Свет мой, зеркало, скажи

Андрей Ломовцев
Свет мой, зеркало скажи...

Жизнь 27-летней Катерины полна радужных планов, однако приезд бабушки Меликки из Карелии, вносит в реальность мистический диссонанс. И жених не тот за кого себя выдает, и бабушка не погостить заскочила, а обязана передать внучке дар провидицы. Теперь Катерина способна разглядеть будущее, и не только свое. В первые опыты Катерина вовлекает подруг, а заодно перекраивает собственную судьбу.

* * *

Все имена и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

Глава 1. Кто ты, бабушка Меликки?

За незаконный оборот запрещенных веществ предусмотрена ответственность вплоть до пожизненного лишения свободы, а их употребление вызывает зависимость и угрожает жизни и здоровью человека.

Зеркало Катерине подарила бабуля по материнской линии. Получилось это весьма неожиданно, последние полсотни лет Меликки не выезжала из Ильме, поселка в Лахденпохском районе Карелии. Жила себе в обветшалом срубе на краю деревни, что рассыпалась горохом вдоль леса, с родней почти не общалась.

В Питер бабуля заявилась в начале сентября. Дело было с утра, в окно стучал мелкий дождь, серым покрывалом висели над городом тучи. Катерина, раскрасневшаяся, в халатике после душа и с кружкой горячего кофе в руке, залипла в планшете на кухне, готовилась к свадьбе. Два месяца бурных отношений с Кириллом привели Катерину к мысли, что успех пора бы и закрепить, двадцать семь не тот возраст, чтобы разбрасываться роскошными мужиками. Владелец бизнеса по ремонту и продаже подержанных автомобилей, рослый Кирилл подходил по всем параметрам. Почти по всем. Она точных не задавала, просто чувствовала, что норм. Ну и решила: вперед – труба зовет, пришла пора действий бескомпромиссных и окончательных. Чего ждать? С Кириллом все обсудили, проговорили, бюджет прикинули. Две недели назад подали заявление в ЗАГС.

Жених инициативу проявлял исключительно в постели, все предсвадебные хлопоты возложил на узкие плечи заботливой Катерины. Правда, выдав невесте кредитную карту с оговоренном бюджетом на счете. Ни больше, ни меньше. И теперь, когда столь важная дата закрепилась на ее жизненном горизонте, Катерина убегала с основной работы пораньше, моталась по магазинам в поисках свадебного платья, которое повергло бы в восторг гостей и уютно вписалось в графу расходов. Оказалось, это невероятно сложная задача: что нравилось ей – грозило оставить гостей без закусок и спиртного, а то, что было по карману, не вызывало желания даже примерить.

Она встречалась вечерами с ведущими. Рассыпалась в извинениях и закусывала обсуждения салатиками, попутно листая предоставленное меню и вздрагивая от цен на горячее. Прихлебывая на ходу кофе, осматривала банкетные залы. Слушала восторженные объяснения управляющих менеджеров и понимала, что половина всего – сладкая ложь. Вечером – усталая, но окрыленная тем, что первый личный проект «свадьба» в принципе идет по плану и ничто не способно его изменить – заваливалась в кровать, задирала ноги на стену: снять нагрузку с вен, и поправляла списки гостей.

Кирилл ночевал не каждый день, так они условились – бурный секс забирал много сил, Катерина сложно восстанавливалась, в отличие от жениха, который с утра бодрячком уезжал по делам. После свадьбы Катерина планировала переехать к мужу, двушку в аренду сдать, а там видно будет. В свои роскошные апартаменты жених Катерину не приглашал ни разу, она знала только район и видела дом с высокими колоннами, арочные окна на четвертом этаже. Место ей нравилось, дом крутой в дорогом месте.

Кирилл пообещал завершить к свадьбе ремонт, который спроектировало для него ведущее дизайнерское агентство города.

Полистав список гостей, Катерина кемарила час-другой, и за полночь присаживалась за ноутбук – просмотреть и поправить второй личный проект под названием «Салон красоты».

Звонок в прихожей прокурлыкал дважды, и Катерина все не могла понять, кому там с утра не спится. На пороге улыбалась невысокая, широкая в кости женщина с грубыми чертами лица, будто выбитыми из камня неумелым скульптором. Мокрая панама болотного цвета, футболка с волчьим оскалом на груди, серый, взбитый дождем рюкзак возле ног.

– Ну привет, внучка! – уверенно шагнула в проем Меликки, дыша влажностью питерской осени, травами и непривычным собачьим духом.

– Привет, бабуля, – удивленная Катерина отступила вглубь коридора. – Какими судьбами, что не позвонила? Я бы встретила.

В деревню Катерина приезжала последний раз лет десять тому назад, а вот когда в школе училась, так ездила почти каждое лето. Местечко ей нравилось, еще бы и комарья поменьше. Изба из темных, в обхват ноги, бревен, заросших мхом до окон, окруженная крапивой, крыжовником, чертополохом да забором из гнутых облезлых жердей выглядела неприветливо-мрачно. Они с матерью обычно спали валетом на узкой скрипучей кровати, возле засиженного мухами окна. Вдыхали терпкий запах полыни, подвязанной к потолку для сушки, слушали песнь сверчка за печкой, да бормотание ветра за окном. По детской наивности Катерина звала вечно нечесаную бабку «Ягой»; та частенько дремала днем на печи, которую подтапливала даже летом. Мать наказывала дочь чтением, заставляя по вечерам читать биографии именитых художников. Меликки на прозвище не обижалась, щурила узкие глаза, улыбалась, собирая вокруг рта паутинку морщин. Годы не изменили облик Меликки.

– А что тут идти, милая, от вокзала рукой подать. Да и беспокоить лишний раз не хотела.

– А если мне на работу?

– Да я знала, что дома. Отдохни сегодня от дел, я гость редкий. Давай уже обнимемся.

Катерина прижалась к прохладной щеке Меликки, пахло от нее будто бы высохшим сеном. Бабуля скинула стоптанные кроссовки, прошла в кухню, оставляя влажные следы на полу, огляделась.

Катерина жила в квартире деда по отцовской линии. Ветеран войны держал квадратные метры в чистоте и опрятности, Катерина присматривала за старичком по мере сил, но пару лет назад сердечный приступ сразил старого солдата мгновенно, как пуля. Здесь Катерина провела детство, ютясь с родителями в узкой комнате, пока матери не выделили квартиру в новомодной башне неподалеку. Катерина организовала косметический ремонт на скорую руку, зарплаты парихмахера-стилиста хватило на покраску потолков, французские обои и недорогой ламинат.

Мать, к тому времени художник с именем и собственной мастерской, посмотрев на преображения, резюмировала: «На первых порах и это неплохо, мы с отцом вообще начинали с общаги».

Потом не скупясь добавила на кухню и добротную испанскую мебель, чтобы и друзей привести не стыдно было.

Кириллу квартирка нравилась. Катерина и вовсе была на седьмом небе от счастья.

Бабуля прошла в кухню, постояла, уткнув руки в широкие бедра, одобрительно поцокала языком.

– Уютно внучка, ничего не скажешь. Приятно душе и глазу. Молодец, есть у тебя вкус к жизни.

Кухня из «Икеи» встала Катерине в весьма приличную сумму, но выглядела стильно, серая с набором золотых ручек и множеством удобных ящиков, незаменимой встроенной техникой.

– Один раз в этой квартире была, когда мать твою замуж отдавала. Будто вчера. А ведь снаружи ничего не сменилось: подъезд, качели, голуби. Асфальт вот свежий, деревья вымахали, света не видно, но вернемся к тебе. Готовишь еду на чем? Огонь где жжешь?

Меликки присела на стул, достала из кармана необъятных штанов трубку темного дерева, кисет с табаком. Она и раньше курила по старинке, не признавала сигарет новомодных.

– В смысле огонь? – переспросила Катерина и показательно включила конфорку. – Газ вот есть.

– Это хорошо. Нужен нам будет, огонь-то. Да ты присядь, милая, не торопись, присядь, – Меликки пристукнула по изогнутой спинке стула широкой словно лопата, ладонью. – Разговор у меня к тебе, не просто так я прикатила из такой дали.

– Случилось что? – Катерина поправила мелкие свои кудряшки и приоткрыла форточку.

Бабуля закурила, подхватила крепкой морщинистой ладонью трубку, кухню окутал пряный аромат табака.

– Чаю поставить? – Катерина припомнила, что кофе Меликки не признавала.

– Погоди чаевничать, успеем. Знаю, замуж ты собралась. Не спрашивай, откуда известно, не от матери, но вопросы не хочу задавать, без надобности мне это, но кое-что скажу.

Зазвонил телефон, и Катерина сбросила вызов очередного претендента на роль ведущего. Меликки пытливо смотрела на внучку:

– Хорошие кудри у тебя, котенок, но больно худа ты в теле, где запасы свои растеряла? Не серчай, сил в тебе мало, вот я к чему: энергия в человеке – как сок в дереве, нет его – и корни сохнут. Куда силушка твоя уходит, а, котенок, не думала? Не гадай, не в работу, и не в заботы житейские. Кожа-то, посмотри, будто ветром иссушенная, румянца нет, серость под глазами, непорядок.

Катерина придирчиво взглянула на тонкие пальцы с аккуратным маникюром и облезшим лаком на безымянном, присела напротив бабули, сунула руки под стол. А ведь и правда, крем надо сменить, пользоваться увлажняющим, ладони сухие и волос последнее время сыплется.

– Бабуль, объясни уже, что ходишь вокруг да около, загадками говоришь. Прости, конечно, что тороплю, у меня дел невпроворот, бежать надо. Ты к матери не собиралась? Можем вечером вместе сгонять, там все и обсудим. Я тортик куплю.

Катерину уже раздражал табачный дым, заполонивший кухню, туманные намеки про худобу и серость. Она не любила темы про свое здоровье и списывала мелкие недочеты – типа мешков под глазами и болей в спине – на сложный период в жизни. Свадьба впереди, и бизнес готовилась запустить, и, собственно работа, которую никто не отменял. Голова кипит, времени не хватает. Поесть – перекусами, рывками, весь день на ногах. Думала, вот свадьбу отпляшет, салон откроет и в Сочи, погреться под южным солнцем, прокатиться по Абхазии, озеро Рица сфоткать, по пещерам пройтись – говорят, красиво. Отдохнуть, поесть шашлыка да рыбки, вина местного выпить. За границу Кирилл не может выехать, что-то у него с паспортом приключилось, она не вникала. Но когда нюансы уладятся, то первым делом – в Париж.

Катерина смотрела мимо Меликки в окно, где по крыше соседнего дома вышагивали важно голуби. Планы на день расползались в сизом мареве неба, медленно и неотвратимо.

– Нетерпеливая ты внучка, с детства не изменилась, – Меликки размеренно выдала густую струю дыма в потолок. – Зажигай огонь. Есть сообщение для тебя.

Меликки, не выпуская трубки из губ, принесла из прихожей рюкзак, вывернула содержимое на пластиковую поверхность стола: кусок рябинового дерева с коричневой сердцевиной, три пучка подсохшей травы, камень малахита размером с яйцо и стеклянные бутыли с маслом. Неожиданно замерла, будто задумалась, затянулась крепко и ткнула трубкой в сторону коридора.

– Подарок вроде как мой привезли, иди, дверь открой. Слышу вона шаги на лестнице.

И вправду, два длинных перелива ворвались из коридора.

– Это что еще?

– Иди, иди, открывай, сама увидишь.

В прихожей Катерина включила камеру. На площадке два небритых мужика с хмурыми лицами в синих спецовках удерживали что-то узкое в рост человека, завернутое в мешковину.

– Кого вам? – распахнула дверь Катерина.

– Доставка. Ерошенкова здесь проживает?

– Я это.

– Куда занести?

В коридор вынырнула Меликки.

– Давайте, сынки, вот к стеночке ставьте, да мешковину с собой заберите, пригодится еще.

Мужики проворно распаковали высокое зеркало в массивной резной, местами облупившейся деревянной раме. Установили у стены. Зеркальная поверхность, словно покрытая налетом пыли, отдавала холодом.

Катерина расписалась в квитанции дрожащей от волнения рукой, вручила тысячу за доставку и закрыла дверь.

– Бабуль, это зачем мне?

Меликки провела нежно по деревянным завитушкам рамы.

– Пойдем, сейчас объясню, и у меня времени-то в обрез, милая, совсем мало по мирским понятиям, так что приступим. Ты мне кастрюльку дай, что не жалко.

Катерина включила конфорку, вытащила алюминиевый ковшик с высоким бортом, который так и не смогла отчистить от подгоревшего сахара. Посмотрела на Меликки, на ее взъерошенный волос.

«Эх, поправить бы ей прическу», – мелькнула привычная мысль.

Волосы было главным, по чему Катерина оценивала людей. Шоколадные пряди бабушки с легким, будто снегом присыпало, налетом седины, говорили, что собиралась их хозяйка в явной спешке. У шатенок стихия – земля, направление – запад. Волосы лесной нимфы, загадочной и неотразимой. Вот и Меликки на природе живет, руку протяни через мост— чаща непроходимая, если перескочить, а тропок не знать – враз заблудишься. Речка, и та лес огибает, словно побаивается заглядывать стремительным течением в набухший среди ветвей сумрак. У шатенок обычно мягкий характер...

На этом теория Катерины разбивалась о жесткий нрав Меликки. За словом бабуля в карман не лезла, шутить не любила, а скорее всего – не умела, но и в помощи никому не отказывала. Потому летом вокруг избы просители светлячками вились. К зиме завьюжит – к деревне не подобраться, а к дому Меликки и вовсе тропу не сыскать. Как она выживает в мороз, никому неизвестно. Зато летом, завидев разноцветные палатки за рекой, ряд машин у кустов можжевельника, что опутал дорогу к мостку, старух в темных платках, молодых парней с испитыми лицами в спортивных костюмах, Катерина интересовалась у матери:

– Что за люди, зачем? Рыбаки? Или за грибами приехали?

Мать отмахивалась:

– К бабуле просители помощи, у каждого свое. Не забивай голову – мала еще.

Деревенские на незваных гостей не ругались, делали мелкий бизнес: сдавали комнаты, обеды готовили. Просили палаточников высоких костров не жечь, да мусор за собой убирать.

Бабуля, между тем, отложив трубку, отстрогала ножиком от деревяшки рябиновой три длинные стружки, подожгла и закинула в кастрюльку, туда же опустила камень, выдернула с каждого пучка травы по щепотке, опустила сверху. Заструился в потолок легкий дым. Попросила Катерину пересесть к зеркалу, а сама зашептала под нос непонятное. От ее слов и запаха полыни и мяты голова у Катерины закружилась, сил встать не было, интуитивно схватилась она за стол, вздохнула поглубже и ухнулась, словно с горки в туман.

Катерина увидела вдруг спальню, забрызганы кровью обои, растерзанную ураганом постель, и себя, сжавшуюся в клубок в углу. Подобрав ноги, в мятой майке, она визжит скрюченная, закрывает локтями голову. Кирилл завис в расстегнутой рубахе, пупок торчит темным пятном. Лицо опухшее, в пятнах от гнева и глаза мутные, словно чужие. Смотрит в сторону и брызжет пьяной слюной;

– С-сука.

И бьет наотмашь, не глядя. Голова Катерины отскакивает мячиком от стены. Вспышка и тьма. В чувство Катерину привели холодные брызги.

– Хрен да полынь, плюнь да покинь.

Меликки держала наготове стакан с водой. Катерину подташнивало, зубы стучали, барабанили о стекло, прохладные капли запрыгали по губам.

– Sekä. Пей, котенок, не спеши, в первый раз всегда не по себе, знаю. Подыши, подыши. Вот удивила ты меня, впервой такое встречаю, к зеркалу не пересела, а все углядела. Вроде как чудеса – со стороны посмотреть, а я-то знаю: способности у тебя. Время пришло, котенок, дар передать полностью.

Не отрывая пляшущих губ от стакана, Катерина прошептала;

– Что это было, бабуль?

Голова отяжелела, темные пятна еще кружили перед глазами.

Меликки словно не слышала, говорила сама с собой, взгляд ее затуманился:

– Я матери твоей твержу, не могу дар не оставить, либо тебе, либо Котенку – выбирай. Мать твоя ни в какую. Не желаю, говорит, чужой жизни, у меня и своя не прожита, муж, дочь, работа, от которой сердце не оторвать. Ну, нет так нет. А вот тебе, котенок, без меня уж совсем никак. Не выдюжишь. Я только почуяла, что жизненный сок твой уходит, ну и давай подпитывать тебя нужным. Оберег помогал до времени, да мирской дрянью забился, как ведро помойное. Ты, котенок, не сомневайся, гони раздумья. Помогать буду на первых порах, ты девка смышленая, быстро одолеешь науку. Начнем с зеркала, предмет простой, как в той сказке, помнишь? «Свет мой зеркальце, скажи...»

– Бабуля! – вскакивая со стула, заорала в голос перепуганная Катерина, и капелька пота скатилась на переносицу.

Она дернула за рукав Меликки, топнула грозно:

– Прекрати! Хватит! Что за сказки, какой оберег, какое зеркало? Объясни, что я видела? Кирилл, спальня, кровь – что это? Что?

Меликки словно очнулась, вскинула удивленно глаза из-под седых бровей – зеленые блестящие, кошачьи:

– Будущее свое ты видела, что орать-то. Неужто не поняла. Думаешь, просто так я примчалась в трудный час бог знает откуда. Какие тут сказки, котенок. Ну так его может и не быть, будущего этого, если оглупела ты от любви своей. Через нее, как через трубочку, силы твои этот вурдалак высасывает. А оберег на груди носишь с детства раннего, да износился, видать, не помогает, значит, вовремя я успела.

Катерина опустилась на стул, зашептала, вцепившись в пластик стола ногтями:

– Да не может быть этого, чушь какая. Какой вурдалак, бабуля, Кирилл – жених мой. Ты в своем уме, он любит меня... Кирилл милый, он, он, он..

– Выплескивай горечь, котенок, говори. Вылей, что на сердце скопила, – продолжила вещать Меликки, покачиваясь подобно метроному. – Полегчает, как от таблетки.

– Любит он меня, а я его, причем здесь горечь? Мы заявление подали, роспись в... в... – Катерина хватала воздух пересохшими от волнения губами, – во... во вторник.

– Да так-то оно так, котенок, конечно, ему бы и не любить. А насчет заявления – так передумаешь, не сумневайся. На вот, еще водички испей.

Бабуля подлила из чайника свежей воды, протянула стакан, но Катерина посмотрела на жест с подозрением, будто бабуля зелья в чайнике замешала. Отстранила руку. Меликки не удивилась, восприняла отказ спокойно, выпила воду до последней капли, облизнула губы:

– Ну не хочешь, воля твоя. Давай уже с зеркалом закончим. Как у вас говорят: последний опыт покажу. Тут, как в телеке вашем, только без пульта, рукавом все делается. Возьми стульчик, присядь-ка напротив.

Колени у Катерины тряслись, ступни замерзли, словно северный ветер гнал поземку по ламинату.

В голове стучало: «Насильник, вурдалак – суженый-ряженый твой».

Она прикрыла глаза, прижала ладони к губам, задумалась. Успокоилась. Мозг анализировал, сравнивал и вычленял, разбирал нюансы, обстоятельства и недочеты в отношениях с Кириллом, начиная с момента встречи. И чем напряженнее шевелились извилины, тем четче вырисовывался неприятный по своей сути вывод. Но принять его она не могла, несмотря на то, что сделала его самолично. Вспомнилась неожиданная грубая несдержанность Кирилла в постели, после которой тело охватывала усталость, словно не наиприятнейшим делом она занималась, а картошку выкапывала с десяти соток. Катерина относила это на темперамент Кирилла, и надеялась, что со временем, процесс как-то урегулируется. А еще вспоминала затяжные до одури поцелуи, от которых шла кругом голова, и она потом долго не могла прийти в себя. И ему всегда мешал ее оберег, он просил снимать его на ночь.

«Да ну, – кричало сердце, – какая-то хрень, не верю, сама себе накручиваю, я люблю его, он меня...»

– Угомонись уже, котенок, – удовлетворенно отметила Меликки, наблюдая, как Катерина хмурится, морщит лоб и растирает вспотевшие ладони. – Sekä. Сильная ты, у другой бы с одного заговора страсть отлетела бы, пылинкой ненужной, а ты все не отпускаешь. Не ошиблась я. Это хорошо. Не вурдалак, говоришь, не веришь? Ну давай тогда с истоков начнем. Где ты познакомилась с красавцем своим, вспоминай-ка, милая, покопайся в памяти.

Катерина усмехнулась, точно неудобное вспомнила:

– Странно прозвучит, бабуль, на похоронах.

То был солнечный, удивительно теплый майский день, совершенно не подходивший для столь скорбного мероприятия. Марина – подруга со школьных лет, с кем просидели долгие годы за партой, бесились на дискотеках и делили парней – хоронила мать. Сердечный приступ или что еще там, Катерина в расспросы не лезла. Марину трясло, приходилось подавать то пузырек с валерьянкой, то фляжку с коньяком. И в какой-то момент Катерина обратила внимание на задумчивый взгляд шатена в темной рубахе. Он сопровождал двоюродную сестру Марины, полноватую Свету с нелепой укладкой под черным платком. Молодой человек смотрел на Катерину и улыбался. Ее пробила дрожь от его роскошной шевелюры, небрежно зачесанной в хвост, легкой небритости.

«Какой типаж, – шепнул тогда разум, – такие шедевры можно создать из этого волосяного богатства!»

В то время она готовила альбомы мужских стрижек, целиком прониклась творчеством, ну и свободна была – в поиске отношений. С парнями не везло, ходила расстроенная, укрывшись грустью, точно платком.

И тут словно искорка пробежала, и ведь Катерина тогда подумала: «Неподходящий момент для знакомства, неправильный».

Он подошел на поминальном вечере в ресторане, будто ненароком положил визитку на край стола. Но позвонил сам спустя неделю – выудил у Маринки номер. Пригласил прогуляться. Цветы, учтивые шутки, ни капли хамства или нагловатости, обаятельный, читал нараспев Есенина божественным баритоном.

Мара, узнав, что подруга увела у сестры парня, лишь пожала плечами: «Без проблем, сама думала замутить, такой красавец».

– Ага, ну вот все сходится.

– Что сходится, бабуль? Не терзай уже, трясет меня от таких откровений.

– Он тебя подманил, словно почувствовал твою неустроенность. Вампиры энергетические, как тараканы, ищут в людях щели в душевной оболочке, залезут и высасывают по глоточку. Ну а когда почувствуют, что жертва ослабла, вот тогда и начнется сущий кошмар. Могут до дна испить. До смерти. Естественно, существуют и натуралы, – бабуля подняла указательный палец. – Во какие слова знаю, а ведь всего раз телевизор у соседки глянула.

Бабуля рассмеялась, и морщины затанцевали на широких скулах, побежали волнами ко лбу и вернулись.

– Разных вурдалаков я повидала – только таких, что крови насосутся, а тело в болото скинут, в этом мире не встретишь, а в зазеркалье сколько хошь, но каждый на особой примете. Хотя вот чем они отличаются, подлецы, сказать не могу. И те, и другие схожи. Энергия в человеке – та же кровь, как без нее. Вот повезло тебе, котенок, я у тебя есть, подпитывала как могла, да ведь сколько можно.

Меликки скривила толстые губы в улыбке, взяла левую руку внучки в ладони, погладила стянувшуюся кожу на месте мизинца:

– Не болит?

– Ну, вспомнила, бабуль, столько лет прошло.

Катерина аккуратно освободила ладонь, завела покалеченную руку за спину, уткнулась в пол взглядом. Мизинец бабуля ей самолично оттяпала. Топором, в жаркий день августа, за избой на рассохшейся деревянной колоде. На которой обычно рубили к зиме дрова.

Катерине было лет десять. Они тогда с рыжей Жанной дружили как ниточка с иголочкой – куда одна, туда и другая. Уговорились на неделю в деревню махнуть, к Меликки; лес, грибы, ягоды, речка. С родителями вопрос утрясли. Отец Жанны на машине подкинул их до деревни. Жара, благодать, с леса еловым духом тянет, с поля клевером, травой скошенной. Жанна не разглядела в бабушке ничего сказочного. Они разобрали чемоданы, натянули купальники, выдули по стакану молока и помчались по тропинке вдоль изгороди, сквозь малинник и жирные лопухи – туда, где меж берез серебром блестит река. И надо было Жанне углядеть на тропе холм, похожий на колокол. Во мху и два отверстия сбоку. Они встали, и Жанне показалось, что в дыре что-то шевелится, и вроде даже жужжит. Она заорала в страхе. Катерина земляной нарыв не припомнила, не было его в прошлом году, но захотела показать подруге храбрость. Она обломала сухую ветку березы и с победным видом воткнула ее в земляной холм, потом еще раз, и еще. Мол, смотри подруга, бояться здесь ничего.

Из разворошенной кучи завоняло гнильем и болотом. Сколько их вылетело, этих шершней – да тьма. Шесть укусов – смертельно для взрослого человека, а худой Жанне хватило и двух. Это еще повезло, потому что Катерина на них зашикала и замахала руками. Шершни улетели. Когда бледная Катерина примчалась за помощью в дом, бабуля раскудахталась, словно курица, слетевшая с насеста, Меликки бормотала непонятное, металась по избе, шарахаясь от печи к окну, собирала травы да мази. Едва успела, но спасла рыжую. Правда, Катерине пришлось пожертвовать левым мизинцем. Бабуля так и сказала: «Плата за проказы твои».

И оттяпала палец под корень.

– Жених про мизинец не спрашивал?

– Всем интересно, бабуль. Особо любопытным отвечаю, трамвай отхватил, когда Аннушку с рельсов оттаскивала, – усмехнулась Катерина. – Те, кто Булгакова читал, смеются, с другими неинтересно.

– Так ведь то знак был, милая, оберег шершни учуяли, тебя не тронули, знали, что своя.

Катерину пробило мурашками, она медленно достала с груди маленький желтый кругляшок на серебряной цепочке. Так вот, про какой оберег бабуля вещает. Сколько Катерина себя помнит – он на шее болтался, желтый камешек этот, мать просила никогда не снимать. А вот Кириллу не нравился, спрашивал, что за камень, а Катерина и не знала толком, думала, янтарь.

– Это, котенок – смола священного можжевельника, хорошо тебе послужила. Сними, почищу в ночь от набравшейся скверны, еще деткам своим передашь по наследству.

Про деток Катерине понравилось, подняла глаза на Меликки, в зрачках плеснулось любопытство:

– Что там с зеркалом, бабуль?

– Вот и чудненько. Созрела, моя ягодка. Вот смотри – травку в миску кладешь, камень-змеевик туда же и щепку рябины, произносишь вслух строки, я тебе запишу. Потом загадывай, чего увидеть желаешь, поверхность зеркала протираешь пучком полыни справа налево и словом «Sekä», что в переводе «Да будет так», в конце закрепляешь. Это первая часть, котенок, самая простая, с нее и начнем.

Катрина понимала мистичность происходящего с момента появления бабули. В семье про нее старались не говорить, и причин Катерина не знала. Нет, ее домашние, бесспорно любили по-особому, молчаливо. Катерине казалось, что Меликки боялись. Мать напрямую не рассказывала, кто бабушка. Кем работала, почему почти в лесу живет? Даже вслух эти вопросы не задавали.

Когда Катерина первый раз в деревню попала, ей и спрашивать надобности не было – Яга, и все дела. Катерине нравилась простота бабкиной избы, кладка печи в трещинках, изогнутые ухваты в углу, ведро колодезной, всегда холодной воды возле окна, крепко сбитый стол, короткие деревянные лавки вдоль стен. Помнится, ей интересно было знать, почему бабушка не купит стулья, как у них на квартире, и что варит она там, такое пахучее в печи да в пяти горшках одновременно. По детской наивности искала она ступу, помело и обязательно кота – желательно, говорящего, чтоб подружится.

Метла стояла в пристройке-дровнице, куда же без помела в деревне, а вот животинку Меликки, кроме петуха, не держала: времени на нее не было. Катерина интересовалась, зачем петух, а бабуля смеялась: дескать, это будильник. Оно и вправду так было, это Катерина наивно считала – живность чокнутая, раз орет с утра и до вечера без перерыва.

И, в общем, только после происшествия с Жанной, пришло в голову понимание, что бабуля у нее колдунья. А что, не зря она дни напролет людей принимает – знахарь местный. Тянулись люди, задавленные горем, молчаливые в своих слезах, а уезжали с просветленными лицами. А еще Катерина помнила, как ближе к ночи уплывала Меликки за реку, не любила мостком пользоваться, лодку с коротким веслом держала. Катерина подглядывала в оконце, как скользит бабуля пятном меж кустов. Куда, зачем – тайна.

Спустя много лет мать, художница-импрессионистка, страстная последовательница солнечной школы Лорана Парселье^[1], чей стиль странно выглядел на фоне хмурых видов «мокрого» Санкт-Петербурга, втолковывала Катерине:

– Ведунья наша бабушка, знахарка, это сильно отличается от того, что ты нарисовала в своей голове, так что языком не трепи, не наговаривай попусту.

Катерина соглашалась и вспоминала про существование Меликки, лишь попав в мастерскую матери. Та редко писала родных – Катерину раз всего – а бабулю часто набрасывала на эскизах. Катерине нравилась картина, где Меликки в искрящемся желтом платье, похожем на подвенечное, с распушенными волосами, раскинув руки, сидит на черном пне на фоне сочно-зеленых елей. И на вид Меликки словно двадцать, и глаза брызжут радостно зеленью.

Уже в зрелом возрасте Катерина прояснила, что бабуля к творчеству матери относилась снисходительно, считала забавой и пустой тратой времени. Хотя жизнь матери в представлении Катерины являла собой великолепный образец единения увлеченности и высокооплачиваемой работы.

Отец держался от тещи подальше, не ездил в деревню, умело отгораживаясь делами. Вечный инженер запоем читал детективы, не различая имен писателей, и постоянно носил во внутреннем кармане пиджака сканворд для поездки в метро. Катерина не была уверена, знает ли отец адрес мастерской матери. В галерею на «обязательные» – как говорила мама – и наиболее значимые выставки он приходил просто потому, что мать приглашала чету Виткиных.

Главврач крупнейшей в городе больницы, где отец служил инженером-энергетиком, дородный дядька в годах, с седой бородкой а-ля Троцкий, питал искреннюю любовь к творчеству матери, часто не торгуясь покупал ее работы. Вывешивал в огромном холле больницы. Для отрады глаз пациентов – так любил говорить. Мать его обожала. Но по службе Виткин отца не двигал. Тот не расстраивался, тянул работу с удовольствием, лишь мать недовольно сжимала губы. И как-то раз, случилось удивительное: буквально за год отец стремительно добрался до позиции замглавврача по административной части. И с удовольствием взвалил на свои худые плечи заботы о гаражах, складах, охране, пищеблоке и прочем. Отец на глазах расцвел, заиграл на щеках румянец, заблестели глаза. Теперь работа занимала все его свободное время.

Катерина однажды услышала фразу матери, брошенную с легким упреком отцу: «Если бы не Меликки, так и сидеть тебе инженером, мог бы и поехать на недельку, поблагодарить старуху. Заодно рыбку половишь, воздухом подышишь и здоровье поправишь, а то кряхтишь по утрам, словно раненый, со своим ревматизмом. Она уж поверь – восстановит, козликом примешься бегать».

Отец не желал становиться козликом, отмахивался, улыбаясь, бурчал, что, мол не просил никого за должность. Тогда смысл материной фразы Катерина не уловила, а сейчас поняла: бабуля отцу помогла пробиться.

Меликки попросила принести тетрадь и ручку для записи нужных фраз, кои необходимо выучить. Катерина принесла блокнот. Навалившись грудью на стол, бабуля старательно выводила слова, закончив, подвинула исписанные листы внучке.

– Ну вот тебе заговор на зеркало, давай пробуй, котенок.

«В конце концов, чем я рискую, – подумала Катерина, – раз пришло время, почему не проверить, как подарок работает».

Они перенесли стулья в коридор, Катерина уселась, уперлась взглядом в отражение. Зеркало и зеркало, ничего необычного: отражение желтых светильников прихожей и ее задумчивый взгляд.

Взяв пучок травы Катерина зачитала фразу из блокнота, показавшуюся запутанной и нелепой, зажмурилась и провела ладонью справа налево.

– Sekä.

Подождала чуток и открыла глаза. Откинулась в шоке на спинку стула. На нее исподлобья взирало бледное, осунувшееся лицо, темные круги под глазами, кровоподтек на скуле, искусанные губы и сожженные перекисью волосы. Невеселый портрет.

– Вот блин... – она загадала увидеть себя, после трех лет брака с Кириллом.

– Peili on sinun alaisesi, – всплеснула руками Меликки. – Сильна ты, котенок, и слова неправильно произнесла, а все одно получилось. Ну вот, убедилась. Теперь веришь? Вот и размышляй тогда, готова ли принять мою силу. Только учти – это на всю жизнь, и поверь: станут крайне интересными твои дни. А я помогу – не сомневайся. Думай, котенок, думай, шевели, как у вас говорят, извилинами.

Катерина заерзала, поджала тонкие губы, лоб вдруг покрыла испарина. Сложный выбор, ведь то, что предлагала внезапно свалившаяся на голову бабуля, не просто мистический дар – это бремя, некая миссия, которую несла Меликки, а теперь тащить ей, Катерине, а ведь она даже смысл ее не знает. К чему ей готовиться?

Катерина вздрогнула, будто укололась, в голове заметались образы один другого мрачнее, на языке крутилось слово, от которого поползли по спине мурашки – «ведьма». Теперь и ей предстоит? Лес, горшочки, корешки, шершни, люди...

И как этим даром распоряжаться? И нафига оно ей?

Меликки ждала, наблюдая противоборство на лице внучки. Подобрала в резинку выбившиеся седоватые волосы, раскурила по новой трубку, и дымок лениво потянулся в окно, оставляя на сей раз более легкий запах.

– Типа мое наследство, так я понимаю, – усмехнулась Катерина, поднимая глаза.

– Можно и так сказать, кому, как не тебе, – кивнула благодушно бабуля. – Такое на сторону не отдашь.

Предложение шло вразрез с личными планами Катерины, расстаться с давней мечтой о собственном салоне красоты было неимоверно сложно. Да и потом, у нее есть соучредитель-партнер Марина. Бросить ее? Помимо внесенных в проект денег, Мара помогала с бизнес-планом, научила рассчитывать прибыль, расходы и зарплаты сотрудникам. Катерина буквально по ночам составляла альбом женских причесок и мужских стрижек, планировала выйти на рынок с ошеломляющим предложением. И теперь от всего отказаться?

Четыре года учиться парикмахерскому искусству, войти в полуфинал Национального конкурса, много лет терпеть прозвище «Стриж» – она знала, под каким именем забит в телефонах подруг ее номер. Все псу под хвост? Стать непонятно кем, ведь и профессии такой нет: подсматривать в зеркале чужие жизни. Ее терзала потеря времени: только прайс-лист она разрабатывала более месяца. Объездила с десяток салонов, сравнивала, сопоставляла, анализировала. Ощущала радостный трепет, когда Мара нашла через мужа подходящее помещение на Московском.

Остановиться на полпути? Нет... Никогда. Она не согласна скинуть в корзину времени свои амбиции, цели и планы. Она не готова...

Хотя, с другой стороны. Если подумать рационально... Предложение Меликки лежит настолько в иной плоскости, что сложно представить открывающиеся перспективы. Это ж она такое сможет!

Эго, замаскировавшись под червя сомнений, усердно подкидывало ей новые аргументы – за.

Бабуля пыхтела трубкой, словно заправский моряк, растягивала в улыбке широкие скулы:

– Что тебя тревожит, котенок, с чем не можешь расстаться?

Смотрела при этом строго.

– Да бизнес хочу открыть, бабуль, – выдохнула Катерина горестно, рассматривая поверхность стола.

– Чего открыть, прости, не поняла?

– Салон красоты, парикмахерскую по-простому. Работать на себя хотела, а не на дядю. Людей стричь, прически там, завивки, укладки, колорирование, ламинирование волос. Ну и маникюры, педикюры, то есть ногти в порядок приводить. Массажи параллельно, эпиляцию.

Меликки взглянула на когтистые морщинистые пальцы, длинные ногти, желтоватые и блестящие, точно слюда, с каймой серости. Усмехнулась, поджав кончики пальцев.

– Ну и прочее разное, маски омолаживающие, – тут Катерина запнулась, замолчала растерянно.

– И что мешает? Дело твое только в пользу, скольким людям помочь сможешь, а?

Бабуля со вздохом откинулась на спинку стула, и та возмущенно хрустнула.

– Помню, тоже работала. В большом городе. Думала, ведь взрослая теперь, умная. Давно это было, в богатом доме жила, почти дворец. Золотые канделябры, лакеи на изломе. Молода была, горяча, своенравна, либо, по-моему, либо никак, ну прямо как ты сейчас. Знала – не просто так сила дана, а пользовалась неумело, глупо, дров наломала. Потом война вроде как исправила, но...

– Это какая же война, бабуль? – не удержавшись улыбнулась Катерина.

По ее расчетам Меликки около восьмидесяти, если считать от матери, которой в прошлом году пятьдесят два справили. Хотя бабуля и выглядит на шестьдесят, ну это спишем на мистическую составляющую.

Меликки не обиделась:

– Здрасьте! С немцем наши вступили, не учила будто историю. В августе началась, помню, лето холодное выдалось, дождливое. Я уже в деревне жила, с города съехала, тогда во всеуслышание царь-то объявил: вступает мол, Россия в войну с немцами.

Меликки замерла, рот прикрыла рукой, поняла, что сболтнула лишнего. Катерину слова в ступор вогнали, сердце бешено застучало – это ж сколько бабуле лет-то... Вот дела. Ну или старческий маразм.

– Сколько ж тебе было? Выкладывай про истоки. Если наследство мистическое, то я предысторию его знать обязана. Как получилось, что тебя выбрали, почему?

– Больно ты прыткая, котенок, ни к чему тебе это, рано. Молодая я была, говорю же. Давай к зеркалу вернемся, к посвящению – если готова. От тебя терпение требуется и внимательность. Время займет немало, настройся.

Катерина отбросила последние сомнения, втянула воздуха, словно готовилась в прорубь сигануть, спину выпрямила. Раз суждено невероятному в судьбе сотворится, так и быть тому.

– Не, бабуль, условие есть, сначала расскажи, как тебе дар передали.

Меликки помолчала, грубые черты дрогнули, уголки губ подтянулись:

– Ох, и дотошная ты, котенок, расскажу, коли просишь. Не все так просто, как думаешь.

Глава 2. История Меликки. Первая

– Первые заговоры помнится, я услышала в три года от бабы Локки, что с карельского будет «чайка». Во дворе пурга хороводы водит, за слюдяным оконцем тень налегла, намело снега по пояс. Просителей у Локки нет: не добрались в непогоду, а обычно два-три ходока на крыльце от ненастья трясутся. На столе огарок свечи расплылся, огонь дрова лижет, песню тянет, печь березовым духом исходит. От стен лесным разнотравьем парит, веники подсыхают, что заготовлены для отваров. Локки их водицей в полдень сбрызгивала – от пересушки. Бабка старая, беззубая уж почти, заберется на лавку, хлеб в водице горячей размочит и сосет вместо ужина. Глаза ее к тому времени дневного света не видели, зато душу просителя просвечивали насквозь, в будущем блуждали, высматривали опасности.

И вот сидим мы на лавке, я ногами босыми болтаю, Локки мне молитвы да заговоры шепчет, то на русском, то на финском бубнит, то мешает с карельским. Требует запоминать. А я, глупая, не пойму, к чему это мне, зачем, да и скучно. Смотрю в оконце, где мороз узоры выкладывает – интересно. Тогда Локки другое придумала. Прошла на ощупь к печи, накидала трав в горшок, заварила отвар, заставила до капли испить. Тепло от печи, на полу шкуры оленьи, об оконце снежинки бьются, словно мотыльки на свету. Я и задремала.

И вот, котенок, снится мне, как сижу я на поляне лунным светом залитой. Трава жесткая, что медвежья шерсть, вокруг ели мохнатые – просвета не видно. Неба серого круг и луна, как лампа, ну тогда электричества, понятное дело, не знали, но сравнение хорошее. И запах густой, хвойный, терпкий – нос сводит и в горле першит. Тут вдарил гром, и враз покрылось небо разводами, молнии во все стороны побежали, и дед на поляну вышел. В зеленой рубахе, борода седая по грудь, в волосе искорки пляшут, скулы от взгляда сводит. И запах. Словно дождь летний прошел – свежо и на сердце радостно. Потом узнала, что Укко^[2] в родном обличье приходит к провидицам, а мне и не страшно вовсе, ждала, может, чем угостит.

Он словно услыхал мою просьбу, вытащил из шаровар чудо неземное – петушка красного на палочке, края белые, серебром сахарным обсыпаны. Сунул мне в руку и говорит:

– Дам тебе, девонька, две судьбы на выбор, ты хоть и мала ишшо, но сообразишь, что выбрать надобно. Перва судьба твоя...

А я уж леденец зализала, язык онемел, нетерпеж на укус испробовать, да зубов ряд нестройный, подобного вкуса не испытывала – матушка только корень лакричный давала по праздникам, а тут – неизведанное. Все мысли о петушке осели в голове сахарной пенкой. Дед рукой леденец от моих губ отвел:

– Обожди, милая, успеешь налакомиться, слушай судьбу перву.

Я спохватилась, от слова незнакомого листом вздрогнула, спрашиваю:

– Что такое судьба, дедушка?

– Жизнь твоя будуща, покажу как на ладони.

Я кивнула, не сильно уразумев, о чем говорит старик. Ладно, думаю, пусть гундосит. Леденец вкусный, сил нет, то и дело язычок к нему вскидываю.

– Первая жизнь твоя, девонька, протянется на сорок шагов, на сорок первом оскользнешься. Бабой станешь обычной, как все соседи твои в деревне. Двадцать два шага с мужем проживешь, четырнадцать деток в свет принесешь, десять земле отдашь. Горести и тяготы людские познаешь: голод, что брюхо выворачивает; болезни, что нутро вытряхивают половиком; обиды жгучие да незаслуженную неверность; труд с утра до ночи, от которого кости, как опосля бани ломит; смерть родных, что душу иссушит, как травку – солнце палящее. Все пройдешь.

Он говорит, а у меня картинки перед глазами прыгают, резкие, неприятные до тошноты. Точь-в-точь по его словам. А дед все вещает, голос ровный, но аж внутренности от него вздрагивают:

– Но и радости чуток жизнь плеснет, с любовью – как без этого, немного да будет: когда первенец криком зайдется, ласточка на рассвете песню споет, когда наешься досыта, да после трудов вечерней свежести на крылечки вдохнешь, когда муж приголубит. Радости, они в малом проявляются, как дуновенья ветра: раз – и снесло их, будто и не было вовсе.

Я вздрагиваю, мурашки по спине ползут муравьями, щекочут, половину слов не поняла, но схватила одно, ясное, как солнце в зените: хорошего мало предвидится. Молчу, жду продолженья, с петушка глаз не спускаю: как бы не исчез, не растворился в синеве воздуха.

– Вторая судьба покрасивше, с виду как твой леденец: царское угощенье, да на вкус перемешана с солью, человеческой болью разбавлена. Долго идтить придется, шагов не посчитано, пока не народится та, что силой подобной напитана, только ей уменья передать сможешь, тогда и отдохнуть смогешь.

– А что ж там интересного в другой жизни, дедушка? – спрашиваю, а сама думаю, когда уж сказки закончит сказывать, страсть как леденец охота в рот сунуть.

– Много чего проживется, не перечесть, все вперемешку: во дворцах царских гостить да в лесу ночевать; любимой быть да самой не любить; детишек нянчить да со зверьем беседовать. Но главное – шаги других видеть да подсказывать правильные, от болезней предупреждать да от бед. Нелегко придется, душа пополам порваться захочет, одной ногой в людском мире, другой в моем, но так небом подсказано, мной лишь поведано. Ну?

Тут он косматые брови вскинул, искорки вспыхнули, в небе железом звякнуло. Я леденец едва не выронила со страха, показалось, в глазах его молнии пляшут.

– Выбирай, Меликки, судьбу, да не прогадай, иного раза не будет.

Я слюну сглотнула, говорю ему:

– Не Меликки я, дедушка, прогадали вы, Акилинкой меня кличут, Андреева дочь я.

Вот, думаю, сказки мастер рассказывать, а имени маво не знает, попутал, старый, сейчас и леденец отнимет.

– Акилинкой до встречи со мной звалась, Меликки станешь, коль правильный выбор сделашь.

А что выбирать-то, девоньке лет трех от роду, мож, постарше, но я и разговаривала-то с немалым трудом, а тут такое. Понравилось про «чужие жизни высматривать» да про дворцы, хоть и не знала, что оно значит, вот головкой чернявой кивнула.

– Не желаю, дедушка, сорок шагов жить, хочу во дворцах.

То ли гром в клочке серого неба грянул, то ли бабуля по щекам в избе обходила – очнулась я. Темно уже, лучина едва теплится, пурга пуще прежнего о стены бьется, Локки склонила лицо сморщенное, улыбнулась беззубым ртом:

– Ну что, родненькая, как звать-то тебя?

Я вздрогнула телом, сейчас бы сказала – током ударило, тогда судорогой изошла в коромысло, а руки липкие, расцепить не могу, взглянула: бог ты мой, леденец держу, расчудесное чудо.

– Меликки теперича звать, – говорю, а сама дрожу от радости, язык к петушку тянется.

– Вот и случилось знаменье, – выдохнула старая Локки, воды из снега натопленного отпила и спать легла как ни в чем не бывало.

Вот так, котенок, бабушка Локки передала мне свои полномочия, выражаясь на сегодняшний лад. Ученичество катилось, как колесо смазанное, от малого к большему. Обряды осваивала: пастушеский «обход» зарывать около воды; снимать землю с копыт коровы купленной; втыкать грамотно можжевеловую ветку за притолоку двери; выносить больного ребенка к окну; сливать воду через дверную скобу; гасить пожар молоком черной коровы и многое другое, что исполнялось только – «знающими».

Локки ту науку играючи передавала, а может, я готова была, подошла к тайным знаниям с рожденья. Все у меня получалось. Сколько воды утекло, а первый заговор до сих пор помню. У пастуха Тапани корова по лету пропала, на лугу паслась в стаде. Пока он водицы из ручья испил, глядь – корова исчезла. Полдня искал – без толку, хоть волком вой. Прибежал к вечеру к Локки, в дверь барабанит, руки трясутся, с носа сопли летят.

– Помогай, – говорит, – Локки, что делать, не знаю.

Локки хмурится, в душегрейку овчинную кутается: мерзла в любую погоду и накидку не снимала, спала в ней и народ в ней принимала, кожей срослась. В ней и в лес, за черту ушла.

Так вот, баба Локки и говорит: «Вот тебе, Тапани, помощница моя малая, Меликки зовут, враз корову твою найдет, дай время».

Пастух так и замер, усы плетью обвисли.

– Не смышлена, – чешет он усы, – девка твоя, разве по силам ей такое?

Бабуля цыкнула, и он согласился.

Шептала я трижды заговор, в ночи у шестка печи: «Лога раннашша оне кюлю, кюлюшша мушта кюуга, мушошша кюугошша истух валги тюттё, пюхку и пухаштах нечести, кайкишта паганушто золатухах шюхюштах грызистех вилух кужой вилуй куйвай харакка».

Вот ведь, до сих пор от зубов отскакивает. Все чихнуть, помню, боялась, дым от печи нос щекотал. Тапани-пастух у дверей ждет, едва не плачет. Так я белую коровенку в бурых пятнах как наяву разглядела – та у болота в тине увязла, морда едва торчит. Вовремя успели, вытащили.

Понравилось мне. Радостно, когда получается, мураши до макушки бегут да обратно гурьбой валятся. Говорю Локки:

– До сильных дел пора, баба, видишь – справилась.

Поинтересней пошло, училась уже на просителях: «грыжу кусать» – разными способами; останавливать и пускать «черную кровь»; сводить семьи; искать людей и скот попавших на «худой след»; лечить от призора да «полуночницы» и другое, разное. Завертелась, закружилась веретеном жизнь; года смутные настали – в Олонце егерский полк формировался, ополчение по деревням собирали, француз на Москву ступил. Годы праведные, времена военные да голодные, разно было, всего не перевспомнишь. И звали меня по-разному, каждый период времени свой слог имел: «книжница», «знающая», «провидица». Кто и колдуньей кликал, а кто и ведьмой. Со многими шаги мои пересекались: со знатью, в чьих домах судьба пристанище уготовила, с крестьянами без роду и племени, с убийцами, ростовщиками, со святыми да некрещеными. Все судьбы просматривала, как открытую книгу, но это уж потом, когда в силу вошла.

Меликки улыбнулась:

– Это ты у меня «небесами рожденная», дар твой в нашем роду – первый подобной силы, в народе человек, кому без обучения все дается – талантом называется. Поправь, коли неправа.

– Не знаю, бабуль, – разволновалась Катерина, краснея и пряча руки в карманы джинсов. – Не мне судить о способностях.

Но от рассказа бабули мураши и у Катерины по спине побежали, отбросила она последние сомнения. Раз суждено невероятному в судьбе сотвориться – так и быть тому.

– Ну хорошо, бабуль, выкладывай свои подробности, готова я к посвящению.

Глава 3. Свадьбы не будет

Меликки уехала спустя трое суток, и все это время Катерина отменяла клиентов, не обращала внимания на бесконечный поток СМС и негодующих вопросов в WhatsApp, и полностью выпала из соцсетей. День отъезда выдался солнечный, безветренный, после ночного ливня в лужах отражались деревья. Бабуля встала рано, быстро собрала рюкзачок, натянула отглаженную панаму и категорически отказалась от провожаний.

– Нечего время терять, котенок, сама доберусь, не впервой. Будем на связи, как ты говоришь.

Катерина накануне купила телефон, зарегистрировала сим-карту, и невдомек было, что Меликки он без надобности.

– Зеркало, котенок, лучше новомодных штучек, поверь мне. Ты думаешь, как я с твоей матерью всю жизнь общаюсь?

Катерина только сейчас про мать вспомнила, надо было на чай пригласить, как-то сразу не догадалась. Показалось, что Меликки мысль ее услышала, засмеялась, скрипуче, будто сахар в ступке перетирала.

– Мамка твоя в Москве, выставка у нее, недосуг. Так вот, когда твоя мать собралась в город по молодости, в деревне не было телефона, до райцентра сорок километров почти. Так-то.

Про Москву Катерина не удивилась, интересно стало другое:

– Так ты говорила, мать отказалась от дара?

– Отмахнулась от посвящения. А зеркальце, я для общения подарила, научила пользоваться. Дочь, как-никак, да и удобно.

Катерина припоминала ручное овальной формы зеркало в ажурной медной оправе, мать не оставляла его в комнате, запирала на ключ в ящичке стола в спальне. Надо же, мать и молчала.

Про такси Меликки и слышать не захотела. Чмокнула в щеку внучку оставив после себя запах клевера и ромашки и вышла к лифту. Двери с лязгом захлопнулись, тросы заскрипели металлом. Катерина долго смотрела из окна кухни на влажную крышу подъезда, но Меликки так и не появилась. Черная ворона выпорхнула из-под металлического козырька и тут же потерялась в кроне деревьев. Часы на стене отбили семь, зевая, полусонная Катерина решила, что работа подождет и сегодня.

Встала поздно, за окном накрапывал дождь, В теле разлилась бодрость, перемешенная с азартом, словно гончую вывели на тропу, руки так и чесались попробовать в деле дар, проверить еще раз работу зеркала, потренироваться. Вопрос, на ком? Просителей нет, помощь никому не нужна, она еще ученик, без опыта. Меликки за эти дни наговорила «нужного» на три зеленых тетради неровным почерком, что лежали теперь в ящике кухонного стола.

Не тетрадки, а целые манускрипты, в которых предстояло еще разобраться: заговоры от болезней, на исцеление и удачу, описания обрядов, составы мазей, назначения и свойства трав. Все необходимое под рукой, как сказала Меликки, и просила Катерину назубок выучить содержимое толстых тетрадей. Сколько же всего навалилось за эти три дня...

Катерина и вправду почувствовала сопричастность к мистическому, а бабуля говорила, к «чудесному». А как иначе о назвать ощущение свободы, избавление от любви к такому важному еше вчера человеку, жениху, предложившему руку и ....

Она наморщила лоб: «Что именно предлагал Кирилл помимо руки с безукоризненным маникюром? Точно не сердце, и не долю в своем автосервисе».

Теперь, заглянув в «зеркало судьбы» – так Катерина окрестила мистический прибор в коридоре – она знала, что помимо руки предлагались: боль, слезы, семейное ложе в крови, сломанное ребро и перебитый нос. Она предполагала, что далее могли последовать унижения в сексуальном плане, и эмоциональное опустошение, как без этого. В итоге поломанная судьба в круговерти судебных и больничных коридоров. А может, и самоубийство. Катерина задохнулась от внезапной догадки. Или смерть от истощения на больничной койке. Никто не знает. И спасло ее все-таки чудо.

Кирилл пришел утром следующего дня. Долго звонил, покачиваясь с носка на пятку в остроносых модных ботинках. Посматривал по сторонам блуждающим взглядом.

«Красив», – подумала Катерина, наблюдая за ним в экран монитора.

Хвост небрежно стянут резинкой, щеки небриты, у бородки размылся контур. Катерина не почувствовала ни злости, ни радости. Навалилась тоска. Запершило в горло, и она хлюпнула носом – вот тряпка, не раскисать, ты же лично видела, что будет дальше.

«Держаться, – скомандовала себе, – все будет хорошо, жизненный план „номер один“ накрылся медным тазом, или железным. Пофиг»

Она распахнула дверь и вынесла на порог чемодан и два раздутых от его тряпок пакета. Выставила, словно защитный барьер, через который невозможно пройти. Пограничная полоса. Проход воспрещен.

Отдельно подала костюм в целлофане. И встала, прижавшись к косяку двери, колени вдруг ослабли и норовили согнуться. От Кирилла исходил кислый запашок перегара и одуряющий аромат «Эгоиста». Сунув руки в карманы бежевого плаща, он непонимающе смотрел на распухший чемодан. В него Катерина уложила, запихнула, утрамбовала: джинсы, майки, рубашки, носки, трусы, галстуки. Его куртки, кроссовки, ботинки, шлепанцы, и прочие мелочи сложила в пакеты. Выдохнула. И он выдохнул непонимающе перегаром:

– Солнышко, а я не понял, че за хрень?

В голове ее будто воробей чирикнул – наглый, взъерошенный, с этим вот развязным «че»:

– Прости Кирилл, только вчера поняла окончательно, не люблю тебя. И замуж не хочу. Прости еще раз, нам надо расстаться.

Она говорила и не верила, что это ее собственные мысли и голос. Бог ты мой, на туалетном столике еще лежал исчерканный список гостей. Только вчера его длинные пальцы ласкали ее тело, а пронизывающий насквозь баритон шептал что-то нежное в ухо, И теперь она его не увидит. Никогда.

А может, появление Меликки, кровь на стене в спальне, испуганное и забитое существо в зеркале – все приснилось? Бывают такие сны, где все будто взаправду, настолько реалистичные, что человек не осознает, проснулся он или еще спит.

Катерина обернулась и заглянула в коридор, зеркало пряталось под белой шалью. Значит, не сон.

– Вурдалак, – зашептал в форточку ветер.

– Вампир, – проскрипел лифт опускаясь на первый этаж.

– Гони, – хлопнула дверь наверху.

Катерина будто очнулась: тьфу ты, какое-то наваждение. Кирилл все стоял, его лицо выражало недоумение.

– Малыш, ты в своем уме? Я не понимаю, объясни, что случилось-то. Мы же в з-загс собрались, с-свадьба там, гости, бюджет.

Заикается, значит начал злиться, Катерина знала его недостаток, но в данную минуту, это прозвучало предупреждением. И еще. Вот ведь странная штука, она прежде не замечала, как его длинные пальцы, словно у музыканта, сжимаются в побелевшие от напряжения кулаки. Как в такт с его заикающейся речью наливаются кровью глаза.

«В какой момент, – подумалось вдруг Катерине, – этот кулак полетит мне в лицо, как в той картинке из будущего. Не хочу. Никогда. Ни за что».

Она протянула ему кредитную карту:

– И это забери. Все, что потратила, верну. Свадьбы не будет, ты плохо слышишь. Ничего не будет.

На его небритых щеках проступил румянец, Кирилл ударил ее по ладони, карта шлепнулась на пакеты.

– Т-так не надо со мной г-говорить, я тебе не п-пацан с улицы. Я товарищ особенный. П-пожалеешь ведь.

Катерину пробил озноб, Кирилл уже походил не на воробья, а больше на коршуна. Но и она отступать не собиралась: выбор сделан.

– Прощай, Кирилл. И не смей мне угрожать.

Вот и вся любовь. Она с силой хлопнула дверью, едва штукатурка не отлетела. Замерла у стены, прикусила язык – вот дура, какой смысл был так открыто показывать эмоции.

Поклялась же себе, быть более сдержанной, но на сердце от этого надрывного «по-пожалеешь» заскребло и заныло. Слышала разные истории про бывших, про насилие, преследование.

«Ладно, – она вытерла слезы, которые все равно набежали, – в конце концов, я внучка ведьмы, и на каждого упыря, если что, кол найдется».

После всех событий, когда улеглась на сердце печаль и укатила бабуля, у Катерины чесались руки опробовать дар. Пальцы зудели, словно наэлектризованные, кончики покраснели. Такое у нее случалось перед стрижкой «важных» людей – из мэрии, например, или известных артистов – но стоило ей прикоснуться к волосам клиента, и руки творили истинное волшебство. М-да. Меликки показала ей, что она способна на большее, на невероятные вещи, о которых не могла и помыслить. Успех требовалось закрепить. С кем сыграть в игру «Загляни в будущее», она знала. В кругу близких друзей вращалось три человека: неудержимая Мара, заумная Жанна, и веселушка Надя.

Они дружили со школы, ссорились, мирились, влюблялись. Все, как у всех. Лидером в их компашке считалась Мара. В школе ее прозвали «Бешеной» за взрывной темперамент, она терпеть не могла критики в свой адрес, дерзила учителям, а однажды даже выбила кирпичом стекла в спортзале, отомстила физруку, за сделанное замечание. Маре показалось, что неприличное. В классе знали, с «Бешеной Марой», лучше не связываться, но Катерине нравилась ее неординарность, с ней было весело. И как потом оказалось, подругой, Мара была надежной. Катерина выбрала в списке быстрого набора двойку – Мара,

– Абонент занят или временно недоступен, – вещал в трубке бездушный голос.

Жанна. Рыжая поклонница разума, аккуратная и расчетливая. Пять раз подсчитает, выгодно ли брать кожанку в «Снежной королеве», или дождаться поездки с матерью в Турцию, где сможет сторговаться дешевле. С правильными сложно дружить, Катерина просидела с Жанной за одной партой все младшие классы и удивлялась ее целеустремленности. Жанна единственная из всех выбрала профессию еще в школе, решила, что будет врачом. Катерина, списывала выбор Жанны на семейную составляющую, отец – гинеколог, мать – дантист, попробуй тут выпрыгнуть из круга.

После случая в деревне они стали меньше общаться, после окончания школы даже и не созванивались. Только спустя годы общая подруга Мара наладила с Жанной контакт, и общение постепенно возобновилось. В телефонном списке Жанна значилась под номером три. Катерина посмотрела на часы и звонить не решилась: одиннадцать дня, Жанна врач-офтальмолог, может быть занята или пациент на приеме.

Оставалась толстушка Надежда. Обаятельная говорунья, любительница танцев и языков, которые не давались ей в школе. Тогда Надя уверяла подруг, что у каждого в голове хранится саркофаг с языками, надо лишь подобрать ключи. И пока с подбором у Надежды имелись явные трудности, она не отрывала глаз от шпаргалок – будь то английский, физика или любой другой предмет. Катерина не верила в языковой ящик, а Мара, глядя на потуги Надежды, смеялась, что та, вместе с отцом заперта в границах, выстроенных ее матерью, суровой работницей Минкульта.

Зато потом Надя удивила их всех, закончив универ с красным дипломом и заговорив на английском и китайском не хуже носителей. А ведь в школе едва тройки вытягивала. Надежда в списке шла первой, и Катерина решительно набрала номер.

– Абонент временно недоступен, – сообщил в трубке голос.

«Вот ведь, – Катерина взглянула на подарок Меликки застывший в коридоре под белой накидкой, – магический инструмент есть, а желающих его опробовать не собрать».

Как-то раз, уже обучаясь в Академии парикмахерского искусства, Катерина обзвонила подруг и они встретились в ресторанчике на Итальянской улице. Веселая, не в меру располневшая Надежда, сосредоточенная и строгая Жанна, и Мара, приехавшая на новогодние каникулы из Лондона. Вспомнили школьные «золотые денечки». совместные приколы, загулы. Посмеялись. Родилась идея завести негласный обычай раз в две недели тусить по пятницам. Позже собирались – правда, уже без Мары, что укатила доучиваться. Засиживались допоздна, часто перетекая в какой-нибудь ночной клуб. Ритуал прожил недолго, выскочила замуж Надежда, нашла суженого Жанна, и все само собой завершилось.

Воспоминания разлились теплом в груди, Катерина посмотрела в окно, хорошее было время, легкое, как небо в июне над Питером. Заверещал телефон, с экрана надменно взирала яркая брюнетка с точеными скулами. Мара, ну наконец-то, Катерина улыбнулась и ответила.

Глава 4. Мара & Жанна

Ветер усилился, нагнал с залива гроздь пегих облаков. Вода подернулась рябью, швертбот^[3] закачало, стукнуло о край деревянного пирса. Мара переждала волну и, отпустив фал, торопливо шагнула на изъеденные соленой водой доски. Чуть ломило затылок – впрочем, ничего необычного, она привыкла к ноющей боли, списывала на непогоду. Кивнула пробегающему мимо парню в штормовке, лицо показалось знакомым. Проводила взглядом его широкие плечи и поджарую задницу, втянула растворяющуюся в воздухе смесь его пота и аромата «Армани». И облизнулась.

Рядом на узкой, с белым бортами лодке поднимали парус, готовясь выйти в залив. Стас, товарищ по клубу махнул растопыренной пятерней, Мара ответила. Вдали скользили разноцветные паруса, нависали с бортов фигурки, удерживая крен, и сердце Мары пело от радости, завтра и она – в бой. Ее выход. Гонки на «Приз закрытия навигации». А вот потом она позвонит Денису – вроде так зовут того красавца с короткой стрижкой в штормовке.

Мара взглянула в телефон, пролистнула пропущенный от Катерины, открыла вкладку-барометр: только бы завтра не дождь, она не любила гонять в непогоду. Стрелка в приложении медленно падала, и дойдя до 748 мм, остановилась. Черт, не миновать дождя.

Катерина. С утра она редко звонила. Возможно, что-то по проекту салона спросить? Но по деньгам уже все решили, острые моменты обсудили, договор подписан, доли разнесены. Мара ткнула кнопку вызова:

– Але, Катюха, чего случилось? Я на воде, баркас готовлю, гонка с утра. У тебя что-то срочное?

– Привет! Я тут подумала, пятница, может, вечерком соберемся. Я Наде позвоню, она, правда, сейчас недоступна. Может, ты наберешь Жанне? Вы в более близком контакте. Выпьем, как в старые времена, по бокалу, поболтаем, сто лет не виделись. Ну и разговор у меня есть. Реально, на миллион. Что скажешь?

Судя по возбужденному, звенящему голосу, у Катюхи случилось нечто приятно-неординарное. И первое, что пришло Маре в голову: Катюха беременна. Только миллион тут при чем?

– Да ладно, знаю я, чем бокалы и серьезные разговоры заканчиваются, а у меня старт завтра в десять. Хотя... дай подумаю.

Она посмотрела на пирс – лодка готова, Дмитрий Вячеславович как правильный муж заранее предупредил, что заявится в ночь, сегодня пятница, по расписанию обязательная банная процедура у замминистра. Маникюр у нее на три, массаж в пять. Максим укатил в Киев к маме. У Виталика день рождения дочери – вот ведь гад, сказал в последний момент. Получается, трахнуть некого, значит к семи она свободна, как птица.

Мара вернулась к звонку:

– Так, ну смотри, вечер свободный в принципе. Конечно, могу Жанке набрать. А где хочешь посидеть? Предлагаю на Старо-Конюшенном, или на Сенной, там коктейли вкусные и салатики вроде норм.

– Нет-нет Марин, давайте ко мне. Ну правда, это важно чтоб у меня. Потом объясню, почему. Часов в семь, реально? Ну или в восемь. С меня фуршет и вино. Звони Жанне, я – Наде. Целую.

– Алло, Катюх, только вино дешевое не покупай, я тебя умоляю. Или давай я привезу?

– Да не парься, Марин, куплю нормальное, позвони Жанне.

Мара уже работала в юридическом отделе крупной компании, когда неожиданно столкнулась с рыжей Жанной на Чкаловской в фитнесе. Оказалось, Жанна работает неподалеку. Давненько не виделись. Жанна выглядела потрясающе; подтянутая, тонкая, как спагетти, вышагивала на дорожке с гантельками в загорелых руках.

Присели выпить сока. Разговорились. Для Мары некоторые моменты в жизни подруги оказались весьма неожиданными. Помимо помешанности на офтальмологии – что в принципе оправдывалось профессией – Жанна «болела» горами, моталась тренироваться куда-то в сторону Сортавалы, на скалы Ястребиного озера. Похвалилась, как отпраздновала 25-летие на вершине Эльбруса.

История впечатлила Марину – впрочем, как и сама рассказчица: легкий загар, округлые скулы, горящие глаза и тело что надо, стройное и подтянутое. И Мара хотела сделать ей комплимент, но Жанна все изливала подробности жизни:

– На Эверест охота, да опыта маловато, пока готовлюсь на Килиманджаро. Набираюсь навыков на пятитысячниках. Хотя Килиманджаро – практически шеститысячник и входит в проект «Семь вершин и Семь вулканов мира». Хемингуэй еще рассказ написал «Снега Килиманджаро», ты не читала?

Мара мотнула головой:

– Да нет, у него только «Старик и море» листала.

– Да что ты, классная книжка. Ну как-то так, несколько месяцев подготовки и в июне подъем, если с финансами сложится. А потом, Марин, на Эверест.

Жанна мечтательно вскинула глаза к потолку:

– Восьмитысячник.

Слово «восьмитысячник», вызвало у Мары острый приступ изжоги.

«Вот блин, стерва, когда успела-то».

Нет, она, конечно, порадовалась за подругу, криво улыбнулась и заказала низкорослому официанту в белоснежной футболке воды – запить этот чертов Эверест.

«Так и ей есть что сказать, держись рыжая».

Мара сделала безразлично-строгое лицо:

– Круто Жан, правда. И неожиданно. Горы, красотища наверху, облака и дубак, что кости скручивает. Знаю, на лыжах все Альпы искатала, у нас с мужем там домик.

Мара взяла сок, выдерживая паузу и наблюдая реакцию.

«Ничего. Вот стерва, у рыжей даже мускул не дрогнул, а ведь упоминание о домике вызывало у окружающих как минимум округленные глаза. Ну, хорошо».

Сок Мара пить не стала. Отставила стакан в сторону.

– Но, знаешь, горы не мое по-любому, душа к воде прикипела. Я бороздила Атлантику, обогнула Карибы, раза три пересекла Средиземное море, еще Черное, – Мара загибала для наглядности пальцы, – Балтийское, Тирренское, Эгейское, Красное, Мраморное. До хера, короче.

– Пересекла в смысле? Сама плаваешь? Пловчиха ты, не пойму...

Мару порадовала детская наивность рыжей:

– Хожу под парусом, мать, на гоночных яхтах. С ветром по жизни, как говорится.

Она выдержала паузу, поймав изумленный взгляд карих глаз Жанны.

«Ага. Работает метод воздействия».

– С момента замужества, понесло меня по морям. Не могу остановиться. Даже в Питере купила швертбот – прикинь, гоняю в выходные по заливу, рыбаков пугаю.

Жанна отставила свой стакан, и Мара с удовольствием отметила всплеск румянца, проступивший сквозь ровный загар.

– Так ведь Дмитрий твой, он разве плавает? ну, в смысле по морям ходит? Или как там правильно?

– Дмитрий Вячеславович плескается исключительно в теплых водах бассейна, – рассмеялась Мара, представив располневшего не в меру мужа в кокпите, несущегося по ветру швертбота.

«Страшно подумать, властитель городских коммуникаций у румпеля, ха, ха».

Нет, Дмитрий Вячеславович (которого она называла ласково – «Пусик»), стоит у правильного руля, у нужного. Возглавляет департамент, имеет виллу за городом, домик в Альпах, водителя, консьержа, садовника, больные почки и, Мара была уверена, что и любовницу – и вполне вероятно, моложе ее. А возможно, и не одну.

Тут ей стало смешно: она вспомнила его одышку, объемный, как у бегемота, колышущийся живот, под которым неминуемо погибнешь, если вовремя не выберешься.

В мае Дмитрию Вячеславовичу стукнуло шестьдесят.

Она ни единого дня не пожалела о выборе. Замуж вышла целенаправленно, план сложился еще в школе. Тогда уже поняла: в этой жизни просто так взлететь не получится. Тяжко. Проще взобраться на спину взлетевшему – лучше неженатому, обвить ножками, закрепится покрепче.

«А уж мои ножки, – Мара взглянула на бедра соседки, – не хуже, чем у рыжей».

Длинные ноги Жанны обсуждали в школы все пацаны, девочки скрипели зубками от зависти, но только не Мара. Она обозначила цель и двинулась навстречу мечте; счастливой и безмятежной жизни супруги богатого бизнесмена. Ну, или чиновника.

В целом научилась многому; вычислять места тусовок людей от власти и бизнеса, доставать пригласительные, вслушиваться, о чем говорят. Делать вид, что понимает суть разговора. И соглашаться с выводами, естественно. Ну и не только с его. И не раз. А иногда давать и другое согласие – и не всегда кому стоило бы.

Ну неважно. Вспоминать не хотелось, а кое-что лучше вообще забыть, как дурной, страшный сон. Налицо результат. Муж сутками пропадает на совещаниях, планерках и в банях. Мара вписала в паспорт весомую в кругах городской элиты фамилию – «Касаткина», переехала в роскошный дом на Крестовском и купила гоночный швертбот.

Жанна звучно поставила стакан на столик. Мара вздрогнула.

– А что с работой? Марин, ты где сейчас? – вежливо поинтересовалась Жанна.

Маре вопрос понравился, и ответ был приготовлен достойный – даже с визиткой, где вытисненная золотыми буквами аббревиатура всемирно известной компании сбивала на скаку не одного чиновника и бизнесмена средней руки.

– А, это... – Жанна повертела бархатный квадрат с вензелями, бросила небрежно в сумку. – Юристом там крутишься?

Мара едва вслух не выругалась: что за выражение – «крутишься»?

– Крутятся куры на гриле, Жан, а я старший юрист с отдельным кабинетом, что выходит окнами на залив. Хотя знаешь, я не в обиде. Всегда нравилась мысль, не помню кем сказанная: «Только проклятые небом изнуряют себя физическим трудом, а избранные жизнью обязаны наслаждаться и кайфовать». Ну вот, мне до избранных еще полшага.

Жанна задумалась, отпила сока и выдала спич:

– Круто. У меня житуха, извини, по спирали; работа-дом, где тоже работа. И муж, что объелся груш и лежит полдня на диване и ждет с небес «волшебной идеи» для бизнеса. И требует от меня сексуальной работы, которую можно назвать кайфом, если она случается вовремя. Потом, к ночи, еще немного работы для продвижения по основному месту работы – и наконец сон. Достаточный, но недолгий, потому что проснешься, и колесо закрутилось по новой. Думаешь, я проклята? Не. Вот убери основную мою работу: глазные яблоки, катаракты, нейропатии оптического нерва, воспаления слизистой глаза, невриты-блефариты, отслоение сетчатки и прочее – и вот тогда я останусь совсем без кайфа.

Мара улыбнулась и тронула ее за руку:

– Не парься, сестра, просто ты трудоголик, болезнь так называется, андестенд?

Жанна вытерла лоб, промокнула салфеткой подмышки, разбавила сок минералкой. Глотнула. Мара растянула губы в улыбке, видно было, как «трудоголик» и «андестенд» выбесили рыжую Жанну. Мара знала единственный за собой недостаток: выглядеть по-королевски, а разговаривать грубо, чтобы создать диссонанс и сбить собеседника с толку.

Жанна ответила мягко:

– Я поняла тебя и уверена: да, я трудоголик. Хотя знаешь, Марин, у меня еще горы есть. Я когда вгрызаюсь в обледенелую кручу, а на спине рюкзак в семьдесят литров, то есть под сорок кило веса, и ветер лицо сечет, а увернуться возможности нет; и дышишь, как лошадь загнанная; и на веревке за тобой ползет с десяток таких же, измученных снегом: и сквозь заледеневшие стекла очков видишь лишь очертания горных вершин, вот тут, я чувствую кайф. Кто-то спросит, зачем физически себя напрягать? К чему кандидату наук этот риск? Таким я скажу: вы не знаете настоящего кайфа. Ты думаешь, я погоду проклинаю на склоне? Нет, Марин, я никогда не ворчу, потому что знаю: вон за тем выступом, за тем гребнем – вершина. И когда всхожу на нее, чувствую невозможную эйфорию, до дрожи, до головокружения, от одного только вида. Вот ты стоишь наступив на облако, один на один с солнцем, словно властитель мира, – она выдохнула. – Это круче, чем секс, Марин, я тебя уверяю. Это просто чума.

Мара чувствовала, как сполз румянец со щек, хорошо сказано, талантливо. И она готова была уже выстроить мостик дружбы, но неожиданно Жанна сказала:

– Сатаева на днях видела, Игоря. Помнишь его? Привет тебе передавал.

Маре захотелось курить. А может, на свежий воздух и там покурить. От упоминания этой фамилии она неизменно потела. Это был сабантуй перед выпускным в школе. Собрались тогда на баскетбольной площадке, рядом теннисные столы под раскидистой липой, на которых удобно сидеть. Ребята принесли пива, шаманского. Дело к вечеру, все веселые. Игорь Сатаев, задиристый, приблатненный малый, один из немногих пил теплую водку. Запьянел и начал подкатывать к Маре. Она не обращала внимания. И он шепнул ей в ухо нечто гадкое, оскорбительное. Мара презрительно сплюнула и послала его далеко и надолго. А он обозвал ее шмарой. Оскорбил еще раз, теперь уже вслух, при всей честной публике. Мозги у него – три семечки, он забрался на стол, скорчил умную рожу и начал разглагольствовать: мол куда ему, молодому, ведь тетя Мара с престарелыми важными шишками на Невском вальсирует.

И пацаны ржали, как кони. Катерина нахмурилась, помнится, будто грозу почувствовала.

И тогда Мара взяла со стола открывалку – ребята притащили пиво открыть – и всадила металлический крюк полумесяцем Сатаеву в прямую мышцу бедра. И пока он орал и со стола падал, пообещала в следующий раз не промахнуться и попасть в глаз.

Скорую вызвали тут же, только ждать ее Игорь остался с дружками своими, а девочки почапали всей толпой на салют, на набережную. И ведь Сатаев ни словом ментам не обмолвился, бормотал, будто схватился с забулдыгами у палатки.

Маре тот эпизод напоминал об умении сдерживаться, чтобы не совершать грубых ошибок – особенно при свидетелях, о грузинской крови матери, что бурлила в жилах, из-за которой обуздать темперамент было непростым делом.

Жанна выглядела воинственно: видимо ждала продолжения, но Мару уже отпустило, она посчитала, что партия осталась за ней.

– Да шел бы этот Сатаев, сестра. Неудачник и аферист. Не стоит и вспоминать.

Они посмеялись и договорились на ресторан с мужьями.

Мара набрала Жанну. Глядя на прыгающие циферки на экране, вспомнила супруга рыжей. Макс весьма недурен собой – не мачо, не зверобой, как она любила, но боец с подкаченным задом и проворными руками. Очень цепкими. Словно клешни у краба. Страстный – опасный. Она улыбнулась. Синяки после их встреч она замазывала кремом, а разорванные трусы – по сотке евро, к слову, за штуку – выбрасывала в гостиничное мусорное ведро. Странно, что Жанна назвала его «муж объелся груш». По мнению Мары, если тот чего и объелся, то, однозначно, виагры.

Интересно, рыжая знает о тайных желаниях грушевого Максима?

– Маринка, привет!

Голос яркий, радостный, свежий, как дыханье весны, с такими людьми хочется разговаривать, за это окружающие и обожали Жанну. Мара улыбнулась, забралась в купе «Мерседес» цвета глубокой ночи с тонированными стеклами.

– Привет сестра.

Ей хотелось назвать Жанну «Ириской»: так называли в младших классах эту девочку с золотисто-рыжими волосами – но, блин, «Ириска» в двадцать семь звучит слишком двусмысленно, так что просто сестра. Хотя.

Мара улыбнулась и представила подругу голой: это должно быть восхитительно, она бы ее попробовала.

– Как дела, какие планы на вечер? Есть предложение, от которого нельзя отказаться. Ты свободна? Нет, без мужей. Вот и отлично, тогда и тем более, он к маме, мы в гости к Катюхе. Она что-то особенно обещает. Не, Жан, не укладку. Да из нее подробности клещами не вытащишь, на месте узнаем. Ты готова? Подкатывай к семи, адрес-то помнишь? Отлично, тогда до встречи.

Глава 5. Первое погружение Мары

Жанна дожидалась Мару возле знакомого с детства подъезда Катерины. Смотрела на обшарпанные от времени стены дома и не находила знакомой взгляду, изрезанной надписями лавочки, где бабки чесали языками без перерыва на обед – теперь здесь вырос узорный заборчик вдоль палисадника. Когда-то она прибегала сюда едва ли не каждый день, к самой близкой, самой любимой своей подруге. Оставалась обедать, ужинать, пару раз ночевала.

«Катька-Стриж», это же она ее так назвала. Катерина неприметная с виду, хвостик-косичка, худоба в платьице, была юркой, быстрой, как птица та – стриж. Шустрее всех в классе бегала. Когда начинала рисовать на доске, за ее рукой не успевали следить, и отвечала скороговоркой, отчего учителя морщились и вызывали тараторку к доске реже, чем остальных. Жанна была уверена, что подруга пошла в мать талантом, тоже станет художником.

