Даша Бунтина

Шурале

Серия «Nova Fiction. Мистика и хорроры»

Иллюстрация на переплете Alternam

Иллюстрация на форзаце LindaN

© Бунтина Д., 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

Глава первая

Былтыр

Апрель. 2003 год

– Басыгыз! Утырыгыз! Басыгыз! Утырыгыз!^[1] – Фәнисе Раисовна смотрела на учеников и повторяла два слова, как заведенный болванчик. Два слова, которые приводили в бешенство. Ведь все знали, что она не просто хочет синхронно поднять учеников из-за парт, а наслаждается своей гребаной властью.

Вика ненавидела эту мерзкую учительницу и втайне мечтала о том времени, когда сможет перевестись из этой школы для утырков, где зажимать малолеток и впечатывать их в стену считается истинным весельем, в лицей.

– Басыгыз! – с хрипотцой проревела Фәнисе Раисовна в последний раз и, словно испытав невероятное удовлетворение, мягко добавила: – Утырыгыз. Ну что, теперь успокоились и готовы к уроку?

Никто не проронил ни слова. Редисовна, как все ее называли, улыбаясь начала урок. Вика подумала, что в нацистской Германии она была бы точно оберштурмбаннфюрером Фәнисой Редисовной.

Дети открыли свои дәфтәрләр^[2], но прежде Вика ручкой перечеркнула в знак протеста окончание «-ның» в своем имени на обложке. Раньше «Викиның» никогда не казалось оскорблением, даже больше: будучи русской, она любила татарский язык и говорила на нем с таким верным акцентом, что ее все ставили в пример. Но как только на службу – а ведь преподавание Редисовны можно было охарактеризовать именно как службу – зашла новая учительница старой формации, татарский стал для Вики насилием.

Она всегда находила, за что упрекнуть, одернуть. И Вика перестала любить әдәбият^[3] и татар теле^[4]. Пропускала уроки просто так, бегала по дворам и наворачивала круги у Орловки до боли в ногах.

Однажды Вика соврала, что у нее умерла бабушка, – ничего же, если дважды умрет та, которая была уже мертва до ее рождения? Смешно и грустно, конечно, особенно теперь, когда умерла единственная, любимая бабушка.

Записав число, Вика три раза провела волнистую линию под словом «дүшәмбе^[5]». Фәнисе Раисовна стояла у доски и излучала такую радость, что на секунду Вика испугалась: что-то грядет.

У Редисовны всегда были похожие вещи: рубашка в цветочек, рубашка в полоску, рубашка в горошек. Юбки прямого кроя с разрезом от колена из плотной немнущейся ткани, которые на вид кололись как репей, телесные колготки отвратительного желто-кофейного оттенка, что делали ноги похожими на протухшие сосиски, и туфли лодочки-развалюшки для широкой стопы с пряжкой на боку.

Она взяла мелок и обвела сегодняшнюю дату в кружок.

– Что сегодня за день, дорогие ученики?

От слова «дорогие» всех тянуло блевать. Надежда в глазах Редисовны таяла по мере того, как лес рук не поднимался над головами учеников.

– Ну что же. – Она одернула розовый вязаный кардиган и поправила очки с тонкими золотыми дужками. – Сегодня у нас один из самых важных дней в году!

– День Куликовской битвы? – крикнул Коля с задней парты и прыснул от смеха, его сосед Насиф вжал голову в плечи, но тряску уже было не унять. Шутка зашла.

– Встать! – Красное лицо Редисовны не предвещало ничего хорошего.

Но, словно спасательный круг, Вика пробурчала верный ответ, стараясь выступить громоотводом для задницы безмозглого Коли Анисимова:

– День рождения Габдуллы Тукая.

– Садись, Анисимов, за поведение сегодня – неудовлетворительно, и дневник мне на стол!

Затем она обратилась к Вике, слегка склонив голову и вглядываясь в лицо поверх оправы очков. Как будто так ее слова имели бо`льшую силу:

– Верно, но в следующий раз, Вика, поднимай руку, если хочешь ответить.

Вика смотрела на уродливую парту, которую должны этим летом вновь покрасить в ядовито-зеленый или голубой цвет, но от наслоения краска треснет уже к сентябрю. Вот только Вики здесь к сентябрю не будет, впереди как маяк светит лицей. Шестой класс в этой дыре был для Вики последним. Она повернулась и посмотрела на Колю исподлобья, покрутив у виска пальцем.

– Мерси, – прошептал тот и шутовски снял невидимый цилиндр.

Коля всегда нравился Вике, хоть и связался с немытыми панками, что постоянно скандировали: «Панки – хой, а рэп – параша!» Но все же Коля был умным и хорошо рисовал. А по ИЗО Вике была нужна пятерка в итоговой четверти, поэтому она его и выручила от публичного унижения, минут на тридцать. Ведь именно столько, по расчетам, он сможет продержаться до очередной дебильной шутки.

– Сегодня родился Габдулла Тукай. – Монотонная речь Редисовны и убаюкивающие звуки птиц из окна клонили в сон.

Вика почти отключилась, когда сзади ее по-товарищески больно ткнули ручкой. Редисовна начала рассказ о самой известной сказке писателя.

– Вы же все помните «Шурале»?

– Да, – хором отозвалась добрая половина класса.

Эту сказку в Татарстане не знал разве что ленивый.

– А кто помнит ее дословно и может нам рассказать? – Широкая улыбка озарила лицо Редисовны.

Вика подняла голову и хотела сказать, что они молитву «Отче наш» не знают, хоть и русская группа, а она ждет, чтобы ей продекламировали «Шурале».

– Коля, может быть, ты теперь нам пошутишь? Ведь эта сказка очень смешная. – Редисовна для устрашения взяла в руки журнал с плотными желтыми листами, словно со времен Великой Отечественной. Хорошо хоть не цвета родной челнинской туалетной бумаги, подумала Вика и едва сдержалась, чтобы не рассмеяться вслух.

– Ну, Шурале – это чувак, который в лесу заманивает людей и щекочет их до смерти. В сказке там мужик один обманул Шурале, и тот застрял в дереве, – отвечал Коля серьезно, поглядывая на свой дневник, покоившийся на столе у Редисовны.

Все знали, что дома у Коли будут проблемы. Кто-то сказал, что Колю бьют за плохие оценки, но это были слухи, хотя пару раз Вика видела, что он приходил в школу прихрамывая.

– Не совсем так, но хорошо, садись, Коля. Ведь можешь же, когда захочешь.

Коля сел, и Вика услышала, как он сзади наклонился к Насифу и прошептал:

– О да, тебя, мумия, я никогда не захочу. – Шутка про секс с Редисовной была в топе на переменах.

– Сейчас мы почитаем эту сказку по три предложения каждый и переведем неизвестные слова, а потом обсудим мораль.

Читали долго, до тех пор, пока все слова не прозвучали должным образом без намека на русский акцент. А когда Маша на первой парте третьего ряда прочитала конец: «Мне Былтыр пальцы прищемил...» – Редисовна уже вовсю смеялась, и ее щеки подпрыгивали и складывались глубокими морщинами. А затем, словно в нелепом фильме, она пальцем вытерла навернувшуюся слезу.

– Былтыр, понимаете? – повторила она, смакуя это слово. – Это переводится как «прошлый год».

– А-а-а-а, – наигранно среагировал Коля.

– Так и в чем мораль, м? – спросила Редисовна.

– В том, что надо обманывать, чтобы спастись от Шурале, – крикнула Катя с последней парты.

– Ага, а то Шурале разорвет тебя на куски или защекочет до смерти, – донеслось сбоку.

– А если ему палку ткнуть под ребра? – спросил серьезный Костя.

Редисовна как-то сникла и непонимающе на него посмотрела.

– Ну палку, – повторил Костя. – У Шурале же под мышками прямой доступ к внутренним органам, он никогда не поднимает руки, чтобы ветки не воткнулись. – Тишина говорила о том, что этого никто не знал, и все взгляды устремились на Иванова. Тот ощутил неловкость и начал краснеть пятнами.

– Опять умничает! – шепоток сзади. – Придурковатый.

– Пошел ты! – Костя развернулся и гневно посмотрел на обидчика.

– Ну-ка, тишина! – Редисовна погрозила пальцем. – Что ты такое говоришь, Костя? Какие глупости! Мораль тут совсем в другом, – воскликнула Фәнисе Раисовна, разводя руки в стороны, как священник в церкви.

– А в чем же еще? Шурале – это дух леса, и он защищает его, а убивал он тех, кто вредил лесу, – охотников и этих, ну, лесников.

Редисовна хотела что-то сказать, но Иванов продолжил:

– У меня папа в музее работает, он мне с детства рассказывал про всяких духов леса.

Говорил он быстро, невпопад, что толком никто и не понял, где там его папа работает.

– Хорошо, Костя, ты молодец. Вот только мораль здесь все же в другом.

– В чем? – не сдержалась Вика и, не подняв руку, спросила, перебив Редисовну. – Нет тут морали, если дровосек пришел рубить лес, начал играть с Шурале и просто обманул его. В чем мораль? Не рубить лес? Заранее придумать себе другое имя или что? Бред какой-то...

– Старостина, встань, когда говоришь!

Теперь Редисовна полностью соответствовала своей кличке, и ее лицо налилось темно-розовым румянцем, свидетельствовавшим о повышенном давлении. Вика видела, как она с трудом успокоилась и, поправив сухим пальцем дужку золотой оправы, назидательным тоном проговорила:

– Мораль здесь в том, что не надо бояться зла и когда тебе предлагают сыграть, то нужно играть по своим правилам! А не по чужим! Дневник мне на стол, Старостина! Неуд за поведение!

Вика задумалась и поняла, что тут не поспоришь. Ведь мумия была права – надо всегда играть по своим правилам.

– Ну, по сути, это и значит, что надо тупо обманывать и лгать, – прозвучал тихий голос Коли, но Редисовна его уже не услышала.

Июнь. 2013 год

Вика чувствовала его дыхание на своей шее. На удивление, пах он приятно. Обычно запах тела был для Вики определяющим фактором. И дело не в поте – нет, у него даже пот пах приятно. Она укусила его за мочку уха и услышала, как он усмехнулся.

– Любишь нападать? – раздался голос.

Вика оттолкнула его и посмотрела, выравнивая дыхание.

– Любишь болтать во время секса?

– Это допрос? – Никита притянул ее к себе.

– Ага, повторный, – ответила Вика.

– Но допрос после десяти вечера запрещен. – Ник провел рукой по блузке, остановился на чашечке лифчика и сжал ровно то место, где находился сосок. Вика с трудом сдержалась и выдала лишь легкий стон.

– А если задержание было сразу до? – Рукой она нашла ширинку и, пытаясь схватить собачку, засмеялась.

Молния была максимально неудобной, явно не предназначенной для секса или похода в туалет.

– Черт, заело, что ли... – Резко дернув ее вниз, Вика услышала треск ткани, но при этом заметила, что рука Никиты отпустила грудь и он остановился.

– Ты чего? – Подняв взгляд, она увидела, что Никита уставился в стену. – Никит, ты чего? – Подкатило чувство неловкости, и она отступила назад.

– Вик, а если провести допрос сразу после задержания в ночное время, а потом в ходе процесса, допустим, подозреваемый скажет, что не давал согласия на ночной допрос?

Ростом Никита был под метр девяносто, так что даже Вика со своими метр семьдесят пять смотрела лишь на его подбородок, который, к слову, был побрит хреново. То там, то здесь проглядывали темно-русые пеньки волос. Брови насуплены и опущены кончиками вниз, словно он постоянно грустил. Скулы высокие, лицо вытянутое, почти греческой формы, нос под стать, с горбинкой. Высокий, подтянутый, на него западали все девчонки. Вот только Никита постоянно что-то забывал: то телефон, то имя свидетельницы, а еще он словно был жутко не уверен в себе, что никак не сочеталось с его внешностью.

Вика встала напротив него и, выдохнув, дала понять, что время выбрано крайне странное для дискуссии.

– Прости, черт, прости меня, я идиот! – Никита ударил себя по лбу, в его глазах читался неприкрытый ужас. Он мягко привлек Вику к себе и подарил ей долгий и нежный поцелуй.

– Эй! – Вика, выставив руку, оттолкнула Ника от себя. – Мы же договаривались! Это просто секс, просто практика. Мы животные, как в зоопарке, сидим с тобой в общей клетке в СК, и нам вот это вот, – она для наглядности провела пальцем между ним и собой, – не нужно.

Никита улыбнулся ей слегка обиженной улыбкой, доброй и такой настоящей, что у Вики что-то защекотало в груди.

– Да, да, конечно, просто секс, и ничего больше. Сергею Александровичу мы ничего не скажем, не бойся. Заработаешь свои звездочки у него на практике, не парься.

– Ой, да пошел ты, Никит. – Вика махнула рукой и отвернулась, порываясь выйти из комнаты.

– Вик, да ладно тебе, я же пошутил, ну Вик, иди сюда! – В его голосе слышалась неподдельная тревога.

Но для себя Вика решила, что пора завязывать. А то эти щенячьи зеленые глаза уже потихоньку затаскивали ее в свое теплое и уютное болотце. Каждая девушка знает, что именно за таких-то и мечтают выйти замуж, родить детей. И Вика в целом с ними была полностью согласна, но не сейчас. Лет так после тридцати, думала она, без проблем. Но сначала карьера.

Вика уже потянула ручку двери на себя, но потом обернулась и с торжествующей улыбкой сказала ему:

– Вообще-то, это случай, не терпящий отлагательств, дубина.

– Что? – На лице Никиты отразилось непонимание, затем он вновь улыбнулся. – Вы правы, госпожа следователь Старостина. – Ехидный теплый взгляд Никиты скользнул по ее телу, остановившись на расстегнутой блузке.

– Повтори, как ты сказал?

– «Госпожа» или «следователь Старостина»? – На этих словах Никита победоносно сел на край кровати, приглашая присоединиться.

– Да, оба варианта, – ответила Вика и решила, что хрен с ними, с этими правилами.

Она преодолела пару метров, что разделяли их, и, не отводя взгляда от Ника, завела руки за спину, расстегивая лифчик под блузкой, а затем сняла джинсы. Скользнув по бедрам, они упали с глухим звуком на пол. Никита не отрываясь смотрел за уверенными движениями Вики.

Она наклонилась ровно настолько, чтобы ее грудь оказалась прямо перед его глазами, а затем по очереди расстегнула последние пуговицы рубашки, обнажаясь.

– Иди сюда. – Он протянул ей руку.

Вика прекрасно понимала, что этот жест рушит «наш-просто-секс», что с Никитой по-другому нельзя. Это тот самый хороший мальчик по всем параметрам.

– Какой же ты дурень, – прошептала она и села ему на колени, задыхаясь от волнения.

Оказавшись лицом к лицу, она почувствовала не просто обычный жар желания, зудящий и требующий разрядки после трудного дня. Нет, это уже было нечто большее. И Вика поцеловала его, признавая все возможные последствия.

Проснулась Вика от дикого желания пить. Никита спал рядом и лишь потянулся, когда скрипнул паркет. Ведь под ногами действительно был чертов паркет, а не ламинат или линолеум, подумала Вика и улыбнулась, представив лицо тети, которая с удивлением посмотрит на нее и спросит, почему это она еще не залетела, чтобы удержать такого хорошего мальчика. Ведь степень «хорошести» тетя определяла наличием собственной квартиры, машины, счета в банке. Ну а паркет – это просто вишенка на торте: значит, денег точно немерено.

Вика прошла на кухню, где слабо горела подсветка, и взяла в руки телефон. На часах было три тринадцать.

«Час дьявола», – пронеслась в голове мысль, и Вика усмехнулась чуши, что до сих пор сидела в ней. Хоть в двадцать два, хоть в шестнадцать, когда просыпаешься между тремя и четырьмя часами, помнишь бабушкину присказку, что в этот час злые духи гуляют свободно.

«Спасибо, бабуль!» – мысленно поблагодарила ее Вика за детский страх.

Холодильник бесшумно жужжал, успокаивая. Вика была здесь впервые; до этого они с Никитой умудрялись находить закутки в управлении или в туалетах кафе, клубов. Все это заводило поначалу, но в этот раз она напилась в клубе по самое не хочу и позволила ему довести себя до своей квартиры.

Жил Никита недалеко от Пушкинского лицея, и Вика прекрасно помнила, как в эти дома еще в пятом классе переехала ее подруга: по словам ее матери, прежний район был ниже их уровня требований.

Вика вспоминала весь этот бред и многое другое, как постоянно в ее окружении твердили о том, что деньги – самое главное. Она посмотрела на литую столешницу из природного камня, прикоснулась к ней рукой – та оказалась холодной. Чувство, что обстановка не ее уровня, раздражало.

Воду можно было налить прямо из дверцы холодильника; Вика лишь однажды видела такой холодильник у подружки, у них еще в те далекие годы вместе со светом даже радио в туалете включалось одновременно с вентиляцией, пока остальные жили в пятиэтажках, где уровень достатка измерялся наличием пластиковых окон в квартире.

Налив холодную воду в прозрачный высокий стакан, Вика прикоснулась к нему губами и едва не выронила из рук, когда проревела строчка из песни группы «Градусы»: «Кто-то на балконе повис».

Вика схватила телефон и прижала к уху. Номер не был определен.

– Старостина? – сухо процедил мужской голос.

– Да? – Вика мотнула головой, отгоняя остатки сна.

– Ты без косметики на ночные выезды готова?

Голова работала медленно, но этот тон она бы узнала даже на том свете. Резкий, вечно утверждающий. Многие бы сказали, что у мужчины в голосе звучит только металл, но Вика догадывалась, что это рабочая уловка и в жизни он говорит мягким баритоном. Ей довелось однажды подслушать его нежный разговор по телефону.

Вика подумала, насколько кстати был разговор с Никитой о ночных допросах, и поняла, что для Сергея Александровича в принципе не существует понятия времени.

– Конечно, Сергей Александрович, я когда угодно...

– Тогда свои красивые ножки в руки, волосы собери, обувь удобную с высокой подошвой и выезжай в посадку у сорок шестого комплекса. Буду ждать тебя у ипподрома. Сколько тебе понадобится времени на сборы?

Вика почти было ляпнула: «Пять минут», осознав, что она прямо напротив этого места, но у Сергея Александровича нюх как у собаки. И чтобы он не узнал о них с Ником, решила соврать, но и тянуть явно было нельзя. Интонация, с которой он говорил, заставила задуматься, что случилось что-то необычное.

– Минут пятнадцать, я тут у подруги недалеко... – Договорить Вика не успела, так как из трубки уже доносились гудки.

– Придурок! – выпалила она в чувствах.

Сразу же за этим раздался классический звонок айфона из спальни и сонный ответ Ника:

– Есть, сейчас буду.

Встретились они уже в коридоре. Вика хотела улыбнуться, но тут же ударила себя рукой по голове.

– Черт, вот же я дура! – воскликнула она, посмотрев на свои босоножки с тоненькими ремешками. – Он сказал – «в удобной обуви».

– Удобной? – переспросил Никита.

– Ага, блин.

Вика схватила джинсы и рубашку, радуясь, что вечер вчера был прохладный и она не пошла в платье или юбке. Никита уже стоял готовый у двери, кивком головы он указал на обувь.

Вика внимательно посмотрела на чудесные розовые кроссовки и скривила гримасу.

– Розовые, класс! Странные какие-то, похожи на детские. Слушай, а это не ретро ли, они же жутко дорогие, наверное. Горелов оценит, решит, что у меня подружка либо ванилька, либо бывшая эмо.

– Это сестры, у нее в детстве такие были, она их обожала, вот я и решил заказать ей копию, но уже для взрослых. Эксклюзив как бы... – Никита не отводил глаз от кроссовок в смущении.

Вика лихо и торопливо схватила их и натянула на ноги, прямо так, без ложечки, отогнув задники пальцами. Кроссовки были новые, туго сидящие по стопе.

– Не жалко? Я же разношу их сейчас?

– Не-а, забей, все равно сестра нескоро вернется.

– Окей, если бы не вызов Гореловский, я бы парилась, а так я помчала, – сказала Вика и ослепительно улыбнулась, чем напомнила Никите сестру Настю.

– Стой, стой. – Никита обхватил ее лицо руками.

Вика попыталась вырваться, но не вышло.

– Блин, ну не сейчас же, пошли, пошли, такси уже внизу.

– Это ты едешь на такси, а я на своей машине, но прежде всего я хочу сказать тебе, как ты прекрасна по ночам, и намекнуть, что запасная щетка, если что, всегда за зеркалом. – На этих словах Никита открыл входную дверь.

Вика перебрала в голове все варианты, почему запасная щетка всегда за зеркалом, и подавила желание узнать, как часто он меняет запаски и где ваза с презервативами, но промолчала. Еще она подумала, что, вероятно, эта фраза была намеком на то, что у нее пахнет изо рта. Но и эту мысль пришлось бросить на пороге.

Захлопнув дверь, Вика пронеслась мимо Ника, который, зевая, ждал лифт.

– Ну, в лифте мы могли бы и вместе поехать, никто не заподозрил бы, – махнув рукой, произнес он.

Вика, перепрыгивая через три бетонные ступени зараз, понеслась вниз. В левом колене она на секунду почувствовала щелчок, но решила не обращать на него внимания.

– Эй, ты где там? – недоуменно крикнул Никита.

– Догоняй! – крикнула Вика в ответ.

Эхо гулко отбивалось от стен пролета. Металлическая дверь радостно приветствовала звуками: пум-пум-пум, пум-пум-пум.

Таксист не стал расспрашивать, почему вместо пяти минут девушке требовалось проехать именно десять, и, обогнув дом направо через проспект Сююмбике, он выехал на проспект Чулман. Когда Вика попросила его остановиться чуть дальше остановки «Ипподром», мужчина, не стесняясь, повернулся к ней и внимательно посмотрел.

– За закладкой?

– Ага, – уверенно ляпнула Вика и выскочила из старенькой одиннадцатой. В свое время эта машина навевала уважение и престиж.

– Только осторожней там, маньяки же могут быть, – вдогонку донесся голос таксиста.

Вика стояла под светом фонаря и недоуменно смотрела на ипподром. Вокруг была тишина, никого не видно – ни патрульных машин, ни СК. Все это было подозрительно.

Сомнения Вики, что она одна, развеял силуэт у ограждения. От его головы поднимался густой дым сигареты. Вика подошла ближе и, как всегда, испытала чувство неловкости вперемешку со страхом. Вид Горелова говорил о многом. Еще на подходе она учуяла тонкий аромат алкоголя, который донес до нее легкий ветерок. Словно услышав, что Вика втягивает воздух, он повернулся и бросил на нее беглый взгляд, а потом кивнул и махнул ей за спину. Свет фар осветил остановку – рядом припарковалась машина.

– Классная тачка, – полушутливо сказала Вика вместо приветствия выходящему Никите. Это была «ауди».

– Классные кроссовки, – ехидно ответил Никита.

– Хорош миловаться, и так уже обменялись всеми биоматериалами, какими могли на сегодня.

Вика с ужасом посмотрела на Никиту, не понимая, как Сергей Александрович догадался, что они были вместе.

– Вперед. – Горелов лихо перескочил ограждение и пошел прямо по песку.

Освещение от дорожных фонарей едва доходило до середины поля и дальше утопало во тьме леса. Хвойный аромат мешался с прохладой и звуками ночных птиц.

– Сергей Александрович, можно вопрос? – спросил Никита.

Он шел впереди Вики, и она только сейчас обратила внимание, что одет он во все черное и полностью сливается с обстановкой. Выдают его разве что голова и руки. В то время как Вика розовыми кроссовками сияла, как персонаж из мультика.

– Давай.

– Почему нет машин и где все?

– Они будут чуть позже, – отрезал Горелов, останавливаясь и поворачиваясь. – И да, если вы что-то ели, то позаботьтесь о том, чтобы это что-то не запоганило нам место происшествия. Но все бывает в первый раз, верно?

Судя по тону, Вика подумала, что в этот момент он подмигнул им. А вот про первый раз и запоганить место происшествия – Вика промолчала, взглянув на Ника.

Шли они недолго, прежде чем Сергей Александрович остановился.

– Все, стоим. Лен! Лена!

На его крик из-за дерева, как призрак, вышла Елена Николаевна в специальном костюме. Она была штатным криминалистом. Когда она увидела практикантов, то выдала звук, похожий на сип и вздох одновременно. Ее освещал фонарь, который она прикрепила позади себя на дерево.

– Когда-нибудь тебе за это дадут по шапке! – недовольно проворчала она. – С чего ты решил, что можно вот так запросто дергать меня раньше официального вызова?

Елена всегда была прямолинейной и говорила все, что ей приходило на ум. У нее была короткая стрижка пикси, каштановые волосы, которые отливали медью, жилистая и подтянутая фигура. Ее привычка носить обтягивающие джинсы и майки делала ее похожей на подростка. И из-за этих же джинсов ее прозвали Крепкая Попка. Вздернутый маленький нос, плотно сжатые губы, взгляд светло-зеленых глаз, который словно впивался в собеседника. Горелов из дела в дело хотел работать только с ней, и если начальство упиралось и выдавало другого сотрудника, то на каждое дело, которое не было раскрыто, он говорил, что виноваты бездари криминалисты.

Лена просверлила взглядом дыру в Горелове и отвернулась, фыркнув. Вике почему-то показалось, что Лена тоже не совсем трезвая. Похоже, пить и курить в СК – как дышать воздухом.

Елена Николаевна была немногим младше Сергея Александровича, но из-за роста и быстрых резких движений казалось, что ей не больше двадцати пяти. Она вытащила из-за спины большую сумку и кинула ее на землю.

– Здесь костюмы, перчатки и маски, одевайте всё.

Вика впервые столкнулась с ней взглядом вне стен управления.

– Спасибо, – глухо сказал Никита, и Лена скептично перевела на него взгляд.

– Выглядишь ты как-то хреново, парень. Тебя, случайно, не тошнит? Аскорбинку дать? По голове погладить?

– Нет, что вы, – усмехнулся Никита.

Похоже, его мутило, иначе как объяснить сине-зеленый цвет лица. Вика помнила, как раза три из четырех Никиту выворачивало на местах преступлений, и мысленно взмолилась, чтобы сейчас он сдержался. Она осторожно вытащила комбинезон и засунула в него левую ногу. Все, что сейчас происходило, было против правил. Абсолютно все.

– Что, Старостина, корежит нарушение? – хмыкнул Горелов. – Привыкай, иначе процент раскрытия упал бы у нас ниже плинтуса.

Вика покачалась, неловко зацепившись за манжет костюма, но Сергей Александрович протянул руку и подхватил ее.

– Перебрала немного, да? – ухмыляясь, сказал он.

– Как и вы, – ответила Вика, возвращая себе равновесие.

Лена издала звук, похожий на смешок, а Горелов впервые посмотрел на Вику серьезно, но вскоре отвел взгляд.

– Так, все, идем дальше, – сказал он, убедившись, что они готовы.

Все эти тропинки были знакомы Вике, как линии на ладонях. В детстве лето для них означало не посиделки в ТЦ, как у большинства молодежи нулевых, а долгие прогулки по лесу, купание в Каме и песни на берегу под звук гитары. Бутыли пива, сушеные кальмары да облако кусачих комаров над головами.

Высокие сосны были посажены поколением раньше, когда Набережные Челны только строили. Для большинства это всегда был лес, но для родителей Вики – посадка. Даже тогда между подростками ходили байки о духах, зверях и просто о маньяках, что поджидали путников. Любимым занятием было напугать кого-нибудь до смерти рассказом у костра, а потом, сговорившись с остальными, разбежаться в разные стороны, бросив того, кто был избран жертвой.

Сейчас, пробираясь сквозь знакомые места, Вика ощущала прежний детский страх перед чудовищами и небылицами. И не зря Сергей Александрович славился не только своей любовью к нарушению правил, но еще и тягой к жести, отчего все самые грязные и ужасные преступления предпочитали скидывать ему.

У Горелова была одна проблема – характер. Взрывался он порохом, был неуравновешенным и деспотичным. Такие слова, как «уважение» и «вежливость», шли на хрен, когда он был не в духе. У Сергея Александровича не было ни одного друга в СК, и, по слухам, с ним мало кто хотел работать. Но, конечно, приходилось. Ладил он только с Архиповым и Хуснутдиновым, а вот остальные выли, если их ставили ему в подчинение. Все, кроме Лены.

По тем же слухам, когда он был еще совсем зеленым, было какое-то дело, которое он раскрыл, но совершил серьезную ошибку, избив при допросе подозреваемого. И того оправдали: якобы все улики косвенные, а признание взято под давлением. Но об этом не говорили.

Вика шла по следам Никиты, вдалеке раздалось эхо кукушки. Каждый раз, когда унылое «ку-ку» доносилось до Вики, она думала, что нужно задать вопрос «Кукушка, кукушка, а сколько мне осталось?». И страшно, если кукушка выдаст одно унылое «ку». Или вообще промолчит.

Они вышли к пруду, что располагался посередине между входом в посадку и берегом реки. Как назло, внизу раздались смех и разговоры. Горелов остановился и показал направо, пройдя мимо дуба. У этого дуба Вика гуляла в детстве и множество раз пыталась на него забраться, но нижние ветви начинались слишком высоко, поэтому попытки так и остались лишь попытками.

Под ногами шуршали опавшие от жары сосновые иголки, пахло пряной травой, покрытой легким слоем росы. Рассвет почти сиял вдалеке, окрашивая темное ночное небо синими и голубыми красками, приглушая свет ярких звезд. Воздух после дождя стоял влажный. Земля проминалась под ногами, местами случалось обходить грязь.

Они обошли пруд и выбрались к месту, где дорожки уходили ровно к берегу реки, затем повернули в другую сторону – налево, куда обычно бегали либо в туалет, либо жечь костер. Деревья там были посажены плотнее, так что свободно не погуляешь и не посидишь компанией. За шелестом раздался предупреждающий лай, и Вика вздрогнула.

– Найда, свои! – прикрикнул Горелов.

Навстречу им вышел мужчина в свободном спортивном костюме. По виду ему можно было дать чуть за сорок. Рядом с ним, словно прилипнув к ноге, шла крупная собака, похожая на овчарку.

Вика посмотрела на его ноги и увидела толстую подошву дорогих беговых кроссовок, полностью облепленных грязью. Выше, на талии, висела бутылка с водой и сумка, к которой карабином крепился поводок.

– Привет, Сереж, – раздался дрожащий голос мужчины.

– Здорово. – Сергей Александрович шагнул вперед и с громким хлопком пожал ему руку, затем протянул ладонь к Найде, дав ей сначала обнюхать пальцы, и потрепал ее по голове. – Молодец, девочка, здравствуй! Ну, показывай, где он. – Обреченность, с которой произнес это Сергей Александрович, развеяла сомнения, что это не шутка и не проверка на быстрые сборы молодняка.

– Сереж, только это, у меня точно не будет проблем? – Тон мужчины взмыл вверх, словно он говорил с приторным английским акцентом.

– Нет, не будет, сегодня все равно моя смена, покажешь место – и сразу звони в отделение, они все равно нас же и вызовут, только не говори, что мы уже здесь, лады? Все будет хорошо, Рус.

– А эти? Ты им доверяешь? – Он кивнул в сторону практикантов, и на секунду Вике показалось, что она услышала, как усмехнулась Лена.

На этих словах Сергей Александрович обернулся, изучая молодежь, а потом ответил:

– Лена тоже на смене, а этих никуда потом не возьмут, если вякнут. Я позабочусь. Тем более пацан – генеральский сынок. Он, считай, тебе гарант.

Вика уставилась в спину Никиты и едва не проделала дыру в его комбинезоне. Она всегда догадывалась, что Никита «заряженный», но слышала лишь о том, что у его мамы крупный цветочный бизнес. А в Челнах, как и во всем Татарстане, цветы покупают куда больше, чем в остальной части России. Сказываются мусульманские традиции, у них ведь принято одаривать женщин: цветы, золото, тачки... Здесь всего в избытке. Но «генеральский сынок» звучало почти как «дочка мэра», а Вика была отлично знакома с такими сынками и дочками, так как училась в одной из лучших школ города, куда брали либо за знания, либо как раз за звание дочери того-то или сына такого-то. Ей показалось, что Никита сжался на словах Горелова, но все равно продолжил идти за ним.

– Нам минут пять отсюда, – проговорил тот, кого Сергей Александрович называл Русом.

Идти пришлось недолго, цель обозначилась впереди. Словно расступаясь, деревья оголили промежуток небольшой поляны. Ничего необычного сначала Вика не заметила, лишь потом ей показалось странным утолщение с правой стороны дерева. Это была сосна. Голый ствол тянулся ввысь, и лишь сверху крона шуршала, обтираясь о соседние ветви соседки-сосны. Подойдя еще ближе, Вика поняла, что утолщение – это не ствол. Сделав еще несколько шагов, они остановились и замерли. Так случается, когда что-то пугает всех в равной степени. И сейчас это была именно такая ситуация.

– Рус, отходи и звони. – Голос Горелова звучал как наждак.

Он откашлялся и посмотрел на испуганную Лену, которая успела надеть маску, но не смогла скрыть ужаса в глазах. Вике показалось странным, что у Сергея Александровича дрогнул голос, а Лена продолжала стоять как вкопанная.

– Черт, – едва проговорил рядом Никита, и Вика шагнула влево, чтобы наконец разглядеть то, что уже заметили все, кроме нее.

Пение ночных птиц сменялось утренним гвалтом зарянок, синиц и скворцов, солнце скупо пробивалось из-за холма впереди, освещая парящую влагой землю. От низа ствола дерева вилась колючая проволока, на которой каплями застыла густая кровь.

Обвивая дерево, проволока проходила через нижний сук сосны, образуя подобие петли. Тело мужчины находилось в странной позе, в которой оно застыло навеки. Как муху в паутине, скрючившуюся и изломавшую лапки под неестественными углами, труп нелепо сдерживала нить, что сжала его с чудовищной силой и оставила уродливые рваные раны. Нижняя часть проволоки впилась в голени и порвала левую штанину, обнажив волосатую ногу с запекшейся буро-черной кровью. В ране уже копошился рой мух и других насекомых, которые беспрестанно делали свое важное дело. Выше колена та же смертоносная нить проходила под кожаным ремнем и вновь появлялась на уровне груди, где голубая рубашка из плотной ткани открывала вид на обвисшую мужскую грудь. Следующий виток, словно лента, впивался в плечи металлическими крючками. Последний круг был смертельным, именно он не давал жертве освободиться.

Проволока плотно стягивала труп по линии рта, растягивая его в чудовищной посмертной улыбке. Кровь засохла вокруг рта, как сок из спелого узбекского персика, когда вгрызаешься зубами в мягкую плоть. Лицо застыло в немом крике. Вика на секунду отвела взгляд и перевела дух.

– Как марионетка, – едва слышно прошептала она и склонила голову, стараясь поймать и уместить в обзоре все, что сейчас было важно подметить.

Остальные как один проверили перчатки, обувь и комбинезоны – не осталось ли открытых мест. Никита натянул маску плотно до носа. Вика перевела взгляд на Сергея Александровича. Она видела его в деле не впервые. Даже на лекции он всегда приносил с собой самые жуткие фотографии с мест преступлений: изнасилованные дети, изуродованные старики и женщины. Он уверенно переключал снимки на проекторе, отсекая тех, кто отводил взгляд или как-то нервно реагировал. Однажды он выгнал с лекции студентку, которая едва слышно прошептала: «Что за зверь это сделал?» Больше лекций Горелова она не посещала, а остальным он тогда сказал:

– Звери – это кабаны, волки и медведи, которые способны напасть и разодрать человека. А вот это, – он щелкнул кликером, показав одну из фотографий, где обрубок деревянной метлы был воткнут в рот мертвой девушке, – это сделал человек, такой же, как и мы с вами.

– А разве это сделал не псих или маньяк?

Сергей Александрович даже не повернул голову в сторону того, кто спросил. Он усмехнулся, уголок рта дернулся, и Вика подметила, что левая часть лица у него более активна по мимике, правая же словно слегка заторможена.

– Понятие «псих» в криминалистической психологии отсутствует. А маньяк – это синоним слова «псих». – Сергей Александрович уловил, как по аудитории прошел вздох. – Слушайте, для меня тот, кто это сделал, всегда человек, напрочь лишенный эмпатии и способности сопереживать. У каждого есть своя история, кто-то действительно болен, взять хоть пресловутого Теда Банди с биполярным расстройством. Но спрашивается, кто мешал ему проходить курс лечения? Среди нас с вами в аудитории, по статистике, тоже может находиться такой человек, просто он не диагностирован. Но это же не дает ему право убивать. Наша задача, работников СК, расследовать эти дела, найти достаточное количество улик и качественно провести следствие. Если мы будем смотреть на эти фотографии и говорить, насколько это ужасно, то не здесь нам работать. Относитесь к этому как хирурги: они видят, где нужно штопать или резать, чтобы исключить проблему, и делают это. Они не заглядывают за перегородку и не смотрят на лицо пациента, охая и вздыхая.

Вспомнив слова Горелова, Вика осознала, что сегодня он смотрит на тело не как на то, что нужно заштопать или починить. Он явно видит человека.

Мухи уже облюбовали свою добычу, их привлек тонкий гнилостно-сладкий запах, от которого у любого человека перехватывало дыхание. Глубоко вдохнув, Вика внутренне содрогнулась, но не подала виду, в отличие от Никиты, который едва держался на ногах.

– Ты как? – спросила она у него.

– Все нормально, – раздался приглушенный голос.

Вика отвернулась, но ей в спину опять донеслось:

– Все нормально...

Ни хрена не нормально.

Где-то вдалеке, со стороны ипподрома, по пустым улицам донесся вой сирен.

– Придурки, – процедил сквозь зубы Горелов.

Первыми всегда приезжают ППС, участковый, и лишь потом вызывают следователя. Поэтому Горелов сегодня приехал первым и попросил знакомого заявить о найденном трупе. В СК все давно люто ненавидят дежурных оперов за то, что они любят «натоптать», и потому зовут их последними, хоть по правилам и должно быть иначе. Как будто живого от мертвого отличить не могут в первые секунды. А также по характеру насильственной смерти в большинстве случаев и так все ясно. Это как игра в казаки-разбойники, никогда не надоедает ни одной из сторон.

Но это дело будет другим, негласно поняли все находившиеся здесь.

Вика вообще не помнила похожих дел. И проблема не в чудовищном виде трупа, а в том, что мужчина был в форме. Это был один из них. По изодранной одежде Вика сразу определила сотрудника прокуратуры. Ее взгляд скользнул к ногам, и она подметила несколько деталей, выдающих статус: дорогая обувь, носки без заломов, подошва свежая.

Вика отвела взгляд и осмотрела округу. Был четверг. Учитывая жару, тело могло находиться здесь только сутки.

– Старостина, слышу твои шестеренки, говори.

Сергей Александрович не любил работать в тишине и всегда требовал, чтобы ему говорили первое, что придет в голову. Но все равно Вика отмечала, что его поведение сильно отличается от привычного: то ли эти нотки в голосе, то ли как он дергает рукав комбинезона. А еще Лена тоже о чем-то задумалась. Она притаилась у дерева, впервые вела себя тихо, хотя обычно ее голос раздавался громче всех на месте происшествия.

Вика мотнула головой и встала рядом с Гореловым, озвучив то, что крутилось в голове:

– Начнем с того, кто это?

– Нет, – отрезал Горелов.

Наконец-то и Лена подошла ближе. Никто не имел права прикасаться к трупу, пока не приехала группа и не вызвала СК официально. Но она была наготове и уже осматривала все, что могло укрыться от глаз.

– Судя по личинкам, тело здесь максимум сутки... – Вика заглянула в рот мужчине, увидела там белых личинок, затем проверила уши, места рваных ран и уверенно подтвердила свою догадку. – Стадии куколки не наблюдаю.

– Ерсанаев, подтверждаешь? – Горелов почти выплюнул фамилию Ника.

– Д-да, – неуверенно произнес он.

– Соберись ты уже, в конце концов! – рявкнул на него Горелов. – Ты что скажешь?

Никита нехотя подошел ближе, присел на корточки и тоже осмотрел туфли, которые прежде изучала Вика.

– Двое суток в прохладное время – это да, – сказал он, – но тут сутки. Еще дождь вчера был, он мог ускорить процесс разложения.

– А что, если его убили в другом месте и лишь потом сюда перенесли? – заметила Вика.

– Перенесли? Я больше никаких травм не вижу, кроме того, что он, ну, задушил себя в итоге, что ли.

– Лен?

Елена стояла позади и все еще не двигалась. Сергей Александрович сказал громче:

– Лена?

– Сереж, это же, это... – Лена запнулась.

– Да, – отрезал он. – Лена, включись, пожалуйста.

Из леса донеслись голоса и разговоры.

– У нас три минуты! – Горелов выматерился и еще раз медленно осмотрел тело, остановив свой взгляд на лице покойника.

– Я точно не могу сказать, слишком грязно, но других ран я пока тоже не вижу, хотя если был дождь, то он просто мог смыть излишнюю грязь, – дрожащим голосом произнесла Лена. – Сереж, извини, я пойду встречу всех. – Она словно отряхнулась и провела ладонью по лбу.

И на минуту Вике показалось, что она заметила слезы на лице Елены. И это была та самая Елена – бойкая, хамоватая, которая могла запугать кого угодно. Сейчас же она еле говорила и даже не смела подойти к трупу. Вика еще раз осмотрела тело, повторив за Сергеем Александровичем. Наконец она остановилась на уровне рта.

– Теоретически, судя по обмотке, он мог и сам себя примотать, – все еще неуверенным голосом заметил Никита.

– Как это ни странно, действительно мог, но не стал бы, – сказал Сергей Александрович. – Это похоже на пытку. Его кто-то обмотал или заставил обмотать себя, а сам, вероятно, наблюдал... – Договорить Горелов не решился.

– Долго наблюдал, видимо. Может, даже несколько часов, если учесть количество крови под трупом, – добавил Никита и отшатнулся.

– Это что, отсылка к Иисусу? – вырвалось у Вики. – Он за чьи-то грехи страдает.

Вике стало стыдно за произнесенные слова. Краем глаза она заметила, что Сергей Александрович вскинул руку и, словно забыв, что хотел сделать, провел по капюшону, хотя явно хотел пригладить волосы. Он так всегда делал, когда сомневался.

– Допустим, – выдавил он. – Если сам, то как можно это определить?

Никита дернул плечом, и Вике показалось, что она слышит, как он тяжело дышит и заглатывает воздух через рот.

– Руки, у него должны быть все руки в порезах, – произнес Никита. – Но, судя по тому, что он вцепился в проволоку и пытался ее снять в последний момент, это невозможно установить на месте.

– А петля? – спросила Вика. – Не мог же он и петлю сделать, да еще и закинуть ее так высоко. Ростом маловат, должен был быть кто-то выше ста восьмидесяти.

На этом они затихли, каждый обдумывал то, как и кто мог сделать эту петлю.

– Если ее кто-то сделал, то высока вероятность ДНК, ну или он был в садовых перчатках как минимум, – ответил Никита.

– Ты серьезно, Ерсанаев? Думаешь, что если это сделал кто-то – а работа, я тебе скажу, тут просто искусствоведа – то он делал это голыми руками? Если это убийство, то точно не на почве сиюминутного порыва. Такое надо обдумать и желательно потратить не один месяц. Это же ебучая инсталляция, не хватает только сценического света вокруг.

Никита что-то возразил, и трехстопный мат от Горелова прервал ход его мыслей. Вика отвлеклась и всмотрелась еще раз в лицо мужчины, и вдруг ей показалось, что во рту у него что-то есть.

– Стойте, кажется, тут... – прервала она препирательства шепотом и показала пальцем на рот покойника.

Сергей Александрович нагнулся до уровня Вики и прищурился.

– Это что, бумага? – Вика всматривалась в разодранный рот, из которого явно торчал уголок линованной бумаги. Но ее никто не слышал: Никита в это время уже отбежал в сторону.

– Я... Я не могу больше, извините! – Запнувшись о корень дерева, он упал на колени, стягивая маску с капюшоном.

Никита жадно хватал воздух. Произошло ровно то, чего Вика боялась с самого начала. Никиту вырвало.

– Твою ж налево! – Горелов успел подбежать к нему и подхватить, стараясь увлечь как можно дальше в сторону.

Никита, сгибаясь от спазмов, опустошал желудок. Вика даже задумалась, не пил ли он с ней вчера, ведь как-то же он ее умудрился довезти до дома. А пьяным он вряд ли бы сел за руль.

– Извините, – кашляя, произнес Никита, но Сергей Александрович ярко послал его на хуй.

– Следующую неделю дежуришь на телефоне и вместе с ребятами из меда посещаешь уроки анатомии в морге. Дилетант чертов, генеральский сынок! – выплюнул Горелов и отвернулся.

Вика отошла от места происшествия, продолжив на расстоянии рассматривать тело того, кто еще пару дней назад был жив. К такому сложно привыкнуть, но Вике это давалось легко. Она могла четко в голове для себя отделить живых людей от того, что остается после них.

Она прислушалась к той лекции, и ей никогда не было плохо при виде трупа. Но для нее, в отличие от Горелова, это все еще был человек. Хотя сейчас она смотрела на труп в разы холоднее, нежели Лена и Сергей Александрович. И как только она осознала это, она пошла к Горелову, который, все еще ругаясь, стоял в стороне и курил. Никита сидел на корточках. Он махнул Вике, что все нормально.

Бледное солнце осветило уставшие глаза и зародившиеся на лбу морщины. Вика отчасти успела понять, что он за человек, и оттого его реакция сейчас казалась непривычной.

– Кто это? – спросила она, протягивая руку.

– Труп, – заключил Горелов, так и не посмотрев на нее, но все же достал сигарету и предложил.

Вика закурила. Она вообще курила редко, но после увиденного захотелось отбить запах смерти хотя бы дымом.

– Нет, Сергей Александрович, для вас это не просто труп. Ощущение, что вы и Елена Николаевна его знали. Да и ваш Рус, видимо, раз позвонил сразу вам.

Кинув окурок и затушив его носком ботинка, Сергей Александрович устало посмотрел на Вику.

– Умных, Старостина, мужики не любят.

– А мне и не надо, чтобы меня любили, – ответила Вика.

– Это тебе сейчас так кажется. А потом одиночество заест.

– Вас заело? – Она поняла, что, по сути, уход от темы был утвердительным ответом. – Там, кстати, во рту какой-то кусок бумаги.

– Что? – Легкое движение – и Сергей Александрович словно перестал дышать.

– Бумага, говорю, ну там, во рту у покойника. Вдруг это послание?

Горелов не ответил, но по его лицу прошел тик.

За шумом голосов наконец-то появились люди. Гвалт и гомон как-то внезапно стихли, когда они увидели тело. Но потом, как обычно, это вызвало стандартное хамовато-мужицкое приветствие. То, что для Вики всегда было лишним и казалось потерей времени.

«Как чертовы павлины в брачном танце!» – подумала она и хотела затушить сигарету о ствол дерева, но не смогла. Порывшись в кармане, нашла открытую пачку жвачки и, вытряхнув подушечки в карман, затолкала бычок в упаковку. Затем Вика подошла к Нику, который, прислонившись к дереву, салфеткой вытирал лицо. За спиной у нее продолжались бурные обсуждения:

– Серж, ну ептыть, тебя кто уже позвал? Еще и с Леночкой! Здравствуй, дорогая, времени поздороваться даже не было, провела хоть нас, спасибо.

Засунув руки за ремень, вышел сотрудник МВД. Для многих это был типичный «мент» – невысокий, коренастый, с хорошим пивным животом. На ногах поношенные ботинки, на которых местами лопнула кожа.

«Честный мент», – пронеслось у Вики. За два года так никто и не привык ментов называть полицейскими.

– Мы же только... – Закончить фразу он так и не смог. Как и Сергей Александрович, мент не сразу увидел всю картину. Но теперь, когда форма на трупе была видна, танцы павлинов закончились.

– Тут по нашей части и даже больше. Я могу опознать тело: это Алиев Динар, помощник прокурора. – Сергей Александрович, в отличие от Вики, бесцеремонным щелчком отбросил бычок на землю.

Опер неловко снял фуражку и позвал стоявших позади сотрудников.

– Звоните начальству, и свидетеля сразу в отделение после того, как подпишет протокол следствия.

– Свидетеля тоже сами допросим, это свой, он под прикрытием у нас много лет работал, но сейчас в отставке.

В неловко повисшем молчании все уставились на Сергея Александровича. Москиты, что кружили над ушами, притихли на рассвете, и лишь радостное пение птиц неуместно нарушало тишину. Солнце блекло, освещая серые лица собравшихся.

– Че-то подозрительно как-то выходит тут у вас. Всех вы знаете... Не находите, следователь Горелов?

– Че-то да, – повторил Сергей Александрович и заглянул в глаза менту.

– А это кто? – Оперативник указал на Вику и Никиту.

– Практиканты.

– Понятно. Ну что, их понятыми или пойдете искать? В лесу-то явно сейчас по грибы да ягоды до хрена народу припрется. Ну или алкашня какая.

Сергей Александрович обернулся в сторону Вики и Никиты, потом посмотрел на Лену и едва заметно кивнул ей, словно ободряя. Лена сняла маску, ее губы сжались в тонкую ниточку, из которой не вырвется лишнего слова.

– Искать. Сейчас вызовем остальных участников для осмотра места происшествия, а вы попросите пока своих сходить к пруду, там у пристани была кучка ребят – стоит надеяться, восемнадцать им есть, со зрением у них все в порядке и паспорта на руках.

– Слушай, уверен? Они же бухие по-любому, даже если повезет и они совершеннолетние. Ты если переживаешь, в суде все равно заинтересованность твоих практикантов будет отклонена. Так надежнее, ну и журналюги позже прознают. Это же наш все-таки. – Оперативник подошел вплотную к Сергею Александровичу и едва не смял в руках фуражку.

Жест был каким-то деревенским, киношным, но Вика часто отмечала, что в жизни многое выглядит как в кино – клишированно. Человек в ужасе прижимает руку к губам, вскидывает бровь в знак недовольства. Физиогномика и поведение тела тоже интересовали Вику, и она не один раз убеждалась в том, насколько эти знания действенны при допросах. Сейчас даже менту было не по себе, Лена напугана до жути, Горелов напоминал зверя перед прыжком: что-то учуял. А вот Ник был истинным пентюхом, но даже его было искренне жаль.

Сергей Александрович сухо повторил:

– Давай этих обалдуев сюда, будет как я сказал. – Затем поднес телефон к уху.

Для следователя Сергей Александрович был непрост – с последней моделью айфона, всегда в хорошей одежде. Но и не сказать, что мажор, каких в Челнах тоже хватает. Скорее типичный школьный красавчик.

– Да, да, на месте. Так точно, ждем. Сейчас за понятыми пока сходим, да, и возьмите еще человека для фиксации видеосъемки. Уверен. Нет, лучше подождем. – Горелов отключился.

– Слушай, это ведь не твой метод, Горелов, ты че, жопой что-то чуешь?

Сергей Александрович убрал телефон, не удостоив опера ответом, и повернулся к Никите.

– Так, ладно, Ерсанаев, ты жив там? Будь готов сдать ДНК, чтобы твою блевотину исключили с места происшествия. И да, пошел на хрен отсюда. Лена, прими, пожалуйста.

– Но Сергей Александрович! – Никита вскинул руки, но потом опять согнулся пополам.

Вика сделала шаг в сторону, чтобы не испачкать кроссовки в бахилах, и поняла, что все же Никита вчера пил и, более того, знатно траванулся чем-то. На секунду Вика ощутила ком в горле, показалось, что ее сейчас тоже стошнит. Захотелось треснуть себя по голове хорошенько, послать психосоматику куда подальше, желательно вслед за Никитой.

Вика посмотрела по сторонам и, увидев низенькую ель, подошла к ней. Сорвав лапку с иголками, она растерла ее в руках и, сняв маску, вдохнула мятно-хвойный аромат. Запасные перчатки были в кармане, и она надела их сверху на случай, если от иголок остались дырки. Никита сдал Лене материал и подошел к Вике.

– Ну, я пошел, блядь.

– Не матерись, красавчик, тебе не к лицу. – Вика улыбнулась и ободряюще взглянула на Ника. Смурное настроение никуда не делось, а вот наглости прибавилось.

– На сегодня я не рассчитываю? – Он снял капюшон, всклокоченные волосы блеснули в свете фонаря медно-золотым.

– Извини, но сегодня кому-то придется весь день работать, пока ты проведешь день в обнимку с белым другом.

– Окей, – сказал Ник, и в этом его «окей» сквозило образование семьдесят шестой гимназии, где ученики больше половины времени говорили на английском.

– Окей, – передразнила его Вика.

– Ерсанаев, если сдал то, что должен был, то давай дуй в больничку, нечего тут блондинок кишечным гриппом заражать. Иди готовься к вскрытию на следующей неделе. Старостина, а ты сюда иди. Давай теперь по правилам, как на контрольной: что делаем с территорией?

Вика с тоской посмотрела на Ника, пытаясь изобразить взглядом, как ей лень всем этим заниматься, чтобы ему было не так обидно. Но оба знали, что это не так.

– Определяем границы осмотра, – ровным голосом проговорила Вика.

– Верно, а для этого нам нужен очевидец, свидетели или же подозреваемый. В принципе, по всем трем пунктам это пока Рус. Значит, давай к нему.

Рус стоял рядом с сотрудниками, собака спала у его ног. При виде Сергея Александровича Найда повела ушами и завиляла хвостом.

– Ну, давай поговорим. – Сергей Александрович вновь достал пачку «Парламента» и предложил Русу.

– Я же не курю, – сказал тот, но взял протянутую сигарету.

Вика тоже потянулась к пачке, но Сергей Александрович либо не заметил, либо специально убрал ее в карман. Вика закатила глаза и шумно вздохнула.

– Чего пыхтишь? Взрослая уже, покупай себе сама и кури на здоровье, а то, как шпана малолетняя, стреляешь вечно. Рус, сейчас мне надо от тебя, чтобы ты спокойно все вспомнил и описал в малейших деталях. Потом это же расскажешь при понятых, ну, порядок ты знаешь. На этих не обращай внимания. – Горелов кивком указал на оперативников, которые отбивались от вновь налетевших комаров и толком не вслушивались в разговор. Задача была ясна, видимо застряли они тут надолго. Дежурство оперативников сменяется утром, но по счастливому стечению обстоятельств теперь они факультативные участники осмотра и будут здесь до тех пор, пока не уберут труп.

– Ага, помню я все, Серег. Смотри, тут как. Я по ночам бегаю, ну и Найда, ясен пень, со мной.

– Почему по ночам? – Вопрос Горелова сбил рассказ Руса, и тот замялся.

– Ты думаешь, меня как подозреваемого проведут?

– Все может быть. Ты не парься, давай по порядку и спокойно. Дома-то в курсе, что ты бегаешь? – Сергей Александрович попытался говорить мягче, но в его голосе все равно проскакивала иголка. Не нравились ему ответы, и Вика понимала почему.

– Нет... – Рус забыл скинуть пепел, и рука вновь машинально поднесла сигарету ко рту. – Нет, – повторил он еще раз.

– Стой, в смысле Марина не в курсе, это как так?

Вика обратила внимание, насколько хорошо Горелов знал свидетеля, и поняла, что это тоже будет большой проблемой, которая может скомпрометировать следствие, если что-то пойдет не так.

Рус отвел взгляд. Лицо у него было грубое, но за бородой Вика увидела ничем не выделяющуюся внешность без особых примет. Именно таких и берут под прикрытие: крепкая фигура, невысокий, голос негромкий, а глаза обычные – карие.

– Она бросила меня месяца два назад и укатила в Москву с новым хахалем, представляешь? Во «ВКонтакте» с ним познакомилась, он магазином там в каком-то ГУМе или в ЦУМе владеет. Пидор. Вроде бы она тоже теперь аренду взяла с подругой.

– Ого, – вырвалось у Вики, и она едва не прибила себя. Но Сергей Александрович не обратил внимания.

– Ну я и начал бегать как сумасшедший, чтобы не спиться, если честно.

Сергей Александрович понимающе кивнул и хлопнул по плечу Руса, ободряя его.

– Я понимаю, брат. Но за Маринку мы потом обязательно перетрем вдвоем, а сейчас ты должен мне все рассказать о том, как ты нашел Динара.

Вика подметила, как привычно он произнес имя убитого.

– Да, да, конечно.

– Итак, ты бегаешь по ночам, живешь в частном доме недалеко в лесу, у ипподрома, и никто не в курсе того, что сегодня ты, как и всегда, бегал. Так?

– Ну, так.

Рус теперь выглядел не просто растерянным, он посмотрел на Найду и, как человек, который обдумывает сказанное, мотнул головой. Его взгляд стал вновь крепким, косматые брови вскочили вверх, сложив на лбу гармошку из загорелой кожи, и он добавил:

– Слушай, хотя тут вечно бухой дедок трется у забора стоянки, и он меня точно пару раз видел, даже больше, он почти каждый день там.

– А вот это уже отлично. Сегодня ты его видел?

– Да, он сидит недалеко обычно, в кустах, ну типичный алкаш, даже не знаю, как описать его. – На лбу у Руса выступил крупинками пот. Он вытер его, словно вспоминая. – А, помню, в сланцах всегда ходит и в шортах.

– Ну это вы сейчас четверть Набережных Челнов описали летом, – не сдержалась Вика.

– Старостина, спасибо за твое важное замечание, топай к операм и скажи им к стоянке идти: надо найти как можно скорее этого нашего алкаша.

– Серьезно? Разве сейчас это важно? – Вика с недоумением смотрела на Сергея Александровича, пытаясь поверить в то, что они занимаются не трупом, не составлением плана, а пытаются сразу обеспечить алиби свидетелю.

– У тебя с ушами проблемы? Топай своими кроссовочками живее, – рявкнул Горелов, и Вика отвернулась, едва сдержавшись от недовольной гримасы.

Оперативники стояли недалеко и при виде Вики как один вытянулись. Вика бормотала под маской, обдумывая, как же ей начать разговор с мужиками, которые, во-первых, старше ее, а во-вторых – все же мужики и ни один приказ или просьбу, исходящие от молодой девушки, они в принципе никогда не выполнят. Но выбора не было, либо Горелов отстранит ее.

Отдернув маску и глотнув свежий воздух, который постепенно становился теплее, Вика попыталась озвучить просьбу как можно спокойнее, чтобы они решили, что ей не привыкать и она не такая уж и дилетантка. Но при виде ухмылки одного из оперативников ее сердце застучало в два раза быстрее.

– Ребят, тут, короче, там алкаша надо у стоянки поискать, он, похоже, важный свидетель. – Вика насильно старалась говорить ниже и смотрела чуть поверх голов уставших мужчин. Она не раз практиковала этот прием в «Челны-хлебе» на кассе или в поликлинике – когда ты грудным голосом говоришь свою просьбу, и тебя будто слушают охотнее. А когда она говорила своим родным звонким голосом, так вся важность и летела в тартарары.

Но тут ничего не помогло. Слушать девчонку никто не стал. Мало того что молодая, неопытная, так еще и внешними характеристиками не похожа на любого служащего СК: блондинка с длинными вьющимися волосами, которые она старательно стягивала в низкий хвост, чтобы выглядеть строже – значимее. Голубые глаза с длинными черными ресницами и открытая детская улыбка, что за годы ничуть не изменилась – возьми хоть фотографию, где Вике четыре, хоть недавнее фото на айфоне, – слегка обнажающая десны и передние зубы лопатками.

Смеялась Вика громко, заразительно, и напавшая смешинка уже запросто не улетала. Она могла хохотать до колик в боку и до искренних слез. Но помимо обезоруживающей улыбки был и другой козырь в рукаве: насупленные черные брови и холодные, ледяные глаза, которые, если что не понравится, будут буравить, словно вгрызаясь в самую суть. Может, поэтому так часто учителя родителям говорили, что Вика в школе волчонком смотрит. Так и жила Старостина меж двух мнений: одни говорили, что она та еще хохотушка, душа компании, а другие называли ее гордячкой, высокомерной стервой и сукой. И все это было правдой и неправдой одновременно.

– Ну а мы тут при чем, милочка? – пожевывая жвачку, спросил самый высокий. От него-то Вика и ожидала подобного дерьма и таких больше всего ненавидела: мужик за сорок, едва дослужился до лейтенанта, явно пьет, у носа и щек тонкие бордовые узоры от лопнувших капилляров. Кожа рябая, прищур ехидный, а поведение пупа мира, которому все по колено. Обычно у таких жена дома нахрапистая, наглая и борзая, которая в любой момент за яйца своего возлюбленного готова оттаскать. И вот с такими любые уловки – мимо. Хоть ты в мини-юбке стой, хоть декольте показывай – терпеть не могут всех просто за их существование. Так что Вике пришлось менять тактику.

– Я сказала, что у стоянки свидетель, который мог видеть, как сюда кто-то притащил тело или как кто-то шел вместе с ним за день или два до, когда труп еще не был трупом, а вы тут оказались ни при чем, милок. И кстати, это там к дереву присобачен помощник прокурора, смекаешь? Не хочешь помогать – тогда разбираться будете сами со старшим следователем и вашим начальством, – выпалила Вика. Лишь один раз посередине фразы голос ее все же подвел, и она вынужденно сглотнула слюну. Ее волнение было слишком очевидно для всех присутствующих.

– Ну и хуй с ними, мы подождем, детка, – как ни в чем не бывало ответил опер, осклабившись.

Самое мерзкое и отвратительное – что Вика застыла как вкопанная и почувствовала себя маленькой девочкой. Но если и сейчас она спасует, промолчит, то так будет всегда. Поэтому в какой-то момент такие, как Вика, должны стать такими, как Лена. Любая женщина на службе отращивала себе яйца. Правда, такой она быть не хотела, поэтому обдумала свое положение еще раз.

– Ребят, я же практикантка, я толком ничего сама не могу, ну серьезно? Посмотрите на меня, ну куда я сейчас в этих розовых кроссовках пошлепаю, да меня же Горелов сожрет потом с потрохами. Не в службу, а в дружбу, нам ведь с вами еще, если повезет, не раз придется пересечься, я очень надеюсь на это, конечно. – Вика успела пожалеть о сказанном и подумала, что переиграла, но вскоре заметила эффект слов на довольных потных лицах и выдохнула. Кажется, в этот раз в яблочко. Дурочка и лохушка зашли на ура.

– Да... с начальником тебе точно не подфартило. А ты – это дочь чья, что ли? Чего сюда поперлась? Ты же такая красотка, – развязно проговорил все тот же. – Кстати, я Вася.

Примерно такое имя и должно было у него быть, ну или Ренат, подумала Вика. И вдруг решила: раз тонуть, то по полной.

– Я, а... да, у меня это, папа генерал, – сказала Вика и шмыгнула носом. От такой явной лжи у нее аж скулы свело от удовольствия, но если Нику можно оказаться генеральским сыном, то ей-то почему нет? Тем более кроссовки как раз подходят под такую характеристику: дорогие, аляповатые, никакие бахилы не скроют.

Мужики промолчали и сразу потеряли интерес к красотке. А вернее, струхнули.

– Лады, вернемся с уловом, если что. Где, говоришь, искать алкаша?

Вика еще раз объяснила и проводила их самой очаровательной улыбкой, от которой уже проку не было, но доигрывать свою роль надо было до конца.

Сергей Александрович закончил говорить с Русом и выглядел ошалело, что редко можно было увидеть. Красавцем в эту минуту его сложно было назвать, но легенд о его похождениях хватало на весь город. Ростом он был заметно ниже Ника, не больше ста восьмидесяти, хотя для Татарстана это уже статный мужчина.

Так повелось, что татары не очень высокие, и если для девочек-татарок это не проблема, так как все они низенькие, то для «дылды» Вики, как ее дразнили до пятого класса, рост был комплексом на всю жизнь. Из-за этого она и врала в подростковом возрасте, что модель, лишь бы отстали. Хотя ложь эта родилась еще в лагере из случайного вопроса Гузель – популярной девчонки, которая, увидев Вику, первое, что спросила, а не модель ли она, случаем? А потом влюбленно поглядывала и за глаза прозвала ее Барби. Для девчонок постарше это нетипичное поведение: обычно таких, как Вика, «гасили», чтобы не выпячивались. Так Вика и поняла, что рост – это не только комплекс, но и повод для гордости.

Сергей Александрович был крепким мужчиной. При взгляде на таких чувствуешь природную силу. Лицо крепкое, с широкой челюстью. Брился Сергей Александрович через раз, и Вика часто видела щетину, ровно пробивающуюся на щеках и подбородке, которая наводила на мысль, что жены у него, скорее всего, не было. Во-первых, все женатые почему-то стараются бриться чаще, а во-вторых, кольца на пальце тоже не было, как и места от загара, если бы кольцо он снимал на службе.

В повадках Горелов напоминал медведя – крупный, коренастый, когда ходил, иногда покачивался из стороны в сторону. Часто был без формы, в штатском, что всех жутко раздражало. Любил говорить, что рубашка душит, и если надевал ее, то расстегивал верхнюю пуговицу и заметно ослаблял галстук. А когда никто не видел, закатывал рукава, как сельский рабочий. Руки у него тоже были крепкие, ладони широкие, как лопата. Такие же крупные были нос и губы. Не сочетались лишь голубые глаза со всем этим. А вот форма губ казалась слишком нежной, женственной. Волосы черные и густые, их ему приходилось укладывать гелем, и Вика часто видела, как под фуражкой те топорщились на макушке и потом торчали весь день.

Горелов Сергей Александрович в общении всегда был резок, почти груб. Никогда не говорил длинными сложными предложениями. Он предпочитал подумать и потом сказать. Но за всей этой продуманностью скрывалась вспыльчивость. Вика видела, как сегодня он покраснел за секунду, когда Нику стало плохо, и сжал кисть в кулак, хрустнув костяшками. Под руку ему боялось попадаться даже начальство. Это могло погубить всю его блестящую карьеру – поговаривали за спиной. И только один человек мог успокоить и перекричать его – Лена. С ней в общении его было не узнать, как и с некой женщиной, телефонный разговор с которой Вика случайно подслушала. Она до сих пор впадала в краску, вспоминая, что он ей наговорил. Тогда она и поняла, что все слухи о его похождениях вряд ли были слухами. От таких слов, что скрывать, даже Вика испытала нешуточное влечение к начальнику.

На курсе что девчонки только не творили, лишь бы он заметил их на лекциях. Карина ходила исключительно в мини и имела привычку приходить последней, хотя на самом деле прибегала в аудиторию минут за двадцать и заранее оставляла вещи на первой скамейке, «бронируя» себе место, чтобы сидеть прямо напротив Сереженьки и строить ему глазки, раз уж ножки не помогли. Но в итоге забронировала себе Карина посещение декана за системные опоздания.

Хотя у них в институте подобные отношения не были в новинку. Преподаватель семинаров по УПК сначала сидел вразвалочку и изучал Юлю, а Юля, поняв, что Альберт Альбертович ездит на мерсе, позволила ему пялиться без стеснений. Ровно до тех пор, пока в каком-то клубе Альберт Альбертович не попялился на кое-что другое у Юли. И как-то сразу градус семинаров спал, оставив место тупым рефератам, которые все скатывали, меняя слова местами.

На практику в СК брали не только по оценкам, но и по личной характеристике и отзыву лектора из СК. Вика не рассчитывала, что ее возьмут, но когда после фамилии Ерсанаев – а, к слову, Ник был первым на курсе по всем предметам – последовала фамилия Старостина – Вика дернулась и подскочила, не сдержав эмоции. И тогда ей на секунду показалось, что Сергей Александрович как будто дернул уголком рта, все тем же, левым, и почти улыбнулся, но тут же откашлялся и спросил, все ли в порядке со Старостиной и не нужно ли ей в туалет.

Так или иначе, Вика выдохнула с облегчением и посмотрела на Сергея Александровича, проверяя, видел ли он, что ей удалось отправить обалдуев немного поработать. Однако Горелов только зажег очередную сигарету, уставившись на тело.

Оставалось ждать группу для фиксирования и сбора улик, понятых и свидетеля-алкаша.

Часто Вика размышляла о том, как представление о такой работе расходится с действительностью. Например, в сериале «Кости», который крутили по ТВ-3, еще когда она была ребенком, детектив Бут постоянно пил кофе на месте преступления. Вот бы узнать, где им сейчас достать этот кофе, кто его принесет и, более того, кто им даст картинно его пить, пока личинки поедают труп. Только сигареты никто не отменял, и все курили, курили, как длинный паровоз. Без этого здесь никак. Сигареты – как способ подумать, отдохнуть, но мало кто говорит, что в основном сигареты – это способ отбить трупный запах и унять ком в горле, который нет-нет да возникнет даже у самых матерых ребят.

– Старостина, иди сюда, – хрипло позвал Горелов, как будто очнувшись.

– Да, Сергей Александрович?

– Старостина, вот ты какой породы человек?

Вика изумленно уставилась на него, предчувствуя подвох. Отвечать вопросом на вопрос, к чему он спрашивает, тоже не хотелось.

– Вот если бы ты знала, что кто-то убил трех детей, но из-за косвенных улик его не посадят, а у тебя была бы возможность прижать говнюка, ты бы прижала? – Сигарета из рук Горелова ловким щелчком отлетела в ствол дерева и, осыпавшись искрами с пеплом, скрылась во влажной траве. Носок ботинка довершил дело, впечатав ее в почву, где отныне и будет она покоиться.

– Мусорить-то зачем? – вырвалось у Вики, и она едва сдержалась, чтобы не наклониться и не поднять окурок, убрав его в ту же пачку от жвачки.

– В принципе, так я о тебе и думал, это сойдет за ответ. – Хриплый треснувший голос и вид побитой собаки могли бы разбередить чью угодно душу, но Вика понимала, что за этим вопросом кроется то, что может изменить всю ее службу. Боковым зрением она заметила, как Лена многозначительно перевела на них взгляд.

– Короче, Старостина, мне все равно нужен сейчас кто-то, кто все видел. И, похоже, быть этим человеком тебе. Архипов сегодня на больничном, а Хуснутдинов приедет только через час.

– А Лена? – спросила Вика, скривившись от такого одолжения.

– Лена сейчас занята, Ник вывернул кишки, так что остаешься ты.

– Ну спасибо, – съерничала Вика, но Горелов пропустил это мимо ушей.

– Короче, это убийство. И это убийство на почве мести. Дернул меня черт взять вас сегодня. – Сергей Александрович поднес руку к переносице и потер, как будто что-то мешало ему и он пытался стереть это со всей силы. Кожа покраснела, на загорелом лице проступили круглые пятна.

– Откуда вы знаете?

Вика заметила, как Горелов понизил голос и, пытаясь подстроиться, почти зашептал:

– Вот откуда. – Он протянул ей небольшой целлофановый пакет, в котором Вика разглядела кусок бумаги, покрытый слизью и пятнами крови. На дне болталась личинка. Долго думать не пришлось, Вика сразу поняла, что это за листок и откуда он. Она даже вспомнила, когда Горелов мог достать его.

– Какого хрена вы сделали?

Листок был раскрыт, и размытыми синими чернилами на нем значилась лишь одна надпись: «Горелову С. А. В память о ваших ошибках. Сыграем еще разок, Былтыр?»

Вика отвела взгляд от листка и почувствовала, как вокруг, помимо свежести, накрывает затхлым, душным воздухом мертвого тела. Глаза мужчины были широко раскрыты и навеки устремлены на листву, деревья и птиц, кружащих вокруг. Далекий крик кукушки разнесся по опушке и перекрыл громкоголосых скворцов.

– Об этом надо молчать, Старостина, ты меня понимаешь?

– Нет, Сергей Александрович, эта хрень меня никак не касается, вы ее заварили, вам и расхлебывать. Я карьерой рисковать не буду, – выпалила Старостина и вновь перехватила испуганный взгляд Лены. Вика поняла, что та в курсе происходящего. И еще она поняла, что Горелову пришлось ей показать листок, ведь она же его первая и заметила. «Гондон», – пронеслось у нее в голове.

Глава вторая

Узел

В отделении было душно, вентилятор, направленный на Горелова, едва разгонял воздух, заполняя комнату кружащейся пылью вперемешку с тополиным пухом.

Горелов подвинул пепельницу и медленно достал пачку «Парламента», прокрутив ее три раза в ладони по часовой стрелке. Он понял, что этот узел, который он связал сейчас мысленно, нужно размотать, и, не задумываясь, прокрутил пачку в обратном направлении, отсчитав все так же три поворота.

Сергей Александрович ждал, пока все документы дела, которые удалось собрать после первичного осмотра, будут на столе, а сейчас у него было немного времени, чтобы обдумать все как следует. Он не сомневался, что Лена все опишет как надо в осмотре. Следов листка во рту не будет. Ее помощник-лаборант – тщедушный парень Евгений, который без указки и пулевого отверстия не заметил бы, так что там проблем тоже не возникнет. Проблемой могла стать только Старостина, которая – чудо для СК – была наблюдательна, но сейчас была помехой.

Он прекрасно помнил день, когда его заставили читать лекции на юрфаке в филиале КФУ. Горелов ругался с Сан Санычем до посинения, пока они вместе не распили наливку и не сговорились, что в этот раз практикантов Горелов отберет лично. Поэтому, когда он выдвинул Ерсанаева и Старостину, полковник ухмыльнулся и назвал его молодцом, потому что Ерсанаев – самый правильный выбор. Горелов не любил льстить начальству и всегда вставал костью поперек горла, но на этот раз решил уступить. Для чего? Горелов должен генералу Ерсанаеву, и должен до конца жизни.

Теперь же, выкрав ключевую улику, он понимал, что подкрепление «свыше» спасет не только его жопу, но и жопу всего отделения. И, похоже, не ошибся. Этот момент настал.

А Старостина – отдельный случай. Плохо, что девчонка, это сразу его сбило. Он ничего не имел против женщин в СК, однако женщины много чего имели против него, и Сергей Александрович знал, что рано или поздно Старостина станет одной из тех, кто будет его люто ненавидеть.

Так случалось со всеми, кроме Лены. Она стала его другом, как Рус, как и Динар с Мариной. Хотя, по сути, настоящих друзей у него никогда не было.

К тому же с Леной они стали еше и любовниками по обстоятельствам, по одиночеству – кто их разберет. Уже почти два года секса у них не было, но Лена выслушивала все его пьяные ночные звонки или очередные байки о похождениях. Она его лучший друг, и было во всем этом главное то, что никто из них не испытывал ровным счетом никаких чувств, а мало кто из женщин мог не присваивать, не претендовать на обладание, а просто жить как Лена. Этим она ему всегда и нравилась. Настоящий мужик в юбке. Она добивалась чего хотела, заводила роман и, учуяв что-то серьезное, сбегала. Говорила, что просто не нашла «того самого», с кем можно гореть в пылу страсти до конца своих дней. Они даже условились: если до сорока она не встретит «того самого», Горелов без проблем женится на ней, ну или сделает ребенка. Долго смеялись потом, но руки тем не менее пожали. Динар тоже тогда смеялся. До сорока Горелову оставалось семь лет, а мыслей завести семью так и не появилось. Воспоминания о родителях вызывали желание выпить или разбить кулак о стену.

Он уронил голову на руку и вспомнил Динара: его маленькие глаза, которые при смехе полностью скрывались, огромный рот с ровными зубами-лопатами, белесо-рыжие волосы. Многие не знали, что татары бывают светловолосые, и по ошибке думали, что Динар – русский. Динар был настоящий татарин: веселый, щедрый, местами хитроватый, но на него всегда можно было положиться. Русский часто отступит там, где татарин упрется и не сойдет с места.

Динар был как персонаж мультфильма. Честный, добрый страж государства. Он чудом дослужился до помощника прокурора и сделал немало хороших дел. Многих помог закрыть, когда недоставало улик. Еще с обучения он прикрывал Горелова.

А теперь Динар гниет.

– Сука, – выговорил сквозь зубы Горелов, продумывая, как же это все начальству представить, чтобы его не отстранили.

Динар был незримым напарником Горелова. И какое из тех грязных дел способствовало тому, что сейчас Динар, как животное, был прикован к дереву, – вопрос. Теперь он лежит, а его грудную клетку английской буквой V с уходящим вниз хвостом вспороли и копошатся, вылавливают, ищут причины. А причина ясна, причина эта в кармане у Горелова – то самое послание: «Горелову С. А. В память о ваших ошибках. Сыграем еще разок, Былтыр?».

Старостина сидела в углу, рядом с цветком. Она пальцами перехватывала острые длинные листья, проводила по ним, словно поглаживая. Испуганной назвать ее было сложно.

