Глава 1

Дурные вести

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

1

В Живогорск алтыновская тройка въехала не со стороны Губернской улицы, а с противоположного конца города. Но Иван Алтынов, сын купца первой гильдии, и не собирался сразу ехать к себе домой, на Губернскую. Как и не планировал отвозить свою невесту Зинаиду Тихомирову в дом её отца-священника, располагавшийся на той же улице.

Впервые в жизни Иванушка радовался тому, что у его Зины имеется в наличии бабка, пусть даже и ведьма: Агриппина Ивановна Федотова. Ведь, если бы не она, где и с кем барышня Тихомирова могла бы проживать по возвращении в Живогорск – вплоть до венчания со своим женихом? Селиться в его доме до свадьбы ей было бы невместно. А возвращаться под родительский кров она пока что не желала. Явно хотела сперва переговорить со своим папенькой – и всерьёз опасалась его гнева.

Ну а так – вопрос решался просто. И кучер Алексей направлял сейчас их тройку к роскошному доходному дому купцов Алтыновых, что располагался в центре Живогорска, на Миллионной улице. Там Иван собирался снять апартаменты для бабушки и внучки. И не важно, кем Агриппину Ивановну считают горожане. Главное: Зинина репутация нисколько не пострадает, если она будет жить в съёмном номере не одна, а вместе с пожилой родственницей.

Когда они катили по Живогорску, уже миновал полдень. Однако – странное дело! – улицы выглядели пустынными, как это обычно бывает только ранним утром. Лишь редкие прохожие попадались им на Миллионной – самой богатой улице города, где чуть ли не в каждом доме располагались лавки, мастерские дорогих портных или ресторации. День стоял пасмурный и какой-то пепельно-серый. Но не дождило и холодно не было. Никаких поводов не существовало, чтобы отсиживаться по домам.

– Отродясь не видел, чтобы тут народу не было! – удивлённо произнёс Алексей, крутя головой.

И, будто его передразнивая, таким же манером озирался по сторонам и Эрик Рыжий – высунувший остроухую башку из выстланной пледом корзинки.

А у Иванушки вдруг пересохло во рту, и он с трудом проглотил комок, вставший в горле. Что-то надвигалось – какая-то скверность; и, несомненно, рыжий сибирский кот ощущал это не хуже, чем его хозяин.

Быстро, чтобы этого не заметили Зина и Агриппина Ивановна, купеческий сын бросил взгляд на рогожный свёрток, что лежал у него под сиденьем: Ивану Алтынову неожиданно показалось, что содержимое того зашевелилось. Но – нет: это по-прежнему оставалось неподвижным. Хотя Агриппина взгляд Иванушки всё-таки перехватила: искривила губы, нахмурилась и покачала головой, словно бы с укором. Однако неясно было, за что она его укоряет. За то, что он даёт волю нервам? Или за то, что он, невзирая на её предостережения, решил-таки вернуться в Живогорск? Решил вернуться – после того как по дороге, посреди Духова леса, их атаковали трое волков, которым нипочём были выстрелы из ружья. И вспять нападавших обратило только то, что Зина сумела отстрелить одному из них переднюю лапу серебряной пулей из старинного дуэльного пистолета. А потом отстрелянная лапа сделалась вдруг обнажённой мужской рукой.

И тут сама Зина заговорила:

– Вы заметили, что они все стараются на нас не смотреть? Я хочу сказать: люди, мимо которых мы проезжаем. Может, на нашей тройке – волчья шерсть или кровь, а мы этого не разглядели? И мы ведь так и не обговорили, что делать с этим. – Она указала взглядом на свёрток под сиденьем: неподвижный, но от этого не менее гнусный.

А Иван подумал: они не обговорили и многого другого. У него тысяча вопросов вертелась на языке. Но ему не хотелось задавать их Агриппине Федотовой при Алексее. Тот натерпелся страху, пока гнал лошадей через Духов лес. А потом ещё Иван велел ему помалкивать обо всём случившемся. Не сообщать про лапу-руку ни исправнику Огурцову, ни кому-либо ещё. Так что – обсудить произошедшее Иванушка собирался только с Зиной и её бабкой, когда те заселятся в свой номер. И теперь сказал:

– Я спрячу это у себя, на Губернской улице. – Купеческий сын знал, какое место в его доме лучше всего для такой цели подойдёт. – Ты, Зинуша, о том не беспокойся.

Но едва он договорил, как раздался отлично знакомый Ивану звук: сухой, шелестящий. Он бессчётное число раз слышал его у себя на голубятне. Но сейчас он возник так внезапно, что они все разом вздрогнули: белый турман Горыныч начал заполошно хлопать крыльями в своей клетке, прикрытой мешковиной.

И аккурат в этот момент они проезжали мимо самой большой группы людей из всех, что встретились им по дороге. Сразу четверо мужчин стояли у края тротуара: обсуждали что-то и жестикулировали с непонятной ажитацией. Наиболее рослого из этих четверых Иван Алтынов узнал: то оказался один из санитаров, что приезжали забирать его родственника Валерьяна Эзопова в сумасшедшие палаты. Дюжий детина был сейчас не в белом балахоне, а в приличном партикулярном платье. Но Иван хорошо его запомнил – ни с кем не перепутал бы.

Трёх других спорщиков купеческий сын прежде не встречал. Однако теперь все они – и санитар, и эти трое – внезапно замолчали и повернули к нему головы. Будто почуяли на себе взгляд Иванушки. А потом, в отличие от прочих горожан, не отвернулись: провожали ехавшую мимо тройку глазами, пока она не остановилась возле крыльца четырёхэтажного, с гипсовой лепниной по фасаду, доходного дома Алтыновых. И тогда, как по команде, наблюдатели разошлись в разные стороны. Купеческий сын это увидел, поскольку и сам следил за ними краешком периферийного зрения.

2

Иван снял для своей невесты и её баушки изысканно обставленный номер, включавший две спальни, гостиную и столовую. Вот в этой-то столовой они и сидели теперь: сам Иван, Зина и Агриппина Федотова. Впрочем, им и ещё кое-кто составлял компанию. Ни Эрика, ни Горыныча оставить в тройке они не могли, так что кота принесли в номер вместе с корзинкой, а белого турмана – вместе с клеткой. Голубь слегка успокоился – крыльями больше не бил. Но, когда с клетки сняли мешковину, выглядел каким-то взъерошенным, будто его гладили против перьев.

Горынычу Иван налил свежей воды, а зерно у него в кормушке ещё оставалось. Ну а Эрик смачно угощался одной из котлет, что им доставили из ресторана доходного дома – вместе с другой снедью. Впрочем, хоть обед они себе и заказали, но к еде почти не притрагивались. И только поминутно взглядывали на свёрток из рогожи, который Иван притащил с собой. Не оставлять же его было в тройке! Алексей тоже отправился перекусить с дороги – в общий зал ресторана, за счёт хозяина. А такая улика, брошенная без присмотра, стала бы подлинным подарком для Дениса Ивановича Огурцова, городского исправника. Тот спал и видел, как бы ему упечь за решётку Ивана, которого он считал причастным к пропаже отца – Митрофана Кузьмича Алтынова, купца первой гильдии. Только вот – доказать ничего не мог.

– Хорошо, хоть рука эта не кровоточит... – пробормотала Зина вполголоса. – Иначе бы она весь ковёр замарала.

Свёрток из рогожи и вправду лежал на персидском ковре, устилавшем пол. Но Ивана это Зинино «хорошо» порадовало по иной причине: его невеста нисколько не расклеилась после сегодняшнего происшествия в Духовом лесу. Да что уж там: она, пожалуй, держалась даже спокойнее, чем сам Иванушка. А ведь это она из пистолета Николая Павловича Полугарского отстрелила волку-оборотню лапу, которая стала затем бескровной мужской рукой!

«Вот только, – мелькнуло в голове у купеческого сына, – не возникло ли такое спокойствие из-за чрезмерной веры в свой колдовской дар, о котором ей сказала бабка? И не опрометчиво ли – полагаться лишь на него? Ведь и дар-то этот пробудился в Зинуше всего на малую часть!»

– Надо будет телеграфировать господину Полугарскому в Медвежий Ручей: попросить ещё серебряных пуль, – проговорила между тем Агриппина; она будто прочла мысли Ивана.

И тот не вытерпел – дал-таки волю своему раздражению:

– Что же вы сразу-то не взяли у него побольше серебряных боеприпасов, дражайшая Агриппина Ивановна? Вы ведь с самого начала знали, что нас тут ожидает! И не рассказывайте сказок, что у вас были просто дурные предчувствия – у вас ничего не бывает просто! А ваши фигуры умолчания вот до чего довели! – Он ткнул пальцем в рогожный свёрток; на Зинину родственницу Иван ухитрялся орать свистящим шепотом: опасался, что его услышит кто-то из обслуги. – Так что выкладывайте начистоту: откуда эти волкулаки взялись? А главное: как их распознать и одолеть? Уж вам-то наверняка это известно. Так что не трудитесь изображать неведение! Хватит уже держать вашу внучку и меня за идиотов!

Купеческий сын ощутил, что ему краска прилила к лицу от злости. И заметил, что Зина поглядывает на него с тревогой. А вот Агриппина Федотова – та и в ус не дула. И, когда его запал иссяк, проговорила, не меняя прежнего тона:

– Как распознать – признаков немало. От волка-оборотня всегда пахнет человеком. Настоящие звери чуют это. И если на одного из волков в стае все остальные кидаются как бешеные – это верный знак, что тут дело нечисто. А если оборотень подойдёт к воде напиться, то отразится в ней не волк, а человек.

– Ну а берутся-то они откуда, баушка? – спросила Зина.

И Эрик Рыжий, заслышав знакомое слово, перестал умываться после приконченной котлеты: издал протяжное и басовитое «ба-а-а-у», не сводя с Зининой бабушки своих жёлтых глазищ. А Иван, поглядев на кота, слегка успокоился. Раз уж Рыжий не метался по комнате, не вздыбливал шерсть и не орал как безумный, то, стало быть, опасность не грозила им всем прямо сейчас. Уж с чем-чем, а с интуицией у котофея был полный порядок!

Агриппина же Ивановна отвечала тем временем на внучкин вопрос:

– Волкулаки появляются двумя способами. Бывают двух разных пород. Случается, что волкулак – не добровольный оборотень, а жертва чужого злодейства. И тот, кого сделали оборотнем против его воли, не станет вредить людям, разве что – тем, которые его испортили, в смысле – обратили. А бывает и по-другому: кто-то занимается оборотничеством добровольно. И такой волкулак нападает на всех подряд, без разбору.

«А без разбору ли напали на нас – сегодня в лесу? – задался вопросом Иван. – Те три чёрных волка словно бы нас и поджидали...»

Но Зину, похоже, сейчас больше волновало другое.

– А можно ли как-то спасти невольного оборотня? – спросила она. – Я хочу сказать: излечить его от оборотничества?

– Ликантропия – так это называется, – не удержавшись, вставил слово купеческий сын; когда-то ему довелось прочесть одну старинную немецкую книгу, в которой излагались легенды о вервольфах – с научным обоснованием.

А Зинина бабушка пожала плечами: кажется, новый вопрос внучки её удивил.

– Не думаю, что нам это пригодится! Те звери, что за нами нынче гнались, вряд ли – чьи-то невинные жертвы. Но считается: невольного оборотня нужно накормить церковной просфорой или напоить святой водой, когда он будет в зверином обличье. Тогда к нему вернётся человечий облик.

Горыныч снова захлопал крыльями в своей клетке, будто желал напомнить: есть более насущные вопросы. Так что Иван спросил:

– А если это окажутся добровольные оборотни? Можно ли с ними как-то справиться без серебряных пуль?

Агриппина, вздохнув, покачала головой:

– Можно-то можно, только очень уж затруднительно. Но коли тебе, Иван Митрофанович, интересно, то слушай. Нужно отыскать то место, где волкулак оборачивается. Скажем, если он для превращения в зверя кувыркается через нож, воткнутый в центр перекрестка дорог или в пень, нужно этот нож оттуда выдернуть. Так ты запрёшь колдуна в его волчьем облике, он не сможет ворожить, и его можно будет изловить, как обычного зверя. А ещё, кроме серебряной пули, верный способ разделаться с волкулаком – огонь.

– Слишком опасно, – сказал Иван. – Поджигать Духов лес нельзя. Там торфяные болота имеются.

– Нельзя, – согласилась Зинина бабка. – Ну, тогда вот тебе другой способ: оборотня можно зарубить змеиным топором – тем, которым до этого убили змею. Про то мало кто ведает, но способ – надёжный. И – есть ещё возможность: один волкулак способен лишить жизни другого. Такое случается. Например, если до изначального оборотня доберётся тот, кого он через укус превратил в волка.

Иван против воли хмыкнул, сказал:

– Только вот вопрос, кто в такой схватке победит: матёрый волкулак или оборотень-неофит?

Тут же у него мелькнула мысль: а знает ли Зинина бабка, что значит – неофит? Но зря он беспокоился. Агриппина Федотова его вопрос поняла – ответила ему:

– Тут уж кому как повезёт! – И она усмехнулась недобро.

– Ну да ладно! – Иван, хлопнув ладонью по скатерти, поднялся из-за стола. – У нас ведь есть ключевая улика, которая поможет нам вычислить оборотня очень быстро. – И он, хоть и без всякого удовольствия, поднял с полу рогожный свёрток. – Не думаю, что одноруких мужчин в Живогорске очень много. Найдём подходящего – размотаем весь клубок. Я сегодня же попрошу Лукьяна Андреевича Сивцова, моего старшего приказчика, навести справки на сей счёт. Это пока и будет наш главный план.

И с тем Иван оставил Зину и её бабку в апартаментах – отдыхать с дороги. Горыныча он решил пока отсюда не забирать, хотя сам не смог бы сказать почему. А вот Эрика в его корзинке взял с собой. И, пообещав прийти вечером, поспешил на выход – ехать на Губернскую улицу.

Но у крыльца, когда Иван уже садился в тройку, его окликнула Агриппина. Непонятно как, но она его нагнала. И даже запыхавшейся не выглядела.

– Я тебе важного не сказала, Иван Митрофанович, – негромко выговорила Зинина бабушка. – Что бы ни случилось, держись подальше от Духова леса. Нельзя тебе туда, запомни!

И раньше, чем Иван успел бы спросить у неё что-либо, женщина развернулась и быстро зашагала обратно – к дверям доходного дома.

3

Тройка ещё только подъезжала к алтыновскому особняку, а Лукьян Сивцов, старший приказчик Алтыновых, уже выскочил на высокое парадное крыльцо. Может, завидел тройку в окно. Или кто-то известил его, что хозяйский сынок воротился в Живогорск. И он ждал его прибытия.

– Вот радость-то, Иван Митрофанович: вы вернулись! – воскликнул Сивцов, едва лошади остановились; и тут же, без всякой паузы, прибавил: – А у нас тут, сударь мой, беда приключилась! Да не одна!..

И словам старшего приказчика Иван Алтынов ничуть не удивился. Это Лукьян Андреевич ещё не знал, что находилось в рогожном свёртке, который купеческий сын забрал из тройки и держал сейчас под мышкой! Что он тогда сказал бы про беды?

Эрик Рыжий тем временем выпрыгнул из открытой корзинки, соскочил наземь и, не теряя времени, помчал за угол дома. Путь его явно лежал через чёрный ход на кухню: в царство обожавшей его кухарки Степаниды.

– Идёмте в батюшкин кабинет, – вздохнул Иван. – И вы мне всё в деталях расскажете.

И Сивцов рассказал. Даже не стал усаживаться на стул напротив купеческого сына, хоть тот и указал ему на него, едва сам расположился в кресле за отцовским столом. Лукьян Андреевич говорил, кругами расхаживая по просторному кабинету Митрофана Кузьмича. А Иван Алтынов, чтобы успокоить нервы, взял со стола грифельный карандаш и листок бумаги: принялся составлять нумерованный перечень того, о чем сообщал Сивцов.

– Родственник ваш, Валерьян Петрович Эзопов, сбежал вчера утром из сумасшедших палат, – объявил старший приказчик первую «беду», а затем, предваряя вопросы, уточнил: – То есть сбежал-то он, по всем вероятиям, среди ночи. Но отсутствие его обнаружили только тогда, когда доктор делал утренний обход.

– Санитаров допросили? – быстро спросил Иван, ощущая, как становится влажным карандаш в его пальцах.

– А то как же! Исправник наш, Огурцов Денис Иванович, самолично ездил в дом скорби. И всех допрашивал три часа, как мне потом рассказали. Ведь ясно же: кто-то родственнику вашему помог с побегом. Только ничего исправник не добился: повиниться никто не пожелал. Уж бушевал Денис Иванович, бушевал, а толку-то?

Ивану Алтынову моментально вспомнилась сегодняшняя встреча в городе: как ему на глаза попался один из санитаров пресловутого дома скорби. «Надо будет разузнать, как его фамилия и не дежурил ли он тогда, когда Валерьян сбежал», – подумал купеческий сын. А Лукьян Андреевич уже рассказывал дальше:

– Но это, как говорится, цветочки! Маменька ваша, Татьяна Дмитриевна, изволили уехать, чуть заслышали, что Валерьян исчез из сумасшедших палат.

– Что значит: изволили уехать? – напрягся Иван. – Она в Москву вернулась, что ли? Так ведь она же обещала пробыть в Живогорске два месяца.

– То-то – что обещали!.. А вчера днём горничная отправилась вашу маменьку к обеду звать, а в комнате – никого! Только записка на бюро лежала: «Пусть мой сын Иван управляет всем». И подпись: Татьяна Алтынова. Я нотариуса нашего вызвал, Николая Степановича Мальцева. Он ту записку изучил, сказал: условно это можно считать доверенностью. Так что теперь, Иван Митрофанович, алтыновское дело – на полном вашем попечении.

Иван ощутил, что мысли его словно поскакали вприпрыжку.

– Погодите, погодите! – Он принялся тереть ладонью лоб. – Где та записка сейчас?

– Господин Мальцев её забрал.

– А почерк? Это точно маменька писала?

Сивцов только вздохнул сокрушенно:

– Не могу вам ответить. Никто в доме руку вашей маменьки не знает. Мавруша сказала бы наверняка, однако она... – Старший приказчик кривовато усмехнулся, потом закончил: —... неведомо, где. А писем Татьяна Дмитриевна сюда не писали. Да, и ещё: вместе с маменькой вашей уехал дворецкий, которого они наняли. И вместе с ними пропала пароконная коляска вашего батюшки. А с нею – пара отличных рысаков. И ведь за одну лишь коляску было в своё время полторы тысячи уплачено!..

Последнее обстоятельство Ивана Алтынова не слишком расстроило. Знал бы Лукьян Андреевич, сколько он сам заплатил за монгольфьер, который утонул в пруду усадьбы Медвежий Ручей! Но коляска могла оказаться важной по иной причине.

– А вы не посылали людей на железную дорогу? – спросил Иван. – Если маменька и её дворецкий отправились куда-то на поезде, то экипаж должен был остаться на станции.

– Нету его там. – Лукьян Андреевич насупился, но бросил наконец нарезать круги по кабинету: опустился на стул. – И я пытался расспросить людей в городе: не видел ли кто, куда коляска наша уехала? Токмо у всех на уме сейчас другое. Волки у нас в Живогорске объявились, Иван Митрофанович. – Сивцов поднял глаза на Ивана, и тот обнаружил: во взгляде старшего приказчика читается самый натуральный страх. – Прямо на улице двоих мужиков загрызли! Одного – близ Духова леса, а другого – так и вовсе: в самом центре Живогорска, на Миллионной. И даже не ночью это произошло, а в то самое утро, когда родственник ваш сбежал из сумасшедших палат!

Глава 2

Ультиматум

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

1

Иван резко отодвинул кресло, встал из-за стола. Делать записи ему внезапно расхотелось. Лукьян Андреевич хотел было тоже подняться, но купеческий сын сделал ему знак, чтобы он продолжал сидеть. Потом наклонился вперёд, опершись руками о столешницу, спросил:

– А кто-нибудь этих волков видел? Сколько их было? Или, может, на людей вообще собаки напали?

Последний вопрос Иван задал больше для очистки совести: ответ лежал сейчас у его ног, обёрнутый рогожей. Да и старший приказчик покачал головой:

– Точно – волки! Их видели – издалека, правда. Свидетели показали: обоих мужиков задрала стая из трёх или четырёх здоровенных зверей. Но и не это хуже всего, Иван Митрофанович. – Сивцов глубоко вздохнул, помолчал пару секунд. – В городе поговаривают: это кузен ваш, Валерьян Петрович, вызвал тех волков своим колдовством. То есть не кузен: дядя. А другие, – старший приказчик понизил голос, хотя никого, кроме них двоих, в кабинете не было, – считают, будто он сам их... того... Ну, в смысле: загрыз. А на свидетелей, дескать, морок навёл. Городовой, который был в сумасшедших палатах на дознании вместе с Огурцовым, припомнил, как Валерьян пытался его укусить, когда случилась та скверная история в ресторане – с нападением на вашу тетушку. Городового, правда, быстро урезонили. Сказали: на убитых нашли следы волчьих зубов, не человечьих. Но слухи-то уже поползли!..

А Иван подумал: «Так вот почему горожане от нашей тройки глаза отводили!.. И вот из-за чего улицы опустели: люди опасаются волков-людоедов... Может, и санитар, который с кем-то болтал на Миллионной, как раз о волках и рассказывал». Купеческий сын поёжился при этой мысли: он и сам о них мог бы порассказать.

А Лукьян Андреевич вдруг хлопнул себя по лбу:

– Ох, я и забыл совсем!.. В то же утро, когда волки в Живогорске объявились, у нас в доме странное происшествие приключилось. Вас не было, и я хотел маменьке вашей о нём доложить, но... – Старший приказчик смущённо развёл руками – словно это он был повинен в том, что Татьяна Дмитриевна Алтынова подалась в бега.

– Да что случилось-то, Лукьян Андреевич? – поторопил его Иван.

Он, впрочем, полагал: всё самое худшее Сивцов ему уже поведал. И уж никак не ожидал услышать то, что сказал ему старший приказчик далее:

– В подвал наш воры пробрались!.. Я нашёл на лестнице грязные мужские следы. И они вели, между прочим, к той самой двери, за которой вы обнаружили секретное отделение. Сначала к ней, потом – обратно. Никто из прислуги туда не ходил: я всем запретил, сказал, что вы не велели. Да и замо́к на той двери остался цел. Так что, надо думать, ничего у нас не украли. Хотя проверить я не сумел: ключей-то от замка вы мне не оставили. И я на всякий случай приказал ту лестницу не мыть и по этим следам не ходить. Вдруг всё-таки обнаружится какая пропажа, и тогда...

Но купеческий сын уже не слушал его. Обогнув стол, он опрометью кинулся к двери. Но на полпути резко развернулся – поворотил обратно, выхватил из-под стола рогожный свёрток и опять помчал к выходу. Лишь на пороге приостановился на миг – повернулся к Лукьяну Андреевичу, который взирал на Ивана, ошеломлённо моргая.

– Не ходите за мной! – бросил ему купеческий сын.

И с тем выскочил из отцовского кабинета.

2

До самой двери на лестницу, ведшую в подвал, Иванушка бежал, словно угорелый. И одна-единственная мысль крутилась у него в голове: «Я не должен был его там оставлять... Не должен был... Не должен...» Однако, распахнув подвальную дверь, купеческий сын поневоле застыл на месте. Внизу царила кромешная тьма, и ему пришлось вернуться на пару шагов назад и взять масляную лампу, что стояла на полочке в коридоре: специально для тех, кому нужно было попасть в подпол. Рядом с лампой лежали спички, так что Иван сразу же зажёг фитиль. И, держа под мышкой свой чудовищный свёрток, поднял повыше светильник и стал спускаться. Теперь он шёл медленно и всё время глядел себе под ноги. Во-первых, лестница была крутой. А во-вторых, он сразу же углядел грязные следы: благодаря предусмотрительности Сивцова их не затоптали.

И теперь Иван рассматривал их, пытаясь сообразить: мужчине какого роста они могли бы принадлежать? Даже свою собственную ногу ставил рядом. По всему выходило: посетитель был ниже его ростом, однако ненамного. И цепочка грязных отпечатков действительно была двойная. Визитёр вернулся той же дорогой, что и пришёл. Вот только – был ли он один, когда выбирался отсюда? Или с ним находился некто в более чистой обуви – не испачкавшей ступени? Иван молился, чтобы ошибиться в своих предположениях. Хотя и не был уверен, что при этакой оказии молитва его возымеет силу.

Секретный подвал, обнаруженный Иваном на старых архитектурных планах, пролегал лишь под небольшой частью дома. Это было ответвление – этакий аппендикс, говоря медицинским языком. И подвальная дверь, которую купеческий сын оставил запертой на замок, уезжая в Медвежий Ручей, пряталась за бутафорской стеной. Сделанная из дерева, она имитировала кирпичную кладку подвала. Исключительно благодаря планам Иван понял, что эту стену-щит ничего не стоит убрать. И теперь сожалел, что не приказал возвратить её на прежнее место перед своим отъездом.

Впрочем, тут же одёрнул он себя, а что это изменило бы? Тот, кто знал про секретную дверь, наверняка был осведомлён и насчёт псевдокирпичной стены. Даже если бы Иван решил поменять запоры: и дверной, и тот, другой – это могло бы и не помочь. Разве что визитёру пришлось бы дольше повозиться – чтобы взломать висячий замок на секретной двери или вскрыть его отмычкой. А сейчас на этом замке признаков взлома Иванушка не видел. Что совершенно не могло купеческого сына обмануть. Он не собирался тешить себя иллюзией, что посетитель, оставивший грязные следы, просто пришёл, постоял здесь, да и ушёл восвояси.

– Наверняка был и другой набор ключей, – вполголоса произнёс Иван, а затем со вздохом вытянул из кармана сюртука два собственных ключа на кольце.

Он возил их с собой в Медвежий Ручей – не рискнул оставить здесь. Вот уж воистину – тщетная предосторожность! А до этого он отыскал оба ключа на общей связке, что принадлежала покойной ныне экономке Мавре, которая официально – пропала без вести. А на деле – погибла на Духовском погосте, когда мертвецы вставали там из могил после чернокнижных экзерсисов Валерьяна. «Заходила ли и она сюда?» – мимолётно подумал купеческий сын. Но потом решил: хватит уже ему тянуть время. Поставив лампу на пол, Иван отпер и снял висячий замок, повертел его в руках и опустил в карман сюртука – на место ключей. А потом, снова взяв лампу, толкнул открывавшуюся внутрь дверь, что вела в секретный подвал купца-колдуна Кузьмы Алтынова.

3

Как и при прошлых посещениях, Иван подивился тому, сколь странным был в этом подвале воздух. Здесь не пахло сыростью или плесенью, но и никакой свежести, уж конечно, не ощущалось. Холод этого подземелья отдавал запахом жжёного сахара – ошибиться было невозможно. А ещё почему-то – клейстером, как если бы его тут множество раз варили.

Однако никаких приспособлений для варки здесь не имелось. Сводчатый подвал был тесным, и примерно половину его площади занимал огромный кованый сундук – к которому и вели от двери грязные следы.

Иванушка подавил новый вздох, крепче сжал под мышкой рогожный свёрток и, вытянув перед собой руку с лампой, шагнул внутрь.

Недавний визитёр не стал здесь деликатничать. На дверь-то он вернул замок – явно желая создать впечатление, будто его и не отпирали. А вот замок сундука просто лежал возле него на полу. Разве что – крышку на сундуке грязноногий закрыл. Купеческий сын сделал два шага вперёд, положил обёрнутую рогожей руку на пол, рядом со снятым замком, и откинул массивную крышку сундука.

На миг Ивану почудилось: тот, кого он уложил внутрь, всё ещё находится там! И он чуть было не издал радостный возглас. Но увы: то оказалась оптическая иллюзия. Очертания мужского тела, которые Иванушке померещились, – это был всего лишь тёмный провал в нагромождении пожелтевших человеческих черепов, которые Кузьма Алтынов годами складывал в свой сундук. Самого купца-колдуна и след простыл.

– Вот и ещё один беглец! – громко произнёс Иван.

А потом рассмеялся – таким смехом, что, пожалуй, сам вполне мог бы загреметь в сумасшедшие палаты, если бы кто-нибудь это услышал. Впрочем, он тут же с собой совладал: оборвал свой хохот. Заставил себя собраться с мыслями. Да, не-мертвый дед Ивана пропал из колдовского сундука с черепами, где внук запер его. Да, Кузьме Алтынову явно помогли сбежать. И купеческий сын предполагал, кто мог бы оказаться помощником. Однако оставалось множество других вопросов, ответов на которые у Ивана Алтынова не имелось. И, пожалуй, главный из них касался его маменьки Татьяны Дмитриевны.

Вернее, таких вопросов было два. Первый: потому ли она сбежала из Живогорска, что каким-то образом узнала о случившемся здесь, в подвале дома? И второй: куда она отправилась? Иванушке не хотелось думать о том, что его маменьке взбрело в голову ехать за границу, в Италию: искать там своего бывшего любовника Петра Эзопова и его законную жену Софью. Однако и такую возможность нельзя было отметать. И что будет, если маменька не вовремя отыщет их? И учинит скандал где-нибудь на таможне – через которую супругам потребуется провести свой багаж: ещё один сундук с очень похожим содержимым?

Иван поморщился, поднял с полу рогожный свёрток и положил туда, куда собирался поместить его с самого начала: в дедовский сундук, поверх черепов. Послышался мерзкий костяной перестук, и у купеческого сына от этого звука заныли зубы. Обёрнутая жёсткой материей рука смотрелась на своём ложе как библейский левиафан посреди морских валов.

Купеческий сын опустил крышку сундука, вернул на место замок и только-только успел повернуть в нём ключ, как снаружи донёсся зов:

– Иван Митрофанович, вы там? Поднимайтесь, сделайте милость! Я бы за вами не пошёл, да у нас тут...

Сивцов, явно кричавший с лестницы, что вела в подвал, осёкся на полуслове. И купеческий сын с лампой в руке выскочил из секретного подвала своего деда: узилища, которое тот ухитрился покинуть.

4

Даже Эрик Рыжий выглядел мрачнее тучи. Иванушка и не подозревал, что у его кота имеется в запасе такое выражение морды. И пасмурный кошачий взгляд – с прищуром жёлтых глазищ – отнюдь не выглядел наигранным или неуместным. Какое там!.. Люди, что находились сейчас вместе с котом на большой кухне алтыновского дома, смотрели ничуть не веселее.

Кухарка Стеша почти беззвучно рыдала, утирая глаза уголками головного платка. Алексей стоял рядом, одной рукой приобнимая жену за плечи. А другая его рука была стиснута в кулак, и казалось: на пол вот-вот закапает кровь из-за того, что он пропорол ногтями кожу на ладони. На Ивана его недавний возница взглядывал лишь мимолётно. Но когда это происходило, в Алексеевых глазах читались угрюмство и обвинение.

Лукьян Андреевич застыл возле закрытой кухонной двери, прислонясь к ней – как если бы хотел предотвратить чьё-либо вторжение. На хозяина старший приказчик взирал хоть и с недоумением, но – единственный из всех – также и с толикой сочувствия.

А сам Иван, хоть и замечал всё это краем глаза, пристально смотрел только на одного человека: сидевшего посреди кухни на табурете мальчишку. То был старший сын Алексея и Степаниды: тринадцатилетний Никитка. И нынче утром он вместе с младшим братом, десятилетним Парамошей, отправился на его небольшую голубятню – посмотреть на породистых птиц, подаренных Иваном. Который, присев напротив Никиты на стул, слушал сейчас рассказ мальчика. Тот излагал всё уже во второй или третий раз. И временами злобно зыркал на купеческого сына – явно намекая, что не разговорами нужно заниматься. А ещё – давая понять, что именно его, Ивана Митрофановича Алтынова, он считает ответственным за всё произошедшее.

– Парамошка мне ваших серых московских турманов показывал, – говорил Никита. – И одного как раз вытащил из клетки – держал в руках. Вот тогда-то мы и услышали, как по лестнице кто-то поднимается на голубятню. Мы решили: это отец вернулся. Знали: вы все вскоре должны приехать домой. Только это... – Он с усилием сглотнул и на миг перевёл взгляд на Алексея. – Только это оказался тот жуткий мужик. Весь в чёрном. И в шляпе чёрной, диковинной: с такими вот широченными полями! – Мальчик обвёл рукой по кругу собственную голову. – Никто в Живогорске ничего схожего не носит. Из-за шляпы я его лица не разглядел совсем. Да он ещё и стоял в тени...

Тут подал голос Лукьян Андреевич:

– Можно попробовать навести в городе справки: не видел ли кто человека в подобном облачении? У нас в таком разбойничьем виде и вправду никто не ходит. Уж наверняка на него обратили бы внимание.

– Да, попробовать можно... – сказал Иван, подавив очередной вздох.

Никакого энтузиазма он по поводу справок не испытывал. Если уж ни одна собака не видела, как его маменька катила по городу в алтыновском парадном экипаже, то на субъекта в чёрном и вовсе не обратили бы внимания – в свете всего, чем заняты были сейчас умы горожан.

А мальчик тем временем продолжал свой рассказ:

– Я глазом не успел моргнуть, а этот чернец уже ухватил Парамошу поперёк туловища – одной рукой. Да так ловко, что тот и пикнуть не успел. А другой рукой ножик ему к горлу прижал. «Ни звука, – говорит, – а не то глотку перережу!» Ну, мы и молчим. Только Парамон голову запрокинул – глядит на этого чёрного во все глаза. И голубя себе за пазуху засовывает. Ну а чернец поворачивается ко мне и прибавляет: «Скажи своему хозяину: пусть он вернёт то, что забрал. Принесёт нынче до полуночи в свой фамильный склеп на Духовском погосте и там оставит. Иначе братцу твоему не жить!»

Мальчик слегка задохнулся, выговаривая эти слова. На глаза у него навернулись слёзы. Да и кухарка Стеша принялась всхлипывать вдвое чаще. При иных обстоятельствах Иван Алтынов сказал бы, что Никите он не хозяин. Тот не состоит у него на службе. Да и вообще – какие могут быть хозяева, если крепостное право отменили больше десяти лет назад? Однако сейчас явно не время было разводить антимонии.

А Никита между тем с собой справился – довершил свой рассказ:

– Ну а потом он так быстро спустился с Парамошей под мышкой по лестнице, будто в один прыжок её преодолел. Я подскочил к люку – а этот «чёрный» уже выбегал за калитку, что ведёт на задние дворы. Но я всё равно за ним припустил! Да вот – отстал очень быстро. И зачем вы только украли у него что-то!.. – И Никита посмотрел на Ивана Алтынова даже не с обвинением, а с каким-то абсолютно взрослым упрёком.

– Ты за языком-то следи! – осадил мальчика Лукьян Андреевич. – Ишь, выдумал чего: украли!..

Но Иван жестом остановил приказчика. Его сейчас волновали не эти нелепые обвинения. Впрочем, он всё-таки произнёс:

– Это была не кража, а боевой трофей. Причём – не мною добытый.

Уж, конечно, купеческий сын сразу уразумел, кто и что требует вернуть. Но не сам этот ультиматум ужасал его. Он без раздумий отдал бы чёртову руку – раз уж она кому-то настолько понадобилась. Отдал бы – если бы не одно обстоятельство.

– Вот что, Никита, – он крепко взял мальчика за локоть, заглянул ему в глаза, – ты должен вспомнить одну чрезвычайно важную вещь. Ты сам лица́ «чёрного» не видел – это я уже понял. А что насчёт Парамоши? Он мог разглядеть его физиономию?

Мальчик зажмурился – явно пытаясь восстановить в памяти все детали случившегося. Потом проговорил – медленно, раздумчиво:

– Сдаётся мне, он с тем чернецом даже глазами встретился. Потому как у Парамоши во взгляде что-то такое промелькнуло... Он удивился... Нет, не так: он как будто узнал того, кто его держал!

Сивцов при словах Никиты стукнул кулаком по дверной притолоке: явно понял, к чему были все эти вопросы. Да и Алексей обо всём догадался, произнёс отчаянно и зло:

– Не возвернёт он теперь Парамошку – ежели ту штуку и получит. Парамошка его опознал!

Иван откинулся на спинку стула, принялся изо всех сил тереть лоб. Случившееся представлялось катастрофой, которую невозможно было ни предвидеть, ни преодолеть.

И тут снова подал голос Никита:

– Да вы же меня не дослушаете никак! Я знаю, куда он Парамошку потащил!

– Что? Что ты говоришь? – воскликнули они все на разные голоса, а Иван ещё и ухватил мальчика за рукав полотняной рубахи.

– Ну как – знаю? – чуть смутился Никита. – Не точно, конечно. Я ведь хоть и отстал тогда от чернеца, но всё равно продолжал бежать к Духову лесу – понял, что он туда направляется.

– Духов лес велик! – покачал головой Лукьян Андреевич.

Но мальчик, не слушая его, продолжил говорить:

– Этот, чёрный, в лес углубился мигом – будто в воду нырнул. И я за ним нипочём не проследил бы. Но лес в низину спускается, а Живогорск – он на холмах стоит. На Живых горах. Вот я и разглядел сверху: примерно в версте от меня над лесом взмыл серый голубь. Тот самый, что у Парамоши за пазухой был! Может, брат его сам выпустил. А может, его чёрный заставил – заметил птицу. Только я видел, откуда ваш турман взлетел. – Голос мальчика зазвенел торжеством, когда он поглядел на Ивана. – В той стороне дорога через болота пролегает – по ней теперь и не ходит почти никто. И ведёт она к одному лишь Княжьему урочищу!

– К Старому селу! – ахнул Алексей.

Он, как и все в Живогорске, был о том месте наслышан.

Глава 3

Княжье урочище

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

1

Дорога поначалу шла через густой сосновый лес, источавший умопомрачительно сильные ароматы хвои, ежевики и слегка присушенных солнцем грибов. Чирикали в кронах деревьев какие-то птахи, тоненько пищали комары, которых Иванушка и его спутники поминутно сгоняли с лица и с рук. Всё было мирно и обыденно – почти благостно. И саму возможность ужасающих происшествий, которые приключились в Духовом лесу, хотелось поставить под сомнение. Но позволить себе это Иван Алтынов никак не мог.

Как не мог он и выбросить из головы предупреждение, полученное от Агриппины Федотовой. Чем обернётся для него то, что он нарушил её запрет посещать Духов лес, – купеческий сын понятия не имел. Однако выбора у него не оставалось. Что же ему было: сидеть преспокойно дома, предоставив Парамошу его участи?

«Да ведь Агриппина могла ничего точно и не знать – просто возникли у неё какие-то дурные предчувствия, и только», – успокаивал сам себя Иван. Ему и без того было о чём побеспокоиться!

В путь они отправились верхом: проехать по лесным буеракам ни одна коляска не смогла бы. Сам Иванушка ехал на гнедом трёхлетнем жеребце ахалтекинской породы, которого отец подарил ему ещё в прошлом году. Изначальное имя гнедка сейчас никто и не вспоминал: алтыновские конюхи дали ему прозвание Басурман. Жеребчик мало того, что позволял ездить на себе только Ивану – остальных просто сбрасывал, поднимаясь на дыбы. Так он ещё и норовил куснуть любого незнакомого ему субъекта, если таковой решался подойти к нему на конюшне. И, если у Алтыновых появлялись новые конюхи, гнедка они боялись пуще огня.

«Развёл ты вокруг себя бандитов! – ворчал когда-то Митрофан Кузьмич. – Кот – разбойник настоящий. Горыныч твой – не лучше. А теперь ещё и Басурман!.. Не иначе: ты сам воздействуешь так на своих любимчиков».

А сейчас, проезжая по лесу, Иван думал: всё бы он отдал, чтобы снова услышать батюшкино ворчание!

В Духов лес они отправились втроём: сам купеческий сын, Алексей и Никита. Мальчика они брать с собой не хотели, да тот привёл резонный довод: он один видел, откуда взмыл в небо серый московский турман. И, стало быть, он один мог привести к тому месту, откуда им следовало начинать поиски. А Лукьян Андреевич, хоть и порывался с ними поехать, вынужден был признать: кому-то следует остаться в городе – для подстраховки. Иван сказал ему: если к десяти часам вечера они не вернутся, нужно идти к исправнику Огурцову. Хоть и слабо верил, что полиция сможет им в этом деле помочь. Ведь тот чернец даже не стал требовать, чтобы уездных стражей порядка не ставили в известность о похищении Парамоши. Как видно, знал: толку от них не будет.

Но зато перед самым отъездом Иванушка отправил в алтыновский доходный дом нарочного: мальчишку-разносчика из лавки на Губернской улице. Написал записку Зине, прося передать с посыльным пистолет господина Полугарского и особые боеприпасы к нему. Соврал, что оружие ему требуется просто на всякий случай. Опасался, что Зине, чего доброго, взбредёт в голову самой принять участие в их вылазке, если она о ней узнает.

И теперь Иван возлагал основные надежды именно на подарок Николая Павловича Полугарского. Тем более что его серебряные пули уже доказали свою действенность. Купеческий сын жалел только, что не догадался запастись в дорогу топором. Змей-то в Духовом лесу было – пруд пруди! Ничего не стоило бы зарубить парочку – сделать топор змеиным: создать дополнительное оружие для себя.

Впрочем, если бы план, придуманный Иваном, сработал, им вполне должно было хватить пистолета. Да и не собирался купеческий сын приближаться на расстояние удара топором к обитателям Княжьего урочища. Ими ещё прежде, до появления волкулаков, в Живогорске детей пугали.

(До появления ли?.. Не они ли изначально и вершили бесчинства?..)

Хотя, кем бы ни являлись прежние обитатели Старого села, сейчас оно пустовало. С первых лет нынешнего девятнадцатого века в нём никто не жил.

– Вот, вот оно – то место! – громким шёпотом возвестил Никита, отрывая Ивана от его мыслей. – Уверен: голубь отсюда взлетел.

Всю дорогу они ехали молча, только по сторонам озирались – неизвестно было, кто и откуда может за ними наблюдать. И теперь они остановили лошадей. Наполовину заросшая тропа, которую и дорогой-то язык не поворачивался назвать, вывела их к некоему лесному пограничью. Сосновая, светлая часть леса смыкалась тут с другой, сумрачной: состоявшей из высоченных елей, кое-где разбавленных белыми колоннами старых берёз, листва на которых уже начинала желтеть. И на тёмно-зелёном моховом ковре, что простирался под елями, отчётливо были заметны глубокие вмятины мужских следов. Сынок Алексея явно не ошибся: похититель со своей ношей потоптался здесь. И, свернув с тропы, углубился в ельник.

Трое путников спешились, и на всякий случай Иван повторил ещё раз все детали своего плана. Главное было: действовать слаженно. Купеческий сын вытащил из седельной сумы заряженный пистолет, намереваясь дальше нести его в руке. И сунул в карман сюртука замшевый мешочек с серебряными зарядами; он металлически звякнул о дверной замок, так и оставшийся там лежать. От оружия господина Полугарского зависел теперь успех всего их предприятия. А ещё – успех зависел от того, скольких волкулаков они могут повстречать здесь. Если троих и один окажется без лапы – это давало Ивану и его спутникам шансы вызволить Парамошу и уйти отсюда живыми. Но вот если – больше...

Но купеческий сын быстро встряхнул головой: не следовало сейчас думать о таком. Бессмысленно, да и опасно: даже мысли в Духовом лесу могли обретать силу. Так что, ведя лошадей в поводу, они трое тоже сошли с тропы и двинулись по следу чернеца. Тот, хоть дорогу и покинул, не слишком сильно отклонялся от первоначального направления. Он явно собирался выйти именно к Старому селу, но не напрямую, а окольным путём. Бог весть почему.

Сам Иван никогда в том месте не бывал. В детстве нянюшка Мавруша строго-настрого это ему запрещала. А потом интерес как-то поугас: перестал Иванушка верить в сказки. Но сейчас, хочешь не хочешь, а вспоминались ему все те истории о Княжьем урочище, которыми в детстве потчевала его Мавра Игнатьевна.

2

Как выходило со слов нянюшки, беда грянула в ту пору, когда в Духовом лесу процветало немаленькое поселение, известное ещё со времён царя Иоанна Грозного. Потому-то, вероятно, и возникло такое название: Старое село. Оно, конечно, было просторечным; по документам село именовалось Казанским – в честь храма Казанской иконы Божией Матери, который здесь выстроили.

Впрочем, устрашающие события стали происходить в Старом селе не при Иване Грозном – существенно позже: в последние годы царствования императора Петра Великого. Целая череда странных смертей и недугов поразила тех, кто в селе проживал или хотя бы его посещал.

А началось всё с того, что умерли две богомолки – нестарые ещё женщины: обеим и пятидесяти не сравнялось. Они приходили из Живогорска в сельский храм: поклониться Казанской иконе – чудотворной, как считалось. С паломничества они вернулись уже нездоровыми: обе – исхудавшие, сгорбленные, будто постаревшие разом на двадцать лет каждая. И уже в городе они слегли в один день, а потом – в один день и преставились. Недели не прошло после их возвращения. А те бабы, что готовили их тела к погребению, рассказывали потом всяческие ужасы. Будто бы руки и ноги у покойниц оказались обгрызены каким-то зверьём до самых костей – мяса на них почти не осталось. Но при этом столь чудовищные раны не кровоточили и не гноились. Да и обе паломницы, вернувшиеся в Живогорск на собственных ногах, на боли не жаловались, к лекарям не обращались и никому о нападении зверей ничего не сообщали.

Но это оказалось ещё что!

В Старом селе то у одного жителя, то у другого стала внезапно возникать и стремительно развиваться мышечная дистрофия – как назвали бы это эскулапы девятнадцатого века. Вот – вчера ещё сельчанин был здоровенным детиной, кровь с молоком, а через пару дней от него оставались буквально кожа да кости. Причём сам несчастный даже не мог назвать момент, когда у него начиналось это стремительное похудание.

Женщины таким недугом почти не страдали, но одна сельчанка в самом начале странной эпидемии всё-таки слегла. И, как и давешние паломницы, очень скоро отправилась в лучший мир. Хотя её пользовала перед тем сельская знахарка – которая обнаружила, что у её пациентки тоже обглоданы кем-то руки и ноги. Эта целительница и произнесла тогда заперво слово «колдовство». Но спасти бедную бабу не сумела.

А вот занедужившие мужики – те не умирали. И осматривать себя никому не дозволяли. Что, впрочем, им не вредило: через пару недель они снова начинали набирать вес и восстанавливать мышечную массу. Но, поскольку заболевали они в разное время, никто сперва не придал значения тому, что стало твориться дальше.

Иван Алтынов хорошо помнил, как Мавра Игнатьевна рассказывала об этом:

– Исцеляться-то они исцелялись! Вот только начинали, сердечные, безвозвратно пропадать из дому – один за другим. Поначалу-то родные думали: те попросту в бега пускались. Отправлялись в Живогорск, а то и в саму Москву – искать лучшей доли. Село-то принадлежало князьям Гагариным, крестьяне крепостными были. Добром их никто не отпустил бы. Вот они и уходили тайно – так все думали. Управляющий княжий рвал и метал, в розыск объявлял пропавших, да всё – без толку. А потом как-то утром управляющего нашли в его собственной постели – без головы. И не отрубили её, а будто зубами отгрызли. И всё тело его было подчистую объедено зверем каким-то. Едва смогли бедолагу опознать – по кольцу на руке. Тут-то местный батюшка, видно, скумекал что-то. И отписал князю в Москву: так, мол, и так, страшные и небывалые вещи на земле вашей случаются. Пришлите, дескать, государевых людей для проведения дознания.

В этом месте своего рассказа баба Мавра неизменно делала паузу. И понижала голос, прежде чем начинала говорить дальше:

– Однако князь дознание учинять не пожелал. Токмо направил в село нового управляющего. Молодого да ушлого. И – не ведаю, правда то или нет, однако наш Кузьма Петрович сказывал, будто бы молодец тот приходился ему прапрадедом. Так вот, княжий посланец взялся за дело рьяно. Приказал возвести вокруг села частокол в полторы сажени высотой. И после захода запретил всем сельчанам за это ограждение выходить. А ещё – возле княжьих палат, в которых сам поселился, велел построить вышку десятисаженную. И каждое утро, перед тем как ворота частокола отпереть, на неё поднимался кто-нибудь и обозревал окрестности. Лишь тогда запоры снимали, когда удостоверялись, что вокруг безопасно. И всё вроде бы наладилось: люди болеть перестали. Да и пропадать перестали тоже. Только вот – как-то раз зимой, после вечерней службы, священник тамошний исчез. А когда пошли его искать, оказалось: он ворота отпер, да и вышел на опушку леса... И – сгинул без следа. После того случая молодой управляющий написал князю: нужно людей из этих мест отселять. Но не сразу жители Старое село покинули. Да и не все, как потом сказывали...

Иван так погрузился в воспоминания о нянюшкиных побасенках, что не сразу услышал, как его окликает отец Никитки и Парамоши:

– Иван Митрофанович, дальше с лошадьми нельзя! След из лесу выводит. – Именно Алексей вёл их; как-никак основная его должность при Алтыновых была – садовник, так что отпечатки на земле он уж точно не упустил бы.

В голосе его уже не ощущалось такого отчаяния, как пару часов назад, когда Никита сообщил о похищении брата. Но когда Иван поглядел на своего работника, то поразился тому, как сильно у того покраснело лицо и как потемнела от пота его рубаха.

«Только бы он не сорвался – не вступил в игру раньше времени!» – подумал купеческий сын.

Они и в самом деле пришли, куда и предполагали. Следы «чернеца» вывели их на обширную поляну, посередине которой темнели руины рухнувших бревенчатых избушек, а в отдалении виднелся тёмный силуэт обширного строения – бывших княжьих палат, надо думать. Рядом вздымалась – выше еловых вершин – неплохо сохранившаяся деревянная вышка с квадратными окошками поверху. И по краю всё это прерывистой волной окружали бревна частокола, в одних местах рухнувшие внутрь, а в других – наружу.

Но даже и не на это смотрел сейчас, не отрываясь, Иван Алтынов. И Алексей, явно перехвативший его взгляд, нарочито бодрым тоном произнёс:

– А вот и Колодец Ангела!

Алтыновскому садовнику было явно не впервой здесь бывать.

3

Колодезный сруб имел форму круга, но совершенно не походил на большой пень, как это было в усадьбе Медвежий Ручей, откуда Иван и Зина лишь сегодня возвратились. Таких колодцев купеческий сын прежде не видел: сплошь обложенный камнями, был он таким низким, что через его край легко перешагнул бы даже десятилетний ребёнок. «И ухнул бы вниз», – мелькнуло у Иванушки в голове. Тем более что располагался колодец этот не на открытой местности, а в тени старых берёз. Так что, оступившись, в него мог сверзиться кто угодно.

Однако не эти соображения заставили Ивана вздрогнуть при виде пресловутого Колодца Ангела. Всё дело было в той фигуре, что обнаружилась прямо возле каменного круга. На миг Иванушке почудилось, что он видит застывшего на посту часового: гигантского роста, держащего на изготовку какое-то непонятное оружие. Но нет: то был крылатый ангел, изображённый в человеческий рост, – вырезанный из дерева.

– Ходили слухи, – понизив голос, проговорил Алексей, тоже глядевший на деревянную скульптуру, – что священник здешний, отец Викентий Добротин, сильно осерчал на сынка своего, Митеньку, когда тот фигуру эту изваял. И будто бы говорил: изображение сие – не Ангел Христов, а падший ангел, восставший с мечом против Бога. Но батюшка уже тогда как бы почуднел. Всё происходило незадолго до того, как он ночью из села вышел, да и пропал безвестно. Так что слова его пропустили мимо ушей. И убирать Ангела отсюда не стали, ведь на него посмотреть со всей губернии приезжали! Уж больно искусно он вырезан. А отец Викентий будто предощущал тогда, что возле этой фигуры беда с ним и приключится! Упокой его душу, Господи! – И Алексей торопливо перекрестился.

А деревянная скульптура целиком поглотила внимание Ивана Алтынова. Ангел – прекрасный лицом, с воздетыми крыльями, – держал в правой руке меч. И это было первое, что купеческого сына поразило. Да, он знал: ангелов часто изображают с мечом – даже и на иконах. Однако там Вестники Божии держат меч в левой руке – и остриём вниз. А во вскинутой деснице у них неизменно – крест. У деревянного же ангела, установленного здесь, креста в руках не имелось вовсе. А меч свой он поднял высоко, будто фонарь. И словно бы направлял его в небо.

Но ещё более удивили Иванушку необычность и определённость черт деревянного юноши. Лицо его, хоть и очень красивое, было не иконописным – абсолютно земным. Округлое, с ямочками на щеках, с чуть заметным прищуром больших глаз – оно явно воспроизводило черты реального, живого человека. «Уж не самого ли себя этот Митенька изобразил?» – задался вопросом купеческий сын.

Впрочем, деревянная скульптура не одним этим поражала воображение. Если верны были рассказы бабы Мавры, исчезновение здешнего священника случилось примерно полтора века назад. И за такой срок в лесу, под открытым небом, даже мраморное изваяние изрядно разрушилось бы. Деревянный же ангел выглядел так, будто он лишь вчера вышел из-под резца скульптора-самоучки Митеньки Добротина. Правда, Иванушка не сумел бы определить, из какой породы древесины фигуру изваяли. Но, пожалуй, и дуб не выдержал бы столько: пошёл бы трещинами, начал подгнивать. Разве что – его обработали каким-то особым составом. Или вода здешнего колодца обладала чудодейственными свойствами – препятствовала гниению.

Иванушка передал Алексею пистолет господина Полугарского. А сам подошёл к колодезному срубу, склонился над ним, опершись о его край руками, свесил голову и стал вглядываться в промозглую черноту.

Сперва ему показалось: в колодезной воде, покачивая круглым верхом, плавает деревянное ведро. И лишь пару мгновений спустя до купеческого сына дошло: вовсе не ведро круглится сейчас в колодце. Иван Алтынов даже забыл дышать на целых четверть минуты. Ведь не могло же это зрелище быть подлинным! Да, он слышал: если днём забраться в тёмный колодец, то оттуда, посмотрев на небо, можно увидеть луну и звёзды. Но, чтобы вот так, заглянув в колодец, увидеть в воде отражение лунного диска – средь бела дня...

– Да ведь сейчас и не полнолуние... – едва слышно прошептал Иванушка.

Однако садовник Алексей его слова явно услышал.

– Не полнолуние, – долетел до купеческого сына его ответ – словно из дальнего далека. – Луна убывает.

Иван ещё ниже склонился над колодцем – так перевесился через его сруб, что Алексей издал предостерегающий возглас. Явно испугался, как бы его хозяин не полетел вниз. Вот уж это совсем было бы не вовремя! Но купеческий сын падать не собирался. Прежде ему уже доводилось сваливаться в колодец, и повторять подобный опыт он категорически не желал: крепко держался обеими руками за каменный край. И, напрягая глаза, вглядывался в отражение «волчьего солнышка», слегка подрагивавшее на воде.

Впрочем, с полнолунным колодцем можно было разобраться и позже. Посоветоваться, к примеру, с Агриппиной Федотовой. Но возможно это было лишь при условии, что нынче из Духова леса они вернутся живыми. А стало быть, им следовало поспешить.

Иванушка отступил от колодца и подошёл к Басурману, который стоял вполне себе смирно. Казалось, норовистый гнедой жеребец уразумел, что в этих местах следует потише себя вести. К седлу ахалтекинца был приторочен длинный рогожный свёрток. Однако не тот самый – всего лишь кочерга, обмотанная тряпками. Примитивная маскировка, конечно; однако Иван рассчитывал, что для дальнего расстояния и её будет достаточно.

– Делаем, как условились. – Купеческий сын передал свёрток Алексею. – Ты переступишь через рухнувший частокол и сразу же крикнешь, что хочешь произвести обмен сам. Без моего участия. Потому как...

Но договорить Иван Алтынов не успел. Перекрывая его слова, сзади раздался низкий, словно звук басовой струны, и хриплый, будто карканье ворона, звериный рык.

Глава 4

Зверь

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

1

«...ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить^[2]», – промелькнуло в голове у Иванушки за тот миг, пока он оборачивался.

Позади них, шагах в десяти, темнела между берёзовых стволов массивная приземистая фигура. Но, если бы не рычание, Иван решил бы: он видит не зверя, а вставшего на четвереньки человека. Который зачем-то напялил на себя клочковатую звериную шкуру – как во время святочных колядок. Ни в положении этой фигуры, ни в наклоне головы – с оскаленной пастью – не было той натуральной звериной грации, что присуща любому хищнику. Это создание выглядело каким-то неловким, вывихнутым, хотя все четыре лапы имелись у него в наличии.

– Алексей, стреляй! – закричал Иван ровно в тот момент, когда кудлатый монстр оттолкнулся от земли в прыжке.

Конечно, каким бы прыгучим он ни был, перескочить сразу на десять шагов вперёд он не мог. Вот только – ужасающее создание словно бы поплыло по воздуху к Ивану, вытянувшись над землёй в почти прямую линию. Неистово заржал и взвился на дыбы Басурман. Закричал от ужаса Никитка, державший поводья и собственной лошади, и отцовской. А сжимавший пистолет Алексей начал поднимать руку – так медленно, словно к ней привесили пудовую гирю.

Впрочем, время явно замедлилось исключительно в восприятии Ивана. Когда Алексей спустил курок старинного дуэльного пистолета, мнимый зверь свой прыжок всё ещё не завершил. А не то вцепился бы в горло купеческому сыну, ноги которого будто вросли в мягкий моховой ковёр, расстилавшийся под деревьями.

Увы: серебряная пуля едва задела шерсть на правом боку жуткого зверя. Однако и этого мимолётного касания оказалось достаточно, чтобы сбить монстру прицел. Он приземлился примерно в шаге от Иванушки, который сумел-таки отпрянуть в сторону: за толстый ствол берёзы, что росла неподалёку от деревянного ангела. Зверь крутанулся на месте, будто его слегка оглушило. И купеческий сын успел выхватить из кармана и бросить Алексею мешочек с серебряными пулями, порохом и пыжами. Садовник поймал его на лету, да толку-то?.. На то, чтобы перезарядить старинную игрушку, ушло бы с полминуты – самое меньшее.

– Бегите, Иван Митрофанович! – закричал Никита, всё видевший и явно понявший, кто для зверя – главная мишень.

Однако Иван этого возгласа и не дожидался. Оттолкнувшись руками от берёзы, он помчал прочь – совершая на бегу скачки то вправо, то влево, на манер удирающего от погони зайца. На долю секунды Иванушка испытал сомнение: куда именно ему бежать? Не к руинам ли села – где можно было укрыться в какой-нибудь избе, не до конца разрушенной? Однако он понятия не имел, кто может поджидать его в Княжьем урочище. Сколько ещё таких тварей обитало там? И как он стал бы обороняться от них – теперь, оставшись без своего единственного оружия?

И купеческий сын припустил зигзагами по лесу: проваливаясь в мох и всем сердцем жалея, что не может сейчас прыгнуть в седло своего ахалтекинца, чьи копыта годились даже для бега по зыбким пескам Туркестана.

Позади что-то кричал Алексей. Но Иван Алтынов слов его разобрать не мог. Он слышал только хрипловатое дыхание зверя у себя за спиной – и грузное плюханье, которое возникало всякий раз, когда тот пытался в прыжке настичь добычу.

2

Раза три кудлатый монстр промахивался в своих атаках. Хотя, быть может, и не из-за ухищрений Ивана. Купеческий сын надеялся, что серебряная пуля всё-таки задела зверя по касательной. И хоть и ненамного, но всё же замедлила его.

Но – замедленный или нет, а волкулак постепенно приближался. Ивану не требовалось оглядываться, чтобы это понять. Дыхание существа становилось всё громче, а прыжки его завершались уже так близко от купеческого сына, что тот всякий раз ощущал колыхание воздуха, когда зверь приземлялся. А лес между тем становился всё гуще, и берез в нём практически не осталось: пространство вокруг занимали гигантские тёмные ели, нижние ветки которых спускались к самой земле.

И купеческий сын понял: выход у него остаётся один. На бегу он ухватился за одну из еловых лап – и пожалел, что для верховой езды не надел перчатки: мгновенно исколол себе руки. Но сразу же подтянулся и, перебирая ногами по стволу, моментально взобрался на одну из нижних веток. А потом полез вверх с такой скоростью, что и Эрик Рыжий, пожалуй, не обогнал бы его.

«Если эти умеют лазать по деревьям, мне конец!..» – мимолетно подумал Иван. Однако тут же услышал звук, который показался ему сладчайшей музыкой: раздосадованный рёв зубастого монстра. И, бросив короткий взгляд вниз, Иванушка увидел: зверь, упершись передними лапами в ствол и запрокинув уродливую башку, яростно на него смотрит. Однако попыток за ним последовать не предпринимает. Так что купеческий сын, поднявшись ещё сажени на полторы, сел на толстую еловую ветку верхом и чуть перевёл дух.

Только сейчас до него стало доходить, какую авантюру он затеял. Да ещё и вовлек в неё Алексея с Никитой! План-то казался простым и разумным: выманить зверя и выстрелить в него из засады. Или – пальнуть в давешнего «чернеца», если на зов Алексея выйдет похититель-человек. Ну а если никого не удалось бы застрелить, Иван и Алексей отвлекли бы на себя внимание зверя или человека (пусть даже – двоих зверей). А Никита тем временем отыскал бы Парамошу и вызволил его.

И рухнул этот план по очень простой причине. Существа, с которыми они встретились, не были ни волками, ни людьми. Они соображали куда лучше волков. А чутьё у них было куда лучше, чем у людей. Так что звериным своим нюхом кудлатый монстр сразу уловил, что к урочищу приблизились гости. И перехватил их ещё на подходе. Немедленную гибель всех троих предотвратило только то, что, приняв обличье волка, оборотень не удержался – издал громогласный рык перед нападением.

Ну а сейчас чернец (Иванушка не сомневался, что преследует его именно он – похититель Парамоши) так просто сдаваться не собирался. Задрав морду, он глухо рычал, скрёб передними лапами еловый ствол и как будто пытался раскачивать его. Причём этот волкулак не был чёрным, даже если в человечьем обличье он носил одежду монашеских цветов. В отличие от тех чудищ, что преследовали алтыновскую тройку утром, теперешний зверь был обычной серой масти – как и большинство волков. И означать это могло лишь одно: оборотней в Духовом лесу водилось уж точно больше трёх!

А серый волкулак перестал царапать еловый ствол когтями. Чуть отбежав в сторону, он резко мотнулся обратно и врезался в дерево кудлатым боком.

Ель была – руками не обхватишь. Но этот волчий таран обладал, казалось, неестественной силой. Толстенное дерево содрогнулось при ударе. А еловая лапа, на которой восседал Иванушка, качнулась наподобие опахала. И купеческому сыну, чтобы не упасть, пришлось схватиться одной рукой за ствол. Сделал он это вслепую: глядел, не отрываясь, вниз. Потому и не понял, с чего это вместо древесной коры пальцы его вдруг задели что-то холодное, подвижное и словно бы чешуйчатое.

Спасло купеческого сына то, что инстинкты его сработали раньше, чем разум. Иван резко отдёрнул руку, ощутив, как на затылке у него мелкие волоски встали дыбом. И только потом перевёл взгляд на древесный ствол, едва видный в густом сумраке, который давали мохнатые ветки. Но и смутного света Иванушке хватило, чтобы уловить на коре старой ели извилистое, волнообразное движение.

Вёрткая тварь была примерно в аршин^[3] длиной, угольного цвета, с тонким жёлто-оранжевым кончиком хвоста, с приплюснутой сужающейся головой. Купеческий сын всю жизнь прожил в этой местности и мгновенно понял, кто присоседился к нему на дереве: чёрная гадюка. И сейчас она начала переползать со ствола на ветку, которую облюбовал Иванушка.

Непроизвольно купеческий сын подался назад – к тонкому концу ветки. И в этот самый момент ель снова покачнулась.

3

Он помнил, что говорила ему когда-то нянюшка Мавра Игнатьевна: от змей нельзя убегать или отмахиваться. Если уж повстречался со змеюкой, нужно потихонечку, медленно от неё отступать: без резких движений, чтобы её не раздражать. Но как, спрашивается, было сейчас последовать такому совету? Отступать оказалось некуда. А ветка под Иваном так раскачивалась, что за неё пришлось схватиться обеими руками, дабы не сверзиться прямо в зубы кудлатому монстру. И чёрная гадина с шипением разинула пасть, показав ядовитые зубы: пустотелые иглы, наполненные отравой. А раздвоенный змеиный язык задёргался, словно пытаясь попробовать жертву на вкус.

Купеческий сын знал: змеи хорошо лазают по деревьям. Слышал и о том, что порой они забираются весьма высоко: выискивая птичьи гнёзда, где лакомятся яйцами. Но сейчас сезон гнездования давно прошёл. И все птенцы мало того что вылупились, но ещё и встали на крыло. Так что же, спрашивается, ядовитая гадина делала на этакой верхотуре? Почему ей на земле не сиделось?

– Вот же – гадюка семибатюшная... – пробормотал Иван; ему сделалось на миг смешно: гадюка-то была настоящая – без всяких там фигур речи.

А между тем и волкулак уловил, что у его противника не всё ладно. Коротко глянув вниз, Иванушка увидел запрокинутую морду чудища, на которой промелькнуло выражение удивлённого злорадства. Впрочем, в последнем купеческий сын уверен не был: тут же вновь перевёл взгляд на гадюку. Которая уже начала приподниматься, изготавливаясь к нападению. Если бы дерево в этот момент качнулось снова, Иван точно не удержался бы – рухнул вниз. Но, похоже, в Духовом лесу имелись силы, не только вредившие, но и помогавшие внуку Кузьмы Алтынова: волкулак явно решил выждать, чем кончится дело наверху. Таранить дерево перестал.

Иванушка сунул одну руку в карман сюртука – скорее машинально, чем в расчёте отыскать там хоть какое-то оружие. И пальцы его внезапно натолкнулись на холодный железный полукруг: дужку замка, снятого с секретной подвальной двери. Сердце застучало в груди Ивана Алтынова так, что, казалось – ещё мгновение, и оно, пробив ему рёбра, выскочит наружу. Стиснув железную дужку, он рванул замок из кармана. И со всей силы, на встречном ударе, врезал по метнувшейся к нему змеиной голове с разинутой пастью.

Сперва он решил, что не попал: извивающаяся мерзавка не прекратила своего движения. Он замахнулся снова, пусть и знал, что не успеет повторить удар. Но тут чёрная гадюка обвисла на ветке, словно кусок каучукового шланга. И пару секунд купеческий сын мог созерцать её раскуроченную голову. А затем мёртвая тварь свалилась вниз.

Волкулак видел это и отпрыгнул было в сторону. Но явно уразумел: семибатюшная гадюка уже ничем ему не навредит. Да и раньше, быть может, не навредила бы. Среди вещей, что могли убить оборотня, Зинина баушка не упоминала змеиные укусы.

«Зато она говорила про змеиный топор...» – беззвучно прошептал Иван и поглядел на предмет у себя в руке. На замке осталась то ли кровь чёрной гадюки, то ли её выбитые мозги. Однако купеческий сын не успел решить: может ли змеиный замок послужить заменой топору? Волкулак внизу, опамятовавшись, снова ударился всем телом о еловый ствол. И, чтобы схватиться обеими руками за ветку, Иванушка выпустил тяжеленную железяку, позволил ей свалиться наземь; вернуть её в карман он просто не успел бы.

Но толчок оказался такой силы, что купеческий сын всё равно не усидел на ветке – с неё сполз. И, цепляясь за хвою лишь крайними фалангами пальцев, повис саженях в пяти над землёй.

Он даже не сразу осознал, что звериный рык снизу больше не доносится. А когда осознал – почти тотчас об этом забыл.

4

Иван понял, что сорвётся, за миг до того, как пальцы его соскользнули с коротких иголок и он начал падать. Правда, широкая еловая лапа, раскинувшаяся прямо под ним, чуть замедлила его падение. И он попробовал было за неё ухватиться. Но когтей, как у Эрика Рыжего, у него не имелось. Да ещё и пальцы он успел исколоть в кровь. Ладони Иванушки только влажно проехались по ветке, и после кратчайшей паузы он спиной вперёд полетел вниз.

Ельник устилал мягкий моховой ковёр, и всё равно – купеческий сын так грянулся оземь, что из него едва дух не вышибло. Перед глазами у него замелькали синеватые искры, и ему показалось: он хрипло застонал. Но, кое-как сумев сделать вдох, Иванушка уразумел: это не он стонет! И он вскочил на ноги, решив: рядом снова зарычал кудлатый монстр.

Ну, то есть: Иван Алтынов подумал, что он вскочил. На самом же деле, кое-как перекатившись на бок, он с трудом оттолкнулся от земли, медленно поднялся на четвереньки и только потом кое-как принял вертикальное положение. «Странно, что волкулак на меня ещё не кинулся!..» – мелькнуло у него в голове. И он принялся озираться по сторонам, поворачиваясь всем корпусом: шея у него болела так, что двигать ею он не мог.

Вот тут-то странность с волкулаком и разъяснилась.

Иванушка так удивился открывшейся ему картине, что сперва не поверил в её реальность. Решил, что после удара о землю у него зрение мутится. А между тем удивляться как раз и не следовало. Просто закон всемирного тяготения сделал всё за Ивана Алтынова.

В паре шагов от него, рядом с исцарапанным еловым стволом, лежал – не давешний волк с серой кудлатой шкурой, нет! Там лежал голый мужчина лет примерно сорока, и череп его был раскроен от темечка примерно до правого уха. И тут же, неподалёку, красовался на подстилке изо мха тяжеленный навесной замок, теперь уж точно – перепачканный кровью и мозговым веществом.

Однако по-настоящему купеческого сына поразило даже не то, что оброненный им змеиный замок упал точнёхонько на голову волкулаку. И что от полученной травмы тот вернулся в человеческий облик – но не умер сразу, а издавал теперь те самые хриплые стоны. К подобному преображению Ивана отчасти подготовила история с отстрелянной волчьей лапой, которая стала затем мужской рукой. А что существо это не скончалось на месте – ничего удивительного: нечисть живуча!

Нет, Ивана Алтынова потрясло другое: он узнал этого человека – невзирая на его изуродованную голову! И понял, почему его сумел опознать Парамоша. Младший сынок Алексея и Стеши нередко бывал в алтыновском доме, так что наверняка мог видеть дворецкого, которого наняла для себя маменька Иванушки, Татьяна Дмитриевна.

Он-то, этот дворецкий, и валялся сейчас нагишом под еловыми лапами. Иван осознал: он даже имени его не знает. Купеческий сын сделал три неловких шага к поверженному противнику и медленно, чтобы не потревожить отбитую спину, опустился рядом с ним на одно колено. Дворецкий-волкулак завёл глаза – посмотрел на своего визави. Но стонать не перестал.

– Где Парамоша? – Иванушка схватил раненого за плечо, тряхнул его как следует – сейчас было не до политеса. – И где моя маменька? Куда ты увёз хозяйку свою – Татьяну Дмитриевну Алтынову?

Дворецкий-волкулак наконец-то перестал издавать хриплые стоны – из горла его вырвался какой-то клекот. И купеческий сын не сразу понял: то был смех!

– На тебе моя кровь... – прохрипел раненый и указал глазами на Иванушкину правую руку, сжимавшую его плечо; на её тыльной стороне и в самом деле обнаружилось круглое кровавое пятно размером с пятак. – Ты тоже теперь проклят. И сделаешься таким же, как я, – когда день перестанет быть длиннее ночи...

И едва он произнёс это, как по телу его пробежала судорога, голова запрокинулась, бывший волчара сделал ещё один судорожный вдох, а затем – его обнажённое тело обмякло и застыло без движения.

5

Иван Алтынов попробовал нащупать у дворецкого-волкулака пульс на запястье. Прикасаться к его шее означало бы ещё больше перепачкаться в крови. Ему хватило и одного пятна, которое почему-то никак не желало стираться с правой кисти, хоть купеческий сын вытянул из внутреннего кармана сюртука носовой платок и несколько раз провёл им по круглой багровой отметине.

Жилка на руке дворецкого-волкулака не билась. А чёртово пятно всё никак не исчезало, сколько Иванушка ни елозил по нему платком. Мало того: оно почему-то моментально высохло. Так что на белом батисте кровавых следов не осталось.

И тут в отдалении купеческий сын услышал голоса:

– Иван Митрофанович! – звал Алексей. – Где вы?

– Иван Митрофанович, отзовитесь! – вторил ему Никитка.

Но сердце Ивана наполнилось чистой радостью, когда он услышал третий голос:

– Вы живы, Иван Митрофанович?

Этот вопрос задавал Парамоша.

Глава 5

Колодец Ангела

28 августа (9 сентября) 1872 года Февраль 1722 года

1

– Я здесь!.. – попытался крикнуть Иван, однако голос его пресёкся, и ему пришлось откашляться, прежде чем он сумел ответить громко и отчётливо: – Я в ельнике! Идите сюда и лошадей с собой ведите!

Он через силу встал на ноги, кое-как доковылял до лежавшего чуть в стороне дверного замка и, подняв его, обернул своим носовым платком – который так и остался чистым. А затем опустил «змеиный замок» в карман сюртука. И лишь после этого снова посмотрел на тело дворецкого-волкулака, распростёртое на земле. Что с ним делать, Иванушка понятия не имел. Везти его в Живогорск было немыслимо. Ведь формально это он, Алтынов Иван Митрофанович, сын и наследник купца первой гильдии, убил прислужника своей сбежавшей матери. И в обличье волкулака никто в городе человека этого не видел. Даже если бы Алексей дал показания насчёт кудлатого волка, который напал на его хозяина, это ничего не решило бы. Ведь процесса превращения зверя в голого субъекта Алексей не наблюдал. Конечно, был ещё Парамоша, опознавший своего похитителя. Но много ли значили бы для исправника Огурцова слова десятилетнего мальчишки?

А между тем он, этот мальчишка, уже бежал к Ивану – впереди всех. Глаза у Парамоши покраснели – он явно успел наплакаться за сегодняшний день, – но на лице сияла счастливая улыбка.

– Вы всё-таки от него спаслись, Иван Митрофанович! – ещё издали закричал он.

И тут же осёкся на полуслове, запнулся о моховую кочку и едва не растянулся во весь рост: увидел того, кто лежал на земле. Иван запоздало подумал: надо было снять с себя сюртук и набросить на мёртвого дворецкого-волкулака. Однако мальчика открывшееся зрелище не напугало и не расстроило. Совсем наоборот!

– Так вы его прикончили! – с восторгом воскликнул Парамоша. – Получил он по заслугам, ирод!

Мальчик бросился к голому покойнику и размахнулся обутой в сапожок ногой – явно желая пнуть того в бок. Но Иван кинулся ему наперехват, придержал:

– Парамоша, нет! Не трогай его!

И едва сдержал стон – такой болью прострелило ему спину. Но не хватало ещё, чтобы и младший Алексеев сынок перепачкался нестираемой кровью оборотня!

Мальчик опустил ногу, но посмотрел на Ивана с досадой, а затем пробурчал:

– Не заслужил он, чтобы с ним цацкаться!..

И тут из-за деревьев появились Алексей и его старший сын. Алтыновский садовник вёл в поводу и свою лошадь, и Басурмана, который хоть и фыркал недовольно, но всё-таки терпел чужую руку. А Никита держал под уздцы невысокого мерина, на котором он сам приехал сюда. Но глядел при этом во все глаза на того, кто лежал под елью, у ног Ивана и Парамоши.

– Это он? – спросил Никитка у брата. – Тот стервец, который тебя уволок?

– Он самый. – Парамоша насупился. – Когда я понял, что он тащит меня в Княжье урочище, выпустил голубя из-за пазухи. Думал: пусть хотя бы птица Божья спасётся. Мне-то самому, я решил, теперь конец. – И он шмыгнул носом, а потом смущённо глянул на отца и старшего брата – явно считал, что стыдно ему реветь при них.

А Иван сел прямо на мох – понял вдруг, что ноги больше его не держат. И, когда Алексей с Никитой подошли, обратился к Парамоше:

– Расскажи, что с тобой происходило! А потом и я вам кое-что порасскажу.

2

Парамоша тоже опустился на землю – в шаге от мёртвого дворецкого-волкулака, на которого Алексей и Никита взирали с ужасом и отвращением.

– Да что рассказывать-то... – Мальчик снова шмыгнул носом. – Я так думаю: это был сам дьявол в человечьем обличье – дворецкий маменьки вашей...

Он виновато покосился на Ивана, но тот кивком показал ему: ничего, продолжай!

– Так вот... – Парамоша заговорил уже чуть бодрее. – Когда он меня приволок в урочище, то сразу потащил на старый Казанский погост, к деревянной церкви. Она, хоть и покосилась маленько, но стоит ещё! И этот, – он кивнул на мертвеца, – поднялся на паперть. Меня он под мышкой держал, и ножик всю дорогу прижимал мне к горлу. А тут ножик убрал, двери церковные распахнул и меня швырнул в притвор. И сам тут же двери за мной запер. Я слышал по звуку: он их подпёр чем-то снаружи. И мне ни словечка не сказал при этом! Хоть бы велел тихо сидеть... – Парамоша судорожно втянул в себя воздух.

Алексей сквозь зубы пробормотал какое-то ругательство. А Никита, бросив поводья мерина, шагнул к брату и, присев рядом с ним наземь, приобнял его за плечи. Но Парамоша не расплакался – совладал с собой. И продолжил свой рассказ:

– Я услышал, как он спустился с паперти. А там, в притворе, было два оконца зарешёченных. Ну, я на ноги вскочил, подбежал к одному из них и выглянул наружу. Думал: вдруг уйдёт сейчас ирод? Я бы уж тогда как-нибудь, да выбрался наружу!.. Только он уходить и не подумал. Я разглядел: от паперти шагах в пяти стояло ведро старое, деревянное. Здоровенное такое – чуть ли не с половину кадушки, в каких солят огурцы!.. И видно было, что в нём вода: она на солнце посвёркивала. А ирод этот – он сразу же к ведру и пошёл. Я решил: напиться хочет. Ан нет! Он к нему подступил и над ним наклонился – руки в коленки упёр. И будто принялся что-то там разглядывать. Я думал: рыба, что ли, там плавает? И тут вдруг такое вершиться начало!..

Дальше Парамоша говорил торопливо, захлёбываясь от волнения. Опасался, как видно, что ему не поверят или его перебьют. Но никто его рассказ не прерывал и даже малейшего недоверия не выказывал. А Иван представлял себе всё происходившее так ясно, будто это он сам, а не младший сынок садовника, смотрел из окошка церковного притвора.

3

Дворецкий Татьяны Дмитриевны Алтыновой постоял неподвижно с минуту. Или, может, чуть дольше. А потом отступил немного назад и принялся снимать с себя своё чёрное одеяние. Сперва – швырнул наземь разбойничью шляпу, потом – стащил с себя чёрную тужурку, а затем – сбросил всё остальное, включая сапоги. Так что скоро он стоял под деревьями Казанского погоста голяком. Однако этим дело не ограничилось.

Недавний чернец снова склонился над старым ведром, но теперь по-другому: опустился подле него на четвереньки. А потом всё-таки принялся пить – прямо ртом, не зачерпывая воду ладонями. И, по мере того как он пил, внешний его вид становился иным.

Вначале голова бывшего чернеца стала вытягиваться вперёд, челюсти его удлинились, и вскоре он лакал воду по-собачьи – работая одним языком. А пока он это делал, перемены охватили уже всё его нагое тело. Руки его утратили человеческий вид: укоротились, стали обрастать шерстью. Плечи сузились, опали и словно бы покрылись серым клочковатым войлоком. А затем аналогичные метаморфозы случились и с туловищем, и с ногами жуткого существа: они превратились в части тела зверя. Разве что – задние его лапы оказались непомерно длинными. Финалом же всего явилось то, что из нижней части спины существа – оттуда, где у человека находится копчик, – пробился, словно диковинный мохнатый росток, волчий хвост. И начал расти так быстро, что за минуту сделался с аршин длиной.

И как только преображение завершилось, дворецкий-волкулак перестал лакать воду: отвалился от ведра, как насосавшаяся крови пиявка – от ноги купальщика. После чего уселся рядом – в звериной позе, не в человечьей.

Так он сидел часа два – а может, и больше. Парамоша не отлипал от оконца – всё ждал, не уйдёт ли чудище куда-нибудь? И наконец дождался. Волкулак вскочил вдруг (на ноги) на лапы и начал нюхать воздух, водя запрокинутой мордой вправо-влево. После чего сорвался с места и прыжками понёсся прочь. Лишь кладбищенские кусты, через которые он продирался, качали ветвями у него за спиной.

Парамоша тут же заметался по притвору, ища: нельзя ли чем-нибудь высадить входную дверь? Она выглядела хлипкой, подгнившей – её и без топора можно было пробить: железным прутом или любым увесистым предметом. Однако ничего подходящего мальчику не подворачивалось. Он хотел перейти из притвора в основную часть храма, да двери, ведшие туда, оказались заперты на ключ. И выглядели вполне себе крепкими.

Тут-то взгляд мальчика и упал на старинный, проржавевший ящик для пожертвований, что стоял в тёмном углу, за деревянной колонной. Парамоша схватил его и, орудуя им как тараном, принялся долбить в среднюю дверную панель. Внутри железного ящика дробно позвякивали монетки; в нём явно так и лежала часть приношений, сделанных когда-то прихожанами.

Пролом в двери возник ровно в тот момент, когда со стороны леса до мальчика донёсся звук выстрела. И, выбравшись через дыру наружу, Парамоша кубарем скатился с паперти и со всех ног припустил в ту сторону, где только что стреляли. Позабыл даже, что собирался как следует разглядеть ведро, из которого пил воду дворецкий-волкулак.

4

«А ведь возле Колодца Ангела не было ведра, – вспомнил Иван, когда Парамоша завершил свой рассказ. – Не оттуда ли оно перекочевало на Казанский погост? Хотя – при колодце нет никаких приспособлений, чтобы воду набирать... Ни во́рота, ни журавля колодезного. Разве что – кто-то принёс с собой ведро на верёвке, зачерпнул им воды, а потом забрал с собой...»

Купеческий сын машинально потёр круглое пятно на тыльной стороне правой ладони, и опять – без всякого результата. Спасибо, хоть левую руку не испачкал вдобавок ко всему! С четверть минуты он помолчал, а потом поведал Алексею, Никитке и Парамоше о своих собственных злоключениях. И про «гадюку семибатюшную» рассказал, и про змеиный замо́к, и про падение с дерева, и про бесславную кончину дворецкого-волкулака. Умолчал только о его последних словах.

А когда купеческий сын договорил, первым подал голос Никита:

– Ну а что нам теперь делать-то с ним? – И он указал на обнажённого мертвеца.

– А и вправду – что? – К Ивану повернулся и Алексей. – Тут его бросить нельзя. И в город везти – тоже.

Алтыновский садовник явно понимал не хуже, чем его молодой хозяин: исправнику не объяснишь, что убитый дворецкий оборачивался волком и пытался загрызть сына купца первой гильдии.

Иван посмотрел на небо, а потом вытащил из кармана сюртука серебряные часы и сверился с ними. До заката оставалось меньше двух часов, и на то, чтобы исследовать в Княжьем урочище всё, времени у них не оставалось. Купеческий сын очень хорошо помнил, какие преображения происходят с разными инфернальными существами после захода солнца. Конечно, не похоже было, что оборотни Духова леса обустроили себе логово именно здесь, в Старом селе. Ведь тогда они наверняка присоединились бы к охоте, которую устроил на Ивана дворецкий-волкулак. Но ничего определённого об их местонахождении купеческий сын, увы, не знал.

Как ничего не знал о том, где находится его маменька Татьяна Дмитриевна. Не ведал, где укрывается сейчас Валерьян. А главное – не представлял, куда подался купец-колдун Кузьма Петрович Алтынов, когда был выпущен из своего узилища, которое Иван даже не успел толком осмотреть.

Однако здесь, в Княжьем урочище, кое-что осмотреть они должны были. Да, это представлялось крайне рискованным предприятием. Но, во-первых, у них имелось теперь два вида оружия: не только пистолет с серебряными пулями, но и «змеиный замок». А во-вторых, им требовалось отыскать подходящее место для мёртвого дворецкого-волкулака.

Дело оставалось за малым: забросить мертвеца на одну из лошадей. И, уж конечно, не на Басурмана. На том Иванушка намеревался ехать сам – благо ахалтекинцы славились своим плавным ходом, так что отбитая спина наездника не должна была разболеться ещё сильнее. Но, прежде чем садиться в седло, купеческий сын забрал у Алексея старинный пистолет и заряды к нему: положил и то, и другое в седельную сумку.

5

Зина Тихомирова не находила себе места с того момента, как от её Ванечки прибежал посыльный и забрал пистолет господина Полугарского. А тут ещё бабушка её, Агриппина Ивановна, заявила: ей нужно сходить на Губернскую улицу, в дом Зининого папеньки – протоиерея Александра Тихомирова. И разузнать, что там и как. А подразумевала она, конечно: выяснить, не вздумала ли всё-таки её дочь Аглая настраивать своего мужа против брака Зины с Иваном Алтыновым? Как видно, не очень-то она ей доверяла – ожидала любого подвоха.

