, они поняли, что Косвинти теперь разбогатеют, и решили урвать от этой бандурины кусок пожирнее. Старший отпрыск Чидеми одним из первых разнюхал, где ее строят, и с лучшими своими людьми пробрался прямо в гавань, где и обнаружил секретный ангар.

Она умолкает. Как же она любит эти эффектные паузы, моя Аланна.

– И? – подгоняю я, не пытаясь скрыть нетерпение. – Нашли они машину?

– Нет, миледи. Только пустой ангар и кучку промасленного хвороста, на который внезапно упала искра. И тут они узнали на себе, каково это, – когда вампир горит заживо, медленно и мучительно, пока от него не останется горстка пепла. Они пытались вырваться, но двери снаружи кто-то запер на засов. Если вам известно, сколько времени занимает смерть вампира, вы можете представить их мучения.

– Кровавые угодники!.. Так это была западня?

– Самая хитроумная и надежная, миледи. Никакого летательного аппарата не существовало. Однако жажда его заполучить привела их врагов прямо в лапы смерти.

Я на мгновение задумываюсь.

– Все твои истории о Последнем Свете заканчиваются смертью. Ты никогда этого не замечала, Аланна?

– Что поделать, миледи, это место было далеко не курортом. Наверное, хорошо, что от него ничегошеньки не осталось.

– А к чему ты мне это рассказала? Уж не к тому ли, что сейчас мы гоняемся за собственным летательным аппаратом? Тоже попали в ловушку и будем преданы огню, – это ты пытаешься донести?

– О нет.

Аланна усаживается рядом со мной, снова так близко, что я чую мягкий сандаловый аромат. Она всегда отрицала, что использует духи, – утверждала, что слишком практична для таких глупостей. Только я пью такую кровь, что мой нос не проведешь. Интересно, что она хочет прикрыть этим ароматом? Хотя я и так это знаю.

– Я пытаюсь сказать: если достаточно хорошо все продумать наперед, то наши враги тоже сгорят.

Аланна смотрит на меня, и в ее глазах я вижу отражение собственных – в них всегда была первобытная ярость, но сейчас она так сильна, что я инстинктивно отшатываюсь. Однако через мгновение я позволяю ей овладеть мной и думаю об огне, о том, как он может обжечь.

СЭМ

– Итак, посмотрим, все ли я правильно поняла. – Леди Окар одаривает Джейкоба взглядом, от которого трезвый человек затрепетал бы от страха. – Один из опаснейших колдунов этой страны пытался вас убить, но ему помешала не менее опасная волчица, которая затеяла схватку с ним прямо у вас на глазах?

– Примерно так, да, – откликается Джейкоб. – Можете представить мое удивление.

– Удивляюсь не меньше вашего. – Она искоса поглядывает на Аланну, чьи прищуренные глаза смотрят на Джейкоба так, что я начинаю переживать за его безопасность.

Спустя две ночи после нашей предыдущей встречи и одну ночь после того, как Джейкоб чудом избежал гибели, мы снова в особняке леди Окар. На этот раз мы сидим в длинном обеденном зале восточного крыла, большие окна его оформлены плотными бархатными портьерами. Мы расположились в креслах у камина в одном конце зала; противоположная сторона погружена в сумрак, чуть разбавленный лунным светом.

Этот зал нисколько не похож на прочие комнаты в доме. Вместо мрамора и лепнины все в нем выложено камнем; изысканного бордюра над камином нет, вместо него изображены два скрещенных над кубком меча – эмблема рода Окаров (во всяком случае, мужской его ветви). В отличие от других помещений здесь высокий сводчатый потолок и арочные окна. Когда я впервые ночевала у леди Окар, Аланна рассказывала, что этот зал сохранили в прежнем виде, а все остальные помещения после Войны двойников обустроили в старомагическом стиле в знак уважения к истории дома и рода Окаров. Так решил ее муж, но сейчас его уже нет в живых. Интересно, не для того ли здесь оставили все как было, чтобы выше подвального уровня в доме было хотя бы одно место, где леди Окар не ощущает себя так, будто играет чью-то роль.

Если уж речь зашла о ролях, у меня до сих пор с ними трудности. Каждый раз по возвращении во дворец мне приходится плести паутину обмана для Бет. Конечно, это отличная тренировка для пиявицы, но подруги так не поступают. Думаю, скоро я не выдержу и выложу ей всю правду; не могу беззастенчиво лгать, глядя в это милое, приветливое лицо.

– Бесспорно, это совершенная неожиданность, – произносит Мудрец, вырывая меня из раздумий. – Появление Рэйвен Ансбах, разумеется, не сюрприз: в Первом Свете у нее полная свобода перемещений, ведь она охотится за беглыми волками. Но нейрас Синассион?.. Невероятно.

– Невероятно? – В голосе леди Окар явно сквозит холодок. – Сдается мне, будучи колдуном, вы знаете больше, чем готовы признать.

Мудрец улыбается. Смотреть на них – все равно что наблюдать за двумя болотными тиграми, готовыми сцепиться. Каждый из них явно привык доминировать.

– Уверяю, я тоже встревожен его появлением и тем фактом, что он жив. А знаю я лишь то, что он явно считает нас слишком осведомленными и решил воспользоваться возможностью напугать, убив Джейкоба.

– Или так нам рассказывает тот, от кого разит виски, – замечает Аланна.

– Никаким виски от меня не разит, – бурчит Джейкоб.

– Твои испарения бьют прямо мне в нос, маг.

– Они не мои, – возражает Джейкоб, оттягивает мантию и, принюхавшись, морщит нос. – А эти определенно мои.

– Понятно, – говорит леди Окар, не обращая на них внимания. – Что ж, прежде чем мы приступим к дальнейшим действиям, мне нужно чуть больше узнать об этом человеке. О его роли в Войне двойников нам всем известно, но, полагаю, не помешает познакомиться с ним получше, как вы считаете?

Кивнув, Мудрец собирается заговорить, однако леди Окар поднимает руку и останавливает его:

– Не вы, уважаемый. Боюсь, вам я пока доверять не могу. Хочу послушать, что мне скажет девушка, проведшая в библиотеках больше времени, чем все мои пиявицы, вместе взятые.

Я стараюсь не выдать радость, и у меня почти получается. Думала, опять просижу в зрительном зале, наблюдая за игрой ведущих актеров, но, похоже, еще не все мои реплики вычеркнуты из сценария.

– Итак, миледи, большая часть жизни Синассиона до сих пор покрыта тайной, – приступаю я к рассказу, одновременно пытаясь понять, что выражает чуть заметная улыбка на губах Мудреца – досаду, восхищение или изумление. – Никто не знает, когда он пришел в этот мир. В древних фолиантах встречаются записи о необычном колдуне со светящимися глазами – некоторые из них мне довелось изучать. Он способен появляться в любом месте. Кое-кто из летописцев считает его одним из первых чародеев, хотя другие с этим не согласны. Известно, что примерно за сто лет до Войны двойников у него появились приверженцы. Наверное, их можно назвать солдатами, учитывая дальнейшие события, но, пожалуй, термины «последователи» или «ученики» лучше описывают, как все начиналось. Он увел их на самый юг Пустынных земель и научил быть такими же могущественными, как он, ну, или почти такими же. Их стали называть тенями.

– Рассказала так, будто сама была летописцем, милая Сэм, – говорит леди Окар, пока я пытаюсь свыкнуться с ролью оратора. – И в чем же заключалось его могущество? Судя по тому, что слышала я, он может все – осталось научиться лишь менять местами день и ночь.

– Никто не знает пределов его способностей, миледи. Мы лишь строим догадки, исходя из того что демонстрировал нам он и его последователи. Может, мне передать слово брату Бэйли? Это достаточно сложные колдовские вопросы.

– Ты превосходно с ними справляешься, и прошу, не останавливайся, – отвечает леди Окар.

Начинаю понимать, что передо мной мастерица отдавать категоричные приказы в виде вежливых просьб.

– Тогда... начну с того, на что способны рядовые нейрасы, и простите, если эти факты покажутся очевидными. Обычный нейрас умеет читать чужие мысли, только если дотронется до человека. Хорошо подготовленные люди от такого чтения могут защититься – как минимум, временно, а порой и навсегда, если узнают бережно хранимые секреты. Но без физического контакта нейрасы прощупывают только примитивные мысли и эмоции, а на расстоянии примерно пятидесяти футов все сводится к присутствию в чьем-то мозгу в пределах зоны действия. Полезная способность, но вряд ли это чтение мыслей. И даже эта способность практически утрачивается на расстоянии около полумили.

Но Синассион, конечно же, не обычный нейрас. Если верить тем книгам, что я читала, миледи, объем наших знаний не превышает объема пробирки, однако нам точно известно, что он считывает мысли без физического контакта, просто находясь рядом, – как минимум, те, что занимают его визави в первую очередь. И хотя при условии интенсивной тренировки этому можно противостоять, как только он к вам прикоснется, от него уже ничего не утаить. Синассион научил всех своих последователей ослабленной версии этого навыка и умению разговаривать непосредственно в мозгу собеседника.

– Да, я знаю, – кивает леди Окар. – Рада, что не пришлось испытать это на себе. Звучит неприятно.

– И не говорите. Приятно, как кусок льда за шиворот, – добавляет Джейкоб, который явно получает удовольствие от того, что я затмила его друга и начальника. По крайней мере, его ухмылку я отношу на этот счет.

– Но особенно опасными их сделал еще один его дар, – продолжаю я. – По большому счету, он разработал разновидность боя, в котором применяется чтение мыслей противника. Не всех подряд, а только основных: куда будет нанесен следующий удар, на что противник смотрит и тому подобных. Человеку, наблюдающему за обученными этому боевому искусству нейрасами, кажется, что они неприкосновенны и заранее знают все последующие движения. В историях войн пишут, что зрелище это захватывающее. Похоже на танец. Силой волков или вампиров они не обладают, клыков и когтей у них нет, но это не важно. У танцев с тенями всегда был только один финал. И разумеется, эти способности применялись не только на поле боя. Летописи войны гласят: Синассион и его тени долго не сдавали своих позиций, просто растворяясь в воздухе и материализуясь там, где враг и помыслить не мог их увидеть.

– Но они действительно исчезали? – спрашивает леди Окар.

– Проще говоря, – вклинивается Мудрец, видимо решив, что возражений уже не будет, – если вы знаете, куда человек все время смотрит, и обладаете хорошей и достаточно быстрой реакцией, то ваши движения, скажем так, становятся незаметными.

Леди Окар качает головой:

– Пытаюсь понять, что вы сказали, но от этого у меня слегка трещит голова.

– Добро пожаловать в мой мир, – вскользь замечает Джейкоб.

– Эти его последователи, эти тени, они во время войны были его армией, да? – продолжает она. – В общих чертах я знакома с историей Войны двойников, но я родилась спустя тридцать лет после нее, так что мои знания слегка проржавели.

– Верно, они были его армией, – кивает Мудрец. – И все мы знаем, насколько свирепы они были и чем все это едва не закончилось.

– Да, даже моих рудиментарных познаний в истории достаточно, чтобы это помнить. Великая война между кровью и волками завершилась, только когда им стал угрожать Синассион. Необходимость остановить его сделала их союзниками и объединила с большинством колдунов. Хотя мне неясно, в чем заключалась его цель. Помимо того, чтобы затеять резню, разумеется.

– Я знаю не больше вашего, – говорит Мудрец. – Что побудило его влезть в Войну двойников и устроить такую катастрофу? Кто-то говорит, жажда власти. Другие утверждают, что он выжил из ума и хотел собрать побольше трупов.

Леди Окар поворачивается ко мне. Я жму плечами:

– Увы, миледи, в книгах нет однозначного ответа на этот вопрос.

– В Последнем Свете мы дали ему прозвище Тихая Смерть, – сообщает Аланна своим всегдашним задорным голосом. – Легенды об устраиваемых им бойнях доходили до нас через Южное море. Война двойников нас не коснулась, но количество принесенных им смертей все равно впечатляло.

– Однако же такие злодеяния не вяжутся с этим человеком, – говорит Мудрец. – Я имею в виду человека, с которым я встречался.

При этих словах леди Окар в изумлении вздергивает тщательно подведенные брови:

– Я не ослышалась? Вы с ним встречались?

– Только однажды. Перед войной, когда он подыскивал себе учеников. До того, как он и его тени уничтожили тысячи людей.

Взволнованная, я наклоняюсь вперед. В книгах этого нет. При моей начитанности новые свидетельства – истинное сокровище.

– В то время я только приступил к поискам доказательств существования смертных, – продолжает Мудрец. – Тогда я был один, секты у меня еще не имелось. В пустыне я наткнулся на небольшое каменное сооружение. Внутри его на коленях стояли четверо, один из них – Синассион. Конечно, он уже знал, что я там делаю, и я сказал, что слышал о нем, – к моему ужасу, он тоже узнал это, даже не прикоснувшись ко мне. Пугающе молчаливый, он казался почти доброжелательным – насколько может быть доброжелательным существо, лица которого ты толком не видишь. От этих горящих глаз просто невозможно оторваться. Огромные, притягивающие к себе шары света. Это совершенно... дезориентирует.

– О чем же вы говорили?

– Мы почти не говорили. Он пожелал мне удачи в моих поисках смертных. Сказал, ему будет интересно узнать, что я выясню, и пригласил когда-нибудь зайти еще.

– И вы зашли?

– Нет. У меня было полно хлопот с организацией секты «Гуманис», а потом началась Война двойников. Когда мы встретились вновь, я видел его лишь издалека, на расстоянии мили, и он выписывал такие сцены, что теперь они мне снятся. В тот день он был совсем другим человеком.

– Это было тогда, – говорит леди Окар. – А сейчас? Что он делает в Первом Свете?

– Не знаю. После войны, избежав казни, он укрылся на самом юге Пустынных земель. Один. Все остальные тени были убиты. Казнены вампирами. Поэтому в течение двух столетий он прятался там один, без союзников. Что он сейчас затевает и что им движет – такая же загадка, как и всегда.

– Что ж, проверим, все ли я правильно поняла, – говорит леди Окар, – потому что все это начинает настораживать даже сильнее, чем обычные проделки лордов, к которым я давно привыкла.

– Не говорите, миледи, – вставляет Аланна. – С грустью вспоминаю времена, когда лорды тырили кровь и трахали не тех, кого надо, прошу прощения за волчий жаргон.

– Ой, да брось, – фыркает Джейкоб. – Уверен, за один день в Последнем Свете интриг ты наблюдала больше, чем я за целый век.

Аланна морщится:

– Это может означать, что скучный век у тебя выдавался куда чаще, чем у меня интересный день, я права, а, чароплет?

Леди Окар быстро обрывает перепалку:

– Итак, брат Бэйли, вот как я пока понимаю ситуацию, – конечно, если я еще способна разобраться в этой быстро разрастающейся многослойной паутине. Незадолго до своей смерти в письме к вам Адзури упоминает странную связь между серыми и находкой, обнаруженной под землей в Светопаде, которую Сакс перевез сюда и поместил в Банк Крови. Адзури пытается во всем разобраться, и его убивают. Благодаря тому что удалось выяснить Джейкобу в «Камышах», мы знаем, что некто приказывает одному из дозорных гвардейцев оставлять за городскими стенами какие-то свертки. Ах да, и еще: перестал скрываться один из опаснейших колдунов в истории. Ну как? Ничего я не упустила?

– Вы восхитительно резюмировали, – отвечает Мудрец. – Подозреваю, дальше все станет еще запутаннее.

– Чудесно. При таком раскладе, боюсь, мне придется конспектировать.

– Это вы очень кстати упомянули, – начинает Мудрец.

– Не вздумайте! – вмешивается Джейкоб. – Миледи, если он достанет свой блокнот, то вот вам мое дозволение выпустить всю его кровь подчистую. Он записывает все подряд – даже погоду.

– Настанет день, когда погода поможет в решении подобной проблемы, – изрекает Мудрец.

– Такое уже случалось?

– Пока нет.

– Как бы там ни было... – перебивает леди Окар, – у нас масса вопросов, на которых нет ответа. Например, что в свертке? Кому он предназначен?

– Ну, если не тем, кто отправляется за стену ради забавы, то точно серым, миледи, – заявляет Аланна.

– Может, Синассиону? – спрашивает Джейкоб.

– Возможно, – кивает Мудрец. – Но так долго выживать за стеной? Да, он силен, но настолько ли, чтобы рискнуть получить пулю от серых. И если он может явиться в город, то какой ему смысл рисковать собой там?

– Но что можно передавать серым? – спрашивает леди Окар. – Нижайшие просьбы прекратить убивать всех, кто попадается на глаза, и вернуться туда, откуда пришли? Взятки, чтобы убрались восвояси? Или может, это секретный канал связи? Договариваются о перемирии?

– Не знаю никого, кто слышал бы, что серые говорили о перемирии, а уж тем более были способны его заключить, – замечает Джейкоб.

– У нас пока недостаточно информации, – говорит Мудрец, – хотя одно мы можем утверждать с некоторой долей уверенности.

– И что же это? – спрашивает леди Окар.

– Что Адзури, вероятнее всего, вышел за стену, чтобы самому попытаться забрать сверток. И за это его убили.

Леди Окар бледнеет:

– Значит, кто-то знал, что он хочет добраться до свертка? Но он был убит пулями серых!

– Так нам говорят, – пожимает плечами Мудрец. – Возможно, эта версия случившегося предназначена именно для нас. Хотя это может быть правдой и в него действительно могла попасть пуля серых. Случайно. Просто очень не повезло. Увы, вариантов слишком много, на мой вкус. Как я уже сказал, нужно больше информации.

– Хм, действительно, – говорит леди Окар. – Но как минимум, мы знаем: содержимое этих свертков стоит того, чтобы за него умереть.

– Может, мы также знаем того, кто окажет нам помощь. – Я говорю тихо, не отрывая взгляда от дальнего угла зала, где длинная тень у портьеры в одном месте вытянута куда сильнее, чем следовало бы.

Сперва все оборачиваются ко мне, а затем отслеживают, куда падает мой взгляд.

– Рэйвен Ансбах, – продолжаю я. – Мы еще не обсудили, почему она оказалась там и спасла Джейкобу жизнь. Каким образом Полуночный Ассасин связан со всем этим?

– О. – Из темноты, прямо из того места, куда я смотрела, раздается голос с сильным акцентом: – А я уже и не надеялась дождаться этого вопроса.

17. Запах женщины

РЭЙВЕН

Я чую, как они меняются, заметив меня в темноте и постепенно осознавая, кто я. Чую не их самих, а именно страх. У страха металлический привкус, однако под общим его ароматом обнаруживаются более глубокие, индивидуальные нотки. У Джейкоба густой и резкий запах зрелого сыра; совсем недавно он был на волосок от смерти, и мое появление вновь уносит его туда. Это чувство перемешано с общими опасениями, которые вызываю я, потому от него и несет так сильно. У его коллеги, мага по имени Мудрец, слабый аромат, напоминающий морской бриз. Страх в нем причудливо переплетен с любопытством. Весь день я ощущаю этот запах. У Сэм запах сильнее – где-то посередине между Мудрецом и Джейкобом, – но не слишком выразительный. На самом деле мне кажется, что в происходящем ей не хватает яркости; она все еще бредет во сне. Все ее эмоции лишены запаха. Интересно, какой она будет на вкус, когда очнется?

Остается еще та, кого они называют леди Окар, и ее первая горничная. Страх у леди чуть сладковат, но все же соблазнителен, как вкус первого летнего фрукта. Держится она уверенно, однако волка не проведешь. Теперь та, кого она зовет Аланной... чую запах. Вернее, его отсутствие. Страха в ней нет. Да и с чего бы ему быть? Она из Последнего Света. Видела многое – гораздо страшнее того, что видела я.

– Леди Рэйвен, – обращается ко мне леди Окар, и ее страх постепенно затухает. – Вижу, вы нашли дорогу в мой дом. Пожалуй, это очень кстати.

Я улыбаюсь этим словам. По-моему, она почти столь же крута, как ее первая горничная.

– Простите, леди Окар. Я нечасто проникаю тайком в дома. – Я на миг задумываюсь. – По крайней мере, в последнее время. Но мне хотелось составить представление обо всех вас и только потом познакомиться.

– Классический волк. – Аланна не сводит с меня глаз. – Эти всегда подкрадываются, прежде чем заговорить.

Уверена, она еще ни разу не сморгнула после того, как увидела меня. Она должна была родиться волком.

– Слова шпионки из Последнего Света, – огрызаюсь я.

– Аланна, прошу, дай гостье высказаться, – вмешивается леди Окар, и я чую, как усиливается ее запах.

Интересно, ей хоть иногда удается в полной мере ощутить себя хозяйкой положения при своей так называемой первой горничной?

– Спасибо, миледи.

Перевожу взгляд на Джейкоба, чей зловонный страх все никак не уходит. Наверное, нужно его развеять. Я бы предпочла сейчас, чтобы нос ни на что не отвлекался.

– Джейкоб, не волнуйся. Если бы я пришла за тобой, ты уже был бы мертв.

– О. Вы меня успокоили, леди Ансбах, – бледнея, отвечает он. – Не возражаете, если я тихонечко посижу тут с разрывом сердца?

– Нисколько. Милости прошу. – Поворачиваюсь к его коллеге-магу. – Брат Бэйли из секты «Гуманис». Тот самый, кого величают Мудрецом. Вы и в самом деле так умны, как мне рассказывали?

– Почти уверен, что нет, – отвечает он, но его запах убеждает меня в том, что с собственными словами он не согласен.

Я спрыгиваю с подоконника, на котором пряталась за шторой, и как следует их оцениваю. Сдается мне, что от Джейкоба разит не из-за одного лишь страха. Тут я вспоминаю, что нагая, и вздыхаю. Тяжело, когда тебя окружают не волки.

– Хотите что-нибудь накинуть на себя, леди Ансбах? – спрашивает леди Окар.

– Перебьется, – бормочет Аланна не настолько тихо, чтобы я не услышала.

– Нет, спасибо. И зовите меня просто Рэйвен. – Я продолжаю обводить их изучающим взглядом. – Любопытное у вас тут сборище, но я не в настроении для долгих бесед. Надеюсь, вы понимаете. Перейду сразу к делу. Вам известно, что я напала на Синассиона и спасла от смерти присутствующего здесь Джейкоба.

– Благодарю еще раз, – кланяется Джейкоб.

Он обнаружил в кармане фляжку с дешевым виски, и теперь – слава луне! – его пары слегка маскируют запах похоти.

– Но вы не знаете причину, по которой я там оказалась. Два дня назад я преследовала сбежавшего из тюрьмы волка. После непродолжительных... уговоров... он рассказал мне две очень интересные вещи. Первая касается свертков, которые оставляют за стеной. О них вы уже знаете от капитана Тенфолда. А вторая заключается в том, что оставляют эти свертки по приказу лорда Сакса.

Воцаряется тишина. Я полагала, что этой информации будет достаточно и мы сразу перейдем к обсуждению дальнейших действий, но чую, без вопросов не обойдется. Когда с тобой не волки, вопросы возникают обязательно. Я вздыхаю. Волки способны сутками караулить жертву, однако долгие разговоры для них – сплошное мучение. Тот, кто их изобрел, не больно-то хорошо использовал нюх.

– Это... в голове не укладывается, леди Рэйвен, – говорит леди Окар.

Ну все, хватит с меня церемоний.

– Я – Рэйвен, – жестко заявляю я. – Просто Рэйвен. Волки не носят титулов.

Говори вам, не говори, все одно – никто ни черта не слушает.

– Мм... да, Рэйвен. Не возражаете, если я спрошу... – Она хмурит брови. Сейчас мне хочется оказаться в обличье волка и от нетерпения замахать хвостом. – Мм...

– Откуда об этом известно беглому волку? – вмешивается Мудрец.

Я пожимаю плечами:

– Именно ему Сакс приказывал доставлять свертки, по крайней мере поначалу, – в обмен на разные поблажки в тюрьме. А когда он попытался выторговать свободу, все прекратилось. Вместо него воспользовались услугами подкупленного дозорного.

– Почему Сакс положился в этом деле на волка? – спрашивает Мудрец.

– А кому он расскажет?

– Разве к ним не приходят посетители?

– Посетители? – переспрашиваю я, прилагая усилия, чтобы не рассмеяться. – Если волк переступает черту и убивает невинных, мы больше о нем не заботимся. В этом мы не разделяем чувств других бессмертных. Мы предпочли бы, чтобы вы не сливали кровь волков – даже тех, чьи преступления нельзя простить, – но такова реальность, которую мы были вынуждены принять после нашествия серых.

Я не говорю о том, что, вообще-то, многим нашим эта реальность не по душе, иначе, углубившись в тонкости волчьей политики, мы не покончим с этим разговором до следующего появления гребаной луны.

– Какова же цель Сакса во всем этом? – спрашивает леди Окар. – Зачем он связался с Синассионом? И что в тех свертках?

Теперь она очередями выстреливает в меня свои вопросы. Немного ускорилась – уже хорошо.

– Не имею ни малейшего представления.

– А как так вышло, что вы наткнулись на Джейкоба в «Камышах»?

– Узнав от беглого волка, что в деле замешан Сакс, я выследила вашего главного шпиона. Шла за ним до самого его дома, на городской окраине, за волчьей тюрьмой. Собиралась было войти и посмотреть, с кем он встречается. Хорошо, что передумала, потому что именно тогда и появился Синассион – вошел через заднюю дверь. Я едва его не проморгала. В лучшем случае от него видна лишь тень, даже с моим зрением. Немногие способны его заметить. В тот момент я не могла подойти ближе и послушать, что они говорят.

– А почему? – спрашивает Джейкоб.

Я пронзаю его взглядом. Порой взгляд действует лучше, чем попытка объяснить очевидное.

Мудрец приходит на помощь своему дружку:

– Полагаю, у Рэйвен не получилось приблизиться к Синассиону, ведь в таком случае он почувствовал бы присутствие ее разума и понял, что она рядом.

– Ага, – кивает Джейкоб. – Я знал. Просто хотел убедиться. Небольшая проверочка.

– Да, – продолжаю я, – я подготовлена не хуже любого волка, но моей подготовки недостаточно, чтобы скрыть мой разум от самого одаренного нейраса, с которым я когда-либо встречалась. Поэтому я не слышала, о чем они говорили. Зато я могла проследить, куда он пойдет дальше. На приличном расстоянии, конечно, ориентируясь по остаткам его запаха. От него разит темным подвалом, не грязным, а просто старым, – если это кому-то интересно.

Судя по лицам, непохоже, что интересно.

– След привел к «Камышам», – добавляю я. – И к какому-то ведуну, который молча откладывал кирпичи в штаны перед лицом собственной смерти.

Щеки Джейкоба вспыхивают.

– А! Я его знаю, – подсказывает он. – Это был я. И вообще-то, я не молчал.

– Потом, как вам уже известно, нам помешали, и Синассион сбежал. А сегодня вечером я дождалась, пока Джейкоб выйдет из дворца, и по его следу пришла сюда.

– Чего же вы хотите? – На этот раз леди Окар задает на удивление прямой вопрос.

Я передергиваю плечами:

– Обычно я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Однако я не настолько самонадеянна, чтобы решить, что в одиночку справлюсь с Синассионом, Саксом и прочими. Если ваши намерения тверды, я бы хотела присоединиться. Ни больше ни меньше.

– Но почему? – спрашивает Мудрец. – Просто потому, что Сакс оставляет свертки?

– Ох, маг! – Я улыбаюсь и слегка оголяю зубы. – Неужели вы считаете, что только вы и Адзури обратили внимание, как Сакс, разнюхав, что было в обнаруженной под Светопадом находке, сделал так, что она таинственным образом испарилась? Может, волки и не спецы в политике, но все чуют. Уж я-то точно. Сакс затевает недоброе. В Первом Свете я работаю не с кровопийцами, а со своими, когда они сбегают. Присматриваю за волками. Ведь если мы и вынесли урок из истории, то заключается он в том, что гнусные козни кровососов не знают границ.

– Ничего, что я стою рядом, милая? – говорит леди Окар. Следует пауза. – Впрочем, вы по-своему правы.

Ненадолго повисает тишина. Делать следующий ход, похоже, не желает никто.

– Думаю, что скажу от имени всех нас: помощь нам не помешает, Рэйвен, – наконец изрекает леди Окар. – Особенно если вы действительно такая, как о вас рассказывают.

Я улыбаюсь. Рада, что она согласилась. От нее исходит самый интригующий аромат.

– Я видел ее в Войне двойников, – говорит Мудрец. – И могу это подтвердить.

– Тогда решено, – заключает леди Окар.

– Да, – подтверждаю я.

– Что ж, – говорит Мудрец, – если других идей нет, предлагаю проанализировать, что мы имеем.

Чувствую, сейчас последует долгое объяснение. Колдуны частенько растекаются мыслью по древу.

– У нас есть отдельные элементы, которые уже складываются в единое целое, – начинает Мудрец. – Мы знаем, что Адзури полагал, что великая находка была спрятана под землей и обнаружена до нашествия серых, затем Сакс поместил ее в Банк Крови. Теперь мы знаем, что за городскими стенами Сакс оставляет свертки – возможно, для серых. Мы знаем (или, по крайней мере, у нас есть убедительные доказательства), что Адзури, рискуя жизнью, вышел за городские стены, чтобы найти один из этих свертков. Отсюда у нас появляются не менее убедительные основания полагать следующее: то, из-за чего меня отыскал Адзури, – то, что сейчас лежит в хранилище банка, – может иметь отношение к манипуляциям Сакса со свертками и, безусловно, имеет отношение к убийству Адзури.

– То есть содержимое свертков, возможно, взято из того хранилища?

– Именно. Пока это предположение, однако логика в нем есть.

– Этим хорошо объясняется и второе имя на записке, которую нашла Сэм в покоях Адзури, – замечает леди Окар.

– Что за имя, маг? – спрашиваю я.

– Редскар Кипсейк, – отвечает Мудрец.

– Кто он такой? – Я понимаю, что окончательно запуталась в вампирских иерархиях.

– Мидвей. Клерк из Банка Крови, – поясняет леди Окар. – Клерки управляют определенными отделениями банка, например хранилищами. Большинство из них скучные типы. Пиявиц, конечно же, его персона никогда не интересовала.

Я чую, как Сэм внезапно осеняет догадка, и чувствую жар ее крови от усиленного сердцебиения.

– То есть...

– Возможно, – произносит Мудрец.

– Остальных не хотите поставить в известность? – спрашивает Джейкоб.

Мудрец пожимает плечами:

– Что, если этот банковский клерк знает о содержимом хранилища? Что, если Адзури ходил к этому банковскому клерку выяснять, что в нем лежит?

– Очевидно, многого он от него не добился, если возникла необходимость лично выйти за стену и проверить сверток, – замечает Сэм.

– А мы, возможно, добьемся большего. – Я улыбаюсь при мысли о том, что ожидает этого клерка в будущем и сколько моих зубов для этого понадобится.

– Да, – говорит леди Окар, – похоже, он последний элемент пазла.

– Э-э-э, минуточку! Простите, что перебиваю, – вмешивается Джейкоб. – Не хотелось бы ставить под сомнение план... мм... продолжения наших действий, однако мне кажется, мы кое-что упускаем из виду.

Хозяйка дома вперяет в него взор. Не надо иметь самое острое обоняние, чтобы учуять презрение, нисходящее на него волнами.

– И что же?

– Шеф городской тайной службы и самый опасный колдун из ныне живущих вместе убивают людей, чтобы что-то скрыть, – продолжает Джейкоб. – Им известно, что в деле замешан я, так что и об остальных они тоже могут догадываться, а это значит, что все мы в страшной опасности. Наверное, нам следует скрыться... немедленно.

Джейкоб обводит всех взглядом. Лица Мудреца и леди Окар остаются невозмутимыми. Во взгляде Аланны – откровенная насмешка. Я смотрю на Джейкоба с улыбкой – с той, что невозможно сдержать, внезапно обнаружив в кустах маленькую зверушку.

– Я так понимаю, скрываться никто не намерен, – наконец произносит Джейкоб.

– Надо же, какой догадливый, – цедит Аланна.

– Итак... нам нужно как-то подступиться к банковскому клерку? – спрашивает Сэм.

– Или проникнуть в его кабинет в Банке Крови. – Я снова улыбаюсь. – В отличие от волков вы, вампиры, любите все записывать.

– Хм, а эта идея мне больше по душе, чем обращаться к нему напрямую, – изрекает леди Окар. – Если Сакс и Синассион подозревают колдунов, то быстро выяснят, что я с ними общалась.

– Тогда решено. Завтра я схожу на разведку в банк, выясню...

– Погодите, Рэйвен, – останавливает меня леди Окар. – Один из самых грозных волков в стране проникает в одно из самых хорошо охраняемых зданий в городе... Немного рискованно, вам не кажется? И уж точно не самый хитрый подход.

– Я действовала достаточно хитро, чтобы ни один из вас меня не заметил, пока я сама этого не захотела.

– Да, но если вас обнаружат, тогда, если верить рассказам, ваша хитрость окажется никому не нужна и прольется довольно много крови.

Мое уважение к леди Окар выросло в разы. К неодобрительному тону я не привыкла.

– Тут мне нечего возразить.

– Нужно действовать осторожнее, – продолжает леди Окар. – Пусть это будет кто-то, чье появление в Банке Крови не бросится в глаза, даже если его увидят.

Она оборачивается к Сэм, которая после экскурса в историю не проронила почти ни звука. Я чую запах ее уныния – крепкий, металлический. Так пахнет заготовка, из которой еще только предстоит выковать оружие. Ей отчаянно хочется играть роль поважнее, чем та, что отведена ей в этой компании. Впрочем, для этого придется чуть больше себя проявить.

– А что это вы все на меня смотрите? – спрашивает Сэм.

Я еще раз улыбаюсь. Вот и пусть теперь кто-нибудь другой поразнюхивает для разнообразия.

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

Ныне единственный мой сын кого-то пытает: уже на входе в катакомбы до меня доносятся крики. Сказал бы я, что так он горюет по своему погибшему брату, однако, честно говоря, подозреваю, что Руфусу просто нравится мучить людей. Если есть другие варианты, то пытки я не особо жалую. Нужных сведений с их помощью не добыть – только те, которые, по мнению жертвы, ты от нее хочешь получить. Но я давно бросил попытки изменить характер Руфуса и теперь просто стараюсь по мере сил контролировать его бесчинства.

Катакомбы в дворцовом подземелье вырыли в первые дни Войны двойников, чтобы в случае оккупации Первого Света у вампиров была возможность скрыться через тайный ход. В итоге они оказались весьма полезными: когда волки прорвали линию обороны, вторглись в город и задержали последних вампиров, это позволило моей семье и многим другим бежать. Отца убили во дворце: он сказал, что не покинет родовое гнездо, и сдержал слово.

Позднее в катакомбах обустроили тюремные камеры, в которых мой теперь единственный сын делает с изморским населением все что вздумается в наказание за малейший проступок. Сегодня в его распоряжении особо ссохшийся экземпляр, совершенно лишенный мускулов, чтобы быть работником кровяной фермы или охотником за кровью, и при этом недостаточно изнуренный, чтобы оказаться простым попрошайкой или настоящим бунтарем. На самом деле его лицо выглядит довольно ухоженным – во всяком случае, выглядело ухоженным, пока Руфус над ним не потрудился, из чего я делаю вывод, что мой старший так и не отказался от своей последней навязчивой идеи.

– Сколько можно, сын? – начинаю я, заходя в камеру.

Руфус отдыхает после серии истязаний, которым только что подверг измора. У того выбита пара зубов, вконец измочалены уши и не хватает одного соска. Ничего такого, что впоследствии бы не зажило: мой сын еще не добрался до тех мудреных методов дознания, от которых вампир уже не оправится.

– Руфус, – снова зову его я, поскольку он так и не повернулся ко мне лицом.

Уж не припадок ли у него? Такое иногда с ним случается.

– Да, отец? Боюсь, я сейчас немного занят.

Голос нетерпелив и резок. Грубит отцу, как всегда.

– Кто на этот раз, Руфус?

– Еще один... из этой пьяни, что заполонила город. Утверждает, что не знал моего брата, но сдается мне, шпионы лорда Сакса считают иначе, и скоро я вытрясу из него правду. Чую, второй сосок мне в этом поможет. А иначе придется прибегнуть к более серьезным травмам, чтобы пролить немного света на его жизнь, так сказать!

– Руфус, – начинаю я, но вижу, что измор еще не потерял сознания, а перекрикивать его вопли у меня желания нет. – Идем со мной, сын.

– Но, отец...

– Вряд ли он отсюда сбежит. Дважды я просить не буду.

Сын поворачивается и отбрасывает с лица длинные белокурые локоны. Щека слегка испачкана изморской кровью, но его, похоже, это не волнует. Его никогда не волнует чужая кровь.

– Хорошо, отец. Идем.

Мы выходим с другой стороны коридора с камерами в катакомбы. Кое-где на стенах горят факелы, но большей частью здесь темно. Разумеется, нам это ничуть не мешает: с той изумительной кровью, которую мы потребляем, вряд ли нам вообще требуется освещение. Оно больше для удобства изморов, которым выпадает случай сюда спуститься. Пахнет сыростью. Я появляюсь здесь нечасто и каждый раз вспоминаю, что нужен ремонт, но Руфусу, похоже, все равно. Ничего удивительного.

Катакомбы ведут в сады; то, что раньше было тайным ходом, теперь – удобный путь в розарий, если вас не смущает то, мимо чего придется пройти. Сейчас мы стоим у входа в сад, перед нами ровные ряды красных и синих роз, между которыми высажены травянистые растения: лилия щавелевидная, тангания и бересква. Этот сад, конечно же, затея моей жены. Когда его разбили, я втайне от нее задействовал кинетов, чтобы окрасили розы в синий цвет. Искусство цветочной магии у них пока в зачаточном состоянии, но в этом саду оно, пожалуй, достигло своего зенита. Жена осталась довольна. Младшему тоже понравилось, хотя был он здесь недолго. Его любовь к цветам вызвала у меня неприятное чувство – сам не знаю почему. Когда я стою здесь, на меня снисходит умиротворение.

– Руфус, я думал установить статую твоего брата здесь, в розарии.

– Да, отец, конечно.

– Только хочу, чтобы по ней было понятно... каким он был. Возможно, вложить что-то в руки или изобразить некое важное для него действие. Я... не был так близок к нему с нашествия серых.

– С нашествия серых? – Руфус вздергивает бровь.

Я игнорирую иронию.

– Я хочу сказать, что не следил, чем он интересовался в городе.

– А вот я следил. Поэтому кое-кто из них сейчас в катакомбах.

– Довольно!

Я возвышаю голос сильнее, чем намеревался. Меня слышно во всем розарии, в котором, к счастью, кроме нас никого нет. У Руфуса хватает такта на мгновение устыдиться, однако его высокомерная ухмылка тотчас возвращается – та самая, что так сильно отличается от нервной улыбки, не исчезавшей с лица моего младшего сына.

– Отец, я понятия не имею, чем он занимался. Сейчас я мщу за него и полагаю, этого достаточно.

«Ты не мстишь за него, – думаю я. – Ты, как всегда, идешь на поводу у худших своих инстинктов, измыслив самый нелепый предлог». Но вряд ли я имею право его осуждать.

– Мы действительно не знаем, чем он занимался?

Руфус пожимает плечами:

– Несколько десятилетий назад он пытался вступить в ряды стражей крови. Только представь!

– Не так уж это и удивительно. Ты затевал с ним сражения, когда он был ребенком, немного научил его драться. Показал, как, напившись крови, пользоваться когтями.

– Я пытался. – Руфус ухмыляется. – У него плохо получалось. Боялся порезаться собственными когтями.

– Но он же старался.

– Да. Да, думаю, старался.

Мне хочется, чтобы этот краткий миг совместных воспоминаний длился как можно дольше, но повисает неловкая тишина – и момент упущен.

– Мне пора к арестанту, отец.

– Да. Да, пора. Я останусь здесь, погуляю немного в саду.

– Да, отец.

Не успеваю я отвернуться, как Руфус уходит, оставив меня в раздумьях о статуях и их тенях.

18. Западная падь и окрестности

СЭМ

Так близко я видела Банк Крови лишь однажды, с тех пор прошло уже почти пятнадцать лет, поэтому я мало что помню. Он расположен не совсем в середине Центральной Пади, представляющей собой четыре квадратные мили земли, от которых, как спицы колеса, расходятся все остальные части Первого Света. Эта честь принадлежит «Первым богам», или Первому мирскому залу кровавых богов (таково его нелепое полное название), самой большой молельне Первого Света. А Банк Крови стоит позади него. Между ними нет совершенно ничего общего. Здание «Первых богов» – эталон гроссхантского стиля; сейчас, когда почти все замки и старые усадьбы разрушены, это, наверное, лучший образец из оставшихся.

Банк Крови, шестисотлетнее здание, воздвигнутое во времена строительства Первого Света, относится к старомагическому стилю; до того, как в послевоенную эру началось повсеместное строительство новых зданий в этом стиле, он был единственным его воплощением. Насколько я помню из книг, строили его по приказу первого лорда Циании, чья жена некоторое время жила в Люце и там воспылала любовью к классическому колдовскому дизайну архитектурной среды. По всему периметру здания установлены колонны в стиле дисторик – изящные, рифленые, увенчанные замысловатым орнаментом из листьев. Крыша плоская, окна отсутствуют. Здание не так тщательно отделанное, как дворец, и тем не менее прекрасное в своей симметричной простоте. Над входом высечен великолепный барельеф, изображающий сосуды с кровью всевозможных форм и размеров, – на случай если кто-то не знает, что здесь хранится.

Я наблюдаю за проходящими мимо людьми. Только в Центральной Пади на такой маленькой территории можно встретить так много мидвеев и лордов и так мало таких, как я. Из изморов здесь лишь уборщики и обслуга лордов в близлежащих зданиях; у всех заполошный взгляд и напряженные лица – как у людей, понимающих, что они тут не в своей привычной среде и что в любой миг их могут объявить самозванцами и выдворить в изморский поселок. Я их не виню. Их окружают вещи, которыми у них не будет шанса воспользоваться в свое удовольствие. Если пойти на запад, можно добраться до Солнцесферы, где лордам и мидвеям со сцены в стихотворной форме рассказывают о событиях прошлого, которые добрая половина аудитории помнит до сих пор. Для изморов билеты слишком дороги, им остается довольствоваться театром Западной Пади. Повернув на восток, я приду к зданию, где проходят заседания большинства городских советов, на которых обсуждаются животрепещущие вопросы управления городом (если коротко: как не дать иссякнуть рекам крови и как заткнуть рот изморам). А за моей спиной, на другом краю огромной центральной площади, стоит нелепый, приземистый рынок крови – здание, в котором люди не столько покупают кровь, сколько делают ставки на успех новой крови, привязывая свои кровные кроны к вещам, к которым невозможно прикоснуться. В глубине души мне хочется сейчас вновь оказаться там и вести с Мудрецом беседы о невидимках, игроках и ставках.

Я медлю. Входить внутрь не хочется, потому что как только я войду – все. Если что-то пойдет не так, то я не только подвергну опасности себя, но и провалю первое порученное мне настоящее дело. Как бы доброжелательно и мягко ни поддерживала меня леди Окар, о ее стальном характере мне тоже известно; если я не справлюсь с задачей, которую регулярно выполняют другие пиявицы, не будет мне среди них места, какую роль ни сыграла бы я в начале всей этой истории. Вот тогда и посмотрим, какая кровь мне положена.

На входе в банк самые мощные каменные двери, что я когда-либо видела. Чтобы выломать такие, потребуется немало волчьей крови. К счастью, сейчас они открыты. Перед ними стоит высокий широкоплечий вампир – по виду он способен пробить кулаком колонны, всего лишь потянувшись. Он чисто выбрит, с короткой стрижкой, на его лице не отражается ничего, однако красноватая поволока в глазах намекает, что он принял более чем приличную кровь. Наверняка этот тип при желании может много чего переломать, поэтому я одаряю его улыбкой, дабы ненароком не оказаться среди этого многого. Он смотрит не на меня, а на какую-то точку у меня за спиной. Интересно, существует ли в мире хоть один охранник, который не пробовался на роль законченного придурка?

– Письмо.

На мгновение я задумываюсь: откуда он знает, зачем я пришла? Но затем вспоминаю, кто я и как выгляжу. Разве примешь меня за того, кто собрался открыть вклад? Я вручаю ему письмо от леди Окар.

– Помещение для уборщиц – прямо и направо. Шагай прямиком туда, – говорит он и добавляет: – Не вздумай отклониться от курса.

Явно считает, что мы, служанки, слов не понимаем.

Внутри все в точности так, как описано в книгах, но помещение больше и оживленнее, чем я себе представляла. Передо мной огромный квадратный зал, в который можно вписать целый ряд изморских домов из Юго-Восточной Пади. С каждой стороны квадрата по нескольку дверей с аккуратными латунными табличками, а в каждом его углу открывается коридор, ведущий к таким же дверям.

На полу грандиозная мозаика – расширяющиеся концентрические круги из ярко-синих, белых и красных камешков образуют силуэты всех животных благородных кровей: ястреба, орла, оленя, кита, щелкохвоста, медведя, гигантской акулы, пумы и, конечно, вольфхайнда.

Мой взгляд прикован к середине зала. В самом центре возвышается спиральная лестница, должно быть, футов в сто высотой, каменные ступени ведут к расположенным наверху банковским хранилищам – снизу видны их внушительные каменные двери.

Надеюсь, что выгляжу сейчас как изморская девчонка в благоговейном трепете, каковой, впрочем, и являюсь. Сворачиваю направо, следуя указаниям охранника, спускаюсь на несколько лестничных пролетов в юго-восточном углу площади и подхожу к обшарпанной деревянной двери. Помещения для прислуги одинаковы везде. Вхожу и вижу море хмурых лиц. Последние десять лет такие я встречаю ежедневно. Иногда и в зеркале. Я сажусь. Теперь предстоит дожидаться восьми звонков: тогда банковские служащие уйдут, и начнется уборка.

Жаль, что у меня нет с собой книги.

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

Высунувшись из окна кареты, я смотрю на двух стражей крови, летящих ровнехонько над нами. Они из моей личной охраны, и, разумеется, у них есть доступ к дающей крылья волчьей крови, но я не хочу, чтобы они пользовались ею для таких простых перемещений, как это. Для поездки в изморский поселок мне не нужны глаза в небе. Но когда я пытаюсь это прекратить, Редгрейв смотрит на меня с укоризной и терпеливо объясняет, что любой выезд в город первого лорда традиционно проходит в сопровождении крылатой стражи. Да, соглашаюсь я, все верно, но сложилась эта традиция в совершенно иных обстоятельствах. До Войны двойников и перемирия с вольфхайндами мы постоянно употребляли волчью кровь – все зависело лишь от того, сколько волков удавалось изловить в лесу. Тогда не нужно было экономить драгоценную субстанцию ради будущей войны с супермощной армией, состоящей кровавый черт знает из кого и держащей нас взаперти в этом городе, как крыс в клетке. Теперь же такая практика – непозволительное расточительство. Не говоря уже о том, что демонстрация силы, коей она призвана служить, возможно, и была необходима давным-давно в Светопаде, где изморы представляли собой бурлящий от ярости и амбиций низший класс, но сейчас, когда они превратились в орду грязных, изможденных селян, это уже перебор и, честно сказать, выглядит как чванство.

Все эти объяснения я периодически привожу Редгрейву, он кивает и хмыкает, однако дело непременно заканчивается тем, что я следую его рекомендациям. Не распыляйся по пустякам, как любил говорить мой отец. Впрочем, у него самого это плохо получалось.

Я еще немного смотрю на стражей и их крылья. Сам я уже не летаю и не принимаю волчью кровь, так что всегда пользуюсь случаем поглазеть на длинные полотнища из плоти, натянутые на кости и покрытые тонким слоем волос. Раньше, когда крылья можно было увидеть гораздо чаще, в какие только цвета эти волосы не красили. Убрав голову из окна, я вновь усаживаюсь и вижу, что Редгрейв продолжает буравить меня взглядом.

– Надеюсь, вы не станете возражать, первый лорд, если я повторю, что не считаю это блестящей идеей.

Он поглаживает усы, которые сегодня кажутся жесткими и не такими нафабренными, как обычно. В последнее время он немного нервничает, хотя не представляю почему. Так называемое расследование, касающееся моего сына, плодов не принесло. По сути, у нас впервые появился шанс провести собственное расследование – якобы скорбящий отец посещает места, где бывал его покойный сын.

– Не стану, Редгрейв, но только в том случае, если и вы не возражаете, что я пропущу мимо ушей ваши указания, как я это делал предыдущие пять раз.

Резковато, конечно, но в данных обстоятельствах, думаю, как-нибудь переживет.

– Дело в том, – бесстрашно упорствует он, – что, пока мы не разузнаем, почему он погиб, поездка в одно из его... убежищ... представляет для вас потенциальную опасность. Если Сакс что-то заподозрит.

«Убежища». Любопытный способ выразить эту мысль. Мне было интересно, какое он выберет слово. Звучит приличнее, чем «рассадник порока». Менее честно, чем «приют для пьянчуг». Почти невинно. Как будто мой сын построил детский шалаш где-нибудь в глубине дворцового сада.

– У Сакса нет причины думать, что он у нас под подозрением. В его глазах я всего лишь убитый горем отец. К тому же я ждал достаточно долго, чтобы начать самому добиваться правды. Я согласился подождать еще немного после похорон, как вы просили, но теперь буду сам искать ответы на свои вопросы. Даже если то, что пытался выяснить мой сын, никак не связано с Саксом, я установлю истину: мне надоело сидеть сложа руки, что бы вы там ни говорили.

Редгрейв просто улыбается. Всякий раз, стоит мне разбрюзжаться, у него срабатывает инстинкт слуги-мидвея.

– Простите, Редгрейв, – тотчас добавляю я. – Я немного резок с вами. Ваше беспокойство вполне обоснованно. Но я не могу больше ждать. Чувствую, что развивается какая-то интрига, а мне надоело быть беспомощным лордом, который не замечает, что его подданные затевают у него под носом.

Редгрейв кивает, но не произносит ни слова. Как и все хорошие первые помощники, он чувствует, когда я сам не свой, и умеет обойти острые углы. Внезапно карета останавливается. Слышен глухой стук: приземляются оба моих охранника. Теперь они хотя бы не парят в небе, пока я во время своих визитов нахожусь в помещении. Маленькая, но все же экономия волчьей крови.

Улица, на которой я оказался, очень напоминает улицу изморского поселка, лишь кое-где на глаза попадаются элементы, скорее имеющие отношение к аллеям в мидвейской части города. Западная Падь не совсем изморский поселок, а некий промежуточный район, которому невозможно дать точное определение. Если Юго-Восточная и Юго-Западная Пади составляют изморский поселок, в Восточной Пади главным образом живут мидвеи, а Северная и Северо-Восточная Пади – вотчина лордов, то Западная Падь... просто место, и все. Да, здесь живет много изморов, но только те, у кого приличное ремесло, кто не привязан к лордам, но и не выживает на объедках и торговле мелочами. Есть и мидвеи, хотя они не утруждают себя изящными и уважаемыми видами искусств, а занимаются постановкой спектаклей, радиопередач, музыкальных сценок и размалевыванием стен – всем тем, чем развлекал себя мой покойный сын, когда не был занят... чем бы он там ни занимался. Микс – вот что представляет собой это место.

Этот микс заметен в скромной архитектуре выстроившихся вдоль дороги домов. В конце улицы есть несколько кирпичных зданий с шиферными крышами. Скорее всего, они принадлежат владельцу сценического зала или коммерсантам. Остальные дома – более скромные, с деревянными каркасами и соломенными крышами – намного выше, чем в изморском поселке; поскольку расширяться места нет, то сверху годами надстраивали этажи, чтобы вместить различные заведения. Это говорит об амбициозности и вызывает у меня легкое восхищение; в изморском поселке не найдешь строений высотой больше двух этажей, потому что тамошним обитателям не до расширений, их головы слишком заняты мыслями о том, где бы чего украсть или того хуже. Изморы, как известно нам, лордам, не умеют мечтать; но в Западной Пади они живут среди мидвеев и немного научились у них этому умению, это правда. Только бы вместе с ним они не переняли немного подлости.