«Совсем еще девчонка», – каждый раз думал Горелов, а потом она первая замечала то, что он не видел или еще не успел увидеть. Нет, это не было чуйкой, но что-то у нее было. Хотя она еще молодая и неопытная; это время ошибок, первых набитых шишек и непростительных упущений, которые терзают потом до конца дней. Горелов свои совершил именно в этом возрасте, попав в СК десять лет назад.

Вот чуйка у Горелова – это когда он увидел Динара и понял, что пиздец, что это по его душу. А Старостина раз – и сразу бумажку углядела, хотя кто, ну кто, ей-богу, сразу бы по деталям пошел. Его способ – сжимать круг по диаметру к центру. А у нее – пресловутая женская интуиция. При этом ведет себя она как мужик: ни разу не моргнула при виде жертв. Хорошо еще, что не выжжена внутри и, даст бог, долго будет такой.

Горелов знал, что поставил ее в чудовищную ситуацию, в которой она вынуждена либо сдать его, либо разозлиться и, как девчонка, орать полчаса. А она лишь сказала, что это не ее дело, и действительно держала такой вид, будто ничего не произошло.

Но вот это поглаживание листьев... Она дернула рукой, порезавшись, но не остановилась. Горелов готов был поспорить, что ей не все равно, Вика что-то решала.

Кофемашина стояла в соседней комнате, в небольшом закутке, но он предпочитал использовать дешевую электрическую конфорку и турку. Насыпав щедрых шесть ложек молотого кофе, он сварил, а затем разлил черный дымящийся напиток по кружкам, предварительно помыв ту, что предназначалась не ему.

Волосы у Вики всегда были непослушными, и сейчас от жары кудряшки превратились в соломенное нечто, но она все равно безжалостно стянула их черной резинкой и, обмотав вокруг, заткнула в пучок. У лица осталось несколько прядей, они смягчали жесткие черты, столь похожие на портреты классических красавиц девятнадцатого века.

Горелов сразу заметил, что Старостина хороша собой, и весь отдел давно хихикал и планировал, кому такая достанется, чтобы как можно быстрее завести с ней семью, ребеночка. Но Старостина не такого поля ягода. Вот с такими-то вечно и бывают проблемы. Увидев Вику на лекциях, он долго пытался ее игнорировать, не выделять, пока не убедился, что она действительно умница. Тогда ее женская красота ушла на второй план, оставив перед ним будущего специалиста, профессионала, и он решил помочь; если бы не он, никто и никогда не дал бы ей шанса.

– На, – сказал он, протягивая ей кружку с синим чудовищем из какого-то мультика. У синего нечто были широко поставленные глаза, огромный розовый рот и ряд белых острых зубов. Себе Горелов оставил свою любимую с надписью FBI. Эту кружку ему подарили коллеги на юбилей.

– Там яд? Чтобы молчала? – спросила Вика и сморщила нос, делая вид, что принюхивается.

– Нет, рогипнол.

– Так себе шутка. – Вика сделала глоток. – Я вообще-то с молоком пью.

– В СК все пьют черный.

– В анкете такого вопроса не было, поэтому... – Вика потянулась за мешковатой сумкой, что лежала на подоконнике, и достала порционные сливки.

– Ты из тех, у кого все с собой? – спросил Горелов, указав на сумку.

– Ну да, нож до семи сантиметров тоже есть, если что – буду защищаться.

– Завязывай, поговорить надо.

– Надо ли? – с сомнением посмотрела Вика и, открыв упаковку, скривилась: запах был странным. Кажется, скисли из-за жары.

– Сама решай, тут я тебе не начальник. – Горелов хлебнул кофе и пошел в свой кабинет, уверенный, что через пару минут Старостина зайдет следом и прикроет дверь.

Но он ошибся, не зашла. Допив горький кофе в одиночестве, Сергей Александрович потянулся к айфону и увидел сообщение:

– Жду в кафе «Оазис» в «Палитре» на третьем.

Сообщение было доставлено четырнадцать минут назад.

Вика втянула кофейный аромат. Пенка была слишком белая, и Вика дунула на нее, обнажая кофейную гладь. Да, так она и думала. Никакой это не капучино, а молочная разбавленная бурда.

Вскоре к столику подошел Горелов. Он отодвинул стул и старомодно поманил официанта пальцем.

– Черный кофе, – сказал он.

– Извините, принесите ему тройной эспрессо и отдельно кипятка.

– Чем черный кофе не угодил? Что за выпендреж? – Горелов машинально потянулся к пачке, но вовремя вспомнил, что здесь не курят, и остановился.

– Хрень у них, а не кофе. Ну, рассказывайте. – Вика говорила четко и уверенно, но внутри у нее все сжималось от страха. Не столько перед правдой, сколько перед тем, что человек, которого она уважала, на которого равнялась, совершил ужасный, непростительный проступок: преступил закон и скрыл важную улику.

Сергей Александрович дождался кофе и смешал воду с эспрессо.

– Короче, Динар помогал мне закрывать тех, на кого не хватало доказательств. Это было пару раз. Но дела были глухие, и мы знали, что те ребята виновны. Это все.

Вика смотрела в свою кружку и боялась поднять взгляд. Она заметила, что Сергей Александрович пару раз поглядывал в сторону ее телефона, и догадалась, что он переживает, вдруг она записывает разговор на диктофон. Поэтому чуть резче, чем следовало, Вика разблокировала экран и повернула его в сторону Горелова.

– Однажды это произошло случайно, мы не сговаривались. Но было и другое дело... – Горелов впервые поднял взгляд и подождал, пока Вика не посмотрит в ответ. Они смотрели друг на друга, молчали. Как будто решив что-то, он опять кивнул.

– Это было дело Пешкова.

Вика не смогла сдержать удивления:

– Того самого? Это же было лет десять назад. Я помню, мы его изучали.

– Его все помнят. Девочка семи лет была последней каплей, его друзья и жена прочно обставили алиби, и нам было не пробиться.

– Но откуда вы знали, что это был точно он? Спермы не было, отпечатков, волос... ничего.

– Совпадение ли, что он работал на химзаводе и у него был доступ к химикатам, чтобы до стерильной чистоты обработать место преступления? Еще и полная экипировка, чтобы резать ее до тех пор, пока она не истечет кровью? А в нулевые такие чистые убийства – редкость. Всегда есть след, волос, хоть что-то. Тогда не все в интернете можно было найти, чтобы за ночь узнать, как расчленить труп.

– Это не доказательство, – возразила Вика и отстранила кружку, уперев ее бортом в плетеную светлую салфетку.

– Конечно нет, как и не доказательство, что похожего мужчину видели еще у трех садов, что две девочки были убиты схожим образом. Но я заметил одну деталь во время допроса, и у меня не осталось сомнений.

– Какую? Он же так и не сознался тогда.

– Не сознался. Но скажи, повторялись ли потом такие изощренные убийства девочек вообще? И как надолго утихла вся эта тема с педофилами?

Вика молчала.

– На допросе он улыбнулся, когда понял, что у нас ничего на него нет. Он не побоялся: знал, что никто ему ничего не сделает.

Горелов схватил чайную ложку и положил на место, вспомнив, что пьет без сахара.

– Ты же вообще эти дела только в рамках обучения видела. Ты даже не представляешь, каково это было – видеть лица тех матерей. Они не могли поверить, что их девочек изнасиловали, а потом еще и жестоко убили, превратив в куколок на сцене. – Сергей Александрович говорил спокойно, но слова давались ему тяжело. – И да, в сознании они были в тот момент или нет – до сих пор неизвестно.

Вика не поднимала взгляд, она пыталась понять для себя, является ли все это оправданием того, что произошло сегодня.

– Я же говорю, я помню те дела. – Вика вновь глотнула кофе, который уже начал остывать.

Горелов отставил свой стакан.

– Я в детстве тоже по заброшкам бегала, – добавила Вика. – Когда прошел слух, что в городе маньяк, мы все восприняли это как пугалку, чтобы поздно не гуляли. Нам было по двенадцать, и мы пели песни «Пусикэт Доллс». Думали, когда вырастем, станем знаменитыми, звездами – и прочая бредятина. Но когда мы узнали, что случилось и кто на самом деле был жертвой... – Вика качнула головой, отгоняя мысли. – Я помню, что перед сном, когда закрывала глаза, часто представляла самое ужасное. От одной мысли, что кто-то может изнасиловать ребенка, мне становилось дурно. Я хочу, чтобы вы поняли, Сергей Александрович, я вас не оправдываю.

– Если бы мне нужны были оправдания, Старостина, то, вероятно, я бы выбрал другое место работы.

– То, о чем вы просите, это молчать о важной улике, по которой мы можем выйти на убийцу.

– Нет, не так. – Горелов потер костяшки пальцев, и Вика впервые обратила внимание, что на них есть красные следы, словно он часто лупил грушу в бинтах.

– Я не понимаю, черт, почему вы это сделали? – Вика никогда не отличалась спокойным нравом, но на практике не показывала характер, сейчас же ситуация буквально сбивала с ног.

– Потому что, Старостина. – Горелов смотрел чуть выше ее головы. Она увидела, что вокруг его радужки идет темно-синяя канва, но местами она разрывается, делая круг не цельным, незаконченным. – Дело у меня сразу заберут, журналисты начнут копать, и если кто-то докопается, то Динар и я будем связаны, а дальше легко поднять все дела, где мы фигурировали вместе.

– Скольких вы посадили? – перебила Вика.

– За десять лет? – усмехнулся Горелов.

– Да, за десять лет. Сколько?

– Я не считал.

– И отдельно нигде записей не вели?

– Ты думаешь, что это кто-то из них? – Горелов выдохнул воздух через рот. – Я же не дурак, ты знаешь, что всякое бывает и... Блядь, нет, я не считал! Многих!

– Лена замешана?

– Не твое дело. – Всплеск кофе был неуместным, но Горелов отвлекся, чтобы не стукнуть по столу кулаком.

– Мое, если хотите, чтобы я молчала! А если бы Ерсанаев заметил?

– В тот вечер он бы и бревна не увидел: был занят спазмами и тем, что пялился на твою задницу.

– А вы что, за ним в этот момент наблюдали или вас что-то смущает?

– Старостина, не забывайся, а? Мы тут такими темпами в поисках утраченного времени начнем разговор.

Вика ухмыльнулась:

– Читали Пруста?

– Когда бы, я больше по Конан Дойлу.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Вика знала, что сейчас власть в ее руках и она может выдвинуть любые требования. Но почему-то она этого не делала. Первой отвела глаза: обыграть Горелова было невозможно даже с ее упертостью.

– Он был вам другом? – наконец заключила она.

– Сложно сказать однозначно. Это нечто большее, чем обычная дружба, Старостина.

– Хорошо, я подумаю. Но мне нужно взглянуть на те дела, что вы закрыли или не закрыли вместе. И да, Рус с этими делами связан?

– Нет, Рус – это чистое совпадение, – ответил Горелов, но все равно усомнился в этом.

Вика махнула рукой в сторону официанта, который курсировал по залу и бросал взгляд на пустые столики, как будто искал там завалявшиеся чаевые.

– Рассчитайте, пожалуйста, – обратилась к нему Вика.

Официант вернулся через пять минут и, сжав губы, едва открывая рот, проговорил:

– Кассовый аппарат сломался, только наличные.

«Засранец», – подумала Вика про этого напыщенного хмыря и, подняв на него взгляд, уточнила:

– Вы так извиняетесь или ставите в известность?

Парень лениво пожал плечами.

– Старостина, остынь. Сдачи не надо, – сказал Горелов, протягивая купюру и поднимаясь.

– Гондон, – процедила Вика сквозь зубы и поймала смешливый взгляд Горелова.

– Наконец-то увидел твое истинное лицо.

– Это не лицо, а темперамент.

– Какая же ты зануда, Старостина.

Вика все еще не дала ответ на вопрос Сергея Александровича, и они спускались с третьего этажа в молчании. Самое нелепое здесь – медленно движущийся и трясущийся эскалатор.

– А Ерсанаев что? – спросила Вика, и Горелов незаметно вздохнул с облегчением, осознав, что она будет молчать.

– Ему ни слова, я подумаю, как все обставить.

– Вы кого-то еще будете вводить в курс дела?

– Пока нет, – отрезал он.

На первом этаже Вика задержалась у «Челны-хлеба», вдыхая аромат свежей выпечки, но потом вспомнила о чертовых пяти килограммах, что вечно мешают ей чувствовать себя той самой тростинкой из фильмов, и обреченно вышла через автоматические стеклянные двери.

– Я сейчас, за сигаретами, – сказал Горелов и отстал.

На улице было пыльно и душно. Вика провела рукой по шее, вытирая пот. У входа курили какие-то пацаны и оценивающе оглядывали Вику. В джинсах и кроссовках Ника она ощущала себя подростком и, как это обычно бывает в Набережных Челнах, успела встретить знакомых. Мимо вразвалочку прошла девушка с низким хвостом. Увидев Вику, она заорала:

– Кошка! – А затем схватила ее в охапку и подняла над землей.

– Элка, блин, поставь меня, я на практике, блин... Сейчас начальник выйдет, – улыбалась Вика.

– Пардоньте. – Элка поставила ее и осмотрела. – Красотка, как жизнь? Давно не заглядывала.

– Да, практика, все дела.

– Тебя вчера видели с каким-то мажором. Чей будет? – Элка ехидно закусила губу, отчего небольшой шрам от уголка губы стянулся в тонкую ниточку.

– Да это по службе. Эль, я зайду, правда. Как там все?

– Да нормально вроде, уж всяко похуже твоего будем. – Элка хотела еще что-то сказать, и ее лицо приняло серьезное выражение, когда она увидела, как за спиной Вики возник мужик. Элка оценивающе посмотрела на него, в ответ Горелов одарил ее проницательным взглядом.

– Ну давай, пересечемся, – бросила Элка и низко наклонила голову, проходя мимо.

Горелов стоял сзади, в руках у него был прозрачный красный пакет и пачка «Парламента».

– Держи, – сказал он и протянул Вике пакет.

Она молча взяла его и ощутила жар, затем, не говоря ни слова, вытащила треугольник и принялась есть на ходу.

– Ты на сегодня все, а я пойду результатов вскрытия дождусь. До завтра.

– Угум, завтра дела не забудьте.

– Ты так и не ответила, зачем они тебе?

– Будем разбираться, кто на вас зуб точит, – сказала Вика и зашагала вниз по ступеням, оставив Сергея Александровича раздумывать над ее словами.

Горелов закурил и проводил ее взглядом, засмотревшись на красивую фигуру. Он не хотел, но все равно обращал внимание на ее бедра и тонкую талию. Убить в себе мужчину было сложнее всего. Красивая задница всегда привлекала внимание. Неважно, что это задница его практикантки.

– Блядь, – сплюнул он и выкинул сигарету в урну.

Никита лежал на диване под кондиционером. С досадой он думал, что теперь его почти отстранили от самого важного дела.

Кондиционер гудел мерно, но все равно слегка выдавал вибрацию по стене кухни.

Чувствовал Никита себя херово, но с шумом поставил стакан и пошел к ноутбуку. Он внимательно искал новости о новом деле, но пока было тихо. Хотя Никита знал, что тишина временная. Внутри все сжималось, и только виски мог помочь расслабиться. Он прошел на кухню, открыл шкаф и налил себе двойную, а затем тройную порцию.

Плюхнувшись в кресло, Никита нащупал ногой пушистый комок и посадил к себе на колени черного кота. Барсик скептично осмотрел хозяина.

– Ты где вчера гулял, бандит? – Ник провел рукой по короткой шерсти и отряхнул ладонь. – Линяешь, брат, – заключил он.

Барсик замурчал. Он был уличным котом с историей, и поэтому Никите было жалко, что Вика его так и не увидела.

Идиллию единения кота и хозяина прервал звонок телефона. Вика. Брать трубку он не спешил: никак не мог пересилить себя после жалкого представления в лесу, откуда Сергей Александрович выгнал его с позором. Вика ему нравилась, даже слишком. Но насколько это ему нужно?

Щелкнув кнопкой мыши, он закрыл браузер и, насколько позволял Барсик, откинулся в кресле, закрыл глаза и погрузился в воспоминания: прикосновения, поцелуи... Как он жаждал этого. Он давно не позволял никому приблизиться настолько, даже одолжил ей кроссовки Насти. Никита закрыл глаза.

И, словно вторя его мыслям, раздался звонок. Никите не нужно было смотреть на телефон, он знал, что это снова звонит Вика. На этот раз он не стал ждать и ответил сразу же. Она болтала без умолку, как заведенная, и спросила, можно ли заехать. Он не был против. Не успел Никита отложить телефон, как телефон опять зазвонил.

– Что еще, Старостина?

Но это была не Старостина, это был отец.

– Как ты, сынок? – раздался голос, и Никита едва сдержал слезы.

– Нормально, пап.

Он рассказал ему обо всем, что случилось. Отец не старался заполнить пустоту, что образовалась в его душе, и Никита это очень ценил.

Разговор закончился вопросом генерала Ерсанаева:

– Ты уверен, что справишься?

– Да, мой генерал, – шуточно ответил Никита.

– А про...

– Не надо, пап, я в норме.

Они распрощались.

Спустя тридцать минут Вика стояла на пороге, держа в руках минералку и пакет.

– Я их отмыла, как новенькие! – радостно заверила она, показывая пальцем на розовые кроссовки. – И да, Чип спешит на помощь!

Никита протянул руку к кудряшкам Вики. Видимо, ей было плевать на то, что Горелов выгнал его с места происшествия и что вел он себя как последний лох. Пакет с кроссовками отправился в шкаф, после чего они расположились на кухне. Вика сидела напротив и вслух выдвигала всевозможные варианты того, чем мог отравиться Ник.

Во время разговора Вика бурно жестикулировала, говорила невпопад и постоянно одергивала воротник рубашки. Еще во время обучения на курсе она всех доводила до исступления своей необузданной энергией, но сейчас что-то было иначе.

– Ты чего?

– Да так. Вика, что-то не так? – Никита старался говорить спокойно, чтобы не спугнуть. Наверняка это связано с делом в лесу.

– О чем ты? – Вика взяла стакан с соком и в пять больших глотков осушила его.

– Ну, ты какая-то дерганая. Это связано с лесом?

Барсик прошел под столом и потерся о ноги Вики. Она бесцеремонно подняла его, чмокнула в нос и отпустила. Барсик был доволен таким раскладом.

– Обычно он никого не любит, – сказал Никита.

– У нас с ним любовь с первого взгляда! – самодовольно заключила Вика и подмигнула Барсику, отчего тот распушил хвост и горделиво прошел в коридор.

Вика взяла стакан и по-хозяйски подошла к раковине, затем остановилась и гулко поставила его.

– Нет, правда, все в порядке. Горелов беснуется, что результаты вскрытия запаздывают, а в остальном все шикарно. Жаль, что тебя не было, видел бы ты, как он покраснел, когда овэдэшники стали утверждать, что он был на месте до вызова.

– Так откуда этот Рус и какая связь с Гореловым? – Ник задал вполне логичный вопрос. В конце концов, он все видел своими глазами.

Вика пожала плечами:

– Они вместе работали раньше. Рус бегает по ночам, ну и Найда учуяла тело.

Никита сжал прохладное стекло в пальцах – смотрел, как пузырьки минеральной воды поднимаются на поверхность.

– Рабочая версия сейчас какая?

– Убийство, – сказала Вика и не стала развивать мысль.

– А основание?

– Вроде как на Динара много кто зуб точил, он закрыл до хрена шумных и неудобных дел.

– Понятно, – выдавил Никита и сделал глоток. Ему становилось лучше, но мышцы все равно немного ломило после внезапного жара и рвоты.

– Так что нас ждет одно из самых громких дел в Челнах. У тебя есть поесть что?

Вика порывалась открыть ящики и обшарить их в поисках еды, но все еще не понимала, в статусе кого она здесь хозяйничает. Подруга она или всего лишь девчонка, с которой у Никиты был перепихон? Поэтому она нервно переминалась с ноги на ногу.

– А кстати, кроссовки топовые. Извини, что все же пришлось их поносить, надеюсь, сестра простит.

Вика посмотрела на свои носки и заметила, что Никита так и не ответил ей.

– Эй, ты слышал?

– Что? – Никита перевел взгляд на свою руку и увидел, что сжимает стакан сильнее, чем следовало бы. Еще немного – и тот бы лопнул.

Вика обошла стол, озабоченно посмотрев на Ника, и потрогала лоб.

– Черт, да у тебя все еще температура. Иди ложись, я сделаю тебе чай. Кстати, я тут поесть хочу. Можно? – Она показала в сторону ящиков.

Никита вернул стакан на стол и улыбнулся.

– Делай что хочешь и, если тебе будет удобно, можешь остаться сегодня со мной.

– Это если тебе станет плохо, а мамочку ты пугать не хочешь? – выдавила Вика ехидно.

– Ага, типа того. В левом верхнем ящике должна быть пачка с печеньем, – сказал он, вставая, и поцеловал Вику в макушку.

– Фу, надеюсь, ты прополоскал рот, – наигранно скривилась она.

Когда Ник упал на кровать, услышал шелест пачки и шум электрического чайника. Неужели после стольких месяцев ухаживаний стены пали под натиском болезни? Все-таки материнский инстинкт в женщине – страшная сила. Свернувшись калачиком, так как живот все еще ныл от боли, он уснул.

Зверь пробирался по лесу, прислушиваясь к звукам и вкушая темноту. Здесь был только он – царь леса и владыка. И пусть это не настоящий лес, но природа есть природа, и из нее он будет черпать силу.

Еще ребенком он стоял у зеркала и воображал себя волком, оборотнем, который при наступлении полнолуния вскидывает голову, завывает и обращается. Волку можно все, но волк – зверь. Кто поверит, что убийца – волк?

Нет, ему нужна легенда. Прочная, страшная и немного сказочная. Чтобы из уст в уста, как сказка, пошел по городу слух, чтобы дети сидели дома в ужасе, а потом, гонимые тем же самым ужасом, шли искать его.

Главное – научиться охотиться незаметно. Ему это удалось. Отец говорил, что зрению в лесу доверять нельзя, что звуки – это самый надежный источник. А еще запах. А потом отец сбежал. Мамку же зверь ненавидел. Зато теперь зверь освободился. Он совершил то, что было задумано, и охота прошла по плану.

Этот, истекая кровью, когда пытался выбраться из проволоки, не кричал. Он был умным, но все равно попался. А не кричал потому, что знал, что виноват. Зверь рассказал ему, что тот натворил. Он поймал его, а тот был нетрезв и легко внушаем. Зверь дал ему выбор: либо его дочь— а он знает, в какой садик она ходит, – либо он сам себя накажет. А зверь поможет, но будет наблюдать. Запутает, замотает, а потом сядет и будет наблюдать.

– Меня зовут Динар, – часто повторял тот, пока зверь наматывал на него проволоку.

– Нет, ты не Динар. Ты моя жертва.

– Я Динар, у меня есть жена...

– Я все знаю о тебе, ты моя добыча, и ты приведешь меня к Былтыру.

Зверь осклабился и засмеялся, ему нравилось наматывать колючку, она, как плющ, естественно вписывалась в обстановку.

– Мой друг тебя будет искать. – Слезы вперемешку с кровью кап-кап на одежду, а затем пум-пум на землю.

Зверь вскинул голову, испытав облегчение. Ну наконец-то тот заговорил про друга. Это ему и нужно.

– Да, друг твой будет искать. Былтыр.

– Ты сумасшедший. – Динар осмотрел место и не увидел ничего: его глаза не привыкли к такой темноте.

– Да, ловили, ловили, да не всех поймали. Тут вы и ошиблись, а теперь будете наказаны.

Сырость приятно расширяла поры, и нос восторженно вдыхал ночной воздух. Зверь обошел вокруг дерева и был доволен результатом.

– Зачем тебе это? – спросил Динар.

С неба, вторя слезам, начинала падать настоящая влага. Ее-то и ждал зверь. Она все следы смоет. Хитрый зверь, умный зверь.

– Кто ты? – уже кричал Динар, впиваясь телом в проволоку и ощущая надвигающийся конец.

Зверь задумался.

– Я тот, кто лучше вас во всем.

Горелов стоял в подвале и держал в руках маску. По правилам, сначала тело должны опознать, а потом вскрытие. Он подошел к Лене, которая стояла у раковины и со всей силы намыливала свои ладони, словно хирург, готовящийся к важной операции. Вот только исход этой операции уже предрешен, и пациента не спасти. На Лене была даже ее любимая шапочка с пестрым морским рисунком и сочным желтым Спанч Бобом на лбу.

Пальцы в белой пене яростно скользили друг по другу; особое внимание она уделяла подушечкам, как будто хотела напрочь стереть отпечатки.

– Лен. – Мягкий голос Горелова коснулся уха Лены, но она не подняла взгляда. Ее ресницы дрогнули.

– Лен, я понимаю, он и мне был другом.

– Пошел на хер, Сереж, – сквозь зубы процедила она и, поворачиваясь, ударила по крану локтем.

Горелов, не задумываясь, протянул руку и выключил воду, опустив рычаг. Шум вызывал у него беспричинный страх. Он понимал, почему Лена так себя ведет. Она видела содержание записки, догадалась, о чем речь и что все, кто когда-либо помогали ему, теперь в большой опасности.

На выезд Горелов взял с собой Архипова, чтобы тот присутствовал во время разговора с Алиной.

Бумажная работа – главное оружие оперов, и, по правилам, Горелов должен был сидеть в своем кабинете, попивая кофе, но он считал своей обязанностью сообщить Алине, что Динар убит.

Поэтому он просто ехал в сторону пятидесятого комплекса, к коттеджному поселку, где укрывались все, кто хотел жить тихо и мирно, в безопасности.

– В безопасности, – вслух произнес Горелов и вдавил педаль газа.

Сигнальный проблесковый маячок синего цвета освещал дорогу, без сирены освобождая им путь. Архипов никогда не был разговорчивым, и сейчас он предпочел молча сидеть сзади, что-то усердно изучая в телефоне подслеповатыми глазами за толстыми линзами. Щуплый, несуразный, поначалу Горелов думал, что Ерсанаев будет таким же, но потом понял, что ошибся и эти ягоды не в одном поле растут.

Архипов явился в СК сам, что было редкостью. Он закончил юрфак в Казани, и в разговоре заявил, что идет сюда работать не потому, что может или хочет, а потому, что знает, что здесь он пригодится.

– Пригодишься? – рассмеялся ему тогда в лицо Горелов, который считал, что Архипов должен чуть ли не в ноженьки ему кланяться, что с ним вообще разговаривают. С улицы и не по знакомству редко кого берут, а тут пришел немощный, в очках и убеждает Горелова в том, что он ему нужен.

– Да, – уверенно ответил русоволосый паренек с мыльными рыбьими глазами. Высокий, сутулый. Отличительных особенностей, помимо близорукости, не было. У него было ровно то лицо, с каким предпочитают брать агентов под прикрытием. Нарисуй что хочешь, нацепи что хочешь, и никто не узнает, не вспомнит. Он был как пластилин. Но что-то говорило Горелову о том, что со здоровьем у парня нелады, и прав он оказался, когда после, уже на работе, поймал его в туалете с ингалятором. А при встрече и при подаче документов ничего подобного записано не было.

– Я это... – впервые запнулся парень, – у меня фотографическая память.

Горелов подался вперед и больше не смеялся. На сумасшедшего парень похож не был, на вруна тоже. Смотрел ясно, прямо и был нормальным по первым признакам.

– Да? Докажи. – Горелов потянулся к металлическому комоду. Повернув ключ в нижнем ящике, с громким хлопком бросил на стол десять папок. – Даю тебе тридцать минут, затем приду, а ты расскажешь в общих чертах, о чем там. Я пока покурю. – Горелов тогда еще курил «Честер» и потянулся к пачке. – Стоит ли говорить, что это все конфиденциальная информация и разглашать ее за пределами моего кабинета запрещено?

– Н-нет, – заикнулся Архипов. – Пятнадцать.

Горелов уже почти прикрыл за собой дверь, когда услышал это.

– Хорошо, тогда пусть будет десять, раз ты такой самоуверенный.

На лбу у Архипова выступил пот, когда Горелов с щелчком закрыл дверь. Сергей Александрович вышел в коридор и успел рассказать обо всем Лене. Тогда у них был период бурной страсти, и они успели уйти в туалет, где Лена, не скрывая своего желания, запросто стянула белое кружевное белье и подставила обнаженные бедра для сильных и быстрых движений. Крик Лены он погасил ладонью, ощущая, как она обхватила ртом его палец. Последний толчок заставил Горелова прикрыть рот Лене еще плотнее. Лена молча улыбнулась и, натянув трусы, поцеловала Горелова в губы.

– Думаешь, не врет? – спросила она, поправляя прическу у зеркала. Тогда у нее были длинные волнистые волосы до лопаток и неровная челка, а носить она предпочитала исключительно юбки и каблуки.

Горелов влюбился в нее именно тогда, а ценить начал, уже когда локоны сменило прямое каре, а вместо юбок и каблуков появились мартинсы и джинсы. О том, что предшествовало этому изменению, они не говорили. Об этом Лена ни с кем не говорила.

– Хрен его знает, но почему его тогда не завербовали, раз он такой особенный? Обычно наши не пропускают талантов.

– Тебя же пропустили, – засмеялась Лена, тут же заглушая смех, чтобы не привлечь внимание. Хотя что-то ей подсказывало, что все давно в курсе их совместных похождений в туалет.

– Не пропустили, – глухо сказал Горелов и, поцеловав ее на прощание, вышел.

Каково было удивление, когда на выходе он наткнулся на паренька.

– Где вы были? Десять минут прошло! – прокричал тот, сжимая в руках папки, словно боялся, что у него их кто-то отберет. Горелов увидел, что пальцы у паренька подрагивают, и подумал, что тот все-таки сумасшедший или наркоман. Последнее казалось ему более вероятным.

– Ты какого хрена вышел?

Следом появилась Лена, поправляя выбившиеся волосы. Неловкая сцена грозила перейти в фарс, если бы Архипов шумно не сглотнул и не выпалил:

– Я... я знаю одного из тех, о ком идет речь в деле.

Лена сзади подавила смешок.

– Ладно, видимо сумасшедший все же, – сказала она и, покачивая бедрами, ушла. – Надо было поспорить! – донеслось до них с другого конца коридора.

– Я н-не сумасшедший, это Чирик, с ГЭСа. Я точно знаю, это он. Тот еще пидор...

– Ну-ка, словечки отставить. А теперь успокойся и расскажи все по порядку. – Горелов зыркнул на любопытного опера, что проходил по коридору.

Горелов вырвал папки из рук Архипова и толкнул его в сторону кабинета, где тот не только пересказал содержимое всех папок до мельчайших деталей со всеми медицинскими терминами, но и помог раскрыть дело душителя. Им действительно оказался так называемый Чирик, который повадился душить женскими колготками парней, заходивших не на свою территорию. Способ был странным и непривычным, потом выяснилось, что Чирик еще и мастурбировал на месте преступлений. А вот Архипов оказался самым ценным приобретением СК за все время работы Горелова. Он узнал его лицо по фотороботу: в «Магните» у его дома висели фотографии воришек, и среди них был тот самый Чирик, кличку которого знали почти все на районе.

– Какого хрена тебя не завербовали? Из-за астмы? – спросил шепотом Горелов уже после вынесения обвинительного приговора тому самому Чирику.

Архипов затравленно посмотрел на Горелова и, вжав голову в плечи, ответил:

– Ну да.

Парень явно недоговаривал, и Горелов думал, насколько эта причина могла быть серьезной. Ведь до работы в СК он допущен, все проверки пройдены.

Архипов шмыгнул носом, как школьник.

– Ладно, – сказал Горелов, когда мимо него прошел после суда еще живой тогда Динар и довольно кивнул головой. – Ладно, – повторил Горелов. – Добро пожаловать в СК, Архипов. – На этих словах он протянул свою ладонь тщедушному пареньку и удивился, когда Архипов пожал ее крепко, не колеблясь. А его лицо, словно слепленное, приняло выражение, чем-то похожее на то, что сейчас было на лице Горелова.

Машина повернула в сторону коттеджных поселков и начала подпрыгивать на ухабах.

– Черт бы побрал, «челнинская Рублевка», а дороги как в деревне. Денег жалко, что ли, на асфальт всем скинуться! – Горелов отвлекал себя от предстоящего разговора и не скрывал раздражения.

Архипов не удостоил его ответом.

Дом Динара стоял в отдалении, огороженный коричневым профильным забором с откатными воротами. По сравнению с особняками, что скрывались за каждым поворотом, этот дом был скромным и почти незаметным.

Когда машина остановилась у ворот, раздался скрип и открылась дверь. Сначала показалась нога в розовом сланце, а затем и хрупкая фигура в шортах. На плечах девушки был вязаный кардиган, хотя на улице стояла жара под тридцать. Алина сжимала края кардигана на груди. Руки худые, кисти словно заломаны. Когда она подняла голову, огромные черные затравленные глаза уставились прямо на Горелова. Он ждал, что она набросится на него, будет бить в грудь, кричать, обвинять... Видел по ее лицу, что она уже давно все поняла. Но случилось совсем другое.

Маленькое шаткое существо вышло вперед и уткнулось головой в ее бедра. Черные волосы были собраны в растрепавшуюся косичку с оранжевыми резинками-бантиками.

– Мама, дядя? – Обернувшись, девочка пальцем показала на Горелова, который вылез из машины и теперь приближался к ним.

– Это папин друг, солнышко, – сдавленным голосом ответила Алина и, подняв взгляд на Горелова, вымученно улыбнулась. Сухие губы с трещинами подрагивали, но она не позволила страданиям выйти наружу.

Горелов решил послать правила куда подальше и вместо приветствия крепко обнял их. Держась за Горелова, Алина пригласила их в дом.

На столе стояли тарелки, все было чистое, опрятное: эчпочмак, беләш и чәк-чәк. Горелов услышал, как позади него издал непонятный звук Архипов, а потом у него утробно заурчал живот.

– Гхм! – громко кашлянул Архипов, чтобы скрыть неловкость, но покраснел до корней волос.

– Присаживайтесь, не стесняйтесь и ешьте. – Алина изо всех сил старалась вести себя обыденно. И Горелов понимал, чего ей это стоит.

– Мы при исполнении...

– Ешь давай, дистрофик хренов, – перебил его Сергей Александрович и сам уселся рядом с Алиной.

– А, м-можно руки помыть? – Архипов затравленно глядел исподлобья.

– Да, конечно, можете прямо тут, на кухне, или пройдите в ванную.

– С-спасибо, – ответил Архипов, и Горелов подумал, уж не приспичило ли ему посрать сейчас.

– Прямо по коридору. – Алина показала рукой позади себя и поставила на стол чай.

Горелов предпочитал кофе, но в доме Динара уважали татарские обычаи, поэтому тут чай был во главе.

Девочка сидела на ковре у телевизора и что-то грозила пальцем Барби в короткой розовой юбочке.

– Ты тоже ешь, – сказала Алина.

Несмотря на полные горя глаза, он видел перед собой сейчас, возможно, самую сильную женщину на планете. Да, ей было больно, и она хотела упасть на кровать, пролежать так, не двигаясь, год, пока горе и тоска не отступят, оставляя место светлой памяти, но, как кремень, держалась ради своей дочери, чтобы не травмировать ее маленькое сознание.

– Рассказывай. – Алина взяла кружку, на которой был нарисован персонаж из мультфильма «Черный плащ».

Горелов обернулся и даже был рад, что Архипов отошел.

– Ты сначала скажи, почему ты не позвонила мне сразу, когда он пропал? – Он потянулся к эчпочмаку и положил его на свою тарелку, не решаясь надкусить, хотя даже в такой момент он тупо хотел жрать.

– Потому что... – Алина замолчала, а глаза покраснели. – Мы поругались, и я уехала к родителям с Элей.

Горелов опешил: он не думал, что они вообще когда-либо ругались. Для него Алиевы – пример самой настоящей семьи.

– И ты два дня с ним не общалась?

– Нет, – покачала головой Алина и съежилась. – Не общались, я вообще телефон вырубила: думала, приедет, если что, как всегда, а он... не приехал. – Алина схватила бумажную салфетку и вытерла навернувшиеся слезы, оглядываясь на Элю. – А потом ночью позвонил ты и...

– Все, все, тише, Алин, я понял, – ответил Горелов. У него не укладывалось в голове, что Алиевы были способны не общаться в течение двух суток, но это легко проверить.

Алина шмыгнула носом и сказала:

– Ради Динара мне ты будешь говорить все как есть, Сереж. – Алина быстро моргнула подряд, как делают, когда хотят отвести слезы.

– Алин, для начала я должен произнести вслух для рапорта, что у нас есть подозрения, что твой муж, Алиев Динар Рустамович, был убит, и ты должна будешь проехать в морг для опознания.

Алина дернула головой, кивая, потом еще раз кивнула и быстро поднялась.

– Сейчас бабушка приедет забрать меня с Элей, я соберу пока сумку, хорошо? Присмотри за ней, пожалуйста.

Самая сильная женщина на планете не выдержала произнесенных вслух слов про морг. Архипов вернулся и осторожно сел рядом. Он протянул руку к пирожкам и почти набросился на них.

– Архипов, присмотри за ребенком, я сейчас вернусь.

– Сергей Александрович, я это... детей не люблю.

– Архипов, любить детей я тебя не просил, а говорю: присмотри! И не факт, кстати, что ты им тоже нравишься. – Горелов поднялся из-за стола.

Проходя мимо Эли, он коснулся рукой ее темных волос и зачем-то сказал:

– Вот умница.

Эля, продолжая наказывать Барби, вскинула голову и кивнула, соглашаясь с тем, что она умница.

Алина была на втором этаже, в спальне. Она сидела на кровати, перед ней лежал раскрытый детский рюкзачок, в который аккуратно были сложены вещи. Девушка сжимала у груди цепочку, на которой висел крестик. Это была единственная тема для раздора в семье Алиевых. Алина, наполовину татарка по маме, была христианкой, а не мусульманкой, и семья Динара отказывалась принимать Алину, так как крещеные для них не считались татарами. Но они все равно поженились.

Первые два года мать Динара наотрез отказывалась приезжать к ним в дом в надежде, что они разбегутся: раз никаха не было, то и жена фиктивная. Но несмотря на то, что Динар женился на Алине сразу после школы и она подозрительно быстро забеременела, они не разбежались. Даже когда у Алины родился мертвый ребенок, они были вместе и потом долгие годы жили только вдвоем. Им сказали, что детей у Алины больше не будет. А потом появилась Эля, спустя столько лет бесплодных попыток. Эля была чудом, долгожданным и любимым для них.

Алина смотрела перед собой, но глаза ее были сухими. Когда зашел Горелов, она не подняла головы.

– Алин, мне так жаль... – Слова не шли и вылетали комками, грубыми, обмотанными в бессмысленные фразы. – Он был мне другом. Я найду того, кто это сделал.

Алина кивнула и отпустила крестик.

– Сереж, это его убили из-за ваших с ним дел? Вы двое рыцарей в сияющих доспехах. Карающий и надзирающий, что против правил объединились в личной войне против всех гадов. Теперь получили по заслугам?

– Нет, Алина, что ты. – Горелов сел рядом и положил руку ей на плечо.

– Не ври мне и скажи правду, за что его убили! Я по глазам вижу, что тебе стыдно смотреть на меня, на Элю! Я заслуживаю знать правду, – чеканя слова, произнесла Алина. В ее глазах медленно разгоралась злость. Вот еще один человек, который будет ненавидеть его всю оставшуюся жизнь.

– Хорошо, – почти прошептал он. – Вероятно, это кто-то, кому мы с Динаром крупно насолили.

– Что это значит, это месть? – шептала она, как безумная.

– Да, кажется, так. Алин, это все из-за меня...

– Заткнись, Сереж! Не все клином сошлось на тебе, вы оба варили эту кашу, и никто не виноват больше, просто Динара теперь нет... – Она схватила голову руками и зарылась, продолжая шумно дышать.

– Алин, я вынужден спросить: не знаешь ли ты или не говорил ли тебе Динар что-нибудь? Может, ему кто-то угрожал? – спросил Горелов.

Алина затрясла головой. Сейчас она была не с ним.

– Могу я осмотреть кабинет Динара? – сказал Горелов.

В ответ снова покачивание головы и звук сдавленного плача. Он не знал, чем еще помочь. Как и любой мужчина, при виде женских слез он входил в ступор. Но сейчас расслабляться нельзя, и поэтому Горелов вышел, оставив Алину одну.

В кабинете-библиотеке, где работал Динар, царил порядок, но чувствовался запах старых букинистических книг. Один стеллаж находился у окна, слева от рабочего стола, второй был прямо напротив. Оба из темного вишневого дерева, никаких новомодных тупых белых коробок.

На первый взгляд все стояло так, как обычно, хотя Горелов и бывал здесь от силы раз десять. Ему жутко хотелось перевернуть все прямо сейчас, но он сдержал порыв: главное – первичный осмотр, тот, на котором чаще всего и срабатывает чуйка. Сергей Александрович подошел к окну и повернулся, оглядев кабинет свежим взглядом: кажется, на нижней полке стеллажа что-то торчало. И это что-то выбивалось из общего порядка – больше нигде не было навалено никакого мусора или документов. Только полки, на которых книги выстроены в ряд, и все.

В левом кармане всегда были резиновые перчатки, и сейчас он вытащил их, надел и взял то, что привлекло его внимание. Это был сложенный пополам лист. Горелов открыл его, и все встало на свои места.

– Что это? – раздался тихий голос Алины, которая стояла в дверях, обхватив плечи руками.

– Это из сказки. Шурале, – сухо выдавил Горелов сквозь стиснутые зубы. – Ты видела этот листок раньше?

– Нет, листок – нет. – Алина подошла к противоположному стеллажу, достала нужную книгу и передала ее Сергею.

– Габдулла Тукай, – прочитал он.

Горелов осторожно положил страницу на стол и открыл книгу.

– Она на татарском, Алин, – сказал он.

– Ну да, конечно, это книга Динара, а у тебя... – Алина подошла ближе и, взглянув на вырванную страницу еще раз, замолчала.

– На русском, – ответил Горелов. Сказка в книге была на месте, а значит, тот лист, что лежал рядом, был не из книги Динара.

Сергей Александрович проверил книгу еще раз, но все листы были на месте.

– Вот, видишь, мама тут! – донеслось из коридора.

Вскоре в дверном проеме показался Архипов с ребенком на руках.

– Ой, не я! – вскрикнула Эля и пальчиком показала на Горелова.

– Что не ты, зайка? Это же дядя Сережа.

– Нет, нет, – сказала Эля и снова ткнула пальчиком на Горелова.

– Она про листок, видимо, – предположил Архипов, придерживая девочку; та начала кукситься и готовилась разрыдаться.

– Моя! Моя! – почти кричала Эля. Требовательно выставив пальчик вперед, она показывала на стол, где лежала книга.

Горелов еще раз осмотрел вырванный лист.

– Понятно. – Он захлопнул книгу. – Алин, а к вам приходил кто-нибудь в гости в последнее время из тех, кого ты раньше не знала?

Алина встревоженно посмотрела на Элю, и Горелов подал Архипову знак унести девочку из кабинета. Здесь еще могли быть следы.

– Нет, вроде, – с ужасом произнесла Алина. – Сережа, нет, никого не было. Сереж, он был здесь, да? Да? – Последнее «да» прозвучало надрывно.

– Я не знаю, Алин. Нам придется обыскать дом. Ты даешь согласие?

– Да, да, да...

– Эля здесь бывает обычно?

– Да, конечно.

– Она же не могла принести этот листок папе?

– Я не знаю, Сережа.

– Но она про книгу сейчас говорит или про лист?

– Я не знаю, потому что Динар читал ей эту книжку. Но она могла и просто, увидев бумажку, так сказать. Для нее почти все здесь «мое», они с Динаром часто тут сидели вдвоем. – Алина разрывалась от желания докопаться до сути.

– Хорошо, я могу спросить Элю? Поможешь мне? – спросил Горелов.

Они проследовали в спальню. Сергей Александрович присел на корточки и посмотрел на ребенка. Эля подняла на него хмурый взгляд и широко раскрыла рот, улыбаясь.

– Эля, солнышко, скажи, что это?

Эля без кривляний склонила голову и посмотрела на листок.

– Мое! – крикнула она и пальцем показала в сторону кабинета.

Алина подошла к Эле и, присев рядом, обняла дочку сзади.

– Зайчик, а ты трогала книжки у папы?

– Та-та-та, – сказала Эля и отвернулась, зарывшись в волосы мамы.

– Та-та – это значит «нельзя», так Динар всегда говорит. – Алина проглотила окончание последнего слова. Когда только узнаешь, что близкого человека больше нет, трудно говорить о нем в прошедшем времени.

Архипов посмотрел на Сергея Александровича и без слов понял, что надо вызывать ребят.

– А ты этот листок не трогала? – спросила Алина, повернув дочку к себе.

– Не-а, та-та-та.

– Ты уверена? Я тебя ругать не буду.

Эля не ответила, но кивнула головой и улыбнулась.

– Есть вероятность, что она обманывает? – уточнил Архипов.

– Это ребенок. Конечно есть, ей всего три.

– А в садик она ходит? – спросил Горелов.

– Да, я вожу ее в пятидесятом в ясли.

– Алин, это важно, потому что тут три варианта: либо листок кто-то принес к вам в дом, либо Динару его подкинули. Ну или кто-то дал его Эле, и она принесла его домой.

Алина молчала. Она обдумала все три варианта и медленно задала вопрос:

– Почему этот листок у нас в доме? Это связано как-то с Динаром?

Горелов посмотрел ей в глаза – расширенные от ужаса зрачки напоминали две бездонные черные дыры.

Архипов откашлялся и опередил.

– Да, его нашли в лесу и... – Горелов хотел прибить Архипова на месте, тот заметил это и заткнулся.

Алина вскрикнула.

– Как, как его убили? – зашептала она, прижав Элю к себе и закрыв ей уши ладонями.

– Алин, это сейчас не поможет. Нам надо понять, как сюда попал этот лист, ты понимаешь? Не при Эле, пожалуйста. – Горелов успокаивающе положил ей руку на плечо, и Алина закивала, как кукла.

– Думаете, кто-то действительно мог передать это Эле? – Голос Алины звучал чуть ровнее.

– Через ребенка – это самый простой способ: сказать «отнеси папе» или «в шкаф», дать конфетку и прочее. Ну либо он сам проник в дом, что намного опаснее, но лучше для нас. Потому что он мог наследить, – ответил Архипов.

Алина принялась поправлять резиночки на волосах дочери. Эля широко зевнула и потерла глаз.

– Даже не знаю, какой вариант лучше: что кто-то забрался в наш дом или что кто-то приблизился к нашей... Да, я даю согласие на обыск. Могу я увезти Элю к бабушке?

Горелов замялся. По правилам, их нужно еще раз допросить в отделении, но вид засыпающей девочки не вязался с тусклой допросной, в которой на столе пятнами блестели разводы от кружек с кофе.

– Да, мы потом попросим тебя привезти ее, если что. Я пойду осмотрю еще раз кабинет, ты пока последи за Элей, хорошо?

Алина не ответила. Она слышала, что к ней обратились, но мыслями была где-то не здесь, пыталась осмыслить все происходящее.

Горелов вернулся в кабинет и принялся изучать каждую полку. Да, стеллаж у окна был низким, и ребенок без труда мог бы дотянуться до него, положить листок. Он подошел к столу и, наклонившись, осмотрел ручки. В верхнем ящике лежали договоры, документы на ремонтные работы по дому. Во втором ящике – еще какие-то документы. А вот третий не открывался, на нем стоял замок. Наверняка там лежал пистолет.

– Где же ты мог спрятать их, – прошептал он одними губами.

В любой момент в комнату могли войти Алина или Архипов и спросить, что он делает, и Горелов ответил бы, что ищет улики. Но искал он совсем другое. Динар должен был подстраховаться. Да и Старостина своим вопросом натолкнула его на эту мысль.

На случай, если кто-то начнет мстить или догадается о ряде дел, должны быть записи, а может, даже прощальная записка. Как-то раз, шутя, они обсуждали, что надо бы отвести подозрения друг от друга. Горелов, как всегда, забил и записей не вел, но Динар был другим, и у него была семья.

Сергей Александрович вышел в центр комнаты и остановился, пытаясь понять, что для Динара было важнее всего и где он мог спрятать документы, на каком они могли быть носителе. Будь он в сериале, заметил бы след на стеллажах, а там и до тайника недалеко... Стянув перчатки, он взял телефон и нажал на иконку быстрого вызова. Прошли три гудка, за которыми раздался бодрый и звонкий голос Старостиной:

– Да?

– Старостина, куда такой, как Динар, мог деть компрометирующие улики или важные дела? – Горелову приходилось сипеть в трубку, чтобы его не услышали.

Старостина не сделала паузы и выпалила:

– А какой он? В двух словах.

– Семейный, надежный, – ответил Сергей Александрович.

– Документы обличают или защищают?

– И то, и то.

– Тогда точно не на работе. Он мог предвидеть, что что-то будет угрожать семье?

– Да, Старостина, я вот подумал, что они точно в доме.

– Ну да, наверное. – Она замолчала. – Знаете, а с женой у них полное доверие?

Он уже пожалел, что позвонил Старостиной. Раздражение закипало в жилах, пока она продолжала атаковать его глупыми вопросами. Горелов помассировал свободной рукой висок и издал хриплый недовольный вздох, когда Вика начала размышлять вслух.

– Не кипишуйте. Если он ей все доверял, она точно в курсе... или догадывается.

– Да, она сразу прижала меня вопросом, не из-за наших ли дел его убили.

– Тогда точно спросите ее. Сергей Александрович, можно я приеду?

– Да! – Он почти крикнул в трубку и нажал отбой.

– Алина! – Горелов вышел в коридор и, не стесняясь, позвал ее громко, на весь дом.

Архипов удивленно выглянул из комнаты, в руке у него была желтая игрушка в виде какого-то чудовища, но Горелов замахал рукой, чтобы тот скрылся.

– Я что, в няньки нанимался? – обидчиво протянул Архипов. – Она проснулась и хочет теперь играть.

– Александр, могу я попросить вас присмотреть за Элей? – Алина вышла следом, и Архипов подавил свое недовольство, скрывшись в спальне с притворным улюлюканьем, вслед за которым раздался детский смех.

Алина была похожа на потерявшуюся девочку, которую только что разбудили. Опухшие веки, поджатые губы и скрещенные на груди руки.

– Алин, извини. – Горелов понимал, что ведет себя неприлично. – Но я должен знать: на случай, если с Динаром что-то случится, он оставлял тебе какие-нибудь указания?

Шмыгнув носом, Алина вытерла его.

– Конечно, так делают все взрослые люди, когда у них появляется ребенок. – В этом ответе была вся она: поучительный тон и легкое пренебрежение к глупости и недогадливости собеседника.

Горелов впервые за день ощутил твердую почву под ногами.

– А можешь ты мне сказать, что он тебе говорил?

– Ну, во-первых, говорил, чтобы Элю не отвозили в деревню слишком часто, так как бабушка до сих пор берет воду из озера, куда сливают помои с соседнего завода.

Сергей Александрович усмехнулся, Алина тоже улыбнулась.

– Потом он говорил, что Эля должна выучить татарский.

– Алин, я про документы больше.

– А, ну он хранил все важные документы в ячейке, только ячейка оформлена на мое имя. Тебя это интересует?

Горелов едва не рассмеялся в голос, но вовремя сдержался. Вот оно. Динар понимал, что дом – это его крепость. Но его домом не было это строение из кирпичей. Его домом всегда была его жена – Алина.

– Ты, Сереж, думаешь, что там что-то может помочь?

– Да, Алин, уверен, он вел все записи... – Горелов остановился.

– Ваших дел, да?

– Да, и я вынужден тебя попросить никому не говорить, что мы с Динаром были связаны.

– Почему? – Алина посмотрела на него с презрением. – Спасаешь свою жопу?

– Не только. Если все это всплывет, куча подонков могут выйти на свободу, и все, что делал Динар, станет бессмысленным, понимаешь?

Алина горько усмехнулась:

– И спасаешь свою жопу, я поняла. Сереж, можно я наконец уеду отсюда? Мне тошно сейчас здесь находиться.

– Конечно, Алин. – Он попытался поймать ее руку, но девушка отшатнулась.

– Не надо, Сереж. – Алина брезгливо покосилась на Горелова и пошла к Эле в спальню.

Спустя три часа, когда было получено официальное разрешение на обыск, приехали оперативные и следственные группы. Начальник ссал кипятком и говорил, что весь отдел в срочном порядке подрядили на это дело. Что если кого еще грохнут на их территории – в долгий ящик, приоритет – здесь. С остальным потом как-нибудь разберутся. Он также позвонил Горелову и сказал, что здесь надо действовать чисто. Денег на расследование никто жалеть не будет, и завтра придется выступить на пресс-конференции.

– Какого хрена, шеф? – забывшись, рявкнул Сергей Александрович.

– Такого, что мне звонили из вечерней газеты и просили дать разъяснение по поводу убийства в лесу. Говорят, им звонил аноним и рассказал о том, что там жуткий изуродованный труп был привязан к дереву. Круто, да? Кто мог сдать?

– Кто-нибудь из малолетних придурков, которых допрашивали там.

– Это, ясен пень, под суд. Ты мне скажи, чего ты практикантов своих сраных свидетелями не взял? Тогда бы шумихи еще недели две не было.

Горелов не ответил.

– Короче, Сергей, ты там мутишь что-то, это я уже понял. Но мути тихо и не буди лихо, понял? – Шеф любил мудрые выдуманные пословицы.

– Там по-другому: не буди... – начал Горелов, но его прервали.

– Ты как только в СК пришел, уже все разбудил. И да, в газете уже дали прозвище нашему убийце.

– Ну? – Он догадывался, что сейчас услышит, и, если бы мог, просто отключился бы, но так уж сложилось, что шеф всегда клал трубку первым.

– Они назвали его Шурале. Как черта из сказки Тукая.

Горелов вздохнул и потянулся рукой к посланию у себя в кармане.

Глава третья

62/05

Апрель. 2003 год

Вика выбежала из школы и, перепрыгнув огромную лужу, подняла голову в сторону пятиэтажки, которая по иронии судьбы была, как и злосчастная парта, зеленого цвета. Только здесь с первого по четвертый этаж был землисто-грязно-зеленый цвет, а пятый этаж окружал болотно-зеленый бортик.

Лужа в школьном дворе – монумент укладчикам асфальта. В Челнах были помешаны на асфальте, вернее на его хреновой укладке. Слева даже беговая дорожка была из асфальта. Какое же наслаждение ударять по ней пятками и чувствовать звон, когда класс пробегал пятикилометровку. Бег на физре – отдельная боль. Во-первых, это чистое мучение: с першением в горле, болью в боку и ненавистью к нормативам. Вика никогда не понимала, почему дети разных комплекций, физических возможностей, да и в целом с разным здоровьем, должны, как лошади, бежать никому не нужные пять километров на время. А почему бы не привить любовь к бегу, никого не гнать, дать бежать в комфортном темпе? Это вопрос для знатоков. Но нет, дети – наше будущее, и они всё и всем уже должны с момента, как перестали сраться в памперсы.

Вика молчала о том, как кривилась училка по физре, когда она прибегала первой, а Лиля – второй. Ведь Лиля – Ахметова, а Вика – Старостина. Нулевые – это обратка восьмидесятых: тогда татар притесняли русские, а теперь – наоборот. Вика всю свою учебу страдала от того, что учительницы-татарки были ею недовольны. И это не ее выдумки: когда Лиля случайно обогнала Вику, физручка едва ли из трико не выпрыгнула, а у Вики защипало в глазах от обиды, ведь все пять лет она тащила их класс на сборах, но никто и никогда не сказал ей жалкого «молодец».

Вика наступила на пунктирную линию, обозначенную краской на асфальте, и только потом поняла, что забыла сменку.

– Вот дура!

Вприпрыжку добралась до вахты и внимательно посмотрела на длинную скамейку, где она переобувалась, но пакета там не оказалось.

Вика подошла к смурной вахтерше, которая, скорее всего, в случае чего просто задавит собой любого, кто вздумает прорваться в школу. Но та, вскинув выщипанную смоляную бровь, сказала, что ничего не видела, да и вообще голову надо на плечах держать.

– Ясен пень, что не в руках, – буркнула Вика и отошла, пока вторая бровь-червячок не взмыла вверх, протаранив линию волос.

Вика фыркнула и, крутанувшись на пятках, вышла из школы. Встав под козырек, она попыталась вспомнить свои последние действия. Этой привычке ее обучил отец. Постепенно, шаг за шагом, в голове повторяешь все, что делала накануне.

– Ну, вышла, рюкзак взяла. – Вика воззрилась на сине-желтый рюкзак, как из фильмов с сестрами Олсен, и перекинула его через плечо. Рюкзак был классным, и Вика улыбнулась, но осознала, что отклонилась от курса мыслей.

– Далее пакет со сменкой. – Пакет тоже был, по ее меркам, классным, не дурацкий черно-белый с силуэтом дамы в шляпе, как у многих ребят. Такие в магазинах с алкашкой выдают. И не дебильный с цветами или, еще хуже, с пластиковыми ручками, чтобы не резали руки. А еще с накладными пластиковыми ручками – это вообще умора.

– Да блин, думай! – приказала себе Вика и коснулась висков, как будто это поможет ей сосредоточиться. И именно в этот момент она услышала знакомый захлебывающийся смех. Не нужно было поворачивать голову, чтобы убедиться: там стоит Коля со своими немытыми дружками-панками.

– Вот же уроды.

Вика постояла так еще несколько минут и потом сделала вид, что ищет пакет, на что опять услышала булькающий смех. И ей все стало ясно. Они явно смеялись над тем, что она искала сменку.

– Ну держись!

Вика понимала, что Коля не один, но, увидев рядом с ним хлюпиков из параллели, рассвирепела еще сильнее и, подойдя вплотную, не постеснялась схватить его за белый воротничок рубашки, который от пота стал сальным. Скрывая чувство отвращения, Вика, как героиня сериала «Зачарованные» Прю – а та была самой бойкой и сильной, – прижала Колю к стене.

– Куда ты дел мою сменку? Урод! – От дружбы, или что там раньше было между ними, не осталось и следа.

Коля шуточно развел руками и, продолжая смеяться, молча подмигнул дружкам.

– Говори! – повторила Вика.

Быстро глянув в окно, она проверила, не видно ли их вахтерше. Но стекла бликовали, а всем выходящим из школы, с первой смены до малолеток, не было никакого дела, хоть бы они и в кровь измутузили друг друга. Для пятьдесят шестой школы это не было чем-то особенным.

Вика поняла, что это тот самый момент, когда нужно было переходить от слов к действиям. По-хорошему Коля ничего ей не скажет, сейчас его цель – покрасоваться перед этими даунами.

– Где моя сменка? – повторила она.

Коля сощурился: он готовился вот-вот прыснуть от смеха. Тогда Вика не выдержала и со всей силы, как в фильмах, ударила его коленом между ног.

– О-о-о! – вырвалось на выдохе, и он повалился коленями на кафель, сжав руками то, что у него теперь там болело.

Пацанам как-то сразу стало не смешно, и они заткнулись в ужасе, уставившись на друга. А потом, как истинные придурки, вновь зашлись смехом, только теперь причиной был Коля, который кривился и ойкал, как девчонка.

– Говорите, где сменка, или и вам достанется! – Вика откинула на пол свой рюкзак и рванула к Ришату. Тот испугался, но не успел отскочить.

– Да там, в заброшке! Отвали! Не трогай! – завопил он.

Ее сверкающие глаза и слава о спортивных регалиях наводили на них страх. Да у Вики бицепс был раза в два больше, чем у этих задохликов. Раскрасневшаяся и злая, она посмотрела на Колю.

– Он правду говорит?

– Да, – выдавил тот, и Вика увидела слезы на его щеках.

На секунду ей стало жаль пацана, ведь все-таки он ей когда-то нравился. Но после такого унижения она решила, что с этим покончено. Она отошла от Ришата, который, долго не думая, развернулся и побежал прочь, крича:

– Чокнутая!

Третий дружок, имени которого Вика не знала, сказал, что вообще в этом не участвует, и, подойдя к Коле, дал наставления, чтобы тот держался.

– Вставай и веди! – рявкнула Вика и помогла Коле. Ну как помогла – она схватила его все за тот же воротничок и рывком заставила подняться.

Коля всю дорогу молчал, руки он по-прежнему держал на брюках и больше не смеялся.

– Где ты ее спрятал?

– В заброшке шестьдесят два ноль пять, – еле выдавил он, и Вика в ужасе вдохнула воздух.

Вика была единственной, кто заходила туда с ребятами нехотя и всегда боялась, что наткнется там на бомжей, крыс или еще кого похуже. Но когда ты дружишь с ребятами постарше, а Вика именно что дружила с ребятами из старших классов, вопрос о том, идти или не идти, отпадает сам собой. Не пойдешь – ты чмо. Пойдешь – молодец, наш человек! Дорога к шестьдесят два ноль пять шла справа от школы, вдоль новой пятиэтажки, где жила ее подруга Диана. А дальше надо было повернуть направо и по бетонным плитам выйти на сухую пыльную тропинку, по ней же идти еще метров десять, при этом заброшенный двухэтажный дом, который Вика прозвала коттеджем, будет всегда перед глазами.

– Ну, где? – сухо спросила Вика, когда они остановились у входа в здание.

– На втором этаже, там поднимешься и налево.

– Ты думаешь, я одна пойду? Давай, шевелись!

Пришлось подождать, когда пройдут прохожие. Главное правило – чтобы взрослые не спалили, как они перелезают через заваленный кирпичами проход, иначе позовут родителей. Вообще, вход был плотно забаррикадирован, поэтому надо было не только перелезть через кирпичи, но и протиснуться сквозь приваленный сверху металлический забор. Внутри всегда было очень сыро и темно, даже когда на улице стояла жара, тут было прохладно. Вике всегда казалось, что она слышит звук капель. Страшная вещь – воображение: ассоциации сами по себе всплывали в сознании. Это место напоминало ей сцену из страшной компьютерной игры про хоббита, где заходишь в пещеру и первое, что слышишь из динамиков, – звук капель. Только там был баг, и в пещере полностью пропадала графика, поэтому на ощупь, по звукам, надо было перепрыгнуть на выступ. Вика вновь отогнала мысли, которые сейчас только сбивали. Не хотелось, чтобы Коля заметил, как сильно она боится.

– Какого хрена сюда? Ты же не любишь это место! – прошипела Вика.

– На спор, мне сказали: «Слабо или нет сменку Старостиной в заброшку кинуть?» Ну я и выиграл, только я сюда с пацанами ходил. С ними не так страшно.

– А со мной страшно?

– Да кто тебя знает, вдруг сзади по башке ударишь.

– Дебил, что ли? – выдала Вика и замерла: сверху послышались шаги.

Коля повернулся: он тоже их слышал. Секунда, когда в их глазах застыл немой вопрос, не лучше ли свалить отсюда, а потом наступила следующая, и у Вики взыграло желание наказать засранца.

– Давай, иди, ты же смелый! – сказала она, желая, чтобы Коля отвернулся от ее лица как можно скорее.

Стены были влажные, местами их покрывала желтая плесень, которая ближе к полу становилась зеленой и превращалась в подобие мха. Душный воздух, несмотря на прохладу, комком входил в грудь и, застревая, оставлял приторное ощущение дурноты. Запах мочи наводил на мысли о кошках, но огромные кучи фекалий говорили о том, что сделал это кто-то намного крупнее.

– Слушай, ты извини, Старостина, я это...

– Заткнись уже и иди. – Вика поежилась. Впереди сквозь окно тускло проходил свет, и что-то висевшее над окном раскачивалось из стороны в сторону.

– Я же...

– Что это за хрень?

Дрожь пробила до лопаток и угасла в локтях. Вика присмотрелась к раскачивающемуся нечто. Вонь стояла нестерпимая, и Вика зажала нос рукой, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать того, что она только что вдохнула. Коля, словно зачарованный, наклонил голову, а потом подался вперед. Что-то было утыкано зубочистками со всех сторон, как колючий шар, и подвешено за веревку или леску к потолку.

– Это котенок?

Вика судорожно заглотила ртом воздух, но Коля ей не ответил. Потом он повернулся к Вике и, закрыв обзор, наконец-то сказал:

– Старостина, я не хочу тебя пугать, но, кажется, здесь живет Ой Иясе.

– Что-о-о... – протянула Вика и отступила назад, гулкий звук эхом ударился о стены и упал где-то позади.

Но потом она увидела довольную усмешку Коли.

– Ой Иясе? Серьезно?

Вика с силой оттолкнула Колю, который уже, видимо, позабыл о ноющей боли в яйцах и пришел в себя. Вика наконец рассмотрела, что же это такое висело. И страх сменился отвращением.

– Фу, блин, это ты с дружками сделал? Серьезно? Вы что, трогали это? Какие же вы мерзкие!

Больше Вика не могла стоять и вдыхать миазмы от куска говна, который кто-то истыкал зубочистками, а затем подвесил так, чтобы проходящий тут совершенно точно его заметил, а еще лучше – врезался.

– Ты че, совсем? Мы, может, и панки, но такую дичь творить не стали бы, да и когда? Ты видела, оно совсем свежее. – Коля подавил последний смешок, и теперь казалось, что он даже готов обидеться.

Вика хотела было высказать все, что думает о его сальных патлах, о том, как он их хреново моет и что от них несет на весь класс, но ее опять отвлек звук шагов. Шаги были шаркающими, нарочитыми. Что ж, если там кто-то есть, он давно уже в курсе их присутствия. Гогот Коли и разговоры разносились по всей заброшке. Вот только что с этим делать, Вика не понимала. Уйти – самое верное и безопасное решение. Но тогда Коля выиграет, он поймет, что она струхнула, а этого она не могла допустить никак. Уж если начала свой путь, будь смелой до конца. Ведь, как сказала Редисовна: «Не надо бояться зла, а играть надо по своим правилам!» Вика поняла, что докатилась, раз цитирует в голове мумию.

– Давай, давай! Без моей сменки ты отсюда не выйдешь, – прошипела она сквозь зубы и удивилась, откуда в ней столько злобы. Или же ее настолько задело предательство Коли?

Коля обреченно наступил на бетонную лестницу, которая вела на второй этаж. Шаркающие шаги остановились, и на краткий миг Вике послышался стон. Кап-кап, кап-кап, вода действительно капала, и это не было игрой воображения. Кап-кап, хшруффх, хшфруффх. Затем вновь стон. Хшруффх, словно кто-то тащит мешок сахара по бетонке. Или что-то тяжелое. Что-то тяжелое. Кого-то тяжелого. Вика не могла наступить на следующую ступень. Сердце стучало у самого горла, в ушах сдавило, и сквозь плотную пленку пробился ритм. Тум-тум-тум.

– Коля. – Вика позвала его очень тихо. – Коля, пошли отсюда.

Но он уже был на верхней ступеньке и, услышав ее, обернулся. И Вика, и Коля поняли: он победил. Но сейчас Вику что-то держало за желудок, что-то держало за ноги. Тошнота, ритм.

– Коля. – Голос надрывался, как во сне, когда просыпаешься от сипа и думаешь, что домовой сидел на груди, что душил, что последние остатки жизни выпускал.

– Да кому расскажу – не поверят: а Старостина-то у нас ссыкло... – произнес Коля с довольной улыбкой.

Он хотел сказать что-то еще, но огромная тень закрыла его тело, и Вике показалось, что тень заглатывает Колю, что он полностью погружается во мрак и больше не стоит там. Высокий и тонкий крик разнесся по помещению, отбиваясь от потолка и врезаясь в стены. Никогда Вика не думала, что человек может так кричать. Качнувшись, Коля, как кукла, вытянул руку, отгоняя тень, отталкивая, отшвыривая ее. Но тень не отпустила Колю. Он бился, извивался и умолял, пока не исчез.

– Пусти, пусти меня, ты чего? – визжал Коля.

Вика слышала шепот в ответ, но ноги несли ее вниз, прочь, назад. Крик потонул в доме, как и Коля потонул там. Вика бежала вперед, не оглядываясь и перелезая через заваленную забором дверь.

Она бежала, бежала. Сухая трава под ногами шуршала – шур-шур. Шур-шур.

Вика мчалась вперед, мимо магазинчика, где все покупают сигареты и бухло, а еще туңдырма^[6] и квас. Она выбежала на бетонные плиты, что узором выстраивались в подобие дорожки позади дома шестьдесят два ноль три. Повернув за угол, Вика врезалась в чокнутую бабку, которую дети прозвали Писи за то, что она говорила всем кошкам: «Пись, пись, пись». Хотя все знали, что она так пытается выговорить слово «кошка» по-татарски. «Песи» – вот что она говорила. Но неужели она звала всех кошек просто кошками? Истерика перерастала во взрыв беспорядочных мыслей.

Телефон-автомат стоял прямо у ее подъезда, у четвертого. Их квартира тоже на четвертом, номер квартиры тоже с цифрой четыре – сорок девять. Магия чисел. Но сейчас для Вики имели значение другие две цифры. Вот только какие!

Вика схватилась за серый вонючий железный телефон и не могла вспомнить. Трубка была теплой, почти горячей, солнце нагрело корпус, и алюминиевый привкус ложился на язык, на нёбо.

– Ноль три, нет, ноль два, нет! Нет! – Вика думала, что знает цифры, а оказалось, что нет. А потом вспомнила, как они звонили в ноль девять и, смеясь в трубку, просили вызвать службу газов, ведь у них газы. Настя тогда говорила детским голосом, агукая, а серьезная девушка на проводе грозилась вызвать милицию. Но сейчас было не смешно.

Вика не знала, как правильно сообщить о произошедшем, но внутренне молилась, чтобы ей поверили, ведь сколько раз, набирая ноль девять, она разыгрывала операторов.

– Справочная, слушаю! – Уверенный, четкий и ленивый одновременно голос вытеснил глупые мысли, и Вика, почти навзрыд, почти захлебнувшись, закричала:

– Это правда, мне нужна милиция, там в заброшке на мальчика напали! Помогите!

Девушка пыталась успокоить Вику, но та не могла ничего больше вымолвить, и тогда оператор спросила точное местонахождение заброшки и сказала, что сейчас звонит в милицию, но если это шутка, то девочке грозит серьезное наказание. Вика не помнила, что еще она говорила, потому что звук открывающейся двери вытеснил всё. Из подъезда вышел дядя Саша с третьего этажа, а он был милиционером или гаишником, Вика не помнила, но машинально отбросила трубку и почти налетела на него, комком вываливая все, что случилось.

Дядя Саша сначала хотел улыбнуться, решив, что Вика бежит придержать дверь, но потом увидел панику в ее глазах.

А трубка в автомате все еще раскачивалась из стороны в сторону, вжух-вжух, вжух-вжух.

Глава четвертая

Босоножки

Июнь. 2013 год

Вика отошла от дома Алиева и посмотрела на окно второго этажа, где располагался кабинет. В дом ей войти уже не дали: на месте работали криминалисты. Ник сказал, что Горелов ему строго-настрого запретил появляться в радиусе ста метров: мол, опять он испоганит все дело. Поэтому Вике приходилось коротать время на улице. Сергей Александрович часом ранее уехал проверить ячейку, о которой говорила Алина. Вскоре он должен был вернуться.

Толстый и неуклюжий Марат – фотограф-криминалист – прошел мимо нее и кивнул головой, приветствуя. Вика отсалютовала сигаретой. До сих пор ей не давала покоя мысль, каким же образом фрагмент сказки попал в дом Алиевых и что за хрень с этим Шурале, почему кто-то прикидывается сказочным существом...

– Сказочным, – пробормотала она и закусила губу. – Ска-зоч-ным.

Вика достала айфон и открыла список контактов. Ее палец застыл над именем «Костя Иванов». Вика не помнила, зачем пару лет назад переписала его номер при встрече в ТЦ, но теперь он оказался кстати. Недолго думая, она нажала на имя, а затем прислонила телефон к уху. Терпкий густой табачный дым наполнил рот – сигарета почти полностью истлела, когда на пятом или шестом гудке раздался ленивый голос:

– Алло, да?

– Кость, это Старостина.

– Оп-па, Вика?

– У тебя еще есть Старостины?

– Да нет, у меня вроде даже Вик больше нет. Чего тебе? Решила все же позвонить спустя столько времени.

– Вот и вся радость от голоса любимой одноклассницы? – смеясь, проговорила она.

– Да я школу терпеть не мог, а с тобой мы учились вместе только до шестого, пока ты не ушла от нас, хотя до этого ты тупо исчезла. После того как пару лет назад в торговом центре пересеклись, я думал, мы хоть поболтаем как-нибудь.

Вика повела головой в сторону, она редко вспоминала о том времени.

– Считай, что это «как-нибудь» настало. Короче, Костик...

– Прошу обращаться ко мне по всей официальной вежливой форме. Константин Иванович. – Голос даже сквозь трубку звучал нудно-заумно; так и хотелось послать его, но Костик ей был нужен.

– Стоп, ты же Иванов! Типа Иванов Константин Иванович?

– Тебя что-то не устраивает, Старостина Виктория Игоревна?

– Да не, все норм. Короче, Костя, ты еще шаришь там за всякие сказки по типу Шурале или нет? Чем ты вообще сейчас по жизни занимаешься? И откуда ты вообще мое отчество знаешь? – Последний вопрос вырвался внезапно и прозвучал чуть громче.

Тишина в трубке давила, и Вика готова была психануть, вывалить, что «работает» в СК, но осознавала, насколько нелепо это будет звучать.

В трубке протяжно раздалось шипение, похожее на раскрываемый фантик конфеты.

– Старостина, я всегда знал, что ты не очень умная, просто хитрая и юркая! – На этих словах Кости Вика улыбнулась и удивилась, что хоть кто-то раскусил ее, а то все думали, что она чемоданчик с книжками в башке. – А еще это два вопроса, а не один, и оба они противоречат друг другу. На третий отвечу: я всегда знал, как зовут твоего отца, для справки.

– Окей, короче, я поняла, для справки, – передразнила она. И, как и любого умника, уже поняла, как завлечь: – Ладно, Кость, дело в том, что тут следствию нужна помощь, и я думала по дружбе посоветоваться с тобой, но, видимо, ошиблась. Давай, на связи, короче, еще через пару лет пересечемся, может, где.

И сбросила вызов, но телефон в джинсы не убрала. Трубка нагрелась, а рука вспотела. Вика подняла голову и наткнулась взглядом на Елену, которая стояла в паре метров и тоже курила. Сигарету она держала аккуратно между указательным и средним пальцами.

Вика ей кивнула, но Лена не ответила. Вскоре телефон в руке ожил, и Вика перевела взгляд на дисплей: кажется, Костик все-таки передумал.

– Окей, Старостина, раскусила. Юрфак, значит? Ну да, примерно это о тебе я и думал. Были еще предположения на тему журфака, но, видимо, возобладало в тебе давление отца. – Вика поразилась, как нагло говорил Костя, но ничего в ответ не сказала. – Сегодня в «Джумбе» в девять, буду ждать. И да, захвати тетрадь с ручкой, записывать. Я, между прочим, в краеведческом работаю, и да, кое-что о Шурале знаю.

А потом Костя сбавил гонор и шепотом затараторил, словно рядом с ним все время кто-то стоял и он не хотел, чтобы тот его услышал.

– Вик, а это из-за убийцы? – Голос стал елейным.

– Хорошо, буду, – отрезала Старостина и отключилась.

Выбор времени и места не сильно удивил, в отличие от пристального взгляда Елены, которая продолжала наблюдать за ней во время разговора.

– Елена Николаевна, все нормально? – крикнула Вика, и Елена пошла ей навстречу.

Приблизившись, она кинула бычок на землю. Вика вспомнила о своей сигарете и подумала, что стоит все-таки выкинуть ее по-человечески.

Елена выглядела не лучшим образом. Под глазами коричневатые мешки, губы сухие, как ниточка, волосы не уложены, свисают прямыми сосульками. Лицо бледное.

– Ты с ним трахаешься? – Елена выплюнула слова в Вику, и от неожиданности та чуть было не раскрыла рот.

До Старостиной доходили слухи о том, что у Елены и Горелова был страстный роман, но с того дня, как Вика попала на практику, сомнений в том, есть ли между ними что-то или нет, у нее не осталось. Горелов смотрел на Елену как на любого оперативника и не провожал ее задницу похотливым взглядом. Оттого Вике показались эти претензии и ненависть, застывшая в глазах, странными и оскорбительными. Промолчать – было самым правильным решением. Было.