Так что баушка ушла, оставив Зину одну в номере (голубь Горыныч в расчёт не шёл; он только хлопал крыльями да переступал нервно по жёрдочкам, словно тоже ощущал беспокойство). И поповская дочка, побродив какое-то время по комнатам, присела на диванчик, что имелся в гостиной. А потом ей ужасно захотелось прилечь – такая вдруг усталость на неё навалилась. Девушка вытянулась на мягких диванных подушках и сама не заметила, как провалилась в сон.

И сновидение, в которое она погрузилась, поначалу представлялось ей словно бы явью.

Она видела саму себя: семнадцатилетнюю дочку священника. И маменьку свою видела тоже. Однако находились они почему-то не в собственном, а в каком-то чужом доме: со стародедовской обстановкой, но зато – двухэтажном. Да и платья на них с маменькой были такие, какие Зина видела лишь на картинках в исторических книгах – о жизни прошедшего, восемнадцатого века.

А тут ещё маменька её заговорила, и голос у неё оказался совсем не таким, как у Аглаи Тихомировой: не звонким и молодым, а усталым и как бы присушенным.

– Что-то отец твой долго не идёт, – проговорила эта женщина. – Послать, нешто, Лушу-просвирню в храм – узнать, отчего это служба вечерняя так затянулась?

И Зина откуда-то знала, что эта просвирня состоит ещё и кухаркой при доме священника.

А уже через десять минут запыхавшаяся Луша прибежала обратно.

– Храм заперт, матушка Наталья! – сообщила она. – И нет замка на дальней калитке! А к ней по снегу следы мужеские тянутся! Не иначе как отец Викентий там прошёл!..

Вот тут-то, при упоминании неправильных имён священника и его жены, Зина и уразумела наконец, что всё происходящее видится ей во сне. Поняла она и то, что этот сон перенёс её из Живогорска в одно из близлежащих сёл. А также – ей откуда-то сделалось известно, что дальней калиткой в селе именовали выход с храмового погоста, ведший на окраину села – к са́мому частоколу, которым его обнесли. Прихожане этим выходом никогда не пользовались, калитку держали запертой, и ключ от неё был только у отца Викентия. Не Зининого папеньки – какого-то другого протоиерея, у которого имелась дочка Зининых лет. А ещё – невеста Ивана Алтынова и это знала! – имелся сынок Митенька, чуть постарше её годами.

А матушка Наталья при словах просвирни обеспокоилась уже не на шутку.

– Одевайся, дочка! – велела она той, чьими глазами всё видела Зина. – Пойдём батюшку твоего искать.

И вот – втроём, взяв с собой и верную Лушу, – они выбежали из дому. Стояла зима, сумерки густели, и Зина собралась уже сказать матушке Наталье: нужно захватить с собой какие-нибудь лампы. Иначе они в двух шагах от себя ничего не увидят. Но тут издали послышались заполошные крики; и Зина каким-то образом поняла: доносятся они как раз с той стороны села, куда выходит пресловутая дальняя калитка.

Матушка Наталья, Зина и Луша кинулись бежать через погост: по неширокой тропинке, что была протоптана в снегу. И как-то очень быстро выскочили и за калитку, и за ворота в частоколе, что оказались открытыми. А выскочив, очутились около странноватого сооружения с деревянной скульптурой подле него: круглого каменного колодца. Рядом с ним гомонило уже человек двадцать народу.

– Епитрахиль отца Викентия прямо рядом с колодцем валялась – в снегу! – крикнул один из мужиков, что находились там, и потряс в воздухе шитой золотом тяжёлой лентой.

На него тотчас зашикали стоявшие поблизости бабы. Грех было так говорить о священническом облачении: валялось. И никто будто и не удивился, что священник вышел из храма, епитрахили не сняв. Получалось – и стихарь должен был оставаться на нем! А все знали: батюшка всегда ходит по селу в скромном чёрном подряснике. Зимой же сверху тулуп надевает. Что же это выходило: он епитрахиль прямо поверх тулупа набросил? Или – шёл по морозу в одном только богослужебном одеянии?

Все эти соображения в один миг промелькнули в голове Зины. Однако принадлежали они явно не ей самой.

Матушка же Наталья как увидела епитрахиль мужа – так и застыла, будто к месту приросла. А Зина (или та, кем она была в своём сне) тотчас припустила к колодцу. Перед девушкой все расступились, но вместе с ней к колодезному срубу не поспешил никто.

Зина уперла руки в край колодца, свесила голову в колодезное жерло и закричала – тоненько и испуганно, не своим голосом:

– Батюшка! Батюшка, вы там? Отзовитесь?

Все стоявшие рядом мужики и бабы как по команде закрестились, зашептали: «Господи, помилуй!» И тут с попадьи сошёл наконец столбняк. Она подбежала к дочери, и они стали звать отца Викентия уже в два голоса. Никто снизу не отозвался. Однако Зина понятия не имела – хорошо это или худо?

Потом все долго суетились. Кто-то сбегал за смоляными факелами и за свечными фонарями – ведь уже опустилась полная тьма. Кто-то – принёс моток толстой верёвки. И на ней спускали один из фонарей в колодец, заглядывали внутрь. Но ничего, кроме переливчатой чёрной воды, узреть не сумели. Разве что: какой-то бледный круг на этой воде виднелся. Но, надо думать, то было отражение света фонаря.

Между тем с наступлением ночи резко захолодало. И сельчане все как один заспешили по домам. Сколько ни стыдила их попадья, сколько ни упрашивала, остаться на пробиравшем до костей морозе не пожелал никто. Но матушке Наталье пообещали, что наутро непременно возобновят поиски. Причем так, чтобы охватить ими не только само село, но и окрестный лес. Ведь отсутствовали неопровержимые доказательства, что отец Викентий в самом деле попал в колодец (говорить «прыгнул» никто не решался).

А едва все три женщины вернулись в дом и заперли за собой дверь, как в неё кто-то принялся стучать снаружи. Как если бы всю дорогу шёл за ними по пятам, а теперь их настиг.

– Не отпирайте, матушка! – крестясь, зашептала Луша.

– Но, может, это Митенька вернулся! – воскликнула попадья. – Он с полудня пропадал невесть где!.. И не знает, что с отцом его несчастье приключилось.

И матушка Наталья шагнула к двери, в которую всё стучали, и стучали...

6

...и стучали.

Зина открыла глаза, резко села на диванчике. Однако частый перестук не прекратился. Напротив, он словно бы сделался ещё громче. И происходил точно не из её сна.

Девушка поднялась с дивана и направилась было к дверям апартаментов. Но, когда она покинула гостиную, звук сделался чуть тише: стучали не из коридора. И дочка священника повернула обратно. Да так и застыла на пороге гостиной, чуть приоткрыв от изумления рот.

Номер, который Ванечка снял для них с баушкой, располагался на третьем этаже. Однако сейчас за окном явственно маячило человеческое лицо. И его обладатель нетерпеливо постукивал в стекло согнутыми пальцами.

Однако Зину Тихомирову поразило даже не появление человека за окном как таковое. Наверняка где-то рядом имелась пожарная лестница. И при желании с неё можно было перебраться на неширокий карниз, который проходил вдоль всего третьего этажа, и перебраться по нему сюда. Да ещё и окна апартаментов, занимаемых Зиной и её бабушкой, выходили не на Миллионную улицу, а в тихий сад. Так что подобной эскапады никто и не заметил бы.

Нет, дочка протоиерея Тихомирова изумилась другому. Заоконный посетитель был ей знаком. И пребывать ему сейчас надлежало в совершенно ином месте.

Глава 6

Визитёр

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник 26–27 августа 1872 года. Ночь с субботы на воскресенье

1

Иван Алтынов знал, кого именовали заложными покойниками. Нянюшка Мавра Игнатьевна когда-то рассказывала ему о них. Люди, умершие без церковного покаяния, а при жизни знавшиеся с нечистой силой, – это, главным образом, были они. Но не только. Самоубийцы или те, кто погиб от сил природы (считалось, что с людьми благочестивыми подобного случиться не может) тоже попадали в эту категорию. Таких усопших – включая тех, кто утонул, кого насмерть зашибло деревом в лесу или, к примеру, загрызли волки, – не просто запрещалось хоронить в освящённой земле. Народные обычаи не дозволяли вообще закапывать этаких мертвецов в землю. Проистекало это, очевидно, ещё из языческих верований: древние славяне опасались, что мать сыра земля прогневается на них, если положить в неё тела людей неправедных. Их надлежало не закапывать, а просто закладывать чем-нибудь: камнями, ветками, досками – да хоть мусором! Оттого-то покойников-изгоев и стали именовать заложными.

Всё это Иванушке вспомнилось, когда он прикидывал, как поступить с мёртвым дворецким-волкулаком. Как ни странно, при жизни тот свободно расхаживал по Казанскому погосту, пусть и заброшенному. Но, разумеется, оставлять его тело в пределах кладбищенской ограды купеческий сын не собирался. А вот поблизости, с наружной её стороны – это другое дело.

В Княжье урочище они попали – кто конным, кто пешим. Сам Иван ехал на Басурмане. Позади, на крупе гнедого жеребца, умостился Парамоша – державшийся за луку седла. Никита ехал на отцовской чалой кобыле. А поперёк седла Никиткиного мерина было переброшено нагое тело дворецкого-волкулака. Даже спокойный всегда меринок поминутно фыркал, прядал ушами и всячески давал понять: он только и думает, как бы сбросить с себя ужасную ношу. Так что в поводу его пришлось вести Алексею. Никита просто не удержал бы взвинченное и напуганное животное.

Хорошо, что хотя бы путь им предстоял недолгий. Оставив по левую руку Колодец Ангела, они выбрались из елово-берёзового леса на обширную поляну. Туда, где находились развалившиеся дома Старого села, рухнувший частокол и чуть в отдалении – маленькая одноглавая сельская церковка с настенной звонницей, окружённая покосившимися крестами, которые выступали из-за деревьев и кустов.

Ограда сельского некрополя была не чугунной, как на Духовском погосте: являла собой дощатый заборчик. На него-то и устремил взор Иван Алтынов. Если он не ошибся и другие оборотни не устроили себе логово в Княжьем урочище, то он сам и его спутники должны были беспрепятственно добраться до этой оградки. А уж подле неё наверняка отыскалось бы местечко, где они могли бы спрятать тело дворецкого-волкулака. И потом, если останется время, им следовало наведаться ещё и на погост – к церкви, где сидел запертым Парамоша. И к загадочному ведру с водой, которое младший сынок Алексея так и не успел рассмотреть.

2

Белый турман Горыныч так громко захлопал крыльями в своей клетке, что Зина едва расслышала, как заоконный визитёр произнёс:

– Зинаида Александровна, пожалуйста, впустите меня! Я должен сказать вам нечто крайне важное!

«Не отпирайте!..» – тут же вспомнились девушке слова Луши-просвирни из её сна.

Но она всё-таки подошла к окну: медленно, приостанавливаясь чуть ли не после каждого шага. И встала у подоконника, глядя на визитёра через стекло, – отпирать не поспешила.

– Что вам угодно, Валерьян Петрович? – выговорила она. – И как вы попали сюда?

Она хотела прибавить: «Разве вам не следует находиться сейчас в сумасшедших палатах?» Однако Валерьян Эзопов упредил её вопрос.

– Я, сударыня, в бега пустился! – На губах его возникла радостная и совершенно безумная улыбочка. – Разве жених ваш не сообщил вам? Я вчера дом скорби покинул!..

Зина отступила на шаг и, нахмурившись, опустила взгляд. Несколько мыслей разом промелькнуло у неё в голове: «Почему Ванечка не сказал?..», «А когда он сам об этом узнал?», «Не потому ли он попросил тот пистолет?» Но главной – и самой неприятной – была мысль: «Чего ещё он мне не сообщил?» Она вздрогнула, скрестила на груди руки и вновь посмотрела на Валерьяна – пытаясь понять: действительно ли он не в себе? Или только симулирует сумасшествие?

А тот между тем опять постучал в окно:

– Зинаида Александровна! Прошу, впустите меня! Клянусь: я вам ничем не наврежу. Но мне есть что вам сказать. А отсюда я говорить не могу. Неровен час, меня услышат они... – И Валерьян поглядел себе через плечо с таким видом, будто и вправду считал: позади него висит в воздухе некто, способный подслушать его слова.

Зина не знала, что ей делать. Турман продолжал хлопать крыльями в своей клетке. Сердце её трепыхалось почище любой птицы. И никакого оружия у неё, как на грех, при себе не осталось.

Но тут Валерьян Эзопов сказал:

– Иван сейчас в страшной опасности! Да и весь город – тоже. Я понимаю: у вас нет оснований мне доверять. Но, умоляю, выслушайте!

Девушка снова шагнула к окну, приблизила к стеклу губы.

– А вам-то, Валерьян Петрович, что за дело до судьбы Ивана? И до судьбы всего Живогорска? Чего ради вы-то на стенку полезли?

Она ожидала: визитёр смешается, начнёт мяться и врать. Однако Валерьян тут же ответил без тени смущения:

– Они знают, что мне известно об их замыслах. Я случайно их разговор подслушал – когда сидел в сумасшедших палатах. Потому я и сбежал оттуда. Чудом спасся – думал: они решат меня убить. А они-то решили кое-что похуже со мной сделать!.. – И он снова бросил короткий безумный взгляд себе за спину.

И дочка протоиерея Тихомирова сдалась: протянула руку, отодвинула и верхний, и нижний шпингалеты на оконной раме. А незадачливый визитёр – девушка только теперь заметила, что он так и оставался в больничной одежде: пижаме и халате, – моментально распахнул окно, перевалился через подоконник и упал к Зининым ногам. В буквальном смысле.

3

В Княжьем урочище не Иван первым заметил возле кладбищенской ограды нагромождение речных ракушек: его углядел Никита, ехавший впереди всех на отцовской кобыле. Мальчик издал удивлённый возглас и указал рукой вперёд – на какую-то зеленовато-бурую кочку, как сперва показалось Иванушке. И лишь полминуты спустя до купеческого сына дошло, что именно они все видят.

Никита удивлялся неспроста. Ни одна мало-мальски значимая река близ Живогорска не протекала. Хотя ручьёв и родников было – сколько душе угодно. Некоторые из них славились даже своей целебной водой, за которой люди приезжали со всей губернии. Но, конечно, возле этих источников не водились крупные моллюски с двустворчатыми панцирями, перламутровыми изнутри. Иван Алтынов вспомнил их латинское название: Unionidae. Чтобы набрать столько раковин от унионид, требовалось специально посылать кого-нибудь, скажем, на Оку. А ещё – удивительно было, что сельские жители, когда-то здесь обитавшие, не растащили все эти ракушки, перламутр внутри которых и сейчас ещё переливался в лучах предзакатного солнца.

И внезапно Иван осознал, для какой цели раковины свезли сюда в таком количестве. Что ими заложили. И почему никто не посмел их разворовать. Воистину, здешний князь был тот ещё причудник, если не пожалел сил и средств, чтобы так обустроить последнее пристанище кого-то из заложных покойников!

– Остановимся здесь! – скомандовал Иван, натягивая поводья Басурмана.

И едва он это произнёс, как ему показалось: со стороны небольшого кургана из речных ракушек донёсся сухой, старческий и словно бы довольный смешок. Однако никто из спутников Иванушки явно ничего не услышал. Так что он решил: это шумит у него в голове – вследствие падения с великанской ели.

Алексей – спасибо ему! – догадался подставить Ивану плечо, когда тот слезал с лошади. И купеческий сын, стараясь ступать твёрдо, подошёл к нагромождению унионид.

4

Зине, хочешь не хочешь, а пришлось помогать Валерьяну подняться. Тот оказался ещё и босым, и ноги его были сбиты в кровь. Оставалось только гадать, как он не сверзился на землю, пока пробирался по карнизу к Зининому окну. «А по городу-то как он шёл?» – изумилась мысленно девушка. Впрочем, сегодня даже Миллионная улица выглядела пустынной. Никто и не мог заметить, в каком неавантажном виде бывший чернокнижник разгуливает по Живогорску.

Но теперь, попав в помещение, визитёр никак не мог отдышаться. И Зина, крепко ухватив его за локоть, потянула вверх – заставила встать на ноги. А потом подвела к одному из кресел и усадила в него. Попутно девушка не без удивления отметила: белый турман прекратил гоношиться в своей клетке – притих. И, посмотрев на Горыныча, Зина обнаружила: тот взирает на незваного гостя с явственным интересом: чуть склонив голову набок. И во взгляде птицы читается нечто, смахивающее на сочувствие.

– Ради Бога, дайте воды! – взмолился Валерьян.

Хорошо хоть хрустальный графин с водой стоял здесь же, на столе – на маленьком серебряном подносе, вместе со стаканами. Уж чего не хотелось Зине, так это оставлять визитёра без присмотра. Она принесла поднос с графином и одним стаканом незадачливому беглецу. Однако тот не потрудился никуда воду переливать: схватил графин и стал пить прямо из горла. Как будто желал окончательно фраппировать барышню Тихомирову!

Он выпил всё, до капли. И поставил графин прямо на ковёр, рядом с креслом. А потом, без всяких вопросов со стороны Зины, принялся рассказывать:

– Мне в ночь с субботы на воскресенье не спалось. Как, впрочем, и всё время – с того момента, как меня определили в жёлтый дом. Доктор прописал мне какое-то снотворное, но оно на меня почти не действовало. Только мышцы от него слабели. Так что я просто лежал на кровати – поверх одеяла, не раздеваясь. И сон ко мне не шёл. Никто этого не видел: моя так называемая маменька расстаралась – меня поместили в отдельную палату. А в ту ночь духота стояла, и санитар оставил окошко открытым. Сбежать я не мог: там на всех окнах – решётки. Зато слышал весь до последнего слова разговор, который вели в больничном парке те четверо. А первым заговорил тот самый санитар, который заходил ко мне вечером – я узнал его голос...

5

– Приступать нужно сейчас, – услышал Валерьян. – Пока Иван Алтынов не вернулся. Потом он может стать нам помехой. У него ведь тоже – та кровь. Не забывайте, чей он внук! Его дед...

Однако санитар не договорил: его оборвал другой мужчина, голос которого был незнаком пациенту дома скорби:

– Ивана Алтынова вместе с его невестой мы сумеем устранить раньше, чем они доберутся до Живогорска. А заодно и от ведьмы Федотовой избавимся! Она точно нам здесь ни к чему.

Но и этого говорившего прервали: вклинился третий из собеседников. И Валерьяну показалось: он уже слышал прежде его насмешливый бархатистый баритон.

– Ничего нелепее, милостивый государь, я в жизни своей не слышал! Иван Алтынов – наследник миллионного состояния! Нужно, чтобы он играл на нашей стороне. Когда всё завертится, алтыновские миллионы нам чрезвычайно пригодятся.

– И каким же образом вы хотите привлечь его на нашу сторону? – вступил в разговор четвёртый. – То, что мы затеваем, делу Алтыновых, как пить дать, не пойдёт во благо.

– Да очень простым образом! – Бархатистый баритон издал короткий смешок. – Я берусь устроить всё так, что он станет одним из нас. Он и сам не поймёт, как это произошло! Только помните...

Он понизил голос и заговорил гораздо тише, так что Валерьян перестал разбирать его слова. Главное же: пациент дома скорби никак не мог припомнить, кому этот мягкий, вкрадчивый голос принадлежит. Должно быть, снотворное туманило ему рассудок. И, кое-как поднявшись с кровати, Валерьян побрёл к распахнутому окну. Подошёл к нему вплотную и уткнулся в железную решётку лбом.

В парке царил сумрак; лишь из немногих освещённых окошек жёлтого дома падал на аллеи слабенький свет. Так что четверо говоривших предстали взору Валерьяна в виде смутных силуэтов. Он попробовал повернуться боком – надеясь, что ему станет лучше видно. Только вот – координация его подвела. И он со всего маху врезался в железные прутья плечом.

Грохот раздался такой, словно кто-то ударил в надтреснутую рынду. Валерьян отпрянул от окна, но поздно: те четверо, что разговаривали в парке, все разом повернули головы в его сторону. И ему показалось: глаза их засветились зеленоватым огнём. Впрочем, эти инфернальные искры если и были, то сразу же и погасли. А вся четвёрка разом распалась. Трое незнакомых Валерьяну господ (включая того, с бархатистым баритоном, которого он так и не опознал) по разным аллеям поспешили из парка прочь. Ну а санитар – дюжий детина – бодро пошагал ко входу в жёлтый дом. И не возникало сомнений, в чью палату он направится, едва только попадёт внутрь.

Валерьян заметался, не зная, что ему предпринять. Соображал он плоховато, но всё же одна мысль его посетила: решётка загромыхала как-то очень уж сильно, когда он ударился об неё плечом. Пациент устремился к окну, и – удача: одна из двух решётчатых створок держалась, что называется, на соплях. Петли её расшатались так, что замок, на который решётка запиралась, превратился просто в фикцию. Валерьян подналёг на расшатанную створку всем своим весом, и она вывалилась наружу, повиснув на одном замке.

А следом выкатился из окна и сам пациент: потеряв по дороге больничные шлёпанцы, почти не видя ничего вокруг себя от ужаса. Он лишь чудом не налетел с разбегу на старый корявый дуб, росший неподалёку. Проломился сквозь кусты акации. И, как был – босой, припустил к выходу из парка.

6

В то самое время, когда Валерьян Эзопов сообщал о своих злоключениях дочке протоиерея Тихомирова, Алексей и Никита закончили разбирать завал из перламутровых ракушек, сооружённый возле ограды погоста. Парамошу к этой работе Иван не допустил. Догадывался, что обнаружится под нагромождением панцирей унионид. И не ошибся.

– Матерь Божья! – Алексей осенил себя крёстным знамением, и его примеру последовал Никита; оба при этом даже не сняли рабочих рукавиц, которые, по счастью, у них с собой оказались. – Да ведь это же скелет человеческий!..

Басурман встревоженно заржал, и две другие лошади к нему присоединились. Их всех привязали к покосившейся ограде, но они принялись мотать головами, пытались взбрыкивать и явно давали понять: оставаться здесь они не имеют ни малейшего желания. Ладно ещё, что тело дворецкого-волкулака успели снять со спины мерина! А то, чего доброго, напуганное животное сбросило бы его и вдобавок принялось топтать. И не хватало только, чтобы конские копыта оказались в крови этого существа!

Иван, стараясь не морщиться от боли, тоже подошёл к ограде. А Парамоше сделал знак: оставайся на месте!

На земле, среди раскиданных ракушек, и вправду лежал пожелтевший, распадающийся скелет. Женский – судя по размеру и форме костей. При этом кости рук были вывернуты за спину этой заложной покойницы. А между её верхней и нижней челюстями что-то поблёскивало – лента? пояс? Никакой одежды на скелете не уцелело, и оставалось изумляться: как не истлело и это нечто, которым умершей завязали рот?

– Дай-ка мне свои рукавицы! – попросил Иванушка, поворачиваясь к Алексею, – и вновь пожалел, что не надел перчаток в эту поездку.

Брезентовые «верхонки» садовника оказались ему чуть великоваты, но не исколотыми же в кровь руками было прикасаться к старому черепу? Да и то пятно, что никак не желало сходить с правой руки Ивана – лучше было, чтобы оно с заложной покойницей не соприкасалось.

Череп купеческий сын легко поднял с земли – тот уже ничто не держало на позвоночнике (Бедный Йорик!). Но развязать полосу ткани, в которую умершая явно впивалась когда-то зубами, Ивану минут пять не удавалось. Но наконец этот странный кляп оказался у него в руках. И, вернув череп к другим останкам, Иванушка смог разглядеть, чем завязывали рот злосчастной женщине.

Это был шёлковый кушак, когда-то весь расшитый золотом. Ткань его потемнела, стала заскорузлой и липкой, однако часть узоров, вышитых на нём, всё ещё можно было рассмотреть. И среди диковинных птиц, зверей и цветов Иван Алтынов углядел и кое-что другое.

Золотые нити на многочисленных вышивках потускнели и разлезлись. Но один рисунок Иванушка опознал: дуб, а под ним – идущий на четырёх лапах медведь. То был уцелевший фрагмент герба князей Гагариных; его полное изображение купеческий сын видел недавно в многотомном гербовнике господина Полугарского, хозяина усадьбы Медвежий Ручей.

Пару мгновений Иван колебался: не поместить ли княжеский пояс обратно – на пожелтевший череп? Но потом передумал: поковылял к Басурману – спрятал вышитую тряпицу в седельную сумку: во вторую, не рядом с пистолетом. А потом стянул брезентовые рабочие перчатки и передал их Алексею.

– Положите нашего волкулака вместе с этими костями! – сказал он садовнику и его сыну. – Только голыми руками его не трогайте! И ракушками обоих забросайте – чтобы всё выглядело как раньше. Да, и поторопитесь: до захода солнца нам нужно успеть вернуться в Живогорск. У нас – около часа времени. Ну а я пока наведаюсь на здешний погост. Ждите меня минут через пятнадцать.

И купеческий сын, оставив Басурмана привязанным, пешим ходом двинулся к высоким арочным воротам сельского кладбища, в которых отсутствовали створки. Ехать на ахалтекинце по бурелому и ухабам он опасался: не хотел, чтобы гнедой жеребец повредил себе ногу. Да и пройти до маленькой церковки предстояло полсотни шагов, не более. Уж такое расстояние Иван Алтынов рассчитывал преодолеть самостоятельно.

7

– По счастью, – сказал Валерьян Зине, завершая свой рассказ, – парковая калитка оказалась отпертой. Должно быть, её оставили так для тех конспираторов. Но их самих я не увидел: побежал в город.

Зина лишь головой покачала. Сколько могло быть правды, а сколько – вымысла в словах беглеца из сумасшедшего дома?

– И где же вы прятались два дня? – спросила она.

– Два дня и полторы ночи! – Валерьян вдруг понизил голос, подался вперёд.

Зина, всё это время стоявшая напротив его кресла (не решалась она присесть в его присутствии), невольно отступила на шаг. В глазах её собеседника плескалось безумие, перемешанное с каким-то благоговейным, восторженным ужасом.

– И я знаю, что минувшей ночью творилось на улицах! Вы, я думаю, слышали уже: кое-кого в городе загрызли. Ну так вот: ещё больше было тех, кого просто погрызли. И оставили погрызенными...

А дальше Валерьян Петрович Эзопов, двадцати пяти лет от роду, учудил такое, чего Зина уж никак не могла от него ожидать. Одним прыжком он вдруг выскочил из кресла, пал перед девушкой ниц и принялся осыпать поцелуями её домашние туфельки. А она, ошарашенная, даже с места не могла сдвинуться, чтобы это безобразие прекратить.

– Зинаида Александровна, Бога ради... – причмокивая, будто упырь из повести Алексея Константиновича Толстого, причитал визитёр. – Спасите меня! Вам власть дана! Я к ним не хочу! Но они меня заберут!..

Одна штанина на пижамных штанах Валерьяна задралась до колена, пока он елозил по полу. И Зина вдруг сделала открытие, от которого окончательно приросла к месту. Ступни беглеца не были сбиты в кровь, как она поначалу решила. Ну то есть: может, он, пока носился по городу босым, и вправду сбил себе ноги. Но главная причина их жуткого вида состояла не в этом! Вся голень Валерьяна, от щиколотки до подколенных сухожилий, выглядела так, словно её и в самом деле погрызли – вырвав из неё зубами огромные куски плоти. Наверняка поначалу нога беглеца кровоточила, но теперь ни малейших признаков кровотечения Зина не видела. Конечность, объеденная чуть ли не до самой кости, смотрелась так, будто была замороженной свиной ляжкой, с которой сре́зали мякоть. Никакой крови – одна сухая безжизненная поверхность.

А Валерьян между тем продолжал неистово целовать Зинины туфли, приговаривая:

– Я ведь их секрет знаю, сударыня! Понял его, когда они меня... Когда пытались... Я тогда и боли не ощущал, только понимание... И я всё расскажу вам и вашему жениху!.. Но вы должны поклясться, что не отдадите меня им! Даже если я сам...

Но тут от порога гостиной донёсся возмущённый возглас, прервавший бредовые (бредовые ли?) откровения визитёра:

– Это ещё что такое?!

Зина оглянулась и чуть не заплакала от облегчения. Ещё никогда в своей жизни она не радовалась так появлению баушки!

Глава 7

Они обернутся волками?

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

1

Сельская церковка отбрасывала длинную тень, терявшуюся среди заскорузлых старых елей и буйно разросшихся бузинных кустов. Впрочем, Иван к самой церкви не пошёл: приостановился шагах в десяти от невысокой паперти – возле большущего, почерневшего от времени деревянного ведра, на две трети заполненного водой. Как видно, вылакать её всю дворецкому-волкулаку оказалось не под силу.

Иванушка, кривясь от боли, опустился на одно колено и так низко склонился над ведром, будто и сам хотел напиться из него. Вода теперь не играла бликами, как тогда, когда на неё смотрел из оконца Парамоша. Её осталось меньше, да и солнце стояло ниже – его лучи больше не касались водной поверхности. Так что поначалу купеческому сыну показалось: жидкость в ведре имеет чёрный, как у нефти, цвет. Но, взглянув попристальнее, он понял, что ошибся – да ещё как!

Если на что и походила чёрная гладь внутри ведра, так это на беззвёздное ночное небо. На беззвёздное – но не безлунное. Приглядевшись, купеческий сын обнаружил, что в центре тёмного круга воды имеется ещё один кружок: светлый, желтоватого оттенка. Поначалу маленький – не больше пуговицы, – он, пока Иван на него смотрел, начал увеличиваться в размерах. Вот – он стал уже с серебряный рубль. А вот – разросся до диаметра кофейного блюдца.

И только тут до Иванушки дошло, что именно он видит! А ведь мог бы сразу догадаться: нечто подобное он наблюдал, когда заглядывал совсем недавно в пресловутый Колодец Ангела. Да, это была она: идеально очерченная, как знаменитая окружность художника Джотто, полная луна. Ну то есть: её отражение, конечно.

– Да откуда же оно здесь взялось? – прошептал купеческий сын; а затем, запрокинув голову, посмотрел на небо – словно и вправду рассчитывал, что оно окажется не голубым с предзакатным пурпурным оттенком, а чёрным, как смертный грех.

Но, конечно, небо над ним не изменило своего цвета. И полная луна не возникла на нём, переменив свою природную фазу. Только вот – когда Иван снова заглянул в деревянное ведро, картина там стала иной.

Купеческий сын ахнул и отшатнулся: на него взирала колыхавшаяся на поверхности воды серая волчья морда. Не оскаленная, не злобная – скорее, задумчивая и печальная.

Первой мыслью Иванушки было: волк отражается в воде, заглядывая в ведро ему из-за плеча. А пистолет господина Полугарского остался в седельной сумке! Купеческий сын моментально сунул руку в карман сюртука, где лежал «змеиный замок», выхватил его и обернулся, одновременно привставая.

Позади него никого не было. Только лёгкий ветерок колыхал кусты бузины неподалёку. И гроздья карминово-красных ягод казались скоплениями насосавшихся крови клопов.

Иванушка снова заглянул в деревянное ведро. И на него глянуло оттуда уже его собственное лицо: страшно напряжённое, но тоже – преисполненное печали.

Купеческий сын вскочил на ноги, почти не заметив боли, что пробила всё его тело. В ушах у него загрохотала кровь, а перед глазами поплыли пятна цвета ягод бузины. Со всего маху он ударил ногой по чёртову ведру – выплёскивая из него всю воду, отшвыривая далеко в кусты. Пролетев по высокой дуге, оно ухнуло в густую зелень. А Иванушка едва не упал – как ни крути, а ноги плохо держали его.

Кое-как приняв устойчивое положение, он сунул замок обратно в карман – едва попал: пальцы дрожали. «Надо было это ведро сжечь!..» – посетила купеческого сына запоздалая мысль. Он шагнул к бузинным кустам, заглянул под низко свисавшие ветви, но – ничего там не увидел. Или деревянная ёмкость слишком далеко откатилась, или рассыпалась на части от удара о землю.

Иван хотел было раздвинуть кусты, протиснуться между ними – поискать дьявольский предмет. Но тут со стороны ворот погоста донёсся голос Алексея:

– Иван Митрофанович! Вы где? Мы всё сделали, и солнце скоро зайдёт!

– Да, – крикнул в ответ Иванушка, – я иду!

Хотел он того или нет, а им пора было возвращаться в город.

2

Зина воспользовалась замешательством господина Эзопова и быстренько от него отскочила. А её баушка немедля прошла в гостиную. И первым долгом подняла Валерьяна на ноги: не церемонясь, дёрнула его вверх, потянув за ворот больничного халата. Визитёр что-то протестующе проскулил, но Агриппина Ивановна и ухом не повела. Так же, за шкирку – как нашкодившего щенка – она доволокла его до прежнего кресла и без всяких усилий в него забросила. Валерьян плюхнулся на сиденье так, что взлетели вверх его окровавленные ноги. И Зина отметила про себя: погрызенной оказалась лишь одна из них – левая. А правая и в самом деле была просто сбита при ходьбе босиком.

– Это что же, милостивый государь, вы тут вытворяете? – грозно вопросила пожилая женщина, а потом повернулась к Зине: – И скажи мне, дорогая внучка, как этот умалишённый сюда попал?

Девушка уже открыла было рот, чтобы всё объяснить – оправдаться. Однако Валерьян Эзопов её опередил. Поспешно одёрнув штанины, он произнёс – явно стараясь соблюсти достоинство:

– Зинаида Александровна впустила меня из благородных побуждений – чтобы спасти мне жизнь. И не вам, сударыня, попрекать меня тем, что я сделался умалишённым! Не вы ли в своё время о том порадели?

Но Агриппина Ивановна, казалось, уже и не слушала его. Похоже, она сумела кое-что разглядеть, прежде чем визитёр оправил на себе одежду. Зинина бабушка присела перед креслом, в котором он сидел – словно бы в глубоком книксене. И медленно подвернула левую штанину беглеца. Тот явно смутился: поджал босые пальцы, попытался спрятать ногу под кресло. Но не тут-то было: его левую щиколотку крепко держали.

– И давно это с тобой приключилось? – Агриппина Ивановна подняла глаза на Валерьяна, а Зина подумала: не к добру, что её баушка перешла с ним на «ты».

– Позапрошлой ночью. Точнее: вчера на рассвете. – Визитёр посмотрел на Агриппину Ивановну то ли с ужасом, то ли с надеждой. – А вам, вероятно, такие повреждения уже доводилось видеть?

Похоже было: он моментально позабыл, какие претензии имелись у него к этой женщине. Но та на его вопрос не ответила – только головой покачала, будто обдумывая что-то.

– Ну, так, – проговорила она наконец. – Времени ещё не очень много минуло... И грызли они одну ногу, не обе... А ну, покажи руки-то свои! – вскинулась она вдруг.

Валерьян беспрекословно закатал рукава халата и пижамной куртки. Зина заранее содрогнулась, представив, что может под ними оказаться. Но нет: бледная кожа на предплечьях визитёра выглядела чистой и гладкой.

– Вот что, мил-человек, – обратилась к нему Агриппина, по своему обыкновению меняя манеру речи на простонародную. – Я дам тебе отвар, который замедлит воздействие их яда. И, покуда нога твоя не заживёт, ты останешься таким, как прежде. Это верный признак: у кого волкулаковы укусы зажили, тот уже сам – волкулак. Может, ещё неделю ты продержишься. Много – если десять дней. А там уж – не обессудь...

– Да неужто ничего нельзя с этим сделать?!

Зине показалось: Валерьян сейчас расплачется.

Но Агриппина Ивановна снова ему не ответила. Вместо этого велела:

– Расскажи-ка ты мне без утайки: как ты из сумасшедших палат дёру дал? И где потом тебя покусали? Да, и поведай: как ты сюда ухитрился попасть, раз уж внучка моя о том помалкивает.

Она бросила короткий взгляд на Зину, и та смущённо потупилась. А ведь ничего предосудительного она не сделала! Или – сделала?..

Агриппина же Ивановна отпустила ногу Валерьяна, поправив сперва на ней штанину. После чего подошла к диванчику, на котором Зина давеча дремала, медленно опустилась на него и взмахом руки показала внучке, чтобы и та садилась рядом.

И, когда они обе уселись, Валерьян принялся по второму разу излагать историю, которую Зина уже слышала.

3

Иван заметил исправника Огурцова и двоих городовых, когда только подъезжал на Басурмане к алтыновскому доходному дому на Миллионной улице. Парамошу он ссадил ещё на Губернской; мальчик тут же помчался к матери. И там же остался Никитка. А вот Алексей поехал вместе с хозяином: решил, что без посторонней помощи тот сейчас и с лошади не слезет, и в седло не заберётся.

– Мне нужно повидаться с Зинаидой Александровной, – сказал ему Иванушка по дороге. – А ты сможешь вернуться на Губернскую, к Стеше и детям. И Басурмана с собой забери. А за мной часа через два приезжай в экипаже.

Вот тут-то купеческий сын и углядел исправника. Денис Иванович шёл вместе со своими подчинёнными прямиком к парадному крыльцу доходного дома. Причём, завидев купеческого сына, Огурцов как будто обрадовался.

– А вот и вы! – Ивану показалось, что исправник с облегчением перевёл дух. – Очень, очень кстати, господин Алтынов, что и вы здесь! Тут, видите ли, происшествие случилось пренеприятное...

И купеческий сын подумал: этот понедельник с его происшествиями, похоже, не закончится никогда. А Денис Иванович Огурцов тем временем продолжал:

– Вам, вероятно, уже сообщили о побеге родственника вашего из дома скорби? Так вот: Эзопов Валерьян Петрович после этого расхаживал по Живогорску – попадался обывателям на глаза. И, вообразите себе, даже одежду казённую не сменил на что-нибудь приличное! Хотя – чего ждать от умалишённого? А полчаса назад мне донесли: его видели как раз тут – возле вашего доходного дома. На улице он, правда, недолго ошивался – свернул за угол: к калитке, что ведёт в сад...

Но купеческий сын уже не слушал Дениса Ивановича. Не дожидаясь, пока Алексей поможет ему, он спрыгнул с жеребца – и едва не застонал от вспыхнувшей в спине боли. Однако не задержался ни на секунду. Вперёд исправника Иван стал подниматься по ступеням крыльца: прихрамывая, и всё равно – чуть ли не рысью. А едва войдя внутрь, сразу же поспешил к лестнице, которая вела наверх.

4

Зина пропускала мимо ушей то, что говорил Валерьян. Всё это она уже слышала. Другие мысли занимали и тревожили её.

Она раздумывала: откуда её бабушка заранее узнала о невиданном бедствии, которое ожидало Живогорск? Существует ли возможность исцеления для тех, кто пострадал от яда, переносимого, надо думать, слюной волкулаков? А главное, что будет, если исцелить этих несчастных не удастся? Сколько ещё народу в Живогорске оказалось погрызено? Сколько потенциальных оборотней уже расхаживает по городу: не ощущая боли от укусов, не догадываясь о своей грядущей участи? Или, может, когда они обратятся, их достаточно будет накормить церковными просфорами – ведь баушка говорила о таком способе! Не случайно же Зине привиделась во сне та сельчанка: Луша-просвирня...

«Если только, – мелькнуло в голове у девушки, – все эти волкулаки окажутся именно недобровольными оборотнями!»

Однако потом мысли Зины вернулись к Ванечке. Тот явно неспроста попросил у неё пистолет господина Полугарского и серебряные пули. И как же теперь девушка сожалела, что не отправилась сама на Губернскую улицу вместе с тем мальчишкой-посыльным: не добилась от жениха правды, для чего ему понадобилось это оружие?

Но тут Валерьян завершил свой рассказ и, поднявшись с кресла, шагнул к диванчику, на котором восседали Зина и её бабушка. А затем простёр к Агриппине Ивановне руку: ладонью вверх, будто за подаянием.

– Простите меня, госпожа Федотова, что я говорил вам дерзости! Я раскаиваюсь в том и молю вас о снисхождении и помощи!

Зина чуть было не прыснула от смеха: ещё никто не называл её бабушку госпожой Федотовой. Однако уже в следующий миг желание смеяться у неё пропало.

Входные двери апартаментов вдруг распахнулись. И грохот раздался такой, словно в них врезался разъярённый бык – вроде тех, которых дразнят испанские тореадоры на своих безумных корридах. А в следующий миг в гостиную ворвался Иван Алтынов, размахиваясь для удара правой рукой, в которой он сжимал что-то тяжёлое, с железным боком. И целил он этой железкой в голову Валерьяну.

– Нет, Ванечка, нет! – Зина вскочила с диванчика, отпихнула в сторону Валерьяна, который застыл истуканом в своей дурацкой просительной позе, и схватила жениха за руки. – Он ничего плохого не сделал! Он тоже от волкулаков пострадал!..

Да и сам Валерьян опамятовался наконец: подался назад, спрятался за спинку кресла, в котором только что сидел. И у него были для этого основания. В глазах своего Ванечки поповская дочка прочла то, чего никогда прежде в них не видела: непреклонное намерение убить.

Впрочем, ей вполне могло это и померещиться. Ведь почудилось же ей, что она сейчас обожглась о тыльную сторону ладони своего жениха!

– Ай! – Зина отдёрнула пальцы от Ванечкиной руки. – Что это было?

Она поднесла руку к глазам: уже смеркалось, а лампы в комнате так никто и не зажёг. Но никаких признаков ожога не увидела. Зато на подушечке большого пальца своей левой руки девушка обнаружила округлое, слегка размазанное красное пятно. Она решила бы: чернильное. Только где её жених мог бы перепачкаться красными чернилами?

Она перевела на него взгляд: никакой жажды убийства в светло-голубых глазах Ивана Алтынова больше не читалось. Он смотрел на Зину испытующе и встревоженно.

– Что случилось, Зинуша? – спросил он.

А потом словно бы с удивлением посмотрел на предмет, который он сжимал: навесной дверной замок. И опустил его в карман сюртука.

«У тебя кровь на руке?» – хотела спросить Зина.

Но тут Валерьян, явно понявший, что его противник отвлёкся, выскочил из своего укрытия и устремился к двери гостиной. Однако пересечь её порог не успел. На пути у него возникла вдруг фигура осанистого черноусого мужчины в полицейской форме: исправника Огурцова.

– Куда это вы, сударь, собрались? – грозно вопросил он.

Валерьян ему не ответил – попытался отпихнуть его с дороги. Но это оказалось примерно то же самое, что пытаться оттолкнуть кирпичную стену. И тогда беглец из сумасшедших палат совершил нечто такое, что Зина подумала: не зря его туда определили!

Отступив на пару шагов назад, он сделал коротенький разбег и ринулся на Огурцова головой вперёд – врезался макушкой в его массивный живот. Денис Иванович, не сдержавшись, издал матерное междометие, а затем выхватил из чёрной кобуры, что висела у него на поясе, никелированный револьвер с длинным стволом. И рукоятью его огрел Валерьяна по голове, когда тот вознамерился повторить свою атаку.

Иван издал протестующий возглас – как будто он сам и не пытался минуту назад раскроить череп своему родственнику! А Валерьян Эзопов рухнул на пол, глаза его закатились, и с уст сорвался хриплый стон.

Но даже не из-за этого Зина с ужасом уставилась на Дениса Ивановича. Остатки дневного света, серым пологом падавшие из окна, позволили ей разглядеть не только полицейский револьвер, но и руку исправника. Лишь на пару секунд запястье Огурцова показалось из-под обшлага кителя – Денис Иванович тут же его одёрнул. Даже прежде, чем сунул револьвер обратно в поясную кобуру. Но дочке протоиерея Тихомирова этих секунд хватило.

Всё, что находилось выше белой форменной перчатки исправника, походило на кость, которую обглодали собаки. Но никакого дискомфорта Денис Иванович при этом явно не ощущал. А иначе как бы он сумел нанести этой рукой сокрушительный удар своему товарищу по несчастью: такому же «погрызенному», как он сам, – Валерьяну Эзопову?

5

Эрик Рыжий обнаружил, что возле дома шастает чужак, вскоре после того, как солнце закатилось за горизонт. Котофей к тому времени уже с полчаса возлежал на крылечке кухни алтыновского дома: кухарка Стеша оставила открытой кухонную дверь, выходившую во двор, чтобы проветрить помещение на ночь. А сама вместе с Парамошей и Никитой ушла в людскую, где мальчишки, надо думать, рассказывали ей сейчас о своих приключениях.

Эрик дремал вполглаза: ждал, когда вернётся хозяин. Коту было слышно, как на конюшне ржал гнедой жеребец Басурман, на котором днём уезжал Иван Алтынов. И по всему выходило: тот и сам находился сейчас где-то в городе. Но домой всё не шёл.

Вечерний ветерок приятно обдувал Эрика: ерошил ему густую шерсть на загривке и на боках, доносил яблочную свежесть из обширного сада, что начинался в конце двора. И котофей совсем недавно перекусил примерно четвертью жареной курочки – Стеша расщедрилась. Однако ни то, ни другое не приводило рыжего зверя в привычное состояние довольства жизнью. А причина состояла не только в том, что его терзало подспудное беспокойство из-за длительного отсутствия Ивана. Было и что-то ещё...

Но что именно тревожило его, Эрик уразумел лишь тогда, когда разглядел в саду, за стволами старых яблонь, тёмную мужскую фигуру, будто переломленную в спине. Сумерки ничуть не мешали Рыжему: он видел сейчас не хуже, чем в ясный полдень. Так что сразу опознал того – кот в своих мыслях ни за что не стал бы именовать его человеком. Эрик не забыл, какие вещи «тот» вытворял некоторое время назад на Духовском погосте – когда обитатели тамошних могил полезли наружу.

При виде чужака Рыжий вскочил на лапы: с поднявшейся дыбом шерстью, ощерившись, прижав уши. Но не издал при этом ни звука: совсем ему не хотелось, чтобы тот его заметил.

Между тем обладатель переломленной фигуры чуть пошевелился: повернулся к дому левой стороной, явно – чтобы лучше его видеть. Совсем не лишнее действие – ведь у того был открыт один только левый глаз. А на месте его правого глаза виднелся какой-то безобразный бугор, окантованный чёрным.

Так они и стояли: кот со вздыбленной шерстью глядел на одноглазого; сам одноглазый глядел на алтыновский дом. Но потом тот развернулся и пошагал через сад прочь – туда, где находилась калитка, выходившая на задворки близлежащих домов. Рыжий хорошо её знал.

Пару мгновений он просто глядел на удаляющуюся спину того. Шерсть котофея прилегла, а уши теперь просто стояли топориком. И вовсе не собирался Эрик ничего предпринимать в этой ситуации! Только вот – лапы вдруг сами собой вынесли его во двор, а после этого – в сад. И, припадая к земле, как во время охоты, кот Ивана Алтынова устремился следом за тем, кого его хозяин именовал дедулей.

Глава 8

Кот и купец-колдун

28–29 августа (9—10 сентября) 1872 года. Ночь с понедельника на вторник

1

За восемь лет своей жизни Эрик Рыжий бегал этой дорогой бессчётное число раз. Делал это и днём, и ночью, и в любое время года. Через алтыновский сад до калитки – которую он преодолевал в прыжке, если она бывала заперта. А потом – по неширокому проходу, что пролегал между чужими заборами и плетнями: на край города, откуда виднелся уже Духов лес. Бывало, что попутно Рыжий охотился на попадавшуюся ему под лапу мелкую живность: мышей-полёвок, ящериц или зазевавшихся птиц. Иногда заглядывал он и в чужие сады: изучал там всё, порой ввязываясь в драки с местными котами. А порой и совершал амурные вылазки, чаще всего – в начале весны. Но никогда ещё рыжему зверю не доводилось проходить здесь в такой компании.

У кота трещала шерсть, словно в преддверии грозы. А на усах, как ему самому казалось, мелькали крохотные синеватые искры. Но, даже в пылу своей авантюрной погони, Эрик осознавал: никакой грозой сегодня и не пахнет. Темнеющее небо сияло звёздами, и можно было наблюдать жёлтый полукруг убывающей луны. А те разряды, что возникали сейчас в воздухе, исходили отнюдь не с небес. Их источник двигался сейчас шагах в десяти впереди Рыжего: с согнутой в дугу спиной, с правой рукой, которая выглядела длиннее левой.

Тот явственно испускал волны, невидимые даже кошачьему глазу, но совершенно реальные. Они создавали напряжение в воздухе – сродни предгрозовому. Однако они же удивительным образом приманивали Эрика. Именно из-за них он и вздумал пуститься в это немыслимое путешествие. Он ведь понимал: одноглазый не остановится на опушке Духова леса – непременно углубится в него. И знал, что сам он не свернёт с пути: последует за ним.

Между тем луна хоть и светила, но словно бы с неохотой. И ни одного живого существа, хоть бы и самого ничтожного, вроде ночных мотыльков, не попадалось им по дороге. Да что там по дороге – нигде вокруг! Летними вечерами всегда лаяли где-нибудь живогорские псы. Вблизи или в отдалении, поодиночке или перебрехиваясь между собой. Рыжий никогда не заваливал ухо: вслушивался в их голоса. А ещё – всегда держал в поле зрения какую-нибудь верхотуру, недоступную для пустобрёхов. Чтобы, в случае чего, сорваться с места и мчать со всех лап туда. Он повидал жизнь – не позволил бы зубастым шавкам подловить себя, как это произошло семь лет назад, когда он был ещё юным и неопытным котом.

Однако сегодня вечерние сумерки накрыли Эрика Рыжего, сопровождаясь полным безмолвием. И что же это получалось: живность попряталась куда-то по всему городу? Кот настолько удивился этому своему открытию, что не сразу уловил момент, когда одноглазый покинул безопасные задворки и вышел на почтовый тракт, отделявший Губернскую улицу от Духовского погоста и леса за ним. У последнего забора, на который, если что, можно было вскочить, Рыжий приостановился – и медлил до тех пор, пока тот не отдалился от него на добрый десяток шагов.

Кот понимал: открытое пространство всегда – угроза погибели. Да, короткие расстояния кошки преодолевают куда быстрее собак или даже более крупных хищников. Но кошачьи лапы не годятся для того, чтобы уходить от длительной погони. В случае опасности кошкам нужно как можно скорее найти укрытие: узкий продув подвала, дерево или высокий забор. А ничего этого на почтовом тракте не имелось.

Но котофей всё-таки решился. С самого начала знал, что решится. Если бы сейчас он отступил, то на кой чёрт вообще было красться за согбенной фигурой одноглазого дедули?! А потому Рыжий, оставив за спиной надёжный забор, выбежал на пыльный тракт, где росли только чахлые кусты вдоль обочины.

И расплата за это не замедлила наступить.

Одноглазый шёл мимо придорожных кустов, уже начинавших желтеть, когда из-за них послышалось глухое ворчание. Эрик ощутил, как шерсть у него на загривке сызнова встаёт дыбом. И, быть может, успел бы повернуть назад – рвануть к спасительным задворкам с их заборами. Но зрелище, открывшееся в прогалине между кустами, отвлекло его: он потерял драгоценные мгновения.

Там, на привядшей осенней траве, лежал человек. Мертвец – как сперва решил Рыжий. Да и немудрено, что у него возникло такое впечатление. Мужчина, явно – не простонародного происхождения и не какой-то пьянчуга, – распростёрся на земле, обнажённый до пояса. На нём оставались приличные партикулярные брюки и новые ботинки, однако пиджак и сорочка отсутствовали. А справа и слева к нему подступили две здоровенные чёрные собаки – как сперва показалось Эрику. Только потом до него дошло: это такие же собаки, как те, что преследовали хозяйскую тройку, когда кот со своими людьми проезжал через Духов лес! И сейчас эти чёрные твари с упоением жрали: отрывали зубами куски плоти от рук лежавшего на земле человека и, почти не жуя, проглатывали их. А пожираемый не шевелился при этом и не издавал ни единого звука.

Но затем глаза полуобнажённого человека вдруг распахнулись. И он, будто почувствовав присутствие посторонних, повернул голову: посмотрел на проходившего мимо дедулю. Да и тот явно обратил внимание на происходящее: сперва замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.

Вот и кота затормозило это зрелище: человек, пожираемый заживо, не сопротивлялся и даже не орал – хотя находился в полном сознании. Эрик оторопело воззрился на полуголого – из обглоданных рук которого почему-то не текла кровь. А когда чёрные волки бросили свою жертву – кинулись с двух сторон к Эрику и к дедуле, – бежать было уже поздно.

И Рыжий предпринял единственное, что ему оставалось. Если бы у него нашлось время на обдумывание, он никогда не поступил бы так. Но – времени-то у него и не было. Равно как и других возможностей. И котофей в два прыжка подскочил к дедуле, а затем одним махом, оттолкнувшись от земли всеми четырьмя лапами, запрыгнул на его согбенную спину. После чего в мгновение ока перебрался тому на плечо: вцепился когтями в чёрную расползавшуюся ткань его пиджака.

2

Иван видел, как в голову его родственника врезалась рукоять новейшего револьвера системы «Смит и Вессон». Однако предпринять ничего не успел. Боль снова прошибла снизу доверху его спину, когда он хотел кинуться к исправнику – придержать его руку. Всё, что удалось купеческому сыну, – это сделать несколько неловких шагов к Валерьяну, когда тот уже лежал на полу. Иванушка склонился над ним – прошептал ему в самое ухо:

– Ответь: где сейчас мой дед? Куда ты его поместил?

Но беглец из сумасшедших палат ничего не сказал. Веки его затрепетали – вот и всё. Он даже глаз не открыл. И купеческий сын, встав в полный рост, двинулся на исправника:

– Вы что же это, милостивый государь, творите? Кто вам дал право бить душевнобольного человека? А если он после этого не выживет? Или окончательно повредится рассудком?

Наверняка при иных обстоятельствах Денис Иванович дал бы купеческому сыну гневную отповедь. Но теперь он как-то опасливо поглядел Ивану за плечо – туда, где стояла Зина. После чего облизнул губы и вяло, чуть ли не запинаясь, произнёс:

– Вы же видели: он первый на меня бросился...

А Зина с непонятной злостью ответила из-за спины Иванушки:

– Видели, да!..

Она явно хотела и что-то ещё прибавить, но тут в двери апартаментов вбежали двое городовых. Купеческий сын подивился, что они появились только теперь, однако этому тут же нашлось объяснение. Огурцов повернулся к своим подчинённым – и руки его сжались в кулаки.

– Я же велел вам: ждать в коридоре, пока я не позову! – гаркнул он.

– Но мы шум услыхали, ваше благородие! Думали: вдруг вам помощь нужна? – начал оправдываться тот полицейский, что был помоложе.

А вот его старший товарищ сразу заметил неладное. Он зажёг наконец-то одну из ламп, что крепились к стенам гостиной, склонился над Валерьяном и, подвернув его левую штанину, с ужасом воззрился на ногу беглеца:

– Мать честная! Да никак и этого волки погрызли! Как же он ходил-то?..

Тут и купеческий сын поглядел вниз – разглядел ногу своего родственника. А потом повернулся к Зине и Агриппине Ивановне – бросил на них вопросительный взгляд. Его невеста, однако, смотрела не на него: так и вцепилась глазами в исправника. И без конца тёрла большой палец левой руки указательным пальцем правой – словно бы пародируя жест леди Макбет.

А вот её баушка – та посмотрела Ивану прямо в глаза. И выговорила медленно, раздельно:

– Думаю, Иван Митрофанович, родственника твоего лучше обратно в дом скорби не отправлять. Вон – ему уже один раз удалось оттуда сбежать. И гляди, что с ним после этого приключилось!

Однако Иванушка ничего ей не ответил. Вместо этого он шагнул к Зине – взял её левую ладонь, повернул к свету. А потом выхватил из кармана сюртука носовой платок – принялся с остервенением тереть им большой палец девушки.

Но толку из этого не вышло никакого. Платок Ивана остался таким же белоснежным, как и тогда, когда он пытался очистить с его помощью свою собственную руку. Алое пятно будто впиталось в подушечку Зининого пальца.

3

Волки бросились на того с двух сторон: молча, не рыча – только раззявив жуткие пасти. Ужас обуял Рыжего: сумерки ничуть не помешали ему разглядеть, как на пыльный тракт падали с волчьих морд крупные капли слюны. Кот будто воочию увидел: твари кидаются на дедулю, сбивают с ног, валят наземь. Но раньше, чем набрасываются на него, начинают рвать зубами самого Эрика. Пожирать его заживо – как поступали они с полуголым человеком, лежавшим на земле.

Но котофей очень сильно недооценил одноглазого. Молниеносно дедуля выбросил вперёд правую руку – ту, что казалась длиннее левой. И сразу же стало ясно: это не было обманом зрения. Волки не успели ещё преодолеть и половины расстояния от придорожных кустов до дедули, а с его конечностью уже произошли удивительные изменения. Случились они так быстро, что глаза Рыжего не сумели их уловить. Вот только что – правая рука того лишь на вершок^[4] дальше выглядывала из-под пиджачного рукава по сравнению с левой. А в следующий миг она удлинилась до такой степени, что вдвое превзошла рост одноглазого – который отнюдь не мог считаться коротышкой. И на этой чудовищной конечности локтей обнаружилось пять или шесть. Или, возможно, семь. Рыжий понимал, что означают числа, но считать умел плохо; так что вполне мог ошибиться.

Своей многосуставчатой ручищей дедуля и ухватил за шкирку первого из двух чёрных волков, когда тот оказался уже в двух шагах от него. Поднял его с земли так легко, словно это был новорождённый щенок. Зверь извернулся в воздухе и даже успел клацнуть зубами: хотел вцепиться в руку того. Но уже в следующий миг летел, кувыркаясь, по воздуху: описывая невероятно высокую дугу, прямиком к чугунной ограде Духовского погоста, что находилась за трактом не меньше чем в тридцати шагах.

Ограда эта была раза в полтора выше человеческого роста и состояла из прутьев, которые увенчивались острыми наконечниками. Походили на пики, какие Рыжий видел у бравых казаков, когда их сотня проезжала пару лет назад через Живогорск. И волк, отброшенный дедулей, пролетел над землёй все тридцать шагов, что отделяли его от кладбищенской ограды, а затем с размаху насадился брюхом сразу на две из псевдоказачьих пик.

И тут уж чёртов зверь подал голос! От воя, который он издал, у Эрика в очередной раз поднялась на загривке шерсть. А уже в следующий миг одноглазый таким же манером схватил и второго из волков. Очевидно, не уразумевшего, что они с приятелем выбрали для себя неподходящую добычу. Но ему всё же повезло чуть больше, чем первому. Дедуля немного не рассчитал бросок – или, может, сделал более короткий замах из-за того, что действовать следовало быстро. Так что второй зверь всего-навсего ударился с размаху о чугунные прутья ограды – и упал наземь, не остался трепыхаться в воздухе, как рыба на остроге. Но не похоже было, что он собирается встать. Он лишь подёргивал лапами и жалобно, позорно поскуливал.

Дедуля после случившегося постоял пару мгновений на месте. Но явно не потому, что ему требовалось отдышаться: кот вообще не слышал, чтобы он дышал. Одноглазому, вероятно, просто хотелось удостовериться, что поле боя осталось за ним. Он крутанулся вокруг своей оси: убедился, что новой атаки ниоткуда не предвидится. И его многосуставчатая конечность тут же втянулась обратно в рукав пиджака – стала почти обычной длины.

Рыжий весь напружинился: решил, что дедуля сейчас стряхнёт его со своего плеча. И приготовился уже лететь очертя голову к задворкам Губернской улицы – с их заборами и раскидистыми плодовыми деревьями. Но нет: одноглазый будто и не заметил, что у него появился пассажир. Развернувшись, он пошагал по тракту в том же направлении, что и до этого: прочь от городских окраин и Духовского погоста. Резво пошагал, как и до этого, однако без всякой поспешности; его поступь и близко не напоминала бегство. При этом дедуля ни разу не оглянулся, будто ему и не любопытно было узнать: что станут делать его недавние противники и недоеденная ими жертва?

А вот Рыжему было любопытно – в высшей степени! Сделав разворот на дедулином плече, он стал смотреть назад. И много чего углядел.

Перво-наперво он увидел, как полуголый господин с обглоданными руками преспокойно поднялся с земли. И, слегка покачиваясь, побрёл к кустам, возле которых, оказывается, валялись предметы его одежды. Он поднял с земли и кое-как надел на себя белую сорочку, даже не попытавшись застегнуть на ней пуговицы. А потом стал напяливать поверх неё тёмный сюртук, в рукава которого он всё никак не мог попасть – раз за разом промахивался. И за этим жалким зрелищем Рыжий очень быстро перестал следить – кое-что иное привлекло его внимание.

То действо, которое происходило возле кладбищенской ограды, вряд ли разглядели бы люди – с их ущербным дневным зрением. Скорее всего, их взорам предстало бы лишь копошение смутных теней. Но Эрику всё открылось вплоть до мельчайших деталей.

Чёрный волк, что лежал возле ограды, всё-таки сумел встать на ноги. Да, именно так: на ноги, поскольку, пока он поднимался, с ним случилось преображение. Волчья шерсть стала на нём втягиваться внутрь – как втягиваются кошачьи когти в подушечки лап. Конечности зверя начали удлиняться. Голова из вытянутой сделалась круглой, покрытой редкими тёмными волосёнками. И вот – возле ограды уже стоял, держась за её прутья, голый мужчина: невысокий, сутуловатый, с бледной кожей. Стоял он спиной к Рыжему, но тот отчего-то сразу решил: этот новый – человек уже не особенно молодых лет. Примерно ровесник отцу Ивана Алтынова – Митрофану Кузьмичу, который запропал невесть куда.

Но на этом перемены, наблюдаемые Эриком, отнюдь не закончились. Зверь, которого дедуля забросил на острия ограды, уже больше не выл по-волчьи: звуки, издаваемые им, походили теперь на тяжкие стоны раненого человека. Да и вся его фигура начала меняться примерно так же, как до этого – у его товарища. Разница состояла лишь в том, что брюхо, в которое вонзились прутья-пики, оставалось прежним: покрытым чёрной густой шерстью. Бедолага что-то проговорил, но вышло у него это настолько невнятно, что Рыжий его слов не разобрал – хоть ему и была хорошо знакома человеческая речь. И расстояние, которое отделяло его от полуволка на заборе, не мешало кошачьему уху улавливать звуки.

Между тем то существо, которое уже полностью очеловечилось, не стояло без дела. Голый мужчина стал карабкаться на ограду, ставя ноги туда, где прутья перекрещивались с поперечными перекладинами. При каждом движении он качался вправо-влево – явно не умел держать равновесие. И неясно было, как он собирается помочь своему сотоварищу в его плачевном положении. Но тот и не стал дожидаться, когда ему помогут. Продолжая стонать, он принялся крутиться на пиках, как ящерица, если её прижать лапой к земле. А потом стал сам себя вздёргивать наверх – прямо через навершия чугунных прутьев.

Ящерицы в случае чего оставляют противнику хвост, а сами удирают – Рыжий сталкивался с подобным не раз. А этот недообратившийся человек оставил на чугунных остриях огромные куски своего мяса – вместе с шерстью, – когда сумел-таки освободиться, и свалился вниз. Прямо на голову своему соплеменнику, который лез его выручать – а в итоге вместе с ним рухнул к основанию ограды. И, вероятно, грохнулся оземь куда сильнее, чем его собрат, упавший на него.

Окрестности огласились сдвоенным воплем: яростным и постыдным в равной мере. Примерно так вопят проигравшие схватку коты, когда их обращают в бегство и они вынуждены удирать, позорно показывая противнику хвост. Так что Эрик Рыжий не утерпел: издал торжествующий, победный мяв. И тут же замер в напряжении: не сгонит ли его теперь тот – одноглазый и долгорукий? Но он и шага не замедлил: продолжил топать по тропинке, что отходила от почтового тракта – вела к Духову лесу, от которого уже тянулся сероватыми клочьями ночной туман.

Глава 9

До дня осеннего равноденствия

29 августа (10 сентября) 1872 года. Начинается вторник

1

С доводами Агриппины Ивановны нехотя согласился даже исправник Огурцов. Да и то сказать: пребывание Валерьяна Эзопова в доме скорби оплачивалось из алтыновских денег. И в случае ненадлежащего ухода, явно имевшего место, семья имела полное право забрать оттуда пациента.

Иван был благодарен Зининой бабушке за то, что она взяла на себя все объяснения и распоряжения. Он сам только и смог, что рухнуть в кресло, которое до этого, похоже, занимал Валерьян. Брошенный без внимания Горыныч возмущённо трепыхался в своей клетке, но у Иванушки не осталось сил даже на то, чтобы подойти – накрыть чем-нибудь голубиное узилище. Слишком уж много событий пришлось на этот день, и хоть бы одно – приятное! Однако доконало купеческого сына алое пятно на руке его невесты: такое же нестираемое, как и у него самого. Бог весть как, но Зина смогла перепачкаться в крови дворецкого-волкулака, которая ещё пару часов назад засохла на руке Ивана.

Девушка между тем посмотрела на него – обеспокоенно и с оттенком непонимания. Однако не поспешила к нему подойти: принялась помогать своей бабушке с улаживанием текущих дел. И в итоге уже четверть часа спустя Валерьяна (по-прежнему – бесчувственного) Алексей увёз на алтыновском экипаже в особняк на Губернской улице, где к нему должны были приставить для ухода лакея. Агриппина же Ивановна немедленно вызвала в номер посыльного и отправила его на городской телеграф: отбивать телеграмму какому-то доктору, который раньше жил в Живогорске, а потом уехал. Как Иванушка понял, когда-то сей эскулап ему самому помог появиться на свет. Но согласился бы он стать домашним врачом Алтыновых – это был ещё вопрос.

А Дениса Ивановича Огурцова вместе с его городовыми Агриппина очень быстро выставила прочь. При этом Зина так странно смотрела на исправника, что Иван и в своём нынешнем состоянии заметил это. И, когда в апартаментах остались лишь они трое, бабушка и внучка повернулись к своему гостю.

– Я смотрю, Иван Митрофанович, – проговорила Зинина баушка, подходя к нему и наклоняясь, чтобы вглядеться в его лицо, – ты сегодня где-то здорово расшибся. Да и вообще... – Она запнулась, словно бы в сомнении, однако потом всё же договорила: – Какая-то скверность с тобой приключилась! Давай-ка – выкладывай всё! Уж не занесло ли тебя в Духов лес, куда я не велела тебе ходить ни под каким видом?

А сама Зина подошла сперва к клетке Горыныча и набросила на неё какой-то платок, хоть белый турман больше и не хлопал крыльями: успокоился, едва ушёл исправник. Только потом девушка повернулась к Ивану, произнесла с укором:

– Отчего же ты не сообщил, Ванечка, что Валерьян сбежал из сумасшедшего дома? Ведь ты же знал об этом!

Купеческий сын вздохнул:

– Ты угадала, Зинуша: знал! И твоя бабушка права: пора мне рассказать вам обо всём, что приключилось. Но вы присядьте обе. История моя короткой не будет. А заодно и ты поведаешь нам, что не так с нашим исправником? Отчего ты смотрела на него, как волк на сани?

И тут же, осознав, какой фразеологизм он использовал, купеческий сын мучительно закашлялся. Поперхнулся собственными словами. Так, что целых пять минут не мог потом говорить.

2

Пока Иван вёл рассказ о событиях минувшего дня и пока Зина описывала, как выглядела правая рука исправника Огурцова, на Живогорск опустилась глубокая ночь. Однако сон, в который погрузились горожане, оказался тяжёлым и далеко не безмятежным. Некоторые, едва успев задремать, просыпались, разбуженные вознёй и звериным ворчанием, что доносились с улицы. Но мало кто решался встать с постели и выглянуть в окно; необъяснимый страх охватывал жителей города при этих звуках. А те, у кого хватало-таки духу поинтересоваться, что происходит снаружи, могли разглядеть только зловещие и словно бы вывихнутые силуэты. Невозможно было определить, кому они принадлежали: людям? зверям? воплотившимся бесам?

Но в большинстве всё же оказывались те из горожан, кто в эту ночь вовсе не мог сомкнуть глаз. Люди ворочались в кроватях, прикрывали головы одеялами, зажмуривались так, что у них сводило мышцы лица – ничего не помогало. Сон к ним не шёл. И отстраниться от звуков, которые долетали с улиц, им было не суждено. Однако среди бедолаг, страдавших бессонницей, имелось ещё меньше любопытных, чем среди тех, кого устрашающие звуки вырывали из объятий Морфея. Мало кто из них решался высунуться из-под одеяла – не то что подойти к окну и посмотреть на происходящее.

Но всё же и первые, и вторые могли считать себя счастливчиками: что бы ни творилось в Живогорске, они были в этом спектакле только зрителями или невольными слушателями. А вот уж тем, кто в ночной час осмеливался высунуть нос на улицу, действительно не подфартило. И число таковых измерялось уже не единицами – десятками. Тёплой ночью на исходе лета нашлось немало тех, кто не увидел повода оставаться дома – невзирая на все слухи, что наводнили город ещё накануне.

3

– Перламутровые ракушки... – в задумчивости произнесла Агриппина Федотова; Иван и Зина оба уже закончили говорить. – Считай: маленькие зеркальца...

Купеческий сын подумал при этом: «Зеркальца, в которых все отражения будут выглядеть перевёрнутыми». А вот Зину история о перламутровых зеркалах явно не взволновала: её ум, похоже, занимало иное. Продолжая потирать большой палец левой руки, она подошла к креслу, в котором Иванушка сидел, и велела:

– Покажи!

И он, ничего не спрашивая, протянул ей правую руку – на тыльной стороне которой всё так же краснело пятно размером с пятак. Иван лишь удивился, что Агриппину не напугало до дрожи известие о полученной им кровавой метке – а ведь он поведал и о своём волчьем отражении в ведре! Впрочем, она, вероятно, ещё не поняла, что и её внучке досталась такая же отметина. А купеческий сын Алтынов – что же, он Агриппине Федотовой был пока не родственник. Да и к тому же приходился внуком её старинному врагу!

О том, что тело Кузьмы Алтынова пропало из подвала, Иван упоминать не стал. Опасался, что это известие может вывести из равновесия даже Зинину бабушку – при всём её хладнокровии. Ведь, по мнению Иванушки, купец-колдун Кузьма Петрович потому и решил вернуться из мира мёртвых, что не мог упокоиться, пока по земле ходили его убийцы. А лишила жизни купца первой гильдии именно Зинина баушка – пусть и действуя чужими руками.

Впрочем, тут же выяснилось: и в рассказе Иванушки, и в том, что касалось Зины, она поняла всё. Мрачно, но без всякого намёка на панику, Агриппина проговорила:

– Ничего, внучка! Вижу, у тебя теперь – тот же знак, что и у твоего жениха. Но у вас обоих ещё есть время! Вспомни, что сказал тот волкулак перед смертью: сделаешься таким же, как я, – когда день перестанет быть длиннее ночи.

Ивана едва не подбросило в кресле. Он даже и про усталость позабыл.

– День осеннего равноденствия! – воскликнул он. – Ну конечно!..

А вот Зина, не выпуская руки Иванушки, поглядела на свою бабку с укором и почти со злостью:

– Да, я помню, мы учили в гимназии: по нашему календарю равноденствие приходится на десятое сентября. А по европейскому – на двадцать второе. Меньше двух недель осталось!.. Ну, и много нам проку в такой отсрочке?! И Валерьян так и не успел раскрыть нам, что он понял о планах волкулаков!.. Исправник не растерялся: огрел его по голове!

Но вместо Агриппины ей ответил Иван:

– Прок есть! Я читал о таком в одной немецкой книге про вервольфов, только у меня из головы выскочило. Равноденствие – это время, когда силы Света и Тьмы равны. В космическом масштабе. А потом Тьма начинает брать верх. Потому-то дни после осеннего равноденствия обычно и считаются праздниками оборотней. Думаю, если мы сумеем до этого дня отыскать и обезвредить колдуна, который заправляет волкулаками, – у нас будет шанс избавиться от кровавых меток! А главный здесь – наверняка тот тип, чей голос Валерьян слышал в парке при сумасшедших палатах.

– Бархатный баритон!.. – Зина отпустила наконец руку Ивана – снова принялась тереть пятно на собственном большом пальце. – Может, нас мог бы вывести на него тот, кому я отстрелила лапу... Ну то есть – руку. Только мы ведь так и не попытались ничего о нём узнать...

Иван не сдержался – расплылся в довольной улыбке:

– Твой жених, Зинуша, не такой уж простофиля! Я ещё днём поручил Лукьяну Андреевичу навести справки обо всех подходящих одноруких: о ком достоверно неизвестно, когда и при каких обстоятельствах они лишились левой руки. Надеюсь, когда я вернусь домой, он мне уже подготовит перечень. И ещё – твой папенька, возможно, сумеет нам в этом деле помочь. Вдруг этот волкулак – житель одной из окрестных деревень? А отец Александр частенько совершает по ним пастырские поездки. Он мог бы легко и не вызывая подозрений расспросить тамошних жителей об инвалидах, которые появились ниоттуда-ниотсюда.

Зина издала неуверенный смешок:

– Да, хочешь не хочешь, а папеньку придётся в это дело посвятить. Он и вправду может нам помочь. И, кстати, – она повернулась к Агриппине Ивановне, – как там папенька и маменька поживают? Ты ведь мне так и не рассказала, как прошёл твой к ним визит.

Агриппина поморщилась, ответила после паузы:

– Впустую прошёл, можно сказать. Папеньку твоего я дома не застала. И, вообрази себе: Аглая, твоя маменька, сообщила мне, что он отправился как раз в поездку по окрестным селениям! Когда он возвратится, она ответить не смогла. И только всё талдычила, что ты, внучка, должна вернуться домой и жить до свадьбы с родителями. Но настаивать, впрочем, не решилась.

Зина явно хотела о чём-то ещё спросить бабушку, но тут в двери апартаментов постучали: вернулся Алексей – сообщил, что всё исполнил и за Валерьяном присматривают.

– Уже половина второго ночи! – сказал Иван, глянув на свои карманные часы. – Пора и мне отправляться восвояси.

4

Перед тем как ехать домой, Иван условился с Зиной и её бабушкой, что те ни под каким видом не будут покидать свои апартаменты. А еду станут прямо туда заказывать из ресторана. Зина такому его распоряжению удивилась, а вот Агриппина Ивановна, похоже, – нет. Лишь посмотрела испытующе на внучкиного жениха. Но тот её взгляд выдержал – глаз не отвёл. И не стал ей говорить, что за её безопасность он не сможет поручиться, даже если она будет сидеть взаперти. Он знать не знал, куда направился его злокозненный дедуля после своего побега.

Быть может, Валерьян сумел бы просветить его на сей счёт – если, конечно, купца-колдуна выпустил из алтыновского подвала именно он. Однако Алексей, который отвёз погрызенного безумца на Губернскую, сообщил: тот по-прежнему пребывал в беспамятстве.

По ночным улицам они катили на старом одноконном экипаже Алтыновых, который пришлось использовать вместо пропавшей парадной коляски. И Живогорск показался Ивану куда более тёмным, чем когда-либо прежде. Да, уличное освещение в городе не работало. Но тьма представлялась купеческому сыну неестественно густой даже не из-за отсутствия фонарей. Ему чудилось: подлинный источник этой тьмы таится внутри него самого.

Мысли Иванушку одолевали невесёлые. Перед своей невестой он бодрился, а сейчас чёрная тоска охватила его.

Он не ведал, куда подался его дед.

Он понятия не имел, где находится сейчас его маменька Татьяна Дмитриевна.

Он не мог уразуметь, почему люди, которых грызли волкулаки, не сопротивлялись? И почему двоих мужиков всё-таки загрызли насмерть?

Одно ему было ясно: как только у Валерьяна заживут раны от волчьих укусов, он тоже станет оборотнем. Но вот как Ивану было определить, когда завершится процесс его собственного обращения – если снять проклятие кровавых меток не удастся? Как он поймёт, что они с Зиной тоже стали...

Однако эту свою мысль Иванушка додумать не успел.

Они уже свернули на Губернскую улицу, когда впереди он увидел два огонька: фонарики на оглоблях. В точности такие имелись на одноконной бричке отца Александра Тихомирова, Зининого папеньки. И купеческий сын тут же подумал: «Нужно будет попросить у священника просфор и святой воды про запас». Если Агриппина Федотова сказала правду, то для них с Зиной и то, и другое могло бы стать спасением. Или хотя бы надеждой – на самый крайний случай.

«Прямо сейчас и попрошу, – решил Иванушка. – Заодно и поздороваюсь с будущим тестем». И он велел Алексею:

– Поезжай отцу Александру навстречу!

И, только произнеся это, Иван осознал: поповская бричка уже проехала мимо дома Тихомировых. А теперь как-то очень уж быстро приближалась к их экипажу – словно лошадь гнали галопом. Чего благоразумный священник в жизни своей не стал бы делать!

– Да они сами нам навстречу мчат! – прокричал Алексей и едва успел сдать вбок, к краю дощатой мостовой, когда бричка пронеслась мимо.

Ею не правил возница – вожжи оказались брошены. Ни отец Александр, ни кто-либо другой в этой бричке не ехал.

Впрочем, лошадь всё-таки остановилась сама: в самом конце Губернской – там, где брала начало протяжённая Миллионная улица. И, когда Алексей поворотил алтыновский экипаж и они с Иваном доехали туда, их ждала единственная находка: на облучке, засунутый под край сиденья, белел свернутый листок бумаги. Купеческий сын извлёк его, развернул, поднёс к одному из двух фонарей брички.

На листке рукой отца Александра оказалось выведено пять строк: выстроенные в столбик пять имён и фамилий.

5

Кузьма Петрович Алтынов шёл по Духову лесу в полной темноте. Даже луна ушла за тучи. Но Эрик Рыжий отлично осознавал, что мрак ничуть не мешает дедуле. Тот явно обладал столь же острым ночным зрением, как и сам алтыновский кот.

Эрик без конца крутился у долгорукого на плече, тревожно озираясь по сторонам. Однако новых нападений пока что ниоткуда не предвиделось. Да и вообще – лес казался подозрительно тихим. Ну, точь-в-точь как давеча – Живогорск. Ни одна мышь не шуршала в траве возле заросшей тропы, по которой вышагивал тот. И не ухал филин. И даже комары не пищали в воздухе.

Рыжий никогда за свою жизнь не забегал так далеко в Духов лес. Не рехнулся же он, в самом-то деле! Да, прошвырнуться по опушке ему случалось, но чтобы вот так углубляться в дебри! Да ещё и пробираться по самой неприветливой, вечно сумрачной части леса – где громадные ели лишь изредка перемежались с берёзами!.. Нет уж, такого котофей не стал бы вытворять. А потому не мог догадаться, куда они держат путь. И, когда дедуля вышел на огромную поляну посреди леса, не уразумел, куда именно они попали.

По краям поляны валялись там и сям острые колья, которые наверняка раньше составляли ограду. Внутри неё находились когда-то и многочисленные домики, от которых теперь остались одни бревенчатые остовы. Чуть подальше виднелись покосившиеся кресты погоста – меньшего по размерам, правда, чем Духовской. И сохранилась небольшая церковка, смутный силуэт которой Эрик едва разглядел за высоченными елями.

Но дедуля ни на что из этого отвлекаться не стал. Уверенно – явно шёл знакомой дорогой! – он двинулся к дальней от лесной тропы части поляны. Туда, где чернели в ночи самые обширные развалины. А подле них вздымалось к ночному небу какое-то сооружение, напоминавшее колокольню, – но без всяких признаков, что там есть или были колокола. Больше эта башня походила на пожарную каланчу, какую Эрик видел в Живогорске, когда исследовал городские улицы. Вот к этой-то башне-каланче и направился долгорукий.

Пока он шёл, Рыжий весь извёлся, пытаясь понять, что это за место такое? Он вертелся чуть ли не вьюном на плече дедули, который по-прежнему ничем не показывал, что знает о его присутствии. Но всё же котофей не сомневался: тот отлично знает, что у него появился попутчик. И если не гонит его прочь – стало быть, у него имеются для этого какие-то веские основания. Его устраивает, что кот оказался вместе с ним в Духовом лесу.

Под ногами у дедули хрустели камешки на кремнистой дороге. Однако это был единственный звук, нарушавший ночное безмолвие.

Так они добрались до самого подножия башни-каланчи: сооружённой из сосновых брёвен, местами обвалившихся. Туман, что стелился по лесу, тут отчего-то стал особенно густым. И его белёсые клубы создавали впечатление, что бревенчатая башня подпрыгнула, оттолкнувшись от земли, да так и зависла в воздухе.

Никакой двери внизу не было. Имелся только пустой проём: пласт угольной черноты на фоне ночного мрака. И Рыжий, наученный горьким опытом, уже соображал, что он станет делать, если оттуда, из этой чёрной дыры, на них снова выскочат волки. А они тут недавно шастали! Нос котофея явственно улавливал их запах: наполовину – звериный, наполовину – непонятно какой. И определить его источник у Эрика не получалось. Пока они шли к башне-каланче, мерзкая вонь то окутывала их со всех сторон, то пропадала вовсе. Все мышцы Рыжего мелко подрагивали. Если на них с дедулей снова нападут и если противников окажется чересчур много, то их может не одолеть и обладатель многосуставчатой руки.

Однако тот совершенно не переживал из-за подобных вещей, судя по всему. Эрика от напряжения даже слегка подташнивало, как если бы он наелся тухлой рыбы. А дедуля шагал себе к чёрному провалу – входу в башню-каланчу. Миг – и они оказались внутри, где так сильно пахло подгнившим деревом, что и волчий запах почти перестал ощущаться.

Рыжий запрокинул башку – принялся осматриваться. Внутри башни обнаружились ведшие наверх лестницы, которые состояли из одних только деревянных перекладин. Их разделяли сбитые из досок площадки, на каждую из которых выходили невысокие, но длинные оконца, пробитые во всех четырёх башенных стенах. Явно для того, чтобы наблюдать за происходящим снаружи. Кот и сам полюбопытствовал бы: какое зрелище откроется с высоты? Да вот беда: самый нижний пролёт у лестницы отсутствовал. Попасть на ближайшую площадку Эрик не сумел бы, даже совершив головокружительный прыжок с согбенной дедулиной спины.

Но прыгать Рыжему не пришлось. Дедуля вновь молниеносно выпростал руку из правого рукава пиджака, выбросил её вверх – мёртвой (во всех отношениях!) хваткой вцепился в край нижней площадки. И так резко подтянулся, что у Эрика болезненно дёрнулся желудок: съеденная дома жареная курочка будто совершила кувырок. Ещё один такой маневр – и котофея наверняка вытошнило бы прямо на спину дедули. Но тот, взобравшись на дощатый настил, дальше стал просто подниматься по лестничным перекладинам. И так ловко перебирал при этом руками и ногами, словно и не был выходцем с того света.

А на самой верхней площадке башни дедуля быстро устремился к смотровому окошку и высунул в него голову. Выходило оно в сторону погоста – смотрело прямо на его арочные ворота. И Эрик наконец-то спрыгнул с дедулиной спины – перебрался на нижний край незастеклённого наблюдательного окна. Тут бояться было нечего: разрушенная нижняя лестница не позволила бы ни одному волку подняться на этакую верхотуру.

В первый момент Рыжего снова замутило. Но не от головокружения, конечно: кошки не боятся высоты. Нет, причина состояла в прежнем, волчьем запахе – который вернулся теперь, усиленный во много раз. Прохладный ночной ветерок будто нарочно вдувал его прямо в ноздри кота.

А затем Эрик увидел их.

Нет, обладатели мерзкого запаха предстали его взору не в обличье волков: между рядами развалившихся домиков шли пятеро мужчин, окружившие со всех сторон шестого. На пятерых платье было обыкновенное: тёмные пиджачные пары. А вот на шестом, которого волокли за стянутые верёвкой руки, одежда обнаружилась иная: чёрный подрясник. И Рыжий больше по наитью, чем по внешним чертам, опознал отца Александра – Зининого папеньку.

А затем – туман вокруг этих шестерых внезапно сделался похожим на овсяный кисель. И даже котофей со своим совершенным ночным зрением сумел разглядеть лишь то, что связанного втащили под полукруглую арку ворот погоста. Пленник не пытался упираться – только крутил головой, будто высматривая что-то во тьме.

Глава 10

«С волками жить...»

30 августа (11 сентября) 1872 года. Утро среды Август 1720 года

1

Газету «Живогорский вестник» Иван Алтынов получил ранним утром среды – около половины шестого. Свежеотпечатанный экземпляр ему доставили прямо из маленькой типографии: Алтыновы были её совладельцами.

– Рыжий не объявился? – спросил купеческий сын у лакея, который принёс ему газету в столовую, куда вскоре должны были подать ранний завтрак.

– Нету его, разбойника! – Пожилой лакей сокрушённо вздохнул. – Шлёндает где-то. Вот уж – выбрал время!..