– Милорд, нам лучше войти, не стоит оставаться на улице.

Редгрейв выводит меня из задумчивости, указывая на одно из самых высоких зданий – странную, неуклюжую махину, ближе к крыше клонящуюся вправо. Ни на одном из этажей этого дома, кроме последнего, не горят свечи; на фоне остальных зданий его заброшенный вид вызывает тревожное чувство.

– Вы, как я погляжу, на время моего визита всех попросили на выход.

Я поднимаюсь к двери, но прежде, чем войти, оборачиваюсь и оглядываю улицу. Ни одного изморского лица, все вокруг будто вымерло. Можно подумать, те, кто пьет коровью кровь, могут мне чем-то навредить. Где бы я ни появился, улицы пустеют, оживленные магистрали превращаются в муляжи. Таковы правила. Это неизбежно. И все же это никогда не станет нормой.

Внутри здания небольшая гнилая лестница, по обеим сторонам от нее – двери. Я оборачиваюсь к Редгрейву:

– Ну и что это за место?

– Здесь живет кое-кто из... ремесленников Западной Пади. Некоторые актеры, музыканты, пара-тройка художников.

– И они знали моего сына? Или он тут ни с кем не водился?

– Мы их допросили...

Я бросаю на него взгляд.

– Не в этом смысле, первый лорд, – торопливо добавляет он. – Это оставили для монетчиков.

– И для всех, с кем захочет позабавиться Руфус.

Редгрейв считает благоразумным пропустить это замечание мимо ушей.

– Выяснилось, первый лорд, что они были не курсе, кто он. Для них он был Олли Рош, художник и игрок на лире из Юго-Западной Пади, прибывший в этот благодатный район немного подзаработать.

– Кровавые угодники, Редгрейв! Уж не хотите ли вы сказать, что мой сын жил под вымышленным именем?

– Ну, в противном случае, милорд, ему бы тут не было покоя.

Я снова смотрю на него.

– Это единственное замечание, которое я себе позволю, – говорит он с самым дипломатичным выражением лица.

Мы поднимаемся по лестнице на самый верх, я не поддаюсь соблазну открыть по пути двери и посмотреть, в каких условиях спят скромные ремесленники Западной Пади. Не хочу задерживаться здесь дольше, чем это необходимо. Проверю, какие ответы тут можно получить, и тотчас улечу прочь (жаль, не в прямом смысле) с этой улицы призраков.

Прежде чем добраться до последней двери на самом верху, я оборачиваюсь к своему первому помощнику:

– Полагаю, Сакс сюда уже наведывался?

– Да, первый лорд, в рамках нашего... так сказать, расследования, он тут все зачистил.

Я хмурюсь.

– Я об этом не знал. Так если здесь ничего нет, Редгрейв, это усложнит поиск улик.

– Виноват, первый лорд, но мы ничего не могли поделать без...

– Да-да, я понимаю. – Я думаю о сыне, о времени, когда он был еще юным. Вспоминаю то немногое, что знал о нем, пока он взрослел и становился еще более непостижимым. – И все же эта поездка, пожалуй, не будет напрасной.

Мы подходим к двери на верхней площадке, и я осторожно ее открываю. Ручка грубая для моих мягких ладоней, как и все в этом месте.

Передо мной его комната. Не знаю, что я ожидал увидеть, учитывая, что личных вещей сына здесь не осталось, и все же пустота комнаты меня поражает. У дальней стены толстая кипа шерстяных одеял, – это, как я понимаю, здесь считается кроватью. По правую руку от меня покосившийся трехногий шкаф из джильма, деревянные створки деформировались и выцвели. Слева на стене зеркало, чуть треснувшее в верхнем правом углу. Во всех иных отношениях оно безупречно – прекрасная вещь, испорченная крохотным сколом. Потолочные балки низкие, мне приходится пригибать голову, чтобы выйти на середину комнаты. Я заглядываю в дымоход – не в основной дымоход здания, а тот, что поменьше, – и вижу, что камин тут никто не разжигал. Ищу за этими немногочисленными предметами обстановки следы присутствия моего сына – следы того, что он делал, о чем думал, что чувствовал, – и ничего не нахожу. Только пылинки на растрескавшихся половицах и свисающую с балок паутину – ее творцы, напуганные шумом, временно ретировались в потолочные щели.

Не знаю, о чем я думал, когда решил сюда прийти. Надеялся увидеть что-то, чего не заметил Сакс со своими прихвостнями? Рассчитывал, что сработает некий отцовский инстинкт и откроется великая тайна? Для этого мне нужно было лучше знать своего сына. Увы, я даже близко не могу представить, с каких чертей он вообще решил поселиться здесь. Бунт ли это – спать на пыльных одеялах в компании эксцентричных обитателей Западной Пади, послав куда подальше отца с его роскошными дворцами? Или же похоть и пьянство, желание затеряться среди тех, кто его не знает? Или все же это связано с ненавистью ко всему, что дорого его семье?

Неожиданно я замечаю какие-то пятна, втертые в половицы. Красные, синие, желтые – всевозможных цветов.

– Что-то странное, Редгрейв. – Указываю на них.

Он подходит и внимательно их осматривает:

– Я бы предположил, первый лорд, что это следы краски от его картин.

– От картин? – Ненадолго задумываюсь над этой версией. – Вы не говорили, что у него были картины.

У моего помощника хватает такта изобразить неловкость.

– Это... не имеет отношения к предмету наших поисков, так что я не подумал, первый лорд. Я полагал... что вам и без меня известно об этих его наклонностях.

– Да откуда они у него взялись?

– Откуда взялись? Я... а, понял. Прошу прощения. Я неправильно выразился. Он их не покупал. Он их сам писал.

Теперь уже неловко мне.

– Мой сын был художником?

– Да, первый лорд. И судя по всему, выдающимся.

– Кем же он был, Редгрейв?

У моего первого помощника достает ума заметить риторический характер вопроса.

Я отворачиваюсь от него и принимаюсь изучать стену. От непрошеных воспоминаний внезапно появляется желание побыть одному.

Я ни разу не видел, чтобы мой младший сын рисовал в детстве – в те бесценные несколько лет, когда он еще выглядел иначе; до того, как его внешность приняла вид, в котором ей было предназначено остаться навеки. Зато я видел, как он бегает. Он любил бегать и прятаться тоже любил. Прежде чем он вырос в угрюмого взрослого и из-под длинных его волос стали проглядывать морщины неодобрения, он с невероятной радостью прятался от меня – а я с такой же радостью его искал. Отыскав, делал вид, что хочу схватить и обнять его, а он, выскользнув из моих рук, бежал в новое укрытие. Иногда я сдавался, садился в укромном уголке дворцового сада в Светопаде и ждал, пока он обнаружит себя, с торжествующим видом выберется из своего закутка, весь в пыли, сорняках, паутине и песке. Как же мало было этих счастливых лет. А потом все развалилось – почему, я даже толком не припомню.

Еще некоторое время я смотрю на стену. Он не просто любил прятки. У него это вошло в привычку.

– Редгрейв, вы ничего необычного здесь не замечаете? – Я указываю на область стены передо мной.

Мой первый помощник подходит, трогает, наклоняется ближе:

– Древесина немного другого оттенка и поновее.

– Именно.

От него ничто не ускользнет.

Я сгибаю пальцы, хрустнув костяшками.

– Знаете, возможно, Сакс и куратор тайной службы. Но и мы за долгие века кое-чему научились, а?

Редгрейв позволяет себе усмехнуться:

– Можно и так сказать, первый лорд.

Замахнувшись, я пробиваю кулаком стену. Пусть я уже не принимаю волчью кровь, но выпитый полсклянки назад медведь вполне способен справиться с обычной древесиной.

Деревянная стена разлетается в щепки, открыв небольшое дупло, в котором виднеется перевязанная бечевкой стопка пергаментных листков.

Впервые за долгое время я улыбаюсь, от души.

19. Хранить в тайне, хранить в безопасности

СЭМ

Я останавливаюсь перед вереницей одинаковых деревянных дверей с маленькими латунными табличками – точно таких же, как в главном зале. Это кабинеты, которые мне предстоит убрать. К счастью, офис Кипсейка отсюда недалеко. Последние две склянки я просидела в банковской судомойне, наблюдая, как то и дело входят и выходят уборщицы с ничего не выражающими лицами. Никто не взглянул на меня, не сказал ни слова. Напряжение в этом месте ощущается даже сильнее, чем во дворце. Думаю, причина тому – ценности, что здесь хранятся. У служанок еще больше шансов быть обвиненными в порче или краже важных документов, содержащих сведения о том, что лежит в хранилищах крови. За чем, я полагаю, следует наказание в виде сожжения на солнце. Не говоря уже о том, что помимо неприкосновенных запасов волчьей крови для стражей крови и дневных запасов для Летучей гвардии и Первой гвардии, это единственное место, в котором хранится волчья кровь, и хранится в больших количествах – таких, которые в один прекрасный день будут использованы против серых. Осознание этого факта, по-видимому, усиливает беспокойство. Взбудораженность чувствуется в атмосфере этого места, ее вкус ощущается на языке.

Поэтому к кабинетам я не спешу. Я пришла на разведку. Не в моих интересах появиться в кабинете в момент, когда Кипсейк оттуда еще не уйдет. Не хочу проверять на своей шкуре, относится ли он к тем, кто во всех пропажах обвиняет уборщиц.

Но когда я вновь оказываюсь у кабинетов в отведенной мне секции, все они уже пусты; я вижу спину последнего клерка, спешащего в центральный зал и оттуда на выход. В это время года ночь немного короче дня; никому не хочется провести последние ночные часы в банковском офисе. Никому, кроме старушки Сэмми.

Я набираюсь терпения, хоть это и тяжело. Леди Окар взяла с меня слово убрать все кабинеты, которые мне поставят в наряд. Никто не должен уличить меня в халтуре. Она говорит, что на халтуре еще не попадалась ни одна из пиявиц. Осторожность превыше всего! Ведь именно неосторожность приводит людей к тому, что пиявицы вытягивают из них все секреты.

Наконец с уборкой покончено. Из дверного проема последнего в ряду кабинета я смотрю на кабинет под номером 85, также известный как рабочее место банковского клерка Кипсейка, а еще – как комната, которая покажет, действительно ли я пригодна для работы пиявицей. Масляные лампы освещают только главный квадратный зал, а в кабинетах свечи горят, скорее всего, потому, что обитателям было лень их погасить, а вовсе не потому, что кого-то волнует удобство служанок. Эффект странный: похоже на ряд пустых домов вдоль улицы, свет в окнах которых еще горит, хотя жильцы уже съехали. Мне здесь невероятно одиноко, но почему-то есть и ощущение чьего-то присутствия, будто за углом толпа людей только и ждет, чтобы вернуться к своим оставленным зажженными свечам.

Сейчас самый подходящий момент. Я медленно иду к двери под номером 85, каждый раз ступая все тише – на случай, если хозяин кабинета пробрался туда незаметно, пока я была занята уборкой других комнат. Но там пусто. Только длинный деревянный стол с застарелыми пятнами крови, стул с высокой спинкой, заваленный бумагами сервант и несколько опрятных, но пыльных полок. Вся мебель из светлого, выцветшего гребневого дерева – никакого роскошества, никакой дешевки, ничто не бросается в глаза.

Только один предмет в углу.

Сейф.

Впервые в жизни вижу комнату с сейфом. Конечно. Почему бы и нет? Почему все должно быть легко: порыться в бумагах, найти, что скрывает Кипсейк, и дать отсюда деру к двойным чертям? Это было бы слишком просто. А как я начинаю понимать, в моей жизни, в которую я наполовину влетела, наполовину вляпалась, никогда ничего простого не случается.

Я проверяю разбросанные по комнате бумаги, надеясь, что мне нужны они, а не то, что лежит в сейфе. Но если это и так, то они хранят слишком невозмутимое молчание. Думаю, это перечни видов крови и ячеек, в которые ее помещают. Только о загадочных изъятиях с последующим выносом за городские стены – ни словечка. А это, похоже, и есть та самая информация, которая требует хранения в сейфе.

Итак, я подхожу к предмету, олицетворяющему для меня геморрой и конец миссии, и присматриваюсь. Прямоугольный металлический ящик примерно по футу в длину и ширину и пару футов в глубину. Похоже, изготовлен из железа, выкрашенного в тускло-красный цвет. По центру передней панели расположена замочная скважина, а вокруг ящик обвит тремя стальными полосами, на каждой из них – отдельный замок. Стенки самого ящика толщиной как минимум в дюйм. Иными словами, дураку этот ящик не унести, разве что прежде этот дурак напьется волчьей крови.

Я пытаюсь немного поразмышлять, как это делает Мудрец (какой-то голос у меня в голове, подозрительно похожий на мой, спрашивает, уж не решила ли брать с него пример, и я посылаю этот голос куда подальше). Прихожу к выводу, что единственная причина для Кипсейка держать сейф в кабинете – притом что в банке полно куда более надежных хранилищ, – в том, что он не хочет показывать кому бы то ни было его содержимое или, как минимум, что он там что-то хранит.

Само собой, это единственное, что мне удастся узнать в этот раз, ведь в сейф заглянуть не получится. Почему никто не предусмотрел такого развития событий? Никто не подумал проинструктировать меня о том, как взломать замок, и не дал огненного порошка, чтобы его взорвать. Вот так и заканчивается моя история. Миссия провалена. Интересно, как бы поступила Аланна, с учетом ее инстинктов, навыков и опыта, смотанных в единый тугой клубок еле сдерживаемой яростью... однако я похожа на нее не более, чем кролик на льва, – что толку сравнивать?

В этот миг раздаются шаги. Кто-то, громко стуча подошвами по каменной мозаике, идет сюда. «Слава великим Чертогам, я закрыла дверь», – думаю я, но успокаиваюсь ненадолго, потому что прятаться здесь негде – только под столом, а это сработает лишь в том случае, если за него не сядут. Деваться некуда, я лезу под стол, жду и молюсь, чтобы эти шаги простучали мимо кабинета и прочь из моей жизни. Но кровавым богам сегодня не до меня: в замке скрежещет ключ, дверь открывается, и из самого ужасного в мире укрытия я даже не вижу, кто вошел в кабинет.

Это мужчина; должно быть, банковский служащий, потому что на нем форменный облегающий серый китель, под которым белая рубашка с длинными рукавами, на воротнике вышита эмблема банка: ключ и капля крови. Длинные волосы завязаны в хвост (так сейчас носят мидвеи первого века жизни), лицо чисто выбрито. Самое главное – он не смотрит в мою сторону, а стоит перед сейфом и нашаривает в кармане кителя связку ключей, даже не обернувшись туда, где я сижу.

Я жду, пока он отопрет замки на всех трех стальных полосах, затем основной замок; туго скрипнув, дверца сейфа распахивается. Из-под стола мне не видно, что там, но я вижу, как он роется внутри, что-то ищет. Наконец он достает лист бумаги, читает и, к моему великому удивлению – насколько я вообще могу удивляться в тот момент, когда нервы держат меня в заложниках, – вдруг начинает плакать.

Еще несколько секунд – и шанс будет упущен: он закроет сейф, и в лучшем случае (если не заметит меня) я окажусь в исходной точке. Так что, пока предполагаемый Кипсейк заливается слезами, из своего рабочего халата я достаю один особенный предмет, – это мой запасной план. Я понимаю, что собираюсь доверить свою жизнь тому, с кем едва ли неделю знакома, и пытаюсь припомнить, о чем мы говорили прошлой ночью.

МУДРЕЦ

Прошлой ночью

Сэм подозрительно смотрит на меня.

– Простите, Мудрец, я не вполне... А что это? – спрашивает она, глядя на крохотный предмет у нее на ладони – металлический кубик, гладкий и светлый, размером с игральную кость.

Металл определить невозможно: это не сталь, не латунь и определенно не чугун. На поверхности никаких маркировок или отметин.

– Этим, – указываю на кубик, – пользоваться только в крайнем случае. Если попадешься и придется уносить ноги. Изо всех сил потряси его и брось в преследователя. Убедись, что ты не в непосредственной близости от того места, где он взорвется.

– Взорвется?

– Да. Надеюсь, тебе не доведется увидеть то, о чем я говорю. Добавлю, что вреда он никому не причинит, всего лишь... нейтрализует на достаточно долгое время.

– Вы ведь уже испытывали это на практике, а?

Я улыбаюсь, впечатленный ее сообразительностью. Она недолго изумлялась имеющимся у меня мощным предметам непонятного действия – изумление в этот момент оказалось бы бессмысленным, нелогичным и пустой тратой времени, – а перешла прямиком к сути. Будь у всех такой склад ума, добрая половина моих ежедневных разговоров оказалась бы не востребована.

– Я... э-э-э... у меня есть еще парочка. Да, я их испытывал. Разумеется, на добровольцах.

– Насколько хорошо вы их осведомили?

– Возможно, я и утаил некую существенную информацию, способную повлиять на их готовность мне помочь.

– Даже не сомневаюсь, – усмехается Сэм.

– Есть еще одно качество, без которого его точно нельзя было бы использовать.

– Я вся внимание.

– Он лишает нейтрализованного способности запомнить, что произошло незадолго до его действия. Освобождает от воспоминаний о событиях, случившихся примерно в течение последней склянки, – хотя, к сожалению, я не особо в этом уверен. Но главное – он не вспомнит, почему потерял сознание.

– Ясно, – говорит Сэм. – Значит, у меня будет возможность убежать и не бояться последствий.

– Точно.

Сэм молчит. Я почти слышу следующий вопрос и буду разочарован, если она его не задаст.

– Откуда у вас это, Мудрец? Простите, не могу не спросить.

– Нет, я рад, что ты спросила. – На секунду я теряю нить своих мыслей. Взгляд ее очень пронзителен. – А ты как думаешь – откуда?

– Вряд ли это результат чародейства колдунов. По крайней мере, ни о чем подобном я не слышала.

– И почему ты так думаешь?

– Потому что колдовское чародейство нельзя вложить в предмет и оставить навсегда. Это одно из важнейших правил магов, разве нет? Колдуны используют магию для влияния на ситуацию: атмос может изменить погоду, плащ – создать временную иллюзию, и так далее. Но они не могут навсегда оставить магию в предмете, сделать из него что-то другое. Во всяком случае, я так это понимаю.

– А как же кинеты и кровь, которую они меняют?

– Магия меняет свойства крови, делает ее более эффективной. Она не остается в крови. Большинство людей этого не понимают, но ведь это так?

– Несомненно.

Сэм еще немного разглядывает кубик, проводя пальцем по его необычным граням.

– Но... в нем она должна быть... должна храниться внутри. Так что остается большой вопрос, который мне, наверное, не следует задавать, ведь вы точно не захотите отвечать.

– Может, хотя бы попробуешь?

– Мне интересно, есть ли среди предметов в этом вашем храме, который, как вы утверждаете, построили смертные, нечто большее, чем обломки руин и странная резьба?

Я вздыхаю:

– Мне бы очень хотелось, чтобы так оно и было, Сэм. Больше всего на свете, поверь мне. Правда в том, что эти предметы – во всяком случае, я в этом почти уверен – колдовского происхождения.

Левая бровь Сэм взлетает вверх.

– Их сотворили колдуны?

– Да, – киваю я. – Мы с Джейкобом обнаружили две эти штуковины на руинах Кинестеса, старого кинетского форпоста в Кинтиле, прекратившего существование приблизительно во времена строительства Светопада. Ничего не могу сказать о том, как они изготовили этот удивительный металл... Кинеты обладают навыками создания многих необычных материалов, некоторые из них со временем утрачены, однако нейтрализация и лишение памяти – свойства вполне объяснимые. Что касается первого, внутри содержится немного взрывоопасного огненного порошка, при высвобождении этого количества достаточно, чтобы вызвать взрывную волну небольшого радиуса. А во втором случае – и это весьма остроумно придумано – кубик выпускает крохотную порцию аэрозольной формы одного растения, часто встречающегося на болотах у Южного моря. По названию – «мох забери-прошлое» – понятно: если его вдохнуть или проглотить, он лишит тебя воспоминаний о недавнем прошлом.

– О. – Сэм разочарована.

– Сожалею, Сэм. Надеялась услышать что-то поинтереснее?

Она усмехается:

– Вовсе нет. Мне следовало бы сильнее восхищаться изобретательностью колдунов. Ведь я даже не представляла, что такое возможно, а теперь мне все мало.

– Нет ничего плохого в том, чтобы стремиться узнать как можно больше. В конце концов, именно это стремление определяет мою жизнь.

– О да, – произносит она, и я надеюсь, что с одобрением, хотя точно сказать не могу.

Я уже хочу уйти, но она меня останавливает, чуть коснувшись руки:

– Почему вы даете эти вещи мне? Судя по всему, они ценные, даже если их сотворили колдуны. Почему вы выбрали меня?

Потому что ты любознательная. Потому что держишь марку. Потому что мне не нужно упрощать ничего из того, что я тебе рассказываю. Потому что, живя в храме посреди пустыни, я редко общаюсь с женщинами и мне хотелось бы продолжать вести беседы с тобой. Все это ответы на вопрос. Но ей я отвечаю иначе:

– Нам нужно узнать, откуда берутся свертки. И у меня такое чувство, что тебе понадобится вся возможная помощь.

СЭМ

Из своего укрытия я смотрю на банковского клерка – предположительно Кипсейка, – который все еще читает с листа, стоя у открытого сейфа. Затем бросаю в него металлический кубик. Стукнувшись о его грудь, кубик отскакивает прямо ему под ноги. Ничего не происходит.

Мы смотрим друг на друга, недоумение на его лице с каждой секундой усиливается. Я начинаю сомневаться, уж не спятила ли я, поверив смелым заявлениям пустомели-колдуна. Сейчас меня тут как замочат в чане с кровью.

Но едва Кипсейк открывает рот, как что-то ярко вспыхивает и на мгновение его тело озаряется будто набегающим синими волнами пламенем. Он падает на пол. Теперь нужно действовать еще быстрее. А вдруг его кто-то ждет. Или просто пойдет мимо и захочет проверить, почему не погашена свеча. Я ступаю поближе, все еще опасаясь пламени. Никогда не видела, чтобы так работал огненный порошок, и ни на йоту ему не доверяю. Смотрю на кубик, который сейчас лежит рядом с распростертым телом клерка. Клерк вроде бы дышит. Хорошо. Не думаю, что Мудрец из тех, кто сделал бы из меня убийцу, даже не предупредив, но кто знает...

Беру кубик в руки, ожидая ощутить тепло, однако ни на ощупь, ни на вид он ничуть не изменился. Кладу его в карман, надеясь, что свою функцию по очистке памяти он тоже выполнил, и поворачиваюсь к сейфу. Заглядываю внутрь и достаю единственный лежащий там предмет – стопку перевязанных бечевкой пожелтевших бумаг. Как минимум пятьдесят листов. Не развязывая, быстро их пролистываю и вижу, что листы испещрены записями. Почерк мелкий. Если на каждой странице такое, даже не знаю, как мне искать то, что нам требуется. Взять их с собой я не могу; я не боюсь, что их у меня найдут, – этим меня уже не испугаешь. Просто нельзя оставлять никаких следов моего здесь присутствия. Однако, присмотревшись к бумагам, я понимаю, что кровавые боги решили чуточку мне помочь. Потому что не нужно быть банковским клерком с собранными в хвост волосами, чтобы понять значение этих каракулей. Это реестр изъятий из одной и той же ячейки в хранилище. Все записи однотипные: дата, время, количество изъятых ларцов, номер, присвоенный каждому ларцу... и один и тот же номер ячейки: 1015.

Даты идут по нисходящей. Я пролистываю стопку донизу. Первая дата – вскоре после нашествия серых. Кровавые боги! Это согласуется со словами Мудреца... о том, что Адзури искал хранилище, в котором лежит то, что Сакс откопал незадолго до нашествия серых. Готова спорить на что угодно – это те самые ларцы, которые пытался вскрыть Адзури, за что и поплатился жизнью. Значит находка, что бы то ни было, все это время оставалась за городской стеной?

Да что же такое в этой ячейке, черт дери меня дважды?

Быстро запоминаю номер ячейки, затем кладу документы ровно в то же положение, из которого взяла, и закрываю дверцу. Осторожно вынимаю ключи из руки клерка, опасаясь, как бы не дрогнули пальцы. Запираю сейф и стальные полосы вокруг него, возвращаю ключи и в другой его руке замечаю смятое письмо – то самое, над которым он рыдал. Достаю, читаю – и еще больше элементов пазла встают на место. Теперь я знаю, с чего начался путь Адзури, законченный пулями серых. После чтения письма становится немного грустно, но сейчас мне не до этого.

Я уже собираюсь уйти. От волнения дрожат руки и слегка пробивает пот, однако у двери я останавливаюсь. Еще один последний штрих. Прелестную картину я тут оставляю – ни дать ни взять произведение искусства. Нужно лишь добавить одну деталь. Подхожу к столу и открываю нижний ящик в надежде увидеть то, что до сих пор обнаруживала в каждом кабинете. Маленький флакон с кровью. Запасной, на всякий случай. Уверена, продукт качественный – в банке платят хорошо. Возможно, даже зачарованный. Бросаю флакон на пол рядом с лежащим в отключке клерком, кровь растекается ручейками вокруг кителя. Это опасно. Меня могут обвинить в том, что не провела уборку. Но если память у него и в самом деле отшибло, то он решит, что, узнав из письма печальные вести, налил себе выпить, но уронил флакон, поскользнулся, упал и вырубился.

Еще раз окидываю взглядом комнату, пытаясь запомнить обстановку на случай, если впоследствии потеряю уверенность в том, что все это происходило на самом деле, и ухожу.

20. Друг в беде

СЭМ

Когда я наконец добираюсь до своей комнаты во дворце, до солнцепада остается всего одна склянка. Всю дорогу в карете от Банка Крови у меня кружилась голова, словно я напилась крови из заначки какого-то лорда. Но кровь тут ни при чем. Дело в жизни. В жизни после стольких лет угасания. Такого я не ощущала даже в последние безумные дни, когда узнала секреты погибшего лорда, вступила в тайную шпионскую сеть и стала сама управлять собственной жизнью, доверившись паре колдунов. Кажется, что за моей спиной стоит барабанщик и отбивает ритм. Я будто опять окунулась в детство и бегу по изморскому поселку, не обращая внимания на чисто символические попытки родителей остановить меня, и стараюсь охватить взглядом все, что только могу, сочиняю истории обо всем, что попадается на глаза в этом новом для меня мире. Я чувствую...

– Бет?

Она сидит на кровати у окна, спиной ко мне. Я не заметила ее во мраке. Длинные светлые волосы распущены, сеточка для волос сбилась набок.

– Помнишь, как ты впервые пришла во дворец? – спрашивает она, не оборачиваясь.

Говорит она тихо и бесстрастно, яркого акцента уроженки Юго-Восточной Пади почти не слышно. Непохоже на Бет, мою Бет. Хотя последнюю неделю я была так занята у леди Окар, что почти забыла голос моей Бет.

– В те дни ты была такой молчаливой, Сэм, – продолжает Бет. – Я увидела девочку, с которой буду жить в одной комнате, и подумала: «Кажется, главная болтушка среди нас – я». Я видела, что произошло с твоей сестрой. Видела, как она горит под солнцем, будто ее жизнь ничего не значит, как на нее падает крыша и ты бежишь ее спасать. Это было ужасно, – я так сочувствовала тебе, Сэмми, правда. Ты просто смотрела на меня и ни слова не произнесла. Я думала, тебе конец. Считала, что от тебя избавятся, как избавлялись от всех девочек, которые теряли рассудок или лишались дара речи. Но ты выжила. У тебя получилось.

Дни напролет я молола тебе всякий вздор. Не знаю зачем. Наверное, чтобы разговорить тебя, отвести твою печаль. В итоге ты все-таки оклемалась. И с тех пор набираешься сил. У тебя есть заветная цель: ты хочешь вырваться отсюда. И ты права. Кому захочется здесь оставаться? Только такой трусихе, как я.

– Это неправда, Бет, – отвечаю я. – Не говори так.

Барабанная дробь становится громче. Бруммм-бруммм-бруммм.

– Они приходили, задавали вопросы. Допытывались, не находила ли ты чего в покоях Адзури. Говорили, что секретный ларец пуст. Спрашивали, не упоминала ли ты о пиявицах.

– О боги! Что ты им сказала? Тебя били?

Повисает тишина. Я спохватываюсь, что вопросы заданы не в том порядке. Вижу, что Бет тоже это понимает.

– Это был Сакс. Он ничего не сказал. Просто улыбался. Самой отвратительной улыбкой, какую только можно себе представить: само дружелюбие, а в глазах – пустота. Спрашивал, где ты, когда вернешься и почему уехала. Я ответила, не знаю. Он сказал, что это не важно. И ушел.

– Когда?

– Склянку назад.

Бет поворачивается ко мне, и я вижу, что она плачет. Залитое слезами лицо завораживающе красиво, розовые щеки стали еще ярче. Я никогда не видела, как она плачет. Даже при такой жизни. Моя подруга – несокрушимая оптимистка. Или мне так казалось. И я все-таки ее сломала.

– Сэмми, я больше не хочу быть трусихой. Я хочу бежать. Пока они не пришли за тобой. За нами обеими.

Мне хочется возразить, но я не могу. Она права.

– Прости, что не рассказала тебе о пиявицах. Это длинная...

Она не дает мне закончить:

– Сэм, обычно ты просишь меня замолчать, но на этот раз заткнуться нужно тебе. Расскажешь, когда мы будем в безопасности у твоих новых подруг-пиявиц. Мы ведь можем отправиться к ним?

– Да, – уверенно заявляю я. – Да, можем.

И мы бежим. Бет бежит как в полусне, я же припускаю вперед, заглядывая за углы, обращая внимание на каждый предмет и каждый звук. Но не так, как следовало бы. Для этого во мне не та кровь.

– Задние ворота не в той стороне, – тяжело дыша, шепчет Бет.

– Сперва надо где-нибудь спрятаться, – отвечаю я и бросаюсь вверх по лестнице, ведущей в восточное крыло, где останавливаются гости первого лорда.

На верхней площадке я жестом показываю Бет стать у меня за спиной. Раздаются чьи-то шаги, но идущий сейчас должен свернуть в другой коридор, не дойдя до лестницы, потому что это дворцовый страж. Я это знаю, поскольку этим путем обычно пробираюсь в библиотеку и уже наизусть выучила распорядок обходов. Если каждую ночь рисковать собственной жизнью только для того, чтобы в нерабочее время почитать книгу, то теперешнее мое занятие не покажется таким уж безумным.

Едва страж уходит, мы бежим в противоположную сторону. Я слышу, как топает за спиной Бет – громче, чем мне хотелось бы. Остается надеяться, что сегодня чувства у стража притуплены кровяным элем западно-падского разлива, к которому эти ребята частенько прикладываются вечерами.

В конце следующего коридора я останавливаюсь напротив двери с латунной табличкой. На ней выгравированы инициалы «Л. С.». За этой дверью – апартаменты, в которых иногда останавливается лорд Сапфири, председатель Совета по кровавым акциям – не самого высокого из советов, но близкого к тому: ведь единственное занятие, которое увлекает лордов, кроме питья крови, – это делать ставки на ее продажи. Многие лорды потеряли целые состояния на рынке крови, и, по идее, задача Сапфири – не допустить, чтобы все это вышло из-под контроля. В действительности же он занимается тем, что за взятки игнорирует махинации с ценами. Раньше я об этом догадывалась, а теперь, будучи пиявицей, знаю наверняка. Взятки он берет лучшей кровью, не только монетами.

Я знаю об этом, потому что три года назад убирала в этом крыле и увидела у него под кроватью крошечный флакон, в котором, полагаю, была волчья кровь. Наверное, в предыдущую ночь он сильно напился и не закрыл его в сейф. Флакон был обмотан красно-синей нитью, как и все флаконы с волчьей кровью, которые выдают Летучей гвардии – тем нескольким стражам крови, которым дозволено летать. Об этом я читала в книге «Волчья кровь с древних времен до наших дней» – длинном, но тщательно выписанном трактате за авторством какого-то мидвея, которого явно разбирала тоска по этому напитку.

Теперь я стою перед его дверью и готовлюсь трижды рискнуть своей жизнью и жизнью Бет.

Толкаю дверь. Она легко распахивается. Это раз.

Окидываю взглядом комнаты. Его здесь нет. Это два.

Как следует обшариваю все вокруг, а Бет тем временем стоит у двери и в изумлении смотрит на меня. Некогда объяснять, пусть смотрит. Я заглядываю под кровать и надеюсь, что много времени не уйдет. Никаких флаконов. Нашел время блюсти чистоту.

Я обыскиваю ящики его шкафа и в самом нижнем под пергаментными листами обнаруживаю пузырек с кровью. Как же они любят прятать свои бутылочки. Кровь не волчья, но лежит в тайнике. Значит, что-то стоящее. Выпиваю содержимое и жду. Долго ждать не приходится. В руках и ногах начинает покалывать, тело охватывает мощное ощущение – я будто парю над землей. В свое время я недостаточно много таскала у лордов кровь, чтобы знать наверняка, но, похоже, это ястреб, и определенно заряженный магией, причем заряженный сильно, иначе бы он его не прятал. Давненько я такого не пробовала. Трудно сохранять ясность ума. От новой крови по телу идут мощные пульсации, а руки и пальцы на время немеют.

Думать нужно быстро. Крови в пузырьке было немного, так что моя новообретенная живость ума долго не продлится. Тем не менее ястреб хорошо помогает при раздумьях. Я точно знаю, где-то здесь есть волчья кровь.

Я бегу в столовую и замечаю стол, которого раньше, кажется, здесь не было. Если присмотреться, под столешницей есть место для хранения – небольшое углубление, скрытое бортиком. Он стал действовать хитрее, но ненамного. Я бросаюсь к столу, засовываю руку в углубление и достаю флакон, меньше предыдущего, но по самое горлышко наполненный самой насыщенной красной кровью, которую вы когда-либо видели.

Это три. Волчья кровь.

– Выйдем через служебный вход, – шепчу я, пока мы сбегаем вниз по лестнице, то и дело останавливаясь, чтобы заглянуть за угол.

– Потише, Сэмми, я за тобой не поспеваю, – отвечает Бет. – Что ты приняла?

Я оборачиваюсь, и она видит мои сверкающие глаза.

– Боже мой, Сэмми, ты что наделала?

– Мне пришлось принять волчью кровь. Нам придется прыгать через стену.

А еще мы можем встретить сопротивление. Чтобы его отразить, потребуется кровь, которая сделает тебя в пятьдесят раз сильнее, но об этом я решаю умолчать. Мы летим по лестнице в подвальное помещение для прислуги, мимо коридора, ведущего к кухням. И не встречаем на пути ни души. Это какое-то невероятное чудо.

– Я... поверить не могу, что моя Сэмми на волчьей крови! – говорит Бет, однако больше она не в силах произнести ни слова: на вопросы не хватает дыхания.

Когда я оборачиваюсь, она смотрит так, будто я того и гляди начну обрастать шерстью. Если подумать, такое возможно. Не все побочные действия волчьей крови документально зафиксированы.

В подвале сыро и темно, но теперь я не нуждаюсь даже в самом слабом свете факела. Я в постсветовом мире. У нас из-под ног разбегается в стороны парочка крыс. Дворцовые крысы, как правило, ручные (в отличие от тех, что обитают в изморском поселке, они не боятся, что им выкачают кровь), но, возможно, сейчас зверьки учуяли что-то необычное. Мы бежим к двери в дальнем конце подвала, она из старого, прогнившего дерева; я чувствую вкус его разложения на языке, – так я понимаю, что волчья кровь уже подействовала на мои органы чувств. Поднимаемся по ступенькам и выходим в небольшой дворик с воротами, за которыми растет трава. Здесь, с восточной стороны дворца, нет ни розариев, ни других цветников, а лишь раскисшая грязь да небольшие грядки, где садовники выращивают травы, чтобы приправлять ими определенные виды крови. Грядки отгорожены от дворца двадцатифутовой стеной, увенчанной острыми зубцами. Для чего они: чтобы удерживать прислугу или не пускать изморов? Если у вас возник этот вопрос, значит вы были невнимательны.

Я начинаю продвигаться к грядкам, и внезапно мое обоняние, поднявшееся на совершенно новый уровень даже на столь малом количестве волчьей крови, говорит мне, что мы не одни. Однако тело работает медленнее носа, мы не успеваем вовремя остановиться и оказываемся лицом к лицу с двумя стражами и Генри, младшим лакеем, который все десять лет меня недолюбливал, судя по презрительным ухмылкам, при каждой встрече появлявшимся на его лице.

Нос не обманул: Генри весь в поту, – и я понимаю почему. В руках у него пустой пузырек – как я вижу, из-под зачарованной кабаньей крови. Это хорошая мидвейская кровь, дополнительно усиленная при помощи магии; он делится ею со стражами. Обычно они кабанью и пьют, но не зачарованную – такую только по надобности. Значит, сейчас Генри старается завоевать их расположение.

Он поворачивает свой кочан, и улыбка практически раскалывает его голову надвое.

– Саманта! А ты молодчина. Спасибо, что упростила мне задачу. Только собрался тебя искать – и вот она ты! Что за ночь сегодня будет, незабываемая!

Он кивает стражам, а те с еще красноватыми от чудотворной кабаньей крови глазами фланируют в нашу с Бет сторону, явно радуясь перспективе увести нас в подвалы, а может, и в еще какие места.

Я не двигаюсь, но не отвожу глаз от Генри, буравлю его взглядом, а когда наши глаза встречаются, жду, пока он поймет. Потому что он умный, этот Генри, он хитрый (пусть только кто-нибудь скажет, что это не так), и ему не понадобится много времени, чтобы заметить. Заметить насыщенность красного цвета в моих глазах и как они контрастируют с его глазами.

Стражи почти рядом с нами, когда до него наконец доходит.

– Подождите! – говорит он. – По-моему, она выпила...

Но уже слишком поздно. Они опоздали. Сейчас в моей голове звучит голос – мой голос, но старше и мудрее, голос волчьей крови, – и он говорит, как было бы здорово удлинить ногти до пятнадцатидюймовых когтей. Так я и поступаю, а затем вонзаю их в подреберье первому стражу и сразу выдергиваю. Он падает на пол, схватившись за живот, и тихо стонет, кровь пузырится в уголках его рта, стекает струйками и быстро собирается в лужицы. «Я его ранила», – вмешивается мой собственный голос, однако волчья кровь тут же напоминает: «Через несколько часов он будет в порядке, и, кстати, ты разве не помнишь, это те самые дворцовые стражи, что выводят горничных на сожжение под солнцем по ложным обвинениям в мелком воровстве?»

Я согласно киваю и уклоняюсь от удара второго стража, который – надо отдать ему должное – быстро пришел в себя после того, как с изумлением увидел товарища на полу, но совершенно точно сейчас жалеет об отсутствии у него когтей, потому что мгновение спустя я запускаю свои ему в ляжку, безжалостно и глубоко – ровно в то место, где проходит артерия (это мне подсказала волчья кровь). Он тотчас падает и, как и первый, теряет сознание.

Все еще находясь в изумлении от энергии и силы и прислушиваясь больше к волчьей крови, нежели к самой себе, я неторопливой походкой приближаюсь к Генри – ровно так же, как только что стражи приближались ко мне и Бет. Приставляю палец с когтем в то место, где у него пах, замечая, насколько мокры его штаны, и веду палец вверх, к его лицу, затем наклоняюсь и шепчу ему в ухо:

– Запомни, Генри: не всяк, кто с виду кроток, таковым является. Хочу, чтобы ты запомнил это надолго.

Я втягиваю когти, замахиваюсь и понимаю, что хруст, с которым мой правый кулак ломает его нос, станет мне утешением среди будущих невзгод.

И вот три здоровых типа в отключке, а время бежит еще неумолимей. Я поворачиваюсь к Бет, которая стоит с распахнутым от изумления ртом. Не дав ей шанса заговорить, я хватаю ее, забрасываю на спину, молниеносным прыжком перемахиваю через дворцовую стену и ныряю в кусты прямо под ней, пока стражи в ста ярдах от нас, у ворот, нас не заметили.

– Ух ты... это и впрямь случилось, – восхищается Бет. – Новую Сэмми надо было видеть, скажу я вам.

– Не знала, что у меня получится, – отвечаю я. Волчья кровь действительно начинает работать, разгоняя мое сердце до ощущения, будто внутри меня бегут, спасая жизни, с десяток жеребцов. – То есть знала, конечно, но раньше я никогда такого не делала. Мне это представилось, и я подумала... а вдруг сумею? Хотя я не была уверена, что приняла достаточно волчьей крови для этого, так что...

Я умолкаю. Бет смотрит на меня с беспокойством на бледном, перепуганном лице.

– Прости, Бет. Это все кровь. Мысли несутся со скоростью в тысячу миль в час. Кровавые угодники, как лорды с этим справляются?

Бет оборачивается в сторону дворца и высматривает, не появились ли еще стражи; ее светлые волосы так и остались неубранными, ветер разметал их по лицу.

– Куда мы теперь?

Я набираю в грудь воздуха, чувствуя некоторую неловкость.

– Поедем к леди Окар.

– С чего бы ей нас принимать?

– С того... что она королева Пиявица. Я передала ей составленный Адзури список имен и работаю на нее с того времени, как она впервые вызвала меня к себе.

Бет испытывает целую гамму чувств. Скрыть переживания у нее не получается, и я вижу, как на ее лице сперва отображается удивление, вслед за ним приходит гнев от осознания размаха моей лжи. Затем наступает некоторое разочарование. И принятие факта, что сейчас не время для эмоций.

– О...

Это все, что она способна сейчас произнести.

– Прости, что не сказала тебе. Поначалу у меня самой это не укладывалось в голове.

– Наверное, ты правильно сделала, что не сказала мне, учитывая все обстоятельства, да? Если бы Сакс решил применить некоторые из своих приемчиков, не знаю, сколько бы я продержалась. Думаю, было верным решением не доверять мне, Сэмми.

Никогда я не испытывала к себе большей ненависти, чем в это мгновение.

– Бет, я...

– Сэмми, нужно бежать, – твердо говорит она, и я вспоминаю, что, вообще-то, мы сейчас спасаем наши жизни.

Похоже, ко всему прочему, волчья кровь позволяет легко отвлечься.

Я смотрю сквозь кусты. Если нам удастся незаметно прокрасться по окружающей дворец дороге до леса, то там можно перемахнуть через реку и вдоль берега бежать по лесу до Северо-Восточной Пади и дома леди Окар. Весь путь отсюда займет около часа. Или больше, если Бет быстро устанет, а так оно и случится.

– Сэм, погоди-ка, – говорит Бет. – Ты ведь можешь летать? У тебя вырастут крылья, если ты этого захочешь. В тебе волчья кровь. Улетай. Оставь меня.

Некогда к ней оборачиваться, и на ее геройство, достойное лучшего применения, тоже времени нет, как бы резко это ни звучало, поэтому объясняю на бегу, холодно и быстро:

– От этого толку не будет. Меня моментально заметят, к тому же я никогда не летала, так что быстро вряд ли получится. Да и при том количестве, что я приняла, вряд ли крылья продержатся долго. Может, и вообще не отрастут. Наш единственный шанс на спасение – если они замешкаются и не сразу поймут, куда мы бежим. В этом нам поможет река, даже если преследователи тоже примут волчью кровь.

«А еще, – думаю я, – я тебя ни за что не оставлю». Не знаю, почему я не произношу это вслух.

Кусты заканчиваются, и мы вынуждены выскочить к дороге, тянущейся вдоль северной стороны дворца и уходящей на восток. Перебежав ее, мы припускаем в сторону леса. Я оглядываюсь на Бет: она часто и тяжело дышит, стараясь не отстать от меня.

– Залезай на спину.

– Что?

– Сейчас я могу бежать быстро. А ты нет. Я почти не почувствую твоего веса.

Что-то в моем лице – может, вызванный волчьей кровью оскал – не дает Бет возразить, и она вспрыгивает мне на спину. Я бегу, ноги работают как поршни и совсем не ощущают тяжести. Глаза яростно сверкают, горло перехватило, мышцы горят огнем, а тело полно энергии, как никогда раньше. Задумываюсь, сколько у нас времени, прежде чем они нас догонят.

Слишком мало.

У нас уходит меньше склянки, хотя сложно представить, как такое возможно. На этой волчьей крови при той же скорости можно легко преодолеть еще столько же. Я даже близко не подобралась к пределам возможностей, если учесть, что несла на спине Бет. Ее дыхание срывается на хрип, из глаз ручьями текут слезы – то ли от бешеной скорости, то ли от того, во что превратилась я. Может, следовало и ей дать немного волчьей крови... Я посчитала важным выпить все сама или дело в том, что я ей не доверяла? Лучше об этом не думать.

Наконец мы выходим из леса к широким дорогам Северо-Восточной Пади, каждая из них ведет к владениям какого-нибудь лорда. Они так непохожи на узенькие, тесно застроенные улочки изморского поселка, что может показаться, будто ты в каком-то совершенно другом городе. Светит только луна, но сегодня она едва проглядывает из-за облаков. Бет, похоже, приходится нелегко, а мои глаза благодаря волчьей крови сейчас зорки; в отдалении я вижу купольные крыши и колонны особняков. Некоторые залиты светом десятков масляных ламп, у других на колоннах у входа горят огромные факелы, у третьих немного темнее. Некоторые остаются в полном мраке, виднеются лишь силуэты в поле. Разбросанные по этим зеленым просторам дома знати напоминают огромные каменные и мраморные глыбы, ссыпанные на землю беспечным скучающим богом.

Отсюда до поместья леди Окар – четверть склянки. Я начинаю последний рывок.

– Погоди! – кричит из-за спины Бет.

– Бет, нужно спешить. – Я оборачиваюсь. – Мы будем в безопасности, как только доберемся до места.

– А если они нас выследили? Защитит ли нас тогда эта леди?

Ответа на этот вопрос я не знаю. Но не нервничаю и не испытываю сомнений. Лишь равномерно пульсирующая в венах кровь будто прокручивает один и тот же напев: «Это не проблема. Все будет хорошо». Начинаю понимать, откуда у лордов такая уверенность во всем, за что бы они ни взялись. Дело тут не только в статусе; эта уверенность у них от крови, которую они пьют. А сейчас она есть и во мне. И можно немного поблаженствовать...

– Сэмми, прости, – говорит Бет, заставляя меня стряхнуть кровавую пелену. От бега ее дрожащий голос прерывается хрипами. – Вдруг у меня больше не будет шанса это сказать. Мне так жаль, что я пыталась уговорить тебя остаться во дворце. Нечто подобное обязательно должно было случиться. Мне нужно было больше тебе помогать. Я боялась тебя потерять. Я была обузой, – теперь я это понимаю.

– Бет, нам нужно добраться...

– Нет, Сэмми, я должна сказать сейчас. На случай, если больше не будет возможности. Мне нужно, чтобы ты знала, как я тобой восхищаюсь. Ты никогда не сдаешься. Ты стремишься к большему. А я? Я довольствуюсь тем, что есть. Довольствуюсь сплетнями и тем, что ты – моя подруга. Чем больше я смотрю на этот мир, тем больше понимаю: это худшее, что может быть. Я тоже могла быть такой же мужественной, как ты, Сэмми. Правда. Но решила, что мне это не надо. – Она делает вдох. – Если после всего этого мы останемся в живых, ты увидишь, какой я могу быть, Сэмми. Я обещаю.

Я смотрю на свою подругу, практически единственную за десять лет, которая просит у меня прощения с мокрыми от слез глазами. И внезапно что-то щелкает в моей голове. Вероятно, это волчья кровь открывает новые возможности, помогая увидеть то, что раньше было недоступно, или я просто впервые начинаю мыслить здраво. Что бы это ни было, теперь я вижу истинную цену своей зашоренности. И вижу, на что была бы способна Бет или кем она могла бы стать, если бы кто-то проявил к ней должное внимание. Не подруга до первой беды, которая думает лишь о своей цели, мечтает о лучшем будущем для себя, как самовлюбленная маленькая эгоистка. Теперь эта веселая, энергичная, смекалистая девушка просит у меня прощения, и наконец я понимаю, что я должна ей сказать.

– Бет, я...

Фрррьх!

Я умолкаю.

– Ты это слышала?

Бет качает головой. Конечно нет. Сейчас мой слух в десять раз острее.

– Бет, не двигайся, – прошу я.

В ее глазах мелькает страх: сейчас она думает о том же, о чем и я.

Я поднимаю глаза к небу, но там ничего нет.

Фрррьх!

Вверху, прямо над головой Бет, пролетает тень. Что бы это ни было, оно быстро исчезает из виду. Однако в звуке ошибиться невозможно. Невозможно не понять, что это крылья режут воздух.

– Бет! – изо всех сил кричу я, а кровь пульсирует в жилах еще громче. – Бежим!

Припустив, я оборачиваюсь проверить, не слишком ли отстает Бет, и с облегчением вижу, что она всего на несколько шагов позади. Но внезапно небо темнеет, и Бет больше не видно. Я вглядываюсь в ночное небо, но даже на этой крови не могу ничего рассмотреть. Не представляла, что они действуют с такой скоростью.

Бум!

Услышав, как что-то с хрустом упало на дорогу у меня за спиной, я резко оборачиваюсь и не сразу понимаю, что это. Что-то донельзя исковерканное. Постепенно приходит осознание, которое – я это точно знаю – отныне будет предопределять мои сны. Я начинаю понимать, что передо мной Бет – с чудовищным образом вывернутыми руками и ногами, истекающая кровью из сотен порезов, с остекленевшими от шока глазами. Летучая тварь вновь спускается – на этот раз медленнее, так что я успеваю хорошенько ее рассмотреть, – хватает Бет и взмывает в небо, плотно, как в кокон, укутав ее в свои кожаные крылья.

– Бет! – кричу я, хотя крик больше похож на шепот – на большее я сейчас не способна.

Я могу только смотреть: голос крови утих. Несколько секунд в скудном лунном свете я прочесываю взглядом небо, пытаясь отыскать их, но это безнадежная затея – даже на моей крови, даже с моим новым острым зрением.

Хрясть!

На этот раз звук сзади. Подбегаю к искореженному телу: почти все кости раздроблены, в том числе лицевые. Бет больше не похожа на Бет, тело напоминает выброшенную за ненадобностью кровавую груду костей вперемешку с тканями. Но она еще жива. И все еще зовет меня. Слабо, но все еще слышно.

– Сэм, – шепчет она, а я стою как истукан. – Сэм.

Затем крылатый вампир еще раз спускается с черноты небес, хватает ее в охапку в тот миг, когда я тянусь к ней, чтобы в последний раз подержать за руку – за то, что осталось от руки. Но она вновь взмывает в небо, один ее глаз, не мигая, смотрит на меня и скрывается в темноте. Следующие несколько секунд наполнены странной, неизбывной скорбью и длятся дольше положенного. Но проходят и они, и последний хруст за моей спиной сигнализирует о том, что все кончено. Сейчас на земле лежит не моя подруга. Бет больше нет, осталась лишь груда костей и плоти, которая уже превращается в пепел. Я отворачиваюсь, меня рвет.

Через несколько мгновений крылья сходят с небес на землю, и я вижу, кто это.

– Саманта, кажется? – говорит Руфус Адзури.

Он складывает крылья за спиной, потом отряхивает кровь Бет с алого с золотом табарда и протягивает мне руку.

Я в ступоре смотрю на него, вкус рвоты у меня во рту не перебивает даже волчья кровь.