– А что?

– Понимаю, трахается он хорошо, любит пожестче. Если ты громко кричишь, его это заводит. А ты у нас звонкая. Еще он любит фигуристых, всегда любил. Мы даже как-то выбрали девчонку для секса втроем исключительно по объемам. Тебе еще не предлагал втроем?

Воздух застрял в горле. Вика больше не могла продолжать этот разговор. От того, какие картины появились у нее в голове, стало противно и тошно. Нужно было послать Елену, навсегда отрезать ей возможность предполагать такую дичь...

– Елена, с вами все хорошо? – спросила она с подозрением, решив повременить с грубостями.

Вторая сигарета в руке Лены ходила ходуном. Ее состояние было несколько странным, а улыбка болезненной – местами кожа на губах треснула, появились крохотные капельки крови.

– Со мной все нормально. Не спишь, значит, еще. Это хорошо, Старостина. Ты не думай, мне на него похер. Я о тебе, дура малолетняя, беспокоюсь. Он изжует тебя, использует и обратит в свою веру. Ты без него потом не сможешь. Как, думаешь, он так хорошо ловит всех гадов? Он их чует.

– Елена Николаевна, вы... – Вика начала шептать. – Вы под чем-то?

– Под чем-то, под кем-то. Валила бы ты отсюда, Старостина, и рожала вон от своего Ника. Здесь не будет тебе жизни никогда. Он не даст, я видела, как он смотрит на тебя. А любовь – это другое. – Последняя фраза прозвучала измученно и тихо.

У Вики внутри все похолодело. Не оттого, что Елена пришла обдолбанная, а от тех слов, что Сергей Александрович на нее смотрит.

– Я тебя предупредила, Старостина. А вообще, с мужиками счастливой никогда не будешь. Либо он холостяк придурковатый, либо тупой дебил, либо занят.

– Елена Николаевна, протоколы сегодня пусть вместо вас подпишет Евгений, хорошо? – тихо и вкрадчиво сказала Вика.

Она смотрела на Елену без жалости или обиды, сейчас было важно ее вразумить. И Елена это поняла. Кивнув, она убрала прядь волос за ухо и пошла в сторону дома.

Вика дождалась, пока Елена скроется из виду, и подумала набрать Ника, рассказать ему об этой сцене. Но потом поняла, что было в этом что-то постыдное, неловкое. Поэтому решила просто узнать, как он, и, если ему лучше, позвать в «Джумбу» сегодня вечером, но не успела она набрать его, как в руке вновь завибрировал телефон.

– Чего еще тебе, Костя? Сказала же, буду я в «Джумбе», в девять буду! – не глядя, ответила Вика.

Через динамик послышалось дыхание, а затем грубый низкий голос, и Вика чуть не поперхнулась.

– Старостина, я понимаю, конечно, молодость, горячая кровь и прочие дела, но ты уж будь разборчивее.

Вика отвела телефон и, убедившись, что это звонит Горелов, сдержала ярость. Уже второй человек за сегодня лезет к ней с ненужными, да еще и унижающими советами.

– Вообще-то это по делу! И вас это не особо касается. – Последняя фраза прозвучала по-детски глупо, за что Вика хотела ударить себя по голове, а затем еще раза два, чтобы уж наверняка.

– Да? А поподробнее? Все же ты условно подчиняешься мне.

– Не подчиняюсь, а нахожусь на практике, – пробурчала Вика и мысленно подумала, что уже жалеет об этом. – У меня друг, вернее одноклассник, в краеведческом работает, и он с детства был повернут на всяких легендах, мифах, вот я и захотела с ним поговорить, собрать информацию. Неофициально, естественно.

– Угум, – промычали в ответ. – А краеведческий-то при чем? Насколько помню, области разнятся, разве нет?

– Да он всегда сказки любил, у него там отец что-то ему рассказывал вроде. В классе шестом, помню, он даже училку по татарскому осадил, как раз на тему Шурале.

– Училку? Старостина, вроде взрослый человек, а выражаешься как ребенок, – пробубнил Горелов.

Послышался щелчок зажигалки, после чего повисла неловкая пауза. Вика хотела было уже закончить этот разговор, как Горелов вновь заговорил:

– Я подъеду туда к восьми, у меня тоже кое-что есть.

– А что, в управлении нельзя? – уточнила Вика, не успев подумать. Вопрос был максимально глупым: если он хотел поговорить вне стен СК, для этого должны быть причины. – А, Сергей Александрович, подождите... – почти пропищала Вика, но вместо ответа раздались гудки. О том, что с Еленой Николаевной что-то происходит, рассказать она так и не успела.

Вика отключила телефон и, помотав головой, посмотрела еще раз на дом. Ровная кирпичная кладка, зеленая крыша и идеальный газон с отдельно отведенным садиком, откуда доносилось жужжание шмелей, которые появлялись ближе к обеду, – все это навевало тоску по беззаботному детству.

Перед глазами Вики встало лицо Динара, замученное, искаженное. А здесь он был. А здесь он любил... И глубоко вдохнув, расширив грудь до предела, Вика попыталась представить его живым, вообразить, как он ходил с газонокосилкой, как катал на качелях свою маленькую дочку. И так эти картины не соединялись в голове, что она испугалась. Вот он, тот момент, когда мертвецы перестают быть живыми людьми, когда ты доходишь до точки, в которой профессия начинает тебя менять и обращает в камень, накрывает тьмой. Тьмой. Вика поежилась, отголоском вспоминая, как однажды видела самую страшную тень, как бежала от нее, как мигали потом проблесковые маячки, а она сидела и плакала, плакала, пока не поняла, что трусиха и во всем виновата. Что она бросила там Колю. И жить ей с этим теперь всегда. О том, что она тогда увидела или думала, что увидела, Вика никогда не вспоминала. Но во снах изредка оно являлось ей.

Вика посмотрела на землю у своих ног. Крупный подорожник и листки клевера расстелились ковром, а между ними лежал белый докуренный бычок. Она наклонилась и подняла его, испытав облегчение. Казалось, правильные поступки помогали ей держаться.

«Джумба» была самым странным местом, какое только можно было выбрать для встречи. Лет пять назад это был прикольный клуб – как Вика его назвала, ангарного типа: танцпол, стены, потолок – и все, собственно говоря. Еще была длинная барная стойка, но в целом словом «интерьер» тут и не пахло. Тогда Вика еще приходила на дискотеку и нет, не бросала сумку в центре и не танцевала вокруг нее. Вика в то время ходила в широких джинсах, в футболках оверсайз и носила гигантские белые кроссовки, размера на два больше, как рэперские.

Сейчас на ней было платье-водолазка, плотно обтягивающее тело. Зачем она его надела, она толком и не поняла. В шкафу было полно другой, нормальной, не привлекающей внимание одежды. И все же Вика оправдала это как раз тем, что ей необходимо слиться с толпой.

Волосы она уложила гелем, отделив пряди и взбив кудри мокрыми руками. На ресницах тушь, немного голубого карандаша под цвет глаз, на губах – нюдовый блеск. А на ногах босоножки с треклятыми ремешками, которые уже через пару шагов нещадно натерли ей ноги. Но другой обуви не было, идти в балетках, как Мэри Поппинс, ей не хотелось, поэтому боль и страдание были прикрыты незаметными телесными лейкопластырями.

Перед клубом, как было принято у тех, у кого не хватало денег на выпивку, происходил процесс «дойти до состояния». Процесс этот сопровождался бесконечным курением и передачей бутылки с надписью Fanta. Только, судя по цвету жидкости, коричневато-бурой, от газировки разве что этикетка и осталась. Вика постаралась встать подальше от шумной толпы, чтобы выкурить сигарету и успокоить нервы. Присутствие Горелова в этом деле вводило ее в странное состояние. За второй затяжкой Вике стало неуютно, и она обернулась. Так бывает, когда чувствуешь чей-то пристальный взгляд, а затем неприятное покалывание от затылка к макушке. Но, помимо кучки выпивающих, которым до нее не было дела, Вика никого не заметила. Подернув плечами, она мысленно назвала себя дурой и вошла в клуб.

В девятнадцать сорок пять Вика подошла к барной стойке и заказала безалкогольный мохито. Бармен посмотрел на нее скептично, поэтому в следующий раз Вика решила сломать ему мозг и попросить «Космополитен», как в сериале «Секс в большом городе». Для Челнов это звучало как абракадабра или как одноименный журнал в ларьке.

– Девушка-а-а, – протяжно раздалось у Вики над ухом.

Втянув воздух, она медленно повернулась. Перед ней стоял довольно симпатичный молодой человек, вот только уже вдрызг пьяный.

– Мы тут с ребятами празднуем день рождения моего бизнеса, – начал он и выставил руку вперед. На ней красовался вычурный толстый золотой браслет. – Вы не хотите к нам присоединиться? Мы там кальян курим.

Вика потянула из трубочки нечто, больше похожее на «Севен Ап», чем на мохито, и ответила:

– Так негигиенично же.

– В смысле? У каждого своя насадка, – улыбаясь, проговорил он, явно придавая смыслу слова «насадка» какое-то другое значение.

– Ну даже если и так. Представляете, вот я пью из трубочки... – Вика развернулась к бармену и попросила еще одну трубочку; тот передал ей. – Спасибо. Вот смотри, я ставлю другую трубочку и даю тебе мохито. Пей.

– А ты шустрая, – улыбнулся он и послушно выпил, а потом поморщился. – Лимонад, что ли?

– Так точно, – отрапортовала Вика и продолжила: – Я успела через свою трубочку туда напускать слюней. Когда пьешь, жидкость, которая соприкасалась с моим языком... – На слове «язык» парень усмехнулся, но Вика продолжила невозмутимо: —... возвращается назад. Вот только у меня герпес, и ты волей-неволей сейчас подхватил этот вирус. Появится у тебя герпес или нет, зависит от иммунитета.

– Чего? – протянул парень и отставил бокал на стойку. – У тебя герпес?

– Да, но ты слушай дальше... – Договорить Старостина не успела, потому что парень пробурчал: «Чокнутая» – и, вытирая рот рукой, отошел. Вика взяла бокал, хотела выпить, но, вспомнив свою речь, решила этого не делать.

– Браво, Старостина, у него теперь сегодня всю ночь стоять не будет. – Знакомый голос прозвучал над ухом, и Вика, вздрогнув, выронила мохито. Бокал разлетелся по полу крупными осколками.

– Вот черт! – выругалась она.

Вокруг, как это принято, негласно оценили поступок кривыми ухмылками те, у кого в жизни беды с башкой, а те, кто воспитан нормально, либо никак не отреагировали, либо вслух сказали: «На счастье». Бармен, довольный, что лимонада больше нет, улыбаясь, протянул Вике другой бокал.

– У нас правило: кто первый бьет, тот выпивает за наш счет.

– Классное правило, – сказала красная как помидор Вика.

Она потянулась к сумке за кошельком, чтобы оплатить разбитый бокал, но Горелов ее остановил, выложив на стол купюру.

– Я сегодня буду подходить, а ты свистни, если перевалит по деньгам. – Черный кожаный кошелек скрылся в кармане джинсов. Бармен одобрительно хмыкнул.

Вика не стала уточнять, откуда у Сергея Александровича «Левайс», но оценила, что сегодня он не в рубашке, а в обычной черной футболке.

– У тебя кровь, Старостина, – поморщившись, сказал он. – Пошли в туалет.

– Черт, да я сама, все нормально.

– Хватит упрямиться, как ребенок.

Он протянул ей руку, и Вика впервые коснулась Горелова. Щеки жгло как огнем: так опростоволоситься, привлечь внимание всех вокруг... Да, под прикрытием ее бы уже спалили.

К общему туалету вел коридор, стены которого были украшены граффити: змей в кепке держал между двумя клыками сигару. Серый бетонный пол ярко контрастировал с вычурными красными раковинами. Народу в заведении было немного, напиться в хлам тоже еще никто не успел, поэтому осуждающих взглядов не последовало, и в туалете они оказались совершенно одни.

Сергей Александрович осмотрелся и, почесав голову, улыбнулся по-мальчишески широкой улыбкой. Вика замерла.

– Вы пили? – спросила она неуверенно.

Кожу на ноге защипало. Потянувшись к босоножке, Вика осознала жуткую вещь: у нее торчал небольшой осколок.

– С чего ты взяла?

– Вы улыбаетесь, выглядит это пугающе, – соврала Старостина. Улыбка Горелова вызвала у нее непонятные чувства.

– Ты чего так влюбленно смотришь? Давай сюда ногу! – Сергей Александрович присел на корточки и бесцеремонно расстегнул ремешки. Вика не могла пошевелиться, от слова «влюбленно» внутри нее словно все перевернулось.

«Нет, нет, нет, даже не думай!» – приказала она себе мысленно.

– Я не могу выше поднять ногу, придется платье задрать. Короче, я сама, идите вы, я подойду попозже. – Голос звучал неуверенно.

Гулкие басы бились о стены. В туалет зашла девушка в ярко-красном платье и оценивающе посмотрела на Вику с Сергеем Александровичем.

– Ну так задирай, что ты вечно как маленькая!

– В том-то и дело, что не маленькая, – выдавила Вика и, в противоположность сказанному, шмыгнула носом.

Горелов все еще держал ее ступню и смотрел снизу вверх. Случайно или нет, когда поднимался, скользнул ладонью по лодыжке. От прикосновения Вика отступила. Его взгляд был слегка затуманен, и Вика поняла, что угадала с алкоголем. Показалось, что он видит ее всю. Что ее мысли для него не секрет, просто он принимает решение: напасть, как на овечку, или же отпустить.

– Идите, пожалуйста, – проговорила Вика и, собравшись с духом, будто ничего не имело значения, задрала юбку и поставила ногу на выступ у раковины.

– Я тут постою, за дверью. Если что – кричи, – сказал он и, прежде чем вышел, добавил: – И давай живее.

Вика выдохнула и принялась быстро промывать ногу. Кровь заструилась рекой, когда она выдернула осколок.

«Хорошо, что раковина красная. Кто бы мог подумать. Может, те, кто делали ремонт, на это и рассчитывали», – размышляла Вика и повернулась в поисках туалетной бумаги. Она не удивилась, когда увидела девушку в красном платье позади себя.

– Держи. – Она без лишних слов протянула Вике прокладку. – Наклей на обувь и обмотай чем-нибудь, – сказала она. У нее были прямые черные волосы и типичный загар.

– Спасибо, – выдавила Вика и сделала как ей посоветовали. – Хорошо хоть ежедневка, – добавила она и ухмыльнулась. Девушка подмигнула.

Вика принялась отклеивать прокладку, как вдруг заметила небольшой бутылек антисептика с другой стороны раковины.

– А, спасибо, у меня есть свой, – поблагодарила она.

Но ответа не последовало. Вика поднялась и посмотрела в зеркало – пусто. Двери кабинок были распахнуты, кроме крайней левой. Показалось, что оттуда исходил какой-то невнятный звук, напоминающий хриплое дыхание. Покалывание в затылке вновь напомнило о себе.

Нахмурившись, Вика стиснула зубы, быстро закончила с нелепым «лейкопластырем», отставила чужой антисептик и подошла к дверце. Ей показалось странным сейчас стучать в нее или пытаться открыть.

– Э, у вас все в порядке? – Вика коснулась двери, как вдруг резкий голос Горелова заставил ее едва ли не подпрыгнуть от страха.

– Ну ты все там или скорую вызывать?

Недовольный тон привел в чувство.

– Иду! – Вика выдохнула и вышла из туалета.

На пороге ждал Сергей Александрович, но проклятое ощущение все еще звучало внутри.

– Секунду, я кое-что забыла... – Игнорируя то, как вздохнул Горелов, Вика вернулась в туалет и, не стесняясь, толкнула ту самую левую дверцу, которая вмиг распахнулась, обнажив пустую комнатку с унитазом.

– Бред, – прошептала Старостина, решив, что у нее совсем поехала крыша, но, обернувшись на раковину, заметила кое-что непонятное. Антисептик куда-то пропал.

– Сергей Александрович! – крикнула Вика.

– Господи, Старостина, что у тебя тут, потерялась?

Вика, чувствуя смущение, все же спросила:

– А кто-нибудь выходил еще, помимо меня, из туалета?

Горелов наклонил голову и кивнул.

– Так, пошли, тебе надо выпить, переработала уже. Старостина, это общественный туалет, и сюда не только заходят, но отсюда и выходят.

Вика сдалась. Возможно, она действительно надумывает лишнего, а девушка незаметно выскользнула, пока она была занята ногой. Смирившись, Старостина пошла за Сергеем Александровичем, действительно намереваясь выпить.

За барной стойкой она заказала уже алкогольный мохито. Горелов попросил виски, и уже допивал первый бокал.

– Короче, – начал он, – документы мы нашли с Алиной. Как я и думал, Динар подозревал, что может произойти подобное, и спрятал особо важные и сомнительные дела в ячейке.

– Как вы их изъяли в обход следствия? – Вика старалась не смотреть на него.

– С чего ты решила, что я их изъял? – спросил он, не поворачиваясь.

– С того, что вы от меня что-то хотите?

Горелов повернулся и поднес стакан к губам – осушил его.

– Мне нужен свежий взгляд, я ничего не нашел... особенного, хочу обсудить с кем-нибудь свои подозрения.

– Понимаю, – ответила Старостина, и оба замолчали.

Музыка стала громче, и песня Рианны, вызвавшая переполох и крики девчонок, сменилась старой песней-медляком «Кошка». Вика усмехнулась, услышав первые строки припева: «Что ей снится, когда слезы на ее ресницах».

– Чего смеешься?

– Да просто у меня кличка была Кошка, а когда вышла эта песня, Элка смеялась, что она про меня.

– Элка?

– Ну вы ее видели у «Палитры».

– А, эта, – сказал Горелов скучающим тоном.

Вика с шумом поставила стакан на стойку и повернулась к Сергею Александровичу, пытаясь понять, что он имел в виду под словом «эта».

– А что не так с той девушкой, господин дознаватель?

Горелов окинул ее взглядом.

– Хочешь знать?

– Ну да, раз спросила!

– У нее руки все в шрамах, знаю я таких: либо попадет в неприятности, либо сопьется.

Вика открыла рот от возмущения. Про шрамы знали все в комплексе, но никто и никогда их не обсуждал: эмо, готы – все дела. Элка справлялась как могла. Вика знала, кто она такая, и все равно поддерживала общение, хоть теперь их дорожки и разошлись в разные стороны.

– Не вам ее осуждать, – отрезала Старостина.

– Тогда и не спрашивай, если не хочешь слышать правду.

Какое-то время они сидели молча, и Горелов успел допить еще один стакан виски.

– Ладно, Старостина, так ты поможешь?

– А почему вы Елену Николаевну не попросили помочь?

Вика крутанула коктейльным бокалом и достала кусочек лайма. Выудив его пальцами, она раскрыла мякоть, и рот сразу наполнился слюной в предвкушении кислоты. Холодный сок брызнул в рот, и Вика чуть скривила лицо, но все равно продолжила есть.

– Лену?

Вика не стала подтверждать вслух, когда и так ясно было, о ком она говорит.

– При чем тут вообще Лена?

– Ну вы же друзья, и она в курсе ваших, так скажем, проделок с Динаром.

– Она не поможет мне в этом, – отрезал он и скомандовал бармену обновить напиток.

– Почему?

– Слушай, а не много ли ты задаешь вопросов? Тем более скоро подойдет твой музейный работник. – Словно подтверждая свои слова, он ударил по циферблату наручных часов.

– Если вам нужна помощь и она сопряжена с риском для моей работы, я должна знать все, понимаете?

Сергей Александрович покрутил стакан в руке, раздумывая. Музыка сменилась, заиграла очередная группа, где рэп переходил в вокальную партию, а девушка нежно тянула какие-то слова про расставание.

– Слушай, – начал Горелов, но закончить предложение он не успел.

– Сережа? – Голос сзади заставил Вику обернуться, и она уставилась на высокую худощавую девушку в короткой юбке. Ее волосы были стянуты в конский хвост.

– Надя?

– Сколько лет, сколько зим, родимый. Ты какими судьбами тут? Не староват для таких мест? – Девушка обошла Вику, даже не удостоив ее кивком. На ногах у нее были белые босоножки с цепочками, которые в такт шагам радостно звякали.

– Так тебе разве не столько же, Надюш?

– Засранец, – проворковала она и наклонилась, запечатлев сочный поцелуй у него на щеке.

Вика восхищенно осмотрела ее хрупкую фигуру. Она напомнила ей лань, изящную и статную: большие миндалевидные глаза, пухлые губы, стройные ноги. На вид Вика не дала бы ей больше двадцати пяти.

Чтобы не выглядеть брошенной, Вика отвернулась и позвала бармена, но ее, как назло, даже не заметили. Разочарованно она уселась обратно на стул, немного отодвинувшись от жопки Нади, которая бесцеремонно вклинилась между ней и Гореловым, причем облокотилась она о стойку так, что перед глазами Вики была исключительно белая юбка.

И тут Старостина увидела, как рука Горелова легла ровно на эту юбку и притянула к себе смеющуюся Надю. Вика вспыхнула, не столько от неловкости, сколько от чувства раздражения, что захлестнуло ее.

«Гондон», – подумала она и вновь встала, почти крикнув:

– Эй, бармен!

На этот раз ее заметил не только бармен. Надя повернулась и изогнула бровь.

– Он не слышал, – словно оправдываясь, сказала Вика, желая удариться головой о стойку.

Надя смотрела на нее сверху вниз.

– Что уставилась? – вдруг выпалила покрасневшая Вика, взяв из рук бармена еще мохито.

Она положила на стол купюру в пятьсот рублей – этого должно было хватить, а если нет, пусть Горелов доплачивает – и отошла к столикам, которые стояли у противоположной стены. На Сергея Александровича она даже не взглянула. Такое хамство... при ней начал клеить эту длинноногую дуру.

– Девушка, можно...

– Нет, нельзя! – рявкнула Вика, даже не удостоив незнакомца вниманием.

– Да я просто пройти хочу, извините. – Молодой человек поднял руки и показал на стол, за которым сидела его компания.

– Простите, – пробурчала Вика, ощущая, как достигает дна.

Достав телефон, она посмотрела на время. До встречи с Костей оставалось минут пятнадцать. Надо было выбрать место, где они смогут спокойно поговорить. Взгляд упал на второй этаж. Лестница была покрашена в тот же едкий красный цвет, что и раковины в туалете. Взявшись рукой за холодный поручень, Вика начала подниматься.

Балкон второго этажа изгибался буквой «П», оставляя свободным для обзора танцпол. Здесь многие столики были уже забронированы, но самый крайний, ближе к небольшой сцене, до сих пор пустовал, и Вика устремилась к нему. Таблички «Reserved» на нем не было.

Скользнув бедрами по искусственной коже, Старостина откинулась на спинку. Придя в себя, она достала пачку сигарет и, пододвинув к себе стеклянную пепельницу с рекламой пива «Туборг», закурила.

Затушив сигарету, Вика встала и подошла к краю балкончика. Пробежав взглядом по барной стойке, она сразу нашла Горелова и его новую спутницу. Словно почувствовав, Сергей Александрович обернулся и уставился прямо на нее.

– Сукин сын, – выдавила Вика, сожалея, что ввязалась в это. И что это вообще за «это», и почему она ввязалась?

Вике стало так горько, что она потянулась к телефону и машинально набрала номер Ника. В ухе раздался сонный и мягкий голос.

– Соскучилась? – начал он с вопроса, и Вика не нашла, как пошутить в ответ. Да и надоело ей шутить.

– Да, – сказала она. – Слушай, я в «Джумбе».

– Тусишь?

– Ага, с Гореловым, который при мне начал лапать бабу.

– Что? Вик, все нормально? – Голос Ника звучал так по-родному.

– Да, у меня тут встреча с одноклассником, он шарит в сказках, короче.

– А зовут как одноклассника?

– Костя.

– А фамилия?

– Зачем тебе?

– Чтобы знать, если вдруг он пойдет к нам консультантом, ну или не знаю... – Никита замолк. И, кажется, Вика поняла его.

– Слушай, фамилия у него Иванов, он чудила, мы учились сто лет назад вместе. Тебе не о чем беспокоиться.

– Хорошо. Тебя забрать, может, потом?

– Не-а, – выдавила Вика, хотя ей до жути хотелось, чтобы он приехал прямо сейчас и забрал ее отсюда. Настолько ей было паршиво и стремно.

– Понял.

Вика вздохнула и повернулась к лестнице. Как раз в этот момент ей приветственно махнул худенький парень.

– Я пошла, Костя здесь, – выпалила она и зачем-то добавила в конце: – Целую.

Высокий Костя шел размашистым шагом, сгорбившись. Его брюки напоминали старую школьную форму, а рубашка с коротким рукавом словно была снята с советского Шурика. Вика широко улыбнулась, едва сдерживая смех.

– Старостина, ну привет! – Приблизившись, Костя нелепо поднял-опустил плечи, как бы завершая приветствие. – Выглядишь просто шикарно. – Голос екнул, и Костя инстинктивно потянулся к очкам в толстой оправе; они напомнили Вике те, что носил на работе Архипов.

Вика сделала шаг навстречу и приобняла старого знакомого.

– Ты совсем не изменился. – Врать, что он тоже выглядит прекрасно, Старостина не стала: рубашка Иванова, влажная от пота, выдавала то, как сильно он волновался из-за встречи. Надо же, а ведь общался по телефону уверенно и даже задиристо...

В целом повзрослевший Костя почти не отличался от того, каким Вика запомнила его в шестом классе, что было странно. Да, вырос, на лице пара морщин появилась, но взгляд остался таким же: наивным и любознательным, словно он пытался понять весь мир.

– Издеваешься? Вот всегда ты такая была. Ты что будешь пить? Давай я закажу?

Вика скользнула взглядом по растоптанным коричневым ботинкам Кости и, улыбнувшись, ответила:

– Мохито, только счет мы поделим, и не спорь.

– А-а-а, – Костя опять поднял плечи, – парень? Поэтому угостить не даешь?

Вика задумалась над догадкой и не поняла, как ответить. Есть ли у нее парень?

– Феминизм, это модно сейчас на Западе.

– А-а-а, ну мы не на Западе, да ладно. Блин. – Костя провел рукой по темно-каштановым волосам. – Я пойду закажу тогда. Блин, рад чего-то тебя так видеть. Сейчас вернусь! – И пошел вниз.

Вика решила подготовиться к его возвращению: достала из сумочки ручку, блокнот и начала записывать вопросы. Не хотелось, чтобы он подумал, что это допрос или еще что-нибудь в этом роде.

Вернулся Костя довольным. В руках у него был поднос.

– Э, это же не мохито, – удивилась Старостина.

– Да я подумал, что ну его, твой мохито, и набрал нам шотов, там как раз акция на шесть, тут двенадцать. Смотри, они такие цветные, прикольные! – Костя сиял, говоря это, и Вике ничего не оставалось, как сдаться и пить то, что принесли.

– Ты это, три сотки только дай сразу, а то потом забудешь.

Вика была готова расхохотаться. Именно в этом и был весь Костик. Из-под косматых бровей, так хорошо скрывавших очки, были видны умные и немного запуганные светлые глаза. Он всегда отводил их, долго не смотрел в ответ.

– Ну, давай за встречу! – сказал Костя, и они соединили низкие стопочки в звякающем приветствии.

Терпкий хвойный аромат прошел по горлу и обрушился в желудок. Вика прикрыла рот рукой и качнула головой.

– Фу, ну и гадость.

– Ага, мне нравится.

Повисло молчание, в котором Костя опустил взгляд на стеклянную пепельницу и зачем-то коснулся окурка Вики.

– Ладно, Старостина, о Шурале не знает разве что ленивый. Говори, что тебе интересно.

– Знаешь, – Вика потянулась ко второму шоту с бурой тягучей жидкостью, – я понимаю, какой бред, что я позвонила тебе, и что краеведческий музей ну никак не связан с этим мифом. Но мне нужны ниточки, которые могут привести меня хоть к чему-то. Понимаешь, редко когда преступник берет себе имя, не вкладывая в него смысл.

– А если кличку дали журналисты? Разве было что-то, что говорило вам, что он считает себя Шурале?

Вика потупила взор, стараясь не выдать эмоций. С одной стороны, записка явно указывала на прозвище убийцы, и то, что журналисты так его и окрестили, совпадение. А с другой – Костя прав: не факт, что преступник считает себя Шурале. Тут главное Вике не спалиться.

– Я не могу тебе ответить на этот вопрос.

Костя поднял руку и большим пальцем зажал нос.

– Ой, прости, всегда так от крепкого...

– А зачем тогда пьешь? – усмехнулась Вика.

– Да так. – Иванов повертел пепельницу из стороны в сторону. – Вик, я-то тебе расскажу сейчас, что знаю, но я должен сначала кое-что у тебя спросить. И для начала придется выпить. – Костя выглядел побледневшим, его руки слегка тряслись.

– Ну давай, раз без этого никуда, – ответила она, взяла стопку и мысленно приготовилась к тяжелому пробуждению.

На этот раз вкус был вишневым, но все равно мерзким, и Вика не сдержалась, чтобы не выдохнуть в конце.

– Надо пиццу заказать будет похоже, или сразу две. Не знаю, как твои аппетиты, а мне она точно понадобится.

Костя поставил стопку и, не поднимая взгляд на Вику, тихо забубнил:

– Ты должна сказать мне, насколько ты вообще веришь, ну, во все это?

– В это? – Вика потянулась к пачке с сигаретами.

– Да, Старостина. Под «это» я подразумеваю урман иясе, или полулюдей-полузверей, магию и прочее, короче.

– Пф, Кость, ну ты задвинул, вроде только выпили.

Костя замолчал, и Вика, вытянув губы трубочкой, кивнула головой, а потом забрала у него пепельницу и закурила.

– Кость, мы в Татарстане живем, в Челнах, тут каждый десятый к бабкам обращается. Замки, вон, на мостах вешают, и мало кто знает, что в этом ритуале кроется. Так вроде гуляющих приструнивают у тех же бабок, нет?

Костя быстро посмотрел на Вику и скрестил руки.

– Черт, Старостина, ты откуда это знаешь? – Глаза Иванова светились живым интересом, а Вике хотелось дать ему по башке и свернуть разговор в нужное ей русло.

– Есть у меня подруги, которые занимаются этой херней.

– Понял. Короче, Вик, я скажу как есть. – Костя наклонился ближе, и Вика смогла учуять хвойное дыхание после наливки. – Есть два варианта того, кто такой Шурале. Первый – мифический, которого изобразил Габдулла Тукай. Вырос он в Арском районе, где густой лес, и местные придумали историю: если кто терялся в лесу, значит, его завело туда неведомое существо. – Костя облизнул губы. – А второй – тот, что до прихода марийских племен. Арский район как раз примыкает к Республике Марий Эл, и, собственно, отсюда их фольклор и пошел... В тех местах жили совсем другие народы, чудское племя. С ними-то и столкнулись охотники-марийцы в лесах.

– Подожди, ты намекаешь на то, что Шурале – это... – Вика остановилась.

– Ну да, типа это чудь или, как их называли, «чудесный народ». Есть еще куча других версий про овдов^[7], про рогатых, которые тоже, по сути, являются Шурале. Я, да и мой отец, верили именно в эту версию. Причем даже у чувашей был Арсури, где приставка «ар» от «арского народа», а «сури» – «нечистая сила». Ну и сурале – это человек, в которого вселилась нечистая сила.

Вика не замечала, что сидит замерев, с открытым ртом. Лишь когда пепел упал мимо пепельницы, она вздрогнула, и в ее сознании возникло далекое воспоминание, которое она забила гвоздями и запретила себе доставать.

– Типа как Убыр вселяется в человека?

– Нет, это другое, Убыр вообще не относится к Шурале, хотя да, оба создания – выходцы из леса. Хотя мало кто задумывается, что Татарстан это в основном степи. Шишкина пересмотрели, – проворчал Костя и поморщился.

– Ну окей, у сказки про Шурале есть предположительная реальная основа, которая потом переползла в фольклор. И, допустим, жил твой «чудесный народец». Но ты намекаешь, что существо с рогами, шерстью и огромными руками ходит по лесам... или ходило?

– Я не намекаю, Старостина, не надо мне словесных ловушек тут ставить. Ну а рога, шерсть и прочее додумать могли от страха. Ты вот в детстве когда спать ложилась, тебе ничего в темноте не мерещилось?

Вика затушила сигарету и вынужденно достала вторую, так как покурить ей так и не удалось. Она хотела выпалить, что и сейчас не спит без света, что с того дня в заброшке она вообще часто не может заснуть и только таблетки помогают ей расслабиться и видеть сны, после которых она не просыпается с криком.

– Ну так, как и всем, виделось всякое.

– А теперь представь густой темный лес и народ, который фактически скрывался от всех. И еще подумай, что надо было как-то детей подальше от леса держать, чтобы не заходили в глушь. Вот тебе и рога, шерсть, дырка в левом боку, еще и груди до земли.

– Чего? – рассмеялась Вика. – Груди до земли, что за бред?

– Не бред, есть версия, что шерсть просто длинная очень была, складками, как титьки, – краснея, добавил Костя, и Вика расхохоталась оттого, что он грудь назвал титьками. А может, он до сих пор еще девственник и оттого так говорит?

Стало стыдно за собственную реакцию, поэтому она скорее потянулась к шотам. Оставалось еще по два на каждого.

– Давай за то, чтобы сказки были всего лишь сказками, – пафосно зарядила Вика, сменив тему. И Костя, смутившись, ответил:

– Насколько это возможно в Татарстане.

– Насколько это возможно в Татарстане, – подтвердила Вика. Повисло молчание. – А ты, стало быть, веришь во все это? – Вика не знала, что еще можно узнать и как быстрее закончить их разговор.

– Еще бы не верить, у меня бабка в Шильнебаше^[8] живет, она вон прием ведет.

– Что? – Старостина не поверила своим ушам.

– То. У нас в роду типа дар передается. Отец, правда, не верил, говорил – чушь. – Как и в школе, после упоминания отца Костя умолк.

– Костя, – Вика заговорила шепотом, – а ты, это, тоже... ну... колдун? – И задержала дыхание.

– Ага, смейся, смейся, – ответил Иванов, но улыбка все же засияла на его смурном лице. – Нет, у нас по женской только. Знаешь, я когда маленьким был, видел, как бабушка это все делает, и всегда поражался: она такие вещи говорила, а люди плакали... Слушай, ты бы к ней съездила, может.

– Это зачем еще? Расследование, что ли, через бабку-гадалку вести? Да меня все засмеют, Кость, ну ты бред не неси.

Вика поняла, что Костя, похоже, уже напился. Глаза у него стали влажными, нижнее веко словно потянулось вниз, как у собаки с грустным взглядом, очки тоже скатились по переносице. Потное лицо побагровело. Рукой он как-то незаметно потянулся к Вике, но она вовремя деликатно откинулась на спинку стула, убирая руки со стола.

– Да нет, я, Вик, про Колю... Ты бы съездила.

Вика застыла. По позвоночнику прошла дрожь и волной прокатилась до кончиков пальцев, обколола все тело.

– Вик, я все помню и понимаю, почему ты тогда перевелась.

– Ты ничего не понимаешь! – Вика стиснула зубы, говоря медленно, чтобы пьяный Костик ее услышал. – Я перевелась в лицей, потому что хотела. А то, что произошло с Колей, – это случайность. Ему просто не повезло! И я тут ни при чем!

– Вика, мне-то не ври, ты же его заставила пойти туда за сменкой, но ты не виновата, он же сам туда ее закинул. – Костя хотел дотянуться до Вики, но она дернулась и схватила последний шот.

– Костя, давай за встречу, и мне пора, у меня тут начальник, мне нужно ему доложить будет.

– А пицца? Это... Так это ты официально, что ли? – Костя выглядел испуганным. – Вик, ты чего, я же по дружбе.

Вика опрокинула шот.

– По дружбе, по дружбе, не нервничай. Чего так зассал-то?

– Ничего, – с обидой в голосе сказал Костя и тоже выпил. – У меня отца подставили, и он отсидел за то, чего не совершал. Я поэтому ненавижу таких, как ты. Тебе лишь бы дело закрыть... и похер, кто пострадает.

Вика раскрыла глаза, не зная, что сказать. Она поняла, почему он так странно всегда говорил в школе про отца. Но в то же время ей было обидно за то, что он вспомнил про Колю, что он прямо почти обвинил ее. Видимо, из-за алкоголя язык развязался.

– Кость, я же не знала, прости... Я нет, я для себя с тобой говорила, не переживай.

Вика коснулась руки Кости. Она ждала, что он вскочит и уйдет, плюнув ей в лицо, или выскажет, какая она сука. Но Костя поправил очки и, подняв взгляд, широко растянул губы в улыбке. Светлые глаза искрились пониманием.

– Я рад был тебя видеть, Старостина, правда. Я уверен, что ты не со зла, и даже если я был нужен тебе исключительно для расследования – это хорошо. Просто, знаешь, иногда не все так просто. Так что, если что, звони. – Он привстал, наклонился и неумело поцеловал Вику в макушку.

– Спасибо тебе, – ответила Вика и поднялась. – Мне правда пора. Ты еще посидишь?

– Ага, я тут свидание девушке назначил и, кажется, пока выпивал, набрался храбрости сказать, где я сижу. Пожелай мне удачи!

– Удачи, Кость, ты классный! Только не нуди сильно, хорошо? А то вспугнешь ее. – Вика улыбнулась и тяжелой походкой, пошатываясь, пошла вниз.

Количество шотов, особенно с таким гадким алкоголем, было для нее критическим. Нога у нее до сих пор была обмотана прокладкой, как у дешевой мумии на Хеллоуин.

– Так, – пробормотала она, приводя мысли в порядок, хотя порядком там и не пахло. Только бы не доставать то, что должно быть заперто, и не думать лишнего. В приоритете было две вещи: нога и Горелов, Горелов и нога. Вика хихикнула, когда натолкнулась по пути на сосущуюся парочку. Парень с длинной шевелюрой так орудовал языком во рту у девушки, что изнутри ее щеки выдавался бугорок.

– Фу, – сказала она вслух и вдруг действительно почувствовала тошноту.

У Вики было непреложное правило: перепила – кофе, тошнит – фанта. За ней-то ей и следовало сейчас направиться.

За барной стойкой сменились посетители. Старостина вспомнила только одного парня в углу, что, не стесняясь, пялился на девушек, но ни с кем не знакомился.

Горелова и Нади – ее имя Вика запомнила железно – не было.

– Эй, фанту, пожалуйста, – крикнула Вика.

В этот раз бармен сразу кивнул, заметив ее за стойкой. Вскоре перед ней поставили пустой стакан и стеклянную бутылочку.

– В стекле! То что нужно, – пьяно заявила Вика.

Фанта и кола в стекле – это ВИП-лимонад, все свято верили, что вкус у него намного лучше, чем в алюминиевой банке. Голова начала нещадно ныть, и Вика подумала, что с шотами явно нахимичили.

– Слушай, а тут сидел такой, с девушкой, который еще за меня платил. Куда он делся? – спросила она несвязно, не надеясь, что бармен поймет, о ком речь.

Но, как ни странно, тот задумался и ответил:

– Этот оставил крутые чаевые и, кстати, сказал, что за вас тоже заплатит, это же вы разбили бокал. А потом... – Он усмехнулся. – Ну они тут чуть оргию не устроили, и охранник намекнул им вести себя поскромнее.

Вика поперхнулась фантой, от неожиданности пузырьки попали прямо в нос.

– Они ушли?

– Ага, кажется минут десять назад, хотя... Они там что-то перетерли с охранником, руки пожали...

Вика не поняла, на что ей намекали.

– Ну, проверьте вы кабинки для кальяна – может, они там, – сказал бармен с двусмысленной улыбкой.

– А, спасибо.

С одной стороны, хотелось просто уйти, оказаться дома и уснуть, а с другой – тянуло проверить эти чертовы кабинки. Вика решила их найти. Вдруг Горелову плохо, кто знает? К тому же у них такое важное дело... Каждая минута на счету.

Кабинками называли круглые столики, которые закрывались шторкой. Кальянщики забивали табак и приносили туда кальян. Обычно там делали дополнительные вытяжки, чтобы дым уходил через вентиляцию, не распространяясь по помещению.

Вика, извиняясь, проверила первую кабинку и встретилась там с гоповатыми ребятами, что начали зазывать ее к себе.

– Не, спасибо, ребят, я парня ищу. – Выдавив улыбку, она пошла дальше.

За второй шторкой сидели девчонки и ржали как кони. Кальянный дым у них пах клубникой со сливками. Вике отчего-то захотелось затянуться.

После четвертой кабинки она уже хотела бросить затею с поисками, когда вдруг услышала за соседним столиком какой-то лязг. Не отдавая себе отчета, Вика подошла поближе и прислушалась. Металлический звук повторился, а затем раздался стон... И вряд ли там сидел задыхающийся человек, пробежавший марафон. Вика уже догадалась. Не зная зачем, она подкралась сбоку, чтобы в случае чего никто ее не увидел. Пальцы похолодели. Сжав руку в кулак, Старостина отодвинула ткань на пару сантиметров.

Перед глазами оказались знакомые босоножки. В такт движению цепочки на них поднимались и опускались, издавая звон. Где-то в глубине слышалось тяжелое дыхание.

Вика дернулась, и шторка случайно сдвинулась: кольца, за которые она была подвешена, со скрипом прокатились по штанге. Горелов обернулся. Старостина заставила себя отвести взгляд, понимая, что ее обнаружили. Усилием воли она отпустила штору и крутанулась на каблуках. К выходу уже почти бежала, расталкивая всех на пути.

Когда она толкнула дверь, в лицо ударил свежий воздух. Но он не спасал, а лишь сильнее сковывал легкие. Вика спустилась по лестнице, стараясь оказаться как можно дальше от того, что сейчас видела. Понял ли Горелов, кто за ним подглядывал? Узнал ли он ее в темноте?

Наконец она остановилась и перевела дыхание, трясущимися руками доставая сигарету. На третьей затяжке удалось успокоиться. На двенадцатой она случайно выронила окурок на землю и, вопреки давней привычке, не стала поднимать.

Какое-то движение сбоку заставило Вику повернуть голову. На парковке мигал фонарь, отчего невозможно было сфокусироваться. Показалось, что какая-то фигура прошла за автомобиль и остановилась, скрываемая во мраке. Старостина знала, что нервы ее сегодня истончены до предела, поэтому не стоит доверять фантазии. Учитывая количество выпитых шотов – не стоит вообще доверять себе. Вдруг то, что видела Вика, подняло согнутую, искривленную тенями руку и то ли махнуло ей, то ли поманило к себе. Фигура была высокой и странно сгорбленной. Вика часто-часто задышала и, закрыв глаза, надавила на веки.

Фигура стояла на месте, фонарь жалобно мигнул два раза и потух.

– Блядь, – прошептала Вика холодными губами и попятилась в сторону. Попутно достала телефон и судорожно принялась набирать номер такси.

Ноги отводили ее все дальше от того места, как вдруг она увидела на освещенном участке улицы Ника. Тот стоял, опираясь о капот своей ауди. Их взгляды пересеклись. На секунду Вика замешкалась, но ноги уже сами шли к нему навстречу. Никита улыбнулся, и Вике показалось, что, кроме этой улыбки и его зеленых глаз, ей больше ничего не надо.

«Или надо?» – подумала она.

В лесу уже ухала сова.

– У-у-у-у, – мерный, успокаивающий звук.

– У-у-у-у, – повторил зверь.

Ждать всегда тяжело, особенно когда мышцы сводит, губы сохнут, а глаза жаждут.

Люди стояли толпой вокруг костра. Это очень плохо, костер в лесу – к беде.

«Надо остановить».

– Надо остановить, – произнес зверь.

Что могло быть приятнее ощущения крови на лапах, во рту... Только чувство, когда смотришь в глаза жертвы и видишь, как медленно, как иней покрывает воду, наползает пелена. Как стеклянными чужими, потусторонними глазами смотрит некто. В голове казалось, что все сложнее, но выяснилось, что кожа такая хрупкая, боль такая сильная, а отчаяние так пугает...

Сегодня зверь получит свое, главное – подождать. Кто-нибудь из этих жертв отобьется от стаи.

И вдруг лай. Нет, нельзя, собака погубит. Зверь спрятался за стволом, уверенный, что так его не заметят. Зверь пах лесом, его шерсть вся в еловых иголках и коре. Собака появилась в свете луны и повернула голову по направлению к зверю. Маленькая. Таких здорово вылавливать – и по голове, человек потом бегает по лесу, кричит, ищет.

«Но либо человек, либо собака!» – сказал зверь себе и уткнулся носом в ствол дерева. Влажный и приятно-терпкий аромат заполнил нутро.

Хохот стих, и вдруг зверь увидел, что один человек отошел от костра и зажег в руках свет. Луч прыгал из стороны в сторону, донеслись слова:

– Я в туалет, кому-нибудь еще надо?

– Еще чего, я у костра, мне комары всю жопу облепили. Маш, давай сама, только далеко не отходи.

– Ладно, если что, я закричу, или смотрите за моим фонариком.

Зверь видел, как фигурка помахала руками и пошла в сторону кустов.

Слюни заполнили пасть. Надо держаться. Тихими, но широкими шагами зверь помчался туда.

Ручеек журчал, свет плясал.

Зверь стоял сзади.

– Черт, – выговорила девушка и положила фонарик, чтобы надеть трусы.

Девушка почувствовала, как ветер пощекотал ее шею сзади. Она подтянула штаны, застегнула молнию и только затем поняла, что ветер на самом деле дул ей в лицо. Тогда что же было позади?

Донесся смех ребят. Внезапный хруст. Девушка хотела повернуться, но не смогла. Коленями упала в лужицу, которую только что и оставила. Рука взметнулась к шее, к волосам, к голове. Острые края, что-то липкое на пальцах... Она дернула это на себя, и до нее дошел взрыв боли и очередной сочный хруст. В ушах загудело и запищало разом. Кричать она не могла, она забыла и как говорить. Пальчиками девушка перебирала острое. «А, это череп», – подумала она, и вокруг разом стало темно.

Почему-то она думала, что узнает, когда придет смерть. Не узнала. Маша посмотрела на небо и увидела нечто. Она не могла понять, кто же это такой большой. Что-то защекотало в ребрах, и ей показалось, что когтями нечто водит туда-сюда и скулит от наслаждения. Но тьма уже настигала. В луже собственной мочи, с черепной костью в руках, девушка умерла.

Зверь наслаждался каждой секундой, что была у него. А затем он повернулся и, пройдя пару метров вперед, исчез, не оставив и следа.

Глава пятая

Шагунов

Ник вел автомобиль осторожно, одной рукой держал руль, другой – гладил Вику по коленке. Вопросов он не задавал, вид у Старостиной и без того был удрученный: стеклянные глаза, плотно сжатые губы. Ник проверил время на панели управления. Половина двенадцатого. Когда выехали на проспект Мира, он не задумываясь повернул в сторону своего дома.

Телефон в руках Вики настойчиво вибрировал.

– Не ответишь? – спросил он.

Вика качнула головой. Она знала, кто звонит. И какого хрена Горелову было нужно? Что бы он сказал ей, да и зачем? Старостина обхватила себя руками и прижалась виском к боковому стеклу, затем дернулась и вытерла это место.

Ник посмотрел на нее с улыбкой.

– Знаешь, сестра тоже с приветом, в детстве так делала. Как думаешь почему?

Вика задумалась, посмотрела на стекло и ответила:

– Видимо, папа генерал – это непросто.

– Ну да, – ответил Никита после долгой паузы. – Ага, всегда забываю, какая ты смекалистая.

– Брось, – отмахнулась Вика, но улыбка тронула ее губы. – А сколько ей?

– Кому?

– Твоей сестре, кому.

Ник замолчал, потом улыбнулся.

– В июле восемнадцать, – с гордостью сказал он.

– Будете отмечать с размахом? – Вика представила на секунду генеральский парад, пушки, тир и... А чем там еще можно порадовать дочку – танком?

– Да нет, она в Англии учится, вряд ли сможет выбраться: экзамены.

– В июле? – удивилась Вика.

– Да, она вечно что-то изучает, чтобы стать врачом. Никаких праздников на ближайшие лет десять.

– Класс, на врача в Англии, класс... – Можно было только позавидовать таким возможностям. – А как ее зовут? – Вика поняла, что Ник пытался отвлечь ее, и у него это неплохо получалось.

– Настя. Это ужасно – когда вы все детство души друг в друге не чаяли, а потом она берет и уезжает. – В голосе Ника прозвучал легкий хрипловатый звон, словно он сейчас заплачет.

Вика повернулась и посмотрела на его профиль: высокий лоб, идеальная прическа и немного кривоватый нос с горбинкой.

– Все будет хорошо, она же не навсегда уехала. – Вика положила руку ему на плечо, а затем потянулась и поцеловала в щеку.

Никита не ответил, только слегка улыбнулся.

Ночью они занялись любовью. Ник старался быть нежным, целовал ее лицо, обнимал, но Вика словно уворачивалась от ласк. Она крепко сжимала его плечи, оставляя на коже глубокие царапины. Дышала с трудом, стараясь отогнать образ, что рвался в ее сознание. Стоило Нику взять ее за лодыжки, как она потеряла контроль и отвернула голову в сторону. И в минуту, когда тело пронзила дрожь, показалось, что она увидела на запястье Ника циферблат совсем других часов.

В управлении царил бардак, все хаотично бегали. Вика сперва испугалась, что они проспали. Ник тоже удивился, но не подал виду. Сегодня они не скрывали, что приехали вместе, – более того, зашли с одинаковыми стаканчиками кофе. Очевидно, как и с кем сегодня они провели ночь.

Но, к удивлению, никто не обратил на них внимания. Лишь Лена, которая проходила мимо, многозначительно посмотрела на Вику и приветственно кивнула. В ее взгляде читалось одобрение.

– А, Старостина, Ерсанаев, вы вовремя.

– Вовремя? Сейчас только восемь, что случилось?

– Мы тут с шести, если честно.

– А Горелов? – Вика сделала непринужденный вид, и, кажется, у нее это получилось.

– Он вообще тут ночевал.

Вика посмотрела на Лену, открыв рот. Ник произнес то, о чем она успела только подумать:

– Еще одно убийство?

– Да, и опять в лесу. Так что нужны абсолютно все. Вы идите скорее, он вроде поуспокоился. – Елена кивнула в сторону открытого кабинета.

Весь стол Горелова был усыпан бумагами. Он как раз копался в документах, когда Вика перешагнула порог. Сергей Александрович даже не посмотрел в ее сторону.

– Ерсанаев, у тебя вроде урок анатомии сегодня, так? – Голос был как после ночной пьянки, координация как после бессонной ночи. Папка выпала из рук и шлепнулась на пол.

– Так точно, – сказал вошедший следом Никита.

– Отменяется, сейчас поедешь на место происшествия с капитаном, чин чином осмотрите все еще разок. Если что заметишь – сразу звони. Потом сюда, у нас будет допрос свидетелей. Ясно?

– Так точно, – сказал еще раз Никита.

– Тогда топай.

Вика повернулась и хотела выйти с Ником, решив, что после вчерашнего Горелов будет ее игнорировать.

– Ты куда пошла, Старостина? Кругом.

Вика выдохнула, это шутовское командование сейчас выводило ее из себя. Смотреть на Сергея Александровича она не могла.

– Ты, Старостина, обещала помочь. Все еще в силе? – Горелов обошел стол и оказался прямо напротив – посмотрел на кофе, улыбнулся чему-то.

– Отчего же нет? – Вика пересилила себя и взглянула ему в глаза.

– Тогда вот, держи. – Он протянул ей ключ и бумажку. – По телефону ничего не пиши и не звони, жди меня, я постараюсь приехать к вечеру.

Вика удивленно подняла брови. Она держала в руках ключи от квартиры и бумажку с адресом Сергея Александровича.

– Там все папки, изучи и подготовь мне отчет.

– По форме? Может, еще табличку в «Эксель» заполнить? – не выдержала она.

Горелов ухмыльнулся.

– Ты извини, что вчера...

– Если это все, я пойду, – остановила его Вика и отступила.

Горелов наклонил голову, внимательно посмотрел на Вику.

– Это все, – ответил он.

На выходе Вика остановилась и спросила:

– Могу я глянуть на место происшествия хоть одним глазком? – Она понимала, насколько глупо перечить распоряжению, но зуд по работе брал верх.

– Нет, сейчас, как ни странно, нам надо идти на опережение и искать убийцу.

– Эти дела связаны? – серьезно спросила Старостина.

– Хуй знает, там вообще нет следов. – Горелов покачал головой. – Но мне сейчас важно, чтобы ты изучила бумаги, понимаешь?

Вика кивнула, хотя она в корне была не согласна с таким раскладом.

– Не слышала? – напирал Горелов.

Не ответив, она вышла, громко хлопнув дверью. В спине, по ощущению, были выжжены две дырки от чужого пронзительного взгляда, но Вике было не до его выкрутасов. Вчера хватило с лихвой.

Вика вышла из маршрутки и ощутила челнинский жар.

«Сейчас бы на пляж, – пронеслось в голове, – а не вот это вот все».

Горелов жил на Студенческой, недалеко от памятника «Родина-мать». Это была монументальная скульптура в виде женщины-феникса, оберегающей солдат. Вечный огонь у подножья и до боли знакомые с детства красные гвоздики. Памятник, по мнению Вики, был уродливым и жутким, если так можно было сказать о народном достоянии: громоздкий, гнетущий, с суровым лицом. В газетах писали, что скульптор в итоге сошел с ума. Что ж, все здесь было не слава богу... Набережные Челны – это следы СССР, город, построенный на берегу Камы, ранее город Брежнев. Куча однотипных панелек, покрашенных в неприятные аляповатые цвета, КамАЗ, у которого начались проблемы с две тысячи восьмого. Как, в принципе, и у большинства мелких чепэшников – их тогда так называли, это потом все стали резко ипэшниками, бизнесменами. Нормальные запчасти – шестеренки, матрицы – стали заменять китайским говном. Зато дешевым.

Вика отмахнулась от воспоминаний и перешла дорогу. Жар асфальта под ногами словно разъедал подошву. Подмышки вспотели, и Вике чудилось, что от нее воняет, а может, и не чудилось.

Город был поделен по старым строительным адресам на комплексы, заблудиться сложно, это не сорок пятый, где свернул к нужному по виду дому, а дальше – еще один такой же. Сколько раз Вика путалась и, подходя к подъезду подруги, понимала, что свернула не туда. Это потом она научилась отличать ее подъезд по вывеске, что болталась сверху: «Челны ЛТД». Потом, правда, вывеску сняли, и пару раз она плутала, пока не нашла новый ориентир – булочную у остановки.

Во дворе кричали дети, на детей кричали мамы, потому что папы редко кричат и редко гуляют во дворе с детьми. У подъездов сидели бабушки. При воспоминании о бабушке нахлынула тоска, захотелось покурить, что Вика и сделала. Бабульки у подъезда сразу заприметили ее и начали шептаться. Старостина осмотрела себя и, не найдя ничего неприличного, продолжила курить.

Мимо прошел молодой парень в черных брюках, белой рубашке в полоску и начищенных туфлях. Он пару раз мимолетно взглянул на Вику, но, поймав ее взгляд, отвернулся.

«По логике вещей и логике кодекса гопников, пытается понять, живу я тут или нет», – подумала Вика.

Когда тот обернулся еще раз, в голове словно дернули за колокольчик. Вика решила подождать, не понравился ей его взгляд. И действительно, не зря: парень дошел до угла, скрылся, а затем появился уже в сопровождении, с двумя молодцами, словно из ларца, в похожих рубашках и туфлях.

– Так. – Вика потянулась к телефону и привычным жестом навела камеру прямо на подходивших ребят.

Тот, что был первым, увидел, что их снимают, и толкнул локтем второго.

– Э, ты че делаешь? – раздался крик, и Вика закатила глаза, жалея, что у нее просто нет какого-нибудь липового удостоверения, чтобы в нос таким наглецам сразу его тыкать.

В Старом городе все еще царили старые порядки. А Старый город начинался ровно с того места, где раньше жила Вика, за шестьдесят вторым комплексом. И тянулся по проспекту Мира, в сторону КАМПИ, ЗЯБ и ГЭС^[9]. А от шестьдесят второго в сторону «Торгового квартала» и «Омеги» – Новый город. Так вот, здесь, в Старом городе, все еще жили как в девяностых-нулевых. Вика ненавидела бывать здесь.

Парни прибавили шаг, и Вика едва не расхохоталась, подумав, как они напоминают ей Малфоя с Крэббом и Гойлом на челнинский манер.

– Э, слышь, ты чья будешь? – повторился крик, и Вика бросила окурок, не потрудившись его даже затушить. Но продвинуться к дегенератам ей не дал окрик сбоку.

– Дочка, иди-ка сюда. – Окликнувшая ее бабушка привстала с лавочки, опираясь на тросточку. – Да-да, помоги-ка.

Бабуля выглядела лет на восемьдесят, но в ее железном слове «дочка» металла было больше, чем в Гореловском «ясно?». Поэтому Вика не задумываясь направилась в ее сторону.

– Вам помочь? – спросила Вика, не спуская глаз с троицы.

– А, не, ты просто руку возьми мою. Ты к кому, дочка?

– Да я, вообще-то, во второй подъезд, – ответила Вика, смутившись. Неужто бабуля дернула ее ради праздного любопытства?

– Второй, говоришь? Нин, слышь, ты проиграла, к Сережке, видать.

Челюсть у Вики так и упала на слове «Сережка». Она посмотрела внимательно на бабушку и все же протянула ей руку. Старушка то ли засмеялась, то ли закашлялась.

В этом Вика тоже вспомнила бабушку: как ее худая старческая рука с пластичной кожей цеплялась за ее предплечье, как она наваливалась всем телом, хотя веса-то в этом теле оставалось не больше пятидесяти килограммов. Так бабушка по ступеням когда-то выходила посидеть на улице. Потом ей перестало это нравиться, она говорила, что с соседками не о чем разговаривать. А одна из соседок просто говорила, что бабушка Вики вечно жалуется и всем недовольна. Кто ж тогда знал, почему бабушка всегда была такая.

– Ты это, поменьше пялься на этих даунов, тьфу ты. Это лихие наши, все им неймется, и так воруют все, что плохо лежит, еще и девчонок запугивают. Но то дело наши, у каждого свой защитник. А ты вон какая краля, притопала сюда, стоишь, куришь.

– А что, курить запрещается по закону? – спросила Вика и почувствовала, как милая старушка вцепилась в нее ногтями.

– Курить можно! А вот перед Саньком нашим красоваться нельзя, он тут всех девок метит и, если свободная, – гулять водит. Но ты не переживай, раз к Сереже, то отстанут мигом. Тут уж всем давно пора привыкнуть, что самые красивые девки сами к Сережке ходят, а то и на машинах приезжают. Сдался он вам... Понимаю, красивый, но да проблемный уж больно.

Бабулька подвела Вику к скамейке и громко вздохнула.

– Ну, кумушки, двигайтесь! – скомандовала она соседкам, и одна сразу же подскочила и, помявшись, отошла в сторонку.

Вика же посмотрела назад и увидела, как пацаны ушли, видимо решив не тягаться с бабками. И верно, с бабками даже в СК никто не стал бы тягаться.

– Спасибо вам, я бы и сама справилась, но спасибо. – Старостина выдавила улыбку и решила воспользоваться случаем, продолжив разговор: – А можно вопрос?

– Ну давай. – Глаза у старушки были маленькие, востренькие; так и заблестели, когда Вика задала вопрос, – попалась на удочку.

– А почему он проблемный-то, Горелов?

– Как-как, говоришь, Горелов? – Бабушка удивленно всплеснула руками. – Все же взял, значит, мамкину фамилию, смотри-ка. А мы его тут по-старому все зовем.

– Это точно, а я и не знала, – сказала вторая бабушка и покачала головой. – Царство ей небесное.

– Ну тебя, по самоубийцам царство не поминают, – подала голос третья и скукожилась, как бы делая вид, что в разговоре она участия не принимает.

– Горелов-то твой – он Шагунов, вообще-то, по батюшке, но там батюшка таких дел натворил: по слухам, довел мать-то до самоубийства, вот Сережка теперь и Горелов, видимо, как ты говоришь. А проблемный – потому что папка его так бил, что весь двор грозился милиции рассказать.

– А почему не рассказали? – Вика слегка опешила.

– Почему-почему, – вдруг опять запричитала третья бабушка, – потому что отец у него краповый берет был, кто с таким свяжется? У него ж голову отшибло, так он пил тут, что все по дворам прятались, когда у него белочка начиналась.

Вторая закачала головой, как болванчик, и обхватила себя руками, сильнее закутавшись в вязаную кофту. Вика еще подумала, как ей не жарко, но потом вспомнила, что у стариков всегда кости мерзнут.

– Ну а Сережа, что уж тут, Маш, да, скрывать? – спросила самая бойкая. – Да в синяках он ходил, ну.

– В школу придет, а наши внуки и говорят: Шагунов, мол, с тем подрался, Шагунов, мол, того отлупил. Мы-то сначала, дурьи наши головы, не понимали, что он специально нарывался, чтобы никто не подумал на отца, иначе бы социальных работников позвали.

– А почему, если ему дома так плохо жилось, он прикрывал отца? – спросила Вика и уже сама поняла ответ. – Из-за мамы?

– Да, он в итоге с ней и был в тот день. И, ну... – Морщинистое лицо старушки скуксилось, и она поджала губы.

– Ну че ты, сказала «А», говори и «Б», – затараторила вторая бабушка, ерзая, и вскинула на Вику взгляд маленьких черненьких глазок. – Отец, Сашка-то, довел мать, да вроде как и запер там Сережу с ней, а ключи забрал. И поговаривают, что Сережа-то не один день, а вроде как два дня с трупом в квартире был. Мы ж не знали, это потом Сашка вернулся – отпер их, а там...

– Что? – Вика не сдержалась и от ужаса почти вскрикнула. – А почему отца не судили? Это же незаконное лишение свободы!

– Так у Сашки-то друг высокопоставленный был, пожалел. Они служили вместе, Афган прошли. Миша, помнишь? Да как уж его не помнить, Ерсанаева, молодцом мальчик был, золотце.

– Как вы сказали? – Вика не могла поверить своим ушам. Это же была фамилия Ника, а у него отец генерал.

– Ну-ну – погонами и прикрыл все.

– Ну-ну. А Сережка потом года два молчком, да что уж там.

– Ой, то-то Сережка и не успокоится. Мамка ой как его любила, да какая красавица была, не сыскать таких.

Не отрываясь от разговора, Вика потянулась к пачке, но вовремя остановилась: третья бабулька бросила на нее неодобрительный взгляд.

– А отец Сергея Александровича где сейчас, тут еще живет? – спросила Вика, зная, что вряд ли бы Горелов тогда дал ей ключи. И все же хотелось убедиться, что она не наткнется на этого алкаша.

Бабульки замолчали. Первая посмотрела на вторую, проверяя, скажет та или нет. Затем посмотрела на третью, но та отвернулась и покачала пальцем: как бы «нет-нет, не дождетесь».

– Умер, – ответила первая, понимая, что ей отдуваться.

– А давно? – спросила Старостина.

– Ну чего уж. – Бабушка взмахнула руками, словно указывая на небеса. – Вот как восемнадцать стукнуло Сережке, так и помер. Напился до ожога пищевода и помер. Мучился вроде как несколько дней, соседи крики слышали, но привыкли – думали, буянит. А он там волком выл от боли.

– Глаза, говорят, вылезли из орбит, – тихо прошептала вторая бабушка.

– Типун тебе, чего несешь, какие орбиты! – не выдержала первая.

– Подождите, как только стукнуло, говорите, это что же, после дня рождения?

– Да вот тут-то и загадка, милочка, что аккурат спустя день или в сам день рождения, не помню уж.

Вика переварила сказанное, не решаясь озвучить то, о чем подумала. По закону, если бы отец умер раньше – Сергея Александровича бы забрали. А тут удачно: и отца нет, и совершеннолетие, и квартира по завещанию...

Вику словно обдало холодом, она поежилась. Бабульки примолкли: поняли, что ляпнули лишнего. Одна только недовольно чмокнула губами.

– Ну ладно тогда, спасибо вам... А мне пора, – проговорила Вика, вставая.

Она уже почти ушла, как в спину ей едва слышно донесся голос старушки с маленькими черными глазками:

– Эти кумушки не говорят, а я скажу все же. Шагунов, может, и дурной был, да вот Горелова – ведьма, это точно. Такой красоты девка была, стольких с ума свела. Да и Шагунова она из семьи почти увела, а девке бывшей той устроила выкидыш. Ты там в квартирке-то поосторожнее. Нет там житья никому, кроме ее любимого Сереженьки. А то, что он, может, отца-то своего и сам, ты не думай. Это та ведьма все, она из него душу сосала, выжидала, чтобы Сереженьку не бросили в детдом. Но Сережки ты бойся. Дурной он, вся семья его проклята, черный рок на нем ведьмовской. Кровь с гнилью.

– А вот за это отдельное спасибо. Хорошо, что свечку с собой взяла, – сказала Вика, едва скрывая улыбку, и пошла дальше.

– Смейся-смейся, дурочка, а плакать горько из-за него будешь.

Старостина хотела обернуться и высказать чокнутой старухе все, что в голове сидело, да сзади уже и без того послышались плевки. Мол, старая совсем с ума сошла, такие вещи говорить, что сахар у нее, видно, поднялся, что уж лучше бы молчала, как всегда, чем такой чепухой девочку пугать.

С тяжелыми мыслями Вика подошла к подъезду и, не заметив, что из-за угла за ней по-прежнему наблюдает пара глаз, приложила зеленую таблетку к домофону. Дверь была тяжелая, и ее пришлось рвать на себя.

«Пум-пум-пум...» – раздалось тягостно, и Вика зашла внутрь.

Подъезд был окрашен совсем недавно. Запах стоял странный: смесь сырых лесных грибов с ацетоном. Стены были, конечно, зеленые. Вика с детства задавалась вопросом, на сколько лет вперед управляющие компании закупились этой дрянью.

Неровные слои, разделенные потолком и отступавшей сверху, сантиметров на шестьдесят, такой же белой полосой, поглощали любую фантазию. Ступени старые, стоптанные, покатые. Растянуться на таких было раз плюнуть. Под ложечкой засосало.

«Бабушка так и растянулась однажды».

Третий этаж мало чем отличался от предыдущих двух, кроме разве что особой чистоты и обилия цветов у подоконника. Между цветами стояла пепельница. Вика усмехнулась: пепельницей служила глубокая плошка в виде обезьянки, у которой распилили череп пополам. Наконец-то можно было нормально покурить.

– Болтушки, – проговорила она, вспоминая бабулек на лавке.

Щелкнула полупрозрачной красной зажигалкой. Ролик пару раз скользнул по пальцу и застрял. Вика еще раз провела по колесу.

– Черт бы тебя побрал. – На этих словах огонь вспыхнул сантиметров на восемь вверх, и Вика едва успела отвести лицо.

Обезьянка на подоконнике словно насмехалась, ее рот, искаженно растянутый в улыбке, был подведен красным. Теперь она уже не казалась милой и смешной.

– Ну тебя, – психанула Вика и решила покурить в квартире, подумав, что вряд ли заядлый курильщик Горелов будет против, а если будет – потерпит.

Дверь его квартиры выделялась на фоне других. Она была из темного дерева, с хромированной ручкой. Вид портили только неровно покрашенные коммунальщиками откосы. Подтеки сверху в виде застывших капель были самым ярым свидетельством их самоуправства.

Ключ-бабочка три раза повернулся по часовой стрелке. За порогом Вика не обнаружила коврика и смущенно осмотрела коридор. Слева располагалась галошница, в ней ровным рядом стояли фирменные кроссовки, туфли и даже мокасины, при виде которых захотелось похихикать. Вика представила, как Горелов носит их на босу ногу, довершая образ брюками чинос или шортами с поло. На работу Сергей Александрович редко надевал что-то эдакое, поэтому Вика очень удивилась столь богатому выбору.

Пол на первый взгляд был чистым, и Старостина решила поступить так, как делали у нее дома: разулась и оставила свою обувь у порога.

Над галошницей висели крючки, справа от нее – зеркало. В зеркало чужого дома Вика смотреть не стала – плохая это была примета. А вот увидев кожаную куртку, ненароком потянулась к ней и зачем-то прикоснулась. Жутко захотелось вдохнуть запах с ворота... Испугавшись этой мысли, она прошла дальше.

Типичная однушка типичной панельки. Слева – гостиная. Стены серого оттенка, под ногами ламинат орехового цвета. Минимум мебели, максимум пространства. Справа – маленькая кухня, но с очень крутым, по мнению Вики, гарнитуром и барной стойкой. Вдоль металлической опоры висели бокалы, на решетке стояли низкие стаканы под виски, а снизу – пепельница, обычная стеклянная, с выемками для сигарет. Настоящая отрада для глаз. И да, она была чистая. Вика вообще удивилась чистоте и порядку, что царили в доме. Для холостяка это редкость. Ради интереса она даже провела пальцем по открытой кухонной полке – ничего. Никакой пыли.

В комнате стоял кожаный диван бежевого цвета, напротив него – большой телевизор, шкаф для одежды и комод из «Икеа». В углу – книжный стеллаж. Пальцами Вика пробежалась по корешкам книг и улыбнулась, увидев собрание сочинений Джека Лондона в красной обложке с золотым тиснением. Рядом – Стивенсон, Жюль Верн и, конечно, Артур Конан Дойл. На верхней полке в мягкой потрепанной обложке нашлись Фрейд, Ницше, Юнг, Аристотель и даже Пруст, которого Горелов не читал – так он говорил. Пособие «Как читать по лицу и мимике», «Искусство лжи» и «Трансерфинг реальности» Вадима Зеланда – чего здесь только не было... Не хватало Чейза, что было непростительно, но «Властелин колец» мог реабилитировать даже это. Вообще, Вика очень удивилась, что у Сергея Александровича такая библиотека.

Взяв «Время не ждет» Лондона, она раскрыла ее и, не услышав хруста, довольно кивнула головой: значит, читал. Вика помнила полки тети с Герценом и Дрюоном. Возьмешь книгу – а она даже ни разу не раскрывалась. Так, для красоты стоят монументы, и все.

Неожиданно из середины книги выпал засушенный цветок. По форме и желтоватому цвету трудно было догадаться, но ей показалось, что это пион. Такие росли у бабушки, и в детстве Вика обожала зарываться в цветочные клубочки носом и вдыхать их свежий аромат. Только однажды она чуть не всосала огромного паука, который прятался в соцветии.

Вика наклонилась и подняла цветок. Безумный страх сковал тело, и она резко обернулась. Позади никого не было. Только показалось, где-то сверху раздаются шаги. Вика вновь посмотрела на цветок и отпрянула. В руках был вовсе не бутон, а засохшая мертвая бабочка с огромными крыльями, похожими на причудливые лепестки. Вика дернула рукой, и бабочка упала вниз. Одно из крыльев оторвалось и, ненадолго зависнув в полете, приземлилось где-то под комодом.

– Вот дуреха, и не стыдно, а? – обратилась она к себе и наклонилась, выискивая упавшее крыло.

Как ни странно, она ничего не нащупала. Пришлось лечь на пол. Похлопывающими движениями она ерзала под комодом, пока не почувствовала, что наткнулась на что-то. От усердия и растяжения Вика даже закусила язык. Это что-то было холодным, мягким и... Она вскочила на ноги, тяжело дыша. Еще секунду назад что-то сжало ее руку. Сухое, холодное и костлявое.

– Блядь, – прошептала Вика. – Старостина, так и до дурки недалеко.

Она хотела вновь наклониться к комоду, вооружившись фонариком на телефоне, но какой-то звук в коридоре отвлек ее. Сперва она подумала, что вернулся Горелов, и вышла встретить его, но в проходе никого не было.

– Что за хрень, господи! – произнесла она и глянула в глазок. Но и там никого не было. Вика отошла от глазка в растерянности. Какой-то шаркающий звук и то ли вздох, то ли сип все же прозвучал оттуда.

Вика вновь тихо подошла к двери и заглянула в круглое отверстие. Сначала она ничего не смогла рассмотреть, потому что теперь кто-то с той стороны так же прильнул к глазку и смотрел на нее в ответ. Вика отпрянула. Все внутри похолодело. Она посмотрела на замок, сомневаясь, точно ли его закрыла. Убедившись в этом, она успокоила дыхание и в третий раз решила посмотреть в глазок и пригрозить полицией. Но на этот раз ей открылась пустая лестничная клетка. Старостина даже открыла дверь, яростно желая ударить того, кто только что пытался пошутить над ней. В подъезде стояла тишина.

– Значит, все-таки дурка, – проговорила одними губами, но тщательно проверила обороты замка, когда закрывала дверь.

Вика вернулась в комнату, решив выбросить из головы все лишнее и заняться наконец делом. Ее взгляд упал на комод, где грудой лежали документы и папки. Она сразу заметила кучу бумаг, которая выбивалась из царящего в квартире порядка, но нежелание копаться во всем этом упорно отводило ее. Ну что она теряет? Нехотя Вика подцепила верхнюю темную папку и прошла на кухню, решив сперва выкурить сигарету. Барный стул уныло сипнул, да-да, именно сипнул под весом Вики. Щелчок – и зажигалка зажглась с первого раза.

– Вот же дрянь ты, – обратилась она к ней.

Глаза сразу же наткнулись на обнаженное тело юной девушки. Вика по привычке осмотрела детали: синий след с багровыми пятнами – асфиксия, – наручники на лодыжках и порванные в области промежности джинсы.

– Черт. – Она отвела взгляд.

Когда-то она читала об этом деле. Тогда не любили упоминать, что и в силовых органах были убийцы, только после дела Шипилова все стали говорить об этом открыто. Ангарский маньяк стал вишенкой на торте, ну а это – вишенкой Челнов.

Прилежный и очень перспективный курсант, который попал в силовые органы. Спустя несколько лет блестящей службы его поймали у трупа подростка, вот только, по его словам, это сделал напарник. Следов на теле не было, а напарник как сквозь землю провалился. Хотя да, по ДНК и биоматериалам, именно напарник изнасиловал девочку.

«При допросе волновался, потел, отводил взгляд. Упорно не смотрел на фотографию. Зачем-то все время чесал подбородок, потом соседи сказали, что вернулся как обычно. А если врет жена, что ночевал дома?» – пометка мелким и острым почерком. Вика провела рукой по записям.

И он врал. Напарника нигде не было, и Горелов решил сыграть на допросе, якобы они нашли тело. Шутка ли – сработало. Допрашиваемый перепугался, но потом взял себя в руки и спросил лишь где. Косвенных улик хоть отбавляй, но как с ними к прокурору?

– А вот к Алиеву можно было, – пробубнила Вика.

Возбудили дело, предложили сделку, блефовали по сути, но сработало. Нашли тело напарника. Подозреваемый под страхом смерти заставил его изнасиловать девочку. Всегда хотел это сделать, но решил для начала посмотреть. Напарника, ясное дело, пришлось убрать.

«Бэтмен и Харви Дент^[10]», – подумала Вика, глядя на все дела, что за эти годы состряпали Алиев и Горелов. Вика вернулась в комнату, взяла еще пять папок и с ними вошла в кухню. Всего их было, на глаз, штук тридцать. Да и этого предостаточно. Но где-то среди этих дел был тот, кто жутко мечтал отомстить Горелову. Убийц в погонах было двое, для такой стопки – это много. Насильников – почти половина, из них еще половина – педофилы. Процент дел с педофилией был крайне высок, особенно нераскрытых: многие преступники жили и всю жизнь выглядели как примерные семьянины, у детских садиков не ошивались, но уговорами и обманами ловили в сети детей, за которыми следили меньше всего.

Тут-то Вика и наткнулась на то самое дело, руки задрожали. Доказательств не было от слова «совсем», кроме того, что как раз у садика его и видели пару раз. Следов никаких, алиби – прочное. Репутация – идеальная. Горелов сорвался: на допросе он избил подозреваемого до полусмерти. Пешкова.

– «Показания получены под психологическим давлением и угрозой жизни», – зачитала Вика.

Его отпустили. Повторно можно было привлечь только на новом деле. Сколько ему? Примерно сорок пять.

– Вполне может быть, но за что мстить, он же благодаря Горелову-то и не сел.