Но чего-то не хватало Катерине, какого-то толчка или трамплина, чтобы разбежаться и воспарить. Жанна где-то читала, что стрижи не способны ходить, у них короткие ножки и широкий размах крыла, им трудно взлететь с земли, но нет равных в полете. До Жанны дошли слухи об успехах стилиста-парикмахера Екатерины Ерошенковой, про запись на стрижку за два месяца. Но тот ли это полет?

Они давно не созванивались, не писали друг другу комменты в соцсетях, не лайкали фотки. Странно. Будто чужие.

Мара прибыла с опозданием, Жанна успела продрогнуть: осень не лучшее время в Питере время. Они обнялись, забежали в темноту подъезда – лампа на первом этаже не горела, те же обшарпанные ступени, те же запахи, только стены покрашены и сменили двери на входе. Засмеялись, вспомнив, что и сами жили когда-то в похожих домах. Катерина выглядела свежо – более того, элегантно.

Жанна ожидала увидеть вчерашнюю студентку со вздернутым носом и жидкой косой, стянутой резинкой. Но нет, выражение «сапожник без сапог», Катерине не подходило. Темные густые кудри, волос к волосу, говорили, что хозяйка весьма щепетильно относится к внешности.

Квартирку после ремонта они еще не видели, походили по комнатам, Маре понравился цвет стен и кухня, Жанне – подбор мебели. В зале на диване среди подушек она разглядела кукол. Столько лет прошло, Жанна реально думала, что эти «Барби» давно на помойке. Куклы чинно расселись в ряд, у всех прически – каждый волосок уложен. Жанна вспомнила, как в шутку переживала Надежда, что Катерина освоит магию вуду и сможет управлять их судьбами. Вот уж смешно.

Пока Жанна с Марой взлохмачивали куклам волосы, Катерина собрала стол из магазинных салатов, нарезки и прочей снеди, открыла сухое красное, и Жанна заметила, как Мара поморщилась.

История про Меликки не заняла много времени у Катерины. Она изложила ее лаконично, без лишних деталей, объясняя лишь самую суть. И снова морщилась и вздыхала Мара, не верящая в ведуний, колдуний и прочих шаманов.

А вот Жанна, зная бабулю лично, восприняла историю почти что всерьез.

– Если предположить, что так и было с Кириллом, то не сильно порядочным товарищем он оказался. Хорошо, бабуля глаза раскрыла, а то бы маялась ты потом, Катюш. В любой версии событий мужчина, что поднял руку на женщину – свинья и сволочь, не достойная прощения. Знаешь, как говорят, один раз ударил, а ты стерпела – считай, пропало.

На что вмешалась Мара, знающая ситуацию изнутри:

– Светку, сестру мою, он и пальцем не трогал. Хотя хрен ее знает, свечу не держала. Да и Светка – лошадка темная. Зато у Кирюхи бизнес приличный, насколько я слышала. И кстати, Катюх, я не ожидала, что вы до свадьбы дело доведете. Думала, легкий секс, не более того. Ну, выгнала, и черт с ним. Другого найдешь, кандидатов, что ли, мало.

Жанне показалось, тоскует о мужике Катерина, глаза без искры.

– Не грусти, Катюша. Все, что ни делается, к лучшему. Мне мать как-то случай рассказывала. Тетя Галя этажом выше жила, молодая баба, с мужем и сыном, мальчику года четыре. Супруг у Гали, Костя-боксер, так во дворе звали, титулованный в свое время спортсмен. Судя по разговорам, красавцем был, душа компании, на гитаре чудесно играл и петь умел. Вы девочки, пальцы загибайте, сколько отчетливых плюсов сложилось поначалу в одном человеке: именитый боксер, высок, широк в плечах в дверь не входит, да еще гитарист. Девок за ним волочилось – вагон и маленькая тележка, ну, я так считаю, Марин – ну, скажи, если я неправа.

Мара смотрела в окно и кивала:

– Два состава, а не вагон. Интересно, у него был большой?

– Тьфу ты, – улыбнулась Жанна, – кто о чем, а вшивый о бане. Короче, алкоголь и не таких скашивал. Костя ушел из спорта и работал грузчиком в мебельном. А гитарист и боксер в нем все же остались. Нажрется, до полночи песни орет, мать, помню, ментов вызовет, а им двери не открывают. Мать говорит, Галина визжала каждый вечер, как тот поросенок, которого тупым ножиком режут. Костя-боксер удары на ней отрабатывал, как на груше. А утром Галине неудобно было перед соседями, сама с синяками, а ходит, извиняется: простите, говорит, эту сволочь, больше не повторится, в милицию не звоните, на меня внимания не обращайте, жить без него не могу, любовь и все дела.

– Да ну, Жан, – перебила ее, зевая Мара, – ты нас в другую оперу тащишь, давайте к делу, чего тянуть. С Кирюхой все понятно, не хрен мусолить.

В окно потянуло влажным воздухом с улицы и Мара захлопнула створку.

– Хорошо, – Катерина прошла к холодильнику, вынула торт из прохладного зева. – У меня к вам одно предложение, и оно напрямую касается личных целей.

Жанна наблюдала, как худая фигурка некогда лучшей подруги снует по узенькой кухне, ставит чайник, включает кофемашину, подливает вино, нарезает кусочками торт. И все-таки Катерина – стриж, птичка с короткими лапами, которой нужен трамплин для взлета, но она его не нашла.

– Что от нас требуется, Катюш?

– Давайте проговорим, Что вы ждете от жизни через несколько лет, скажем, года через два-три, – Катерина присела на край стула, нервно перебирала пальчиками по столу. – Мне интересно, совпадут ли ваши желания, с тем, что покажет вам судьба через зеркало.

Жанна не задумалась ни на секунду:

– У меня тайн нет, моя цель – Эверест. Представляете, крыша мира – восемь тысяч восемьсот над землей, самолеты летают – руку протяни, и облака. А вот уже потом, все остальное: дети, сопли, ползунки. Ну и параллельно карьера, докторскую закрою через год-другой.

Она сказала про Эверест, докторскую, и спина покрылась мурашками: да, она впереди на два шага, она молодец.

– У меня материалов, как грязи, по бионической сетчатке и атрофии глазного нерва. А ты, Катюш?

– Я?

Жанна видела, как поперхнулась Катерина от неожиданного вопроса: видимо не предполагала, что и самой придется ответить.

– Даже не знаю. Сначала думала, главное – бизнес, устала на дядю пахать, идея с салоном несколько лет не отпускала, сжилась с ней, ну Мара вон в курсе. Потом, когда Кирилл появился, задумалась о детях: ведь если на девчонок из класса посмотреть, только мы четверо без детей. Но вы-то хотя бы замужем.

– Да-да, – кивнула Мара. – Все видели, в каких коров превратились наши одноклассницы после родов? Предлагаю экскурсию по 10 «Б» в Инсте^[4]. Морды некоторых в экран не вмещаются. Мы с вами – козочки хоть куда, скажи, Жан?

Жанна утвердительно и гордо кивнула, и подумала, что козочкам можно и в клуб, если что – сто лет уже не плясали.

– Ну согласна, я одна не замужем, булыжник в мой огород, – Катерина глотнула вина. – Бабуля, оказывается, на меня планы строила, вот сейчас ее ремесло осваиваю, и мистика, не поверите, втягивает, словно воронка. И чувствую, как личное уже меньше тревожит, но бизнес не отпускает. Потому, не знаю чего хочу. Любви наверно, большой и чистой, как в кино.

– Ну и не беда, наворожишь себе красавца еще, – махнула Мара рукой. – Набодяжишь отвара, я подскажу кому влить. Скоро в мэрии праздник, подыщем приличного, пухленького евро-мешочка, делов-то.

Катерина рассмеялась, а Жанне стало вдруг скучно: старые шутки, былые приколы, ничего нового. Захотелось нырнуть в любимые чаты, где завертелась тема о разновидностях глаукомы и обсуждения будоражили кровь. Мара достав сигареты, повернулась к хозяйке:

– Курну?

– Окошко приоткрой, а то задохнемся.

Мара дернула форточку, достала тонкую сигарету, и чиркнув зажигалкой, затянулась:

– А я, девочки, обязательно пойду в кругосветку. С мужем или без, но точно отправлюсь. Атлантика. Тихий, Фиджи, Бора-Бора, Гавайи, Маврикий, Галапагосы. Все бухточки пройду, на каждом пляже белоснежном поваляюсь. Облезу тридцать три раза и заново загорю, полгода кайфовой жизни. Волны, шторма, ветер – все мое. Наберу команду молодых, энергичных, неженатых с хорошим стояком и вперед! За счастьем.

Пахло табаком, а Жанне показалось, будто свежим бризом из окна потянуло, и соленая капля о щеку ударилась. Она улыбнулась на неожиданное красноречие Мары про команду молодых, энергичных, даже более чем понятно.

– Клево, – подхватила Катерина.

Жанна подумала, что планы у Мары, как всегда фантастичные, с живописными видами и жгучими желаниями. И ведь исполнит, зараза.

А Катерина вдруг вспомнила, что ни разу не видела мужа Жанны.

– Жанн, Мара говорила, ты замужем, показала бы супруга. Ну фотка-то есть?

Мара с сигаретой у подоконника заметно оживилась:

– Да ты что, Катюх, у нее красавец! Давай фотку сестра, срази наповал Катюху, пусть оценит качество выбора.

Жанна замешкалась, полезла в телефон. Про свадьбы друг друга разговоры не заводили, будто табу наложено. Жанна знала, что Катерина отплясывала у Мары, и предполагала, что лишь из-за того, что чиновник из мэрии пригласил на свадьбу известную художницу, мать Катерины. И Маре, вроде как некуда было деваться. Да и прическу наверняка Катерина делала. А Жанна расписалась в Киеве, под присмотром властной свекрови. С невестой и список гостей не согласовывали, Жанна просто вписала своих, кто смог – тот приехал. А с подругами школьными она в тот момент не общалась.

Вот чего Катерине не сидится, Жанна покраснела, хотя знала, что смущение незаметно, веснушки и загар – отличное прикрытие, но все равно неудобно, когда тебя обсуждают. Тем более Мара, язык без костей.

– Сейчас фотку найду, подожди.

– Вроде Максимом его зовут?

– Ага, мы уж три года как вместе, – открыв галереи, Жанна деловито листала папки: катаракта, отслоение, глазной нерв, операция Кутилина, лекция Самойловой, астигматизм, глаукома, вывих хрусталика.

Черт, Макса не было. Она знала, точно должен иметься, они там вдвоем на Дворцовой площади, ну летом же было, в июле, еще праздник, клоуны. Максим купил ей мороженое, и она испачкала юбку.

Гипоплазия зрительных нервов глаза, зрачки, опять глаукома, хрусталики, ресницы. Блин.

Катерина поднялась со стула.

– Ты ищи, Жан, не торопись, – собрала со стола грязные тарелки, уложила в посудомойку, – мы пока с Марины начнем.

Они ушли и прикрыли за собою дверь. Жанна отрешенно смотрела на синий экран смартфона, в папках не нашлось ни единой фотографии Макса.

* * *

Марина прошла в комнату, само спокойствие. Считала, что все эти гадания, двери в другой мир и прочее – абсолютная ерунда. Ничего не получится у Катюхи, напридумывала; ведунья-колдунья, зеркала и прочая дребедень. Лучше бы салону времени больше уделяла, открыться не может какой месяц: то дизайнер – мудак, то рабочие безрукие.

Мара присела у зеркала в мягкое кресло и посмотрела на собственное отражение. Красотка, как и должно быть. От свечи, что зажгла Катерина, пахло мятой. И зеркало как зеркало – старенькое, местами затертое, края вон пожелтевшие, раму подкрасить бы. Такие нравятся мужу: коллекционер, блин, любитель, забил в загородном доме две комнаты барахлом. Она всегда поражалась, сколько люди просят за всякое старье, место которому, по ее мнению – на мусорной свалке. Мара присмотрелась к отражению, черт, трещинка на губе, провела по ней языком, надо будет заняться.

Сбоку встала Катерина, зажгла траву в ковшике, ту же затушила и запах поплыл, будто баню топили.

– Давай уже, мастер мистических дел, показывай мое будущее, – Мара усмехнулась и подмигнула загорелой красавице с длинными ресницами: «Мы и так его знаем, не правда ли, любовь моя».

Кругосветка и на финише фотография на обложке «Эсквайра», где она у штурвала на фоне развернутых парусов. На ней красное платье в обтяг и ветер полощет шарфик. Хорошо. И восторженная статья про бесстрашную женщину, достойную своего мужчины. На развороте Пусик, простите – Дмитрий Вячеславович, придерживает ее за талию. Все чин чином, по-другому и быть не может. И тогда господин Касаткин, воспылает к ней особой нежностью, и впишет наконец-то ее имя в свое сраное завещание.

Мара поморгала, запахло как-то странно, горим – не горим, образ в зеркале затуманился, закачался, будто волну нагнали. Контуры тела в зеркале распадались на части, словно свет в комнате приглушили, Катерина что-то шептала на ухо.

– Але, Катюх, не слышу ни хрена...

– Впустить в круг, увидеть след на три шага во тьме и при солнце. Да будет так! Sekä.

Спустя десять минут Мара очнулась, будто всплыла из темных глубин, закинула вверх подбородок и хватанула ртом воздух. Глаза ее округлились. Выдернув натренированное тело из кресла, Мара визжала взахлеб, выплескивая в гневе собранный за все годы фольклор.

– Б...ь, сука, фу, фу, какая гадость, Катерина, что это? Что это за херня, Кать, меня сейчас вырвет, какая мерзость...

Бросившись к двери, она едва не опрокинула журнальный столик, на котором Катерина сложила травки, мази, свечи и прочие магические приблуды. Мат летел из обколотых, надутых губ Мары с необычайной легкостью, не засоряя пространство.

– Б...ь, не могу поверить. Скот, сука, не может быть. И почему на даче, в нашем доме, сука, места не нашлось больше.

Жанна отписывала комменты в чате и услышав вопли, выскочила в коридор:

– Марин, Катюш, что там у вас? Что за крики?

Едва не сбив Жанну, Мара ворвалась на кухню, глаза ее пылали от гнева, руки словно исполняли пляску святого Витта.

Схватив пачку, вытащила сигарету, зачиркала судорожно зажигалкой:

– Вот ведь с-сука.

– Марин, что случилось? – недоумевала Жанна.

Катерина спешила следом, в руках прикрытый ковшик, где дымилась скрутка для окуривания пространства. Жанна растерянно посмотрела на Катерину. Та кивнула.

– Все хорошо, Жанн, работаем.

Жанна решительно отложила телефон.

– Марин, ну что увидела? Расскажешь?

Мара не обратила внимания на вопрос, курила в окно, где нудный питерский дождь охаживал темные кроны деревьев. Зеркало показало ей, что все, к чему она шла так долго, в одно мгновенье разрушится, распадется на миллион осколков, исчезнет. И она уже отчетливо видела, как далеко в Австрии снежной лавиной накрывает их с Пусей аккуратный двухэтажный домик. С грубо вырезанными наличниками, с застекленной верандой, где приятно выпить вина в солнечный день, глядя на расстилающуюся долину.

Перед ней растворялись в тумане великосветские вечеринки для VIP-персон, где легко можно чокнуться шампанским с эстрадной звездой и запросто спросить про дела.

Пережевывая на ходу канапе, проконсультироваться с ведущим хирургом города по болям в пояснице, вальсировать с кинозвездой и невзначай взять пригласительный на премьеру его нового фильма.

Ее белый с глянцевыми бортами швертбот – и с десяток других яликов, шлюпов, прогулочных, прибрежных и крейсерских яхт, на которые она могла быть приглашенной – в мгновенье ока все эти суда затянуло в бездонную морскую воронку.

Мара не часто плакала, но ведь так обидно, и главное вот, за что? Сука жизнь.

– Ну тогда я тоже не расскажу, Марин, так и знай...

– Да подожди, – выдохнула дым Мара и вытерла слезы.

Странные люди, не видят ее состояние? Она стряхнула сигарету и пепел свалился мимо глиняной пепельницы.

Катерина укоризненно надула губы. Да и ладно, в текущем моменте Мару интересовало другое:

– Это на сколько лет вперед я увидела, а, Катюх?

– Год-два, плюс-минус, точно до месяца не могу сказать.

– А почему я увидела именно этот эпизод? Неужели ничего интереснее в моей жизни не случится? Не, ну реально, кроме этой голой задницы в телевизоре?

– Меликки говорила, человек видит основное, поворотное событие жизни, после которого начнется новый этап.

– Вот ведь охренеть, какой там этап начнется! Вот когда он успел Кать. Нормальный ведь мужик. И что делать теперь?

Жанна, ничего не понимающая, пытаясь уловить суть.

– Девочки, ну что вы наколдовали, а? Загадками говорите. Ну правда...

Мара улыбнулась ей зло и скупо. Отчеканила сквозь зубы.

– Дмитрий Вячеславович мой отчудил, на старости лет потянуло его на малолетних мальчиков. И ведь другого места не нашел, прям на нашей даче устроил вертеп. Сука. И кто-то заснял его, и выложил в интернет. Я думаю, специально подстроено, подсадить Пусю, места золотого лишить.

Жанна прикрыла рот ладонью:

– Да ладно? С мальчиками? Муж твой педофилом заделался? Ничего себе. И что, исправить никак нельзя? Это же не завтра, надеюсь, случится?

– Исправить, ага, и член отрезать, – буркнула Мара.

Но мозг ее ухватился за подсказку, как за фал – веревку, что размоталась на радость сброшенному за борт яхтсмену и плещется за кормой.

– Катюха, и вправду. Ты в ответе за тех, кого приручила. В смысле привадила к своей магии. Вот за меня, в том числе. Можно хоть что-то сделать? Давай заколдуй раствор, чтобы он выпил, и его только на меня тянуло – по вторникам и четвергам, например.

Катерина рассмеялась:

– Смешная ты, Марин. Я-то тут причем? Ты попросила посмотреть будущее, я попросила зеркало – показать. Я лишь проводник, посредник, а не исполнитель желаний. Думаю, могу помочь в мелких вопросах: курить там бросить, здоровье поправить, не более того.

Мара обиженно засопела:

– Катюх, кто мне позвонил – «есть тема на миллион»? Кто сказал про эксперимент? Я не просила, а мне теперь всю эту фуйню расхлебывать.

Жанна нахмурилась. Катерина покрылась красными пятнами, почувствовала себя неловко.

– Прости, Марин. Мне Меликки так сказала: «Есть возможность – помоги, но сперва время дай человеку, разум собрать, душу очистить, просеять мысли, самому шаг сделать». Я не знаю, почему тебе зеркало именно этот момент показало, а Дмитрию Вячеславовичу хорошо бы лечение начать, у грамотного психолога. Ведь чтобы изменить будущее, работать надо с текущей жизнью. Пойми. Ему надо работать над собой, вот тут ты и можешь помочь, это ведь и твое будущее, насколько я понимаю.

Мара горько вздохнула:

– Ладно уже, проехали. Факт неоспоримый, на позицию главы департамента очередь стоит из завистников, и вот одного сволочного блогера наняли снять кино, как развлекается господин Касаткин. Кино этот блогер в «ютуб» выложил, и, конечно, в полиции завели дело, такой факт на тормозах не спустят. Это, извините, статья 134-я.

Мара раскручивала в голове цепочку видений и, будто наяву, видела отвисшую задницу обожаемого мужа. Щуплые мальчишки поодаль прикрывали писюны ладошками и сконфуженно улыбались.

Тьфу, блин. У Мары скрутило живот, к горлу подступила тошнота. Она прикурила третью сигарету подряд, одну от другой. Прижгла палец. Вот бл#ь муженек, все планы поломал. Жизнь – практически на помойку.

– Пацанов двое, это пункт четыре, групповуха. Лет на пятнадцать тянет тот сейшен на даче, как пить дать.

Ей вдруг стало смешно. Она запела, копируя лирическое сопрано и пошла по кухне, разводя руки с сигареткой в стороны, как лебедь распускает по воде крылья.

Гуд бай, мой Пусик, гуд бай, мой миленький,

Ты от Маринки уезжаешь навсегда,

И на тропинке, и на тропиночке

Не повстречаемся мы больше никогда.

От телодвижений и перевозбуждения у нее застучало в затылке, она остановилась и накрыла голову руками:

– Блин, девочки, дайте таблетку от головы? А лучше две, башка раскалывается, сил никаких нет.

Катерина открыла кухонный ящик, где держала аптечку, протянула лекарство, налила стакан воды. Жанна непонимающе развела руками.

– Марин, чего ты паришься? Муж твой птица высокого полета, со всеми шишками в городе на короткой ноге, договорится с кем надо, отмажется, господи, делов-то. Ну, потеряет должность, ну денег часть, так не смертельно же. Они там, – она многозначительно подняла палец, – через одного такие, мне кажется.

Мару слова резанули как по живому, даже губа дернулась. Сказать бы ей, благоразумная стерва: наверху, может, и все такие, а вот Пуся ее таким не был. Наверно... Но скоро станет... Эх.

– Денег, должность, – Мара заглотнула лекарство, – а общественное мнение не учитываешь? Как раздуют сенсацию в сетях, на улицу не покажешься. Властям уголовник на хрен не нужен, вычеркнут и забудут, будто никогда и не было. И меня знакомые удалят из всех списков и отвернутся.

Мара растерла холодные, словно лед, ладони, прижала к губам, подула.

«Может, и вправду гоню лошадей, а надо притормозить, ничего же не случилось еще. Пока не произошло...»

– Катюх, дай травки подышать и в зеркало заглянуть лет на пять-шесть? А вообще сколько раз вот так в будущее нырять можно? Десять, двадцать?

– За раз два безопасно, максимум три в год.

– Что так? Регламент бабуля прописала?

– Зазеркалье затянет. Не тебя, душу. Шагнешь мысленно и не вернешься. Я, правда, не знаю, как это происходит, но инструкции, как этого избежать, от бабули получила.

– В смысле затянет душу, а тело? С телом-то что станет?

– Ну, с этим проблема. Останется в кресле. Труп. Проблема уже для меня. Вызов врачей – сердечный приступ, морг, крематорий. Ну или скинуть в зазеркалье, в болото.

– Фу. Наговоришь тоже, болото.

Марине хотелось съязвить про ведьм, гадалок и прочую нечисть, но осеклась. Голую, дергающуюся в экстазе задницу Пусика, она видела, точно в кино. Вот и не верь после всего этого в мистику. Обманчива жизнь.

– Ну ладно, что посоветуешь?

Катерина молчала, и Мара понимала ее состояние: что тут скажешь, судьба приготовила испытание, осталось лишь выбрать один из вариантов спасения. Если Пусик потонет, то и ее потащит на дно. Тогда нужен спасательный круг, и желательно не в этих широтах. О, она обожает это слово – выбор, умеет им пользоваться с умом. Когда на свадьбе удивленная Катерина спросила, почему Мара выбрала не мужественного капитана с окладистой бородкой, а объемный мешок с деньгами, Мара не обиделась и ответила достаточно четко:

– Свадьба – это не про любовь, я лишь сделала правильный выбор. Спланированная семья – тема надежная, ну а время подтянет друг к другу, как швартовы к причалу.

Подтянуло.

Между тем Жанна глотнула вина: хотелось снять легкий озноб грядущего кайфа, сознание не покидала уверенность, что ее будущее выстрелит ярко, как праздничный фейерверк. Страха она не чувствовала.

– Послушайте, девочки, момент, – она подняла руку, смертельно надоела их болтовня. – Можно, скажу? Давайте так. Пока ты, Марин, взвешиваешь все за и против, я загляну в свою жизнь, на огонек зайду, так сказать. Ок? На минутку. А то меня на форуме ждут, домой ехать пора.

И радостная помчалась в комнату занимать место в уютном кресле. Катерина кивнула и пошла за ней, сморщившись и яростно начесывая обрубок мизинца.

Глава 6. Разбившаяся мечта

Из комнаты после завершения сеанса Жанна вышла на цыпочках. Медленно, точно боялась расплескать увиденное. Тонкие побелевшие губы плотно сомкнуты, пустой невидящий взгляд уткнулся в пол. Радость, бившая через край десять минут назад, будто пролилась на сторону. Не говоря ни слова, не замечая вопросительного взгляда Марины, Жанна прошла в коридор, механически натянула высокие – до бедра – сапоги, аккуратно сняла с вешалки кожанку и не прощаясь вышла.

– Ты куда, сестра? – крикнула вслед опомнившаяся Мара, сорвавшись с места в попытке догнать. – Подожди, господи, что у тебя, что стряслось? Да постой же.

Катерина с тяжелым сердцем опустилась в кресло. Только что на ее глазах оборвалась жизнь веселой, жизнерадостной Жанны.

– Блин, Катюх, куда рыжая побежала? Что произошло? – Мара с телефоном в руке внесла в пространство энергию драйва, ей хотелось знать все и сейчас.

Каре ее, густого шоколадного цвета, растрепалось, расстегнулась блузка, зрачки исторгали холод.

– Что ты ей наколдовала?

Катерина ждала, что сейчас выдаст ведьма, и поделом.

«Имею ли я право, разбивать людям жизни, не помогая пока ничем, или это и есть помощь: подать виденье, как сигнал к изменению себя, а значит, и будущего. Эх, бабуля, знала бы я, как тяжело будет на сердце».

– Вернется, просто ей надо побыть одной.

Катерина знала: подруга вернется – после шага вперед человеку всегда нужно немного времени, как говорила, Меликки.

– Вернется? Когда? Что она там увидала такого, что унеслась быстрее ветра? – не унималась Мара.

– Не то, что ожидала, – сказала Катерина. – Ну вот совсем не то, чего хотелось.

Пока Мара задумчиво ковырялась в собственных тревогах и размышлениях, Катерина приоткрыла форточку, брызнула по четырем углам комнаты распылителя из зеленой бутыли. Живой аромат лаванды, что оставила на первые опыты бабуля, растекся в воздухе, очищая пространство, раскуривать более действенную полынь не было времени. Задышалось и впрямь несравнимо легче. Мара выплыла из тумана своих размышлений:

– Совсем все плохо? – побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев, заострились скулы. – Ты посмотри, Катюх, чума у меня в будущем, у рыжей. Может, нас сглазили, а? Да говори уже, что там, мое-то будущее она знает.

– Не могу, Марин, про себя ты сама рассказала, про других – как тайна исповеди, только хозяйка способна открыть.

«Как я красиво выразилась, – удивилась Катерина, – прям психолог».

Ну вот как передать на словах описание роскошного пляжа на пышущем зеленью острове посреди океана. Солнце, раскаленный белый песок, потертые деревянные шезлонги под вереницей тенистых пальм. Беззаботные загорелые тела туристов в воде. Крики радости, смех и визги детей. Она видела Максима – вот и фотки не надо, действительно симпатяга.

Щурясь, он впился взглядом в Жанну, которая блаженно плескалась в волнах в стороне от счастливой толпы туристов. Махнул жене, она ему, перевел взгляд на электронную книгу. Почему они поехали именно туда, ведь она обожает горы?

Все случилось стремительно. Зашуршала волна, и рыжая голова, захваченная бурлящим течением, понеслась прочь от берега. Крик отчаяния звенел в воздухе. Максим растерянно бегал по мелководью. Спасателей нет: райское место, но не для всех, черт его побери. И Макс, видимо, не умеющий плавать.

Жанну не спасли. Вот и переживи такое.

Мара тронула за плечо закисшую Катерину.

– Катюх, ну, встряхнись уже, что зависла, – она растерла сухие ладони. – Нет так нет, сама потом допытаюсь, не вопрос. Давай, со мной делом займись.

Мара одернула бежевый костюм в белую клетку из твида. Катерина с начала встречи обратила на него внимание. «Шанель» и куплен, вероятно, за сумасшедшие деньги, но вещь элегантная, Маре очень идет.

– Давай, Катюх, еще раз бросим взгляд сквозь столетия. Шутка, – Мара натянуто улыбнулась, и тут же скривилась, будто ее замутило. – Ну, на пару лет от предыдущей истории.

– Может, не стоит? – сказала Катерина, взглянув на часы, – время почти одиннадцать.

– Мне это надо, Катюх, пойми, где такой шанс найдешь, бесплатно увидеть все косяки судьбы. Чтобы потом, как сама говорила, исправлять ошибки. Так про них желательно знать заранее.

– Давай завтра или в воскресенье?

– Стоп, чего откладывать, когда все на мази. Короче, лет на десять вперед заглянем, а? И вся жизнь как на ладони.

– Не, это много, я только учусь, на три шага, не более. Первый раз же, считай, сегодня. И вообще не факт, что получится. Устала.

– Ну, ОК. Давай на четыре. А позже – не сегодня, понятное дело – может, и на десятку прыгнем. И это, Катюх, если что не получится, предупреди.

– Думаю, ты и сама поймешь, – Катерина уступила ей кресло.

Мара долго усаживалась, ерзала, подбирала юбку, поправляла подушку, сняла пиджак, решив остаться в тонкой блузке. Катерина сложила травки со столика на дно ковшика, зажгла свечи, сдернула с зеркала белое покрывало и коснулась волос подруги. И услышала свой внутренний голос стилиста.

«Мара – брюнетка, стихия – воздух (а любит, вот странно – воду), направление – восток. Это тип ярких женщин. Независимые в высказываниях и решениях, с Марой вывод совпадал на все сто. Любит быть в центре внимания и блистать умом, – Катерина улыбнулась. – Да прям в точку, и магии не нужно, чтобы определить характер не хуже психолога, только про невоздержанность в мужиках волосы не говорят, и про бешеный нрав не скажут».

– Поправить бы тебе прическу, Марин, растрепалась. Смотри, волос посекся.

Катерина приподняла прядь, но подруга мотнула головой по-лошадиному.

– Да потом, зажигай дурман-траву на четыре года, как и договаривались. А кстати, – Мара развернулась, – травы столько держишь, может, и курнем чего интересного?

Катерина вопрос не поняла:

– Ты же только курила, а... блин, Марин, ну ты чего, это из другой оперы, как сама говоришь, это к Надежде. Сейчас смотри вперед, кино там начнется.

И тут Катерина кое о чем вспомнила:

– Подожди минутку.

– Передумала, или все-таки есть чуток травки?

– Не, не. Какая травка, о чем ты, – засуетилась Катерина, капая в стакан жидкости из круглых флаконов: четыре капли масла чертополоха, так, вроде три капли выжимки из крапивы.

Лайфхак от бабули. Сверилась с тетрадкой:

– Да, верно – три. Из лопуха, что прикольно, бабуля масло выгнала, а я всегда его репейником называла. Меликки говорит, лопух цепкость добавляет шагу в будущее, а в целом создается эффект. Знаешь, как бы я его назвала – эффект присутственного погружении, круто звучит, да? Прям, как у Лема в «Солярисе», помнишь? Там, правда, про океан, но неважно, тоже виденья были. Я подобное без капель прочувствовала, крутая вещица, тебе должно понравиться.

– Катюх, вот это твое присутственное видение, не опасно для мозгов, например?

– Не боись, рекомендации ведуньи северных окраин. Было бы опасно, Меликки бы не разрешила и не показала, что и как делать. А тут видишь.

Катерина потрясла толстой тетрадью:

– Все ходы наперед записаны. Пей, – Катерина протянула стаканчик. – Ну или не пей.

Мара опорожнила стакан залпом и поморщилась, прижав ладонь к губам:

– Бляха-муха. Какая гадость эта ваша заливная рыба.

Катерина чиркнула спичкой, подпалила траву.

* * *

Первое, что разглядела Мара, открыв глаза, были белые стены и свет. Солнце рвалось сквозь жалюзи, рассыпалось полосками по голубой ткани узкого диванчика. В широкое окно влетал птичий гомон, шум листвы на ветру, запах хвои, морского бриза.

Голова чугунная, не повернуть, она не понимала причины и металась взглядом вдоль стен. Монитор справа мерцал зеленой волнистой линией. Напротив завис телевизор с беззвучным диктором в яркой рубашке. Низом шли титры, но прочитать она не смогла, хотя никогда не жаловалась на зрение. Она попыталась привстать, но не почувствовала локтей, пальцев, да и вообще рук. Боже, она и ног не чувствовала, даже ступнями не могла пошевелить. Тело аккуратно укрыто одеялом цвета морозного неба. Движение колыхнуло линию на мониторе, вспыхнула красная надпись на английском, которую она перевела – «Внимание».

Что за нахрен? Какого черта здесь творится.

Дверь тягуче открылась, в помещение вкатился бодрый лысый старичок с усами, в круглых очках на массивном носу в застегнутом белом халате. Он напомнил ей кота Базилио. За ним высокая тетка в белом платке толкала перед собой тележку, накрытую салфеткой. Сестра Алиса? Или кто она там по фильму, лиса... ну точно.

Старичок приветливо улыбнулся, потирая руки.

– She regained consciousness, it's fine.

С английским у Марины все было в порядке, четыре года в Лондоне, многолетние регаты в международных командах дали великолепную практику. Она пришла в сознание? Вот так поворот.

– Что со мной, доктор?

Показалось, произнесла нарочито громко, даже требовательно, возможно, грубо. На деле прошептала, и доктору – а она не сомневалась, что это врач – пришлось наклониться.

– Повторите еще раз, пожалуйста. Говорите. Вы меня слышите, понимаете?

Она видела мочку уха с редким седым волосом, лысый затылок, отливающий на солнце. От него пахло хорошим парфюмом – прикольно, что не микстурами.

– Да, слышу, понимаю. Где я, что со мной?

Толстяк пододвинул стул, выпавший из ее поля зрения, присел.

– Вы в госпитале Мэри-Чарльз, острова Сент-Китс, Карибы. На днях разыгрался нешуточный шторм, наверно самый мощный за последний год, ваша яхта, по-видимому, потерпела крушение. Из команды спаслись, к сожалению, только вы. Насколько я понял, больше никто не выжил. Откуда вы? У нас нет никаких данных.

– Россия. Санкт-Петербург.

Она прошептала единственное, что всплыло на поверхность сознания.

– О, русская. Интересно. Русских пациентов, у меня не было.

Он мягко улыбнулся, собрав на морщинки лбу, глаза заблестели.

– Вы помните, что случилось? Сколько человек было на судне?

Тетушка в белом халате, вслушиваясь в разговор, неторопливо распаковала шприц, ампулу с белым раствором, и замерла, ожидая команды.

Мара сморщилась, готовая разрыдаться. Память зашторила черным покрывалом проходы и лазейки к воспоминаниям.

– Ничего не помню. Почему я не чувствую рук, не могу повернуть шею, а доктор?

– М-да, – толстяк пошевелил губами, словно раздумывая над диагнозом. – У вас осложненный перелом позвоночника. Мы называем такой вид взрывным, с повреждением спинного мозга и спинномозговых нервов. Отсюда и неподвижность.

Сознание отказалось принять слова, заискрилось, затуманилось, и выключилось, словно тумблером щелкнули.

* * *

– Хрен да полынь, плюнь да покинь. Мариночка, очнись, очнись, не кричи. Все хорошо. Господи, дыши, спокойнее, все хорошо.

Катерина не на шутку перепугалась. Она тоже видела обездвиженное тело в залитой солнцем палате и шарообразного доктора, но диалогов на английском не поняла – может, несколько слов, и точно последние, что шепотом вырвалось из тишины палаты:

– Сука, за что?

Мара распахнула глаза, увидела Катерину с ваткой нашатыря, почувствовала противный больничный запах, в зеркале отразилось собственное лицо, покрасневшее и оттого некрасивое, сдвинутый в сторону столик.

– Уф, Катерина. А где доктор? Алиса эта со шприцом? Ух ты, охренеть поворот, жива я. Мама дорогая. Слава богу. Фу. Ничего себе, наколдовала ты экстрасенсорное погружение.

Страх, боль – все в этот момент пролилось слезами, она зарыдала, смывая потоком косметику, размазывая ладонями тушь и оставляя на щеках разводы. Катерина помчалась на кухню, подумав на ходу, что всегда надо иметь под рукой стакан прохладной воды.

Около полуночи Катерина вызвала такси и отправила домой захмелевшую Мару, выдувшую на радостях – что жива и здорова – бутылку красного. Потом проветрила кухню от смрада сигаретного дыма, убрала со стола остатки ужина и запустила посудомойку. Голова разболелась от мыслей, переживаний за мрачное будущее подруг – особенно больно было за Жанну, которая восприняла все максимально близко к сердцу.

Да и у нее самой вырисовывалось не лучше: не появись бабуля, что бы она по итогу поймала? кулак в переносицу? Ей хотелось еще раз себя протестировать, но бабуля четко сказала: «Пока не поменяешься, смысла нет», – так что придется подождать.

Катерина прилегла в начале первого, да не спалось. Достала планшет со скачанным текстом «Персонажи карельских мифов»: на пути к мастерству хотелось больше знать о мире, с которым предстоит пересекаться. Но читать стало лень. Вот не так она представляла себе сабантуй с девчонками. Теперь, когда у нее появилась возможность побыть координатором судеб, хотелось возродить традицию: встречаться раз в месяц, и консультировать и направлять. Эго выползло не таясь, вскинулось с лозунгом:

«Координатор – звучит круче, чем проводник!».

Закружило голову, что прошла ритуал, что она теперь посвященная.

«А и правда, жаль, нельзя о нем рассказать. Блеснула бы она перед девочками, как та певица на конкурсе „Голос“, к которой развернулись разом четыре наставника. Прочувствовала бы восторг от смеси удивленных взоров, раскрытых ртов, замешательства. Эх».

Катерина обожала «Голос», представляла, как выступает на той сцене, ловила эйфорию и покрывалась мурашками с ног до головы. Эго, не дремлет, и Катерина привычно заглушила ненужные мысли, оставив их на потом.

И все же грустно, что нельзя поделиться. То, что она испытала, оказалось и страшным, и интересным, и изматывающим действом одновременно.

В тот вечер, получив согласие внучки, Меликки с головой ушла в подготовку к церемонии. Терпеливо разбирала сухие, свернутые в жгуты травы, толстые, как канаты и тонкие, точно хворостинки, свечи, деревянные ступки, медные терки, крупы в полотняных мешочках, масла в темных пузырьках, от которых исходил неясный аромат. И все это доставалось из холщового рюкзачка, который казался бездонным, ведь столько предметов невозможно уместить в обычном. Катерина не задавала вопросов, наблюдала со стороны с неприкрытым удивлением. Меликки перетирала в узкой ступке травы, смешивала в кучки разноцветные соли, которые почему-то пахли болотом, зажигала и нюхала свечи, после чего расставляла на полках убрав оттуда все книги. Попросила выключить телевизор, что взахлеб вещал очередные новости, и сдвинуть в сторону журнальный столик.

Квартиру заполонил запах кориандра, тмина, чеснока, ромашки, душицы, мха, болотной тины, отчего у Катерины разболелась голова. Она пыталась уговорить бабулю сместить действо на день-другой, Кирилл вот-вот вернется, и ей надо отменить намеченные на завтра встречи. Меликки насыпала на темном ламинате круг из соли, услышав про жениха, разогнулась, посмотрела с улыбкой, узкие глаза сверкнули зеленью и Катерине стало не по себе.

– Не переживай, котенок, сегодня не придет. В загуле мужик.

Закончив отсыпать круг, Меликки, обхватив с боков зеркало, легко как пушинку перенесла его в зал. Поставила в круг. На черных настенных часах стрелка упала на одиннадцать, когда Меликки спровадила внучку в ванную.

– Давай, котенок, отскреби себя от мирского, телу чистота нужна.

Дальше Катерина помнила, как во сне. Как встала в круг, как колыхались свечи, источая одурманивающий аромат, как бабуля шептала что-то на непонятном языке, как образовалась в зеркале пелена и Катерина, повинуясь голосу Меликки, шагнула в туман за дубовой рамой.

Глава 7. Кирилл

Кирилл спустился в полутемный зал караоке-клуба, поздоровался с девочками хостес, кивнул высокому официанту с выпирающим кадыком и прошел к дальнему столику возле фальшь-окна с красной подсветкой. Народу почти не было. Официант с кадыком отложил бледное полотенце, подхватил меню и кивнул сонному бармену у стойки:

– Семидесятник пришел, плесни ему Гиннесса, как обычно.

Мордатый моргнул, всматриваясь в полутемный зал.

– Рано ему еще Гиннесса, иди спроси, может кофе, а то будешь потом платить.

– Ты рожу его видел? Чувака перекосило с похмелья, глаза пустые. Спорим на сотку, у него руки дрожат и он пива возьмет?

Бармен фыркнул, демонстративно подставил чашку под кофемашину и прислонил палец к кнопке.

– Беги, ставлю две сотки, что возьмет американо без молока.

Кирилл любил это место, считался завсегдатаем, здесь он распевался и отдыхал душой. К вокалу тянуло с детства. Пел куплеты на утренниках в саду. В армии отшагивал запевалой, вел роту в горку со строевой, стараясь не сбить дыхание. Обед, завтрак, ужин, туда и обратно, раз-два, левой. Да и где только не пел: на днях рождения, тусовках, походах: под гитару и без; пьяный, трезвый, усталый – голос не подводил и вроде как нравился окружающим.

Баритон сравнивали с Синатрой и Розенбаумом, наперебой рекомендовали развивать певческие навыки. Спустя много лет, когда появились первые приличные деньги, он брал частные уроки у известной оперной дивы, но вот дальше как-то не задалось. Однако поставленный голос остался, и управлять им было в кайф – а в этом клубе особенно, хозяева держали весьма приличную аппаратуру Evolution.

Они захаживали сюда с Катериной. Петь она не умела, но к музыке дышала неровно, влюблена была в шоу «Голос». И слушать его ей нравилось, это читалось в ее глазах. Нет, конечно, он был в курсе песенных тенденций и новинок, но искренне считал репертуар далеких семидесятых более выразительным с точки зрения текста и более мелодичным, если говорить о музыке. Он выходил с микрофоном в руках на невысокий подиум и аккуратно выводил своим баритоном:

– Не умирай любовь, не умирай любовь.

Не умира-а-а-й любовь!

Зал подпевал, нетрезвые девицы, подтанцовывая, подбирались к нему поближе, Катерина посылала ему воздушные поцелуи, и он видел в ее глазах ревность, которая ему нравилась.

Сейчас бы он спел, жаль не время.

Человека, с которым он договорился встретиться, все еше не было. Кирилл размышлял, что ему заказать: пива или американо – и не пришел к решению, разглядывал черные диски, развешанные по стенам. Они (диски) напоминали ему коллекцию отца: «Голубые гитары», «Веселые ребята», «Пламя» и «Песняры». Когда отец был не на службе, то ставил на кухне поочередно диск за диском, курил, шевелил губами, подпевая, и тянул пиво. Весной отец открывал окна в сад, яблони в белых цветах несли одуряющий аромат просыпающейся жизни, и мать, если не лежала в больнице, присоединялась к отцу. Такие моменты Кирилл любил больше всего. Сквозь раскрытое окно летела музыка, он, покачиваясь в гамаке, часами слушал хиты того времени; «Не умирай любовь», «Будет над землею снег кружиться белый», «Люди встречаются», «Идет солдат по городу». Каждое слово отпечаталось в памяти.

Да. Он был уверен, Катерина любит его в том числе и за голос. Вот только сорвалась и выгнала за месяц до росписи.

Кирилл заказал кружку пива, и кадыкастый официант заторопился в сторону бара, разливаясь улыбкой. Бармен за стойкой, нашептывая неприличное, с неохотой полез в карман.

Кирилл забил Катерине в WhatsApp несколько сообщений, полных любовных штампов. То, что ответов не поступало, его не тревожило: будет что представить в доказательство его обиженных чувств – вот слова любви и раскаянья, все зафиксировано. Но настроения не прибавилось. Он чувствовал себя вымотанным, точно прошел на марше с десяток-другой километров в полной экипировке с вещмешком и автоматом. Отречение от тела созревшей к свадьбе Катерины напрягало. Нет, наверное, правильнее сказать – бесило.

Энергия была на исходе, и он это чувствовал: голова чугунная, поташнивало и горела кожа в том месте, где он ссадил кулак.

Официант с угодливой улыбкой принес кружку с пенящимся напитком. Кирилл с удовольствием отхлебнул. Голове полегчало. Он смочил в пиве салфетку и приложил к ободранной костяшке: такие пустяки обычно за ночь заживали, как на собаке, а сейчас более суток не затягивается. Непорядок. Это он не сдержался. Нервы, нервы. И ведь далеко не мальчик и знает к чему приводит невоздержанность в алкоголе.

«Эх, Катя, Катенька, Катюша, изводишь меня, дорогуша, выкинула как щенка, не общаешься. Обидно, больно. И все равно лучше тебя в этом городе нет, – он промокнул костяшку сухой салфеткой. – Батарейка ты моя, энерджайзер. Пока только ты умеешь отдавать энергию, сладкую, как сироп. Отдать и восстановиться к утру. После тебя хочется жить, петь и любить. А после этих прошмандовок, – он с отвращением вернулся мыслями в неудачную ночь, – можно лишь преждевременно постареть. Ну, или подхватить триппер».

Блондинка, с которой он познакомился в пятницу в клубе и провел ночь в бестолковом сексе, не принесла вообще никакой энергии. Ощущение, что девица была под кайфом – а от такого рода наркоманок, как показала практика, пользы нет никакой. Пустышки они, в них отсутствует прана. Как он промахнулся с девкой? Вот и оскорбился, вспылил, вспомнилось разом все; чемодан у двери, чувство безнадеги будто потерял что-то родное. Ну и саданул от ярости в стену, растревожил постояльцев в соседнем номере.

С Катей все было иначе. Откуда она восполняла прану, он понятия не имел, но такой феномен встретил впервые и посчитал, что поймал птицу счастья за красочный хвост. И разрыв лишал его главного – неиссякаемого источника энергии. Он не мог позволить себе упустить такой дар. Тем более, что и жила невеста одна. Кирилл облизнул пену с губ и достал сигарету, заступников на горизонте не наблюдалось, родители – пенсия не за горами, даже не в счет. Вся была в его власти, да выскочила. Он зло крутанул колесико зажигалки и прикурил. С бара поднялся официант: курить в заведении не разрешалось. Кирилл махнул и побрел в сторону туалета, разгоняя дым свободной рукой.

«Верну Катерину, – возможно, он был чересчур мягок, надо дожать чуток, аккуратно продавить возникшее сопротивление. – Но без повреждений. Пока».

Он хорошо помнил, что случилось с Олесей, смуглой молдаванкой, привезенной в Москву из Одессы. Кирилл отдыхал там со случайными знакомыми. И на завтраке подошла она, ладная, пышная, сладкая, словно булочка с изюмом – Олеся. Эта девушка, как ему тогда показалось, обладала умением восполнять энергию – настоящий родник. Кирилл тогда чувствовал себя, почти как знаменитый Понсе де Леон, который вдруг нашел источник вечной молодости. В сущности, Кирилл влюбился – так он называл свое состояния эйфории после ритмичного восполнения праны. В Питере на первое время он снял для сладкой «Олеси» приличную квартиру: не любил посторонних в своем жилище, да и присмотреться хотелось.

Проблемы начались спустя полгода. К тому времени Олеся уже перебралась к нему, заняла половину шкафа-купе в спальне и выставила свою фотку на тумбочку. Как-то раз он не удержался и ударил ее. Был неправ, был пьян, да сволочью был, что говорить. Случайно, будто затмение нашло, почудилась в зеркале высокая тварь с длинными до пола руками, с лысой головой и омерзительным рядом клыков. Померещилось, тьфу, тьфу, тьфу.

Утром винил себя за проступок. Словил глюк, как он признался Олесе. Она не выходила из дому пару дней, пока не сошли синяки, он повинился, просил прощенья. Даже пообещал не пить, и она простила. В общем, стали жить душа в душу. Он читал ей стихи, водил на выставки, в рестораны и позволял шопиться по субботам. Наверно и она любила его, хотелось ему так думать. Во всяком случае, трезвого обожала. Он и сам себе нравился: обаятельный, молодой, энергичный.

Кирилл затянулся, выбросил сигарету в унитаз: надо завязывать с куревом, вчера заметил пятна налета на верхних зубах. Может, конечно, и от кофе, но все же... С этой мыслью вернулся за стол. Годзи все еще не было.

А в один из дней Олесе скрутило живот. Он подумал – ну, мало ли что съела, бывает. Вот Но-шпа, еще какие-то препараты. Когда во второй раз в припадке боли молдавская Булочка упала с дивана и не смогла подняться, он вызвал врача. Бригада «скорой» осмотрела и ничего не нашла. Рекомендовали не пить пива, исключить сладкое. Он накупил ворох таблеток и подумал, что обойдется. Но ситуация раздражала. Ему не хватало энергии, а в Булочке Олесе, словно нарушились процессы регенерации праны: она ослабела. Секс ее раздражал, целоваться она не желала, а именно через поцелуи, Кирилл и забирал основной жизненный сок. Слабел в результате и он. К тому времени он привык расплескивать энергию непомерно: на работе – для денег, на фитнесе – для поддержки тела в тонусе; в караоке – страсти надо удовлетворять, иначе какой смысл жить. В общем, тратил больше, чем получал. Олесе становилось все хуже, и дело дошло до госпитализации.

Она умерла в больнице, и ему пришлось звонить ее родителем, чтобы забрали тело.

Кирилл не мог понять, как молодая, полная сил и энергии двадцатичетырехлетняя девушка сгорела на его глазах буквально за пару недель.

– Рак? – спросил он пучеглазого доктора в ослепительно белом халате.

Они вышли для разговора на улицу. Тот чесал в недоумении переносицу, перебирал влажными губами сигаретку, точно корова, жующая сено, и выпускал едкий дым.

– Острый панкреатит с переходом в стадию панкреонекроза. Короче. Сгорела поджелудочная железа, чтобы вы понимали. Нет ее там, пусто.

И Кирилл все равно не въезжал. Слезы текли, и он не пытался их утирать. Каким образом? Олеся не курила, не употребляла наркотики, алкоголь пила в меру, ну любила сладкий чай, сдобу та, – так не майонез же в чистом виде! Практически – ангел. Какой панкреатит, откуда?

– Энергетики. Напитки в смысле. Burn, Red Bull, который окрыляет, – врач грустно усмехнулся, – на тот свет. Пила, небось, лошадиными дозами?

Черт. Кирилл только тогда и вспомнил кучу помятых жестяных баночек, которые выбрасывал через день в черных пакетах. Как вообще представить, что безалкогольный тоник способен убить? Он и подумать не мог, что Олесенька, его солнышко, восполняет энергию жизни этой гадостью.

«Хотя, – Кирилл задумчиво глотнул пива, – да если бы и знал, все одно бы ничего не сделал».

Сообщением звякнул телефон. На секунду он отстранился, бегло взглянул на экран:

«Автоплатеж „Фонд помощи пострадавшим от наводнения“ проведен успешно. Следующий платеж – 10 сентября. Ваш Сбербанк».

«Ну и чудно», – он удалил сообщение.

Вот пришло бы СМС от Катюшки, он бы кинул еще десятку в пожертвования. Совершенно точно бы кинул. Но сообщений от Катерины не поступило. И она восполнялась не энергетиками, он лично проверил шкафчики, холодильник и другие места, и ничего криминального не нашел. Источник расшифровать так и не смог. Хотел поставить скрытую камеру, размером со спичку, да передумал. Сейчас Кирилл пожалел, зря не поставил. Вспомнил головокружительные ее поцелуи, такие волнительно-затяжные. Облизнул губы, в паху заволновалось, когда вспомнил сладость ее языка, появление «сиропа-энергии» входящего в глотку. Кирилл не знал, как физически происходит наполнение, но ощущал это именно так.

Энергия от Катерины выходила нежно-густая, словно теплое коровье молоко, которое он не единожды пробовал в детстве. Ради такого глотка счастья можно пойти на все. Хотелось больше, но за раз он много не брал, боялся чтобы не получилось, как с Олесей.

Он даже присмирел в последние месяцы, убрал из рациона пиво по рекомендации новой подруги, курил меньше пачки в день, а до того было за две. Прочел пять страниц Бекмана – книжка лежала на ее ночном столике – и, подумать страшно, стирал собственные носки. Дело шло к свадьбе. Так хорошо ему давно не было. И вот внезапный разрыв, что раздражал, бесил до судорог, до рези в глазах. С какого перепуга? У него и костюм заказан, он даже «придумал» себе пару друзей. Не Годзи же звать на свадьбу?

«А вообще, – Кирилл почесал переносицу, – была бы здесь Чансуд, он женился бы на ней не раздумывая».

Но не сложилось, и он будет помнить о филиппинке всю жизнь. Как и она о нем, навещая во снах. Первый раз она пришла как раз в тот день, когда он ударил Олесю.

Шептала ласково, колыхаясь тенью: «Алкоголь смачивает дорогу, прикрытую покровом ночи, вернуться в полосу света уже невозможно. Когда ты станешь Фи Ка, я буду ждать тебя у ворот».

Обидно, что не успела рассказать, у каких именно – наверно, у ворот Рая.

Глава 8. Филиппинка Чансуд

Источающая нежный запах сандала, стройная филиппинка Чансуд с пляжа Антоси, что в провинции Краби, научила его питаться астральной энергией – праной. Научила мастерству оставаться всегда молодым. В Таиланде Кирилл очутился отнюдь не случайно. Налаженная жизнь в один миг дала трещину: развалился бизнес, оставив долги и недовольных партнеров, пришлось экстренно эвакуироваться, затаиться в чужих землях, в продуваемом ветрами бунгало на берегу Андаманского моря.

Они познакомились поздним вечером. Он возвращался из поселка, где до неприличия накачался пивом, петлял по каменистой тропе. Впереди колыхались тени, кто-то торопился, грубо хрустел песком. Кирилл таращился на паутину звезд в темном небе, вдыхал ночной бриз и вдруг услышал шорохи, сдавленный крик. Пьяный гражданин – скорее всего, англичанин, коих до черта ошивалось в то время на острове в ожидании праздника полумесяца и черной луны – приставал к женщине.

Кирилл поспешил на помощь, в голове вскипал праведный гнев, ноги слегка заплетались. Долговязый потомок пиратов с расцарапанным в кровь лицом в ответ на резкий окрик Кирилла бросился в драку. И оказался проворней. Кирилл пропустил мощный удар и укатился в кусты. Правда, и англичанин ретировался, бормоча ругательства. Чансуд помогла Кириллу прийти в себя, довела до своей хижины, вытерла кровь, напоила чаем. Они подружились. Его бунгало находилось на расстоянии двух песен «Битлов», он каждый день наведывался к ней в гости.

Ее сложно было назвать красивой, Кирилл предпочитал европейский типаж женщин, но симпатичной – да. Широкое, немного плоское лицо, пухлые щеки, раскосые глаза и черные, до пояса волосы. На вид ей можно было дать двадцать, а может, и тридцать, истинный возраст таек определить сложно. И удивился, услышал, что родом она с Филиппин. Прозвал ее «Филиппок»: больше за малый рост, метр с кепкой.

Массаж Чансуд делала фантастический – Кириллу казалось, что тело рождается заново, настолько глубоко и тщательно прорабатывала мышцы, проминала область шеи, бедра и ягодицы. Дыхание после сеанса становилось глубже, а воздух как будто чище. Но действительное обновление он почувствовал несколько сеансов спустя: закипел энергией, похудел, ночами спал как младенец, проваливаясь в царство Морфея мгновенно – а ведь раньше мог полночи глазеть на звездное небо.

В один из сеансов благостного массажа она зашла глубже, чем требовалось, а он давно пребывал в готовности. То был День затмения, слияние Луны и Марса. В благоухающем ароматными свечами бунгало знак Марса отвечал за его эмоции, знак Луны – за ее действия. Состояние эйфории перебросило его сознание в просторы космоса. Она солировала, он подчинялся своей госпоже и летел, чувственно следуя указаниям. Никогда в жизни он не был так близко к звездам.

Она перебралась в его домик на второй линии, в своем Чансуд работала с клиентами.

В свободное от ее работы время они садились на байк и мчались по вьющейся среди гор дороге на знаменитый пляж Рейли. Заглядывали с головокружительной высоты в лагуну Принцессы. Замирая от восторга, целовались, словно подростки. Загорали, запивая жгучее солнце ледяной колой, смотрели футбол в кафешке на берегу.

Один момент его удручал, Чансуд не переносила воды. Вообще не купалась. За пару метров до океана словно что-то ее тормозило, лицо морщилось, как переспелое яблоко, она безвольно валилась на песок и застывала, словно не было сил.

Ему это казалось забавным. Он обожал заплывать далеко, пока пляж не превращался в тонкую, едва видимую полоску. Вода его не пугала, как и акулы, которых он не встретил ни разу. Он наслаждался прозрачностью глубин и открывающимися просторами. Жалел, что ее нет рядом.

Чансуд бормотала что-то про мать, семью, проблемы и сложный путь к морю. Или по морю. Короче, он понял только, что кто-то из родственников, возможно, утонул, а она уцелела, и теперь вода ее табу. Да и ладно, хватало других развлечений.

Никто не удивлялся их паре: смуглая тайка (за филиппинку ее не принимали) и бородатый белый, иметь вторую семью в Тае считается нормой для европейцев.

На английском Чансуд ворковала куда лучше Кирилла. Знала французский. На жгучей смеси двух языков, с жестикуляцией, рассказывала, как работала массажисткой у главы Провинции Донхой во французской колонии. Он смеялся и всерьез думал, что девочка пересидела на солнцепеке, просил надевать платок.

Камбоджа, французская колония, когда это было – господи, сто лет назад.

Кирилл мечтал добраться до Ангкор Вата, но просрочил тайскую визу, замотался с любовным приключением. Думал, что элементарно успеет, и, вглядываясь вечерами в пламенеющий закат, ломал голову, не остаться ли навсегда на райском острове.

К тому времени Чансуд познакомила его с рыбаком Сомбуном, хозяином ржавого катера, что ходил за крабами к острову Курицы и дальше к черным камням, торчащим посреди волн.

Угловатый таец с изрезанным ветром лицом и смешливым взглядом, ни слова не понимавший на английском, брал Кирилла помощником и делился уловом. Роскошное было время, удивительно легкое.

Чансуд раскрыла ему секрет изъятия праны. Из того, что она рассказала, Кирилл и половины не понял, но услышанное повергло в шок. Он отпускал шуточки, пока филиппинка не показала метод в действии, прошептав, что в качестве примера возьмет от него гораздо больше, чем нужно. Но тут же уверила, что беспокоиться не о чем, она рядом.

В общем, он согласился на эксперимент, хотя до конца не верил в странные сказки. После «показательного» сеанса Кирилл сутки лежал в гамаке. Сил не хватало дойти до моря, приходилось умываться едва ли не лежа, свесив голову над принесенным ведром. Такой истощенности не чувствовал и после многокилометрового марш-броска в армии, а ведь служил не в стройбате, а в спецназе, где пробежаться по изматывающей жаре в условиях горных перепадов было обычным делом.

Чансуд отпаивала его отваром, напоминавшим густой травяной чай с привкусом сухих водорослей. Первые уроки подпитки – так он это назвал – Кирилл отрабатывал на Чансуд. Технику уловил быстро, и ему понравилось. Она удивлялась, как ладно у него получается.

– Зарождаться новый Фи Ка, – улыбалась, светясь от счастья раскосыми глазками, – ты мне нужен, мой милый, я научить тебе многому, дай время.

Получая прану, он чувствовал, как наливается гибкостью тело, расправляется грудь и тают жиры на боках, кожа теряет дряблость и становится плотной, волосы мягче и не остаются на зубьях расчески, не скрипят колени при быстрой ходьбе, поясница не тянет, не ноет от длительных посиделок. Глаз будто стал зорче. На рыбалке, на глубине он высматривал крабов, легко отличая их от камней.

Он молодел, это факт.

Смотрел на разгладившееся лицо в маленькое кривое зеркало в туалете ближайшей кафешки – и не узнавал себя. Хотелось орать от радости: «Такого не может быть!» Правда, непонятно, что делать с паспортом – фото на первой странице не совпадало с нынешним обликом.

Об этом он не задумывался.

Позже узнал, что и массаж позволяет забирать прану. Понемногу, будто проглатываешь с раскинувшегося на кушетке тела по ложке рисового отвара на мясном бульоне.

Для клиента процесс незаметен, но полученной энергии достаточно для поддержания собственной молодости.

«Нельзя высосать сразу много, – приговаривала Чансуд, уминая тонкими ручками его спину, – пресыщение вредно, пропадать азарт охоты. И дающий завянет, как цветок, лишенный воды». Она называла это «охотой».

Завороженный ее смешным сюсюкающим выговором и мягким движением рук – каждую сцену она пыталась изобразить, он лежал и слушал с откровенным изумлением. Так вот для чего она зазывает в хижину из потемневшего бамбука жаждущих расслабления туристов. Вот зачем зажигает благовония лотоса и сбрызгивает углы настоем из свежей розы. Так паучиха заманивает глупых мух на обед.

Неисчерпаемые кладези энергии открывались перед ней ежедневно – доверчивые туристы, неиссякаемый родник.

– Да, – смеялась Чансуд, – это правда.

Ни одной морщинки на ее круглом лице, задорно торчащие груди, гладкий шелк кожи.

– Сколько же тебе лет, моя милая вампирша, – не удержался однажды Кирилл.

Она показала документ, закатанный в пластик – выцветший, буро-желтого цвета листок, исписанный закорючками-иероглифами.

– Мой дата рождения, – втолковывала Чансуд.

Но он не разобрался в тайских каракулях. Покачал головой, отдавая пластик, вышел на яркое солнце. В голубом тонул горизонт, в зарослях манго свистела птица. Он присел и вскинул ладонью горстку песка.

– Нарисуй.

Внутренне хотел увидеть на песке число максимум тридцать, не больше. Молодость ее тела опьяняла, он будто постоянно находился под кайфом и не желал отпускать блаженство.

Она вывела веточкой цифру. Кирилл рухнул задницей на песок, пропустив мощный математический хук. Мотнул головой, словно солнце напекло темечко.

Рассказы Чансуд про французскую колонию в Камбодже вдруг обрели реальность, воссоздались из дымки времени. Она обвила его шею руками, обволокла запахом сандала.

– Любить меня? Мы жить вместе. Долго. Очень долго. Пока мне не надоест. Я тебя учить, что знать сама. Это нестрашно, ведь ты еще не Фи Ка, но интересно.

Она едва доставала ему до плеча. Он легко поднимал на рассвете ее гибкое тело, относил к океану и опускал, не доходя до волны, во влажный песок. Утопал в поцелуях. Губы жадные, сильные. Нежный и требовательный язык, он помнил его движение. Глаза, искрящиеся на солнце, смех, летящий над пляжем.

В тот год ему исполнилось сорок пять. Две тысячи четвертый. Будто вчера.

Глава 9. Годзи

Годзи вкатился в зал колобком в пиджаке соломенного цвета и обтягивающим пузо черном джемпере, окинул заплывшим глазом полутемное помещение. Кирилл недолюбливал толстяка за сварливость и перегибы, которые приходилось потом подчищать, но лучшего исполнителя всякого рода «неформальщины» было сложно найти.

На самом деле потливый лысый толстяк с широким выпуклым лбом и мощной челюстью в криминальных кругах имел кличку «Жила».

В свое время Кирилл уговорил его заменить грубое «Жила» на «Годзи» хотя бы в их отношениях.

«Годзи, – лукаво уверял Кирилл толстяка, – это имя, берущее начало от корней сицилийской мафии, от первого его клана дона Сильвио Сопрано».

И Жила, переживший девяностые, закаленный в передрягах питерских разборок, к удивлению Кирилла, про нашумевший сериал не слыхал, но охотно согласился с новой кликухой... Вроде как Годзи и звучит более весомо в нынешних-то реалиях. Кирилл тогда выдохнул с облегчением – не говорить же, что хозяин клички откровенно похож на обезьяну, и Годзи – сокращенное от Годзиллы.

Чего-чего, а стебаться Кирилл умел и любил. Но Годзи был парнем надежным, Кирилл назубок знал его личное дело.

«Жилин Николай Иванович, кличка „Жила“, он же „Годзи“, семьдесят седьмого года рождения. Образование незаконченное среднее. Отец убит в пьяной драке, матери нет. Срок по малолетке, ИТК-8 Самарской области – четыре года. Три штрафа за нарушение общественного порядка, четырежды проходил свидетелем по уголовным делам. Адрес, характер, привычки и прочее».

Основные сведения по Жилину передал из полицейских картотек старый знакомый Кирилла из органов. Что-то Кирилл накопал самостоятельно. Наверно, Годзи и сам позабыл половину. Но главное, к бизнесу Кирилла толстяк не имел отношения, в друзьях и знакомых не значился, в социальных сетях не замечен.

Кирилл пользовался его услугами нечасто, но столь долго, что сам удивлялся, как до сих пор не спалился.

– Ну, привет, Годзи. Смотрю, все хорошеешь, пузо на лоб лезет, все заботы мимо, – Кирилл любил позволить себе некоторую фамильярность.

Бросив рядом пиджак, Николай Иванович бухнулся на диванчик, распуская вокруг запашок табака и дешевой туалетной воды. Узкие свинячьи глазки смотрели настороженно, лысый череп в потных разводах блестел. Годзи подхватил салфетку, отер затылок, лоб, толстую короткую шею, скривил рот, показав удивительно ровные и белые зубы.

– Недобрый ты с утра, братуха Кирилл. Пару месяцев не пересекались, мог бы и про житуху спросить для приличия, а ты про жировые излишки.

Он похлопал себя по брюху, оскалился в притворной улыбке.

– Зима на носу, братуха. Ты не в курсе, ваще? Запас это у меня продовольственный, в натуре. Ладно, что у тебя, в чем на этот раз не фортануло?

Кирилл улыбнулся. Наглый толстяк за маской наигранной доброжелательности прячет мстительность, но кто платит – тот и заказывает музыку, и никак иначе. А платил Кирилл весьма прилично, и Годзи знал это. Кирилл включил телефон, нашел фото таблички с названием улицы и номером дома Катерины.

– Есть одно дельце на горизонте. Запоминай адрес, снимешь квартиру во втором подъезде. Этаж желательно с шестого по девятый. Ну или какой попадется.

Кирилл уже представил, как непринужденно сбегает по лестнице и натыкается на Катерину, выходящую из квартиры.

– О! Доброе утро, солнышко! Как я рад встрече! А я вот тут затусил неподалеку. Разреши подвезти.

Он даже увидел ее изогнутые в удивлении брови, вопросительный взгляд и лоб, вдруг покрывшийся испариной.

Толстяк качнул круглой башкой, цыкнул сквозь зубы:

– Интересный ты чел, братуха. А если никто не сдает? И что? В соседнем подъезде тебе кайфовать впадлу?

– Сделай так, чтоб сдали именно в этом. Не мне методы подсказывать, – Кирилл глотнул пива и отер губы, не обращая внимания на собеседника.

В голове всплывали попеременно то Чансуд в ярком бикини, то Катерина в расстегнутом халате. Первая была ближе по духу, и зачем только он в тот день поплыл на рыбалку?

Волну-убийцу в океане они с капитаном практически не заметили, очень уж далеко ушли от берега. Качнуло их, перекатилась волна под кормой, стукнуло в борт, а берег разнесло к чертовой матери. Поломало пальмы, разворотило напрочь отель в шаге от их бунгало, не оставило камня на камне от кафешки, где поедали креветок и любовались закатом. От бунгало – тень на мокром песке.

Кирилл изодрал руки в кровь, разбирая завалы. Надорвал спину, переворачивая забитые песком лодки. Находил посиневших, перебитых и без признаков жизни женщин, покалеченные и раздавленные тела мужчин, порванных, словно тряпичные куклы, детей.

Чансуд среди них не было.

Трупы укладывали на песок плотными рядами, мешков не хватало, опознавать было некому.

На острове паника обвенчалась со страхом. С фонариком, ночью, он заглянул в лицо каждому мертвецу на том пляже. Никогда так остро он не чувствовал запах смерти.

Почти неделю он ходил по срочно возведенным госпиталям, пунктам эвакуации, лагерям временной помощи. Искал свою филиппинку среди сотен стонущих, рыдающих и обезумивших от горя людей. Местный аэропорт размыло. Вертолеты садились на расчищенные от обломков площадки, забирали тяжелораненых. Оставшихся в живых иностранных туристов грузовиками и автобусами отправляли в Бангкок.

Надежды найти Чансуд живой не оставалось, вокруг царила неразбериха, и воспользовавшись ситуацией, Кирилл вернулся в Москву. Опустошенный. Без нее, без любви и надежды.

Был уверен – жизнь кончена.

И вот нашел Катерину. И не может позволить потерять и ее.

– Але! Ты уснул, братуха Кирилл? Короче, аренда эта – игра вдолгую. Но я зацеп понял. Не кипишуйся, за день не решим, за пару недель – попробую.

Кирилл задумался, как-то уж очень долго:

– Даю подсказку. Если поиск затянется, используй план «B» – купи. Сообщи сумму, когда подыщешь вариант, желательно не выше рынка. Я пришлю юриста, поможет с оформлением.

– Что еще?

– Мелочь. У тебя остались контакты в СЭС? Надо отработать один вопрос. Вот адрес. Салон красоты на Московском.

– Закрыть к ебеням?

Кирилл усмехнулся:

– Ну ты гонишь! Скорее, не дать открыться.

Глава 10. Надежда

С утра Надежда застряла в ванной. Шипела, изливаясь в раковину, вода, а она все подсушивала волосы феном. Потом собрала в хвост светлые локоны и укоризненно взглянула в зеркало. Показала изображению язык. Нос ее расстраивал, какая-то картофелина, а не нос. Тьфу. Она облизнула губы и отложила помаду. Мотя в отъезде, и получается, краситься не для кого.

Химию и прочие мази-пудры она не любила, мама с детства вдолбила: красота должна быть естественной. Въелось. А вот муж данную теорию не поддерживал.

Надя надула пухлые щеки и выдохнула, копируя парижский прононс:

– Je vous adore bébé ^[5].

Звучание фразы понравилось, мягко и «р-р-р» такая протяжная. Сегодня последний семинар по французскому, и надо поторопиться. Она закрыла воду и переместилась на крохотную кухню, где плескались еще запахи бекона и подгоревших тостов. В запасе пять минут на кружку зеленого чая.

«А вот Мотя, – подумалось ей, – попросил бы кофе».

И она бы ему в сотый раз повторила, что кофеин вреден для сосудов. Хотя капучино, чего уж греха таить, и она себе иногда позволяет.

Мотя бы усмехнулся и сказал, что она не права и не стоит уподобляется матери и устанавливать рамки. И они бы снова поругались и не разговаривали, и возможно, что пару дней.

Пропиликал будильник, Надежда ойкнула, достала телефон и отключила режим полета. Вот ведь заучилась, все выходные просидела, обложившись русско-французскими словарями, и не желала никого слышать. Даже Мотю. Сегодня зачет.

На экран вывалилась куча сообщений.

Муж выставил в сети Facebook^[6] фото заснеженных горных пиков, лыжи крест-накрест, небритое лицо, застывшее в счастливой улыбке. Вот селфи на подъемнике, какая-то мымра рядом в желтом комбезе. Зубы белее снега, улыбка сейчас рот порвет, руки раскинула в стороны, как летучая мышь. Мышь, так и есть. Хотя, возможно, клиентка.

На последующих десяти фотографиях все те же горы, и солнце, и снег. Снега много. И Матвей с лыжами и этой девахой.

Черт. Ладно. Она им гордится. Рассказывает маман, какой ее Мотя крутой спортсмен, как лихо входит на склоне в вираж, как умеет прыгать с выкатов и трамплинов, закручиваясь на триста шестьдесят градусов, и ловко, с хлопком приземляться.

Маман ничего не понимает в горнолыжном спорте, морщится и отводит взгляд. И Мотю едва терпит, ворчит, что мужу неплохо бы научиться зарабатывать так же красиво. Но это грустная песня. Такие дела.

Надя вздохнула: это маман не знает, что Матвей уже не в сборной Украины, а гоняет исключительно для поддержки формы, пытаясь продать свое мастерство горнолыжным школам Евросоюза. А ведь когда-то она мечтала, что Матвей выиграет «Европу», а может, и Олимпийские. И тогда она бы утерла нос маман тем, что выбрала крутого парня. И ослепила его славой своих подружек, особенно стерву Мару с ее Пусиком.

Ха, надо же так называть мужа – Пусик, как собачку какую.

Вот только Мотя – мудак, сломался. Вылетел из сборной, переругавшись со всеми, с кем можно и с кем абсолютно нельзя. И даже на тренерскую не взяли. Мотается теперь неприкаянный, гордый и злой. Обиженный на весь мир. В последний раз обещал пристроиться инструктором в Шамони, и она бы поехала к нему во Францию.

Да! Скорее всего, так бы и случилось.

Она улыбнулась, представила себя идущей по центральной улице городка, мимо закрытых еще пабов и баров, справа и слева – горы, снег. Она улыбается солнцу и вежливо раскланивается с туристами, спешащими на подъемник. Она могла бы давать на курорте уроки танцев, ведь три года усердных до пота занятий сальсой не прошли даром.

Да! И у нее есть диплом.

«Который нафиг никому не нужен», – шепнул Мотя с экрана смартфона. Его фотка стояла у нее на заставке. Она показала ему «фак» и перевернула телефон с довольной рожей Матвея.

Тут ей срочно приспичило по-маленькому, и, проклиная Мотю с его мымрой, Надя помчалась в туалет. Вернувшись, взглянула на часы – времени в обрез, но без колец уйти невозможно, день сломается. Она взяла с подоконника два колечка и надела на большой палец розовое с плоским топазом, его привез Мотя из Бельгии. Преподнес как камень просвещения, благоденствия – типа посылает вещие сны и предохраняет от неудач.

Сны Наде не снились, кольцо не сваливалось только с большого пальца, но камень красивый. Оставила, смотрелось неплохо. Позже ей кто-то шепнул, что кольцо на большом – признак принадлежности к секс-меньшинствам, да ей было пофиг. Второе колечко – с голубым сердечком – легко заходило на указательный. Его она прикупила в Москве. Гуляла по старому Арбату и заглянула в «Самоцветы», и вот он – голубой опал, приносящий удачу и финансовое благополучие. Ну так шептали ей продавцы. Только камень попался испорченный, не принес ни денег, ни счастья. Хотя, может, еще не время.

Она вытянула руку, кольца перекликались с разноцветным лаком ногтей. Застегнула на запястье пару браслетов из толстого каучука. Теперь красота. Прям как у той девки, что держит лыжи на Мотиной фотке. Сука. Ну или, может, клиент?

И тут Надя неожиданно вспомнила, что с трудом переносит снег, ее до изжоги доводит холод. Все эти сугробы, поземки, метели, гололедица, пушинки-снежинки и прочая зимняя хренотень. Сколько она себя помнила, лелеяла мечту сбежать из склизкого Питера в Сочи или даже в Крым, листала объявления и присматривала варианты. Мотя все сбил. А теперь...

Не, для нее лучше жара и сальса. И море вдали бьется волной. И бриз. И жирные чайки орут. Вино на столике, ритм барабанов и сальса. Она ступила два шага вдоль кухни, качая бедрами. И-раз, два, три, и-раз, два. Уперлась локтем в окно и в расстройстве присела на стул. Хотя нет, сальса же в прошлом. Для нее уже слишком просто. Неинтересно. Не интригующе. Скучно.

А вот волнующее, страстное и ритмичное фламенко в самый раз. Две последних недели она парит в этом огненном танце. Как она могла позабыть?

Надя глотнула чай, отставила кружку и пошла кругами, выбивая пятками ритм, задевая коленом стул и бодая бедром столешницу: «Тра-та-та, та. Тра-та-та, та».

Она не вспомнила о красном дипломе химика, трех годах аспирантуры и бесконечных курсах переводчиков, фотографии, йоги, фехтования и ораторского искусства, чьи дипломы и свидетельства пылились в шкафу.

А ведь маман плешь в детстве проела, вдалбливая: «Главное в жизни – образование, остальное прилипнет!»

Реальность этого тезиса не подтвердила. Приличную работу – такую, чтоб нравилась и платили достойно, Надя найти не смогла, а возможно, не сильно искала, но обожала соприкасаться с чем-нибудь новым, собирать знания точно в копилку. Ее мозг, как ненасытная машина, сортировал, очищал, заносил и укладывал все эти осознанные и промаркированные элементы нового в свободные полочки памяти.

Нужно-не нужно – неважно, она об этом не парилась, когда-нибудь пригодится. Знания для нее – как еда, как горячее молоко с булочкой, обсыпанной корицей: сытно, вкусно и всегда хочется добавки. Помимо всего, увлекал процесс.

Музыка, например. Она обожала звуки и легко запоминала эти странные знаки – ноты. Умела их читать, правда, исключительно в голове. Возможно, поэтому с ходу определяла разногласие в музыке и детонацию голоса исполнителя.

Или взять языки – в этом плане имелся личный секрет, про который она никому ни полслова, чтобы не выглядеть идиоткой. Но, по сути, там тоже звуки и знаки, и их легко свести вместе, если умеешь.

Надя посмотрела на часы и набрала Мотю на WhatsApp. Гудки. Ну занят, понятно, набирает форму с этой сучкой с искрящимися зубами. Сволочь. Она бы сейчас сказала ему ласковые слова прям на французском.

Она натянула сапоги, накинула желтую куртку в полоску, накрутила на шею шарф с розовыми сердечками. Завершили композицию темные очки, игравшие на контрасте сочных розовых губ и кепи с острым лакированным козырьком.

Выходя, на миг задержалась у узкого зеркала на стене коридора.

«Красотка», – улыбнулась и показала отражению маленький розовый, как у котенка, язык. Зеркало вздрогнуло и отпустило хозяйку с богом.

Уже в лифте заметила пропущенный от Катерины.

«Странно, последний раз созванивались на майских, а когда виделись? – задумалась Надя. – Ну, получается, в декабре, на финальном „Голосе“. Как обычно, у Кати дома. Блин, сколько времени прошло. Однако».

Их объединяла страсть к этому шоу. Когда начинались слепые прослушивания, они сидели, застыв в волнении перед экраном. Пили вино и перемывали косточки участникам. Но только завершался последний поединок, словно забывали о существовании друг друга.

Номер Катерины она набрала, втискиваясь в маршрутку:

– Бонжур, лапуль, только собиралась звонить на днях, а тут ты. Новый сезон на носу, не забыла? У меня записано в ежедневнике, так что не боись, он мне напомнит. Как поживаешь, лапуль, что нового у тебя?

Надя плюхнулась на свободное сиденье. Замелькали пятиэтажки, сонные прохожие на остановках, серый поток машин.