Руфус опускает взгляд на свою оставшуюся без пожатия руку:

– Ладно... Хотел поздравить тебя: впервые вижу изморку, у которой хватило смелости вытворить такое. Ты явно на волчьей крови, иначе не ушла бы так далеко и не выбралась за ворота. Наверняка стащила у кого-то в гостевых апартаментах. А эти ленивые олухи могли бы прятать ее получше, если уж продолжают подворовывать.

Безучастным взглядом я смотрю на последнего живого сына первого лорда. Светлая челка упала ему на лоб, Руфус плюет на ладонь и рукой вновь зализывает волосы назад. К ним что-то прилипло, и я гадаю, что это – кровь Бет, ее кожа или кусок ее кости.

– Я должен был сам тебя догнать, – продолжает Руфус. – Настоял на этом. Технически гоняться за парой служанок не входит в круг задач Первой гвардии, но не каждый день они делают то, что сделали вы. Будет что написать в мемуарах!

Я продолжаю тупо смотреть на него, старясь не думать об изуродованном трупе Бет – всего в нескольких футах позади меня. Руфус ухмыляется, и в его глазах я замечаю восторг, будто я – экземпляр какого-то нового вида животных, которыми он восхищается. Мне – по крайней мере той части моего мозга, что не онемела от шока, – интересно, как он, только что сотворив такое с Бет, может вот так спокойно теперь со мной разговаривать? В здравом уме такая метаморфоза невозможна.

– Полагаю, ты из тех пиявиц, о которых мы то и дело слышим? – спрашивает Руфус. – Кажется, Сакс считает, что ты что-то украла из покоев Адзури, когда убирала там, и что ты, возможно, причастна к его смерти. По мне, так это слегка притянуто за уши. Подозреваю, что ты просто шпионишь для пиявиц, чтобы им потом было чем шантажировать. Я прав?

– Вы зачем ее убили? – тихо спрашиваю я, пропустив его вопрос мимо ушей. – Она вам помогла. И никакого отношения не имела ко всему этому.

– Именно поэтому она с тобой и бежала, да?

– Вы бы убили ее, если бы она осталась. Просто потому, что она жила со мной в одной комнате. Я вас знаю.

– Да, возможно, – соглашается Руфус. – Впрочем, сейчас она все равно мертва, так чего же ты этим добилась?

– Необязательно было убивать ее подобным образом.

– Да, необязательно. А тебе необязательно было присваивать чужие вещи. Так что мы квиты. У каждого всегда есть выбор.

– Что вы скажете ее родным? – спрашиваю я, не желая углубляться в дебри и решив вместо этого плыть по течению, как будто это сон, который точно скоро закончится.

Руфус улыбается. Резцы у него гораздо длиннее обычного, что придает дикости красивому лицу.

– С каких кровавых пиров мне вообще им что-то говорить?

– Если вы им скажете, что она убежала и прячется где-то в безопасном месте, то я пойду с вами молча и не стану сопротивляться, – говорю я, добавив в голос чуточку стали.

Руфус подходит ко мне так близко, что я чувствую запах волчьей крови в его дыхании, сильнее, чем у меня, потому что он выпил ее недавно и, без сомнения, намного больше, чем я, – достаточно, чтобы обрести способность летать. Я ощущаю и запах шерстяного покрова на крыльях, запах сандалового масла, которым он их натер, будто собирался на бал. Он приближает свое лицо к моему, и я внимательно смотрю на него, ожидая заметить хоть какие-то признаки безумия, но вижу лишь ярко-зеленые глаза и точеный подбородок. Для него эта ситуация нормальна, с ужасом думаю я.

– Сэм, у тебя ведь нет при себе ножа? – с ухмылкой говорит Руфус. Теперь его лицо всего в дюйме от моего. – Здорово, что ты заботишься о ее родственниках и хочешь, чтобы они считали ее живой. Это так мило – дать им надежду. Но я им этого не скажу, потому что тогда мы будем выглядеть слабаками. К тому же, как бы ты ни удивила и ни впечатлила меня сегодня, ты останешься несчастной изморской девчонкой, обокравшей лорда, и через несколько часов сгоришь. Так что, по сути, я сейчас разговариваю с горсткой пепла. – Впервые его лицо искажается гневом. – А приказы или угрозы от горстки пепла я не принимаю, хотя, если на то пошло, это и угрозой-то не назовешь, ведь ты едва ли принадлежишь к одному со мной виду. – Его лицо уже почти касается моего, слюна брызжет дождем. – Сегодня ты притворяешься мне ровней, летаешь близко к солнцу, обжигаешь свои жалкие крылышки. Только поэтому я вообще говорю с тобой. Но в остальные дни ты гораздо ничтожнее – и в том, что пьешь, и в том, как мыслишь, и во всем, что ты делаешь. Ты могла бы удовольствоваться этим – но нет, ты решила, что будешь летать. А подобные мне всегда будут сбивать спесь с таких, как ты.

Я не реагирую. Это важно для того, что я сделаю дальше. Сейчас выскажу все этому самому напыщенному из лордов. Пора ему узнать, как сильно я его ненавижу.

– Вы убили моего отца, – начинаю я. – И мать.

В притворной задумчивости он упирает подбородок в кулак:

– Хм. Неужели? Я должен это помнить?

– Они погибли не от ваших рук, но из-за вас. Вы пытались овладеть моей матерью, пришли за этим к нам в дом. Остановил вас отец и соседи. Затем отца забрали и сожгли на солнце. А год спустя, не выдержав страданий, мама покончила с собой.

Он явно обдумывает сказанное.

– А, это та грустная история, которую ты мне рассказывала в той комнате... так это сделал я? Ого, вот это выдержка у тебя, девочка! Впрочем, если ты думаешь, что я хоть что-то об этом вспомню...

– Не вспомните. Полагаю, для вас это мелочи. Зато, возможно, вспомните унижение от того, как вас остановили сначала уличные зеваки, а потом мы с сестрой.

По глазам видно – он помнит. Улыбка медленно расползается во всю ширь.

– Ах да. Те дерзкие девчонки, заслоняющие мать. Любопытно: ты решила, что меня остановил страх?

– Ну а что еще, если не трусость?

– Много чего, Саманта. – Он ухмыляется, как щелкохвост. – В тот день я увидел в ваших глазах силу, и я это оценил. Такой огонь в глазах измора нечасто увидишь. В тот день я позволил вам одержать маленькую победу, – мне это было в радость.

Вижу по глазам, он ждет благодарности, и это вызывает у меня рвотный рефлекс. В груди гулко стучит сердце – частью от волчьей крови, частью от ненависти. Я поднимаю кулаки. Руфус улыбается. Уверена, он этого хочет. А я даже близко не готова. Пока не готова. Но прямо сейчас я тоже этого хочу.

Я замахиваюсь и выбрасываю вперед кулак, целясь в грудную клетку. Но на прежнем месте его уже нет: успел отпрыгнуть на несколько ярдов назад и приземляется, ничуть не потеряв равновесия. Я взмываю метров на пять в воздух и наношу второй удар сверху вниз. Много лет назад я видела, как страж крови применил такой прием к измору; полагаю, сейчас я отчетливо вспомнила тот случай благодаря волчьей крови. И снова Руфус успевает отскочить, на этот раз в сторону.

– Мастерство, – бормочет он.

Взвыв от досады, я разжимаю кулаки, волчья кровь тотчас превращает мои ногти в когти. Я собираюсь сделать выпад, но в последнюю секунду пригибаюсь к земле, уходя от его удара, и выбрасываю ноги ему в грудь. Он готовился к удару рукой, не к пинку, однако в последний момент хватает меня за ноги, некоторое время удерживает, затем дергает вверх и с размаху бросает о ствол дерева. Руфус развязывает мантию, из спины вырываются крылья; круговым движением кожаного крыла он рассекает воздух, а заодно и мою грудную клетку, пока я тщетно пытаюсь оторваться от дерева. Я падаю в подлесок и скатываюсь с невысокой насыпи.

– Благородство, – мурлычет сверху Руфус, планируя на крыльях в мою сторону.

Я все еще в шоке от раны в груди (хотя она явно быстро затягивается), однако успеваю увернуться от второго удара крыла, прокатываюсь у него между ног и вскакиваю на ноги за его спиной, оголив свои только что удлинившиеся клыки. Хочу впиться ему в шею, но Руфус рывком закидывает голову назад и бьет затылком мне в лоб. Не успеваю я прийти в себя, как он замахивается и попадает кулаком прямо мне в лицо.

– Победа, – заключает он в миг, когда я падаю на землю.

21. Рассвет мертвецов

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

Я иду взглянуть на горничную, которую Руфус собирается подвергнуть пыткам, и в этот момент Редгрейв докладывает, что в портретной галерее ждет куратор тайной службы.

– Цинибар, друг мой, – начинаю я. – Всегда рад встрече.

Когда я вхожу, Сакс сидит у стола, но, увидев меня, тотчас вскакивает с неожиданным приливом энергии. Сегодня он одет не в свой обычный черный наряд; такое нечасто случается, когда он приходит ко мне во дворец. На нем экстравагантный кремовый пиджак с блестящими серебряными пуговицами, под ним – красная шелковая сорочка, дополняет образ синий шейный платок. Порой мне в голову закрадывается мысль: может, он таким образом высмеивает мои вкусовые предпочтения в одежде? С него станется.

– Очень приятно, первый лорд, как всегда! – Он хватает меня за руки и расплывается в своей самой широкой, дружелюбной улыбке – той, которой я ни на секунду не доверяю, той, которая призвана дополнить лохматую прическу и приветливые манеры и усыпить вашу бдительность. – Мне ужасно неловко, что заставил вас перейти на эту сторону дворца, но лучше перестраховаться, чем потом жалеть!

Хочется спросить, кто же, по его мнению, нас подслушивает, но решаю промолчать. В конце концов, передо мной один из всего лишь двоих людей в этом городе, которых я стараюсь не злить.

– Никаких проблем. – Я указываю на графин в центре стола. – Прошу, угощайтесь. Это медведь. Зачарованный, разумеется.

– Нет, благодарю, первый лорд. – Он качает головой. – Люблю приберечь лучший напиток до чертогова дня. В течение недели это служит мне небольшим стимулом.

Ну еще бы. Легендарное самообладание нашего главного шпиона. Вернее, «пресловутое» – так точнее для города, где высшие сословия предаются всевозможным излишествам. Впрочем, никто не знает, чем он на самом деле занимается, ведь он холостяк. Живет один, без семьи и детей, в маленьком скромном особняке неподалеку от волчьей тюрьмы, почти у самой границы Восточной Пади, за которой уже начинаются леса. Даже прислуги он держит не много: по слухам, в этой его глухомани всего пятеро изморов.

– Кстати, я тут разглядывал портреты – как и во всякое время, когда мы встречаемся, – продолжает он. – Как я понимаю, последним из ваших родственников, умерших до трагической гибели вашего младшего, был ваш дядя.

Он указывает на портрет человека с длинной густой бородой, пробитой сединой весьма необычного оттенка. Из-за этого дефекта внешности он получил колоритное прозвище – Адзури Серый. Если учесть дальнейшую судьбу конкретно этого слова, то, наверное, к лучшему, что дядя не пережил последовавшие события.

– Кажется, это ваша единственная потеря в нашествии серых? – Сакс не дает мне возможности ответить. – Знаете, я тяжело ее переживал. В годы хаоса и неустроенности после Войны двойников, когда я стал куратором тайной службы Светопада, ваш дядя оказал мне мощную поддержку. Должен признаться, первый лорд, в те времена я испытывал серьезные затруднения. Пытался как-то примириться с беспорядочным разрастанием города. С тем левиафаном, в которого он превращался. Полагаю, тогда я был слишком подавлен всем этим. И даже – только прошу об этом никому, ведь мне нужно беречь репутацию, – даже попробовал ввести чуть менее строгий режим, позволить некоторым событиям... идти своим чередом, если вы понимаете, о чем я.

Если бы меня волновала эта история, возможно, я бы понял. Только она меня ничуть не трогает.

– Но ваш дядя наставил меня на путь истинный, – продолжает он. – Он показал, что если уступить любому из изморов хотя бы на дюйм, если оставить безнаказанным малейший проступок, если вынести сидящему у порога зверю немного еды, то это не закончится никогда. Дай низам мизерный шанс, и они опрокинут эту кровавую систему, а мы, правящее сословие, должны неустанно поддерживать ее в устойчивом состоянии. Ваш дядя знал, как наилучшим образом управлять вампирами. Знал цену порядку, цену границам и понимал роль, которую мы, лорды, играем в общей структуре города. Благородное место, которое мы занимаем. С этим в Светопаде было трудно. Ситуация стремительно менялась, несмотря на мои усилия. Но здесь, в Первом Свете, границы остаются.

Я внимательно смотрю на Сакса. Чувствую, сейчас будет сказано главное – он обозначил это яснее некуда.

– И именно о границах я пришел сегодня поговорить, первый лорд.

Ах вот оно что.

– Дело в том, – продолжает он, – что, к сожалению, мне стали известны некоторые внушающие опасения факты, имеющие отношение к одной особе... занимающей высокое положение.

– Правда? – Не слишком стараюсь скрыть разочарование. – А я надеялся, что у вас новости о случившемся с моим сыном.

Сакс откашливается и расцветает самой елейной из своих улыбок:

– Позвольте вас заверить, первый лорд, что это я считаю наиглавнейшей своей задачей и употребляю все средства, переворачиваю каждый камень, лишь бы раздобыть больше сведений по этому делу.

– Видимо, многовато камней у вас на пути, – говорю я, все-таки поддавшись гневу, уже не впервые за последний месяц.

– Простите, не расслышал, первый лорд?

Губы Сакса растянуты в улыбке, однако взгляд остается холодным.

– Не важно. Так что там у вас за дело? Что за высокопоставленная особа, на которую вы так зловеще намекаете?

– Это... это леди Окар, первый лорд.

– Прошу прощения?

– Леди Окар. Мы... то есть мои агенты разузнали о ней нечто вызывающее тревогу.

Я изо всех сил сдерживаю гнев. Крайне важно не злиться на него. Однако содержание тех пергаментных листов, что я нашел в убежище моего сына в Западной Пади, не дает мне покоя. Громко вопиет о справедливости. Нужно дождаться подходящего момента. Последний первый лорд, который в прах рассорился с куратором своей тайной службы, был убит триста лет назад, и это положило начало гражданской войне. В конце ее править Светопадом стал мой отец, и к власти пришел род Адзури.

– Цинибар, дружище, – начинаю я, надеясь, что это обращение не прозвучит фальшиво, – что вы такое могли о ней узнать?

– Дело в том, первый лорд, что несколько моих осведомителей видели, как леди Окар беседовала с вашим сыном за день до его гибели. Под видом изморки. Уверен, вы согласитесь, это странно. Мы давно подозревали ее в сговоре кое с кем из мятежных элементов в городе, так что я считаю, это, как минимум, требует расследования в отношении как самой леди, так и ее собственности.

Я внимательно смотрю на открытое скуластое лицо Сакса и в эти его маленькие любопытные глазки. Он точно не шутит.

– Цинибар, вы действительно считаете, что если кто-то увидел похожую на нее изморку, то нам следует заподозрить ее в смерти моего сына?

– Не похожую на нее, первый лорд. А именно ее. Мои осведомители в этом совершенно уверены.

Я пытаюсь усмирить вновь поднимающуюся во мне волну гнева. Меня отвлекли от важных дел и заставили пройти полдворца – вот для этого? Я собираю каждую крупицу спокойствия и пытаюсь подкрепить остатками терпения, надеясь, что эта гремучая смесь не взорвется яростью и не доведет меня до неистовства.

– Дорогой мой Цинибар, вы меня простите, но единственное, в чем уверен я, так это в том, что леди Окар – Дафни, как привык называть ее я, – моя добрая подруга, с которой мы знакомы уже далеко за сотню лет. После смерти ее мужа и особенно после трагедии, которая произошла с ней вскоре после этого, она всецело посвятила себя благотворительности, добрым делам, которые она вершит для всего города и для его изморского населения. По этой причине она пользуется уважением среди равных и любима многими изморами, что нечасто случается среди леди и джентльменов.

– Первый лорд, я...

– А вы, Цинибар, собрались тащить ее в свои... пыточные и отправить своих людей обшаривать ее дом на том лишь основании, что ваши ищейки – а они, кстати, в лучшем случае мидвеи – сказали, что видели ее в изморских лохмотьях.

Сакс снова ухмыляется безобидной ухмылкой щелкохвоста и поднимает руки:

– Наверное, я немного поторопился, первый лорд. И не учел ни репутацию леди Окар, ни то, какие доказательства требуются для обвинения аристократки.

– Вот именно, Цинибар.

– Тогда, – он складывает ладони вместе, – если позволите, первый лорд, я вернусь к более насущным делам.

– Буду очень признателен.

Он идет к двери, и я уже собираюсь налить себе еще бокал зачарованного медведя, чтобы успокоить нервы, но он оборачивается:

– Но возможно, первый лорд, вы пообещаете мне вернуться к этому вопросу, если я найду более убедительные доказательства причастности леди Окар?

Я киваю, не упуская возможности быть помягче с шефом своей тайной службы.

– Ни один лорд и ни одна леди не застрахован от того, что вы ими займетесь, Сакс, и вы это знаете. Но сначала нужны доказательства. В конце концов, они не изморы. Они – это мы.

– Верно, первый лорд, так и есть. Вот почему любые нарушения равновесия, которого мы с таким усердием добиваемся, следует решительно осуждать, вы согласны?

Я смотрю на него и уже не в первый раз что-то замечаю в этих маленьких глазах.

– Несомненно, Цинибар. С нетерпением жду нашей следующей беседы.

Он уходит, и от этого мое самочувствие и настроение улучшаются.

СЭМ

Я очнулась. Жива. Уже хорошо. Затем, когда я вспоминаю последние минуты жизни Бет, чувство облегчения тотчас меня покидает и подступают слезы, но я слишком слаба, чтобы плакать. В затылке тупая боль. Не могу понять, то ли оттого, что меня ударил Руфус, то ли это побочное действие волчьей крови. Возможно, и то и другое.

Озираюсь вокруг. Я в каменной комнате с дверью из того же камня; тут практически пусто, если не считать жесткой кровати, а потому мое спальное место выглядит так, будто устроено в Бладхалле. В воздухе отвратительно пахнет засохшей кровью, и даже с моим вернувшимся к норме обонянием я могу точно сказать, что это кровь вампира, а не животного. Сделав над собой усилие, я встаю и лишь тогда понимаю, что ноги прикованы к кровати кандалами из толстой стали – толстой до смешного. Наверное, сомневались, осталась ли еще во мне волчья кровь. Как бы я хотела, чтобы осталась. Помню эти ощущения.

Слышу, как кто-то подходит к двери. Не нужно выдающихся умственных способностей, как у Мудреца Бэйли, чтобы понять, где я и что со мной собираются сделать. Надеюсь, это сделают быстро, прежде чем сжечь меня на солнце. Хотя, скорее всего, нет.

Дверь открывается, входит Руфус Адзури. Этот кошмар наяву никак меня не покинет. Выглядит он иначе, чем при нашей последней встрече. Длинные волосы связаны в хвост, а из одежды на нем лишь простая серая туника длиной до щиколоток да красный фартук поверх нее. Похож на бармена в одной из худших забегаловок в холопском поселке. Нестерпимо хочется плюнуть в него, но во рту совсем пересохло. Он глумливо ухмыляется – точно так же, как во время расправы над Бет. Но волосы больше не перепачканы ее кровью. Посмотрим, что я смогу сделать.

– А, та самая горничная, что приняла бой. – Руфус стоит надо мной и поправляет фартук – вот-вот должна пролиться кровь, это ясно и идиоту. – Легенды о тебе я буду рассказывать десятилетиями. Вот это сила духа!

– Сними с меня оковы, и я покажу тебе силу духа, ты, мерзкий высококровный подонок.

Это должно было прозвучать грозно, но голос мой срывается. Остатки мужества покидают меня. Я не та героиня, что приходит и всех спасает, а всего лишь дворцовая служанка, помешанная на книгах и страдающая неизлечимой амбициозностью. Временно мною управляла волчья кровь. Теперь, когда она больше не действует, у меня наступил кризис идентичности. Какое жесткое разочарование!

– Увы и ах, время забав закончилось, – говорит он. – Для тебя, во всяком случае. Для меня же забавы только начинаются, о чем я с радостью и сообщаю.

Из кармана фартука Руфус достает тонкую палочку из серебристого металла. Это не совсем то орудие пытки, которого я ожидала.

– Хочу поведать тебе одну тайну... э-э-э... как бишь тебя зовут?

– Сэм. А девушку, которую ты убил, звали Бет.

– Ах, ну да. Теперь, когда ты назвала ее имя, кажется, у меня просыпается совесть. Прости, схожу поплачу в уголке. – На секунду он задирает подбородок кверху, будто задумавшись. – Обожди-ка. Нет-нет, по-прежнему начхать. Так вот, Сэм, что касается тайны. Я бы спросил, сумеешь ли ты ее сохранить, но поскольку я последний, кого ты видишь в своей жизни, то уверен – еще как сумеешь. Итак, позволь рассказать тебе о моей палочке.

Я смотрю на Руфуса, очень внимательно смотрю. Левый глаз у него слегка подергивается. Интересно, он сумасшедший или просто безжалостный? Впрочем, сейчас это не имеет значения.

– Двести лет назад я нашел эту палочку под Светопадом, на развалинах какого-то храма. Быть может, те колдуны из секты правы, и смертные из старых мифов действительно существовали. Потому что это не простая палочка. Очень непростая. Хочешь посмотреть?

– Да иди ты.

– Ну и ладно.

Он направляет палочку вверх и слегка постукивает по маленькой ямке на конце. Оттуда вырывается тонкий луч, очень похожий на солнечный, и пляшет по потолку тюремной камеры. Мне все это не нравится. Руфус убирает палку обратно в карман.

– Через секунду я ее достану. Но сначала хочу узнать, зачем ты украла тот клочок пергамента из комнаты моего покойного брата. Что на нем было написано? Кто надоумил тебя это сделать? Кому ты его отдала? Совсем простые вопросы, Сэм. Уверен, такая начитанная эрудитка, как ты, легко с ними справится.

«Что на нем было написано?» Бет и в самом деле не назвала имен. Молодчина, Бет. Будь у меня хоть капля твоего мужества, я бы выбралась отсюда – чуть живая, но выбралась бы. Я отворачиваюсь от Руфуса и молчу. Я знаю, что будет дальше. И не доставлю ему удовольствия. Во всяком случае, думаю, что не доставлю. В последнюю неделю я доказала, что храбрая; думаю, что я вполне заслуженно обладаю этим качеством. И все же мне недостаточно храбрости, чтобы вынести те вещи, которые, по слухам, здесь происходят. Постараюсь сохранить новообретенное мужество столько, сколько потребуется. Кто знает, а вдруг эта тупая, глубоко засевшая боль, которую я ощущаю после смерти Бет, та, из-за которой мне безразлично, жива я еще или уже умерла, поможет вынести все остальное.

– Нет ответа, да? Ну и ладно. Тогда вернемся к палочке. – Он вновь достает ее из кармана и светит в потолок, как будто я уже забыла, как она действует. – Как всегда, не знаю, с чего начать. Пытки – такая забавная штука.

– Избавь меня от заготовленных речей, ты, упившийся кровью мудак, и давай уже ударь меня, – выцеживаю я, практически случайно.

Все-таки она во мне осталась. Ярость. Переломанные кости Бет, ее искореженное лицо – все это вперемешку в передней части моего головного мозга держит меня в тонусе. Спасибо, Бет.

Глаза Руфуса слегка подергиваются: мое бесстрашие явно портит ему всю мелодраму. Подозреваю, жизнь для него что пьеса. И если я провалю этот спектакль, то хоть чему-то порадуюсь, прежде чем он меня убьет.

– Как пожелаешь, малышка. Посмотрим, как долго продержится твоя храбрость. Готов поспорить, она слетит с тебя так же легко, как нижнее белье.

Он на мгновение наводит луч на мой мизинец, и я с тихим ужасом наблюдаю, как он из оранжевого становится коричневым, затем чернеет и медленно превращается в пепел. Я говорила себе, что не закричу, но к физической боли не подготовишься, – об этом мне рассказывала горничная-изморка, которую однажды какой-то лорд отлупил до потери чувств за разбитый бокал для крови. На душевные страдания настроиться можно (здесь, полагаю, у меня есть некоторый опыт, не такой большой, как у некоторых, но больше, чем у многих), а на физические – нет.

Я кричу, хриплю, а в какой-то миг боль настолько остра, что не могу издать ни звука, только задыхаюсь. Затем боль притупляется до обычного жжения, я смотрю на едва светящийся пепельно-черный обрубок на том месте, где раньше был мизинец.

– Если тебя волнует, отрастет ли он снова, – язвит Руфус, наклоняясь к моему лицу, – то вот тебе мои заверения: не отрастет, какую бы хорошую кровь ты ни украла и ни выпила. Она действует не хуже солнца, моя палочка.

Я поднимаю голову, собираю в кулак все силы, чтобы хоть на секунду унять боль, улыбаюсь и говорю:

– Начинать надо было с лица. Теперь я знаю, что ты трус.

Кровавый потрох. Даже не представляла, что дерзну такое сказать. Глазное яблоко Бет, повисшее из глазницы, высунутый язык и вывернутые конечности никак меня не отпустят и толкают к краю безумия.

– А. – Он буравит меня взглядом, который мне совсем не нравится. – Тогда, наверное, стоит восстановить репутацию. – И подносит палку к моему лицу. – Там, куда ты отправишься, глаза тебе не понадобятся.

– Руфус!

Крик доносится от двери. В замок вставляют ключ, он поворачивается, и в камеру входит первый лорд Адзури собственной персоной. За десять проведенных во дворце лет я впервые нахожусь так близко от него. Он при полном параде, и мне жаль его прачку, если он останется тут надолго. Посмотрев на меня, он задерживает взгляд на месте, где совсем недавно еще был палец, и поворачивается к Руфусу:

– Может, для начала с ней поговорить, пока от нее хоть что-то еще осталось? На этот раз на первом месте информация, а не твои пыточные экзерсисы.

– Отец, сейчас не время, пожалуйста, – говорит Руфус, смесь тревоги и раздражения в его голосе услаждают мне уши. – У меня все под контролем.

– Руфус, речь о твоем брате! Я не могу поступиться информацией о его смерти ради твоих... пристрастий. Взгляни, она вот-вот отключится. В таком состоянии как мы добьемся от нее хоть чего-нибудь?

Я действительно того и гляди потеряю сознание, но не из-за пальца, хотя и эту боль не передать словами. А от решения, которое приняла, когда он вошел. Решение принято в мгновение ока и основывается на простом вопросе: а как бы поступила пиявица? Терять мне нечего, я закрываю глаза и начинаю трястись, пуская слюни для пущего эффекта. Я покажу им представление, которое они запомнят на всю жизнь.

– Отец, если ею кто-то руководит, к примеру пиявицы, то мы добьемся искомого только болью.

– Неужели? По-моему, ты принимаешь этих служанок – если они вообще существуют – за закаленных в бою солдат. Если только искусство шантажа не требует также и военной подготовки.

– Отец...

– Я что сказал!

В голосе Руфуса слышны злость и отчаяние, и я стараюсь не улыбаться. Слышу, как он выбегает прочь из камеры, оставив меня наедине с первым лордом Первого Света – человеком, в доме которого я прожила два десятилетия, но который ни разу не удостоил меня даже мимолетного взгляда. Сейчас он так близко, что я почти ощущаю привкус свежего зачарованного вина на его языке, а когда наконец открываю глаза, замечаю отблески последней порции крови в его глазах.

– Можешь говорить? – спрашивает он не то чтобы ласково, но хотя бы осторожно.

– Да, п-первый лорд.

Изо всех сил стараюсь говорить как можно более слабым голосом, что не так уж и трудно, учитывая мой новообретенный обрубок пальца. Неужели правда, что он больше не отрастет? Интересно, для чего вообще нужен мизинец?

– Лгать тебе я не собираюсь, – продолжает он. – Проявлю уважение, хотя ты повела себя совершенно бессовестно. И будто было мало присвоить что-то из комнаты моего покойного сына, ты выкрала и употребила волчью кровь. Завтра со светопадом тебя сожгут на солнце. За это я не буду извиняться. Но если сейчас ты мне расскажешь правду, я позабочусь о том, чтобы до той поры тебя не трогали, и пообещаю достойную смерть. Дам слово первого лорда этого города. А солжешь – я об этом обязательно узнаю. Тогда вернется мой сын, а его страсть к наказанию своих подопечных, боюсь, уже не унять. У меня нет сомнений, что он обрушит ее на тебя со всеми ужасающими последствиями. Ты понимаешь все, что я говорю?

Я смотрю на его орлиный нос и маленькие изящные уши, на широкие ясные глаза и кожу, которая мягче, чем у девяноста процентов жителей Первого Света, и думаю – нет, знаю, – что в его речи есть одна ошибка, которую он даже не осознает. Он не узнает, если я солгу. Для этого ему нужно понимать меня и мне подобных, а это один из тех навыков, которые он не удосужился освоить.

Я лежу в камере, сумев убедить первого лорда, что я всего лишь воровка, а никакая не пиявица. Представление удалось, и наградой мне служит остаток ночи без пыток, в ожидании, когда за мной явятся на рассвете и привяжут к столбу. Мысли мои обращены к сестре, к ее кончине, – не в первый раз, но, вероятно, в последний.

Помню, как стояла в толпе, пытаясь получше ее рассмотреть. Мою сестру, готовую вот-вот превратиться из обычной изморской девушки в настоящую дворцовую служанку. Я пришла на церемонию, хотя и говорила, что не пойду, что ей не следует поступать на службу во дворец. Что участие в Солнечной церемонии не предмет для гордости и этот обряд не что иное, как клеймение – так клеймят животных, чтобы пометить свою собственность. И факт, что никто не смотрит на это под таким углом, как раз и составляет часть проблемы. Но она лишь рассмеялась в ответ и сказала, что могу не приходить, если нет желания. Она никогда не сердилась на мои переживания по поводу нашей жизни или нашего города. Просто смеялась. Она устала от улиц, и по ее лицу я понимала, что она сдалась. Ее гнев иссяк, а мой только рос. За это я ее ненавидела и любила.

Затем тот лорд выследил нас во «Вторых Богах», решив, что мы там молимся, хотя на самом деле мы участвовали в благотворительной игре, плели ложь ради монетки-другой. Она ему приглянулась, и не успели мы глазом моргнуть, как ее пригласили во дворец работать горничной. Она говорила: не могут они все быть плохими. Она с кем-нибудь подружится и найдет место и мне тоже. Иного пути у нас нет.

И я все-таки пошла. Присутствовала на Солнечной церемонии. Конечно, она проходила не во дворце. Чтобы первый лорд впустил в свой дом родственников служанок – вероятность такого события не выше шанса отрастить крылья, употребляя коровью кровь. Нет, обряд происходил в принадлежащем лично первому лорду молельном зале, стоящем отдельно от дворца. К молельному залу примыкает еще одно небольшое здание – «солнечная ловушка». Происходит все так: толпа собирается в молельне, затем девушки одна за другой входят в солнечную ловушку, становятся перед маленьким отверстием в стене, сквозь которое проникают первые лучи рассветного солнца. Оно совсем крохотное, чтобы лишь немного света попало на то место, куда девушки кладут руку, и навеки выжгло на руке отметину. Солнечные шрамы – единственный вид ран, не заживающих у вампира. Их название – «поцелуи солнца» – столь же обманчиво, как если бы удар в лицо назвали «объятием кулака». Как только вас поцелует солнце, вы принадлежите дворцу. Телом и душой.

Когда все служанки через это пройдут, толпа расходится. Правда, поскольку солнце уже встало, родственники вынуждены весь следующий день спать в катакомбах молельни. Не то чтобы кто-то возражал. Ничего не поделаешь, таков ритуал. Посмотреть, как твоя кровинушка получает лучшую в городе изморскую работу... а затем провести вместе с ней одну последнюю, полную слез ночь, после которой ее ждут более важные и интересные дела.

Единственными нашими родственниками в ту ночь были дядя и его жена; они добрые люди, но не более того. Это была моя последняя с ними встреча, потому что после церемонии они переехали в Юго-Западную Падь, а куда именно, не сказали, так что, полагаю, не такие уж они и добрые. Да не особо-то мы в них и нуждались. Это мы с сестрой восставали против всего мира. Она – своей улыбкой, и красотой, и привычкой идти по жизни с таким видом, будто эта ее улыбка и красота – единственное, чего можно желать. А я – своими знаниями, и своей ненавистью, и своей правдой. Вместе мы могли свернуть горы. План был беспроигрышный.

Только все закончилось в то утро, когда я наблюдала за церемонией, когда первые лучи света сквозь глазок в стене по очереди прижигали служанок. Когда подошло время моей сестры подставить руку под поцелуй солнца, одна из многовековых деревянных балок в конструкции солнечной ловушки треснула, и крыша стала проваливаться вниз. Толпа в шоке наблюдала за происходящим и отпрянула, когда солнечный свет хлынул внутрь, неся с собой яркую горячую смерть моей сестре и церемониймейстеру. Тогда я побежала к ней – конечно побежала, что еще я могла сделать? Я распихала толпу и наполовину впрыгнула, наполовину ввалилась в помещение, уклоняясь от солнечных лучей и уворачиваясь от падающих бревен, и в какой-то жестокий момент подумала, что у меня получится схватить в охапку сестру, свою кричащую, горящую, рассыпающуюся на частицы сестру, но затем почувствовала удар и больше ничего не помню.

В себя я пришла уже ночью, когда меня вытаскивали из-под обломков солнечной ловушки. Я была цела, синяк на голове и пара порезов не в счет – они мгновенно зажили после флакона крови. Все еще пребывающую в ужасе, меня привели во дворец и объяснили, как мне повезло, что балка защитила меня от солнца и что мне предстоит занять место сестры; что первый лорд и его сыновья впечатлены моей храбростью, так что я теперь дворцовая служанка. Мне показали, где я буду жить, и растолковали, что буду делать и где убирать, а я, все еще в потрясении, просто кивала и лишь три дня спустя, оставшись наконец одна, впервые с момента ее смерти заплакала. Я плакала, и плакала, и плакала, как никогда раньше.

Плакала ли я о своей сестре или о том, что пришел конец моей прежней жизни, – этого я сказать не могу.

Наконец за мной являются, выводят из тюрьмы, сажают на телегу и везут на закрытый двор в полумиле от дворца, где меня ожидает деревянный крест. Стражей восемь – для одной горничной-изморки слишком много, но таковы правила. Ведь никогда точно не знаешь, кто какую кровь употребил. Может, во мне какой-нибудь секретный волк, и я выжидаю удобного момента. Если так, то ему уже пора бы наступить.

Мужчины одеты в стандартные для стражей крови красные куртки, сверху – плотные синие плащи, полностью закрывающие руки и ноги. От того, который привязывает меня к кресту, сильно разит зачарованной кровью. Неужели ради служанки, которой не по силам даже вырваться из веревок, они осушили по доброй паре бокалов крови, позволяющей пробивать кулаком стены?

Убедившись, что я не пошевелюсь в положении с закинутой назад головой и буду смотреть прямо на своего огненного жреца, стражи крови накидывают синие капюшоны с крошечными круглыми прорезями для глаз. Если мои знания о казни путем сожжения на солнце верны, это единственная мера предосторожности на случай, если что-то пойдет не по плану и на какое-то время они окажутся во власти слабых, но все-таки смертоносных предрассветных лучей. А вообще, они просто дождутся самого последнего момента перед наступлением светопада, когда мне уже будет поздно бежать в укрытие, даже если каким-то образом удастся развязать путы, и бросятся в расположенные неподалеку, за небесной башней, казармы гвардейцев, где и проведут день.

Я беззастенчиво их разглядываю. Выстроившись в шеренгу, они выглядят нелепо, и я издаю странный смешок, который отдается печальным эхом в тишине двора.

Небо слегка проясняется, мы ждем. Когда светлеет еще немного (или это только мне кажется?), один из стражей делает шаг вперед (осторожнее, не споткнись, ты же почти ничего не видишь, ха-ха!) и начинает говорить. Речь его звучит совершенно бесстрастно – такая манера присуща тем, кто по долгу службы изо дня в день повторяет одно и то же.

– Саманта Ингл, служащая дворца! Ты приговорена к сожжению на солнце. Да умилосердятся кровавые боги и откроют пред тобой врата Бладхаллы, да помилуют тебя за грехи, совершенные в этой жизни, и оставят прислуживать Владыкам Вечности.

Затем с той важностью, которой заслуживала эта свинцовая речь, он отступает назад, в шеренгу.

Повисает тишина. Я не слышу ничего. Даже утреннего щебета птиц. Мир затих в ожидании моей смерти. За пределами этого двора – ничего. Только восемь стражников в капюшонах и я. Мы сейчас и есть мир. Я вспоминаю о маме, ее лицо сейчас не дает мне думать о смерти точно так же, как раньше ее звучный голос заставлял оторваться от «пожирания всех этих слов» и пойти «лучше выпить крови». Она никогда не была тихоней, моя мама, никогда не шептала, всегда несла жизнь с собой, чтобы все знали: мы не мертвецы! Сейчас я ее вижу, как в лучшие дни – не в те, когда забрали отца, а раньше, когда она качала меня на руках в детстве и пела песни о Светопаде, о тех временах, когда вокруг еще не было гор и можно было бежать по полям хоть до самого южного берега, если так угодно твоей душе. Пела о Последнем Свете и всех тех героинях легенд, которые затевали там свои шалости.

Теперь я вижу и сестру. Не в те дни, когда мы почти перестали общаться и она решила во что бы то ни стало осуществить свою безумную идею работать во дворце, а когда мы бегали по городским улицам и не думали об опасностях, а лишь веселились оттого, насколько близко мы к ним подобрались. Моя сестра пела, и голос ее был так похож на мамин, что у меня по спине бежали мурашки.

И наконец, вспоминаю отца, как он взъерошивал мои волосы, говорил, что весь мир принадлежит мне и что он всегда будет со мной, а мгновение спустя рычал на соседа Джона: «А ну, живо слезай с моей тачки, вороватое отродье, не то получишь у меня на орехи!»

Все эти лица сейчас передо мной.

Время подходит. Солнца я, разумеется, не увижу. Все-таки такая смерть не настолько драматична, как ее представляют. Я превращусь в пепел задолго до того, как выкатится золотой шар. Едва мой палач начнет выпускать из-за горизонта первые лучи, появятся щупальца и унесут меня в загробный мир. Я пристально вглядываюсь в горизонт, желая, чтобы это поскорей произошло, и поначалу даже не замечаю, что от входной арки ко мне приближается фигура.

На ней, как и на стражах, куртка и сверху плащ, только синего цвета. Секунду-другую я сомневаюсь, не я ли одна ее вижу, – может, это за мной явилась смерть. Затем стражи умолкают и в недоумении оборачиваются. Один бежит и пытается схватить это странное новое явление. Но фигура молниеносно выбрасывает из-за спины руку и прежде, чем страж успевает коснуться ее плеча, с силой выкручивает ему руку, развернув спиной к себе. Страж ревет от боли, но внезапно умолкает, потому что в нем теперь два лезвия – по одному в каждом глазу. Двое других подхватывают его и несколько мгновений в изумлении смотрят на своего упавшего товарища, а потом изумляются еще сильнее, когда у каждого в паху оказывается по лезвию – фигура действует с поразительной скоростью. С гортанными криками они падают на спины, зажав руками пронзенные гениталии, а фигура невозмутимо направляется к остальным, но теперь я вижу, что... она бежит скачками. Она. Думаю, это женщина.

Она огибает пятерых стражей, сбившихся в кучку в защитном круге и обомлевших от того, как проходит их предрассветный час. Из складок плаща она вынимает еще два клинка, отступает от круга и выжидает, пока кто-нибудь из стражей сделает шаг. Но на это они не идут – умные или трусы, а может, то и другое сразу. Тогда она подбрасывает клинок в воздух. Все, замерев, наблюдают за ним, пока она не прерывает падение резким ударом – клинок летит прямо в нос стражу, раскалывает надвое и остается в лице. Кровь течет рекой, дикие крики сотрясают предрассветный воздух.

Интересно, какой силой нужно обладать, чтобы изуродовать лицо напившемуся зачарованной крови вампиру таким маленьким ножом? Этот вопрос занимает меня недолго, потому что в это мгновение разверзается двойной ад. Оставшиеся четверо бросаются на нее, видимо напрочь позабыв о том, зачем они сюда явились. Оружия у них нет, но они на хорошей крови, и, думаю, у них неплохие шансы, если навалятся все скопом. Но в том месте, куда они рванули, ее уже нет. Плавным движением, без разбега она перепрыгивает их, приземляется сзади и медленно отступает; ее ступни скользят, будто в танце.

В ее левой руке появляется новый кинжал – в дополнение к тому, что она все еще держит в правой. Ее очередь идти в атаку; правда, нападение больше смахивает на катание по льду – она движется по мощенному булыжником двору, как по замерзшему пруду. Приблизившись к готовым атаковать стражам, в последний момент она соскальзывает вниз, выгибает дугой правую руку и с силой вонзает нож в ляжку ближайшего стража, потом делает то же самое с его товарищем ножом в левой руке. Колени у обоих подгибаются, тогда она приостанавливает скольжение и, подпрыгнув, обрушивает кулаки им на затылки. Скуля, они падают на землю.

Двое оставшихся все еще ошеломлены происходящим, но один все же успевает нанести ей добрый удар кулаком, усиленным зачарованной кровью, и она падает на землю. Стражи обмениваются взглядами, не веря своей удаче, наклоняются над ней и выпускают окровавленные когти и клыки, готовые порвать ее в клочья. Но только что упавшая фигура вновь поднимается, как марионетка на туго натянутых струнах. Каким-то образом за те считаные секунды, что она пролежала на земле, в руках у нее вновь заблестели клинки, которые тут же летят в шеи приближающихся гвардейцев, и из глоток начинает хлестать кровь. Резким движением рук она всаживает лезвия глубже, вбивает словно гвозди, кровь уже бьет фонтаном, и тела наконец падают на землю.

Потом она оборачивается и видит, что первому стражу, которому она всадила клинки в глазницы, удалось их вынуть; глаза превратились в месиво, из них все еще течет кровь, однако он упорно ковыляет в ее сторону, вероятно ориентируясь по запаху. Впрочем, лучше бы ему этого не делать, потому как она в два счета приближается к нему, словно танцуя вальс, и одним быстрым движением всаживает еще два клинка на место прежних.

С удовлетворением она осматривает лежащие на земле тела: кто-то из гвардейцев без сознания, другие ворочаются и мычат от боли. Все выживут, все раны излечатся, все будут страдать.

Затем моя спасительница одним прыжком оказывается возле меня, и я пытаюсь подобрать слова, но приближающаяся заря вытянула из меня все силы. Я чувствую, как подступает свет, и могу произнести один лишь вопрос:

– Рэйвен?..

– Ах, ты еще и дерзишь, сучка? – говорит Аланна.

Я пытаюсь посмеяться над своей ошибкой, но все вокруг меркнет, и смех умирает у меня на губах.

22. Грозные и злые

СЭМ

Открываю глаза и вижу сидящую на краешке кровати леди Окар. За время нашего короткого знакомства ни разу не замечала, чтобы ее прекрасное, спокойное лицо выглядело таким напряженным. Она изо всех сил старается это скрыть, однако глаза или губы то и дело ее выдают: словно по зеркальной глади озера, пробегает рябь от запущенного плоского камешка. Сегодня леди Окар без макияжа, в простом желтом платье, собранные на затылке волосы прикрыты синей льняной шапочкой. Наверняка прямиком с работы. Но я все же улавливаю в воздухе нотки лилейной розы. Как бы она ни оделась, этот аромат всегда с ней.

– Ты очнулась.

Не зная, что на это ответить, предоставляю ей возможность продолжить.

– Я испугалась, когда Аланна тебя привезла. Рука твоя выглядела ужасно. Но вижу, палец успел отрасти.

Я опускаю взгляд на руку, – действительно, от забав Руфуса почти не осталось следа. Наверное, так целительно действуют на меня остатки волчьей крови. Не справилась его хваленая солнечная палочка.

Очевидно, заметив промелькнувшую в моих глазах тревогу, леди Окар быстро добавляет:

– Меня ничуть не волнует, что ты взяла волчью кровь, милая Сэмми, хотя мне весьма любопытно, где ты ее обнаружила. Нам она никогда не помешает. Очень рада, что ты выбралась оттуда живой.

– Вы знаете? – осторожно спрашиваю я.

– О случившемся? Да, установить удалось почти все. После того как Аланна тебя спасла, ты... немного бредила... благодаря этому многие пробелы мы заполнили, а у другой нашей горничной-пиявицы из дворца получилось дополнить картину. Все стало предельно ясно, да.

В этих последних словах мне мерещится лед. С леди Окар никогда не знаешь, можно тебе уже расслабиться или того и гляди опять оскандалишься. Это я уже поняла.

– Миледи, я ничего не говорила Бет о нас. То есть о вас. О пиявицах, я хотела сказать.

«Возьми себя в руки, Сэм. Тебя только что сняли со столба, зачем ты лезешь на следующий?»

– Ей было известно только то, что я нашла записку в покоях младшего Адзури. Я рассказала об этом, когда еще и понятия не имела о вашем существовании.

– Я знаю, милая. Именно поэтому мы остаемся на свободе, а ты не сгорела на солнце.

Наступает долгая, томительная пауза, и, размышляя над неоднозначностью этого утверждения, я смотрю в ее голубые глаза и не в первый раз задаюсь вопросом, что же в действительности они таят. Аланна хотя бы не прячет свое сумасбродство. Не знаю, прячет ли леди Окар свое.

– Сэм. – Внезапно она сжимает мою руку. Это ее первое ко мне прикосновение. Неожиданно ее взгляд наполняется тревогой и сочувствием, и я задаюсь вопросом, не слишком ли я была резка в последние несколько минут. – Мне так жаль Бет. Знаю, она не первая из дорогих твоему сердцу людей, убитых этим городом и его правителями. Но все равно не могу себе представить, что ты чувствовала, когда у тебя на глазах твоя самая близкая подруга приняла такую смерть.

– Спасибо, миледи.

Сдерживаю дрожь в голосе и изо всех сил стараюсь не вызвать в памяти последний образ Бет. Возможно, леди Окар предпочла бы, чтобы я разрыдалась. Только не знаю, надо ли это мне.

– Думаю, наверное, все-таки вы можете это себе представить? – продолжаю я, осторожно подбирая слова и заодно пытаясь прогнать слезы с помощью небольшого расследования.

Судя по всему, вопрос застиг ее врасплох, она выгибает бровь, словно ошеломленная его силой:

– Всегда думаешь. – Она одобрительно кивает. – Всегда бдительна. Есть в тебе стальной стержень, я это сразу заметила.

Леди Окар встает и смотрит на портрет на стене.

– Действительно, я сказала ужасную банальность, – продолжает она. – Думаю, мы обе понимаем, что я бы не жила сейчас вот так, если бы в свое время не отбыла свой срок во тьме. И точно знаю, что из своей тьмы ты тоже выберешься.

До меня вдруг доходит, чего не хватает в этом разговоре.

– Вы не спросили меня о сейфе, миледи. О том, зачем я ходила в банк. Я знаю, кто это. Знаю...

– Да, милая, – осторожно прерывает она меня, так и не отводя взгляд от портрета. – Ты уже все нам рассказала. Я же говорю, ты бредила после пережитого и рассказала нам обо всем, что выяснила. Даже несколько раз подряд. – Возможно, желая сгладить резкость своей шутки, она добавляет: – Не могу передать, насколько сильно я впечатлена твоими успехами.

– Благодарю вас, миледи. А о письме я рассказала? Об... отношениях между Кипсейком и Адзури?

– Рассказала. И Мудрец со своим проницательным, как рентген, умом составил общую картину и считает, что приблизительно понял ход событий.

– Вы ему верите?

Надеюсь услышать от нее, что же именно он понял.

– Да, верю. Все это выглядит очень убедительно. Он утверждает, что младший Адзури, который давно знал, что обнаруженную под Светопадом находку лорд Сакс держал в ячейке хранилища, выяснил, что за эту ячейку в банке отвечает Кипсейк и что он ведет учет регулярных изъятий из нее. Позднее (а может, и раньше, – этого мы уже не выясним) Адзури узнал от капитана Тенфолда, что за городскими стенами кто-то оставляет ларцы из Банка Крови, и предположил, что берут их из этой ячейки. Что еще он предположил, мы не знаем, но этого оказалось достаточно, чтобы он отправился за стену выяснять.

– Погодите... так, значит, Кипсейк...

– Сдал своего любовника лорду Саксу? Безусловно, в этом есть логика. В письме, которое ты нам описала, Адзури предупреждает Кипсейка об опасности: будучи ответственным за хранилище, клерк, сам того не желая, мог вляпаться в эту историю. Наверное, не будет большим преувеличением предположить, что слезы, которые он проливал над письмом, были слезами не только скорби, но также и вины.

– Понятно. Это печально. Он воспользовался добротой младшего Адзури и отдал его на растерзание.

– Страх пересилил чувства. Такое бывает часто, мне кажется.

Я киваю:

– Значит, осталось только узнать, что в той ячейке.

– Именно, милая.

– Но я полагаю, миледи, из-за случившегося со мной нам нужно... э-э-э... на время затаиться?

На ее губах появляется едва заметная улыбка. Леди все видит насквозь.

– Говори прямо, Сэм, сейчас ты среди друзей.

Я надеюсь, что это все еще так, но пока не уверена.

– Из-за меня погибла моя лучшая подруга. Не хочу, чтобы это случилось с кем-нибудь еще.

Леди Окар отвечает не сразу. Она кивает на портрет, от которого все это время не отводила взгляд. На портрете изображена женщина в ярком красном платье; у нее длинные каштановые волосы и утонченные черты лица. Похожа на леди Окар, только улыбка жестче, а глаза поменьше и смотрят более решительно. Кажется, что ей надоело там сидеть и нестерпимо хочется встать и начать действовать. И я уже начинаю ее понимать.

– Это моя бабушка, – наконец говорит леди Окар. – Погибла во время Войны двойников при одном из первых набегов волков на Первый Свет. Она умерла в этом доме. Чего только о ней не говорят! Она жила во времена, когда в вампирском обществе еще менее уважительно, чем сейчас, относились к женщинам. К благородным дамам, я хочу сказать. Чтобы сохранить за собой дом после смерти мужа, погибшего в схватке с волками, ей пришлось раздеться перед его братом. Тот разглядывал ее, как самую обычную монетчицу, а через год был найден мертвым в собственной постели. Его отравили, подсыпав в кровь пепел. Одна из множества тайн того времени, так и оставшихся неразгаданными.

Я смотрю на портрет, пытаясь представить себе другую леди Окар, но та, что передо мной, настолько поразительна сама по себе, что я могу вообразить лишь ее лицо – каким бы оно было в далеком прошлом.

– А еще был случай, когда на ее лакея напал один лакей лорда Берилла, – продолжает она. – Она не колебалась ни минуты. Отправилась прямиком в замок Берилла и потребовала компенсации – признания вины и возмещения ущерба. Стоит ли говорить, что он лишь захохотал ей в лицо. Даже не предпринял попытки вести себя вежливо. Хуже того, тот самый лакей безо всякого зазрения совести стал глумиться над ней, глумиться в присутствии лорда Берилла, который не посчитал нужным пресечь оскорбления: вся эта ситуация казалась ему забавной.

– Могу поспорить, вашей бабушке она такой не казалась.

Леди Окар улыбается, ее улыбка темнее ночи.