Иванушка только поморщился. Когда он пробудился нынче утром, первая его мысль оказалась даже не о Зинином папеньке, которого накануне, во вторник, разыскивали весь день напролёт. Купеческий сын и сам присоединился бы к поискам, да спина у него разболелась так, что вчера он едва сумел встать с постели. И всё же сегодня об отце Александре Тихомирове он подумал во вторую очередь. А раньше того Иван задался вопросом: вернулся ли домой Рыжий? Да, Эрик был котом взрослым и самостоятельным. Ему и раньше случалось пускаться в загулы: отсутствовать дома и по два дня, и по три. Однако – происходило это до того, как в городе объявились волкулаки. Старый лакей Мефодий сказал правду: котофей выбрал крайне неудачное время, чтобы засветиться куда-то.

«Если до вечера не прибежит, пошлю Алексея его искать», – решил для себя Иванушка. И, чтобы как-то отвлечься от снедавшей его тревоги, взялся за «Живогорский вестник»: принялся читать большую статью, что заняла целый разворот уездного издания.

2

«Вчера газета наша уже сообщала о загадочном исчезновении протоиерея Александра Тихомирова, настоятеля храма Сошествия Святого Духа, – писал газетчик. – Увы, утешительных новостей мы пока сообщить не можем: поиски отца Александра всё ещё не увенчались успехом. Однако его внезапное и пугающее исчезновение заставило горожан заговорить о не менее таинственных событиях, случившихся в окрестностях Живогорска около полутора веков назад. Тогда в опустевшем ныне селе Казанском пропал без следа другой священник: отец Викентий Добротин. Дочь которого, между прочим, стала впоследствии прапрабабкой отца Александра. Но мы не ставим себе целью определить, насколько связаны между собой эти два происшествия – тем более что их разделяет столь длительный промежуток времени. Мы всего лишь хотим изложить читателям одно из местных преданий, которое много лет передают из уст в уста жители нашего уезда.

Рассказывают, что в старинной Казанской церкви, возведённой ещё во времена Иоанна Грозного, служил в самом начале царствования государя Петра Первого молодой псаломщик. Подлинное его имя теперь узнать невозможно, однако предания Живогорского уезда сохранили описание его внешности. Был псаломщик этот чрезвычайно пригож: белокурый, с длинными вьющимися волосами, с большими голубыми глазами. Да ещё и голос имел звучный, приятный, разносившийся под сводами церкви звонким эхом. За всё это вкупе он и получил прозвание – Ангел. По-видимому, никак иначе сельчане его между собой и не называли.

И случилось так, что влюбилась в сего Ангела одна девица. Да не из крестьянок – дочка богатого купца, приезжавшая как-то с отцом и сестрой в село, дабы поклониться чудотворной Казанской иконе, что имелась в храме. После одного приезда прибыла она и во второй раз, и в третий, и в четвёртый... По тем временам считалось, что была она уже не первой молодости: лет двадцати пяти, не менее. А псаломщику тому ещё и двадцати не сравнялось. Может, из-за юности своей он так и приглянулся купеческой дочери.

Вот только Ангел-псаломщик на её чувства никак не отвечал. Знай себе – читал Псалтырь да пел временами на клиросе. Уж и так дочка купеческая к нему подкатывала, и эдак – всё без толку. Так что – по прошествии какого-то времени она в село приезжать перестала, и все решили: наскучили ей эти фальшивые хлопоты.

Но сельчане заблуждались. В середине осени, незадолго до праздника Казанской иконы Божией Матери, дочь купца прибыла в село сызнова. И держалась теперь очень скромно – на псаломщика и не взглядывала. Она сообщила, что привезла с собою опытного лозоходца, который пообещал, что отыщет для жителей села новый источник чистой воды. Ведь единственный в селе колодец располагался в нехорошей близости от погоста.

Сказано – сделано. Уже на другой день присланные купеческой дочкой работники приступили к рытью колодца в том месте, которое указал лозоходец. И он не ошибся: колодец мгновенно наполнился водой. Правда, обустроили сам колодец как-то диковинно, не по русскому обычаю. Но сельчане решили: пускай купеческая дочка потешится! А как только она уедет восвояси, они переделают всё по-своему.

И прямо в канун осенней Казанской возник возле села круглый каменный колодец. Девица укатила домой; но перед тем она о чём-то коротко переговорила с Ангелом-псаломщиком. Та беседа состоялась прямо возле нового колодца, при стечении народа. Однако содержание её осталось для всех неведомым: очень уж тихо эти двое говорили.

На другой день в храме отслужили праздничную заутреню. И все заметили, что во время службы молодой псаломщик выглядел до странности задумчивым, а при чтении Псалтыри раза три или четыре сбивался и путал слова. Возможно, этому большого значения и не придали бы, но примерно через неделю он вдруг запропал куда-то.

Целый день и всю ночь его безуспешно искали. А на следующее утро Ангел этот взял, да и объявился сам: весь расхристанный, в мокрой одежде. Сказал: он пошёл накануне к новому колодцу, заглянул в него, да и ухнул случайно вниз. Насилу выбрался потом. Но и после этого ничего недоброго сельчане не заподозрили – всё пошло дальше своим чередом. Вот только – воду из нового колодца больше никто не хотел набирать. Бабы говорили: их будто ноги не несут к опушке леса, где тот колодец выкопали. Так что обустраивать его заново передумали. Один лишь Ангел к тому кладезю похаживал – со своим собственным ведром на верёвке. Набирал в него воду и уносил куда-то.

Однако обстоятельству этому никто особого значения тогда не придавал. Да и ни в чём худом псаломщика никто не заподозрил бы. Внешность его оставалась всё такою же ангельской – и долго оставалась: и через три года, и через десять лет он был по-прежнему юн лицом.

А потом Ангел этот вдруг подхватился и в один день из села уехал. Куда – никому не сообщил.

По прошествии же ещё лет восьми или девяти в Казанское приехала одна богатая барыня вместе со своим братом. Точнее – это она всем сказала, что с нею прибыл её брат. В селе же поговаривали, что мужчина тот странно походил лицом на давешнего Ангела – только сделавшегося всё-таки старше годами. А некоторые, кто помнил давешнюю причудницу – купеческую дочку, – утверждали, что приезжая барыня поразительно похожа на неё лицом. И почему-то за минувшие годы она совсем не переменилась: выглядела так, словно ей и тридцати не сравнялось.

В общем, слухи об этой парочке стали расползаться недобрые. И на брата с сестрой поглядывали в селе косо – с подозрением. Потому-то, вероятно, не стали они селиться в само́м Казанском. Князь Гагарин, владевший теми землями, выделил им свой охотничий домик посреди леса. И поговаривали, что расщедрился он неспроста: с барыней той он в прежние годы будто бы состоял в любовной связи. Что, впрочем, совсем не обязательно соответствовало действительности. Охотничьим домиком своим князь уже лет десять как не пользовался. Раньше в окрестностях Казанского водилось великое множество волков, но потом на них словно бы мор напал: всё меньше и меньше их становилось. А незадолго перед тем как Ангел-псаломщик покинул село, волков в окрестных лесах не осталось вовсе. Так что охотиться князю можно было только на зайцев или на лис, а это его не блазнило. Так что большого одолжения он приезжим не сделал, поселив их в своём домике: тот всё равно стоял в запустении.

А вот о том, что происходило дальше, известно уже доподлинно: сохранилась копия объявления, которое барыня та опубликовала не где-нибудь, а в «Санкт-Петербургских ведомостях». За большое вознаграждение она предлагала привозить ей живых волков в клетках, непременно – взрослых, не волчат. И особо оговаривала, что звери те должны быть здоровыми и неистощёнными. Можно было бы предположить, что таким способом она хотела вернуть прежнюю славу охотничьим угодьям князя Гагарина. Однако истина оказалась куда неприятнее».

До этого места Иванушка просто пробегал глазами газетный текст, содержание которого ему и так было известно. Автор статьи, корреспондент «Живогорского вестника» Илья Свистунов, ещё вчера поведал ему всё это, хоть и вкратце. Но, прочитав, как загадочная барыня начала выписывать себе волков, купеческий сын вдруг ощутил, как на его правой руке налилось ледяным холодом кровавое пятно, которое он так и не сумел смыть. И всё, о чём он читал дальше, представало перед его внутренним взором так явственно, будто он видел происходящее воочию.

3

В необычайном видении, которое посетило Ивана, он вновь оказался в Княжьем урочище. Однако теперь стояло лето: листва на берёзах не выглядела пожухшей – это было понятно, хоть на Духов лес и опустились уже густые сумерки.

Да и само Старое село выглядело иначе: совсем не казалось старым. Все дома там были крепкие, с целыми крышами, с обширными садами за высокими заборами. Никакого частокола в селе пока что не имелось, равно как и наблюдательной вышки в отдалении. А ещё – возле круглого колодезного сруба отсутствовала вырезанная из дерева скульптура. Иван её сразу увидел бы: в этом своём видении он оказался в каких-то пяти саженях от Колодца Ангела. И сумеречные чёрно-белые очертания всего, что находилось вокруг, представлялись Иванушке такими чёткими, словно являли собой изображения на фотографической пластине.

Первым, что он заметил, оказалось дощатое ведро. Купеческий сын отчего-то сразу понял: оно не просто похоже на то, которое он видел на Казанском погосте, – это и есть та самая ёмкость! И только потом Иван заметил: в ведре, наполненном водой, что-то плавает. Даже не так: что-то из него торчит. То ли тряпка, то ли мочалка, то ли тёмный рукав какой-то одежды, брошенной в воду. Однако у Иванушки при виде этого чего-то пересохло во рту. И захотелось зажмуриться – не смотреть, что будет дальше. Он, пожалуй, так и поступил бы, если бы считал, что это поможет. Но то, что происходило сейчас (не сейчас – тогда!), он видел отнюдь не глазами.

И опушка леса, которую он лицезрел, лишь поначалу казалась ему безлюдной. Присмотревшись, купеческий сын обнаружил: в зарослях густого малинника, что обрамляли сельскую околицу, прячется не меньше десятка мужиков. Иван по их одежде сразу понял, что все они – простолюдины: так, по его представлению, должны были одеваться крестьяне лет сто пятьдесят назад. И только на одном из тех, кто сидел в засаде, имелась одежда подороже и получше. Иванушка удивительным образом разглядел это в темноте. Что подтвердило его догадку: зрелище возникает перед его внутренним взором, а не перед глазами. «Это – управляющий князя Гагарина, – моментально решил купеческий сын. – Тот, старый – которому потом отгрызли голову. И следит он вместе с княжьими холопами именно за Колодцем Ангела».

Как только у Ивана возникла эта мысль, ей тут же нашлось подтверждение: со стороны леса – примерно из той его части, где погиб дворецкий-волкулак, – к колодцу вышли двое. И, как до этого купеческий сын сразу понял, что за люди прячутся в малиннике, так он и тут уразумел: эту парочку составляли Ангел-псаломщик и его мнимая сестра.

Перед собой они толкали какую-то непонятную тележку: довольно большую, четырёхколёсную, со стоявшим на ней прямоугольным предметом, накрытым мешковиной. Причём из-под этого покрывала доносились звуки, от которых метка на руке Иванушки начала часто и болезненно пульсировать. Сперва это было злобное и отчаянное рычание; но очень скоро оно перешло в завывание, затем – в скулёж, а под конец и вовсе стало подобием детского плача.

Звуки эти так сильно отвлекли Ивана, что он не сразу заметил: в колючих кустах малины началось шевеление. Княжьи холопы и их предводитель подались вперёд; каждый держал в одной руке небольшой нож, а в другой, наготове – «потайной фонарь». В доме Алтыновых тоже имелись такие старинные свечные фонари, оборудованные скользящим затвором. Задвинув его, светоч можно было мгновенно затемнить, не гася при этом свечу. И так же быстро этот затвор отодвигался.

Но пока что потайные светильники оставались тёмными. Люди, засевшие в кустах, только наблюдали – как и сам Иван.

Между тем парочка, вышедшая из лесу, подкатила свою тележку вплотную к колодцу и к стоявшему рядом с ним ведру.

И купеческий сын заметил ещё одну странную вещь. В газетной статье говорилось, что приезжая барыня выглядела очень моложавой, а вот её так называемый брат смотрелся гораздо старше. Теперь же ситуация переменилась на противоположную. Мужчине можно было дать лет двадцать пять, не более. А вот его спутница больше походила сейчас на его мать, нежели на сестру.

Возле ведра она опустилась на колени и вытянула оттуда нечто, показавшееся давеча Ивану подобием мокрой тряпки. Вот только – никакая это была не тряпка. Купеческого сына даже слегка замутило, когда он понял: постаревшая барыня вытащила из ведра мёртвого волка, явно – в том же ведре и утопленного. Барыня держала зверя за хвост, и вода с него продолжала стекать в ёмкость под ним. Очевидно, в этом имелся некий особый смысл, поскольку женщина опустила волка-утопленника наземь лишь после того, как с него упала в ведро последняя капля влаги.

– Пора! – Она повернулась к своему спутнику. – Доставай!

И купеческий сын понял, что сейчас произойдёт, ещё до того как Ангел-псаломщик сбросил мешковину с предмета, установленного на тележке. Да, там находилась волчья клетка. Не железная – сбитая из толстых деревянных брусьев. И внутри неё скалил зубы крупный молодой волк тёмной масти; шерсть его поднялась дыбом, но хвост был зажат между задними лапами.

Помолодевший псаломщик тут же извлёк откуда-то длинную палку с ремённой петлёй на конце. И, чуть приоткрыв клетку, сноровисто набросил петлю на шею волка – наверняка не в первый раз такое проделывал. Зверь захрипел, попробовал упираться, так что когти его заскребли по днищу клетки. Но мужчина ловко и быстро вытащил его наружу и, держа палку наотлёт, шагнул к своей так называемой сестре.

Кровавая метка снова вспыхнула болью на руке Ивана. Он увидел, как принялся извиваться в петле пойманный волк, изо всех сил пытаясь вывернуть из неё голову – без всякого результата, конечно. Ангел-псаломщик держал его крепко. И, поднеся палку к стоявшему на земле ведру, окунул волчью морду в воду.

Зверь забился с удвоенной силой, попытался зацепиться лапами за край ведра и, быть может, опрокинул бы его. Однако постаревшая барыня времени даром не теряла. Обеими руками она обхватила ведро – прямо-таки заключила его в объятия. И с противоестественным сладострастием принялась подставлять лицо под фонтаны водяных брызг, вздымаемых волком.

Вот тут-то Иванушка и увидел самую невероятную вещь, о которой уездный газетчик писал в своей статье. Лицо барыни, только что носившее на себе отпечаток прожитых пяти десятков лет, вдруг начало разглаживаться, наливаться румянцем и прямо на глазах свежеть. Чем больше воды, которую расплёскивал умирающий волк, попадало на женщину, тем моложе она становилась.

Но, очевидно, не один Иван заметил эти метаморфозы. Люди, сидевшие в засаде, вдруг все разом отодвинули затворы на своих фонарях. И свет десятка свечей образовал жёлто-оранжевый полукруг, разбавив ночной сумрак. А затем весь «засадный полк» мигом выскочил из кустов и устремился к колодцу – с княжьим управляющим во главе.

– Хватай колдунов! – пронзительно и злорадно заорал тот. – Попались, нехристи!..

Ангел-псаломщик, державший волка, в ужасе попятился. И, видимо, ослабил ремённую петлю на палке. Так что зверь, не успевший ещё захлебнуться, высвободил-таки из неё голову. Неистово дёрнувшись, он свалил ведро, вода из которого разлилась и тут же впиталась в песчаную почву. А сам ринулся наутёк с такой скоростью, что Иван диву дался: откуда взялись на это силы у едва живого бедолаги?

Ведро, упавшее набок, откатилось в сторону. Однако ещё раньше, чем это произошло, с барыней-колдуньей случилось чудовищное обратное преображение. Казалось, всю её молодость смыло с лица той самой водой, которую расплескал беглый зверь. Иванушка видел перед собой женщину, казавшуюся ещё старше, чем прежде: с бесчисленными морщинами на лбу и на щеках, с глубокими носогубными складками, с запавшими глазами.

Но, старая или нет, она внезапно совершила манёвр, которого люди князя уж наверняка не ожидали. Одной рукой она подхватила с земли мёртвого волка, утопленного первым, и, раскрутив его за хвост, метнула в того мужика, что оказался к ней ближе остальных. И – поразительное дело! – ещё на лету волк-утопленник вдруг разинул пасть и вцепился зубами в лицо княжьего холопа.

Тот закричал дико и страшно, махнул в воздухе ножом, что был у него в правой руке, – и лезвие маслянисто блеснуло в свете фонарей. Было оно явно не из железа, а из серебра. Или по меньшей мере являлось посеребренным. Нож пропорол мокрый мохнатый бок мёртвого волка, и тот сразу же разжал челюсти – отвалился от окровавленного лица мужика. После чего влажно скользнул по его кафтану наземь и остался лежать совершенно неподвижным.

Однако это происшествие отвлекло «засадников»: они явно упустили из виду Ангела-псаломщика. И в тот момент у него возник, пожалуй, шанс убежать: припустить следом за спасшимся волком. Однако он сделал иное. Оттолкнувшись от земли, он «рыбкой», головой вперёд, нырнул в колодец, что находился в шаге от него.

4

«А барыню-колдунью повязали и доставили в княжьи палаты: на суд к князю Михаилу Гагарину. И по его приказанию её уже на следующий день закопали в землю заживо. Но возле колодца ещё около недели дежурили люди князя: ждали, не выберется ли оттуда злополучный Ангел? Один ведь раз ему удалось такой номер провернуть. Но нет: наружу он так и не вылез. Видимо, всё-таки утонул. Хотя никто в колодец не спускался и не пробовал найти его тело. Очевидно, «волчий колдун», хоть бы и мёртвый, внушал слишком сильный страх и сельчанам, и самому князю.

Тогда все наконец-то поняли, кто прежде истреблял волков в охотничьих угодьях Михаила Гагарина. И настоятель Казанской церкви, отец Викентий Добротин, ходил потом по окрестностям – читал сугубые молитвы от осквернения.

А полтора года спустя он, отслужив в храме вечернюю службу, не вернулся домой. И в последний раз его видели рядом с Колодцем Ангела – как, вопреки возражениям священника, стали именовать то нечестивое место. Причём тогда же из села пропал и сын священника – Дмитрий Добротин, двадцати с небольшим лет от роду. Поиски их обоих велись не менее месяца, однако результатов не принесли.

А уже в наши дни протоиерей Александр Тихомиров, подобно своему предку, частенько ездил по окрестным деревням. Не оставлял вниманием паству, не имевшую возможности посещать храм. Вот и вечером девятого сентября он, отслужив литургию в храме, поехал по близлежащим деревенькам: развозить Святые Дары больным и убогим.

Предполагаемый маршрут отца Александра стал известен со слов его жены, Аглаи Сергеевны Тихомировой. Однако ни в одной из деревень, названных ею, священника в тот вечер не видели. Впрочем, Аглая Сергеевна явно находилась в страшном расстройстве и могла что-то напутать. О её душевном смятении говорит, к примеру, то, что она обвинила в причастности к исчезновению своего мужа не кого-нибудь, а жениха собственной дочери, Ивана Алтынова, который первым и обнаружил на улице пустую бричку священника».

5

Дочитав статью, Иванушка оттолкнул от себя «Живогорский вестник», словно газета была той самой гадюкой, с которой ему пришлось схлестнуться на еловой ветке. Накануне по его поручению нарочные отправились во все окрестные деревни, куда должен был заезжать отец Александр. И действительно: не отыскали свидетельств того, что священник побывал там. А сам Иван, превозмогая боль в ушибленной спине, наведался-таки вчера к Зининой маменьке. И застал в доме Тихомировых исправника Огурцова, которому красавица попадья как раз говорила – промокая кружевным платочком глаза – о своих подозрениях относительно Ивана Алтынова.

Купеческий сын тогда подумал: следующую ночь ему придётся провести в кутузке. Ведь начальник уездной полиции мечтал отправить его туда ещё с того дня, как узнал об исчезновении Митрофана Кузьмича Алтынова. Но вот ведь какая притча: Денис Иванович Огурцов не просто проигнорировал слова попадьи. Он ещё и сделал ей выговор: дескать, негоже вам, сударыня, разбрасываться облыжными обвинениями. И это, конечно, Иванушку порадовало – с одной стороны. Да вот беда: имелась у происходящего и другая сторона. По всему выходило, исправник получил от некой секретной персоны категорическое указание: Иван Митрофанович Алтынов должен оставаться на свободе и сохранять незапятнанную репутацию. И глупо было бы спрашивать исправника, кто этой персоной является.

Впрочем, и у самого Иванушки имелись секреты, которыми он не собирался делиться с Денисом Ивановичем. К примеру, купеческий сын уж точно не планировал рассказывать ему ни о списке, найденном в бричке отца Александра, ни о послании, которое вчера вечером кто-то подсунул под дверь алтыновской кондитерской лавки в Пряничном переулке.

Глава 11

Узник башни

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Иван вытащил из кармана домашней куртки два листка бумаги – развернул, положил их на стол один рядом с другим. Не ради того, чтобы ещё раз сличить почерк. Он уже понял: обе записки написаны одной и той же рукой. Нет, купеческому сыну просто нужно было смотреть на них, чтобы лучше думалось. Пусть он успел уже их содержание выучить назубок.

Записка, которую Иван положил слева, была той, что вчера затолкали в щель под дверью кондитерской лавки Алтыновых. Увы: приказчик не видел, кто исполнил роль почтальона. На конверте, запечатанном сургучом, значилось «Г-ну Алтынову в собственные руки». И, поскольку Иванушка остался в доме единственным господином Алтыновым, эту эпистолу ему тут же принесли.

Короткое послание, вложенное в конверт, гласило:

«Любезный Иван Митрофанович!

На правах Вашего духовного отца и будущего тестя смею обратиться к Вам с нижайшей просьбой. Верните этим людям то, что они хотят от Вас получить! Сей предмет Вы должны оставить в фамильном склепе Алтыновых, как и было условлено ранее. И сделать это Вам следует до захода солнца в среду. А затем Вы должны покинуть Духовской погост и отправиться в мой дом, куда эти люди обещают меня доставить, как только получат желаемое. Они настоятельно рекомендуют Вам отказаться от мысли их выследить или, паче того, обмануть. В противном случае, как они без обиняков сообщили мне, за мою жизнь поручиться никто не сможет. Хотя...»

На этом месте записка отца Александра Тихомирова обрывалась, как если бы кто-то смотрел ему через плечо, когда он писал. И вырвал у него листок бумаги, едва он попробовал сообщить адресату нечто сверх оговорённого. Однако Иванушка и так всё понял. Отца Александра вряд ли отпустят: он видел всю компанию волкулаков и даже составил их список – из пяти имён.

Иван и его помнил наизусть, но всё же перевёл на него взгляд.

Первым номером там значился человек, Иванушке прекрасно знакомый: Василий Галактионович Сусликов (Пифагоровы штаны), который когда-то был его домашним учителем. Вот уж кого никто не заподозрил бы в тёмных деяниях! Самым большим прегрешением господина Сусликова можно было считать то, что он любил, как говорится, заложить за воротник. Но – кто знает: вдруг ему перестало хватать денег на покупку спиртного? И он решил пойти в услужение к тем, кто пообещал ему щедрую оплату. Уж никак нельзя было представить Василия Галактионовича в роли колдуна, который руководил волчьей вакханалией, захлестнувшей Живогорск! Тем более что и голос у него был – надтреснутый тенор, а вовсе не бархатный баритон.

Вторую строку списка занимал некий Тихон Поликарпович Журов. О нём Ивану удалось узнать лишь, что он состоял городовым в уездном отделении полиции. И что вчера не явился на службу. Похоже, из-за него-то Денис Иванович Огурцов и оказался в числе погрызенных! Но не стал ли и сам городовой Журов жертвой чужого колдовства? Да и не удавалось Иванушке представить во главе волкулаков одного из нижних полицейских чинов. Такие люди привыкли подчиняться, а не отдавать приказы.

Третьим в списке отца Александра стоял тот, кого купеческий сын и ожидал там найти: Аристарх Савельевич Лосев – тот самый санитар, который дежурил в сумасшедших палатах в ночь побега Валерьяна. И его же Иванушка видел позавчера на Миллионной улице. Но бархатным баритоном точно говорил не он. Валерьян сразу опознал бы санитара по голосу. К тому же Лосев не входил в число тех, кто мог лишиться руки-лапы. У него через час после инцидента в Духовом лесу обе руки имелись в наличии.

А вот под номером четыре в списке значился субъект, не являвшийся постоянным жителем города, – некий Константин Аркадьевич Барышников, дворянин двадцати семи лет от роду, прибывший в Живогорск около трёх месяцев назад. Он всем говорил, что ищет пропавшую сестру, последнее письмо от которой якобы пришло именно отсюда. И, хотя никакой девицы Барышниковой никто из обывателей не знал, этот молодой человек упорно продолжал обходить город. Спрашивал у каждого встречного и поперечного: не видел ли кто его обожаемую сестрицу? А между делом, надо думать, устраивал себе перекусы.

Но более всего расстроила Ивана пятая строка в списке протоиерея Тихомирова. Там было написано имя человека, которого купеческий сын не просто знал: считал его почти другом. Николай Степанович Мальцев не только являлся постоянным нотариусом семьи Алтыновых. Он был ещё и доверенным лицом Митрофана Кузьмича, отца Иванушки. Да и голосом он обладал подходящим. Быть может, это не был такой уж бархатный баритон, однако говорил господин Мальцев всегда веско и внушительно. А в своей конторе Николай Степанович не появлялся с прошлой недели.

И возникло ещё одно соображение, которое следовало принимать в расчёт. Тогда, на Миллионной улице, Иван Алтынов не видел Мальцева в группе мужчин, с которыми вёл беседу Лосев. И, стало быть, численность живогорских волкулаков – не «погрызенных» рекрутов, а полноценных, полностью обратившихся, – совершенно точно превысила пять особей. Открытым оставался лишь один вопрос: насколько превысила?

2

Эрик Рыжий, пока его хозяин ломал себе голову над всякими бумажками, мог думать об одной-единственной вещи: как бы пожрать хоть чего-нибудь? Вчера за весь день ему удалось поесть всего раз, да и то чудом. Какая-то пичуга залетела внутрь башни-каланчи, и переход от света снаружи к сумеркам внутри сделал её лёгкой добычей для Эрика. Но разве ж это была еда?.. Такие жалкие крохи не утолили голод, а только ещё больше его растравили.

И сейчас Рыжий, лёжа в углу верхней площадки башни, с ненавистью косился на дедулю. Тот ещё позапрошлой ночью уселся на пол возле окна, что выходило на погост. И с тех пор так и не пошевелился ни разу. Причём его единственный глаз всё это время оставался открытым. Эрик и в темноте это отлично видел. А теперь, когда встало солнце и било в окно низкими длинными лучами, глаз этот ещё и блестел: кроваво и матово, словно перезрелая вишня.

Ах, как хотел бы сейчас Эрик очутиться дома, рядом с доброй кухаркой Стешей! Уж она-то понимала, что негоже оставлять кота без пропитания. В отличие от этого одноглазого чёрта, с которым невесть зачем потащился в лесные дебри он, умудрённый жизнью и солидный купеческий кот – ума лишился, не иначе! И вот теперь он оказался будто в ловушке. Да, он мог бы спуститься вниз – уж как-нибудь да спрыгнул бы с нижней площадки: той, под которой не было лестницы. Но, во-первых, Рыжий не представлял себе, какой дорогой ему возвращаться в город. А во-вторых, имелось обстоятельство и похуже. Где-то снизу бродили твари: обладавшие обликом людей, но при этом вонявшие диким зверьём. И с тех пор, как они затащили на погост папеньку Зины, Эрик их не чуял и не слышал. По всему выходило: они до сих пор оставались там.

Есть Рыжему хотелось так, что впору самому было завыть волком. И с горя он принялся умываться, рассчитывая таким манером обмануть самого себя: создать себе иллюзию, будто он приводит морду в порядок после сытного завтрака. Однако помогало это плохо. И от голода у Эрика, похоже, слегка притупился слух. Потому как первым уловил это не он, а одноглазый дедуля: мгновенно встал на ноги, принялся глядеть в окно.

И купеческий кот тут же бросил намывать морду: вскочил на узкий подоконник, вытянул шею – стал смотреть туда же, куда был обращён единственный глаз дедули.

Из арочных ворот погоста выходили гуськом пять якобы людей: тех, кто силком привёл сюда отца Зины. Которого сейчас с ними не было. На кремнистой тропе шаги этой компании отзывались отчётливым хрустом, и Эрику сделалось за себя неловко: как же он мог сразу их не услышать? А потом котофей заметил удивительную вещь, на которую не обратил внимания позапрошлой ночью, когда увидел эту пятёрку в первый раз.

У того, кто шёл по тропе последним, левый рукав пиджака был засунут в карман. Пустой рукав: самой руки в нём не было. И Рыжий узнал этого однорукого: встречал его прежде – когда от него ещё исходил запах самого обычного человека.

3

А Иван Алтынов, сын купца первой гильдии, в это же самое время строил напрасные догадки о личности того, чья рука лежала сейчас в подвале дома на Губернской улице. Ни один человек (или – не человек) из списка отца Александра не входил в перечень одноруких жителей города, который Лукьян Андреевич Сивцов вчера принёс Ивану. Однако это ровным счётом ничего не значило. Волкулак потерял руку лишь двумя днями ранее. И вполне мог скрывать её отсутствие – в надежде, что ему удастся ещё восстановить status quo. Возможно, вчера и ему приходилось прятаться от людей, что было ему совсем не на руку – несмешной каламбур. Особенно – если он являлся известной в городе персоной.

Но, размышляя об этом, купеческий сын подспудно удивился двум вещам.

Во-первых, он не ожидал, что волкулаки будут добиваться передачи им руки-лапы столь настойчиво. Иван-то решил: похищение Парамоши и требование вернуть руку в обмен на его жизнь были просто способом отвести глаза ему, купеческому сыну Алтынову, и заманить его в западню. А дворецкого-волкулака использовали втёмную и умышленно подставили под удар – в расчёте на то, что Иван перепачкается в его крови и на него падёт проклятие оборотничества. Сообществу волкулаков было выгодно иметь в своём составе купца-миллионщика – о чём и шла речь в разговоре, который удалось подслушать Валерьяну. Сама же рука-лапа могла им и не требоваться – так Иван посчитал. И выходило, что ошибся.

А, во-вторых, повторный выбор волкулаками алтыновского склепа наводил на очень серьёзные размышления. Это место явно представляло для оборотней особый интерес. Им нужно было, чтобы Иван отпер старинную погребальницу – возможно, из-за колодца, который и там имелся. И не являлся ли он своеобразным аналогом пресловутого Колодца Ангела? Не обладала ли вода из него свойствами восстанавливать плоть колдунов?

Впрочем, Иван подозревал, что подоплёка тут более конкретная. Ведь его родной дед, купец-колдун Кузьма Алтынов, умудрился каким-то образом заполучить себе длиннейшую многосуставчатую руку – уже после того, как был погребён в склепе с колодцем! При жизни-то его конечности были самой обычной длины. И не рассчитывал ли раненый волкулак, что в таком месте рука его прирастёт обратно к туловищу?

Иван понятия не имел, кто мог узнать про удивительную руку его деда. Но вот про самого купца-колдуна могли знать, пожалуй, все, кого протоиерей Тихомиров включил в свой перечень. Включая даже и господина Барышникова, который, хоть и пробыл в городе без году неделю, вполне мог выведать все живогорские легенды. Значительная часть которых, увы, являлась правдой.

И всё же листок бумаги, найденный в поповской бричке, очень помог Ивану. Теперь купеческий сын точно знал, кто наверняка причастен к похищению священника. И среди кого нужно любой ценой, до дня осеннего равноденствия, выявить предводителя оборотней Духова леса.

Вот только – те, кто забрал в полон священника, ничего про список не знали. Для них протоиерей Тихомиров представлял смертельную опасность как человек, способный разоблачить их. И, понимая это, Иван Алтынов измыслил-таки план, который, если сильно повезёт, мог спасти жизнь Зининому отцу.

А вчера в Живогорск прибыл человек, который способен был помочь купеческому сыну с реализацией этого плана: доктор Павел Антонович Парнасов. Тот самый эскулап, который когда-то принимал роды у Татьяны Дмитриевны Алтыновой. Сейчас он находился в комнате Валерьяна: оценивал его состояние. После чего должен был присоединиться к Ивану за ранним завтраком.

4

Эрик увидел, как пятёрка злоумышленников прошагала по окутанной лёгким туманом тропинке, что вела через развалины села, а затем скрылась в лесу. И, едва это произошло, дедуля отступил от окна. После чего по-настоящему удивил Эрика: повернулся к нему тем самым плечом, на котором кот сюда приехал. Словно бы предлагал Рыжему занять прежнее место.

Сомнение закралось в душу купеческого кота. Но лишь на миг: он слишком оголодал, чтобы отказаться от возможности убраться из этой башни-тюрьмы. И, напружинившись, он одним махом запрыгнул на плечо одноглазого дедули. Который тут же двинулся к лестнице, что вела вниз.

И до самой нижней площадки, ступенек под которой не осталось, они спускались совершенно благополучно. Дедуля – хоть и с согбенной спиной и с единственным зрячим глазом, – держался молодцом. Переступал по перекладинам так уверенно, будто и не лежал совсем недавно в каменном саркофаге.

Но вот в самом конце спуска он допустил просчёт.

Позапрошлой ночью, когда они поднимались на башню, он втянул себя и Эрика наверх, ухватившись многосуставчатой рукой за край первой площадки. Которая легко выдержала вес их двоих. И теперь, когда они стали спускаться, он снова выметнул из рукава свою длиннющую правую руку – вцепился ею в край дощатого настила. А затем, продолжая держаться, соскочил с него. Рассчитывал, вероятно, что он не спрыгнет, а плавно опустится вниз – на своей руке. Однако всё вышло иначе.

Эрик Рыжий не столько понял, сколько предощутил, что сейчас произойдёт. И с отчаянным мявом спрыгнул с плеча дедули – рванул вбок, к самой стене башни. Только проявленная прыть и спасла купеческого кота. Поскольку в тот же миг под ногами долгорукого провалился пол, на который тот приземлился. Не выдержал удара – как видно, слишком тяжёлым одноглазый чёрт оказался. И удивительная рука не выручила его. Переломилась в одном из многочисленных локтевых сгибов при ударе о край пролома, который образовался в досках. Причём, переломившись, согнулась в противоположном направлении.

И, хотя дедулины пальцы продолжали цепляться за верхнюю площадку, сам он ухнул в подпол. Его конечность, пусть и неживая, явно не могла действовать вразрез с законами материального мира: сломанный сустав лишил дедулю возможности управлять рукой. Она так и осталась вытянутой вверх. Будто закоченела на сбитой из досок площадке.

Между тем в воздух поднялось огромное облако гнилостной пыли. Запахло влажной землёй, отсыревшим деревом, плесенью и – этот запах Эрику показался вполне приятным! – мышиными норами, в которых всё ещё оставались обитатели.

Рыжий подполз к краю пролома: медленно, то и дело останавливаясь и елозя животом по полу – чтобы проверить его надежность. А потом свесил голову в сумрачный провал. И обомлел.

Башенный подпол оказался весь утыкан толстыми заточенными кольями, острия которых смотрели частично вверх, частично – в разные стороны. И, хотя колья эти выглядели древними, сгнили они явно не до конца. На один из них дедуля и напоролся правым боком, так что кол пробил насквозь горб на его согбенной спине, на добрый аршин выйдя наружу. Крови на заострённой деревяшке Эрик не узрел, но не из-за того, что внизу было темно: кот всё видел прекрасно. Нет, в дедуле крови, похоже, попросту не оставалось. Её заменило какое-то черноватое вещество, которым кол и был теперь выпачкан.

В общем, одноглазый чёрт упал до крайности неудачно. Вероятно, один из его локтей сломался на переразгибе как раз потому, что он рухнул на правое плечо. И теперь не мог ни подняться, ни высвободить руку, ни переломить кол, на который он оказался насажен.

При этом единственный глаз дедули смотрел прямо на кота. И – поразительное дело: даже во тьме блестел, как перезрелая вишня на солнце.

Эрик хотел спросить одноглазого: «Ну и что я теперь должен делать?» Однако вышло у него только протяжное: «Мя-а-а-а-а-а?», которого дедуля будто и не услышал. Рыжий ещё раз издал свой вопросительный мяв; и в конце добавил в него требовательной хрипотцы. А затем прислушался.

Купеческий кот отлично понимал: дедуля ничего не может сказать ему обычным способом – так, как говорят живые люди. Но ожидал, что одноглазый чёрт ответит ему по-другому. И вот, пожалуйста: дождался! Эрик услышал у себя в голове одно-единственное слово: «Ищи!» И всё. Кого искать? Где искать? А главное, каким образом? За кого этот одноглазый его принимал – за собаку-ищейку, что ли?!

Эрик подождал ещё, прислушиваясь. Снова помяукал и всем своим видом показал дедуле, что ждёт уточнений. Однако тот и в ус не дул. Лежал себе, вперив в кота взгляд своего жуткого глаза. Явно и не пытался передать ещё хоть что-нибудь.

Рыжий издал несколько продолжительных воплей, преисполненных крайнего негодования. И придал своей руладе самое вызывающее и непочтительное выражение, какое только сумел. Хотел, чтобы дедуля ясно осознал: его обругали кошачьим матом! Толку от этого было чуть, но Эрик, по крайней мере, отвёл душу. Крутанувшись на месте, он поворотился к дыре в полу пушистым хвостом и, оскорбительно вздёрнув его трубой, устремился к выходу из башни.

Купеческий кот понимал: он теперь сам по себе. И наружу он сумел выбраться без посторонней помощи. Хоть это оказалось и непросто: возле дверного проёма в полу возникла дыра с изломанными краями – следствие того разрушения, которое учинил дедуля. И Эрику пришлось совершить опасный прыжок: сбоку, из неудобной позиции – от самой стены, где доски пола оставались целыми.

А когда кот очутился на тропинке перед башней и по рыжей шерсти заскользили солнечные лучи, на него внезапно снизошло озарение: он уразумел, что означало дедулино «Ищи!»

Глава 12

Волшебное кольцо

Февраль 1722 года 30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

В то время, когда Иван Алтынов ожидал к завтраку доктора Парнасова, который когда-то спас ему жизнь, Зина Тихомирова ещё спала. Её неимоверно измотали события предыдущего дня: треволнения, связанные с исчезновением папеньки, и постоянное ожидание известий от Ванечки, который рассылал людей на его поиски. Да и прочие постояльцы алтыновского доходного дома не привыкли пробуждаться в ранний час, так что повсюду царила тишина. И ничто не мешало дочке протоиерея Тихомирова смотреть сон – явно ставший продолжением того, который она видела сразу по возвращении в Живогорск.

Она увидела, как матушка Наталья шагнула к двери дома, в которую с улицы настойчиво стучали. В своём сне Зина отчасти продолжала считать эту женщину своей маменькой, хоть и поняла уже, что она сама зовётся тут Марией и что дело происходит полтора века назад. Попадья пренебрегла советом Луши: отодвинула засов. И, когда дверь растворилась, они ахнули все трое: и Зина (Маша), и её маменька (матушка Наталья), и Луша-просвирня.

Отец Викентий шагнул в сени: растрёпанный, с всклокоченной бородой и весь насквозь промокший. Свой стихарь он где-то потерял. А чёрный подрясник, остававшийся на нём, поблескивал наросшей ледяной коркой. Но это было ещё что! Перед собой священник толкал, держа за ворот кафтана, такого же промокшего и обледенелого Митеньку, от которого к тому же разило чем-то затхлым и грязно-землистым. Так пахнет банка с дохлыми дождевыми червями. Ни тулупа, ни шапки на поповском сынке не оказалось. И даже валенки свои он умудрился где-то потерять: переступал по дощатому полу босыми ногами, оставляя за собой мокрые следы.

Первой опомнилась матушка Наталья.

– Лукерья, да что ж ты стоишь? – повернулась она к служанке. – Готовь скорее бадью с горячей водой! Надо согреть их, пока они не простыли насмерть!

Кухарка заполошно развернулась – кинулась исполнять приказание. А попадья поспешно прикрыла дверь и снова задвинула на ней засов: даже неяркие свечные фонари позволяли разглядеть, как с улицы затекает в дом студёный туман.

И тут отец Викентий заговорил, отпустив наконец Митенькин ворот:

– Согреться мне, Натальюшка, не помешает. И ещё – мне нужна сухая чистая одёжа. Только – не моя. Такая, в какой миряне ходят. Что-нибудь из вещей Митеньки.

– Что же нынче с вами двоими приключилось? – Зина с удивлением поняла, что этот вопрос задала она сама; во сне голос у неё оказался непривычно мягким, певучим – она произносила слова напевным речитативом.

Отец Викентий посмотрел на неё таким долгим взглядом, будто прощался. И проговорил, сделав паузу чуть ли не в минуту:

– Митенька ходил набирать воду в Колодце Ангела. А я его за этим занятием застал и отобрал у него ведро. И вода из него пролилась на нас обоих.

– Да на что ему сдалась вода оттуда? И зачем ты вздумал отбирать у него ведро – на морозе-то? – изумилась попадья, а затем, спохватившись, крикнула Луше, которая гремела чем-то на кухне: – Лукерья, как поставишь воду греть, принеси из комнаты Димитрия сухую одежду для него и для батюшки!

Митенька при последних словах вздрогнул, страдальческая гримаса исказила его черты, а затем он склонил голову так низко, что из-под мокрых волос не стало видно его лица. А отец Викентий сказал, недобро усмехнувшись:

– Димитрий, сдаётся мне, и так не простудится.

– Да что ты говоришь такое? – Матушка Наталья всплеснула руками.

А вот Зина (то есть не Зина, конечно, а Маша) поглядела на мокрые следы, которые её братец оставил на полу – и зажала себе ладонью рот, чтобы не закричать. Одна необутая нога Митеньки оставила на сосновых досках пола следы, повторявшие форму босой мужской ступни. А вот парная цепочка следов... Зина решила бы, что эти влажные пятна похожи на отпечатки собачьих лап. Ну, в крайнем случае – волчьих. Вот только – поглядев на Митеньку, девушка обнаружила это самое: правая его ступня была человеческой, посиневшей от холода; а вот из левой его штанины выглядывала когтистая звериная лапа, покрытая серой шерстью.

2

Отец Викентий тоже посмотрел на ноги Димитрия, потом перевёл взгляд на Зину – произнёс мягко и сочувственно:

– Не пугайся, дочка! Час назад он весь был мохнатым, и – ничего: очеловечился обратно. Скоро и с левой его стопой всё станет, как было.

Зина (или всё-таки Маша?) чуть было не села прямо на пол после такого заявления. А матушка Наталья, напротив, с необычайным проворством подскочила к своему сыну, опустилась подле него на корточки и принялась пристально разглядывать его левую ногу. Которая и вправду прямо на глазах приобретала человечий вид: шерсть на ней будто втягивалась обратно в кожу, когти становились ногтями, хоть и явно – давно не стриженными. И отчётливо начинала выпирать пяточная кость.

Однако сам вид этих метаморфоз Зину не особенно впечатлил. Ведь она уже видела, как волчья лапа стала мужской рукой. Что её волновало по-настоящему – даже в этом ретроспективном сне, – так это подоплёка всего происходящего. И девушка решила: она ни за что не позволит сбить себя с толку. Добьётся ответов от отца Викентия – хотя бы в призрачной надежде, что они помогут вернуть домой её настоящего папеньку.

И она повернулась к священнику:

– Если Митенька был волкулаком, то как вышло, батюшка, что он вам ничего не сделал? Или, – девушка похолодела, вспомнив обгрызенную ногу Валерьяна и такую же руку исправника, – всё-таки сделал?..

Зине показалось, что отец Викентий смутился при этом её вопросе. Однако он тут же с собой совладал – ответил:

– Нет, дочка, он мне ничего сделать не мог. Потому как должен был подчиняться моей воле. Ведь я сам надел ему на палец вот это.

И он шагнул к Митеньке, чуть отодвинув в сторону свою жену, которая уже встала на ноги. Метаморфозы со стопой её сына уже завершились, смотреть стало не на что. А священник взял в руки левую Митенькину ладонь и развернул её так, что Зине стал хорошо виден безымянный палец. Только что на нём ничего не было – девушка готова была бы поклясться в этом. Но теперь в отблесках свечных фонарей на пальце её брата медово поблескивало золотое кольцо. Не просто кольцо: перстень-печатка, неизвестно откуда взявшийся.

Зина подошла поближе, стала рассматривать кольцо на Митенькиной руке, которую по-прежнему удерживал в своих ладонях отец Викентий. Изображение на печатке представляло собой дворянский герб, чрезвычайно искусно выполненный при помощи золотой филиграни. И девушка моментально вспомнила, какому роду этот герб принадлежит! Филигранный орнамент изображал поделённый на четыре части щит, на котором можно было разглядеть и воздетую руку рыцаря с мечом, и башню замка, и раскидистое дерево с идущим под ним медведем. То был герб княжеского рода Гагариных.

А матушка Наталья, которая тоже это украшение увидела, громко охнула при взгляде на него.

– Батюшки-светы! – Она троекратно осенила себя крестным знамением. – Да ведь это – кольцо, какое носил наш бывший управляющий! По нему только его, болезного, и опознали, когда волки ему голову отъели и всё тело обглодали. Но как оно к тебе-то попало, Викентий?..

А вот Зину другое интересовало.

– И как вы узнали, – спросила она, – что Митенька перекинется в волка, ежели вы наденете ему это кольцо на палец? И что он станет подчиняться вашей воле?

– Ну, – отец Викентий усмехнулся с невыразимой грустью, – в волка-то он перекидывался, и не единожды, ещё до этого. Потому и стал пробираться по ночам к колодцу, возле которого он установил деревянного идола. И не перестал туда ходить, когда вокруг села частокол возвели! Водица та делала из него оборотня. И я давно заподозрил недоброе. Однако поймать его с поличным долго не мог. Сегодня в первый раз мне это удалось. А за то, что я не дал ему ту воду пить, он меня чуть было не убил.

И тут наконец подал голос и сам Димитрий: поднял лицо, посмотрел отцу прямо в глаза.

– Потому вы и решили сами меня обратить! Вот бы вашему архиерею об этом рассказать!.. Ну а про свойства кольца, сестрица, – он повернулся к Зине, – ему, надо думать, новый княжий управляющий поведал. А затем само колечко ему передал. Странно только, что на прежнего управляющего оно никак не воздействовало...

И по лицу отца Викентия девушка поняла: Митенька всё угадал. Одного лишь она уразуметь не могла.

– Выходит, – обратилась она к брату, – ты уже давно волкулаком заделался?

И за Митеньку ей ответил вконец помрачневший священник:

– Подозреваю я, что с лета позапрошлого года – с момента, как Михайло Дмитриевич казнил ту ведьму. И она весь его род прокляла.

3

Доктор Павел Антонович Парнасов появился в столовой ближе к семи утра, когда уже подали завтрак, и купеческий сын не приступал к нему лишь из вежливости: ждал появления гостя. Вид у эскулапа был хмурый и обескураженный. Белый медицинский халат он снял с себя у порога – отдал его лакею Мефодию. Даже не зашёл переодеться в гостевую комнату, где доктора поселили.

– Пожалуйте к столу! – пригласил его Иван.

И Павел Антонович уселся напротив него, задвинув под стул свой кожаный саквояж, который тоже оставался при нём. А потом заложил салфетку за воротник рубашки, но к еде не приступил – произнёс, раздумчиво покачав головой:

– Знаете, Иван Митрофанович, если бы я не видел собственными глазами те повреждения, которые получил ваш кузен, то просто не поверил бы, что такое возможно. Первый такой случай в моей практике! А она насчитывает уже три с половиной десятка лет.

«Доктору, стало быть, уже под шестьдесят, – подумал Иван. – Примерно ровесник Агриппине Федотовой...»

Впрочем, Зинина баушка смотрелась весьма моложавой, а вот доктор Парнасов вряд ли сумел бы скрыть свой возраст. Высокий, грузный, с поредевшими седыми волосами и немногим более тёмными усами и бородкой, в пенсне с сильными стеклами, он ещё и выглядел сейчас до крайности уставшим. То ли дорога до Живогорска вымотала его, то ли – осмотр чудно́го пациента.

Вслух же Иван Алтынов произнёс:

– Укусы на ноге Валерьяна Петровича и в самом деле имеют вид устрашающий и удивительный. Но, как я понимаю, угрозы для его жизни они не представляют?

– Никакой угрозы, – подтвердил доктор. – И это меня более всего изумляет. Ни признаков кровопотери, ни симптомов заражения я у него не обнаружил. А вам известно, какой зверь мог его покусать? – Парнасов посмотрел на Иванушку цепко, пристально.

– Есть предположения, – сказал Иван. – И, когда вы закончите завтракать, я вам кое-что покажу. А пока ответьте мне, пожалуйста: как вы находите душевное состояние Валерьяна Петровича? Есть ли надежда, что его психическое здоровье может улучшиться? Особенно – после того, как он получил сильный удар по голове?

Вопрос этот был не праздный. Купеческий сын очень хотел добиться ответа от Валерьяна: он ли помог сбежать из подвала не-мёртвому купцу-колдуну Кузьме Алтынову? А ещё – желал узнать: сможет ли Валерьян сказать хоть что-то вразумительное о волкулаках, планы которых ему якобы стали известны. Накануне Иван пытался переговорить со своим родственником, когда тот пришёл в себя. Однако Иванушкин «кузен», который на деле был внебрачным сыном его деда Кузьмы Петровича, пребывал в состоянии крайнего нервного возбуждения и нёс лишь всякую околесицу.

Павел же Антонович вздохнул и взял себе на тарелку большой ломоть отварной телятины. А затем принялся отрезать от него кусочки и отправлять их себе в рот с таким сосредоточенным видом, что ясно было: эскулап тянет время, не зная, что отвечать.

– Так что же: он безнадёжно тронулся умом? – не выдержал наконец Иван. – Я понимаю, что психиатрия – не ваша специальность, и прошу вас только высказать своё частное мнение.

Доктор вздохнул ещё раз, потом отложил вилку и вымолвил:

– Моё частное мнение: у вашего двоюродного брата – острая форма паранойального бреда. Он убеждён, что его преследует группа людей, задавшихся целью подчинить своему влиянию весь город Живогорск. И он пытался меня убедить, что звери, напавшие на него, тоже каким-то образом связаны с этими людьми. Действуют с ними заодно.

– Да, – Иван покивал, пряча усмешку, – насчёт «заодно» – он, конечно, глупость сморозил. А может, просто решил заморочить вам голову. Но скажите мне, Павел Антонович, среди ваших медицинских препаратов отыщется нитрат серебра?

Если доктор и удивился такому переходу, то никак этого не показал. Он молча выдвинул из-под стула свой саквояж, порылся в нём и извлёк небольшой стеклянный флакон с притёртой пробкой, доверху наполненный мелкими белыми кристаллами ромбовидной формы.

– Кому-то бородавки нужно свести? – спросил Парнасов почти с иронией.

4

Зина с ужасом перевела взгляд на матушку Наталью: отлично поняла, что означают слова отца Викентия. Священник только что фактически обвинил свою жену в супружеской неверности. Однако попадья ничуть не смутилась – лишь вздохнула и головой покачала. А потом посмотрела на Митеньку.

– Вот уж верно говорят: кровь – не водица, – сокрушённо заметила она. – Мы тебя растили и любили как родного! А вот поди ж ты: открылось-таки, кто был твоим настоящим отцом. Ещё узнать бы, кто твоя родная мать!..

И Зина вторично за время этого сна ощутила, что у неё ум начинает заходить за разум. Димитрий-то, выходит, был подкидышем, которого усыновила семья священника!

А вот самого Митеньку слова попадьи явно не удивили: он произнёс равнодушно:

– Вы бы ещё сказали: сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит. А насчёт частокола новый княжий управляющий верно скумекал: нет ходу к нашему колодцу – никто и не примет обличье волка.

– К нашему? Нашему? – Отец Викентий взъярился так, что воздел руки со сжатыми кулаками и потряс ими над головой своего приёмного сына. – Мы – это ты и твой падший ангел, что ли? Тот, которого ты кощунственно изваял?

– О нём я ничего сказать вам не могу: не видел его полтора года. Да и не уверен я, что он мог бы оборачиваться волком – после того как он истребил стольких из нас, – выговорил Митенька совершенно обыденным тоном.

Из отца Викентия будто выпустили воздух: он уронил руки, отступил на шаг, понурился.

– Что же, Натальюшка, – сказал он, не поднимая на жену глаз, – я сейчас вымоюсь и переоденусь в сухое, а потом должен буду уйти. С Димитрием вместе. И мы поселимся отсюда неподалёку. Но в селе тебе придётся всем говорить: ты не знаешь, куда делись твой муж и сын.

– Да что же люди-то станут судачить, Викентий? – ужаснулась Зинина маменька (ну или не её маменька). – Уже и теперь соседи наверняка шепчутся: болтают, что ты в колодец прыгнул – руки на себя наложил. А ведь это – непрощаемый грех!

– Ну, пусть они обшарят колодец: убедятся, что моего тела там нет.

– Так ведь тогда и похуже чего-нибудь измыслят! Скажут: и тебя, и Митеньку раскольники сманили!.. И как нам с Машей после этого здесь жить? Как же ты можешь вот так нас оставить? – Из глаз попадьи потекли слёзы.

Лицо отца Викентия сделалось на миг таким жалким и несчастным, что Зина чуть было не расплакалась. Но священник тут же переборол себя – выговорил твёрдо:

– Другого выхода нет, душа моя. Мы с Митенькой поселимся в охотничьем доме, где жила ведьма и этот её Ангел. Ныне к тому месту никто за версту не подойдёт. И я стану присматривать за Митенькой денно и нощно. А ты должна будешь сказать нашему теперешнему управляющему, что ему надобно письмо написать князю. Добиться, чтобы тот разрешил здешним жителям покинуть село. Скажешь управляющему без обиняков: в окрестностях Казанского бродят волкулаки, созданные Митенькой. И надолго частокол их не удержит.

Попадья начала было что-то говорить: возражать мужу. А с кухни Лукерья прокричала, что горячая вода готова, и можно идти мыться. Зина успела подумать: отец Викентий мог бы попросить Лушу напечь им просфор, чтобы взять их с собой. Но тут сон девушки вдруг оборвался, и она резко села на кровати: в коридоре доходного дома истошно кричала женщина.

5

Иванушке показалось: подвальное помещение под сводчатым потолком стало ещё более тесным, чем во время его прошлого визита сюда. И запах жжёного сахара сделался здесь более отчётливым. Но купеческому сыну было сейчас не до подобных мелочей. Когда они с доктором Парнасовым вошли в секретный подвал, держа каждый по масляной лампе, Иван плотно прикрыл за ними дверь. И только после этого обратился к эскулапу:

– Прошу вас, Павел Антонович, не ужасаться тому, что вы сейчас увидите! Зрелище будет не из приятных.

С этими словами он отпер замок на крышке дедовского сундука, откинул её. А потом развернул мешковину на лежавшем внутри продолговатом предмете. И доктор Парнасов, невзирая на полученное предупреждение, издал потрясённый вздох.

– Это что? – враз осипшим голосом спросил он.

– Можете считать, – ответил Иван, – что перед вами – часть воплотившегося бреда вашего пациента, Валерьяна Эзопова.

Однако и сам купеческий сын увидел то, чего никак не ожидал.

Мужская рука: левая, со светлой гладкой кожей, с чистыми ухоженными ногтями – по-прежнему имела совершенно живой вид. Трупных пятен на ней не было и в помине. Лунки ногтей матово розовели. А когда Иван притронулся к руке, то обнаружил, что она оставалась тёплой на ощупь.

Однако потрогать-то её он вздумал не просто так! Купеческий сын взялся за безымянный палец этой руки лишь для того, чтобы снять с него массивное золотое кольцо с печаткой. Которого уж точно там не было, когда он заворачивал руку в мешковину.

Доктор Парнасов, издавая изумлённые возгласы, изучал руку так и эдак: сгибал и разгибал, удостоверяясь в отсутствии окоченения; осматривал место, где она соединялась прежде с плечом; даже нюхал диковинную конечность. А потом открыл свой саквояж и вытащил из него большую лупу. Ивану же Алтынову никакие увеличительные стёкла не требовались, чтобы разглядеть изображение на печатке: узоры золотой филиграни складывались в знакомый ему герб князей Гагариных.

Иван вспомнил о полуистлевшем княжеском кушаке, который так и остался лежать в седельной сумке, на конюшне. И подумал: нужно эту тряпицу оттуда забрать! А ещё – следовало отправить кого-то в уездный архив: провести изыскания по метрическим книгам за последние сто семьдесят лет. Узнать, у кого из горожан существовала явная или неявная связь с князьями Гагариными. Конечно, у них могли быть и незаконные потомки – господа Полугарские служили тому примером. Однако и тут можно было отыскать ниточки. Рождение в Казанском, к примеру, когда отец не указан или когда были сделаны исправления в записях о крещении. Ещё недавно Иван попросил бы нотариуса Мальцева помочь в этом деле. Но искать княжьих сродников предстояло среди тех, кого протоиерей Тихомиров занёс в свой реестрик. Николай же Степанович Мальцев там значился и сам!

А Парнасов между тем всё никак не мог успокоиться: исследовал отстрелянную руку, сдвинув пенсне на кончик носа и поднеся к глазам сильную лупу. Про нитрат серебра он явно забыл, и купеческий сын решил: оно и к лучшему. Изначально он хотел попросить у доктора пузырёк с белыми кристаллами, чтобы потом, в склепе, поставить ультиматум тем, кто явится за рукой: либо они вернут домой отца Александра, либо он, Иван Алтынов, на их глазах сожжёт эту руку нитратом серебра – будто гигантскую бородавку. Однако теперь купеческий сын понял, что для волкулаков ценность представляла не рука как таковая: им нужен был перстень! И, стало быть, план требовалось поменять.

– Мне придётся отлучиться, Павел Антонович, а вас я здесь оставлять не хочу... – заговорил Иванушка, поворачиваясь к доктору.

И тут по ступеням лестницы, что вела к подвальной двери, забухали мужские шаги. А потом донёсся голос Лукьяна Андреевича Сивцова:

– Иван Митрофанович, к вам прибыл посыльный от Зинаиды Александровны!

Глава 13

Перламутровая ведьма

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Эрик Рыжий мчал стрелой вдоль ограды заброшенного сельского погоста, всем сердцем надеясь, что на пути ему встретится лазейка, в которую он сумеет шмыгнуть. И куда не сможет протиснуться то нечто, которое сейчас преследовало его. Преследовало – и гремело при этом, как игрушки на той рождественской ёлке в доме Алтыновых, которую Эрик пару лет назад случайно свалил на пол. Ну, или не совсем случайно – это уже значения не имело. Другое было важно: купеческий кот не мог запрыгнуть на кладбищенскую ограду, чтобы спастись от преследования. И в один приём перемахнуть через неё у Рыжего тоже не получилось бы. Узкие доски, из которых она состояла, кто-то заострил сверху – будто специально для того, чтобы какой-нибудь неосторожный и самонадеянный котофей напоролся на них. А близлежащие деревья, на которые можно было бы вскарабкаться, находились как раз за этой оградой.

И ведь начиналось-то его самостоятельное здесь существование вполне сносно! Рыжий, покинув башню, справедливо рассудил: прежде чем приниматься за поиски, следует хоть чем-то позавтракать. Правда, перекус ему попался не очень-то знатный: возле маленького, покрытого ряской прудика позади одного из разрушенных домов Рыжий поймал двух лягушек. Но – голод не тётка: он сожрал обеих. И пожалел, что не сумел поймать третью: та ускакала от него в воду. Лягушатина показалась коту приемлемой на вкус: чем-то походила на сырую курятину. И, когда он запил свой завтрак водой из прудика, настроение у него заметно улучшилось.

Вот тут-то он и разглядел те странные штуковины, что сверкали и переливались на утреннем солнце чуть в отдалении: возле дощатой ограды заросшего погоста. Ну и, конечно, ему стало до чёртиков интересно: что же это такое? Всё-таки он был кот, а не какой-нибудь ленивый и нелюбопытный двуногий. Так что – он совершил очередную несусветную глупость: обогнув маленький водоём, потрусил к тому месту, где на земле возвышалось изрядной горкой что-то переливчатое, с округлыми краями.

Впрочем, всё могло бы ещё и обойтись! Если бы он только посмотрел со стороны – не стал бы приближаться к подозрительному холмику. И, паче того, не стал бы разбрасывать лапами те странные, отдалённо пахшие рыбой крышечки. Да, на крышки они походили более всего: вогнутые, зеленоватые с наружной стороны и радужно сиявшие изнутри. Да что там – сиявшие! Каждая из этих крышечек являла собой удивительное зеркальце. Обычные зеркала Рыжий множество раз видел в доме Алтыновых и своё собственное отражение в них наблюдал неоднократно. Но – в тех зеркалах купеческий кот отражался самым обыкновенным, натуральным образом. Здесь же его взору предстали сотни крохотных, перевёрнутых с лап на голову Эриков. Ну и как было не подойти к этому чуду поближе – не изучить его как следует?

А тут ещё одна из крышечек, что лежала на вершине холма, с интересным шелестом заскользила вниз. И Рыжему этот звук настолько понравился, что он тут же одним прыжком вскочил наверх – слегка провалившись лапами в сиявшие крышки. А затем принялся с упоением сбрасывать их на землю одну за другой, наслаждаясь производимым шумом. Да, он был взрослым, заматеревшим котом, но разве же это означало, что ему не хочется поиграть и порезвиться? А Иван давно вырос – не играл с ним больше. Даже Зина почти никогда с Эриком не играла. Мог ли он удержаться от такой неожиданной забавы?

И он завалил ухо до такой степени, что не уловил: в какой именно момент переливчатый холмик начал двигаться изнутри. Купеческий кот ощутил дрожание у себя под лапами только тогда, когда из-под маленьких – ненастоящих! – зеркалец высунулась длинная жёлтая кость. И принадлежать она могла только человеку – наверняка составляла когда-то часть его (или её?) руки. Пальцев на этой костяной руке осталось всего два; остальные отвалились. Но и этими двумя перстами нечто попыталось ухватить кота за левую заднюю лапу – ту, где по рыжей шерсти пролегала белая полоса, образуя подобие браслета. Лишь каким-то чудом Рыжий успел отпрыгнуть в сторону – за миг до того, как жуткие пальцы сомкнулись бы на браслете-полоске.

Однако соскочил он с диковинного холмика до крайности неудачно: оказался между ним и дощатой оградой заброшенного погоста. А блестящие штуковины продолжали при этом рассыпаться, падая справа и слева от Эрика. Перекрывая ему путь к побегу.

Но ещё и тогда Рыжий мог бы выбраться из возникшей котоловки, если бы поспешил – не застыл на месте, будто у него лапы к земле приросли. Его прямо-таки заворожила возникшая перед ним картина.

Солнце играло на радужных крышечках, которые вдруг все разом взлетели вверх – вместе с грудой пожелтевших костей. Это шелестящее скопление повисело пару мгновений в воздухе, а потом принялось медленно, будто нехотя, опускаться. Причём иссохшие кости встали вертикально, одна над другой: из них сам собой составился скелет человека. А переливчатые зеркальца начали облеплять возникший костяк, прицепляясь к нему выпуклой зеленоватой стороной. Так что, когда превращение завершилось, перед Эриком стояло подобие женщины, фигура которой являла коту сотни его собственных перевёрнутых отражений.

А ещё – на земле, в том месте, где недавно находился холмик из крышек, Рыжий увидел голого мужика. Совершенно точно – мёртвого. И запах он источал точь-в-точь такой же, как давешняя пятёрка: наполовину – людской, наполовину – звериный. Разглядывая его, Эрик опять непозволительно отвлёкся. И едва не упустил тот момент, когда на него кинулась ведьма – это человеческое слово коту было известно! Она простёрла к нему свои костистые руки, на которых щёлкали, будто клешни, переливчатые зеркальца. Лишь теперь котофей разглядел, какие у них были острые края!

Но, нацепив на себя эти штуковины, ведьма убрала их с земли. По бокам от Эрика больше не было никаких нагромождений. И купеческий кот, невероятным усилием стряхнув с себя дьявольское наваждение, принял боевую стойку. А затем молниеносно нанёс передними лапами с десяток ударов по ведьмовским рукам: справа и слева. Несколько блестящих крышечек отпало от костяной основы, а страшное нечто слегка подалось назад. И тут уж Эрик Рыжий дурака не свалял: одним махом он отпрыгнул вбок на добрый аршин и сломя голову пустился наутёк.

2

Посыльный от Зины явно бежал, не останавливаясь, от самой Миллионной улицы – от доходного дома Алтыновых. И теперь всё никак не мог перевести дух: его дыхание несколько раз пресекалось, пока он говорил. Хотя Ивану подумалось: причина этого могла состоять не только в быстром беге. Лицо мальчишки-посыльного, которому вряд ли было больше четырнадцати лет, искажал стыдливый, затаённый, но всё равно совершенно явственный ужас.

– Хорошо, что дежурный по этажу услыхал шум, – говорил он Ивану, доктору Парнасову и Лукьяну Андреевичу, которые стояли с ним рядом в прихожей алтыновского особняка. – Если бы он не выскочил...

На этом месте паренёк слегка задохнулся, и Павел Антонович Парнасов спросил у него:

– Может быть, вам, юноша, накапать настойки валерьяны?

Доктор выговорил это мягко, без всякого намёка на издёвку. Но подросток всё равно страшно смутился: его лицо пошло фигурными красными пятнами. Он помотал головой, показывая: дескать, не нужно. И продолжил свой рассказ, периодически делая паузы, чтобы чуть-чуть отдышаться.

Однако Иван едва слушал его – прочёл обо всём случившемся в Зининой записке, которую мальчишка ему доставил. И на конюшне уже седлали Басурмана. Купеческий сын не мчался прямо сейчас к своей невесте лишь потому, что понимал: на своих двоих он будет добираться куда дольше, чем верхом.

Зина изложила факты коротко и весьма сдержанно. Однако и этого вполне хватило, чтобы Иванушка обругал себя за наивность. Он-то полагал, что в доходном доме, за его каменными стенами, девушка окажется в безопасности!

«Ванечка, мне нужно, чтобы ты был здесь! – писала она, явно в спешке: плохо заточенным карандашом. – Маменьке вздумалось нынче утром навестить нас с бабушкой безо всякого предупреждения. И портье впустил её. Даже выделил ей провожатого: кого-то из носильщиков. Единственно благодаря этому маменька и осталась цела. По её словам, волк выскочил откуда-то с чёрной лестницы, когда они двое уже поднялись на наш этаж. Зверь прыгнул на бедного провожатого и принялся зубами рвать ему руку, которой тот попытался закрыться. Маменька же страшно закричала, и это услышал один из коридорных, находившийся на этаже в служебном помещении. Он выскочил оттуда с масляной лампой в руках и швырнул ею в зверя. У того моментально задымилась шерсть, и он с воем убежал. Маменька сказала: припустил вниз по той же чёрной лестнице. Но, сколько его ни пытались отыскать потом – всё оказалось тщетно. Волк словно сквозь землю провалился. Но мы-то понимаем, что это означает, верно? Очевидно, что не волка следовало искать.

Тот носильщик, которому погрызли руку, быстро оправился от потрясения. И теперь уверяет, что пострадал несильно. Только раны свои никому не показывает. А вот маменька находится сейчас в нашем с бабушкой номере и требует, чтобы мы обе немедленно отправились с нею вместе в наш дом на Губернской улице.

Но это, впрочем, не главное. Мне нужно срочно рассказать тебе кое о чём – чрезвычайно важном для нашего дела. Жду тебя! Пожалуйста, не медли!

Зинаида Тихомирова.

P. S. Захвати какого-нибудь корма для Горыныча! Он не желает клевать то зерно, которое ему принесли из лавки.

P. P. S. И непременно возьми с собой подарок господина Полугарского».

Прочитав последнюю фразу, Иван Алтынов невольно хмыкнул: неужто Зина считала, что он сам не догадался бы вооружиться пистолетом с серебряными пулями? Да и про «змеиный замок» он не забыл!

3

Рыжий ощущал, что начинает выбиваться из сил. Лапы кота наливались вязкой тяжестью, и его бег вот-вот должен был замедлиться. Как и все коты и кошки, он мог лететь вперёд быстрее ветра, но – лишь недолгое время. А позади, неумолимо к нему приближаясь, слышался хрустящий перестук.

Эрик не мог себе вообразить, на кой бес он, рыжий кот сибирской породы, понадобился переливчатой ведьме? Однако не сомневался: если он угодит в её зеркальные руки, его жизни придёт неминуемый и ужасный конец. Что ведьма с ним сотворит: сожрёт? растерзает? – Рыжий не знал. И решительно не желал узнавать.

Собравшись с силами, он сумел прибавить ходу, пусть и осознавал: так он выдохнется ещё быстрее. Однако он помнил: впереди в кладбищенской ограде имелись арочные ворота. Те, в которые позапрошлой ночью затащили Зининого отца. А за воротами произрастало без счёта вековых берёз и елей – спасительно высоких.

И он успел: влетел под полукруглую арку, когда хруст у него за спиной сделался уже непереносимо отчётливым. Рыжий крутанулся на подрагивавших лапах, ища, на какое дерево залезть. Однако вышло так, что это оказалось излишним.

Когда он повернулся мордой к своей преследовательнице, с той случилась удивительная вещь. Она будто налетела на толстое стекло, которое кто-то невидимый установил в воротах, едва Эрик проскочил под их аркой. И от этого соударения вся ведьмина переливчатая фигура вдруг распалась на части: разлетелась в разные стороны жёлтыми костями и радужными крышечками. Так что купеческий кот от восторга издал оглушительный победный мяв: решил, что с этой дьяволицей покончено.

Но увы: части, из которых она состояла, едва коснулись травы за воротами. И тут же начали снова собираться воедино, восстанавливая прежние ведьмовские очертания. Эрик не успел ещё подивиться той быстроте, с какой это происходило, а ведьма уже снова стала переливчатым чудищем, которое от черепа до ступней облепляли вогнутые крышки, попахивавшие рыбой.

Рыжий на всякий случай отбежал назад, оказавшись рядом с толстенным стволом старой берёзы: чёрным и грубым понизу, но блиставшим белизной ближе к густой кроне. А затем несколько раз душераздирающе мяукнул – дал выход своему возмущению.

Ведьма, впрочем, больше не пыталась проникнуть сквозь невидимую преграду, что воздвиглась для неё в створе ворот. Просто стояла – так, что к Рыжему была обращена та часть её головы, где следовало находиться лицу. И словно бы смотрела на кота. Вот только – смотреть-то ей было нечем! В тех местах, где у людей располагаются глаза, у ведьмы сверкали всё те же непонятные зеркальца. Могла ли она видеть с их помощью? И если могла, то как? Рыжий попробовал обдумать это. И решил: да в точности так же она видела, как дедуля разговаривал с ним, не произнося ничего вслух!

И вот поди ж ты: стоило Эрику вспомнить про долгорукого, как из глубины погоста, со стороны покосившейся церковки, донёсся знакомый коту голос. Причём звал его именно тот, кого дед Ивана Алтынова велел искать. Если, конечно, кот всё правильно понял.

– Эрик, Эрик! – кричал Зинин отец. – Беги сюда!

И Рыжий, повернувшись к ведьме пушистым хвостом, припустил к просевшей церковной паперти. Ещё издали он заметил: в двери храма зиял изрядный пролом, крест-накрест заколоченный досками. Но заколотили его неплотно: в просвете явственно виднелось чернобородое лицо Александра Тихомирова.

4

Иван переоделся в костюм для верховой езды, приготовленный для него Мефодием: в чёрный бархатный сюртук и бриджи с высокими сапогами. И на сей раз не пренебрёг перчатками: выбрал кожаные, прочные. Они должны были ещё и скрыть от глаз доктора Парнасова алое пятно размером с пятак, что так и не стёрлось с Иванушкиной руки. С доктором купеческий сын коротко переговорил уже в прихожей: вполголоса объяснил, что нужно будет сделать с рукой из сундука, если он, Иван, к трём часам дня не вернётся домой.

К их тихому разговору прислушивались также Лукьян Андреевич и Мефодий: вышли Иванушку проводить. Да и мальчик-посыльный оставался здесь: доктор сказал, что лучше ему пока на Миллионную улицу не возвращаться. А старший приказчик не преминул попенять молодому хозяину:

– Зря вы, Иван Митрофанович, не хотите призвать на помощь полицию! Я прямо сейчас мог бы послать нарочного к Огурцову: сказать, что нужно отправить полицейский наряд в ваш доходный дом. Ведь мыслимое ли это дело: дикие звери там по коридорам бегают!..

Иван способен был бы Сивцова просветить насчёт того, какое отношение сам исправник имеет теперь к диким зверям. Однако вместо этого лишь махнул рукой – изобразил безмятежность:

– Быть может, у Аглаи Сергеевны просто разыгралось воображение! У кого-то из постояльцев убежал из номера большой пёс, а ей примерещилось, будто это волк!

Лукьян Андреевич явно собрался возразить: сказать, что почему-то половине Живогорска сейчас такое мерещится. Но Иван тут же перевёл разговор на другое – обратился к лакею:

– Скажи, Мефодий, а ты был знаком с дворецким моей маменьки Татьяны Дмитриевны?

Конечно, расспросить прислугу о дворецком-волкулаке давно следовало бы. Да у Ивана всё язык не поворачивался: вставало перед глазами тело голого мужчины с разбитой головой, что лежало сейчас в Старом селе под грудой перламутровых ракушек.

– Я с ним всего единожды и виделся: когда он пришёл наниматься в услужение, а я его к Татьяне Дмитриевне проводил. А после того он мне ни разу на глаза не попадался. – По интонации Мефодия было понятно: до него лишь теперь дошло, сколь странно такое выглядело.

– А приносил он с собой какие-то рекомендации? Может, письма от прежнего нанимателя? Почему моя маменька вдруг решила его нанять?

За лакея ответил стоявший рядом Сивцов:

– Да, имелось у него при себе рекомендательное письмо! Я спросил об этом Татьяну Дмитриевну в тот же день, когда она взяла на службу этого Полугарского.

– Кого-кого?! – Иван своим ушам не поверил.

– Полугарского Владимира Алексеевича. Так он назвался.

Ах, если бы у Иванушки оставалось хоть немного времени, чтобы вникнуть в смысл открывшейся шарады! Ведь что же это выходило? Представитель дворянского рода, пусть и незнатного, нанялся дворецким к купеческой жене с сомнительной репутацией? Очень уж сильно обеднел, что ли? Или – ему требовалось во что бы то ни стало подобраться к Татьяне Дмитриевне Алтыновой? А к тому же этот Владимир Алексеевич, которого Иван привык именовать про себя исключительно дворецким-волкулаком, наверняка состоял в родстве с Николаем Павловичем Полугарским. Фамилия-то была редкая! И, стало быть, как и все представители этого рода, он входил в число незаконных потомков князей Гагариных.

Однако сейчас у Ивана не имелось ни одной лишней минуты, чтобы разобраться с историей погибшего дворецкого. Нужно было спешить к Зине – он и так промедлил, ожидая, пока для него оседлают Басурмана и уложат в седельные сумки всё, что могло понадобиться. Так что купеческий сын лишь спросил:

– А вы сами, Лукьян Андреевич, то рекомендательное письмо читали? Знаете, кто его написал?

И старший приказчик сокрушённо развёл руками:

– Маменька ваша только показала мне его – в руки не дала! Но я видел, как она убирала его в бюро, что стояло в её комнате. Кто знает – вдруг оно и посейчас там?

– Посмотрите, не сочтите за труд! – попросил Иван. – И заодно отложите для меня все бумаги маменьки, которые могут хоть как-то намекнуть: куда она могла отправиться? Да, и вот ещё что! – Он повернулся к доктору: – У вас, Павел Антонович, не найдётся при себе блокнота и карандаша?

Парнасов молча открыл свой саквояж, извлёк пружинный блокнот с вложенным в него карандашом, передал Ивану. Писать в толстой перчатке оказалось неудобно, и купеческий сын, забывшись, сдёрнул одну – с правой руки. И тут же перехватил взгляд, которым эскулап впился в каинову метку. Впрочем, если у доктора Парнасова и возникли какие-то соображения, вслух он их высказывать не стал – и на том спасибо. Иван быстро написал записку, вырвал из блокнота листок, сложил его вдвое и отдал Лукьяну Андреевичу со словами:

– Передайте это, пожалуйста, господину Свистунову из «Живогорского вестника». Я хочу, чтобы он провёл для меня кое-какие изыскания в городском архиве.

Тут наконец появился Алексей – сказал, что Басурман ждёт под седлом. И купеческий сын, сунув докторский блокнот в карман сюртука, где уже лежало гагаринское кольцо, наскоро со всеми распрощался и поспешил к выходу.

Глава 14

Иногда они возвращаются

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Эрик Рыжий с ходу, почти не замедляя бега, вскочил на перекрещенные доски, которые закрывали пролом в двери Казанской церкви. Но внутрь храма – в сумрачный притвор – не поспешил с них спрыгивать. Задержавшись на полпути, в просвете, что оставался поверх досок, рыжий кот принялся крутить головой: изучать обстановку, принюхиваться к запахам, что царили в этом неухоженном помещении. Он уловил отдалённый аромат ладана, свечного воска, лампадного масла, отсыревшей бумаги и – сдобного теста. А ещё – недавно здесь явно побывал знакомый Эрику мальчуган, никогда не упускавший случая его приласкать: младший сынок Стеши-кухарки – Парамоша.

Зинин отец между тем протянул вперёд руки, снова позвал:

– Давай, Рыжик, прыгай! – А затем спросил так, словно ожидал, что кот сейчас ему ответит: – Как же ты тут очутился-то?

И Эрик плавно переместился, будто перетёк, на руки к чернобородому мужчине – своему давнему знакомцу. Котофею частенько доводилось пробираться задними дворами к Духовскому погосту, где он охотился на мышей или забегал в храм. Кошкам, в отличие от собак, входить туда не возбранялось. И отец Александр всегда встречал Рыжего приветливо: гладил, чесал за ушами, а в скоромные дни и угощал чем-нибудь вкусненьким. И, уж конечно, позволял ему обследовать все углы и закоулки в поисках мышиных нор.

Вот и теперь Зинин папенька принялся котофея гладить, хоть и заметно было, что сам он чувствует себя не лучшим образом. Чернобородый священник выглядел бледным, сошёл с лица, и пахло от него усталостью и страхом. Рыжий подивился только: почему отец Александр не попытался отсюда свинтить? Никаких оков на нём не было, а пробитая и заколоченная досками дверь наверняка рухнула бы после нескольких сильных ударов.

Впрочем, всё тут же и разъяснилось.

– Вот ведь попал я в историю, Рыжик! Не иначе как лукавый меня попутал подслушивать их разговор! – Священник сокрушённо покачал головой. – А уж потом, когда они притащили меня сюда, деваться было некуда! Они сказали мне: если я попробую сбежать, они доберутся до Аглаи и Зины. И заставили меня написать записку твоему хозяину. Да простит меня Господь, что я на это согласился!.. Не знаю, чем это для Иванушки обернётся...

От огорчения он перестал гладить Эрика, и кот, мягко вывернувшись из его рук, спрыгнул на пол. А затем снова принялся осматриваться.

Возле са́мой двери стояло ведро с водой, но пить из него Рыжий ни за что не стал бы. От воды исходил тот самый, пугающий – наполовину звериный – запах. Чуть поодаль виднелся около стены металлический ящик с чуть помятым боком; им, похоже, и пробили дыру в двери. И, вкупе со стародавними ароматами богослужения, кот снова уловил вполне отчётливый запах какой-то выпечки.

Отец Александр словно бы догадался, о чём думает Эрик, – проговорил, чуть улыбнувшись:

– А вот смотри, что у меня осталось! Аглая дала мне снеди в дорогу, и я ещё не всё поел.

С этими словами он вытащил из-за пазухи маленький круглый свёрток в белой тряпице. Священник развернул её, и Рыжий ощутил ванильно-творожное благоухание сдобной ватрушки – у кота даже ноздри затрепетали. Он, конечно, предпочитал угощаться мясцом да рыбкой, но, в сущности, являлся зверем всеядным. И уж ватрушка – это всяко было получше, чем лягухи из старого пруда!

Священник разломил сдобу с творогом пополам и одну половину положил перед Эриком. А затем уселся на помятый ящик. И, отщипывая маленькие кусочки белого мякиша и отправляя их в рот, повёл свой рассказ. Вряд ли он догадывался, что кот его отлично понимает: научился распознавать множество слов человеческой речи за восемь лет своей жизни. Скорее всего, Зининому папеньке просто требовалось выговориться.

И Рыжий, навострив уши, слушал его. Хоть и не забывал при этом лакомиться ватрушкой: сначала съел начинку из сдобренного маслом творога, потом принялся и за пропечённое тесто. А Зинин папенька тем временем рассказывал, как в понедельник, после литургии, он выехал из города на своей бричке, чтобы объехать близлежащие деревеньки. И как на обочине почтового тракта, близ опушки Духова леса, увидел пятерых мужчин. Их громкие голоса были хорошо слышны, и лица участников этого собрания священник разглядел – обладал отменным зрением. А потому тут же записал имена всех пятерых карандашом на листочке бумаги, спрятав его затем под облучком.

– Для чего я это сделал – и сам не знаю. – Отец Александр забросил в рот последние крошки ватрушки, а затем подошёл к ведру, что стояло у двери, зачерпнул из него воды сложенными ладонями и сделал несколько глотков. – Но уж больно мне не понравилось то, о чём они говорили... Если бы не нападения волков на горожан, я вообще решил бы, что эти пятеро бредят. По их словам выходило: они хотят, чтобы как можно больше жителей города обратились в оборотней-волкулаков. И возжелали они этого не просто так, по злобе. У них имелись практические резоны. А потом они меня заметили и кинулись ко мне. Сперва бежали – все были людьми, а на полпути... – Голос священника пресёкся, и он выпил ещё несколько пригоршней воды, прежде чем смог сказать: – И лошадка моя будто взбесилась, когда волкулаков увидала. Так рванула с места, что я упал с облучка наземь. И уж думал: конец мне пришёл, загрызёт меня эта нечисть. Но нет: оказалось, живым я им был нужнее.

Словечко «резоны» Рыжий не вполне понял, однако общий смысл уловил. Кто-то захотел сотворить побольше полулюдей-полуволков, чтобы извлечь из этого выгоду для себя. А отец Александр отошёл наконец от ведра с водой, вернулся к ящику и снова уселся на него. После чего продолжил говорить – тихо, глядя куда-то поверх головы Эрика:

– У нас в семье передавалось из уст в уста предание: будто бы наш предок, который был настоятелем этого храма, стал свидетелем обращения местных жителей в волков. И он вроде бы нашёл способ эту заразу остановить – полтора века назад. А его дочь Мария, моя прапрабабка, оставила записки обо всём, что в селе происходило. И зашила их в епитрахиль своего отца, чтобы нечисть до них не добралась, а саму епитрахиль где-то спрятала. Только я не знаю где. Когда меня сюда вели, я всё пытался высмотреть место, где прежде стоял дом Викентия Добротина. Моя бабка по отцу, Царство ей Небесное, водила меня когда-то сюда, в Княжье урочище – показывала руины семейного гнезда. Но давеча, в темноте, я так ничего и не углядел.

Слова «епитрахиль» Эрик никогда прежде не слыхал. Предположил только: она являет собой что-то матерчатое, раз уж в неё зашили какие-то бумаги. Но главное – коту страшно не понравилось, что Зинин папенька пил нехорошую воду из ведра. Причём явно – уже не в первый раз пил. А ещё – Рыжий не понял: откуда же теперь взялись полулюди-полузвери, если столько времени их было не видно и не слышно? И котофей громко, с досадой в голосе, мяукнул, постаравшись поймать взгляд чернобородого священника.

И тот, казалось, понял невысказанный вопрос алтыновского кота.

– А ведь записки Марьи Викентьевны сейчас ох как пригодились бы! – со вздохом проговорил отец Александр. – Ведь тогда, при её жизни, все несчастья в селе начались после того, как в здешний колодец сиганул обезумевший псаломщик из Казанской церкви – Ангел было его прозвание. Так вот, – священник понизил голос и посмотрел на Эрика с таким выражением, словно боялся, как бы кот не счёл его умалишенным, – ты, Рыжик, хочешь верь, хочешь нет, да только теперь этот Ангел воротился обратно. И выглядит он так, словно ему и тридцати лет не исполнилось. Я опознал его по сходству с деревянной скульптурой у колодца.

2

Иван Алтынов сумел заметить четырёх тварей раньше, чем они увидели его, – благодаря тому, что Миллионная улица в самом своём начале шла не прямо, а загибалась неширокой дугой. И, если бы он сразу же осадил Басурмана и поскакал обратно, волкулаки, быть может, и не стали бы преследовать его. Кровавая метка на руке могла бы послужить своего рода оберегом для купеческого сына. А потом Иван смог бы пробраться к алтыновскому доходному дому иным путём – задними дворами.

