Лизавета Мягчило

Проклятие рода Прутяну

© Лизавета Мягчило, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1. Мы – единственное, что осталось

Зимой дороги у гор Бучеджи были коварны и капризны – нередко Тсера видела печальные картины, мелькающие в телевизоре: прикрытые темными брезентами тела, диктор выводил на первый план окоченевшего от холода журналиста с красным носом и стоящие на заднем плане машины скорой. Удручающая картина. После нее праздничные рекламы казались нелепыми и слишком яркими, но людям свойственно быстро забывать плохое, если оно не касается их напрямую.

Будто издеваясь над ней, внутренний голос монотонно бубнил то об одной аварии, то о другой. Пальцы, вцепившиеся в руль, стали влажными. Мрачный настрой младшего брата не позволял расслабиться. Дечебал сидел на переднем пассажирском сиденье, глухо клацая по планшету и недовольно ежась. Стоило Тсере немного расслабиться, как он поднимал темно-карие глаза на дорогу и страдальчески вздыхал, морщась с таким отвращением, что сводило скулы. На третьем часу пути она сдалась, на мгновение скосила на него взгляд, поджала губы.

– Что-то не так?

– Я еду в богом забытое место только потому, что ты не умеешь переживать горе. Все нормально, Тсера, совсем ничего, что свой выпускной год я хотел бы провести в комфортной обстановке в кругу знакомых людей. Пригласить Ани на последний вечер, в конце концов.

Он заводил эту песню каждый день, ничем новым это не обернулось бы... Но она, не оставляя попыток растолковать истинное положение дел, каждый раз ввязывалась в этот разговор. И, сокрушенная, махала рукой, пытаясь спастись бегством от внимательного взгляда ворчливого подростка.

Их родители погибли в собственном доме год назад, пока дети отдыхали, хохотали и танцевали в гостях у общего друга. Тсера много думала об этом – если бы они остались дома, может, она смогла бы услышать крадущегося по ночным коридорам грабителя? Быть может, это ее вина? И каждый раз Тсера старалась грубо себя одернуть: они погибли бы все вместе. Кто не спит в четвертом часу утра?

Но каждую ночь ей продолжали сниться кошмары: липкий пол под босыми ступнями и тонкая кисть мамы, свисающая с кровати. Тсера заметила ее первым делом, когда заглянула в приоткрытую дверь. Просыпаясь, пытаясь схватить хоть немного стылого воздуха губами, она неизменно видела темный силуэт в дверном проеме: кошмар не желал разжимать своих цепких пальцев, он преследовал ее наяву.

Верно, каждый горюет по-своему, каждый должен это пережить, но порой Тсера не могла переступить порог собственного дома – она цеплялась за дверной косяк и беспомощно опускалась на колени. Трижды престарелая, дошедшая до маразма соседка вызывала службу опеки, пытаясь убедить сотрудников, что сумасшедшая молодая девчонка не может стать опекуном собственного брата.

«Вы только посмотрите, она разрушит мальчонке психику, его нужно спасать!»

Тогда она глушила нервный смех, закусывала внутреннюю сторону щеки так, что рот наполнялся солью. А тем временем единственный, способный довести до сумасшествия, невинно хлопал глазами, протягивая вызванным сотрудникам по кусочку яблочно-медового штруделя.

«Тсера – единственный свет в моей жизни, вы даже не представляете, насколько она заботлива».

А когда представители опеки уходили, отряхивая с длинных, по-мышиному серых юбок крошки, он осуждающе сжимал челюсти, впивался в предплечья сестры сильными длинными пальцами, отчаянно встряхивал.

«Очнись, Тсера, возьми себя в руки, мы – единственное, что осталось друг у друга».

И она старалась. Правда старалась. Делала сармале по воскресеньям, а по средам, когда приходили его друзья, – коричные рогалики. Она готовила, стирала и убирала, поставила на паузу свою жизнь. Просто пытаясь прийти в себя, убедить, что все не кончено. Она все еще жива.

Не получив от сестры никакого ответа, Дечебал громогласно фыркнул, зло дернул на себя дверцу бардачка и швырнул в него планшет.

– Тебе Эйш уже двенадцатый раз звонит, должно быть, что-то важное.

– Я за рулем. – Коротко и ясно. Она и сама прекрасно чувствовала вибрацию у собственного бедра, но чертова метель не давала отвлечься ни на мгновение. Казалось, порывами ветра сметет сами горы, сойдут лавины. Не самый лучший день для переезда, но она боялась передумать.

– Без проблем. Тогда я сам. – Она не успела убрать руку с руля, когда вредный говнюк дернулся в ее сторону, натягивая ремень безопасности. Палец быстро нажал на разблокировку, и салон наполнился возмущенным голосом ее литературного агента:

– Святые мученики... Копош, ты в своем уме? Как ты могла сбежать после такой чудесной новости?! Еще один дополнительный тираж, Тсера, еще один! Если ты продолжишь в том же духе, Общество румынских писателей и издательство знаешь куда тебя пошлют? В задницу, Тсера, в самую глубокую и безвылазную! Уму непостижимо, она создала лучшую книгу года, нет, столетия! И затихла... Я не могу выбить из тебя новую рукопись уже год, ни одной страницы или идеи. Скоро твои гонорары подойдут к концу, и ты себе даже жалкого куска хлеба не купишь, будешь жить в горестности и рванье!

Чем громче становился поток воплей, тем ярче расцветала улыбка на губах Дечебала. Мелкий засранец рисковал остаться без еды на ближайшие две недели. Тсера обреченно втянула воздух трепещущими ноздрями и шумно выдохнула. Эйш по ту сторону телефона выдохлась, теперь слышались шумные звуки глотков, видимо, та решила промочить горло перед следующим фееричным заходом. Стоит отметить, Тсера вполне удачно уворачивалась от этого разговора последние два месяца. Постоянно печатающиеся тиражи ее прошлого романа позволяли еще какое-то время не думать о будущем. Она невероятно прекрасно писала про любовь. И никогда сама ее не чувствовала.

Звуки глотков закончились, послышался глубокий вдох, и Тсера поспешно заговорила, не позволяя новой тираде обрушиться на ее несчастную голову:

– Погоди, Эйш, стой. Я сейчас как раз занимаюсь работой, тебе не о чем больше беспокоиться.

Редактор по ту сторону мобильного подавилась воздухом, закашлялась.

– Ты правду говоришь?

Мелкий поганец тут же поднес трубку к своим губам и широко осклабился, в напускном осуждении качая головой.

– Она бросила дом, доверив его непонятным личностям, и тащит мою задницу в Братишор... Не пишет она ничего, Эйш, ноутбук погребен под ее ночными панталонами с зелеными рюшечками. Тсера решила, что прожить год в дыре – лучшая идея. И ты ее оттуда никак не достанешь.

Подлил кипятка, умничка. Голодные времена, которые она пророчила Дечебалу, сроком увеличились до трех недель, добавилась идея о порке. Тсера осуждающе покачала головой, сбавляя скорость – скоро они прибудут. Если навигатор не врал, этот участок дороги еще долгое время будет каменистым и узким, стоило быть внимательнее.

– Не бросила, а сдала, чтобы у нас была возможность вытянуть все прихоти моего капризного младшего брата, не продавая почек. Мне нужно уладить дело с домом тетушки, думаю, мы справимся меньше чем за год и выгодно его продадим.

– У тебя была тетушка в Братишоре?

– Так и есть. Она оставила завещание, передав все нам. Совсем недавно узнала и о ее существовании, и о самом доме. Не оставлять же его там разваливаться, когда можно продать любящей семье.

– Или серийным маньякам. Он может стать цитаделью зла по твоей вине. – Дечебал хохотнул, помахав рукой с телефоном едва ли не у самого ее носа. Пришлось резко пригнуться, чтобы не потерять дорогу из виду. Не глядя, Тсера оторвала одну руку от руля и наугад сунула ее вбок с оттопыренным средним пальцем. По нему сразу же прилетел щелчок. Больно, обидно и незаслуженно.

– Ладно, Эйш, отключайся, я за рулем и не могу сейчас говорить.

– Как скажешь, дорогая. Удачи с продажей домишки, и я жду от тебя грандиозную идею к концу следующей недели. Порази меня!

Раздались короткие гудки, Тсера медленно выдохнула, расслабляя спину и удобнее усаживаясь на сиденье.

– Ну и чего ты добился этим?

– Скорейшего возвращения в Бухарест.

На мгновение она перевела взгляд на брата: тонкая линия челюсти напряжена, глаза сужены, а губы поджаты. Он действительно верил в то, что говорил, Тсера тяжело вздохнула.

– Это так не рабо...

– Тсера, горностай!

Сердце пустилось в испуганный галоп, ударило куда-то в глотку. Тсера успела заметить лишь черный кончик хвоста и резко вывернула руль в сторону, с ужасом понимая: она теряет управление. Машину занесло, она проехала у мелкой тушки резво улепетывающего зверька, едва не задев его капотом, и повернула боком. Задние колеса оказались в опасной близости от пропасти, а Копош никак не могла вывернуть руль, паника сжала горло.

Закричал Дечебал, хватаясь за руль. Ее швырнуло виском о боковое стекло, и мир вокруг полыхнул алым, заставляя коротко вскрикнуть. Сверху упал брат. Уперся носом в ее колени, зажимая свободной ладонью не тормоз, а газ, он вывернул руль в сторону дороги. И машина принялась выравниваться.

Тсера слышала лишь шум крови в ушах, перед глазами плясали черные пятна. Адреналиновая волна не позволила понять сразу, что Дечебал отстегнул ремень безопасности и сел прямо к ней на ноги, перехватывая управление. Ему пришлось изрядно повозиться, чтобы усесться удобнее и пригнуться, улучшая себе обзор дороги.

– Ты несовершеннолетний...

– А еще я веду машину, сидя на твоих коленках. У нас передний привод, Тсера, нельзя тормозить во время заноса. Давай остановимся, и ты пересядешь, столько часов в пути. Выйди сейчас на дорогу серна, ты и ее не заметишь.

– Как я до этого жила без информации о приводах... Серна куда крупнее, ее бы я не пропустила.

Пока они доехали до широкого участка дороги с безопасной обочиной, Дечебал отдавил ей все ноги своим острым задом и трижды ударил локтем по ребрам. Настроение упало ниже некуда.

Вскоре появилась старая, погнутая с одного края табличка с названием города, брат тяжело вздохнул и передернулся, взбадриваясь. Навигатор показывал, что им нужно было съехать с центральной дороги и повернуть к широкой полосе разрастающегося леса. Дом почившей тетушки стоял на отшибе, на громадном взгорке. За ним, внизу, в небольшой лощине с редкими искореженными старостью и ядовитой почвой деревьями, притаилось древнее, давно не используемое горожанами кладбище.

– Вместо нормального города я ожидал увидеть развалины и толпы шатающихся пьяниц, но все выглядит довольно... стандартно?

Каждый раз, когда Дечебал оборачивался на мелькающий за окном магазинчик, Тсера нервно вздрагивала и тянулась к рулю. Он отмахивался и возвращал взгляд на дорогу.

Братишор оказался вполне приятным на вид городком с населением шесть тысяч двести сорок три человека. Мимо проплывали уютные ресторанчики с закрытыми на зиму террасами, продуктовые магазины и темно-коричневые дома с широкими участками. Жители не ютились в узких квартирах, могли позволить себе газон и забавных садовых гномов у почтовых ящиков. На окраине Дечебал громко расхохотался, указывая на выбивающуюся из общей картины темную постройку: сделанная на манер старых замков, она была удивительно миниатюрной, а на табличке над входом огромными буквами с завитушками красовалось название «Магия и Эзотерика».

У бывшего родового гнезда соседей не было – асфальт перешел в прикрытую сугробами промерзшую грязь. Двигатель машины натужно взревел, когда они поехали в гору. Но, к удивлению Тсеры, Дечебал не жаловался – его взгляд был прикован к дому.

О, посмотреть там было на что.

– Почему мама не рассказывала, что в детстве жила в замке Дракулы?

– Потому что это не он.

– Зануда.

Дом действительно напоминал замок – сделанный из крупного черного камня, огромный, в два этажа, с остроконечными шпилями, разрывающими серое зимнее небо. В нем было комнат десять, не меньше, и Тсера с грустью подумала, что продать эту громаду будет не так просто. Оставалось надеяться, что внутри все будет в целостности и хорошем виде. На ремонт в подобном месте у нее ушли бы все сбережения, про оплату отопления было страшно думать.

– Ты только погляди, это гаргульи?

На коньках дома действительно расположились громоздкие каменные статуи. Проезжая через громко поскрипывающую дверцу распахнутых кованых ворот, Дечебал присвистнул, а Тсера сползла ниже по сиденью, внимательным взглядом цепляясь за величественно сложившие крылья статуи. На какой-то крошечный миг ей показалось, что одна из каменных голов склонилась ниже, провожая их машину бесцветным взглядом. Копош нервно поежилась, растирая через куртку кожу рук, неожиданно покрывшуюся крупными мурашками. Машина остановилась.

– Похоже... Не понимаю, адрес верный?

– Сейчас проверим, нотариус передал тебе ключ.

Выходить из теплого салона совершенно не хотелось, Тсера тяжело вздохнула, прежде чем распахнуть дверь и шагнуть в ледяной сугроб – дорожек никто не чистил. Лодыжки тут же обожгло холодом, и она пожалела, что не носила высокой обуви. Дечебал громко хлопнул багажником и с сумками в руках счастливым козлом поскакал к дому. Его сестра задержалась. Тревога царапнула внутренности, резво вскарабкалась на загривок, сжимая Тсеру в своих объятиях. Этот дом восхищал своей величественностью. И отталкивал.

– Ну быстрее, я хочу выбрать комнату и как следует обойти это место. Спорим, в одном из шкафов найдется иссохший кровосос?

– Идиот...

Ключ повернулся в замке, громко щелкнув, тяжелая дверь медленно пошла в сторону. Тсера перешагнула порог. Сзади громко присвистнул Дечебал, с глухим ударом упали на каменный пол сумки.

– Красивая дыра. На ночь ставь святую воду на тумбочку и клади под подушку кол.

Отмахнувшись, Тсера сделала несколько шагов вперед, осматриваясь.

– Не выдумывай, тебе нужно меньше смотреть фильмы ужасов, это...

– С размахом, наши предки жили на широкую ногу.

Он стал рядом, лениво повел плечами, задрав голову к потолку.

А посмотреть было на что: на второй этаж вела широкая лестница со ступенями, обитыми темно-зеленым бархатом, сбоку примостились широкие диваны, два стеллажа книг и камин. Кухня наверняка была за дверью, припрятанной за длинным обеденным столом. Коридор второго этажа был обнесен перилами и свободно просматривался с первого, открывая взгляду несколько дверей. Когда они предполагали, что комнат будет много, они ошиблись – большую часть пространства пожирала роскошная гостиная, рассчитанная на двухэтажную высоту. Под сводами высоких потолков, утопающих во мраке, что-то зашуршало, послышался короткий высокий писк. Должно быть, новые соседи уже успели облюбовать это место.

Пока Тсера нерешительно обходила диваны, касаясь подушечками пальцев мягкой обивки, плотно забитой пылью и пропахшей сыростью, Дечебал потащил вещи на второй этаж.

– Разожжешь камин? Кучка дров рядом. Пока я найду котел, мы здесь околеем. Господи, Тсера, тут куда холоднее, чем на улице. Твои кармашки изрядно похудеют, когда придется платить по счетам.

– Нет проблем, выбери мне комнату с хорошим видом, ладно?

Он не ответил, ехидно хмыкнул, неопределенно поведя плечами, и удобнее перехватил ремень сумки, оставляя на полу за ботинками кусочки забитого в подошвы снега.

Наверняка попытается запихать ее вещи в какой-нибудь узкий чулан...

Вздохнув, Тсера опустилась на корточки перед камином. Кучка поленьев действительно обосновалась рядом с кочергой, уютно устроившейся на кованой подставке с завитушками. Через пару минут быстрой возни первые язычки пламени громко затрещали, пустили в дымоход искры и, стыдливо зачадив, унеслись вверх тонкой струей дыма. Должно быть, отсырели, Тсера вздохнула и потянулась за коробком спичек, лежащим на камине. Стоило попробовать еще раз.

Когда огонек возмущенно загудел, ныряя за бревно, она разочарованно поднялась, скривила губы. Снова дым, режущий горло, и ни капли тепла...

Неожиданно из глубин дымохода послышался странный шум, а еще через мгновение напряженной Тсере в лицо метнулось что-то черное, тонко верещащее. Растерявшаяся, она едва успела отпрянуть в сторону. Под колени ударил подлокотник стоящего рядом кресла, и Копош опрокинулась на спину, мысленно встретившись головой с полом по ту сторону от второго подлокотника. Вместо этого затылок опустился на что-то мягкое, и она со сдавленным оханьем съехала животом по боку кресла, глухо ударившись бедром и коленом о каменный пол.

– Впервые ловить человека мне невероятно приятно.

Услышав резковатый мужской голос, Тсера распахнула зажмуренные от страха глаза и тут же нелепо взмахнула руками, попытавшись встать и отстраниться. Ее голова приземлилась на выставленные вперед широкие ладони наклонившегося парня. Глядя на трусиху, незнакомец широко улыбался.

Очаровательные ямочки на щеках, теплые светло-карие глаза с золотыми крапинками и мягкие линии лица. Темно-русые волосы были пострижены коротким небрежным ежиком и выбриты у висков, а в правом ухе блестела серьга с аметистовым камнем. Он казался совсем мальчишкой, Тсера подумала бы, что он примерно возраста Дечебала, может, даже помладше. Если бы не форма полицейского с одной крупной звездой на наплечниках.

Стыд залил щеки румянцем, Тсера дернулась вперед, желая освободить руки подоспевшего на помощь героя. И с хрустом впечатала лоб в его переносицу. Гулкий звук как нельзя кстати описывал количество мозговых извилин и уровень ее интеллекта. Понятно ведь, что тот попытается наклониться, чтобы не держать ее на вытянутых руках.

Стоит отдать ему должное, парень стоически тихо и коротко застонал через плотно поджатые губы, откидывая голову назад, и громко втянул воздух пострадавшим носом. Спасибо небесам, что не было крови, она не пережила бы такого позора.

– Ладно, прошу меня извинить, трактовать мои слова можно было по-разному, но я ловлю обычно... ну, не самых лучших людей, понимаешь?

– Прости меня, это ужасно, ты цел? – Опираясь на подставленные за спину ладони, Тсера тяжело поднялась и неловко пошатнулась. В таком доме повсюду стоило бы стелить мягкие ковры – каждое падение на твердый пол могло грозить увечьями.

– Да... – Его ответ прозвучал неуверенно, будто он сам еще не мог оценить собственное состояние. – Заместитель комиссара полиции Иоска Опря к твоим услугам, можешь упасть на меня еще пару раз, если после не будешь бодаться. – Усмехнувшись, он зажал переносицу освободившейся рукой, пошевелил из стороны в сторону, убеждаясь, что нос цел.

Заместитель комиссара... Должно быть, ему было около двадцати пяти лет, больше дать невозможно. А более молодые на такие должности резво не пробивались, до этого предстояло обрести хорошую репутацию и выслугу лет.

– Извини еще раз. Из камина что-то... – Стушевавшись, Тсера зябко обняла себя руками и метнула настороженный взгляд на камин. Никаких звуков и теней оттуда больше не вылетало. Но ведь там что-то было?

– Не бери в голову. – Опустив лицо, Иоска с сухим смешком протер слезящиеся глаза подушечками пальцев, пару раз неуверенно проморгался. Должно быть, годы его службы были мирными – парень не оказался привычным к ударам в лицо. – Это летучие мыши. Они часто облюбовывают чердаки или дымоходы заброшенных зданий. Тебе просто не повезло подойти к камину первой. А ты...

– Тсера Копош. – Чувствуя крайнюю степень неловкости, Тсера протянула для рукопожатия узкую ладонь с длинными, словно у паучихи, пальцами. Иоска едва до нее дотронулся, аккуратно, почти трепетно сжал, вызывая ироничную улыбку. Будучи подростком, Тсера уговорила родителей записать ее на фехтование – так она планировала мстить зловредному братцу, уже начинающему входить в силу и одерживать над ней верх. Пределом мечтаний была возможность взять в руки тупой меч и плашмя отлупить им по заднице Дечебала после серии унизительных для него ударов. – Я приехала сюда с братом, мы племянники жившей здесь Дайчии Прутяну, теперь этот дом наш.

Полицейский приподнял брови, большие глаза, обрамленные по-девичьи густыми ресницами, распахнулись еще шире. Улыбка сама поползла на губы – у него была крайне забавная и выразительная мимика.

– О, погоди-погоди, этой самой Дайчии? Никогда бы не сказал, ты выглядишь...

– Непохоже?

– Скорее иностранно. Здорово, что рядом есть тот, кто может за тебя постоять. Или он совсем маленький?

– Интеллектуально – да. Если бы меня пожелали сжечь, Дечебал стоял бы в первых рядах, азартно поливая факел розжигом.

Иоска расхохотался, поправляя сбитую кобуру на поясе.

О необыкновенности своей внешности Тсера прекрасно знала. Среди жгучих темноволосых и кареглазых румын она была ярким несуразным пятном: неприметные, настолько блеклые голубые глаза, что они казались бельмами покойника, и громадная копна ярко-рыжих вьющихся волос. Кругом ходили статные, пышногрудые девушки с тонкими талиями и длинными ногами, ей не досталось ни ног, ни форм – «костный говяжий наборчик», как говорил Дечебал. Дайте Копош метлу, и она легко впишется в безумно отплясывающих ведьм киношного шабаша. Немудрено, что ухажеры у нее появлялись редко, а те, кто испытывал к Тсере интерес, ее зачастую не привлекали.

Во внимательных глазах Иоски, напротив, светилось восхищение, и это польстило.

Увлеченные разговором, они не услышали шагов со второго этажа. Раздавшийся голос эхом отлетел от камня и утонул среди сводов высокого темного потолка.

– Ты зарделась так, будто он тебе предложил непристойность. Мне можно начать мечтать о том, как я сбагрю тебя ему и начну жить спокойно в одиночестве?

Краска поползла выше, залила лоб и скулы, опустилась на шею. Казалось, от волнения у Тсеры начала потеть даже голова. Господи, она прикончит брата самым кровавым из всех возможных способов...

– Быть может, так оно и будет. – Неохотно отрывая взгляд от старшей Копош, Опря добродушно усмехнулся, неспешно повернулся к спускающемуся по ступеням Дечебалу. – Рад, что у дома появились хозяева, добро пожаловать в Братишор.

Пожимая протянутую руку, Дечебал невозмутимо кивнул, а затем указал подбородком на распахнутую настежь дверь. Злые порывы зимнего ветра задували сухое крошево снега, оно складывалось чудными завитками, разрывая черноту пола белыми линиями и маленькими сугробами.

– Местные представители закона всегда так добродушны и наносят визиты ночами?

– На часах едва перевалило за восемь, к тому же я спешил спасти даму в беде... – Невозмутимости Иоски можно было позавидовать. Дечебал продолжал неспешно трясти его руку, не разжимая пальцев. Судя по сосредоточенному выражению лица, младший братец хотел стереть чужую ладонь в крошево, но успеха в этом деле он так и не добился – ни один мускул на лице полицейского не дрогнул.

– О, что ж, тогда я должен сказать тебе спасибо.

– Непременно.

– Не буду.

Повисло молчание. Неловко рассмеявшись, Тсера сделала шаг вперед, повисая на локте брата. Тому пришлось разжать руку и скрепя сердце выпустить пальцы полицейского из цепкой хватки.

– В любом случае большое спасибо за помощь, но сейчас мы хотели бы разобраться с вещами и найти котел – здесь довольно прохладно.

Иоска верно считал намек и согласно кивнул, пряча руки в карманы широкой полицейской куртки.

– Котел в чулане кухни, Дайчия частенько вызывала мастера для его починки – модель не новая, чаще она разводила огонь в каминах. Аккуратнее с летучими тварями, они стремятся к светлым цветам. – Скользнув взглядом по рыжей копне, он оценивающе прищурился и кивнул, поворачиваясь на пятках к двери.

Брат с сестрой смотрели ему вслед до тех пор, пока тяжелая створка не скрипнула петлями, после гулкого грохота и поворота дверной ручки стало тихо.

Дечебал постоял еще несколько секунд. Вяло выныривая из собственных размышлений, брезгливо передернулся:

– Летучие мыши, неработающий котел, за что мне такие испытания, Господь? Нужно было спросить у твоего супермена про местную школу – навигатор каждый раз козлится и показывает на разные здания.

– Может, в школе разные корпуса?

– Один фиг. – Брат горестно фыркнул, яростно взъерошил черную гриву на макушке и коротко кивнул на лестницу:

– Пошли, в пригодном состоянии только несколько комнат. Думаю, это спальня нашей тетки и гостевая комната, только там нет полчищ моли и вековой пыли.

– Ты прав... – Тсера поспешила за братом, поднимающимся по ступеням.

Широкий полукруг коридора, с которого был прекрасный обзор на первый этаж, двумя противоположными лучами разветвлялся и торопился вглубь дома, комнаты следовали одна за другой. Для Тсеры Дечебал открыл самую последнюю, находящуюся в тупике у широкого окна.

– Будет прохладно, все ветры дуют на угол.

– В других полно крысиного помета и плесени. Изволишь рассмотреть те варианты?

Тсера не изволила. Брезгливо скривилась и аккуратно повернула круглую ручку, делая шаг в приоткрытую дверь. Осматривая комнату, она не знала, чего хочет больше: расплакаться или расхохотаться от абсурдности ситуации.

Ненавистный холодный голубой цвет был повсюду: на обоях с тонкими лепестками камелии, поднимающейся на длинном стволе, на зеркальном столике он блестел десятками ярких боков баночек и духов, даже у кровати цвета слоновой кости был нежно-голубой, почти белый балдахин.

– Моя напоминает бордовый ад, но, глядя на эти цветочки, я желаю выколоть себе глаза. Не вздумай просить. Не нравится – иди убирать крысиные какашки. – Дверь за спиной бесшумно прикрылась, послышался стремительный широкий шаг уходящего Дечебала. Условный рефлекс, тянущийся из детства, – он боялся спорить с сестрой. После достижения им пятнадцати лет Тсера принялась абсолютно бессовестно использовать запрещенное оружие – слезы. Чаще всего брат уступал, но потом неделями напролет невероятно литературно расписывал, как же сильно ее ненавидит.

Спать совершенно не хотелось, от переживаний связало узлом желудок. Пока Тсера неспешно прохаживалась вдоль комнаты, касаясь светлого подоконника и резных ножек в изголовье кровати, дом ожил. Зажужжало, забулькало в батареях, застонала в стенах вода. Похоже, Дечебал прислушался к совету Опря и нашел котел.

Усталость жала на напряженные плечи, кусала за шейные позвонки, заставляя тело деревенеть. Тяжело вздохнув, Тсера опустилась на пол у чемодана, опрокинула его на бок и принялась за расстегивание замка. В дорогу они брали с собой только предметы первой необходимости, но как же здорово, что она не послушалась брата и засунула несколько комплектов постельного белья на дно чемодана. На пропахшем сыростью нежно-голубом покрывале ночевать совсем не хотелось, чужой запах настойчиво вбивался в нос, начинало першить в горле.

Почему при жизни тетя никогда с ними не связывалась? Разве она не знала о горе, постигшем их семью? Какие бы отношения ни были у родственников, они ведь одна кровь, самые близкие друг другу люди... Ее не было на похоронах, никогда мать не рассказывала о ней, а на старых черно-белых детских фотографиях всегда стояла одна.

Дверь бесшумно распахнулась под рукой Дечебала, он неловко почесал пятерней макушку, старательно глядя в пол.

– Хэй, Тсера, одолжи комплект постельного. Кажется, тот не просто сырой, он мокрый. И в странных пятнах, будто кого-то на него неоднократно рвало. – Рискнув поднять взгляд, Дечебал заметил иронично изогнутые брови и злорадную усмешку старшей сестры. Раздраженно всплеснул руками, без дозволения метнувшись к чемодану, который Тсера с ликующим воплем попыталась захлопнуть прямо перед его носом. – Да прекращай эту детскую войну, а ну отдай сюда!

Глава 2. Твое вкусное мясо

До смерти родителей она никогда не видела снов. Каждый раз, когда Тсера закрывала глаза и удобнее устраивалась в постели, ее накрывала темнота. Плотная, вязкая, всепоглощающая, через нее не доносился шум, не мелькали образы, Тсера не видела вообще ничего. Безразмерное ничто, из которого она выбиралась с рассветом. Мать смеялась и называла ее жаворонком, потирая заспанные глаза и накладывая на тарелку свежие папанаши^[1]. Отец целовал в макушку, пожимая плечами:

«Гляди на жизнь проще, лягушонок, зато ты не видишь кошмаров. Я где-то читал, что не все люди видят сны, это абсолютно нормально!»

А она завороженно слушала воодушевленно рассказывающего о приключениях и победах над драконами Дечебала, заливая досаду жидким медом, слизывая липкие творожные крошки с губ и забывая дышать.

Кто-то называл это замечательным режимом, это ведь чудо: закрыл глаза в одиннадцать, открыл в шесть. Отдохнувший и свежий. Ее всегда удивляло, что другим сон мог принести дурное настроение или разбитое состояние.

Когда Дечебал подрос и вступил в прекрасный пубертатный возраст, он закидывал левую руку ей на плечо, а второй взлохмачивал и без того пушистые волосы.

«Копош, ты знала, что каждый сон – маленькая смерть? Возможно, он возвращает нам кусочки прошлых жизней или открывает подсказки на будущие. Ты ведешь себя как древняя ворчливая старуха – наверняка ты проживаешь свою последнюю жизнь, так что не будь такой мерзкой, сестренка. Научись наслаждаться дарованным тебе».

Этой ночью она слышала каждый шорох. Казалось, дом жил. Нашептывал ей свои ужасные тайны свистом ветра за окнами, тянулся подрагивающими шторами, вычерчивал истории сражений с невиданными чудовищами инеем на стеклах. За все время до рассвета Тсера трижды проваливалась в дрему, а затем вскакивала на ледяных от остывшего пота простынях, затравленно оглядываясь и протягивая дрожащую руку к светильнику.

«Это всего лишь воздух в трубах, дому нужно больше времени, чтобы прогреться, пар вырывается изо рта именно поэтому».

Копош слышала легкие шаги, слышала, как кто-то шепчет ее имя каждый раз, когда она пыталась закрыть глаза. И этот шепот сливался в бессвязный горячечный бред: он звал, умолял и обещал... Первые солнечные лучи Тсера встречала, упираясь невидящим взглядом в пыльный грязный балдахин.

Впервые за всю жизнь она чувствовала себя настолько вымотанной и уставшей после ночи. Хотелось свернуться клубком и подремать.

В двери резко забарабанили, она вскочила и с возмущенным оханьем тут же нырнула обратно под одеяло – холод стоял просто невыносимый.

– Вставай, Тсера, я опоздал! Опоздал, представляешь?!

Грохот на лестнице заставил улыбнуться. Кажется, Дечебал перескакивал через несколько ступеней сразу, резво перебирая ногами. Затем послышался удар, сглаживаемый ворсом мягкого ковра, и ругательство. Пришлось подниматься.

При дневном свете комната выглядела еще более мрачной и блеклой. На комоде и в изножье кровати удобно устроился толстый слой пыли, а полоса обоев у шкафа покрылась махровой плесенью и отвалилась.

Сколько же денег нужно вложить в это место, чтобы выгодно продать? Обеспокоенно поежившись, Тсера быстро натянула на себя вчерашнюю одежду, вытащила из сумки блокнот с ручкой и спустилась на первый этаж.

Дечебал уже суетился у выхода: зашнуровывая сапоги, он быстро потянулся за стоящей на полу под вешалкой бутылкой кико^[2], сделал два громких глотка, поспешно дожевал припрятанное за щекой и задрал на нее голову:

– Сегодня я получу табели с занятиями и, если повезет, к полудню буду уже дома. Я там... это... глянь мои джинсы, пожалуйста, может, их можно реанимировать? И котел сдох, вызови мастера, я вчера видел теткину записную книжку, она валялась на журнальном столике у черного входа, может, и домашний телефон рабочий.

– Как тебя угораздило порвать штанишки? – Улыбаясь, Тсера перевела рассеянный взгляд с возмущенно шуршащего потолка на брата. Он мученически скривился, выставляя вперед другую ногу. За спиной младшего Копоша виднелся худой рюкзак – брат явно не озаботился подготовкой к первому школьному дню.

– Я нашел небольшое помещение, ведущее в библиотеку. Не понимаю, для чего оно вообще создано, если можно было просто сделать выход к стеллажам. У меня складывается ощущение, что наш прапрадед, или кто там строил дом, был ненормальным параноиком, считавшим, что его коллекцию пыльных книжек растащат посторонние. И эту комнату... довольно сложно назвать гостевой, там такое, Тсера... Не смейся, хорошо? Меня нехило напрягли все эти распятия и... В общем, зашей штаны, я о большем не прошу. – Резко махнув рукой на прощание, он под возмущенный вопль сестры схватил ключи от машины, оставленные ею вчера на косо прибитой ключнице, и громко хлопнул дверью на прощание.

Теперь ей придется спускаться в город за продуктами пешком. Кто знает, какие пакеты она потащит обратно, если в Братишоре не удастся поймать такси.

– Мелкий уродец. – Констатировав очевидное, Тсера с коротким смешком направилась в кухню, – хотелось самой убедиться, что с котлом все печально, а не кажущийся смышленым брат не умеет правильно включать отопление и обладает интеллектом значительно ниже того, который она от него ожидала.

Кухня оказалась в плачевном состоянии; уже ступив на порог, Тсера окинула ее тоскливым взглядом и молча открыла блокнот.

Плита времен шестидесятых, холодильник успешно прятал свой возраст за бурыми разводами и слоем жира у ручек. Открыв его, она увидела гору заплесневелых продуктов и разбитое тухлое яйцо в миске. К горлу подступила тошнота, Копош трусливо захлопнула створку и брезгливо вытерла руку о бедро, передернувшись всем телом. Разобрать старые залежи она малодушно попросит Дечебала, если не управится с остальными делами раньше.

После беглого осмотра котла под подрагивающим светом фонарика в телефоне она была вынуждена признать: тот сломан. На дисплее мигала красная надпись, перезагрузка не дала никакого результата. А после беглого просмотра форума, на котором советовали перезапустить водную систему и очистить циркуляционный насос, она обреченно вписала еще один пункт в список предстоящих расходов и вышла, аккуратно прикрыв за собой двери.

Когда-то обстановку в доме можно было назвать богатой, но теперь пышные ковры были прибиты слоем въевшейся грязи, обои отсырели, а диваны возмущенно скрипели от натуги, стоило опуститься на них. Должно быть, тетушка была рьяной противницей проветриваний или в помещениях нарушена система вентиляции – даже в сухую зиму влажность была просто ненормальной.

Поднимаясь на второй этаж, Тсера вписала в список необходимого новые оконные рамы, а посветив на потолок и убедившись, что мышек явно больше, чем хотелось бы, добавила заметку о необходимости вызова службы по контролю за животными – попискивающих постояльцев следовало переселить: в каждом углу ютилась внушительная горка зимующих перепончатокрылых.

Дечебал не соврал, его комната действительно оказалась бордовой. Темно-красные шторы были плотно задернуты, на полу ворохом лежала одежда, а зарядка для телефона торчала из розетки, мигающим кончиком касаясь книги, опущенной на тумбочку корешком вниз. Порванные джинсы лежали у изножья постели, прямо на них сиротливо покоилась игла с погнутым ушком и маленькая катушка черных ниток. Потуги брата оказались безуспешными – спутанная нить была порвана в нескольких местах, а место у дыры в ткани напоминало сито. Швея из него получилась отвратная.

Рассмеявшись, Тсера забралась на кровать, выдернула зарядку и потянулась за наушниками – с музыкой работать всегда приятнее, да и отвоевать Дечебал свою собственность из школьных корпусов не сумеет. Включив плейлист на мобильном, она по-турецки скрестила ноги и потянулась к штанам. Стежок за стежком. Тсера нередко помогала обожающему неприятности брату, шила разодранные футболки, подхватывала крючком выезжающие петли из свитеров, пару раз приходилось изворачиваться, чтобы зашить подмышку на его любимой кожанке. Узнай родители, что их сын частенько ввязывается в драки и довольно небрежен со своими вещами, стали бы они ругаться? Скорее всего, нет. Но дни, когда насупленный подросток усаживался рядом с ней бедром к бедру, устраивая подбородок на костлявом плече сестры, казались ей уютными. Дорогими сердцу.

Они крайне редко бывали близки. Обожающий жизнь, движение, Дечебал знал каждый угол их родного города, он горланил песни под гитару в компании своих друзей, запрокидывая к небу голову, он ездил на горнолыжные курорты, подхватывая падающих с хохотом девчонок, он был... прямым, как удар кулака в лицо.

А Тсера всегда чувствовала себя чужой, неправильной. Было проще запереться в собственном мире, устроиться перед ноутбуком, грезя о великой любви и изливая мысли на бумагу. И каждый раз, когда Дечебал пытался ей доказать, что мир вокруг так же прекрасен, как то, что она носит внутри, это заканчивалось разочарованием. С обеих сторон.

Может, так и лучше, может, это идеальный вариант для них? Находить утешение друг в друге и снова отдаляться, ныряя каждый в свою жизнь.

С последним стежком Тсера сосредоточенно почесала кончик носа, зажала иглу в губах и растянула джинсы, проверяя качество собственной работы. Вышло, как всегда, без единого изъяна, разве что куча дырок после стараний Дечебала портили вид. Ничего, стоит постирать штаны на температуре повыше, и они исчезнут, а брат будет привычно ворчать, что теперь в джинсы не влезает его задница.

Иголка перекочевала в катушку, Тсера спустила ноги на пол, невольно улыбаясь, – сумка брата точно так же валялась у изножья расстегнутой, ворох одежды вокруг просто поражал – как он сумел застегнуть на ней молнию?

Копош наклонилась за вывернутой наизнанку ярко-зеленой футболкой, когда тревога почти сбила с ног, заставила резко выпрямиться. Ничего в комнате не изменилось: все так же покачивались на сквозняке шторы, на паутине болтался сморщенный дохлый паучок, ветер носил его из стороны в сторону между просветом задернутых штор. А липкий страх уже взбирался по позвоночнику, норовил вцепиться в глотку. Недоумевая, Тсера рывком сдернула с себя наушники, чтобы услышать отдаленный стук в дверь.

Должно быть, приехал вызванный специалист по газовому оборудованию, сейчас он починит котел, и она перестанет выстукивать мелодии зубами. Беспокоясь о том, что сотрудник может уйти в любое мгновение, Тсера отбросила наушники на кровать и поспешно ринулась вниз, мысленно отмечая, что катушка с иголкой так и осталась в руке и теперь железный кончик неприятно царапает ладонь.

– Одну секундочку, подождите!

Перепрыгивая через ступени, ощущая, как сердце галопирует в горле, Копош оказалась у дверей за считаные секунды: раскрасневшаяся, запыхавшаяся, она виновато улыбнулась, прежде чем ухватиться за ледяную серебряную ручку и потянуть на себя.

Улыбка намертво вросла в щеки, свела мышцы лица судорогой, Тсера захлебнулась вдохом.

Перед ней стояла тощая, почти двухметровая старуха с торчащими из-под тонких бесцветных губ зубами. Через редкие седые волосы просвечивался покрытый дряблой пигментированной кожей череп, невидящие глаза, затянутые бельмами, мелко подрагивали. Она шумно втянула воздух тонкими ноздрями и ощерилась, пальцы вцепились в дверной косяк, старуха сделала шаг вперед. Уверенный и резкий, молниеносный, так пожилые люди не двигаются. А Тсера окаменела, вцепилась в дверную ручку с такой силой, что пальцы свело судорогой.

– Шьешь, отродье, вижу, каждый стежок твой вижу, ты где?

Задергались затянутые гнойными бельмами глазные яблоки, старуха вертела головой из стороны в сторону, а паника уже стегала Тсеру по ребрам, заставляла потеть ладони. Это всего лишь инстинкты, желание сбежать, когда перед глазами предстает что-то непривычное, неприятное. Так ускоряют шаг люди на улицах, увидев дурнопахнущего бродягу, кутающегося в неприглядное тряпье. Мозг отстраненно приметил, что одета женщина была совсем не по погоде – легкие ошметки длинного платья держались на честном слове, зияли дырами. Должно быть, несчастная душевнобольная и потерялась, а волнующаяся семья сбилась с ног в поисках. Старуха сделала шаг вперед, босые скрюченные пальцы ног с огромными пожелтевшими ногтями коснулись порога.

– Дверь открыта, вижу. Тебя не вижу... Пис-пис-пис^[3], деточка. – Сложив руку щепоткой, она пошевелила сморщенными дряблыми пальцами, пригнулась, будто подзывая кошку, сделала еще один шаг вперед, заставляя Тсеру бесшумно отступить вглубь коридора. – Пис-пис-пис, рукодельница. Мясо, каким же сладким будет твое мясо.

Перед глазами поплыли черные круги.

Что в таких ситуациях делать? Как позвать на помощь, не выдав себя? Тсера сделала еще один бесшумный шаг вглубь дома, старуха тут же дернула головой, поворачиваясь в ее сторону и снова принюхиваясь.

Было в этой женщине что-то неправильное... Несмотря на то что мозг все давно проанализировал и Тсера могла сделать выводы, что-то заставляло ее чувствовать ядовитый ужас, сворачивающий в узел внутренности.

Это человек, это ведь человек, по-другому быть не может, ничего сверхъестественного не существует... Разум тут же услужливо подкинул старую легенду про демоницу Марцолю, убивающую тех, кто работает в неположенное время. Тсера закусила губу, пытаясь подавить истеричный смешок. Если бы это было правдой, насколько сильно разгневалась бы старуха, прояви она неуважение? Мысленно надавав себе затрещин за проснувшуюся суеверность, Копош резко вскинула руку вверх. Блеснула зажатая в пальцах катушка ушком вонзенной иголки. И Тсера бросила ее в распахнутый дверной проем аккурат мимо плеча больной женщины.

Старуха истошно заверещала, дернулась назад, пытаясь поймать нитки. Тсера услышала, как с сухим хрустом затрещали ее позвонки, когда та ударилась запрокинутой головой о ступени. Она не успела понять, как инстинктивно дернулась вперед, пытаясь зацепиться дрожащими пальцами за платье старухи, желая остановить падение. И тут голова женщины резко повернулась в ее сторону, ниточки-губы растянулись в широкой улыбке, заставляя с ужасом понять: той совсем не больно.

– Я тебя нашла! – Старуха попыталась проворно вскочить, но покрытые льдом ступени ей этого не позволили, выкрав для Копош время на спасение.

Резким рывком Тсера захлопнула дверь, повернула замок, отскакивая от двери. Ее трясло.

В узком коридорчике у двери на задний двор размеренно тикали большие настенные часы, на окнах мороз выводил свои узоры тонкими нитями инея, а ей казалось, вот-вот она увидит обезображенное ненормальной улыбкой лицо старухи.

– Черт возьми, черт возьми, черт возьми... – Тсеру прорвало. Перемежая ругательства с шумными выдохами, она понеслась к главному входу, где тоже трясущимися руками повернула замок. Сейчас она отчаянно пожалела, что не взяла номер у Иоски. Представитель власти ей бы не помешал, его знание местности и населения – вдвойне. Вместо этого Тсера нажала на номер из быстрого доступа. Через пять гудков, кажущихся вечностью, Дечебал поднял трубку.

– Ты одумалась, и мы возвращаемся домой? – В его голосе искрилось веселье, видно, брат наслаждался первым школьным днем от души. На заднем фоне раздалось девичье кокетливое хихиканье. Польщенный чужим вниманием, младший Копош коротко усмехнулся в трубку.

– Да, – всего одно короткое слово, один слог. А на то, чтобы выдавить его из себя, понадобилось несколько секунд. Вышло жалко, низким сипом. Дечебальд тут же посерьезнел, голоса его одноклассников начали отдаляться.

– Произошло что-то серьезное, Тсера? Мне стоит вернуться?

– Да. – Еще немного – и она бы зашлась в приступе нервного хохота. Пятясь к ступеням на второй этаж, Тсера нащупала левой рукой перила и вцепилась в них, начиная восхождение на второй этаж спиной вперед, не отводя взгляда от двери. – Я не... Здесь была старуха, я почти уверена, что она хотела напасть на меня, Дечебал... Она упала на ступенях и так резво вскочила, люди так не могут...

Она запнулась, провела языком по пересохшим губам и неловко прочистила горло. Слышать это со стороны наверняка было дико, но что ей оставалось? Это место сбивало ее с толку, врывалось в жизнь инаковостью, переворачивало и ломало привычный жизненный уклад. Начиная с ночи, оно медленно отравляло ее, пускало когти страха под кожу.

– Спокойно, скоро я буду дома. Не сходи с ума, Тсера. Никого не пускай, оставайся в своей комнате.

– Я заперла двери.

– Умница, я позвоню, когда буду у порога, ничего не делай, ладно? – В его спокойном голосе не было ни капли страха. Будто ситуация не была абсурдной, будто сестра не свихнулась. Так ведь обычно все начинается, верно?

– Договорились.

По ту сторону телефона послышались короткие гудки, Дечебал отключился. А ей было так холодно... Проклятый дом промерз до самого своего основания, котел больше не пытался вернуться в строй. На последней ступени Копош развернулась и быстрым шагом направилась к собственной комнате, однако, не доходя до нее, замедлилась и завернула в спальню Дечебала. Лучше так, в светло-голубой спальне она промерзнет до самых костей. Если бы только брат знал о ее неприязни к этому цвету, наверняка бы уступил бордовую. Не знал. Потому что она стыдилась рассказывать.

Подростки бывают жестокими, ее школьное окружение не было исключением. Год за годом они вытравливали из нее любовь к собственному цвету глаз, гардероб Тсеры быстро скуднел, голубые наряды сменялись на более «привычные» для рыжих – зеленые.

«Прости за бестактный вопрос, но ты хорошо видишь? Выглядит как... Ну, знаешь, жуткий взгляд, продирающий».

«Ой, мама недавно подарила мне аквариум, псевдомугилы рыбки невзрачные, но глаза просто как твои, один в один. Кажется, в темноте засветятся. Только за них зацепиться и можно, такая жуть...»

«Тсера, хэй, Тсера, ты слышала сказку о свадьбах влюбленных стригоек? Они тоже голубоглазые и рыжеволосые. Уверен, во время прогулки с тобой должен пойти град. Не хочешь сходить на свидание? Проверим мою гипотезу».

Ее глаза сравнивали с рыбьими, сравнивали с выцветшим постельным бельем и сомневались в качестве ее зрения. Каждый раз, когда собеседник замолкал, невольно наклоняясь к ней, Тсера упрямо опускала взгляд в пол. Менялись только люди, интерес всегда был одинаковым.

И она возненавидела голубой цвет. Начала ненавидеть его блеклость, прозрачность и холод. Тсера пробовала носить линзы прекрасного тепло-шоколадного оттенка, но роговица воспалялась, ее глаза отторгали инородное.

И сейчас, стягивая с себя влажную, пропитанную потом одежду, кутаясь в широкий свитер брата и перевязывая на тощих ребрах его тренировочные штаны, она мысленно кляла себя за слабохарактерность – сделать пару шагов оказалось непосильным. Закутавшись в одеяло, словно в кокон, Тсера улеглась поперек кровати и позволила сну унести себя прочь.

И привычную темноту под веками разодрали образы.

Девочка-подросток с подведенными темно-красным губами склоняется над ней, держа в дрожащей руке шприц. Все вокруг пылает алым, огонь бежит по иссохшим венам, он врезается в глаза, разъедает рот, натягивает жилы.

Голод. Голод. Голод. Голод.

Она чувствует солоноватый запах пирога Добруджа. Девчонка плачет, просит Господа простить ее и, замахнувшись, вонзает иглу прямо ей в грудь. Предвкушение сладкой истомой разливается по телу. Она обязательно дождется.

Моя Тсера...

Перевернувшись на другой бок, Копош открыла глаза. Сумерки уже опустились на землю, рядом, закинув на нее руку, лежал Дечебальд. Немигающий внимательный взгляд вцепился в ее глаза, брат улыбнулся.

– Хэй.

– Хэй... – Тяжело вздохнув, Тсера потерла воспаленные от недосыпа веки, широко зевнула. – Как ты зашел в дом? Давно приехал?

– Наша тетка была жутко банальной, ключ оказался в подвешенном на пороге кашпо – чахлый трупик растения не скрыл его. Приехал через пятнадцать минут после твоего звонка, но потом отлучался. Следовало купить продуктов, раз ты не озаботилась состоянием своего несчастного младшего брата. – Убрав с сестры руку, Дечебальд завел ее за спину, нашарил на тумбочке коробку с половинкой торта. Торжественно вложив ей в пальцы вилку, он устроил под собственной поясницей подушку и сел. – С томатным жмыхом, твой любимый. Пока жуешь, поделись, пожалуйста, ради чего я несся сюда сломя голову и поцарапал бампер нашей машины?

– Ты поцарапал машину? – Брови неумолимо поползли к переносице. Видит бог, если Дечебал будет неосторожно водить и рисковать собой, Тсера лучше проглотит и переварит ключ, чем позволит ему вновь сесть за руль.

Говнюк невозмутимо пожал плечами, наклонился, подцепив зубами наколотый на вилку кусочек.

– Нет, но тебя стоило взбодрить, ты неважно выглядишь. Так что там?

– Я... – Тсера замялась, неловко прочистила горло и увела руку от потянувшегося за вторым куском брата. – Я не уверена в том, что видела. К нам на порог пришла старуха, она попыталась забраться в дом, причитая, что не видит меня. И, Дечебал, она вслух размышляла о том, насколько я вкусная...

– Очередная городская сумасшедшая, просто будь осторожнее, не бери в голову. Тебя только это напугало?

Перед глазами встала картина: падающая женщина, хрустящие кости, слепые глаза с подрагивающими глазными яблоками. Она казалась древним чудовищем, Тсера в это почти поверила.

– Она упала на ступенях. Страшно упала, ударилась головой, но так резво попыталась встать... На вид ей дашь куда больше восьмидесяти, Дечебал, я на корточки опускаюсь с хрустом, как пожилой человек может выкинуть такое?

Нахмурившись, Дечебал отвоевал у нее вилку и сунул в торт, тот в свою очередь перекочевал к Тсере за щеку.