Вика отложила папку и пролистала оставшиеся, отложив из них одну, где говорилось об убийстве девочки из цыганской семьи. Дело так и не было раскрыто. Горелов все копал, думал, что это свои же и сделали, – не докопался. Но цыгане – народ мстительный.

Было еще одно, бизнесмена. Жена дома поскользнулась на мокром полу и раскроила череп. Но на голове и теле были множественные синяки. Бизнесмен сказал, что они любили пожестче и показал свои шрамы от ногтей супруги и синяки. Вот только всем и так ясно было, чем такие игры заканчиваются. Но дело закрыли по-тихому, даже Динар не смог ничего сделать. Однако обвинение подпортило репутацию, и бизнес прогорел.

– Подходит, – подумала Вика.

Оставалось только проверить, жив этот бизнесмен еще или нет. Папку с делом Пешкова Вика держала пока в руках, не понимая, куда распределить. Документы жгли руки, раздражали, как и фотография этого Дмитрия.

Вернувшись в комнату, Вика подняла все папки и переложила их на журнальный столик, сама с шумом плюхнулась на кожаный диван. Тот сразу же недовольно заскрипел, противясь ее существованию.

Вика взяла папку и решила прилечь. В квартире, на удивление, был кондиционер, но Старостина не стала его включать: не любила искусственный воздух. Лучше потерпеть шум машин и крики детей со двора, чем потом лечить горло и наматывать на кулак сопли.

Удобно разместившись, она принялась штудировать дела дальше. На десятой папке глаз замылился. Вика уже не смотрела фотографии – сразу шла по записям, пыталась найти причины, зацепки. Но ничего толком и не было. Либо фигурант дела много лет сидел в тюрьме, либо уже умер.

После четырех часов начало клонить в сон. Сначала Вика боролась как могла, даже заварила себе кофе. Сонливость никуда не ушла, теперь к ней присоединился еще и голод. Но раз уж Горелов бесцеремонно дернул ее сюда, значит, она может бесцеремонно дернуть у него что-нибудь из холодильника. Чем она и не преминула воспользоваться. Но холодильник был идеальным по меркам холостяка: пустым. Пара зеленых яблок, которые Вика терпеть не могла – от них у нее всегда резало живот и болел кишечник, – не в счет. На верхней полке притаилась пачка творога, его она тоже не выносила.

– Бе, ну и гадость, – высказалась Вика вслух.

От сигарет уже мутило, и она бросила пачку на кухонную столешницу.

Выйти из квартиры она не решилась, – чего доброго, опять бабки на уши присядут, – поэтому завалилась обратно на диван и продолжила изучать документы. Постепенно синие чернила выстроились в кривой рисунок, и папка, как в замедленной съемке, мягко и нежно упала на грудь.

В полудреме Вика слышала недовольный цокот настенных часов: «цок-цок-цок». Почему же все говорили, что они тикают... «Тик-так». Нет, «цок» больше похоже на правду. За этими размышлениями Вика незаметно погрузилась куда-то вниз, в темноту.

Из леса шло оно. Большое, мохнатое. Вика испугалась и, как в детстве, решила спрятаться за дерево. Она еще думала забраться на него, но это же сосны – не за что схватиться. Ствол был бархатным, и Вика, прикоснувшись к нему, почувствовала, как частицы коры впиваются ей в кожу. Она завороженно рассматривала ладонь, на которой проступили крохотные капельки крови. Они падали на землю с громким «цок». Вика поднесла руку ко рту и языком провела по шарикам. Горло схватило, начало жечь. Вика закашлялась, чувствуя, как изнутри подступает что-то ужасное. Ужасное расползалось, заполняло, рвалось наружу. Согнувшись пополам, она выглянула из-за ствола, понимая, что зверь ее все равно заметит. Зверь вразвалку уходил вдаль, словно паря над землей, пока не превратился в бесформенное нечто.

– Кто ты? – просипела Вика, чувствуя, как стягивает глотку, как становится тяжело дышать.

– Ты кто? – эхом долетел звук до Вики.

Из нее потоками выходило что-то густое и черное. В спине ныло, дышать было нечем. Старостина закричала, и звук вырвался из нее сквозь боль. Выпрямившись, она оторвала руку от дерева. Еще немного – и ствол вобрал бы в себя ее пальцы и запястье, слившись с ними в единое целое. Дерево не перенесло разрыва, оно потянулось за рукой Вики и с треском разорвалось на щепки. Тысячи кусочков застыли в воздухе, формируясь в пушистые клубочки, как бархат, как кровь. Из них появились мелкие перышки. И вскоре тысячи ворон закружились вокруг нее, создавая воронье облако.

Вика продиралась вперед, крылья били по лицу, по телу, наносили удары. Ноги засасывало в черное нечто. Она попыталась раскрыть руками просвет впереди и увидела на горизонте фигуру женщины. Та мелькала, как шум в телевизоре, помехами.

– Стойте! Помогите! – сипела Вика.

Но фигура растворилась в шуме, и на ее месте появился силуэт поменьше. Он поднял вверх длинные руки-тени и, зажав уши, закричал:

– Вика, помоги!

Вика узнала этот голос. Не могла не узнать. Это был Коля, она вспомнила, что ведь так он и кричал, когда она... Когда она убегала.

– Нет!

Сил не осталось, и Вика упала. Черное нечто радостно касалось одной руки, затем другой, лаская тело. Нога, еще нога. Языком обвило бедра.

Фигура мелькнула над Викой, и она увидела черные смоляные волосы и красивое девичье лицо. Шум и фигура исчезли. Силуэт вдали давился криком. А Вику тащило вниз. Она не сопротивлялась, что-то давило на грудь. Сип переходил в стон. А потом девушка, та самая, смеясь, встала из-за костра и пошла... пошла.

– Стой! – крикнула Вика, и девушка остановилась. Черное нечто стояло за стволом и ждало.

– Стой! – Вика потянула к ней руки, но девушка пошла дальше.

Удар. Шмуркфх. Тень мелькнула между деревьями. Напоследок нечто взглянуло на Вику, словно видело ее, а потом исчезло.

Что-то потянуло Вику наверх, силой дернуло и вытащило из толщи воды. Захлебываясь, Вика открыла глаза и глотнула воздух. Сердце стучало в груди, шум давил в ушах. Перед ней возникло чье-то размытое лицо – Горелов?

Вика дрогнула и прижала ладони к груди. Она ощупала шею, проверяя, нет ли там чего-то, что мешало дышать. Это лицо глядело жадно, оскалив зубы. Вместо зрачков – белки глаз, из которых кровавым ручьем текли слезы. Руки сжимали ее горло, впечатывая в подушку. Вика дернула ногами, стараясь со всей силы оттолкнуть того, кто душил ее, пока не поняла, что это был... Горелов. Вика вскрикнула и проснулась.

– Все хорошо, это был сон, – сказал он, мягко и осторожно погладив ее по плечу. Вика не могла говорить, реальность все еще не собиралась воедино. От стыда она закрыла лицо руками. На секунду даже задумалась, а не он ли ее душил сейчас.

– Кофе будешь? – как ни в чем не бывало спросил Горелов. И продолжил, не дождавшись ответа: – Думаю, ответ положительный.

– Ну и квартирка у вас, – Вика попыталась отшутиться.

– Ага, есть такое. Но ты не бойся, домовой у меня прикормленный, я ему периодически молоко оставляю.

– Смешно. Черт, это от жары, видимо, разморило, извините. – Наконец-то она пришла в себя и смогла сесть. Тело было мокрым от пота.

«Хорошо хоть диван кожаный, следов не видно», – подумала она.

Вика поднялась и с тяжелой головой пошла в ванную. Лишь под потоком холодной воды мысли встали на место. Виной тому остатки сна или головокружение, но ей показалось, что в отражении зеркала, позади нее, расплывается пятно, похожее на силуэт человека.

– Черт, черт, черт. – Вика осторожно проверила линзы и поняла, что одна из них свернулась. Ей срочно были нужны капли.

– У вас нет, случайно, капель для глаз? – крикнула Вика из ванной. – Желательно увлажняющих, – добавила она и поняла, насколько глупо это прозвучало.

Шуршание из кухни, потом стук в дверь.

– Можно?

– А, да. – Вика впустила Сергея Александровича; тот принес ей знакомую зеленую коробочку.

– Вы что, тоже носите линзы?

– Нет, это для гостей. Держи, – прочистив горло, сказал он, и Вика взяла средство, вспоминая о запасных щетках в ванной у Ника. Кажется, все современные мужчины были настроены на поток девушек с разными потребностями. Скорее всего, и прокладки где-то здесь спрятаны.

Кухня тонула в багряных лучах уходящего солнца. Закат такого цвета означал, что следующий день будет прохладным. Вика посмотрела на часы, и у нее отвисла челюсть.

– Уже половина девятого? Я проспала больше трех часов?

Горелов скептично огляделся.

– Надеюсь, дела изучить ты успела... И выспаться, конечно.

Вика неловко села на стул.

– Дважды «да», – ответила она.

– Завтра, видимо, жара спадет, – сказал Сергей Александрович.

Их диалог был похож на танец двух ужасных танцоров, что постоянно наступают друг другу на ноги.

– Ну, нашла чего? – Горелов вел себя как обычно, но была в его словах осторожность.

Вика вспомнила разговор в кабинете и подумала, что какое-то время струна между ними будет натянута.

– И да, и нет. Ну, во-первых, бизнесмен – что с ним? Он жив еще?

Горелов посмотрел на дело, затем на две стопки – большую, с теми делами, которые Вика отвергла, и на маленькую. Он кинул папку на большую стопку.

– С ним все замечательно, переехал в Казань, открыл автомастерскую, нашел восемнадцатилетнюю, заделал ей детишек.

– Так, хорошо.

– Кушать будешь? – Горелов показал на пакет на столе. – Там пироги разные, я взял всего понемногу.

– Вы вообще нормально питаетесь? – спросила Вика, не подумав.

Горелов усмехнулся:

– Питаюсь, не переживай.

– Я и не переживаю, – пробубнила она.

Тем временем Сергей Александрович встал, достал тарелки и разложил на них пирожки. Не стесняясь, Вика схватила первый попавшийся и, откусив, поморщилась. Горелов пальцем прошелся по корешкам большой стопки. Увидев, что Вика отложила пирожок и медленно жует, забрал у нее тарелку и посмотрел на начинку.

– Беккен с капустой, не любишь?

Вика с трудом проглотила кусок, мотая головой и запивая огромным глотком горячего кофе с молоком.

– А я люблю, – сказал он и откусил от этого же пирожка.

Вика глотнула еще кофе и посмотрела на него. Перед глазами все еще стояла та сцена из «Джумбы». Стыдно признаться, но она постоянно думала об этом. О тех проклятых босоножках...

Горелов жевал пирог, затем хлебнул из кружки. У него были темные загорелые руки и широкие ладони. Вика отметила в который раз, что ногти идеально подрезаны и, скорее всего, даже подпилены. С одной стороны, практично, с другой, судя по квартире, у Горелова явно бзик на тему чистоты.

– Сергей Александрович, – осторожно начала Вика. – А вы вариант того, что это сделал Рус, вообще отметаете, да?

Горелов перестал жевать и резко ответил:

– Во-первых, на проволоке нет отпечатков Руса, а во-вторых – нет мотива, да и с чего бы он тогда сам нам позвонил?

– Просто странно...

– Что странно? – еще резче спросил Горелов.

– Ну что он так рядом живет, – сказала Вика и, подумав, продолжила: – Я не вижу, у кого могла бы быть причина вам мстить, кроме цыган разве что. Вы с ними еще пересекались где-нибудь?

Горелов повернулся к Вике:

– Да, пересекался. Один из них меня подкараулил на улице и посоветовал держаться подальше от табора, передал, что скоро они уйдут, а девочку нам все равно никогда не найти. Но он тоже думал, что кто-то из своих, и сказал, что за время, пока он рос, постоянно кто-то пропадал. Неповиновение для цыган наказуемо. А девчонка вроде как хотела сбежать с русским.

– Охренеть, – выдавила Вика. – И все, вы оставили это дело?

– А что ты предлагаешь? Нет тела – нет дела. Они не граждане РФ.

Вика жадно отпила кофе. В груди расцветало недовольство. Сознание рисовало страшные картины истерзанной девочки.

Горелов еще раз прошелся рукой по папкам и с шумом втянул воздух.

– Короче, вижу, что ты пришла к тем же выводам, что и я. – Он положил ладонь на единственное дело, которое лежало посередине.

– Только не понимаю, кто хотел отомстить? Кто-то, кто пострадал после или до?

Горелов схватил еще пирожок и съел его в три укуса. Вика заметила, что грудь у него поднималась под рубашкой часто. Он словно вгрызался зубами в булку. Закончив с едой, он схватил пачку и достал сигарету.

– Блядь! – Пачка с шумом упала на пол.

Горелов резко встал и, будто загнанный в клетку зверь, зашагал по кухне. Вика сжалась. Приступ гнева был слишком внезапным.

– Это я, это все моя вина, я не сдержался тогда! Это сучье дело единственное, как бельмо, а этот урод... Блядь, он еще и разбогател, он же теперь еще и гребаный блогер. Представляешь? Интервью ездит в Москву давать. Пиздец, угадай, где он живет?

– На нашей «Рублевке»? – прошептала Вика, не зная, как ей сейчас себя вести.

– Этот гондон умен, он много путешествует, стал популярным в каком-то смысле.

– Вы следили за ним эти годы?

– Я – нет, у меня предписание не приближаться к нему. Он быстро все устроил, повторно его к тому делу не привлечь, новых дел как будто и не было.

– А старые?

– Думаешь, мне дадут разрешение искать иголку в стоге сена? За моими действиями с тех пор, Старостина, следят.

– Стойте, вы сказали, что вы за ним не следили. А кто тогда следил?

Вика тоже тяжело дышала. Горелов закурил, затем подошел к плите и включил вытяжку. Шум перекрывал мысли.

– Как за ним следил Динар? – догадалась она.

– Периодически он опрашивал девушек, с которыми тот урод встречался, – гулко ответил Горелов.

– А он что?

– Ничего, в том-то и дело, что ничего.

– Вы не думаете, что вы могли тогда ошибаться? – спросила Вика, схватив сигарету, и подошла к вытяжке.

– Я не знаю, Старостина, я так напортачил тогда, что мне страшно подумать, а вдруг мы все тогда с Динаром надумали, вдруг этот сад и все было совпадением, ведь такое бывает, да? Ну стояк – тоже совпадение. – Горелов смотрел на нее, и в его глазах она видела бесконечную усталость, отчаяние.

– Нет, я не верю, что бывают неслучайные случайности, Сергей Александрович. Но я предполагаю, что совпадения возможны, если дело было рассмотрено не со всех сторон. Поэтому мне нужно познакомиться с этим вашим Пешковым и желательно поговорить, чтобы понять, имеет ли он отношение к делу Динара.

– Нет, ты к нему не приблизишься и на метр, я запрещаю, поняла, Старостина? – Горелов затушил сигарету и бросил ее на стол. Снова завелся.

– Вы не можете мне запретить, фактически я не ваша подчиненная, это просто практика.

– Практика, – повторил он.

Напряжение в комнате возросло до критической отметки. Вика почувствовала, что снова вспотела. Скользнув взглядом по кружке с кофе, она вцепилась в нее, как в спасательный круг. Кружка была большая, керамическая, на ней был нарисован черный кот с голубыми глазками. Вика вдруг осознала, что он похож на Горелова.

– Мы с тобой не договорили тогда. – Горелов поправил рукава рубашки, и Старостина заметила, что он тоже весь взмок от злости. Только бы разговор не зашел про «Джумбу»...

Рука у Вики дернулась, и кружка вылетела из рук.

– Вот же черт, – выругалась она. Пришлось встать, взять тряпку и подойти к раковине.

– Да оставь ты! – рявкнул Сергей Александрович, и Вика обернулась, одарив его колким взглядом.

– Хватит так со мной разговаривать! Сергей Александрович, если вам нужна помощь, научитесь уважать меня! И, пожалуйста, давайте не будем про «Джумбу», – взмолилась Вика.

– Про «Джумбу»? – Горелов недоуменно уставился на Вику, наклонив голову, и та чуть не провалилась под пол, потому что речь шла о чем-то другом. Теперь она не знала, куда деться.

– Я, Старостина, не про «Джумбу» хотел сказать. А про Лену, – растянул он предложение. – Что до Алины у Динара давным-давно был роман с Леной.

– Что?! – почти крикнула Вика. – Лена, значит, еще и с Динаром... ну, того... верно?

– А еще с кем? – спокойным тоном начал Горелов, но сжатые кулаки говорили о едва сдерживаемой ярости.

Вика пыталась понять, что с ним, а потом вспомнила, что в последнее время он довольно часто выпивает. Но и у алкоголизма есть причины. Желание забыться, ничего не чувствовать. Словно ответ на вопрос, зазвучал звон стаканов. В шкафу, слева от плиты, блеснул низкий пузырек с янтарной жидкостью.

– Будешь?

Вика потеряла дар речи. Перед ней был не тот Сергей Александрович, которым она когда-то восхищалась. Не тот, что распинал их за любые нарушения и говорил, что следователь всегда должен мыслить ясно. Этот мужчина был на грани бешенства, впадал то в ярость, то в отрицание. Трахался в клубе с первой попавшейся, забывая о деле.

Вика остолбенела, она почувствовала, как из кома в горле формируются слова.

– Нет, не буду, и вам не стоит, – процедила она, глядя, как он открывает бутылку и плещет жидкость в стакан. В ней тоже жила жажда: глотнуть тягучий нектар, почувствовать тепло, высказаться, закричать, а потом забыться и плыть по течению.

– Старостина, ты такая правильная, что иногда хочется поднять тебя, встряхнуть, открыть твои прекрасные голубые глазки, протереть их и показать, что вот он мир, который ты не видишь! Мир, в котором люди занимаются чем хотят и где хотят, в котором есть педофилы, чья вина не доказана, и они становятся успешными. А еще что Лена трахалась не только с Динаром, но и со мной. И что такого? Я не понимаю.

– Вы серьезно сейчас? – Вика подавилась воздухом, осознав вдруг весь ужас этой ситуации. – Вы! Вы! Да вы понимаете, что натворили? Дело не в потрахушках по клубам и не в том, с кем трахалась Лена! А в том, что у нее же мотив, вашу мать! Вы выкрали улику, вы подставили это дело со всех сторон, потом вызвали нас! Черт, да... – Вика перевела дыхание, схватившись за столешницу. – Вы скомпрометировали следствие, потому что и у вас есть мотив!

Хохот накрыл кухню. Горелов шумно поставил стакан на стойку и налил еще.

– Вы пьете как чертов алкаш, как ваш отец...

Старостина не смогла договорить, потому что в эту же секунду на ее горле оказалась крепкая рука. Ей не делали больно, просто удерживали.

– Пустите! – Вика попыталась вывернуться, но Горелов перехватил ее за плечи.

– Никогда не говори, что я похож на отца, ты мою семью, Старостина, не знаешь. Ты меня не знаешь. И то, что ты вдруг осознала, во что ты влипла, – это лишь твои проблемы.

– А если я расскажу... – Вика почувствовала, как по ее лицу потекли слезы. – Что, если это действительно были вы, а Елена с вами в сговоре и Пешков – лишь способ отвести взгляд? Может, вы его подставить хотите. Сергей Александрович, а где та записка? – Вику пронзила догадка, и у нее подкосились ноги.

– Какая же ты дура, Старостина. – Он не делал ей больно, а Вика больше не пыталась выбраться. Она смотрела в его глаза, на его губы и ненавидела каждую клеточку этого мерзавца. – Ты маленькая влюбленная дурочка, от тебя мне действительно нужна была помощь, но ничего нового ты не открыла, так что проваливай к своему генеральскому сынку и чтобы об этом никому не говорила, иначе вылетишь из СК как пробка, поняла?

Вика позорно всхлипнула. Ее трясло, зубы стучали. Она хотела взять эту бутылку и со всей дури ударить Горелова по голове, но не смогла. Он был прав: она просто маленькая влюбленная дурочка. Самое ужасное в ее положении – бессилие и то, что он был прав.

– Пустите, – сдавленно произнесла она, глядя в пол, и он отпустил.

Вика проскользнула мимо, зашла в комнату за сумкой, а потом побежала в коридор. В спину ей донесся незнакомый голос, растерянный и пустой:

– Старостина, прости...

Но в гробу Вика слышала это «прости». Громко хлопнув дверью, она второй раз за день сбежала по лестнице, желая как можно скорее выбраться на улицу и вдохнуть свежий воздух. «Пум-пум-пум», – на прощание крикнул домофон, насмехаясь. Шаг, еще шаг, Вика захлебывалась в рыданиях.

Но не успела она отбежать от подъезда, как кто-то дернул ее со всей силы. Вика не удержалась и упала на шершавый асфальт. Руку обожгло болью.

– Ну че, борзая, вот мы и встретились! Ты-то шлюшка Шагуновская, оказывается!

Вика поняла, что это был тот самый парень, который еще днем заприметил ее. Из-за ссоры с Гореловым Вика совсем позабыла о безопасности. Стоило вызвать такси, предупредить Сергея Александровича... Но все это вылетело у нее из головы.

Их было двое, третий либо ретировался, либо не участвовал в таких делах.

– Отпустите, я в СК работаю, – Вика старалась говорить спокойно.

Она попыталась оценить ситуацию, но как только посмотрела на нападавших, онемела. Едва различимый в свете далекого фонаря взгляд был мутным, стеклянным.

– Не смеши, этот гондон работает в СК, а вот такая краля, как ты, может быть только шлюшкой. Сейчас мы это проверим.

Вика дернулась, но второй плотно завел ее руки за спину. Таких Вика знала по опыту, никаких сомнений: обдолбанные. К несчастью, баллончик был далеко, и единственное, что оставалось, – вспоминать приемы самообороны. Но их двое, и это миф, что безоружная женщина в такой ситуации может одолеть наркоманов. Правда в том, что они умрут, но сделают что хотят, как сомнамбулы. В таких стычках главное – выжить. Но позволить сделать им задуманное Вика не могла.

Вика попробовала пнуть того, кто был спереди. Когда ей удалось оттолкнуть его, она сделала последнее, на что хватило сил, – закричала. Все же это был двор. Окно в квартире Горелова выходило на эту сторону, форточка была открыта. Если он услышит, то придет на помощь. «Если» и «когда» были проблемами, ведь в любой момент ее могли просто пырнуть ножом в назидание.

Крик разлетелся по округе, оглушая, и гопники поспешили закрыть ей рот. Все, теперь точно конец. Можно было брыкаться, пока тащат, чтобы задержать их, но на кого надеяться? Люди в квартирах предпочитают не высовываться, если пахнет жареным, и это самая жуткая правда. По статистике, прохожий – на то и прохожий, что пройдет мимо. Мало кто действительно готов помочь, особенно если видит силу, превосходящую его собственную.

– Ах ты ж сука... – Один из наркоманов ударил ей в голень. Метил он, скорее всего, в живот, но Вика крутилась в танце защиты, что и спасло ее от ужасной боли.

– Давай, че ты, либо оставляем ее, либо уже того, – просипел тот, кто был сзади.

И Вика поняла его роль: он тот, кто делает все грязные дела. Первый – идеолог, а второй – исполнитель, ведомый и тупой. Отличная связка.

Вика уже думала, что это все, когда ее подняли над землей и потащили дальше, но наконец-то дверь подъезда открылась, и к ним кто-то побежал.

– Блядь, тикаем, у него оружие! – Наркоманы дали деру.

Вика приземлилась на копчик и повалилась на бок. Что ж, могло быть и хуже.

Ей не надо было поднимать голову, чтобы понять: возле нее стоял Горелов.

– Ты цела? – Фонарь освещал дорогу, и лицо было видно нечетко, но Вика готова была поклясться: на его лице застыл ужас. Было там и что-то еще – то, что скрывалось за этим срывающимся голосом.

Вика молчала, она пыталась оценить свое состояние – вроде боль была только в суставах и в ноге.

– Ты цела?! – рявкнул он и сел рядом. – Выродки, сука, я их убью сейчас!

Вика думала быстро, она прикинула: если сейчас он оставит ее, то натворит дел. Он пьян, и у него оружие.

– Не надо, я их еще днем запомнила, бабки у подъезда свидетели. Нельзя идти сейчас за ними.

– И что, просто отпустить? – Он проверил ее ногу и осмотрел руки; кожа местами была содрана. – Больно?

Вика замотала головой сильно-сильно, так, что волосы закрыли глаза. Три раза с шумом она втянула воздух. Неожиданно нагрянул ужас от того, что произошло. Обычно Вика умела собираться в критический момент и абстрагироваться, но сейчас не смогла. Она подумала о родителях, о Нике, о том, что они всё узнают, а еще хуже – все поймут, что она всего лишь девчонка. И вот доказательство: она не смогла постоять за себя. Как же ей хотелось, чтобы Горелов сейчас побежал за ними и отстрелил им, к херам собачьим, яйца, ей бы стало легче. Но Вика знала, что есть грань, за которую Горелов уже переступил в своих делах и за которую нельзя переходить ей.

– Они будут наказаны по закону, тем более они сейчас обдолбанные, у них по-любому есть наркота, можно посадить их так. А то, что вы изобьете их в щи, не даст ровным счетом ничего. Иногда надо действовать по правилам, Сергей Александрович! – Слова давались с трудом.

Вика медленно поднялась. Боль прострелила левое колено, из-за чего она завалилась набок. Показалось, что-то треснуло, после чего наступило временное облегчение.

– Черт, связка, похоже!

Горелов тоже поднялся и отступил на шаг. Вика проверила испачканную одежду. Кто-то наверху открыл окно и крикнул:

– Эй, я полицию сейчас позову, ну-ка не шумите!

– Полиция уже здесь, окно закрой! – отозвался Горелов, и Вика, ощущая абсурдность всей ситуации, тихо засмеялась.

– Шагуновское отродье, – раздался скрипящий голос. – Одни проблемы от тебя!

– Вот же сука, – проговорил Горелов и вновь повернулся к Вике, которая покосилась в сторону. – Дай руку.

– Не надо. Вызовите дежурных, хорошо?

– Ты издеваешься? У тебя же шок, Старостина, ты сейчас отрицаешь факт того, что на тебя напали!

– И хотели изнасиловать. Да, отрицаю, но еще мне тяжело сейчас находиться с вами после всего, что вы сказали.

Он сжал ее ладонь и приблизился.

– Пошли ко мне, обработаем раны.

– Нет, сейчас я вызову полицию, и мы снимем увечья, все по правилам.

– Блядь, Старостина, ты башкой думаешь?

– Именно ей я сейчас и думаю. К тому же к вам домой я больше ни ногой: после снов на вашем диване хочется удавиться. И как вы там живете вообще?

Эти слова Горелов проигнорировал, но сказал то, что ранило Вику сильнее, чем пинок в голень:

– Упрямая как осел! Дите малое! Я жалею о том дне, когда решил взять тебя в СК.

Вика обмякла. Она знала, что ей надо держаться, но эти слова попали точно в цель. Горелов все еще сжимал ее ладонь, тяжело дыша.

– Дай телефон, я позвоню здесь другу, он все поможет оформить.

Вика посмотрела на него с подозрением.

– Да полицейский он, успокойся, Мэри Поппинс.

Вика огляделась в поисках сумки. Насколько она помнила, она выронила ее где-то у соседнего подъезда. Горелов понял, что она ищет, и отошел. Вернулся, сжимая в руках кожаный ремешок. Взяв сумку и поставив ее на скамейку, Вика выдохнула, отсеивая в голове все, о чем можно было подумать завтра. Все, что пеленой закрывало сознание.

Горелов попросил у Вики мобильный и набрал знакомый номер.

– Рустам, привет, это Горелов. Да, слушай, подъезжай с ребятами ко мне, на мою практикантку напали у подъезда, она их запомнила и хочет заявление оформить. Скорее всего, под солями, надо бы закрыть их, пока еще чего не натворили, ночь долгая.

Он хмурился, держал телефон ровно. От него пахло дорогим виски. Казалось, Вика ненавидит в нем все: широкие движения, звериную мужественность... Она хотела схватить его за волосы и ударить головой о чертову лавку, но не могла. Он унизил ее сегодня, использовал, оскорбил.

Горелов закончил разговор и, помедлив, засунул телефон Вике в сумку. А то в таком состоянии, глядишь, еще выронит или потеряет.

– Старостина, ты головой ударилась все-таки? Ну че ты волком смотришь? – спросил он, когда заметил на себе пристальный пытливый взгляд.

Гнев перевалил за критическую отметку. Так бывает только в шестнадцать, когда гормоны бушуют, когда сносит голову и ты не можешь спать ночами – думаешь только об одном. Вика отпустила себя, на эти пару минут она забыла обо всем, что случилось, обо всем, что ее ранило. Она хотела одного.

Не осознавая в полной мере, что делает, Старостина схватила Горелова за шею, потянула на себя и просто поцеловала. Дыхание перехватило, вокруг все поплыло. Вика помнила свой самый романтичный поцелуй на перемене со старшеклассником, от которого у нее замирало сердце. Но то – еще детская невинная влюбленность. Сейчас это была страсть, больное влечение, которое полностью вытесняло рассудок.

Его губы были мягкими. Вика пыталась почувствовать каждый сантиметр тела за те минуты, что были у нее. Грудь высоко поднималась, внизу ныло, требуя продолжения. Вскоре он сжал ее в медвежьих объятьях, притянул к себе, лишая свободы. Это было именно то, чего ей хотелось – полностью раствориться, забыть себя. Одной рукой он скользнул под футболку и сжал грудь, другой – потянулся к джинсам. Вика задыхалась, нужно было остановиться. Все, что она хотела себе доказать, было перед ней.

И с трудом она отстранилась. Горелов тяжело дышал, склонив голову. Они все еще прикасались лбами друг к другу. Вика провела рукой по его жестким черным волосам, приглаживая их, глубоко вдохнула. Его запах напоминал лес – такой родной, пряный, но дикий. Она решилась заглянуть ему в глаза и тут же пожалела, что оттолкнула его.

Видела ли она просто страсть, удивление, боль или наслаждение – она не знала, но казалось, она видит его настоящего прямо сейчас. И это пугало до жути. Вике стало невыносимо больно, она облизнула губы и хрипловатым голосом произнесла:

– Может, я и влюбленная дурочка, Сергей Александрович, но я не маленькая. И я честна перед собой в том, чего я хочу. А давно ли вы просто влюблялись? Без того, что следует после, когда вы, как апельсин, счищаете все самое красивое, а потом съедаете?

Вика сглотнула, его рука все еще находилась под ее одеждой. Она увидела – или ей показалось, – что уголки губ Горелова дрогнули в улыбке. Он ослабил хватку, вытащил руку и, коснувшись ее щеки, осторожно погладил. Вике было страшно, она поняла, что перешагнула грань.

– Апельсин, значит. Это самое странное, что я когда-либо слышал, Старостина. – И он вновь мягко притянул ее к себе и поцеловал.

Но на этот раз поцелуй был не страстным, не доводящим до потери пульса. Он словно усмирял, ставил точку. И его слова были тому доказательством.

– Это больше никогда не должно повториться, ты меня понимаешь? – Сергей Александрович прервал поцелуй и провел ладонью по ее волосам. – Ты для всего этого дерьма слишком хорошая. – На этих словах он отпустил ее и достал пачку сигарет.

Зажигалка выдала огонь с первого раза, и Вика тоже затянулась. Говорить больше не хотелось. Думать тоже. В этой тишине, стоя бок о бок с тем, кто навсегда вошел в ее сердце, Вика думала, как жить дальше. Она действительно влюбилась, как дурочка. Ей было стыдно, но за этим проигрышем она узнала нечто важное. Горелов тоже ее хотел и воспринимал как женщину. Достаточно ли ей было этого? Вика задумалась.

Звук вибрации донесся из сумки. Вика достала телефон и заторможенно взглянула на дисплей, где настойчиво светилось имя «Ник».

Горелов, сжимая сигарету большим и указательным пальцем, посмотрел на телефон. Внутренности обожгло горячим чувством вины. Хотелось встать под душ и смыть весь сегодняшний день. Когда вибрация утихла, Вика все же потянулась к телефону и набрала сообщение в «Ватсапе»: «Перезвоню позже».

– Можете не переживать, это больше никогда не повторится.

Внутренне Вика хотела, чтобы Горелов что-то ответил, и ей даже показалось, что он собирается, но синий проблесковый маячок и свет фар поставили точку в их разговоре.

Они бежали к дому Конопатого, успеть спрятать нычку и краденые вещи. Черный бежал и матерился, он споткнулся, растянувшись у третьего подъезда, Конопатый повернулся и протянул ему руку.

– Я что, пидор, по-твоему? – только и выпалил Черный, отряхиваясь.

Брюки было жалко, на колене просвечивала дырка, за которой виднелась багровая волосатая коленка. Черный вообще все был готов проклясть. Он уже отсидел в колонии для несовершеннолетних, где каждый норовил шепнуть ему, что он красавчик, и там еще решил, что суке Шагунову он отомстит. Это из-за него он сел: когда по комплексу стали подрезать сумки, Шагунов ткнул на него, что этот малец якобы с рожей щипача. И надо же, сука, в этот день Черный как раз лопатник сорвал, с ним его и поймали. А в школе учителя не заступились, сказали, бедовый он, что колония его и исправит. Бабка дома, когда узнала, что пришли за внуком, – белугой завыла. Дескать, вот позор-то на их дом, вот позор, отродясь таких не было. А то, что папка отсидел, это она забыла, дура.

Бабку Черный терпеть не мог, ее халат дебильный, голубой с белыми цветочками, эту фотографию, где Брежнев ей ручку жмет. За то, что отца сдала, когда тот телик из дома вытащил, чтобы долг отдать, – не просто ненавидел, а хотел убить. Отец и научил всему Черного, одно только говорил, что баб трогать – плохо: «Крикливые больно, да и хер пойми, на чью нарвешься». Как по завету, Черный и нарвался, а теперь вот коленка голая торчит, и брюки, сука, все равно жалко. Строчку вчера нагладил, пока бабка на диване мычала. Бабка неходячая стала, и Черный, вернувшись, стал ухаживать за ней, каждый день с утра спрашивая: «Ну как ты, бабуль, жива еще, не сдохла? Давай-ка поторапливайся, шибко бабу хочется завести, да обжиться тут по-человечески». Бабка молчала, говорить уже не могла после инсульта, а слеза в углу глаза выступала.

Черный поднялся, и они побежали с Конопатым дальше.

– Залечь надо, вот что, – сплюнул Черный на бегу.

– Тебе на хера эта девка сдалась? Семыч, молодец, умыл руки, теперь вон семечки лузгает с пацанами на скамейке, а мы че?

– Пасть закрой. Семыч – падла, а нам даже за попытку Шагунова нагнуть уважуха будет.

– Ну хуй знает, Сабиров таких дел не любит.

– Да не Сабиров, а Демид, тот, кого Шагунов и прикрыл с ребятами еще по малолетке. Они ж вышли, отмечают месяц как, к ним и пойдем.

Конопатый остановился и дернул за рубашку Черного.

– Ты че это с ними спелся? Они ж мокрушники. – Конопатый в свете фонаря выглядел дебилом: рот отрыт, веснушки почти к глазам подскочили, вместе с щеками.

«Ну прям баба», – подумал Черный и расхохотался.

– Не ссы, Конопуша, на мази все, мы этого Шагунова возьмем вообще да и прихлопнем.

– Если не закроют, – пробубнил Конопатый.

– Не закроют, – сухой и выверенный ответ, как ножом по асфальту.

– А? Че сказал? – спросил Черный.

– Я сказал: «Если не закроют», а ты сказал: «Не закроют».

– Не, конечно, не закроют, – ответил Черный и задумался. – Но я такого не говорил. Думал, ты так сказал.

Конопатый почувствовал, как холодок потными, липкими руками коснулся шеи. Как скользнул по вороту рубашки.

– Черный, там сзади кто-то есть, – шепнул Конопатый.

Черный, все еще щерясь, повернулся, улыбка с красных тонких губ дала деру, когда в лицо прилетел, как камень, тяжелый удар.

Черный упал. Чавкающий звук и глухой стук – рядом повалился как куль Конопатый. Глаза выпучены, губы вытянуты в трубочку. Черному отчего-то смешно показалось, что Конопатый все равно, даже сейчас, как баба выглядит. Чмок – изо рта Конопатого кровь хлынула, капнуло на щеку Черному. Черный понял, что Конопатому пизда, что и ему пизда. Что за бабкой теперь Нинка двоюродная будет присматривать, что и квартира теперь ей отойдет. Но не это больше всего расстраивало Черного. Брюки, вот их было больше всего жалко. Черный повернул голову в сторону удара. В свете фонаря сиял огромный силуэт. Чмок, чавк. И Черный погрузился в черный омут.

Когда с Вики сняли побои и фотоаппарат перестал выдавать вспышку, она оставила одежду. Так же поступают и с одеждой изнасилованных девушек, вот только, по статистике, обращается из пострадавших меньшинство. Вика сегодня могла бы не только сдавать одежду и терпеть фотографии ее синяков. У нее могли бы брать и органические материалы. Но повезло. Вика, осунувшись, смотрела в стену, до нее наконец-то дошло, что сегодня могло произойти. Она перевела взгляд в сторону грязно-бежевой двери, словно могла силой мысли открыть ее и вот так, в трусах, выбежать наружу – глотнуть воздуха.

– Это все? – спросила женщина в крупных очках, которая всем своим видом источала сочувствие.

– А... не совсем. – Вика стыдливо поджала губы. – А вы не могли бы позвать сюда Горелова?

Женщина никак не отреагировала, за что Вика была ей благодарна. Когда открылась дверь, та ойкнула и отскочила, и в комнату ворвался взъерошенный Ник.

– Вика, ты в порядке?

– Вы что творите, вам сюда нельзя! А ну вон, я сейчас дежурного позову! – Женщина угрожающе уперла руки в боки.

– Я ее парень. Вы закончили? – бросил холодно Ник.

– Да что здесь такое происходит, сначала один квохчет, не дает осмотреть девушку, теперь другой! У тебя два парня, что ли?

– Извините, пожалуйста, это... – Вика вдруг ощутила сильную слабость. – Это мой молодой человек, – выдавила она и почувствовала, как на губах появилась соленая вода. Слезы?

– Но не жених же хотя бы, и уж не муж! Я молчу про того тогда, пьяного героя нашего! – Женщина покачала головой и, словно разочаровавшись в Вике или решив, что так ей и надо было – нечего по мужикам прыгать, пошла искать дежурного.

Никита присел напротив Вики.

– Я же ничего не должна тебе объяснять, верно? – Слезы просто капали, она не могла их контролировать. – Мы же даже не решили, кто мы с тобой друг другу, а то, что случилось сегодня...

Старостина уронила голову на руки и устало выдохнула. Скрипнул стул, Никита накрыл Вику своими руками, прижал к себе. А потом приподнял и посадил на колени, словно баюкая.

– Главное, что ты цела, все остальное неважно. – Слова давались ему с трудом, и Вика чувствовала, сколько силы было в этой его слабости.

– Ты... ты не думай, я у Горелова дома была по работе, просто я не могла рассказать тебе, но теперь... У нас ничего не было. – Вика замолчала, понимая, что это ложь. Ведь то, что у них было, возможно, намного хуже измены.

– Тише-тише. – Он сжимал ее, баюкая, как маленького ребенка. – Ты родителям позвонила?

Вика замотала головой, ей сложно было объяснить ему, что с семьей у нее все сложно. Что она сама сложная.

– Я, когда зашел, не встретил Горелова, мне сказали, он вышел. Он что, тебя здесь одну оставил?

Слова резанули, Вика почему-то думала, что Сергей Александрович сидит там, в коридоре, и ждет ее. Все как-то прояснилось разом: Горелов, Никита.

– Мы можем сегодня поехать к тебе? – выдавила она, сдерживая слезы.

– Я тебя одну все равно не оставлю, – ответил он, и это были именно те слова, в которых она нуждалась.

Вика уткнулась носом в ворот его толстовки, вдохнула теплый аромат, нежный, но все же отдающий лесом. Оказывается, у них с Гореловым схожие запахи.

– Спасибо.

Глава шестая

Два Шурале

Утром Горелову поступил звонок. Голос на той стороне был нервным, напуганным. Он сообщил, что нашли напавших на его практикантку. Они были обнаружены в соседнем дворе. Один скончался на месте от черепно-мозговой травмы – это был гражданин Киянов Дмитрий Олегович по кличке Конопатый, а второй в тяжелом состоянии все еще находился в реанимации – Нургалиев Эльдар Мусаилович по кличке Черный. Голос на том конце был прерывистым, последний вопрос заставил рявкнуть в ответ:

– Да, знал, Черного я ловил.

Вздох в трубке и снова вопрос.

– Да, буду, ее тоже возьму с собой.

Когда разговор был закончен, Горелов поднялся с дивана и подошел к настенному шкафу, достал нужный том и раскрыл его на нужной странице. Глаза матери смотрели на него с теплом и тревогой сквозь снимок, сделанный годы назад. Он провел по нему рукой и захлопнул книгу.

Допрос был проведен по форме. Старостина не нервничала, собранно и четко отвечала на вопросы. Ее привез Ерсанаев, и Горелов усмехнулся, когда увидел его, гордо открывающего дверь авто для Вики.

– Лелик и Болик, ну пойдемте, – выговорил он.

В этот раз все промолчали. Горелов чувствовал, как сзади Старостина опалила его взглядом, но ничего не сказал.

Нику объяснили, что придется подождать, и Вика сказала, что позвонит ему, когда они закончат. Последним был вопрос, есть ли кто-то, кто мог отомстить за Вику, и не рассказывала ли она кому подробностей произошедшего.

– Я никому не успела бы сказать. А что по времени смерти, есть предположения? – спросила она и наткнулась на холодный взгляд дознавателя. Его звали Закиров Марат Рафикович.

Тот бросил взгляд на непрозрачное окно за спиной Вики. Она знала, что там, вероятно, стоит и Горелов, хоть это было и не по правилам.

– Скорее всего, следуя вашим показаниям, это произошло сразу после нападения. Погрешность в один час после происшествия, точнее скажем после экспертизы.

– Тогда это физически не мог быть никто из моего окружения, все это время я находилась рядом с Сергеем Александровичем.

– Со следователем Гореловым, да. – Мужчина посмотрел в окно, покачнулся на стуле и подозвал кого-то. Выбежал парень, и дознаватель передал ему листок бумаги, на котором успел написать что-то. Подчиненный кивнул и вышел.

– Кофе будете? – спросил он Вику как ни в чем не бывало.

Вика задумалась и тоже повернулась к окну.

– Вы что, попросили увести сейчас Сергея Александровича и хотите спросить меня, мог ли это сделать он?

Дознаватель не выглядел смущенным или удивленным. Вика отметила, что он ровно такой, каким следователь и должен быть: холодный, беспристрастный, безэмоциональный. Мысленно Старостина поняла, что уважает его за этот поступок, он все же ставит под сомнение его непричастность. Она бы тоже в подобной ситуации сделала такой вывод.

– Как думаете, у Горелова Сергея Александровича была причина отомстить за вас?

– Причина была. Думаю, и вы бы заступились за своих сотрудников. – На этом следователь выжидающе приподнял брови, и Вика продолжила: – Но не было возможности. А еще тот факт, что он сразу позвонил в отделение и ни на секунду не оставлял меня, является доказательством.

Вика задумалась, вспомнив, что в коридоре его не было и Ник сам сказал ей об этом, а вот знал ли об этом дознаватель, Вика не догадывалась.

– По словам дежурного, Горелов выходил за сигаретами и отсутствовал минут двадцать, после чего вернулся в отделение с пакетом из продуктового. Вы можете это подтвердить?

– Нет, но если вам сказал дежурный, это должно быть на камерах. К тому времени я уже ушла. А что, Горелов вернулся в крови?

– Что, простите? – Рыбьи глаза хлопнули.

– Ну, раз там черепно-мозговая, значит, нужно было переодеться, разве нет? У Горелова была кровь? Когда мы с ним расставались, он все еще был в белой рубашке.

Дознаватель сделал запись в блокноте и пожевал губы.

– Хорошо, а теперь расскажите о молодом человеке, что приехал после.

– Вы издеваетесь? Вы не думаете, что это могла быть местная шпана? Ощущение, что вы явно привязываете к этому месть.

Вика начинала злиться.

– Я делаю свою работу, и вы, как никто другой, гражданка Старостина, должны это понимать. – В голосе не было желчи, просто факты. Пустые глаза и большой подбородок забирали на себя все внимание.

Вика вздохнула и продиктовала фамилию Ника, а затем рассказала, во сколько он прибыл. От Вики не ускользнуло, что ручка, неотрывно до этого писавшая в блокноте, остановилась при фиксации фамилии Никиты.

– Он даже не знал, где я была, до того как я позвонила, и не знал, что случилось. Свидетелем моего звонка был Горелов опять же, позвонила я минут через десять после происшествия.

– А почему не сразу? – Дознаватель впился в Вику взглядом.

Вика отогнала картину поцелуя и на выдохе ответила:

– У меня был шок и истерика.

– Понятно. Что ж, благодарю вас за сотрудничество, мы с вами еще свяжемся.

– Спасибо, – выпалила Вика.

Когда она прикрывала дверь, дознаватель чуть громче обычного произнес:

– Свидетель, который все это время смотрел в окно на балконе, утверждает, что до того, как подъехала патрульная машина, у подъезда стояла влюбленная парочка и, по его словам – я цитирую – обнималась. Вам есть что сказать на это?

Вика повернулась и одарила дознавателя ледяным взглядом.

– Ему показалось, освещение там было недостаточным. Следователь Горелов все это время поддерживал меня, и со стороны могло показаться иное.

– Согласен, – закончил дознаватель, и Вика вышла, притворив дверь.

Проходя по коридору, она увидела Горелова – тот крутил в руках зажигалку и выглядел растерянным.

– В управлении через час соберемся на оперативном совещании.

– Принято, – ответила Вика.

Она ждала, что Горелов спросит, как она или как прошло, но он крутанул зажигалкой и сказал:

– Тогда пошевеливайся, Старостина.

В зале для совещаний было душно, два вентилятора работали на полную мощность, заполняя помещение жужжащим звуком. На это дело было выделено максимальное количество человек. Сейчас их было девять, не считая двух практикантов – Старостиной и Ерсанаева. Два старших лейтенанта – Живниченко и Архипов, один младший – Хайруллин, эксперт-криминалист в лице Елены вместе с Евгением, который был не в счет в силу своей бесполезности и полной зависимости от начальницы, приглашенный психолог-криминалист Владимир, сам Горелов, который опаздывал, и еще два оперуполномоченных – Михайлов и Александров. Завершал всю группу капитан Хуснутдинов.

Все громко переговаривались, отшучивались. Лена наклонялась в сторону своего помощника и что-то показывала на телефоне. Никита сидел слева от Вики, но не подмигивал, не шутил. Таким серьезным и собранным Вика его еще никогда не видела.

Горелов влетел в комнату как ураган и с шумом кинул папку на стол. Затем, точно школьная учительница, подошел к белой магнитной доске и, взяв маркер, вывел посередине слово: «Шурале».

– Девочки и мальчики, получив пиздюлей от начальства в лице нашего любимого полковника, хочу заранее, до того как вы откроете свои прекрасные рты, предупредить: Сан Саныч нами недоволен. Хотя я и сам задаюсь вопросом, чем же быть тут довольным, когда у нас уже два трупа. Параллельно еще третий на ГЭСе, но, слава богу, не на наше отделение, хоть мы с гражданкой Старостиной косвенно к нему и имеем отношение.

Лена выпучила глаза и скользнула взглядом по Вике.

– И во избежание пересудов сразу заявляю: мы со Старостиной не трахаемся, наша встреча была обусловлена сраной работой и тем, что Старостиной удалось выяснить нечто мифически полезное о Шурале. Так что слюни подбираем.

Прозвучал хлопок, и все уставились на младшего лейтенанта Хайруллина и старшего лейтенанта Живниченко. А хлопком было их пожатие, при котором Живниченко растянул губы в улыбке; Хайруллин выглядел как в воду опущенный. Когда Живниченко убрал руку, все увидели купюру в тысячу рублей.

– Ах вы ж сукины отродья, – шутливо начал Горелов, но Вика заметила, как его лицо немного покраснело. – Всего тысячу? Ну и в чем был спор? С кем спит наша красотка-практикантка? Я угадал?

Горелов для всех выглядел привычно расслабленным, улыбался, но вот эти морщинки у глаз, когда он напрягался, свидетельствовали совсем о другом. Вика ощутила гнев, сдерживаться больше сил не было. Она боялась поднять взгляд на Ника, представить трудно, что он сейчас думал.

Спорившие притихли и уже не выглядели такими довольными. Тишина наступила почти гробовая, если допустить, что в гробу на всю мощность вертятся лопасти вентилятора.

– Встать! Я задал вам вопрос! – Горелов оперся о стол и больше не выглядел как человек, который доводит шутку до абсурда. – Вы, два уродца, воспринимаете женщин только как жопы и сиськи? Вы вообще понимаете, что это неприемлемо?

– Ну вы же сами...

– Если еще раз кто-либо в отделении вздумает шутить на тему, с кем спит та или иная сотрудница СК, живо пойдете патрулировать улицы, это ясно?

– Так точно, – как два болванчика повторили Живниченко и Хайруллин. У последнего лицо было опущено вниз, взглянуть на Горелова он не смел. Живниченко же особенно никак не выдавал стыда или сожаления, в руке у него по-прежнему сияла тысяча рублей, которая, по всей видимости, и грела душу.

– Итак, приступим, – начал Горелов, отвернувшись, и в этот же момент Живниченко показал пальцем на Никиту и громким шепотом сказал:

– Я поставил на тебя, красавчик! Молодцом!

Сначала полетел стул, а потом Живниченко уперся руками в плечи Никиты, едва удерживая его.

– Ты чего это?

– Вы вконец охерели тут? Живниченко, пошел вон, будешь сидеть на телефоне, сегодня открываем горячую линию. А ты, Ерсанаев... – Горелов подошел вплотную к Никите, ростом он едва доставал ему до носа. – Понимаю, что звание отца делает тебя бессмертным. Это как костюм Бэтмена, но ты, черт побери, не Бэтмен, и здесь – я твой начальник!

– Он сказал про Старостину, – сквозь зубы выговорил Никита.

– И что? Тебе кто давал право нарушать субординацию? Ну-ка сядь.

Горелов оперся о стол и дождался, пока сядет Ерсанаев и уйдет Живниченко, с лица которого наконец пропала дебильная улыбка.

– Давайте начнем. Хватит как детки в песочнице. Итак, по горячим следам мы не получили ничего, чтобы раскрыть преступление прямо сейчас или получить наводки. В деле Алиева у нас нет улик, преступник действовал в перчатках. Место происшествия, по количеству крови у ног убитого и по характерным следам, и есть место убийства. Более того, на протяжении всего времени шел дождь, и у нас вообще в итоге ни хера нет. Верно, Лена?

Елена подтянула к себе копию дела и, взглянув на документы, сказала:

– Единственное, что мы установили по ранам на руках и теле, – то, что Алиев точно кем-то убит. И версия о самоубийстве больше не стоит.

– Ну почему же, если убийца – маньяк, он мог все предусмотреть. – Владимир, как психолог, не нес никакой весомой роли, чаще всего он выступал в качестве перца в солонке. С одной стороны, к нему прислушивались, с другой – сам он как человек доверия не внушал. Он собрал в себе все качества, присущие психологам, а именно: с больной головы на здоровую. Зажатый, сухой как палка, причем сухой и в обращении. Нервно вскидывающий брови любитель постучать пальцами о пальцы. А самое главное – один из тех, кто носит неуместные футболки с рок-группами даже на работу, словно бы наперекор всему СК.

– Спасибо за меткое замечание, – ехидно улыбнувшись, сказала Лена. – Но, если помните, мы впервые сталкиваемся с таким случаем, когда иных ран, кроме порезов и рассеченных на ребрах царапин, нет. Хотя причина смерти – асфиксия и вскрытие яремной вены проволокой.

Вика тоже потянулась к делу.

– Практикантка Старостина, есть догадки?

– Логично, что убийца мужчина, – произнесла она, а кто-то хмыкнул. – Вероятно, ростом выше среднего. Учитывая, что рост Алиева был сто семьдесят сантиметров, значит, его рост должен быть где-то сто восемьдесят – сто девяносто, чтобы привязать проволоку к верхним веткам.

– Подтверждаю, – кивнула Елена. – Физически проделать то, что было сделано с проволокой, могла бы только очень высокая и сильная женщина, что маловероятно: она должна быть баскетболисткой, метательницей ядра и штангисткой одновременно.

– А если женщина все заранее продумала? – Самый тихий и редкий голос, который прорывался на собраниях, был голосом Архипова. У него в привычке всегда было доставать самое невероятное утверждение, чтобы, выдавив его, как лимон в салат, убедиться – сочетается или нет.

– Вряд ли, тогда она просто гигант или носит с собой лесенку или стульчик, ну и у нее сорок шестой размер ноги, – ворчливо ответила Лена.

– Нехило так, – сказал Александров.

– А раны на ребрах?

Все замолчали. Фотография Алиева лежала посередине. Улыбка, разорванная проволокой, следы на шее и руках.

– Они не были смертельными, по характеру нанесения они скорее декоративные, что ли, слишком ровные, – заметил Евгений.

– Так, а отпечатки Руса на теле какие-нибудь? – Горелов попытался задать вопрос холодным тоном.

– Ничего не найдено, – поспешно ответила Лена и посмотрела на Евгения, который, кивнув, подтвердил сказанное.

– Значит, – Никита посмотрел на Лену, – убийца все это время наблюдал, пока Алиев медленно умирал от асфиксии, и лишь потом нанес раны?

– Да, но тут есть один момент. – Лена вытерла потный лоб тыльной стороной ладони. – Так как нет улик, мы не можем утверждать, что эти следы сделал тот же, кто подвесил Алиева.

– Бред, конечно, но отрицать, что там мог быть и второй человек, нельзя.

– Возможно, но вряд ли: скорее всего, у ран на ребрах больше смысловой посыл, и убийца подумал о них в последнюю очередь, верно, Старостина? – Горелов повернулся к Вике.

– Если убийца действительно характеризует себя как Шурале, то раны на ребрах – как аналог щекотки, что ли... – Вика не успела закончить.

– А как это возможно, что его СМИ назвали Шурале из-за леса, а получается, и убийца себя как Шурале характеризовал? Ни хрена себе совпадение. Жаль, он не оставил ничего, что больше бы раскрыло его амплуа, блядь. Артист хренов! – выпалил Александров.

Вика посмотрела на свои руки, понимая, что записка как раз бы и раскрыла это самое «амплуа».

Вентилятор прогнал над головами собравшихся густой жаркий воздух, опуская сказанное тяжелым грузом в сознание. Все замолчали. Горелов подошел к доске и повесил сбоку фотографию трупа девушки в лесу, подальше от слова «Шурале».

– Теперь давайте к этому делу. Думаю, несмотря на то, что заголовки «Челнов ЛТД» и «Вечерних Челнов» пестрят о том, что у нас серийник, мы с вами прекрасно понимаем, что это два разных убийства, которые не имеют между собой ничего общего.

– Кроме одного, – сказал старший лейтенант. – Оба убийцы обладают большой физической силой. Следуя стандартам, мы можем предположить, что в обоих случаях действовал мужчина от двадцати до сорока пяти лет, и оба они высокие.

– Да, потому что удар пришелся по теменной части, сверху, с невероятной силой, а значит, убийца возвышался над жертвой, благодаря чему замахнулся и буквально расколол череп за один удар, – произнесла Лена.

– Что значит «невероятной»? – переспросил Архипов, записывая что-то в блокнот.

– Там вмятина на десять сантиметров, удар просто прибил девчонку, – добавил Евгений.

– Это случайный удар или продуманный? – спросил Александров.

– Скорее всего, убийца просто поджидал жертву и действовал наверняка, так как нет вообще никаких следов.

– А в ране есть следы орудия? – спросил Ник.

– Да, это была огромная ветка, почти как тонкий ствол, если быть точнее – береза. Но отпечатков или иных биоматериалов не обнаружено. Само орудие также не найдено.

– Какого черта нет нигде следов, что за бред? У нас убийцы, которые заранее все спланировали и при этом действуют одновременно? – Капитан Хуснутдинов ткнул пальцем на раздробленный череп.

– Следы, которые обнаружили у трупа, странные, смазанные, но... – Лена замолчала.

– Но? – спросил Горелов.

– След обрывается... – Лена замялась. – В деле Марии есть ощущение, что это странный след ноги, а не обуви, но земля после дождя была сырая.

– Обрывается где?

– Да в паре метров от тела, и все, как в воду канул.

Все замолчали, пытаясь осознать сказанное.

– Он что, испарился? – спросил Горелов, нависая.

– Я откуда знаю, я все сказала, – понуро ответила Елена.

– Пиздец, жутко это, – неуместно вставил Александров. Никто ему не ответил.

Горелов откашлялся, привлекая внимание, пока не началась бессмысленная паника и домыслы.

– Мы с вами понимаем, что эти два дела не связаны: две совершенно разные жертвы, два совершенно разных способа убийства. Один продуманный, изощренный, второй слишком быстрый, много крови, никакого терпения. Плюс друзья девушки были неподалеку. Они и нашли тело уже под утро, когда проснулись, пьяные, а ее нет. – Горелов обвел имя Шурале в круг. – Пресса назвала убийцу Шурале, но мы с вами знаем, что только в одном из этих двух случаев действовал настоящий маньяк – тот, кто смог подкинуть в дом Алиева листок из сказки, откуда и появилось амплуа Шурале, если что. Тот, кто с вероятностью в пятьдесят процентов знал Алиева и имел на него зуб. Второе дело – просто стечение обстоятельств. Давайте отставим сказки в сторону. Пока что сфокусируемся на деле Алиева, тут убийца явно желал получить наше внимание. – Горелов взял паузу, глядя на фотографию Гришиной. – Есть что сказать кому?

– Свидетель знал его, – озвучил Никита то, что мучило всех. – Этот Руслан, или Рус, живет недалеко от места убийства, по возрасту подходит под портрет, физически развит, бывший оперативник под прикрытием. Все дорожки ведут к нему, разве нет? – Никита упрямо посмотрел на Горелова.

Тот напряженно ответил на взгляд и написал слово «свидетель» на доске.

– Да, алиби свидетеля еще не подтверждено, алкаша так и не нашли. Поэтому я получил от начальства указание начать раскручивать свидетеля. Также надо будет еще раз прошерстить тех малолеток, что были в лесу: может мы что-то упускаем.

– Что с Гришиной все же? – спросила Вика. – Ее парень тоже был в лесу?

– Нет, он был дома. Пьет по-черному, как узнал, что она мертва, – сказал Александров: он отвечал за допросы в этом деле.

– Допрашивали?

– Сегодня как раз. Первый допрос ничего не дал, у него был шок, ему вкололи седативные.

– Удобно, – высказал Хуснутдинов мысли всех. – Еще и в лесу не был. А высокий он?

Александров усмехнулся:

– Наоборот, почти малорослик, ну или хоббит, как его назвать. Меньше ста семидесяти. Щуплый, как Дядя Федор.

Лена скривилась, а Владимир вскинул брови и после долгого молчания задал вопрос:

– А почему такое сравнение? Дядя Федор?

Александров издал звук, похожий на шипение.

– Потому что я повернут на дядях и на Федорах, господин психолог!

Владимир одарил Александрова профессиональным взглядом и замолчал.

– Таким образом, – Горелов поднял маркер и за словом «Шурале» прочертил прямую линию до края доски вниз, – мы расследуем два разных убийства, которые волею случая произошли рядом. Завтра будет пресс-конференция, и мне нужно подготовить материал для выступления. Поэтому допросы сейчас наш приоритет.

– Ты идешь в архив и ищешь все нераскрытые убийства за последние десять лет, которые были совершены в этом районе. – Горелов ткнул пальцем на Архипова. – Твои суперспособности как раз очень помогут нам. Захвати с собой Хайруллина.

– Да там же все бомжи да алкаши, что вы хотите там увидеть? – воскликнул Хайруллин.

– Я хочу, чтобы мы проверили все дела, где есть хоть что-то отдаленно напоминающее пытки. Наш убийца, в случае Алиева, должен был ранее практиковаться, в городе вряд ли было подобное. Если ничего не найдете, сделаем запрос на другие участки. Я уверен, что-то должно быть. Тем более проволока – слишком изощренно, должен был быть прототип или ранние попытки. Попробуйте вот так с первого раза не порезаться ею, не оставить следов и, грубо говоря, красиво примотать тело. Александров, берешь пару ребят и Старостину, едете допрашивать соседей Гришиной: узнаете, как она жила, в каких отношениях была с молодым человеком. Лена, сама знаешь, проверяем все улики, ждем экспертизу. Ерсанаев, присоединяешься к Живниченко и вместе варите на телефоне кашу «Дружба». Всем ясно? У нас двадцать четыре часа, чтобы найти хоть какие-то ниточки, иначе нам светит порка от начальства. Хуснутдинов, ты будешь вести допрос Хайлова сегодня. – Последние слова Горелов сказал громче обычного.

Вика переглянулась с Леной. То, что он не будет вести допрос, было правильным решением, но еще это значит, что теперь Руслан действительно становится не просто свидетелем – лишь сутки отделяют его от возможности стать подозреваемым.

– По алкашу все так же тишина? – спросила Вика.

– Да, тишина, как сквозь землю провалился. Периодически там проверяет патруль, но больше он не появлялся.

– Либо никакого алкаша и не было, – сказал Ник.

Горелов сверкнул взглядом.

– Так, ладно, работаем, алкаша поищем еще. Все свободны, – закончил Сергей Александрович, и вздохи, пыхтения, шум отодвигаемых стульев заполнили душное пространство.

Горелов собрал папки и вышел первым, закрыв кабинет. Вика проводила его взглядом. Никита не посмотрел на нее и тоже вышел, вид у него был суровый. Лена что-то кивнула Евгению и обратилась к Вике:

– То, что он сказал про вас, правда? На тебя напали?

– Да.

– Странно, Старостина. Выходит, твоим нападавшим так быстро вернулась карма, или как там это называется, не находишь?

Вика и без Елены знала, что в жизни не бывает таких случайностей, но сказала совсем другое:

– Совпадения бывают просто сказочными.

– Да уж, что-то у нас перебор со сказками в последнее время.

Архипов терпеть не мог работать с Хайруллиным: слишком молодой, слишком глупый. Выходка на совещании раздражала больше всего. Одному Архипову всегда работалось лучше.

Он шел молча, не обращая внимания на пыхтение пухлого напарника, дал себе установку работать как вол, отвлекаясь только на туалет и кофе.

В архиве обитали духи и пыль – так ему всегда чудилось. Записав фамилию в журнал (да, они все еще вели бумажный журнал, хотя копии давно заносились в компьютер), Архипов взял коробки с делами от две тысячи третьего года. У него был выбор начать с две тысячи тринадцатого и идти в обратном направлении, но из-за личного пунктика решено было сделать наоборот.

Хайруллин молча достал вторую коробку. Стол в архиве давно шатался, и за ним практически никто не работал: обычно дела поднимали наверх.

– Я стулья-то хоть подвину? – спросил Хайруллин, пробегая взглядом по странному старшему лейтенанту.

– Как хочешь.

– Когда наконец уже все эти дела занесут в базу? – проворчал Хайруллин.

– Лет через десять все будет оцифровано, – ответил Архипов, открыв первую папку.

– Ты что, правда запоминаешь все эти лица? – спросил Хайруллин, этот вопрос давно его волновал.

– Ну, отчасти – да, хотя мне сложно запоминать тех, кто сильно изменился под воздействием болезни или старения. Но родственников я узнаю с первого взгляда, даже по отдаленным чертам.

– Класс, поэтому мы, видимо, и начали с конца, потому что за десять лет человек мог очень сильно поменяться.

Архипов остановился и посмотрел на Хайруллина.

– Вообще-то, мы начали с две тысячи третьего, потому что так красивее. Садись и приступай к работе.

– Красивей, – пробубнил Хайруллин, усаживаясь на скрипучий стул.

– Красивее, – поправил Архипов. Он не выносил неточностей и ошибок. – Ты должен радоваться, младший лейтенант, потому что именно наша работа самая ценная.

– Копаться в бумажках? – Хайруллин едва не дал петуха голосом.

У Хайруллина было мягкое лицо с подвижной мимикой, но вечно недовольное выражение навевало ощущение, что Хайруллин все еще живет с родителями и, как подросток, воротит нос от не понравившегося ему обеда или ужина. Архипов еще и за это его ненавидел. Что Хайруллин, что Ерсанаев – оба из другого социального класса. Обладатели приличных автомобилей, хорошей одежды... А Архипов ходил в дырявой обуви и не мог позволить себе уже десять лет поменять пиджак. Плачевнее всего выглядела ткань на локтях, потому что он имел привычку опираться ими на любую поверхность, а затем вжимать подбородок в руки. Внешне Архипов напоминал Сократа: вечно задумчивый и серьезный.

А Хайруллин не выносил Архипова из-за того, что чувствовал себя консервной банкой рядом с его выдающимся умом. Вот кто еще из них способен сканировать документы и фото одним взглядом и в совершенстве запоминать? Рядом с ним у Хайруллина возникало стойкое ощущение собственной никчемности.

– Поверь, именно эти бумажки и дадут зацепку. Такой убийца должен был тренироваться, это правда. Остается найти совпадения, главное начать, мой друг, – высокомерно бросил Архипов.

Листки плотной бумаги шуршали, стулья скрипели. Архипов вглядывался в лица и старался запомнить каждое, хотя бы отдаленные черты. Архипов оттого любил свою работу, что везде ему места не было, он везде был лишним, чужим, даже чужеродным.

Он часто останавливался посреди улицы и изучал что-нибудь, открыв рот. Хотя в Челнах не особо много мест, где можно стоять с открытым ртом, изучая что-то, но Архипов искал не столько красивое, сколько выделяющееся, непохожее. Так было с кирпичной кладкой: иногда Архипов старательно разглядывал дома, чтобы найти тот самый кирпич, который будет лежать неровно, либо же и вовсе будет сколот наполовину. Найдя такой кирпич, Архипов запоминал его, чувствуя родство. Ведь не все в этом мире стоит ровно и имеет одну форму. Так он оправдывал свое существование. И сейчас Архипову предстояло найти такой кирпич – тогда сложится и дом, тогда они найдут ниточку, что выведет их к этому чертову Шурале. Архипов улыбнулся, и его губы растянулись в ниточку.

– Чего ты ржешь? – спросил Хайруллин, зевая.

– Ничего, я очень рад, что именно нам дали это задание.

– Тебе, а не нам. Я тут так, группа поддержки, видимо, или фон, сам пока не пойму.

Архипов задумался и, осмотрев коробки, сказал:

– Нет, у тебя есть очень важное задание: ты будешь отсматривать дела первично, откладывая те, что совсем не попадают под почерк убийцы, так мы сократим время, а я их быстро потом проверю.

Хайруллин оценил сказанное и подумал, что это хорошее предложение. Он даже почувствовал удовлетворение и тоже растянул губы в улыбке, вот только его лицо по привычке выдало недовольную гримасу, словно рядом лежало что-то протухшее.

– Окей, шоу маст гоу он! – сказал Хайруллин и хлопнул ладонями.

Архипов раздраженно закатил глаза.

Горелов наворачивал круги по своему кабинету, ждал, когда приедет Рус. Он знал, что Хуснутдинов отлично проведет допрос. Но вот как будет вести себя Рус, он не знал. Звонить ему не имел права. Одна распечатка – и, если имя свидетеля мелькнет в его списке вызовов, все, считай, дело провалено.

Хуснутдинов постучал в дверь около двух дня, когда Горелов успел на ходу сжевать шаурму и запить ее обжигающим черным кофе.

– Сергей Александрович, тут, это... – Хуснутдинов выглядел несколько сконфуженным, что для его вида робокопа было совсем нестандартно.

– Приехал? Что еще? – Горелов подавил тревогу, не выказав лишних эмоций, но червячок сомнения вгрызся в горло, перекрывая воздух.

– В том-то и дело, что еще нет. Я набирал его, сначала телефон выдавал гудки, а теперь звонок просто сбрасывается. Конечно, ничего такого, он пока еще для нас не основной подозреваемый, но, я думаю, может, вы ему позвоните?

Горелов отборно выматерился и, взяв телефон, нажал кнопку быстрого набора. Длинный гудок, затем обрыв линии и вновь гудки.

– Абонент временно недоступен...

Горелов, обойдя стол, посмотрел на Хуснутдинова.

– Значит, смотри, многие в курсе, но я должен предупредить тебя: Руслан – бывший оперативник, и у него в доме должно быть оружие. Он не опасен, но у него проблемы с алкоголем – было дело, зашивался. Я не знаю, в каком он сейчас состоянии, попробую позвонить его жене, а ты давай-ка туда.

Хуснутдинов кивнул.

– Ты должен поехать к нему и привезти сюда без шума, без патрульной машины. Динар был ему близок, и я предполагаю, что Рус просто забухал. Я ехать не могу, мне там нельзя светиться. Сан Саныч в курсе, и мы будем вести это дело так, чтобы никто не докопался. Понял? Привези его сюда.

– А если он бухой? То какой толк от него?

– Везешь сюда, он отлежится в камере, я уговорю. – Горелов замолчал, обдумывая, озвучить ли то, за что он больше всего переживает. – За ним надо присмотреть, я другого боюсь.

– Что он того? – Хуснутдинов изобразил пистолет у подбородка, и Горелов ударил его по руке со словами:

– Дурак, что ли? На себе не показывают.

Он набрал Марину, жену Руса; в трубке послышалось уже привычное «Абонент недоступен».

– Черт-те что. Ладно, давай туда, – сказал Горелов.

– Понял, я позвоню. – Хуснутдинов был человеком дела, он понимал, что неявка ключевого свидетеля перед пресс-конференцией – дело зыбкое и грозящее знатными пиздюлями от начальства. А когда пиздюлей раздают Горелову, всем остальным тоже достается.

Хуснутдинов был собранным, исполнительным, он знал свое дело, уважал Сергея Александровича и верил, что у того истинный нюх следака. Припарковавшись на стоянке около рынка, Ильдар вышел из машины – впереди были ворота. Как проехать до дома Руслана, он не знал и поэтому пошел пешком. Туфли тут же покрылись светло-коричневым плотным слоем пыли. О подходящей для выезда обуви Ильдар не подумал, как и о клещах в траве, хотя у многих версии разнились: есть они в такую жару или нет.

Тропинка за стоянкой вела прямо к домам, что вгрызались в лес и занимали лакомый кусочек, о котором втайне мечтает каждый. Вокруг пряно пах донник. Белые цветы, как пушистые конусы, склонялись по сторонам. Рядом вперемешку рос цикорий. Подойдя ближе к дому, Ильдар увидел будку и взмолился, чтобы собака была на привязи.

Но будка была пуста. Невысокий дом из бруса был образцово лесничим, за ним стоял автомобиль «Хёндай-Соната».

«Значит, дома», – подумал Ильдар и выдохнул: отчего-то он больше боялся, что свидетель сбежит, чем сопьется, как предполагал Горелов.

Порог был укрыт темно-серым ковром, на котором были выбиты два английских слова: Sweet Home. Ильдар поморщился: терпеть не мог всю эту американщину. Ступил на порог и занес руку, чтобы постучать, как вдруг сбоку на него налетела тень. Ильдар выхватил пистолет, вытягивая его вперед, но, увидев, что это собака, опустил табельное оружие. Собакам Ильдар не доверял, но эта казалась безобидной. Подбежав к двери, она начала скрести ее, жалобно скуля. Овчарка была крупная, мощная, но вела себя как щенок, который потерял маму. Ильдару это не понравилось: если сейчас никто не откроет дверь, вариантов останется немного. Либо этот Руслан вдрызг пьяный и уснул, либо он притаился и сидит там с оружием, либо... На последнем «либо» Ильдар застыл, вспоминая, как ведут себя собаки, если рядом труп.

– Гражданин Хайлов, вы дома? Это следственный комитет, капитан Хуснутдинов. Откройте, вы не явились на допрос. – Ильдар застучал в дверь со всей силы, так, чтобы разом разбудить спящего.

В ответ тишина, крик кукушки из леса и жаркий ветер в лицо. Ильдар посмотрел вниз, на собаку, которая легла плашмя и нюхала порог, поскуливая.

Предстояло решить: ломать дверь или звонить и вызывать подмогу. Хотя был и третий вариант – попытаться заглянуть в окно. Конечно, он выбрал для начала третий. Спустившись, Ильдар обошел отмостку; окно приветствовало его плотно закрытой шторой. Решив обойти дом кругом, Ильдар дошел до противоположной от входа стороны и, едва дотягиваясь до подоконника лбом, подпрыгнул. Прыжок, один, два. Здесь помещение хорошо просматривалось: первый этаж пустовал.

Собака шла следом, понурив голову и поджав хвост.

– Ты чего? Там он или нет? – не выдержал Ильдар, обратившись к псине. Ему показалось, что в черных влажных глазах собаки отражалась самая настоящая тоска.

– Ну тебя, толку от такой охраны. – Ильдар отдышался после вынужденных кардиоупражнений и набрал номер Горелова.

– Сергей Александрович, тут псина, дверь заперта, на первом этаже я никого не увидел. Нет, дверь не ломал, не дебил. Ага, понял, жду.

Ильдар вернулся на крыльцо и присел, решив передохнуть. Пот струился по затылку и увеличивал площадь мокрого пятна на рубашке. Собака села рядом, выглядела она плохо. Ильдар протянул к ней руку и коснулся ладонью горячего носа.

– Дружок, а ты как себя чувствуешь вообще? – спросил он, но животина ничего не ответила, только распласталась на полу и медленно закрыла глаза.

Когда оперативная группа прибыла на место, Ильдар уже вернулся из ветеринарной клиники, которая находилась выше по дороге, по пути к «Санрайз-сити». Ему сообщили, что собака, скорее всего, отравлена и ее нужно срочно на капельницу.

Горелов вышел из машины и широким шагом подошел к Ильдару.

– С собакой все в порядке?

– Да, я оставил ваш контактный номер, как вы и просили, оплатил передержку с дальнейшим лечением и объяснил, что она может иметь отношение к уголовному делу. Ветеринар вроде все поняла и сказала, что лично проследит за всем.

– Хорошо. – Сергей Александрович посмотрел на часы: начало пятого. Пекло сходило на нет, но вся группа обливалась потом.

– Начинаем, ребята, – скомандовал он, и вперед вышли оперативники, которые должны были ломать дверь. Ордер получен, все знали, что вести себя в доме нужно предельно аккуратно.

Горелов стоял позади дома и курил сигарету за сигаретой, отрицая самый реалистичный вариант, при котором на Руса повесят убийство. И если раньше он боялся об этом думать, то сейчас даже у него появились сомнения.

Он набрал Архипова и сказал, что работать придется сверхурочно и, возможно, без сна, потому что как только Руса объявят в розыск, события начнут развиваться со скоростью света: чем быстрее состряпается дело, тем лучше для всех. И хрен все положат, что Шурале останется где-то в сраном лесу, что есть второй убийца.

– Понял. Сколько у нас при самом плохом раскладе? – раздался голос Архипова.

– В лучшем случае неделя, потому что ваши поиски могут счесть нецелесообразной тратой времени.

– Понял, – сказал Архипов.

Затем Горелов набрал Ерсанаева.

– Ерсанаев, время реабилитироваться настало, готов пахать без сна? Ты же этого хотел? – В трубке повисло молчание. – Расцениваю это как «да». В общем, Живниченко оставляешь на телефоне, а сам кабанчиком к Архипову и в рот ему смотришь, ясно?

– Где Хайлов? – спросил Никита.

– Пока нигде. – Горелов положил трубку, следом прислал сообщение Александрову, есть ли что.

Ответом было несколько слов: «Нет, парень – дебил, остальные – тоже. Никого подозрительного».

Когда все задачи были перераспределены, он подвернул рукава рубашки и отошел подальше от дома, в сторону леса, где незаметная тропинка вела прямо в кусты. Горелов знал, что там есть проход напрямую в посадку. До последнего не хотелось проверять этот путь. Бывает, что мы сознательно откладываем то, что пугает нас больше всего. Так и Горелов решил дать шанс бывшему другу. Не мог он поверить, что Руслан вышел с Динаром и убил его там, не мог он...