Только вот – жуткая четвёрка волкулаков притёрла сейчас к глухому забору двух женщин. Точнее, женщину с девочкой лет тринадцати, которая испуганно прижималась к её боку. «Мать и дочь», – тут же решил Иван. Обе они были одеты в простые сарафаны с белыми блузами, и на плечи обеим съехали немудрящие платки. А валявшиеся чуть обок от них жестяные бидоны явственно показывали: то были молочницы, разносившие с утра молоко богатым горожанам с Миллионной. И угодившие теперь в засаду.

Старшая из женщин, впрочем, сумела не выпустить один из увесистых бидонов. И взмахивала им теперь перед собой, ухитряясь пока удерживать волкулаков на расстоянии вытянутой руки. Но очевидно было: надолго это расправу не отсрочит.

Девочка в голос плакала, а женщина выкрикивала что-то: то ли проклинала зверей-людоедов, то ли звала на помощь. Иванушка находился саженях в двадцати от происходящего и слов не разобрать не мог.

Но он ясно понял другое.

Во-первых, даже если баба-молочница и зовёт сейчас на помощь, никто из соседних домов не откликнется на её зов. Люди ещё в понедельник были напуганы до такой степени, что вся Миллионная пустовала. Так стал бы хоть кто-то выходить на улицу сегодня?

А во-вторых, если мнимые волки всё-таки погрызут несчастных молочниц, те будут обречены. Купеческий сын помнил о преданиях Старого села: оборотнями становились лишь покусанные мужчины. Тогда как женщины попросту умирали после нападения на них.

Иван чуть придержал Басурмана, отдавая себе отчёт: ещё пара мгновений – и волкулаки непременно услышат, как цокают по брусчатке конские копыта. И купеческий сын сунул руку в одну из седельных сумок – выхватил пистолет Николая Павловича Полугарского, который Алексей зарядил серебряной пулей.

На миг Иванушка усомнился: а не велико ли расстояние для старинного дуэльного пистолета? Но колебаться времени не оставалось: баба, угодив по одной из звериных морд своим бидоном, выронила-таки его. И тут же на её дочь прыгнул сбоку другой волкулак.

В него-то купеческий сын и пальнул, целя в голову. И сам удивился тому, что попал! Зверя отбросило в сторону, он ударился всем телом о забор, свалился наземь – и тут же туловище и лапы его начали удлиняться, одновременно теряя шерсть. Тогда как от головы жуткой твари осталось одно кровавое месиво.

Трое других волков застыли на секунду или две, глядя на это. А потом сделали разворот и все разом, как по команде, припустили к Ивану. Будто знали, что в руках у него – не новомодельный револьвер с барабаном на шесть патронов, а допотопный пистолетик с единственным серебряным зарядом. Который уже истрачен.

– Бегите! – крикнул Иван бабе и девчонке – так, что едва не сорвал голосовые связки.

Но обе молочницы и сами уже всё уразумели: подобрали подолы, развернулись и, сверкая голыми грязными пятками, чесанули в противоположный конец Миллионной улицы. Даже про бидоны свои позабыли. И купеческий сын мимолётно подумал: ему бы тоже следует поворотить Басурмана и скакать от оборотней прочь. Теперь, когда он застрелил одного из их собратьев, никакая «волчья метка» не защитила бы его от ярости этих тварей.

Однако волкулаки слишком уж быстро неслись на него. И решение за хозяина принял Басурман. Он взвился на дыбы ровно в тот момент, когда первый оборотень оказался рядом. Иванушка едва успел припасть к шее жеребца, чтобы не вывалиться из седла. А гнедой аргамак опустил копыта на голову жуткого зверя.

Конечно, если бы это оказался обычный волк, Басурман сразил бы его на месте. Иван услышал хруст звериного черепа, и тварь осталась лежать на брусчатке, когда жеребец рванул с места в карьер: помчал вперёд по Миллионной улице, в сторону алтыновского доходного дома. Но, когда купеческий сын бросил взгляд через плечо, поверженный волкулак уже поднимался на лапы – хоть по морде его и стекала кровь вперемешку с мозговым веществом. А устрашающий пролом в его голове на глазах распрямлялся и затягивался.

Впрочем, этот зверь хотя бы не кинулся немедля вдогонку за Иванушкой. Тогда как два его сотоварища тут же устремились за ахалтекинцем: молча, без рычания или воя. И не похоже было, что бежать они намерены медленнее, чем жеребец-аргамак.

3

Отец Александр глядел на Рыжего так, будто ожидал от него ответа. Однако на сей раз купеческий кот и вправду ничего не понял. Слово «ангел» он прежде слышал. И всегда считал, что ангелы – это некие бесплотные создания, которые живут где-то на небесах. Каким образом одно из таких созданий могло сигануть в колодец, а главное, зачем – этого Эрик постичь не мог. Зинин же папенька, выдержав паузу, вздохнул – как если бы только теперь осознал, что отвечать ему пушистый гость не собирается. А затем заговорил снова:

– И было ещё кое-что, Рыжик. – На сей раз он посмотрел на кота виновато, как если бы знал наверняка, что того огорчат следующие слова. – Перед тем как те пятеро меня заметили, они вели речь о матушке твоего хозяина, Татьяне Дмитриевне Алтыновой. Причём говорили о ней весьма неприятные вещи.

Он снова бросил сконфуженный взгляд на котофея, и тот искренне удивился: с какой стати чернобородый священник решил, что его, Эрика Рыжего, расстроят неприятные вещи, сказанные о матери Ивана? Он и видел-то эту женщину всего пару раз. Да и почувствовал к тому же, что между ней и его хозяином нет и намёка на тёплые отношения. Так что кот нетерпеливо мяукнул, намекая отцу Александру, что можно рассказывать дальше. И чернобородый священник с заметной неохотой приступил к завершающей части своего повествования:

– Тот негодяй – двойник деревянного ангела – упомянул, что он отправил Татьяне Дмитриевне письмо – с рекомендацией принять на службу их человека. И сказал, что она, разумеется, согласилась. Поскольку сама была крайне заинтересована в экспериментах по омоложению. Для которых нужен был приличный контингент волкулаков.

Если бы Рыжий умел говорить, он потребовал бы на этом месте: «Помедленнее!» Значение слов «эксперимент» и «контингент» он, в общем-то, понял. Однако такие заумные словечки сбивали его с толку: затемняли для него общий смысл сказанного. Впрочем, чернобородый священник и без всяких просьб замолчал на некоторое время: явно погрузился в тревожные воспоминания. И всё время морщился, растирал правой рукой рёбра – как если бы они у него болезненно ныли. А когда заговорил снова, голос его звучал напряжённо – и будто слегка обиженно:

– Но я так и не понял, – сказал он, – как волкулаки могли согласиться на участие в подобных экспериментах... Я ведь знаю легенды: Ангел-псаломщик и его мнимая сестра жестоко убивали волков, чтобы поддерживать в себе молодость. Да, и ещё одну вещь я уяснить не могу! Тот, кого послали служить Татьяне Дмитриевне, якобы выпустил по её приказанию из подвала алтыновского дома не кого-нибудь, а страшного купца-колдуна: Кузьму Петровича Алтынова, убитого пятнадцать лет назад и восставшего из мёртвых. Опять же – якобы, хотя моя тёща уверена: он и вправду восстал. И Ангел прямо-таки криком исходил: повторял, как заевшая шарманка, что нельзя было давать свободу купцу-колдуну ни под каким видом. И всё твердил своим сообщникам: нужно всенепременно узнать, где ходячий мертвец Кузьма Алтынов обретается сейчас.

4

Ивана порадовало только одно: впереди, на Миллионной, он не увидел двух удиравших молочниц. Вероятно, они догадались свернуть в какой-нибудь проулок или подворотню – скрыться там от жутких тварей.

А ему самому нужно было ехать ещё пять кварталов до алтыновского доходного дома, где могли бы помочь отогнать волкулаков. Хотя бы на время, чтобы он успел заскочить на Басурмане за тамошние крепкие ворота. Гнедой жеребец нёсся во весь опор, однако дьявольские волки умудрялись их нагонять: Иван отлично это видел – то и дело крутил головой, оглядываясь назад. Причём клыкастых зверей снова сделалось трое: тот, кому Басурман пробил голову копытом, уже совершенно оклемался. И преследовал теперь купеческого сына вместе со своими собратьями. Разве что на десяток саженей пока от них отставал.

Иван подумал: он мог бы перезарядить старинное дуэльное оружие. Но тут же эту мысль отринул. Ахалтекинец летел галопом, так что купеческий сын скорее разронял бы драгоценные серебряные заряды, чем сумел хоть один из них поместить в пистолет. Так что возможность оставалась лишь одна. И следовало использовать её немедленно, пока к погоне не присоединился третий волкулак. Пока им с Басурманом не перекрыли все пути к бегству.

Он слегка придержал поводья, и гнедой жеребец недовольно всхрапнул, скосил один глаз на хозяина. Будто хотел спросить: не рехнулся ли тот? Но Иванушка успокаивающе похлопал его по шее, другой рукой продолжая натягивать уздечку, чтобы заставить аргамака замедлить ход. А потом опустил свободную руку во вторую седельную суму, куда Алексей положил «змеиный замок».

Между тем два волкулака, что бежали впереди, почти настигли их. И один вырвался вперёд, явно нацеливаясь в прыжке вцепиться зубами в ногу Ивана – выдернуть его из седла, сбросить наземь. Обычные волки, быть может, вспороли бы брюхо коню. Но эти твари явно предпочитали человечину.

Иван знал: у него будет всего одна попытка. И он сделал бросок в тот момент, когда морда кудлатой твари оказалась уже возле его стремени. Метнул замок, метя в оскаленную пасть волкулака.

Результат превзошёл все ожидания купеческого сына. Да, он швырнул железяку, не пожалев силушки. Но едва поверил своим глазам, когда увидел: «змеиный замок» не только превратил в крошево зубы жуткой твари. Он каким-то образом пробил её башку насквозь, в буквальном смысле вышибив ей мозги. Секунду или две Иванушка мог видеть брусчатку Миллионной улицы сквозь пробоину в голове волкулака. А затем дьявольское существо упало замертво. И моментально началось его обратное превращение: в человека.

Вот тут обе другие твари подали наконец голос: по улице разнёсся протяжный, злобный и отчаянный звериный вой. Хотя, пожалуй, в нём слышались также вполне человеческие нотки горя и остервенелой ненависти. Иван отпустил поводья, и Басурман помчал вперёд таким бешеным галопом, каким, быть может, не бегал ещё никогда в жизни.

До алтыновского доходного дома им оставалось всего ничего: два квартала. И купеческий сын успел бы, возможно, доскакать туда, пока волкулаки до конца не опомнились. Но тут из цирюльни, возле которой виднелся столбик в бело-сине-красную полоску – дань заграничной моде, – выскочил вдруг ополоумевший мужик. Не севильский цирюльник – живогорский.

– Обглодали! – исступлённо заголосил он. – Жену мою обглодали!..

И, если бы Иванушка не придержал снова Басурмана, этот крикун тотчас оказался бы под конскими копытами.

– Назад, идиот! – заорал купеческий сын. – Тебя самого сейчас обглодают!

И цирюльник явно увидел, кто преследует всадника, – метнулся обратно в дом. Лишь дверь парикмахерской лязгнула каким-то запором. Но драгоценные секунды оказались потеряны. Когда Басурман снова устремился вперёд, оба оставшихся волкулака уже преследовали их бок о бок. И они подступили так близко, что за перестуком конских копыт до Ивана доносились звуки их надсадного дыхания. Погоня за аргамаком явно далась им нелегко, но теперь, когда добыча была рядом, отступать они уж точно не собирались.

Иван сунул руку в седельную суму, собираясь швырнуть в глаза волкулакам припасенное для Горыныча просо – хотя бы на пару мгновений тварей ослепить. Скакать-то оставалось всего ничего, и купеческий сын уже видел: возле доходного дома кто-то приоткрыл одну створку ворот, ведущих на хозяйственный двор. Надо было только до них добраться. Но пальцы Иванушки вместо мешочка с зерном нащупали что-то узкое, матерчатое, шероховатое на ощупь. Зерно для голубя лежало в сумке с противоположной стороны! И, чтобы туда дотянуться, требовалось перехватить уздечку другой рукой. А один из волкулаков уже клацнул зубами возле задней ноги Басурмана. Оборотни, похоже, уразумели: выведя из строя коня, они тотчас доберутся и до всадника.

И тут Иванушка понял, что оказалось у него под рукой. В сумке так и остался лежать княжеский кушак с остатками вышитого на нём герба. Купеческий сын забыл распорядиться, чтобы старинную вещицу забрали оттуда. Выхватив потрёпанный кушак из сумки, он швырнул его так, что полоска материи коснулась одновременно двух волчьих морд. Но увы: тут же свалилась на брусчатку, не ослепила тварей даже на миг.

Иван издал разочарованный вздох: в своей последней надежде он обманулся. Однако дальше произошло нечто невероятное. Оба волкулака вдруг затормозили так резко, что когти их процарапали борозды на мостовой. А потом, ухватив княжий кушак с двух сторон зубами, принялись тянуть его каждый в свою сторону. Они мотали башками вправо-влево, рычали, и крупные капли волчьей слюны веером разбрызгивались в воздухе.

Но ожидать, чем это безумное перетягивание завершится, купеческий сын не стал. Четырёхэтажное здание доходного дома находилось уже слева от него. И в створе приоткрытых ворот хозяйственного двора Иван разглядел статную фигуру Агриппины Федотовой.

– Сюда! – прокричала Зинина баушка; взмахнув рукой, она тут же отступила чуть в сторону, давая дорогу всаднику.

Купеческий сын не заставил приглашать себя дважды. Поворотив гнедого жеребца, он влетел во двор, натянул поводья и тотчас соскочил наземь. А затем с размаху захлопнул створку ворот, навалился на неё плечом. И вовремя: снаружи в ворота моментально ударило что-то неимоверно тяжёлое. А потом ещё раз. И ещё. Но они с Агриппиной уже задвинули двойной железный засов. Он был выкован так, что и удар древнеримского осадного тарана выдержал бы. Да и ворота в алтыновском доходном доме состояли из трёхаршинных дубовых досок в два вершка толщиной.

Глава 15

Волчья вода

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Эрик Рыжий ясно видел: с папенькой Зины творится неладное. Только что, болезненно морщась, отец Александр потирал бок под чёрной льняной рясой. А теперь застыл – будто закаменел! – сидя на помятом ящике у стены. И будто прислушивался к чему-то. Но кот, у которого слух уж наверняка был получше, ни одного интересного или тревожного звука сейчас не улавливал. Тут и мыши под полом не шуршали. Как видно, давно забросили эти места из-за царившей здесь бескормицы.

А отец Александр вдруг встрепенулся и снова заговорил. Однако голос его теперь звучал иначе: в нём слышались испуг, неверие и – словно бы стыд.

– Вот что, Рыжик, – выговорил он, глядя куда-то в угол – в сторону от кота. – Я не хочу тебя прогонять, но... видишь ли...

Чернобородый священник запнулся на полуслове, и по всему его телу прокатилась волна дрожи; даже широкие рукава рясы заколыхались. А лицо отца Александра внезапно сделалось серым, как пыль на полу притвора, да ещё и покрылось крупными каплями пота. И Рыжий внезапно ощутил, как у него наливаются холодом все мышцы и встаёт дыбом шерсть на загривке. Такого страха, как теперь, он не ощущал и тогда, когда они с дедулей повстречались с волками на почтовом тракте.

Котофей понимал, что нужно немедленно вскочить на лапы и бежать отсюда. Куда угодно. Хоть к ведьме в её сияющем на солнце панцире. Но продолжал, будто приклеенный, сидеть на полу возле двери. С противоположной стороны от чёртова ведра, из которого Зининого отца угораздило пить воду.

А вот чернобородый священник поднялся со своего ящика. И шагнул к Рыжему, который только и мог, что глядеть на него, запрокинув башку. В оцепенелом ужасе Эрик наблюдал, как новая волна дрожи сотрясла тело отца Александра. И как лицо его как бы начало плавиться, теряя привычные человеческие черты и становясь похожим на зыбкий воск церковных свечей.

Кот ощерился, зашипел, но это было всё, на что он оказался способен. И лапы не желали служить ему, и всё остальное сделалось будто чужим. А Зинин папенька между тем вскинул правую руку, и на один страшный миг Рыжему показалось: это уже и не рука вовсе. Это – что-то противоестественное, издёвка над природой: и не человеческая конечность, и не звериная лапа, а нечто среднее между тем и другим.

Но, возможно, коту это просто примерещилось. Ведь у отца Александра явно сохранились на правой руке все пальцы, и он крепко захватил ими, сжал в кулаке, свой серебряный наперсный крест. И тут же застонал, как от сильнейшей боли. При этом от его стиснутой в кулак правой ладони пошёл то ли дым, то ли пар. А церковный притвор наполнился кошмарным запахом горелого мяса.

Однако чернобородый священник не выпустил серебряное распятие – продолжил сжимать его. Хоть и скрежетал зубами от боли. Но зато его лицо начало возвращать себе прежние, определённые очертания – какие и должны быть присущи человеку. Так что Эрик от облегчения коротко мяукнул – переводя дух.

И в тот же миг Зинин папенька схватил котофея свободной левой рукой – не чинясь: за шкирку. Кот извернулся в воздухе, попытавшись высвободиться, но отец Александр держал его крепко. И одним движением протолкнул зверя в просвет, что имелся поверх перекрещенных досок, которыми был заколочен пролом в двери. Выпихнул Рыжего прочь – на покосившуюся паперть.

Купеческий кот мягко плюхнулся на церковное крылечко и тут же сделал разворот – обратил морду к двери. Однако никого в проломе не увидел: чернобородый священник уже шагнул обратно, в сумрак запустелого притвора. И Рыжий услышал только, как священник чётко и громко, недрожащим голосом, произносит слова – явно молитвенные:

– Иже Крестом ограждаеми, врагу противляемся, не боящеся того коварства, ни ловительства...^[5]

2

Иван следом за Агриппиной Ивановной вошёл в апартаменты, которые он снял для неё и для своей невесты. И ему навстречу тут же бросилась Зина. Сквозь неплотно сдвинутые шторы на окнах, выходивших в сад, пробивалось утреннее солнце, и в его лучах девушка в своём лёгком белом платье походила на взмывшую в небо птицу. Но – уж, конечно, не на голубку. «Пожалуй, – решил Иванушка, – Зинуше подошло бы сравнение с самкой белого кречета».

– Ванечка, ну что же так долго-то? – воскликнула она. – Я тут вся извелась, пока мы тебя ждали! Или, может, – Зина пристально глянула ему в лицо, – у тебя появились новости о папеньке?

На руках у Ивана по-прежнему были перчатки, и, приветствуя его, девушка слегка провела пальцами по волосам у него на затылке, для чего ей пришлось приподняться на цыпочки. И тут же она заслужила неодобрительный взгляд своей маменьки. Аглая Сергеевна расположилась в том самом кресле, которое в понедельник занимал Валерьян, и произнесла, не вставая:

– Не забывай, Зинаида: Иван Алтынов пока только жених тебе – не муж!

И тут же забила крыльями уже обычная белая птица: турман Горыныч начал гоношиться в своей клетке. Будто почувствовал, что хозяин принёс ему зерна, и хотел поскорее его заполучить.

– Я, увы, так и не сумел пока отыскать отца Александра, – сказал Иван; и это было правдой – хотя и не всей.

Зина при этих словах сникла, но потом, бросив гневный взгляд на свою маменьку, снова привстала на цыпочки и ещё раз провела ладонью по затылку Иванушки – пробежала пальцами до самой его шеи, будто сыграла гамму на рояле.

– Ничего, Ванечка, – сказала она. – Быть может, у нас появятся новые зацепки – где его искать.

Иван ощутил, как после Зининого прикосновения по всему его телу растёкся жар. Аглая же Тихомирова явно собралась разразиться новой наставительной тирадой – даже рот приоткрыла. Но купеческий сын так посмотрел на будущую тёщу, что у той, похоже, заготовленные слова застряли в горле.

– Что? – быстро спросила она – задвинув куда-то своё негодование. – Ещё на кого-то волки напали?..

– Напали. – Вместо Иванушки ответила дочери Агриппина Федотова. – И сейчас по Миллионной не меньше десятка волков дефилирует. Идём! Иван Митрофанович снял для тебя номер через коридор от нашего. Тебе, я думаю, придётся здесь подзадержаться. А оттуда ты и на улицу сможешь выглянуть: посмотреть, какое зверьё там бегает.

С этими словами Агриппина Ивановна крепко взяла дочь за руку. Та явно вознамерилась всё-таки сказать что-то Зине, но мать потянула её за собой – вывела из апартаментов. И сама же закрыла за ними дверь.

– Задвиньте щеколду! – крикнула она. – Неровен час...

Агриппина не стала уточнять, что может приключиться, – и так всё было понятно. Иванушка тотчас запер дверь и повернулся к своей невесте, которая хмурилась, глядя вслед матери и бабушке, и кусала губы. Он хотел бы её поцеловать, но – мыслимо ли приставать с лобзаньями к девушке, у которой такое выражение обозначилось на лице?

– Мы с бабушкой условились потихоньку, что как только ты придёшь, то сразу отселишь маменьку в другое помещение. – Зинин голос звучал серьёзно и как-то по-особенному взросло. – Мне нужно тебе сообщить много такого, что не для её ушей! Но скажи сперва: Рыжий вернулся домой?

У Ивана при этом её вопросе снова заныла ушибленная спина, про которую он почти забыл, уходя от недавней погони.

– Не вернулся ещё. – Купеческий сын поморщился и подошёл к клетке, чтобы покормить Горыныча – хоть немного отвлечься от мрачных мыслей; а на ходу произнёс – делано лёгким тоном: – Но, я надеюсь, Рыжий не пропадёт. Так о чём ты хочешь мне рассказать, Зинуша?

3

Эрик Рыжий слышал, как отец Александр произносит за дверью всё новые молитвы – слова которых коту и наполовину понятны не были. Однако то, что Зинин папенька не замолчал, Эрика чудесным образом успокоило. Раз чернобородый священник продолжал говорить и, паче того, молиться, то, стало быть, он не обратился в наводящего ужас полузверя-получеловека. Совладал-таки с той силой, что пыталась на него воздействовать. Хоть и обошлось ему это дорого: даже здесь, снаружи, Рыжий ощущал запах горелой плоти.

Возвращаться в храмовый притвор Эрик не решался. Ведь Зинин папенька сам отправил его вон; стало быть, считал: коту там сейчас не место. А ещё – Рыжий ощущал, как от его собственной шерсти исходит впитавшийся в неё душок волчьей воды: вязкий, омерзительный. И опасался, как бы его не стошнило ватрушкой и лягухами, если он снова окажется рядом с тем ведром.

Возможно, следовало его опрокинуть – выплеснуть из него на пол всю воду со звериным запахом. Однако Эрик сразу понял: отец Александр уже пил её многократно. И к тому же коту страшно не хотелось мочить лапы в этой воде. В ней таилось нечто настолько недоброе, что в мысленном лексиконе кота не находилось подходящего слова, способного дать этому определение.

Он пару раз протяжно мяукнул, рассчитывая, что Зинин папенька хоть ненадолго выглянет наружу – покажет, что с ним всё порядке. В смысле: что он остался человеком. Однако отец Александр к пролому в двери не подходил. И Эрик, покрутившись ещё недолгое время на просевшей паперти, спрыгнул с неё и уныло потрусил к воротам погоста. Просто не знал, куда ещё ему направиться.

Он был готов к тому, что снаружи, за аркой ворот, его караулит ведьма в зеркальном панцире. И собирался уже искать в ограде лазейки, которые позволят выбраться с погоста иным путём. Но Рыжий ошибся: та дьяволица его не поджидала. Проход под аркой выглядел свободным.

Впрочем, Эрик не поспешил сразу же из ворот выскакивать. Приостановившись у правого столба арки, кот выглянул из-за него, как обычно выглядывал из-за угла дома, прежде чем выбежать на улицу. Но в заброшенном селе царила тишь. Не было слышно ни птичьего щебета, ни шелеста листвы под ветром, ни тем паче звука чьих-либо шагов. У кота даже уши слегка заложило, так напряжённо он вслушивался в это неестественное безмолвие. Однако не уловил ничего.

И Эрик Рыжий решился. Он не был дома с позавчерашнего дня и больше всего на свете жаждал вернуться к себе, на Губернскую улицу. Точной дороги он не знал, однако полагал: по пути он ощутит, куда нужно бежать. Ну а в крайнем случае – он просто вернётся сюда же по своим собственным следам.

Правда, имелось ещё одно обстоятельство: Рыжий понятия не имел, где сейчас находятся полулюди-полузвери. Отчего-то он был уверен: кто-нибудь из них непременно вернётся за Зининым папенькой. Но когда это ещё случится!

И кот отогнал от себя мысли о страшных волкулаках. Медленно, будто пробуя лапами тонкий лёд на пруду, он стал выходить из-под полукруглой арки, ворот в которой явно не было давным-давно. А едва он очутился на бывшей сельской улице, что вела к погосту, как тут же перебежал к передней, наполовину обвалившейся стене ближайшего домика. И только убедившись, что вокруг безопасно, совершил ещё одну перебежку: перемещаясь в сторону рухнувшего частокола – к опушке елового леса. А затем таким же манером перебрался к развалинам следующей избушки.

Вот тут-то всё и случилось.

То ли пятёрка, которую Рыжий видел на рассвете, оставила в селе своего дозорного. То ли кто-то из этих пятерых вернулся. То ли это вообще был какой-то пришлый волкулак, невесть откуда взявшийся. А он, купеческий кот Эрик, не уловил его запаха, поскольку сам пропитался таким же полузвериным духом, пока сидел рядом с чёртовым ведром. Но так или иначе, а со стороны маленького прудика, возле которого котофей совсем недавно поймал двух лягушек, вдруг выскочило очередное чудовище.

Если Рыжий не оказался в один миг разорван на части, то единственно потому, что между ним и волкулаком находилась наполовину разрушенная бревенчатая стена сельского дома. Кот сумел увидеть жуткую тварь в просвете между двумя рухнувшими бревнами. Но этот просвет оказался слишком узким для кудлатого существа, которое неслось к Эрику: раззявив пасть с жёлтыми зубищами. Чтобы подобраться к коту, твари пришлось сделать крюк: обежать стену с наружной стороны. А Рыжий, ясное дело, не стал дожидаться, пока его сожрут: сорвался с места и полетел куда глаза глядят.

И это было совсем не то же самое, что удирать от давешней ведьмы! Та дьяволица, как бы страшно она ни выглядела, всё-таки напоминала человека. А это существо с чёрной кудлатой шерстью и на волка-то не особенно походило! С несуразно длинными лапами, с уродливой лобастой башкой, оно казалось насмешкой над законами естества.

Рыжий сам не понял поначалу, куда именно несут его лапы. А когда понял, менять направление не стал. От кудлатого существа его не спасло бы ни дерево, ни лаз в какой-нибудь заброшенный погреб. Кот не сомневался: это чудище доберётся до него, где бы он ни спрятался. А то место – оно оставляло надежду на спасение. Нужно было только сделать всё правильно.

Кот бежал так, что ветер свистел у него в ушах. И всё равно – недостаточно быстро, чтобы уйти от такой погони. Кудлатый зверь находился уже так близко, что один раз, клацнув зубами, обдал Эрика брызгами своей слюны. Но котофей даже не оглянулся. Если бы он потратил на это время, погибель его оказалась бы скорой и страшной. Метнувшись вбок, чтобы сбить преследователю прицел, Рыжий промчал последние сажени, отделявшие его от входа в башню-каланчу.

В дверной проём он влетел за мгновение до жуткого кудлатого зверя. И сразу же подался в сторону – к са́мой стене, перекувырнувшись вдобавок через голову, чтобы погасить скорость. Иначе собственные лапы могли понести его дальше, что погубило бы его вернее, чем зубы зверя.

А в следующий миг внутренность башни огласилась страшным, душераздирающим воем: кудлатое чудище явно не ведало, что сразу за порогом следовало остановиться.

4

Когда Иван Алтынов узнал, что за сны привиделись его невесте, ему подумалось: такие ночные грёзы довели бы обычную барышню до истерики и нервных судорог! Но Зинаида Тихомирова к числу обычных барышень уж точно не относилась. Восприняла всё, что ей приснилось, как некую новую деталь мироздания: удивительную, однако отнюдь не безумную. Равно как и само появление в Живогорске волков-оборотней не представлялось ей безумием.

– Ты ведь понимаешь: этот фальшивый волк, который так напугал мою маменьку, всё ещё здесь, – сказала она; это не был вопрос.

Иванушка поморщился, кивнул:

– Да, волкулак мог сюда попасть, только если он – один из постояльцев. В смысле: был постояльцем в человеческом обличье. С улицы он бы в здание не проник: двери заперты, ворота – крепкие. И я уже переговорил с портье: после утренней паники наружу выходил единственно мальчишка-посыльный.

Тут же купеческий сын пожалел, что они не расспросили Зинину бабушку: могут ли и дети становиться оборотнями? Но эту мысль вытеснила другая. Ивану впервые пришло в голову: а ведь Агриппина Федотова позавчера очень ловко уклонилась от их с Зиной вопросов о том, как она узнала о напасти, ожидавшей Живогорск!

А Зина между тем перевела разговор в иное русло:

– Но почему же ты, Ванечка, не известил меня, что получил записку, написанную папенькой?

– Не хотел лишний раз тебя тревожить, – сказал купеческий сын.

И почти не солгал. Однако полная правда состояла в том, что он, Иван Алтынов, не был уверен: удастся ли ему выкупить Зининого отца из плена, обменяв его на отстрелянную руку? И, если бы сделать это у него не вышло, он хотел утаить от своей невесты историю с обменом. Не рассказывать ей, что протоиерея Александра Тихомирова больше нет в живых. Заставить её терзаться ложной надеждой. Что, пожалуй, было ещё хуже вранья и умолчаний Агриппины Федотовой. Следовало прекратить врать – и немедленно. Открыть наконец-то Зине всё – пока не стало поздно.

– Мой дед Кузьма Алтынов исчез из подвала, куда я его поместил, – сказал Иван. – Я думал сперва: это Валерьян его выпустил. Но теперь сомневаюсь: как бы он проник в дом незаметно?

Пожалуй, если бы Агриппина Ивановна находилась сейчас с ними рядом, он не решился бы вот так, без предисловий, об этом сообщить. Но и Зину услышанное явно потрясло.

– Злейший враг баушки, – прошептала она, назвав Агриппину, по детской привычке, этим просторечным словечком. – Но ты прав! – Она вскинула глаза на Ивана. – Я тоже считаю, что Валерьян этого не делал. Ведь Кузьма Петрович оказался его отцом. А над Валерьяном всю его жизнь довлело предостережение, что своего отца он должен бояться больше, чем кого бы то ни было. А то кольцо с отстрелянной руки – оно у тебя с собой?

Иван достал из кармана перстень-печатку, показал своей невесте.

– Я попробую его использовать, чтобы вызволить твоего папеньку, – проговорил купеческий сын. – У меня вот какая идея возникла...

И он объяснил, что задумал. Доктор Парнасов должен был отнести диковинную руку в алтыновский склеп, если сам Иван не успеет вовремя вернуться домой. Но – волкулаки, несомненно, хотели вернуть не столько саму руку, сколько кольцо с княжеским гербом, которое обладало очень уж специфическими свойствами. И этой особенностью старинной золотой вещицы Иван планировал воспользоваться в полной мере. Изначально-то он собирался употребить кольцо по-другому, просто в виде наживки. Но, выслушав рассказ Зины о её сновидении, свои намерения переменил.

Глава 16

Трапеза купца-колдуна

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Эрик Рыжий не довольствовался тем, что услышал вопль, донесшийся снизу: со дна «волчьей ямы», которая находилась под полом башни-каланчи. Ямы, где оказался одноглазый и долгорукий дедуля, проломивший пол при своём неудачном падении. И куда угодило существо, только что преследовавшее Эрика.

Нет, купеческий кот был из тех, кого на мякине не проведёшь: он знал, что должен удостовериться. Увидеть воочию, что его уловка сработала. И он снова, как и пару часов назад, пополз к краю пролома на животе. Но тогда он двигался в тишине: свалившийся под пол дедуля не издавал ни звука. Острый кол, пробивший его согбенную спину, явно не мог причинить страданий живому мертвецу. А вот недавний преследователь Эрика – это было совсем иное дело. У кота дёргались уши и вздрагивали кончики усов при каждом визгливом стоне, что доносился снизу. Но если поначалу эти звуки представляли собой звериный вой, то к моменту, когда Рыжий свесил в провал круглую башку, ситуация изменилась.

Существо, рухнувшее брюхом на колья в яме, издавало теперь звуки, сильно напоминавшие человеческие стоны. Да и внешний его облик претерпевал поразительные перемены. Нижняя (точнее – задняя) часть его туловища оставалась звериной: покрытой клочковатой шерстью, с мощными когтистыми лапами. И эта звериная часть простиралась вплоть до того места, где в тело чудовища вонзились сразу два заострённых кола, расположенные рядышком. А на пространстве за этими кольями и до самой головы волкулака прямо на глазах Эрика творилось невероятное.

Кот видел, как хребет зверя, теряя шерсть, превращается в голую спину довольно тощего мужчины. А вместо звериной головы Рыжий мог уже созерцать наполовину плешивый мужской затылок – с венчиком седовато-пегих волос вокруг блестящей лысины. При этом верхние конечности страхолюдного существа всё ещё имели вид звериных лап. Не преобразились пока в руки. И полузверь-получеловек, отталкиваясь ими от земляного дна ямы, пытался снять самого себя с пронзивших его кольев. Подыхать это чудо-юдо явно не собиралось.

У Эрика Рыжего от напряжения начали трепетать все мышцы. Однако снова пускаться в бегство он не поспешил. Во-первых, его недавний преследователь явно испытывал сильную боль, передвигаясь по кольям вверх: продолжал выть и стонать. Так что дело у него шло не быстро. А во-вторых, в яме этот полумужик-полуволк находился не один! Долгорукий лежал на боку так, что его тёмное лицо было обращено к новому соседу. И плешивая голова полуволка находилась от дедули на расстоянии вытянутой руки.

Видело ли купца-колдуна то существо, которое Эрик сумел заманить в волчью яму? Этого кот не знал. Хотя и предполагал, что должно было видеть. Неспроста же полуволк так яростно бил по земле конечностями, которые – все четыре – оставались у него звериными.

А потом волкулак повернул к дедуле свою плешивую голову. И Рыжий коротко мяукнул от удивления. Он узнал этого типа, пусть тот и предстал вполоборота! Ещё бы коту было его не узнать: плешивый являлся когда-то домашним учителем его хозяина, Ивана Алтынова. Конечно, тогда у него руки и ноги были обычными, человеческими. В зверя он не перекидывался. И алтыновская прислуга величала его: господин Сусликов. А Иванушка дал ему непочтительное прозвание: Пифагоровы штаны. Кто такой был этот Пифагор, кот не ведал. Но что такое штаны, он знал. И сейчас на чудище в яме их не было вовсе: ни Пифагоровых, ни его собственных.

Между тем Сусликов явно поймал взгляд единственного глаза дедули. И, видимо, на него это произвело сильное впечатление. Потому как он забыл стонать и принялся с неистовой энергией работать своими звериными лапами. Так что уже через пару мгновений сумел приподняться настолько, что один из кольев с чавканьем выскочил из его живота: оказался коротким.

Эрик чуть попятился, ощущая, как спина его непроизвольно выгибается дугой, а вся шерсть, от загривка до кончика хвоста, встаёт дыбом. Но – он снова удержался: не кинулся удирать. Один-то кол ещё держал Сусликова – Пифагоровы штаны! Да и дедуля внезапно простёр к бывшему учителю Ивана свою руку: левую. Правая, неимоверно длинная, по-прежнему оставалась у него поднятой и неподвижной.

Но и в левой руке дедули силищи обнаружилось – о-го-го! Господин Сусликов уже почти освободился: острие кола теперь торчало из его спины всего на пару вершков. Но в этот миг дед Ивана Алтынова поймал Пифагоровы штаны левой рукой за ухо – будто нашкодившего мальчишку. И резко рванул голову учителя вниз, к земляному дну ямы. Раздался пронзительный визг: жалобнее, протяжнее и громче прежнего. И Рыжий прижал уши, словно при порыве ветра. Однако снова подступил к самому краю провала, понимая: вот-вот случится нечто, уж вовсе невероятное. И он, купеческий кот Эрик, непременно должен всё увидеть.

Хотя, пока Рыжий смотрел, у него раза три возникало желание рвануть из башни-каланчи – не важно куда. И бежать, не жалея лап.

Кот узрел, как дедуля со всего маху впечатал голову господина Сусликова в земляной пол, который, как видно, затвердел настолько, что стал похож на камень. И тут же бывший учитель Ивана перестал орать: умолк прямо на середине вздоха. А долгорукий одним ударом не ограничился. Продолжая держать полуволка за одно ухо – человеческое по форме, – он раз за разом ударял его противоположной стороной головы об пол. И вот – после третьего или четвёртого удара задние лапы жуткого существа сделались ногами человека. Равно как и вся его нижняя половина стала как у обычного голого мужика. После следующего удара его передние лапы преобразились в тощие мужские руки со скрюченными пальцами. А ещё один удар привёл к тому, что голова волкулака лопнула, будто зелёно-полосатый арбуз, какие доставляли иногда в дом Алтыновых. Но если из арбуза, уроненного однажды кухаркой Стешей, показалась красная сочная мякоть, то из черепной коробки Пифагоровых штанов вылезло что-то серое, тусклое, похожее на комковатую овсяную кашу.

И дедуля тотчас же запустил в мнимую кашу пальцы левой руки, зачерпнул полную горсть этого, а затем отправил себе в рот.

У Рыжего от омерзения дёрнулся кончик хвоста. Однако алтыновский кот и теперь не убежал: продолжил смотреть. Чутьё говорило ему: это ещё не конец.

2

Иван видел: Зину его план одновременно и ужасает, и обнадёживает. Насупив чёрные брови, она сперва теребила кружевной воротник платья, а потом принялась тереть красное пятно на большом пальце левой руки.

– Решай, Зинуша! – Купеческий сын не выдержал – поторопил её. – Чтобы нам всё сделать, нужно приступать немедленно. Сейчас, я надеюсь, мы ещё сможем уехать отсюда на Басурмане – он твоего веса и не ощутит, если ты сядешь позади меня. Но я не знаю, что случится дальше.

Он хотел прибавить: не возьмут ли волкулаки доходный дом в круговую осаду? А им двоим, прежде чем приступать к плану по спасению отца Александра, не худо было попасть в охотничий дом, о котором упоминал Викентий Добротин в Зинином сне. И купеческий сын рассчитывал, что с поисками этого дома им поможет Илья Юрьевич Свистунов: корреспондент газеты «Живогорский вестник» и автор недавней статьи об истории и легендах Старого села. Если Лукьян Андреевич успел с ним связаться, то сейчас господин Свистунов должен был проводить исследования в уездном архиве: искать возможных потомков князей Гагариных среди тех, кто входил в список отца Александра. Да и в любом случае архив находился в одном здании с редакцией «Вестника», тоже располагавшейся на Миллионной улице. Басурман за минуту домчал бы их туда. И переговорить с Ильёй Свистуновым они смогли бы если не в архиве, то в помещении, принадлежавшем газете.

Зина коротко выдохнула, а затем, бросив тереть палец, поглядела на своего жениха.

– Вот что, Ванечка. – Вид у девушки был такой, что Иван мигом понял: она задумала нечто и на попятный не пойдёт, хоть в лепешку перед ней расшибись. – Мы сделаем, как ты сказал. Только перстень ты отдашь мне. У тебя не получится пустить его в ход, а вот у меня – другое дело. Никто барышню всерьёз не примет и опасаться не станет.

– Ладно. – Иванушка не выдержал – поморщился; не так он себе представлял реализацию задуманного. – Надень какое-нибудь платье с широкой юбкой, чтобы ты могла сесть на лошадь верхом. А я сейчас насыплю Горынычу зерна про запас, и мы двинемся в путь.

У Зины, как оказалось, имелась в гардеробе специальная юбка-брюки для верховой езды – не какое-то там платье-«амазонка»! Так что пять минут спустя девушка переоделась, не без труда упрятала гриву смоляных волос под соломенную шляпу с широкими полями, завязала её ленты у себя под подбородком. И они с Иваном поспешили в маленькую прихожую, освещаемую сейчас единственным масляным светильником-бра.

Да так и застыли на полдороге к двери – не успели, по счастью, отодвинуть щеколду на ней.

Из коридора отчётливо слышался странный цокающий звук – негромкий, однако от него у Ивана вдруг налилось холодом красное пятно на правой руке. Кому-то могло показаться: по коридорному полу постукивают когти крупного пса. Даже не так: двух псов или трёх. Вот только купеческий сын точно знал: за дверью находились отнюдь не собаки.

– Мы не успели!.. – Зина так стиснула руки, на которых у неё были сейчас бежевые замшевые перчатки, что стали видны все косточки и ямочки, по которым запоминают протяжённость месяцев года.

А затем до Ивана донёсся голос Агриппины Федотовой. Зинина баушка кричала из номера напротив, но слышно её было так хорошо, словно двух дверей между ними не было.

– Никому не выходить из номеров! – надсаживала горло Агриппина. – Запритесь немедля и сидите тише мыши! А не то вас всех загрызут!

3

Эрик наблюдал за трапезой дедули с крайней неприязнью, но ещё больше – с нетерпением. Тело господина Сусликова, которое приобрело полностью человеческий вид, поначалу ещё подергивалось, пока долгорукий поедал содержимое его разбитой головы. Но затем замерло в полной неподвижности. Лишь покачивалось вправо-влево на пронзавшей его острой деревяшке, когда дедуля снова и снова запускал пятерню в серое нечто, находившееся в черепе волкулака.

Коту начинало уже казаться, что обед купца-колдуна не завершится никогда. Что солнце зайдёт за горизонт, а он всё ещё будет продолжать свою мерзкую трапезу. Да, Эрик сам заманил волкулака в ловушку. И был несказанно рад, что не угодил ему в зубы. Но жрать его он всё равно не стал бы. Разве что – если бы умирал с голоду.

И тут же котофея посетила мысль: может статься, дедуля-то как раз с голоду и умирал! А теперь, когда подвернулась такая возможность, не упустил случая насытиться. Вон – даже единственный его глаз начал блестеть ярче после такого обеда! Который, к великой радости Эрика, всё-таки завершился: долгорукий отпихнул от себя опустошённую голову учителя Сусликова, а затем передёрнул плечами – будто стряхивал с них что-то.

А далее произошло нечто такое, что Эрик, доселе молчавший, не утерпел: издал протяжный удивлённый мяв. От движения дедулиных плеч острый кол, который пронзал его спину, вдруг переломился. Да так легко, словно был всего лишь тонкой сухой веточкой. Сам же долгорукий тотчас поднялся на ноги, и та часть кола, что ещё торчала из него, вывалилась и откатилась в сторону. А купец-колдун совершил своей многосуставчатой правой рукой едва уловимое глазом движение. Казалось, он коротко и молниеносно хлестнул ею по воздуху. Отчего сустав, что был переломлен, мгновенно встал на место и согнулся в правильную сторону. А пальцы длиннющей конечности с новой силой вцепились в край пролома. И дедуля принялся медленно, плавно вытягивать наверх своё согбенное тело.

В этот момент Эрик был как никогда близок к тому, чтобы ринуться бежать без оглядки. Конечно, одноглазый дедуля вроде бы плотно закусил. И прежде не изъявлял намерения сожрать его, кота Эрика. Но кто знает, что теперь взбредёт ему в голову? Живя в алтыновском доме, Рыжий неоднократно слышал присловье: аппетит приходит во время еды.

Однако раньше, чем Эрик отскочил от края провала, чтобы дать из башни стрекача, дедуля встретился с ним взглядом. И в коричневом, словно перезрелая вишня, глазу купца-колдуна возникло выражение требовательное и непреклонное.

«Ищи!» – снова услышал кот у себя в голове приказ долгорукого. Но на сей раз у дедули, похоже, прибавилось сил: он соблаговолил дополнить это слово зримой картиной. Ну, то есть картина-то возникла в голове у Рыжего. Он узрел женщину, более или менее ему знакомую: маменьку Ивана Алтынова, о которой давеча говорил чернобородый священник. Увидел маленький домик в лесу, в котором женщина эта сидела за столом, накрытом белой скатертью. А главное, приметил всю целиком дорогу – от башни-каланчи до порога этого домика, – которую он, купеческий кот Эрик, должен был проделать.

И, не разводя более канитель, котофей сорвался с места, стрелой вылетел из дверного проёма башни и помчал указанным ему путём: к опушке леса, а затем – дальше, по едва заметной, старой-престарой тропе.

4

Зина Тихомирова ничуть не удивилась, услышав зычный возглас своей бабушки. Та могла просто учуять, кто находится в коридоре. Ей и звуки никакие не потребовались бы, чтобы всё понять. Дочка протоиерея подумала только: а возымеют ли действие эти предостережения?

– Мы поняли! – во весь голос ответил баушке Ванечка, а затем прибавил тихо – так, чтобы его услышала одна Зина: – Но нам всё равно придётся выйти.

– Думаешь, они нас не тронут – из-за этого? – Девушка сдёрнула с левой руки перчатку для верховой езды, показала карминную отметину на пальце.

– Не уверен. – Её жених качнул головой. – А из пистолета без перезарядки я смогу сделать всего один выстрел. Так что уйти через коридор мы не сможем. Но есть иной путь.

– Пожарная лестница! – прошептала Зина, разом всё поняв. – Если Валерьян сумел залезть по ней сюда, то мы сможем и слезть. Да, да, и не смотри на меня так! Я сумею спуститься, уж не сомневайся. У меня в гимназии был высший балл за упражнения на шведской стенке!

Но, к Зининому удивлению, спорить с ней Ванечка не стал. Сказал только:

– Я буду спускаться первым. В случае чего подстрахую тебя. Но сперва нам нужно кое-что отправить голубиной почтой. Уверен: Горыныч полетит домой, если я его выпущу. А там, глядишь, кто-нибудь да заметит, что у него к лапе привязана записка.

С этими словами Иван Алтынов извлёк из кармана сюртука блокнот и карандаш. И Зина, конечно, заглядывала своему жениху через плечо, пока он, положив блокнот на стол, писал на его страничках:

Для г-на Сивцова. Прошу передать по возможности скорее!

Любезный Лукьян Андреевич, обстоятельства складываются так, что мы с моею невестой, Зинаидой Александровной Тихомировой, вынуждены спешно отправиться за город. А к Вам у меня будет сугубая просьба: устроить дело так, чтобы постояльцев нашего доходного дома на Миллионной улице экстренно из него эвакуировали. Полицию не привлекайте ни в коем случае! Обратитесь лучше в пожарную команду. У них найдутся лестницы и весь необходимый инвентарь. Выбираться постояльцам придётся, по всем вероятиям, из окон. И пусть сами пожарные соблюдают большую осторожность, когда будут приближаться к зданию, а главное, внутри него. Скажу Вам без обиняков: дикое зверьё, что наводнило в последние дни Живогорск, пробралось туда в числе, каковое мне неизвестно. Всем постояльцам сообщите: плата за проживание будет им возвращена в полном объёме. И каждый получит компенсацию за причинённое беспокойство в размере двадцати процентов от стоимости найма.

И ещё одна просьба будет у меня к Вам, Лукьян Андреевич: отправьте, пожалуйста, телеграмму в усадьбу Медвежий Ручей – Николаю Павловичу Полугарскому. Напишите, что я буду очень ему признателен, если он сможет изготовить и прислать в Живогорск побольше особых зарядов к тому пистолету, который он мне подарил. Г-н Полугарский поймёт, о чём речь.

Доктору же Парнасову передайте: наша договорённость остаётся в силе. Я полностью полагаюсь на его помощь. И пусть он обязательно возьмёт с собой медицинский саквояж, когда отправится исполнять моё поручение. А также попросите Павла Антоновича особо проверить, имеется ли у него в достатке то вещество, о котором мы с ним говорили нынче утром. Ежели его окажется мало, пускай он всенепременно заглянет в аптеку и пополнит его запас.

Засим прощаюсь! И надеюсь всей душой, что вскоре смогу сообщить Вам обнадёживающие известия!

Иван Алтынов.

P. S. Прошу Вас также, Лукьян Андреевич, предпринять усилия, чтобы отыскать оброненные мною на Миллионной улице вещи: замок от двери нашего подвала и старинный мужской кушак с вышивкой. Можете назначить нашедшему любое вознаграждение, какое сочтёте уместным.

Ив. Ал-в.

Глава 17

Дурной глаз

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Татьяна Дмитриевна Алтынова давно вышла из той поры своей жизни, когда её мучило раскаяние за то, что она сделала, замыслила или намечтала себе. Когда-то, во времена юности, она, случалось, не спала ночи напролёт, поворачивая так и этак собственные поступки и желания. Оценивала их, а порой и сама себя жестоко осуждала. Но – то осталось в прошлом. К своим пятидесяти годам беглая жена Митрофана Алтынова бросила заниматься самоедством. Бессмысленно это было и только прибавляло морщин. А Татьяна Дмитриевна с ужасом рассматривала в зеркале каждую новую складочку на своем лице. И до недавнего времени выдергивала у себя все седые волоски. Однако пришлось это занятие забросить: многовато их сделалось. Этак она со своими светло-русыми, почти рыжими волосами станет похожа на плешивую белку!

А тут ещё и Петя Эзопов нанёс ей удар – после того как они пятнадцать лет были вместе! И он, между прочим, постоянно восторгался её моложавостью. Но вот поди ж ты: её mignon ami^[6] взял да и вернулся к законной супруге Софье, золовке Татьяны Дмитриевны. И ладно бы она была моложе Татьяны, так нет: они обе находились в одних летах! И выходило, что Софья Эзопова, в девичестве – Алтынова, в свои пятьдесят оказалась более привлекательной в глазах Петра Филипповича, ценителя женской красоты.

Этой мысли Татьяна Дмитриевна вынести не могла. Потому-то, когда здесь, в Живогорске, к ней заявился тот человек со своим немыслимым предложением, она не выставила его за порог. А, главное, поверила ему, хотя уж точно не считала себя наивной дурочкой! Ха-ха, ну подумаешь: искуситель пообещал ей вечную молодость. Почему, спрашивается, она не должна была ему верить, если именно этого желала сильнее всего на свете? Тем более что взамен её визитёр только и хотел, что получить постоянный и беспрепятственный доступ в алтыновский склеп, что располагался на Духовском погосте. Правда, когда она спросила: «А что там, в этом склепе?» – её посетитель принялся мяться, прятать глаза и внятного ответа ей так и не дал. Сказал: он хочет произвести какие-то исторические изыскания. А Татьяну Дмитриевну так ослепили описанные ей перспективы омоложения, что она не стала дознаваться. Сразу же на предложенные условия согласилась.

Однако с посещением склепа всё оказалось не так просто. Ключ-то от него Татьяна без труда раздобыла: Лукьян Андреевич Сивцов сделал по её просьбе дубликат. И не поинтересовался даже, для чего ей это понадобилось. Но, когда она попробовала отпереть дверь погребальницы, ничего не вышло. Ключ легко проворачивался в замке, раздавался щелчок, но – дверь не открывалась! Уж Татьяна Дмитриевна и плечом её толкала, и даже ударяла в неё ногой – всё без толку.

Вот тут-то и стало до маменьки Ивана доходить: исполнить свою часть договора ей будет нелегко. Пожалуй, она и сама могла бы догадаться, что попасть в склеп Алтыновых кто угодно не сумеет. А иначе с какой радости её визитёру было так стараться: заключать с ней мефистофельскую сделку? Он мог бы просто взломать замок, и вся недолга.

И Татьяна Дмитриевна решила обратиться за советом к женщине, которая много лет являлась её конфиденткой и помощницей: к Агриппине Ивановне Федотовой. Увы, та укатила к тому времени в подмосковную усадьбу Медвежий Ручей: вызволять оттуда свою внучку Зинаиду. Но Татьяна отправила ей с нарочным подробнейшее письмо обо всём произошедшем. И попросила её дать подсказку: что предпринять, дабы открыть заклинившую дверь?

И Агриппина сразу прислала ей с тем же посыльным ответ. Прочитав который, Татьяна Дмитриевна ощутила такой страх, какого не чувствовала ни разу после того, как скончался её свёкор, Кузьма Петрович Алтынов. Только он способен был так воздействовать на Татьяну, что у неё цепенело тело и пресекалось дыхание.

Суть всего длинного письма, присланного Агриппиной, сводилась к трём вещам.

Во-первых, Агриппина Ивановна сразу же сообщила, что алтыновский склеп ни один посторонний человек не сможет ни отпереть, ни взломать. На дверь погребальницы наложил заклятие даже не купец-колдун Кузьма Алтынов, а ещё кто-то из его предков. Так что из живых людей открыть её сумеет исключительно тот, кого связывают с Алтыновыми кровные узы.

Что означала ремарка «из живых людей» – об этом Татьяна Дмитриевна думать не захотела. Только обозлилась страшно на своего недавнего посетителя. Он явно проведал, что войти в старый склеп может лишь кто-то из алтыновского семейства. Однако не уяснил: это должны быть Алтыновы по крови, а не по браку. Вот уж воистину: слышал звон, да не знает, где он!

Во-вторых же, Агриппина, прочитавшая описание внешности Татьяниного визитёра, написала категорично и твёрдо: «Тем пришлецом был какой-то там Ангел-псаломщик». И будто бы про этого Ангела корреспондентка Татьяны Дмитриевны много чего слышала. Главное же – прибыл он теперь в Живогорск неспроста: он готовит нашествие на город страшных оборотней-волкулаков.

А в-третьих, Агриппина Ивановна предупредила: Ангел-псаломщик непременно пожелает с ней, Татьяной Алтыновой, расправиться. Ведь она оказалась ему бесполезной: не исполнила возложенную на неё задачу. Да ещё и узнала о его намерениях. Так что единственная для Татьяны возможность уцелеть – бежать из города. А лучше всего – укрыться в бывшем охотничьем доме князей Гагариных, который ещё лет сорок назад выкупил для себя Кузьма Алтынов. Волкулаки боятся этого дома пуще огня и ни за что к нему приближаться не станут.

Агриппина не сочла нужным объяснить, почему уединённый домик в Духовом лесу так страшит оборотней. Но Татьяна, читая письмо, сделала для себя мысленную зарубку: дом принадлежал когда-то её кошмарному свёкру. И раз волкулаки так страшатся этого дома, то как же тогда их устрашит сам Кузьма Алтынов? А о том, что Иван, странно поумневший, спрятал его тело в подвале, шушукалась вся прислуга в доме на Губернской улице.

Так что, прежде чем отправиться в хорошо знакомый ей охотничий домик, Татьяна Дмитриевна кое-что предприняла. Она уже взяла тогда в услужение рекомендованного ей визитёром дворецкого: Владимира Алексеевича Полугарского. И, прежде чем вместе с ним покинуть алтыновский дом, Татьяна отправила его в этот самый подвал: велела отпереть стоявший там большой сундук и подождать, что случится дальше. Дворецкий её приказание исполнил. Но, когда полчаса спустя он возвратился к хозяйке, на бедолаге лица не было. И Татьяна Дмитриевна не стала у него выпытывать, что в подвале произошло. Поняла: её замысел удался.

А потом она потребовала только, чтобы дворецкий довёз её на алтыновском экипаже до поворота лесной дороги, что вела к охотничьему дому. И отпустила слугу на все четыре стороны. Даже экипаж разрешила забрать. Лишь взяла оттуда захваченную из города корзину с провизией. Татьяна знала, что не заблудится: отыщет лесной домик. Очень уж хорошо она его помнила. Ведь именно в нём двадцать лет назад был зачат их с Митрофаном единственный ребёнок: сын Иван. Ванятка – как дед Кузьма Петрович всегда его называл.

Обо всём этом Татьяна Алтынова и вспоминала теперь, сидя в уютном охотничьем доме, где она за минувшие двадцать лет не бывала ни разу. Но Митрофан позаботился: на всей мебели имелись чехлы, так что ей оставалось только их снять да ещё подмести немного пол. И дом сделался вполне пригодным для проживания. Оконные стёкла, правда, сделались за минувшие годы серыми и мутными. Но окна госпожа Алтынова трогать не стала, хоть у неё имелось в достатке воды, чтобы их помыть: прямо на кухне дома был обустроен колодец с водяным насосом. Сквозь мутное стекло никто не смог бы разглядеть, чем она занята теперь.

Татьяна же Дмитриевна разложила перед собой на кухонном столе дюжину серебряных столовых приборов, оставшихся ещё с того времени, когда они приезжали сюда вдвоём с Митрофаном. Как видно, не одних волкулаков пугали эти места. Люди захаживать в пустующий охотничий дом тоже не решались. Иначе серебро вряд ли оставалось бы в целости. Оно, правда, изрядно потемнело, однако в домике нашёлся и порошок для его чистки. Ею госпожа Алтынова и занималась – весьма усердно.

2

Иван Алтынов подумал: если бы Аглая Тихомирова увидела, как её дочка, облачившись в юбку-брюки, спускается сейчас из окна по пожарной лестнице, то упала бы в обморок. И эта мысль повеселила купеческого сына: он не очень-то верил в искренность обмороков красавицы-попадьи.

Но в данный момент это был у него единственный повод для веселья.

Они с Зиной слезали и вправду быстро: девушка, спускавшаяся следом за женихом, удивительно ловко переступала по перекладинам. И всё же Иван опасался: со своим бегством они могут опоздать. Да, пожарная лестница выводила в гостиничный сад, откуда через калитку можно было попасть на хозяйственный двор. Там, возле коновязи, купеческий сын и оставил Басурмана. И дорога туда выглядела свободной – в том смысле, что ни в саду, ни на хоздворе Иванушка волкулаков не видел. Но вот что творилось за забором...

Угол доходного дома скрывал от Ивана происходящее на Миллионной улице. Но звуки-то отлично были ему слышны: там угрожающе взрыкивали, издавали короткие тявканья, подвывали и поскуливали звери, которых явно становилось всё больше и больше. Купеческий сын решил: уже сейчас у гостиничного фасада их собралось не менее дюжины. И если они сумеют провести согласованную атаку на ворота, то и самые крепкие засовы могут не выдержать.

Да, он выпустил Горыныча, к лапке которого привязал записку одной из Зининых ленточек. И существовала надежда: если сюда прибудут пожарные, они смогут водой из брандспойтов хотя бы на время отогнать от здания инфернальных тварей. Но для этого голубиная почта должна была дойти до адресата. И сколько ещё времени ушло бы у Лукьяна Андреевича, чтобы организовать спасательную операцию!

А у них с Зиной не оставалось в запасе лишних часов, чтобы сидеть и ждать вызволения. Уже перевалило за десять утра, а на Духовской погост им следовало попасть не позднее половины третьего – всё там подготовить. Иначе и доктор Парнасов мог бы очутиться в ловушке, выполняя Иванушкино поручение. А ведь до этого Ивану и Зине требовалось ещё узнать, где находится охотничий дом, в котором прятался когда-то Викентий Добротин со своим приёмным сыном. Добраться туда. И осмотреть этот дом самым тщательным образом. Иванушка не сомневался: Зинин сон являл собой подсказку, пренебречь которой было недопустимо.

Иван Алтынов соскочил с пожарной лестницы на садовый газон и вытянул руки – как раз вовремя, чтобы поймать в объятия Зину, спрыгнувшую с последней ступеньки. «Вот теперь Аглая Сергеевна точно потеряла бы сознание!» – успел подумать купеческий сын, опуская девушку на землю. И тут со стороны коновязи до них донеслось протяжное и словно бы предостерегающее ржание.

– Басурман! – вскинулся Иванушка.

Он крепко сжал одной рукой ладонь своей невесты, а другой – выхватил из сумки, переброшенной через плечо, пистолет господина Полугарского с новым серебряным зарядом. И они с Зиной побежали, топча ухоженные клумбы, к той калитке, что выводила на хозяйственный двор.

Иван всё время крутил головой: проверял, не прорвались ли в гостиничный сад жуткие твари. А потому не заметил того, что углядела глазастая Зина.

– Ванечка, смотри! – Она приостановилась, указала свободной рукой куда-то вверх; в голосе её перемешались изумление и ужас.

Купеческий сын проследил взглядом, куда она указывает. И ощутил, как в груди у него начинает колоть, будто он сунул себе за пазуху ежа. Иванушка резко взмахнул у себя перед лицом рукой с пистолетом, словно рассчитывал: возникшую картину можно прогнать, как назойливую муху.

Но картина эта пропадать не пожелала.

Иван понял: он ошибся, предполагая, что волкулаки попробуют общими усилиями выбить гостиничные ворота. Впрочем, они, быть может, и пытались, да ничего у них не вышло. И они постановили действовать иначе. Или, скорее, кто-то другой за них постановил.

Хозяйственные постройки доходного дома отделял от соседней городской усадьбы ещё один забор. Пожалуй, аршина в три с половиной высотой. И к забору этому с противоположной стороны примыкала высокая житня с четырёхскатной крышей. Один её скат располагался так, что по нему, как по ледяному склону, можно было съехать на крышу гостиничной конюшни. А сейчас на этой псевдогорке, крытой дранкой, восседал в полном обмундировании исправник Огурцов. И белый форменный китель был на нём, и фуражка с кокардой, и револьверная кобура темнела на боку. Разве что – парадной шашки не хватало.

Елозя по крыше мясистым задом, Денис Иванович съезжал постепенно к её краю – явно планировал перебраться на гостиничный двор. Смотрел он прямо перед собой – опасался сорваться, должно быть. А возглас Зины заглушило, по счастью, ржание Басурмана, который беспрерывно бил копытами возле коновязи и мотал головой, пытаясь развязать поводья. Так что купеческого сына и его невесту исправник пока не замечал.

Для чего Огурцов предпринял свою вылазку – в этом у Ивана не возникло сомнений. Отодвинуть засовы на воротах, впустить волкулаков во внутренний двор и в сад – вот что глава уездной полиции собирался сделать. Цель? Да понятно какая: проникнуть через чёрный ход в гостиницу. Парадные-то двери наверняка были надёжно заперты. А в здании эти твари постарались бы погрызть как можно больше народу, создавая потенциальных оборотней-неофитов. Ведь предводитель волкулаков стремился пополнить свои ряды теми, кто в человечьем обличье мог принести ему пользу: людьми влиятельными и состоятельными. Такими, какие обычно и снимали апартаменты в алтыновском доходном доме. Ну а после перекуса вербовщики могли перекинуться обратно: вновь принять человеческий облик.

«И тогда, – мелькнуло у Иванушки в голове, – та эвакуация, насчёт которой я распорядился, пойдёт этим тварям лишь во благо. Пожарные вовек не разберутся, кого они выводят из здания: настоящих постояльцев или пришлых бандитов...»

Но сейчас не оставалось времени сокрушаться об этом. Иван вскинул пистолет господина Полугарского: исправник находился так близко, что достать его можно было даже из старинного дуэльного оружия. Однако через мгновение купеческий сын руку опустил. Он и сам себе не сумел бы ответить почему. Пожалел серебряный заряд? Не исключено, что и так. Но, скорее, просто осознал, что не сможет спустить курок. Стрелять в оголтелых волков и стрелять в человека – это было не одно и то же. Пусть человек этот и сделался пособником оборотней, да и сам в любой момент мог перекинуться в зверя.

Иван Алтынов сунул пистолет обратно в сумку, выпустил Зинину руку и, наклонившись, вывернул из земли терракотового цвета кирпич – раскурочил бордюр на ближайшей садовой клумбе.

– Ванечка, что?.. – одними губами спросила Зина.

Но купеческий сын быстро приложил палец к губам, а затем сделал замах, прицеливаясь.

В этот момент Басурман снова заржал и принялся взбрыкивать задними ногами: явно увидел, что незваный гость перебрался уже на крышу конюшни. И Огурцов – не в пример Ивану – раздумывать и колебаться не стал. Он должен был соскочить с конюшенной крыши наземь и угодить под копыта взбешённого гнедого жеребца наверняка не желал. Так что – отработанным движением он выхватил из кобуры свой «Смит и Вессон».

3

Эрик Рыжий не добежал до места, которое указал ему купец-колдун, всего ничего. Может, какую-нибудь сотню саженей. Он мчал по ельнику, слегка разбавленному желтеющими берёзами. И почти всю дорогу ощущал ароматы самые приятные и успокоительные: пахло еловой хвоей, опадающей листвой, грибами-моховиками. А потом в ноздри Рыжему ударила вдруг вонь, которую он за минувшие дни научился распознавать безошибочно: волчий дух, ненатурально смешанный с запахами человека.

И котофей сделал то, что повелел ему инстинкт: моментально, влёт, взобрался по стволу громадной ели, что росла возле тропы. А затем выбрал самую крепкую ветку из тех, что располагались ближе к верхушке, пристроился на ней и свесил башку вниз.

На полузаросшей тропе, по которой только что бежал он сам, Эрик увидел двух тварей: коричневатого окраса – такие ему ещё не встречались. Волкулаки, напряжённо переступая чересчур длинными лапами, шли по направлению к дереву, на котором затаился Рыжий. И если бы он вовремя не взобрался на верхотуру, то столкнулся бы с ними нос к носу. Точнее говоря – к двум носам. И оба волчьих носа были сейчас чуть задраны. Коричневые зверюги явно принюхивались.

Кот распластался на еловой лапе, затаил дыхание – хоть и осознавал, что проку от этого окажется мало. И всё же волкулаки почти миновали укрытие Рыжего, когда первый из них внезапно приостановился, запрокинул морду и посмотрел чуть ли не в глаза котофею.

У Эрика застучало в ушах от ударов собственного сердца, и встала дыбом шерсть. Он предполагал: там, где он сейчас находится, эти твари достать его не смогут. Не смогли бы, окажись они и людьми. Ветки возле еловой верхушки, куда взобрался Рыжий, просто подломились бы под ними. Но всё же кот ощерился, зашипел – просто не сумел совладать с собой. А волкулаки, теперь уже оба унюхавшие Эрика, издали что-то вроде короткого лая. И в звуках этих коту почудилось ехидство. А ещё – обе твари как будто бы проглотили слюну. После чего одновременно уселись под елью, обратив морды кверху. И Рыжий понял: он угодил в ещё одну котоловку.

Но – удивительное дело: здесь же, на этом разлапистом дереве, Эрик и сам кое-что унюхал. И тот запах, который он уловил, котофей не спутал бы ни с одним другим. От еловой коры смутно пахло его человеком: купеческим сыном Иваном Алтыновым. Как такое возможно – Рыжий понять не мог.

Он покрутился на высокой ветке так и этак. И даже разглядел в отдалении хорошую железную крышу одноэтажного дома: двускатную, с белёной печной трубой. Несомненно, именно туда, в этот дом, Эрику и надлежало попасть: отыскать там что-то. Но теперь сотня саженей, остававшаяся дотуда, – это было то же самое, что расстояние до загадочной страны под названием Египет. Где, если верить Ивану Алтынову, жили в древности самые большие почитатели котов и кошек.

Рыжий снова поглядел вниз. Коричневатые твари сидели на прежних местах: застыли в неподвижности, похожие на два еловых пня с бугристой, шишковатой корой.

4

Иванушка собирался метнуть кирпич Огурцову в лоб – не в полную силу: чтобы оглушить, а не убить. Однако это было до того, как в руке исправника возник револьвер. Нельзя было позволить Денису Ивановичу выстрелить. А при ударе в голову или просто при падении с крыши он мог нажать на курок непроизвольно. Так что купеческий сын пустил свой метательный снаряд по более низкой траектории. Но зато уж вложил в бросок всю свою немаленькую силушку.

Кирпич шарахнул господина Огурцова по запястью правой руки, в которой исправник сжимал «Смит и Вессон». Денис Иванович взвыл от боли, выпустил оружие и схватился за правую кисть – она вывернулась ниже рукава его кителя практически под прямым углом. А револьвер заскользил по конюшенной крыше, ухнул на землю, ткнулся в неё рукоятью, и – грянул выстрел.

Басурман снова заржал. Другие лошади, запертые в конюшне, присоединились к нему. Зина ахнула. А купеческий сын ощутил каменную тяжесть в желудке: решил, что пуля всё-таки угодила в ахалтекинца. Но – нет: гнедой жеребец очень бодро взмахнул головой, снова попытавшись сорвать уздечку с коновязи. Не похоже было, что он ранен.

– Бежим, скорее! – Иван снова сжал Зинину руку и повлёк девушку к калитке, что выводила к хозяйственным постройкам.

Но и на бегу он глаз не отводил от Огурцова, который сидел теперь на крыше, свесив ноги. И баюкал правую руку, словно младенца, прижимая к груди.

– Вы за это, господин Алтынов, ответите! – со слезой в голосе выговорил исправник, едва Иван и его невеста подбежали к передней стене конюшни. – Нападение на стража порядка вам с рук не сойдёт!..

– Вы лучше, сударь, своей рукой займитесь! – вместо Иванушки ответила ему Зина. – Волчьи укусы, как я посмотрю, на ней ещё не зажили?

Исправник, скрипнув зубами, одёрнул рукав на сломанном запястье. А купеческий сын подумал: «Повезло нам, что Огурцов не прошёл ещё весь цикл обращения! Иначе он взял бы, да и перекинулся в волка прямо здесь и сейчас!»

Но, раз уж этого не случилось, нужно было позаботиться о другом. Иванушка наклонился, подобрал с земли «Смит и Вессон». Конечно, заряды в полицейском револьвере были самые обычные, не серебряные. Но и такое оружие могло им пригодиться. И к тому же, разоружив потенциального волкулака, Иван сразу почувствовал себя спокойнее.

Но, когда он подбирал упавший револьвер, со стороны гостиничных ворот послышалась вдруг какая-то возня. Кто-то шебаршился за их створками. Купеческий сын повернул голову и от неожиданности едва не выронил полицейский «Смит и Вессон».

– Так вот куда угодила та пуля... – прошептал Иван Алтынов.

В самом низу правой воротной створки, в паре вершков от земли, зияло круглое отверстие диаметром с бильярдный шар. И в этой дыре зеленоватым огнём светился глаз: снаружи к пробоине прижался зверь тёмной масти. На Иванушку он смотрел оценивающе, с расчётливой злобой.

– Дурной глаз, не гляди на нас!.. – зашептала Зина: она, несомненно, тоже заметила наблюдателя.

На того, впрочем, слова ведьминой внучки не произвели впечатления: волчье око никуда не делось. А вот кое-кто другой на Зинины слова среагировал. Да ещё как!

– А-а-а! – заорал исправник, так и продолжавший восседать на крыше, а затем повторил свой истошный вопль – тоном выше: – А-а-а, прокляла меня, ведьма! Зрения лишила! Я ослеп, ничего не вижу! – И он прибавил несколько забористых непечатных выражений.

Иван и Зина одновременно посмотрели на Огурцова: тот перестал баюкать покалеченную кисть и левой рукой изо всех сил тёр себе глаза.

– Поостерегитесь, господин Огурцов! – Иван поднялся на ноги и сунул «Смит и Вессон» за брючный ремень. – Если бы не ваше увечье, я бы вам объяснил, какие слова стоит произносить в присутствии дам, а какие – нет.

– Я не проклинала его, Ванечка! – ошарашенно проговорила Зина. – Даже и не думала!

Но купеческий сын лишь качнул головой, показывая: это не имеет значения. И снова обратился к исправнику:

– Настоятельно рекомендую вам, сударь, сидеть на месте и не шевелиться. Иначе, неровен час, вы сверзитесь с крыши и в довершение ко всему ноги себе переломаете. Скоро здесь появятся люди, которые вам помогут. Хоть, может, и не стоило бы.

С тем Иванушка с Зиной от здания гостиницы и уехали: он – сидя в седле, она – пристроившись позади него, на крупе Басурмана. Ахалтекинец легко перемахнул через невысокую, аршина в полтора, ограду, что отделяла гостиничный сад от задних дворов Миллионной улицы. И беглецы поскакали к двухэтажному каменному строению, высокое заднее крыльцо которого они хорошо видели даже издали: к редакции газеты «Живогорский вестник».

Глава 18

«Кто их знает? пень иль волк?»

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

За время сидения в лесу Татьяна Алтынова приучилась ловить все звуки, доносившиеся снаружи. Так что перестук подкованных копыт она услышала сразу, хоть доносился он явно откуда-то из отдаления. И звучал глуховато: лесные тропинки – это была не городская мостовая.

Женщина отложила столовые приборы, которые и так уже зеркально сияли. Прислушалась. Лошадь шла поначалу резвой рысью, но ход её стал вдруг стремительно замедляться. А потом – копытный стук и вовсе смолк: или наездник натянул поводья, или животина сама встала.

Медленно Татьяна Дмитриевна потянулась к одному из отполированных столовых ножей, взяла его в руки, попробовала на ногте большого пальца лезвие – оно оказалось не особенно острым. И, делая всё это, она не переставала вслушиваться в звуки за окнами дома. Не зря, как оказалось.

До слуха женщины внезапно донёсся истошный кошачий вопль, перешедший в низкое, утробное гудение: ва-о-у-у-у-в-в! И тут же раздался громкий девичий возглас; но слов, которые выкрикнула неведомая девушка, Татьяна Дмитриевна разобрать не сумела.

Пару мгновений спустя вновь послышался топот копыт – более громкий и частый, чем был до этого. Кто-то явно рванул с места в карьер. А затем до ушей Татьяны Дмитриевны долетел шум иного рода: где-то поблизости в унисон завыли два зверя. И вряд ли это могли быть одичавшие собаки.

2

Когда за час до этого Иван и Зина подъехали к зданию, где находились и редакция уездной газеты, и городской архив, то обнаружили: на дверях обеих контор красуются замки. Двери выходили на высокое крыльцо, обращённое к задним дворам. И на него купеческий сын и его невеста взобрались верхом на Басурмане – решили не спешиваться: уж больно нехорошие звуки раздавались с Миллионной. Это был отнюдь не дрожек отдалённый стук, как у Пушкина в «Онегине». С улицы доносилось угрожающее ворчание, короткие звуки звериной грызни, цоканье когтей по брусчатке. Ясно было: волкулаки облюбовали не одну только площадь перед алтыновским доходным домом. И купеческий сын понадеялся лишь, что обыватели не рискнут сегодня высовываться на улицу – если догадаются выглянуть в окно.

Иван пустил Басурмана вверх по ступеням крыльца не потому, что планировал стучать в закрытые двери. Все сотрудники здешних учреждений явно разбежались по домам: никто не стал бы запирать оставшихся внутри коллег. Однако ещё издали Иванушка и Зина разглядели, что к одному из дверных косяков пришпилен кнопкой большой белый конверт. И когда они подъехали поближе, то смогли прочесть и чернильную надпись на нём, сделанную большими печатными буквами: Г-ну Алтынову в собственные руки.

– Свистунов, наверное, оставил мне записку, – предположил Иван. – А сам проявил здравомыслие: поспешил домой.

И записка внутри действительно обнаружилась. Но не только она одна: исписанный листок бумаги был канцелярской булавкой прикреплён к плотному пергаменту с изображённой на нём картой.

Глубокоуважаемый Иван Митрофанович! – писал корреспондент «Живогорского вестника». – Обстоятельства вынуждают меня и моих сотоварищей срочно покинуть это здание. И Вам, сударь, я настоятельно рекомендую не задерживаться подле него надолго.

Но Ваше поручение относительно поиска потомков князя Михаила Гагарина я исполнил. И мне даже не пришлось ради этого глотать архивную пыль! Видите ли, я уже проводил кое-какие изыскания, когда готовил для «Живогорского вестника» материал о Старом селе. Тогда же мне в руки попала карта, которую я прилагаю к своему письму. Как Вы можете видеть, на ней изображена вотчина князей Гагариных в нашем уезде. И на ней выделен участок, приобретённый когда-то в собственность вашим дедом, Кузьмой Петровичем Алтыновым: часть леса вместе с охотничьим домом. Эта покупка меня чрезвычайно заинтересовала, и я обратился за уточнением к нотариусу Вашего семейства – господину Мальцеву. И вот, вообразите себе, он мне сообщил, что сам является одним из отпрысков гагаринского рода: его бабка по материнской линии была урождённая княжна Гагарина. Причём оказалось, что сия дама когда-то и посоветовала Вашему деду вложить средства в приобретение того участка Духова леса.

Надеюсь, сведения эти Вам пригодятся.

С наилучшими пожеланиями —

преданный Вам Илья Свистунов.

Иван прочёл записку один раз – про себя, а потом повторно – вслух, для Зины. После чего передал ей и карту, отцепив от неё булавку с запиской.

– Вот же он – тот охотничий дом! – Девушка явно обрадовалась.

– Да, – сказал Иван, забирая у неё пергамент. – Теперь мы без труда отыщем дорогу туда.

Сам он, однако, радости по этому поводу не ощутил. И не только потому, что старый друг семьи и доверенный человек его батюшки, Николай Степанович Мальцев, оказался основным кандидатом на главенство в ордене волкулаков. Не нравилось купеческому сыну, как всё гладко сложилось у них с получением этой карты: он ещё и спросить Свистунова ни о чём не успел, а тот уже всё предвосхитил.

Впрочем, хоть раз-то удача могла им улыбнуться, разве нет?

– Едем в Духов лес! – проговорил он, разворачивая Басурмана – направляя его по ступеням крыльца вниз.

И, не выезжая на улицу, задними дворами они выбрались из города – поскакали к лесной опушке.

3

В то самое время, когда Иван и Зина, сверяясь с картой, искали дорогу к охотничьему дому, Эрик Рыжий с тревогой наблюдал за двумя стражами, что сидели под старой елью. Нет, звери диковинной коричневой масти не пытались, к примеру, царапать древесный ствол или ударяться об него, чтобы раскачать его и сбросить кота вниз – да и вряд ли это им удалось бы. Казалось, они вообще забыли про котофея. Неподвижные, словно две уродливые статуи, они застыли внизу. Только уши их временами подёргивались: твари явно не пропускали ни одного звука, разносившегося по лесу. И эта их подстерегающая неподвижность была Рыжему знакома и понятна: он сам в точности так же замирал возле мышиных нор, когда вёл охоту.

Но коричневые чудища охотились не на него, купеческого кота Эрика. Они явно поджидали другую добычу.

Кот и сам бдительно прислушивался к лесным шорохам, потрескиваниям и шелесту. Птичьих голосов по лесу почти не разносилось: начиналась осень. И ничто не создавало Рыжему помех: он распознавал все слышимые ему звуки. Вот – с громким сопением втягивали в себя воздух твари, засевшие под деревом. Вот – прошелестело травой какое-то вёрткое существо; змея, скорее всего. Вот – послышался мышиный писк. А вот – раздалось недовольное беличье цоканье.

Но затем Эрик уловил в отдалении звуки совершенно иного рода: не лесные. По тропе глухо ударяли лошадиные копыта: кто-то скакал по лесу верхом. И звуки эти постепенно становились громче: всадник приближался.

Котофей снова поглядел вниз. Два волкулака сидели по-прежнему неподвижно – их будто морозом сковало. Но вот звуки их дыхания сделались частыми, напряжёнными. А из приоткрытых пастей на землю начала капать слюна. И ещё – коту показалось: мышцы под коричневыми волчьими шкурами мелко подрагивают. Не могло быть сомнений: твари только и ждут момента, чтобы сорваться с места и кинуться на добычу. Просто подпускают её поближе.

Однако неведомый ездок пока что не спешил приближаться к ним. Рыжий услышал, как топот копыт постепенно замедляется. А затем животина, которую люди именуют порой «волчья сыть», и вовсе прекратила движение. По мнению кота, ей оставалось до дерева, на котором он укрывался, всего саженей двадцать. И Рыжий бросил смотреть вниз: вперил взгляд в просвет между высоченными ёлками. Попытался рассмотреть: что там, за ними?

4

Басурман застыл, как солдат в почётном карауле, прямо посреди тропы, которая должна была привести их к охотничьему дому. А ведь Иван поводьев не натягивал, и никаких препятствий впереди не вырисовывалось. Лишь саженях в двадцати виднелись возле тропы два больших бугристых пня. Но они проехать Басурману ничуть не помешали бы.

У Иванушки не было при себе ни плети, ни стека: не стал бы он с их помощью понукать своего ахалтекинца! Так что купеческий сын просто похлопал гнедого жеребца по шее:

– Ты что застыл, Басурман? Время дорого! Вперёд!

Но аргамак не стронулся с места. Только нервно передёрнул ушами.

– Может, волкулаки тут поблизости бродят? – подала голос Зина, нервно вертевшаяся позади Иванушки. – И Басурман их учуял?

Купеческий сын быстро огляделся по сторонам. Воздух в начале осени был изумительно прозрачным, и почти лишённый подлеска ельник отлично просматривался далеко вперёд. Созданий в волчьих шкурах Иван нигде не видел. Хотя само это место показалось ему знакомым. Он подумал: не здесь ли он прятался на дереве, где его обнаружила гадюка семибатюшная? Но те два пня его смущали. Он не припоминал, чтобы лицезрел такие неподалёку от своего укрытия.

И тут лес огласился вдруг воплем, какой Иванушка слышал прежде множество раз: кошачьим «ва-о-у-у-у-в-в!» Купеческий сын знал только одного кота, способного издавать свой боевой клич столь угрожающе – и на такой низкой, вибрирующей ноте в конце. А Зина уже выбросила руку из-за спины Ивана – указала вперёд: на старую высоченную ель, возле которой и коричневели два пня.

– Ванечка, гляди! – воскликнула девушка потрясённо и радостно. – Там Рыжий!..

Купеческий сын и сам уже заметил огненный, с белыми вкраплениями, кошачий абрис на дереве. Однако на своего котофея он глянул мимолётно. Взгляд его притянуло то, что (кого!) он принял, обсмотревшись, за два корявых еловых пенька. От оглушительного мява, который издал Эрик Рыжий, мнимые пни внезапно дёрнулись и – синхронно запрокинули острые морды.

«Вот почему остановился Басурман!..» – промелькнуло у Иванушки в голове. И он тут же стал разворачивать аргамака.

5

Рыжий понял, что орал не зря: при звуках его вопля коричневые звери выдали себя. И его, Эрика, люди – Иван и Зина – заметили жутких охотников. Коту было видно, как Иван потянул поводья и направил Басурмана вбок от полузаросшей тропы. Пустил жеребца галопом в сторону, противоположную той, где находилась ель с двумя волкулаками под ней. Под копытами скакуна не было теперь никакой дороги, только мох и привядшая трава. Однако это не помешало гнедому рвануть во весь опор; он будто и не ощущал двойной ноши у себя на спине.

А в следующий миг сорвались с места и обе коричневые твари: устремились за добычей, ускользавшей от них. Эрику показалось: на бегу эти подлюги отрываются от земли, чуть ли не летят над ней. Кот понятия не имел, сумеет ли конь Ивана Алтынова мчать быстрее, чем они. И разглядеть, что происходит по другую сторону тропы, Эрик тоже не мог: Басурман скрылся из глаз чуть ли не моментально, а затем и коричневые твари исчезли из поля зрения кота.

От досады Рыжий ещё пару раз громко мяукнул, а затем начал медленно, осторожно спускаться, перебираясь с одной еловой лапы на другую. То и дело он замирал: пытался уловить звуки, доносившиеся из отдаления. И – да: он слышал глухой топот конских копыт, ударявших по моховой подстилке. Но не мог понять, с какой именно стороны он доносится. Коту представлялось: Басурман ускакал не в том направлении, откуда сейчас доносился перестук его галопа. И в недоумении Эрик то и дело крутил башкой: надеялся, что хоть глаза помогут ему разрешить загадку, с которой не справлялись уши. Однако и от этого проку не было: ни гнедого жеребца, уносившего Ивана и Зину, ни коричневых тварей, что преследовали их, котофей не видел.

Эрик бросил взгляд туда, где находился дом, в который его направил купец-колдун. Но – тоже ничего разглядеть не сумел. Заметил только: вдали, за деревьями, мелькает что-то, напоминающее солнечный зайчик. В детстве Иванушка Алтынов любил так забавляться с зеркальцем, ловя им лучи солнца. Но неясно было: кто развлекается сейчас подобным образом в лесном домике?

Между тем топот копыт становился громче: Басурман и его наездники явно приближались. Но, опять же – не с той стороны, куда они уехали, а с противоположной. Эрик навострил уши, изо всех сил вслушиваясь: не выдадут ли своего приближения и коричневые твари? Но они, похоже, вели преследование молча.

Кот перебрался ещё на две ветки ниже, так что до земли оставалось расстояние примерно в два человеческих роста. И тут до слуха его донеслось конское ржание: Басурман подал голос. Развеял все сомнения: он мчался по лесу, находясь с того же бока от полузаросшей тропы, что и сам Эрик.

А затем котофей увидел и самого гнедого жеребца. Тот летел вихрем – с Иваном и Зиной на спине. Между ним и коричневыми бестиями, что вприпрыжку неслись следом, расстояние было саженей в пять. Только Эрик не мог понять: сокращается оно или увеличивается?

Иван же Алтынов глядел вперёд – как раз на Рыжего. И вёл он коня прямиком к ели, на которой притулился котофей.