– Нет, не казалась. На следующую ночь она пригласила этого лакея в свою гостиную под предлогом примирения. Он пришел – разумеется, чтобы позлорадствовать. В чай на муреньей крови она подлила ему отвар крестовника болотного. Этот крепкий, мало кому знакомый напиток валит с ног даже потребляющих лучшую кровь вампиров, хоть и ненадолго. Затем она уволокла забывшегося сном лакея в свой сад и привязала к столбу. Привязала накрепко, чтобы не распутался, даже если успеет очнуться, – при условии, конечно, что Берилл не угощал его чем-нибудь получше коровьей крови, а это, учитывая скупердяйскую натуру лорда, было маловероятно. И принялась ждать у окна восхода солнца. Слушала крики, когда его разбудили своим прикосновением первые солнечные лучи; а несколькими мгновениями позже смотрела, как в свете зари он превращается в пепел.

Дождавшись следующей ночи, она собрала с земли то немногое, что еще от него оставалось, сложила в урну и привезла в замок лорда Берилла. Лорд с супругой как раз трапезничали. Содержимое урны она высыпала им на головы и на стол. Сплевывая с языка остатки своего первого лакея, лорд Берилл ярился и грозил возмездием, а леди Окар, моя бабушка, посмотрела прямо ему в глаза и спокойным, как утренняя заря, голосом произнесла: «Лорд Берилл, если, пребывая в умеренном раздражении, я совершила такое, то, как вы думаете, на что я решусь в состоянии дикой ярости?» И спокойно ушла, зная, что лорд Берилл – трус, каких еще поискать, ничего не сделает и для нее не опасен. Так что, Сэм, если в те времена она, подвергаясь унижениям, боролась как львица, то, несмотря ни на какие опасности, нам следует продолжить ее дело и выполнить свою часть работы. Как думаешь, милая?

– Согласна, – улыбаюсь я.

Леди Окар встает и собирается уйти.

– Что же будет дальше? – спрашиваю я.

– Мы изучим твою информацию и посмотрим, что можно сделать. Обсудим дальнейшие действия с другими членами нашей маленькой любознательной команды.

– Чем я могу помочь?

– Отдыхай, Сэмми. Ты не единственная пиявица, об этом тебе известно. Ты отлично справилась со своей ролью, а сейчас пришла пора выйти на сцену другим. Когда все закончится, я тебя навещу.

Слова звучат так резко, что я не сразу понимаю, как отвечать.

– Но миледи...

– Нет, Сэм, я все решила. В следующем акте ты не участвуешь.

Леди Окар идет к двери.

– Это несправедливо.

Она разворачивается, и в этих миндалевидных глазах я замечаю гнев, впервые направленный на меня.

– Конечно несправедливо, Сэм. Здесь вообще нет ничего справедливого. Но ты едва не лишилась жизни, а значит, пора поклониться и уйти со сцены. У нас еще есть колдуны, убийца и Аланна. О них я не беспокоюсь. Но беспокоюсь о тебе. А в следующем акте я не могу позволить себе переживать за тебя. Давай начистоту: это мой город, Сэм. Мой город. И я не буду извиняться за то, что обязана делать. Речь сейчас не о тебе и твоих амбициях. Речь о моем городе и о том, что я для него делаю. Тебе понятно?

– Да, – потрясенно выговариваю я, сдерживая слезы так, будто от этого зависит моя жизнь.

– Хорошо. Тогда делай, что я говорю. Отдыхай.

И она размашистым шагом выходит из комнаты, я же остаюсь наедине с чувством совершенной никчемности.

МУДРЕЦ

– Как она? – спрашиваю я, глядя в бокал с атмос-файером.

Сегодня тот редкий день, когда я не отстаю от Джейкоба.

– Скоро выздоровеет, – отвечает леди Окар.

Волосы у нее заплетены в косы. Она устроилась на длинной кушетке в той же комнате, где мы впервые встретились. Джейкоб сидит напротив нее, а я стою у камина, слишком взволнованный планами, чтобы сидеть. Рэйвен тоже стоит, но в углу, куда почти не добирается свет ламп; ее обнаженная фигура погружена в тень, свет выхватывает лишь клыки. Где Аланна, неизвестно – скорее всего, приходит в себя после блистательно проведенной спасательной операции.

– Первые лучи едва ли успели ее коснуться до того, как Аланна затащила ее в карету, – продолжает хозяйка. – Главным образом это шок и загустение крови, плюс легкая боль в местах, за которые ее привязывали к столбу.

Я с удовлетворением киваю, но под пристальным взглядом Джейкоба быстро убираю с лица удовлетворенную мину.

– Так что же она обнаружила?

– Номер ячейки, где лежат свертки, что оставляют за городскими стенами. У банковского клерка был перечень всех еженедельных изъятий из ячейки, время изъятий совпадает с тем, когда, по словам Тенфолда, ларцы выносили за стену. Точно сказать невозможно, однако, судя по всему, ячейка одна и та же. А еще письмо от Адзури к Кипсейку, – похоже, они были в отношениях.

Так-так, думаю я. Уже яснее. Понятно, что линии пересекаются. Пока недостаточно фактов, чтобы с уверенностью что-то утверждать, но достаточно, чтобы выстроить обоснованные предположения. Достаточно, чтобы перейти к заключительной части. Осушив бокал, я обвожу взглядом своих сообщников.

– Итак, вот как я представляю себе произошедшее, – говорю я. – Младший Адзури, который десятилетиями искал информацию, наконец обнаруживает ячейку, где хранится та самая добытая из земли находка, о которой он меня ранее поставил в известность. Возможно, он знакомится с Кипсейком по счастливому стечению обстоятельств. Возможно, обращается к нему, поскольку подозревает, что тому известен секрет ячейки. Его попыткам установить ее содержимое – о чем Кипсейк не имеет понятия или, как минимум, не желает распространяться – очень помог капитан Тенфолд, который рассказал Адзури, что за пределами города оставляют свертки. Вероятнее всего, он догадывается, что между этими свертками и тем, что хранится в ячейке, есть связь, и эту догадку наверняка подтверждает Кипсейк. Понимая, что выбраться за городскую стену проще – хоть и неизмеримо опаснее, – чем получить доступ к ячейке, он решает так и поступить.

– Перебор с «возможно» и «вероятнее всего», колдун, – улыбается мне леди Окар.

– Согласен, миледи. При обычных обстоятельствах для меня это было бы чересчур. Только у нас есть счастливое преимущество. Нам не нужно быть ни в чем уверенными. Нам нужно сделать только одно.

– Заглянуть в ячейку, – раздается из тени тихий голос с волчьим акцентом.

– И все? – язвительно произносит Джейкоб, наливая себе второй бокал люцского вина. Похоже, после встречи с Тенфолдом он больше не поклонник атмосовской настойки. – Дальше-то что вы собираетесь делать? Станете первым лордом и выкрадете всю волчью кровь?

– Он прав, брат Бэйли, – говорит леди Окар. – Теперь, когда Светопада больше нет, у Банка Крови самая строгая охрана во всей Эверландии.

– Думаю, колдуны из родильного храма в Люце нашли бы, что на это ответить, – говорю я, – но и у нас тоже есть эксперт по таким делам. Я прав, Рэйвен?

Волчица кивает:

– Я легко проберусь в Банк Крови.

– Неужели? – спрашивает Джейкоб.

– Я долго размышляла над тем, как туда проникнуть. Вампиры не охотники и никогда не уделяют должного внимания вопросам секретности. Служба безопасности в плачевном состоянии.

– Да, Рэйвен, – кивает леди Окар, поправляя в прическе шпильку, – но одно дело – пройти в банк, и совсем другое – пробраться в хранилище. На вашем пути к ячейке будет много охранников. Особенно если вспомнить, насколько она важна.

– Тридцать стражей на каждом этаже, – добавляю я. – Если верны данные из книги, которую я читал. Не считая дополнительной охраны около ячейки с учетом ее значимости.

– Я с ними справлюсь, – говорит Рэйвен. – Волчью кровь охрана банка не употребляет. Обычно они на мидвейской крови, а благородную на всякий случай держат под рукой.

Леди Окар хмурится:

– Не сомневаюсь, что вы способны перерезать их, как... э-э-э... как обычно поступаете с вампирами, дорогая. Но как насчет взаимоотношений между вампирами и волками? Стали бы вы начинать войну, чтобы раскрыть убийство?

– Неизвестно, что на самом деле затевает Сакс, только из-за него нас может ожидать что-то похуже небольшой резни. Но... определенные проблемы это создаст. Согласна.

– Возможно, есть способ выполнить вашу задачу с меньшим нахрапом, – вставляю я и вижу, как во мраке, сверкнув белыми зубами, улыбается Рэйвен.

– Так рассказывайте, маг.

– В городе есть еще один колдун, который может помочь. Я уже... спрашивал его об этом. Он выразил готовность отвлечь внимание, чтобы вам проще было пройти.

– Неужто! – восклицает Джейкоб, едва не расплескав вино. – И когда же вы намеревались мне об этом сообщить?

Я мечу в своего помощника гневный взгляд, пытаясь показать глазами: сейчас не время и не место.

– Это кинет? – спрашивает Рэйвен. – Не уверена, что эти поставщики кровавого зелья до сих пор умеют перемещать крупногабаритные предметы, если вы об этом.

– Нет, кинеты тут ни при чем. Это... кое-кто другой.

– Тогда нейрас – из тех, кого первый лорд использует для передачи сообщений? Знать, о чем думает охрана, мне без надобности.

– Нет, – твердо отвечаю я. – И не нейрас.

– Звучит весьма загадочно, – вставляет леди Окар.

– Просто доверьтесь мне, – говорю я. – Я не вправе раскрывать личность. Но он способен создать отвлекающий маневр, который поможет Рэйвен пробраться в хранилище.

Вздернув бровь, леди Окар оборачивается к Рэйвен:

– Мы доверяем колдунам?

– Деваться некуда, выбор у нас небогат. – Рэйвен пожимает плечами. – Но если обманут, пусть знают: я буду ими очень недовольна.

– Ими? – хмурится Джейкоб. – А я-то тут при чем? Ешь его, меня не трогай.

– Когда же мы это сделаем? – Рэйвен не обращает на него внимания. – Не терпится скорее положить конец махинациям Сакса. Чую, у него впереди много увлекательных событий.

– Нужно действовать быстро, ведь он далеко не глуп. И скоро узнает, что пиявицы освободили Сэм. Я не удостоилась его внимания исключительно потому, что ему пока не пришло в голову, что дама, занимающая столь высокое положение в благородном обществе, может иметь какое-то отношение к Сэм. Но долго это не продлится. Скоро он все поймет.

– Тогда завтра, – резюмирует Рэйвен.

Леди Окар обращается ко мне:

– Успеете организовать свой... отвлекающий маневр?

– Да. Он уже готов.

– Прошу прощения?

Я пожимаю плечами:

– Было сразу понятно, что дойдет до этого. Я приготовился, как только Сэм отправилась в банк.

Едва не подавившись, Джейкоб выплевывает часть вина обратно в стакан, а леди Окар прищуривает подведенные черным глаза и смотрит на меня:

– Даже не знаю, то ли вы действительно хорошо подготовились, то ли слишком самонадеянны, Мудрец Бэйли.

– Предположим пока и то и другое. – Я стою на своем под ее никнущим взглядом.

– Что ж. – Она расслабляет мышцы лица и расцветает в самой широкой до сей поры улыбке. – Давайте спланируем финальный выход нашего маленького альянса.

– Да. – Я улыбаюсь в ответ. – Будем грабить банк.

ЛЕДИ ОКАР

Аланна обнаруживает меня в портретной галерее. Так хотелось спрятаться и как следует прочувствовать ненависть к самой себе за то, что мне пришлось сделать ради Сэм. Но можно было догадаться, что Аланна меня здесь найдет. Я сижу под портретом своего деда, мрачного человека с суровым взглядом, которого я не знала, но от которого у моей матери навсегда остались неприятные воспоминания. Он погиб во время Войны двойников, а его дети покинули родовое поместье и уехали из разрушенного войной Первого Света в Светопад, как и большинство других людей. Вернувшись сюда после нашествия серых в жуткой тоске по погибшему мужу, я хотела все это сжечь. Начать с чистого листа. Но теперь я рада, что не сделала этого. Порой собственная история причиняет боль, но иногда кровопускание приносит пользу.

– О чем задумались, миледи? – начинает Аланна. – Позвольте поинтересоваться.

– Ох, Аланна. По-моему, мы влипли по самые уши.

– А когда-то было иначе?

– Ты права. Но в этот раз... в этот раз, боюсь, все совсем иначе. Что бы ты мне ни говорила, не поверю, что у Сакса я вне подозрений. Слишком много ниточек ведут ко мне. Колдуны, Сэм...

– За мной не было хвоста, когда я везла Сэм сюда. Свернись моя кровь, я в этом абсолютно убеждена, миледи.

Аланна на мгновение мрачнеет – я определенно ее задела. Ей нравится делать вид, что уязвить ее невозможно; на деле же она чувствительнее, чем кажется. Я с удовлетворением открыла для себя эту ее черту. Значит, наша дружба становится крепче.

– О, я не это имела в виду. Сомневаюсь, что кто-то вообще способен тебя выследить, даже когда ты в карете, даже с потерявшей сознание девушкой на руках. Я лишь хотела сказать, что мы оставили такие явственные следы и действовали далеко не столь изящно, как пиявицы, что обязательно появится ниточка, которая приведет Сакса прямиком к моей двери.

Она пожимает плечами:

– Так пусть приедет и посмотрит, что произойдет.

Аланна кивает на свой подъюбник, в складках которого всегда спрятан кинжал. Затем выхватывает его, показывает мне, и мы смотрим друг другу в глаза, а потом обе задерживаем взгляд на кончике лезвия, пока я размышляю над ответом.

– Не сомневаюсь, что ты сделала бы это для меня. Если бы было нужно, ты бы стрелой промчалась по городу. Возможно, мне следовало тебя об этом попросить с самого начала. Нет, я никогда в тебе не сомневалась. Ты единственная, на кого я могу опереться в жизни.

Мы вновь встречаемся взглядами, долго не отводим глаза. Не надо было объясняться с ней так скоро после разговора с Сэм. У меня нет сил гнать от себя негативные мысли.

– Но как только мы окажемся на виду, – с пересохшим горлом продолжаю я, – все наши преимущества, создававшиеся годами, десятилетиями, рухнут. Исчезнут, как театральные декорации.

Ее левая рука приближается к моей руке. Лезвие – к левой ладони, ладонь – к правой. Две самые ценные вещи, которые она может мне предложить.

– Аланна, ты ведь это понимаешь?

– Понимаю, миледи. – Она кивает и вновь прячет кинжал. – Хуже всего, что я давно это понимаю. Прежние времена хаоса остались позади, – теперь я это уяснила.

– О, не знаю. Позволю себе заметить, у меня ты не раз устраивала изрядный переполох.

Мы обе умолкаем. Тишина затягивается, и я не спешу ее нарушать.

– Погодите.

Аланна поворачивает голову, прислушивается. Слух у нее острее моего, хотя мы пьем одну кровь, а я частенько прикладываюсь к лучшей. Затем я тоже слышу этот звук. Стук копыт, приближающихся к дому. Мы обмениваемся взглядами. Карета все ближе. По коридору второго этажа мы мчимся в гостиную и смотрим сквозь занавески на залитую лунным светом подъездную аллею.

Увидев, кто вышел из кареты, Аланна оборачивается ко мне:

– Мое «пускай приедет» было не в буквальном смысле, миледи.

Я не отвечаю, а лишь смотрю, не отрывая глаз. Смотрю на лорда Сакса прямо у моей двери.

23. Дамы и господа

ЛЕДИ ОКАР

На первом этаже в приемном зале куратор тайной службы Светопада расположился на тахте, я же пытаюсь поудобнее примоститься напротив, на стуле из квацианового дерева с красным вышитым сиденьем. Аланну я отослала прочь: меньше всего мне хочется, чтобы куратор увидел меня в компании явной уроженки Последнего Света – города, практически изобретшего шпионаж. Только я знаю ее как облупленную и ничуть не сомневаюсь, что она будет нас подслушивать, вероятнее всего из нескольких комнат, а может, и через этаж, если примет немного зачарованной ястребиной крови, которую мы держим для таких случаев, – она лучше всего обостряет слух. Так у меня хотя бы будет союзник, если Сакс попытается что-нибудь предпринять. Впрочем, для этого он слишком осмотрителен. Мне так кажется.

– Как вам кровь, Цинибар? – начинаю я, пытаясь подпустить обаяния. – По вкусу?

– Я бы сказал, да. Давно я не пробовал такого кита. Зачарованного, десятилетней выдержки. Вы меня балуете, миледи.

Я внимательно смотрю в его лукавое лицо. Интересно, сколько в его словах правды? Хоть раз в жизни был ли он искренним?

– О, Цинибар, мы уже столько раз встречались, вы запросто можете называть меня Дафни. Разве нет?

– Полагаю, да, Дафни, так оно и есть.

– Однако, как бы я ни была заинтригована вашим неожиданным появлением, предположу, что это не просто дружеский визит? О них меня обычно предупреждают заранее.

– Да, действительно.

Поставив бокал на журнальный столик, Сакс потирает руки. Я невольно перевожу взгляд на его ладони: очень легко себе вообразить, как эти длинные веретенообразные пальцы обхватывают шею, при этом перманентная фальшивая улыбка даже не сойдет с его лица.

– Вы столь же проницательны, сколь и щедры, – продолжает он. – Прошу извинить, что не предупредил. В силу своей профессии я так привык действовать незаметно, что порой забываю о формальностях. Рабочие риски, видите ли. Как вы верно заметили, я не хожу по гостям исключительно ради светских бесед, а всегда в своей шпионской треуголке – шляпы не ношу намеренно, ибо они не отражают моей страсти к анонимности.

Я вяло улыбаюсь, не смеюсь – пусть его попытка сострить утонет на мелководье, где ей и место.

– Видите ли, Дафни, я пришел расспросить об одной служанке из дворца, по имени Саманта Ингл.

Еще одна пауза. Он не мигая смотрит на меня – явно ждет, что, услышав имя, я чем-нибудь себя выдам. Но я столько лет лгала мужчинам и много кому еще, что уже и не помню, когда в подобных ситуациях на моем лице дрогнул хоть один мускул.

– Ах, простите, – продолжает он, не получив от меня ничего, как он того и заслуживает. – Не следовало ожидать, что вы запоминаете имена, будто эти изморы вам родственники. Я и своих с трудом вспоминаю! Позвольте, я поясню. Это та самая служанка, которую вы выписали из дворца на прошлой неделе – в сумме на три ночи, кажется, а предыдущей ночью она вернулась во дворец.

– Ах да, конечно! – Изображаю, что наконец вспомнила. – Очень трудолюбивая девица. Я выписывала не ее лично, а просила прислать кого-нибудь посмекалистее помочь с приготовлениями к Зеленоморскому балу, да и с обычной уборкой тоже. Должна сказать, она хорошо справилась, только весьма любопытно, почему вы о ней спрашиваете, Цинибар.

– Ну, скажем так, есть одна проблема, Дафни, есть одна проблема. Видите ли, вчера эту Саманту за кражу из покоев лорда должны были сжечь на солнце.

– О боги! Я в шоке.

– Тогда готовьтесь, уважаемая, это не все, дальше будет хуже. В итоге ее не сожгли, потому что на помощь ей пришел некий злоумышленник, попутно нанеся восьмерым стражам крови весьма... неприятные травмы.

– Мой дорогой Цинибар, это немыслимо!

Натянув маску крайнего изумления, я с трудом, но все-таки напоминаю себе: не поддавайся искушению позабавиться, ведь стоит только чуточку перегнуть палку, и жизнь пойдет под откос гораздо раньше, чем ты рассчитывала.

– Вот именно, мадам, вот именно. Мы все это держим в тайне, так что буду крайне признателен, если и вы поступите так же.

– Разумеется.

– Теперь можете себе представить мое нестерпимое желание найти эту Саманту и ее опасного помощника и попытаться разобраться в таком повороте событий.

– Конечно, Цинибар. Хотя не вполне понимаю, чем я могу помочь. К сожалению, я даже словом с ней не обмолвилась – поручила командовать первой и второй горничным. Будь им что сообщить, уверяю вас, они непременно бы меня проинформировали. Боюсь, тут я вам вряд ли помогу, как бы сильно мне этого ни хотелось.

– Ага. – Сакс отпивает крови, хватаясь за край бокала тонкими губами, как умирающая рыба. – Так я и думал. По правде говоря, этого я и ожидал. Но вы же понимаете, мне приходится разбираться со всеми невыясненными вопросами, какими бы запутанными они ни были.

– Конечно, Цинибар.

– И не будете возражать, если я – кратенько – поговорю с вашей первой горничной на случай, если ей что-то известно?

– Не вижу причин для возражений. Увы, вам придется зайти завтра: она уехала в Восточную Падь за покупками к балу и вернется перед самым светопадом.

– Ах, как жаль. Тогда, как вы говорите, я вернусь завтра, если это вас устроит.

– Да, вполне. Я наверняка смогу раздобыть еще китовой крови, если она вам понравилась.

– О, понравилась, Дафни. Очень понравилась...

Не знаю, искренен ли он, или это просто дежурные фразы, но чувствую, как к горлу подступает желчь.

– Вас проводить? – спрашиваю я, борясь с приступом тошноты.

– Не нужно. Я прибыл без предупреждения, так что будет справедливо, если и уйду таким же образом. Провожу себя сам.

Он торопливо встает, как паук, выбирающийся из своей паутины, и вдруг замирает:

– И еще кое-что. Простите, если это прозвучит немного странно, однако вы так хорошо знакомы с общественным устройством Первого Света, что мне бы не помешали ваши знания.

– Спрашивайте же, Цинибар.

– Один из стражей клянется, что их атаковала женщина. По крайней мере, фигура была женской. Хорошо закутанная, поскольку уже почти рассвело, но он уверен в своих словах. Это заставило меня призадуматься. Женщина спасает женщину. Не очень-то обычное явление для Первого Света.

– По моему опыту, да. Необычное.

– А тут еще и... слухи. О женщинах, бросивших вызов знати. То здесь, то там шепчутся о каких-то пиявицах. И я задался вопросом: а не связано ли это с чем-то бо́льшим? – В конце предложения голос его замедляется, как затухающий звук бормашины.

– Да, – начинаю я, внимательно наблюдая за поверхностью воды, – мне говорили, что идет такая молва, но я приняла это за шутку. Скажу лишь, что на светских раутах я веду беседы с другими дамами, а уж никак не с изморками, которые, похоже, вас интересуют.

– Но деньги вы им даете?

– Дорогой мой, если я им и даю доброкоин-другой, это не значит, что я с ними общаюсь. Вы когда-нибудь пробовали поговорить с изморами? Содержательной беседы с ними не получится, мой друг.

– Ха! Вот уж точно, с этим не поспоришь. Ну ладно. Думаю, однажды я так или иначе получу ответ. Бывает, истина выясняется в тот момент, когда меньше всего этого ждешь.

– Так и есть, Цинибар, – холодно отвечаю я. – В свое время я тоже в этом убедилась.

После ухода Сакса я произношу в пустоту:

– Можно выходить.

У меня за спиной тотчас появляется Аланна, и я сдерживаюсь, чтобы не ахнуть от неожиданности. Впрочем, к ее внезапным появлениям я уже привыкла.

– Полагаю, ты все слышала?

– Да, миледи. Лучше бы не слышала, но я слышала.

– Он знает, Аланна. Никаких сомнений.

– Да, миледи. Похоже на то, особенно если вспомнить, о чем он трындел в конце.

– Все наши усилия. Годы нашей работы. Всему конец. Из-за этого негодяя.

Я крепко сжимаю в ладони бокал с кровью, и на секунду появляется желание со всего маху разбить его о мраморный пол. Однако я не позволю Саксу одержать даже такую маленькую победу, хоть он этого и не увидит. Мне на плечо ложится рука Аланны. Она не сжимает ладонь, просто держит ее на плече. Я закрываю глаза, стук сердца замедляется.

– Не конец, миледи. Это еще не конец. Сперва прикончим его. Это ведь входит в наши планы, миледи?

– Уже две ночи как.

– Тогда давайте сделаем это завтра, пока он не успел учинить еще какой-нибудь допрос.

Я оборачиваюсь к ней – рука так и лежит на моем плече – и разрешаю себе улыбнуться:

– Что ж, Аланна из Первого Света. Самое время открыть огонь.

24. Прикосновение к мечте

СЭМ

Смертельно устав после разговора с леди Окар, я забываюсь глубоким сном. Сон хороший, в нем нет колдунов с горящими глазами, и моя сестра не превращается в пепел, пока я стою рядом и беспомощно на нее смотрю. Будит меня какой-то шорох. Я открываю глаза и вижу в дверях Мудреца Бэйли.

– Вы всегда подкрадываетесь к спящим девушкам? – спрашиваю я, моргая спросонья.

– Э-э-э... – смущенно начинает колдун, – мне сказали, что ты не спишь. Может, зайти попозже?

– Нет, – улыбаюсь я. – Это я так хитрю. Прошу, оставайтесь.

Мудрец подходит к креслу у кровати и садится, явно волнуясь – то ли из-за вопроса, который собрался задать, то ли из-за того, что на мне кроме дневной сорочки ничегошеньки нет. Я с интересом отмечаю, что щеки его свежевыбриты, недельная щетина исчезла. И одежда, судя по всему, постирана недавно.

– Рад, что с тобой все в порядке, Сэм, – начинает он. Пауза. – У тебя что-то болит? Говорят, на тебя все-таки попали первые лучи. Я не очень разбираюсь в этом, но знаю, что даже слабый намек на свет иногда может причинить серьезный вред и процесс заживления довольно... непредсказуем.

– Все нормально. – Я решаю избавить его от мучений. – Я не обижусь, если вы сразу зададите свой вопрос. В конце концов, вы рисковали, помогая мне.

– Прости, – с облегчением говорит он. – Я лишь хотел...

– Я знаю. Правда знаю. Вас интересует, воспользовалась ли я вашим удивительным колдовским артефактом, когда была в банке, и не попал ли он в руки лордов. Да, воспользовалась, и нет, не попал. Я применила... кубик, да?

– Можно и так сказать. – Мудрец улыбается.

– Когда мне помешал Кипсейк, банковский клерк. Он проснется и подумает, что поскользнулся и разлил кровь, если, конечно, этот кубик и в самом деле действует так, как вы описывали.

– Это впечатляет. А ты... Я хотел спросить...

– Рассказала ли я об этом леди Окар и ее терьерше из Последнего Света? Нет, не рассказала.

Облегчение в глазах Мудреца моментально сменяется растерянностью.

– Почему?

– А вдруг они не так доверчивы, как я, – осторожно говорю я. – А вдруг они не поверят в вашу историю – например, о том, что это всего-навсего колдовской артефакт. И начнут задавать неудобные вопросы.

Я внимательно смотрю на него, ничем себя не выдавая, и если на моих губах и играет улыбка, то совсем незаметная.

– Спасибо. – Мудрец слегка краснеет. Я вдруг понимаю, что мне нравится вызывать в нем чувство неловкости. Нечасто выпадает такой шанс. – А как ты...

– От него избавилась? Закопала в чаще леса, когда бежала во дворец, чтобы они не нашли его у меня.

– Молодец! Все тщательно обдумала, даже когда надо было уносить ноги.

– Ну, этому очень хорошо помогала кровь, что была в тот момент в моих жилах.

– Даже если и так. Хотел бы я, чтобы ты была магом. В последние несколько десятилетий кто-нибудь вроде тебя мне в секте очень бы пригодился.

– Женщина?

– Человек со смекалкой!

– Знаю-знаю, – усмехаюсь я. – Просто шутка. Вас очень легко поддеть, знаете ли. После стольких лет в компании с Джейкобом могли бы уже и привыкнуть.

Мудрец смеется. У него приятный смех. Мой собеседник становится гораздо беззаботнее, чем обычно, будто позволяет себе на миг отпустить ситуацию.

– О, к Джейкобу привыкнуть невозможно, уж ты мне поверь.

– Как вы с ним познакомились? – интересуюсь я, чувствуя, что теперь он достаточно расслаблен для расспросов.

– Это случилось через несколько лет после того, как я организовал сектантскую общину. Старт был... не особо удачный, и я предпринял вторую попытку найти людей в достаточной степени безрассудных, чтобы отправиться на поиски свидетельств о расе, в существование которой никто не верит. В городке Квинтиль я искал таких же, как я, квантасов, потому что решил, что секта должна состоять только из них. Тогда-то Джейкоб меня и обчистил.

– Простите... что?

– Я был в одном трактире. В колдырне, как мы, маги, их называем. Подходящее место в Квинтиле, если ищешь желающих начать жизнь сызнова. Слегка протрезвев после предложенного мной бокала безалкогольного атмос-файера, Джейкоб выказал заинтересованность. И лишь когда он якобы отправился в уборную, я спохватился: монетницы-то нет.

– И как только это ему удалось провернуть, с вашей-то наблюдательностью.

– Да... в общем, я был... не совсем в форме.

– Поднабрались, вы хотите сказать?

– Ха! Вроде того. Меня совершенно сбило с толку его поведение. И да, он уговорил меня выпить вместе с ним несколько атмос-файеров. Усыпил бдительность. Навык необычный, однако показал, что изворотливости мне не хватает. И я его выследил...

– Пошли по его следам?

– Если честно, он лежал в отключке неподалеку от трактира. Навыками-то он владеет, как я и сказал, но вот пройти по прямой и не упасть получается не всегда. Когда я привел его в чувство, мы говорили ночь напролет о том, чем я занимаюсь, и вообще о жизни колдунов. Его формулировки отличались от моих, но в целом мы смотрели на мир одинаково. В некотором смысле я чувствовал, что могу ему доверять. Я хорошо разбираюсь в людях. Так что в тот день он стал вторым братом церкви и моим помощником, таковым и остается.

– Вы не боялись, что он вас снова ограбит?

– До той поры у Джейкоба была тяжелая жизнь. Гораздо тяжелее, чем у многих. Большинство квантасов живут в сообществе колдунов. Я не упрекал его за то, чем он занимался, чтобы выжить. У всех нас разный жизненный старт, поэтому несправедливо критиковать людей за то, как они преодолевают тот хаос, который мы зовем самосознанием. Некоторые утверждают, что о человеке можно судить по тому, как он ведет себя, находясь в отчаянном положении. Не согласен. Я сужу человека по тому, как он ведет себя, когда ситуация меняется в его пользу. Когда он наконец получает возможность выбирать, каким он хочет остаться в памяти людей.

Воцаряется тишина. Иначе и быть не может после такой-то речи.

– Теперь моя очередь, – наконец говорит Мудрец, – спросить о тебе.

– Уверена, обо мне вы уже спрашивали леди Окар.

– Спрашивал. – Его глаза смотрят вдаль. – Ты родилась в Пепельном переулке на востоке Юго-Восточной Пади. Твоя мать учила мидвейских детей чтению – что объясняет, каким образом ты тоже этому выучилась, – а отец был кожевником. Вы были не самой бедной изморской семьей, но и не самой зажиточной. Когда тебе было девять, лорды сожгли твоего отца на солнце за то, что защитил мать от приставаний кого-то из них. Год спустя мать от горя вышла на солнце, оставив тебя и твою сестру одних. Вы бродяжничали, воровали, просили милостыню. Ожесточились против мира. А когда подросли, твоя сестра, устав от такой жизни, решила перейти в стан врага – наняться горничной во дворец. Во время церемонии посвящения она сгорела. Ты пыталась ее спасти и чуть не погибла сама. Лордам это происшествие показалось занятным, и тебя взяли вместо нее. Так ты очутилась в самом центре того, что ненавидела всем сердцем; ты ждала, использовала библиотеку, чтобы вооружиться знаниями, которые однажды помогут тебе добыть вожделенную свободу.

– Да уж. – Внезапно я испытываю неодолимое желание тоже оказаться в колдырне. – Непередаваемые ощущения – услышать, как вся твоя жизнь укладывается в несколько коротких предложений. Благодарю.

Мудрец пожимает плечами, не обращая внимания на сарказм:

– Меня интересует не твоя биография, а то, что тобой движет. Но я бы хотел услышать это от тебя.

– Это ведь вы у нас разбираетесь в людях. Вот сами и расскажите.

Он усмехается. Явно ждал этой просьбы.

– Ладно. Давай подумаем. – Он внимательно смотрит на меня. Глаза карие – ничего такие, если вы любитель карих глаз. – Ты всегда знала, что существует нечто большее. Помимо лордов и изморов, и крови, этого города и этой земли. И хотела стать частью этого большего. Ты хочешь быть готовой к тому, что произойдет дальше. Представляешь себе миры – какими они были и какими могли быть – и никогда не расстаешься с надеждой получить возможность жить в этих мирах вечно.

Я улыбаюсь:

– Похоже на девиз вашей секты. Как там? «Есть миры за пределами моего мира, и есть вещи, к которым я лишь мечтал прикоснуться».

– Да, действительно. И здесь нет ничего удивительного. Мы похожи. Такие, как ты и я, есть везде. Те, кого что-то не устраивает. Не обычные задачи жизни, нет. А тот смысл, который в них вкладывается. А почему это должно нас устраивать? Этот мир по большей части нелогичен. И ни у кого к нему вопросов нет, никто не пытается вникнуть в суть.

Я настораживаю уши:

– Вникнуть в суть чего?

– Всего. К примеру, как получилось, что только вчера мы были зверьем, а сегодня уже живем в цивилизованном обществе? «Великое обретение разума» – так это называют, будто этим что-то объясняется. Почему мы не исследуем Пепландию, этот далекий континент за Южным морем, и почему никому нет до этого дела? Нам говорят, что он абсолютно непроходим, рассказывают сказки о банши, истории о падении Последнего Света, и мы верим на слово. А куда же подевалась любознательность? Тяга к знаниям? Где все эти корабли, которые по неизведанным морям доставят нас к новым континентам? Только подумай, почему колдуны появляются на свет сразу взрослыми из родильной камеры, содержимое которой известно лишь паре смотрителей, строго оберегающих тайну? Мы просто говорим, что это Свет лучезарный Люца, и верим, как дети. Никто не настаивает на поисках ответа, однако процесс нельзя объяснить лишь тем, что он сакрален.

Я смотрю на него изучающим взглядом:

– Вижу, вас это расстраивает.

– Ты понятия не имеешь. – Мудрец потирает виски.

– Может, просто нельзя знать все?

– Возможно, и так. Но мы слишком далеко ушли в противоположную сторону. Мы ничего не хотим знать. Такое ощущение, что все живут как во сне, топчутся на месте и размышляют о мелочах; даже войны кажутся бессмысленными. В ясном сознании среди нас лишь единицы.

– Понятно. – Я пытаюсь взбодрить свой сонный мозг и жалею, что нет возможности выпить крови покрепче для такой беседы. – И вы хотите нас всех разбудить. Пролить на нас свет. Да, звучит правильно, – киваю я, довольная собой. – Хотите нести некий свет.

Мудрец улыбается:

– Не уверен, что для вас, вампиров, это звучит хорошо. У света есть неприятная привычка обращать вас в пепел. Но мыслишь ты в правильном направлении.

Я улыбаюсь в ответ:

– Это стремление к чему-то большему... Оно затягивает.

– Оно заставляет нас двигаться вперед. Но люди тратят его на религию или на города, в которых живут.

– В городах нет ничего плохого. С ними все в порядке, это все их мутные правители.

– Ты права. – Он вздыхает и отворачивается. – Но этого недостаточно, Сэм. Мне нужны миры.

Он берет меня за руку, все еще не глядя мне в глаза. Какое-то мгновение мне кажется, что вот-вот произойдет нечто большее, но он так же внезапно отпускает руку:

– Для меня много значит, что мы можем вот так поговорить, Сэм.

Затем он резко встает и направляется к выходу.

– Мудрец, погодите, – окликаю я. – Я впечатлена вашей попыткой эффектно уйти, но будет неплохо, если кто-нибудь мне поведает, что будет дальше. Леди Окар не планирует задействовать меня на следующем этапе. Знаю, что Рэйвен должна проникнуть в Банк Крови. Но как вы собрались отвлекать внимание?

Он прищуривает глаза:

– Ты ведь в курсе, что я даже леди Окар этого не сказал.

– Считаете себя очень умным, да?

– Каждый судит по себе, Сэм. – Мудрец вздергивает бровь.

– На что это вы намекаете?

Мудрец улыбается:

– Мне немного поможет другой колдун. Он живет в Первом Свете.

– Один из кинетов? Магов крови?

Мудрец качает головой.

– Тогда из нейрасов? Тех, что передают мысли?

– Опять не угадала. Скажем так, в Светопаде магов больше, чем принято считать. Они живут на нелегальном положении. С одним из них меня связывает давняя дружба. Он не нейрас и не кинет. Во времена Войны двойников оказался на редкость эффективен. Даже слишком. С тех пор скрывается. Подозреваю, устроенный им отвлекающий маневр войдет в историю.

– И что же? Кто он?

– Больше я ничего не скажу, пока все не закончится, Сэм. Помогая мне, он рискует разоблачением, так что я обязан хранить тайну.

– Конечно. Разумеется, не считая того, что вы мне сейчас рассказали.

– Именно, – кивает Мудрец. – Рад, что ты понимаешь.

– Вы просто любите напустить туману, да?

– Оставлю это без комментариев.

Мудрец подмигивает мне и, выходя, едва не ударяется о дверь.

– Ага, – мрачно бормочу я. – Теперь понятно, почему я не нужна.

ЛЕДИ ОКАР

Пора. Моя карета отвезет нас к молельне «Первые боги», условленному месту встречи, мы заберемся на крышу – это будет просто, если амбициозный план Мудреца сработает, – и там дождемся магов, а потом волка. Затем отправимся к первому лорду и покажем, что обнаружили, а после продемонстрируем это и всему городу. Этим все и закончится. Однако звучит слишком уж складно, по венам пробегает холодок, и я смотрю на Аланну, – может, с ее помощью холодок превратится в пламя. Но ничего не выходит.

– У меня дурное предчувствие, миледи.

– У тебя всегда дурные предчувствия, Аланна. Не нужно видеть во всем ловушки. Здесь тебе не Последний Свет.

– Но мы ведь и не просто погулять собираемся, миледи.

– Ха! Разумеется. В этом я всецело положусь на тебя.

Аланна смотрит мне прямо в глаза:

– Может, мы все же прогуляемся, когда все это закончится? – Она того и гляди улыбнется. – Может, нам стоит поговорить? О миледи, и обо мне, и о том, кем мы могли бы стать.

Некоторое время она не отводит от меня своих узких озорных глаз, моя Аланна, затем улыбается во всю ширь своей дьявольской улыбкой, и мое сердце бешено бьется.

– Да, Аланна. Думаю, мне это по душе.

25. Явление Рэйвен

РЭЙВЕН

Я жду в тени. Я знаю вход, у меня есть время, план и цель. Больше ничего не нужно. Здесь, где чернота смешана с кровью, а одна тень встречается с другой, лежу я, и если вы вглядитесь – по-настоящему вглядитесь – в темноту, то, возможно, уловите мое едва заметное очертание, а если вы волк, то точно меня учуете. Но это вампиры, и скоро им предстоит волноваться по гораздо более серьезному поводу, чем волк среди них.

Пора грабить банк.

РЯДОВОЙ МАЛИНОВКА

Просыпаюсь через полсклянки после светопада. Немного поспал – уже хорошо. Давешней ночью я подустал, уговорив пять пинт бычьего вина. Все потому, что встретил близнецов Уолшей, Джонни и Клэр, и понеслось. Влетело потом от супруги, конечно, но, свернись моя кровь, мне это было нужно. В казармах в затылок дышит сержант, не дает проходу, поэтому, как говорится, очень хотелось хряпнуть.

Значит, пора скорее умываться, одеваться и бежать что есть мочи в Южную Падь – там расположены казармы стражей крови. На это уйдет почти весь утренний флакон. Хорошо, что мой дом достаточно близко, так что справлюсь. Я теперь житель Западной Пади, но живу почти у юго-восточной ее окраины, не так уж далеко. Из трущоб Юго-Западной Пади мне удалось вырваться после женитьбы на мидвейке. Ее саму едва ли можно назвать таковой, отец у нее совладелец каменоломни у северной горной гряды, поэтому мы живем в Западной, а не в Восточной Пади. И все-таки она мидвейка, вот я и продвинулся по социальной лестнице. Дом у нас небольшой и тесный, но зато у него шиферная крыша, приличный дымоход и стеклянные окна – ничего общего с крытыми соломой деревянными хибарами в изморском поселке, откуда я начинал. И как уже сказано, рядом с казармами.

Добравшись туда, я приступаю к несложным обязанностям ночного дежурного, ведь сложных у нас просто нет. Городская стена – вот где настоящий экшен, героические дозорные гвардейцы там еженощно рискуют жизнями. А мы, обычные стражи крови? Если не нужно усмирять холопов – а со времен одного-единственного бунта сразу после нашествия серых проблем с ними почти не возникало, – мы отлавливаем случайных карманников или делаем за лордов грязную работу, и вот ей-то конца-краю не видать. Что касается казарм, они стоят на бесхозной земле. В полумиле к югу – уже стена, между ней и нами – ничего, лишь дорога Крови, которая тянется через нас еще милю до Центральной Пади. Прорвись серые за стену, мы – следующий рубеж защиты. Но если они одолеют этих крутых бугаев на стене, то мы окажемся по уши в дерьме. Об этом лучше не думать, а то ни за что не заснешь.

Итак, добравшись до казарм, я берусь за первое задание – чистку арбалетов. Можно подумать, они нам когда-нибудь пригодятся. Тем не менее существует план. На случай вторжения серых. Пункт первый. Летучая гвардия принимает волчью кровь, летает над этими тварями и смотрит, что они могут предпринять. Пункт второй. Все остальные, то есть мы, держатся на расстоянии и палят из арбалетов так, словно от этого зависит наша вечная жизнь. Сами казармы ни от чего особо не спасут, по большей части это деревянные постройки с тростниковыми крышами, среди них есть лишь несколько более прочных кирпичных сооружений, однако вдоль дороги Крови, соединяющей два изморских поселка на противоположных концах города, проходит длинная стена. Как и главная городская стена, она построена из известняковых блоков и имеет равномерно распределенные бойницы, чтобы мы могли прятаться и стрелять. Официально это внутренняя стена, но парни называют ее стеной петухов, потому что если нам когда-нибудь все же придется здесь поджидать с арбалетами серых, перемещений которых мы все равно не увидим, то они подберутся сзади.

Таково начало моего дня. Чищу арбалеты. Обрабатываю воском тетивы, смазываю направляющие. Я – воин, никаких сомнений. Размышляя над своим местом в жизни, я вдруг слышу крик. Это кричит капитан Гулам, яростно и отрывисто. За глаза его зовут Переломанный Джош, потому что имя его Джошуа и он то и дело ломает кости. А еще он здорово играет на лютне. Масса талантов у нашего капитана. Но в этом крике мне слышится страх, непритворный страх. А затем звонит колокол, от которого я едва не навалил в штаны и чуть не выпустил из рук арбалет: в последний раз я слышал этот звук во время изморского восстания. Я достаточно стар, чтобы это помнить. Конечно, с нашествием серых не идет ни в какое сравнение, но приятного мало, – это уж точно.

Я бегу в восточный двор – там у нас сборный пункт, – однако, оказавшись на месте, не наблюдаю красного флага, коим у нас обозначают мятеж. Зато есть другой. Такого я никогда не видел. Я даже не сразу понимаю, что это. Потом мой старый добрый мозг включается, и до меня доходит. Серый. Цвет флага – серый.

РЭЙВЕН

Я жду и слушаю. К помощи слуха приходится прибегать чаще, чем мне хотелось бы, а все из-за неприятного запаха крови. Частично виновата я сама, потому что сижу в фановой трубе, по которой отработанную кровь из банка сливают в подземную канализацию. В носу першит от тухлого кита, орла, ястреба, лисицы, горного кота, щелкохвоста, оленя и еще от кучи всего, и даже с моим многовековым опытом я с большим трудом сохраняю объективность обоняния посреди всего этого.

Но попасть внутрь можно только этим путем, если верить отчетам пиявиц, которыми мне тыкали в нос госпожа и ее цепная псина. Чудо лунное, что я вообще сюда поместилась, однако в вампирских конструкциях сточные трубы проектируют широкими, чтобы справлялись с потоками крови. Я в шоке от такого обилия отходов, ведь после волчьей трапезы остаются лишь зубы да несколько начисто высосанных мозговых костей. Но уж имеем что имеем. Малая часть этой крови – остатки того, чем обедали клерки в офисах и прислуга в подсобках, а остальное – содержимое огромных чанов с испорченной кровью из банковских хранилищ, потому-то ее перевозят, а не переносят. В хранилищах портится много крови, даже зачарованной, и тем из лордов, кто держит там свои богатства, приходится от нее избавляться, дабы уменьшить убытки. Интересно, сколько волчьей крови сливалось в канализацию во времена, когда она была доступнее? Этот вопрос помогает слегка рассвирепеть, прежде чем приступить к выполнению задачи.

Соседнее помещение (по крайней мере, если верить составленным пиявицами схемам) представляет собой небольшой тамбур, в котором за канализационной решеткой есть маленький вход. Работай мой нос получше, размеры я бы определила сама, но могу точно сказать: там никого нет. Заходит в этот кровавый хаос только измор-уборщик, который привозит сюда на тележках банки и сливает из них кровь. Он пока не приходил, и я чертовски этому рада.

Но я таки жду, когда зазвонят колокола. Это для меня отмашка к действию.

РЯДОВОЙ МАЛИНОВКА

Мы занимаем позиции на стене. На стене петухов, хотя сейчас – какой сюрприз! – никто ее так не называет. Крылатые в воздухе – все двадцать летучих гвардейцев, израсходована масса волчьей крови, но ведь здесь серые, верно?

Пока никого не видать. Кое-кто начинает сомневаться, действительно ли капитан что-то видел с дороги у казарм. Потому что ну как серые могли преодолеть главную городскую стену? А если им это все-таки удалось, то почему мы до сих пор этого не знаем? Мы отправляем одного крылатого на стену предупредить их или хотя бы спросить, что, черт побери, происходит. Пока ответа нет, мы вглядываемся в темноту вдоль дороги Крови, чистим факелы и ждем. Сейчас мы все на крови. Волчья тем, кто на земле, не полагается, зато медвежьей, не зачарованной, на такие случаи припасено – хоть упейся. Впрочем, не уверен, что против серых она поможет. Чуть прибавит силы и скорости, немного поострее станут ощущения. И как именно это поможет одолеть их пули? Вроде как при полномасштабном вторжении нам обязаны выдать волка, только мне не верится. Вся эта волчья кровь... знаю я, куда она пойдет. Она пойдет лордам, чтобы в случае чего они могли дать отсюда деру. Это одна из истин, если дело касается Банка Крови.

Я смотрю сквозь бойницы на моем участке стены и жду. Везде тишина, неподвижность. Колокола затихли. Никто ничего не видел. Воздух холоден, ветер колюч, но на медвежьей крови я этого почти не ощущаю. Зорки мои глаза, просматривается даже зона за ближайшим факелом: дорога Крови и деревья вдоль нее. Пока после выпитой крови фокусируется зрение, в темноте то появляются, то исчезают силуэты. Движения серых не заметно, насколько я могу судить. Чувствую в груди забавный трепет: сердце то ли слегка смещается от принятого медведя, то ли дает понять, что меня поимели, – одно из двух. Поворачиваю голову вправо и вижу, как мои собратья напряженно вглядываются в темноту. Интересно, как поживают их сердца?

И тут, словно призрак из загробного мира, словно персонаж моих дневных кошмаров, прямо передо мной, за стеной, возникает серый. Лицо закрыто вуалью, в руке – маленькое гладкое оружие, нацеленное на меня. Не успеваю я и глазом моргнуть, как мой арбалет выстреливает, но сердцем чую – слишком поздно.

РЭЙВЕН

«Дилинь-дилинь» – по всему городу, по всему банку разносится колокольный звон. Своей уловкой – да еще какой! – Мудрец погрузит в хаос Первый Свет. С виду такой организованный мужчина, но с упоением впутывает в свои планы хаос. Забавный народ эти колдуны.

Мое тело сжимается до упора, как пружина. Мощный толчок ногами – и я, резко выпрямившись, окровавленной стрелой устремляюсь вперед, выбиваю решетку шлюза и бесшумно приземляюсь на выступающий край сливного канала. Помещение действительно небольшое, ничего примечательного в нем нет. Изо всех сил стараюсь контролировать обоняние; здесь кровью несет еще сильнее, чем в канализации. Я тоже различаю все свойства крови, которую принимают вампиры, но к запахам подмешивается то, что может учуять волк. Сила оленя проявляется ароматом поджаренных чайных листьев; спокойствие зачарованного кита – запахом травы на горном склоне после дождя. На миг я ощущаю беспомощность от шквала нахлынувших чувств, от музыки крови. Но, тряхнув мордой, вновь обретаю человеческий облик и делаю это с радостью, потому что уходит острота обоняния.

Теперь я слышу, как по коридору мимо канализационного отсека бегут охранники банка. Раздается металлический скрежет и лязг доспехов: их они надевают лишь в одном-единственном случае – при вторжении серых. Меня так и подмывает выскочить и устроить побоище. Люблю хорошо подраться с противником в доспехах – содрать их с него, как фольгу с готового блюда. Но я сдерживаюсь и слушаю, как они гурьбой ломятся сквозь каменные входные двери. Какое-то время шум столь же оглушителен, как звон колоколов, но затем умолкает, и, хотя мне слышно, как за стенами банка раздаются крики и лязгает металл, внутри становится все тише, пока наконец не воцаряется полное безмолвие.

Открываю дверь в коридор, принюхиваюсь и высовываю голову. Ничего особенного. Мраморный пол, каменные стены. Факелов не видно, ведь в них нет никакой необходимости: все служащие-мидвеи и охранники употребляют достаточно хорошую кровь для исключительной ночной зоркости, а работники-изморы и без того все эти коридоры давно выучили наизусть. И меня это вполне устраивает. Волку не нужна качественная кровь, чтобы видеть в темноте.

Я бесшумно пробираюсь вперед. Чую охранников – почти всех, кто тут остался. Мудрец рассчитывал, что по звону колоколов банк покинут все до единого, ведь этот сигнал отменит все приказы. Но не тут-то было. Этот коридор, как сообщил мне Мудрец, ведет прямиком в квадратный центральный зал. Нос говорит мне, что по углам там расставлены трое охранников. Лестница в середине зала приводит в хранилище. Та самая ячейка – под номером 1015 – на десятом этаже. Я раздумываю, не вернуться ли в обличье волка, но частые превращения на время притупляют чувства, к тому же единственной угрозой для меня в этом банке было столпотворение, но его уже давно нет. Сейчас меня должно беспокоить лишь данное по глупости обещание не убивать охранников. Ведь если их лишь покалечить, придется действовать молниеносно, чтобы они не успели понять, кто я. Задача довольно сложная. Я усмехаюсь. Давненько мне не приходилось размышлять подобным образом – как убийце, а не как охотнику.

Продвигаюсь вперед. За следующим поворотом коридора – квадратный зал. Чую ближайшего ко мне охранника на угловом посту: возраст около сорока, едва достиг зрелости. От него исходит затхлый, отвратительный душок с легким привкусом железа, – это тревога, вызванная колокольным звоном. Не о том беспокоится, бедолага. У меня уже есть план, что делать с ними, оставленными здесь на забаву волку.

Для начала я издаю свист. Долгий, затяжной. В эту часть плана надо будет оперативно вносить изменения, если кто-то из его коллег бросится выяснять, в чем дело. Но видимо, в банке оставили не самых опытных: из-за угла слышны его шаги, и прежде, чем он успевает меня увидеть, я швыряю его головой о стену. Раздается приятный, но тихий звук, и он падает. Помимо головной боли это не грозит ему почти никакими последствиями; впрочем, в «почти» входит еще несколько ран, которые мне придется ему нанести, чтобы сработала следующая часть плана.