По соседству стоял одноэтажный дом с металлическим сайдинговым забором. Горелов подошел к забору в надежде, что где-нибудь будет висеть камера. Камер не было, рядом, сбоку от калитки, висел типичный звонок: белый квадратик с черной кнопкой. Нажав на нее, Горелов услышал лай, но спустя десять минут никто так и не подошел.

– Черт-те что, – подумал он, еще раз осмотрев периметр.

Оставалась Марина и тот алкаш, которого никто так и не смог найти. Горелов решил, что пора и ему поискать, обычно он везучий.

Следуя логике, Горелов пошел в сторону ипподрома. За металлическим сетчатым забором начиналось поле, где предельно громко стрекотали цикады. Идти нужно было осторожно по нескольким причинам, первая из которых – небольшие норки от сурков, вторая – змеи. Слева росли кусты с листочками-лапками – вспомнилось, как мама в детстве говорила, что это американская смородина. Некрупные красные гроздья напоминали волчью ягоду. Горелов сорвал несколько и закинул их в рот, вкус был ровно таким, каким он его запомнил.

С проспекта Чулман доносился редкий шум машин. Стоянка была по другую сторону поля, и Горелов пошел туда в надежде, что найдет охранника или, опять же, камеру. Забор вокруг стоянки весь покосился, и его смысл как ограждения терялся. Ворота перекрывал шлагбаум. Подойдя к охранной будке, Горелов прикрыл рукой глаза: солнце слепило до невозможности.

– Эй, есть кто? – крикнул он, разглядывая бликующее окошко.

Послышался хлопок, и из-за раздвижного окна показалась мужская старческая ладонь.

– Ну есть, че орешь-то?

Горелов опешил: обычно, когда он был в форме, на него реагировали по-другому, подбирали выражения.

– Следователь Горелов. Выйдите, пожалуйста, у меня к вам есть вопросы.

– На работе я. Какие вопросы? Вызывайте официально по бумажкам, а так не отвлекайте, а то ходят тут, рыскают.

Горелов нагнулся, прошел под облезлым бело-красным шлагбаумом и, встав перед окошком будки, заглянул внутрь.

– Дед, ты чего такой борзый? Совсем страх потерял?

По ту сторону сидело рябое и ссохшееся лицо предположительно пенсионного возраста. Увидев Горелова, мужчина поджал губы, как маленький ребенок.

– Ну-ка, – протянул Сергей Александрович и принюхался, вдыхая знакомый запах. – Понятно, пьем на работе?

– Не пьем! – бодро ответил старик и ушел в угол будки, где у него стояло кресло-развалюха. Он плюхнулся в него, и по дощатому полу покатилась бутылка водки.

– Так, дед, давай открывай, а лучше выходи, а то сейчас хозяину твоему позвоню и скажу, что употребляешь на рабочем месте.

Дед качнул головой и трясущейся рукой ощупал нагрудный карман своей рубашки. Он достал пачку сигарет со всемирно известным верблюдом. Горелова передернуло. Этот логотип он ненавидел еще со школы. Сразу вспоминалась сцена, как отец курит на кухне одну за другой, а мать кашляет и просит курить хотя бы в форточку.

Горелов инстинктивно потянулся рукой к своей пачке, обхватив ее как спасательный круг, который был способен вернуть его в реальность. Охранник вылупился на него помутневшими, слезящимися глазами.

– Эй, мужик, ты чего это?

Горелов всмотрелся в сторожа еще раз, и его осенила догадка, которая не пришла на ум оперативникам.

– Слушай, а ты щеришься тут так, потому что видел что? – Задав вопрос, Горелов вцепился в него взглядом.

Старик подался вперед, наклонился за бутылкой и, поднявшись, переспросил:

– Чего? – И отвел взгляд в сторону.

Горелов кивнул и улыбнулся. Он понял, что задал нужный вопрос и нужному человеку. Обычно даже один из этих факторов приводил к результатам, а тут бинго.

– Ладно, старый, давай рассказывай, а то есть у меня предположение, что местный алкаш и ты – это одно лицо.

Как любой типичный алкаш, охранник не признавал факта своего алкоголизма. Он воздел кулак, сотрясая им воздух. Другой рукой ухватился за бутылку, но вскоре она выскользнула из скрюченных пальцев и упала на пол, расколовшись по диагонали.

Теперь у Руса хотя бы был шанс.

Глава седьмая

Свидетель

Июнь. 2003 год

В школу Вика вернулась спустя три недели. Одноклассники поглядывали на нее с недоумением. Прежде яркая и бойкая девчонка сжалась, скукожилась и боялась поднять глаза.

«Еще несколько недель», – твердила себе Вика, когда натыкалась на чей-то взгляд, но сил отвечать у нее не было, как и желания.

С подругами Старостина не общалась в эти недели, хоть Света и долбилась по телефонной линии по два раза на день, пока папа не рявкнул на нее, что Вика сама перезвонит, дескать быть назойливой – плохо. Света, скорее всего, обиделась, поэтому больше не звонила. Сейчас, когда Вика натыкалась на нее взглядом, та отворачивалась в сторону новой соседки – Айгуль, которая сидела на первой парте. У Айгуль был крысиный тоненький черный хвостик с нелепым белым цветком. Именно хвостик и раздражал Вику в их новой дружбе больше всего.

В этой школе не было права на ошибку: став изгоем, ты был обречен на гонения, на то, что однажды тебя прижмут в углу и как следуют отмудохают. Но у Вики не было сил со всем этим бороться.

Редисовна перестала доставать – наоборот, смотрела на Вику с жалостью. От всех этих мыслей и взглядов, в особенности от участливого взгляда Редисовны, тошнило.

Хлопнув тетрадью, Вика вскочила и, сдерживая подступающие слезы, побежала к выходу. Так бывает: ты держишься, держишься, но в какой-то момент прорывает, и слезы льются потоком. Непрекращающимся, долгим и отчаянным. Вика уже давно ходила по краю, и этот край закончился обрывом.

Выбежав из класса, Вика увидела картину, которая навсегда врезалась ей в память. В центре коридора стояла худющая, как жердь, Лера. На ней были белые колготки, хотя по возрасту она давно переросла тот период, когда носить такие колготки было нормально. На ногах были грубые крупные балетки, напоминающие галоши, из-под темно-зеленого пиджака, цвет которого в журналах модно называли «морская волна», торчала блуза с нелепыми рюшами. Одежда висела на ней как на вешалке, прическа была дурацкая – стрижка горшком.

– Отдай! – кричала Лера, голос у нее был басистый, мужской. Глаза сухие, огромные. Они и так у нее были навыкате, но сейчас словно хотели выпрыгнуть из глазниц. Кисти худые, почти как у старухи, она махала ими по воздуху, пытаясь отобрать рюкзак, который сжимал один из мальчишек.

– Уродина! – крикнул он.

– Вшивая! – донеслось с другой стороны.

Они перебрасывали рюкзак друг другу. Их было четверо или пятеро, Вика плохо запомнила. Лера металась между ними палкой, у нее началась истерика, и она попыталась оцарапать одного мальчишку, но сзади подошел другой и дернул ее со всей силы за волосы. Волосы остались у него в руках, вернее, парик, а Лера с плешивым черепом, где местами виднелись каштановые волосы, взвыла, как раненая собака, обхватив голову руками.

У Вики сжалось сердце, она хотела подойти, защитить, хоть чем-то помочь. Но знала: присоединившись к собаке, которую гонит стая, ты и сама такой станешь. Понурив голову, под крики Леры и возгласы учительницы, что наконец-то вышла из класса, Вика прошла мимо. Смех и гогот толпы ударяли в спину.

Слезы потекли горячим ручьем. Но Вика больше не могла наказывать обидчиков, она ничего не могла. Из-за Вики Коля пропал, из-за Вики его родители часами спрашивали ее, что там произошло. Из-за Вики Коля, вероятно, был мертв, и это знала только Вика, потому что она видела, как тень занесла руки над Колей и сдавила их на шее. Но когда Вика рассказала это в милиции, ей не поверили. Ей сказали, что теней не существует, а Коля – проблемный подросток, и его родители в разводе. Что он сбежал и рано или поздно вернется или его найдут. Но Вика знала, что тень была. А значит, Вика убила Колю, приведя его в ту заброшку. А Коля так и не вернулся. А Колю так и не нашли. Закончился учебный год две тысячи третьего года, и Вика поступила в лицей, оставив позади пятьдесят шестую школу и закупорив воспоминания о Коле. Из всего класса ей звонил только Костя Иванов, который сочувственно вздыхал в трубку. Но Вике было плохо после этих разговоров, и она попросила папу сказать Косте, чтобы тот больше не звонил им домой.

Июнь. 2013 год

Они стояли с Никитой за углом отделения: вышли перекурить и немного выдохнуть. Никита не курил и относился скептично к сигаретам Вики, которых еще совсем недавно не было, но после всех допросов и выездов стало настолько много, что он спросил, действительно ли ей нравится курить.

Старостина посмеялась в ответ:

– Что ты имеешь в виду?

Никита закатил глаза и, скользнув взглядом по Вике, промолчал. В этом взгляде было все, что ей сейчас нужно: поддержка, восхищение и постоянное желание. То ли работа так действовала – каждый день они буквально рисковали жизнью, – то ли то, что Вика полностью решила отдаться течению, а ее течением стал Ник. А Ник всегда хотел ее.

– Ну знаешь, например, кому-то не идет красный цвет, вот не идет и все, – начал Ник, но Вика остановила его, взмахнув зажженной сигаретой.

– Эй, блондинка в красном – это всегда шикарно, и мне он идет.

– Да я не об этом, я про то, что курить тебе просто не идет. Ты вот держишь сигарету, вроде бы все как у всех, но ты с ней не сочетаешься.

– Более бредового предложения бросить курить я еще не получала, мой друг, – ехидно выпалила Вика и скривила губы.

– Это не бред. – Ник шагнул к ней и перехватил сигарету.

– Ты же не куришь, брось!

Ник затянулся, а потом еще и еще, пока сигарета не дотлела до фильтра.

– Дурак, тебе же плохо будет, стошнит.

Никита посмотрел на Вику прямым взглядом и на ее глазах затушил сигарету о бордюр, а затем, демонстративно сжав бычок в гармошку, донес до мусорки.

– Во-первых, я знаю, что тебя потряхивает, когда кто-то кидает мусор на землю, а во-вторых, ты меня, Старостина, совсем не знаешь. – В его глазах промелькнуло что-то, от чего Вика стушевалась. На нее смотрел совсем другой человек, черт побери, никакой не Ник, а Никита – самоуверенный, наглый.

Вика приоткрыла рот от удивления, а он тем временем схватил ее за талию и, пользуясь растерянностью, смял губы в поцелуе. Вика не оттолкнула, что сделала бы раньше, ведь она запрещала давать хоть какие-то намеки на отношения вблизи СК, а, наоборот, притянула еще ближе к себе.

– Я так понимаю, перекур теперь так у нас называется? – раздался голос Горелова, и Вика поспешно отшатнулась. Настолько, что Никита подозрительно всмотрелся в ее лицо, внимательно, цепко изучая. Она попыталась изобразить недоумение, но получилась жалкая гримаса.

– Мы уже закончили, Сергей Александрович, я возвращаюсь в логово тьмы в поисках луча света, что озарит наше дело. – Не отрывая взгляда от Вики, Никита приблизился к ней еще раз и демонстративно поцеловал. Так, чтобы всем находившимся здесь стало понятно, что он на это имеет полное право. Вика чуть не задохнулась и, повернувшись, потупила глаза.

– Я тоже пойду, – запоздало сказала она, но Горелов уже доставал сигарету и протянул ей пачку.

После всех подколов на тему того, что ей самой надо покупать себе сигареты, а не стрелять, как маленькая, он протянул ей пачку «Парламента». И шутка ли, Вика только сейчас поняла, что и она стала покупать именно «Парламент».

Они стояли молча. Вика незаметно поглядывала на Сергея Александровича, стараясь понять, о чем он сейчас думает. Несмотря на взрывной характер и медвежью походку, в нем так много было от кота, который лениво достает сигарету и закуривает. Сколько бы он ни брился, к вечеру щетина начинала покрывать нижнюю часть лица, но это нисколько не портило, а наоборот – добавляло той самой мужественности, о которой мечтает половина мужчин с редкими волосами на подбородке. Нос был крупным, широким, кончик немного выдавался вперед, его можно было бы назвать орлиным, но на нем не было горбинки. Черные прямые волосы с теплым оттенком покрывали голову как плотный мех. Уголки бровей прямой линией спускались к вискам, делая взгляд немного печальным и задумчивым. Вика потянулась к сигарете, ее трясло. Она боялась поднять взгляд, боялась заговорить, но и дальше так стоять было невозможно.

– Ты как? – спросил он мягко, чересчур бархатно, так что у Вики свело мышцы под животом.

Она рискнула и посмотрела на него. Крупные и пухлые губы изгибались, и в центре образовывалась ямочка. Но они не были женственными, что отталкивало в слишком красивых мужчинах. Они были чувственными по-мужски. Но страшнее всего было смотреть в его глаза. Вика закусила губу, выдыхая сигаретный дым через нос. На его фоне Вика чувствовала себя резкой, острой, угловатой. Ее глаза были пронзительными, с четкой темной каймой, тогда как его походили на тихий омут.

– Нормально, – сказала она, а затем, словно убеждая себя, повторила: – Нормально. А вы? – спросила она, чтобы хоть как-то забить эту тишину.

Сергей Александрович втянул воздух и шумно выдохнул.

– Я боюсь, где Руслан. Ведь у нас два варианта, где он может быть, так?

– Так. А Марина? – Вика внутренне обрадовалась, что они заговорили о деле.

– Я наконец-то дозвонился, она сказала, что приедет на днях. Как возьмет билет, сообщит. Так что сейчас мы ищем дела, допрашиваем нашего нетрезвого друга, и все.

– И все, – повторила Вика.

– По девчонке все указывает на случайное убийство, как будто кто-то сидел в засаде, а то, что она пошла пописать, стоило ей жизни.

Вика закачала головой.

– Нам придется предупредить общественность. Если второй Шурале убивает стихийно, могут быть еще жертвы.

Горелов бросил сигарету на землю. Вика внутренне поежилась и донесла свою до мусорки.

– Он убьет еще раз: такой точный и сильный удар, плюс отсутствие следов – рука набита. Мне это напоминает спортсменов по прыжкам в воду, которые, перевернувшись в воздухе, входят на глубину без единого всплеска. Вот только за таким прыжком стоят годы тренировок.

Вика кивнула, подтверждая его слова.

– Но второй Шурале – или первый, я уже запуталась, – он убивает ради наслаждения, а значит, будет пытаться доводить убийства до совершенства, или же у него есть конечная цель. Ведь так?

– Да, думаю, все дело в конечной цели.

– Тогда я все же предупрежу вас, что планирую встретиться с этим Пешковым вашим. И мне нужно ваше разрешение.

– Черт, Старостина! – Горелов качнул головой.

– Я буду осторожна и возьму с собой Никиту, это будет неофициально, прикинусь дурочкой-практиканткой, которая верит в его версию. Он же самовлюбленный, и это ему должно польстить.

– Если ты все решила, зачем мне докладываешь?

Вика пожала плечами, а потом отвела взгляд и ответила:

– Потому что мы оба знаем, что конечная цель – это вы. А ждать, пока он доберется до вас... – Вика запнулась. – Неправильно.

– Для тебя так много «неправильного», не находишь? – Горелов говорил ровно, без привычного сарказма или желания уколоть.

– Именно поэтому вы доверяете мне больше всех, именно поэтому вы выбрали тогда Динара. Вам нужен кто-то, кто будет противовесом, вашей совестью. Это так же типично, как неуверенный в себе человек ищет опору в дружбе с самоуверенным. Плюс и минус, инь и ян. Я понимаю, и, согласившись вам помочь, я приняла ваши правила игры, так что теперь не мешайте мне, а просто поддержите, как и я вас.

– Какая же все это хуйня!

Вика так и осталась хлопать глазами на такое завершение разговора, тогда как Горелов враскачку прошел мимо.

– О, а вот это было очень по-взрослому! Очень! – Вика психанула, развернулась и направилась в противоположную сторону.

Когда она повернула за угол, что-то неприятно хрустнуло под подошвой. Звук не предвещал ничего хорошего. Тело небольшой мышки-полевки размазалось под кедами, и Вика отскочила, испытывая смесь страха, отвращения и жалости.

Присмотревшись, она заметила, что на трупике уже копошились насекомые и мелкие личинки. Значит, ее нога не была причиной смерти несчастной мышки.

– Бедная, прости. – Вика отвела взгляд и направилась к газону у здания, чтобы счистить остатки с подошвы.

Воздух застрял в горле, когда перед ней предстала ужасающая картина: на сочно-зеленой траве, словно узором, были выложены трупы десятка мышей и крыс. Большинство из них лежало на спине со вздутыми животами, вскинув окоченевшие лапы вверх. Смотреть на трупы людей – одно дело, это работа. А такое зрелище вызывало тошноту.

Собравшись, Вика попыталась понять, кто мог травить грызунов прямо на траве. Все же было в рисунке из трупов что-то системное. Слишком ровно лежали тушки, на одинаковом расстоянии друг от друга.

Превозмогая отвращение от того, что на подошве обуви до сих пор скользили останки, Старостина подошла к проходной и, увидев дежурного, спросила:

– Подскажите, а никто, случайно, грызунов не травил?

Дежурный поднял на Вику грузный взгляд и раза три медленно хлопнул ресницами.

– Чего?

Вика закусила губу. Она видела, что дежурный ее расслышал. От таких, к сожалению, можно ждать чего угодно, но только не ответа на вопрос.

– Ничего, – буркнула Вика и пошла в туалет, чтобы поскорее отмыть обувь.

Уже в уборной, когда на резиновой подошве ничего не осталось, она решила, что оставит эти безумные расследования с грызунами на потом. Нужно было заняться реальным делом. Собравшись с духом, Вика пошла отпрашивать Ерсанаева на небольшую отлучку – Архипов не должен быть против, если Горелов разрешил.

Архипов отпустил, только сказал, что у Никиты проблемы с усидчивостью и его хождения туда-сюда выводят его из себя. Может, так хоть мозги проветрит. Но потом добавил, что придется задержаться сегодня на неопределенное количество времени.

– Меня изначально и брали работать с вами на этих условиях, – проворчал Никита и, захватив рюкзак, пошел к машине.

Проходя мимо СК, Вика бросила взгляд на газон с мертвыми грызунами. Показалось или нет, но их стало больше, а в самом центре сидела огромная серая ворона, которая нагнулась было за падалью, но тут же истошно завопила и, захлопав крыльями, отлетела прочь от трупной поляны.

«Ауди» Ник парковал на другой улице, внутри дворов, чтобы не мозолить глаза, хотя уже все в СК догадались о его благополучии, сразу как поняли, чей он сын.

В машине они ехали молча. Никита врубил непривычную для Челнов группу «Энимал Джаз» и сказал, что в Питере все по ней тащатся, на что Вика поджала губы: для нее слово «тащится» подразумевало Рианну, Бейонсе и «Линкин Парк», а какие-то три полоски заставляли ее испытывать грусть.

– Ну, куда едем, скажешь?

– К Пешкову, – отчеканила Вика и опустила стекло.

– Кондей же работает.

– Ага, а ты знал, что это чушь на тему закрытых окон?

– Не чушь, смысл тогда какой? Холод же выходит. Ты что, опять занудничаешь?

– Нет, не занудничаю, – пробурчала Вика и закрыла окно. – Вообще ненавижу эти кондеи, искусственный воздух, потом чихать хочется.

– У тебя месячные, что ли? – Никита улыбнулся.

Вика скривила рожицу, просчитав в голове, что у нее действительно скоро ПМС.

– Я хочу есть, – заключила она и сползла с сиденья, прокручивая в голове возможный разговор.

– Окей, я тоже. Давай в «Мак» тогда, возьму тебе «Хэппи мил». – Утреннее напряжение Никиты испарилось, и его поддевки начинали действовать Вике на нервы, или это все же ПМС – она пока сама не разобралась.

«Макдоналдс» кишел детьми. Вика проводила взглядом необъятного сына с матерью – женщина несла на подносе еды минимум на четверых, хотя сели они вдвоем.

Детская комната для дней рождения в Набережных Челнах напоминала стеклянную клетку Ганнибала Лектера. Внутри, как в аквариуме, аниматор ловко подкидывал и складывал горой бумажные стаканчики со светящейся желтой буквой «М», демонстрируя концентрацию и ловкость. Когда он достал два стакана с веревочкой, продетой между ними, Вика перестала жевать и с открытым ртом посмотрела на то, что он планировал делать.

– Боже, он изображает рацию из стаканов? – воскликнула она, дожевывая филе-о-фиш. По представлениям Вики, это единственный сносный бургер. Картофель по-деревенски и упаковка сырного соуса дополняли эту сносность.

– Я больше думаю о том, откуда он взял эти стаканы. Новые они или же старые, но отмытые?

Вика хлопала глазами и заставила себя отвернуться, когда аниматор, заметив ее открытый рот, наклонил голову набок, как бы восклицая: «Ну, чего тебе? Работа у меня такая! У тебя, что ли, лучше?»

– Лучше, – произнесла под нос Вика и, поморщившись, сделала глоток капучино.

– А теперь что не так? – Никита, по классике, купил бигмак, но при этом попросил завернуть его в листья вместо хлеба, на что получил от Вики тонну колких шуток на тему того, что это он здесь настоящий зануда.

– Ничего, молочная бурда. Все, пошли, мы отпросились на пару часов, – сказала она и вскочила.

Но Никита проигнорировал ее и продолжил жевать салатный бургер. Вика вынужденно плюхнулась обратно на диван.

Вика посмотрела на окно, где в поцарапанном стекле отражались солнечные блики. Задумчиво провела пальцем, затем начала говорить:

– Чтобы дальше было понятно, я должна рассказать тебе о настоящих причинах, почему мы едем сейчас на кудыкину гору. И да, я благодарна, что ты не задавал вопросов. Ты должен поклясться, что никто не узнает того, что я тебе расскажу.

Никита отложил салатный бигмак и откинулся на диван. Иногда Вика смотрела на него и не узнавала – то ли потому, что раньше они встречались только для секса, то ли потому, что Ник что-то знал, понимал и скрывал. Другого быть не могло. Обычно, когда кто-то говорит человеку: «Мы едем к знаменитому педофилу по старому делу», задают вопрос «Почему?». Но Никита не задал. Безоговорочно верить Вике и бегать за ней как привязанный он тоже не мог. Поменялось его поведение... Эти новые властные нотки наводили на мысль, что он не такой уж и тюфяк, как она думала, а с другой стороны – знала ли она его вообще?

– Ты не спрашиваешь, Никит, – сказала Вика и положила руки на стол. – Я вот думаю все время, почему ты ничего не спрашиваешь.

– Может, потому что я чувствую или догадываюсь, что Горелов использовал тебя не совсем в законных заданиях? – парировал он. – Вик, ты была у него дома и сказала, что это по работе. Варианта два: ты влюбилась и вы трахались...

– Прекрати! – Вика откинулась, словно увеличивая расстояние между ними.

– Вариант второй, – продолжил Никита, – что-то случилось после того, как меня отозвали с места происшествия. Я склонен надеяться на второй вариант.

Вика изучающе посмотрела на него, стараясь найти подвох, понять, что он на самом деле думает. Слово «надеяться» вселяло стыд при воспоминании о поцелуе.

– Никит, прежде чем я начну, я хочу, чтобы ты понял: это все не имеет к тебе никакого отношения. Ты мне нравишься, я с тобой.

– Спасибо, что сама себя убеждаешь, – усмехаясь, сказал Ник и заглотил последний кусок бургера. – И да, ты мне тоже нравишься, будем дружить? – Он по-детски протянул ей мизинец.

Никита был дерганым, колким, несмотря на внешнее спокойствие. Он словно хотел задеть ее, и она пока не видела никаких других причин, кроме ревности.

– Ты ревнуешь? – Старостина наклонилась ближе, заглянув в его тепло-зеленые глаза. Он не ответил, и Вика приняла это за согласие.

– Давай к делу, а то еще закажу макфлури. – Никита улыбнулся и сбавил градус напряжения, хотя Вика понимала, что проблему они не решили.

– Только обещай, что не осудишь меня и никому не расскажешь, – попросила она, ковырнув картошкой остатки соуса.

– Первого я тебе не обещаю, – ответил Никита, и Вика, обдумав, все же рассказала ему о записке и о том, как Динар связан с Гореловым. Во время рассказа она следила за поведением Никиты, но он не выдавал никаких реакций, только смотрел прямо, практически не отводя взгляд.

– А с чего вы решили, что записку подкинул убийца? Отпечатки брали? И где она вообще? – Вопрос был настолько логичным, что Вика обомлела и не знала, что ответить.

– Ну, личинки...

– Вика, а что, если записку подложили сразу после того, как нашли труп? Об этом не думали?

Вике было стыдно признать, что она даже не смела предположить такое, ведь это цепочка событий, при которой, помимо убийцы, присутствовал кто-то еще.

– Но убийство по характеру действительно выглядит как убийство из мести.

– Или из садизма. Ты ведь просто поверила на слово Горелову, и все. – Никита отвел взгляд, и Вика поразилась, насколько острым казалось его лицо в профиль.

– Сам он не мог подкинуть записку, степень разложения...

– Да, да, вот только нас вызвали до работы опергруппы. Слушай, я не настолько очарован нашим следователем и подвергаю сомнению все. Но что, если записку подложили после? Что, если она была подкинута с целью запутать расследование?

– Тогда что, убийство Динара – случайность?

– А кто знает. Еще наш Руслан пропащий. Слушай, это дело странное настолько, что я хочу задать тебе один вопрос, который ты сама не решаешься задать себе.

Вика замолчала. Картошка закончилась, и нечем было занять руки, чтобы отгородиться от того, на что намекал Никита, от того, что пугало и способно было разрушить все следственные действия, подведя под суд всех причастных.

– Хочешь, чтобы я сказал это вслух?

Никита был прямолинеен, и он в этом не был виноват, ведь этот путь столько раз открывался Вике... Но она умышленно отворачивалась от него, избегая. Стало страшно, живот сдавило, к горлу подступила та самая картошка по-деревенски.

– Хорошо, играй в эти игры, пока играется. Но имей в виду, если появятся хоть какие-то сомнения или улики, что он мог быть причастен к этому...

– Тогда что?

– Блядь, Старостина, ты и правда влюбилась, что ли?! Потому что ведешь себя как идиотка. – Никита размахнулся и ударил руками по столу, затем поднялся, отошел, развернулся и, посмотрев на нее, кивнул. – Я отвезу тебя, как и обещал, но до тех пор, пока ты не разберешься со своей башкой и сердцем, или чем ты там думаешь, мне не звони, поняла?

Остаток пути прошел в гробовой тишине. Музыка больше не волновала Вику. Впервые она чувствовала, что сделала что-то непоправимое и об этом узнали все, кроме нее. В ее заборе из логики и порядка пробилась брешь, причем таких размеров, что там мог пролезть медведь. Конечно, это могла быть одна из веток расследования: Горелов сговаривается с Русланом, тот убивает Динара, подкидывает записку, или Горелов убивает Динара, а Руслан становится невольным свидетелем. Все связаны, есть мотив. Но неужели тогда Горелов не действовал бы более скрытно? Неужели он бы действовал так открыто? В голове крутился какой-то бред. Но Никита предложил именно тот вариант, где все двери ловко закрываются и дело может быть раскрыто. Старостина покачала головой и достала жвачку, чтобы успокоить нервы.

– Думаю, ты ошибаешься, и думаю, что ты и сам это знаешь, – сказала она, когда Никита остановился у высокого коттеджа с флюгером в виде кошки на крыше.

– Мило, – ответил он и заглушил двигатель. – Что делаем дальше? Ждем?

– Не совсем. – Вика вышла из машины, хлопнув дверью, достала телефон и зашла в «Инстаграм»^[11]. Судя по аккаунту, с утра Дмитрий Пешков выходил на пробежку, а потом работал из дома, поэтому Вика, не сомневаясь, нажала на кнопку звонка. Огромная металлическая панель была оснащена видеосвязью. Они с Ником посмотрели в камеру.

– Да? – раздался голос из динамика.

– Дмитрий Валерьевич, здравствуйте, меня зовут Виктория Старостина, я студентка юридического факультета. Пишу дипломную работу на тему превышения должностных полномочий следственного комитета в ходе допроса. Я выбрала ваше дело и хочу описать с точки зрения психологического воздействия последствия, которые...

Договорить Вике не дали: раздался писк домофона, и двери открылись.

– Заходите и подождите меня на веранде, студентка Виктория.

Никита придержал дверь и многозначительно поднял брови, оценивая все, что сейчас произошло.

– Психологическое чего?

– Тихо, – шикнула Вика, и они прошли к дому.

Дом был построен в готическом стиле и выглядел максимально странно на фоне новостроек из желтого кирпича или белого сайдинга. Темный кирпич со сколами и неровными выбоинами был громоздким. Темные рамы, высокая крыша цвета мокрого асфальта и туи вокруг создавали впечатление, что они находятся около замка, если бы не идеально выстроенные в ряд гномы, увидев которых, Вика не сдержалась и хмыкнула. Рядом с террасой, сбоку от дома, стояла зона барбекю. Кованый мусорный бак был обвит плющом, как и весь первый этаж. Бабушка когда-то говорила Вике, что плющ – это сорняк и держать его в доме – значит отдавать ему энергию. Мама потом вынесла горшки с плющом в подъезд, откуда они однажды исчезли. Вероятно, кто-то их приютил.

Вика с Никитой ожидали на террасе. Минут через пять Никита поднес к лицу телефон и покачал головой.

– Сидеть мне у Архипова до первой седины, похоже.

Словно ответ на его бурчание хлопнула задняя темно-зеленая дверь.

К ним спускался по лестнице лощеный наглаженный мужчина. Его волосы были зачесаны назад и уложены гелем так, что казалось, если стукнуть по ним, они не шелохнутся. У Вики пошел мороз по коже. Орлиный нос, узкие губы с изгибом, высокие скулы. Глаза скрывались за стеклами очков с роговой оправой.

Он был очень высоким, Вика подметила этот факт еще когда читала досье. Но за массивными кроссовками сложно было понять, подходит ли размер под следы. Вика обратила внимание, что и Никита тоже посмотрел на обувь. «Джорданы» – обувь, которая способна из маленькой ноги сделать гигантскую. На глаз кроссовки были точно не меньше сорок третьего размера.

На Пешкове были узкие облегающие джинсы и большая ярко-розовая футболка. Утром Вика видела в «Инстаграм»^[12], как Дмитрий прикладывал к лицу эту футболку на выбор, а затем черную с эмблемой Dota 2. И шутливо спрашивал, что ему больше подходит. У него было почти сто тысяч подписчиков – для Челнов он почти звезда. Бесплатные походы в караоке, рестораны – все это было обеспечено популярностью. А ведь его подозревали в педофилии... В какое сумасшедшее время они живут. Неужели спустя десять лет таких ублюдков будут возносить над моральными нормами и кормить до конца дней не тюремным пайком, а народной любовью, одаривая дорогими шмотками? Вика представила вот такого Дмитрия, сидящего где-нибудь на передаче, где у него берут интервью, а он весь светится под софитами.

– Добрый день, молодые люди. Виктория, и... как вас зовут? – Он протянул руку Вике.

Она пожала ее и отметила этот факт. В Челнах не принято было так обращаться с женщинами. Значит, он ставил ее на одну ступень с собой. Вика это оценила. Обычно при знакомстве она протягивала руку первой, чем вводила в ступор многих мужчин, которые считали это глупостью. Когда Пешков протянул руку Нику, тот пожал ее с запозданием и сцепился с ним взглядом, отчего ей хотелось пнуть его под столом со всей дури.

– Никита, меня зовут Никита, – сказал он. Его улыбка напомнила дерганый тик.

– Извините, я человек старого поколения и привык всегда при знакомстве запоминать фамилии, чтобы потом не путать людей. Ваша коллега вот представилась – Старостина Виктория, – и видите, я запомнил. – Пешков постучал по виску и сел напротив, отодвинув стул так, чтобы ножки случайно не поцарапали деревянный пол.

– Да, запоминать все – очень полезный навык, очень хорошей памятью всегда отличались самые жестокие преступники. – Никита буравил Пешкова взглядом.

Вика решила, что их затея провалена, но Дмитрий откинулся на стуле и засмеялся.

– А вы мне нравитесь, видимо вы из вас двоих – голос разума. Все еще предполагаете, что я действительно мог быть виновен? Что ж, это умно, молодой человек, умно. Но я развею ваши сомнения в ближайший час, ведь ровно столько я готов выделить на беседу, если она будет полезной и для меня. – Он подался вперед и ударил руками с длинными пальцами по столу, как по клавишам рояля. – И все же, как ваша фамилия? – остро и колко бросил он в конце.

Никите ничего не оставалось, как назвать ее; соврать он не мог, потому что выяснить, с кем приходила Старостина, не составит труда, да и скрытие фамилии могло аукнуться им многими неприятностями, при которых пострадает Горелов, – якобы это он послал ребят. А так они действовали от своего лица как студенты.

– Ерсанаев, – сказал Никита, не скрывая.

– А, да, знаю, наслышан о вашем папе. И как он?

Вика съежилась, а вот Никита уже не сдерживался и, подавшись вперед, ответил:

– Отлично, генеральские заботы, все дела.

– Да, да, да. Слушайте, давайте открыто. Вас Горелов послал или как? – Пешков растянул рот в широкой улыбке, отчего напомнил Вике Петрушку, только на голове не хватало шутовского колпака. – Ребят, я не дурак, да и после того, что со мной было, я немного за ним поглядываю. Ко мне ведь вообще никто больше из органов не приходит, учитывая, сколько людей на меня подписано. Боятся засветиться. Ну и предписание, сами понимаете. Только отчаянный дебил мог решиться вот так заявиться ко мне.

Вика дернулась и опередила Ника.

– Нет, он тут ни при чем. Это мой личный интерес для работы, я действительно хочу понять, как все было.

Он смерил Вику долгим взглядом, стекла очков блеснули, обнажив его хваткие глаза. Но было в этом взгляде и то, что отличало его от всех мужчин, – безразличие. Вика его совсем не интересовала.

– Что ж, раз так, то готов предложить вам кофе. Какой предпочитаете?

Никита хотел отказаться, покачав головой, но Вика опять его перебила:

– Капучино и американо, пожалуйста.

– Хорошо, тогда пройдемте в дом, там будет комфортней. – Дмитрий поднялся и повел их за собой.

Они прошли через заднюю дверь. Обувь оставили за порогом. Пешков снял кроссовки и поставил их на полку слева от входа. Вика с Ником подметили это.

Внутри им открылась огромная гостиная, соединенная с кухней. Все было ослепительно белым. На стенах в белых рамках висели фотографии детей и пожилой пары. Вика присмотрелась и узнала на многих самого Пешкова.

– У вас большая семья, – заметила Вика, рассматривая общий снимок, где стояли плечом к плечу взрослые разного возраста, а на полу перед ними сидело пять детей.

Дмитрий обернулся, и Старостина поймала его темный взгляд. Этот взгляд... Подавленная злость, ненависть и агрессия.

– Да, семья большая, радушная и очень теплая, – сказал он и отвернулся, подойдя к большой кофейной станции. Он достал три кофейные кружки: две стандартные и одну, для себя, чудаковатой формы с оттисками ладоней, стискивающими в попытке перекрутить и задушить. Когда он разливал кофе, Вика увидела отпечатанную там дату.

– Смотрите на кружку, Виктория? Эту кружку мне сделала моя жена, а дата – день, когда она узнала, что у нас родится малыш.

Вика задержала дыхание и окинула гостиную взглядом, так и не найдя следов присутствия кого-либо еще.

– Она бросила меня сразу, как газеты начали писать о подозреваемом, то есть обо мне. И у нее случился выкидыш. Сейчас она живет с другим мужчиной, и у них родилось двое детей. Мы общаемся, но она до сих пор не может простить себя за то, что не поверила мне.

– Дмитрий, подскажите, а как пресса узнала ваше имя, ведь следствие было закрытым? – спросил Никита.

Пешков глотнул кофе и поставил кружку перед собой. Стекла очков запотели от пара, и он снял их.

– В том-то и дело, Никита, мое имя слили, и это намеренно сделал Горелов, чтобы давление общественности вынудило меня признаться в том, чего я, разумеется, не делал.

– Разумеется, – улыбнувшись, сказал Никита, и Вика постаралась сбить градус напряжения вопросом:

– Откуда вы знаете, что это был именно он?

Дмитрий поставил кружку и подошел к стеллажу у противоположной двери. На самом видном месте находилась черная коробка. Открыв ее, он достал папку. Но Вика уставилась не на нее, а на книги позади, на корешках которых можно было прочитать названия: «Билл Гейтс», «Теория голубого океана», «Семь правил высокоэффективных людей», «Мифы и легенды Древней Греции». Среди них стояла одна, на корешке которой было написано знакомое имя: «Габдулла Тукай». Вика дернулась; сама по себе книга ничего не значила, но все же. Пешков вернулся с лучезарной улыбкой; у него были идеально белые зубы.

– Вот, тут мое собственное расследование, вместе со специально нанятым человеком, а на второй странице – имя журналиста, которому я заплатил, чтобы он выдал тайну слива.

Вика тяжело задышала.

– Но почему об этом не писали?

– По той же причине, вероятно, по которой никто не захотел рассказать, почему меня видели у детского сада.

Вика не верила своим ушам: он признавал сейчас то, что отрицал во время всего следствия.

– Я говорю вам открыто, так как повторно к этому делу меня нельзя привлечь. Ради сохранения брака я давал уклончивые ответы на этот счет.

– Ложные, – сказал Никита.

– Уклончивые, я и правда был там пару раз, но предметом моего интереса были не дети, а воспитательница. Если бы Горелов лучше вел следствие, он бы узнал, что там работала моя бывшая. Я нехорошо поступил с ней и хотел убедиться, что у нее все в порядке.

Вика с Никитой не переглянулись, но воздух вокруг зазвенел от напряжения. Вика понимала, что все, что он сейчас говорит, могло с легкостью быть продуманной ложью.

– Вы мне не верите? Ну, конечно, вот только тут, – он постучал отполированным ногтем по папке, – есть ее письменное объяснение, что мы были знакомы и она действительно в эти дни выходила на прогулку с детьми.

– Почему ваш адвокат сразу не подал эту информацию? В деле ее не было. – Вика старалась говорить ровно, хотя внутри все и кипело. Неужели Горелов действительно не знал об этом? Она своими глазами видела каждую страницу дела, и об этом там не было ни слова. Хотя это меняло абсолютно все.

Дмитрий повел плечами, разминая их, и отпил кофе медленно и степенно, чтобы Вика оценила, насколько ему лень отвечать на этот вопрос.

– А почему она сама не сказала сразу, что знает вас? – Никита с трудом держал себя в руках, но его вопрос был самым важным из всего диалога.

Дмитрий улыбнулся как-то отрепетированно.

– Девушки, вы же понимаете. – Он кивнул в сторону Вики. – Любят обидеться и немного помучить.

– Как-то это жестоко, не находите? – продолжал Никита.

– Кому штиль, кому буря, зато секс у нас был просто фееричный.

Вика смотрела на Пешкова и не видела отголоска этой бури. Словно все в нем было мерным, ровным, выверенным.

– Так почему вы все же не подали эти бумаги в таком случае? – спросила она.

– Мы собирались, готовили защиту, чтобы на суде подчистую разгромить прокурора с плохо сшитым делом Горелова.

Вика понимала, что это может сойти за правду.

– А вы не будете против, если я свяжусь с этой девушкой?

– Конечно, но боюсь, она уехала из Челнов. У нас сохранилось ее письменное заверение. Насколько я помню, она всегда мечтала увидеть мир, и кто знает, где она сегодня, а где будет завтра.

– Но у нее есть социальные сети?

– Да, конечно, она подписана на меня. Ее ник – Счастливая Ната. Думаю, дальше вы сами найдете, ведь этому вас учили. – Дмитрий скользнул взглядом по часам, и Вика тоже увидела, что у них осталось еще около тридцати минут, но говорить было не о чем, все вопросы разбивались об ответы Пешкова.

– Что ж, у вас есть еще вопросы?

– Да! – Вику вдруг осенило. Она решила действовать напрямую, чтобы вывести его из равновесия. – Динар Алиев, вы помните его?

Ровный взгляд. Пешков не моргнул, но ответил чуть резче, быстрее, и это выдавало его истинные чувства.

– Конечно, мой дорогой помощник прокурора, который ныне убит, как я понимаю. Вы же не думаете, что я мог его убить, или это и есть истинная цель вашего прихода?

– Почему не могли? Вы же такой здоровый и физически развитый мужчина, отчего вам и не быть Шурале? – Никита потряс ногой под столом.

Вика напряженно сглотнула: по логике их должны были сейчас же выпроводить. Но Пешков удивил.

– Дорогой мой, спасибо за комплимент, а за мое тело – спасибо тренеру, конечно, и моей выдержке, которая появилась после следствия, поэтому и Горелову спасибо, что сделал меня совсем другим человеком. Но не мог я, к сожалению, был не в городе, и по «Инстаграму»^[13] это отчетливо видно. Билет у меня тоже сохранился, если что.

– Как предусмотрительно, вы прямо все просчитали наперед.

– Я всегда все просчитываю наперед, Никита. – Пешков самодовольно потянулся, намекая, что начинает уставать.

– У меня есть последний вопрос, но для вас он может быть не особо приятным... – Вика замялась, сделав вид, будто смущается, насколько это было возможно.

У Пешкова еле видимо дернулся уголок рта.

– У вас во время допроса, когда показали тело истерзанной девочки, был... – Вика откашлялась, – стояк. Вы можете как-нибудь прокомментировать это?

В глазах Пешкова отразилось то, чему Вика не могла найти объяснение, но внутренне она сжалась. Ей хотелось отвести взгляд, схватить Ника и уйти из этого дома, навсегда оставив его позади.

Пешков расхохотался. Протянув руку к Вике, мужчина похлопал ее по ладони. Никите стоило больших усилий, чтобы тут же не врезать ему, но это было проверкой. Дмитрий прекрасно понимал, что он делает.

– Тут нелепая случайность, не более того, Виктория. Я, конечно, не обязан вам говорить ничего, как и спрашивать, откуда вы об этом узнали. Ведь даже камеры допросных не доказали этого, лишь цепкий взгляд стоящего за моей спиной Горелова поймал мой привздыбившийся член. Но я могу объяснить. Прошлой ночью, за день до допроса, я экспериментировал и принял виагру, понимаете меня? – Пешков посмотрел на Ника, словно адресовал вопрос ему.

– Извините, мне виагра с женщинами не нужна, – отрезал Никита, и в этом был очевидный намек. Пешков облизнул губы, ухмыляясь.

– Ну конечно, мне тоже, но понимаете, когда вы и ваша партнерша одновременно принимаете виагру, секс становится просто фантастическим. Кончаешь потом минут пять, а женщина извивается ужом и кричит, кричит, кричит. – Дмитрий отпил еще кофе и посмотрел на покрасневшую Вику, которая ничего не могла с собой поделать. Пешков усмехнулся и отвел взгляд.

– Что ж, это был последний вопрос, и, видимо, мы освободим вас чуть раньше, – сказала Старостина, мысленно обругав себя за то, что повелась на вызов.

– Хотите – заберите с собой папку, изучите все как следует, это копии. – Дмитрий пододвинул к ним документы, и Никита перехватил их.

– Да, спасибо, они будут нам полезны. Вернем, как сможем.

– Не стоит, привычка. Таких копий у меня по меньшей мере штук десять.

– Как предусмотрительно, – вновь протянул Ник.

Они уже подошли к двери, когда Никита остановился и, обернувшись, спросил:

– А можно посетить ваш туалет? А то перепил кофе, а дорога неблизкая.

Дмитрий смерил Никиту взглядом, прежде чем ответить:

– Конечно, можете пройти в уборную на первом этаже, я проведу вас. А вы, Виктория, не могли бы подождать нас на террасе?

Вика смутилась. Никита никогда не отличался частыми позывами в туалет, тем более в «Маке» он уже сходил. Что он задумал, Вика не поняла, но вышла за дверь и закрыла ее за собой. На улице она осмотрелась. Внимание привлекли все те же садовые гномы, которые, Старостина готова была поклясться, изменились. Нет, они стояли все так же ровно, но было в их шапочках что-то странное. Местами краска словно сползала на лоб, оставляя густые, темные подтеки. Вика пыталась убедить себя, что она надумывает, но вдруг из-под одной шапочки, у крайнего гнома, капля потекла вниз по нарисованному лицу, оставляя красный след. Кап. Капля повисла на подбородке.

– Соберись! – едва размыкая губы, прошептала Вика и заставила себя отвернуться. Тут-то до нее и дошло, для чего Ник придумал эту уловку: «Джорданы» все еще были на месте.

Вика метнулась назад, дернула ручку – она поддалась легко и бесшумно. Открыв дверь, Старостина проверила, нет ли кого поблизости, но гостиная была пуста. На полке стояли кроксы, галоши для сада и те самые «Джорданы». Вика тихонько подняла один кроссовок, загнула язычок и проверила размер.

Когда вышли Дмитрий с Никитой, она сидела за уличным столиком и не могла оторвать взгляд от проклятых гномов, которые теперь уже не стояли в ряд, а были разбросаны в разные стороны.

– Спасибо огромное за ваше время, – сказала Вика, поднимаясь.

Пешков недоуменно уставился на гномов, затем на Вику. Что-то промелькнуло в его взгляде, но он взял себя в руки и попрощался, по-прежнему улыбаясь в тридцать два белых зуба.

Обратно они ехали с максимально допустимой скоростью, вернее с недопустимой, в голове стучала только одна мысль, и ее надо было довезти Горелову. Никита не проронил ни слова, костяшки его пальцев побелели от того, как сильно он сжимал руль.

В кабинете Сергея Александровича не оказалось, и на вопрос, где он, Живниченко кивнул в сторону коридора, где была допросная.

– А что, не спросите, как у меня тут дела в кол-центре? Тебя, генеральский сынок, вон даже отпустили, чудесно.

– Завали, – отрезал Никита, и они с Викой спешным шагом двинулись в указанном направлении.

Свет от окна попадал в коридор тонкими лучами, и пыль, подсвеченная прожекторами, кружилась в грустном танце. Старый линолеум рыжевато-коричневого цвета загибался на углах и, разорванный, обнажал тыльную сторону серо-бурой начинки.

Допросная находилась за дверью: сначала шел закуток для тех, кто наблюдал за непрозрачным заляпанным стеклом, а затем святая святых.

В центре комнаты возвышался стол, на расшатанном стуле сидел тот самый алкаш – он же охранник. Перед ним – Горелов и Хуснутдинов. Как и положено, один располагал к себе, второй «вворачивал винты». За стеклом стоял Сан Саныч. Увидев его, Вика едва не подпрыгнула на месте, скрывая желание тут же захлопнуть дверь. Сан Саныч бросил на нее незначительный взгляд, потом посмотрел на Ерсанаева и махнул рукой, приглашая.

Полковник был грузным немногословным человеком. Он редко проявлял интерес к делам, но в этот раз ему пришлось запустить руки по локоть, так как в газетах поднималась шумиха.

– Прохлаждались? – спросил он, уставившись в стекло.

Вика не знала, как ответить: выдавать, где именно они были, нельзя.

– Никак нет, – ответил за Вику Никита.

– По Гореловским поручениям ездили? – Полковник спрашивал, не глядя на них. Его лоб был покрыт испариной, местами лысый череп лоснился. Волосы у полковника были рыжевато-ржавыми, из-за чего цвет кожи отливал розоватым оттенком.

– Хорошо, – ядовитое слово медленно пронеслось по комнате и застыло рядом с Викой. В этом «хорошо» Вика услышала тревожные нотки. Полковник резко повернулся, и его маленькие бесцветно-зеленые глазки впились в нее.

– Тогда какого хрена мне звонил адвокат Пешкова и сказал, что двое практикантов Горелова кофе распивают у него и лапают обувь? Говорит, у них есть видеозапись и они уже готовы подать иск. Вы вконец там охуели? Вы чего творите? Что из предписания «не приближаться» непонятно?

– Но мы не по тому делу! – ответила Вика, оторопев.

– А меня не волнует, по какому делу. Что вы там делали?!

Никита вышел вперед, заслонив Вику. Полковник перевел взгляд на него.

– Извините, это моя вина. Я заинтересовался старым делом, пока сидел в архиве, и подумал, что...

– Ты вообще ничего думать не должен, Ерсанаев. За тебя все уже давно подумали. Пять лет службы и должность – что тебе еще нужно? Ты мне не лечи тут. – Цвет лица полковника стал пунцово-розовым, пятна расползались по лицу и уходили за натирающий воротничок. – Вы, если что делаете, можете хотя бы не палиться? Ты, Старостина, попала на камеру, как вертишь в руках кроссовки гребаного педофила! Мне вот скинули даже видео. Ладно хоть не стащила.

– Но ведь его вина не была доказана, – тихо произнесла Вика.

– Мы все понимаем, но теперь этот гондон будет наготове. Он только и ждет случая прижать Горелова. Я должен сейчас задать один вопрос, от которого зависит ваше нахождение тут, и говоря это, я подразумеваю тебя, красотка. – Полковник вытянул палец и угрожающе ткнул им в сторону Старостиной. – То, что вы делали, имеет хоть какое-то отношение к нынешнему расследованию? – Полковник перевел палец на камеру допросной.

Она хотела ответить, что нет, но язык не поворачивался соврать начальству, тем более полковник и сам не дурак. Вот только, сказав правду, она подставит Горелова. Поэтому за Вику ответил Никита:

– Нет, не имеет. И это правда: мы из-за меня ездили к Пешкову.

Полковник вновь обратил взгляд к Никите и, посмотрев на него, задержался чуть дольше, прежде чем сказать:

– Хорошо, но если это повлияет на ход дела, вы, Старостина, вылетите отсюда без возможности вернуться и с собой захватите Горелова.

На этих словах он повернулся к стеклу, а Вике с Никитой только и оставалось, что стоять, набрав в рот воды, и вдыхать потный воздух тесного помещения.

В допросной Сергей Александрович цеплялся за каждое слово, задавая уточняющие вопросы. Хуснутдинов, поджав губы, буравил охранника взглядом.

– То есть вы утверждаете, что никого не видели, верно? – Горелов сделал пометку в бумагах.

– Не-а, я уж говорил вам, притащили меня сюда.

– И я еще раз уточню: адвокат вам не нужен?

– А что он мне сделает? В гробу я видел этих адвокатов, посадили моего племянничка из-за оболтуса такого. Я уж сам как-нибудь.

– Ну хорошо, напомните мне еще раз, где вы были в ночь с одиннадцатого на двенадцатое июня две тысячи тринадцатого года в промежутке между одиннадцатью вечера и до трех утра?

– Работал! – воскликнул допрашиваемый.

– Хо-ро-шо, а можете вы сказать, въезжали в этот период на стоянку какие-нибудь машины или нет?

– Да! У меня, как у отличного охранника, есть журнал! – почти крикнул дед.

– Василий Сергеевич, а так, на память, какие машины заезжали? – подал голос Хуснутдинов.

– Никакие, ночью редко кто ездит! Почти никого, ну одна-две машины за месяц. У нас паркуются те, кто в соседних домах живет, а они все работают, как нормальные, днем.

– Хорошо, знаете, – Горелов вытащил из папки бумагу и протянул ее, – мы проверили этот журнал, и там действительно нет записей. Вы подтверждаете, что эта страница является копией из вашего журнала?

– Что? – Мужчина вскочил. – Не имеете права! Уж это я знаю, мое добро без моего согласия не имеете права трогать!

– Василий Сергеевич, фактически журнал принадлежит не вам, а помещению, где вы работаете, и владелец стоянки дал согласие на проведение обыска.

– Что... – Василий осел и сполз по стулу, как кисель. – Воды, воды. – Он схватился за область, где, как он полагал, находится сердце, но этот театр был излишним.

Хуснутдинов фыркнул и произнес:

– Капитан Хуснутдинов покинул допросную в шестнадцать двадцать четыре и остановил запись на камере.

Но Вика, Никита и полковник прекрасно увидели, как его пальцы скользнули мимо красной кнопки. Потом скажет, что не нажал случайно, не знал, что запись все еще идет. А по закону все, что расскажет Василий Сергеевич, будет иметь подтверждение.

Хуснутдинов открыл душное помещение и поморщил нос.

– Ну и вонь... – Он заткнулся, увидев полковника, и приготовился отдать честь.

– Отставить кордебалет, фокусник, – выдавил полковник и поставил локти на выемку, приготовившись к излюбленной забаве всех дознавателей. Вот теперь игра в хорошего полицейского берет новый виток.

– Учитесь, пока есть возможность, – буркнул под нос полковник.

Вика с Никитой переглянулись. По характеру полковник мог посоперничать со Скруджем Макдаком из мультфильма, вот только перепады настроения у него были возведены в высшую степень. Настроение полковника угадывали по морщинке на лбу, когда он хмурится, и, указывая на переносицу, извещали всех, у кого доклад, чтобы они готовились. Тогда Сан Санычу приносили дары: сигары, конфеты для его любимой жены или всякие безделушки. И обычно сердце полковника таяло, а морщинка разглаживалась.

Хуснутдинов нарочито прикрыл рот ладонью. Человек он был дельный – отличный сотрудник. Горелов его ценил, но Вика знала, что снобизм Хуснутдинова мог довести кого угодно до ручки.

Из допросной донеслось цоканье, а затем голос Горелова:

– Ай-яй-яй, ну вот смотрите, как вышло. – Сергей Александрович поднялся с места и, чуть вжав голову в плечи, сгорбился, чтобы Василий не чувствовал от него угрозы. Нужно было добиться его расположения.

– Что такое? – Василий Сергеевич моментально пришел в себя и устремил взгляд на Горелова, который подошел к камере и пальцем показал на красный индикатор.

– Ничего, ничего. – Горелов поднес к губам палец и нажал на кнопку – индикатор потух.

В допросной в ту же секунду Хуснутдинов вздохнул настолько тяжко, что воздуха стало еще меньше. Духота теперь измерялась эмоциональным давлением в помещении.

– Ну какого! Он бы сейчас все узнал и записал бы на камеру!

Полковник тоже выглядел не вполне довольным, и по тому, как он свел плечи, Вика поняла, что не на этот кордебалет он рассчитывал. Зато Никита впервые после посещения Пешкова улыбнулся.

– Понимаете, тут вот как, Василий Сергеевич. Мой напарник ненароком, а может, и специально, не выключил камеру, и, конечно, я мог вам задать сейчас такие вопросы, которые бы очень невыгодно выставили вас. Ведь мы с вами прекрасно понимаем, что в озвученное время вы не вели этот журнал.

– Как не вел? – Красноватая кожа Василия сморщилась, а губы вытянулись вперед, как у капризного старика.

– Да так! – Горелов прошел мимо и сел на стул, чтобы не создавать излишнего давления. – Ведь вы были пьяны в стельку, ушли с рабочего места и попросту завалились у забора.

Василий открыл рот, но ничего не сказал, только, как болванчик, водил головой слева направо и обратно.

– Да бросьте, вас же видели по меньшей мере четыре человека.

– Четыре? – Тут уже Василий не выдержал, но все равно старался вести себя так, словно не понимает, о чем речь.

– Ну да, четыре. Один с собакой, да еще была молодежь. Все они этой ночью проходили тропинкой, которая идет по правую сторону от стоянки.

Василий прищурил глаз и задумался, а потом сказал:

– Но ведь было темно, откуда они могут знать... – подумав еще, он поправил себя: – Предполагать, что это был я? А вдруг это, вон, ваш Шурале там был?

– Интересная мысль. – Горелов приложил палец к губам, а затем закинул ногу на ногу и сделал вид, что пишет.

Василию Сергеевичу было интересно, что же там пишет дознаватель, и он весь подался вперед.

– А вы это мои слова, что ли, записываете?

Сергей Александрович не ответил, покачал головой.

– Вот вы, Василий Сергеевич, такой умный человек, отказались от адвоката, все знаете, как бывает, но при этом сказали сейчас то, до чего не додумался весь отдел. И я теперь размышляю над этим.

Василий Сергеевич не знал, как себя вести, и положил руку на стол.

– А что я сказал?

Горелов наклонился к нему и почти шепотом произнес:

– Ну ведь вы правы, если вас не было на рабочем месте, а мы точно знаем, что вас не было, потому что именно в эту ночь заезжала машина. Следующая смена подтвердила: с парковки выезжал неучтенный автомобиль, при этом он не значился на своем месте ночью. Это значит, что да, вы не были на рабочем месте, но еще это значит... – Горелов издал звук, похожий на «уф».

– Что, что это значит? – Губы допрашиваемого побледнели.

– Это значит, если вы утверждаете, что это не вы лежали... – Горелов вскинул глаза к потолку. – Хорошо, прилегли отдохнуть – не будем сейчас про алкогольное состояние – у забора, рядом с тропинкой, ведущей в лес. Вы могли ведь быть и в другом месте... – Горелов закончил речь. Затем откинулся на спинку, уткнувшись в свой листок, и кивнул в подтверждение. И, не отрывая взгляда от бумаг, добавил: – Да, а вот теперь вам лучше дождаться моего напарника, потому что нам есть о чем поговорить совсем в другом свете. Спасибо, что поучаствовали.

Вика повернула голову в сторону Хуснутдинова, который ударил себя по брюкам и выматерился. Полковник не преминул тоже высказаться.

– Вот же ж, – посмотрев на Вику, он заменил слово, которое почти слетело с его губ, – сын хитрой собаки! Ну вот как такого не любить!

– Так, ну все, видимо, пора. – Хуснутдинов подошел к кулеру, плеснул грамм сто воды и резко открыл дверь.

Он нажал на кнопку камеры, известил о времени, перечислил всех присутствующих, а затем прошел к столу.

Еще до того, как он коснулся сиденья, Василий Сергеевич заглотил стакан воды и залепетал:

– Я вспомнил! Вообще, если обещаете начальству не говорить, то я выпил и вышел отлить, а потом у забора... – Василий не знал, как мягче объяснить ситуацию, в которой он сидел на траве после того, как отлил.

– Решили отдохнуть, – подкинул Горелов реплику, и Василий благодарно кивнул.

– Ну да. Я видел молодежь с бутылками, я им еще крикнул тогда что-то вроде...

– «А мне бутылочку не дадите?», – предположил Хуснутдинов с улыбкой.

– Да! Именно, а они еще обидное что-то крикнули мне.

– Сказали. – Горелов уткнулся в бумаги и, найдя нужное место, зачитал: – «Не тормози – сникерсни!» – судя по их показаниям.

– Точно! Они так ругались, что я и не понял, о чем они.

– А дальше? – Хуснутдинову не терпелось услышать, что было дальше.

– Дальше я уснул. – Василий съежился.

Улыбка с лица Хуснутдинова сползла, и он повернулся к Горелову, тот продолжал ждать. Василий поморщился, словно вспоминал что-то.

– Была еще псина, такая овчарка немецкая, а за ней бежал мужчина в спортивном костюме вроде. Но больше я ничего и не помню, правда. Ведь я тогда так устал. – Василий взял еще раз стакан с водой и опрокинул его, ловя губами последнюю каплю.

– Так, а мужчина и собака были вместе?

– Да, кажется, я их часто там видел, но могу ошибаться.

– А вы попытайтесь вспомнить. – Горелов постучал пальцами по столешнице.

– Да, скорее всего, они всегда ходят ночью, когда я отдыхаю. Устаю когда, – сказал Василий и, забывшись, сжал в руках пластиковый стакан.

– Так, а днем ранее тоже была ваша смена, вы никого не видели?

Василий задумался.

– Ну вообще там дождь был, я был в сторожке, так что тут уж не знаю...

Горелов посмотрел в сторону стеклянной перегородки, и Вике показалось, что он смотрит прямо на нее. Допрос был окончен.

«Руса видели в день, когда нашли тело, он был бы полным придурком, если бы спустя день после убийства наведался на место преступления. А придурком Рус не был. Только теперь им осталось его найти», – заключила Вика. Ник вышел за дверь.

Глава восьмая

Черный

Первое, что почувствовал Черный, открыв глаза, – металлический привкус со смесью какой-то параши, словно в рот ему насрали крысы. Черный не знал, конечно, вкус дерьма, но после похмелья он любил говорить именно так. Вот только сейчас Черному показалось, что у него явно не похмелье.

Он попытался разлепить веки, но это далось ему с трудом, в глаза словно тоже насрали. Черный представил желто-зеленый гной, как при конъюнктивите, и попытался сказать что-то, но только тогда осознал, что губы ему не подчиняются, а рот не разлепляется, словно сшит нитками.

С десятой попытки ему удалось расклеить сначала левый глаз, потом правый, и Черный внутренне едва не разразился смехом, вспомнив фильм этого самого карантино-голливудского, где блондинистая деваха заставляла пошевелиться свой большой палец на ноге. А после Черному стало страшно, ведь он наконец прозрел. Вокруг был полумрак, откуда-то сбоку исходило легкое свечение. Он представил, как просыпается и – как в фильмах америкосовских этих – рядом бабка в кресле, апельсины, цветы, открытки. Бабка увидит, что он открыл глаза, и взвоет белугой, станет земные поклоны класть прямо в палате. В том, что Черный был в больнице, он не сомневался: он прекрасно помнил, чем закончилось его ночное путешествие с Конопатым. Вот только и бабка дома лежит, а квартиры ему больше не видать. Родственнички быстро подсуетятся и нальют ей в уши ведро дерьма, да еще и нотариуса не поленятся оплатить с выездом, чтобы все чин чином переоформить.

Черный вздохнул и попытался повернуть голову налево – уперся взглядом в какие-то прозрачные провода, спускавшиеся с капельницы прямо к его руке. За капельницей было окно, за которым светил уличный фонарь. На окне – решетка. Потом он повернул голову направо и увидел еще две койки. Стало интересно, на какой из них лежит Конопатый. Надо проверить. А может, даже напугать его до усрачки, чтобы прямо под себя наделал. Черный умудрился усмехнуться, и из его рта послышалось сипение.

Он пошевелил рукой, к которой тянулись трубки, и почувствовал, что пальцы двигаются.

«Уже хорошо, – пронеслось в голове, – значит, я не, как бабка, лежачий, а значит, можно пробовать и тикать будет. Только сначала надо все изучить».

По глупости Черный тут же совершил ошибку: он попытался оторвать голову от подушки – к горлу подкатила тошнота, а в мозг словно врезались осколки.

– М-м-м-мс-с-с-с. – В желании сказать слово «сука» он едва не умер от боли. И понял, что придется ему пока отдохнуть, набраться сил, потом найти Конопатого и тикать.

Черный посмотрел на потолок – неровные плиты были соединены толстыми швами, от левого угла расходилась огромная трещина. Потолок должен был быть белым, но в темноте его цвет казался серым, грязным. Черный с детства не любил больницы, в них хотелось удавиться. Вонючие помещения, где люди сидят толпами. Даже маленьким он ходил к врачу один. Мать кидала Черного, и он помнил, как ожидал на скамеечке у стены, гипнотизируя номер кабинета сто четыре, а рядом сидели другие дети, вот только они были не одни. Эти мелкие говнюки, окруженные вниманием, куксились и капризничали, и Черный ненавидел их за это.

Со временем Черный стал пиздить вещи и таскать в дом. Так он чувствовал, что обладает суперсилой, что он особенный, и однажды сука-мать это поймет. Мать не поняла и отправила Черного к психологу. А психолог, сука, сказал, что ему не хватает внимания, вот он и пиздит вещи. Черный тогда от этого заявления охуел и заржал. Типа серьезно? Как будто, блядь, без него он не знал, нахера это делает. А после шлепнул на стол психологу крутые заграничные часы, чтобы отъебался.

Психолог долго зырил на циферблат, а потом захапал часы и сказал мамке, что у ребенка все в порядке, вот только привирать может. Это он типа себя так обезопасил на случай, если Черный скажет, что психолог часы забрал. Дебил, ведь тогда и сам Черный должен признаться в краже. Короче, не пошло дело с психологией, и он продолжил пиздить вещи.

Черный так глубоко засел в собственных воспоминаниях, что не заметил, как уснул. Когда он проснулся во второй раз, было утро и перед глазами показалось лицо миленькой сестрички. Он встрепенулся, несмотря на боль. Во-первых, Черный хотел пить, а во-вторых, ссать. Он помычал, и сестра подошла к нему ближе, склонив ухо.

– Ну что ты, родненький, больно, да, что говоришь?

Черный разлепил губы и сказал:

– Воды.

– Сейчас, мой хороший, – отозвалась она, и Черный залюбовался на эту круглолицую пышечку. Щечки пухленькие, яблочками, глазки темненькие, волосики черненькие, а попка... Превозмогая страдания, он оторвал голову от подушки и уставился на сочные ягодицы, которые не мог скрыть даже медицинский халат. Кажется, у него привстал.

Медсестричка принесла воды с трубочкой, и Черный стал жадно пить.

– Тише, тише, успеешь еще напиться. Я сейчас позову к тебе врача, хорошо? Нам нужно убедиться, что с тобой все в порядке.

Вся палата гудела, мычала, а кто-то нагло кричал.

– Наденька, заинька, я еще не напился, ты не могла бы мне стаканчик принести? – Голос раздался откуда-то спереди – значит, палата была на шестерых.

Один вопрос мучил сейчас Черного: где менты?

Как по сценарию, хлопнула дверь и в палату кто-то вошел.

– А ну-ка, врач пока не пришел, нельзя!

– Гражданин Нургалиев под следствием, и, более того, он арестован, так что мы обязаны его допросить.

– А ну вон! – взвизгнула Надя. – Он, может, вообще ничего не помнит, и вы своими вопросами причините ему непоправимый ущерб. Вон! – Надя затопала ножками.

Мент скуксился и вышел, а медсестра победоносно посмотрела на Черного.

– Не бойся, пока не поправишься, мы тебя в обиду не дадим, как завещал нам Господь.

Черный едва не поперхнулся слюной, но решил не расстраивать Наденьку, что никого там нет, есть только пацанские правила. Это он ей потом на ушко прошепчет, пока будет ее... Черный тяжело вздохнул: опять перевозбудился.

Врач пришел, типичный такой, в очочках, хмурый. Слушал, водил хуйней какой-то перед глазами, потом стучал по коленкам, просил поднять руку. Черный просек уже, что нельзя руки-то поднимать, иначе могут перевести. Надо притворяться немощным как можно дольше, а по ночам вставать и изучать палату.

«Съебываться отсюда надо», – подумал он.

– Вы помните, как вас зовут? – спросил врач, делая пометки в планшете.

Черный облизнул сухие, растрескавшиеся губы и мотнул головой, поморщившись. Боль отыгрывать ему еще долго не придется. Череп ломило так, что хотелось блевать. Но и об этом он решил пока не говорить. Вообще решил сыграть в дурачка.

– А помните, что вы были не один? Друга своего помните?

«Конопатый. Ну давай, скажи, где он», – опять про себя подумал Черный, а сам опять мотнул головой.

Доктор как-то странно посмотрел на Наденьку, а та потупила глазки и губку закусила. Черный не был дебилом, это выражение лица он знал. И понял Черный, что нет больше Конопатого. Сразу как-то сдавило все: он вспомнил суку, что ударила его, точнее как видел длинную огромную тень, а потом...

Голову заломило, и Черный взвыл. А доктор в это время продолжал:

– Понятно. Вы, Эльдар, сильно не прикидывайтесь больным и помните, что за этой дверью стоит ваша надежная охрана. Так что попытка бегства будет плачевной.

Черного несколько раз вывернуло, благо Наденька успела поднести таз. Налитыми кровью глазами он посмотрел на пидораса-врача, а затем отключился.

Три дня он только и делал, что просыпался, пил, блевал, а потом погружался в омут. На четвертый день ему стало заметно лучше, и он смог приподняться на локтях. Оглядывая палату, Конопатого он уже не искал: понял, что кончился Конопатый и убил его некто, кого Черный не мог вспомнить. Зато он помнил девку, с которой все началось. Красивая сука, кудрявая такая, но подстилка Шагунова.

Оп-па! А не Шагунов ли до них добежал и кокнул Конопатого? Сначала от догадки Черному даже худо стало, но потом как-то попустило. Он стал прикидывать, мог ли действительно это быть Шагунов. Ответа не было, а вот первые вопросы прозвучали на пятый день.

Пришли наконец-то конвоиры и сказали, что он обвиняется в нападении, но параллельно еще он свидетель убийства. Черный хотел снова сыграть в дурачка и сказать «У-у-у» или «Му-у», но понял, что не выдержит и заржет. Поэтому, пока ему задавали вопросы, он смотрел куда-то в пустоту, поверх голов, и пускал слюни. Доктор стоял рядом и скептично смотрел на эти симптомы.

– Он вообще в порядке? – не выдержав, спросил капитан у врача.

Тот стандартно-отыгранным движением спустил очки на нос, посмотрел на Черного и ответил:

– Я не могу утверждать ни одного, ни другого, пока не проведем полное обследование мозга.

– А когда это обследование пройдет? Мы не можем тут охранять его долго, у нас финансирование.

Доктор театрально вздохнул.

– Господа, вы эти потолки видели? У нас тоже финансирование, как у вас примерно. Но до тех пор, пока он от любого движения вырубается, мы не можем сделать ему КТ. Так что ждем. Однако сестры, что за ним присматривают, говорят, что на них он реагирует очень бурно. – На этих словах доктор вскинул брови и указал ручкой в область паха. – Но опять же, это никак не связано с памятью. Хотя... – Доктор пристально посмотрел на Черного. – Я не должен говорить, но все же предполагаю, что пациент наш все понимает.

«Ах ты ж сука, убью, падла», – про себя сказал Черный и решил поднапрячь желудок, как он приучился делать, чтобы усилить спазмы. Почувствовав, что грядет буря, Черный блеванул, свесившись с постели прямо под ноги врачу.

– Какая гадость, – сказал лейтенант. А доктор, никак не отреагировав, закивал, словно нашел подтверждение собственным словам.

Ночами Черный ждал, когда все начнут сопеть, кряхтеть, пердеть и храпеть, а затем привставал на локтях и разминал шею, восстанавливая кровоток. Голова все еще кружилась, но и овощем он не планировал лежать. Время уходило.

Растерев предплечья, он сжимал-разжимал кулаки и гордо осматривал костяшки, которые специально набивал иногда о дерево, чтобы все думали, что Черный вечно кого-то пиздит. Ведь, по правде, Черный вообще не любил драться, для этого он взял Конопатого, чтобы тот кулаками махал, пока Черный вещи таскает.

– Братишка, – грустно произнес Черный впервые с того момента, как его отрубил какой-то хрен. Слово прозвучало надсадно и хрипло.

Он даже было решил вспомнить таблицу умножения, но на шестью восемь сдался и послал все на хуй, прошептав:

– Здоров, время тикать.

«Тикать» Черный облек в семь дней, за которые нужно расходиться, осмотреть форточку и взломать решетку. Ждать помощи от своих сопалаточников он не планировал, но однажды, когда он спустил на пол ступни и коснулся грязно-коричневого пола, услышал где-то слева:

– Слышь, в три зайдет сестра, это та, что жирная. Она единственная по ночам проверяет. У нее сутки через трое, так что обожди, потом тренируйся.

Черный промолчал.

– Не сдашь? – спросил он спустя время.

– Я че, крыса, что ли? Раз ты тут, так, значит, с одного района, делай что хочешь, этих инвалидов я утром предупрежу.

Черный посмотрел на руку мужика, что говорил с ним, и увидел татуировки на пальцах и на бицухе.

«Свой», – понял он и лег на свою кровать.

– Спасибо, брат, – сказал он, устремив взгляд в трещину на потолке, которая, как казалось ему, ширилась каждую ночь.

– Я тебе не брат. Имей в виду, помогать тебе здесь никто не будет. Все равно вряд ли ты решетку откроешь, там навесной замок. И это если еще ручку достанешь.

Черный затаил дыхание. Навесной. Потом пару раз поворочался и подпрыгнул на матрасе бедрами. Раздался скрип. Черный так обрадовался, что засипел, как пес.

«А матрас-то на пружинах».

Оставалось дней пять. Доктор приходил, проводил тесты и назначил КТ. Либо он до этого времени убежит, либо сядет. Третьего не дано.

Проснувшись в час ночи, Черный поднялся и пошел к окну. Шел он шатаясь, как пьяный, но спустя час уже привык. В принципе, через пару дней сможет и бегать. Конечно, ручки на оконной раме не было. Черный посмотрел на пустой металлический ромб и прикинул, что туда вставить, чтобы повернуть язычок. На ум ничего не приходило. Но то, что он лежал на первом этаже, не могло не радовать. В эту же ночь матрас лишился пружины. Пришлось исколоть все пальцы: Черный много раз сгибал-разгибал ее, и так минут двадцать, пока она не отломилась.

Мужики в палате ничего не замечали или делали вид, потому что решили просто не лезть. Черный ставил на второе. Вскоре инструмент для взлома был готов, и дело оставалось за малым. Обычный подвесной Черный взламывал минут за пять: натренировался на гаражных. А вот ручка – это плохо. Ничего туда не засунешь, неужели придется бить стекло? Слишком палевно. Этой ночью Черный не понял, что с ней делать, ходьба отняла столько сил, что он вырубился.

Утром на обходе Черный лежал в поту. Июнь выдался аномально жарким, и пациенты изнывали от жажды. Наденька пришла всех кормить и подмывать, в это время она всегда открывала окно. Нельзя сказать, что стало легче, но все вздохнули почти синхронно. Черный облизнул губы, глядя на ручку, и понял: все же нужна именно она.

Сосед по койке наконец-то поймал его взгляд и, поджав под бородой губы, отвернулся, не желая вмешиваться.

Так прошло еще два дня, и Черный все же решил просить о помощи.

– Слышь, помоги, а, по-братски, я тебе должен буду. Ты же сам сказал, без ручки никак.

Мужик молчал, делая вид, что спит. Черный не знал, чем сманить того, кто отсидел за убийство. Денег нет, дури тоже.

– Ты чьих будешь? – спросил мужик.

От ответа Черного зависела его собственная жопа. Но назвать своих – не так просто. И все же недаром он скорефанился с дедами, фактически они – его крыша. Тогда-то Черный сдуру и назвал Федьку, что сидел в малине.

Мужик обернулся и спросил, знает ли он Альберта. Черный хихикнул.

– Петухов я не знаю. – Он прекрасно слышал про Альберта-Берту.

Мужик осклабился.

– Если не успеешь открыть замок или тебя поймают, дальше сам за себя, понял?

– Понял, брат, – сказал Черный.

– Тебя как звать? – спросил мужик.

– Черный.

Мужик заржал так, что стало не по себе.

– А тебя?

– Серый. – И палата разразилась гоготом. Причем посмеивались и соседи.

Это была последняя ночь Черного в больнице, завтра он убежит и будет свободен. Он решил отомстить Шагунову, пырнуть его и уж тогда только тикать с города. Сядет в засаде у него в подъезде и, когда тот подойдет к двери, трахнет по голове. Заодно и за Конопатого отомстит.

Серый дал контакты нижнекамских, и Черный почмокал губами, представив, как заживет с ними, как все у него наладится.

Во время обхода было бессмысленно разводить спектакль. Во-первых, много народа, сразу все сбегутся. А во-вторых, охрана успеет выбежать и поймать на территории. Да и в больничном халате далеко при свете дня не убежишь. Оставалась ночь, но шансов, что все получится, крайне мало. Дежурство выпало как раз на Наденьку. Она не проветривала ночами, но перед отбоем Серый отыграл как мог, что ему нечем дышать. Надя сочувственно посмотрела на него и сказала, что пусть зовет, если что, она продует; понятно дело, форточки на такое помещение недостаточно.

Серый позвал Надю часа в два ночи. Он вышел из палаты и увидел молодчика, что нес вахту за Черным: детина прислонился щекой к стене и дрых.

Надя сидела в конце коридора, на посту, но Серого заметила сразу и подбежала, тихо притворив дверь в палату. Мент даже не дернулся.

– Ну куда ты? У тебя же сотрясение. А ну в постель! – шикнула она, увидев Черного.

Было два варианта: первый – схватить ее, заткнуть рот и взломать замок, но в палате поднимется гвалт, если Черный Наденьку хоть пальцем тронет; второй – разыграть приступ, тогда Наденька побежит за подмогой и у Черного будет минуты три... Пять – если врач спит. Тут уж все зависит от его скорости.

