Екатерина Каграманова

Секрет пяти дверей

Серия «Тайны волшебного города. Приключения для детей»

© Екатерина Каграманова, текст, 2025

© Даниэла Рябичева, иллюстрации, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава I

Той осенью я постоянно мёрзла. Сентябрь выдался ужасно холодным, и мама включила отопление раньше обычного, но это не помогало. Я приходила из школы и начинала дрожать. Пальцы леденели, а ноги постепенно застывали. Странно, что батареи при этом работали на всю мощь. Я прижимала к ним руки, ладони наполнялись сухим жаром и краснели, становилось невыносимо горячо, но согреться не получалось. Я подозревала батареи в нечестности. Я думала: что, если они только и ждут, когда я отойду подальше, чтобы перестать работать? Я ведь и сама так делала, когда мама заставляла меня наводить в комнате порядок: сначала послушно раскладывала всё по местам, а потом, когда надоест, ложилась на кровать с книжкой и лежала так прямо в развороченной комнате. Развороченной, потому что мама считала, что иначе я ничего делать не буду. Она открывала шкаф и выворачивала его наизнанку – так у меня не было другого выхода, кроме как всё разобрать. И вот я лежала, читала, а сама внимательно слушала. Когда за дверью начинали звучать мамины шаги, я быстро вскакивала и что-нибудь хватала.

Возможно, котёл и его подружки-батареи были из той же породы, что и я, – обманщики и лентяи. Мне так надоело постоянно ёжиться, что я позвонила маме в одну из её поездок и спросила, что сделать, чтобы дома стало теплее. Она начала объяснять, как подкрутить регулятор, но когда прозвучало слово «осторожно», я перестала слушать. Мне вдруг представилось, как я недостаточно осторожно поворачиваю кругленькую ручку и котёл взрывается, разнося на куски всё вокруг. От меня такого вполне можно ожидать. Так что я не стала ничего подкручивать, просто продолжала натягивать толстый свитер и шерстяные носки, а уроки делала на диване, закутавшись в тёплый плед.

Я где-то читала, что на Севере организм экономит энергию. Это правильно. Я бы вот лишний раз никуда не ходила и не разговаривала ни с кем. Перешла бы в режим экономии энергии, а когда всё наладится – вернулась в нормальное состояние. Интересно только, как определить, что всё наладилось?

Когда я думала о Севере, то представляла себя внутри снежного шара. Это такая красивая игрушка, сувенир, люди покупают их на память и дарят другу другу. Стеклянный шарик, внутри которого размещены разные фигурки – человечки, домики, деревья. Нажмёшь на кнопочку – и внутри начинает идти снег, возникает идеальная сказочная картинка. Там ещё обычно подсветка с музыкой включаются, чтобы было красивее.

У меня был такой шар с девочкой-фигуристкой внутри, папин друг подарил когда-то на Новый год. И вот я представляла себя тем самым человечком внутри снежного шара. Этот человечек стоял себе спокойно, ничего особенного не делал, а потом шар тряхнули. Или вообще бросили, и он покатился. И оказалось, что человечек был плохо закреплён. Он сорвался с места, стал болтаться туда-сюда, стукаясь о стенки. А сверху на него сыпался снег. И возможно, внутри при этом уютно горел свет и играла весёлая музыка – как будто совершенно ничего не случилось.

Если мыслить логически, то с места должно было сорвать не только меня, но и маму с папой, всё-таки мы были семьёй, то есть находились в одном пространстве. Но я в этом сомневалась, потому что они вели себя так уверенно, будто всё идёт по плану, и если они на какой-то момент и потеряли опору, то быстро нашли её в другом месте. Выходит, это только я утратила равновесие и растерянно смотрела теперь по сторонам под нескончаемым потоком блестящих снежинок. Или родители просто не подавали виду, что их качает – мама, во всяком случае, точно. Да ведь и я сама со стороны, наверное, тоже выглядела вполне благополучно – по крайней мере старалась.

Маме, кстати, не казалось, что у нас холодно. Когда она вернулась из командировки, то стала щупать мне лоб.

– Ненормально, что ты постоянно так мёрзнешь, – сказала она, – может, ты заболела?

Я ответила, что отлично себя чувствую.

– Может быть, – предположила я, – дело в том, что у меня переходный возраст?

Мама посоветовалась с Яндексом и сказала, что причина, видимо, как раз в этом. Переходный возраст – такая штука, на которую многое можно списать. Сейчас меня это вполне устроило, потому что бегать по врачам я точно не хотела. Да и маме было совершенно не до того.

Сентябрь шёл к концу. Примерно тогда я впервые увидела Старуху.

Хорошо помню, как вернулась в тот день из школы, вошла в квартиру и закрыла за собой дверь. Запах кофе окутал меня сразу – горячий, густой, чуточку маслянистый. Аромат плыл по воздуху и словно шептал: «Вот я, вот мы, ты чувствуешь, что мы здесь?»

– Мам? – позвала я, хотя не было никаких причин думать, что мама внезапно сорвалась из деловой поездки, приехала на день раньше и стала варить кофе, притом ещё, что у нас дома ничего для этого нет. Мне никто не ответил, но я не чувствовала настоящего страха – может, только лёгкую тревогу. Наверное, это всё из-за кофе, который никак не вписывался в историю с вором или маньяком. А может, мне просто было всё равно, я точно не помню – тогда мне многое было всё равно, так жилось проще.

Я разулась, повесила куртку и пошла на кухню. Старуха сидела за столом и пила кофе. Вся в чёрном, худая, носатая и морщинистая, она аристократично удерживала чашечку двумя пальцами. Чашка была не наша. Тёмно-синяя, с позолоченным краешком – у нас таких крохотулек сроду не водилось. Папа пил растворимый: сыпал две ложки в свою большую кружку, заливал кипятком, а сверху ещё бухал молоко и сахар. А мама кофе, кажется, совсем не пила. Или пила?

Старуха сделала маленький глоток, поставила чашку на такое же крохотное синее блюдце с каёмочкой и обернулась ко мне. На шее у неё красовался белый кружевной воротничок, а сама шея складывалась над воротничком в меленькие морщинки.

– Здрасьте, – сказала я, – а вы кто?

Старуха оглядела меня с головы до ног, а потом обратно, с ног до головы, и сделала такое лицо, будто хотела сказать: «М-да». Чем-то я её не устроила. Возможно, она ожидала, что я исполню книксен или реверанс – если честно, не знаю, чем они отличаются. Я же стояла столбом и этим, наверное, её разочаровала.

– Не стоит заменять традиционные слова приветствия уродливым «здрасьте». Добрый день. Что же касается того, кто я, милое дитя, уместнее было бы спросить, зачем я. И тут уж ответ должна дать ты сама.

Я спросила:

– Я?!

И растерянно добавила:

– А я не знаю.

Старуха сложила сухие губы в колечко и чуть склонила набок гладко причёсанную голову.

– Что ж, – сдержанно сказала она, – очевидно, произошла ошибка. Если никто из присутствующих не плакал по ночам и многократно не писал в своём дневнике «я в каком-то тупике», то мне здесь делать нечего.

Она смотрела на меня круглыми желтовато-карими глазами, похожими на птичьи. Они выражали что-то неопределённое: то ли раздражение, то ли насмешку.

Я сказала:

– Это я. Я писала.

– Хм, – Старуха подняла тонкие полукруглые брови, – а с тобой легче, чем я ожидала. Где же все эти кудахтанья: «Откуда вы узнали?!», «Вы что, за мной следите?!» А вот ещё шедевр...

Она поудобнее устроилась на стуле и с чувством выдала:

– «У нас стоит камера видеонаблюдения! Я вызову охрану!»

Она так смешно изображала визгливые крики, что я улыбнулась.

– Сядь, – сказала Старуха и указала на стул напротив себя.

Я послушно села. Почему-то меня не смущало, что она командует в нашей квартире, где я знала историю почти каждой вещи: и этого самого стула, и стола, и скатерти, и занавесок. Мне не хотелось спорить со Старухой, чем-то она мне нравилась, хоть и говорила в основном о неприятном.

– Скажи мне, дитя, что же, по-твоему, следует предпринять, оказавшись в тупике?

Я представила себе узкий тёмный коридор, освещённый факелами. Увидела прямо перед собой закопчённую каменную кладку с грубыми швами. Ни единой щёлочки.

– Нужно вернуться назад и найти правильную дорогу. Без тупика.

Старуха разочарованно опустила уголки рта.

– Банальный ответ. Ты настолько уверена, что найдёшь то место, где ошиблась?

– Ну нет. Но нужно ведь попробовать.

– Так можно пробовать бесконечно, – отрезала она, – некоторые этим всю жизнь и занимаются.

– Тогда что делать? – спросила я и снова подумала о коридоре с факелами. – Не ломать же стену? Её ведь не пробьёшь.

Старуха хмыкнула и качнула чашечку туда-сюда – с моего места было видно, как на самом дне поблёскивает густая тёмная жидкость.

– М-да... Ну, раз уж я здесь, давай попробуем что-то предпринять. Мне случалось работать и с более неразумными субъектами – можешь считать это комплиментом. Итак, дитя, я покажу тебе кое-что. Скажем так, это будет история, в которой ты станешь одним из главных действующих лиц. Возможно, это что-то изменит. Возможно, нет. Всё будет зависеть только от тебя. Только тебе решать, как всё случится. Возможно, выход из твоего тупика после этого отыщется сам собой. А может, ты заблудишься, стараясь найти так называемую правильную дорогу. Не могу сказать заранее. Но, как ты верно заметила, попробовать стоит.

Она замолчала и прикрыла глаза. Я сидела, сложив руки перед собой, как в школе, в первом классе. Почему-то я сразу поверила Старухе, не подумала, что она сумасшедшая. Больше того, я не подумала, что я сама сошла с ума, хотя это логично было предположить.

– Что мне нужно делать? – спросила я.

– Внимательно слушать меня, – сухо ответила она, поднимая веки, – и не задавать лишних вопросов. Пока это твоя главная задача – я уверена, что ты справишься.

– Извините.

Старуха снова собрала губы в колечко и, немного помолчав, кивнула сама себе:

– Дверь. Ты выйдешь отсюда через дверь и точно так же вернёшься обратно. Не хочу принижать твои умственные способности, но у меня был неприятный случай, поэтому уточню. Когда я говорю «дверь», я имею в виду любое устройство, имеющее механизм для открывания и закрывания. Не дыра в стене, не рисунок. Настоящая дверь, которую ты сможешь открыть – заметь, очень важно, чтобы именно ты её открыла – и в которую сможешь пройти. Любая, но настоящая. Тебе ясно?

Я смотрела на Старуху. Наверное, вид у меня был туповатый.

– А можно ещё раз? – спросила я. – Куда надо идти, внутрь или наружу?

– Не имеет значения, – Старуха плавно повела рукой, – сама открываешь закрытую дверь и проходишь в неё.

Сейчас она не казалась ни раздражённой, ни нетерпеливой – только немного высокомерной. Должно быть, причина её спокойствия заключалась в том, что речь шла о важных вещах, и ей надо было убедиться, что её правильно поняли. А может, она просто привыкла иметь дело с бестолковыми подростками вроде меня.

– Ты сейчас уйдёшь, – продолжала растолковывать она, – потом вернёшься. В первый раз я тебя, возможно, подожду, чтобы убедиться, что всё в порядке.

– В первый раз? – я уставилась на неё. – А сколько вообще раз мне нужно это... сделать?

– Не нужно, а можно. Пять раз. Пять переходов, – Старуха показала мне раскрытую пятерню, на тощих пальцах тускло высветились ободки серебряных колец.

Я посидела, теребя краешек скатерти. Не хотелось казаться дурочкой, но самое главное оставалось непонятным, и не спросить об этом я не могла.

– А что будет там, за дверью?

Старуха пожала плечами.

– Люди. Вещи. События.

Я мысленно примерила на эту странную историю сюжеты некоторых фильмов. Особенно приятного ничего не нашла.

– А если я не захочу? Просто не пойду никуда – и всё?

– Хозяин – барин, сиди в своем тупике, – мгновенно откликнулась Старуха и сложила костлявые пальцы домиком, – нужно было сказать сразу, чтобы я не тратила на тебя время.

Я сама не могла понять, почему собираюсь ввязаться в эту странную историю, но я точно собиралась.

– Так мне идти сейчас?

– Да, чего тянуть-то, – Старуха отвечала таким будничным тоном, будто я собиралась в магазин за молоком.

Я встала и сделала шаг в сторону от стола.

– Так... какая дверь?

– Любая, выбирай сама. Главное, чтоб он была закрыта, а ты её открыла и прошла в неё. В какой раз я это повторяю?

Я подошла к двери в свою комнату – она была приоткрыта. Я взялась за ручку и притянула её к себе до щелчка. Всё происходящее показалось мне настоящим безумием, было совершенно ясно, что никуда, кроме этой самой комнаты, я сейчас не попаду. И тогда придётся звонить в службу спасения и сообщать о странном человеке в квартире. Я оглянулась. Старуха стояла в коридоре у самой кухни – сухощавая, чуть сгорбленная, она не сводила с меня немигающего взгляда. Я снова взялась за ручку и резким движением открыла дверь. Внутри была темнота, и я шагнула прямо в неё.

Глава 2

Вместе с группой других людей я стояла посреди леса. Ближе всех ко мне переминался с ноги на ногу упитанный темноволосый мальчишка примерно моего возраста, одетый в чёрную толстовку. Как и все остальные, он смотрел в середину толпы, откуда слышались мужские голоса, – там что-то громко обсуждали. Я оглядела собравшихся и поняла, что вокруг одни подростки.

– А что происходит? – спросила я мальчишку в чёрном.

Он покосился на меня и, ничего не ответив, снова стал пялиться в толпу. Наконец началось движение – из центра сборища вышло несколько мужчин. Я вдруг поняла, что здесь нет ни одной женщины. Девочки были – где-то от тринадцати до пятнадцати лет, а взрослых женщин не было, и от этого мне стало немного не по себе. Я не очень доверяю мужчинам, женщины куда надёжнее: от них, по крайней мере, знаешь чего ждать. Ну, в большинстве случаев.

Один из мужчин, широкоплечий грузный дядька лет пятидесяти с коротко стриженными седеющими волосами, хмуро глянул в нашу сторону.

– Вы трое, пошли со мной, – он обвёл взглядом меня, пацана в чёрном и высокую девочку в спортивной куртке.

Мужчина отошёл чуть в сторону и остановился, мы встали рядом.

– Наш квадрат вон там, сейчас идём туда, по дороге также ведём поиски. Все в курсе, что мы ищем?

Я быстро глянула на ребят и поняла, что они в курсе. Мальчик нахмурился: ему, похоже, всё это не очень нравилось. Девочка, наоборот, выглядела вполне жизнерадостно. Она чётко ответила с интонацией отличницы:

– Ищем гнездо. Большое, чёрное, скорее всего, на верхушке дерева.

– Точно, – с удовлетворённым видом кивнул мужик, – погнали. Смотрим вверх. Если что видим, говорим мне.

Мы пошли за ним, вертя головами и пялясь в сплетение ветвей. Здесь, в этом лесу, властвовала весна: шелестели зеленью кусты и деревья, из слежавшейся многолетней толщи старых листьев настойчиво лезла яркая трава, а пробивающиеся сквозь ветки лучи мягко касались лица и открытой шеи. Хорошо, что так, ведь моя куртка осталась висеть в прихожей рядом с лёгким бежевым маминым плащом. На мне была светлая толстовка, а под ней футболка, которую я поленилась снять после физры: физра шла последним уроком. Сейчас мне было тепло. Я всегда подозревала, что ненавижу осень, но теперь убедилась в этом окончательно. Моё время – весна.

– Смотрите внимательно. Если пропустим эту дрянь, нам хана, – строго сказал наш главный.

Он настороженно переводил взгляд с одной верхушки дерева на другую, и я представила его в роли полицейского за углом здания с пистолетом, зажатым в обеих руках. Ему бы пошло.

– А что это за гнездо? – спросила я. – Зачем мы его ищем?

Все трое остановились и посмотрели на меня как на дурочку: мужик сердито, девчонка презрительно, а пацан – мне показалось, что растерянно.

Девчонка вскинула руку:

– Можно я скажу?

Мужик снисходительно кивнул, и она бойко и жизнерадостно объяснила:

– Это гнездо про́клятой птицы. Если его не найти и не уничтожить птенца, наш город погибнет.

У неё было ясное лицо человека, который ни в чём не сомневается, и широко распахнутые глаза. Собранные в тугой хвост светлые волосы открывали высокий лоб. Хорошая девочка. Хорошая девочка, с которой я бы не смогла нормально общаться. Я подумала о Даше. Мама считала её поверхностной. Может, это в какой-то степени правда, но сейчас я чувствовала себя легко только с ней, потому что она не стремилась во мне копаться и что-то вытаскивать наружу. И я её тоже не трогала. Я сама бы не прочь стать поверхностной, скользить поверху и ни о чём не думать. Иногда это бывает просто необходимо.

Мы наконец дошли до своего квадрата, и мужик велел нам рассеяться и искать как следует. Я была рада, что можно отойти от них. Сначала я ещё задирала голову, а потом перестала. История с про́клятой птицей звучала дико, я не собиралась вестись на такую ерунду. Я планировала погулять здесь, а потом найти какую-нибудь дверь, вернуться домой и расспросить Старуху, что это всё вообще значит. Мне нравилось в лесу – здесь было тепло и спокойно. Где-то вверху посвистывали птички – простые, не про́клятые. Вдалеке, как вредный сосед с дрелью, тарахтел дятел – тоже обычный, судя по всему. Я села на старое упавшее дерево: оно было чистое, потрескавшаяся кора с него слезла, и осталась только гладкая светлая древесина. Я сидела на стволе умершего дерева и, сгорбившись, смотрела, как шевелится от лёгкого ветерка трава. Она была живая, гладкая, будто атласная.

– Нашла, Сан Саныч, нашла! – визгливо выкрикнул девчачий голос.

– Где? Так, живо все сюда! – бодро отозвался наш главный.

Мне не хотелось вставать, и я подумала: пусть делают что хотят, пусть сами прогоняют свою птицу, я-то здесь вообще ни при чём, меня здесь даже и не знает никто. Я слышала, как за кустами кто-то идёт, наступая на сухие ветки и заставляя их громко хрустеть. Старуха сказала, что я буду одним из главных действующих лиц, а мне ничего не хотелось делать, только сидеть на старом дереве и смотреть, как качается трава. Но так просто выскочить не удалось.

– Где третья? – сердито выкрикнул седоватый дядька.

Совсем рядом со мной зашуршало, и из-за кустов выдвинулся раскрасневшийся пацан из нашей команды.

– Пошли, это... Там зовут. Гнездо нашли! Пошли, ну.

Мне хотелось сказать, что нашли – и отлично, я-то вам зачем. Но не хотелось подставлять парня, он выглядел безобидно и добродушно. К тому же сейчас мне показалось, что он смотрит на меня с какой-то непонятной надеждой – как будто я могла ему чем-то помочь.

Я встала и пошла за ним. Те двое стояли в самой чаще под деревом, таким же большим и высоким, как все деревья вокруг. Девчонка увидела нас и торжествующе ткнула пальцем: вот! Далеко вверху в ветвях что-то темнело. Чем больше я всматривалась в это пятно, тем больше оно походило на гнездо. Кажется, именно его мы и искали.

– Можно я?! У меня уже рука не болит!

Девчонка начинала по-настоящему раздражать. Я заметила, что пацан, в отличие от неё, сделал шаг назад, как будто стараясь стать незаметным. Наш главный хмуро обвёл нас взглядом и ткнул пальцем в меня.

– Ты. Залезай наверх и скинь гнездо. Давай.

– Я?

Они смотрели на меня. Мужчина – недовольно скривив рот, девчонка – скептически поджав губы, парень – тревожно нахмурившись.

– Лезь. Да поосторожней. Если убьёшься, сама будешь виновата.

Я подошла к дереву. Нижние ветки находились на уровне головы. Непонятно, как я должна туда влезть.

– Я подсажу. Ставь ногу.

Я поставила ногу в сложенные замком ладони мужчины, оперлась на его твёрдое плечо и уже через секунду оказалась в сплетении двух толстых веток. Это было хорошее старое дерево с толстым шершавым стволом и огромной живой дышащей кроной. Если бы я строила домик, я бы сделала его именно здесь.

Я крепко хваталась, приподнималась, переставляла ноги и скоро оказалась довольно высоко. Вокруг – ничего, кроме листьев, тонких солнечных лучей и тёплого воздуха. Чтобы разглядеть тех, кто остались внизу, мне приходилось раздвигать густые ветки. А люди из команды, наверное, видели среди листвы только кусочки моей одежды. Я ещё никогда не подбиралась так близко к верхушке дерева, да и лазила-то всего пару раз в жизни. Сейчас мне так это понравилось, что я забыла, зачем вообще куда-то лезу. Мне напомнили.

– Эй, давай, ещё чуть-чуть! Слева, смотри!

Крепко держась обеими руками, я потянулась влево и увидела гнездо: оно пряталось в развилке двух веток примерно на метр выше уровня моих глаз. Гнездо было абсолютно чёрным, и я задумалась, из чего же его делает птица, где она берёт такие прутики и что там ещё нужно для гнезда.

– Давай, сбей его! – крикнул мужчина.

Я глянула, куда поставить ногу. Ветки тут были уже довольно тонкими, поэтому приходилось внимательно следить за каждым движением. Надеясь, что не грохнусь, я поднялась повыше и, держась за ствол, потянулась к гнезду. Мне оставалось только посильнее ударить снизу.

– Давай, ну! – снова заорал мужик.

Не знаю, что заставило меня встать ещё на одну ветку, повыше, и заглянуть в гнездо. Внутри лежал птенец. Крупный, размером с новорождённого котёнка, весь покрытый чёрным пухом.

Когда я подобралась ещё ближе, он повернул головку, и я увидела, что у него человеческое личико. Дальше всё случилось будто само собой.

– Тут нет никого, оно пустое! – крикнула я и сунула руку в гнездо.

– Да ёлки-палки! – разочарованно откликнулся наш главный. – Ладно, сбивай, сейчас погляжу!