– Чего напомнит? Ну, «Голос» начнется вот-вот, лапуль. Ладно, ты что звонила? Да не болтай, я пропустила сейшен? Ух ты, заучилась я, как обычно. Кто был? Да не верю, и рыжая притащилась, вообще офигеть. Как посидели? Мне тоже подъехать? Не могу сегодня, лапуль, забот гора адская. Завтра и в пятницу я свободна, если буду в адеквате, конечно. Хорошо, хорошо, лапуль, верю в твои сто миллионов, мне достаточно одного. Мой, как обычно, в командировке. Пытается продать свой бесценный опыт, сегодня французским шалавам. Передам, лапуль, даже не сомневайся.

Она подняла голос на полтона, мешал звук тарахтящего двигателя, позади зашушукали две пожилые в очках. Надя прикрыла телефон рукой, повернулась, важно надула щеки.

– Сорри восемь раз, бабули, если что не так, закупорьте ушки. Тампоны есть? Могу одолжить.

Причмокнув губами, Надя вернулась к прерванному разговору.

– Але. Это я соседкам, лапуль, шучу так, злой такой юмор. Да не говори. Жизнь полосами, злая – веселая. Во сколько завтра будешь, лапуль? Ну, давай к шести подскачу, подгребу, подползу, подъеду. Ладушки, до встречи, лапуль. Оревуар.

Надя убрала смартфон.

«Катюнчик молодец, может, уговорю ее на прическу к ноябрьским», – пришла неожиданно мысль. Она улыбнулась: в ноябре у них с Мотей два года совместной жизни. Могли бы отметить, наверно...

– Belle journée aujourd'hui, n'est-ce pas, – сказала Надя громко, нараспев, придерживая звонкую р...

Мужчина с козлиной бородкой спереди обернулся, обдал пивным запашком, и она показала ему маленькие крепкие зубки:

– Хороший денек сегодня, не правда ли, папаша?

– Вы за билет не передали.

– Да ты гонишь. Ну блин.

Надя расстегнула сумку. Вот она, жесткая и нелепая обыденность. Достала расшитый бисером кошелек. За билет, да фигня-вопрос. Так: проездной на метро, пластинка жвачки, презерватив, ожидающий своего счастья, мелочь, мятная конфетка. Она высыпала монеты на ладонь. М-да.

– Le manque d'argent n'est pas encore la pauvreté.

Мужчина с бородкой довольно икнул.

– Красиво, еще помню на французском «месье, се неспа септ жур», – он развернулся, положил локоть на спинку, ему явно хотелось поговорить. – Но сегодня не подаем, платить надо, товарищ водитель нервничает.

Смуглый парень за рулем маршрутки озабоченно взглянул в зеркало заднего вида.

– Отсутствие денег не означает бедность, это французский, – огрызнулась Надя. – И не дышите на меня. На Сбер ему можно скинуть? Ну нет у меня налички.

Пожилые в очках радостно зашушукались, Козлиная борода расплылся в улыбке:

– Молодые да ранние, вся жизнь на эмоциях, без денег и будущего. Можно и на Сбер. Номер продиктовать?

Под потолком кабины водителя болталась картонка с кривыми цифрами телефона.

– Сама вижу, спасибо.

Надя открыла приложение банка на смартфоне. Баланс – двести рублей.

«Фу, – отлегло у нее от сердца, – хватает. Вот клуша, чуть не забыла, что курсы оплачены картой. Вуаля, – она нажала „отправить“. – А зато в „Ленту“ ехать не надо, ха, денег-то нет».

Она затихла и уткнулась в окно. Небо показалось безгранично голубым, а солнце ярким и радостным.

Глава 11. Дом с бассейном

Погода в воскресенье испортилась. Солнце скакало промеж серых облаков, выныривая на секунды и давая понять, что еще способно светить.

Мара поежилась от порыва холодного ветра.

Дали старт, и лодки, вздувая паруса, понеслись вперед, разбивая волну. Будто сквозняком тянуло от южного берега, и поначалу без рывков, несильно, около двенадцати метров в секунду, лодки шли под полными парусами с небольшим креном на подветренный борт.

Мара вспомнила, что Южный ветер в Невской губе всегда чреват неожиданными сильными шквалами, и мысленно пожелала яхтсменам удачи. Она потягивала кофе на открытой террасе яхт-клуба и уныло смотрела на удаляющиеся паруса. Старт она пропустила.

Да, это гонка сезона, да, на «Приз закрытия навигации». Ответственное соревнование – да и черт с ним.

В голове шумело, глаза слипались, и угнетала нарастающая тревога то ли за себя, то ли за Жанну, что убежала, ничего не сказав.

Мара вновь набрала ее номер: «Абонент не абонент».

Рыжая не отвечала. Вот интересно, что за двери ей открыла Катерина. Реакция-то неоднозначная. Во что они все влипли, какая-то мистическая подстава.

Мозг отказывался делать какие-либо предположения, рисовал исключительно одну и ту же картинку – светлую палату госпиталя на острове Сент-Китс, диванчик голубого сукна возле окна, мигающий монитор. Даже влиятельный муж с голой задницей, будто извинившись, отступил на второй план.

Да и черт бы с ней, с рыжей. Тут у самой полный аут.

«С другой стороны, – размышляла Мара, глядя на мелкую рябь воды, – три года – срок приличный, может быть, и не дергаться, забыть и не париться. Поставить напоминалку в телефон: не ходить в кругосветку в такое-то лето такого года, всего и делов. Только почему же так тошно и в затылке стреляет тревогой?»

Частично она винила в этом сухое вино.

Солнце высветило качающийся на темной волне швертбот.

Вода. Ее любимая стихия.

Впервые на большую воду ее взял отец. Тот увлекся гонками, выйдя в отставку. Поначалу он долгое время ходил на рыбалку с друзьями, своей лодки не держал. Потом его пригласили прокатиться на любительскую регату, прибрежную. Вот тогда его затянуло.

Через пару лет отец взял ее на борт. Она надолго запомнила тот день. Стояла жара, солнце высвечивало глубину моря, мохнатые облака бороздили синеву неба, и, вжавшись во влажную скамейку, она восхищенно наблюдала, как в брызгах замирает за бортом отец. Смотрела на стреляющие по ветру паруса, на летящие по волне кораблики.

Ей не просто понравилось – привело в настоящий экстаз. Она потом сравнивала то чувство с оргазмом.

К следующим выходным решила заняться парусным спортом всерьез, взяла обучающий курс по совету отца.

Позже ей кто-то рассказывал, что яхтинг как неизлечимая болезнь, заражаешься после первого неосторожного прикосновения. Потом она пришла к мысли, что так говорят каждый, прилипший к адреналиновому хобби.

Два года назад на переходе через Атлантику пропал отец. Случайность или оплошность, сложно сказать. Смыло во время шторма. Трагедия ее потрясла и закалила одновременно. Мать в слезах умоляла бросить яхтинг, остаться на берегу, но Мара была глуха.

Теперь нет и мамы. И самой пришла «черная метка».

Мара глотнула кофе. Воскресенье, ветер гудел в густых еще кронах, нес запах рыбы, тины и влажности. Голос толстого доктора с южного острова мягко шепнул прямо в ухо:

– У вас осложненный перелом позвоночника. Мы такие называем «взрывной». Парализация на всю жизнь. А вы что хотели, это не шутки.

Затошнило, руки ослабли, затряслись, и, едва не расплескав кофе, она поставила кружку на стол. Стало вдруг холодно. Мара втянула плечи, подобрала на груди плед, услужливо принесенный официантом. Впервые ее охватила смесь страха от белого судна с одиноко торчащей реей. Неужели оставшуюся жизнь ей придется провести в инвалидном кресле?

Ходить под себя и вдыхать запах собственной мочи и опрелости вместо ароматного аккорда водяной лилии, ириса и туберозы из коллекции парфюмера Клайва Кристиана. Кушать с ложечки, причем какое-нибудь дерьмо, сваренное на скорую руку черномазой сиделкой. И это вместо лангустов и обожаемых ею куропаток. Бл#ь.

Мара не заметила, как выругалась. Обернулся проходивший мимо официант.

– У вас все хорошо?

Хотела она сказать, что просто офуеть как хорошо. Ее распирало от гнева. Страх еще оставался, но гнев заливал изжогой за несправедливый поворот судьбы. За что такая подстава?

Кто будет за ней ухаживать – старая негритянка на чужом острове? Или ее перевезут в Россию? Муж к тому времени загремит на десятку, в наследство она не вписана, своих запасов не хватит и на год. Вот так непруха.

А мальчики?

Мара охнула. Низ живота похолодел, скрутился в испуге. Все эти Николаи, Григории, Стасики, Максики, Андреи. С прокаченными задницами и хваткими сильными руками, с поцелуями до одурения и умением дать женщине кончить, с чередующимися заходами на полночи. С «козьей ножкой» травы на балконе. Ничего же не будет.

Белая простыня и дай бог, телек на стенке. Сука судьба.

Она длинно выдохнула, захотелось хорошего коньяка. Сразу много, прям из горла, как раньше на вечеринках в далекие молодые годы. Но решила подождать до вечера. Уже знала, что делать. Взяла телефон, отложила на стул плед и спустилась на пирс к швертботу. Сфотографировала лодку с трех ракурсов.

Зашла на корму и, дождавшись проблеска в небесах, камерой на смартфоне зафиксировала по очереди румпель, гик, мачту и прочие части. Вернулась за столик, щелкнула пальцем бармену, попросила еще один кофе. Кликнула на экране айфона иконку «Авито» и нажала «Подать объявление». Принялась заполнять всплывающие строчки.

* * *

Надя влетела в прихожую ветром, обдала Катерину свежестью вечера, припала влажной щекой, кепи сползло на затылок.

– Катюнчик, bonsoir, ma chère! Сomment allez-vous^[7], лапуля моя.

– Господи, – удивилась Катерина, сжимая ее пухлые ладони.

Розовое кольцо с топазом на большом пальце напоминало что-то восточное.

– Теперь и французский, полиглот ты наш ненасытный. Ну проходи.

«Сколько языков влезло ей в голову, – мелькнуло на миг у Катерины, – хоть один доведет когда-нибудь до ума?»

В школе Надя зубрила английский до помутнения, путала времена и с трудом управлялась с переводом. Мать ее, женщина строгая, большой начальник по тем временам, осознав глубину падения дочери, наняла репетитора.

Катерина, как и все в классе, Наде завидовала – препод стоил серьезных денег. Надиной маме он стоил телефонного звонка. Катерина и Жанна с удовольствием переписывали у Нади готовые переводы, Мара фыркала и взывала к совести. Когда добавили немецкий, Надя, как муха, увязла в густоте произношения.

Второй репетитор трудился переводчиком при посольстве, что не могло не сказаться на прогрессе Надюхи в плане текстов.

Девочки не замедлили воспользоваться открывшимся шансом, тут и Мара рта не раскрыла – немецкий ненавидела. Экзамены по двум языкам Надежда сдала на «отлично», но вот говорить ни на одном толком не научилась.

Катерина улыбнулась, припомнив, что вроде никто из них, кроме Мары, отучившейся в Лондоне, так и не освоил английского. Зато потом, во время их милых встреч, Надежда, что училась в тот момент в аспирантуре, шокировала девочек бурным потоком шипяще-бурлящего чешского. На изумленный вопрос Марины – зачем, собственно говоря – Надя выдала изумительное:

– Сделала ДНК-тест, лапуль. Во мне пять процентов чешкой крови. Девочки мои, ну правда, хочу прочувствовать корни.

На что Мара, укатываясь от смеха, спросила в свою очередь Жанну, не листает ли та на досуге разговорник на идиш – ей как еврейке пора приобщиться к культуре предков. Китайский и арабский прошли у Надежды в виде хобби, сработала привычка постоянно учиться. Но вот французский – это занятно. И красиво. Катерина отметила яркость произношения.

– Я тебе говорю, лапуль, Мотю купят во Франции, и я сразу свалю.

Надя впорхнула на кухню. Несмотря на пышность тела, двигалась она грациозно.

– Придется жить в Шамони, слыхала про такую деревню, лапуль? Ну или рядом, где поселюсь, пофиг. Красотища там, горы, солнце и сосны. И снега до черта, как Мотя пишет. Даже стихи есть про это место, Мотя прислал.

Она достала мобильник, что-то там увлеченно пролистала:

– Сейчас найду, моя дорогая. Моментик... момент... все шлет и шлет, дурачок... думает, я должна заучить наизусть, но приятно. Ага, вот.

Продекламировала с выражением хорошо поставленным голосом:

– Шамони ты мое, Шамони,

На вершины свои позови.

И пускай они непохожи

На уклон среднерусской гряды,

Заклинаю, меня не гони,

Шамони ты мое, Шамони.

Катерина рассмеялась:

– Да, Надюш, Матвей твой далек от поэзии, как я от Олимпийских игр. Стихи называются «Шаганэ ты моя, Шаганэ». Есенин. Персидский цикл.

Есенина Катерина заучила от корки до корки со времен школы. Да и не только его.

Надежда махнула рукой:

– Да и пофиг, лапуль, чеснослово.

Поводила носиком, прислушиваясь к аромату лаванды, душицы, терпкого кофе и чего-то неуловимого, травяного, знакомого. Джо Дассен мурлыкал из комнаты.

Если б не было тебя,

Скажи, зачем тогда мне жить?

Надя неожиданно подхватила Катерину за талию, закружила, напевая, попадая в слова и ритм:

– Et si tu n'existais pas^[8]

J'essaierais d'inventer l'amour^[9]

Comme un peintre qui voit sous ses doigts^[10]

Naitre les couleurs du jour^[11]...

– Вот тебя понесло, – рассмеялась Катерина, аккуратно снимая пухлые и цепкие ладони Надежды со своей талии, – ты будто уже курнула.

Про покуры Надежды не знал только ленивый, она же считала это великой своей тайной.

– Да можно и дунуть, лапуля моя, только травы с собой нет, а вообще, – Надя присела на стул, достала пачку «Glamour» и выщелкнула тонкую сигарету. – Я обожаю Дассена. А ты знаешь, лапуль, для него эту песню написал Тото Кутуньо. Он тогда совсем молодым был, Тото. Неизвестным почти, и пел в группе «Альбатрос». И тут ему Джо звонит из Парижа. Представляешь, лапуль? Сам Дассен позвонил.

Надя села на стул и сделала вид, что берет телефонную трубку:

– Але, Тото? Как поживаешь, это Джо беспокоит, который Дассен, слыхал? Есть для меня новая песня?

Они рассмеялись одновременно. Надя сделала задумчивое лицо:

– Но самое прикольное, что мелодию Кутуньо забрал из своей же песни «Oasis». Написанной аж в 75-м. Музыка вечна, лапуль.

– И ты неплохо ее поешь, кстати, – Катерина присела напротив. То, что Надя разбиралась в музыке, ее ни капли не удивило, девочка-вундеркинд, по сути. Чего только не умеет – и петь, и языки, и химик. Она гордилась Надеждой. Когда смотрели шоу «Голос», Надя буквально с первых куплетов угадывала, кто повернется к исполнителю первым.

– Хочешь, кури, я форточку открою.

Но Надя передумала, затолкала сигарету обратно:

– Не, не буду, лапуль. Так хорошо у тебя пахнет, прям как в деревне – мята, полынь.

Надя улыбнулась, откинулась на стул, завела руки за спинку:

– Эх, деревню вспоминаю, в баню хочется. А в городе не люблю бани. Вот не то. И без дров, и аромата нет особого, банного, да и дорого – жуть.

Катерина молчала, дожидаясь, когда иссякнет фонтан красноречия. Надя прикрыла ладошкой рот:

– Pardonne, лапуль. Расскажи, где и за что выдают у тебя миллион?

Катерина ни капли не сомневалась, что Надя от погружения не откажется. Она обожала все неизведанное. Другое дело, когда иссекала тяга, Наде преспокойно бросала ненужное уже увлечение и переключалось на новое.

Услышав про открывшиеся возможности, Надежда умоляла, требовала, настаивала раскрыть тайну Марины и Жанны, выклянчивала, словно цыганка на площади, обещала позолотить ручку и бесплатно перевести каталог услуг на французский в открывающимся салоне красоты.

Катерина осталась непреклонна:

– Это как исповедь, Надь. Встретимся, и уверена, каждая из девочек расскажет сама. Как раньше. Помнишь наш ресторанчик?

Тогда они еще делились сокровенным. Не всем, конечно.

Надя, например, так и не рассказала, почему мать разошлась с отцом-химиком.

Мара тогда шутила:

– Нахимичил себе папашка молодуху, проплешина в голову – бес в ребро.

Надежда в ответ поджимала пухлые губки и добавляла с гордостью: – Ну и пусть живет отдельно. Зато любит дочь и не бросает в учебе. Предзащиту в аспирантуре Надя не осилила, тому была горестная причина, умер отец. И «продать задорого» красный диплом универа химическому концерну не сложилось.

«За такие копейки, – возмущалась Надя, – пусть ищут Буратино в стране дураков».

«Будто притягивает неудачи», – подумала вдруг Катерина, вглядываясь в зализанный хвост Надежды.

Блондинка, основная стихия – вода, направление – север. Врожденное спокойствие – вот это точно не про Надю, та еще егоза. Мягкость характера – прикрытие, обманка, в душе блонды сильны и воинственны, северная наследственность оставляет след.

Катерина многое могла выудить про волосы из файлов памяти, ее конек, но сейчас волновало другое. А вот что конкретно притягивает Надежда? Неудачи в социальной адаптации? Возможно. И передает их близкому человеку, и тот сбивается с курса, летит в тартарары.

От неожиданной догадки Катерина интуитивно отодвинулась в сторону. Не боялась заразиться, нет. На всякий случай.

А вот Мотя попал. Неспроста его карьера после свадьбы стремительно покатилась вниз. До Матвея Надя никого не замечала.

«Не вижу ярких», – заявляла она шутя, а замуж выскочила махом, будто птичка из железной клетки выпорхнула.

Они и встречались, наверно, с месяц. Такой симпатичный парень, этот ее Мотя-Матвей. Чемпион. Его показывали по телеку, и Надя ходила гордая, все уши об этом прожужжала. Катерине он понравился, хотя не ее типаж: худой, жилистый и гибкий, как ветка ивы. Ее прельщали альфа-самцы, готовые на подвиг, хотя мать сто раз говорила держаться от подобных подальше.

Вспомнились руки Кирилла и голос. Только от его баритона можно словить оргазм. Защемило на миг в груди, застучало.

«Что это, – удивилась Катерина, – не прошла влюбленность? Бабуля не вычистила до конца?»

Баритон его словно шепнул ей на ухо: «Не надо вот так, малыш, пожалеешь еще».

«Не пожалею – вон от меня», – изгнала Катерина невеселые думы.

Улыбнулась Надежде:

– Мы еще про жизненные цели трепались. Ну, типа, что желаешь достичь через два-три года. У тебя есть в жизни цель, краткосрочная, скажем, ну или желание?

Надя выпалила не задумываясь:

– Хочу, лапуль, чтобы в Альпах сошла лавина и завалило солнечное Шамони по самые печные трубы. И чтобы ни единого выжившего, лапуль. Нормальное желание? Надо предупредить бога об этом, если он есть, конечно.

Надя стушевалась и принялась разглядывала разноцветные ногти на правой руке:

– Вот, блин, лак облез, что за мастера, а, Катерин, сплошная халтура, за такие-то деньги.

Катерина молчала. Потеряла дар речи от озвученных пожеланий.

– Что? – Надежда оставила в покое ногти, в глазах прыгали чертики, губы свело усмешкой. – Я сама иногда от себя в шоке, лапуль, представляешь, ну вот такое желанье имею. Фиксируй. Ну а если без шуток про цель... ну не знаю, лапуль, работу найти для меня интересную, статусную, крутую, чтобы все офигели. Ладно, не парься, лапуль. У кого-то из девчонок совпало? Ну, гаданье твое и их цели?

– Не-а, ни у кого не совпали.

– Тогда к чему мы тут про цели трындим? – не поняла Надя.

– Ну интересно, у тебя совпадет или нет. Ладно, начнем, пожалуй, время идет.

Катерина сдернула с рамы белую вязь шелка, оголила зеркальный проем. Поверхность по краям замутнела, местами покрылась точно пятнами. Надежда тронула ладонью дубовые узоры, шишечки поверху:

– Смотри, Катюнь, насколько старое, вензеля и листья поблекли, цвет потеряли. Где-то читала, что зеркала как двери. Верно помечено. Вот смотри, лапуль, рама высокая – шагнуть в полный рост и пропасть в неизвестном мире, а? Красивое, как Меликки дотащила-то? На себе, на спине?

– Доставка приперла, Надь. Грузчики. Вдыхай глубже.

Катерина окутывала подругу благовониями из ковшика. Легкий дымок закружил по комнате запахом жасмина и тополя.

– Прошу старца Укко наполнить силой Времени врата, впустить в круг увидеть след на два шага. Да будет так! Sekä.

Катерина всматривалась в зеркало, и от увиденного захватило дух. Надежда с распущенными волосами, в легком коротком платье из шифона бирюзового цвета с белым орнаментом на груди, в серьгах с гроздьями изумрудных камней, в туфельках оттенка лайм на высоченном каблуке расхаживала по огромному залу. Лицо ее светилось от радости и удовольствия, щеки стали круглее, грудь налилась, явно ушла за тройку. И поначалу Катерине казалось, что действие происходит в музее.

Гладкие бежевые, словно отлитые из мрамора стены, картины в массивных бронзовых рамах, буфет белого дерева на причудливо изогнутых ножках, желтые вазы в орнаменте в рост человека. Под стать буфету длиннющий стол на широких лапах, где запросто разместилось бы человек двадцать. Приборы с золотым ободком и стулья, обтянутые выбеленной кожей. Три бронзовые люстры, на которых можно качаться от скуки, парили в солнечном свете под выложенным голубой мозаикой потолком.

И только стена из стекла, прикрытая вуалью органзы, за которой вздрагивали листья взъерошенных пальм и растекался синей кляксой бассейн, говорила о том, что это совсем не музей.

В зал вплыл усатый полный метис в цветной рубашке навыпуск. Надежда нахмурилась, что-то сказала, и толстяк засмеялся, подхватив ее руку, нежно поцеловал ладонь.

«О господи, – замерла Катерина, – хоть кому-то повезет в жизни!»

Эта мысль теплом растеклась в душе, а по плечам от волнения и радости побежали мурашки.

Надя села за стол по центру, усатый выудил из буфета ящик красного дерева, достал сигару с золотым ободком, обрезал и раскурил. Катерина будто почувствовала вкус ароматного дыма. Надежда отложила в сторону приборы – вилки, ножи, ложки и ложечки, на ручках проступает вязь золотом. И точно такая же на тарелках, салфетках и вазах.

«Что за миллионера подцепила наша полиглот-химик, – подивилась Катерина. – На каком языке говорят, испанский?»

Решила, надо узнать у бабули, можно ли научиться понимать языки, ну раз уж она ведунья. А мысли? Ну, это тоже потом. А сейчас...

В зал поспешно вошел темноволосый мужчина в сером костюме с подносом в руках. Длинные бокалы под шампанское, розовая этикетка на бутылке, будто крылья летучей мыши. Dom Perignon. Вкуснятина. Кирилл как-то раз приносил. Дорогущее.

Надя и усатый цедят по глоточку, воркуют. Умиротворяющая картинка. Лакей ждет указаний, на подносе тяжелая книга в темном кожаном переплете. Катерина и не заметила ее сразу. Надежде подали книгу. Оказалось, это тетрадь. Толстая, скрепленная скобой. Надежда открыла страницу, сделала запись ручкой с блестящим пером, что услужливо подал лакей.

Щебечет, улыбаясь усатому. Тот кивает и пыхает дымом сигары в голубизну потолка. Потом они говорили, лакей разливал шампанское, они чокались через стол и улыбались.

Потускнела в холодном стекле картинка дорогой обстановки, растворились за окном пальмы и бронза люстр, усатый и счастливая Надя. Все исчезло.

Катерина набросила на покатые плечи рамы накидку белого шелка. Осталось чувство легкой тревоги, хотя только что Катерина искренне радовалась за подругу.

– Ну, ты как? – она подала Надежде стакан воды. Теперь вода всегда была под рукой, в центре столика, среди пузырьков с маслами.

Надя отмахнулась, радостно откинулась на спинку стула, глаза блестели.

– Ты прикинь, лапуль, похоже, видела я себя столбовою дворянкой. Подать мне шампанского, гулять так гулять!

И потянулась пухлыми ручками, будто со сна, зевнула.

– Veux boire pour mon conte de fées^[12].

– Шампанского нет, Надюш, и давай по-русски, твой французский хорош, но ни бельмеса не понимаю.

Катерина глотнула приготовленной воды. Сердце стучало: «Бум-бум, что-то не так, что-то не так, больно все хорошо». В чем подвох, где опасность?

– Ты на каком языке с усатым говорила, он кто вообще? Я пока не очень разобралась в ситуации, тревожно мне за тебя.

Надежда рассмеялась, вспорхнула бабочкой со стула, увела ногу в сторону, правую руку вытягивая перед грудью, ногой отбивала такт.

Тра-та-та, та.

– Тревожно?

Тра-та-та.

– Ты с ума сошла, лапуль? Я видела рай. Тра-та-та, та – зацокала языком. – Не боись, все путем. Пальмы видала? До неба! Солнце можно рукой потрогать, дом как замок, тридцать слуг, наверно, а бассейн, как в спорткомплексе на Василеостровском. Была? Не-е-т? Да ты что. Чума. И вот что – чувствую, хозяйка я там, лапуль, не в гостях. Тра-та-та, тра-та-та, мы возьмем с собой кота.

И будто пластинка проела завод и остановилась. Надя опустила руки, присела на диван, откинула голову на высокую спинку.

– Неужели и мне в этой жизни попрет, а, лапуль. Не проходит ощущение, что я застряла в некой жопе. Неплохо все вроде, работа, танцы. Муж вон по Франциям бегает. И радостно, если со стороны смотреть, а кайфа нет, лапуль, полета нет внутреннего. Танцы, конечно, мое, я чувствую, фламенко дает радость, но без огня. Страсти мне не хватает. Хочется зажечь, увлечь народ, знаешь, чтобы визжали от радости, к ногам при моем появлении падали, на руках носили и портреты с меня писали. Круто я заявила, да?

– Ну не парься, обустроится твой Матвей во Франции, – Катерина понимала, что сейчас несет чепуху, чутье подсказывало, что ниточка Мотя-Надя оборвалась, но остановить себя не смогла, не успела. – Станешь европейкой, Франция не самое плохое место на земле. Будешь фламенко свое танцевать или детишек учить. Вот и увлечешь зрителей. Жанку в горы зазовешь. Фотки нам пришлешь с видами.

Надежда раскраснелась, замахала руками:

– Лапуль, проехали. Матвей, Франция – все это мутная муть в сравнении с тем, что я видела. Там, в доме, лапуль, я размах почувствовала. Не знаю, как тебе объяснить, я там – главное действующее лицо. Вокруг меня все вертится. Понимаешь? Это такой крутяк! Вау! Не объяснить. Я за пять минут поняла состояние старухи из «Сказки о Золотой рыбке» – это как хороший приход. И дороги обратной нет, я уже наркоманка, я подсела на роскошную жизнь.

Они переместились на кухню. Катерина поставила чайник, достала из холодильника так и нетронутый девочками «Киевский».

– Не знаю, что и сказать, Надь, ты проанализируй увиденное, разложи по полочкам, что за место, что за тетрадка, о чем говорили?

Надежда присела к окну, улыбнулась загадочно:

– Ты видела платье, лапуль. «Армани», очуметь стильное, да? Представляешь, сколько такое стоит? Я нет. Маман в осадок выпадет, когда я фотку пришлю, запомни мои слова. Назло пошлю, пусть икает, она любит такие цвета. Пусть, сука, ночь не поспит, а день – на таблетках от зависти. А серьги, лапуль, это ж невероятно! Это, считай, по «Мерседесу» Мары на каждой мочке, я в камешках понимаю чуток. Ох, блин, ну и жизнь намечается, чума чумовая. Мара в сравнение со мной нищета.

Вот вся Надя как на ладони. Катерина осторожно выложила кусок торта на тарелочку. Думает об одном, на языке второе, в планах противоположенное. Интересно, это Мотя ее сленгом нашпиговал, словно колбаску? Матвей хоть и окончил техникум физкультурный, как выражалась Мара, но в голове, кроме гор и снега, ничего не наблюдалось. А Катерине всегда казалось, там вообще только жесткий подтаявший наст. Но зато мужчинка красивый и фигура-огонь. Как у Кирилла.

И опять будто укололо в груди. Да что же такое, в конце концов, что этот Кирилл постоянно в голову лезет? Катерина тряхнула кудрями, пододвинула подруге блюдце.

– Надюша, тебе побольше кусочек?

«Киевский» слыл у девочек самым любимым, но в прошлый вечер никто к сладкому не притронулся, а Катерина торты не любила.

– Не, лапуль, – замахала руками Надя. – Ты что, время позднее, до двух часов дня можно сладкое. Я ни-ни. Я на диете после твоего погружения. Чай буду, раз ни шампусика, ни травы.

– Ты на вопрос не ответила.

– Да? Да кто его знает, о чем говорили, лапуль. Я будто со стороны кино про себя смотрела, вообще ничего не поняла. Язык вроде испанский. Другое дело – кожаная тетрадь, формулами исписана. Там чистая химия – по моему профилю, прикинь. С расчетами, с цифрами, с названиями городов. Лас-Вегас, Сан-Франциско, Лос-Анджелес. Надо будет полистать учебники, в инете поковыряться, я две формулы запомнила наполовину. И они, лапуль, совсем непростые.

– Ну хорошо. Если захочешь, можем попробовать на четыре года прыгнуть. У Маринки вон получилось.

Катерине понравилась формулировка «прыгнуть» – как в фантастическом фильме. А, по сути, разве не фантастика? Вот только кино у подруг какое-то драматическое, а Катерина предпочла бы шпионские заморочки, ну или комедии в стиле «Копы в юбках».

Вот у Нади ничего так сюжет вырисовывается, пока позитивный. Или все же с душком... Время покажет.

– Или второй заход на четыре года. Или третий на пять. Что скажешь, Надюш?

– Не, лапуль, торопиться не надо, помнишь, как в кино про Шурика? Надо прояснить, что за формулы в тетради, тогда и решу. Так правильно будет, и за будущее девчонок я рада, лапуль, флаг им в руки, если все хорошо. А Маре и паровоз навстречу.

Что за кино про Шурика, Катерина не вспомнила, а вот про паровоз подумалось – это жестко, знала бы ты еще, какое у нее будущее.

– Кстати, как мама? Не болеет?

И Катерина пожалела, что задала столь невинный вопрос. Надя дернулась, будто током шарахнуло, щеки покрылись румянцем. Расплескав чай, бухнула чашку на стол.

– Да пошла она в задницу, лапуль, далеко и надолго. И даже не спрашивай почему. Я с ней после свадьбы раза два только и говорила, да раз в гости ходили с Матвеем. Сдуру. Знаешь, что она мне заявила за день до росписи? Что для идиотки, как я, вполне нормальный кандидат. Такой же кретин, только с членом. И вот как я должна реагировать? Мало того, что отца из семьи выжила, так и Мотю видеть со мной не желала, весь мозг вынесла. Она же и на свадьбу-то не пришла – мать, блин. Прислала цветы. Прикинь – лилии, лапуль, которые я терпеть не могу, и открытку – «Живите счастливо». Звоню, а она – приболела, мол, но поздравляю, надеюсь, вы хоть год продержитесь вместе. И это, лапуль, мать, не тетка с улицы, не бабка чужая.

Надя запнулась, замерла, будто что вспомнила.

– Отец бы никогда так не поступил. И мы как идиоты после этого поперлись наведать типа больную, молодожены, а Мотя там ляпнул еще не в тему, как обычно, впрочем. Мудак.

Надежда зло рассмеялась, встряхнув головой:

– Finita la komediа, уеду вот к пальмам, лапуль, и на фиг ее, ни письма, ни строчки. Хватит!

«Интересно, – удивилась Катерина, – ведь вместе не один сезон „Голоса“ просмотрели, а личное только сейчас из Надежды вылилось. Виденья так повлияли или набралось до краев?»

* * *

Маргариту Богдановну Кудрявцеву Мара помнила очень хорошо. Та слыла женщиной жесткой, на компромиссы не шла и высказываться умела и любила резко и недвусмысленно. Политику жизни проповедовала Наде несложную: сделай дело, а после – дело, отложенное на завтра.

Как работник Минкультуры, отвечавший за хранение уникальных документов в архивах, разбросанных по городу в непомерном количестве, Маргарита Богдановна требовала от дочери порядка, организованности и четко выстроенных целей в жизни. И лучше, если они прописаны на бумаге или занесены в файл. И не ленилась, ежедневно проверяла – правильно ли дочь вносит данные, следует ли написанному.

Находя ошибку, сердилась, надувала щеки и орала, что растит бестолочь и недотепу. И путь ей один – в проститутки. Самолично рисовала Надежде таблицы: школа-предметы-оценки, текущие-итоговые. Дополнительные курсы: химия, литература, языки. И снова – успехи, оценки преподов. Чокнуться можно.

К моменту поступления Нади в университет контроль усилился, тем более к тому времени последовал развод с мужем, и под присмотром осталась лишь дочь. Институт-предметы, успеваемость-сессии, дипломные работы-зачет. Отчетность по итогам года.

Из-за правильности всего и вся Маргарита Богдановна в близком кругу слыла помешанной. Сериалы – пустышка для мозга, детективы не литература, мясо по вечерам вредно, булки до двенадцати дня, вино – яд, курение – наркотик. Ну и отдельные предписания для любимой дочурки: домой до десяти, мальчик из проверенной семьи, дискотеки и клубы – гнезда разврата, красота должна быть естественной, в кровать исключительно через ЗАГС, ну и прочее, отчего у Нади наверняка заворачивались уши. На четвертом курсе та благополучно съехала в маленькую квартирку, втихую купленную отцом.

Катерина про все знала не понаслышке, ей и самой перепало от тети Риты. В школьные годы засиделись как-то вечером у Надежды, якобы за уроками. Слушали «Рамштайн», у Надьки были отличные колонки. Прыгали как чумные под Scooter, а устав, унеслись вместе с Ираклием в Лондон-Париж. И в этот момент в комнату ворвалась Маргарита Богдановна, что еще на подходе, услышав орущую музыку, завелась подобно грузовику. От ее крика стыла кровь в жилах. Новенький плеер iPod был нещадно разбит подвернувшейся под руку вазой.

– Ну прости, Надюш, не знала, что нагорело так, – сказала Катерина.

– Да ладно, а то ты не в курсе, – вздохнула, поостыв, Надя, – пойду я, лапуль, не дают мне покоя формулы, да и поздно уже. Позвоню, как чего выясню.

Она ойкнула, достала телефон и быстро записала в блокноте:

C₂₁O₃Н₅.

Это пока не забыла.

– Ну все, лапуль, полетела.

Глава 12. Вспоминай, Наденька, вспоминай...

Домой Надежда добиралась на такси. Несмотря на позднее время, не терпелось сесть за компьютер, поковыряться в файлах пятилетней давности, похоже, там скрывалась подсказка по формулам из видения. Вроде бы скидывала их на почту. Вопрос, на какую. От одного gmail ящика потеряла и пароль, и логин.

В такси она не находила себе места, ерзала на заднем сиденье, пугала репликами пожилого водителя:

– J'aime ça et au diable Moscou. Pas vrai grand-père?^[13]

И хотя «р-р-р» звучала великолепно, в моменте это не имело для нее значения. Водитель с тревогой посматривал в зеркало заднего вида, где чудная блондинка бормотала на незнакомом языке, то раскачиваясь из стороны в сторону, то вдруг застывая на месте. Он принюхивался, но кроме одуряющего запаха духов и табачного дыма, ничего не учуял.

Надя поежилась, показалось, в машине прохладно. Ей стало абсолютно наплевать на французский и на холодное и продуваемое ветрами Шамони. Зачем? Сколько можно обманываться и прикрываться красивой легендой о Моте.

Муж оказался сволочью, улетел на очередные «треньки», так он называл тренировки, и отписался потом в WhatsApp:

– Прости меня, птенчик, нам придется расстаться.

– Reptile.

Фраза прозвучала угрожающе. На светофоре водитель обернулся.

– Все хорошо?

– Это не вам, это про мужа. На французском.

Водитель хмыкнул. Наде жутко хотелось курить, но сигареты у Катюшки забыла.

И телефон не берет Мотя-Матвей, сто граммов налей. Она бы ему сказала, что думает. Вычеркнул ее из социальных сетей, будто и не было, удалил, тварь, все совместные фотки. И будто специально выставляет умопомрачительные виды гор с какой-то девкой в золотых очках.

– Racaille. Сволочь.

Таксист вскинул глаза, усмехнулся:

– Крепко он вас достал.

В окне мелькала набережная, окольцованная чугунной оградой, сверкнуло подсвеченным шпилем Адмиралтейство, в холодной Неве плавали отблески фонарей. Надя прижала к груди сумочку. Хватит постить его фотки и делать вид, что все супер. Сегодня она оказалась в иной реальности, посмотрела свою новую жизнь. И с Мотей пора разводиться, брак будет только мешать.

При мысли о будущем тело наполнилось радостью до озноба, до трясучки. Досадно, что нельзя похвастаться матери. Надя так и видела, как вывалит новость о грядущем переезде и вызовет у матери сгусток желчи. Эх, жаль, нескоро. Два года. Ну, подождем.

Она расслабилась, переключилась на формулы. Мелькнули Ростральные колонны. Мозг увлеченно листал химические термины и выдавал комментарии:

«Пиперазины? Оказывает парализующее действие на нематод, нарушая функцию их нервно-мышечной системы. Не похоже, это из другой оперы. Думай, Надюша, думай».

Водитель включил радио, под ударные ритмично начитывала текст солистка группы «Банд Эрос». На музыку Надя не реагировала, увязла в химических составляющих:

«Мефедрон, метилон? Химические соединения класса амфетаминов подкласса катинонов, психостимуляторы. Нет-нет, далековато».

На пятом курсе Саша Голубев, малорослый худой однокурсник с бельмом на глазу, озабоченный «волшебными» таблетками типа экстази и чего бы где покурить, подкатил после последней пары с неоднозначной просьбой. Сунул в руки записку. Она прочла и послала очумевшего Сашку куда подальше, заявка тянула на неприлично долгий срок в местах отдаленных.

Но у Нади проснулся чисто научный интерес.

«Метилфенидат? Является ингибитором обратного захвата норадреналина (норэпинефрина) и дофамина в пресинаптические нейроны. Может стимулировать ЦНС. Нет, это 3-замещенный, но вроде близко».

Тогда она зажала листок в кулаке, намереваясь выбросить в порыве гнева. Вечером аккуратно разгладила на столе. Больше месяца решала замысловатую задачку. Полистала учебники по фармакологии, повисела на англоязычных сайтах, покопалась в диссертациях фармацевтов, потрепалась на закрытых форумах с химиками.

И на бумаге у нее получилось. По формуле все вроде бы гладко, и в таком соединении эффект мог превзойти все ожидания, но для проверки требовалась лаборатория. Так что этим все и закончилось. Надя назвала вещество «кристаллом любви» и спрятала записи от греха подальше. Голубеву ничего не сказала, и слава богу, вскоре он засыпался с импровизированной лабораторией где-то в районе Старой деревни. По курсу поползли нехорошие разговоры, а пару человек таскали на допросы.

Она пять раз перекрестилась (хотя и не верила в бога), что не отдала готовый рецепт и сама не приняла участие в приготовлении. Осталась еще думалка на плечах. Надежду не тронули. Сашке, она слышала, впаяли десятку.

«4-замещенные? Схожи с псилоцинами? Оказывает психоактивное действие, проявляет высокое сродство к серотониновым рецепторам 5-HT2A».

Ее дом тянулся длинной тенью вдоль набережной, машина уткнулась в черноту арки, лампочку опять кто-то выбил. Расплатившись, Надежда выскочила, не дожидаясь сдачи, тело трясло, словно в агонии. Вспоминать было сложно, столько времени прошло, знания затерлись, но ведь не должен потеряться файл.

В конце концов, у нее сохранились учебники, интернет сильно шагнул вперед, она разберется, найдет ту тропочку, что приведет хозяйкой в роскошный дом.

Ей захотелось петь и танцевать прям на черной ленте асфальта. Стало радостно и горячо, будто в голове взрывалось пузырьками шампанское. Петь хотелось до спазмов в горле. И в подъезде она не выдержала и заорала:

– Il est où le bonheur? Il est où? Il est où?^[14]

Раз проявилась такая яркая картинка ее жизни, значит, тому и быть. Не нужно ничего менять, надо просто следовать в указанном направлении и прилагать немного усилий. Катерине она доверяла, не обманет подруга, не тот человечек. И такая сила у нее – жуть, волнами исходит и пробивает аж до мурашек.

Откуда? Неужели и вправду Меликки настоящая ведьма? Тогда и Катерина типа того... Ух ты, бл#ха-муха.

Но думать о мистических составляющих родственников Катерины не хотелось. Надя нажала кнопку вызова лифта. Загудели металлом тросы.

Так, продолжим главные изыскания.

«3-замещенный метилфентанил. Синтетический опиоидный анальгетик, производное фентанила. В 6000 раз превышает морфин по анальгетической активности. Господи, да что же такое, ведь должна найти файл».

Она прижалась спиной к стенке лифта, сползла на пол, в висках заломило, показалось: еще немного, и мозг взорвется.

«Стоп, – схватилась руками за голову, – надо переключиться, срочно уйти от формул. Музыка поможет, только она».

Кристоф Маэ на какое-то время вытеснил разбор химических формул.

– Il est où le bonheur? Il est où? Il est où?

Да, может быть, французский не нужен, но ведь красивый, зараза, пусть останется, вдруг пригодится. Теперь ей необходим испанский, и надо перезаписаться на курсы.

Надя влетела в узкую прихожую, сбросила замызганные сапоги, сдернула куртку. Идея о Франции, заложенная столь крепко в голову, не выкорчевывалась, наплывала остроконечными крышами на фоне заснеженных гор.

«Тьфу. Там же снег по полгода в этой Шамони, а летом дожди. Ни пальм тебе и ни моря, – уговаривала себя Надежда. – Ну не плюнет она в лицо Моте, да черт с ним. Господи, опять об этом, забудь уже. Забудь. Пой, птенчик, пой».

– ll est là l'bonheur, il est là, il est là^[15].

Она проскочила на кухню, достала из ящика стола спичечный коробок, нашарила там же папиросы «Бристоль» в жесткой блестящей упаковке. Заученным движением выкрошила одну, смешала с желтым содержимым из коробка.

Руки дрожали – то ли от радости, от желания побыстрее затянуться, возможно, от музыки, звучащей в голове. Крик снова вырвался сам по себе.

– Il est là l'bonheur, il est là, il est là.

Затолкала получившийся комочек в узкое бумажное жерло. Открыла ноутбук, чиркнула спичкой, глубоко затянулась... Выдохнула колечко сладковатого дыма. От лампы светильника пролегли два лучика и уткнулись прям в ее лоб. Сверкнуло.

«Космос на проводе, слушает вас. Говорите».

Пространство дернулось, она улыбнулась, включила ноут и нашла в закладках закрытый химический форум.

«Ну что же, посмотрим, чем я так озабочена в золотом моем будущем, половину формулы помню. Але – помогите, коллеги».

Глава 13. Бизнес, ничего личного

К концу очередной недели Катерина морально и физически выдохлась. Работы над открытием салона вышли на новый виток, и голова ее шла кругом. Пафосный дизайнер, присланной Мариной, запросил доплату за создание прототипов в 3D. Без них Катерина не могла определиться с цветовой палитрой и подобрать подходящие бренды мебели и оборудования. Плюс пришлось раскошелиться на план электрики и слаботочных систем.

Катерина не понимала, про какие системы втолковывает дизайнер, и только с третьего раза врубилась, что речь об интернете, видео- и аудио- кабелях. Это опять же Мара настояла развесить телевизоры на всех стенах и поставить хорошую аудиоаппаратуру. С этим аспектом Катерина была согласна – сегодня модно смотреть телек во время процедур. Клиента надо любить, иначе он не вернется. Мара являлась полноценным партнером, пакет документов о финансировании и разделение долей они подписали задолго до появления в квартире бабули и удивительного зеркала.

После подписания Катерина получила от Марины новые, будто только из-под печатного станка, кирпичики пятитысячных купюр. Внесла их вместе с займом от матери на расчетный счет ИП Ерошенкова. И понеслось.

Бухгалтер едва успевала оплачивать счета за мебель, за оборудование, сметы за ремонт, за первый и последний месяц аренды. А по ходу работ выяснилось про кондиционирование и водоснабжение, про договоры на вывоз мусора и медицинских отходов (словно у них поликлиника, а не салон красоты), договор на утилизацию люминесцентных ламп, проведение дезинфекции, соглашение с прачечной. Тут подоспела оплата фискальных накопителей, договор регистрации кассы и эквайринг с банком.

«А-а-а-а! – Катерине хотелось орать на весь мир. – Кто сказал, что бизнес – плевое дело?!»

«Это невозможно! – повторяла она, расхаживая по пустым помещениям салона. – Это безумие».

Предпринимательство казалось ей делом простым, не замороченным, во всяком случае, так виделось со стороны. После беготни по десятку инстанций она не чувствовала ног, от организационных дум разрывало голову. А еще требовалось создать правила, расписания и положения, приказы и книги учета, журналы и табели, графики и инструкции.

И пока ремонтники шпаклевали и красили стены, а электрики тянули пластиковые короба с проводами, до Катерины дошло понимание, что без помощника не обойтись.

Когда в квартире витал мужской дух и, протянув спросонья руку, она ощущала жилистое тело Кирилла и слышала его дыхание, то понимала, что может рассчитывать на его советы и поддержку, а возможно, и связи. Все-таки держать автосервис в прибыли – уметь надо, а у Кирилла получалось неплохо. Но про Кирилла пришлось забыть.

И процесс забывания, собственно, проходил неоднозначно. Она умудрялась встречать Кирилла с удивительной частотой и порой в местах весьма нежданных. То он сидел в кофейне в двух шагах от метро, лениво наблюдая в окно за потоком прохожих, а Катерине казалось, высматривал только ее.

Она невольно ускоряла шаг, и тогда Кирилл приветливо махал рукой сквозь стекло. То он вдруг оказывался за спиной в метро и, встав на ступеньку выше или ниже, смотрел на нее в упор немигающим взглядом и ухмылялся. Приходилось отворачиваться или срываться и нестись вниз по жестким ступеням. Хуже, когда он вдруг появлялся в вагоне метро в самый час пик.

Так было раз или два. Кирилл пробивал брешь сквозь прижатые друг к другу тела и приваливался к ее спине. Она слышала его «Армани», его запах силы и наглости.

Порой он мелькал в толпе покупателей гипермаркета, когда она медитировала в змееподобной очереди на кассу.

Тут Кирилл пускал в дело свой звучный баритон и кричал, заставляя ее краснеть: «Девушка, вот вы, в длинном пальто цвета спелого мандарина. Вы потеряли любовь в отделе „Товары для дома и отдыха“. Только что любовь выпала у вас из области сердца, и, о чудо – любовь не разбилась, я подобрал».

Народ улыбался, озирался, ища потерявшую любовь. Кирилл проталкивался к кассе, и Катерина бросала тележку с продуктами и спешила на выход.

Недавно она натолкнулась на опостылевший «БМВ» возле собственного подъезда. Капот машины отдавал едва осязаемым теплом, а значит, стоит недавно. Хозяина в округе не наблюдалось, и Катерина со страхом вошла в подъезд, вглядываясь в пролеты лестничных маршей: нет ли знакомой тени, принюхиваясь, не витает ли знакомый, опостылевший аромат. Все эти инсинуации напрягали и тревожили до трясучки.

На случайности не походило, Кирилл ее однозначно преследовал, и что с этим делать, Катерина не понимала. Да и с бизнесом осталась один на один, не считая труднодоступной Мары, чей телефон вечно занят, да очумелого дизайнера, который, как Катерине казалось, имел цель втюхать все самое дорогое, что было в городе.

Рассказать Маре о навязчивом поведении жениха в отставке в голову не приходило. Стыдно, что не может сама решить личные проблемы. Но Кирилл был так настойчив, что она все-таки ей позвонила, но по другому поводу. Попросила человека в помощь по бизнесу. На время, порешать все эти организационные моменты.

Мара после «погружений» появлялась в салоне пару раз, отрешенная, завернутая в размышления, словно в саван. На немые вопросы Катерины ответила с несвойственной грустью, что помимо раздумий об извращенном падении Дмитрия Вячеславовича с чиновничьего Олимпа и полном крушении собственных планов, ее мучило отвращенье к воде. И в связи с этим она приняла ряд решений.

Катерина ушам не верила: Мара выставила на продажу швертбот? Это небо на землю упало?

– Прямо вот так сразу? Не торопишься? Время же есть, Марин.

– Блин, не знаю, Катюх. Ты представь, вступаю на борт – и понеслось, в голове голос доктора с островов: «У вас осложненный перелом». Меня тошнить начинает, затылок ноет, и ведь еще ничего не делала, только паруса начала «раздевать», а руки уже трясутся. Сижу на кокпите и слезами давлюсь, вижу себя к кровати прикованной, в жопе мира, никому не нужной. Это я, Катюх, я, Мара, сижу, бл#дь, и плачу. Ты где-нибудь видала такое? Что за херня творится.

– Внутренние позывы к изменению, – сказала Катерина, – поскольку сознанием получена информация о будущем, оно распознало в картинках угрозу, ну и соответственно, выдает реакции и сигналы к изменению. А ты их либо воспринимаешь, либо игнорируешь.

Мара посмотрела на Катерину, словно увидела подругу впервые:

– Я не пойму, ты на стилиста училась или на психолога?

– Прочла умную книжку о работе сознания, очень толково разложено все по полочкам. Сейчас погрузилась в мифологию. Сказания народов севера, эпос, финны-карелы, вепсы, – сказала Катерина. – Ты ж понимаешь, профессиональный интерес.

– Однако, неожиданно, – с уважением протянула Мара, достала сигареты и прикурила. – А я вот себя не узнаю, Катюх. Все думала, как я без гонок жить буду, а пришла домой в воскресенье и смела все кубки, медали в пакет. И на помойку. Считаю этот этап жизни закрытым. И кстати, – она потрогала голову. – Тыква реально стала болеть поменьше, прикинь, подтвердила правильность решения.

– Что с помощником, Марин?

– Есть один красавчик. У Дмитрия Вячеславовича крутится правой рукой. Пришлю на днях. Филаретом зовут.

«Уже хорошо», – решила тогда Катерина.

Много от Мары она требовать не могла, и так повезло, помещение в аренду от городской администрации за смешные копейки помог оформить Пусик, ну то есть Дмитрий Вячеславович.

Но время шло, Филарет не проявился, государственные инстанции выносили мозг, и Катерина выкручивалась, как половая тряпка. Вот и в тот вечер, приняв душ, она настругала салата, натерла чесночку, и острый запашок его витал по кухне, будоража аппетит. Только подумала, что к салату неплохо выпить вина, открыла «Киндзмараули», сделала первый глоток, в тот момент раздался звонок.

На пороге стояла бледная, осунувшаяся, словно сбежавшая из больницы, Жанна.

Глава 14. Жанна

Субботнее откровение у Катерины перевернуло понятный и уютный мир Жанны. Разорвало столь отлаженную жизнь, сплетенную в толстенный жгут из профессиональной увлеченности, семейного благополучия и хобби, питающего энергией всю связку.

Как возможно разорвать такой тугой канат, она не понимала. Да и за что? Почему именно она должна уйти столь рано, не укладывалось в голове. Кого она там, наверху, прогневала. И чем? Эй, боги, ау! Совести у вас нет.

Она честно впахивает в трех больницах. Сидит по ночам на англоязычных сайтах, выискивая свежие работы по глаукоме, катаракте глаза, патологии глазной орбиты. И пусть коллеги говорят, что зацикленность приводит к выгоранию, это к ней не относится, она чувствует, что способна на большее.

И семейный тыл ее крепок – рядом Максим. Неважно, что младше на каких-то два года, они на одной волне. Муж надежен и предан – вот его главные качества. К ее приходу часто готовит ужины. Присядет напротив с бокалом пива (есть нехорошая привычка) и слушает ее рассказы о сложных дневных операциях и нерасторопных медсестрах, о вечно жужжащим и недовольном Валерьяне Карловиче – зав. отделением, о несчастных клиентах, что вдруг проснулись и не увидели света.

Она умеет рассказывать, муж обладает способностью слушать, дар, который редко встретишь в мужчинах, а может, за это и полюбила. Ах да, ведь еще Максим неутомим в постели, ему всегда мало.

Она даже как-то подумала, не принимает ли муж тайком виагру? Но сама испугалась той мысли, ну вот такая физиология у него, а у нее другая.

М-да. Собственно говоря, когда у тебя в голове, как на экране монитора, день и ночь висят зрачки в четырех стадиях атрофии глазного нерва, неуемность мужа кажется немного излишней.

Она не любит вспоминать, что живут они в квартире, купленной на деньги мамы Максима, чиновницы из далекого Киева. Жанна перекрестилась, узнав, что свекровь не переносит влажный климат Санкт-Петербурга. Ее посещенья обычно редки и быстротечны.

Зато Макс обожает Питер. Говорит, что здесь его корни, дед и бабка погибли в блокаду.

«Я отдаю дань любимому городу», – заявляет обычно Макс после третьего бокала пива.

Сверх этой нормы Жанна ему не позволяет – Максиму сносит голову, и он требует непристойного секса на кухне. Городу муж великодушно «отдал» два массажных салона и магазин косметики «Подружка», открытый по франшизе. Бизнесмен из него нулевой.

Жанна мысленно благодарна свекрови – та отказала сынуле в покупке универсама «Верный» за неслыханные миллионы. Благополучно профукал бы и его.

Есть одно пренеприятное «но». Муж по три раза на дню звонит в Киев мамуле. Делится своим счастьем, словно ребенок, и пересказывает эпизоды их личной жизни. Говорит, мама весьма любопытна. Для Жанны это сильнейший раздражитель.

«Тыл у тебя надежен, – уверяет ее Мара, – хороший мужик достался, крепкий».

Что она имеет в виду под словом «крепкий», Жанне неясно. Мара с Максимом закрутили агентство, связанное с недвижимостью, около полугода назад подруга вышла из доли, и рулить предприятием остался Максим. Продал дома, участки, квартиры. Работы хватает, и пока он справляется.

Ну и горы. Жанна долго не могла определить, на какое место поставить эту тягу к вершинам на грани неба. Когда на подъеме готово выскочить сердце. Когда не хватает воздуха и валит усталость с ног, и каждый твой шаг может быть последним. Когда вступаешь на плато и очарованная, орешь от восторга и хочешь обнять весь мир.

Она ставит горы между офтальмологией и семьей. По крайней мере, так честно. Никогда не говорила о данном факте Максиму, дабы не расстраивать, хобби муж не поддерживал. Это, наверно, единственное, в чем они не сходятся. Он обожает море.

Когда отдыхали в Турции, Макс по утрам бегал на пляж медитировать и азартно, словно мальчишка, фотографировал восходы, закаты, выставлял фотки в Facebook, собирал лайки. И, конечно, делился всем с мамой. Утром, в обед и вечером. Жанна искренне поражалась, неужели свекрови и впрямь интересно, чем кормят в далекой Турции ее упитанного сыночка. Лучше бы поинтересовалась, почему он до сих пор не научился плавать.

Макс искренне считал, что лежать на шезлонге, вдыхая целебный воздух с привкусом йода, гораздо приятнее, чем купаться. Чудак.

«Море, море, мир бездонный»^[16].

К тому времени, когда она в состоянии шока выскочила от Катерины, мотивчик уже засел в голове. Она запомнила ту картинку, кажется, навсегда. Не вытравить, не закрасить.

Бурлящая, возникшая на ровном месте волна стремительно уносит от берега ее натренированное, упругое и сильное тело. Она в панике бьется с миллиардами закрученных в спираль воздушных пузырьков и проигрывает. Ей казалось, что, хлебая соленую воду пополам с водорослями, она орет во всю мощь легких, и люди срываются с шезлонгов, спешат на выручку и спускают лодки, и от волейбольной площадки бежит чернокожий туземец, крутя в руках красно-белый спасательный круг.

То был писк перепуганного насмерть сознания. Только ветер раскачивал над водой напевания Максима на роскошном деревянном шезлонге.

«Море, море. Мир бездонный».

Жанна предполагала, что это могло быть за место. Максим множество раз заговаривал о райском острове, бархатном песке его пляжей, манговом фреше и невообразимо красивых закатах. Бали. Черт его подери.

Худшего морального дискомфорта Жанна никогда не испытывала, даже в горах, в сложных погодных условиях. После увиденного страх смерти жег изнутри, размышления тормозились, краски тускнели, а голоса и звуки реальности теряли насыщенность, становясь глухими и неразборчивыми.

В понедельник вернулся Максим, и к этому времени она пришла в относительную норму. Провела две операции на катаракте, повздорила и помирилась с Валерьяном, провисла две ночи в интернете, выясняя, что может убить тридцатилетнюю, тренированную в горных восхождениях женщину. Утопить так легко и непринужденно.

Убийца имел имя. Отбойное течение – RIP CURRENT. В простонародье его именовали «тягун», и возникал он достаточно часто. Жанна впервые о таком слышала. Потоки воды, стремясь к берегу, в один момент разрывают волны и стремительно уходят в море, затягивая все на своем пути.

Она просканировала блоги и форумы, нашла описания сотни случаев попадания в тягун. Статистика удручала. Почему молчат турагенты, засылая граждан на далекие и близкие пляжи, не предупреждают об опасности отельные менеджеры при заселении, неужели сложно напечатать буклет типа «Туда не ходи, снег башка попадет, совсем мертвый будешь».

Только на Пхукете утонуло за год более двухсот человек, из них пятьдесят попавших в отбойник. В том числе россияне. Черное море – шестнадцать случаев, Индия – за двадцать, Шри-Ланка, Кипр, Израиль, Крит.

От прочитанного кружилась голова и пробирала дрожь. Бали. Не менее тридцати человек за год. Почему Максим потащил ее на этот экзотический остров, в отель, где на пляже не предусмотрено элементарных спасателей?

Нет. Никакого моря. Бассейн на худой конец и любимые горы. Группа собирается покорять Килиманджаро, и она с ними. А Максима надо научить плавать. И приступить к этому не откладывая.

Жанна прошлась по сайтам, выбрала «Фитнес-Хаус» на Маршала Блюхера, поближе к дому, и записала мужа к тренеру по плаванью.

«В любом случае – необходимый навык», – думала она.

И твердо решила от моря держатся подальше. Пробежала пальчиками по клавишам компа, вбивая в поиск само спасение на воде, основные правила.

И на всякий случай выучила главное – при тягуне плыть исключительно вдоль берега.

Вздохнула: «Не дай бог, пригодится».

Однако в душе поселилось беспокойство. К середине недели Жанна поняла причину – мать, не единожды повторявшая, что гадать и предсказывать – против законов веры. И ладно бы мать заглядывала в синагогу постоянно, так нет, посещала два раза в год, на еврейский Новый год и еврейскую Пасху.

Зато при каждом удобном случае ссылалась на Талмуд, чем вызывала недовольство отца, верящего исключительно в силу науки. Жанна относилась к материнским замечаниям терпимо, а к вопросам веры безразлично. Хотя при замужестве мать уговорила Жанну оставить фамилию Бриннер, берущую истоки с восемнадцатого века. Максим пожал плечами и согласился, свекровь выразила недоумение, но не настаивала.

«Да и мало ли что случится в России, – объясняла ее мать, – всегда будет возможность уехать на Родину».

Жанне речи казались странными, прожить почти шестьдесят лет в Питере и называть Родиной далекий и душный Израиль. Мать навещала Святую Землю дважды, первый раз прогулялась с экскурсией в Иерусалим, во второй гостила у Ирины, родной сестры, принявшей после переезда нежное имя Ирис.

В общем, разделаться с внутренним страданием помог интернет. Жанна нашла кучу отсылок на объяснения раввина об отношении к гаданию в иудаизме. Ответ свелся к следующему: человек подобен пассажиру в автобусе, где водитель – Всевышний, а мир – шоссе. Надо полагаться на Всевышнего, который и привезет каждого к месту назначения. Жанна с этим категорически не могла согласиться.

«Если билет на рейс под названием „жизнь“ куплен, то пункт назначения „дно Индийского океана“ абсолютно не моя станция», – рассуждала она, рассматривая на карте точку, откуда ее, возможно, снесло течением.

«Лет в семьдесят пять, – сказала она веснушчатому отражению в зеркале, – да и ладно, унесло так унесло. Но не в тридцать же. Тем более что и не родила».

К материнству предполагалось подойти после Эвереста, как раз после тридцатки.

«Ага, – щелкнуло в голове, – стоит ли рассматривать отсутствие ребенка как возможную причину? Непонятно».

Зато мать не уставала донимать при встречах: «Ну что же вы, молодые, здоровые, все оттягиваете, не порадуете родителей внуками. Вот роди двоих и бегай по камням сколько влезет».

А вот вздохов свекрови, занятой бесконечными заседаниями и другими «стратегическими» вопросами, как выражается Максим, Жанна не слышала.

«В чем-то мать права, – думала Жанна, – оттягивать беременность при текущем раскладе не имеет смысла, да и мужу стоит про предсказание рассказать. И решать вместе, как быть и что делать».

Она попыталась представить его реакцию: «Дорогой, не волнуйся и не падай в обморок, через три года я утону».

И не могла решиться.

Разум подталкивал позвонить Катерине, но Жанна интуитивно, а скорее в страхе отбрасывала эту мысль, не давая развиться. Почему-то казалось, что именно подруга виновата в будущей трагедии.

Жанна смутно припоминала, как в детстве теряла сознание от укусов то ли пчел, то ли диких ос, и случилось это в деревне у бабушки Катерины. Эпизод неприятный. Жанна очнулась тогда на печи, обмазанная с ног до головы грязью, отдающей болотом. Еще сутки глотала горькие отвары, не в силах шевельнуться, тело опухло и покрылось коростой. Больше суток спала. Помнила произошедшее смутно, словно в тумане. Родителям сказала, что простыла.

К чему сейчас вспомнила, тоже не понимала, просто всплыла картинка из прошлого. Непонятно к чему, но душа была не на месте.

«Катерину навещу позже, – решила Жанна, – займусь пока главным, и это зачатие».

И всю последующую неделю, освободив вечера, а пришлось взять отпуск за свой счет в клинике, Жанна занималась только одним – сексом с очумевшим от привалившего счастья Максимом.

Когда муж отваливался в изнеможении, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, Жанна вспоминала про бога, закрывала глаза и мысленно шептала молитву, вычитанную в интернете, о помощи в зачатии. Удивлялась собственным переменам, но верила, что бог, если он есть, поможет ей обязательно.

Потом убегала в ванную и стояла под душем, пока теплые струи воды не начинали казаться бурлящим потоком. Она убавляла напор и плакала, уткнувшись лбом в мраморную стенку душевой.

Ближе к ночи ныряла в интернет, пытаясь забыться от навязчивых мыслей. Погружалась в материалы о пигментной дистрофии сетчатки, поражениях глазного нерва, роговичном астигматизме.

Посреди недели Максим примчался из бассейна с непросохшей шевелюрой, взбудораженный, словно озаренный идеей, не дававшей покоя и вдруг прорезавшейся.

– Рыжик, случилось чудо! Я проплыл всю дорожку. Круто, а! Пятьдесят метров. Погнали на Бали, я готов.

Стены качнулись и, казалось, шагнули вперед, она прислонилась к косяку двери в кухню. Ватные ноги ослабли, волна липкого страха поползла по спине, сознание забилось в истерике: к Катерине! Срочно! Бегом!

Глава 15. Второе видение Жанны

Катерина помогла Жанне раздеться, проводила на кухню, усадила за стол, поставила чистую тарелку.

– Салатик будешь? – не дожидаясь ответа, достала еще и бокал. – А вино?

– Вино давай, – обреченно кивнула Жанна.

«Глаза потухшие, – отметила Катерина, – и взгляд без искры, будто на завтра билеты на тот остров и никаких вариантов».

– Что ты съежилась, из-за видения переживаешь? – Катерина сделала глоток и, отставив бокал, ткнула вилкой в ядовито-зеленые листья салата, захрустела. – Пять раз все может измениться, мне так бабуля сказала. То, что ты видела, это базовый, по-научному изначальный путь развития. Это произойдет, если ничего не делать, ну вот оставить как есть.

Жанна отпила вина, руки ее мелко дрожали:

– Я так боюсь, Кать, реально боюсь. Каждый день просыпаюсь с мыслью, что скоро умру. Это, знаешь, когда мушки в глазу летают, потом паутинка вверху выпала, а человек все звонков не слышит, и неожиданно раз – кровоизлияние в стекловидное тело, и он слепой. Вот и я боюсь, потому что мушки уже летают. Звонок через тебя услыхала, из рук все валится, оперировать не могу, пока «Седуксена» пару доз не сожру. Голова уже не соображает. Что делать-то?

«И куда делась ее решительность, – подумала Катерина. – Ведь уверенная же в себе была девочка».

Жанна не торопясь рассказала про планы Максима, про бассейн, про мысли о детях и внутренних спорах с религиозными воззваниями матери. Все как на духу.

– Может, заговор на удачу какой наложить, а, Катюш, ну или у бабули твоей спросить?

«А голос слабый, как у птенчика, – отметила Катерина. – Непорядок».

– Ты действуешь, Жанн, уже плюс. Как там эти временные континуумы работают, – Катерина улыбнулась, память ловко подцепила из недр модное словцо из какого-то кинофильма, – я точно не знаю, но картинка должна измениться. Наверняка.

– Не пугай меня, Катерин, что значит наверняка, – вскинула глаза Жанна, – а если...

– Без если. Не придумывай, – одернула Катерина, запечатала пробкой бутылку и поднялась из-за стола. – Пошли, сейчас и проверим. Ты же для этого и пришла.

Она усадила Жанну в кресло, и ей показалось, за эти недели у подруги морщинки стали чуть резче. Схуднула рыжая. Нехорошо. Катерина навела в стакан капли для «глубокого погружения», потом передумала. Рановато для Жанны глубокое, с обычным бы справиться. Вспомнила слова Меликки о речи и звуках, сама глотнула сотворенного зелья.

«Тьфу, действительно гадость, – Катерина утерла губы, – не зря Мара кривилась».

– Ну что, ты готова? – Катерина приготовила спички. – Значит так, думай о том, что хочешь увидеть себя через пять лет. И я заговор на пять шагов прочту.

Заныла не ко времени культяпка, в сердце Катерины колючкой впилась тревога, только бы Жанне пустота не явилась.

– Прошу старца Укко наполнить силой Времени врата, впустить в круг увидеть след на пять шагов. Да будет так! Sekä, – чиркнула Катерина спичкой.

Жанна вцепилась в подлокотник, подалась вперед, глаза в глаза смотрела в зеркальное отражение, прикусив тонкие губы.

Продолжительный дверной звонок разорвал таинство обряда. Катерине показалось – даже дым встрепенулся от наглости нежданного гостя. Жанна удивленно вскинула глаза.

Звонок оборвался, и в дверь забухало тяжелым ботинком.

Катерина сразу догадалась, кто способен так беспардонно ломиться. Вчера она удалила Кирилла из Facebook и Instagram^[17]. В течение недели он накидал с десяток комментов под совместными фотографиями со словами любви и вечной верности, следом завалил недоумениями и требованиями объясниться.

Дальше она не стала листать, удалила все вместе с фотками. Пропади он пропадом.

Катерина накинула на зеркало покрывало, приложила палец к губам, шепнула Жанне:

– Подожди. Скорее всего, Кирилл. Не высовывайся, я быстро.

И вышла с ковшиком в руке, прикрыв дверь. Зажгла травку, присела на круглый пуфик у двери.

– Прошу старца Укко... – прошептала скороговоркой, вдохнула мятного дыма.

Щелкнул замок, ее дверью отшвырнуло к стене.

Эти глаза, налитые кровью, Катерина уже встречала в прошлом виденье в спальне.

Толчок в грудь, она отлетает вглубь кухни, задницей ловит стул. Влажные следы на паркете от его остроносых ботинок. Дерганные и грубые движения, цепкая ладонь впивается в горло. Господи, нечем дышать. Она хватается за его широкую кисть, хрипит, дергается, орет.

«Даже не верится, что любила нечисть», – сверкнуло в мозгу.

Он резко ослабляет хватку, присаживается на корточки, обхватывает ее колени, дышит запахом марихуаны и цветочных духов, прижимается небритой щекой.

– Солнышко, ну почему, объясни, к-какого черта ты меня выперла. Жить без тебя не могу, и не б-буду. Ты нужна мне как воздух. П-понимаешь? И ты без меня ж-жить не будешь. Не с-сможешь.

Хохот его, истерический, пьяный, заложил уши ватой. Дверной звонок захлебывался от напряжения, подыгрывал голосу. Где реальность, где вымысел?

– Хрен да полынь, плюнь да покинь. – прошептала она и плюнула в серые ухмыляющиеся глаза.

Фу. Звонок трещал, в ее голове шумело. Выходить из собственных видений оказалось сложнее, чем предполагала. Ну что же. Катерина поставила ковшик на пол. Открывать не стоит, это понятно. Подошла к камере домофона, нажала нужную кнопку. Темнота на экране.

Ну, естественно. Кирилл знал, где расположена камера. Вместо лестничной клетки – пятно. Жвачкой, видать залепил.

Катерина прижала кнопку переговорного устройства.

– Кирилл, что ты хочешь? Я все объяснила, нам незачем больше встречается.

– М-малыш, любовь моя! Ну п-прости за все, что было и не было, хочешь на колени в-встану? Ну о-открой, просто поговорим. Нельзя ни с того ни с чего о-отвернуться от человека. Таких, как я, не б-бросают, Катя, я из породы о-охотников. О-открой, поговорим, это н-недоразумение чистой воды.

Катерина потрогала горло, словно чувствовала еще его потную ладонь: «Пожалуй, я уже выслушала твои объяснения, красноречиво и убедительно, вопросов нет».

– Кирилл, иди домой, пожалуйста, оставь меня в покое. И вообще, забудь мой адрес и даже имя. Не преследуй меня, тебе же будет спокойнее.

– Л-ладно малыш... еще с-видимся, не горюй.

И затопал по лестнице, тяжело и раскатисто. Катерина вернулась в комнату, Жанна уткнулась в телефон.

– Ну, продолжим.

– Кать, слушай, вот прочла из еврейской мифологии. Диббук, означает «прилипший», это когда душа умершего злого человека цепляется к живым. Такой запросто мог вселиться в Кирилла, ну, так в еврейских сказках написано, мне мама, помнится, в детстве читала. А вот в инете пишут, эту душу можно изгнать, как католики демонов изгоняют, с помощью молитв и прочая. Или это работа священников?

– Не знаю, Жанчик, давай тобой займемся, Кирилл дело десятое. Сама решу. Извини.

Катерина подожгла фитилек свечи, пучок травы из запасов. Поплыл теплый дым мяты, у самой голова закружилась. Сдернула покрывало с зеркала:

– Прошу старца Укко наполнить силой Времени врата, впустить в круг увидеть след на пять шагов. Да будет так! Sekä.

Глубокий вдох Жанны.

Белесый туман.

Ничего.

Катерина напряглась, мысленно воззвала:

– Укко, наполни зеркало силой.

Нет. Застилает зеркало белая мгла. Жанна бледная, словно ватман, губы дрожат, сказать ничего не может. Эх, а ведь бабуля четко разъяснила, туман белый – значит, нет человека в пространстве света, бери ближе на шаг другой. Ну не говорить же об этом Жанне.

– Хрен да полынь, плюнь да покинь. Жанн, чего-то я перемудрила. Давай-ка повторим поближе на шаг. И знаешь, сделай глоток настойки.

* * *

Жанна видела улицу, вымощенную белесыми плитами, высокий неровный забор из камня. Солнце высвечивает на заборе гирлянду женских платьев, сорочек тусклой расцветки, шарфов и черных мужских рубах. Старуха, чем-то похожая на цыганку, с мохнатыми бровями и колючим взглядом возится в сумках, выкладывая на низенький столик платки.

По лицу Жанны стекают капельки пота, она отирает салфеткой лоб. Жарко, совершенно точно за тридцать.

Мать семенит в легкой кофте, рядом катится колобком полная тетушка Ирис, на ней шляпа, как на истинной леди, края блестят перламутром.

Напротив забора притулилось двухэтажное здание. Две лавки глядят узкими окнами из-под навеса. В широкой полосе тени, на стуле восседает седой старик, глядит уныло на Макса, тот фотографирует картину «Дамасские ворота», выставленную на продажу в простой деревянной раме. Над головой старика подвешенные, словно флаги, одежды с желтым орнаментом.

Тетушка Ирис поторапливает. Солнце в зените. Они стремятся к темной горловине туннеля, туда, где застыли в спасительной тени солдаты с автоматами на груди. Жанна оборачивается назад, надо позвать Максима. С десяток европейцев бредут за ними след в след, по солнцепеку, по раскаленным камням, поднимая облачко пыли.

Фырчит, выруливая из-за угла запыленная старенькая «Тойота». Ползет медленно, разомлела на солнце. До знака паркинга ей осталось с десяток метров. И вот она тормозит. Хлопают дверцы, звук резкий, как выстрел, и тетушка Ирис, возможно, интуитивно – столько лет тут живет, рывком кидается в сторону. Падает шляпа, и мать в растерянности ее поднимает.

Из машины выскакивают два невзрачных на вид человека, лица укутаны темными арафатками, видны лишь глаза. На солнце чернеют стволы автоматов. Выстрелы вспарывают тишину переулка, катятся эхом вдоль высокой стены, перекликаются с осколками отбитого камня.

Максим ныряет в темный дверной проем. Солдаты горохом валятся на нагретый булыжник, бухают глухо в ответ одиночными. Улочку затягивает дымом пороховых газов, кричат туристы, визжат женщины, плачут дети. Вспышка и темнота.

Катерина видит, как Жанна рухнула на каменную плитку, словно скошенная трава, у головы растекается лужа крови.

– Хрен да полынь, плюнь да покинь.

Катерина торопилась, Жанна отвалилась на спинку кресла почти без сознания.

– Да что же такое, Жанна, очнись. Что же за напасть!

Глава 16. Филарет

Катерина крутилась волчком с запуском салона, время струилось, сливаясь с затяжными осенними ливнями и завербованные мастера-парикмахеры, обученные когда-то лично Катериной, били, как говорится, копытом. Дело осталось за малым, за разрешениями и всякими согласованиями, без которых никак.

И Катерина плыла, подхваченная бюрократической волной, пока Мара не привела энергичного и шустрого молодого человека. Втянула его в кабинет: «Знакомься, Катерин – Филарет».

И вышла проверить готовность ремонта.

– Для легкости общения запросто называйте меня Филом, – сказал сидевший перед Катериной белобрысый мужчина в пиджаке песочного цвета.

Узкие усики над губой, клиновидная бородка, стильные очки в тонкой оправе и пританцовывающая походка делали его похожим на артиста, чье имя вылетело из головы.

«На таких оборачиваются на улице», – это первое, что пришло в голову Катерине.

«Худой и жилистый, спортивный, наверняка бегает по утрам, как Жанна, – подумалось Катерине. – Красивый мальчик».

Она вертела в руках его визитку, бархатную на ощупь. Метельский Филарет Антонович. И телефон.

Сколько ему – около тридцати плюс-минус. Она оставила молодого человека, листающего списки недостающих документов, нашла Мару и затащила в коридор, где еще пахло свежей краской и жужжала дрель – рабочие в зале устанавливали зеркала и собирали оставшуюся мебель.

– Так, подруга, колись, он женат?

Мара удивленно надула губки, зашептала с деланным возмущением:

– Ты офигела? Куда лезешь, я сама еще не пробовала.

Катерину окатило бурлящей радостью, будто ждала долго-долго праздника, и вот он случился. Зал украшен цветами, столы накрыты, музыканты приготовили инструменты, шумят и смеются приглашенные гости, и у Катерины в ладонях счастливый входной билет. Она схватила подругу за руки.

– Тебе на фиг, а, ты замужем, Марин! Забудь.

Мара ухмыляясь облизнула губы:

– И чего замужем, а десерт?

Они прыснули со смеху, и жужжанье дрели, схожее с бормашиной, накрыло их звуковой волной.

Катерина не понимала, как, но Фил ловко и нагло открывал ногой двери любых инстанций и приносил листки с блеклыми синими печатями и витиеватыми подписями. Она складывала заветные разрешения, допуски и договора в папку и с наслаждением вдыхала облако микса мандарина и яблока от «Армани Код», кружившее за Филом.

И при каждом его появлении сердце Катерины колотилось в истоме, и взволнованный разум лепетал смущенно: «Пригласи-ка его на чашечку кофе, смотри, какой клевый».

Она соглашалась с доводами внутреннего голоса – почему бы и нет, и подсознание выталкивало причудливые и непристойные фантазии, от сладости которых дрожали пальцы и волнение проступало влажностью где-то внизу живота. Хотелось взять его узкую ладонь и ощутить губами сухость кожи и направить меж бедер.

И воспаленный желанием мозг Катерины прокручивал это кино в мельчайших подробностях.

Вот Фил, с гибким, словно лиана, телом, с задумчивым взглядом ангела рассматривает бумаги в руках, стараясь не замечать ее манипуляций. Она судорожно раздевается, а его отглаженные брюки, пуловер и рубашка отброшены небрежно на стул. Он бросает бумаги, обходит широкий стол и встает на колени, его сухие и горячие губы накрывают ее колени, медленно ползут вверх, не пропуская ни миллиметра. От этого накатывал жар.

– Учетная карточка кассовой техники, регистрация фискального накопителя.

Пальцы его с безукоризненным маникюром передают ей последний лист. Уф.

Катерина вздрогнула и смутилась: «Мама дорогая, совершенно неуместно увлажнились трусики. О чем я думаю. Блин».

Она принялась суетливо искать в ящике телефон, что лежал на виду. Сознание не желало выныривать из мира грез, и она заставляла себя задавать вопросы о всяких ненужностях внезапно осипшим голосом. Фил старался не улыбаться.

– Ну и последнее, соглашение на подключение онлайн-кассы, договор с оператором фискальных данных.

Она слушала, закусив губу при слове «последнее».

А ведь завтра он может и не прийти.

– Да, все понятно. Отлично! Прекрасно! Спасибо...

И едва не вырвалось: «Милый». Вот бы она сейчас выглядела дурой.

«Чтобы я делала без тебя, ангелочек».

Фил за неделю закрыл основные проблемы. Кто-то из знакомых говорил Катерине, мол, сегодня предпринимателю благодать, регистрация документов в одно окно, с налоговой все вопросы решаются удаленно, практически на автомате. Непонятно, что за бизнес имел в виду тот знакомый, но когда под рукой есть такие, как Фил, дела и в правду решаются на автомате, в одно лицо.