6

Когда Басурман давеча остановился, и на высоченном дереве Иван разглядел своего кота, то едва поверил собственным глазам. Рыжий нашёл себе укрытие чуть ли не на той же ветке, на какой позавчера восседал он сам.

Решение, что делать дальше, купеческий сын принял не думая, по некоему наитию. Он развернул аргамака и поскакал не к дереву, на котором сидел Эрик, только что сумевший предупредить их с Зиной о волчьей засаде. Иванушка выбрал направление, которое находилось примерно под прямым углом к тропе, что вела к охотничьему дому. Рассчитывал, что волкулаки ринутся следом. И не ошибся.

И вот теперь, совершив по лесу круг, Иван Алтынов направлял Басурмана к змеиной ели – молясь, чтобы никакая новая гадюка не объявилась на дереве и не куснула Рыжего. Как и рассчитывал купеческий сын, оборотням с их неровной побежкой оказалось не под силу быстро нагнать аргамака. Иван выиграл немного времени и, главное, сбил преследователей с толку.

– Рыжий! – заорал он так, что у самого зазвенело в ушах, и придержал Басурмана прямо под елью. – Прыгай!..

Котофей долю секунды примеривался, а потом, крутанув пушистым хвостом, соскочил вниз с не очень-то низкой ветки. На миг Иванушке показалось: Эрик промахнулся в своём прыжке. И сейчас свалится Басурману под ноги. Однако Рыжий приземлился точнехонько на шею аргамака, по направлению движения: головой – вперёд, хвостом – к хозяину. И вцепился всеми четырьмя лапами в гриву Басурмана.

Гнедой жеребец всхрапнул: как видно, Эрик поцарапал его своими коготками. Но Иван тут же отпустил поводья, и аргамак снова понёсся вскачь – пробежав по тому самому месту, где недавно лежал дворецкий-волкулак, убитый змеиным замком.

Купеческий сын бросил короткий, экономный взгляд через плечо. Коричневые твари их нагоняли, хоть на месте гибели своего собрата, как и надеялся Иван, приостановились на секундочку. То ли учуяли исходивший от земли запах, то ли уловили какие-то флюиды. Но теперь морды их обоих были так близко, что сын купца первой гильдии сумел разглядеть поразительные, совершенно человеческие глаза этих существ: с серо-голубой радужкой, с хорошо различимой склерой. Как видно, ликантропия не меняла органы зрения оборотней. И сейчас во взгляде этих двоих читался яростный, злобный, по-человечески неистовый азарт: жажда убивать. А у Иванушки имелся всего один серебряный заряд в пистолете. Да и не рискнул бы он стрелять на полном скаку. Почти наверняка промазал бы.

– Шибче, Басурман, шибче! – закричала Зина.

Она тоже посмотрела назад – увидела настигавших их преследователей.

Но гнедому жеребцу и не требовались понукания: он летел так, что грива его трепыхалась, будто чёрный парус Тесея. А пушистый хвост Рыжего напоминал язык пламени на ветру.

Между тем деревья начали редеть: тропа выводила к небольшой поляне в лесу, где должен был находиться дом, купленный когда-то Кузьмой Алтыновым. И точно: из-за деревьев виднелись уже бревенчатые стены одноэтажного строения, тёмные от времени, и новая железная крыша с белой печной трубой.

А рядом с домом, возле крыльца, стояла женщина, при виде которой Иван изумился куда больше, чем тогда, когда узрел Эрика посреди Духова леса. Татьяна Дмитриевна Алтынова – она была тут, собственной персоной. И в руках держала зеркально блестевший серебряный ножик из столового прибора: скруглённым кончиком вверх.

Если бы не обстоятельства, Иванушка рассмеялся бы – настолько неубедительным выглядело это оружие. Однако маменьке его не пришлось пускать в ход столовое серебро.

И сам Иван, и Эрик – они оба одновременно оглянулись через правое плечо. Как раз вовремя, чтобы увидеть поразительный манёвр, совершённый оборотнями. Вот только что – коричневые ракалии мчались, выбрасывая вбок чересчур длинные лапы, и были уже в паре аршин от Басурмана. Однако возле невысокой дощатой ограды охотничьего дома им будто отдали какую-то безмолвную команду. Правый волк произвёл резкий разворот вправо, левый – влево. И они, обежав ограду по широкой дуге, замедлили бег лишь на дальних от дома краях лесной опушки.

А Басурман повторил прыжок, совершённый им недавно возле доходного дома: не сбавляя хода, перемахнул через деревянный забор. Татьяна Дмитриевна ахнула и подалась к крыльцу: испугалась, как видно, что аргамак собьёт её с ног. Но Иванушка уже натягивал поводья, останавливая гнедого жеребца.

Глава 19

Нашёл!

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Иван увидел, как его маменька опустила серебряный нож, а затем услышал, как она пробормотала себе под нос: «Агриппина не ошиблась: эти сюда не полезут...» А Басурман около самого крыльца загарцевал на месте: слишком разгорячился, чтобы замереть без движения сразу. И купеческий сын бросил уздечку, а затем сгрёб в охапку Рыжего, который тоже никак не мог прийти в себя: продолжал цепляться когтями за конскую гриву. Так что она поволоклась за его лапами, когда Иван прижал котофея к себе. Лишь пару секунд спустя Эрик расслабился – втянул коготки; но чёрные пряди конского волоса ещё какое-то время стояли дыбом.

– Молодец, малыш! Ты просто золото! – Иван принялся почесывать кота за ушами и под подбородком – как тот любил. – Но как же тебя угораздило забрести в лес?

– И что с тобой происходило в эти два дня? – спросила из-за спины Иванушки Зина.

Эрик вытянул шею – явно попытался посмотреть на девушку. А потом мяукнул так протяжно и хрипло, словно говорил: «Если бы я рассказал вам всё, вы, люди, умом тронулись бы!..» После чего вывернулся из рук хозяина и соскочил наземь.

– Рыжий, ты куда собрался? – испугалась Зина.

Но котофей уже метнулся к той части изгороди, что была обращена к одной из двух опушек, на которых укрылись волкулаки. Приподнявшись на задние лапы и упершись передними в забор, Эрик припал к щели между досками – с полминуты оглядывал всё снаружи. А потом перебежал на другую половину маленькой усадьбы, примыкавшей к охотничьему дому. И там пробыл уже чуть дольше: смотрел, нервно отмахивая пушистым хвостом, туда, где затаился под деревьями второй коричневый волкулак.

Но непосредственной опасности от этих тварей пока что не исходило. И котофей, удостоверившись в этом, развернулся и устало потрусил к Ивану и его невесте, которые успели спешиться. Татьяна Дмитриевна уже снова сошла с крыльца – шагнула навстречу гостям. Но кот на неё даже не посмотрел – запрыгнул на руки к Зине, наклонившейся к нему.

– Здравствуйте, маменька! – проговорил Иван, придерживая под уздцы своего аргамака. – Вот уж кого не ожидал здесь повстречать! Мы уж думали: вы отправились в Москву. Или, к примеру, в Париж. А вы, оказывается, обосновались в двух шагах от Живогорска.

– Понимаю твой сарказм, дорогой сын. – Татьяна Дмитриевна вздохнула; и, как показалось Иванушке – непритворно. – Проходите все в дом! Нам есть что обсудить.

2

Павел Антонович Парнасов никак не ожидал, что его поход в близлежащую аптеку затянется чуть ли не на два часа. Доктор вышел из дому в начале одиннадцатого утра – вскоре после того, как сынок Стеши-кухарки, Парамоша, углядел во дворе хозяйского белого турмана Горыныча. Тот сидел на приполке голубятни, так что мальчик, подставив лесенку, очень быстро к птице подобрался. И обнаружил привязанную к птичьей лапе записку, адресованную Лукьяну Андреевичу Сивцову.

Всё это Парнасову рассказал сам алтыновский старший приказчик. И показал эпистолу, в которой имелся пассаж, касавшийся самого доктора: просьба захватить побольше нитрата серебра, когда Павел Антонович отправится выполнять поручение господина Алтынова. А порошка ляписа у Парнасова нашёлся всего один пузырёк, потому доктор и решил для пополнения его запаса наведаться в аптеку.

Ближайшая к алтыновскому дому располагалась всего в полутора кварталах: в Пряничном переулке, что пересекался с Губернской улицей. Место было прекрасно знакомо доктору: когда-то он много лет прожил в Живогорске. И, когда Лукьян Андреевич предложил выделить Парнасову провожатого – садовника Алексея, – доктор отказался. Да, письмо, присланное голубиной почтой, встревожило Павла Антоновича. Однако здесь, на окраине уездного города, царили тишина и покой. Лишь лёгкий ветерок гонял по дощатым тротуарам опадающие листья. Глупо было брать сопровождающего, собираясь пройти по пустынной улице какую-то сотню саженей.

Да и в самом деле: до одноэтажного кирпичного дома, где аптека располагалась, Парнасов дошёл быстро и без всяких препон.

Над дверью прозвенел колокольчик, когда доктор вошёл внутрь. Перед стеклянным прилавком, источавшим запах камфары, валерьяны и йода, уже стоял один покупатель: облачённый в чёрную пиджачную пару молодой человек лет двадцати пяти, русоволосый, сухопарый. На звон колокольчика он обернулся, и Парнасов прочёл в его карих глазах нечто, смахивавшее на узнавание. Хотя сам доктор был уверен, что никогда этого господина не встречал. Павел Антонович слегка склонил голову в поклоне, и молодой человек поклонился в ответ.

Тут из подсобки появился аптекарь, державший в руках небольшую бутыль с притёртой пробкой, внутри которой виднелись овальные бело-матовые гранулы.

– Вот, господин Свистунов, – проговорил он, протягивая стеклянный сосуд посетителю. – Каустическая сода, как вы и просили. Но будьте крайне осторожны, когда станете выводить ею пятна!

Аптекарь передал бутыль с опасным содержимым молодому покупателю, получил с него плату, а затем перевёл взгляд на Парнасова:

– Слушаю вас, сударь! Вам угодно что-то приобрести?

– Мне нужен порошок ляписа – нитрат серебра. Сколько у вас найдётся в наличии?

При этом вопросе в лице аптекаря что-то дрогнуло: как будто судорога пробежала по нему. А вот господин Свистунов, повернувшись к доктору, поглядел на него цепко, с неприкрытым интересом.

– Ляпис весь распродан, – сказал аптекарь, глядя в сторону Парнасова, но поверх головы. – А пополнить запас удастся не раньше следующей недели.

Свистунов, зажавший под мышкой бутыль с едким натром, не торопился уходить. И доктору показалось: молодой человек хочет о чём-то его спросить. Однако говорить продолжил аптекарь:

– Покорно прошу меня извинить, но я прямо сейчас должен аптеку закрыть. Я, видите ли, работаю здесь на подмене, и у меня есть в городе иные обязанности.

– А где же прежний провизор? – поинтересовался Парнасов. – Я когда-то был с ним знаком. Он решил уйти на покой в силу возраста? Или с ним приключилось что-то?..

– Ему сейчас нездоровится. – Произнося это, аптекарь на подмене вышел из-за прилавка, двинулся к выходу – явно намекая посетителям, что тем пора отправляться восвояси. – Но, надеюсь, его здоровье скоро поправится.

И он только что не вытолкнул самого Парнасова и господина Свистунова за порог. Лишь колокольчик отрывисто звякнул за их спинами да лязгнул ключ, поворачиваемый в дверном замке.

– Нездоровится ему, как же... – Свистунов криво усмехнулся. – Сейчас, похоже, половине города так нездоровится.

Теперь уже Парнасов поглядел на молодого человека с интересом:

– Он солгал, по-вашему?

– Не во всём. – Свистунов качнул головой. – Он и вправду не работает здесь постоянно. Его зовут Аристарх Савельевич Лосев, и он – санитар в живогорских сумасшедших палатах.

– Вот как... – протянул Парнасов, тотчас вспомнив про своего теперешнего пациента, Валерьяна Эзопова, который совсем недавно обретался в здешнем доме скорби.

– И разрешите отрекомендоваться, – продолжил молодой человек. – Свистунов Илья Юрьевич, корреспондент газеты «Живогорский вестник».

– Доктор Парнасов. – Павел Антонович пожал руку новому знакомому.

– Мне известно, кто вы, – кивнул тот. – Я сразу вас узнал, хоть и не видел много лет. Не удивляйтесь: я – племянник Петра Филипповича Эзопова. Сын его сестры. И в детстве я бывал в доме Алтыновых. Там вас и видел. Рад, что вы решили вернуться в Живогорск! О вас говорили всегда как о хорошем докторе. И, раз вам понадобился нитрат серебра, вы наверняка догадались, какой недуг у нас тут свирепствует.

Парнасов хотел сказать, что запастись порошком ляписа ему велел Иван Алтынов. Но вместо этого спросил:

– А для чего, если не секрет, вы купили каустическую соду?

Разговаривая, они на пару шагов отошли от входа в аптеку. Так что стояли теперь возле подворотни, что вела из Пряничного переулка в аптекарский двор: не глухой – имевший ещё один выход к близлежащим хозяйственным постройкам. И, прежде чем газетчик успел ответить, в этот двор с противоположного конца въехала запряжённая парой битюгов телега, на которой установлена была огромная водовозная бочка.

– Мне казалось, – произнёс при виде неё Парнасов, непроизвольно понижая голос, – тут неподалёку, на Губернской, есть колодец. И в прежние времена водовозы сюда не приезжали.

– Да они и сейчас не приезжают. – Свистунов не только перешёл на шёпот, но ещё и потянул доктора за рукав серого сюртука-визитки – так, чтобы того нельзя было увидеть со двора через арку подворотни. – А вот в четырёх кварталах отсюда, в самом начале Миллионной улицы, колодец на прошлой неделе внезапно пересох. И в тамошние дома стали доставлять воду именно в этой бочке. Я своими глазами её там видел. Но сюда-то она с какой стати завернула? Ба, а возчика-то я знаю! И он, как видно, тоже работает на подмене: это городовой по фамилии Журов.

3

При охотничьем доме имелась обширная конюшня – на восемь стойл. Как видно, князь Гагарин когда-то приглашал сюда гостей – позабавиться звериной травлей. Когда Иван открыл двери этого приземистого помещения с узкими оконцами под потолком, воздух внутри оказался застоявшимся, спёртым. Но зато на конюшне нашлось несколько лошадиных попон – старых, но не настолько, чтобы они успели истлеть. Вероятно, и Кузьма Алтынов прежде наезжал сюда верхом.

Одной из попон купеческий сын и накрыл взмыленного Басурмана – до того как идти разговаривать с маменькой. По-хорошему, следовало бы сперва расседлать ахалтекинца, но слишком уж мало времени у них оставалось в запасе. Так что Иванушка просто ослабил на жеребце подпругу, а потом принёс на конюшню полное ведро свежей воды, чтобы напоить гнедого: прямо в доме имелся колодец. И трава на приусадебном участке произрастала в таком изобилии, что Басурману было где немного попастись.

Однако Иван вышел из дома не только для того, чтобы позаботиться об аргамаке. Купеческий сын хотел проветрить голову: немного прийти в себя после всего, о чём он услышал сейчас от маменьки. И, главное, ему нужно было решить, что делать дальше.

Он взглянул на свои карманные часы: уже перевалило за полдень. И как, спрашивается, было добраться к половине третьего до Духовского погоста, если с двух сторон от охотничьего дома их караулили волкулаки?

Если бы Ивану удалось как следует разглядеть хотя бы одного из двух жутких охотников, что расположились по разным концам лесной поляны! Тогда он мог бы убить бестию серебряной пулей. Или хотя бы ранить. А потом, перезарядив пистолет Николая Павловича Полугарского, вскочить в седло и скакать через лес – с расчётом использовать новый заряд, если преследование возобновится.

Но нет: волкулаки простаками себя не показали. Оба сидели в густой тени деревьев – Иван и не догадался бы, что они там, если бы не видел, как они туда бежали. Оставалось только гадать, что именно обратило их в бегство? Заклятие, наложенное когда-то на охотничий дом купцом-колдуном Кузьмой Алтыновым? Или сохранившиеся здесь отпечатки страданий тех волков, которых безжалостно истребляли Ангел-псаломщик и его сообщница?

Впрочем, это вряд ли имело значение. Другое было важно: сейчас прицелиться в волкулаков не представлялось возможным. А палить в белый свет как в копейку, расходуя понапрасну серебряные пули, купеческий сын позволить себе не мог. Особенно в свете того, о чём им только что поведала его маменька Татьяна Дмитриевна. Вот уж не думал купеческий сын, что это благодаря ей Агриппина Федотова догадалась о грозящем Живогорску нашествии оборотней! Главное же – можно было не сомневаться: тварей этих в уездном городе будет становиться всё больше с каждым днём. И неясно было: существует ли возможность обратить этот процесс вспять?

Имелось и ещё кое-что, не дававшее Ивану покоя. Он видел: погрызенная рука исправника Огурцова до сих пор не зажила. Стало быть, процесс его превращения в волкулака пока что не завершился. Он выступал всего лишь помощником этих ракалий. Не зажили раны и у Валерьяна Эзопова, хотя его погрызли ещё в ночь с субботы на воскресенье. И откуда же тогда, позвольте узнать, в городе взялось столько действующих волкулаков? Когда горожане успели в них обратиться? Или – имелся иной способ их обращения помимо укусов: более быстрый?

Но, по крайней мере, два очень важных момента для Ивана прояснились. Во-первых, маменька призналась, что это она поручила Владимиру Полугарскому выпустить из подвала купца-колдуна Кузьму Петровича. А во-вторых, она сообщила, кто именно рекомендовал ей дворецкого-волкулака, о гибели которого Иван решил ей пока не говорить.

– Это был Барышников Константин Аркадьевич, – заявила Татьяна Дмитриевна.

Услышав это, Иванушка чуть зубами не заскрипел от досады на самого себя. Подсказку давала уже та история, которую Барышников рассказывал всем в Живогорске: о поисках пропавшей сестры! Ведь сообщница Ангела-псаломщика всем представлялась когда-то именно его сестрой! Хотя у купеческого сына до сих пор не укладывалось в голове: как этот Барышников ухитрился прожить столько лет, не состарившись? Продолжил использовать для омоложения волчьи витальные флюиды? Или – придумал, как восстанавливать свою молодость за счёт волкулаков? Может, потому они и требовались ему в таком количестве?

А ещё – оставался вопрос, ответа на который Татьяна Дмитриевна не знала: для чего Барышникову понадобился доступ в алтыновский склеп?

– Ну, это-то я сегодня узнаю, вероятно, – пробормотал купеческий сын. – Если только сумею добраться до Духовского погоста.

И сейчас, стоя во дворе, он снова вытащил карманные часы, взглянул на циферблат и помрачнел: время приближалось к часу дня. Не позднее чем через полтора часа Иван должен был попасть к фамильному склепу Алтыновых. А никакого плана, как это сделать, у него в голове так и не сложилось.

Тут вдруг из дома донёсся громкий мяв Эрика, а следом – обеспокоенный Зинин возглас. И купеческий сын, защёлкнув крышку на часах, сунул их в карман сюртука, а затем поспешил к крыльцу.

4

– Да что за чертовщина здесь происходит? – пробормотал Парнасов.

То, что санитар из лечебницы для душевнобольных взялся подменять заболевшего аптекаря – это ещё можно было так-сяк объяснить. Но городовой, который заделался водовозом!.. Форменной одежды на нём, правда, не было: он облачился в какой-то грязно-бурый армяк, а на глаза надвинул потёртый картуз. Но вряд ли Свистунов мог обознаться. А устраивать такой маскарад – это уже само по себе было не к добру. Не зря, похоже, Иван Алтынов написал Сивцову, чтобы тот не обращался в полицию!

– Вы ведь знаете, что такое ликантропия, правда, Павел Антонович? – вопросом на вопрос ответил Свистунов.

Газетчик так и впился взглядом в переодетого городового, к которому от двери чёрного хода аптеки уже спешил Аристарх Лосев. В руках он тащил два больших жестяных ведра, доверху наполненных. И при каждом шаге санитара на землю выплескивалось по нескольку капель воды.

Конечно, про ликантропию доктор Парнасов слышал, хоть никогда прежде и не считал её реальным недугом. Однако сейчас его внезапно посетила мысль, которой он сам удивился.

– Если ваш уездный город, – сказал он, – и вправду поразила ликантропия в виде эпидемической болезни, то сейчас, возможно, мы видим один из путей её распространения. Около двадцати лет назад итальянский медик по фамилии Пачини открыл чрезвычайно вредоносную бактерию: холерный вибрион. И он размножается именно в воде! Может, и пресловутая ликантропия способна переноситься бактериями схожего рода?

Доктор попытался издать смешок, но у него это плохо вышло. А про себя он добавил: «Может, эта же бактерия способна размножаться и в слюне ликантропов». Он вспомнил ужасающие, хоть и бескровные, укусы на ноге своего пациента Валерьяна Эзопова. И содрогнулся при мысли, что они могли означать.

А вот Илья Свистунов лишь кивнул – с внешне невозмутимым видом.

– Я так и предполагал, – сказал он. – Но я хотел удостовериться. Потому-то каустическая сода мне и понадобилась – чтобы обеззаразить в её растворе вот это.

Он поставил на мостовую банку с едким натром и вытащил из кармана пиджака пакет из коричневой манильской бумаги. Осторожно, чтобы не касаться содержимого, он раскрыл его и поднёс Парнасову так, чтобы доктор мог заглянуть внутрь.

В пакете лежали две узкие тряпки: перепачканные в земле и в крови. Но и под загрязнением всё ещё можно было разглядеть остатки вышивки, сделанной золотой нитью.

– Я подобрал это нынче на Миллионной улице, – сказал Свистунов и бросил короткий взгляд вбок: посмотрел, что творится во дворе аптеки; там санитар Лосев уже переливал содержимое одного ведра в водовозную бочку, а городовой Журов держал второе наготове.

Доктор не попытался к вышитым тряпкам притронуться, только кивнул:

– Думается, я знаю, что это такое: старинный кушак. И господин Сивцов уже назначил вознаграждение тому, кто его найдёт. Так что – вам есть прямой резон отнести свою находку в дом Алтыновых. А стирать эту вещь в растворе едкого натра я вам категорически не советую. Этак и без рук остаться можно! С чего это вам пришла такая фантазия?

Свистунов улыбнулся – чуть смущённо, как показалось доктору.

– Видите ли, – газетчик перешёл на почти беззвучный шепот, и Парнасову пришлось наклониться вперёд, чтобы слышать его слова, – у меня есть дар: я могу подержать предмет в руках и словно бы воочию увидеть, что с ним происходило. Некоторые называют это психометрией. Но большинство вообще не верит, что подобное возможно.

– Ну, я-то, кажется, уже готов уверовать во что угодно. Однако вашу находку я у вас заберу. И банку с каустической содой – тоже. От греха подальше. Лечить химические ожоги – долго и трудно. А вы непременно их заработаете, если станете брать эти тряпицы в руки после такой стирки.

Доктор ожидал, что Свистунов станет возражать. Но нет: он безропотно отдал Павлу Антоновичу и аптечную банку, и пакет с изорванным кушаком. Корреспондента «Живогорского вестника», похоже, больше волновало другое. Пока они разговаривали, второе ведро воды тоже было вылито в бочку. И Журов уже взбирался на телегу: вот-вот мог со двора выехать.

– Нам ведь надо их остановить! – Газетчик явно собрался шагнуть в подворотню. – Я сейчас пригрожу им... – Он запнулся на полуслове: сообразил, должно быть, что глупо грозить полицией переодетому городовому.

– Вот что, молодой человек, – строго сказал Павел Антонович, заступая ему дорогу. – Вы и сами понимаете, что грозить этим... людям бессмысленно и опасно. И, если вам интересно, господин Алтынов категорически запретил своему старшему приказчику прибегать к помощи полиции. Но зато он одобрил все расходы по привлечению пожарной команды к спасению жителей города. Так что вам надлежит отправиться на Миллионную – в ту её часть, где горожане стали закупать воду из водовозной бочки. И сказать, что пожарные нынче обеспечат всех водой бесплатно. Но не ходите потом по Миллионной дальше – к алтыновскому доходному дому. А, вы киваете! Стало быть, вам самому известно, что там творится.

Вот так и вышло, что доктор возвращался из похода в аптеку, когда стрелки часов показывали уже начало первого. Бумажный пакет с изорванным кушаком он сунул в карман своей визитки, а банку с едким натром, отобранную у Свистунова, положил в медицинский саквояж. Раз уже подменный аптекарь отказался пополнить Парнасову запас нитрата серебра, то на крайний случай могла сгодиться и каустическая сода.

5

Эрик ощущал себя одновременно и вымотанным, и взвинченным до крайности с того самого момента, как Зина внесла его на руках в лесной домик. Рыжий кот хорошо помнил, как одноглазый дедуля повелел ему: «Ищи!» И не сомневался, что искать нужно здесь. Но вот что именно ему надлежало найти?

Он соскочил с рук девушки, едва она переступила порог. И вихрем пронёсся по всему дому – благо тот был не слишком обширен. Но – ровным счётом ничего интересного не заметил. Обстановка оказалась богатой, однако дом всё равно выглядел запустелым. Так что котофей побежал в единственное место, которое источало запахи жилого помещения: на кухню. Там и собрались трое людей, которые вполголоса о чём-то переговаривались. И – следовало отдать им должное: они про кота не забыли. Иван тут же налил ему свежей воды в глиняную плошку, а маменька Ивана полезла в буфет и отмахнула Рыжему изрядный кусок копчёного лосося.

Однако Эрика терзало такое беспокойство, что он поел, едва ощущая вкус рыбы. А после этого хоть и вылизался, но без особого старания. Он то и дело крутил головой, пытаясь отыскать взглядом хоть что-то притягательное или непонятное. Но, кроме большой печи, добротной мебели, посуды и столовых приборов, ничего не обнаружил. Имелся ещё, правда, колодец с деревянной крышкой – обустроенный прямо в углу кухни. Только вот – искать-то требовалось явно не его. Он и так находился у людей на виду. Иван, поработав ручкой насоса, покачал из него ведро воды и вышел с ним во двор. Надо думать, Басурмана пошёл поить. А Зина и Татьяна Дмитриевна, расположившиеся за кухонным столом, продолжили беседу.

– Я бы благословила тебя и Ванечку, Зинуша, – говорила госпожа Алтынова, – но в этом доме, вообрази себе, нет ни одной иконы! Хотя прежде, двадцать лет назад, они здесь были – я хорошо это помню! Но зато в одном из шкафов я обнаружила полотняный мешочек, заглянула в него, а там – свернутая священническая епитрахиль.

Эрик, до этого момента небрежно мусоливший переднюю лапу, при слове «епитрахиль» вздрогнул. Чуть на месте не подскочил. Как же было обидно, что он так и не выучился говорить с людьми на их языке! Он бы тотчас передал им, что сообщил ему о некой епитрахили чернобородый священник – отец Зины.

Кот вскочил с кухонного пола, подлетел к Зине и поднялся на задние лапы, упершись передними ей в ногу. А потом поймал её взгляд и мяукнул с таким выражением, что девушка тотчас переполошилась:

– Ты что, Рыжий? Волкулаки где-то поблизости?

Она перевела взгляд на мутноватое окно без штор. Однако за ним виднелся только близлежащий лес: уже не елово-берёзовый, а сосновый.

В досаде кот отскочил от Зины и помчал снова обследовать комнаты. Слово «шкаф», произнесённое маменькой Ивана, он хорошо знал. И таких предметов мебели в доме обнаружилось всего два. Один оказался обширным гардеробом, стоявшим в комнате с кроватью. Дверца его была чуть приоткрыта, и Рыжий немедленно сунулся внутрь. От густого запаха нафталина у кота засвербело в носу, и он чихнул три раза подряд. Но в этом шкафу находилась одна только одежда – никакого мешка там не оказалось. И Эрик, недовольно фыркая, из вонючего гардероба выпрыгнул, а затем перебежал в соседнюю комнату.

Там в углу стоял шкафчик из красного дерева, какие именуют шифоньерами. И его дверцы были заперты на ключ, торчавший из маленькой замочной скважины. Эрик несколько раз подряд громко мяукнул, а затем от нетерпения принялся скрести когтями запертую дверцу. Хоть и понимал, что ему, возможно, за это попадёт.

Но тут – о, удача! – в комнату вошёл, встревоженно хмурясь, Иван. Он, увидев, что делает Рыжий, сразу же отпер дверцу – не стал ругаться из-за царапин на ней. И кот, ввинтившись в открывшийся зев шкафа, понял: то, что ему нужно – здесь. Полотняный мешок, не слишком плотно завязанный, виднелся у дальней стенки. И Эрик, вцепившись в него зубами, потянул его на себя – потащил наружу.

Так он и выбрался из шифоньера: задним ходом, волоча находку за собой.

– Это что же ты обнаружил? – удивился Иван.

А в комнату уже вбегали его маменька и Зина.

– Там епитрахиль и была спрятана! – удивлённо выговорила Татьяна Дмитриевна.

А Иван растянул завязки на мешке и достал оттуда широкую и длинную матерчатую ленту: расшитую золотом с лицевой стороны, белую – с изнанки. Выглядела она утяжелённой с одного конца – Эрик это сразу же заметил. Да и от взгляда Ивана Алтынова данное обстоятельство не укрылось. Купеческий сын вытащил из кармана перочинный ножик и быстро подпорол на золочёной ленте боковой шов.

Кот едва успел отскочить в сторону, когда из распоротой части выпала на пол тетрадь без обложки: стопка сшитых между собой листов бумаги. Все они были сплошь исписаны мелким почерком, а чернила на них выцвели и оттенком напоминали кофе с молоком. Сам Эрик такую гадость никогда не пил, но в доме Алтыновых этот напиток очень любили.

– Что это? – почти в один голос воскликнули Зина и Татьяна Дмитриевна.

Иван поднял тетрадь с пола и заодно ласково потрепал Эрика по загривку. А потом, повертев стопку исписанных листов так и этак, проговорил:

– Сдаётся мне, Рыжий ухитрился найти старинный дневник! Тут на первой странице и заголовок имеется: Записки Марии Добротиной.

Глава 20

Охотничий дом

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Илья Свистунов неукоснительно исполнил первую часть указаний доктора Парнасова: помчал очертя голову в ту часть Миллионной улицы, где недавно пересох колодец. А бегал уездный корреспондент быстро. Так что сумел обогнать громоздкую водовозную телегу. И оповестил всех жителей, уже ждавших с вёдрами на коромыслах её появления, что чуть позже городская пожарная команда обеспечит всех водой совершенно бесплатно. И развезёт её прямо по домам – кому сколько окажется потребно. Да и в дальнейшем – пока не удастся выкопать новый колодец – горожане будут безвозмездно получать воду: её доставку оплатит господин Алтынов. Который, однако, выдвинул одно условие: обыватели ничего не должны брать у городских водовозов. Даже если те станут воду предлагать даром.

Если жители такому условию и удивились, то никак этого не выказали. Только покивали, дескать – понимаем: у богатых свои причуды. И все тотчас пошли по домам. Одно лишь Илью смутило: он увидел на улице куда меньше людей с ёмкостями для воды, чем ожидал. Получалось: кто-то уже успел ею запастись. Или хуже того: уже выпил этой воды столько, что...

Впрочем, последнюю возможность Илья Юрьевич обдумывать не стал. Что мог, он сделал. А всё остальное было уже не в его власти.

Но когда народ разошёлся, уездный корреспондент не пожелал отправляться восвояси. И совершил действия, прямо противоположные тем, каких от него требовал доктор. Оглядевшись по сторонам и удостоверившись, что улица пуста, Свистунов перешёл на ту её сторону, что находилась в тени. И, стараясь держаться как можно ближе к домам, пошагал именно туда, куда идти ему категорически запретил Парнасов: к алтыновскому доходному дому. Да и то сказать: эскулап сам должен был понять, как такой запрет может подействовать на любого газетчика.

– Я только посмотрю издалека, – бормотал себе под нос уездный корреспондент. – И кратко набросаю заметку для завтрашнего выпуска. Ведь что же это будет? Мы оставим горожан в неведении относительно того, о чём потом наверняка вся губерния станет судачить? Может, и в Москве...

У Свистунова имелась привычка: проговаривать вполголоса тексты, которые он писал. А когда он сильно нервничал, то же самое происходило и с его мыслями. Но тут Илья Юрьевич свой монолог поневоле остановил: едва не упал, запнувшись на ровном месте. И было отчего!

Нет, никаких тварей с волчьим обликом он возле алтыновского доходного дома не увидел. То ли они разбежались сами, то ли их отогнали водой из брандспойтов пожарные, которых здесь собралось не менее трёх десятков. Быть может, все городские огнеборцы находились сейчас на небольшой площади перед четырёхэтажным доходным домом. И, приставив к его окнам длиннейшие лестницы, помогали постояльцам по их ступенькам спускаться. Свистунову показалось даже, что он узнал в одной из дам, что выбирались из окон, красавицу попадью: Аглаю Сергеевну Тихомирову.

Однако не это зрелище заставило уездного корреспондента споткнуться о камни уличной брусчатки.

Возле раскрытых ворот, ведших во внутренний гостиничный двор, Свистунов узрел ещё одного своего знакомца: начальника живогорской полиции – Дениса Ивановича Огурцова. Он выходил из ворот на улицу, и его с двух сторон поддерживали под локти, будто слепого, два человека. Один из них был в пожарной робе, и его Илья Юрьевич не знал. Да, собственно, и второго из тех двоих он тоже не знал – по имени. Зато черты лица этого второго Свистунов отождествил с другими сразу же.

Когда уездный корреспондент готовил к печати материал об истории Старого села, то, конечно, побывал там. Причём не один раз. Так что хорошо запомнил, как выглядело деревянное изображение ангела подле тамошнего колодца. А теперь здесь, на Миллионной улице, он созерцал абсолютного двойника той старинной скульптуры. И двойник этот, склонившись к самому уху исправника, что-то настойчиво ему говорил – явно убеждал его в чём-то.

– Вот бы дядю Петра Филипповича сейчас сюда, – прошептал Свистунов. – Он бы наверняка это оценил...

2

Иван Алтынов не удержался – снова посмотрел на часы, пока Зина и Татьяна Дмитриевна, усевшись рядышком за кухонный стол, перелистывали страницы обнаруженной Эриком тетради. Было уже начало второго, и купеческий сын ощутил: по спине у него потекла струйка ледяного пота. Надо было отправляться на Духовской погост, немедленно! Но как, спрашивается, они с Зиной могли попасть туда, когда с двух сторон от охотничьего дома их поджидали кудлатые караульщики?

– Есть в этом дневнике что-нибудь интересное? – спросил Иванушка, изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал спокойно. – Мария Добротина не даёт советов, как можно избавиться от назойливого внимания волкулаков?

Ответила ему Зина:

– Тут всё написано так, что сразу и не разберёшь. И чернила выцвели, и почерк у Маши... у Марьи Викентьевны был очень уж затейливый. Сплошные завитушки да росчерки.

Иван чуть не застонал от разочарования. И перевёл взгляд на Рыжего, как если бы котофей мог дать ему пояснения насчёт своей находки. Однако Эрик теперь вёл себя совершенно невозмутимо. Всё его давешнее беспокойство с него сошло, и он, притулившись возле боковины кухонного буфета, самозабвенно вылизывался. В сторону хозяина он и головы не поворачивал. Явно считал: он, купеческий кот, свою задачу выполнил, а дальше уж его люди пусть сами расставляют всё по местам.

– Кое-что понять всё-таки можно, – проговорила между тем Татьяна Дмитриевна. – Мария Добротина явно пыталась восстановить ход событий, которые происходили в Казанском. Вот что она пишет. – Маменька Ивана положила тетрадь без обложки себе на колени и принялась читать из неё вслух:

Примерно в 1690 году от Рождества Христова к нам, в село Казанское, приехал на богомолье богатый купец по имени Варфоломей Гордеев. И с ним прибыли две его дочери: сестры-близнецы Настасья и Елена. Однако повод их приезда – поклониться чудотворной иконе Казанской Божией Матери – не являлся правдою. Как мне стало доподлинно известно, была иная причина, по которой семейство сие решило посетить вотчину князя Михайлы Гагарина. Несколькими годами ранее одна из двух купеческих дочерей – Настасья – вступила с ним в любовную связь и прижила от него дочь. Её она отдала князю, рассчитывая, что тот не оставит без попечения собственное дитя, пусть и незаконнорожденное. Михайло же Дмитриевич передал девочку на воспитание каким-то крестьянам, проживавшим неподалёку от Москвы, и совершенно о дочери своей позабыл. Настасья же, надо думать, приехала, чтобы узнать о судьбе девочки. Может быть, по наущению своего собственного отца. А может, Варфоломей Гордеев пребывал в неведении об её истинных намерениях.

Но, что бы там ни было, а вышло всё совсем не так, как рассчитывала Настасья. Князя в то время в Казанском не оказалось вовсе. А сестра её, Елена, нежданно-негаданно влюбилась в сельского красавца: псаломщика по прозванию Ангел.

– Дальше можете не читать, маменька, – перебил Татьяну Дмитриевну Иван. – Нам с Зиной уже известно, что было после. Мы только не знали, что ту ведьму звали Еленой. Да и, с ваших слов, господин Барышников вам рассказал: она узнала секрет, как можно сохранить вечную молодость. А некий лозоходец-колдун указал ей, где можно выкопать колодец с особой водой: потребной для чернокнижных обрядов. Впрочем, я допускаю, что изначально вода эта не служила для того, чтобы обращать людей в волкулаков. Ангел-псаломщик, которому Елена раскрыла тайну колодца, должен был всего лишь ловить в лесу волков и топить их в воде, поднятой оттуда.

– А потом, – подхватила Зина, – Ангел истребил всех волчар в окрестностях Живогорска. Из-за чего и уехал из здешних мест – на время. И где-то отыскал Елену Гордееву, вместе с которой он сюда и вернулся. Но вот я чего не понимаю, Ванечка! – Девушка взяла из рук Татьяны Дмитриевны тетрадь, ещё раз пробежала глазами текст. – Настасья Гордеева родила ребёнка от князя Гагарина, но это была девочка, и годами – существенно старше Митеньки, которого потом усыновили Добротины. Кто же тогда был Митенькиной матерью? Не могла же ею быть та ведьма – Елена Гордеева? Ведь она, проклиная княжеский род, прокляла бы и собственного сына.

Зина, произнося эти слова, пролистала дневник на несколько страниц вперёд. И внезапно издала потрясенный вздох:

– Так вот в чём было дело!

Иванушка и Татьяна Дмитриевна одновременно подались к ней:

– Что? Что там такое?

Купеческий сын даже забыл, что собирался снова посмотреть на часы.

А девушка отделила от одной из страничек небольшой клочок бумаги, до этого чем-то приклеенный. И прочла вслух то, что было на нём написано:

– «Нынче ночью, душа моя Еленушка, приходи в княжий охотничий дом. Но света не зажигай, иначе посторонние могут огонёк углядеть. А мне, псаломщику церковному, невместно любить кого-то, не сочетавшись законным браком. Только разве прикажешь сердцу своему?»

– Подписи в конце нет, – заметил Иван. – Но, похоже, автор этой эпистолы – Ангел-псаломщик.

– А вот и нет! – воскликнула Зина с торжеством; а ещё – в голосе её Иванушка услышал нескрываемую гордость. – Маша – Марья Викентьевна Добротина – поняла: эта записка – обман и ловушка. Пока не знаю, каким образом она к Марье Добротиной попала. Может, она пишет об этом в своём дневнике – надо будет почитать повнимательнее. Но Маша потому и сохранила её, что разглядела на ней вот это.

И девушка, повернувшись к пыльному кухонному окошку, показала Ивану и его маменьке листок с запиской на просвет.

Купеческий сын обладал отменным зрением. Так что ему и наклоняться не пришлось, чтобы разглядеть бледно-лиловый водяной знак на бумажном клочке. Неполный – частично оторванный. Однако и того, что оставалось: дуб, идущий под ним медведь, крепость с въездными воротами – вполне хватало, чтобы безошибочно узнать герб князей Гагариных.

3

Илья Свистунов поневоле припомнил письмо, которое прислал на днях Пётр Эзопов его матери Ольге Филипповне – своей родной сестре. Пришло оно из Италии: из Неаполя, куда Пётр Филиппович прибыл вместе со своей законной женой Софьей Кузьминичной Эзоповой, в девичестве – Алтыновой. И не только с нею, как понял уездный корреспондент из письма, которое показала ему матушка.

«Спешу тебе сообщить, дорогая Оленька, – писал дядя Ильи Юрьевича, – что путешествие наше прошло благополучно. Невзирая на то, какой спутник сопровождает негласно мою супругу и меня. Собственно, ради этого самого «спутника» мы с Софьей и предприняли своё путешествие. Как тебе памятно, быть может, из истории и географии, близ Неаполя располагается легендарный вулкан Везувий, который уничтожил когда-то Помпеи и Геркуланум – вместе с их злосчастными жителями. Так вот, на склоне этого самого вулкана бьёт родник, вода коего, согласно здешним преданиям, обладает удивительными свойствами. Считается, будто с её помощью можно творить подлинные чудеса: обретать способность жить, не старея, и даже мёртвых возвращать к жизни – пусть и мнимой. А ещё – при посредстве сей водицы знающие люди могут совершать обряды, сводящие на нет последствия тёмного колдовства. И, благо племянник мой Иван снабдил меня в дорогу некой секретной книгой, я намерен это последнее действие на склоне Везувия и произвести: поместить нашего с Софьей спутника в воды родника и прочесть при этом особое заклятие из той книжицы. Возымеет ли это эффект – не рискну предсказывать. Но, если да, жди, дорогая сестра, моего скорого возвращения!»

И вот теперь Илья Юрьевич лицезрел явные свидетельства того, что не одна лишь вода, порождённая зловещим Везувием, способна обеспечивать людям вечную молодость. Ну или нечто подобное. В том, что вечным не бывает ничто, Свистунов давно и твёрдо уверился.

– Уж не знаю, что вы там затеяли в своём вояже, дядя, но вам бы поглядеть, какие дела в Живогорске творятся! – произнёс он чуть ли не в полный голос.

Однако перед алтыновским доходным домом творился сейчас такой шалман, что никто этих слов услышать не мог. Громко и надсадно отдавали команды пожарные, спускавшие постояльцев из окон. Вскрикивали и ахали дамы, путаясь в длинных юбках и цепляясь ими за перекладины приставных лестниц. Бранились, не стесняясь, мужчины. А из глубины доходного дома летели звуки, напоминавшие звон разбиваемой посуды и треск ломаемой мебели. И, коль скоро через парадные двери никого не выводили, логично было предположить: из коридоров доходного дома волкулаки никуда не делись. Страшно было представить, в какие убытки вгонит господ Алтыновых всё происходящее!

Впрочем, купеческое имущество наверняка было застраховано. Уж Митрофан Кузьмич Алтынов порадел бы о том. Но как же некстати вышло, что он именно в эти дни невесть куда запропал. Как пригодились бы сейчас Живогорску и мудрость его, и авторитет! Да и сыну его Ивану...

Однако последнюю мысль уездный корреспондент додумать не успел: его будто ударило что-то по затылку.

– Спутник! – Он едва и это слово не произнёс в полный голос, но затем снова перешёл на беззвучный шёпот, хоть услышать его по-прежнему никто не мог. – Уж не он ли отправился в Италию вместе с дядей и его женой – своей сестрой Софьей? Ведь время его исчезновения в точности совпало с их отъездом!

Но и эту мысль довести до завершения Илья Юрьевич не сумел. Ибо его отвлекло новое зрелище. Точнее, новые действующие лица, возникшие на сцене.

Пожарный в робе и двойник деревянного ангела уже усадили Огурцова на одну из подвод, что съехались к доходному дому Алтыновых. Причём Денис Иванович тотчас принялся шарить вокруг себя руками, словно и вправду ослеп. А красавчик Ангел уже отошёл от него на пару шагов – явно закончил инструктировать исправника. Вот тут-то на площадь, запруженную народом, и выскочил запыхавшийся мальчишка лет четырнадцати на вид. Облачён он был в форму гостиничного посыльного и в одной руке действительно нёс посылку: пакет из коричневой манильской бумаги, на самом дне которого лежало что-то не особенно тяжёлое.

«Не может быть!» – только и подумал Илья Юрьевич.

А мальчишка уже подбежал к загадочному Ангелу, сунул пакет ему в руки и быстро что-то зашептал, чуть приподнявшись на цыпочки. Так, чтобы говорить собеседнику в самое ухо.

Свистунов непроизвольно подался вперёд – хотя со своего места он уж точно ничего не сумел бы расслышать. И тут следом за посыльным на площадь перед гостиницей выбежал ещё один мальчишка: младше годами. Этого ребёнка – лет примерно десяти – Илья Свистунов знал. То был Парамоша, сын алтыновского садовника Алексея и жены его, кухарки Степаниды.

Юный сын садовника покрутил головой, осматриваясь. А потом без видимой охоты – с каким-то обречённым выражением на лице – двинулся к подводе, на которой восседал исправник Огурцов. Стоявший неподалёку Ангел заметил Парамошу – повернулся к нему всем корпусом. И то же самое сделал мальчишка-посыльный – принесший сюда пакет, в котором наверняка лежал старинный кушак, разорванный надвое.

4

Зина едва смогла поверить своим ушам, когда Татьяна Дмитриевна воскликнула со смешком:

– Ай да князь Михайло Дмитриевич! Обеих сестёр-близняшек с приплодом оставил!

Но, похоже, госпожа Алтынова о собственных словах тут же пожалела: потупилась, и бледные её щеки слегка порозовели.

А Иван покачал головой:

– Не понимаю! Ну, допустим, в охотничьем доме Елена Гордеева не уразумела, кто с нею был. И не догадалась, что понесла она от князя. Но неужто потом она с Ангелом-псаломщиком не переговорила обо всём случившемся! Не рассказала, что у неё родился сын? Ведь Ангел этот мгновенно ей бы заявил, что ту записку он не писал! Тогда всё разъяснилось бы. И, глядишь, эта Елена-не-Прекрасная не стала бы проклинать потомков ненавистного ей князя. Пожалела бы собственного сына!

Маменька Иванушки вскинулась и снова подала голос:

– Так ведь она же подбросила ребёнка в дом священника! Отказалась от родного дитяти. Стыдно ей было в таком сознаваться. И не была она чадолюбива – это же понятно. Так что могла опасаться: любовник заставит её забрать сына у Добротиных. А она этого явно не желала.

Зина подумала про себя: а не свой ли собственный стыд описывает Татьяна Дмитриевна? Ведь и она позволила мужу лишить её общения с единственным сыном, когда ей вздумалось укатить в Москву с любовником – Петром Эзоповым. И, может, вполне справедливо оказалось, что Пётр Филиппович решил теперь с нею порвать и воссоединиться с законной женой?

Однако от подобных мыслей краска смущения залила уже Зинино лицо: девушка сама это ощутила. И поспешно произнесла – чтобы Ванечка не обратил внимания на цвет её лица:

– Но что же князь-то Михайло Дмитриевич? Обоих своих незаконных детей бросил? А главное: как он мог завести шашни с сёстрами-близнецами? Ведь это же... – Зина замялась, подыскивая подходящее слово, потом сказала: —...противоестественно.

И на этот вопрос тоже ответила Татьяна Дмитриевна:

– То, что они были близнецами, как раз и могло раззадорить князя! Побудить его к тому, чтобы... – Она тоже попыталась найти деликатное выражение, однако не преуспела в этом и просто продолжила говорить: – А когда он своего добился, последствия его уже не волновали. Да и кто вам сказал, что дети сестёр Гордеевых были его единственными бастардами?

Тут вдруг Иван хлопнул себя по лбу и выхватил из кармана сюртука серебряные часы – отцовский подарок. Отщёлкнув крышку, он взглянул на циферблат. И застонал так, словно у него пронзило болью коренной зуб. Даже Эрик Рыжий, до этого с упоением вылизывавший левую заднюю лапу с белым «браслетом», своё занятие оставил и посмотрел на хозяина с недоумением.

А Зина сразу догадалась, в чём дело:

– Сколько уже, Ванечка?

– Без четверти два. – Он покосился на тетрадь в Зининых руках. – А на то, чтобы просмотреть эти записки, нужно часа три, не меньше!

И девушка поняла: у неё просто нет выбора. Да, папенька наверняка не одобрил бы её следующих действий. И неизвестно ещё, помогут они или нет. Ведь тогда, в городе, всё сработало совсем не так, как она ожидала! Но, во-первых, ради спасения папеньки они с Ванечкой и должны попасть к алтыновскому склепу. А во-вторых, предпринять попытку всё равно требуется. Ибо, если это средство сработает, у них появится против оборотней нечаянное оружие.

И Зина встала со стула, передала тетрадь Татьяне Дмитриевне, а затем повернулась к своему жениху:

– Давай-ка выйдем во двор, Ванечка! Я хочу испробовать одно средство.

А когда они вышли из дому (Татьяна Алтынова и Эрик последовали за ними), Зина рупором приложила ко рту ладони и прокричала – как могла громко:

– Дурной глаз, не гляди на нас!

Глава 21

Волки и волчата

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Когда Павел Антонович Парнасов вернулся из аптеки, прямо в прихожей его поджидал престарелый Мефодий: алтыновский лакей с седыми бакенбардами. И доктору при взгляде на него впервые пришла мысль: да он же вылитый князь Пётр Иванович Багратион – генерал от инфантерии! Только ставший лет на двадцать старше возраста, в котором тот скончался от раны, полученной на Бородинском поле. Удивительное дело: и взгляд у лакея казался таким же цепким, и линия рта – столь же упрямой.

– Господин Сивцов просили вам передать: они ждут вас в кабинете хозяина – для совещания. Нужно ли, милостивый государь, вас туда проводить? Или вы знаете дорогу?

И теперь, когда Парнасов по-иному взглянул на лакея, манера его речи представилась доктору странноватой: словно бы неестественной. Что-то нарочитое почудилось Павлу Антоновичу в том, как старик выговаривал слова. Так могли бы звучать со сцены реплики актёра, исполняющего хара́ктерную роль.

– Дорогу я помню. – Доктор сказал правду: в этом самом кабинете он имел когда-то беседу с Кузьмой Алтыновым, который недвусмысленно дал понять, что будет с ним, Павлом Антоновичем Парнасовым, ежели он расскажет кому-либо об обстоятельствах рождения Иванушки Алтынова. – Но не вернулся ли домой Иван Митрофанович?

– С самого утра их не было.

Лицо лакея приняло такое искреннее сокрушённое выражение, что доктор подумал: а не померещилось ли ему актёрство Мефодия? Так убедительно не сыграл бы и сам великий Михаил Щепкин.

Размышляя об этом, Павел Антонович вынул из кармана своего сюртука-визитки коричневый бумажный пакет со старинным кушаком и машинально положил его на маленький резной столик, стоявший возле входной двери. А затем, отвлекшись на собственные мысли и воспоминания, ухитрился о том позабыть. И с одним лишь саквояжем в руках отправился в располагавшийся на втором этаже кабинет, где его поджидал Сивцов.

Доктор переговорил с Лукьяном Андреевичем о воде, коей требовалось обеспечить жителей Миллионной улицы. И сообщил старшему приказчику, что он, Парнасов, должен будет вскоре отлучиться из дому. А потом вдруг спохватился:

– Да, и ещё: газетчику Свистунову причитается вознаграждение за сделанную находку! Сейчас я вам покажу кое-что.

И доктор сам, дабы не вызывать лакея, спустился к столику, что стоял у парадных дверей. Только вот – бумажного пакета на нём уже не было.

Мефодий же, которого Парнасову пришлось-таки позвать, клятвенно его заверил: он пакета этого не трогал и даже не видел.

– Но тут, в прихожей, – прибавил после короткого раздумья лакей, – крутился тот мальчишка – посыльный из доходного дома господ Алтыновых. Вот надо бы его расспросить!

Однако отыскать мальчика не удалось – только лишние четверть часа были на это потрачены впустую. Зато на глаза доктору попался другой ребёнок: Парамоша, сын садовника Алексея. Парнасов легко мог бы пройти мимо него: парнишка сидел на корточках в тёмном углу коридора первого этажа, и его щупловатую фигурку прятала тень. Но Парамоша чуть вытянул вперёд правую ногу и, закатав над башмаком штанину, что-то пристально разглядывал на нижней части голени. Доктор, шагая мимо, едва о его ногу не споткнулся, опустил глаза – да так и ахнул.

На вершок выше щиколотки на Парамошиной конечности просматривались такие же укусы, какие Павел Антонович видел у Валерьяна Эзопова. Разве что – эти выглядели чуть более свежими. Они тоже не кровоточили, и не похоже было, что они причиняют ребёнку физические страдания. Но, когда Парамоша поднял на доктора глаза, в них стояли слёзы.

– Дай-ка я взгляну, что там у тебя! – Парнасов склонился над мальчиком и протянул руку, намереваясь повыше закатать его штанину.

Однако ребёнок издал звук, одновременно походивший и на рыдание, и на рычание. И, вскочив на ноги, толкнул доктора так, что чуть было не сшиб его с ног. А затем припустил по коридору бегом – к двери чёрного хода.

– Я не сделаю, чего он хочет! – крикнул Парамоша на бегу, не оборачиваясь.

Первым побуждением Павла Антоновича было кинуться за ним следом. И он даже сделал движение в ту сторону. Однако мальчишка уже скрылся за дверью чёрного хода, а доктор ещё и шагу не успел сделать. Нечего было и рассчитывать, что погоня увенчается успехом.

– Что же родители-то его – ничего не заметили? – пробормотал доктор.

Но тут же подумал: при желании мальчик легко мог свои раны скрыть. Мать с отцом его нагишом не видят – он уже слишком большой для этого. Разве что – они все вместе отправились бы в баню.

Впрочем, Павел Антонович положил для себя: он переговорит с родителями Парамоши, как только исполнит поручение Ивана Алтынова. А заодно и выяснит, кто и чего мог от ребёнка хотеть.

С этой мыслью Парнасов развернулся и зашагал к маленькой лесенке, что вела в подвал дома. Ключ от нужной подвальной двери доктору уже вручил господин Сивцов.

2

Конечно, Илья Свистунов не мог знать, какие события предшествовали появлению на площади перед доходным домом мальчишки-посыльного и сына садовника. Уездный корреспондент уразумел только две вещи. Во-первых, загадочному субъекту с обликом Ангела-псаломщика могла принести пользу тряпка, которую он, газетчик Свистунов, опрометчиво передал доктору Парнасову. И юный посыльный откуда-то знал, что она, возможно, ему пригодится. А, во-вторых, сын садовника Алексея явно понятия не имел, что господин Алтынов категорически запретил обращаться за помощью к уездной полиции. Ибо направился Парамоша прямиком к исправнику Огурцову. Который при его приближении не поглядел на него, а повернулся к нему одним ухом – как если бы сумел расслышать шаги мальчика, но самого его приближения не увидел.

И уездный корреспондент решился. Двигаясь бочком и чуть ли не приставным шагом, он медленно отошёл от дома, в тени которого прятался. И, стараясь, чтобы гомонящие пожарные закрывали его своими корпулентными фигурами, двинулся к сидевшему на подводе Огурцову. По пути Илье Юрьевичу пришлось сделать небольшой крюк: обойти по дуге «Ангела» и мальчишку-посыльного, дабы не попасться этим двоим на глаза. Что его увидит исправник – Илья не опасался. Понял уже: по какой-то причине Денис Иванович Огурцов лишился зрения. И в свете всего, что происходило сейчас в Живогорске, уездный корреспондент этому обстоятельству не очень-то и удивился.

Когда он приблизился к телеге настолько, что мог расслышать разговор исправника с Парамошей, то сперва до него долетело окончание фразы, произнесённой мальчиком:

– Да вы и сами всё поняли бы, если бы его увидели, ваше благородие!

– Увидел?! – взревел исправник так страшно, что все, кто находился рядом, повернули головы в его сторону. – Я – увидел бы?!

И он сунул руку в чёрную кожаную кобуру, висевшую у него на боку. Парамоша в ужасе отпрянул назад, а Свистунов, напротив, рванулся вперёд – уже собираясь схватить за руку начальника уездной полиции. Но – делать этого ему не пришлось. Пальцы исправника сомкнулись, не ухватив ничего: полицейского револьвера в кобуре не оказалось. И корреспондент «Живогорского вестника» мимолётно подумал: повезло мальчишке!

Вот только сам Парамоша стоял от исправника с левого бока. И не взял в толк, что Денис Иванович куда-то своё оружие задевал. Сын садовника внезапно сгорбился и зарычал – самым форменным образом. А затем взял, да и рухнул на четвереньки.

– Огурцов, не смейте пугать ребёнка! – заорал (Ангел-псаломщик) тот господин, который беседовал с посыльным.

Голос его был грозен, однако предупреждение запоздало. Парамоша, так и стоя на четвереньках, крутанулся на месте, будто пёс, который хочет ухватить зубами собственный хвост. И Свистунов увидел: одновременно с этим тело мальчика начало деформироваться. Руки и ноги Парамоши согнулись под несвойственными для человека углами к туловищу, а само туловище сгорбилось, став похожим на короткое коромысло. Но главное: трансформацию претерпевала голова мальчика – укорачиваясь по вертикали, удлиняясь по горизонтали.

Не только Илья, но и все, кто находился рядом, включая Ангела-псаломщика, смотрели на происходящее, будто остолбенев. Один лишь мальчишка-посыльный глядел в землю – не на преображения Парамоши. И уездный корреспондент увидел, как по телу гостиничного служащего пробегают судороги; даже одежда не могла этого скрыть.

А вот сын садовника от своей одежды и обуви внезапно избавился. Его рубашка, суконные штаны и ботинки остались лежать на тротуаре. А из-под этого облачения внезапно выпростался... Не ребёнок десяти лет: волчонок, при виде которого ахнули и бывалые пожарные, и работники доходного дома, выбравшиеся наружу, и спустившиеся по лестницам из окон постояльцы. Илья Юрьевич не разбирался в звериных особенностях, но предположил: в природе волчку такого размера было бы месяцев семь или восемь от роду.

Ангел-псаломщик подался вперёд, как будто хотел закрыть собой (Парамошу) юного волка – сделать его невидимым для любопытных взоров. Но тут раздался новый потрясённый вздох. И Свистунов, повернув голову, понял, что его вызвало.

Мальчишка-посыльный, стоявший всего в паре саженей от новоявленного волчонка, вступил в собственную метаморфозу. Однако она у него протекала иначе, нежели у Парамоши. Сынок садовника лишь в последний момент покрылся рыжеватой шерстью – повторявшей оттенком светло-русый цвет его волос. А второй юный волк обрёл звериный волосяной покров раньше, чем опустился на четвереньки. Ещё стоя на двух (задних лапах) ногах, он стал превращаться в зверя-альбиноса, поскольку и в человечьем обличье являлся блондином.

Послышался разноголосый женский визг. Какой-то мужчина прокричал: «До́ктора, до́ктора!» То ли жена его упала в обморок, то ли он считал, что медицинская помощь вернёт человеческий облик двум юным волкулакам. А каурая кобылка, впряжённая в телегу, на которой сидел исправник, при виде волчат издала паническое ржание. И прянула в сторону так резко, что подвода накренилась, едва не опрокинувшись набок. Так что Денис Иванович Огурцов усидеть на месте не сумел: сверзился на тротуар.

Приземлившись, он тоже оказался на четвереньках. И должен был бы отбить себе о брусчатку и ладони, и колени. Однако не похоже было, что ослепший исправник испытал боль. Верхняя его губа вздёрнулась, открывая крупные желтоватые зубы, и Денис Иванович издал рыканье до того страшное и угрожающее, что Свистунов невольно отступил на шаг. Да и все, кто находился рядом, попятились – включая и двух новоявленных волчат. Один лишь Ангел-псаломщик сделал обратное: шагнул к исправнику. И простёр к нему руку, словно давая знак оставаться на месте.

Но, конечно, Огурцов способен был этот жест проигнорировать, если бы и увидел. А уж, будучи незрячим, никак не мог среагировать на него. Он крутанулся на месте – точь-в-точь как Парамоша незадолго до этого. И трансформация Дениса Ивановича оказалась молниеносной. Илья не успел ещё сделать пары вдохов и выдохов, а из-под осевшей груды форменной одежды уже выбирался пегий волчара: матерый, широкий в кости, с огромной лобастой башкой.

«Это словно пожар, – мелькнуло в голове у Ильи Юрьевича. – Как там декабрист Одоевский ответил Пушкину: из искры возгорится пламя?» И Свистунов с усилием подавил нервический смех.

А громадный волчара издал между тем новый рык, запрокинул морду, и ноздри его затрепетали. Лишённый зрения, он явно пытался иным способом кого-то отыскать. И тут уж люди, собравшиеся на площади, не стали ждать, что там ещё возгорится. Крича, бранясь, расталкивая друг друга, они все ринулись врассыпную. Мужчины не уступали дорогу дамам. Дети удирали, позабыв про матерей. Женщины бежали, подобрав юбки выше колен – плюнув на все приличия. А красавица попадья Аглая Тихомирова мчалась чуть ли не впереди всех.

И только городские пожарные не сплоховали. Струя из брандспойта ударила матёрому волку в бок, отбросила его в сторону. Так что перекинувшийся в зверя исправник отлетел почти к самой стене доходного дома.

В тот же миг двое волчат – будто этого момента они и дожидались – кинулись наутёк: по Миллионной улице, от площади прочь. Впереди бежал (Парамоша) рыжеватый волчонок; следом за ним скачками нёсся альбинос: бывший гостиничный посыльный.

На Илью Юрьевича никто не смотрел. И уездный корреспондент сделал то, чего ещё мгновение назад не планировал: запрыгнул на подводу, с которой свалился до этого (исправник) серый волкулак.

– Н-н-но! Пошла! – Свистунов схватил вожжи и ударил ими кобылу по каурым бокам.

Напуганная до полусмерти лошадка тотчас же рванула с места – только копыта её дробно зацокали по брусчатке. В той стороне, куда удирали волчата, на площади никого не оказалось. И уездный корреспондент беспрепятственно направил телегу следом за двумя юными беглецами, мчавшими по Миллионной туда, где находилась редакция «Живогорского вестника».

3

Иван Алтынов решил, что Басурмана они с Зиной оставят саженей за полста от погоста: в Духовом лесу. И купеческий сын привязывать своего ахалтекинца не стал – просто бросил поводья на ближайший куст малины. С таким расчётом, чтобы гнедой жеребец в любой момент мог сорваться с места.

– Мы не знаем, кто станет поджидать нас возле склепа, Зинуша, – сказал Иванушка своей невесте, когда они спешились. – А твой способ – он может и не сработать, если встречающих окажется чересчур много. И делать пробу без крайней необходимости нельзя! Нам нужно, чтобы тот, на кого мы наденем перстень с гербом, оставался зрячим.

Зина со вздохом кивнула:

– Твоя правда! Иначе как он укажет нам дорогу к папеньке?

Девушка выглядела совершенно опустошённой. Давеча, когда она прокричала возле охотничьего дома: «Дурной глаз, не гляди на нас!», то словно бы вложила в этот возглас все свои душевные силы. И теперь стояла, держась за стремя Басурмана, хмурилась и, казалось, прислушивалась к каким-то звукам, которые она одна могла слышать. Иванушка пожалел, что не убедил её остаться с его маменькой в охотничьем доме. Его невеста и без того совершила больше, чем было доступно обычному человеку.

Иван мог засвидетельствовать, что произошло с двумя кудлатыми волкулаками. Сразу после крика Зины лес огласился душераздирающим, заунывным звериным воем, в котором ужаса и ярости содержалось поровну. И к этому звуку, летевшему как бы отовсюду, тотчас присоединилось предупредительное утробное гудение Эрика. Кот застыл возле крыльца: широко расставив лапы, вздыбив шерсть. Остроухую башку он поворачивал то вправо, то влево, и взгляд жёлтых глазищ Рыжего как будто говорил: «Не подходите, если жизнь дорога!»

Но никто выбираться из-под сосен и подступать к ним явно не собирался. Повторяя движения своего котофея, Иванушка тоже крутил головой. И мог наблюдать: в тени деревьев, там, где укрылись недавние стражи, происходило какое-то заполошное шевеление. Казалось, с двух сторон от дома кто-то мечется, натыкаясь на ребристые древесные стволы и цепляясь за колючки разросшегося малинника.

А потом – это метание вдруг прекратилось. По краям леса ещё раз прошелестели кусты, и волки снова завыли в унисон, однако их вой очень быстро стал затихать. И совсем скоро пропал в отдалении. Кудлатые твари ретировались – лишённые зрения и утратившие всякое присутствие духа.

Так что Иван и Зина оставили Татьяну Дмитриевну разбирать записки Марии Добротиной. Эрик Рыжий вернулся на своё место возле буфета и, совершенно умиротворённый, задремал, свернувшись калачиком. А сам купеческий сын и его невеста поскакали к Духовскому погосту.

И теперь Иванушка только и мог, что предложить:

– Зинуша, оставайся-ка ты здесь, с Басурманом! Я помню, мы договорились: кольцо на волчьего эмиссара наденешь ты. Но у меня есть план...

Однако девушка вскинула голову, перебила его:

– Вот уж нет, Иван Алтынов! Мы пойдём вместе, и по дороге ты всё про свой план расскажешь. Как я понимаю, ты не на один лишь гагаринский перстень возлагаешь надежды?

Конечно, она угадала. Взяв Зину за руку, Иванушка повлёк её за собой – к погосту и к фамильному склепу. И по пути, стараясь говорить как можно тише, поведал ей, на чём его план основывался.

Иван Алтынов не был на Духовском погосте с того времени, как чернокнижник-неумеха Валерьян Эзопов устроил там восстание ходячих мертвецов. Однако прежде купеческий сын наведывался туда множество раз – посещал алтыновскую погребальницу. Ключница Мавра Игнатьевна неизменно брала его с собой, когда ходила молиться на гробе Кузьмы Петровича. Но маленький Иванушка, разумеется, не ведал, что его дед когда-то состоял с Маврой в любовной связи. Равно как не догадывался, что без него, Ивана, ключница войти в склеп не сможет. Что дверь не откроется, если рядом не будет кого-то, связанного с Алтыновыми кровным родством.

Однако Иванушка ещё в детстве раскрыл секрет, неведомый, вероятно, даже ведунье Агриппине Федотовой. Да, он не знал тогда, что дверь фамильного склепа можно отпереть лишь в присутствии одного из природных Алтыновых. Зато уловил другую вещь: если он сам входил в погребальницу, то дверь открывалась внутрь, а если выходил – то наружу. И сейчас Иван, узнавший, каков был род занятий его деда, предполагал: купец-колдун Кузьма Алтынов устроил такую штуку из практических соображений. Ему достаточно было надавить на дверь плечом, чтобы войти или выйти. Ведь руки-то у него могли быть заняты.

– Я в детстве это вывел, скажем так, эмпирическим путём. – Иванушка усмехнулся. – А вот бедная Мавруша часто недоумевала: отчего она не может выйти, когда тянет дверь на себя? Ведь она же видела: я открывал дверь снаружи, просто её толкнув. Как и дед мой наверняка делал когда-то.

– И что же могло быть в руках у твоего деда? – спросила Зина. – Из-за чего он решил сотворить с дверью такую странность?

Услышанное так заинтересовало её, что она заметно ожила, и даже румянец начал на её лицо возвращаться. Девушка явно не усомнилась, что в алтыновской погребальнице могут происходить любые чудеса.

Иван же помедлил с ответом. Уж больно не хотелось ему говорить про человеческие черепа, что обнаружились в подвале дома на Губернской улице, и про кости, виденные им на дне таинственного колодца, вырытого в склепе. Они с Зиной уже дошли по лесу до самой ограды Духовского погоста и остановились возле маленькой неприметной калитки. Пожалуй, если бы не дочка протоиерея Тихомирова, которая знала тут каждую пядь, Иванушка эту калитку не заметил бы и с расстояния в два шага.

Он боялся, что Зина станет его с ответом торопить. Ведь долго тут оставаться они не могли: была уже половина третьего, а доктор Парнасов мог, чего доброго, явиться к алтыновскому склепу точно в три часа. Однако девушка про свой вопрос внезапно позабыла. Потрясённо ахнув, она выбросила вперёд руку – указала на что-то, находившееся за чугунными прутьями ограды.

Иванушка поглядел в ту сторону. И, раньше чем успел что-либо обдумать, выхватил из тяжёлой сумки, перекинутой у него через плечо, перезаряженный пистолет господина Полугарского. А потом, отпустив руку Зины, извлёк оттуда ещё и полицейский «Смит и Вессон», отобранный у исправника. Купеческий сын понятия не имел, какое оружие ему придётся пустить в ход.

Впереди, в разбавленной осенней желтизной зелени погоста, виднелось столько приземистых волчьих силуэтов, что Иван и не стал пытаться их сосчитать. Зато человека он сперва узрел всего одного: мужчина в приличном партикулярном костюме прятался за стволом старой липы. И левый рукав его пиджака, заправленный в карман, выглядел пустым.

Однорукий стоял, повернувшись спиной к Иванушке и Зине, – смотрел в противоположную от них сторону: туда, где находились ворота погоста и почтовый тракт. Да и морды всех волкулаков, припавших к земле, были обращены в том же направлении.

А затем Иван Алтынов углядел ещё одного двуногого: чуть в отдалении – ближе к храмовой колокольне. И уж этот субъект смотрел своим жутким глазом точнёхонько на них с Зиной!

Глава 22

Снаружи и внутри

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Иван ощутил, как ему в тыльную сторону правой ладони словно бы вонзилась острая сосулька. Перчатки он уже снял – иначе не смог бы держать оружие. И, на миг опустив глаза, увидел: красное пятно, так и не стершееся с его руки, заметно пульсирует. Казалось, в него перебралось мерзкое сердце той самой семибатюшной гадюки, которую купеческий сын убил. Да и Зина, вероятно, испытывала схожие ощущения: оглядывая пространство за кладбищенской оградой, она беспрерывно тёрла большой палец левой руки.

– Похоже, они давно здесь караулят. И эти, – Иванушка кивнул на однорукого с его волками, – и мой дед! – Он указал на купца-колдуна, который явно знал о потайной калитке и один из всех ожидал, что кто-то может проникнуть на погост именно через неё. – А я-то надеялся, что они явятся только после заката!..

Однорукий (Мальцев?) расположился со своей сворой так, что никто не мог миновать их, идя к алтыновскому склепу от ворот погоста. А вот со стороны калитки Иван и Зина, пожалуй, могли бы к погребальнице пробраться незамеченными. Да, их видел Кузьма Алтынов. Однако Иван почему-то был уверен: купец-колдун не станет выступать против своего внука. По крайней мере пока. Так что – проблема состояла в другом. И Зина Тихомирова тоже это понимала.

– Твоему доктору не пройти мимо них, – прошептала она, придвинувшись к Иванушке так близко, что его лица коснулась прядь её чёрных волос, выбившихся из-под соломенной шляпки и раздуваемых порывами ветра.

Купеческий сын обратил внимание на эти порывы только теперь. И мимолётно удивился. Когда они отъезжали от охотничьего дома, погода стояла тихая: гриву Басурмана даже слабенький ветерок не трепал. А сейчас кроны деревьев над их с Зиной головами явственно ходили ходуном. И потоки воздуха почему-то разносили отчётливый запах жжёного сахара.

– Я всё-таки не думаю, что они решат перехватить Парнасова на полпути и отобрать у него волчью руку, – прошептал Иванушка и подавил желание поскрести чем-нибудь пульсирующее красное пятно – хоть бы и рукоятью револьвера. – Им явно нужно, чтобы для них открыли дверь склепа. Не представляю зачем. А доктор этого сделать не сможет. Они это знают.

План Ивана, который он собирался воплотить, состоял в том, чтобы проникнуть в алтыновскую погребальницу раньше, чем туда придёт Парнасов. И, открыв дверь внутрь, застопорить её чем-нибудь. Зина при этом должна была оставаться снаружи – ждать условного сигнала. Сам же купеческий сын собирался на пару с доктором дожидаться в склепе волчьего эмиссара. Но не стоять на виду, разумеется. Тот колодец, что имелся в дальнем от входа конце каменного строения, послужил бы им отличным укрытием: в нём имелись ступени-скобы, по которым можно было спуститься на небольшую глубину.

Иван был практически уверен в двух вещах. Во-первых, он считал, что одноруким окажется алтыновский нотариус – Николай Степанович Мальцев. А во-вторых, предвидел, что Мальцев, обращённый в волкулака, не останется с одной рукой навсегда. Не случайно оборотни так ратовали за возвращение его отстрелянной конечности. И неспроста сама рука оставалась свежей – без всяких признаков разложения. Волкулак собирался каким-то образом прирастить её обратно. Причём сделать это он должен был именно в алтыновском склепе. Так что Иван почти не сомневался: волчьим эмиссаром сам же Мальцев и окажется.

И, как только рука-лапа приросла бы к плечу нотариуса, Иванушка собирался выстрелом из револьвера выбить дверной стопор – чтобы дверь погребальницы захлопнулась. Этот выстрел стал бы сигналом для Зины, которая – держа наготове перстень с княжеским гербом – должна была затаиться за дверью снаружи. Так, чтобы спрятаться за ней, когда Иванушка распахнёт эту дверь изнутри – выпуская «эмиссара». Купеческий сын отнюдь не собирался как-либо ему угрожать. Иначе тот, чего доброго, перекинулся бы раньше времени.

Но теперь и думать было нечего, чтобы оставлять Зину за стенами погребальницы – когда на погосте затаилось полтора десятка зубастых тварей. Даже если бы девушке удалось ослепить их всех, разом, они запросто могли бы найти свою жертву по запаху. Их было чересчур много – все они уж точно не пустились бы в бегство, как волкулаки у охотничьего дома.

– Вот что, Зинуша, мы должны сделать, – заговорил купеческий сын, склонившись к самому уху своей невесты.

2

Когда Иван и Зина проскользнули в потайную калитку, шелест ветра в кронах столетних деревьев сыграл им на руку. Как и то, что на само́м погосте аромат жжёного сахара сделался неимоверно густым, перебивая все остальные запахи. Но, может, окажись кладбищенскими караульщиками настоящие волки, они всё равно уловили бы приближение Ивана Алтынова и его невесты. А так – они двое добежали до старинной погребальницы, никем не замеченные. Зубастые стражи расселись так, что обозревали только подходы к склепу: глядели на кладбищенские ворота и на дорожку, что вела к нему. А рядом с этим строением ни одного волкулака не находилось. То ли однорукий не рискнул размещать хвостатых клевретов слишком близко к нему – из опасения, что Иван их увидит. То ли...

«То ли дед Кузьма Петрович как-то на него повлиял, чтобы Мальцев этого не делал». С этой мыслью Иван возле дверей склепа повернулся в ту сторону, где недавно видел деда: посмотрел на разросшиеся кусты бузины, что подступали к колокольне. Однако на прежнем месте купец-колдун больше не стоял. А оглядывать погост – выискивать, куда он делся, – Иванушка не мог. Слишком уж поджимало время.

– Смотри, Ванечка: она так и осталась там лежать! – прошептала Зина, указав на заросли лопухов около боковой стены склепа.

Она – это была раздвижная чугунная лесенка, какие использовали городские пожарные. Когда Иванушка и Зина были возле алтыновского склепа в прошлый раз, то с её помощью пробовали спуститься наземь с крыши – где они спасались от ходячих мертвецов. А перед тем они, оказавшиеся в осаде внутри погребальницы, поднялись по этой лесенке к витражному окну, что располагалось над входной дверью. И купеческий сын разбил его тогда, чтобы через образовавшуюся амбразуру выбраться на крышу.

Оконный проём так и оставался пустым: быстро заменить витраж из венецианского стекла даже и с алтыновскими деньгами не получилось. Однако добросовестный Лукьян Андреевич Сивцов проследил за тем, чтобы из рамы извлекли все осколки. И это оказалось весьма кстати.

3

Доктор Парнасов не забыл дорогу к Духовскому погосту. Да и Губернская улица напрямую выводила к его воротам. Заблудиться невозможно было при всём желании. Но, выйдя из алтыновского дома, Павел Антонович с каждым новым десятком шагов ступал всё медленнее. Ноги будто не желали нести его в ту сторону.

Да, он имел при себе свой медицинский саквояж, где находилось некоторое количество нитрата серебра. Не так много, как хотелось бы, но всё-таки лучше, чем ничего. А свою особую кладь он завернул в плотную заграничную клеёнку – Лукьян Андреевич выделил ему кусок. Так что между доктором и его ужасающей ношей существовала какая-никакая преграда. Вот только – не помогало всё это. Парнасов и сам не ожидал, что необходимость посетить алтыновскую погребальницу будет пугать его до озноба и до колик в желудке. И дело тут было даже не в том отвратительном зверье, которое ему, Павлу Антоновичу, могло повстречаться по дороге. По крайней мере – не только в нём.

Парнасову леденила душу мысль, что ему предстоит очутиться возле места упокоения страшного, порочного и загадочного купца-миллионщика Кузьмы Петровича Алтынова. И ведь стыдно было ему, доктору медицины, человеку науки, верить в правдивость всяких фольклорных страшилок – в которых колдуны восстают из мёртвых! Но вот поди ж ты: выходит, он в них верил, раз у него тряслись ноги из-за необходимости идти на Духовской погост.

«Ничего, ничего, – с позорной робостью утешал себя Павел Антонович. – Я ведь не нарушил его запрет! Не рассказал младшему Алтынову, что после кесарева сечения извлёк его из тела матери бездыханным... Хотя – убейте меня, не пойму: почему это нужно было скрывать? Кузьма Петрович опасался: я стану тщеславиться тем, что сумел вернуть его внука к жизни?»

И тут же в голове доктора раздался голос – как будто и его собственный, но не совсем: «Уверен, что вернул его к жизни ты? Сколько младенец не дышал? Две минуты? Три? А за спиной-то у тебя кто стоял, когда он всё-таки сделал первый вдох?»

4

Кузьма Петрович Алтынов, бывший купец первой гильдии, давно уже не способен был мыслить и чувствовать, как при жизни. Однако сие отнюдь не означало, что мыслей и чувств у купца-колдуна, восставшего из мёртвых, не осталось вовсе. И на Духовской погост он явился уж всяко не потому, что хотел обрести вечный покой. Из своего гранитного саркофага он выбрался не для того, чтобы снова туда возвращаться. Нет, Кузьма Петрович затаился сейчас в укрытии возле склепа своего семейства, ибо знал: его внуку скоро потребуется его помощь. Как-никак мёртвые – всеведущи. А уж такие, как он, Кузьма Алтынов, – и подавно.

Если бы он мог проникнуть в мысли доктора Парнасова (а, впрочем, кто сказал, что он этого не мог?), то подтвердил бы догадку эскулапа: не одними его стараниями новорождённого Иванушку удалось оживить. Купец-колдун не покидал комнату роженицы, пока Парнасов рассекал ей, лежавшей без чувств, раздутое чрево. И, когда доктор вытащил наружу посиневшего младенца, Кузьма Петрович уразумел сразу: никакие обычные средства тут уже не помогут. Его внук и законный наследник дела Алтыновых погибнет, так и не начав жить.

И Кузьма Петрович начал с ним делиться. Всё время, пока доктор возился с крохотным бездыханным тельцем, он, купец первой гильдии Алтынов, отдавал мальчонке – капля за каплей – свою жизненную силу. И отдал её столько, что Иванушка не просто начал дышать и выжил. Он вырос крепким, что твой Добрыня Никитич, и за всё своё детство ни разу и насморка не подхватил.

Однако дед Кузьма Петрович не только телесной силой его одарил. Да и можно ли поделиться одной частью силы, не поделившись другой? И купец-колдун отнюдь не желал, чтобы внук его прознал о полученном тёмном даре. Не хотел и намёка ему дать, что деду он сделался в большей степени сыном, чем отец Иванушки, Митрофан Кузьмич. А, главное, Кузьма Петрович опасался, что не сумеет неразумное дитятко справиться с той мощью, что внутри него обретается. Возьмёт она над ним верх и непременно доведёт до погибели. Вот Кузьма Алтынов и намеревался открыть внуку правду в подходящее время, когда тот войдёт во взрослый разум.

Только вышло-то всё иначе. Когда его Ванятке сравнялось всего пять годков, купец-колдун был убит. Внешне – погиб от руки своего внебрачного сына, Валерьяна Эзопова. Но, понятное дело, десятилетний малец, каковым являлся тогда Валерьян, сам замыслить и совершить подобное злодеяние не сумел бы. Его направляли непримиримые враги Кузьмы Петровича: ведьма Агриппина Федотова и её давнишний любовник, доктор Сергей Сергеевич Краснов. Отец, между прочим, Аглаи Тихомировой. И если доктора купец-колдун успел уже покарать, то с Агриппиной он свои дела ещё не закончил. Далеко не закончил.

Но – всё следовало вершить в свою очередь.

Кузьма Петрович и в теперешнем изменённом состоянии осознавал: он вложил в своего внука больше, чем мог себе позволить. Потому-то, возможно, пятнадцать лет назад враги и сумели его одолеть. Но купец-колдун всегда понимал – и даже после смерти этого понимания не утратил: свои вложения надобно защищать.

5

Иван опасался гадать, какие силы споспешествуют ему сейчас в его делах. Он с удивительной лёгкостью исполнил первую часть своего нового плана: пробрался вместе с Зиной внутрь алтыновского склепа через проём выбитого окна. И по раздвижной лесенке даже его невеста поднялась легко, а уж про него самого и говорить было нечего. А потом таким же манером сам купеческий сын вылез наружу, а лесенку снова бросил в траву.

Конечно, проще было бы просто отпереть дверной замок и войти внутрь через дверь. Однако Иван опасался: а ну как она останется распахнутой – если он выйдёт из погребальницы, оставив кого-то внутри? И запереть её он не сможет? Как именно действует колдовство его деда – Иванушка предсказать не мог. Особенно – когда восставший из мёртвых купец-колдун находился чуть ли не в двух шагах, явно затеяв какую-то собственную игру. А оставить свою невесту за незапертой дверью, когда вокруг собралось больше десятка волкулаков, купеческий сын ни за что не рискнул бы.

Да и более обыденные вещи приходилось принимать в расчёт: дверь склепа всегда скрипела, когда её открывали. Это Иван помнил ещё со времен своего детства. Никакое смазывание петель не помогало. Если бы волкулаки и их однорукий вождь услышали этот бьющий по нервам скрип, то наверняка устремились бы к погребальнице.

А теперь, выбравшись с погоста через ту же калитку и обогнув его, Иван понял: с исполнением второй части его плана всё равным образом обстоит благополучно. Купеческий сын рассчитывал перехватить доктора Парнасова раньше, чем тот достигнет кладбищенских ворот. И забрать у него не только руку-лапу, но и нитрат серебра, который Иванушке был до крайности нужен. А затем отправить Павла Антоновича обратно: следить за состоянием Валерьяна. Ввязываться в то, что должно было случиться дальше, в обязанности эскулапа отнюдь не входило.

Да у Ивана не нашлось бы и подходящего оружия для него. В сумке, переброшенной через плечо, купеческий сын нёс заряженный «Смит и Вессон»; однако в схватке с волкулаками полицейский револьвер оказался бы бесполезным. Пистолет же с серебряными пулями он оставил Зине. А сверх того в склепе имелся всего один предмет, которым при определённых условиях можно было вооружиться. И его Иванушка собирался использовать сам. Доктор всё равно с ним не управился бы.

Но купеческий сын не мог достоверно знать, в котором часу Парнасов отправится исполнять его поручение. И не исключал, что ему самому придётся изрядно прошагать по Губернской в сторону своего дома, чтобы перехватить Павла Антоновича по дороге, если тот уже успел выйти. Или просто забрать у него всё необходимое прямо в доме, если эскулап всё-таки промедлит. Однако вторая возможность представлялась крайне нежелательной: была чревата потерей драгоценного времени. И вот – не успел Иван отдалиться от погоста и на десяток саженей, как увидел: по Губернской улице идёт Парнасов, собственной персоной. Правда, вернее было бы сказать: бредёт; Павел Антонович переставлял ноги с медлительностью столетнего старца. Но Иванушка так обрадовался, завидев его, что не придал этому значения.

– Принесли нитрат серебра, доктор? – едва подойдя, спросил Иван.

То, что Парнасов принёс другое, он и так понял: по форме клеёнчатого свёртка, который Павел Антонович держал под мышкой.

6

Парнасов тоже издалека углядел Ивана Алтынова, который размашисто шагал ему навстречу от ворот погоста. Молодой человек имел вид обеспокоенный, взбудораженный, но ещё – доктор мог бы в этом поклясться! – лицо его выглядело вдохновенным. Иного слова Павел Антонович подобрать не мог. Казалось, его ведёт за собой некая тайная сила, которой и сам купеческий сын – не в полной мере хозяин.

– Нитрат серебра имеется только тот, какой был у меня утром, – со вздохом ответил Парнасов на заданный ему вопрос.

И, когда Иван приблизился, вкратце изложил ему историю своего похода в аптеку. Не забыл упомянуть и про найденный газетчиком Свистуновым порванный кушак – пропавший затем прямо из алтыновского дома.