– Ты была в летнем лагере, но я помню, как наш сосед пристрелил своего бешеного пса. Тот в попытке добраться до людей грыз стальные прутья. С такой силой, Тсера, что крошились и вылетали зубы. Полная пасть кровавой слюны и обломков, а он не обращал внимания. Сумасшедшие сильны, Тсера. Человек опасен, когда в голове размываются границы реального и возможного. Выброс адреналина странная штука. – Невозмутимо пожав плечами, он сунул очередной кусок торта Тсере в рот, задумчиво облизал пустую вилку. – Будь внимательна, смотри в окно, прежде чем открывать двери, ладно? Если тебе будет некомфортно, мы всегда можем вернуться домой и выгнать к черту постояльцев. Договорились?

На душе стало легче, и старшая Копош этого не скрывала. Шумно выдохнув, она с улыбкой кивнула, послушно открыла рот для третьего кочующего куска выпечки. Быть может, он прав? Сколько людей в старости доходят до маразма? У каждого внутри свое озеро с чертями. Вопрос лишь в том, как часто они высовывают наружу свои косматые головы.

Глава 3. Противник ваш дьявол

«Она встретила его тогда, когда жизнь уже не имела смысла...»

Пальцы Тсеры застыли над клавиатурой ноутбука, пока она ненавидящим взглядом пробивала монитор. Раздражение горячим языком вылизывало кожу между лопатками.

Глупость какая. И теперь весь мир героини схлопнется до огромных карих глаз и урчащего голоса? Созависимые отношения – не то, о чем она хочет писать. Несмотря на то что взаимная мания хорошо продается, потому что девушкам не хватает брутальных парней, с наскока решающих все проблемы и подкармливающих клубникой со сливками. Они вытягивали их со страниц.

Ее первый роман не был таким, он резал по-живому, топтал все наивное, что могло оставаться в человеке, живущем в нынешних суровых реалиях... И когда Тсера была почти уверена, что Эйш отряхнет от нее руки и сдастся, ее приняли. Посыпались десятки комментариев на форумах, зарябило в глазах от отзывов: «Это так дерзко, так по-живому!», «Я проплакала три дня, больше не хочу никогда читать...». Тиражи разлетелись, печатные станки типографии не справлялись с нагрузками.

Теперь Эйш ждала от нее чего-то за гранью. Чего-то настолько невероятного, что оно сбило бы литературное сообщество с ног, опрокинуло бы навзничь.

А на первых страницах засидевшейся в собственном горе Тсеры норовили появиться типичные абьюзеры и клишированно-несчастная героиня. Литературный редактор задушит ее и прикопает у Южных Карпатских гор.

Брезгливо зажав пальцем клавишу удаления, Тсера поерзала, удобнее устраиваясь на диване в холле. Дечебал нашел целую гору пледов в кладовке, и теперь она была закутана до самого кончика носа. В камине напротив уютно трещал огонь, пускал алые отсветы по лицу, лизал жаром, стоило протянуть к нему босую пятку из-под теплого кокона.

Так ощущается покой? Легкая тяжесть в желудке после поглощенного торта, запах духов Дечебала, зацеловавшего всю макушку, прежде чем разжать свои руки и пойти перезванивать мастеру, морозные узоры на широких окнах и вой ветра в темноте за окном.

Сейчас она чувствовала себя защищенной. На мгновение показалось, что она помнит это место – помнит другим, живым и веселым, наполненным лаем собак и детским хохотом. Тсера почти готова была поклясться, что видела вышивающую маму на этом самом диване. Черные как смоль волосы падали длинным вьющимся каскадом до самых колен. Она делала очередной алый стежок, прежде чем поднять на Тсеру ореховые глаза и широко улыбнуться. Она говорила что-то о суетливости и честности...

Задумавшись, Копош не сразу услышала тяжелые шаги ремонтного работника. С его глубоких подошв текло, каждый шаг обозначался грязной песочной лужицей, в некоторых проплывали небольшие кусочки подтаявшего, сбитого в узкие полосы снега. В этот же миг со ступеней второго этажа принялся спускаться Дечебал. Увидев, что мужчина закончил, он резво нагнал его, перетягивая внимание с работающей Тсеры на себя. Встрепенувшись, та отложила ноутбук на подушки рядом и выжидательно приподнялась, на что брат только успокаивающе махнул рукой. Мужчина тоже не обратил на нее особого внимания, повернул голову к младшему Копошу.

– ...Так, принимай работу, хозяин. Промывай систему время от времени, я б котел вообще заменил, ну ты сам все видел. – Дождавшись понимающего кивка, он усмехнулся в реденькие, аккуратно подстриженные усы, растер вспотевшую от проделанной работы макушку с начинающейся залысиной и продолжил: – В ванну сразу не ныряйте, вода может пойти алой – уж больно много там ржавчины. Пока отстоится, пока все выйдет, да и на водонапорной станции бывают огрехи, фильтры постоянно встают. Это вам не водица с Трансильванских Альп и не Бухарестское водоснабжение, закупились бы вы, ребятки, фильтрованной водой. С нашей можно почки потерять.

– Еще раз спасибо за понимание, вы здорово нас выручили. – Широко улыбнувшись, Дечебал вытянул из кармана желтую купюру в пятьдесят леев. Мужчина ловко выдернул ее из пальцев младшего Копоша, не глядя сунул в нагрудный карман.

– Оно и понятно, в доме-то этом всякого можно повидать. Кровавой ванны не грех и испугаться, вы же непривычные. Считай, сам Господь Бог миловал, меня сразу вызвали.

– Всякого? – Голос подвел Тсеру, напряженно дрогнул. Оба говорящих повернули к ней головы, непонимающе приподнимая брови. Кто бы мог подумать, что из сжатой волнением глотки вырвутся надтреснутые неясные звуки? – Здесь происходило что-то раньше?

– Так всяким известно – «к замку Прутяну все дурное тянет». – Его слова прозвучали детской страшилкой, Дечебал нахмурился, а не заметивший этого работник продолжил: – После того как Дайчия руки на себя наложила, сюда вся местная ребятня стеклась, двери выломать пыталась, в окна пролезть. Да только каждый раз их отваживало что-то. Единожды вообще шум поднялся, сын моего давнего друга две ноги переломал, на месяц замолк. А когда язык снова заворочался, сказал, что видел здесь мужчину, перекинувшегося волком. Приколича^[4], похоже... Ну, дети на то они и дети, увидел зверя, перепугался, а голова сама все дорисовала.

Спину обдало холодом, пустило по венам ток. Выпутавшись из пледа, Тсера спустила ноги на пол и поднялась, делая пару шагов к дверям. Пальцы нервно пробежались по спутанным прядям, закинули копну волос на левое плечо.

– Дайчия Прутяну наложила на себя руки?

Озадаченный их незнанием, сантехник почесал затылок, его взгляд нервно забегал от брата к сестре.

– Ну так... В спальне ее нашли, она повесилась. Те же дети и приметили, что в одной из комнат денно и нощно свет горит, силуэт непонятный мелькает.

Дечебал нервно присвистнул, глядя на вытянувшееся лицо сестры, и приобнял мужчину за плечи, разворачивая к двери.

– Вот она, суровая жизнь. Ну, спасибо еще раз, было очень приятно познакомиться, может, встретимся когда-нибудь еще... – Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась, пустила эхо к сводам высоких потолков, Дечебал повернул торчащий в замочной скважине ключ.

– На этой неделе приедет служба по охране животных, в библиотеке тоже полно летучих мышей, они загадили все, это отвратительно.

Он не спешил поворачиваться к ней лицом. Делая вид, что увлечен созерцанием потолка, у сводов которого копошилось и сонно верещало пушистое братство, брат сцепил руки за спиной и медленно перекатился с пятки на носок.

«Трусишь, Деч? Ничего, я тоже».

– Как ты думаешь, почему она поступила так? Она ведь знала о нас, почему ни разу не позвонила и закончила... вот так?.. – Осторожно огибая грязные лужицы от чужих сапог, Тсера дошла до брата, нерешительно коснулась локтя.

Было очень поспешно и глупо сдавать собственный дом. Кто бы мог подумать, что ей настолько здесь не понравится.

Дечебал едва слышно выдохнул, по привычке нервно пробежался языком по нижней губе и повернул к ней голову.

– Возможно, она была глубоко несчастна здесь? Не знаю, Тсера, не понимаю, как добровольно можно проститься с жизнью. Это сумасшествие, но знаешь, я не удивлен. Мама никогда не говорила о своей семье, и я могу ее понять. Пошли, я кое-что покажу.

Повернувшись к ней спиной, Дечебал похлопал себя по пояснице и наклонился, шутливо глянув на нее из-за собственного плеча.

– Мы уже взрослые, это несерьезно.

– Несерьезно ходить босиком по ледяному полу, а потом заливать соплями мои завтраки. Давай, прыгай, в тебе веса как в соседском шарпее.

Расхохотавшись, Тсера одним прыжком забралась к нему на загривок, Дечебал с готовностью подхватил ее под колени и с улюлюканьем понесся вверх по ступеням, заставляя девушку взвизгнуть, плотно зажмуриваясь.

Как и в детстве, восторг перемешался со страхом. Быстро. Дечебал всегда был быстрым и огромным. Он перепрыгивал через несколько ступеней сразу. Даже с закрытыми глазами Тсера была в этом уверена, пока сердце неслось вскачь, пуская по венам жар. Желудок сделал трусливый кульбит, когда Дечебал споткнулся и с громким смешком в последний момент выровнялся, едва не чиркнув лбом по пыльной ковровой дорожке второго этажа. Тсера распахнула глаза, взмахивая растопыренными пальцами у самого пола. Почти всегда их детские забавы заканчивались чьими-то слезами. Чаще Тсеры – младший Копош не плакал даже тогда, когда ему накладывали швы на распоротую о кованые витки забора щеку. Тогда отец нанял рабочих, и им поставили простой бордовый забор из литых цельных листов. Не изысканно, но куда безопаснее. И не видно, как соседский шарпей поливает мамины цветы у калитки ядовито-оранжевой струей.

Сейчас это казалось сумасшествием. Совсем несерьезно, глупо и непристойно. Но это единственное, что осталось у них. Они остались вдвоем.

Когда Дечебал с глухим стуком открыл одну из дверей лбом, Тсера удивленно выдохнула, пытаясь сползти с плеч брата.

Маленькая узкая комната, которая так напрягла Дечебала вчерашним вечером, могла присниться в кошмарах. Пространство два метра на два, в углу притаилась невзрачная серая дверь, а перед нею стоял потрепанный временем стол и стул с высокой спинкой. Все бы ничего, если бы не распятия. Огромные, они занимали всю стену у двери, одно из них было перевернуто, и спустившаяся со спины брата девушка суеверно поправила его, передергиваясь всем телом. На столе лежала единственная книга, открытая на середине.

«И он открыл бездну, и вышел дым из бездны, как дым великой печи, и затмило солнце и воздух, от дыма бездны».

Откровение 9:2.

Библия.

– Тут не грех не просто штанишки порвать, но и наложить в них, а? – Посмеявшись над собственной первой реакцией, Дечебал быстро распахнул дверь в библиотеку, приглашая ее шутовским поклоном. – Милости прошу, мой мелкий рыжий книжный червячок.

Библиотека просто поражала. Десятки стеллажей, пропахших пылью и бумагой. Она занимала изрядную часть второго этажа и спускалась узкой винтовой лестницей на первый, где располагались столы и мягкие диваны. Дечебал уже вставил вилки настенных торшеров в розетки, и теперь весь первый этаж заливал теплый желтый свет.

– Это невероятно. – Касаясь пальцами полок, Тсера с восторгом скользила взглядом по старым корешкам. Некоторые сохранились просто чудесно, другие же казались настолько ветхими, что тронь – рассыпятся в труху.

– Ага. И попасть в нее не так легко. Заметила? Нужно пройти все спальные комнаты, зайти в комнатку кошмаров – она, кстати, была заперта на ключ – и только потом доберешься в святая святых. Несведущий остановился бы на четвертой спальне и утратил всякий интерес или захлопнул дверь, увидев одни только распятия и посчитав хозяев дома свихнувшимися. – Размяв шею, Дечебал с сочным хрустом прощелкал пальцы и принялся спускаться. Простенькая железная лестница застонала под его широкими ступнями. – Я тебе не совсем это хотел показать, идем.

Дождавшись, пока он ступит на пол, Тсера быстро спустилась следом. Оказалось, на первом этаже пространства куда больше, чем думалось, глядя со второго, – там, где на втором стояло плотное кольцо перил, на первом продолжались утопающие в темноте стены. Дечебал полез в карман, чтобы достать мобильный. После нескольких быстрых движений по дисплею загорелся фонарик, и он ступил в темноту, туда, куда не доставал свет настенных бра.

– Вот что я имел в виду. Кажется, мы с тобой из семейки фанатиков, смерть для них значит совсем другое.

Не отводя взгляда от стены, Тсера завороженно шагнула следом.

Со старой фрески на нее смотрел архангел. Воздетый к небу пылающий меч, нимб над головой. Весь лик его сиял несокрушимой мощью. Внизу виднелась надпись на латыни. Она наклонилась, провела по ней подушечками пальцев, пока брат за спиною процитировал:

– «Будьте трезвы и бодрствуйте; противник ваш дьявол ходит, как рыскающий лев, ища, кого поглотить». Смотри, смотри дальше, Тсера. – Луч фонарика метнулся вправо, она пошла вслед за ним. Обошла шкаф, доверху уставленный библейскими заветами, фолиантами и католическими книгами.

Очередная фреска. Искусно отделанный вокруг нее камень напоминал дверную раму. Внутри был нарисован очередной ангел, держащий в руках отрубленную голову. Демон в его руках улыбался, весь пол у босых ступней посланника Господа был окрашен в алый. Прямо над фреской висел огромный серебряный крест. В ушах у Тсеры зазвенело, глаза заволокло белой пеленой.

Вдох. Выдох. Спина покрывалась бисеринами ледяного пота. Голос Дечебала доносился издалека, из-за плотного слоя ваты. Дышать становилось нечем.

– «Врага, сеющего их, есть дьявол; жатва – конец века; жнецы – ангелы...» Тсера? Тсе...

Ее поглотила темнота, кожу головы обожгло болью.

И в темноте она снова видела. Разве так выглядят сны? Перекатываются под пальцами, словно деревянные бусины четок. Они обжигают серебром креста, запирают дыхание монетами на языке.

Слишком долго ждала. Истома, слабость, искрящаяся, ворочающаяся в голове боль. Словно алые угли запихали в голову и вертят кочергой. Боль. Боль. Боль. Она чует чужое сердцебиение, затаившись в тенях, ждет.

История всегда повторяется. Круг за кругом. Господь давно отвернулся от своих детей, они ему безразличны. Теперь все будет иначе. Язык почти не ворочается, но в голове ее имя такое четкое, такое правильное. Кровь. Плоть.

Рядом.

Тсе-е-р-ра...

Рука Дечебала всегда была тяжелой, а когда он был испуган – вдвойне. Пощечина выбила искры из глаз, Тсера попыталась открыть глаза, и ее едва не вышвырнуло из тела второй оплеухой. Плотно зажмурившись, она дернулась в сторону, вытянула вперед ладони с растопыренными пальцами, ошалело мотая из стороны в сторону головой.

– Не бей, Дечебал, не бей! Стой, ты сейчас устроишь мне сотрясение.

Оплеухи прекратились, звон в ушах – нет. Нерешительно приоткрыв один глаз, она уставилась на замершего над ней брата. Убедившись, что сестра действительно пришла в себя, он с возмущенным облегчением всплеснул руками, затем подскочил на ноги, протягивая ей ладонь.

– Ей-богу, Тсера, твоя чувствительность меня убивает. Сначала пугаешься бабок, потом теряешь сознание от росписи и икон? Я понимаю, что мужчинам нравятся хрупкие девушки, но это уже перебор, у меня до сих пор селезенка трясется!

Принимая руку Дечебала, старшая Копош со стоном поднялась, растерла ушибленный копчик и коснулась взъерошенных волос. Взгляд тут же упал на приличный рыжий клок, лежащий на полу. Брат невозмутимо задвинул его краем носка под кресло, сцепил руки в замок за спиной.

– Ты могла упасть лицом об угол, я не успевал поймать.

– Какой угол, Деч? Кругом только кресла, на полу ковер...

– Ну извини, что я попытался спасти свою старшую сестру, больше не буду. – Бессовестный широко осклабился. Видно было, что чувства вины он совсем не испытывает. От разговора их отвлек короткий сигнал сообщения, пришедший на мобильник Дечебала. Тот наклонился к креслу и поднял телефон, притаившийся у резной ножки. Похоже, в попытке поймать сестру он зашвырнул его куда пришлось.

Карие глаза пробежались по строчкам, и Дечебал озадаченно поскреб короткими ногтями щеку, сморщил нос.

– Знаешь, Тсера, тебе очень не понравится то, что я скажу.

– Тебя исключили из новой школы? Постояльцы сожгли наш дом?

Рассеянно мазнув взглядом мимо перечитывающего сообщение брата, Тсера трусливо поджала пальцы ног, сделала шаг поближе к фреске. Было в ней что-то неправильное, она кожей чувствовала. Подушечки пальцев заскользили по прокрашенным выбоинам букв. Дечебала она слушала вполуха.

– Нет, я не буду пытаться выплыть из этого в одиночку, я не хочу быть участником показательной казни.

– Дечебал, что произошло? – Скосив на него взгляд, Копош заметила, что он гневно строчит ответ и совсем ее не слушает. Рассеянно отмахнувшись от сестры, он вяло направился к лестнице и начал подъем, не отрываясь от мобильника. Хлопнула дверь в библиотеку. – Обожаю наши полные, а главное, искренние и теплые диалоги.

Иронично усмехнувшись, Тсера вновь провела пальцами по чуть выступающей букве «д», и свет тревожно замигал. Стоило отдернуть руку, он потух вовсе. Не сводя взгляда с надписи, Копош полезла в карман за сотовым, но вдруг замерла. Та самая буква светилась по периферии тонкой желтой нитью. Ее свет мерцал точно так же, как только что мигал в библиотеке. Через мгновение буква потухла, зато свет появился в комнате.

Тсера упала на колени у надписи. Сколько бы она ни терла, ни пыталась нажать – надпись оставалась неподвижна. Но она была совершенно уверена, что за фреской есть проход. Она видела свет.

В ход пошли библейские книги: Тсера вертела каждую, снимала с полки, нажимала на дерево стеллажа, пытаясь сдвинуть с места. И когда она почти сдалась, взгляд упал на крест, висящий над фреской. Сосредоточенно пыхтя, Копош потянула к нему кресло.

Тяжелый, инкрустированный алым рубином, напоминающим каплю крови, он выглядел угрожающе и внушительно, как и рисунок под ним.

Дрожащие пальцы несмело коснулись серебра. И фреска под нею пришла в движение, застонала. Отъехал тяжелый кусок стены, открывая мерцающий коридор. Пахнуло застоявшимся затхлым воздухом и сыростью. Не будь под ней кресла, Тсера шлепнулась бы на пол. Скользнув по мягкой бархатной спинке ягодицами, она упала на подушки и вцепилась в подлокотники. Коридор впереди казался обыкновенным – никаких фресок, крестов или камней. Пять плохо освещенных метров до обычной двери. Тсера сделала первые шаги.

Застонали, заголосили дверные петли, когда она повернула ручку и толкнула от себя тяжелую дверь.

Этот коридор отличался, в нерешительности она замялась на пороге. Во что же верила их семья, почему и для чего существовало это место? Каждый свободный метр был закрыт крестами. Большие и маленькие, богато отделанные и совсем бедняцкие, с потемневшим серебром низкой пробы... И ее тянуло вперед волоком, ноги сами несли через все распятия, с которых на нее осуждающе взирал Господь.

Тсе-е-р-ра.

Она вышла в широкую комнату, свет холодных дневных ламп ослепил, заставил прикрыть ладонью глаза. А когда перед зрачками перестали плясать белоснежные пятна, она тревожно закусила губу. В ушах появился знакомый гул. Не хватало и здесь упасть в обморок.

Комната напоминала дурную шутку, чулан, в котором мама прячет от прозорливых детишек украшения к Хэллоуину. У противоположной стены стоял широкий стеллаж с книгами. Корешки были отделаны железными вставками, к которым припаяли цепи, вбитые в широкую столешницу. Заляпанное чернилами перо небрежно валялось на самом краю, чернила давно засохли рядом с опрокинутой чернильницей.

Но самым странным и настораживающим было не это. Даже не углубления в стенах, из которых на нее взирали десятки голых коричневых черепов, припорошенных огромным слоем пыли. Взгляд Тсеры намертво прикипел к распахнутому гробу в центре комнаты.

Шаг. Еще один. Весь мир был как в тумане, сердце пульсировало на кончике языка. Тсера так плотно сжимала зубы, что чувствовала соленый привкус крови.

Шаг, шаг. Она уже не дышала, весь воздух перегорел, осталось кровавое крошево – втяни ноздрями, разрезало бы легкие, оставило располосованной у изножья странного гроба.

И чем ближе она подходила, тем больше ее тянуло вперед. Она видела.

Иссохшее тело, прижимающее к впалым ребрам огромный крест. Тяжелая Библия в изголовье, море монет, заливающих серебряный гроб почти доверху. Это не могло быть настоящим телом – искусно сделанная бутафория. Наверняка в подобном замке праздновать Хэллоуин было проще простого. Было достаточно вытянуть тело из жестяного гроба и уложить поперек дверей – родители отправили бы детишек по психиатрам.

Ее род не мог быть безумным, состоявшим из фанатиков, прячущих трупы в погребах. Это все было глупой шуткой, наверняка Дечебал унаследовал свой идиотский юмор от какого-то прапрапрадедушки...

Вытерев влажные от напряжения ладони о джинсы на бедрах, Тсера аккуратно наклонилась над гробом, трусливо заправила в воротник свитера волосы, скользнувшие с плеча на кажущиеся иссохшими веки муляжа.

Муляж. Это непременно должен быть муляж... С замиранием сердца Копош протянула к нему дрожащие от волнения пальцы.

Глава 4. Очарованный ядовитой стригойкой

Подушечки Тсеры скользнули по ледяному плечу, сердце бросилось в галоп, кровь зашумела в ушах. Кожа оказалась твердой. Твердой настолько, словно была высечена из мрамора... Тсера двинулась выше, вывела опасливую дорожку к шее с глубокими бороздами голубых слипшихся вен и артерий, склонилась, упираясь второй рукой в противоположную сторону гроба. Сделав глубокий вдох у застывшего лица, она шумно выдохнула через приоткрытый рот и с облегчением рассмеялась: ничем не пахло. Разве не должно настоящее иссохшее тело пахнуть хоть чем-нибудь?

Нависая над бутафорским покойником, она до рези в глазах вглядывалась в сеточки морщин у прикрытых тонкими веками глаз, в проступающие вены и, казалось, почти виднеющуюся легкую щетину на подбородке. Кто бы ни был мастером, вышло у него потрясающе. И ужасающе. Только что же за материал так точно копирует изъяны человеческого тела? Тонкие нити губ оказались такими же твердыми. Когда пальцы нашли почти у самого уголка странную выпуклость, Копош нахмурилась, наклонилась еще ниже, пытаясь рассмотреть. Собственная тень, брошенная на гроб, значительно усложняла дело. Когда удалось найти симметричную выпуклость у второго уголка, она вздрогнула, зрачки понимающе расширились.

Это не просто бутафорский труп – страшное непонятное тело, которым пугают детей. Должно быть, у ее родственников было слишком извращенное чувство юмора – в гробу лежал «вампир». Она убедилась в этом, когда подушечка указательного пальца скользнула в углубление между губ, нащупав острый клык. И в этот миг мир полыхнул алым, трусливо сжался, пуская перед глазами темную рябь. У самого уха раздался тихий шепот, приподнимающий волоски горячим дыханием:

– Ко-о-о-по-о-ш...

Палец, касающийся клыка, обожгло болью, Тсера громко взвизгнула, отдергивая руку и ударяя затылком наотмашь назад. Глухой стук сменился вполне знакомым громким оханьем и шлепком на пол. Настолько привычно, что она почти задохнулась от облегчения, когда оборачивалась: на полу сидел Дечебал. Мерзкое порождение самой преисподней, которое она уговаривала родителей вернуть обратно в роддом сразу после того, как он срыгнул на нее во время первого знакомства. Брат растирал переносицу и смаргивал подступающие слезы, глядя на свет пыльных ламп.

– Ты долго думал, Дечебал? Серьезно?! – Сжимающий глотку страх еще не убрал когтистую лапу, вместо звонкого укора вырвался невнятный сип. Тсера досадливо скривилась.

– На самом деле ни секунды. – Засранец выглядел беззаботно. Широко улыбаясь, он протянул ей руку, рассчитывая на помощь. Тсера осталась на месте. Невероятно сильно захотелось пнуть его в коленную чашечку в тот самый миг, как он предпримет попытку подняться самостоятельно. Неожиданно его улыбка смазалась, уголки губ резко дернулись вниз. – Тсера, твоя рука... Ты где успела пораниться?

Взгляд опустился на пульсирующий болью палец – порез оказался глубоким. Она простояла совсем недолго у гроба, но его серебряный край и пол рядом разукрасили крупные алые капли. Обернувшись, она увидела их и на бутафорском трупе. Теперь он выглядел зловеще. Казалось, окрашенный в алый рот вот-вот приоткроется, а по нижней губе скользнет синеватый язык, слизывая соленые капли. Господь, она настолько живо это представила, что на какую-то секунду ей показалось, что веки «вампира» дрогнули.

Дечебал за спиной бесшумно поднялся, безмолвно извиняясь, растер ей предплечья. Она своевольно повела плечом, скидывая руку, брат только громко хмыкнул.

– Пошли, Ван Хельсинг, обработаем твою боевую рану. Кто знает, где раньше валялось это чучело. Прикольно, только на настоящий труп совсем не похоже. С такой температурой вонь в комнате стояла бы несусветная, а то, что лежало в гробу, совсем бы тебе не понравилось.

Его уверенность успокаивала так же сильно, как твердый камень, который она чувствовала под подушечками пальцев. Но было что-то... чему Тсера не могла дать никакого объяснения. Что-то, что приподнимало волоски на загривке дыбом, заставляло кровь в венах леденеть, течь медленнее.

– Дечебал. Помоги закрыть гроб...

Мягкий горловой смех разнесся по комнатке, спрятался в полках с книгами, опустился к ногам. Тсера упрямо поджала губы.

– Ладно, если тебе так будет спокойнее, давай закроем его.

Наклоняясь за прислоненной к боку крышкой, Тсера поняла, что погорячилась со своей глупой затеей: стоило напрячь руку с пробитым пальцем, кровь тонкой струйкой заскользила по серебряному боку, полилась на бутафорию, заляпывая синеву кожи яркими разводами. Ей бы рану обработать, а она... Дечебал сосредоточенно нахмурился, проступили на мускулистых руках вены, напряглись жилы, сжались челюсти. Было понятно: большую часть веса Тсера даже не чувствовала, брат берег ее как мог.

И когда он успел стать таким взрослым?

Мгновение, и крышка поехала вперед, сантиметр за сантиметром закрывая гроб. Когда она опустилась до конца с тихим шелестом серебра о серебро, Копош вспомнила, как дышать. Дечебал шумно отряхнул руки, по старой привычке прохрустывая один сустав пальца за другим.

– Пошли, забинтую.

– Я хотела бы посмотреть книги. Интересно, что могут хранить в таком месте?

– Учет покупки крупы, счета, да что угодно, Тсера. Ты можешь вернуться сюда в любое время, прекрати заляпывать все кровью, и давай поднимемся в комнату за аптечкой. – Закатив глаза, Дечебал закинул руку на плечо сестры, громко чмокнул в макушку и потянул ее за собой.

Кровь так и не свернулась. Проклятые тромбоциты будто не знали о собственной функции в ее организме. Удивительно, но боль исчезла практически полностью, она напоминала о себе легкими импульсами при шаге, когда Тсера поднималась по ступеням, прижимая руку к груди. Все остальное время она ощущала странное холодное онемение. Должно быть, всему виной адреналин, который выделился благодаря дурной выходке братца.

Пока она промывала палец под ледяной струей воды, Дечебал успел прихватить аптечку из своей комнаты и завывал заунывные мотивы прямо под дверью, заставляя сосредоточенно хмуриться. Кровь так и не остановилась.

– Дечебал, давай забинтуем в ванной? Я не хочу замарать постель...

Bad Things оборвалась на середине припева, младший Копош за дверью притих, размышляя над ее просьбой. А затем, совершенно по-идиотски понизив голос, допел оставшиеся пару слов. Дверь распахнулась.

– Ну, здесь так здесь. Присаживайся, охотница на нечисть.

Сдерживая нервный смех, Тсера уселась на край широкой ванны, терпеливо ожидая, пока Дечебал пристроит аптечку около массивного крана и потянется к ней с антисептическим порошком. Он делал все так умело, словно ему не единожды приходилось присыпать и бинтовать израненные пальцы. Бинт в его руках замелькал, а она прикусила губу: казалось, еще немножко, и брат лишит палец кровотока вообще. Тот посинеет, опухнет, а потом отвалится.

Мельком подняв взгляд и заметив гримасу сестры, Дечебал по-мальчишески широко улыбнулся.

– Кровь не останавливается. Не знаю, как глубоко и на что ты так насадилась, но стоит бинтовать плотнее, иначе не будет никакого толка.

– Поняла. У вампира были клыки.

Бинт в его левой руке замер, Дечебал медленно и глубоко вдохнул, прикусил внутренний уголок щеки. Суженными в осуждении глазами Тсера прекрасно видела, как дрожали его губы, пока засранец пытался скрыть свою улыбку.

«Только посмей, и я откушу тебе кадык...»

Он с собой справился. Еще один глубокий вдох, и бинт снова пришел в движение, Дечебал молча кивнул.

– Почему ты так быстро выбежал из библиотеки? Что-то случилось?

– Мне написала Эйш. Еще вчера ночью, на самом деле. Мы разговорились...

Тсера не позволила ему договорить.

– Дечебал, ты же знаешь, чем это закончится. Плохая идея, прекрати идти у нее на поводу, Эйш не та девушка... – Она замялась, пытаясь подобрать слова. Дечебал пристально смотрел в глаза, совершенно сбивая с мысли. – Вы же все давно разрешили, разве нет? Ты не сможешь идти спокойно дальше, пока не смиришься с собственным поражением.

Последние два года были для брата настоящим мучением. Стоило Эйш впервые переступить порог их дома, тряхнув золотыми кудряшками и окутав все ароматом фрезий и ландышей, Дечебал потерял покой. «У Эйш прекрасная профессия», «У Эйш отличное чувство юмора», «Видит Господь, сразу же после совершеннолетия я на ней женюсь».

Это напоминало одержимость. Впервые за всю жизнь Тсера увидела его совершенно другим: не самоуверенным, харизматичным говнюком. Сбитым с толку, рассеянным, смотрящим на литературного агента так, как щенки смотрели на первую в жизни кость. И от этого становилось страшно.

Потому что, даже если бы Эйш не волновала разница в возрасте, Дечебал не добился бы взаимности.

Литературный агент питала отчаянную слабость к плохишам и хладнокровно игнорировала Câine de companie^[5]. Она обожала шумные поездки на байках и пиво в запотевших стеклянных бутылках, ей нравилась резкость и грубая самоуверенность. Тсере всегда казалось это удивительным, но взгляд подруги загорался, когда парни игнорировали ее «нет».

У Дечебала не было ни единого шанса.

Тсера до сих пор помнила ту ночь, когда окровавленный Дечебал, шатаясь, переступил порог дома, держа в руках помятый шлем от байка. Она помнила, как, давясь беззвучными рыданиями, ударила его кулаком в нос, перемазанный кровью из рассеченной брови. Помнила, как ее накрыло волной облегчения, заставившей ноги подкоситься прямо там, у порога. Тогда она упала на колени, закрывая лицо ладонями. Младшая сестра его друга позвонила часом раньше, в истерике она кричала в мобильник что-то бессвязное, что-то о разбитых байках и оторванной руке, Тсера так и не смогла разобраться в стремительном потоке слез и упоминаний Господа. Телефон Дечебала молчал, уехавшие в командировку родители тоже не выходили на связь, а она почти лишилась рассудка. В темном доме. Совсем одна.

После этого она слегла. Вряд ли виной тому было нервное напряжение, но Дечебал истолковал все по-своему и сделал выводы. Укладывая новое прохладное полотенце на ее лоб, он виновато отводил взгляд.

Попытки строить из себя совершенно другого человека закончились.

Но вздыхать по Эйш он не прекратил – каждый раз Дечебал искал повод услышать ее голос, увидеть ее, когда она заезжала к Тсере по работе. И каждый раз Тсера испытывала настолько острое сожаление, что, казалось, оно было способно вспороть грудину и проткнуть ее сердце.

Дечебал будто услышал ее мысли. Будто сразу все понял.

Не было резких слов или громкого протеста, брат не рассмеялся, пуская в голос фальшь. Он устало вздохнул, бросил на нее полный тоски взгляд и, наклонившись, надгрыз край бинта, чтобы было проще оторвать.

От громкого хруста Тсера невольно вздрогнула. Она успела пожалеть о том, что прервала его речь. Вдруг Дечебал замкнется в себе? Разве не должна она быть его поддержкой?

Когда брат подвязал бинт тремя громоздящимися друг на друге узлами, оставляя два длинных потрепанных куска, он снова заговорил. Облегчение почти оглушило ее.

– Я понимаю, Тсера, но людям свойственно меняться. Их вкусы могут меняться... – В хриплом голосе что-то надорвалось, треснуло, и тогда он безрадостно рассмеялся, спрятав губы в лодочку пальцев. Пытаясь уйти от неловкости, Дечебал взъерошил копну темных волос, размял плечи. – Не в этом дело... Она боится, что ты действительно не начнешь работу, боится, что потеряет тебя.

– Глупость какая. Я ведь все ей сказала, разве раньше я давала повод сомневаться в собственных словах?

– Но раньше ты и не сбегала от нее на год, пытаясь оборвать все общение.

Резонно и заслуженно. Признавая поражение, Тсера соскользнула с бортика ванны и виновато развела руками. Слова здесь были излишни, на месте Эйш она наверняка опасалась бы тоже. Тем более Дечебал изрядно поднял градус ее подозрительности и тревоги, приняв звонок в машине.

Придержав двери ванной для брата, Тсера опустилась на край кровати и тут же подпрыгнула, когда Дечебал рухнул на нее всем весом, заставляя отпружинить матрас.

– В общем, я пытался ее переубедить, но она решила приехать. Сегодня она написала мне, что взяла двухнедельный отпуск в издательстве, помахала ладошкой своим авторам и уже села за руль.

– Она что? – Выпучив глаза, Тсера медленно повернулась к брату. Тот бессовестно широко улыбался, подоткнув одну подушку под голову, а вторую прижимая к животу.

Нет, она любила Эйш. Солнечную и такую яркую Эйш невозможно не любить, просто... Ее гиперактивность и болтливость изрядно снижали уровень концентрации. Старшая Копош с содроганием вспоминала, как та однажды приехала «погостить» на недельку. Каждая попытка писать сопровождалась шумным дыханием над ухом, а пробуждение начиналось с прыжка суетливой подруги на ее кровать. Тсере казалось, что даже коты более милостивы к своим хозяевам... Ко всему прочему прекрасное создание было жаворонком.

– Я отказался давать ей адрес, но она заявила, что будет ездить по городу, пока один из жителей не подскажет, где недавно умерла женщина и трется странная рыжеволосая девушка. С ее целеустремленностью, уверен, она бы заглядывала в каждое горящее окно, если бы никто не дал ей ответа.

– Как скоро она должна явиться?

– В девятом часу вечера.

Ветер в стенах тоскливо завыл, она хотела подвыть ему следом.

Повозившись, Тсера вытянула из кармана штанов мобильный и протяжно застонала, падая рядом с братом.

– Осталась пара часов, как нам все успеть?

Дечебал не выглядел расстроенным, подмяв под себя вторую подушку, он перекатился на живот, подпер кулаком подбородок и невыразительно пожал плечами.

– Я подготовлю одну из закаканных мышами спален, а ты съездишь в магазин и купишь продуктов для хорошего ужина. – Помолчав пару секунд, он весомо добавил: – Хочу стуфат^[6]. И фаршированных баклажанов.

– Ну кто бы сомневался...

Хохотнув, Копош принялась собираться под воодушевленный треп Дечебала о прекрасной национальной кухне и ее способности творить своими «тонкими паучьими пальчиками» чудеса гастрономии. После очередного комплимента с отсылкой к козам она спускалась по лестнице бегом, на прощание с досадой хлопнув дверью.

Дорогу до гипермаркета Тсера помнила – он был совсем недалеко. Кругом уже горели фонари, в желтом свете которых танцевали пухлые крупные снежинки. Суетливо трусили по своим делам люди, накидывая на головы капюшоны и грея ладони, потирая друг о друга варежки. Из местной небольшой церквушки, сложенной из добротного серого камня, вышла толпа людей – закончилась вечерняя служба. Хохочущие, перекрикивающиеся и машущие друг другу руками, они бежали навстречу знакомым, утопая в холодных объятиях, или бодро шагали домой. Каждый второй прохожий улыбался, должно быть, виной тому были надвигающиеся праздники. У самого капота паркующейся машины мальчишка-подросток сделал подсечку подружке, и та с возмущенным воплем скрылась в сугробе, подняв ворох искрящихся брызг.

Рассмеявшись, Тсера повернула ключ зажигания и вышла из машины, щелкнув кнопкой сигнализации.

Шагая к двери супермаркета, она невольно замедлилась – у самого входа стоял Иоска Опря в компании старика. Состояние обоих заставило улыбку примерзнуть к лицу, закололо щеки: напряженные, пылающие гневом и ненавистью. Старик казался бездомным: длинные волосы сбились в грязные колтуны, в глубоких морщинах лица засела черная грязь, а зубы казались через один гнилыми. Старая куртка продралась на дряблом обвисшем пузе, и из нее торчал наполнитель, настоящий цвет штанов было не угадать из-за разноцветных жирных пятен и въевшейся грязи. Что-то просипев, незнакомец схватил Иоску за рукав куртки короткими синеватыми пальцами. Будто злясь вместе с ним, поднялся ледяной ветер, швырнул снег в лицо, вгрызся в кожу, заставляя Копош спрятать нос в высоком вороте куртки, задыхаясь. Замигали фонари, застонали тонкие крыши легких домиков для тележек на парковке. Еще немного, и стихия злым псом бросится сметать все на своем пути. Волнуясь, замигали фонари. Послышались беспокойные вскрики людей, ринувшихся в магазин или к машинам.

И Опря, тот, кого она посчитала милым парнем, которому попросту не идет профессия, неожиданно зло осклабился, обнажая ровный ряд белоснежных зубов с крупноватыми клыками. Наклонился, вбиваясь пальцами в чужую руку и отдирая палец за пальцем от собственного рукава. Старик перешел на звонкий, почти девичий визг, осыпая его проклятиями. Сильнее завыл, унося его вопли, ветер. Тсера в нерешительности замерла, а потом быстрым шагом ринулась к двери, низко опуская голову, чтобы скрыть лицо.

Нет толку ждать исхода их ссоры, в лучшем случае она продрогнет, а в худшем – Иоска заметит ее интерес и решит, что Копош из тех зевак, что любят разживаться сплетнями. Ни один из вариантов ее не устраивал, поэтому Тсера быстро проскочила через открывающиеся автоматические двери.

Чтобы облегченно выдохнуть, взять тележку и медленно направиться вдоль широких продуктовых рядов.

Вот почему она никогда не верила первому впечатлению: внешность может быть обманчива, а характер людей переменчив. Разве кто-то показывает свои худшие черты в начале разговора? «Привет, я Штефан, и я ненавижу котят, а в конце недели вместо воскресной службы прозябаю в «Биг-Бен баре» на улочке Френсиза». Нет, сначала мужчины кажутся обходительными, а девушки утонченными. Сначала каждый показывает идеальную версию себя, вылизанную, блестящую. Розовые очки начнут опускаться гораздо позже, после резкого слова или презрительного взгляда. И образ начнет меркнуть.

Думая о двойственности человеческой натуры, Тсера опускала в корзину овощи и сырое мясо, выбирала помидоры и приценивалась к рассыпному чаю. На кассе она поняла, что справилась куда быстрее запланированного и вполне может себе позволить заскочить в магазинчик «Магии и Эзотерики», примостившийся неподалеку.

Эйш была любительницей всего мистического. Вдохновленная тем, как погребет подругу под дряхлыми фолиантами с описаниями варки куриных лапок и свиных желудков в зловещем котле, выкрадывая себе пару дней тишины, Тсера забросила пакеты с продуктами на заднее сиденье и бодрым шагом направилась к магазинчику.

Вблизи он казался еще более забавным: маленькие, припорошенные пышными шапками снега башенки были выкрашены в темно-серый цвет, у самой двери шаловливая детская рука белой краской нарисовала мордашку чертенка со свиным пятачком.

Тсера потянула дверную ручку на себя, делая несмелый шаг в полумрак магазина. Мелодично звякнул колокольчик над дверью, обоняние уловило запах корицы, перца, воска и трав. Продавец не вышел навстречу, не раздался подзывающий голос, и Тсера медленно двинулась между полок. Разнообразие поражало, она не успевала все рассмотреть, взгляд цеплялся за пестрые колоды Таро, задерживался на хрустальных шарах и разноцветных стопках свечей. Мягко перезванивались потревоженные сквозняком и стучащие друг о друга медные амулеты, раскачивающиеся на длинных кожаных шнурках. На высоких книжных полках стояли тяжелые фолианты с циклом героических баллад о Груе, Новаке и Корбе.

Когда взгляд скользнул по потрепанным корешкам книг о кровавой магии, Копош замерла, внутри заворочался змеиный клубок тревоги.

Алые бутоны крови, расцветающие на губах покойника... Она почти поверила, что веки бутафорского трупа дрогнули.

Пальцы скользнули по одному корешку, подцепили, Копош зачарованно открыла первые страницы. Что она ожидала там увидеть? О чем хотела прочесть? Дарить такое брезгливой Эйш – сумасшествие, подруга просто забросит мрачный фолиант подальше и вернется к ее истязанию. Но что-то заставляло Тсеру медленно переворачивать страницу за страницей, мысли заволакивало плотным слоем алой ваты. Весь мир вокруг застыл.

А взгляд забегал по строчкам: вечная жизнь, прекрасный лик... Это не было ни заклинанием, ни зельем. Нахмурившись, Тсера поднесла книгу к самому лицу, пытаясь прочитать мелкий текст под нарисованной картинкой: огромный дуб, змеиные тела у корней и нагие девушки, танцующие вокруг. На дереве сидел юноша, на лице его застыла блаженная исступленная улыбка, руки были перемазаны в крови.

Среди пятен и затертостей она смогла прочитать лишь одно слово: «Стригойки». Взгляд снова метнулся к девам: с распущенными волосами, со светлыми прекрасными лицами и... клыкастыми улыбками.

Ей нужно было больше света, хотелось рассмотреть все как следует. Никогда раньше Копош не испытывала такого интереса к народному фольклору и мифологии. Но картинка казалась такой дикой, такой вызывающей... Она успела сделать шаг назад, когда чужие руки вцепились в предплечья, дернули ее, разворачивая. Резкая боль выдернула из марева, в котором все еще продолжали танцевать вечно юные проклятые девушки, Тсера пошатнулась. С удивлением смаргивая наваждение, захлопала блеклыми рыжими ресницами. Перед ней стоял низенький щуплый старичок с огромными очками на пол-лица, за толстыми линзами его глаза казались непропорционально огромными, перетягивающими все внимание с мягких размытых черт. И сейчас эти глаза метались, перескакивая с ее волос на переносицу, а затем на шею, кисти. Увиденное злило старика. И пугало. Каждая эмоция так ярко отображалась на его лице, словно он называл ее вслух.

– Я должен был понять, подобное к подобному... Нельзя, так нельзя, Господь смоет скверну градом, оплачет потери... Уходи, тебе здесь не рады. – Голова его мелко затряслась, глаза покраснели и начали слезиться.

Тсера непонимающе нахмурилась. Попыталась мягко убрать сжимающие предплечья пальцы, но старик сжал их сильнее, налег, заставляя ее пятиться к выходу.

– Извините, я не знала, что здесь закрыто. Я новая жительница, может, вы знали мою тетушку, Дайчию Прутяну? – Стараясь, чтобы голос звучал успокаивающе и убедительно, Копош несмело улыбнулась. Продавец осклабился в ответ, выдергивая книгу из ее пальцев и грубо швыряя куда-то себе за спину. – Я всего лишь хотела купить у вас подарок для своей подруги, я не желала нарушать чужой покой. Если вам так станет лучше, я уйду. Подскажите, пожалуйста, в какие часы я могу нанести визит в ваш магазин?

– Дайчия, Дайчия... Я знаю ее грех, я чуял его еще тогда, когда твоя мать была в этом городе... Глупая гусыня, положившая наши головы на плаху. Я вижу его в тебе, я знаю. Нет-нет, по-другому и быть не может. – Хриплый голос перешел на шепот, а затем вновь взлетел высокими нотами к крику. – Не приходи сюда никогда, дьяволова невеста, не переступай порог моего обиталища!

Вновь взметнулись вверх сухопарые руки, Тсера мысленно сжалась. Похоже, пожилой мужчина повредился умом и спутал ее с кем-то. Кто знает, какими отравами он заволакивает собственный разум, веря, что это волшебные зелья? Или, быть может, виной тому скудоумие, которое неизбежно приходит ко многим в глубокой старости?

Зазвенел за спиной колокольчик. Мазнувший взглядом по двери старик неожиданно замер. Не просто остановился, не дотянувшись до нее совсем немного, – превратился в безжизненную статую. Кровь схлынула с лица, перестала трястись голова с огромной блестящей залысиной. Он медленно начал приобретать сероватый оттенок, задерживая дыхание в легких непозволительно долго.

Сзади раздались шаги, и Тсера обернулась.

Иоска неспешно продвигался вдоль рядов, не сводя с нее сосредоточенного пытливого взгляда. Должно быть, со стороны все выглядело более чем странно. Стало стыдно, что она нарушила чужой покой по собственному незнанию. Тсера неловко завела прядь волос за ухо и несмело растянула губы в блеклой извиняющейся улыбке.

– Не ожидал увидеть тебя здесь, так ты из тех девушек, что гадают подругам на картах Таро, попивая вино из высокого бокала? – В мягком голосе сквозило тихое веселье, а слишком серьезный взгляд упирался в притихшего за спиной старика.

Стало трудно дышать, щеки обожгло жаром румянца, Тсера едва сдержала порыв нервно прикусить ноготь большого пальца. Какая же дрянная привычка...

– Нет, искала подарок для подруги. Давай поговорим на улице, если ты не против? Мне не стоит здесь оставаться... – Обернувшись на пепельного старика, она лишний раз убедилась в правильности своего решения. Казалось, несчастного вот-вот хватит удар. Похоже, пожилой мужчина не на шутку побоялся остаться на плохом счету у местного заместителя комиссара полиции.

Брови Иоски удивленно приподнялись, он чуть сдвинулся вбок, забавно вытягивая шею и широко улыбаясь владельцу магазина.

– Мирча, вы же не против? Пусть девушка выберет сувенир для подруги. Понимаю, время позднее, но давайте покажем ей местное гостеприимство.

Из груди продавца вырвалось невнятное бульканье, глупо, словно у изломанного болванчика, дернулась вниз голова, и он, слишком резво для своих лет развернувшись, быстро посеменил вглубь магазинчика, оставляя их в одиночестве.

Облегчение оказалось слишком велико, Тсера шумно выдохнула и тут же виновато рассмеялась. Должно быть, сейчас она выглядела глупо: испугалась гнева старика, дрему которого наверняка побеспокоила, за что поплатилась, услышав сонный бред и ругательства.

Опря неспешно подошел ближе. Уголки его губ едва заметно приподнялись, когда в немом приглашении он протянул к ней свою руку ладонью вверх. Не сжал пальцы, принимая решение за двоих, не потянул бесцеремонно за собою следом. Нет, он терпеливо ожидал, чуть наклонившись, чтобы увидеть в полутьме магазина ее реакцию. Слишком серьезный для своих лет. Слишком участливый.

И ей бы перевести все в шутку, сцепив ладони за спиной. Объяснить, что она удивительно хорошо ориентируется в сумраке и вполне способна дойти сама, следуя за ним, куда бы он ни планировал ее отвести. Ей бы избегать ненужного контакта с незнакомым парнем, при взгляде на которого едкий червячок сомнения начинал прогрызать желудок... Но Тсера осторожно вложила пальцы в его ледяную руку, позволяя их сжать. Потянуть ее за собой.

– Пошли, я покажу тебе что-то интересное. Наверняка подруга такой подарок оценит.

Шагая чуть впереди, Опря медленно переплел их пальцы и, обернувшись, скользнул по ней оценивающим взглядом.

Хочешь сбежать? Чувствуешь себя неловко?

Беспокойство Иоски польстило, заставляя улыбнуться в ответ, чуть сжимая его руку.

В глубине магазина запах неуловимо изменился, стал тяжелым, обволакивающим, настойчиво забивающимся в легкие. Подписанные цветные коробочки сменились темными кульками и непонятными свертками, особо дорогие сердцу продавца вещи прятались за пыльным мутным стеклом витрин.

– Я и подумать не могла, что магазин настолько большой, снаружи он кажется кукольным...

– Никогда не верь внешнему виду, чаще всего он бывает обманчив. Что у зданий, что у людей. Смотришь, перед тобой очаровательное создание, а приблизишься и поймешь, какое на самом деле под прекрасной оболочкой живет чудовище. Самые яркие творения Господа чаще всего бывают ядовиты.

Глядя в широкую спину, Тсера оценивающе прищурилась. А каким же был сам Иоска Опря? Мягким, когда подхватывал ее голову, спасая от падения на мраморные плиты пола. Жестоким, когда спорил у магазина со стариком. И чутким к изменениям в чужом настроении. Чрезмерно. Потому что после сказанных слов большой палец заскользил по ее кисти медленными поглаживающими, успокаивающими движениями. Он будто знал, в какую сторону двинулись ее скверные мысли.

– Похоже, господин Мирча счел меня ядовитой.