– Спасибо, Фил, очень круто поработал, – она зарделась, не удержала мысли, и они опять понеслись вскачь музыкой в голове. Он привстал. Прямой, почти идеальный пробор выбеленных волос. Рубашка на две пуговицы приоткрыла загорелую шею. Нитка каучука, смешливый взгляд.

«Сейчас или никогда, – всполошилась Катерина, – черт, как это сформулировать?»

«Может, посидим где-нибудь, выпьем кофе?»

Ерунда какая-то.

«Не хочешь пойти завтра во Владимирский дворец? Есть лишний билет, очень крутое место».

Ну ведь чушь! Скажет, я там был или не хочу, и что?

«Предлагаю прогуляться, подышать на Марсовом поле. Ты как, свободен?»

«Ага, – поддержало подсознание, говори уж сразу: – Поехали ко мне, выпьем „Киндзмараули“ и потрахаемся от души. Ну очень хочется, честное слово».

Она смешалась, сконфузилась, будто разучилась вдруг знакомиться, а может, и не умела толком, молодые люди обычно подкатывали к ней сами.

Когда-то раз Катерина познакомилась с парнем в метро. Сто раз зарекалась – только не в метро, но кучерявый, улыбчивый симпатяга не сводил с нее глаз всю поездку от центра, вышел с ней на Новочеркасской и уговорил попить кофейку.

Миша работал менеджером в логистической компании. Подтянутый, умеющий увлечь рассказами о местах, где никогда не бывал. Говорил, много читает и не любит художественного текста, потому что это авторские фантазии и заморочки – то ли дело справочники, путеводители и Википедия. Вот чистой воды информация. Катерине это показалось забавным.

В Питер вступило лето, держало город в теплых объятьях, выдувало ветрами сырость, и Миша позвал погонять на велосипеде по просохшим дорожкам Приморского парка. Обещал необыкновенные ощущения.

И она согласилась, натерла себе интимное место, и навсегда зареклась от таких удовольствий. Гуляли потом по Летнему саду, прохладным залам Эрарты, восхищались деталями Гранд Макета.

И каждый раз, когда он приглашал в ресторанчик выпить вина, Катерина отнекивалась, понимая, что за этим последует известная цепь событий, а она еще сомневалась, точно ли Миша ее вариант.

По истечении третьей недели тело сказало: «Ну тебя на фиг, дальше тянуть невозможно», – тупо хотелось секса. Она согласилась на ужин, предупредила мать, что ночевать не придет.

В меню «Токио сити» Катерина выбрала «Цезарь», Миша взял рыбу. Вечер манил перспективой, вино не кислило, салат не перепутали, официант улыбался и выгибал спину.

Через пятнадцать минут Мише подали рыбу, и у Катерины испортился аппетит. Молодой человек разделывал блюдо руками, и Катерина морщилась, в ее семье даже курицу кушали исключительно вилкой.

Вежливый и начитанный Михаил, что отличал рококо от модерна и не путался в хронологии русских царей, чавкал, причмокивая и сопя, словно проголодавшаяся собачонка. И выглядело это совсем не смешно. Капли соуса летели на скатерть, но Миша не обращал внимания, умудряясь описывать коронацию Николая Второго и запивать сюжет пивом.

Катерина цедила вино и говорила нарочито громко, стараясь заглушить чавканье, шутила и смотрела в сторону. За соседним столом пара девиц давилась от смеха, снимая Михаила на телефон.

Катерине хотелось уйти. Когда же, разделавшись с рыбой, Миша поочередно, со знанием дела, со вкусом обсосал каждый свой палец, Катерину едва не стошнило. Товарищ был вычеркнут из жизни навсегда в тот же вечер.

То ли дело Кирилл, что орудовал приборами элегантно, как виртуоз, держа наготове салфетку. Не позволял себе лишних жестов, любил дорогое вино, умело разбирался в урожаях и разговаривал с любым сомелье на одном языке.

Хотя все это в прошлом.

В манерах элегантного Фила она была уверена с момента его появления. Сердце билось пойманной птицей: вот сейчас он уйдет, и неизвестно, когда она увидит его.

– Фил, чем ты занят сегодня вечером, может, выпьем по бокалу красного?

Как фраза выпала изо рта, непонятно. Но она ее произнесла.

«Ура, ну я и молодец», – похвалила себя Катерина.

Впрочем, Фил не выглядел пораженным вопросом.

– Катерина, да я с большим удовольствием, но сегодня вообще никак, куча встреч, потом в мэрию. Ради бога, простите. А вот завтра в семь часов, например, в клубе «Лаборатории» что на Марата, буду чрезвычайно рад вас увидеть.

Уф. Кате стало невыносимо душно, она едва не заорала от счастья. Но взяла себя в руки, поджала губы и улыбнулась:

– Тогда до завтра, Фил.

Глава 17. Как спасти Жанну

Оставшись одна, Катерина задумалась над видениями Жанны. И вот уже грусть серьезно сверлила мозг: что делать, почему смерть подруги повторяется раз за разом? Как переломить ход событий?

Катерина понимала одно: повернуть историю под силу исключительно Жанне, но та впала в депрессию, слышать ни о чем не желала и, уходя, обвинила Катерину в неумении управлять событиями и примитивной магии.

«Вот так, – закусила губу Катерина, припоминая обидный вывод, – это же не компьютерная игра, и она не ее разработчик, чтобы решать, сколько жизней и кому предоставить. В вопросе с рыжей может помочь бабуля, – вспыхнула мысль в голове, – не стану уточнять имя, скажу, что знакомая попала в беду, умирает каждый заход, как тот воин на поле брани».

«Меликки!» – Катерина кликнула по возвращении домой.

Ждать пришлось недолго. Зеркало подернулось дымкой, Катерина увидела поляну в окружении высоких раскидистых елей, пень с бурыми пятнами на коре по центру, тропинку среди пожелтевшей травы.

У них тоже осень? Пока Катерина размышляла на тему природных явлений в мистическом зазеркалье, появилась бабуля.

Энергичная, в длинном сарафане, сверху шерстная кофта, волосы подвязаны зеленой лентой. Рядом волк размером с овцу, будто с той майки спрыгнул, в которой бабуля в Питер приезжала, такой же жутковатый оскал, глаза голубые, на мохнатой шее сверкнул медальон.

– Что, котенок, справляешься? – улыбнулась Меликки, голос охрипший, простуженный.

– Ну вроде, норм, хотя есть вопросы.

Волк зарычал утробно, клыки желтые – тигр, а не волчара, такой цапнет – без руки враз останешься.

– Защитник мой, – успокоила Катерину бабуля. – Рычит, недоброе чует, зло за твоей спиной в впотьмах рыщет. Понимаешь, про кого говорю?

Катерину пробила дрожь, обернулась – в комнате никого, свеча на столе мерцает, трава мятной струйкой дымит, занавески плотно задернуты, на улице почти ночь.

– Нет, – и тут ее осенило. – Кирилл?

– Он, котенок. Такие просто так не уходят, цепляются, как пиявки, живут воспоминаниями, гадости делают. Этот кровосос, чую, легко не отстанет. Но не бойся, пока он замыслы строит, как замки на песке, дождика пошлю, размоет враз.

Катерина вспомнила злость в глазах бывшего. А если вот не размоет?

Меликки как услышала:

– Тогда и думать будем, незачем голову ломать раньше времени.

Катерина вывалила историю разом, утаив только имя подруги, и Меликки недолго думала, видно, сталкивалась с подобным.

– Вот смотри, котенок. Если рассуждать по-ученому – как помню, один приятель мой из судейских людей говорил, что из десяти подобных случаев семь на самосбывающиеся пророчества попадают.

Объясняется то явление просто. Бывает так, мысль втемяшится в голову как заноза – ни разумом, ни логикой не вытолкнуть, так и зудит изо дня в день, корнем в мир прорастает.

Знаешь, котенок, самый интересный пример в истории греков ищи, про царя Эдипа и сына его, а я тебе простой приведу, женский.

Вот убеждена девушка, что все мужики сволочи. Ну сложилось так в ее голове, на примере матери или сестры, не важно. И чем сильнее убеждена, тем чаще встречаться такие, которые поведут себя с ней не лучшим образом и она все будет убеждаться в том, что права.

В общем, котенок, мысль материальна, здесь ничего нового. Разное в само пророчество забивают, и хорошее чаще, но могут и смерть, и болезни себе накликать. Но! – Меликки выдержала паузу, достала кисет, трубку, набила табачку, чиркнула спичкой и дохнула дымом.

Катерине показалось, будто запах горящего сена затянуло в комнату.

– Эти состояния, по словам ваших врачей – излечимые. И не только четверговой солью через нас ведуний, в городах работают сотни психологов и психиатров, готовых помочь. Грамотные – мысль разотрут, да и вытряхнут, точно пыль. Другое дело заговор на смерть. Это один случай из двадцати, штука редкая, скажу я тебе. Старух-«чернух», кому такое под силу, я в наших краю трех знаю. Да и то, – Меликки вынула изо рта трубку, приложила широкую загорелую ладонь к уху, будто прислушиваясь к чему. – Одна к дальнему переходу готовится, знать две остались. Ну так вот, котенок, просить о таком сложно, потому как в оплате бумажками не отделаться, сполна возьмут.

– Что значит «заговор на смерть»? – цепенея прошептала Катерина.

– Разные варианты имеются, начиная от перевернутой свечи, зажженной в пост, до «черной» молитвы, в волос вплетенной. Ну я так скажу, и такой заговор обжаловать-отменить мне, да и тебе под силу, коли волос найти да сжечь. Ну или отсрочить, если время потеряно.

– Подожди, бабуль. Значит, возможно смерть предотвратить, – ухватилась Катерина за слова, как тонущий за соломинку, ладони даже вспотели. – Что сделать надо?

Она уже решилась открыться полностью.

– Это, бабуль, Жанна рыжая, помнишь, которую в саду твоем шершни покусали, а я за это пальца лишилась.

Выдала правду и замерла в ожидании. Молчанье Меликки по спине холодком сквозило, в мизинце болью отозвалось. Бабуля с трубкой в руке застыла, волчара глаз голубой приоткрыл, рык встревоженный выкатился из пасти.

– А ведь я так и подумала, что за нее хлопочешь.

Меликки зажала трубку, что побелели пальцы.

– Знать, пришло ее время. Печальная история приключилась тем летом, озорство твое беду привело, а я лишь отсрочить смогла, за это и плату внесли, пальцем твоим отошли, малой кровью.

Катерина вцепилась ногтями в деревянную раму. Взопрело под мышками, каплей выкатился со лба пот.

«Вот и сказке конец, – завертелось в голове фраза, – яснее ясного, это из-за нее подруга в тридцать лет погибнет. Черт, да как же так? Почему именно в тридцать, не пятьдесят, например?»

Катерина не заметила, как вслух затараторила.

Волк встрепенулся, седая шерсть дыбом встала, клыки желтые оголил. Бабуля пригладила его по загривку, зверь зевнул, успокоился.

– Понимаю, тяжело тебе на душе, да сделанное не изменить. Тридцать лет, потому как каждую фалангу за десять отдали. И я не всесильна, не могла же я тебе руку отрубить, да и не помогло бы. Подумать надо, как твою рыжуху из омута вытащить, может, и есть варианты.

Меликки глаза прикрыла, будто что вспоминая, морщины по лбу узором сложились. Шепнула что-то волчаре на ухо, тот подскочил, в три прыжка в елках исчез, ветками зашуршал. Катерина отметила его сильное тело под переливами густой шерсти.

Меликки пускала в серое небо табачный дым.

– Обождать нужно, котенок, Стёпа травы правильной принесет, тогда и ответ получим.

– Так его Степаном зовут? – удивилась Катерина, – странное имя для волка. Как-то привычнее Серый, Зубастый или Волчок.

– Правильнее называть его Хукку – улыбнулась Меликки, – как испокон веку в Карелии звали его собратьев. Но то обычных волков.

– А этот, – перебила Катерина, – типа ручной?

– Этот особенный, потому и со мной. Не по нраву ему Серым зваться, как ты говоришь, хотя на Руси например, в старину волков Кузьмой называли. Мой просит Стёпой кликать.

– Ну почему Стёпа? – разгорался интерес Катерины подобно сухому хворосту, зажженному на ветру. Вспомнилась обмолвка бабули о первой мировой, упоминание царя-государя, дома в большом городе. Так может, и волк из царского вольера. Какая связь между ним и Меликки?

– Долго он при тебе служит?

Меликки прихватила резной чубук, затянулась вдумчиво, пустила колечками дым.

– С мая сорок четвертого, почитай. Через год война помню, закончилась, так Стёпа три дня козленком прыгал, в траве валялся, за Рассею радовался, за победу над немцем.

– Странно как. Волк вроде, что ему немцы, мамку убили? – не поняла Катерина, – и вообще, разве звери столько живут?

Сказала, и тут же осознала оплошность – в обычном, ее мире, может, и не живут, а тут, видать, другие порядки, про которые она ни сном ни духом.

– У него немцы семью убили, бомбой под Калугой, в начале войны еще. Эвакуироваться те не успели, зима, холод, дороги завалены снегом. Пока подводой добрались, пока эшелон искали, а тут налет, ну, вокзал с беженцами и накрыло. Только пыль осталась кирпичная. Он единственный выжил, потом на фронт попал. Повоевал маленько. В общем, потому и радовался Победе, немцев до сих пор не любит, чует их за версту.

– Так, он это, человек, что ли... – прошептала Катерина, прикрыв в изумлении рот ладонью. Вот не пришло ей в голову возможное перевоплощение.

– Да, котенок, так бывает – Степан Макарычем его звали.

– Все равно непонятно, каким образом в зверя-то, это же не сказки «Гуси-лебеди», ну правда.

– Заигрался Степан Макарыч с силами, которые шутить не умеют, в спорный момент перебрался на темную сторону, да и не выкарабкался.

Ладно, вона бежит, легок на помине, придет время, сам все расскажет.

– А ты, бабуль? Твоей истории продолженье услышу?

– Эх, внученька, давай о судьбе рыжей девахи ответы отыщем, а лясы поточить завсегда успеем.

– Да, да, конечно, – согласилась Катерина, вспомнив о главном.

Села поудобнее в кресло, сосредоточилась.

Волк вывалился на тропку из густого хвойника, зажав в зубах корзину из молодой ивы. Поставил ее аккуратно возле Меликки, прилег на привычное место. Бабуля вытянула из корзинки пучок травы черного, неприятного на вид цвета, листья с острыми краями. И Катерина, что в свободное время уже почитывала книги про травы, узнала водянику из семейства вересковых.

Бабуля дернула из своей косы волос, перемотала пучок, чиркнула спичку и подожгла травку. Дым потянулся сизый, густой, расплылся облаком перед Меликки, завис, не колышется.

Волк морду приподнял, чихнул в сторону.

Бабуля засунула руку в дым, словно дыру растолкала, образовалось кольцо, плотное по краям. Меликки дернула за дымовую грань, словно обруч и кольцо в воздухе закружилось. То черным, то светлым края наливаются. По центру кольца тени мелькают, из круга словно завыло что, заухало. Катерине и дышать страшно – вот ведь какие умения у бабули.

Меликки в другую сторону кольцо запустила, усмехнулась. У Катерины от сердца отлегло, значит, все хорошо будет. В момент проявления светлого края Меликки разорвала круг.

– Есть средство, котенок. Нет уверенности, что поможет, но попробовать надо.

Бабуля подхватила оборванный конец круга, намотала дым на руку, словно пряжу, растерла в ладонях и выдула в потемневшее небо.

– Непростое, но действенное средство. Слушай.

Катерина замерла. Втягивала слова Меликки, словно цветок утреннюю росу. Когда наконец зеркало прояснилось, в нем отразилась бледность ее собственных щек, испарина на лбу и легкий пушок на губе.

Катерина легонько коснулась собственного отражения.

– Все будет хорошо, не парься. Спасем нашу Жанку.

Глава 18. Кирилл & Фил

Утро выдалось сумрачным и неприветливым. Катерина с трудом разлепила глаза, будильник на телефоне пропищал восемь. Пейзаж за окном завесило туманом, как нестираной простыней – то ли новый день настал, то ли конец света.

Не было видно детских качелей и песочницы, где ночью Катерина встретила неряшливо одетых людей разной степени опьянения. Растворился в пелене заборчик, через который она сигала как кошка, отрываясь от погони. Знакомство с нетрезвой компанией не входило в планы Катерины, молодежь оказалась приставучая, потому пришлось стянуть туфли и вспомнить беговые навыки. Колготки в клочья.

Десять раз она пожалела, что отказалась от провожаний Фила, уверяла, идти всего-то полсотни метров от шоссе по прямой вдоль низкого кустарника и направо. На деле ей не хотелось прыгать с головой в омут на первом свидании, несмотря на то, что тело звало и просило.

Слишком мало Филарет о себе рассказал, да и клуб с громкой музыкой. Место для танцев не для беседы за жизнь. Танцевал Фил изящно, это отметили и похотливые взгляды девиц у барной стойки и Катерина, что отплясывала напротив. Вот в порыве движений и всполохах светомузыки Катерина задумала глянуть по возвращении домой на шаг вперед, посмотреть, как там сложится с Филом, и только тогда допускать близкое.

Хватит ей ожога с Кириллом, в душе еще было больно.

Думала об одном, а вышла ночная пробежка. В два часа ночи не стоит разгуливать в одиночестве. И на этом приключения не закончились. Только она вбежала в квартиру, сняла сапоги, скинула одежду и залезла под душ, как вырубили электричество. Она мокрая, завернутая в полотенце, с фонариком, искала эти чертовы рубильники, и выяснилось, что основной на площадке. А там темно, и слышны странные звуки.

Катерина плюнула и легла спать.

Снилось море, волны и солнце. И борт белой лодки. Они сидели на носу, и Фил задорно пел про пляски весенних дождей. Человек в пиратской эспаньолке, с круглым брюшком, легко управлялся с веслами. Солнце, а песня про дождь. Вот к чему бы...

И вдруг толстяк вырвал из уключины весло и ударил по голове Фила. Тот упал в воду. Катерина оцепенела, убийца застучал окровавленным веслом по скамье и оскалил зубы.

Катерину разбудил жуткий грохот. Время четыре, входная дверь билась в истерике, содрогаясь и пощелкивала замками. Спросонья Катерина решила, что толстый пират из сна берет квартиру на абордаж.

От ударов в коридорчике висело облако пыли, камера не работала, в глазок Катерина смутно разглядела небритую, раздутую алкоголем рожу и рядом бабу с нечесаными волосами. Пришельцы покачивались, мычали и настойчиво долбили в дверь ногами, словно мухи в оконное стекло. Требовали то ли Машу, то ли Мишу, то ли Глашу.

Толком Катерина не разобрала. Соседи и не подумали высунутся – пьянь шумит, никому связываться неохота. Катерина позвонила в полицию. Говорила нарочито громко, чтобы слышали рептилоиды на лестничной клетке.

Дежурный устало пожаловался на шквал вызовов, загрузку сотрудников и отсутствие транспорта. Просить звонить, если вышибут дверь окончательно. Катерина хотела напомнить про долг, всякую там честь и отвагу, про налоги, которые платит, но поняла, что все бесполезно.

Озарила вдруг мысль, что вот «черным ведьмам» живется попроще – нагнал проклятья, вызвал бесов, и недоброжелатели нуждаются в неотложке, а не в полиции.

Дурная мысль. Она испугалась, попросила прощенья у неба, сходила на кухню и выпила воды, приоткрыла окно глотнуть свежего воздуха и прочистить голову. Увидала красный BMW с черной крышей. Кирилл припарковался возле подъезда.

«Этого только мне не хватало», – подумала Катерина.

BMW увязывался с распущенной молодежью, отключением электричества и одичалой парой на лестнице.

«Хорошая цепь событий», – думала Катерина, позевывая и выставляя в смартфоне будильник, умело собранная, и даже понятно, кем.

Но теперь она выяснила, что Фил одинок и приятно целуется, и завтра открытие салона, ее праздник, ее триумф, а все остальное мелочи, изжога жизни.

* * *

По утрам уже прихватывало ледком лужи, и Катерина накинула пальто в мелкую клетку, натянула замшевые сапоги на высоком каблуке, что делало ее стройнее и выше. Нашлась и сумочка в цвет, и самой себе в зеркале Катерина очень даже понравилась.

Город дышал прохладой осени. Листьев на деревьях почти не осталось. Октябрьское солнце затаилось в перистых облаках и не желало освещать церемонию открытия.

Между тем прописные буквы «Стиль@House» в королевском синем цвете на фоне нежного аквамарина и без солнца смотрелись весьма презентабельно под крышей полукруглого козырька. Ступени, почти из мрамора, массивные перила под бронзу. Над элегантной стеклянной дверью повесили гирлянду воздушных шариков. Высокие окна украшала неоновая подсветка.

Катерину распирало от радости, она толкнула локтем улыбающуюся Марину в строгом костюме: как мол, подруга, ты зацени. Мара кивнула, в нетерпении щелкая ножницами, ей не терпелось разрезать.

Гости и празднично одетый персонал в явном нетерпении толпились перед входом. Фил, в плаще и в широкой шляпе, с фотоаппаратом на шее, будто сошедший со страниц иностранного журнала, подал знак, и мастера в задних рядах затянули громкое «ура». Катерина явственно различила Надин почти парижский прононс «браво».

Катерине показалось, что в панорамном окне отобразилась фигура, похожая на Кирилла, и она хотела обернуться, но Фил клацал вспышкой громоздкого фотика, и ей пришлось улыбнуться на камеру.

Фил оставил фотоаппарат, взбежал на крыльцо и распахнул дверь. Мара под бурные аплодисменты разрезала наконец розовую ленту и гости хлынули в теплое помещение, пить шампанское и обсуждать цены на обширный список услуг. Девушки-мастера по-хозяйски сдвинули модные кресла в стороны, выставили на сервировочные столы конфеты, шампанское, заготовленные канапе с икрой, рыбой.

Пили за успех, за бизнес, проливая пену шампанского на бежевый, в золотых прожилках мраморный пол. В зеркалах мелькали радостные лица гостей, кому повезло получить дисконтную карту с приличной скидкой. В плазменных панелях на стенах пританцовывал певец из недавнего «Голоса» и затягивал громко «Вояж, вояж».

В воздухе рассыпался смех, его закусывали шоколадом и дольками апельсина. Благоухали миндалем большие свечи, расставленные вдоль окон для привлечения клиентов и денег.

Катерина цедила шампанское и взирала на действо рассеянным взглядом. Мечта сбылась. Ей не верилось, что проект запустили, он измотал и истощил ее не только морально. Бюджет на ремонт и оборудование выбежал за рамки разумного, заблудился, плакал, и его с трудом изловили. Деньги исчезали, как листья, которые ветер выносит с набережной в Неву.

Мара успокаивала ее, что помещение взяли в аренду от города, и умничка Дмитрий Вячеславович пробил договор с правом выкупа, и смотреть на траты нужно с позиции хозяйки. Новость о метафизическом праве ни о чем не говорила Катерине.

Какой там выкуп, она у матери взяла сумму, о которой и вслух говорить неприлично. Благо мать художник небедный, работы уходят с выставок по цене российских автомобилей, но взятое в долг— отдавать, причем из своих, которых пока не предвидится.

Мара при заключении договора с Катериной заявила, мол, делаем салон под Европу и пропихнула своего дизайнера. Подруга, по сути, давно жила в евростиле. Катерина не знала, как там в европах, дальше Турции не вылетала, но проект получился оригинальным, было в нем единство формы и цвета.

– Поздравляю, солнышко, все вышло, как и хотела.

Голос прозвучал в самое ухо. Катерина вздрогнула, узнала глубокий, бархатный баритон. Завораживающий, когда нужно хозяину, способный ласкать и отталкивать. Умеющий увлечь, восхитить. И совсем недавно она искренне радовалась, слыша, как удачно этот голос вытягивал мелодии 70-х: «Для меня нет тебя прекрасней».

Мурашки бежали по коже, когда гости затягивали хором припев «Не умирай, любовь».

Кто бы сказал ей тогда, что ее чувства растают настолько скоропалительно. Сейчас этот голос испугал. Она обернулась, пришла в замешательство:

– Кирилл? Как ты здесь оказался? Это закрытое мероприятие.

Мара, сделав невинные глаза, подхватила под локоток Надю и увела в сторону, нашептывая, что нужно дать «бывшим» возможность пообщаться.

Кирилл словно прибавил с десяток лет. Бледный, морщины изрезали лоб, мешки под глазами, и взгляд стал жестче, а раньше она ловила в его голубых глазах радость. А еще волосы – в уложенном хвосте не хватает блеска, плохо прокрашены корни и седина. Вот откуда?

Только одет без изъяна, как всегда, впрочем, во вкусе ему не откажешь.

– Свой салон – это реально круто. Я в бизнесе не новичок, достойно сделали, стильно, аплодисменты в студию. Молодец, малыш.

Он протянул аккуратный букет алых роз, оглушительно пахнущих, будто их сбрызнули перед дверьми из пульверизатора. Она неуверенно приняла букет, скорее по инерции. Склонила голову, размышляла, зачем он приперся. Вон и Фил наблюдает, к чему эти инсинуации со стороны Кирилла, явно похоже на преследование.

– Спасибо за цветы. И зачем ты пришел?

Кирилл удивленно развел руками. В свете встроенных ламп сверкнуло золото его наручных часов. Он держал их штук пять, наверно, не помнил названий всех, но любил менять. Сегодня нацепил классический Breguet. Они хороши для публики, напоказ, о многом говорят за хозяина. Вот пусть оценит тот белобрысый франт с фотоаппаратом, что пялится на его Катерину. Кирилл еще на входе зацепил взглядом Фила, оценил его элегантный Ronde de Cartier на левой руке. Раз товарищ в часах разбирается, значит, и в людях должен, на Катерину глаз не положено класть, эта девушка под запретом.

– Катерина Владимировна, буквально на пару слов, – Кирилл мягко и требовательно попытался обнять Катерину за талию, но она ловко вывернулась.

Они отошли к окну. Московский проспект стоял в пробке, прохожие скучали на автобусной остановке.

– Катерин, я реально без тебя не могу, посмотри, сохну от переживаний, словно цветок без воды. Загибаюсь без тебя, без твоих поцелуев, без улыбки, страдаю, не слыша твой ласковый голос. Ну что ты меня выперла без объяснений, мы же взрослые люди. Твои нелепые слова что вдруг разлюбила, ну это же ерунда какая-то, ну так не бывает, чтоб в один день, без всякого повода.

Он начинал сбиваться с мысли, и это его раздражало. Не хватало сползти в область раздражения и начать заикаться и опозориться перед всей толпой. Вон с каким любопытством посматривают. Но ведь и вправду, ее отказы встретиться и поговорить, игнорирование звонков, сообщений окончательно надоели.

Прошел месяц, как Катерина его изгнала, и тело подавало верные признаки старения. Он заметил это недавно, а теперь отметила и она, по взгляду понятно. Энергии от клубных девочек ему не хватало, то ли они пересказывали друг другу о недомоганиях после встреч с ним, но в любом случае избегали. В общем, скука и энергетический голод.

Наваливалась апатия, ритм сердца замедлился, он чувствовал усталость. На днях с трудом застегнул ширинку на узких фирменных брюках.

«Толстею, – пронзила неприятная мысль. – Черт, на ночь не ем, к сладкому равнодушен, может быть, алкоголь?»

Изменился цвет кожи, на всякий случай он стал меньше курить. Заметил, что и голос просел, чего не случалось ранее, вот это удар под дых.

По утрам он рисовал ее образ, вспоминал мягкие, отдающие молоком губы, и от картинки, как он входит в ее стройное тело, началось головокружение и халат в области паха неприлично топорщился.

Вот и сейчас он пытливо смотрел в почти родные зеленые глаза, и в них не плескался восторг, как раньше, а прыгали искорки страха. Ну что же, пусть так, если не остается иного, пусть боится, если так проще, ему нужна только ее энергия.

Вечерами, сидя перед компом, он листал тайские фотографии. Чансуд на них выглядела повзрослевшим ребенком. Круглые щеки, солнечные блики на черной косе. Она тянула к объективу тонкие, словно веточки, руки. Его охватывала судорога, он вспоминал вкус ее губ, движения юркого тела. И гладил экран, словно тот был способен принять его нежность.

– Нам необходимо быть вместе, солнышко. Я умоляю тебя вернуться. Хочешь, встану на колени.

– Не вздумай, – зло прошептала Катерина, а он представил этот цирк со стороны и реакцию собравшихся, а ведь прикольно получится. Что скажет этот Фил. И Мара как специально ушла, знает же ситуацию, могла бы подтолкнуть подругу к правильному шагу. Ведь говорили об этом.

– Кирилл, – голос Катерины звучал сдавленно, но как-то по-иному, жестко. – Я тебе русским языком объяснила, я тебя разлюбила и между нами не может быть ничего общего. И я желаю, чтобы ты испарился. Прямо сию же секунду.

Раньше она не имела подобного тона. Ему вообще не понравились ее перемены. И походка стала уверенней, голос приобрел взыскательный директорский тон. Где та беззащитная и мягкая кошечка, готовая на все, лишь бы гладили и целовали. И эта толпа не к месту, поговорить бы чуть жестче.

Гости и мастера пили шампанское, оживленно вели беседы, и если первые увлеченно листали каталоги причесок, обсуждая модели, то мастера делали умный вид и всячески старались держать диалог. Кирилл усмехнулся. Его человек, наблюдающий за салоном, вчера доложил, что при полном собрании персонала состоялась двухчасовая репетиция.

Но данный рабочий момент лишь показывал, насколько серьезно Катерина относится к делу.

– Уходи, я прошу. И никогда не появлялся в моей жизни. Не заставляй меня...

Она запнулась. Ему хотелось спросить: «Что, запугивание не входит в твои милые планы, детка?» – но он промолчал.

И сформировавшаяся, но не высказанная им фраза и стала катализатором состояния, которого он боялся. В черепной коробке защипало, словно разлили кислотный коктейль.

– Не за-заставлять тебя что? – его рот искривило судорогой, в собственном голосе он отчетливо слышал оттенок металла. – Я л-люблю тебя, милая, как ты не п-понимаешь, схожу с ума от мысли, что не могу быть р-рядом.

Ему показалось, она улыбнулась на его западающие слова. Уловила и опознала раздражение в голосе, но виду не подала.

– Прости, просто не хочу тебя больше видеть, я говорила уже и повторю. Все в прошлом Кирилл, я занята, у меня новый друг и новые отношения.

И эти слова будто окатили его волной злости. С-сука. Кислоты в голове стало явно больше. Он понимал, что пора уходить, но не мог удержаться:

– Это тот х-хвощ в очках, – Кирилл, сдержался от крепкого выражения и презрительно кивнул в сторону Фила, что выходил с Мариной и Надей из кабинета администратора.

– Вот только прошу, не надо эмоций. У нас закрытое мероприятие, на которое ты, кстати, не приглашен.

Он отметил в голосе Катерины нотки нервозности, это ему и требовалось:

– Да ла-ладно! А ничего, что Марина меня пригласила, как сов-владелица. Имеет право.

Катерина на мгновенье потеряла дар речи. Ему понравилась реакция. С Марой он вел переговоры долгие полчаса, совладелица новоиспеченного бизнеса старательно отнекивалась, мол, количество гостей ограничено, требуется согласование с Катериной. Но он смог выпросить пригласительный как возможный клиент, он и вправду был заинтересован в хорошем салоне, посмотрите уже на его шевелюру, а есть еще руки с ногами, и цены его не пугают.

– Не верю, – выпалила Катерина.

– Да б-брось, сама у нее спросишь, секрета нет. И потом, малыш, – Кирилл чуть наклонился, стараясь быть услышанным в грохоте музыки. – Про т-того типа: нет у тебя никаких от-отношений, вы и не встречались ни разу.

Он взял ее за руку и Катерина, ощутив прохладу его кожи, выдернула ладонь.

– Ты следишь за мной?

Кирилл и вправду подмерз, обычное его состояние в период эмоционального гнева, и никто не предложил ему коньяка, например, а шампанское он не любил. Он оглянулся, нет ли лишних ушей. Мара с Надей улыбались в стороне с этим очкариком – как имя его, вылетает из головы – Филом. Остальных Кирилл знал очень условно. Стоят, щебечут о ерунде. Он подал корпус вперед:

– П-присматриваю, солнышко, приглядываю за тобой, как за единственно важным для меня человеком. Ради твоей же, заметь, б-безопасности. Держу ситуацию вокруг тебя под к-контролем.

Ему показалось, слова стали подобны ледяному душу, что окатил Катерину с головы до пят, так она побледнела. Мотнула головой, как от пощечины, дернулась телом, ноги ее подкосились.

– Солнышко, с-спокойно, вот видишь, я р-рядом, и всегда буду, – он элегантно подхватил «бывшую» за талию, поправил выпадающие из ее рук цветы. – Мы хорошая пара, п-поверь.

– Присесть, – прошептала онемевшими губами Катерина, вцепившись в его рукав, букет не удержала, и розы свалились на пол.

Он усадил ее к спинке велюрового дивана, краем глаза заметил Фила, что спешил через зал.

– Что случилось, Катерина Владимировна, все в порядке? – Филарет поднял цветы, присел на колено.

– К-катюше уже г-гораздо лучше, не правда ли, д-дорогая? – Кирилл улыбнулся, желая показать, что его отношения с Катериной сугубо личные. – С-стресс, первый бизнес, у ж-женщин такое бывает.

– Фил, отдай букетик товарищу и проводи, он ошибся мероприятием, – Катерина пришла в себя и пыталась привстать.

«Энерджайзер мой ненаглядный, – порадовался Кирилл, – умничка ты моя, как ты восстанавливаешься – просто фантастика».

В тот момент Фил подал ей руку, Кирилл прозевал, протянул свою с опозданием. Катерина оперлась на Фила. Подоспели мастера, протягивая Катерине кто стакан воды, кто бокал шампанского.

– Прошу вас, заберите, – Филарет вложил цветы в протянутую ладонь Кирилла. – И что вы сказали такого, позвольте узнать, что довели девушку до обморочного состояния?

– Ра-разговоры любовников, друже, не обращайте в-внимания, – улыбнулся Кирилл, в упор разглядывая соперника.

Оригинал оказался интереснее фото. И вправду похож на какого-то актера, хотя сними очки, сбрей усы и бородку, и сходство растворится, как дым. И, кстати, очки – бутафория. Кирилл разглядел ободок линзы вокруг темно-коричневой радужки[ML7]. Интересно, к чему такой трюк?

На досуге, чтобы знать о противнике все, Кирилл пролистал его биографию. Ничего сверхъестественного, кроме смазливой внешности. Ну разве что школа с золотой медалью, а Кирилл терпеть не мог школу, что не помешало наладить и вести бизнес. Ну, отучился этот франт на юрфаке МГУ, да ведь осталось пятно за опыты с марихуаной, за всю жизнь не отмоешь. Хорошо, этот Фил прошел по условно-досрочному и, наверно, благодаря усилиям маменьки, а под кого та подкатилась, один бог ведает. В армии не служил, помешан на игре в бридж, считается мастером, за что, собственно, и обласкан в мэрии, игра там в почете.

Ну-ну. Кирилл предпочитал картам судоку.

Филарет. Имя прикольное, старорусское, с таким именем в церкви псалмы тянуть, а этот пристроился в Питере под господином Касаткиным.

«Тот еще деятель», – как сказал Кириллу про Касаткина товарищ из органов, осторожный, не последний среди богов Питерского Олимпа.

Ладно, чиновник из мэрии ни к чему, а вот адреса Фила имеются. Все получено списком, и сфера интересов разносторонняя: диско-клуб, бридж по пятницам, фитнес понедельник-четверг, стрелковый клуб по воскресениям (непонятно для каких целей), квартира на Добролюбова. Повидаемся еще, Филарет, не кашляй.

– Я прошу вас, будьте любезны, уйдите, – настойчиво повторил белобрысый, указывая рукой на выход, и фотоаппарат болтался на его шее, как гиря.

Ассоциация Кириллу понравилась. Двадцать каналов в городе. В одном его самого топили в далекие 90-е.

– Сорри, во-п-первых, я приглашен г-госпожой Касаткиной, о чем уже сообщал Катерине.

Мара отвернулась и что-то шепнула Наде, вставшей за спиной Катерины.

– Кирилл, ну что за цирк, заглянул, так и веди себя прилично, – резко ответила Мара.

Кириллу показалось, что разгорается ненужный скандал, а произведенного на хозяйку эффекта более чем достаточно, пусть придет в себя, осознает, подумает, взвесит.

– Марин, не стоит так резко, мы п-просто говорили, и потом, я записан на стрижку, на четырнадцать. Се-сейчас – двенадцать, я мог бы подойти и п-позже, но не смогу, ибо оскорблен как клиент такого рода п-подходом.

Кирилл достал пригласительный, порвал и просыпал кусочки на пол.

Фил в недоумении развел руками:

– Ну, извините.

Кирилл решительно прошел к выходу, прикрыл за собой стеклянную дверь, нырнул в припаркованный BMW и через минуту вырулил на Московский проспект.

* * *

Официальная часть закончилась, и мастера разбрелись по рабочим местам, уводя за собой клиенток. Фил откланялся, умчался по делам, и Катерина не успела поблагодарить его за поддержку. Подруги перешли в кабинет, где окно выходило во внутренний двор с видом на чахлые деревья и мусорные контейнеры, забитые пакетами, досками, банками и прочими бытовыми отходами.

– И зачем ты его пригласила? – первым делом спросила Катерина у окаменевшей в кресле Марины.

Та смотрела в окно, зрачки ее сузились, словно их хозяйка пыталась увидеть вдали нечто мелкое и дневной свет лишь мешал. И вдруг, словно очнувшись, принялась ковыряться в сумочке, и узкое, ухоженное лицо ее морщилось в напряжении. Вывернув содержимое сумки на стол, она перебирала ключи, паспорт, кредитные карты, мелочь.

– Черт, не ту сумку взяла, дайте что-нибудь от головы, – выдохнула наконец Мара, – сейчас затылок разорвет к чертям собачьим. Чего спросила, Катюх?

– Как давно болит голова?

Стол в кабинете стоял таким образом, что Катерина, откинувшись спиной к стене цвета топленого молока, наблюдала за Мариной, застывшей в растерянности с прикушенной от боли нижней губой. Надежда в фиолетовой кофте с ниткой жемчуга на полной шее, присела у входа с растерянным взглядом ребенка, которого привели в кабинет стоматолога и наказали ожидать очереди, а за стеной гудит бормашина и орет пациент.

– Черт ее знает, может, полгода, или больше, не помню, – сказала Мара, запихивая рассыпанные вещи в сумочку. – То ничего, таблетку заглотишь и позабыла. Но бывает, вдарит, словно кувалдой, в глазах двоится. Хрень какая-то, надо Жанке показаться, пусть как врач скажет, почему картинка в глазах дергается. Не нравится мне это.

Она посмотрела Катерине в глаза:

– Странно все, Катюх. Швертбот продала, чтобы мозг переключить, поступила в Академию Трейдинга, акции-облигации и прочая муть. Но суть в другом. Если я приняла решение отойти от моря, чтобы не допустить больничной койки в жопе мира, то почему после сеанса боли поутихли, а сейчас вот усилились. Не, Катюх, не кривись, я не киваю в твою сторону, просто спрашиваю. Это совпадение? И сплю хреново, Пусик всхрапнет, я подскакиваю и хожу до утра, в телефон пялюсь. Анализы думаю пойти сдать, что скажешь?

Катерина в этот момент пожалела, что не перенесла в салон зеркало. И ведь помещение выделила напротив своего кабинета. Без окон, правда, изначально в нем предполагалось разместить массажиста. Зато кресло, диванчик и стол свободно вошли, и душевая кабина в наличии. Вот посмотреть бы сейчас, что за болячка у Мары, в зеленой тетрадочке есть записи на сей счет.

– Très bonne idée ma chère, – вставила Надя, – анализы, лапуль, очень хорошая идея.

Она вытянула правую ладонь:

– У меня видишь, лапуль, ноготь обломанный красный? Прикинь, ломаться начали, по ногтю в неделю. Я уже comme je suis fatiguée, задолбалась по-русски говоря, девчонки, ну правда. Тоже думала к врачу, а потом озарило – смысл без анализов? Правда, лапуль, – она повернулась к улыбающейся Катерине, – все равно пошлют, ну и позвонила в кли...

– Не трынди, Надь, – жестко оборвала ее Мара, – уймись на минуту, все понятно.

Она подхватила бокал шампанского, налитый до краев, и залпом отпила половину.

– А я Жанке не могу дозвониться, даже в инсте не появляется, а анализы явно не помешают.

Катерина посмотрела на настенные часы. Первый день работы салона, народу немного, она могла бы поработать с подругой на дому.

– Марин, вот что я предлагаю! До шести я свободна, можем прокатиться ко мне, посмотрим, что в твоей голове, возможно, причину боли увидим. Что скажешь?

– Ну, погнали доктор. Ведьма блин, почему бы и нет.

– Надь, ты с нами? – Катерина развернулась к Надежде. С прической а-ля копна соломы, та допила степенно шампанское и покрутила в руках бокал. Полное лицо выражало спокойствие.

– Je ne suis pas contre, – протянула Надя прононсом, но спохватилась, – ну то есть я не против. Поехали, лапуль, мне тоже не помешает заглянуть в свое, – она сделала паузу, заметив, что Мара смотрит на нее с явным раздражением, и продолжила, – великолепное будущее. Кстати, девочки, есть у кого приличный инструктор по стрельбе?

– Инструктор по чему? – удивилась Мара, оставив сумку и позабыв на миг и про боль, и про предложение Катерины. – Ты же во Францию чемодан пакуешь, на хрена стрельба?

– Надо. Франция в пролете, лапуль, я записалась на курсы испанского. Чувствую, впереди ждут большие дела.

– Очуметь, – выдохнула Мара. – Расскажешь потом, что ты там высмотрела в зеркале у Катюхи. А то одна в слезах, другая довольная, словно в мед влезла, а я блин, не в курсе вообще.

– Давайте не будем терять время, – Катерина прошла к двери, на ходу поправляя костюм, – в восемь мне надо будет уехать.

– Даже предполагаю, к кому именно. С тобой все понятно, дорогуша, – Мара заговорщицки подмигнула Наде. – То-то смотрю, Фил возле тебя крутится, а?

– И что, – улыбнулась Катерина, в предчувствии волнительной встречи с Филом.

По телу расползался радостный озноб.

– Поехали, сплетница-сорока, поглядим, что в твоей голове зреет.

Глава 19. Болезнь Мары

С Московского до подъезда Катерины такси домчало подруг удивительно быстро, несмотря на пробки. Водитель, что Шумахер, отжигал по полной. Катерина видела, как поджимала ноги Мара и морщилась Надя, а ей понравилось.

Девочки гурьбой зашли в лифт, споря о причинах головной боли Марины, поднялись в квартиру, побросали в прихожей вещи и разместились по-хозяйски на кухне. Катерина, не теряя времени, зажгла толстые свечи в зале, почистила комнату лавандой, проходя углы по два раза, потому, как именно в углах скапливается негатив. Пробежала глазами нужную страницу в зеленой тетради и, не откладывая, затащила в кресло Марину, начать сеанс решила с нее. Надю оставили на кухне готовить всем кофе.

Катерина предложила посмотреть на полгода вперед. Если боли присутствуют, возможно, зеркало покажет что-то связанное с болезнью, некий переломный момент.

– В более далеком будущем у меня посерьезнее проблемы, а значит, лечение найдено. И, возможно, тобой, Катюх, – сделала вывод Мара и махнула рукой. – Давай, подруга, мути свою магию.

Ковшик, травки, обязательные заклинание. Катерина провела ритуал по заведенному порядку. Мара откинулась в кресле, зеркало подернулось дымкой – и проявилась комната.

Катерина узнала гостиную в загородном доме Мары, который сама хозяйка называла дачей. Но: позолоченная лепнина на потолке, барельефные арки на стенах, лиловые портьеры, что спускались тяжелыми складками к полу и мебель на причудливых ножках – все убранство напоминало дворец в стиле ренессанс. Музей, не иначе.

Однажды Мара пригласила Катерину на день рождения, и ей уже тогда не понравился пафосный дворцовый стиль. Он вызывал скуку, то ли дело рококо, где интерьер генерирует эмоцию счастья. Мара утверждала, что дом выстроен Дмитрием Вячеславовичем для первой супруги, и менять что-либо было не в ее власти. И к тому же резиденция записана на дочь Пусика.

В комнате стоял полумрак. Мара с оголенной до пояса спиной лежала на бежевом матрасе, брошенном на мраморный пол. Растрепанные волосы, руки вдоль тела, она громко и прерывисто дышала, словно после забега на длинную дистанцию. На узкой спине Мары, желтой от света светильников, меж выпуклых позвонков чернели раздавленные останки растения. Человек с узким разрезом глаз и шапкой черных волос, в просторной белой рубахе навыпуск, держал в руках палку, похожую на здоровенную сигару, тлевшую на конце.

Катерина повела ноздрями, явственно ощущался запах полыни. Интересно. Бабуля не говорила про запахи из картин будущего, действительно что-то новенькое.

Едва слышно человек бормотал:

– Хайя хоу хо хо, чумоци пинь.

Ну, точно китаец. Катерина разобрала и учащенное дыхание Марины, и шепот азиата.

– Хайя хоу хо хо, чумоци пинь, – прошептал человек еще раз, присел, прижав коленом острые лопатки Марины.

Зафиксировав таким образом спину, китаец ткнул дымящейся палкой в лежащий на пояснице Мары листок.

Вой сквозь зубы наполнил комнату. Тело Марины изогнулось дугой, напряглось и задергалось, ладони вцепились в одеяло. Азиат не отрывал сигары от тлевшего листа.

Мара перевела вой в тональность гудения трансформаторной будки.

Катерине казалось, она чувствовала этот запах полыни и тлевшей плоти, желудок спазмировал и прыгнул к горлу. Она, зажав рот руками, сглотнула, поискала свободной рукой стакан воды на столе, отпила.

«Какую-то экзекуцию производит над Марой этот китаец, почти казнь. Или некий китайский обряд», – мелькало в голове Катерины.

Она вспомнила о реальной Марине. Оглянулась и увидела бледное лицо с прижатой ко рту ладонью. И Мара отчаянно боролась с рвотным позывом. Китаец сунул обрубок в тазик с водой, где уже торчали две потушенные сигары, и последняя издала продолжительный пшик. Затем нагнулся, и аккуратно вытащил из зубов Марины деревянный обрубок в обильных слюнях.

– С-сука, как же больно. Твою же мать, – по комнате пронеслась табуированная лексика русской культуры. В интерпретации Марины непереводимый фольклор звучал мягко.

– Can am go madam. Goodbye, see you tomorrow? – азиат подобрал тазик, наклонился в почтении.

– When are we done, dear Peng, – Мара, лежа на ковре, вытянула руки за голову.

Мара в кресле, не отрывая взгляда от действа, пробормотала:

– Он говорит, я ухожу, увидимся завтра, а я спрашиваю, когда мы закончим.

Китаец забормотал на английском.

«Произношение для китайца на удивление приличное», – подумала вдруг Катерина.

Кое-что она и сама поняла из сказанного. Ну, например, слова «мадам» и «думать». Амальгама зеркала потускнела, картинка исчезла, Катерина увидела себя и Марину, закусившую губы.

– Он сказал, нам понадобится около пяти сеансов прижигания в точках долголетия и исцеления. Необходимо пройти места, связанные с каналами желчи, ветра, слизи, лимфы и крови. Да, он думает еще пять сеансов. Говорит, рассеянный склероз – коварная болезнь, но уверен, что я поправлюсь.

Мара устало откинулась на спинку стула, взъерошила ладонями волосы.

– Вот непруха, какой-то рассеянный склероз. Тьфу, бл#дь, я была уверена, что склероз бывает только один – тут помню, тут не помню, оказывается, существует мазохистская форма. Сука-природа, надо же быть такой извращенкой. Кать, ну вот объясни, почему эта хрень происходит со мной? Ведь ничего не болело, кроме долбанной головы. То я парализована, то рассеянный с улицы бассейной. Колдунья, ты, Катюх, или кто? Выручай!

Катерина слышала про такую болезнь, мать рассказывала, как в ее классе умерла от рассеянного склероза девочка, сгорела за три года.

– Марин, это не шутки, видишь, какого ты лекаря из Китая выписала. Неспроста, значит и наши и европейские доктора, не помогли. Короче, я возьму паузу на кофе, надо в интернете глянуть, с чем его едят, этот склероз. Лады? И потом приступим к очищенью. Не обещаю, но, может быть, и получится.

– Жизнь, как сплошная больничка[ML8], кто бы мог подумать. Нет, ну конечно, как ни крути, один черт сдохнем, но ведь хочется пожить подольше, – усмехнулась Мара, поплелась на кухню к скучающей Надежде. – Давай наливай, сестра, коньяк есть?

– Не, алкоголь лучше после, сейчас кофейку, – крикнула ей вслед Катерина и, подхватив планшет, забила «рассеянный склероз» в строку поиска. – Посмотрим, что знает об этом великий Google.

Катерина вернулась достаточно быстро, девочки успели выдуть по чашке американо, и Мара курила в открытое окно, разгоняя по кухне остатки дыма. Надя, закинув взгляд в телефон, выстукивала оранжевым ногтем на экране. Катерина налила воды из-под крана, не торопясь выпила и, утерев губы, сказала, поглядывая на Надежду:

– Ну что, Марин, я глянула материал по теме, и готова с тобой поделиться.

Мара махнула рукой:

– Да говори, у меня от подруг тайн нет, Надюха в курсе уже.

Надя, отложив телефон, кивнула. Катерина вылила в раковину остывший кофе, нажала на кнопку кофемашины, и пока та лениво пережевывала зерна, коротко изложила возможные причины болячки.

– Рассеянный склероз, Марин, это сложная аутоиммунная хрень, поражение клеток спинного мозга, онемение конечностей, потеря зрения, парализация.

– А ведь паралич меня преследует, да, Катюх. Что пишут про причины? Хотя, конечно, можно спросить у врача.

Мара скривила губы, затушила сигарету и присела за стол. Надежда внесла свое мнение:

– Может, тебе МРТ сделать, а, лапуль, скорее всего, начальная стадия, если тебя китаец лечит через год – значит, есть время провериться.

– Про причины, – Катерина отпила кофе, подумала, что не сладкий и, добавив сахара, размешала. – Точно не установлено, почему человек ломается изнутри. Но предполагают. Как вариант – нервы, вирусы и инфекция.

– Все болезни от нервов, лапуль, только сифилис от удовольствия, как отец говорил, – хихикнула Надя.

– Это факт, сестра, – Мара задумалась, провела изящным пальчиком по столу, – а что, вот считай нервные потрясения. Папа в Атлантике пропал, я едва на стенку не лезла, раз стресс; потом мать умерла, я неделю на таблетках сидела, два стресс; на работе косяк, про который даже мужу не рассказала, едва не потеряла квалификацию, вот еще один. Три серьезных удара по психике за последние два года, это прилично. Переживания по мелочевке я не считаю.

– Марин, не расстраивайся, попробуем разобраться. Посиди пока здесь, я в комнате кое-что приготовлю, – Катерина поставила кружку и, закрыв окно, сквозившее холодом, вышла.

Она вновь прочистила комнату лавандой, приготовила измельченные листья тополя с корицей, и тут ей пришла в голову интересная мысль. Достав тетрадь с записями, она села в кресло и пролистала до страницы с ритуалами оздоровления.

Бабуля диктовала быстро, перескакивала с русского на карельский, с карельского на финский и обратно. Хорошо, что Катерина догадалась включить диктофон, не успевала записывать за бабулей, и только позже перенесла основные заклинания на бумагу. И тоже торопилась, не подготовилась, надо было продублировать основные значения заклинаний на русский, разнести по группам, создать отделы.

Сейчас Катерина с трудом вчитывалась в прыгающие по тетради строчки. Решила заняться организационным вопросом в ближайшее время.

Наконец, нашла нужное. Придвинула столик, откапала в стакан настойки гвоздики, жимолости, чуток эвкалипта, покрошила в ступке два листочка сухой ивы, кинула три иголки сосны, истерла на терке ветку сандала. Достала из секретера коробку из желтой карельской березы, черпнула пол чайной ложки порошка из кабаньего клыка. Меликки про него говорила, мол, дефицит, береги для особых случаев.

Вот сейчас и настал. Когда бабуля оставляла ей все эти большие и малые коробки, пузатые баночки, связки трав, как цветные веники, камешки россыпью, корешки непонятных растений, большие и малые ступки, горшки с вонючими мазями, пухлые, с ладонь мешочки с крупами, бутылки с настойками, где плавали, будто живые, мелкие мошки, Катерина реально не представляла, куда это можно поставить. Но удивило не количество магических и прочих штуковин, Меликки доставала все это из непримечательного серого рюкзака, что продаются в любом «Спортмастере».

Катерина тогда подумала, надо попросить в подарок подобный рюкзак.

Она размешала сложенные ингредиенты до состояния однородной массы. Влила каплю спирта и чиркнула спичкой. Взвилось зеленое пламя. Катерина подождала, отсчитывая в уме до шестидесяти, поспешно задула. Провернула палочкой – густое, буро-зеленое. Вроде готово.

Ах да, чуть не забыла важное. Дары! Второпях достала мешочек с зерном пшеницы, отсыпала полную горсть, стояла и гадала, куда бы пересыпать, чтобы держать под рукой. Ссыпала на последний номер Vogue, что лежал на диване. Так.

Она весело подскочила, сдернула с зеркала покрывало и посмотрела в матовую поверхность с вызовом:

– Ну что, свет мой зеркало, поможешь?

В отражении нежно-розовые губы растянулись в улыбке. Она поправила кудряшки. Ее заполняла решимость разобраться с болью Мары. Удалить первопричину, как извлекают занозу, застрявшую в пальце. Новое испытания, повышение квалификации, так сказать.

– Так и будет, – шепнула она отражению и, набросив покрывало на раму, вышла из комнаты.

* * *

Катерина усадила Мару в знакомое кресло, приглаживая волосы, зашептала:

– Сосредоточься на боли, не отвлекайся, думай о боли, попытайся вызвать ее.

– Катюх, я два анальгина сожрала, уже не болит.

– А ты постарайся. Дело не в таблетках, в тебе. Эта дрянь никуда не делась, сидит, невзирая на лекарства.

Движения рук Катерины вокруг головы Мары стали плавнее, затронули шею, коснулись ушных раковин, прошлись по ровному краю каре. Линия губ Марины изогнулась и напоминала плачущего Арлекино, ресницы дернулись вниз, лоб прорезала складка.

– Вот блин, затылок, Катюх, будто огнем жжет.

– Хорошо, только тише, я уже чувствую твой огонь.

Катерина пролила на затылок Марины густой темной жидкости из стаканчика, растерла непристойно пахнущую массу. Наверно, из-за кабаньего клыка, бабуля предупреждала: вонюч сей продукт. Катерина сняла шелк покрывала, и зеркало засияло, будто включили экран.

Мара, сложив треугольником ноги и выпрямив спину, сидела в поле, засыпанном ровным слоем ослепительно белого снега. Солнца не видно, белая гладь сливалась на горизонте с синевой неба. Тишина и покой. Катерина уловила морозную свежесть, идущую из зазеркалья. Удивительное ощущение, особенно если ты в теплой комнате.

Пора. Катерина вдавила пальцы в жесткий затылок. Мара под натиском вздрогнула, прикусила губы. Катерина зашептала быстро, почти скороговоркой, сверяясь с текстом в открытой тетради на столике:

Тридевять хворей, тридевять болей,

Все вы сосчитанные,

Все вы пересчитанные.

Восток вас не принимает,

Запад вас проклинает,

Юг вас к себе не допускает,

Север вас поморозит да на льдину бросит^[18].

В поле зародилась поземка. Собирая с ровного поля снег, она росла, кружила кольцом вокруг неподвижной фигуры. С каждой минутой снежное кольцо становилось плотнее, доходя Маре до плеч. Катерине оно напоминало мини-торнадо. Она в тот момент держала ладонями замкнутый треугольник вокруг родничка Мары.

Выходите хвори, Марины лютые боли,

На ветер-ветрище, на его сильный горбище,

Выходите, он вас возьмет,

Вас заберет, вдаль унесет^[19].

Голова Мары задрожала под ладонями Катерины, тело ее завибрировало, а ветер в зеркале окутал фигуру, скрыв очертания. Мару в кресле трясло, словно она очутилась в ледяной воде, пятки выбивали чечетку. Из макушки сидящей в поле фигуры вылез кончик будто веревки. Черный, извивающийся, словно червяк, и Катерина почувствовала сквозь комнатный аромат гвоздики резкий запах гнили, идущий от родничка Мары.

Катерина подхватила салфетку, промокнула макушку. Голова у Мары горячая, на лбу и шее выступил пот, руки вцепились в подлокотники кресла, тело бьет крупной дрожью.

«Странно, – успела подумать Катерина, – болезнь выходит в зазеркалье, а пахнет здесь».

Черный червяк, болезнь или что это была за гадость, выползла выше, и ветер подхватил ее и закружил, вытягивая.

Катерина усилила голос:

Батюшка-ветер мой, возьми болезни Марины с собой,

С костей, с мощей, с ясных очей,

С печени тезя, с ретивого сердца,

С локтей, с ногтей, со всех телесных частей.

Неси Марины хвори, телесные боли под самые небеса,

За темные леса.

Там ее хворям жить, там им во веки быть.

Слово мое крепкое, дело мое лепкое.

Ключ. Замок. Язык. Укко, помоги, старик.

С последними словами Катерина ссыпала с журнала в ладонь семена пшеницы и бросила в зеркало со словами:

– Ветер-ветрище, дары забери. Хвори Марины в поля унеси.

И Катерина была уверена, что семена, естественно, рассыплются по полу, закатятся под раму, и потом придется собирать пылесосом. Но ничего подобного, они исчезли в зеркальном проеме, словно в окне, и ветер подхватил пшеницу на той стороне, завыл в знак благодарности.

Фигура в поле пропала на секунду в ледяном смерче, который вытянулся к небу, и видно было черные обрывки болезни, летающие в потоке. Запах гнили пропал, и жар с головы Мары спал.

Ветер в зеркальном отражении стих, и в заснеженном поле еще восседала одинокая женская фигура, потом картинка расплылась и словно погасла.

– Уф, – выдохнула Катерина, вытирая о полотенце лоснящиеся потные руки. – Все, Марин, не болей, не кашляй, только волосы сполосни, жирные они у тебя.

Мара застыла, потом повернула голову, словно увидела комнату впервые:

– Подожди, Катюх, – голос сиплый, слабый, оттаивающий, – что это было? Я снималась в роли замороженной пельмени? Чума.

Она дотронулась до коробочек на столике, хихикнула несмело:

– Теперь вижу отлично, а то буквы качались, как ялик на волне, очки вон купила, думала к Жанке сходить на консультацию, а сейчас голова, словно после прогулки на попутном ветре!

Она взяла Катерину за ладонь, цепко, как ребенок хватается за мать, чтобы не потеряла, защитила, уберегла.

– Да ты ведьма, Кать, очуметь, моя подруга – ведьма. Ха. Вот не подумала бы никогда. Спасибо тебе. С меня причитается.

И сказано это было, что особенно понравилось Катерине, с чувством глубокого уважения.

– Да ладно, Марин, не ведьма я, а ведунья. Стараюсь. Пойдем уже, а то опаздываю, с Надюхой не успею поработать.

Но она успела.

Глава 20. Надя в пустыне

Надя Кудрявцева, зажав рифленую рукоять лучшего в мире, по словам инструктора, пистолета Glock отстреливала очередную обойму, и излохмаченная мишень на стенде говорила о ее врожденных навыках. Молодой человек в наушниках, проведя с клиенткой двухчасовую подготовку, довольно кивал, подсказывая и поправляя.

– Ствол подними, еще выше возьми. Так. Огонь.

– Локти держи прямо, не сгибай, хорошо. Огонь.

– Чуть вперед корпус подай – фиксируй, не заваливайся. Ноги в коленях согни. Огонь.

– Дыхание задержи и жми на крючок плавнее, еще плавнее. Смотри на ствол. Отлично.

Надя улыбалась, представляя себя со стороны. Заумная отличница, белая ворона, просидевшая большую часть жизни под опекой матери, стреляла из пистолета. Да еще так ловко, словно была прирожденным снайпером. Когда она, прищурившись, смотрела в прорезь прицела на черную мишень в конце туннеля, то представляла улыбающееся лицо Моти и целилась в переносицу.

– Чтоб ты не мучился, лапуль, – шептали в грохоте выстрелов пухлые губы, на которые с интересом поглядывал инструктор. Воздух заполняло гарью. Надя повела носом, словно ищейка. Вздохнула всей грудью. Она уже полюбила запах пороховых газов.

– Стреляете, как молитву отчитываете, – улыбался инструктор. – Хороший глаз у вас, зоркий.

«Изучить автомат Калашникова и карабин, и научиться пользоваться дробовиком», – подумала в ответ Надя.

В кино заметила, как хорош дробовик в ближнем бою. А вдруг пригодится.

Тридцать минут выделила ей на шаг в будущее Катерина и заставила выпить ужасно гадкий на вкус напиток. И Наде хватило предоставленного времени.

* * *

Она очнулась в салоне автомобиля от потока прохладного воздуха, что дул из узкой щели в потолке. Задница ее прилипла к черной коже сиденья и подмышки намокли. Слева, через подлокотник, в котором гнездились стаканы и бутылка колы, развалился крупный усатый мужчина с густой копной жестких волос. От него исходил терпкий сигарный дух, смешанным с восточным парфюмом. Надя не могла вспомнить его имя.

Впереди, на пассажирском сиденье сидел лысый мужик. Водитель с вытянутым лошадиным лицом уперся взглядом в дорогу.

Внедорожник подпрыгивал на неровностях, за тонированным стеклом вздрагивали залитые солнцем скалы, вдоль обочины вздулись пузырями бурые камни, скрепленные пучками сизой травы. Кактусы напоминали перегнутые связки бананов.

На коленях Надя держала сумочку, из темного нутра торчала рукоять пистолета.

– Randy, maldita sea, conduce con cuidado^[20], – сказал усатый, хлопая по высокому сиденью водителя. – Ты же не хочешь, чтобы я отбил почки на этой долбаной дороге. И посматривай за грузовиком, не хватало еще потерять груз. Да, моя дорогая Нади?

Ей понравилось это «Нади», с ударением на последнюю букву. И почему она раньше не догадалась, ведь красиво звучит.

Усатый повернулся к Надежде. Доставал мясистыми пальцами сигару из металлического футляра:

– Мы же не хотим потерять нашу любовь?

И про какую любовь треплется этот красавец, она поняла сразу. Речь могла идти только о «кристаллах», которые она, вероятно, сварила. Вот бы посмотреть глазком химическую составляющую. К месту вспомнился фильм «Интерстеллар», где герой посылал себе подсказки из будущего. Может быть, она оставила формулу в сумочке?

Мысль ей понравилась, но посмотреть сейчас невозможно, надо поймать момент, отвлечь усатого. Кстати, кто он? Любовник или все-таки уже муж? Надя представила, как усатый вот-вот закурит и дышать станет невмоготу.

– Да милый, потерять любовь для нас неоправданно дорого, – она тронула его ладонь с узелками вен. – Не кури, пожалуйста, дождись остановки.

Он засмеялся на удивление звонко, отложил сигару и утер влажный лоб салфеткой.

– Неоправданно дорого, Нади, брависсимо, какая точная мысль. Ты мой гений, сейчас не время терять, нам предстоит покорить Вегас, захватить Майами и затопить любовью Нью-Йорк. Огромная работа впереди, не так ли, Армандо?

По лысой голове мужчины на пассажирском сиденье прыгал солнечный зайчик.

– Си, дон Мануэле, и мы с ней справимся.

– Ну и отлично! Тогда скажи, когда мы выйдем на точку встречи? – в голосе усатого Мануэле послышалось раздражение. – Что говорил этот грязный койот проводник? Ноги затекли, черт побери, надо было взять машину побольше.

Надя ликовала, раскраснелась, ее ноги пришли в движение, пятки выбивали ча-ча-ча. Все-таки ее таблеточки удались.

Ча-ча-ча. Она угадала с формулой! Теперь интересно другое, передала ли она привет из будущего, да или нет? Осмотреть изнутри сумку мешал пистолет неизвестной конструкции. Черт...

Голос подал Армандо и тоном, словно чеканил команды.

«Возможно, бывший военный или инструктор», – успела подумать Надя.

– Мы на месте, дон Мануэле, койот хороший проводник, не соврал, да вот и они.

Лица говорившего не было видно, но волосатая рука в обрезанной перчатке – такие носят гонщики или штангисты – указала на волну вздутых камней, куда загибалась дорога. Из-за поворота выкатились квадроциклы, фигуры в темно-зеленой форме спешились и, поправляя бейсболки, встали у края скалы.

– Рэнди, тормози. Пусть эти ублюдки возьмут свои задницы и спустятся к нам. За такие деньги они должны нас облизывать, не так ли, Армандо?

Мануэле приглаживал усы, густые брови стянулись домиком к переносице. Внедорожник остановился. Надя оглянулась. Сквозь тонированное стекло багажной двери заметила минивэн охраны, что тащился, не отставая, за желтым грузовиком.

– Положение у нас незавидное, дон Мануэле, и место неподходящее, мы заперты, как в мешке. Если отсечь машину охраны, нам крышка.

– Не говори ерунды, Армандо. Купленные федералы – как крысы, обожравшиеся отравы, совсем не опасны. И потом, у нас куча компромата на случай, если что-то пойдет не так. Они же не идиоты?

Двое отделились от группы военных на склоне и неспешно потопали вниз, поднимая за собой облако пыли. Мануэле засуетился.

– Так, началось. Я выйду навстречу. Машины не покидать. Армандо, передай коммандос быть наготове. И не стрелять без сигнала.

– Я понял, шефе.

Мануэле притянул влажными руками ладошку Надежды, поднес к губам, она почувствовала прикосновение его губ к каждому ноготку. Замерла от восторга. Дрожь пробила, как током, никто так сладко не целовал ее пальчики.

«О-о-о, представляю, что он вытворяет ночью», – подумала Надя, ей захотелось накрыть мир одеялом и остаться наедине с усатым.

– Скоро вернусь, дорогая. Люблю тебя, жди.

Он надел шляпу и хлопнул дверью, в салон хлынул раскаленный воздух. Овсянки парили в небе, в кактусе стрекотал крохотный дятел. Лицо Мануэле покрылось пятнами пота, спина моментально намокла.

На приборной доске «Мерседеса» столбик термометра зашкаливал за сто десять по Фаренгейту, и Надя перевела их в сорок четыре по Цельсию. Прилично. Усатый Мануэле махнул шляпой патрульным. Не опуская оружия, федералы спускались по пыльным камням.

Водитель Рэнди – худой, как палка, мексиканец – положил на колени пистолет-пулемет, перекрестился и взасос облизал массивный нательный крест. На всякий пожарный случай перекрестилась и Надя.

Армандо зашипел в рацию, раздавая указания коммандос в замыкающую машину. Наде жутко хотелось глянуть на этих коммандос, их она представляла почему-то в жилетах на голое тело, в высоких сапогах и обвязанных патронташными лентами. Голос разума шептал ей, что пора поискать формулы в сумочке, пока ситуация позволяет. Мешал пистолет, и она осторожно потянула за рукоять.

Он оказался тяжелым, а в сумочке – ничего, она перевернула подкладку. Вот ведь дура, даже обидно.

Что-то стремительно забормотал в рацию Армандо, приоткрывая дверь внедорожника. Опасность? Она вскинула взгляд в ущелье, потерла глаза. Линзы чуть замутнели, наверно, они долго в пути. На склоне фигурка в зеленой форме прижала к плечу карабин, остальные нырнули за квадроциклы и точно пропали.

«Мануэле не видит их, – подумала Надя, – треплется с офицером и трогает свою дурацкую шляпу».

Она почувствовала, как пот побежал по спине. Какого черта не шевелится этот Армандо, сейчас могут убить ее мужа, надо что-то делать немедленно. Прямо сейчас. Толкнув дверь, она вывалилась в широкий проем, жар пустыни накинулся на нее диким зверем. Надя стремительно обогнула джип, и дальше все происходило, словно в тумане. Она передернула затвор пистолета, выскочив из-за машины, заорала во всю мощь своих легких:

– Мануэле, засада, ложись!

Показалось, ей ответили горы. Руки, прямые в локтях, сжимали рукоять пистолета, прицел лежал на зеленой фигуре.

– Бам, бам.

Раскатисто прогремели эхом выстрелы. В ответ на дороге беззвучно выросли желтые фонтаны песка. Звук появился позже, будто повернули с опозданием тумблер.

Надя нырнула под широкое днище машины. Взгляд упирался в колесо, залепленное мелкой рыжеватой пылью. Откуда-то сверху струилась маслянистая жидкость, натекала под грудь. Опустив пистолет, Надя растерла меж пальцев жирную каплю – пахло соляркой.

На обочине лежал на боку Мануэле, рядом ковбойская шляпа в пыли, могучий живот вывалился студнем из светлой рубахи навыпуск. В открытых зрачках застыло детское удивление. Из головы медленно вытекала кровь. Солнце замерло в выцветшем небе, жар поднимался от нагретых скал. Надя ощущала смолянистый запах камня, высушенной травы и пыли.

Пули попадали в красно-коричневые валуны, и резкий визг рикошета пробивал ее тело трясучкой. Она сжималась, пытаясь слиться с песком, вот бы ей стать саламандрой и уползти.

– Бам. Бам.

Фонтанчик вырос рядом с колесом, Надя дернулась от испуга и влетела затылком в какую-то железяку. В глазах поплыли круги, в голове загудело, словно заработал компрессор. И тут отключили солнце.

* * *

Надя остервенело жала на курок, представляя патрульных, нырнувших за квадроциклы, пистолет огрызался короткими толчками, выплевывал смертельный свинец в мишень, горячие гильзы на пол.

Бах – и ствол откатился, патроны закончились.

– Черт. Дайте мне автомат.

– Завершили на сегодня, – улыбнулся симпатяга инструктор, – оружие к осмотру.

Надя дернула затвор, спустила курок для проверки, протянула инструктору «Глок». И вправду похож на тот, из пустыни, модель только старая. Инструктор принес мишень, белое пространство вокруг черного круга в решето.

– У вас Надежда, определенный талант к стрельбе.

– А то. Soy talentoso en muchas cosas, – она улыбнулась впервые за тренировку, – у меня вообще много талантов.

Инструктор замер, как истукан. Надежда пожала плечиками, испанский давался ей легко.

Глава 21. Снова Годзи

Не прошло и двух недель, как толстяк Годзи передал Кириллу ключи от съемной квартиры. Они встретились, как обычно, в клубе, в дневной промежуток, когда не было ни души. Кирилл забрал плоский ключ, отметил на брелоке цифру шестнадцать, сделанную фломастером.

– Девятый этаж, братуха Кирилл, окна не во двор, ну что было, – Годзи снял плащ, несмотря на явную прохладу в помещении.

Дожди лили не переставая, отопление не включили, и каменные своды зала источали сырость. Он присел и, утерев со лба испарину, попросил у официанта воды. На сей раз от толстяка несло кислым борщом.

– Мебели минимум, братуха, кухня да трахадром, – Годзи ухмыльнулся. – Клининг расшибся, хату до пушинки выскреб, телек тебе повесили, пароль от сети на столе. Пацаны завезли кофемашину. Если что нужно, пиши, братуха, организую. С тебя полтос, за кофе и прочую ерунду.

Кирилл кивнул, молодец толстяк, свое дело знает. Достал портмоне, отсчитал пятьдесят тысяч, кинул десять сверху за оперативность.

– Что по салону? Пожарников, СЭС подключил?

Кирилл планировал по максимуму навлечь неприятностей на голову Катерины и затем выступить в роли спасителя.

«Давление должно нарастать», – считал он.

И несколько ночей подряд оставлял машину у подъезда любимой, уверенный, что данная идея как метод психической атаки хороша и зародит у Катерины мысль, он рядом всегда, наблюдает, заботится о ее безопасности и готов прийти на помощь, если что. И придет.

«Пожарник придет в салон красоты. И потушит пламя твоего упрямства, детка», – Кирилл засмеялся собственной шутке.

– Годзи, чего молчишь? Что по салону?

Толстяк вздохнул, забарабанил короткими пальцами по столу, под ногтями темнела грязная каемка.

– А по салону херня, братуха. Выскочила пара нюансов. Прикинь, помещение в аренде от города, наш чел из СЭС уперся, ни за какие бабки не желает бодаться с неким Касаткиным. Тот типа лично курировал договор. Я пробил, что за хер с горы, оказалось – большая шишка из мэрии. Короче, это, братуха, не мой уровень. Наш членосос из Роспотребнадзора уволился, и нового контакта пока нет. С пожарником не перетер еще, но думаю, и он сольется. Не, по официозу, братуха Кирилл, все сложно. Касаткин, как стена, хрен ты его прошибешь.

«Вот черт, – о муже Марины Кирилл не подумал, вылетело из головы. – Ну да, они же компаньонки, а муж – глава департамента, фигура мощная, звонком уладит любые вопросы. А нарушения, высосанные из пальца, на себя никто не возьмет».

Годзи вертел в толстых ладонях айфон в золотом корпусе и оглашал варианты:

– Подставить можно, наркоты закинуть в салон и ментов по следу пустить. Что скажешь? Точняк сработает, отвечаю, братуха. На месячишко накроется цирюльня медным тазом, нах... Ну хошь, разхерачим витринные окна, их на заказ делали, точняк закроются на пару недель. Нет? Так...

– Ты в крайности не впадай, не тот вариант, тут аккуратность нужна. С пожарником все же поговори, – сказал Кирилл добродушно, будто объяснял сложное недоверчивому, капризному ребенку, а не исполнителю «деликатных» поручений с биографией гопника.

– Предложи вдвое больше обычного, пусть этот жук прикинет, чем нервы бизнесу пощипать.

– Заметано, братуха, – кивнул толстяк, гладкое лицо прорезала морщина. – Гоблинов ночных еще раз запустим к той девке? Хочешь, на этот раз догонят, это нормально работает.

– Нет, – отмахнулся Кирилл. – Ни в коем случае, да и нельзя часто, будет выглядеть подозрительно. Сделай перерыв, пока сам поработаю. Займись вот этим товарищем.

Кирилл открыл на телефоне фотографию. Годзи обгрызенным ногтем пододвинул айфон поближе, долго вглядывался, прищурившись.

– Смазливая рожа, на акробата* похож. Он что, заднеприводный?

– Рожа у тебя, – улыбнулся Кирилл, – этот нормальный, по жизни юрист, товарищ образованный, внешностью на артиста похож, не поспоришь, ему бы в кино сниматься.

– Не кипишуйся, братуха, не акробат, так и ладно. Все сделаем в лучшем виде, – скривился толстяк, возвращая телефон Кириллу. – Что сотворить с ним прикажешь: поскользнулся-упал-очнулся-гипс?

– Ну типа того, организуй ему непродолжительный отдых. Но не калечь.

– Вот как получится, тут, сука, не угадаешь, мы же не в театре, заранее не отрепетируешь, нах, – пожал округлыми плечами Годзи. – Явки, пароли кинешь?

Кириллу не понравилась расхожая фраза толстяка «как получится», в последний раз получилось не очень. Клиент, что требовал замену полетевшего двигателя на отремонтированном автомобиле и сыпал судебными угрозами, неловко упал с лестницы и должен был сломать шею, но выжил после месяца комы. Нападавших, понятно дело, не нашли, камеры в подъезде оказались разбитыми, но за двигатель компании пришлось заплатить. И Кирилл на время судебных разбирательств реально подсел на измену.

Сейчас Кирилл спорить не стал, толстяк должен справиться, задание ерунда.

– Домашний его скину, тусуется в «Лаборатории» на Марата. Там смотри в оба, охрана, камеры и прочее, не засветитесь.

Завидев официанта с подносом, Кирилл перевернул телефон.

– Все сделаем по люкс-классу, братуха, – Годзи шумно выпил воды, отставил стакан и поднялся, натягивая добротный, видавший виды пиджак. – Не впервой. Жду адресок.

Кирилл смотрел на удаляющуюся круглую, словно шар фигуру.

Хороший субъект, в целом исполнительный и надежный, это Кирилл давно проверил.

Впервые они встретились еще в доперестроечные годы. Отец Кирилла жил в то время в захолустном городке на окраине Татарстана, перевелся после смерти жены, хотя если точнее, перевели.

Кирилл устроился в Уфе, навещал отца по возможности, но поселок не вызывал у него ничего, кроме чувства острой тоски. Двухэтажные кирпичи на три подъезда, школа, почта, магазин и православное кладбище, куда свозили служивых. Степь на многие километры и небо без края. Богом забытая часть приютила всех дослуживающих до пенсии алкоголиков Союза, во всяком случае, так показалось Кириллу.

И старлей Жилин, что жил этажом выше, был из их когорты, с той лишь разницей, что дослужить ему не пришлось. И не то чтобы перестройка, Горбачев и прочие социально-политические метаморфозы сдвинули Жилина с должности, нет. Заядлый до трясучки картежник к тому времени профукал все имущество из квартиры, вплоть до плиты. Что он проиграл в части – не разглашали, но заведовал Жилин складом ГСМ, и после очередной проверки турнули старлея из армии без пенсии. Играть стало не на что, зато спирт стоил копейки.

Кирилл, задержавшись по причине болезни отца в том поселке на целое лето, воочию увидел, как быстро деградирует человек, махнувший на себя рукой. В общем, не прошло и месяца после увольнения, как бомжеватого вида старлей уже клянчил возле магаза мелочишку на опохмелку. Отец говорил, раньше у Жилина имелась жена и сын. И какие-никакие, но перспективы.

Но супруга старлея слиняла в неизвестном направлении, и Жилин ее не искал. Сын – малой Колька – рос без присмотра, часто ночевал на складе у отца, пока тот проигрывал в «секу» – а других игр тут и не знали – очередную канистру бензина или чего еще казенного. В школе Колька по прозвищу «Жила» появлялся редко, уже тогда слыл шпаной, зубастым, лезущим на рожон.

Кирилл даже как-то бывал в их тесной двушке с видом на пустое поле, усеянное битым кирпичом, вытаскивал оттуда своего пьяного батю.

В один из таких приходов поймал пучеглазого голодного пацана, что пытался стащить у него бумажник. Кирилл к тому времени закончил экономический в Уфе, стажировался в Райпотребсоюзе и на отсутствие денег не жаловался. Накормил паренька до отвала, доехал с ним до райцентра, где приодел во все новое в универмаге.