Я свищу еще раз. Слышно, как беспокоятся трое оставшихся и зовут по имени того, чье бесчувственное тело лежит передо мной. Сейчас они соберутся вместе, ведь должно же быть у них хоть чуточку мозгов. Да, точно, слышу шаги всех троих. От одного немного несет мелом – сбит с толку происходящим; у второго резкий, устоявшийся стальной запах – парень сегодня явно не справляется. Третий практически без запаха. Боец, которого почти ничто не беспокоит. Отлично. Этого оставлю напоследок.

Все трое одновременно выходят из-за угла, видят на полу обмякшего приятеля, но действовать не решаются – что-то здесь явно не так. Пауза вроде бы и короткая, но достаточная, чтобы понять: под телом их друга есть что-то еще – возможно, тоже тело. Разглядеть его невозможно из-за крови, сочащейся из многочисленных царапин на торсе охранника.

Даю им еще немного времени на решение этой шарады, а затем выпрыгиваю из-под тела парняги и, держа его перед собой, как марионетку, которую однажды видела в столице колдунов Люце, прикрываюсь от их взглядов – в этом особенно помогают его плащ и вся эта кровь – и шагаю в их сторону. Наконец охранники выходят из ступора, выпускают когти, готовясь к атаке, но за долю секунды я успеваю дотянуться до ближайшего ко мне, пахнущего мелом: выбрасываю из-за живого щита руку и провожу по горлу длинными когтями. Если они на той крови, которую обычно употребляет банковская охрана, кожа у него прочная, – это я учла и добавила длины когтям. Сработало! Он в изумлении клекочет, увидев, как из его шеи бьет струя чистейшей артериальной крови, и еще пуще обагряет лицо моей марионетки.

Когда он падает к ногам двоих оставшихся, я на секунду приседаю, готовясь отпустить щит. Затем стремительно прыгаю с места, перелетаю через двоих охранников, обдав их с ног до головы кровью, и приземляюсь у них за спиной. Не успевают они обернуться, как я резко выбрасываю вперед кулак и протыкаю спину сначала одного, затем второго, насаживая их себе на руку, как мясо на шампур. Затем вынимаю руку и заглядываю в зияющие отверстия; прошила печень одному и второму. Прекрасно! На случай, если у кого-то все же хватит сил обернуться и посмотреть на меня, прежде чем упасть без сознания, я толкаю в спину второго, и оба падают лицом вниз на своего приятеля с новой дыркой в шее.

Я осматриваю три распростертых передо мной тела. У них... серьезные травмы, – это правда. Не стоит наниматься в охрану банка, если не хочешь, чтобы время от времени тебя потрошили. Ничего, немного крови чуть лучшего качества, чем та, к которой они привыкли, – и выздоровеют как миленькие. Ну, почти выздоровеют. Их породу просто так не изведешь.

Для этой цели часто требуюсь я.

РЯДОВОЙ МАЛИНОВКА

Мой арбалетный болт мажет – по крайней мере, должен был промазать, – потому что, клянусь, я стрелял в упор, но он летит дальше и теряется где-то в ночи. «Вот и все, – думаю я. – Саймон, дружище, пришел тебе конец». Вижу, как серый поднимает оружие, медленно, но уверенно, и мое время замедляется, течет тоненькой струйкой. Я думаю о Трисси, о моей Трисси, о том, что никогда больше ее не увижу – в этой жизни уж точно. Никогда не проснусь и не почувствую ее у себя под бочком, сладко пахнущую, как вчерашней ночью, пусть даже от меня и несет после дневной смены. Она берет мои руки, обвивает ими себя, я крепко ее обнимаю, будто ничто в мире не может причинить нам вреда: мы не постареем и никогда не умрем, мы с моей Трисси будем лежать в этой постели, я прижимаюсь губами к ее шее, а мир тем временем вращается вокруг нас.

Думая об этом, я зажмуриваюсь и жду смерти – удара холодным металлом прямо в сердце.

Но, снова открыв глаза, я не чувствую холода, сердце стучит равномерно, а серого, предвещавшего мой конец, нигде, черт возьми, не видно.

Я выжидаю, смотрю в бойницу и, заметив, что он не возвращается, выдыхаю с таким облегчением, которого никогда не испытывал.

А потом перезаряжаю только что почищенный арбалет и начинаю все снова.

РЭЙВЕН

Я стою перед ячейкой 1015 и облизываю губы.

С тех пор как я устроила небольшую резню на первом этаже, ничего особенного не произошло. Я взобралась по центральной лестнице, не заметив ни одного охранника у входов на этажи. Численность дежурной бригады у них еще меньше, чем я ожидала. На верхнем этаже передо мной протянулся еще один длинный коридор, слабо освещенный масляными светильниками, стены его украшают гобелены со сценами из вампирской истории. Если бы я рассмотрела их попристальнее, то поняла бы, принимала ли я в них участие. Но меня это не волновало. В конце коридор уходит вправо, и единственный дежуривший там охранник, не успев и обернуться, был освобожден от выполнения своих обязанностей, когда я с разбегу прыгнула на него; кусок из его шеи застрял у меня в зубах и мешает до сих пор. С этим тоже все будет в порядке, только ему потребуется несколько флаконов хорошей крови, чтобы в глотке заросла дыра.

До нужной ячейки оставался всего один поворот налево; там стоял последний охранник. Увидев окровавленную меня, он предпочел задать стрекача и бросился прямиком к нужной мне ячейке, что ясно говорит об уровне его интеллекта. Я откусила ему ступню, потому что все это меня уже порядком достало. Ступня улетела и шлепнулась прямо у той ячейки, так что, думаю, с задачей унести ноги она справилась несколько лучше, чем остальное его тело.

У ячейки 1015 двадцати футов в высоту и тридцати в ширину массивная дверь из обшитого сталью бетона, с шарнирными петлями и шкивами, а что там за ней – лес его знает. Кроме центрального замка, по всей ее длине проходят три окрашенных в красный цвет железных засова. Конструкцию эту не под силу взломать даже вампиру, осушившему полноценного волка. Большинство банковских ячеек, которые мне доводилось видеть, украшены затейливыми гравировками – символами владельца их содержимого или стандартными банковскими орнаментами. На этой нет ничего. Это наверняка дурной знак.

Значит, повезло, что у меня есть ключ. Дело в том, что Банк Крови защищен очень-очень хорошо, но это только если у вас нет ключа – с ним вся эта защита насмарку. Однако ключ практически невозможно украсть, поскольку он находится у клерка, закрепленного за определенной ячейкой, а эта информация хранится в строжайшем секрете; кроме того, клерк должен всегда держать ключ при себе, даже находясь дома. Благодаря Сэм мы узнали, что ключ у Кипсейка, и, пока весь Первый Свет спал, я устроила ему небольшой сюрприз – нанесла дневной визит и забрала у него ключ, а потом, недолго думая, и жизнь. Никто не просил меня убивать его, но я вдруг вспомнила, как он предал младшего Адзури, а сын первого лорда, судя по тому что мне известно на сегодняшний день, сильно отличался от остальной знати. Поэтому я предала Кипсейка волчьему правосудию, которое, разумеется, по сути своей, никакое не правосудие, а жестокая расправа. Зато мы, по крайней мере, честны.

Если выразиться покороче, через горло я когтями вытянула все его внутренности наружу, тем временем его глаза удивленно смотрели на меня, будто вопрошая: за что? Ответа так и не последовало.

Я вставляю ключ в один замок за другим, засовы отодвигаются, слышно, как поворачивается основной замок, как крутятся и щелкают мелкие детали внутри его. Когда все контакты сходятся, с громким стонущим звуком дверь распахивается. Не могу подобрать слова, отражающие мои чувства, ведь по природе своей я зверь и от техники далека, однако выглядело это эффектно.

Хранилище открыто, и я принимаюсь осматривать его содержимое. «Святые акониты!» – шепчу я и повторяю снова, не в силах сдержаться. Ячейка, вся ячейка – сотня футов в длину и почти столько же в ширину – полностью забита ларцами. Деревянными ларцами. Или мне только кажется, что они деревянные. У них цвет и текстура дерева, но на вид они прочнее. Может, выкрашенный под дерево металл. Запах определить сложно, учитывая, что я вся в крови охранников, но он необычный – земляной и солоноватый. Ни с каким из знакомых мне металлов я не могу его соотнести. Ларцы небольшие – можно поднять руками. Здесь их сотни, даже тысячи, составлены один на другой почти под самый потолок. Я вхожу внутрь и беру один в руки; открывается легким нажатием, замка вроде нет. Заглядываю внутрь и надолго замираю, осмысливая увиденное.

Затем начинаю разговаривать сама с собой, звук моего голоса мягко отражается от стен ячейки:

– Теперь все понятно. Подлые ублюдки. Перережу им глотки и выверну наизнанку.

Мои ногти становятся то длиннее, то короче, длиннее и короче, и я чувствую, как ярость рвется наружу, словно пар с запахом охваченного огнем лимонного сада.

Я вздыхаю и хватаюсь за голову.

– Иногда кажется, что я устану от этих махинаций и они перестанут ввергать меня в шок, – говорю я вслух. – Но каждый век приносит новые сюрпризы.

Голос здесь звучит фальшиво и глупо: родившаяся несколько веков назад убийца разговаривает сама с собой, потому что больше не с кем. Даже моя ярость понемногу утихает. Новый гнев для нового века, но полнейшая бессмысленность всего этого меня уже достала.

Я оглядываюсь по сторонам. Выбираю первый попавшийся ящик. Больше мне все равно не унести, если хочу иметь возможность в случае надобности принять обличье волка.

Но мне и нужен всего один. Один ларец скажет больше, чем все слова, которые уже произнесены.

Из хранилища я медленно выхожу на двух ногах, но, завернув за угол, тут же становлюсь на четыре, зажав челюстями добычу. У моей победы кислый вкус.

Проклятые вампиры на этот раз зашли слишком далеко. Они у меня попляшут.

26. Без колебаний

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

Я направляюсь в Купольный зал, где собрался Первый совет, но на моем пути внезапно возникает Редгрейв.

– С вашего позволения, на пару слов, первый лорд, – говорит он, указывая на пустую комнату.

– Сейчас неподходящее время, Редгрейв. В городе переполох, меня ждет Первый совет.

– Вот потому-то сейчас самое время, Вермиллион.

Не знаю, выражение его лица тому виной или факт, что впервые за почти два столетия он назвал меня по выбранному имени, но у меня моментально возникает дурное предчувствие.

СЭМ

Я просыпаюсь от звона колоколов. Не тех, что отбивают время, а набатных. Такой же я слышала в самом начале, месяц назад, до того, как моя жизнь ускорилась, словно завершающий охоту волк. Я смотрю в другой конец комнаты. В счетчике времени на комоде успели опрокинуться четыре склянки – значит сейчас чуть больше четырех после солнца. Уже прошло четыре ночных часа. Черт! Я не собиралась спать так долго. Сейчас сезон зеленомора, так что до светопада у меня есть всего семь часов.

Колокола означают лишь одно: Мудрец приступил к своему отвлекающему маневру. Рэйвен грабит банк, остальные собираются у «Первых богов». Чтобы узнать последнее, пришлось немножко подслушать. Без ответа остается лишь один вопрос – тот, что я задала себе сразу после ухода леди Окар.

А что же буду делать я?

МУДРЕЦ

План был до невозможности прост. Встретить у «Первых богов» Рэйвен и выведать у нее, что хранится в ячейке. Прийти к первому лорду с доказательствами; возможно, попутно разгадать тайну серых или хотя бы отомстить за его сына, за этого тихого, вдумчивого человека, так не похожего на других лордов, который погиб, выполняя задание, которое я же ему и поручил.

Но как и с большинством планов со множеством неизвестных – таких, в которых я не могу все эти неизвестные контролировать единолично и вынужден полагаться на других, – все пошло вкривь и вкось.

Сейчас один член нашей группы умирает, если уже не умер, второго с нами нет, а остальные застряли в ловушке на крыше «Первых богов», и от смерти нас отделяет лишь хлипкая дверь.

А ведь всего час назад все так хорошо начиналось.

Один час назад

– Ее до сих пор нет. Ее схватили. Нас постигнет та же участь, если еще немного здесь простоим.

– Я слышу это уже в который раз. – С едва сдерживаемой досадой леди Окар пронзает Джейкоба взглядом. – Ты и впрямь так напуган, или просто сдают нервы, потому что тебе не позволили прихватить с собой выпивку?

Мой помощник задумывается:

– Пожалуй, и то и другое.

Возможно, Джейкоб переволновался, но это не значит, что я спокоен. На лице леди Окар тоже отразилась тревога. Аланна выглядит как обычно. Впрочем, я даже представить не могу, что должно случиться, чтобы с ее лица ушло неизменное выражение радостного изумления и одновременно неприкрытой ярости.

Мы стоим на крыше «Первых богов», старейшего молельного зала на континенте. Точнее, на небольшом горизонтальном участке крыши между двумя башенками, расположенными за двумя большими башнями южного фасада. От каждой из этих двух башен вверх устремляются тридцатифутовые шпили с крохотными остриями на концах.

Когда мы только вошли в храм, на меня огромное впечатление произвели южные ворота с искусной резьбой, изображающей кровавых богов, святые сосуды и реки крови. Над воротами установлены десятифутовые статуи богов и мучеников первой крови. Над ними грандиозная арка, выполненная в форме перевернутой капли крови, и огромный витраж с ажурным переплетом в виде сетки из деревянных вен. Само витражное стекло, наполовину скрытое сеткой, переливается двадцатью оттенками красного.

Здесь, на крыше, нет ничего столь же впечатляющего. Впрочем, место мы выбирали не по признаку великолепия архитектурной среды. Это хороший пункт сбора, удаленный от происходящего внизу и скрытый от посторонних глаз. Отсюда открывается южный вид на весь Первый Свет; внизу, под нами, распростерлась Центральная Падь, за ней маячит Южная Падь и городская стена, а если посмотреть на запад или на восток, увидишь Западную и Восточную Пади, которые плавно перетекают в соответствующие изморские поселки – Юго-Западную и Юго-Восточную Пади, представляющие собой плотные скопления улочек и зданий, которые отсюда кажутся грудами освещенных пламенем обломков, сброшенных с небес нерадивым богом.

Мое же внимание привлек район чуть южнее Центральной Пади – там, где начинается Южная Падь. В самой Южной Пади интересного мало: это более или менее прямой путь по дороге Крови от центра до городской стены. Если не считать гвардейских казарм и оружейных складов, это открытая местность, на которой почти никогда не бывает много людей. Но сейчас там идут весьма активные действия: все первосветские стражи крови выстроились оборонительным порядком вдоль границы между Южной и Центральной Падью, лицом к дороге Крови и стене. В темноте и со сравнительно слабым зрением колдуна сперва я ничего не различаю за этой линией обороны; кажется, что фаланга стоит против ветра, против пустоты. Мне видно лишь свободное пространство от них до городских ворот.

Но если прищуриться и до предела напрячь глаза, то в тенях за войском можно что-то разглядеть. В свете факелов вдоль дороги Крови мелькают легкие силуэты. Разрозненные, не в строю. Это демоны в вечернем сумраке, ожившие тени, измывающиеся над своими наблюдателями. Это они. Серые.

Но мне не страшно, ведь я это все и устроил.

– Иллюзии, – доносится сзади голос леди Окар.

Она сидит на грязной крыше, прислонившись спиной к одной из башенок и широко раскинув ноги. На ней самые обыкновенные изморские лохмотья, на голове всклокоченный рыжий парик из грязного конского волоса, на лице ни капли макияжа. Никогда не догадаешься, что перед тобой одна из самых знаменитых женщин в городе.

– Фантомы серых в реальном городе. Да, теперь понятно, почему вы отказывались раскрыть, в чем заключается ваш отвлекающий маневр. Это безумие, дорогой.

– Вторжение серых – единственное, что способно заставить охрану покинуть банк и уйти в оборону.

– И что за колдун этим занимается?

– Плащ Кастаннион.

– Тот, что помог выиграть войну с тенями? У меня, конечно, есть высокопоставленные друзья, но вы, дорогой, меня переплюнули! Он в самом деле в Первом Свете?

– Да. Иногда слухи бывают правдивы. Он тайно живет у кинетов, прячась среди тех, кто усиливает вашу кровь с помощью магии. Я настоятельно прошу помалкивать об этом факте, ведь, если его найдут, это сильно усложнит ему жизнь. Плащам, обладающим столь могущественной силой, не дают жить тихо-мирно, как он убедился во время Войны двойников.

– Но... – начинает леди Окар, пытаясь сформулировать мысль, – понятно, что плащи умеют создавать иллюзии с движущимися фигурами, только как они делают их такими... правдоподобными, а иллюзию настолько масштабной и длительной? Вы всех стражей крови на уши подняли, они поверили.

Я пожимаю плечами:

– Истории о Войне двойников – правда. Его иллюзии живут собственной жизнью, и он может делать с ними все, что пожелает.

– Вы можете хотя бы сказать, сколько продлится это наваждение? Рано или поздно гвардейцы поймут, что противник – всего лишь мираж и в атаку идти не собирается.

– В конечном итоге да, но к тому времени, когда иллюзии уже исчезнут, мы успеем поставить в известность первого лорда и его совет о тайном сговоре в их окружении и пресечем махинации Сакса.

– Если, конечно, лорды не скажут: большое спасибо за информацию, а наградой вам будет мучительная и затяжная смерть, – замечает Джейкоб.

– Опять заныл, слюнтяй. – Аланна с кривой ухмылкой смотрит на моего помощника.

– Где твой запал, парень? – подбадривает его леди Окар. – Вряд ли они рискнут развязать войну на два фронта, причинив вред Рэйвен Ансбах, сестре самого альфы, или двум посланникам архимага. Да и у меня достаточно связей, чтобы нас внимательно выслушали. Если, конечно, у нас будет что им предъявить, – говорит она, оглядываясь по сторонам, будто волчица, которую мы ждем, сейчас волшебным образом возникнет из тени.

– Небось вам не доводилось бывать в окружении множества отчаявшихся людей, как мне, – откликается Джейкоб.

– Напротив, – отвечает леди Окар, – я пятнадцать столетий жила среди целого города таких.

– Погодите, – вскрикиваю я. – Ничего не слышите? Верно, кто-то скребется. Слышали?.. Вы это слышали?

– На лестнице? – спрашивает Джейкоб, не отрывая взгляда от двери, ведущей на крышу.

– Думаю, не на лестнице, – говорит Аланна. – Скорее, лезут по стенам.

Не успеваю я понять, о чем она, как на дальнем конце крыши из-за зубчатого парапета появляется черная фигура и взмывает в воздух. Среди черноты, еще более густой, чем тени, из которых она возникла, виден желтый проблеск, и на секунду мне кажется, что это Синассион, его призрак, явившийся завершить начатое с Джейкобом.

Однако силуэт слишком велик и не... человекоподобный.

Существо приземляется рядом с нами и рычит. Это Рэйвен Ансбах в волчьем обличье: мех цвета воронова крыла, два тонких ряда жемчужно-белых зубов сверкают в лунном свете, маленькие проницательные глаза, мощное, но при этом удивительно гибкое тело. Кажется, она способна одним движением тебя раздавить, а затем ускользнуть через самую узкую щель.

Во внушительной пасти зажат какой-то предмет. Она роняет его к нашим ногам, мы настороженно наблюдаем за происходящим. Воздух начинает мерцать, и внезапно перед нами будто разыгрывается теневое представление со всполохами цвета невообразимых кроваво-алых и молочно-белых оттенков, которых не бывает в природе, будто сама ткань реальности перестраивается на ходу, и в этом хаосе мелькают резкие, прерывистые движения. Где-то посреди этого действа лапа превращается в руку, челюсть укорачивается, наизнанку выворачивается плоть, но что за чем следует – не разобрать. Это не просто превращение звериной шкуры в человеческую в кожу. Это что-то глубинное. Будто время распутывается, и в какой-то миг это уже не волчица, а женщина.

Если вам не доводилось лицезреть, как волк обретает человеческий облик, значит вы еще не знаете, что такое настоящий шок.

И вот Рэйвен перед нами, обнаженная, вся в бурых пятнах, похожих на засохшую кровь, указывает на коробку, которая мгновение назад упала из волчьей пасти.

– На вашем месте я бы открыла, – заявляет она вместо приветствия. – Это нечто.

Я смотрю на леди Окар, та смотрит на Аланну, которая смотрит на нее, а затем на меня. Наконец я перевожу взгляд на стонущего Джейкоба.

– Ладно. Но если это смертельная западня, я стану призраком и буду преследовать вас вечно.

Он наклоняется и берет ларец в руки. В нем нет и намека на вампирское, волчье или колдовское происхождение. Гладкость крашеной под дерево поверхности наводит на мысль, что под краской металл, но в этой вещице есть... нечто чуждое. Чуждое всем нам, полагаю.

– А ключ? – спрашивает Джейкоб. – Погоди-ка... если ты несла его в пасти и ты голая, значит... О нет, пусть открывает кто-нибудь другой.

– Нет никакого ключа, дурень ты, а не маг, – рычит Рэйвен. – Просто нажми на крышку.

Джейкоб повинуется – осторожно, неуверенно, будто ларец может взорваться у него в руках. Крышка приоткрывается, и мы все спешим заглянуть внутрь. Все, кроме Рэйвен. Она внимательно изучает наши лица, ее и без того узкие глаза прищурены еще сильнее.

– В хранилище сотни таких ящичков. Возможно, тысячи.

Воцаряется долгая тишина, каждый пытается осмыслить, что у него перед глазами, и найти этому хоть какое-то логическое объяснение. В ларце лежат небольшие цилиндрические предметы, длиной около дюйма и четверть дюйма в диаметре, изготовленные из непонятного материала. Каждый в полупрозрачной оболочке – сквозь нее видно содержимое, но лишь в виде цветовых пятен: в одних слабо мерцает желтый, в других – красный или синий. Все цилиндры аккуратно уложены; должно быть, их не меньше сотни.

Я сразу понял, что это, и заметил, что Рэйвен тоже знает и Аланна – то есть те из нас, кто лично видел такую смерть. Джейкоб и леди Окар продолжают недоуменно хмурить брови.

– Кто-нибудь мне скажет, что это? – вопрошает леди Окар. – Похоже на... – Она умолкает, и я вижу, как слово медленно проникает в ее мозг. – Пули?

Наконец у меня в голове складывается вся картина, ну или почти вся. Поверить не могу, что этого не случилось раньше. Подобно акварельному пейзажу, затерявшемуся среди множества портретов, мне наконец открывается истинная суть происходящего. Взглянув на Рэйвен, я замечаю то, что ускользнуло от меня в тени храмовой башни: гнев, исказивший ее черты, пламя, пылающее в глазах. Она тоже все поняла, и я вижу, как она из последних сил сдерживает дикую ярость, готовую вырваться наружу.

– Да, миледи, – отзываюсь я. – Это действительно пули. Пули серых.

Замечаю, как пальцы Аланны на рукояти ножа непроизвольно сжимаются и разжимаются – до нее тоже начинает доходить. Добро пожаловать в клуб. Оставь свои моральные принципы за дверью, выпивка за счет заведения.

– Никто не хочет объяснить, какого хрена пули серых хранятся в банковской ячейке? – спрашивает Джейкоб. – Это те самые коробки, которые они десятилетиями оставляют за стеной для серых?

– Именно, – отвечаю я. – С самого нашествия серых, если верить записям, которые видела Сэм.

– Так, а зачем, во имя всех теней и адского сияния, они возвращают им эти пули?

– Не возвращают, – многозначительно говорю я.

– Кровавые боги! – Только что присоединившаяся к клубу леди Окар резко садится. – Никогда, даже в самых страшных снах... я... Черт! Мне срочно нужно кровяное вино, и побольше.

– Я пущу их под нож, – шипит Аланна. – Не спеша. Чтобы орали.

– Ладно, – бормочет Джейкоб. – Шок-вечеринка – это, конечно, весело, но ваши шарады не для меня, мой мозг слегка прохудился за бесконечные десятилетия употребления всякой бурды. Так что, ради пяти теневых магий, кто-нибудь объяснит, что за хрень происходит?

«Дай им еще немного времени, Джейкоб. Это довольно трудно осознать».

Джейкоб вскакивает на ноги, будто ему за шиворот сыпанули огненного порошка, и пятится от нас, оглядываясь по сторонам, пока спиной не упирается в башню.

– Я тоже это слышал, – говорю я и по выражениям лиц понимаю, что не только я. – Не знал, что ты способен на такое, Синассион. Быть одновременно в нескольких обличьях.

«Если бы я принялся тебе рассказывать о своих способностях, о которых никто не догадывается, Мудрец Бэйли, мы проторчали бы здесь всю ночь, и, боюсь, ты бы очень быстро заскучал».

– Где он? – Аланна выхватывает кинжал.

– Где-то под нами, – отвечает Рэйвен, потянув носом.

В воздухе появляется характерное мерцание – она приступает к трансформации.

– Подожди, не меняйся, – бросаю я. – Выслушай его, прошу.

Рэйвен вопросительно смотрит на меня, затем переводит взгляд на леди Окар.

– Послушаем, – отвечает та, заметно побледнев.

«Благодарю вас. Я не отниму много времени. Вижу, что большинство из вас в общих чертах понимают, что происходит. Не волнуйтесь, отсюда я ваши сокровенные мысли не прочитаю. Но мне совершенно ясно: вы все всё знаете».

– А я ни черта не знаю, – тихо произносит Джейкоб.

«Тогда почти все, – уточняет Синассион. Если можно усмехнуться, не смеясь, то именно так звучит его голос. – Расскажи ему, брат Бэйли».

Я поворачиваюсь к Джейкобу и рассказываю то, о чем должен был догадаться. То, что упустил из виду, увлеченный своей навязчивой идеей.

– Лорды – Сакс и те, с кем он в сговоре, – все это время вооружали серых.

– Так, – говорит Джейкоб. – И зачем это им?

– А разве не очевидно? – отвечаю я, не в силах сдержать раздражение. – Серые работают на вампиров. И всегда на них работали. Это их личная армия.

– О. Так кто же они такие, эти серые, порази их Свет Люца?

«Тут-то я и вступаю в игру, Джейкоб. Боюсь, это моя армия. Мое войско теней. В более светлой униформе и с необычным оружием, но они остаются моими братьями».

Ну конечно. Все это время я тешил себя мыслью, что серые могут оказаться смертными, моими смертными, перенесшимися из моих легенд и мифов обратно в реальность. А всего-то и нужно было оглянуться на два века назад, а не на десять. Неудивительно, что во время нашествия серых убить их было невозможно. Смертоносное оружие вкупе с чтением мыслей.

– Но они погибли, – возражаю я. – Их казнили после Войны двойников. Только тебе удалось избежать расправы.

«Ты видел, как они погибли?»

– Нет. Но... я об этом слышал.

– Как и я, – вмешивается Рэйвен; густой, как смола, гнев все еще проступает в ее голосе. – Но были волки, которые это видели.

«Чтобы создать иллюзию, необязательно быть плащом. Чтобы кого-то провести, необязательно использовать магию. Вампиры бывают... такими коварными. Рэйвен это знает».

– Честно говоря, меня это начинает утомлять, – холодно молвит леди Окар. – Как это по-мужски – поразить нас своими грандиозными замыслами, вместо того чтобы просто напасть и покончить с этим.

– Миледи права, – кивает Аланна. – Я за. Прирежем тебя в темноте, чтобы не слушать болтовни.

«Справедливое замечание. По крайней мере, было бы таковым, будь я злодеем в этой маленькой драме».

– Ой, да полно, – говорит Джейкоб. – Ты всегда играешь злодея. Этот капюшон, эти глаза, эта жуткая манера вести разговор. Эта роль навсегда за тобой.

«Увы, не в этот раз».

– У меня заканчивается терпение, – изрекает Рэйвен.

«Это правда, Полуночный Ассасин. Я не имею к этому никакого отношения. Можешь мне не верить, только знай: мне все равно, что ты обо мне думаешь, и причинить мне вред ты не можешь, так что у меня нет причин лгать. Так вот, после войны я скрылся, а Сакс и его приспешники отправили моих теней – после инсценировки их смертной казни – в Светопад, в подвалы и катакомбы под городом. Рассказать в подробностях о том, что там произошло, я не могу, знаю только, что их пытали. Причинить нейрасу боль – настоящую, не смехотворную физическую – можно самыми разными способами, если, конечно, знаешь, куда нажать и за что потянуть. Когда спустя почти сотню лет было организовано нашествие серых, они уже не были теми, кем командовал я. Думаю, теперь они сломлены. Они стали инструментами, которые лорд Сакс использует по своему желанию».

– Эти объяснения, – говорит леди Окар, – совершенно не проливают свет на причины, по которым вы сейчас работаете в тандеме с Саксом и пытаетесь убить моих товарищей.

«В покушении на жизнь Джейкоба для меня было мало приятного, если вы об этом. От уничтожения целых армий во время войны я тоже не получал удовольствия и все же делал это. Сейчас не время и не место для рассуждений о морали, каким бы увлекательным ни казалось это занятие. Я явился в Первый Свет с единственной целью – освободить из заточения своих братьев-теней. Мое прибытие по стечению обстоятельств, которое кажется тем удивительнее, чем больше об этом думаешь, по времени совпало с попытками младшего Адзури раскрыть замысел Сакса. Вместо того чтобы убить меня, Сакс придумал хитрый ход, предложил сделку: я помогу ему сохранить в тайне то, чем он занимается, и в недалеком будущем он позволит мне забрать своих теней.

Повторюсь, я здесь не для того, чтобы оправдываться перед вами. Но вы должны знать, что в мои намерения не входит заключение сделок с этим прохвостом. Это была лишь уловка, чтобы обойти того, кто считает себя хитрее всех. Я пришел освободить их всех в те сроки, которые устроят меня, а не его. Собственно, на вас у меня вся надежда. Секрет раскрыт, и теперь мы можем объединить усилия. По сути, мы союзники».

– Союзники? – усмехается Рэйвен. – Не уверена, что ты вкладываешь верный смысл в это слово.

«Разумеется, временные союзники. Для меня противостояние с тобой, Полуночный Ассасин, – одно из самых больших удовольствий в жизни. Не хочу, чтобы оно закончилось».

– А давайте-ка все на минутку вспомним, что он пытался меня убить, – говорит Джейкоб. – С такими союзниками и враги не нужны.

«Боюсь, ты просто попал под раздачу, квантас Джейкоб. Я должен был тебя убить, чтобы Сакс мне поверил. Ничего личного. Просто рассудил, что такая потеря не особо повредит достижению наших общих целей, а может, и Мудреца заставит работать усерднее».

– Очуметь, – бормочет Джейкоб, – какая воодушевляющая речь. Умеешь подбодрить.

«А что до схватки с Рэйвен, я никогда не отказываюсь от поединка. Нам всегда что-то мешает довести бой до конца. Может, когда-нибудь это все же случится».

– Не может, а точно, – хмыкает Рэйвен.

«Что ж, вот и все. Теперь вы знаете правду. Дальше разбирайтесь сами. Удачи с вашим планом – если успеете. Сакс не дурак – он быстро раскусит вашу затею, – и тогда берегитесь. А пока – прощайте».

– Стой! Ты не можешь уйти, – останавливаю его я. – Если сделать опасное допущение, что ты говоришь правду, то нам без тебя не справиться.

«Ничего подобного. Еще как справитесь. В этой финальной части – точно. В лице Рэйвен у вас есть целая армия, к тому же сдается мне, на счету шпионки из Последнего Света целое кладбище несчастных душ».

– А поболтать ты мастак, – рычит Аланна.

– Тогда хотя бы объясни одну вещь, прежде чем уйти, – продолжаю я. – Что заставило кучку лордов вступить в сговор, чтобы уничтожить треть вампирского населения и запереть себя в одном городе на добрую сотню лет?

«Деньги? Алчность? Власть? Разве это важно? В конечном счете эти понятия скучны и цикличны. В масштабах вечности они не стоят внимания, служа лишь напоминанием о суетности бытия. Мне же предстоит решать гораздо более масштабные задачи. Добиваться более важных целей».

Леди Окар вздыхает:

– Все это замечательно, дорогой. Но нам нужен ответ поподробнее.

«Не сомневаюсь, милая леди. Вот сами их и спросите».

Он уходит, и только странная пульсация в голове свидетельствует о том, что он здесь был.

Мы все смотрим друг на друга. Рэйвен трет переносицу:

– Когда-нибудь я непременно его прикончу.

– Итак, подведем итоги, – говорит Джейкоб. – Серые – это тени, нашествие организовано вампирами, а Синассион не такой уж отъявленный негодяй. Теперь к другим новостям: черное – это белое, а приняв чертопляс на пяти спиртах, станешь трезв, как архимаг.

– Похоже, вы были правы, Мудрец Бэйли, – обращается ко мне Рэйвен, – насчет великой находки, что вампиры сделали в земле под Светопадом, незадолго до нашествия серых, на поиски которой вы вдохновили младшего Адзури. Должно быть, это был тайник с оружием, которым они снабжали серых.

– Да, думаю, так и есть, – отвечаю я, размышляя, не скрывается ли за этим «вы вдохновили» ехидство, намек на то, что Адзури погиб, исполняя мои желания. От Рэйвен всего можно ожидать. – Полагаю, это была удачная находка, нечто неожиданное, что дало бы реальную возможность воплотить в жизнь все их замыслы относительно теней, зревшие со времен окончания Войны двойников.

– Значит, серые – не ваши смертные, – говорит леди Окар, – но эти пули... зарытые в землю... доказывают их существование?

Я вижу, как она смотрит на меня. Нетрудно догадаться, о чем она думает. Как странно, что мне удалось добыть лишь какие-то непонятные реликвии, в то время как другие вампиры наткнулись на настоящее доказательство. Но сейчас не время для подобных обвинений, и, к счастью, слова остаются невысказанными.

– Возможно, – наконец отвечаю я. – А может, это изобретение колдунов. Надо будет подумать об этом, когда все закончится, – добавляю я, стараясь не встретиться взглядом с Джейкобом.

– Хватить чесать языками, – вмешивается Аланна. – Нам еще нужно прикончить кое-кого из лордов.

– Аланна, – качает головой леди Окар, – мы не будем никого убивать, только расскажем о заговоре.

– Конечно, – откликается явно разочарованная Аланна. – Я это и имела в виду.

– Великолепно, – говорит Джейкоб. – Давайте тогда уже слезем с этой чертовой крыши.

– Полностью согласна, – подхватывает леди Окар и направляется к двери, ведущей на колокольню.

Все дальнейшие действия будто замедляются, и возникает ощущение противоестественности происходящего, как часто бывает, когда дела принимают дурной оборот. Леди Окар открывает дверь, я замечаю недоумение у нее на лице, вижу, как она поворачивается ко мне, и слышу ее вопрос:

– Мудрец, эти ваши иллюзии серых. Они могут быть здесь?

– Исключено. Весь замысел был в том, чтобы держать их подальше от Центральной Пади, чтобы все охранники покинули банк. Почему вы спрашиваете?

– О, – тихо произносит леди Окар. – Черт.

Отшатнувшись от двери, она падает, из раны у сердца течет кровь. Аланна молниеносно бросается к двери, выскакивает на лестницу и тут же возвращается.

– Ушел. – Она закрывает дверь.

Потом, будто спохватившись, поворачивается к леди Окар и замирает, осознав масштаб катастрофы.

Воцаряется полная тишина. Аланна пристально смотрит на госпожу, которая лежит без сознания, раскинув в стороны руки. Ее лицо уже начинает светиться. Пока нет и намека на багровые прожилки, что появляются на пороге смерти, когда пораженные пулями серых вампиры обращаются в пепел.

На мгновение меня посещает мысль зафиксировать симптомы, ведь это может быть важно, но от осознания собственного цинизма меня тут же будто окатывает холодной водой. Я вспоминаю, какой необыкновенной и яркой была эта госпожа, и мысль о ее гибели вытесняет все, даже волнение, оставляя лишь пустоту и холод.

Затянувшуюся тишину нарушает Аланна – бросается к бесчувственному телу госпожи и прижимает его к груди:

– Дафферс! – В ее голосе нет и следа былой холодности. – Моя Дафферс, – повторяет она и гладит ее по лицу.

Я отвожу взгляд и замечаю, что Рэйвен уже отвернулась, проявив гораздо больше такта, чем я, и предоставив им возможность попрощаться. Я подхожу к парапету, смотрю на вечернее небо и изо всех сил стараюсь не думать о том, что от женщины, которая помогла нам так далеко продвинуться, вскоре останется лишь горстка пепла. Я не был свидетелем нашествия серых. Но даже здесь, на этом пятачке крыши, слышно его легкое, едва уловимое эхо.

За спиной происходит какое-то движение. На секунду мне кажется, что это встает Аланна, оставив пепел у ног. Но женщина из Последнего Света вдруг возникает передо мной со своей госпожой на руках. Леди Окар все еще без сознания, кое-где на виднеющейся из-под одежды шее уже проступают багровые пятна. Даже на расстоянии я чувствую жар, волнами исходящий от ее тела.

– Аланна, что вы делаете?

Не обращая на меня внимания, она устремляет взор вперед, потом заглядывает за парапет и будто что-то оценивает. Я подхожу ближе и вижу, куда она смотрит. Далеко внизу выстроились в шеренгу серые, перегородив восточный вход. Кажется, их пятеро. Застыли на месте – точно так же, как в Центроземье, когда мы с Джейкобом наткнулись на них по пути. С моим зрением отсюда мне плохо видно, но я знаю – это не иллюзии.

Подойдя ко мне, Рэйвен вздыхает:

– Если они стоят там, то и у всех других дверей тоже. – Она поворачивается ко мне и испепеляет взглядом бездонных черных глаз. – Что натворил этот кровопийца Сакс?

Взглянув на Аланну, она вновь смотрит на меня, на этот раз в глазах читается растерянность. Та до сих пор не вымолвила ни слова.

Я собираюсь что-то сказать, но внезапно Аланна начинает петь тихим, надломленным голосом. Глаза ее закрыты, но губы шевелятся.

Я медленно отхожу от нее, предчувствуя недоброе. Рэйвен стоит как вкопанная, на губах играет легкая улыбка.

Никто не успевает ахнуть, как Аланна взбирается на парапет и стоит, вставив ступни между зубцами. Она смотрит вниз, будто что-то выверяя, затем кивает и бросается с крыши со своей госпожой на руках.

27. И только смерть теперь мое спасенье

МУДРЕЦ

Когда Аланна прыгает с высоты двухсот футов, у меня из груди вырывается вздох. Она летит прямиком вниз, так что сам процесс падения скрыт от моих глаз. Перелезая через парапет, чтобы взглянуть на землю, я ожидаю увидеть трупы. Но нет: Аланна, по всей видимости, целая и невредимая, осторожно кладет умирающую леди Окар на землю и спокойно направляется к серым, стоящим у восточного входа.

– Да что же это, во имя тени и света? – Джейкоб, тоже подобравшийся к самому краю крыши, поворачивается ко мне. – По-моему, нам пора действовать, нет?

Я вспоминаю лицо Аланны, когда она пела песню.

– Да, Джейкоб. Будем болеть за нее.

Не в силах ничего предпринять, мы с ужасом наблюдаем за происходящим внизу. Серые смотрят на Аланну, их оружие наготове и направлено ей в сердце. Но когда раздаются выстрелы, она успевает сделать кувырок и, приземлившись, выбить пушку из руки первого серого. Остальные продолжают целиться в нее, но открыть огонь не успевают: Аланна совершает невероятный кульбит, поочередно бьет ногами по вытянутым рукам, пока все пушки не разлетаются по земле. Выйдя из кульбита, она ногой отшвыривает оружие подальше от серых.

– Да уж, – произносит стоящая рядом со мной Рэйвен. – Вот бы кто-нибудь подумал об этом во время нашествия. Просто разоружить ублюдков, и все.

– Не уверен, что это так уж просто, – отзываюсь я. – Это же... тени. Войско Синассиона. Они тоже умеют сражаться.

Вполне предсказуемо, что серые принимают боевую стойку теней: правая нога выставлена вперед, обе руки полусогнуты и скрещены перед собой. Ближайший к Аланне делает выпад и наносит удар раскрытой ладонью туда, где была бы ее шея, не отпрыгни она вовремя. Чуть отступив, Аланна вновь бросается вперед, но серый предугадывает ее движение, с силой пинает и сбивает с ног. Другой шагает вперед и, когда она падает, рубит ребром ладони по шее. Секунда – и Аланна уже на ногах, но даже отсюда, сверху, заметно, что первая атака ее разозлила.

– Тени, чтоб им пусто было, – говорит Джейкоб. – Ни единого шанса, даже с ее сноровкой. Они читают мысли, мерзкие твари. Знают каждое ее движение.

На этот раз слова Джейкоба оказываются пророческими: Аланну атакуют со всех сторон. Какими бы молниеносными ни были ее движения, она едва успевает смягчать настигающие ее удары. На мгновение ей удается перехватить инициативу: она стремительно разворачивается, достает свои отсвечивающие зеленым ножи, затем с места совершает прыжок над двумя противниками, пытаясь вонзить клинки им в спины.

Но все тщетно. Куда бы ни направлялись ее клинки, серые успевают отступить; где бы она ни оказалась – они предугадывают ее движения. И хотя она мастерски отражает каждый удар, смягчая его силу своими движениями, я вижу – она выдыхается.

– Не хочешь помочь? – спрашивает Джейкоб у Рэйвен.

Та качает головой:

– Если спускаться обычным путем, то не успею, а если прыгнуть, как она, то я хоть и выживу, но несколько минут от меня не будет пользы. В этом смысле она меня превосходит – кем бы ни было это странное создание из Последнего Света. К тому же она пока не проиграла, и я не стану ее оскорблять своей помощью. Она решила сражаться, не отступать. Защищать честь своей госпожи. Такие вещи я уважаю.

Рэйвен прищуривается, затем поворачивается ко мне.

– Она что-то говорит, – замечает она, в очередной раз демонстрируя, насколько ее волчье зрение острее моего.

– Что?

Но я уже и так слышу, еле-еле. Должно быть, поет она громко, если песня доносится досюда. Мотив тот же самый, который она напевала здесь, на крыше. И пока звучит песня, происходит нечто чудесное, если, конечно, такую жестокость можно вообще назвать чудом. Клинки начинают находить цели: оказавшись позади одного из серых, она вонзает нож ему между лопаток, а когда он падает, бросает второй нож в лицо его соседу. Остается еще двое.

– Ах! Какой... какой умный ход, – говорю я.

– Не соизволите ли объяснить, о, бесконечно самодовольный павлин? – спрашивает Джейкоб.

– Это пение. Готов поспорить, оно затуманивает им мозг. Они не могут ее просчитать.

– А факт, что она и в лучшие-то времена едва вменяема, вероятно, тоже сейчас ей на руку, – добавляет Джейкоб.

– Да, – соглашаюсь я. – Наверное, поэтому обычные песни во время Войны двойников на них не подействовали.

Рэйвен присвистывает:

– Надо же, а я и не догадывалась, какой среди нас боец. Говорила бы с ней побольше. – Она задумывается. – Наверное, только с ней и есть смысл общаться.

Мы наблюдаем за финальным актом этого драматического побоища. Оба клинка Аланны уже обагрены кровью колдунов, яркой на фоне зеленых камней в рукоятях. Перед ней – два оставшихся серых. Потеряв возможность предсказывать ее движения, они вновь принимают боевую стойку и синхронно бросаются в атаку.

В этот миг время будто замедляется – уже знакомый эффект, всегда сопровождающий Аланну. Чистый голос по-прежнему звучит в ночи, и в последнюю секунду она уклоняется от обоих, вонзает лезвие в висок ближайшего противника и молниеносно выхватывает его обратно, из раны фонтанчиком бьет кровь.

Пара легких шагов – и она за спиной последнего серого, второй клинок входит ему меж лопаток, проворачивается и выходит наружу.

– Святые колдуны! – кричит Джейкоб.

Но долго радость его не длится: снизу доносится свист пули. Видимо, не задев Аланны, она с резким звуком вонзается в дверь.

– Аланна! – кричу я, когда со стороны северного входа появляются еще десятеро серых с оружием наготове.

– Не надо! – рычит Рэйвен. – Ты отстояла честь. А теперь дуй оттуда быстрее лесного ветра.

С высоты мы наблюдаем, как Аланна сражается с серыми, как гибнут они от металла, и на мгновение время у меня перед глазами распадается на несколько потоков: я вижу все сценарии, все линии развития событий. Вижу будущее, в котором она осталась в живых и в котором погибла от пули вслед за своей госпожой. Вижу ее отвагу и бессмысленность происходящего, вижу, как время течет дальше, пока все, за что она боролась, не исчезает в его водоворотах, и уже никто не помнит ее поступка. И вот момент проходит, все будущие пути вновь сливаются в один, и Аланна из Последнего Света разворачивается, подхватывает свою умирающую госпожу и убегает.

РЭЙВЕН

Чую, они повсюду. Веет корицей – этот запах я помню еще со времен нашествия, когда я несколько раз наведывалась в Центроземье, чтобы подступиться к ним как можно ближе. Корица с примесью цветков спиреи, пожалуй. Другие волки говорили, что тоже это чувствуют. Тогда мы не приняли это во внимание. Но теперь, когда я у них в окружении, они ближе ко мне и больше числом, чем когда-либо, до меня доходит: это не их натуральный запах. Это ароматическая маскировка, чтобы волки не распознали в них колдунов. Волчий нос не проведешь, но иногда на расстоянии можно немного сбить его с толку.

Я втягиваю ноздрями воздух, внимательно анализирую. Один все еще на лестнице – без сомнения, ждет подходящего момента, чтобы выломать дверь, а она хлипкая и поддастся легко. Впрочем, они наверняка будут осторожничать, ведь и их положение выгодным не назовешь. Чую еще как минимум пятерых внизу, в самом храме, и намного больше – наверное, двадцать – собралось снаружи. Не считая тех пятерых, с которыми уже справилось существо, именуемое Аланной. Действительно целый отряд. Не знаю, способны ли бойцы Синассиона взбираться по отвесным стенам. Подозреваю, что они предпримут такую попытку. За Аланной они не погнались, значит наверняка жаждут добраться до нас. А здесь только я да два беспомощных колдуна. В такой переплет я не попадала с самой войны.

– Так, – говорит Мудрец, – нам нужен план. Сперва надо понять, почему здесь серые.

Джейкоб откашливается:

– Мм, может, сначала проверим, не бежит ли назад Аланна? Ну... чтобы их всех поубивать.

Я качаю головой:

– Она сейчас с умирающей. Решила унести ее отсюда, чтобы дать спокойно уйти из жизни.

– Только о себе думает, – замечает Джейкоб.

– Ты не видел, как она на нее смотрела, колдун? Сейчас ее больше никто не волнует. Пусть побудут вместе на прощание. – Я поворачиваюсь к Мудрецу. – Что же до того, почему здесь серые, думаю, ответ очевиден. Этот коварный ублюдок Сакс разработал диверсию, а когда понял, что мы знаем правду, решил рискнуть своей тайной и отправил серых – или как их там?.. теней? – расправиться с нами раз и навсегда. И поскольку они не стали преследовать Аланну, то, полагаю, вы и я – единственные, кому нельзя позволить сбежать. Кто не должен вернуться к себе на родину, зная правду.

По выражению лица и легкому изменению запаха моего собеседника я понимаю: он немного разочарован.

– О, прошу прощения, колдун. Рассчитывали просветить меня, темную, да?

У Мудреца хватает такта слегка покраснеть; у меня же такта отродясь не было, так что я не отвожу взгляд, продлевая его смущение.

– Вообще-то, – добавляю я, – ваш отвлекающий маневр предполагал, что здесь не будет ни охранников, ни кого бы то ни было еще. Идеальные условия, чтобы напасть на нас и убить.

– Я об этом не подумал, – говорит Мудрец. – Недооценил отчаяние Сакса и темпы развития событий.

Колдун отворачивается, и мне в нос бьет приторный запах сирени – его злость на себя самого.

– Мое последнее замечание – констатация факта, а вовсе не критика, – добавляю я. Это ложь, но порой я бываю излишне резкой, пусть немного утешится. – Вы провели меня в банк, так что я перед вами в долгу, Мудрец Бэйли.

– Спасибо, Рэйвен. Боюсь, мы не проживем достаточно долго, чтобы ты успела меня отблагодарить, – говорит он, осторожно заглядывая за парапет.

– На вашем месте я бы не высовывалась, не то закончите, как наша благородная госпожа. Они отлично целятся.

– А как насчет тебя, Рэйвен? – спрашивает Джейкоб. – Теперь, когда Аланна смылась, самое время тебе показать эти твои ассасинские приемчики.

Я пристально смотрю на него.

– Ну, если ты не против, – не отстает он.

Я продолжаю буравить его глазами.

– Ладно, все.

– Так вот, – начинаю я после того, как мое намеренное молчание наконец возымело эффект, – серые пока ничего не предпринимают. Не нужно нам самим затевать плохо продуманную битву. У нас есть немного времени. Полагаю, их не слишком радует, что попасть сюда можно только одним путем.

– Но почему они просто не вынесут дверь? Может, мы и убьем парочку, но они нас быстро задавят числом.

– Возможно, Джейкоб, они осторожничают потому, что по такому плану кто-то из нас может погибнуть, – говорит Мудрец.

– Разве он не этого добивается? Теперь, когда нам известен его секрет, мы нужны ему мертвыми.

– Да, – продолжает Мудрец, – но тогда потребуется довольно убедительное объяснение причин, по которым убиты один из известнейших волков и два дипломатических представителя архимага. Последнее, в чем сейчас заинтересован Сакс, – это новая война, она не даст ему реализовать его планы. Полагаю, над этой загвоздкой и ломает голову наш изобретательный шпион – отсюда и заминка. Как только он решит задачу, нас захлестнет серой волной, и тогда уже не выбраться.

– Великолепно. Новости одна лучше другой. – Джейкоб задумывается, и я чую легкий мятный аромат – его озарило. Он поворачивается к Мудрецу. – Постойте! Нас-то серые не тронут, да? Именно поэтому нам и удалось сюда попасть. Мы можем просто уйти.

Я смотрю на него.

– Да, мы не стали делиться этим нюансом, – добавляет Джейкоб, медленно отодвигаясь от меня.

Но Мудрец качает головой:

– Два момента, Джейкоб. Во-первых, с нами Рэйвен.

Я оскаливаюсь на Джейкоба, давая понять, что́ думаю о тех, кто бросает меня в бою, даже если я не нуждаюсь в их помощи.

– Во-вторых, – продолжает Мудрец, – поскольку я понятия не имею, почему серые обычно не нападают на квантасов, у меня нет достаточных оснований полагать, что при особых обстоятельствах по приказу Сакса они не нарушат этот обычай.

– Этим вы хотите сказать, мы все еще в заднице, – подытоживает Джейкоб. – Значит, скоро мы присоединимся к леди Окар.

Он ошибается. Но я пока не знаю, в чем именно.

В этот момент в дверь стучат.

Я оборачиваюсь на звук и готовлюсь к встрече с серыми.

28. Пей до дна

МУДРЕЦ

Теперь все услышали не только стук, но и голос за дверью – едва различимый сквозь вой ветра на крыше. Какое-то время мы в замешательстве переглядываемся, а потом почти одновременно произносим:

– Это... Сэм?

Я бросаюсь к двери и внезапно осознаю, что в жажде увидеть ее на мгновение утратил бдительность и логическое мышление.

– Стойте! – Джейкоб хватает меня за руку, не давая открыть дверь. – Откуда нам знать, что это она? С какого света ей здесь быть? Это ловушка!

– Не думаю, – качает головой Рэйвен. – Если только какой-нибудь серый в точности не перенял ее запах.

– Ладно. – Джейкоб неохотно отпускает мою руку. – Только он-то этого не знал.

Я отодвигаю засовы, распахиваю дверь, и Сэм буквально вваливается на крышу.

– Закрывайте! – кричит она.

У нее за спиной, в пролете лестницы, возникает серый с поднятым оружием. Я захлопываю дверь как раз в тот момент, когда пуля вонзается в деревянное полотнище.