Опря остановился. Не ожидающая этого Тсера уткнулась носом между его лопаток и тут же отпрянула, смущенно потирая кончик свободной рукой. Оборачиваясь, Иоска неспешно отпустил ее руку, сделал шаг назад. Его взгляд рассеянно блуждал по полкам за ее спиной, казалось, он знал, что именно следует искать.

– У тебя необычная внешность, Тсера Копош. Да, я бы сказал, что ты ядовита. Ты знала, что в Салеме рыжеволосых топили, привязывая к стулу во время обряда очищения? А если им удавалось выжить, их сжигали, считая ведьмами... А теперь вспомни наши мифы. – Его тягучий мягкий голос пускал по телу мурашки. Запрокинув голову, Тсера с интересом рассматривала сосредоточенное лицо. Не глядя на нее, Опря сделал медленный шаг вперед, заставляя Копош прижаться к стеллажу лопатками. Уголок какой-то безделушки тут же больно вгрызся в позвонок. Казалось, сосредоточенного мужчину это нисколько не смущало. Он потянулся к верхней полке, аккуратно стянул с нее широкий, покрытый толстым слоем серой пыли сверток. Опустил руку с ним, а шага назад не сделал. Так и стоял, прожигая ее внимательным взглядом светло-карих глаз. Будто оценивал, искал что-то... – Если на улочках ночью встретишь рыжеволосую светлоглазую деву, жди беды. Потому что стригойка украдет твою душу, а за ней и жизнь. Достопочтенный Мирча посчитал, что ты из их племени, и я могу его понять.

Голос Иоски опустился до чарующего шепота, а Тсера почувствовала лихорадочный стук сердца, забившегося куда-то в глотку. Хотелось закрыть пылающее лицо руками, рассмеяться, переводя все в шутку. Она так не умела. Она вообще не умела вести себя «правильно» рядом с противоположным полом. Вся ее практика заключалась в кровожадных драках с младшим братом и сарказме, который сам вылетал изо рта, когда она чувствовала себя незащищенной. Единожды отношения привели ее к чему-то серьезному, сейчас она со стыдом вспоминала те быстрые встречи и мятые простыни. Да, Тсера не умела правильно вести себя с парнями – пройдя через действительно серьезные отношения, к их завершению она чувствовала себя грязной и использованной.

Если заместитель комиссара скажет еще хоть что-то подобное, она просто сгорит от неловкости... Тсера нервно облизала губы, и вдруг оглушающе громко зазвонил мобильный телефон.

Опря сделал резкий шаг назад, а она, вздрогнув, тут же засуетилась, начала искать мобильник по карманам. Тот оказался в пуховике – Иоска услужливо указал на него коротким кивком подбородка, а затем отвернулся, делая вид, что увлечен разглядыванием полок.

На той стороне трубки слышалось нестройное пение голосов, которое пытался перекричать Дечебал:

– Тсера, слушай, за мной подскочили новые одноклассники, ты не против, если я вернусь домой к двенадцати ночи? У них намечается вечеринка, не хочу отбиваться от коллектива. – В его голосе слышался трагичный надрыв. Тот самый, с которым брат всегда умолял Тсеру что-то ему запретить.

«Я не могу отправиться в музей ботаники, очень жаль. Да, моя сестра монстр, у нее на меня другие планы – все выходные буду убирать дом, а ночью рыдать в подушку».

Эта схема была отработана годами, не расслышать этого ну-пожалуйста-скажи-нет тона было невозможно. Чтобы не рассмеяться, Тсера закусила внутренний уголок щеки. Было понятно, что он поставил ее на громкую связь и сейчас ждал жестокого «нет», чтобы спокойно провести вечер рядом с приехавшей Эйш.

Эйш.

Ему будет полезно развеяться. Быть может, одна из девушек сможет привлечь его внимание?

Тсера почувствовала себя настоящим монстром. Той самой коварной стригойкой, пожирающей чужие сердца и души.

– Ты еще несовершеннолетний... – Пение утихло, послышалось ироничное хмыканье Дечебала. Наверняка он уже состроил скорбную мину, возводя глаза к потолку. – Поэтому будь дома в десять тридцать. Повеселись там от души, люблю тебя.

Об его сухое безэмоциональное «спасибо» можно было растереть камень в пыль. В трубке послышались короткие гудки, а Иоска с неожиданно понимающей улыбкой протянул ей сверток.

– Брат не любит заводить новые знакомства?

– Ему полезно. – Вещь оказалась неожиданно тяжелой, и Копош сдавленно охнула, прижала ее к себе, обхватывая второй рукой. – Ходишь в качалку?

– Работа обязывает. Посмотри, что там.

Заинтригованно кивнув, Тсера потянула за кожаный шнурок. Чтобы через мгновение аккуратно опуститься на корточки, касаясь подушечками пальцев ледяного алтаря из горного хрусталя. По его краям сияли руны из цитрина, оставалось только догадываться, как искусно их вставляли в цельную породу полупрозрачного камня.

В углу свертка примостился шар для гадания на небольшой подставке.

– Это выглядит... внушительно.

– Если она не увлекается рунами или гаданиями, то алтарь вполне подойдет для медитативных свечек или чего-то похожего. Мне кажется, с этим подарком сложно прогадать.

Поднимая голову, она встретилась с ним взглядом, согласно кивнула, принимаясь сворачивать сверток обратно.

– Да, думаю, ее это займет на какое-то время. Спасибо. Подскажи, как мне узнать цену, не беспокоя огорченного господина?

Помогая подняться, Иоска неопределенно повел плечом, лукаво прищурив глаза.

– Давай я узнаю и на днях заскочу? Будет повод остаться на чашку чая.

Ей нужно было сказать «нет», потому что сближение с Опря происходило слишком стремительно. Впервые в мужчине она не видела угрозы, он не пытался подавить или рьяно навязать свое общество. Тсере нужно было вежливо отказаться и настоять на своем. Не думая смущенно о том, что он снова хочет встретиться с ней в ближайшее время. Ей нужно было сказать «нет», чтобы холодные пальцы на ее руке разжались и она смогла бы спокойно завязать алтарь кожаным потрепанным шнурком, чтобы по дороге в машину бережно сдувать с него хлопья пыли. Она должна была...

И Тсера согласилась.

Глава 5. Ты будешь за него в ответе

К девяти вечера приехать Эйш не успела: по обрывающемуся звонку и недовольному звенящему голосу, прикрытому помехами, Тсера сумела понять, что в пути ее застала метель. С горы сошел снег и перекрыл путь.

Дечебал позвонил тремя часами позднее, когда старшая Копош уже кружила вокруг потрепанного дивана в гостиной, нервно прикусывая ноготь. На заднем фоне слышалась громогласная музыка, вспышки звонкого хохота и хлопки пробок игристого вина.

«Ладно, возможно, ты была права, мне стоило развеяться. Ложись спать, Тсера, я заскочу в магазин, и затем меня подвезут к дому. Хочешь подождать? Посмотри на себя, древность, ты развалишься. Береги хрустящие коленки и свой артрит».

Мелкий засранец. У нее не было артрита.

Пристроив подарок для Эйш у изножья кровати, Тсера нырнула под ледяное одеяло. Котел все еще норовил показать свой дурной спесивый характер и периодически натужно кряхтел, заставляя гулко бурлить воду в трубах. Если он остановится, за ночь в огромном доме можно будет окоченеть.

Голова Тсеры опустилась на подушку, и... ее втянуло в липкий сон. В другую реальность.

«Николае де Визикана обрек свой город на смерть. За их спинами полыхали селения Бренндорф, Брашов их ждал. Кровь, суматоха... Он чуял страх мирных жителей – густой, сладкий, пощипывающий язык, словно забродивший мед. Так же, как чуял его Влад, – губы мужчины растянулись в счастливой широкой улыбке, тыльной стороной ладони он стер кровавые полосы со лба и щеки. Он любил вкус власти, вкус крови. Названый брат, о... их любовь к битвам делала их воистину близкими, родственными душами. Она сближала куда больше, чем праздные разговоры правителя со Штефаном, куда больше, чем жажда власти или симпатия к одной шлюхе. Влад не видел в нем соперника, он не просто доверял ему спину – открывался навстречу безумию. Общему. Соленому, липкому, с привкусом железа.

Когда они въехали на улицы города, когда рука со щитом дрогнула от удара стрелы о дерево, когда металлический наконечник царапнул прикрываемую скулу, оставляя кровавый росчерк, он заполонил ужасом все вокруг. Он дрался. Сражался так, что пело собственное сердце. Безумно хохотал, напрягая жилы и мышцы, поднимая насаженного на копье безымянного воина, защищавшего чужую сторону. Неверную. Слабую.

А под копытами лошадей разливались кровавые реки, звук боя оглушал, пел собственную мелодию. Совсем близко, плечом к плечу с ним сражался и Влад. Они не любили сталь мечей, куда приятнее и ловчее с лошади орудовать длинными копьями. Вглядываться в расширенные от ужаса и боли глаза, в которых потухает жизнь, пока руки и круп лошади становятся горячими, липкими.

Это не битва – резня. Колосажатель и потрошитель. Они душили надежду на победу в самом зачатке, вырубали на корню. Отравленные свободой. Умалишенные.

Улицы стали скользкими от крови, лошади спотыкались на телах, нервно всхрапывали, били по воздуху тяжелыми копытами. И тогда он спешился, наклонился к одному из тел, примеряясь к короткому легкому мечу – тот удобно лег в руку.

Неожиданно он почувствовал на себе взгляд. Цепкий, внимательный, выворачивающий дыру в виске, словно каленый прут. Почти показалось, что в воздухе разлился запах паленой плоти и кожи. Он обернулся. Чтобы встретиться взглядом с насыщенно-синими глазами. Два ярких ядовитых аконита на бледном лице.

Девушка пряталась в глубине уже разграбленного дома, недальновидно рискуя – выглядывая из полумрака распахнутого дверного проема. Надеялась, что снова туда не войдут? Рассчитывала скрыться, как только сражение перейдет на другие улицы?

Как же красива она была, как хороша в своем исступленно животном ужасе. В громаде ненависти, с которой она взирала на него. Он улыбнулся. Играючи перекинул меч из левой руки в правую и широким шагом направился к дому. Взвились черные пряди, хлестанули ее по лицу, когда она сорвалась с места, исчезая в доме.

Он найдет ее. Он всегда получает желаемое... Сколько дней его слух будет ласкать отчаянный девичий крик?»

Тонкий визг разорвал перепонки, Тсера вскочила, хватая губами прохладный воздух.

Простыни под нею смялись, влажные от пота волосы прилипли к щекам и шее, а перед глазами все еще стояла картина: испуганная девушка и собственный широкий шаг. Предвкушение.

Господи, какими изощренными могут быть кошмары...

Хрипло рассмеявшись, она прочистила горло и почти рухнула обратно в постель, когда визг повторился. Надрывный, пропитанный такой громадой тоски и боли, что ее душу почти вынесло из тела волной отчаяния.

Спуская босые ноги на ледяной пол, она невольно поджала пальцы, прислушалась. Прохлада тут же нырнула под встопорщенную на животе пижаму, лизнула голые ступни и голени. Но Тсера почти не чувствовала.

Вой. Секунда промедления. И она сорвалась на бег.

Она неслась вперед, перепрыгивая через ступеньки, утопающие в темноте. Вглубь первого этажа не до конца изученного дома. Распахивая дверь за дверью, обмирая, когда вой прекращался. Вслушиваясь, щурясь до рези в глазах. Где-то совсем далеко раздался встревоженный голос Дечебала. Похоже, вой разбудил и его.

Когда она услышала его вновь, Тсера поняла, что уже близко. Часть дома, в которой она оказалась, явно не отапливалась: или прорвало трубу и тетушка просто перекрыла ее, или она не предназначалась для времяпрепровождения в холодное время года. Руки толкнули тяжелые двери, и запыхавшаяся девушка застыла на пороге, цепляясь пальцами за дверной косяк.

Горячо, слишком жарко, в легких не хватало воздуха, они плавились. Через пляшущие перед глазами темные круги было слишком сложно рассмотреть темный силуэт посреди комнаты. Сзади раздались шаги Дечебала, и вспыхнул свет. Ослепленная, она быстро прикрыла ладонью вмиг заслезившиеся глаза и принялась часто моргать, сделала резкий шаг вперед.

Увиденное почти уничтожило ее.

– Дьявол тебя побери, сколько же он пробыл здесь без еды... – Она не слышала громкого восклицания брата, взгляд намертво прикипел к рыжему пятну на полу ледяной цветочной оранжереи.

Крупный кобель лежал на боку и громко выл. Тонкие лапы скребли пол, ходили ходуном бока, через кожу которых можно было сосчитать все ребра. Позвонки грозили вот-вот разорвать кожу... Увидев людей, он отчаянно заскулил, дернулся, пытаясь подняться. Голова с гулким ударом упала обратно на серый камень.

Внутри все перевернулось, боль с громким хрустом выдрала из нее первый кровавый кусок, заставляя захлебнуться воздухом. Тсера не думала о том, что это опасно, словно не существовало в крупной пасти широких белоснежных клыков... Голые колени гулко ударились о ледяные плиты пола, когда она упала рядом с собакой, дрожащими руками придерживая голову, которую та снова силилась поднять.

– Дечебал, нужна вода... И мясо, боже, посмотри на него, как же так... Неужели никто не знал? Почему нас не предупредили? Почему она молчала?

Несмотря на свое состояние, кобель пытался приветливо дергать хвостом. Вой перешел в тонкое поскуливание, шумно принюхиваясь, он потянулся к Тсере. А в глазах море страха, смешанного с надеждой. Такая тоска... Словно Копош всем миром для него была, всей безграничной радостью. Крупные слезы текли по щекам, срывались с подбородка, пока Дечебал говорил что-то о бульоне, о том, что желудок не сможет переварить полноценное мясо после стольких дней голода. Она продолжала гладить беспомощное существо, пытающееся забраться к ней на колени, оплакивая каждый день, что оно провело в страхе, голоде и одиночестве. Пока Дечебал бегал за справочником, искал номер дежурного ветврача, способного выехать на дом, а затем приносил воду.

Тсере пришлось придерживать голову бедного пса, пока он делал первые жадные глотки, хрипя и давясь, едва не задыхаясь, опуская морду в воду и пуская пузыри.

– Все будет хорошо, Тсера. Не реви, мы же уже его нашли. – Взъерошив волосы на макушке сестры, Дечебал аккуратно опустился рядом, протянул к псу руки. – Давай-ка, дружище, нужно перенести тебя в гостиную. Диваны там куда мягче этого пола, как считаешь?

Он подхватил пса так легко, будто тот ничего не весил. Тонкие косточки, обтянутые кожей и медно-рыжей шерстью. У животного не было сил даже на то, чтобы держать голову. Тсера почти бежала следом за широким шагом брата, ей казалось, отведи она сейчас взгляд, отвернись от тоскливо вглядывающегося в ее глаза пса, и тот исчезнет, испустит последний вздох.

Еще немножко – и он бы их не дождался.

Когда Дечебал опустил его на диван, Копош уселась рядом, бережно провела подушечками пальцев по рыжей морде. Животное благодарно лизнуло скользящую перед носом ладонь, заставляя колючий ком шипами распороть глотку. Глаза снова застлала пелена.

Человечество не заслуживало таких преданных питомцев, таких светлых душ. Беспомощные, беззащитные, собаки тянулись к любви и ласке, забывая обо всех нанесенных им обидах... Не сдержавшись, Тсера наклонилась, оставляя соленый от слез поцелуй на обвислом ухе.

– Не волнуйся, врач пообещал прибыть через четверть часа. Городок небольшой, совсем скоро мы будем знать, как все исправить. – Рука Дечебала рассеянно скользнула по голове пса, потрепала за ухом.

Растерев тыльной стороной ладони слезы по щекам, Тсера попыталась улыбнуться. Момент испортило трагичное хлюпанье носа. Дечебал скептически изогнул бровь, но ее попытку держаться бодро оценил, взъерошил рыжие волосы на ее макушке.

– Вот и умница.

– Давай я принесу ему бульон, вчера я хотела приготовить чорбу из гусиных потрохов, но позвонила Эйш, сказала, что приедет утром, и я полени... – Но стоило старшей Копош подняться, как пес засучил лапами по обивке, пытаясь встать следом. Тонкий отчаянный визг опустил ее на колени перед диваном, заставил прижаться щекой к тонкой шее. – Наверное, он больше привык к женской компании. Тетушка ведь жила одна.

– Не волнуйся, я сейчас все принесу; если приедет ветеринар – открой двери.

Спустя пару минут Дечебал уже гремел на кухне кастрюлей, переливая часть бульона и ища миску, пока тот разогревался, а Тсера аккуратно поглаживала пса по боку, пытаясь найти в смартфоне информацию о породе.

Она никогда не была собачницей, в их семье трепетно любили кошек. Свободолюбивых и нахрапистых, полосующих руки в мясо, когда что-то приходилось им не по душе. Первую кошку, Жюли, она почти и не помнила – ту забрала глубокая старость в возрасте двадцати четырех лет. Тсере тогда едва исполнилось пять. Второго кота она бы никогда не забыла – ласковое капризное чудовище. Он забирался ей на живот, наминая одеяло когтистыми лапами, щекотал пушистыми белоснежными усами, вылизывая по утрам лицо. И если Тсера не уделяла ему внимания, поднимаясь сей же час, – с громким урчанием прикусывал кожу на щеках, оставляя маленькие точечки-вмятинки. Она помнила, как мама ругалась на Васко, хватая за загривок у самой входной двери – он был жутким охотником и любителем воробьев, – стоило коту выбраться на задний двор, и весь участок был разукрашен пернатыми трупиками. Был... Его сбил грузовик на пятом году жизни.

Она помнила все. Глубокую яму на заднем дворе и нежные лепестки эустомы, оставленной на свежей земле. Помнила, как мир вокруг померк, истошный кошачий крик и визг тормозов. Помнила руки Дечебала, успокаивающе поглаживающие по макушке, и смурного отца, аккуратно опускающего окровавленный мешок в самолично сбитый деревянный ящик с изумрудной шелковой тканью – Васко был его любимчиком.

После этого случая о животных никто не заикался, им казалось, что так они предадут Васко, слишком быстро найдут замену...

Они любили котов. А о собаках никогда и не задумывались.

Тсера подозревала, что пес действительно был породистым: медно-рыжий, с аккуратной черной мордой и грустными светло-голубыми глазами. Уши забавно свисали, и он был бы очаровательным, Тсера непременно умилилась бы этой громадной обворожительной морде, если бы не ужасающая худоба. Рыжий длинный узкий хвост заканчивался черным кончиком, а на груди расцветало белое пятно, шрамом перечеркивающее пространство от ключицы до брюха.

Пес ревностно подставлял то одну щеку, то другую. Тяжело вздыхал, наблюдая за ней из-под полуприкрытых глаз. Иногда его бока начинали судорожно раздуваться, сбивалось дыхание, и тогда сердце Тсеры тревожно замирало, вдох застревал в глотке, а голова кружилась так сильно, что она едва различала силуэты вещей в комнате.

Продержись еще немного. Молю, ты молодец. Просто продержись.

И тогда дыхание его выравнивалось, горячий ком свинца в ее желудке растворялся.

Вскоре она решила, что пес принадлежал к породе родезийский риджбек, а Дечебал вынес небольшой таз с бульоном, сосредоточенно сводя брови к переносице.

– Довольно странно, я не заметил собачьих мисок на кухне Дайчии, пакетов от корма тоже не было...

– Чем тебе плоха та миска, что в руках? – Скосив взгляд на небольшой тазик из нержавеющей стали, Тсера аккуратно отложила телефон на журнальный столик у дивана и удобнее устроилась у бока пса. – Наверняка многие люди не утруждают себя покупкой чего-то особенного для питомца, да и кормить его могут со стола, тебе ли не знать.

Пристальный взгляд Дечебала скользнул от сестры к псу, и он опустился рядом, удобнее перехватывая миску у дивана. Кобель тут же замер, на мгновение его глаза остекленели, а затем он резким рывком поднял голову, почти забросил ее в миску, жадно глотая жирный бульон с небольшими кусочками потрохов. Дечебал тепло улыбнулся, осуждающе покачал головой:

– Никакого воспитания.

Не успел кобель ополовинить миску, как дверь с грохотом распахнулась, ударяясь о стену, и на пороге замерла заваленная сумками Эйш. Дечебал тут же выпрямился, едва не уткнув пса в миску носом.

Тсера никак не успела отреагировать на приезд подруги – из-за ее спины вышел солидный человек в возрасте, в его руках был широкий серый чемодан из стали. Представившись ветеринаром, он сразу перешел к делу.

В жизни Тсера не находилась в такой суматохе.

Голос воодушевленной Эйш отскакивал от потолка, разносился эхом по громаде дома. И когда в угол гостиной, шурша неподвижными перепончатыми крыльями, спланировала дохлая летучая мышь, Тсере показалось, что она догадывается, кто явился виновником столь стремительной кончины. Такими темпами они избавятся от рукокрылых уже к концу недели без вызова служб.

– О моя самая продаваемая писательница, ты ведь уже го... – Сбросив навешенные на оба плеча сумки, Эйш шумно выдохнула, смахнула идеально уложенный вьющийся локон со лба и выпрямилась, подняв глаза на сидящую на диване Тсеру. Взгляд скользнул по замершему Дечебалу, а затем по пытающемуся дотянуться до миски голодному псу. – Я думала, снова будет кот. Нет? Прошу вас познакомиться, Бужор Бачу – прекрасный джентльмен, спасший меня от унизительного падения у порога.

Господин Бачу на лесть Эйш не отозвался, лишь рассеянно дернул левым уголком губ. Его сосредоточенный взгляд уже нашел пациента, и мужчина резким, слишком дерганым шагом направился к дивану. Похоже, состояние пса его расстроило.

Пока Дечебал перетягивал на себя внимание щебечущей Эйш, помогая ей занести вещи на второй этаж, Тсера с замиранием сердца наблюдала за господином Бачу. Он пощипывал кожу на боку пса, собирая в складку, оттягивал нижнее веко, осматривая слизистую. И совсем бесстрашно лез в пасть, вытягивая синеватый язык.

Пес экзекуцию перенес на удивление спокойно: приподнялась верхняя губа, показывая раздражение, напряглись шея и голова. Да только что он в таком состоянии сумел бы сделать? Тсера аккуратно прошлась пальцами по вздыбившейся холке, потрепала мохнатую щеку, и губа медленно опустилась.

– Вы хозяйка собаки? – Голос врача оказался сухим и ломким, напоминающим треск поленьев в камине. Пытаясь унять нервную дрожь, Тсера не сдержалась, прикусила ноготь и рассеянно кивнула, поясняя:

– Мы нашли его сегодня в доме совсем одного. Заехали позавчера и не успели осмотреть все комнаты, а он вел себя слишком тихо. Скажите, все будет в порядке? – На последнем слове ее голос дрогнул, перешел в отчаянный шепот.

Вспомнился кот и шелковая ткань. Она не хотела, чтобы их знакомство закончилось на такой печальной ноте. Почему-то сохранить псу жизнь казалось жизненно важным: от одной мысли, что он умрет, пересыхало в горле и щипало глаза.

Врач будто понял. Смерил ее очередным пристальным взглядом и неторопливо кивнул, поворачиваясь к сумке.

– Скорее всего, да. Собака ужасно обезвожена, но это поправимо – сейчас проведем инфузионную терапию, распишу вам рацион и дозы. Если вы будете ответственно выполнять все рекомендации – через пару недель он окрепнет, а к концу месяца вы уже едва сможете удержать его на поводке. Подержите...

В руки Тсере он вложил стеклянную бутылку натрия хлорида, а сам со жгутом в руке потянулся к передней лапе пса, попутно поясняя:

– Вену будет найти непросто, сейчас я выбрею участок и затяну потуже жгут. Нужно будет придержать голову, если животное начнет беспокоиться. Вы удивитесь, откуда они только силы берут, когда чувствуют боль... Моим первым пациентом был чау-чау, весил под сто шрифта^[7], но из-за острой интоксикации едва мог стоять на лапах – хозяева не уследили за коробкой шоколада... Мне наложили двадцать три шва после его приема. Обиженное животное вспороло мне руку, а когда я недальновидно попытался сбежать из кабинета – вцепилось в бедро. Они не любят уколы даже сильнее, чем люди. – Щелкнул затягиваемый жгут, а пес все не сводил слезящегося встревоженного взгляда с лица Тсеры. Пальцы девушки стали влажными, показалось, что бутылка с раствором вот-вот выскользнет из рук. Врач достал катетер, склонился над самой лапой. Очередной щелчок, он нахмурился. Отбросил желтый катетер на пол и вновь полез в сумку. Пес даже не вздрогнул.

– Что-то не так?

– Задубелая кожа, – отвечал он рассеянно, но удивленным голос врача не звучал. – Это нормально для некастрированных кобелей – андрогены значительно усложняют задачу, да и обезвоживание эластичности не добавляет. Когда пес пойдет на поправку, я бы посоветовал его кастрировать. Если не отдадите в разведение, конечно. Прекрасный образец породы.

Будто в опровержение его слов кобель утробно зарычал, обнажая крупные клыки. И тут же стих, стоило Тсере аккуратно погладить его вдоль напряженного загривка. Им обоим показалось, что так он выразил свое несогласие с предложением. И Тсера, и Бужор заулыбались. Напряжение немного отступило.

На этот раз он достал катетер серого цвета, игла изогнулась, напряглась, но затем вошла в едва заметную на синеватой коже вену. Врач запустил систему, заставляя Тсеру встать на ноги, поднять повыше банку с раствором.

Вытерев пальцы влажной салфеткой, он подхватил сломанный катетер и опустил его в пустой пакет, выпрямляясь.

– Вы знаете его имя, или придется называть?

– Орион. – Она почти не думала, имя само скользнуло на язык и, перекатываясь вибрирующим шариком, вырвалось изо рта. – Если он не будет против, конечно. Я бы назвала его Орион.

Врач понимающе усмехнулся, кивнул.

– Одно из самых ярких созвездий, названное в честь охотника и воина. Неплохо, ему пришлось постараться, чтобы дотянуть до вашего приезда. Такое истощение... Он должен был находить где-то воду, возможно, он охотился на мышей или крыс, пока мог стоять на лапах.

– Мы нашли его в оранжерее, возможно, доступ к воде у него был.

Господин Бачу задумчиво покивал и поправил что-то в системе капельницы – капли начали срываться чаще, а Тсера перехватила бутылку в другую руку – правую уже начало покусывать подкравшееся онемение.

– Что ж, сейчас я напишу все рекомендации и оставлю на вашем столике. Провожать не нужно, выход совсем рядом. – Дождавшись ее молчаливого кивка, мужчина улыбнулся, попутно начал говорить о рекомендациях.

Пока он объяснял, как готовить бульоны и когда вводить тяжелую белковую пищу, Тсера сосредоточенно хмурилась. Он продолжал лишь тогда, когда она понимающе кивала. Терапия была долгой, серьезной. Им предстояло тщательно контролировать питание и звонить, если что-то пойдет не так. К концу его речи вдоль позвоночника и на висках выступили бисеринки пота, ее бросало то в жар, то в холод. Разве можно будет отказать голодной собаке, когда та начнет вымаливать добавку, заглядывая в глаза этим преданным, умоляющим взглядом?

Когда за врачом тяжело закрылась входная дверь, в бутылке оставалась четверть натрия хлорида. Тсера в пятый раз сменила руку и ободряюще улыбнулась псу. Все это время он не сводил с нее взгляда, что одновременно трогало и тревожило.

– Что, красавчик, будешь Орионом?

Ответом ей послужило тонкое, совсем не кобелиное тявканье. Тсера рассмеялась. А на втором этаже звонко хохотала Эйш и разносился оживленный громкий голос Дечебала. Подняв взгляд к потолку, Тсера осуждающе покачала головой – закрой они двери, и в доме стояла бы ледяная тишина – система труб располагалась лишь между жилыми комнатами и кухней. Но они не закрыли. И теперь старшая Копош с неодобрением думала о том, что подруга зря взращивала хрупкие ростки надежды в душе ее брата.

Задумавшись, она не заметила, как сосредоточенно шерстяной пакостник мелким движением зубов разгрыз тонкий слой фиксирующей повязки, а затем своевольно хлопнул лапой по дивану. Мягкий катетер выскользнул из вены, и оставшиеся сау^[8] начали стремительно вытекать на пол. Обреченно вздохнув, Тсера опустила затекшую руку. Пес бессовестно лупил хвостом по мягкому углу дивана, переминаясь лапами в нетерпении. Было заметно, что ему стало легче – голову он уже держал увереннее, не роняя бессильно на диван.

– Ты ни капли не раскаиваешься, верно?

Не раскаивался, даже морды пристыженно не отвернул...

Она аккуратно перевернула бутылку, поставила на пол и направилась в кухню за тряпкой. Стоило убрать лужу сразу, пока суетливая Эйш или энергичный Дечебал не оставили на каменных плитах свои зубы. Под потолком кухни что-то громыхнуло, казалось, содрогнулся весь дом. Тсера снова задрала голову, недовольно цокнула языком по нёбу. Такими темпами ей скоро будет нечего продавать. Бедный дом, бедные летучие мыши... Стоило вручить подарок Эйш как можно скорее.

Пока она искала тряпку среди полупустых, покрытых плотным слоем пыли и грязи бутылок с моющими и чистящими средствами, пока аккуратно выбредала из кладовки и шагала к дивану, брезгливо вытянув руку с попахивающей гниением тряпкой, пес исчез.

Внутренности сжало, накатило ощущение ужасного, неизбежного. Тряпка выпала из пальцев.

– Орион!

Ответом ей была тишина. А по ступням босых ног потянуло холодным сквозняком, лизнуло косточки, покрывая тело гусиной кожей. Тянуло из коридора, Тсера направилась туда быстрым шагом.

Неужели бедная собака вернулась в привычную оранжерею? Неужели тетушка была настолько жестока, что пес всегда жил там и лишь то место считал единственным безопасным? Когда она дошла до узкой кишки коридора, загибающейся к запасному выходу, тревога вскочила на загривок, полоснула по глотке стальными когтями, выбивая из нее шумный резкий выдох.

Дверь была открыта.

На мгновение Тсера заколебалась: в зеленой короткой пижаме, босая... А затем нервным, дерганым шагом приблизилась к двери и выглянула наружу.

Как он вышел? Еще пару часов назад пес едва мог стоять... Тсера видела его ярко-рыжий силуэт у массивного каменного забора, огибающего территорию широким, невероятно громадным кругом. Заплетающиеся следы утопали в сугробах, Орион несколько раз падал – это было заметно по глубоким широким провалам в снегу. Но там, где сейчас шатался едва способный стоять пес, все вокруг было разукрашено в алый, и Копош с ужасом поняла, что это кровь. Яркая, она парящими каплями окрашивала снег, проедала его у самых лап пса. Что, если они перекормили его? Что, если желудок не выдержал и лопнул, а пес умирает от внутреннего кровотечения, извергая море крови?

Она выбежала на мороз. Ступни обожгло холодом, злой северный ветер взметнул в воздух пряди волос, бросил их в лицо, хлестнул по заслезившимся глазам. В одной пижаме она неслась к границе забора. Задыхающаяся от страха, пропитанная им. Сзади раздался крик Дечебала:

– Тсера, сумасшедшая!

– Верни ветеринарного врача, с Орионом что-то не так!

– Погоди, хотя бы обуйся!

Она проигнорировала его, пропустила мимо ушей грязное ругательство – пес был совсем рядом. Он крупно дрожал, стоя на одном месте и низко опустив голову, шатался, словно чумной, слышался хруст и его влажные хрипы.

Тсера не успела ничего рассмотреть, упала в сугроб рядом, пытаясь подхватить его на руки. И слабость накрыла ее с головой, мир пошатнулся, а в ушах зашумело. Пальцы, сжимающие Ориона поперек брюха, словно ударило током.

Это была не его кровь. Россыпь алых бусин окрашивала все вокруг на несколько метров, будто разочарованный творением художник швырнул в снег свою кисть. У трясущихся от слабости лап пса лежал труп крупного зайца. Тушка еще не успела остыть и, исходя легким паром, подергивалась в такт жадным рвущим движениям собачьих зубов, глядя помутневшими глазами-бусинами в пронзительно светлое небо. Почувствовав касание, Орион медленно оторвался от своей добычи, повернул в ее сторону голову. И на мгновение Тсере показалось, что он вцепится ей в глотку. В глазах – необузданный голод, настоящее безумие. Словно он не бешеный, нет, выползший из самого чистилища, из адского пекла. Наваждение размылось, а затем и вовсе стерлось, когда тот счастливо взвизгнул, уткнулся окровавленной мордой в ее лицо, заставляя хрипло выдохнуть и брезгливо отшатнуться, падая на лопатки в сугроб. На губах появился привкус крови, снег прилип к голой коже, и она застонала, пытаясь удержать в себе содержимое желудка, рот уже наполнился вязкой горькой слюной.

Грязно выругавшись, Тсера резким, почти злым движением вбила руки в снег и принялась растирать его по лицу, сзади уже слышался скрип чужих ботинок.

– ...не уверен, господин Бачу, он только что съел зайца. Нет, труп не кажется разложившимся... Да, точно свежий, от него идет пар.

Качаясь, Орион снова повернул морду к трупу ушастого, и Тсера, превозмогая брезгливость и отвращение, потянула его на себя, пытаясь убрать подальше от мяса, которое пока что было ему запрещено.

Никогда бы она не подумала, что маленькое тельце зайца может содержать столько крови – она была всюду, весь пес был покрыт багровыми разводами. Шерсть его слиплась неровными клочьями, еще больше проступили обтянутые кожей кости... Брат поравнялся с ними, вяло тронул носком ботинка остывающую лапку зайца и угрюмо нахмурился:

– То есть ничего критичного? Нет, он много не съел, прошу меня простить, одну минуту. – Прижав к сотовому ладонь, Дечебал отвел руку в сторону и опустил взгляд на озябшую, выстукивающую зубами нервную дробь сестру. – Тсера, он жрет кровавый снег...

Копош редко позволяла себе грязно выражаться. Но сегодня она просто шла ва-банк. После очередного ругательства Дечебал усмехнулся и поспешил попрощаться с доктором, чтобы взвалить на руки вымотанного пса:

– А ты бедовый парень, а? Ничего, девчонкам такие по душе, будешь грозой улицы и собачьим сердцеедом. Ну съел бы он лишнего, ну проблевался бы. Знаешь, что такое пневмония?

Она не знала и знать не хотела. За всю свою жизнь старшая Копош болела лишь трижды. Но каждый раз так, словно готовилась отдать Господу душу.

– За-зан-н-не...

– Сама задница.

Он беззлобно осклабился, а Тсера выскочила из снега и припустила в дом. Снежинки таяли на коже, ледяная пижама давно стала влажной. Не будь Дечебала дома, она бы сняла ее на ходу. Не хотелось травмировать психику брата и после выводить его из недельного запоя.

И он прекрасно ее понял – быстро занес Ориона следом. Собака расслабленно болталась в его руках безвольным кулем, перетекая при каждом шаге, заставляя Дечебала останавливаться, чтобы перехватить ее поудобнее.

– Если ты наблюешь в доме, убирать будешь сам, так и знай.

Стоило положить его в комнате Тсеры, и Орион прикрыл выцветшие глаза, переходя на мирное сопение. Еще бы, нажраться успел от души. Вот только где и как он достал зайца?

Дечебал словно прочел ее немой вопрос в хмуром взгляде, ответил неспешно:

– Стоит проверить забор на целостность – он сам не сумел бы поохотиться, а следов рядом было много, заметила? Весь снег измазали. Возможно, на участок наведываются волки, ты просто их спугнула воплями.

Глава 6. Встреча с мертвой тетушкой

В ванную комнату Тсера несла осоловевшего от избытка пищи Ориона уже сама. Предатель брат картинно оттянул заляпанную кровью куртку, брезгливо сморщил нос и потрусил в сторону поджидающей его в коридоре Эйш.

«Мне нужно смыть с себя кровь, я чувствую ее вонь».

И это он сказал ей, на щеках и шее которой виднелись бурые разводы, не убранные талым снегом. На груди Тсеры расплывалось уже успевшее подсохнуть и побуреть пятно, на коленях и, к вящему ужасу девушки, заднице тоже.

И самым отвратительным было то, что ее запах действительно чувствовался. Ярко, до головокружения. От него в животе сворачивался тяжелый ком, а во рту скапливалась вязкая горькая слюна. Казалось, Тсеру вот-вот вывернет на пол сильным спазмом. Соль и железо... Собственное сердце так громко отбивало бешеный ритм, что каждый удар отдавался пульсацией в перепонках, глушил.

Проводив Дечебала мрачным взглядом, Тсера повернула кран с горячей водой, удостоверилась, что не пойдет кипяток, и с усталым стоном перетянула собаку в ванную.

Убедившись, что купание для Ориона не в новинку и он не проявляет беспокойства, Копош быстрым шагом направилась к полотенцам, аккуратной стопкой лежащим на табурете, сбросила измазанную пижаму. Снег на одежде и волосах растаял, стало настолько зябко, что кончики пальцев на ногах начало пощипывать.

– Прости, но тебе придется немного подождать. Один вид этих пятен сводит меня с ума...

Пес коротко взвизгнул, будто принимая ее условия. Тсера невольно улыбнулась: еще бы он не был согласен, в конечном итоге именно он являлся виновником того, что полуголой Копош приходилось зябнуть в скверно отапливаемой комнате. Идти в душ первой она не решилась – кто знает, что за это время успеет заляпать Орион.

Когда Тсера закручивала полотенце на груди, пес послушно сидел в воде, лишь изредка покачиваясь из стороны в сторону. Она боялась, что силы вот-вот покинут его, тот завалится на бок и нахлебается воды, пока она успеет добежать до ванной. Движения Копош были резкими, суетливыми, наспех подвязанное полотенце то и дело норовило соскользнуть вниз. Справившись с нелегкой задачей, девушка опустилась перед ванной на колени, сунула руки в воду и расплылась в облегченной улыбке: тепло лизнуло пальцы, принялось карабкаться вверх по предплечьям. Пока она вымоет Ориона – сумеет отогреться.

– Сегодня придется искупаться с человеческим шампунем. Стерпишь? Я очень расстроюсь, если утром ты облысеешь. – Наливая в ладонь средство для волос, Тсера виновато закусила губу. Подумав немного, добавила, будто желая оправдаться: – Завтра куплю все необходимое для тебя. Обещаю.

Хвост пса несколько раз одобрительно глухо ударился о дно ванны, он фыркнул, задрав вверх голову, когда Тсера принялась намыливать шею густой пеной. По комнате разнесся аромат спелых яблок и ванили. Но неожиданно к нему примешался совсем другой, плотный, удушающе-сладкий. Пальцы замерли, Копош нахмурилась. Наклонилась ближе, глубоко вдыхая у уха Ориона. Все тот же знакомый запах шампуня.

Но стоило чуть отодвинуться, и вонь возвращалась, заполняла помещение, липла к коже и забивалась в ноздри. Тсера нахмурилась и закашлялась, прижимая к носу тыльную сторону ладони.

– Не могу понять... – За спиной протяжно застонала медленно открывающаяся дверь, и Тсера резко обернулась, придерживая напрягшегося пса за холку. – Дечебал, что за вонь, откуда она могла поя...

Звук застрял в горле, спазмом сжало глотку, тело стало ватным.

В дверном проеме у самого потолка Тсера увидела ноги в бордовых пушистых домашних тапочках с заостренными носами, они неспешно раскачивались. Влево. Вправо. Ноги резко дернулись. Влажная шерсть на холке пса начала приподниматься, за спиной Тсера услышала глубокое грудное рычание. А сама она лишь с ужасом могла наблюдать, как левая тапочка слетела с ноги, обнажая синюшную кожу, покрытую сетью огромных, почти черных вен. Могла слушать, как с громким хлопком лопнула веревка и тело, которого существовать просто не могло, гулко ударилось об пол.

Длинная серая юбка из грубой шерсти, алый пуловер крупной вязки и сбитый набок пучок растрепанных седых волос. Неестественно вывернутая набок шея, пустые закатившиеся глаза... Тсера зажала губы мыльной рукой, во рту почувствовался ядовито-горький вкус шампуня. И шея покойницы с резким щелчком вывернулась дальше, почти за спину. Веки дрогнули, закатившиеся глаза сфокусировались, нашли ее в просвете ванной комнаты.

Это неправда. Этого попросту не может быть...

Вывернутые руки с трупными пятнами уперлись в пол. Дайчия поползла вперед. Из открывающегося рта вывалился распухший синий язык, она засипела.

Орион продолжал рычать, попытался выбраться из воды, но слабые лапы не удержали тело, и голова пса гулко ударилась о бортик ванны, на какое-то мгновение он целиком скрылся под толстой шапкой пены, а затем, вынырнув, захлебнулся лаем.

– О-о-о-он... не-е-е... пе-е-е-е... – Рот существа открылся шире, сипение стало настолько громким, что захотелось закрыть ладонями уши, зажмуриться, лишь бы не видеть и не слышать происходящего. Синий трясущийся указательный палец поднялся, указал прямиком в ее сторону.

Тсера упала, полотенце съехало, оставляя ее по пояс нагой, прижимающейся к бортику ледяными лопатками, покрытыми крупной гусиной кожей. Еще немного, и она потеряет сознание, перед глазами уже мелькали темные круги, а в ушах звенело. Вспомнились слова ремонтного работника о том, как именно Дайчия наложила на себя руки.

Это она, нет сомнений. То существо, которое ползло в ее сторону, разнося вокруг смрад разложения, оставляющее за собой влажную полосу трупного яда, было ее теткой.

И через плотный слой ваты, забивающий слух, Тсера неожиданно услышала другой голос, полный беспокойства, резкий, громкий и четкий. Он не был похож на сип ползущей к ее ногам покойницы. Он был живым.

– Ну же, давай, приходи в себя! Тсера!

Теплые подушечки пальцев легли на скулу, скользнули к щеке, слегка похлопывая. Господи, даже в этом бессознательном состоянии она была уверена, что на помощь пришел не Дечебал. Тот бы из нее всю душу вытряс, не иначе... Кожу у ключицы обожгло чужим касанием, и Копош с трудом сфокусировала взгляд, пару раз отрешенно смаргивая пляшущие перед взглядом пятна, мелко захлопала блеклыми ресницами.

Перед ней на коленях стоял Иоска, не глядя завязывающий полотенце на ее груди так туго, что стало не хватать воздуха. Похоже, потрясение выбило из нее последние остатки здравомыслия: глядя на него, Копош не испытала положенного удивления или возмущения, ее сбило такой горячей волной облегчения, что Тсера почти захлебнулась, рвано втягивая воздух через приоткрытые губы. Какие же прекрасные у него были глаза... Насыщенно-карие, потемневшие от тревоги. Черты лица, кажущиеся почти детскими, сейчас заострились. Он подобрался, напрягся и сразу же стал казаться на десять лет старше. Но способность ровно дышать и трезво мыслить принесло не его присутствие, а то, что метнувшийся за спину полицейского взгляд не нашел там никаких ползущих покойниц. Никакой Дайчии не было.

– Ты что-то видела? Я думал, ты поскользнулась и упала. Выглядишь оглушенной, но то, как ты смотришь на двери...

– Ты что-то слышал, когда поднимался сюда? – Она не ответила на его вопрос. Да и что ответить?

«Я вижу то, чего не должна»?

Сначала странная пожилая женщина, пытающаяся пробраться внутрь, теперь труп собственной тетушки...

Этот дом пожирал ее, Тсера медленно сходила с ума.

Теперь особенно остро ощущалось чужое присутствие. Казалось, сами стены желали ее поглотить, перемолоть в кровавое месиво и навсегда оставить в глубине своих недр.

– Только рычание и лай пса. Кстати, откуда он у вас?

Орион за спиной не прекращал рычать, пенистая розовая слюна длинными тяжами спускалась до воды, белки глаз покраснели от напряжения. Протяни Иоска руку, и, Тсера уверена, парень остался бы без кисти. Копош с тихим стоном поднялась, провела влажной рукой сквозь собственные спутанные пряди и рассеянно повела плечом.

– Он жил у Дайчии, мы нашли его в одной из комнат. Знаешь, я сейчас не смогу провести с тобой время, знаю, что обещала, но...

– Но дама как минимум не одета. Ты планируешь часто вваливаться в этот дом без спроса? Специально для тебя прикуплю ошейник с бубенчиком и оставлю у входа, мне будет гораздо спокойнее, когда... – Младший Копош, шагов которого они не услышали, лениво прислонился плечом к дверному косяку, скользя напряженным взглядом от сестры к повернувшему голову Опря.

– Дечебал! – Тсера возмущенно дернулась, придерживая правой рукой полотенце. Иоска завязал его на славу, белый кусок ткани даже не подумал двинуться вниз от резкого движения.

Иоска растянул губы в вежливой улыбке, а в потемневших глазах уже вовсю резвились бесы. Казалось, его искренне забавляет поведение стоящего на пороге Дечебала. Не отводя хитро прищуренного взгляда от смущенной Тсеры, он с сожалением вздохнул и тут же посерьезнел:

– Да, думаю, стоит перенести наше чаепитие до лучших времен. Честно говоря, мне очень лестно, что ты о нем вспомнила, но здесь я по другой причине. Дечебал, нам нужно переговорить.

– Обязательно. По записи, у меня есть окошко на следующий че...

– Твою одноклассницу убили, когда она возвращалась с вечеринки. Я беседую со всеми, кто видел ее в эту ночь. Ученики говорят, что ты был последним, кто общался с Армеллой Райлян.

С лица Дечебала смыло оскал, глаза удивленно распахнулись, а губы приоткрылись в пораженном «о». Он быстро взял себя в руки, подобравшись, сухо кивнул и стремительным шагом направился к замершей у ванной Тсере.

– Конечно. Только занесу в комнату пса.

Приняв у сестры из рук полотенце, он слишком тщательно и туго замотал в него Ориона. Было заметно, что он пытался оттянуть момент разговора, старался прийти в себя, начать анализировать и вспоминать.

Дечебал молча опустил запеленатого пса на середину кровати, куда указала притихшая Тсера. И так же молча направился к двери, резким рывком подбородка указывая на нее и Иоске. Бросив последний взгляд на старшую Копош, полицейский кивнул и вышел, прикрывая за собой двери.

Новость о чужой смерти заставила на время позабыть о страшном видении, напрочь вымела все мысли из головы. Белый шум, полная пустота в мыслях. Тсера бережно приглаживала влажную шерсть полотенцем и вяло отбивалась от попытки Ориона ее облизать. В конце концов пес смирился и развалился на кровати лысоватым брюхом кверху.

– Если будешь спать в сырой постели, заведутся клопы. – Устроившаяся в глубоком продавленном кресле у окна, Эйш брезгливо поджала губы, картинно передернув плечами. Судя по всему, в комнату она зашла вместе с Дечебалом, но, услышав новость, затаилась и притихла, устраиваясь поудобнее. Она не казалась ни огорченной, ни ошарашенной. Да и почему бы, от нее переживания Тсеры далеки – это у Копош младший брат мог оказаться подозреваемым.

Нет, Эйш была прекрасным человеком, просто чужие чувства совсем ее не волновали, она не акцентировала на них внимание. Но стоило попросить у нее поддержки открыто, как подруга готова была подставить свое хрупкое на вид плечо.

– Ничего страшного. По полу гуляет сквозняк, ему сейчас и так сложно, не хочу, чтобы простыл. – Рассеянно пожав плечами, Тсера лениво растерла брюхо Ориона и отбросила полотенце к комоду. Убрать его сейчас не хватило сил.

– Вам лучше сдать его в приют. Там о нем позаботятся профессионалы, вспомни, у Дечебала даже хомячок умер на второй день жизни.

– Он умер на второй день жизни, потому что на него сел его друг. Дело было не в заботе или неумении, Эйш... – спорила Тсера вяло, скорее для того, чтобы чем-то себя занять. Как бы то ни было, никуда отдавать Ориона она не собиралась. Пес казался таким родным, словно она вырастила его из глупого щенка. Орион был до боли знакомым. Каждый фыркающий вздох, каждое удивленно-наивное подергивание бровных дуг или ушей.

Удивительно, как же быстро она успела свыкнуться с существованием пушистого соседа.

Убедившись, что с пса не течет на постель, Тсера получила благородный тычок лбом в нос и поднялась с кровати, направилась к шкафу, спрятавшись от подруги за широкой дверцей. Следовало взять с собой в ванную одежду – куда приятнее сразу кутаться в теплое, чем бежать полуголой до заветного растянутого домашнего свитера.

– Утренние прогулки, вечерние прогулки, незапланированная готовка еды, обгаженный дом, если у животинки несварение. – Загибая наманикюренные пальчики, Эйш тяжело вздохнула и осуждающе качнула головой. Кудряшки золотой россыпью заскакали по ее плечам. – Подумай, на это требуется очень много времени. Куда продуктивнее будет, если ты сосредоточишься на написании нового бестселлера и не станешь отвлекаться на раздражающие факторы.

– Он не поедет в приют. – Слова Тсеры прозвучали слишком резко и раздраженно. Она осеклась. Сожалея о собственной несдержанности, девушка медленно выдохнула через трепещущие ноздри и поспешила растянуть губы в блеклой улыбке. Спросила неожиданно даже для самой себя: – Побудешь в комнате, пока я приму душ? Я постараюсь быстро.

Ее просьба вызвала недоумение, но Эйш благосклонно кивнула, выщелкивая невидимую соринку из-под ногтя.

– Без проблем. Все равно настроения на изучение вашего раритетного дворца у меня нет, хочу поспать еще пару часов, а затем узнать побольше о достопримечательностях города.

Тсера коротко кивнула и, заходя в ванную, трусливо оставила дверь раскрытой. Становясь под обжигающе горячие струи воды, она до рези вглядывалась в дверной проем через клубы густого белого пара. Казалось, стоит моргнуть, и она вновь увидит раскачивающиеся ноги, услышит стиснутое сипение...

Когда Тсера, бодро стуча зубами, натягивала на влажную покрасневшую кожу одежду, в приоткрытую дверь костяшками пальцев постучал Дечебал. Похоже, разговор выбил его из колеи – брат не отпустил ни единой колкости о ее торчащих ребрах или впалом животе, не застонал, протирая глаза и сетуя на то, что они сейчас вытекут.

Он казался задумчивым. Плотно сжатые челюсти, внимательный взгляд и побелевшие от напряжения пальцы. Дечебал неловко прочистил горло, скользнул взглядом мимо нее, к окну, а затем растерянно взъерошил волосы. Он не знал, куда себя деть.

– Подвезешь меня до кладбища?