Позже ходил с ершистым Колькой на рыбалку и дважды возил в кино. Почти подружились, но умер отец Кирилла, и поселок уже не держал. Кирилл оставил малому денег и ненужную библиотечку, книги в основном про революцию и войну, хотя вряд ли Колян что-либо прочел.

Спустя много лет Кирилл натолкнулся на знакомого паренька в одном из питерских переулков. Дело было по весне, поздним вечером, с реки тянуло свежим бризом, а Кириллу казалось, в воздухе витал еще аромат магнолий от леди, которую проводил до подъезда.

И только он вышел из мрачного прохода между щербатыми стенами, как ударили сбоку. И Кириллу пришлось бы туго, против трех сизых молодцев выступать сложно, так и четвертый наблюдал из тени дома. На их склизкое, брошенное сквозь плевок «Бабло гони сука», Кирилла вдруг пробила такая злость, что он матерно рявкнул в ответ, подсжался в стойку и, вскинув кулаки к подбородку, саданул, вынося молодцу зубы.

А Жила признал его голос. И сизых молодчиков приструнил. Кирилл с трудом угадал в округлившемся крепыше с золотой коронкой во рту того хулиганистого подростка с наглым взглядом из далекого прошлого.

Оказалось, что Жила ничего не забыл – ни книг, ни кино, ни рыбалки. Они обнялись, похлопывая друг друга по спинам, словно проверяя на прочность. Зашли всей кодлой в кабак. Кирилл был уверен, что место Коляна на зоне, но нет, тот открутил срок по малолетке и после умудрялся не попадаться.

Заматерел, окреп, сколотил какую-никакую бригаду. Кирилл, занимавшийся в то смутное время фальшивыми авизо^[21], с удовольствием завязал сотрудничество с бывшим соседом.

* * *

После передачи ключей, вечером, покуривая кальян под задорные испанские мотивы, Кирилл решил: пора бить тяжелыми психотропными орудиями по душевному равновесию Катерины. Социальные сети он оставил на сладкое. Теперь пришел их черед.

Фотографии с лесного озера в окрестностях Санкт-Петербурга, где Катерина русалкой выходит из воды, отирая влажные волосы, получились высокого качества. Капли воды блестят на искусно слепленной природой груди Катерины, темная полоска внизу живота, покатые плечи. Безмятежная открытая улыбка.

Вот Катерина присела на расстеленный плед, тень бедра на траве, поворот плеч, острые лопатки подростка. Хороший он поймал ракурс.

Третий снимок построен был на контрасте. Катерина щурится, раскинув загорелые ноги, бикини полоской, желтый плед на зеленой траве, на нем чернеет переплет книги.

Кирилл выбрал на «Яндекс картах» адрес бьюти-салона на Московском, написал комплимент, прикрепил снимки во вкладку «фото».

– Красавица, – улыбнулся Кирилл, – пусть клиенты порадуются за хозяйку.

Следующим шли Google карты. Финальным аккордом Кирилл вошел в Instagram, паровозиком закинул фотографии и дублем разместил их в сети Facebook.

«Наслаждайся, милая, завтра приду на помощь, – он отключил засвеченную сим-карту и пропел, пощелкивая пальцами:

Не надо печалиться, вся жизнь впереди,

Вся жизнь впереди, надейся и жди.

Придется ночевать на новой жилплощади, – пронеслось у него в голове, – с утра вручу цветы и предложу условия перемирия».

Он был готов пойти на любые, лишь бы быть рядом.

Глава 22. Мара & Надя

С утра Катерина вызвала грузчиков – перевезти в салон зеркало, к десяти ждала некую важную даму на укладку. Дел хватало, расписание Катерина составила на неделю, в списке дважды подчеркнула «лично заехать к Жанне» и старательно обвела фломастером фамилию Бриннер. Классная фамилия, Катерина со школьных лет сглатывала слюни от звучности – Жанна Бриннер, не то что – Ерошенкова. Куда вот с такой?

– Эй, Ерошка, дай списать немножко, – дразнили мальчишки в младших классах, а в старших с подачи Жанны ее переиначили в Стрижа, и пошло гулять по просторам.

Катерина была уверена, что и сейчас не забылось, шепчут, небось, за спиной, хотя это совсем не тревожило.

Время шло, грузчики запаздывали. Катерина набрала оператора и с удивлением услышала, что заказ отменен, но полностью оплачен мужем, буквально десять минут назад, и машина, к сожалению, ушла на другой объект.

– Мужем? – тупо переспросила Катерина в трубку. – Да у меня его и не было никогда.

Оператор не ответил. Катерине выяснять надоело, опаздывала. Выскочила на лестничную клетку. Ее обдало знакомым пряным ароматом кожи и табака. Кирилл спустился с верхней площадки, словно ждал.

Да нет – точно сидел в засаде. Катерина дернула дверь, да она захлопнулась. Блин.

Прилизанные волосы бывшего растрепались, насмешливый взгляд, в руках распустился букет роз. Вложив цветы в ее влажные от волнения ладони, Кирилл властно подхватил ее локоть. Лифт услужливо раскрыл железную пасть. Кирилл бесцеремонно втолкнул в проем Катерину.

– У нас неоконченный разговор, Катерина Владимировна, доброе утро, кстати.

* * *

Надя встретилась с Марой в кофейне на Невском. Мара, свежая, с легким макияжем, в сером деловом костюме от дизайнера, чье имя вызывает волнительный трепет у посвященных, потягивала эспрессо. Смотрела сквозь промытое ночным ливнем окно, туда, где за купол Казанского Собора зацепилась сизая туча, схожая с тушей коровы, она лишила город солнца и угрожала то ли неминуемым дождем, то ли уже и снегом. Неспешно брели туристы, глазея на витрины, разноцветным желе в нескончаемой пробке застыли автомобили.

Надя разлилась студнем в кресле напротив, нелепая желтая кофта, голубой шарфик на шее, дымчатые очки, купленные в соседней галантерее. Мара сделала глоток горячего напитка, сказала подруге, не оборачиваясь:

– Привет, Надюх! Выкладывай, зачем звала, времени у меня в обрез, заседание в суде через пару часов. Кстати, нечего не слышала о Жанке? Телефон не берет какой день, и Максим молчит.

Надя покачала головой, поджимали дужки очков, но снимать их она не решилась, глаза отекли. Она не выспалась, изматывали причудливые жаркие сны, где кружились в хороводе пальмы и лазурью сверкал океан. Она просыпалась по нескольку раз, снотворное не брало, пила воду и лежала, закинув руки за голову. Мозг, словно ушлый рыбак, раскинувший сети, цеплял видения будущего, показанные Катериной, и тянул из подсознания цветные картинки, людей, события, сцены и голоса, дорисовывал вымышленное, ну это было неважно.

Гасиенда в мареве заката, усатый Мануэле, розовые таблетки в виде сердечка и нервный голос Армандо. Все сливалось в клубок под задорные ритмы фламенко, добавлялись хлопающие выстрелы и утянутые в кожу коммандос. Тра-та-та. Та. То ли фламенко, то ли стрельба, не разобрать. И пусть по утрам долбило в висках, к обеду Надю охватывало радостное возбуждение, что хотелось петь от восторга.

Так и сегодня, к восьми утра окончательно умаявшись валяться в кровати, Надя посчитала текущее состояние неуместным и закидалась таблетками «Седуксена». Подумала, с чего бы начинать, и решила, что неплохо переманить на свою сторону Маару. Пусть и стерву, но на определенном этапе там, в далекой стране, которую она планировала завоевать розовыми сердечками, ее помощь была бы к месту. На встречу Мара дала добро.

По кофейне плыл запах сдобы, Надя сглотнула слюну – как же пахнут булочки, обалдеть, позавтракать не успела, пока ванна, то-се. К полудню почувствовала, что тело перестало трясти, но вот сейчас ноги под столиком выделывали странные па – шаркали, ходили вперед и назад, притоптывали, и она их не контролировала.

Рассказать Маринке все до последнего видения или про «кристаллы» оставить на сладкое? Вдруг Мара примет рассказ за фантазию и пошлет ее далеко, без карты и фонаря.

– По Жанне я не в курсах, лапуль. Это вы плотно общаетесь, я больше с Катюнчиком, ты же в курсе.

– Да знаю. Тревожусь за рыжую, заскочить предполагала сегодня, с Катюхой договорились на вечер. Ты, кстати, присоединяйся, если будет желание. В шесть стартуем. Ну ладно, выкладывай, что за дело, я так понимаю, связано с твоим будущим? Что тебе ведунья-колдунья наша нарисовала? – Мара кисло улыбнулась. – Вываливай как на духу, сестра. Денег надо или контактом помочь? Есть челы с хорошей потенцией.

Вот сука. Наде захотелось окатить эту высокомерную стерву водой.

Что за пренебрежительный тон, к чему вопрос про деньги, какие-то неуместные связи? У Нади – она вспомнила, ударение ставим на «и» – в будущем будет столько бабла, что этой кошелке и в самых счастливых снах не приснится.

Официант принес высокий стакан кофе латте, поставил перед Надей тарелку с десертом. Раздражение растаяло в аромате ванили. Солнце из последних сил царапнуло по стеклу лучом, ноги Надежды станцевали сальсу – тара-та-ра-тата. Из тучи брызнуло наконец мощным дождем. Надя радостно смахнула очки, позабыв про отечность, подхватила теплый бокал, приникла губами к трубочке.

– Вкусно готовят, мняка.

Откусила короткими, как у мышки, зубками эклер с розовой полосой.

– У-у, хочешь попробовать, лапуль? Отпад какая вкуснятина.

– Не, ты что, я и кофе не беру с молоком, – пожала плечами Мара, снисходительно глядя на процесс поедания сахара. – Калории лишние, фигура опять же. Тебя это не заботит?

– А мне, лапуль, no estropea la figura, пофиг на фигуру, меня как раз такой и будут носить на руках.

Надя выпрямилась в кресле, победоносно заглатывая остатки эклера. На всякий случай втянула животик, мечтательно прожевала пирожное, и, взглянув на Мару неожиданно строго, будто принимала экзамен у нерадивой студентки, спросила:

– Ты мне, лапуль, вот чего скажи, ты в законодательстве США сечешь?

– Чего? – Мара едва не поперхнулась эспрессо, отставила кружку. Даже не требовательность тона, сам вопрос удивил.

– Ну, лапуль, не тормози, разбираешься ты в законах штатовских, ну типа «Уголовное право», закон Рика?

– Закон RICO? Откуда ты это взяла? Не, ну, вообще-то, у меня диплом в области юриспруденции, если помнишь, – Мара оправилась от легкого шока и переняла инициативу. – Ну и для справки, сестра, я работаю в американской компании. Уголовное право – понятие обширное, что это тебя в ту степь затащило, в связи с чем такой интерес, и почему США?

И Надю прорвало. Латте забулькал и перекачался в живот, ноги станцевали чио-чио-сан. Помогая себе жестикуляцией, взвизгивая шепотом на полутонах, не обращая внимания на ошалелые взгляды, Надя последовательно вывалила в пространство узкого зала кофейни:

– Роскошную виллу в четырнадцать комнат с подогреваемым бассейном в окружении пальмовой рощи. Прислугу, обслугу и горячего мексиканского муженька. Это Надя видела сама и придумывать ничего не требовалось.

Тренировочный полигон для коммандос с полноценной полосой препятствий и двумя рвами воды. Этот объект сформировался во время просмотра мексиканских сериалов про наркокартели, которыми Надя заболела после сеанса у Катерины.

На закуску ее фантазии она выстроила в глубине леса двухэтажное здание лаборатории, за отдельной колючкой и пунктом досмотра. Напичкала помещения ультразвуковыми реакторами, ротационными испарителями и циркуляционными термостатами. Вот тут Надя описала реальное здание. В универе их водили на практику в частную химическую компанию, и Надя подумала, что если уж выпекать таблетки в промышленном объеме, то это должно выглядеть именно так.

Ну и под занавес она показала Маре кино про пустыню.

Обстановка кофейни словно расслоилась, исчезли купола Казанского, порвавшие тучу, запруженный машинами сырой Невский, ощетинившиеся зонтами люди.

Мара потела и задыхалась от неимоверной жары под вонючим днищем «Гелендвагена», подавала Наде патроны, чихала ржавой пылью, глохла и ежилась от выстрелов патрульных в скалах пустыни. Сопровождала взглядом желтый грузовик ценой в миллионы баксов, пытавшийся развернуться на зажатой камнями дороге.

Мираж мексиканской пустыни растворился в тот момент, когда в Надином рассказе отключилось солнце.

– Ну охренеть, Надюх, – Мара промокнула салфеткой взмокший лоб, влажную спину холодил потолочный кондиционер. – Тебе бы книжки писать. Прям боевик. Подумай, кстати, я знакома с одним издателем, классный мужик, дам тебе телефон.

Эспрессо безнадежно остыл, и Мара щелкнула официанту пальцем: повторить.

– Не, ну реально потенциал писателя в тебе скрыт, Надюх. От истории дух захватывает. Я бы сказала – суперавантюрная, только напрягают таблетки. Я не против травы, сама балуюсь, но синтетические колеса? Что хоть за хрень?

Пришла очередь Нади ухмыляться и смотреть вызывающе. Ноги беззвучно исполнили марш. Ладони на столе вздрагивали в такт мелодиям радости, вернулось возбуждение ночных сновидений.

«Кристаллы» приведут ее, белую ворону, неудачницу, воспитанную на правилах и запретах, страхе стать не тем, кого хотела увидеть мать, на вершину Олимпа! Не спортивного, пусть криминального, плевать – это круче в сто раз.

Пусть этот мир содрогнется, проглотив «кристаллик любви», вспотеет и взвоет от безумного счастья. И позже приползет на коленях просить у нее, у Нади, добавки и целовать каждый пальчик.

Пусть случится то, о чем и мечтать не смела. Да, нескоро, до нужной формулы еще далеко, но она работает, мыслит, вычерчивает цифры-формулы на компе. Она точно знает, что делать.

Тут Надя некстати вспомнила о безнадежно мертвом Мануэле. Пятки отбили похоронный марш, и губы скорбно скривились. Она застыла.

Мара посмотрела на нее удивленно:

– Ты что, сестра, че зависла?

– Не, нормалек, лапуль, привиделось кое-что, – Надя выдавила улыбку.

В будущем-то она не ошибется, прикинет, как устроить в ущелье засаду, прикончить агентов и вывезти груз. Все просто, когда знаешь развитие сюжета. Она облизнула пересохшие губы. Мануэле поделится с ней устройством картеля. Ох уж эти интимные ласки, она отведет его на вершину блаженства и выкачает нужные данные вместе с его спермой.

И тут ее укололо – так может, это послание ей, что Мануэле умрет? Некрасиво, но такова c’est la vie. Все останется ей, законной супруге. Она возьмет в руки управление сбытом в Вегасе, она уничтожит конкурентов. Стравит друг с другом, пусть шакалы сожрут шакалов. А затем, сразу и без сожаления подомнет под «кристаллы» Лос-Анджелес, Сан-Франциско, расчистит дорогу в Нью-Йорк, затопит «любовью» Майами.

Ура! Вот что значит иметь в подругах предсказательницу судьбы, или ведьму, какая к собачьим чертям разница. Черные сапоги Надежды, высокие, из натуральной кожи, купленные по дешевке на распродаже еще прошлым летом, плотно облегающие толстые икры, звонко выбили квадратными каблуками «День Победы».

Зачем ей Мара с ее Оксфордом? М-да. Надя на досуге рассуждала на эту тему и пришла к выводу: хороший юрист – свой, подготовленный, а главное, верный – необходим ей как воздух.

Но был и другой момент. Не хотелось в нем признаваться, но ей страстно мечталось увидеть, как человек, столько лет смотревший на нее сверху вниз с презрительной ухмылкой, любитель подколоть и принизить при всех, будет, как раб, исполнять ее указания, молчать и поддакивать.

«Черт с тобой, расскажу про таблетки».

Надя мягко улыбнулась.

– Если коротко, лапуль, это будут таблетки со свойствами стимулятора нервной системы. Понимаешь, о чем я? Нет? Короче, лапуль, я подведу их под базу препарата для лечения хронической усталости. Спросишь, в чем новизна? В воздействии на психику, дорогая моя, – Надя сделала паузу.

Сейчас она скажет главное, почти секретное. Ну, Мара уже заглотила наживку, судя по искрам в глазах.

– «Кристалл любви», как я его назвала, будет в несколько раза превосходить действие амфетамина. По предварительной оценке, конечно.

Она снова выдержала паузу. Мозг закипел некстати, ноги замерли на весу, руками Надя вцепилась в деревянный край столика, и пальцы, неровно покрытые разноцветным лаком, покраснели. Так, так, так, С₉Н₁₃N, а если увеличить ферментативный процесс эфедры, добавить для синтетического сквашивания мака дрожжей, или вообще круче, замешать на кокаиновой основе. Мысль хотелось записать, зафиксировать.

Надя схватилась за телефон.

– Моментик, лапуль.

Внесла буквально три слова, чтоб не забыть. Перевела дух и набрала воздуха, вглядываясь в расширенные зрачки возможного помощника и юриста.

Мара глянула на часы.

– Надюх, ты будто закисла, не курила с утра? Нет? У меня времени в обрез, я говорила.

– Задумалась, лапуль, размышления о важном. Так вот, на чем я: ага, в несколько раз будет превосходить по силе воздействия амфетамин, но главное, эффект будет иметь кратковременный.

Аплодисменты. Поклон. Занавес. Надя выпрыгнула из-за стола и театрально раскланялась на три стороны, а в четвертой оказалось залитое дождем окно, но она и туда махнула раскрытой ладонью. Глаза сверкали.

– Ты представляешь, лапуль, какую бомбу я придумаю. Хиросима не горела рядом.

Мара скривилась от фразы, сглотнула слюну и кротко кивнула, знала, что сотворит с людьми короткое действие таблетки с эффектом «ядерного» взрыва. К химии привыкают сразу и слезь с нее почти невозможно. Сожравший такую гадость будет требовать еще и еще, пока не кончится жизнь.

Однажды она траванулась подобной гадостью. Дело было в Лондоне, в ночном клубе Zigzag. Крутое местечко, знаковое, новомодное, в центре. Охрана на входе, фейсконтроль, дорогие машины на паркинге и очередь в полквартала.

Она притащилась туда с компанией, оторваться по полной. У парня из тусовки имелся личный контакт с одним менеджером, как Мара позже узнала, студент таскал им дурь по субботам. Свой на все сто.

Оторваться почти получилось. Бешеные ритмы, ревущая в экстазе толпа, сиянье неона. Буйство эмоций Маре понравилось. Она не помнила, кто и в какой момент предложил добавить ощущений, и она тупо слизнула две марки вместо одной.

Ошиблась, такие они крохотные, эти марочки ЛСД.

Марки оказались на вкус сладковатыми, и сначала она ничего не чувствовала. Также дергалась в ритме толпа на танцполе, сновали официанты, и потолок разрывался в свете прожекторов.

Но внезапно по стенам змеями поползли разноцветные неоновые провода. Они открывали пасти и громко шипели, извергая горячий пар. В момент исчезли люди и остались лишь пятна, похожие на слизь. Потолок клуба растаял, и небо излилось дождем радужных звезд. Они падали прямо в зал и рассыпались огнем. Красиво и завораживающе.

Тело ее трясло от распирающей радости, хотелось орать, неужели никто не видит – инопланетяне стояли рядом, чудные, похожие на тараканов. Она дергала их за усы-антенны и визжала от счастья.

Пришельцы скакали кузнечиками, трогали ее за щеки и нос, и настойчиво лезли под юбку. Потом она тушила пламя музыки, бьющее из колонок, спасала горных козлов, потерявших дорогу на пастбище, и выводила их на тропу.

Зачарованная, разглядывала, как размножается трещинами асфальт и деревья трахают друг друга корнями. Ломая ногти, она рыла землю, чтобы присоединиться к корням, безумно хотелось секса.

Очнулась спустя сутки, на ржавой койке в крохотной грязной комнате на окраине Лондона. Как очутилась там, понятия не имела. Жутко воняло мочой и рвотой. Два дня она блевала и потела, словно при гриппе и температуре под сорок, не могла элементарно добраться до унитаза и писала под себя.

Спать не получалось, в голове гремела музыка, преподы читали лекции, по черному обожженному потолку, словно по изрытому полю, прыгали зайцы.

С трудом добралась до кампуса. Жуткое состояние длилось еще неделю, она зареклась принимать подобную гадость.

– Думаешь, мир это примет, а, Надь? Предполагаешь – ему это надо?

– Уверена в этом, лапуль. Миру пора расслабиться и почувствовать эйфорию любви. «Кристалла» в природе нет, пока нет. На чистую смесь я выйду годика через три. И надо готовиться. Формула в работе, я близка. Yo estudio español^[22]. И знаешь, лапуль, испанский такой мягкий, словно миндальный круассан, заходит отлично. Два раза в неделю, лапуль, я стреляю в тире и тащусь от процесса. Поверить не могу, почему раньше этому не училась. А еще записалась на курсы вождения и позже пойду осваивать грузовики. И по итогу, когда все закрутится, мне будет нужен юрист. Там, в Штатах. Понимаешь, лапуль, позарез будет нужен, прям очень-очень. Свой, в доску проверенный. И потом, ты же не хочешь встретить старость с угрюмыми ветрами с Невы, тучами и вечными этими дождями и сыростью. Особенно после того, ну ты понимаешь, о чем я.

Мара скривилась, подруга постеснялась добавить: с ярлыком «жена педофила». Отвергнутая и оплеванная обществом, без связей, денег и прочих благ.

М-да, ее ожидает не самый приятный расклад, и с ним нужно работать. В общем, неожиданное признание и предложение Марину и покоробило, и озадачило.

– Не ожидала я, Надюх, от тебя такой прыти. От Жанны – да, упертая девка, прет как танк к своим целям. От Катерины – понятно, тянется к звездам, и в принципе, уже их протирает, чтобы ярче светили. Но от тебя? Языки, танцы – понятно, твое хобби. Но тир, управление грузовиками, наркотики и картели? Ну подожди, вот зачем тебе это все? Ведь посадят, просто вопрос времени. Ну или убьют, что еще проще. У тебя же Мотя – красавец, ты говорила, строит карьеру во Франции?

– Ну, лапуль, все мы когда-нибудь сдохнем, – Надя повязала снятый шарфик, нацепила очки и вновь превратилась в смешную и пухленькую Надежду, умеющую элегантно вытанцовывать на вечеринках, бегло говорить на каких-то там языках и хвастать фотками коренастого парня с лыжами на плече. – Вся предыдущая жизнь для меня уже в прошлом, лапуль. Маман, Мотя и Шамони – черт его забери. Про Мотю – кстати, без обмана – он давно ушел. Девять грамм свинца ему в яйца.

Она хотела еще кое-что добавить, но у Мары заурчал телефон, и, посмотрев на экран, она вскинула в сторону Нади ладонь.

– Секунду. Алло, да, Максим, говори. Спокойнее, спокойнее... Что?

Мара подскочила, с лица отхлынула кровь и запрыгала рука с телефоном. Она прижала айфон к уху, чтобы не выронить.

– Мы летим, Макс, пулей мчимся! Где? Успокойся. Держись. Все будет хорошо.

Надя растерянно убирала в сумку очки, сердце затрепетало в недобром предчувствии.

– Что там, лапуль, куда лететь собралась, у тебя же суд.

Мара истерично тыкала в цифры на экране айфона, набирая номер Катерины.

– Жанна отравилась. Бл#ь, что же такое творится. В реанимации она. В Боткина. Давай твою тему перенесем, сейчас надо рыжую спасать первым делом. Да что же за фигня...

Прыгающие пальцы наконец справились, в трубке пошли гудки.

– Слушаю, Марин.

– Але, Катюх, беда у нас приключилась, беда...

Глава 23. Катерина. Сон в руку

Катерина проснулась, когда солнце царапалось в край окна, пытаясь вползти в комнату целиком. Она смотрела в играющий тенями потолок спальни, в голове разлилось божественное умиротворение, окрашенное в розовой цвет.

На его фоне пришла вдруг мысль: «А что для нее предпочтительнее, сексуальный напор Кирилла или элегантность Филарета?»

Вот дура-то. Она перевернулась набок, нащупала Фила, обхватила рукой его талию и закрыла глаза. Нашла о чем думать. Ну разве не дура? Тем более первый-то... просто гад. И к чему его вспомнила?

Звонок из коридора ворвался хриплым пением петуха, и казалось, если сейчас не открыть, золотокрылый петушок прискачет и клюнет в темечко.

Катерина взглянула на часы: «Бог ты мой, начало восьмого».

Она толкнула Фила, подскочила, накинула на голое тело халат, распахнула шторы, впустив хмурый свет звезды по имени Солнце.

Крик петуха умолк. Катерина подумала и приоткрыла створку окна. Влажный воздух прокатился по телу, освежил голову и спустился до пят.

Вчера пили шампанское, целовались, пили, опять целовались и много чего еще, много чего. Так много, что ватное тело умоляло положить его аккуратно к худому мужчинке, по-мальчишески подтянувшему к животу ноги, и шли бы все лесом.

«В кровать – тягуче зевало тело, – в кровать».

Но в прихожей вновь заголосил петух, чтоб его. Кого там еще принесло...

Катерина наскоро подобрала раскинутые по полу джинсы и блузку, отложила на кресло, закрыла дверь в спальню и прошла в коридор. На экране монитора незнакомая тетка отвернулась к лестничной клетке, черный платок приспущен, и ни глаз, ни лица не видно. Катерина разглядела, как шевелятся ее обветренные губы, точно шепчут молитву, и включила переговорное устройство на домофоне:

– Здрасте, вы к кому?

Тетка отпрянула, не поворачивая головы, убрала ладонь в рыжих оспинках с кнопки звонка, отступила. Кофта цвета неспелой малины, черная юбка в складку и голые ноги. Что за стремный прикид?

Катерина с трудом сдерживала зевоту: «Опять алкаши потерялись?»

Она не забыла ту странную пару, что ломились к ней полночи. Больше их не встречала, но эта, судя по всему, такая же потеряшка. Надо же, босиком в ноябре.

– Вы к кому? – переспросила.

– К тебе Катюшка, к тебе милая. По-моему, я умираю.

Тетка развернулась, и платок съехал набок, рыжие кудри вывалились кустом. Нос в знакомых веснушках. Жанна. Блин, что случилось?

Замок не поддавался, словно специально не попадал зубчиками в пазы, мучительно и отрывисто лязгал, ладонь Катерины вспотела, соскальзывала с защелки. Наконец, замок сдался, она распахнула дверь настежь. Никого. Запах серы, будто жгли спички. Катерина сбежала по лестнице:

– Жанна, Жанна, ты куда, ты где?

И тут Катерина проснулась. Солнце запуталось в шторе, намокла подушка от влажных волос. Она пялилась в потолок в ожидании дверного звонка, вытянула руки вдоль тела, словно кукла. Вспомнила: у ее звонка другой звук, вот ведь приснится ж такое. Но отсутствующий мизинец дергало током. Сердце колотилось по сто ударов в минуту.

Она приподняла голову. Фил свернулся калачиком, перетянул на себя одеяло.

Она повернулась набок, прижалась к его узкой спине – кожа пахла мятным шампунем.

«Леденцом пахнет, – нежно подумала Катерина, обнимая его за талию, – худой и мерзлявый, весь мой до мизинца».

Днем Катерина поехала в салон. Жанна на звонки не отвечала, и Мара пообещала связаться с Максимом, предупредить, что они заедут. Не шел из головы кошмарный сон. Куда она должна торопиться?

«Мизинец» отпустило, уже хорошо. Девочки мастера с порога выдали новость, смущенно шептали про неприличные фото на Google и Яндекс картах.

Катерина молча слушала и чувствовала, как загорелись от гнева щеки. Во рту пересохло. Попросила девочек не волноваться, заперлась в кабинете и прилипла мокрой спиной к спинке стула. Захотелось швырнуть телефон в стену, чтобы с разбившемся экраном исчезли эти дурацкие фото. Потом хотелось заплакать: как он мог опуститься так низко? Потом подумала, да и бог с ним, хотела сказать – черт, но Меликки настоятельно советовала не упоминать рогатых.

Приму все, как есть.

Долго листала с телефона сотрудницы взломанный Instagram и взлохмаченный комментариями Facebook. Любовалась собственными фотографиями, которые действительно получились и нравились.

Теперь нравились не только ей, сотни подписчиков выразили горячее одобрение изящными формами ее тела, поделились восхищенными рожицами и налепили от души лайков. Особо возбужденные требовали продолжения фотосессии. Звездой Катерина себя не почувствовала, обнаженную натуру в аккаунте посчитала неуместной, личной, но зайти в сети не смогла. Взломали, понятное дело. Пришлось написать админам.

Щелкнуло в ее телефоне, пришло сообщение на WhatsApp:

Катерин, мое ясное солнышко, сто раз прости!

Падаю на колени. Украли в клубе телефон.

Кто, что – неизвестно, но очевидно, какая-то сволочь,

точила на меня зуб, а отыгралась на тебе. Ты же знаешь,

ставил пароли на экран, а зря... Вот наказан, и тебя

втянул в дрянную историю, еще раз прости,

у самого нет слов. Решаю вопрос с ментами.

Готов повиниться лично. Может все-таки встретимся?

Выпьем вина поговорим, умоляю.

Не могу без тебя малыш, прости... люблю. [ML10]

Сволочь, какой умело разыгранный ход. Катерина сморщилась, удалила сообщение и заблокировала аккаунт Кирилла в WhatsApp.

Удивилась даже, почему не сделала это раньше. Сильно расстраивали публикации фотографий в папке отзывов на Google картах.

Катерина вздохнула. Придется полностью удалить данные по салону на время разбирательств, а жаль, поток клиентов только пошел.

Вот ведь закрутилось, еще памятна неожиданная встреча с Кириллом в подъезде, которую Катерина посчитала за явное сексуальное нападение. Какое-то сумасшествие. Переехал, чтобы быть ближе, в ее подъезд. А она куда должна переехать? Теперь эти фото. Что дальше?

Сердце дернуло, она вспомнила, как горели губы, когда он впился в нее клещом в том злополучном лифте. Сволочь, насилу отбилась. Может, и вправду вампир? Весь день ощущала себя разбитой. Любовь у него, вспомнил.

Катерина подумала про полицию. Как вариант – написать заявление, мол, домогается, преследует, все такое, но вспомнила ночной звонок в славные эти органы. И что она скажет, чем аргументирует?

Бывший друг снял рядом квартиру, преподносит цветы и домогается? Она представила недоумение местных сыщиков:

– Поцеловал? Угрожает? Милочка, ведь он вас пальцем не тронул. Изнасилует, изобьет, чтобы полподъезда в кровище, тогда обращайтесь, милости просим.

Хорошо, у нее есть Фил, она ему все, как на духу рассказала, чего-нибудь придумает, он мужчинка у нее деловой, расторопный.

Голова налилась тяжестью, хотелось прилечь, закрыть глаза, переместиться на пятнадцать минут в волшебное царство Морфия.

На этой мысли ее прервал телефонный звонок:

– Бл#дская ведьма, чтоб ты сдохла со своими гаданиями, все из-за тебя. Все из-за тебя! Сука. Не про никогда. Ты убила мою жену!

Слушать в трубке сдавленный крик Максима, жизнерадостного и обаятельного, Катерина не смогла, выронила телефон. Качнулись и поплыли стены, закружили в вальсе потолочные лампы, скользнули вниз часы на стене, и она провалилась во тьму.

Глава 24. Жанна

– Дефибриллятор. Приготовиться. Отойти от стола. Напряжение.

Тело подпрыгнуло на реанимационном столе, и голубая линия на мониторе прочертила штришок.

Жанна очнулась в темноте. Пахло больницей. Не открывая глаз, Жанна могла с ходу определить этот особый больничный аромат, который мало кому нравится. Смесь хлорки, лекарств и будто фенола. В частных клиниках так не пахнет, а значит, она в городской. Голова словно набита ватой, потолок навис темным квадратом, живот в районе пупка покалывало и скребло, окно подсвечивалось желтизной фонарей, где-то на улице прогрохотал трамвай.

В локтевой сгиб впился комаром хоботок капельницы, к указательному пальцу клещом присосался пульсоксиметр*. В углу темнел непонятный предмет, у окна замер стол на металлических ножках, два стула приткнулись рядом и один у стены. Сбоку щелкнуло, и краем глаза она увидела мерцающий прибор реаниматолога с ныряющей зигзагами линией.

«Сердце бухает, – подумалось вяло Жанне, – а значит, жива, в реанимации, значит, вытащили».

Линия прыгала верх-вниз, в голове болтались воспоминания, мысли и разговоры. Тяжелая эта масса не давала сценам соединиться.

Вот горы, ее любимые и всегда желанные, холод, обжигающий щеки, в облаках снежные пики. А это остров Бали, куда стремился Максим, вон он – уткнулся в книжку, вытянувшись на шезлонге, а вот несется ей в лицо грохочущая волна и вдаль убегает пляж, словно его отодвинули в сторону. Вот благословенный Израиль, освещенная солнцем стена, запах лимона и пыли и грохот выстрелов, спина Макса, нырнувшего в провал магазина.

И везде ее смерть, поджидающая в каждой развязке жизненного сюжета, не объясняющая ничего и не дающая шансов.

Воспоминания заливают тошнотой, она видит трясущиеся руки и собственную тень перед зеркалом и таблетки. Тьма. Лицо Максима, врача, мамы. Тьма.

Второе пробуждение случилось ближе к вечеру, за окном царил полумрак, словно солнце решило ее не беспокоить. От прикосновенья руки Жанна открыла глаза.

Палату заполнил приглушенный свет, капли дождя отбивали на оконном стекле чечетку, и небо, насколько она могла видеть, было затянуто серой пеленой облаков. В Питере без изменений, вечный сумрак и дождь.

Надя в расстегнутом белом халате, сидя на стуле, поглаживала ее ладонь, на пухлых щеках подруги играл легкий румянец, в близоруких глазах вспыхнула радость.

– Ну Жанна! Bueno, finalmente te desperté^[23], лапуль, – обрадовалась Надя. – Господи, напугала! Deux jours inconscient^[24], как говорится, мы тут все, как на иголках. Сейчас Катюшка придет, я ее попросила – лети за кофе, лапуль, и мне не забудь. Estoy aquí como un soldado de servicio^[25], я говорю, подержу нашу рыжую за руку, вдруг очнется, а никого рядом. А это, лапуль, уж вовсе не комильфо, очнуться – a tady je prázdno, vyrostlo zelí^[26].

От Нади неуловимо тащило сладковатым запахом анаши. Знакомо. Жанна даже вспомнила, как на пятом курсе после затяжного экзамена пыхала с однокурсниками на лестнице у запасного выхода института. Ее не торкнуло, не поняла, зачем они это курят. Потом ей сказали, трава была левая.

Надя приход поймала, хорошая, значит, трава.

«Лопочет вперемежку с французским, – внутренне улыбнулась Жанна, – полиглот. Глазки бы твои посмотреть повнимательней, как-то странно ты правым косишь, щуришься, не нравится мне, и зрачок мутноват, и веко провисло».

– Надюш, милая, – прошептала Жанна, сжимая ладонь подруги. – Давай, говори по-русски, башка болит, и эти твои прононсы слегка утомляют, хорошо?

– Конечно, лапуль, сорри, пардон, экскузи муа, пердон, проминте, ха, последнее на чешском если чего. Ну ты прикинь, лапуль, ведь ты...

– Скажи, а зеркало зачем притащили, – перебила ее Жанна.

Рама, плотно укутанная картоном, притаилась в дальнем углу у стены. Зеркало выдали резные деревянные ножки. Жанна повернулась в кровати, и нервно запрыгали цифры давления на мониторе.

– А, это? Отец Катюши разрешил поставить, лапуль, – не удивилась Надя. – Он и палату тебе пробил через главврача. Крутой мужик, приятный во всех отношениях, я про главного. А палатка у тебя с видом на сад, заметь. Ну, короче, лапуль.

– Палата, Надь, не палатка.

– Лапуль, какая, к хрену собачьему, разница? Подожди. Или к хрену моржовому? – она громко захохотала, откинув тело на спинку, и тяжелая грудь заколыхалась. – Какая разница, лапуль? Сад тут крутой, нереально красивый, и вообще обалдеть как хорошо! Прям хоть с тобой рядом ложись, лапуль, ведь и кормят, небось. Е-мое, может, пыхнешь, лапуль, у меня еще полкоробка.

Жанна слабо улыбнулась и мотнула головой:

– Не, спасибо.

– Ну и зря, приход классный, травка огонь, лапуль, ха-ха. Эх, лапуль, такие интриги пошли в нашем Житомире, с зеркалом проблемка серьезная, тут вот со мной закрутилось такое...

Жанне меньше всего хотелось вникать в детали чьих-то судеб, но вдохновленная ее пробужденьем, Надя зашептала удивительные вещи, подмешивая в коктейль страстных сцен испанские словечки и образы, наполняя воздух палаты, пропитанный медикаментами, звуками автоматных очередей и щелканьем рикошета. В какой-то момент Надя театрально вытаскивала из щеки шип кактуса:

– Ну реально огромный, вот с палец. Не, вру, лапуль, с ладонь, точно тебе говорю, щеку чуть не насквозь, ты представляешь, лапуль, какой это был кактус, я в жизни таких не видала...

Дверь приоткрылась, в палату вошла сердитая Катерина в черных джинсах и сиреневом джемпере. Следом недовольная чем-то Мара. В темном жакете и строгой юбке, в накинутом на плечи белом халате последняя выглядела как строгая проверяющая из Горздрава. Подруги держали в руках бумажные стаканчики с кофе.

– Бог ты мой! – зашептала Мара, увидев Жанну в сознании. Румянец разлился по щекам, она поставила кофе и поспешила к кровати.

– Ну рыжая, слава богу, жива и очнулась. Неделю здесь дежурим по очереди, то мы, то маманя твоя, то Макс. Ну ты даешь, Жанн. Зачем нас так пугаешь?

– Так получилось девочки, простите, – Жанна пыталась улыбнуться, но к горлу подкатил ком.

Все не в радость, и жить осталось всего ничего, и детей не судьба, и не встретить рассвет на Эвересте. И нет смысла цепляться за никчемное существование под названием жизнь, вот как объяснишь это девчонкам.

Маленький нос ее сжался, в глазах защипало, и слезы наползли сами собой, она отерла их свободной рукой, попыталась вздохнуть, но голова опять закружилась.

– И думать забудь об этом, – сердито шагнула Катерина, передала бумажный стакан безвкусного аппаратного напитка Надежде.

Жанна от столь резкого тона перестала всхлипывать, сознание словно пробило током: о чем забыть?

– О том самом! – подтвердила Катерина, присев на свободный стул с другой стороны кровати.

Жанна прикусила язык. Как Катерина догадалась, о чем она думала? Так бывает только в кино.

Мара удивленно вскинула раскосые глазки:

– Вы о чем это, не поняла?

Катерина не осознала, как оно вышло, но в голове точно включили радио, и жалобный внутренний треп рыжей подруги она прослушала, как новости в прямом эфире, а потом шнур выдернули. И тишина.

У Катерины от неожиданности взмокли подмышки, она бы с удовольствием нырнула в душ, да время Жанну вытаскивать, ведь такие мысли в голове растить категорически неприемлемо, до беды доведут.

– Думать о чем, лапуль, мы не поняли? – Надя обратилась к Катерине с вопросом и словно выстрелом угодила в центр мишени. – Ты теперь еще телепат... Мысли читаешь, лапуль? Где моя бронированная каска от пожирателей потока сознания? Ау, дайте мне каску! А давай на спор, лапуль, я подумаю, например, о Моте, а ты отгадаешь, лапуль, окей?

– Какие мысли, прекрати, – раскраснелась сконфуженная Катерина. – У тебя воображение разыгралось, Надюш, не кури больше, хорош. А ты, Жанн, и думать забудь о таких вещах, как суицид. Лечащий врач у тебя грамотный, лучший – как папа сказал. Я с ним беседовала вчера, он говорит, что от назойливых мыслей, которые тебя одолели, просто так не избавиться, потребуется терапия, таблетки и психиатр, психолог. В общем, потратишь кучу времени, и, соответственно, денег. Но есть альтернатива.

Катерина замолчала, обдумывая, как бы объяснить подоходчивей. Пока молчала, в дверь постучали, впорхнула молоденькая медсестра, поздоровалась, прошмыгнула к кровати, перекрыла капельницу и убрала трубку из локтя Жанны. Потом вывезла, громыхая, капельницу в коридор.

Вступила Мара, желая помочь Жанне морально настроиться.

– Пока ты ломала голову, как поизящнее сбежать на небеса, мы провернули на мне впечатляющий эксперимент. И Катерина как ведущая провидица Петербурга и его мокрых окрестностей считает, что необходимо повторить подобный опыт с тобой.

Мара оставила узкую ладошку больной и пересела к пластиковому столу, где под стеклянным колпаком стоял нетронутый поднос с обедом.

– Сама ты эксперимент, это был заговор-обряд, – поправила Надя, плотоядно взирая на поднос с едой. – Заклинания старой ведьмы с воздействием растворов на масляной основе, где соответствующие показатели плотности, преломления, кислотных чисел (не более двух, кстати), чисел омыления, йодных чисел соответствуют нормам Росздравнадзора. Ух, не боись, лапуль, – она обернулась к Жанне. – Вычистим, будешь как новая.

– Вычистим? – Мара вздрогнула. – Ты сколько скруток выдула, Надь, офигела? Даже не предложила, а я ломаю голову, кто курил, духан стоит на всю лестницу, нас выпрут с тобой отсюда. Еще и ментов вызовут.

– Так, подруги мои, – прервала их спор Катерина. – Спокойнее, давайте о серьезном.

– Да я уже в курсе, что Надежде уготовано, неожиданный жизненный поворот, – голос с кровати прозвучал слабый, рыжие кудри разметались, бледные щеки выдавливали веснушки наружу.

– Ты еще о моем счастье не слышала, – Мара достала сигарету, нервно размяла в длинных пальцах, но, вспомнив, что находится в больничной палате, отложила сигарету на стол. – У меня, Жанн, вообще расколбас. Короче, как на духу рассказываю, такая штука со мной приключилась. Ну ты помнишь мои проблемы с башкой.

– С башкой у тебя с детства проблемы, – Надя всплеснула руками и закатилась в беззвучном хохоте.

Жанна растянула губы в улыбке.

– Супер, девочки, очень смешно, рада, что вы оценили, – сказала Мара, – ну и ладно. На себя посмотрите. Я про свои головные боли, Жанн, если что. Ну так вот...

Она обстоятельно расписала про китайца, «травяную сигару» в спине и вьющегося червя болезни, про ветер, закручивающийся в кольцо.

В порыве доказательств склонила голову и, откинув уложенное каре, приоткрыла макушку, чтобы Жанна смогла лицезреть следы «будто ожога», откуда вышла болезнь у зеркальной копии.

Надя нервно кусала ногти, словно ребенок, и все ждала, когда Мара закончит речь, а главное – разрешит ли Катерина посмотреть процесс «изгнанья болезни суицида», который обсуждали в машине.

Сердито запищал прибор реаниматолога, сигнал пульса задергался красным, показывая под сотню. Это Жанна, слушая пересказ мистического опыта Мары, занервничала, мозг отгораживался всполохами тревоги и недоверия.

Катерина напряженно вслушивалась в учащенное дыхание Жанны, сосредотачиваясь взглядом на точке в стене, пыталась повторить подключение к внутреннему эфиру рыжей подруги. Эффект радио не работал, и вообще было непонятно, где магическая кнопка новой функции у собственного организма. Раз не ловится эфир, пора начинать обряд.

– В общем, так, дорогая ты наша, – сказала Катерина, – это не взгляд в будущее, это избавление от мучающих тебя мыслей. И дальше я подскажу, что делать. Во всяком случае, дам направление, и у тебя все получится. Просто поверь.

– Поверь? – забормотала Жанна. – Серьезно, Катюш? Не было твоего зеркала, и проблем в моей жизни не было. Дышала радостью, каждый день, как праздник. И что сейчас? Ты понимаешь, мне жить не хочется после этих вот заскоков в будущее, – чеканила слова Жанна, и с каждой фразой ее голос наливался силой, и Катерина отметила гневливые нотки, но отнесла данный факт к улучшению и поблагодарила отца, что разрешил поставить больной вместо физраствора настойку на травах, сваренную под присмотром Меликки.

«Хорошая водица, действенная, изгнанию черной тени ох как помогает, – вещала накануне бабуля из зеркала, и Катерина размешивала под ее присмотром бульончик из нужных трав, добавляла масел и бегала с кастрюлькой на кухню доводить настойку до кипения на белоснежной плите. – Увидишь, как работает отвар, только про время не забывай, он три часа тело держит, потом сойдет, начинай сызнова».

Щеки Жанны зарозовели, губы сжались, чувствовалась близость истерики.

– Может, на фиг все, а, Катерин? Сама разберусь, что и как. Спасибо, что навестили, девочки. Но, может, вам домой пора?

«Повторяет слова бабули, – подумала Катерина, – слово в слово».

«Смотри, котенок, тень сопротивление начнет, опасность почует, заставит гнать избавительницу восвояси. Потому жди этого момента как сигнала».

Вот и пришел.

Когда Катерина закончила кашеварить, заикнулась бабуле о Кирилле и его выкрутасах. Меликки сидела на поляне под серым, закрашенным карандашным грифелем небом. Все как обычно, в ландшафте ничего не менялось, словно зазеркалье зафиксировал компьютерный инженер без прав на изменения в ближайшие сто лет.

– Знаю, котенок, этот человек так просто не отпустит, – бабуля привстала с пня. – Надо думу думать.

Зашуршала травой, и верный волк двинулся следом, взглянул на Катерину у кромки леса оценивающе, зевнул пастью, обвел сизым языком по клыкам с предвкушением.

Обернулась и Меликки от густых елок:

– Пришло время помочь тебе с женишком твоим бывшим. Пора. Не закрывай на ночь зеркало и ничего не бойся.

В дверь палаты решительно и жестко постучали, и по напору можно было понять – снаружи мужчина, он предупреждает, что войдет сию минуту, без промедленья. Дверь распахнулась. Человек в клетчатом костюме был небольшого роста, широк в плечах, и Жанна, например, приняла его – с выбритым до синевы лицом с впалыми щеками и ежиком на голове – за посетителя, перепутавшего палаты.

– Раз-решите, дамочки! – отчеканил человек прокуренным басом и, не дожидаясь ответа, резво шагнул. Грязноватые ботинки оставили на линолеуме мокрый след, в руках мужчина держал узкое высокое зеркало в дешевой раме из пластика.

Надя и Мара в недоумении заморгали:

– Вы к кому?

Катерина заулыбалась:

– Это ко мне. Проходите. Девчонки, знакомьтесь: Степан Макарыч, старый друг семьи. Прибыл недавно, решил погостить, посмотреть город. А я попросила помочь.

Глава 25. Волков

Она встретила его утром. Проснулась от странного шума в ванной: вроде текла вода, одновременно словно кто-то шептался.

Сердце Катерины захолодело, всплыла памятная встреча с Кириллом.

Она потерла спросонья нос, подумала: «Может, все-таки кран потек?»

За окном слоилось сизое небо, ветер грыз металл подоконника, в комнате висел полумрак. Катерина включила верхний свет, накинула халат и, схватив телефон, набрала 112, а палец оставила наготове у кнопки вызова, на всякий случай, мало ли что.

Заглянула в зал – никого, пахнет как будто тиной. Странно. В коридоре наткнулась босой ногой на бурые клоки шерсти. Откуда взялись – непонятно. По спине побежали мурашки страха.

Шмыгнула носом, ухватила запах будто сигаретного дыма. Из двери ванной пробивался свет, хлестала вода, кто-то, пофыркивая, умывался, и она решительно нажала кнопку вызова. Хотела уже припереть дверь стулом из кухни, вдруг услышала, как кто-то из ванной напевает до боли знакомую песню.

Об огнях-пожарищах,

О друзьях-товарищах

Где-нибудь когда-нибудь

Мы будем говорить.

Это был не голос Кирилла, его баритон узнала бы из тысячи, ну и, конечно, не Фила. Незнакомый голос, хрипловатый и вкрадчивый. Но кто распевает песни военных лет в восемь утра в ее ванной?

Вспомню я пехоту, и родную роту,

И тебя за то, что ты дал мне закурить.

Давай закурим, товарищ, по одной,

Давай закурим, товарищ мой.

Клок шерсти; песни военных лет; «не закрывай на ночь зеркало, внучка». Катерина улыбнулась и ткнула на телефоне отбой. Заглянула в дверную щель.

Над раковиной склонилась оголенная мужская спина с синей восьмиконечной звездой под лопаткой[ML11] и шрамом вдоль позвоночника. Под сапогами незнакомца, черными и чуть приспущенными в голенище, слиплись клоки шерсти, будто пес линялый терся спиной о нежно-розовый коврик, отбросил его в сторону и сбежал. Сбоку на тумбе змеился коричневый широкий ремень, и на желтой его бляхе, что прилипла к столешнице, дымилась короткая папироса. На дверце небрежно раскинулась гимнастерка мышиного цвета с погонами, сверху взгромоздилась фуражка с синим верхом. Незнакомец мурлыкал вполголоса:

Нас опять Одесса встретит как хозяев,

Звезды Черноморья будут нам сиять.

Славную Каховку, город Николаев,

Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать.

Катерину как током прожгло. Песня военных лет. Не то, чтобы она любила фильмы про войну и шествия «Бессмертного полка», нет, просто песни эти знакомы каждому русскому. Она распахнула дверь. Подхватила:

– Давай закурим, товарищ, по одной.

Человек обернулся, щеки выбриты до синевы, на шее сверкнул медальон с причудливым знаком.

– Давай закурим, товарищ мой. Доброго утречка вам, Катерина батьковна, – он криво улыбнулся, выпрямился, сжимая в руках ее бритву для интимных частей, и звонко щелкнул сапогами. – Извиняйте, что потревожил.

– Доброго, Степан Макарыч. Не ожидала, честно говоря.

Незнакомец отложил станок, перекрыл воду. Со лба стекали прозрачные капли. Она подала ему полотенце.

Про себя подумала: «Интригующее превращение волка, а если бабуля лягушку какую из зазеркалья закинет, кем она на этой стороне выйдет?»

Он отер мокрые щеки, пригладил седые виски. Волос жесткий, ровные скулы.

– Полон радости, Катерина Владимировна, счастье так и рвет изнутри, вновь мир увидеть.

На вид ему можно было дать лет сорок, тело сбитое, поджарое, швы на животе, на правой груди сине-фиолетовая морда волка, две звезды на левой.

«Интересный тип, – подумала Катерина, – а разве били татушки в те времена?»

– На кухне подожду, Степан Макарыч, чайку поставлю. Яичницу любите?

Ей хотелось пошутить про зайчатину, ну или чем волки в лесах зазеркалья питаются, но она благоразумно смолчала. Степан Макарыч прихватил узловатыми пальцами папироску, затянулся всласть, так, что скулы ввалились.

– Так точно, Катерина Владимировна, – выдохнул густой дым. – Люблю и буду.

Она умчалась на кухню, поджарила кусочки бекона, залила для волка три яйца в широкую сковородку, сварила и себе пару в мешочек, поставила чайник. В кухню шагнул Степан Макарыч, перетянутый портупеей, свежий до хруста, выбритый до синевы, на груди медаль «За отвагу». Сдвинул фуражку на густые брови, вскинул руку к виску:

– Оперуполномоченный отдела контрразведки «Смерш» 134-й стрелковой дивизии капитан Волков прибыл в ваше распоряжение, Екатерина Владимировна! Раз-решите присесть.

Катерина тогда почувствовала, как проблемы с Кириллом сносит, как тучи ветром с Балтики.

– Прошу, – она рассмеялась и пододвинула служивому стул, – присаживаетесь, фуражку можно в коридоре оставить.

И подумала, что оперуполномоченного волка надо переодеть, на улице не 44-й.

* * *

Девочки молча наблюдали, как неизвестный доселе друг семьи аккуратно поставил зеркало к стене, развернулся через плечо на каблуках.

– Раз-решите идти, Екатерина Владимировна?

– Конечно, подождите пока в вестибюле, я позову, только никуда не уходите, – сказала Катерина.

Он кивнул и вышел, четко печатая шаг.

– Такой у меня дядюшка. Офицер, капитан запаса. Теперь зам. по безопасности, – развела руками Катерина. – Извини Марин, наш с тобой зам. На время.

– Что не предупредила? И к чему бы нам понадобился зам? – Мара катала сигарету в пальцах. – Не девяностые на дворе. Фила, вообще-то, хватает.

– Потом объясню. Фил запропал, трубку не берет, но сейчас дело за Жанной, времени мало.

– Да я не хочу ничего от вас, – приподнялась на локтях Жанна, пытаясь взбунтоваться.

И щемящая безнадега с готовностью залила душу: плюнь на них, гони, смерть лучшее лекарство от жизни. Жанна откинулась на подушку, на глазах выступили слезы.

– Валите домой, девочки. Доигрались в зеркальце. И сдохнуть не дали спокойно.

– Не раскисай, рыжая, вылечим, не боись, – Мара резво встала, ломая пальцами сигарету. – Катюха, командуй, куда что двигать.

Зеркало в пластиковой раме приставили к стене. Подарок Меликки на крепких ножках встал под углом напротив так, чтобы реальная Жанна отображалась в двух зеркалах. Между зеркалами поставили стул.

Катерина выложила из большой кожаной сумки, которую Жанна не заметила вовсе, подсвечники и свечи в ладонь толщиной, баночки-скляночки и бутылки с маслами, стаканчик и распылитель с густо-зеленой лавандой. Последним предметом стала тетрадь.

Катерина расставила нужные причиндалы на больничном столе, с которого Мара убрала поднос с обедом, обошла комнату с распылителем, обрызгивая каждый угол, зажгла свечи и выставила их полукругом, отступив от зеркал. Потянуло сладкой корицей, плотным сандалом.

Мара закрыла окно и опустила жалюзи, отсекая питерский мокрый пейзаж. Надежда выключила свет.

Они подхватили исхудавшую, в белой сорочке Жанну под руки, усадили на стул. Она перестала отбиваться, вцепилась ногтями в пластик сиденья. Ворчала устало, словно старуха.

– Катюша, ну к чему этот цирк? Глупо все. Думаешь, перенесусь в нирвану счастливой жизни? Только вперед ногами. Я уже все видела дважды собственными глазами. Или покажешь мне, что умру как-то иначе, с новыми выкрутасами, а?

Слезы бежали по впалой щеке, ей стало жалко себя. Полезли глупости про свекровь, что не звонила около месяца, не спрашивала: «Как дела, Жанна, может помочь чем?»

Хотя что говорить, она сама отгородилась, телефон выключила, не заглядывала в соцсети, даже друзьям альпинистам из команды «Tomorrow-Пик Ленина» дверь не открыла, а ребята примчались в полном составе, с тренером и врачом. Нет сил общаться, нет желания жить, пусто внутри.

– Ты вообще не умрешь, – серьезно пообещала Катерина, – я не допущу, уж поверь.

Она попросила девочек удалиться. Надя повздыхала, Мара согласно кивнула, и подруги заняли выжидательную позицию в узком коридорчике в двух шагах от запасного выхода, куда по очереди договорились бегать на перекур.

Катерина набросила на колени Жанны легкое одеяло с кровати, налила в пластиковый стаканчик по тридцать капель из каждой бутылки, заставила выпить. Жанна отнекивалась, но глотнула. Катерина привычно смешала в ковшике травы, зажгла-затушила, распространяя характерный запах полыни. Раскрыла коробку карельской березы, черпнула смеси размолотого кабаньего клыка с настоем гвоздики, втерла жидкую кашицу в рыжую макушку по кругу.

– Жанн, смотри внимательно в зеркало.

Глава 26. Изгнание самоубийцы

Голос Катерины Жанна улавливала будто издалека. Она сидела в сугробе, вокруг расстилалась бескрайняя белая скатерть. Воздух густой, морозный, и странно, что задница на снегу не мерзла. И Жанна шевельнула бледными ладонями.

Пальцы, касаясь снежной крупы, не ощущали прохлады. Где же палата, больница? Все пропало, растворилось, исчезло. Бесконечная синева неба. Нет ни солнца, ни пятнышка туч.

Жанне нравилась безграничность неба, такой вид случается ранним утром в горах, на самой вершине, когда дремлют тучи и не проснулось солнце, и тьма на горизонте, вытягиваясь, исчезает. Ей остро захотелось в горы, впервые за много дней. И тут затылок разжегся огнем так, что потемнело в глазах. Напротив в зеркальном отражении застыла в белоснежном поле далеким пятном фигура с рыжим хвостом за спиной.

Это ее отражение там, далеко, но зачем? Голос Катерины шептал откуда-то издалека:

Выходи, хворь, проявись,

от Жанны тенью отломись,

тенью на землю ложись, с ветром обнимись.

Ключ, замок, язык.

Укко, помоги, старик.

Всколыхнулась поземка, вскидывая охапки снега, подбираясь ближе, пока не закрутила ее плотной вьюгой. Снежинки метались яростно, закручивались на уровне груди в отдельные фонтанчики, но лица не касались. Голос шептал нараспев в унисон с ветром:

Выходи, хворь, проявись,

от тела Жанны откачнись,

на ветер садись,

На ветер-ветрище,

на сильный горбище.

Ключ, замок, язык.

Укко, помоги, старик.

Жанна ощутила, что затылок словно разломился пополам, мир качнулся, жуткая боль залила голову, и ветер затих. Она была уверена, что умерла, не чувствовала ничего, кроме бесконечной боли в затылке.

Вгляделась в себя, сидящую в зеркальном отражении. Из головы выползла серая желейная масса, что зависла над головой, наливалась по краям черным и вытягивалось трепещущей лентой.

Хворь, на ветер садись,

На ветер-ветрище,

на сильный горбище,

На ветре катайся,

никогда не возвращайся.

Пурга подхватила темный край сгустка, подняла в воздух, и он пополз по телу, словно живой, пытаясь схватить, обнять, притянуть.

Лети, хворь, с ветром в леса, через снежные поля,

Где звери не живут и птицы не поют,

Где нет людей, ни старых, ни младых,

Родных нет и нет чужих.

Ветер. Жанна видела, как он оторвал от ее тела мерзкий сгусток – или хворь, да черт его знает, что именно, и понес в снежное зеркальное отражение напротив, туда, где сидела, гордо выпрямив спину, знакомая Жанне фигура. Страшно было подумать, какая участь ей уготовлена.

Там, в сухом лесу, поселись,

От Жанны хворь – откачнись.

Ключ моим словам, замок моим делам.

Слово мое крепкое, дело мое лепкое.

Ключ, замок, язык. Укко, помоги, старик.

Да будет так.

Катерина была наготове, в левой ладони семечки, правой уверенно сжимала молоток. Степан Макарыч выбирал инструмент лично. Долго охал, прохаживаясь вдоль стеллажей «Леруа Мерлен», где закупали «зеркало перехода» и прочие нужности, потом, устав удивляться, вытащил из длинного ряда образцов небольшой молоток с пластиковой рукояткой.

– Вот нужная вам вещица, Катерина Владимировна. Двести грамм, точно по ладошке, примерьте. Зеркало разобьете с одного удара, только бейте по центру.

Она никогда не разбивала зеркал, даже в детстве. Ей казалось, с рожденья знала примету: разбить зеркало – разбить свою жизнь или потерять здоровье. Но тут другое. Как только тень скользнула в зеркало перехода и Катерина почувствовала обжигающе холодное дуновение, скользнувшее будто по щеке, то бросила в прямоугольник пластиковой рамы семена подсолнуха.

Ветер-ветрище, дары забери.

Хвори Жанны в леса унеси.

Будто сквозняк семечки подхватил, они тут же исчезли, и Катерина со всего маха ударила молотком в зеркало перехода. Серебряная поверхность мгновенно просыпалась мелкими осколками на пол. Изображение поля пропало.

– Этого достаточно, болезни не дано вернуться, – выдохнула Катерина, опуская руки.

Жанна на стуле, всхлипнув, потекла набок бесформенной массой. Катерина бросила ненужный уже молоток, вцепилась в подругу, не давая окончательно завалиться.

– Вот и все, Жанночка, вот и все.

Глава 27. Куда пропал Фил

Фил не отвечал на телефон и не появлялся в салоне, и это обстоятельство ввергло Катерину, успокоившуюся после обряда с Жанной, в новое состояние напряжения и дискомфорта.

Мара уточнила у мужа, но и большой чиновник о помощнике был ни сном ни духом, как говорится.

Филарет Антонович Метельский не был зарегистрирован в сетях Facebook и Instagram, и даже аккаунт ВКонтакте у него отсутствовал. Не звонил в день исчезновения Катерине, друзьям и знакомым, не оставил записок и СМС. Просто исчез.

«Это совсем на него не похоже», – утверждала Мара. Ситуация выглядела странной. Катерине лезли в голову навязчивые мысли, одна хуже другой, и она намеревалась уточнить у бабули, как ведьмы разыскивают пропавших. Катерина это делать еще не умела.

Мара, словно заправский следователь, предложила поработать «на земле», съездить на квартиру Фила и прочие уголки его обитания. По месту официальной регистрации Филарета в отреставрированном доме на Добролюбова консьерж заявил, что не видел жильца несколько дней.

Катерина с Мариной потоптались перед дубовой дверью, выжимая кнопку звонка, реакции – ноль. Следов взлома заметно не было. Машина Фила, «Мерседес» белого цвета с глубоко тонированными стеклами, скучал у подъезда. Судя по подсохшей грязи, технику явно не пользовали последнее время. Салон оказался пустым, Мара просветила его насквозь фонариком.

Катерина с Волковым сходили в ночной клуб на Марата, столь любимый Филом. Обслуга узнала человека на экране Катиного телефона. Мол, захаживал часто, последнюю дату появления вспомнить не смогли; такой поток, знаете ли, разве упомнишь всех. Катерина обзвонила большую часть больниц, крупные морги и две психлечебницы. Мара с помощью семейного адвоката прошерстила местное отделение полиции на предмет временно задержанных. Никаких результатов.

Господин Касаткин дал распоряжение поднять личное дело, и девушки выудили адрес и телефон матери Фила в Москве. Разговор провела Катерина. Выяснили намного, Филарет звонил неделю назад, обещал приехать под Новый год. По личной просьбе Касаткина полицейские чины города прислали следственную группу вскрыть квартиру на Добролюбова. В качестве понятых вызвались поприсутствовать Катерина и Волков.

Дверь полицейские открыли весьма аккуратно, и Степан Макарыч долго качал головой и шепотом задавал вопросы спецу в темном пальто. А у Катерины вдруг ослабли колени, замутило. Она прислонилась к стене, едва вступив в знакомое ей пространство.

Полицейские грубо протопали мимо. Из разпахнутой двери потянуло Bulgari, одним из любимых ароматов Фила. Квартира в стиле модерн выглядела гармонично и сдержанно, и Катерине особенно нравился широкий диван из кожи цвета ультрамарин, что красовался в центре зала в окружении круглых торшеров. Она вспомнила, как совсем недавно они красиво занимались любовью, пили вино из тех пузатых бокалов. А теперь Фил пропал.

К горлу подступил ком, в глазах защипало. Не сейчас. Она смутилась, встряхнулась. Взяла себе в руки. В квартире неуловимо пахло еще и кофе, ни единого намека на хаос, будто человек только вышел и скоро вернется.

«Следов присутствия посторонних в квартире по Добролюбова, д. 21, обнаружено не было» – занесли позже сыщики в протокол.

Волков, прищурившись, неодобрительно поглядывая на бесцельно слоняющихся полицейских в бахилах, натянутых на грязные ботинки, потащил Катерину к шкафу.

– Раз-решите заглянуть, Катерина Владимировна, имею некоторые соображения.

Она кивнула. Сыщики присели на кухонный стол, отделанный белоснежным мрамором, попросили паспортные данные понятых. Необходимо было заполнить протокол вскрытия квартиры и зафиксировать отсутствие следов посторонних.

Катерина и не подумала, что спросят документы у Волкова, пришлось наврать, якобы забыл, и на ходу придумать данные из головы.

Степан Макарыч рылся в широком шкафу спальни.

Катерина выложила полицейским паспорт для протокола и зашла в гардеробную. Волков вывесил пару рубашек на плечиках, бежевый костюм, джинсы, желтый пуловер. Бельевые ящички застенчиво приоткрыли уложенные в стопки трусы и носки. Разноцветными змеями извивались на перекладине брючные ремни. Степан Макарыч тронул Катерину за локоть.

– Нательное это, Катерина – свежее, неодеванное. А мне бы для эхспертизы, бывалое в употреблении.

– Бывшее, Степан Макарыч, бывшее в употреблении, – улыбнулась Катерина.

Капитан часто говорил языком ушедшего времени, а иногда будто штампованным, казенным. Катерине становилось смешно, хотелось приучить бывшего офицера к новым выражениям, чтобы он не попал впросак. Или волка научить? Того, настоящего.

Она задумывалась о коллизиях Макарыча в волчьей шкуре, что делал, что чувствовал? Про первую жизнь она уже более-менее узнала.

Волков пригнулся, повел широкими ноздрями, исследуя воздух.

– По соображениям обоняния, Катерина, проверить бы исподнее, кальсоны там, портянки ношеные, сапоги опять же.

В однобортном костюме в крупную серую клетку и в широких брюках, купленных Катериной в торговом центре, Степан Макарыч мог легко сойти за советского домоуправа. Не хватало лишь галстука и очков с круглыми стеклами в роговой оправе. Этакий зануда-интеллигент из 80-х.

Но внешность обманчива. Катерина слышала в первые дни его появления, пока Волков жил в ее гостиной за стенкой, как по утрам он кряхтел и отжимался от пола, затем приседал, громко выдыхая. После зарядки выходил на балкон и молча курил, выпуская в сырой питерский воздух тяжелые клубы папиросного дыма.

В первый же вечер Макарыч попросил Катерину изложить «боевую» обстановку и выдать личные данные: родные, друзья, недруги и враги, знакомцы и прилипшие. Катерина не сразу приняла слово «прилипшие», но Волков набросал примерный портрет, и выяснилось, что в ее окружении есть и такие.

На второй день своего появления Волков не церемонясь спустил с лестницы Кирилла. Вышел в восемь вечера на длинный и требовательный звонок, накинув пиджак на поджарое тело, поприветствовать наглого и непрошеного гостя. Катерина на площадку не пошла, включила камеру, но Степан Макарыч закрыл обзор объектива широкой спиной. Спикерфон отлично передал диалог, начавшийся с бурного возмущения Кирилла.

– Папаша, вы дверью ошиблись, какого хрена тут топчетесь. Хозяйку могу увидеть? Друг я ее.

Странно, ей показалось, будто на площадке как минимум трое, потому как низкий хриплый тон говорившего Катерина не опознала, но от него стыла кровь.

– Слышь, сявка, что на рога лезешь, горбатого к стенке лепишь. Я твое мурло насквозь вижу, а ну, потерялся на раз-два отсюда.

– Вы что несете, товарищ? – голос Кирилла поблек. – Я не понял, что за наезд, я пришел к девушке, между прочим. И прошу говорить вежливо.

– Тебя укачало, походу, сучонок, леща из себя не строй, отколись от девки, а то на вилы посажу, падла.

Долетело злобное шипенье Кирилла, сдавленное мычанье, грохнулось что-то тяжелое, застучало по ступеням. Голос Кирилла выкрикнул что-то матом, хлопнула дверь, и все стихло. Она подумала, что вот так наказывают шкодливого кота, нагадившего в неположенном месте.

В душе разлилась благодать, прям как в кино, когда преступник уходит от наказания, но потом его настигают и все-таки бьют. Катерина улыбнулась и поскакала на кухню вприпрыжку, словно школьница, посмотреть в окно, как побитый бывший садится в машину.

Волков вернулся нервный, с красным носом, желваки ходуном ходят, покачал взъерошенной головой.

– Субъект, Катерина Владимировна, непростой, доложу вам, будем решать поставленную задачу.

Какое-то время Кирилл не появлялся на горизонте, она и машины его не наблюдала, и состояние скребущей тревоги ее отпустило. Спустя время вообще позабыла про бывшего.

А сейчас вот всколыхнуло.

– Ну так что, Катерина, – вывел из раздумий голос Степана Макарыча, – исподнее грязное где нынче хранят?

Она повела показать ему ванную и научила открывать стиральную машину. Волков отстранил Катерину, ловко вывалил на пол грязное белье, засунул в приготовленный пакет красную майку Фила, туда же положил рубашку с разводами пота.

Заглянул молоденький сыщик, удивленно покачал головой, Катерина пожала плечами. «Если не спрашивают, лучше лишний раз не болтать», – так ее учил Фил.

В другой пакет, уже в коридоре, Волков с молчаливого согласия присутствующих закинул ботинок и спортивные туфли. Кате показалось, что блюстители закона на уровне инстинкта чувствовали авторитет Макарыча, не задавали вопросов. Веяло от Волкова какой-то грубой и первобытной силой.

Изначально Катерина подумывала поселить Степана Макарыча в салоне, пустовала комната для массажа. В ней имелись стол, диван и душевая кабина, а массажиста подобрать пока не смогли. Но, взвесив текущую ситуацию, Катерина сняла для Макарыча однокомнатную квартиру в пятиэтажке напротив собственного дома. Кирилла припугнули, конечно, это здорово, но лучше пусть охрана живет по соседству, мало ли что.

Она купила Макарычу простенький телефон, научила пользоваться. Выяснилось, Волков не видел и дисковый аппарат, а помнил только вертушку. Катерина не опознала значение мудреного слова.

– В доме стоял у хозяев лакированный телефон, черный. – вспоминал Макарыч, трогая крохотные серые кнопки мобильного телефона заскорузлыми пальцами. – Провернул ручку три раза и жди, пока не ответили. Девушка потом выспрашивает номер. Скажешь ей, она и соединит.

Катерина ждала историю про нелегкую судьбу, тяготы войны и прочее, но Волков по большей части молчал.

«За что капитана „Смерша“ обратили в волка, – гадала Катерина, – какого рода провинность отрабатывал он семьдесят лет у бабули? Куда отправится дальше?»

Вопросы не то что терзали, тлели угольками, то затухая, то разгораясь.

И все же она разузнала.

– Макарыч, а как ты на фронт попал?

Они сидели в ее кабинете, на круглом циферблате настенных часов стрелки отщелкивали минуты, ветер играл за окном мусорным пакетом, жмурилось золотыми нитями солнце сквозь тучи. Макарыч, сидя на стуле, задумчиво смотрел в окно, прихлебывал крепкий донельзя чай. Напиток он называл «чифирь». Заваривал четверть кружки «Английского чая для завтрака» и давал настояться.

Катерина однажды сделала два глотка, от горечи свело рот и живот перекрутило, словно пружину.

Она пробовала подключиться к «эфиру» Макарыча, но после нескольких неудачных попыток оставила «прослушку» в покое. Перескочила, собственно, на историю.

– Бабуля про семью твою говорила.

– Аккуратная Меликки, – усмехнулся Макарыч, отставляя горячую кружку. – Лишку не сболтнет. Скажу, что вспомню, Катерина Владимировна, не обессудьте.

Ну так про семью. Сорок второй шел. Январь, холод собачий, помню – рукавицы не выдали, я руки под мышками сугревал. Намело по пояс, снег валит и валит не переставая, небо – портянка серая, день с ночью путается.

Нас на подводах подвезли, сгрузили у вокзала железнодорожного. Ну, думаю, встанем на постой до поезда. Здание станции вот оно, оконца в инее, дым из трубы валит, а мы-то в тулупчиках на рыбьем меху, от холода трясемся, костями бьемся. А нас до тепла не пущают: комиссары, мол, там, о судьбе нашей кумекают. Куда денешься, ежимся в ожидании погрузки. Я в семье, почитай, за старшего, ну и отлучился за кипяточком, неподалеку была будка обходчика.

Тут мессеры... самолеты, значит, ревом небо порвали, а потом и землю вскрыли, и души наши. В клочья, Катерина Владимировна, разнесли все вдребезги. Всю жизнь думал – нет ни рая, ни ада, все поповские выдумки. Оказалось, ад совершенно точно имеется, на земле он в военное время. В общем, засвистело и забурлило. Вокзал спичкой вспыхнул, зарница до неба. В небо и грязь, и снег, все в огне подняло. Семью разом накрыло, не мучились. Разметало, разрубило, точно картошку пережарило. Кони, люди, где чьи кишки да кровь, не понять, по перрону лишь кости обугленные. И от вокзала кирпича груды остались, вагоны в крошево, деревяшки тлеют да рельсы шипят. Сорок трех братьев потерял в одночасье – земля им пухом.

– В смысле – братьев? – растерялась Катерина. – Почему так много, я думала, жена, детки, простите.

– Да что вы, Катерина Владимировна, жена моя – воля по жизни, в первой ее части – вор я.

Погоняло – «Антихрист», прозвище такое, простите. Пятерик отсиживал, статья 169-я, хищение, ну да прочее там. В тридцать восьмом в хату вошел, третья ходка, стаж нарабатывал, тут война.

В конце января сорок второго отобрали народ в штрафбат, я не препятствовал, первым пошел, решил – сбегу по дороге, не с руки вору за советскую власть биться. Повезли нас на станцию, чтобы на фронт, значит. Да не случилось.

– А как же остальное? – ужаснулась Катерина.

Недостающие пазлы в голове вставали на места. Вот откуда наколки и непонятный сленг на лестнице с Кириллом. Образ Макарыча обрел глубину и четкость.

– Ну вот форма ваша, контрразведка и СМЕРШ?

– На станции той, Катерин, вор Антихрист под снегом остался, с ребятками. По соображениям ужаса я ксиву с убитого лейтенанта подхватил, документы это. Форму снял, валенки стянул с трупа по соседству, бушлат опять же, и в сторону фронта подался. В Москву, значит. Злостью на гансов кашлял, за братков желал мстить, слово дал. Добрался на перекладных до Солнечногорска. Вижу, солдатики топчутся, а то дивизию грузят, двенадцать составов. Вот, думаю, туз мне в масть – дальняя дорога. И документы вроде как в соответствии. Так попал на Калининский фронт. Дошагал до Витебска, с ранениями, контузиями, выслужился до капитана, медаль вот за боевые. Все честно. Привычки блатные из души пытался вытравить, до конца не получилось, доложу я вам, ожогом внутри те расплылись, не выводятся. По-людски говорить навострился – уже событие для меня. Бывает, по всегдашней привычке матерюсь, но сдержанно и по делу.

Волков задумался, лицо приняло пепельный оттенок, будто вспомнилось что жестокое, неприятное. Молчала и Катерина. Ничего себе поворот – волчара, шагнувший из зазеркалья капитаном с давней войны, в прошлом еще и зек. А за какие такие заслуги-провинности попал в зазеркалье? Может, не столько наказание, сколько награда? Не заметила, как вслух сказала.

– Не знаю, Катерина Владимировна, объясненья не дали. В мае сорок четвертого прорвалось тонкое, под Минском, помню, стояли.

Вечер, дело к ужину, повара кашу затеяли, от запаха тушенки живот в ремни крутит, и вдруг срочно вызывают офицеров в штабную палатку. А я, простите за подробность, Екатерина Владимировна, заигрался с Валюшей, сестричкой из медсанбата. Миловидная была девушка, душевная, не выжженная войной. Спирта мне принесла, трофейных галет, и присели мы в недалеком лесочке, подальше от чужих глаз.

Тут вестовой по тропе летит, Ванька, шальной от страху, глаза на выкате, пыль сапогами взбивает. Заметил нас, выдал про немецкую речь в землянке, офицеров СС, что курить якобы выходили. Мне бы выяснить необходимое, а я бегом, в голове хмель с задором перемешался, на ходу автомат готовлю. Влетаю в землянку, а там фрицы в черных мундирах, морды в фуражках. Повернулись, руки вскинули, как заорут: «Хайль Гитлер!»

Взорвался в моей голове фугас, не иначе. Разнесло вдребезги мысли и представления, палец жал на курок, пока патроны не кончились. Всех положил. Начштаба едва дышал, полковник дивизионный, дрянной человек, на крота похож, из носа волос торчал, вечно спиртом несло за версту. Он и прошептал, что готовились к спецзаданию, рейду по тылам.

Душой я измучился, Катерина Владимировна, в голове бурлит, понимал, что неправильно сделал. Мучился, и выхода нет ни в какую сторону. Угнал штабной «Виллис», линию фронта перескочил и в лес, к партизанам. Не дотянул, попал под обстрел. Очнулся в мохнатом обличье.

Катерина молчала, не могла картину представить – не вырисовывалось ни одного четкого образа, только как будто тянуло тиной.

Волков попросил на детальный поиск пару суток и исчез. Катерина в быстрый исход дела не поверила, решила просить бабулю обучить ее искусству поиска пропавших, если, конечно, та не позабыла приемы.

Глава 28. Мара

Снег валил, будто завтра уже Рождество, и город неожиданно вспомнил, что хорошо бы укрыть к приближающемуся празднику неприглядный грязный асфальт и побелить унылые серые крыши. И небеса взяли под козырек и замазали белым кусты и деревья, собак и прохожих, машины и фонари.

На дорогах, ставших вдруг необычайно изящными, с бусами цветных светофоров, наметились приличные пробки.

Мара не успевала на деловую встречу, злилась, опаздывать не любила. Пешеходы брели сонными мухами, не видя заляпанной зебры, мигающих огней и недовольных лиц водителей. Пешеходов Мара не воспринимала как класс. Ладонь на руле вздрагивала: вот бы надавить на клаксон, чтобы ленивые клячи поднимали ноги шустрее. Раньше бы так и сделала. Раньше – это до Лондона.

По молодости она часто позволяла излиться вскипающей ярости. Могла заорать, обложить матом, уйти, хлопнув дверью. Но не сейчас. Все-таки светская дама, европейское образование научило сдержанности и самоконтролю. Вспомнилось, как на первом курсе в кампусе, где в холле перед лифтом устроили пространство для посиделок с креслами, парой столов и диваном, она разбила нос мордатому студенту сербу из-за пошлой шутки в свой адрес. Ламинат забрызгало кровью, и уборщица бурчала про пятна.

Три дня Мара просидела буквально на чемодане, сокурсница засняла происшествие на камеру и выложила в общий форум. Девочки на потоке недоумевали, мол, распускать руки недопустимо. Мара угрызений совести не испытывала, считала, что оскорбления подобного рода смываются кровью.