Тяжело дыша, Сэм падает навзничь. Глаза у нее темно-красного цвета, и даже моих крайне скудных познаний в области сравнительной кровологии и забора крови достаточно, чтобы понять: она приняла что-то сильное. Кажется, в последнее время это вошло у нее в привычку.

– М-да, – говорит Рэйвен, – неожиданно.

Я помогаю Сэм подняться и задерживаю в объятиях чуть дольше, чем следовало. Впрочем, вряд ли она заметила. Внимательным взглядом она обводит каждого из нас, потом издает диковатый смешок:

– Добралась.

– Но... как тебе удалось пройти мимо серых? – не могу скрыть любопытства я.

– Под «Первыми богами» есть система туннелей – еще со времен, когда жрецы кровавых богов были не единственными в городе и им требовались безопасные пути, чтобы спасаться от врагов. Ведет прямиком в комнату за алтарем. Кинет Ластассион, «О молельных залах Первого Света». Хорошая книга. – Внезапно на ее лице появляется недоумение. – А где леди Окар? И Аланна?

– Сэм, мне жаль, но... – начинаю я.

– Леди умерла, – вмешивается Рэйвен. – Или скоро умрет. Аланна убежала отсюда с ней на руках.

Я пристально смотрю на нее, но она лишь пожимает плечами:

– У нас нет времени на церемонии.

Сэм садится и некоторое время молчит, опустив взгляд.

– От чего она...

– Пуля серых, – поясняет Джейкоб. – Когда ты в следующий раз ее увидишь, она поместится в ладонь.

– Святые колдуны! Джейкоб, хотя бы сейчас ты можешь заткнуться? – в гневе прикрикиваю на него и тут же жалею об этой вспышке: он прикрывается черным юмором от страха, – мне бы следовало это понимать.

– Простите. – Он опускает голову. – Не знаю... зачем я это сказал.

Я вижу, как Сэм, гордо подняв голову, борется со слезами, и восхищаюсь ее мужеством, ее умением держать удар.

– Все это так несправедливо. Даже для лордов...

– В этом их суть, – перебивает Рэйвен. – Так они поступали всегда. С тех самых времен, когда мы перестали быть зверями, а вы, кровопийцы, принялись делиться на классы по статусу. Никакой справедливостью тут и не пахло.

– Сэм, – осторожно вступаю я, не желая напоминать, что волки в этой истории тоже далеко не безгрешны, – у нас нет времени на подробности. Поэтому расскажу только самое важное. Тут... есть над чем подумать.

– Ничего, – отвечает Сэм. – Я так и предполагала.

Я объясняю – она ловит каждое мое слово. Похоже, ее ничто не удивляет. Кажется, я впервые встречаю человека, который так принимает новые обстоятельства. Удивительно. Ни шока, ни уныния, ни истерик – обычная психика не справилась бы. По-моему, она незаурядная личность, и я... я жалею, что не встретил ее раньше.

Впрочем, отсутствие истерики не означает, что с ней все в порядке. Она молчит. Принять услышанное нелегко. Порой за несколько секунд меняется вся жизнь – из всех нас это в большей степени касается ее.

– Все эти люди, погибшие при нашествии серых, – наконец произносит она.

– Да, знаю, – киваю я.

– Уничтожен целый город.

– Знаю.

– Зачем?

– Непонятно. Но мы все очень хотим это выяснить.

– Никогда не было сказано слов правдивее, маг, – говорит Рэйвен. – Пришла пора воплощать наш план.

– Какой еще план? – растерянно хлопает глазами Джейкоб, до него всегда туго доходит. – Я думал, мы в ловушке.

– Уже нет, – говорит Рэйвен, пристально глядя на Сэм.

Я киваю:

– Мне жаль, Сэм. По-моему, зря ты пришла.

– По-моему, нет, – отвечает Сэм. – Когда я поняла, что вы в ловушке, подумала, что смогу помочь. Надеялась, что Аланна вступится за вас, но...

– Простите, – вмешивается Джейкоб, – но происходящее сегодня все сильнее вызывает ощущение, что план обсуждался на каком-то тайном совещании, куда меня не пригласили. Может, вы наконец перестанете обмениваться красноречивыми взглядами и озвучите его? Надеюсь, я не многого прошу.

Сэм усмехается. В ее облике сейчас есть что-то странное, мокрые от слез глаза и улыбка... На мгновение я перестаю анализировать ситуацию и пытаюсь запомнить выражение ее лица. Всего на мгновение. Какой от этого вред?

– Зачем рассказывать, если можно показать, Джейкоб? – наконец произносит она, а затем встает и подходит к Рэйвен. – Что я должна сделать?

Рэйвен пожимает плечами:

– Укуси меня. И пей.

– Сколько?

– Сколько влезет. Тебе нужны не только крылья, но и пуленепроницаемая кожа.

– Как я узнаю, что уже достаточно?

– Думаю, узнаешь. – Рэйвен усмехается.

– А если выпью слишком много и тебе станет плохо?

– Я этого не допущу, поверь.

Сэм хочет задать еще вопрос, но Рэйвен хватает ее за руку:

– Времени нет. Самое сложное ты уже сделала. Дальше – проще.

Не знаю, чего я ожидал, но происшедшее дальше останется в моей памяти навсегда. Я и раньше видел, как вампиры пьют кровь непосредственно из других бессмертных – в нашем мире это не редкость, особенно во время войны, – но я никогда не наблюдал за процессом вблизи и определенно не видел ничего подобного. Сэм долго смотрит на Рэйвен, томно, почти с любовью, но внезапно ты понимаешь, что этот ее любовный взгляд устремлен вовсе не на лицо, а на шею, прямо на яремную вену. Повисает странная тишина. Рот Сэм приоткрывается, голова запрокидывается назад, клыки удлиняются. Следует укус – резкий, яростный. И вот она уже пьет кровь – даже не пьет, а жадно поглощает: ее шея будто насос, каждое его движение выжимает Рэйвен, как мокрую тряпку. Тело Рэйвен обмякло, она полностью подчинилась Сэм, глаза полузакрыты, как в трансе. Не могу понять, боль она испытывает или блаженство.

А дальше творится самое невероятное: по мере того как тело Сэм наполняется кровью вольфхайнда, ее кожа начинает излучать мягкий свет, а затем твердеет и темнеет, будто превращая ее в статую. Глаза становятся настолько красными, что того и гляди вспыхнут пламенем. Растут клыки и когти. Кажется, что она даже стала выше ростом. И все это время, пока она высасывает из Рэйвен кровь, улыбка ни на секунду не сходит с ее губ.

Такой широкой ухмылки я еще не видел.

СЭМ

Я думала, что готова к волчьей крови. Дура! Когда я убегала от Руфуса, во мне ее было совсем чуть-чуть. А сейчас много. Сколько же ее циркулирует в моем теле! Я видела, как упала Рэйвен. Она все еще дышит. Я ее не убила – вот что это значит. А потом память вдруг просветляется, и все становится так ясно, что я...

Моя сестра. Мы были всего лишь маленькими уличными проказницами, она и я, но город принадлежал нам – по-настоящему принадлежал. А какие у нас были планы! Она меня подвела... хотя нет. Ничего подобного. Она видела мою страсть и мое упрямство и знала, к чему это все приведет – к сожжению на солнце, как нашего отца. Поэтому она выбрала другой путь. Вовсе не из-за своей ошибки, а из-за моей она попала во дворец, где и погибла. Теперь мне это яснее ясного.

Потухший взгляд, безучастное лицо моей матери, оплакивающей отца. Я хотела ее расшевелить, вызвать в ней гнев, но она будто растворилась в своем горе и от моей озлобленности только быстрее впала в отчаяние. Неудивительно, что ей хотелось уйти из жизни: она потеряла любимого, а дочери доводили ее своим буйным нравом. Уверена, она жаждала выйти на солнце.

«Сэм?»

Бет. Подруга, которую я предала. Второстепенный персонаж в моей жизни: когда мне было нужно, я выводила ее на первый план, а когда нет, она меня раздражала. Слишком поздно я разглядела в ней истинное мужество. С такой подругой, как я, смерть ее была вполне предсказуемой. Когда ты видишь свое истинное лицо и понимаешь масштабы своих ошибок – можно ли начать все с чистого листа? Или мудрее принять, что выбранная дорога разбита, по ней уже не пройти, а ноги увязли в окровавленных осколках?

«Сэм, вернись к нам».

Не могу. Не пойду. Стольких людей я разочаровала. Возлагать на себя такие надежды – и всех подвести? Какая же это насмешка – то, что мы зовем жизнью... Зачем вообще ее проживать?

«Сэм, не надо».

Теперь я вижу жизнь такой, какая она есть – пустой и бездонной в своей жестокости. Из нее есть лишь один логический путь. Серые, что стоят там, внизу. Они положат конец моей боли. Больше я никого не подведу.

«Саманта!»

Я... не знаю, как это происходит, но мой собственный голос возвращает меня в реальность. Или это голос Мудреца? Не уверена. Смотрю себе под ноги и понимаю, что стою на самом краешке крыши. Дыхание перехватывает, я быстро делаю шаг назад.

– Как ты? – приблизив свое лицо к моему, спрашивает Мудрец.

Он держится настороженно и в любую секунду готов отпрянуть. Я его не виню. Переполненная энергией, я свечусь изнутри и могу убить его одним ударом в шею.

– Думаю, все в порядке, – улыбаюсь я. – Немного в глазах потемнело. Даже чересчур. Как лорды с этим справляются?

– Сомневаюсь, что кто-то из них выпивал столько со времен Войны двойников или с того времени, когда вампир в последний раз убил вольфхайнда и высосал всю его кровь. Опишешь свои чувства?

– Вина. Самобичевание. Стыд.

– Вот видишь. Разве такие эмоции могли бы возникнуть у лорда, сколько бы волчьей крови в нем ни было?

– Нет, – смеюсь я. – Наверное, нет.

Перевожу взгляд на Джейкоба, который разглядывает меня исподтишка:

– Ну, как я тебе?

– Хочется бежать, роняя кирпичи, вступить в «Плащи Клузиллиона» и пообещать, что больше ни капли в рот.

– Кажется, он хотел сделать тебе комплимент, – усмехается Мудрец. – Но это и в самом деле было потрясающе. Такой реакции я не видел с самой войны. Твой голос такой... – он подбирает слово, – одухотворенный.

Я бросаю взгляд на Рэйвен. Она все еще лежит без сознания, но рана на шее уже понемногу затягивается.

– Ты не до конца ее осушила, – говорит Мудрец. – Думаю, она поправится.

– Обязательно, – отвечаю я.

– Откуда ты это знаешь? – спрашивает Мудрец.

– Я не знаю... Просто чую.

– Как волк?

– Нет. Как... даже не знаю. Как должны это чувствовать вампиры, наверное. Когда заряжены на полную катушку, если можно так сказать.

Тут я вздрагиваю и морщусь – острая боль пронзает спину. На мгновение меня охватывает паника, но потом до меня доходит. Ну конечно. Как я сразу это не поняла. У меня прорастают крылья.

И я уже знаю, что делать дальше.

– Мудрец, я...

Мой голос заглушает яростный стук в дверь, ведущую на крышу. Деревянная рама не выдерживает натиска, дверь распахивается, и в проеме возникает невысокая фигура в обтягивающем сером облачении, которая двигается так стремительно, что я едва успеваю за ней следить. Но мой мозг быстро приспосабливается к ситуации, я вижу, как фигура поднимает в руке небольшого размера пушку, и все вокруг будто замедляется. У меня есть мгновение, чтобы рассмотреть необычную металлическую поверхность оружия; конечно же, оно выкрашено в серый цвет, а снизу в пазах закреплены разноцветные капсулы: красные – для вампиров, зеленые – для колдунов, синие – для волков, если я правильно запомнила из книг о нашествии серых. У меня есть время заглянуть в ствол, а потом еще время, чтобы пригнуться и почувствовать, как над головой свистит пуля. Я бросаюсь на серого, пушка падает у него из рук, и я успеваю поймать ее на лету, пока мы с серым валимся с ног. Приставляю оружие к его виску и уже собираюсь выстрелить, но внезапно отбрасываю и бью, бью кулаком по голове до тех пор, пока он не обмякает. Поднявшись, я подхватываю его и бегу сбросить с лестницы, но замечаю, что по ней поднимается еще один, точь-в-точь такой же, как первый. На долю секунды мы встречаемся с ним взглядами, он вскидывает вверх пушку. В это время я швыряю в него свою поклажу, она летит сквозь дверной проем, задевает его ногу, он падает и кубарем скатывается вниз по лестнице вместе с телом. Наконец я захлопываю дверь – то, что от нее осталось, – и поворачиваюсь к Мудрецу.

– Что ж, – произносит он, – тут... есть над чем подумать.

Он пытается улыбнуться, но голос звучит глухо. Он явно нервничает. Будь я сейчас злой (а кто сказал, что я добрая, если я выпила эту кровь?), он предпочел бы видеть меня в образе впечатлительной служанки, ищущей свой путь в жизни, а не воительницы, которая уже его нашла.

– В основном я действовала на инстинктах, – поясняю я.

– Не сомневаюсь. Знаешь, меня всегда удивлял план собирать волчью кровь ради победы над серыми. Он казался практически безнадежным. А после того, чему я только что был свидетелем, думаю, он вполне мог сработать. Не то чтобы это вообще потребовалось, конечно.

– Но ты же его не убила, – замечает Джейкоб. – Я видел... По крайней мере, мне так показалось – в тот момент у меня сердце в пятки ушло. Ты собиралась пристрелить его, а потом просто выбила из него душу!

– Да, – киваю я.

– Почему? – осторожно спрашивает Мудрец, старательно избегая осуждения в голосе, но я уже чую эту нотку в его запахе.

Свернись моя кровь! Я уже веду себя как Рэйвен.

– Их же пытали, помните об этом? – отвечаю я. – По крайней мере, если верить Синассиону. Сводили с ума, пока Сакс не получил власть над ними, как над животными. Если это правда... Выходит, я убила бы жертв?

– Скорее, солдат, – говорит Джейкоб.

Я вновь обращаюсь к Мудрецу:

– Я поступаю не так, как поступил бы лорд на этой крови. Мы победим их другими методами.

– Но тебе придется убить пару-тройку, если мы хотим выбраться с этой проклятой крыши, – жалобно произносит Джейкоб.

– Нет. – Мудрец улыбается, заметив, как расправились крылья у меня за спиной. – Не придется.

29. Лицедейство

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

Лорд Сакс держит речь, но я его не слушаю. Я пропускаю мимо ушей его обращение к Первому совету, путаное объяснение событий перед лордами, собравшимися за длинным столом в палатах совета. Я и без того все знаю. Незадолго до заседания Редгрейв, сам только что узнавший новости, рассказал их мне. Шок, отразившийся сейчас на лицах присутствующих, я уже испытал.

Взгляд мой сосредоточен сейчас на небе, которое я вижу сквозь витражное окно. Оно то красное, то синее, в зависимости от того, в какой сегмент витража смотреть.

Краем глаза я замечаю, как Редгрейв с беспокойством за мной наблюдает, пытаясь уловить мое состояние. Лорд Сакс тоже то и дело бросает в мою сторону взгляды, не нервные – по-моему, нервничать он не способен, – но все-таки настороженные. А мне все равно. Я сейчас далеко – представляю себя летящим по небу; я так давно не занимался этим, что едва помню ощущение ветра, подхватывающего крылья на вираже, или ледяного ночного воздуха, обжигающего лицо при наборе высоты. Мысленно я взмываю вверх, прочь от всего этого, прочь от разворачивающегося передо мной двойного ада.

Не всегда здесь были витражи, эта кричащая безвкусица, эмблема рода Адзури – обведенная королевским синим капля крови на пастельно-голубом фоне. Раньше остекления вообще не было. До Войны двойников, когда на этом месте был замок, а не дворец и волчья кровь лилась для избранных рекой, Купольный зал – помещение с самым высоким сводом – оставался открытым всем стихиям, а лорды Первого Света влетали сюда на крыльях. Но затем началась война, а за ней перемирие, и волчья кровь иссякла. Приехав в следующий раз в Первый Свет, всего за несколько лет до нашествия серых, на месте своего родового гнезда я увидел современное здание и этот огромный витраж, установленный по приказу дяди. Я улыбался и делал вид, что восхищен, а про себя сокрушался, глядя на эти жалкие попытки повторить архитектурные решения Светопадского дворца. Но теперь здесь мой дом, и, кроме того, над чем я раньше насмехался, у меня больше ничего нет. И мне отчаянно хочется сбежать отсюда, прорваться сквозь эти воспоминания, сквозь это окно, оставить далеко позади этот город и живущих в нем лордов. Только правителям не сбежать. Никогда.

Возвращаюсь мыслями в зал. Лорд Сакс закончил речь. Присутствующие уже выглядят чуть менее потрясенными, хотя на некоторых лицах все же читается тревога. Все оборачиваются ко мне, но я не удостаиваю их вниманием. Я справлюсь с ситуацией, только если буду молчать. Уверен, Сакс все сделает сам. А я просто посижу тут, и все. Редгрейв все еще смотрит на меня. Неужели ожидал какой-то реакции? Я даже гнев в себе вызвать не могу.

Теперь слово взял лорд Берилл. У него одутловатое красное лицо – результат четырех столетий неумеренного потребления кровяного вина и пренебрежения физкультурой; хорошо, что он не стареет, как изморы, иначе все обстояло бы еще хуже. Осыпает Сакса комплиментами. Поразительно, до чего быстро люди умеют приспосабливаться. Рядом с ним, откинувшись на обитую бархатом спинку стула, сидит лорд Сапфири. Он высок, чисто выбрит и на удивление моложав. Смутьян и скандалист. Один из тех, кто сначала выглядел обеспокоенным, но уже почти смирился. Я вижу, как искры неприятия гаснут в его глазах перед лицом толпы. К тому же лорд Сакс в курсе всех его темных дел. Даже вольнодумцы, столкнувшись с чем-то столь могущественным и с людьми, имеющими над ними такую власть, в конце концов становятся послушными.

Я снова поворачиваюсь к окну, возвращаясь к ночным грезам, и вижу какую-то точку в небе. Это явно не из моей Первой гвардии. Возможно, парит орел. Необычно крупный. Я прищуриваюсь. Интересно, насколько мои грезы слились с реальностью?

Это женщина. Блондинка. И она стремительно летит вниз.

СЭМ

Мне было пять, когда я впервые увидела летящего по небу вампира. Конечно, я слышала об этой способности пару-тройку раз, когда о Светопаде заводили разговоры наши соседи – те немногие из них, кому довелось увидеть его собственными глазами. Они рассказывали, как небо заполняли крылатые лорды и даже мидвеи. В те времена волчья кровь не представляла собой такой уж страшной тайны. Те, кто сумел ее раздобыть – пронести тайком или каким-то образом убить волка, – давали знать об этом всему городу: взмывали в ночное небо на глазах у собравшихся зевак или низко планировали над улицами, козыряя прибывшей силой.

Но в Первом Свете крылья были редкостью – по крайней мере, у нас, в изморском поселке, из которого я, пятилетняя девчонка, практически не выбиралась. Пока однажды мы с мамой не отправились на местный рынок, где я заметила какую-то странную повозку. «Карета первого лорда», – шепнула мама. Не успели слова слететь с ее губ, как я услышала над головой шум крыльев и подняла глаза. В небе, распластав огромные кожаные крылья, двое гвардейцев ловили воздушные потоки и готовились к посадке. Вблизи вампирские крылья выглядели не такими, как в книжках: более живыми, хрупкими и... настоящими. Пучки волос на кончиках крыльев показались мне отвратительными, и я уже собралась что-то сказать, но мать шикнула на меня. Зато их движения... Они были красивыми, слаженными, грациозными.

Мои движения от изящества далеки. Если некоторые вампиры рождены для полета, то я лишь неуклюже хлопаю крыльями. Даже волчья кровь, выжимающая максимум из моего тела, тут бессильна. Хотя факт, что я летаю без предварительной подготовки, кажется чудом. Каждый взмах, каждый поворот крыла – чистый инстинкт, будто тысячи летучих вампиров из глубины веков направляют меня.

Я бросаю взгляд на дорогу ко дворцу – на горизонте мерцают его огни. Мое нынешнее зрение позволяет различить вдали плотные ряды стражей, выстроившихся плечом к плечу у дворцовых ворот. Замечаю я и двоих из личной охраны первого лорда: они неторопливо и плавно кружат над зданием, грациозно взмахивают крыльями – куда уж мне до них... А еще я вижу Купольный зал, его массивную белокаменную крышу и витражи по всему периметру. Сквозь стекло пробивается яркий свет; я знаю – там есть люди. Мои обострившиеся чувства, настолько слитые воедино, что я едва могу провести между ними различие, говорят мне, что народу там много. И вовсе не нужно наполовину опустошить волка, чтобы догадаться, кто там собрался в это тревожное время.

Уже на подлете я вдруг с ужасом обнаруживаю в своем наспех состряпанном плане громадный просчет. Как, черт возьми, мне проникнуть внутрь? Ничего похожего на вход не видать, а дворец все ближе. И тут я замечаю, что один из летучих гвардейцев, патрулирующих периметр дворца, засек меня и бросается навстречу. Мощные, размеренные взмахи его крыльев резко контрастируют с суетливым трепетанием моих. Алый с золотом табард – униформа Первой гвардии – вспыхивает в ночи проблесковым маячком. Летун совсем близко, надо срочно что-то предпринимать. Я смотрю вниз: отсюда до Купольного зала уже рукой подать, витражи мерцают в мягком лунном свете, и вдруг я отчетливо осознаю – другого способа попасть внутрь у меня не было и не будет.

Я резко завожу крылья за спину, вытягиваюсь в струнку и пулей лечу вниз, к витражам. Набрав скорость, я прячу голову под крыло и молюсь кровавым богам, в существовании которых сильно сомневаюсь: пусть моя усиленная волчьей кровью кожа уцелеет под ударом.

Стекло с грохотом рушится – я пробиваю его на удвоенной скорости, – и время вновь становится тягучим, как в том бою с серыми. Осколки летят мимо меня, задевают кожу, но не режут – еще бы, на этой-то крови! Я приземляюсь на холодный мраморный пол, куски стекла продолжают падать сверху, и на мгновение мне чудится, что это не стекло, а обломки деревянных балок: я вижу умирающую под солнечными лучами сестру. Но видение исчезает. Теперь передо мной длинный стол из краснодуба, за ним – два десятка оцепеневших от изумления лордов наблюдают, как я встаю и расправляю крылья в ответ на их немой вопрос.

Молчание затягивается. Я чую запах пота – лорды в панике, – запах с каждой секундой становится резче. Мой взгляд останавливается на первом лорде Адзури. Он сидит у дальнего края стола. Сперва мне мерещится улыбка, но, моргнув, я вижу лишь каменное лицо. Наконец тишину нарушает страж – бросается на меня от дверей. От него сильно несет волчьей кровью, но что такое жалкий флакон против целого волка? Его легко вырубает мой внезапно выставленный кулак. Вот что бывает, когда на схватку с волком являешься с фунфыриком.

Прежде чем кто-то еще из стражей успевает сделать выпад в мою сторону, я бросаю на стол свой главный козырь, без которого меня бы подняли на смех и выставили за дверь. Грохот эхом разлетается по залу, когда содержимое ларца катится в сторону лордов. Парочка из них инстинктивно подпрыгивает, но большинство просто наблюдают, как катятся по столу пули, наклоняются и подбирают их в немом недоумении.

Ко мне снова подходит страж, но тут из глубины зала раздается голос:

– Оставь ее. Она моя.

Конечно, это Руфус. Кто ж еще? Он сидит во главе стола по правую руку от отца, а когда встает, я понимаю, что он тоже выпил волчьей крови. Расправляет в полную ширь крылья, хотя в зале мало для этого места. На нем униформа Первой гвардии – алая с золотом, окантованная синим командирским шнуром. Судя по идеальному лоску сапог, сегодня к своим рутинным делам он еще не приступал. Значит, всю свою злость приберег для меня. Мы встречаемся взглядами, на его лице полубезумная усмешка, из-под нижней губы торчат удлинившиеся клыки. Он медленно приближается к мне:

– Малышка Саманта! И все-то тебе неймется. Решительная кроха опять рвется в бой. Гляжу, на этот раз волчьей крови в тебе побольше – ты прямо светишься, девонька моя.

– Достаточно, чтобы стереть твою ухмылку, высокородный мудак, – рычу я, выпуская на волю ярость, позволяя крови заработать в полную силу.

– Да хоть запейся – ничего у тебя не выйдет, – отвечает он, сокращая расстояние между нами. – Сейчас увидишь.

– Нет, Руфус!

Мы одновременно поворачиваем головы посмотреть, кто говорит. Это не его отец. Это голос куратора тайной службы Сакса. Его почти не видно: он стоит в дальнем углу, в тени, чуть позади Адзури. Во дворце я много раз слышала и видела его, у него всегда одна и та же мина: будто он только что услышал в свой адрес комплимент и хочет, чтобы вы знали – ему приятно. На нем черная бархатная куртка с серебряными пуговицами и запонками. Я слышу, насколько ценно серебро, из которого они сделаны. Значит, это настоящее серебро. Впрочем, нет, не слышу. Я пока только учусь разбираться в своих новых ощущениях. Просто... знаю, что настоящее. А еще у него на пальце кольцо с гравировкой – ключ поверх совы, – но я знала это еще до того, как увидела. По крайней мере, мне так кажется.

– Сначала мне нужно с ней поговорить. – Сакс откидывает со лба всклокоченный светлый чуб.

Ухмылка сползает с лица Руфуса. Он мрачнеет, правое веко начинает дергаться.

– Это мое, Цинибар.

– Мне нужно с ней поговорить, – невозмутимо повторяет Сакс, и я чую реакцию Руфуса.

В горле у меня першит от резкого медного привкуса – откуда-то я знаю, что так проявляется гнев. Но еще присутствует легкий фруктовый аромат, чуть горьковатый. Кровь мне подсказывает: это страх, совсем небольшой, но достаточный, чтобы он отстал от меня и яростно замигал правым глазом, сжимая и разжимая кулаки.

– Где ты их взяла? – Сакс вертит в руках поднятую с пола пулю. – Как они у тебя оказались?

Его перебивает какой-то лорд с густыми бакенбардами, меж которыми зажато красное обрюзгшее лицо.

– Боже правый, это ж изморка!

Сакс поворачивается к нему:

– Благодарю за наблюдательность, лорд Тиль. Я в курсе, честное слово.

Он вновь смотрит на меня, а лица остальных лордов, занятых изучением пуль, тем временем бледнеют еще сильнее: пока Руфус мне угрожал, до них определенно кое-что дошло.

– Расскажи-ка нам свою историю, девочка, – требует Сакс, не выходя из образа. – Предоставляю тебе слово. Только недолго.

Сперва я не отвечаю. Обвожу внимательным взглядом присутствующих лордов, этих могущественных владык и повелителей. У некоторых есть личные покои во дворце, двое там даже живут, остальные часто туда приезжают, но ни один ни разу со мной не заговорил. Хотя все они меня видели, никто из них на меня не смотрел. Что ж, пусть посмотрят сейчас.

Ближе всех ко мне, по левую сторону, восседает лорд Сапфири, глава правления биржи крови, председатель Совета по кровавым акциям, недавно лишившийся флакона волчьей крови в результате моего визита в его покои. Несмотря на чисто выбритое, почти юное лицо, от него несет коррупцией. В буквальном смысле – я чую этот мерзкий запах своим обновленным носом. Чуть дальше вижу лорда Черули – высокого, сухопарого, с тусклыми глазами. В свободное от разрушения чужих жизней время он – главнокомандующий и председатель Военного совета. Сейчас эта должность довольно бессмысленная, ведь в мире серых нет войн, если не считать той, что однажды может начаться против серых. Напротив него сидит лорд Тиль – краснорожий мешок сала, так удивившийся появлению изморской девчонки на этом сборище. И как только у него хватает времени на обязанности повелителя торговли и коммерции, если он постоянно занят тем, что заставляет своего камердинера пихать в себя разные предметы, а несчастных горничных – наблюдать за сим действом. Об этом мне поведала Аланна, спасибо ей. Наконец я перевожу взгляд на лорда Кобальти – попечителя Банка Крови, тщедушного морщинистого тихоню с жидкой бороденкой, который, несомненно, уже в курсе, что его драгоценный банк впервые в истории ограблен. Запасов, которые он курирует, хватило бы на то, чтобы все изморы не старились в течение целого столетия, так что, пожалуй, он вполне заслужил удар, который его ожидает.

Внимательно изучив лица лордов, повелевающих этим жестоким миром и лично участвующих в варварствах, я хочу насладиться моментом, однако мудрость от волчьей крови во мне подсказывает: такие моменты никогда себя не оправдывают. Итак, я прекращаю попытки зафиксировать в памяти это мгновение и выкладываю им всю правду.

МУДРЕЦ

Вскоре после того, как Сэм улетела, в дверь ломится первый серый.

Чего только я не перепробовал, чтобы привести Рэйвен в чувство, но она до сих пор в отключке, так что держать оборону приходится нам с Джейкобом. Мы наблюдаем, ждем, и, когда появляется первая тень в обличье серого, я открываю огонь из странной световой пушки, которую держу в руке. Она состоит из двух металлических цилиндров, соединенных между собой буквой «Г»; тот, что выполняет роль рукоятки, наполнен мелкими цветными пулями. Я зарядил только синие, именно они убивают колдунов. Палец жмет на крючок, и из дула вылетают сразу две – на одну больше, чем мне хотелось бы, ведь у нас только половина от того, что было в ларце, остальное забрала Сэм. С таким расходом против старой армии Синассиона нам не выстоять.

Обе пули бьют точно в цель. Диво дивное! От страха за собственную жизнь во мне вдруг развилась исключительная меткость. Надо бы изучить этот эффект подробнее – если, конечно, я когда-нибудь слезу с этой чертовой крыши.

Никогда не видел, как умирает колдун от пули серого, я ведь не был свидетелем нашествия серых. Слышал, что происходит это иначе, чем с вампирами, хотя конец один. Но увидеть своими глазами – совсем другое дело. Он падает, озаряется изнутри желтоватым светом, будто его пробивает потоком энергии. Затем тело скукоживается, из него словно высасывают жизнь. Далее следует недолгая вспышка, и остаются лишь... ошметки... напоминающие скорее мусор, чем колдуна. Все происходит так быстро – может, потому, что пули попали в сердце, или просто колдуны гибнут быстрее вампиров. Прислушиваюсь к себе: не возникло ли чувства вины за убийство того, кого Сэм назвала жертвой? Ничего не чувствую. Хорошо, что Сэм сейчас не здесь, я бы ее разочаровал.

– Как думаете, – спустя несколько секунд шепчет Джейкоб, – не будет ли это слишком с моей стороны, если я попрошу, чтобы один раз – всего один разочек! – при встрече с возможной смертью рядом со мной были не вы, а прекрасная дама?

Я усмехаюсь, но молчу. Думаю, мы оба знаем ответ.

Тут в дверь врываются двое серых, и снова летят пули, но их недостаточно.

СЭМ

Тишина. Все смотрят на Сакса. Все, кроме первого лорда – он разглядывает меня. Нет, не меня, а какую-то точку у меня за спиной.

– Это гнусная ложь, – возмущается Сакс. – И вообще, что-то я не пойму, с каких небесных кренделей мы слушаем бред изморской девки, чья жизнь совершенно неожиданно обрела конечный срок действия?

– Пули. Рэйвен Ансбах и колдуны. Леди Окар. Можете не слушать изморку, – говорю я, обводя взглядом остальных лордов. – Просто поверьте собственным глазам.

– Я... – Сакс обращается к лордам. – Я... вы же не...

Он вдруг начинает заикаться, в глазах мелькает паника.

Но потом умолкает.

И начинает смеяться:

– Ах, простите... – Он громко хохочет, согнувшись пополам и хватаясь за живот от неудержимого веселья. – Честное слово, не могу больше сдерживаться.

Мое сердце будто сковывает льдом, стучащая в висках волчья кровь помогает мне понять происходящее чуть раньше, чем он это произносит.

– Ты права, – продолжает он. – Это был я. Я и еще несколько избранных, некоторые из них здесь присутствуют. Да, это мы вооружили теней найденными под Светопадом боеприпасами, и да, это мы придумали миф о серых. Нашествие серых было нашей стратегией, и да, ты со своей бойкой командой проныр вынудила меня раскрыть карты. Полагаю, мне следует поздравить тебя, уважаемая.

Я замечаю, что многие лорды ухмыляются, глядя на меня. У нескольких на лицах написано отвращение – непонятно только, ко мне или к сказанному Саксом. Первый лорд Адзури на меня не смотрит, как и его первый помощник, который стоит от него по правую руку, – того волнует только его хозяин.

– Значит, вы это признаете? – спрашиваю я, с трудом удерживаясь на этой новой, более топкой почве, в которой уже увязла по локти. – Перед лицом всех своих... собратьев?

– Они это уже слышали. Полсклянки назад я им все рассказал.

Волчья кровь вновь начинает действовать во мне, и я внезапно жалею, что давеча не ринулась с крыши на серых.

– О, простите. Что-что? Не расслышал, – кривляется Сакс. – Что вы сказали? Ничего? О. А можно было подумать, что у тебя есть план. О... Неужели? Батюшки мои! Похоже, я оставил тебя совсем без опоры. Как хорошо, что у тебя теперь есть крылья, ага!

– В самом деле, Сакс, нам что, и дальше терпеть здесь эту изморскую сучку? – вступает лорд Тиль, на его лице проступают доселе невиданные оттенки багрянца. – Ее нельзя посвящать в наши тайны – ни в целях унижения, ни в каких-либо еще.

– Достопочтеннейший лорд Тиль, – отвечает Сакс с невозмутимой ухмылкой, но чуть заметная искра в глазах выдает ярость оттого, что его прервали. – Она притворялась одной из нас, пила кровь всех кровей. Вот и пусть узрит немного правды, хотя бы ради интереса. Разве вы считаете нас настолько бессильными, чтобы позволить ей рассказать обо всем своим?

Он поворачивается к первому лорду Адзури, будто ища поддержки, но тот безучастно смотрит перед собой; похоже, Сакс воспринимает молчание за разрешение продолжить. И я вдруг ясно вижу, что власть перешла из одних рук в другие – без какой-либо официальной церемонии, вообще без единого слова. Почти незаметно, но для внимательного наблюдателя очевидно.

– Видишь ли, Саманта Ингл из Пепельного переулка, несчастная сиротка, оставшаяся одна-одинешенька в этом мире (да-да, я все про тебя знаю!), причина на самом деле на удивление проста. Светопад выходил из-под контроля. Твои братья и сестры, изморы этого города, размножались, как блохастые кролики, и, хуже того, расплодившись, принялись за манипуляции. Вообразили, что могут нам указывать, как управлять городом. Эти поборники равноправия под корень бы его уничтожили, будь у них реальная власть. Какое нахальство! А волчья кровь, что дает горстке лордов силу противостоять вашим ордам в случае чего? После Войны двойников ее почти не достать. Как забрать у волка кровь, если это подвергнет опасности шаткий мир?

Сакс окидывает взглядом собрание лордов, проверяя, не осмелится ли кто его прервать, и продолжает:

– Мой план одним махом вернул нам власть. У нас появился враг, способный обуздать вашу породу – выбить из вас амбиции и заменить благодарностью за саму возможность дышать. И... знаешь ли, дорогуша, это был мастерский ход! Мы заключили отличную сделку с волками: их кровь в обмен на наше обещание использовать ее для того, чтобы в один прекрасный день отвоевать Центроземье. Удивительно, на что готов пойти народ ради возвращения к нормальной жизни.

– Но... вы разрушили собственный город, – говорю я, чувствуя, что мои возражения летят в пустоту. – Погубили многих своих соплеменников. Свой собственный класс.

– Да, парой-тройкой лордов пришлось пожертвовать ради правдоподобия, хотя никто из собравшихся здесь по ним не скорбит. В основном это были смутьяны и слабаки. Незначительная плата за то, чтобы начать все с чистого листа. Что же до разрушения – я тебя умоляю, что такое кратковременное падение города, если ты бессмертен? Минутный спад в нашем славном цикле; необходимое зло ради тысячелетнего царства на волчьей крови. Мы продолжим этот спектакль, пока не соберем изрядных запасов и воля вашего изморского отродья не будет окончательно сломлена. Тогда серые исчезнут так же таинственно, как появились, – возможно, после пары блистательных, но невидимых миру побед на волчьей крови. И тогда мы вновь займем Центроземье – обновленное и готовое к возрождению Светопада, который появится вновь, как левиафан из глубин, но на этот раз под нашим контролем.

Он делает вдох, и я тоже, просто чтобы не упасть. Кажется, что воздуха здесь больше не осталось, только удушающие речи этих людей с их планами.

– Теперь ты понимаешь, Сэм, ты понимаешь, что сделал я и мои так называемые сообщники? – продолжает он. – Я украл век и подарил лордам тысячелетия. Удачная сделка, смею заметить. Даже такая изморка, как ты, должна это признать.

– Вам это с рук не сойдет, – отвечаю я и тут же осознаю: передо мной те, кто всю жизнь только и делал, что уходил от ответственности.

– Уже сошло, Сэм. Доказательство тому – мир, в котором ты живешь. И какой бы смелой, отважной и до смешного сообразительной ты ни была, тебе его не изменить ни за какие на свете пули. Понимаешь, Саманта, я рассуждаю в масштабах всей истории. Те, чья шкала времени ограничена лишь годами и десятилетиями, не способны увидеть то, что очевидно нам, бессмертным. Мы превосходим историю. Владеем ею. Мы ее создаем.

– Если удается так долго оставаться в живых.

– На этот счет не беспокойся, милочка. Видишь ли, Сэм, любой бессмертный, который гибнет, прожив всего пару веков – всего-навсего... непутевый оболтус. Сегодня из нас двоих уж точно не я откажусь от бессмертия.

Возможно, дело в его издевательском смехе или в том, что у меня будто выбили из-под ног землю, но я чувствую ту же ярость, которая обуревала меня при виде обляпанного останками Бет Руфуса. Я делаю шаг к столу, и сидящие с краю лорды отшатываются, заметив длиннющие когти. Руфус, успевший убрать с физиономии ошметки мозга Бет, тоже выпускает когти.

– Эта волчья кровь, ради которой вы готовы убивать всех напропалую, – говорю я, выжимая из голоса всю новообретенную мощь. – Может, проверим, как она на самом деле работает? И скольких из вас я смогу вырезать, пока не наступит усталость? Держу пари – как минимум, всех собравшихся тут и наложивших от страха в штаны.

На лице Сакса не дрогнул и мускул. И страхом от него не несет. Сей неутомимый джентльмен принадлежит к особому типу безумцев, – чтобы это заметить, волчья кровь не нужна.

– О, что за несусветная глупость. Да, силы в тебе сейчас больше, чем у любого вампира в этом городе, но ты совсем не думаешь головой. Вспомни, например, о своих приятелях на крыше «Первых богов». Невероятно, как мои серые, мои тени, мои дрессированные нейрасы могут улавливать мысли. Слава Кровавым Чертогам, на таком расстоянии они не прочитают, что у меня на уме, но уж одно-единственное слово, постоянно транслируемое моим голосом, который отлично им известен, они способны разобрать. Возьмем, к примеру, слово «убейте». Как по-твоему, Саманта, сколько продержатся против отряда серых два беспомощных чародея и обескровленная волчица? Честное слово, дорогуша, я думал, ты умнее.

Он прав. Сейчас я мыслю яснее его – и знаю, что он прав. Выбора у меня нет. Вот что происходит, когда твой разум обостряется до предела: он крадет у тебя надежду.

– А что это ты приуныла, уважаемая? – не унимается Сакс. – Ты не виновата, что затея провалилась. Мало иметь волчью кровь, надо еще уметь ее в себе носить. Мы веками оттачивали мастерство, а в твоем распоряжении не было и склянки. Этого недостаточно даже для того, чтобы попытаться нам подражать, Саманта. Могу поспорить, кровь все чувствует. Она понимает, что ты – не настоящая.

Он делает паузу – достаточно долгую, чтобы отсутствие ответа (а ответа не будет, он это точно знает!) прозвучало оглушительно громко.

– Что, думала, настал твой звездный час? – продолжает он. – Твой гранд-финал? Думала, твой смелый поступок чего-то стоит? Ты не герой, Сэм, потому что нет никакой истории. Есть только мы.

Он поворачивается к собравшимся в зале стражам крови:

– Уведите ее. Она не будет сопротивляться. Слишком многое ее волнует. Она выпила достаточно, чтобы стать богиней, только для этого сначала нужно перестать быть женщиной.

Его грубый смех звучит у меня в ушах, когда меня, кроткую и безропотную, выводят со сцены.

30. Не моргну и глазом

СЭМ

Итак, я снова пленница. За два дня дважды угодить в тюрьму – это уже отдает безрассудством. Если я выберусь отсюда (сейчас это кажется маловероятным), наверное, нужно будет над собой поработать. На этот раз я не в одиночестве – со мной волчица и два колдуна. Правда, не знаю, будет ли от них прок.

Как и в том подземелье, где меня пытал Руфус, здесь прочная чугунная решетка. И это еще не все. Это тюрьма внутри тюрьмы. За решеткой – вторая половина помещения, в дальнем конце которого толстенные каменные двери – я таких в жизни не видывала. Не нужно большого ума, чтобы сообразить: комната предназначена для того, кто так набрался волчьей крови, что мог бы проломить камень кулаком, если бы очень постарался. Время кулачного буйства для меня истекло – прошло уже полдня с тех пор, как нас сюда бросили. Светопад наступил и миновал, снова опустилась ночь, и все действие волчьей крови, что позволяла мне парить над городом в те славные мгновения, давно закончилось. Осталось лишь тюканье в висках да чувство, что из меня вытянули всю радость мира. Я пытаюсь вернуть свои давешние ощущения, уверенность, что исправлю все ошибки; но все, что у меня осталось, – это провальный образ мышления, самообман, поблекшее и искаженное отражение самой себя. Все по-прежнему крутится вокруг меня, а своим друзья я не помогла ни капли.

Да, волчья кровь вытянула из меня все силы, но и спутникам моим ничуть не лучше. Сейчас мы как раз обсуждаем тему смерти.

– Если мы здесь умрем... – начинает Джейкоб.

– Не умрем, – рычит Рэйвен.

Ее заперли в отдельную камеру на расстоянии добрых десяти футов от нашей с Джейкобом и Мудрецом, – видимо, чтобы я в очередной раз не обескровила волчицу. Но даже выпей я всю ее кровь, эту дверь мне все равно не пробить, так что они лишь впустую тратят свои драгоценные подземные площади.

Тюремщики выдали Рэйвен одежду, и она явно не рада – чешется так, будто в робе блохи. Не понимаю, почему бы просто ее не снять, но строптивость Рэйвен не поддается объяснению.

– Я уж точно не умру, – продолжает ворчать Рэйвен. – Не хватало еще умереть на радость этим жалким людишкам, от которых несет лавандой и алчностью. А ты, Джейкоб, умирай сколько влезет, если тебе не терпится.

– Так вот я пытался спросить, пока Рэйвен меня не перебила, запамятовав, что мы сидим в каменном мешке в окружении десятков надзирателей, снабженных флаконами с волчьей кровью, – не унимается Джейкоб, – если мы здесь умрем, все знают, куда мы отправимся? Это стоит обсудить. Возможно, так нам будет легче провести свои последние часы.

– Твои последние часы, ходячий перегар.

– Ну хорошо, ладно, Рэйвен. Допустим, ты оказалась в ситуации намного более опасной и наконец готова расстаться с жизнью. Так вот я спрашиваю, куда, по-твоему, ты попадешь? И ты, Сэм?

Я поворачиваюсь к Джейкобу, который растянулся на полу и уже успел собрать с него всю грязь на свою мантию. Впрочем, его это ничуть не беспокоит.

– Не знаю. Меня, как и большинство в этом городе, воспитывали в вере в Бладхаллу и кровавых богов, но сейчас, пожалуй, все это представляется чересчур... простым.

– Простым?

– Да. Я всегда об этом думала. Даже в детстве я всегда считала, что вампирский загробный мир слишком упрощен. Что любят вампиры? Кровь. Чего ты больше всего боишься, если ты бессмертный? Разумеется, умереть и потерять в мгновение ока весь потенциал, который нарабатывался столетиями. А что предлагает нам загробный мир? Конечно, пить много крови и жить практически прежней жизнью.

– Даже я не сказал бы лучше, – признается Мудрец, одаривая меня очередным незаслуженным комплиментом.

Последние несколько часов он сидит притихший. Наверное, его потрясло то, как лорд Сакс перевернул ситуацию, просто признавшись во всем перед советом. Мудрец считает, что должен был это предвидеть. Я ему сказала, что безумие лордов, опьяненных властью и жаждущих еще большей власти, предугадать невозможно. В ответ он лишь пробормотал, что безумия как такового не существует, – это тот же здравый смысл, просто под другим углом зрения. Настолько типичный для него ответ, что я невольно улыбнулась. Я боялась, что его раздражение от собственной непредусмотрительности начнет раздражать и меня. Но чем больше я его узнаю, тем больше нахожу это... почти трогательным.

– В религиях бессмертных идея загробной жизни часто держится на страхе перед чем-то, – продолжает Мудрец, – а не на вероятности того, что в действительности произойдет. Возьмем, к примеру, Свет лучезарный Люца. Совершенно очевидно, что распространенная среди колдунов религия опирается на наше незнание того, как мы рождаемся, зачем мы рождаемся и для чего на самом деле нужна магия. Разумеется, умерев, ты следуешь за Светом лучезарным, пока не встретишь своего создателя, который разъяснит истинное предназначение твоей магии, – вот тогда-то и для тебя начнется настоящая жизнь.

– То есть ты живешь, потом умираешь и... начинаешь другую жизнь? – переспрашиваю я.

– Да, в каком-то смысле. А эта жизнь – что-то вроде пробной версии.

– Как насчет волков? – спрашивает Рэйвен. – Чего нам бояться в нашей жизни после смерти?

– О! Я об этом слышал, – оживляется Джейкоб, явно не уловивший намека. – Вы же превращаетесь в дерево, да?

– Чего?!

– Превращаетесь в дерево.

– Ни в какое дерево мы не превращаемся!

– Полагаю, – поспешно вмешивается Мудрец, – Джейкоб с поразительной неуклюжестью пытается сказать, будто вы верите (если я правильно понимаю), что после смерти ваш дух растворяется в земле или природе, становясь ее частью.

– Так-то лучше, – кивает Рэйвен, продолжая исподлобья бросать на Джейкоба мрачные взгляды. – Можно сказать, мы растворяемся в лесу. Ты больше не осознаешь себя самое – остается лишь лес, частью которого ты стала.

– Очень поэтично, – замечает Мудрец. – Вот только не уверен, что мне бы понравилось. Осознание собственного «я», самосознание – в этом вся моя суть. Совсем не ощущать свое существование, быть лишь частью чего-то без понимания своей роли в этом... С трудом представляю. Вряд ли мне бы это хоть сколько-то пришлось по душе.

Рэйвен ненадолго задумывается и кивает:

– Я понимаю, о чем вы, колдун. Вы не первый, кто озвучивает подобную мысль. Но подумайте об этом иначе: возможно, вы так цепляетесь за свое, как вы говорите, самосознание только потому, что никогда не знали ничего другого. Как рыба в море едва ли представит себе пустыню, так и вы не можете это представить в той форме, в которой существуете. Проживите вы всю жизнь в том состоянии, о котором я говорю, идея осознанного «я» показалась бы вам в равной степени невозможной.

– Не станут они об этом думать, потому что нет никаких «их», – услужливо вставляет Джейкоб.

– Верно подмечено, маг, – говорит Рэйвен. – А ты, оказывается, не беспросветно глуп.

– Комплименты – не твой конек, Рэйвен, – ухмыляется в ответ Джейкоб. – Мне больше нравится, когда ты грозишься меня сожрать.

Воцаряется тишина. Разговор о смерти исчерпан, как, похоже, исчерпаны и наши жизни. Я принимаюсь составлять воображаемый перечень достижений собственной жизни. Размышления над этим удручающе коротким списком внезапно прерывает Джейкоб:

– Мы что, и вправду умрем?

Мудрец бросает на него взгляд:

– До тебя только сейчас дошло? Наш последний разговор ни о чем тебе не сказал?

– Я серьезно, Мудрец. Нам кранты, да?

Я жду, что в ответ последует какая-нибудь мудрость, но нет – тишина.

– Я бы хотел... хотел быть чуть менее... чуть менее собой. Моя жизнь... что я успел? Кто я? Никто. Пустое место.

– Вовсе нет. Ты был мне другом, когда я мог остаться в одиночестве, – говорит Мудрец, надвинув на глаза капюшон. – Для меня это много значило.

Джейкоб смотрит на него, потом хватает за руку, и я вижу, что в его глазах стоят слезы. Мы с Рэйвен находим в себе силы отвести взгляд.

– Забавно, – говорю я, когда проходит достаточно времени, – я всегда была уверена, что моя история особенная. Что мне уготована роль в чем-то великом. Но я ошибалась.

– Не так уж плоха твоя история, – отзывается Рэйвен. – Лучше, чем у большинства выходцев изморского поселка.

– Верно. Но легче от этого не становится. Ничуточки. Это плохо, да? Я все равно хочу большего. Думала, я...

– Особенная? – подсказывает Мудрец.

– Да. Как бы убого это ни звучало.

– Каждый для кого-то особенный, – говорит Мудрец, глядя мне прямо в глаза. – Я тоже грешен, – добавляет он, поспешно меняя тему. – Я думал, что способен все изменить. Сделать все открытия. Во всем разобраться. Я рационалист и должен верить в возможности, а не в судьбу, однако поддался соблазну. Наверное, смирение гордыни – последний дар, который нам преподносит жизнь. Каждый считает себя избранным, хозяином собственной истории. А когда понимает, что ошибался, недоумевает: как вообще мог поверить в свою исключительность?

– И что это значит? – спрашивает Джейкоб.

– Ну, я... – начинает было отвечать Мудрец, а потом вдруг разражается смехом, долгим и заливистым. – Понятия не имею.

И внезапно мы все смеемся, хохочем в лицо смерти, будто нам все равно.

Наш истерический смех резко прерывает оглушительный скрежет. Я не понимаю, что это, но вижу, как напряглась, навострила уши Рэйвен, и лишь тогда до меня доходит: с этим протяжным визгом открываются каменные двери.

Мы все вскакиваем, готовые встретить того... или то, что принесет нам конец. Я ожидаю увидеть за дверью целый полк гвардейцев, которые поведут нас к месту казни, готовые пронзить копьями, если сделаем хоть шаг в сторону. В моем воображении это уже происходит. Мы умираем, снова и снова. Волчица, и колдун, и вампир – все вместе. Проще всего разнести нас огненным порошком. Или быть может, нас окружат и будут колоть копьями, пока ни кровь, ни время, ни магия уже не смогут собрать воедино наши изувеченные тела. С воображением у меня всегда было все в порядке, и сейчас я прекрасно представляю себе эту картину.

Но это не полк. Это какой-то мужчина. Один.

Это гвардеец, и вышивка в виде трех капель крови на его табарде указывает, что перед нами капитан. Высокий блондин с аккуратно подбритыми бакенбардами и заметными морщинами на лбу, выдающими возраст – доброе столетие, причем большую часть этого времени он употреблял хорошую кровь. Пот течет с него градом. Из оружия у него не копье и не меч, а всего лишь кинжал в ножнах у пояса. С опаской подойдя к решетке, он замирает в трех шагах, сжимая что-то в руке.

– Тебе бы клинок подлиннее, – говорит Рэйвен.

Он не отвечает, а лишь раскрывает ладонь, показывая небольшой цилиндрический предмет, завернутый в лист бумаги. Затем смеется, будто ему уже все равно, и хрипит с сильным акцентом обитателя Юго-Западной Пади:

– Надеюсь, кто-нибудь из вас поймает.