Замерев в одной натянутой штанине, Тсера молча кивнула и принялась стягивать ее обратно.

Эйш решила остаться дома, аргументировав тем, что вид плачущих людей ее удручает. Заодно пообещала проследить, чтобы пес не добрался до новых дохлых зайцев, если такие есть в округе. Всю дорогу Дечебал задумчиво смотрел в окно на пролетающие мимо магазинчики, подержанные автомобили и дома.

Действующее кладбище стояло в отдалении от города. Просто в какой-то момент картинка резко изменилась. В одно мгновение они видели зимние пейзажи с полями и изредка пробегающими по ним сернами. Пару раз мелькали лисы, стрелой вонзающиеся в сугроб во время охоты на мышей – маячил огненно-рыжий хвост, а затем зверек гордо удалялся в сторону плотно стоящего леса со своей добычей. А в другое они уже остановились у громадного забора из красного каменного кирпича, в котором виднелась арка и железные кованые ворота. Дечебал вздрогнул, перевел рассеянный взгляд на табличку «Кладбище Братишор. 1962», его пальцы замерли рядом с дверной ручкой.

– Кладбища везде одинаковые, тоскливо, да? И за домом у Дайчии кладбище... Я вижу его в окно своей комнаты. Так странно. Все это странно, Тсера. Порой мне кажется, что смерть преследует нас. Армелла показалась мне интересным человеком, я даже, грешным делом, подумал... – Он запнулся, с досадой взъерошил свои волосы, тяжело откинувшись обратно на спинку сиденья.

Она понимала. Рука легла на предплечье брата, Тсера сжала пальцы.

– Ерунда, Деч, прорвемся. Главное – мы есть друг у друга. Ты хочешь поговорить о произошедшем? Ты же знаешь, я всегда тебя выслушаю.

Он отрицательно качнул головой, улыбка вышла жалкой, выцветшей.

– Ерунда, – повторил, отмахиваясь.

– Я не уеду, буду ждать окончания похорон. Позвони мне, как справишься, ладно?

Дечебал кивнул. Глубоко вдохнул, набирая в легкие воздуха, будто для нырка глубоко под воду, и вышел из машины. Ветер тут же вцепился в его одежды, бросил в лицо охапку крупных снежинок, и Тсера почти смалодушничала, почти передумала выходить.

Опустив лоб на сложенные на руле кисти, она на мгновение прикрыла глаза. Под закрытыми веками тут же вспыхнул яркий образ висящей женщины. Где, как не здесь, ей просить у своей тетки покоя? Где искать подсказку?

Что она хочет найти на этом старом кладбище? Почему ей кажется жизненно важным увидеть могилу Дайчии Прутяну?

Она не знала.

Просто набралась смелости и вслед за братом вышла на морозный воздух. Огненными всполохами взлетели в воздух волосы, снежинки обожгли щеки, упали на ресницы. Похоронная процессия с Армеллой Райлян была совсем недалеко от входа, родители выбрали для нее прекрасное место, окруженное тополями. Дечебал быстро нагнал группу и пристроился в хвосте с такими же растерянными и бледными подростками. Одна из девушек прикрыла рот ладонями, уткнулась в его плечо головой, и Дечебал приобнял ее, неловко пытаясь утешить.

Свежих надгробий с яркими лампадками было не так много, большей части уже коснулось разрушающее время – с въевшимся в вырезанные даты почерневшим за зиму мхом и грязью, поблекшие, они ярко-серыми пятнами выделялись среди пышных сугробов. К большей части были вытоптаны узкие дорожки – валахи чтили смерть и не забывали об ушедших в загробный мир родственниках. Лишь к паре из могил дорожек не было. Повернув налево, Копош понадеялась, что где-то в тех местах и обрела покой Дайчия.

Имя за именем, Тсера медленно пробиралась через высокие сугробы, ощущая, как снег забивается в низкие ботинки, кусает лодыжки, пускает мурашки по коже. Каждый раз, когда она замирала у очередного каменного креста, казалось, вот она – цель ее блужданий. Копош наклонялась, бережно стирала снег с имени и с разочарованным вздохом выпускала из груди облако пара. Каждый раз имя было не тем.

А она все дальше уходила вглубь кладбища, новые кресты попадались все реже, плач убитых горем родственников Армеллы отдалялся. Теперь на пути чаще встречались мраморные скульптуры убитых горем ангелов, прижимающих к сердцу любимые игрушки детей. Крышечки лампад, пристроившихся в каменных ногах молчаливых скорбных покровителей, давно смялись временем, покрылись ржавчиной. Где-то за треснутыми мутными стеклами еще виднелись древние огарки никем не тронутых свечей. Кладбище Братишора оказалось невероятно огромным. Оно принимало в ледяные объятия и бедняков, обозначая место их вечного сна небольшими холмиками с надтреснувшими дешевыми камнями, и богачей в величественных белоснежных гробницах с вычурными неоготическими башенками.

Рассеянно скользя взглядом по сторонам, Тсера дошла до небольшого тупика у самой границы забора, тот надежно закрывал от ветра. С верхушки, словно в мольбе протягивая к ней ветви, свисал промерзший девичий виноград. Взгляд зацепился за последний белый крест. Если она не найдет на нем имени тетки, Тсера прекратит искать, она слишком продрогла.

Наклоняясь в очередной раз, Копош почти утратила веру. Кожа на руках высохла, на мелких трещинках появились бусины крови. Пальцы коснулись ледяной шапки и смахнули ее, сердце замерло.

Дайчия Прутяну.

Этой зимой ей должно было исполниться пятьдесят.

Разогнувшись, Тсера вскинула лицо к небу и прикрыла глаза. Снег все так же шел, оставлял на скулах и лбу кусачие ледяные поцелуи, он таял на ресницах и скользил дорожками воды из уголков глаз.

Что бы Дайчия сказала, глядя на Тсеру? Как бы она объяснила происходящее? А быть может, дело действительно именно в ней, а не в доме. Вдруг утрата родителей сломала что-то важное внутри? Лишила рассудка.

– Вы, должно быть, очень рассержены на Дайчию.

Незнакомый голос, прозвучавший у самого уха, заставил Тсеру вздрогнуть. Она распахнула глаза и почти натянула на губы вежливую улыбку, почти склонила голову в коротком кивке приветствия. Почти...

Стоило скользнуть беглым взглядом по стоящему рядом мужчине, и ее повело в сторону. На рваном выдохе в морозный воздух взмыло облако горячего пара, ноги подогнулись, пальцы уперлись в надгробие. Она упала бы в сугроб на могилу тетки, если бы незнакомец не придержал ее за локоть, с нескрываемым интересом вглядываясь в стремительно бледнеющее лицо.

Что же так ее потрясло? Отчего заныло сердце? Копош не сдержалась, растерла грудь свободной рукой, попыталась справиться с головокружением.

Он был таким же. Словно капля воды упала на шипы терновника и разрезалась надвое. Рыжеволосый, остроскулый. Но глаза... Светло-голубые, почти прозрачные. Как же дико было видеть этот блеклый взгляд не в зеркале. Как невероятно встретить настолько похожего человека.

Должно быть, увиденное в ней его порадовало: светлые радужки стремительно поглотила чернота разрастающихся зрачков. Отчего-то на ум пришло сравнение со своим прошлым питомцем – прежде чем кот бросался на игрушечную мышь, он смотрел на нее таким же убийственно-алчным взглядом.

– Почему я должна быть рассержена? – Вопрос прозвучал хрипло и глухо, Тсера неловко прочистила горло.

Мужчина по-птичьи склонил голову набок, широкая улыбка двумя ямочками разрезала впалые, болезненно худые щеки.

– Ну как же: она откупилась от кровных уз наследством, ничего не объяснив, оставив после себя только загадки. Почему ушла из жизни? Чего ради столько времени скрывалась? Почему именно вы? Уверен, вы задаетесь этими вопросами постоянно.

Тсера сделала шаг назад, незнакомец, словно завороженный, сделал шаг за нею следом. Было в нем что-то чужеродное, что-то неправильное. Может, именно поэтому ее обходили стороной? Во все времена люди оценивали незнакомых по внешности, тянулись к красоте. Красивой обертке. А его была странной... Как и ее собственная.

Длинное пальто не закрывало горло и грудь, под ним оказалась черная рубашка. Мужчине будто и вовсе не было холодно. Она бы удивилась, если бы не чувствовала лед его руки на собственном предплечье – он так и не разжал пальцы. Скорее всего, он из тех, кто предпочитает моду комфорту, а затем ползимы валяется в кровати с горячкой и соплями по самые колени.

Ярко представленная картинка заставила напряжение неохотно соскользнуть с плеч. На грудь перестало давить.

– Вы были близко знакомы с Дайчией?

Он неспешно кивнул. Опустил взгляд на ее пальцы, мягко касающиеся собственной кисти, и неохотно разжал руку. Во второй Тсера заметила пышный букет ярко-оранжевых стрелиций, окруженных фиолетовым базиликом, и невольно приподняла брови.

– Мы слишком много времени проводили вместе. Каждый из нас чему-то научился. Терпению и пониманию: то, что предопределено, – неизбежно.

Наклонившись, он неспешно опустил цветы у надгробия, улыбка стала почти нежной.

А в груди Тсеры буйным цветом распускалась надежда, крепла, прорастала корнями, впивалась в ребра.

– Расскажите мне, какой она была?

– О, она была упрямой. Порою слишком самоуверенной и жесткой, она была сильной женщиной. К несчастью, этого было недостаточно. Вы знаете, она вела дневники, я почти уверен в этом. Стоит поискать внимательнее, может, Дайчия пожелает открыться вам уже после смерти? Там вы найдете ответы на все свои вопросы, Тсера.

Дневники! В памяти тут же всплыла странная комната с серебряным гробом и целая полка кожаных книг, прикрепленных к стеллажу цепочками. Быть может, именно там она найдет дневник? Досада лизнула глотку. Тсера ведь собиралась спуститься туда вновь, как она могла об этом забыть? Голова невольно дернулась вниз, взгляд скользнул по аккуратному кусочку лейкопластыря, которым она заклеила раненый палец после душа. Стоило показаться врачу и попросить рецепт на антибиотик, ей совершенно не нравилось, как онемела и потеряла чувствительность подушечка, струп на ранке казался слишком ненадежным и мягким, словно кровь свернулась лишь пару минут назад.

Мимо них по проторенной дорожке прошла согбенная старушка, ее клюка выбивала ровные глубокие круги в притоптанном снегу. Взглянув на них, она сочно сплюнула в сторону и посеменила дальше, громко возмущаясь.

– Сучьи отродья, позор на их головы. Вернулись за деньгами, деньги-деньги-деньги, танцуют на костях своей тетки. Бедная моя Дайчия в гробу трижды перевернулась, глядя на паразитов в собственном доме. Сколько молила, сколько плакала... Не сестра у нее, выродок. Породила их мамка одну дочь и вторую – бессердечное чудовище.

Ее голос еще долго звучал, резал воздух на лоскуты острыми словами. С каждым Тсера все больше съеживалась, виновато глядя на незнакомца. Захотелось объяснить, что в действительности все совсем не так, они не падальщики, пирующие на чужом горе. Но он понял ее без слов. Незнакомец с пристальным неодобрением следил за спиной удаляющейся старухи до тех пор, пока ее не скрыли от них кресты. Затем выдохнул, напряженные плечи снова расслабились.

– Досталось вам ни за что.

– Так и вам тоже. Судя по всему, почтенная госпожа приняла вас за моего брата. Как же неловко вышло. – Выдавив жалкую улыбку, Копош прижала ладони к щекам, пытаясь скрыть смущение. В этом необходимости не было – погода разбушевалась настолько, что кровь побоялась бы приливать к ледяной коже.

– Я так и не узнала вашего имени.

Мужчина понимающе кивнул, голубые глаза хитро прищурились.

– Зовите меня Больдо. Было очень приятно поговорить с вами, Тсера.

Он оказался рядом слишком стремительно, Копош не успела отшатнуться. Крепкая рука прижала ее к себе, словно кукольную игрушку. Кожу щеки обожгло льдом, когда та коснулась его обнаженной шеи. Это было сродни удару тока по оголенным нервам. Голова снова закружилась, в легкие ворвался тяжелый запах древесины, яблока, ванили и мороза. Она так и замерла, широко распахнув глаза в изумлении.

Объятия у румын никогда не считались дурным тоном даже у едва знакомых людей. Так приветствовали друг друга и прощались подруги на улицах, так прижимали к себе новых друзей, встрече с которыми были невероятно рады. Но никто и никогда подобным образом с ней не прощался. Стало неловко.

В кармане завибрировал телефон, зазвучал зловещий тяжелый марш из какого-то незнакомого ей фильма, который Дечебал подло ставил ей на звонок каждый раз, когда телефон ускользал из зоны ее внимания. Каждый раз звонок на ее мобильный невероятно его веселил. Рука на талии разжалась, и Тсере показалось, что прежде, чем ее отпустить, мужчина глубоко втянул в себя воздух.

– Что ж, до скорых встреч, Тсера. Правда, вам бы поискать дневники. Уверен, оно того стоит.

Развернувшись, он неспешно двинулся по протоптанной ею дорожке.

Задумчиво глядя на оставленный Больдо букет, Тсера приняла звонок от Дечебала. Похороны подходили к концу.

Глава 7. Дневники покойницы

Ей начали сниться ужасающе реальные сны. Липкие, пропитанные кровью, наполненные криками. Тсера видела себя в мужском теле, уверенно сжимающем меч, ощущала азарт и наслаждение. Сладкое щемящее предвкушение у каждого города, прячущегося за каменными стенами. Сладкое, щемящее... Когда конь под ней всхрапывал, поднимаясь в свечу, ломая, круша черепа, она запрокидывала запачканное кровью лицо к небу и хохотала во всю глотку. Безумно, безудержно. Рядом был тот, кого она считала нареченным братом, – такой же безумный и безудержный, жадный, как огненная стихия. Мало крови, мало мучений, мало...

Тсера проснулась в полдень, рука не потянулась по привычке к мобильному, чтобы узнать время, она не осталась нежиться в постели, рассматривая искрящиеся под лучами солнца узоры инея на стекле, не принялась искать в них фигуры. Вскочив, Копош ринулась в ванную под внимательным взглядом лежащего на соседней подушке пса. Уже у умывальника ее повело в сторону, Тсера пошатнулась, остервенело откручивая кран с холодной водой.

Вытравить из себя это, забыть... Самым ужасным было то, что собственные ноздри хищно втягивали воздух, словно весь этот ад, весь этот кровавый кошмар мог принести ей наслаждение. Настоящей ей, а не безумцу из сна. Желудок сжало спазмом, и Тсера с глухим стоном сложила ладони лодочкой, зачерпнула ледяную воду, резким, почти злым движением плеснула в лицо. А затем снова и снова. Не обращая внимания на тонкие струйки, скользящие по рукам и стекающие по локтям на пижамные шорты и голые коленки. Она продолжала до тех пор, пока кожа не стала гусиной, пока зубы не начали отбивать дробь друг о друга с такой силой, что казалось, они вот-вот сотрутся в крошево.

Обессилевшая Тсера закрыла кран, тяжело опустилась на пол у умывальника. Из груди вырывались надрывные хрипы, тело отказывалось слушаться. Еще никогда она не чувствовала себя настолько разбитой после сна, никогда тело не предавало ее.

В комнате послышался глухой звук удара – Орион соскочил с постели и вяло побрел к ванной комнате, уселся на пороге. Настороженный, следящий за ней пристальным взглядом. Тсера невесело усмехнулась, вытерла с носа ледяные капли тыльной стороной ладони, попыталась выжать волосы.

– Что, жалко выгляжу, да?

Он не смог бы ей ответить. Медленно тощий пес дошел до нее и уткнулся влажным носом в голую коленку, прошелся по ноге горячим языком.

Да. Жалко.

Рассеянно почесав собаку за ухом, она тяжело поднялась, ноги задрожали. Это не было похоже на знакомую слабость, когда Копош перетруждалась или чрезмерно волновалась, так не ощущалась депрессия после гибели родителей. Это что-то другое, что-то, что пожирает ее изнутри, сочно вгрызаясь в мясо, пережевывая жилы.

– Тсера! – Звонкий топот пронесся по коридору, Копош нахмурилась. Неужели стены здесь настолько тонкие? Или это шпильки Эйш с такой силой вбиваются в доски пола? Шаги на несколько секунд стихли в центре ее спальни, а затем дверь в ванную с грохотом распахнулась настежь, подруга замерла на месте, осматривая комнату. Светлые брови удивленно приподнялись, Эйш недоуменно цокнула языком. – Если ты думаешь, что простуда избавит тебя от работы над рукописью, то ты ошибаешься, моя заряночка. Давай, собирайся, съездим в кафе, перекусим, и ты мне расскажешь о своих планах в уютной обстановке. Этот дом меня угнетает.

Тсера обреченно вздохнула, согласно кивая.

Эйш назвала ее зарянкой – верный признак того, что литературный агент настроена решительно. Так она называла переехавшую из Шотландии желтоглазую Вивиан, пишущую невероятно напряженные триллеры, своей змейкой, а тяжело пыхтящего полного Ионела – ежиком. Каждый раз, когда Эйш готовилась к спору и жестокому словесному бою, она пыталась замаскировать свой агрессивный напор милым прозвищем. Тсере досталась мелкая рыжая птичка. Всяко лучше ежа...

– Эйш, сегодня я бы хотела остаться дома. На самом деле ужасно себя чувствую.

Она не лукавила. Свет казался слишком ярким, комната слишком душной, а собственное тело непривычно слабым. Эйш нахмурилась. В семь стремительных шагов оказалась рядом и потянулась к ее лбу губами, замерла на несколько бесконечных секунд, пачкая Тсеру светлой губной помадой, а затем отстранилась и потянула ее в комнату за руку.

– Жара нет, даже более того, ты ледяная, как труп. А раз это не простуда и ты не работаешь в шахте, изнуряя себя до полуобморока, скорее всего, это психосоматика. Ты слишком впечатлительная, Тсера. И как тебе удалось написать настолько пронзительный роман, при этом не тронувшись умом и не сменив ноутбук...

– Сменив ноутбук? – Ведомая подругой, Копош опустилась на кровать, наблюдая за тем, как Эйш роется в шкафу, перебирает ее одежду и что-то прикидывает.

– Ну, клавиатура наверняка плохо работает, если ее залить слезами или валерьянкой.

Не сдержавшись, Тсера закатила глаза. Там, на страницах своих книг, она могла созидать и разрушать, она управляла чужими жизнями, сплетала их в плотные нити и была невероятно спокойна. Потому что знала. Она знала, с чего все началось и чем закончится. Старательно выводила причино-следственные связи, сводила все к счастливому финалу. Когда она опускала взгляд на исписанные страницы черновиков, ей не было больно. Тсера могла это контролировать. А сейчас, отстраненно отмечая перемены в собственной жизни, Копош чувствовала себя беспомощной и опустошенной.

Эйш стоически игнорировала ее страдальчески искривленное лицо, делала вид, что не услышала тяжелый, душераздирающе тягостный вздох. Периодически подруга разворачивалась с вешалкой в руках: прикладывала ее к плечу Тсеры и оценивающе щурила глаза.

И Тсера стерпела. Обреченно просунула руки в рукава изумрудной водолазки с высоким горлом, натянула свободного кроя джинсы, попутно отбрыкиваясь от широких золотых колец в уши, которые Эйш приволокла из своей комнаты, чтобы «дополнить образ». Стерпела, чтобы скучающая подруга не пошла искать развлечений в компании Дечебала. Она видела, как брат смотрел на Эйш, как опускались уголки губ и играли желваки на скулах. Ему было больно. Больно каждый раз, когда та касалась его и игриво подмигивала, заводя локоны светлых волос за спину.

Любовь... Если любовь действительно существовала, то почему бы ей не быть такой, как в написанных легкой рукой книгах? Создающей, несущей свет и тепло, дарующей уверенность в завтрашнем дне? Ее брата любовь разрушала. Проказа, запятнавшая душу, порча, которую не стереть, изнутри не выдернуть. И видит бог, когда Дечебал посмотрит на Эйш с привычной для Тсеры снисходительной улыбкой, когда он прекратит отводить взгляд каждый раз, как та говорит о новом возлюбленном, она станет самым счастливым человеком на свете.

– Подожди меня в машине, я хочу кое-что с собой взять.

Вчера ей не хватило на это сил, но чужой совет ужом вертелся в голове, беззубо покусывал, вызывая зуд. Эйш смерила ее подозрительным взглядом, но кивнула.

– Хорошо, попрошу Деча присмотреть за собакой. Животные станут еще менее привлекательными для меня, если в доме я увижу дурнопахнущую кучу.

Пес оскорбленно фыркнул, а Тсера виновато улыбнулась, согласно кивая.

Поцеловав обиженное животное в лоб, напоследок она скользнула тонкими пальцами по выступающим ребрам и отстранилась от Ориона, нервно закусывая подушечку большого пальца. Она знала, что делать и куда идти, но внутри отчего-то тугим узлом завязывался страх. Будто стоит ей открыть двери, она вновь увидит упавшую с мертвой ноги тапку, услышит хрип...

Убедившись, что Эйш неспешно спускается по лестнице, уткнувшись в телефон и быстро что-то печатая, Тсера, неуверенно придерживаясь за стены, направилась в сторону библиотеки.

Скрипнула открываемая дверь, ее привычно окутал запах пыли и книг, Копош замерла. Все те же стеллажи, все те же корешки, но почему-то теперь ослабшие ноги вовсе отказывались спускаться по винтовой лестнице, страх куснул лодыжки, проворно принялся карабкаться вверх, к груди. Она нервно задержала дыхание.

Первый этаж, спрятавшийся в тенях, начал казаться опасным, мрачным. Будто стоит эху ее шагов разнестись по книжному лабиринту, и тут же появится чудовище, вопьется в ногу зубами и потянет вниз. Терзаемая кровожадным воображением, она почти получила сердечный приступ, когда почувствовала движение внизу, зацепилась задумчивым взглядом за рыжий силуэт. Схватившись за дверной косяк, Копош нервно хихикнула и прижала вторую руку к сердцу, на мгновение прикрывая глаза. Орион смотрел на нее, с удивлением склонив голову.

– Побудь здесь, ладно? Я не уверена, что смогу поднять тебя обратно, если ты осилишь прогулку вниз...

Он словно понял, протяжно вздохнул и устало упал у двери, уложив голову на передние лапы. Немигающий взгляд пса был прикован к ступеням. Тсера вытерла вспотевшие ладошки о край мягкого свитера и шумно выдохнула, встряхиваясь, пытаясь себя подбодрить.

Это всего лишь библиотека, всего лишь глупая коллекция странного раритета и бутафории внизу. Быть может, их семья действительно шла от какого-нибудь местного Ван Хельсинга и так они чтили свои корни? Пугали и забавляли городских?

Первая ступень далась легко, на пятой ногу свело судорогой, и Копош едва не покатилась вниз.

Злясь на себя за беспочвенные опасения, Тсера доковыляла до нужной стены и остервенело дернула шнурок светильника, уперлась тяжелым взглядом во фреску.

Тяжелый скрип пододвигаемого кресла, нажатие на ледяной тяжелый крест дрожащей рукой, стон открывающейся двери и запах сырой затхлости. Теперь он стал иным: почти неощутимым, ненавязчивым. Еще бы, сколько прошлый раз была распахнута дверь? Они с Дечебалом знатно повозились, рассматривая странное место и закрывая гроб.

Не отвлекаясь на пыльные черепа или внушительный гроб, Копош сразу направилась к странным книгам, потянула за железный край самую последнюю, раскрыла.

На первой странице круглым, почти детским почерком было выведено аккуратное «Дайчия Прутяну». Сердце сделало кульбит, а Тсера закусила губу, пытаясь подавить волну ликования. Рано радоваться, никто не даст гарантии, что здесь она найдет ответы на свои вопросы. Может, семейные традиции предполагали ведение дневников лишь в юном возрасте, так было бы легче знать о мыслях и действиях отпрысков, внушив им при этом, что они делают крайне важное дело.

Ей хотелось сразу же погрузиться в чтение, перелистнуть страницу. Тсера так бы и поступила, если бы ей не показалось, что совсем рядом, за толстой стеной первого этажа, раздаются нетерпеливые окрики Эйш.

Вздрогнув, Тсера быстрым нервным движением тронула крупные кольца цепи – хорошо сплавленные, на последних дневниках их почти не тронула ржавчина. Ей стоило идти сюда с чем-то, что могло бы помочь разжать кольцо...

Призрачное визгливое: «Тсера, чтоб тебя, Копош!» – заставило ее судорожно дернуть дневник на себя. Послышалось резкое резонирующее дребезжание, а ее по инерции понесло назад. Тсера попыталась восстановить равновесие и плашмя упала на задницу, взмахнув рукой с дневником. Зазвенело вокруг, оглушило, отбиваясь эхом, а она изумленно уставилась на лежащие у ног звенья: они рассыпались на столе, по полу, остаток цепи сиротливо раскачивался из стороны в сторону, с глухим звуком царапая темную столешницу. Железный корешок на дневнике оказался выдран живьем, коричневая кожа свисала мелкими лоскутами у вшитого железа, торчали посеревшие от времени веревки.

На деле цепочка оказалась не такой прочной. Поднявшись с пола, Копош с надрывным вздохом собрала все звенья и уложила на край стола – когда будет время, она вернется и выбросит их, сумеет поправить растрепанный дневник. Сейчас же она резким движением отодрала железную вставку до конца и, прижав книгу к груди, быстрым шагом направилась к двери. Казалось, пустые глазницы черепов наблюдали за ней, осуждали за совершенный вандализм. Ей отчаянно сильно хотелось перейти на трусливый бег.

Всю дорогу до кафе Эйш фонтанировала идеями для книги, она воодушевленно взмахивала руками, рвано вдыхала и... обрывалась на полуслове, перескакивала на новую тему, новую идею.

«Сейчас среди молодежи очень популярны обратные гаремы. Только представь, непокорная девушка и маскулинные красавчики, желающие ее внимания. Может, попробуешь что-то египетское? Желательно древнее, тогда мы намажем их маслами, кругом декорации из пирамид, опасные стычки с крокодилами и спасение попавшей в беду смугленькой красотки».

С каждым ее словом, с каждым предложением Тсере все больше хотелось вывернуть руль и въехать в ближайший столб. Одна мысль о том, что ей придется расписывать нечто подобное, вгоняла в апатию. Хотелось плакать и биться головой о боковое стекло. Когда она мягко отринула идеи Эйш, та замолкла. Обиженно надула губы и отвернулась к окну, скрестив руки на груди. Литературного агента хватило ровно на три минуты.

Они проехали гипермаркет «Лидл» с его режущим взгляд ядовито-желтым кругом на синем логотипе, завернули на узкую улочку спального района, на которой выстроились домики-близнецы из красного кирпича. Тсера уже увидела террасу небольшого кафе, адрес которого Эйш вбила в навигатор, когда подруга решила, что обижаться нет времени. У самого уха Копош зазвучал вкрадчивый голос:

– Хотя бы на любовный треугольник я могу рассчитывать?

Она так отчаянно пожалела, что согласилась ехать в это чертово кафе... Пробормотав через стиснутые зубы неуверенное «да», Тсера тут же возмущенно воскликнула, пытаясь правой рукой отбиться от восторженно повисшей на ее плече подруги. Лицо снова разукрасила помада светло-кораллового оттенка.

В Lumânărică^[9] витал густой запах крепкого кофе и творожной плацинды^[10], солнечный свет намеренно приглушили плотными темно-синими гардинами, а на каждом столике стояли подсвечники с танцующими огоньками. Глиняный пол, сложенные из крупного камня стены и столы со стульями из отесанной нелакированной вишни. Последнее показалось девушке неудачным решением – местами в столешницу въелись жир и пролитые напитки, пятна тщательно зачищались, но избавиться от них окончательно у персонала не выходило. Тсере показалось, что они переместились на несколько столетий назад, в те времена, когда стены еще не воздвигали из идеально сложенного красного кирпича и когда было невозможно найти стеклянные столешницы на железных ножках.

Пока подруга болтала с официантом, стаскивая с шеи нежно-бежевый шарф, Тсера небрежно сбросила с плеч пуховик и с удивлением осмотрелась: редкие посетители сидели молча, напряженные взгляды были направлены на маленький цветной телевизор, висящий у стойки бариста. Мужчина, занявший столик у самого входа, нахмурился, тишину разорвал его басовитый грубый голос:

– Эй, приятель, сделай погромче!

Сидящая лицом к окнам Тсера непонимающе нахмурилась, обернулась к экрану всем корпусом, вслушиваясь.

На бегущей внизу экрана синей ленте быстро мелькал мелкий текст, за спиной стоящего репортера распростерся центральный парк Братишора.

«...помимо всего, на теле Вайорки Константинеску найдены множественные рваные раны в области грудины, шеи и плечевых суставов. При помощи ветеринарных специалистов трасологической экспертизой^[11] было предположено, что эти следы оставлены волками. На данный момент это второй летальный случай нападения диких животных в Братишоре. Правительством было принято решение о введении комендантского часа. Городских жителей настоятельно просят не покидать свои дома в темное время суток, ведется дополнительное расследование. Напоминаю, что последнее нападение дикого животного было зарегистрировано в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году, когда жертвами бурого медведя оказались пятеро человек».

– Будем надеяться, в этот раз город обойдется меньшими жертвами. Прискорбная картина.

Она уже слышала этот голос. Тсера резко обернулась, возмущенно скрипнули под нею ножки стула.

Он стоял напротив их столика. На вьющихся рыжих волосах, убранных в низкий хвост, еще не успели растаять крупные снежинки, прозрачные голубые глаза смотрели на нее заинтересованно. Не отводя от нее взгляда, Больдо приветственно кивнул, лениво стягивая кожаную перчатку с левой руки.

И, второй раз встретившись с ним, Тсера почувствовала странную щемящую тяжесть в груди, дыхание шумно вырвалось через приоткрытые губы. Что-то давно забытое, но родное, почти привычное... Наваждение, не иначе, но казалось, что она знает его тысячу лет, сотни жизней. Что ему можно доверить свои самые сокровенные секреты и переживания.

Сидящая рядом Эйш нетерпеливо кашлянула, привлекая внимание мужчины. Кокетливо стрельнула взглядом, стоило Больдо повернуть к ней голову.

– Власти совсем скоро с этим разберутся, вам не о чем волноваться, господин...

– Больдо.

Улыбнувшись, он принял протянутую Эйш руку и наклонился, едва касаясь ее костяшек губами. На щеках подруги проступил румянец, она картинно обмахнулась свободной ладошкой.

Знакомая картина, даже слишком. Тсера отстраненно наблюдала за тем, как ее литературный агент приглашает мужчину устроиться за их столиком, как льстит его манерам. Лихорадочно горящий азарт в глазах, широкая улыбка и игривые взмахи ресниц.

На ближайшие десять минут она потеряла подругу. Да и Больдо побеседовать с той был совершенно не против. Аккуратно устроив пальто на спинке стула, мужчина уселся рядом с ними, и Тсеру обдало жаркой волной, когда его бедро скользнуло по ее коленке, заставляя отдернуть ногу. Окинув ее мимолетным насмешливым взглядом, Больдо с сожалением переключил свое внимание на рассуждающую о диких животных Эйш. Тсера с облегчением выдохнула.

Ей не нравилось то, что она испытывала. Не нравилось, что едва знакомый человек так сильно перетягивал на себя внимание, заставлял весь мир вокруг сужаться до медных волос и аккуратных высоких скул. Она чувствовала неловкость и растерянность, ощущая, как сводит внутренности. Если подобное чувство романтики описывали как «порхают бабочки», то в ней сейчас был целый ковер из дохлых мотыльков.

Незаметно отодвинувшись подальше, Тсера убедилась, что ее вовлечение в беседу не требуется, и аккуратно достала из висящей на спинке стула сумки потрепанный дневник. Полумрак кафе делал ее задачу почти непосильной, но это всяко лучше, чем слушать ставший выше на две ноты голос Эйш и ее кокетство.

Зашелестели желтоватые страницы, и Тсера наклонилась, рассматривая крупный, по-детски круглый почерк Дайчии. Все звуки растворились в воздухе, внимание сконцентрировалось на мелких завитках, она почти слышала чужой женский голос, плывущий за ее мыслями вдоль строчек, почти верила в то, что узнавала его:

«13 октября 1993 года.

Вчера мне исполнилось восемнадцать лет, и отец раскрыл тайну нашего семейства. Слушая его, я решила, что он смеется надо мною, и сразу объяснилась: несмотря на мое бескрайнее уважение и любовь к нему, я подобного терпеть не желаю, из сказок я уже выросла и верю, что страшнее человека на свете существа не сыскать. Он выслушал меня, молча вручил дневник и сказал, что хочет кое-что показать. Кое-что, что заставит поверить – демоны существуют. Я думала, отец имеет в виду беспорядки в Хедерени, слышала, как он, куря сигареты в кабинете, рассказывал своему доброму другу последние новости о мануши^[12] – демонах в человеческих обличьях, с которых начался ужасный погром и кровавые реки. Была убеждена, что он позовет меня в свой кабинет и начнет долгий и нудный разговор о том, как выбрать спутника жизни, как не связаться с вольными детьми. Как же я ошибалась, Господи... Около полуночи папа зашел в нашу комнату и велел одеваться потеплее, не разбудить Аделю.

Любопытство гнало вперед, скакало по ступеням, создавая невероятный грохот. Отец смолчал, закинул на плечо арбалет и велел ступать следом. Уже тогда мне подумалось, что все происходящее абсурдно – вот мы пробираемся через густой лес, ярко светит луна, а отец все говорит непонятное, рассуждает: “В нашем городе третий мужик пропал. Все думают, что уехал он, как и те, другие. Мол, записка на столе, прощание с детьми... Но я-то знаю, не дремлет зло...” Он вывел меня к небольшому лесному озеру. Холодно, зябко, ветер больно бросает волосы в глаза. Впору плакать навзрыд. Я тогда подумала, что это худший мой день рождения, вот уж угодил папа... Но когда я увидела их... Мужчина лежал в объятиях полуобнаженной девы. Как же она была красива... Волосы, что живой огонь, глаза – янтари, и как же ласково она на него глядела. Мне еще подумалось, что красивее любви я не видела. А отец-то вскинул заряженный арбалет и в нее выстрелил. Аккурат в голову.

Помню свист болта, помню, как едва уловимо для глаза он рассек воздух. В мыслях я уже ее похоронила, а от отца отреклась и назвала безумным. Только в мыслях. Взгляд девушки резво дернулся, натыкаясь на нас, и она перехватила болт на лету. Удлинились когти, полыхнули огнем глаза. И тут ее шея потянулась вверх. Затрещали кости, вывернулись руки, потянуло вдлинь лицо, обращая клювом. Она заклекотала, неловко подпрыгнула на все еще человеческих ногах и взмыла в воздух, оставляя ошарашенного мужика распластанным по земле без портков. Меня тогда рвало. Долго, прямо на кусты дикой лаванды. А отец держал волосы, говорил о Пажуре – демонической птице. Говорил и вздыхал, мол, не самое страшное отродье, которое я в жизни своей увижу».

Вчитываясь в строки, Тсера не заметила, как скрипнул стул с интересом потянувшегося к ней Больдо, как недовольно поджала нежные губы Эйш, устраивая свои пальцы на изгибе его локтя.

– А вы, говорите, местный?

– Можно сказать и так, с Братишором я практически сросся плотью...

Тихий шелест переворачиваемой страницы, стук сердца в ушах. Она не понимала. Не понимала, что сейчас держала в руках, как вообще можно писать такую чушь. Что же происходило в их семействе, быть может, веками они наследовали душевную болезнь? Общее безумие, заставляющее лихорадочно пылающий мозг видеть необъяснимые ужасы. Быть может, именно это заставило Дайчию уйти из жизни?

Взгляд вцепился в новую дату, заскользил по строчкам:

«18 декабря 1998 года.

Моя жизнь напоминает ночной кошмар. Когда другие веселятся на вечеринках, распивая коктейли, когда мои бывшие одноклассницы уезжают в университеты и заводят семьи, я остаюсь при отце. С утра до ночи: арбалет, ножи и воняющие плесенью хрупкие фолианты. На моих огрубевших пальцах мозоли, я давно забыла, что такое женственность, меня прекратили радовать комплименты, я не завожу знакомств.

Потому что долг превыше всего, потому что семья – оплот надежности, мы – последний оплот надежды и защиты для этого проклятого города. Братишор травит меня, он раскинул свои паучьи улицы-сети и не хочет отпускать. Я могла бы сбежать, сесть в машину, написать прощальную записку и больше никогда сюда не возвращаться. Но тогда отец примется за нее... Лукреция слишком светлая, слишком нежная и наивная. Она не должна ничего знать, не должна жить такой жизнью. Когда ей исполнилось восемнадцать, я стояла на коленях перед отцом, умоляла его, клялась, что продолжу семейное дело. Я смогу все, лишь бы не она... Тогда он брезгливо скривил губы и швырнул мне дневник, заявил, что я даже историю нашей семьи вести не способна, о какой ответственной работе пойдет речь.

Как же объяснить ему, что в записях нет необходимости – из столетия в столетие все монстры одинаковы. Они жаждут крови, боли и страха. Они питаются человеческими душами, низвергают нас в пучины ада. Как рассказать ему о том, что каждую ночь они приходят ко мне, я слышу их голоса, слышу рваный хруст, с которым они разгрызали жилы и кости. Монстры смотрят на меня белесыми глазами и шепчут, что знают о моем конце».

На стол уже успели поставить заказ, Эйш благодушно предложила разделить трапезу с Больдо, на что получила вежливый отказ. Их голоса звучали где-то на периферии восприятия. Тсера задумчиво откинулась на спинку кресла и закусила губу, глядя на дымящуюся кружку кофе.

Шизофрения или что-то еще? Какой вид безумия передается по наследству каждому поколению? Странная старуха и призрак тетки были слишком яркими в памяти, насыщенными. Ей казалось, что ничего страшнее в мире быть не может, что это реально. Но что, если подсознание играло с ней?

Следующая мысль обдала ледяной волной, зубы сильнее впились в прикушенную губу. Тсера не заметила, как под ними набухла и скользнула в рот алая капля крови. Опомнилась лишь тогда, когда соль въелась в язык, пустила слюну, заставляя судорожно сглотнуть. «А что, если Дечебал тоже что-то видит, но боится рассказать? Что, если безумие коснулось и его разума?»

Нервничая, Тсера перелистнула еще пару страниц, уткнулась взглядом в новую, наобум выбранную дату.

«23 февраля 1998 года.

Сегодняшний Драгобете^[13] навсегда останется в моей памяти как самый ужасный из дней. Я стала слышать его слишком четко, слишком ярко видеть картинки, которые показывало мне проклятое создание. Иногда я путала их с реальностью. Дважды чуть не вышла из окна собственной комнаты, вчера очнулась в набранной ванне с бритвой у собственного запястья. Даже из собственного отчаянного положения этот демон умудряется играть со мной. Озлобленный, отчаявшийся, я слышу его дыхание на соседней подушке, ощущаю его взгляд на коже. Я так отчаянно его ненавижу, но ничего не могу сделать. Его не берет ни огонь, ни железо, ни осина. Я перечитала все дневники предшественников, я раз за разом возвращалась к нему, сыпля проклятиями. Тварь оставалась равнодушна к ним. Но каждую ночь она набиралась сил, чтобы ответить.

Сегодняшним вечером я подумала, что она вновь вцепилась в мой разум и терзает. Пока родители праздновали Драгобете вместе с партнерами по работе, а Лукреция отдыхала в компании своих ребят, я занялась вышивкой у камина. Стежок за стежком. Видеть, как яркие пятна сливаются в одну картину, – невероятно увлекающее занятие.

Когда до слуха донесся волчий вой, я смело проигнорировала его. Не припомню, чтобы волки сновали около Братишора. Медведи – да. В голодные зимы мы запираем мусорные баки на замки, а с наступлением темноты немногие рискуют выйти на улицу.

Вечерами не услышать крика детей, никто не жарит мясо в грилях на веранде, боясь привлечь хищников. Но волки... Я видела мелькающие силуэты у длинных окон, слышала хриплое дыхание и равнодушно опускала взгляд на канву. Один алый крестик, второй, четвертый, нужно было переходить на новый ряд, и я, запутавшись в узорах, была невероятно раздражена. Увлечение поглотило меня, не было никакого дела до наваждений проклятого исчадия. Не было. До тех пор, пока не закричала Лукреция.

Этой ночью из-за собственной самоуверенности я почти потеряла сестру. Не помню, как и когда успела прихватить арбалет, как бежала через порог босиком, оставляя дверь распахнутой. Но морда приколича навсегда отпечаталась в моей памяти. Белоснежная, с ярко-алыми разводами крови, шерстинка к шерстинке, горящие алым глаза... Он был воистину огромным. С теленка, может, больше. А кругом бесновалась, кружила волчья стая. Иногда они замирали, вскидывали головы к полной луне и горестно выли, выпуская густые облака пара из пастей. У ног чудовища лежала Лукреция.

Такая маленькая на окровавленном снегу, такая беспомощная. Теплое пальтишко на подстежке, которое она с таким тяжелым боем выпросила у матери, было разорвано на груди, я видела торчащие ребра развороченной грудины. С каждым рваным вздохом они содрогались, а я сходила с ума.

Звериная морда приколича растянулась в совершенно человеческой улыбке. Я выстрелила. Помню, как он несся ко мне, выдирая когтями куски сбитого снега. Помню, как выстрелила снова и мимо, он слишком резво дернул головой. А затем мы покатились по снегу. Ледяная крошка забилась в рот и глаза, она мешала дышать. Но Господь ко мне милосерден, я успела выставить руку перед приближающимися к горлу челюстями. Вторая рука перехватила один из рассыпанных по земле арбалетных болтов. Я давно научилась действовать быстро. Короткий удар – и его черная кровь залила глаза и одежду. От нее удущающе пахло гнилью, разложением. Он взревел. Отчаянно мотнул головой, а затем соскочил с меня, принялся раздирать морду лапами, пытаясь достать болт из глазницы. Бросились врассыпную волки, почуявшие слабость вожака. А я что есть сил побежала к Лукреции.

Она всегда была тонкокостной и легкой, подхватить и занести в дом не составило труда. Кошмар начался дальше. Когда я поняла, что через продранное мясо вижу толчкообразное движение ее сердца, когда осознала – кровь слишком быстро покидает ее тело, она не проживет и пяти минут.

Бог навсегда отвернулся от меня, я уверена. Потому что, побоявшись лишиться единственного светлого, что было в моей ужасной жизни, я приняла ужасное решение. ЕГО кровь. Кровь, несущая в себе проклятие, несущая спасение. Мне пришлось брать железные иглы для крупного скота, которые забыл у нас ветеринар во время вакцинации овец, – человеческие сгибались, неспособные пробить кожу отродья. Я сделала это, отважилась, уничтожила душу своей сестры.

Этой ночью вместо веселого смеха сестры я слушала, как с хрустом встают на место кости, как с отвратительным трещащим звуком на ребра обратно нарастает кожа. Когда Лукреция открыла глаза, я почти умерла от страха. Не свои тепло-карие – его. Бледные, неживые бельма мертвеца, лишенного чувств и эмоций. Когда она моргнула второй раз, все встало на свои места. А я расплакалась. Она долго обнимала меня, раскачиваясь взад-вперед. Утешала... Глупая, какая же глупая и наивная. Она не помнила ни приколича, ни агонии, в которой горело собственное тело. Она жалела меня, когда должна была оплакивать собственную душу».

– Погоди, ты смазала помаду, вот здесь...

– Ой, Тсера, я отлучусь всего на минуточку... – Уходя, Эйш дразняще мазнула кончиками пальцев по спине Больдо, он лишь бархатно рассмеялся, откидываясь на спинку стула.

Тсера не обратила внимания на то, как процокали каблучки подруги по полу из глины, как неожиданно оживился выжидательно замерший до этого момента Больдо.

Не веря собственным глазам, Копош моргнула. Раз, другой, вернулась к перечитыванию строчки с именем собственной матери. Она помнила странный чернильный шрам у ее ключиц. Мама всегда озадаченно рассматривала его в зеркале, словно видела в первый раз, стоило Тсере напомнить о нем.

Что же происходило в этом доме?

Волоски у виска заволновались от чужого выдоха, Копош вздрогнула, медленно поворачивая голову. Больдо передвинул к ней свой стул, а она даже не услышала этого движения. Опершись локтем о столешницу, он тянулся к дневнику в руках Тсеры и с интересом вчитывался в строки, а когда она его захлопнула – заговорил. Так и не отодвинувшись, почти касаясь кончиком носа ее виска. По телу пробежал табун ледяных мурашек, Копош повернула голову.

– А ты веришь в чудовищ, Тсера? Что скажешь об этих записях? – Больдо неожиданно перешел на «ты», опуская голос до мягкого, стелющегося по коже шепота.

Ответ застрял комом где-то посреди горла, Тсера судорожно втянула воздух через приоткрытые губы.

Верила ли она в то, что читала? Нет. Она была растеряна, совершенно сбита с толку, варилась в одиночестве, в собственном липком ужасе, не понимая, что происходит.

– Дайчия была безумна? – Вопрос был едва слышен за гомоном оживившихся посетителей. Новостные сводки закончились, и теперь все возбужденно обсуждали происходящее. Зазвенели столовые приборы в чужих руках.

Больдо не ответил. Полупрозрачные голубые радужки скрылись за расширенными черными зрачками, уголки губ приподнялись в понимающей улыбке. Взгляд мужчины скользнул ниже, опустился по переносице Тсеры к губам, она едва сдержалась, чтобы не отшатнуться. Замерла, боясь спугнуть ответ. Так отчаянно нуждаясь в истине, способной содрать с нее мерзкую пленку ужаса. Копош позволила бы ему что угодно, лишь бы он не молчал, лишь бы убедил ее, что она права, лишь бы рассмеялся, назвал все эти записи детской забавой ее давно умерших предков. Пальцы на корешке дневника задрожали, и Больдо, не глядя, накрыл их своими, огладил выпирающие косточки.

– Она была странной женщиной. Знаешь, Тсера, да. Возможно, она была безумной. Возможно, она видела то, что другим было не дано узреть. И это свело ее с ума.

Тсера нахмурилась, когда его пальцы соскользнули с ее руки и совершенно нахально поднялись к линии челюсти, застыли совсем близко от кожи. Невесомым поглаживающим движением он двинулся к виску, а затем решился: зарылся рукой в волосы, холодными подушечками обжег затылок, притягивая ее к себе. И Тсере полагалось бы неловко засмеяться, вывернуться, выскользнуть, ощущая себя смущенной и польщенной подобным вниманием одновременно. А она не могла. Физически не могла шевельнуться, разорвать зрительный контакт. Кровь гулко шумела в ушах, отдавалась пульсацией там, где Больдо касался ее кожи. Он словно понял это, считал. За мгновение до того, как он потянулся к ее губам, улыбка стала самодовольной, ликующей.

От тяжелого запаха древесины закружилась голова. Тсера почти поддалась слабости, почти прикрыла глаза с обреченной неизбежностью. Его близость разрывала на куски... Такая щемящая тоска, такой голод – помутнение. Нет, не так. Наваждение.

Из клубящегося тумана рассеянно текущих мыслей и его холодных касаний ее вырвал знакомый голос, Больдо нехотя отодвинулся.

– Моя странная знакомая, как же я рад тебя видеть.

Иоска. Распахнув глаза, Тсера испуганно отшатнулась от сидящего рядом мужчины, скрипнули по полу отодвигаемые ножки стула. Стыд обжег щеки, поднялся румянцем по скулам, заставил нервно забегать глаза. А к ним уже торопилась, огибая стойку бариста, Эйш. Ее непонимающий взгляд метнулся к пересевшему Больдо, затем скользнул по готовой сгореть от стыда подруге и, наконец, задержался на Опря.

– Тсера, ты обзавелась знакомыми так скоро, это прогресс. Знаете, ей не свойственна общительность. Если дело не касалось ужасного хобби, ее приходилось тянуть из дома силой. Вы просто представьте, девушка и холодное оружие...

– Эйш, я все еще здесь, – мягко прервав речь подруги, Тсера растянула губы в пустой холодной улыбке, махнула перед собственным лицом ладонью с растопыренными пальцами, словно здороваясь с ней. Та не смутилась, пожала тонкими плечиками, элегантно опускаясь на свое место. Так женственно, как Тсера никогда бы не смогла.

На мгновение повисла неловкая тишина. Оба мужчины столкнулись тяжелыми взглядами, цепкими, ледяными. Так смотрят друг на друга неприятели, враждующие с давних пор. Так смотрят хищники, не поделившие территорию. Первой заговорила Эйш:

– А вы, мальчики, знакомы?

Верхняя губа Больдо дрогнула, обнажая ряд ровных зубов, и Тсере показалось, что он не в силах справиться с собственными эмоциями. Взбухла тонкая венка у виска, зрительный контакт продолжался. И если Больдо казался злым, пышущим жаром ненависти, то во взгляде Иоски сквозило брезгливое недоумение. Неверие, смешанное с опаской.

Что бы их ни связывало, ничего хорошего эта встреча не сулила.

– Можно сказать и так. – С трудом расцепив сжатые зубы, Иоска рассеянно дернул уголком губы, мимолетно взглянув на Эйш.

Казалось, он совершенно забыл, что здесь делает и как очутился рядом с их столиком. Напряженный, как струна, непривычно собранный. Таким он не выглядел даже в вечер, когда приехал опрашивать Дечебала. Внутри Тсеры заворочался неприятный узел из тревоги.

– Что-то снова произошло, да? Нападение?

На мгновение взгляд его потеплел. Он сделал пару шагов, обходя стул Больдо и ее собственный, опустился на корточки перед Тсерой, хитро щуря глаза, пристроил подбородок на руки, уложенные на стол.

Словно не он только что был готов вцепиться в глотку сидящему рядом мужчине. Будто ничего странного сейчас не происходило. Снова ребяческая улыбка, делающая его совсем юным, таким теплым и живым. Копош невольно подалась вперед, слушая его интригующий шепот.

– Ты обещала мне совместный досуг за услугу в лавке эзотерики. Если ты не против, я пришел забрать свой долг.

Тсера невольно рассмеялась, перевела нерешительный взгляд на резво воспрявшую духом Эйш.

– Забирайте ее всю, заместитель комиссара полиции. Если у тебя есть машина, не против довезти девушку до дома? Мне бы не помешал ее автомобиль. – Расчетливый взгляд подруги скользнул по напряженному Больдо, мягким воркующим голосом она обратилась уже к нему: – Или ты на машине?