Надя открыла окно, осмотрела больных и присела на стул у окна, протерев рукой шею. Черный представил, как он кладет руку на эту потную шейку и прижимает к своему паху, но резко мотнул головой, приводя мысли в порядок.

Сжав стенки желудка, Черный напрягся как мог и мелко затряс челюстью, потом руками. Изо рта потекла зловонная жижа. Надя моментально подскочила с криком.

– Ой! Миленький!

Надя перевалила его на бок, не дав захлебнуться.

– Держи его так, зафиксируй, я за врачом! – скомандовала медсестра Серому и выбежала из палаты.

Но стоило ему вскочить с постели, как в дверь вломился детина. И как же он не подумал, что криком Наденька-то его вмиг разбудит.

– Сука! – выругался Черный, тогда как детина, оценив ситуацию, побежал прямо на него. Черный дернул за ручку в раме и, размахнувшись со всей дури, шибанул мента.

Серый посмотрел на лежащего, потом на Черного и проскрежетал:

– Давай сюда мне! – он рукой показал на скулу. – Несильно только!

Черный долго не думал и ударил Серого, прошептав:

– Спасибо, брат!

Протянув руку между дебильными решетками в форме закругленных ромбов, Черный охренел: замок оказался открыт. Как, кем и когда – неясно, да и неважно. Это был знак – теперь ему будет фартить во всем! В жизни всегда так: непруха годами, тотальная, а потом начинает переть, и вот тут держи эту удачу за хвост покрепче. Черный решил, что он ее удержит, причем так, что о нем еще будут везде говорить. Он обернулся напоследок, увидел в полумраке белые удивленные рожи и шутовски отдал честь.

– Держитесь, ребятки, я вас не забуду!

– Да съеби ты уже, придурок! – донеслось в спину, но он не обиделся. В детстве мамка говорила: «На обиженных воду возят». А Черный сам на всех ездить хотел.

Черный выпрыгнул в окно кузнечиком под протяжный крик Наденьки.

Каждую ночь он тренировался ходить и теперь был почти в норме – сразу побежал к забору, где металлические прутья были раздвинуты: видимо, кто-то до него хотел сократить путь к приемному покою. И это было хорошо: не пробегать же через парадный. Черный даже прыснул, представив удивленное лицо охранника, хотя, по удачному стечению обстоятельств, тот должен был дрыхнуть.

Камни царапали босые ноги, Черный охал, матерился, шипел и хихикал, как сумасшедший, ощутив вкус адреналина. Жаль, не продумал, где взять одежду. Еще нужно позвонить, но уж спиздить мобилу он сможет, а вот где достать шмотки – вопрос. Хотя... кто ему мешает и одежду спиздить? Дел на пять минут: налететь на кого-нибудь, резко по башке «бум», и все в шоколаде. Главное – ручку прихватил, оружие всех больных.

Выйдя с территории БСМП на проспект, он вспомнил, что неподалеку находился рынок «Алтын-ай», и направился в ту сторону: уж там-то точно кто-нибудь попадется. На подходе к Сармановскому тракту Черный уловил какой-то шорох и обернулся. Сердце подпрыгнуло: позади шел здоровенный мужик в кепке. Шел прямо, лица под козырьком не видно. Черный отошел в сторону и остановился, представляя, как странно выглядит сейчас в больничной сорочке. Ладно хоть на жопе не завязки.

– Э, мужик, позвонить есть? – Голос у Черного дал петуха, но он не особо боялся: в руках все еще была ручка.

Мужик не ответил и прошел мимо, как будто не заметил Черного.

– Э, слышь, я тебе говорю, – крикнул он и решил нагнать пидора. Неуважение какое-то – и похер, что он выглядит как сумасшедший.

Мужчина ускорил шаг.

«Сам напросился», – подумал Черный и заскользил как тень за незнакомцем.

Мужик начал петлять: то ли обосрался, то ли был пьян – а потом и вовсе побежал, скрываясь за углом. Черный босиком, со сбитыми стопами, сжимая зубы, припустил за ним и только потом подумал, что это же дичь какая-то, похоже на засаду. И вообще, мужик словно все время шел за ним от БСМП. Еще и это открытое окно... Черный остолбенел, когда понял, в какую хуевую ситуацию попал. Очко сжалось. Перед ним появилось лицо – то самое, которое он видел в свете фонаря, когда Конопатого не стало.

– Ты не Шагунов, – проблеял Черный и замахнулся ручкой.

Голова с кепкой повернулась набок. Рука взметнулась вверх. Раздался звук: швах-х-х-х.

Утром вышла статья о безнадежном хулигане, который с детства шел по наклонной. Даже колония не помогла Нургалиеву Эльдару Мусаиловичу встать на путь исправления. Ночью он бежал из БСМП. По предварительным данным, подвергся нападению, скончался на месте после тяжелого удара в голову. Скорее всего, это сделал кто-то из своих, иначе как объяснить, что его напарник по кличке Конопатый убит неделей ранее.

Ни слова о том, что Конопатый умер сразу после нападения на Вику, и ни слова о том, что почерк убийц в обоих случаях схожий. В городе и так хватало шума, а если становилось меньше отморозков, то и работы в будущем – меньше. Так думали все, кроме дознавателя Закирова Марата Рафиковича. Он стоял в морге и рыбьими глазами изучал рану на голове Конопатого.

– По силе удара совпадает?

В ответ кивок.

– А орудие?

– Да, дубинка, похоже деревянная.

Наказание делало зверя счастливым. Он верил, что те, кто обижают, должны быть наказаны. Он всегда был таким, просто об этом ему напомнили. И когда зверь понял, кто он на самом деле, то отпустил себя. Но для этого нужно было переродиться. Переродиться и бежать от старого.

Зверь долго учился у других зверей уму, благодарил дождь за воду, а ветер – за отдых в жару. Кожа постепенно покрывалась густым мехом, руки превращались в лапы. Зверь не смотрел в зеркало. Он потом вспомнил, что надо благодарить тех, кто освободил его. А дальше, дальше он освободил себя от пут и тех, кто ему их наложил.

Охота – это не только про возможность ловить и терзать. Охота имеет несколько этапов. Первый – прелюдия или танец. Зверь танцует, заманивает свою спасительницу. Он любил свою спасительницу. Ночами видел сны, как разрывает ее одежду, входит в нее и она стонет. Но зверь гнал человечьи грязные мысли. Он больше не такой. Он – зверь. Внутри все свербело, на пути осталось последнее препятствие.

Глава девятая

Бабка

Вика стояла в коридоре, сжимая в руках бумаги, которыми одарил их Пешков. Правда, думать о них сквозь крик Сан Саныча из кабинета Горелова было сложно. Звуки были нечеткими, слова – сбитыми. Никита отправился к Архипову, так как дела, по его словам, сами себя не переберут.

– Ты справишься тут? – спросил Ник перед тем, как уйти. В ответ Вика изобразила нервный тик.

Полковник вышел как ледокол, практически сломав дверь. Из коридора испарились все, было ощущение, что даже тараканы покинули здание СК.

На выходе он посмотрел на Старостину.

– Ну куда ты лезешь, белая головушка? Может, замуж лучше, пока в соку?

Вика, несмотря на всю ненависть и обиду, ответила, глядя ему в глаза:

– Умных не любят.

– Товарищ полковник!

Следом появился Горелов, и Вика удивилась, заметив на его лице легкую улыбку.

– Я разберусь с ней, – сказал он.

– Уж постарайся, а то оба вылетите у меня и будете с пэпээсниками перешучиваться.

Полковник ушел, красная шея и белая складка посередине говорили о том, что он перенервничал. Сергей Александрович пригласил Вику в кабинет. Она прошла следом, пододвинула стул и села напротив.

– Чего уселась? Вставай и давай по правилам.

– Да какие уже тут правила, Сергей Александрович. Вы меня отстраняете? – Вика тупо смотрела в стол.

Горелов поставил перед ней пепельницу и подтолкнул ногой вентилятор. Воздух приятно защекотал шею, и Вика, не стесняясь, подняла волосы наверх, сняла резинку и из хвостика сделала пучок.

– Рассказывай, что дельного, иначе бы ты глазенки давно вытаращила и тряслась.

Старостина вскинула брови, но на провокацию не повелась.

– Размер обуви Пешкова не был указан в деле, потому что все закончилось на первом допросе, так?

Горелов задумался.

– Размер совпадает?

– Угу, а еще он довольно высокий, что тоже подходит.

– И как нам его привязать? Мотив, допустим, есть, но никаких связей с Алиевым нет. За последние лет десять ни одного касания. Роста и размера обуви недостаточно.

Вика вздохнула и положила наконец-то папку на стол.

– Прежде чем вы посмотрите эти бумаги, я хочу услышать правду. Вы точно уверены, что он был виновен?

Горелов посмотрел на папку, протянул руку.

– Я не сомневался в этом тогда, так и не сомневаюсь сейчас.

– Хорошо. Есть еще кое-что. Я наткнулась на нечто важное на полке Пешкова. Такую занятную книгу. Прямо между греческими мифами и «Божественной комедией». Там стоял Габдулла Тукай.

– Ну и? – Горелов погрузился в размышления и, как это обычно с ним бывало, поднес руку к переносице и слегка надавил на нее, словно у него раскалывалась голова.

– Как «ну и»? С чего бы она стояла там? Он, может, и выглядел уверенным и спокойным, но выходил к нам минут тридцать. А когда Ерсанаев попросился в туалет, он выпроводил меня из дома, а сам пошел провожать его.

– А может, его просто напрягало присутствие непрошеных гостей и он не хотел, чтобы вы у него стащили что-нибудь, Старостина? Не находишь, что ты некоторые действия расцениваешь как факты?

Вика постучала по папке пальцем:

– Ну с чего бы ему такая книга в доме, он же русский?

– Да кто его знает, может он увлекся фольклором и книга была только куплена.

– Ну тогда смотрите бумаги, – выдавила она.

– Сейчас? Ты не оставишь папку? – Горелов убрал руку от переносицы.

– Могу и оставить, но хотела посмотреть на вашу реакцию, если честно.

Вика чувствовала, как стакан терпения Горелова переполняется. Все, что его сдерживало, – то, сколько раз он был виноват перед ней и сколько раз представал в неприглядном свете. А еще после поцелуя словно какая-то пружина расслабилась, и Вика больше не замирала как сурикат при виде хищника.

Пролистав папку, Горелов наклонил голову и нахмурился.

– Какого хрена, что за пиздеж? – Впервые при Вике он матерился так неприкрыто. – А где эта воспитательница сейчас, он, случайно, не сказал?

– Сказал. Говорит, уехала путешествовать. – Именно этот вопрос и волновал Вику: знал ли Горелов об этой связи и была ли эта связь вообще?

– А почему на допросе та воспитательница не сказала, что знает его?

– Он утверждает, что она была обижена и решила таким образом его проучить.

– Чушь собачья. Надо найти ее во «ВКонтакте», что ли, или где вы еще сидите.

– Мы сидим в «Инстаграме»^[14], – сказала Вика.

– Прекрасно, там и поищи. – Горелов взглянул на бумаги еще раз. На его лице отражалась буря эмоций, от раздражения до отвращения.

Вика посмотрела на деревянный стол и провела по трещине, в голове сидел вопрос, который волновал ее больше всего.

Горелов перехватил это движение и молча ждал.

– Вы слили его имя журналистам? – Она вздернула подбородок и уверенно посмотрела в его глаза. Ответ не потребовался: она видела, что это так.

– Однажды ты меня поймешь, Старостина. – Взгляд он не отводил.

– Да, кажется, понимаю. Особенно после разговора с Пешковым.

Чтобы снизить градус напряжения, Вика, улыбнувшись, самодовольно заявила:

– То есть не зря я к нему поехала, да?

Сергей Александрович хмыкнул и отвел взгляд.

– Как вилами по воде, мы не можем ни обыскать, ни задержать. А с книгой что?

– Ну, Сергей Александрович, помните, вы говорили, есть два пути, как лист со сказкой мог попасть в дом к Алиеву?

Горелов хлопнул рукой.

– Ладно, признаю, иногда в твоей головке появляются светлые мысли. Я позвоню Алине и...

Горелов не успел вытащить телефон, как из динамика раздался типичный рингтон.

– Что? – Горелов почти прокричал свой вопрос, отчего Вика вжалась в стул. – Где? Как вы умудрились его отпустить? Вас по степени идиотизма там набирали, что ли?

Он долго не мог прийти в себя, встал со стула, прошелся по кабинету. Затем кинул телефон на стол.

– Что случилось? – осторожно уточнила Вика.

– Да как сказать, Черного нашего грохнули сегодня ночью! Вот что случилось.

Вика открыла рот, но не успела ничего спросить: Горелов схватил телефон и почти выбежал из кабинета, оставив листки на столе.

– Мы будем вовлечены в следствие? – крикнула она ему вслед. Тишина.

Если будут, тогда дело о двух Шурале перейдет в чужие руки. Если вскроется каким-то чудом записка, Горелова могут привлечь ко всем делам, а следствие будет полностью скомпрометировано.

Вика схватила разлетевшиеся по столу и полу документы и собрала обратно в папку. У них не было ни одной стоящей улики. Как же разобраться в этом странном стечении обстоятельств и сказок?

На подоконнике лежала открытая пачка сигарет. Вика не задумываясь вытащила одну и закурила, не беспокоясь о том, что кто-то может задаться вопросом «Не охренела ли практикантка курить в кабинете следователя?». Плевать. Каким-то чудом Черного и Конопатого убили сразу после нападения. Вика выдохнула дым через ноздри и усмехнулась тому, о чем подумала. Более бредового способа найти ответы у нее еще никогда не было, но, похоже, она дошла до крайности.

Взяв телефон, Вика набрала номер Кости Иванова. Пара гудков, и линия соединила ее с хрипловатым голосом школьного чудика, который по какой-то причине относился к ней намного лучше, чем к кому-либо.

– Товарищ Старостина, слушаю вас! – Костя был в своем репертуаре.

– Кость, подскажи, а далеко твоя бабка живет вообще?

– Ну так, по меркам Челнов почти за бугром. А что, решила не обращаться к психологу, а пойти изведанным путем?

– Чего? – непонимающе сбилась Вика.

– Ну путем природы, мы же, челнинские, – природные, дети земли. У нас все построено на фольклоре, мифах, мы же больше всех верим в приметы и в нечто еще.

– Нечто что, Кость? Ты как будто с утра шотов перепил. Далеко или нет, ответь, я съездила бы.

– Ну, во-первых, не съездила бы, у бабки очередь месяца на три вперед. Помимо тебя, там тяжелобольные и те, кому действительно нужна помощь...

– Иванов, я поняла тебя. Ладно, давай!

– Да стой ты! Ешкин, как ежик, блин. Я же внучок великой бабки. Сам свожу тебя в Шильнебаш.

– Куда? – переспросила Вика, пытаясь вспомнить, знает ли она такое поселение.

– В Шильнебаш, это деревня такая.

Вика задумалась и вдруг осознала, что она не только слышала. Кто-то по линии отца оттуда родом, но об этом она решила умолчать.

– Ты когда можешь? – спросила Вика, прикидывая по времени.

– Сейчас, – хихикнув, ответил Костя. – У меня тут музейные проблемы, и я временно отстранен.

Вика закатила глаза, готовясь ответить, что сейчас она не может, надо заранее условиться. А потом подумала: а что ей мешает? Официально задание Горелов ей не дал, к работе ни с кем не привязал. Она практикантка, никто за ней не следит. И если Ник вынужден сидеть подле Архипова, то Старостина – нет. Хотя теоретически она могла и должна им помочь, но Вике хотелось копнуть туда, куда не копал еще ни один работник.

– Заезжай тогда за мной. Машина есть?

– А то, диктуй адрес! – Костя улыбался.

Вика не думала, что он приедет на тонированной пердящей «семерке» с отрезанным глушителем. Когда Иванов говорил, что у него есть машина, она точно не представляла это черное нечто.

– Серьезно? – спросила Старостина, когда Костя наклонился, чтобы открыть ей дверь со стороны пассажирского сиденья.

– А чего? Крутая тачка, нет разве?

– Для девяностых нереально крутая, даже опасная, Костик, – сказала она, но Костя расценил это как самый шикарный комплимент в своей жизни, видимо забыв, что на дворе уже две тысячи тринадцатый.

Вика огляделась, мысленно поблагодарив себя, что пошла к остановке пешком, а не попросила Костю подъехать прямо к СК. Как бы это выглядело со стороны, слабо представлялось.

Нику она честно сказала, куда едет, когда поймала его у туалета. Он посмотрел на нее с уставшей улыбкой и не сдержал смеха. Вика хотела надуться, но ситуация действительно оказалась комичной. Потом она сообщила, куда уехал Горелов, и Никита перестал смеяться. На лице залегли глубокие тени.

– Это вас заденет? – спросил он.

– Я не знаю, Сергей Александрович как раз поехал выяснить.

– Ну да, это у него хорошо получается, – ответил Никита. – Ладно, будь осторожна и выходи на связь, если что.

– Ага, – сказала Вика и, пока никто не видел, притянула его к себе, крепко поцеловав.

Показалось, что-то между ними поменялось, в глазах Никиты отражались только усталость и безразличие. В груди больно кольнуло. Чудо, что он вообще говорил с ней после того, как она рассказала про записку. Он имел полное право оттолкнуть ее.

Сев в машину, Вика первым делом потянула на себя ремень, и он практически весь вылетел в руки.

– А, да, тут ремень как бы чисто номинально. Ты, это, не бойся, я аккуратно вожу! – Костя поправил дужку очков, и Вика попыталась прикинуть, сколько в них диоптрий при такой толщине линз. Явно больше минус пяти. Спрашивать как-то неудобно. Вика поежилась.

Машина рванула с места, подскакивая на каждой кочке. Шутка ли, но Костя решил поехать по Московскому проспекту, и Вика начала вспоминать дыхательные упражнения, чтобы не психануть.

Московский проспект был достоянием Челнов: годами раздолбанный, в ямах. Сколько Вика помнила, он всегда был таким, и даже в детстве папа как мог старался объезжать его, потому что от постоянных подскоков и уворотов начинало тошнить.

– Ну рассказывай, какие у тебя запросы? Про людей будешь спрашивать? Кстати, хочешь кушать? Я хочу.

Костя тарахтел без умолку, в принципе можно было молчать, так как он сам тут же давал ответы на свои вопросы. С одной стороны, это было удобно, с другой – пугало.

По пути Костя сказал подготовить фотки людей, по кому у нее будут вопросы. Вика так устала спрашивать «Зачем?» и «Почему?», что зашла в «Инсту»^[15] и заскринила экран телефона, где Пешков в розовой футболке демонстрировал тридцать два белых зуба. Потом достала из архива прокуратуры фотографию Алиева, но кадр оказался смазанным, поэтому пришлось взять фотографию со странички «ВКонтакте», у его жены Алины. Пока, по ощущениям, она творила полную дичь. Ей бы постыдиться, ведь в будущем она совершенно серьезно планировала стать следователем, а тут такое.

– Фото Коли я взял, не парься, – сказал Костя, и Вика замерла. Она каждый раз думала, что делает это не из-за Коли, что не планирует погружаться в прошлое. Но решила промолчать. – Отдельной, правда, не нашел, но что есть – с тем и работаем. Его родителей нет даже в «Одноклассниках», они развелись же. Ну или я не смог их найти по крайней мере. Может, такому следопыту, как ты, это и не составило бы труда. Ты это... – Он поддернул очки и повернулся в сторону Вики, отчего та вытаращила глаза и пальцем показала на дорогу, чтобы Костя смотрел в лобовое стекло, а не на нее. – Прости меня, кстати.

– За что, Кость? Что не дал списать домашку в третьем классе?

– Не, не за это. За сменку, – тихо сказал он, в темно-карих глазах за выпуклыми линзами Вика увидела искреннее сожаление.

– Что? – Вика не понимала, как это было связано с ним.

– Я ведь тоже ее тогда прятал. – Костя отвернулся, и Вика увидела, как у него подернулась кожа под глазами, словно тик сдавил.

– Ты тоже ее прятал? С чего бы, Кость? Ты ведь не дружил с Колей и этими панками.

– Да в том-то и дело, что дружил. Более того, Колька был моим единственным другом. Хоть он и стыдился меня, мы гостили друг у друга с раннего детства. Поэтому в тот день со сменкой... Короче, это вообще я предложил. – Голос Кости за ревом мотора становился тише и глуше, Вике пришлось наклониться влево, чтобы разобрать слова. – Я поэтому тебе потом названивал, да и не только. Я даже приходил к вашему дому и пару раз хотел подойти к тебе, но ты была такая серьезная, что я не знал, как это сделать. Я в «Джумбе» хотел еще рассказать, но не смог.

– А сейчас говоришь, потому что у меня нет возможности тебя ударить, иначе мы разобьемся? – Вике не было смешно, но шутки облегчали правду.

Костя усмехнулся, на лбу появились морщинки.

– Типа того, ты же не выпрыгнешь на ходу. Вижу, разговоров о Коле ты перестала избегать. Поэтому мы и едем к моей бабке, чтобы она сказала тебе то, что поможет.

– Спрашивать тебя сейчас, видимо, бессмысленно? – Вика скептично рассматривала тыльную сторону правой ладони.

– Верно, иначе не поверишь. – Пауза затянулась. – В любом случае прости меня.

– Прощаю, – честно ответила Вика не задумываясь и потрепала Костю за плечо.

Он потянулся к ней в ответ, но Вика испугалась и вернула его руку на рычаг переключения передач.

– Ну а еще я был в тебя влюблен, даже держал твою фотографию под подушкой, ту общую, где ты с Настей стоишь рядом и у тебя бантики.

– Фу, замолчи, это мерзко! – Вика расхохоталась.

– Да я серьезно. Думаю, ты это и так знала, тебя почти все мальчики любили в классе.

– Или боялись, – сказала Вика, вспомнив, как гоняла их в детстве и угрожала расправой.

– Верно, или боялись. Короче, радио «Константин» готово принимать заявки, у меня тут целая коллекция. Выбирай что хочешь, а эта «машина любви» исполнит любой трек. – Костя подмигнул Вике, отчего она не сдержалась и рассмеялась.

– Там в бардачке кассеты, а я пока, пожалуй, завезу нас на «Татнефть». Надеюсь, у них пирожки там не из кошек.

– Не смешно, – сказала Вика и, пока Костя разворачивался направо, открыла бардачок, который со скрипом, похожим на звук «ой», почти упал к ней на колени. Запах теплого пластика и пыли пронесся по машине, а Вика уставилась на кучу аудиокассет. Среди них она обнаружила нечто невероятное.

– «Хиты нулевых Челны»? – Название на белой карточке, вставленной в подкассетник, говорило само за себя. – Серьезно? Ты сделал сборник?

– Ага, давай врубай, и ни слова о том, что у меня нет CD. Я люблю исключительно ретро. Я – ретро-парень Константин.

– Ретро-парень, а как твоя ретро-девушка? – спросила Вика и вставила кассету, которая сначала выплюнулась обратно из упрямого приемника, но со второй попытки довольно зашла и щелкнула.

Костя промолчал, и Вика поняла, что тут места шуткам нет.

Дорога в Шильнебаш вела немного в гору, а затем поворачивала направо вдоль ТЭЦ, которая, пыхтя, выдавала огромные клубы пара в атмосферу. Красно-белые трубы выглядели сюрреалистично и напоминали о том, насколько человек лишний во всей этой системе. Справа полосой шел лес – темный, густой и пьяняще свежий.

Вика высунулась в окно и откинула голову, прикрыв глаза. Она погружалась в воспоминания о том дне, который расколол ее жизнь на до и после. Невозможно было передать, насколько тот факт, что Костя тоже переживал этот день, важен для нее. Вероятно, его жизнь так же была надломлена.

Костя был странным и в то же время невозможно одаренным. Он решал олимпиады, как семечки грыз любые задания, но скрывал это от всех. Пару раз Вика, повернувшись, замечала, как он доставал учебник за седьмой класс и пробегал его глазами по диагонали. Но она никогда не подумала бы, что Костя дружил с Колей. Вика даже была свидетелем, как пару раз Коля задирал Иванова или откровенно издевался над ним.

– Кость, а что с Лерой стало? – спросила Вика, поддавшись сиюминутному любопытству. Вновь вспомнилась сцена с париком.

– Она вроде как продавцом работает где-то в торговом центре. Кстати, она часто о тебе спрашивала, после того как ты ушла, и очень гордилась, словно вы с ней были подружками.

– Правда? – На глазах Вики едва не выступили слезы.

– Ага, она говорила, что ты одна из немногих, кто не обижал ее и общался с ней.

Вика закусила губу и подумала, как же это несправедливо: она не заслуживает, чтобы о ней так думали.

– Кость, а как ты дальше учился, ну когда в седьмой перешли? Я имею в виду, тебя не задирали?

Костя сжал уголки губ.

– Намекаешь, не был ли я, типа несчастной Леры, изгоем, мальчиком для битья? – Вопрос звучал остро и больно, и Вика пожалела, что задала его. – Не был, что ты! Я, вообще-то, пошел на футбол и стал почти популярным! – Костя улыбнулся на сто ватт, но Вика так и не поняла, была это шутка или правда.

Дальше они проехали по узкой дорожке между трехэтажным кирпичным домом и гаражами. Навстречу угрюмо проходили мужчины, у одного подъезда женщина покрикивала на выбежавшего вперед ребенка. Воздух в машине стал спертым, пыльным, щекотал нос, и Вика пару раз чистосердечно чихнула. Костя ухмыльнулся. Деревня была небольшой, вся как на ладони, на пригорке между лесом и трассой. По факту это было что-то среднее между городом и деревней, словно перевалочный пункт, соединяющий поля и дорогу от города с самими Челнами.

Они повернули направо, во двор, где рядами стояли типовые трехэтажные дома. Почти у всех балконы были открытые, незастекленные. Во дворе – небольшая площадка, условно детская, потому что на качелях сидели мужики и недобро поглядывали в сторону подъезда, у которого были припаркованы в ряд автомобили разных марок. Начиная от только что повернувшей «семерки» Кости и заканчивая «порше», при виде которого Вика удивленно вскрикнула.

– Ну а я о чем тебе говорил, – довольно хмыкнул Костик. – Очередь на три месяца. Это еще цветочки. Вот когда «майбахи» приезжают, никто так не зыркает, все разбегаются и стараются лишний раз на глаза не попадаться.

– А что здесь делать таким, кто ездит на «майбахах»? – спросила Вика.

– А что, они не люди, что ли? Те же болячки, семейные проблемы, может найти кого надо. Здесь все едины, и никому бабка не отдает предпочтения. Ладно, тут встанем, пожалуй. – Они запарковались чуть подальше, прямо напротив качелей с мужиками.

Вика уже во второй раз отметила, что про бабку Костя говорил не просто с уважением, а с благоговением.

– Слушай, а как зовут-то ее? Не буду же я к ней обращаться «бабка», как ты.

– Ну да и я к ней не обращаюсь «бабка», но ты попробуй, авось живехонькой выйдешь, ну или с парочкой сглазов.

Старостина улыбнулась, но внутренне почувствовала волну ужаса. Она и так была суеверной, а теперь вот иди и думай обо всем этом.

Хлопнув дверью автомобиля, Вика бросила взгляд на мужиков. Один из них посмотрел на нее в упор и сплюнул. То ли так совпало, что к горлу у него подкатила слюна, то ли это был вызов – в такой ерунде Вика решила не разбираться.

Они подошли к подъезду, и из машин тут же повыскакивали люди.

– Эй, вы куда это? – крикнула блондинка с накрученными волосами. Лет ей было за сорок, но, судя по одежде, она всячески подражала шестнадцатилеткам. Откинув волосы картинным жестом, она побежала прямо на Костю.

– Мы идем домой, барышня. Идите под кондиционер, а то вспотеете.

– Чего это?

– Извините, мы по делу, – добавила Вика.

– По какому это делу? Вы же домой сказали? – не унималась блондинка. Она скептично осмотрела их снизу вверх, а потом еще раз, только уже сверху вниз.

– Нет, вы не местные. А если к Нине, то в очередь. Я вон за тем мужчиной! – Девушка ткнула куда-то назад, но Вика не стала поворачивать голову.

– Вы не переживайте, я сказал «домой» – значит, домой. Мы родственники Нины, а вы ждите, примет. Если дождь не пойдет, – сказал Костя и таинственно возвел глаза к небу.

Девушка перепугалась и посмотрела наверх, где нещадно палило солнце.

– То есть как, она в дождь не принимает?

Костя не ответил и покачал головой, осуждая ее неосведомленность.

У входа в подъезд стояла старушка, и при виде Кости она расплылась в улыбке.

– Ну как вы? – Иванов приветствовал ее.

– Ох, сынок, хорошо. Катенька ходить начинает, спасибо вам за все, Ниночку пусть Бог хранит, я тут огурцов да помидоров принесла отблагодарить.

– Ну и прекрасно, идемте, идемте со мной, я пропущу.

В подъезде пару раз еще пытались взбрыкнуть несколько человек, что Костя рвется без очереди, но он театрально цыкнул и громким голосом известил, что внук – к бабке идет. На том все разговоры и стихли.

Обычная дверь, обитая коричневым дерматином, с цифрой два, ничем не выделялась. Вот только при входе все перешептывались, общались, да вели себя как-то почтительно. Выстроились все строго вдоль стены, покрашенной не в привычный зеленый, а в вырвиглазно-голубой. Только краска тут давно облупилась, и подъезд никто не перекрашивал. Поясок белого цвета соединялся с потолком, который местами покрывала паутина.

Вике это все напомнило поход в церковь, но она передернула плечами, подумав, что грех, наверное, такие вещи сравнивать, а потом сама себя отругала за надуманность и мнительность.

Костя позвонил три раза и дернул металлическую ручку на себя.

– Это я, баб, свои!

– Иди на кухню, сейчас буду! – раздался в ответ низкий хрипловатый голос.

– Ба, тут это, к тебе бабушка Катеньки, я ее провел мимо очереди, а то стояла с пакетами.

Вместо ответа послышался скрип дивана, а за ним – шаркающие тяжелые шаги.

Бабушка Кости была невысокой, очень загорелой, с длинной, выкрашенной хной косой. Она вышла в коридор и тут же, склонив голову, улыбнулась, увидев бабушку с пакетами. Как и Костя, она носила очки с толстыми линзами.

– Ну чего, как вы, Мария Семеновна? – спросила она и развела руки в стороны.

– Ой, Нина Валерьевна, Катенька же встала, и я вот принесла вас отблагодарить.

– Ну, не стоило, не стоило. А я и не сомневалась, что встанет. Говорила я вам, пока вы тут крокодильи слезы проливали. Вы это бросьте, – она указала на пакеты. – Главное, вашей Кате лучше. Вы все сделали, как велено было?

– Да, да, полотенцем вытирала, воду выпила она, ну а я жду новолуния и свечку поставлю.

– Ну и будет. Давайте, что там у вас. Костенька, помоги.

– Нина Валерьевна, спасибо вам от всей нашей семьи. – Бабушка едва держалась на ногах, челюсть у нее затряслась, и она вытерла ладонью слезу. – Мы вас никогда не забудем, Бог да хранит вас.

– Ну, ну, полно. Чем могу, тем и помогаю, иначе никак, – сказала Нина Валерьевна. На этот раз улыбка вышла тяжелой и словно болезненной.

– Кость, ты проводи и... – Нина Валерьевна посмотрела на Вику и замолчала. Затем сняла очки и протерла лоб рукой, словно стирая волосы назад. – И скажи, что обед на час будет.

Вика, сама не зная почему, склонила голову и тихо сказала:

– Здрасьте.

– Да уж, здрасьте, милочка, ну и принесла же ты темень в мой дом. – Нина Валерьевна посмотрела на Костю и без слов стала отчитывать его.

Костя сделал вид, что ничего не заметил, принял из рук Марии Семеновны пакет с продуктами и повел ее к выходу.

Старостина так и осталась стоять в коридоре, слушая, как шаркающие шаги Нины Валерьевны удалились в гостиную, откуда доносились тихие всхлипы какой-то женщины. Костя шуршал пакетами и стучал дном трехлитровой банки о стол. Вика пошла к нему и, не спрашивая разрешения, села за угловой стол на диванчик. Ей показалось странным, что в первую встречу в «Джумбе» она не заметила изменений – Иванов показался ей таким же, как и в школе, хотя сейчас Вика отчетливо видела: Костя больше не горбился, плечи держал ровно, и за широкой клетчатой рубашкой как будто бы проглядывала мускулистая спина. Вика задумалась: а что, если он и правда занимался спортом и его взросление сложилось иначе?

– Огурец будешь? – спросил он, повернувшись. Очки он снял, чтобы не мешали.

– Не-а, спасибо. Кость, мне неловко немного.

– Немного не бывает, Старостина. Бывает некомфортно, стеснительно, просто неловко. А вот эти вот полумеры выдают, что тебе очень неловко.

– Да ты философ.

– А то. – Костя хрустнул огурцом. – Ну а кофе будешь? Тут настоящий армянский есть.

– Да, давай. А чем армянский отличается от обычного? – спросила Вика и поймала в ответ скептичный взгляд.

– Да всем, он лучше. – Костя достал турку с деревянной ручкой, она была большая и металлическая, с узорами по бокам. Из-за стола казалось, что рельефные рисунки изображали взявшихся за руки чертей, пляшущих по кругу.

Аромат кофе действовал расслабляюще. Когда Костя разливал напиток, вновь раздались шаркающие шаги. Он вышел из кухни, чтобы закрыть дверь за худенькой женщиной, рассмотреть которую Вике так и не удалось. Костя крикнул в подъезд так, что эхо пронеслось по всему дому:

– Все, Нина Валерьевна устала, сейчас будет обед. На час расходимся, нечего в подъезде толкаться и соседей смущать.

Иванов вообще вел себя очень свободно и даже нагло, Вика подумала, что именно так и ведут себя любимые внуки всех бабушек. Не хватает только, чтобы он сел за стол и, взяв нож с вилкой, стукнул по столешнице, требуя добавки.

Костя вернулся на кухню, за ним вошла и Нина Валерьевна. Она вновь посмотрела на Вику.

– Ну, пряники достань, Кость, конфеты, там в казане плов есть, что ты как не родной.

– Родного, бабуль, кормят, а ты меня в обслуживающий персонал записала.

– Ишь, в обслуживающий, слова-то какие. Мы, Костенька, людям служим, так что доля правды в твоих словах есть.

– Я не служу, – буркнул Костя, но пряники и конфеты все же достал.

– А мне кофе сделал? А то вон за девушкой ухаживаешь, а за мной нет.

– Сделал-сделал, ма шер, сидаун плиз.

Нина Валерьевна рассмеялась, так широко раскрыв рот, что Вика заметила, как в глубине блеснули золотые зубы.

Когда все сели, послышался шелест фантиков.

– Да, дорогуша, мне бы перед твоим приходом поесть следовало, а то силы так и тянешь, как на кладбище за алкаша ночь отстоять.

– На кладбище? – спросила Вика, потянувшись к прянику.

– А то, бабуля столько алкоголиков спасла, что и не перечесть. Для этого на кладбище ночь отстоять нужно, ну там сложная схема. Но если надумаешь заниматься или на примете есть алкаш, то расскажу. – Костя запихивал в рот пряники в таком количестве, что щеки раздувались, и он, как хомяк, ворочал ими, умудряясь разговаривать.

Вика задумалась, относится ли Горелов к алкашам. Захотелось ударить себя по голове, что вообще о нем вспомнила. И какое ей дело, сколько он пьет? Вика стыдливо подняла глаза и встретилась взглядом с Ниной Валерьевной. Глаза у бабки были необычные: с тонкой карамельной радужкой, словно бы в крапинку, а ближе к зрачку – темно-зеленые. Точь-в-точь как у кошки, которая была у Вики в детстве.

Вика смутилась, подумав: а что, если Нина Валерьевна мысли читает? В голову полезли тысячи постыдных вещей, которыми она не хотела бы делиться с посторонними, и поняла, что загоняет себя в угол. В памяти всплыли картинки, когда она в одиночестве смотрела порно или думала о страшных вещах, когда желала кому-то зла. Вика едва не выплюнула пряник, когда вспомнила о поцелуе с Гореловым, – щеки зарделись.

Она посмотрела на Костю и поймала его настойчивый взгляд.

– Ладно, давайте начинать. Что у тебя? – Нина Валерьевна вопросительно посмотрела на Вику, вырывая ее из собственных мыслей.

Вика потянулась к сумке-мешку, чтобы достать фотографии, которые по пути они успели распечатать. Помимо того, у нее в телефоне была еще одна фотография, с доски в СК. Но она не знала, можно ли показывать с телефона.

– Вот. – Вика скользнула взглядом по Косте и поняла, что он уходить не планирует, даже наоборот, открывая фантик, весь обратился в слух.

– Подожди, дай я посмотрю на тебя сначала.

Нина Валерьевна подвинулась на диванчике и села рядом, почти касаясь ее бедра. Затем она взяла лицо Вики в свои ладони. Отчего-то защипало в глазах. Вспомнилась бабушка, у которой были такие же сухие костлявые руки.

– Красавица, глаза у тебя какие, только притягиваешь ты к себе всякое, Вика. И не скажу, что по своей вине. На род бы твой глянуть... Есть фотография мамы, папы или бабушки с дедушкой?

– А... нет, только в телефоне, да я не про себя спросить хочу.

– Знаю, что не про себя, но коль пришла, слушай, когда хотят помочь. Ну покажи, попробую посмотреть, хотя эти штуки все блокируют. – «Этими штуками» Нина Валерьевна называла телефоны.

Вика быстро открыла фотографию мамы. Нина Валерьевна глянула и махнула головой. Потом папы. А потом была фотография бабушки.

– От нее все. Отмучилась. Потом приедешь с ее фотографией.

Интересно, как она сразу поняла, что бабушка умерла.

– Руки дай свои, – твердо произнесла Нина Валерьевна. – Сильная, но горькая. Много в тебе жизни, любовь вижу, большую. Да не одну. И горе следом великое. Себя меньше кори, в угол себя загоняешь. Страстей в тебе много, но скрываешь, вот и дальше скрывай. А от страстных беги, сторонись. Женщины тебе никогда подругами не будут, слишком красивая. Сама судьбу свою выбираешь, не иди ни за кем, запомни. А теперь давай остальное, что показать хочешь. Страшное рядом с тобой вижу, и там оно кроется. – Нина Валерьевна показала рукой на оставшиеся фотографии, а затем посмотрела на Костю и спросила: – Это с ней ты учился вместе?

– Да, это она с Колей общалась. Помнишь, я показывал тебе?

– Да не помню, Костик, столького и не упомню уж.

Вика показала глянцевые фотографии. На первой был запечатлен Динар Алиев.

Нина Валерьевна потянулась рукой, но, посмотрев на лицо, дернулась обратно.

– Держать не буду, тянет он. Пока не захоронен. Страшно ему было, больно. А кто же это такое с ним сделал? – Нина Валерьевна повела плечом, сначала правым, потом левым, и руками попыталась словно что-то оттянуть от себя.

– Его убили, мы... я тоже ищу убийцу. Его все прозвали... – начала Старостина.

– Шурале прозвали, знаю...

Вика открыла рот от удивления, а Нина Валерьевна рассмеялась:

– Здесь газеты есть, и телевизор тоже. Ладно, клади на стол, поближе ко мне.

Вика послушалась. А потом нашла фотографию Марии на телефоне и положила рядом.

Нина Валерьевна внимательно посмотрела на фото Гришиной.

– Не сильно мучилась, жалко, что глаза тут плохо видны. Ее тут вот... – Она рукой коснулась затылка и резко убрала руку. Вике показалось, что ей стало страшно.

– Ба, ты как? – спросил Костя.

Нина Валерьевна нахмурилась – на лбу у нее пролегла глубокая морщина, которая, соединяясь с поперечной, образовывала крест.

– Его как звали? – Она взяла в руки фотографию Динара.

– Динар, Алиев.

– Фамилия ничего не значит, – ответила Нина Валерьевна и поднесла фотографию ближе к глазам. Затем отвела вновь и положила большой палец правой руки на лицо, а левой рукой прижала с обратной стороны, словно сжимая голову. И сидела так минут пять. Затем отняла левую руку и, словно стирая что-то со лба, провела линию до макушки. Из левого глаза у нее потекла слеза, волосы взмокли.

Нина Валерьевна потянулась к следующим фотографиям, и у Вики сжалось сердце. На очереди были Горелов и Пешков. Страшно предположить, что бы Сергей Александрович ей сказал, если бы узнал.

– Все связаны. – Она провела пальцем по лицам Горелова, Пешкова и Динара. – Черной нитью связаны и красной нитью, а он, – Нина Валерьевна оставила палец на Пешкове, – гореть будет. Скоро, не сейчас, но скоро.

– В аду, что ли? – спросил Костя, подсев ближе. Он настолько увлекся, что не заметил, как мешает бабушке сосредоточиться.

– Гореть будет, вижу, как плоть слезает, плавится, как кости в труху обращаются. Нет покоя ему ни здесь, ни там. То, что он сделал, не прощается и кровью смывается.

Вика тяжело вздохнула, подумав, что зря они поехали сюда – никакого толку, только сказки.

– Но это не он его убил, – вдруг показала она на Пешкова и откинулась на диванчик, сложив руки на груди.

Вика вздрогнула. Она не могла поверить.

– Как не он, вы уверены?

– Я похожа на работника правоохранительных органов? Или кем вы все работаете. Я говорю, что вижу. Не он, но он связан с этим. И будет дальше связан.

– А кто?

Нина Валерьевна устало посмотрела на Вику.

– Так я не скажу, пока не увижу фотографию человека. Да и не всегда четко видно. Но человек этот – как охотник: он любит мучить, любит искать. Знал он его, точно. – Нина Валерьевна закивала головой.

– Динар его? – Вика почти вскрикнула.

– Нет, перед смертью он только боялся, а вот тот, кто сделал, знал его. Вижу, что долго загонял. – И стукнула пальцем по Динару. – Учти, он всегда рядом, все видит, что видите вы, и сам выбирает время охоты.

Что ж, это описание мало о чем говорило. Надо было фотографию Руса распечатать, ну что за дура...

– А кто эту девушку тогда убил, Марию, он связан тоже? – Вика напряглась, еще раз показывая фотографию на айфоне.

Нина Валерьевна мельком посмотрела и тяжело так, прерывисто выдохнула воздух.

– Сигареты, Кость, принеси мне. – Голос прозвучал глухо, словно издалека.

Костя нехотя поднялся и решил отшутиться:

– Без меня тут порчу никому не наводить! – И погрозил пальцем, нервно усмехнувшись.

Нина Валерьевна зашептала, как только Костя скрылся в гостиной:

– Я не вижу, кто ее убил, его нельзя увидеть, только если он сам того не захочет. Ты, может, и поняла бы, но рано тебе еще, да и не поверишь. Лучше не звать и не искать, сам уйдет. Они не связаны! И еще, – она наклонилась к Вике, а пальцем подтянула фотографию Горелова, – на нем родовое проклятие, по материнской линии идет. Вижу ее, она говорит что-то. Ему отмыться нужно, откупиться нужно. А ты его сторонись. Беги от него, не слушай, не смотри. Думаю, понимаешь, что это значит. Сны видишь?

Вика поняла, о чем она. Сон с детства был мукой – до тринадцати лет она даже кричала во сне. То душил кто-то, то тьма подкрадывалась и Вика в черноте тонула. То из сна не могла выбраться, все ходила и натыкалась в доме на кого-то, потом изгоняла, выталкивала за дверь и кричала, кричала, а просыпалась с разбитой головой и в поту, зная, что оно рядом, что оно здесь. Только ее бабушка и знала об этом.

– Мучаешься, вижу. Запомни: камень черный найди и под подушку, коль не хочешь всего этого видеть и знать, так закроешь, так замкнешь.

Воздух вокруг наэлектризовался, и волосы на руках встали дыбом. Старостина сжалась в комок, вспоминая, как накануне бабушкиной смерти вскочила ночью, увидев, как голову котенка словно порезали, что она пыталась мозги назад засунуть, но не могла. Бабушка тогда в инфекционке лежала, и звонить ей Вика боялась, так как она ее не узнавала больше и именем матери называла.

Встала утром Вика уже с осознанием, что бабушка умерла. Потянулась к айфону, открыла «Инстаграм»^[16], а там сквозь туман и пелену без линз увидела фотографию: двоюродная сестра, как принято у многих, оплакала в посте смерть любимой бабули. Вика побежала в комнату к матери, но та сидела и молча смотрела в окно. Обнять ее она не смогла – метнулась в ванную, быстро собралась и вышла на пробежку.

– Я в это не верю, – едва слышно прошептала Вика.

Нина Валерьевна растянула губы в лукавой и очень усталой улыбке. Все лицо ее вдруг потянулось к полу, словно что-то тяготило, сдавливало, проступили носогубные складки с глубокими морщинами.

– Ты можешь и не верить, Виктория, но это всегда будет с тобой. Можешь только закрыться.

– Спасибо, конечно, но я здесь не за этим.

– Пока да, но ко мне еще приедешь. Это я вижу, но приедешь уже совсем другая.

Вика повернула голову и увидела, что Костя давно стоит в прихожей, оперся о косяк и слушает все, что говорит бабушка.

– Вот, бабуль. – Как ни в чем не бывало он протянул пачку сигарет «Честерфилд». У Вики сжалось горло от предвкушения горького запаха табачного дыма.

– Баб, скажи ей про него. – Костя положил на стол фотографию Коли, где он в сером костюме, загорелый после летних каникул, улыбается во весь рот.

– Кость, это все не нужно... – начала Вика.

Раздался щелчок зажигалки.

– Я правда не хочу этого знать, – сказала Вика и отклонилась. Тяжесть в груди разрасталась колючим колом и впивалась шипами.

– Вик, ты помнишь день, когда он пропал? – Костя подошел с другой стороны и присел рядом.

Вика оказалась зажата между двумя людьми. От нервного напряжения она без спроса потянулась к чужой пачке, но потом опомнилась и полезла в сумочку.

– Можно я тоже закурю? – спросила она, хотя сама уже зажигала сигарету.

– Вик, тебе это поможет, правда.

– Костя, мне психологов в детстве хватило, которые убеждали меня, что Коля просто сбежал от родителей! А я все выдумала.

– А он и сбежал, Вик. – Костя отмахнулся рукой от дыма, который накрывал его с головой. – Фу, ну вы две пепельницы, – проворчал он и подскочил к окну, из которого доносились голоса людей, которые объединились в кучки и рассказывали друг другу невероятные истории. – Ба, скажи ей.

– Жив он, но его кто-то прячет, так, что я не вижу. Имя другое, личина другая. А он и правда сбежал, только его потом кругами водили. Больше не знаю, старая фотография. Ой, убери эту, смотреть не могу больше. – Нина Валерьевна длинным ногтем толкнула фотографию Пешкова к Вике.

– А кто ему бежать помог? И что за тень была? – возмутилась Вика.

Нина Валерьевна опять устало посмотрела на нее и сказала:

– Не вижу я его, туманом застилает.

– А, ну отлично! Самое то!

Вика схватила все фотографии и, не беспокоясь об их сохранности, запихала в сумку. Только фотография Коли упрямо выскочила из рук и упала на пол.

– Вика? – Костя все не унимался.

– Чего? Ну чего, Костя? – Вика наклонилась подбирать снимок, но, коснувшись, словно обожглась.

Она вспоминала школьный день: ей двенадцать, тяжелое утро, запах кофе, желание прикинуться больной... Мама упрямо смотрит на часы. Папа тоже собирается на работу, поэтому в ванную нужно прошмыгнуть быстро, юрко. В школе – Настя, они шутят, обыгрывают фразу с началом «ху», потом хихикают как угорелые. Костя на задней парте шуршит чем-то и просит прикрыть спиной. Вика, не обращая внимания, прикрывает.

– Вик, ему кто-то или что-то помогло, я давно пытаюсь разобраться и ищу Колю.

– Костя, блядь! – Старостина вскочила.

– Пусти ее, Костенька, оставь, она пока не готова для этого. – Нина Валерьевна ладонью прикрыла какой-то предмет. – Но в моем доме никто не матерится, барышня, так что язык придержите и сядьте!

Вика хотела пискнуть, крикнуть, спросить: да кто она такая, чтобы указывать? Но наткнулась на «камень» в глазах, который придавил Вику буквально к сиденью.

– Я с тобой не закончила.

Вика плюхнулась на место, но на Костю больше не смотрела. Нина Валерьевна убрала руку, и Вика увидела колоду карт.

– Я один раз спрашиваю, а ты решаешь, есть ли у тебя вопрос, который ты можешь задать сейчас.

Вика взглянула на потрепанные карты – края стерлись, превратившись в бумажные махрушки. Вика испытала желание прикоснуться к картам, тронуть края и перевернуть рубашку вниз, обнажив лицевую сторону.

– Вслух? – только и спросила она.

– Как хочешь, – сказала Нина Валерьевна. – Как будешь готова, сдвинь колоду, я буду держать ее в руках. Ты только сдвигаешь, но помни: вопрос – один.

Вика посмотрела в окно, где солнце зависло ровно посередине неба; сбоку к нему подло подкралось облачко, желая обнять и спрятать желтый слепящий жар. Вопросов было много: сначала хотелось проверить эту бабку, специально спросить что-нибудь эдакое, но Вика так и не решилась. Рукой она потянулась к картам и коснулась. Тут же по коже поползли мурашки, а ладонь закололо.

Нина Валерьевна переложила часть колоды под низ и стала раскладывать карты одну за одной, долго всматриваясь в каждую. Только свечи на столе не хватало или шара хрустального... Однако вопреки представлениям о гадалках и колдуньях, Нина Валерьевна вскрывала карты без лишних эмоций.

– Что там? – Костя не удержался и повис сверху. – О, Дурак, здорово, Башня, Старец, класс. Ну, Старостина, ты везунчик, тут только не хватает Судьбы, что ли.

– Костенька, ты не хочешь, может, проверить смеситель в ванной, а то не переключается этот новомодный душ, заедает. – Бабушка приспустила очки и снизу вверх посмотрела на внука.

– Понял-понял, исчезаю. – Костя поклонился и вышел из кухни.

Вика порядком утомилась от спектакля Иванова и выдохнула.

– Я не знаю, что ты хотела узнать, но здесь утвердительный ответ. И тот, кто совершил это, большую тайну имеет, ради нее он готов на страшное. Он и сотворил страшное, но головой не понимает, словно разум затуманило, дымка такая.

– Туман, как у Коли?

Нина Валерьевна встрепенулась и отчего-то испуганно кивнула, подтверждая.

Вика прочистила горло, но все равно сдавленно произнесла:

– Это не случайность?

– Случайность для него, он не планировал. Скорее защищал, что ли, в своем понимании.

– А это мужчина?

– Кажется, да.

– Спасибо. – Вика поднялась, на Нину Валерьевну она старалась не смотреть.

– Далеко от себя, Виктория, не убежишь, но есть некоторые пороки, от которых нужно бежать, чтобы остаться целой.

– Спасибо еще раз. – Вика хотела выйти, но один вопрос не давал ей покоя, и она повернулась, стоя уже в проходе. – А вы когда-нибудь ошибались?

– Конечно, – не задумываясь ответила Нина Валерьевна. – Я в молодости думала, что все увижу и всегда смогу помочь своей семье. Но я ошиблась. – Она щелкнула зажигалкой и поднесла ко рту сигарету. – Я не увидела смерти своего мужа. Как и не знала, что мой сын будет причастен к этому. Я не думала, что тот вечер был нашим последним.

Вика не знала, что сказать. Когда кто-то делится таким – неясно, как правильно реагировать. Но она вспомнила слова Кости в «Джумбе», что отца подставили. Спрашивать Нину Валерьевну она сейчас не могла, в таком состоянии допытываться – это грех.

– Муж в бане угорел, потому как дверь была заперта, – продолжила она, голос дрогнул. – А дверь снаружи якобы закрыл сын, отец Кости... Но я до сих пор не верю. Костя тогда был маленький, он так плакал, когда папу забрали.

Часто в таких ситуациях нужно было просто выслушать, поэтому Вика молчала.

– Я думала бросить это все, но начала болеть, – продолжила Нина Валерьевна. – Я не могу не помогать им всем. Но у всего есть цена. Моя цена – не знать о болезнях близких, не видеть их будущее. Иногда я стараюсь разглядеть в этом дыму свет, но тщетно.

Нина Валерьевна отвернулась и устремила взгляд прямо на солнце. Карамельный цвет радужки растворился в медово-желтых лучах. Сигаретный дым окутал ее голову, и Вике казалось, что напротив сидит совсем молодая женщина с длинной рыжей косой, только корни волос белые-белые, как снег.

Старостина попрощалась, сбивчиво и неловко. Кроссовки стояли у входа, и расшнуровывать их сил не было, поэтому, кое-как впихнув ноги в обувь, Вика вышла из квартиры, даже не позвав Костю.

На обратном пути слушали музыку, Вика невпопад отвечала Косте. Он заметил это и поджал губы, а потом стал петь, выкрутив громкость на максимум. Играла песня группы «Линкин Парк» In The End. На удивление, пел Костя практически виртуозно, не просто попадая в ноты. Вика в какой-то момент поразилась, что она совсем его не помнит, вернее помнит, но не таким.

– Костя, – начала Вика, но остановила себя, что-то заставило ее заткнуться.

– Ау? – отозвался он. И обернулся так уверенно, резко, что никак не сочеталось с его расслабленным видом.

– Да так. Значит, ты дружил с Колей.

– Ага, вообще кореша даже.

– Были, – добавила Вика за него.

– Да, были, – подтвердил Костя и продолжил петь: «It doesn't even matter».

Вика откинулась на горячее сиденье и закрыла глаза, но спать она не собиралась. Она периодически открывала глаза и ловила на себе взгляд Кости, который по-дебильному мило улыбался.

Когда они остановились на Пушкинской, Вика по кусочкам собрала себя и выползла из машины.

– Эй, Старостина, – крикнул Костя, высовываясь из машины. – Я рад, что ты вспомнила обо мне, хоть и в свете Шурале. Мне кажется, мы тогда, в детстве, хорошо ладили.

Вика улыбнулась и протянула руку через открытое окно автомобиля.

– Точно, просто с тобой, Кость, не очень много кто общался. Тебе не с чем сравнивать.

– А я не обижаюсь, ты да Коля, а остальные были после школы, и все.

Вика нервно кивнула и отпустила руку.

– Бывай. – И «семерка» с грохотом выплюнула дым из глушителя и понеслась по проспекту Сююмбике в сторону заходящего солнца.

Вика решила зайти в ближайшую булочную и умять круассан с кофе или кленовый пекан, а потом забежать к Катьке. Хотелось как-то заесть, запить или, откровенно говоря, забухать этот день к черту. Сказать, что она узнала что-то дельное, толком нельзя. Везти это Горелову – на смех поднимет, Никите – тем более. Вика вообще пока не поняла, что важного она узнала, кроме того, что Черного и Конопатого, по словам ведьмы, гадалки, или как ее назвать, убили случайно и Вика в этом замешана. Пешков – тоже якобы косвенно связан, но не убивал. Винегрет, короче.

Дожевывая в итоге не круассан и даже не пекан, а самую настоящую огромную губадию, Старостина решила вернуться в управление и посидеть немного над доской. Дома она не могла заниматься расследованием, она вообще старалась появляться там как можно реже: с родителями конфликт на конфликте. Вика уже подумывала снять себе какую-нибудь квартиру, но пока денег ни на что не хватало.

В СК почти все разбежались, остался только дежурный и охранник.

Вика вошла, расписалась в журнале. Она решила отсидеться в зале совещаний, так как там стоял вентилятор и было больше воздуха. Но сперва она спустилась вниз и обнаружила там Архипова, который перебирал папки. С Архиповым Вика никогда особенно не общалась, но знала, что он был как раз тем человеком, что будет дневать и ночевать на работе.

– Здравствуйте, а Ерсанаев еще тут?

– Тут, Старостина, и будет допоздна, так что попрошу вас не отвлекать его.

Вика хотела сказать что-нибудь едкое, но увидев, с каким усердием Архипов просматривает папки, кивнула.

– Есть что? – спросила Вика в надежде, что Архипов ответит без колкостей.

Архипов задумался и положил папку.

– Вообще... нет, но, кажется, мы ищем просто не там или не того. Вот для тебя, Старостина, Шурале Динара – это кто?

– Ну, – Вика замялась, – тот, кто лично мстил Динару.

– Вот и я так думаю, и, учитывая, какой вы шум подняли с Пешковым и как полковник орал в кабинете, я, конечно, проверил его дело. Он может быть причастен. А учитывая, насколько Горелов нервничает, с ним это связано? – спросил Архипов, и Вика не нашлась, что ответить, пожала плечами.

Вика не знала, в курсе Архипов про записку или нет.

– Короче, я тут решил искать в двух направлениях сразу и, кажется, что-то нащупал. – Архипов стал бубнить под нос.

Вику испугало, как метко он подумал о Горелове и до чего может докопаться.

– Еще слишком удобно исчез наш свидетель, так что я заодно прочесываю и его огрехи. Кстати, он тоже был замешан в деле Пешкова.

– Да, я слышала, но не видела этого в отчетах.

– Работа под прикрытием: он следил за ним.

– То есть Динар, Рус и Пешков все же связаны? – спросила Вика и удивилась, что слышит это второй раз за пару часов. – Значит, ждем Марину, чтобы найти Руса?

– Если он еще жив, – закончил Архипов.

Ник появился на пороге, вид у него был убийственный. Вика улыбнулась ему и спросила, не хотят ли они кофе. Никита кивнул, и она поднялась наверх, чтобы приготовить им по американо. Когда Никита забирал кружку, он коснулся пальцами ее руки и поблагодарил. Вика отметила, что теперь он ее не сторонился.

Наверху она сделала кофе и себе, а затем дошла до переговорки, толкнула дверь и обмерла. Она почему-то не подумала, что там может быть занято. Но там определенно было занято. Елена Николаевна сидела на столе, небрежно закинув ногу на ногу. Было плохо видно, но, как показалось, блузка у нее болталась на одной пуговице. Напротив стоял Горелов.

– Старостина! – почти крикнул он, но Вика уже захлопнула дверь и пошла в сторону допросной.

Хотелось как можно скорее спрятаться от всего, что она сейчас увидела, и перевести дыхание. Она не могла скрыть злость и отвращение по отношению к Горелову: тот либо трахается, либо бухает, а вокруг тем временем люди мрут как мухи. Причем Динар явно убит из-за него, и это неоспоримый факт. Пешков не сел – из-за него. Рус тоже, вероятно, сбежал – из-за него.

Вика оперлась о дверь и закинула голову назад. Свет она включить забыла. Выключатель находился с обратной стороны, чтобы во время допроса никто случайно – неслучайно – не воспользовался им.

Кружка кофе жгла руку, но Вика не решилась поставить ее на стол, она хотела чувствовать этот жар – представила, как огонь распространяется повсюду. Дышать было больно. Вика вспомнила, как Нина Валерьевна рассказала про баню и то, что муж там угорел, а сын был тем, кто запер дверь. Этот ужас не укладывался в голове. Что-то во всем этом было важное, но она не могла понять что. Скорее это была интуиция или чутье пресловутое.

Дверь сзади ударила по затылку, и коричневая кофейная жижа выплеснулась из кружки, залив руки и одежду. Вика зашипела от боли, быстро встала, поставила кружку на стол и принялась отлеплять футболку от тела. За спиной мелькнула полоса света, а затем снова наступила тьма. Дверь закрылась.

Вика медленно отвела мокрую ткань от груди.

– Старостина, ты все не так поняла. – Голос глухой, тягучий. Он обволакивал, да так, что слезы на глазах наворачивались.

– Сергей Александрович, я ничего не должна понимать, меня вообще мало что касается, я просто хотела подумать над делами в переговорке.

– Хорошо, значит, объяснения не нужны. – Голос прозвучал уже ближе.

– Мне? Мне точно никакие объяснения не нужны! Извините, спасибо, что облили кофе, и хорошего вам вечера! – Вика крутанулась на пятках, подхватила кружку и твердым шагом пошла напролом к двери.

Расхлябанная металлическая ручка опустилась вниз под натиском руки, но тут же отскочила назад. Вика передумала уходить.

– А вообще я хочу сказать, что вы мне буквально противны, Сергей Александрович! И я была полной дурой, когда, тогда, ну вы поняли. Вы трахаете все, что движется, вы бухаете, вы не расследуете нормально дело, случай с алкашом пока что единственная удача, и вы мучаете Елену Николаевну, которая у дома Динара потом стоит бухая и запугивает меня тем, что вы гад. – Вика вскинула руки, расплескав остатки кофе. – Я была под впечатлением от вас и хотела здесь работать, но теперь я думаю, что лучше мне все обдумать. И, и...

Что было «и», Вика забыла. Горелов резко приблизился и рывком притянул ее к себе за талию. В следующую секунду ей стало еще больнее от того, что она сдалась. Что кружка, любимая, со Стичем, упала на линолеум и разбилась.

– Елена Николаевна не знает берегов и который год живет фантазиями, нас с ней ничего не связывает. Ей просто было одиноко. Нас и с тобой, Старостина, вроде как ничего не связывает.

– Да пошли бы вы, Сергей Александрович, куда подальше, – ядовито плюнула Вика.

Внутренне она таяла в руках, которые жадно схватили ее. Одна ладонь пошла выше, но когда Вика выгнулась навстречу этому движению, Горелов остановился.

– А можешь описать еще раз, насколько Елена Николаевна была расстроена у дома Алиева?

Вопрос прозвучал неожиданно. Сначала Вика хотела влепить ему пощечину и, собрав вещи, навсегда уйти из этого проклятого здания, стать адвокатом, или кем еще там становятся, когда, поджав хвост, убегают из СК, но не сдвинулась с места.

– Плакала и была в алкогольном опьянении.

– Прямо плакала или все же была расстроена?

Вика задумалась.

– Если вы намекаете на то, плакала ли она по школьной любви или по тому, с кем ее все еще связывали отношения... Даже не знаю. – Вика поняла, куда он клонит. – Но она так смотрела на меня, предупреждала про вас и прочее, она всегда пилила меня взглядом.

– Да, потому что Лена трахается с любым новичком, а твой Никита послал ее на три буквы.

– Он мне не говорил. – Вика отступила на шаг и отвела руку Горелова, которая только что лежала у нее явно ниже уровня талии. – Тогда, может, она плакала потому, что Динар был ей другом? Вы же все общались?

– Динар никогда не был ей другом, Алина на пушечный выстрел бы не подпустила Лену к их дому. Их старые отношения закончились очень давно, и я не припомню, чтобы они прямо крепко дружили последние годы.

– Вы думаете, что Лена плакала, потому что у нее до сих пор был роман с Динаром? Но тогда это все меняет, и вся экспертиза летит к чертям. – Вика ошеломленно уставилась в темноту, пытаясь рассмотреть лицо Горелова.

– Значит, вот что, Старостина, об этом никому ни слова. С Леной я поговорю, и еще на днях приезжает Марина, к тому времени, надеюсь, с Русом что-нибудь прояснится. Так как ты по уши в дерьме из-за меня, то будешь везде со мной. Считай, это тебе подарок на день рождения: будешь в эпицентре самых значимых действий.

Вика пропустила шутку про день рождения мимо ушей. Чувствовалось, что Сергею Александровичу приходилось непросто из-за того, что пропал Рус. Сколько подозрений теперь свалятся на его голову...

– А когда Алина с Элей приедут?

– Тоже в эти дни, она улаживает вопросы с похоронами.

Они все еще стояли рядом, но при этом говорили только о работе, и Вика не знала, что ей сейчас нравится больше. То ли ситуация, то ли момент подходящий, но она решилась рассказать о том, где провела сегодняшний день.

– Есть еще кое-что, – почти зашептала Вика, умирая от стыда и страха.

– Всегда есть что-то еще. Ну? – Голос звучал твердо, нетерпеливо, подчиняя и сжимая пространство вокруг до сказанных слов.

– Вы вообще верите в магию?

Поле тишины раздался тихий смех.

– Так, ладно, это все чушь, я поняла.

– Старостина, я стар для этого, и все сказки про Гарри Поттера и джиннов – это не мое, но я надеюсь, что твой вопрос имел другое значение?

– Имел, спасибо! Короче, я ездила к бабке одной сегодня и...

– И? – Горелов, не стесняясь, фыркнул. – Значит, так ты используешь практику в СК?

– Ничего, блин, ничего, это все бред. Да, да, вам смешно, но меня волновала ситуация с Черным и вообще, Боже, какую же дичь я несу...

Смех стих.

– Что она сказала? – вполне серьезно спросил Горелов – или сделал вид.

– Что Черного и Конопатого убили случайно, но я в этом замешана. Видимо, я и была причиной того, что с ними сделали...

– Вик, ты на нервах, я понимаю.

Старостина судорожно выдохнула, желая вернуть сказанное назад, но было поздно.

– Я был сегодня у дознавателя, и у них есть признание от одного из авторов старых. Черного свои завалили, так как Черный втихую стал герыч толкать и не делился. Наркоту нашли в доме, причем прямо под кроватью его лежачей бабки.

– Что? Ну а следы, орудие убийства где? Об этом вам автор не сказал?

– Выкинул в Каму, описал как биту деревянную.

– И вы просто поверили?

Горелов молчал.

– Вик, дело, считай, закрыто, чистосердечное есть. Этот Черный, оказывается, двух девок с комплекса изнасиловал – получил по заслугам. Если бы не тот пацан, что признался...

– Что тупо взял вину, вы хотите сказать? Взял по заслугам, как благородно вы всегда это примешиваете.

– Старостина, мы этого не знаем! Хватит чушь пороть!

– Это вы порете чушь, Сергей Александрович! Слишком очевидные случайности – не случайны.

– Это все сказки для первого курса, пора бы повзрослеть.

– Повзрослеть, серьезно? Хорошо, тогда я расскажу еще одну сказку: бабка эта сказала, что Пешков не убивал Динара!

– Старостина, ты такую чушь сейчас несешь!

Вика шагнула навстречу и, борясь с робостью, нагло положила руку на ширинку.

– Для вас это признак зрелости, Сергей Александрович, или то, что какого-то хрена вас стало устраивать удобное стечение обстоятельств? А может, это вообще были вы? Как-то все сложилось удобно, как и везде, где фигурируете вы. Динара нет – значит, вам ничего не угрожает. Команда занимается тем, что расследует убийство, в котором этой записки нет. А может, вы и еще кому сказали, я не знаю! Лена теоретически спала с Динаром, вы с Леной – мотив! Рус ваш друг, а может, и соучастник, по-любому колючая проволока у него могла быть в доме-то. Найда бы вас подпустила к себе, вы бы ее и отравили.

– Так а Черного зачем грохнул? И ничего, что на записке личинки и она, блин, несвежая?

– А хрен знает, влюбились в меня, снесло крышу. Как раз там минут двадцать у вас было, где Черный лежал – вы тоже знали. Следов не оставили – для вас пустяк, а потом повели по ложному следу, к Пешкову. С запиской... А какая разница? Вы ведь дело Черного так быстро решили слить, кого волнуют такие мелочи.

Руку Вики быстро перехватили сильные пальцы, увели в сторону и сжали.

– Если строишь догадки, должна такую кирпичную стену построить, Старостина, что ни ветер не сломит, ни дождь не размоет, а ты вилами по воде водишь! Почему же тогда не Ерсанаев твой Черного и Конопатого грохнул? А? Сила есть, мотив тоже, приехал подозрительно рано. Зная его отца – вообще за милую душу! Может, и отмазали так быстро, потому что он наплакался, что грохнул случайно.

– Это вы говорите потому, что отец Никиты вашего отца отмазал, а ваш отец довел мать, а потом вас с ней запер?

Кисть не просто ныла, она с хрустом повернулась влево, и Вика застонала от боли. Выкрутившись в обратную сторону, она освободилась.

Тяжелое дыхание с обеих сторон. Вика пожалела о том, что сказала, и хотела попросить прощения, но не успела. Горелов прошел к двери и, обернувшись, сказал:

– В таких, как ты, Старостина, не влюбляются. У таких, как ты, беды с головой, причем наследственные. И ты совсем не в моем вкусе, так... на раз, ради интереса.

Сергей Александрович вышел, оставив Вику в комнате для допросов, баюкать руку и давиться слезами. В темноте она попыталась найти кружку и, конечно же, порезалась – она хотела этого.

Когда Вика вышла из допросной, глаза были красными. В руках лежала разбитая кружка с мордочкой Стича, расколотой ровно посередине. Капли крови застыли на порезе. Очень некстати навстречу по коридору шел Архипов. Заметив Вику и посмотрев на нее чуть дольше, чем обычно, он сказал:

– У меня есть предположение, но для этого мне нужны те, кто попробует его опровергнуть. Вы не могли бы подойти через минут десять?

Вика кивнула, не найдя слов, которые бы не выдавили всхлип.

– Вам сделать кофе, раз вы, видимо, уже выпили? – спросил Архипов, и Вика нашла в себе силы, чтобы улыбнуться этому странному человеку.

– Да, пожалуйста.

– Хорошо, – добродушно сказал Архипов.

В комнате для совещаний уже сидели Горелов, Никита, Хуснутдинов, Александров и Живниченко. По непонятной причине все ощущали, что времени остается все меньше. Крики начальства сегодня для всех стали сигналом к действию.

– Если кому-то надо идти – идите, я не ожидал, что тут столько народа осталось. – Архипов поправил очки и неуверенно оглядел кислые и опухшие от недосыпа лица.

– Архипов, давай к делу. Вы с Ерсанаевым что-то нашли или вам просто стало одиноко? – Сергей Александрович не скрывал раздражения.

Архипов, высокий и сутулый, поднял плечи и опустил, при этом вышел в центр комнаты. Его пиджак в такую жару казался неуместным и висел мешком.

– И да, и нет, – ответил он.

Стон изо рта Александрова олицетворял мысли собравшихся. Если Архипов брался нудеть, то все начинали вздыхать, зевать, стонать и хотели жрать.

– Архипов, либо ты рассказываешь что-нибудь интересное, либо заказываешь всем пиццу за вредительство. – Горелов уселся поудобнее и, развернувшись, с шумом положил на стол сигареты. Он осмотрел собравшихся, при этом взглядом чуть дольше остановился на Вике.

– Да-да, но на средства отделения. Не помню такого, что сотрудник СК обязан обеспечивать кого-то пиццей.

Александров закатил глаза и уронил голову на руки.

– Господи, если бы не твоя суперспособность, Архипов, ты бы был библиотекарем, – сказал он глухо.

– А что не так с библиотекарями? Моя мама работает в районной. – На фразу Архипова все оттаяли и заулыбались.

– Ладно, к делу, господа, – прервал Горелов, и Архипов откашлялся.

Перед ними, как в классе, висела белая магнитная доска, на которую прикрепили фотографии жертв. Цветные магниты на раскоряченных застывших телах выглядели абсурдно, как в дешевом фильме ужасов. Ниже шел список важных зацепок. Доска была способом визуализировать общую картину, поэтому практически все использовали ее для рассмотрения дел и поиска возможных связей.

– Смотрите, мы ничего не нашли по схожему почерку убийств, где фигурировала бы, например, колючая проволока. Но она явно несет важное значение, так как убийца ее использовал намеренно, верно?

– Конечно, как иначе. – Александров терял терпение, постукивая пяткой туфли о ножку стула.

– Но мы все забыли, что было одно дело, в котором напрямую фигурировала колючая проволока, и, более того, там жертвой был ребенок.

Все присутствующие подались вперед и уставились на доску, где Архипов обвел в кружок имя Пешкова.

– Магия или нет, но ребенок по возрасту, полу и даже внешности подходит под тип жертв предполагаемого педофила Пешкова.

– Я не помню такого дела, – начал Александров, сощурившись.

– И я, – донесся голос Живниченко. – Мы бы все запомнили такое убийство, даже если бы оно произошло лет двадцать назад.

– Не двадцать, а десять, – ответил Архипов. – Есть причина, по которой вы о нем не помните. Меня случайно на эту идею натолкнуло предположение Ерсанаева, которое он высказал в самом начале расследования. Мы все приняли его за абсурдное, если честно.

– Наводка Ерсанаева звучит как призыв к исполнению приказов, – усмехнулся Живниченко, но к нему никто не присоединился.

Никита сидел прямо, расправив плечи, но на Архипова даже не смотрел, то ли стыдясь того, что его отметили, то ли того, что его предположение было абсурдным. Выглядел он ужасно уставшим.

– Подожди, ты сейчас говоришь о якобы самоубийстве, об этом предположении? – почти вскричал Александров.

– Именно! – подхватил Архипов, и тут уже Горелов скрипнул стулом и оперся о стол, подперев подбородок.

– Ну и? Я понял, о каком ты деле. Оно вообще не в Челнах произошло.

– Да, не у нас, – ответил Архипов, – но если его запросить, я уверен, вы найдете кое-что очень интересное.

Архипов взял маркер и от Пешкова прочертил стрелку вниз, а затем начал медленно писать ровным почерком.

– Девочка найдена на заборе в лесу у заброшенной военной базы. А свидетель утверждал, что они убегали от некоего мужчины. С его слов составлен фоторобот.

– А при чем здесь Пешков вообще? Там его лицо, или что? – спросил Горелов.

– Этого мы знать не можем, – ответил Архипов. – Но да, кто-то сказал, что это вылитый Пешков. Надо по базе запрос оформить, а лучше бы съездить по-быстрому. Но суть не в этом. Позже одноклассница, подружка, заявляла, что тоже видела этого мужчину у школы.

– Это все совершенно не имеет значения, – возразил Живниченко. – Даже если там фоторобот похож на Пешкова, его всегда можно оспорить, плюс десять лет и тот факт, что Пешков явно поколдовал над своей физиономией.

– Дайте закончить. Свидетель утверждал, что мужчина преследовал их через лесопарк. Они потерялись с девочкой, а потом он выбежал к заброшенной базе и увидел, как она висит на заборе, а мужчина стоит и смотрит, как она там мучается. Более того, свидетель утверждал, что мужчина схватил его и заставил смотреть до конца...

– Боже мой. – Вика прикрыла рот рукой.

– Что такое, почему все вдруг замолчали? – Живниченко осматривал присутствующих. Все пялились на доску, изменившись в лице.

– Проволока, Живниченко, – сказал Горелов. – У всех военных баз над бетонными заборами идет колючая проволока.

– Охренеть, – воскликнул кто-то. – Так она что, запуталась в ней?

– А вот это нам надо проверить. Но проволока и способ, которым был убит Динар, – подходят. Если там теоретически мог фигурировать Пешков... – Архипов не договорил, потому что Сергей Александрович со всей дури хлопнул по столу.

– Тогда у нас есть мотив и возможность привлечь Пешкова. И надо проверить даты. Возможно, это первая жертва, которая умерла не от его рук, но при его содействии. Это могло повлиять на него. Десять лет, тогда все и началось.

– Но мы не можем его привлечь по прежнему делу! Вы чего напряглись все! – сказал Живниченко, привлекая внимание.

– Это другое дело, милый, – возразил Архипов. – Это другое место, это другая жертва.

– Кстати, где территориально произошел этот так называемый несчастный случай?

– Это где-то рядом с Казанью, – сказал Архипов. – Не могу вспомнить точнее.

Вика не отводила взгляда от Архипова и той стрелочки, что он провел от Пешкова.

– Арский район? – хриплым голосом спросила она и наткнулась на взгляд Архипова.

– Да, вроде там. А что?

– Это оно, совпадает. – Вика поднялась и подошла к доске под пристальными взглядами собравшихся.

– По версии одной из легенд...

– Блин, ну нормально же начали, Старостина, сядь на место. – Живниченко вскинул руки.

– Так вот, по одной из версий, легенд там или мифов, я уж точно не помню, Шурале относится к чудскому народу, бытующему на территории Арского района.

Живниченко затих, но спустя полминуты не сдержался и протянул нараспев.

– Бля-я-я...

– А если совпадение? – спросил Александров, взъерошив себе волосы ладонью-лопатой. Он стоял, готовый выбегать куда угодно, только бы ему свистнули.

– Многовато совпадений у нас выходит в таком случае, – резюмировал Архипов, поддев очки пальцем.

Спустя еще час все разошлись лишь для того, чтобы ночью прогремел очередной звонок, после которого все, подорвавшись, устремились в лес.

Многие не верят в сказки. И зверь не верил. Он рос как чужак в стае, чуя больше, видя шире и понимая глубже. Каждый человек – это пустой звук, пустой вздох. А зверь всегда знал, что он сильнее всех, умнее всех, просто его еще не оценили по достоинству. Собственно говоря, именно поэтому он и стал зверем.