– А вот это и вправду скверно! – Купеческий сын помрачнел, с силой потёр себе сзади шею. – Свистунова я знаю: он, можно сказать, мой кузен. И он, конечно, сделает что сможет. Но сколько людей уже напилось той воды? А если эти твари ещё и детей привлекли на свою сторону... Ну да ладно! Давайте-ка, доктор, я заберу у вас эту вещь и нитрат серебра. А вы сами возвращайтесь обратно – к вашему пациенту Валерьяну.

И купеческий сын вытянул у Парнасова из подмышки свёрток со страшной рукой, а затем вопросительно поглядел на медицинский саквояж. И, видит Бог, Павел Антонович всем сердцем желал бы сделать то, что велел ему Иван Алтынов! Вот только – взор доктора внезапно заволок зеленоватый туман, оттенком напоминавший болотные миазмы. Как если бы дух окрестных торфяных топей внезапно добрался до Губернской улицы и усилился тысячекратно. А затем из тумана этого выступило смугловатое чернобородое лицо, которое Павел Антонович и двадцать лет спустя узнал моментально: принадлежало оно купцу первой гильдии Кузьме Алтынову. И в голове у себя Парнасов услышал слова: «Думаешь, я до тебя не доберусь, ежели ты не станешь помогать моему внуку?»

И Павел Антонович, молясь, чтобы голос его не дрогнул, проговорил:

– За господином Эзоповым и без меня приглядят. А вот вам, Иван Митрофанович, моя помощь вполне может пригодиться.

7

Зина Тихомирова стояла там, где наказал ей Ванечка: сразу за дверью алтыновского склепа. Так, чтобы оказаться за нею, когда купеческий сын эту дверь распахнёт. И, маясь от нетерпения и дурных предчувствий, поповская дочка то и дело припадала ухом к дверной панели: вслушивалась в то, что происходило снаружи.

Впрочем, кроме шума ветра да ударов о дверь мелких комочков земли, девушка ничего различить не могла. Раза два или три ей казалось: до неё доносится шум нетерпеливой возни и приглушённый звериный рык. А единожды девушке померещилось, что зверей кто-то увещевает: до странности знакомым ей, Зинаиде Тихомировой, голосом. Однако не было никакой гарантии, что это не плод её фантазии.

Но потом до неё долетели звуки уже несомненные, всамделишные: по Духовскому погосту шагали двое мужчин. И шаги их становились всё ближе и ближе. У Зины перехватило дух: вот оно! Но тут же сомнения зашевелились в её душе мелкими пакостными бесенятами:

«Те, кто забрал папеньку, хотели, чтобы Иван оставил тут волчью руку и ушёл. Однорукий сюда не войдёт, пока Ванечка находится внутри. А Ванечка не уйдёт, пока я здесь. Они скажут: договор не выполнен...»

А следом и ещё одна мысль возникла у неё в голове:

«Ванечка решил, что папеньку уже не спасти. И собирается просто изловить их главного – чтобы снять с нас проклятие».

Мысль эта была скверная, гадкая. И девушка, непроизвольно потерев пятно на большом пальце левой руки, попробовала сосредоточиться на вопросе:

«Но кто же сейчас идёт с Ванечкой вместе?»

Однако легче девушке не стало. Она тут же вообразила: её жених вышагивает по погосту рядом со своим кошмарным дедом. Даром, что ли, тот объявился здесь?

Но затем в дверном замке заскрежетал ключ. И дверь с визгливым скрежетом открылась внутрь – ведь Иван Алтынов толкал её, направлял от себя. А в следующий миг и сам купеческий сын переступил порог, вперёд себя пропустив какого-то немолодого господина: в сером сюртуке-визитке, с докторским саквояжем в одной руке. Девушка не утерпела: слегка высунулась из-за двери, чтобы взглянуть, кто составил компанию её жениху.

– Ну, вот мы и пришли, Павел Антонович, – проговорил Иван и начал разворачивать продолговатый клеёнчатый свёрток, который он держал в руках; поповская дочка тотчас поняла, что внутри.

Но полностью размотать клеёнку Зинин жених не успел: в алтыновскую погребальницу будто вихрь ворвался. В первый момент девушка так и подумала: ветер снаружи настолько разгулялся, что обратился в подлинный ураган. Но затем этот ураган материализовался, влетев в распахнутую дверь; у него наличествовали основательно поседевшие волосы и всего одна рука. Лица однорукого девушка не разглядела: свет, проникавший внутрь сквозь выбитое окно, освещал только затылок этого субъекта.

Ну а дальше произошло нечто такое, чего даже Зина, одарённая внучка потомственной ведуньи, представить себе не могла.

Свёрток, что держал Ванечка, в мгновение ока раскрутился сам собой. А затем рука, являвшаяся одновременно лапой волкулака, вылетела из клеёнки, словно была полоской стали, которую притянул к себе мощный магнит. И устремилась к этому самому магниту: к однорукому.

А тот, явно этого и ожидавший, одним движением порвал рукав пиджака, до этого заправленный в карман, и выставил наружу короткую розоватую культю. К которой и присосалась, будто пиявка, вырвавшаяся из плена рука. Встала на место мгновенно и плотно. После чего седовласый мужчина принялся со счастливым смехом шевелить её пальцами. Будто позабыл, что здесь, в старом склепе, он находится не один.

И Зина уразумела: пора! Ванечка сказал ей: надеть перстень на палец вошедшему следует лишь после того, как рука его встанет на место. Поскольку трёхлапый волк мало пользы принесёт им в поисках Зининого папеньки. Её жених будто провидел всё, что сейчас произошло! И девушка, сделав шаг из-за двери, уже потянулась, чтобы одной рукой ухватить седого мужчину за кисть, а другой – нацепить на него украшение с фамильным гербом князей Гагариных.

В этот-то момент седовласый и повернулся к ней – так что свет упал на его лицо.

И они, одновременно ахнув, уставились друг на дружку: дочка протоиерея Зинаида Тихомирова и второй муж её бабки по отцовской линии – Николай Павлович Полугарский. Родственник, надо полагать, дворецкого-волкулака Владимира Полугарского, на днях убитого Ванечкой.

Глава 23

Помещик-волкулак

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Иван почувствовал, как у него сама собой отвисла челюсть, а глаза раскрылись так, будто веки ему кто-то растянул пальцами. Господин Полугарский, который всего несколько дней назад оказывал им с Зиной гостеприимство – а при отъезде из Медвежьего Ручья снабдил их пистолетом с набором серебряных пуль! – стоял теперь перед ними. С только что вернувшейся на место левой рукой!

Находился он вполоборота к купеческому сыну, и тот, пожалуй, мог бы решить, что обознался. Более того: Иван до такой степени был готов столкнуться с нотариусом Мальцевым, что в первый момент и вправду увидел его. Разглядел в вошедшем черты отцовского поверенного: жёсткий и слегка насмешливый рот, вечно сдвинутые брови. Однако выражение лица Зины не оставляло сомнений: волкулаком с отстрелянной лапой и вправду оказался милейший Николай Павлович, хозяин подмосковной усадьбы Медвежий Ручей.

Девушка отпустила ручку двери, за которой укрывалась, и та захлопнулась сама собой, словно была на пружинах. И раздавшийся при этом звук явно вывел не-Мальцева из ступора. Пожилой господин, снова сделавшийся двуруким, кинулся к двери и принялся дергать. Безо всякого результата, конечно: Иван должен был толкнуть дверь от себя, чтобы открыть её.

Но всё же – это шло вразрез с их замыслом.

Не теряя больше ни мгновения, купеческий сын подскочил к своей невесте, выхватил у неё перстень с княжеским гербом, а затем буквально врезался в Николая Павловича – припечатал его к дверной панели. Господин Полугарский жалобно застонал, и на долю секунды Иван ощутил раскаяние: он ведь запросто мог и покалечить этого пожилого человека. Но тут же Иванушка мысленно себя поправил: «Не человека – волкулака». Пусть Николай Павлович и сделался оборотнем не по своей воле, раз на его отстрелянной руке красовался тот самый перстень, которым теперь завладел Иван. То есть пожилой помещик всего лишь оказался исполнителем чьей-то злой воли, когда преследовал их тройку вместе с двумя своими собратьями.

«Но возникает вопрос: как им удалось так быстро нас нагнать?» – мелькнуло у Ивана в голове. Однако всё это можно было обдумать и оценить потом. Купеческий сын всем корпусом придавил Николая Павловича к двери, ощутив, насколько его немолодое тело хрупко в этом – человеческом – обличье. А потом схватил его за левую руку, неладно приросшую к плечу, завёл её за спину господину Полугарскому и надел на его безымянный палец кольцо с золотой филигранью княжеского герба.

– Извините, сударь, – проговорил Иванушка, – но придётся вам ещё побегать в волчьей шкуре. – А потом, не утерпев, прибавил: – Отчего же вы не сказали нам правду тогда, в усадьбе? Ведь Зина могла и в голову вам пальнуть!

Однако ответа он не получил. По телу пожилого помещика пробежала вдруг сильнейшая судорога, и он крутанулся на месте так резко, что легко мог бы сшибить Ивана с ног, если бы тот не поспешил отступить на два шага.

2

Зина взирала с отстранённостью, удивлявшей её саму, как хозяин усадьбы Медвежий Ручей крутится, раскинув руки, словно в неком разудалом танце.

«А ведь он столько всего знал об оборотнях! Он бы и моей бабушке Агриппине дал фору! – думала она. – Но мы с Ванечкой тогда решили: это из-за Новикова и старинной вражды с ним. А на деле-то бедный Николай Павлович беспокоился из-за самого себя! Предполагал, как видно, что проклятие ведьмы тяготеет и над незаконными отпрысками князей Гагариных, каковыми являются Полугарские... Потому-то он и дал нам пистолет с серебряными пулями – опасался, что сам захочет нам навредить...»

И, словно встрепенувшись, девушка вместо Николая Павловича ответила на вопрос, который задал Ванечка:

– Тогда, когда мы уезжали, он ещё не ведал, что вот-вот обратится. Его ведь не кусали: он стал послушным чужой воле волкулаком из-за кольца. А ещё, возможно, из-за того проклятия.

Её слова, несомненно, услышал и Николай Павлович. На минуточку он застыл на месте: перестал кружиться, будто танцующий дервиш. И посмотрел прямо на Зину:

– Он пришёл ко мне, едва вы уехали... – произнёс он странно сиплым, будто лающим голосом. – И я не успел ничего сообразить, когда он...

Но больше господин Полугарский не сумел ничего выговорить. Внезапно он упал на четвереньки, ещё с десяток раз крутанулся уже в таком положении, а потом вся его одежда скомканной грудой осела на пол. И наружу из-под неё выбрался, жалобно поскуливая и покачиваясь на лапах, крупный чёрный волк, в шерсти которого там и сям проглядывали седые волоски.

Господин в сером сюртуке, который пришёл вместе с Ванечкой (Доктор Парнасов? Это он?!), потрясённо охнул. А Зина почти с изумлением осознала: «Получилось!» Ей до последнего не верилось, что подобное преображение и вправду возможно. Она схватила с полу пистолет, который давеча оставил ей Ванечка: слишком хорошо помнила, как вёл себя этот чёрный волк всего несколько дней назад – когда она отстрелила ему левую переднюю лапу. Однако Зинины опасения оказались напрасными: перстень Гагариных явно сработал в полной мере. Чёрный с проседью волк опустился на брюхо и пополз к Ванечке, заводя глаза и взглядывая на него так искательно, словно был дворовым псом, который всем сердцем жаждет угодить хозяину.

– Вы так же в точности ползли и к тому, кто надел на вас этот перстень в первый раз, – проговорил Иван; в голосе его, пожалуй, слышались нотки сочувствия. – И он заставил вас участвовать в той охоте... Хотел бы я знать, кто это был!

– А вот я, – проговорила Зина твёрдо, – хотела бы знать, где сейчас мой папенька. И, раз уж волкулак обязан тебе служить, Ванечка, то будь добр, прикажи ему: пусть он отведёт нас к нему! И поскорее! Мы не знаем, сколько времени Николай Павлович... то бишь: этот зверь – пробудет в покорном состоянии.

3

Доктор Парнасов был готов поклясться, что каменные стены алтыновского склепа надвигаются на него с четырёх сторон. А сверху ещё и крыша начинает усиленно давить. Ноги у него подкашивались, а перед глазами плыли чёрные пятна. Поначалу – когда седовласый господин, прирастивший себе утраченную руку, только-только превратился в волка – Павел Антонович ещё сохранял присутствие духа. И даже выхватил из своего саквояжа пузырёк с нитратом серебра, собираясь пустить его в ход. Однако Иван Алтынов явно заметил его движение краем глаза, поскольку повернулся к нему и коротко качнул головой: дескать, не нужно ничего. А потом опустился на одно колено, сжал волчью морду обеими руками и начал что-то говорить волкулаку: спокойно и увещевательно.

Вот это-то спокойствие, которое демонстрировал купеческий сын, и доконало эскулапа. А ещё – странное сострадание, с которым на жуткого чёрного зверя смотрела юная невеста Ивана. Господин Алтынов не успел представить их с Парнасовым друг другу, но сказал по дороге сюда: она – Зинаида Тихомирова, дочка протоиерея, пропавшего на днях. И всё, что они сегодня делали, имело целью отыскать её отца.

Но тогда доктор понятия не имел, что будет в себя включать это всё. И сейчас в ушах у него стоял такой звон, что ему не удавалось разобрать ни одного слова из тех, какие Иван говорил волку. Но Павлу Антоновичу и без того стало абсолютно ясно: молодой Алтынов – такой же, как его дед. Не в смысле – богач и причудник; хотя и это, конечно, тоже. А в смысле: колдун, возможности которого могут устрашить не меньше, чем нашествие оборотней на город Живогорск.

И с этим колдуном он, доктор Парнасов, оказался заперт в каменном мешке посреди старого кладбища. Тогда как снаружи караулили другие волкулаки – помимо новоявленного: чёрного с проседью. Да свистел в кронах деревьев невесть откуда налетевший ураган. Так что в пустой оконный проём, сквозь который внутрь пробивался тусклый свет, то и дело заносило сухие листья, мелкие ветки и даже пучки травы, вырванные с корнем из земли.

Но затем произошла вещь настолько удивительная, что и панический страх, обуявший доктора, немного отступил. Барышня Тихомирова поначалу просто наблюдала, как её жених разговаривает с припавшим к полу волком. А потом вдруг присела рядом, протянула левую руку (в правой она сжимала пистолет!), и несколько раз провела пальцами по широкому чёрному лбу зубастой твари. И в жесте этом было столько искреннего участия, что эскулап заподозрил: а уж не повернулась ли умом невеста Ивана Алтынова?

Однако обдумать вероятность этого Павел Антонович не успел. Купеческий сын поднял с полу какой-то длинный чёрный прут, явно – чугунный, лежавший до этого у стены. А затем встал в полный рост и повернулся к Парнасову, проговорив:

– Давайте сюда, сударь, тот нитрат серебра, который вы принесли!

4

Иван хорошо помнил: во время прежнего посещения фамильного склепа он оставил здесь чугунный прут из кладбищенской ограды. Но не ожидал, что тот чуть ли не сам прыгнет ему в руки, едва он о нём подумает.

Впрочем, подумал-то он о нём ещё раньше – когда решил, что нужно будет обработать нитратом серебра острие этой импровизированной пики. Соорудить какое-никакое оружие против оборотней. И, похоже, оно обещало оказаться действенным: чёрный волкулак, в которого обратился Николай Павлович Полугарский, попятился к са́мой двери, когда Парнасов передал Ивану пузырёк с белесым содержимым.

Зина подалась следом за волком и зашептала ему что-то успокоительное. Девушка словно запамятовала, как это существо всего несколько дней назад преследовало их в Духовом лесу – в компании двух других волкулаков. Иван был далёк от мысли, что его невеста просто хочет задобрить оборотня – дабы тот гарантированно помог отыскать её папеньку. Да и пистолета, заряженного серебряной пулей, девушка не выпускала. Но, похоже, она что-то такое поняла насчёт оборотничества Николая Павловича. И прониклась к нему если не доверием, то чувством жалости.

А доктор Парнасов только головой покачал, глядя, как Иван посыпает кристаллами ляписа наконечник чугунной пики:

– Неужто вы рассчитываете, господин Алтынов, что справитесь при помощи этого гладиаторского оружия со всеми здешними оборотнями? А ежели они кинутся на вас все разом? Или вы надеетесь: ваш приручённый зверь станет вам помогать? – И он кивнул на чёрного волка, который продолжал опасливо коситься на аптечный флакон в руках купеческого сына.

И тут с адским воем снаружи пронёсся новый порыв ураганного ветра. Был он такой силы и таким гулом отдался в ушах, что Иванушке на мгновение показалось: он нырнул глубоко под воду, и на барабанные перепонки ему надавила толща воды. А в следующий миг послышался резкий и какой-то надсадный треск. Пожалуй, такой звук возник бы, если бы врач-неумеха взялся вырывать гнилой зуб великану – вроде Гаргантюа. И зуб этот взял бы, да и сломался бы у него под щипцами.

Впрочем, бросаясь к двери, Иван уже знал, что произошло на самом деле. Чему суждено было сломаться под воздействием невообразимого шторма. И в своей догадке он не ошибся. Когда он толкнул дверь фамильного склепа, она отворилась не более чем на вершок. А дальше – застопорилась. Ибо возле передней стены погребальницы лежала теперь, упираясь в дверь толстенным стволом, засохшая вековая липа. Митрофан Кузьмич Алтынов не раз говаривал, что надо бы её спилить. Что рано или поздно она рухнет под напором ветра и ещё, чего доброго, зашибёт кого-нибудь. Да всё не отдавал распоряжения насчёт неё – будто что-то ему препятствовало.

5

Кузьма Алтынов, восставший из мёртвых купец-колдун, удостоверился, что его внук увидел упавшее дерево: Ванятка прямо сейчас пытался выглянуть в щель между дверью и притолокой. И это означало: Кузьма Петрович должен приступать к исполнению второй части своего замысла.

Конечно, всё стало бы намного проще, если бы он имел возможность со своим внуком переговорить – обычным образом. Тогда Кузьме Петровичу не пришлось бы тратить столько усилий на подготовку: нагонять ветер, раскачивать с его помощью сухую липу, которая должна была завалиться в подходящий момент. Но никак иначе купец-колдун не сумел бы дать понять своему внуку, какие силы дремлют в нём – Ванятке на белой лошадке, как в детстве он его называл. Да и теперь он мог лишь надеяться, что Ванятка всё поймёт; никаких ручательств тут не существовало.

Впрочем, само это место должно было содействовать замыслам Кузьмы Петровича. Ведь неспроста фамильный склеп Алтыновых выстроили когда-то именно здесь. Места силы – так знающие люди именовали подобные пространства. И колодец, спрятанный ныне в погребальнице, существовал задолго до её строительства. Собственно, это был один из трёх колодцев силы, каждый из которых обладал могуществом особого рода.

Один – тот, который простецы нарекли Колодцем Ангела, – правильнее было бы называть Волчьим. Вода из него преображала волчью могучесть в молодильную силу для людей. А в дополнение – способна была обратить в волкулаков тех, кому доведётся испить её. Не всех, однако. Её воздействию можно было противостоять. И тут уж всё зависело от определённого человека.

Ещё один колодец находился за несколько десятков вёрст отсюда: в подмосковной усадьбе Медвежий Ручей. И Кузьма Петрович знал: сооружения с такими свойствами когда-то прозывали дольменами. В Европе это словцо до сих пор употребляли. Но большинство по неосведомлённости полагало: возводили их для погребальных обрядов. И только люди, которые не были профанами, ведали: при помощи таких сооружений можно было перемещаться и сквозь пространство, и сквозь время. Как такое происходит – Кузьма Петрович выяснить не успел. Враги оборвали его жизнь. Однако он не сомневался, что сие – не сказки.

Ну а колодец, спрятанный в алтыновской погребальнице, взаправду мог напомнить о сказочной мёртвой воде: веществе, способном восстанавливать повреждённые тела. Не все, конечно. Даже и в сказках такой водой сбрызгивали не живых, а убитых героев – скажем, порубленных на куски. И разрозненные части их тела снова срастались. А затем доброжелатели пускали в ход живую воду – чтобы вернуть богатыря к жизни целым и невредимым.

Вот и алтыновский колодец обычным живым людям не принёс бы никакой пользы. Иное дело – те, кто уже умер. Или, скажем, прошёл перерождение: сделался волкулаком, к примеру. Такому и купаться в пресловутой мёртвой воде не пришлось бы – достаточно было её испарений, насыщавших погребальницу. Именно они и помогли купцу-колдуну возвратиться в мир живых не в виде безмозглого кадавра, а – почти полноценным человеком. Почти...

И, по всем вероятиям, тот, кто заправлял оборотнями, наводнившими теперь Живогорск, тоже прознал о свойствах алтыновского склепа. Потому-то и жаждал получить туда доступ. Как будто он, Кузьма Алтынов, позволил бы какому-то проходимцу и чужаку завладеть его семейным достоянием. Ну уж нет, дудки! Если кто-то и должен был получить такое наследство, то лишь один человек: его внук Иван.

И сейчас оставалось доделать самую малость: подтолкнуть внука к тому, чтобы он всё о себе понял.

6

Иванушка налёг всем весом на дверь, пытаясь её открыть. Однако единственное, что ему удалось – расширить просвет между нею и косяком до двух вершков вместо одного. И то, что купеческий сын увидел в образовавшуюся щель, чуть было не заставило его сразу же дверь захлопнуть.

Зина что-то спрашивала у него, доктор Парнасов беспокойно покашливал, а чёрный волк, в которого перекинулся помещик Полугарский, подобострастно, по-собачьи, вилял хвостом возле ног Ивана. Однако он всё это едва замечал.

Те полтора десятка волкулаков, что караулили снаружи, явно решили последовать за человеком с одной рукой, который их сюда привёл. Хоть он и не являлся больше одноруким. Да и человеком в данный момент тоже не был. Образовав правильный полукруг, зубастые твари крадущимися шагами двигались к входу в погребальницу. И находились уже так близко, что Иван отчётливо видел крупные капли слюны, которые вылетали из их пастей – и, подобно брызгам воды из фонтана, разлетались, уносимые порывами ветра.

Шквал не затихал – продолжал завывать; и потому казалось: твари передвигаются безмолвно. Если какие-то звуки они и производили, то шум урагана их перекрывал. И беззвучный марш волкулаков представлялся особенно жутким.

– Можно попробовать подстрелить кого-то из них серебряной пулей, – прошептал Иван.

Он хотел уже забрать у Зины старинный пистолет – попробовать исполнить задуманное. Хоть и понимал, как мало шансов сделать точный выстрел через такой узкий просвет. Однако в этот момент из-за кустов бузины, что окружали погребальницу, выступил он: дед Иванушки, собственной персоной.

Все волкулаки разом повернули морды в сторону купца-колдуна. А один малоумный зверь даже сделал рывок в его сторону.

И тут началось светопреставление.

Иван, пожалуй, не удивился бы, если бы его дед пустил в ход свою многосуставчатую руку: разметал с её помощью дьявольских тварей. Однако Кузьма Петрович решил не мелочиться. И купеческому сыну сделалось совершенно ясно, откуда взялся тот вихрь, который трепал сейчас деревья на Духовском погосте.

Купец-колдун вскинул свою обычную руку – левую. А потом повёл ею в сторону волков, произведя движение по тому полукругу, который должен был охватить их всех. И тотчас все полтора десятка зубастых бестий поднялись в воздух и закружились в нём – как если бы являли собой снеговые хлопья, взметённые февральским бураном. А вместе с ними над землёй стали подниматься вырываемые с корнем кусты и мелкие деревца, деревянные могильные ограды, ломавшиеся на лету скамейки, старинные кресты, засохшие букеты вместе с вазонами и новомодные венки. Всё это поднималось к кронам деревьев в виде набухавшей воронки смерча, верхнюю часть которой составляли кувыркавшиеся над погостом волкулаки. И теперь даже звуки бури не могли заглушить их разноголосый вой.

– Что там? Что? – в два голоса спрашивали Парнасов и Зина, пытаясь заглянуть Ивану через плечо.

Однако купеческий сын не мог ни ответить им, ни податься в сторону, дабы они сами могли оценить открывавшийся вид.

Да вскоре и не на что стало смотреть.

Ветер стих так внезапно, что поднятые в воздух предметы рухнули вниз, как если бы их исторг некий ужасающий рог изобилия. Не попадали на землю только волки-оборотни. Иван всего несколько мгновений назад считал: его дед собирается размозжить им головы о мраморные надгробья, которые оказались достаточно тяжёлыми и со своих мест не сдвинулись. Однако купец-колдун измыслил нечто поинтереснее. Затейник он оказался – дед Ивана!

Запрокинув голову, купеческий сын поглядел наверх – сквозь узкий просвет, который давала приоткрытая дверь. У самой вершины старого дуба, на высоте не менее десяти саженей над землёй, висел вниз башкой волкулак – хвост которого намертво зажала расщеплённая дубовая ветка. Оборотень извивался, будто червяк на рыболовном крючке, сучил когтистыми лапами, клацал зубами – но освободиться не мог. А рядом, на соседней ветке, совершал такие же бессмысленные телодвижения его собрат – тоже подвешенный за хвост.

И – можно было не сомневаться: со всеми волкулаками, явившимися сюда, Кузьма Петрович сотворил то же самое. Иван понял это, едва увидел, с каким удовлетворением его дед оглядывает верхушки деревьев своим единственным глазом.

«Он решил не наносить им серьёзных увечий – тогда к ним вернулся бы человеческий облик! А дедуле это не нужно было...» Иванушка невольно передёрнул плечами, представив, как волкулаки будут извиваться на ветках и через день, и через два, и через неделю...

Кузьма же Петрович, закончив обозревать разорённый погост, поворотился к алтыновской погребальнице – к своему внуку. Поглядел на него длинным, двусмысленным и словно бы выжидательным взглядом. А потом развернулся и потопал прочь.

– Дедуля, погоди! – крикнул ему в спину Иван. – Мы же застряли тут! Убери, пожалуйста, дерево от двери! – А потом, стыдясь, прибавил почти по-детски: – Ну что тебе стоит: просто сдвинь его немножко!..

Однако его дед и шага не замедлил: скрылся из глаз. И только его согбенная спина, обтянутая заскорузлым чёрным пиджаком, мелькнула там, где ограда погоста смыкалась с Духовым лесом.

Глава 24

Наследники по колдовской линии

30 августа (11 сентября) 1872 года Лето 1722 года

1

Иванушка мысленно проклял своего деда, хоть и подозревал: тот способен уловить и не высказанное вслух поношение. Купеческий сын обозлился настолько, что ему сделалось всё равно. Кузьма Алтынов, который превратил в монстра его отца, давно уже перестал быть в глазах Ивана человеком. Но в том, как он поступал теперь, отсутствовала всякая – даже не человеческая – логика.

– Твой дед решил заточить нас тут, непонятно – зачем, – потерянным голосом произнесла за спиной Иванушки Зина, а потом прибавила не в виде вопроса, а как утверждение: – Он сошёл с ума.

«А вот и нет! – подумал Иван и с неимоверным трудом удержал дикий смех, который так и рвался наружу. – Он с самого начала был безумен, как день женитьбы Фигаро! Вероятно, ещё при жизни рехнулся – когда начал складировать у себя в подвале человеческие черепа».

Однако вслух купеческий сын произнёс, полуобернувшись к своей невесте и к доктору:

– Я сейчас попробую сам отодвинуть дерево вот этим. – Он слегка тряхнул чугунной пикой, с наконечника которой упало несколько белесых кристаллов ляписа, так что чёрный волк, испуганно взвизгнув, отскочил в сторону. – Но для этого мне нужно будет просунуть руку в щель между дверью и косяком. Если моя рука там застрянет, – он всё-таки не удержался: нервно хохотнул, – тяните меня обратно изо всех сил. И, главное, присматривайте за ним.

И он кивнул на волкулака. А затем выбросил за дверь чугунный прут – с таким расчётом, чтобы тот упал на землю прямо за порогом. После чего снял с себя сюртук, швырнул его прямо на пыльный пол, закатал рукава рубашки и, опустившись на корточки, стал изо всех сил тянуться к своей импровизированной пике.

2

Ладонь купеческого сына ещё так-сяк пролезла в зазор, который имелся между дверью и притолокой. А вот предплечье просунулось едва до середины. Ну не был Иван Алтынов субтильным юношей, что уж там говорить. И теперь его правую руку будто сдавили тугие челюсти, полные мелких острых зубов: дверь склепа – по всему её ребру – покрывали отколовшиеся щепки. После того как здесь бесчинствовали ходячие мертвецы, поднятые из могил Валерьяном Эзоповым, никто так и не привёл её в порядок. Для этого дверь требовалось как минимум отпереть, а никому, кроме самого Ивана, такое оказалось не под силу.

Впрочем, он всё-таки сумел подобрать с земли чугунную пику. И, кое-как перехватив её, попытался острым наконечником дотянуться до ствола упавшей липы – оттолкнуть его от двери ещё хоть чуть-чуть. Чтобы можно было просунуться в проём, не рискуя содрать себе кожу до самого мяса.

На вид представлялось, что упавшее (обрушенное дедулей) дерево находится совсем близко. И чугунный прут вот-вот коснётся его. Иванушка стал протискивать руку дальше, и от натуги у него даже в висках заломило. Он буквально услышал, как на его предплечье лопается кожа, и ощутил, как щепки (зубы) врезаются в его плоть. И край двери, и притолока окрасились в алый цвет. А Зина за спиной у Ивана испуганно ойкнула: явно увидела, как он раскровенил себе всё предплечье. Но зато его рука, повлажневшая от крови, продвинулась вперёд ещё на пару вершков. И наконечник пики коснулся ребристой сухой коры старой липы.

Вот только – остриё не могло упереться в древесину как следует: лишь царапало поваленный ствол. Сдвинуть тяжеленное дерево с места не получалось, хоть убей.

Иванушка застонал, но не от боли – от разочарования. И снова попробовал протолкнуть руку за дверь. Ему показалось вначале: это получается! Но тут он со всего маху треснулся правым локтем об угол дверного косяка.

От жгучего, ошеломляющего прострела у купеческого сына запрыгали искры перед глазами. И он, зажмурившись, стиснул зубы так, что заскрипела эмаль: боялся напугать Зину своим криком. Иванушке почудилось: на мгновение или два он лишился чувств. А когда он снова открыл глаза, то решил: его обморок всё ещё длится. Поскольку видел он теперь перед собой вовсе не Духовской погост. И не упавшее дерево. Картина ему предстала совершенно иная.

3

Иванушка стоял прямо перед окном в какой-то просторной горнице, и в спину ему били солнечные лучи. Он даже различал сероватую смутную тень, лежавшую на полу: свою собственную. Но, конечно, ясным днём тени этой надлежало бы оказаться куда более отчётливой. Да и его самого никак нельзя было бы не заметить, если его фигура возвышалась на фоне оконного проёма. Но вот поди ж ты: два человека, которые в этой горнице беседовали, Ивана, что называется, в упор не видели. Хотя на окно время от времени поглядывали!

«Я стал невидим в солнечном свете!» – Купеческий сын издал мысленный нервический смешок.

И тут же в голове у него раздался голос, который он никогда не смог бы забыть. «Тебя там сейчас нет, Ванятка, – произнёс Кузьма Петрович Алтынов. – Но тебе нужно смотреть во все глаза, а главное – слушать, что эти двое говорят! Тот, кто постарше, – это князь Михайло Дмитриевич Гагарин. А паренёк – его молодой управляющий из Казанского: Востриков Алексей. Они оба – наши с тобой предки».

И купеческий сын наконец-то вслушался в то, о чём говорили эти двое, оба – облачённые в платье петровской эпохи. Один – уже немолодой, грузный, в летнем кафтане с золотым шитьём и в напудренном парике, завитки которого спускались ему ниже плеч. Другой – не старше восемнадцати лет на вид, одетый в лёгкий камзол, светловолосый и голубоглазый. Чем-то он неуловимо походил на самого Иванушку, но рост имел средний и был заметно тоньше в кости. Пожалуй, ему-то не составило бы труда просунуть руку и в самую узкую щель! Князь сидел в кресле за столом, заваленным бумагами, а молодой человек стоял перед ним – в довольно небрежной позе: выставив вперёд согнутую в колене ногу в ботфорте.

– Мне передали бумаги, которые ты прятал в своей комнате – даже тайник для них оборудовал! Неужто и впрямь надеялся что-то укрыть от меня в моём же собственном доме? – Князь смотрел на Алексея Вострикова так пристально, как если бы взглядом хотел прожечь в нём дыру.

Но юноша, похоже, не собирался опускать глаза: стоять перед проклятым князем, потупившись. И глядел на собеседника с демонстративно вежливым, выжидательным выражением. Михайло Дмитриевич помедлил с минуту, но потом, поняв, что его управляющий ничего не скажет, продолжил сам:

– Я показал бумаги твои одному знающему человеку, и он, вообрази себе, сказал, что писаны они не кем-нибудь, а знаменитым аглицким натурфилософом – господином Невтоном.

– Ньютоном. – Юноша будто и не понимал, что поправлять князя ему уж всяко не стоит.

– Что-что? – переспросил Михайло Дмитриевич.

– Правильно называть сего учёного мужа – Ньютон. Так произносится по-аглицки, хотя латинскими буквами пишется иначе.

– Так ты что же, – князь с удивлением выгнул одну бровь, – по-аглицки разумеешь?

– Just a litle^[7]. – Алексей чуть развёл большой и указательный пальцы правой руки, показывая, сколь невелики его познания в английском языке. – По-немецки и по-французски разумею много лучше.

Иванушка не удивился, когда уловил в его голосе лёгкий оттенок тщеславия. Молодой управляющий, которого князь прислал на смену тому, кого загрызли волки, явно знал себе цену. И прибедняться не собирался.

Михайло Дмитриевич покачал головой – то ли в сомнении, то ли в восхищении.

– И ты ведаешь, о чём в тех бумагах писано? – спросил он.

Алексей вздохнул, чуть поморщился и поглядел в сторону окна – возле которого стоял невидимый для него наблюдатель. И во взгляде молодого управляющего Иван Алтынов прочёл: тот понимает, что изворачиваться и наводить тень на плетень нет никакого смысла. Таинственные документы Исаака Ньютона оказались в руках у князя. А сам он, Алексей Востриков, находился...

Иванушка обернулся, чтобы проверить свою догадку, и коротко кивнул самому себе. За окном виделось Старое село – ещё не постаревшее: с крепкими домами, с частоколом по периметру, со смотровой вышкой на небольшом отдалении. И тёмной громадой возвышался за частоколом Духов лес. Можно было не сомневаться: они все находятся сейчас в княжеском тереме, от которого теперь в заброшенном селе остались одни руины. Как-никак полтора века минуло!

А молодой управляющий между тем снова перевёл взгляд на князя, ответил:

– Я слышал, будто те записи содержат в себе секрет получения вещества, которое именуют lapis philosophorum – философский камень. Но правда сие или вымысел – сказать не могу. Познаний в алхимии не имею. К большому сожалению.

Князь глядел на него изучающе минуты полторы или две. А потом промолвил – и его довольная улыбка поначалу удивила Иванушку:

– Вижу, ты и вправду – внук мой. Настасья не соврала о тебе. Да и лицом ты пошёл в нашу породу. Ты ведь в Москве вырос, верно?

Для Алексея Вострикова слова князя об их родстве явно не стали откровением.

– Да, в Москве, – подтвердил он. – Моя мать – ваша дочь – и мой отец умерли в один день от холеры, когда мне семи лет ещё не сравнялось. А меня, поскольку родители мои были из приписных дворцовых крестьян государей Романовых, отправили прислуживать ко двору царевны Марьи Алексеевны – единокровной сестры царя Петра. Там я в иностранных языках и поднаторел.

Молодой княжий управляющий снова поглядел в сторону окна, и купеческому сыну показалось: юноша не очень понимает, к чему клонит его новообретённый дед? Выражение лица было у Алёши слегка озадаченным. И только потом, когда он перевёл взгляд на смутную тень у Иванушки под ногами, тот понял: юноша ощущает его присутствие! Ну или, по крайней мере, чувствует: что-то непостижимое происходит сейчас.

– Ну, тогда, – проговорил между тем князь Гагарин, – надобно тебе в Москву воротиться. Дабы самому доискаться до истины. И, разумеется, поделиться со мной, когда ты это сделаешь. – Он ухмыльнулся. – А тут, в Казанском, тем более делать нечего! Ты ведь сам настаивал, чтобы я отселил отсюда всех своих крестьян. И я, заметь, с твоими доводами согласился. Так что и тебе негоже артачиться! Ведь это твоими усилиями сельцо моё обезлюдело. – И он тоже поглядел в сторону окна, возле которого стоял Иванушка; но – явно ничего необычного не уловил.

Вот теперь молодой управляющий впервые за всё время выказал беспокойство.

– Я не могу вернуться! – быстро произнёс он, и по лицу его пробежала тень. – Вы и сами это знаете. Вам известно, что я не ради денег поступил к вам на службу. Деньги у меня имеются. Я... скажем так: получил наследство. От того же самого лица, которому прежде принадлежал секретный архив Исаака Ньютона.

– А, ну да! – Князь осклабился. – Не было ни гроша, да вдруг – алтын! И ты намекал, что твоего наследодателя облыжно обвинили в причастности к глебовскому делу. И речь там шла о заговоре против персоны государя! Так что и тебя могли замести. А здесь, в окрестностях Живогорска, никто тебя искать не стал бы. Но сколько времени прошло, как ты сбежал из Первопрестольного града? Четыре года? Больше? Тебя никто и не опознает: лицом ты наверняка переменился. И ты можешь взять себе иное прозвание! Разве тебе обязательно говорить всем, что ты – Алексей Востриков?

Даже Иванушке было понятно: князь не примет в расчёт никаких возражений своего незаконного внука. Но главное – при взгляде на молодого управляющего купеческий сын уразумел: и сам Алексей не сможет отказаться от предложения Михайлы Дмитриевича. Хочется ему снова попасть в Москву, да ещё как!

– В Немецкой слободе, – продолжал тем временем князь, – живёт один старый саксонец. Аптеку там держит. Но за глаза о нём все говорят: он алхимик и оккультист. Это значит...

– Я знаю, – тотчас сказал Алёша, – это значит, что он сведущ в тайных знаниях.

– Точно! – Князь кивнул и расплылся в улыбке, напоминавшей волчий оскал. – Я с нарочным послал ему бумаги, которые ты унаследовал. Сам он их расшифровать не сумел, но сказал: в книгах, что у него имеются, может найтись ключ к сему шифру. Вот только заняться его поисками он не в состоянии: зрение ослабло. Однако, сдаётся мне, такая задача будет по силам тому, кого он примет к себе в обучение. Я приготовил тебе рекомендательное письмо к нему.

И с этими словами князь протянул юноше квадратный конверт, на котором уже красовалась тёмно-красная сургучная печать с гербом Гагариных. Как видно, Михайло Дмитриевич ни минуты не сомневался, что внук его предложение примет. Но Алёша долю секунды всё-таки поколебался, прежде чем протянул руку, взял конверт и опустил его в карман камзола.

– Карета тебя уже ждёт: поедешь в Москву так, будто ты и вправду – княжич! – И Михайло Дмитриевич взмахом руки показал юноше: ступай прочь!

Сердечно попрощаться с внуком ему и в голову не пришло. Да и сколько у него их было – таких бастардов: и детей, и внуков?

И Алёша в самом деле сделал несколько шагов к дверям горницы. Но перед самым порогом вдруг остановился – повернулся к Михайле Дмитриевичу.

– Да, у меня же вылетело из головы! – Юноша хлопнул себя по лбу, якобы сетуя на забывчивость; однако Иванушка сразу понял: для своего деда он приготовил пилюлю. – Я ведь тоже встречался со своей бабкой Настасьей: она приезжала ко мне сюда, пока вы отсутствовали. И она, между прочим, рассказала мне, как закончила свою жизнь её сестра Елена. И чего она пожелала всем вашим потомкам. А стало быть, и мне тоже.

У князя лицо сделалось белым, как ножка гриба-боровика. И он уставился на внука с таким выражением, будто ожидал: тот сию минуту, на его глазах, перекинется в волкулака. А княжеский внук с невозмутимым выражением продолжил говорить:

– Однако у моей бабки Настасьи имеются особые дарования, о которых вы, я полагаю, ничего не знали. Так что она меня успокоила – сказала: наш с нею общий дар лишит проклятие её сестры силы. На меня и моих потомков оно не подействует.

Даже Иван услышал вздох облегчения, который испустил Михайло Дмитриевич. Но его внук свою речь ещё не завершил:

– А помимо того, Настасья Гордеева мне сообщила: ей ведомо, что к потомству её перейдёт колдовской дар. Только передаваться он будет через поколение: от бабок и дедов станет переходить к внукам. Так что у меня к вам, княже, будет сугубая просьба: держите сие в памяти!

Михайло Дмитриевич открыл было рот – явно собрался что-то сказать. Но – так и закрыл его, не произнеся ни слова. Лишь кинул взгляд в окно. Иван понял, что на солнце прямо сейчас набежала туча: больше он и смутной своей тени на полу не видел. И вдали отчётливо погромыхивало: приближалась гроза.

Алёша ещё постоял около двери – словно ждал: не надумает ли его дед хоть что-то выговорить? А потом чуть улыбнулся – как будто примирительно:

– Ну а совет ваш я приму к сведению! Как вы там сказали: не было ни гроша, да вдруг алтын? Что же, вот я и возьму себе новое прозвание: будут впредь именовать себя Алтыновым. И все потомки мои станут прозываться так же.

Юноша отдал короткий поклон, распахнул дверь и вышел из горницы, где князь Гагарин так и остался в безмолвии сидеть за столом.

4

Иванушка с силой втянул в себя воздух, как если бы вынырнул из-под воды. Правый локоть у него адски болел, Зина и доктор что-то встревоженно спрашивали, но купеческого сына сейчас одно занимало: он вновь видел перед собой повреждённый ураганом Духовской погост, а не княжий терем в Казанском. А правая его рука, хоть и в кровь изодранная, по-прежнему сжимала чугунный прут.

– Ванечка, Ванечка! – Зина схватила его за плечо. – Если ты можешь – поспеши! Николай Павлович... в смысле – волкулак... как-то очень уж беспокоен! Ты ведь уже дал ему задание, и что будет, если выполнить его он не сможет?

Иванушка ничего ей не ответил: прижался лицом к просвету между дверью и косяком. И всё своё внимание сосредоточил на острие чугунной пики, с которого осы́пались уже все кристаллы нитрата серебра. Напрягая силы, купеческий сын снова толкнул этой железякой древесный ствол. И – опять без всякого успеха. Чугунный наконечник только выбивал труху из сухой коры.

А затем кое-что произошло.

«Не глупи... – будто издали услышал Иван голос деда; а потом уже другой голос – молодой и бодрый – произнёс: – Колдовской дар передаётся через поколение!»

Купеческий сын подумал сперва: то отдаются у него в ушах слова Алексея Вострикова, решившего взять себе прозвание Алтынов. А потом до Иванушки дошло: слова эти мысленно выговорил он сам!

Он вспомнил, как некоторое время назад его дед Кузьма Петрович устроил левитацию Эрику Рыжему: удерживал котофея в воздухе, чтобы тот с размаху не врезался в дерево. Воссоздал в голове нынешнюю картину: как дедуля всего лишь повёл рукой – после чего полтора десятка волкулаков повисли на ветках, будто рождественские игрушки. И – купеческий сын совсем немного подтолкнул чугунное орудие вперёд. Не рукой: из руки Ивана Алтынова импровизированная пика вырвалась, будто змея в броске.

А в следующий миг тяжеленное дерево, перегораживавшее вход в погребальницу, откатилось далеко в сторону – вместе с прутом из кладбищенской ограды, который глубоко вонзился в него сбоку.

Глава 25

Тетрадь Марии Добротиной

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда 1720-е годы

1

«Всё-таки хорошо, что Парнасов за мной увязался! – мысленно усмехнулся Иван. – Будто предощутил эскулап, что его услуги сегодня потребуются».

Павел же Антонович накладывал тем временем бинтовую повязку на ободранную правую руку Иванушки. Действовал он быстро и ловко, но купеческий сын всё равно был как на иголках: чёрный с проседью волк метался, всё время норовил выскочить за порог склепа, и от нетерпения даже тихонько поскуливал. То есть пока что выказывал полный энтузиазм и готовность услужить. Вот только – неясно было, сколько времени его услужливость продлится.

Ни доктор, ни Зина, которых Иванушка наскоро друг другу представил, явно не уразумели, каким образом был расчищен выход из погребальницы. Оба они наверняка считали, что Ивану удалось отодвинуть дерево при помощи чугунного прута. Да и что ещё они могли бы подумать?

Теперь этот прут лежал на полу у двери, и волкулак больше от чугунного орудия не шарахался: все кристаллы ляписа осы́пались с наконечника чёрной пики. А у доктора осталось так мало этого вещества в запасе, что купеческий сын решил: нужно приберечь толику его на самый крайний случай.

– Я мог бы втереть рукой весь нитрат серебра, какой есть, в самое остриё этой пики, – предложил Павел Антонович. – Мне хватило бы того, что осталось. И у меня есть защитные каучуковые перчатки.

Но Иван сказал: с чугунным прутом ничего делать не нужно. У Зины имелся пистолет с серебряной пулей. Да и у него самого, как оказалось, тоже кое-что имелось. Только вот Иванушка и самому себе не мог бы сказать: радовал его этот нежданный дедулин подарок или до чёртиков пугал? Он избегал смотреть на свою невесту и на доктора, опасаясь, что взгляд выдаст его: они догадаются, какое смятение он ощущает. И делал вид, что глядит на чёрного волкулака, который крутился возле приоткрытой двери, явно спеша попасть наружу. «Я скажу обо всём Зине, – решил Иванушка. – Уж она-то должна меня понять!.. Но сперва нам нужно отыскать её папеньку».

И, как только Парнасов закончил с перевязкой, купеческий сын тут же опустил рукав рубашки, натянул сюртук и обратился к своим спутникам:

– Выходим! – А затем преспокойно потрепал волкулака по холке: – Веди нас, дружище!

Он подхватил с полу чугунный прут и сумку, где лежал револьвер; доктор быстро застегнул свой саквояж и сунул его под мышку; Зина снова взяла в руки пистолет господина Полугарского, заряженный серебряной пулей. И, едва Иван распахнул дверь погребальницы, как сам господин Полугарский – перемещавшийся теперь на четырёх лапах, – выскочил наружу. А за ним поспешили и те, кто ходил на двух ногах.

2

Татьяна Дмитриевна Алтынова знала, что нужно поторопиться с изучением обнаруженной в епитрахили тетради. Так что теперь сосредоточенно прочитывала – листок за листком – записки Марии Добротиной. И время от времени издавала такие громкие изумлённые возгласы, что Эрик, дремавший с нею рядом на кухне охотничьего дома, вскидывал остроухую башку и бросал на женщину изумлённые взгляды. Но, впрочем, тут же снова погружался в дремоту. Рыжий зверь явно слишком вымотался за последние дни, чтобы обращать внимание на нервическую экзальтацию матушки своего хозяина.

Долгое время я не могла взять в толк, каким образом Ангел сумел выжить после того, как прыгнул в колодец, – читала Татьяна Алтынова витиевато выписанные строки. – Однако ясно было: он смог не только обвести вокруг пальца княжью челядь и сбежать из села, но и воротиться обратно. Ему потребно было беспременно оказаться в наших краях! Ибо Ангел этот каким-то образом проведал: используя воду из колодца близ Казанского, можно и не убивать волков, чтобы поддерживать в себе неувядающую молодость. Да, волки ему, как и прежде, требовались. Но не обычные звери, а оборотни-волкулаки.

Вода в колодце, который кощунственно назвали Колодцем Ангела, действовала так, что для омоложения достаточно оказалось притапливать в ней волкулаков и лить потом эту воду на себя. Оборотни не захлебывались до конца, а лишь возвращались в человеческий облик, и их можно было откачать. Но волкулаков Ангелу требовалось много. Он делал пробы и пришёл к выводу: каждого из этих несчастных можно было использовать всего по одному разу на протяжении одного лунного цикла. Если чаще – они просто погибали, и никакого омоложения не получалось.

Поэтому-то Ангел и поселился в Живогорске. Обретался там, не таясь. Ведь в городе никто его не знал в лицо. Князь Гагарин и почти все жители Казанского к тому времени уже отбыли из здешних мест. Так что опознать его никто не сумел бы. А те, кто о его деяниях знал, – помалкивали.

Обо всём этом поведал мне Димитрий Добротин, мой злополучный брат. Который, между прочим, объяснил, почему волкулаки не бежали от этого Ангела, как чёрт от ладана, после первого же случая утопления и последующего возвращения к жизни. Оказалось, что своим волкулакам он обещал если уж не бессмертие, то очень долгую жизнь в человечьем обличье – поскольку все их раны и недуги будут чудесным образом исцеляться. Способствовать же этому будет вода из колодца, который Ангел-псаломщик вырыл не где-нибудь, а на Духовском погосте. А потом спрятал так, что никто, кроме него самого, отыскать тот колодец не сумел бы. По крайней мере, сам Ангел считал так.

Действовала эта особая вода только на нелюдей-волкулаков. Для обычного человека она была бесполезна. Вот потому-то, когда все жители, оставшиеся людьми, уже покинули Казанское, оборотни ещё обретались некоторое время в Духовом лесу.

Может, они никогда и не покинули бы наши места, хоть батюшка мой и старался всеми силами им помочь: избавить их от бесовской порчи – навсегда вернуть им человеческий облик. Да и князь Михайло Дмитриевич Гагарин явно не желал, чтобы по вотчине его шастали колдуны и порождённые ими оборотни. Неспроста же он приказал похоронить казнённую им ведьму особым образом: заложить её тело ракушками, являвшими собой маленькие вогнутые зеркальца, отражения в коих оказывались перевёрнутыми с ног на голову. Ведь существует поверье: любой чернокнижник, увидев себя в таком виде, утратит способность колдовать. Равно как и волкулак, чьё отражение окажется перевёрнуто, тут же перекинется обратно: навсегда вернётся в человеческий облик. Как жаль, что батюшка мой в своё время этого не ведал!

Дочитав до этого места, Татьяна Дмитриевна отложила тетрадь без обложки. И потянулась к серебряным столовым приборам, которые она давеча чистила, да так и оставила лежать на кухонном столе. Взяв большую ложку для супа, женщина повернула её к себе вогнутой стороной и, глянув на своё отражение, только хмыкнула. А потом, вернув серебряный предмет на прежнее место, стала читать дальше:

Однако не это открытие, сделанное, увы, чересчур поздно, способствовало изгнанию волкулаков из окрестностей Живогорска.

Осенью 1725 года от Рождества Христова в Живогорский уезд вернулся человек, благодаря которому жители Казанского получили в своё время дозволение перебраться в иные места: молодой управляющий князя Гагарина. Бывший управляющий, говоря точнее. И теперь он выглядел и вёл себя так, что и его самого легко было принять за боярского сына.

Прямо в день приезда он пошёл на Духовской погост и будто по волшебству сыскал там колодец, вырытый Ангелом. После чего нанял в Живогорске каменщиков и привёл их на погост, где тотчас закипела работа. Так что месяца не прошло, как вокруг того колодца было выстроено небольшое, но весьма основательное здание с двускатной крышей. Оно походило на погребальницу, и многие удивились тогда: бывший управляющий был зело молод, чтобы так заботиться о месте будущего упокоения. А престарелых родственников у него, насколько все знали, не имелось. Однако разрешение на строительство он у епархии испросил, и сделал немалое пожертвование по случаю его получения. Так что придраться к нему никто не сумел бы.

А потом сей молодой господин, который стал называть себя Алексеем Алтыновым, купил себе в Живогорске хороший дом: бревенчатый, но зато в два этажа и весьма просторный. В первом этаже бывший княжий управляющий обустроил большую лавку, для которой нанял сразу двух приказчиков. И начал с большим успехом торговать разными сластями. Однако сам он туда заходил редко. Горожане поговаривали: все дни напролёт новоявленный купец проводит либо в Духовом лесу, либо на погосте, вблизи выстроенного им склепа.

А вскоре по городу поползли слухи, что замок на каменном склепе – заговорённый. Открыть его не мог никто, кроме самого господина Алтынова, даже имея при себе ключ. Равно как и взломать дверь погребальницы ни у кого не выходило. А были такие, кто пробовал это сделать! Об одном таком случае я знаю достоверно: на моих глазах Ангел-псаломщик пытался разрубить сию дверь топором. Я в те поры пряталась дни напролёт за деревьями возле храма Сошествия Святого Духа – караулила. Опасалась: как бы там, на погосте, не объявился мой брат Димитрий, коего с таким трудом исцелил от бесовской порчи наш батюшка – трепетавший при мысли, что Митенька снова пожелает стать подручным Ангела.

Так вот, я своими глазами видела, как за спиной у Ангела-псаломщика, бившего по двери погребальницы топором, возник вдруг – словно ниоткуда – Алексей Алтынов. Он был при шпаге, и я подумала тогда: он сразу набросится на того, кто посягнул на его имущество. Про бывшего управляющего все говорили, что он человек не робкого десятка. Однако Алексей завёл сперва с Ангелом беседу, которую я, признаться, подслушала. А потому и смогла наконец-то узнать, что случилось в тот день, когда люди князя схватили ведьму и упустили её сообщника. Оказалось...

Однако узнать, что там оказалось, Татьяна Дмитриевна не успела. Она увидела, как Эрик Рыжий, до этого безмятежно дремавший, вдруг вскочил на лапы. И, подбежав к окну, запрыгнул на подоконник, после чего издал протяжный басовитый вопль: ба-а-а-у!

А в следующий миг за окном возникла статная женская фигура, обладательницу которой маменька Ивана сразу же узнала. И радостно всплеснула руками:

– Ну наконец-то Агриппина про меня вспомнила!

И только после этого Татьяна Дмитриевна заметила, что за спиной у её конфидентки маячит ещё одна фигура: мужская. А когда госпожа Алтынова припала к мутному стеклу и разглядела второго посетителя, то в очередной раз изумлённо ахнула. Вместе с Агриппиной Ивановной к ней заявился в гости племянник её беглого любовника Петра Эзопова – Илюша Свистунов.

3

Отброшенное Иваном дерево находилось теперь саженях в четырёх от двери. И купеческий сын забеспокоился было, как бы Зина и доктор не принялись расспрашивать: каким образом он сумел отодвинуть его так далеко, не выходя из погребальницы? Однако чёрный волк с такой скоростью припустил к кладбищенской ограде, что у спутников Ивана – если они что-то и заметили – времени на расспросы не осталось. Дай Бог было не отстать от чёрного зверя!

И угнаться за ним оказалось весьма непросто. Да, купеческий сын помнил, как волкулаки бешено мчались, нагоняя алтыновскую тройку в Духовом лесу. Но всё же Иванушка оказался не готов к тому, что пожилой господин Полугарский, обращённый в волка, окажется столь быстроногим. Даже они с Зиной едва поспевали за ним. А доктор Парнасов – тот и вовсе очень быстро отстал. И только натужно отдувался где-то позади них. Да слышался ещё жалобный скулёж волкулаков, которых Кузьма Алтынов развесил по верхушкам деревьев. Зина, не останавливаясь, запрокинула голову – посмотрела на них.

– Если бы у нас было время, – слегка задыхаясь от быстрого бега, проговорила она, – мы могли бы их всех перестрелять серебряными пулями!

И она, чуть замедлив движение, вскинула пистолет – попыталась прицелиться в одного из древесных волков.

– Нет, Зинуша! – Иван опустил её руку; он помнил, что рассказал ему доктор. – Нельзя их без разбору убивать! Среди них могут быть невинные жертвы – даже дети... Мы не можем угадать, кто из них есть кто.

А затем возникла и ещё одна вещь, предугадать которую они не сумели.

Волкулак-Полугарский явно не знал о существовании той калитки, через которую проникли на погост Иванушка и Зина. Но – ему эта калитка и не нужна была, как выяснилось. Оборотень добежал до чугунной ограды и мигом ввинтился между её прутьями, оказавшись за пределами старого кладбища. А сопровождавшие его люди застыли перед оградой в нелепых позах – словно играли в игру «замри-отомри».

– Сейчас сбежит! – ахнула Зина и всё-таки сдвинулась с места: подалась к чёрному зверю, подняла обе руки.

Ивану показалось: сейчас его невеста направит пистолет на помещика-волкулака. И он уже хотел крикнуть ей: «Не надо! Кто нас отведёт к твоему отцу, если ты выстрелишь?»

Однако купеческий сын ошибся: девушка, не выпуская заряженного пистолета, сложила руки перед грудью – в жесте мольбы. И произнесла фразу, которая явно поразила подоспевшего доктора: тот издал неуверенный смешок, как если бы решил, что слух обманывает его.

– Николай Павлович, пожалуйста, – выговорила девушка, обращаясь к существу, которому она сама же отстрелила лапу всего несколько дней назад, – подождите нас, не уходите! Мы сейчас выйдем через калитку и мигом к вам присоединимся!

Волкулак посмотрел на неё так, словно не расслышал или не до конца понял её слова. А потом перевёл вопросительный взгляд на Ивана. И тот произнёс твёрдо:

– Я приказываю тебе: оставайся тут, покуда мы к тебе не придём!

И с этими словами он крепко схватил Зину за левую руку, в которой не было пистолета: повлёк свою невесту к секретной калитке. А помещик-волкулак крутанулся на месте – явно в страшном нетерпении. Но потом всё-таки присел, обернув лапы хвостом: стал ждать.

4

От того места, где остался помещик-волкулак, до калитки бежать было саженей двадцать пять, не больше. Иван выскочил первым, не выпуская Зининой руки. А вот Парнасов ещё пыхтел где-то под деревьями погоста. «Хоть бы ему зверь с ветки на голову не упал!..» – подумал Иванушка. И выговорил на бегу, поворачиваясь к Зине:

– Через минуту мы будем рядом с волком! Только глянем сперва одним глазком, как там Басурман. – А затем бросил через плечо: – Догоняйте, доктор!

И они устремились вбок от ограды. Им требовалось сделать совсем небольшой крюк: ахалтекинца они оставили возле кустов, которые было видно прямо от погоста. Лишние полминуты не решили бы дело, а Иван прикинул: доктор мог бы последовать за ними верхом, чтобы не надорвать себе сердце пробежкой по лесу. Если, конечно, гнедой жеребец не заартачится и позволит эскулапу сесть в седло.

Вот тут-то по лесу и разнеслось громкое, яростное ржание ахалтекинца. Так что Иванушка и Зина одновременно вздрогнули, переглядываясь. И чуть замедлили бег.

– Дай мне пистолет, Зинуша! – шёпотом попросил Иван; он вытянул шею, пытаясь разглядеть: что там, за кустами? Или: кто там?

– Ну нет! – Девушка завела за спину руку. – Я стреляю получше, чем ты!

И купеческий сын не успел ничего ей возразить: Басурман снова заржал. Ещё громче и раздражённее, чем прежде. А потом из-за кустов малины, на которые Иванушка набросил поводья ахалтекинца, донёсся ехидный голос:

– Я надеялся, голубки, что вы сюда вернётесь – раз уж бросили тут животину без привязи. И рад, что не ошибся. Да не бегите вы уже, хватит! Спешить вам более некуда.

И, говоря это, из-за кустов выступил рослый мужик. В правой руке он держал полицейский револьвер «Смит и Вессон», а левой рукой сжимал поводья гнедого жеребца, который бешено косил на него глазом и то и дело порывался встать на дыбы. Иванушка сразу узнал Тихона Журова, хотя прежде всегда видел его в форменной одежде городового, а теперь тот облачился в какой-то серый армяк, и на голову вместо фуражки с полицейской кокардой нахлобучил потёртый картуз.

Зина тотчас вскинула пистолет, однако на курок не нажимала.

Купеческий сын первый крикнул бы ей: «Стреляй!» – ведь субъект этот входил в список, составленный её папенькой. И, стало быть, серебряная пуля плакала по нему, даже если забыть, как он развозил по городу «волчью воду» – свидетелем чего стал Парнасов. Да вот беда: на линии огня находился и Басурман, которого серебряная пуля могла убить или поранить не хуже, чем свинцовая. И невеста Иванушки это хорошо понимала. А уж сам Журов понимал тем паче.

– Прямо сейчас, – он осклабился, двигая пистолетом вправо-влево – переводя дуло с Иванушки на его невесту и обратно, – вы оба пойдёте со мной. Не бойтесь, ничего дурного вам не сделают! Просто с вами кое-кто желает переговорить. Но сперва вы, барышня, – он глянул на Зину в упор, и ухмылка с его губ слетела, – бросите на землю эту свою пукалку! Ясно же, что стрелять из неё вы не станете.

Ивану почудилось, что в этот момент чуть качнулись ветки малинника у Журова за спиной. Однако сам переодетый городовой явно ничего не заметил.

– Делай, как он говорит, Зинуша! – Иванушка на миг смежил веки, чтобы сосредоточиться, но всё же сумел перехватить недоумённый Зинин взгляд; девушка, похоже, раздумывала: а уж не рехнулся ли её жених?

Однако спорить она, слава Богу, не стала: бросила старинный дуэльный пистолет наземь. И он беззвучно упал на мягкий моховой ковёр. Журов проводил его взглядом, на секунду перестав смотреть на тех, кто перед ним стоял. И купеческий сын решил: пора!

На долю секунды сомнение охватило его: сработает ли снова странный дар, полученный от деда? Но тут кусты за спиной городового снова закачались. И на сей раз Тихон Журов их движение уловил: начал поворачиваться в ту сторону – наставляя полицейский «Смит и Вессон» на доктора Парнасова, который появился перед ним, держа на отлёт правую руку, затянутую в каучуковую перчатку.

– А не желаете ли нитрата серебра на закуску? – громко выговорил Павел Антонович, делая замах.

«Да у него же оставалось ляписа всего несколько крошек!» – мелькнуло у Иванушки в голове.

И он, уже не колеблясь, резко крутанул левой рукой, копируя давешний жест своего деда.

А дальше три вещи произошли одновременно.

Переодетый городовой спустил-таки курок.

Револьвер, ломая ему пальцы, вывернулся из его руки и по высокой дуге отлетел вбок.

Доктор швырнул городовому в лицо какие-то мелкие белые катышки, тут же облепившие ему кожу.

Тихон Журов зашёлся диким криком – прижимая к лицу обе руки. И правую – пальцы которой наверняка оказались сломаны. И левую, из которой ему пришлось выпустить поводья Басурмана.

В ту же секунду ахалтекинец, которого больше ничто не сдерживало, взвился на дыбы. И опустил копыта обеих передних ног на голову человека (не человека), прикрытую одним лишь картузом.

Глава 26

Закрытые двери

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда Осень 1725 года

1

Иван и Зина кинулись к доктору, едва поглядев на другого человека – распростёршегося на земле. По лицу Парнасова текла кровь, но он вскинул руку в каучуковой перчатке, показывая: всё нормально!

– По касательной задело. Не волнуйтесь: это всего лишь царапина. – И Павел Антонович даже не стал открывать свой саквояж и доставать оттуда пластырь – просто извлёк из кармана сюртука носовой платок и прижал к щеке.

Зина поспешила к доктору: помочь ему вытереть кровь с лица. И только тогда купеческий сын перевёл взгляд на Тихона Журова, рядом с которым Басурман продолжал нервно бить копытами. Иван склонился над поверженным, вновь ощутив, как ему в руку врезается подобие ледяной иглы. Но теперь он едва обратил на это внимание. Его куда больше волновал городовой-волкулак. Иванушка понятия не имел, убил гнедой жеребец этого человеко-зверя или нет? И был несказанно рад, когда рядом возник Парнасов: приложил пальцы к шее Журова, а потом ещё и припал ухом к его груди.

– Не дышит, – констатировал Павел Антонович. – Но вы сами понимаете, – он серьёзно и проницательно взглянул на Ивана, – что это не гарантия...

Он умолк на полуслове, но купеческий сын отлично его понял: не было гарантии, что вервольфа можно лишить жизни подобным способом. Да, голова Журова, распростёртого на земле, выглядела размозжённой. Ну так ведь ещё недавно у господина Полугарского не было левой руки, а потом ситуация моментально переменилась! Не говоря уже о том, что утром Басурман врезал копытами по звериной голове одного из оборотней, атаковавших двух молочниц. И тому это оказалось нипочём.

Конечно, гарантии можно было бы обеспечить: пальнуть Журову в голову из пистолета, заряженного серебряной пулей. Но – поступив так, Иван Алтынов ощутил бы себя палачом. И он быстро проговорил:

– Надо связать его, прежде чем мы отсюда уйдём. Бережёного Бог бережёт.

– Но, может, нитрат серебра его уже прикончил? – К ним приблизилась Зина и с уважением посмотрела на доктора. – Как ловко вы его метнули!

– Да какой там нитрат серебра! – Парнасов махнул рукой и стянул с неё наконец перчатку из каучука. – Его у меня практически не осталось. То, что я бросил ему в лицо – это была каустическая сода, которую я забрал у господина Свистунова. Волкулаком был Журов или нет, а едкий натр кожу ему ожёг! – И он кивнул на бездыханного городового, на побледневшем лице которого и впрямь багровели многочисленные красные отметины.

Иван машинально потёр красное пятно на своей руке и перехватил ещё один цепкий взгляд Парнасова. Но никаких вопросов эскулап задавать не стал. Так что они быстро связали переодетому городовому руки и ноги крепкой верёвкой, которая нашлась в сумке, притороченной к седлу Басурмана. После чего доктору не без труда, но всё же удалось взгромоздиться на ахалтекинца: жеребец явно проникся к нему пиететом.

– Скачите за нами следом, Павел Антонович! – велел эскулапу Иван.

А затем взял за руку Зину, которая успела уже подобрать с земли пистолет с серебряной пулей, поправил на плече ремень сумки, где лежал «Смит и Вессон» исправника, и поудобнее перехватил свободной рукой тяжёлый чугунный прут. Можно было бы и журовский револьвер забрать с собой, да не оставалось времени искать его: они все трое поспешили туда, где их поджидал чёрный с проседью волк.

2

Татьяну Дмитриевну появление Ильи Свистунова мало что удивило: насторожило. И дело тут было даже не в том, что дядей молодому газетчику приходился Пётр Филиппович Эзопов. Ну, то есть – в этом, конечно, тоже. Но, если бы уездный корреспондент заявился сюда один, госпожа Алтынова, пожалуй, восприняла бы это благожелательно. Ибо появление его означало бы: Илюша видит в ней кого-то вроде родственницы. Однако пришёл-то он вместе с Агриппиной Федотовой! И Татьяну Дмитриевну неожиданно посетила мысль, которая прежде ей в голову не приходила. Не иначе как Агриппинино ведовство было в таком недомыслии повинно!

«Ведь она и Петя когда-то состояли в любовной связи! – Маменька Ивана, которая уже шла отпирать дверь охотничьего дома, приостановилась на полпути; и бежавший рядом Эрик удивлённо на неё глянул, явно не понимая: из-за чего возникла заминка? – Интересно, когда Агриппина напросилась ко мне в услужение, она действительно хотела услужить мне?»

Рыжий мяукнул – протяжно и недоумённо. И выжидательно посмотрел на Татьяну Дмитриевну, запрокинув башку. А в дверь дома громко и нетерпеливо застучали с крыльца, так что ясно было: отпереть придётся. Не то, чего доброго, на этот шум новые волкулаки набегут.

Но, прежде чем впускать в дом гостей, Татьяна Алтынова вернулась на секундочку к кухонному столу. И набросила старую полотняную салфетку на тетрадь с записками Марии Добротиной, пряча их от посторонних глаз.

3

Иван порадовался, что усадил доктора Парнасова на Басурмана. Чёрный волк мчал по Духову лесу с такой прытью, что опавшие листья вздымались позади него наподобие шуршащего шлейфа. Купеческий сын и его невеста снова едва поспевали за помещиком-волкулаком, который явно вёл их в сторону Старого села. Доктор же просто не имел бы шансов за ними угнаться. А так – он скакал следом за волком, давая им с Зиной дополнительный ориентир. Они не потеряли бы оборотня из виду, если бы и не смогли бежать за ним след в след.

Так они и выскочили на опушку перед заброшенным селом – ту, где находился Колодец Ангела. Волкулак мчал впереди всех и, перепрыгнув через поваленный частокол, направил свой бег к кладбищенским воротам. Доктор на Басурмане последовал за ним. А Иван чуть замедлил бег, и Зина, которую он крепко держал за руку, в досаде повернулась к нему:

– Ну, что же ты, Ванечка! Мой папенька где-то здесь, и ему наверняка нужна наша помощь!

Но Иван, невзирая на это, остановился. И кивком головы указал своей невесте вбок – в сторону высоченных старых елей, окружавших колодец.

– Посмотри туда, пожалуйста! Ты никого там не видишь?

Девушка быстро повернула голову, и на миг её зрачки расширились. Так что Иванушка решил: она тоже заметила за тёмными стволами колышущуюся тень, напоминавшую знак вопроса – в две трети человеческого роста. Но тут же Зина встряхнула головой, словно отгоняя муху, и промолвила:

– Там просто лапы еловые – их ветер качает. Бежим, скорее! – И она потянула жениха за руку, увлекая его за собой.

Купеческий сын не стал ничего больше ей говорить – припустил с нею к погосту, что примыкал к заброшенной Казанской церкви. Но по пути он раза три или четыре оборачивался через плечо – смотрел на еловые лапы. Да, и они имелись там в наличии. Но Иванушка мог бы поклясться именем своего отца: за ними просматривалась человеческая фигура. Или – не человеческая, если уж говорить точно. И этого не человека видеть мог, по всем вероятиям, только Иван Алтынов.

Конечно, будь купеческий сын один, он уж всяко попытался бы эту ситуацию разъяснить. Попробовал бы с дедулей пообщаться, чего бы это ни стоило. Пускай Кузьма Петрович не мог обычным способом говорить – Иван теперь сумел бы услышать его и по-другому. Не сомневался, что сумел бы. И добился бы от купца-колдуна ответа: что он забыл здесь, подле запустелого села? Кого он тут караулит? А главное, чего он хочет от своего внука? Какой платы потребует за колдовской талант: нежеланный дар, который он Иванушке всучил?

Однако медлить сейчас и вправду было никак нельзя. Чёрный волк уже скрылся из глаз, и даже тёмный силуэт доктора на Басурмане маячил уже в отдалении. Нужно было нагонять их, пока сила княжьего перстня заставляла помещика-волкулака подчиняться Ивану. И купеческий сын отнюдь не разделял уверенности своей невесты в том, что ставший оборотнем Николай Павлович будет проявлять к ним лояльность, когда таинственный перстень перестанет влиять на него.

Так что – минутой позже Иван и Зина уже влетели под полукруглую арку ворот погоста и понеслись дальше: к храму, белевшему за деревьями. Именно в той стороне скрылся чёрный волк и следовавший за ним всадник.

Иван ощущал, что ноги у него начинают тяжелеть, а кровь стучит в ушах. И всё же они с Зиной ещё прибавили ходу, когда увидели, как возле церковной паперти крутится в нетерпении полузверь-получеловек, а доктор безуспешно пытается слезть с Басурмана, который беспокойно гарцует на месте.

А потом из-за двери храма, в которой зиял пролом, крест-накрест заколоченный досками, до них долетел голос.

– Эй, есть там кто-нибудь? – кричал отец Александр Тихомиров. – Выпустите меня отсюда!

4

Илья Свистунов, корреспондент газеты «Живогорский вестник», уже сожалел, что увязался за Агриппиной Ивановной Федотовой в эту её вылазку. Когда газетчик приехал сегодня на чужой подводе к дому купцов Алтыновых, то рассчитывал, что найдёт там Ивана или хотя бы доктора Парнасова. Расскажет одному из них или им обоим, как он заманил в редакцию «Вестника» и запер там в разных комнатах двух новоявленных волчат: Парамошу и гостиничного посыльного, имени которого Илья Юрьевич не знал. Спросит совета: как быть с ними дальше? А главное, объяснит Ивану Алтынову, что нельзя уничтожать в Живогорске всех волкулаков подряд, без разбору. Слишком велика вероятность, что среди них окажутся невинные жертвы.

И вот – ни молодого Алтынова, ни доктора в купеческом доме не оказалось. Зато на Губернской улице Илья Свистунов встретил свою давнюю знакомую Агриппину Федотову. И она сообщила ему, что собирается пойти в Духов лес, к бывшему охотничьему дому князей Гагариных, где пряталась сейчас Татьяна Дмитриевна Алтынова.

– Надеюсь, Иван Митрофанович окажется там же, – сказала она Илье. – И моя внучка Зина – тоже.

Вот тогда-то уездный корреспондент и стал набиваться к ней в сопровождающие. И женщина согласилась взять его с собой – при условии, что подводу они оставят в городе. Сказала: ехать на телеге слишком шумно. Понятно было, чьё внимание она опасается этим шумом привлечь.

А теперь выяснилось, что в своих предположениях Агриппина ошиблась: ни её внучку, ни внучкиного жениха они в охотничьем доме не обнаружили. Встретила их одна только маменька Ивана Алтынова, которая и беседовала с ними сейчас на небольшой кухне. Причём всем своим видом Татьяна Дмитриевна показывала: гостям она не особенно рада. Да что там: она так явственно демонстрировала недоброжелательство, что даже Агриппина Ивановна, обычно – невозмутимая, хмурилась и беспокойно пощипывала себя за подбородок, слушая, как госпожа Алтынова выговаривает ей:

– Долго же ты ко мне шла! Очевидно, дорогая Агриппина, моё общество само по себе не особенно тебя интересует. Ведь твоего хорошего знакомого Петра Филипповича ты рядом со мной более не видишь! Так, может, лучше тебе будет поступить на службу к супругам Эзоповым, когда они вернутся из Италии?

Агриппина на это ничего не отвечала – ждала, когда её хозяйка (бывшая, вероятно) выговорится и выдохнется. И только поглаживала время от времени пушистого рыжего кота, который тёрся о её ноги. У котофея явно не имелось никаких претензий к Агриппине Ивановне.

Илья же Юрьевич маялся, сидя за столом: не знал, куда ему девать глаза и руки. Он бы совсем ушёл отсюда – вернулся в Живогорск. Но опасался: одному, без ведуньи, ему не пройти невредимым через Духов лес. А сама Агриппина Ивановна идти обратно в город уж точно сейчас не планировала. Она вскользь сообщила Илье, пока они сюда шли: ей, Агриппине, нужно, чтобы Татьяна Дмитриевна сопроводила её к Старому селу. Для чего ей требовалось туда попасть – она газетчику не объяснила. Но отступать от своих планов, похоже, не собиралась. Хоть госпожа Алтынова и вещала сейчас, всё более и более распаляясь:

– А теперь ты хочешь, чтобы я пошла с тобой в Казанское – поскольку боишься столкнуться там с моим свёкром-колдуном, восставшим из мёртвых. И считаешь, что в моём присутствии он тебе ничего не сделает. А может, всё наоборот: тебе будет прямая выгода, ежели он что-нибудь сделает мне? А то вдруг Петя по возвращении из-за границы окажется перед дилеммой, на кого ему обратить свой любвеобильный взор: на тебя или на меня?

И этого уж Агриппина не стерпела.

– Да вы, сударыня, не грибов ли поганых тут наелись? – вопросила она, и её чёрные очи полыхнули таким гневом, что даже Илье Юрьевичу стало не по себе. – Уж должны были бы вы понять: Петька Эзопов мне даром не надобен! А вам я стала служить лишь оттого, что хотела возместить ущерб, который вы понесли, отчасти – по моей вине. Ведь если бы я не спровадила тогда Кузьму Алтынова к праотцам, он, может, и снял бы тот приворот, из-за которого вы с Петром кинулись друг дружке в объятия.

– Ах, конечно! – так и взвилась Татьяна Дмитриевна. – Ведь тогда Пётр Филиппович в твои объятия вернулся бы!..

И их препирательства пошли по новому кругу.

Илья чуть не застонал от тоски. Да и рыжему зверю вся эта тягомотина явно надоела. Котофей отбежал от Агриппины и устремил взор своих жёлтых глазищ на уездного корреспондента. При этом в котовьем взгляде словно бы читался вопрос: «Нет, ну ты это слышал?!»

По виду Ильи Свистунова кот, похоже, догадался, что и тому происходящее не нравится до скрежета зубовного. Рыжий зверь подбежал к газетчику, который так и сидел за кухонным столом, запрыгнул ему на колени, дождался, когда Илья почешет ему за ушами. А потом совершенно бесцеремонно перескочил на стол. Никто ему не препятствовал. Женщины самозабвенно переругивались и ничего вокруг себя не замечали. А самого Илью Юрьевича слишком уж заинтриговали дальнейшие действия пушистого зверя.

Ближе к середине стола, под ветхой полотняной салфеткой, лежал какой-то прямоугольный предмет. И кот, подскочив к нему, коготками правой передней лапы очень ловко подцепил эту салфетку и отбросил в сторону. А потом уселся с ней рядышком и уставился, не мигая, на Илью.

Уездный корреспондент так резко подался вперёд, охваченный удивлением и любопытством, что чуть было не упал с покачнувшегося стула. В смущении он бросил взгляд на Татьяну Дмитриевну и Агриппину Ивановну; но для них обеих он словно бы надел шапку-невидимку. Ни одна, ни другая на него и не посмотрела. И уездный корреспондент протянул руку: подвинул к себе стопку пожелтевших исписанных листков бумаги, сшитых между собой наподобие тетради.

5

У Зины от радости чуть сердце из груди не выскочило. И она даже выдернула ладонь из руки своего жениха – лишь бы и мгновения не промедлить, взбегая на церковное крылечко.

– Папенька, мы здесь! Сейчас мы вас освободим! – воскликнула она.

И, пожалуй, начала бы выламывать доски, что заколачивали дверь, прямо голыми руками. Хотя пролом в двери был чересчур узок, чтобы Зинин папенька мог в него протиснуться. Но тут, по счастью, на крыльцо взбежал Ванечка – не бросивший по дороге свою чугунную пику, которая весила наверняка не меньше пуда. Отдирать от двери прибитые доски он не стал – только крикнул:

– Отойдите вглубь притвора, отец Александр!

А затем с размаху ударил наконечником пики по двери возле замка. Старое дерево тотчас проломилось; а Зинин жених нанёс второй удар, затем – третий. И на четвёртом ударе дверь с надсадным скрежетом подалась внутрь, а потом рухнула в притвор, сорвавшись с ржавых петель. В воздух взвилось облако пыли и мелкой древесной трухи. Но, не дожидаясь, пока оно осядет, из храма шагнул на церковное крылечко отец Александр.

Зина ринулась вперёд – собираясь папеньку обнять, но Ванечка вдруг придержал её за локоть. Она попыталась было высвободиться, хотела возмутиться, сказать: «Пусти!» Да так и замерла на полушаге, с чуть приоткрытым ртом.

Ещё ни разу за всю свою жизнь она не видела папеньку таким. Его чёрные волосы и борода были всклокочены до такой степени, что казалось: их сперва взлохматили чесалкой для льна, а потом при помощи свечного воска закрепили получившиеся космы во вздыбленном положении. Так что Зине поневоле пришла на память книга, которую она листала в гимназической библиотеке: сборник художественных работ англичанина Уильяма Блейка. Волосами и бородой её папенька походил сейчас на страшилище с Блейковой гравюры «Бородатый старик, плавающий под водой».

Но если бы всё ограничивалось одним этим! Папенькина летняя ряса выглядела так, будто её разорвали в клочки, а потом, не сшивая их, напялили получившуюся рванину на священника. Но особенно Зину потрясло то, что из-под рясы выглядывали босые ноги её отца, которые оказались ещё и мокрыми, словно он только что шлёпал по лужам.

Впрочем, на неё саму и на Ванечку отец Александр воззрился с самой приветливой улыбкой и выговорил:

– Как же я рад видеть вас, дети!

У Зины в горле что-то сухо щёлкнуло, когда она попробовала ему ответить; слова произноситься не пожелали. Ища поддержки, девушка глянула на своего жениха. Однако тот смотрел не на неё и даже не на её папеньку: взор купеческого сына был обращён на что-то, находившееся на полу притвора. А потом Иван Алтынов ещё и указал на тот предмет кивком головы и спросил:

– Вы, отец Александр, пили из этого ведра? И если пили, то как давно?

6

Психометрический дар Ильи Свистунова обычно не работал так. Уездный корреспондент видел то, что происходило именно с вещами, которых он касался, – не с людьми. И сперва газетчику требовалось прийти в особое состояние покоя и умиротворения: отрешиться от всего, что происходило вокруг.

Но в этот раз всё вышло иначе. Илья успел только положить ладонь на исписанные листки и прочесть в раскрытой тетради витиевато выведенные строчки: «Я своими глазами видела, как за спиной у Ангела-псаломщика, бившего по двери погребальницы топором, возник вдруг – словно ниоткуда – Алексей Алтынов». И его тут же накрыло.

Перед Ильёй Юрьевичем начали вдруг возникать живые картины – да ещё и звуком снабжённые! Так что теперь он видел перед собой не старинный стол с лежащей на нём ветхой салфеткой. Не кота с наглой рыжей мордой. И не двух ссорящихся женщин. Даже звуки их перебранки долетать до Ильи перестали. Вместо этого он созерцал и слышал нечто совершенно иное.

Место, куда его перенесло соприкосновение с таинственной тетрадью, было Свистунову прекрасно знакомо: перед ним простирался Духовской погост. Однако Илья моментально понял: видение перебросило его на много лет назад во времени. Вместо мраморных памятников и чугунных крестов он видел вокруг незатейливые деревянные распятия и островерхие домовины из дониконианских времён.

Да и фамильный склеп Алтыновых, подле которого он очутился, выглядел по-другому: и камень его стен казался светлее, и оконце над входом было с обычным стеклом – не витражное. А дверь склепа, по которой лупил сейчас топором голубоглазый молодой мужчина со светлыми кудрями, смотрелась так, будто её лишь вчера навесили.

Блондина Илья Юрьевич опознал сразу: много раз видел его деревянную копию возле Колодца Ангела, а нынче днём столкнулся с ним нос к носу возле алтыновского доходного дома. Да, то был Ангел-псаломщик, во плоти. Только на нём было платье, какое, вероятно, носили в первой трети минувшего, восемнадцатого века.

А вот молодого человека, который незамеченным подходил к Ангелу сзади, Илья Юрьевич никогда прежде не встречал – ни в каком виде. Разве что – чем-то этот светловолосый юноша, облачённый в дорогой камзол и препоясанный шпагой, напоминал Ивана Алтынова. Несомненно, то был его предок: упомянутый в тетради Алексей Алтынов. У него и тембр голоса оказался похожий – это выяснилось, когда Алексей заговорил:

– Зря ты стараешься, Барышников! Эта дверь – покрепче твоего колуна.

Юноша сказал это насмешливо и спокойно, однако Ангел-псаломщик при его словах подпрыгнул на месте, выронил топор и лишь чудом не отсёк себе часть стопы. Мгновенно он развернулся и попытался поднять с земли оброненный инструмент. Но юноша, смахивавший на Ивана Алтынова, сделал едва уловимое движение левой рукой – и топор сам собой отлетел к росшей в паре саженей липе: глубоко вонзился в её ствол. Бывший псаломщик, названный Барышниковым, при виде этого заморгал с почти детским выражением. Алексей же Алтынов, как ни в чём не бывало, продолжил говорить:

– Колодец, тобою вырытый, теперь находится на земле, которую я выкупил. Посему доступа к нему у тебя более нет. Но ты, я вижу, узнал меня. И наверняка понимаешь: стоит мне отписать князю Михайле Дмитриевичу – и он пришлёт сюда людей, которые довершат всё то, что три года назад его челяди сделать не удалось. Кстати, меня разбирает любопытство: как тебе удалось не утонуть, когда ты скакнул в колодец? Может быть, поведаешь?

У Ангела-псаломщика искривились красивые губы, и он явно собрался сказать собеседнику (бывшему княжьему управляющему, как догадался Илья) какую-то дерзость. А то и вовсе – грязно его обругать. Но вместо этого он раскрыл рот и начал ровно, размеренно отвечать. И только ужас, плескавшийся в глазах господина Барышникова, показывал, что отнюдь не по собственной воле он произносит слова:

– В этот колодец ведёт штольня. Вход в неё – чуть выше поверхности воды. Но его закрывает кусок фальшивой колодезной стенки. Вот княжьи холопы его и не отыскали. Но суть дела в том... – Он дёрнулся и поднял руку – как если бы хотел зажать себе рот; но бывший управляющий князя Гагарина лишь слегка пошевелил пальцами – и Ангел-псаломщик встал по стойке смирно, а затем закончил свою фразу: – Суть дела в том, что этот подземный ход может увести далеко – не только на много вёрст, но и на много дней. Хотя пройдешь по нему всего несколько шагов. Елена говорила: ход устроили ещё во времена, когда в здешних местах чтили языческих богов. А тот лозоходец, которого она сюда привозила, сумел отыскать место, где подземная галерея залегает неглубоко.