Птенец был на ощупь точно такой, как я думала: нежный и мягкий, словно игрушка, но при этом тёплый – живой. Я сунула его за пазуху. Физкультурная футболка была заправлена в брюки – он мягко опустился под ней к самому животу и легонько шевельнулся там, будто сообщая, что благополучно добрался до места. Я подумала, как хорошо, что я не сняла футболку. И как хорошо, что в тот день надела не пиджак, а толстовку, хотя у нас в школе это не приветствуется.

Я сильно ударила по гнезду. Мне казалось, что оно сразу же грохнется вниз, но вышло не очень удачно: край зацепился за толстую ветку. Пришлось потянуться и ударить ещё раз. Я волновалась, как бы не придавить птенца, осторожничала, поэтому двигаться было неудобно. Гнездо, видимо, приземлилось где нужно, потому что я услышала голоса, а потом яростные удары. Осторожно держась за ветки, я стала спускаться вниз. Когда я спрыгнула на траву, ко мне подошёл седоватый мужик.

– Точно не было никого?

– Точно.

Он еле сдержался, чтобы не выругаться.

– Вылетел, что ли? Не мог, рано вроде... Ладно, надо остальным сказать.

Он дунул в свисток, и я удивилась, что не заметила его раньше – он висел на веревочке на шее у нашего старшего. Звук был противный, резкий и пронзительный. К нам стали сходиться люди, они рассматривали обломки гнезда, которые валялись в траве. Я хотела подойти ближе, но там столпились мужчины, а детям велели стоять в стороне. Мужчины негромко переговаривались, качая головами. Я слышала отдельные слова:

– Может, старое...

– Какое старое. Он тут где-то.

– Если увела?..

– Походу умер.

Я слушала их и одновременно ощущала, как мой птенец тихонько возится под футболкой. Наконец там посовещались и велели всем расходиться по домам. Было решено, что птенец погиб, а его мать бросила гнездо. Вслед за остальными я пошла к выходу из леса. Я понятия не имела, что делать с птенцом. Забрать его с собой, домой? Кормить мошками или что он там ест – можно узнать. Потом он вырастет, и я выпущу его в лес. Да. Но до того как он вырастет, в субботу, приедет мама. И когда она узнает, то сойдёт с ума. Или, скорее, сведёт с ума меня.

Мы вышли из леса к окраине города. Лепились друг к другу облезлые заборы, за ними виднелись крыши одноэтажных домов. Кое-где вместо домов торчали вагончики и деревянные остроконечные столбики туалетов. Видимо, это всё были дачи. Около леса стояли машины, люди садились в них и уезжали. Наверное, они приехали сюда группами и так же возвращались в город. Некоторые шли куда-то пешком. Ни о чём особо не думая, просто стараясь не выделяться, я пошла по обочине дороги вслед за всеми.

– Э! – окликнул меня какой-то старичок из окна автомобиля. – Ты на автобус?

– Да!

– Подвезти не надо?

– Нет! Спасибо! – я энергично замотала головой.

– Ну гляди!

Я нарочно шла медленно, отставая, дожидаясь, пока все они разъедутся и уйдут. Когда никого не осталось и по дороге мимо меня стали проноситься только случайные машины, я повернула обратно. Я шла по обочине дороги к лесу, под футболкой у меня сидел живой птенец. Мы с птенцом шли по дачной улице, окружённые весной. Заборы были невысокие, так что я хорошо видела, что делается внутри.

Раньше я часто замечала, что дома, стоящие рядом, точно соревнуются, кто выше и красивее: «У тебя два этажа? Ха, а у меня три! И ещё веранда, видал?» Конечно, это соревновались не дома, а их хозяева, но иногда вещи кажутся абсолютно самостоятельными.

Здесь никакого соревнования не было. Все дома и заборы словно говорили друг другу: «Эх, чего там, мы люди простые. Вот построились кое-как, и слава богу, а могли бы и вот так, без ничего, с голыми грядками». Мне это нравилось. Нравилось, что кое-где на грядках стояли, согнувшись, дачники с тяпками. Нравилось, как в одном месте пахло жареным мясом, а какая-то тётенька зычным голосом звала Васю помочь со шлангом.

Я вошла в лес, тут было всё так же тенисто и так же звонко посвистывали птицы. Тропинку, по которой мы выходили, я помнила, но вот как найти точное место, не знала. Поэтому просто шла и шла, и ноги как-то сами собой вывели меня туда, где валялись обломки чёрного гнезда. Кстати, я так и не поняла, что за дерево это было: листья напоминали липовые, но не совсем. Я оглянулась по сторонам и аккуратно сняла толстовку. Потом вынула птенца. Мне не верилось, что это правда, что я видела то, что видела. Но мне ничего не померещилось, у птенца было крохотное личико с глазками, носиком и ротиком – чёткими, будто нарисованными тоненькой кистью. Сирин и Алконост. Так назывались волшебные птицы, я видела картину. Этот птенец тоже был волшебным, и я не верила, что он может принести кому-то проклятие. Я вообще не верила ни в какие проклятия, а вот в то, что люди могут делать ужасные вещи, – да.

Я положила птенца на траву и сняла футболку. Она ещё хранила тепло моего тела, и я поскорее свернула её гнездышком, чтобы ткань хоть на какое-то время удержала это тепло. Я устроила птенца в серединке мягкого домика и накрыла краешком футболки. Он закрыл глаза, и я осторожно коснулась пальцем его пушистой головки.

– Спи.

Надев толстовку, я села рядом и прислонилась спиной к дереву. Неизвестно, прилетит ли птица и что она вообще будет теперь делать с детёнышем, но почему-то мне стало спокойно. Как будто кто-то сказал, что я всё делаю правильно. Я устроилась поудобнее и прикрыла глаза. Под веками плыли золотые пятнышки, похожие на бабочек. Я подумала, что главное – не заснуть. И заснула.

Я спала недолго – поняла это по свету, который нисколько не потускнел, – но птенца уже не было. Рядом лежала моя футболка, всё так же свёрнутая гнездышком, но его не было. Я стала испуганно осматриваться: подумала, вдруг подкрался хищник или те люди до него добрались, но почти сразу поняла, что ничего такого случиться не могло. Во-первых, они точно разбудили бы меня. А во‑вторых, в траве лежало большое чёрное перо. Птица забрала своего птенца, а перо оставила мне, чтобы я не волновалась. Откуда-то я точно это знала. Мне стало хорошо, спокойно. Вот, значит, зачем Старуха отправила меня сюда – спасти птенца!

Тело затекло: сидя всё-таки нормально не поспишь. Я встала, покрутила шеей и размяла плечи, потом завернула перо в футболку и пошла по знакомой тропинке. Я уже приближалась к выходу, впереди ясно виднелся широкий просвет между деревьями. И вдруг в этом просвете я увидела коренастую фигуру человека. Меня окатило страхом. Я разом вспомнила все те истории, что рассказывала мама – о том, что нельзя, нельзя шариться по заброшкам и гаражам, и в лес тоже нельзя без взрослых...

Я сказала себе, что со мной точно ничего не случится, и уверенно пошла вперёд. Просто человек, подумаешь... Главное, чтобы он не заметил, что я его боюсь! Это был мужчина, он подходил всё ближе, я плохо видела его лицо, потому что солнце светило ему в спину. Мы поравнялись, я старалась не смотреть на него.

– А ну, погоди! Это же ты, да?

Я замерла. Это был тот седоватый человек, что вёл нашу группу.

– Ты чего здесь делаешь? Это что?

Он смотрел на свёрнутую футболку, которую я держала в руке. Я спрятала её за спину.

– Просто футболка.

– А ну дай.

Я отступила на шаг в сторону. Он грубо дёрнул меня за руку, футболка развернулась, и из неё выпало перо. Я рванулась вперёд.

– Ах ты дрянь! Из-за тебя мы все... сдохнем!

За моей спиной захрустели ветки. Он так сильно и резко толкнул меня в спину, что я чуть не перелетела через голову. Вскрикнула, задохнулась, грохнулась в прелые прошлогодние листья, в свежую молодую траву, проехалась щекой по корявому сучку и заплакала. Это невозможно: он же взрослый, здоровый дядька, как же так... Мне стало по-настоящему страшно.

– Ты смотри, а... А я ещё думаю, как так, пустое гнездо.

Я приподняла голову – он рассматривал перо. Я вскочила и бросилась бежать по тропинке – понеслась изо всех сил, так быстро, как в жизни ещё не бегала.

– А ну стой! Что там было, а? Что было?!

Он топал и сопел за спиной, и каждую секунду казалось, что вот сейчас он снова ударит меня. Мне повезло, что он был такой грузный, иначе догнал бы меня за пару секунд. Я бежала, бежала и выбежала из леса. Наверное, нужно было позвать на помощь, но я боялась потерять скорость. Задыхаясь, я летела к ближайшему дому.

– Помоги мне, ну помоги мне... Ты такой хороший, милый и простой, ты так мне понравился, ну! – мысленно просила я этот дом.

За забором произошло какое-то изменение, там что-то двинулось. Навстречу мне к калитке шла встревоженная пожилая женщина.

– Что такое?

Я была уже в двух шагах, она приоткрыла калитку, но я вскрикнула:

– Закройте! Закройте, только не запирайте...

– Держи её, ах ты дрянь!

Ничего не понимая, женщина отшатнулась в сторону. Жёсткая грубая рука скользнула по моему плечу, но преследователь опоздал. Я рванулась вперёд, со скрежетом распахивая калитку.

Глава 3

Наступила тишина, и в ней я ясно услышала щелчок – это закрылась наша входная дверь. Со всхлипами восстанавливая дыхание, я пошла на кухню, потом в прихожую. Открыла дверь и выглянула на лестничную площадку, но там, конечно, никого не было. Аромат кофе стал гораздо слабее, но всё ещё ясно чувствовался в воздухе.

– Дождалась меня, называется...

Я чувствовала себя какой-то замороженной. Может, у меня шок? Вроде бы такое бывает: реакции замедляются. Но в целом чувствовала я себя нормально. Пошла в ванную, умылась холодной водой и рассмотрела своё лицо в зеркале. Царапина на щеке оказалась неглубокой, но выглядела уродливо. Хоть бы шрама не осталось. Я протёрла её перекисью и вяло подумала, что у меня проблема: надо как-то всё объяснить маме. Но это потом, когда она приедет. Пока что мне хотелось выпить горячего чая. Для этого нужно поставить чайник.

Руки и ноги двигались как-то вяло, но я заставила себя приготовить чай и даже бутерброд. Потом я взяла всё это и влезла на диван, под плед. Я жевала хлеб с колбасой, крошки падали на плед. Руки начали сильно дрожать, и я поставила горячую кружку рядом с собой прямо на диван, не переживая, что она может опрокинуться. У нас вообще-то не принято есть в комнате, мама всегда строго за этим следила и делала исключения, только если мы все вместе смотрели вечером фильм. Но это было очень, очень редко.

И мама, и папа обожали порядок. У папы это, правда, обычно проявлялось какими-то вспышками, в основном под плохое настроение. Он заходил и с порога начинал возмущаться, что я опять бросила кроссовки как попало или сдвинула коврик. А мама постоянно следила за тем, чтобы вещи стояли и лежали на своих местах и нигде не было пыли. Сейчас мне казалось, что это было очень давно.

Я вдруг отчётливо поняла, что меня некому отругать, совершенно некому. Мама приедет в субботу, а папа придёт неизвестно когда – может, через неделю или месяц. И получается, я могу делать что угодно, и никто ничего не узнает. И со мной тоже может случиться что угодно... Появится странная старуха – кто она такая, скажите мне?! Может, у меня галлюцинации. Или в каком-то нереальном лесу на меня набросится здоровый мужик, и на память об этом останется вполне реальная царапина на щеке. Никакие созвоны и переписки тут не помогут. Нужно, чтобы они пришли и наорали на меня и за крошки на диване, и за раскиданные кроссовки. Наказали бы как-нибудь – не знаю как, меня никогда по-настоящему не наказывали... Лишили бы прогулок или ещё что-то. Я поняла, что плачу, лишь когда кожу на ободранной щеке стало щипать.

Мама приехала на следующий день, как и собиралась, – это была суббота, счастье, что не идти в школу. С царапиной обошлось: я сказала, что ехала от репетитора, автобус резко затормозил, и все попадали. Мама рассердилась на неаккуратного водителя и выдала мне заживляющую мазь. Она, как всегда, действовала очень собранно – отметила проблему, нашла решение и немедленно начала действовать. Она и раньше была такой, но сейчас стала просто человеком-ракетой: ни единого лишнего слова или движения. От этого в последнее время я чувствовала себя рядом с ней каким-то разваренным пельмешком, которому хочется, чтобы его поменьше трогали, а то развалится.

Мама привезла какой-то особенный ягодный мёд, который, как говорили, прекрасно помогает от простуды: я же говорила, что мёрзну, и мама об этом не забыла. Она всё-таки думала, что я простужена. Я сидела, привычно накрыв колени пледом, и смотрела, как мама ходит из комнаты в комнату и делает несколько домашних дел одновременно. Я слушала, как гудит пылесос и шумит вода, и вяло думала, что надо бы помочь, но не могла заставить себя встать.

Ещё я думала: интересно, чувствует ли мама, возвращаясь из своих командировок, то, что всегда чувствовала я после лагеря? Когда я приезжала домой, то некоторое время ощущала себя немного чужой. Здесь без меня шла жизнь, а я в ней не участвовала. Эта жизнь показывала себя не в лоб, а так, краешками: новыми вещами (мама небрежно махала рукой: а, тебя же не было, это я купила), переставленной мебелью (мы подумали, так удобнее) или просто новостями, которых я не знала (а я уже неделю прохожу обучение, будет новая работа). Про последнее думать не хотелось.

Мама, наверное, ничего такого не чувствовала, потому что, во‑первых, она обычно уезжала ненадолго, на три-четыре дня. Во-вторых, у меня не происходило ничего нового, поэтому она не могла думать, будто что-то упустила. Правда, именно в этот раз её что-то насторожило.

– Ты какая-то не такая, – сказала она, останавливаясь и всматриваясь в моё лицо, – точно всё нормально? Головой не ударилась в этом дурацком автобусе?

– Конечно, – сказала я, – всё нормально. Я не ударилась.

– Н-ну, хорошо.

В-третьих, подумала я, маме просто не до меня. Это был не упрёк, я принимала это как факт. Маме было тридцать восемь – не каждый человек готов в таком возрасте что-то менять. А она сама всё решила и всё сделала: выучилась, нашла новую работу, начала ездить в эти командировки. В какой-то степени я ею восхищалась, но ещё мне было немного страшно. Она всё время двигалась, в ней больше не было той мягкости, которая позволяет вместе завалиться на диван и смотреть кино, ничего не делая. Мама стала очень быстрой, и от этого жёсткой. Сейчас я смотрела на неё и видела, как она изменилась. Она всегда хотела похудеть и жаловалась, что не получается. А сейчас шея стала тонкой, лицо осунулось, под глазами проступили морщинки. Разве это хорошо, разве она рада? Наверное, можно было что-то сделать, чтобы наша жизнь не менялась. Если бы я тогда поехала с ней, если бы она не осталась одна...

Мама вдруг подошла, села рядом и обняла меня. Я закрыла глаза и крепко обхватила её руками, а она трижды поцеловала меня в висок. Мы посидели так молча, а потом мама тяжело вздохнула и отстранилась.

– Как алгебра с геометрией? – спросила она, вставая. – Тебе всё понятно?

Я отвела глаза. Я продиралась сквозь математические дебри, как какой-нибудь поселенец сквозь джунгли: убеждая себя, что всё под контролем, но постоянно ожидая появления новой экзотической твари.

– Мам, – нерешительно сказала я, – я всё-таки не знаю, точно мне это надо или нет. Ну, в смысле, мне все говорят, что я гуманитарий. Если попробовать что-то другое... Я же только в восьмом, ещё есть время.

Мамино лицо моментально стало жёстким. Она приготовилась отражать нападение, которого, по сути, не было.

– Юля. Я больше не хочу это обсуждать. Гуманитарий! Что это вообще значит? Кем ты хочешь быть? Учителем русского и литературы? Получать копейки, убивая свою нервную систему? Или рисовать картинки и годами ждать, пока что-нибудь купят? Посмотри на меня. Нужно себя о-бес-пе-чи-вать, понимаешь? Нельзя рассчитывать на авось. И на мужчину рассчитывать нельзя! Я столько лет не могла этого понять... Не делай глупостей, получи нормальную профессию! Ради кого я, по-твоему, впахиваю вот так?

– Ради меня? Ты уверена?

Произнося последние слова, я уже знала, что зря это говорю, но было слишком поздно. Мама смотрела на меня так, будто внезапно разглядела, кто я на самом деле: не девочка, а кто-то совсем другой. Я опустила глаза.

– Прости.

Она помолчала немного, а потом вдруг спросила:

– Что там папочка твой, звонил?

– Звонил.

– Что сказал?

Я пожала плечами.

– Ничего. Спросил, как дела, когда ты вернёшься.

– Не смей ему ничего обо мне рассказывать, понятно?

Я молчала. Папа звонил мне каждый вечер, когда мамы не было дома, и она об этом догадывалась. Это были пустые разговоры, мы оба не знали, о чём говорить. Он спрашивал, как дела в школе и есть ли у меня деньги, и я отвечала, что нормально, деньги есть, а он просил звонить ему, если что нужно. Вряд ли он пытался что-то выведать – мне казалось, он просто скучает. По крайней мере, мне так хотелось думать. И поэтому я немного рассказывала ему о школе и о занятиях с репетитором – других новостей у меня не было. Вряд ли его это интересовало, но он слушал.

Удивительно, что теперь, после его ухода, мы стали общаться, и сейчас он знал обо мне даже больше, чем тогда, когда жил с нами. Раньше мы виделись каждый день, говорили друг другу: «Доброе утро», «Добрый вечер» и «Приятного аппетита». Папа вообще мало разговаривал, он сильно уставал на работе – так было всегда. Он занимался строительством, и дела, как он говорил, шли – тьфу-тьфу – неплохо. Но чтобы они и дальше шли хорошо, ему требовалось много времени проводить на объектах: он так и делал, а когда был дома, тоже в основном думал о работе. Из-за этого, по мнению мамы, всё и сложилось вот так, наперекосяк. Мама считала, что семья ушла для него на двадцать второй план. В общем, если подумать, снежный шар покачивало уже давно, поэтому, наверное, всё и расшаталось. Просто основной толчок произошёл после дедушки.

Сейчас, когда папа звонил, я спрашивала, как у него там дела, и он отвечал, что нормально. Может, мне нужно было делать это раньше? Нужно было задавать ему больше вопросов, чтобы он понял, что мне не всё равно? Мне ведь было не всё равно... А ему? Хочется думать, что нет, что дело действительно заключалось только в усталости.

По коже снова побежали мурашки, и я плотнее закуталась в старый плед. Я помнила этот плед всегда. Уголок отпоролся, нужно было закрепить строчку, чтобы всё не стало разлезаться, – для этого требовалось вытянуть нижнюю нитку и связать в узелок с верхней, нас учили на уроках труда. Я и так и сяк старалась достать нижнюю нитку, но она, видно, за что-то зацепилась и никак не поддавалась. А сильно тянуть за верхнюю нельзя, потому что она может оторваться. Я подумала: будто нитки в ссоре, а я пытаюсь их помирить. Одна вроде как не против, а другая упёрлась и говорит, что ей и так хорошо. В целом, наверное, их обеих всё устраивало. Раз так, то и узелок вязать не стоило – строчка расползаться не собиралась.

Мама стала протирать телевизор. Я сидела и смотрела, мне было немного стыдно, что я совсем не занималась уборкой, пока жила одна. Но, честно, стыдно было совсем немного.

– Ты же не скоро уедешь в следующий раз? – спросила я маму.

Она обернулась:

– Может, через неделю. Или через две, пока не знаю. Ты же понимаешь, что я сама не рада этим командировкам? Но это деньги, они нам нужны, ты должна понимать. Чем я, по-твоему, плачу твоему репетитору?

Мама снова говорила резко, ожесточённо, и мне казалось, что она сердится на меня.

– Я всё понимаю, – сказала я, – спасибо.

Не знаю, как они там решили с деньгами. Я была уверена, что папа готов нам помогать, но говорить этого, конечно, не стоило: мама бы расстроилась. Да я и сама помнила, как он кричал ей, что она ничего не понимает, раз предъявляет претензии. Что он нас кормит, благодаря ему мы нормально живём и можем отдыхать за границей, а её зарплата – это копейки... И нечего упрекать его, что он не уделяет нам внимания. Пока я этого не вспоминала, мне казалось, что всё не так серьёзно. Теперь снова навалилась тоска.

Я думала, что будет, если они так и не сойдутся обратно, а всё шло именно к тому. Если они кого-то себе найдут? Я вспомнила Дашу и то, что у её папы теперь новая жена, а у мамы новый муж. Во рту резко стало сухо, я прокашлялась. Я не могла представить, что у папы другая семья. И мама... Неужели она могла бы привести кого-то... Нет, это невозможно. Но, с другой стороны, раньше я не могла представить, что обычные ссоры приведут к тому, что у нас сейчас. Оказалось, что бывает и так. Они всегда учили меня мириться, подходить первой, а сами не могли. Или не хотели.

Глава 4

К понедельнику моя царапина не зажила и не исчезла, хотя я очень на это надеялась. Вокруг неё к тому же растёкся тёмный синяк. Я замазывала его, как могла, но всё равно выглядело ужасно: как будто кто-то врезал мне в глаз. В школе, конечно, начали спрашивать, что это у меня. Кое-кто прикалывался – особо остроумные, вроде Олега, – но это были безобидные шутки. На вопросы я отвечала, что упала, ничего страшного, и этого было достаточно. Если что, я готовилась рассказать историю с автобусом, я успела хорошо её продумать, но это оказалось лишним. Забавно: придумываешь какие-то несусветные объяснения, а они даже никому не нужны.

Удивительно, но заготовленный рассказ пригодился для математички, которая страшно забеспокоилась. Я почему-то думала только о реакции одноклассников и совсем забыла про учителей. Если честно, мне было даже немного приятно, что Анна Алексеевна ахнула, хотя я и понимала, что это просто часть её работы. Пришлось убеждать её, что дело совсем не в хулиганстве и не в домашнем насилии. Я даже чуть не проговорилась, что родителей в тот день вообще не было дома, но вовремя спохватилась: совершенно ни к чему рассказывать, что меня оставляют одну. Неизвестно, к каким последствиям это бы привело.