Ее тогда едва не отчислили, и пришлось переспать с руководителем проекта, чтобы дело замяли. Серб же влип в историю с наркотой, в его комнате нашли увесистый пакет с гашишем. На курсе шептали о мести русской, да тем и закончилось.

Мара получила бесценный опыт и наловчилась управлять гневом.

Поток машин тронулся, вдоль набережной загорелись фонари, и свет брызнул желтым на тротуар, выхватил воду Фонтанки, стало будто теплей и уютней.

«Освобождение от рассеянного склероза можно занести в плюс, – рассуждала Мара, – и в принципе забыть. Факт свершившийся и не требующий разбирательств. А вот туманное, нет, скорее плачевное будущее мужа, а значит, и ее автоматом – вот над чем стоит работать. Педофилия – не игрушки среднего возраста, не отвертишься, не отмажешься, не проскочишь, общество загрызет. М-да».

Мара отпустила педаль тормоза, и «Мерседес» плавно тронулся. Вопрос, как сообщить мужу о надвигающейся катастрофе. Ведь не поверит. Даже если выложить про Катерину и свершившееся исцеление, как потом выстоять в объяснениях и не сломаться от мужнина скепсиса и возможных насмешек. Вопрос...

Мысль перескочила на Жанну. Вот бы кто мог подумать, что девочка способна на суицид? Слава богу, все обошлось, и будем надеяться, что рыжая избавилась от страшных мыслей. Катерина сказала: «Болезнь вышла». Ну и аминь. Макса жалко, так переживает, что не до секса.

А вот замыслы Надюхи безумны. Кем себя возомнила, алхимиком? Покорительницей Америки?

Впереди вспыхнули красным стоп-сигналы, и Мара вдавила тормоз. Не, ну реально, Надюха лучше бы работу нашла приличную, а то образований до черта, а толку ноль.

Пролистывая в памяти беседу с Надеждой, Мара почувствовала, как подмерзла от размышлений, словно в салон проник ледяной северный ветер. Надо же, юрист ей необходим, чтобы и он присел за компанию, а сроки за наркоту в штатах ох не смешные. Мара выставила отопление в автомобиле на двадцать четыре градуса и выключила кондиционер.

Радиостанция «Бизнес-FM» в пятый раз бойко отчитала биржевые сводки, от которых у Мары свело судорогой скулы. Вот и фондовый рынок падает. Все не так в этой жизни, да ведь и другой не будет. Ба-ля-ладь.

И странный Волков, про которого Катюха никогда не говорила ни слова. Что за родня, откуда? Мара поражалась преображению Катерины. Всего за пару месяцев та переросла из партнера-подруги (все-таки подруги, без вариантов) в человека, чьи способности и возможности взрывали мозг. Неожиданно. Даже обидно, первой всегда была она, Мара.

Довеском исчезновение Фила. Детективная повесть разворачивается. Хорошо, что без трупа. Однако эта новость тревожила ее меньше всего. Переспать с Филом не получилось, он умело обходил стороной ее назойливое внимание.

«Птичка свалила из клетки», – любила поговаривать Мара, когда интересный типаж не попадался в подготовленные ею сексуальные силки.

«Ну пусть остается Катюхе, раз приглянулся», – рассудила Мара, выруливая на Невский.

Рассматривая мерцающие огни впереди стоящих машин, почувствовала, что верный шанс начать разговор с мужем – сегодня. Наметила – выполняй, правило из детства Мару не подводило.

На Крестовском Мара заскочила в супермаркет, прикупила всякого: на завтрак – творога, круассанов, что обожает муж, себе – ряженку на ночь. Поднявшись в квартиру, бросила на пол объемный пакет, отругала домработницу за невыглаженное белье, за цветы неполитые.

Успокоилась, выпустив пар. Взобравшись на барный стул, раскурила сигарету, хотя знала, что муж не выносит табачного дыма в квартире. Плевать.

Дмитрий Вячеславович пропал в лабиринте комнат, она отметила его черное пальто в гардеробной. Ничего, выползет, и она ему все расскажет. Мара представила его вытянутое от удивленья лицо.

Черт, она и сама будто попала в средневековье: предсказывание будущего, заговоры от болезни, использование зеркал и магических мазей, чтение мыслей. Да кто бы ей сказал об этом месяца два назад.

Мара настолько далеко жила от мистического, что и «Гарри Поттера» не читала, в отличие от коллег по офису, что затерли книги из офисной библиотеки до дыр. И напрасно коллеги рассказывали об изумительном языке Роулинг. Мара не соблазнилась.

Не... вообще она читала, конечно. Немного и нечасто. И в литературной линейке руководствовалась советами блогеров, на чьи Telegram-каналы была подписана, выбирала победителей «Нацбеста» и выдвиженцев Букеровской премии. Хотя фильмы про «Гарри Поттера» смотрела.

Не сказать, что пребывала в восторге, предпочтение в жанре фэнтези отдавала «Властелину колец», это было ближе по духу. А уж когда экраны взорвал сериал «Игра престолов», сомнений, кому вручить пальму первенства, не осталось. К просмотру тогда подключился и Дмитрий Вячеславович.

А сейчас невинные развлечения казались несущественными, детскими. То, что совершала на ее глазах Катерина, не вписывалось ни в какие рамки, не подчинялось законам физики. Ведь что, если не безумие, наблюдать, как у собственного отражения в зеркале выползает из башки некая сущность. Мара потрогала затылок.

Будто шершавое пятно под пальцами. Фантастика, из кресла же она не вставала. Как передать на словах данную сцену Дмитрию Вячеславовичу? А ведь мужа нужно заинтриговать, чтобы посетил Катерину лично и заглянул на год-другой вперед, увидел кошмар и принял решения.

«Сложно, но ведь выполнимо, – подумалось Маре. – Ух, когда Катерина рядом, можно спрогнозировать, отредактировать судьбу и прожить ее набело, без помарок. И как прожить! С шиком».

Мысли в голове роились мухами, нудно жужжа, сталкивались, и с каждым новым витком раздумий рой разрастался, и гул становился громче. Мара докурила и открыла окно, впустив холодный воздух. Дышать стало полегче, голова побаливала в зоне затылка, но Катерина предупредила про остаточные явления.

Вот ведь не врач, откуда известно? Из коробки с успокоительным Мара выломала таблетку, запила ее апельсиновым соком, хотя и знала, что лучше бы чистой водой.

«Еще лучше водкой, – мелькнула мысль, – сейчас бы не помешало», – и она улыбнулась.

Разгружая пакет со снедью, с удивлением вытащила учебник Никифорова «Современное американское уголовное право». Здрасьте, приехали.

Она присела, вертя в руках книгу, пытаясь припомнить, когда заходила в корпоративную библиотеку. Была такая в офисе, в комнате «два-два-пять» на втором этаже, рядом с кафешкой. Днем проходила и заглянула, наверно, на автомате. Неужели подтолкнул разговор с Надей? Возможно. Странный разговор.

Надюха – девочка с узким взглядом на существующую реальность. Понятное дело, она не осознает всех аспектов работы юриста в США. Не в курсе, что лицензия выдается только на тот штат, в котором ты сдал Bar Exam в местной юридической школе. Подмять под «кристаллы» Лос-Анджелес – надо же, чудачка, сколько гонору; расчистить дорогу в Нью-Йорк; затопить «любовью» Майами.

Прям живот разрывает от смеха. Эта курица назвала, по крайней мере, три штата. И в каком именно получать лицензию? Или во всех? Но экзамен нельзя сдать без гражданства.

«А-а-а... – застонала Мара, – господи, о чем я думаю, какой херней забита голова, мама дорогая. Зачем мне эта чушь, у меня Пуся, дом, у меня...»

Щелкнул замок, Мара вздрогнула, в проеме кухонной двери колыхнулся под махровым халатом волнами жировых складок живот. Рука размером со свиной окорок с газетой в толстых коротких пальцах оперлась о косяк двери. Запах туалетного дезодоранта пытался протиснуться в узкую щель проема. Дмитрий Вячеславович смотрел на нее с улыбкой:

– Что за стон, милая? Мастурбируешь, а я помешал? Тогда загляну попозже, не буду отвлекать от страстного дела, но не забудь, сегодня ужинаем в «Кококо» в семь – Шнур обещал подойти.

– Глупый ты, Дмитрий Вячеславович...

Мара смотрела на мужа и думала не о ресторане стильной и жеманной Матильды, с которой не раз попивала кофе под воздушными люстрами заведения.

– Хочется щей, знаешь ли, из морской капусты с кальмаром, помнишь? – Дмитрий Вячеславович почесал пупок, заросший черным волосом. – И чипсов с фуа-гра. А ты что возьмешь, душенька?

Она смотрела на его бульдожьи щеки, мясистый нос, игру света в складках лба и видела эту упитанную физиономию на первых страницах новостных лент, поисковиков, сети Facebook и ютуб-каналов. Оно выглядело испуганным, с дергающимся глазом, вмиг постаревшим:

«Педофил из власти».

«Растлитель детей из Смольного».

«Внимание – маньяк-педофил рядом с вами!»

И комменты, комменты, комменты. Страшные в своей правде, вульгарные в ее горе. Злые, острые, отравляющие, убивающие словом. Не, вот только не это. Все – гадко, противно, чудовищно страшно.

С другой стороны, поводов к панике пока не существовало, кроме виденья. Хотя, что там творилось в саунах и банях, которые муж посещал по заведенному в его окружении расписанию, Мара могла только догадываться. Да все что угодно, иллюзий она не питала. А как это исправить?

– Там все вкусное, милый. Еще не решила, подумаю, полистаю меню, возможно, что-то более изысканное, – она встала, подошла и прижалась к его животу, положила голову на грудь. От него пахло древесным шампунем Terre d'Hermès. Зная о своей потливости, муж мылся по три раза на дню, держал душевую кабину и в отделанном дубовыми панелями кабинете Смольного.

Теплый, большой, добрый и надежный. Денежный мешочек и весь мой. Мара пожалела, что несколько поспешно выпрыгнула из первого сеанса Катерины. Привычка на ходу принимать решения сыграла не во благо, теперь не знает точно, чем бы закончился тот позор для Пуси.

Тогда чего испугалась? Крушения жизни, план которой так тщательно выстраивала последние годы? Если исходить из обозначенной схемы, половина нуждалась в коррекции. Например, кругосветка ей уже ни к чему. Про обещание, данное «памяти отца», можно забыть.

Но осталось много чего интересного, вот только развалиться может все в один день, как в 2008-м рухнул фондовый рынок, на котором знакомый финансист из «надежной компании» крутил ее и Пусика «семейные» деньги. Гений биржи аккуратно исчез из поля видимости, оставив нулевые счета. Дмитрий Вячеславович рычал от ярости.

Если Пуся окажется за решеткой, это будет посерьезнее восьмого года. Мара прикусила губу. Будет пипец. С такой статьей муж не доживет до суда. Короче. Она отпрянула, испугавшись, мотнула головой, отгоняя морок. Провела будто выточенной из мрамора изящной ладонью по пухлой руке мужа. Почувствовала тепло кожи, заглянула в распахнутые глаза, усталые, наполненные нежностью. Дмитрий Вячеславович сжал ее ладошку своей лапищей, видимо, приняв данный жест за некий сигнал к взаимному сближению.

– Не готов сегодня, Мурлыка моя, подустал, три планерки, две делегации, мать их, измотался, душенька. Полетели-ка лучше к Шнуру.

Мара улыбнулась. Какие прикольные эти мужчины, при нежном прикосновении женщины к любой части их тела мысли у них моментально съезжают на секс. Примитивные самцы. Тронь их за руку, задержи невинный поцелуй в щеку на секунду дольше обычного – у них тут же поднимается между ног. Удивительная взаимосвязь. А если не встает, то все одно витают вокруг этого мысли, не успокаиваясь. И простительно молодым, так ведь Пуся не мальчик.

– И я не готова. Оставим на десерт. Хотела поговорить о важном – она вдруг поняла, что за той красной линией, куда предполагает зайти, нет точки возврата.

План разговора выкристаллизовывался и выстраивался в понятные ей юридические пункты: факты и доказательства, линия защиты, порядок и характер наказания, позиция обвинения, настрой судьи, аргументы «за» и «против» и многие другие.

Сейчас или никогда. Потом она не решится, сегодня это может сработать. Помочь ему, как помочь себе. Какая, собственно, разница, если утонем – то вместе, в одной ведь лодке гребем.

– Предлагаю обсудить по дороге, – улыбнулся Дмитрий Вячеславович, подхватив тонкую талию супруги, и мягко, словно жена являлась пушинкой, переставил Марину в сторонку.

Чмокнул деликатно в ушко. Провел ласково ладонью по бедру, скользнул нежно на задницу, и тут она поняла, что Пуся невольно запустил двигатель мужского желания, и эти наигранные мягкости закончатся по итогу в постели, с его вялым членом у нее во рту.

– Нет, – она убрала ладонь, и муж, пожав плечами, выключил чадивший на слабых оборотах движок «сексуальных сил» и пошел к холодильнику.

Мара решила додавить ситуацию:

– У меня разговор серьезный.

– Это может потерпеть? Время выходить, между прочим, а я не одет.

– Не может. Я попробую уложиться в пятнадцать минут.

– Валяй, – он достал пива, присел, раскинул в стороны колени и, скрутив пробку с бутылки, перелил напиток в высокий бокал.

План Марины расползся мокрой газетой после дождя. Про видео с мальчиками решила промолчать, подумала – проще изменить тактику подачи, чтобы не вскочил, не ушел сразу.

И она уложилась в двенадцать минут. Дмитрий Вячеславович – в два пива.

На второй минуте он помотал головой, словно боксер, пропустивший прямой правой – предисловие про Меликки показалось ему несерьезным.

На четвертой достал вторую бутылку, опустил голову вниз, будто вошел с соперником в клинч и, взглянув исподлобья, переспросил название острова в Южном полушарии.

На шестой словно проморгал удар в челюсть, откинулся на спинку стула, махнул рукой и обозвал китайцев «гандонами».

На восьмой зацокал в удивлении языком и переспросил название пустыни, через которую Надя переправляла наркотические таблетки.

На одиннадцатой вскинул замутненный пивом чиновничий взор и уточнил, в порядке ли Жанна после изгнания суицидального демона.

И Мара уже поверила, что план удался и красочное изложение всех перипетий оказало положительный эффект на ее умнейшего и тонко чувствующего мужа.

– Все у тебя? – Дмитрий Вячеславович встал.

Потянувшись, задрал, разминая, вверх руки. И живот заколыхался так, что разошлись полы халата.

– Пойду оденусь, все же опоздаем.

– И ты ничего не скажешь?

– А что ты рассчитывала услышать? Сама понимаешь, какую ахинею поведала? Хочешь сказать, что веришь в сказочные предсказания твоей Катерины, возомнившей себя знахаркой, ведьмой, не знаю, кем там еще? Послушай, выглядит, будто ты обкурилась. На пару с Катей. Однако, – Дмитрий Вячеславович рассмеялся. – Заканчивай этот цирк, душенька, едем к Матильде.

– Ну и зря. А вот верю. Я видела это лично. И голова перестала болеть, я ощущаю себе прекрасно. Ты не прочувствовал изменения в кровати? Димуль, ну, может, попробуешь, просто одним глазиком посмотришь на год вперед свою жизнь, а? Это же твое будущее. Ну а вдруг ты станешь, не знаю, замминистра там, мэром. Или, не дай бог, конечно, тебя поймают на взятке или еще на чем, – Мара прикусила губу. – А тут ты типа предупрежден!

– Тьфу, тьфу, тьфу, – рассердился Дмитрий Вячеславович. – Типун тебе на язык. У меня все схвачено, прихвачено, биткоином оплачено, – он рассмеялся, прихлопнув себя по ляжкам. – Держи рот на замке. Я подумаю, мурлыка, обещаю. Кстати, лучше вот чего скажи, от ожирения твоя Катерина не заговаривает? А то пульс под сто восемьдесят, задыхаюсь и хозяйство подводит, – он ткнул бокалом в область паха. – Пусть сварит твоя Катерина зелья, скинуть бы кило двадцать, тридцать, а? И чтобы сила мужская вернулась, как в лучшие времена!

– Кто о чем, а вшивый о бане, – Мара улыбнулась, чмокнула мужа в выбритую щеку.

Заронить зерно интереса у нее получилось, будут ли всходы, большой вопрос. Если согласится заглянуть к Катерине и лично увидит «кино» и заголовки в газетах, суд или сырую камеру временного содержания с небритыми уголовниками, вот пусть тогда и принимает решение.

Она радостно вздохнула, одно дело сделано, осталось уговорить Максима проспонсировать экспедицию Жанны на Пик Ленина или Джомолунгму, не столь важно куда, главное – в горы. Катерина утверждает, рыжей нужна зона риска. Для чего, зачем – не объяснила. Ну, раз надо для Жанны, то ладно.

Мероприятие с Максимом было назначено на среду по заведенному распорядку в уютном отеле «Касабланка», подальше от шумных улиц.

Хотя, наверно, суть встречи в другом... ее напрягает месяц задержки. Да, она перенервничала с этими предсказаниями и болячками, возможно, упустила контроль. Хотя, может, это и не Макс вовсе.

Мара не помнила названия ночного заведения, где Денис из яхт-клуба с прокачанной задницей кружил ее по танцполу. И она забыла проконтролировать презерватив. Обо всем на свете забыла. Отметила, блин... День взятия Бастилии. А ведь Дмитрий Вячеславович ее не поймет. Интересно, а Макс хочет иметь детей?

Взгляд упал на учебник по американскому уголовному праву. Мара улыбнулась, надо полистать на досуге, раз взяла. Ну так, на всякий пожарный случай.

Глава 29. Надя и мир

Надежда и ранее сталкивалась с феноменом целеполагания, знала, если заморочиться на цели до головокружения, до изжоги, не отвлекаться на суету и рутину, телефоны и прочие социальные сети, то подсознание, скооперировавшись с мировым космосом – где-то она про это читала – подстроит нужную маршрутную карту и запустит стартовые процессы.

В середине ноября Наде, погруженной в поиск химической составляющей «кристалла любви», неожиданно пришел звонок на WhatsAppот Яны, сокурсницы по институту, сто лет назад пропавшей с горизонта событий.

– Але, Надин, хау дую ду, моя дорогая?

Надя отлично помнила дородную блондинку с зычным голосом, похожую на торговку с рынка. Яна училась на кафедре «Химических методов анализа и контроле качества в производстве», и Надя потом жалела, что пошла на «Синтез органических соединений», потому как девочки с Контры – так между собой называли факультет Яны – успешно устроились в приличные компании и концерны, в отличие от Органиков.

Они познакомились на совместной институтской вечеринке. То ли 8 марта было, то ли еще что. Сидели за общим столом, постепенно накачиваясь шампанским, и Надя, посмеиваясь, наблюдала, как Яна клеит Валеру Черкасова с их потока.

«Хороший такой кобелек, – как сказала бы Мара, – породистый».

Да только Валера неровно дышал в сторону мальчиков, и у Яны подкат обломился. Она расстроилась и разгневалась, и позвала Надю курить, шепнув, что есть полкоробка афганки. Не к месту закончился и шампусик. Яна желала догнаться, завелась, потребовала добавки, магазин был в трех минутах, и Надя одолжила ей денег. С той поры за Яной повис долг в пару тысяч.

Они потом созванивались несколько раз, задружились. Они даже были внешне чем-то похожи: обе блондинки, высокие, пышные – в институте их называли «сестрами».

Янка, не смотря на веселость характера и разнузданность в отношении мужиков, коих меняла на раз-два, не задумываясь, училась достойно и универ, как и Надя, окончила с красным дипломом. А после исчезла с радаров. Вот так, испарилась, будто белогривой девицы не было вовсе. Надя слышала краем уха, что та устроилась вроде за рубежом, однако на звонки и на письма подруга не реагировала, и чувства Нади к ней поостыли.

Но сейчас Надежде стало весьма интересно, всколыхнулись припорошенные временем студенческие воспоминания.

– Какими судьбами, лапуль? Сколько лет ни слуху ни духу! Куда ты пропала?

– О, живу в Париже, Надин, и через пару дней буду в Питере. Потому и звоню, пора свидеться, посидим, поболтаем. Ты как вообще, замуж не выскочила?

– Ну как сказать, и да, и нет, лапуль.

– Интересно, значит, в разводе. Родила кого?

– Мимо, лапуль, пока не планирую.

– Это хорошо, по ходу, свободна от обязательств. С работой как?

С работой? Тут Надя едва не икнула. А что с ней, с работой случилось хорошего?

Надежда пахала на финансово упитанную семью, три дня через два, и дабы не мотаться, проживала свои смены за городом в густом лесном массиве, в окружении корабельных сосен. Хозяйка представляла собой тот тип людей, что любят встревать в разговоры, давать поучительные советы, чувствуя себя всегда правыми, и не терпят критики и возражений.

Ближнему окружению, хозяйка позволяла называть себя Раей, остальным – Раисой Эдуардовной. Обслуга окрестила ее «Сельдью».

Высокая, худая, с сильными жилистыми ногами, втянутым животом, с неразвившейся грудью, она разговорила нарочито громким, не допускающим возражений голосом, курила сигареты без фильтра и не снимала темные очки в золотой оправе.

Надя выхаживала на прогулки и прочие мероприятия круглолицего карапуза Пауля, а худая, вертлявая гувернантка Елена, в совершенстве говорившая на китайском, оберегала ангелочка Христи. Пятилетним близнецам в громадном доме под сорок комнат выделили третий этаж целиком и разрешали абсолютно все.

Капризный Пауль не укладывался спать и к десяти ночи, щелкал пультом в телевизоре величиной с автобус и по громкой связи умудрялся болтать с отцом-китайцем, на дисплее планшета похожим на перезрелую грушу. Папаша промышлял контрактами с Россией, дома проявлялся редко и разговаривал с детьми на китайском и английском языках одновременно.

Сельдь, прожившая осознанное детство и юность в Праге, где ее отец прозябал в канцелярии Российского консульства, в совершенстве владела чешским и польским и детей приучала к языку родины, как она выражалась. Отечеством искренне считала Прагу, где, собственно, появилась на свет и провела счастливые золотые годы.

Кудрявая, словно ангел, Христи, могла сутками прыгать на батуте посреди комнаты, и гувернантка Елена боялась, что когда-нибудь ребенок спланирует в стену или в окно, и только пусть – если тому суждено случиться – это произойдет не в ее смену.

Раиса Эдуардовна терпеть не могла прислугу, считая всех нахлебниками и тунеядцами, и любовь – как она себе представляла – отдавала коту Шервуду, которого раскормила до размеров свиньи.

В обязанности Нади входило присматривать и за рыжим монстром – насыпать корм, менять наполнитель в кошачьем туалете размером с Надину кухню, помогать шестнадцатикилограммовому животному взобраться на диван, дабы хозяйка пригладила шерстку и поцеловала чудовище в носик.

Работа была непыльная, платили весьма прилично, правда, с длительными задержками, и тогда у Нади возникали финансовые пробоины, но это ее не сильно заботило.

Ей нравилось ощущать себя в потоке языков, царящих в доме. Она охотно отвечала на вопросы папаши Куан-бо на китайском, перекликалась с Еленой, отмечая свои огрехи в произношении, тут же переходила на английский с Христи, объясняя, что не стоит рисовать на паркете из выбеленного дуба черным фломастером. Следом кидалась спасать Пауля, что залезал без страховки на альпийскую стенку, выстроенную в детской размером с небольшой кинозал. И попутно объясняла малышу на чешском, как прекрасно он подготовлен к настоящим горам, и у нее есть подруга, альпинистка-профи, и она уговорит ее провести для Пауля мастер-класс.

С Сельдью из вежливости Надя общалась на польском. Раиса Ивановна считала, что чешский – устаревшая и исковерканная форма польского языка. Помимо французского, который Надя готовила к вторжению в Шамони, в поток сознания замешался теперь и испанский, а итальянский освоила ради духовной любви к Тото Кутуньо.

Наде казалось, что все языки мира заложены в ячейках памяти самой природой, но запечатаны в отдельных ящичках памяти, как в саркофагах. Надо лишь подобрать ключ к нужному и достать неизвестные звуки и буквы, а дальше подключается сознание, и вуаля:

– The trick was a success!^[27]

На вскрытие кода нового языка Надя отводила по часу каждое утро и столько же перед сном. Закрывала глаза и представляла, как отыскивает нужный контейнер из многих других, выложенных в ряд, и методом подбора, применяя предыдущие ключи, подбирает подобно шифровальщику правильный код.

Иногда процесс занимал у нее два-три месяца, в случае с китайским – полгода. Наконец крышка саркофага сдвигалась в сторону, Надя чувствовала запах нафталина и затхлости.

Двадцать семь лет взаперти собственного подсознания – почти вечность. Оголялись горки букв, стопки слов, сочетаний, глаголов, фразеологизмов, местоимений и идиом, и Надя смело выгребала содержимое и кидала в воображаемую реку сознания, что переливалась всеми цветами радуги.

Процесс запускался, но случались и сбои. Языки путались меж собой, слова подменяли друг друга, прятались буквы и звуки, словно играли в прятки.

Ей приходилось сосредотачиваться в попытках навести порядок. Первый рабочий опыт она получила с чешским. Ее поразила простота восприятия этого языка, и она легко прочла новый роман модного тогда писателя в оригинале.

Надя решила – лед тронулся наконец, и на радостях устроилась в чешскую фармкомпанию. Попыталась стать переводчиком. Конфуз случился на первых переговорах с российским представителем от Минздрава.

Директор фирмы, молодой амбициозный чех в запале произнес ругательство, и Надя, не моргнув, выдала российскому чиновнику текст, слово в слово. На этом ее карьера закончилась.

Со временем Надя стала мудрее, но ее путаница в языках приводила, например, Сельдь, в ярость. Да и детки не отличались спокойным нравом. Именно в общении с близнецами Надя вдруг осознала, что собственных детей ей не хочется вовсе.

Да, работу, вероятно, можно и нужно сменить.

Хрипловатый голос Яны в трубке вибрировал.

– Але, уснула, Надюш?

– С работой не фонтан, – вздохнула радостно Надя. – Есть предложение?

– Ха, Наденька, у меня предложение, от которого нельзя отказаться.

Париж? Ей не послышалось? Она зовет ее в Париж? Надежда подпрыгнула, едва не уронив телефон, хотелось запеть от счастья. Как все совпало! Правда, наперекор картинке будущего, показанного Катей, зато она уже овладела французским, и получается, что не зря. И Шамони, эта деревня с веселыми пестрыми крышами, уже показалась близкой, радушной и милой, и не так далеко от Парижа, и она сгоняет туда, найдет Мотю и плюнет в наглую морду.

Хотя нет. Пусть сидит эта сволочь в снегу, без ее любви и прекрасного тела. Больше никогда, никаких спортсменов.

Голова ее закружилась. С чего бы вдруг она взъерепенилась, спросили не про желание поехать в Париж, а вообще-то про работу. Дура. Была, есть и останусь.

Зычный голос Яны опять привел Надю в чувство:

– Але, блин, что за связь, але...

– Я на проводе, лапуль, не кричи, все окей. Что ты сказала про предложение?

– Имеется одна позиция, это, если у тебя не выветрились институтские знания. Сколько атомов водорода имеет алкен

С – С=С – С-С?

Мозг Нади, последнее время погруженный в область синтеза, стремительно провернул формулу и выдал ответ:

– Обижаешь подруга, десять.

И Янка Свиридова, взамен двух тысяч рублей застарелого долга, легко и непринужденно протянула ниточку из города Парижа в ту часть жизни, которую Надя позже назовет «Великой тропой на Олимп». Туда, где не было мамы, Сельди с детьми, Матвея и золоченых куполов Исаакия.

В декабре, перед Новым годом, Надю уже как сотрудника международного химического холдинга пригласили на корпоративную тусовку. К тому моменту Надя вскрыла саркофаг с испанским и успешно оттачивала разговорный навык, но главное, была в паре шагов от нужной ей формулы. На корпоратив Надя пришла в роскошном розовом платье, облагающим тугую, словно нераспустившийся бутон, фигуру. В прическу вплела белую ленту, на ногах были черные, уже действительно дорогие туфли, а не армян-стайл, купленный на распродаже за три тысячи.

После обильных речей и тостов, когда подвыпившие и утолившие голод сотрудники, развалившись на венских стульях, жаждали зрелищ, на сцену выдвинулись музыканты.

Яна Александровна, сменившая по замужеству фамилию на Хольтмаер, попросила оркестр сыграть зажигающий мотив для ее одаренной подруги. И Надя кружила посреди зала, отстукивая каблуками чувственное и страстное фламенко, завораживая и возбуждая публику.

Гости из жаркой Мексики, прибывшие по «обмену опытом», отбили ладони, аплодируя Наде, и, казалось, изошли слюной как жеребцы, проскакавшие сотню миль и вставшие в очередь у водопоя. Они любезно пригласили танцовщицу за свой столик, удивлялись мягкости ее произношения и цокали языками. Надя всматривалась в их копченые лица, но не наблюдала ни единого образа из картинки «ее чудесного будущего». Как не обнаружила у мексиканцев и тату на запястье с головой собаки и завитушкой El Perro.

– Значит, еще слишком рано, – шептала она, позволяя красавцам с желтыми прокуренными зубами в смокингах целовать ее руку. – Это лишь кончик нити, ведущий в рай.

К моменту эпохальной встречи, изучив засевшую в голове картинку перестрелки в пустыне, наковырявшись в сгустках интернета и картах Google, Надя приблизительно вычислила, где, возможно, находится тот умопомрачительный дом с бассейном в окружении пальм.

Ее замок. Там небо плескалось синью в белизне облаков. Там плавились в лучах солнца терракотовые черепичные крыши. Там перекатывался прохладной волной океан. Этой точкой мог быть штат Синалоа.

Ее дом находился в самом центре «Мексиканского опиумного треугольника», и Надю сей факт не смущал совершенно.

Глава 30. Кирилл и Замятин

Широкое лицо Чансуд улыбалось в полумраке комнаты, щеки ее подымались вверх, и без того узкие глаза становились щелками.

– Станешь настоящим Фи-ка, я буду ждать, сильна долга, толька моя Фи-ка. Tu me porteras du Prana, délicieux comme du nectar de rose^[28].

Она улыбалась, тянула тонкие руки с пальцами, подозрительно похожими на иглы. Он пытался разглядеть знакомую улыбку на круглом лице, фигура ее превращалась в птичью – он со страхом смотрел на безобразное тело. Ему казалось, он слышит шелест крыльев и чувствует тошнотворный запах гниения. Она гладила его пальцами-иглами по макушке, щебетала на чужом языке и уходила в приоткрытое окно, растворяясь в свете луны.

Кирилл просыпался в слабости, голова кружилась, хотелось пить, по стенам прыгали тени. Он смутно догадывался, что, переродившись в существо, о котором неустанно повторяет Чансуд, он, возможно, станет ее ходячим донором. Видимо, некая форма неизвестной миру филиппинской болезни занесена в его организм в далеком Таиланде. И удачно прижилась, и пока он поддерживает тонкий баланс между расходом жизненных сил и потреблением чужой праны, тело его не стареет. Пока не стареет.

Периодически его мучила бессонница. Просыпаясь засветло, он придирчиво рассматривал лицо, сравнивая сетку морщин с фотографией на планшете, сделанной неделю назад. Критических изменений нет, фу.

Убедившись в отсутствии следов старения, он усердно занимался зарядкой; подтягивался, отжимался от пола, ходил на тренажере, одновременно слушая новости. Потом принимал душ, выстаивая под холодной водой по две-три минуты, делал массаж лица, пил кофе и до рассвета листал страницы поисковиков.

Изображение загадочного Фи-ка, что он нарыл в пространстве интернета, на сайтах, посвященных мифам Филиппин и Индонезии, ему не понравилось. Гнусное существо, с непомерно вытянутыми конечностями и оскалом желтых зубов. Таким детей пугать, да и только.

В филиппинских мифах он нашел упоминание о некой Асванг, существе, чем-то напоминавшей ночное чудовище. По поверьям в него оборачивается убитая девушка. Днем она выглядит как вечно молодая красавица с распущенными волосами, ночью превращается в черную птицу. Садится на крышу дома и запускает в дымоход длинный, как у комара, хоботок. Им прокалывает вену у спящих и сосет их кровь или прану. Кирилл не мог представить себе милую раскосую Чансуд в таком диком обличье, но сны были тому подтверждением.

«Вот тебе и плата за молодость, – рассуждал он с горечью, – за все приходится расплачиваться, чудес не бывает».

Чтобы отвлечься от нерадостных размышлений, он читал редкие посты Катерины, строил какие-то планы, которые потом и самому казались наивными и смешными. Вечерами, когда накатывала тоска, Кирилл спешил в бар или клуб. Алкоголь на время снимал напряжение, помогал забыться.

Кратковременных сгустков свежей, разной на вкус энергии местных девиц хватало ненадолго, жизненная батарейка Кирилла постоянно болталась на единичке. Он чувствовал нужду в мощной зарядке, на несколько лет жизни вперед. Тот небольшой глоток энергии, что удалось наскоком заполучить от Катерины в злополучном лифте, на время помог, но и он иссяк. Требовалось гораздо больше.

Имелся в запасе тот крайний шаг, которого Кирилл панически опасался – впитать досуха чужую энергию, забрав с последним выдохом саму жизнь. Эта мысль терзала, он держал ее под знаком табу, и все равно она умудрялась выползать змеей в сумраке каждого вечера. А ведь раньше он столько времени размышлял только о сексе.

Чансуд навещала его каждую ночь, он слышал ее стон в темноте и потел в попытках проснуться. Утром, едва разлепив глаза, он думал, что по-любому нужна Катерина, самый безболезненный вариант из имеющихся и наиболее сладкий.

Черт, но рядом крутится этот тип, не Фил, не юнец в модных очках и костюме за тысячу баксов, нет. Другой. Немолодой, странный тип с жестким взглядом и военной выправкой. Опасный, пахнущий дешевым мятным одеколоном, говорящий, как зек, выползший на волю после многолетней отсидки. Какие-то не срастающиеся, прямо противоположенные черты, и Кирилл не мог его просчитать, но четко улавливал исходившую от незнакомца угрозу, некую скрытую силу.

Биографию Катерины Кирилл помнил едва ли не наизусть, и родственников насчитывалось у нее немного: мать-художница, пусть и известная в городе, отец – рядовой инженер, не хватавший звезд с неба. Ну вот и все из живых, миру известных.

Старый друг Кирилла, компетентный товарищ из органов, умел материал накопать, его перепроверять – время тратить. Тогда откуда этот тип, что косит под родственника, с повадками зека и взглядом следователя.

«Может, подруги подогнали», – рассуждал Кирилл.

Мара, например, та еще стерва, это она притащила Фила, могла и этого ангажировать. Что-то происходит, Кирилл чувствовал, как вокруг Катерины выстраивается невидимая его глазу стена защиты. И пробить ее требовался специалист, а Годзи куда-то исчез. После короткого СМС-сообщения «Все в порядке, все под контролем» толстяк перестал выходить на связь.

Кирилл смысла сообщения не понял. Выполнено ли задание по Филу, удалось ли Годзи договориться с пожарником и представителем СЭС – непонятно.

«Абонент временно недоступен», – устало вещал автоинформатор.

В досье толстяка имелся адрес и места тусовок, но Годзи менял дислокацию, точно хамелеон, и искать его Кирилл не собирался.

Хмурая уборщица, узбечка из «Салона красоты», подкормленная толстяком, могла бы внести ясность. Кирилл о контакте с ней знал. Ей поручили установить микрофон в кабинете хозяйки и фиксировать людей, что приходят лично к Катерине. Но эти нюансы контролировал лично Годзи, а пойти и расспросить самому невозможно.

В один из дней Кирилл, устав ждать новостей, дал задание проверенному парнишке из автосервиса проследить передвижения Фила.

Паренек двое суток проторчал в машине у салона на Московском проспекте, фотографировал клиентов и сотрудников и отсылал фото Кириллу. Салон работал на полную катушку, а Фил, судя по снимкам, ни разу не появлялся. Зато Кирилл отметил того странного типа, что спустил его с лестницы.

Мужик с выправкой военного ходил за Катериной, словно пес на поводке, и приставленный парнишка отследил его адрес.

Время шло, и на Годзи надежды почти не осталось. Применять нестандартные меры самостоятельно Кирилл не любил, но и других вариантов не видел.

«Убрать внезапного защитника», – усмехнулся Кирилл, встав перед широким зеркалом в гардеробной.

В подсветке неона отразился подтянутый молодой мужчина с зачесанными назад волосами и усталым взглядом. Взвешивая в руке бейсбольную биту, Кирилл подмигнул отражению:

– Бам, и защитник пробит и открыт прямой доступ к телу. И тут уж бери не хочу.

Бита оказалась увесистой и оттягивала руки. Холод шевельнул волосы на макушке. В сознании промелькнуло: «А что, как вариант, ведь энергии и в том мужике немерено, но готов ли ты сам?»

В понедельник проглянуло солнце, город встрепенулся, не веря счастью, наполнился пешеходами, разыгрались воробьи на бульварах, попутав времена года, голуби на крышах важно чистили крылья, и воровато прохаживались коты возле мусорных баков. Даже пахло как-то вкусно. Кирилл, отворив нараспашку балконную дверь, наслаждался бодрящим воздухом.

Телефон свистнул входящим сообщением. Отправитель был обозначен в телефонной книге как Квестор.

«тебе будет интересно, обнаружены останки

некоего Жилина, известного под кличкой Годзи».

Кирилл перечитал СМС еще раз, и настроение резко упало, вот и объяснение пропавшему толстяку. Черт, не свезло – земля ему пухом. Спасибо Квестору, предупредил, не зря свой хлеб ест. Кирилл представил лицо полковника Замятина, старого знакомца, которого обозвал для себя столь оригинальным именем.

В конце девяностых Кириллу посчастливилось попасть в Рим. Восторгу не было предела, и, бродя с группой по развалинам Колизея, он увлеченно слушал сюжеты гида про римскую полицию: про «городские когорты», созданные Августом, про делаториев, что служили тайными информаторами и стали частью судебной системы, про квесторов – помощников консулов.

Последние понравились особенно, и Кирилл смело причислил их к ментам, присвоил звучное имя Славке – в то время капитану Замятину, спецу по распутыванию дел и поставщику бесценной информации, к которой у большинства полицейских чинов не было доступа. Поставщик обладал острым умом и контролируемой жадностью.

Дозвониться полковнику не получилось, абонент упорно не отвечал, и Кирилл в ответном сообщении попросил перезвонить или назначить встречу. Утро не заладилось. Кирилл попал в пробку и опоздал на теннис. Тренер Влад отметил нервозность его подачи и несобранность ударов с отскока. Не сказать, что замечания Кирилла расстроили, больше волновала слабость в теле, какой день не отпускали ночные кошмары, да тут еще смерть Годзи.

После тенниса пришел ответ от Квестора, полковник назначил встречу на пять.

«Это удача», – порадовался Кирилл, входя в массажный салон на Добролюбова, где массажист вырубал его сознание на полтора часа.

После обеда Кирилл провел нудное совещание в офисе, где пришлось выслушивать сбивчивые отчеты менеджеров о продажах, с улыбками и неприкрытыми намеками на новогоднюю премию. Успехи в бизнесе давно не приносили Кириллу удовлетворения, хотя он и привык держать бизнес-процессы на жестком контроле, все казалось каким-то никчемным и лишним. Он уже принял решение готовить бизнес к продаже.

Пора сменить город, невозможно долго жить на виду, не старея, он и так пересидел. И Москва в плане переезда его вполне устраивала.

Кирилл усмехнулся. Сотрудникам он много лет скармливал идею, что усиленно занимается йогой. Для чистоты эксперимента выбил себе на локтях пентаграмму «ОМ»^[29], на корпоративах показывал сотрудникам, как правильно дышать «капалабхати»^[30].

Эти приемы спасали от дураков, задающих лишние вопросы. О личной и ночной жизни Кирилл не распространялся, друзей не заводил, страницы в сетях не вел и вообще старался меньше светиться.

Во время совещания Кирилла охватила усталость, утренние активности и недосып ломали тело, хотелось все бросить и уехать за город, но разговор с полковником пропустить было невозможно.

Место встреч с Квестором не менялось много лет, трансформировалась только вывеска заведения и, вероятно, владельцы. Кирилл помнил, что их знакомство случилось еще в ресторане «Сургуч», именно здесь он передавал тогда взятку молоденькому еще, нахрапистому и въедливому старлею Замятину.

Позже ресторан сдулся до размера шашлычной, в лихие девяностые возродился в качестве ночного клуба под управлением местной братвы и к двухтысячным вновь измельчал до размера трактира.

Здесь после возвращения с дальних островов Кирилл договаривался с майором Вячеславом Замятиным о сумме откупа за снятие в розыске, о закрытии дела о кредитных махинациях. Материалы благополучно затерялись, отношения закрепились. Они не встречались в окружении семьи и друзей за городом на шашлыках, Замятин выходил на связь в случае появления на горизонте Кирилла грозовых туч. Стандартно списывались в WhatsApp и в телеге.

Обоих такой подход устраивал.

И вот бывший ресторан реформировали в кофейню. Освежили стены лимонными панно, закатали столы в стекло, поменяли обслугу и барную стойку. Кофе подавали приличный, сдоба пахла ванилью, и Кирилл искренне желал заведению долгих лет безоблачной жизни.

Следователь, высокий худой тип с раскосыми глазами, говорившими о возможном азиатском происхождении, примостился за дальним столом у окна. Хмуро кивнул, пожимая крепкую ладонь Кирилла.

– Присаживайся, дорогой, двойной капучино тебе заказал, как всегда. Да, круассаны у них свежие, говорят – будешь?

– Спасибо, не голоден, – Кирилл, сняв пальто, присел напротив. Набережная за окном тонула в потоке машин.

– Что смурной, Слав, как «Кайен» бегает, доволен?

Около месяца Кирилл подыскивал полковнику приличный «Кайен» с малым пробегом. Машинку нашли, прогнали по всем параметрам, изъянов не обнаружилось. Сделка прошла без осложнений, Кирилл приобрел авто на своего человека, за три копейки перевел на Замятина, комар носа не подточит. Полковник радовался, как дитя.

– Что ей будет, одна из лучших машин в Европе. А ты вот, кстати, выглядишь не ахти, не высыпаешься, все по бабам, небось, – следователь скупо улыбнулся, спохватившись, сжал губы. – Шучу, Кирилл. Ненормальное, а я бы сказал – паранормальное – состояние у одного твоего знакомого.

Он достал пачку фотографий в толстом конверте и положил на стол.

– С места происшествия. Сложные картинки для восприятия, но тем не менее экспертиза личность установила.

Кирилл не без содрогания пролистал фотографии. Мусорные баки, рука в пакете, ступня будто откушена, изъеденная голова.

– Что за город, Слав, то одна расчлененка, то другая. Погода действует на горожан?

Полковник, завидев спешащего официанта, убрал фото в портфель:

– В том числе и погода тоже. Ты мне вот что скажи, – Замятин кивнул доброжелательно официанту: – Два круассана с шоколадом, дорогой, и присмотри, чтобы свежих.

Тот кивнул. Улыбаясь, аккуратно расставил чашки с напитками.

Полковник вернулся вниманием к Кириллу:

– Ты мне вот что скажи, Жилина к делам своим пристраивал последнее время?

– Да по ерунде, Слав, салон красоты моей бывшей накрутить по линии пожарных.

Кирилл не то чтобы не доверял Замятину, просто понимал, что убийство человека, которого следователь относит к его кругу – дело серьезное. Сгущаются тучи, и лучше не юлить, тем более что чист, криминала не заказывал. Просьбу по Филу Кирилл решил придержать, не время открывать карты.

– И что, накрутил? – Замятин отпил кофе.

– Да черта с два, пожарник, сука, уволился, нового пока не нашли.

– Ну это поправимо, кстати, – полковник поставил кружку и потянулся в карман за сигаретами. – У меня, если что, человечек найдется.

– Учту, но пока не горит, да и обстоятельства изменились. А где нашли это все, – Кирилл кивнул на пузатый портфель на соседнем стуле, куда следователь сложил фотографии. – Ну, тело имею в виду.

– Где, где, в Караганде, – Замятин вспомнил, что в кафе не курят, и отпил кофе. – Хороший кофеек варят. Вот у меня кофемашина, ну какие зерна ни закинь, один черт, кислинка чувствуется, может, в зерна что добавляют, как думаешь?

– Не знаю, – пожал плечами Кирилл.

– Ну да, не твой горизонт событий, а я вот кофе люблю. Тело, вернее, фрагменты, выложили возле мусорного контейнера в одном из дворов Девяткино. Впечатление – разложили как на базаре, чтобы зеваки местные или бомжи в момент обнаружили, да и опознание много времени не заняло. У меня ощущение, это открытку послали с уведомлением. Не тебе ли?

Кирилл скривился, словно сжевал лимон.

– Слав, ну вот с чего ты взял, что мне? Ну, привлекал я Годзи по мелочи. Ты же знаешь, мало ли куда он залез, с барыгами своими чего не поделил.

Замятин улыбнулся и посмотрел в окно:

– Хороший вечер, да? Зима, а воздух весенний, снег почти стаял, а утром опять повалил. Чудеса природы. Так и не переживай тогда, что ты с лица взбледнул, не тебе, так и ладно. Патологоанатом странный вывод сделал, тело словно рвал крупный хищник, характерные следы клыков. Он охотник у нас, Миша, даже в Африку летал, представляешь. И откуда столько бабла у парня?

Подали горячие круассаны, и полковник с удовольствием впился зубами в обсыпанный орехами край. Кирилл свой не тронул, глотал в задумчивости кофе, и на этот раз вкус действительно показался кислым. Полковник, прожевав выпечку, оживился:

– Весьма недурно, и тесто невязкое по структуре, и начинки достаточно, жена похожее делает. Четыре балла даю из пяти. Странно, вроде ужин скоро, а мы, как девицы, по сладкому. В следующий раз коньячку с тобой выпьем, давно не бухали. Ты все в йоге или уже соскочил? Я слышал такую шутку, хороший йог – это хороший план. Ха-ха. Прикольно, да?

– Да можно и коньяку, – тускло сказал Кирилл. Шутка ему не зашла.

– Ты, Кирюх, не грусти про Жилина, все там будем, он же тебе не родня. Да, врач наш, вот что прогнал. Говорит, случись такое в Африке, он списал бы на льва. А в Питере на кого повесить, на собак диких? Не медведь же забрел в Девяткино? И крови нет, самое что интересное, а значит, фрагменты тела привезли, принесли – не знаю, в любом случае, место убийства не установлено. Такие дела. Ты не в курсе, не было у Жилина девицы в той местности? Может, квартиру снимал?

– Не знаю, он не докладывал.

– Короче, дело ясное, что дело темное, – Замятин доел, не торопясь, круассан, утер округлые губы салфеткой, вытащив из портмоне две тысячные купюры, положил на стол.

– Напиши, если чего вспомнишь. Наверху держат расчлененку на особом контроле, сам понимаешь.

Полковник взял портфель, подхватил пальто.

Кирилл очнулся, не отпускала мысль, что Замятин что-то не договаривает, поджимает информацию. Кирилл торопливо полез в барсетку, вытащил пачку тысячных, положил аккуратно на стол, прикрыл салфеткой:

– Ты отпиши, когда будут новости. Годзи был для меня важен, хотелось бы знать, кто и за что.

– Договорились, – полковник движением фокусника смахнул купюры в черный зев портфеля. – Тогда вот еще что. В соседнем баке откопали ствол, старый «Макаров», чистый, но свежестрелянный, трех патронов не хватает в обойме. Странно это, на трупе нет пулевых отверстий, но в кого-то стреляли, не так ли? Был у Жилина ствол?

Кирилла будто оса ужалила, встрепенулся, от злости перекосило лицо.

– Ты охренел, Слав? Откуда я знаю, чего у Годзи было, чего не было. Без понятия.

– Ну извини, просто спросил, мало ли. Ты подумай про подруг толстяка, может, чего вспомнишь или услышишь. Три пули при хорошем навыке – это, Кирилл, три трупа. И это уже совсем другой коленкор.

Следователь зашагал к выходу, оставляя за собой шлейф цитрусового аромата. Спустя минуту черный «Кайен» плавно уехал с парковки.

Кирилл впал в прострацию, смотрел в окно, не замечая кружившего снега. Надо же, порвали на части, и не в диком лесу, а в Санкт-Петербурге, культурной столице России. Ну, прострелили башку – понятно, разборки, то-се; удар заточкой, ножом – объяснимо. Но разорвать на части такого увальня, как Годзи? Что-то творится в этом городе, может, свалить от греха?

И не в Москву, а в Таиланд, например? Найти похожую на Чансуд девушку и качать прану с туристов. Сердце застучало тревожно. Кирилл опасался возвращаться в Тай, чутье подсказывало – нельзя. Это было необъяснимо, но к сигналам он прислушивался порой. Да и с паспортом проблема не решена. Замятин вычеркнул его из розыска, но предупредил, чтобы за загранпаспортом не думал соваться. Следователь, черт его подери, недоделал работу, а деньжищ отхватил прилично.

Кирилл отер вспотевший лоб. Бред, никуда он не полетит, его новая Чансуд рядом, надо только найти подход. Действовать наглее и жестче. Он вытер салфеткой лицо, посмотрел на ладони – сухие, словно на пляже лежал на солнце. Что это – нервы или сосуды истончаются?

Черт, нужен заряд, и срочно. Может, сыграть с Катериной на пропавшем очкарике Филе? Только знать бы, куда его спрятал Годзи, если, конечно, не закопал.

А может, где-то сидит Фил в подвале и изнывает от жажды? Эх, все не вовремя, все не так...

Глава 31. Неприятная история

Вторая встреча с полковником случилась быстрее, чем Кирилл мог представить. После первой он себя успокаивал, что Годзи успел напугать Фила до дрожи, и очкарик по-тихому съехал в Москву и застрял навсегда у какой-нибудь телки.

И Кириллу казалось, что если сейчас позвонить Катерине и повиниться, она вытрет слезу и они благополучно помирятся; отношения откатятся на предсвадебный любовно-цветочный уровень. Кирилл воодушевлялся своими рассуждениями и звонил настойчиво с незнакомых номеров и в разное время.

Катерина вызовы сбрасывала, и смена номеров не спасала. Дома застать ее не получалось, он заходил пару раз, приходилось осторожничать, лишний раз нарываться на хмурого мужика в кепке «а-ля шпана 70-х» желания не возникало.

По итогу фантазии проиграли логике, и Кирилл словно поселился в жерле вулкана, из кратера которого летели куски раскаленной лавы, предупреждая, что извержения не миновать.

Он ожидал появления трупа Фила. Сомнений в этом не оставалось, вопрос, когда найдут тело, прикопанное в ближнем овраге в лесу. И тогда в жизни Кирилла начнется истинный геморрой, и не факт, что полковник спасет.

На всякий случай Кирилл держал чемоданчик с НЗ в евро. Отслеживал новости в телеграмм-канале «Наш Петербург» и ждал сообщения от Замятина.

Вечерами нервная система давала сбой, работа сознания замедлялась, и Кирилл ощущал себя безмолвной рыбой, плывущей в густоте океана. Он часами пялился в телевизор, не видя картинки.

На вторую встречу Замятин запоздал. Кирилл прикатил на такси в нездоровом волнении и успел опрокинуть пятьдесят коньяку. Неоновая подсветка по потолку облагораживала зал кофейни, придавала романтический вид, и стайка молодежи беззаботно хихикала за соседними столиками.

Полковник выглядел уставшим, в его голосе Кирилл отметил нотки раздражения. Они выпили по сто коньяка за встречу, закусили мягким бисквитом, заказали еще «Мартель» и пригубили кофе. Следователь разрумянился, глаз повеселел, и Кирилл с удовлетворением отметил, что острота недоброжелательности сошла.

– Ну, вываливай, Слав, что твои орлы накопали, как говорится, не кофе же пить прикатили.

– Согласен, не кофе, – потер ладони повеселевший Замятин, – коньяк будет вернее. А давненько, Кирюх, мы с тобой не пили хорошего напитка. И ведь не левый, настоящий – XO, поверь, я с ходу определяю.

– Ну не знаю, Слав, большой вопрос, «Мартель» ли это вообще, – Кирилл не стал перечислять полковнику отличия известного бренда от недорогой испанской копии, другой вопрос жег его душу. – Что-то нашли, Слав?

– Да, представь себе, как я и предполагал. Еще один труп, неподалеку за городом. Подняли связи Годзи по картотекам, в той местности проживала одна девица, некая Эля Башмачкина. Проживала, тут ключевое слово, получается, убийство двойное.

Кирилл отпустил подтянувшийся к ребрам живот, захотелось выпить, и желательно много. Замятин достал планшет, вывел на экран картинку и передал черный девайс Кириллу:

– Листай вправо.

Короткий рассказ следователя с демонстрацией фотографий перенес Кирилла к крепкому бревенчатому дому под почерневшей шиферной крышей. Истоптанная в тонком снегу тропинка вилась к некрашеному крыльцу. Минивэн с устрашающей полосой «Следственный комитет» завяз в грязи перед распахнутыми металлическими воротами.

Голые кусты и холодный прищур окна сарая в глубине сада. Кирилл блуждал взглядом по узким комнатам дома, словно ощущая запах сырости, что появляется в доме, который несколько дней не топили.

Натыкался на подтянутого моложавого майора-полицейского, что катал в зубах спичку, двух незаметных в штатском, что рылись в ящиках потертого секретера, высыпая содержимое на пол. Разглядывал на фото разбросанные обломки стульев, сорванную штору, бегущий трещинами телевизор на стенке, сервант советских еще времен с рядом хрустальных рюмок.

И тело на полу в коротком махровом халатике, голова с длинными волосами, увязанными в пучок, застыла в луже крови.

Голос Замятина смещался, и взгляд Кирилла упирался в немолодого эксперта в серо-белом халате, что, сгорбившись на стуле вопросительным знаком, наговаривал в диктофон пояснения, и Кириллу казалось, он слышит его хриплый голос:

– Смерть наступила в результате пулевого ранения в левую часть головы, несовместимого с жизнью...

Замятин закончил рассказ и забрал из рук Кирилла планшет:

– Ну вот как бы и все по твоему дружку. Девушку опознали соседи: Элеонора Башмачкина, двадцати восьми лет, медсестра городской больнички, дом записан на родителей. В местном УВД Элеонора в картотеке не значится, приводов нет. Я уверен, барышня эта случайно под пулю попала, по недоразумению. Но! Всплыла пара странных моментов.

Полковник вздернул в усмешке тонкие губы, поднял бокал с коньяком и отпил большой глоток:

– Это я, заметь, отрабатываю твою сотку. Ох, х-хороший коньяк, благородный дуб и чуток ореха – чуешь, а? Итак, Киря, первое, что имеем: в найденном в мусорном баке стволе не хватает патронов. Одно пулевое отверстие нашли в стене, вторая пуля в головке Элеоноры, а третья где – неизвестно, но уверен – в теле нападавшего, ведь Годзи не мог трижды промазать. Второй вопрос, что остался без ответа, крови на месте преступления практически нет, а должно ее быть море. Сам понимаешь, Годзи тот еще боров. Ну и где-то же его грызли? Возможно, прибрали, только кому это в голову придет...

– Как тебе вариант – слизали? – предположил Кирилл.

– В смысле? – не понял полковник. – Что ты имеешь в виду?

– Если твой патологоанатом говорит, что Годзи могло убить крупное животное, так может, сожрав толстяка, оно слизало всю кровь?

– Похоже на бред, – икнул раздраженно полковник, – но логически подходит.

Головокружение Кирилла закончилось вместе с фотографиями. Тело Фила не найдено, а значит, можно дышать спокойно, и ничего особенного не случилось. Годзи жалко, но такова судьба. Кирилла мучила мысль иного порядка: надежно ли толстяк зарыл труп?

А если полковник о чем то пронюхал, то почему молчит? Оставил на сладкое? Числилась за ним такая привычка – кинуть под уход нехорошего. Кирилл вздохнул: набивает цену? И какая она будет сегодня?

Они чокнулись, выпили. Кирилл сморщился, слова полковника «Годзи, боров твой», зависли в ушах...

– Слав, а почему м-мой прям боров? Еще скажи, мне по его д-делам отвечать.

– Окей, Кирилл, не заводись, пусть будет мой боров, – улыбнулся полковник. – Мы же с тобой знаем, ты ни при чем.

Замятин глотал коньяк рюмку за рюмкой, а Кирилл едва пригубливал, и полковник сей факт подметил:

– Ты чего не пьешь, деловой бл#, я ему как на духу сливаю оперативную информацию, а он компанию не поддерживает, рожей крутит.

Кирилл, сглаживая момент, подхватил бокал, вспомнив, как быстро заводится хмельной Замятин. Да и сам Кирилл был в изрядном возбуждении от увиденного, только вида не подавал.

Менту нельзя показывать слабину, менты – они такие, чувствуют – где тонко, там и давят. Он чокнулся с полковником, осушил до дна и сморщился: напиток во рту отозвался гнилыми досками с пережаренным тостом.

– Ты, Слав, о-осади, я тебе не мальчик, на меня б-бл#кать не надо, и ты не на работе, и если не в духе, предлагаю п-прерваться.

– Ладно, проехали, – захмелевший полковник попытался прикурить сигарету, но Кирилл не позволил:

– Мы же в к-кофейне, пошли на улицу.

Вышли под навес, втянули морозный воздух, прикурили. Вдоль канала расползалась в облаке выхлопов дорожная пробка, от стоп-сигналов машин краснел снег.

– И крови вокруг дома нет, – сказал Замятин, выдыхая струйку дыма и встряхивая плечами.

На улице похолодало, снега выпало немного, и чувствовалась сырость.

– И в сарае ее нет, хотя там... – полковник сделал глубокомысленную паузу, и Кирилл напрягся: вот оно, началось.

– Там обнаружили удивительный натюрморт, но об этом чуть позже, – улыбнулся полковник.

Они постояли, трезвея на пронизывающим ветру, и двинулись в зал.

В животе у Кирилла крутило, колени ослабли, пересохло во рту, и он выпил одним глотком остывший кофе. Полковник вновь взял в руки планшет.

– Я не закончил, хотя сотку твою, Кирюх, сполна отработал. Но по старой дружбе тебе довесок. Не знаю, пригодится, нет, а может, чего ты подскажешь.

Кирилл напрягся. Началось основное представление, застучало в голове набатом.

Замятин отыскал нужное и развернул планшет. На этот раз было видео, и камера повела к сараю с узким окном. Внутри комната, обшитая древесно-стружечной плитой, тусклая лампа без абажура распылила желтым на деревянный пол. Камера показала разворошенный угол с двойным слоем утеплителя.

– Звуконепроницаемость великолепная, ори не ори, никто не услышит, – прокомментировал следователь.

Узкое окно забрано толстой решеткой, у стены топорщится спинками металлическая кровать. Кирилл помнил такие по армии, там еще пружинная сетка. Над изголовьем пара наручников, ножки уходили сквозь доски, и Кирилл подумал, что наверняка забетонированы в землю или приварены к некоему основанию.

Снимавший перевел объектив: разломанный табурет, алюминиевая кружка на полу, шприцы, обломанные ампулы.

– Кого-то здесь держали на транквилизаторах из разряда барбитуратов, – пояснил Замятин. – Найти бы жертву, ну или убийцу-освободителя. Вряд ли человек, к кровати пристегнутый, выбрался, материализовал пистолет и пошел убивать обидчика.

Камера развернулась, в кадр ступил полицейский в бушлате, на плечах его лежали снежинки. Сдвинув ногой в сторону опрокинутое ведро, которое, видимо, заменяло узнику туалет, служитель закона поднял через салфетку очки в тонкой оправе и аккуратно положил в пластиковый пакет.

– Узнаешь, чьи? – с напором спросил полковник.

«Вот сука, – не удивился Кирилл, – следователь на всю жизнь останется следователем».

Эту сущность, за годы службы пропитавшую мозг, не вытравить, не искоренить. Подозревать и проверять каждого, неважно, из какого ты круга, ближнего или дальнего; подлавливать на несовпадениях и задавать провокационные вопросы неожиданно резко. И делать это не специально, а чисто на автомате. Так врач, празднуя день рождения с друзьями, замечает симптомы, видимые только ему, и может неожиданно спросить именинника: «Покажи-ка язык, друг мой. Изжога, отрыжка имеют место?»

В том, что это очки Фила, у Кирилла не возникло ни капли сомнений.

– Ясен пень, узнаю, Слав – мои.

– Во что я лично никогда не поверю, – продолжил полковник, не обратив внимания на сарказм Кирилла. – Но хочешь прикол? Очки – камуфляж, вместо линз вставлены обычные стекла. Зачем, пока не понятно. Отработаем. Возможно, очки хозяйки или какой подруги. Кстати, телефончик нашли.

Замятин вновь открыл файл с фотографиями. Раз, два, три, и на восьмой Кирилл увидел айфон в золотистом чехле. Годзи любил яркие вещи.

– Телефон Жилина, пальцы установлены. Больше отпечатков нет, сильно умные сегодня убийцы, насмотрятся, сука, кино, потом поди вычисли. Ну, Кирюх, вот вроде и все... На посошок по соточке и по домам?

Подождав, когда окосевший Замятин усядется в машину и отчалит, Кирилл пересек дорогу и, перегнувшись через перила, выплюнул в канал вонючий коньяк. После чего отерся свежим снегом, вызвал такси и поехал в сторону дома.

«Итак, – размышлял Кирилл по дороге. – Тело Годзи выложили для него как знак, давая тем самым понять, кто следующий. Вот кто бы это мог быть?»

В салоне такси будто включили холодильную установку, Кирилл испытывал сильный озноб. Все нервы – в этом он был уверен, и чтобы как-то снять стресс, надо закинутся канадским «снежком»^[31]. Казахская «маруся»^[32], что Кирилл покуривал раз в неделю, не расслабляла, а переходить на серьезные наркотики он не хотел. После дозы «снежка» Кирилл впал в состояние апатии и проспал до воскресенья.

Дождавшись вечера, вытащил из сейфа коробок «маруси», ловко прицепил под нос усики, нахлобучил парик из длинных черных волос и сменил пальто.

Поехал в ночной клуб на окраине Выборгского района, где для всех выглядел импозантным незнакомцем, и его вряд ли кто мог узнать. К ночи удалось снять молоденьких, хихикающих от крепкой травки подружек, и, подхватив девочек, Кирилл уехал на дачу.

Глава 32. Волков & Филарет

Степан Макарыч, забрав майку и ботинки Фила, исчез и не подавал о себе вестей. За него Катерина не переживала, персонаж необычный, почти мифический, и значит, ничего дурного с ним случиться не может, из любых перипетий выберется. Наверно, не переживала. Ей так казалось. Подумаешь, вынырнул человек из сорок четвертого года в две тысячи шестнадцатый. Делов-то, ничего же почти не поменялось, как он сам сказал: «Люди те же. Да и места знакомые, да и не впервой мне».

Меликки тоже успокаивала, когда Катерина вопрос задала, ну так, на всякий случай.

«Не волнуйся, котенок. Степан Макарыч, случись что, в любое зеркало впрыгнет, грамотный он в этом вопросе. Жди, все хорошо будет. Если нужда какая, Макарыч тебе сигнал подаст, тогда на ночь врата открытыми оставь».

Вот как, она думала это зеркало, а это врата.

Наконец в один из дней, ближе к обеду, Катерина получила от Волкова короткое СМС-сообщение: «Завтра». Помня наказ бабули, Катерина сложила покрывало на стул и дверь в кабинет закрывать не стала.

Капитан разбудил под утро, вот уж любитель ранних подъемов, или побудок, как у них там, у армейских. Еще засыпая, Катерина представляла себе, как Степан Макарыч в обличии волка выходит, разгоняя изнутри замутненную кромку зеркала тяжелой когтистой лапой.

Натянула до подбородка одеяло от неожиданно охватившего страха, почудились скребущийся звук и протяжное дыханье зверя в кухонной зоне. И ведь понимала, что зеркало на Московском проспекте, в десятке километров, но все же странные ощущения, ведь он так и вышел в первый-то раз.

Катерина побаивалась того крупного волка серо-бурого окраса, в черных подпалинах на боку, с клыками в палец толщиной, с горящими, словно огонь, глазами. Боялась волка, но не собранного, готового прийти на помощь Макарыча с его мягким отеческим взглядом, которого действительно полюбила, как дядю, что вроде служил всю жизнь где-то на дальних полигонах Родины и вот вернулся. С ним чувствовала себя уверенно и безопасно.

Будильник показывал семь пятнадцать.

– Доброго утречка, Катерина Владимировна, Волков на проводе. Имеются сведения определенной важности, раз-решите доложить, – отрапортовал зычный голос в телефонной трубке. – Объект найден, противник нейтрализован, но имеется вопрос личного характера, Катерина, так сказать, с глазу на глаз.

– И вам доброго утра, Степан Макарыч, – зевнула Катерина.

Откинув одеяло, прошла к окну, удерживая щекой телефон, распахнула шторы. Двор оказался ослепительно-белым, снег обсыпал пудрой деревья, машины, дорожки, лавочки. Ни единого человека, красиво, тихо, торжественно. Суббота. Она не до конца поняла сообщение, что рапортовал Макарыч фронтовой сводкой. Кто нейтрализован, какой объект найден?

Сознание просыпалось медленно, в теле утренняя леность, душа не наполнилась еще радостью, не осознала до конца новости.

– А вы это где? – она осеклась, присела на кровать, прихватила телефон плотнее к уху так, что ладонь вспотела. И закричала, задрожав от волненья: – Вы, вы нашли его, Волков, вы нашли его? Где Фил, Степан Макарыч? Он здоров, с ним все нормально?

– Едва не оглох, Катерина Владимировна, честно слово, – голос Волкова обрел мягкость, округлился. – Встал на постой до передислокации с вашим товарищем. Так значит, у меня он, точнее, у вас в кабинете. В целом живой, местами, значит, ну практически, Катерина Владимировна. В общем, ждем.

Катерина мчалась по выбеленной снегом дорожке от подъезда к желтой машине такси, и в голове била набатом тревога: «Почему Фил лично не позвонил, что значит „местами живой“?

Устал, свалился с температурой, со сломанной ногой, с разбитым лицом, вообще без сознания? Тогда почему не в больнице?»

Фраза Волкова не находила объяснения, сердце Катерины выдавало под сто ударов в минуту. Она не замечала пустых улиц, припорошенных снежной пудрой домов, тротуаров. Прокручивала в голове последние разговоры с Филом: его редкую улыбку, пытливый взгляд, взвешенные, отточенные фразы, страстные губы.

Странно, со школы ей нравились парни рослые, задиристые, нагловатые, напоминающие воинов и почему-то в реальности оказывающиеся хулиганами. А ведь Фил полная противоположность, без крепких бицепсов и мощной груди, с тихим голосом и узкими ладонями. Ведь и в армии не служил, в отличие, например, от Кирилла.

Перед дверью салона Катерина вдруг поймала себя на мысли, что вглядывается в сумрак улицы, выискивая поджарую фигуру бывшего.

Последнее время ей вновь стало мерещиться, будто он присматривает за ней из-за угла, из переулка, из машины. Ей звонили с неизвестных номеров, она брала трубку на автомате, не глядя на экран, собеседник молчал, и Катерина нервно нажимала отбой и блокировала абонента.

Она открыла тяжелую дверь салона своим ключом, и сразу почувствовала странный запах, словно болотной тины, перепревших листьев и затхлой воды, и даже почудилось, что комар жужжит на окне. Зажгла свет. Пустые кресла сиротливо пялились в настенные зеркала, персонал прибывал к девяти. Странно, откуда же так воняет?

– Степан Макарыч!

Крикнула громко в пустое пространство, заметила, что дверь в ее кабинет настежь, внутри полумрак. Прошла, бросив сумку на стол, скинула пальто, ну где он, где? И зеркала в кабинете нет, странно.

Приоткрылась дверь массажной комнаты.

– Сюда, Катерина Владимировна, – взъерошенная голова Волкова протиснулась в щель, и Катерина мгновенно поняла, откуда исходит болотная вонь. А ведь скоро придет персонал. Степан Макарыч будто услышал, озабоченно бросил в пространство:

– Оповещение надо провести, Катерина Владимировна, средь личного состава и закрыться на круглый день, не до того. Мы подождем.

И прикрыл дверь, и замком щелкнул. Вот ведь Макарыч, она и слова не успела сказать, стояла растерянно перед дверью. Значит, действительно нечто серьезное.

Стало вдруг холодно, Катерина повела зябко плечами и проверила в кабинете батарею – отопление случайно не отключили? Батарея жаркая, как утюг. Она прозвонила администратору и попросила перенести заказы – сегодня салон не работает по техническим причинам, а мастерам дать отгул на полный день.

Пока разговаривала, услышала шум в холле, кто-то покашливал, шаркал, стучал каблуками, обивая снег.

Катерина выглянула посмотреть. Запыхавшаяся уборщица Гузель снимала пуховик. Явление, в общем, рабочее, Гузель приходила за час до открытия, дел много. Но сейчас Катерину ее появление напугало. Волков просил персонал не допускать. И запах этот... Катерина торопливо прошла в холл, поздоровалась.

– Не нужно раздеваться, работы сегодня не будет, выходной, выходной, – мурлыкала Катерина, выпроваживая ничего не понимающую уборщицу к двери, и неожиданно в голове включился эфир. Она подталкивала в спину фыркающую Гузель и слушала.

«Зачем гонит хозяйка, не успеть пол убирать. Пачему нехорошо пахнет – больной запах, тухлий. Какой секрет, почему работа не даль? Толстяк хотеть знать, толстяк звонить нада, кто запах принес, почему не работать?»

И пока Катерина держала руку на плече узбечки и та, изворачиваясь, пытаясь нырнуть в подсобку, эфир звучал устойчиво.

Гузель сошла, наконец, со ступеней крыльца на покрытую снегом тротуарную плитку и, не оглядываясь, засеменила к метро. И эфир исчез.

Катерина подумала, что неплохо выяснить, что за толстяк проскользнул в мыслях уборщицы, да на то не было времени. А что делать с запахом? Катерина открыла нараспашку окна в кабинете и зале.

Стылый сквозняк радостно вступил в бой с тяжелым болотным духом, разбивая и рассеивая его на отдельные сгустки, наполняя пространство свежестью зимнего дня.

– Макарыч, – Катерина постучала в массажную.

Ладони ее тряслись, спина взмокла, челка лезла в глаза. Она облизнула пересохшие губы, страшно хотелось пить.

Дверь распахнулась:

– Пройдите.

В проеме стояла низкорослая женщина лет тридцати, с круглым, словно сковорода, лицом, высокий открытый лоб, жидкие волосы зачесаны в тонкую косу. Она напомнила Катерине продавщицу в деревенском сельпо из детства, что стояла за кассой. И улыбка схожая, в пол-лица. Может, родня? Но что она позабыла в салоне?

Женщина была босой. Длинная, до лодыжек, серая юбка открывала грязные ступни, широкие ладони смущенно комкали полотенце в зелено-бурых разводах. Она шагнула в сторону, освобождая проход. Китайские светильники размазали по стенам тусклые тени, белым отсвечивал умывальник, за ним стекло душевой кабины.

Степан Макарыч держал в руках дымящуюся папироску. Шагнул бодро вперед:

– Доброго утречка.

У стены, где Катерина планировала установить массажный стол, вытянулась контурами конструкция, по форме напоминающая лодку, до краев заполненную субстанцией цвета зеленого моря. От нее исходил оглушающий запах тины. И дым папиросы Макарыча не перебивал эту вонь. На поверхности выделялось пятном полотенце, словно скрывавшее нечто выпуклое.

И Катерине стало не по себе.

Зеркало Меликки, зажатое между офисным столом белого цвета и стулом, дублировало на раме густую зеленую слизь с бортов лодки. Мрамор плитки был вымазан, словно жеребец гарцевал в небольшой комнате и запрыгнул в зеркало, оставив после себя следы.

Зажав нос ладонью, Катерина прошла к столу, достала из ящика пульт кондиционера, щелкнула кнопкой.

– Степан Макарыч, а это, собственно, кто? – Катерина обвела взглядом помещение и кивнула на женщину, а потом и на лодку. – А это зачем? И где Фил? Что происходит?

Она чувствовала себя на грани истерики: как могла попасть в салон какая-то лодка, набитая тиной? Отвратительное зрелище, и запах такой же. Как отреагируют мастера, клиенты? Что вообще за бардак и кто эта круглолицая женщина?

– Присядьте, Катерина Владимировна, в ногах правды нет, – Макарыч загасил папиросу о тугую струю воды в умывальнике, подставив стул, усадил Катерину.

– Рапортовать особо и нечего.

Волков выпрямился, осерчал лицом, посерел вмиг, Катерина и в полумраке это заметила.

Он прошагал к лодке, теперь Катерина отчетливо разглядела тугие резиновые борта, перемазанные тиной.

– Товарища Филарета, Фила, нашел и в расположение, как есть, целиком доставил. Но путем окольным, потому как не имелось иного.

Катерина слушала и не слышала. Голос Макарыча звенел, прерывался, вяз, словно в тумане.

Только одна мысль мухой билась в ее голове: «Где Фил, где он, если нашелся? И почему не выходит, не обнимает ее, не целует? Куда его спрятали? Зачем эта лодка?»

Кондиционер взахлеб высасывал[Улин12] из помещения затхлый дух, отдавая взамен насыщенный прохладой поток. Дышать стало легче. Босая женщина молча зажгла свечу, установила на блюдце и, встав на колени у носа лодки, положила на борта руки. Катерине вновь стало не по себе.

– Где Фил, говорите уже! – даже не спросила, приказала Катерина глухим голосом, не терпящим возражений.

– Тут, значит, Фил, Катерина, в неловкой сохранности, – отшагнул в сторону Волков, указывая на буро-зеленую массу в лодке. – В цельности, главное. Айно помогла, Анна, по-вашему. Меликки ее прислала, да позже об этом, – он кивнул на женщину, и та едва заметно улыбнулась.

Катерине сейчас казалось, что голова ее похожа на лампочку.

– Одна беда, Катерина, показания по здоровью у товарища Филарета слабые, обездвижен он, но... – Волков сделала паузу, качнулся на носках, заложив руки за поясной ремень, отчего полы пиджака распахнулись. – Анна мозговитая девка, дело свое крепко знает. Как у вас говорят, мастер. Продержит, значит, товарища Филарета в болотной тине, сколько потребности будет. А дальше... – Макарыч пожевал губами, словно подыскивая нужное слово. – Надо к жизни его возвращать, и на то у Меликки мыслишка имеется, она вам и сообщит.

И замолчал в тяжком раздумье, не рассказывать же Катерине Владимировне про случайную пулю в груди Филарета. Ну не свезло, вот так получилось.

Волков скривился, словно соль на губах почувствовал, потрогал живот возле ремня, куда шустрый толстяк выстрелил, почти не целясь, да рана затянулась, волчья шкура и не такое выдерживала. А ведь хорошо – зеркало в том доме имелось, а то помер бы Филарет.

Волков молчал, вспоминая сцены ночного боя, морщился, жалея пистолет, отобранный у толстяка и выкинутый в мусорный контейнер. И только тогда Катерина поняла, что там – в лодке, заполненной тиной.

– Фил...

Катерина глазам не могла поверить. Ноги не держали, она бухнулась на колени, по-собачьи подползла к пахучей лодке, положила ладони на резиновый борт. Круглолицая аккуратно сняла полотенце. Лицо Фила, обмазанное грязью болот, не реагировало на свет и выглядело трагично.

– Он жив, но спит на берегу далекой Маналы, не переплыл еще безвозвратно на другой берег. И пока не разбудим – ничего не случится, а как глаз откроет – так и покинет нас, не удержать, – мягко, нараспев, с характерным для карелов выделением окончания слова, поясняла Анна. – Нужно нам тело здорового мужика, перенести в него боль мальчика. Меликки сказала, ты знаешь как.

«Она знает? С чего бы вдруг», – ужаснулась Катерина, вглядываясь в маску скорби на лице ее любимого Фила. Слезы покатились непроизвольно, и она ничего не могла поделать. Жизнь, бабуля, зеркало, салон – все вдруг показалась ненужным, неинтересным, пустым. Катерина не удержалась, поднимая голову:

– Какая же сволочь сделала это? Кирилл?

Она сжала до хруста зубы, и казалось, они раскрошатся в хлам. Губы посинели и ногти впились в резиновый борт лодки, ярость бушевала в ее сердце огнем доменной печи.

«Это Кирилл, Кирилл, Кирилл», – стучало в висках, и, не замечая, она шептала это, словно проклятие.

Готова была сейчас побежать, найти и вцепиться в ухоженную шевелюру бывшего и драть до последнего волоска.

– Нет, Катерина Владимировна, не Кирилл, другой охотился, толстый, как шар, хитрый, как кошка, на удивление ловкий. В ваших описаниях таковой не имелся, но обезврежен и боле не опасен, – отрапортовал Волков.

Катерина вяло улыбнулась: «Не про того ли толстяка подумала узбечка, а если так, то в салоне пригрелась шпионка, и наверняка ниточка тянется к Кириллу, а кому еще это надо». Катерина кивнула в сторону женщины, словно забыла, кто это:

– Что за Айно, Степан Макарыч?

– Меликки прислала, времени не было предупреждать, – отозвалась наперед Анна, не поворачивая головы, накладывая куски тины на впалые щеки Фила. – Была я в услуженье Лоухи, хозяйки Северных болот. Устала от грязной работы, словами не описать. Меликки меня откупила. К себе в лес забрала.

– Вроде как повышенье по службе, – вставил довольный Волков.

Анна улыбнулась, но, видно, не поняла.

– Полста лет я при Меликки, теперь и вам пригожусь, вы такая красавица, хорошей хозяйкой станете.

– Степан Макарыч, про тело здорового мужчины не поняла, это она о чем?

Услышала объяснение про рану Фила, проломленный нос и перебитые кости. Рыдала потом всю ночь, несмотря на выпитую ударную дозу успокоительного.

Кондиционер в массажной выставили на максимально низкую температуру для охлаждения. Резиновую лодку, взятую Волковым неизвестно где, Катерина в тот же день заменила на акриловую ванну на ножках, доставленную грузчиками из интернет-магазина. В ее белое ложе аккуратно переместили тело Фила. Отгородили угол ширмой от посторонних.

Позже Катерина представила Анну персоналу как специалиста по оздоровляющим грязевым ваннам, что в принципе соответствовало действительности. Мастера неодобрительно поглядывали на вновь прибывшую, и Анна старалась не покидать помещения без крайней необходимости. Катерине казалось, что та появляется исключительно ночью, проводя день в зазеркалье. Но, заходя проведать любимого, всякий раз сталкивалась в дверях с помощницей. «Как боец на посту», – шутил Волков, и Катерина чувствовала умиротворение от мысли, что за Филом присматривают.