А затем швыряет предмет сквозь прутья и быстро разворачивается.

Вытянув руку, Рэйвен ловко хватает предмет в воздухе. Капитан тем временем бежит наутек через каменные двери и быстро растворяется во мраке коридора. Там достаточно темно, однако не настолько, чтобы я не разглядела: стражи снаружи нет.

Пока Рэйвен осматривает предмет и бумагу, я жду, когда двери снова захлопнутся, хотя никого, кто привел бы в движение дверной механизм, нет. Лишь несколько мгновений спустя я понимаю: они так и останутся открытыми.

– Да что там такое, во имя Света? – спрашивает Джейкоб.

– Вот так это начинается. – Рэйвен протягивает мне флакон с кровью, обернутый в записку. – Думаю, это тебе.

Взяв в руки кровь, я читаю вслух:

Мы смотрим друг на друга, потом переводим взгляды на открытую дверь.

– Наверняка это ловушка, – замечает Джейкоб.

– С чего ты так решил? – спрашивает Рэйвен.

– Все просто. Нас подталкивают к побегу, чтобы был повод казнить. В глазах Эшена Ансбаха и архимага – да и любого, кто возмутится, если нас убьют, – дело будет выглядеть так, будто нас задержали ненадолго, а потом все пошло наперекосяк и вылилось в побег.

– Слишком мудреная ловушка.

– Но возможная, верно?

– В теории, – произносит Мудрец и поворачивается ко мне. – Ты была на заседании совета. Как выглядел Адзури?

Я задумываюсь:

– Выглядел... затравленным. Будто не хотел там находиться. Сидел с отсутствующим видом.

– Мне этого достаточно, – кивает Мудрец.

– Ну конечно. – Джейкоб закатывает глаза. – Будем рисковать жизнями, потому что первый лорд неважно выглядел.

– Остаться здесь и ждать смерти – куда больший риск, согласись, маг? – говорит Рэйвен.

– Я предлагаю хотя бы задуматься.

Пока они спорят, я открываю флакон и одним глотком выпиваю содержимое. Жду несколько секунд, пока кровь подействует. Чувствую ее силу: покалывание в горле, пульсацию в теле. Действует сильнее, чем обычно. Я ощущаю, как пробуждаются остатки крови Рэйвен, и понимаю: она еще во мне, ждет своего часа.

Завожу кулак назад и, размахнувшись, бью по прутьям. Поддается один, за ним второй – ломаются, как сухие ветки от порыва ветра. Открыв в изумлении рот, рассматриваю свои кулаки. Интересно, можно ли к такому привыкнуть?

– О, – произносит Джейкоб, глядя на образовавшийся проем в нашей клетке. – Значит, все уже решено.

– Вот это сила! – восхищается Мудрец. – Невероятно!

– Ага. И скольким волкам для этого пришлось умереть? – бормочет Рэйвен.

– Убеждена, что по ходу дела ты тоже прикончила сколько-то вампиров, – заявляю я с бесстрашием, подаренным новой порцией крови.

Не дав ей ответить, проделываю то же самое с прутьями ее клетки, выхожу и направляюсь к дверям:

– Наделала я шуму. Но никто не пришел. Пока Адзури не врет.

– Пока, – повторяет Мудрец.

– И что теперь? – спрашивает Джейкоб.

Я всматриваюсь в узкий коридор: он ведет в розарий и дальше, наружу.

– Бежим!

ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ

Наслаждаюсь ароматом кровяного вина, как в последний раз. Вдыхаю его пары, его сладость, чувствую металлическую кислинку, за ней – чуть заметную нотку древесины. Но не делаю глотка. Еще не время.

Сейчас я погружен в воспоминания о сыне. Удивительно, как смерть близкого извлекает из глубин памяти даже то, что будто было замуровано в камне. Боясь задумываться об этом, я прятал воспоминания о нем в самых темных уголках сознания. А теперь, когда в воздухе витает запах крови, наконец позволяю себе отдаться им полностью.

Это воспоминания из эпохи нашествия серых, не самой приятной страницы в истории, но сейчас самое время к ним обратиться. Я бегаю по своему дворцу и лихорадочно ищу сына, своего младшего. Карета ждет. Редгрейв говорит, нужно уезжать прямо сейчас. Еще немного, и нам конец. Лететь я отказываюсь. Не приму волчью кровь. Не допущу, чтобы мой народ, мой отчаявшийся, испуганный народ увидел, как я и мои родные взмываем в небо и стремительно исчезаем из виду, бросив их на произвол судьбы. Это положило бы конец мне и моему роду. В каком-то смысле семье бы это принесло вреда не меньше, чем само нашествие серых.

Итак, карета ждет, но ехать нельзя, потому что мой сын, младший Адзури, Рыжий, как он сам себя называет (полагаю, из чистого упрямства, в насмешку над нашим сословием), мой сын пропал.

Я заглядываю во все подряд кухни, куда он так часто захаживал поболтать с прислугой. Бегаю по саду, где он проводил массу времени, просто нюхая розы. Осматриваю все его любимые закутки – все тщетно. Затем почти машинально направляюсь в подвалы. И вот он – с котом на руках поднимается по лестнице. Кот принадлежит моей сестре. От ярости у меня белеет в глазах. Я предельно ясно объясняю, что думаю о его выходке: нельзя рисковать безопасностью семьи ради животного, чья кровь едва ли ценнее коровьей. Изливаю на него гнев и едва сдерживаюсь, чтобы не спустить сына вместе с его спасенышем вниз по лестнице. Он не отвечает. Просто смотрит на меня – взглядом, который я так и не научился понимать. Больше мы никогда не возвращались к этому разговору.

Но сейчас, думая об этом, я вспоминаю, как была счастлива сестра, когда он вручил ей кота. Как она плакала, как благодарила – будто он уже в десятый раз спас ее собственную жизнь. А ведь я тогда понял, почему это животное так много для нее значило. Кота ей спонтанно купила моя супруга – подозреваю, той было интересно, станет ли она пить его кровь или сделает своим любимцем. Как после разрыва помолвки при ужасных обстоятельствах сестра дни напролет рыдала в той комнате; как кот стал единственным существом, с которым она могла говорить, ее компаньоном на долгие недели, пока уныние ее не отпустило. Забавно. Почему я никогда не смотрел на поступок своего сына под таким углом? Хотя, конечно, ничего забавного. Вообще ничего.

Поток воспоминаний прерывают шаги – кто-то подходит к кабинету. Раздается стук в дверь.

– Входите, – разрешаю я.

И вот он – лорд Сакс собственной персоной: непослушные волосы взлохмачены сильнее обычного, взгляд напряженный, будто он одновременно жонглирует тысячей урн.

– Вы хотели меня видеть, первый лорд? – спрашивает он со вполне уловимым подтекстом: «Меня изволили вызвать, когда я занят спасением города. Как некстати». Должно быть, вообразил себя центром вселенной. Надеюсь, ему приятно это чувство.

– Да, Цинибар. Благодарю, что выделили время в самый разгар подготовки. Наверное, до светопада у вас еще полно хлопот.

– Да, действительно, первый лорд. Есть несколько неувязок.

– Неувязок, появившихся по вашей милости. – Я с невозмутимым видом вращаю бокал, взбалтывая вино.

– Да, из-за меня все зашло так далеко, – спокойно соглашается Сакс, – но дальше не пойдет – я не позволю.

Удивительно, как в чрезвычайных обстоятельствах одни возвышаются, а другие падают. С тех пор как я узнал правду о том, во что ввязался мой сын – хоть и случайно, – я превратился в привидение, мне позволили им быть. Теперь я брожу по коридорам собственного дворца, наблюдая, как новые герои обретают власть.

– Выпейте со мной, Цинибар. Очень хорошее марочное вино, рекомендую. Зачарованная медвежья кровь, двадцать лет выдержки. На мой взгляд, в вине медведь лучше оленя. Крепнет изящнее, что ли. Оно не такое насыщенное, конечно, зато изысканное.

– Я... я бы с радостью, первый лорд, но дела...

Я не даю ему закончить:

– Я все еще первый лорд или опять что-то пропустил? Состоялся еще какой-то сговор, по которому меня лишили титула?

Сакс немного тушуется от моей прямоты и в кои-то веки не сразу находит, что ответить. Увы, длится это недолго.

– Хорошо, – говорит он, настороженно следя за мной своими глазками-бусинками. – Это честь для меня.

Я наливаю вина и протягиваю ему бокал.

– Итак, тост, – провозглашаю я. – За тайны, что вышли на свет, и за новый мир, который они нам даровали.

Вместе со мной Сакс поднимает бокал, мы пьем. Я смакую вино, позволяя раскрыться вкусу: кислинка, металлические, фруктовые ноты – жду, пока все они распустятся на языке, долго наслаждаюсь и наконец глотаю. Обязательно запомню этот момент – даже не сомневаюсь.

– Знаете, первый лорд, – говорит Сакс, – я боялся, что вам будет сложно разглядеть правду сквозь ложь и... э-э-э... насилие, которое изначально потребовались для осуществления плана. Хочу, чтобы вы знали: все, что сказали вам Редгрейв и я насчет вашего сына, – правда. Это был несчастный случай. Но его жертва не пропала втуне. Благодаря ему предводительница пиявиц мертва, а наша власть над городом окрепла. Упрочилась до такой степени, чтобы начать готовиться к финальной стадии и возвращению в Центроземье, но... с запасами волчьей крови на десятилетия вперед и с более покладистыми изморами. Конечно, если вы сочтете это правильным шагом, – поспешно добавляет он.

Я вижу, что он подустал. Обычно он куда искуснее притворяется, будто его волнует мое мнение.

– Кстати, о свободе, – замечаю я, оставив без внимания подхалимаж, – у этого чувства столько побочных эффектов. Начинаешь понимать, что ты готов отринуть, лишь бы защитить то, что тебе действительно дорого.

У Сакса каменное лицо – ждет, когда я раскрою карты. Долго ждать ему не придется.

– Знаете, где я был, пока вы носились по городу, подчищая свои промахи и пытаясь сохранить секрет? В Западной Пади. В одном из убежищ моего сына. И нашел кое-что ускользнувшее от вашего бдительного ока. Письма, подтверждающие, что мой сын и банковский клерк Кипсейк были... близки. И что мой сын жаждал узнать, что хранится в ячейке, за которую тот отвечает. В вашей ячейке.

Сакс сощуривает глаза – понял, к чему клонится дело. У него и впрямь живой ум.

– Разумеется, вы знали Кипсейка. Того самого, с которым так жестоко расправилась Рэйвен Ансбах, явившись за ключами от ячейки перед налетом на банк. Так вот, среди этих писем было одно особенное.

Я достаю из-за пазухи стопку перевязанных бечевкой пергаментных листков:

– Знаете, что в нем?

– Нет, первый лорд.

Сакс внимательно наблюдает за мной. Он больше не улыбается, смотрит настороженно – наконец-то сквозь маску проступает его истинное лицо.

– Предупреждение. Предупреждение моему сыну.

Лицо лорда Сакса теперь неподвижно, глаза почти не моргают.

– Хотите, чтобы я выложил все как есть, да, Цинибар? Что ж, так тому и быть. В минуту слабости Кипсейк сообщил вам, что мой сын знает о ячейке и свертках и что он собирается выйти за городскую стену, чтобы проверить все лично. Тут же пожалел об этом, понимая, к чему может привести этот его поступок, и тем не менее отправил вам письмо. А затем написал моему сыну. Предупредил о своем предательстве. О том, что вы все знаете. Но мой сын, мой отважный мальчик – какой он был отважный, я понимаю только сейчас, – он все равно отправился туда.

Я придвигаюсь на шаг к Саксу:

– Несчастный случай, говорите? Серые случайно оказались в том месте, куда мой сын пришел проверить пакет? Так вы это описали? Давайте будем называть вещи своими именами. Это был план. Приказ, выданный вами. Девушка права. Все это время я ждал, когда кто-нибудь раскроет убийство моего сына. Теперь у меня есть доказательства.

Сакс надолго задумывается. Затем что-то меняется в его взгляде, и я понимаю: он смирился с неизбежным. Как будто тень скользнула по его лицу, на секунду обнажив его истинную сущность.

– Он уничтожил бы всех нас, – начинает он. – Вы знаете, как близок он был с изморами. Разнес бы весть по городу и обрушил бы к чертям весь мир. Да, решение не идеальное, но ведь его и вашим-то не назовешь. Уже несколько десятилетий, как он был не с вами. Не нужно быть шпионом, чтобы это заметить. Все это видели. Ну в самом деле, Вермиллион, разве это не облегчение, что его больше нет? Он позорил семью. Водился с монетчиками и прочей шелупонью. Я не обо всем вам рассказывал, чтобы не расстраивать, а зря: вам стоило посмотреть, с кем он якшался. Слово «гнусь» даже близко их не описывает.

Я смотрю на него, затем перевожу взгляд на его бокал.

– И как, по-вашему, я должен был поступить? – продолжает он, заполняя подаренную мною тишину. – Погубить нас всех, лишь бы спасти вашего сына?

– Помните, я говорил о свободе? – отвечаю я, игнорируя его вопрос. – Свобода дарит ясность. Начинаешь яснее осознавать.

– Осознавать что? – спрашивает Сакс, слегка потирая правую ногу, словно от боли.

– Как сильно я подвел своего сына.

– Мои ноги... – говорит Сакс и внезапно опускается в кресло. – Они будто...

Я вижу, как он соображает, как лихорадочно работает его живой ум, и знаю, о чем он думает. Он думает: «А что бы сделал я на его месте?» И тут до него доходит. Как же это восхитительно – наблюдать за его прозрением, даже собственная начинающаяся агония не мешает мне наслаждаться этим зрелищем.

– За что? – вопрошает он, безуспешно пытаясь встать на ноги и уже начиная тереть руки.

– Лучше спросите «как?», Цинибар. Как я достал зольную поганку? После Войны двойников ее истребили, так же как волки уничтожили волкобойный аконит. Но я приберег немного. Как и Эшен Ансбах приберег немного аконита. У лидера всегда должно быть средство на крайний случай – уверен, вы согласитесь. Есть способы скрыть ее запах даже от того, кто употребляет волчью кровь. Да и от самого волка.

Пока я говорю, Сакс пытается встать с кресла, но поганка действует быстро, превращая его в беспомощного калеку. Он трогает лицо, которое тоже начинает мертветь. Несмотря на каменеющую гримасу, ему пока удается шевелить губами.

– Но город... – обреченно бормочет он.

– Будете прикидываться, что все затевалось ради Первого Света? Мы не изморы. Мы с вами одной крови, помните? Аристократы. Я знаю, ради кого все это было на самом деле.

– Этим вы обрекаете себя. – Его слова уже звучат невнятно.

Я пожимаю плечами и показываю на свой бокал:

– Я уже обречен. Мы пили из одной бутылки, Цинибар. Вам я плеснул больше – разумеется, чтобы подействовало быстрее. Надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии произнести последнюю драматическую речь.

– За что?

– Вы все равно не поймете. Вы просто не способны. Должны быть на свете слова, чтобы описать вашу суть, но, кажется, их еще не изобрели. Вы – власть и боль и все, что с ними связано. Я и сам не без греха – понял это слишком поздно, – но вряд ли мы смогли бы найти общий язык. Так что просто умрите, и пусть все последствия содеянного вами устранятся сами собой.

Он пытается протянуть руку, но уже не может пошевелиться. Я медленно подхожу, наклоняюсь и шепчу ему на ухо:

– Отвечу на ваш вопрос. Погубил бы я всех нас ради своего сына? Погубил бы, не моргнув глазом.

Мой главный шпион уже совсем не дышит, его члены и кожа одеревенели, он лежит неподвижно, как марионетка, на кресле своего хозяина.

У меня немеют ноги. И почему всегда сначала бьет по ногам? Я сажусь в кресло у стола, напротив Сакса. Забавную Редгрейв увидит сцену, когда войдет, – два окоченевших трупа, словно две тряпичные куклы за трапезой. Это месть моему первому помощнику за то, что подвел меня, когда я в нем нуждался. Пусть найдет своего друга в таком виде. Редгрейв – не Сакс. Чувство вины будет преследовать его веками.

Я допиваю остатки вина – не пропадать же добру – и закрываю глаза. В моем воображении я уже вижу сына: он ждет меня в Бладхалле. Между нами больше нет преград, нет недомолвок, нет слов, брошенных в гневе. Больше ничто не мешает нам разговаривать как мужчина с мужчиной, а если это покажется нам нелепым – то просто как люди, которые наконец поняли друг друга. Мы можем беседовать без конца, никто нам больше не помеха.

У меня столько к нему вопросов.

Я открываю глаза и чувствую, как кто-то пытается влить мне в глотку какую-то жидкость. Тело мое не двигается.

Не уверен, что я в Бладхалле.

Наконец картинка становится четкой, и я вижу перед собой Редгрейва. У моего рта он держит флакон. Внутри него явно не кровь: на это указывает не только зеленоватый цвет субстанции, но и горький вкус – как у листьев и покрытой росой травы.

– Слава богам! – с облегчением вздыхает он, красный и лоснящийся от пота, – таким я его вижу впервые. – Простите за дерзость, Вермиллион, но не больно-то умный это поступок. Совсем на вас не похоже.

– Нет... – чуть слышно возражаю я.

Хочу убрать его руку, но, слегка наклонив голову, замечаю, что мои конечности все еще не гнутся. Что-то во мне подчиняется, и я позволяю жидкости проникнуть в горло.

– Редгрейв, я должен умереть. Вы не понимаете. Я виновен не меньше Сакса. Я должен...

Последние слова обрываются в воздухе – мой язык тоже дубеет. Какое бы зелье он мне ни вливал, уже наверняка слишком поздно.

Заметив, как я теряю голос, Редгрейв морщится:

– Вы не можете говорить, милорд, так позвольте мне говорить за вас. Вы не хотите умирать. Вам это только кажется, потому что вы чувствуете за собой вину. А кто за наш долгий век ее не чувствовал? Но вы одумаетесь, Вермиллион, и еще будете благодарить меня за то, что спас вам жизнь. Мы пережили войну и нашествие серых, не дали революции разгореться в этом городе вовсе не затем, чтобы увидеть, как он полыхнет сейчас. Попомните мои слова, дружище, подручные Сакса и его последователи добьются своего. Однажды они перегнут палку, и изморы восстанут – тогда весь город захлебнется в крови. Я на вашей стороне, потому что вы умеете сохранять равновесие. К чему приводит его отсутствие, мне довелось испытать на собственной шкуре. Поэтому я и дальше останусь с вами. И уж точно не с ними.

Будь я в силах произнести хоть что-то, я сказал бы Редгрейву, что это его самая эмоциональная речь за все столетия нашего знакомства. Но пока выступать здесь может только он.

– Если через год вас не отпустит желание умереть, я не стану мешать. Но только не сегодня. Этот бальзам возымеет эффект (как хорошо, что я съездил в Смерть-на-Заре – у них там есть лекарства от всех болезней; ну, или были), и тогда мы сбежим отсюда, пока никто не знает, что вы натворили. И мы найдем тех, кто из одного с вами круга, и других... которые не хотят хаоса и безумия. Мы найдем силы, Вермиллион.

Что еще я бы сказал, не гуди у меня голова и не будь мои мысли такими туманными? Что он столетиями не называл меня по выбранному имени.

– И вот еще что, – добавляет он, словно прочитав мои мысли. – Вы больше не первый лорд, так что, наверное, мне можно куда откровеннее высказывать собственное мнение. – Он ненадолго умолкает и внезапно хватается за верхнюю губу. – И пожалуй, сбрею-ка я к чертовой матери эти усы.

От этих слов даже в полумертвом состоянии мне хочется улыбнуться, но лицо все еще окаменевшее, так что я продолжаю лежать бревном и на пару со своим другом ждать, когда ко мне вернется жизнь.

31. Сделай уже что-нибудь

МУДРЕЦ

Вскоре после нашего побега раздается звон колоколов. Адзури не солгал – наш путь свободен. Гвардейцев в катакомбах нет. Нет их и в розарии сразу за катакомбами. Нет у дворцовой стены, через которую Сэм одним прыжком переносит меня вместе с Джейкобом. Не видно и у дороги, перебежав которую мы скрываемся в лесу за деревьями. Только слышны вдалеке суматошные крики: задуманный Адзури отвлекающий маневр волшебным образом работает.

Мы бежим через лес так, будто за нами гонится добрая половина Первого Света, я обдумываю маршрут. От северной стены дворца на восток до самой Северо-Восточной Пади вьется едва заметная тропка. По ней, не выходя из-под покрова деревьев, мы доберемся почти до северо-восточной границы. А дальше относительно безопасное Пограничье с его дремучими лесами. Рэйвен знает, как через долину Угасания попасть в Волчий край. Окажемся там – и, считай, спасены.

Я прикидываю наши шансы преодолеть этот путь. Они невелики. Стражи крови уже наверняка идут по следу. А поскольку до границы бежать добрый час, я вдруг понимаю: Сэм на волчьей крови и Рэйвен в своем волчьем темпе без нас доберутся туда гораздо быстрее – мы им только мешаем. Видимо, такая мысль посещала и их тоже, но ни одна из них не сказала ни слова. Значит, теперь я не просто среди заговорщиков – я в окружении друзей. Джейкоб обрадуется. Он всегда твердит, что друзей должно быть больше.

Каким-то образом, вопреки всем моим опасениям, спустя всего четверть склянки мы уже в окаймляющей Северо-Восточную Падь чаще, почти у самого Пограничья. На небольшой поляне мы останавливаемся передохнуть, прежде чем совершить последний рывок через лес. Луна спряталась за облаками, я почти ничего не вижу. Воздух здесь чист и свеж, я дышу медленно, глубоко, пытаясь унять набегающие волны паники. К югу от поляны простираются угодья Северо-Восточной Пади с усадьбами лордов. Если пойти тем путем, через полсклянки мы оказались бы у дома леди Окар.

– Почти на месте, – говорит Рэйвен.

Она осталась в человеческом обличье, чтобы мы не слишком отставали. Учитывая, в каком темпе мы бежим, превращаться в волка ей смысла не было. Ее нагота перестала быть чем-то необычным, даже Джейкоб уже не засматривается. Почти.

– Как только пересечем границу, – продолжает она, – можно сказать, мы в полной безопасности. Ни у стражей крови, ни у лордов не будет шансов нас догнать. Лучше меня в этом лесу не ориентируется никто.

– Вижу, потеря половины крови ничуть не поколебала твоей уверенности, – говорит Джейкоб.

– Нет. И аппетита тоже, – рычит она в ответ, но без прежней злости.

От бега она явно устала сильнее, чем хочет показать: на лбу проступила легкая испарина.

Я собираюсь спросить, все ли в порядке, но отвлекаюсь на Сэм. Она смотрит на небо в ту сторону, откуда мы пришли.

– Сэм, что...

– Ух, черт! – восклицает она, затем поворачивается к нам и произносит единственное слово: – Крылья.

Я вглядываюсь в небо, куда показывает Сэм, но сперва ничего не вижу – я же не на волчьей крови. Однако через несколько мгновений различаю крылатые фигуры, летящие низко над лесом в миле от нас. Хочется верить, что это просто орлы с гор, но по выражению лица Сэм ясно – такая удача нам не светит. Еще мгновение – и я вижу то же, что и она: прямо на нас идеальным клином движется вся Первая гвардия дворца. Все двадцать бравых, напившихся крови стражей. На них красно-золотые табарды с синей окантовкой, кожаные крылья кажутся еще чернее на фоне ночного неба.

– Ну же, чего мы ждем? – кричит Джейкоб. – Валим отсюда!

– До леса добежать не успеем, – говорит Рэйвен, – летят они быстро. К тому же я никогда не сбегала с поля боя и сейчас не побегу. Их двадцать. Мне доводилось сражаться и с большим числом упырей и выигрывать.

– Рэйвен, это Первая гвардия, – напоминаю я. – Лучшие из лучших в городе. Личная охрана первого лорда. К тому же они наверняка приняли изрядную дозу волчьей крови, раз смогли так далеко за нами улететь. А ты все еще слаба.

– Зато бой не закончится быстро, как и положено доброй битве, – отвечает она, но я замечаю тень тревоги на ее лице. – К тому же со мной будет Сэм. Она боец, как и я, и волчья кровь в ней еще играет. Что скажешь, Саманта Ингл? Постоишь с волчицей против своих?

Сэм усмехается:

– Я уж думала, ты не спросишь.

От отчаяния у меня сжимается сердце: волчья кровь дает ей больше отваги, нежели мудрости. Я поворачиваюсь к бледному как полотно Джейкобу.

– Что будем делать? – спрашивает он.

Пусть у меня в рукавах нет ни единого козыря, а против гвардейцев я физически бессилен, но мне хочется предложить свою помощь, броситься в бой, чтобы защитить Сэм. Только подобные порывы всегда казались мне нелепыми, да и для Сэм это было бы оскорблением.

– Джейкоб, дружище, отойдем подальше и не будем мешать.

– Очень надеялся на такое твое решение, – облегченно вздыхает он.

Стремительно и жестко крылатые вампиры приземляются у края поляны, моментально, как по команде, складывают крылья. Поражаюсь, как они умудряются остановить движение на такой скорости. Динамика полета вампиров завораживает, кажется почти невозможной. Пожалуй, стоит записать эти мои наблюдения, думаю я, пока не вспоминаю, что, скорее всего, писать в этой жизни мне уже не придется.

– Сэм, отойди от меня подальше. – Рэйвен щелкает костяшками пальцев. – Если появится шанс, бей их.

– Как?

– Ты ведь дралась с Руфусом, да? И даже пару раз попала. Так и действуй. Только на этот раз старайся не промахнуться.

– Ясно. Спасибо за совет.

Гвардейцы приближаются, а Рэйвен тем временем меняет обличье, вновь погружая меня в безумное теневое шоу из меха и плоти, к которому я, наверное, никогда не привыкну. Я отступаю и беззвучно молюсь всем подряд богам – верю я в них или нет.

СЭМ

Гвардейцы направляются прямиком к Рэйвен. Она была права: я для них – пустое место. Они окружают ее, пригнувшись, с когтями наготове. Двое выходят вперед, еще двое приближаются на шаг сзади. Меня удивляет, что они не нападают скопом, но, взглянув на их лица, я понимаю почему. Самоуверенные. Альфы стаи. Им нужна слава, хотят порушить легенду.

Рэйвен рычит на тех, кто перед ней, затем слегка поворачивает голову к остальным. Она выше любого из них и массивнее, чем все четверо вместе. Даже не знаю, чем это закончится.

Рэйвен резко приседает, как только двое сзади заносят над ней когти, и одним мощным ударом лапы сбивает их с ног. Одновременно атакуют двое спереди, целясь когтями в морду, но Рэйвен, мгновенно восстановив равновесие, ловко отпрыгивает в сторону, будто она – пушинка, а не двести фунтов волчьих мышц и ярости. Приземлившись на передние лапы, она разворачивается и совершает новый прыжок – теперь на тех двоих, что едва успели подняться. Челюсть одного оказывается в ее зубах, и она сжимает их – резко и беспощадно.

Раздается глухой вопль, и мой усиленный волчьей кровью слух четко улавливает, как ее клыки срывают с лица гвардейца нос и уши. Она уже поворачивается к его напарнику, но двое ранее сбитых с ног уже оправились и вонзают ей в бок когти. Желтые волчьи глаза сужаются скорее от ярости, чем от боли, и, отбросив в сторону несчастного с обезображенным лицом, она обрушивается на остальных, валит их на землю. Одним мощным ударом лапы она отрывает челюсть у первого и швыряет ее в лицо второму. Пока первый стоит в ступоре, а его язык беспомощно висит в пустоте, образовавшейся там, где раньше была нижняя половина лица, Рэйвен использует эту короткую паузу, чтобы наброситься на второго – того, кто невольно отвлекся на запущенную в свободный полет челюсть своего товарища. Он мгновенно понимает свою ошибку, когда Рэйвен сбивает его с ног и разрывает ему глотку.

И тут оставшиеся гвардейцы понимают: стратегия требует доработки. В атаку бросаются еще шестеро. Одним прыжком Рэйвен перемахивает через них, попутно зацепив одного из них лапой по лицу. Но второй, проворный, успевает развернуться и, когда она приземляется, плавным движением наносит ей удар кулаком в солнечное сплетение, одновременно выпустив когти и оставив глубокую рану у нее в боку. В бой включаются остальные четверо (пятый тем временем тщетно пытается удержать на месте половину щеки). На мгновение кажется, что сейчас они толпой набросятся на нее, но она отскакивает в сторону и снова кружит, сверля их взглядом, в котором пляшут новые отблески убийственной ярости.

«Она проиграет».

Эта мысль осеняет меня внезапно – ясная, как день. Мысль, принесенная волчьей кровью. Я вижу, как закончится схватка, вижу все ходы. На секунду чувствую сдвиг в восприятии времени (опять волчья кровь? так я теперь мыслю?), и я вижу себя в конце боя, а передо мной волк – труп на земле.

Остальные восемь гвардейцев окружают Рэйвен, дожидаясь подходящего момента, чтобы вступить в бой, и пытаются взвесить риск помешать своим против необходимости их поддержать.

Что, если все они бросятся на меня? Я не умею драться. Руфус это доказал.

«В тебе волчьей крови больше, чем во всех них, вместе взятых. В тебе до сих пор половина крови Рэйвен. Ты просто не знаешь, как ее использовать. Прекращай раздумья, Сэм. Знаешь, в чем твоя проблема? Ты всегда долго думаешь».

Да заткнись ты.

«Заткнусь. Если ты наконец решишься».

Что ж. Я хотела лучшей жизни. Хотела понять, в чем мое предназначение. Пришло время узнать, из чего я сделана. В буквальном смысле. Я закрываю глаза. Пытаюсь ощутить кровь внутри себя, в своих жилах. Делаю выдох. Прислушиваюсь к своим органам чувств. Улавливаю запах лесного воздуха. Страх и пот с привкусом... Что это? Лимон? Сосредоточься. Успокойся. Все это не важно, шепчет мне волчья кровь. Так оно и есть. Все не важно. Так почему бы не сделать что-нибудь?

Я бросаюсь вперед с ревом, срывающимся с тенора до сопрано. Вампиры, не занятые в схватке с Рэйвен, оборачиваются и будто впервые замечают меня по-настоящему. Тот, что стоит ближе всех, улыбается. У него черные волосы, аккуратная короткая борода, на загрубевшей коже сложенных крыльев – полоски меха того же черного цвета. Рядом с ним долговязый, под два метра вампир с высокими скулами, остроконечной бородкой и светлыми, мышиного цвета волосами, собранными в хвост.

Когда я приближаюсь, они и не думают стирать с лиц радостное изумление. Я делаю ложный выпад влево и со всей силы наношу удар темноволосому в челюсть. Он кряхтит и отшатывается, а в этот момент второй тянется ко мне – и я ребром ладони бью ему в шею.

«Вот так, – звучит у меня в голове голос, мой собственный, но и голос волчьей крови тоже. – Помнишь, как однажды защищалась служанка? Бей по горлу. Убегай. Используй любой шанс. Доверься крови».

Я снова бью в шею, на этот раз сильнее, и он падает, задыхаясь. Вновь поворачиваюсь к ним лицом: ну же, попробуйте еще раз.

Теперь на меня обратили внимание и другие.

– Малышка-изморка, накачанная волчьей кровью, – произносит один отвратительным елейным голоском. – Какая милота!

Он бежит на меня, выпустив когти. Я жду. Жду и наблюдаю, как он бежит, бежит все медленнее, и понимаю, что сейчас время мне подвластно. Останавливаюсь и смотрю на небо, любуясь выходящей из-за туч луной. На мгновение она словно говорит мне: все пройдет, все однажды умрут, но луна останется.

Когда он все-таки добегает до меня, в последнюю секунду я делаю шаг вправо, пронзаю рукой его бок и ощупываю нутро: все эти мягкие, жизненно важные штуки, его органы. Потом резко сжимаю руку, он кричит и валится на землю.

Поворачиваюсь к остальным – теперь меня окружают десятеро. Тот, кому я основательно перебила шею, уже пришел в себя и присоединился к ним. Он хмуро смотрит на меня и спрашивает слегка охрипшим голосом:

– Ну и каковы теперь твои шансы? Как ты теперь собираешься справиться с нами, девочка?

– Девочке не нужно справляться с вами. – Я вытираю с губ чужую кровь. – Девочке нужно всего лишь вас отвлечь.

Он оборачивается и видит Рэйвен. Она закончила с остальными и все еще держится. Бок ее разорван в нескольких местах, и действует она медленнее, но ей есть чем их удивить. Она хватает гвардейца за туловище и рвет вдоль напополам, мышцы и органы вываливаются на землю, а он в изумлении смотрит на обе свои половины.

Я принимаю это за подсказку и бросаюсь на следующего. Бью кулаком под дых, но пресс у него железный. Может, выпил больше волчьей крови, чем остальные, – не знаю. Он улыбается и всаживает когтистый кулак прямо мне в плечо. Задохнувшись, я прокусываю в шоке язык, изо рта брызжет кровь. Боли я не чувствую – по крайней мере, сильной, – но рука на секунду немеет. До меня наконец доходит вся жестокость этой схватки и то, чем она для меня закончится.

«Всему когда-то приходит конец, – зловеще шепчет мне волчья кровь. – Все умирает. Но ты старалась как следует».

– Заткнись, – бормочу я. – Нашла время.

Но как только он вновь замахивается кулаком, я понимаю, что волчья кровь не лжет: правая рука больше меня не слушается. В моем плече зияет дыра от его когтей. Однако, когда он наносит следующий удар, я все же успеваю уклониться, бросаюсь на него и валю на землю. Бью и бью левой рукой, пока он распарывает мне бок когтями. Я не чувствую боли, но слышу, как хлещет кровь, чувствую ее запах, ощущаю, как капли падают на землю. Так что я бью сильнее. Бью в нос, вкладывая в удар всю силу. Его лицо принимает новый вид, и он взвывает от боли. Ага, значит, еще недостаточно. Ты все еще чувствуешь боль. И я смеюсь каким-то безумным смехом. Рассказываю ему о том, какая сегодня прекрасная луна. Разве он не знал, что умрет?

Но затем двое его приятелей бросаются на меня, и мне уже не смешно.

МУДРЕЦ

Они выдыхаются – любой дурак это заметит. Я чуть умнее дурака, поэтому слежу за их движениями более внимательно. Вижу, как Рэйвен чуть медленнее отвечает на атаки. Вижу, как творит чудеса Сэм, как она, необученная, противостоит лучшим из гвардейцев. Но она лишь калечит их, не убивает. Я смотрю на Джейкоба и прихожу к единственному логичному выводу.

– Они проиграют.

– Значит, мы им поможем. – Мой помощник выбирается из своего укрытия в кустах, чтобы блеснуть тактической смекалкой.

– Чем же?

– Мне ли вам говорить. Я знаю, они у вас есть. Один уж точно.

Я выдерживаю паузу.

– Если бы он у меня был, – наконец изрекаю я, – разве я не использовал бы его на крыше, когда наши жизни были в опасности?

– В последний момент – возможно. Только если смерть была бы неизбежной. Я вас знаю. И вашу выдержку тоже.

Чувствуя приближение спора, я делаю глубокий вдох.

– Ты же знаешь, что это несерьезно.

– Волчицу, которая спасла мне жизнь, и девчонку, по которой вы сохнете, хоть и не желаете этого признавать, того и гляди убьют. Вот что я знаю.

– Да. Поэтому сейчас мы должны бежать.

– Да вы что, шутите? – Голос Джейкоба звучит октавой ниже обычного, становясь похожим на звериный рык.

– Это единственный логичный выбор. Спасти их мы не можем. Если нас возьмут в плен или убьют, все пойдет насмарку.

– Да, конечно, законченный вы придурок. Именно поэтому и нужно выбрать третий вариант, где вы дадите им жару.

– Джейкоб, разве ты не понимаешь,? – вздыхаю я. – Если я поступлю так, как предлагаешь ты, все, ради чего мы боролись, пойдет прахом. Исчезнет.

– А может, и нет. Вдруг они не заметят.

Я буравлю его взглядом.

– Ладно. Заметят.

– Думаешь, я не хочу помочь? – продолжаю я. – Думаешь, это не будет преследовать меня до скончания дней? Только есть вещи, которые будут мучить меня сильнее. Мир, охваченный пламенем. Мир, охваченный пламенем из-за нас.

Джейкоб отмахивается от моих слов, как от назойливых мух:

– И что? Это произойдет в любом случае. Под Светопадом лорды нашли оружие. Думаете, они ничего не подозревают? Не могут же все они думать, что это подарок кровавых богов или кого там еще. Как только их планы осуществятся, они явятся за остальным. Сложат два и два – и нашему храму крышка.

Против воли я улыбаюсь этой шутке, настолько привыкший к его черному юмору, что уже не понимаю, улыбка у меня на лице или гримаса. Но затем вновь смотрю на схватку, и улыбки моей как не бывало. Один из гвардейцев схватил Сэм за шею и методично бьет по ребрам. В ответ она проводит мощный апперкот, и тут же Рэйвен проламывает ему голову. Осталось всего семь стражей, но Рэйвен, приземляясь, едва не падает, двигаться ей трудно. А Сэм истекает кровью. И очень сильно.

– Джейкоб, если мы себя выдадим, начнется война, – вновь обращаюсь я к своему помощнику. – Такая война, после которой мир уже никогда не будет прежним.

– Вы не знаете этого наверняка.

– Знаю. Как и ты.

Джейкоб хмурится:

– Тогда хотя бы не прикидывайтесь благородным. Я слишком хорошо вас знаю. Просто хотите сам раскрыть все тайны. Вы всегда были жадиной. Типичный пример единственного ребенка в семье.

– Все колдуны – единственные дети. И какие бы мотивы у меня ни были, на результат это не повлияет.

Следует короткая пауза. У Сэм кровь уже струится по ногам. Я смотрю на нее во все глаза.

Впервые за долгое время Джейкоб скатывается до волчьих ругательств:

– Какой смысл спасать гребаный мир, если ты не можешь спасти своих гребаных друзей?

Я не отвечаю. Сэм отпрыгивает от гвардейца, каждое движение дается ей с трудом. Остальные отвлекают Рэйвен, окружили и скалятся, чуя ее конец.

– Мудрец, она погибнет.

– Может, и нет.

– Она погибнет, и это будет на вашей совести.

Молчание.

– Она погибнет на этом проклятом холме, и все доброе и замечательное умрет вместе с ней, и я никогда вас не прощу, и вы тоже никогда себя не простите.

Это длилось мгновение. Прилив тепла к моему мозгу. Смерть рассудка. Начало чего-то большего.

– Свет лучезарный! Ей конец!

Ага. Вот оно.

Я резко срываю мантию, оставаясь в одной нательной рубахе, но прежде успеваю достать из потайного кармана черный металлический кубик.

Поворачиваюсь к Джейкобу:

– Ты очень плохо на меня влияешь, я когда-нибудь тебе об этом говорил? Все, что произойдет дальше, на твоей совести.

Джейкоб показывает язык:

– О, святые колдуны! Приступайте же скорее!

Я морщусь и смотрю на кубик. Если ты не собирался их использовать, думаю я, тогда зачем взял с собой? Один ты дал Сэм. Да, но... не этот. Ах, Мудрец, вздыхаю я, устав от внутреннего диалога. Не притворяйся, что не мечтал об этом с тех пор, как себя помнишь.

Затем подбрасываю кубик и щелкаю пальцами.

Ничего не происходит.

– С первого раза не всегда срабатывает, – подсказывает из-за спины Джейкоб.

– Ты же не пробовал. – Сощурившись, я внимательно смотрю на него. – Пробовал только я.

Джейкоб задумывается.

– Если бы мне пришлось угадывать, то – поскольку я точно никогда не пробовал делать это у вас за спиной – я бы предположил, что с первого раза срабатывает не всегда.

Я поднимаю кубик с земли и делаю вторую попытку.

На этот раз по щелчку происходит нечто. Из кубика вырывается поток металла – плотный, но текучий – и обволакивает меня, словно вторая кожа. Черный, блестящий и до того ледяной, что от холода перехватывает дыхание. Теперь я замурован в нем от макушки до пяток. На мгновение у меня случается приступ клаустрофобии: а вдруг что-то пойдет не так?

Но затем я чувствую, как он ослабляет хватку, затвердевает и утолщается; между ним и кожей возникает зазор, и вскоре он превращается в полностью охватывающий тело твердый металлический кожух. Моя слепота исцелена пропускающим свет прямоугольным окошком, появившемся в том, что теперь, видимо, представляет собой шлем. Я делаю шаг вперед в своих новых доспехах. Они почти невесомые, однако с каждым движением я слышу, как тяжело стучат по земле мои ноги. Где-то на заднем плане раздается заливистый смех – даже хохот – Джейкоба, но сейчас я способен думать лишь о Сэм, окруженной врагом и истекающей кровью.

Я сжимаю кулак. Железный кулак. И бросаюсь вперед.

СЭМ

Сперва я это слышу – мой острый слух улавливает звук. Затем земля под ногами начинает вибрировать. Я замираю с занесенным для удара кулаком, страж крови тоже застывает на месте. Поворачиваюсь к источнику вибраций – и, обомлев, раскрываю рот, клыки слегка втягиваются. Ко мне мчится фигура, с головы до пят облаченная в черные доспехи. Гладкий металл без единого шва. Голова полностью закрыта, кроме небольшой прямоугольной прорези, сквозь которую ничего не видно. Я смотрю, откуда он бежит, и вижу далеко за деревьями улыбающегося Джейкоба. Тут включается моя волчья кровь, обостряя обоняние, и я понимаю: внутри железной фигуры – Мудрец. И бежит он сюда явно не с намерением вступать в переговоры.

Он врезается в первого стража крови, как шальной бык в сарай. Кожа у гвардейца крепкая, хоть до моей не дотягивает, однако от удара он падает, будто у него переломаны все кости разом. Тогда Железный Мудрец просто идет по нему, ставит гигантскую металлическую ступню на голову и раздавливает ее, как перезрелую виноградину.

Ближайший к Железному Мудрецу страж с минуту таращится на него так, будто его заставили играть по правилам, о которых забыли сообщить. Затем он поступает умно: проворно перепрыгивает через Железного Мудреца, приземляется за ним и выпускает когти на максимальную длину, на которую позволяет их выпустить волчья кровь, – а это очень много. Он проводит когтями по спине Железного Мудреца, и я понимаю его замысел: он хочет проникнуть под доспехи и добраться до уязвимой плоти.

Но в этих доспехах нет ни щелей, ни заклепок, которые можно сорвать, ни швов, чтобы быстро распороть. Спина такая же гладкая, как и грудь. Железный Мудрец медленно, неумолимо разворачивается к гвардейцу, который все еще безнадежно скребет когтями по металлу. И вот наступает момент. То ли он растянут во времени, то ли это моя волчья кровь так искажает восприятие, но кажется, будто это длится целую вечность. «Это возможное будущее сталкивается с прошлым», – подсказывает волчья кровь в моей голове. Пусть так. Но момент проходит, и мне кажется, я читаю покорность на лице гвардейца, когда кулак Железного Мудреца обрушивается на него, как молот на виноградину. Безликий гвардеец падает на землю, голова болтается на перебитой шее.

На Мудреца уже обратили взоры все оставшиеся стражи: шестеро рядом с Рэйвен и один около меня. Они переглядываются, ища друг у друга подсказки, как одолеть врага, с которым они никогда не сталкивались, и в итоге поступают так, как поступила бы на их месте и я: одновременно взмывают в небо, крылья моментально возносят их высоко, и они парят в боевом построении. Их намерения очевидны: спикировать вниз всем сразу. Целиться в шлем (если это, конечно, шлем). Надеяться, что это и есть слабое место.

Раздается звук удара жесткого крыла и твердой плоти о металл – звук, которого я никогда раньше не слышала, поэтому не могу описать, и зрелища не могу описать тоже, потому что это просто мелькание кожи, плоти, красных, золотых и черных отсветов. Но когда все останавливается, я вижу, что оглушенные гвардейцы лежат вокруг Железного Мудреца, а он сам хоть и слегка пошатнулся, но совершенно невредим. Его доспехи ловят лунный свет и подмигивают мне.

Впрочем, нужно отдать гвардейцам должное, долго они не залеживаются – быстро возвращаются в небо и выстраиваются в боевой порядок. Волчья кровь подсказывает: повторять провальный план – не лучшая стратегия. Только в них этой крови куда меньше, чем во мне, так что строго судить их я не буду.

Первая гвардия пикирует снова. А Железный Мудрец... Он поднимает металлическую голову и следит за ними. Затем поднимает руку, указывая на гвардейцев, и на секунду кажется, что это старый великан осматривает достопримечательности нового мира.

Внезапно в его кулаках образуются крошечные отверстия, сквозь которые в крылатых стражей, со свистом рассекая воздух, летят пули. Одни пробивают крылья пикирующих гвардейцев, другие попадают прямо в головы, третьи – впиваются в руки и ноги. Но ни одна не пролетает мимо цели. Смертоносный бросок не удался – гвардейцы падают на землю вокруг Железного Мудреца с тошнотворными глухими ударами, корчась от боли. От каждой раны – будь то крыло, лицо, глаз или рука – расползаются фиолетовые прожилки, точь-в-точь как от пуль серых.

– Стреляй в них еще, Мудрец, – прошу я. – Или кто ты там сейчас. Стреляй в них еще.

Я прошу из милосердия. Каковы бы ни были намерения тлеющих на наших глазах вампиров, они не заслуживают последних минут агонии, пока яд готовит их тела к обращению в прах.

Железный Мудрец подходит к ним, вновь поднимает кулак над кучей полутрупов и всаживает в них новые пули. Где-то посреди металлического грохота их тела получают послание, за которым следует большой взрыв: пепельные грибы поднимаются в воздух и медленно оседают на землю.

Затем Железный Мудрец отступает на шаг. Металл начинает стекать с него рекой, отделяясь от кожи и втягиваясь через микроскопическое отверстие в кубик, который теперь парит в воздухе. Кубик падает на землю, и Мудрец – обычный Мудрец, заметно менее железный, – тяжело дыша, стоит передо мной.

– Знаете что, – говорит Рэйвен, которая посреди боя вдруг поняла, что ее помощь больше не нужна, и снова приняла человеческое обличье, – так нечестно.

– Полагаю, у вас есть вопросы, – начинает Мудрец, но замолкает и смотрит на мои раны.

У меня глубокий порез на руке, рваная рана через всю щеку, кажется, сломана челюсть и почти половина ребер.

– Сэм, ты ранена. – Он протягивает руку, но замирает, когда я отстраняюсь, все еще не веря в реальность всего происходящего.

– Да. Но это ненадолго. Волчья кровь исцеляет махом.

– Хорошо, – кивает Мудрец. – Потому что скоро нам пора выдвигаться. Обычным стражам понадобится больше времени, чтобы добраться сюда, но мы не знаем, сколько из них отрастят крылья. Так что времени может быть меньше, чем кажется. А главное, у меня закончились пули в моей... мм... броне.

– Выдвинемся, когда объясните, Мудрец.

Мой голос звучит холоднее, чем я планировала, со всем тем тембром, который придает ему волчья кровь. Он слегка отшатывается, – возможно, в моих глазах мелькнуло что-то древнее.

– Святые призраки, да расскажите вы им! – вмешивается Джейкоб, который успел подойти ближе, но не сводит глаз с кучи пепла, будто он может вновь обрести форму. – Теперь уже нет смысла скрывать.

Мудрец вздыхает:

– Как там гласит старинная пословица? У тайны вес больше, чем у золота?

– Вы только что сами ее придумали.

Не обращая внимания на Джейкоба, Мудрец вытягивает вперед ладонь, на которой лежит кубик:

– Перед вами технология смертных. Их оружие.

– Да что вы! – цедит Рэйвен. – А я думала, вы вырядились в доспехи гребаных вампиров.

– Что? – Мудрец удивленно смотрит на нее.

Рэйвен пожимает плечами:

– У серых невозможное огнестрельное оружие. Логично предположить, что существует и что-то еще из разряда невозможного. С таким же успехом это могут быть смертные из мифов.

– А ты что скажешь, Сэм? – Он поворачивается ко мне.

Я задумываюсь:

– Тот кубик, который ты мне дал с собой в банк. Он тоже от смертных?

– Да.

– И у вас много таких?

– У нас их тысячи. Таких. Других. И прочего оружия.

Воцаряется тишина. До моего обостренного волчьей кровью слуха доносится крик лисицы, вероятно пытающейся избежать кровопускания.

– А когда мы сидели в тюрьме, ожидая казни? – спрашиваю я наконец. – Разрушительное оружие было бы весьма кстати.

– Наша смерть не была неизбежной. Я думал, у нас еще есть шанс. И оказался прав.

Сказав это, он морщится – видимо, понимает, что сейчас не время козырять своей прозорливостью.

Я смотрю на этого лжеца. Он пахнет... страхом. Пахнет стыдом за свою ложь. У стыда, как я с удивлением обнаруживаю, насыщенный мясной аромат.

– Мне тебя... следует... бояться? – спрашиваю я.

– Сэм, послушай. Я лгал. В этом сомнений нет. Я лгал многим. – Он отводит от меня взгляд и смотрит на деревья. – Но хуже всего, что я лгал тебе.

От этих слов мне становится легче, но я не подаю виду.

– Секта «Гуманис», – продолжает он. – Мы не восстанавливаем прошлое. В каком-то смысле мы его защищаем. Защищаем мир от того, что способно его уничтожить. Под каждым из древних городов есть тайники. Под Тенепадом, под Смертью-на-Заре, под Светопадом, под Люцем... Мы обнаружили столько, сколько смогли. Недостаточно, судя по намерениям Сакса. Тем не менее мы сохранили все находки. Чтобы изучать. Анализировать. Но и чтобы хранить их в тайне. – Широким жестом Мудрец обводит весь Первый Свет – по крайней мере, ту его часть, что видна нам с холма. – Ты видела, какой хаос посеял Сакс со своими пулями и пушками, которые наверняка тоже наследие смертных. Представляешь, что он устроит, заполучив неуязвимую броню, изнутри оснащенную оружием? Тысячи комплектов таких доспехов. А если они достанутся разъяренной стае вольфхайндов? – Он опускает голову. – Если это тебя утешит, ты первая, кто узнал эту тайну, не будучи членом секты. Это большая честь, правда.

– Честь, значит, – говорю я.

– Я хочу сказать... э-э-э...

– Свет лучезарный, ну и кретин, – бормочет позади него Джейкоб.

– Все нормально, это юмор у меня такой. – Я позволяю себе примирительно усмехнуться. – Тебя все еще легко провести, как я погляжу.

– Прости, Сэм. Если бы я знал, что мы окажемся в такой опасности...

– Ты бы все равно ждал последнего шанса, такой уж у тебя характер.

– Пожалуй... – Мудрец с видимым удовольствием погружается в уныние.

– Но ты спас мне жизнь, – добавляю я и шутливо хлопаю его по плечу.

– Уй... оу.

– Прости. Забыла, какая на волчьей крови во мне силища.

– Все это очень мило, – говорит Рэйвен, – и греет мне сердце. Но нам определенно пора.

– О, не спешите уходить из-за меня, – раздается голос у меня за спиной.

И тут до меня доходит очевидный факт: мы только что расправились с Первой гвардией, но предводителя среди них не было.

– А еще лучше скажите, как насчет того, чтобы вообще никуда отсюда не уходить? – говорит Руфус, с широченной улыбкой выходя из-за деревьев.

32. Румспринга

СЭМ

Все мое тело напрягается, когда Руфус Адзури выходит из-за деревьев на поляну. Есть такое выражение «волосы встали дыбом». Так вот, я прямо чувствую, как вздыбились мои вены, словно остатки волчьей крови во мне рвутся наружу. Одет он точно так же, как три дня назад, когда убил Бет: тот же красно-золотой табард с синей окантовкой, те же черные бархатные перчатки. Даже сапоги те же самые; чую пятнышки крови Бет все еще на них, – это дар волчьей крови, напоминание о моей ярости. Распущенные волосы обрамляют это лицо с золотистым загаром. Крылья наполовину сложены за спиной, но я вижу длинную полосу светлой шерсти, что тянется по ним. Больше всего бросается в глаза выражение лица – взгляд человека, берущего от жизни все, что нравится, как с пиршественного стола. Взгляд того, кто с первого вздоха вжился в свою роль и кому не приходилось ни на секунду из нее выходить.