Я сидела одна, потому что Даша опоздала на первый урок. Это была алгебра. Я смотрела на доску, на выражение, которое требовалось упростить. С репетитором мы такое уже делали, делали сто раз. Я могла упростить выражение, но мне было неинтересно. Скучная ненужная работа, которую для чего-то нужно выполнить.

И вместо того, чтобы упрощать, я смотрела на доску и думала, что икс сейчас вынесут за скобки, а он об этом даже не подозревает. Прилепился себе к игреку и циферкам и думает, что они будут вместе всегда. Но чтобы решить уравнение, икс придётся отделить от всех, поставить отдельно – ненадолго. Этого требуют интересы общего дела. Икс должен постоять в сторонке, пока в скобках происходят разные важные события: кто-то сходится, а кто-то расходится. И потом, в итоге, получится совершенно новое выражение, стройное и красивое, в котором икс, конечно, тоже будет участвовать. Но он пока об этом не знает.

Зашла запыхавшаяся Даша, извинилась и уселась на своё место. Сначала она спросила про синяк, а когда я выдала свою версию, сказала, что это ужас. И тут же, без паузы, пообещала потом рассказать мне что-то такое... Но долго держать интригу ей никогда не удавалось: через минуту она уже начала рассказывать. Она шептала мне про Овсянникова из девятого класса, как они случайно вместе зашли в холл, как он на неё посмотрел и поздоровался, а позавчера же лайкнул фотку на её странице, она мне не сказала сразу, но вот. Даша говорила и говорила, в подробностях объясняла, какое фото и во сколько он заходил на страницу – ночью, то есть не спал... В какой-то момент мне показалось, что голова взорвётся, если я что-то не сделаю. И я сказала: «Прости, я сейчас...» Вскинула руку: «Можно выйти?» – и вылетела из класса, не дожидаясь ответа Анны Алексеевны.

Я стояла в коридоре у окна и дышала часто и неглубоко. Где-то говорили, что так надо делать при стрессе. Или наоборот, надо было делать глубокие вдохи? Я забыла. Всё было неважно: и дыхание, и алгебра, и Дашка со своим Овсянниковым. Я все эти дни вспоминала то, что произошло: как я полезла на дерево, как спрятала птенца. Почему-то именно сейчас воспоминания заполнили меня целиком.

Я знала, что они бы убили птенца, и гордилась тем, что сделала. Я хотела, чтобы Старуха меня похвалила. Мне было необходимо услышать, что никто, никто не решался на такое, а я вот смогла! Но Старуха не появлялась, и я злилась на неё, потому что это же неправильно – взять и закинуть человека непонятно куда, и даже не объяснить, справился он или нет. Надо же как-то...

Я услышала стук каблуков, выпрямилась и отошла от окна. Шаги звучали твёрдо, уверенно, совершенно по-учительски, и я на секунду испугалась, что это завуч. Но это была она, Старуха, в том же самом платье с кружевным воротничком, и волосы так же туго собраны в узел.

– Н-ну, – она задержалась взглядом на моей щеке, – как я вижу, без травм не обошлось. Я не говорила тебе, что нужно быть осторожной? Хм.

Я прикрыла щёку ладонью и быстро спросила:

– Скажите, а я справилась с заданием?

Старуха нахмурилась, между её бровями пролегли две тонкие складки. Параллельные прямые.

– Дети, все вы одинаковы. Нет никакого задания. Поэтому справиться или не справиться ты не можешь.

– Ну... Тогда так, я хочу знать, что было дальше. Вы знаете?

– Конечно, знаю, – сказала она, – это давняя история. Ты можешь посмотреть, но только при условии, что станешь вести себя разумно.

– Сейчас? – нерешительно спросила я. – У меня алгебра.

– Ничего, это недолго. Можешь зайти здесь, – старуха кивнула в сторону класса.

Смешно: мне нужно на урок, и технически я сейчас пойду на урок, но при этом заранее знаю, что попаду в другое место. Я бы хотела хорошо рассмотреть эту интересную мысль со всех сторон, но сейчас не было времени. Я подошла к двери класса и оглянулась на Старуху. Она стояла чуть ссутулившись и вытянув шею, чем-то похожая на длинный чёрный мужской зонтик. Я толкнула дверь, услышала громкий размеренный голос Анны Алексеевны: «...мы имеем формулу сокращённого умножения...» На какую-то секунду меня накрыло облегчение, что не надо, не надо сейчас вспоминать эти формулы, а потом я резко почувствовала тревогу.

Глава 5

Первое, что возникло, – душный сладковатый запах пригоревшего молока. И шум – говорили со всех сторон.

– Не стой, дитё, проходи!

Какая-то женщина подтолкнула меня в спину, я послушно шагнула вперёд и очутилась в очереди, позади темноволосой девочки в синей водолазке. Перед девочкой стоял высокий пожилой мужчина с женщиной – наверное, женой. Очередь быстро продвигалась, нужно было всё время делать один-два шага вперёд. Толком осмотреться я не могла, но народу вокруг было много. Шаг, ещё шаг, ещё. Передо мной и девочкой в синем больше никого не осталось. Я увидела, как она берёт со стойки поднос с тарелкой каши, куском хлеба и стаканом чая и отходит в сторону. Женщина в белом переднике подтолкнула такой же поднос ко мне и поставила на стойку следующий. На моё «спасибо» никто не ответил, им было некогда. Я быстро отошла и огляделась: похоже, требовалось где-то пристроиться.

Это была столовая – мне показалось, что школьная, во всяком случае, всё вокруг походило на школу. Большой зал, уставленный столами и скамейками. Стойка раздачи. Чересчур пышные шторы на окнах, напоминавшие театральные кулисы. Главное – запах, он везде одинаковый: в садике и в школе. Тоскливый запах невкусной еды. Я увидела стол, за которым оставалось свободное место. Там сидела семья из четырёх человек. На одной стороне стола мужчина с женщиной, а на другой – дети: девочка лет семи и мальчик постарше. Рядом с детьми на скамейке было свободное пространство. Я спросила, можно ли к ним сесть, и они сказали, что да, конечно.

Я села, зацепила ложкой кашу и положила в рот. На вкус было нормально, не слишком сладко и не пересолено, но есть мне совсем не хотелось: в животе ощущался тревожный холодок. Эти люди тоже не ели, сидели просто так. Потом мужчина вынул из кармана телефон.

– Ну что там? – с напряжением в голосе спросила женщина.

– Ураган прошёл по западной части города. Несколько кварталов оказались полностью разрушены. По предварительным оценкам, число погибших составляет... – голосом диктора стал читать мужчина.

– Не надо, хватит, – прервала женщина. Она смотрела на девочку.

Девочка взяла стакан с чаем и поднесла ко рту, но рука вдруг так сильно дрогнула, что чай выплеснулся ей прямо на кофточку. Её мама вскочила с места.

– Ничего, ничего страшного! Всё хорошо! Всё хорошо!

Женщина упала перед скамейкой на колени, схватила девочку и прижала к себе. Девочка молча всхлипывала, будто задыхалась. На это было невозможно смотреть, но и не смотреть я не могла. Мальчик, брат девочки, сидел на месте, глядя в стол.

– Мы еле выбрались, дети очень испугались, – пояснил мне их отец, словно оправдываясь.

Я кивнула, и он поинтересовался, где мои родители. Я сказала, что они далеко отсюда, мы скоро встретимся. Он спросил, в безопасном ли они месте, точно ли я знаю, что с ними всё хорошо? И я сказала, что да, всё в порядке. Тогда он кивнул и ответил, что это хорошо, а то сейчас многие потерялись, в холле висят списки.

Я старалась не смотреть на него: он так искренне беспокоился за меня, а я чувствовала себя обманщицей. Я даже на эту кашу не имела права... В то же время я очутилась в столовой не просто так, мне нужно было выяснить одну вещь, но я не знала, как к этому подступиться.

– А никто не знает, почему это вообще случилось? Ну, ураган? – наконец спросила я.

– Природные катаклизмы, экология... – неуверенно сказал мужчина. Он был полноватый, и лицо его покрывали капельки пота – то ли от духоты, то ли от волнения. Он взял со стола салфетку и вытер лоб.

– Говорят, что это проклятие, – вдруг сказал мальчик.

До этого он сидел, сжавшись и уставившись перед собой, а сейчас вдруг заговорил.

– Говорят, что был знак. В лесу видели птицу. Если такая птица выведет птенца, то она навлечёт на это место проклятие. Мы ходили, искали. Люди нашли гнездо, а оно было пустое. Наверное, она всё-таки вывела своего птенца...

У мальчика были коротко стриженные тёмные волосы и бледное лицо. Тонкая шея в вороте толстовки выглядела слабой и беззащитной. Он сам походил на маленького птичьего детёныша...

Девочка, услышав про птицу, громко заплакала, и женщина крепче её обняла. Мужчина сердито сказал сыну:

– Ты опять? Прекрати, хватит об этом, Оля и так не может успокоиться!

В столовой было жарко и шумно – наверное, поэтому мне вдруг стало нехорошо. Я почувствовала, что тоже вспотела, а во рту сделалось сухо и горячо. Отпила чая, но он был слишком сладкий, просто приторный. В нашей столовой тоже зачем-то делали такой сладкий чай. Мне стало стыдно, что я ничего не съела, а только зря испортила еду, но что я могла сделать. В столовую зашли новые люди, а свободных мест не хватало, и я встала, взяла поднос и пошла к столу с грязной посудой. Это было ужасно невежливо, я даже не попрощалась с соседями, но я не могла выдавить из себя ни слова, мне требовалось поскорее уйти.

Я шла мелкими шажками, глядя под ноги, а тарелка со стаканом постукивали друг о друга, и поднос тоже дребезжал. Когда мой поднос оказался на столе, я резко развернулась и как можно быстрее пошла к выходу. Дверь в столовую не закрывалась, обе створки были распахнуты настежь, потому что сквозь них постоянно шли люди. Стараясь ни на кого не налететь, я, как заведённая, прошагала по коридору и увидела кабинет с надписью на бумажке «Психолог». Раньше там была какая-то другая табличка, но сейчас её заклеили. Я на выдохе толкнула дверь. Кабинет был не заперт, и я вбежала туда без стука.

Глава 6

Всё-таки то была школа – я точно поняла это, оказавшись в своём коридоре перед кабинетом математики. Людей после урагана разместили в школе. Какой же это город? И вообще, реальность или иллюзия? Я должна знать, действительно ли по моей вине кто-то погиб или этот спектакль разыграли лично для меня! У Старухи же имелся какой-то план, что-то там я должна была понять?

Нет, это был не спектакль, всё выглядело очень реально... Получается, я совершила ошибку. Ужасную ошибку. Зачем? Мне ведь говорили, что и как нужно сделать, а я решила, что я самая умная, я сама знаю, как поступить. И гордилась собой: вот, похвалите меня, какая я самостоятельная... Выходит, эта история была нужна, чтобы научить меня слушаться? Это просто смешно, честно, очень смешно. Я, наверное, всю жизнь была самым послушным ребёнком на свете, я всегда боялась ошибиться. Чуть ли не единственный раз в жизни я не послушалась, я решила спасти этого птенца – и вот, случилась трагедия. То есть мне просто сказали: «Дорогая Юля, не умничай, делай что говорят, и всё будет нормально или, в крайнем случае, как будто нормально». В этом суть истории, серьёзно?

Спрашивать это нужно было у Старухи, но она, конечно, испарилась, как и в прошлый раз. Просто отлично. Я думала об этом как-то вяло, у меня просто не хватало сил. Ноги почему-то резко ослабели, а во рту пересохло.

Я зашла в туалет и выпила холодной воды прямо из-под крана. Посмотрела в зеркало – щёки горели, и волосы растрепались, а в остальном я выглядела нормально. Я распустила волосы и заново стянула их резинкой, потом пошла в класс. Похоже, что прошло совсем немного времени: там всё ещё говорили о многочленах.

С этого дня я стала ждать Старуху. Я злилась на неё и одновременно надеялась, что всё сложнее и правильнее, чем я думаю. Это не могло быть просто дурацким воспитательным моментом. Она обещала, что поможет найти выход из тупика, и я ей поверила. Я и сейчас верила ей больше, чем кому-то другому – наверное, потому, что она говорила прямо. А ещё казалось, что ей на меня наплевать, и это тоже странным образом усиливало доверие к ней. Ей просто незачем врать. Зачем это ей, такой уверенной и самодостаточной? Она была мне нужна, я жаждала задать вопросы, ответы на которые знала только она!

Я высматривала её в школьных коридорах, искала глазами в магазинах и на улицах. Зайдя домой, я сразу начинала принюхиваться, не пахнет ли кофе. Мама говорила, что я стала ужасно невнимательной, её это раздражало. Она просила меня купить сметану, а я приносила молоко: мне казалось, что она говорила о молоке.

– Юля, я просто боюсь оставлять тебя одну. Ты какая-то совершенно потерянная, – сказала мама вечером после ужина.

Я подумала, что это звучит интересно: потерянный человек – это тот, кого кто-то потерял.

– Не оставляй, – сказала я, заранее зная, что ничего хорошего из этого не получится.

– Ты опять...

У мамы дрогнул голос. Она помолчала, а потом её губы стали жёсткими. Такими губами ничего ласкового точно не скажешь.

– Пожалуйста, перестань вести себя как маленькая. Ты прекрасно знаешь, что другой работы у меня нет. Обеспечивать нас некому.

Одно и то же, каждый раз повторялась эта фраза, я слышала её миллион раз. И слово «обеспечивать» всегда звучало отвратительно, как будто речь шла о каком-то регулярном подвозе продовольствия. Они с папой что, реально думают, что это главное?

Я залезла на стул с ногами и обхватила колени. Мама не разрешала так сидеть, но, учитывая то, что я собиралась сказать, это было уже неважно.

– А вы точно не сойдетёсь обратно?

Мама посмотрела на меня так, будто я призналась ей в преступлении. Или скорее наоборот, предложила ей самой совершить преступление.

– Юля, ты нарочно меня изводишь? Тебе меня совсем не жалко? Ты же сама видела, как мы жили: ни дня без скандала! Тебе что, хорошо было? Хочешь снова?

Мамины слова летели в меня, как стрелы, а никакого щита не было – только коленки, в которые я спрятала лицо. Я переждала, пока она перестанет, а потом сказала:

– Мне тебя жалко, мам. Правда, жалко. И да, было плохо. Так а сейчас разве хорошо? Тоже ведь плохо. Всем. Может быть, можно что-то...

– Нет, нельзя, – отрезала мама, – нельзя. С меня хватит. И сядь нормально, сколько раз говорить.

Когда человек говорит, что с него хватит, сказать уже ничего нельзя. Но я бы сказала, что неправда: неправда, что всегда было плохо. Не всегда. И папа покупал летом жёлтую черешню, приносил домой полный пакет и кричал из прихожей: «Аня! Ань, глянь, что я принёс!» И мама ахала и кидалась ему на шею. Они даже целоваться при мне не стеснялись, хотя я кричала, чтобы прекратили, это неприлично. И когда папа разбил свою любимую синюю чашку в белый горох, мама перерыла весь интернет, чтобы найти ему такую же, хотя он не просил, даже не говорил ничего такого, она сама захотела. Так много всего было: мы же и в кино вместе ходили, и в кафе, и просто в парк вечером – сидеть на лавочке, смотреть, как подсвечивается в темноте большой фонтан, и есть мороженое. Да, это было давно, может, год назад или больше – но было же! Зачем же сейчас делать вид, что всё было неимоверно ужасно с самого начала?!

Просто наш шарик тряхнули, и всё развалилось. Дедушка заболел, ему сделали операцию, и мама поехала туда, чтобы помочь бабушке за ним ухаживать. И тогда всё было ещё как-то более-менее нормально, хотя мне стало не по себе. Меня окутал даже не страх, а тревога, которая наваливается и не отпускает, пока не скажешь себе несколько раз, что взрослые знают, что делать, обо всём позаботятся и ничего плохого не случится. Мама уехала, а через несколько дней позвонила папе. Я не слышала их разговор, но потом он зашёл ко мне в комнату и встал в дверях, держа в руке телефон. Я рисовала, и, когда он молча там остановился, мне вдруг стало страшно. Я рисовала сидящую женскую фигуру, старательно штриховала полутень и не смотрела в его сторону.

Он сказал:

– Юля. Кое-что случилось...

Дальше я никогда не вспоминала, поставила запрет. Пока так, а потом я вырасту и смогу об этом думать.

Мама хотела, чтобы папа приехал, а он не мог. Он объяснял ей по телефону, что у него два важных объекта. А я сидела, слушала его, сжимала руки и думала, что я могла бы поехать к маме и быть рядом с ней и бабушкой, но... Как я поеду? Это же надо сесть в поезд, а я никогда не ездила одна в поезде. Вдруг я что-то сделаю не так или выйду не на своей станции? И когда приеду, как я смогу вообще быть там и смотреть на то, что там происходит? Это было невозможно. Но я всё-таки тихо сказала:

– Я могу поехать к маме...

Папа отмахнулся, досадливо сжимая губы. Он слушал маму, а она говорила что-то громко и взволнованно. Когда папа отмахнулся, я почувствовала облегчение, что не надо ничего делать, – и об этом я тоже не хотела вспоминать.

Когда потом, после всего, мы приехали встречать маму на вокзал, то опоздали. Я сидела дома, ждала, когда папа за мной заедет, и ужасно нервничала. Я не хотела ему названивать, просто то садилась, то вставала. Ходила по комнате и смотрела на часы. Его там кто-то задержал. Мы опоздали не так уж надолго, может, на полчаса. Но это было опоздание. Мама стояла у выхода из вокзала совсем одна, грустная и усталая, со своим чемоданом. Я сразу кинулась к ней, и она меня крепко обняла. Папа тоже потянулся её обнять, но она выдвинула вперёд чемодан и сдержанно сказала:

– Положи, пожалуйста, в багажник.

Это было в апреле, а потом становилось только хуже.

Глава 7

Мама снова уехала на три дня. Она волновалась, что не успела толком ничего приготовить, и поэтому оставила деньги на еду. Нужно было купить пельмени или сосиски – что-нибудь такое, что легко сварить. По пути из школы я зашла в магазин. Там я сначала потерянно стояла перед витриной с пельменями, а потом так же – перед витриной с сосисками и сардельками. Мне не хотелось ни того, ни того. Тогда я просто пошла по рядам и наткнулась на стеллаж с быстрой лапшой. Мама, конечно, с ума бы сошла, но её ведь со мной не было. Я немного подумала, посмотрела на цену и взяла большой стакан с надписью «курица», а ещё положила в корзину булку с яблоком.

Я заварила лапшу кипятком, и она оказалась вполне нормальной на вкус, и желудок у меня не свернулся в трубочку, как говорила мама. Снова наплевав на правила, я ела в комнате на диване, закутавшись в плед. Потом мне очень захотелось спать, просто ужасно, и я подумала, что прилягу на полчаса, не больше. И заснула. Мне снилось что-то тяжёлое, какая-то вещь, которую нужно куда-то перенести. Ящик или сундук? Я пыталась его приподнять, но ничего не получалось, и всё повторялось раз за разом. Это был длинный тягучий сон, из которого никак не получалось выбраться. В какой-то момент я поняла, что эту неуклюжую штуку нужно повернуть, и обрадовалась, и тут меня похлопали по плечу:

– Юль...

Я открыла глаза и быстро села. В комнате было почти совсем темно, а рядом со мной на диване сидел папа. Я потёрла глаза, потому что всё виделось каким-то мутным.

– Привет... А сколько времени?

– Уже семь.

Я никогда не любила спать днём. Когда просыпаешься, такое чувство, что без тебя происходило что-то важное, и ты всё пропустил, а все остальные делают вид, что ничего страшного не случилось. Если при этом уже стемнело, вот как сейчас, то чувство потери становится ещё острее. Вдобавок ко всему я поняла, что проспала занятие с репетитором. Правая щека горела, я чувствовала на ней отпечаток диванного покрывала. Вот это поспала.

– Включи, пожалуйста, свет, – попросила я.

Сидеть в полутьме было невозможно, ужасно тоскливо. Папа встал и нажал на выключатель. Свет резанул глаза, я зажмурилась.

– Я репетитора пропустила, надо ей написать, извиниться.

– Мама уже написала. Тебе никто не мог дозвониться, поэтому я и приехал.

– Мама тебе позвонила? – уточнила я.

– Да. А что у тебя с лицом?

Я приложила ладонь к отдавленной щеке, она была очень горячей.

– Ничего. Просто придавила, пока спала.

– Нет, не здесь.

– А, – я поняла, что он об остатках синяка, – ничего страшного, просто упала в автобусе. Он дёрнулся на светофоре.

Папа нахмурился:

– А мама что сказала?

– Ничего. А что она могла сказать? Никто же не виноват.

Я откинула плед и спустила ноги с дивана. По телу сразу же пробежала волна холода, я вздрогнула и обхватила себя за плечи.

– Ты чего? Замёрзла?

– У меня это постоянно. Переходный возраст, – сказала я и накинула на плечи плед.

На самом деле всё было не так, как всегда. Мне было очень холодно – так холодно, что, казалось, зубы сейчас застучат друг о друга. И ещё хотелось пить, но не воды, а чего-нибудь горячего и сладкого. Чая с малиновым вареньем, который мама всегда мне давала, если я болела. Глазам стало колко и горячо, я вдруг почувствовала, что сейчас заплачу.

– Ну-ка подожди, – папа потянулся и положил ладонь мне на лоб. Рука была холодная с улицы, и я от удовольствия закрыла глаза.

– У тебя температура. Я сейчас принесу градусник. Ложись. Или ты хотела встать?

– Нет.

Я снова легла и свернулась в комочек, так было теплее. Я вдруг снова заснула и проснулась, когда папа принёс градусник. Потом проснулась ещё раз от его голоса.

– Тридцать восемь и девять. Что ей дать? Там в аптечке есть... Я не могу сейчас вызвать врача, посмотри на время. Сейчас если только скорую, но у нас же ничего такого. Завтра позвоню в поликлинику.

Говорил он коротко и жёстко, мне не хотелось думать, что отвечает ему мама и какой у неё тон. Наконец они закончили разговор, и папа повернулся ко мне.

– Ты ела что-нибудь?

– Да, вот, – я показала на стакан с остатками лапши на столе.