Зверь вскинул голову вверх. Небо немного расплывалось, облака, кучные и густые, предвещали дождь. Дождь – это время охоты, дождь смоет следы. Зверь знал: по следам его могут найти, поэтому был осторожен.

Сейчас его жертва уже готова, как и тот, кто плакал, взывал, а потом висел на проволоке. Проволоку он выбрал не просто так, он играл с Былтыром, запутывал, строил планы. Когда же Былтыр поймет все? Или не поймет?

Этот молчал, не выл, не кричал. Он сидел и смотрел на зверя.

– Кто ты? – спросил тот. – Меня зовут Руслан. Скажи, как тебя зовут и почему ты это делаешь.

Зверь засипел, зафыркал и поправил маску на лице.

– За что ты наказываешь меня?

Зверь кинул ему под ноги перчатки и жестом заставил надеть их. Человек послушался и медленно, трясущимися после запоя руками, надел. Зверь бросил ему стопку фотографий, каждая из которых была в целлофане.

Человек стал рассматривать их, и с каждым новым снимком руки тряслись сильнее, а глаза становились шире, пока он не дошел до последнего.

– Я все понимаю, да, я виноват в этих смертях! Ты что же, мстишь нам за ошибки? – Голос Руслана дал трещину и взвился ввысь.

Зверь произнес низко и глухо:

– Вы все должны быть наказаны. Все будут играть по моим правилам.

Руслан закрывал глаза, потом открывал, но из-за крови все стало черным. Капилляры лопнули от натуги. Руки цеплялись за острые края. Его мучитель сидел рядом и смотрел. Нет, он ждал.

Еще позавчера Руслан был дома, взял выпить, а дальше... пустота. Пару раз он осматривался, но не понимал, где он. Потом был запах леса.

Руслан больше не двигался, сил не осталось. Но мучитель сам сказал: «Выберешься – будешь жить». Рус знал, что все это ложь, он видел, что мучитель наслаждается. Маньяк – или как его классифицировать, сумасшедший? – верил, что он какой-то зверь.

Руслан тяжело вздохнул, продирая горло.

– Уже недолго, – прорычал зверь. – И, если тебе станет легче, собака твоя жива.

Легче стало. Руслан подумал о Найде, вспомнил ее щенком, потом вспомнил Маринку, которая так хотела собаку. А потом так хотела дом, а потом вспомнил Динара и Лену... Руслан захныкал, вспоминая свою жизнь, вспоминая Пешкова. Его лицо все еще стояло перед ним. Но тот, кто сидел и смотрел, точно не был Пешковым. Это Руслан знал, он почуял бы, узнал в повадках. Пусть лицо скрыто, пусть рост совпадает, но это не он.

– Кто ты? – прохрипел Рус, чувствуя, что в горло вошел шип, вошла острая боль.

Зверь поднялся и, подойдя к человеку, заглянул ему в глаза, впитывая страх, впитывая боль. Он открыл рот, чтобы произнести имя, свое человеческое имя, но сзади послышался шелест. Зверь обернулся и навострил уши.

– Нет, нет, здесь никого не должно быть, – прошептал он.

Руслан посмотрел в глаза своего мучителя. Рта он не видел, на нем была плотная маска. Но попытался вспомнить, откуда же он знает эти глаза и вот эту особенность, которую выдал сейчас мучитель.

Осознание накрыло разом. Руслан понял: чтобы выжить – надо действовать. Живот нещадно ныл, резал и колол. Тогда он напрягся и заорал со всей силы, как ребенок, который не может найти мать и боится, что теперь он останется навсегда один, что умрет:

– ПОМОГИТЕ!

Зверь понял, что времени остается мало. Придется действовать.

Глава десятая

Верные в любви

В реанимацию Горелов отправил Хуснутдинова с Живниченко. После недавнего случая с Черным больше никому он не мог доверить Руса. Первый звонок от Хуснутдинова пришел минут тридцать спустя после сообщения, что они на месте. Он докладывал, что Хайлов по-прежнему в критическом состоянии, но, судя по увечьям, не они являются причиной его самочувствия. Врачи подозревают какое-то отравление. Пока неясно, когда он очнется.

На место происшествия прибыли почти всем составом. Сергей Александрович ехал вместе с Леной и видел, как ее лицо по мере приближения к месту начинало кривиться. Выйдя из машины, Горелов подождал, пока мимо него пройдет Александров, и кивнул, чтобы начинали без него. Лена шла следом. Отойти от машины удалось всего на пару шагов, потому что за спиной отчетливо раздались пыхтения и всхлипы.

– Сереж, – донесся голос.

Горелов ждал этого момента, он знал, что сейчас произойдет. Судя по выражению лица, Лена уже не могла держаться.

– Чего, Лен?

– Сереж, я это, не могу больше принимать участие в расследовании, меня надо заменить, ну или в документах подпись... – Снова сдавленный голос и звук, похожий на всхлип.

– А что так? – Горелов тормознул слишком резко, и Лена, не ожидавшая этого, налетела прямо на него, заливаясь слезами.

На секунду Горелову стало ее жалко, и он хотел было прижать, обнять, успокоить. Они ведь не были чужими друг другу, столько лет вместе, своя история, а может, даже и любовь когда-то. Но потом он подумал об Алине, и кулаки инстинктивно сжались.

– Леночка, ты мне скажи, ты ведь с Динаром трахалась, да?

– Сереж, у нас это просто... – Горелов закрыл ей рот и, пока никто не увидел, отвел ее в сторону, за широкий ствол сосны.

– Лен, на тебя мне похуй, ты скажи правду, а там подумаем, что сделать можно. Ты ведь понимаешь, какая хрень сейчас заварилась. Там как бы Рус при смерти, не время сейчас для всех этих тайн. Шурале сраный по следам идет, и дальше, похоже, либо ты, либо я. Себя ты в эту историю вписала своим лобком, котенок.

Горелов специально использовал это слащаво-приторное слово, от которого раньше Лена вздрагивала, извивалась, изгибалась и была готова на все, лишь бы ее любили, лишь бы обнимали. Очередная безотцовщина, зацикленная на мужиках, сексе, власти и лжи. Горелову захотелось схватить ее красивую головку и сжать со всей силы, а потом об ствол шваркнуть. В голове мелькнул образ Шагунова-старшего, и Горелов ослабил хватку.

– Давай быстро и по порядку, все нормально будет, – солгал и стал ждать. Он знал Лену: она всегда была сильной, но при этом, как и любая сильная женщина, сломавшись, разваливалась по частям, по кускам.

Лена, дрожа, потянулась за пачкой в кармане куртки, вытащила сигарету и предложила Горелову, но тот отказался и достал свою. Внутренне его перекашивало от того, что сделала Лена, и он не мог без отвращения принять из ее рук сигарету.

– Сереж, это все совпадения, ты должен понять... – начала было она в ожидании, что Горелов ее как-то успокоит, но, наткнувшись на его холодный взгляд, перестала искать утешения. – Динар и я... мы были вместе...

– Блядь. – Горелов не выдержал и сплюнул. – Ты серьезно? Ты захотела измарать самое чистое и прекрасное, что было в гребаном городе? Ты хоть знаешь, какая это семья? Ты Алину хоть знаешь? Не хватило вам школьного романа?

– Не хватило! И знаю! Я знаю, Сережа! А ты вот ни хрена не знаешь и придумал себе ореол святой Алины. Она та еще сука!

– У них же ребенок, дура ты тупая! – Горелов пытался успокоиться, но образы Эли и Алины появлялись перед глазами.

Получается, Лена напрямую связана с тем, что Динар попался, что оказался там, где его нашли. Будь он дома, с семьей, вряд ли бы все это вылилось в то, что они теперь имеют: Лена ревет, Горелов громко ненавидит, а Динар... Динар гниет.

– Вы у Руса встречались? Ведь так он там оказался?

– Нет! Ты за кого нас держишь? Мы в отеле, в перерыв обычно, редко вечерами. – Лена говорила так, будто тайные встречи и перепихоны с женатым в перерыве – само собой разумеющиеся вещи.

– Сколько это продолжалось? – Горелов подпалил сигарету и затянулся подряд три раза, чтобы хоть как-то снять напряжение.

– Года три... – прошептала Лена.

– Ты серьезно? Алинка родила, а ты тут как тут, да, рядом? Как тебе самой от себя не мерзко? – Выдержка дала маху. Жутко захотелось пить, горло саднило, во рту было сухо. Но такую жажду вода не уймет, тут другого рода помощь нужна, спиртовая.

Лена заткнулась, из ее глаз крупными каплями падали слезы. Или это пошел дождь – Горелов так и не понял. Если дождь, то всем следам пизда. Как и всему их расследованию – пизда. Они запороли его с самого начала. Надо писать заявы и откатывать по-тихому, пока по-громкому журналисты не подхватили. Одна – криминалист, трахалась с убитым, второй – следователь, скрывал ключевую улику.

– Ты многого не знаешь, Сереж, и да, это Челны, здесь все и всегда трахались друг с другом похлеще, чем в «Доме-2». А стоит мужику перешагнуть тридцатилетний рубеж, как все резко прозревают и начинают ходить налево. Бабы вон худеют, имидж меняют, губы колют, жопы колют, сиськи ставят. Каждому свое. Тебя участь эта миновала, волк-одиночка, любитель овечек кудрявых. – Лена усмехнулась.

– Давай к делу, или я тебя как подозреваемую прилеплю, – выдавил он.

– Ну хорошо, медведь ты наш, про тебя ни-ни, давай наше белье полоскать. Маринка кинула Руса, и он позвонил Динару, был бухой в жопу, такую хрень нес про то, что башку себе снесет, что петлю сделает. Мы тогда вместе с Динаром были, он с Алинкой поцапался, и она укатила с Элей к родителям...

– Так удобно совпало, согласен. Какой же гнида Динар с твоих слов выходит, прямо сказки, как будто у нас с тобой два разных Динара были.

– Да, точно, – огрызнулась Лена и уже уверенным тоном продолжила: – Мы приехали, успокаивали его и напились в итоге вместе, песни пели, кальян курили. Там настойка какая-то у него была забористая, отрубила напрочь.

– Рус знал о вас?

– Нет конечно. Мы с Динаром сидели, он успокаивал меня, и слово за слово я сказала, что так больше продолжаться не может. Сказала, что либо жить вместе надо, либо расставаться.

– Короче, вы расстались, – сказал Горелов, откинув сигарету, следующая была на подходе. Смотреть на Лену у него не хватало сил. Дождь уже не просто шуршал, а прыгал по плечам, волосам, лицу.

Лена молча посмотрела на небо, по щекам стекала вода.

– Нет, он согласился и сказал, что больше так не может, что хочет быть со мной, что семья у них с Алиной не сложилась, что она знает про любовницу. А однажды он пришел домой пораньше, Алинка выбежала вся взъерошенная – Элька, оказывается, у бабки была – и давай что-то кричать, смеяться. Говорит, пошли в ресторан. Динар сначала не понял, что это с ней такое, подумал, еще любит, а потом сложил два и два, что она его из дома выпроваживала. Видно, был у нее кто-то в тот день. Но доказать не смог, да и не хотел – наоборот, даже обрадовался. Эльку только жалел, что мелкая еще, хотя это и хорошо. – Лена говорила, и слезы текли ручейками, не останавливаясь. – Мы же учились вместе в школе. А Алинка с Русом в параллели. Все давно друг о друге знаем. Ты, Сереж, иногда сам как святая простота и невинность, только ужас на себя наводишь, еще веришь в семью, преданность и прочее... Алинка специально залетела после школы, Динар, как порядочный, и женился. Потом выкидыш – прикипел, пожалел...

– Леночка, ты альтернативную историю рассказываешь какую-то. Уверена, что все это не придумала? Откуда тогда у Алины доступ к важным документам, которые Динар даже мне не доверил?

Лена заткнулась, словно прикусила язык.

– Сереж, у меня переписка сохранилась.

– Как докажешь, что это он, а не кто-то другой?

– Думаю, ты сам узнаешь манеру письма Динара.

– Лен, ну что ты за баба такая?

– Пошел ты, Сереж, кто бы говорил. – Она хотела уйти, но Горелов перехватил ее.

Внутренне Лена боролась с желанием плюнуть в него или ударить как следует.

– А дальше что было, вы просто ушли?

– Ну, Динар ушел, а я осталась. Он пошел домой на случай, если Алина вернется. Он... он сам обычно первый писал, вот я и не звонила ему, я думала, он дома давно! – почти прокричала Лена.

– Какого, блядь? – Горелов подался вперед. Хотелось взять ее за шею и тряхнуть. – А теперь самый важный вопрос: когда это было?

Лена закрыла лицо руками и уже не стесняясь зарыдала. Узел сплелся еще крепче, ведь Динар в день смерти был вместе с Леной у Руса.

– То есть вы оба, ты и Рус, последние, кто видел его живым? Лен, ты хоть в курсе, что натворила?

– Он не мог. Рус не мог, – прошептала она, всхлипывая.

– А кто мог, Лен?

– Там был кто-то. Динар ночью выходил, я проснулась, и мне показалось, что кто-то смотрит в окно...

– А Рус?

– Да спал он все время! – крикнула она. – Я клянусь, там был кто-то, я потом подумала, что мне показалось, Динар убедил меня, что это был кошмар... Проснулась, а у окна тень какая-то, ну я и разбудила Динара. Он вышел посмотреть и сказал, что никого нет, мы посмеялись...

– Если, Лена, никакой гребаной тени не было и ты только что все выдумала... – Сергей Александрович подошел к ней вплотную.

– Клянусь! Была эта сраная тень, Динар ушел как раз спустя час где-то... Тогда его, видимо, и... – Лена зарыдала пуще прежнего, захлебываясь и протягивая руки к Горелову.

Обходы конной полиции в лесу были частыми, по две-три пары полицейских ходили на равных промежутках друг от друга, но даже это не гарантировало полную безопасность. Нельзя патрулировать круглосуточно и ходить по всей посадке из-за сложных и узких тропинок. Алкаши, бомжи и наркоманы предпочитали летом искать удобно поваленные деревья, пеньки и опушки, равно как и молодежь: подростки для алкогольных изысканий брали с собой гитару и шли к Каме.

Июньский дождь в Челнах иногда перерастал по масштабам в стихийное бедствие, когда по дворам текли потоки коричневой воды. Дождь лупил по крышам и стенам домов под наклоном – нещадно и даже больно. В детстве под таким дождем босиком по горячему асфальту было приятно бегать, шлепать, прыгать.

Сейчас же Вика стояла под потоками дождя и наблюдала, как Горелов разговаривает с Леной. Хотелось курить, и Вика впервые осознала, что крепко подсела на никотин. Она в очередной раз набрала Никиту, но он сбросил: наверное, спит.

Белые кроссовки полностью покрылись грязью, утопая в местах, где земля была особенно рыхлая. Фиолетовый дождевик шуршал при каждом движении. Свежий хвойный воздух наполнял легкие и должен, должен был вытеснить всю тяжесть, но не мог. Елена стояла с опущенной головой, закрывая лицо. Горелов что-то сказал и, не оборачиваясь, отошел. Архипов завис у заградительной ленты: нет тела – нет дела, но и следы – дело, вот только дождь смывает все, что могло быть.

– ...Что могло быть, – прошептала Вика и поняла, что и первое убийство было совершено после дождя, а значит, если Шурале все подгадал, ничего не будет. – Хотя... – она и побежала к Горелову – тот как раз направлялся к Архипову.

Заметив ее, он не остановился и, дойдя до Архипова, начал что-то ему говорить. Вика подбежала к ним, поскальзываясь на грязи.

– Сергей Александрович, его же прервали?

Горелов договорил фразу:

– Надо рассмотреть все с новыми данными, и завтра выезжай, я договорюсь. Когда приедешь, разрешения вступят в силу. – И повернулся к Вике вместе с Архиповым: – Ты нас, Старостина, прерываешь вообще-то. Что?

На лице застыли недовольство и злость, с которыми он смотрел на Елену. Ему явно не хотелось говорить с Викой.

– Тогда все же отвлеку. – На лице Вики появилась неуместная улыбка. – Его прервали, он мог оставить что-то рядом. Ему нравится неторопливо смаковать процесс. Если он смотрел, как девочка тогда умирала, а она должна была умирать долго, как Динар, значит...

Горелов не выдал никаких эмоций, но оглянулся.

– Ты дождь берешь во внимание?

– ...значит, он должен был где-то наблюдать, должен! Ну, скажите вы хотя бы.

Прежде чем дать ответ, Архипов, по обыкновению, взял паузу. Он никогда не говорил сразу, всегда проводил все через внутреннее сито, обдумывая каждую мысль, чтобы выдать наиболее экспертное мнение.

– Тоже так думаю, но только если то, что я сегодня донес до группы, верно и все совпадет.

– Совпадет каким-то образом, и если это не Пешков, то это тот, кто имеет к нему отношение, – не сдавалась Вика.

Горелов проводил взглядом Лену, которая подошла к криминалистам и, размахивая руками, показала в его сторону, а потом удалилась, пройдя мимо и не попрощавшись ни с Викой, ни с Архиповым.

– Да, у нас Елена Николаевна снимается с дела, если что, так что по всем вопросам теперь к... – Горелов запнулся, поглядывая на молодого криминалиста.

– Евгению, – сказал Архипов и посмотрел на Вику с улыбкой.

– Разница-то какая, все равно дурень безмозглый, – ответил Горелов и, уже отходя, прокричал: – Всем оперативникам и трем криминалистам подойти ко мне, сейчас будем прочесывать округу, пока тут все на хер не смыло. У нас час максимум, чтобы разглядеть хоть что-то, если дождь не перестанет.

Дождь не перестал. Территорию поделили на квадраты, строго определив тех, кто работает на месте, и тех, кто прочесывает места, где убийца мог сидеть в засаде, но при этом не быть на виду. Скупая надежда на то, что будет хоть что-то, стремительно таяла. Место, где находился Руслан, накрыли палаткой, и с фонарями там работали криминалисты.

Вика надела защитный костюм с перчатками и отправилась туда, где еще была вероятность что-то обнаружить. Бахилы чапали по грязи, иначе это не назовешь. Спустя минут пятнадцать поисков к ней подошел Никита, на нем был точно такой же костюм. Он помахал ей рукой и показал на розовые бахилы с неуместной улыбкой.

Спустя еще пятнадцать минут дождь начал играть с экспертами в игру «А ну-ка, разгляди-ка». Кроны деревьев уменьшали поток воды, который падал с неба.

Около половины четвертого утра, когда начало светать, раздался радостный крик:

– Нашел!

Это был Никита. Он стоял, вытянув руку вверх, как в какой-то передаче или эстафете, и сжимал что-то небольшого размера.

– Стой на месте и не дергай так рукой! Придурок! – донеслось из уст обычно тихого и робкого Евгения. Без руководства Елены он словно расправил крылья и превратился в плохого босса.

Когда у Никиты забрали улику и унесли ее в пакете, ему еще долго не разрешали двигаться. Но убедившись, что рядом больше ничего нет, выпустили.

Вика стояла уже за оградой, час прошел, дождь не прекращался, и все ждали только Ерсанаева. Он подошел, сияя сверкающей улыбкой победителя, но, заметив хмурый вид Горелова, убавил количество выдаваемых ватт.

– Ну и что там было? – глухо спросил Сергей Александрович.

– Брелок, что ли, я толком не разглядел. Детский такой.

– Детский, а почему именно детский? – уточнил Архипов.

– Не знаю, там все в грязи было, персонаж из мультика какой-то синий, я не думаю, что взрослые носят нечто подобное.

– Я ношу, – сказала Вика и была готова убить любого, кто сейчас в ответ пошутит. – Синий, с крупной мордочкой?

– Ну да.

– Так, главная по малышам, что это? – Сергей Александрович даже не пытался сбавить уровень пассивной агрессии, и Вика ответила ему в подходящем тоне:

– Этот персонаж, вероятно Стич, вам, старикам, не понять.

Горелов даже не посмотрел в ее сторону, и отчего-то всем стало неловко.

– Точно, у меня сестра тоже фанатела от него. «Лило и Стич» мультик, да? – спросил тихо Никита.

– Верно, – кивнула Вика.

– Он мог здесь лежать и раньше, – предположил Архипов.

– Но он был не в грязи, прикрыт слегка землей, так что вряд ли, почти чистый, несмотря на дождь, – ответил Никита.

– Так, ладно, все по домам. Будем надеяться, что Ерсанаев нашел что-то значимое, так как в остальном у нас опять только проволока, которую сняли с Руслана.

– Архипов, кого берешь с собой завтра?

Архипов посмотрел на Вику, затем на Никиту и перевел взгляд на ворчащего Живниченко, который пробирался к ним по грязи.

– Ну Ерсанаев точно заслужил это, раз навел на мысль и... Старостину тогда в довесок, все равно здесь от нее мало толку.

– Хорошо. Утром Марина приезжает, и мы допрос начнем, потом будем смотреть по обстановке уже. Все, расходимся. В девять меня зовет к себе Сан Саныч, пойду получать пиздюлей, потом вам раздам в обед. – Горелов, не дожидаясь ответа, пошел к заградительной ленте, которая раздувалась на ветру и пригибалась под каплями дождя. Напоследок он крикнул: – Всем спать часа три и как штык быть бодрыми!

Никита обсуждал с Архиповым поездку, убеждал, что на его машине будет ехать комфортнее, чем на служебной. Архипов что-то вяло ответил, и они пошуршали дождевиками в сторону тропинки, ведущей из леса.

Вика стояла под дождем, слушая, как шумит капюшон дождевика над головой. Она смотрела в спину Сергея Александровича и видела, как с каждой секундой опадают его плечи, подкашивается фигура, как он опирается о колышек, что вбит на уровне пояса. Вторая рука держит телефон, он прислоняет его к уху. Ветер уносит его голос в сторону места происшествия, где, как подснежники, копошатся эксперты в белых костюмах.

Вика, борясь с сомнением, схватила прядь волос и закусила ее, высасывая безвкусный дождь. Она обернулась и увидела, что Ник машет ей.

– Вик, ты идешь?

– Сейчас, я догоню! – кричит она в ответ, а прядь волос падает изо рта и облепляет подбородок. Вика старается делать вид, что не чувствует, с каким подозрением на нее смотрит Никита.

Горелов поворачивается и ловит ее взгляд. Глупо, смешно и больно. Самое ужасное – испытывать тягу к тому, кого ненавидишь, это чувство время стирает дольше всего. Вика пошатнулась и решилась сделать два шага вперед, но остановилась, открыв рот и вдыхая влажный воздух. То, что сейчас было в ней, боролось с желанием дотронуться до этого человека, уничтожающего ее день ото дня.

Показалось или он сделал два шага навстречу?

– Мне жаль Руслана, очень жаль. – Ей пришлось говорить громче обычного, но не настолько, чтобы это услышал кто-то посторонний. Он сделал еще шаг, сокращая расстояние между ними.

– У Лены была связь с Динаром? – спросила она, бросая спасательный круг, который оставалось лишь схватить, но Горелов молчал. Хотя молчание и было ответом.

– Я... – Вика шагнула еще ближе и закусила губу, тяжело дыша.

Дождь обнимал, ласкал и бил.

– Мне тоже жаль, Вик. Завтра я скажу начальству о записке и, вероятно, меня тоже отстранят. Я завел нас по уши в дерьмо. Не переживай, о тебе не будет и речи. – Взгляд больной, как у побитой собаки.

– Я и не переживаю, но не думаю, что эта записка что-то изменит. Вам даже надежнее работать с группой на случай, если он решит напасть.

Горелов усмехнулся, дернув левым уголком губ:

– Тебе не все ли равно?

– Мне не все равно, – твердо сказала Вика.

В джинсах завибрировал телефон. Старостина неловким движением задрала дождевик и протиснула мокрую руку в карман. На дисплее отображалось сообщение от Ника: «Ну где ты там? Тебя ждать?»

Вика отвела взгляд от дисплея. Горелов стоял все там же, но на его лице больше не читалось самобичевания или жалости к себе. Последний шаг – и между ними осталось пространство в тридцать сантиметров.

Вика скользнула языком по нижней губе, где совсем недавно надорвала кожу. Горелов посмотрел на выступившую капельку крови, которая смешалась с дождем.

– Поехали, – сказал он, и Вика сразу же кивнула, а потом набрала в телефоне: «Нет. Сегодня к родителям».

Ей не было стыдно, она не стала размышлять о том, что подумают Ник, Архипов и все, кто видели, как она уходила следом за Гореловым и села в служебный «ниссан». По пути заехали в магазин, взяли вина. Вика докурила и высунула руку из окна, выпуская бычок, который ветер унес далеко назад и приземлил где-то в лужу.

Вика высунулась, ощущая, как капли ласкают кожу – нежно, осторожно. Поворот кисти, как в танце, глаза зажмурены. Его рука сжимает бедра, старается пробраться сквозь тесные джинсы, ласкает, как и дождь. Поворот ключа в квартиру. Бутылка так и осталась в машине. В прихожей упали кроссовки, затем туфли. Запах дождя, запах пота. Вика коснулась груди Горелова, одним движением сняла его футболку и прижалась, как кошка, вдыхая и задыхаясь.

Никаких слов, только дыхание и стук капель за окном. Джинсы остались тоже где-то в прихожей. Дождевик разорван и обиженно лежит в мусорке у подъезда.

Руки были горячими, жадными. Когда Вика потянулась с поцелуем, он схватил ее, оставляя синяки на плечах, сжал талию и другой рукой коснулся белья. Вика подалась вперед, не стесняясь, не думая о том, что делает и что будет после. Иногда мир сжимался до чувств, до ощущений. И, как гитара, которую настраивают, Вика прислушивалась к своему телу, которое звенело под его прикосновениями, под его губами.

Когда они оказались на диване, Горелов остановился и просто обхватил ее лицо, заглядывая в глаза, словно спрашивая разрешения или убеждаясь в том, что она не пьяна и в себе. Вика протянула свою ладонь и коснулась его волос, которые так давно хотела пригладить и проверить, отскочат ли они ежиком назад. Отскочили, и она улыбнулась. В ответ улыбка была тяжелая, но Вике показалось – счастливая. Он медленно наклонился и поцеловал осторожно, едва касаясь губами, другую руку при этом уводя ниже.

Вика закусила его губу, требовательно, с нажимом. Но он был ласков и продолжал смотреть, в то время как Вика ощутила, что напряжение, которое копилось с первых лекций, с первой встречи, с дурацких вопросов, взглядов, готово наконец-то испариться.

Глаза сами закрылись. Вика приподняла бедра, помогая ему снять ее трусы, и застонала. Так бывает, когда все ноты играют чисто, никто не фальшивит ни в игре, ни в действиях и просто растворяется в чувствах.

На секунду Вике показалось, что она сейчас заплачет от того, как все вокруг ускоряется и словно стягивается в одной точке, как растянутая до предела пружина.

Он поймал ее губы, которые кривились от наслаждения, и в поцелуе они наконец-то стали сами собой. Но этого было мало. Вике стало страшно, что ей всегда будет этого мало, и, перевернувшись на живот, она схватила его руку и прижала к своей груди. Отчего-то она вспомнила те дурацкие босоножки с цепочками в «Джумбе», потом мелькнул образ проволоки, затем она подумала о брелоке, розовых кроссовках и вновь утонула в крике. Он держал ее, пока Вика чувствовала, что на полной скорости несется вниз, падает, падает, падает на самое дно. Но как же хорошо, когда на этом дне ты чувствуешь, что больше не притворяешься, не фальшивишь и живешь, дышишь, извиваешься. И хочешь еще и еще. Из последних сил сжав крепкие мускулы на его спине, Вика закрыла глаза и подумала: неужели любовь выглядит именно так?

Они не спали нормально почти неделю: сбитые смены, совещания до утра, происшествия. Усталость накопилась и вылилась в болезненный сон. Вика хотела сразу собраться и уйти. Но, к ее удивлению, сразу уйти не удалось, потому что Горелов не отпустил. Протянув руки, он прижал ее к себе.

– Прекрати, куда ты пойдешь, спи, – прошептал в затылок и поцеловал.

Вика расплылась в улыбке и, чтобы он не заметил, быстро утерла глупые женские слезы.

Сергей дернулся позади, засыпая, и Вика тоже провалилась в черный сон.

Что-то темное подкрадывалось, садилось на грудь, шептало в уши. Женщина, красивая до жути, смотрела на нее большими печальными глазами. Вика пыталась заговорить с ней, но та лишь приоткрывала пухлые губы и сипела, показывая на шею, где проступал кровавый след. Женщина вновь коснулась груди, откуда-то взялась веревка, и она протянула ее Вике. Вика, повинуясь, схватила ее, а женщина упала на пол и начала кататься с невообразимой скоростью, сбивая ковер и оставляя кровавые потеки. Изо рта потекли слюни, глаза выпучились. Рот открывался и открывался, пока наконец женщина не исчезла. А потом появилось лицо Марии Гришиной, тень сзади... Огромная, нечеловеческая. Дыхание и удар. Шаги по лесу, нечто шло. Старостина не хотела, чтобы оно оборачивалось. Оно не обернулось, оно исчезло в черном дыме.

Вика начала задыхаться и закричала.

– Вика, проснись, проснись! – Ее грубо и сильно толкал Сергей.

Он перестал лишь тогда, когда она открыла глаза и села, закрыв лицо руками. И сидела так минут пять, ощущая, как сзади ее обхватил Горелов.

– Прости, – едва разлепив губы, прошептала она. – У тебя в квартире просто невероятные сны, как под ЛСД.

– Пробовала ЛСД? – насмешливый вопрос.

– Нет, если честно, я вообще ничего не пробовала, всегда считала, что моего воображения достаточно. – Вика с трудом отдышалась и наконец-то смогла ясно формулировать мысли.

Горелов спустил ноги с дивана и потянулся к столику, на котором лежали сигареты.

– Ты что, куришь по утрам? – спросила Вика, окончательно сбросив покрывало больного сна.

– А ты нет? Значит, ты ненастоящая курильщица: в этом весь сок. Утром сигарета идет лучше, мысли чище. Будешь?

– А раньше ты выбивал пачки у меня из рук.

– Тогда я считал тебя маленькой. – Он протянул ей сигарету. Вика закурила.

– А сейчас? – Она повернулась и встретилась с ним взглядом.

Горелов посмотрел на ее обнаженную грудь и затянулся.

– Что тебе приснилось, поделись.

– Это глупость. Слушай, я второй раз у тебя засыпаю.

– Был первый? Я что, что-то упустил? – Знакомый смешок, как раньше.

– Нет. – Вика усмехнулась. – Тогда я уснула случайно и тоже хрень всякая привиделась.

– Прямо-таки хрень, Старостина? Не поверю, ты у нас по бабкам ездишь, так что вряд ли для тебя сны – это какая-то хрень.

– Ладно, мы вновь перешли на фамилии. Но я тебя предупреждаю, это все навеяно бабками у подъезда, которые попытались минут за тридцать рассказать мне страшную сказку под названием «Горелов – Шагунов».

Сергей выдохнул дым и посмотрел в сторону шкафа.

– Все еще хочешь услышать? – спросила она.

– Да, – ответил он. – И начни с того, что тебе обо мне наговорили, чтобы я знал потом, что из этого придется опровергать в суде.

Вика нервно затянулась два раза, и в глазах защипало от едкого дыма.

– Если вкратце, прости, что я это говорю, тупая ситуация, но они сказали, во-первых, что раньше ты был Шагуновым. Что твой отец был какой-то изверг, бил тебя в детстве и все об этом знали. – Горелов промолчал, и Вика поняла, что это правда. – Потом они про твою маму сказали... Что она ведьма, бред вообще, что отца твоего увела и что красивая была очень. И что она... – Вика запнулась, ощущая, что не имеет права говорить об этом.

– Повесилась, – сказал за нее Горелов, затягиваясь.

– И что ты был заперт с ней. Якобы отец это сделал, – осторожно произнесла Старостина, ожидая, что он будет отрицать, но этого не произошло, и Вике стало жутко.

– А потом сказали, что я отцу позволил или помог сдохнуть, так?

– Так, – сглатывая, ответила Вика.

– Так а снится тебе что?

Вика захлопала глазами, осознавая, что ничего из сказанного он не поправил.

– Мне твоя мать снится... – Голос сел и стал сиплым. – Там разное, в тот раз меня тянуло что-то, а сегодня я... я ее с веревкой видела. – Вика судорожно вздохнула. Пошевелиться лишний раз было страшно.

– А с чего ты взяла, что это моя мать? – задал он совершенно логичный вопрос и поднялся с дивана. Сделав несколько кругов по комнате, он нашел трусы и надел их.

– Я... – К горлу подкатил комок, и живот сдавило то ли от страха, то ли от сигарет. – Я подходила к стеллажу и книгу брала. Там случайно выпала фотография, я не специально, правда, я ничего не искала. – Закончив, Вика ужаснулась тому, как все это выглядело со стороны. – Боже мой, Сережа, прости. Я зря все это тебе наговорила, это моя беда, я с детства во все это верю, и когда Коля пропал, я тоже сны видела, потом Костя сказал к бабке съездить, что она знает. Я... я там и спрашивала все, хотя понимаю, что это нелепица. – С каждым словом Вика чувствовала, что обрекает себя на неизбежное. – Да это все хрень, мне и Мария снится, что какое-то чудище ее убивает, черт, какая я дура! Я... я пойду, извини, я понимаю, что нельзя такие вещи рассказывать.

– Да, тебе действительно сейчас лучше уехать, – бросил Горелов, не оборачиваясь, и ушел на кухню. Послышалось, как стакан поставили на столешницу и как плеснули жидкость.

Вика оделась так быстро, как смогла, и, зайдя на кухню, увидела, что Горелов сидит, обхватив голову, а перед ним стоит виски.

– Сереж, прости меня, – прошептала едва слышно. – Все, все что я сказала, – ерунда, и бабка эта...

– Все, что они сказали тебе, это правда, – сухо ответил он и, оторвав руки от головы, посмотрел на Вику сухими глазами. – Моя мать повесилась, а я был с ней дома. Отец довел ее, не оставил выбора. Окна в доме были заклеены на случай, если она решит выпрыгнуть. Ножей и ножниц не осталось. Я был мелким и подумал, что мама пошла поспать в комнату. Сидел на кухне в это время. Она придавила дверь стулом, и спустя время я услышал звук и... – Горелов отхлебнул виски. – И звук, как будто она задыхалась. Она задыхалась, и правда. Но еще до того, как висела в петле, она задыхалась с Шагуновым, с моим отцом. А потом много лет я планомерно спаивал отца, но так, чтобы он дотянул до моего восемнадцатилетия. Следил за дозами, запирал его в период белки, промывал этому гондону желудок. Даже капельницы научился ставить. А потом, когда мой день рождения почти наступил, я запер его дома с бутылками на неделю, а сам съебался к девке на дачу. Так же бухал. Бухал и трахался, бухал и трахался. А пока трахался, представлял, как он тут подыхает.

Вика боялась сказать хоть что-то. Она словно приклеилась к месту, ноги стали тяжелыми, руки затекли, как от груза.

– Только потом, в последний момент, передумал и рванул сюда. Еду, вокруг все плывет, а я педаль в пол. Ну меня около автовокзала и тормознули дэпээсники, стали трясти, грозить, что подкинут в тачку гашиш. Форменно все пошло так, что я даже подумал: неужели все такие гады в системе. Вспомнил и дяде Кириллу позвонил. – Горелов усмехнулся. – Дяде, блядь, Кириллу, ты даже не представляешь, кто это.

– Е... Ерсанаев? – выдавила из себя Вика, вспоминая слова бабок.

Сергей Александрович рассмеялся шумно, глухо, не поднимая головы.

– Да, папка твоего чудесного Никитки. Он же у нас семейный супермен был. За матерью приглядывал, пока она красавица была, цветочки носил, мне машинки покупал. А потом мать начала вянуть – ни цветов, ни игрушек не стало. Зато батьку отмазал, когда меня нашли. Класс, да? А дальше... – Горелов опрокинул стакан и налил еще. – Потом и меня отмазал от дэпээсников этих. К отцу я не успел, ясен пень, сдох он три дня назад. Дядя Кирилл умный, хитрый, тоже отмазал. А потом еще и на юрфак пихнул, а потом и следаком. Что, ты думаешь, я так рано в должность вошел? Но дядя Кирилл любит получать долги. То там, то сям отмазывал уродов для него, лет пять. Потом всё, говорю, хватит с меня. Ну, он посмеялся и ответил: сына к себе возьми, и хватит будет.

– А почему возьми? Никита же и так хорошо учился, образцовый был...

– Ерсанаев сказал взять – я и взял! Так что, Старостина, милая, трахаешься ты теперь с двумя гондонами. Один блатной. А другой отца угандошил, всю свою службу с дружком дела разные фальсифицировал. Ну как, нравлюсь я тебе все еще таким, а? – Глаза у Горелова налились кровью, и с кислой улыбкой он толкнул стакан, который отскочил от корзинки с конфетами и упал на пол.

Вика инстинктивно дернулась, собираясь поднять осколки, но Горелов ее остановил:

– Оставь, ну что ты как тряпка, в самом деле? Сопли еще, может, мне утрешь? Ты что, Старостина, не поняла еще? Я уже получил от тебя все, что хотел. Интересней мне ты ничего не можешь предложить, чем свою пизду, или как там вы ее называете – цветок, блядь? Ты, Старостина, маленькая, маленькая и жалкая. Еще и в СК полезла. Ты что-то толковое, кроме как вчера, хоть раз ляпнула? Ты же вообще ничего не делаешь, ездишь по бабкам каким-то, страдаешь по Колям каким-то. Истеричка, фанатичка и... – Горелов поднял палец к потолку, подбирая слово.

– Пошел ты на хуй, Сереж! Это ты дело запорол со своей ебучей Леной. А я... – Вика шмыгнула носом, нелепо так, не вовремя. – А я это дело раскрою, потому что ты сам ничего для этого дела не сделал, ни одной догадки. Ты вообще без Архипова никто. И ты это знаешь: поэтому на места происшествий его таскаешь, а на допросы Хуснутдинова посылаешь, потому что, если что не так, ты же просто выйдешь из себя и снова все запорешь. Как свою жизнь. А я, в отличие от тебя, стану профессионалом, без ебаных проблем в башке. И я знаю, чего стою, я сама прошла на эту практику, своими усилиями!

Горелов расхохотался и едва не повалился со стула.

– Ну ты и дура. Сама она попала!

– Да, сама! – едко плюнула Вика, но все же засомневалась.

– Да за тебя Ерсанаев папочку просил, дура ты набитая и несчастная. Тебе же только присунуть хотят, пока молодая и упругая, а так сними это, трахни разок – и ничего не останется.

Вика очнулась: тело налилось кровью, ноги стали двигаться, а сознание прояснилось. Она в последний раз посмотрела на Горелова, который, развалившись, сидел на стуле. Осколки все равно подняла и высыпала кучей на столешницу. На руку она не смотрела: знала, что опять порезалась. Но рана на сердце была глубже и болела сильнее.

Зверь не любил город. Его тошнило от машин, людей, пустых разговоров. Здесь нельзя быть зверем, и это раздражало больше всего. Но ему пришлось обернуться и ехать, ехать, ехать. Он зашел в знакомый двор, нашел знакомый подъезд и обнюхал дверь. Сейчас тут не было того, кого он ударил и кто остался лежать, истекая кровью. Зверь облизнул ссохшиеся губы, вспоминая, как красиво стекала кровь на асфальт. А потом вспомнил того, другого, на кого объявил охоту, которого не добил. От него всегда пахло кисло, тухло, и кровь была испорчена. Он был как больное животное, которое хочется прикончить, а вот есть нельзя. Только поиграть. И он поиграл. Как славно он поиграл. Нашел, добил.

Больше всего зверю понравилось, как он продумал, что откроет окно, что пойдет по следу. Пока жертва в кураже, она не чует преследователя. Так было и с этим. А потом все слишком быстро и скучно закончилось. Зверь расстроился. Ему нужна новая жертва, новая охота, новый обидчик.

Зверь вскинул голову и стал ждать, спрятался за мусоркой у подъезда. Когда случайный забулдыга вошел в подъезд, зверь подготовился. Ему было несложно прошмыгнуть следом.

Пьяный и не заметил, что позади него был сам зверь! Пьяный неровно доковылял до второго этажа и ушел в квартиру. Зверь постоял у почтовых ящиков, ногтем сколупав мерзкую краску и проверив ради интереса пару открытых ячеек. Потом прыгнул бесшумно на лестницу и понесся на нужный ему этаж. По пути он вдыхал ее аромат: сладкий, свежий и похотливый. Почти как в течку, когда пот пахнет пряно. Зверь ухмыльнулся, предвкушая. Он прислонился к двери и услышал то, что ему не понравилось. Оттуда доносились звуки случки. Она, его единственная, стонала как сука. Зверь попытался просунуть ноздри в щель, но не смог, ему было больно, больно, больно.

Зверь попробовал поскрести лапой по двери и жалобно заскулил, как кто-то из поэтов, когда его любимая трахалась с другим. И так ему жалко стало себя! Откуда он это вообще вспомнил... А потом он разозлился и решил, что убьет свою единственную! Убьет, раздавит ее косточки.

Спустя час зверь задремал на лестнице, но проснулся от криков. Ее криков. Он вновь прижал ухо к замочной скважине и услышал, как она что-то жалобно скулит, а ей в ответ уничижительно кричит тот, другой. Зверю не понравилось. Он спрятал дубинку за спину и подумал: может, его любимую заставляют делать это и она этого не хочет?

Зверь понял, что надо наказать не ее, а его. Вот он, очередной обидчик, и его следует покарать. Услышав шорох у двери, зверь отскочил и спрятался в тень.

Она выскочила взъерошенная и злая, он видел, как сверкали ее глаза. Как хотел он поцеловать эти глаза... Она жалобно всхлипнула и побежала вниз. Зверь помчался следом, прячась, пока она не села в треклятое такси. Он оберегал, чтобы никто не напал на нее, как в тот раз.

Когда машина мелькнула вдалеке, зверь поднял голову в сторону окна, где должен был жить обидчик. Тень стояла, а он смотрел. И зверю понравилось, что он его видит, а обидчик его – нет. И так началась новая охота. Зверь улыбнулся и облизал постоянно сохнущие губы.

Вика ехала, провожая взглядом город. Справа от нее проносились невысокие дома ГЭСа, освещенные скудными разноцветными фонарями. И почему нельзя было найти лампочки одного оттенка, не мертвенные, как в морге, и не теплые, приторно-оранжевые, а что-то среднее? Чтобы все было видно и при этом не рябило в глазах.

В детстве по ночам ее главным развлечением было щурить глаза так, чтобы оставалась лишь щелочка, сквозь которую проникал уличный свет. А затем вертеть головой слева направо, тогда в глазах появлялся луч, который мерцал, витал и дарил ощущение чего-то нереального. Сейчас все было реальным. До тошноты, до боли.

Вика скользнула взглядом по пятиэтажке из кирпича, и ее грудь сжалась с такой силой, словно кто-то пихнул ее рукой. Этот дом строила ее бабушка, когда работала крановщицей. Вика всегда путала, какой именно дом она построила – этот или следующий, с незамысловатым узором по краю крыши. Раньше путала, но после того, как бабушка умерла, запомнила. Именно сейчас Вика позволила ожить воспоминаниям, которые долго забивала молотком.

Бабушка была необычная, чувствительная, и в то время, когда о слове «депрессия» говорили с недоверием и вовсе не диагностировали, бабушка просто жила и просто говорила, как она устала от этой жизни. А устала она лет в пятьдесят семь, когда вышла на раннюю пенсию. Когда дед – алкаш – бросил ее, она осталась одна. Потом начались истерики, страх быть в одиночестве, постоянные слезы и бесконечно-тягучая грусть. Лишь однажды врач намекнул маме Вики, что у бабушки депрессия. Долго никто не воспринимал это всерьез, слишком долго. Что-то щелкнуло в голове, в поведении, и бабушка стала другой. В детстве Вике снилось, как она хватает ее за руку и тянет через дорогу, на красный. Вика упиралась, плакала, а бабушка кричала:

– Давай! – И хохотала, хохотала.

Вика давно знала, что с бабушкой что-то не так, но ничего не могла сделать: не она и не мать управляли ею, а родственники, которые сперва продали квартиру, а затем лишили мать доли, родственники, которых Вика терпеть не могла за то, как они относились к ней с детства: она раздражала их своей живостью, неугомонностью, любознательностью и незаурядным умом.

На одном из таких семейных сборищ Вика не выдержала очередного комментария тети на тему ее мыслей и планов, встала из-за стола и ушла. С тех пор она больше не общалась с родственниками. С того времени Старостина предала бабушку и бросила ее на их попечение. С того времени бабушка жила в комнатке и гасла. И нет, о ней заботились хорошо, но это не помогало. И однажды бабушка начала все забывать: имена, события, а затем и себя.

Страшно было видеть, как прежде здоровая женщина стала тенью в сорок килограммов, как она буйствовала и била окружающих, творила страшные, страшные вещи, о которых пишут только в книгах о психически больных.

Когда оставалось совсем чуть-чуть, еще один из врачей произнес слово «шизофрения». Вика не удивилась. Она видела себя, видела бабушку и знала, что это зерно, эта гниль живет в них обеих. Живет и ждет своего часа. И вот он – конец.

А Вика до сих пор не верит, что бабушки нет, и тянется к телефону, чтобы посмотреть на контакт с ее именем, и знает, что перед смертью бабушка перестала ее узнавать. Вика перестала ей звонить, и та... просто умерла. Одна, в больнице. Вика чувствовала, что ей было страшно. И за это Вика себя никогда не простит. Потому что она бросила человека, который больше всех понимал ее в этом мире. Который верил в нее, любил ее и считал особенной.

Старостина всегда знала, что червоточина тянется к червоточине. Она чувствовала, что Горелов опасен, но все равно летела к огню, как пресловутая бабочка, в гребаную страну, где назовут ее любимой. За всем этим она бросила Никиту. И как теперь смотреть ему в глаза? И как не соврать, когда и так все ясно.

– Приехали! – рявкнул таксист.

Вика передала сто рублей и вышла у четвертого подъезда. Спать оставалось часа три максимум, если Никита все же возьмет ее с собой в Арск после всего.

Никита подъехал к дому Вики в пять тридцать, и поспать в итоге удалось всего час. Сварив в турке кофе, отыскав чистую, но мятую футболку, шорты и кеды, Вика намочила кудри и прошлась по ним гелем, формируя завиток. Родители только проснулись, и она успела прошмыгнуть мимо них, буркнув:

– С добрым утром.

Жить с родителями после восемнадцати – ад, раздражает абсолютно всё и всех. Спасибо практике, которая полностью изолировала ее от общения с отцом, которому всегда надо доказывать, что ты делаешь успехи и будешь хорошо зарабатывать. Матери просто стало пофиг, есть у нее дочь или нет. Но в этом молчании чувствовался немой укор, как будто именно из-за Вики она отказалась от своих мечтаний.

Авто сверкало под рассеянными лучами.

– Привет, – выдавила Вика и, увидев, что Архипов уже занял переднее сиденье, молча села сзади.

– Пока нет девяти утра, нет никаких привет, – сонно и хрипло отозвался Архипов, вновь откидываясь на кресле.

Никита не поздоровался, и она подумала, что все кончено. Доигралась. Вика посмотрела на навигатор: время в пути – три с половиной часа.

– По пути сможем остановиться? – спросила она с глупой улыбкой на лице.

Никита нехотя повернулся и, посмотрев на нее, сказал:

– Конечно. Мы поедем мимо Елабуги, если не будет пробок, а если будут, то через Мамадыш. Так что первая остановка через час. Но ты, если что, говори, остановимся раньше.

Вике стало тошно от того, как добр и как вежлив он с ней. И тут пришло осознание: он не догадался. А что, если никто не догадался, где она была?

– Удалось накопать вчера что-нибудь? – поинтересовался Никита и нажал на педаль газа.

Вика постаралась найти подтекст в этом вопросе, но его попросту не было.

– Нет, – ответила она и зевнула, хотя хотелось плакать.

– Поспи, я разбужу, – сказал Никита и протянул ей бутылку с водой.

Вика с жадностью вцепилась в нее и коснулась его руки. Он не отдернул. От всего этого стало еще хуже. Она отвернулась к окну, открыла бутылку и глотнула прохладной жидкости.

Машина ехала ровно, тихо, кондиционер работал на малой мощности. Вскоре на переднем сиденье засопел Архипов, а за ним в сон увело и Вику. Проснулась она ровно в тот момент, когда Никита тормозил у какой-то заправки. Разлепив глаза, Вика вспомнила, что забыла капли для линз. Стараясь естественным путем увлажнить глаза, она надавила на внутренние уголки. Прослезившись, прозрела и поняла, что ужасно хочет в туалет. К несчастью, самое отвратительное на дорогах – туалеты: они всегда вонючие, и всегда это просто ямы.

После растворимого кофе в голове наконец-то прояснилось. Сон был тяжелым, вязким, и хотелось как можно скорее доехать до точки назначения. Вика все думала о том, что произошло, и ненавидела себя за то, что, как собачка, привязалась к Горелову. Ноющая тупая боль в груди постоянно напоминала о прошлой ночи, и Старостина приняла решение: как только будут закрыты дела, она уйдет.

– Вик, ты слышишь? – Голос Ника вырвал Вику из мыслей, и она, шумно вздохнув, натянула улыбку. Хотя еще пару минут назад она смотрела в зеркальце на свое бледное лицо и опущенные уголки губ.

– Да, да, я здесь, просто задумалась.

– Я говорю, что дело у нас какое-то мистическое получается, – сказал Никита.

– А, ну да, если, конечно, оставлять на откуп то, что мистика существует.

– Почему нет? – Архипов хлебнул кофе и приспустил очки.

– Ну, потому что наша профессия не предполагает это? – пожала плечами Вика и сжала губы, словно это не она ездила к бабке и не у нее таинственным образом исчез одноклассник в детстве.

– Ну, готов поспорить. Если исключить невозможное, то, что останется, и будет правдой, сколь бы невероятной она ни казалась, – заключил Архипов и подмигнул Вике.

– Это же Конан Дойл, – заметила Вика. Конечно, такой, как Архипов, должен молиться на рассказы о Шерлоке Холмсе.

– Ага, – подтвердил он. – Я считаю, что наше дело точно имеет мистическую составляющую. Вот кто убил Марию и зачем? Правда, ни мотива, ни следов. Это тупик.

Вика вспомнила сны с Гришиной, которые она почему-то гнала от себя. Она вообще гнала от себя это убийство, словно там висяк, словно она знала, что им его не раскрыть.

– Так, подожди, а убийство Динара – это рационально? – спросил Никита, и Вика вновь обратилась в слух.

– Суперрационально, я больше всех верю в то, что это месть. И дело Пешкова замешано на все сто процентов. Но я также думаю, что это не он.

– Почему не он? – Никита выглядел раздраженным при любом упоминании Пешкова, и этот раз не был исключением.

– Ну, потому что он слишком рационален и сейчас, будучи блогером, или кто он там теперь, он получает долю общественного внимания и любви, а ведь это жаждут получить все. И плюс есть один момент. – Архипов сделал паузу, наслаждаясь вниманием Ника и Вики. – Он провел медикаментозное лечение.

– Что? – почти крикнул Никита.

– То, что он прошел курс медикаментозного лечения, – тихо сказал Архипов.

– Откуда тебе это известно? – Никита буквально спросил по слогам, налегая на шаткий стол.

– От психотерапевта. Я выяснил по его аккаунту в «Инстаграме»^[17], что он долго занимается терапией и прочим, а потом увидел пару фоток с его другом, который, к слову, и есть тот психотерапевт. Странно, да? Вышел на него, а потом вдруг вспомнил, что его лицо я где-то видел в делах, а если я кого-то помню, значит, должен найти. Стал копать, и угадайте, в чем подозревали друга-психотерапевта нашего Пешкова? Еще такая классная есть поговорка про друзей...

– Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, – произнес Ник.

– В педофилии, – дополнила Вика.

– Верно, ну а дальше я написал ему, попросил о встрече и на встрече припугнул, что на весь его хваленый «Инстаграм»^[18] разнесу весть, что его однажды поймали за дрочкой недалеко от детской площадки. Правда, он тогда выкрутился и сказал, что у него в этот момент был секс по телефону в наушниках с подругой. Доказать обратное было сложно, так как звонок действительно был сделан в это время, а камер наблюдения там и в помине не было. И пожалуйста. Уважаемый доктор выписывает левый рецепт, бывшему подозреваемому. Стоит ли говорить, что эти препараты не достать в нашей стране? А дальше он начинает дружить с нашим Пешковым. А может, Пешков и подкинул ему идею с лекарствами, тут уже остается гадать.

– Так это же доказательство того, что он педофил, нет? С этим можно в суд...

– И что? За старые дела это не притянешь, а за способ, которым я получил эту информацию, сесть могу и я, – ответил Архипов и, зевнув, потянулся. – Я это к чему: Пешков, по моему мнению, вышел из игры, а вот за него или под него играет кто-то другой.

Вика крутила стакан, обдумывая сказанное.

– Но в его доме стояла книга Тукая.

– Все как будто ладно выходит. Его кто-то пытается наказать. Причем мы с Сергеем Александровичем давно стали думать в эту сторону.

– Значит, он тоже так считает? – спросила Вика, но их перебил Никита.

– А если на брелоке будут отпечатки Пешкова?

– Тогда это еще больше подтверждает мою теорию.

– Это все бред! Я думаю, Пешков – умелый манипулятор и настоящий маньяк. Даже находясь на самолечении, он опасен и, вероятно, переквалифицировался в убийцу. Он идет по следу тех, кто испортил ему жизнь. Вика, ты сама слышала, как он говорил про свою семью, – заключил Ник и залпом допил кофе.

Он уже собирался пойти в сторону машины, но Старостина остановила его.

– Хорошо, раз он убил Алиева и пытался убить Руса тоже, тогда Марию убило сверхъестественное существо. Но объясни мне такую загадку. – Вика собралась с духом и продолжила: – Я ездила к бабке в деревню, которая «видит», и она сказала, что... – Не успела Вика договорить, как Никита рассмеялся, запрокинул голову. – Хорошо, я поняла, забудем. Машину открой. – Вика оторвалась от круглого столика и под увещевания Ника молча залезла на заднее сиденье.

– Вик, да ладно тебе, ну ты-то куда? – спросил он, заводя автомобиль.

Архипов молча сел на свое место и нажал на кнопку, чтобы открыть окно.

– Кондиционер же работает, – возмутился Никита, на что Архипов, задумчиво оглядев улицу, сказал с умным видом:

– Вообще-то, кондиционер не заносит кислород в салон, он лишь охлаждает воздух. Чтобы оставаться в ясном сознании, надо дышать свежим воздухом. Поэтому я открыл окно: сейчас мне как раз надо подумать.

Никита судорожно выдохнул и нажал на кнопку панели.

– Тогда все будем дышать только свежим воздухом, для машины это вредно. Еще один нашелся, – вспомнил он их разговор с Викой.

– Не вредно, – добавил Архипов, и они начали спор длиною в полтора часа о том, что же такое кондиционер.

Вика, убаюканная их голосами, сжала руки на груди и скользнула взглядом по дисплею телефона, затем зашла в «Ватсап» и посмотрела, когда Горелов в последний раз был в сети. Марина должна была уже приехать на допрос.

Вика подумала о том, что сказал Архипов, и поняла, что внутренне полностью согласна с ним. Только у нее было еще два неизвестных убийства, которые можно отнести к области мистического, – Конопатого и Черного. Мог ли с ними расправиться тот, кто убил Марию? Последней осознанной мыслью было представление о том, что если Шурале действительно существует или тот, кто верит, что он и есть Шурале... А что, если... Вика начала закрывать глаза под недовольный голос Ника и поймала его настороженный взгляд в зеркале заднего вида. Ерсанаев вел себя странно, словно что-то пытался отрицать или ненавидел Пешкова настолько, что хотел посадить его за то, чего он не делал. А ведь многих устроит именно такой вариант...

Вика вновь провалилась в сон.

Горелов нервно прохаживался по кабинету. Он не знал, как встретить Марину, ведь сначала нужно провести допрос, а она – его давний друг.

В дверь постучали, на пороге стояла красивая высокая женщина. Горелов отметил, что одежда на ней явно не из массмаркета. Ряд золотых цепочек, обрамляющих шею, и толстые золотые кольца в ушах подтверждали это. Марина сняла очки и убрала их в фирменный футляр, а затем посмотрела на Горелова и выдавила вымученную улыбку.

– Ну привет, Сереж. – Голос низкий, как спросонья, хотя внешний вид Марины кричал о красной ковровой дорожке: каштановые волосы собраны в низкий пучок, на ногах широкие брюки, а сверху белая рубашка. В ней все было идеально, даже педикюр и бежевые босоножки с тонкими ремешками, подобранные в цвет брюк. Но вот пучок давал слабину, немного подтекшая тушь под глазами, помада, выходящая за контур губ.

– Привет, Мариш. – Горелов шагнул к ней навстречу, и вопрос о том, как ему ее встретить, отпал сам собой. Он раскрыл объятия, и Марина, словно птичка, нырнула к нему в руки.

– Сереж, какой кошмар это все, – проговорила она, а он успел отметить тонкий аромат парфюма от ее волос.

– Марин, он жив, но в остальном...

– А остальное и неважно. Даже если он останется таким или будет неправильно функционировать, я... я буду с ним рядом, – произнесла она, и Горелов отодвинул ее, пытаясь понять, шутит ли она и откуда такая самоотверженность.

– Мариш, не думаю, что ему это понадобится, да и зачем эти мучения обоим? У тебя же там уже жизнь наладилась, в Москве-то.

– Да господи, ну брошу я этот бизнес. Подумаешь, байер исключительный у меня появился и Катька уступила часть аренды за мизер. Это все ерунда. Я все оставлю, я, вообще-то, уже с вещами приехала. Господи, Сережа... – Марина скривила лицо и залилась слезами.

Горелов смотрел очень внимательно. Сначала ему показалось, что он стал свидетелем сцены, которую Марина придумала и разыгрывает. Но зачем и перед кем?

– Марин, вы же больше не вместе. К чему это все?

Марина сделала шаг назад и качнулась, едва удержавшись на ногах. Горелов подхватил ее и усадил на стул, а сам вышел в коридор, к кулеру, чтобы налить воды. Когда он вернулся в кабинет, Марина, застыв взглядом, смотрела на пол и что-то едва различимо произносила.

– Кто... кто тебе это сказал? – спросила она, одним глотком осушив стакан.

– Он сам и сказал, Марина. Я сейчас немного не понимаю, что происходит. Может, мы пройдем с тобой в допросную и ты все там мне расскажешь под запись? Потому что здесь сейчас происходит что-то...

Марина мотнула головой, и прядь волос выбилась из пучка и повисла у лица.

– Нет, Сереж, для начала мы поговорим здесь, а там посмотрим.

– Марин, я не могу говорить с тобой здесь. – Горелов потер переносицу и ладонью прошелся по щетине. Побриться он забыл со вчерашнего дня, и теперь это можно было смело назвать трехдневной щетиной.

– Сереж, а больше никто не знает, что мы разошлись, или есть кто-то еще? – Марина вскинула на него воспаленные глаза и начала терзать стаканчик в пальцах, при этом тот жалобно похрустывал.

Раздался стук, и Горелов недовольно крикнул:

– Войдите!

На пороге стояла Елена, в руках у нее были папки, которые она должна была сдать еще вчера. Но, судя по помятому виду, вчера Лене было не до этого.

– Тут это... – начала Лена, но потом посмотрела на сидящую Марину и раскрыла рот.

Марина сжала стаканчик и вскочила со стула.

– Ах ты ж сука, ну что, довольна теперь? – Марина влетела в Елену и, схватив ее за волосы, со всей силы дернула вниз, так что Лена едва не завалилась.

Сергей Александрович попытался остановить Марину, но Лена, пытаясь пнуть соперницу в живот, случайно ударила его по голени. На крики в кабинет слетелись почти все: кто-то стоял, открыв рот, кто-то начал снимать на камеру. Хуснутдинов ворвался и схватил Елену. Только вдвоем с Гореловым они смогли разлепить двух дерущихся женщин.

– Вы ебнулись обе? – закричал Горелов, стараясь перехватить руки Марины, которая все еще вырывалась и кричала все возможные синонимы слова «шлюха».

– Так, Лену уводи, минут через десять встречаемся в допросной.

– Ебанутая дура! – крикнула Елена, прежде чем ее утащил Хуснутдинов, при этом на его лице торжествующе сияла улыбка.

– Ну, ну, пошли, вот теперь ты от меня не отбрыкаешься. – Горелов хотел сказать, что не до шуток, но то, каким тоном произнес это Хуснутдинов, вызвало улыбку на многих лицах.

– Ну чего встали, живо за работу все! – гаркнул Сергей Александрович для порядка и, закрыв дверь, повернулся к Марине.

– Марин, я, блядь, понимаю, что ты не в себе, ты переживаешь за Руса. – Он подошел к ней и, усадив ее на стул, поставил свой напротив. – Но какого хрена?

Голень начала ныть, нужно было приложить лед, пока ее не раздуло.

Марина подняла голову и вперемешку со слезами начала громко смеяться. Ее реакция была настолько пугающей, что Горелов подумал вызвать скорую. Но спустя минут пять она успокоилась и, схватившись за сумочку, нашла золотое зеркальце.

– Ужас какой, – проговорила она, поправляя волосы.

– Ладно, короче, приходи в себя и пошли давай. Будем официально все оформлять, мне этот натужный спектакль порядком надоел.

– Вот именно, Сереж, спектакль. А ты думаешь, я бросила Руса, верно? – сказала она, посмеиваясь. – И просто так ломанулась на эту суку.

– Так, Марин, Елена Николаевна тут работает, и я не знаю, какая муха тебя укусила, ведь раньше вы с ней очень хорошо ладили.

– Да! Ладили, пока я не нашла ее фотографию под подушкой у моего мужа, Сереж.

– Чего? – протянул Горелов, и все частички этой нелепой мозаики вдруг встали на место.

Он подскочил и схватил пачку, лежавшую на столе.

– Так, блядь, быстро, как другу, скажи мне, что здесь только что произошло и какого хера у Руса была фотка Лены.

– Знаешь, я бы сказала тебе уточнить у него. Но сам понимаешь. – Вновь смешок с примесью всхлипа. – Сереж, он, оказывается, с детства был влюблен в нашу Леночку, и я, конечно, знала об этих детских увлечениях. Но я и подумать не могла, что он все это время, всю нашу супружескую жизнь мечтал об этой суке! И знаешь, что самое паршивое? Когда я нашла фотографию, – она остановилась и захватила ртом воздух, – он попытался так спокойно и рационально это объяснить, что я растерялась. И самое смешное: я настолько его люблю, что готова была мириться со всей этой хуйней. Но нет. Он сказал, что дальше врать не может, что у нас что-то сломалось и нам надо пожить отдельно...

Горелов взял сигарету, подпалил и глубоко затянулся с мыслью, что в их истории появился новый неожиданный поворот.

Глава одиннадцатая

Кто ты?

Арск, как и ожидала Вика, оказался провинциальным городком, но с какой-то особой атмосферой. На часах все еще было утро, девять. Приехали, как поезд, по расписанию. Кости ныли, а мышцы требовали разминки. Вика потянулась влево, вправо, потом размяла спину наклонами. Даже побегала на месте, а потом поприседала. Архипов же лениво оперся о капот машины и, не прикрываясь, пару раз успел за это время зевнуть. Никита бегал вокруг отделения, выясняя, где же тот человек, что проведет их в архив. А потом оказалось, что разрешение еще не пришло, но один звонок начальства все уладил, и вот уже к ним мчался нужный человек, конопатый и рыжий, как тыква. Вике стало его жаль, ведь в итоге все шишки падут именно на его голову, а не на начальника, который, скорее всего, сидел дома, завтракал и не проверил входящие документы.

– Здрасьте, младший лейтенант Синицын Евгений Арсеньевич к вашим услугам! Готов сопроводить вас в архив! – прокричал молодой человек.

Реакция последовала незамедлительно: Вика с Ником отвернулись, едва сдерживая смех, а Архипов, покачав головой, назвал их «придурками» и пошел утешать паренька.

– Женя, а можно на «ты»? – Архипов не то чтобы выглядел старше из-за своей конституции, но по званию внушал уважение, и покрасневший было Синицын расплылся в робкой улыбке. – Скажи, а эти дела ведь вы еще не внесли в базу?

– Почему? Внесли, просто они у нас в локальной системе. На общую там какие-то проблемы были, так что можно будет проверить достаточно быстро. Плюс у нас адский порядок в архиве, не переживайте, дело одного дня.

– А разве не во всех архивах адский порядок? Лучше бы не днем, а несколькими часами отделаться, конечно, – скептически заметил Архипов.

– Да ну, в некоторых такая срань... Ой, прошу прощения, товарищ...

– Ладно, ладно, товарищи в Советском Союзе были. Нам бы позавтракать, и потом проведешь нас к вашему адскому архиву, – пошутил Архипов.

Удивительно, насколько его поведение отличалось в отсутствие Горелова. Ни заиканий, ни тушеваний в сторону – все взял в свои руки. По сути, Архипов был не просто правой рукой. Он хорош во всех аспектах, только физическая форма подкачала. Щуплый, высокий и, скорее всего, слабый, он часто уставал, зевал. Активным человеком его не назовешь. Интересно, если бы это дело с самого начала вел именно он, может, они и не попали бы в такую жопу?

– Идемте, столовка у нас тут классная, там тетя Надя готовит так, что ум отъешь! – Синицын радостно махнул рукой за угол, и утомившиеся, но при этих словах воспрянувшие Вика, Никита и Архипов двинулись за ним.

За столом особо не разговаривали, сил не было, да и болтовня Синицына о городе, который он с радостью им покажет, ведь он привязан к ним на время пребывания, – забивала весь эфир.

– А мифы и легенды местные ты знаешь? – спросил Архипов и заговорщически взглянул на Вику, пока Никита отошел за добавкой к тете Наде, которая уже вовсю пыталась склеить голодного симпатичного путника.

– Ну, как сказать. – Синицын повозил ложкой в каше, но продолжил: – Если вы про Шурале вашего и что якобы здесь он раньше обитал, то, конечно, знаю.

Вика выпрямилась. То, что здесь слышали про Шурале, совсем не удивило.

– Хорошо, а вот скажи-ка мне, были ли у вас тут какие-нибудь убийства такие чудные, чтобы в лесу с разбитой головой кто-то, а следов нет или испарялись по пути? – Архипов вновь шумно отхлебнул кофе, и Вика испытала легкое утреннее раздражение от его привычки.

Синицын моргнул и обвел взглядом столовку, но поблизости никого не было, так как завтрак проходил раньше у всех по времени.

– Я не должен говорить вообще, но да, есть у нас несколько загадочных убийств, которые вроде как тянут на то, что какой-то бомж в лесу чудит, вот только отпечатков-то нет... А бомжи в убийствах особенно умом не блещут.

– Слушай, Женя, а ты покажешь мне их сегодня, ладно? Обещаю, что никому не скажем. Просто у нас девушка убита схожим образом, у нее родители переживают, дочка годовалая плачет. Хочется копнуть под эту дичь, муж вообще с горя башку себе снес...

Вика едва не поперхнулась, вспомнив суровых родителей бездетной Марии и ее парня, который живее всех живых, только спит в обнимку с бутылкой.

– Х-хорошо, – тихо сказал Синицын и замолк, когда к ним вернулся Никита с широченной улыбкой на устах и полным подносом еды.

– Вот молодец! Ешь за троих, набирайся сил! Пока не доешь, отсюда не выйдешь, а мы пока в архив! – проговорил Архипов и кивнул Синицыну, чтобы вел.

Кофе при этом он не допил и поставил на стол. Вика тоже поспешно отставила кружку.

– В смысле, я столько не хотел, меня заставили! – Никита попытался встать, но Архипов качнул головой и показал в сторону Наденьки, которая все еще следила за ним.

– Никит, ну правда, невежливо будет, ты хоть чуть поешь, а потом догоняй, – предложила Вика и, подмигнув ему, пошла за Архиповым.

Сказать, что архив в Арске отличался особой чистотой и опрятностью, было бы преуменьшением. Видимо, основные силы тут брошены исключительно на порядок.

Старостину и Архипова Синицын виновато попросил присесть за один компьютер, поскольку у второго были проблемы с подключением.

– Если хотите, в бумажном виде тоже принесу, иногда не все к делам добавляют. Плюс там улики еще были, вроде одежды, что разорвалась на проволоке.

– Да-да, неси, конечно, а с одеждой это потом, – ответил вскользь Архипов. А сам принялся жадно поглощать информацию.

Зрение у него мало сказать плохое, оно было отвратительное, поэтому Вике приходилось довольствоваться обрывочными участками экрана, что выглядывали у него из-за спины, пока сам Архипов вжался лицом в пиксели. Устав гнуть шею, она сдалась, вздохнула и откинулась на спинку кресла.

– Ты, Старостина, балду не гоняй, а скажи кратенько, что за бабка такая и что она там наговорила. – Архипов произнес это, не отрываясь от экрана компьютера.

– А вам это не помешает? – удивилась Вика.

– Мне на изучение дела понадобятся пять минут, и ровно столько есть у тебя, чтобы поделиться со мной иррациональными предсказаниями. Давай. По моим подсчетам, через пять минут вернется Синицын, а минут через пятнадцать-двадцать – Ерсанаев... и то, если найдет, кто его проводит сюда.

Тут Вика поняла, для чего он нелепо задержал его – чтобы потом не пошли слухи в отделении и Никита не поставил под сомнение его авторитет этими байками.

– Если что, Горелов в курсе, – начала Вика.

– Не сомневаюсь, – заметил безэмоционально Архипов, и отчего-то этот ответ больно кольнул Вику в живот. Но она сосредоточилась и начала по порядку: что бабка – бабушка ее одноклассника, что она, мол, «видит». Здесь Архипов попросил ее ускориться.

– Ладно, в общем, она сказала, что не видит, кто Марию убил, и что это какой-то зверь неведомый.

– Зверь? Интересно. – Архипов оторвался и пристально посмотрел на Вику.

– Динара якобы не Пешков убил, а тот, кто видит и знает все, что знаем мы. Бред, да? – Вика попыталась усмехнуться, но Архипов отвлекся от экрана второй раз. За линзами его очков проскользнуло удивление.

– Старостина, ты рассказывай, а оценивать это оставь мне. И не забывай, что человеческий мозг работает на десять процентов из ста возможных. Кто его знает – аферистка твоя бабка или человек, у которого в работе задействовано больше извилин.

Вика немного опешила: Архипов первый, кто отнесся к сказанному серьезно и не поставил ее психическое здоровье под сомнение. Тогда она рассказала остальное. В целом, информации было мало, ничего особенного ей не сказали, но то, с каким видом Архипов ее слушал и даже местами кивал, заставляло задуматься. Он вообще выглядел напряженным и пару раз посмотрел на дверь.

– Знаешь, у меня тоже ощущение, что кто-то подкидывает нам Пешкова, если честно, и, собственно говоря, поэтому мы так и стартанули сюда...

Вика обняла себя руками.

– Вы думаете, что это тот, кто был связан с этим делом? Свидетель?

Архипов отвлекся от документов и кивнул головой.

– Возраст подходит, мотив на всю жизнь, а то, что свидетель был братом погибшей...

– Братом? – Вика едва сдерживала себя. – Это же могло его надломить, да?

– Расщепило, если использовать психологический термин.

– И он придумал бы сущность, которая будет мстить? С детства? Такое возможно?

– Не сразу, вероятно были еще какие-то касания... А может, и учителя. – Архипов умолк, и Вика задумалась.

– Странно, в деле совершенно нет ничего толкового про пацана, только имя, даже возраст неточный. Со слов дознавателя, мать была в истерике и все время путала даты.

– А фото девочки? – спросила Вика, и Архипов подвинулся, открывая ей экран монитора.

Старостина содрогнулась. Словно кукла, девочка повисла на металлической проволоке: одной стороной она была по ту часть забора. Руки разведены на разных прутьях, видимо старалась раздвинуть их. Смертельной ошибкой было пролезать не над, а между ними. Проволока тянулась причудливым узором. Возможно, протискивая голову, она зацепилась хвостиками и потеряла равновесие.

Вика видела много фотографий трупов самых разных детей, но это чудовищное зрелище напоминало инсталляцию, задуманную и спланированную. Каждая деталь словно кричала о том, что это манекен, что все подстроено современным художником. Но это правда. И Настя Кириллова была настоящей. Только мертвой. На фотографии было видно, что на девочке была одна яркая кроссовка – вторая, видимо, упала, когда она перелезала.

– Принес, и не только! – раздался голос Синицына, рядом с ним стоял набычившийся Ник.

– Доел? – с иронией спросил Архипов, спустив очки и посмотрев на Никиту.

Тот молчал.

– Ну проходи, ты главный по вещдокам будешь, опись я уже глянул в базе, так что все должно быть там. Синицын, а почему нет фотографий мальчика?

– Как нет? – спросил младший лейтенант, перепугавшись, наклонился прямо к лицу Архипова и принялся листать дело.

Потом отошел и почесал подбородок, на котором щетина в принципе не планировала появляться лет до сорока.

– Дай-ка, – забывшись, он перешел на «ты». Взяв коробки, он поставил их на стол, вытащил папку и принялся листать, потом еще раз и еще. – Странно как-то. Ну в хранилище вещдоков же не могли запихнуть, это было бы бредом... Но пойду проверять, надо только заполнить документы.

– Женя, а ты вообще в курсе этого дела? – поинтересовался Архипов.

– Да, конечно, я в свое время на практике долго рылся в нем, изучал показания родителей, но там глухняк, трагедия и только.

– А что там с ними? – спросил Архипов, который привык все вопросы решать последовательно. О родителях он планировал узнавать только минут через десять, когда посмотрит содержимое коробок.

– Да, там, они же на окраине Арска жили, ну, в доме деревянном. И, в общем, трагедия такая жуткая. После смерти этой Насти мать кукухой поехала, а отец, ну, он, понятное дело, пить начал и, видимо, окурок оставил. Дом вместе с ним и сгорел.

– А мальчик? – осведомилась Вика хриплым голосом.

– Ну, останки его найдены не были, хотя где ему еще ночью находиться? Поэтому тоже значится уже умершим.

– А мать жива? – уточнил Архипов.

– Жива, но она, считай, овощ – ни бе, ни, извините, ме.

В комнате повисла тишина. Слышно было, как за окном поют птички, как кто-то курит и разглагольствует о стоимости ЖКХ за прошлый месяц.

– Мда, это мы зря приехали, что ли? – спросил Никита и, подвинув одну из коробок, уселся на стол.

– Да нет, почему, не зря. Это доказывает, что мальчик мог остаться жив.

– Стойте, вы думаете, что пацан замешан в Челнах? – Синицын присвистнул.

– Ну, если он жив вообще, – добавил Никита и посмотрел в окно.

– Дома нет, а что родственники? – продолжил Архипов.

– Нет, уехали. Здесь им житья не стало, сестра по отцу с мужем в Казани, дед и бабка умерли, не помню точно когда, – сказал Евгений.

– Ладно, короче, Старостина, получайте разрешение с Синицыным, оформляйте бумажки, мы с Ерсанаевым чуть позже подойдем. Нам распечатать копии можно будет? – спросил Архипов и указал на экран.

– Да, конечно, вон принтер-ксерокс-сканер-копир, – с гордостью выдавил тираду Евгений и показал в сторону крупной машины, которой даже в Челнах не было.

– Круто, – смеясь, сказал Никита.

– Короче, я вывожу на печать, а ты сравни с делом, чего нет – копируй. Понял, богатырь ты наш?

– Понял, сегодня мне достается все самое интересное, – буркнул Никита.

Вика скользнула взглядом по лицу Архипова – что-то в этой истории его сильно взволновало. Странно, обычно информация об обрубленных концах, наоборот, приводила в уныние. А Архипов сидит, губы кусает.

– П-пойдем, – сказал Синицын и, как джентльмен, махнул в сторону коридора. Вика поднялась. – Только это, тут камеры, если что, вы поаккуратнее с копиркиным, – закончил Синицын, чем изрядно всех развеселил.

– Лучше бы так о сохранности бумаг беспокоился, – в спину бросил ему Никита и принялся перекладывать листы.

Еще раз, но уже без истерики, Марина повторила свой рассказ Хуснутдинову. Выслушав, тот долго стоял с кирпичным выражением лица, но смысл сказанного дошел до него мгновенно.