Жизнь в салоне наладилась. Катерина научились бороться с запахом аромалампами, комнату от посторонних закрыли, мастера вопросов не задавали. Увольнять Гузель Катерина не стала, Волков за ней наблюдал. Оставалось дело за малым – добыть здоровое мужское тело, и Катерина считала, что это непременно должен быть Кирилл.

Степан Макарыч поддерживал мнение Катерины и изложил свой план по-военному коротко и вразумительно:

– Первое: выяснить необходимое. Разведать места дислокации противника, прощупать входы-выходы, подготовить инструмент и транспорт для перемещения.

Тут Макарыч уточнил, что проход через зазеркалье в этом случае не подойдет.

– Второе, – раскладывал доводы Волков. – Организовать тылы. Вам, Катерине Владимировна, подготовить заговоры и заклинания для переноса боли. И третье, – загибал пальцы Волков. – По готовности – брать языка.

Катерина слушала, кивала, соглашаясь с каждым пунктом.

Как Кирилл мог пойти на такое, Катерина не осознавала, не укладывалось в голове – нанять шпану, чтобы избить обаятельного и всегда спокойного Фила из ревности?

Она перебирала события последних месяцев, и ответ напрашивался сам собой – Кирилл виновен. Ее сознание требовало незамедлительной мести.

Тело Фила нуждалось в обновлении грязи с болот, и каждые три дня Анна накидывала свежую из зазеркалья. Этот момент напрягал Катерину, и хотя старую тину Айно возвращала старательно в зазеркалье, запах в момент смены усиливался. Волков без спроса занял у дворника лопату, чтобы сподручнее было Анне закидывать жижу. Дворник-таджик носился под окнами возбужденный, снег то сыпал, то стаивал, оставляя вязкие лужи, и он ругался, что нечем рассыпать на тротуары песок. Катерина выделила денег на новую лопату, попросив Волкова оставить нехорошие привычки.

Глава 33. Немного правды

Взять первого клиента со стороны, чтобы показать «шаг в будущее», предложила Мара.

– Когда-то надо начинать, – заявила она, дергая дверь «секретного» кабинета с «саркофагом» Фила.

Катерина закрывала замок на два оборота ключа, второй комплект был у Волкова.

– Завязывай возиться с подругами, пора выходить на новый уровень. Почему закрыто, не поняла? И что там за новый сотрудник, я слышала?

Катерина не успела рассказать ей про Фила, да и не планировала, а теперь придется. Мастера, небось, нашептали, что кабинет закрыт. Тянет холодом по ногам и иногда нехорошим запахом. Да еще и Айно.

Пришлось запустить Мару в массажную, на ходу рассказывая, что и как. Анны не было, Мара про нее не спросила, и Катерина промолчала. Разглядев в свете ночника лицо Фила в тонком слое тины, Мара не побледнела, не качнулась, не начала причитать. Молча таращилась на грязевую ванну, бережно укутанную простынями.

– Не мертвый, Катюх? Мне кажется, или он не дышит?

– Без сознания просто, дышит, но иначе. В коме, можно сказать.

– А что не в больничке, капельницы там, и прочее? По-моему, стремно, что он в грязи лежит.

– Так надо, Марин. В больнице ему не помогут.

Катерина от смущения покраснела, и хорошо, что в полумраке не видно. Она слушала внутренний «эфир» подруги и радовалась, что Мара не спала с Филом: «Чума в сумасшедшем городе. Ну, слава богу, не пропал и не умер. Пуся мозг проел: „Куда подевался мальчик?“ Вот он, красавец, лежит как в гробу... Фу, блин, ну что за мысли. Жаль, не трахнула. Хотя очнется, посмотрим. Ну Катюха, ну ведьма, охренеть и не встать».

На этой фразе Катерина подумала, что и хватит. Отключилась от эфира, кивнула довольно:

– За ним присматривают, Марин, пойдем в кабинет, расскажу кое-что.

– Да, да. И про нового сотрудника расскажи, не вижу его, тоже родственница?

– Ну типа того...

Пришлось приоткрыть завесу тайны, держать в неведении подругу и компаньонку все одно бы не получилось. Мара слушала, прикрыв глаза и отбивая пальцами ритм на столе.

Не удивлялась новым проявлениям мистического в жизни Катерины, не заскрипела железным тоном «Какого хрена без меня решила». Просто спросила в конце:

– И что, реально думаешь, что Кирилл при делах?

– Сомнения были, но Волков рассеял, когда притащил Фила.

Про отчет Макарыча Катерина умолчала, и тогда Мара снова запела о клиенте со стороны.

Внутренний голос Катерины настаивал, что хорошо бы закончить с излечением Филарета, но время для просьбы Мары имелось, да и Волков не подавал сигналов к действию.

Когда Мара огласила предполагаемую сумму пожертвования просителя, у Катерины закружилась голова – деньги нужны как воздух, салон не вышел на точку безубыточности, аренду и прочее никто не отменял.

А что, зеркало в свой кабинет перетащить, делов-то.

– Ты сможешь в процессе прояснить, как он к детям относится? – спросила Мара, нервно теребя в руках черную бейсболку, и вдруг покраснела. – Это для меня очень важно.

Катерину не удивило, что клиент – это «он», мужчина. До мурашек разрывало желание еще раз послушать «эфир», но решила, что нет, и так выяснится.

– Ну хорошо, тогда вопрос отношения к детям сформулируй более точно. К своим, к чужим, к маленьким?

– К маленьким, – сказала Мара и опять покраснела. – И к своим.

– Принято. Когда ждать?

– Кого?

– Марин, клиента, понятно дело, не ребенка же.

«Залетела Мара, как пить дать, – мелькнуло у Катерины мысль, – и явно не от мужа. Вот только зачем тащит на „диагностику“ этого принца? Единственный ответ – хочет жизнь свою переустроить. А как же муж, интересно?»

– Я уточнила, Катюх, он готов и сегодня. Ты сможешь?

Экстренных дел на горизонте у Катерины не наблюдалось, хотела отчеты по банку просмотреть, но Юлия Александровна, бухгалтер, уже ушла, а вещи из прачечной подождут до завтра.

– Звони, если быстро приедет, можно сегодня, до девяти управимся, думаю. Почитать рассчитывала перед сном.

Катерина намеревалась добавить про томик Бекмана, но подумала, что Маринке пофиг на ее придуманную духовность.

Травы, связанные аккуратно в пучки и разложенные по коробкам с приклеенными табличками, масла с этикетками на черных флаконах, свечи в блюдцах и без – все аккуратно разместилось на полках, выстроенных Волковым вдоль стены массажной комнаты. Катерина отобрала нужное для обряда, отнесла в кабинет, сверилась с тетрадкой, хоть и держала уже записи в файле, так надежнее.

Вдвоем с Марой перенесли зеркало и маленький столик. Мастера закончили пораньше, заторопились домой. Анна задержалась, а может, специально не выходила из зазеркалья, видя суетную Мару, и Катерина мысленно благодарила круглолицую помощницу.

Катерина обработала кабинет лавандой, зажгла толстые свечи и расставила их на столе. Успела выпить чашку кофе и занялась сортировкой трав для ритуала. Слушала, как покрасневшая Мара вышагивает по залу, обходя кресла, обсуждая по телефону юридические аспекты передачи документации при смене исполнительного директора.

Дмитрий Вячеславович Касаткин, ласково называемый молодой женой «Пуся», уверенно распахнул тяжелую дверь салона, впуская стылый воздух вечернего Питера. На воротнике шерстяного пальто налипли белым узором снежинки.

Катерина, выглянув из кабинета и увидев знакомую фигуру, враз заполнившую пространство холла, подумала: «Муж приехал жену забрать, а собственно клиент подъедет чуть позже».

Дмитрий Вячеславович игриво боднул животом побледневшую Мару, чмокнул в щеку, убирая телефон от ее уха, и кивнул Катерине.

– Добрый вечер, ведьмочки. Что, не ждали? А я вот решил заглянуть, надеюсь, не откажете административному ресурсу. Погадаете на кофейной гуще, не зовут ли меня в министерство на повышение?

Аромат его парфюма был подобен штормовой волне, ударившей в нос. Катерине показалось на секунду, что Дмитрий Вячеславович попросту облился мужскими духами.

Мара натянуто улыбнулась:

– Сюрприз... С чего ты решил, милый, что я в салоне?

– Да я, собственно, к Катерине на аудиенцию. Ты же приглашала попробовать сеанс магии, – он заговорщицки подмигнул Катерине. – Вот ехал мимо, смотрю, авто знакомое запарковано, свет в окнах, чего, думаю, не зайти.

Мара растерянно затараторила:

– Ну да, ну да, сорян, Катерин, что не предупредила. Дмитрий Вячеславович немного в курсе текущих дел. Ну, ты понимаешь...

Катерина схватила ситуацию на лету, кивнула приветливо:

– Вечер добрый, Дмитрий Вячеславович! Неожиданно. Для дорогих гостей организуем обряд по высшему разряду. Вам как погадать? На картах таро, на кофейной гуще, на крупе, на сковороде, по руке, по волосу, по нитке?

И, глядя на его удивленное лицо, неуловимо напоминавшее морду бульдога, отступила, открывая дверь в кабинет:

– Шучу, Дмитрий Вячеславович, проходите, раздевайтесь, как ждала вас, приготовила нужное для погружения.

– Погружение – это звучит заманчиво, Катерина, главное потом всплыть, – сказал Дмитрий Вячеславович, шагнул в кабинет, на ходу снимая пальто. «Штормовая» волна плеснулась вслед за хозяином. Мара дернула Катерину за рукав, зашептала горячо на ухо:

– А ты сможешь остановить сеанс, если Пуся занервничает, не дай бог, приступ. У меня и таблеток нет. И это, про ребенка, отбой пока.

– Я поняла, – ответила Катерина, хотя просьба про нового клиента и скрытые вопросы интриговала все больше.

Катерина прошла в кабинет, что пропитался запахом свечей и тлеющих палочек сандала, облегчающих астральные путешествия. Плотно закрыла дверь.

Дмитрий Вячеславович, сняв костюм и оставшись в тонкой белой сорочке, распустил темно-лиловый галстук. Тяжело сопя, сел перед зеркалом, завешанным шелковым покрывалом. Протянув руку, он отвел ткань в сторону, медленно провел пальцем по поверхности, словно проверяя качество напыления. Спросил, разглядывая истертую узорчатую раму:

– Ну вот скажи, Катерина Владимировна, не первый год тебя знаю, звезд с небес не хватаешь, хотя секретарь моя жалуется – не записаться к тебе на укладку, но я про другое, собственно.

Он обернулся и оглядел Катерину недоуменным взглядом снизу вверх, будто выискивал то, что не давало покоя мысли:

– Как ты дошла до жизни такой: гадание, предсказания, ясновидение, зеркала эти. Удивительная метаморфоза, – Дмитрий Вячеславович вернулся вниманием к зеркалу. – Ладно. Откуда вещица у тебя, из какого музея? Века восемнадцатого, думаю, если не раньше. Я не про зеркало – это работа свежая, конец девятнадцатого, видно по пятнам, подтекам. А вот рама – типичное «петровское барокко». Подобную роспись я наблюдал в домике Петра в Стрельне. Там фаянс, а у тебя орех золоченый. Смотри, – он тронул полированным ногтем завитушку. – В трещине прожилка блестит, краска осталась. Знатная вещь, и реставраторы не трогали, иначе бы окрас восстановили.

Он отпустил ткань и откинулся на спинку, широко расставив ноги, на лысой макушке выступили капельки пота.

– В те века разные мастерили рамы. Для купцов из бронзы готовили, тяжеленные, с орнаментом и подсвечниками; для люда попроще – жестяные выделывали, но оформляли под серебро, чтобы выглядело богато. Рисунки чеканили рельефные; для знати – лили из фарфора, красота неземная, скажу я тебе, сейчас так не работают. Екатерининское рококо – это вообще букет, а не рама. Когда кружево литья видишь, дух замирает. Для царских семей использовали полированное стекло, оно усиливало светопреломление. Роскошь несказанная по тем временам. Да. Умели делать. Ты, Катерин, не смотри, что я спец по водопроводам и канализациям, прекрасное мне не чуждо.

Катерина не ожидала такой увлеченности антиквариатом от господина Касаткина. Ему бы экскурсии по Эрмитажу водить. И откуда такой интерес к старине?

Дмитрий Вячеславович улыбнулся, скрестил пухлые руки на груди:

– Давай, начинай, колдунья, Что у тебя: карты таро или поинтереснее?

Катерина прервала погружение на два шага в тот момент, когда Дмитрий Вячеславович задергался в кресле, зашипел, вытянув холеную руку, словно в попытке остановить видение. Катерина приняла жест за сигнал и ритуал прервала, картинку в зеркале схлопнула.

От увиденного и самой сделалось дурно до тошноты, потому наблюдала, чуть прикрыв веки. Амальгама затянулась отображением взмокшего господина Касаткина с перекошенной физиономией. Погружение основательно потрясло Дмитрия Вячеславовича, лицо сделалось пунцовым, дыханье прерывистым, будто в комнате закончился воздух. Прикрыв ладонью рот, он тяжело встал, шагнул и с шумом изверг из себя мутный вонючий поток на светлый паркет кабинета.

Катерина и сама чувствовала подступившую тошноту. Ее поразило, с какой жестокостью в картине будущего небритые мужчины по очереди тыкали членами в обвисшую задницу Дмитрия Вячеславовича.

Катерина хотела отвернуться, противно такое видеть, но погружение требовало ее присутствия. Тучное белое тело господина Касаткина, уткнувшись в кирпичную стену камеры, выло и непристойно ругалось матом. И тогда тело рывком поставили на колени и засунули член в мокрый рот измученного чиновника.

Вот тут Катерина качнулась, надо что-то делать, и она положила руки на липкую от пота голову Дмитрия Вячеславовича, чьи расширенные зрачки с ужасом фиксировали каждое движение сокамерников в зеркале. Она пыталась нащупать, прочувствовать ту червоточинку, ту ниточку-мысль, затаенную страсть, что привела чиновника к столь печальному финалу. Но не могла, макушка источала пот, словно слезы.

И она решила прервать процесс. И пока важный клиент икал и окал, освежая рот из поданного стакана, Катерина выбежала из кабинета звать Мару.

Дмитрий Вячеславович пришел в себя спустя час, когда Мара, вызвонив уборщицу, лично проследила за очисткой кабинета. Катерина попросила подругу помочь вернуть зеркало в «комнату лечебных грязей», как она окрестила место хранения Фила, но Мара, отведя подругу в сторону, раздраженно прошептала:

– Это не тот клиент, Катюх, ну вот такая засада. В общем, и Дмитрий Вячеславович планировал заглянуть, но вот не сегодня, не его очередь, все карты сбил, блин. Но все, что ни делается, все к лучшему, как говорится. Так что зеркало не убирай, клиент завтра к обеду заглянет. Сможешь принять? Часа в два, например.

– Завтра суббота, Марин.

Катерине не хотелось разбивать планы выходного дня, но Мара смотрела таким умоляющим взглядом!

– Ну хорошо. Только зеркало надо вернуть на место, а завтра вынесем в кабинет.

– Ну тогда я помогу, когда мой уедет.

Дмитрий Вячеславович, прикрыв глаза, сидел на широком клиентском диване. Дышал тяжело и шумно, руки безвольно раскинулись в стороны, объемный живот колыхался.

– Катерина Владимировна, выпить бы чего покрепче, если есть, конечно, – спросил он, не открывая глаз, едва шевеля губами. – Мурлыка, где ты птичка моя, присядь.

Он похлопал рукой по коже дивана, приглашая присесть Мару. Катерина принесла коньяк. Держала для особых клиентов салона, любителей глотнуть горячительного во время укладки. Имелось и шампанское, но Катерина подумала, повод несоответствующий, не радость какую обмываем. Захватила три бокала на всякий случай.

Мара принесли два стула, смахнула со столика глянцевые журналы, распечатала коробку конфет.

Уборщица Гузель, с удивлением пересчитав оплату, ушла.

Катерина приглушила свет в зале, опустила жалюзи, чтобы одинокие прохожие не кидали в окна рыскающие взгляды.

Мара разлила коньяк, но сама пить отказалась, приготовила себе кофе.

Дмитрий Вячеславович подхватил бокал, взглянул на притихших подруг усталым взглядом, молча опрокинул коньяк в рот, сглотнул и причмокнул.

– Поверить не могу, но ведь сам видел. Что это было? Мы же не в средневековье. Катерина Владимировна, дорогая моя колдунья, это видеомонтаж такой? Актер, на меня похожий? Мне, простите, седьмой десяток, а тут небритые мужланы имеют «похожего на меня», словно шлюху. Фальсификация, никак не иначе.

Катерина цедила коньяк, не чувствуя вкуса, лишь обжигало небо. Мара открыла было рот, но Дмитрий Вячеславович остановил ее жестом.

– Не успел уловить эпизод в суде, слишком быстро мелькнул. Про развращение малолетних услышал, а про срок ни единого слова.

– Десять лет, статья 135, часть 2. Развратные действия, – сказала Мара просевшим голосом.

– Нехорошо, – он хмуро кивнул, и щеки, отвиснув, подпрыгнули вверх. – За гранью моего понимания ваши штучки. Грустная перспектива вырисовывается. А ведь ты, мурлыка, про то ни полслова. А ведь знала, когда про Катерину сорокой трещала, верно я говорю?

– Знала, – сказала Мара, твердо глядя мужу в глаза. – Хотела оградить от увиденного. Но в свое погружение углядела эпизод на даче, где ты с мальчиками резвишься, и словно мозг разорвало: все последствия на раз просчитала, заголовки в новостях, суды и общественный резонанс. Ну, ты понимаешь. А муж и жена одна сатана, и меня утянешь в болото.

– Ну да, ну да, каждый заботится о своих интересах, – согласно кивнул Дмитрий Вячеславович. – Деньги, общество и прочие блага. Я тебя понимаю.

– В смысле о себе? – обозлилась Мара, вмиг превратившись в Мару-бешеную из 10 «Б», готовую вцепится в горло собеседнику, чьи взгляды не совпадали с ее мнением.

– Думаешь, мне все равно, что с тобой на зоне сделают? Да с такой статьей вообще есть шанс туда не доехать. А дочь твоя как будет в этом городе жить? Ты, Пуся, сбрендил, прости за выражение. Я тебя сюда аккуратно направила, думала, Катюха способ найдет, как от похоти тебя избавить. Меня она излечила, Жанну вытащила из больнички. Чтобы ты знал, милый, Катерина – медиум высшего порядка.

– Целители, экстрасенсы, знахарки, вот лучше бы зелья наварили вес согнать, – вздохнул Дмитрий Вячеславович, трогая выпирающий живот. – Пользы было бы больше, да и денег, кстати.

Катерину разговор супругов забавлял, и про медиума очень понравилось. Мара плотно от мужа зависела: оплата Лондонского вуза после школы – его рук дело, стажировка в Германии, да и место в американской компании его заслуга, совсем не Мары. Парижи едва ли не раз в месяц, ну и остальное, что там прилагалось к жене высокопоставленного чиновника.

Когда Мара однажды пригласила ее в гости, Катерина, увидев дом на набережной, решила, что супруги живут в пятизвездочном отеле: охрана на входе, вышколенный консьерж в мраморном вестибюле, фонтанчик, барельефы, живые цветы. Про квартиру и говорить не приходится, название всех помещений она не запомнила, как и их предназначение. Зачем столько двоим, непонятно. А вот вид на канал замечательный. Конечно, Мара не могла себе позволить такого рода потери.

– И какие предложения? Может быть, – Дмитрий Вячеславович вопросительно посмотрел на Катерину, – есть возможность переколдовать мое будущее. Ну или как там у вас процесс называется?

Катерина поставила бокал на столик:

– Я не знаю, ваше будущее не от меня зависит, скорее от вас. Источник похоти я не увидела, слишком глубоко сидит. Я не сталкивалась с таким никогда, занимаюсь этим, – Катерина замялась, слово «колдовство» не нравилось, другое на ум не шло. – Помощью, наверно, правильно будет сказать, без году неделя, навыков маловато.

– А если бабушку твою попросить? – встрепенулась Мара. – Объяснить, человек, мол, важный, то-се, друг семьи, а?

– Марин, для Меликки все люди любимы, но она от дел отошла, бесполезно. Может, Дмитрию Вячеславовичу к специалисту сходить? К психологу, например.

– Да, да, к психиатру сразу. Про погружение рассказать, и в психушке долечат, – сказал Дмитрий Вячеславович, невесело качнув головой, и обратился к Маре. – Эх, собирайся, мурлыка, поедем-ка домой, время позднее.

Он тяжело встал, лицо раскраснелось, прошел в кабинет Катерины, взял пиджак и пальто.

За окном стемнело, зажглись фонари на Московском, легли пятнами на бледном снегу.

– Катюх, ну что ты в самом деле, с твоими способностями не исправить такую ерунду, как похоть? Ну хотя бы попробуй. Я не верю, что ты не сможешь помочь. Ну, записи полистай, книжки какие, бабку твою спроси, – не сдавалась Мара, поглядывая на мужа, и перешла на шепот. – Ты ведь понимаешь, Катюх, если это случится, мне полный писец. Знаешь, столько труда я вложила в проект «госпожа Касаткина», второй такой могу не осилить.

Катерина вздохнула. Ну вот как тут откажешь, свои ведь, почти родные. Очень хотелось помочь, но устала, для ковыряния в чужой голове подготовиться надо, возможно, и вправду с Меликки посоветоваться.

– Хорошо, Марин, время еще есть, я попробую.

На следующий сеанс господин Касаткин приехать категорически отказался, как не появился и загадочный клиент Мары.

Глава 34. Кирилл & Чансуд

Прихожан в церкви почти не было, свечи коптили ладаном, с образов взирали суровые старцы. Глаза у Кирилла слезились:

– Премило[ML13] сердый Б-боже, Отче, Сыне и С-святый Душе, в нераздельной Троице поклоняемый и с-славимый, призри благоутробно на раба Твоего Кирилла, б-болезнею одержимаго; от-тпусти мне вся согрешения мои; подай мне и-исцеление от болезни; возврати здравие и силы телесныя; подай д-долгоденственное и благоденственное житие...

В этот момент необходимо было зажечь свечу. Кирилл убрал в карман сложенный пополам лист офисной бумаги, где оставалось молитвы на две строки. Зажигалки не имелось, да и зачем, когда столько огней вокруг. Загораться свеча не желала.

– Ладан у вас – не ладан, господа с-священнос-служители. Брак продаете, черте что творится, – он и не заметил, что ругается вслух. Последние слова вылетели особенно громко. Кирилл прикрыл рот рукой:

– Тс-с, дурилка картонная, в церкви же я, ругаться запрещено.

Потом он хихикнул, икнул и защелкал пальцами в такт придуманную на ходу мелодию:

Грешно – не дозволяется, попами – возбраняется,

Людям – не разрешается, ментам – не полагается,

поэтам – не положено, запретами обложено,

вся жизнь в дерьмо – положена, и гибнет, не ухожена.

Травка начала действовать с большим опозданием.

А ведь он когда-то пел в церковном хоре. Смешно. В далеком детстве, еще мама была жива. Затерянный городок в дикой тайге Сибири.

Мама водила его в единственную Рождественскую церковь, пятнадцать минут в горку. Говорили, ее выстроили староверы, которых коммунисты вытеснили с обустроенных земель, а может, и расстреляли потом, записей не сохранилось. Сгинули люди, а церквушка осталась.

Купола отсвечивали на солнце золотом, пахло тайгой, что раскинулась вокруг на многие километры, только протяни руку, и дровяным духом, что висел в небе продолжением печных труб. Сколько ему было? Лет десять, наверно.

Помнится, стояла зима, на нем пальто короткое на трех пуговицах. Жгучий морозец злобно хватал за задницу, и приходилось поддевать дополнительные штанцы с начесом. Сугробы хрустели под валенками, радостно на душе было, задорно.

По воскресеньям густо становилось на улице от народа, служба заканчивалась, и горожане торопись в сельпо за водкой. Церковь пустела, оставался запах сладкого ладана да кислого перегара.

Благостный, с маслеными глазами, словно под хмельком, батюшка ждал, когда с десяток мальчишек перед образами закончат делить конфеты, что нашли на входе. Кирилл потом догадался, что батюшка для них оставлял пакет с соевыми батончиками, других в магазине не было.

Конфеты его детства. Мать ставила свечу в канун перед образом Божьей Матери и нашептывала слова молитвы. Крестилась и ждала, когда хор распоется, и выделится голос Кирилла. И снова крестилась, улыбаясь улыбкой, кроткой и вымученной, как у ангела. Очень была набожна его матушка.

Отец озверел, узнав про «рождественский хор», вероятно, подсказали соседи, сам-то в храм ни ногой: офицер, коммунист, не дозволено, да и не верил.

В общем, батя вытащил Кирилла с распевки за воротник, как собачонку. Руки у отца тряслись то ли от гнева, то ли от опохмела – по субботам в части проходили стрельбы, после которых отец приползал чуть живой.

Кирилл терпел, припрыгивая за широким шагом отца, и думал: «Хорошо, что батя уши не вырвал прям на пороге церкви».

Страшно было до жути, такой у отца был грозный вид. Мама бежала сзади, растирая мокрые глаза и заклиная господом не трогать ангела.

Вот ведь. Кирилл на миг замер пред иконой – он являлся для матери ангелом, надо же. И батя не выпорол ремнем тогда, что удивительно, но вот с того дня выгонял в шесть утра на зарядку, когда и сам просыпался. Приучил обтираться жгучим снегом до красноты кожи. Хороший прием, жалко, выветрился из жизни, как и многое что еще, нужное.

Кирилл икнул, апельсиновый сок лез острой отрыжкой. Бабка в темном платке подозрительно окинула его взглядом. Он прошел в церковную лавку. Купил еще две свечки на случай, если снова будут проблемы, сунул небрежно пятитысячную купюру в ящик пожертвований. Спасет, не спасет – неважно.

Мама говорила: «Не купить деньгами божью помощь, только любовью и верой».

Худая свечница в сером платке растянула губы в улыбке, перекрестила вослед.

Мать ежечасно молилась, верила до слез, читала перед сном толстую Библию, это не помогло ей перебороть болезнь. Сорок пять лет прошло, целая вечность, а будто вчера было.

Воспоминания мелькали в голове Кирилла яркими вспышками. Потом отца перевели в Новосибирск. Они жили в красной пятиэтажке, новый дом со всеми удобствами, даже балкон имелся, где Кирилл с сигаретой был пойман отцом.

Мама к тому времени не покидала больницу, они ездили ее навещать. Стоял январь, холодрыга, на кухне угол покрылся снежным налетом. Кирилл прибежал из школы в тот день возбужденный, собрались на карьер с одноклассниками, «Царь горы» и прочие игры, и мороз нипочем. В коридоре – ботинки отца, шинель на полу – значит, пьяный.

В каком-то Вьетнаме закончилась большая война, и батя третий день отмечал победу. Кирилл тогда съел две котлеты из холодильника, что батя нажарил на неделю вперед, и тут звонок. В дверях – тетя Аня, работник столовой горкома, с третьего этажа. Единственная, у кого стоял телефон, к ней толклась очередь по вечерам. В пьяненьких глазах ее слезы.

– Кирюшенька, дома отец-то? Мать померла ваша, вот только что из больницы звонили, – и запричитала, растирая по-старушечьи слезы. – Горе какое, господи.

Он и не понял сразу – что значит «померла»? Вот не дошло. Он кивнул и захлопнул дверь. И только в момент похорон расплакался, увидев на кладбище родное лицо в узком ящике.

Поклялся тогда пожить и за маму. Подольше. Вот глупый был, а ведь почти получается.

Кирилл икнул и вернулся к иконе. Начинать молитву по новой не хотелось, и он зачитал последние строчки.

– Пресвятая Б-богородице, всесильным заступлением Твоим помоги мне умолить Сына Твоего, Б-бога моего, об исцелении раба Божия К-кирилла.

И новая свечка не загоралась. Что за херня? Кирилл качнулся и уронил свечу на пол. Да и в задницу христианство, что понимает оно в вампиризме, тем более филиппинском. Или тайском, или в каком? Он уже и сам не осознавал, с чем связался.

Кирилл встряхнулся и, увидев спешащего к нему старенького священника в длинной рясе, направился к выходу.

– Б-боги, ау, к-куда вы, сука, попрятались? – гаркнул Кирилл в пронизывающий холодом вечер.

Боги молчали. Он сел в машину, завел двигатель и задумался. Где искать помощи, в каком храме? В необходимости запроса не возникало сомнений. Энергии нахлестался вдоволь.

Девушки, что привез в этот раз, вконец обессилели, не приходили в сознание, и впервые Кирилл пожалел, что рядом нет Годзи. Он не знал, что с ними делать, отпустить уже невозможно.

– Так, спокойно, м-мальчиша, – подбодрил он припухшую физиономию, отразившуюся в зеркале заднего вида, бриться желания не возникало уже несколько дней, и скулы заволокла щетина. – Возьми себя в руки. Великий г-гугл нам в помощь. Что там исповедуют на Филиппинах? Буддизм?

Поисковик выдал – Буддийский Храм на Приморском проспекте «Дацан Гунзэчойнэй».

«А что, – рассудил Кирилл, вбивая в навигатор адрес, – этот путь в любом случае к его теме ближе. Господи, он так надеялся, что если помолится и поставит свечи, то сегодня Чансуд не придет».

Вчера ночью он впервые проснулся от укола в живот. В комнате темень, но край луны будто специально заглянул меж штор. Фигура двигалась вдоль стены, и он сжался от дурного предчувствия. Чансуд?

Это была она и не она. Черная птица с ее головой выпустила длинный язык, как хобот у комара, и проткнула насквозь одеяло. Широкие крылья за ее спиной заполонили спальню. В животе заворочалось, Кирилл едва не заорал от болевых ощущений.

– Будь моя Фи-ка, – ворчало существо голосом Чансуд, отсасывая то ли кровь, то ли прану, он не понял, в один момент накрыло мороком ужаса.

Страх ледяными каплями растекся по конечностям, тело парализовало, не дернуться, не шевельнуться. Можно только стонать, чувствуя, как хоботок ворочается глубоко в кишках. От спазма ему свело ногу. Раскосые глаза Чансуд улыбнулись.

– Не бояться, любимый. Стать моя личным Фи-ка хорошо, будет вместе, как раньше. Надо поить мне сладость жизнь, как я поить тебя, помнишь?

В лицо Кириллу дохнуло гнильем, и нелепое тело птицы размером с письменный стол заколыхалось, шевеля крыльями и пританцовывая на тонких ногах.

Он проснулся в поту. Втянул спертый воздух, показалось, будто едва заметный аромат сандала вперемежку с запахом гнили витал еще в спальне. Так и есть, ее запах. Он вскочил как ужаленный, включил лампы, люстры, бра и торшеры в каждой комнате.

«Это был сон, – кричал сам себе, – всего лишь кошмар, спокойно».

На животе нашел кровяную точку размером с копейку времен союза. Черт, черт. Вот оно и случилось, дотянул.

Он разворошил постельное белье, будто мерзкое существо могло прятаться там. Искал под кроватями, рылся в шкафах из канадского дуба. Заглядывал под столы, прошарил чердак, вооружившись мощным фонариком. Никого. И запах исчез. Чертовщина какая-то, бред.

Проходя мимо зеркала в прихожей, вдруг увидел в левой руке топорик, им обычно рубил мясо на кухне. Мама дорогая, в суматохе, что ли, схватил? Положил топорик на место. Потом передумал и отнес в спальню, припрятал в изголовье кровати, на всякий случай, вдруг пригодится.

Налил воды.

Пил и думал, хватит ли ему уверенности и сил хватануть по жирному телу той курицы, ну или кто там она. Не мог представить, как ударит по милому облику Чансуд, какой бы она ни была, только не по лицу.

Успокоился. Кого искал, зачем, что собирался сделать, если б нашел? Башка раскалывалась, ломило в затылке.

Сумеречные облака накрыли тенью купола церкви. Кирилл смотрел в небо, выкладывая на груди крест сложенной щепотью пальцев, встречаться с Чансуд в ее новом обличье совсем не хотелось.

Мобильник прервал его рассуждения. Вызывала охрана.

– Господин Баринов? Кирилл Федорович? Добрый вечер, вневедомственная беспокоит. Сработка по дому тридцать, поселок Пески, первый шлейф. Вы на месте, нет? Когда прибудете? Хорошо. Экипаж на объекте. Окна и двери целы, следов взлома не обнаружено, но желательно перезакрыть.

«Твою мать, – выругался Кирилл, выруливая с церковной парковки, – третий раз за неделю сработка, что за напасть?»

Руки его затряслись, когда вспомнил о девушках, запертых на нижнем уровне. Черт, черт, черт!

– Отпустите экипаж, – торопливо выдохнул в трубку. – Минут через двадцать приеду, спасибо.

И выронил телефон. А если охранники что-то услышат, будут заглядывать в окна, прислушиваться, принюхиваться. Хорошо, что дополнительные ключи во вневедомственной не оставил, так и написал в договоре: «Без доступа на объект». Как чувствовал, как знал.

Подъехав к дому, увидел следы автомобиля перед воротами, отпечатки ботинок по периметру. Росгвардия не задержалась, оно и к лучшему.

В подвале царила полутьма. На камерах нижнего этажа нет движения. Девочки, верно, спят, но, скорее всего, без сознания.

Днем он поработал с одной из них достаточно плотно, подзарядился. Любил ее медленно и аккуратно, с глубокими поцелуями, ласками, правда, молча.

И она едва шевелила губами, вялая, словно кукла. Значит, уже скоро, праны в ней осталось немного. Он оставил девушку, накрыл ее бережно покрывалом.

Вторая не отошла еще с прошлой ночи, встала лишь раз в туалет и не пила воды, это его беспокоило, ту энергию, что забрал с нее, высосала чертова птица.

В душе долго стоял под теплым потоком. В голове шептала Чансуд: «Не увлекаться, не быстро, брать мало-мало, прана-еда, удовольствие. Кушать много – получишь отрава, больно телу. Ты хотеть мясо, вино и плохие мысли – эта мешает, и прана пропасть».

Они лежали на ночном влажном песке, звезды нависали над морем, шуршали волны, накатывая на берег, и эйфория представлялась Кириллу нескончаемой. Чансуд положила голову на его грудь, разъясняла ему основы питания праной. Он слушал вполуха.

«Ты опять захотеть кушать прана, многа-многа, и однажды высасывать „золотую каплю“. Когда дающая умирать. Тогда ты стать настоящим Фи-ка, я доить тебя, как корова. Если я умереть раньше, я доить тебя, мой Фи-ка. Sorry my love, я растить Фи-ка, чтобы кушать прану. Не скоро, не бойся. Мы будем жить долго. Но помни, если много пить из дающего, то родник, рождающий влагу жизни, погибать. Береги себя, не торопись».

Она гладила его тогда и ласкала, и не забирала, а отдавала ему свою силу, и волны Андаманского моря пели вечную песню жизни.

«О, Чансуд, милая, не приходи ко мне, я прошу».

«Смотри, как рождающая сок отдает и слабеет, и не против дать больше, но ты не брать», – наставляла Чансуд, энергично массируя очередное рыхлое тело клиентки на плотном матрасе.

От женщины, словно от булочки, пахло свежим хлебом и будто бы молоком, гладкое лицо застыло в безмятежной улыбке, хриплые стоны затопили бунгало. А он, дурак, пропустил те уроки, не разобрал, как забирает чудодейственную влагу Чансуд, уткнувшись женщине меж раскинутых ног. И пока она орудовала пальцами, языком и маслами, он мусолил стоящий палкой член.

На кухне Кирилл налил виски до краю, граммов двести, махнул, давясь. Не допил, сожрал апельсинку и долго курил, всматриваясь в тени, скользящие за окном.

«Не приходи, Чансуд, прошу тебя. Не приходи».

Глаза закрывались, словно глотнул снотворного, курево не бодрило, телевизор не спасал, убаюкивал.

При мысли пройтись по зимнему лесу, встряхнуться, взбодриться, его одолела зевота, голова закружилась и звуки слиплись в невнятный гул. Ноги ослабли, и он бухнулся, не раздеваясь, в кровать, сжимая в правой руке топорик.

Проснулся от укола в грудь. Топорик вывалился, но взять его не имелось возможности, тело парализовало. Или он спит и все это сон? Но, боже, почему так больно дышать?

Стены кружились в танце, голос пел в ухо унылую песнь. Все повторилось, как в прошлый раз, вздрагивающая от страсти нелепая птица, широкая улыбка Чансуд исчезла, оставив оскаленный рот и слова на французском, смысла которых не понял. Потолок делился квадратами и взрывался черным, в грудь словно заливали раскаленный свинец, настолько ему было больно. Он так орал, что казалось, сорвал напрочь голос.

– Это случилось, любимый, завтра я прийти снова. Приготовь сока, теперь тебе можно все...

Он проснулся, с трудом сел на кровати, расстегнул рубаху и осмотрел грудь. Левая сторона – сплошной кровоподтек, но прокола не видно – какой тонкий хобот у мерзкой пташки. Одеяло в подтеках крови и простыня. Боже мой, а он подумал, может, опять ему это снится. Завтра она ткнет его в сердце? Время три ночи, как же долго еще до рассвета.

Сознание отстучало телеграмму-молнию:

Кириллу срочно тчк

Прошу прибыть Буддийский Храм тчк

Адрес прописан в гугле зпт монахи в ожидании зпт

методы борьбы с иноземной тварью нам известны тчк

Текущий образ филиппинской ведьмы значения не имеет тчк

Слабость разлилась. Кирилл сменил рубашку. Замерз, колотило, словно температура под сорок. Он поддел толстый вязаный свитер. Может, и вправду заболел, почему тогда лоб холодный.

«Твою же мать, – захрипел он в пустую залу, – зачем мне это? Почему? Хватит, хватит!»

Пришла в голову мысль – поехать сейчас к Катерине и все рассказать. Все до единой детали, до нюанса, она сможет помочь.

Мара ляпнула вскользь, когда он плакался по телефону о потере «Великой любви», что Катерина стала «крутой», лечит людей и все такое.

Типа ее исцелила и рыжую вытащила с того света. Жанну Кирилл лично не знал, слова тогда пропустил мимо уха, а вот сейчас вспомнил.

А он чем хуже? Он тоже болен, столько лет живет, словно призрак, в агонии, гонясь за энергией посторонних.

Кирилл вспомнил о подвале и двух подружках: «Ах, ты ж...»

Как их там, Мила, Оля? Когда одна потеряла сознание, он испугался, и пришлось срочно лететь в аптеку, а это, извините, тридцать км по снежной дороге.

Сердце колошматило и стучало, и он подумал, не выпить ли ему сердечных капель. Подвал обустроен прекрасно, не какие-нибудь темные казематы, все прилично, по уровню трехзвездочного отеля, кровать, душевая, холодильник с едой. Но сам факт заточенья – это тюрьма, и Годзи верного нет.

Девушек выносил на руках. Одел, как смог, старательно укутал девушек в одеяла, обе без сознания, но одна, вроде, дышит. Пока грузил тела в салон BMW, два раза упал. Мело, что и неба не видно.

«Районная больничка в двадцати минутах езды», – выдал всезнающий навигатор.

Кирилл мчался, не скидывая скорости на поворотах.

В поселке ни души, двухэтажное здание из силикатного кирпича, в редких окнах свет едва пробивался сквозь жалюзи, вместо забора в ряд пушистые ели.

Кирилл завернул на стоянку. Над металлической дверью моргал одинокий фонарь. Он осмотрелся, камер не видно, уже хорошо. Выбрался из машины и прошел к двери, подергал ручку – закрыто. Ну ясен пень, дежурный дрыхнет, откуда больные в глуши среди ночи.

Кирилл усмехнулся: «Пора просыпаться дежурный, работенка есть, спасать человеков».

Ему очень хотелось, чтобы в этот раз повезло, и девушки остались в живых, а с утра он к монахам, в Храм. И все сложится, утрясется и не появится в его жизни страшная птица – Чансуд.

Он перенес девушек на порог, разноцветные сумки поставил на подмерзший снег, вдавил черную кнопку звонка. Дождался поворота ключа и поспешил к машине. Мотор не глушил, плюхнулся на теплое сиденье и газанул, оставляя облако снежной пыли.

Глава 35. Антихрист

Первую свою, пацанскую кликуху – Антихрист – тощий и неразговорчивый Стёпка Волков получил в приюте для малолетних преступников в Ржевке. К тому времени он прослыл закоренелым рецидивистом Всеволожска.

Числился в списках городской жандармерии и не единожды получал размашистого пенделя от местных приказчиков за воровство в лавках. В год буржуазной революции юркий малец с удивлением обнаружил, что сальные рукава пиджака не закрывают его ободранных локтей, а ветхие, в дырах штаны, приютившие в складках и швах матерых вшей, грозятся не выдержать предстоящую зиму.

Выход Стёпка видел один. Подался в столицу «пытать фарта».

О революции и переменах не слышал, газет не читал – не умел. Столица манила не архитектурой вычурных зданий, а местом, где «караси» пожирнее, так в его среде называли горожан-ротозеев, да «сливки» погуще, под этим подразумевались территории, где имелась возможность пожрать чутка да перекантоваться в тепле.

На Витебском вокзале худой, словно рыбья кость, Стёпка схватился с местными карманниками. Бились недолго. Напавшие загнали его в обсосанный угол вокзала, и он ударил особо наглого шилом. За эту провинность суд приговорил шатающегося от недоедания, но дерзкого паренька к исправительному приюту на шесть лет.

В Ржевке Стёпку отмыли, состригли волосы, избавив от вшей, помазали белой мазью лишаи на ногах, выдали одежду по росту, и впервые полы его бушлата не гребли грязь с дороги. Но Стёпке все одно не нравился новый дом. Воспитатель семьи-ячейки отставной ротмистр Бирюков будил мальчишек свистком в шесть утра, словно гончих собак на охоту. Водил строем в местную церковь, и пришлось Стёпке выучить «Отче наш», чтобы не скрести ножиком на ночь глядя деревянные полы в туалете.

Особенно раздражала его «воспитательная» работа в кузнечно-слесарных мастерских, где нестерпимо воняло углем, было жарко и до крайности шумно. Грохот и стук Стёпка не выносил с детства, затыкал уши ветошью, не слышал указания мастеров, за что получал от Бирюкова «леща» в довесок.

Стёпку определили на изучение сельскохозяйственных машин, хотя он ни черта не соображал в назначении предметов на картинках. В мастерской клепали бороны, ремонтировали конные молотилки.

Ротмистр Бирюков следил за подопечными коршуном. Не дай бог, поймает во время работы с цигаркой в отхожем месте, бьет наотмашь, а рука у него тяжелая.

Стёпка завидовал пацанчикам из мебельных мастерских, те колотили табуреты, точили миски, шкурили полочки для приюта. Там приятно пахло свежей стружкой и тягучими смолами. К тому же примитивный забор приюта открывал возможности для продажи табуретов местной шпане.

Пацаны из мебельных верховодили. Стёпка знал, что у них водились деньжата, и они покупали молоко и сыр у крестьян из соседней деревни. Он называл мебельщиков «буржуйчиками» и частенько встревал с ними в драчки.

За три года Стёпка научился читать по слогам, немного писать, но главное, насобачился лихо вскрывать замки различного назначения с помощью проволоки и тонкого гвоздя.

Осенью он распечатал домик настоятеля местной церкви отца Николая. И унес-то немного – что мог хранить старый полуслепой священник – две иконы да чуток «желтизны» – церковного золота. Стёпка прикопал добычу под оградой, понадеялся уйти в «отгул» в ближайшее время, а именно, когда сойдет распутица, подсохнут дороги и можно будет пробраться вдоль полей, не боясь завязнуть в грязи.

Припрятку нашли, со Стёпкой провели беседу и, ввиду его нераскаяния, продержали три дня на воде в дальней помещении на конюшне. Сотоварищи новой семьи в количестве двадцати голосов, после причитания духовенства о злых умыслах воспитанника-антихриста, окрестили Стёпку сим звучным именем.

Во время переезда приюта в имение Извара Царскосельского уезда Степан Волков по кличке «Антихрист» совершил свой первый удачный побег.

Степан Макарыч помнил себя искусным домушником. И не за то, что двери вспарывал, как орешки, нет. Что их было щелкать в довоенные годы – дверки стояли филенчатые, из фанеры. Вставишь «фомку» под ригель, отожмешь монтировкой и – здрасьте, проходите, вытирайте ноги.

Нет, он слыл лучшим, потому как попадался редко. Последний срок, на четыре года, случился перед самой войной, и получил его Антихрист за шестьдесят два доказанных эпизода.

Не забыли руки ремесло, и инструментом «знающие» люди в Санкт-Петербурге снабдили. И каким – пальчики оближешь. Тут и слесарные крючки, и отмычки, и фомки, и монтировки с блестящими отвертками. Все в аккуратном чемоданчике, но толку от всей этой красоты немного.

Взять квартиру Кирилла с «хода ноги»^[33] у Макарыча не получилось. Выслеживать-то ухажера не пришлось, Катерина дала адресок, да не попасть в логово. Это за потным, дурно пахнущим толстяком Степан Макарыч набегался по всему городу, крутя носом, выручил запах исподних штанов Филарета.

Брать Кирилла как «языка» в его же квартире оказалось сложным занятием; до порога квартиры «тело» сопровождал амбал-водитель.

Пришлось готовиться. Фотографировать замок и отвозить «правильным» людям, а в ожидании нового инструмента калякать в офисе Кирилла с фигуристыми бабенками, выясняя рабочий график хозяина, засекать время подъезда военизированной охраны.

В день, когда все сложилось, и верхний замок соизволил отщелкнуть, и до приезда полицейских Волков успел найти в гардеробной узкое зеркало и буквально втиснуть в него свое жилистое тело, пропал сам Кирилл.

Степан Макарыч просидел в засаде четверо суток. Периодически выползал из зазеркалья и, уклоняясь от зорких датчиков движения, прогуливался по ночной квартире, пока не понял, что есть у Кирилла и другая нора.

Катерина про запасное убежище не упомянула, а значит, не знала. Однако неизвестность не пугала отставного капитана – с чем не мог справиться сам, разбирался Антихрист, в крайнем случае, выручало чутье волка.

Добравшись из больнички домой, Кирилл принял горячий душ, промассировал грудь и, положив водочный компресс на лоб, завалился спать.

Тьма обрушилась на него, вдавила в простыни, сплела, въелась во внутренности и, выжигая кишки, поползла в голову. Встать и выпить воды или таблетку не было никаких сил, огонь бесновался в черепе, и Кирилл решил, что он окончательно умирает.

Часы показывали начало пятого, когда он проснулся, мокрый от пота. В холле, словно от осторожного шага, скрипнул паркет. Тонкий и легкий шорох, словно мышь завелась, хотя отродясь и полевок не водилось.

Кирилл чертыхнулся, не Чансуд это, вряд ли придет дважды за ночь, у него и сил нет. И потом, мерзкая птица появлялась бесшумно, а значит, это чужой.

А может, тот, кто порвал Годзи на части?

«Вот ведь мудак, – простонал Кирилл, – и биту забыл в машине, и пистолет не достал из сейфа».

Днем от нечего делать он разобрал и тщательно смазал «Вальтер» образца 1945-го года. Годзи подогнал в подарок на днюху, прям как знал, что когда-нибудь пригодится. Вот ведь смазал, а не достал.

Сейф вмонтирован в угловом шкафу гардеробной, и идти за ним сейчас означало открыться незнакомому гостю. Кирилл попытался подняться, в груди полыхнуло огнем, тьма окутала, и последнее, что почувствовал, был отвратительный запах из собственной глотки.

Волков вынюхал домик за два дня до событий, резина на автомобиле Кирилла новая, особенная, будто меченая.

Макарыч поставил за дверь гостиной крепкую дубину из дуба, купленную в магазинчике «Спорт», что на Невском.

Требовалось оглушить навязчивого ухажера, а голыми руками крепкого на вид парня не взять. Затем следовало вколоть снотворное, шприц передала Катерина, и его пришлось занести с улицы вместе с дубиной, переждав ленивый обход вневедомственной охраны.

Уснувшего вследствие укола Кирилла необходимо было связать, позвонить «правильным пацанам», с кем законтачил в уголовном Питере Антихрист, и доставить живого и обязательно невредимого пленника в салон на Московском проспекте.

«Все просто, если не считать странного поведения объекта, – подумал Макарыч, – вскрики, ночные вылазки, пистолет приготовил, стервец».

Запах оружейной смазки Волков уловил из холла и задрожал, ослабли колени. Он подумал было вернуться, перенести план, отложить.

Оружия терпеть не мог, тошнило от запаха, выворачивало. Он не знал почему, видно, война сказалась или тот факт, что при появлении запаха пороховых газов словно раскалывался в голове сосуд, наполненный звериной яростью. И ничего Волков с этим поделать не мог, резервуар разлетался вдребезги, вымывая без остатка человеческое, а волчья ярость вне леса не контролировалась.

Выплески звериного все же случались, и толстяк в деревенском доме являлся тому подтверждением.

«Худший вариант, – размышлял капитан, – если оружие выстрелит, всплеска не избежать. Но этого не хотелось, хватило, что в прошлый раз сорвался с катушек. И за то еще придется ответить».

Волков ступал мягко, шерстяные вязаные носки отлично гасили звуки. «Прохоря» – черные сапоги в гармошку – дожидались хозяина в шкафу холла, возле зеркала. Там же Макарыч повесил кепку-восьмиклинку и пиджак в елочку в клоках седой шерсти, чистить его не стал, не до того. На выходе из «ворот» – так Степан Макарыч называл зеркала – всегда оставалась эта дурацкая шерсть, и он не понимал, почему. Нырял волком – выплевывался из «ворот» Степан Макарычем, фронтовиком, капитаном «Смерша». В нужные минуты – вором Антихристом, в моменты опасности – хищником.

Обратная трансформация переносилась легче, и Макарыч списывал ее на многолетнюю привычку обитания в зазеркалье.

Дубина уверенно лежала на его плече, как научили в свое время блатные. Вытягивая голову, Степан Макарыч заглянул в спальню, потянул носом, не понимая, откуда исходит вонь.

Из темноты вдарили с колоссальной силой, словно всадили с размаху кувалдой. Волкова снесло в зал. Сбивая на ходу стулья и потеряв дубину, разметывая кровь из разорванных губ и смятого носа, Степан Макарыч влетел в массивный стол, видимо, из мореного дуба. Тело пронзила дикая боль.

Прислонившись к ножке стола, Антихрист сопел, пытаясь осознать, что именно сломано из костей. Нос почти не дышал, мысли вязли, страшно не было, он понимал: что-то пошло не так.

Этот удар разбил сосуд ярости зверя почище любого выстрела, и Волков чувствовал, что через минуту-другую Антихрист исчезнет.

Высокого и тощего существа с длинными до пола руками, что вошло в зал, Антихрист никогда до того не встречал. В зазеркалье таких не водилось, а повидать пришлось разного, за семьдесят с гаком лет – но вот такую образину ни разу. Сверкая желтыми глазами, существо скалило клыки, и волк Степан, изготовившись для прыжка, подумал, что вот сегодня придется действительно повозиться.

Глава 36. Жанна и ее поступок

Рейс в Танзанию Жанна взяла со стыковкой в Дохе на первые числа июля. Двадцать часов перелета представлялись путешествием утомительным, зато билеты обошлись недорого, а прямых рейсов все одно не случилось. Группа восходителей подобралась сильная, из своих, проверенных. И чтобы не отстать, Жанна попросила Костю Лисичкина, бессменного тренера и альпиниста со стажем, составить для нее личный план подготовки.

Она перестала чувствовать обеспокоенность, заторможенность, будто замутненный хрусталик прочистился, мир выглядел красочно и свежо. Макушку головы покалывало первые недели, так ведь какая «гадина» из нее выползла.

В общем, за свое будущее Жанна не переживала. Они с Максимом летали в Париж, гуляли по Елисейским полям, чокались шампанским с видом на Тур де Эйфель, хрустели по утрам свежими круассанами, посылали Маре и Катерине нарядные фотографии.

Не откладывая подготовку к восхождению в долгий ящик, Жанна приступила к тренировкам. Костя прописал сложный график: приседания по пятьсот раз, до боли в икроножных мышцах; бег по этажам с первого на двенадцатый и обратно; и обязательный утренний кросс.

Его любила больше всего, бег с ускорениями вдоль застывших под снегом мостов и каналов. От картины сонного Петербурга по венам разливается радость. Махнешь приветственно ранним прохожим, улыбнешься мостам, кивнешь Петропавловским шпилям, и хорошо на душе.

Зима обещала быть по-европейски легкой и сдержанной. О снеге, засыпавшем город с конца ноября, напоминали широкие борозды слякоти на тротуарах, грязные лужи на мостовых, пятна сырости на фасадах. Горожане надеялись на мягкий исход.

В шесть утра воскресенья Жанна выбежала к Литейному мосту, самому скучному, на ее взгляд, сооружению Северной Пальмиры. Ветер в этой части реки не чувствовался, но и виды под мутным покрывалом облаков не волновали взор, и она свернула на набережную Кутузова, где свет фонарей вился вдоль Невы ожерельем. Город еще не проснулся, не гудел машинами, не моргал светлячками окон, только зевал сквозняком в переулках, чесался вениками дворников, пах свежестью и холодным бризом.

Оставляя за спиной Летний сад, Жанна свернула к Троицкому мосту. В предрассветной мгле подсвечивались грозные орлы и короны на обелисках, а изящные канделябры фонарей были похожи на сказочные вилы, опутанные новогодней неоновой сетью неизвестного рыбака.

Этот мостище, объемный, широченный, словно проспект, Жанна обожала всем сердцем, как и весь Питер, конечно. И если бы мама вслед за теткой уехала вдруг в Израиль и перетащила туда отца, то вот она бы осталась.

По рабочим дням Жанна пропускала Троицкий и у Зимнего сворачивала на Дворцовый, огибала Петропавловку и возвращалась на восемнадцать минут позже, но то по рабочим. Вчера она одолела пятнадцать километров, два больших круга, и в выходной бегала только малый. На то он и выходной. Поэтому поворот на Троицкий.

На мосту ветер усилился, тащил на город плюшевые тучи с залива, и когда Жанна увидела человека, прилипшего к перилам, то удивилась, почему тот без удочки. Была уверена, это рыбак. Столько стоит их вдоль набережной, особенно летом, десятки, если не более. Она перешла на шаг, выравнивая дыхание, стылый ветер лизнул щеку, выдавил из глаза слезу.

«Зима. Крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь», – выдала услужливо память.

Жанна потерла подмерзший нос. Правильно, если зима, то какая рыбалка? Тогда что делает человек на перилах, на высоте десяти метров и с утра пораньше?

До фигуры осталось пара пролетов. Она различила мужчину в пиджаке серого цвета и брюках. Как не замерз еще на таком сквозняке? Лица не разглядела, лишь длинные космы пегих волос. Человек сполз с перил, повернулся к воде, обхватил за спиной руками широкие поручни и замер, подав тело вперед. Жанне подумала, что так изготавливается к прыжку спортсмен.

«Прыгун», – бухнуло в голове.

Она почувствовала, как вспыхнули щеки. Это самоубийца. Мама дорогая. Жанна недавно сама относилась к их категории, но хорошо, есть на свете подруги. Катерина, Мара, Надюшка. А этому кто поможет? Вода в Неве – ледяная, до берега не доплыть, течение сносит. Пять минут, и смерть от переохлаждения. Как назло, на мосту ни одной машины.

Человек ее не заметил, вглядывался, не отрываясь, в черную воду. Жанна замедлила шаг. Мысли наслаивались одна на другую, но с подобным она не сталкивалась. Что говорят в таких случаях? Как бы не испугать. Она крикнула ему, как старому приятелю:

– Эй, молодой человек! Вроде как не сезон купаться.

Обратила внимание, как руки его в перчатках перехватились за перила, а значит, замерзли. Получается, стоит уже долго. И если сразу не сиганул, есть шанс спасти.

Мужчина обернулся, прижался спиной к перилам. Ботинки скользнули по кромке.

– Не подходи, прыгну.

Голос взволнованный, какой-то визгливый.

«Как у клуши базарной, – подумала Жанна. – Что у него случилось? Жена изменила-бросила, смерть близкого, рак, какой обнаружили, задолжал денег, или с работы уволили? Ё-мое, да причин может быть с десяток».

Она судорожно пролистала в памяти беседы с психиатром в клинике. Степенного с бородкой врача, похожего на Троцкого в годы революционной отставки, Жанне предоставили после магического сеанса Катерины для окончательного восстановления психического состояния.

Хороший доктор, пытливый и грамотный. Много рассказал о неврозах, доводящих до крайности, и подвел к интересным выводам.

А что он говорил про внимание со стороны? Жанна остановилась, махнула рукой «прыгуну».

– Минутку, подожди буквально чуть-чуть.

Она все не могла собрать воедино набор правильных слов. Что сказать? Как бы не ляпнуть лишнее, что спровоцирует человека. Может, попытаться сесть рядом и толкнуть с перил на асфальт? А если не получится и он шлепнется в реку? Задумка рискованная. И потом, вдруг он за собой ее дернет, а вода ледяная.

Думать об этом не хотелось, потому что у нее билеты в Танзанию на июль. Через Доху.

Попытаться рассказать о себе, вызвать на откровенность? Отвлечь, пока проезжающие водители не обратят внимание и не вызовут помощь. Или самой набрать МЧС? Но как? Если он заметит телефон, то сиганет. Во, блин, ситуация.

«Прыгун», устав пялиться в воду, взобрался на перила, сел, свесив ноги, и плюнул в стылый поток.

– Ну подожди, слышишь, не торопись, можно с тобой присесть?

– Нет. Я уже все решил.

Да, конечно, решил. Если бы решил, уже прыгнул, а ты размышляешь. Значит, есть шанс. И голос. Такие знакомые интонации. Звонкие и мягкие звуки, манерные, с переливом. Что-то до боли знакомое.

– Я с тобой хочу, в реку. Правда-правда. Можно присесть?

– Ты дура, что ли? Не подходи.

Мужчина накренился, зацепившись остроносыми ботинками за балюстраду.

– Да подожди, – заволновалась Жанна. – Черт, я серьезно. Давай сиганем на пару. Я тоже не от хорошей жизни бегаю. Думаешь, это спорт? Да фиг там, сплошные нервы. Не спится, вот и бегаю, только о ней вспоминаю, о суке, что кинула. Забыть хочу, а не могу.

Мысль поплакаться о бросившей ее женщине пришла в тот момент, когда она вспомнила голос. Откуда он так знаком, вытягивает слова, словно жеманничает. Точь-в-точь как Валька Парфенов из отделения рефракционной хирургии, нежный херувимчик с белоснежной гривой, плюс узкие плечи, несочетаемые с прокаченной задницей. Завидный мужчинка. Вот не знаешь, напорешься на любовь, а там, извините, сестра.

– Слышь, подруга, – Жанна сделала чуть грубее свой тембр. – Он ведь тебя бросил, да? Сволочь. Подцепил другую? Я угадала?

«Прыгун» вздрогнул. Прижал подбородок к груди, в волосах хозяйничал ветер.

– Ты ясновидящая? Не твое дело. Иди куда шла.

Да, в точку, значит, попала. Жанна подумала про телефон. Если нажать на айфоне боковую клавишу и сдвинуть на экране ползунок влево, автоматом наберется SOS. Приедут спасатели через какое-то время, скорая помощь, наверно, менты.

А как это провернуть незаметно, в узком кармане спортивной куртки? Вопрос.

Мимо прогрохотал грузовик, и «прыгун» обернулся, прижался спиной к перилам. Жанне нужно было увидеть его глаза. Успела. Зрачки расширенные, реакция замедленная, взгляд мутный, кожа лица бледная, снижена чувствительность роговицы, почти не реагирует на ветер.

«Может, и выпивал, – промелькнула мысль, – но, вероятно, трезв, потому и боится, а то бы уже сиганул. Хорошо бы проверить его на нарушение конвергенция глазного яблока».

Она внутренне усмехнулась: «Подруга, ты рехнулась со своим профподходом, человек на грани жизни и смерти, а тебе важна конвергенция зрачков? Очнись...»

Она сунула руки в карманы спортивной куртки, нащупала телефон и перевернула экраном к телу, чтобы не отсвечивал. Выжала кнопку. Два раза смахнула указательным пальцем заставку.

– Чего ты елозишь рукой в кармане? Хочешь звонить? Вытащи руку, чтобы я видел.

Их разделяло несколько метров. Она понадеялась, что вызов прошел. Достала телефон и положила на тротуар.

– Вот, смотри, никаких подвохов. Ну так как, я могу присесть, что скажешь? Мне один черт предсказано через три года сдохнуть, так можно и раньше. Тем более что и цепляться мне уже не за что.

– Не стоит, буч^[34], – «прыгун» театрально взмахнул ладонью, перчатка оголила худую кисть. – Пудрить мозги мне не надо, иди себе дальше. То у тебя принцесса сбежала, то умереть готовишься. Не заговаривай зубы, вот стукнет полседьмого, и я ухожу на небеса.

На вид ему под тридцатку, густые брови, аккуратно подстриженная бородка, розовый от мороза нос. Интеллектуальная такая мордашка, занятная. Почему он назвал ее «буч», Жанна не поняла, выражение было из его мира.

– Почему в половину, давай ровно в семь, – ей хотелось затянуть процесс, вдруг успеют спасатели?

– Холодно, вот почему. Петропавловка пробьет четверть, и вперед. В новую жизнь. Без него, без него...

Он всхлипнул и утер глаз ладонью. Жанна посмотрела на золотой шпиль собора. Со стороны Дворцовой набережной визжала сирена. Жанна еще подумала, что машина спасателей мчится. Взобралась, не раздумывая, на парапет и села на ледяной поручень. Сквозь спортивные брюки камень жег холодом ляжку. «Прыгун» молчал, словно задумался. Внизу мрачный и вязкий поток безмолвно огибал опору моста.

«Раз, и унесет течением в далекие дали, – подумала Жанна, – навсегда, а мне бы пожить еще с этим чудиком. Странности жизни, то сама умереть хотела, теперь человека спасаю. И Танзания впереди. Все-таки, жизнь прекрасна».

– Тебя как зовут?

– Мишель.

– Прикольно. А меня Жан. По паспорту – Жанна. Мать в детстве звала Рыжиком, я только когда выросла, узнала – грибы есть такие, рыжики. Прикольно, да? Так и не попробовала ни разу.

– Терпеть не могу грибы. И людей терпеть не могу. И город этот сырой ненавижу. А завтра...

Он быстро взглянул, и Жанне на миг показалось, что иглы впились в лицо, настолько колюч был этот взгляд.

– А завтра опять понедельник и офисная суета, перекуры и треп, кофе и невкусные истории. И безразличие его взгляда. Только не будет уже ничего. Не будет. Все.

– Он изменил?

– Просто ушел, как сейчас уйду я. Без записки, без слов сожаленья. Ты же в курсе, буч, без любви нет и жизни. Просто нет, она отсутствует, потому что любовь это и есть сама жизнь. Пусть теперь и он это знает.

Ветер принес звон колокола. На визг шин они обернулись одновременно, синий маячок выпрыгнул на тротуар, следом фуражки, в них красные, перекошенные злобой лица.

– Эй, а ну слезть с ограждений немедленно!

Как Мишель соскользнул с парапета, Жанна не уловила. Успела лишь вскрикнуть:

– Ой!

Рука его судорожно схватилась за ее голень, скользнула, стягивая брючину, потом ладони в панике дернули за кроссовки, и Жанну сорвало с перил, словно картонку. Раскрыв руки, она полетела навстречу ледяному потоку воды. Что-то щелкнуло в голове, тело автоматически вытянулось в струну, руки прижались к бокам, а подбородок к груди. Жанна зажмурилась и глубоко вздохнула.

Взревев моторами, вынырнул из-за опоры шустрый катер, два спасателя держали в руках круги, третий, в черном гидрокостюме с маской на лбу, бросился в воду. За ним заструилась, скрываясь в воде, веревка.

Человек на мосту в коротком легком пальто, ежась на ветру, достал смартфон и сделал пару фотографий катера, в который втаскивали Жанну, в полуобморочном состоянии. На баке завернутый в одеяло «прыгун» пил что-то горячее, держа кружку подрагивающими руками. Человек посмотрел на часы и набрал номер:

– Ало, простите, что разбудил. Доброе утро. Спешу порадовать, замысел ваш удался, правда, есть небольшой нюанс. Какой? Ваша героиня успела нажать «SOS», и пока ехала наша скорая, подскочила несогласованная полиция. Вы не представляете их метод спасения самоубийц. М-да. Иван с перепугу свалился в Неву. Вот так. И ветер еще некстати. И героиню вашу стащил, или она сама сиганула, не разобрался пока, не в курсе момента. Да мы все тут в полном ауте. Финал достойный, согласен, хоть кино снимай. Ну конечно спасатели наготове, обижаете, мы же профессионалы. Минуту...

Человек сделал паузу, разглядев телефон на асфальте, догадался, что Жанны, подошел быстрым шагом и, пока полицейские обсуждали катер, подобрал и сунул в карман.

– Але, да, Катерина, простите. Понимаю, что получилось супер. Лучше задумки, согласен. Вообще, не беспокойтесь, наши врачи за ней проследят. Максимум насморк, легкая простуда возможна, не более. И еще, по сумме. Прыжок в бюджете не предусмотрен, хотя Ивана готовили. Знаете температуру воды в Неве? Нет? Минус два, у Ивана, между прочим, завтра предпремьерный прогон в «Ленсовете». Не последняя роль, между прочим. Да нормально, теперь сможет в гангстерских сагах без дублера сниматься. Легкий шок получил, а как вы думаете, упасть с девяти метров. Три дня тренировали, как чувствовали, между прочим. Да. Доплата ставки, как и обговаривали. Хорошо, подожду. Да, на тот же счет. Спасибо и вам. До свидания, Катерина Владимировна.

Человек убрал телефон, поднял воротник пальто и поспешил к машинам с мигалками.

Глава 37. Вторая история бабушки Меликки

После происшествия на мосту Катерина поздравила себя с удачным завершением плана «B», весьма рискового и сложного в исполнении. И если на судьбе Жанны это скажется положительно, то и совесть Катерины будет чиста. А вот ритуал нового погружения подруга пройти категорически отказалась, но повеселела, настроилась на какие-то там вершины в Африке.

Ну и ладненько. Катерина отложила смартфон и задумалась. Осталось решить нюанс с платежом, где-то надо было искать эти деньги, и единственная надежда оставалась на мать.

В субботу у матери случилась выставка, но в галерею Катерина не поехала, не хотелось говорить о деньгах на людях, как-то не комильфо. Надо бы дома, за чашечкой чая, когда состояние у художницы после восторженных речей поклонников расслабленное, и мать будет настроена на лирический лад.

И отличным вариантом показался Катерине следующий после выставки день. Воскресенье. Заявиться не с утра, лучшее время – к обеду, дать матери прийти в себя после посиделок с творческой элитой. Отец уйдет на футбол с медиками-практикантами, и они останутся один на один, самое то.

На стороне Андреевского рынка случился воскресный затор, и Катерина выскочила из такси напротив дома с серо-зеленой вывеской «Аптека доктора Пеля и сыновья».

Высокие заиндевелые окна, запорошенный снегом красный камень фасада, фонари на бронзовых завитках. В здании располагался музей.

Она заглядывала однажды. Сердитый вахтер на входе спрашивал документы, большую часть первого этажа занимали офисы. Для прохода в аптеку кивал на высокую дверь. Там властвовали сопутствующие запахи – корвалола, микстур, таблеток. В центре зала за столом, крытым зеленым сукном, восседала кукла в человеческий рост – доктор в очках с растрепанной бородой. Симпатичный, напомнил Катерине сумасшедшего профессора из фильма «Назад в будущее».

На экскурсию Катерину уговорила мать, водила ее во внутренний двор к высокой башне, где на каждом кирпичике белела цифра. Незнакомый чудак в пыльной шляпе вычерчивал круги вокруг кладки, морщил нос и заносил числа в тетрадку. Катерина тогда удивилась:

– Зачем?

– Пытается вычислить проходы в другие миры, – улыбалась мать.

«Мистическая башенка, – подумала тогда Катерина, – не хватает только кольца Саурона».

Чудак шептал, вскинув глаза к небу, на губах пузырилась слюна, и шляпа его шлепнулась в пыль. Катерина на всякий случай потащила мать прочь, от «заклинивших» лучше держаться подальше. Оказывается, таких интересующихся предостаточно, место с историей.

Катерине было неинтересно, а сейчас она знает, для прохода в чужие миры вполне достаточно зеркала. Но ей нравился дом и собственно расположение: пять минут до набережной Шмидта, метро в десяти шагах.

У матери вкус отменный, в квартиру на третьем этаже вел узорный гранит ступеней и витые перила из массивной бронзы.

Четыре комнаты, два камина, которые мать ни разу и не топила. Катерина подозревала, что они не рабочие.

Из окон приятный вид на вытянутую галерею рынка. Ну и музей внизу, и башня Грифонов, естественно. Матери импонировало, что дом упоминается в туристических справочниках.

Катерина подумала, что если квартира останется ей в наследство, то она ее, скорее всего, продаст, не хотелось бы жить на туристической тропе. Помнился еще тот «пускающий слюни» чудак. Хотя здесь красиво.

Мать охотилась за квартирой долго, как назло, в доме ничего не продавалось, и вот пару лет назад повезло. Умопомрачительная сумма, которую мать заплатила не торгуясь, отца реально взбесила.

Катерина скорее искренне удивилась – будто других мест в городе нет. Впрочем, ей было все равно, слышала, что и бабуля поддержала покупку. Дело известное, бабушка Меликки ни в чем матери не перечила и не вступала в споры.

«Интересно, бабуля сюда заглядывала?» – подумала Катерина, выжимая кнопку звонка.

Мать встретила в спортивном костюме, с тюрбаном на голове, а значит, вечером ресторан или театр.

– Привет, милый ребенок, – не касаясь щеки, мать чмокнула воздух губами.

Лицо бодрое, от нее пахло лавандовым кремом. Катерина поднаторела в искусстве распознавания ароматов, тренировалась на колбах и пузырьках, оставленных Меликки, получалось неплохо.

С удивлением обнаружила, что запахи способны передавать настроение. Вот у матери сегодня с ароматом лаванды прорезались в голосе празднично-ленивые нотки.

Глаза цвета зеленого моря внимательны и насмешливы, черная прядь выбилась из-под полотенца, легла на плечо по-хозяйски. Правой рукой мать качала эспандер, держала в тонусе кисть.

– Что ты с утра пораньше? – они присели на широкой кухне светлого дерева, заставленной гипсовыми статуэтками и натюрмортами без рам. Протарахтел на улице грузовик. Мать прикрыла форточку и включила кофемашину:

– Тебе американо без молока.

Не спросила, а констатировала факт. В голове Катерины щелкнул «эфир», но подслушивать собственную мать показалось не слишком этично. Катерина встряхнула кудряшками, словно поправляя челку.

Отрывки мыслей все же докатились: «...Чем я не пример, пятьдесят два, ни единой морщины, ни лишнего килограмма. А эта, небось, круассан по дороге схомячила, вон и крошки на свитере, а потом удивляется – джинсы малы...»

Катерине нестерпимо захотелось стряхнуть невидимые глазу крошки, про круассан мать угадала, уже переваривается. Кофемашина натужно урчала.

– Ну, давай американо.

Хотя кофе вообще не хотелось.

Интересно, а почему бабуля не передала свой дар матери? Мысль Катерины работала в унисон со звуками кофемашины. Или нет, надо спросить по-другому:

– Ма, а почему ты отказалась от предложения Меликки?

Мать отложила на подоконник эспандер, посмотрела внимательно, медленно вытащила и прикурила длинную сигаретку из фисташковой узкой пачки. Потянулся к потолку аромат ментола.

– Ты о Меликки?

– Ну да. Почему ты дар не взяла?

Они не говорили об этом. Катерина предполагала – мать в курсе событий, ну, хотя бы в общих чертах. По телефону о таком не спросишь, а встречи редки, если только Катерина сама не заскочит.

– Не мое это, да и потом, она мне не предлагала, речь только о тебе шла.

Мать села на стул, обитый пупырчатой кожей, уперлась руками в колени и стала похожа на портрет Меликки, что висел в зале за стеной.

Бабуля там в искрящемся ярко-желтом платье, похожем на подвенечное, сидела на растрепанном пне на фоне зеленых елей и изумрудной травы. С распущенными волосами, возложив руки на колени.

Катерине казалось, что картина напоминает кадр, обработанный в Фотошопе, настолько яркими красками играла мать на холсте. И на вид Меликки там двадцать, и глаза брызжут радостно зеленью, будто мать рисовала ее с натуры, прямо на той поляне. Правда, на картине нет озерца, ну и без него Меликки выглядела прекрасно.

А вот портрет дочери мать себе не оставила, и Катерина с удовольствием поместила его в спальне. Он был написан в том же, радостно-возбуждающем стиле. Катерина его обожала. А вот отца мать вообще не писала, тот не любил.

– Меликки с самого твоего появления проела мне уши, вот, мол, наследница, провидица урожденная, сердцем, мол, чувствую. Посчитала по своим записям: четвертое колено, все сходится. Я момент передачи оттягивала до последнего, с детства запрещала заговорам тебя учить. Меликки наседала, конечно, но как-то договорились. Сейчас, видно, пришло твое время.

– В смысле – четвертое? – переспросила Катерина, краснея.

Что-то пропустила она в рассказах Меликки, не сопоставила цифры, не догнала. Кофемашина фыркнула в насмешку, выдавив последние капли жидкости. Мать подала чашку дочери:

– Вообще-то, Меликки должна об этом сказать, хотя... могу и я.

Она замолчала. Пускала дым колечками, смешно округлив полные губы.

– Меликки мне почти мать, а тебе точно бабушка, ну или правильнее – пра-пра и далее бабушка, но родная по крови. Ну подожди, подожди, в обморок тут не падай, – затараторила обеспокоенно мать, видя, как заморгала удивленная Катерина.

Но та в обморок не собиралась, просто слегка ошалела. Мать скользнула со стула, открыла форточку, взяла со стола газету, погнала свежий воздух в сторону дочери.

– Да прекрати, мам, я нормально. Просто не осознала.

– А как ты думала, Кать, знающие провидицы, ведуньи, или колдуньи – если тебе больше нравится, хотя данное определение не совсем правильное – нашими измерениями живут? Нет, конечно.

– Да вроде как понимаю, – сказала Катерина. – Шаги иные у них, знаю, ма. Бабуля выдала мне невероятно красивую стори про Укко и леденец. Так подала шикарно, прямо как сказку. Я в голову не взяла про момент с французами, что война начиналась. Даты не сопоставила.

– А-а, – протянула мать.

И, затушив сигарету, усадила свое гибкое тело на стул. Отпила кофе:

– Это да, 1812-й год был. Что еще она выдала кроме Укко?

– Ну, про обучение, а потом все мазком – дворцы, Петербург, леса, духи.

– Рассказала прилично. Отец твой, к примеру, и малой части не знает, но ему и не нужно. Правда, я чувствую, – мать перешла на шепот, словно в соседней комнате отец приложил к стене ухо, – что он догадывался о странностях Меликки, именно поэтому подсознательно дистанцировался. За всю жизнь я только раз смогла его в деревню зазвать, и то, когда молодые были. И хватило его на две ночи. Сбежал, – мать хихикнула, будто вспомнила что смешное.

– Ну да ладно, про квартиру мою не вспоминала Меликки?

– Нет. А должна? Про Питер упомянула вскользь, в сентябре еще, в первый приезд. Мол, жила в одном доме, богатые люди, пятое, десятое. Подожди...

Катерину, как осенило: «Вот дуреха, как же сразу не догадалась».

– Ма, этот дом, что ли? Она что, с доктором зелья варила?

– А ты догадливая, – расплылась мать в улыбке. – Думаешь, зря я пять лет за квартирой охотилась в этом доме? Это практически история рода. Меликки лично просила. Она тут любовь закрутила с доктором, страсти разворачивались, книгу писать можно. Почти детектив. Когда приходила в гости, так внизу стены башни наглаживала: воспоминания, видать накатили. На экскурсию заглянула в аптеку, в подвалы ее водили, я уговорила владельцев, ну, ты понимаешь.

– Фига, какой коленкор, – Катерину передернуло от предчувствия мистического в рассказе матери, мурашки по рукам поползли.

Ладони подстыли, что верный сигнал волнения. Обождут деньги, узнать про судьбу Меликки куда интереснее.

– Ма, рассказывай историю, раз начала, я не засну теперь.

Мать улыбнулась, настраиваясь на продолжительный разговор, выщелкнула сигарету.

– Меликки в то время на Невском жила, известностью как ясновидящая пользовалась необычайной, карьера была на пике. На престоле Александр Третий, хорошие времена, спокойные. К бабуле просвещенный люд хаживал по расписанию, в те времена сарафанное радио почище айфонов работало. Говорила, сам Третьяков из Москвы приезжал, узнавал про будущее галереи. Верещагину – художнику, ну, знаешь его? Нет? Ты что? «Апофеоз войны» помнишь, тот, с черепами? Он писал. Она ему об эпизоде на Русско-японской войне рассказала, предупредила, чтоб от участия воздержался, и из Порт-Артура заранее съехал.

– Ничего себе, а что с ним? Погиб?

– Вместе с адмиралом на корабле взорвали. Да, еще Менделеев заглядывал. Подозреваю, Меликки раскрыла ему часть таблицы.

Мать засмеялась, похвастав ослепительной улыбкой – год назад сделала протезирование винирами, и Катерина по-хорошему ей завидовала.

– Лишь военных не терпела Меликки, не принимала никогда, оттого к высшей знати доступа не было. Ладно, вернемся к нашей истории, про дом доктора, собственно. Заявился как-то к ней симпатичный студент, безусый, опрятный, костюм без единого пятнышка, сорочка белая, говорил вежливо, но кашлял, словно из бочки, и глаза красные, будто гноятся. Меликки болячек не опасалась, да и студента ей стало жалко, рекомендации принес от приятных людей, Александром назвался. Запал бабке в душу. Она в то время красавица была, ты портрет ее в полный рост помнишь? Ну вот, тогда сможешь понять, почему и студент в Меликки влюбился.

Просит студент: «Погадайте на дальнюю дорогу, отбываю учиться в Германию». А Меликки к тому времени в силу вошла, обходилась без зеркала. И видит его обоз, в Польше застрявший. И самого его, харкающим кровью в грязной кровати. Говорит студенту: «Вижу, папаша ваш немецкого роду-племени, хиромантией увлекается, хотя пустое это занятие. Такая-то ваша фамилия. И на первом пороге судьбы показано вам, молодой человек, умереть от чахотки вдали от родины. А болезнью вас заразил управляющий, вы его при детишках выругали, и он не простил. Однако я и второй путь вижу».