Папа плотно сжал губы и помолчал секунду.

– Отлично. Тебе даже еды не оставили?

– Почему? – мне стало обидно за маму. – Там есть яйца, молоко, хлопья. Йогурт есть. Мама сказала купить пельмени, а я их не хотела.

– Ясно. Ладно, это потом. Тебе сделать молока с мёдом? Нужно выпить лекарство, только сначала что-то съесть.

Мне не хотелось есть, но на молоко я согласилась. Папа положил слишком много мёда – мне было жаль его расстраивать, поэтому я всё выпила. Теперь меня уже не знобило, наоборот, стало жарко, сильно болела голова. Я выпила таблетку и стала ждать, когда она подействует. Папа что-то делал на кухне – кажется, мыл чашку. Мне мешали эти звуки, они действовали на нервы. Наконец он пришёл и снова сел на диван.

– Ну как, получше?

Честно говоря, было так же, но я сказала, что, кажется, да, температура снижается. Он удовлетворённо кивнул и спросил:

– Как вообще дела?

– Нормально.

– Математикой занимаешься?

– Сегодня нет. А так да, ты же знаешь.

– Ну, тебе всё понятно?

Он всегда спрашивал, всё ли мне понятно в математике, и говорил, что она приводит ум в порядок. Если посмотреть со стороны, это был один из наших обычных разговоров: так похожий на все остальные, что можно взять и стереть его из памяти, и ни для кого ничего не изменится. Я не понимала, для чего мы это говорим. Просто убедиться, что всё на своих местах? Или сделать вид, что нам не всё равно? Я не знала, но этот разговор был мне нужен. Даже вот такой, пустой и обычный, он связывал нас с папой невидимой ниточкой. Я вдруг поняла, что папе всегда было этого достаточно: просто поддерживать эти тоненькие ниточки и чувствовать, что мы рядом. Он такой человек и думает, что все устроены так же. А это было не так. Мама хотела другого, и почему-то они не могли нормально обо всём поговорить.

Я поняла это очень ясно, но ни за что не смогла бы поделиться своим открытием с папой. Во-первых, мы никогда не говорили о таких вещах. Во-вторых, я просто чувствовала, что я его люблю, очень сильно люблю. И об этом мы тоже никогда не говорили. Но именно сейчас мне страшно захотелось, чтобы ниточка между нами стала крепче, даже если ему это и не нужно.

– Пап, расскажи мне что-нибудь, – попросила я.

– А что рассказать? Я не знаю.

Он честно задумался, прислонившись спиной к стене и нахмурив брови.

– У меня только работа, Юль. А про неё я не хочу, мне её и так хватает.

– Расскажи, как я родилась.

Он улыбнулся, взял меня за руку и стал рассказывать то, что я слышала миллион раз: как он сидел и ждал, не спал всю ночь. Как наконец под утро мама позвонила и сказала, что девочка, и назвала рост и вес. Как он купил огромный букет, любимые мамины белые розы, а его не хотели передавать, и он еле упросил санитарку.

Я слушала и улыбалась во весь рот. Папа всё ещё держал меня за руку.

– А ты был рад? – спросила я.

– Конечно! – он удивлённо пожал плечами. – Я... не знаю, это было как чудо, просто взял и появился человек. Мой человек.

Я засмеялась.

– А как ты радовался?

Папа задумался.

– Мне хотелось всем рассказать, что у меня родилась дочь. Я и рассказывал. На работе, соседям. Нас все поздравляли. Это был совсем особенный праздник, понимаешь?

– А что ты чувствовал? Говорят, что мужчины хотят сына. Ты не расстроился, что это я?

Я улыбалась, но вдруг опять захотелось плакать – наверное, из-за температуры. Папа чуть сжал мою ладонь, задумчиво покачал головой и улыбнулся.

– Я не расстроился. Ты была такая крохотная, я не мог поверить, что ты настоящая. Я никогда не видел таких маленьких детей, даже на руки боялся брать. Не верилось, что ты вырастешь, будешь разговаривать и ходить. Что мы сможем что-то серьёзно обсуждать и будем друг друга понимать.

Я засмеялась сквозь слёзы, мне не хотелось, чтобы папа видел, что я плачу.

– А как ты думал, какая я буду?

– Не знаю. Я об этом не думал. Просто смотрел, как ты растёшь. Это было интересно. Мы с мамой хотели, чтобы ты была счастлива. И сейчас тоже хотим.

Он сказал «мы с мамой», и я стала думать, что это значит и значит ли вообще что-нибудь.

– Ну, лежи, отдыхай. Я здесь переночую. А завтра мама приедет.

Утром мне стало гораздо лучше. Врач из поликлиники сказала, что это ОРВИ и в школу мне нельзя ходить целую неделю. И к репетитору тоже ходить не нужно. Я могла просто ничего не делать, и папа был дома. Он нажарил картошки и теперь возился на кухне, чинил шкафчик-бутылочницу, где стояли масло и уксус. С дверцей что-то случилось примерно год назад: она стала открываться сама собой. Мама много раз просила папу что-то сделать, но ему было некогда, и мы привыкли просто постоянно придерживать ручку.

Я села на стул и стала смотреть, как папа возится с дверцей. Он сказал, что дождётся маминого приезда. Я спросила, как же работа, а он отмахнулся и сказал, что обойдутся без него.

Он возился с бутылочницей, а я сидела и смотрела на него. И заметила, что в его волосах заметно проблёскивает седина. У нас с папой русые волосы, и вообще я похожа на него. Мама очень яркая, у неё карие глаза и тёмные волосы, а мы с папой обычные. Глаза у меня тоже папины – светло-голубые. Мама рассказывала, что, когда они познакомились, она сразу заметила папины глаза, они были точно как осеннее небо. Так что у меня тоже осенне-голубые глаза.

Папа хмурился, что-то откручивал, а я, как обычно, думала о чём попало. Я думала, что соседние шкафчики, наверное, ненавидят бутылочницу, потому что она бестолковая и неуклюжая, всем мешает, все об неё стукаются. А она объясняет, что не виновата, просто она сломалась, а её не чинят, – но её никто не слушает. Да. Очередная дурацкая история, которую никому не расскажешь.

Я чувствовала себя как-то странно. Из-за болезни во всём теле оставалась слабость, и оно казалось немного чужим. Может, из-за этого, а может, из-за чего-то другого, но я ощущала себя лёгкой и совершенно свободной, как бабочка или стрекоза. Я встала и пошла в свою комнату. Опустилась на колени и заглянула под кровать. В глазах потемнело, но всего на пару секунд. Я вытащила из-под кровати коробку и ладонью вытерла с неё пыль. Всё было на месте. Бумага, скетчбуки, коробка пастельных мелков. Карандаши в жестяной коробке, чтоб не бились. Белые квадратные ластики, мои любимые. И акварель, только начатая. Я разметила лист и стала рисовать фигуру человека. Оказывается, я всё помнила.

Мама приехала вечером, к тому времени у меня снова немного поднялась температура. Мы с папой смотрели «Мост в Терабитию» – не знаю, было ли ему интересно, но он терпеливо следил за сюжетом, и иногда я ему что-нибудь поясняла. Когда входная дверь открылась, папа поставил фильм на паузу и вышел в прихожую. Я хорошо слышала их голоса: казалось, что они стараются говорить как можно короче. Наверное, они не смотрели друг на друга, потому что невозможно говорить такими обрезанными фразами, глядя в глаза.

– Сейчас тридцать семь и шесть. Для вечера нормально.

– Разберёмся. Всё, пока, спасибо, что побыл с Юлей.

– Ну, спасибо говорить не обязательно. Это мой ребёнок.

– Угу.

– Кстати, нужно обсудить вот это всё. Юля постоянно одна, непонятно что ест, синяки. Ты считаешь, это нормально? Кому и что ты пытаешься доказать? Аня, я правда не понимаю, что я тебе такого сделал.

Тут мама заговорила нормально – правда, очень жёстко:

– Ты ничего не сделал. В том-то и дело, что ни-че-го. Что есть человек, что нет, понимаешь? А деньги – это всего лишь деньги. Как видишь, не только ты можешь их заработать.

– О Господи... Я не понимаю, о чём ты вообще! Мы можем нормально поговорить?

– Нет, не можем. Разговаривать надо было раньше. Иди, тебе пора. Я устала.

Папа зашёл меня обнять. Я хотела сказать ему, как хорошо, что он был здесь, но не сказала, просто обняла покрепче, и всё. Мы с мамой выпили чаю с пирогом – она привезла пирог с вишней, мой любимый. Она спросила, как мы провели время с папой, и я ответила, что хорошо. Мама хмыкнула – непонятно было, приятно ей это слышать или наоборот. Потом заметила починенную бутылочницу:

– С ума сойти. Рак на горе свистнул. Я уже думала мастера вызывать. Оказывается, если год капать человеку на мозги...

– Мам, – перебила я, – хочешь посмотреть, что я нарисовала?

Не дожидаясь ответа, я принесла рисунок, и мама взяла его в руки. Раньше я всегда волновалась, показывая свои работы: понравится или нет, вдруг скажут, что криво или не так лежит тень, но сейчас мне было отчего-то спокойно, хотя я и видела недостатки.

– А кто это? Из какого-то фильма? – спросила мама.

– Нет, просто. Просто нарисовалось.

– Ну... Интересно получилось.

Я нарисовала Старуху так, как помнила: прямую, жёсткую, ехидную. Она была мне нужна, я должна была всё у неё узнать. И я стала рисовать, делать один набросок за другим, как будто тем самым можно её привлечь, вызвать, как дух или призрак. Фигура удалась мне отлично: и лёгкая сутулость, и поворот головы, и складки чёрного платья. Но когда я серьёзно взялась за лицо, стало ясно, что получается так себе.

– Знаешь, я подумала, я хочу снова ходить в художку, – я неуверенно посмотрела на маму.

Мама вздохнула, пожала плечами и положила рисунок на стол.

– Опять... Юля, когда, где ты собираешься взять время? Ты ведь бросила почему? Потому что не успевала ничего, с оценками были проблемы. Так? Ты вспомни! Сейчас у тебя репетитор два раза в неделю! Если ещё поставить художку, ты уроки не будешь успевать делать. Да и зачем? Было бы это что-то серьёзное, художественная школа, например. А то просто студия. Хобби! А времени нет. Через год ОГЭ, а там раз-два и надо поступать.

Мама начала говорить про ОГЭ ещё в конце прошлого года, в апреле, потому что я «не тянула» математику, то есть бегала, чтобы исправить тройку на четвёрку, как и половина нашего класса. Художка тут была совершенно ни при чём! И я ведь всё исправила, в году у меня не было трояков, а Даша, например, вообще ничего не стала делать с тройками: она говорила, что это же всего лишь седьмой класс, вот в девятом будет важно, что пойдёт в аттестат!

Но маме и четвёрок было мало, она считала, что мне нужна какая-то особо твёрдая база. Экзамены просто не давали ей покоя, она уверилась, что от них зависит моё будущее. Мама говорила об этом постоянно, и кто-то посоветовал ей Наталью Ивановну. В конце учебного года мне было совершенно не до репетитора, но разве это кому-нибудь объяснишь?

– Я попробую. Я думаю, буду успевать с уроками. Ну, и в художку же можно не два раза в неделю, а один.

– Да пожалуйста! Только потом не жалуйся, что тебе тяжело.

Мама снова громко вздохнула и развела руками, и я вспомнила, как Старуха сказала: «Хозяин – барин».

Глава 8

В следующую пятницу я пришла рисовать. В художке всё было так же, как полгода назад. Ученики, правда, поменялись: из «стареньких» осталось двое, Лёня и Арина, остальных я не знала. Виолетта Фёдоровна мне обрадовалась, и я ей обрадовалась тоже. Я совсем забыла, какая она: короткая мальчишеская стрижка, круглые очки, просторные клетчатые рубашки. Взрослая и невзрослая одновременно.

Моё прежнее место теперь занимала полненькая темноволосая девочка, и я немного расстроилась. Но это было неважно. Я объяснила Виолетте, что хочу поработать с портретом, и показала, что у меня получилось и что не получилось.

– Интересное лицо, – сказала Виолетта, глядя сквозь очки, – кто-то из знакомых? Или взяла портрет в сети?

– Да, это... знакомая. Но у меня получается как-то плоско. А я хочу, чтобы каждая морщинка была видна.

– Ну, давай начнём, – задумчиво сказала она.

Я рассматривала фотопортреты пожилых людей и отмечала, как лежит тень в складочках на коже. Лицо Старухи постепенно оживало, но в нём всё ещё чего-то не хватало. Сзади кто-то подошёл. Я обернулась – Лёня. Он был очень высокий и худой, и, когда он подходил близко, у меня появлялось ощущение, что надо мной что-то нависает, я ему об этом говорила сто раз.

– Не стой за спиной, я не люблю, – напомнила я.

– Да я только подошёл.

Я напряглась, ожидая замечаний. Лёня учился в девятом и готовился поступать в художественный колледж. Виолетта очень хвалила его, и было за что: он рисовал лучше всех, профессионально писал маслом и акварелью. Раздражало только то, что Лёня прямо говорил о чужих работах всё, что думал, поэтому иногда хотелось, чтобы он молчал.

– Тебя долго не было. Я думал, ты совсем бросила.

– Времени мало. Репетитор и всё такое, – сказала я, внимательно глядя на портрет.

– Да, знаю. У меня такая же история.

– Тебе проще. Учись рисовать, и всё. А мне зачем-то алгебра, геометрия.

Лёня пожал плечами:

– Ну, знаешь, экзамены всё равно надо сдавать. И у меня своих заморочек полно, ещё же вступительные. Иногда так сложно, что уже вообще ничего не хочется.

Я не поверила:

– Да вступительные тебе что? Ты же классно рисуешь! Тебе должно быть легко.

– Мне кажется, легко никогда не бывает. Если легко, значит, нет движения. А вот когда работаешь-работаешь, а потом раз – и получилось. Это да, это класс. Ну, как если задачку пробуешь решить и так и этак, а потом как-то раз – и поймёшь. Знаешь?

Я не знала. Если я не понимала задачу, то сидела и ждала, пока меня натолкнут на решение. Мне было всё равно. Я послушно делала как скажут и в конце проверяла, сошёлся ли ответ. Непонятно, где тут радость.

Лёня продолжал, стоя у меня за спиной:

– Вот я заметил, ты всегда рисуешь людей, потому что тебе это легко даётся. Ты научилась и повторяешь это снова и снова.

Начинается... Мне стало обидно. Вот всегда он так, не может не испортить настроение.

– И что, это плохо?

– Да не в этом дело.

Лёня подошел ближе к мольберту и показал на мой рисунок.

– Вот. Это неплохо. Но я видел, что ты делала раньше – это примерно один и тот же уровень. А ты точно можешь больше, но не пробуешь ничего другого.

Он помолчал и тихо добавил:

– На самом деле мало кто пробует. Все или боятся, или ленятся.

Я стала ходить в художку раз в неделю, по пятницам. Этого, конечно, было мало, и всё же лучше, чем никак. Всё это время я ждала Старуху, но прошло довольно много времени, прежде чем она появилась. Это случилось тогда, когда я совсем не ожидала.

Глава 9

В школе шли соревнования по волейболу между восьмыми классами. Все, кто пришли поболеть, толпились в спортзале. Там было прохладно, недавно проветривали, и я привычно поёжилась. Наши ещё не играли.

– Вон Овсянников, справа, только не пялься, – шепнула мне Даша.

В последнее время Даша постоянно говорила про этого Овсянникова. Они не встречались, но что-то между ними происходило. Даша просто нырнула в это с головой. Я уже к такому привыкла: если она кем-то увлекалась, то это становилось болезнью с постоянной температурой – хорошо, что не заразной.

В прошлый раз у неё были отношения на расстоянии: Игорь из Москвы (а может, и не из Москвы, может, он всё врал), который отлично потрепал нервы даже мне, хоть я с ним и не общалась. Игорь то хотел встречаться с Дашей, то вдруг вспоминал свою бывшую, то вообще пропадал на несколько дней и ничего не писал. Я честно не понимала, зачем человеку нужны вот эти качели. Отношения же должны приносить радость, нет? Даша говорила, что да, но бывает же всякое, и вот, пожалуйста, Игорь прислал сегодня с утра такое милое сообщение. Иногда мне просто хотелось взять и написать этому Игорю, чтобы отвязался от неё и заодно подстригся, потому что если ты хочешь крутить романы в сети, то надо хотя бы сделать нормальное фото. Но как-то так вышло, что он отвалился сам – пропал надолго, и Даша остыла. Она, конечно, переживала, но была согласна, что так лучше.

Сейчас появился вот этот Овсянников, про которого, кстати, болтали ещё и другие девочки в нашем классе – явный «красный флаг», предупреждающий о проблемах.

– Посмотри, только незаметно. Лапочка, правда?

Я осторожно посмотрела туда, где стояли девятиклассники. Овсянникова я видела и раньше, он мало чем отличался от остальных, разве что очень светлыми волосами. И лапочкой я бы его не назвала. Это же парень. Как вообще можно называть кого-то лапочкой? Разве что кошку или собаку.

– Что тебе в нём так нравится? – спросила я.

– Ну как что? Просто посмотри на него! Он классный. Красивый, весёлый. Он всем нравится, и я ему нравлюсь, – сказала Даша. – Он мне заявку в друзья прислал, я добавила.

Наверное, Овсянников всё же заметил, что мы смотрим на него, потому что он помахал Даше. Она еле слышно ахнула и схватила меня за руку.

– Он сюда идёт!

Овсянников проталкивался к нам, и с ним был ещё один мальчик, которого ни я, ни Даша не знали. Я думала, что сейчас будет ужасно неловко, потому что я не представляю, как себя вести и что говорить. Овсянников был уже близко, и теперь я смогла его хорошо рассмотреть. Мне пришло в голову книжное «белокурый юноша». И всё, можно больше ничего не говорить. Светлые волнистые пряди, которые надо постоянно убирать с лица, синие глаза – действительно, синие, я думала, такие бывают только с цветными линзами. Лицо обычное, просто не противное, но всего этого в целом достаточно, чтобы тебя считали красавчиком. И чтобы ты сам об этом знал. Насчет его друга было неясно – он поздоровался и теперь молчал, только чуть заметно улыбался.

– Привет! Что, ваши сейчас будут играть? – весело спросил Овсянников. Его синие глаза блестели.

– Ну да, наверно. То есть да, сейчас, – промямлила Даша и радостно улыбнулась.

Я растерялась. Мы теперь стояли как бы вчетвером и, наверное, надо было о чем-то говорить – а я не умела этого делать легко и свободно с посторонними, да и вообще никогда не общалась с такими суперпопулярными ребятами. А Даше было нормально. Я подумала, что Даша, наверное, ведёт себя правильно, а я какая-то мрачная одиночка. Вот я и из девятиклассников не знаю никого. Просто аутсайдер какой-то...

К счастью, началась игра, стало шумно, зал наполнился криками и гулкими звуками ударов. Можно было просто смотреть, как ребята перебегают, прыгают и бьют по мячу. Овсянников что-то сказал, наклонившись к Даше, и она засмеялась. Он тоже засмеялся, и дальше они стали свободно о чём-то болтать. Вот, пожалуйста. А я просто стояла с ужасным ощущением своей неловкости.

Друг Овсянникова спросил:

– Тебя как зовут?

– Юля. А тебя?

– Андрей. Любишь волейбол?

– Не особо, просто... Надо было наших поддержать.

– Ты из восьмого «в»? – продолжал расспрашивать он.

Я кивнула. Внешне он был очень обыкновенный, русоволосый, как и я. Приятное открытое лицо, но не лапочка, нет. Я совершенно не знала, о чём с ним говорить. О волейболе? Я в этом ничего не понимала.

– А ты... – начал говорить Андрей, но я его не дослушала.

В открытой двери спортзала мелькнула чёрная тень.

– Подожди, я сейчас, – сказала я и стала пробиваться к выходу.

Когда я наконец выбралась в коридор, там никого не было. Я пробежала до самого холла, но не нашла там никого, кроме охранницы. Я опоздала, а может, мне вообще всё померещилось. Возвращаться в зал не хотелось – не хотелось шума, тесноты и разговоров ни о чём. Я написала Даше, что уйду, голова болит. Может, не стоило бросать её с этим суперпопулярным Овсянниковым, но там, в конце концов, были другие наши девочки.

Я оделась и вышла на улицу. Снова моросило, люди шли под зонтами или в капюшонах. Было сыро и холодно, и мне захотелось есть. Мама пока никуда не уезжала, дома ждал суп и тефтели, но мне хотелось чего-то другого, и я решила зайти в булочную-пекарню – небольшую, но очень уютную, с кренделями в витрине. Когда я вошла, меня окатило теплом и сладким запахом ванили и корицы. Прямо передо мной стояла Старуха. Я так долго её ждала, что сначала даже не поверила. Но это точно была она, кто бы ещё мог прийти сюда по дождю в одном платье, без плаща или куртки.

– Здрасьте, – устало, но с облегчением бросила я.

– Опять это безобразное «здрасьте». Добрый день, – она посмотрела на меня сквозь очки, – что тебе взять? Кофе, пожалуй, не стоит. Может быть, какао? Да, верно. И маковку.

Она назвала именно то, чего мне сейчас хотелось, но было неловко, что она собирается мне это купить. Я сказала, что заплачу сама, – она только иронично сморщила губы. Себе она ничего брать не стала. Сказала, что кофе здесь плохой.

В углу стоял столик, и мы сели за него. Старуха приглашающим жестом указала на чашку и тарелку с булочкой, но я сейчас не могла начать есть.

– Мне нужно у вас спросить. Это был настоящий город или так, иллюзия?

Старуха хмыкнула.

– А есть разница? Лично для тебя?

– Конечно, там же случился ураган. Я хочу знать, это было на самом деле или нет.

Старуха сложила костлявые пальцы домиком.

– Ну, хорошо. Скажи, милое дитя, если бы город был, как ты выражаешься, иллюзией, ты поступила бы как-то иначе?

Я задумалась.

– Не знаю. Наверное, нет. Мне было жалко птенца. Я не хотела, чтобы его убили.

– Совершенно верно. Поэтому я и говорю: разницы никакой. Что ещё?

– Ну как что... Я не верю во всякие проклятия, это чушь, но там же столько народу погибло. Получается, всё-таки не надо было его спасать? Нужно было послушать тех людей в лесу? Я виновата, что сделала по-своему?