Тот отрицательно качнул головой. Короткие рыжие пряди выбились из хвоста, скользнули на лицо, когда Больдо по-птичьи склонил голову набок, наблюдая за тем, как Иоска удовлетворенно кивает, подхватывая куртку Тсеры.

– Сочту за честь прокатить тебя на служебной машине. Может быть, даже включу мигалки.

– А это разве не противозаконно? – Смеясь, Копош поднялась с места, позволила ему помочь с одеждой, а затем выудила ключи из кармана пуховика и подбросила в сторону Эйш. Та с осуждением поджала губы, резко дернувшись вперед, чтобы поймать их.

Наверняка вечером подруга снова начнет читать ей морали о женственности и нежности. Но сейчас одна мысль о том, чтобы быстрее убраться от пугающего ее Больдо, от своих смешанных, путающихся чувств, поглощающих разум рядом с ним, невероятно окрыляла.

– Если никто об этом не расскажет, никто и не узнает. – Хохотнув, Иоска ненавязчиво выдернул рыжий локон из молнии куртки за секунду до того, как Тсера ее застегнула. – Готова? Тогда хорошего вечера, дамы и господа.

Эйш абсолютно счастливо помахала ему ладошкой, Больдо же не сводил напряженного хищного взгляда с Тсеры, напрочь игнорируя существование Опря.

– Хорошо провести время, Тсера.

Его мягкое «р» пустило по телу дрожь, отдалось вибрацией в груди. Кожу затылка, где совсем недавно ее касались чужие пальцы, обдало горячей волной. Тсере захотелось растереть ее, смахнуть его дыхание с губ тыльной стороной ладони. Она нервно кивнула и шмыгнула к двери, слыша за спиной кокетливое хихиканье Эйш.

– А вы хороши, заместитель комиссара, она так стремится вперед, что забыла и книжку, и сумочку.

Тсера уже дернула дверную ручку, когда услышала миролюбивый ответ Иоски:

– Ничего, я заберу.

Улица встретила ее пронзительно яркими лучами солнца. Привыкшая к полумраку кафе, Тсера сделала шаг вперед и зажмурилась, облегченно выдыхая. Легкий мороз переливался ослепительными бликами на сухой крошке снега, щипал за щеки и заставлял слезиться глаза. Боковым зрением она заметила замершего рядом Иоску. Погруженный в собственные мысли, он напряженно хмурился, на скулах проступали желваки. Заметив взгляд, брошенный на него тайком, парень взбодрился, широко улыбнулся, закидывая ее сумку себе на плечо. Отчего-то это вызвало приступ дурного веселья – в мешковатой широкой полицейской куртке и с небольшой нежно-зеленой сумочкой он казался до смешного инородным, нелепым.

– О, прекрати, я знаю, что мне идет. – Расхохотавшись, он широким шагом направился к парковке, Тсера резво припустила следом. – До машины всего ничего, а там, куда мы собираемся, она тебе будет не нужна.

– В каком из мест может быть не нужна сумочка? Она нигде не помешает.

Ей стало гораздо легче на воздухе. Пропало головокружение, отступила слабость. Теперь Тсере казалось, что она сумеет свернуть все горы Бучеджи одним махом. Если бы не ноющее ощущение голода где-то под ложечкой... Она тоскливо покосилась на проходящего мимо прохожего, жующего персиковое печенье.

– В том, где ее присутствие значительно усложнит тебе жизнь.

Глава 8. Переезжай ко мне

Их поездка завершилась высоко в горах Бучеджи на широкой парковке у россыпи низких деревянных срубов. И если большую часть дороги Тсеру беспокоило, что Иоска был все еще напряжен и зол после встречи с Больдо, а на осторожные вопросы давал короткие однозначные ответы или пытался отшутиться, то теперь ее озаботило запланированное им развлечение. Внутренний голосок мерзко захохотал, злорадно потирая ладошки: «Через сколько минут он поймет, что ты хуже деревяшки? Смотри позитивнее, Тсера, возможно, ты повеселишься, снова ударив его в нос. Сноубордной доской, например?»

Она уже это представила. Сочно, во всех красках: вот она теряет равновесие и вечно вежливый Опря пытается ее подхватить, вот она нелепо взмахивает рукой, сбивая с его лица очки, вот брызжет фонтаном кровь из носа... Напоследок он кубарем скатится под ее сноуборд, и она проедет по его пальцам, а потом свернет себе шею.

И нет, ей не нужно было думать долго, навевающие мрачные размышления печальные картины всплывали в сознании одна за другой – каждый школьный год учитель физической подготовки не отчаивался и пытался помочь ей освоить лыжню.

«Мать твою в пекло, Тсера, как ты можешь быть такой неуклюжей и при этом так впечатляюще управляться со шпагой?! Лазар, ты или ускоряйся, или сворачивай с лыжни, эта квакша сейчас на тебя шлепнется! Лаза... Тсера! Господь всемогущий, разберите их на двух отдельных людей, кто-нибудь!»

– Ты смотришь на меня так, будто я вырезал всю твою семью по седьмое колено. Тсера, мне становится немного страшно. Мне придется отстреливаться?

Выныривая из своих безрадостных размышлений, Тсера удивленно моргнула, встрепенулась. Но пытающийся разрядить обстановку Иоска так и не услышал смеха. Вместо этого Копош бросила укоризненный взгляд на первый низкий небольшой деревянный домик, из которого выходила счастливая семья: маленький карапуз на отцовских плечах с воодушевлением махал ярко-красной статуэткой сноубордиста, застывшего на снежной волне. Кругом простирались величественные горы, солнце бросало блики на снег, игривым лучом скользило и по статуэтке, заставляя ее вспыхивать, переливаться алым светом.

Она умрет здесь...

Тсере хотелось одним резвым прыжком перемахнуть через капот машины и вцепиться в ворот куртки озадаченно почесывающего идеально выбритую щеку Опря. Встряхнуть хорошенько и завопить прямо в ухо о том, что делать из экстремального вида спорта сюрприз, не зная предпочтений и навыков другого человека, – слабоумие.

Она почти почувствовала под подушечками пальцев мягкость его воротника, отделанного коротким искусственным мехом. Почти...

Губы растянулись в вежливой улыбке, Копош отрицательно качнула головой.

– Нет причин для страха за свою жизнь. – В голове мигом нарисовалась привлекательная кровавая сцена: лоб Иоски, встречающий крышу старенькой машины, сочный «шмяк» и падение олуха на спину. Она бы мстительно присыпала его снегом... – Просто лыжный спорт – совершенно не мое. Боюсь, картина выйдет слишком удручающей.

– Доверься, ты просто сама пока не знаешь, насколько хорошо способна пройти трассу.

На этой оптимистичной ноте они разговор и закончили. Тсера ему совершенно не поверила и не доверилась.

Она скептично следила за тем, как Иоска брал напрокат ботинки, лишь мельком взглянув на ее ногу и с удивительной точностью определив размер, учтиво отодвигался в сторону, позволяя ей примерить защищающие глаза очки и выбрать лучшие. С извращенным наслаждением и воодушевлением выбирал тонкие, но плотные снуды^[14], перчатки, доску... В собственных мыслях Тсера давно похоронила этот неудавшийся день. Пару раз и Иоску следом.

Уже у самой развилки, когда Опря повернул к подъемникам на трассу красного цвета^[15], она не выдержала. Природная уступчивость трусливо поджала хвост и, поскуливая, ринулась прочь, на ее загривке висел ужас перед горными просторами, с мстительным подвыванием выдирая кровавые ошметки. В битве между совестливостью и желанием жить однозначно побеждало второе.

– Послушай, Иоска, я абсолютно уверена, что красная трасса не для меня. Вообще никакой для меня здесь нет. – Отрицательно качнув головой, Тсера сделала неуверенный шаг назад, мысленно сделала второй и уже развернулась, когда теплые пальцы сжали ее руку. Копош задержала дыхание.

Теплые золотые глаза смотрели с пониманием. В них не было вызова, желания взять «на слабо» или как-то задеть, показать, насколько он лучше. Лишь громада понимания и принятия. Уголки губ Иоски приподнялись в ободряющей улыбке, а хватка стала чуть крепче, пожимая, успокаивая.

– Прошу тебя, поверь мне сегодня. Что бы я ни сделал, что бы ни сказал – все будет направлено лишь на сохранение твоей безопасности. В конце концов, работа не позволит мне оставить даму в беде. – Видя, что Тсера собирается оспорить его просьбу, он быстро цокнул языком, качнул головой. Она снова приоткрыла рот, сделав резкий вдох и упрямо вздернув подбородок. И Иоска цокнул снова. – Мы можем съехать к краю трассы в любую секунду, я направлю. Давай просто проедемся на подъемной кабине и полюбуемся природой? Как только ты скажешь, что чувствуешь себя неуютно, мы уйдем к самому краю и я помогу тебе снять сноуборд. По рукам?

Она должна была настоять на своем... Опря просто не мог представить себе, насколько шокирующей могла быть картина. Но теплый взгляд и искреннее желание Иоски показать ей окружающий мир таким, каким Тсера раньше его не видела, заставили ее нерешительно кивнуть.

– Хорошо, но, возможно, вместо слов о том, что мне некомфортно, ты услышишь грязные ругательства. Просто не дай мне ничего себе сломать, ладно?

Они договорились.

У нее предательски потели ладони, пока очередь неспешно двигалась к подъемникам, а затем сосало под ложечкой, когда Иоска подал ей руку, позволяя сделать шаг в болтающуюся кабинку. Но стоило им поехать вверх, как все волнение выбило восхищением. Посмотреть было на что. Трасса не была простым спуском вниз, нет, она юркой змеей ныряла в овраги и взбиралась на небольшие пригорки. На всем протяжении она защищалась от буйства горного ветра плотно стоящим лесом. Порою широкие еловые лапы прикрывали от их взглядов несущиеся внизу фигурки. Искрился, поражал своим сиянием незапятнанный человеческой ногой снег, солнце превращало его в сверкающий ковер, а резко тормозящие сноубордисты и лыжники поднимали море искр в воздух. Даже сверху был слышен их заливистый задорный смех.

– Эта трасса на четыре километра. Была, конечно, и поменьше, но эта просто невероятная.

– Ты часто сюда приезжаешь? – Зачарованность момента начала растворяться, теперь зрачки Тсеры подергивались, пока она пыталась окинуть взглядом каждый поворот, каждый взгорок. Это должно было успокоить, но действовало ровно наоборот – после третьего резкого поворота, на котором лыжники напряженно заваливались набок, поворачивая лыжи инерцией собственного тела, у нее трусливо закружилась голова. Ничего подобного она и близко не проделает.

– Когда нужно хорошенько подумать.

– Здесь еще можно успевать размышлять о чем-то, кроме возможности влететь в сосну? – Тсера комично выпучила глаза, искренне удивляясь ответу парня. Тот мягко рассмеялся. Пренебрежительно провел пятерней сквозь короткий ежик волос, в солнечных лучах блеснула его аметистовая сережка, на мгновение перетягивая на себя все внимание Тсеры. Сфокусированное на блеске камня, мгновением позже оно соскочило на мягкую широкую линию скул, прошлось до горла и нырнуло в расстегнутый ворот куртки. Копош запоздало поняла, что себе Иоска не взял ни шарфа, ни маски, да и из машины он не захватил ничего, кроме бумажника. – Ты не взял себе экипировку. Любишь ощущение сухой и потрескавшейся кожи?

Кабинка покачнулась, заскрипели натянутые тросы, когда она замерла у деревянного настила. В начале трассы на двух столбах висело приветствие с напоминанием, что она красного цвета, чуть сбоку от спуска примостились два ларька с горячими и холодными напитками и широкая сбитая лавка со столом. Должно быть, многие коротали здесь время, когда зимний спорт взлетал на пик популярности. Вряд ли хоть кому-то хотелось ехать в плотной, мешающей наслаждаться и увеличивающей шансы на травмы толпе.

– Меня стихия щадит. Наверное, слишком толстокожий для таких проблем. – Тсера почти забыла, что вообще что-то спрашивала. Испуганный взгляд метнулся к Иоске, устроившему свой сноуборд в паре метров от спуска. – Не бойтесь, прекрасная Тсера Копош, этот спуск не будет ужасным.

Улыбаясь, он протянул замешкавшейся Тсере руку, и та приняла ее. Обреченно шагнула на сноуборд и крупно, совершенно малодушно вздрогнула, когда Иоска с громким щелчком закрыл крепления на ботинках. Натянула маску, спрятала подбородок за плотным снудом.

– Я правда ужасно боюсь. Иоска, только не бросай меня, ладно?

– Никогда.

Повернув к нему голову, Тсера с замиранием сердца отметила, насколько серьезным казался Опря, давая это обещание. И была в его голосе та решительность, с которой идут сворачивать горы, с которой генерал ведет в последний бой свою армию. С которой дают брачные обеты, связывая навсегда жизни.

Она почти не почувствовала легкого толчка в лопатки, зато ощутила, как игриво засвистел ветер, выбивший из-под легкой шапки ярко-рыжие пряди, почувствовала, как желудок трусливо ударился о мочевой пузырь и у нее подогнулись коленки. Тсера почти упала. Позорно. Не проехав и пяти метров.

Широкая ладонь подхватила ее, позволила выровняться. Внимательный Иоска ехал так близко, что их доски едва не соприкасались. Стоило ей об этом подумать, и доска Тсеры свободолюбиво вильнула, почти подрезав Иоску. Она коротко и тонко взвизгнула, взмахивая руками, вцепилась в плечо Опря. И тот громогласно расхохотался, выпуская облака пара куда-то им за спины. Вильнул следом, точной волной повторяя ее движение, избегая столкновения. С трудом отодрал ее пальцы от собственного рукава, успокаивающе сжал ладошку, прежде чем выпустить руку.

– Все в порядке, я же рядом!

Он не позволил ей упасть и в следующие два раза. Был рядом настолько близко, насколько это возможно. До того момента, пока она не стала наслаждаться спуском.

Копош и подумать не могла, что сумеет получить удовольствие от подобного развлечения. Искрящийся снег слепил глаза, Тсера слышала шум свистящего ветра, ощущала, как тело стремительно разрезает воздух. Восторг, несмело трепыхнувшийся в грудине, уже дикой птицей метался за ребрами, сжимал сердце, выворачивая его в кульбите, пинал желудок. Иоска хохотал рядом во всю глотку. Дурак, он так и поехал, без шапки, уши стали алыми от кусающего мороза, раскраснелось неприкрытое лицо. А веселье его было таким чистым, таким заразным, оно сминало все беды, заставляло забывать о парализующих волю прозрачных глазах и хищной усмешке. Тсера рассмеялась следом. Неожиданно хохот его запнулся, а отвлекшаяся от спуска Копош вернула взгляд на горнолыжную трассу, с ужасом понимая, что ниже по склону катится потерявший равновесие человек. Он замедлялся, новички не успевали его объехать и с горестными воплями падали рядом, создавая затор.

Тсера не просто новичок, она гораздо хуже... Иоска не сможет помочь, через ворох сминаемых инерцией тел не пробраться и одному, он ее не вывезет. И среди всколыхнувшегося отчаяния, этого дикого мимолетного страха, в сознании всплыло одно слово. Глупо рассчитывать, надеяться, но отчего-то оно одним ударом смело все опасения.

«Никогда».

Тсера подготовилась к столкновению через три, два, оди...

Крепкие руки схватили ее за бедра, она ощутила пустоту под доской сноуборда, лизнувшую горячим языком хребет панику и неожиданно твердое мускулистое плечо под собственными ягодицами.

Резко опустив голову, Тсера увидела широкую белозубую улыбку Иоски.

– Я потребую благодарности для спасителя.

Стихия словно и правда берегла его, ветер кругом стал тише, скорость, с которой они мчались к распластанным по снегу людям, замедлилась. А Тсера почти влюбилась в ловко лавирующего между невезучими спортсменами парня. Будто это не доставляло труда. Будто он обладал нечеловеческой реакцией, а она ничего не весила.

На последнем резком повороте он аккуратно спустил ее на трассу, придерживая за талию, пока Копош вновь не привыкла к самостоятельному движению.

У завершения спуска она поняла, сколько эмоций и переживаний тугим комом забивало глотку и как легко стало, когда напряжение выплеснулось. Тсера ошеломленно выдохнула. Нервно, почти истерично рассмеялась. Согнула ноги в коленях и уперла в коленные чашечки вспотевшие от напряжения ладошки в кажущихся раскаленными перчатках. Она смеялась и продолжала смеяться, когда улыбающийся Иоска помог ей спуститься со сноуборда, по-медвежьи прижимая к своей куртке носом и похлопывая по лопаткам.

– Горжусь тобой, спортсмен. Ты была неотразима.

Смех стих, оставляя приятно ноющую пустоту в грудине и эйфорийную легкость в ногах. Наверное, так себя чувствуют птенцы, впервые попробовавшие полет.

– Не смейся надо мной, ладно? Я хотела бы спуститься еще раз...

Его грудь беззвучно затряслась, объятия стали сильнее, у нее почти затрещали кости позвоночника и вывернулись в другую сторону лопатки.

– Давай сначала отогреемся? Не прощу себе, если заморожу такую прекрасную девушку. Как насчет кофе из автомата?

Это было бы разумно. Тсера решительно кивнула:

– По рукам. Если тебе будет сложно снова подстраховать меня или ты больше не хотел бы...

– Тсера, я почту за честь спуститься с тобой еще раз. Я отвратительный и гнилой человечек, потому что надеюсь на еще один затор на трассе.

Подняв на него взгляд, Тсера благодарно улыбнулась, спуская с лица снуд и зажимая ладонями начинающие алеть от смущения щеки.

– Спасибо.

У автоматов собралась небольшая очередь. Кто-то шутил, кто-то громогласно обсуждал происшествие на трассе и костерил на чем свет стоит подвыпившего мужчину, покатившегося первым. Они встали в конец очереди, когда до слуха дошли речи и о разгуливающем по Братишору волке. Иоска тут же нахмурился.

– Ты не хотела бы переехать из дома своей тетушки ближе к центру города? Меня несколько беспокоит ваше соседство с лесом и ненадежность стен. Не хочу показаться свихнувшимся маньяком, но я прогуливался неподалеку и видел дыру в вашем заборе, она довольно крупная, волку ничего не будет стоить...

– Не волнуйся, пока ведь зверь не забирался в дома? – Заискивающе заглядывая в его глаза снизу вверх, Копош нервно закусила губу. Ее пугал дом Прутяну, пугали странные видения, звуки и вздохи, которые издавали стены. Ей казалось, что это место связано с чем-то нехорошим, наполнено чужими тайнами так же, как клыки кобры наполнены ядом. И эти секреты были способны убивать... Проблемой было то, что Тсера уже представляла суммы, которые придется потратить на восстановление дома. Неполное – им хотя бы убрать бахрому плесени, наладить систему отопления и выселить летучих мышей. У нее попросту не хватило бы средств на съем нового жилья.

Иоска будто услышал ее мысли. Наклонился ближе, опуская голос до бархатного доверительного шепота:

– Я собирался на какое-то время уехать из города, могу предоставить свой дом. Там до аскетичного пустовато, но он практически в центре города. Уверен, там будет куда удобнее. Вы сможете спокойно приступить к ремонту, я помогу с рабочими. Дело пойдет на лад куда быстрее, а ты и Дечебал не будете дышать строительной пылью и мерзнуть на холме, обдуваемом со всех сторон. Волки слишком умные существа, Тсера. Уже встречались случаи, когда животные открывали незапертые двери. Кто знает, может ли наш жеводанский зверь^[16] додуматься до того, что нужно всего лишь нажать лапой на дверную ручку, чтобы убрать препятствие с дороги. В доме Прутяну слишком много тупиков и лабиринтов, там можно угодить в ловушку, пытаясь выбраться наружу или проскочить в нужную комнату.

Тсера замерла, в удивлении распахнула глаза.

Разве не должен заместитель комиссара полиции быть в городе, когда происходят настолько страшные вещи? Несмотря на располагающую улыбку и расслабленную позу, Иоска показался ей удивительно напряженным. Словно замерший, притаившийся около добычи зверь. На лбу взбухла крупная голубоватая венка, зрачки сузились до маленьких, едва различимых в янтаре точек. От него веяло сосредоточенностью.

Несмотря на ощущаемые противоречия, его предложение казалось слишком привлекательным. Тсера неуверенно кивнула, скорее спрашивая, чем утверждая:

– Было бы неплохо. Я обсужу это с Дечебалом и дам тебе знать о нашем решении.

Ей не показалось, он слишком серьезно относился к ее ответу. Ноздри Иоски затрепетали на резком выдохе, линия скул расслабилась, тут же стала мягче, а на лице появилась улыбка с уже знакомыми ямочками на щеках.

– Отлично. Уверен, он бу...

Громкий, наполненный ужасом крик разорвал пространство. Иоска осекся, выпрямляясь. Тсера резко обернулась к источнику шума. За маленьким срубом с прокатом досок и лыж начинала собираться толпа. Кто-то, расталкивая соседей, вылетал из нее, несся к административному корпусу. Кто-то прятался за дверями проката. Матери в спешке подхватывали на руки своих детей и бежали прочь, прикрытые утешающими объятиями своих мужей. Одна девушка не успела отбежать далеко, упала на четвереньки и содрогнулась в рвотных спазмах, перемежая булькающие звуки с отчаянными поскуливаниями.

Дурное предчувствие неприятно царапнуло, прошлось дразнящим касанием вдоль позвоночника, оставляя зудящую метку. Почти физически, на грани паники. Тсера боялась того, что вызвало такую реакцию. Иоска переплел ее пальцы с собственными, потянул за собой.

– Сейчас я доведу тебя до проката и вернусь выяснить, в чем дело. Ни в коем случае не иди туда, поняла?

Тсера промолчала. Она едва услышала его сквозь забивающую уши вату, потрясенно сморгнула, попыталась протолкнуть хоть немного воздуха в легкие. Пустая трата времени.

С каждым следующим шагом перед глазами все больше темнело, зазвенело в ушах. Она чувствовала, знала, что там много крови. Так много... Запах металла, соленый привкус, собирающий во рту слюну...

«Врача! Позовите врача!», «Нужна полиция!».

Стоило руке Иоски разжаться, подталкивая к приоткрытой им двери, Копош ринулась к окну, впервые за жизнь грубо расчищая себе дорогу. Сжимая чужие предплечья, отодвигая, проныривая под локтями столпившихся в безопасности зевак. Пока она пробралась к мутному, запотевшему от чужого дыхания стеклу, Опря уже сидел на корточках перед телом.

Предчувствие ее не обмануло – весь снег вокруг был окрашен рубиновым, а растерзанный труп молодого мужчины смотрел в небо остекленевшими светло-карими глазами. Он был поразительно похож на Иоску – тот же мальчишеский нежный профиль, тот же цвет глаз. Боги, даже серьга в ухе... Увидь Тсера их рядом, непременно посчитала бы братьями.

«Что это белое торчит? Хрящи трахеи наверняка...»

Взгляд метнулся к кончику темно-бордового шарфика в заляпанную желтую полоску, и Копош зажала губы ладонями. Горло незнакомца было разодрано, в огромных рваных ранах собирались лужицы крови, от которых на морозе поднимался пар. То, что толпа приняла за трахею, оказалось переломанными шейными позвонками. Трахея валялась совсем рядом, у виска трупа. Последнее, что Тсера увидела перед тем, как мир померк, – полные сожаления глаза Иоски Опря, разглядевшего ее среди толпы.

Она пришла в себя, когда в легкие ворвался теплый запах жженых кофейных зерен и корицы. Громко щелкнул ремень безопасности, и ее кто-то подхватил на руки. Тсере было стыдно открывать глаза.

Надо же, лучше бы ее вырвало.

Покачивающие шаги успокаивали, темнота под веками была такой манящей, притягательной... Словно ее опустили в кокон безопасности.

– Я знаю, что ты уже пришла в себя. У тебя дрожат ресницы. Хочешь, чтобы я донес тебя до постели? – В голосе Иоски сквозила привычная участливость. Она почти кивнула, трусливо приоткрывая один глаз.

Опря понимающе приподнял уголки губ в невыразительной улыбке, нажал локтем на дверную ручку и ввалился в распахнувшуюся дверь. До слуха тут же донесся саундтрек из «Аватара», должно быть, Дечебал устроился на диване.

Выглянув из-за плеча Иоски, Тсера тут же нетерпеливо засучила ногами по воздуху, беззвучно прося отпустить ее – с дивана на них смотрели две пары глаз. Дечебал с изумлением, Эйш – с невесть откуда взявшимся осуждением и отчужденным холодом.

Опря с сочувствующим смешком спустил ее на землю.

Стоило пяткам Тсеры коснуться пола, пришедший в себя Дечебал пружинисто подскочил с дивана и направился в их сторону. Голова упрямо опущена, взгляд исподлобья сверлил дыру в переносице заместителя комиссара. Она уже видела подобное. И оно неизменно заканчивалось ударом лба в чужую переносицу.

Тсера торопливо встала перед Иоской. Не будет же Дечебал упрямым бараном делать широкий круг только для того, чтобы «боднуть» не приглянувшегося ему парня?

Прочистив горло, она попыталась разрядить обстановку:

– Я была уверена, что ты взял ноутбук... Откуда у тебя деньги на телевизор, Дечебал?

Жалкий писк был проигнорирован. Беспардонно подвинув сестру вбок небрежным движением, Деч рывком приблизился к лицу Иоски. Тот даже не моргнул.

– Что я, на хрен, только что увидел?

– То, что я нес твою сестру на руках. Сложно интерпретировать мои действия как-то иначе.

Пальцы Дечебала нервно дернулись, почти сжались в кулаки.

– Ей не нужны пустые интрижки в заднице мира, и если ты собираешься ее исполь...

– Дечебал?! – Поднимаясь на носки, Тсера резким движением рук зажала брату рот, пока тот не наговорил ничего лишнего. Ладонь тут же обожгло укусом, заставив отшатнуться и пораженно вытереть слюну о джинсы на бедре. Щеки залила краска стыда.

Слишком зол. Младший Копош был слишком зол, чтобы слышать сестру или как-то на нее реагировать. Его палец уткнулся в грудь Иоски.

– Я с самого начала давал понять, что ты мне не нравишься. Есть в тебе что-то неадекватное... Держись подальше от моей сестры, ты понял?

Левая бровь Иоски саркастично приподнялась, глаза сузились.

– Если бы я хотел переспать с Тсерой, я бы сделал это на своей территории, а не тащил ее в дом, где бдительный брат стережет ее добродетель, а подруга сверлит взглядом с дивана. Выдыхай, Дечебал, я пока что не посягал на то, что мне не дозволено. Я просто друг. Тсера увидела труп и потеряла сознание, я счел лучшим вариантом отвезти ее домой, к тебе. Не заставляй меня разочаровываться в собственном выборе и позаботься о сестре.

Дечебал изумленно выдохнул, пару раз отстраненно моргнул, пытаясь проанализировать услышанное. Палец, упирающийся в грудь Иоски, опустился. Он резким рывком повернулся к Тсере, сделал шаг вперед. Горячие, почти лихорадочно пылающие ладони опустились на пунцовые от стыда щеки. Брат сжал ее лицо, наклоняясь, чтобы внимательно вглядеться в глаза.

– С тобой все в порядке? Как ты себя чувствуешь?

И у старшей Копош перехватило дыхание. От возмущения – как он только вздумал наговорить подобного едва знакомому человеку, ни разу не давшему повода подумать о нем дурно?! От смущения, потому что в это мгновение в глазах Дечебала плескался страх, перемешанный с отчаянием и гложущим стыдом. Она не знала, чего хочется больше: послать его в зад, нарекая болваном, или обнять, прижать к себе кудрявую голову, убеждая, что ей ничего не угрожало.

Ее пальцы накрыли руки брата, мягко убрали от лица.

– Я в порядке, просто... Это было неожиданным завершением неплохого дня.

Она лгала. Перед глазами все еще стояла кровавая картина, а запах крови, который она почувствовала еще на подходе к домику, спазмом сжал желудок. С ней что-то не так. Тсера облизала пересохшие губы, взгляд метнулся к двери на кухню, и Дечебал, проследив за его траекторией, коротко дернул в ее сторону подбородком.

– Иди, выпей чая с ромашкой и малиной. Или вина, я припрятал его на нижней полке холодильника, но тебе сейчас нужнее.

– Ты несовершеннолетний... – Она осудила скорее по привычке. Тсера прекрасно помнила, в каком состоянии он мог вернуться домой с вечеринок. Бывало, его лучший друг просил ее купить им пиво или цуйку^[17], и она не отказывала. Лучше они налижутся в комнате Дечебала за закрытой дверью, матеря на чем свет стоит его приставку, чем отправятся на поиски выпивки в небезопасные места.

Брат мягко улыбнулся, в привычной ему манере закатил глаза.

– До завтрашнего дня. Я совсем скоро стану большим мальчиком, забыла? – Дождавшись возмущенного фырканья в стиле «а как подобное можно забыть», он снова подтолкнул ее в лопатки и повернулся к замершему рядом Иоске, удостаивая того едва заметным кивком. – Спасибо, что привез ее. Всего хорошего.

Виновато улыбнувшись пристально разглядывающему ее Опря, Тсера юрко нырнула в кухонный проем и прикрыла за собой дверь, прижимаясь спиной к холодной каменной кладке рядом с ней. В висках стучало, тупая боль ввинчивалась в затылок и сверлила, сверлила, сверлила, наматывая нервы на плавящий металл. Казалось, становилось трудно дышать.

Тсера не помнила, как сделала несколько шагов до холодильника, как распахнула дверцу, наклоняясь к нижней полке.

Вино действительно было там. Бутылочка «Совиньон Блан» уютно устроилась за сырым куском мяса в целлофановой подложке. Копош протянула руку и зачарованно замерла. Один удар сердца, второй, третий. Отрицание сменилось отчаянием, а оно – голодом.

Тсера резко опустилась на корточки, раздирая тонкую обертку ногтями, вцепилась зубами в сырую говядину, по рукам потек кровавый сок, в ноздри забился запах железа.

Бешено. Голодно. Она была так голодна, словно не ела всю жизнь и вечность до нее. Почти не жуя, глотая громадные куски целиком, давясь с жадными хрипами. Желудок горел, осознание того, что она делает, заставляло сжиматься его в рвотных спазмах, но Тсера продолжала. Потому что, казалось, если она попытается остановиться, то не переживет этой дикой жажды.

Она прикончила двухкилограммовый кусок мяса за пять минут, с отчаянным всхлипом вцепилась в подложку, выпивая из нее алый сок. А затем брезгливо отшвырнула ее в сторону, вскочила с места и метнулась к умывальнику. Руки вцепились в столешницу по обе стороны от него, Копош наклонилась.

Вдох через ноздри, выдох через широко распахнутый рот. Ее мутило. Господи, как давно она больна? Что случилось?

Все началось здесь, в этом проклятом месте. Ночные кошмары, галлюцинации, слабость, теперь это...

Тсера услышала чужие легкие шаги еще до того, как, скрипнув, приоткрылась дверь. Совсем немного, ровно настолько, чтобы впустить в узкую щель невысокую Эйш. Она опустилась за стол, неторопливо постукивая коготками по старой лакированной столешнице.

Тсера попыталась придать себе более беззаботный вид, легким скользящим движением прошлась ладонями по тумбочкам, включила кран, чтобы сполоснуть руки и умыть лицо. Нужно было что-то сказать, как-то начать разговор, а она понятия не имела, о чем сейчас говорить. Только не сейчас, когда во рту чувствовался привкус сырого мяса и крови. Ее выручила сама Эйш:

– Заваришь и мне? Дечебал пошел искать вашу псинку. Он обнаружил, что запасной выход приоткрыт, а Ориона нет. Дом успело здорово выстудить, пока я вернулась, а Деч притянул домой свой драгоценный подарок. Похоже, вы успешно избавились от сожителя. – В ее голосе звучала плохо прикрытая радость. Литературный агент всегда считала животных слишком шумными, слишком обременительными и отталкивающими.

– Орион сбежал? – Внутренности тревожно сжались, Тсера повернула голову так, чтобы периферия зрения зацепилась за силуэт подруги.

Если глупый пес выскочил через дыру в заборе, кто знает, куда его могла занести нелегкая. В последние дни он успел нарастить мышцы на дребезжащие и торчащие кости. Движения Ориона стали более сноровистыми и складными, теперь он не ронял безвольно голову, как только опускался на кровать Тсеры, готовившейся ко сну. Но этого было недостаточно. Недостаточно, чтобы не околеть в мороз и продержаться долго без пищи.

– Уверена, что это не так. Иногда мне кажется, что это ненормальная псина, он будто понимает то, что я ему говорю. Прислушивается, когда мы с Дечебалом шепчемся. – Светлые брови Эйш сошлись у переносицы, она обхватила предплечья руками, передергиваясь. – Знаешь легенды о духах, вселяющихся в тела животных? Я почти поверила, что они существуют и один прибился к вам.

– Собаки разумны и действительно прислушиваются, наблюдают за своими хозяевами. В этом нет ничего странного. Погоди... Ты о чем-то шепчешься с Дечебалом? – Развернувшись, Тсера оперлась поясницей о тумбу, едва сдержала порыв с упреком скрестить руки на груди.

Неожиданно Эйш вскинулась. Резко подняла голову, раздраженно прищурила глаза:

– Разве в этом есть что-то плохое? Девушка вполне может общаться с парнем, и я не вижу причин ограничивать себя в этом. Ты ведь позволяешь себе подобное. И с заместителем комиссара, и с Больдо. Я заметила, что они смотрят на тебя, как голодные псы на кость.

А вот это уже прозвучало упреком. Ярким, не прикрытым ни привычной мягкой кличкой, ни пространными кружевами слов, через которые Эйш всегда плавно подступала к сути дела.

Удивление стегануло по ребрам, выбило воздух, заставляя Тсеру шумно выдохнуть, всем телом подавшись вперед, навстречу сидящей за столом подруге.

– Погоди, ты ревнуешь? Больдо? Святые мученики, Эйш, ты едва знаешь этого человека!

– И могла бы узнать лучше, если бы не ты. Как давно вы знакомы? Почему того, что обычно привлекает во мне других мужчин, с ним будто недостаточно? Тсера то, Тсера это, каждый разговор он сводил к тебе, он умудрился заговорить о тебе даже после того, как... – Эйш осеклась, в ее голосе слились раздражение и обида. Аккуратно подведенные уголки губ опустились, а нос сморщился. Она прекратила себя обнимать, сцепила побелевшие пальцы в замок и положила руки перед собой на стол. Немигающий осуждающий взгляд пробивал переносицу Тсеры навылет. Еще немного – появится зияющая дымящаяся дыра, брызнут во все стороны мозги.

Копош подошла к столу и аккуратно уселась напротив, скрипнув ножками стула.

– Он просто был знакомым моей тетки, Эйш, ничего больше. И знаешь, по-моему, это даже к лучшему. Ну, его незаинтересованность. – Она попыталась накрыть сцепленные руки подруги пальцами, но та нервно их отдернула, спрятала под стол. Тсера непонимающе нахмурилась. Никогда между ними не становился мужчина, никогда раньше Эйш не испытывала такой слепой ревности. Уму непостижимо, она сочла Тсеру соперницей. Посчитала, что та может погасить возможный лучик счастья... А у нее совершенно не было сил на разубеждение. Хотелось спать. И есть. После мяса голод стал сильнее. От него жгло десны и першило в глотке. Шум собственной крови в ушах глушил, но самым страшным было то, что, помимо тока в собственных артериях и венах, она ощущала, как плавными, удивительно неспешными толчками кровь разносит жизнь по венам подруги. Ей пришлось приложить все свои силы, чтобы продолжить спокойно: – Он кажется опасным человеком. Не таким, как те плохиши, с которыми ты неудачно связывалась. Мне думается, он способен сделать что-то действительно плохое. Эйш, такой сможет поднять на девушку руку, я уверена. От одного его присутствия в дрожь бросает...

– Вам с Дечебалом нужно возвращаться в Будапешт, здесь вы превращаетесь в параноиков, Тсера. Он абсолютно такого же мнения, только об Иоске. И знаешь, вы оба начинаете казаться ненормальными, безумными. Может, стоит начать разбираться со своими психологическими проблемами? После смерти ваших родителей вы извращенно...

– Мы говорим о том, что другие люди могут причинить боль. А ты считаешь собаку странным духом. И безумными остаемся мы с Дечебалом? Серьезно?

Внутри поднималась едкая черная волна злости. Как же это удобно, как легко наплевать на чужие предчувствия, спихивая все на психотравму. И Тсера почти захлебнулась. Откуда в ней столько разъедающей ярости? Накопительный эффект. До состояния, когда перед глазами бегут алые мушки.

Казалось, она слышала каждый толчок глупой сердечной мышцы Эйш. Та вскочила следом.

– Как удобно перевести разговор в другое русло, верно? Я знаю, что ты делаешь, Тсера. Проще простого отвадить подругу от приглянувшегося мужчины, принизив и обесценив его. Так заруби себе на носу: я буду делать то, что посчитаю нужным. Шептаться с Дечебалом, общаться с Больдо. Да хоть к самому черту в койку прыгну, это будет только моим делом и правом, и тебе вмешиваться в это не стоит.

Взлетела в воздух светлая копна волос, хлестнула разворачивающуюся девушку по лопаткам. А затем громко хлопнула закрывшаяся дверь, оставляя клокочущую от гнева Тсеру одну в комнате.

Они никогда не видели друг друга, но то, что находящийся напротив ублюдок – его давний враг, то самое порождение преисподней и неожиданный противник, – понял сразу. Внутри натянулась пылающая жаром струна, и стоило твари встретиться с ним глазами, как она со стеганым свистом рассекла мясо, оставила выпотрошенным. Раскуроченным. Он до последнего не хотел верить в то, что происходит. До последнего отрицал.

И самым ужасным было то, что маленькая Тсера ему доверяла. Заискивающе заглядывала в глаза, заправляя за ухо рыжую прядь волос. Цеплялась длинными тонкими пальцами, ища чего? Поддержки? Защиты? Мысли тяжелыми камнями били его в голову. Каждая мысль, каждая подброшенная воображением картинка. И он сгорал. Почти ощущал, как пузырится, покрывается липкими волдырями кожа, шкворчит мясо, брызгая кровью. Собственная маленькая агония, пока губы тянулись в вежливой улыбке. Мысленно он уже накручивал кишки противника на кулак и дергал, ощущая под пальцами влажный треск рвущейся плоти. Ради спокойного счастливого будущего, разумеется.

И ради запаха яблок, исходящего от волос девушки.

О, она уже менялась, и это было восхитительно. Восхитительно чувствовать, как крепла связь, как голод становился общим, разрушающим и снова воссоздающим. Иную версию. Смелую, идеальную. Всесильную.

Он не думал, смогла бы она справиться с этим бременем? Наблюдал за ней, скользящей по снежному склону вниз, и впитывал, жадно вдыхал, ощущая, как чудовище внутри ликует, с хрипом задавленной шавки тянется следом в желании обладать, взять. Она ведь по праву его. Дайчия позволила ему это. Старуха сделала настоящий подарок перед тем, как затянуть удавку на собственной глотке. О, он почти не расстроился, что пришлось столько времени ждать. За эти годы из угловатого неказистого ребенка Тсера превратилась в настоящую красавицу, он все еще помнил ее иной. Подглядывал чужими глазами в тот роковой день, когда Лукреция первый и последний раз приехала с дочерью в родовое поместье. Чтобы услышать проклятия от старшего Прутяну и вновь сбежать, трусливо поджав хвост.

И как же хорошо было сейчас осознавать, что она от него уже никуда не денется.

Тсер-ра. Ее имя свистело на выдохе и отдавалось мягкой вибрацией на вдохе, щекотало язык.

Тсер-ра. Мягким звериным рыком, напевом. Он произносил его снова и снова, день за днем, стоя у кровати, на которой металось во сне маленькое, распаленное страхом тело.

Тсер-ра...

Одна мысль о том, что ее могут забрать, увести, приводила в ярость.

А этот дьявольский отрок мог. Мог и желал. Это читалось в прищуренных глазах, приподнятом в вызове подбородке. Он, несомненно, попытается. И тогда придется его убить. Тогда он уничтожит всех и заберет ее с собою силой.

Он бежал вперед. Легкие приятно горели, размеренно поступающий в них воздух был ледяным, почти замораживающим, пытался остудить тот огонь, что горел в груди. Не выйдет. Проносясь по городу невидимой для других молнией, он уже предвкушал битву. А за спиной несся, завывал голодным волком ветер. Вот-вот разразится беда.

Глава 9. Я лишь откушу кусочек

Вчерашний вечер совершенно ее изнурил. Распаленная ссорой с подругой, Тсера обзвонила все строительные фирмы близ Братишора, узнала, что реставрация поместья будет стоить немногим меньше косметического ремонта, а затем благополучно потерялась в узких закоулках города, выискивая риелтора. Уже вместе с риелтором – румяной и пышной, как свежий папанаши, женщиной – она решила, что именно реставрация даст ряд преимуществ и позволит скорее продать дом – сейчас клюют на старину. На обратной дороге Тсера закупила продукты для празднования дня рождения Дечебала, умудрилась повздорить с многодетной мамочкой, пытающейся выдрать у нее из рук последнюю бутылку кофейного бренди, и, решив, что той всяко нужнее, обошлась двумя бутылками вина и одной цуйкой фатата^[18] (если праздновать совершеннолетие брата вместе, то так, чтобы первую часть он не помнил, а второй – стыдился). Судьба будто издевалась над ней: уже у капота машины синхронно лопнули ручки на обоих пухлых пакетах, и Тсере пришлось изрядно повозиться, собирая продукты по парковке. Бутылка цуйки лопнула, содержимое залило незавязанный пакет помидоров, и, отчаянно себя жалея, Копош вернулась в магазин и купила на замену две бутылки.

В постель она опускалась изнуренная, но довольная собственной продуктивностью. Усталость зловредно вытрясла из головы мысли о ссоре и несвойственном для Эйш поведении. Нет, Тсера знала, что подруга обладает замашками тираничного собственника, но чтобы это распространялось на едва знакомых людей?.. Эйш словно не слышала уверения Тсеры, что ее Больдо нисколько не интересует. Обычно литературный агент была аккуратнее со словами, она боялась потерять своих клиентов. Неужели рыжеволосый незнакомец настолько ее очаровал?

Рассеянно слушая, как Дечебал обругивает найденного на крыльце Ориона, во время блужданий старательно вмазавшего в подшерсток какую-то падаль, она повернулась на бок и прикрыла глаза. Все наладится, Тсера уже многое для этого проделала.

Все нала...

Ее забрала темнота. Вязкая, душащая, она жгла прутьями каленого железа, а затем зализывала нанесенные ей увечья ледяным языком, заставляя тело неметь. Жарко, настолько жарко, что не вдохнуть, не выдохнуть. Влажные от пота простыни липли к коже, волосы рассыпались по подушке и простыням. Тсера металась, неспособная вынырнуть из нескончаемой агонии. Еще немного, еще совсем чуть-чуть, и она умрет, сердце просто остановится... И среди этого ада, среди пекла, боли и собственных стонов, съедаемых прижатой к губам подушкой, она почуяла надежду на спасение. С облегченным всхлипом подалась вперед, за чужой ледяной рукой, скользнувшей по скуле вниз, к отчаянно бьющейся яремной вене на шее, к развороту ключиц, украшенных горячими влажными бусинами испарины. Облегчение. Этот холод принес облегчение, он заставил замереть, шумно дыша через распахнутый рот, хватаясь дрожащими от напряжения пальцами за влажные простыни. Когда вторая рука зарылась в ее волосы, потянула назад, заставляя запрокинуть голову, выгнуться на постели дугой, Тсера послушно уперлась затылком в подушки, жадно втянула в себя прохладный воздух и хрипло выдохнула. По коже заскользило его дыхание. Холод. Холод, отгоняющий адское пекло, приносящий избавление и спасение.

– Тсер-ра...

Бархатный мягкий голос, прогибающийся под тяжестью чужого тела матрас, родной, до боли знакомый яблочный запах, каждый раз окутывающий ее после выхода из ванной.

Почему же так тяжело распахнуть веки? Казалось, их залили остывающим воском, запечатали свинцом или серебром. Ресницы затрепетали, но она так и не смогла.

– Тсер-ра...

Рычащая вибрация коснулась глотки, когда влажные прохладные губы опустились на шею, прикусили горячую, солоноватую от пота кожу. Тсера всхлипнула. Протестующе? Одобряюще? Потерявшаяся в горячке, в бреду, она не понимала, хорошо это или плохо. Ей просто хотелось чужого холода, хотелось, чтобы языки огня прекратили вылизывать ее кожу. И Копош подалась вперед, зарылась пылающими пальцами в мягкие волосы, скользнула сквозь спутанные пряди.

Жарко, как же ей до ужасного было жарко.

Невесомый поцелуй почти опустился на губы, кончик чужого носа медленно, дразняще потерся о ее нос, Копош потянулась вперед, приподнимаясь на локтях. Бархатный смех. И снова жар. Тсера не получила желаемого. С разочарованным выдохом опала обратно на подушки, вздрагивая, когда спутывающее ноги одеяло оказалось сорвано резким рывком. Но легче не стало...

– Моя маленькая покладистая Тсер-ра...

Уверенная рука легла на плоский живот, ныряя под майку, пока он опускался поцелуями к ключице, обжигал, кусал, делая неспешные глотки, а затем зализывал яркие вспышки боли. Тсера уже не понимала, что реальность, а что вымысел больного воображения: кожа влажная от пота или от крови, сочащейся из оставленных жгучих укусов? Пальцы мужчины сжали ребра, требовательно потянули ее на себя, заставляя соскользнуть с подушек ниже, а губы накрыли грудь прямо через ткань ночнушки. Стало влажно, кожа покрылась мурашками, пока Тсера плавилась, задыхалась. Скользящим движением он сдвинул поцелуй вбок, ко второй груди, оставил дразнящий укус, и Тсера вскрикнула, вцепившись дрожащими пальцами в смятые прямо над головой подушки. Она не поняла, действительно ли слышит собственный голос. Хриплый спросонья, шепчущий на одном выдохе: «еще».

И он рассмеялся, щекоча дыханием. Свободной рукой потянулся к резинке коротких зеленых шорт и с хрустом разодрал ткань в нескольких местах, чтобы затем небрежно отбросить жалкие остатки пижамы в сторону.

«Еще».

Ее просьба обжигала, когда он опускался поцелуями ниже, выводя влажную дорожку языком к углублению пупка, прикусывая кожу на внутренних сторонах бедер. Податливая, такая послушная маленькая Тсера... Она снова сжала его волосы, абсолютно развратно направляя к призывно разведенным бедрам. И он почти заурчал от удовольствия, начиная ее ласкать.

Запах, вкус, срывающиеся с губ глубокие гортанные стоны... Пришлось опустить ладонь на губы Копош, глуша их. Совершенно не нужно, чтобы кто-то из жителей услышал их развлечения, он не хотел уходить так скоро.

Когда ее тело напряглось и девчонка громко вскрикнула, цепляясь зубами за кожу его ладони, он улыбнулся, позволяя себе опуститься на нее сверху и войти резким толчком.

Следующий вскрик он глушил уже губами, не двигаясь, наслаждаясь ощущением целостности. Нетерпеливая Тсера начала двигаться сама. Приподнимаясь с возбуждающе-тихим поскуливанием, бессвязно бормоча просьбы, проклятия и угрозы в его улыбающиеся губы.

Лихорадочно пылающая, горящая настолько, что он понимал: уже совсем скоро. Скоро пути назад для нее не будет, скоро они будут вместе.

– Посмотри на меня, Тсер-ра. – Собственный голос показался неразборчивым звериным рычанием. Но ее ресницы неуверенно затрепетали, и она подняла на него взгляд. Горящий, неосмысленный, сейчас она была где-то далеко, на вершине утихающего наслаждения, приближающаяся к новому. И он позволил ей это, движения стали резче, быстрее, и каждое вырывало из нее одобрительные стоны.

Укус. Стон.

Влажные звуки поцелуя заглушили ее тонкие всхлипы. О, она была послушная, словно подтаявший воск. Сама тянулась к нему, скользя пальцами по перекатывающимся под ладонями мышцам, сжимая и царапая предплечья. Еще не осознавшая собственной силы, собственной власти над ним. Каждая царапина кровоточила. Дьявол, как давно с ним подобное бывало? Сколько он не чувствовал себя таким... полноценным? Человеком?

Капризно требовала еще и еще. Ненасытная, обвивала его торс ногами, прижимая к себе плотнее. Когда она подхватила языком скользящую по его ключице подтаявшую каплю снега, его вынесло из собственной шкуры и едва не швырнуло о землю с размахом. Повтори Тсера этот трюк снова, он постыдно достиг бы пика сразу же.

Хотелось больше.

Тела. Жара. Стонов. И крови.

Она вся была в крови. Искусанная, пылающая, казалось, он стремился пометить каждый сантиметр ее маленького белоснежного тела, добраться глубже, запятнать само существо. Присвоить душу.

Такая слабая и голодная... Не прекращая неспешных, мучительно плавных движений, нажимом когтя он сделал надрез на собственной шее, широкой ладонью обхватил затылок Тсеры и приподнял, позволяя коснуться. Она впилась в рану губами почти сразу же. Заурчала, выгибаясь от удовольствия. Почти на грани он снова почувствовал зарождающуюся пульсацию и готов был получить наслаждение за нею следом.

В тот самый момент, когда окно с громким звоном разлетелось, заливая постель крошевом из стекла и щепок рамы.

– Сукин ты сын... – Кожу пропороло десятками острых кусков, он перекатился в сторону, вскакивая, меняя ипостась. И сломя голову ринулся по ступеням спящего дома, оставляя Тсеру приходить в себя в одиночестве, сбрасывая морок.

Он убьет его. Видит дьявол, он разорвет его на тысячу кровоточащих кусков, а голову насадит на пики скрипящей калитки, позволив выклевать глаза воронам.

Резкий звук и боль. Мир вокруг взорвался алой вспышкой, заставляя вскочить на постели. Ладони тут же укололо, и Тсера с изумлением на них уставилась. Осколки десятком мелких ос ужалили кожу, расцарапали, впились в мясо. Она вскинула лицо, с ужасом поворачивая голову в сторону окна: светло-голубые шторы метались, пропуская внутрь бушующую стихию. Они долетали до постели блеклым знамением чего-то ужасного. Среди лютой зимы содрогнулось небо, громыхнул гром.