Наверное, и он меня видит такой же, как в тот последний раз. Только я уже не та. Совсем не та. Тогда волчья кровь лишь подпитывала во мне ярость и горе, перед глазами плясала картинка: искалеченное лицо Бет, ее переломанные кости. Но теперь я ее укротила. Во всяком случае, сражалась, когда она была во мне, и провела немного времени под ее опекой. И подобно тому, как она тогда открыла мне, насколько я была поглощена собой, теперь она шепчет, что гнев только заведет меня в тупик. Но что остается, когда отказываешься от гнева? Кто я без своей ярости?

– Маленькая служанка, маленькая служанка... – Руфус явно смакует эти слова. – Похоже, судьба сводит нас вновь и вновь. В прошлый раз я тебя не убил – ты владела информацией. А теперь что ты можешь мне предложить? Ничего. Боюсь, это значит, что теперь на кону твоя жизнь.

– Вот и славно, – говорю я, отпуская на волю волчью кровь.

– Видишь ли, Саманта, малышка Саманта из Пепельного переулка, я знаю, ты стремишься к большему. Ты не такая, как все, – сейчас я это вижу так же ясно, как и в день нашей первой встречи. Ты отличаешься от большинства своих жалких сородичей, копошащихся в грязи и покрывающихся морщинами, в то время как мы проживаем века в неизменном виде. Ты жаждешь взять жизнь в свои руки, быть хозяйкой собственной судьбы. Это желание даже вызывает во мне некоторую долю уважения. Только в итоге, боюсь, оно ни к чему не приведет. В конце концов, не благороднее ли принять себя таким, какой ты есть? Обрести утешение в том, чтобы никогда ничего собой не представлять?

– Ого, – отвечаю я, – ты, оказывается, философ. А я-то думала, простой мудак.

Он хохочет и еще сильнее выпускает когти.

– Как пожелаешь, маленькая служанка, могу быть и простым.

Я замечаю, как колеблются Мудрец и Джейкоб у меня за спиной, не зная, как поступить. Рэйвен пытается встать на ноги, но ее все еще шатает.

– Нет! – кричу я. – Я с ним разберусь.

– Сэм, это волчья кровь в тебе говорит, – возражает Мудрец.

– Нет. Это я.

Руфус ходит вокруг меня, расправив крылья и выпустив когти, улыбается. И тогда, как в нашей прошлой схватке, я бросаюсь вперед, замахиваюсь и целюсь кулаком ему в грудную клетку. И как прежде, его уже нет на месте – с неизменной ухмылкой на лице он предугадал мой удар и отпрыгнул назад, ожидая следующего движения. Я замахиваюсь еще раз, он вновь уворачивается.

– Опыт, – бормочет он.

Его замысел столь же очевиден, сколь и уныл. Сценарий нашей схватки никогда не изменится, и я тоже. Подыграю, почему бы и нет? Я удлиняю ногти до когтей и в нерешительности рассекаю ими воздух. Драться на когтях? Или все-таки на кулаках? Времени на раздумья в обрез. Делаю выпад, имитирую удар и, зная, что он помнит этот прием с прошлого раза, в последний момент уклоняюсь вправо. Однако он предвидит и это, хватает меня и с силой швыряет на землю, затем вгоняет кулак мне в грудь. Дыхание перехватывает, но я успеваю откатиться в сторону – острый как лезвие бритвы край крыла не успевает меня задеть и вонзается ровно в то место, где я была долю секунды назад.

– А она кое-чему научилась, – произносит он, его восхищенный тон ранит меня сильнее, чем когти.

Я обдумываю следующий ход, но в этот момент он бросается на меня, исполняя в движении пируэты – каждый поворот сопровождается взмахом крыльев, смертоносным вихрем кожаных лезвий. Его скорость ошеломляет. Я успеваю отпрыгнуть, но края крыльев все же задевают меня и рассекают левую руку. Даже на крепкой волчьей крови кожа не выдерживает – порез глубокий. Должно быть, крылья невероятно острые. Пытаюсь нанести ответный удар, когда он проносится мимо, но он слишком стремителен.

И тут я понимаю: хотя с последней нашей схватки я стала сильнее – больше волчьей крови, меньше нервной дрожи, – мне все равно до него далеко. Он натренирован. Мы не в сказке, где слабый побеждает. У меня нет преимущества. И нет времени его обрести.

Я прислушиваюсь к этому голосу – суровой правде волчьей крови, наполняющей мои вены роковым знанием. Затем приказываю ему умолкнуть. Пытаюсь размышлять, отбросив его беспощадную откровенность. Смотрю на свою кожу и перевожу взгляд на Руфуса. Перед нашей схваткой он явно выпил много волчьей крови, больше, чем любой из остальных гвардейцев. Но меньше, чем я. Не половину крови целого волка сутки назад. Моя кожа прочнее; она сильнее мерцает желтоватым светом, будто само солнце пытается вырваться наружу. Мерцание несколько поугасло с тех пор, как я наполовину осушила Рэйвен, но еще достаточно ярко. Значит, выдержу больше.

И я действую. Бью снизу в подбородок, но он хватает меня за предплечье правой рукой, а когти левой вонзает мне в плечо. Рана не глубокая. Значит, я была права. Я слабее его, но все равно сильна.

Я бью головой в его грудь, и он отшатывается – скорее от неожиданности, чем от боли. Затем он выдергивает когти из моего плеча и бьет меня в живот с такой силой, что я подлетаю вверх и тяжело приземляюсь на спину. Он подпрыгивает, усиливая крыльями рывок, бросается на меня с выпущенными когтями обеих рук и целится в шею. Я успеваю откатиться, но не настолько, чтобы избежать режущего удара крылом сбоку. На этот раз боль острее; я чую резкий запах железа, – это усиливается кровотечение.

Подумываю, не выпустить ли собственные крылья, но, кажется, это бессмысленно: передо мной воин, который привык использовать крылья в бою, так что в воздухе мне его не победить. И я неуклюже бегу на него, выпустив когти на всю длину, и угрожающе размахиваю ими в воздухе, а затем в последнюю минуту пытаюсь проскользнуть под ним. Конечно же, он предвидел это, поэтому, когда я оказываюсь у него между ног, хватает меня и подтягивает к своему лицу.

– Благородство, – бормочет он и всаживает левый кулак мне в бок, пробивая дыру.

Я корчусь от боли, а потом плюю в него – по надменной физиономии стекает комок слизи. Он бросает меня на землю – скорее из отвращения, нежели по другой причине, – и я лежу, стараясь не думать о дыре в боку и хлещущей оттуда крови. Наверняка все заживет, но не во время этого боя. У меня совсем нет времени. Пали тебя солнце, совсем нет времени.

Он смотрит на меня, ухмыляется, и я понимаю: конец мой близок. Отползаю от него, зажимаю руками рану, чтобы остановить кровь. Он склоняется надо мной, когти уже занесены для смертельного удара, крылья готовы довершить дело – рассечь меня надвое. Я смотрю на него – в глазах невыразимый ужас, ладони по-прежнему закрывают рану – и начинаю шептать:

– Нет.

Его руки постепенно опускаются – волчья кровь дает мне возможность воспринимать время в замедленном темпе. Я убираю перепачканные кровью ладони с раны, стираю с лица притворный ужас и, резко подпрыгнув, вгоняю кулаки ему в грудь. Бью со всей силы, а тем временем его руки смыкаются вокруг меня. По лицу видно – он потрясен моим маневром. Затем с ним происходит то, что и со всеми в состоянии сильного изумления: у него отвисает челюсть. В эту долю секунды, тянущуюся сейчас для меня до бесконечности, я всаживаю правый кулак ему в рот. Мы вместе падаем на землю, я оказываюсь сверху, мой кулак уже почти у него в глотке. Давясь, он мечет глазами молнии и бьет меня в бока мощными, сокрушительными ударами. Я чувствую, как гнется и ломается мое ребро, потом еще одно, но не убираю кулак из его рта, ощущаю теплую влажную гортань и клыки, впившиеся в мою руку. Второй рукой я зажимаю ему ноздри.

Он начинает частить с ударами, в глазах вспыхивает паника – теперь он напоминает перевернутое на спину, насмерть перепуганное насекомое. С каждым новым ударом у меня внутри что-то ломается, и я не решаюсь взглянуть на свою грудь. Концы его крыльев достают моей спины и врезаются в нее, подобно лезвиям бритв. Боль невыносимая, а значит, раны глубоки. Моя грудь и спина горят огнем, но я безотрывно смотрю ему в глаза, пока не опускаются веки. Я прилагаю максимум усилий и, когда агония начинает сменять обычную боль от порезов, вспоминаю о своей сестре, о ее отданной задешево жизни, и о матери с отцом, оставшихся жалкими пометками на полях истории. Вспоминаю о Бет, о нашем несбывшемся путешествии в Последний Свет. Как же я ошибалась, посчитав эту ее мечту безумием. В своем воображении крепко обнимаю подругу; вспоминаю все моменты, когда подвела ее, и использую их как броню в схватке с тем, кто ее сломал.

И тут я понимаю, что ору прямо ему в лицо. Сквозь собственный крик до меня внезапно доходит, что удары прекратились, а глаза его закрыты.

Еще десятую долю склянки – чтобы наверняка – мой кулак остается у него в глотке, а другой рукой я сжимаю его ноздри. Когда меня одолевает слабость от потери крови, я наконец убираю руки.

Встаю, скатившись с бесчувственного тела, поворачиваюсь к Мудрецу и Джейкобу. Оба смотрят на меня так, будто впервые видят, чтобы измор победил лорда на волчьей крови. Впрочем, скорее всего, так оно и есть.

– Вампира нельзя убить, лишив воздуха, – говорю я, – но можно вырубить. Плащ Каскантион, «Анатомия вампира».

Я улыбаюсь, изо рта капает кровь.

– Библиотеки спасают жизни, – добавляю я, и мир темнеет у меня перед глазами.

Я прихожу в сознание и вижу Мудреца, держащего флакон у моих губ.

– У него при себе три таких, – говорит он. – На экстренный случай, полагаю. Нужно выпить все три, Сэм.

Вид у Мудреца серьезный – даже для него.

– У тебя очень тяжелые ранения, Сэм, несмотря на всю волчью кровь.

Я опускаю взгляд на дыру в груди. Она чуть затянулась, но кровь все еще сильно сочится. И теперь, когда действие волчьей крови начинает ослабевать, я чувствую боль: пульсирующую – в боку и нарастающие волны – от глубоких ран на спине.

– Как долго я была без сознания?

Осушаю залпом все три флакона и вздрагиваю от их мгновенного эффекта.

– Меньше двенадцатой доли склянки, – отвечает Мудрец, в его глазах я замечаю восхищение. – Похоже, с волчьей кровью все происходит быстрее.

Я смеюсь и выплевываю какой-то сгусток. Надеюсь, это только кровь, а не орган.

– Ты даже не представляешь насколько.

За спиной у Мудреца стоит бледный Джейкоб, а за ним на земле лежит Рэйвен. Она тяжело дышит и понемногу приходит в себя. В ужасе я поворачиваю голову в сторону Руфуса, он все еще в отключке.

– Он без чувств, – говорит Мудрец. – Твоя тактика была... впечатляющей.

– Все благодаря волчьей крови.

– Волчья кровь лишь раскрывает потенциал. По крайней мере, что касается разума. Согласно исследованиям на эту тему...

Эти слова я пропускаю мимо ушей – слишком устала, чтобы слушать лекции о крови.

– Нам нужно двигаться. Не знаю, сколько он еще так пролежит. Вторую схватку с ним мне не вытянуть.

– Погодите-ка... Мы что, не прикончим его? – спрашивает Джейкоб.

Морщась от боли в боку, я медленно встаю и внимательно осматриваю Руфуса. Вместо ногтей у меня сейчас когти, и сил добить его пока достаточно. Перережу глотку и буду удерживать вниз головой, пока не вытечет вся кровь, не оставляя шансов на исцеление. Может, даже оторву ему голову, чтобы никакая волчья кровь не вернула его обратно. Я пытаюсь найти в себе мужество, воскрешаю в памяти образы мамы и отца, чтобы распалить в себе пламя мести. Но угли остыли, и нет огня. Я просто... устала.

Я опускаю руку, когти вновь становятся ногтями. Отворачиваюсь и оставляю своего Большого Белого Волка просто лежать.

– Ты же его убьешь, да? – настаивает Джейкоб. – Ведь это бессердечный подонок, который только и делает, что истязает твоих сородичей. А еще он убил твою подругу.

– Да, – киваю я. – Но мне надоело совершать поступки, которые диктует мне бессмысленный сценарий.

– Мм... – Джейкоб задумывается. – Не совсем тебя понял, но, если хочешь, могу принести камень, чтобы ты разбила ему голову.

Я отрицательно качаю головой:

– Он нужен живым. Если его убить, он станет мучеником, и у лордов появится повод обрушить кару на головы всех жителей города. А живой он рассвирепеет еще пуще прежнего и начнет совершать ошибки. Пусть лучше он возьмет город в свои руки, чем более осторожный лорд.

– Понимаю твой ход мыслей, – говорит Мудрец. – Но знаешь, Сэм, пока он будет совершать свои ошибки, многие могут пострадать.

– Значит, мне нужно быть рядом, чтобы им помочь.

– Что? – встревоженно переспрашивает Мудрец.

– Я не побегу с вами к границе.

– Что?! – Мудрец, который обычно понимает все с полуслова, просто повторяет свои слова.

Интересно, это я так на него действую?

– Я не покину свой город. Не сейчас. Не сейчас, когда любая мелочь может все перевернуть. Когда у правды есть шанс выйти наружу.

– Сэм, это в тебе говорит волчья кровь. От нее ты сейчас будто в горячке.

– Нет, дело не в крови. Это я. Настоящая я, наконец-то. Это... трудно объяснить. Всю жизнь мною двигали две вещи: жажда отомстить Руфусу и ему подобным лордам и чувство, что я – особенная и что однажды я это докажу. И к чему это меня привело? Погибла моя подруга. Погибла наставница. Я сама едва не погибла столько раз, что и не пересчитать. Пора перестать думать, что я – главная в своей истории. Проблема не в крови. Проблема во мне. Именно поэтому я должна остаться – чтобы стать маленькой частью чего-то большего. Лорды пытаются сохранить все как есть. Я не собираюсь облегчать им эту задачу. Не буду геройствовать, а стану маленьким винтиком в том, что произойдет дальше.

– Не думаю, что ты согласишься на роль маленького винтика, Сэм, – говорит Мудрец.

– Ничего подобного, – говорю я твердо, уверенно. – Это... это было испытание. Пробник жизни, о которой я мечтала. Все прошло не сказать что очень гладко. Буду счастлива остаться тем, чья роль невелика – просто делать все от меня зависящее, шаг за шагом.

– Все это очень вдохновляюще, – говорит Джейкоб, – но бессмысленно, если тебя поймают.

– Не поймают. Они пойдут по вашему следу и вряд ли заметят мой. Как сказала Рэйвен, у них нет настоящего волчьего нюха, даже с волчьей кровью в жилах. Я продолжу путь на юг, через Восточную в Юго-Восточную Падь; как только я окажусь там, на улицах родного изморского поселка, им меня уже не найти.

– Уверена? – спрашивает Мудрец.

– Да. Еще как.

Он пристально смотрит на меня. Обычно такой словоохотливый, теперь он молчит.

– Сэм, – Джейкоб протягивает руку, – ты самая отважная девчонка из всех, кого я когда-либо встречал. Да что там... самый отважный человек вообще. В следующий раз встретимся – выпьем по-настоящему. Так, чтобы проснуться и сразу не понять, все ли конечности на месте.

Я не протягиваю в ответ руку, а крепко его обнимаю:

– Только без обид, Джейкоб. Мне жаль мою печень, так что надеюсь, такая попойка случится не скоро.

Мудрец собирается что-то сказать, но останавливается. Следует короткая пауза. В воздухе будто повисает что-то невысказанное, но вот момент уже упущен, как это всегда бывает не на сцене, а в жизни.

– Ладно, – говорю я. – Мне уже пора. Как Рэйвен?

– Думаю, она уже может бежать, – отвечает Мудрец. – А сейчас просто... подкрепляется.

– Хочешь сказать, она жрет тех гвардейцев?

– Э... да. Именно.

– Не скажу, что они этого не заслужили...

Внезапно Мудрец прерывает меня самым неожиданным образом. Он стирает каплю крови с моих губ, а затем целует и крепко обнимает. И пусть это не лучший поцелуй в моей жизни и даже не второй из лучших, сейчас он кажется очень близким к идеалу.

– Хм, – говорю я, когда он наконец отрывается от меня, все еще ощущая вкус поцелуя. – Сомневалась, что ты на такое решишься.

– Я и сам сомневался. Кажется, в какой-то момент за последние сутки я окончательно потерял голову.

– Думаю, конца света не случится, если ты ее не найдешь.

Мы еще немного смотрим друг на друга, напрочь забыв, что у нас на хвосте добрая половина стражей крови.

– Оставайся в живых, Сэм. Скоро увидимся.

Мне нравятся эти слова, потому что мы оба знаем, что больше никогда не увидимся. Будто прочитав мои мысли, он добавляет:

– Вокруг тебя вечно что-то происходит.

Я улыбаюсь:

– Не очень логично на этот раз, Мудрец. Наверное, просто пришло время перемен.

Его ответа я уже не слышу – разворачиваюсь и бегу, ведь никому не нравятся долгие прощанья.

Чуть позже отваживаюсь обернуться: позади меня лишь пустая поляна.

33. Угроза реального

МУДРЕЦ

Из леса мы выбегаем на поляну, у края которой разверзлась пропасть. Рэйвен резко останавливается, и мы едва не слетаем с ее спины. Начинается трансформация: шерсть превращается в кожу, когти становятся ногтями, в глазах рябит от мелькания плоти, и костей, и всего остального. К этому зрелищу никогда не привыкнешь, и менее пугающим оно не становится.

За пропастью раскинулась безбрежная, покрытая изумрудной зеленью долина, на другой стороне которой густой, плотный лес – настоящая чаща, а не те разрозненные деревья, сквозь которые мы бежали до сих пор.

– Долина Угасания. За ней – дом, – говорит Рэйвен, проследив за моим взглядом.

– Не наш дом, – замечает Джейкоб, растирая ноги.

Его гримаса лучше любых слов объясняет, как он «обожает» путешествовать верхом на волке.

– Будет нашим на какое-то время, – говорю я. – С теми новостями, которые принесет Рэйвен, ей понадобятся свидетели, которые подтвердят ее слова. Это такая малая плата за все, что она для нас сделала. Не говоря уже о том, что формально мы все еще представляем архимага, так что, если речь зайдет о войне, нам нужно быть там. Я прав, Рэйвен?

– О, если он хочет, может уматывать, – оскаливается в улыбке Рэйвен, глядя на Джейкоба. – Правда, добираться с меньшим числом конечностей, чем в начале пути, ему придется дольше.

– Ладно, – вздыхает Джейкоб, – пусть будет Волчий край. Надеюсь, для меня там приготовят горячую ванну.

– Почему бы и нет? – растягивая слова, произносит Рэйвен.

– Ну, вы же волки. Я всего лишь предположил, что вы живете в лесу, а значит... по-лесному.

– По-лесному? О чем это ты? Мы живем и так и эдак, ты ведь знаешь. Цивилизованно и по-волчьи. А ты никак решил, что мы все время купаемся в гребаных реках?

– Мне приходила в голову такая мысль.

– Не сомневаюсь.

– Да мне и представлять-то ничего не надо! Тебя я видел голой чаще, чем себя самого.

– Знаю. Пялиться ты мастак.

– А вот это уже просто подло!

Пока мои новые и, надеюсь, временные попутчики переругиваются, я окидываю взглядом долину и размышляю о том, почему мне так хочется ненадолго сбежать в Волчий край. Чтобы понять это, нужно бесстрастно в себе разобраться, а это мастерство сложное, редкое и мне дается с трудом. Неужели я не хочу возвращаться в свой холодный, тихий, подчас печальный храм лишь потому, что все еще ощущаю на своем лице губы Сэм, пробудившие во мне теплые чувства, о существовании которых я давно забыл? Или это лишь сказка, за которой мне хочется спрятать более холодную, глубокую и объективную реальность? Иными словами: если вампиры нашли оружие, значит они догадываются, что смертные действительно жили, и теперь я не единственный, кто хранит тайну давно исчезнувшей расы. Все изменилось. Точнее, все уже изменилось, а я только сейчас начинаю понимать масштабы этих перемен.

«В точности мои мысли, брат Бэйли. Рад, что мы сходимся во взглядах».

Я замираю. Снова это чувство в моей голове: тупая пульсация; тонкая игла, пробирающаяся по извилинам сознания.

«Только не подавай виду, что я здесь. Если, конечно, не хочешь, чтобы я рассказал, как мы встретились и что из этого вышло. Не уверен, что Джейкобу это понравится. Просто обдумывай в голове свои ответы, и я услышу. Понимаю, ты давно этим не занимался, но уверен, что вспомнишь, как это делается. В конце концов, старые привычки не исчезают в никуда».

«Ты зачем здесь?» – пробую я передать мысль. Однако это дело требует больше концентрации, чем кажется на первый взгляд, и я пытаюсь снова: «Зачем ты сюда явился?»

«У меня для тебя последнее сообщение. Упоминать о нем в Первом Свете мне показалось неуместным. Там ты занимался более неотложными делами. Думаю, тогда для тебя главным было остаться в живых».

«Что за сообщение? – думаю я, вглядываясь в распростершуюся передо мной долину. – И где же ты? Так далеко, что даже Рэйвен не учуяла... но запросто читаешь мои мысли? Синассион, до какой степени развились твои способности?»

«И все-то тебе нужно знать! И во всем-то разобраться! Вот у меня никогда не хватало терпения возиться с мелочами. Может, поэтому я и махнул рукой на секту „Гуманис“ сразу после ее основания, в те наши безумные дни. Как бы мне ни приятно было рассказать тебе, чем я занимался все это время, боюсь, с этим придется подождать. Просто хочу, чтобы ты знал. Хочу, чтобы ты знал: на этот раз я уверен».

«О, только не это... Я вижу, время так и не научило тебя мыслить рационально».

«А тебя – так и не избавило от предубеждений».

«Хорошо. И что за доказательства ты раздобыл? Как ты можешь быть уверен в этот раз?»

Выслушав его, я делаю над собой усилие, чтобы не проговориться вслух.

«Если ты мне лжешь...»

«Ах, дружище, я никогда тебе не лгал. Ни единого раза. Никогда не лгал и не солгу. Почему-то всем вокруг кажется, что я лгу. А я не лгу. Просто я точно выбираю время, когда рассказать о том, что я знаю. И я это точно знаю. Они возвращаются».

Он ненадолго замолкает – наслаждается моментом. Этот маг всегда был позером.

«Наши смертные, Мудрец. Те, кому мы так или иначе посвятили свои жизни. Они живы, и они вот-вот будут здесь».

А потом я чувствую, что он покидает мою голову; и из всех вопросов, которые у меня к нему остались, я выбираю тот, что в целом не так важен, но лично для меня стоит на первом месте.

«Погоди. Мне нужно кое-что узнать. Твои тени нас не тронули. Меня и Джейкоба. Дали нам спокойно пройти в Первый Свет. Полагаю, так они действовали в отношении всех квантасов с самого нашествия серых. По какой причине Сакс дал им такие инструкции?»

«Сакс им ничего не давал. Это я их так проинструктировал. Ни одна тень еще ни разу не причинила вреда квантасу. Наверное, во время войны вы не обращали на это внимания, потому что и в войне-то особо не участвовали, да? Приятно слышать, что они не забыли, чему я их учил».

Мысленно я возвращаюсь к нападению на крыше. Тени охотились на Рэйвен, не на нас, – теперь я это понимаю.

«Но почему? Зачем ты дал им такие инструкции? Что в нас особенного?»

«Дружище, делай, как я говорю, и тогда, возможно, я расскажу тебе».

«Нельзя так поступать!» – мысленно кипячусь я, но он уже исчез, ушел из моей головы, и мне хватает ума не спрашивать у ветров в долине, куда он подевался.

Теперь мне придется возобновлять разговор с моими спутниками и вести себя так, будто ничего не произошло. А тем временем жизнь моя изменилась в одно мгновение, будущее поменяло направление, хотя мир кажется прежним. Но если смертные действительно возвращаются, надолго он таким не останется.

Помню, однажды в Люце я разговаривал с одним плащом-философом. В мире колдунов плащи – всегда философы. Дарование иллюзионистов заставляет их думать о реальности и обо всем остальном, что ей противопоставляется. Он попросил меня вообразить, что я – помещенный в сосуд головной мозг, представляющий мою жизнь, и спросил, как я докажу такую вещь или, скорее даже, как я ее опровергну. После нескольких неудачных попыток дать ему четкий ответ я остался в совершенном недоумении, с ощущением полнейшей оторванности от реальности. Теперь, когда я смотрю на простирающийся впереди Волчий край, у меня возникает ровно то же чувство.

Есть миры за пределами моего мира, и есть вещи, к которым я лишь мечтал прикоснуться.

Но все это приближается, и мои мечты угрожают обернуться реальностью.

34. Только решила, что я не у дел

СЭМ

В таверне полно народу. Что поделать, сегодня чертогов день, а значит, положено пить больше крови, чем в любой другой день недели. По крайней мере, присутствующим здесь напоминать об этом не требуется. Я потягиваю вино на бычьей крови, смакую каждую каплю – не потому, что оно приятное (из-за событий предыдущего месяца у меня развился слишком взыскательный вкус, чтобы удовлетвориться таким купажом), просто на большее не хватает монет. И пробраться в покои к какому-нибудь лорду, чтобы пополнить запасы, я уже не могу. По сути, у меня не осталось ничего, только куча старых одеял в комнатенке, где я живу с тремя другими девушками в высоком, просторном здании на западной окраине Западной Пади. Кроме меня там еще куча обитателей, в основном занятые в постановках актеры. Я убираю откидные столики, подношу кровь и выполняю прочие поручения для труппы. Эта работа ненамного лучше той, которой я занималась во дворце, зато до него отсюда целых полгорода, а до улиц, на которых я выросла, – целый город, так что здесь меня вряд ли станут искать. Да и маловероятно, что меня узнают: я состригла волосы до плеч – короче прическу я просто не вынесу – и перекрасила смесью из быстрых ягод и китового жира; запах, конечно, у смеси так себе, но с задачей она справилась.

Знакомых лиц вокруг не видно. Это хорошо. Первые пару недель я не отваживалась нигде бывать, ходила только в сценический зал и обратно, в свое обиталище. Но постоянно скрываться я не буду. От них уж точно. Лорды, которые меня ищут – если, конечно, они до сих пор это делают и не решили, что я сбежала, – не знают своего города настолько хорошо, чтобы найти меня здесь. Особенно теперь, когда их главного шпиона больше нет в живых.

Я опускаю взгляд в бокал с кровью. Такое ощущение, что в моей жизни произошла перезагрузка; работа во дворце будто была другим путем совершенно другой Сэм, и, словно по щелчку чьих-то пальцев, я перенеслась туда, где я сейчас. Только на этот раз я совсем одна, нет даже постепенно отдаляющейся от меня сестры.

И город уже не тот. Прошел целый месяц с тех пор, как мы раскрыли убийство младшего Адзури. Все как будто вернулось на круги своя. Руфус теперь первый лорд. На похоронах его отца процессия шла от дворца до самой Центральной Пади; толпа шумела так, что было слышно в Западной Пади. Легенду, что он погиб при атаке серых, народ легко принял за чистую монету. Вторжение серых сплотило город, погрузив в состояние великой скорби. Самая пылкая любовь к повелителям проявляется, когда люди считают, что их жизни под угрозой. Стражи крови, защищавшие город от предпринятой серыми неудачной попытки агрессии, конечно герои, хотя те, кто в тот день распознал иллюзии, знают: что-то идет не так. Вы заметите это по их глазам, если встретите на улице. Такие люди выглядят растерянными, словно их спросонья вышвырнули из дому. Объяснить, как серые пробрались через стену, конечно, не может никто. Говорят, пара серых каким-то образом прорвала линию обороны и взломала Банк Крови, однако эта обнадеживающая часть прикрытия, похоже, разваливается: вчера до меня дошли слухи, что выжившие стражи клянутся – на них напал волк, а не серый. «О да, – думаю я. – Еще какой волк».

Итак, все пришло в норму, хоть это и не норма вовсе. Город по-прежнему под властью лордов, продолжающих плести великую ложь, которую когда-то посеял узкий круг заговорщиков. Однако что-то явно идет не так: будто сама ложь натянута, подобно обветшавшей веревке, на которой, как колодезное ведро, болтается город. Я чувствую, как одно за другим рвутся волокна этой веревки. Своего пика ложь достигает перед самым разоблачением. Так сказал Мудрец, когда мы выяснили правду. Рано или поздно веревка лопнет, но последнюю ее нить разорву не я. С меня хватит. Я сделаю все возможное, чтобы донести до людей правду и не угодить при этом на солнечный костер, но моя роль на этой сцене уже сыграна.

– Что за унылое зрелище, глазам своим не верю, – раздается голос у меня за спиной.

Я оборачиваюсь так резко, что расплескиваю на пол добрую половину содержимого бокала. Передо мной стоит Аланна с улыбкой во весь рот – весьма редкое зрелище. На ней поношенная сильнее обычного одежда, лицо перепачкано, но в остальном она – все та же демоница с горящими глазами и туго завязанным хвостом, которая во время нашей первой встречи приставила к моему горлу нож.

– Кажись, немного пролила, девица Сэмми. Так и не научилась аккуратно обращаться с кровью, да?

– Аланна! – вскрикиваю я, но, заметив нахмуренные брови, тут же шепчу: – Прости.

– Так-то лучше, Сэмми, девочка моя. Король ушей и секретов, может, и помер, но вокруг еще полно засранцев помельче, жаждущих выведать тайны пиявиц.

– Я... я не понимаю. Мне сказали, что ты сбежала. Исчезла.

– Ха! – Аланна разражается тем самым утробным смехом, который я больше не надеялась услышать. – Они могут называть это побегом, но для меня это выживание. Еще один день жизни. Пиявицы заслужили больше, чем пару жизней, Сэмми. Эту истину ты можешь забрать с собой в оба ада разом.

Я протягиваю к Аланне руки, но внезапно передумываю ее обнимать и пытаюсь передать свои чувства голосом:

– Не знаю, что и сказать о леди... о Дафни. Мне так жаль, Аланна.

Выражение лица Аланны не меняется, лишь слегка дергается глаз.

– Знаю, девица Сэмми. Но ей не нужны не воспоминания, ни слезы.

– Тогда что же? – спрашиваю я, чувствуя медленное и неотвратимое начало чего-то важного.

– Я же говорю, я всегда исполняю ее указания. Одно из них было передать тебе вот это.

Она извлекает из подъюбника маленький сверток коричневого пергамента, перевязанный красной и белой лентами.

– Что это?

– Почему ты спрашиваешь, когда сама прекрасно умеешь читать, для меня загадка. Когда закончишь, встретимся на улице.

Она уходит, и я осматриваю сверток, а затем, сама не зная зачем, подношу его к носу. Он пахнет лилейной розой, и на мгновение меня переносит в то время, когда сама госпожа сидела на моей кровати и держала меня за руку. Я развязываю ленты и разворачиваю пергамент:

Несколько секунд я таращу глаза на эту записку, а потом делаю так, как в ней написано: одним махом осушаю бокал и выхожу из таверны.

Аланна с той же улыбкой ждет в переулке, прислонившись плечом к стене.

– Надеюсь, ты хорошо рассмотрела слова, Сэмми?

– Аланна, я не...

И тут я вижу ее. Она стоит в тени и похожа сейчас на изморку: волосы завязаны на затылке и почти скрыты головным убором, на лице ни следа макияжа, платье из грубого льна напоминает скорее лохмотья, чем туалет дамы. Но эта пронзительность взгляда, аристократичность черт, эта многозначительная улыбка – такое не скроешь. А из-под края шапки выглядывает один из тех маленьких белых цветков, что всегда украшали ее волосы, словно обрывок сна, который я будто видела.

– Я думала, вы умерли, – тихо говорю я. – Вас застрелили.

– Так оно и было, Сэм, милая. А потом это удивительное создание меня спасло. – Она кивает в сторону Аланны. – И вот мы снова вместе.

– Как она вас спасла, леди Окар?

В полной мере почувствовать радость мне пока не дают шок от этой встречи и жгучее желание во всем разобраться.

– Дафни, Сэм. Теперь ты будешь так ко мне обращаться. Я потеряла и дом, и положение в обществе. Титул могут оставить, но после того, что мы узнали, не уверена, нужно ли это мне самой. Что касается Аланны, она не желает говорить о том, как спасала мне жизнь. Так же, как и о том, кем была в Последнем Свете или почему пал этот самый удивительный из всех городов. Чем больше я узнаю о ней, тем больше у меня вопросов. – Она бросает озорную улыбку на Аланну, которая тут же отводит взгляд. – Почти так же, как и о тебе, Сэм, – добавляет она и придвигается ближе.

Всегда окружавший ее аромат лилейной розы сменила уличная грязь, но я замечаю у нее на шее все ту же подвеску в виде лисицы, теперь спрятанную под грубой одеждой. Напоминание о жизни, обращенной в пепел.

– Что касается тебя, Сэм, вопрос в том, как я могла в самый разгар игры так безжалостно отстранить от участия в ней столь неординарную личность?

Я отвожу взгляд. Несмотря на радость от нашей встречи, гнев мой еще не утих. Сейчас эти два чувства борются во мне.

– Не знаю, получится ли у меня объяснить. Ты, Сэм, человек особенный. Я это знаю, потому что встречала тебя раньше... как бы это сказать... в другое время. Я рассказывала тебе о своей дочери. Но не говорила, что она погибла вскоре после нашествия серых, а не во время его. Горькая ирония – пережить такую катастрофу и сгинуть сразу после нее. Пиявицы – ее детище. Именно на ее первоначальных разработках мы с Аланной впоследствии выстроили всю систему. Храбрость сочеталась в ней с острым умом и добротой. В некотором смысле она была одержимой – возможно, где-то слишком одержимой, слишком увлеченной своей идеей, чтобы замечать, что́ готовит для нее будущее. Все эти черты я вижу в тебе, Сэм. Как будто тень от прошлого протянулась сквозь годы.

Она отворачивается от меня и смотрит в темноту переулка. Не пойму – то ли собирается с духом, чтобы продолжить разговор, то ли погрузилась в воспоминания.

– За этот огонь в душе мою дочь и убили. Третий лорд, на которого она собрала компромат – одна, без всякой помощи, – впал в бешенство. Обычно здравый смысл или стремление к спокойной жизни заставляют их сдерживать ярость. А он ввалился в наш дом и перерезал моей дочери горло от уха до уха, чтобы даже самая лучшая волчья кровь не вернула мою девочку к жизни. И чтобы растянуть ее агонию на часы. Позже он рассказал мне об этом – перед тем как сам забился в предсмертных конвульсиях. Когда моя дочь умирала, я была на балу, флиртовала с перебравшими крови лордами, изображая из себя отчаявшуюся вдову. А придя домой, обнаружила на полу посреди кровавых пятен ее прах. Мне даже не удалось в последний раз взглянуть на нее. Хотелось умереть тут же, на этом полу. Умереть и проверить, сможем ли мы с ней пережить смерть собственных тел.

Не знаю, то ли это остатки волчьей крови, выпитой месяц назад, то ли обоняние обострил пережитый шок, но я чую соль ее слез, текущих по щекам, хотя все еще не вижу ее лица.

– Но я не умерла, Сэм. Я собрала в себе крупицы силы – в десять раз меньше, чем было у нее, – стала жесткой, волевой, а когда встретила Аланну, еще и научилась быть коварной. Мы отомстили тому лорду – никогда еще месть не была столь беспощадной, – а затем продолжили дело моей Лукреции.

Она поворачивается ко мне, вытирая слезы, и печаль в ее глазах до того быстро сменяется твердостью, что становится понятно: такой прием она проводит не впервые.

– Я рассказываю тебе это, Сэм, чтобы ты поняла: когда я встретила тебя – свою дочь в ином обличье, но обладающую тем же духом, той же страстью к знаниям и жаждой новой жизни... я просто не знала, как реагировать. Сперва я подбадривала тебя, но позже, несомненно, стала казаться холоднее. Отстранилась. Глядя на тебя, я каждый раз представляла, как держу на руках умирающую дочь. Я безрассудно подвергла тебя риску, отправив в банк, а затем отступила, испугавшись собственных чувств. И не дала тебе участвовать в финальной части нашей игры. Я сожалею об этом, милая, очень сожалею. Ты была как огонь, который я помогла разжечь и которого сама же испугалась. В общем, ты понимаешь, о чем я. Уверена, Аланна выразилась бы куда поэтичнее.

– Точно так же я бы и выразилась, – тихо произносит Аланна, глядя на Дафни с тем обожанием, которое мне уже давно следовало бы заметить.

– Но впредь я не унижу тебя подобным образом, милая Сэм, если ты меня простишь и останешься с нами. Да, лорды теперь о нас знают, и у нас больше нет дома, но мы продолжим наше дело. Донесем до этого города правду и устроим лордам такое, что они пожалеют о том дне, когда недооценили нас. И во всем этом ключевую роль сыграешь ты.

Она стоит передо мной, подавленная, но не сломленная. Я испытываю легкую досаду от того, что гнев улетучился, оставив лишь щекочущее нервы возбуждение. Сэм, ты становишься предсказуемой.

– Дафни, у нас есть где жить?

– Есть.

– Мы справимся?

– Как минимум, приложим к этому все усилия. Я все еще не против спалить все дотла. А ты?

– Главное, чтобы в пламя упали те, кто этого заслуживает, – улыбаюсь я.

Дафни смеется громко и заливисто, а затем смотрит на Аланну:

– А что думаешь ты, Аланна из Последнего Света? Отведем ее к ним? Готова она?

По лицу Аланны скользит ее фирменная ухмылка, похожая на оскал щелкохвоста.

– Если она не готова, даже не знаю, где бы она сейчас была.

– К кому вы меня отведете? – спрашиваю я.

– О, милая Сэм, – почти радостно отвечает Дафни, – ты ни за что не угадаешь.

Не знаю точно, откуда у таверны «Пять надрезов» такое название. Да и никто не знает, насколько мне известно.

Больше всего мне по душе легенда о временах, когда на нашем континенте не было городов, а вампиры, едва начав свой путь к цивилизации, все еще жили племенами, сразу после великого обретения разума. Одно племя впервые повстречало вольфхайнда. Вампиры не могли поверить своим глазам: гигантский волк способен превращаться в человека. Волк попросил разрешения продолжить путь. Вампиры согласились, но с условием: взамен они хотели глоточек его крови, только чтобы узнать ее вкус. Волк сделал на лапе надрез и дал им попробовать несколько капель. Кровь оказалась лучше, чем кровь любых животных, которую им доводилось пробовать раньше. Она давала силу. Вампиры попросили еще. Совсем чуть-чуть. Раны у волков заживают быстро, поэтому пришлось сделать еще один надрез. Вторая порция крови сделала вампиров еще сильнее. Еще один надрез, сказали они. А потом еще. После пятого надреза волк потребовал его отпустить, как было обещано. Но вампиры уже начали отращивать крылья, и это преображение им так понравилось, что они набросились на волка и высосали его досуха. На том самом месте, где погиб волк, и была построена таверна «Пять надрезов».

Хоть в основе этой истории явно лежат не факты, а коровьи лепешки, мне всегда казалось, что она весьма точно характеризует вампиров.

Я плохо знаю местность, где находится таверна. Это юго-западная часть города. Сама я из Юго-Восточной Пади – это тоже изморский поселок, но чуть менее оживленный. В Юго-Западной Пади напряжение ощущается сильнее, чем в соседнем районе. Хотя и здесь и там на улицах всюду грязь, деревянные постройки, чем-то залитые дороги и едва прикрытый хаос. Впрочем, сама таверна разительно отличается от ветхих постоялых дворов моего района – хотя бы тем, что на ее вывеске еще можно разобрать буквы. Здешних изморов наверняка разбирает гордость за свои помойки.

Я вхожу в таверну следом за Аланной и женщиной, которую пытаюсь привыкнуть называть Дафни, и чувствую, как по спине пробегает холодок. Не знаю, с кем мы собираемся встретиться, но одно знаю точно: мы – самые опасные преступницы, за которыми охотятся в этом городе, и, пусть на нас другая одежда и мы изменили внешность, кто-нибудь все равно нас узнает.

Кажется, Дафни чувствует мою нерешительность.

– Ну-ну, Сэм, душа моя. Сейчас не время для сомнений. Даже если кто-то нас и опознает, уверяю тебя, что из всех мест в этом городе вероятность, что о нашем присутствии донесут лордам, здесь меньше всего.

– А хотя бы и так – я их все равно убью, – услужливо добавляет Аланна.

– Вот именно.

Мы подходим к стойке, и я морщу нос от нестерпимого смрада: смеси паров кровяного вина, вони от немытых тел кровососов и торговцев кровью, а еще – загадочного намека на что-то такое, в чем я не хочу разбираться, даже если проживу десять столетий. Можно подумать, я давно должна к такому привыкнуть, учитывая, чем занимаюсь целыми днями. То есть занималась. Но тут далеко не покои лордов. Хотя бы потому, что выбор напитков куда разнообразнее.

Бармен – высокий сухопарый блондин с наметившимися морщинами вокруг глаз и рта, какие появляются примерно спустя век жизни на коровьем довольствии. Под забрызганным кровью красным фартуком на нем светло-серая туника и серые штаны. На шее – подвеска, но она заправлена под одежду, так что виден лишь шнурок. Готова поспорить, что сам кулон в виде виалы с кровью – отличительного знака заправляющей в этих краях уличной банды под названием «Виалы», который предупреждает, что с ними-де лучше не связываться. Да уж, я определенно не в аристократическом мире Северной Пади.

Я заказываю неразбавленную бычью кровь. Никакого алкоголя, но бодрит сильнее, чем коровья. У Дафни «кровавый апельсин» – название напитка вводит в заблуждение, потому что настоян он не на апельсиновом, а на ягодном соке; но кровь там точно присутствует. Аланна – единственная, кто просит алкоголь. Она заказывает «пепельный шнапс», и, когда его приносят, я не сразу понимаю, что это: небольшой бокал с чем-то черным, болтающимся в крови. Но кажется, мне и не стоит этого знать, так что не пристаю с расспросами.

С напитками в руках мы следуем за Дафни по грязному полу мимо обшарпанных мольховых столов и маячащих во мраке завсегдатаев, которые самыми разнообразными способами добавляют замысловатых узоров к уже имеющимся на полу пятнам. Наконец мы подходим к двери в глубине зала. За ней – покоробившиеся, выцветшие ступени, хотя в изморском поселке в наши дни даже такую древесину уже не встретишь. «Пять надрезов» – место с историей, и пусть лучшие его дни позади, но фундамент у него крепче, чем я думала.

От верхней площадки лестницы идет коридор, освещенный фонарями на пустынной цвели, которые придают ему необычное интенсивное сияние. В коридоре три двери. Дафни выбирает самую дальнюю и стучит пять раз: первые три удара в обычном темпе, пауза и еще два удара быстро. Впервые вижу, как выполняют кодовый стук – действие столь же искусное, как и его звучание.

– Входите же, дорогие! – раздается изнутри женский голос с сильнейшим акцентом жительницы Юго-Восточной Пади, который я когда-либо слышала. И тон гораздо более дружелюбен, чем я ожидала бы для секретной встречи.

Мы входим, и меня слегка изумляет обыденность обстановки. Я думала, увижу закутанную в плащ с капюшоном фигуру, шепчущую что-то из темного угла. Но перед нами довольно просторная, вытянутая в длину комната, хорошо освещенная несколькими масляными лампами в бра, развешенных по стенам из выбеленного дуба. В центре комнаты за добротным, хоть и немного пошарпанным, столом сидят две женщины. На столе стоят разнообразные напитки на крови и разложены игральные карты. В дальнем конце комнаты есть даже окно, в котором на вечереющем небе виднеются первые звезды, но и плотные солнцезащитные шторы предусмотрены тоже, так что помещение обустроено на все случаи жизни. Справа от окна еще одна дверь – вероятно, в кладовку.

На одной из дубовых стен висит огромная картина маслом. На ней большая группа вампиров в изморских одеждах теснится на площади перед массивными колоннами громадного здания, чем-то напоминающего Банк Крови, но вдвое больше.

– А это, душа моя Сэм, съезд изморов в Светопаде – тех самых, что сумели договориться с лордами о поставках качественной крови по сходной цене. Мы открывали рынки, ей-богу. Пусть все мы контрабандисты, но нам удалось сладить со знатью и изменить город, хоть и ненадолго.

Я смотрю на женщину, обращающуюся ко мне как к давней знакомой. Это она из-за двери крикнула нам войти. У нее приветливое круглое лицо – такое хочется видеть за рыночным прилавком или у смертного одра. Лицо обрамляют короткие вьющиеся волосы, когда-то светлые, а теперь почти полностью седые. Наряду с изрезавшими лицо морщинами эта седина говорит о том, что женщине вряд ли намного меньше двух столетий. Для изморки это уже совсем преклонный возраст.

– Возможно, именно это и заставило Сакса и его прихвостней разработать свой грязный план с серыми, с которым вы столкнулись, – продолжает она. – Им показалось, что мы слишком высоко вознеслись в этом мире, и они решили разрушить к чертям весь город, а заодно и Центроземье. Но в этом я не виню никого, кроме них, будь уверена.

Я теряю дар речи. Она знает мое имя, знает, кто я такая. Дафни ей все рассказала.

Женщина замечает мое замешательство и улыбается еще шире:

– Прости, Сэм. Иногда я с ходу ошарашиваю людей. Я – Молли Тритаймз.

– Вы – та самая Молли Тритаймз?! – Я даже не пытаюсь скрыть удивление.

– Нет, девочка, другая. У нас этих Молли Тритаймз – пруд пруди. – Она усмехается и подмигивает Дафни. – Кровавый потрох, Ди, чего ей там наливали в баре?

– О, Молли, да Сэм сообразительнее всех нас. Просто в последние несколько лет она почти не покидала дворца.

Наконец я справляюсь с волнением настолько, чтобы смекнуть: пора срочно исправлять первое впечатление.

– Достаточно сообразительна, чтобы знать: это вы организовали восстание изморов в четыреста тридцатом году, сразу после войны. И именно вы поставляли благородную кровь патриотам в Смерти-на-Заре в четыреста семьдесят пятом. И основали Конфедерацию контрабандистов в четыреста восемьдесят седьмом – ту самую, что добилась сделки, изображенной на этой картине.

– Ха! – восклицает Молли. – Ну вот, теперь все стало на свои места. Теперь я понимаю, почему она чуть не ухайдакала к чертям весь город, Ди.

Не успеваю я привыкнуть, что кто-то называет бывшую леди Окар просто «Ди», как Молли продолжает:

– А вот ее ты, наверное, не знаешь.

Она кивает на женщину, сидящую напротив нее, которая до сих пор рассеянно разглядывала карты в руке. Та наконец поднимает глаза и встречается со мной взглядом, по моей спине бежит легкий холодок. В этих глазах ни капли эмоций: взгляд холодный, безучастный, пустой. Осунувшееся лицо обрамляют жидкие темные волосы, а бледные губы кажутся крохотным белым мазком на бесцветном холсте. По сравнению с ней Аланна – добрая нянька на детском празднике.

– Это Руки Паркер. Наверное, для тебя просто Руки. Она – предводительница «Виал».

Все понятно. «Виалы». Главная банда района. Мои выводы о бармене были верны. Мудрец бы оценил, думаю я и тут же чувствую легкую грусть.

– Руки – не настоящее мое имя, – произносит она, вновь цепляя меня своим мертвым взглядом.

Голос у нее сухой, как сквозняк в колумбарии. По глазам не пойму, то ли она меня изучает, то ли хочет помочь, поэтому просто киваю в ответ. У меня и вправду нет желания узнавать, откуда у главаря банды прозвище Руки.

– Итак, передо мной лучшая контрабандистка Светопада, – набравшись смелости, говорю я, – и предводительница самой большой банды Первого Света. Полагаю, мы собрались здесь не для светских сплетен.

– Нет. Мы собрались потому, что Ди за тебя поручилась. – Молли кивает в сторону Дафни.

Та уже устроилась напротив, сняла сеточку для волос и поправляет единственный цветок в прическе. Аланна, как обычно, остается в тени.

– И сказала, что тебя стоит привлечь к участию в грядущих событиях, – добавляет Молли.

– И что же это за события?

Ощущаю ту самую дрожь от предвкушения, когда комната внезапно становится больше, чем все ее части, вместе взятые, а вокруг тебя начинает оживать история. Как-то так. Думаю, Мудрец описал бы это чувство поизящнее.

– Считается, что в Первом Свете бунтарей не осталось. – Молли подливает себе кровяного вина из графина. – По крайней мере, организованных. Но это полнейшая, несусветная чушь. Мы просто хотим, чтобы люди так думали. Понимаешь, Сэм, как нужно действовать против лордов? Играть по их правилам. Терпеливо выжидать веками. Но благодаря тебе нам больше не нужно столько терпения.

– А теперь, Сэм, – вступает в разговор Дафни, – мне нужно твое доверие. Ты мне веришь?

– Да, – отвечаю я. И это чистая правда.

– Тогда сейчас тебе понадобится вся эта вера.

Молли поворачивается к другой двери в комнате, у окна, которую я приняла за вход в кладовку.

– Входите уже, ребята. Можете тоже посмотреть на нее.

Дверь открывается, входит невысокий, ничем не примечательный мужчина в обычной мидвейской одежде – в добротной красной с бежевым куртке и рубашке из мягкого льна. У него короткие каштановые волосы и чисто выбритое худое лицо, в котором нет ничего особенного, разве что невозмутимый и умный взгляд, от которого распространяется ощущение спокойствия. Я мгновенно его узнаю, хоть он и сбрил усы.

– Редгрейв, – начинаю я.

– Саманта Ингл. – Машинально он касается голой верхней губы. – Та самая, что чуть не уничтожила Сакса. Впечатляет. Жаль, что тебе пришлось жить в таком месте. С таким умом ты заслуживала большего.

– Мы все заслуживали большего.

– Справедливо подмечено. – Он улыбается.

Я смотрю на Молли, которая подмигивает мне.

– Он присоединился к нам много столетий назад, еще до того, как стал первым помощником Адзури. Кстати... – она вновь кивает на дверь, – последний завербованный Редгрейвом тоже здесь.

Я оборачиваюсь и вижу, как в комнату входит второй мужчина – высокий, в шляпе с широкими полями. У него неопрятная угольно-черная борода, а одет он как типичный мидвей-ремесленник из Западной Пади – в длинный сюртук, из-под которого выпущено кружевное жабо. Еще на нем мягкие шерстяные брюки и изящные туфли с пряжками. Но эти высокие скулы, этот орлиный нос, проницательный взгляд и идеально гладкая кожа того, кто десятилетиями употреблял исключительно лучшее красное, – разве его с кем-то спутаешь?

Первый лорд Адзури одаривает меня улыбкой, которая может означать все что угодно.

Я снова смотрю на Молли, затем на Дафни – на женщину, навсегда изменившую мою жизнь.

– Вот так, милая, – говорит Дафни, – и разжигают огонь.

Из-за моей спины раздается шепот Аланны:

– Чтобы спалить все дотла.

Конец книги 1