Старуха внимательно смотрела на меня.

– Ты сделала так, как тебе казалось правильным.

– Но я не знала, что всё будет вот так. Мне не объяснили, что всё так серьёзно!

– Всё всегда серьёзно. Любое решение влечёт за собой последствия. Разве ты не знаешь? Просто некоторые последствия мы видим, а другие остаются скрытыми. Что-то из этого важно, а что-то нет. Мало кому удаётся всё предугадать.

– Знаю, но... тут ведь речь об очень важных вещах, кто-то погиб...

– А ты чего конкретно хотела бы?

Я неуверенно ответила:

– Ну... чтобы всем было хорошо. Как следовало поступить?

Старуха фыркнула:

– Если ты хочешь готовый ответ, какой вообще смысл в нашем, прости, взаимодействии? Тогда уж лучше попрощаться, хотя мне будет чрезвычайно жаль потраченного времени.

Я испугалась.

– Нет, подождите. Я просто правда не понимаю, что всё это значит. Вы... кто?

Она внимательно посмотрела на меня, уголки её губ еле заметно приподнялись.

– Что-то новенькое. Позволь, я снова отвечу вопросом на вопрос. Если ты узнаешь, кто я, всё станет понятнее или сложнее?

Я подумала о реальности, из которой она приходит. О том огромном мире, который прячет за каждой дверью. Как я смогу понять его устройство и смогу ли вообще?

Старуха насмешливо сморщила нос.

– Вот видишь.

Её полуулыбка быстро растаяла, взгляд стал острым.

– Итак. Ты хочешь, чтобы я сказала, правильно ты поступила или нет? Я таких ответов не даю. И если тебе необходимо именно готовое решение, продолжать мы не станем. Но есть другой вариант. Если ты так переживаешь, можешь туда вернуться и всё переиграть. Сделать так, как считаешь нужным.

Она не отводила от меня взгляда, и я растерянно моргнула.

– А так можно? Снова туда?

– Что за странный вопрос. Разве я стала бы предлагать что-то невозможное? Туда снова можно. Но это будет третий раз – всего пять, помнишь? Ты потратишь один переход на разрешение своих сомнений. Ты точно этого хочешь?

– Да, пускай. Давайте, – сказала я.

Старуха хмыкнула.

– Я так и думала. Но что значит «давайте», учись правильно формулировать мысли. Пожалуйста, иди. Ты знаешь, как всё устроено, вот дверь. Только, может, сначала выпьешь какао?

– Нет, я потом.

Я встала и подошла к двери. Женщина-продавец вопросительно посмотрела на меня.

– Вы не убирайте, я скоро вернусь, – предупредила я и потянула на себя тяжёлую дверь.

Глава 10

Вместо осенней сырости я вдохнула тёплый весенний ветер. Дальше всё было как в прошлый раз. Седоватый мужик повёл нас искать гнездо, и белобрысая девчонка его нашла.

– Давайте я полезу, – предложила я, мне хотелось поскорее всё закончить.

Мои руки и ноги помнили это дерево, я уверенно хваталась за ветки и подтягивалась вверх.

– Молодец! Гляди, чуть выше, слева! – сказал наш главный.

Я подобралась ближе и резко ударила по гнезду снизу. Оно накренилось, будто что-то его держало, и я ударила ещё раз. С третьего раза я его сбила – сквозь листья было видно, как оно летит вниз. Из него что-то выпало, и мое сердце сжалось.

Внизу торжествующе закричали, стало шумно. В ушах у меня тоненько запищало, этот писк заглушал другие звуки, и я была только рада, что почти ничего не слышу. Я спускалась вниз почти не глядя. Это было несложно, руки и ноги сами находили опору. Когда наконец я оказалась в самом низу, у дерева уже собралась толпа. Здесь были все те люди, что прежде разбивались на группы, – сейчас они оживлённо переговаривались.

Седоватый мужчина подошёл ближе и протянул мне руки:

– Давай помогу.

– Не надо, я сама.

Я неловко спрыгнула в траву и поскорее поднялась.

– Молодец! Чётко сработано! – похвалил он меня.

– Всё, можно по домам? – спросил кто-то.

– Быстро управились, я думал, ещё завтра искать пойдём...

– Дети легче находят такие штуки, потому их и берут...

Люди стали расходиться. Я стояла под деревом, меня подташнивало, и немного кружилась голова – говорят, так бывает при сотрясении мозга, но со мной ведь ничего не случилось. Чуть поодаль в траве лежало разломанное на куски гнездо. Теперь я внимательно его рассмотрела. Оно было сделано из обычных веточек, но во все щёлочки был набит чёрный пух. Птица, наверное, выщипывала его у себя из грудки. Я посмотрела чуть левее и замерла. В зелени травы что-то краснело, словно раздавили небольшую кучку ягод. Я отступила назад и вздрогнула, натолкнувшись на человека.

– Ты его видела? Птенца? – шёпотом спросил мальчик в чёрной толстовке.

Мне стало жутко, но я напомнила себе про ураган. В горле что-то встало, я с трудом сглотнула.

– Я... Нет. Я... Я вообще не знала, что там...

Я не договорила, потому что это было совершенно бессмысленно. Больше всего на свете мне сейчас хотелось оказаться дома, в холодной квартире. Чтобы был октябрь, и я ждала бы маму с работы. И чтобы ничего этого не было: ни Старухи, ни леса, вообще ничего.

Вдалеке маячили спины уходящих людей, и я побежала за ними. Я обгоняла их, кого-то отталкивала с дороги – было всё равно, что они скажут. Наконец вдалеке замаячил яркий свет, лес заканчивался. Я к тому времени совершенно запыхалась и перешла на шаг. Во рту пересохло, и сильно кололо в боку – бегун из меня был так себе. В прошлый раз мне невероятно повезло. Я выхватила взглядом забор – не тот, что в предыдущий переход, соседний. Стараясь идти быстрее, добралась до калитки и толкнула её – заперто. Забор был старый, сделанный из серого облезлого профиля, и совсем невысокий. Я встала на цыпочки и заглянула сверху. Увидев защёлку, я протянула руку и дёрнула. Калитка скрипнула и хотела распахнуться, но я её придержала и осторожно открыла сама.

Глава 11

Я завернула маковку в салфетку и сунула в рюкзак, а какао пить не стала, горло точно сдавило. Мамы не было дома, она должна была прийти только в семь. Я взялась за уроки, но поняла, что ничего не соображаю.

Что они с ним сделали? – думала я. Наверное, просто растоптали. Он был такой маленький и нежный, ему всего-то нужно... Я плохо помнила его личико, но это неважно: я знала, что оно было. Да если бы и не было. Я пошла к себе, достала бумагу и краски, села за стол и поняла, что не могу рисовать. Я думала только о птенце, а нарисовать его было невозможно, это почти как признаться в убийстве. Думать о Старухе я просто не могла. Я её ненавидела. Зачем вообще она меня туда засунула? Чему это может помочь? Как будто у меня и так мало проблем. Я долго неподвижно сидела, а потом убрала бумагу и краски. Всё показалось бессмысленным: рисование, художка. Зачем это нужно? Мама правильно говорит: хобби. Хобби – это значит, можно заниматься, а можно не заниматься, никто не заметит. Вот математика – это что-то серьёзное, тут сомневаться нечего, решай задачи и сверяй ответы: правильно решил или нет. Я открыла сборник заданий, стала читать и ждать, когда станет легче и не будет хотеться заплакать.

Вечером мама сказала, что завтра снова уезжает на два дня. Маленькая срочная командировка, нужно кого-то заменить. Она и так старалась не уезжать в последнее время, а тут всего два дня.

Родители говорили, что когда они оставляли меня в детском саду, я плакала и умоляла их не уходить, и это было невыносимо. Я этого не помнила, сад вспоминался мне как вполне нормальное место. Но сейчас что-то дрогнуло внутри, и я почувствовала себя маленькой.

– Не уезжай, – попросила я, – ну, пожалуйста.

Мама вздохнула:

– Юлечка, ты думаешь, я хочу ехать? Я так устала.

– Уйди с этой работы, сколько можно, хватит, раньше же всё было нормально, – я не могла остановить эти слова, хотя и знала, что ничего хорошего они не принесут.

Мама обняла меня:

– Ну, хватит. Ты же всё понимаешь.

– Я ничего не понимаю. Я больше так не могу, – сказала я и замерла, ожидая, что будет.

Я думала, что она опять начнёт пускать в меня свои острые слова-стрелы насчёт того, что нужно себя обеспечивать, но ничего такого не было. Мама просто обняла меня и прижала к себе. Может быть, стоило рассказать ей обо всём? Это же моя мама, она же должна мне поверить! Я нервно выдохнула и сказала:

– Мам, слушай...

Но она перебила меня.

– Хватит, хватит, успокойся, – быстро проговорила мама и погладила меня по голове, – всё будет нормально, вот увидишь.

Ночью мне приснилась Старуха. Мы стояли с ней в том самом лесу, где искали чёрную птицу. Мы были там совершенно одни, солнце отбрасывало пёстрые тени на траву и прошлогодние листья под нашими ногами. Где-то вверху попискивала какая-то птичка, точно повторяла одну и ту же фразу, чуть меняя интонацию.

– А я вас ждала, – сказала я.

Старуха кивнула. Выглядела она так же, как всегда, но мне показалось, что взгляд у неё стал мягче.

– Понятно, что ждала. Ты запуталась.

– Я не понимаю, что мне делать. Я думала, вы как-то поможете, а ничего не становится понятнее. Мне просто очень плохо.

– Чтобы стало понятнее, нужно наблюдать не только за собственными мыслями, хотя они у тебя интересные, не спорю. Но нужно и по сторонам всё-таки посматривать.

– Я смотрю.

Она с недовольным видом поджала сухие губы, морщинки вокруг них стали глубже, в голосе зазвучало раздражение.

– В том-то и дело, что не смотришь. А если смотришь, то не видишь. Чтобы получить новый результат, нужно попробовать сделать что-то новое. А большинство людей или боятся, или ленятся.

Что?! Моё сердце замерло и ударило не в такт, неправильно.

– Что? – запнувшись, сказала я. – Подождите! Почему вы так сказали? Откуда вы это знаете? Как это?

– Вот так. Для некоторых тугодумов приходится повторять дважды. Слушай, смотри, делай, – она повела рукой, – всё вокруг для тебя.

– Здесь?

Она прикрыла глаза и покачала головой:

– Везде. И здесь, и в других местах.

Я стояла столбом и не понимала, что делать и что говорить. Конечно, это был не обычный сон, Старуха хотела мне что-то сказать, и она сказала. Но что это значило? Она, видимо, ничего от меня и не ждала. Просто чуть слышно цокнула языком.

– Ну что же, надеюсь, ты хоть что-нибудь да поняла. До свидания, дитя. Не знаю, как скоро мы с тобой встретимся. Тебе предстоит большая работа.

– Работа?

Старуха вздохнула и раздражённо подтвердила:

– Именно так, работа. До свидания.

– До свидания, – промямлила я.

– Да, вот ещё, – Старуха подняла указательный палец, серебряный перстень тускло блеснул в приглушённом солнечном свете. – Я, конечно, чрезвычайно польщена таким вниманием к моей персоне, но думаю, что тебе стоит прекратить изображать меня и найти себе другие объекты. Это будет более продуктивно. До встречи.

Меня будто подкинуло, и я проснулась. Сначала не поняла, что за звуки текут по воздуху, а потом узнала мелодию будильника. Я, как потерянная, выключила его, встала и вышла из комнаты. Дверь ванной была закрыта, там текла вода и горел свет: мама собиралась в свою поездку.

Глава 12

Даша пришла в школу счастливая. Она обняла меня и прошептала на ухо, что зря я вчера ушла. У неё светилось лицо – кажется, случилось что-то невероятное.

– Мы с Никитой вчера гуляли весь вечер!

– С каким Никитой? – переспросила я.

– Ну, Юля! С Никитой, Овсянниковым. С каким еще?! Мы после школы пошли с ним гулять.

– Ого. Ничего себе. И как всё было?

– Просто... Очень хорошо! Он точно такой, как мне нужно. У нас столько общего, ты просто не представляешь!

– А, ну здорово. Правда здорово, я рада.

Я действительно была за неё рада, но ощущала всё как-то заторможенно. Словно я нырнула и ушла на слишком большую глубину, а теперь постепенно поднималась обратно.

– Пойдём сегодня вчетвером погуляем? Я, Никита, ты и Андрей. Он сказал, Андрей про тебя спрашивал. Пойдём?

Я чуть не спросила, какой ещё Андрей, но вовремя вспомнила: это был тот Андрей, с которым я так неуклюже пыталась общаться в спортзале. Или, наоборот, не пыталась.

– Не знаю, – сказала я. – Вообще нет, у меня же репетитор.

– Юль! Ну, пожалуйста... Никита предложил пойти вместе, вчетвером! Он точно как я: любит, чтобы было много людей, чтобы было весело. Понимаешь? Пойдём, а? Мы с тобой сто лет никуда не ходили!

Мне было жалко её расстраивать, и я уже устала думать о словах Старухи. К тому же она сказала, что нужно смотреть по сторонам, и поэтому я подумала: да почему нет, надо только предупредить репетитора, что меня не будет. Мы вышли из школы вчетвером. Дождь недавно закончился, и тротуар был мокрым. Коричневую плитку облепили листья. Продолговатые красные – я не знала, с какого они дерева – походили на рыбок. Жёлтые кленовые напоминали морских звёзд. Казалось, что ночью здесь случился шторм, а сейчас вода схлынула и оставила их всех на берегу, умирать.

Дорожка была узковата для четверых, поэтому скоро вышло так, что Даша с Никитой прошли вперёд, а мы с Андреем оказались позади. Никита время от времени оборачивался и громко шутил: ему хотелось, чтобы его слышали все, не только Даша. В эти моменты Даше тоже приходилось останавливаться и ждать, пока он отсмеётся, но её это не смущало. Я начала понимать, почему Никита был таким популярным: он обращался ко всем, со всеми делился своим весельем – даже когда не просили.

Андрей на его фоне выглядел обычным, да он и сказать толком ничего не успевал, только улыбался. Он был очень спокойный, не старался заглушить Никиту и выйти на первый план – ему это было не нужно. Казалось, что их роли распределены, они привыкли друг к другу. Мне это понравилось. Я ведь, наверное, тоже терялась на фоне звенящей от радости Даши, но меня это совсем не беспокоило.

Шутили про школу, про учителей. Никита немного всё преувеличивал, и выходило действительно смешно, как будто это были не те учителя, что вели уроки у нас, а какие-то другие, ужасно нелепые. Я чувствовала, что скольжу по поверхности, легко и приятно – я совсем забыла, как это бывает приятно. Можно было не думать о высоком раскидистом дереве, которое, наверное, с птичьей высоты выглядело надёжным, и о траве, забрызганной красным. Мы шли и шли, то сбиваясь в кучку, то снова расходясь по двое. У Даши блестели глаза, щёки разрумянились – она выглядела очень счастливой.

Прямо посреди дорожки лежал большой кленовый лист, просто огромный и по-настоящему золотой. Наверное, он упал с дерева совсем недавно и не успел запачкаться и отсыреть. Я заметила его, когда Даша с Никитой прошли мимо. Я чуть не вскрикнула: испугалась, что Андрей на него наступит, но он в последний момент сделал шаг в сторону. Я выдохнула и быстро подняла лист. Андрей остановился и молча смотрел на меня. Мне пришлось задержаться, чтобы расстегнуть рюкзак и аккуратно вложить лист в учебник. Даша с Никитой за это время ушли вперёд, а Андрей стоял и ждал меня. Наверное, он подумал, что я романтичная дура, но по его лицу ничего такого не было заметно: он просто ждал. Я решила, что должна что-то объяснить, и сказала:

– Красивый. Жалко, если растопчут.

Он молча кивнул. Как я поняла, он вообще мало говорил, и мне это нравилось.

Мы зашли в пиццерию и взяли на всех одну большую пиццу. И когда мы начали её есть, Никита вдруг спросил меня:

– А правда, что ты живёшь одна?

Я замерла с куском пиццы во рту. Вся лёгкость сразу куда-то ушла. Я прожевала, проглотила и сказала, что нет, неправда.

– С чего ты это взял? – спросила я.

Даша засуетилась, заговорила быстро, переводя взгляд с меня на него.

– Да нет, не одна, ты что. Просто у неё мама часто в командировки ездит. На несколько дней, да, Юль?

Я молчала.

– Ну правда, Юль, ты же говорила, она всё время уезжает.

– Хватит, – попросила я, – перестань, серьёзно.

Мне было тяжело и неудобно, я будто перестала вмещаться в прежнее пространство, будто оказалась не на своём месте. Или я была там всё время? Вдобавок ко всему я вдруг подумала, что кто-нибудь может ещё и спросить, а как же мой папа, где он.

– А я однажды жил один целую неделю, – вдруг сказал Андрей.

– Когда это? – прищурился Никита.

– В шестом классе. Отец в другом городе работал, а мама с братом лежала в больнице. Так получилось. Всё одновременно.

Я молчала, потому что не хотела, чтобы все снова говорили обо мне, но подумала: шестой класс – это же ещё маленький. Разве таких маленьких можно вот так оставлять? Неужели не было никого, совсем никого?

– И тебе не страшно было? – с любопытством спросила Даша.

– Ночью страшно, конечно, я с ночником спал. Но больше не страшно, а грустно. Тоскливо как-то.

Я тоже спала с ночником, хотя его свет сильно мешал. Но рассказывать об этом я сейчас точно не собиралась.

– Чего ты мне не сказал, что один? – воскликнул Никита. – Мои хоть бы раз куда уехали все вместе!

Андрей улыбнулся, потянулся к коробке и взял кусок пиццы.

– Я бы с ума сошла одной ночевать. Я темноты боюсь! Особенно после ужастиков. Ой, а знаете, ко мне один раз ночью домовой приходил! – выдала Даша.

– Домовой? Да ладно! – Никита засмеялся.

– Да честное слово! Знаешь, как страшно?

Я немного расслабилась, и тут у меня зазвонил телефон. На экране светилось «мама», и я вспомнила, что забыла написать репетитору. Это было как удар по голове.

– Я сейчас, – я быстро отошла в сторону и ответила на звонок.

– Юля!

Я быстро заговорила:

– Мам, прости, я забыла написать Наталье Ивановне, нас в школе задержали.

– А ты можешь быть внимательнее? Мне теперь оплачивать занятие, которого не было, ты понимаешь?

– Ну прости.

Мамин голос стал чуточку мягче.

– Ладно. У тебя всё нормально? Ты ещё в школе?

– У нас мероприятие, – промямлила я.

Раньше мне не приходилось вот так явно врать, это было противно. И ещё я думала, что же будет, если мама напишет моей классной. Вряд ли, конечно, но вдруг. Я снова села за стол. Там без меня шёл разговор, Даша смеялась, и я опять почувствовала себя тяжёлой и чужой.

– Что такое? – спросила Даша. – Кто звонил?

Я не успела придумать, что сказать, потому что Андрей спросил, будем ещё что-то брать или нет. Может быть, что-то попить? Прекрасный человек. Никто ничего не хотел.

– Может, пойдём уже? – спросил Никита.

Мы вышли и снова побрели по разноцветным листьям, но они больше не казались морскими существами. Просто листья – и всё. Лишь тот, что лежал у меня в рюкзаке, по-прежнему оставался морской звездой, которую я спасла.

Вечером, когда я делала уроки, мне написал Андрей. Раньше мне никогда вот так не писали мальчики, Ярик с его дурацкими мемами не в счёт. Я думала, когда мне напишут, у меня просто сердце выскочит, но ничего такого не было. Сердце билось как раньше, может, только самую чуточку быстрее, но где-то внутри я ощущала приятное спокойное тепло. «Что делаешь?» – спросил он. И я не стала ничего сочинять и написала: «Решаю физику». Решаю – это было сильно сказано, потому что я просто наугад подставляла формулы и сверяла ответ с тем, что был дан в конце учебника.

«А ты?» – спросила я.

«Чай пью, – написал он и добавил ниже, – это лучше чем физика, я там ничего не соображаю».

Я послала ему смеющийся смайлик.

«Может, как-нибудь сходим погуляем?» – спросил он.

«Да, давай. Только у меня четверг и пятница заняты».

«А завтра?»

«Да, можно. Тогда договоримся попозже».

На самом деле я не могла и завтра. Я была свободна только на выходных, потому что все остальные дни занимали домашка, репетитор, домашка для репетитора и художка, но это было сейчас неважно. Я сидела и смотрела на экран телефона, ощущая нечто странное. Это же было что-то вроде свидания... Как странно, что я не визжала от восторга. Как странно, что я не чувствовала необходимости кому-то рассказать об этом. Наоборот, мне хотелось держать всё внутри, ни с кем не делиться, не отдавать никому ни кусочка. А ещё мне стало тепло, по-настоящему тепло, а я уже забыла, как это бывает.

Я посидела немного, отложила физику и достала бумагу с красками, потому что мне страшно захотелось рисовать. Подумала, что я за человек такой – то бросаю, то снова берусь. Семь пятниц на неделе, как говорит мама. Но Старуха ведь не говорила, что я должна совсем прекратить рисовать. Наоборот, посоветовала найти новые объекты.

Глава 13

Мы встретились у моего дома и пошли гулять в сквер. Погода была не очень: в светло-сером небе рядочками выстроились тяжёлые тёмно-серые облака. Они походили на барашков – не на беленьких симпатичных пушистеньких овечек, которых считают перед сном, а на вредных толстых баранов, которых выращивают, чтобы стричь. Но ветра не было, и дождь тоже пока не начался, хотя в воздухе висела сырость. На скамейку садиться не хотелось, поэтому мы просто шли по дорожке. Свет уже тускнел – ещё не сумерки, но уже не ясный день. С каждым днём темнело всё раньше, но сейчас это не наводило грусть.

– А почему ты тогда ушла из спортзала? Ну, на соревнованиях? – спросил Андрей.

– Показалось, что увидела знакомую.

– Показалось?

– Даже не знаю. Наверное, не показалось, потому что я её потом увидела на улице.

– Кто-то из нашей школы?

– Нет. Вообще нет. Взрослая женщина.

– Понятно.