Илья видел, какой напряжённый интерес читается на лице бывшего княжьего управляющего – он явно ни слова не пропустил из сказанного Ангелом. И, когда тот умолк, юноша быстро кивнул – но не ему, а словно бы собственным мыслям. После чего произнёс безапелляционно:

– А теперь внимай тому, что я тебе скажу, Константин Барышников! Сейчас ты пойдёшь к колодцу, возле коего стоит идол с твоим обликом. И снова в сей кладезь прыгнешь. И ежели снова сумеешь забраться в подземный ход, то уйдёшь по нему на столько вёрст и лет, чтобы ни я, ни правнуки мои с тобою не повстречались. Я мог бы тебя убить, да не хочу, чтобы кровь твоя на моих руках осталась. Ступай! Я отпускаю тебя!

Ангел-псаломщик пошатнулся так, будто получил крепкую оплеуху, а потом отступил от каменной погребальницы. И походкой лунатика двинулся к выходу с погоста. При этом Илье Свистунову показалось: из-за деревьев, что обрамляли церковь Сошествия Святого Духа, показалась на миг девичья фигурка. И дева эта провожала взглядом удалявшегося человека, пока он не скрылся за вековыми деревьями.

Глава 27

«Выходит на дорогу волк...»

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда Вторая половина 1720-х годов

1

Иван видел, как вздрогнула Зина, когда он спросил про воду. Да и доктор Парнасов, который сумел-таки спешиться и тоже взошёл на церковное крылечко, заметно напрягся. История водовозной бочки Журова уж наверняка не была им забыта! А вот отец Александр, напротив, широко улыбнулся – и коротко глянул через плечо на ведро, что стояло в притворе возле самой двери.

– Пил я из него, и не один раз! – кивнул священник, продолжая улыбаться. – Поэтому-то ряса на мне и порвана!.. Но, ради Бога, не смотрите на меня с таким ужасом! И ты, Зинуша, не волнуйся понапрасну. Да, после первых разов со мной стало... кое-что твориться. И, кстати, Иван, я чуть было не набросился тогда на твоего Эрика Рыжего! Ведь этот бродяга ухитрился как-то попасть в моё узилище!.. Не знаю, правда, куда он побежал потом – когда я его отсюда выдворил.

– Зато я это знаю, – сказал Иван. – И с Рыжим сейчас всё в порядке. Рассказывайте дальше, пожалуйста!

Зина стиснула ему руку, и пальцы её вновь попали на чёртово пятно, от которого исходило ледяное колотьё. Однако сейчас купеческому сыну было не до подобных пустяков.

– А дальше, – тут же продолжил говорить священник, – Господь меня надоумил! Я вспомнил, что рассказывали в моей семье про воду из Колодца Ангела. И про то, как мой предок, Викентий Добротин, сумел когда-то исцелить живогорских волкулаков – снова сделать их людьми. Я, должен покаяться, всегда считал эти истории сказками. А сегодня они мне ох как пригодились!

– Вы освятили воду в этом ведре, папенька? – воскликнула Зина, осененная догадкой. – Освятили, а потом этой воды выпили?

– Именно так, дочка! – Отец Александр улыбнулся ещё шире, и купеческий сын поневоле задержал взгляд на его зубах, пытаясь припомнить: раньше были они такими же крупными и белыми или нет? – Но я едва успел прочесть молитвы на водоосвящение! А потом... В общем, со мною приключилось это самое.

Зина ахнула и слегка покачнулась. Доктор крепче стиснул ручку саквояжа, который по-прежнему оставался при нём. А чёрный с проседью волк, продолжавший крутиться возле крылечка, жалобно – по-собачьи, не по-волчьи – заскулил.

– И вот, вообразите себе, – говорил между тем священник, – когда я сделал десятка два глотков освящённой воды, мой человеческий облик начал восстанавливаться. Страшная морда, в которую обратилось моё лицо, стала укорачиваться, и шерсть с неё пропала – я понял это по отражению в воде. А мои руки и ноги, сделавшиеся до этого звериными лапами, снова приобрели...

Однако купеческий сын уже не слушал Александра Тихомирова. Не выпуская Зининой руки, чтобы девушка, чего доброго, не кинулась к отцу прежде времени, Иван повернулся к доктору:

– Где у вас, Павел Антонович, оставшийся нитрат серебра?

Зина ахнула во второй раз – явно поняла намерения своего жениха. А священник осёкся на полуслове – однако никаких вопросов задавать не стал. Парнасов же отщёлкнул замки на своём саквояже и вытащил оттуда склянку, на самом дне которой белело заветное вещество.

И купеческий сын обратился к будущему тестю:

– Отец Александр, не могли бы вы сюда подойти и вытянуть вперёд правую руку?

И, когда священник исполнил требуемое, Иванушка вздрогнул: на ладони Зининого папеньки багровел и пузырился волдырями сильнейший ожог правильной крестообразной формы. Выглядел он так, словно отец Александр раскалил докрасна свой наперсный крест, а потом схватился за него. Зина ахнула в третий раз, а доктор Парнасов при виде страшной багровости покачал головой, сказал:

– Надо наложить вам, батюшка, повязку с лечебной мазью!

А Иван лишь поморщился и проговорил:

– Лучше вытяните вперёд левую руку, отец Александр!

И протоиерей Тихомиров немедленно это сделал.

2

Илья Свистунов наконец-то перестал созерцать непривычные для него одушевлённые картины. Перед его глазами антураж Духовского погоста сменился видом исписанных страниц загадочной тетради. Только теперь эти сшитые между собой листки не выглядели пожелтевшими, истёршимися. Они побелели, а выцветшие чернила выведенных на них строк, напротив, обрели исходную яркость. Строки эти прямо на глазах Ильи Юрьевича выходили из-под гусиного пера, которым водила девичья рука с тонкими длинными пальцами.

И уездный корреспондент мог прочитывать слова, едва они возникли на бумаге.

«С тех самых пор, – записывала неведомая и невидимая для Свистунова молодая особа, – Ангела-псаломщика в здешних краях никто не видел. Говорили разное, но истинную причину, вынудившую его покинуть Живогорский уезд, не называл никто.

Впрочем, никто особенно и не доискивался, как и почему сей супостат из наших мест исчез. Куда важнее было другое: как поступить с теми, кто добровольно или из-за обмана пошёл к нему в прислужники? Ведь ни для кого не являлось тайной, какие звери наводнили окрестности Казанского.

Вот тут-то и пригодились познания моего батюшки. Мы с матушкой моею умоляли его вернуться домой и открыто заявить о том, что ему ведомо, как одолеть страшное поветрие оборотничества, охватившее наш уезд. Однако батюшка такое предложение решительно отверг. И объяснил это тем, что приход в Казанском перестал существовать, поскольку все прихожане из села ушли. А в Живогорске, где поселились мы с матушкой в доме её сестры, косо посмотрели бы на священника, сперва бросившего собственную паству, а потом пожелавшего окормлять чужую. Хотя на деле, сдаётся мне, причина батюшкиного упрямства (да простит меня Бог за то, что я осуждаю собственного отца!) состояла в другом. Он опасался, что станет известна правда о Митенькиных деяниях. Или, хуже того, сам Митенька расскажет, как приёмный отец заставлял его подчиняться себе при помощи колдовского перстня. И тогда лишение сана – это оказалось бы меньшее из того, что батюшку могло ждать.

А потому указания, как вернуть оборотням человечий облик, горожанам должна была передавать я. И счастье было, что Алексей Алтынов, бывший княжий управляющий, взялся мне содействовать. Именно он сумел добиться, чтобы во всех колодцах Живогорска вода была освящена – скрытно, без огласки. А главное, именно господин Алтынов стал продавать в своей лавке пряники и прочую снедь, тайно освящённую в храмах. И договорился с другими городскими купцами и булочниками, чтобы и они поступали так же. Подкупил их, быть может. Средства у него для этого имелись.

Я не знаю доподлинно, возымели действие сии меры или оборотни сами стали оставлять здешние края – после того как исчез их нечестивый предводитель. Но так или иначе, а к осени 1726 года от Рождества Христова волки в Живогорском уезде нападать на людей прекратили. И ныне, когда минуло три года с тех пор, волчий разбой, благодарение Господу, не возобновился.

А Митенька искренне раскаялся в своих прежних деяниях и решил, что надо ему поискать счастья на новом месте: уехал в Тулу – где ценят искусных резчиков по дереву, способных создавать формы для печатных тульских пряников. Но перед тем Димитрий навестил нас с матушкой в Живогорске и, среди прочего, поведал нам всё, что было ему известно о перстне с гербом князей Гагариных...»

Тут чернильные строки вдруг перестали возникать перед взором Ильи Свистунова, и он резко втянул в себя воздух, как если бы вынырнул из-под воды. Уездный корреспондент снова видел лишь стопку пожелтевших листков бумаги – пролистанную им, как оказалось, почти до последней страницы.

– Поэтому, Агриппина, – долетел до газетчика голос Татьяны Дмитриевны, сочившийся ядом, – в Старое село тебе придётся отправиться одной. Я, уж не обессудь, компанию тебе не составляю!

Видение, посетившее Илью, истаяло. Он вновь очутился в 1872 году от Рождества Христова – в который попал и господин Барышников: после странствий по разным «где» и «когда». А теперь Агриппина Федотова намеревалась отправиться в то место, откуда началось недобровольное путешествие Ангела-псаломщика.

Уездный корреспондент быстро отодвинул от себя тетрадь и снова набросил на неё ветхую салфетку; никто, кроме рыжего кота, явно ничего не заметил.

– Я пойду с вами в Казанское, – сказал Свистунов, поворачиваясь к Агриппине; и на него поглядели с крайним удивлением все, кто был на кухне – включая и пушистого котофея, который продолжал нахально восседать на столе. – А после мы с вами вместе вернёмся в Живогорск.

– Да толку-то от тебя!.. – пробурчала Агриппина Ивановна; однако не стала с газетчиком спорить.

3

– Кристаллы ляписа могут вызвать лёгкий ожог кожного покрова! – предупредил доктор Парнасов.

Однако слова эскулапа явно не напугали отца Александра: свою раскрытую левую ладонь он не убрал. После того, что произошло с его правой рукой, вряд ли он стал бы обращать внимание на пустячное почернение от ляписа. И Павел Антонович вытряхнул ему на кожу всё содержимое склянки разом.

Ивану показалось на миг: рука его будущего тестя (Если только ему суждено будет им стать...) слегка дрогнула, когда нитрат серебра высыпался на неё. Купеческий сын напрягся, ожидая: не начнёт ли дымиться или покрываться волдырями кожа священника? И не из-за химического ожога, а по иной причине. Да и Зина так крепко стиснула руку Иванушки, что у того пальцы заныли. Но нет: прошла минута, потом – другая, а с ладонью отца Александра ничего не происходило.

– Пожалуй, достаточно. – Иван облегчённо выдохнул.

И Зинин папенька стряхнул белые кристаллы с ладони. Причём в этот же самый момент над Духовым лесом опять пронёсся порыв ветра, который подхватил нитрат серебра и отбросил чуть в сторону от крыльца – как раз туда, где переминался с лапы на лапу чёрный с проседью волк. Так что ляпис обсыпал его вытянутую морду, как тёртый миндаль обсыпает пряник.

Над Казанским погостом разнёсся уже не собачий скулёж, а почти человеческий стон. Помещик-волкулак завертелся на месте, неистово мотая мордой вправо-влево; но ляпис будто приклеился к ней. И уж волчья-то шкура моментально начала дымиться, источая вонь горелой шерсти. А они все четверо – Иван, Зина, доктор Парнасов, отец Александр – воззрились на это, не в силах вымолвить ни слова.

Первой опомнилась поповская дочка.

– Ведро с водой! – закричала она и ринулась в церковный притвор.

Иванушка услышал, как о доски паперти с глухим стуком ударился оброненный ею пистолет с серебряной пулей. Однако купеческому сыну было не до того, чтобы его поднимать. Басурман, так и стоявший возле церковного крыльца, заржал и взвился на дыбы – явно метя передними копытами в голову обезумевшего волка. И помещик-волкулак бросил изображать веретено: сорвался с места и помчал к выходу с Казанского погоста, продолжая на бегу издавать душераздирающие стоны. Иванушке, который понял задумку Зины, моментально стало ясно: ежели этот несчастный сейчас сбежит, ему уже ничто не поможет. Они потом отыщут лишь его труп – в зверином или в человечьем обличье.

– Николай Павлович, стойте! – во всё горло заорал купеческий сын.

А потом припустил за помещиком-волкулаком, который, конечно, и не подумал остановиться. Он летел, как пушкинская кибитка удалая, взрывая когтистыми лапами борозды мягкой песчаной почвы.

– Зинуша, хватай ведро и беги за нами! – крикнул Иван, уже отдаляясь от храма – и всем сердцем надеясь, что деревянная ёмкость не окажется слишком тяжёлой для его невесты и что девушка не расплещет на бегу её содержимое.

«Надо было на Басурмане скакать за ним!» – мелькнула у купеческого сына запоздалая мысль.

Впрочем, помещик-волкулак бежал всё медленнее, а порой и вовсе приостанавливался на мгновение, чтобы ещё разок встряхнуть мордой. Но не похоже было, что ему это помогает. Нитрат серебра, надо полагать, не только разъедал ему шкуру, но и проникал в его кровь, поражённую заразой ликантропии.

– Да стойте же вы наконец! – прокричал Иван, когда от удиравшего оборотня его отделяли не больше десятка саженей. – Мы же помочь вам хотим!

Однако чёрный волк с ужасом оглянулся на Иванушку через плечо, а потом – откуда силы взялись! – понёсся вперёд вдвое быстрее, чем раньше. Ясно было: если он выскочит за ворота, его будет уже не догнать.

И купеческий сын решился.

Чугунную пику он так и не бросил, и теперь метнул её вперёд наподобие копья: целя в створ кладбищенских ворот, которые помещик-волкулак вот-вот должен был проскочить. Купеческий сын ни за что не решился бы на такое, если бы не его новообретённый дар: пика могла убить злосчастного оборотня вернее, чем нитрат серебра. Но теперь, более или менее представляя, что нужно делать, Иван Алтынов сопроводил свой бросок резким взмахом левой руки. И чугунный прут вонзился в песчаную почву точнёхонько перед мордой звере-человека – но даже мимолётно его не задел.

Волкулак едва успел затормозить, чтобы не врезаться башкой в чугунную преграду. И, прежде чем он снова сорвался бы с места, Иван подскочил к злосчастному чёрному волку, мгновенно прижал его левой рукой к земле, а потом правой рукой ухватил его за шкирку – крепко, изо всех сил, – и приподнял над землёй. Зверь извернулся, попытался цапнуть Ивана, но тот держал руку на отлёте, подальше от себя. Так что помещик-волкулак лишь клацал зубами, когда к воротам подбежала запыхавшаяся Зина, тащившая практически опустевшее ведро. Как видно, почти всю освящённую воду выпил давеча её папенька.

– Николай Павлович, голубчик, – закричала девушка ещё на бегу, – вам нужно немедля этой воды попить!

Понял её слова обратившийся в волка господин Полугарский или нет – это Иван выяснять не стал. Зина, выскочив за ворота, поставила ведро на заросшую дорогу, что вела к Казанской церкви. И купеческий сын сунул голову волкулака в деревянную ёмкость – с таким расчётом, чтобы морда звере-человека, обожжённая нитратом серебра, обмакнулась в воду.

4

Пять минут спустя господин Полугарский – уже не волкулак, а пожилой мужчина, владелец усадьбы Медвежий Ручей – сидел на земле, и его била крупная дрожь. Иван снял с себя сюртук и отдал его злосчастному помещику, а себе забрал перстень, что свалился с его руки в момент, когда завершилось обратное преображение. И бедный Николай Павлович, оказавшийся совершенно голым, кое-как Иванушкин сюртук на себя натянул – то и дело бросая смущённые взгляды на Зину. Хоть она и повернулась к нему спиной, едва он принял человеческий облик. Однако дрожал господин Полугарский явно не от холода: погода стояла весьма тёплая. Так что одежда с чужого плеча его дрожь не уняла.

На лице Николая Павловича виднелись темноватые пятна: следы от нитрата серебра. Однако во всём остальном он, похоже, никакого ущерба не понёс. Доктор Парнасов, который вместе с отцом Александром тоже теперь находился здесь, осмотрел нежданного пациента и сказал, поворачиваясь к своим спутникам:

– Думаю, его жизни ничто не угрожает. Похоже, ваша вода, отец Александр, спасла его! – Он посмотрел на священника, который левой рукой обнимал за плечи свою дочь; на правой его руке белела повязка, только что наложенная доктором, и видно было, что на ней уже проступают пятна сукровицы.

Рядом беспокойно бил копытом Басурман, сам прискакавший следом за людьми – его даже не пришлось вести в поводу. Да и кому, кроме хозяина, он позволил бы это сделать? На полуобнажённого Николая Павловича ахалтекинец взглядывал с явным подозрением; но хотя бы размозжить ему голову больше не пытался. А сам господин Полугарский выбивал дробь зубами – которые вновь стали у него вполне человеческими – и говорил, поворачивая голову то к Ивану, то к Зине:

– Едва вы уехали тогда из Медвежьего Ручья, как в усадьбу прибыл новый гость. Я был с тем субъектом едва знаком и успел вообще позабыть о его существовании. В начале лета он впервые появился в усадьбе, взявшись невесть откуда: Варвара Михайловна, моя супруга, встретила его на опушке парковой рощи.

– Той рощи, посреди которой находится диковинный колодец, похожий на пень? – быстро спросил Иван.

– Как вы угадали? – изумился Николай Павлович, но тут же, не дожидаясь ответа, продолжил говорить: – Господин этот при первом своём появлении выглядел так, словно был актёром какого-нибудь погорелого театра: платье на нём было старинного образца, всё мокрое и грязное. Сам он оказался чумазым, словно Гаврош-беспризорник из романа месье Гюго. А волосы его походили...

Николай Павлович смущённо глянул на священника и ничего не прибавил. Но отец Александр только вздохнул под этим взглядом – и даже не попробовал привести в божеский вид свои шевелюру и бороду; как видно, уже уяснил, что ничего из этого не выйдет.

– И был тот незнакомец белокур и кудряв, с голубыми глазами... – тихо произнёс Иван, будто сам с собой разговаривая.

– Вы его знаете? – вскинулся господин Полугарский.

– Возможно, я знаю, кто он такой. Но продолжайте, пожалуйста! – Иван опрометчиво сделал взмах левой рукой, и возле сидевшего на земле Николая Павловича сам собой взметнулся небольшой пыльный смерч; однако, по счастью, никто на это внимания не обратил.

– Так вот, – господин Полугарский, пытаясь совладать с дрожью, обхватил себя руками, – этот странный господин тогда, в парке, назвался Константином Барышниковым. И первым долгом стал задавать Варе безумные вопросы: какой год сейчас, какой месяц и день, кто в Российской империи сидит на престоле... Словом, вёл себя так, что супругу мою не на шутку испугал. Она стала звать слуг, и к ней тотчас прибежал кучер Антип. Вдвоём они проводили безумца в дом, а потом я по глупости разрешил разместить его во флигеле...

– В том, который позже сгорел? – теперь уже голос подала Зина.

– В нём, в нём, Зинаида Александровна! – покивал ей господин Полугарский, а потом продолжил говорить, обращаясь уже к её отцу – своему пасынку: – Варвара Михайловна, ваша матушка, с самого начала смотрела косо на нашего странного гостя. И он это ощутил, несомненно. Так что – он попросил у меня подходящее партикулярное платье и немного денег в долг, умылся, побрился, и уже на следующий день кучер отвёз его на станцию и посадил на поезд, шедший в Москву. И с тех пор мы о господине Барышникове ничего не слышали – вплоть до того дня, о котором я рассказываю. Небольшую сумму я охотно ему простил – не ожидал, что он станет её возвращать. Потому-то и удивился его новому появлению. А паче того удивился, когда он, придя в мой кабинет, стал рассыпаться в благодарностях, а потом извлёк из кармана драгоценный старинный перстень и сказал, что умоляет меня принять сию безделицу в оплату его долга. Я отказался, разумеется: такая вещь стоила куда больше тех денег, которые он от меня получил. Но он не отставал. А потом и вовсе схватил мою руку и чуть ли не насильно надел мне чёртов перстень на палец.

Николая Павловича сотрясла новая волна дрожи, он побледнел чуть ли не до синевы, а по его лицу крупными каплями, напоминавшими глицерин, потёк пот. Доктор поспешно к нему шагнул, стал считать ему пульс, а потом повернулся к Ивану:

– Быть может, довольно пока расспросов? Господину Полугарскому нужно прийти в себя.

– Хорошо, – кивнул Иван; он и так понял, какое преображение гагаринский перстень вызвал в помещике Полугарском: наблюдал всё сегодня собственными глазами. – Я полагаю, дело было так: едва вы, Николай Павлович, сделались другим, господин Барышников отдал вам приказ. Вы должны были содействовать ему самому и ещё одному его помощнику в том, чтобы выйти на след нашей с Зиной тройки, на которой мы уехали из Медвежьего Ручья. Не думаю, что они планировали всерьёз нам навредить. Слишком уж демонстративным было нападение. Скорее, просто желали напугать.

Господин Полугарский лишь слабо кивнул при этих словах купеческого сына – с абсолютно потерянным видом. Иван подошёл к нему вплотную, наклонился к его бледному лицу, тихо спросил:

– А потом, вероятно, он устроил перемещение вас троих в Духов лес? Своим ходом вы нашу тройку не нагнали бы. Но он отыскал иной способ, верно?

И, наклонившись к самому уху бывшего волкулака, Иванушка задал вопрос, в ответ на который бедный помещик снова кивнул, прошептав: «Невероятно! Как вы поняли?» Но, уж конечно, купеческий сын не стал ему объяснять, что вместе с даром своего деда он получил в довесок и некоторые его познания. Включая те, что касались Колодца Ангела.

– Ну вот что. – Иван распрямился, чуть отступил от Николая Павловича. – Сейчас мы усадим вас на Басурмана, и вы отпустите поводья – он сам отвезёт вас в Живогорск, домой. Пешком вы идти не сможете. Да и нужно сообщить господину Сивцову, моему старшему приказчику, как у нас обстоят дела. И пусть он известит Аглаю Сергеевну Тихомирову, что её муж отыскался и вскоре воротится домой.

Ивана тут же кольнуло предчувствие: опрометчиво говорить так, покуда они не покинули Духов лес. Однако он в тот момент значения этому не придал.

5

Иван был ростом чуть ли не на пол-аршина выше, чем господин Полугарский. Так что сюртук купеческого сына доходил помещику до колен. Но всё равно – вид у Николая Павловича оказался прекомичнейший, когда Иван помогал ему вскарабкиваться на Басурмана. Зина, не удержавшись, прыснула от смеха – но тут же отвернулась. А смущённый Николай Павлович принялся торопливо одёргивать полы своей неподходящей одежды. К счастью, гнедой жеребец артачиться не стал: позволил помещику Полугарскому усесться в седло. Иван хлопнул ахалтекинца по крупу, велел: «Домой!», и Басурман тут же припустил по лесной дороге своей плавной рысью.

– Что вы сказали этому господину? – спросил доктор, когда нетвёрдо сидевший в седле всадник скрылся за деревьями. – Чему он так удивился?

Но ответить эскулапу Иван не успел.

На дорогу перед воротами Казанского погоста, подле которых они все по-прежнему стояли, вдруг ворвалась тень. Именно что ворвалась: серое нечто вынырнуло из-за ближайших кустов малины столь молниеносно, что Ивану почудилось: это был сгусток пыли, взметённой очередным порывом ветра. Однако никакая это оказалась не пыль.

Пегий волк, возникший перед ними, был страшен. На голове его, точно между ушами, отчётливо просматривалась едва зажившая пробоина; причём вокруг неё наличествовали следы не только крови, но и засыхающего мозгового вещества. Из оскаленной его пасти капала на песчаную дорогу пена. Выкаченные глаза были цвета сырого мяса и словно бы испускали пламя. А на его правой передней лапе болтался кусок перегрызенной верёвки, мокрый от слюны.

Иванушка резко отодвинул Зину себе за спину – раньше, чем сумел хоть что-то сообразить. И только услышал, как его невеста потрясённо прошептала:

– Господи, он не умер – успел перекинуться в волка! И его проломленная башка зажила!..

Неизвестно, услышал её слова ставший волком городовой Журов или нет. В любом случае глаза его, горевшие угольями, обратились не на девушку: взор он вперил в доктора Парнасова, который взирал на него, чуть приоткрыв от изумления рот. А на щеке у Павла Антоновича влажно краснела свежая царапина от пули. «По запаху его крови волкулак и нашёл нас!..» – мелькнуло у Ивана в голове. Но ещё до того, как эта мысль у него сформировалась, он завопил:

– Доктор, бегите!

И даже успел отпихнуть Парнасова в сторону от зубастого чудища. Но – всё равно опоздал.

Городовой-волкулак совершил прыжок: прямо с места, безмолвно, никак не предупреждая о своей атаке. И метил он Павлу Антоновичу наверняка в горло. Однако Иван, толкнувший доктора, сбил жуткому зверю прицел. Волчьи зубы клацнули в воздухе возле шеи эскулапа, и, если бы тот сумел податься хоть на пару вершков назад, всё могло бы обойтись. Но доктор вместо этого непроизвольно стал приседать. И волкулак, уже приземляясь после прыжка, вцепился зубами в его правую ляжку: вырвал из неё огромный кусок брючной материи вместе с находившейся под ней плотью.

Доктор издал отчаянный крик и повалился навзничь. А волкулак, мотнув башкой, отбросил в сторону кусок шерстяной ткани. После чего проглотил, не жуя, оставшийся у него в пасти кровоточащий кусок мяса. И в следующий миг снова подался вперёд – теперь уж беспременно собираясь прикончить лежавшего на земле человека.

Но тут отец Александр, оказавшийся ближе всех к ведру с освящённой водой, подхватил его с земли. И выплеснул всё, что там оставалось, в морду оборотню.

Волкулак отпрянул назад, попятился, зажмурил глаза, принялся трясти головой. Однако никаких признаков, что сейчас он очеловечится, не возникло. Вероятно, воды в ведре оставалось чересчур мало. Но скорее – Агриппина Федотова была права, когда говорила, что вервольфа нужно напоить святой водой, дабы вернуть ему человеческий облик. К тому же она вела речь о недобровольных оборотнях – таких, каким являлся господин Полугарский. Тогда как Журов запросто мог примкнуть к волчьему отряду по собственной воле. Святая вода лишь обескуражила его – на недолгое время, по всей видимости.

– Надо бежать – найти, где укрыться! – закричал Иван и заозирался по сторонам.

Однако все домики вокруг являли собой руины – укрытия не дали бы. Храм – на крыльце которого так и остался лежать пистолет с серебряной пулей – находился слишком далеко. И единственным надёжным строением, на которое упал взгляд Иванушки, оказалась высокая сторожевая башня, выстроенная его предком.

Купеческий сын вырвал из земли чугунный прут, брошенный им давеча наподобие копья, а затем кинулся поднимать доктора. И только теперь заметил, что из ноги у того целыми пригоршнями выплескивается алая кровь. Медицинского образования Иван Алтынов не получил, однако мгновенно уразумел, что означает это пульсирующее кровотечение.

Да и сам Парнасов тут же его догадку подтвердил – простонал сквозь стиснутые зубы:

– Бедренная артерия повреждена... И жгут не поможет: рана слишком обширна...

Но Иван всё равно сорвал с себя пояс, с силой затянул его на ноге доктора – почти возле самого паха. Кровотечение ослабело, но лишь на малость.

– Зина, хватай его саквояж! – крикнул Иванушка, рывком ставя доктора на ноги и закидывая одну его руку себе на плечо. – Отец Александр, помогите мне! Мы должны попасть в башню.

Чугунную пику он не бросил – крепко зажал под мышкой, хотя испытал искушение: пригвоздить ею волкулака к земле. Однако таким способом это существо было не убить. А чугунный прут Ивану был необходим. Вход в сторожевую башню не имел двери: она лежала возле её передней стены, сорванная с петель. И, если они рассчитывали выжить, без этого тяжеленного прута им было никак не обойтись.

Иван практически волоком потащил Парнасова за собой, то и дело оборачиваясь на городового-волкулака – который отряхнул уже с морды почти всю воду и начинал приоткрывать глаза.

Отец Александр подскочил к истекавшему кровью доктору с противоположной стороны, забросил себе на плечи его вторую руку. А потом повернулся к дочери:

– Беги вперёд, Зинуша! Мы тебя нагоним!

Глава 28

Ведьмы и волкулаки

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Зина посмотрела на папеньку, недоумевая: как он мог предложить такое – бросить их всех? Потом покрепче сжала в руке увесистый саквояж и пристроилась бежать справа от Ивана. Она и за руку взяла бы его, да у того под мышкой был зажат тяжеленный чугунный прут, который ему приходилось придерживать. Девушка испугалась, как бы и Ванечка не попытался её отослать, но тот лишь быстро ей кивнул, сказал:

– Держись рядом со мной!

А потом в который уже раз оглянулся через плечо; и Зина сделала то же самое.

Жуткий зверь, которого они недобили, уже почти очухался: не дёргал больше мордой. И только нюхал воздух. Его красные, будто кровоточащие, зенки были открыты ещё не полностью. Но и по запаху найти убегавших людей ему не составило бы труда: за доктором оставалась на земле полоса алой крови – шириной со след от детских салазок.

Зина подумала: а не применить ли ей ещё разок присловье про дурной глаз – попробовать ослепить чудище? Конечно, такого поступка не одобрил бы её папенька, но девушку и не это останавливало. Она боялась, что её попытка провалится. Для того чтобы всё исполнить правильно, она не ощущала в себе довольно сил – слишком много их растратила сегодня.

Между тем папенька на бегу повернулся к ней – явно опять собрался потребовать, чтобы она поспешила укрыться в башне. Однако произнести ничего не успел – доктор опередил его: проговорил, со свистом втягивая в себя воздух сквозь стиснутые зубы:

– Нам надо остановиться! Где тот перстень, господин Алтынов?

У Зины ослабели ноги и руки, и она чуть не выронила докторский саквояж. Ей сделалось ясно, что замыслил Парнасов. Да и её жених тоже наверняка понял это. Он чуть замедлил движение, однако останавливаться не поспешил, произнёс:

– Если ваше преображение и состоится, доктор, мы не знаем, исцелит ли оно вас. Я хочу сказать: что будет с вами, когда вы вернётесь в обличье человека? Вдруг ваша рана снова откроется?

Доктор, изумив Зину, издал смешок:

– Вот мы это и узнаем! Давайте перстень, живее! Быть может, я даже смогу защитить вас от этого выродка, если сам стану волком.

«Один оборотень может убить другого!» – возникли у Зины в памяти слова её баушки. План доктора мог и сработать. Но Ванечка колебался. Он кинул ещё один взгляд через плечо, и Зина, снова поглядев в ту сторону, похолодела: пегий волк – бывший городовой Журов – крадущейся походкой охотника двигался теперь в их сторону. Он по-прежнему не издавал ни звука, лишь зубы скалил. И девушке почудилось: между зубов у него застрял небольшой клочок человеческой кожи. Городовой-волкулак не спешил – видимо, понял: людям деваться от него некуда. И подходящего оружия у них при себе не имеется.

Они все четверо застыли на месте, и Ванечка повернулся к Зининому папеньке:

– Опускаем доктора наземь! – А потом сунул руку в карман бриджей, извлёк оттуда сверкнувший на солнце перстень и протянул его Парнасову: – Наденьте его сами, Павел Антонович!

Доктор, лицо которого стало уже бледным, как мякоть мочёного яблока, схватил кольцо с княжеским гербом и попытался надеть его на безымянный палец левой руки. Однако налезло оно только на первую фалангу. Парнасов надавил, пытаясь продвинуть золотое украшение дальше, но привело это лишь к тому, что из его устрашающей раны выплеснулась новая порция крови.

– На мизинец, доктор! – закричала Зина и кинулась было помогать эскулапу.

Однако Ванечка схватил её за руку:

– Нет! Он должен сам это сделать, а не то потеряет свободу воли.

Тут же они оба не выдержали – снова оглянулись. Пегий волк приближался к ним, с каждым шагом убыстряя свою побежку. А пробоина, ещё недавно явственно проступавшая на его лбу, теперь пропала. Не верилось, что в человечьем обличье он схлопотал конским копытом по голове.

Зинин папенька вдруг издал потрясённый возглас, и Зина с Иваном перевели взгляд на доктора – но не особенно удивились. Они-то уже видели до этого, какое воздействие перстень с гербом Гагариных произвёл на господина Полугарского.

2

«Медленно, слишком медленно! – думал Иван, видя, как новоявленный зверь выбирается из-под серого сюртука-визитки, что был на докторе. – А я-то хорош!.. Надо было сразу ему эту вещь отдать – как только он попросил!»

Зина и отец Александр безотрывно смотрели в другую сторону – на приближавшегося волкулака. От него их отделяла теперь всего пара десятков аршин; из окровавленной пасти зверя падала на дорогу густая слюна. Иван крикнул бы своей невесте и её отцу, чтобы они бежали к башне – укрылись в ней. И удерживало его даже не соображение, что Зина такого приказания не исполнит. Купеческому сыну было известно, что находится внутри этого строения – поскольку об этом знал его дед.

Иванушке запоздало пришло в голову: следовало взять у отца Александра наперсный крест! Он по-прежнему блестел поверх рясы священника, пусть и изорванной. Как видно, Зинин папенька вернул реликвию себе на грудь, когда восстановился его человеческий облик. Крестом этим можно было бы проткнуть глаз волка, пока тот отряхивал с себя святую воду. И серьёзно ранить гнусного зверя, если уж убить его не получилось бы. А теперь Иван только и мог, что сунуть руку в сумку и выхватить оттуда «Смит и Вессон» – против волкулака наверняка бесполезный.

Между тем преображённый Павел Антонович выпутался наконец из своей одежды. Волком он оказался крупным, грузноватым, светло-рыжей масти. С его правой задней лапы соскользнул пояс, которым Иванушка перетянул ногу доктора. Теперь на месте страшной раны виднелась лишь проплешина на рыжеватой шкуре. Как и голова Журова, нога эскулапа зажила, едва он перекинулся в зверя.

Зарычав, новоявленный волк сделал шаг в сторону надвигавшегося на них монстра пегой масти. Тот – Иван это заметил – слегка опешил при виде невесть откуда взявшегося собрата. И чуть замедлил свою скользящую охотничью побежку. Однако не остановился. И зубы скалить не перестал.

– Зина, отец Александр, отступайте потихоньку к башне! Но только внутрь без меня не заходите – ждите у порога.

Произнося это, Иванушка не отводил взгляда от двух волков, но всё равно заметил краем глаза: ни его невеста, ни её отец не стронулись с места. Оба взирали, не отрываясь, на оборотней.

Между тем доктор-волкулак сделал к противнику ещё несколько шагов – едва заметно припадая на правую заднюю лапу. И купеческий сын быстро проговорил:

– Павел Антонович, осторожней! – После чего прибавил мысленно, откуда-то зная, что новоявленный волкулак его услышит, а второй волк – нет: – Постарайтесь в схватку с ним не вступать! Просто задержите его на пару минут, а потом бегите к башне!

Иван рассчитывал, что сумеет загородить вход в неё сорванной с петель дверью, закрепив её в проёме с помощью чугунной пики. Или, на худой конец, придавив эту дверь собственной спиной. Если повезёт – изнутри башни. А если выбора не останется, то снаружи. Но сперва нужно было сделать так, чтобы Зина и её папенька попали внутрь, не ухнув в тот провал, что зиял теперь в башенном полу. А ещё – запустить внутрь доктора-волкулака, который то ли не понял обращённого к нему посыла Иванушки, то ли не пожелал ему следовать.

Купеческий сын собрался уже произнести то же самое вслух – махнув рукой на то, что и второй волкулак уловит его слова. Однако ничего сказать не успел. Пегий волк (Журов) ринулся вперёд, взрывая лапами мягкую землю. И впервые за всё время зарычал: низко, с чудовищно неблагозвучными модуляциями. Такой звук возник бы, если бы кто-то нажал разом несколько басовых клавиш на фортепьяно, одновременно придавив ногой педаль.

– Доктор, берегитесь! – крикнул Иван, а затем спустил курок револьвера, совершенно не думая, для чего он это делает.

Пуля даже не попала в пегого волка – угодила в землю возле его лап. Но звук выстрела слегка отвлёк зверя: он чуть промедлил перед финальным прыжком. И (доктор Парнасов) светло-рыжий неофит успел отпрянуть за миг до того, как зубы противника вспороли бы ему бок.

– Зина, отец Александр – к башне! – снова воззвал Иванушка к своим спутникам.

И те начали наконец пятиться – медленно, по-прежнему глядя лишь на двух зверей. Иван тоже сделал шаг назад и поудобнее перехватил свою пику. «Если что, – мелькнуло у него в голове, – метну её в Журова, а дальше будь что будет».

Доктор-волкулак между тем огрызнулся неожиданно яростно, и его зубы клацнули возле самой морды противника. Который, увы, тоже сумел податься назад. И два звере-человека, поворотясь мордами друг к другу, стали совершать круги, будто на ярмарочной карусели. Оба они, несомненно, высматривали слабые места друг у друга; но доктор сделался волкулаком только-только, а Журов уже имел какой-никакой опыт по этой части. Теперь они в унисон рычали, и от этого низкого вибрирующего звука у Иванушки слегка заложило уши.

Его невеста и её папенька продолжали по-рачьи медленно пятиться к башне, и купеческий сын снова крикнул им:

– Отец Александр, Зина, поспешите! Но не переступайте без меня порог!..

А в следующий миг перед глазами у Ивана Алтынова вспыхнула вдруг радуга. Точнее, множество радуг: несколько десятков разом, пускай и очень маленьких. Причём все они сияли не в небе, а совсем близко от земли: возле заросшей сельской дороги, чуть позади скалящих зубы оборотней.

3

Зина едва верила собственным глазам: к месту схватки двух волков двигалась радужно-перламутровая женщина. Поповская дочка не могла бы сказать, как именно происходило это движение: силуэт, переливавшийся в солнечных лучах, словно парил над землёй. Но в том, что он принадлежал именно женщине, Зина ничуть не усомнилась. Хотя и не могла разобраться: из чего сделано платье, переливавшееся на незнакомке всеми цветами спектра? А главное, откуда эта особа появилась? Вот только что – её здесь не было. И вдруг она выпорхнула с той стороны, где не находилось ничего, кроме деревянной ограды Казанского погоста.

– Папенька, смотрите! – Девушка указала рукой на перламутровую незнакомку.

А в следующий момент силуэт, переливавшийся радужными оттенками, оказался пронизан солнечными лучами насквозь. И Зина позабыла, что нужно дышать. Делая очередной шаг назад, она оступилась и наверняка рухнула бы навзничь, если бы папенька не поддержал её под локоть. Но и он сам смотрел теперь не на двух волков, а именно на перламутровую псевдоженщину. Состоявшую, как оказалось, из костей, лишённых всякой плоти, и прилепившихся к ним речных ракушек. Каким образом они держались на скелете этого создания – Бог весть; но все они были обращены вогнутыми сторонами наружу. Так что каждая раковина являла собой маленькое зеркальце, отражавшее солнце.

А ещё – от перламутровой ведьмы исходила немыслимая, запредельная, чуждая всему человеческому злоба. Она походила на ядовитого паука оглобельной величины, жвала которого раззявились, а тощие лапы напряглись перед скачком на облюбованную жертву. Зина увидела, как её папенька поднял руку и осенил себя крестным знамением. Она и сама поступила бы так же, да в правой руке она держала саквояж. А переложить его в левую руку – это потребовало бы сейчас от поповской дочки нереальных, прямо-таки трансцендентных усилий. Девушка замерла, глядя на перламутровую, – и даже моргнуть была не в состоянии.

Тут и оба волка явно кое-что ощутили. Разом перестав смотреть друг на дружку, они одновременно повернули головы к (женщине-скелету) перламутровой ведьме. Да так и застыли в одинаковых позах. И девушке показалось: она видит в каждой из речных ракушек перевёрнутое волчье отражение: лапами вверх, головами вниз.

Зина решила бы: перламутровая тоже смотрит на волкулаков. Да только никаких глаз у этого существа не имелось. Если она и следила за тем, что происходило рядом с ней, то каким-то иным способом – не с помощью зрения.

Пегий волк внезапно перестал рычать, захлопнул пасть и медленно, явно против своей воли, сделал к ведьме короткий шажок. Потом ещё один – чуть длиннее. А вот оборотень светло-рыжей масти, в которого перекинулся доктор, продолжал оставаться на месте. Хоть ему наверняка это нелегко давалось: он покачивался взад-вперёд, словно его дёргали к перламутровой невидимые нити.

– Павел Антонович, бегите! – закричал Ванечка; каким-то образом он предугадал, что случится дальше.

И доктор-волкулак успел отпрыгнуть в сторону – подстёгнутый, вероятно, криком Зининого жениха. А его противник лишь оглянулся на человека, который кричал. Выпустил перламутровую из поля зрения. И она моментально (перебежала? перелетела?) переместилась к самой его морде. Нависла над вервольфом, как нависает над нерадивым учеником разгневанный ментор. И речные ракушки, нацепленные на скелет ведьмы, застучали сухо и часто.

Светло-рыжий волк при этом звуке сорвался с места и помчал, слегка прихрамывая, в ту сторону, где должен был находиться Духовской погост. А пегий волкулак будто закостенел: глядел, не отрываясь, на сотни собственных отражений, что трепетали сейчас в перламутре.

А потом отражения эти принялись вдруг меняться. Зина могла бы поклясться: сперва изменения затронули именно их, и только потом – самого волкулака. Сотня перевёрнутых зверей начала словно бы размываться. И девушке почудилось: это у неё самой из-за переживаний всё поплыло перед глазами. Да и находилась она от перламутровой не так уж близко; так что, даже обладая отличным зрением, вполне могла обсмотреться.

Но нет: с самим волкулаком почти сразу стало происходить то же, что и с его перевёрнутым копиями.

– Он делается человеком!.. – в полный голос произнёс Зинин папенька.

Судя по его тону, он тоже не вполне доверял собственным глазам. А ведь он и сам прошёл обратное преображение – ему ли было изумляться такому!

Ванечка же при виде происходящего сделал несколько шагов назад. То, что сейчас творилось на их глазах, ему явно не особенно нравилось.

– Это ведь из-за меня она восстала... – проговорил он очень тихо; но Зина всё равно его услышала.

А пегий волк, зримо терявший шерсть, вдруг начал кататься по земле. И звуки, которые он при этом издавал, оказались преисполнены такого страдания, что Зина едва не бросила наземь саквояж доктора, дабы зажать ладонями уши. То был и не вой, и не стон, и не плач. Но вместе с тем – и то, и другое, и третье одновременно. Кости волкулака вытягивались, а голова его явственно проминалась внутрь: в том самом месте, куда давеча угодили конские копыта.

– Бежим, пока она отвлеклась на него! – Ванечка наконец повернулся к своим спутникам.

Зина вздрогнула при виде его лица: казалось, эта перламутровая напугала её жениха сильнее, чем все давешние оборотни, вместе взятые. «Он что-то такое о ней знает!» – мелькнуло у девушки в голове.

Между тем городовой-волкулак очеловечился уже в полной мере: обратился в обнажённого мужика с размозжённой головой. И Зина не успела отвернуться: разглядела всё, что случилось дальше. Башка городового Журова не просто промялась внутрь: из образовавшегося пролома потекла кровь, а с нею вместе – и что-то жёлтое, густое. Голый мужик рухнул навзничь, по телу его пробежала судорога, скрюченные пальцы рук процарапали дорожную пыль. И – больше он уже не двигался.

А перламутровая распрямилась. И, хотя никаких глаз у женщины-скелета не имелось, поповская дочка мгновенно уверовала: она видит их всех троих – и её саму, и папеньку, и Ванечку.

Иван Алтынов вскинул «Смит и Вессон», выстрелил в перламутровую ведьму три раза подряд. Но лишь раздробил и выбил несколько речных ракушек, что обрамляли её силуэт. Причём самые крупные их фрагменты даже не остались лежать на земле: притянулись обратно к перламутровой, как железные опилки – к магниту. И ведьма – по-прежнему не совершая никаких зримых движений – вновь направилась в их сторону.

– Чего она от нас хочет? – растерянно вопросил Зинин папенька.

Ванечка ничего ему не ответил. Но даже Зина понимала, чего хотят подобные создания, вернувшиеся к мнимой жизни: истреблять всё живое. Делать из живого – мёртвое. Такое, как они сами.

Девушка увидела, что её жених сунул бесполезный револьвер обратно в сумку, но пику свою не бросил – лишь переложил её на левую сторону. А освободившейся правой рукой стиснул Зинину ладонь.

– К башне! – бросил он. – И за порогом смотрите под ноги! Там в полу – огромный провал.

Зина хотела спросить: «А ты разве не зайдёшь внутрь с нами вместе?» Но Ванечка уже потянул её за собой, и они все трое развернулись, побежали. Позади них словно бы стучали испанские кастаньеты: всё громче и глумливее.

4

К величайшему удивлению Ильи Свистунова, Татьяна Дмитриевна велела им подождать: заявила, что тоже отправится с ними в Казанское, только ей нужно приготовиться. И это после всего, что она наговорила Агриппине Федотовой! Вот и пойми этих женщин!.. У кого-то – семь пятниц на неделе, а у кого-то их – добрый десяток.

Госпожа Алтынова выставила их с Агриппиной из кухни – где она и проводила свои приготовления. И рыжий пушистый кот, который начал вдруг вести себя крайне беспокойно, выскочил с ними вместе. Он метался из угла в угол, орал и поминутно пытался заглянуть в глаза то Агриппине Ивановне, то самому Илье. А сам уездный корреспондент всё это время только и делал, что приставал к ведунье с расспросами: что она забыла в Старом селе? С какой стати ей вздумалось туда идти, если она знает: для неё это – отнюдь не безопасно?

Но добиться он сумел лишь того, что Агриппина сказала ему:

– Я рассчитываю там кое с кем переговорить. Есть у меня предчувствие, что потом я этого сделать не смогу вплоть до дня осеннего равноденствия.

Илья хотел возмутиться: что за ерунда? До равноденствия ещё чуть ли не две недели! Сейчас есть вопросы куда более насущные: как быть с вервольфами, наводнившими Живогорск? Но тут кухонная дверь распахнулась, на пороге возникла Татьяна Дмитриевна Алтынова, и при виде неё они приросли к полу все трое: и уездный корреспондент Свистунов, и ведунья Федотова, и кот, которого, как сообщила Агриппина, звали Эриком Рыжим.

А потом Илья не выдержал – принялся хохотать. Да так, что из глаз у него потекли слёзы. Он давился смехом, пытался остановиться, но затем взглядывал на Татьяну Дмитриевну, перегибался в поясе, хлопал себя ладонями по коленкам и снова начинал неприлично ржать. Не мог прекратить, и всё тут.

Но, утирая слёзы, уездный корреспондент вдруг заметил: Агриппина Ивановна отступила от госпожи Алтыновой далеко вбок. Стоит сейчас в самом углу столовой. И при виде того, какое выражение приняло лицо ведуньи, всю весёлость с Ильи Свистунова будто ветром сдуло. Агриппина Федотова неотрывно смотрела на Татьяну Дмитриевну: с недобрым прищуром, исподлобья, поджав губы. И в чёрных Агриппининых глазах плескалась такая угроза, что даже кот чуть отодвинулся от немолодой женщины: застыл в паре шагов от неё, нервно отмахивая пушистым хвостом.

Илья снова перевёл взгляд на Татьяну Алтынову, которая выглядела сейчас так, будто собралась на венецианский карнавал – только маски ей не хватало. Весь перед её платья был увешан серебряными ложками – столовыми и чайными, в количестве двух дюжин, если судить навскидку. Все они крепились к ткани при помощи английских булавок и при каждом шаге Татьяны Дмитриевны ударялись друг о дружку, производя довольно мелодичный звон – который, впрочем, напомнил Илье звяканье коровьих колокольчиков на лугу. Однако смеяться при этой мысли уездный корреспондент уже не стал.

Ложки висели вогнутыми сторонами наружу, так что в их поверхности Илья Свистунов увидел перевёрнутые отражения: и своё собственное, и Эрика Рыжего. Лишь Агриппина Федотова в этих зеркальцах не отражалась: стояла так, чтобы находиться от Татьяны Дмитриевны обок – не оказаться против серебряных поверхностей.

– Вот теперь, – сказала госпожа Алтынова, ничуть не смущённая реакцией на свой внешний вид, – можно и отправляться в Старое село. Только нужно запереть где-нибудь кота. А то он, чего доброго, ещё увяжется с нами.

И Рыжий, казалось, её слова понял. Ни секунды не медля, он подскочил к Агриппине, запрыгнул ей на руки, плотно прижался к ней мохнатым боком. И ведунья тут же заявила:

– Возьмём котофея с собой.

Так они и двинулись к Казанскому: Татьяна Дмитриевна и Илья Юрьевич – впереди, Агриппина Ивановна с котом на руках – в паре шагов позади них. И, если госпожа Алтынова вдруг оборачивалась, чтобы посмотреть на неё, ведунья моментально подавалась в сторону – чтобы и мимолётно не отразиться в ложках-зеркалах, которыми беглая купеческая жена себя украсила.

Шли они в полном молчании вплоть до той минуты, как ступили в пределы села и прошли с полсотни шагов между домиков-развалюх.

– Что это там, возле башни? – спросила вдруг Агриппина.

И тотчас же кот, издав протяжный мяв, вырвался из её рук и со вздыбленным хвостом помчал вперёд. Туда, где возле входа в сторожевую башню стоял Иван Алтынов – крепко прижимаясь спиной к дверному полотну, которого раньше в створе не было. Илья это знал точно: бывал в Старом селе не один раз.

В руках купеческий сын сжимал здоровенный чугунный прут с острым наконечником. И раз за разом делал им резкие взмахи вправо-влево, описывая перед собой полукружья в воздухе. Лишь это, похоже, помогало ему удерживать на расстоянии существо, при виде которого уездному корреспонденту Свистунову захотелось протереть глаза. Если Татьяна Алтынова выглядела как пародия на венецианскую карнавальную даму, то жуткая тварь, что атаковала сейчас её сына, пародировала, казалось, саму Татьяну Дмитриевну. Скелетообразный силуэт существа, явно рвавшегося в башню, сиял, переливаясь, овальными вогнутыми зеркальцами. И было их никак не меньше сотни.

Глава 29

Серебро против перламутра

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Иван Алтынов ясно осознавал две вещи.

Во-первых, Зина ни за что на свете не согласилась бы остаться в башне, если бы знала, что он сам окажется снаружи – лицом к лицу с перламутровой. Когда он указал ей и отцу Александру на страшный провал в полу и велел держаться как можно ближе к стене, то прибавил:

– Стойте здесь! А я сейчас подниму дверь и закрою ею проход.

О том, что дверь ему придётся прижимать к притолоке собственной спиной, купеческий сын ничего не сказал. Но конфигурация косяка оказалась такова, что дверь открывалась бы наружу – не внутрь. И заблокировать её, соответственно, можно было единственно с внешней стороны. Никакой чугунный прут не помог бы закрепить дверь изнутри сторожевой башни.

Ну а, во-вторых, если бы не дар, нежданно полученный от Кузьмы Алтынова, участь Иванушки решилась бы очень быстро. И оказалась бы весьма плачевной. Да, чугунная пика всё-таки пригодилась купеческому сыну. С её помощью он худо-бедно мог отгонять ведьму от входа. Но, если бы не новые удивительные способности, Ивану ни за что не удалось бы удерживать перламутровую на земле. Её костяные ноги (Вот уж воистину – баба-яга!) уже раз пять или шесть начинали отрываться от земли: ведьма пыталась левитировать. И уж атаку с воздуха купеческий сын отразить вряд ли сумел бы. Но, удерживая пику одной правой рукой, он всякий раз успевал сделать короткий взмах левой – на дедов манер. И жуткая костяная нога неизменно возвращалась наземь – гремя ракушками, которые облепляли её скелет вместо плоти.

Иванушка слышал, как в дверь изнутри барабанит Зина, спрашивая снова и снова: «Ванечка, что там такое?» Но купеческий сын не мог и на миг отвлечься, чтобы ей ответить. Да и какой ответ он мог бы дать? Сказать, что выскочил сражаться с ведьмой, не имея понятия, как её одолеть? Признаться, что щёлкающие перемещения бабы-яги вызывают у него такие спазмы в желудке, словно он проглотил всех тех моллюсков, что обитали когда-то в ведьминых ракушках?

Разумеется, купеческий сын не собирался совершать самоубийство, когда покинул башню с чугунным прутом в руках и подпёр спиной возвращённую на место дверь. Он рассчитывал: если уж дедова осведомлённость помогла ему узнать о провале в полу, то она должна помочь ему и спастись от перламутровой. И, отбивая ведьмины атаки, Иван перебирал в голове воспоминания и навыки Кузьмы Алтынова: проворно и скоро. Не как просматривают каталожные карточки в библиотеке, а как тасуют колоду карт. Однако ничего подходящего не обнаруживалось, хоть ты лопни. Если Кузьма Петрович и знал что-то о способах одолевать подобную нечисть, то его внук до этих сведений добраться не мог. А, быть может, его дед просто не удосужился передать их ему вместе с колдовскими уменьями.

И тут на дороге, проходившей через Старое село, что-то вдруг засверкало. Купеческому сыну показалось: там объявилась ещё одна зеркальная ведьма. И он ощутил, как у него по вискам заструился пот, стереть который ему было нечем: баба-яга, облепленная ракушками, совершила длинный прыжок в его сторону, так что Иванушке пришлось обеими руками стиснуть свою пику и рубануть ею поперёк скелетообразного туловища.

Удар, как ни странно, оказался не безуспешным: чугунный наконечник не только выбил несколько раковин, но и повредил перламутровой какую-то кость. С трескучим шелестом нападавшая отшатнулась, и её силуэт словно бы слегка поплыл: начал терять зримые очертания. И купеческий сын поверил было, что ему удалось и без дедовых подсказок справиться с ведьмой: она сейчас распадётся на части. Но, увы: её скелет притянул к себе утраченные части таким же образом, как перед тем возвращались на место отпавшие ракушки. И тварь явно изготовилась к новому нападению – да вдруг застыла на месте и повернулась всем корпусом назад. Глаз у неё не имелось, но ей для чего-то требовалось обращать лицо на те объекты, которые она желала распознать.

Иванушка вытянул шею, глянул «перламутровой» за спину – и с хрипом втянул в себя воздух. Появилась ли в селе вторая зеркальная ведьма – этого купеческий сын сказать не мог. Однако он отчётливо узрел другое: по дороге, что вела к сторожевой башне, мчал очертя голову Эрик Рыжий. Прямиком к перламутровой.

2

Кот Ивана Алтынова заприметил свою старую знакомую ещё издалека. Поэтому-то и вырвался от баушки – припустил к своему хозяину. Эрик хорошо помнил, как утром он спасся от перламутровой ведьмы: удрал от неё за ворота здешнего погоста. И это жуткое создание не смогло пройти сквозь их арку. Так что Рыжий считал: он мог бы и ещё раз такую штуку проделать. А, если бы он отвлёк ведьму, его хозяин, возможно, сумел бы найти для себя какое-нибудь укрытие. Но лучше было бы, конечно, если бы Иван догадался бежать к воротам вместе с котом! Тогда они оба смогли бы попасть на безопасную землю погоста. А там уж...

За спиной у Эрика что-то кричали в три голоса люди, вместе с которыми он попал в село. Но кот разобрать их слов не мог: ветер свистел у него в ушах.

А потом Рыжий вдруг понял, почему это Иван вздумал торчать перед башней-каланчой, где оказался припёрт если не к стенке, то к двери. В ноздри кота легчайшей щекоткой проникли запахи, которые он мгновенно узнал! По направлению к каланче совсем недавно прошёл не только его хозяин, но ещё и девица Зина, а с нею вместе – чернобородый священник: отец Александр. От последнего вроде бы не пахло больше зверем, но порадоваться этому котофей не успел.

Ведьма не могла его унюхать – носа-то у неё не было! И всё равно – она умудрилась почуять его присутствие: развернулась к нему раньше, чем Эрик ожидал. А затем его заметил и хозяин, глаза которого потрясённо округлились. Но тут же сердце кота преисполнилось гордости: его человек не сплоховал! В тот момент, когда ведьма повернулась к Рыжему, Иван Алтынов нанёс ей сокрушительный удар тем тяжеленным прутом, который он сжимал в руках. Эта штуковина опустилась перламутровой сверху на череп, разбивая его вдребезги. А после – разнесла на кусочки и косточки всю ведьму целиком. Эрик был уже близко, и ему пришлось резко отскочить в сторону, чтобы его не задели блескучие крышки, с которыми ему не так давно вздумалось поиграть.

– Рыжий, сюда! – тут же заорал Иван, а потом перевёл взгляд за спину коту: явно увидел тех людей, что пришли сюда с Эриком вместе.

Кот помчал к хозяину, однако обежал по дуге все те части, на которые распалась ведьма. И эта предосторожность оказалась отнюдь не лишней! Ведьмин скелет начал вдруг восставать сам собой, одновременно обрастая переливчатыми подвесками. Так что Эрику, как и утром, пришла на память украшенная игрушками ёлка, какую ставили каждую зиму в алтыновском доме. Жуткое существо подалось было к Рыжему, но Иван сделал резкое движение левой рукой, и ведьма снова стала распадаться на кусочки. А Эрик ощутил что-то похожее на чувство вины: он увидел, каких усилий этот непонятный жест стоил его хозяину. У Ивана тени залегли под глазами и осунулось лицо; невозможно было не заметить, до какой степени он измучен. И получалось: Рыжий вынудил его совершить ещё одно нелёгкое усилие – а ведь он-то намеревался помочь своему человеку!

Впрочем, это всё равно не уменьшило радости, которую ощутил котофей, когда запрыгнул на руки к хозяину. А тот стал отстраняться от широкой дощатой двери, которую он удерживал спиной, создавая подобие щита перед входом в башню. Тут же в проёме между дверью и костяком появилось лицо Зины, и барышня явно собралась что-то сказать, но Иван тут же передал ей Рыжего и велел:

– Держи его крепко, чтобы он не свалился в яму!

Эрик даже слегка обиделся: о провале в полу, утыканном острыми кольями, он знал побольше своего человека! Да и с какой бы стати он, видавший виды купеческий кот, стал бы туда сваливаться?

Но хозяин уже снова прижал спиной деревянный щит. И полоска света, проникавшая в башню снаружи, пропала.

3

Ивану показалось: он узнал двоих из той троицы, что быстро шла сейчас к нему через Старое село. То были Агриппина Федотова, бабушка его невесты, и уездный корреспондент Илья Свистунов. Третья фигура тоже представлялась купеческому сыну знакомой, но шедший от неё непонятный блеск мешал что-либо определить наверняка. Главное же: Иванушке тут же стало не до того, чтобы разглядывать кого-то в отдалении. Перламутровая снова составляла саму себя из разрозненных фрагментов, и бессмысленно было повторно бить её чугунным прутом. Купеческий сын решил: лучше ему поберечь силы и ударить её потом при помощи дедова дара. Пусть и это способно было остановить ведьму лишь ненадолго.

«Отчего же, дедуля, когда ты нужен, тебя нет рядом?!» – в сердцах подумал Иван.

Взгляда он не отводил от бабы-яги, но всё же крикнул тем, кто спешил к нему через руины села:

– Не приближайтесь! Это существо опасно!

Странное дело, но купеческий сын уловил, что при этих его словах двое из троих перешли на бег. Первым шпарил Свистунов, а за ним поспешала незнакомая женщина (Вправду ли – незнакомая?), одеяние которой напоминало своим сиянием ракушечный силуэт ведьмы. Незнакомка шустро бежала, подбирая юбки; и делала это с немалой долей кокетства. А вот Зинина баушка заметно приотстала – хотя её-то помощь пригодилась бы больше всего!

Между тем ведьмин скелет восстал, будто феникс – только не из пепла: из речных ракушек. И безобразное существо опять метнулось к купеческому сыну. Тот, удерживая отяжелевшую пику одной правой рукой, снова сделал взмах левой. Но – ведьма лишь слегка покачнулась. Либо Иван ещё не научился правильно пользоваться дедовым даром, либо сам этот дар требовал таких физических и душевных сил, каких у купеческого сына не осталось.

– Елена Гордеева! – Иванушке померещилось, что перламутровая вздрогнула при звуке своего прижизненного имени. – Твой бывший любовник по-прежнему молод и здоров! И благоденствует сейчас в Живогорске! А от тебя остались одни кости! Почему так?

Иван рассчитывал: его слова собьют на время ведьму с толку. Вызовут в ней желание поквитаться с возлюбленным, бросившим её, – отвлекут от случайных жертв. Однако он просчитался. Силуэт ведьмы будто окутался чёрным облаком: она явно поняла всё, что было сказано, – до последнего слова. И приступ бешеной ярости накатил на неё.

Молниеносно – Иван не успел даже взмахнуть пикой – перламутровая ведьма прыгнула на него. И придавила к полотну дощатой двери с такой тяжкой силой, будто весила она сотню пудов. Иван ощутил, что не может сделать вдох, бросил чугунный прут и попытался отпихнуть от себя тварь обеими руками. Но не тут-то было! Та, что прежде звалась Еленой Гордеевой, навалилась на него, как небесный свод на Атланта. И купеческий сын слышал устрашающий треск, не будучи в состоянии понять: это дверные доски трещат под его спиной? Или – его собственные кости?

– Ванечка, что там творится? – кричала из башни Зина.

– Иван, отзовись! – вторил ей отец Александр.

А рядом с ними заходился истошными, дикими воплями Эрик Рыжий – явно понявший, что хозяин его угодил в смертельную передрягу.

Иван видел прямо перед собой жёлтый череп, над которым он давеча насмехался мысленно, именуя его бедным Йориком. Видел чёрные пустые глазницы, которые ухитрялись на него смотреть. Видел переливчатую внутренность овальных ракушек, в каждой из которых он отражался в перевёрнутом положении. И отчего-то ему грезилось: именно эти ракушки и лишают его той колдовской силы, которую он лишь сегодня получил от деда. Не дают ему сразиться на равных с ведьмой.

Между тем кости её рук надавили ему на грудь, и на сей раз Иван понял непреложно: затрещали его рёбра. Он из последних сил врезал лбом туда, где когда-то находилась переносица Елены; и от этого удара парочка ракушек оторвалась и упала наземь. А сама ведьма чуть отпрянула, так что Иван сумел втянуть в себя крохотный глоток воздуха. Но затем безобразная тварь нажала костью другой руки на его горло, и купеческий сын смутно подумал: «Вот и всё». Больше у него шансов не осталось. Чёрные пятна поплыли у него перед глазами, а лёгкие будто наполнились сухими еловыми иглами вместо воздуха.

И тут справа от него вдруг возникла вторая сияющая женщина – которая выговорила, слегка задыхаясь после быстрого бега:

– Посмотри-ка на меня, тварь!

И голос этот Иванушка мгновенно узнал, хоть в ушах у него стоял уже непрерывный звон и треск собственных костей будто разрывал ему барабанные перепонки изнутри. Узнал – и содрогнулся: ей уж точно не следовало пропадать здесь ни за грош, что бы она там ни совершила в прошлом!

4

Татьяна Дмитриевна Алтынова не знала, что за создание наскакивает сейчас на Ивана. Да это и не имело значения. Да, она была плохой матерью! Но уж никак не могла допустить, чтобы от руки какого-то чудовища погиб её и Митрофана единственный сын, зачатый двадцать лет назад в охотничьем доме, где она укрывалась все последние дни. И женщина хорошо помнила, о чём писала Мария Добротина в своём дневнике, который в этом доме остался.

Жар бросился в голову Татьяне Алтыновой, и она помчала к своему сыну с такой скоростью, что далеко опередила даже газетчика Илью, который был вдвое её моложе. И когда она встала рядом с Иваном, то высоко подняла подбородок и отвела назад плечи. А потом, полной грудью вдохнув пряный осенний воздух, бросила:

– Посмотри-ка на меня, тварь! – И едва не рассмеялась от ощущения довольства собой.

Макабрическое создание, которое её сын именовал Еленой Гордеевой, повернулось к Татьяне Дмитриевне всем своим костяным телом. Что было и понятно: при полном отсутствии шейных мышц повернуть голову оно бы никак не сумело. Раздался сухой перестук: ударялись одна о другую раковины речных моллюсков, покрывавшие кости инфернальной твари. И Татьяна не отвела глаз от оскаленного черепа, представшего её взору. Невестку купца-колдуна Кузьмы Алтынова такими вещами было не пронять! Главное было: тварь отвела кость своей руки от горла Ивана. И тот с надрывным свистом сделал вдох.

Ведьма уставилась на Татьяну Дмитриевну пустыми глазницами, запрокинув голову – была ниже её ростом. И жена купца Митрофана Алтынова ощутила, как сходит с неё самой вся весёлость, происходившая от чувства собственного превосходства (Я знаю, как тебя прищучить!). Мнимого превосходства, как выяснилось: ложки, которые приколола к своему платью Татьяна, оказались ниже линии безглазого ведьминого взгляда. Жуткая тварь просто не смогла бы разглядеть собственные отражения!

Но, вероятно, тому, кто не имеет глаз, не обязательно смотреть, чтобы увидеть. Достаточно оказалось и того, что слегка размытые опрокинутые скелеты появились в поверхности двух дюжин ложек, которыми Татьяна Алтынова себя обвешала. А они там и правда возникли: неверная купеческая жена разглядела это, как только скосила глаза книзу.

А когда она вновь посмотрела на скелетообразное существо, то едва удержала радостный вскрик: оно работало! Средство, которое назвала в своём дневнике девица Добротина, и впрямь оказалось способно изничтожить любое колдовство! Разрушение скелетообразной твари не началось моментально; но, начавшись, произошло в мгновение ока.

Вот только что – тварь стояла, навалившись на Ивана: вдавливала его в отсыревшие и потемневшие доски старой двери. А затем – всё, из чего состояла теперь Елена Гордеева, обрушилось наземь. Осы́палось, как пересохший куличик из песка, по которому ударил ногой уставший играть ребёнок. Кости её, которые, как видно, успел порушить своей пикой Иван, упали, развалившись на осколки и подняв в воздух облачко праха, которое тут же унёс налетевший осенний ветерок. И лишь ракушки, хоть и оказались частично разбитыми, продолжили радужно сиять в лучах предвечернего солнца.

5

Иванушка едва мог отдышаться. И всё равно – при виде своей maman, которая была увешана серебряными ложками, он едва удержался, чтобы не разразиться гомерическим хохотом. Ему пришлось изобразить кашель, чтобы скрыть рвущийся из горла смех. Но, по счастью, его маменька решила: кашляет он из-за недавнего удушения. Обижать её – когда она проявила такую отвагу, кинувшись его спасать, – купеческий сын уж точно не желал.

С момента появления Татьяны Алтыновой и до распада ведьмы не прошло, по-видимому, и одной минуты. Ибо Иван ещё не справился с фальшивым кашлем, когда к башне уже подбежал, запыхавшись, Илья Свистунов.

Быстро оглядевшись по сторонам, уездный корреспондент облегчённо выдохнул: похоже, здесь не оказалось того, что он опасался увидеть. А потом без всяких предисловий газетчик обратился к Иванушке:

– Нельзя убивать оборотней всех подряд, Иван Митрофанович, если и представится такая возможность. Среди них могут быть ни в чем не повинные люди... Ну то есть: создания. И дети в том числе!..

Но купеческий сын только кивнул: после разговора с Парнасовым он и сам это понял. Он отстранился от двери, сдвинул её вбок. И в тот же миг из башни выскочила Зина, которую Иванушка поймал в объятия, притянул к себе и прижался к её губам долгим, без всякого намёка на невинность, поцелуем.

Солнце перекувырнулось за сомкнувшимися веками Ивана и проникло внутрь его тела, начав его растапливать. И купеческий сын перестал наконец ощущать, как пятно на его руке пронзает незримая ледышка – она тоже будто растаяла. Зато он улавливал иное: осязал, как трепещет Зинин пульс, когда он прижимает ладони к её талии, не стянутой корсетом. Чувствовал, как от девушки исходит мягкое, словно от парного молока, тепло. А главное – всем своим существом он впитывал странный, упоительный, колдовской вкус Зининых губ: сладость имбирного пряника в смеси с горьковатой карамелью из жжёного сахара. И чудилось Иванушке, что губы его невесты растворяются от прикосновений его языка, будто карамель.

Но всё-таки пришлось им двоим отодвинуться друг от друга. И купеческий сын с огромной неохотой оторвал взгляд от разрумянившегося лица своей невесты – огляделся. Рядом с ними застыли полукругом Татьяна Дмитриевна Алтынова, Илья Свистунов, отец Александр и Эрик Рыжий. Причём полное одобрение происходящего читалось даже на задранной кверху остроухой морде кота. А Зинин папенька – удивительное дело! – улыбался, не пытаясь призвать своих чад к благопристойному поведению.

Глава 30

Провал

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Через четверть часа, после того как распалась Елена Гордеева, Иван уже знал, что нужно предпринять. Газетчик Свистунов вкратце пересказал, о чём ему поведал дневник Марии Добротиной. А ещё – купеческий сын помнил, чем завершилась встреча городового-волкулака с перламутровой ведьмой. Так что – следовало срочно отправить телеграмму в Москву: инженеру Свиридову. Сделать новый заказ, который опять включал бы в себя воздушный шар – но не только его. Иванушка рассчитывал, что инженер сумеет изготовить или приобрести большое вогнутое зеркало, можно – металлическое. И закрепить его потом на нижней части гондолы монгольфьера – вогнутой стороной наружу. О чём купеческий сын и сказал Свистунову, Зине, её отцу и своей маменьке. Беседовали они, стоя на пороге сторожевой башни. И её полутёмная внутренность то и дело притягивала к себе их взгляды.

– А в дополнение к этому средству, – говорил Иван, – можно будет воспользоваться придумкой самих волкулаков. Только в водовозных бочках мы станем развозить по городу святую воду, а не ту, что извлечена из Колодца Ангела. Конечно, святая вода поможет лишь тем, кого обратили против его воли, но и от этого способа отказываться нельзя! Мы не можем перебить всех оборотней – нам нужно вернуть им человеческий облик.

– И я с огромной радостью стану вам в этом содействовать! – тут же подхватил отец Александр. – Надобно раз и навсегда положить конец волчьей напасти в Живогорске! Мой предок пытался это сделать, да не сумел довести всё до конца: оборотни вернулись...

– Но выходит, – сказал Илья Свистунов, – Колодец Ангела – это всего лишь одно из мест возможного перехода? Елена Гордеева приказала рыть скважину именно там, поскольку её лозоходец решил: на том участке переход располагается ближе всего к поверхности. Но тогда где-то здесь должны быть и другие места, откуда можно совершать перемещения!

– Скорее всего, – проговорил Иван, – одно из них – в фамильном склепе Алтыновых. Ведь как-то же мой дед попадал оттуда в подвал дома на Губернской улице!

– Но мы ведь так и не разглядели толком, что находится здесь – в этом подвале! – Зина указала вглубь сторожевой башни.

Но сумерки, которые серели за её порогом, вдруг показались Ивану предательскими, как прогнившая стена под свежей штукатуркой. И дело состояло даже не в проломленном полу, и не в кольях, которые понатыкали в башенном подполе. Имелось что-то помимо этого... И купеческому сыну померещилось: его дед, Кузьма Алтынов, предостерегающе взмахивает своей многосуставчатой рукой, воспрещая заходить внутрь.

А вот у Ильи Свистунова уже загорелись глаза от любопытства.

– Давайте, господин Алтынов, и вправду зайдём: всё там осмотрим! – воскликнул он.

– А где Агриппина Ивановна? – вопросил купеческий сын – и не только потому, что хотел отвлечь внимание своих собеседников: Иван и вправду лишь теперь вспомнил про ведунью. – Я же видел её, когда она сюда шла!

Зина изумлённо заморгала и принялась глядеть по сторонам, ища свою баушку. Да и Татьяна Дмитриевна стала озираться:

– В самом деле, где же она?

А вот отец Александр словно бы смутился и быстро посмотрел себе за спину, как если бы ожидал, что именно там стоит сейчас его малоуважаемая тёща. И, никого там не обнаружив, напряжённо спросил, обращаясь к госпоже Алтыновой:

– Что, Агриппина Ивановна по какому-то своему капризу вызвалась вас сопровождать?

Но тотчас же Зинин папенька вздрогнул: ответ на свой вопрос он получил не от Татьяны Дмитриевны.

– Мне капризничать не по летам, дорогой зять. Я сюда отправилась, рассчитывая переговорить с Иваном Митрофановичем. Но я уже услыхала: ему господин Свистунов поведал, каково сейчас положение дел в Живогорске.

Из-за угла башни к ним шла Агриппина Федотова. Точнее, Иван лишь по голосу понял: к ним движется Зинина бабка. Разглядеть её он не сумел бы, если бы и постарался: ведунья приняла для этого меры. Перед собой она держала на вытянутых руках большой кусок ветхой белой ткани: то ли старую скатерть, то ли изношенную простынку. А может, и нечто похуже – если учесть, что рядом располагался погост. Иванушка не хотел и гадать, где она позаимствовала эту чадру. Но вот её назначение его чрезвычайно заинтересовало. Да и явно – не его одного. У отца Александра разве что глаза на лоб не полезли, а Илья Свистунов подался вперёд и попытался посмотреть на Агриппину поверх белого покрывала.

– Похоже, вы, Агриппина Ивановна, тоже осведомлены относительно вогнутых зеркал, – констатировал газетчик. – Но, раз вы их боитесь, то, стало быть: всё, что про вас говорят в городе, – правда. – В его словах вопроса не ощущалось.

Отец Александр застонал, будто его ладонь снова прижгли. Зина поспешно отступила в сторону от маменьки Ивана: встала так, чтобы не отражаться в серебряных ложках. Да и у самого купеческого сына возникло схожее желание. Однако он подумал: снявши голову, по волосам не плачут. Он сегодня всё равно уже подставился под колдовские зеркала: созерцал свои отражения в ведьминых ракушках.

– Так что же, – спросила между тем Татьяна Дмитриевна, и в голосе её Иванушке почудился нехороший, жадный интерес, – если ты, Агриппина, увидишь себя в этих ложках, то распадёшься на корпускулы, как она?

Маменька Ивана ткнула пальцем в горстку праха посреди речных ракушек: всё, что осталось от перламутровой ведьмы. И серебряные ложки, которыми был увешан перед платья Татьяны Алтыновой, издали тихий перезвон. Агриппина же издала смешок за своей чадрой:

– Это вряд ли. Здешней ведьме давно уже надлежало истлеть, вот с нею это и произошло. А я свой земной век не исчерпала, так что эти ложки... они, скажем так: сделают меня обычной. Лишат особых дарований. Пускай и не навсегда – на несколько часов или дней. А потому, внучка, – обратилась она к Зине, которую явно могла видеть сквозь неплотную ткань, – ты правильно сделала, что отошла в сторонку! Да и тебе, Иван Митрофанович, лучше бы сделать то же самое.

И купеческому сыну померещилось: даже сквозь белую материю (то ли простынку, то ли скатёрку) его ожёг всепонимающий взор Зининой бабушки.

– Побойтесь вы Бога, Агриппина Ивановна! – Священник сделал такое движение, будто собирался зажать ладонями уши, да вовремя спохватился, опустил руки: на перевязанной правой ладони у него был свежий ожог. – Вас послушать, так у нас в Живогорске одни колдуны обретаются!

Взгляд протоиерея метался от белой Агриппины к Зине, потом – к Ивану, от него – к Татьяне Дмитриевне и к газетчику Илье. Пальцы бедного отца Александра мелко подрагивали.

И тут маменька в очередной раз удивила Ивана Алтынова.

– Да полно вам, батюшка! – Женщина шагнула к протоиерею Тихомирову, и на устах её возникла безмятежная улыбка. – Это всё – просто небылицы, местные байки. А ложки я на себя нацепила единственно для того, чтобы подшутить над Агриппиной. Вот давайте – я прямо сейчас их все сниму. А после мы заглянем внутрь этого исторического строения – я всегда мечтала его осмотреть!

И Татьяна Дмитриевна, кивнув на вход в сторожевую башню, принялась одну за другой отстегивать английские булавки, при помощи которых крепились к её платью серебряные ложки.

В итоге же Иван Алтынов первым зашёл в башню: понял, что его спутников так и подмывает всё там ревизовать. Удержать их от этого не получится. И купеческий сын только и мог, что говорить каждому: «Смотрите под ноги и держитесь как можно ближе к стенам! Там в полу – опасный провал!»

А когда все люди оказались в утробе башни, Иван, обернувшись, увидел: последним порог переступает Эрик. Обычно шустрый и бодрый, котофей двигался так медленно, будто лапы не желали его никуда нести.

– Рыжий, останься снаружи! – крикнул Иванушка коту.

Но тот и ухом не повёл: продолжил красться вперёд. И вряд ли потому, что слов хозяина он не понял. Купеческий сын отлично изучил повадки рыжего зверя: тот всегда делал только то, что хотел сам.

А затем Ивана отвлёк возглас Ильи Свистунова.

– Да ведь там внизу – колья! – воскликнул глазастый газетчик. – А на них – тело человека!

2

Татьяна Дмитриевна узнала мертвеца в яме больше по наитию: от его головы мало что осталось. И сын тут же подтвердил её догадку:

– Господин Сусликов! – В голосе Ивана даже особого удивления не слышалось. – Пифагоровы штаны! Ведь от него, маменька, я и получил когда-то ваш московский адрес. – Он повернулся к матери. – У Василия Галактионовича возникла срочная надобность в деньгах, и он, вообразите себе, всего за пятьдесят рублей сообщил мне, где вы проживаете!

Татьяна только вздохнула: она уже не единожды пожалела, что восемь лет назад подрядила учителя Сусликова сообщать ей новости об Иванушке. Очень уж Василий Галактионович любил закладывать за воротник! Он не то что за полсотни – и за червонец выдал бы её с потрохами, если бы ему опохмелиться было не на что.

«А теперь его собственные потроха торчат наружу!» – подумала Татьяна Дмитриевна; от этой мысли она и содрогнулась и – с трудом подавила нервический смешок.

– Господи, помилуй! – Отец Александр осенил себя крестным знамением, хоть ему явно мешала бинтовая повязка на руке. – Да что же с ним приключилось-то? – А потом, спохватившись, повернулся к дочери: – Не смотри туда, Зинуша!

То ли священника смутили жуткие раны господина Сусликова, то ли – полное отсутствие на нём одежды. И Татьяна Алтынова догадывалась, как могло случиться, что домашний учитель её сына оказался голяком посреди Духова леса.

А Иван и газетчик Свистунов склонились над провалом, что-то разглядывая внизу. Причём Татьяне Дмитриевне показалось: смотрят они не только и не столько на тело учителя – у которого словно бы кто-то отъел голову. Молодые люди то и дело взглядывали на рыхлый участок земли, имевшийся в подполе башни – чуть поодаль от кольев, торчавших остриями вверх. Туда же смотрел и рыжий проныра Эрик, примостившийся на краю провала; морда у кота была недовольная и смурная.

– Вот вы спрашивали, – обратился Иван к газетчику, – про места возможного перехода. А вам не кажется...

И дальше эти двое принялись переговариваться так тихо, что Татьяне ничего расслышать не удалось. А тут ещё и Агриппина Федотова подала голос:

– Одним волкулаком стало меньше – и ладно! Только вот кто мозги-то его сожрал?

– Ну, конечно! – Отец Александр, забыв про раненую правую руку, с размаху хлопнул себя по лбу и тут же поморщился от боли. – Сусликов, несомненно, был из числа оборотней: я видел его среди прочих. И включил в свой список!

Иван распрямился – встал возле провала во весь свой немаленький рост. И газетчик Свистунов последовал его примеру – хоть и продолжал разглядывать что-то внизу.

– Я нашёл ваш список! – Иванушка повернулся к священнику. – Но, по-моему, он был неполным.

– Как ты, друг мой, это понял? – удивился отец Александр. – Да, я видел шестерых – в тот день, когда меня, так сказать, взяли в полон. И шестой был одноруким! Но мне показалось тогда: с одной рукой стоял Николай Павлович Полугарский – второй муж моей матушки. И я не стал его имя в свой список вносить, потому как решил, что обсмотрелся! Ведь каким образом Николай Павлович успел бы попасть сюда, да ещё и руку потерять? Он лишь утром того дня провожал вас в Медвежьем Ручье! А после того как я увидел господина Полугарского нынче – даже и не знаю, что думать...

3

Иван заметил, как вздрогнула Зина, услышав про руку. И как бросила на него быстрый просительный взгляд. А потому промолчал – не стал ничего объяснять будущему тестю. Решил пощадить его чувства. Но про себя подумал: попасть из Медвежьего Ручья в Духов лес было куда проще, нежели могло показаться протоиерею Тихомирову.

А затем взгляд купеческого сына будто сам собой притянулся к входу в сторожевую башню, который теперь ничто не загораживало. «Явился – не запылился!» – пронеслось у Иванушки в голове.

На фоне светлого прямоугольника, обозначавшего дверной проём, чётко выделялась согбенная мужская фигура – с непомерно длинной, многосуставчатой правой рукой.

Купеческий сын шагнул вперёд, сам не зная: он хочет заслонить собою всех остальных? Или жаждет без промедления, сию секунду, переговорить с дедом с глазу на глаз? Позади себя Иван услышал испуганный вскрик женщины, но даже не понял, кто кричал: Зина, его маменька или Агриппина Ивановна? А отец Александр, тоже увидевший жуткого визитёра, принялся в полный голос читать молитву: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его...» И громко, протяжно мяукнул Эрик – как если бы пытался выговорить какое-то слово, недоступное его кошачьим голосовым связкам.

А Кузьма Петрович Алтынов и головы не повернул в сторону всех этих звуков. Своей длиннющей рукой он скрёб по земле в том самом месте, где произошёл распад Елены Гордеевой. Речные ракушки явно не интересовали купца-колдуна: он всего лишь переворачивал каждую из них выпуклой зеленоватой стороной вверх. И делал это так, чтобы и на короткий миг не отразиться в перламутровых поверхностях. Но все панцири унионид он оставлял лежать на земле. А вот частички костного праха, в который обратился ведьмовской скелет, он собирал бережно, рачительно. И стряхивал в левый карман своего заскорузлого чёрного пиджака.

– Дедуля!.. – позвал Иван, однако сам не услышал собственного голоса; так что он повторил – уже громче: – Дедуля!

И купец-колдун оторвался от своего занятия: поворотился к сторожевой башне. В лучах предзакатного солнца его единственный глаз показался Иванушке старинным яхонтом круглой огранки. Однако смотрел Кузьма Алтынов не на своего внука: вперил свой взор в то, что находилось у Ивана за спиной.

4

Татьяна Дмитриевна и пятнадцать лет спустя ощутила при виде своего свёкра ровно то же, что и раньше: пульс бешено застучал у неё в ушах, горло сдавило, ноги ослабели, а в ушах возник предобморочный звон. И не имело никакого значения, что Кузьма Петрович давно покинул мир живых. Раз уж купец-колдун расхаживал по лесу среди бела дня, то что может ему помешать вершить суд и расправу над всеми, кто ему неугоден?

Тут госпожа Алтынова обнаружила: Кузьма Петрович обращает единственный глаз не на неё, беглую жену своего сына. Он глядит безотрывно на её бывшую конфидентку – Агриппину Ивановну. Та явно понапрасну рассчитывала, что присутствие Татьяны сможет защитить её от Кузьмы Алтынова! Он их обеих ненавидел: что живогорскую ведунью, что собственную невестку.

Татьяна моментально обернулась к Агриппине, показывая ей глазами: «Беги!» Вся Татьянина к ней неприязнь вдруг улетучилась, ибо беглая купеческая жена прозрела истину: мозги из черепа господина Сусликова извлёк и сожрал не кто иной, как не-мёртвый купец-колдун. Но, ежели он сейчас доберётся до Агриппины, ей и участь Василия Галактионовича покажется милостью.

Госпожа Алтынова снова развернулась к неупокоенному свёкру, и как раз вовремя – чтобы увидеть: Кузьма Петрович сделал вперёд несколько быстрых, каких-то жучиных шагов. Могло показаться, что ног у него не одна пара, а целых три. И перебирает он ими с невообразимой быстротой. А как ещё могло случиться, что за одну секунду он обогнул Ивана, стоявшего почти что в дверях башни, и очутился у того за спиной?

Иванушка вертанулся на месте, явно ошарашенный. И открыл уже рот – быть может, снова собираясь позвать деда. Однако сделать этого не успел. Купец-колдун выметнул вперёд свою немыслимо длинную правую руку – и промахнулся всего на вершок: не успел схватить за горло Агриппину, которая каким-то чудом сумела податься вбок. При этом она покачнулась на самом краю устрашающего провала, что зиял в полу. И Татьяна уже решила: сейчас её бывшая конфидентка рухнет спиной вниз на колья – окажется бок о бок с голым телом учителя. Но нет: взмахнув руками, та удержала-таки равновесие. И диким голосом закричала:

– Ложки! Доставай их немедля!