Катерина схватила мать за руку:

– Подожди, как второй? Получается, можно увидеть разные варианты? Мне Меликки об этом не говорила.

Мать пожала плечами:

– Это ты у Меликки спроси, мастерство приходит с опытом, с практикой, как и в обычной жизни. Тебе ли об этом не знать. Ты, считай, на испытательном сроке, не время еще.

– Ну да, – Катерина погладила руку матери, извиняясь. – Так что там дальше с этим студентом?

Мать стряхнула пепел в хрустальную пепельницу:

– И открыла ему Меликки видение, где он профессор, дворянин и «Поставщик Императорского Двора». Студент на колени бухнулся, руку Меликки целует, глаза округлил: «Не желаю, говорит, умирать, жениться на вас желаю». Смешной. Бабуля в него и втюхалась, как вы сейчас говорите. Напоила его отваром. Несколько суток провалялся в ее комнате Александр. Домой отправился, а его не узнать, щеки – кровь с молоком, взгляд энергией пышет. В общем, влюбился студент, по два раза на дню к Меликки заглядывать принялся, все наговориться не мог. Уже и в Германию путешествовать не желал, а Меликки ему говорит: «Вижу, быть вам профессором после возращения. А вернетесь, мы с вами поженимся, и уверяю, получите дворянина и право на собственный герб. Я вам и девиз подобрала: „NITIMUR IN ALTIUS“, что с латыни значит „Стремимся к высшему“». Александр так и сел, а бабуля смеется: «Поезжай, все хорошо у нас с тобой случится. Только Гессенской мушки остерегайся, чтобы не укусила, проклятая».

Вернулся он спустя годы. Заявился к Меликки, та цветет, словно сутки прошли. Он с места в карьер: «Поехали жить ко мне, я уже и квартиру для нас выпросил». Меликки рассердилась, может, какой знак углядела. Ты, говорит, меченый, мушка тебя укусила, не могу теперь замуж, меня небеса накажут. Так он в объятья ее схватил, и поплыла Меликки в нирвану, как бы сейчас сказали. Переехала спустя сутки.

Обучался Александр в Германии по врачебной части, приехал не студентом, а доктором. Свойства мочи постигал на чужбине и влияние ее на органы, но основной интерес к вопросу мужской силы имел. Теорий, основанных на применении трав, несметное количество выстроил. Тазами крапиву да бузину вываривал, средство выискивал, что мужской стебель сделает крепче камня.

– «Виагру» изобретал? – фыркнула Катерина.

– Да я смотрю, ты просвещенная, – не удивилась мать. – Но не смейся, в таком средстве в те времена большая нужда имелась. Телевизора нет, социальные сети практиковали в трактирах да кабаках, а сексуальные игры в полном ходу, ты историю-то почитай.

Меликки с детства в травотерапию была влюбленная, давай помогать доктору, в раж вошла, что и Александр удивлялся. В деревню моталась, организовала сбор трав. Обозами в Петербург полынь, иван-чай да боярышник доставляла. Лично по лесам коренья рыла, известные только ей. В пристройке, что сразу за башней, доктор поставил лабораторию. Крема там варили, омолаживающие пилюли из трав.

Человек под сорок работало, все семейство при деле, а Меликки там главный алхимик, как сейчас бы сказали.

Слава Алексашки – так Меликки его звала – впереди паровоза бежала, и титул дворянина вскорости получил, и табличку «Поставщик двора» на фасаде прибил, ну ты видела. И все бы ничего, да главная идея Алексашки не реализовывалась, не получалось средства для мужской силы.

Меликки на целый трактат ему по моче разного наговорила, и крем от возрастных изменений для лица по «запретным» рецептам сварила, дамы великосветские в очереди дрались.

Пилюля для потенции не получалась.

Ну вот, однажды доктор притащил с Новоалександровского рынка, что на месте бывших винных складов организовался, летучих мышей. Не живых, мумифицированные трупы в мешках. Здоровенные твари. Мужики за гривенник едва доволокли с рынка-то, извозчики подозрительный груз не брали, уж больно воняло.

Доктор пьяненький, но довольный. Песни распевал на немецком об удаче трубочиста, что-то в таком духе. Говорил, эти славные твари – из Индии, из недр пустыни Тар. Сторговался, мол, с солдатиком с английского брига. Англичане в тех местах открыли пещеры, золота накопали и мышей захватили для интереса. Говорили, что размножаются они в тех местах – спасу нет, прямо как кролики. И мясо вкусное. Но вот эти в дороге издохли.

Александр-то фармацевт[ML14], задумал получить из мышей сыворотку мужской силы. Меликки в шутку, конечно, предложила тварей к жизни вернуть, а на пилюли свежую сперму пустить. Она пошутила, а доктор ночей не спал, с просьбами лез к Меликки. Ну и пошла провидица на поводу у любимого. Вот так-то, котенок...

Мать сделала паузу и внимательно посмотрела на дочь:

– Страсть порой разум застилает, что ничего и не видишь, а потом каяться поздно.

– Это ты к чему сейчас?

– По поводу твоего Кирилла.

Матери бывший не зашел со знакомства, это Катерина помнила. Правда, считала, что с мужем ей, Катерине, жить, и радости, и горести делить пополам, но полновесную встречу с родителями оттягивала до последнего.

– Проехали, ма, Кирилл в отставке давно.

– Ну и правильно, – мать раскраснелась, сняла полотенце, рассыпав по плечам угольно-черные волосы. – В общем, оживила те экспонаты Меликки. Такое сотворить понадобились иные силы, с другой стороны, темные, а это для ведуньи светлого лика непростительная ошибка.

– Ничего себе! Миф прям какой-то.

– Не то слово, котенок. Но все гораздо серьезнее. Доктор настолько обрадовался живым мышам, что поселил тварей в подвале башни, переходов там тьма, заблудиться можно. Выгородили мышам место, и запустили процесс размножения. Да только приплоду нет. Две твари, как неприкаянные, друг от друга носы воротят, не желают сходиться. Доктор обратился к ветеринару, выяснилось – два самца это. Вот такой вот плевок судьбы.

Александр с горя напился и выпустил тварей через трубу. Говорил, позволил им крылья размять, не исключено, что свободу даровал, но доподлинно неизвестно. Те полетали полночи, да вернулись к утру с набитыми брюхами. Где, что и как, в тени ночи осталось. В общем, зачастил выпускать их доктор, как бы сейчас сказали, ослабил контроль за наблюдаемыми объектами.

Бродячие собаки в округе исчезли, да и попрошаек-нищих заметно поубавилось. А мышки подросли и окрепли, отрастили зубы и крылья под метр.

И тут в один день у входа в аптеку образовалась толпа, едва не начали окна бить. Ночью водоноса сожрали; то ли драконы, то ли грифоны. Непонятно, что там из башни вылетело, но трактирщик лично видел крылья и зубы в свете луны.

– Пипец! – Катерина прикрыла ладошкой рот. – И что бабуля?

– Толпу разогнали жандармы. Верховный старец Укко в ту же ночь Меликки в деревню отправил на вечное поселение, в ссылку по-нашему.

Мышей, которых местные за грифонов принимали, перевел на свою территорию, что добру зря пропадать. На Алексашку забвенья наслал, чтобы тот только с мочой экспериментировал.

Со временем про Меликки забыли, сошла звезда бабули, но дар остался на местном уровне, без рекламы. Вот так-то. Ладно, доча, заболталась с тобой, скоро мастер придет, маникюр-педикюр. Как у тебя бизнес работает, кстати, все забываю спросить.

– Нормально бизнес, – вздернула плечами Катерина.

Не отпускали мысли о летучих мышах, ищущих прохожих в ночи.

– Это какого же они были размера?

– Кто? – не поняла мать.

– Мыши эти. Летучие.

– Да откуда я знаю, зайди вон в аптеку, там слева в нише статуя, морда страшенная. Говорят, Алексашка перед смертью образ их вспомнил, рисунок набросал, просил отлить из бронзы.

– Ух, – поежилась Катерина и решила сказать о главном. – Мам, ты можешь одолжить денег? Попала я тут с одним мероприятием, рассчитывала на одно, получилось в два раза больше... Отдам, когда ограблю банк...

– Могу, ты же знаешь. Сколько надо?

– Ну прилично, двести тысяч.

Мать удивленно взглянула на Катерину.

– Двести? Во что ты вляпалась, моя девочка?

– Ну так, непредвиденные расходы на театральную постановку. Человека спасала.

Глава 38. Противостояние

Катерина видела синюю гладь сонного озера с бахромой зелени по берегу. Солнце еще не взошло, с воды тянулась пленка тумана. Тихо, благостно, хорошо.

Щурится на поплавок Фил в белых одеждах, отпустил весла старой лодки, в руках удочка, вид безмятежно-счастливый.

Катерина облокотилась на нос, трогает прохладную воду, на голове венок из желтых шапочек мать-и-мачехи. Вдали наливается розовым небо.

Черная ворона выпорхнула из ближних кустов, выписала дугу над водой, спланировала на корму, зацепилась когтистыми лапами за край доски, щелкнула клювом.

И сказала шершавым голосом Меликки:

– Поговорить бы срочно, котенок. Сможешь к вратам приехать?

Катерина проснулась мгновенно, на часах три ночи. Никогда Меликки не приходила во сне, да еще и в образе птицы. К чему бы это...

Катерина полоснула водой лицо, собралась на скорую руку, на такси по спящему городу до салона добралась за двадцать минут. В дверях встретила Анна, губы синие, будто замерзла.

– От Волкова новости есть? – спросила Катерина первое, о чем думала всю дорогу.

Помощница мотнула отрицательно головой.

– Меликки тебя ожидает.

В массажной запах хвои и воска, Фил в ванной, словно задремал после долгого дня, зеркало, все на своих местах. Катерина выдохнула с облегчением. Присела к зеркалу, прочитала заговор, откинула шелковую ткань. Поверхность подернулась дымкой.

Опершись на посох, Меликки ожидала ее на поляне, вода озера безмолвно отражала словно нарисованную фигуру с прямой спиной, серость неба и кромку деревьев. Ни ветерка, ни шороха вокруг и ни звука.

– Привет, бабуль. Не спится тебе посреди ночи.

Та в ответ развернулась вполоборота, пожевала сухими губами. Глаза у Меликки непонимающие, виноватые:

– Плохая новость, котенок. Недосмотрел Степан за твоим бывшим возлюбленным, пропустил изменения, а может, не знал. Теперича тебе самой исправлять все придется.

– В смысле? – выдохнула Катерина в волнении. – Что значит – недосмотрел, случилось что с Волковым?

– Боюсь, что да. Призвал Укко Степан Макарыча. Ты сейчас о другом думай, противник твой в силе прибавил, за тобой придет – чувствую это. И вероятно, в ином обличье. Решила тебе в помощь «пташек Хийси»^[35] отправить, да ты их знаешь, знакомцы твои, шершни.

– Хийси, шершни? Опять?

Катерина покрылась мурашками, при упоминании о насекомых в памяти всплыл эпизод из детства: тропа за околицей, холм, похожий на муравейник, потерявшая сознание Жанна, топор и окровавленная колода. Тут же заныл, словно живой, мизинец.

Катерина потерла шов, неожиданный разговор получается.

– Не бойся, они для тебя свои, не тронут, а для Кирилла в самый раз будут. Уж если Степан с ним не справился, знать, твой бывший сильный в новом обличье.

– В каком новом, о чем ты? И что значит «Макарыч не справился»? Ничего не понимаю.

В голове Катерины все смешалось. Что за напасть, в кого мог обернуться Кирилл, это же обычный человек, пусть энергетический вампир в некотором роде, это же условность, не более.

Это она провидица, с мистическими представителями контактирует из самого зазеркалья, но Кирилл каким боком?

Катерина представила, как Волков кусает Кирилла, и тот оборачивается собакой, маленькой, злобно тявкающей, писающей от страха и жутко вонючей.

Или, может, бывший окончательно оскотинился, превратился в жирную свинью, ходит по Невскому и хрюкает недовольно.

Катерине стало смешно. Она не против такого перерождения.

Голос Меликки вернул Катерину в реальность.

– Я не знаю, котенок, почему не справился Волков. Не вижу Кирилла, тьма его покрывает. Заступница имеется у него, хозяйка, правда, не из нашей епархии. Но Кирилл нуждается в тебе сильно, напролом шагает, словно в тумане, потому дам тебе трех «пташек», схоронятся под накидкой на раме, в нужный момент призовешь. Трех укусов будет достаточно, чтобы его обездвижить. У вас с Айно останется полчаса на обряд переноса боли.

– Хорошо, поняла, – ответила Катерина.

Знать, на горизонте реально непростой поворот, раз Меликки обеспокоена. И тут Катерина озвучила мысль, которую вынашивала давно:

– Бабуль, если Кирилл в новом обличье, может, ружье надо? Ну, которое пулями усыпляющими стреляет. В зоопарках, слышала, такие используют. Отец поможет, у него знакомый – ветеринар. И обойдемся без насекомых, а?

По правде сказать, Катерина не могла представить себя с ружьем и пользоваться им не умела. Волков сумел бы помочь, на то и рассчитывала.

– Котенок, ты меня будто не слышишь, оставь придумки. «Пташки Хийси» твари безжалостные, само «порождение болот», работу сделают на «отлично». Посмотри в записях заговор для шершней, я надиктовывала. Близко он, чую сам придет, будь осторожна.

Зеркало поплыло пятнами, и прежде, чем померкнуть и вернуть образ Катерины, сидящей в кресле, из серебряного пятна в углу сверху, будто взламывая амальгаму, начало пробиваться нечто черное, мохнатое, с устойчивым низким жужжанием.

Катерина подскочила с кресла, отступила на шаг – с детства терпеть не могла все это летающее, жужжащее. Особенно после происшествия с Жанной.

Позади тронули за рукав. Катерина вздрогнула. Анна, вывесив полумесяцем уголки рта на круглом лице, указала на лопатку с тиной из ванной.

– Протяни ладонь, пташек болотных приручить надо, показать, что хозяйка.

Катерина послушно подняла руки. Звук из зеркала нарастал. Вырвался из зеркальных объятий первый шершень – мохнатый, похожий на кусок угля, покрытый зеленой плесенью. Выбрался и завис, наблюдая. Катерине показалось, от него пахло помойкой и перегноем.

– Почему они болотные, Ань? Шершни в лесу живут, разве нет?

Анна обильно смазала тиной ее ладони, свела лодочкой.

– Обычные, может быть, и в лесу, а эти особенные, на болоте в трясине прячутся, жрут утопленников, оттого и яд страшен. На поверхность по зову выходят, будь аккуратна с ними.

Раздался треск, и вывалился второй мохнач, чуть крупнее первого, и гудел злее. За ним и третий, величиной с сигаретную пачку, с пепельным налетом, то ли старый, а может, и главный.

Таких Катерина еще не встречала, совсем не те, что покусали Жанну на даче. Те были крупнее шмелей, а эти действительно словно обожрались покойничков, вон как брюшки лоснятся.

В ночной тишине мохнатые насекомые гудели подобно трансформаторной будке. Спину Катерины прошиб пот: ничего себе помощники, а если ее не признают? В голове полоскались обрывки заговоров, да нужные не находились. Пташки приблизились вплотную к ладоням, и Катерина разглядела их большие черные головы и шевелящиеся усы. Показалось, что у пепельного глаза блеснули зеленым.

Шершни сели на ее ладони, задергали усами по тине, потыкались в кожу. Спазм сдавил Катерине горло, жутко хотелось орать. Руку жгло от прикосновенья усов, неприятно щекотали кожу лапки. «Пташки» оказались увесистыми, словно камешки, и Катерине захотелось скинуть прочь насекомых, прихлопнуть тетрадкой и никогда больше не видеть, но Меликки заявила – друзья. Пришлось терпеть. Катерина вздрагивала от омерзения, ощущая их запах.

Признав Катерину, шершни с протяжным гулом поднялись к потолку и спустились на деревянную раму зеркала. Пристроились сбоку и замерли, подобно мохнатым шишкам. Анна накинула сверху покрывало, а Катерина бросилась отмывать руки.

Возвращаясь домой и рассматривая из окна такси заметенные снегом улицы, Катерина раздумывала над словами Меликки про шершней. Помощь их будет бесценна. Ну а вдруг не помогут, бабуля не сказала, к каким силам обратился Кирилл.

Катерина снова вспомнила про отца и запойного ветеринара Костю, что работает в зоопарке. Может, на всякий случай попросить транквилизатор для мощных животных, ну типа на лошадь или слона.

«Кирилл ведь тварь крупная, – усмехнулась Катерина, – под девяносто кило весом».

Прошел день, другой, Кирилл все не объявлялся, и Катерина жила в ожидании. Вечера и ночи проводила в тревоге, плохо спала. Снилось, как бывший пробрался в салон и топит беззащитного Фила в вонючей болотной жиже. Филарет упирается, вскидывает ноги, судорожно хватается ладонями за край ванны, но силы неравны. Кирилл с физиономией, наполненной яростью, испускает звериный рык и тело любимого Фила исчезает в вонючей тине.

Катерина подскакивала, отирая испарину со лба. Вот глупая, помещение в ночь стоит на охране, и ее оповестят, случись подобное проникновение.

Да и Анна дежурила по ночам.

Никто не мог знать, сколько продержится Фил в грязевом растворе. Помощница утверждала, пролежит и века, если тело втащить в зазеркалье, в само болото.

Так ведь для живых обратного хода нет. Только для избранных.

Слово Катерине не нравилось, пафосное какое-то, привыкла читать его исключительно в фэнтезийных книгах да сказках, ну и в фильмах проскальзывало, конечно.

Она не предполагала, что это прилагательное будет применимо к ней лично. Но вот коснулось, и по многим параметрам выходило, она девушка «непростая». Дар имеет. Пока недоразвитый, но то временно, она старается, и обряд посвящения прошла, и вернулась живая. Так что все сходится – «непростая».

Беспокоила странная мысль: а если Кирилл улетит куда-нибудь в Таиланд, Индию или Шри-Ланку? Катерина помнила, как восторженно рассказывал он об Азии.

Вот и что она будет делать? Кирилл предполагался единственным кандидатом. Тут же вспоминала, как бывший горевал о проблемах с загранпаспортом, и успокаивалась. Никуда он не денется, она ему нужна, как и он ей, цели вот только разные.

Потом она вдруг решила написать ему СМС-ку. По-женски простую, наивную, возможно, и не поверит, ну а вдруг сработает?

Ловить, так на живца, на приманку. Единственное, себя в позиции червяка ощущать неуютно, да сколько уже ждать можно, Новый год на носу.

В обед субботы в салоне отключили электричество. В здании сделалось темно, вырубились телевизоры, перестала звучать музыка, жужжать фены и мастера заругались в голос.

В соседних домах свет горел, и администратор насела на телефон. В электросети попросили не беспокоиться, мол, ищут причины.

Но Катерина почувствовала: это знак, если до вечера не наладят, значит, Кирилл заявится к ночи. Она отпустила мастеров, рассыпалась в извинениях перед клиентами, зажгла в кабинете свечи и повторила заговор для шершней.

В восемь вечера возле входа тормознула машина, и Катерину пробил – мандраж ну вот, началось. Нет. Оказалось, такси высадило молодую парочку.

К этому времени подоспела Анна. В десять густой снег залепил небо, с проспекта исчезли прохожие, заметно поубавилось и машин.

Свет так и не дали, в электросеть не позвонить, телефон разрядился.

Они с Анной выпили холодного чаю, вспомнили Степан Макарыча, и тут в холле словно разбилась лампочка. Потянуло стылым сквозняком по ногам.

«Гузель, наверно, дверь не закрыла, а я не проверила», – подумала Катерина, со свечой в руках выглядывая из кабинета.

В заснеженном пальто Кирилл сидел на диване, с модных остроносых ботинок натекли лужицы талой воды. Густые залитые лаком волосы, схваченные резинкой, немигающий взгляд из-под прилизанных бровей, резко очерченные скулы.

«Будто морщины ушли, – подумалось Катерине, – разгладились, помолодел. Только румянца нет на щеках, бледный, а может, темно – свеча горела неровно».

В ногах его стоял объемный черный пакет. Увидев Катерину, крадущуюся со свечой, Кирилл не улыбнулся, не встал, не пошел навстречу, просто сидел и ждал, упершись потухшим взглядом в пол.

– Ну вот... Малыш... Свиделись.

Ее насторожили длинные паузы между его словами. И тон безразличный, сухой, без эмоций. И голос, будто и не его.

– Подарочек... Для тебя... Катерина.

Катерина пыталась подключиться к его эфиру, но тщетно: ни мыслей, ни всплеска эмоций – пусто. Шуршит, словно ветер в проводах.

Странно, она не встречала людей, кто умел бы пользоваться защитой, не считая Волкова, но это и не совсем человек.

Она повела носом, Кирилл обычно предпочитал сложные парфюмы: терпкий дух коньяка из дубовых бочек, плотные ароматы кожи, насыщенные запахи сигарного листа, а пробивалось зловоние плесени.

Он медленно развязал пакет. Движения угловатые, заторможенные. Куда подевалась его былая гибкость?

Катерина разглядела изжеванные, в красных рубцах ладони. Ничего себе, кто это его покусал, Степан Макарыч?

Распутав наконец подмороженную веревку, Кирилл вытряхнул содержимое пакета неуклюжим движением. Седая голова волка с оскаленной пастью и запекшими сгустками темно-рябиновой крови глухо ударилась о мраморный пол. Перевернулась и застыла, уткнувшись клыками в плитку. Невидящие глаза затянуты пленкой.

Катерина охнула, ноги дрогнули, она едва удержала свечу, судорожно схватилась за спинку кресла. Присела на край, подсвечник бухнула на стеклянный стол. Бедный Волков, неужели Кирилл смог одолеть оборотня? Она бы не поверила никогда, но оскаленная пасть с кривым рядом клыков красноречиво говорила ей об обратном.

Понятна теперь грусть Меликки и беспокойство Анны. Ужасная смерть. Но за что?

В желтых отблесках свечи лицо бывшего напоминала бездушную маску, ни единый мускул не дрогнул. Кирилл отбросил в сторону пакет и развел тяжело руками:

– Кто... ты?.. Кого... ты... прислала?

И смотрел на нее не моргая. Катерине показалось, взгляд его скользил в глубину зала, туда, где из приоткрытой двери высунулась встревоженная Анна.

– Чувствую... не... одна... ты. Мне... нужен... проход... Меня... ждут.

– Какой проход, Кирилл? О чем ты, я не понимаю. И что это за охотничьи трофеи, к чему?

Катерина взяла себя в руки, пыталась шутить. Пламя свечи плясало от сквозняка, страх сковывал Катерине волю, хватал за горло, сдавливая тисками гортань. Она старалась говорить медленно, в тон ему.

Как он узнал про зеркало, зачем ему выход во владения Укко? Вопросы кружились медленно, словно снег за окном, их глотал страх, заливая липким потом подмышки.

Вот ведь сволочь, и к чему теперь медлить, не допустить к зеркалу, три укуса, и у нее полчаса на перенос боли. Время выпускать «пташек».

Она напрягала память, вспоминая магические слова, но будто отупела от едкого страха. Всплыл в голове заговор от глазного ячменя и простуды, от болезни сердца, поноса и перелома костей, от укуса бешеной собаки, приворот на любовь и отворот от сглаза. Даже заговор от тоски вспомнила ни к селу ни к городу! Но про шершней не вспоминалось. Кирилл тяжело встал.

– Мне... пора... где... проход.

Катерину захлестнула волна паники: а если она не вспомнит, Кирилл и ее убьет, как растерзал прагматичного и бесстрашного Волкова. Или высосет из нее энергию заодно с кровью. И ее, и Анны. Кто он, в кого превратился?

Пока она видела образ привычного Кирилла, точнее, его оболочку, но внутри скрывалось нечто другое, жуткое. Но что именно, она понять не могла.

«Собраться и успокоиться», – шептало сознание.

Медленный вдох, задержка и через нос затяжной выдох.

Продолжительный вдох, задержка и на счет десять – неспешный выдох.

Много лет назад она ходила на пилатес, и сейчас выплеснулись эти простые правила. Успокоиться. На секунду прикрыть глаза, чтобы не видеть бездушную маску лица Кирилла и голову волка в запекшейся крови, от которой спазм в горле выдавливал слезы.

Медленный вдох, задержка. «Пташки Хийси». Шершни. Заговор, молитва. Какие там слова, предложения, буквы? Гребаная память, куда все провалилось?

Кирилл, не замечая нашептывания Катерины, медленно перебирая ногами, поплелся в сторону кабинета. Она нарисовала в воздухе крест движением свечи. Пламя запрыгало, затрепетало. У нее щелкнуло в голове:

– Пойду путем-дорогою в дальнее болото. Там камень лежит, с под него шершень глядит. С под лазаря-камня позову. Шершни вылетае, Кирилла поедае, все притци призоры, вспурены переломы.

Вспомнила, ура, она вспомнила, ликовало сердце:

– Тебя, окаящего, не велено здоровлять, велю покусать. Тебя, окаящего, велю в сон вогнать. Закрещу крестным знаменем. Небо – ключ, земля – замок. Ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Кирилл стоял в кабинете, и она видела в полутьме в отблеске уличного фонаря его внушительную фигуру. Анна открыла настежь дверь массажной, выпуская мохнатых шершней.

И Катерине показалось, что они огромные. Ну, главное, выпустила. Молодец, догадалась. Теперь должен сработать заговор.

Шершни загудели, закружились в кабинете тенями, скользнули по потолку, ударились о стекло. В дверь полетел стул, хрустнули о плитку часы, свалилась клавиатура с поверженного стола, звякнул растерянно экран монитора, крякнула осколками стекла настольная лампа. Сдавленный рев Кирилла бился о стену.

«Да и бог с ней, с мебелью, и монитор новый куплю», – шептала Катерина, не в состоянии сдвинуться с места.

Не следует соваться туда, где такие силы столкнулись. Тяжело дыша, она ждала, вжавшись в кресло, сама не зная, чего. Заговор мощный, три укуса – и паралич. Главное, чтобы не больше, тогда не успеть. Надо же, болотные шершни, она про таких даже в сказках не слышала.

И тут разом все стихло. Потом послышался грохот, будто шкаф завалился. Ну, может, это Кирилл повержен? Пойти одним глазком посмотреть? На цыпочках, держа перед собой свечу, Катерина ступила вперед. Из массажной вынырнуло круглое лицо Анны:

– Случилось?

– Надеюсь.

На полу, в обломках мебели, разбитого монитора и покореженной клавиатуры лежало тело в распахнутом черном пальто с длиннющими, как у орангутанга, руками, что доставали почти до колен. Уродливые ладони с четырьмя скрюченными пальцами. Желтые, широко раскрытые глаза сведены максимально близко к переносью и уставились в потолок. Челюсть, как у оборотней из фильмов ужасов, выпирала оскалом зубов.

Волосы того, кто еще пару минут назад был Кириллом, висели клоками, часть их разметалась по грязному полу. Из прижатых к черепу ушей натекал черный гной.

«О, ужас!» – Катерина закрыла рукой нос и отпрыгнула в сторону.

Грудь существа в одежде Кирилла неестественно вспучивалась, натягивая тонкий кашемировый свитер, и медленно оседала. Он дышал, выдавая гниль выдоха сквозь раскрытые зубы. Смердело, словно на полу валялся кусок тухлого мяса.

«Живой», – с облегчением выдохнула Катерина.

Свеча в руке задрожала, и тут подали электричество. Свет залил комнату. Да лучше бы не давали. На груди Кирилла восседали два шершня, она успела разглядеть узкие зеленые глаза на уродливых головах. Еще один медленно выполз из штанов, морда будто в крови.

И Катерина поняла, что у нее проблема. Меликки не объяснила, как загнать шершней домой, в зазеркалье. Работу они выполнили, но, похоже, собрались еще и поужинать. Катерина подхватила рыжее полотенце из зала.

– А, ну брысь отсюда, летите к себе на болото, – она грозно замахнулась на них полотенцем.

Тело Кирилла нужно было самой. Ее действия выглядели более чем странно, она понимала, но терялось драгоценное время. Анна замерла в замешательстве, не ожидала столь резкого подхода к жестоким «пташкам».

Шершни, недовольно жужжа, поднялись в воздух и, минуя оцепеневшую Анну, скрылись в массажной. Гул стих. Катерина включила на смартфоне обратный таймер.

Двадцать восемь минут истекали секундами.

– Анна, живее, за руки, за ноги, – Катерина отставила ненужную уже свечу и подхватила тело Кирилла за щиколотки.

Анна взялась за несуразно длинные, страшные руки. Поморщилась, пальцы существа скрючились.

– Раз, два, взяли, – скомандовала Катерина.

Они едва смогли оторвать тело от пола, оно оказалось тяжелым. Пришлось тащить волоком за ноги. Перетянули с трудом в массажную. Шершней не видно, покрывало с зеркала сброшено, поверхность затянута рябью.

«Улетели – уже хорошо», – подумала Катерина, сейчас беспокоило уходящее время, обряд требовал подготовки.

Она бросила взгляд на таймер: осталось двадцать четыре минуты.

Десять минут они с Анной вытаскивали тело Фила из грязевой ванны. Отмывали в душевой, обтирали насухо полотенцами.

Катерина держалась до последнего, но увидев тряпку в груди Фила, что закрывала дыру от пули, завыла тонко, по-детски, поджимая губу и шмыгая носом. Слезы текли сами собой.

Никаких следов жизни в нем, ни дыхания, ничего ровным счетом, но и признаков разложения нет. «Будто кукла, – подумала Катерина, – только лицо пепельное и нос заострился».

Снова взглянула на таймер: четырнадцать минут.

А если ничего не получится, что тогда? Заставила себя отбросить тревожную мысль. У нее все сложится, она ведунья-колдунья или кто. Ее бил озноб, успокоиться не получалось.

Тело худого Фила и зловонную тушу Кирилла положили бок о бок. Бывший оказался на полголовы выше Фила и шире в плечах, для обряда с Кирилла пришлось снять одежду. Катерина старалась не смотреть на его оголившуюся грудь, поросшую седым жестким волосом. Кое-как согнули уродливую руку и вложили в четырехпалую лапищу Кирилла ладошку Фила, словно детскую, с аккуратно подстриженными ногтями (Анна за ними следила).

Катерина покосилась на таймер: двенадцать минут.

Зажгли свечи и поставили в головах и возле каждой из ног. Пять минут понадобилось Катерине, чтобы трясущимися руками намешать в ведре смесь по рецепту из тетради, ею требовалось обмазать тела. На грудь Фила Катерина дополнительно положила тины. Лопатка для торта из кухни то и дело выпадала из рук.

На таймере осталось всего семь минут.

– Мы успеем, – успокоила ее Анна. – Не торопись, не напутай порядок действий.

Во блин, ну, раз Анна говорит, значит успеем, она человек опытный. Хотя в то, что ее помощница – человек, Катерина слабо верила, а узнать правду желания не приходило. Всему свое время.

Катерина встала на колени в головах у мужчин. Положила на закрытые веки Фила два пятака времен СССР, купленных в нумизматическом магазине на Невском. Так написано было в заговоре, два пятака возложить. Речь шла, вероятно, о царских пятаках, да где же их взять.

Свечи затрепетали, тела, вымазанные смесью с острым ароматом гвоздики, казались Катерине неестественными. Так, теперь собственно заговор. Она положила указательные пальцы на монеты, и зашептала, медленно проговаривая каждое слово:

– Солнце на запад, день на извод, хворь с раба Филарета в монету сойдет. Была в глазах чернота, станет божья красота. Из сердца боль – в медь уйти изволь. Была медь красна – станет черна.

Таймер показывал пять минут.

Подушечки пальцев от монет словно нагрелись. Катерина отдернула руки. Монеты на глазах чернели, потерялись выпуклости «копеек», оставив едва видимые пятерки по центру круга. Лицо Фила порозовело, тонкие губы дернулись. Бурая смесь на груди подсохла, пошла трещинами.

Фил шевельнулся, набирая воздух. И задышал. Медленно, едва заметно, но дышал.

Внутренне Катерина возликовала: у нее получалось, получалось!

На таймере осталось всего три минуты.

– Как на груди грязь иссохнет, так пусть и скорбная болезнь сохнет, в мазь войдет, Кириллу перепадет.

На таймере – две минуты и двадцать секунд.

Смесь, возложенная горкой на груди Фила, словно подогреваемая изнутри неким теплом, превратилась в плотную корку.

Листиками лаврушки, размоченными в воде, Катерина прихватила черные монеты, переложила на открытые глаза Кирилла, подернутые поволокой. Смотреть на них было жутковато, почти соединенные в переносице, они напоминали желтый фонарь.

И тут она услышала в «эфире» баритон с хрипотцой. Голос Кирилла.

Будет над землею снег кружится белый,

и плясать весенние дожди

Будет все, как прежде, только что мне делать,

если ты сказала: уходи.

Катерина не могла в это поверить: «Он же без сознания, как?»

Но голос ни с кем не спутать, и эту песню мерзавец любил особенно.

Я писать не буду, я звонить не смею,

Я закрою сердце на замок.

«Сознание его поет, душа. О том, что плещется еще на донышке человеческое? Нет. Не поддаваться эмоциям, не раскисать».

А беда случится, я помочь сумею.

Как помог Катюше Серый Волк.

«Вот сволочь. НЕ трогай Макарыча, мразь».

Катерина заторопилась, погасила эфир, словно пламя, не дав ему разгореться.

– Солнце на запад, день на извод, хворь с монеты на раба Кирилла сойдет. Была в глазах божья красота, станет чернота. Из меди боль – в сердце уйти изволь, была медь черна – станет красна.

Таймер: осталась минута сорок.

Тело Кирилла дернулось, вытянулось, изогнулась дугой, каблуки модных туфель заелозили по плитке, нос заострился.

С монет чернота высыпала пятнами на его бледных щеках, поползла через шею на грудь.

Катерина сдернула лопаткой, словно кусок пирога, ссохшуюся корку с Фила, переложила на широкую грудь Кирилла, пролила сверху отваром чертополоха.

– Пусть и хворь да боль Кириллу перепадет. Будьте мои слова крепки и емки. Небо – ключ, земля – замок. Ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Таймер отсчитывал последние пятьдесят секунд.

Ссохшаяся корка пузырилась, врастая в кожу Кирилла, образовывая лишайное пятно буро-зеленого цвета.

Кирилл приоткрыл рот, напоминавший пасть, дернулся, вскидывая подбородок, и вобрал полной грудью воздух, словно собирался нырять. Шумно выдохнул пепельным облаком.

Таймер ударил барабанами – время!

В тусклом свете свечей Катерина заметила, как шевельнулась рука Фила, освобождаясь от клешни лежащего рядом тела.

– А-а-а-а... получилось, Ань! Ура!!! – заорала Катерина и, прижавшись головой к Филу, заплакала, наглаживая его волосы.

Анна подошла сзади, присела, обняла Катерину за плечи.

– Подымай его, и под душ, – прошептала она. – Промочить надо, привести в чувство.

– А этого куда? – Катерина брезгливо посмотрела на тело бывшего с черными монетами на глазах.

Анна неопределенно пожала плечами, набросила на уродливую голову Кирилла полотенце:

– Куда, куда, скинем в болото.

– Оставьте его.

Меликки смотрела из зеркала внимательным взглядом, губы ее расползлись в усмешке, а голос ровный, будто и не было зеркальной преграды.

– Молодец, котенок, со всем управилась, и шершни тебя слушались как хозяйку. Не ошиблась в тебе. Занимайся суженным, о покойнике не беспокойся, приберут. На берегу Маналы^[36] заждались его воины тьмы Туонена^[37].

И вот что еще, котенок, пакет с останками Стёпы передай мне, пожалуйста.

Глава 39. Мара & Надя

Стена государственной тюрьмы «Фолсом» из серого в разводах камня выглядела внушительно. Сверкнула на гребне стены похожая на рыболовную сеть колючая проволока. Круглая башня, укрытая темно-зеленой металлочерепицей, придавала сооружению налет средневековья, казалось, внутри прячутся рыцари.

«Прямо замок из Диснейленда, а не тюрьма», – подумала Мара, въезжая на пустую стоянку.

Припекало, несмотря на раннее утро. Подстриженный газон вокруг паркинга пожелтел, пошел бурыми пятнами, словно его проела ржавчина.

Мара показала охраннику на входе карточку ID и зашла в тамбур. Выгрузила в отдельный бокс сейфа, втиснутого в стену прохладного коридора, смартфон, сигареты, зажигалку, ключи от машины и косметичку. Закрыла бокс и прошла к ленте рентген-аппарата. В узкий ящик пришлось положить ремень, часы и сумку с запасной одеждой.

Посетителей обязывали иметь дополнительный комплект, не объяснялось, зачем. Мара взяла спортивный костюм. Она прошла металлоискатель и проверку личных вещей руками невыспавшейся служащей в зеленой униформе, от которой воняло подгоревшим попкорном.

Неулыбчивая сотрудница поставила в пропуске отметку – 10–22/ 23.12.2019.

Мара взглянула на часы. Процедура досмотра заняла пятнадцать минут, еще пять она заполняла анкету. На разговор с заключенной под номером семьсот двадцать шесть, Надеждой Парра, отводилось еще шестьдесят.

* * *

На первом допросе Надя почти не слушала дознавателя ФБР. Сиденье стула было жестким, и ее напрягала цепь, связывающая правую руку с металлическим гладким столом. Словно она могла убежать.

Пожилой офицер с отвисшей губой вдумчиво перелистывал лежащую перед ним папку и периодически вскидывал на арестованную усталый взгляд. И задавал вопросы.

В комнате было душно, Надю тошнило. То ли от местной еды, которую стеснялся переварить желудок, возможно, сказывалась тоска, скрутившая сознание в плотный жгут.

В ответ на вопросы она задумывалась, в глазах висела легкая дымка. Она прикрывала веки, и картинки из прошлого прыгали кадрами немого кино.

Вот она в машине, наблюдает в окно пустыню. Раскаленный воздух призрачно колышется над желтыми камнями ущелья. Мануэле, сняв белую шляпу, отирает крупный в испарине лоб, звучно смеется с патрульным, чей карабин свисает с плеча, и словно разглядывает камешки на дороге.

В машине на полную мощность работает кондиционер. Наверно, решил довести пассажиров до состояния ванильного мороженого, и Надя в маечке с обрезанным рукавом реально подмерзла. Муж любит прохладу, и надо терпеть. Она пытается припомнить порядок предсказания Катюшки, показанного в зеркале три года назад.

Как там все было? Перестрелка, в которой погибает Мануэле, или наоборот? Ясно одно, в картеле завелся стукач, федералы их не пропустят, и будет бойня.

Она не помнила, кто первый открыл стрельбу. Кто предатель? Где враг?

Вот Надю знобит от плохих предчувствий. Вот она незаметно достает из лифчика таблетку в виде розового сердечка. Если бы Парра увидел – прибил на месте. Надя улыбается: пусть Мануэле хлещет вонючий виски, как он делает по вечерам, у нее есть кое-что повкуснее. Свое, проверенное, не подведет.

Нет-нет, она не злоупотребляет, принимает исключительно в моменты сильного стресса, как сейчас, например. Она запивает таблетку водой из пузатой бутылки Парра. Какая же гадость этот вискарь, и как его пьет Мануэле? Она закрывает глаза. Сейчас все будет окей.

Oh, my god. Она в сотый раз себе обещает, что эта таблетка была последней. И каждый раз не выдерживает.

Ей кажется, будто где-то играет вальс, она слышала его на выпускном. Это «Вечная Любовь» в исполнении Мирей Матье и Азнавура. О боже, какое счастливое было время! Ее тело окатывает волна спокойствия и радости. Она закрывает в истоме глаза...

* * *

Вопрос: миссис Парра, с какой целью вы убили собственного мужа Мануэле Парра?

Ответ: не хотела допустить доставку наркотиков в США, мне было известно, что патруль коррумпирован. Иного выхода я не видела.

Вопрос: вы открыли огонь из автоматического оружия по агентам Патрульной службы, несколько человек получили ранения. Вы признаете данный факт?

Ответ: я стреляла исключительно в мужа, тут патрульные открыли встречный огонь, я не знаю причины. Возникла неразбериха, я испугалась. Но, возможно, в целях самообороны я произвела больше выстрелов, чем следует.

Вопрос: согласно баллистической экспертизе, вы выпустили более одиннадцати пуль, в Мануэле Парра попала одна. Так вы подтверждаете, что вели прицельный огонь в агентов патрульной службы из автоматического оружия?

Ответ: не подтверждаю. Кто-то стрелял в меня, я палила в ответ, не знаю в кого именно, больше в воздух, опыта у меня маловато. Но агенты коррумпированы – повторяю вам. Я знаю номера их банковских счетов в Пуэрто-Рико, на которые переводились деньги. Вы сможете это проверить.

Вопрос: вы хотите сказать, Мануэле Парра имел с агентами предварительную договоренность о нелегальном перемещении наркотического вещества в особо крупном объеме на территорию США?

Ответ: я больше ничего не скажу без адвоката, хотите знать про связи наркокартеля и агентов, задействуйте меня в программе защиты свидетелей.

* * *

Мара села у стеклянной перегородки, двое мужчин справа от нее оживленно говорили через телефонные трубки с женщинами за стеклом. За их спинами позевывал усатый охранник. Мара узнала Надю, едва та вошла в дверь.

Похудевшая, но ямочки на щеках те же, стянутые резинкой русые волосы, мешковатый, не по фигуре оранжевый комбинезон. И во весь рот улыбка.

Надя села, схватила переговорную трубку, задышала, облизывая пересохшие от волнения губы:

– Привет, лапуль, как я ждала, ты не представляешь. You have no idea, how I was waiting for you^[38]. Ну, рассказывай, лапуль, рассказывай, how are you^[39], как Катюшка, как Жанна? Господи, я же три года тебя не видела, ты даже не постарела особо.

– Спасибо за комплимент, – скривилась в улыбке Мара. – А ты похудела. Кстати, привет.

– Да есть малька, хотя кормят ну очень прилично, лапуль, но стресс блин, la situación no es la mejor^[40].Да это ладно, разгребу, лапуль, the lawyer is quite normal^[41]. Ты расскажи, как там девчонки, как твой Пусик? Прости, Дмитрий Вячеславович. Сама, как, устроилась? Черт, столько вопросов, лапуль, хочется обнять тебя до дрожи.

– Давай либо русский, либо инглиш, на испанском я не секу, – сказала Мара. – Смотрю, наблатыкалась тут, скачешь по языкам, как по прериям.

– Ой, и не говори, лапуль, здесь и китайцы сидят, такие прикольные, я с ними песни пою, а то им скучно, прикинь. Ха, но в основном испаноязычные, на инглише только с соседкой балакаю, чокнутая негритянка, ну, вроде как ладим. Как ты-то устроилась, лапуль, не молчи.

– Да нормально, год как вид на жительство получила, работаю в своей же конторе, в Сан-Франциско. Хотела в Нью-Йорк, да не тут-то было, хорошо вообще на фирме оставили. Пуся мой, Дмитрий Вячеславович...

Она запнулась, вспомнив мужа, судебные разбирательства, незаслуженный негатив в свой адрес. Дернула плечами, сбрасывая неприятное.

– Ну ты же помнишь, что в будущем Катюха мне показала? Дмитрий Вячеславович и прочая педофилия. Ну так я ему открылась, все рассказала, ну почти все. Он набрался смелости и лично к Катюхе пришел, сам все увидел.

Я думала, у него мозги встанут на место, с психологом договорилась, а он уперся. Мол, я не болен и все. Ну ты понимаешь, гонора выше крыши.

Правда, собой занялся, жрать меньше стал, сахар понизил, худеть начал, даже в зал со мной походил. Одышка исчезла, а то же храпел, как самолет на взлете. Я уж обрадовалась, ну, думаю, миновала меня сия чаша. Черта с два.

Это, наверно, как наркотик, так просто не слезешь. Ну и через год буквально, все, как и предсказано было, случилось. Блогер, сучонок, карьеру сделал – заснял в нашем загородном доме кино. Садовника, гад, подмазал, тот и впустил.

Видео по интернету разлетелось. Мальчиков тех нашли, заставили написать заявление. Завели дело. Ни положение, ни связи, ничего не спасло. Друзья отвернулись, из мэрии уволили задним числом, по собственному. Ну а дальше: суд, девять лет.

Эмоции пересилили, и Мара, которой казалось, что она выдавила жалость за эти годы, захлюпала носом, достала платок и промокнула глаза. Надя положила на стекло ладонь, охранник за ее спиной насторожился, поднял указательный палец, что-то сказал. Надя кивнула и убрала ладонь.

– Ничего себе, лапуль, вот беда-то, и что дальше?

– Да ничего, развод и девичья фамилия. На меня по брачному контракту только машина, остальное он дочери отписал. Ба-ля-ля-дь. Все мои потуги коту под хвост. Благо, сбережений немного имела, спасли в первое время. Развелась через неделю после суда, чего ждать-то, и так разговоров по городу, знакомые нос воротили. Но я была бы не я, если б не подсуетилась, – Мара улыбнулась. – Сработал план «B». Закрутила я роман на фирме с американцем. Оформили брак по-быстрому, и Джеффри весьма вовремя отозвали в Штаты.

– Ну хоть ты родила, лапуль, кого, признавайся?

– Нет, не случилось, выкидыш на пятом месяце, перенервничала.

Мара замолчала, вспоминать про аборт не хотелось.

– Сорри, прости, лапуль. Ну, а Катюшка как, ведьмочка наша? У меня все сбылось, что зеркало показало, точь-в-точь исполнилось, правда, не совсем гладко, ну это я дура бестолковая.

– Надюх, как ты мафиози своего пристрелила? Мне адвокат поведал, без деталей, в общих чертах. Зачем?

– Да неважно, лапуль, сдала этих мексов. Свобода дороже, чем пожизненное, – Надя рассмеялась. – Прорвусь, лапуль. Тут прикинь, эти твари подкинули мне записку, кинжал в черепе собаки, мол, ожидайте сикарио от картеля. Я офигела, ну, думаю, крышка мне, потом с китайцами тему затерла, и ты знаешь, лапуль, сейчас мне посрать на мексов, здесь не достанут, точняк. У меня соглашение с федералами.

– Да, Надюш, вот тебя закрутило, – сказала Мара, удивляясь появившемуся сленгу в речи Надежды.

– Ты про Катюшку мне расскажи, лапуль, как она?

– Катюха за город переехала, дом они построили с Филом, типа закрытый пансионат. Клиентов, говорит, валом, она всерьез за дело взялась. Но главное, девочка у нее родилась, Жанной назвали.

– Да ладно, – Надежда заулыбалась и вытерла глаз ладонью. – Вот молодец Катюшка, умница, всех нас обскакала, и мужик под боком, и ребенок, и магия. Super girl. Ну а что, все также ворожит, колдует?

– Колдует. Говорю же, клиентов, как грязи. Слышала, за серьезные болезни берется, но выборочно помогает, с улицы не попасть. Я, правда, больше к ней не ходила будущее смотреть, ну его к лешему, лучше не знать будущего, спокойнее живется.

– И не говори, лапуль. Ну а красотка рыжая, все по горам прыгает, козочка наша, она-то не родила?

Теперь Мара утерла предательски выскочившую слезу, вновь шмыгнула носом.

– Жанна шесть месяцев готовилась на штурм Эвереста, это же ее мечта была – высочайшая вершина мира. Максим ей подъем оплатил, какие-то сумасшедшие деньги выклянчил у мамаши. Жанна там навсегда и осталась, среди своих гор, тросы там порвались, ее и снесло. Любуется теперь каждый день сверкающими пиками.

– Осталась – в смысле, лапуль, возвращаться не хочет? Так понравилось, не пойму?

– Погибла она, Надюш, говорю же, снесло ее в пропасть, тела так и не нашли.

Надежда ойкнула, зажала рот рукой. Марине до спазма хотелось перекреститься, в последнее время такая мысль приходила все чаще, но первой это сделала Надя, черкнула щепотью по плечам,

– Покойся с миром, Жанчик. Господи.

И Мара, словно сбрасывая камень с души, задвигала пальчиками по плечам, по лбу, не обращая внимания на першение в горле, на слезы.

– Покойся с миром, Рыжик, пусть земля тебе будет пухом.

Они смотрели друг на друга через стекло и вытирали слезы.

– Как же Максим пережил, где похоронили, в Питере?

– Какой похоронили, Надь? Тело так и осталось в горах, на Эвересте этом, ее не нашли, но могилка в Питере есть, Катюха устроила.

Знаешь, когда пришла новость, истерика с Катюхой случилась, волосы рвала, себя винила, скорую вызывали.

Оказывается, Катюха рыжей два раза будущее открывала, в обоих видениях Жанна видела свою смерть. То ее в океан унесло, то террористы застрелили в Израиле. Отсюда и суицид, помнишь?

Так после больнички Катерина с какими-то киношниками устроила Жанке спектакль по спасению человека, смерть отвести хотела, вроде Меликки советовала. Катюха была уверена, что постановка убережет рыжую, кто ж знал, что так обернется.

– А Макс как пережил?

– Там вообще чумовая история. Макс сходил на сеанс к Катюхе. Я дура, уговорила, хотела как лучше, были на то причины. Короче.

Он военный конфликт увидел. Будто наши власти с Украиной что-то не поделили, а у Макса мать в Киеве. В общем, мы с Украиной в военном конфликте, как тебе? Какая-то ахинея по ходу привиделась.

Может, Макс был обкуренный, а может, у Катюхи чего не сработало, я не знаю.

В общем, слетел с катушек мужик. Хотел в Киев прорваться к матери, его не пустили – ввели санкции из-за Крыма, потом вспыхнул Донбасс. Так он начал письма писать: в Госдуму, в ООН, куда-то еще.

Понес про мобилизацию, про разрушенные города, сотни убитых, ересь короче. К блогерам обратился, попытался общественность взбудоражить. Представляешь? Чудак. Причем так красочно расписывал, словно сам из окопов отстреливался.

Короче, Надюш, определили в психушку Максима, в Кащенко, что на Фонтанке. Вот такие дела.

Помолчали. Надя рассказала о соседке Мишель, негритянке с лошадиной челюстью, под два метра ростом. Сидит за убийство свекрови и мужа, днями напролет смотрит в стены камеры и к вечеру звереет от ярости. Надя ее реально боится, Мишель разговаривает с покойниками, говорит, что видит их в углу камеры, мол, приходят к ней по ночам.

О дотошном следователе Харди, что каждый день выворачивает их камеру наизнанку в иллюзии найти наркоту, Надя решила не говорить.

Установленный час пролетел незаметно. Надежду позвал охранник.

– Миссис Парра, свидание закончено.

– Целую, лапуль, приходи через неделю-другую, я подпишу разрешение.

– Держись, Надюшка, молюсь за тебя.

«Откуда выскочило это – молюсь», – удивилась Мара, глядя на удаляющуюся фигуру с буквами «CDC prisoner»^[42] на спине.

И перекрестила ее: «Помоги ей, Господи, убереги, прошу тебя, Господи».

Выйдя за контрольно-пропускной пункт, Мара села в машину и разревелась.

* * *

Дверь камеры распахнулась неожиданно, тощая Мишель и бровью не повела, таращилась в полотенце, висящее на стене. Надя подумала, что опять обыск, но нет, охранник вошел в камеру, держа в руках крохотную цветную коробку.

– Миссис Парра, посетительница передала вам посылку, только что закончили проверку.

Он положил упаковку на откидной столик и вышел. Надя не поняла, ни про какую посылку Мара не упоминала, а может, забыла?

Кряхтя, Надя слезла с верхней полки, открыла коробку неожиданного подарка. Шоколадные конфеты были в виде сердечек, покрытых глазурью.

«Боже, какое чудо», – удивилась Надя. Пять штук и каждая разрезана пополам, белая начинка вылезла наружу, надо же – так изуродовать шоколад. Окрась сердечки в розовый – точь-в-точь ее кристаллы-таблеточки. Надя утерла слезу – хоть одну бы сейчас, отвести душу.

Вспомнилось двухэтажное белое здание лаборатории, окруженное высокой колючкой, будка досмотра под черепичной крышей, Парра приказал впихнуть туда сканеры, когда недосчитались более ста таблеток на складе.

Под гул оваций Надя стояла в окружении десятка химиков и радостно улыбалась, протягивая на ладони розовое сердечко. Это была ее таблетка. Закончены последние испытания, она все же умудрилась создать «кристалл любви», наркотик, не имеющий аналогов.

Его появление на рынке – Надя мечтательно улыбнулась и закинула глаза в серый потолок камеры – возвело бы создательницу на пьедестал, с которого бы она раздавала этому миру свою «любовь».

А потом мир приполз бы к ней за добавкой...

Ах, как все хорошо начиналось. Она выпекала партии по десять кило, процесс протекал медленно, оборудования не хватало, и оно кардинально отличалось от того уровня, на котором работали современные лаборатории.

Мануэле просил ускориться и удешевить производство. Надя из-за удешевления опасалась сбоев в технологической цепочке, и как следствие, выраженных побочных явлений. Понятное дело, что побочка присутствует в любом случае, но хотя бы проявляется не столь ярко.

Надя на компромисс не шла, стояла на химической чистоте процесса, требовала от мужа вложиться в новые миксеры-грануляторы, вакуумные биореакторы, шаровые мельницы и шкафы стерилизации. Лаборатории нуждалась в центрифуге, лиофильной сушке и замене потоковых шкафов.

Американское оборудование стоило катастрофических денег. Надя выписала комплект из Китая. Мануэле ворчал и при всех целовал Надины пальчики. После подобных сцен персонал ходил под ее взглядом на цыпочках.

Она знала, что ее розовая «любовь» стремительно набирает популярность, сердечко шло по сто зеленых за штуку. Похожий на жука Мануэле заявил, пришла пора двигать в Вегас. Триста миль от границы. Сеть распространителей подготовлена.

Три недели Надя не выходила из лаборатории. Перед злополучной отправкой в желтый фургон уложили контейнеры весом под пятьсот килограмм, в которых розовели лично Надей выпеченные «вкусняшки».

Замыкал караван минивэн охраны, шесть коммандос с опытом войны в отрядах спецназначения Гватемалы. Надя называла их «головешками», видела, как те отрабатывают стрельбу по движущимся мишеням на полигоне. Проворные ребята, с такими лучше не ссориться. В точке встречи гватемальцы должны были развернуться и вернуться на базу.

Надежда закинула в рот кусочек конфеты, пожевала – надо же, какая вкусная. Подхватила коробку, желая предложить Мишель, но тетя-лошадь, как прозвала ее Надя, не повернула головы на ее предложение. Ушла в медитацию.

«Да и ладно, сама все съем», – Надя положила на язык конфету, по размеру та была чуть больше, чем ее розовая «любовь».

Они выехали с гасиенды в четыре утра, горизонт затянула ночная дымка, и долговязый водитель Рэнди включил дальний свет, чтобы не сбить пустынных зайцев, прыгающих перед джипом. Большую часть дороги Надя спала. Решетчатый металлический забор высотой в семь метров, о котором ей рассказывал Мануэле, в эту часть пустыни не дотянулся.

В бинокль муж любезно показал Наде высокий металлический столб с камерами, как раз в точке пересечения условной границы.

Ну здравствуй, Америка. Момент перехода Надю вовсе не взволновал.

Вспомнилось про Маару – вот ведь, как жизнь повернулась, та сюда стремилась, а наслаждаться жизнью суждено Наде. Так-то.

Все началось в ущелье. Пересохшей трещиной протянулось справа русло реки, слева топорщились в небо бурые скалы. Узкая, словно козья тропа, дорога жалась обочиной к широким кактусам, чьи толстые побеги были похожими на перевернутые к небу грозди зеленых бананов.

Таможенный патруль на квадроциклах ждал их на повороте. Солнце высвечивало горные пики и тени агентов на пыльных камнях. Караван встал. В салоне джипа заработала рация, гватемальцы уточняли порядок действий. Хорерас, полковник в отставке, десять лет проработавший в отделе управления разведки наркотиков Мехико, не заметив ничего дурного, приказал не расслабляться и без команды не высовывать носа.

Усатый Мануэле не выглядел обеспокоенным. Надя знала, с таможенниками имелись договоренности. Проводник за неделю «до» продиктовал ей номера счетов на Каймановых островах, и Надя лично контролировала отправку сумм с пятью нулями. По сути, каравану ничего не угрожало, все было спланировано.

Имелся единственный нюанс, в последнюю минуту проводник слег с температурой. Парра хотел его пристрелить, тот поклялся детьми, что все пройдет гладко, и отдал в залог младшего сына. Пятилетний индеец сидел в машине у гватемальцев.

Но что-то пошло не так. В ее собственной голове.

Когда после приема «розового сердечка» Надя открыла глаза – ей стало невыносимо страшно. Пространство вокруг окрасилось в черный пузырчатый цвет, из которого выплескивались жуткие бледные твари и пытались ее сожрать, Она заорала. Карабкалась из вязких пузырьков черного, и твари ползли за ней, раскрывая беззвучно пасти. И тогда она стала стрелять.

Очнулась уже под днищем автомобиля. Мертвый Мануэле лежал напротив в пыли, из-под его головы натекала кровь. Грохотали автоматы гватемальского спецназа, в ответ огрызались карабины патрульных. Надя плохо соображала, проще сказать – не соображала вообще. Впервые она испытала непредвиденный эффект от собственного творения. И он ей категорически не понравился.

Она лежала под днищем, в горле пересохло, вода осталась в салоне, в глаза лезла пыль. Совсем по-другому она представляла себе переход в Штаты.

«Есть только два варианта, лапуль, – шепнул тогда внутренний голос. – Первый: ты прыгаешь в ущелье и херачишь по руслу, пока не упрешься в пещеры. Этот долбанный проводник утверждал, там есть вода. Тебе необходимо переждать поисковую операцию, которую не миновать, поверь, федералы пришлют вертолет. Отсидеться в пещере два-три дня. Возможно, четыре. Ничего страшного, лапуля моя, похудеешь. Ты помнишь адреса, теперь ты – ключевая фигура в картеле. Никто ничего не узнает про Мануэле, весь караван прикончат, и ты – предводитель дворянства. Спасайся и еще успеешь наполнить мир „любовью“, исходные формулы у тебя».

Трещали автоматные очереди, гватемальцы не жалели патронов. По лицу Мануэле ползала муха, а Наде неожиданно вспомнились комары на даче у мамы в Ропшино.

Стоял конец июля, и от маленького пруда неподалеку от дома их наплодились несметные тучи. Помниться, был теплый вечер, из раскрытого окна доносился приглушенный звук телевизора – Ургант объявлял очередного номинанта «Золотого граммофона».

Папа тогда заснул в шезлонге, и комары ползали по его безмятежно-счастливому лицу. И она аккуратно смахивала их газеткой. Мама стучала тарелками, они только закончили ужинать. Жизнь – череда картинок в памяти. И ей в тот момент до боли в зубах захотелось вернуться в то счастливое время.

«Имеется и второй вариант, – вернулся к рассуждениям голос. – Агентов осталось четверо, и против шести гватемальцев это не слишком несерьезно. Помоги же охране, возможно, все еще как-то сложится».

«Этот проще», – решила тогда она, потому что не представляла себе ночевку в пещерах с мышами и прочей летающей нечистью. Она сняла с предохранителя «Глок», разглядывая патрульных в камнях. Никогда не стреляла в людей, но и страшно не было, фигурки казались ей ненастоящими, она представила это игрой. Потянула курок, повела лазером по ущелью. И не торопясь высадила всю обойму, десять звонких выстрелов. Заложило уши, заболела кисть от отдачи. Она дернула затвор, и боек щелкнул впустую.

«Теперь только бежать, дура», – простонал внутренний голос.

Надежда забралась на железную полку, подоткнула подушку за спину. В решетку окна еще пробивались остатки слеповатого солнца. Конфеты таяли во рту одна за другой. Надя летела в воспоминаниях, словно в кресле аттракциона «Ветерок» из далекого детства, над толпой родителей, детей, зевак и деревьями, и от эмоций и острого ветра перехватывало дыхание.

Потом мысли перескочили на Жанну, размышляла о ее нелепой судьбе в снегах. Бр-р. Ей стало не по себе, будто сама замерзала на горной гряде Гималаев, и ледяной ветер гнал под ногами тягучую ледяную поземку и рвал в ярости облака. Надежду пробил озноб. Она доела последнюю половинку конфеты и утерла губы ладонью. И почему Мара не сказала про сладости?

Остатки солнца, сочившиеся сквозь решетку окна, вдруг вспыхнули и словно выжгли в камере воздух. Мгновенно и безвозвратно.

Надя махнула в пространстве рукой, пыталась зачерпнуть ладонью остатки.

Мама...

Тело ее упало мешком перед застывшей в раздумьях Мишель.

Вскочив от испуга, женщина ударилась головой о металлические пружины кровати. Рванула к двери, застучала в стальной лист, отбивая ладони:

– Hey, Officer, prisoner 726 is feeling bad^[43].

Глава 40. Катерина

Меликки пропала с поляны, скучал пень в окружении густых елей, гладь озера застыла стеклом.

Старик Укко в белых одеждах заглянул в сон Катерины, прошептал прохладным ветром: «Пришла пора самой принимать решения, время Меликки вышло».

Фил купил участок в старо-дачном месте, за полгода среди сосен поставили дом. Катерина сворачивала с трассы и, сбавляя скорость, рулила по узкой полосе асфальта. Заканчивалось поле, и вот их дом, третий по левой стороне, за высоким забором из профлиста. Солнце играет в оконных переплетах. Рядом три гостевых постройки, небольшие, под красными крышами: комната, кухня и ванная. Четыре сосны на участке и баня.

Они долго согласовывали проект, уговаривали мать вступить в долю, не хватило денег. Оформляли кредит, искали подрядчиков. Фил и тут проявил организационные навыки, вник в детали строительства, практически ночевал на стройке. В результате получилась небольшая усадьба, Катерина назвала ее «Меликки».

Фил устроился в лесничество егерем. Ему понравилось гонять летом по узким просекам на квадроцикле, вылавливать браконьеров и присматривать за туристами, чтобы не оставляли костров. Зимой он обожал преодолевать завалы на снегоходе, прикармливал лосей и следил за миграцией кабанов.

Салон красоты на Московском проспекте, детище, выстраданное неимоверными усилиями, сотворенное с душой и вышедшее на устойчивую прибыль, Катерине пришлось продать.

После выздоровления Фила по городу поползли слухи, а в салоне организовалась очередь на полгода вперед, и клиенты под видом укладок и прочего маникюра просили мастеров записать их на сеанс к ясновидящей. То и дело заглядывали любопытствующие.

Катерина слушала «эфир» мастеров и удивлялась, насколько далеки их домыслы и догадки, как много фантазии и как мало здравого смысла.

Ей казалось, досужие разговоры омрачают атмосферу салона. Она задумала перевести своих клиентов подальше от любопытных глаз, и тут случилась пренеприятная история с Касаткиным.

Шум разошелся кругами. Мара первая затронула тему продажи. Пока нарастала шумиха с Касаткиным, они с Филом стремительно оформили документы на выкуп помещения. Дмитрий Вячеславович, будучи еще во власти, пробил необходимые согласования.

«Прощальный подарок, – как сказала Мара, – с паршивой овцы хоть шерсти клок».

Она уже подала на развод. Салон продали задорого. Спустя полгода Мара приняла единственно верное для себя решение – эмигрировать.

Все эти обстоятельства сыграли свою роль. Красотуля Жанночка просила внимания, а поток ищущих помощи требовал времени. Катерине стало сложно разрываться между семьей и призванием.

Помогала Анна. Она не уходила ночевать в зазеркалье, управлялась с маленькой Жанной и комплексом ванн и парилок. Здесь круглолицая помощница приспособила использовать вонючую тину с болот зазеркалья в виде омолаживающих грязей, которые, к слову, имели потрясающий успех. Сюда же поселили Водицина.

Смешной тип, Анна его как-то в ночь притащила. Плешивого, загнутого буквой «С» мужичка, одетого в затасканную неопределенного цвета рубаху до пят. Катерине представили его с утра, уже приодетого, умытого, в замызганных известью резиновых сапогах. Другой обуви Анна не нашла, только эту, забытую рабочими в бане.

Катерина поначалу окрестила новенького Никанором, от производного «Накки». Анна шепнула, так, мол, кликали его в зазеркалье. Катерина про то уже знала. С момента прихода Укко читала людей, как книги, по лицу, по сердцу, объяснений не требовалось.

Бывшему водяному не понравилось имя, попросил называть его «граф Фредерик де Беллуа». Мол, как командующий гвардейскими гренадерами 4-го корпуса Императорской Армии Наполеона, сгинувший при отступлении на болоте, имеет на то полное право.

Анна фыркала, Катерина смеялась. С нелепо зализанной челкой на плешивой голове, сгорбленный старик слабо тянул на графа, тем более военачальника. И врал вдобавок – Катерина знала, что командовал он артиллерийским корпусом, был тяжело ранен в бедро на реке Березине и брошен при отступлении в болото под Витебском.

– Водицин отныне ваша фамилия, назначаю тазами в бане распоряжаться, – шутливо наказала ему Катерина. – И чтобы гостей не пугали, а то отправлю назад в болото.

Непризнанный граф бормотал, что участник славных сражений, и желал, чтобы оставили хотя бы вежливое «месье», не обижали происхождение. Так и прилипло «Месье», уже без Водицина, вроде так проще. Он же называл Катерину уморительно вежливо «мадам Катрина».

Катерина просмотрела карело-финскую мифологию, выходило, что водяной – покойник, существо недоброжелательное, скверное, особенно не терпящее детей, а у нее Жанночка вот-вот бегать начнет. И как быть? И копыта у него вместо ног, и про это прочла, правда не видела, неудобно просить, а Месье сапог не снимал.

Все сомнения ее разрешились, когда услышала как-то с утра удивительную мелодию. Подумала, Фил включил музыку на смартфоне, да муж спозаранку умчался на квадрике по рабочим делам. Выглянула в окно. Месье Водицин притулился на ротанговом кресле, уперся локтями в колени и наигрывал на флейте нежную мелодию. И откуда инструмент взял? Две лягушки умиленно пучили глазки и открывали рты, пытаясь ему подпевать. «Ква-ква», – выходило нестройно, но выглядело смешно.

Катерина улыбнулась и закрыла окно. Пусть трудится Месье, снимает у нуждающихся болезни водой с зазеркалья, хорошо у него получается, качественно.

Да только не видела Катерина, когда задернула занавесь, как Месье, оставив на секунду музыкальный инструмент, ловко подцепил левой рукой лягушку потолще и, лениво взглянув в выпуклые глаза, нежно пробормотал:

– Деликатес, однако. Все тот же вкус, – и с аппетитом откусил бородавчатую лапу.

И до первого снега шло все прекрасно. Ищущие помощи приходили, приезжали, но поскольку от Питера более двух часов езды и потом пехом от станции, добирались особо упорные. Им Катерина и помогала в полной мере. Кому дорогу покажет, кого к Анне на грязи отправит, фигуру поправлять. А уж кто с болячкой, за которую и врачи не брались, того к месью Водицину, на омовение.

Денег не требовала, прайс-листа не имелось. Катерина предупреждала нуждающихся: хочешь, чтобы болезнь не вернулась – отдай хорошее в мир.

Хотя и евро оставляли, и доллары в знак благодарности. Катерина принимала, не любила людей обижать отказами.

В зиму обокрали усадьбу. Угнали рабочий снегоход, на котором Фил в холода лес объезжал, лосям подвозил подкормку. Катерину расстроило происшествие, просила Фила купить серьезных собак, ясновидение да ворожба – занятия полезные, но от воров не страхуют.

В ту же ночь ворочалась в беспокойстве, плакала: Надю отравили в далекой Америке, а ведь ей только тридцатник исполнился. Веселая толстушка, Наденька-Надюшка, милая болтушка, языки, марихуана и танцы. Всегда будет тебя не хватать.

С утра заявились в дом незнакомцы. Катерина их прочувствовала загодя, еще до рассвета. Нехорошие люди, темные, перекормлены злобой, как дикие псы. Специально выждали, когда Фил в лес укатит – рысь объявилась, и он решил ее подкормить, холода стояли, зверья мало осталось.

По-хозяйски чужаки прошли в дом, показали корочки с гербами. Одинаковые пальто, шарфики, офицерская выправка, фигурами напомнили Макарыча. Гости расселись на широких табуретах, не снимая пальто, снег сползал по черным ботинкам. И к чаю не прикоснулись, говорили вдумчиво, сурово, чеканя каждое слово.

– Мы наслышаны о ваших удивительных способностях, Екатерина Владимировна.

– И чем обязана?

Она понимала, дурочкой притворяться нет смысла, не просто так эти двое гнали сквозь снег большой черный джип.

– С вами хотят поговорить. Не волнуйтесь, только беседа. Она в ваших интересах, поверьте, к вечеру вас доставят домой.

– А знаете, майор Володин, – она кивнула старшему с цепким взглядом и седыми висками. – Полковник Кряков Иван Сергеевич, ваш начальник, что желает знать про свое возможное назначение в некое секретное ведомство, может приехать лично. Я его приму с удовольствием.

Служивых передернуло, лица пошли красными пятнами. Катерина достала тетрадь, куда записывала просьбы о помощи и назначенные дни посещений.

– Например, во вторник, семнадцатого, после обеда имею окошко.

– Вы не до конца понимаете наши полномочия, это не просьба Екатерина Владимировна. Мы предоставим вам десять минут на сборы, машина ждет.

Второй тип смотрел безучастно, больше молчал, сжав толстые губы, явно тяготился ситуацией.

Катерина улыбнулась мило, подумала, может, выпустить «пташек Хийси». Шершни облюбовали подвал, в сад редко выползали даже летом, предпочитали тьму и прохладу. Она их кормила червями.

«По укусу на каждого, – мелькнула мысль, – даже маму родную забудут. И так смешно будет на них посмотреть. Но нет, не стоят тратить ядовитые стрелы „пташек“, рано. Да и не к месту».

– А знаете господа, что случится с вами, если вы позволите себе тут хамить?

– И что же? Катерина Владимировна, вы предполагаете, с нами можно разговорить подобным тоном?

– Тон мой достаточно миролюбивый, господа, в отличие от вашего. Но не суть. Так вот. Когда вы отсюда уедете, без меня, естественно, произойдет следующее: на сто тридцать шестом километре правое колесо вашего роскошного джипа взорвется. Самым случайным образом. Такое бывает, знаете. Наезд на яму в асфальте, разгерметизация покрышки после удара с повреждением диска. Водитель, к большому моему сожалению, не справится с управлением. На скорости сто десять вы двое, погибнете практически сразу, а водитель получит ушибы. Так что советую вам пристегнуться, возможно, я подобрею, и вам повезет.

Лица их побелели, потом расцвели розы ярости на щеках. Оба вскочили. Пот выступил на лбу у майора, он едва не задохнулся от гнева:

– Что ты себе позволяешь, ведьма.

– Попрошу чуть потише, господа, вы не в казарме. Мне действительно сейчас некогда. Жду вашего полковника в среду. Яму в асфальте или поломку автомобиля, или ваш внезапный инсульт со смертельным исходом – неважно, я отложу во времени, но вы под прицелом, чтобы не думалось и не гадалось. Как там у вас говорится, предупрежден, а значи.... Как не уставала повторять моя бабушка, потомственная ведьма двухсот лет от роду, какие люди – такие и методы. Все как у вас. До свидания.

– И вам не хворать, – кивнул взявший себя в руки майор. – Передам ваш ответ руководству.

Филу она ничего про гостей не сказала, милый и так устает, эти бесконечные гонки по буреломам и просекам, но ему нравится. Завалится под вечер, в снегу, задубевший насквозь и румяный, словно молодая девица, и светится весь от счастья.

– Какого сохатого видел, богатырь, сейчас покажу.

Роется в смартфоне в папке фотографий.

– А рысь, ты не представляешь, какая пушистая, будто здоровенная кошка. Как сиганет из-за дерева, только ее и видел. Фантастика.

Листает фотки, а Катерина не насмотрится на возбужденное лицо мужа, и душа ее поет и ликует. Вот жизнь, о которой и не мечтала: любящий и счастливый муж, потрескивает камин, смешная Жанна лопочет по-своему на ковре, Анна-помощница ставит на плиту чайник. Благодать, да и только.

Поутру она зашла в баню предупредить Водицина, что завтра привезут онкобольного, мальчика пяти лет, необходимо набрать побольше воды. Зеркало стояло в маленьком чуланчике. Там же при входе Месье по ночам черпал оттуда воду и лечебную грязь.

Знакомый какой-то запах витал в предбаннике, дверь в парилку плотно закрыта, серая шерсть на полу. Месье ерзал на лавке, причмокивая губами, тянул в странной усмешке:

– Гость у нас, мадам Катерина.

Ее пробрало до мурашек, замерла: что за гость, никого не звала. Она вдруг представила себе Волкова, задрожала, словно жаркой волной окатило до пят, дернула на себя дверь:

– Степан Макарыч!

О походах наших, о боях с врагами

Долго будут люди песни распевать,

И в кругу с друзьями часто вечерами

Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать.

Оголенная спина с синей восьмиконечной звездой под лопаткой и шрамом вдоль позвоночника.

Волков отложил нож, которым подбривал щетину. Щелкнул хромовыми сапогами:

– Полон радости, дорогая Катерина Владимировна. Вот и снова свиделись.

Лицо смеется, а взгляд проницательный, цепкий.

– Послан на очередной испытательный срок, отработаю верой и правдой.

Он замялся, стряхнул с брюк остатки шерсти. Катерина прижалась к его груди, голос ее задрожал, сердце переполнило ликование.

– Как же я рада вас видеть, Степан Макарыч, вы не представляете! Вот и вся семья в сборе.

Конец

Сноски

Лоран Парселье – французский художник и иллюстратор, принадлежащий к плеяде современных экспрессионистов. Работает в созданном им «стиле солнечного света».

Укко – «прародитель», «дед», «старец». Верховный бог, божество неба в карело-финской мифологии.

Швертбот – яхта с небольшой осадкой, снабженная швертом (выдвигающимся килем).

Instagram – принадлежит компании Meta, признанной экстремистской и запрещенной на территории РФ.

(Фр.) Я обожаю тебя, детка.

Упоминаемая здесь и далее социальная сеть Facebook запрещена на территории Российской Федерации на основании осуществления экстремистской деятельности.

(Фр.) добрый вечер, моя дорогая! Как у тебя дела.

(Фр.) Если б не было тебя

(Фр.) Я бы выдумал себе любовь

(Фр.) Как художник, создавший пейзаж

(Фр.) Любуется им вновь и вновь

(Фр.) Хочу выпить за мою сказку.

(Фр.) Мне это нравится, и к черту Москву. Верно, дедушка?

(Фр.) Где оно, счастье? Где оно, где?

(Фр.) Вот оно счастье, вот оно.

Хит в исполнении Юрия Антонова.

Упоминаемая здесь и далее социальная сеть Instagram запрещена на территории Российской Федерации на основании осуществления экстремистской деятельности.

«Большая книга предсказаний. Узнай свою судьбу» – Наталья Степанова.

(Исп.) Ренди, черт тебя побери, веди аккуратнее.

Фальшивые авизо – поддельные платежные документы. В России в начале 1990-х годов было распространено мошенничество с их использованием.

(Исп.) Я изучаю испанский.

(Исп.) Наконец-то ты проснулась.

(Фр.) Два дня без сознания.

(Исп.) Я здесь как солдат на посту.

(Чешск.) А тут пусто, выросла капуста.

(Англ.) Трюк удался.

(Фр.) Будешь кормить меня праной, сладкой как нектар розы.

пентаграмма ОМ – значение звука «аум», первый звук Создателя при сотворении мира. Знак и звук высшей истины.

Капалабхати – одна из очистительных дыхательных техник в хатха-йоге. Дыханье Огня, основана на резком выдохе с использованием живота.

«Снежок» – кокаин.

«Маруся» – марихуана.

«Ход ноги» – неподготовленный взлом, когда о замке и содержимом квартиры вор ничего не знает.

Буч – «активная» лесбиянка, выполняющая доминирующую роль в отношениях.

Хийси – лесной дух в финской мифологии. Пособниками Хийси в рунах и заговорах являются вредоносные насекомые: шершень – «пташка Хийси», паучиха – «шлюха из рода Хийси».

Берега Маналы – загробный мир в карело-финской мифологии.

Воины тьмы Туонена – сущности, подвластные богу мертвых Туонену в карело-финской мифологии.

(Англ.) Ты не представляешь, как я ждала тебя.

(Англ.) Как ты?

(Исп.) Попала в ситуацию.

(Англ.) Адвокат вроде ничего.

(Англ.) Заключенный Департамента Исполнения Наказаний в США.

(Англ.) Эй, офицер, заключенному 726 плохо.

Андрей ЛомовцевСвет мой, зеркало скажи...

* * *

Глава 1. Кто ты, бабушка Меликки?

Глава 2. История Меликки. Первая

Глава 3. Свадьбы не будет

Глава 4. Мара & Жанна

Глава 5. Первое погружение Мары

* * *

Глава 6. Разбившаяся мечта

* * *

* * *

Глава 7. Кирилл

Глава 8. Филиппинка Чансуд

Глава 9. Годзи

Глава 10. Надежда

Глава 11. Дом с бассейном

* * *

* * *

Глава 12. Вспоминай, Наденька, вспоминай...

Глава 13. Бизнес, ничего личного

Глава 14. Жанна

Глава 15. Второе видение Жанны

* * *

Глава 16. Филарет

Глава 17. Как спасти Жанну

Глава 18. Кирилл & Фил

* * *

* * *

Глава 19. Болезнь Мары

* * *

Глава 20. Надя в пустыне

* * *

* * *

Глава 21. Снова Годзи

* * *

Глава 22. Мара & Надя

* * *

Глава 23. Катерина. Сон в руку

Глава 24. Жанна

Глава 25. Волков

* * *

Глава 26. Изгнание самоубийцы

Глава 27. Куда пропал Фил

Глава 28. Мара

Глава 29. Надя и мир

Глава 30. Кирилл и Замятин

Глава 31. Неприятная история

Глава 32. Волков & Филарет

Глава 33. Немного правды

Глава 34. Кирилл & Чансуд

Глава 35. Антихрист

Глава 36. Жанна и ее поступок

Глава 37. Вторая история бабушки Меликки

Глава 38. Противостояние

Глава 39. Мара & Надя

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 40. Катерина

Сноски

Андрей Ломовцев
Свет мой, зеркало скажи...