Я спросила:

– А ты давно дружишь с Никитой?

Андрей немного помолчал, потом ответил:

– Ну, мы ещё в детском саду были в одной группе. Потом как-то... то дружили, то не очень. В общем, получается, давно. Вокруг него всегда много людей: кто-то появляется, кто-то исчезает. А что?

– Ну, так, интересно. Это же твой друг.

– Просто знаешь, если он тебе нравится, то не надо ничего делать через меня, ладно?

Я даже не сразу поняла, поэтому остановилась и спросила:

– Что?

Андрей тоже остановился. Он стоял совсем близко, глядя куда-то мимо моего лица.

– Я знаю, что он много кому нравится. Если тебе тоже, всё нормально. Просто скажи сразу.

Он говорил спокойно, только не смотрел на меня. А я, наоборот, стояла и смотрела на него. Я вдруг развеселилась и перестала чувствовать неловкость из-за нашего молчания. Наконец он сдался и посмотрел на меня в ответ. Тогда я сказала:

– Мне не нравится Никита. То есть это здорово, что у тебя есть друг, но нет. Это Дашины дела, она с ним переписывается и всё такое.

Я не выдержала и улыбнулась, и Андрей спустя секунду улыбнулся тоже. У него был большой рот, и улыбка сияла как фонарик, освещающий всё лицо.

– Ладно, – сказал он.

И дальше стало очень легко. Я рассказывала про художку, а он про то, как раньше занимался теннисом, а потом бросил, хотя родители и были против. Резко потемнело и пошёл дождь: редкие капли лениво застучали по нашим плечам, по веткам и по дорожке. Мы быстро встали под большое дерево, и Андрей сказал:

– Тут недалеко кофейня. Пойдём туда? Не хочется уходить. Или тебе пора домой?

Я очень быстро представила себе кофейню: свет, тепло, других людей. Я представила, как мы сидим там и разговариваем, и смеёмся. А потом я открываю ключом свою дверь, захожу и очень быстро пробегаю по квартире, чтобы включить свет везде, даже в ванной. Затем ставлю чайник и жду, пока он закипит...

– Я не хочу в кофейню, – сказала я и увидела, как у Андрея чуть заметно сошлись брови.

Мне было интересно смотреть на него, читать его лицо как никакое другое. Могла бы я его нарисовать по-настоящему или это был бы всё тот же привычный средний уровень? Дальше я сделала совершенно сумасшедшую вещь. Я сказала:

– Если хочешь, можем пойти ко мне.

Глава 14

Я сначала позвала его, а потом начала с ужасом думать, что там у меня в плане порядка. Обычно перед маминым приездом я убирала из комнаты всю грязную посуду, а в этот раз ничего такого ещё не сделала. Но и мамы-то не было всего второй день, так что ничего криминального: пара чашек на журнальном столике и скомканный плед на диване. Я всё это убрала, пока он мыл руки. Мы решили выпить чая с бутербродами.

Удивительно, но я почти не стеснялась. Андрей нарезал колбасу, пока я наливала чай. Он ничего не спрашивал про моих родителей, вообще не сказал о них ни слова, и я была рада. Даша, конечно, наболтала тогда лишнего.

Мы ещё поговорили, пока пили чай, а потом он предложил что-нибудь посмотреть. Если «Звёздные войны»? Что? Я сказала:

– Ты серьёзно или шутишь?

Он улыбнулся.

– Да не, серьёзно. Ты не смотрела?

– Нет. Это же что-то старое. И вообще фантастика... Я не люблю такое.

– Давай ты просто попробуешь? Это необычная фантастика.

– А какая? Там же космос и всё такое.

– Всё равно. Это... такая уютная фантастика. Ну и потом, это же классика. Мастхев, можно сказать. Не хочешь?

Я подумала. Я была уверена, что мне будет скучно.

– Ладно. Только если мне не понравится, включим что я захочу, хорошо?

– Конечно.

Я сказала, что смотреть будем на моём ноуте, и мы пошли за ним в мою комнату. Постель была, к счастью, застелена – я прямо мысленно поблагодарила себя за то, что сделала это утром. Но я совсем забыла, что на столе разложены все мои рисовальные штуки. Ноутбук прятался где-то под ними.

– Я сейчас, подожди, – я стала собирать краски.

– А можно посмотреть?

Он спрашивал, можно ли посмотреть мой рисунок. То есть человек не стал просто хватать и рассматривать, а спросил.

– Д-да, но это ещё не закончено, так что... ну, в общем, да, смотреть можно.

Я встала в стороне и обхватила себя за плечи: по телу прошёлся сквозняк. Андрей стоял, глядя на мой рисунок. Я ждала, что он скажет. Лёня как-то высказался, что худший отзыв – «Какая красивая картина!» Я понимала, о чём он: это пустые слова, в них ничего нет, нет живых эмоций. Но в то же время я понимала и другое: не все могут обозначить свои впечатления правильными словами. Я тогда сказала об этом Лёне, но он упрямо покачал головой и сказал: «Нет. Если не могут, то с ними что-то не так. Пусть учатся».

Сейчас я думала: даже если Андрей и скажет, что это красиво, ничего страшного. Может, человек вообще в первый раз...

– Это очень круто, очень. Я просто не знаю, какие ещё слова можно сказать. Это был тот день, когда мы гуляли, да? Ты тогда это придумала? Поэтому подняла лист?

Я выдохнула и почувствовала, как становится горячо щекам.

– Да, это как-то само получилось. Но видишь, я ещё не закончила, море трудно рисовать.

– Всё равно. Это очень здорово.

Он всё ещё смотрел на мой рисунок. Я шагнула вперёд и встала рядом с ним. Мне тоже нравилось то, что получалось: отлив, осенние деревья и опадающие листья, становящиеся в воде морскими звёздами и рыбами.

Мы включили фильм. Ещё в самом начале, когда я услышала «Давным-давно в далёкой-далёкой галактике...», мне неожиданно стало очень спокойно. Может, потому что это походило на начало сказки, но у меня вдруг появилась удивительная уверенность в том, что всё идёт абсолютно правильно – этот вечер и то, что сейчас происходит...

Мы смотрели фильм. А потом позвонил папа – совершенно не вовремя! Я быстро поставила на паузу и поздоровалась с ним.

– Привет, – сказал он. – Ты дома, я надеюсь?

– Ну да. А что?

– Там дождь сильный. Я подумал, мало ли... Может, нужно забрать откуда-то.

Такое было в первый раз, если честно.

– Нет, пап, спасибо. Я дома, всё нормально.

– Ты одна?

Что? Зачем он вот это спросил? Как я сейчас должна была ему что-то объяснить и что из этого получилось бы? Я ответила не совсем честно:

– Мама завтра приедет.

– Хочешь, я приеду? Переночую у тебя?

Я зависла.

– В смысле?

– Я подумал, может, тебе страшно. Там гроза.

Я не знала, что сказать. Мне не нужно было, чтобы он приехал сейчас. Но я хотела, чтобы он приехал вообще.

– Ладно. Если ты хочешь. Спасибо.

– Всё, давай. Скоро буду!

Мне показалось, что голос у него стал гораздо веселее.

– Сейчас мой папа приедет, – сказала я.

Андрей кивнул:

– Ну, я тогда уже пойду.

– Давай потом досмотрим.

Он кивнул на экран:

– А как тебе вообще?

Я честно ответила:

– Мне очень понравилось. Можно сказать, что это приятный фильм?

Он засмеялся:

– Ну... Наверное, да.

Я вышла проводить его в прихожую и вдруг вспомнила:

– Папа сказал, что там гроза. Ты нормально доберёшься?

– Да, вот, – он дёрнул куртку за капюшон.

– Давай я тебе лучше дам зонтик. У нас их куча.

– Да я их не люблю... Вечно их ветром выворачивает.

– Нет, возьми. Я сейчас.

Я открыла шкаф, на верхней полке лежало несколько зонтов. Я взяла обычный чёрный.

– Вот. Надо только проверить, нормально работает или нет.

Я подняла зонтик и нажала кнопку. Он раскрылся с гулким звуком, похожим на бульканье.

– Вроде бы спицы не поломаны.

Мы стояли вдвоём под этим тёмным куполом и смотрели друг на друга.

– Прикольно, что мы ещё недавно друг друга даже не знали, – сказала я.

– Ну, на самом деле...

И тут мой телефон просто взорвался музыкой. Да что за день такой!

– Да, пап.

Мы с Андреем по-прежнему смотрели друг на друга.

– Юль, я забыл спросить. Что купить? Может, что-то к чаю? Или на завтра?

– Нет, ничего не надо, спасибо. Пока!

Я быстро отключилась, но всё уже было нарушено.

– Ты что-то хотел сказать?

– Да ничего такого. Лучше потом.

Я нажала кнопку, зонтик щёлкнул и сжался. Я закрыла его и протянула Андрею.

– Вот.

– Спасибо. Я завтра принесу.

Завтра... Я кивнула.

Папа всё-таки заехал в магазин и накупил разного печенья. Ещё он принёс мне шоколадное яйцо с сюрпризом, как когда-то давно, когда я была совсем маленькой. И от этого мне стало его жалко.

– Что делаешь? – спросил он, заходя в комнату.

Я закрыла ноутбук.

– Ничего. Кино смотрела.

– Что за кино?

– «Звёздные войны».

Он удивлённо хмыкнул.

– Фантастика? Ты разве такое любишь?

– Она необычная. Приятная. Мне понравилось.

– Ясно.

Папа сел на диван.

– Как вообще дела?

Я пожала плечами:

– Нормально.

– Как репетитор? Всё понятно?

– Да, нормально.

Уже поздно вечером мне позвонила Даша. Я слышала, что ей грустно, голос звучал мрачно. Всё запуталось. Ещё вчера они с Никитой нормально переписывались, он рассказывал, как сходил в зал и что там сделал. Рассказывал про спортивное питание и план тренировок. А сегодня вообще ни слова. Она сама написала ему, спросила, как дела. Он прочитал и долго не отвечал. А потом написал, что устал и ложится спать. И это всё. Что это такое? Вечно одно и то же! Все парни такие, все! Как же они достали, почему нельзя по-человечески?! Сначала он тебе всё рассказывает, ты думаешь, что вот, вы так близко. А ничего подобного, ему это как будто вообще не нужно, он просто берёт и уходит, когда ему захочется! – говорила Даша.

Я почувствовала, как эта вязкая мутная непонятность ползёт ко мне, тянется, пытается захватить. Я не хотела думать о таких вещах.

– Может, он правда просто устал? И завтра всё будет нормально? – спросила я.

– Да нет, не в этом дело. Я чувствую, что он не хотел общаться. Может, с кем-то ещё переписывался. Я видела, что он в сети.

– Ну... тогда, может, дело в Никите? Может, он такой суперпопулярный и привык, что все вокруг него бегают?

– Ну, может. Но вообще они все такие, говорю тебе. Вот Игорь, ты же помнишь? То же самое: то он есть, то его нет! И Миша такой же был. Все такие! Начинается всегда вроде нормально, а потом эти качели. Ты просто не встречалась ни с кем серьёзно, вот сама увидишь. Мама моя тоже говорит...

Я чувствовала её обиду, и мне хотелось её поддержать. Но ещё больше хотелось, чтобы она замолчала.

Глава 15

Утром написал Андрей. Он предлагал подождать меня в школе, чтобы отдать зонтик. Я согласилась, было приятно, что он это предложил, но в голове почему-то крутились Дашины вчерашние слова. Если это правда и у всех происходит одно и то же, то зачем вообще что-то начинать? Откуда я взяла, что у меня будет по-другому?

Наконец закончилась география, и наш класс толпой повалил к гардеробу. Моё сердце билось часто, очень часто. Андрей сидел в холле на банкетке и смотрел в телефон, я увидела его издалека. Услышав шум, он поднял голову и нашёл меня глазами. Несмотря ни на что, глубоко в груди у меня разлилось мягкое тепло. Я кивнула и зашла в гардероб. Даша всё видела, она широко раскрыла глаза:

– Так-так-так, это что такое? Я не поняла!

– Всё, хватит, пожалуйста! Я тебе потом расскажу!

Я вышла, и он встал мне навстречу. Я знала, что весь мой класс, все девочки уж точно, смотрят на нас. Я чувствовала чужие взгляды спиной, а Андрей смотрел мне в глаза, и было непонятно, как ему всё это.

– Привет, – сказал он, улыбнулся и протянул мне зонт, – вот, спасибо.

– Не за что... – пробормотала я, взяла зонт и глупо добавила: – Привет.

Он взял с банкетки куртку и спросил:

– Пойдём?

– А у тебя больше нет уроков?

– У нас классный час, один раз можно пропустить.

Я обернулась, помахала Даше, и мы вышли из школы. Пока мы не отошли подальше, я просто с трудом дышала, всё казалось, что кто-то смотрит и шушукается – наверное, так и было.

– Так тебе куда? – спросила я.

– Ну... Я подумал, может, я тебя провожу?

Тепло, заполнявшее меня, никуда не уходило, и я согласилась. Тогда Андрей снова взял у меня зонт.

Я не собиралась заходить домой, взяла тетрадки с собой в школу. И это значило, что у нас оставалось время, чтобы пройти пешком: учебный центр был недалеко, две автобусных остановки. Сначала мы шли молча, а потом Андрей спросил, что я буду делать на осенних каникулах.

– Не знаю, – сказала я. – А ты?

Я не знала даже, что случится завтра, чего уж тут было загадывать насчёт каникул. И ещё я думала: вот сейчас ему интересно, что я буду делать, а когда эти самые каникулы начнутся, я, может быть, буду сидеть и гадать, уставясь на телефон, почему он не пишет и куда пропал.

– Я тоже не знаю, – сказал он. – Может, придётся уехать на неделю.

«Вот, – подумала я, – я привыкну к нему, а он просто уедет. Почему всё всегда так сложно и как понять, можно верить человеку или нет?»

– Родители хотят поехать к дедушке с бабушкой. В Подмосковье, – сказал Андрей.

Тут моё сердце сжалось уже совсем по другой причине. Я ничего не ответила, не могла изображать беззаботность, и Андрей что-то заметил, потому что спросил:

– Всё нормально?

– Да. Да. Просто у меня дедушка весной... В общем, его теперь нет. Я раньше ездила к ним с мамой, и они звали меня приехать погостить подольше. Говорили, чтобы приехала сама, без родителей, на каникулах. И я всё обещала, обещала, что приеду к ним, но это нужно было бы ехать одной, а я не привыкла. Думала: как я сама? А теперь... Если бы всё вернуть назад, я бы поехала, я бы часто ездила. Но ничего вернуть нельзя.

Он остановился, и мне пришлось остановиться тоже. Я не смотрела ему в глаза, потому что было стыдно, что я гружу человека такими проблемами. Я хотела, чтобы всё складывалось легко, но со мной, видно, это было невозможно. Кому вообще нужно выслушивать такие грустные неприятные вещи...

– Я к своим тоже не люблю ездить. У них у каждого свой характер, они ссорятся часто между собой. Меня однажды к ним на три месяца отправили – когда Лёва родился. Он родился раньше времени и был слабенький, мама с ним очень много возилась. И вот родители решили, что так будет лучше для всех. Просто убрали меня на время, чтобы не мешал. А я не понимал, я ждал, что меня вот-вот заберут. Ныл каждый день, что хочу домой, а никто меня не забирал. Так три месяца, всё лето. Я не жалуюсь, ничего такого. Просто говорю, что я тоже не люблю к ним ездить. А они меня любят и зовут приезжать. И я их тоже люблю. Но сейчас получается вот так.

Я посмотрела на него.

– Сколько тебе было тогда?

– Шесть.

Я молчала. В груди у меня давило и сжимало. То, что рассказал мне Андрей, было очень-очень личным. Слишком личным. Никто никогда не говорил мне таких вещей, я вообще не помню, чтобы с кем-то обсуждала что-то подобное. И сейчас я не знала, что с этим делать. То, что он сказал, автоматически нас сближало. И я снова вспомнила Дашины слова. Видно, по моему лицу было заметно, что я думаю о чём-то плохом.

Он снова спросил:

– Всё нормально?

– Да, да. Просто я не очень хочу говорить о таких вещах. Знаю, я сама начала, но... Извини.

Дальше мы шли молча. Андрей выглядел абсолютно незащищённым, но я не знала, можно ли ему доверять. Кто знает, может, он, как и Никита, легко сходился и расходился с людьми. Может, эта история про дедушку и бабушку уже не в первый раз вызывает жалость у девочки вроде меня. Мне было противно от этих мыслей, но я должна была защитить себя. Я знала, что не вынесу предательства, именно сейчас меня это просто добьёт. Я ведь ничего о нём не знала, я вообще ничего ни о ком не знала. Старуха правильно сказала: я копалась в своих мыслях и ничего вокруг не видела. А могла хотя бы слушать, что говорят наши девочки из класса: уж они-то всё про всех знали.

Мы молчали, и это была неприятная, тяжёлая тишина, не такая, как раньше. Я была рада, что идти недалеко. Когда впереди показалось здание учебного центра, я почувствовала облегчение.

– Всё, мне туда. Спасибо, что проводил.

Я остановилась, и тут в небе ужасно громыхнуло. Мы одновременно ойкнули и посмотрели вверх.

Я сказала:

– Ты беги на остановку, а то попадёшь под ливень из-за меня.

Он покачал головой:

– Да нет, пойдём, я же обещал тебя проводить.

Мы быстро вбежали в холл, в этот момент снаружи снова громыхнуло и начался дождь, как я и говорила. Андрей посмотрел в окно:

– Ну пока. Иди, я немного пережду, когда станет потише.

Мне было очень сложно и очень грустно, но я постаралась сделать голос максимально спокойным. Я посмотрела в пол и сказала:

– Как хочешь.

Глава 16

Я вошла в кабинет, Наталья Ивановна приветливо мне улыбнулась. Она всегда улыбалась мне при встрече, её светлые волосы лежали аккуратными локонами, а на блузке не было ни одной складочки. Она выглядела как учитель с картинки и от этого казалась мне ненастоящей. У неё была приятная улыбка, но сейчас всё виделось мне в каком-то отвратительном виде. Я подумала, что она, наверное, улыбается точно так же всем своим ученикам, а на самом деле ей на них наплевать. Сидит и думает, как они ей надоели, и мечтает, чтобы занятие поскорее закончилось...

Мы поздоровались и вежливо обменялись мнениями об ужасной погоде – в этом тоже не было ничего настоящего. Я достала домашку, и она начала её просматривать. Чёрк, чёрк, чёрк... Ясно.

Я отвернулась и стала смотреть в окно. Там росла большая берёза, на ней оставалось довольно много жёлтых листьев. Дождь стучал по ним так, что они дрожали – видно, хотел добить наверняка.

– Юль. Посмотри сюда, пожалуйста.

– Да... Что такое?

– Ну вот смотри. Мы с тобой проходим эту тему уже... три занятия. Но ты почему-то упорно не запоминаешь ход решения. Это очень... странные ошибки. Мне казалось, что тебе всё понятно, но, видимо, это не так. В чём дело, Юля? Твоя голова занята чем-то другим?

Я ничего не имела против Натальи Ивановны, маме не зря порекомендовали её как одного из лучших педагогов в городе. Она старалась объяснять всё как можно подробнее и при этом не давала мне почувствовать себя дурой. Кабинет у неё тоже был очень приятный: просторный, светлый – с гладкими белыми стенами и большим окном. В общем, мама вроде бы не зря платила ей деньги за каждое занятие. Вроде бы так, но никакого прорыва у меня почему-то не происходило. Я решала всё так же вяло, как раньше. А может, даже и хуже. Кажется, раньше у меня было даже больше интереса. И ничего толком не выходило. Получалось, что проблема во мне, в том, что у меня не было способностей, то есть, проще говоря, в моей тупости.

– Наверное, у меня просто нет способностей к математике. Я правда её не понимаю. И мне кажется, она мне не нужна.

– Интересно. Как ты всё это определила?

Мне вдруг стало всё равно, захотелось хоть раз в жизни сказать прямо. И я сказала:

– Что нет способностей? Ну, потому что у меня голова работает ненормально. Вот я читаю про велосипедистов, что один ехал со скоростью двадцать километров в час, а второй – двадцать пять. И думаю, почему они ехали не вместе, раз выехали одновременно? Может, поссорились, а может, это было соревнование. И тот, который отстал, наверное, расстроился. Это же дурацкие мысли, понимаете?

Наталья Ивановна дослушала меня и спросила:

– Так. И что?

– В смысле? Ну... вот. Я говорю, что у меня нет способностей.

Она покачала головой:

– Не понимаю. Ты видишь или выстраиваешь взаимосвязи, которых другие могут не замечать. При чём тут отсутствие способностей? И чем тебе мешает математика? Ты можешь сколько угодно сочинять свои истории и при этом выстраивать логические цепочки, которые дают возможность решать задачу. Математика ведь на этом и построена, на улавливании связей! Ты меня понимаешь?

– Да, я понимаю. Она приводит ум в порядок.

Наталья Ивановна покачала головой.

– Нет, не нужно повторять то, в чём для тебя нет смысла! Эта цитата уже так избита... Я говорю тебе о вполне реальных связях, которые существуют абсолютно везде. Математика даёт возможность увидеть систему. Красивую, стройную систему, Юля! И человек, который добровольно от этого отказывается, многого себя лишает. Всякий раз, решая задачу, ты становишься чуть-чуть сильнее, открываешь какую-то новую дверь, понимаешь?

Я молча смотрела на неё.

– А по поводу отсутствия способностей... У меня была куча учеников, которые говорили, что они гуманитарии, и поэтому у них ничего не получается. Но я тебе скажу вот что. Никакие творческие наклонности не мешают изучению математики. Мешает другое. Обычная лень, ты уж прости. И твой случай не исключение.

По моим рукам побежали мурашки, мелкие волоски встали дыбом. Я обхватила себя за плечи. Наталья Ивановна закончила неожиданно твёрдо:

– Если бы я считала, что ты не способна разобраться в этой или любой другой теме, я бы отказалась от работы с тобой. Но у тебя всё в порядке с логическим мышлением, более того, ты умеешь принимать нестандартные решения, мне это нравится. Но уговаривать тебя я не собираюсь. Ты сама должна понять, хочешь заниматься со мной или нет. И если нет, то не вижу никакого смысла насильно тебя куда-то тянуть. Я поговорю с твоей мамой. Подумай, пожалуйста. Я действительно не вижу смысла отнимать твоё время и зря тратить своё.