Ей, похоже, сделалось не до того, чтобы обращаться к госпоже Алтыновой на «вы».

Татьяна сунула руку в глубокий карман домашнего платья, куда она сложила все две дюжины ложек несколько минут назад. И даже нащупала края их ручек. Да вот беда: карман для такого количества столовых приборов оказался всё-таки маловат. Ложки круглыми частями зацепились в его глубине за что-то и, когда Татьяна потянула их на себя, лишь издали перезвон. Наружу не вылезли: застряли.

Протоиерей Тихомиров тем временем дочитал молитву Честному и Животворящему Кресту и поднял перед грудью свой серебряный наперсный крест – наподобие щита. Но Кузьма Алтынов нападать на священника, похоже, и не собирался. У него имелась иная мишень. Повернувшись чуть боком, чтобы лучше видеть единственным глазом, купец-колдун повторно выбросил правую руку по направлению к Агриппине. Но та была теперь готова: отпрыгнула к стене за мгновение до того, как скрюченные пальцы Кузьмы Петровича оказались бы на её горле.

А затем произошло то, чего не ждала ни Татьяна Дмитриевна, ни, вероятно, Агриппина. И уж наверняка не ожидал подобного отец Александр. Вперёд шагнула вдруг Зина и выкрикнула, бесстрашно встав перед купцом-колдуном:

– Дурной глаз, не гляди на нас!

На лице священника возникло смятение. Черты Агриппины отобразили одновременно и надежду, и ужас. А Иванушка тотчас ринулся к своей невесте – надеясь, вероятно, оказаться между нею и Кузьмой Алтыновым. Но опоздал, пусть и всего на мгновение.

Возымело ли действие заклятие Зины – этого Татьяна Дмитриевна понять не успела. Увидела только: купец-колдун словно бы отмахнулся от невесты своего внука как от назойливой мухи. Своей многосуставчатой рукой он качнул несильно и попал Зине по плечу. Возможно, при иных обстоятельствах он и с ног не сбил бы девушку. Однако стояла-то она теперь на самом краю провала! А Кузьма Петрович то ли вправду перестал что-либо видеть, то ли ему было всё равно, какой эффект произведёт его удар.

Зина пошатнулась, балансируя на пятках. И первым к ней подоспел её папенька: схватил её за руку. И – опять же, он при обычных условиях наверняка удержал бы дочь. Не позволил ей упасть. Однако он снова забыл про повязку на своей правой ладони. Бинт сорвался с его руки и остался в пальцах Зины. А сама она спиной вперёд полетела в провал.

К неимоверному ужасу Татьяны, Иван тут же прыгнул за девушкой следом – как если бы рассчитывал поймать и удержать её в воздухе. И в этот самый момент одна из ложек, зацепившихся за Татьянин карман, высвободилась. От неожиданности женщина выдернула её так резко, что чуть было не врезала ею себе по лбу. Но едва обратила на это внимание – лишь заметила, что вогнутая часть ложки оказалась на мгновение обращена к купцу-колдуну. А в следующий миг Татьяна Дмитриевна уже подскочила к краю провала.

Первое, что она поняла (и у неё слёзы облегчения выступили на глазах!): её сын и Зина упали не на колья, а на тот участок рыхлой земли, который Иван и Илья давеча разглядывали. Но затем Татьяне вновь показалось, что она вот-вот лишится чувств: земля под Иванушкой и его невестой внезапно начала осыпаться, проваливаться, словно прямо под ними находилась штольня глубокой шахты.

– Мы сейчас найдём верёвку, бросим вам! – крикнул отец Александр, тоже видевший, что происходит.

И Татьяна Дмитриевна тут же заозиралась по сторонам, ища, где эту веревку можно было бы раздобыть. Но увидела только, как Илья Свистунов выдёргивает из своих брюк пояс – длины которого никак не хватило бы, чтобы за него могли ухватиться Иван и Зина. Увидела, как Агриппина рвёт на полосы дурацкую простынку, которая, оказывается, так и осталась при ней. Но глядит при этом в сторону дверного проёма башни. А когда госпожа Алтынова проследила направление Агриппининого взгляда, то обнаружила: купец-колдун медленно пятится к выходу. И правая его рука имеет теперь самую обыкновенную, человеческую длину.

Но уже через миг Татьяна Дмитриевна снова устремила свой взор в провал. И зрелище ей открылось чудовищное и невероятное.

Рыхлая почва под Иваном и Зиной теперь не просто осыпа́лась – она закручивалась спиралью, создавая этакий землеворот. И сын Татьяны, равно как и его невеста, уже ушли в образовавшуюся воронку по самые плечи. При этом их кружило с такой быстротой, что это напоминало бы лихой танец, в котором партнёр и партнёрша вращаются друг возле друга, стремясь соединить руки. Только вот – выражение ужаса на лицах Иванушки и Зины подобную иллюзию рушило.

– Держитесь! – завопила им Татьяна.

А за что, спрашивается, они должны были бы держаться?

И тут «землеворот» ускорил своё коловращение, так что оба танцора разом ухнули в него с головой. После чего провал немедленно стал затягиваться – как след от ложки в бочке густого мёда. Татьяна застонала и прикрыла бы глаза, но в эту секунду что-то медово-оранжевое, с белыми пятнами, пронеслось мимо неё и устремилось в жуткую яму. Госпожа Алтынова лишь мгновение спустя уразумела: следом за хозяином прыгнул Эрик Рыжий.

Приземлился он, конечно, на все четыре лапы; но к этому моменту от провала в земле осталось единственно жерло воронки – быть может, всего в ладонь шириной. Ещё чуть-чуть – и оно тоже пропало бы. Кот, однако, успел ввинтиться в него, словно в узкую нору. Юркнул вниз, и только мелькнул в воздухе кончик его пушистого хвоста. А затем земля над провалом сама собой выровнялась – образовала плоскую и уже совсем не рыхлую площадку.

Глава 31

Фамильное проклятие?

10 (22) сентября 1872 года. Утро воскресенья День осеннего равноденствия

1

Иван Алтынов сумел поймать руку Зины лишь тогда, когда они вместе провалились сквозь землю и над ними померк серый свет, что наполнял сторожевую башню. А затем на голову Иванушке шмякнулось что-то мягкое, но весьма увесистое. И, соскользнув ему на плечо, больно вцепилось в него когтями прямо сквозь полотняную рубашку. «Рыжий!..» – успел подумать купеческий сын; и тут же их троих неудержимо повлекло вниз и вперёд. Казалось, невидимый хтонический титан с глоткой, как у кита, делает вдох, втягивая их в себя.

Иванушка не видел ни зги и только ощущал пальцы Зины в своей руке, да когти Эрика – на плече. При этом троих провалившихся охватывал однообразный и словно бы вибрирующий гул, который ощущался как осязаемый – не одними барабанными перепонками, но и каждой клеточкой тела. А может, они уже оглохли и эта вибрация воспринималась ими теперь как замена звука? Лишь одно было хорошо: они могли дышать. Земля, в которую они погружались, не забивала им рты и носы: её влекло куда-то с ними вместе; они летели в попутном воздушном потоке.

Иванушка не мог бы сказать точно, сколько времени они (падали) летели. Тьма, что их обволакивала, уничтожала ощущение и пространства, и времени. Но вот – окружавший их гул внезапно оборвался, как бывает, если пасечник захлопнет крышку пчелиного улья. И одновременно с этим они приземлились – мягко, не ощутив никакого удара, – на какую-то вполне устойчивую поверхность. И тут же Эрик спрыгнул вниз с плеча Ивана – притёрся боком к его ноге.

Разглядеть купеческий сын по-прежнему ничего не мог, но уловил совершенно отчётливый запах жжёного сахара – который он чувствовал и в секретном подвале алтыновского дома, и недавно на Духовском погосте. А ещё – губы Зины походили своим карамельным вкусом на жжёный сахар, припомнил Иван. И это обстоятельство отчего-то представилось ему важным – как если бы могло пролить свет на то, что происходило сейчас.

Тут Эрик Рыжий отлепился от ноги хозяина, а потом чуть впереди раздалось его требовательное, призывное мяуканье. Похоже было: котофей разглядел в тёмноте нечто, невидимое для его людей. И теперь приглашал их следовать за собой.

– Идём! – Иванушка крепче сжал Зинину руку и обратился к коту, ничуть не сомневаясь, что тот его слова поймёт: – Эрик, подавай голос, чтобы мы знали, где ты!

И Рыжий припустил вперёд, время от времени притормаживая и выдавая порцию громкого, нетерпеливого мяуканья. Так что Иван определял направление безошибочно. Да и бежать, ориентируясь лишь на голос кота, им пришлось не слишком долго.

– Ванечка, – услышал купеческий сын шёпот Зины и вместе с нею приостановился, – смотри – там будто луна сквозь облако виднеется!

И вправду: впереди на подземном своде виднелся округлый лепесток света – тусклого, словно огонёк единственной свечи за мутным стеклом на избяном окошке. Однако и его хватило, чтобы Иванушка разглядел: они стоят в туннеле с земляными стенами и полукруглым потолком, которые с виду ничем не были закреплены – но обрушиваться явно не собирались. А жёлтые глаза Эрика сияли в полумраке, отражая слабенький свет, как два золотистых зеркальца. Кот застыл вполоборота к хозяину и крутил башкой: то и дело переводил взгляд с него на пространство впереди. Явно давал понять: нужно идти дальше!

– Как ты думаешь, что это за место? – спросила Зина – по-прежнему шёпотом.

Но раньше, чем Иван успел ей ответить, Рыжий снова рванул вперёд. И купеческий сын рука об руку со своей невестой кинулся догонять котофея.

Притормозили они все трое практически одновременно, но всё же кот – чуть раньше людей. Источник света находился теперь над ними: идеально круглое отверстие в потолке туннеля. Оно располагалось на высоте примерно двух саженей от пола – в конце пологой лестницы из каменных плит, что к нему вела. Запах жжёного сахара здесь нестерпимо усилился, так что Эрик дважды фыркнул, а потом смешно чихнул – так, словно ему сунули под нос раскрытую табакерку. Да и у самого Иванушки страшно засвербело в ноздрях. Но, когда он посмотрел на Зину, ему показалось: она этого амбре не замечает.

Впрочем, не это было главное. Куда важнее представлялось то, из-за чего остановился кот, а следом за ним – и люди. Земля возле каменной лестницы оказалась рассыпчатой, как в яме с кольями. И на рыхлой поверхности явственно выделялись звериные следы: отпечатки здоровенных когтистых лап.

– Ведмедь, – произнесла Зина, и на сей раз – в полный голос.

А Эрик больше уже не чихал – он сосредоточенно обнюхивал следы на мягкой земле. Оставлены они были, похоже, ещё пару месяцев назад: их края порядком осы́пались. Однако запах, уловимый для кота, на них явно оставался. И, закончив обнюхивание, рыжий зверь не выказал никакого беспокойства: сел рядом с найденными оттисками, обернул хвостом лапы и уставился на хозяина и его невесту.

– Судя по всему, это следы того самого медведя, – сказал Иван. – От них человеком пахнет. Будь иначе, у Эрика шерсть стояла бы дыбом, когда он их изучал.

– Здесь ходил Новиков... – В интонации Зины не ощущалось вопроса, когда она произнесла фамилию бывшего претендента на свою руку. – Но тогда над нами – Медвежий Ручей! Не зря же Николай Павлович говорил, что Барышников сумел вывести его из усадьбы прямиком в Духов лес! Но для чего же Новиков сюда спускался? И почему – в зверином обличье?

– Возможно, он мог сюда проникнуть, только перекинувшись в зверя. А для чего спускался... Посмотри-ка туда!

И купеческий сын указал вглубь туннеля. Однако не в ту сторону, откуда пришли они сами, а в противоположную: где подземный ход продолжался за каменной лестницей. Там на рыхлой поверхности тоже имелись следы, но уже человеческие – мужские. И если что-то придавало им необычный вид, то исключительно форма мужской обуви, их оставившей: с широким квадратным носом, с глубоко входившим в землю каблуком. Пожалуй, лишь старинные ботфорты могли запечатлеть на здешней почве такие оттиски!

Причём следы обутого в ботфорты мужчины сопровождались двойной цепочкой медвежьих следов. По всему выходило: пресловутый ведмедь спустился сюда, потоптался немного у лестницы – возможно, принюхиваясь или прислушиваясь, – а затем двинулся туда, где он уловил присутствие путника. Отыскал его и привёл к выходу.

– Так вот почему Барышников выбрался из «перехода» именно здесь и в начале лета! – воскликнула Зина, и купеческий сын заметил: её прелестное лицо потемнело; даже слабое подземное освещение не могло этого скрыть. – Новиков узнал про его странствия и решил вывести отсюда – в расчёте, что тот устроит в Живогорске всё это! Не удивлюсь, если он согласовал свои действия с моею маменькой. Она запросто могла что-то проведать об истории Добротиных – наших предков. И сообщить семейные легенды Новикову. А он, дождавшись оговорённого с маменькой срока – когда я окончу гимназию, – придумал, как получить гарантии того, чтобы вернуться в Живогорск я не захотела!

«Или – не смогла, – прибавил мысленно Иван. – Поскольку эпидемия ликантропии не оставила бы от города камня на камне. Да и у самой Аглаи Сергеевны появился бы повод уехать оттуда – перебраться жить к дочери и зятю. Ради этого она всё и затевала!»

Однако вслух Иванушка ничего такого говорить не стал – чтобы не расстраивать свою невесту ещё больше. Хотя, конечно, она и сама могла сделать ровно те же выводы. А ещё – подумать о том: не её ли ведьмовской дар привёл к тому, что они все трое провалились сюда? Дар, который, возможно, являлся для господина Новикова не менее желанным призом, чем усадьба Медвежий Ручей, которую Зина должна была со временем унаследовать.

Но – им нужно было выбираться из этого жжёно-сахарного подземелья.

– Рыжий, иди сюда! – позвал купеческий сын.

2

К удивлению Иванушки, запрыгивать к нему на руки Эрик не пожелал: сам побежал по лестнице вверх – вприпрыжку и воздев рыжий хвост наподобие флага. Может, ступеньки показались коту такими пологими, что он не счёл нужным одалживаться – использовать человека в качестве средства передвижения. А может, неуёмное кошачье любопытство подгоняло его. Но так или иначе, а Иван с Зиной были ещё на середине лестницы, когда пушистый хвост кота мелькнул на фоне круглого оконца в потолке туннеля: Эрик выскочил наружу. И тотчас же купеческий сын и его невеста услышали знакомый мужской голос:

– Батюшки-светы, никак Рыжий вернулся!

И когда они через просвет сухого колодца выбрались на внешнюю сторону, то обнаружили Эрика сидящим на руках у Ермолая Сидоровича: престарелого смотрителя усадьбы Медвежий Ручей. При виде Иванушки и Зины, которые вылезли из-под земли, старик даже не перестал рыжего зверя гладить. Лишь поклонился молодым людям:

– Доброго вам здоровьица! Николай Павлович говорил, что вы должны будете этим путём прибыть – потому и оставил меня здесь: вас караулить. Варвара Михайловна – та поначалу не верила. Но когда из Живогорска прикатил ваш, Иван Митрофанович, знакомец и то же самое сказал, то и она сомневаться перестала.

– Да когда же сам-то Николай Павлович успел из Живогорска вернуться? – изумилась Зина.

А Иван Алтынов только озирался по сторонам.

Вокруг них простиралась круглая поляна Велеса, что пряталась за деревьями парковой рощи в Медвежьем Ручье. А вылезли они наружу из бутафорского пня, под который ещё в языческие времена волхвы замаскировали колодец. Причём под землёй Иван, Зина и Эрик явно провели больше времени, чем казалось поначалу. Когда их всех затянуло в провал, солнце клонилось к закату: близился вечер среды – девятого сентября по заграничному стилю. Здесь же осеннее солнце едва начинало пробиваться сквозь кроны деревьев: стояло раннее утро.

А Ермолай Сидорович между тем отвечал барышне Тихомировой:

– Так ведь господин Полугарский ещё десять дней назад воротился домой! И с тех пор места себе не находил: по нескольку раз в день посылал Антипа на станцию – отправлять телеграммы в Живогорск и дожидаться ответа на них. Хорошо, хоть у нас остался в усадьбе очень быстрый пароконный экипаж! На нём гость один приезжал с кучером своим недели две назад, а потом – оба они каким-то иным способом отбыли. И за коляской своей так и не возвернулись.

«Ну, теперь ясно, – подумал Иван, – как дворецкий-волкулак распорядился экипажем, полученным от маменьки!»

А Зина – явно решившая, что ослышалась, – переспросила:

– Когда-когда Николай Павлович вернулся в усадьбу?

Но купеческий сын спросил другое, не дожидаясь, когда смотритель ответит на Зинин вопрос:

– А скажите, Ермолай Сидорович, какое нынче число?

Старик посмотрел на него недоверчиво:

– Да нешто вы не помните? Или, может, мою память испытываете? Ну, так я знаю твёрдо: нонеча – десятое сентября, воскресенье.

«Или: двадцать второе по григорианскому календарю! – При этой мысли у Ивана ожгло ледяным холодом всю тыльную сторону правой ладони. – День осеннего равноденствия!»

3

К господскому дому Иван и Зина мчались, оставив далеко позади Ермолая Сидоровича, сразу же от них отставшего. Эрика Рыжего купеческий сын тащил теперь под мышкой; и кот недовольно мявкал, когда его задевал ремень кожаной сумки, по-прежнему переброшенной через плечо Ивана. Часы купеческого сына остались в сюртуке, который он отдал (почти две недели назад!) господину Полугарскому. Но, судя по положению солнца, время приближалось к девяти часам утра. А им с Зиной надобно было сегодня обычным образом воротиться в Живогорск. Не рискнули бы они повторно спуститься в туннель, где без проводника можно было бродить не то что неделями – годами! И по возвращении им следовало отыскать господина Барышникова, а потом...

Иван и мысленно не хотел этого произносить, однако выбора у них не оставалось: Ангела-псаломщика надлежало убить. Иначе они с Зиной сами станут его сателлитами. А ведь оставался ещё Николай Степанович Мальцев, роль которого в происходящем оставалась тёмной для Иванушки! Он припоминал этого человека, так хорошо ему знакомого; и мысль о его предательстве ужасала купеческого сына едва ли не больше, чем необходимость во что бы то ни стало прикончить Константина Барышникова.

Тут перед ними возникла распахнутая дверь чёрного хода господского дома, за которой находилась кухня. И Рыжий, явно не забывший дорожку в это помещение, вывернулся у хозяина из подмышки – соскочил наземь: припустил туда, откуда доносился упоительный аромат жарящихся пожарских котлет. На пороге кухни, однако, Эрик замер на миг – оглянулся на Ивана; и тому показалось: котофею ведом некий секрет, вот только раскрыть его он не может.

А возле парадного крыльца Иванушка и Зина чуть ли не нос к носу столкнулись с садовником, имени которого они не знали. Этот средних лет мужик подстригал кусты, листья на которых уже по-осеннему скукоживались. При виде гостей он бросил садовые ножницы, сорвал с головы картуз, отдал поклон, а затем шагнул на крыльцо и крикнул кому-то в приоткрытую дверь:

– Они здесь – внучка барыни нашей и её жених! В смысле: жених внучки, не барыни!

Иван и Зина застыли у входа в дом, не понимая: кого садовник извещает об их появлении? Но тут парадная дверь открылась полностью, и на крыльцо шагнули двое мужчин.

Первый из них был Николай Павлович Полугарский: вполне себе здоровый – о двух руках, облачённый в пиджачную пару и повязавший модный цветной галстук лионского шёлка. А при виде второго мужчины Иванушка, не успев ещё ни о чём подумать, выхватил из сумки полицейский револьвер системы «Смит и Вессон». И, мгновенно взведя курок, взял этого второго на мушку.

– Доброе утро, господин Мальцев! – проговорил купеческий сын. – Вот уж не ожидал увидеть вас здесь!

4

Зина испытывала ощущение, по-французски именуемое déjà vu: её не оставляло чувство, что всё происходящее уже было с ней раньше. А ведь состав действующих лиц, собравшихся в кабинете Николая Павловича, существенно изменился по сравнению с её прошлым приездом в Медвежий Ручей!

Сейчас тут, помимо неё, Ванечки и господина Полугарского, присутствовали её бабушка Варвара Михайловна и тот немолодой солидный господин – алтыновский нотариус Мальцев. И, если в прошлый раз она, Зинаида Тихомирова, сама наставляла пистолет на полицейского дознавателя Левшина, то сейчас её жених держал под прицелом поверенного своей семьи. И вглядывался в его лицо так пристально, словно рассчитывал прочесть что-то по морщинам господина Мальцева, как читают по раскрытой книге. А заодно создавал натуральный элемент déjà vu: похожим образом Ванечка недавно нацеливал оружие на Валерьяна Эзопова, который, невзирая на все свои прежние художества, в этот раз и виноват-то ни в чём не был!

Николай Павлович и Варвара Михайловна сидели рядышком на маленьком диванчике. Зина заняла стул рядом с ними. Нотариуса Иван усадил на другой стул – находившийся рядом со столом хозяина усадьбы. И сам стоял сейчас рядом, приставив дуло револьвера к виску господина Мальцева. А тот, казалось, обратился в подобие саламандры: цвет его лица чуть ли не в точности повторял оттенок винно-красной обивки стула. Однако говорил он совершенно спокойным, ровным голосом – словно в него и не собирались выстрелить в упор:

– Вы всё истолковали неверно! Я прибыл в Медвежий Ручей с единственной целью: дождаться здесь вашего появления и помочь вам вернуться в Живогорск. Бабушка Зинаиды Александровны заверила меня, что если вы и её внучка где-то и объявитесь после своего внезапного исчезновения, то именно здесь! Хотя ваша, Иван Митрофанович, маменька не особенно в это верила. По её приказанию земляной пол в той сторожевой башне прокопали на пять саженей в глубину, однако ничего не нашли. Так что Татьяна Дмитриевна пребывает сейчас в глубоком горе. Равно как и протоиерей Тихомиров со своею супругой. Но воображаю, как они обрадуются вашему возвращению!

По лицу Ванечки словно пробежала зыбь. И он, продолжая глядеть на нотариуса, обратился к господину Полугарскому:

– Скажите, Николай Павлович, какой был голос у прежнего вашего гостя – Константина Барышникова?

– Что, простите? – не понял хозяин Медвежьего Ручья.

– Тембр голоса – какой он был у того господина?

Хозяин усадьбы призадумался, явно силясь припомнить; но за него ответила Варвара Михайловна:

– Тенор, несомненно. Лирический тенор.

Похоже, она, в отличие от своего супруга, была поклонницей оперного искусства.

– Как же я сразу не догадался! – Зинин жених окинул нотариуса таким тяжёлым взглядом, что тот не выдержал – поёжился. – Ангелы баритоном не поют! Да и Валерьян говорил, что ему показался знакомым голос человека, раздававшего указания возле сумасшедших палат. А ведь Валерьяну встречаться с Барышниковым-Ангелом не доводилось. Так что – слышал он именно вас, господин Мальцев! Наверняка вы, как один из про́клятых потомков Михайлы Гагарина, очень пришлись ко двору этому Ангелу.

Зина думала: нотариус начнёт оправдываться, юлить, всё отрицать. Однако она ошиблась.

– Вы правы, сударь! – Николай Степанович Мальцев посмотрел на Ивана прямо и твёрдо. – Господин Барышников действительно явился ко мне, зная кое-что о моей родословной. И предложил мне вступить в его союз волкулаков. Думал, я и вправду верю, будто давнишнее проклятие ведьмы Гордеевой тяготеет над всем моим родом.

Ванечка хмыкнул.

– Думал, что вы верите, – медленно произнёс он, не отрывая взгляда от изборождённого морщинами лица Мальцева. – А у вас, выходит, нет оснований в это верить?

Нотариус издал смешок, показавшийся Зине совершенно искренним. А вот господин Полугарский тяжело вздохнул, чуть привстал с дивана и, видимо, собрался что-то сказать. Однако Мальцев его опередил.

– Глубокоуважаемый Иван Митрофанович, – произнёс он, и Зина впервые ощутила, что голос этого человека взаправду – бархатный баритон, – если бы все потомки князя Гагарина становились оборотнями, то за полтора века ликантропия распространилась бы уже по всем центральным губерниям Российской империи! Да и ваше семейство не избежало бы участи пополнить ряды волкулаков!

Ванечка потёр пятно на тыльной стороне той руки, в которой он сжимал револьвер, потом сказал сухо:

– Наверняка вам, господин Мальцев, известно: мой предок Алексей Алтынов, чья бабка была сестрой-близнецом Елены Гордеевой, нашёл способ снять это проклятие со своих будущих потомков.

– Вот именно! – с воодушевлением воскликнул нотариус, а господин Полугарский часто, согласно закивал. – Алексей Алтынов был малый не промах! Это по его совету князь Михайло Дмитриевич Гагарин приказал заложить тело казнённой ведьмы перламутровыми ракушками – каждая из которых являла собой маленькое вогнутое зеркальце. И разместили их отражающими сторонами внутрь – чтобы ведьма, буде она восстанет из мёртвых, увидела свои перевёрнутые отражения и утратила способность колдовать. Я слышал о том от своей бабки. И уже ей было известно, что проклятие ведьмы больше не имеет силы.

– Про вогнутые зеркала я всё знаю. – Ванечка поморщился и бросил короткий взгляд на свои серебряные часы, которые ему вернул господин Полугарский.

Они лежали с отщёлкнутой крышкой на столе, возле которого сидел нотариус, и Зина со своего места не могла видеть, что показывают их стрелки. А вот Мальцев, проследивший, куда смотрит Иван, явно разглядел, сколько сейчас времени. И заговорил уже быстрее:

– Да, да, господин Свистунов отправил заказ на такое зеркало в Москву – сказал, что исполняет ваше намерение. И сегодня всё должно прибыть в Живогорск. Но мы и без такого зеркала отнюдь не бездействовали! Многих, к примеру, удалось просто отпоить святой водой. Мне самому она, по счастью, не понадобилась: Барышников, считая, что я верю в проклятие, не спешил принимать меры для моего подлинного обращения. Явно полагал: я буду полезнее ему в человечьем обличье, нежели в волчьем. Но вот, скажем, Парамошу – сына вашего садовника, – мы излечили от ликантропии при помощи святой воды. И Валерьяна Петровича Эзопова – тоже.

– И не только их! – подал голос господин Полугарский. – Нам с доктором Парнасовым тоже пришлось прибегнуть к этому средству. И, слава Богу, новых метаморфоз больше не случалось: ни у меня, ни у него.

– Но, увы, не на всех святая вода подействовала одинаково... – Лицо нотариуса, напоминавшее цветом бургундское вино, исказила страдальческая гримаса; однако он тут же спохватился: – Впрочем, не о том сейчас речь! Как мне удалось выяснить, Алексею Алтынову были известны не одни лишь свойства вогнутых зеркал. Он, призвав на помощь свою бабку Настасью, сумел полностью нейтрализовать родовое проклятие Гагариных. Перенёс его действие на один-единственный предмет.

И Зина, увидев, как при этих словах перекосилось лицо господина Полугарского, всё поняла.

– Перстень с гербом! – воскликнула она. – Он ведьмино проклятие нейтрализовал: вобрал его в себя!

А Николай Павлович тяжело вздохнул, сказал:

– Вы правы, дорогая Зинаида Александровна! А ваш покорный слуга, наслушавшись семейных преданий, всю жизнь опасался, как бы ни сделаться волком... И ведь сделался же – хоть и по иной причине. – Господин Полугарский издал каркающий, болезненный смешок. – А теперь этот перстень ещё и пропал! Доктор Парнасов, когда снова принял человеческий облик, оказался в костюме Адама. И стал задворками пробираться к вашему, господин Алтынов, дому. А по дороге ухитрился потерять волшебное кольцо!.. И что-то ещё происходило с Павлом Антоновичем после его обратного преображения! Однако он сказал: только Ивану Митрофановичу Алтынову он сообщит все детали. Но, по крайней мере, та рана, которую он получил, полностью у него зажила.

Зина при этих словах Николая Павловича облегчённо перевела дух. А по лицу своего Ванечки прочитала: у того уже начинает заходить ум за разум.

– Погодите, погодите! – Купеческий сын даже отвёл на пару секунд револьвер от головы нотариуса. – А как же дворецкий моей маменьки – Владимир Полугарский? Разве не из-за фамильного проклятия он перекинулся?

Нотариус лишь головой покачал:

– Думаю, Барышников обвёл его вокруг пальца. Ну или вокруг волчьей лапы, если угодно. Внушил Владимиру Полугарскому, что обличье волка тот принял именно из-за давнишних слов Елены Гордеевой. А этот бедняга, как я узнал потом, ещё с юности находился в страшной ипохондрии: ждал грядущих несчастий, одевался исключительно во всё чёрное. Удивительно ли, что у него не хватило сообразительности задаться вопросом: почему проклятие ведьмы обрело силу лишь после появления Константина Барышникова? Впрочем, я не исключаю, что Барышников не стал пускать в ход свои зубы, а просто-напросто напоил будущего дворецкого водой из Колодца Ангела. Ведь о колодце Елена не просто так бормотала! Но тут уж её проклятие было ни при чём. Колодезная вода стала разносить заразу ликантропии из-за тех экзерсисов, которые сама ведьма и Ангел-псаломщик с этой водой проделывали.

Ванечка покачал головой и свободной рукой провёл по своим всклокоченным светлым волосам, приглаживая их.

– Вы хотите сказать, – выговорил он, – что Барышников погрыз дворецкого моей маменьки, перейдя в обличье волка, или дал ему попить отравленной воды, из-за чего он и обратился? А самому Владимиру Полугарскому наплёл, что тот сделался волкулаком из-за ведьминого проклятия?

– Именно так! Вы, Иван Митрофанович, уловили суть абсолютно верно. Разве стал бы Владимир Полугарский служить Барышникову-Ангелу, если бы знал, что был им насильно обращён в зверя? А такие слуги были Ангелу ох как потребны! Он ведь научился молодеть за счёт волкулаков, но и сам при этом сделался одним из них. И большое число оборотней не только гарантировало его нескончаемую молодость! Оно ещё и позволяло ему укрываться среди них. Поди узнай: кто есть кто в волчьей шкуре?

Но тут не выдержала Варвара Михайловна – заговорила, недоверчиво качая головой:

– Простите меня, господа, но я никак не могу взять в толк: неужто можно погрызть человека так, чтобы он ничего не заметил – и даже не помнил ничего о том, как его грызли? Да ежели вас маленькая собачонка разок укусит – вы этого вовек не забудете!

Однако нежданно-негаданно от дверей кабинета донёсся голос:

– Полагаю, вся штука в том, что слюна волкулаков является анестезирующей субстанцией, а заодно и на память влияет. Но действует, вероятно, не на всех. Имеются ведь жертвы, которых загрызли насмерть! Вероятно, они-то как раз ощущали, как их кусают, пытались сопротивляться, и с ними без промедления расправились. Ну а вы, Иван Митрофанович, вполне можете убрать револьвер. Господин Мальцев на нашей стороне!

На пороге кабинета стоял Илья Юрьевич Свистунов, уездный корреспондент. А из-за плеча у него выглядывал садовник Алексей, регулярно состоявший кучером при алтыновской тройке.

5

Иван чрезвычайно обрадовался появлению газетчика. А при виде Алексея ощутил стыдливое облегчение: теперь не нужно было терзаться чувством вины по поводу судьбы Парамоши. Однако опускать «Смит и Вессон» купеческий сын не стал. Лишь кивком пригласил Илью и Алексея войти. А Николай Павлович Полугарский, явно уже видевший сегодня и того, и другого, проговорил удручённо:

– Господин Алтынов не доверяет более нотариусу своего семейства! Может быть, вы, Илья Юрьевич, сумеете дать необходимые пояснения?

И тут уж Иванушка не на шутку разозлился.

– Покорно прошу меня извинить, – произнёс он, глядя на одного Мальцева – не поворачиваясь к господину Полугарскому, – но нотариус моего семейства может и сам предоставить пояснения: с какой стати он затесался в компанию волкулака Барышникова? И чем скорее он это сделает, тем будет лучше. Как я понимаю, наша тройка находится сейчас в Медвежьем Ручье. Так что нам надлежит, не теряя времени, возвращаться в Живогорск.

– Полностью с вами согласен! – Мальцев сделался серьёзен, даже мрачен. – Сегодня до конца дня всё должно решиться. И я скажу вам только две вещи. А уж поверите вы мне или нет – решать вам, Иван Митрофанович. Во-первых, я никогда семейство Алтыновых не предал бы. А присоединиться к Барышникову я согласился исключительно ради того, чтобы стать при нём кем-то вроде consigliere^[8]. Это словечко – из лексикона сицилийских преступных кланов. Оно обозначает человека, который является советником и юридическим консультантом главы криминального сообщества. Я же надумал стать «консильери» Барышникова лишь для того, чтобы не позволить ему навредить вам, господин Алтынов. Того, что случилось после гибели дворецкого вашей маменьки, я предвидеть, увы, не мог. А во-вторых, у меня есть для вас важнейшие сведения: я знаю, где Константин Барышников обустроил себе резиденцию. Он поселился в бывшем жилище доктора Краснова. Ведь его дом пустовал – после того как Сергея Сергеевича Краснова в прошлом месяце... м-м-м... загрызли собаки.

Иванушка чуть не задохнулся: горло у него перехватило. Уж он-то хорошо знал, отчего на самом деле погиб Сергей Краснов – отец Аглаи Тихомировой, родной дед Зины! Митрофан Кузьмич Алтынов, обращённый собственным отцом в кровожадного монстра, беспощадно с уездным доктором расправился. «Станете ли вы когда-нибудь прежним, батюшка? Поможет ли вам родник, что бьёт у подножия Везувия?» – с тоской подумал купеческий сын.

А Илья Свистунов между тем произнёс:

– И я хочу добавить кое-что от себя. За минувшие дни я проштудировал дневник Марии Добротиной. И на основе её записей выяснил полную историю гагаринского перстня. Князь подарил его старому управляющему в благодарность за поимку ведьмы. А когда того загрызли волки, кольцо попало к Алексею Алтынову, который тогда прозывался Востриковым. И он показал его Настасье Гордеевой, своей бабке, когда та приехала в Казанское навестить внука. Причём бабка сразу ему сказала, что сумеет перенести проклятие своей сестры Елены на тех, кому перстень с гербом наденут на палец. Но Алексей потом соврал князю: сказал, что проклятие не коснется лишь потомков Настасьи.

– Но почему же тогда Митенька Добротин сделался волкулаком? – вскинулась Зина. – Или, – голос девушки упал, – всё случилось из-за отца Викентия? И как к нему-то это кольцо попало?

Газетчик бросил на девушку проницательный и словно бы сочувственный взгляд, сказал:

– Перстень отцу Викентию передал Алексей – надеялся, что тот использует его с пользой для дела. Случилось это вскоре после того, как Настасья Гордеева, изничтожив проклятие своей сестры, уехала из села. Но к тому времени Дмитрий Добротин, приёмный сын священника, уже успел сделаться волкулаком. Оказался одним из немногих, на кого проклятие и вправду подействовало. Так что не волнуйтесь, Зинаида Александровна: вина за его обращение лежит не на вашем предке. А сам отец Викентий бросил потом кольцо в Колодец Ангела, чтобы оно его не искушало. Сделал это на глазах Митеньки. А тот по глупости рассказал о случившемся Барышникову-Ангелу.

– И Ангел-псаломщик, – проговорил Иван, осенённый догадкой, – по возвращении из своих странствий сумел обшарить колодец и найти ту реликвию!

– Больше вам скажу! – подхватил Илья Свистунов. – В Живогорске Барышников очень быстро нашёл себе деятельного помощника, которому уездные власти выделили нехитрую землечерпалку – потребную ему якобы для того, чтобы проверять состояние местных колодцев. А был тем помощником...

– ...доктор Сергей Сергеевич Краснов, – закончил вместо Ильи сам купеческий сын и – опустил револьвер.

Дедов дар, молчавший с того момента, как Иван увидел своё отражение в ведьминых ракушках, заговорил и подсказал: нотариус не врёт. А газетчик Свистунов – тем паче. И дом Краснова – именно то место, где всё должно будет завершиться. Так или иначе.

Глава 32

Не люди и не волки

10 (22) сентября 1872 года. Воскресенье День осеннего равноденствия

1

В то самое время, когда алтыновская тройка выезжала из усадьбы Медвежий Ручей, бывший купец первой гильдии Кузьма Алтынов, никем не замечаемый, входил в Живогорск со стороны Духовского погоста. К дому, когда-то ему принадлежавшему, он шёл не по Губернской улице: пробирался задворками. Но, пожалуй, появись он и на Губернской – особого внимания не привлёк бы.

За те полторы недели, что минули со времени событий в Княжьем урочище, много чего произошло. Газетчик Свистунов и нотариус Мальцев предполагали о многом рассказать по дороге Ивану и Зине – не догадываясь, вероятно, что в их слова будет вслушиваться и хитрюга Эрик Рыжий, успевший сытно перекусить в усадьбе. Но даже и котофей мог бы лишиться аппетита, если бы увидел воочию, что творилось на улицах уездного Живогорска в начале осени 1872 года.

Тогда, в сторожевой башне, Кузьма Петрович допустил серьёзный просчёт – не уберёгся: увидел собственное перевёрнутое отражение в серебряной ложке своей снохи Татьяны. Слишком уж захватила его жажда мести: желание поквитаться с давней и непримиримой врагиней – Агриппиной Федотовой. А в итоге – он мало того, что случайно навредил внуку Ванятке, так ещё и сам утратил колдовскую силу. Ненадолго, правда: следующей ночью она вернулась к нему. Но – сперва ему пришлось позорно из башни ретироваться. И, вероятно, в тот момент уже сама Агриппина могла бы легко расправиться с ним! Однако её отвлекло исчезновение внучки Зины, которую Кузьма Петрович неумышленно сбросил в земляной провал.

Да, впрочем, он ли её туда сбросил? Зинаида Тихомирова была барышня непростая. Сила в ней таилась огромная, пускай она сама о том почти и не ведала. Ведь сумела же она если не ослепить купца-колдуна своим простеньким заклятием, то сильно затуманить ему зрение! Но – эта же сила содержала в себе опасность для самой девицы. Поскольку была той же природы, что и у «переходов», пронизавших землю в здешних краях. Вот она-то – собственная сила – по всем вероятиям, и затянула поповскую дочку под землю. Не зря же древние философы говорили: «Подобное притягивает подобное». А за своею невестой последовал в провал уже и Ванятка. Да и прыжок рыжего котофея купец-колдун узрел, хоть и неясно.

И то обстоятельство, что кот последовал за людьми, сразу успокоило Кузьму Алтынова. Это люди могли плутать по переходам сколь угодно долго, а у кошек имелся внутренний компас, который всегда выводил их в правильном направлении. Так что – купец-колдун решил: нужно уходить из башни, пока есть возможность. Здесь он своему внуку ничем не поможет. Да тот и без его помощи должен будет вернуться!

Вот так и вышло тогда, что через полчаса после бегства из башни Кузьма Петрович достиг Духовского погоста, где рассчитывал укрыться в фамильном склепе: переждать то время, пока он остаётся без своего дара. Но купца-колдуна ожидал сюрпризец.

Не то чтобы он забыл о своей недавней выходке: как он развесил по веткам волкулаков, будто рождественские игрушки. Он помнил – только не придавал этому значения. Кузьме Петровичу не пришла в голову простая мысль: утрата им колдовской силы приведёт к тому, что развеется и заклятие, при помощи коего он поместил зверолюдей на деревья. И потому купец-колдун был слегка ошарашен, когда на него при проходе через Духовской погост начали сверху падать «отвязавшиеся» оборотни.

Быть может, они и с ног сбили бы его; но, утратив на время колдовской талант, Кузьма Петрович не лишился своей обычной прыти. Так что, лавируя между столетними липами, он устремился к семейной погребальнице, рассчитывая в ней укрыться. Благо падающие наземь звери атаковать его не собирались. Каждый из них, грянувшись оземь, должен был ещё восстановить своё повреждённое тело! И даже в обличье волка им для этого требовалось время.

Так что до алтыновского склепа купец-колдун добрался безо всяких преткновений. И там его ждал второй сюрприз.

– Матерь Божья! – воскликнул совершенно голый мужчина, жавшийся к стене склепа и прикрывавший срам сведёнными ладонями. – И вы здесь!..

Кузьма Петрович сощурил единственный глаз, который стал у него подслеповатым, и не без труда опознал обнажённого господина. Прошло чуть ли не двадцать лет со времени их последней встречи, и доктор Парнасов раздобрел и поседел. Но это был он: человек, спасший когда-то жизнь Ванятке. По крайней мере – сделавший ради этого всё, что находилось для него в пределах возможного.

А голый доктор торопливо заговорил:

– Я ваших требований не нарушал! И в Живогорск вернулся только потому, что меня вызвал сюда ваш внук! Иначе бы я...

Но Кузьма Петрович вскинул правую руку, ставшую у него теперь обычной длины: призвал эскулапа помолчать. А сам оглянулся.

Попа́давшие с деревьев волки уже понемногу приходили в себя: один за другим поднимались на лапы. А некоторые начинали уже скалить зубы, обратив морды к доктору и к не-мёртвому купцу-колдуну. Кузьма Петрович быстро повернулся к Парнасову и попробовал обратиться к нему мысленно – в тысячный раз пожалев, что не способен более говорить. Но доктор лишь хлопал испуганно глазами, взирая на него. С утратой колдовской силы Кузьма Алтынов, похоже, утратил и способность передавать мысленные послания.

Бывший купец первой гильдии наклонился, ладонью провёл по рыхлой земле возле стены склепа, выравнивая её, а потом указательным пальцем с длинным ногтем вывел слова: «Ступай на Губернскую улицу». Доктор прочёл, быстро закивал, но потом перевёл взгляд Кузьме Алтынову за спину: явно тоже видел, что волкулаки готовятся идти в наступление.

Но купец-колдун лишь небрежно качнул головой – дескать: не принимайте в расчёт. А потом быстро затёр написанное и начертал ещё одну фразу, прочитав которую Парнасов пообещал:

– Хорошо, я всё передам Ивану Митрофановичу!

Кузьма же Алтынов провёл ногой по новой надписи, уничтожая и её. После чего взмахом руки указал доктору на приоткрытые ворота погоста, видневшиеся в отдалении. И доктор, стыдливо сжавшись, потрусил к ним. Пару раз на бегу он оборачивался, но купец-колдун лишь поторапливал его жестами. А потом и вовсе перестал смотреть в его сторону. Предельная степень внимания требовалась ему в ином.

И, когда к нему подскочил первый из волкулаков, Кузьма Петрович поймал его обеими руками ровно в тот момент, когда зверочеловек на него прыгнул. Рассчитывал он, по-видимому, вцепиться купцу-колдуну в горло. Вот только – у бывшего купца первой гильдии и собственные зубы сохранились. И он их сомкнул на холке волкулака: крепко сжав челюсти, но – не вырывая у нападавшего шкуру и плоть. Кузьме Алтынову нужно было, чтобы полузверь-получеловек сохранил целостность.

А потом, отбросив в сторону укушенного, который с визгом пополз в кусты, купец-колдун таким же манером изловил следующего зверя. И затем – ещё одного. Колдовскую-то силу он, может, и утратил на время. Однако его сущность умертвия никуда деться не могла. И он сам это отлично знал. Узнали и нападавшие на него твари. Те, что оказались поумнее, дали драпу: бросились удирать в сторону Духова леса. Но – полдюжины волкулаков Кузьма Алтынов куснуть успел.

2

И вот теперь, в день осеннего равноденствия, Кузьма Петрович намеревался закончить всё то, что он себе наметил в день исчезновения Ванятки. Колдовской дар вернулся к бывшему купцу первой гильдии ещё на прошлой неделе, в ночь со среды на четверг. Так что он точно знал: его внук вернётся нынче в Живогорск вместе со своей невестой и рыжим котярой. А это означало: Кузьме Алтынову настал срок выходить на сцену. Ну, или – со сцены уходить. Это уж как посмотреть.

Купец-колдун, по своему обыкновению, шёл весьма резво. Но, когда он был уже в полусотне саженей от калитки алтыновского сада, выходившей на задворки Губернской улицы, Кузьме Петровичу пришлось свой ход умерить. Возле чужого забора он углядел мельтешение теней, уловил звуки тяжёлого дыхания, а потом до его слуха донёсся надрывный, безутешный вой. И бывший купец первой гильдии моментально уразумел, что всё это означает.

Кузьма Петрович знал о том способе, который кое-кто в городе избрал для борьбы с оборотничеством: развозить в водовозной бочке освящённую воду, чтобы как можно больше жителей могло её испить. На обычных людей она, понятное дело, никакого воздействия не оказывала. А на тех, кого обратили против их воли, повлияла как натуральная панацея: исцелила бедолаг от приступов ликантропии. Но вот с теми, кто добровольно стакнулся^[9] с Ангелом-псаломщиком, история вышла совершенно иная. Так что на улицах Живогорска возникали там и сям картины, подобные той, которую купец-колдун сейчас наблюдал.

Юноша лет восемнадцати – с человеческим лицом и туловищем – корчился возле забора, дёргая, будто в пляске святого Витта, всеми четырьмя конечностями: волчьими лапами. Местами шкура к ним будто приросла, а местами – сползала с них, как слезает кожа с рыбы-угря в руках умелой кухарки. В лишённую кожи плоть успели уже вонзиться какие-то мелкие щепки и еловые иглы; надо полагать, сей юнец метался по лесу в своём недоизменённом обличье. А потом некая сила приволокла его сюда – будто на аркане. Быть может, он где-то поблизости жил. Или просто не сумел никуда больше добрести.

А сейчас, корчась в конвульсиях, он ухитрился зацепиться краем шкуры, слезавшей с передней лапы, за торчавший из забора гвоздь. И вся волчья перчатка моментально с его конечности сползла, обнажив мышцы и сухожилия. Юный волкулак на сей раз не только взвыл: он ещё и обгадился от немыслимой боли и ужаса. В глазах его застыли, словно отслоившаяся амальгама, мутные слёзы. И купца-колдуна, находившегося от него всего в паре саженей, горемыка ухитрялся не замечать.

Последнее, впрочем, являлось для него благом. Этакое зрелище наверняка лишило бы юношу рассудка – ежели он до сих пор его не потерял. А помогать недорослю купец-колдун не стал бы, если бы и мог. Тому предстояло проходить через мучительные частичные преображения раз за разом, вперёд-назад: из волка в человека и обратно. Едва его лапы стали бы мужскими руками и ногами, туловище и голова обречены были сделаться звериными. А потом – всё пошло бы по новому кругу. Сколько времени подобные метаморфозы продлятся, как долго эти злосчастные создания будут – не люди и не волки, этого никто в Живогорске не знал. И Кузьма Петрович, бросив глядеть на жалкого полуоборотня, поспешил дальше.

Купцу-колдуну предстояло ещё пробраться на хозяйственный двор своего бывшего дома, попасть на конюшню, взнуздать там Басурмана и, проникнув в его мысли, отдать ему распоряжение. И только потом Кузьма Алтынов собирался, оставив дверь конюшни незапертой, двинуться дальше. К дому, где проживал когда-то покойный ныне Сергей Сергеевич Краснов.

Купец-колдун знал: туда же направится и его внук Ванятка. Однако доктор Парнасов получил категорическое указание: передать Ивану Алтынову, чтобы тот в красновскую хибару не входил, покуда не появится его дед. И бывший купец первой гильдии рассчитывал, что Парнасов сие послание передаст – не позабудет. Ведь сам Кузьма Петрович мог и не суметь мысленно снестись с Ваняткой: присутствие девицы Тихомировой создавало очень уж сильные помехи. Внучка Агриппины сама была – как вогнутое зеркало, способное свести на нет чужое колдовство.

3

Иван не стал возражать, когда Алексей предупредил его: алтыновскую тройку он поведёт такой дорогой, чтобы им не следовать через наиболее глухую часть Духова леса, въезжая в Живогорск. В итоге они сделали крюк – вёрст примерно в пять; но купеческий сын считал: его возница был прав. Лишние десять-пятнадцать минут никакой роли уже не сыграли бы. А из того, что они с Зиной услышали по пути домой, становилось ясно: хоть живогорские оборотни и понесли потери, однако далеко не повержены.

Правда, при таком выборе маршрута их путь не лежал мимо алтыновского дома на Губернской улице. А Иванушке очень хотелось послушать рассказ Павла Антоновича Парнасова: узнать, что происходило с эскулапом после того, как он в обличье волка скрылся в лесу. Однако на ещё один крюк и на беседу с доктором времени у них точно не оставалось. Так что Иван положил для себя: с Парнасовым он переговорит позже – вечером. Если, конечно, сам к тому времени не сменит человеческий облик на нечто иное.

И сейчас они катили по одной из боковых улочек Живогорска, на которой и находился дом доктора Краснова. Илья Свистунов и Николай Степанович Мальцев молчали уже с четверть часа: оба ехали хмурые. И даже Эрик не стал дремать в своей дорожной корзинке: сидел с напряжённой спиной, крутил башкой, нервно подёргивал кончиком хвоста.

Иван придвинулся так близко к Зине, что их колени соприкоснулись, и обхватил её одной рукой за плечи – наплевав на правила приличия. А девушка, не имея возможности взять его за руку, сунула пальцы в карман его сюртука – одолженного господином Полугарским и страшно тесного купеческому сыну. Но зато ладонь Зины он ощущал теперь у самого своего бока.

– Интересно, – прошептала поповская дочка, – этот Барышников знает, что поселился в доме моего деда?

Однако доехать до этого дома они не успели. Какого-нибудь десятка саженей им не хватило.

Иванушка даже не уловил, откуда выскочило то существо. И никакие рассказы не могли подготовить купеческого сына к подобному зрелищу. Пожалуй, если бы мифологический гном-кобольд вступил в брак с гиеной, то у них появилось бы именно такое потомство: перед тройкой возник рыжеволосый карлик с гигантской головой, мчавшийся куда-то на четвереньках – без всяких признаков одежды. Впрочем, не особенно-то она ему и требовалась: всё его туловище, от паха до плеч, покрывала густая спутанная шерсть. Была она тоже рыжая – как и хвост, который это чудище зажимало между (задними лапами) ногами. Жуткая образина неслась, будто ужаленная: на сумасшедшей скорости.

При виде мохнатого монстра алтыновские кони резко подались вбок, так что повозка накренилась – встала на два правых колеса. И купеческий сын, сидевший справа и обнимавший Зину – ни за что не державшийся, – вывалился в придорожную канаву. А полузверь-полугном тут же пропал из глаз: скрылся в каком-то проулке. Но делу это помочь уже не могло.

Коренник сорвался с рыси в галоп – Иванушка в жизни такого не видел! И пристяжные рванули вперёд, едва за ним поспевая.

– Зина, только не прыгай! – успел крикнуть купеческий сын.

Но какое там! Они соскочили с повозки друг за дружкой: сперва – рыжий кот, потом – девушка, которая, по счастью, так и оставалась в юбке-брюках, словно жительница американского Дикого Запада. Кот приземлился на лапы – само собой; но и невеста Ивана Алтынова сумела после приземления устоять на ногах – хоть и закачалась, взмахивая руками. И купеческий сын только успел заметить, как Свистунов и Мальцев с ужасом оглянулись на недавних попутчиков через задний бортик тройки. А потом понесшие кони с грохотом повлекли её прочь.

4

– Нам ещё повезло! – быстро проговорил Иван, когда, подскочив к Зине, удостоверился, что она в полном порядке; да и сам он ухитрился упасть удачно – не расшиб себе повторно спину. – Но зачем же...

Купеческий сын собирался спросить: «Зачем ты прыгнула?» Однако закончить фразу не успел.

Время уже изрядно перевалило за полдень, но Иван мог определить это лишь по часам: здесь, в Живогорске, день стоял не солнечный. А теперь ещё и воздух вдруг заметно повлажнел, как если бы надвигался ливень. И одновременно с этим из проулка, в котором исчезло существо с головой кобольда и хвостом гиены, послышался многоголосый рык. После чего оттуда показался не кто иной, как Аристарх Савельевич Лосев – санитар из уездных сумасшедших палат. И впереди себя он катил здоровенную тачку, на которой стояла бочка – меньше, конечно, чем водовозная, но больше размерами, чем обычная, сорокавёдерная. Походила она на немецкую бочку для пива. Однако не им её наполнили в действительности: наружу один за другим из неё принялись выпрыгивать разномастные волки. Мокрые, но не как после утопления, а как после купания. Во время которого они, без сомненья, нахлебались воды из Колодца Ангела.

Эрик зашипел, выгнув спину дугой, и вздыбившаяся шерсть сделала его раза в два больше на вид. Но всё равно – в сравнении с рычащим зверьём он выглядел таким маленьким! Иванушка сунул было руку в наплечную сумку, где лежал теперь не только полицейский «Смит и Вессон»: господин Полугарский отдал им свой второй дуэльный пистолет с запасом серебряных пуль. Но волкулаки уже ринулись к ним, а из старинного пистолета выстрелить без перезарядки можно было всего единожды. И купеческий сын понял: им остаётся лишь одно. Схватив под мышку Рыжего, он сжал другой рукой Зинину ладонь, крикнул: «Бежим!»

И они устремились к дому покойного доктора Краснова – якобы загрызенного собаками. Иван понятия не имел, что (кто) ждёт их там. Но, по крайней мере, у него имелся ключ от входной двери, полученный от господина Мальцева.

5

Константин Барышников, прозванный когда-то Ангелом, впервые за все последние дни ощущал себя довольным. Его ловушка сработала – и лучше, чем он рассчитывал! Он давно понял, что нотариус Мальцев предал его; однако и предатель может принести пользу. Барышников нарочно подсказал нотариусу, где его искать. И специально ушёл из дому, оставив на видном месте порванный княжий кушак, отданный ему мальчишкой-посыльным. Ну а Мальцев на его крючок попался! Ангел-псаломщик в тот же день обнаружил следы воска на запасном ключе от входной двери, оставленном на гвозде в прихожей. Нотариус явно снял с ключа оттиск – чтобы сделать дубликат. Для кого? Да ясно же: для молодого Алтынова.

А сегодня, в день осеннего равноденствия, Барышников с самого утра прятался в мансарде дома и поминутно выглядывал наружу из её окошка. Ждал гостей. Чуял: те, кто интересовал его, вернулись в Живогорск. И они объявились – в отличном виде! Один из недоумков, хлебнувших святой воды, тоже сумел принести Ангелу-псаломщику пользу: выскочил откуда-то прямо перед алтыновской тройкой. Так что, когда настало время вступить в игру Лосеву и его «отряду верных», перед крыльцом дома оказались только эти двое: Иван Алтынов и его невеста.

– А ведь я не хотел их убивать! – Барышников сам подивился тому, как искренне прозвучал его сокрушённый вздох. – Мне всего-то и нужно было, чтобы они приняли мою сторону! Впрочем, быть может, всё и к лучшему. За всё, что первый Алтынов мне сделал, заплатит последний из его рода. Разве же это не высшая справедливость?

Он услышал, как поворачивается ключ в замке входной двери: слухом всегда обладал превосходным. И быстро позвал:

– Демидка, иди-ка сюда!

В мансарду немедля вбежал молодой волк-альбинос: один из немногих «верных», кто упасся от половинного очеловечивания – не пил освящённой воды. И Константин Барышников подумал: сегодня он поквитается ещё и с тем священником, который устроил его служителям всё это. А потому решил: начнёт он именно с поповской дочки.

Полторы недели назад, когда постояльцы в полном составе покинули алтыновский доходный дом, Ангел-псаломщик там побывал. И позаимствовал несколько вещиц, оставшихся в номере, который занимали перед тем Зинаида Тихомирова и её бабка-ведьма. Так что теперь ему оставалось только вытащить из кармана свёрнутую сумочку-мешочек, принадлежавшую невесте Ивана Алтынова. И сунуть сей предмет под нос волкулаку Демидке – бывшему гостиничному посыльному.

– Она в доме, – выговорил Барышников медленно и чётко. – Найди её и разорви ей горло. И пусть Иван Алтынов это видит. А потом, если сможешь, убей его самого.

Конечно, купеческий сын мог явиться сюда и не с пустыми руками – запастись оружием. Но, во-первых, Свистунов, как пить дать, рассказал ему, кто такой этот волк-альбинос; и без колебаний выстрелить в подростка Алтынов не сможет. А во-вторых, даже если он и выстрелит, сомкнуть зубы на горле Зинаиды Тихомировой юный белый волк наверняка успеет. Ну а Ивана Алтынова можно будет порешить и чуть позже.

«Пожалуй что, – мимоходом подумал Константин Барышников, – я и собственными руками это сделаю. А ежели не руками, тогда – зубами».

Глава 33

На круги своя

10 (22) сентября 1872 года. Воскресенье День осеннего равноденствия

1

Ивану показалось: с прошлого его визита в этот дом запах крови сделался тут ещё сильнее. Купеческий сын едва не задохнулся, когда они ввалились в полутёмные сенцы. Но, тут же обернувшись, он заложил на входной двери засов. И вовремя: когти первого из волкулаков слышимо застучали по ступеням крыльца, а пару секунд спустя зубастая бестия всем телом ударила в дверь. Но последняя явно была крепче, чем бока оборотня: в створе и не колыхнулась.

– Так его здесь убили? – Зина крепче стиснула пальцы Ивана и глазами указала на засохшие бурые пятна на полу, заметные даже в полумраке прихожей; никто и не подумал их отскрести.

А Рыжий утробно загудел, весь напрягся и, когда Иванушка спустил его на пол, остался возле ног хозяина; и заметно было: котофей принюхивается. Причём казалось – не к одному лишь застарелому запаху крови.

– Твой дед погиб здесь, да. – Иванушке обдало морозом кисть правой руки, однако выхватить из сумки пистолет господина Полугарского он сумел.

И будто услышал у себя в голове голос собственного деда – Кузьмы Алтынова: «Берегись! Он здесь!»

Но в этом купеческий сын и так не сомневался. Какое-то шебаршение слышалось у них над головами: неопределённое, но вполне явственное. А теперь оно словно бы стало снижаться – и приближаться. И Эрик, наверняка тоже это уловивший, больше не гудел: поймав Иванушкин взгляд, он беззвучно мяукнул, широко разевая маленькую розовую пасть.

– Он говорит нам: «Прячьтесь!» – без тени улыбки прошептала Зина.

Не выпуская ладони Иванушки, она наклонилась и свободной рукой подхватила Рыжего под брюхо – подняла с пола. Но котофей продолжил принюхиваться и крутить башкой и тогда, когда девушка прижала его к себе. А купеческому сыну почудилось: он сам теперь слышит не просто возню, а цокот когтей по ступеням какой-то лесенки, находящейся в доме.

Они с Зиной заозирались, ища для себя хоть какое-то укрытие. А входную дверь начали таранить уже два или три зверя одновременно. И раздался глумливый голос Лосева:

– Ну, что же вы, ребятушки? Отопритеся, отомкнитеся!

Иван хотел сказать в ответ что-нибудь язвительное, но Зина помотала головой, быстро проартикулировала: «Молчи!» А потом указала взглядом на низкую дверку в дальнем от них конце прихожей. И, когда они к ней метнулись, к цокоту когтей на лестнице присоединился звук шагов спускавшегося мужчины.

«Этот Ангел даже не опасается нас! Считает: мы в его власти!» – мелькнуло у купеческого сына в голове. И он уже решил: дверь, замеченная ими, окажется запертой. Но нет: она бесшумно распахнулась, как только Иванушка, выпустив ладонь Зины, потянул за ручку. И они все трое: два человека и кот – оказались в маленьком тёмном чуланчике, где висела на крюках поношенная одёжа да стояла на маленькой полочке масляная лампа, возле которой лежал коробок спичек.

Купеческий сын мгновенно затворил дверь, на которой даже простенькой щеколды не оказалось. Так что оставалось лишь держать изо всех сил её внутреннюю ручку. А Рыжий тем временем вывернулся из объятий Зины и мягко спрыгнул на пол: припал мордой к длинной вертикальной щели, что имелась между составлявшими дверь досками. И люди тотчас последовали его примеру.

2

Дочь протоиерея Тихомирова видела прежде белых волков только на картинках. И они всегда представлялись ей очень красивыми. Но зверь, который вошёл, крадучись, в прихожую откуда-то из глубины дома, показался ей ужасающим, как бледный конь известного всадника Апокалипсиса. Эта нечисть громко сопела, втягивая ноздрями воздух. И девушка уловила: прижавшийся к её ноге Эрик, тоже видевший волкулака, задрожал всем телом.

«Не бойся, Рыжий! – хотела сказать ему Зина. – Волк бледный ищет меня!» Она понятия не имела, откуда в ней возникла уверенность в этом. Но девушка ощутила, что и сама начинает дрожать. Она подумала было про заклятие «дурного глаза», однако решила: оно не сработает. И сил на него у Зины не оставалось, и волкулак явно искал их при помощи нюха, а не зрения.

Ванечка между тем вскинул пистолет с единственным серебряным зарядом. И явно вознамерился распахнуть дверку чулана – выстрелить в бестию. Но вдруг словно бы заколебался. И девушка, бросив на него мимолётный взгляд, увидела: её жених насупился, закусил губу. А когда Зина снова прижалась к щели в двери, то поняла: бледный волк что-то уловил в воздухе. Поскольку устремился прямиком к чуланчику, в котором они прятались.

– Мальчишка! – послышался едва слышный шёпот Ванечки. – Ангел послал за нами его, чтобы я не смог стрелять!.. – Однако пистолета от двери Зинин жених не отвёл.

Дочка священника не уразумела, про какого мальчишку он говорил. А на расспросы у неё и секунды не нашлось бы: бледному волку оставалось до их двери аршина полтора, не больше. Но – внезапно оборотень выказал сомнение: замедлил побежку, снова принялся нюхать воздух. И на сей раз повернул морду в ту сторону, где расползались по полу безобразные бурые пятна. А потом и вовсе сделал к ним несколько шажков – отступил от двери чулана.

«Запах крови моего деда!.. – осенило поповскую дочку. – Он схож с моим запахом, и тварь сбилась!..»

Но тут же с той стороны, откуда появился белый волкулак, донёсся мужской голос:

– Куда тебя несёт, олух! Ищи её!

Голос был мелодичный, приятный и звучал на удивление молодо. А затем в полутёмную прихожую шагнул высокий светловолосый господин, облачённый в щегольскую пиджачную пару. И на ногах у него красовались не ботфорты, а лакированные туфли. Ангел-псаломщик, удивительно точно изображённый когда-то Митенькой Добротиным, будто на светский раут собрался.

Бледный волк при его словах крутанулся на месте, снова стал принюхиваться, а потом, припав носом к са́мому полу, двинулся к двери чулана.

Зина схватила в охапку Рыжего, прижала к себе. А Ванечка распахнул дверь и, низко опустив дуло пистолета, спустил курок.

Бледный волкулак взвизгнул и отлетел в сторону, как если бы получил крепкий пинок. По пути он ронял кровавые ошметки: его правая передняя лапа была перебита примерно на уровне сгиба. Иван Алтынов не промазал. И моментально, сунув разряженный пистолет за пояс брюк сзади, Зинин жених рванул из сумки «Смит и Вессон». Но – всё-таки опоздал. Куда бы ни собирался Ангел-псаломщик в своем франтовском платье, теперь оно в один миг осело на пол. И пуля, выпущенная из полицейского револьвера, угодила в стену позади него. Ибо пресловутый Ангел существенно уменьшился в росте: к двери чулана скачками понёсся голубоглазый волчара светлой масти.

Ванечка пальнул в него повторно, и на сей раз попал: пуля пробила зверю широченную грудь. Вот только – ни малейшего вреда не причинила. Волкулак Барышников даже не запнулся на бегу – будто ничего и не заметил.

Эрик, хоть и продолжал дрожать, издал свой боевой клич: «Ва-а-о-у-у-в-в!» И стал вырываться из рук Зины, раздирая когтями её блузку. А волчара прыгнул на Ивана, который стоял в проёме низкой двери, едва не задевая русой макушкой притолоку. И всё, что успел Зинин жених, – это вслепую схватить с полки масляную лампу и метнуть её в зверя.

А в следующее мгновение входная дверь дома сорвалась с петель – плашмя упала внутрь.

3

Кузьма Алтынов услышал два подряд выстрела и кошачий вопль, когда находился уже рядом с изгородью красновского дома. И немедленно уразумел: доктор Парнасов, болван и пентюх, провалил данное ему задание. Ванятка был уже внутри. Вместе со своей невестой и котом.

А вот снаружи...

Странное дело: те, кто заполонил сейчас крыльцо, не уловили приближения ни Кузьмы Петровича, ни тех, кто сопровождал его, держась немного позади. Чтобы вызвать этих последних из Духова леса, купцу-колдуну пришлось потратить драгоценные полчаса. А теперь неясно было: окупится ли такая трата?

Оборотни, теснившиеся перед входной дверью, явно были целиком поглощены тем, чтобы проникнуть в дом. Но – руководивший ими человек сумел-таки что-то просечь. Он успел повернуться в сторону купца-колдуна – ровно в тот момент, когда тот нанёс разящий удар: снёс ему полголовы своей особенной правой рукой. И обычный человек тут же свалился бы замертво. Однако Кузьма Петрович допустил просчёт: не уловил истинной сути своего противника. Так что – удивился бы (если бы сохранил способность удивляться), когда с предводителем волкулаков произошло чуть ли не молниеносное преображение.

Но купец-колдун и на миг не оказался ошеломлён. Только пожалел мимолётно, что в ногу ему вцепился зубами не этот новоявленный зверь, а один из его приспешников. Который тут же покатился по земле, корчась в агонии. Да и то сказать: даже и волкулаку не следует кусать умертвие, чья кровь неизбежно его убьёт и после смерти оставит в зверином обличье. А вот новый, чья голова в одночасье зажила, не последовал примеру своего клеврета. Лишь яростно оскалился на купца-колдуна, преграждая ему дорогу в дом.

И Кузьма Алтынов сделал одну за другой две вещи.

Во-первых, он подозвал к себе тех шестерых волкулаков, которых ему довелось попробовать на зуб полторы недели назад – на Духовском погосте. Подозвал он их, конечно, без слов; и так же, безмолвно, отдал им приказание: сообщил, что они должны делать.

А во-вторых, когда его волки-умертвия сдёрнули с крыльца нового оборотня, Кузьма Алтынов снова взмахнул правой рукой – выбивая дверь красновского дома. И переступил порог, не став и глядеть, как созданные им не-мёртвые хищники расправляются со своими оппонентами. Слышал только вой и визг позади себя – какой издавали приспешники поганца Барышникова, которому когда-то вздумал сохранить жизнь прапрадед Кузьмы Петровича.

Впрочем, и об Алексее Алтынове, и о своём отряде не-мёртвых волкулаков купец-колдун позабыл, едва войдя в дом. Взгляд единственного глаза Кузьмы Петровича сейчас же уловил всё.

В углу скулил, зализывая лапу, жалкий недоумок: волчонок-переросток; его и в расчёт можно было не принимать.

Эрик Рыжий завывал и пытался вырваться из рук девицы Тихомировой. Но та, стоя в паре шагов от распахнутой двери маленькой кладовки, держала котофея крепко, хоть и одной рукой. Другой же рукой Агриппинина внучка безуспешно пыталась зажечь спичку, чиркая ею о коробок, зажатый в зубах.

А Иван Алтынов, единственный внук и наследник купца-колдуна, лежал спиной на полу и обеими руками пытался отстранить от себя морду волкулака Барышникова. Из пасти оборотня на лицо Ванятки стекала слюна – волкулаки все отличались слюнявостью. А по светлой шкуре бестии расползались желтоватые потёки масла, судя по всему – рапсового, каким заправляют лампы.

Купец-колдун не знал, заметил ли внук его появление. Да это и не играло роли. Выбросив вперёд правую руку, Кузьма Петрович попробовал ухватить волкулака Барышникова за шкирку – оторвать его от Ванятки. Но не тут-то было. Пропитавшаяся маслом звериная шерсть выскальзывала из пальцев – не позволяла за неё уцепиться. А зубы отродья были уже в четверти вершка от яремной вены Ивана.

И Кузьма Петрович принял решение. Он даже не прыгнул – упал волкулаку Барышникову на спину. И сомкнул зубы на правом ухе бестии: прокусил его насквозь.

Зверочеловек издал гортанный вой, перекрывший звуки, какие издавали на крыльце его сателлиты. И – скатился с Ванятки, норовя спиной придавить купца-колдуна к полу. А потом так неистово дёрнул головой, что волчье ухо порвалось, и кусок его остался у Кузьмы Петровича в зубах. Тогда как сам волкулак принялся вертеться, будто уж на сковороде, дабы высвободиться из хватки бывшего купца первой гильдии.

Ванятка же вскочил с полу, выхватил у Зины спичечную коробку и в один приём зажёг спичку.

– Дедуля, выпусти его! – заорал он. – Он весь в масле – загорится, как факел!

И купец-колдун, быть может, сделал бы, как хотел его внук. Но перед мысленным взором Кузьмы Алтынова промелькнуло видение: волкулак с пылающей шерстью выскакивает из дому во двор и прыгает в бочку, которая там стоит. А потом...

Однако никакого «потом» купец-колдун дожидаться не стал. Без раздумий он вскочил на ноги, вздёргивая и волкулака – ставя его на задние лапы. После чего, удерживая каналью одной правой рукой, левой он вырвал у своего внука горящую спичку. И вложил все силы в два послания. «Гнедой, сюда!» – первой мыслью позвал он. А вторую мысль забросил в голову Ванятке: «Бегите!»

Сам же стал отступать: спиной вперёд, волоча волкулака за собой. Согбенная спина позволила Кузьме Алтынову легко войти в низкую дверь чуланчика, заполненного всяким хламом. И, как только они со зверем очутились внутри, купец-колдун бросил догоравшую уже спичку на промасленную голову отродья. А затем дверь чулана захлопнул: запирая и себя, и волкулака в заплясавшем пламени.

Барышников снова рванулся, и дикая боль явно удесятерила его силы. Так что купец-колдун не удержал его одной рукой. И волкулак, по всем вероятиям, всё же выскочил бы наружу – нырнул в спасительную для него воду из Колодца Ангела. Однако у Кузьмы Петровича оставался ещё козырь в рукаве. А если уж говорить точно: в кармане пиджака. Оттуда купец-колдун выхватил горсть праха и швырнул её – всё, что осталось от Елены Гордеевой, – прямо в глаза оборотню, который уже встал на четыре лапы и собирался ломануться в дверь.

На миг бывшему купцу первой гильдии показалось, что в воздухе сотворился женский силуэт: абрис не слишком молодой и довольно грузной дамы, облачённой в распашное платье старинного кроя. Но было это взаправду или пригрезилось ему – Кузьма Алтынов и сам не понял. Да это было и не важно. Главное – что-то этакое уловил и волкулак Барышников. Ибо он вдруг прижался к полу: распластался на нём, раскинув лапы, как если бы сверху что-то придавило его. И не пробовал более выскочить за дверь.

4

Иван Алтынов знал: он кинулся бы открывать ту кладовку – спасать деда, если бы тот был живым. Но – Кузьма Петрович умер ещё пятнадцать лет назад. И теперь, вероятно, даже Зина уловила его безмолвный приказ: потянула Иванушку к выходу, едва пламя стало просвечивать сквозь щели в двери чулана. Следовало бежать. Иначе дедова жертва пропала бы втуне. Его запоздалое самоотречение оказалось бы бесполезным.

Но всё же у Иванушки ком стоял в горле, когда они выскочили на крыльцо. И он не попытался остановить белого волка-подростка, который протиснулся мимо них в дверь и, припадая на раненую лапу, устремился в заросший сад доктора Краснова. А пожар тем временем разгорался за их спинами так быстро, как будто маслом облили весь дом целиком; уже и полы в прихожей начинали дымиться, когда купеческий сын бросил взгляд через плечо, переступая порог.

А потом они увидели то, что происходило на крыльце и во дворе. И это зрелище едва не заставило Иванушку позабыть про участь деда.

На земле, на досках крыльца, на дорожке, что вела к калитке – всюду разбросаны были окровавленные куски волчьей плоти и шкур. И какие-то анафемские твари, лишь отчасти схожие видом с волками, продолжали там совершать своё пиршество. Эти – другие – волкулаки, казалось, выбрались из преисподней: особой, предназначенной сугубо для оборотней. И теперь устроили своим обычным собратьям ад на земле.

Иван ощущал: его начинает мутить. Зина, так и прижимавшая к себе котофея, свободной рукой несколько раз провела по лбу, смахивая выступивший пот. А Эрик Рыжий – тот ничего: инфернальных монстров, похоже, ни капельки не испугался. Только озирался с любопытством по сторонам, будто считал: на них троих волкулаки-каннибалы покушаться не станут. Да и вправду: те пока что жрали своих соплеменников, отдавая заметное предпочтение их головам.

Но – пожар в доме доктора Краснова разгорался. А все соседние дома будто вымерли: никто не выглядывал из окон, не выскакивал на улицу, не ужасался при виде дыма. И ясно было: ежели не вызвать сюда немедленно пожарную команду, половина Живогорска может уже к ночи выгореть. Вот только – пирующие существа перегородили Ивану и Зине выход со двора; чтобы выбраться из владений покойного доктора, нужно было пройти сквозь этих живоглотов – будто сквозь строй.

И тут вдруг с улицы донеслось знакомое конское ржание.

– Басурман! – изумлённо воскликнул Иванушка.

А гнедой жеребец, будто ждал лишь его зова, мгновенно перемахнул через невысокую изгородь: при седле и уздечке. Встал перед хозяином, как лист перед травой. И они с Зиной прежним манером взобрались ахалтекинцу на спину: Иван – спереди, его невеста – сзади. А Рыжего купеческий сын пристроил в свою наплечную сумку; котофей не возражал.

Басурман их веса будто и не ощутил: перескочил через ограду с прежней лёгкостью и минуту спустя уже мчал их к той части города, где виднелась пожарная каланча.

Лишь на пути домой – когда они, известив пожарных о происшествии, ехали на Губернскую улицу, – они снова натолкнулись на волкулаков. Иван думал потом: пара зверей серой масти будто поджидали добычу у завалинки одного из деревянных домиков. И – дождались. Причём – не только двоих людей и кота.

Иванушка даже не понял, откуда вывернул доктор Парнасов, правивший алтыновским одноконным экипажем. Зато сам Павел Антонович сразу же его узрел. И закричал ещё издалека:

– Иван Митрофанович, только не ходите в дом Краснова в одиночку! Ваш дед велел вам передать, чтобы вы всенепременно дождались его! Я должен был вас предупредить ещё раньше!..

– Рано взнуздал, да поздно выехал... – пробормотал купеческий сын, вспомнив поговорку, которую любила повторять его нянька Мавра Игнатьевна.

Вот тут-то два волкулака, что прятались возле завалинки, и кинулись наперерез алтыновской бричке. Почему-то выбрали именно её своей мишенью, хотя она продолжала катить вперёд, а Басурман, которого придержал Иванушка, застыл на месте.

5

Купеческий сын вспомнил, что так и не перезарядил пистолет господина Полугарского, лишь когда Зина закричала:

– Стреляй в них, Ванечка!

И всё же Иван потянулся, чтобы вытащить разряженное оружие из-за пояса брюк. Басурман загарцевал под ним, а кот, высунувший башку из сумки, напряжённо, с хрипотцой, мяукнул.

Но купеческий сын так и замер с заведённой за спину рукой. Ибо два волка не добежали до впряжённой в бричку лошади, которая зашлась паническим ржанием. На полпути они словно получили подножку – оба одновременно, и кубарем покатились по булыжной уличной брусчатке. Причём, когда они в первый раз перекувырнулись через головы, на обоих имелись шкуры. А при последующих кувырках – Иванушка едва мог поверить собственным глазам! – это были уже двое парней: лет двадцати, загорелые, совершенно голые. Едва прекратив свои кульбиты, они вскочили с мостовой и пустились наутёк: сперва – пытаясь бежать на четвереньках, и лишь потом догадавшись использовать одни только ноги.

– Тпру-у-у! – закричал Парнасов, натягивая вожжи и пытаясь удержать лошадь, прянувшую в сторону от обнажённых перерожденцев.

А вот Эрик Рыжий на голых парней и внимания не обратил: задрав остроухую башку, котофей глядел куда-то вверх. И купеческий сын, проследив направление его взгляда, издал радостный возглас. По сероватому небу двигался ярко-красный шар, но – отнюдь не солнечный.

– Монгольфьер!.. – громко произнесла за спиной у Иванушки Зина – явно и сама смотревшая в ту же сторону.

– Шарльер, – поправил её Иван Алтынов. – Так называл этот аппарат инженер Свиридов.

И купеческому сыну показалось: его московский знакомец их услышал. Потому как высунулся из гондолы, под днищем которой было закреплено огромное, круглой формы, вогнутое зеркало, и приветственно махнул им рукой. Иванушка сделал ответный взмах – да так и уставился на свою правую кисть. Никакого красного пятна на тыльной её стороне более не просматривалось.

– Зинуша, – не оборачиваясь, проговорил он, – посмотри-ка на большой палец своей левой руки! Что там?

И девушка без паузы отозвалась:

– Там – ничего. Краснота пропала! Я это заметила, ещё когда мы садились на Басурмана.

6

К вечеру всё-таки распогодилось. И, когда все они собрались в гостиной алтыновского дома, полукруглые окна багрянцем подсвечивало закатное солнце, пробившееся сквозь тучи.

Вместе с Иваном и Зиной, переодевшимися и умывшимися, здесь были сейчас и Татьяна Дмитриевна Алтынова, и отец Александр с Аглаей Сергеевной (которая, правда, всё время хмурилась и отводила глаза). Газетчик Свистунов что-то строчил в своём блокноте, пока Николай Степанович Мальцев рассказывал, как нынче Алексей сумел остановить понесшую тройку лишь за городской чертой. И как они, вернувшись к дому Краснова, обнаружили там одних пожарных, пытавшихся совладать с огнём. Доктор Парнасов, сидевший в дальнем углу гостиной, имел вид смущённый и расстроенный. А вот инженер Свиридов, недавно закончивший облёт города, выглядел гордым и довольным, как Персей, одолевший при помощи зеркального щита горгону Медузу. Зинина баушка Агриппина Федотова то и дело бросала гневные взгляды на свою дочь Аглаю, однако вслух ей ничего не высказывала. А в углу, на своём любимом стуле, намывал гостей Эрик Рыжий – недавно закончивший угощаться всякими вкусностями во владениях обожавшей его кухарки Степаниды.

Иван пригласил бы и Валерьяна поучаствовать в их собрании – родственник как-никак. Но тут уж доктор Парнасов проявил неколебимую твёрдость: его пациенту, чья психика едва начала восстанавливаться, были категорически противопоказаны любые треволнения.

– Завтра с утра, – заговорил инженер, едва только Мальцев закончил свой рассказ, – я ещё разок пролечу над городом и его окрестностями. Вдруг из вашей здешней фауны кто-то попрятался, пока я летел в первый раз? Да и потом, из-за пожара несколько кварталов сегодня заволокло дымом. Так что видимость была понижена. И чьё-то отражение могло оказаться неясным.

Казалось, материалиста-инженера нисколько не смущает тот факт, что уездный город Живогорск наводнили волки, которые, отражаясь в вогнутом зеркале, обращались в людей. А Иванушка лишь поморщился при упоминании пожара. Дом Сергея Сергеевича Краснова сгорел до головешек, и пожарные пока ещё не пробовали растащить баграми то, что от него осталось. Но купеческий сын заранее содрогался, представляя, что на пожарище они отыщут не только обуглившиеся деревяшки и черепки битой посуды. Он и Зина сидели рядышком на мягком канапе, держась за руки; и невеста Ивана, будто уловив его настроение, крепче сжала ему пальцы.

– А не удалось ли вам увидеть, – обратился между тем к Свиридову протоиерей Тихомиров, – что происходило с полукровками, когда они проявлялись в вашем зеркале?

Зинин отец явно места себе не находил из-за того, что освящённая им вода превратила добровольных оборотней в жутких чудищ.

– Вы имеете в виду тех, кто частично был как волк, а частично – как человек? Мне один такой попался на глаза: неподалёку отсюда, на задворках Губернской улицы. И он очеловечился так же быстро, как и остальное ваше зверьё.

При этих словах инженера отец Александр с заметным облегчением перевёл дух. Агриппина же Ивановна проговорила:

– А мне вот жаль, что они не остались навсегда половинчатыми чудищами! Ничего иного они и не заслужили – после того как снюхались с этим Ангелом.

– Кстати, о пресловутом Ангеле – Константине Барышникове! – вскинулся Илья Свистунов, услышав слова Агриппины. – Вы ведь так и не рассказали, Иван Митрофанович, что с ним приключилось – там, в доме Краснова!

И тут из-за дверей гостиной, которые оставались распахнутыми, донёсся густой бас:

– А ещё господин Алтынов не рассказал, что на самом деле приключилось с его отцом, Митрофаном Кузьмичом Алтыновым, который якобы выехал для лечения за границу!

Иванушка вздрогнул, мгновенно поняв, кого сейчас увидит. И точно: в гостиную шагнул, звеня шпорами на форменных сапогах, исправник Огурцов. А из-за спины у него выглядывали двое городовых – держа руки на эфесах шашек.

«Надо же, он прозрел!.. – подумал Иван с весёлым недоумением, нисколечко сейчас не уместным. – И переодеться в новенькую форму успел!»

О визитёрах никто не доложил и не попытался их остановить. Некому оказалось это сделать. Бывший дворецкий перекинулся в волка и был убит змеиным замком. А лакей Мефодий, как сообщили сегодня Ивану, скрылся в неизвестном направлении. Много лет верой и правдой служивший Алтыновым, старик согласился содействовать Барышникову – по всей видимости, в обмен на обещание омоложения. Парамоша рассказал: Мефодий донимал мальчишку требованиями, чтобы тот шпионил за Иваном Алтыновым и доносил Ангелу-псаломщику обо всём, что станет делать купеческий сын. Сам-то престарелый лакей с такой задачей справиться явно не сумел. И Парамоша по неведению побежал искать управу на него не к кому-нибудь, а именно к Огурцову!

А сейчас при виде исправника с места вскочила, всех опередив, Татьяна Дмитриевна. И воскликнула гневно:

– Да как вы посмели, милостивый государь, сюда прийти! Вы!.. Ведь полгорода видело, как вы носились по улицам в шкуре и с хвостом! А теперь вы заявляетесь в наш дом и смеете возводить несусветную напраслину на моего сына, который спас весь Живогорский уезд!

Но Денис Иванович Огурцов и бровью не повёл.

– У вас, госпожа Алтынова, должно быть, помутнение рассудка, – надменно, через губу, выговорил он. – А может, вы вступили с вашим сыном в прямой сговор – с целью убить супруга вашего, Митрофана Кузьмича, и завладеть его наследством. Так что – у меня имеются основания взять под стражу вас обоих.

Нотариус Мальцев тоже резко встал со стула – явно хотел что-то возразить недавнему волкулаку. Но тот уже обернулся к своим подчинённым, наверняка собираясь отдать им беззаконный приказ. Однако они вдруг, словно по команде, подались в разные стороны. И вперёд, мимо расступившихся городовых, шагнул немолодой мужчина в фасонистом тёмно-синем сюртуке тонкого заграничного сукна.

– И за что, господин бывший исправник, вы намереваетесь арестовать мою жену и моего сына? – вопросил новый гость.

Только – никакой это был не гость! В свой собственный дом вернулся купец первой гильдии и самый состоятельный гражданин Живогорска – Митрофан Кузьмич Алтынов. Он основательно укоротил бороду и подкрутил усы. А седоватые его волосы не были подстрижены, как раньше, «под горшок»: на голове у него красовалась модная стрижка, наверняка сделанная каким-то европейским куафером. Так что теперь купец-миллионщик смотрелся помолодевшим лет на десять. Но всё же – это, вне всяких сомнений, был он. Даже Денис Иванович Огурцов не мог бы это отрицать.

– Да где же вы были, господин Алтынов? – запинаясь, выговорил исправник.

– Ездил на лечение в Италию, – отчеканил Митрофан Кузьмич. – Да и вам советую куда-нибудь съездить – поправить здоровье. Обещаю: вы получите для этого выходное пособие, когда оставите место главы уездной полиции.

А Иванушка, пока отец его говорил, безотрывно на него глядел. Искал в батюшкиных чертах признаки: он ли это в полной мере? Или всё-таки...

Но тут с места сорвался Эрик Рыжий – помчал вприпрыжку к Митрофану Кузьмичу. Наверняка собирался первым поприветствовать вернувшегося старого хозяина: добавить рыжей и белой шерсти к синему сукну его сюртука. Однако Татьяна Дмитриевна поспела вперёд котофея: оттолкнула с дороги исправника – бросилась мужу на шею. И под лучами позднего солнца вспыхнули в мочках её ушей изумрудные серёжки – ярко, словно двойная зелёно-голубая звезда Альмах из созвездия Андромеды.