Такого быть не может... Копош в панике осматривала собственное тело: задранную, скомканную в плотный жгут у ключиц майку, разодранный комок шорт, темным пятном выделяющийся у тумбы.

Не сон?

Ее обожгло смятение, перемешанное со стыдом. Разве горящий взгляд Больдо, его касания и шепот не были обычным сном? Как подобное могло произойти с ней? Насколько непростительно много она себе позволила?

Небо снова содрогнулось, ледяной ветер швырнул на постель крошево снега, заставил соскочить с кровати, попятиться вглубь комнаты, к шкафу.

Вся в крови, Тсера растерянно растирала ее разводы по телу, но не находила ни единой раны. С ужасом она уставилась на собственные ладони – из одной едва заметно выпирал маленький осколок стекла, погребенный среди сросшегося мяса и затянутый молодой нежно-розовой кожей.

– Дечебал?!

Дрожащему крику Тсеры вторил вой ветра, швыряющего волосы в глаза, охладившего комнату настолько быстро, что пол за считаные секунды стал казаться скользким льдом. Она продрогла и была напугана.

Путаясь в штанинах, Копош быстро натянула первые попавшиеся под руку джинсы и дернула створку дверей. Глухой топот босых ног по коридору, скрип другой двери, и она с ужасом уставилась на пустую смятую постель брата. Его в комнате не было.

– Дечебал! – Голос почти сорвался на плач, внизу громко стукнула входная дверь, взметнулось пламя рыжих волос, и Тсера снова побежала. Выходить наружу опасно, что могло его сподвигнуть на подобное?

Сквозняк гонял вихрящиеся тонкие нити снежного крошева по полу, выл в камине, поднимал суетящихся под потолком летучих мышей. Во время зимовки холода они не ждали. Одна маленькая тварь пронеслась совсем рядом с волосами, глуша Тсеру тонким писком.

Наверное, Копош должна сказать ей спасибо – секундное промедление спасло ее жизнь. Грохот грома оглушил, застонал дом. И в его возмущенном ропоте, в треске досок и содрогании стен перед лицом Копош с грохотом вонзилась в пол статуя гаргульи. Хлынул во все стороны битый камень, голова чудовища отскочила от плит пола и угодила в живот, сбивая с ног, заставляя мир вспыхнуть алым. Тсера упала, сверху посыпались остатки потолка и крыши, взвилось в воздух полчище пищащих летучих мышей. И в этом аду из боли, холода и грохота она видела лишь распахнутые двери. Понимала, что брат не отзывается, нет рядом и пса. Весь дом словно вымер, ей казалось, на всем белом свете Тсера осталась одна.

А за порогом, где-то в саду, послышался неразборчивый мужской крик и долгий тоскующий вой.

Волки!

На то, чтобы подняться, Тсера растратила все силы. Пальцы с трудом сняли со стены над камином висящий под щитом меч. Он оказался острым, словно вчера был заточен. Пытаясь свыкнуться с непривычной для рук тяжестью, Тсера, ругнувшись, уронила его на пол, едва не отрубив собственные пальцы ног.

Страх подгонял, он толкал в лопатки, кусал за тонкие лодыжки, заставляя перескакивать через крошево статуи и остатки проваленной крыши. Сверху, через дыру, в ярком лунном свете тяжело опускались крупные снежинки, нервно дергались и взлетали в бешеном танце, вновь ускользая за порывом злого сквозняка. Быстрее, быстрее, быстрее.

Мантрой, стучащим в глотке сердцем, шумными выдохами в морозный воздух.

Она не чувствовала, как сугробы вгрызаются в мясо ступней ледяными зубами, не ощущала, как судорога попыталась вцепиться в икру, но трусливо сползала, сминаемая ревущей в венах кровью.

За дверями поместья совсем ничего не видно. Все сплошь белое, стояла настолько плотная завеса снега, что Тсере показалось, будто она ослепла. Прикрывая ладонью слезящиеся глаза, она на мгновение замерла. До следующего волчьего воя, а за ним и тонкого, почти щенячьего визга. Мужского голоса она больше не слышала.

И стоило представить Дечебала одного среди волчьей своры, стоило лишь подумать о том, почему она больше его не слышит, – ноги подгибались, ком паники в горле обрастал шипами и драл, оставлял рваные борозды, спускаясь ниже, к желудку. Еще немного, и он выпотрошит Тсеру, как потрошат ягненка перед готовкой и подачей на стол.

– Дечебал! – Ее голос унесся вверх, к черным плотным сгусткам облаков. Те ворочались, словно живые многовековые чудовища, пытались сожрать луну. Будь Копош чуть внимательнее, не лиши ее паника рассудка, она бы заметила, как удивительно грозовая туча напоминает дракона, увидела бы попытку степного орла пробиться к темному человеческому силуэту, пока стихия с хрустом ломает его крылья, заставляя падать вниз. До нового хруста, прячущегося за ревом ветра и грохотом грома, до выправленного крыла и яростного клекота. Будь она внимательнее, она увидела бы стоящую у двери обувь и висящую на вешалке куртку Дечебала еще до того, как выбежала из безопасного дома. Вглядывайся Тсера в мир вокруг пристальнее, она увидела бы, как темными силуэтами, крадучись, за ней следуют удивительно молчаливые волки. Ожидая, пока она выскользнет в дыру в заборе и направится в сторону кладбища на звук. В ловушку.

Впереди, между занесенных снегом, проросших мхом и укрытых жадным, высохшим на зиму клематисом надгробий, она увидела мужской силуэт. Снова крик, мельтешение теней, странный рывок, и он скрылся за одним из покосившихся склепов. Нашла! В невысоких тенях она с ужасом узнала волчьи тела.

– Дечебал, стой!

Тсера ринулась вперед, подхватывая второй рукой меч, чтобы можно было резко ударить, а затем метнулась к низким склепам и растерянно замерла у высокого ржавого забора. Она не проходила в кладбищенские ворота, просто вынырнула из дыры в кирпичной кладке забора у собственного поместья. Так откуда он здесь? Местами прутья были выгнуты, словно кто-то пытался расширить себе дыру для входа, они топорщились на нее крупными грязными хлопьями ржавчины, покрытыми изморозью. Дечебала нигде не было. Как и волков.

Растерянная и испуганная Тсера успела сделать еще с десяток шагов вдоль забора, выкрикивая имя брата до хрипоты, до судорожных рвотных позывов в першащей глотке. Кончик опущенного меча волочился, оставляя глубокую борозду в снегу. И когда Тсера почти отчаялась, когда развернулась, прикусывая подушечку большого пальца так сильно, что рот наполнился кровью, сзади раздался смех.

Он пробрал до мурашек, заставил заледенеть кровь в венах, поднял волосы на загривке дыбом.

Хриплый, как грачиное карканье, низкий. Неживой.

– Я знал, что не ошибся. Ты ее дочь, верно? Той самой малышки, чудом ускользнувшей из моих лап.

Она резко обернулась, порыв ветра откинул волосы назад, запутал в шершавых прутьях забора. Тсера окаменела.

Перед ней стоял долговязый тощий мужчина. Пшеничные, выбеленные временем и сединой волосы развевались на ветру, падали на высокий лоб, касались горбинки длинного широкого носа. Одного глаза у него не было – пустая дыра, затянутая небрежно зашитой когда-то кожей. Тонкие неаккуратные шрамы тянулись от развороченного века вниз, по щеке. Увидев ее взгляд, он с удовольствием их коснулся, с нажимом провел пальцами.

– Ты представляешь, как тяжело вытянуть арбалетный болт лапой? Я знатно попортил собственную шкуру. Просто чудо, что остался жив. Но остался, верно ведь? – Его ноздри хищно затрепетали, выдыхая ртом, он расхохотался, запрокидывая голову к грозовому небу. Безумец. Он был настоящим безумцем. А из-за спины проступали темные силуэты подкрадывающихся волков, окружали ее полукольцом, заставляя прижиматься к забору. Шаг незнакомца вперед, и Тсера предупреждающе вскинула меч, плотнее обхватила рукоятку занемевшими пальцами. Его кончик блеснул металлом, отражая вспышку молнии. – Твой запах... Это просто невероятно, рот сам наполняется слюной. Но у Лукреции он был слаще, приятнее. Эдакий мягкий пирожочек, она сама просила надкусить кусочек. Лакомая, а ты...

По-звериному пригибаясь, он широким полукругом двинулся в ее сторону. Кончик меча неуловимо сдвигался за ним следом. В какой-то момент Тсера с отчаянием поняла, что это движение открывало ее спину. Один из волков уже начал приближаться, нетерпеливо щелкнул зубами, дернулся, пытаясь в прыжке вцепиться в нее, пробить сухожилия под коленом, и тут же отскочил обратно. Меч пропорол снег в полуметре от его носа.

Господи, ее раздерут. От нее останется холодный труп на кровавой корке снега. Осознание этого отразилось на лице Тсеры и знатно повеселило мужчину, он засмеялся снова. Так задорно смеются победители, принимая из чужих пальцев трофей.

– Я чую нотку горчинки, холодный привкус чего-то терпкого, яркого... Твой запах – нечто особенное. Насколько же хорошо я вознагражден за долгую охоту и ожидание. Ты только представь, насколько меня огорчил ваш отъезд. Еще будучи малышкой, ты разбила мое сердце. – Он картинно сложил тонкие губы, перечеркнутые шрамом, уточкой, совершенно отвратительно хныкнул, медленно опускаясь на корточки. Если бы не было волков, Тсера могла бы попытаться напасть в этот момент, попытаться оставить эту тварь валяться в сугробе без сознания. Копош могла бы ранить его и сбежать. А сейчас, находясь в сжимающемся волчьем кольце, она была беспомощна, оба это понимали. И он откровенно наслаждался ситуацией, позволяя себе поиграть с жертвой. Тварь вновь принюхалась. На этот раз глубже, более жадно. – Я чую отголоски твоего возбуждения. Неужели кто-то успел откусить от этого лакомого кусочка? Быть может, я успею поиграть с тобой до пиршества? Как считаешь? Нужно только немно-о-ожко ограничить твои возможности размахивать опасной игрушкой. Потерпи меня этой ночью, огонечек, на той стороне тебе будет всяко теплее, чем в нашем огромном жестоком мире. Может, ангелочки вашего милосердного бога споют для тебя...

Раньше Тсера до рези в глазах пялилась в телевизор, по которому показывали ужастики. Дечебал насмешливо наблюдал за ее реакцией, когда на экране в одно мгновение человек разрывал на себе ошметки кожи и выпрыгивал из нее уже волком. Брат с усмешкой трепал волосы на ее макушке, когда Тсера не сдерживалась и жмурилась, плотно закрывая веки.

Сейчас она не могла себе позволить такой роскоши, а все происходящее было куда страшнее, чем показывали в фильмах ужасов. Копош успела заметить каждую деталь, зацепиться за каждую перемену.

Череп мужчины с хрустом потянулся вперед, щелкнула распахнутая челюсть, из которой посыпались в снег человеческие зубы. Лопнула кожа, пропуская наружу клочья белой шерсти, с хрустом начали ломаться один за другим позвонки. Волки уселись, запрокинули головы к полной луне и затянули свою ликующую песню. Когда снег под пальцами твари окрасился алым, в него темными кусочками попадали сползшие ногти и обрубки лишних фаланг пальцев.

Тсеру повело, меч в руках дрогнул. Нужно бежать, нужно спасаться, пока не стало слишком поздно, пока все они отвлечены. Резкий шаг назад, лопатки обожгло холодом забора, и она малодушно вщемила туда бедро, втянула живот, резко выдыхая облачко пара. Черт подери, если застрянет голова, она сразу же будет откушена... От этой мысли Тсера испытала гораздо меньше ужаса, чем от того, что может сделать с ней приколич за ночь. Та покажется невероятно долгой, она сама захочет умереть.

Еще не до конца перекинувшаяся тварь с хрустом вскинула голову, взгляд желтого глаза добавил энтузиазма, как и короткое тявканье, вырвавшееся из преображающейся, еще не волчьей, но уже и не человеческой глотки. Волки ринулись вперед, взлетели из-под лап комья снега, а она завизжала.

Так, как визжат девчонки, которых пугают одноклассники, хватая за тонкие ребра в темноте вечернего школьного коридора. Тонко, как пищат дети, увидевшие монстров в тонких ветках деревьев, скребущихся в окно.

Тсера что есть силы дернула тело назад, сдирая кожу на висках и, по ощущениям, отрывая уши. Морда твари приблизилась куда быстрее, чем подоспели стоящие полукругом волки. И она просто чудом успела ударить по ней набалдашником меча. Четкое движение вниз, короткий замах, удар острия туда, где должна была опуститься грузная туша. Он оказался быстрее. Отшатнулся, глядя на нее немигающим взглядом единственного глаза, а затем совершенно не по-звериному растянул волчьи губы в улыбке, медленно проходясь по громадным желтоватым клыкам языком со стекающей густой слюной.

«Захлебнись!»

Она попятилась и ринулась вниз по овражку с низкорослыми молодыми тополями и лещиной. Инерция помогала, заставляла быстрее передвигать ноги, не давала обернуться. Но Тсера слышала. Слышала, как взвыла стая, как грузно приземлился по другую сторону забора вожак, переходя на размашистый волчий бег.

А место страха уже занимала непривычная холодная рассудительность. Его можно ранить. Можно убить. Осталось лишь понять, куда ведет эта сторона склона – здесь Тсера никогда не бывала, привычную дорогу, ведущую от поместья, отсюда даже не было видно. Удастся ей добраться до людского жилья живой?

Не удастся. Тсера поняла, что не успевает остановиться: в семи метрах впереди виднелся резкий обрыв, внизу спала скованная льдом небольшая река.

Она разобьется.

Захотелось расхохотаться от обиды, Копош плашмя упала на спину, расставляя руки, чтобы затормозить собственное скольжение. И когда босые ступни уже лизнул ветер, когда ее потянуло вниз, в кисть, сжимающую меч, впились ледяные пальцы.

Больдо.

Сейчас он казался куда страшнее любого зверья.

Она едва сумела разглядеть его за плотными слоями темно-бордовой крови. Только глаза. Такие же бесцветные, прозрачные, как и ее собственные. В них полыхала вся жестокость и несправедливость мира. В них была сама преисподняя.

Резкий рывок вверх, Тсера услышала, как щелкнуло собственное плечо и его обдало болью. Вскрикнув, Тсера на четвереньках отползла вбок – подальше от поворачивающегося к волчьей стае Больдо, подальше от камней, посыпавшихся вниз с крутого обрыва.

А Больдо уже на нее не смотрел. Короткий полет по воздуху, и его стремительное движение вперед, к одному из успевших подобраться слишком близко волков. Он поймал его в прыжке. Просто уперся двумя руками в распахнутую челюсть и дернул в разные стороны. Послышался короткий визг, хлынула кровь из-под лопнувшей кожи, с громким треском раскрошились кости черепа.

Приколич подоспел в тот момент, когда Больдо отбрасывал от себя труп второго волка. Тварь не прыгала, казалось, она вовсе не собиралась нападать. Во все стороны брызнул снег и комья земли из-под длинных когтей, останавливающих бег. Нечисть неловко упала плашмя на пушистую задницу, и инерция поволокла ее в их сторону.

– Беги! – Крик Больдо напомнил рев древнего чудовища. Ударом ноги поперек ребер он успел отшвырнуть Тсеру, как отбрасывают от себя напакостившего щенка, подальше. До того, как его смяла туша приколича и они вместе рухнули с обрыва. Тсеру не нужно было просить дважды, тяжело поднявшись, она ринулась вперед. Брызнули в разные стороны растерянные волки, недоуменно провожая ее горящими взглядами. Один дернулся было вперед, попытался сбить с ног, щелкнув зубами в опасной близости от лодыжки, но Копош успела ударить. Скользящее движение стали заставило его взвизгнуть, меч пришелся по серой морде плашмя и вреда не нанес, но пыл охладил. Стая медленно побрела к обрыву, с несвойственным для зверей интересом глядя вниз. Стало неожиданно тихо.

Тсера слышала лишь собственное сбитое хриплое дыхание и хруст снега под босыми ступнями. Удивительно, но, когда схлынул страх, она поняла, что совершенно не чувствует боли. Атрофия каких-либо ощущений, чувств. Онемение.

Ветер стих, словно его и не было, больше не громыхало над головой, не били в землю редкие молнии. А впереди, разгоняя ночной мрак, горели два фонарика, слышались крики Дечебала и Эйш.

Жив, с ним все в порядке.

Хохоча, как безумная, Тсера запнулась на выходе из дыры и плашмя рухнула в снег, подняв ворох ледяных брызг. Меч отлетел куда-то в сторону и скрылся в сугробе. Чудо, что она его донесла до поместья.

– Дечебал, я нашла! – Ее плечи обхватили тонкие руки Эйш. Ледяные, должно быть, они искали ее уже давно.

Пытаясь поднять хохочущую Тсеру, та упала в снег на колени, раздраженно пыхтя. Рядом оказался Дечебал, и ее оторвало от земли, родные руки прижали к горячей груди, прячущейся за расстегнутым пуховиком.

– Дура, какая же ты дура... Ты подхватишь пневмонию, честное слово... Так испугалась? Потолок рухнул, когда ты была в гостиной?

Он сбивчиво шептал утешения и перемежал с ругательствами, почти бегом направляясь к дому.

Там все стало только хуже. Взлетев по ступеням в спальню Тсеры, Дечебал щелкнул выключателем и громко выругался, сзади пораженно выдохнула бледная Эйш.

– Святые мученики, Деч, вся кровать в крови, смотри сколько стекла...

Дечебал выругался и развернулся к собственной комнате. Открыл ее пинком легкой кроссовки и спустил Тсеру на кровать, осматривая плечи, бесцеремонно задирая волосы, чтобы убедиться в целости шеи, размазывая кровь по щекам. А ей оставалось осоловело вглядываться в его черты лица, неприглядно скривленные волнением и страхом. Раскачиваться из стороны в сторону, чувствуя жар и странный голод, давящий крохи сознания.

– Я не нашла тебя в твоей комнате. Звала, а ты не шел... – Вышло жалобным сипом, но сейчас ей было плевать. – Думала, ты выбежал на улицу, когда началась буря. Я не нашла Ориона, может, ты шел за ним или... Не знаю. Где ты был, Деч?

Пальцы, задирающие штанину джинсов, сжались на мокрой ткани сильнее. Стоя перед кроватью на коленях, он молчал. Виновато понурил голову.

Зато заговорила Эйш, и в голосе ее не было ни вины, ни раскаяния – чистое удовлетворение собственным поступком:

– Его не было в собственной спальне, потому что он был в моей.

Глава 10. Покаяние мертвой

– Что? – Тсере показалось, что она ослышалась. Немигающий тяжелый взгляд метнулся от виноватого лица Дечебала к абсолютно счастливой Эйш. Не может быть. Подруга прекрасно знала о чувствах ее брата. Знала и никогда не посмела бы... Не посмела же? Собственный голос показался чужим, низким, дрожащим от напряжения. Тсера не могла вдохнуть. – Повтори, где он был?

– Только не надо истерик, заряночка, он уже совершеннолетний и может делать то, что пожелает.

Не ослышалась. Эйш действительно поступила с ним так.

Уголки ее губ приподнялись в ликующей улыбке, когда та скользнула по расслабленной ладони Дечебала пальцами, а затем по-собственнически сжала его руку. Тсера загипнотизированно проследила за этим движением. Будто издеваясь, пытаясь добить, Эйш продолжила:

– Дечебал, я к чему-то тебя принуждала?

Он не повернул к ней голову. Не ответил на вопрос, пытаясь оправдаться, стереть разочарование из взгляда сестры. Дечебал просто смотрел на Тсеру. И в его глазах была такая животная, жрущая изнутри тоска, такое море отчаяния, что ком в глотке начинал обрастать шипами. Он не справился со своей одержимостью, не вытравил ее, все это время Деч просто прятал боль, баюкал. А теперь ничего не мог поделать с собственными чувствами. Начни Тсера скандал, это убило бы его. Он и так все прекрасно понимал.

Пытаясь успокоиться, Тсера прижала дрожащие пальцы к губам. С нажимом, до боли. Чтобы плотный слой ваты, забивающий уши, наконец исчез. Ей нужно было прийти в себя. Пока снисходительный тон и нежная улыбка девушки, которую она когда-то считала подругой, раздирал ее на лоскуты.

«Хотела сделать мне больно? Что ж, у тебя вышло».

Тсера не могла защититься, не могла сказать ни единого слова – каждое из них ранило бы родного брата. Оставило бы длинный кровоточащий след.

Их молчание затянулось. Первым не выдержал Дечебал, он мягко высвободил руку из ладони Эйш и широким шагом направился к двери в ванную комнату.

– Ты совсем продрогла, стоит смыть с тебя кровь и переодеть в чистую теплую одежду. Я пока напишу ремонтным работникам о наших проблемах с крышей. Думаю, они ежедневно заглядывают на рабочую почту и утром увидят заказ. И стоит подготовить одну из комнат для тебя, в голубой нет и сантиметра без стекла, я...

– Мы не останемся в этом доме, Деч. Иоска предложил пожить у него, пока он будет отсутствовать в городе. Я только что столкнулась со стаей волков, это их кровь...

Она лгала. Лгала, чтобы заставить Дечебала согласиться и начать паковать чемоданы. Скажи она сейчас что-то о кровожадной твари, оборачивающейся волком, и о Больдо, разрывающем на ней одежду, брат отправил бы ее в «оздоровительную» клинику на улице Ракоци^[19]. Нет, об этом Тсера поговорит с ним позже. К этому она подведет брата плавно. Заставит не просто услышать – поверить. Потому что вся нечисть, о которой в детстве мама читала сказки, зловеще понижая голос, существует на самом деле. И, кажется, Тсера превращается в одну из них...

– Святые угодники, Тсера, как ты...

– Меч. Я нашла в гостиной меч. Он сейчас лежит под порогом, можешь проверить, я не выдумываю и не сошла с ума, Деч... Мне показалось, что я услышала твой крик за порогом, а затем раздался волчий вой.

Держащийся за дверную ручку Дечебал шумно выдохнул, вернулся к Тсере в два широких шага и опустился на колени перед кроватью. Почти как в детстве обхватил ее ноги руками, прижимаясь, опуская темную макушку на колени, целуя по очереди каждое.

– Ненормальная, ты ради меня пошла одна на стаю волков. Тсера, Господи... Конечно, мы переедем, если этого парня не будет в доме, я вообще не против. Закончим с ремонтом поскорее и вернемся в Будапешт. Хватит приключений, нажились в замке Дракулы.

Его мрачный смех защекотал кожу живота под задравшейся майкой, и Тсера улыбнулась. Стало почти нормально. Почти правильно. Зарываться в темные волосы брата пальцами, поглаживать, успокаиваясь самой и успокаивая его. Они есть друг у друга, ничего страшного не произошло. Если ей и суждено стать монстром, она справится, найдет выход или решение. Ради Дечебала Тсера воткнет себе в глазницу нож, если не удастся сохранить человечность. В конце концов, пока что она не пыталась впиться в глотку каждого. Да, она слышала биение сердца и чувствовала жгучий голод, да, она ощущала на Дечебале резковатый запах Эйш, а от нее несло возбуждением. И... злобой?

Тсера удивленно вскинула голову в тот самый момент, когда та заговорила. Нежно растягивая губы в улыбке, Эйш приблизилась к кровати и села рядышком. Алые коготки скользнули по макушке Дечебала, а затем перебросились на руку Тсеры, обнимая, сжимая так, что заныли кости.

«Откуда в тебе эта добросердечность, если только что ты бросала вызов? Почему ты так неискренне улыбаешься, когда внутри бушует пламя злобы?»

– Тсера, заряночка, ну ты только подумай... Врываться в чужой дом, смущать хозяина. Он не сможет вернуться, когда пожелает. Ему просто не позволят правила приличия и вежливость. А ты, Дечебал, разве будет разумно переезжать к тому, кому ты совсем не доверяешь? Может, там каждый метр нашпигован камерами и мысли у него совсем не о помощи?

Тсера почувствовала, как напряглась спина прижимающегося к ней брата. Почуяла, как сомнение тонкой струйкой скользнуло в его душу. Захотелось вцепиться Эйш в глотку и рвануть, выдирая кусок мяса, услышать клокочущий в трахее воздух. Она почти позволила кровожадности взять верх, подалась вперед, приподнимая напряженную верхнюю губу.

– Он сам предложил и будет только рад нашему присутствию. Дечебал, если тебе станет спокойнее, мы проверим каждый сантиметр дома или я попробую снять последние сбережения со счета, и мы снимем комнату где-то еще, но здесь я не останусь. Я боюсь.

Копош не лукавила. Вспоминая тот жар, с которым она всхлипывала, цепляясь дрожащими пальцами за волосы Больдо, прижимая к себе. Вспоминая голодный оскал пытающегося добраться до нее приколича... Тсера не знала, что пугает ее больше: собственные порывы и жажда или твари, бродящие вокруг.

– Я не поеду, нужно заново складывать чемоданы, ютиться неизвестно в...

– Дечебал, я не хочу умирать.

Она знала, что убьет этой правдой брата, знала, к каким воспоминаниям отшвырнут эти отчаянные слова. И сделала это. Потому что ему могло быть больнее здесь. Не душевно – на этот раз физически. А терять единственного близкого человека она не собиралась. Разверзнись врата в пекло и упади туда брат – она без раздумий ринулась бы следом. Потому что он – ее семья. Потому что он тот, ради кого Тсера без раздумий пожертвовала бы собственной жизнью. Сделала бы что угодно ради его безопасности.

И Дечебал сдался. Вздрогнул, плотнее утыкаясь носом в ее колени. Совсем как маленький растерянный мальчишка, когда-то боящийся грома. Ее открытый и бесхитростный младший брат, которого она должна беречь. Наклонившись, Тсера поцеловала его макушку, потерлась носом о темные кудри, выдыхая жалкое «пожалуйста, поедем». И он кивнул. Скупо провел ладонями по ее коленям, нехотя отстраняясь. Рвано выдохнул, Тсера видела, как покраснели его глаза. Видела испуг в них и отчаянно себя ненавидела за то, что сделала сейчас с ним. Разве мало в жизни Дечебала потрясений?

– Я сейчас помоюсь и вернусь, собирай все необходимое, и поедем, ладно? Я позвоню Иоске, сегодня я додумалась взять у него номер телефона. – Нежно улыбнувшись, она сжала пальцы поднимающегося брата и поднялась следом, неуверенно покачнулась. Ноготки Эйш царапнули плечо, когда Тсера выпуталась из ее объятий.

Что-то с ней не так. И дело было не в мелочном женском желании отомстить за резкие слова, не в ревности. Что-то незнакомое, дикое и инаковое вплеталось в ее запах, и Тсера не понимала, что это. Она не узнавала легкомысленную и воздушную подругу. Казалось, ее норов потяжелел, она стала чужой.

– Эйш, поможешь мне в ванной?

Оценивающий взгляд девушки неохотно соскользнул с Дечебала, направившегося к шкафу и доставшего сумку. Он уже принялся поспешно закидывать в нее футболки, стянутые со старых плечиков, обитых бархатом. Губы подруги осуждающе поджались.

Похоже, ей не терпелось остаться с ним наедине, попытаться надавить, отговорить. Но она неохотно поднялась, шагнула следом за Тсерой.

– Да, конечно. Тебе наверняка сейчас нелегко, столько потрясений... – Она резво нырнула в дверной проем и направилась к ванной, где выкрутила кран горячей воды. – Чем я могу...

– В чем дело, Эйш, почему ты не хочешь покидать дом Прутяну? – Тсера оказалась рядом бесшумно, слишком быстро. Ее почти не изумила собственная резкость. Не удивилась и вскинувшая подбородок Эйш. Пальцы подруги утешительно растерли предплечья, она наигранно вскинула брови, встречая вопрос широкой невинной улыбкой.

– Я не хочу смущать незнакомого парня, только и всего. Уверена, сближение с ним не принесет тебе никакого толка, я ведь знаю, чем закончились твои прошлые отношения, это было так трагично... Помнишь?

Тсера помнила. И жалела о том, что когда-то рыдала на плече Эйш. Теперь блондинка пользовалась этим, пряча за сочувствием укус.

– Тебе нужен Больдо?

Вопрос прозвучал неожиданно, Эйш отшатнулась, зрачки хищно расширились, когда она вцепилась в бортик ванны, не глядя, опускаясь на него. Какое-то время звучало лишь шумное бурление воды, подруга попыталась улыбнуться, но уголки губ дернулись вниз, гримаса напомнила голодный оскал. Разворачиваясь, Эйш потянулась за одной из баночек, которыми пользовался Дечебал. Несмотря на подкалывания сестры, он любил масла, обожал до самого носа прятаться в душистой пене, дремля в прохладной воде. Тсера с тревогой просила его так не поступать, говорила, что когда-нибудь он так утопится. А брат со смехом отмахивался и продолжал.

– Как тебе масло сандала? Говорят, оно помогает при бессонницах и лечит депрессию.

– Если он тебе не нужен, я могу забрать его себе?

Раздалось тихое рычание, флакончик, который Эйш рассматривала, лопнул с громким щелчком, осколки стекла посыпались на пол, а в воздух поднялся плотный запах сандала. Почему-то именно такой реакции Тсера и ждала. Подруга не повернулась к ней. Резко поднимались и опускались плечи, Копош казалось, что она почти слышит сип, с которым воздух вырывается из легких через плотно сжатые зубы Эйш.

Кожа покрылась мурашками. Не страх, нет. Злость и голод. Тсера тихо подошла к ней сзади, как тогда, в далеком прошлом, положила щеку на плечо и заискивающе заглянула в опускающееся к ней лицо.

– Если ты причинишь Дечебалу боль, я уничтожу тебя.

Руки Эйш впились в пальцы Тсеры, переплетенные на ее животе. Больно, до тихого щелчка лопающейся кожи. Люди так не сжимают... И страх, плотный въедливый страх скользнул через маленькие раны-полумесяцы внутрь, разлился ледяным ядом в собственных венах. Тсера распахнула глаза. Неужели и она...

– Девочки, я понимаю, что вам стоило бы побыть наедине, обсудить переживания, но я уже закончил с собственной сумкой. Тсера, собрать твои вещи?

Руки Эйш разжались, Тсера неспешно отошла, воровато пряча их за спину и поворачиваясь к недоумевающему Дечебалу. Она могла представить, как они сейчас выглядели: перекошенные от злости лица, дрожащие губы, брезгливо передергивающиеся, стремящиеся увеличить дистанцию.

– Мне бы твою ловкость. Я буду очень благодарна, Деч. Просто засунь в сумку все, что видишь, ладно? Если что, я всегда смогу вернуться и забрать забытое.

Он кивнул, перевел взгляд на Эйш и приоткрыл губы, пытаясь что-то спросить. Она не дала вымолвить ему и слова:

– Я никуда не поеду.

Светловолосым вихрем она ринулась прочь из ванной комнаты, юрко прошмыгнув под рукой упирающегося в дверной косяк Дечебала. Он непонимающе нахмурился, осторожно прикрыл дверь. Послышались его шаги, за ними – хлопок двери из спальни и растерянное: «Погоди, как это?»

Тсера с тяжелым вздохом закрыла глаза, с нажимом растерла виски, почти не удивляясь легкому зуду, с которым медленно затягивались царапины от ногтей Эйш. Она просто устала. В голове не укладывалось происходящее, все казалось сплошным дурным сном. Настоящим кошмаром.

Рассчитывая, что сможет услышать шум внизу, если вдруг что-то пойдет не так, она приоткрыла дверь в ванную, прокралась к двери в комнату и широко распахнула ее. Издали действительно послышались возмущенные голоса: Дечебал пытался отговорить Эйш от опасного и необдуманного решения.

С трудом стягивая джинсы и окровавленную майку, Тсера достала из распахнутой сумки Дечебала его рубашку и спортивные штаны. Оставив их на аккуратной табуретке рядом с ванной, опустилась в воду. Та была горячей, почти кипятком. Тем лучше. Прикрыв глаза, Копош с ожесточением терла краснеющую кожу, приоткрывая ресницы лишь для того, чтобы рассмотреть через плотное облако исходящего от поверхности пара баночку с мятным гелем и выжать еще немного на мочалку.

Погружаясь под воду целиком, чтобы намочить волосы, она почувствовала странный холод. Предчувствие, ужас, вцепившийся в глотку ледяной хваткой, выпускающий из горла воздух широкими пузырями. Неожиданно вода окрасилась алым, и Тсера почти захлебнулась, с рывком выныривая на поверхность. Теперь в комнате она была не одна. Под водой Тсера пропустила впечатляющее начало, если оно и было.

К ванне снова ползло оно. Существо, которое раньше было Дайчией. Синий вывалившийся язык, выкатившиеся из орбит глаза и темный след трупного яда, тянущийся от дверей по полу. Скрюченные пальцы уже поднимали ее тело по бортику ванны, а из крана хлестала красная вода.

Тсера хрипло выдохнула. Замерла, ощущая, как сердце почти выбило кости грудины, ошалевшее, убеждающее, что все, это конец – оно сейчас просто остановится. Когда ее опухшее лицо показалось над бортиком и почти поравнялось с лицом Тсеры, она почуяла отвратительный запах разложения – сладкий, приторный, отдающий плесенью и мочой. Дайчия снова пыталась ей что-то сказать, но страх мешал понять, разобрать хоть звук. И тогда Тсера малодушно зажмурилась, с отвращением потянулась навстречу, подставляя ухо к губам мертвячки.

– Стри-и-игой в по-о-с-стели, вина-а-а мо-я-а-а...

Ее обдало липкой волной отвращения, лавиной ужаса. Стригой. Тсера догадывалась, знала почти наверняка, но одна мысль о том, что пару часов назад она прижимала к себе это существо, выбивала из-под ног землю.

– Он мертв?^[20] Как мне остановить все это?

– Дне-е-вни-ик. Не пус-с-ти-и-и в дом.

Ледяная рука опустилась на голову, мазнула по щеке, вызывая рвотный спазм. Тсера так и не нашла в себе сил открыть глаза.

– Моя-а-а вина-а-а, дев-о-оч-ка...

Резко хлопнула дверь в комнату, раздались резкие шаги и напряженный голос Дечебала:

– Она решила не ехать, представляешь? Останется одна, и пусть. Пусть волки откусят у нее кусок задницы, может, тогда эта дура поймет, что дикие звери – это не... – Распахнулась дверь в ванную, и Тсера несмело приоткрыла один глаз. Рядом никого не было, пропали и следы на полу, запах разложения рассеивался, медленно сменялся уже привычной вонью сандала. Дечебал было дернулся вперед, но тут же зажмурился, брезгливо передернулся. – Мать твою, Тсера, я бы помог тебе подняться, но моя психика не осилит увиденного, лучше волки. Ты голая!

– А я-то думала, людям не свойственно мыться в трусах. – Неловко выбираясь из алой воды, Копош затянула узел полотенца на груди, равнодушно выжала волосы. – Должно быть, на станции неполадки, нас предупреждал ремонтный работник о подобном, помнишь?

– Ну и толку от того, что ты мылась? Пролежала все время в какой-то вонючей жиже, неужели не видела, когда вода начала менять цвет?

– Я задремала.

Он едва слышно буркнул в ответ «оправдана» и нерешительно повернулся, пытаясь рассмотреть ее через полуприкрытые веки. Убедившись, что сестра не щеголяет с голым задом и уже тянется к его спортивным штанам, возмущенно дернулся вперед, почти вбивая в грудь Тсеры ее одежду и выдирая из цепких пальцев собственную.

– Ну уж нет, заляпаешь непонятно чем, я потом вовек не отстираю, порть свое, дамочка...

– Как будто ты когда-то стирал сам. – Устало улыбнувшись, она пару раз ради приличия дразняще дернула его одежду на себя, затем разжала пальцы и поймала бесформенный комок из темно-серого свитера и растянутых домашних брюк с цветочным принтом. Ох и насмеется Иоска, когда увидит ее в настолько стильном образе. – Спасибо, Деч. Спасибо за все.

Он попытался сохранить шутливый тон, несмотря на то насколько хронически сильно от него тянуло напряжением и усталостью. Щелкнул ее по носу и тут же брезгливо стер с пальцев розоватую каплю воды.

– Собирайся и звони своему другу. Ты уверена, что переезд не подождет до утра?

Она отрывисто кивнула, затянула в жгут влажные спутанные волосы. Лучше убраться из дома сейчас же. Неизвестно, погиб ли приколич или выбрался, растерзав Больдо. Тсере было совершенно не любопытно, какой из монстров выжил и когда он придет по их души.

– Да, мне нужно еще пару часов, можешь подремать. Подскажи, ты не видел старый потрепанный дневник? Я стянула его из той комнаты внизу.

– Дневник Дайчии?

Его уточняющий вопрос обнадежил, Тсера оживилась, еще раз сжимая получившуюся гульку волос над ванной. Зазвенели стекающие по пальцам теплые капли.

– Нет, я перебрал все твои вещи, кажется, даже запер в чемодан что-то лишнее, но никакого дневника нигде не было.

Надежда тут же съежилась, поблекла, задыхающейся полудохлой дрянью поползла в другую от Тсеры сторону.

– А в сумочке? Ты открывал мою сумку?

– Там тоже не было, я впихал в нее гору пузырьков с зеркала...

Пузырьки принадлежали Дайчии, но это было последним, что сейчас волновало Тсеру.

Мысли путались, обгладывали ее, вылизывали горячими языками растерянности каждую косточку. Стоит ли намекать Дечебалу на ненормальность происходящего? Как мягче донести все это и попросить обходить Эйш стороной?

Дневники. Их еще много, Тсера покажет ему с десяток других, найдет только нужное... Стараясь, чтобы голос звучал легко и уверенно, старшая Копош потянулась к брату, прижалась щекой к груди, слушая, как беспокойно частит его сильное молодое сердце.

– Все будет хорошо, Деч, запрись в комнате и поспи, я постучу, когда мы будем выезжать. Хочу закончить еще несколько дел.

– Меня сейчас прибило извращенным дежавю. Напугавшую тебя бабку помнишь? Тогда я играл роль защитника и просил тебя запереться. – Он устало рассмеялся, чмокая ее в макушку, а Тсера внутренне сжалась. Для Дечебала дом казался относительно безопасным местом, он переезжал скорее для того, чтобы успокоить волнующуюся сестру. А она промолчала. Не рассказала о том, что у чудовищ есть руки, что они способны пройти через двери или вынести их силой, пролететь через битое окно.

– Я люблю тебя, засранец. Иди спать.

Неохотно отстранившись, Тсера вынырнула за двери и прикрыла их за собой. Крикнула требовательное «запрись!», пару секунд послушала хохот брата после щелчка замка. А затем началась ее гонка. Попытка обогнать несущееся галопом сердце в груди, обогнать ужас, пытающийся вцепиться сзади в лодыжки, сбить ее с шага. Тсера запирала двери и окна дрожащими от нетерпения и возбуждения руками. Перепрыгивала через пять-шесть ступеней, с удивлением отмечая, что раньше никогда в жизни бы так не прыгнула. Рыжая молния, остановившаяся лишь тогда, когда ее обожгло дикой болью в коридоре с распятиями. Тсера пораженно взвизгнула, отскакивая обратно в темноту и тепло библиотеки.

Она не могла пройти. Кожа на кистях еще шипела, волдыри лопались с сочным тихим звуком и затягивались обратно. Теперь Копош стала неугодна самому Господу.

Она становится стригойкой, если уже не стала... До последнего надеясь, что ее подозрения пусты, что с ней такого приключиться просто не могло, теперь Тсера с ужасом следила за тем, как медленно стягивалась пузырящаяся на пальцах кожа. Она почти не чувствовала физической боли – душевная прибила к земле куда сильнее. Страх от осознания заставил захлебнуться, закусить губу, ощущая, как мир перед глазами подергивается соленой влажной пеленой.

Если она сделает шаг вперед – снова будет больно. Если она осмелится – наверняка не выживет, ей не хватит сил.

А там, за дверью, был шанс узнать, как все остановить. Были дневники, ведение которых Дайчия считала глупостью. Знала бы тетка, что записи семейства когда-нибудь смогут спасти ее потомкам жизнь... Тсера сделала шаг вперед, упрямо сжала зубы.

Словно ступила на адскую сковородку, с тяжелым стоном сжимая челюсти. Боль. Такая чистая, кристально-алая... Она целовала веки и сжигала ресницы, в воздух поднялся запах паленого мяса, а Тсера продолжала идти. Вперед, к двери с серебряной неказистой ручкой под взглядами Христа, висящего на распятиях. Он глядел на нее с сожалением и пониманием, он прощал. И звал за собою. Она почти поверила в то, что не дойдет. И тогда пульсирующий алым мир померк, стал черно-белым, а Тсера взялась за ручку уже почти без ощущения боли. Агония просто выжрала все внутренности, больше было нечему болеть, кожа напоминала сплошной потрескавшийся угольно-черный струп.

В помещение она выпала боком. Гулко ударилось о пол тело, дневные лампы слепили, резали глаза. Тсера шумно дышала. Вдох-выдох, так мелко, что воздух почти не попадал в легкие, но вдохнуть сильнее было невозможно, она бы рассыпалась на части. Вдох-выдох, совсем по чуть-чуть, пока кожа затягивалась, отпадали струпья, а голод становился сильнее, до ужасного ярче, он сворачивал спазмом внутренности. Копош возблагодарила Господа за то, что не попросила Дечебала спуститься вместе с нею. Она бы сожрала его.

Поднимаясь на четвереньки, Тсера попыталась встать в полный рост. Покачнулась и снова распласталась на полу. Сетуя на несправедливость судьбы и существование в ничтожной шкуре кровососа, она поползла вперед на четвереньках. Подтянулась, упала брюхом на стол и устало уткнулась в столешницу лбом, наобум вытягивая дневник из центра. Стоило попытаться сесть, и мир вокруг плыл, тогда она просто перевернулась на спину и открыла пожелтевшие от времени страницы.

Монстры, нечисть, осуждение и непринятие собственного существования... Все было не то. Глаза носились по строчкам, запинались на неразборчивых буквах незнакомых почерков. Звенели цепочки, когда она нетерпеливо бросала один дневник и тянулась к следующему.

Нужное она нашла в восьмисотых годах. Прочитала половину нудного описания дня, перелистнула страницу, а затем запнулась на нужных строчках. Сердце замерло, Тсера хищно приподнялась на свободной ладони и с усталым протяжным стоном села, задержав дыхание. Дневник был настолько древним, что, казалось, рассыплется в труху от одного вздоха.

«12 августа 1640 года. Тырговиште.

Все закончилось, Господь, не могу уразуметь то, что мы покончили с тырговиштскими монстрами. Все едино считали, что чудовище одно, но как же они ошибались... Мы изловили Больдо Потрошителя, преданного названым братом Колосожателем. Я осмелился записать это лишь спустя две полные луны, когда руки перестали трястись, а разум попустило опосля цуйки. Мы бы не изловили его, кабы Влад не предал его. Два чудовища, они оставляли за собой пустые «дома радости», складывая из частей тел куртизанок невообразимое. Они выворачивали людей, как рыбу потрошат на рынках, измывались, глумились над трупами, осрамляя тела и в посмертии. В первую охоту наших Прутяну меня вырвало. Помню, как сейчас: позорно замарал доски пола, видя, как головы куртизанок пристроили между изломанных, широко разведенных ног, запихав в глазницы бутоны увядших цветов, вбив в черепа у лба ржавые гвозди. Среди этого ада, крови, полчища мух и запаха гнили на стене висела и бедная старуха стапана^[21]. Прибитая с раскинутыми в стороны руками, совсем как наш милостивый Господь прибит к кресту. Эти твари насмехались над всем, что было свято для люда. Высмеивали.

Мы поймали их, когда занималась заря. Монстры не успели укрыться после своего буйного гуляния. Ошалевшие от моря крови, перепачканные сверху донизу, они почти растеряли всю внимательность. Ринулись прочь от погони, обращаясь собаками – один рыжей, другой черной. И проклятые лапы занесли их в уготовленный нами тупичок на краю улицы. Мы готовились долго, западня стояла у каждого из оставшихся пяти «домов радости», мы точили колья, молились Господу Богу, меняли золото на серебро. Мы зажали их в одном из углов, закрыв спасительное небо серебряной сетью. Колья пробивали их тела, а они ломали, грызли дерево, как бешеные псины, одному из наших выдрали руку. Он так и истек кровью, не дождавшись подмоги от братьев. А когда мы обездвижили Цепеша, когда он беспомощным жирным пауком застрял среди зубьев и серебряных монет, когда неумело прикрылся названым братом от очередного удара и прошедший навылет кол впился и в его грудь, мы решились убрать одну из сторон серебряной клети.

Решились и отчаянно об этом пожалели: Цепеш лукавил. Второе сердце стригоя не было пробито, Господь не принял его к себе. Я помню, с каким хрустом он стянул свое тело с кола, как, послабевший, дернулся вперед, выдирая клыками кусок мяса с моей руки. Поныне я не изловчился писать левой так же славно, как когда-то писал своей правой. Теперь в ней недостает жил, она висит неподвижно.

Он бежал, бежал, предав своего соучастника. Потрошитель стался нашим. Решившись спалить его на рассвете, мы с ужасом глядели, как чадило его тело, а затем двигалось, пытаясь вытянуть из груди уголья от колов. Сколько же стригоев мы перебили, сколько голов стоит в наших домах в тайных комнатах. А этих не брало. Прародители греха, адовы отродья... Больдо не брало ни серебро, ни святая вода, ни молитвы. Каждый раз мясо нарастало на кости, стягивались жилы, его невозможно было обезглавить или сжечь. Мы пробивали оба его сердца разом, но колья выталкивало, стоило второму оказаться под кожей. Когда мы сошлись на том, что неплохо бы сходить за советом к старой цыганке, та огорошила нас коротким ответом, данным скрипучим голосом: “Исдохнет тот, познав любовь. Простит Господь его и примет лишь тогда, когда сердца его сбросят груз ярости и ненависти, когда в душе ядовитым цветом прорастет забота о ближнем своем”. И раз ее наказ не осуществить, мы решили спрятать его, защитить от чистого зла бедный люд. А когда мы изловим Колосожателя, его гроб ляжет по другую сторону Валахии, там, где они не смогут дотянуться друг до друга даже в мечтаниях. Уверен, рано или поздно мы найдем иной способ справиться с ними. А пока остается лишь молиться за наши грешные души».

Буквы поплыли перед глазами, Тсеру покачнуло.

Два сердца. Стригои. Колосажатель. Она помнила каждую из легенд о Владе Цепеше, помнила текст романа о вампире Дракуле. Даже Дечебал, не любящий так нежно литературу, сравнивал все страшные места с вампирским обиталищем. Выходит, это все правда? Она пролистала еще несколько лет, но нигде больше не встречала информации о тырговиштских монстрах. Были еще стригои, в основном стригойки. Они сбивались в опасные стайки и пожирали всех, кого видели на своем пути. Пару раз охотнику пришлось убивать колдунов, рискнувших подчинить себе красавиц-вампирш. Тогда тех охватывало слепое отчаяние, и кто-то из семьи Прутяну погибал. Раньше их род был воистину огромен. Неудивительно, что с такой деятельностью к двадцать первому веку они с братом остались последними, унаследовавшими кровь охотников.

Она металась из столетия в столетие, скользила по десятилетиям, пока не нашла новую запись, в которой упоминался Больдо. На этот раз речь шла о переезде в новый дом.

«11 мая 1906 года. Братишор.

Поместье готово, вчера я принял работу отделочных мастеров, как же славно все вышло. Миро удивился, доделывая скрытую комнату по моему заказу, он попытался пошутить о том, что там целые горы тел припрятать можно, а я подозрительно схож с душегубом. Я отсмеялся, посетовал на малышню, рисующую на дорогих книжицах. Не говорить же ему, что убийцу я везу с собой в одном из ящиков, в котором скрыт серебряный гроб? Этот монстр никак не желает дойти. Не кормленный столетиями, он держится за жизнь так цепко, что грешную душу никак не отделить от тела. Сколько всего мы перепробовали, единожды тварь даже отпевали, но он так и не дошел до Господа. Должно быть, его лик всевышнему отвратен.

А дом... Славная работа, искусная. У фундамента влит жирный серебряный обручек, на дверях примостили серебряные ручки. Женка как-то посетовала, что их скрутят в первый же день нашего отъезда, а я и прислушался, велел покрасить их черным цветом. Суть остается та же: этот дом наистрожайшая для него тюрьма. Клеть, из которой ему будет сложно выбраться и совсем невозможно вернуться. Сбеги Потрошитель, обратно порога он не переступит, пока двери не будут открыты добровольно домочадцами, властителями крови Прутяну. Каждый из наших знает, как он выглядит, для надежности в гроб мы примостили один из его портретов, он лежит под пятками монстра – мой прадед снасмешничал. Никто бы его не пустил, воротись он за местью. Отныне на этом холме безопаснее всего».

Следующая запись была сделана через пару месяцев. Она была короткой, выведенной смазанными косыми буквами. Похоже, хозяин дневника был пьян или находился при смерти, Тсера с трудом разобрала слова:

«6 августа 1906 года. Адово пекло.

Господь наказал меня за длинный язык, теперь все монстры идут сюда. Они тянутся и тянутся, и нет им конца и края. Ламии, маястры и пажуры, вырколаки и триколичи^[22] с приколичами. Они прут и прут, и нет моим рукам покоя. Я режу, стреляю и колю, я устал. Порою мне кажется, что холм этот – вход в адские врата, ибо сил здесь набрался Потрошитель немыслимых. Я чую его присутствие, вижу его в своих снах. Он ждет. И боюсь, мой век куда короче его. Рано или поздно он выберется, кто-то из нашей семьи откроет гроб».

Нахмурившись, Тсера медленно закрыла книгу. Из всего, что она сумела собрать по крупицам, стало ясно, что Больдо нельзя убить, но можно снова уложить в гроб, пронзив сразу оба сердца, и тогда он окажется в полной человеческой власти... пока не вытолкнет из себя дерево. А там дело за малым: опусти в серебро монет, пристрой на груди распятия и задвинь крышку гроба. Нервно хихикнув, она зажала рот ладонями и со стоном нахмурилась, уперлась лбом в подтянутые колени. Дневник соскользнул с ног и неприятно впился металлической вставкой в бедро, но ей было плевать.