Я кивнула, в горле что-то сжалось и мешало говорить.

– Сейчас я тебя отпускаю. Оплачивать занятие не придётся, я напишу маме.

Я снова кивнула и встала.

– Спасибо.

– Не за что. Не затягивай, пожалуйста, с решением. У меня очередь из желающих заниматься.

Глава 17

Я спускалась по лестнице и не понимала, что чувствую. Это была злость на себя, но какая-то правильная злость, из которой вырастало предчувствие чего-то хорошего. Я подумала, что действительно слишком забиваю себе голову. Почему я вообще решила, что нужно что-то выбирать? Разве я не могу одновременно делать разное? Конечно, могу. И когда я это чётко поняла, всё напряжение, которое разрывало меня, куда-то ушло, испарилось. Там, под рёбрами, где совсем недавно было тяжело и тесно, вдруг появилось много воздуха.

Я спустилась в холл и увидела Андрея, он стоял ко мне спиной и смотрел в окно. Я совсем забыла, что он остался, чтобы переждать дождь. И когда я его увидела, я разозлилась на себя ещё больше – за все эти мысли, которые я крутила и вертела в голове, вместо того, чтобы смотреть и слушать. Старуха ведь так и говорила – смотреть и слушать. Но она наверняка не имела в виду, что я должна чего-то бояться, наоборот! Что я за дура? И когда я это поняла, мне вдруг стало весело.

Я подошла и громко сказала:

– Я уже всё.

Я улыбалась. Он обернулся.

– Так быстро?

– Да, занятие отменили. Ну что, пойдём?

Он неуверенно улыбнулся:

– Там ещё дождь идёт.

– У нас же есть зонтик. До остановки добежим. Или хочешь подождать?

Теперь он улыбнулся по-настоящему.

– Если ты не боишься, то пойдём.

– Не боюсь.

Мы вышли на крыльцо. Андрей взял у меня зонт, поднял его над нашими головами и щёлкнул кнопкой. И в то коротенькое мгновение, когда спицы раскрывались, по моему лицу скользнул тёплый ветер, и я увидела огромную чёрную птицу. Она раскрыла свои невероятно большие крылья, пряча нас обоих от дождя или ещё от чего похуже. Но это длилось очень недолго, а потом я снова увидела большой мужской зонт, который, кажется, у нас однажды забыл кто-то из гостей.

И тут я вспомнила:

– Ты вчера хотел что-то сказать, когда мы вот так стояли под зонтиком у меня дома.

Он покачал головой:

– Нет, давай лучше как-нибудь потом.

– Почему?

– Так будет лучше. Давай потом.

Я разочарованно сказала:

– Ну ладно. Пойдём?

Пока мы ехали в автобусе, дождь почти перестал, но не было никакой гарантии, что он не начнётся снова – вот за это я никогда и не любила осень.

– Ну... Спасибо, что сходил со мной, – сказала я.

– Не за что.

Мы стояли у моего подъезда, нужно было прощаться. Я ужасно жалела, что так глупо себя вела, но я не знала, как нормально об этом сказать.

– Слушай. Я сегодня сказала, что не хочу разговаривать, ну, ты помнишь? Я не имела в виду совсем, просто сейчас мне сложно...

– Да ничего, всё нормально. Даже лучше, что ты сразу всё говоришь как есть.

Тут я услышала стук каблуков: кто-то шёл к подъезду. Я, не оборачиваясь, сделала шаг в сторону, освобождая дорогу.

– Юля!

О, нет. Это была моя мама. Она шла от машины и несла свою большую дорожную сумку.

– Привет, мам!

Я обняла её и хотела взять сумку, но тут рядом появился Андрей. Он поздоровался, и мама ответила, рассматривая его с большим интересом. Ну конечно, как же ещё. Почему мне так не повезло, она же могла появиться на десять минут раньше или позже! Или мы могли бы чуть-чуть задержаться в учебном центре...

– Давайте я помогу, – Андрей взял у мамы сумку.

– Ой, большое спасибо.

Ой, нет... Конечно, он поступил правильно, но меня просто перекосило: всё, теперь это точно просто так не закончится. Будет миллион вопросов сейчас и миллион вопросов и намёков потом. Но что теперь делать...

Я обречённо вздохнула:

– Это Андрей, мам. Андрей, ну... это моя мама.

Мама сказала, что ей очень приятно, и Андрей ответил тем же. Просто приём у английской королевы.

Мы вошли в лифт. Эти двое смотрели на меня, а я смотрела на кнопки с номерами этажей.

– Вы вместе учитесь? – спросила мама.

Тут двери лифта разъехались, и я с облегчением сказала:

– Всё, пойдёмте.

Я еле дождалась, пока Андрей занесёт сумку, и быстро сказала:

– Ну, пока, мам, мы пойдём. Я скоро.

– Может быть, чаю попьёте?

Не-ет!

– Нет, мама, мы пойдём!

Я открыла дверь и чуть ли не вытолкала Андрея наружу. Только когда дверь закрылась, мне стало немного неловко. Но когда я на него посмотрела, то увидела, что ему явно смешно.

– Что?

– Чего ты так испугалась?

– Ну, потому что это моя мама, ты её просто не знаешь! Она такого сейчас напридумывает! В детском саду один мальчик в меня влюбился и подарил мне носовой платочек, так она нас чуть ли не поженила. До сих пор вспоминает.

– Так, – Андрей нахмурился, – что за мальчик? Что за платочек?

– Чего?!

Я вытаращила на него глаза, увидела, что он смеётся, и засмеялась тоже.

– Да ну тебя, хватит прикалываться!

– В смысле – хватит? Может, я хотел чаю попить? А теперь из-за какого-то платка нельзя.

Я снова засмеялась:

– Чаю лучше дома выпей. Там тебя никто не будет спрашивать, чем ты увлекаешься и чем планируешь заниматься в будущем.

– Ты так уверена? Это ты не знаешь мою маму!

Он улыбался своей улыбкой-фонариком, и мне это безумно нравилось, я просто не могла не улыбаться в ответ.

– Так что, получается, мне нужно подарить тебе платок?

Я не поняла.

– Что? Зачем?

Андрей перестал улыбаться и сказал:

– Я тебе хотел сказать тогда, под зонтиком, что ты мне ещё раньше нравилась. Я поэтому и подошёл с Никитой. Помнишь, в спортзале.

Моё сердце подпрыгнуло и замерло.

– Правда?

– Да.

Андрей сделал шаг вперёд и осторожно взял меня за руку. Я не отрываясь смотрела ему в глаза.

Глава 18

Я вошла в квартиру, закрыла за собой дверь и села на этажерку для обуви. Мама просила этого не делать, потому что этажерка была хлипкая и могла развалиться. Но я всё равно уселась прямо поверх сложенных на ней домашних тапочек. Я не могла поверить, что всё это происходит на самом деле. «Может, это Старуха, – думала я, – решила мне помочь и наколдовала? Может, мне потом придётся как-то расплачиваться? Или окажется, что это была иллюзия, как тот город?»

– Юля, ты пришла? Пойдём обедать, я купила кое-что вкусное.

– Иду, мам, – я вздохнула и стала снимать куртку.

Как я и думала, мама стала расспрашивать, что да как, причём валила вопросы в кучу, задавая их один за другим. Невозможно было ей что-то рассказывать вот так, а как ещё – я не знала. Наверное, никак.

– А что это за Андрей? Твой одноклассник? У вас вроде не было Андреев. Или он новенький?

– Он из девятого, мам, – сказала я, глядя в тарелку с салатом.

– Из девятого? Вы дружите?

Как можно спрашивать такое, не понимаю.

– Ну, типа того.

– Понятно. Давно? Ты раньше ничего о нём не рассказывала.

Я вообще-то и сейчас бы ничего не рассказывала.

– Ну, мы просто пару раз сходили погулять.

Мама покрутила вилку.

– М-м-м, понятно. А как у тебя с учёбой? Скоро же конец четверти.

– Нормально всё. Трояков не должно быть.

Мама нахмурилась.

– Что значит «трояков не должно быть»? Я репетитору плачу не за это! Кстати, а что там сегодня случилось, почему опять не было занятия?

Мама внимательно посмотрела на меня.

– Ты что, опять отменила занятие из-за этого мальчика?

Я почувствовала, как внутри закипает злость.

– Почему «опять»? Я никогда ничего не отменяла из-за мальчиков.

– Ну хорошо, не цепляйся к словам! Почему сегодня пропало занятие? Наталья Ивановна написала, что его не надо оплачивать.

– Потому что она его сама отменила.

– Интересно... Сколько вообще занятий у тебя было в этом месяце? То ты пропускаешь, то она отменяет. И с оценками, как я понимаю, всё то же и всё там же!

Мама тоже рассердилась, я видела, что она еле сдерживается.

– Мам, у меня всё нормально с оценками, говорю тебе.

– Да не в оценках же дело! Мне сказали, что она вытягивает абсолютно всех, даже самых запущенных! Я хотела, чтобы ты знала математику, понимаешь? А такое ощущение, что это никому не надо: ни тебе, ни ей! А я, как дура, деньги плачу!

Последние слова мама почти выкрикнула, в глазах у неё заблестели слёзы. Я быстро слезла со стула, подошла и обняла её. В волосах у неё блестела седина – пробивалась сквозь краску. Меня пронзила жалость.

– Мам, ну ты чего? Я буду стараться, честное слово. Мне вот только сейчас начала нравиться математика – правда, начала! И я её понимаю! И Наталья Ивановна сказала, что я умею находить необычные решения. Я больше не буду пропускать, обещаю.

Мама всхлипнула и крепче прижала меня к себе.

– Юль, я же не для себя это делаю. Ты понимаешь?

– Понимаю. Спасибо.

Я пошла к себе и первым делом написала Наталье Ивановне, что хочу заниматься. ещё обнаружила несколько сообщений от Даши. Сначала она хотела узнать, куда мы с Андреем пошли после школы. Потом спрашивала, где я сейчас. Потом просила позвонить ей, когда буду дома.

Я положила телефон и стала переодеваться. Натянула домашний спортивный костюм, легла на кровать, выдохнула и позвонила Даше.

В какой-то степени она как мама: обрушила на меня почти те же самые вопросы про Андрея. Как, почему, давно или нет, почему не говорила... Мне и хотелось ей рассказать – просто потому что случившееся не помещалось во мне, оно росло и хотело стать чем-то очень большим. Но было и как-то не по себе от мысли, что Даша будет знать всё. Не только Даша, кто угодно. Кто угодно мог всё испортить, исковеркать и вывернуть наизнанку. Поэтому я отвечала уклончиво, Даша смеялась и говорила, что я обязательно должна буду потом всё ей рассказать. Я слушала её и улыбалась.

Но затем она спросила:

– А про Никиту Андрей что-нибудь рассказывал?

– Нет. Ничего.

– Совсем?

– Совсем. Мы про него не говорили. А что он должен был рассказывать?

Даша тяжело вздохнула.

– Он мне так и не написал до сих пор. И я просто хочу знать, есть у него кто-то или нет. Вокруг него крутятся разные. Знаешь, эта белобрысая, крашеная? Курятникова. Фамилия прямо для неё. Реально курица!

Я не поняла.

– В школе?

– Ну да. Ты же ушла, а у них ещё один урок был. Я посидела и подождала. Смотрю, идут, и она прямо виснет на нём. Фу!

– А он тебя видел?

– Ну да. Я же возле гардероба сидела.

– И что?

Она помолчала и ответила преувеличенно легко:

– Да ничего. «О, привет!» – и всё. И дальше с ней пошёл. Я думала, напишет хоть что-нибудь – вообще ничего...

– Блин. Даш...

Она перебила:

– Спроси у Андрея, что у Никиты с этой дурой. Может, она его бывшая или типа того?

Я закрыла глаза. Представила, как задаю Андрею вопросы насчёт Никитиной личной жизни. Представила его лицо.

– Даш, я не буду у него ничего спрашивать, прости.

– Да почему? Ты же можешь так, осторожно?

– Даш, я думаю, тебе просто не надо связываться с Никитой. Зачем тебе человек, который с тобой так обращается? Разве ты этого хочешь?

Я услышала, как она выдохнула в трубку, голос дрогнул.

– Нет, не этого. Но он же раньше по-другому себя вёл. Если бы ему это было неинтересно, он бы мне вообще не писал. А он писал. Просто сейчас что-то случилось. Я тебе сейчас пришлю скрины, вот посмотри и скажи, стал бы так писать человек, которому всё равно.

Я открыла глаза.

– Даш. Не надо ничего присылать. Неважно, что он писал. Важно, что он сейчас делает. Тебе плохо, а так не должно быть, понимаешь? Ты заслуживаешь совсем другого! Так же?

– Ну да.

Даша помолчала, потом сказала еле слышно:

– Ладно, давай, пока. Спасибо.

Я положила телефон и полежала ещё минутку. Мне очень хотелось рисовать, я точно знала, что именно я должна нарисовать, но сначала нужно было сделать уроки. Я обещала маме, что с учёбой всё будет в порядке, – значит, надо разобраться с домашкой.

По алгебре первым заданием шло уравнение. Оно выглядело ужасно длинным и скучным, но я его понимала, я видела логические связи, о которых говорила Наталья Ивановна. Если честно, это в самом деле было по-своему красиво.

Глава 19

Я встретила Старуху через две недели, в пятницу, когда собиралась ехать домой из художки. К этому моменту я думала о ней как-то вскользь, не призывала её мысленно и не искала глазами, как бывало раньше. Я вообще не знала, нужно ли мне, чтобы она появилась и снова отправила меня куда-то. Но она говорила про пять переходов, а я использовала только три, и она обещала вернуться, поэтому я знала, что рано или поздно она придёт, и спокойно ждала, когда это произойдёт.

И вот я стояла на остановке под мутным зелёным навесом и ждала автобус, чтобы ехать домой. Откуда она появилась, я не видела. Просто заметила краем глаза, что сбоку кто-то стоит, а это была она, одетая в чёрную накидку с пелериной – кажется, это так называется, такая широкая плавная оборка у горла. Мне страшно захотелось её нарисовать – она выглядела невозможно старомодной и невозможно элегантной.

– Добрый день, – сказала я, вспомнив её наставления.

– Добрый день, – ответила она и сморщила губы, – хотя у вас тут такие погоды, что добрым его никак не назовёшь.

День и правда стоял серый, но хотя бы дождя не было. Сейчас меня это волновало, потому что от этого зависело, сможем мы с Андреем погулять или нет. «Звёздные войны» мы дальше так и не посмотрели, потому что моя мама больше не уезжала в командировки, а его мама и вовсе работала дома. При них было бы как-то не очень.

– Ну что же. Мы давно не виделись. Как ты поживаешь? У тебя, должно быть, появились какие-то вопросы? – спросила Старуха.

Я подумала про этого несчастного птенца – уже почти спокойно. Наверное, всё-таки город и люди были ненастоящими, хотя и выглядели совершенно реальными.

Но сейчас меня интересовало совсем другое.

– Скажите, то, что сейчас со мной происходит, – это вы сделали?

Старуха подняла тонкие брови и хмыкнула.

– И что же именно происходит? К чему, по-твоему, я имею отношение?

– Ну... Разные вещи. Всё изменилось. Вокруг меня появляются люди, они говорят и делают то, что раньше не делали и не говорили...

– Ты в этом уверена?

Старуха вздохнула, расправила пелерину на своей накидке и нацелила на меня насмешливый взгляд острых глаз.

– То есть ты, наивное дитя, считаешь, что я потратила своё драгоценное время и не менее драгоценные силы на написание некого... Как бы правильнее выразиться? – она изящно потрясла в воздухе костлявыми пальцами.

– Сценария? – тихо подсказала я.

– Верно, верно. Некого сценария. И затем вынудила твоих знакомых исполнить роли? Могу сказать тебе с полной ответственностью, я такими фокусами не занимаюсь.

– Но вы что-то делаете. Вы же сказали, что поможете мне. Получается, что-то делаете? Я хочу знать что.

Она легонько постучала кончиком пальца по дужке своих очков.

– Всего лишь помогаю тебе сфокусировать зрение и слух. Больше ничего. Именно этой цели и служат переходы. Ты чувствуешь результат?

– Да. Я чувствую, спасибо.

Она, прищурившись, вгляделась в моё лицо и медленно кивнула.

– Но что-то тебя по-прежнему беспокоит. Верно?

– Да. Я не могу исправить некоторые вещи. То есть это не вещи, а... Не могу исправить то, что случилось. И я подумала: раз вы можете возвращать людей в той реальности – может, в этой тоже можно что-то такое сделать? Я знаю, что нельзя ничего менять, эффект бабочки и всё такое. Но если это, например, сделает жизнь лучше? И человек больше не будет переживать, что чего-то не сделал?

Она покачала головой, глядя куда-то в сторону:

– Ну и ну. Ты всё ещё думаешь, что единственный вариант преодолеть тупик – это пойти обратно и найти место, где ошибся. А мы ведь об этом говорили. Это место можно искать до бесконечности.

– Да, но я до сих пор не понимаю. А как ещё?

Вместо ответа она кивком указала мне на приближавшийся автобус.

– Думаю, тебе лучше найти ответ самостоятельно. Там, кажется, подходящая дверь. До свидания. Мне кажется, теперь мы встретимся очень скоро.

Я растерянно пробормотала:

– До свидания.

К остановке подъехал необычный автобус. Он был старинный, как на картинке – из тех, у которых наивные круглые фары-глаза, а между ними длинный улыбающийся рот. Я никогда на таких не ездила и даже не знала, что они ещё ходят. Автобус подъехал, пыхнул воздухом и остановился. Из него никто не выходил. Старуха величаво вытянула руку в сторону двери – кажется, её открывают, нажав на ручку. Да, подходящий вариант. Я хотела сказать, что это не мой маршрут, но потом поняла, что никакой разницы нет.

Глава 20

Ударил ветер, именно ударил – врезал со всего маху пыльным кулаком. Я пошатнулась, вскрикнула и закрыла лицо. Ветер отступил на шаг и ударил снова, рванул за волосы. Я ухватилась за первое, что увидела – лесенку детской горки, спрятала лицо. Ветер будто сошёл с ума: он рвался во все стороны сразу, бил деревья и грохотал где-то вдалеке железом. Горячий воздух метался, словно был замкнут в тесном пространстве и, обезумев, безуспешно пытался найти выход.

Я поняла, что начинается ураган. Наверное, мне зачем-то показывали, что могло случиться, если бы я спасла птенца. Зачем? Я ведь уже всё сделала как надо. Я позволила его убить. Я совершила маленькое зло ради большого добра, хотя мне и было очень больно. Я выполнила условие. Но оказалось, от меня хотели чего-то ещё. Пряча лицо от несущейся по воздуху пыльной тучи, я поспешно влезла под горку и уселась на траву. Нужно было где-то спрятаться, а ещё лучше – просто вернуться домой. Детская площадка, на которую меня в этот раз забросило, находилась во дворе большого многоэтажного дома, выстроенного буквой «С». Я могла бы укрыться в подъезде, но там наверняка было заперто.

Около моей ноги лежала жёлтая пластмассовая черепашка – кто-то вкопал или втоптал её в землю, смешанную с песком. Черепашка сидела, зарывшись мордой в грунт, и не подозревала о том, что творится вокруг. Ей казалось, что это обычный ветер, а это ураган, и скоро ей вообще может прийти конец: сумасшедший поток воздуха подхватит её и ударит с размаху о столб, чтобы расколоть на части. А может, она уже всё поняла и не то чтобы смирилась, просто деться ей некуда. Счастье ещё, что её зарыли в песок, так бы давно уже улетела.

В конце августа, когда было очень жарко, мама позвала меня съездить с ней в одно место.

– По делам, – сказала она, – а потом пойдём в «Северянку», мороженого поедим, там недалеко.

Я обожала «Северянку» за то, что она оформлена в стиле Крайнего Севера. Чумы, олени, девочка-якутка с лукавыми глазами – всё это красовалось на стенах кафе. И там было самое потрясающее мороженое в городе, видов тридцать, не меньше. И вот мама предложила туда сходить. У меня было ощущение праздника – впервые за долгое время.

Мы приехали в центральную часть города, и мама попросила меня подождать в машине. Сказала, что скоро придёт. Я стала играть в телефон, составлять пары из предметов по памяти – так было проще ждать. Ещё я думала, какое мороженое взять, хотелось чего-то необычного. Мороженое со вкусом мохито, например. Помню, что было жарко, но машина стояла в тени деревьев, и в открытое окно немного тянуло ветерком. Потом мама пришла, положила назад папку с документами, села, захлопнула дверцу и замерла. Она просто сидела рядом со мной и молчала. Я удивлённо посмотрела на неё:

– Ну что, поехали? Ты говорила, мороженого поедим.

– Я написала заявление на развод, – сказала она.

Было лето, жара, а по моей коже бежали мурашки. Как я могла ничего не замечать? После дедушки всё было плохо. Они почти не разговаривали, а когда разговаривали, быстро срывались на крик и упрёки. Я не вмешивалась, просто выходила из комнаты. Мне было жутко и противно, и я ждала, когда же это кончится и начнётся прежняя нормальная жизнь. Но ничего не заканчивалось, а потом они отправили меня в лагерь, и я подумала, что вот и хорошо. Я от них устала, устала от постоянного беспокойства и злости, которые гудели вокруг, как провода под напряжением. Решила, пусть они побудут вдвоём, без меня, пусть уже как-то разберутся. Но оказалось, что при мне они ещё как-то старались, а когда я уехала, стали делать непонятно что...

Я прикрыла ладонью черепашку, хотелось как-то её защитить.

– Ты что тут сидишь? Вылазь живо!

Какой-то мужчина в белой рубашке заглядывал под горку. Одной рукой он прижимал к груди чёрную офисную папку, другую протягивал мне.

– Ну, быстрей! – он отвернул лицо, прячась от ветра.

Я ухватилась за его руку, он вытянул меня из-под горки и потащил за собой. Мы подбежали к подъезду многоэтажки, он быстро приложил брелок к домофону, там пискнуло, и через секунду мы оказались внутри.

– Ты сдурела вот так сидеть? Штормовое предупреждение! Не дай бог забор где-нибудь сорвёт или крышу снесёт.

– Крышу снесёт? – я засмеялась.