– Понятно, Марина Александровна, а давайте-ка с вами оформим это все официально, у нас все же есть еще пара вопросов к вам.

– Но я же все уже сказала Сереже.

При слове «Сережа» Горелов едва заметно вскинул голову. Скорее всего, это конец его прекрасной и краткой карьеры.

– Да, понимаю, Марина Александровна, но во избежание проблем мне нужно вас допросить.

– Допросить? Сереж, что происходит? – Марина вскочила, а потом разом обмякла, прижав руку к груди, и судорожно задышала. – Он... он умер?

– Да нет же, Марин! Все, харе слезы лить, будь другом, пройди в допросную, я буду рядом, просто вопросы задавать не буду.

Марина кивнула и вновь поднялась, проследовав за Хуснутдиновым.

Горелов задержался и еще раз взглянул на доску. Он посмотрел на запись «Шурале 1» и стал размышлять. Потом мотнул головой, выбежал из кабинета и почти вломился в допросную, но вовремя остановился, круто повернулся и забежал в противоположную дверь, где, по словам Хуснутдинова, сидела Лена. Там она и была – развалилась на стуле, выставив вперед ноги; на лице красные пятна, волосы торчат во все стороны.

– Лен, а с брелока отпечатки готовы? – с порога начал Горелов.

– Вспомнил, молодец, я ж к тебе и несла их, пока эта стерва на меня не накинулась. А там, между прочим, краеугольный камень! – Она мотнула головой.

– Пешкова?

– Ага.

– Блядь! – Горелов пнул соседний стул, и Лена подпрыгнула.

– Так, Сереж, сейчас не до твоих приколов, дай хоть раз побыть в центре внимания. Алой буквы мне только на шее не хватает.

– Лен, я думаю, что кое-что нащупал.

– Что, прости? – Лена непонимающе уставилась на него.

– Я буду говорить, а ты скажи, когда тебе что-то покажется странным, хорошо?

– Постараюсь, тут много чего странного.

– Смотри, мы находим тело Динара. Отпечатков нет, дождем смыло. Я нахожу записку, понимаю, что завязаны я, Динар, Рус и Пешков, так? – Ответа он не стал ждать и продолжил ходить по комнате. – Дальше Рус, все логично. Но если вспомнить, что между тобой и Динаром была бурная история, а Рус в тебя влюблен, получается, что это мотив: он видел вас с Динаром последним, ран посторонних нет, да еще и отравление. Получается, Рус – наш Шурале. Начнем копать – выйдем на то, что он сам отравил себя и Найду, да и вообще конченый он, все ведь сойдется. Ты, заметь, до сих пор молчишь. К тому же у Руса пунктик на том, что мы провалили дело Пешкова, вдруг его переклинило? Вспомнил про девочку из Арска, нелепо скопировал...

Лена открыла рот. Сейчас, когда Горелов все разложил, стало ясно, что она могла стать мотивом, из-за нее могли убить Динара.

– Но тут загвоздка! Появляется брелок, а все потому, что тот, кто его подкинул на место происшествия, не знал, что Рус в тебя влюблен. Он бы просто Руса убрал последним, и подчищать ничего не нужно. Я, затем Пешков, или наоборот, а потом только Рус. Но! Он, не зная правды, хочет отомстить и подставить именно Пешкова, свалить вину на него, сделать его Шурале. Вот и обувь по размеру сходится, вот и сказка в доме, а бинго – это брелок с отпечатком. Вы же с Динаром там не в обнимку спали?

– Нет конечно, мы никак не выдавали себя у Руса, – сказала Лена и вздохнула. – А говорили почти шепотом. Подожди, то есть ты следующая жертва по идее, он выжидает?

– Типа того, ведь его цель – наказать меня и всех, кто не смог посадить Пешкова, проучить, так сказать. Тогда дальше ложится теория с братом. Но как бы он подкинул этот брелок так умело и чисто? – Горелов вытащил пачку из кармана и закурил.

– Сереж, но ты же понимаешь, что он тогда должен очень хорошо знать, как мы работаем... – Лена замолчала в ужасе. Самое страшное, что могло произойти при расследовании, то, чего боялись все и думали об этом в последнюю очередь, пришло ей на ум, и она сжалась клубком на стуле, прикрыв рот рукой.

– Даже слишком, – подтвердил Горелов и выбежал, хлопнув дверью.

Он не сказал Лене, что Старостина давно озвучила эту мысль словами бабки-гадалки, что тот, кто убил Динара, видит все, что видят они. Сейчас он проклинал себя за то, что даже не попытался прислушаться.

Навстречу ему вышел Хуснутдинов, но Сергей Александрович отмахнулся и направился по коридору в отдел кадров.

– Но как же допрос?

– Александрова бери, я занят! – рявкнул Горелов в ответ.

Он знал каждого сотрудника, откуда и где учился, отбирал всех лично. Но иногда кто-то мухлевал со своей биографией: менял фамилию, имя или заимствовал личность и полностью перевоплощался в другого человека. Не здесь, в Челнах, но это случалось. Да что говорить, оборотни в погонах взялись отнюдь не из мифов и легенд.

Горелов не собирался поднимать все дела, он четко знал: если убийца хочет всегда иметь алиби, оно есть у него и сейчас. А из отсутствующих у него в команде были Старостина, Ерсанаев и Архипов. Горелов потянулся к телефону и, с трудом сдерживая ярость, набрал номер Старостиной.

Архипов продолжал щелкать мышью, пока Ерсанаев копировал бумаги. Шелест и легкий звук «клац» заполняли пространство.

– А что, фотографий прям совсем никаких этого пацана не осталось? – спросил Никита и зевнул так, что при желании можно было увидеть его гланды.

– Не-а, – ответил Архипов и тоже зевнул, но прикрыл рот рукой.

– Жаль.

Архипов пролистнул последние страницы, потом коснулся висков и снял очки, глаза нещадно ныли от перенапряжения. В пять минут он не уложился, зато заметил пробелы, которые и дали ему ответы на вопросы.

– Да ничего, уверен, что сегодня мы установим его личность, – сказал Архипов.

– То есть как это? – Ерсанаев отвлекся и посмотрел поверх копиркина на Архипова, который подслеповатыми глазами видел лишь что-то, что размазывалось на фоне большого белого куба машины.

– Да так, тут же есть результаты ДНК девочки, прогоним по базе и найдем родственников, вот и все.

– Ну логично, тогда, если его задерживали хоть за какую-нибудь оплошность, совпадет.

– Ага, если, – кивнул Архипов.

– А если его нет в базе?

– Тогда поедем к матери: уверен, у нее есть какое-нибудь фото.

– А если нет?

– Уверен, что-то из этого да сработает, – сказал Архипов и надел очки, чтобы четко увидеть Ерсанаева.

– Так это, может, нам сразу разъединиться? Пока вы изучаете ДНК, я могу мотнуться с Синицыным к матери? – Ник подошел к столу, ровняя бумаги.

– Да? – Архипов задумался. – А хорошая идея, только туда бы нам вместе съездить, а вот на место происшествия лучше сейчас, пока еще день.

– А это еще зачем?

– Ну как, мало ли что упустили тогда, надо взглянуть на это место и пофотографировать хотя бы. Мизансцены посмотреть, сравнить...

– Ну да, наверное, – ответил Никита и облизнул сухие губы, затем стукнул стопкой бумаг, выравнивая их еще раз, а затем еще.

– Ты тогда, если закончил, езжай, что тянуть.

– Ага, так и сделаю, – сказал Ерсанаев. – На связи будем. – И вышел в коридор.

Кроссовки смешно скрипели по линолеуму, и Никита пару раз крутанул пятками.

На улице солнце нещадно било в глаза, футболка липла к телу. Никита подкинул в руках ключи от машины, и она радостно пикнула ему в ответ. В салоне было жарко, но Никита не стал ждать, пока воздух хоть немного продует эту духоту, он включил кондиционер на полную и завел двигатель.

На выезде с парковки охранник вышел, чтобы вальяжно пройтись перед машиной, и кивнул, дозволяя столь редкой для их парковки «ауди» выехать. Он еще долго провожал взглядом этот красивый автомобиль, завистливо прицокивая языком и приговаривая:

– Ай, взяток набрал, а такой молодой.

Никита посмотрел на айфон, и его пальцы застыли в нерешительности напротив контакта «Вика».

– Черт! – выругался он сквозь зубы и убрал телефон.

Повернув направо, Никита тормознул у обочины и включил аварийку. В груди жгло огнем. Дыхание сбилось. Он повернул зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на себя. Зеленые глаза, прежде такие спокойные, выглядели затравленными, злыми, как у зверя.

– Черт! – снова повторил он, но все же взял телефон в руки. Правда, вместо вызова он выбрал «Ватсап» и начал набирать сообщение. Когда текст полотном смотрел на него с экрана, Никита со всей дури ударил по зеркалу, не думая о том, как будет ехать дальше. Палец завис над кнопкой «Отправить».

Горелову понадобилось минут двадцать, чтобы найти то, что резало ему глаза все время, да и не только ему. Он набрал номер Старостиной, которая после пары отбоев выключила телефон. Безостановочное «Абонент временно недоступен...» терзало уши.

Оставалось последнее, и он уже готовился набрать номер Сан Саныча, как у него высветился неизвестный скрытый номер.

– Да твою ж налево! – крикнул Сергей Александрович, пробегая к выходу, чем привлек внимание Живниченко, который доедал круассан и сонно пальцем водил по проводу телефона.

Горелов принял вызов и услышал знакомый голос, не узнать который он не мог ни за что на свете. Человек говорил быстро, напористо и, как всегда, чеканя, расставлял акценты. Ослушаться Горелов не мог. Он вышел из отделения, подошел к служебной машине, завел мотор и на выезде с парковки кивнул Ренату, который, как всегда, сверкал золотыми зубами.

– На обед, Сергей? – спросил он.

– Ага, на обед, – спокойно выдавил Горелов, выбивая ногой дробь.

– Ну давай, – сказал Ренат и поднял шлагбаум.

Горелов вдавил педаль газа в пол и помчался в сторону ГЭСа. На кой черт устраивать встречу у его дома, он не понимал. Вот из-за этих сраных секретов он по уши в дерьме, если все – правда и то, что ему хотят сказать, – тоже, скорее всего его не просто отстранят, а выкинут с позором. Горелов выставил сигналку и проехал на красный под недовольные, а где-то и вовсе презрительные взгляды. Вновь раздался звонок.

– Ну куда ты угнал, Серег? Нам же обвинение надо выстраивать, тут еще с ветеринарки звонили, Найда в норме, можно забирать. Ты слышишь?

– Я слышу, а теперь ты должен внимательно выслушать меня. Позвони в Арск, им нужно срочно провести задержание, и еще, – Горелов замялся, – проследи, что Старостина там в порядке.

– Чего, блядь? – Александров не сразу понял, что шеф не пьян.

– Что слышал, давай, на тебя надежда, я сейчас до конца все выясню и тоже выезжаю, отбой. – На этих словах он положил трубку.

Позади остался «Торговый квартал». Солнце постепенно скрывалось за тучами, сухой ветер бил в лицо.

– Будет дождь, – едва открывая губы, сказал он и, тяжело вздохнув, по привычке набрал номер Старостиной, но ничего нового не услышал.

Хлынуло разом, без предупреждений, после диких шквалов на город обрушилась стена ливня. Дворники отталкивали воду из стороны в сторону, но капли тут же облепляли стекло заново.

На перекрестке Горелов повернул во двор и, крутанув руль, попал в яму: машина подпрыгнула и скрипнула. Во дворе было свободно, дачники разъехались на выходные, поэтому получилось встать прямо у подъезда. Он заглушил мотор, положил руки на руль и посмотрел в зеркало. На него в ответ взирало осунувшееся лицо с грубой щетиной и тяжелым взглядом. Стоял полдень, до встречи минут десять, и Горелов решил подождать дома. Зонта не было, поэтому он побежал к подъезду, наступив по пути в глубокую лужу, которая скрывала за собой выбоину. Матерясь и потряхивая ногой, он запрыгал в сторону.

Зверь затаился, он знал, что эта жертва опасна, что есть только один способ напасть на нее – внезапно. До этого он изучил график жертвы и потому был удивлен, что он неожиданно приехал в обед.

Зверь околачивался у дома уже несколько дней, ему все здесь было знакомо, и он решил, что нападет в подъезде, когда жертва будет открывать дверь. Поэтому зверь затолкал в замочную скважину тоненькие стружки дерева с зубочистки. Ключ заест, жертва будет возиться, а зверь ударит. Ему нравится бить вот так – наотмашь, чтобы разом, и все. А потом – бум и хлюп, голова такая хрупкая.

Зверь усмехнулся и натянул капюшон пониже. Он стоял у соседнего подъезда под крышей и делал вид, что прячется от дождя. Так его никто не заподозрит.

«Ну что за чудо этот дождь сейчас», – подумал зверь, хотя его порядком расстраивало, что все идет не по плану. Но и времени остается мало. Его единственная как раз уехала, он знал это, потому что, как всегда, следил за ней. Наконец-то все обидчики получат по заслугам.

Когда жертва спряталась под козырьком своего подъезда, зверь ломанулся по узкой тропинке вдоль дома и успел поймать тяжелую дверь до того, как она закрылась. Он подождал, чтобы жертва успела отойти, и зашел следом. По его плану, он должен был сперва выбить внутри подъезда лампочку и подкараулить его вечером у мусорного бака, но так даже лучше: меньше народа шныряет, да и бабки сидят по домам. Дверь в квартиру слева, а лестница идет по правой стороне, значит, его не будет видно.

Зверь шагнул в подъезд начал тихо подниматься по лестнице. Он умел ходить бесшумно, он умел двигаться быстро, поэтому когда он увидел сгорбленную спину жертвы у двери, то облизал сухие губы и оскалился. Зверь вытащил дубинку и принялся заносить руку, радуясь и предвкушая «вжух» и «хлюп». Уже отточенное и родное движение, такое любимое и сладкое... Зверь задумался на секунду, почему дверь за его спиной закрылась не сразу. Долгожданный замах...

«Бум!» – прогремел удар и эхом пронесся по лестничной клетке.

Старостина недовольно уставилась на входящий от Горелова вызов и нажала отбой, пробурчав что-то нечленораздельное.

– Парень? – с пониманием посмотрел на нее Синицын и кивнул на телефон.

Вика хотела рассмеяться этому предположению, а потом вообще нагрубить, что не его это птичье дело, но в итоге ответила совсем другое:

– Хуже, начальство.

– А-а-а, – протянул Синицын и подписал какую-то бумагу перед входом в хранилище. – Ну, идем, тут у нас тоже адский порядок, поэтому все найдем в минуту.

Вика ради интереса посмотрела на время и вновь увидела входящий от Горелова. Отклонила. Затем еще. Еще и еще. Вика не заметила, как отстала от Синицына, и тот, выглянув из-за металлического стеллажа, крикнул ей:

– Челнинская, давай быстрее, я нашел.

– Да, да, иду, – растерянно ответила Вика и, раздумывая, ответить или нет, решила: если что-то важное по делу, Горелов бы позвонил Архипову, а не ей. Так что им он и обойдется, если что. С этими мыслями Старостина провела по телефону пальцем и выключила его, выдохнув с облегчением.

– Смотри, вообще-то тут все стандартно, вот вещи, которые были найдены... ну как бы рядом, не только на теле... – начал мяться Синицын.

– Ага, вижу.

Вика взяла протянутые перчатки и осторожно развернула издырявленную и окровавленную белую футболку с Микки Маусом. Она была так изрезана, что напоминала решето. Рядом лежал кусок ржавой проволоки, на котором остались следы запекшейся крови.

– Какой ужас, – не выдержала Вика.

У себя, в Челнах, она бы не позволила такому вырваться, но здесь, увидев то, что было на девочке, представив, какую боль она испытывала на протяжении долгого времени, десять, двадцать минут...

– Сколько она умирала приблизительно, записано?

– Ну сложно сказать, хотя нам говорили, что до получаса.

– Почему это все сохранили? Ведь дело прошло как несчастный случай?

Синицын замялся.

– Ну, было особое распоряжение, и все же искали того, по фотороботу, который выводил на Пешкова.

– Странно, – сказала Вика. – Странно.

– Так, подожди, но тут не хватает обуви! – Синицын испуганно подтянул к себе коробку и начал обыскивать дно. – Нет, но как же? Где кроссовки?

– А какие, есть опись?

– Да! – Синицын перешел на фальцет и в ужасе схватился за голову.

– Да подожди ты панику разводить, сейчас, может, отдельно где лежат. – Вика взяла бланк, где были указаны номера коробок с вещами, и сбоку прочитала номер. Так она и думала: за этим номером стояло «дробь-один». А это значит, что есть и «дробь-два».

Вика пошла к стеллажу и, пока Синицын паниковал, нашла нужную коробку. Встав на цыпочки, дотянулась до нее и внутренне похвалила себя за спокойствие и за то, что не начала паниковать вместе с Евгением.

Коробка легла в руки, и Старостина приподняла плотную картонную крышку, чтобы убедиться, что кроссовки на месте. Она заглянула внутрь, поворачивая из-за стеллажа, и вскрикнула, выронив коробку на пол.

– Ты чего? Таракан? Крыса? – Синицын подбежал и, заметив, что Вика выронила вещдоки, принялся причитать – мол, понаберут баб, а ему потом рапорт писать.

Евгений наклонился, чтобы поднять ярко-розовые кроссовки, а когда разогнулся, увидел, что странная девушка из Челнов ломанулась к выходу из хранилища.

Вика врезалась плечом в стену и на удивленный возглас охранника махнула рукой, пробегая мимо. Она влетела в помещение, в котором все так же сидел Архипов. Он радостно показал Вике на распечатанный фоторобот, который держал в руках.

– Вот он, родимый, смотри, один в один Пешков.

– Это Ерсанаев! – выпалила Вика, глотая воздух.

– Что Ерсанаев?

– Это он Шурале!

Глава двенадцатая

Зверь

– Ты кто, блядь, такой? – раздался окрик Горелова, а затем гулкий удар по перилам.

Позади стоял генерал Ерсанаев в спортивном костюме, сжимая в руках дубинку. Под его ногами стенал какой-то парень, закрыв голову руками. Видимо, очки соскользнули с носа и разбились. Парень взвыл и попытался подняться, но Горелов среагировал: перехватил руку, в которой был зажат нож, и дернул на себя, ударив кистью по перилам. Нож отлетел в сторону. Сергей Александрович повернул лицо нападающего к свету, не обращая внимания на мат генерала.

– Ты кто такой? – спросил Горелов. – Ты что здесь делаешь? – Задав второй вопрос, он понял: неважно, кто перед ним, главное – он знает, что этот парень сделал. Он посмотрел на дубинку, все еще зажатую в руках генерала. – Вы, Кирилл Александрович, осторожно: думаю, эта дубинка может пройти как орудие убийства.

Наручников у Горелова не было, поэтому он крутанул руку нападавшего со всей силы. Сустав глухо хрустнул, рука обмякла, как желе. Раздался страдальческий крик. Парень отчего-то выл как волк и даже попытался укусить генерала. Горелов вытащил телефон и набрал номер.

– Сень, тут, кажется, твой парень, который Черного и Конопатого приложил. Да. Да, у меня в подъезде. Давай.

– Сереж, я так понимаю, нормально поговорить мы уже за чаем не сможем?

– Да, – сказал Горелов и, посмотрев на генерала, кивнул.

Он размахнулся и одним точным ударом вырубил кусавшегося пацана, который, видимо, представлял себя волком или кем-то еще. Этажом выше хлопнула дверь, и Горелов крикнул:

– Свои, работает следственный комитет, все по домам!

– Шагуновское отродье, – прошипел кто-то и гулко хлопнул дверью.

Горелов расхохотался.

– Все интереснее и интереснее, Кирилл Александрович. У вас, похоже, минут десять, чтобы объяснить мне, кем является ваш сын, подозреваемый в одном убийстве и в одном покушении, Ерсанаев Никита Кириллович.

Генерал не изменил выражения лица и, осторожно прислонив дубинку к лестнице, тихим голосом поведал Горелову интересную историю.

– Ты уверена? – Архипов подскочил.

– Да! Точно такие же розовые кроссовки были в доме у Никиты. Я еще удивилась тогда, они мне жутко напоминали детские, такой редкий цвет – вырвиглазной фуксии, и таких давно нигде нет в продаже. А те, что у него дома, сделаны под заказ, он сам мне рассказывал. Если бы не кроссовки, я бы не сложила два и два. А еще я все время удивлялась, когда видела, как он смотрит на Пешкова, думала, дело в неприязни, из-за того, что тот сделал. Ник словно ослеп и на любом деле кричал, что это Пешков. В доме он пошел в туалет. Потом раз – и появляется единственная улика! И кто ее находит? Я не удивлюсь, если там будет отпечаток пальца...

Вика не договорила, потому что Архипов добавил:

– Мне Горелов уже звонил, и да, на брелоке отпечаток Пешкова, довольно четкий. Они уже, скорее всего, проводят допрос и задержание с обыском. А еще... – Архипов помялся. – Возраст Никиты совпадает с братом Насти. И ведь генерал мог легко любые документы сделать Никите, если было усыновление или что-то в этом роде.

Вика, как заведенная, ходила по комнате. Сейчас было не время думать о том, что это все значит для нее и что она чувствует. Страх давил на виски, ком разбухал в горле.

– Но мы же были в доме Пешкова, и он как раз мог украсть эту вещь или же снять отпечаток, то есть это просто идеальное совпадение. А мы и рады, ведь все это было сделано для того, чтобы отомстить.

Вика продолжала излагать факты, пока Архипов кивал на каждое ее слово. В конце концов он вдруг встал как вкопанный.

– Надо звонить Горелову! – Он схватил телефон, а потом ударил себя по голове. – Черт, я дурак, отправил Никиту с Синицыным съездить на место происшествия, чтобы он пофоткал все...

– Но Синицын же со мной был, Никита к нам не заходил. Он что, сбежал? – Вика включила телефон и набрала Горелова, но тот сбросил.

– Сбрасывает!

– Да, у меня тоже... – задумчиво ответил Архипов.

– Ты же не думаешь, что он действительно поехал туда? – спросила она.

– Но он не знает, что мы узнали. Хотя я сказал, что мы прогоним ДНК и найдем ближайших родственников. Тогда он начал странно себя вести, предложил разделиться.

– А мать за это время навещал кто-нибудь? – уточнила Вика.

– Нет, я проверял.

– Есть возможность, что он поедет все же к ней? – спросила она, хотя понимала, что это маловероятно.

– Это ты мне скажи. – Архипов пристально глядел на Вику, тяжело дыша.

– Может, но мне кажется все-таки, что он поедет на место происшествия... Никита говорил о сестре с такой нежностью. Если он и есть этот зверь, то он понимает, что кольцо сужается. Вдруг захочет поставить точку, проститься.

– Тогда поехали прямо сейчас. Я позвоню Синицыну, чтобы он ехал к матери, а мы на военную базу. Да? Вика, ты в порядке, да? – Архипов подошел к Старостиной и заставил ее оторвать взгляд от фоторобота.

Ее широко открытые глаза были красными и сухими. Она не могла перестать смотреть на портрет чудовища и осознавать, что совсем недавно была с ним в постели. Что его руки, которые мучили Динара, которые сделали это, обнимали ее и трогали. Вике захотелось скинуть всю одежду, кожа начала зудеть и чесаться, хотелось набрать горячую ванну и лечь, затонуть, ничего не чувствовать.

– Вика? – Голос Архипова вытащил ее назад.

– Да, я в порядке, – глухо ответила она.

Никита включил музыку и, вслушиваясь в припев In the End, громко рассмеялся.

– Вот так точно конец! – Смех продирал горло, поднимался волнами и застревал где-то в мозгу.

Никита затряс головой, как на рейве, и переключил на Bleed It Out, выкрутил громкость на всю и открыл окна. Слезы стекали вместе с криком, вместе с горем осознания, что все кончено. Он думал о Насте, о том, что все это время не мог забыть, как она висела там, как Пешков заломил ему руки, а потом заставил смотреть. Пешков его не тронул, потому что получил большее наслаждение, чем когда-либо рассчитывал получить. Целью Никиты было убить этого гада, но потом он понял, что хочет его наказать, причем так, чтобы делом, на котором его поймают, стало именно дело Насти. Но он не предполагал, что без его подсказки так быстро все выйдут на Арск, он не успел подготовиться. Все-таки Архипов был уникален, и его намеки стали в последнее время наводить Никиту на мысль, что он близок к разгадке.

Он закрыл глаза и на скриме Честера заорал во всю глотку. В его жизни было столько непостоянного, но вокал Честера всегда помогал забыть обо всем. Хоть что-то в его жизни было неизменным. Он орал и орал, зная, что никто и никогда его не услышит и уж тем более не поймет. Что зверь, который живет в нем с того дня, – единственное, что еще держит его здесь. Ведь в тот день, в тот ебаный день он умер. Он умер.

Саша уже полчаса торчал на улице в ожидании сестры. Она вечно выходила одной из последних, как бы специально проверяя, дождется ли ее брат или нет. Вторая смена заканчивалась в семь вечера, а сейчас было почти восемь, успело стемнеть. Саша учился в первую, но всегда встречал Настю, потому что в Арске ходили слухи о каком-то маньяке и всех детей теперь встречали родители. Родители Саши были заняты: у матери беды с башкой, и она часами смотрит в окно, забывая приготовить обед. А отец с утра до ночи на работе. Вот Саша и решил встречать Настю, ведь родителям, по сути, все равно. Саша вообще не понимал, зачем они решили завести детей. Вон у друга, Лехи, все иначе, они вечно счастливые, круглые и краснолицые, как с рекламы дебильного молока, только коровы не хватает на групповом фото.

Если бы делали фото их семьи, это было бы то еще зрелище. Отец с мыслями об очередном рейсе, квадратной жопой от сидячей работы, мать с тупым отсутствующим взглядом, считающая облака на потолке. Он – Саша, с кричащим взором, взывающим о помощи, и Настя... Единственная нормальная, умница, красавица с улыбкой на сто ватт – смотрит и радуется непонятно чему. Тому, что сегодня дождь, тому, что вчера показывали фигурное катание, или вообще просто тому, что живет. Как вообще такая, как Настя, родилась в этой семье – загадка.

Саша любил ее до безумия и понимал, что ради нее он и не сбежал еще, ради нее он будет хорошо учиться и сделает все возможное, чтобы забрать ее как можно раньше от этих хмырей, которые по документам значатся им родителями.

Настя сбежала с крыльца и радостно помахала рукой в сторону.

– Эй, ты это кому? – удивленно спросил Саша, понимая, что приветствие адресовано не ему. Сто ватт светили кому-то другому. Поэтому он обернулся и увидел лишь спину какого-то мужика, который в одиночестве уже удалялся от школы.

– А мне дядя сегодня книгу подарил, – сказала Настя радостно и протянула Саше руку, в которой был зажат небольшой томик.

Саша прочитал: «Габдулла Тукай “Шурале”» – и ужаснулся.

– Насть, какой еще дядя?

– Он каждый день тут, сына приводит и всегда здоровается, а сегодня книгу дал.

– Насть, а сына его ты знаешь?

– Не-а, – лениво ответила Настя.

Саша смотрел на сестру и не знал, как не напугать ее и в то же время заставить бояться чужих. Настя была как одуванчик: добрая, веселая и доверчивая.

– Насть, нельзя брать из рук незнакомых людей книги, даже здороваться нельзя! Ты меня слышишь? – Саша строго посмотрел на сестру, но та рассмеялась и залезла в карман куртки, достав сникерс.

Саша охнул.

– А он еще мне и сникерс дал, что ты на это скажешь, Саш?

– Насть, ты дура, что ли? Ну-ка дай это сюда! – Саша дернул Настю и, выхватив сникерс, откинул его прочь вместе с книгой. – Чтобы больше никогда, никогда так не смела делать, поняла меня?

Настя недовольно посмотрела на брата, а затем, скривив лицо, сделала самое неожиданное, что только могла, – плюнула ему под ноги.

– Гадкий! Ты мне завидуешь! Потому что он мне дарит сладости! – Настя отвернулась и побежала.

– Стой, Насть, ты куда?

Но Настя так ненавидела сейчас брата, что не хотела его видеть и в то же время хотела проучить. Она побежала за школу, в лесок, где шла дорога к домам, которую едва различимо освещали фонари. Настя юркнула в кусты и решила побегать кругами, чтобы измотать Сашу и наказать как следует. Она слышала, как он звал ее, требуя остановиться. Но Настя хотела убежать как можно дальше. Не любит ее Сашка, как мамка и как папка, не нужна она им. Вот пусть сами и справляются.

Настя бежала, бежала, трава шуршала, кроссовки ярким розовым пятном освещали дорогу. Кроссовки были дорогущие, их папка из Москвы привез. Самый ценный подарок. Фуксия, ее любимый цвет. Мамка тогда орала, что им жрать неделю будет нечего, зато кроссовки есть. И тут Настя поняла, что папка-то ее любит, да и Сашка... Она остановилась, хотела крикнуть брата, но уперлась в высокий забор.

– Ой. – Настя недоуменно уставилась на серую глыбу, пытаясь осознать, где она, и ужаснулась.

На заборе были какие-то ветви и крючья. Где-то ухнула сова, и Настя замерла. Она вдруг поняла, что она тут совсем одна и ей очень-очень страшно.

– Саша! – закричала она, и вот же радость: из-за спины показалась тень.

Настя обернулась и хотела напрыгнуть, чтобы обнять Сашку и простить дурака такого. Но тень оказалась такой большой, такой чужой, что Настя застыла.

– Не бойся, я рядом, – сказал знакомый голос незнакомца.

Когда Саша наконец услышал крики Насти, она уже повисла на заборе. Ноги подкосились, из горла вырвался сип, Саша упал, схватившись за грудь. Что-то давило и трепыхалось там. Он хотел встать, но не смог. Чьи-то руки легли ему на плечи, и Саша почувствовал, как по ноге течет теплая струйка мочи.

– Смотри, как она прекрасна! – сказал голос, и Саша посмотрел.

Он смотрел и смотрел, а руки держали крепко. Долго смотрел, долго умирал внутри. Но если бы он заорал, то его бы убил тот зверь, он прижал нож и тыкал его. Лучше бы он умер тогда.

Потом скажут, что Саша все выдумал. Потом скажут, что Саше надо к психологу. Потом мать Саши, конченая дура, забудет затушить сигарету и спалит отца, который после смерти Насти только бухал и спал. Мать чудом останется жива, да не жива. А Саша будет стоять и смотреть на пожар. Саша перестанет говорить и пойдет в лес, возненавидит мать и захочет забыть ее. Так он будет плутать и жить в лесу, пока его, истощенного, не найдут лесники и не отвезут в казанскую больницу с жутчайшим отравлением от лесных ягод и грибов.

Саша перестанет говорить, и в детском доме над ним будут измываться. Никто не догадается, что мальчик в детском доме в Казани – тот самый пропавший из Арска, которого запишут по закону сначала как пропавшего без вести, хотя все будут думать, что он тоже погиб в пожаре. Его назовут Никита, потому что детей с таким именем было меньше всего. А потом придет грозный дядя с очень красивой и печальной тетей, у которых ребенок умер год назад. Тетя возьмет Сашу за подбородок и, обернувшись на дядю, заплачет. Так Саша станет Никитой уже официально.

После Казани вся семья переедет в Челны. Где Никита много лет спустя узнает, что в деле Насти подозревали Пешкова и, увидев его, поймет, что это он. Так Никита поступит на юрфак и попросит папу устроить его на практику в СК. Так Никита влюбится в Вику. Никита будет жить по намеченному плану, рассчитав все на годы вперед, включая свое бегство после поимки Пешкова, но Вика испортит все планы.

Никита пришел в себя, когда песня оборвалась и на экране телефона высветилось «Папа». Никита не задумываясь схватил телефон: он обязан этому человеку всем, оттого ему так грустно сейчас убегать.

– Пап, прости, – начал Никита, но в телефонной трубке раздался другой голос. Голос человека, который увел у него Вику.

– Ну здравствуй, Саша. Поговорим?

Пока они ехали, Вика молчала, а вот Архипов, на удивление, говорил много, пытался ее успокоить. Вика перебирала в голове все факты и последние действия. Да, в жизни все банально и нет гениев, которые способны разгадать запутанное дело лишь обнюхав место преступления. И чаще всего маньяки и убийцы сами сдают позиции или же совершают глупую ошибку, из-за которой их ловят. Опять же, тот самый Тед Банди. Если нет настоящих свидетелей, а убийца умен и не оставляет следов, это всегда висяк. Убийство Алиева изначально было обставлено как игра со следствием, а именно – со следователем, где целью был Пешков, а может и Горелов. Вика задумалась и проводила взглядом повалившееся дерево.

– Как думаешь, кто в итоге был целью? – спросила Вика, больше не в силах ждать, когда они прибудут на место.

Она посмотрела на телефон и убедилась, что чем дальше они заезжают по проселочной дороге, тем хуже ловит связь. Но Вика втайне все еще надеялась, что сможет дозвониться до Горелова. Архипов поймал ее взгляд и тоже посмотрел на телефон.

– Ну давай размышлять логически. Брелок – финальная улика, и если мы не докажем причастность Ерсанаева, то Пешков сядет.

– Это да, у нас ведь нет улик против него.

– А у него нет алиби на ночь, когда был убит Динар. Я уже проверил, ты же была с ним на следующий день, верно?

Вика смутилась и не смогла ничего сказать, но Архипов принял молчание за утвердительный ответ.

– Блин, все, у меня не ловит! – Вика ударила телефоном о сиденье.

– Не переживай, у меня «Нокиа», старая добрая «Нокиа». Как только остановимся, я наберу Горелова еще раз.

Дорога становилась уже, кочки и ямы – выше. Впереди появился просвет, и перед глазами Вики предстала огромная тарелка и небольшая труба ТЭЦ.

– Вон, бывшая военная база, мы на месте, – сказал Архипов и крутанул руль влево. – Мне кажется, надо оставить автомобиль здесь и идти пешком, вдруг получится устроить засаду.

– Хорошая идея, – дрожащим голосом ответила Вика. – Только у меня нет оружия, не верится, что он будет нападать.

– Будет, ты же его совсем не знаешь. Ничего, зато у меня есть, держись рядом.

Они свернули в просвет между деревьями и проехали ровно столько, сколько позволял лес. Не сказать, что машину получилось спрятать, но и до базы еще нужно дойти. Оставалось надеяться, что звук двигателя там был не слышен. Они вылезли из машины и пошли друг за дружкой, петляя между деревьями. Вокруг было тихо, только природа заполняла пространство звуками.

– Ты позвонишь? – спросила Вика, удивившись, что Архипов забыл об этом.

– Ага, сейчас попробую. – Они остановились, и Архипов отошел в сторону, вытягивая руку в поисках связи. – Кажется, вот там ловит. Я отойду, а ты стой тихо.

Вика кивнула и посмотрела на свой телефон. На секунду ей показалось, что рисок стало три, а потом вновь одна. Ее колотило, она не могла представить, что сейчас они идут задерживать Никиту. Ее Никиту. Или Сашу?

– Блядь, – прошептала Вика.

До нее донесся обрывок разговора Архипова:

– Так точно. Если не получится задержать... понял, действуем по ситуации. Ждем.

Вика выдохнула. Хорошо, что у Архипова не этот тупой айфон.

– Они едут? – шепотом спросила она.

– Да, они выехали. Связались с отделением в Арске, те тоже едут. А нам пока надо его задержать.

– Если он здесь, – хмыкнула Вика.

– Он должен быть здесь, – сказал Архипов уверенно и пошел вперед.

Голову терзали сомнения, но Архипов уже зарекомендовал себя как гений, и спорить с ним не было смысла, ведь она облажалась по всем фронтам. Скорее всего, на этом наступит конец Викиной так и не начавшейся карьеры.

– Знаешь, теперь, когда все вроде бы ясно, у меня еще больше вопросов. Например, сказка в доме у Динара – вот как он ее передал? Ведь Эля бы его узнала на фотографии, если все же через нее. Да и вообще, эта история с Былтыром в итоге показалась такой притянутой, если честно.

Архипов немного помолчал, прежде чем ответить:

– Ну как притянутой, ты просто не в курсе, но именно эту сказку Пешков или кто-то похожий на него подарил девочке здесь, перед нападением.

– Да? Ну да, тогда все логично, но все равно, как она оказалась в доме? Мне кажется, если бы Динар получил ее раньше, он бы связался с Гореловым, заподозрил что-то, – тише проговорила Вика.

– А появление некоего второго Шурале – вообще удача. Представляешь, как Никита этому обрадовался. Вдруг еще одно убийство, потом еще и на тебя с Гореловым на ГЭСе напали, да он большой счастливчик, – сказал Архипов.

– Да, что-то типа того. – Вика поняла, что Архипов ее толком не слушал.

– И ведь Горелов бы сам никогда не распутал это дело, понимаешь.

Вику задели эти слова: да, она обвинила Сергея Александровича в том, что он ничего не сделал, но он не пошел и по ложному следу.

– Его теперь уволят с позором, скорее всего. Начнется внутреннее расследование, полетят головы, что уж сказать.

– Да, – вяло согласилась Вика, энтузиазм Архипова стал ее утомлять.

– Ты представляешь, если уберут Горелова, то следователем, вероятно, буду я.

– Да, а я пойду работать в «Макдоналдс», похоже, – заключила Вика.

– Да ладно тебе, Старостина, не бойся. Если что, я тебя прикрою, допрактикуешься, а там... – Архипов еще раз обернулся и как-то подмигнул так неуместно, что Вике стало неприятно. – Я, может, и оставлю тебя.

– Ага, спасибо, – безэмоционально ответила Вика.

Архипов шел все так же впереди, и до Вики доносился мотив какой-то песенки, которую он напевал под нос.

В кармане джинсов завибрировало, и Вика выхватила телефон. На нем отобразилось одно сообщение. Вика увидела, что связь мигнула и вновь пропала, но затем ее взгляд наткнулся на имя отправителя. «Никита». Не задумываясь и даже не останавливаясь, она открыла сообщение.

Вика, прости меня. Я знаю, ты никогда не поверишь мне, тем более все это время я молчал. Я много врал, но я это делал ради того, чтобы отомстить за Настю. Она не заслужила такой смерти. Я годами готовился и хотел наказать Пешкова, но не так. Видимо, кто-то знал о том, кто я, и решил подставить меня. Да, я хотел убить его, действительно, но я знаю, если бы Настя была жива, она бы никогда не простила мне убийство. Поэтому я и пришел в СК, хотел все сделать правильно. Я понимаю, как это выглядит и что тебе будут говорить обо мне, но все это неправда. У меня нет никаких доказательств. Когда ты получишь сообщение, я буду далеко. Не знаю, кому в итоге выгодна эта ситуация, но он рядом. Береги себя. И да, я люблю тебя, Вика.

Вика притормозила, стараясь осознать весь текст. Почему он написал это, ведь он мог просто признаться и попрощаться, к чему эта ложь? Вика еще раз перечитала сообщение. В голове мешались мысли: рациональность убийств и это сообщение не имели никакого смысла. А что, если это стало делом случая и Никита действительно невиновен, что, если на секунду предположить... Вика тряхнула головой и ускорила шаг, песня Архипова уже действовала ей на нервы.

– Может, стоит идти тише? – предложила она.

– Это гимн, Старостина, гимн нового следователя, я не могу просто взять и выключить эту музыку, она наполняет меня.

Больше всего сейчас Вику раздражала наигранная веселость, ей захотелось сбить с него эту спесь.

– А ведь у тебя идеальная фотографическая память?

– Ага, самая идеальная. Представляешь, каково это – быть следователем с такой суперспособностью?

Вика наступила на ветку, и та хрустнула под ногой.

– Тогда странно, что ты не увидел сходства девочки с Никитой.

Ответ не последовал сразу. Сделав шаг, Вика налетела на Архипова, который вдруг остановился.

– Да ладно, видимо фотографическая память у тебя не настолько идеальная, – неуверенно произнесла Вика.

Архипов вновь пошел вперед и уже менее радостно произнес:

– Все мы не без изъянов, Старостина. И я уже говорил, что изменения с годами тяжелее распознать.

Шаг, еще шаг. Впереди из-за деревьев уже появился забор. Внутри у Вики все сжалось в пружину. Она огляделась, понимая, что все, что сейчас происходит, – это большая глупость. И бежать ей некуда. Дебильный пазл со сказкой сложился у нее в голове, как и все остальное. Но было уже поздно.

Послышался перезвон «Нокии», а затем вибрация айфона. Архипов посмотрел на телефон и остановился.

– Блядь, – громко произнес он. – Кажется, Горелов догадался о Ерсанаеве...

– Так это же хорошо? – Старостина вытащила свой телефон и уставилась на него. Помимо кучи пропущенных, высветилось еще одно сообщение. Прочитав его, Вика вновь посмотрела на Архипова.

Тот перевел взгляд со своей хваленой «Нокии» на Вику.

– Кто пишет?

– А, это мама, – махнула Вика рукой. – Идем дальше. – В голосе не было ни тени страха. Но звери чувствуют страх нутром.

– Ладно, Старостина, давай сюда свой телефон, – произнес Архипов каменным голосом и посмотрел совсем другим взглядом, пронизывающим и холодным. Он смотрел на нее как на загнанного зверя, высунув язык. Архипов провел им по растрескавшимся губам.

– Эй, Архипов, ты чего? У тебя же лучше ловит, разве нет? «Нокиа», все дела? – Вика попыталась отшутиться и даже выдавила обычную улыбку, но Архипов не сводил с нее взгляда и держал руку вытянутой.

– Телефон давай! Или тебе надо обострить ситуацию? – Помимо вытянутой правой руки, из кармана появилась левая, с пистолетом. – К чему цирк, ты и так уже все поняла, ведь поняла, да? Кто тебе написал? – И вновь проблеск самодовольной улыбки.

Старостина впервые увидела, что глазами Архипов не улыбался. Более того, он смотрел на нее поверх очков. Вика просчиталась. И теперь сообщение Горелова о том, что ей надо бежать от Архипова, было отправлено зря, слишком поздно. У Вики была пара секунд на размышление о том, что Архипов выстрелит и не моргнет. Она не сомневалась: если Шурале был он, то думать о жалости или здравом рассудке бессмысленно. Можно было попробовать потянуть время, потешить его эго, но этот взгляд – взгляд зверя – был ответом на все возможные действия. Она знала, какой он, и знала, что ее ничто не спасет. Но все же Вика попыталась пальцем нажать на иконку телефона в надежде, что она заденет последний контакт и пойдет вызов.

– Дай сюда, за кого ты меня держишь? – Он нервничал, повышенный тон был следствием недавнего куража. Как он воспевал себя, и как быстро это закончилось.

Вика протянула телефон. Архипов рывком вырвал его и посмотрел на экран.

– Как тебе удалось это все провернуть? – спросила Вика.

– Брось, ты и так уже поняла как. Твой вопрос про сказку и есть ответ, с нее и началось все. А еще у тебя зрачки расширились, так бывает, когда темно или когда человек возбужден. Учитывая, какое солнце светит, ответ очевиден. Скажи, неужели ты так меня хочешь?

– Ты подкинул сказку в дом к Динару, только не до убийства, а после, верно? – Вика сглотнула, она на ходу думала, что ей делать.

– Конечно, когда с Гореловым пришел, тогда же и подкинул. Какие вы все были дебилы, боже мой.

Архипов замахнулся и метким ударом впечатал айфон в ствол дерева. На экране отразилась паутинка разбитого стекла, а заставка разделилась на две части: в одной было видно вересковое поле Ирландии, а во второй переливались битые пиксели. Старостина еще подумала, что это вроде называется битый шлейф или как-то так. Мозг вообще в критические моменты ведет себя ужасно непредсказуемо. Например, она вспомнила, что забыла постирать белое, а потом сразу поняла, что Архипов точно убьет ее, подставив Никиту, а сам заляжет на дно. Да и вообще, нет ни одного доказательства, что это был он.

– Ты следил за Динаром? – Вика пыталась оттянуть время, но понимала, что Архипов не дурак.

– Вообще, сначала был целью Хайлов Руслан, я у него и сидел в засаде, а потом там появилась наша Лена с Динаром, они же друзья все, ну я и понял, сама судьба мне в руки карты дала, – произнес Архипов, вытаскивая пистолет. – Давай, вперед, время не ждет, нам нужно успеть со всем закончить, пока нас не хватились.

Вика, посмотрев на пистолет, развернулась. Ситуация была не в ее пользу.

– Они были там в день убийства?

– Да, представь себе, я сам обалдел. Потом думал отдельно Динара у его дома подождать, но не пришлось. – Сзади послышался сиплый довольный смех.

– А Горелова не убьешь теперь?

– А зачем? Он же почти алкаш, сам сопьется, я ему в этом помогу, не переживай за своего любимого, или кто он там тебе, ебарь? А тогда Ерсанаев кто? Вот запутался я в этом, Старостина. Какие же вы бабы тупые, хорошо, что меня как-то отвело от бесполезного занятия бегать за вами.

Лицо Архипова представляло камень, который сминался под влиянием эмоций, но теперь Вика поняла, что он носил маску: вроде бы радуется или грустит, но словно изображает это как-то неумело, комично.

– А может, просто ты в целом не по девушкам? – выдавила Старостина и осторожно перенесла вес тела на левую ногу.

Архипов не отвел взгляда.

– Ты сейчас попробуешь вывести меня из равновесия? Серьезно, ты? Старостина, не смеши меня, я, блядь, настолько отличаюсь от обычного человека, что меня крайне сложно зацепить хоть чем-то. На случай, если бедолага Ерсанаев вернется, нам надо двигаться, иди вперед давай.

– То есть все это из-за того, чтобы просто стать сверхчеловеком? Ты что, Ницше перечитал?

– Я и есть сверхчеловек. Я узнал, кто такой Ерсанаев в первый день его практики, увидел его рожу, а потом вспомнил лицо девчонки, не поверил своим глазам. Нашел фотку генерала, фотку его жены, узнал, что они усыновили ребенка, ну и потянул за ниточку, а тут и клубочек. Все вышло к Пешкову. Не спорю, урод он, но насрать мне, на свободе он или нет, да вот только к тому времени Горелов у меня поперек горла торчал со своими попойками и вечным перекладыванием ответственности. Так и родился план, а потом я понял, что хочу придать всему интересную форму, под стать нашему краю, наполнить его байкой и запугать всех. Наказать всех, подстроить под почерк Пешкова. Поэтому целями были Динар, Рус, может даже и Лена, а в конце должен был быть наш Былтыр – Горелов. Понимаешь? Не ходите, дети, по лесу гулять...

– И не жаль?

Вике пришлось развернуться и сделать шаг навстречу Архипову.

Пистолет Архипов держал достаточно близко к телу, и, чтобы попытаться его выхватить или отбить, у Вики не хватало пространства.

– Нет, к счастью, я отношусь к такому типу людей, кому насрать на других.

– То есть к маньякам?

Архипов замолчал.

– Нет, я не просто маньяк, я художник, Старостина. Художник, но тебе этого не понять. Все, давай, иди. Если сделаешь как я говорю, может и оставлю в живых.

– А что было бы с Пешковым, если ты все решил скинуть на Никиту?

– Я долго думал, кого из них сделать убийцей, и даже решил, что Пешкова, но все пошло не по плану.

– Брелок?

– Да! Это, конечно, попадос. Ерсанаев такой дебил, раз решил его подкинуть, я аж охуел, когда он его нашел. Но тем самым он упростил мне задачу и перевел стрелки на себя, ведь вы так славно побывали в гостях у Пешкова. – Глаза Архипова таращились вперед, рука с пистолетом дергалась, словно он под кайфом.

– И ты изменил план, решил в конце обвинить Никиту? Ты сумасшедший или у тебя какие-то проблемы?

Архипов рванулся вперед и ударил Старостину по щеке. Она отлетела, но устояла на ногах, удержавшись за ствол дерева.

– Никита сам изменил эти планы! Не лез бы – сел бы его Пешков, а так сядет он! Делай, что говорю! Поняла?

– И что ты хочешь, чтобы я сделала? – спокойно и тихо спросила Вика, сплевывая кровь из рассеченной губы.

– Ну смотри, как и каждому художнику, мне нужна инсталляция, – ответил Архипов, и Вика посмотрела на забор, что теперь был уже совсем близко.

– А у тебя какая история? Могу я узнать перед тем, как сделаю то, что ты хочешь?

Вика развернулась к Архипову, который улыбался, как зверь, в надежде, что добыча сама прыгнет в руки. А еще он спешил, и это единственное, что сбивало его с привычного рационального поведения.

– Ты знаешь, эта история настолько банальна, что даже не знаю, как тебе и сказать, – Архипов начал говорить, а Вика оценила расстояние между ними: хоть он и отступил, этого должно было хватить.

– Я расскажу, но это последнее, что ты услышишь. Договорились? А то интерес пропадает. Понимаешь, прелюдии это все не для меня. Мать была сраной наркошей...

– Ага, понимаю, – сказала Вика и сделала единственное, что могло спасти ей жизнь, единственное, что ей оставалось. Она вновь перенесла вес тела на левую ногу и, оттолкнувшись, со всей силы врезалась в Архипова.

Раздался выстрел. Эхом он отразился от забора, накрыв лес гулким хлопком. Птицы взвились от деревьев и захлопали крыльями, улетая прочь. Вика думала, что это конец, когда область у груди прожгло резкой болью, которая сменилась жаром и онемением. Упав на живот, она попыталась подняться и не смогла: левая рука не слушалась и стала тяжелой. Трава под ней была местами залита чем-то темным, вязким, пахло металлом.

Вика перевалилась на бок и села. Архипов лежал рядом, но уже поднимался. Единственное, что было важно, – это пистолет. Он был совсем близко, но с той стороны, где рука отказывалась подчиняться. Вика протянула ее, но жгучая боль не пустила. Смотреть смысла не было: Архипов выстрелил, и пуля прошла между плечом и ключицей. По ощущениям, она застряла где-то внутри, причиняя нестерпимую боль.

– Дура! – заорал Архипов и судорожно огляделся.

Вика не сразу поняла, почему он не нападает и почему не хватает пистолет, но потом увидела. Очки. У него слетели очки. А без них Архипов видел очень плохо, и сейчас это могло спасти ей жизнь.

Вика вскрикнула, потянулась в сторону, насколько получилось, и нащупала пистолет, пальцами обхватила дуло. Боль была нестерпимой, и Вика чувствовала, как теряет сознание, как медленно кренится горизонт, а в голове все становится туманным и вязким, как кровь, что медленно вытекала из плеча. Пистолет уже был в руке, она сжимала его, но дыхание сбивалось, а тело не слушалось. Она попыталась встать на колени, но не смогла. Резкий удар полетел ей прямо в печень, и Вика закричала, захлебываясь от боли. Архипов стоял рядом и рычал, втаптывая ее в землю. Он замахнулся второй раз, чтобы ударить по лицу, но Старостина смогла прикрыть лицо предплечьями. Очередной удар заставил ее понять, что пора стрелять. Пистолет лежал на земле, при ударе она выронила его, но Архипов все еще был без очков.

– Какая же ты сука, Старостина, ты мне никогда не нравилась, слишком активная, слишком ебанутая, но при этом тупая и бесполезная, что меня аж злоба брала. Ты знаешь, чего мне стоило попасть в СК, сколько я подделал документов, чтобы никто не нашел мою настоящую историю, как я бегал ночами, качался с утра, чтобы скрыть все свои физические недостатки. Ведь я рухлядь с кучей наследственного говна. А все потому, что моя мать ширялась вплоть до родов. Все вы, бабы, суки, только о себе и думаете.

Удар. Архипов вновь попал в живот. Вика согнулась, изо рта вышла кровь.

– Ненавижу, ненавижу. – Архипов замахнулся, но не удержался и завалился.

Вика лежала на боку и глубоко дышала. Удар прилетел так же внезапно, как и раньше, но в этот раз он пришелся по голове, и она взвыла от боли. Левый глаз перестал видеть, звон в ушах и чувство, что кровь полностью заливает лицо, говорили о глубоком рассечении, которое Архипов нанес ей ботинком. Вика пыталась не кричать, но не могла. Она сжимала зубы. Ей захотелось, чтобы это поскорее закончилось, чтобы наступила тьма. Последовал еще один удар, а затем еще. Архипов хрипел и ругался.

– Видишь, какая ты жалкая, ну какой от тебя толк, а?

Он остановился, присел и рассмеялся. Вика не двигалась. Кровь вытекала изо рта, а рука обмякла и застыла в неестественной позе.

– Эй, ты жива вообще? Старостина, неужели все? А как же мой план, ты, дура несчастная? – Архипов начал злиться. – Блядь! Ну ничего, я все равно закончу дело так, как хотел, – сказал он и огляделся, как зверь, который осматривает территорию.

Все было мутным, но он помнил, что очки должны быть где-то позади. Архипов отступил назад и остановился. Ему показалось, что он слышит шелест. Обернувшись, он не увидел разницы: Вика так и лежала, не шевелясь, поза не изменилась. Разве что...

– Ах ты ж сука, пистолет пыталась спрятать.

Он подошел к Вике и посмотрел на пистолет, оттолкнув ее тело ногой. Но, на удивление, она действительно была в отключке. Архипов прислушался, потому что шелест повторился уже сзади. Он медленно подтянул к себе пистолет, коснувшись его пальцами.

– Если ты подойдешь ближе, я убью ее, – крикнул, подтягивая пальцами оружие.

Раздался выстрел. Архипов схватил пистолет, вытянул его над Викой, но прогремело еще два выстрела, и он почувствовал, что уже не может пошевелиться. Тело завалилось, воздух застрял в глотке и не шел дальше. Шелест отчетливо напоминал шаги.

Перед глазами появился смутный силуэт. Очертания становились четче, четче и четче, пока не стало ясно, что это Ерсанаев, который, приблизившись, выбил пистолет из его рук. Послышался шепот, уверение, что все будет хорошо, что сейчас он отвезет ее в больницу. А далее незнакомые, но такие желанные слова, от которых сжалось сердце или то, что было вместо него: «Я тебя люблю».

Архипову никто и никогда не говорил этих слов. Закрывая глаза, он впервые понял, что именно их он и жаждал всю жизнь. И вот услышал, но даже сейчас они предназначались не ему. Зверя никто никогда не любил.

Последний взгляд на лес, такой родной и близкий. Он знал, что в нем таится сила – страшная и необъяснимая, намного больше, чем он, что существует что-то, о чем они все догадываются, но боятся признать. Тогда Архипов вспомнил, что перед смертью можно увидеть то, что сокрыто от обычных глаз, стоит лишь призвать.

– Явись... – просипел, едва разлепляя губы.

Лес безмолвствовал, лишь шелест листвы был ответом. Без очков он видел смутно, размыто. Но то, что возвышалось между деревьями, было трудно не разглядеть.

Улыбка застыла на лице Архипова, узревшего настоящего зверя из сказок.

Эпилог

Горелов пожал руку дознавателю, когда последний допрос по нападению был закончен. Иванову Константину Ивановичу выдвинули обвинения в преднамеренном убийстве Киянова Дмитрия Олеговича по кличке Конопатый и Нургалиева Эльдара Мусаиловича по кличке Черный. Но в ходе медицинского освидетельствования выяснилось, что он психически больной. Диагноз: шизофрения.

В одно время Костя осознавал, что он просто Константин, а в другое уверял всех, что он зверь. Последний допрос был проведен. Плача, вытирая слезы, пожилая женщина с длинной косой вышла из здания, где стоял Горелов, докуривая сигарету. Увидев его, она остановилась и медленно подошла.

– Я знаю тебя, – сказала она и протянула руку.

Горелов дал ей прикурить.

– Да, и я вас, кажется, знаю, – ответил он.

Женщина больше не плакала, но в ее глазах читалась непереносимая боль.

– Вы ни в чем не виноваты, – бросил Горелов дежурную фразу, которую скармливал всем родственникам.

– Я виновата только в том, что не увидела. Я слепа, когда что-то касается моей семьи, поэтому той девушке я и не сказала, кто так жестоко оберегал ее. А это был мой Костик... – Последние слова прозвучали со всхлипом.

Она затянулась и посмотрела на Горелова так, что внутри все сжалось. Сергей Александрович дал женщине время прийти в себя, прежде чем задать важный вопрос:

– Вы сказали, что не знаете, что убило Марию Гришину, это правда? Мы думали, это Костя, но у него алиби на тот день. – На лице женщины отразился испуг, и Горелов это сразу заметил. – На самом деле вы знаете, да?

Женщина обтерла ладонью взмокший лоб и затянулась. Вид у нее был прискорбный: волосы сбились в клок, морщины на щеках углубились, под глазами залегли тени. Она смотрела ему в глаза так, будто хотела просверлить дыру.

– Вы когда-нибудь верили тому, что вам рассказывали в детстве? – спросила она.

– Нет, и, как видите, ваш Костя доказал, что зверей не существует, есть больные люди. Только я не считаю, что им нужна помощь, я считаю, их надо наказывать.

Женщина отбросила сигарету, ее руки затряслись.

– Как вы наказали вашего отца?

Горелов расправил плечи и ответил:

– Да.

– Пока вы не поверите, что Шурале – не просто сказка, вы не сможете поймать его, по крайней мере сейчас. Вы не готовы. А он будет ждать и однажды вернется, чтобы продолжить охоту, – произнесла она, затем развернулась и направилась в сторону припаркованной старой «Волги».

Навстречу ей вышла длинноволосая девушка в яркой одежде. Она склонилась, обнимая плачущую женщину, и недобро посмотрела на Горелова.

– Ведьмы, – произнес Сергей Александрович и сплюнул на газон.

Выруливая с парковки в сторону БСМП, он дал себе обещание во что бы то ни стало найти убийцу Гришиной.

Август встречал дождями с сильными ветрами, жара ненадолго отступила, и наконец-то можно было дышать свободно.

На прошлой неделе ему позвонили из реанимации и сказали, что Рус пришел в себя. Горелов сразу перезвонил Марине, которая уже была в курсе, она плакала и смеялась одновременно. Найда пошла на поправку. Что им делать дальше, Горелов не знал, ему и в своей жизни было не разобраться.

Генерал сделал все что мог и прикрыл все хвосты. Ерсанаева-младшего по-тихому убрали, словно он никогда и не проходил практику в СК. Теперь он протирал штаны в какой-то адвокатской фирме. Сан Саныч сделал вид, что ни о чем не в курсе, но в последнем разговоре оставил достаточно намеков, чтобы понять: ему все известно.

– Больше нет ничего, что я должен знать? – спросил он, грузно развалившись в кресле.

Горелов вспомнил о записке, которая до сих пор лежала у него дома, о Лене и ее связи с Динаром. Потом он вспомнил девочку, что повисла на заборе, сестру Ерсанаева.

– Сан Саныч, а вы скажите, кому станет легче, если все узнают, что это был Архипов?

Сан Саныч уставился на стопку бумаг.

– Знаешь, Сереж, я говорил с Кириллом Ерсанаевым, он тоже многое мне рассказал. Но как действовать в этой ситуации – решать тебе, потому что я к этому не буду иметь никакого отношения, ты меня понял?

– Понял.

– Архипов мертв, – как бы уверяя себя, произнес Сан Саныч.

– Нет тела – нет дела? – ухмыляясь, спросил Горелов.

– Это последний раз, Горелов, запомни. Если бы во всем этом был замешан кто-то со стороны, полетели бы головы, и поверь, твоя была бы первой.

– Я знаю, поэтому я хотел бы уйти... – начал Горелов, но Сан Саныч громко рявкнул.

– В отпуск! Ты, Сережа, идешь в длительный неоплачиваемый отпуск на месяц, а потом возвращаешься, ты меня понял?

– Сан Саныч, я не думаю, что мне нужно оставаться.

– Значит, так, ты мне должен, Сереж, а кроме тебя с этим дерьмом никто не справится. Я тебя знаю: как только сдашь оружие – пропадешь. Мне, честно говоря, наплевать, но раскрываемость с тобой хорошая. – Саныч кашлянул. – Так что наберись сил, съезди в Турцию или Египет и возвращайся. Ты меня понял?

Горелов молчал.

– Если это облегчит твой уход, отпускай Пешкова, информируй СМИ о том, кто такой Архипов и что он натворил. – Сан Саныч ударил по столу ладонью и махнул.

Горелов рассмеялся:

– Значит, у меня и выбора-то нет?

– Выбор, Сережа, есть всегда.

– И мой выбор – получить свободу, но при этом сделать свободным и Пешкова, так?

– Я, если честно, не знаю, о чем ты толкуешь. Как будет готов рапорт, подробный такой, листах на десяти, ты кинь мне его на стол, и все. Давай, свободен. В Турцию – в Кемер, если что, там баб больше.

Горелов вышел не прощаясь. Легче не стало. Предстоял еще один сложный разговор, с Алиной, но когда он хотел рассказать ей о Лене, та не дала ему продолжить – сказала, что они с Элей хотят быть подальше от всего этого дерьма, и попросила забрать оставшиеся документы Динара: ей они ни к чему.

Когда он припарковался у ворот, Алина уже стояла на выходе с картонной коробкой в руках. Она не пригласила его войти, не предложила чай. Стоящий около дома «фольксваген» заставил задуматься о предположении Лены: у Алины кто-то был.

– Спасибо, Алин.

– Ага, и тебе. Просто хочу избавиться... – На этих словах она расплакалась. Коробка упала на землю, но Горелов не спешил ее поднимать, он притянул Алину к себе и крепко обнял.

– Я понимаю, все нормально, ты ни в чем не виновата.

– Сережа, я не знаю, зачем все так случилось и как с этим жить, но я должна, понимаешь? Ради Эли должна. Мы... Мы уезжаем, дом продаем. Продаю, господи, когда я перестану говорить во множественном числе?

Алина долго еще всхлипывала и утирала слезы, а потом даже разозлилась, что Горелов увидел ее в таком состоянии. На прощание она попыталась улыбнуться ему.

– Ты ведь знаешь, что мы любили друг друга? Пусть и не всегда... Знаешь? – Взгляд требовательный, жадный.

– Конечно знаю, Алин.

– Береги себя, Сереж. И мой тебе совет – сожги лучше все это. Там много такого, что может тебя закопать. И не думаю, что это кому-то еще поможет, – сказала она и кивнула на коробку.

– Ты тоже береги себя, передавай Эле привет, – ответил Горелов и поднял коробку, которая теперь, казалось, весила целую тонну.

Горелов знал, что Эле она ничего не передаст, и это правильно. Чем скорее девочка все забудет, тем для нее лучше.

В машине Сергей Александрович открыл коробку – сверху, на документах, лежала книга Габдуллы Тукая «Шурале».

Подъезжая к БСМП, Горелов думал об Архипове и о том, как ему, болезному парню из неблагополучной семьи, просто хотелось стать значимым, стать кем-то... И пришлось ради этого убивать. Была ли в этом его вина? Кто знает...

Маньяки – это люди, что живут среди нас. Они делают все то же, что и другие, работают, заводят семьи, но при этом видят мир в сером цвете, без эмоций и красок. Загадка Архипова не была такой сложной, как у Ерсанаева, но его ум был действительно уникален, чудовищно уникален. И он мог принести этому миру пользу.

Горелов хлопнул дверью и с заднего сиденья взял букет белых гербер, почему-то он подумал, что именно такие цветы понравятся Вике. На сестринском посту подсказали нужную палату, и он поднялся на третий этаж. Дверь оказалась приоткрыта, и Горелов толкнул ее ногой, пытаясь придать лицу спокойный вид.

Вика полусидела на кровати, а в руках у нее был апельсин.

– Апельсин, значит. Это ты с ним параллели проводила в прошлый раз, да? – Горелов старался говорить шутливо, но замолчал, увидев сине-бурые синяки на лице и шрам, который тонкой красной полосой тянулся от уха к виску. Если бы мог, убил бы Архипова, но за него это сделал Ерсанаев.

– Да, что вы с людей так же кожуру снимаете, – ответила она с улыбкой, и Горелов удивился, ведь улыбка действительно была искренняя.

– С людей? Мы снова на «вы»?

– Спасибо. Окуда вы узнали, что я люблю именно белые герберы? – Вика проигнорировала вопросы и потянулась было к цветам, но бок вдруг пронзила боль, и она отдернула руку.

– Я помогу, – сказал Горелов и протянул ей цветы. Как знал, что она захочет вдохнуть их аромат. – Рад, что угадал.

Так много хотелось сказать ей, и так часто он представлял себе эту встречу в голове, но сейчас все смешалось, он боялся.

– Вик. – Он коснулся ее руки, глядя в полные слез глаза.

– Сереж, не надо.

– Чего не надо, Вик? Может, хватит уже? Мы же оба все понимаем. – Горелов поднес ее ладонь к лицу и поцеловал кончики пальцев, которые в такой жаркий августовский день были ледяными. Он осторожно коснулся ее лица и повернул голову, рассматривая шрам.

Словно в ответ на вопрос, раздались шаги, и в палату почти влетел сияющий Никита, в руках у него был букет красных роз. Горелов успел отодвинуться и отнять руку от лица Вики.

Увидев Горелова, Никита не смутился.

– Привет, – сказал он, пройдя в палату, и поцеловал Вику в губы. – Сергей Александрович, здравствуйте. Как вы, пришли проведать?

Вика старалась не смотреть на Горелова, да и он поднялся, отводя пустой взгляд.

– Да, все верно, пришел поздравить с закрытием дела и, в общем-то, получил от Сан Саныча добро, чтобы Старостину по окончании экзаменов взяли к нам. Сюрприз. – Слова вылетали, но звучали странно, скомканно. Неестественная улыбка, словно банный лист, приклеилась к лицу.

– Это же замечательно. Вик, ты слышала? – Никита взял оба букета и положил на тумбочку. – Рад, что вы зашли, Сергей Александрович, и... – Никита замялся, ему было странно упоминать о том, что произошло. – Спасибо, что никому не рассказали. Мне кажется, я должен был раньше позвонить вам.

– Ну это ты отцу скажи спасибо, – едко ответил Горелов, но все же протянул руку и пожал. Пожатие длилось дольше обычного, Ерсанаев не сводил с него взгляда.

– Ладно, я пойду, надо еще вернуться в контору, а вы поговорите, я позже заеду, – нехотя произнес Никита и еще раз поцеловал Вику.

– Да я тоже пойду, пожалуй. Ну что, Старостина, ждем тебя в следующем году официально?

– Я... я пока не знаю, – выдавила она.

Никита застыл у двери и посмотрел на Вику. После всех событий она осунулась, похудела и вообще была сама не своя. Казалось, в ней что-то надломилось. Теперь она много молчала, сидела в тишине и бездвижно смотрела в окно.

– Ну хорошо, тогда сообщи мне потом свое решение, – сказал Горелов и повернулся к выходу. Что еще было говорить, он просто не понимал.

– Сергей Александрович, я хотела спросить, а что будет с Пешковым? – Голос Вики звучал тихо, дрожал. Она почувствовала, как воздух в комнате словно наэлектризовался.

Горелов посмотрел на Вику, такую маленькую и такую бледную. Он хотел бы подойти, схватить ее и унести отсюда ко всем чертям. Но рядом стоял Ерсанаев, и кто знает, если бы его сейчас не было рядом, сделал бы это Горелов или нет. Но Вика задала самый главный вопрос, который никто из команды так и не осмелился озвучить. Ерсанаев рядом перестал дышать.

Горелов посмотрел на обоих, затем перевел взгляд на открытое окно, откуда задувал свежий ветер с запахом приближающейся осени.

– А что с Пешковым? Ему предъявлены обвинения в убийстве Алиева Динара и в попытке убийства Руслана. Как только Руслан придет в форму, я приму у него показания: он видел нападавшего – Пешкова, узнал по очкам, плюс у нас есть брелок с отпечатками. Правда, защита будет настаивать, что его подкинули, но против свидетеля не попрут.

Вика неотрывно смотрела ему в глаза, в ее взгляде читалась и благодарность, и страх, и что-то еще, что Горелов не мог понять, словно она что-то скрывает. Раздирающие чувства, которые плотно забили крышкой. Вот только однажды они вылезут наружу, это Горелов знал точно.

– А Архипов? – спросил Ерсанаев, немного откашлявшись.

– Архипов был героем, помог раскрыть дело, но, к сожалению, головушка не выдержала... Вдохновившись идеями Пешкова, он едва не убил практикантку Старостину. Подтверждение его диагноза – неблагополучная семья, все стандартно.

– А в Арске это примут?

– А что они знают? Приехали челнинские ребята, искали документы, ничего не нашли. А потом вдруг постреляли друг друга в лесу. Ну, долбоебы, по-другому и не назовешь.

– Да, так все и было, – сказала Вика, кивая. – Архипов не должен получить никакой славы.

– Таким образом, у нас остается только Мария, – завершил Горелов.

– Это не единственный случай, в Арске тоже много похожих нераскрытых дел, словно... – Вика замолчала. – Словно он... этот Шурале действительно существует.

– Да, – согласился Горелов. – Да, словно он существует.

После долгого молчания они попрощались с Викой и вышли на улицу. У больницы Горелов и Никита остановились.

– Береги ее, – сказал Горелов.

– А вы не лезьте к ней больше. Я вам благодарен, особенно за Настю, – последнее слово он произнес почти шепотом и отвел взгляд, – но думаю, мы друг друга поняли.

– Мне жаль, Ерсанаев, что ты пережил такое дерьмо. Правда жаль.

Никита кивнул. Горелов был уверен: та боль, которую он испытал в детстве, будет жить с ним всегда. И хорошо, если это не коснется Старостиной. Кто знает, какой план был у Ерсанаева на Пешкова. Он клялся, что хотел посадить его за дело, сделать все правильно, но что-то Горелову подсказывало, что это не так. И если в ходе обыска дома Пешкова найдется хоть что-то, что свяжет его с делом еще прочнее, станет ясно, какие планы были у Ерсанаева. Брелок ведь он и подкинул, тут к гадалке не ходи.

Вика выглянула в окно, поставив локти на подоконник. Горелов уже уходил от больницы, но, будто почувствовав на себе взгляд, остановился и обернулся. Вика понимала, что ее вряд ли видно, но все равно подняла руку, прощаясь, и, к ее удивлению, Горелов помахал ей в ответ. Сердце сжалось. Медвежья фигура вновь повернулась и зашагала прочь, а Вика коснулась лбом прохладного стекла.

На тумбочке вперемешку лежали белые герберы и красные розы, про вазу никто не подумал. С тревогой посмотрев на телефон, она открыла мессенджер и выбрала диалог под именем «Костя». Вика перечитывала его последнее сообщение сотни раз. И сотни раз порывалась удалить, но что-то все время останавливало.

«Коля жив, потому что я позволил ему жить. Я всегда оберегал тебя и был рядом. Приходи, и я все тебе расскажу, моя единственная. А если не придешь, то он умрет. Времени остается мало, тик-так, тик-так».

Рука дернулась, и Вика швырнула телефон на кровать. Теперь стало ясно, что и деда в бане запер Костя, ведь Нина Валерьевна не видела того, что связано с ее родственниками. От этой мысли Вике стало жутко.

Силы кончились разом, словно кто-то сдул воздушный шар. Она повалилась на кушетку, схватила подушку и, заткнув себе рот, закричала. Пустота хуже боли, хуже страданий. А она сейчас была именно такой, пустой. Вокруг все застыло в больничной тишине, только где-то шелестел ветер.

Как тот же проклятый воздушный шарик, Вика выдохнула весь воздух, задержала дыхание и замерла. Она отложила подушку в сторону и перечитала сообщение еще раз, а затем еще раз. Коля был жив.

Вика потянулась и швырнула телефон со всей силы в конец палаты. Как только тот с глухим стуком врезался в стену, она ожила и глубоко задышала. Звуки и запахи наполнили тело. Она больше не была пуста. Она была зла, и теперь знала, что нужно делать.

От автора

Меня зовут Даша Бунтина. Я родилась в городе Набережные Челны. Училась в лицее имени А. С. Пушкина № 78, а потом переехала в Казань, чтобы двигаться дальше в сторону Питера, где я и получила два высших образования.

Первое образование – РАНХиГС по специальности «Государственное и муниципальное управление» – я до сих пор не понимаю, зачем оно мне было нужно, но помню, как вышла на обед во время практики в Госстройнадзоре, посидела в сквере, посмотрела на голубей, они, в свою очередь, – на меня, и назад я уже не вернулась. Выпускного у меня не было: как только я сдала госы, поехала за дипломом в Москву, чтобы успеть подать документы в СПГАТИ и получить второе, желанное с детства, образование актрисы театра и кино.

В 2017 году я переехала в Москву, где началось настоящее взросление. Проводила крупные мероприятия как для детей, так и для взрослых, было много всего интересного и не очень. А потом случился COVID-19, и я вспомнила, что в восемнадцать лет написала маме роман. И, чтобы не сойти с ума оттого, что мероприятий больше нет, как и работы, я решила продолжить писать и теперь уже не вижу себя без этого.

После ковида я начала карьеру телеведущей, завела книжный блог BuntBooks и параллельно стала ведущей ютуб-канала про компьютерные игры «Игромания» – к слову, эти журналы мне с трудом доставала моя мама в нашем городе, а игры и книги были частой причиной, по которой я прогуливала школу.

Я всегда мечтала писать жанровую прозу: фэнтези, детективы, мистику. И книга «Шурале» стала моим возвращением к детским мечтам, о которых я всегда старалась не забывать.

Действие этой книги проходит в моем родном городе, и многое связано с моей жизнью. Как пугающая близость криминала в те годы, так и мистический дух, которым всегда жил Татарстан. Некоторые герои в этой книге имеют реальные прототипы, а некоторые описываемые здесь события происходили на самом деле, и от них у меня до сих пор по телу бегут мурашки. Эта книга – признание в любви своему родному городу. Только те, кто жили в Татарстане, знают, как глубока в нас любовь к природе. И как много таких вот таинственных бабушек в деревнях, которые непостижимым образом всегда видят чуть больше, чем способно видеть обычное человеческое сознание. Я верю, что любое зло имеет исток, причину. Но что, если тот, кто творит ужасные вещи, – не человек, а зверь?

Ответ на этот вопрос вы сможете узнать на страницах этой книги. Я старалась рассказать интересную историю, теперь настало ваше время ее прочитать.

Благодарности

Хочу поблагодарить моего мужа Толю за то, что он всегда верит в меня и поддерживает. И даже если я планирую встать на скейт или начать заниматься скалолазанием, он всегда будет рядом. Как минимум для того, чтобы поймать, если я буду падать, ну или посмеяться. Спасибо, что ты сразу увидел эту книгу и оценил. Я безмерно благодарна судьбе за тебя.

Я хочу поблагодарить моих родителей, Любовь и Геннадия, за то, что мама привила мне любовь к книгам, а папа иногда пенял на то, что я слишком много читаю (извините, но я его предупреждала, что однажды напишу это, он поймет).

Я выражаю благодарность издательству АСТ, в особенности Наталье Гориновой, за веру в меня и в мои книги.

Хочу сказать душевное спасибо Наталье Васильченко за эмоциональную вовлеченность и потрясающую чуйку. Любой эскиз или обложка – это 90 % попадание в мое ТЗ, которое я так лениво передавала. За то, что Наталья увидела места, где остались вопросы, и прочувствовала эту историю.

Спасибо Карине Фартовой за чуткую редактуру: пока что это была самая фантастическая редактура в моей жизни, ты помогла сделать эту книгу намного лучше, а еще параллельно уничтожила один из главных страхов начинающих писателей – страх редактуры в целом.

Спасибо, Неля, за то, что вы были. Больше о вас я ничего не могу сказать, потому что многое из того, что вы делали, было за пределами привычного понимания.

Спасибо нашим котам Филе и Феде за то, что постоянно мешали мне работать и буквально выпинывали из дома. Отдельное спасибо соседу с девятого этажа, у которого ремонт не заканчивается уже третий год. Боюсь представить, как выглядит его квартира.

В связи с тем, что мне приходилось работать вне дома, – спасибо кафе Bakery Mart за приют летом и зимой, а также за капучино погорячее и покрепче, покрепче, покрепче. Добрая половина «Шурале» была написана за столиком у окна или на террасе.

Последние благодарности я пишу тем людям, которые вряд ли о них узнают, но благодаря им я захотела писать: Джоан Роулинг, Дмитрий Емец, Йон Колфер, Джонатан Страуд, Роджер Желязны, Дж. Р. Р. Толкин, Ю Несбё, Тана Френч, Шамиль Идиатуллин и, конечно же, Стивен Кинг. Спасибо за ваше творчество и вдохновение.