Как Тсера могла выпустить многовековое чудовище? Почему, когда она зашла, гроб был уже открыт? Гроб... Сползая со стола, она зашагала к закрытому гробу, присела перед ним на корточки. На полу, где должны были засохнуть капли ее крови, не было ни единого развода, вообще ничего. Будто крови здесь не было вовсе.

И тогда Тсера зло толкнула крышку. Отчаянно, со всей силы, с удивлением отмечая, что та поехала в сторону слишком легко. Прилипшее к серебру мясо вскипело, оторвалось от ладоней, чтобы начать нарастать снова. А Копош замерла. Ей не нужно было рыться в серебряных монетах и искать портрет Больдо, чтобы убедиться, что именно знакомый ей мужчина – вампир. Ей не нужно было больше сомневаться, потому что позабытый на столе в кафе дневник лежал в гробу прямо на серебряном кресте с насмешливо загнутой на моменте чтения страничкой.

Этот садист спускался сюда. Несмотря на коридор из распятий, несмотря на собственную боль от касания к серебру. Он читал здесь, неизвестно чем еще занимался. Он самоуверенно спускался к месту своего пленения, уверенный, что никогда не ляжет больше в гроб.

Тсера подцепила теткин дневник двумя пальцами и выдернула его из благородного металла так же быстро, как выдергивала бы раньше из живого пламени. Под загнутой страничкой продолжалась ведущаяся до этого момента запись, Тсера не перевернула страницы обратно:

«...он не послушал ее, выволок Айоргу Копош за воротник и хлопнул дверью перед носом. Потом открыл и швырнул следом букет, а Лукреция ринулась рыдать в свою комнату. Я долго слышала, как она отчаянно захлебывалась слезами, переходила на рвоту и снова плакала. А когда она поутихла, я решилась поговорить, объясниться с ней. И каким же был мой ужас, когда я открыла двери и увидела ее болтающейся в петле? Я почти умерла. Это убило меня. Пульс ее совсем не прощупывался, я старалась услышать его долгие минуты после того, как стянула ее на пол. А затем я снова сотворила это. Можно ли проклясть человека дважды? Я не помню, как бежала в подвал с припрятанной после прошлого греха иглой. Но что никогда не забуду – глаза твари. Когда я занесла шприц над его грудью, замахиваясь, стригой приоткрыл глаза. Совсем чуть, но их голубизна, их прозрачность меня тогда поразила. Показалось, что даже будь его иссохшееся лицо таким ужасным всегда, можно было б душу отдать за один только пронзительный взгляд. Губы его приоткрылись, и он застонал, я чуть рассудка тогда не лишилась.

«Больше. Бери больше». И тварь улыбнулась. Испуганная, я и не думала противиться его просьбе, мне казалось, возьми я недостаточно, это Лукрецию не спасет, никак не вытянет. И эту тайну я хранила годами, не осмеливалась записывать, запретила себе вспоминать. Потому что в ту ночь, когда Лукреция бежала с Копошем, она уже была беременна. Девочкой. Я увидела ее сегодня, когда родная сестра решилась возвратиться и попытаться объясниться с отцом. В ту ночь я вернула к жизни не одного человека, я выкрала у смерти двоих. И незнанием этим пустила чудовище в мир. Когда сестра переступила порог, держа Тсеру за пухлую мелкую ручку, я лишилась чувств. Потом, приводя меня в себя, отец осуждающе кривил губы, считал, от радости. Нет. Никому не сказала и унесу этот крест с собой в могилу. Маленькая Тсера – порождение его крови. Рыжеволосая, настолько пронзительно голубоглазая... Она слышала его. Она доверила мне эту тайну, когда я подталкивала одеяло ей под спину, укладывая спать. «Он говорит тебе спасибо за невесту», так она сказала, целуя меня в лоб. Я почти умерла со страху. Ежели это правда, ежели он овладеет разумом девочки... Я должна была сказать Лукреции, объяснить ей все. И я это сделала. Сегодня она увезет отсюда детей. Увезет и никогда не вернется. Она пообещала мне, пообещала закрыть глаза на все мои мольбы даже тогда, когда мне станет слишком худо. Я не должна сдаваться, я донесу этот крест до конца жизни».

Тетя не выполнила это обещание. За это и извинялась перед Тсерой в ванной.

Она – часть древнего монстра, у них одна кровь на двоих. Дневник выпал из ослабевших пальцев, Тсера пошатнулась и уперлась руками в гроб, не обращая внимания на то, как сильно обжигает его стенка. Сунула кисть в ворох монет и все-таки вытянула на свет портрет. С него на нее смотрел тот самый Больдо. Чувственные губы, светло-голубые, насмешливо прищуренные глаза и огненные волосы. Настолько яркие, что окись железа, которую использовали в краске, выпирала над бумагой толстым крошащимся слоем.

Мерзкий кровожадный ублюдок, пробравшийся в ее спальню.

Громко захрустела десна под удлиняющимися клыками, Тсера испуганно и зло зашипела, с нажимом прижимая ладонь к губам. Словно это могло заставить их исчезнуть. Она совершенно не понимала, как ей дальше существовать.

К черту, пусть все катится в преисподнюю. Дорога до библиотеки снова показалась ей адом. Сколько часов она пролежала пластом на пыльном ковре у двери? Глядя на лики архангелов, беспомощно скребя пол ногтями, пытаясь отползти подальше от этого места. За окнами, покрытыми узорами инея, небо начинало наливаться алым, близился рассвет.

И тогда она почувствовала его. Побрела на нетвердо стоящих ногах на второй этаж, а оттуда к ближайшему окну, опрокинув по дороге маленький журнальный столик с сухоцветом в вазе. На шум выглянул заспанный Дечебал, подошел ближе, с подозрением принюхиваясь к ее волосам. А затем окаменел, так ничего и не спросив. С высоты отлично виднелась окружающая дом волчья стая.

Ему было этого достаточно, чтобы громко выматериться и рвануть в комнату за мобильным, чтобы набрать номер заместителя комиссара полиции. Дечебал не видел и не слышал вампира, прячущегося в плотной непроницаемой тьме. Не видел, как послушно волокся за ним на брюхе, поджав хвост, приколич – вожак стаи. Побежденный и покоренный. Тсера почти не обратила на него никакого внимания. Оскалилась, ощущая, как из груди рвется свистящее шипение. Прикованные к Больдо глаза распахнулись, когда он улыбнулся на ее короткую вспышку гнева.

И она почувствовала. Почувствовала его так, словно они были единым целым. Счастье, предвкушение, нетерпеливость и похоть. Древняя жажда, пророчащая кучу смертей, море крови. Его губы едва шевелились, но она слышала бархатный шепот так четко, словно он мурлыкал свои обещания ей на ухо.

– Впусти меня, маленькая Тсера. И ты никогда больше не останешься одна.

– Катись в пекло. – Попятившись назад, Тсера трусливо задернула плотные шторы.

Глава 11. Маленькая безумица

Дечебал сновал по первому этажу с ее мобильником у уха – Тсера слышала его поспешные широкие шаги, слышала протяжные гудки и злобное рычание брата, когда те обрывались. Иоска не поднимал трубку.

А она сходила с ума, осознание происходящего прибивало к полу, заставляло подгибаться ноги и частить сердце. Больдо больше не скрывался, она чувствовала змеиное шевеление в собственных мыслях – неуловимое, скользкое, он перебирал ее воспоминания, как коллекционер перебирает крупные агаты и изумруды, вытаскивал нужные, самые ценные. Будто насмехаясь, показывал. И она сомневалась в собственном здравомыслии, останавливалась, прижимая пальцы к губам и закрывая глаза. Стараясь концентрироваться на длинных гудках мобильника, зажатого в руках Дечебала.

Они обречены.

Тварь была у них под боком с самого начала. Копош собственными руками опускала ее в ванну, стирая алые разводы крови с шерсти. Тсера вяло отбрыкивалась от горячего шершавого языка, скользящего по голой полоске живота, когда майка пижамы задиралась, и хохотала. Господи, она хохотала, по-собственнически зажимая морду чудовища ладонями, звонко целуя в мягкое пушистое ухо. Тсера засыпала и просыпалась рядом с убийцей, она не просто пускала его в постель – звала сама, призывно хлопая по подушкам ладонью с растопыренными пальцами. Она гнала его с порога ванной, когда Орион слишком внимательно следил за ней, натягивающей одежду на влажную кожу.

Не Орион, нет. Его никогда не существовало. Был только Больдо.

– Отродье... – Сгорая от стыда и ярости, Тсера всхлипнула. Взгляд метался по длинному коридору, утопающему в тенях, но она не находила, за что можно зацепиться. Как не тронуться умом...

Когда-то давно она изучала язык цветов, вписывала в свой нашумевший роман тайные признания и лукаво улыбалась. А затем глупо не обращала внимания на знаки, подсунутые под самый нос издевающейся судьбой. В их встречу на кладбище Больдо положил на могилу Дайчии базилик и стрелицию.

Бессмертие. Презрение. Победа.

Почему ее, перебирающую значения цветков, такое не насторожило? Больдо насмехался над Дайчией и наслаждался собственным триумфом. А она глупо хлопала глазами рядом, радуясь его красоте и их схожести.

«Спасибо за невесту».

Она монстр. Его порождение. Больдо считал ее своей собственностью, и это чудовище не отступится.

Страх хлестнул по щекам, согнал с них остатки краски, заставил кожу стать пепельной. Добредя до комнаты Дечебала, Тсера шумно выдохнула, опустилась на пол у двери и уткнулась лбом в острые коленки.

Вдох. Выдох. Она справится. Нужно просто оценить все трезвым умом, она переживет эту ночь и найдет вых...

Ты уже чувствуешь перемену, так зачем противиться?

Зрачки в ужасе расширились, Тсера окаменела. Его голос звучал в черепной коробке, ласкал, урчал, словно сытый кот. И только хуже стало от того, что внутри все отозвалось, затрепетало от наслаждения. Повинуясь предчувствию, Копош вскинула голову.

Больдо стоял по ту сторону широкого окна спальни на тонком карнизе. Под беснующимися порывами ветра огненным ореолом развевались волосы, прозрачные глаза горели в темноте светло-голубым сиянием. Проклятое божество, спустившееся, чтобы уничтожить мир. Тсера дернулась, затылок впечатался в стену с такой силой, что в ушах зазвенело. И через этот звон она слышала мягкие увещевания, объяснения и желания, его слова скользили внутри, пока вампир наблюдал за нею, не размыкая губ. И воля ее сплеталась с чужой, пускала по венам восторженное смятение, давила испуг и отвращение.

Неправильно, это было не ее. Не собственные мысли и чувства. Этого просто не могло быть.

Я почувствовал тебя, когда ты перешагнула порог этого дома, и это меня снова разрушило. Знаешь, как томительно лежать в гробу, ощущая огонь серебра, без возможности коснуться своей любви в ответ? Хотя бы раскрыть веки и взглянуть на нее? Когда твои пальцы ласкали, скользили, когда ты кормила, даруя свободу и возможность восстать... Мое маленькое красное золото, моя Тсер-ра... Каких же трудов мне стоило выбраться из дома впервые, не вцепиться в твое горло, иссушая досуха, нет, добраться до снующих по улице людей, накормиться, утихомирить вековой голод. А затем ползти на брюхе в тот дом, в котором меня держали столько лет. В собственную клетку послушным рабом, потому что в его стенах слышалось твое сердцебиение. Наше сердцебиение. Кровь крови моей, плоть плоти моей... Отопри. Открой для меня окно.

Она желанна, она любима. Казалось, рядом с ним она никогда не узнает бед. Сияющий взгляд тянул к себе, топил ее в омуте ощущений: жажда, надежда, похоть и... зло. Раздражение от того, что нет возможности забрать свое, потому что ненавистное серебро опоясывает пылающей цепью весь дом. В обличье пса ему приходилось проводить часы, дожидаясь приоткрывшейся двери, сквозняка или суетящегося Дечебала. Тот никогда не смотрел на клубящиеся у ног тени, из которых появлялась рыжая лапа. А Тсера каждый раз впускала его сама...

Длинные белоснежные пальцы коснулись стекла по ту сторону, в глазах Больдо отразилась такая мука, такая бесконечная тоска... Тсера захлебнулась, рассеянно моргнула, медленно переводя взгляд на его подушечки пальцев. Собственная рука несмело потянулась к стеклу.

Я зализывал твои раны, целовал твои ступни, я по-нищенски скулил у твоих ног, боготворя, превознося. Моя кровь, моя душа, моя любовь. Ты чувствуешь меня так же, как и я тебя. Твои раны – мои раны, твои чувства – мои чувства. И сейчас я знаю, что ты хочешь остаться со мной. Минуты твоей человеческой жизни истекают, ты уже далеко за гранью, скоро сердце прекратит биться, и ты понимаешь это. Ты понимаешь.

Тсера дернулась, словно от оплеухи. Сделала рваный шаг назад под успокаивающее пошикивание.

Все хорошо. Я рядом, я всегда буду с тобою рядом, у нас целая вечность. Я знаю, как трепетно ты любишь своего брата, и уважаю родную кровь. Знаешь, Тсер-ра, раньше я глупо полагал, что родство ничего не значит, что названый брат может быть дороже единоутробного. Никто из моих семи братьев близок по-настоящему мне не был... Седьмой мужчина в роду, явившийся миру в рубашке, обмотанный синюшной пуповиной, убивший мать. Я был проклят, я был обречен на такую судьбу по праву рождения. Я думал, кровь – пустое. Я правда так думал, пожирая их одного за другим. Я свято уверовал в это, впиваясь в горло отца, насадившего меня на осиновый кол... А затем меня предал и тот, кого я сам признал братом.

Но ты... Ты, моя маленькая Тсер-ра... Люблю, нет сил, как люблю. Ради тебя я подарю вечность каждому дорогому тебе человеку. Ты не потеряешь никого, а я не потеряю тебя.

Он не обидит, он хочет только лучшего для нее, он подарил ей вечность. Свободу... Спасение от смерти. Больше никогда Тсера не увидит во сне окровавленную тонкую материнскую кисть, безвольно свисающую с кровати. Не услышит падение липких капель крови. Не...

В отражении стекла она увидела собственное выцветшее отражение. Стеклянные глаза, сеть черных вен у губ, длинные клыки... Наваждение схлынуло, пальцы, касающиеся оконной створки, резко отдернулись назад. Оказывается, все это время внизу истошно вопил Дечебал. Его шаги быстро направлялись к лестнице.

– Тсера! Копош, дери тебя черти, не пугай меня! Где же ты?!

Тсера отшатнулась от окна, за которым застыл вампир. Пораженно зашипела, испуганно пятясь к стене.

Как глубоко он пустил в нее собственные корни, как легко подавил волю?

В ответ на пропитанный яростью протест Больдо растянул губы в многообещающей улыбке. Взгляд вампира метнулся к дверному проему, в котором появился хватающий за плечи сестру Дечебал.

Он скоро будет моим, а где суматошный светлый брат, там и моя любимая Тсер-ра...

– Что с тобой такое, Тсера! – Онемение прошло, когда Дечебал рывком развернул ее к себе, наклонился, чтобы заглянуть в потрясенно вытянутое лицо. А затем он понимающе кивнул, прижимая ее к себе. Горячие пальцы скользнули в волосы, начали гладить.

– Так и подумал. Уже увидела машину? Мне казалось, ее будет плохо видно со второго этажа. Опря не поднимает, в полицейском участке тоже глухо, никак не могу понять, что сбивает звонок... Не волнуйся, волкам не пробраться в дом, я проверил каждое окно, каждую щель.

А она цеплялась дрожащими пальцами за его плечи, вдыхала родной запах, жмуря слезящиеся глаза.

«...скоро сердце прекратит биться...»

Тсера потеряла себя и может потерять брата. Он тоже может стать чудовищем, монстром, охотящимся за другими. Ее била крупная дрожь, колотила так, что Дечебал ее почувствовал, с сочувствующим вздохом попятился к кровати, усаживая сестру к себе на колени, баюкая, утешая.

– Помнишь, в детстве ты заворачивала меня в плед и так качала? Мне было семь лет, дери тебя, но ты убеждала, что страхи так уходят легче. Я верил, и они уходили. Семилетний конь размером с сестру на ее коленях... – Он засмеялся, приподнимая волоски на макушке дыханием, и Тсера улыбнулась сквозь слезы.

– У моей подруги был годовалый младший брат, и я подумала, что раз с ним подобное срабатывает, то почему бы с тобой нет? Я любила те времена, когда все проблемы можно было решить укачиванием. – Не сдержавшись, Копош громко хлюпнула носом, заставляя Дечебала сжать руки сильнее. Почти до хруста.

– Да ну, ну что ты, нюни из-за волков распустила? Они совсем скоро потеряют интерес, и мы выберемся. Все будет хорошо, не трусь. Справимся.

Качок влево, невесомый – вправо, снова влево. Она почти поверила, что все будет хорошо. Больдо не сумеет добраться до них, для этого один из членов семьи должен открыть перед ним двери...

– С машиной все совсем плохо? – Слова Дечебала о машине всплыли в сознании с задержкой, Тсера рассеянно потерла подушечками пальцев веки. Казалось, под них насыпали песка, а она никак не могла его сморгнуть.

– Мне не понравилось то, что я увидел. – Он напрягся, Тсера выжидательно замерла. – Это не могли сделать звери... Не хочу тебя пугать, но, мне кажется, что-то здесь нечисто, Тсера. В капоте огромная дыра, и я почти уверен, что машина не заведется. Придется добираться до города пешком. Идти не так долго.

Взгляд Тсеры метнулся к окну, зрачки понимающе расширились. Чертов ублюдок закрыл им путь к отступлению, он запер их здесь, спелся с приколичем и ждал, пока они будут вынуждены открыть двери. Но как он оборвал связь? Почему не работали мобильники?

В отражении окна промелькнул светловолосый улыбающийся силуэт, и Тсера аккуратно выкарабкалась из объятий ничего не понимающего брата.

– Ты только не открывай двери, ладно? Мы правда что-нибудь придумаем, я попробую оставить заявку на сайте полицейского участка или что-то вроде того... Сейчас вернусь. – К двери Тсера ринулась почти бегом.

– Тсера, стой, ноутбук же здесь, уже в сумке... Тсера!

Она захлопнула дверь почти у самого его носа. Фора, ей нужно всего пару секунд, чтобы убедиться в своих догадках, иначе происходящее сведет ее с ума. Ей уже начинало казаться, что она безумна.

Запах Эйш стелился по воздуху плотным шлейфом, подруга прошла у дверей Дечебала всего пару секунд назад, а Тсера побежала следом. Ныряя за поворот коридора, отталкиваясь тонкими пальцами от стены, пока за спиной скрипели петли открывающейся двери. Волосы больно хлестнули по щеке, спутанные кудри заскакали по плечам, за спиной упало сдерживающее их полотенце.

Эйш оказалась у окна одной из пустующих комнат. Внизу все так же сидели волки – неспешно двигали пушистыми ушами, наблюдали за домом голодными взглядами. За мгновение, пока Тсера хваталась за дверной косяк, останавливая стремительное движение, она смогла уловить шевеление по ту сторону стекла – плотный черный туман...

– Ты с ним разговаривала?

Эйш замешкалась, глаза забегали по лицу Тсеры, она в непонимании приоткрыла губы.

Неужели Тсера и правда не в себе? Пальцы вцепились в светлые волосы, и она поволокла принявшуюся верещать подругу за собой. Вперед, к комнате, полной распятий и серебра, к спуску, к пристанищу Больдо, которое должно было стать последним.

Она слишком быстро добралась до нужной двери. Копош распахнула ее ногой, заставляя натужно затрещать и вылететь с верхней петли с оглушающим грохотом. Их едва не погребло под крошащимся деревом. И понимание, осознание того, что сила ее прибывает, вызывала животный ужас, заставляла верить каждому слову Больдо. Что будет с нею на рассвете?

– Ты все прекрасно понимаешь, он обратил тебя. Обратил?! – Голос сорвался на злой визг, когда Тсера отшвырнула Эйш к столешнице и схватила серебряный нож для конвертов.

– Ты не в себе, уймись! Дечебал! Дечебал! – Увернулась от короткого замаха Эйш так же молниеносно, как Тсера напала. Короткий рывок к подоконнику, и в руках подруги оказалась открытая пластиковая бутылка. В коридоре за спиной послышались поспешные шаги и отборная ругань брата.

Ей просто нужно коснуться кожи Эйш серебром, просто удостовериться, что та не начнет пузыриться, как пузырилась собственная. В воздух поднялся едкий запах паленой плоти, но Тсера так и не выпустила нож. Очередной рывок вперед. И Эйш выбросила ей навстречу руку с бутылкой.

Мир разукрасился в алый. Она завизжала. Ослепла, оглохла от пожирающей боли, падая, сворачиваясь в клубок, пока Эйш грубо выбила нож из руки ногой. Сквозь гулкие удары сердца в ушах Тсера услышала тихое шипение. Свистящее, скользящее по загривку, поднимающее волоски дыбом.

– У нас с тобой одни слабости, сучка.

Стригойка. Она действительно оказалась стригойкой, Господи...

И неожиданно для Копош та разрыдалась. Шаги Дечебала замерли совсем рядом, а Тсера слышала только обрывки глотаемых Эйш предложений.

– Больна, Дечебал, я давно хотела сказать...

Боль. Боль пожирала ее, щипала грудь, выжирала белки глаз, стекала святой водой по крупно дрожащим пальцам.

– Она убила не волка, я видела труп Ориона с разрезанным брюхом, я принесла меч, пошли, на нем клочья рыжей шерсти, а постель в крови видел? Она не ранена, она прирезала собаку прямо у себя в кровати, а затем вышвырнула в разбитое окно...

Гадина, проклятая гадина, разменявшая многолетнюю дружбу на убийцу. Тсера застонала, попыталась подняться. Кожа прекратила шипеть, но боль осталась, она тысячей игл пробивала новую кожу, перед глазами все плыло.

– ...врача завтра, я почти уверена, что машина – ее рук дело, без меча здесь не обошлось, волки не могут. Посмотри, на простую воду она реагирует так, словно там кислота. На, смотри...

Послышался шум льющейся воды, Тсера тяжело поднялась. И тут же закричала, когда влажные руки Дечебала скользнули по шее, а затем и одежде, пропитывая ту святой водой. Брат подхватывал ее на руки.

Выгнулась дугой, зашлась визгом, пытаясь сбросить руки, снять проклятый свитер, освободиться...

– Тсера, господи, Тсера, все хорошо. Это я, это же я, Тсера!

Не пускал, крепко прижимал к себе, почти бегом направляясь в комнату. А она задыхалась, захлебывалась. Происходящее напоминало агонию.

– Запрем ее в комнате, Дечебал, так она не сможет выйти навстречу волкам, не навредит себе и не погубит нас, ты должен спасти ее.

Шумно дыша, Тсера замерла. Вцепилась в плечо Дечебала, резко мотая головой из стороны в сторону. Рядом трусила Эйш, Тсера видела, что взгляд ее лихорадочно горел, а губы дрожали от едва сдерживаемой ликующей улыбки.

– Нет, послушай, Дечебал, знаю, в это сложно поверить. Но она стригойка, это больше не наша Эйш. Не подпускай ее к дверям, не давай впустить Больдо. Слышишь? Ни за что его не впускай.

На скулах Дечебала заиграли желваки, он сильнее сжал челюсти, боком проходя с ней в комнату. Промолчал, а она с ужасом наблюдала за тем, как взгляд его выцветает, становится холодным и решительным. И она испугалась. По-настоящему испугалась, что потеряет его. Дрожащие пальцы прошлись по скуле, когда Дечебал опускал ее на кровать. Стоило попытаться сесть, он надавил на плечо, заставил распластаться на подушках.

– Нет, Дечебал, нет! Я в порядке! – Очередная попытка закончилась поражением. Кожу жгло, каждое его касание пробивало навылет, заставляло трусливо вжиматься в простыни, наблюдая за ним из-за соленой пелены. – Поверь мне, я умоляю тебя, просто поверь. Помнишь тот гроб внизу? Там правда лежал вампир, а те странные тетрадки – дневники. Там есть десятки дневников нашего рода. Прочти, прочти любой... Я смогу доказать...

– Тсера, все хорошо. Немного отдохни. Скоро рассвет, я дозвонюсь до Иоски, и мы отсюда уберемся. Ты же этого хочешь, да? Пока отдохни.

Он оставил на ее холодном лбу поцелуй. И Тсера с ужасом поняла, что на щеку упала слеза брата. Все внутри рушилось, крошилось. Она обреченно всхлипнула.

Яростно потерла глаза, пытаясь убрать пелену слез и жжение от святой воды, увидеть его четко, различить каждую эмоцию...

– Я люблю тебя, сестренка. Мы со всем справимся.

Она зарыдала в голос. Громко и отчаянно, как рыдала в девять, когда била колени, падая с велосипеда. Как рыдала, когда в детстве ей вправляли плечо, выбитое во время падения с дерева. Она плакала так, как когда-то захлебывалась воем на кладбище, когда первые комья земли ударялись о гробы родителей.

Дверь тихо прикрылась, зато оглушительно громко щелкнул замок. И ее накрыла тишина.

Все в комнате было прежним: полупустая тарелка с вычурной серебряной вилкой, на которой присохли кусочки мясного рулета; наушники, брошенные поверх сумки – похоже, Дечебал хотел послушать музыку в дороге; торчащая из шкафа штанина джинсов – собираясь впопыхах, свое он не все забрал. Наверняка рассчитывал вернуться сюда снова. А за окном клубился темный туман, сплетался в силуэт, стоящий на карнизе.

Шагая по коридору, надрывалась Эйш:

– И Иоске я бы не звонила, может, он что-то сделал с ней, что-то, что навредило психике. Насильники часто работают в правоохранительной структуре, знаешь?

Мелкая дрянь... Давясь рыданиями, доходящими до рвотных позывов, Тсера наклонилась к прикроватной тумбочке, а затем, шумно восстанавливая дыхание, спустила ноги на пол. И обреченно пошла к окну.

Впусти меня, ты больше никогда никого не потеряешь. Никто из нас не будет одинок.

Шоломанса^[23]. Проклятая Шоломанса.

Открывая глаза, он уперся тяжелым взглядом в высокие своды черных потолков. Вверху завывал ветер, он пел о горе, о поражении. Он насмехался над контрасоломонаром^[24], раскинувшим руки посреди темницы самого дьявола. Теперь Иоска Опря обречен.

Каждый вдох сопровождался острой болью, каждый выдох – искрами перед глазами. Сырой стылый воздух не желал скользить в легкие, обиженный на колдуна, он цеплялся когтями за глотку, выгибал шипастую спину и карабкался вверх, раздирая горло, заставляя закашливаться, сплевывая вязкую кровавую слюну.

Иоска зло рассмеялся, с болезненным стоном поворачиваясь на бок, попытался перекатиться на брюхо. Показалось, что затрещали ребра. И... свет померк.

Его снова швырнуло в бой. На спину сопротивляющегося, отрекшегося от него балаура^[25].

«Прости, дружище, по-другому я не смогу ей помочь».

Он пел о прощении, пел о раболепии. Пока ветер свистел в ушах, а чудовище под ним успокаивалось, льнуло к ледяным ладоням, а затем победно ревело, уносясь ввысь. Вместе они оседлали стихию, заставили разверзнуться небеса, ослеплять молниями, глушить громом, уничтожать ветром. С каким же наслаждением он пропускал позабытую силу через кровь? Дьявол, Иоска готов был расплакаться, как маленький ребенок. Отрекшись от колдовства, он выдрал из собственной души огромный, обросший чешуей кусок и постарался забыть его. Прижимаясь лбом к холодной чешуе ревевшего балаура, он поклялся, что больше его не покинет. Пусть встречи будут редкими, пусть к городу стянутся все соломонары проклятой школы, но он его больше не покинет, и, если будет суждено погибнуть, они погибнут вместе...

Воспоминания мелькали, как страницы волшебной книги, вытянутой из ученической трайсты^[26]. Вот звенят стекла, вот навстречу вылетает громадная птица. Проклятие семейства Прутяну, безумие самой Валахии. Стригой. Потрошитель.

Яростный, как сам Сатана, тело Больдо мелькало во вспышках молний, он боролся со стихией. И всегда метил когтями в его сердце.

Раз за разом Иоска ломал его крылья, пока собственный балаур пропускал удары, замедлялся, заставляя ком напряжения разрастаться, тянуть вниз желудок. Если не сломить кровососа сейчас, придется спасаться бегством... Главное, дать время Тсере до рассвета, а там он сумеет рассказать ей о происходящем.

Когда под ревущим от досады вампиром, пытающимся обратиться человеком и с наскока вскочить на спину балаура, с грохотом проломилась крыша, Опря почти поверил в собственную победу. Уже почувствовал шероховатую кору на грубой ветке, которую он вгонит в сердце стригоя. И мир раскололся надвое. Его нашли. Мелодию их боя услышали.

Взревел балаур, острая боль в груди заставила захлебнуться криком. Пока перед глазами плясали белые пятна, Иоска пытался выровнять их падение, перетянуть большую часть боли на себя. Они умирали... И виной тому был злобно скалящийся у стены дома соломонар. Отродье, вцепившееся в него мертвой хваткой у магазина. Жалкий трус, три века называвший его лучшим другом, клявшийся, что согласится с любым его выбором.

Он молил Иоску о возвращении. А затем грозился убить, ежели тот покинет его окончательно. Что ж, каждый из них выполнил свою клятву – Иоска не вернулся. Он убил.

Удара об землю Опря уже не помнил, слышал глухой щелчок своего позвоночника, где-то на границе сознания промелькнула мысль, что он перестал чувствовать свои ноги. Иоска воспринимал все урывками. Боль окружала его, куда бы он ни пытался спрятаться, в какой бы угол ускользающего разума ни старался забиться, она следовала за ним. Боль, боль, боль. Последним, что он видел, был присевший на корточки рядом соломонар. Скрюченные старостью узловатые пальцы потянулись к кинжалу, торчащему в груди его неподвижного балаура. На снегу расцветали алые капли...

Следующий раз, когда Опря пришел в себя, он уже лежал на соломенном матрасе в углу камеры. Жирная крыса, усевшаяся на его животе, еще пару раз жадно дернула его за окровавленный карман рубахи и, когда ткань не поддалась, возмущенно пища, вприпрыжку унеслась в темноту угла, где продолжила копошиться. Наверняка лелеяла надежду, что контрсоломанар вновь потеряет сознание, а она сумеет добраться до чего-то более съестного. Носа, например.

Шаги за решеткой он не услышал – почувствовал. Так приближается неизбежный рок. Так уверенно шагает боль, несущая агонию и смерть. Так идет Хозяин.

Иоска протяжно застонал, принимая вертикальное положение. Камера тут же качнулась, хлынула носом кровь, и его вырвало на угол матраса. Едва не завалившись в зловонную лужу, он отшатнулся и снова оказался лежащим на лопатках. Прижатый собственной немощью, беспомощностью. От напряжения на шее взбухла вена, Иоска натужно зарычал, снова уселся, упрямо потряхивая головой.

Слабый соломонар – мертвый соломонар. Немощность здесь карается смертью и огненной геенной. Харкай кровью, разлагайся изнутри, будь почти мертв, но встреть Хозяина достойно.

Шаги затихли, а спина Иоски напряглась, он склонил голову, до рези вглядываясь в земляной пол. Стараясь дышать медленно, размеренно. Сколько бы веков ни прошло, он боялся. Каждый из них раболепно любил своего создателя и ужасался одновременно.

Волосы у виска затрепетали от чужого тягостного вздоха, дегтярная тень накрыла скрюченного в поклоне на матрасе контрасоломонара.

«Мое заблудшее несчастное дитя...»

– Прошу... нет...

Сухой щелчок собственных костей, запрокинутая голова и удар о матрас.

Боль. Больбольболь...

Она жрала его изнутри, перемалывала кости в крошево, тянула и разгрызала жилы. Лакала кровь. Бурлила внутри, выжигала все. Оставалась лишь она.

И Опря кричал. Скрюченными судорогой пальцами пытался зацепиться за матрас, остаться в этой реальности. В которой черти не накручивали его кишки на вилы, не вытягивали жилы, злобно хохоча, не выдирали глазные яблоки.

Иоска задыхался, захлебывался собственным криком и слезами. А тихий голос продирался через проклятые сгустки боли, заставлял плясать его, прикипая голым боком к адовой сковородке, почти нежно поучал.

«Переродившийся в утробе Шоломанса навсегда здесь и останется. Мое самонадеянное глупое дитя, ты научишься, ты вспомнишь: жемчужина лежит на дне морском, а падаль плавает на поверхности. Человеческие жизни ничто. Человеческая слабость ничто. Человеческая бренность ничто».

Еще чуть-чуть. Еще немного, и все закончится.

Он давно охрип, пока трещали его кости, выворачивались с громкими щелчками суставы, Иоска давился воздухом и слезами. Жалкий сопляк, которому суждено сдохнуть в застенках бывшей школы. Слабак.

Он молился о скорой смерти.

Казалось, болеть уже нечему. На матрасе больше не осталось Иоски – освежеванный кровоточащий кусок мяса, сплошной оголенный нерв. Выжженное ничто. Пустота.

Ни на миг он не потерял сознания. Ни когда кости ломались, ни когда они срастались обратно. Каждая секунда в собственном теле, пока он с хрипом глотал воздух, прижимаясь разбитым лбом к холодному полу, казалась проклятием.

Дьявол любил воспитывать своих детей. Он был благодушен, оставляя девять из десяти живыми. И они невероятно редко совершали ошибки.

Опря рассмеялся над собственным дурным положением. Сколько прошло времени, прежде чем урок окончился? Прежде чем он вновь остался один?

Гул крови и хруст ребер не позволили расслышать другие шаги – настоящие, отдающиеся по полу едва ощутимой вибрацией. Шли двое.

– Ух и здорово Хозяин поработал, ты только посмотри... – Благодушный хохот соломонара ударил по перепонкам, Иоска замер, не поднимая головы от пола. Он знал, что последует дальше: месяц на воде и плесневелом хлебе, два – за переписыванием соломонарских писаний, три – линчуя себя плетью, разрывая шкуру, выказывая раскаяние и преданность. Он видел, что делают с псевдосоломонарами, почти все ломались. А остальные уходили в небытие, охваченные адским пламенем.

Выбраться из пойманных не удавалось никому. Сломленные, они шли вперед с пустыми взглядами, повторяли все требуемое механическими куклами. Никто и никогда не решился бы навлечь на себя ярость Хозяина сразу после поимки. Все выжидали, надеялись на шанс, хотя бы крошечный шанс на побег.

Только слабоумный решился бы полуживым пробиваться через соломонаров Шаломансы к желанной свободе. К выходу.

О, он слабоумным определенно был.

– Ты погляди, сдох, что ль?

– Не может такого быть. – В голосе второго колдуна послышалось напряженное сомнение. – Велено же: морду смазливую содрать, в положенную одежду переодеть, в пеклову клеть затянуть. Простил его великодушный Хозяин, простил. Каждого ребенка родитель ремнем оприходует, если тот шкодит сильно. Красавчик, считай, ремня получил. Не мог он на тот свет отбыть, четыре века безумцу же.

В воздухе повисло напряжение, Иоска окаменел. Терпел каждый щелчок, каждый поворот предавшего его сустава, повинующегося чужой силе. Если бы дьявол велел его телу расползтись по органам, оно бы так и поступило...

– Без сознания, небось. – Утешая себя и напарника, колдун ударил по ребрам Иоски босыми пальцами с отросшими крупными ногтями. Тот не шевельнулся. – Ты это, панику мне не наводи, проверь-ка сердечко у этого пугала, я пока серьгу уберу, бесит блестяшка, сил моих нет, ажно дергает, понавешал...

Ему пришлось действовать быстро. Стоило лопатке с треском встать на место, Опря выбросил руку вперед, хватая переворачивающего его соломонара за седую нечесаную бороду. Резкий рывок, удар о стену, и по кулаку потекла липкая кровь, колдун осел, успев выдавить из себя лишь удивленный сип. Второй молча ринулся к выходу, Опря едва успел поставить ему подсечку.

Здесь, в школе колдунов, их учили терпеть боль и ее причинять. Их учили языкам всего живого, в их сумы складывали молотки для создания града, шепот ветра и грохот грома. Их наставляли, показывали, как приноровить любую стихию, как словом скрутить в узел человека. Но никого из соломонаров не учили уворачиваться от тяжелого кулака, летящего в зубы.

Считалось, что дьявол защитит своих детей от чужих дурных помыслов и дел. Только он никогда не лез в разборки в собственной проклятой песочнице. Соломонар закричал, заставляя Иоску подтянуться вперед, забросить свое тело с матраса на трепыхающегося старика, ударяя его лбом об пол и неуверенно садясь сверху. Шатаясь, ощущая, как мир плывет кругом, он ударил один раз, за ним другой, пока не услышал, как с влажным хрустом пробивается об пол, вминается в череп переносица. Тот забулькал, задергались в агонии дряблые, покрытые язвами руки. И старик затих.

Еще один урок школы – бренная плоть предает. Излишества, цветущая молодость и сила отвлекают от важного – души. Каждый уважающий себя соломонар предпочитал старческую немощь и нищету. Они брели по дорогам, едва переставляя ноги. Они несли слово, заставляли людей роптать, склоняя голову. Сколько же времени прошло, сколько поколений назад в них перестали верить? Люди больше не боялись остаться без урожая, они не боялись стихий. И не видели драконов над собственными головами.

Стянув с мертвого колдуна накидку, давно превратившуюся в тряпье, Иоска содрогнулся. С тяжелым стоном накинул капюшон на голову и побрел к открытой решетке, под пальцами щелкнул запираемый замок.

Совсем скоро несвободные души соломонаров вернутся в их тела, встанет на место каждая кость, втянется подсыхающая на полу кровь. Здесь нередко убивали друг друга. Удивительно, но чаще – душили.

Ковыляя по коридорам, низко склонив голову, он боялся молиться, боялся надеяться.

Их школа напоминала муравейник – старики сновали по коридорам, всюду слышался злой смех и препирания, где-то обещания кровавой расправы. Должно быть, с муравейником сравнивать Шоломансу не стоило – она походила на улей разъяренных ос.

Этаж за этажом он поднимался вверх, к солнцу, к заветной свободе.

Никто и никогда раньше не ковылял на переломанных ногах вперед, рассчитывая легко выбраться в день пленения. Никто не мог доползти до выхода и шагнуть в переносящее пламя, потому что мысли в головах четко не формулировались.

Никто... И Иоска боялся надеяться. Другого пути у него не было.

Ни один из сбежавших еще никогда не возвращался на место, в котором его поймали. Выходит, Иоска был идиотом вдвойне.

В центральном зале, как всегда, было малолюдно – статуя их Господина внушала страх и трепет, от одного взгляда на нее начинали ныть древние кости, а во рту появлялся соленый привкус. Соломонары не любили вспоминать о своих оплошностях, здесь же не думать о них было невозможно.

Горные породы, создающие стены, переливались десятками драгоценных камней, сияли золотыми жилами, под сводами высоких потолков порхали летучие мыши, их тонкие голоса разносились по всему залу, давили на перепонки. И среди всей этой природной роскоши гордо сидел на переплетенных в исступленных ласках телах сам Хозяин. Казалось, его взгляд следил за Иоской, когда тот, припадая на левую ногу, быстрым шагом ринулся к огромной чаше с черным пламенем. Как романтично... Сгореть здесь, чтобы вновь родиться там, в другом мире, существующем далеко за горами.

И он подумал о собственном доме, об уютной постели. Разве можно было не представить желаемое? После мук, которые Иоска пережил, ему с невероятной легкостью представилась ванна с горячей водой, нежно-фиолетовый плед, который он купил по пьяни, а затем запихал в дальний ящик шкафа. Пьяным вусмерть он его оттуда и достал – тот оказался на удивление теплым, спасающим от зимних кусачих морозов...

Он представил. А вокруг уже слышались тревожные окрики, поднималась суета. Приподняв голову, Иоска окинул зал беглым взглядом и тут же широко улыбнулся – на него смотрел старый друг. Старый предатель. Убийца его балаура.

Нож, вытянутый из кармана плаща, легко лег в руку. И в момент, когда его острие с хрустом вошло в глазницу предателя, он сделал шаг назад, кутаясь в черное пламя.

То опалило холодом и выплюнуло его у камина в собственном доме. Телефон на столе разрывался, и Иоска с тяжелым стоном потянулся за ним. Ноги тут же подогнулись, проклятый мобильник, задетый пальцами, упал на лицо. На экране высвечивался незнакомый номер, а дисплей показывал восемь утра. Иоска нахмурился, отвечая на вызов:

– Слушаю?

– Она у тебя? Господа ради, скажи, что Тсера у тебя, потому что иначе я сойду с ума, я уже готов дать вам свое благословение... – Дечебал по ту сторону трубки звучал по-настоящему испуганно, в голосе парня звенело напряжение. Чистый концентрат страха. Иоска почти почувствовал его запах.

– Она пропала?

– Да. Она была не в себе, кажется, убила нашу собаку, говорила что-то о стригоях... Я запер ее в комнате, а когда открыл – та была уже пуста. Иоска, она должна прийти к тебе, она просила переехать в твой дом, но я теперь не уверен, что ты приглашал. Здесь творится какое-то сумасшествие, кругом волки...

Все внутри закоченело, Иоска нахмурился, растирая пальцами переносицу.

– Я скоро буду. Не выходи из дома сам, ты все равно не сможешь ее найти. Дечебал, запрись и жди меня.

Еще пару минут после он слышал короткие гудки.

Глава 12. Вместе в вечности

Век за веком, ощущая жгучую боль, не имея возможности вздохнуть. Взмолиться. Отомстить.

Он сгорал заживо каждый свой проклятый день, каждую отчаянную попытку подняться из гроба... Пока не почуял ее. И тогда он обрел самое главное – надежду. С нетерпением алчно рыщущего у мышиной норы кота он чувствовал, как скользят руки Тсеры по его иссушенному телу. И видит дьявол, если бы он мог застонать, когда маленькие горячие пальцы скользнули к губам, он бы застонал. Выжал из пересохшей голодной глотки раболепный сип, притянул бы к себе. Напился... Голод мешался с вожделением, предвкушение гарцевало вдоль его хрупких, изъеденных временем костей. А когда в рот хлынула кровь, когда он почуял, как собственное проклятие юрким ядовитым вьюнком пустилось в ее кровь, он почти умер. Почти сошел с ума.

Держась до последнего, чтобы не вышвырнуть свое тело из серебра, не впиться в хрупкую нежную шею, не закончить пиршество на ее брате. Она должна жить. Тсер-ра... Маленькая рыжеволосая девочка, порождение его крови, единственная родственная душа.

Мысль о том, что вскоре ее кровь загустеет, а сердце остановится, – будоражила. Осознание того, что она это сотворила с собою сама, что ему не придется пугать, увещевать, убеждать, – заставляло трепыхаться в иссушенном теле гнилое сердце.

Господи... Он ненавидел всех святых и их лики, но, кажется, был готов молиться всем и каждому, когда удалось перебросить себя через стенку серебряного гроба. Вокруг звенели монеты, обжигающим дождем падали на лопатки, катились ребристыми краями по позвоночнику. А он не чувствовал, приникая пересохшими губами к полу, жадно слизывал каждую терпко пахнущую каплю. Сходя с ума. Выстанывая ее имя.

Тсер-ра...

И теперь, когда она, заплаканная, с припухшими покрасневшими веками и совершенно очаровательно подрагивающими губами, несмело шагала к окну, весь мир вокруг перестал существовать. Больдо едва сдержал свой порыв алчно вцепиться в раму, выгнуться навстречу протянутой дрожащей руке.

Сама. Несмотря на то что так яростно противилась его зову. Несчастное проклятое дитя. Еще не до конца обратившееся, но уже едва ли способное противиться воле своего создателя. Иногда в его сознании проскальзывала неприятная мысль, жалила, как наконечник вражеской стрелы. И выкручивая ее, выкорчевывая, Больдо недовольно склабился: «Если бы она не укололась о клык в тот день, если бы не начала обращаться, как бы она на тебя реагировала, чудовище?»

Плевать. Ему было плевать, что роилось в этой маленькой рыжей голове, – собственная жажда была куда значительнее, важнее. Он так отчаянно хотел уйти от своего одиночества...

Оконная створка с тихим скрипом растворилась, а тело стригоя напряглось, напружинилось. Один короткий рывок – и он будет внутри. Он так и поступил, стоило сквозняку открыть окно пошире. Тсера невнятно пискнула.

Тонкокостная, такая хрупкая... Он нетерпеливо застонал в ее приоткрывшиеся для поцелуя губы, прихватывая нижнюю, пуская соленую кровь. Пальцы скользнули в спутанные волосы, сжали, заставляя запрокинуть голову, открыть рот шире. Позволить попробовать больше. Поцелуй вышел терпким, жадным, почти злым. Благодарность за то, что впустила. Наказание за то, что медлила.

Она покорно открылась, выгнулась навстречу, прильнув к нему всем телом, приподнимаясь на носки, а затем принялась отвечать. Так нетерпеливо и страстно, что у него почти задрожали поджилки. Уклоняясь от губ, спускаясь своими по линии челюсти, кусая нежную кожу у глотки. А он довольно зажмурился. Как сопливый юнец, позволяющий питаться собой. Как жалкий человечишка, павший под чарами голодной стригойки.

Он чувствовал ее голод. И она его страсть чувствовала.

Не прекращая голодных широких глотков, Тсера провела дрожащей рукой у линии его ключиц, дальше, к двум сердцам, стучащим размеренно, неспешно и лениво. Еще немного, и они зайдутся, а их хозяин не сдержится, опрокинет девчонку на кровать, стянет с нее лишнюю одежду, чтобы вку...

Лениво плывущее сознание вскинулось, ринулось рычащим от злобы и обиды зверем, заставляя резко поднять руку и перехватить ее кисть.

Девчонка не растерялась, мелькнуло серебро в разжимающейся ладони, с тихим звуком упал на пол носок, которым она держала оружие, чтобы не обжечь собственные руки. И пахнуло гарью. Его почти швырнуло в воспоминания за шкирку – этот запах забивал его ноздри веками. Больдо плавился, горел до тех пор, пока в его теле не осталось ни капли крови. Стало просто нечему гореть.

Обжигая вторую руку, в которую упала вилка, Тсера сделала резкий выпад вперед, целясь в сердце. Больдо едва успел увернуться, ощущая, как с тихим хрустом плавящиеся зубцы входят аккурат между ребер и в легкое, как мир вокруг плывет, полыхает алым. А они, сжимая друг друга в объятиях, выпадают в окно.

Слишком высоко, она еще не до конца обратилась... Раздражение лизнуло глотку влажным языком. Ему пришлось дернуть ее на себя и рывком развернуться в воздухе, пытаясь замедлить падение частичным обращением. Сколько же сил он потратил, пока серебро вжималось маленькой рукой дальше, глубже, пытаясь нашарить глупую мышцу... Маленькая вздорная предательница.

Из лопаток вырвались два громадных перепончатых крыла, неловко взмахнули, прежде чем они рухнули в снег под окна, вздымая ворох ледяного крошева. Она тут же вскочила, пошатнулась и ринулась в сторону кладбища.

А он продолжал лениво наблюдать за тем, как крупные хлопья разукрашивают предрассветное небо. Медленно взгляд скользнул к окну, и Больдо бархатно рассмеялся – падая, Тсера умудрилась захлопнуть за ними створку. Озаботилась безопасностью брата, попыталась преградить ему путь...

Рядом засновали серые тени, тревожно подвизгивая на брюхе, приблизился приколич. Будь он уверен, что победит, – непременно вцепился бы Больдо в глотку. Только он не смог бы, и оба это знают. Псины рождены для служения, так пусть он делает то, на что годен.

Пошатываясь, Больдо сел, пальцы вцепились в почти ушедшую целиком за ребра вилку. Подушечки задымились, он нахмурился.

– Взять ее.

Тени тут же сорвались на бег, впереди послышалось нетерпеливое подвывание и тявканье. Началась охота.

А он с влажным хрустом достал из себя оплавленное оружие, с ледяным оскалом повертел в дымящихся пальцах.

Предала его. Сопротивляется. Как долго она сумеет противостоять зову родной крови? Как долго придется объяснять ей? Ломать ее?

Поднимался Больдо неспешно, скручивая в мягкий комок расплавившееся серебро. Слишком поздно, теперь придется постараться, чтобы остановить его. Ее подружка даже не пыталась.

Пока он шагал по следу Тсеры, пропахшему злостью и страхом, он вспоминал, как тонкие шпильки Эйш царапали его бедра. Цепляясь одной рукой за умывальник, она раздражающе громко, вульгарно стонала, царапая его через ткань темной рубашки. Стоило Тсере уехать вместе с Иоской из кафе, он повел ее в уборную, девчонка не противилась. Сама потянулась к нему, расстегивая путающимися от нетерпения пальцами пуговицы рубашки, дернула на себя за ремень. Словно изголодавшаяся по ласке дикая кошка.

Она позволила обращаться с собою грубо. Двигаться резко, зло, прикусывая солоноватую от пота кожу на предплечье. Даже когда из-под кожи тонкими ручейками хлынула кровь, даже когда он пустил в нее свой яд, Эйш лишь плотнее обхватила его ногами, резкими рывками подаваясь навстречу.

Тогда они сломали раковину и простились с ее человечностью. Не сказать что девочка из-за этого расстроилась. Она слишком легко и просто смирилась с переменой.

Более того, от своего нового дитя он чувствовал восторг. И похоть. Какой же громадной волной внутри белокурой головки взметнулись гнев и ненависть, когда Больдо отдал приказ: «Тсера должна быть нетронутой». Для него. Лишь его.

Эйш тогда тихо шипела и едва заметно склабилась. А он-то думал, что за столетия понял женскую природу. Наивно предположил, что иметь в сестрах близкую подругу – радостное событие. Нет, жадина Эйш ни с кем не хотела его делить, а ему было на это плевать. Он брал свое и не считал нужным оправдываться. Не перед блохой, пару дней назад влачившей человеческое существование...

Снег под ногами хрустел, Больдо с садистским удовольствием следил за тем, как напитывается кровью ткань на собственной груди, как тяжелые алые капли опускаются аккурат в следы маленьких стоп Тсеры, парят, разъедая лед.

Ей не скрыться... Он видел живое пламя, несущееся между ветвей. Слишком быстрая для человека, невероятно сильная. Она почти обратилась.