Он сначала не понял, а потом тоже улыбнулся. В подъезде было чисто и просторно, всюду симпатичная кремовая плитка, а напротив лифта зеркало от пола до потолка – видно, какой-то совсем новый дом. Может, даже элитный.

Парень достал телефон и стал куда-то звонить. Я посмотрела на него повнимательнее. Он был с виду лет двадцати пяти, темноволосый и довольно симпатичный.

– Да не смогу приехать, ты видишь, что творится, – говорил он кому-то, озабоченно хмурясь. – Думал, что успею, но нет. Я тебе сканы пришлю, ага. Не надо? Ну ладно, завтра так завтра.

Он убрал телефон в карман и внимательно посмотрел на меня.

– Ты где живёшь?

Это был неплохой вопрос.

– Далеко отсюда.

– Ясно.

Он помолчал, потом неуверенно сказал:

– Слушай, может, позвонишь кому-нибудь, чтобы тебя забрали? Хотя куда сейчас... Я здесь живу, в этом доме, и я бы тебя позвал к себе, но не могу. Ну, то есть я-то без вопросов, но это как бы не очень принято... Я просто не хочу проблем.

– Я не боюсь к вам идти, – сказала я, – всё нормально. И проблем от меня не будет.

Мне не хотелось торчать одной в подъезде и ждать, пока погода изменится. Чего бояться, если у него в квартире наверняка есть двери? Да и на психа или маньяка он не походил.

– Ну, тогда пошли, – сказал он.

Мы поднялись в лифте на четвёртый этаж, он открыл дверь и пропустил меня вперёд. Квартира была небольшая, однокомнатная и почти пустая. Скорее всего, он переехал совсем недавно. Наверное, в хорошую погоду здесь светло, но сейчас за окнами сгустился тёмно-серый цвет, туча.

– Проходи на кухню. Будешь чай?

– Да, спасибо.

Парень внимательно посмотрел на мою куртку.

– Тебе не жарко? Ты как-то не по погоде оделась.

Я мотнула головой:

– Нет, всё нормально.

Я прямо здесь, на кухне, вымыла руки и села за стол. Парень включил электрический чайник, и тот сразу же заурчал, зашумел.

– Так это настоящий ураган? – спросила я. – Может, нужно пойти в какое-то укрытие?

Парень, стоя ко мне спиной, покачал головой.

– Да нет, какой там ураган. Просто штормовое. Ты что, не местная?

– Недавно приехала, – сказала я.

– А, понятно.

Чайник щёлкнул и отключился. Парень поставил на стол две дымящиеся чашки, вытащил из шкафчика коробку с печеньем, положил её на стол и сел напротив меня. На галстуке у него были нарисованы курительные трубки, это смотрелось красиво.

– Наш город так расположен, что тут постоянно ветер. Плюс конкретно это место – ещё и окраина. Вот десять лет назад реально случился ураган. Много домов порушило, люди погибли. После него поставили какие-то защитные конструкции, точно не знаю, но больше такого не было, никаких ураганов. Ветер – да, но штормовые предупреждения всегда заранее объявляют. Ты вот как на улице оказалась?

Вместо ответа я переспросила:

– Так ураган был десять лет назад? А вы помните, как это было?

Парень нахмурился.

– Конечно. Все помнят. Район, где мы жили, не пострадал, но в западной части два квартала просто стёрло.

Я взяла чашку и поднесла её к лицу – пар был тёплый, он приятно скользил по носу и поднимался ко лбу.

– Страшно было?

Он задумался.

– Страшно, конечно. Сирена завывала, как будто началась война. У всех были «тревожные чемоданчики» собраны. Вообще какое-то странное время было тогда, мутное. Много слухов ходило, болтали всякое.

Я поставила чашку на стол.

– А что болтали?

Он покачал головой:

– Так, разное. Как обычно, люди выдумывали всякую ерунду. Говорили про какое-то проклятие. Не люблю это вспоминать, честно.

– Расскажите, пожалуйста, – попросила я, – мне правда нужно всё про это знать.

Я снова взяла чашку, поднесла её ко рту, но поняла, что не смогу выпить ни глотка. Странная тревога разгоралась внутри, заставляя все мышцы сжиматься. Внутри меня словно звучала сирена.

Парень посмотрел в окно, прямо в тёмную тучу. Взял печенье, покрутил в пальцах и положил на стол.

– В общем, прошёл слух о какой-то птице, которую видели в нашем лесу. Типа если она выведет птенцов и останется, лесу конец и всему городу конец. Какое-то проклятие. Я потом, уже взрослым, думал, может, там была какая-то экологическая проблема – ну, размножение этих птиц угрожало природе или что-то такое. Но тогда нам ничего не объяснили, просто согнали в школе тех, кто постарше, и повели в лес. Нужно было найти гнездо и скинуть вниз. Разорить, короче.

Он всё так же смотрел в окно, а я смотрела на него и не могла отвести глаз.

– И что?

– Ну, что... Я был по возрасту примерно как ты. Нас разделили на группы по три-четыре человека, нашу группу повёл физрук, Саныч. Чокнутый чувак, просто фанатичный. Девчонкам не разрешал пропускать уроки по уважительным причинам. Я был толстый, он меня гнобил из-за того, что подтягиваться не умею. Короче, такой... И мы нашли гнездо, то есть наша группа нашла. Саныч послал одну девчонку залезть на дерево и сбросить гнездо вниз. Я даже не знаю, кто она была, я её больше не видел ни разу. Наверное, из другой школы. Она залезла, скинула гнездо. Там был птенец, он выпал, и Саныч раздавил его ногой. Просто растоптал, и всё. В лепешку. Прямо у нас на глазах, живого птенца. А нас ведь учили беречь природу, защищать животных. Со мной тогда что-то случилось. Наверное, это был шок, потому что мне показалось, что этот птенец... короче, неважно. Я потом долго переживал. Всё думал, что надо было самому полезть на дерево и спрятать птенца за пазуху, а Санычу сказать, что гнездо пустое. Бывают же брошенные гнёзда. Но я испугался. Я думал, я не залезу туда и будет стыдно, Саныч будет опять говорить, что я жиробас, что булки наел... Или ещё хуже, поймёт, что я спрятал птенца, и вообще не знаю что сделает. В общем, такая история. И потом, когда ураган случился, я подумал, может, всё наоборот – ну насчёт проклятия? Может, это из-за того, что того птенца убили? И так нам всем и надо?

Он наконец перевёл взгляд на меня, через силу улыбнулся и бодро спросил:

– Ты чего чай не пьёшь? Остынет. И печенье бери. Я сам сладкое не ем, покупаю для гостей.

Я послушно сделала глоток, поставила чашку и спросила:

– А как вас зовут?

– Арсений.

– Меня Юля. Очень приятно. Знаете, Арсений, я думаю, этот ураган случился бы в любом случае.

Он задумчиво кивнул:

– Наверное, да.

– Не наверное, а точно. И вы не виноваты, что это случилось. И что вы не спасли птенца... Все боятся, не только вы. Не нужно так себя ругать, вы же были просто ребёнком.

Он внимательно меня слушал, а потом спросил:

– А сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– А я раньше нигде тебя не видел?

– Вряд ли. Я же говорю, я здесь недавно. Скажите, а можно у вас умыться?

– Конечно, вон там.

Подойдя к двери в ванную, я взялась за ручку, обернулась и сказала:

– Вы хороший человек, правда. Не переживайте так. Спасибо за чай и вообще.

Глава 21

Я снова стояла на автобусной остановке. Дождь редко постукивал по пластиковому навесу, как будто давал щелбаны: вот тебе, вот. Подошёл мой автобус – теперь на самом деле мой. Дверь открылась как положено, сама. Я вошла и села у окна. Ехала и смотрела, как по стеклу ползут расплывающиеся мутные струйки. Мысленно я всё ещё была там, с Арсением. Я думала, что сказала ему слишком мало. Слишком мало, чтобы человек перестал себя мучить. А он ведь мучил себя из-за этого птенца десять лет.

Телефон звякнул раз, второй, третий. Я вытащила его из кармана – это была Даша. Не хотелось читать её сообщения, но это всё равно пришлось бы сделать. Я подумала, что лучше отстреляться сразу – так любил говорить папа, когда я откладывала какие-то дела на потом. Надо же, вспомнилось.

«Мне сейчас Никита написал».

«Зовёт сходить куда-нибудь».

«Что думаешь? Пойти?»

Я написала: «Нет».

«Почему?»

«Раз он написал, значит, ему не всё равно».

«Может, он хочет что-то сказать».

Я смотрела на экран и ничего не писала в ответ. Вверху побежали точки: Даша писала что-то ещё.

«Я, наверно, пойду».

Я вышла из мессенджера и убрала телефон в карман. Мне вдруг стало как-то всё равно, я поняла, что очень устала. Хотелось домой. Хотелось увидеться с Андреем, но мы договорились на вечер, было ещё рано.

Когда я вышла из автобуса, на улице стало неожиданно светло – оказалось, что дождь кончился. Тучи как будто растаяли, небо было ещё не голубым, но уже почти чистым, полупрозрачным.

Ещё в прихожей я услышала папин голос. Родители были на кухне. Я сняла кроссовки, повесила куртку – они меня не слышали, потому что говорили громко, почти орали.

– Прекрати делать вид, что всё в порядке! Посмотри, что ты творишь! Девчонка предоставлена сама себе. Ты удивляешься, что она репетитора пропускает?! Счастье ещё, что не вляпалась во что похуже! Пацан какой-то появился... Ты даже не знаешь, кто он такой!

– С Юлей всё нормально, я сейчас беру меньше командировок. Скоро буду ездить ещё реже, – звенящим металлическим голосом ответила мама. – Разберёмся без тебя.

– Интересно, а кто это решил, что ты будешь разбираться без меня? Аня, может, ты забыла, но я отец этого ребёнка, и мы пока ещё не в разводе. И если ты не хочешь разговаривать нормально, как взрослые люди, я заберу Юльку, и всё. И не буду ждать, пока твои командировки закончатся.

– Что? Ты хочешь разговаривать нормально? Я столько раз пыталась с тобой говорить нормально, но у тебя всегда были какие-то другие приоритеты. Ты думаешь, ты можешь забрать Юлю?! Да кто тебе её отдаст? Ты пока с нами жил, её в упор не видел. Ты, кроме своих личных интересов, вообще ничего не видел! А теперь, смотри-ка, идеальный отец!

– Какие личные интересы, что ты несёшь? Я работал день и ночь, чтобы тебе не пришлось делать того, что ты сейчас делаешь!

Я вошла на кухню. Картонную папку я прижимала к груди, точно щит. Воздух казался тяжёлым и плотным, как если бы в кухне было накурено, но у нас никто никогда не курил.

Мама сидела за столом, папа стоял напротив неё, опираясь на кухонный шкафчик.

– Добрый вечер, – сказала я, стараясь, чтобы голос был по возможности спокойным и ровным, – это вы меня тут делите? А вы вообще в курсе, что я могу сама решать, с кем жить?

– Юля, – растерянно сказала мама, – я не слышала, что ты пришла.

– Привет! – сказал папа, оборачиваясь ко мне. Лицо у него было красное и разгорячённое. – Так и что, с кем ты хочешь жить?

Я качнула головой и медленно сказала:

– Ни с кем. Я от вас устала. Вы как дети, только хуже. Дети хотя бы ни за что не отвечают, а вы... Притворяетесь, что что-то можете, а на самом деле... просто играете в свои игры.

Я села на стул слева от мамы – это было то самое место, которое заняла Старуха, когда появилась в первый раз. Папку я положила на колени.

– Юлечка. Я понимаю, тебе тяжело... – начала мама.

Я перебила:

– Ты ничего не понимаешь. Ты думаешь, ты такая умная и всё контролируешь. А на самом деле ничего, ничего. Столько всего случается. Что-то разрушается, кто-то умирает, и с этим ничего нельзя сделать. И кому-то от этого становится невыносимо жить.

Я не понимала, зачем всё это говорю, получалась какая-то чушь, но молчать я не могла, слова рвались из меня, освобождая пространство, необходимое, чтобы дышать:

– Мне страшно оттого, что в любой момент может случиться что-то плохое. Но я знаю, что могу что-то сделать. Все могут. Нужно делать очень простые вещи, которые зависят от тебя. Нужно просто думать, что ты делаешь и почему. И что может из этого получиться. Нужно вести себя по-человечески, просто по-человечески... Это же несложно.

Мама смотрела на меня с каким-то ужасом. Наверное, подумала, что у меня крыша поехала от стресса.

– Юля, о чём ты? Что случилось? Кто умирает?

Я глубоко вздохнула и снова почувствовала то же странное равнодушие, что было после переписки с Дашей.

– Да никто не умирает, мам. Здесь и сейчас никто, но есть же и другие места, другое время.

– Что?

Мама растерянно посмотрела на папу. Он прокашлялся и сказал:

– Так, давайте все успокоимся. Юля, мы за тебя переживаем. Ты стала много гулять. Математику пропускаешь.

Мы? Ой-ой. Мне стало просто смешно.

– Да нет, я больше не пропускаю, всё в порядке. Можешь спросить репетитора. А гулять хожу, ну и что? Я же подросток. Не беспокойся, пап.

Родители снова переглянулись. Интересно, когда дело коснулось моего воспитания, они забыли о своих отвратительных ссорах. Папа снова прокашлялся.

– Ну, а вот эта твоя студия. Ты тратишь на неё время. Ты точно не запустишь учёбу?

– Нет, не запущу. Я хожу туда раз в неделю

Мама тут же добавила:

– Да, но ты же рисуешь дома! Я вижу, сколько времени ты на это тратишь. То есть я, конечно, не против. Но сейчас надо думать о подготовке к экзаменам. А рисование – это просто увлечение, этим можно заниматься на каникулах. Или ты правда думаешь, что станешь художником?

Мама кивнула на мою папку, и я пожала плечами:

– Не знаю. Может, и да. Виолетта Фёдоровна сказала, что отправит мою работу на конкурс.

– Что за работа? Покажешь? – папа заинтересованно поднял брови.

Просто так, без конкурса, он никогда бы не попросил. Я это знала, но сейчас меня это не трогало.

– Вот.

Я открыла папку и протянула им листы. Папа подошёл и встал рядом с мамой, нависнув над ней и почти касаясь её плеча. Они вместе стали смотреть. Мама подняла голову.

– Юля, а что это? Комикс?

– История в иллюстрациях.

Я качнулась на стуле, что вообще-то запрещалось, но сейчас мне было всё равно. Весь этот разговор одновременно опустошал и наполнял меня. Я была лёгкой, как воздушный шарик – внутри только воздух.

– Ты сама это придумала?

Я не ожидала, что она это спросит, и голос у меня задрожал, стал тонким и прерывистым.

– Не совсем. Помнишь, мы с тобой ездили... к дедушке с бабушкой. Мы с дедушкой играли в шашки. Ну и вот. Начало он придумал. Я била, чтоб выйти в дамки, торопилась, и его шашка улетела под диван. Я полезла искать и не нашла. Он сказал, что, наверное, она расстроилась, обиделась. Сказал, пускай посидит, остынет, и вместо неё положил пуговицу. Ну, в общем, я придумала, что было дальше. Как она остыла и захотела вернуться. Как она нашлась, но пуговицу не выгнали, а отправили в запасные.

Мама слабо улыбнулась:

– Да, он любил придумывать всякие истории. Ты так хорошо запомнила?

– Конечно.

Папа положил маме на плечо руку, и она не сбросила её. Не глянула на него, не шевельнулась, но не сбросила.

– Ну, а что там у тебя ещё? – неестественно бодрым голосом сказал папа. – Показывай уже все свои... работы!

Я молча вынула и протянула ему сначала один небольшой рисунок, а за ним второй.

– Так, и что это?

– Радость. Забота. Любовь.

Он замолчал. Просто стоял и смотрел на эти два листочка.

– Покажи, – мама потянулась и взяла у него рисунки. Сначала прозрачный пакет с жёлтой черешней. Потом синюю чашку в горох.

Мама положила их на колени, и я вдруг увидела, что она плачет.

– Мам, – прошептала я.

Папа глубоко вздохнул, наклонился и обнял маму крепко, по-настоящему. И спрятал лицо в её волосах. Я не сводила с них глаз. Потом папа поднял голову.

– Аня, прости меня, – медленно сказал он, – ну прости. Хватит всего этого. Правда, хватит, я не могу больше. Давай поговорим, а? Нормально, как раньше? Пойдём погуляем и спокойно поговорим? Пожалуйста...

Мама прикрыла глаза ладонью и покачала головой.

– Не знаю. Какой смысл?

– А я знаю, – уверенно сказал папа. – Есть смысл. Давай, одевайся и пойдём.

– Что значит погуляем? Там же дождь.

Я тихо сказала:

– Там нет дождя.

– Там нет дождя! – уверенно повторил за мной папа. – И потом, мы же можем зайти куда-то. Как раньше, да? Ну пойдём?

Мама слабо пожала плечами. Папа посмотрел на меня и неуверенно улыбнулся. Я заставила себя улыбнуться ему в ответ. Потом взяла у мамы рисунки и убрала обратно в папку.

Родители ушли. Мне вдруг стало ужасно жарко, щёки горели. Я стала стаскивать с себя тёплый свитер. И когда я из него вынырнула, то сразу почувствовала запах кофе. Конечно, это была Старуха – здесь, на кухне, снова со своей синей чашечкой. Я села напротив, положив свитер на колени. Помолчала и спросила:

– Так что с этим ураганом? Получается, я ничего не могла изменить?

Старуха сделала глоточек и поставила чашку на блюдце.

– Вот удивляюсь я тебе, девочка. Только что говорила всё совершенно правильно, а теперь задаёшь такой бессмысленный вопрос. Ты можешь изменить то, что зависит от тебя – и это немало. На самом деле только это и важно: делать то, что от тебя зависит. Кажется, ты в этом убедилась. Но есть и то, что нам не подвластно, как бы мы ни старались, как бы ни были уверены, что знаем, как будет лучше. И в этом ты также могла убедиться, как я полагаю.

– Да, наверное, – сказала я. Все события и разговоры этого дня всплывали в моей голове, накладываясь друг на друга.

Старуха с удовлетворённым видом кивнула и склонила голову набок:

– Кстати, как насчёт выхода из тупика? Он нашёлся?

Я слабо улыбнулась. Она снова пыталась меня подловить.

– Может, там и не было никакого тупика? Может, мне это показалось – я тогда просто не всё видела?

Старуха усмехнулась и кивнула.

Я спросила:

– А почему вы мне помогли? То есть почему именно мне?

Я хотела услышать, что я особенная. Хотела знать, что она заметила это и выбрала меня из всех.

Старуха отпила кофе, аккуратно промокнула губы салфеткой и ответила своим обычным холодным тоном.

– Ну, видишь ли, тут присутствуют два важных фактора. Во-первых, я склонна помогать тем, кто взваливает на себя чересчур тяжёлую ношу. А во‑вторых, субъект должен быть способен принять мою помощь.

Да уж, такой себе комплимент.

Она, словно прочитав мои мысли, кивнула и добавила:

– В тебе я не ошиблась. Ты молодец.

Я не выдержала и улыбнулась. Тут она спросила неожиданно деловым тоном:

– Кстати, у тебя остался ещё один переход, ты желаешь его использовать? Можешь и отказаться, если в нём нет нужды, это не возбраняется.

Я ответила сразу. На самом деле я всё решила, ещё когда ехала домой в автобусе.

– А можно мне снова в тот первый момент, с лесом?

Старуха резко вздёрнула брови, тонкая кожа у неё на лбу собралась складочками.

– Опять? А ты не хочешь увидеть что-то новое?

– Хочу, но всё-таки лучше туда. Вы же сами сказали: можно изменить то, что зависит от тебя.

– Вот как, ясно. Ну что ж, иди.

– До свидания, – сказала я и, снова улыбнувшись, добавила, – спасибо вам.

– Да, да. Ну, уж теперь прощай, – махнула мне Старуха и снова взялась за чашку.

Глава 22

Мы стояли под деревом, пахло весной, где-то вдалеке посвистывали птички.

– Ты, – указал на меня чокнутый физрук Саныч, – лезь.

Я мотнула головой и отступила назад:

– Я высоты боюсь, у меня голова кружится. Пусть Арсений лезет.

Мальчик в чёрной толстовке растерянно посмотрел на меня:

– Я?

– Он жиробас, под ним ветки сломаются. А Севостьянова не может, у неё растяжение недавно было. Лезь.

– Он не жиробас. Арсений, ты полезешь?

Арсений нервно сглотнул и кивнул сразу два раза.

– Полезу.

– Иди сюда на минутку, что-то скажу, – позвала я его.

– Что за секреты? Быстрей давайте, – приказал физрук.

Мы отошли в сторону. Арсений смущённо посмотрел на меня, а я шагнула к нему, обняла и сказала на ухо:

– Просто оставь его под деревом, птица его заберёт. Только чтоб никто не видел. И наверху аккуратно, там ветки тонкие.

Он отшатнулся от меня и переспросил:

– Чего? Откуда ты... Ты кто вообще?

– Лезь давай, живо, – заорал физрук.

Арсений с помощью Саныча полез на дерево, а я незаметно отошла в сторону и пошла по дорожке.

– Э, ты куда? – крикнула белобрысая девчонка.

– Я сейчас, мне нужно на минутку, – ответила я, не оглядываясь.

– Далеко не уходи, искать тебя потом!

Я зашла за кусты и пошла дальше, ускорила шаг, а потом побежала. Конечно, мне хотелось узнать, справится ли Арсений, но помочь я ему больше ничем не могла. Теперь всё зависело от него.

Эпилог

Я взяла со стола снежный шар, повертела в руках и поставила на место. Мне больше не хотелось представлять себя в виде пластиковой фигурки. Я была живая, настоящая, не было никакой стеклянной оболочки.

Пора было собираться на встречу с Андреем, но перед этим я хотела кое-что сделать. Я взяла телефон, глубоко вдохнула, выдохнула и набрала номер. Там дважды прогудело, а потом ответили.

– Алло! Юлечка! Что случилось?

В голосе слышалась тревога, и сердце сжалось. Я заставила себя улыбнуться и бодрым голосом ответила:

– Всё нормально, бабуль! Я просто хотела спросить, как ты, как твои дела. Я думаю... Что, если я приеду к тебе на каникулах? Ты не против?