Резко припала, совсем по-звериному проехалась на животе и юркнула в сторону от волчьих клыков. Послышался визг, хруст, волна наслаждения затопила Больдо с головой. Его девочка. Она быстро учится. Мимо волка со свернутой головой он прошел равнодушно, взгляд жадно выхватывал ее силуэт между ветвей. То с одной стороны, то с другой, припадая на раненую лапу, за ней следовал приколич. А она снова вела тварь к обрыву.

Напившаяся его крови, пышущая силой, желанная. Как очаровательна она была в познании собственной мощи. Как быстро и сноровисто училась. Секунда. Резкий разворот, волосы хлестанули по плечам и волнами рассыпались по спине. Обернувшись, Тсера встретилась с ним взглядом, и окровавленные губы растянулись в решительной улыбке. Она сиганула с обрыва вниз. Приколич немедля последовал за нею.

Раздираемый досадой и страхом, Больдо взревел, кинулся вперед, в одно мгновение оказываясь у обрыва. Если она умрет сейчас, то день для нее навсегда останется закрытым – мертвая стригойка воняет падалью и тленом, ей придется зарываться в землю с рассветом и выкарабкиваться, алчно рыща по улицам после заката. Тсера нужна была ему живой, пока каждая клеточка ее тела не преобразится, пока сила не заструится по венам, Больдо должен беречь ее.

Пальцы успели схватить пустоту, а он, глядя вниз, расхохотался. Опустился, с восторгом растянулся на земле, спрятал в пышном сугробе голый живот и грудь, мигом намокла расстегнутая рубашка. Обрыв в этом месте не был резким. Не настолько, чтобы переломить все кости. И сейчас девчонка сноровисто скользила вниз, хватаясь за тонкие сучья неказистых деревьев, чтобы замедлить скорость. Щелкающий зубами приколич нагонял.

Он почти достал ее у конца резкой горы, а Тсера и не попыталась скрыться. Уперлись в землю ноги, поднялся, заискрился в сумраке снег. И ее повело боком, перевернуло спиной вперед, как раз в тот самый момент, когда приколич неловко прыгнул, стремясь подмять ее под себя, желая порадовать собственного хозяина видом распластанной беспомощной добычи.

Больдо должен был понять... Должен был понять, что она попытается провернуть удавшийся раньше трюк снова. Тсера закричала. И в тонком девичьем голосе не было страха или злости – это был крик, с которым он брал города. Чистое ликование. Песня смерти... Его маленькая нежная копия... Приколич был обречен.

Раздался хруст пробиваемой шкуры, визг, а затем она рывком оседлала чудовище. Когти твари вспороли воздух, прошлись совсем близко к ее лицу, когда Тсера пустила в ход клыки, зажимая несущееся по инерции вперед тело в стальных, слишком жестких объятиях, перемалывающих кости. Их швыряло о тонкие деревья, трещали сучья, верещал доходящий приколич. Из его брюха торчала небольшая ветка. Неспособная задеть органы или убить, она уничтожила его иначе: стремящийся избавиться от проткнувшего тело дерева, приколич забыл о главном оружии маленькой воительницы – зубах.

Острый запах псины забился в ноздри, поток воздуха швырнул его прямиком в лицо Больдо, когда шатающаяся, пресыщенная Тсера сползла с обескровленного трупа, встречая его взгляд лихорадочно блестящими глазами. И сорвалась в бегство.

Он не сдержался, с хохотом ринулся следом.

Это почти напоминало те дни, когда он врывался в чужие дома, с наслаждением вбивался в нежные тела, брал свое силой. Эта охота вызывала такой же дикий прилив желания. Возбуждение. О, она была слаще, потому что в этот раз добыча могла дать отпор, могла развлекать его дольше. Он почти понадеялся, что их противостояние будет длиться вечно, что Тсера раз за разом будет убегать, прежде чем таять в его объятиях, выстанывать его имя, раздирая когтями кожу на его спине, вбиваясь клыками в его горло...

– Тсер-ра...

Он не сможет играть долго, не сможет держаться. Больдо слышал слишком сладкое сердцебиение. Ничего, в следующий раз найти ее будет сложнее. В следующий раз она сумеет контролировать каждый толчок глупой мышцы. Даже двух – она отрастит вторую ради него...

– Моя маленькая сладкая Тсер-ра... – Ее сердце запнулось, зачастило еще быстрее. Он готов был урчать от удовольствия. Шаг за шагом он скользил между деревьев густого леса, проваливаясь в сугробы по колени. А она не была глупа – ни один из сугробов не был тронутым, Больдо не видел ни единого следа изящной ножки. И тогда, смеясь, стригой поднял голову к деревьям, на коре которых виднелись белесые разводы-царапины. Услышав погоню, все осознав, она попыталась передвигаться по верху.

Еще немного... Стараясь превзойти его, глупо набивая желудок, бедная малышка сама предрешила исход этой битвы. Наивно полагая, что кровь – сила, она не учла главного: она не обратилась до конца. Совсем скоро эйфория накроет ее. Это мощнее, чем удар копья в висок, это выносит душу из тела.

– Давай поговорим, как два взрослых человека, тебе не избежать этой участи, так не проще ли смириться?

Тихий, едва уловимый выдох. Больдо улыбнулся. Ему казалось, втяни воздух поглубже, и он почувствует запах ее возмущения, неприкрытой досады. Еще пару крадущихся шагов вперед, и Больдо заметил осыпавшуюся кору, углубление в снегу, перемазанное бурыми разводами крови. Упала. Губы сами растянулись в торжествующей улыбке, он присел на корточки.

– Чем плоха вечность? Твое тело не познает дряхлую немощность, ты навсегда останешься юна и прекрасна. А рядом будет родной брат. Его не тронет ни болезнь, ни боль, ни печаль. Семья... И я стану ее частью. Разве не этого ты хотела бы?

Он почувствовал ее рывок вперед кожей. И хищным прыжком сорвался с места, перехватывая поперек тонкой талии уверенной рукой.

Тсера вскрикнула, когда инерция его движения впечатала ее обратно в кору дерева. В расширенных зрачках плескалось смятение, перемешанное с удовольствием. Приоткрытые губы перепачканы кровью, лихорадочный румянец играл на щеках. Как же прекрасна... Он улыбнулся, прильнув к ней всем телом, нависая сверху.

Рыжие ресницы дрогнули, когда она резко переместила взгляд с его глаз на губы. Как ребенок тянется к матери, так обращенный трепетно следует за своим создателем. Больдо чувствовал их связь – не нить, уже нет, стальной канат. Стоит чуть нажать, подумать... Тсера застонала. Выгнулась, упираясь кончиком носа в его ключицы, жадно втянула воздух трепещущими ноздрями. Больдо знал, она наслаждалась его близостью, куталась в его запах, как шлюхи кутаются в дорогие шали, готовые распрощаться с жизнью лишь за возможность обладать богатствами.

– Ты убийца... – не говорит. Нет. Выстанывает. С мольбой, на одном медленном тяжелом выдохе.

Опьяненная бурлящей в венах кровью приколича, осоловевшая от сытости, которой избегала долгими днями. Она приняла свою сущность еще там, на краю тонкой лепнины карниза, когда мягкие губы приоткрылись, и она прильнула к его шее, стремясь украсть силу, ослабить его. Возвыситься.

Дьявол, он века страдал от жажды, он неделями голодал, давя в себе алчное желание вырезать полгорода. Слабость ему была не в новинку. Он научился ее преодолевать. Маленькая Тсера продалась за иллюзорную возможность спасти брата. О, Больдо уже чувствовал трепет и восторг Эйш. Дечебал стоял на пороге новой жизни.

– И ты теперь тоже.

Первые лучи восходящего солнца коснулись земли, ударили в грудину, выжигая рокочущий рев силы. Больдо покачнулся, а Тсера безвольно обмякла, пытаясь зацепиться за него ослабевшими пальцами. Подхватывая ее на руки, вампир с удовольствием втянул носом воздух у ее макушки, потерся щекой о склонившуюся на его плечо голову.

– Тш-ш-ш, все будет хорошо, доверяй мне. Завтра ночью ты воссоединишься с братом в вечности. Больше никто тебя у меня не отнимет.

Наблюдая за тем, как опускаются дрожащие рыжие ресницы, Больдо шумно выдохнул и с облегчением расхохотался, запрокидывая голову к кровавому небу, навстречу лучам поднимающегося солнца.

Глава 13. На кровавой постели

Мир вокруг плыл, он подстраивался под широкий баюкающий шаг, пока Тсера удобнее устраивалась в холодных объятиях, пытаясь вынырнуть из мягкого марева сна. Там, по ту сторону бытия, было что-то важное, что-то, что должно заставить ее прийти в себя. Но тело ослабло, подчиненное ленивой неге, оно грелось в этом щекочущем саму душу ощущении. Господи, еще никогда раньше ей не было так хорошо, никогда она не ощущала такой опьяняющей мощи...

Картинки сменяли друг друга лениво, и каждая из них была разукрашена алым. Как раньше ее отталкивало подобное? Теперь кровь манила, она пела в чужих венах и даровала наслаждение, разливаясь по собственным. Наверное, так себя чувствует забравшийся в амбар кот, передавивший полчище крыс. Величие, несокрушимость. Власть.

Когда расслабляющее покачивание закончилось, когда тело почувствовало жесткость камня, Тсера попыталась открыть глаза.

Ее встретила темнота, неуверенная пляска огоньков свечей и толстые потеки воска на высоких подсвечниках. Стреноженная чужой силой, она сидела на огромном камне, послушно сложив руки на коленях. Ни шевельнуться, ни вздохнуть. А перед ней на корточках сидел стригой.

Она бы дернулась, закричала, но губы словно залило свинцом, запечатало. Его глаза горели такой пронзительной, такой глубокой синевой, что воздух перехватывало, он застревал в груди.

Когда-то Орион клал ей косматую голову на колени, выпрашивая ласку. Теперь он делал это в своей настоящей, чудовищной ипостати. Положив подбородок Тсере на ноги, Больдо лениво погладил ее сложенные руки подушечками ледяных пальцев, а затем приник к ним губами, оставляя россыпь мелких поцелуев на ладонях. Трепетных. Восторженных.

– Подчинись мне, Тсера. Мы с тобою ходим по кругу.

Звучало почти мольбой, просьбой раба, обращающегося к своей королеве. Но Тсера знала – это маска, натянутое, ненастоящее. Стригой тешил свое самолюбие, играл с нею в горячо-холодно. То показывал свою силу, разрывая в клочья ее душу, то пытался зализать нанесенные раны.

Острые зубы прикусили костяшку ее пальца. Дразняще, на грани вызова, и она поддалась, приподняла верхнюю губу, показывая клыки в предупреждающем оскале. Наблюдающий за нею снизу Больдо бархатно рассмеялся, с удовольствием зажмурился, приподнимаясь к ее лицу скользящим движением. Колено уперлось в ее ноги, разводя, позволяя стригою устроиться между бедрами.

Только сейчас она поняла, где находится. Помещение, освещаемое огарками некогда длинных восковых свечей, было наполнено затхлым духом смерти. Из тяжелых деревянных саркофагов на нее смотрела сама вечность. Склеп. Последнее людское пристанище.

А она сидела на одной из прикрывающих мертвецов плит. Каменная кладка стены, поросшей лишайником, холодила лопатки, крышка саркофага царапала под коленками через тонкую ткань разодранных штанов, а где-то в углу копошилось потревоженное семейство мышей.

Руки вампира уперлись в камень по обе стороны от ее ног, прожигающий взгляд опустился на трепещущую под светлой кожей яремную вену Тсеры.

– Если бы ты знала, как это тяжело, как хлопотно сдерживаться... Я мог бы обратить тебя одним щелчком пальцев. Стоит сломать твою хрупкую шею, и ты навсегда останешься привязанной ко мне. Но... Мертвые уже не видят солнца. Понимаешь? – Увещевая, он заискивающе приподнял брови, одна рука лениво двинулась в путь по ее бедру, нырнула под майку, поглаживая живот. – Я хочу оставить тебя живой. Живые стригои... Те, кто не боится дня, кто способен существовать почти как обычные люди. Это хлопотно, это так тяжело, когда ты сопротивляешься, подстегиваешь меня своим несогласием...

Взгляд Больдо опустился на ее губы, зрачки вампира расширились. Теперь они напоминали две огромные бездны, пожирающие светлую радужку. А она вспоминала, какие кровавые картины видела. Как суматошно и нетерпеливо стригой хватал очередную несчастную за косу, опрокидывая на стол, как раздраженно шипел, дергая вниз штаны и путаясь в ворохе юбок, распаляемый судорожными всхлипами и мольбами.

Чудовище. Еще будучи человеком, он отвернулся от светлого лика Господа. И теперь тот отказывался принимать его к себе.

Пальцы стригоя, обжигающие кожу, скользнули выше, смяли грудь в грубой ласке. Тсера судорожно дернулась, ощущая, как отзывается предательское тело. Больдо почувствовал это, его понимающая улыбка стала шире. Он потянулся к краю майки и задрал ту бесцеремонным резким движением, опускаясь ниже, чтобы оставить влажный след от языка на покрывающейся мурашками коже. Зубы аккуратно прикусили плоть, и сила, сжимающая ее в тисках, ослабила свой натиск. Тсера хрипло выдохнула, попыталась вжаться в стену, стыдливо соединить бедра, между которых он устроился. Стало жарко, влажно, тело горело под его касаниями, мурлычущий голос пускал по нему дрожь.

– Такая сладкая и только моя... Прекращай сопротивляться, я чую, насколько сильно тебе хочется...

А она пыталась сморгнуть алую пелену перед глазами, заставить утихнуть трепещущее на корне языка сердце. Все мысли, все «но» вымело из разума, когда он толкнулся бедрами вперед и она почувствовала его возбуждение.

Чертово отродье...

Тсера всхлипнула. Руки скользнули в волосы Больдо, требовательно сжали, пока он выцеловывал дорожку по впалым ребрам к низу живота. Она уже знала, чем это закончится. И малодушно прекратила сопротивляться, когда руки подхватили ее под ягодицы и потянули на себя, заставляя распластаться на ледяном сыром камне.

Не отрываясь от нее, Больдо что-то одобрительно проурчал, когда она вцепилась в его плечи, разводя ноги шире.

Создатель. Единое целое.

Не было больше дела до того, что он такое. Что за отродье прячется за светлой кожей и пронзительной голубизной глаз. Осталось желание, сворачивающееся тянущим комом внизу живота.

А в голове мягкой патокой скользили чужие, слишком грубые и собственнические мужские мысли.

«Мое сокровище, моя Тсер-р-ра».

Укус в бедро она почти не ощутила. Тихо охнула, прогибаясь дугой, чувствуя его сбитое шумное дыхание на распаленной коже. А затем мир взорвался разочарованием. Таким ярким, искрящимся, что она почти ослепла. Больдо резко вскинул голову, поспешно слизывая капли ее крови с губ.

И уже через мгновение он яростно склабился, глядя на вход в склеп.

– Не может быть, ты должен был сдохнуть, сукино отродье...

Резко стало холодно. Неловко ерзая на саркофаге, Тсера оперлась на локти и попыталась отползти. Больдо уже не смотрел на нее. Сила сковала резко, на грани режущей боли. Тсера со стоном сжала зубы, понимая, что заваливается на бок. И упала прямиком к его ногам. Напряженный вампир никак не отреагировал.

– Будь здесь, Тсера. Мне нужно закончить с призраками твоего прошлого. В твоей жизни нет места для других мужчин. Есть только я.

Каждое слово опускалось на загривок тяжелым булыжником, жало к земле, заставляя покорно скулить через стиснутые зубы, сворачиваясь у его ног в плотный клубок. Как же она в этот миг его ненавидела...

А затем через пелену ядовитой, пропахшей солью и железом силы скользнул холодок, он пронесся по телу, сбрасывая онемение. Запел до того знакомым голосом, что ей бы впору расплакаться.

«Жди, когда он выйдет. А затем возвращайся в дом, забирай Дечебала и беги. Моя машина стоит у ворот. Делай все быстро, нам нужно убираться отсюда».

Опря.

Усталость и страх настолько сильно обглодали ее душу, что она почти не удивилась, узнав его голос. Прикрыла глаза, каменея на полу, пока Больдо скользил пальцами сквозь ее спутанные волосы, а затем подхватывал на руки, устраивая на алтаре, целуя в острый разворот ключицы. Быстро. Небрежно. Механически.

Она не успела моргнуть, а дверь склепа с тихим скрежетом встала на место, оставляя на земляном полу глубокие борозды.

Тсера заставила себя начать счет до десяти. Действовать неспешно, чтобы вампир ничего не услышал, не почувствовал.

Раз.

В дневниках она прочла, что живые стригои под солнечными лучами не так сильны, что их слабости становятся слишком очевидными.

Два.

Раны затягиваются медленнее, тело изнывает, а глаза режет. Но они не рассыпаются прахом, они способны выдержать даже полуденное пекло... Тело с мягким шлепком ударилось о земляной пол, Тсера сжала зубы. Кажется, она ушибла предплечье.

Три.

Блуждающим под палящим солнцем стригоям требуется гораздо больше крови. В ипостаси животного все переносится гораздо легче, но неопытный вампир может забыться. Слишком опасно влезать в звериную шкуру. Но это стоит того...

Тсера приподнялась на локти, затем на колени. Взгляд уже тянуло к тяжелой двери.

Четыре.

Она поднялась. Неуверенно прильнула к холодному камню, прислушалась. Смогла бы она услышать крадущегося по кладбищу Больдо? Как досадно бы вышло, высунись она наружу слишком рано... Она попыталась унять галопирующее, рвущее барабанные перепонки сердце.

Пять.

Шесть.

Семь.

Руки потянули на себя дверь, та со скрипом подчинилась. И ее обожгло солнечным светом, глаза предательски заслезились, слабость накатила волной.

Восемь.

Тсера вышла наружу и, едва осмотревшись, побежала.

Девять.

Слишком медленно – этой ночью она разрезала воздух стрелою, а теперь человеческое тело снова предавало ее, возвращало хрупкость и слабость. Тсера цеплялась за прячущиеся под снегом корни деревьев, спотыкалась, раздирала ладони, падая на старые каменные плиты памятников. Они затягивались непозволительно долго. Страх за Дечебала почти заставил ее отчаяться.

Десять.

Следом расцвела ярость.

Злость на Эйш, на себя, на наивность Дечебала.

Никто не ответил на дверной звонок.

Если бы кто-нибудь сказал тихой и осторожной Тсере, что она научится ощущать под пальцами малейшие выступы стены, карабкаясь вверх, на высоту трех метров, она бы рассмеялась ему в лицо и назвала ненормальным. Если бы кто-то предположил, что она, задыхаясь от злости и боли, попытается забраться в комнату, выбивая кулаком стекло, она бы убедила человека, что он сбрендил.

Тсера взмолилась, чтобы в ней осталось хоть что-то человеческое, потому что, когда она попыталась проскользнуть внутрь, – тело обожгло адским пламенем. Сжало такой судорогой, что Копош невольно дернулась назад, скуля, как побитый пес. Зацепилась ногтями за оконную раму, пуская по ней глубокие сухие трещины, а затем, сцепив зубы, снова нажала.

Эта пытка была похожа на прохождение сквозь толстый бурлящий слой лавы – предки постарались на славу, защищая жилище. Она почти рассыпалась пеплом, сошла с ума от боли. Единственное, что заставляло ее протискиваться вперед, – острый запах крови. И всколыхнувшаяся волна дикого ужаса. Мир вокруг стал черно-белым, выцветшим.

Снова счет до десяти, на этот раз сумбурный, резкий, Тсера скакала по числам, пытаясь успокоить разум, продвинуть за кистью ступню, затем просунуть в оконный проем голову. Куски стекла оцарапали ребра, крошево застряло в ступне, но она не сдавалась. Шла через огненный плотный воздух, через незримую черту, защищающую семейство Прутяну от вампиров десятилетиями. Не позволяющую вернуться для мести.

А она возвращалась. Чтобы убить и спасти.

Происходящее казалось чем-то ненастоящим, пленкой, на которой заел заезженный, ничем не выделяющийся фильм ужасов, и он никак не хотел переключаться на что-то другое. Легкое и светлое.

Выходя из библиотеки, Тсера на ходу вытаскивала из ног крупные осколки, орошая свои следы алыми каплями. Чтобы шумно втянуть воздух трепещущими ноздрями и рвануть вперед, к приоткрытой комнате Эйш и узкой полоске света.

Никогда в своей жизни она так не боялась, никогда так не презирала и не желала убить...

Увиденное заставило покачнуться, судорожно цепляясь за стену напротив дверной щели. Ледяная глыба сорвалась вниз, пробила желудок и прибила ее к полу. В узкой щели она видела Эйш и Дечебала. Его темные волосы рассыпались по подушке, глаза были сонно прикрыты, кожу украшали капли пота и разводы крови. На нем была Эйш. Воздух вокруг пропитался запахом крови и секса. Плавно двигая бедрами, стригойка с тягучим стоном вскинула голову, отрываясь от шеи Дечебала, и Тсера увидела, как пульсирующими толчками заструилась кровь по шее брата. Господи, на нем не было живого места...

Ошалело облизываясь, Эйш выпрямилась, коготки скользнули по его груди, а затем ниже, к их переплетенным телам, к промокшим насквозь кровавым простыням из светлого шелка... Дечебал тихо застонал, и это отрезвило ее, Тсера бросилась внутрь.

Затрещала стена под ее пальцами, посыпалась штукатурка, когда Копош выдрала подсвечник и, в одно мгновение добравшись до кровати, наотмашь ударила Эйш по поворачивающемуся в ее сторону лицу. Ту сошвырнуло с Дечебала и проволокло по полу. В комнате раздался резкий нечеловеческий визг, заставляющий Дечебала открыть подрагивающие бледные веки.

Черт бы их всех драл... Слишком бледный, почти синюшный, Тсера слышала редкие слабые толчки его сердца и не знала, чем помочь. Он попытался прикрыться простыней, а она только зло всхлипнула, развернулась к вскакивающей с пола обнаженной стригойке.

– Я обещала, что убью тебя, если ты его тронешь! – Собственный крик перешел на высокие, режущие воздух ноты. Каждое слово вспарывало яростью.

Подсвечник согнуло от удара, и Тсера отшвырнула его на пол, широким шагом направляясь к Эйш. Та по-звериному пригнулась, расширились бездонные зрачки и, припадая на четвереньки, стригойка зашипела. С клыков стекала вязкая алая слюна, лицо прекратило напоминать человеческое. И Тсера ударила. Со всей ненавистью, на которую была сейчас способна, со всей болью от предательства той, кого она считала подругой, опорой.

Кулак выбил крошево из стены, затрещали собственные костяшки, рука полыхнула болью. А стригойка, легко ушедшая из-под атаки, ударила в спину, заставляя хрустеть позвоночник. Не будь в ней крови Больдо, Тсеру наверняка бы парализовало, она не сумела бы пережить. Она упала на пол плашмя, а затем, повинуясь инстинктам, перекатилась. На место, где она лежала, тут же брызнул дождь серебряного стекла – Эйш стянула с трельяжа зеркало и попыталась ударить ее.

– Маленькая гадкая сука, почему ты?! – Она не дала возможности подняться, ударила в живот ногой, заставляя скользить по полу, хватая ртом воздух. Дечебал что-то прохрипел, но Эйш не обернулась, приблизилась с такой скоростью, что в глазах поплыло. Опускаясь на корточки, схватила Тсеру за волосы и приложила об пол. Лопнула кожа на лбу, глаза залило кровью, а она продолжала зло верещать: – Я пошла с ним по своей воле, я простилась со всем, но ему нужна ты! Почему?! Почему?!

Еще один удар. Чего Эйш не ожидала, так это того, что Тсера не попытается сопротивляться, лишь едва заметно повернет голову, чтобы удар пришелся на подставленную вперед руку. Копош действовала быстро, как когда-то с Дечебалом, когда непозволительно конских размеров брат скручивал ее, заставляя извиняться за мелочи.

О, у нее была суровая школа выживания. Разница была лишь в том, что там ее попытки чаще всего заканчивались поражением – Дечебал всегда был настороже. А стригойка давилась слюной, тонула в своих эмоциях. И боя уже не ждала.

Резкий поворот на спину заставил вскрикнуть от боли – кожу головы там, где сжимала волосы Эйш, опалило. А затем крик перерос в яростный, когда, следуя за рукой стригойки, Тсера дернулась вверх, выбрасывая вперед локоть. Хрустнула приоткрытая челюсть Эйш, клыки пропороли кожу у губ, оставляя две огромных кровавых борозды.

Да, настоящая стригойка была сильнее обращающегося человека. Зато Тсере было что терять, она была отчаявшейся.

Хватка на голове тут же разжалась, и Тсера, пользуясь моментом, выскользнула за двери, бегом направляясь к ступеням на первый этаж. Вперед, вперед, быстрее, найти нож или крест, что угодно. Что-то, что позволит уничтожить стригойку, не подпустить ее к Дечебалу. Когда за спиной Тсера услышала разъяренный визг и быстрый топот, она почти заплакала от облегчения – Эйш бежала следом.

Она нагнала у поворота на кухню, сбила с ног боком, выбивая воздух из легких и не позволяя зацепиться за двери. Бывшая подруга никогда не была дурой – она прекрасно знала, зачем туда бежит Копош. Неловко тормозя, Эйш схватилась за дверную ручку, выдирая ее. Застонало возмущенное дерево, а вампирша уже обегала дубовый стол, поворачивая к ножам с безумным хохотом. И Тсера поняла: та с радостью ослушается Больдо. Будет медленно, с нежным напевом отрезать ее рыжеволосую голову от тела, пока ее жизнь не оборвется. Стригойка не видела в ней подругу, ей это было не нужно. Теперь Тсера стала для Эйш занозой в заднице. Больше, чем соперницей. А она никогда не проигрывала.

– Ты ему не нужна, ты просто подвернулась под руку! – Крик Тсеры заглушило очередное гневное верещание. Казалось, Эйш потеряла все человеческое, осталось дикое безумие, ненависть. И голод.

Копош не попыталась забежать на кухню следом, восстанавливая равновесие, она пронеслась на четвереньках еще пару длинных шагов и выровнялась, успела добраться до края коридора и последней двери до того, как Эйш выглянула из кухни. Хлопнула за спиною дверь, упал кованый старинный засов. Тсера оказалась в оранжерее.

В той самой, из которой лжец выл, скулил, поджидая наивных людей. Из которой они с братом вынесли на руках собственное проклятие.

Дверь под ее лопатками вздрагивала от резких ударов, пока взгляд Тсеры метался по стеклянному потолку и поросшим подмерзшим вьюнком стенам, по компостным кадкам и кривым лейкам, по колышкам для подвязывания и резиновым перчаткам, перепачканным бурым соком растений. Она искала хоть что-то. Любую мелочь, способную остановить Эйш. Послышался оглушающий треск, и Тсера нервно, истерично рассмеялась – у виска в дерево вошел нож – глубоко, по самую ручку. Скосив глаза, она видела его острие у собственной головы, по щеке побежали тонкие струйки крови.

Ударь Эйш чуть ближе к центру, и больше не пришлось бы сражаться за любовь древнего стригоя. Она смогла бы вернуться в комнату и спокойно доесть ее брата... Стригойка поняла свою оплошность, лезвие резко ушло назад, а Тсера отскочила в сторону. Дернулась к высокой клумбе и сжалась за компостной кадкой, вжимая в плечи голову. Дверь за спиной распахнулась, мимо пролетела растрепанная голая Эйш, сжимающая длинный тонкий филейный нож. Глядя на блестящее лезвие, Тсера прикусила ноготь большого пальца, медленно отползла на другую сторону бочки, пока стригойка не заметила движение среди редкой чахлой зелени. Дечебал никогда не понимал любви сестры к разным видам кухонной утвари, и тогда она, размахивая точно таким же ножом, гордо заявляла, что у опытной хозяюшки филе подобным порежется на аппетитные слайсы в одно мгновение благодаря чуть приподнятому длинному тонкому лезвию. Внутренний голосок нервно хохотнул, обнажая ядовитые клычки сарказма:

«Глотки таким тоже режутся на “ура”, мы вот-вот убедимся в этом».

Ее хриплое дыхание продирало, заставляло приподниматься волоски на загривке. Надсадное: стригойка задыхалась от злости, бешено вращая головой в разные стороны. А взгляд Тсеры, мечущийся по оставшемуся в зоне видимости кусочку оранжереи, замер, зрачки расширились. Рядом с аккуратной табличкой «Rosa ‘Gros Choux d’Hollande’»^[27] и поблекшими без хозяйской руки розами лежал подъеденный ржавчиной секатор. Насколько острым он мог быть?..

– Заряночка... – В оранжерее раздался тихий мелодичный свист – зазывалка для глупых пташек, позволяющая Копош, не боясь издать лишнего шума, рыжей молнией метнуться за очередную бочку. Песня тут же осеклась.

Уловившая движение Эйш прыгнула. Гибкое стройное тело рассекало воздух слишком быстро, в приподнятой в замахе руке сверкал нож.

Быстрее, быстрее, Тсере казалось, что она непозволительно опаздывает. Тело стало неповоротливым, она почти почувствовала лопатками разрезающую кости сталь... Все закончилось за считаные секунды. Собственная рука вцепилась в секатор, Копош перевернулась, больно ударяясь затылком об ограждающие розу камни, и вытянула руки вперед.

Щелчок ножниц вышел оглушающе громким, хлынула кровь. Алым залило глаза и приоткрытый от сосредоточенности рот, а навалившаяся сверху Эйш подвернула ее запястья, заставляя упереть острые ручки в запавший живот. Тсера застонала от боли.

Еще какое-то время лишенное головы тело конвульсивно дергалось, выталкивая фонтаны липкой, пропахшей солью и железом крови, а затем оно замерло. Откатившаяся голова наблюдала за происходящим со стороны со смесью озадаченности и возмущения, из-за приоткрытых губ виднелись клыки и кончик розового языка. Копош зажмурилась, попыталась выползти из-под трупа стригойки, когда ее подхватили чужие руки, дернули вверх.

Сердце упало в пятки, а вместе с ним и надежда. Звеня, она покрылась трещинами – еще немного и рассыплется на мелкие стеклянные осколки. Распахивая глаза, Тсера дернулась, попыталась вырваться, вгрызться в чужую плоть. Это не мог быть Дечебал – брат слишком слаб. Перед глазами тут же всплыл образ Больдо – самоуверенная улыбка, подавляющая волю сила. И собственный неуемный голод, сливающийся с похотью воедино.

То, как он действовал на нее, – было ненормально.

Становиться такой она не хотела.

В сознание привел резкий, почти грубый окрик:

– Тише! Тсера, подожди ты, это я, Иоска, стой!

Иоска. Не Больдо. Она замерла, медленно повернула голову, чтобы встретиться взглядом со светло-ореховыми глазами, и, резко развернувшись в его руках, прижалась щекой к груди. Заплакала.

– Наверху Дечебал, что мне делать? Я боюсь, что он уже...

Руки, мгновение назад жестко сжимающие предплечья, мягко опустились на ее голову, погладили слипшиеся от крови волосы. Иоска отстранился, стирая большими пальцами дорожки стремительно бегущих слез со щек.

– Он уже в моей машине. Пошли, нам нужно торопиться, нужно довезти вас до церкви. Если оставить все как есть – уже к завтрашнему закату вы станете стригоями.

Глава 14. Мы – единственное, что осталось

Она оказалась у машины в считаные мгновения – бегущий следом Иоска лишь удовлетворенно хмыкнул, прыгая на переднее сиденье. Тсера же устроилась на заднем, аккуратно опуская голову бледного Дечебала к себе на колени. Брат открыл глаза, попытался зацепиться за нее расфокусированным взглядом:

– А ты теперь дамочка с сюрпризом? Как же я охренел, когда ты ее подсвечником, а потом эти клыки и визг... – Глупый идиот попытался улыбнуться, а она лишь закусила губу, сдерживая рыдания. Глаза уже заволокло соленой пеленой, и Дечебал расплывался, упрямо двоился. Тсера не позволяла себе заплакать.

Машину резко повело в сторону, когда Опря ее развернул, оставляя глубокие борозды от шин в снегу. А затем та сорвалась с места, стремительно набирая скорость. Тсере пришлось ухватиться за спинку сиденья, придерживая второй рукой лежащего рядом брата, его колени гулко ударили в переднее сиденье, заставляя Иоску поерзать, удобнее устраиваясь.

– Я был не прав. Но на какую-то гребаную секунду я правда поверил, что важен ей. Тсера, Эйш говорила о том, что все осознала, что все это время любила меня и старалась забыть, будто встречаться с братом лучшей подруги неправильно. Черт, это было так... – Он с трудом сглотнул, зажмурился. И Тсера не сдержалась: надрывно всхлипнула, первая слеза упала на висок Дечебала, неспешно заскользила к перемазанному кровью уху. – Прости меня, Тсера, только не плачь, умоляю, не реви...

Она заставила себя кивнуть, поднимая глаза, пытаясь сморгнуть подступающие к горлу слезы. Копош – старшая сестра. Тсера просто должна быть сильной.

В зеркале заднего вида она встретилась взглядом с Иоской. Он отвлекся от дороги всего на мгновение. Руки уверенно вывернули руль, уводя машину в очередной резкий поворот – они выезжали на горную дорогу за чертой города. В голосе заместителя комиссара пели ветра, в мягкий бархат спокойствия можно было кутаться. И на мгновение, всего на мгновение после сказанной им фразы, стало легче. Камень соскользнул с грудины, позволил ей вдохнуть и разжать стальную хватку на свитере брата.

– Если мы успеем до завтрашнего заката к оборонной церкви в Дрокерице – вы останетесь людьми. Если нет – жизнь вампиров не так плоха. Посмотри на себя, Тсера, сколько длится твое превращение? Ты еще не попробовала человеческой крови, иначе тебя было бы не спасти. Есть разные пути, тебе и Дечебалу необязательно становиться чудовищами. Даже если вы изменитесь. В любом случае он тебя не покинет.

Она снова кивнула. Ломано, нервно, как старый шарнирный болванчик, неудавшаяся кукла с подрезанными нитями. А Дечебал повернул на ее коленях голову.

– Эйш спокойно ходила днем, разве стригои не сгорают на солнце?

– Живые – нет. – Очередной поворот, машину занесло, поднимая левым колесом вихрь снега, и они, миновав предгорный лес, поехали по трассе. Иоска вел уверенно, сосредоточенно, Тсера едва могла рассмотреть пролетающие смазанные полосы полей. – Но тебе, к сожалению, это не грозит. Эйш выпила тебя почти досуха... Чтобы остаться живым стригоем, не нужно умирать – достаточно укуса, и процесс будет запущен. Проблема в том, что, укусив человека, единицы могут остановиться. Прекратить пить до того момента, как процесс будет необратим. Куда проще создать мертвого стригоя – дать испить своей крови, а затем пустить яд. Или просто сожрать.

– Ты пил ее кровь, Дечебал? – Взгляд Тсеры метнулся обратно к брату, он выглядел озадаченным. Прошли долгие минуты, прежде чем он с пониманием застонал, скривился в отвращении.

– Губа... Она прокусила свою губу, а я слизал кровь, это было, когда...

– Нет-нет, я поняла, не хочу этого знать.

– Она мертва? – В голосе брата что-то надломилось, треснуло. Холодные пальцы, лежащие на руке Тсеры, сжались. И никогда раньше правда, способная ранить его, не давалась ей так легко. Тсера мрачно кивнула.

– Мертва.

Дечебал неспешно кивнул, а во взгляде промелькнуло что-то такое, чего Тсера никогда не захотела бы увидеть вновь. Боль, перемешанная с разочарованием, с тоской по несбывшемуся. Брат отвернулся, снова закрывая глаза. А она перевела тему, спасаясь трусливым бегством от его реакции:

– Иоска, я слышала твой голос там, в склепе. Откуда ты знаешь о стригоях? Ты... тоже?

Опря рассмеялся, мягко, едва заметно покачивая головой:

– Нет, я просто знаком с их породой. И со многими другими. Так вышло, что я долгие века был соломонаром, теперь это в прошлом.

Она почти не удивилась. Было в нем что-то древнее, ворочающееся под кожей юнца и выглядывающее из-за зрачков столетней мудростью. Предчувствие, мягко коснувшееся ее в тот момент, когда Больдо и Иоска рассматривали друг друга в кафе в молчаливом противостоянии. В надтреснутом голосе брата послышалась ирония:

– Так и знал, что с тобой что-то не так. Старик, прячущийся в школе черта. Тсера, а тебе везет на ухажеров. Два ненормальных пенсионера, я в восторге.

Она бы ткнула его локтем в бок, оставила на лбу звонкий шлепок, только Дечебал выглядел настолько плохо, что Копош картинно фыркнула, наклоняясь, чтобы оставить громкий поцелуй на ледяном лбу брата.

– Сказал мне тот, кого только что попыталась до смерти затрахать ненормальная вампирша.

– А ты права, Копош, мы оба с придурью...

Вялую несерьезную перепалку оборвало шипение рации Иоски. Он едва слышно выругался.

– Опря, слышишь меня? Это центр. Нам поступили сведения, что твоя машина движется на высокой скорости в сторону южного шоссе. Убедись, что соблюдаешь ограничения. Обнови информацию о своих действиях.

Рация смолкла, а Тсера с тревогой выглянула в окно.

– Как они поняли?

– Мы проехали пост пару минут назад. Должно быть, начальству уже успели доложить о превышении.

Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда Иоска нажал на кнопку питания, отключая рацию. Скорость он не снизил, наоборот, Тсеру вжало в сиденье, Дечебал возмущенно застонал, когда машину повело.

– Если мы не успеем до сумерек, кровосос попытается остановить нас. Если я доберусь до оборонной церкви и смогу зачаровать мост, Больдо не сможет пробраться ни через него, ни через ров, это значительно расширит безопасное место и облегчит нам задачу. Не хотелось бы, чтобы этот полоумный швырялся в двери церкви кольями из растущих неподалеку деревьев или попытался снести стену. С него станется.

Брату с сестрой оставалось лишь синхронно кивнуть.

До сумерек они почти успели. Почти. На горизонте уже виднелась заброшенная деревенька с нужной церковью. По дороге Иоска объяснял: в любом случае разъяренный вампир попытается сровнять ее с землей, будь они в обжитом месте – погибли бы люди. Слишком много ни в чем не повинных жизней. Дрокерица была единственным шансом на спасение – эту церковь не съело время. Так же величественно остались стоять высокие стены, таким же глубоким был ров вокруг. И Тсера почти поверила, что у них все получится. Виной задержки стала стая летучих мышей. Последние лучи уходящего солнца едва коснулись крыши несущейся вперед машины, когда на горизонте появилось стремительно приближающееся черное облако. Это было неправильно, ненормально – их скорость, количество гадких, слепо мечущихся телец... Они разбивались о лобовое стекло, оставляя кровавые полосы, но продолжали безумно кидаться на машину. Сотни перепончатых крыльев заслонили обзор, Иоске пришлось значительно снизить скорость. А Тсера с ужасом и отвращением смотрела на широко раскрывающиеся пасти, полные зубок-иголок, на огромные уши и пустые белесые глаза. В своем желании забраться в салон зверьки были безумны, они не боялись гибели и солнца.

Они сумели добраться до моста, Тсера отчетливо видела стены церкви и приоткрытую, покосившуюся створку двери, удивительно, но даже цветные витражи остались целыми.

– Больдо набирает силу. Нам нужно выкрасть еще четверть часа, если вы сумеете перейти порог, если еще не по...

Среди сотни телец мелькнул рыжий хвост, и Тсера предупреждающе вскрикнула. Она поняла все гораздо раньше, чем сумели увидеть остальные: связь с создателем натянулась, а затем ударила горячим хлыстом между лопаток, оглушила яростью и щемящим предвкушением. Он так злился, так негодовал, глядя на сидящего за рулем контрсоломонара... Больдо желал его смерти. И тогда Тсера сделала единственное, что могла, – гулко ударилась о сиденье сброшенная с колен голова Дечебала, брат тихо выругался, а она уже рванула вперед, вжимаясь между двумя передними сиденьями, чтобы дернуть вбок руль. Ничего не успевший понять Иоска выпустил его от неожиданности. И это спасло ему жизнь. Машина вильнула широким зигзагом, почти пропустив перед собой ярко-рыжего пса. Теперь он не был похож на Ориона.

Глаза горели не голубым, нет, карминно-красным. В распахнутой пасти виднелся десяток клыков, когти вошли в асфальт у самого моста, словно в масло, когда он попытался остановить свой бег, прыгнуть наперерез.

Крошево льда и камней ударили в бампер, часть долетела до стекла, оставляя сеть трещин. Истошно завопил Дечебал:

– Задний привод!

Иоска не успел сориентироваться, машина не въехала на заветную узкую переправу через ров. Пес неловко подпрыгнул, рассыпаясь десятком летучих мышей, сминая безумной черной волной их с дороги. Машина опрокинулась. Небо и земля перепутались местами. Их перевернуло один раз, за ним второй, а затем с грохотом опустило на крышу в центре рва. Хрипло рассмеялся Дечебал.

– Драный ты упырь... Он сбил нас? Скажи мне, что он расквасился ровным слоем по капоту, Тсера.

Живой. Должно быть, ему помогло то, что в момент падения Дечебал лежал. Брата знатно приложило о сиденья, кожа на лбу лопнула, но крови почти не было – две жалкие капли набухли и тут же смазались его рукой. Адреналиновая волна позволила ему шевелиться резвее.

А ее будто перемолотило, сидящий за рулем Иоска теперь болтался вниз головой, пытаясь расстегнуть ремень с тихими ругательствами. Ощущая дурную, ненормальную эйфорию от осознания того, что Дечебал не свернул свою идиотскую шею, Тсера расхохоталась следом.

– Не расквасился, драли бы его черти. – Потянувшись вперед, она рывком выдрала ремень из фиксатора, и Иоска, шумно выдохнув, приземлился на голову, попытался собраться во что-то цельное, приличное. Это вызвало новый приступ дурного веселья. Господи, похоже, она сходила с ума. – Давайте выбираться отсюда...

Ее первым ударом дверь машины выгнуло, вторым – вырвало. Тсера по-паучьи выкарабкалась, аккуратно подтянула Дечебала через дыру, заставила облокотиться на себя, наблюдая за тем, как Иоска выползает через разбитое окно, царапая ладони о торчащие куски стекла.

Хороша же подобралась компания, настоящие убийцы нечисти. Встряхнувшись, Опря окинул их внимательным взглядом и кивнул собственным мыслям.

– На Тсере все затягивается, как на собаке, очень хорошо. Он уже будет ждать нас по ту сторону моста, вам придется немного потерпеть...

– Потерпеть что? – Не дав ему договорить, Дечебал попытался выровняться. В глазах, опущенных на сестру, – удушающая лавина беспокойства. Иоска нетерпеливо выдохнул.

– Я подниму нас к самой двери, но дышать в потоке воздуха будет сложно. Без балаура это будет опасно, больно, но...

– Балаура?

– Дьявол, тебя удивляет существование драконов после того, как нас сбила двухметровая псина, рассыпавшаяся на летучих мышей? – Раздраженно скривившись, Опря с нажимом растер лицо, вскинул глаза к потемневшему небу с полной луной. Дечебал удовлетворенно хрюкнул.

Будто его целью было вывести уверенного контрсоломонара из себя. Убедиться, что плохо не одним им. Или это сыграло природное, врожденное скотство, с которым он доводил Тсеру полдетства. Бегло осмотрев край рва, Иоска продолжил, понизив голос:

– Я постараюсь задержать его, а вы переступите порог церкви. Если почувствуете, что все плохо, – не заставляйте себя. Живой стригой или мертвый – на святой земле вас будет ждать смерть. И... – Повернувшись к ней, Иоска замешкался, на скулах заиграли желваки. – Если я не справлюсь, второе сердце у него под диафрагмой, нужно бить в центр, под ребра.

Тсера заставила себя кивнуть. Следом завыл ветер. Потоки ледяного воздуха сбили с ног, заставляя опрокинуться в холодный сугроб, а затем подняли вверх, забивая рот и глаза снегом. Рука Дечебала нашарила ее руку, брат переплел их пальцы. И в вихре танцующего снега, в свисте сминающей машину бури Тсера услышала напев Иоски. Он поднимался вверх медленно, величественно. Голова запрокинулась, из глаз лился белый свет, широко расставленные руки горели черным пламенем. И если ей удастся дожить до глубокой старости, она будет помнить эту картину на смертном одре. Иоска сам казался стихией, живым воплощением природной мощи.

Она не успела понять, когда песня стала мощным ревом, воздух в собственных легких загорелся, а затем закончился. Казалось, мир вокруг схлопнулся, сжал их в смертельных объятиях белого кокона. Чтобы выплюнуть на самом пороге – смятых, хрипящих и кашляющих. Дечебал упал плашмя, Тсера не успела его подхватить и огорченно вздохнула, падая следом на колени.

Сзади раздались медленные хлопки, Больдо аплодировал, стоя у края моста. Их разделял внутренний дворик перед церквушкой – заветные двадцать три метра. А дверь была вот – протяни руку и заскрипят никем не смазанные петли. Им не стоило бояться. Но внутри Тсеры разлился почти животный ужас.

Вампир сделал неспешный шаг вперед, с интересом склонил голову.

– Ты выбрала смерть? Вы умрете. Моя маленькая глупая Тсер-ра, посмотри на него, Дечебал уже обращен, а в тебе человечности не было с самого рождения. Я – твое предназначение... – Его рука, протянутая к ней вверх ладонью, выжидательно приподнялась, Больдо растянул губы в понимающей улыбке.

И как же сложно ей было сделать шаг назад, как невероятно тяжело отвести взгляд в сторону... Она продолжала тонуть в светло-голубом пронзительном взгляде, перед мысленным взором вновь вставали картины сражений, алое поле битвы и бурные празднования побед.

Тсера почти шагнула к нему, осоловело моргая, забывая, как дышать, когда голос Иоски привел ее в чувство. Контрсоломонар подхватил Дечебала под руку, распахнул шире двери церкви.

– Не слушай его, заходи.

И Копош нервно, почти затравленно сделала шаг назад. Перед тем, как стригой, стоящий у моста, расплылся перед взглядом рыжей молнией. Движение рядом она почувствовала кожей. За секунду до того, как охнул падающий на ступени Дечебал, Иоску отнесло ударом в сторону церковной пристройки и ряда тонких чахлых кленов.

Их бой был страшным. Такого не увидишь, листая программы по телевизору, натыкаясь на профессиональных бойцов, такого не узнаешь, увидев сцепленных в подворотне, яро ненавидящих друг друга противников.

Стонал ветер, гнулись к земле клены, против бывшего приверженца темных сил вышел сам дьявол, рожденный века назад. Против плоти отрекшегося от силы колдуна были зубы и когти, налитые ядом проклятия. Тсера едва поспевала за двумя тенями, сцепившимися в смертельной схватке. По воздуху расплылся запах крови, она слышала, как хрустят ломающиеся кости. И в хороводе безумных злых ударов, криков и рычания она не могла понять, кто одержит победу.

– Давай, Деч, мы должны зайти...

Помогая подняться брату, Тсера сделала с ним шаг вперед, за порог церкви. И в этот момент ей показалось, что она умерла. Все внутри вспыхнуло алым, зарычал, отшатнувшись, брат. В его глазах был такой дикий, такой неприкрытый испуг, что она поняла – уже поздно. Наверняка поздно, потому что пережить эту агонию они не смогут. Не справятся. Копош всхлипнула, зажмурившись. Зашипели на щеках мигом высыхающие слезы, и ее дернуло обратно за шкирку, опрокинуло назад навзничь. Успевшая зацепиться за брата, она потянула его с собой.

На пороге стоял залитый кровью Больдо, прижимая ее к себе. Ошалевший от крови, распаленный битвой, он напоминал божество, спустившееся с неба, чтобы покарать этот погрязший в грехах мир. Его губы приоткрылись, когда за спиной раздался выстрел, и он, дернувшись и оступившись, упал со ступенек, увлекая ее за собой.

Стоящий у деревьев Иоска держал в руках пистолет. Контрсоломонар сделал шаг вперед, к ним, сплюнул на землю вязкую алую слюну и упал как подкошенный лицом вниз. Он попал в сердце Больдо, она поняла это, когда собственное зашлось, ударило вхолостую о ребра и на мгновение перестало биться, обдав новой волной боли.

– Дечебал, не заходи туда! – Крик вышел истошным, испуганным – связь со стригоем резко вспыхнула и начала ветвиться, тонким вьюнком потянулась к брату, вцепилась в грудину. Одно целое. Семья. Стригои.

– Поздно?.. – В голосе Дечебала недоверие смешалось с отвращением, цепляясь за стену, он поднялся, недоверчиво коснулся шеи, на которой принялись затягиваться укусы Эйш.

А Больдо под Тсерой уже поднимался. Неуловимо выскользнув из-под барахтающейся в снегу стригойки, встал на ноги и лениво повел плечами, поворачиваясь к неподвижно лежащему Иоске. Шаг, за ним другой, на губах вампира расцветала торжествующая улыбка.

– Разве не говорили тебе, соломонар, что стригои – не лучший выбор для сражения? – Короткий замах, удар, и Иоску отнесло к деревьям. С громким щелчком внутри колдуна что-то переломилось во время удара о ствол, он засипел, пытаясь подняться. Больдо неспешно шагал следом. Полы разорванной рубахи трепетали на ветру, на обнаженной груди блестели алые бусины крови. – Как смел ты посягнуть на мое? Разве не чуял? – Очередной удар. – Разве не видел?

А внутри Тсеры все обмерло, мысли хаотичными птицами бились о черепную коробку, царапали, оставляя алые, пульсирующие болью полосы. Опря умрет, и виной тому будет она... Вампир небрежно сломал сук пригнувшегося к земле клена, играючи перебросил с руки в руку.

– Как драматично: найти свой конец в кругу стригоев. Ты можешь гордиться, ты пал от руки сильнейшего...

Он не успел ударить, Тсера оказалась проворнее. Быстрый рывок вперед, захрустел под ногами снег, и Больдо обернулся. В тот самый момент, когда она с разбега впечаталась в его грудь, прижимаясь к голому телу с шумным выдохом. Теперь боль пронзила их одновременно.

Отломанный сук выскользнул из рук Больдо, он недоверчиво склонил голову набок, взгляд нашарил ее горящие синим глаза. Тсера заплакала. Больно, так больно, что словами не передать, не сформулировать в единую мысль – грудь жгло, но еще больнее было от его эмоций: искрящаяся надежда таяла, оставляла за собой гулкий след из тоски, обиды и... грусти?

Сломанный сук клена прошел через них насквозь. Его путь начался под ребрами стригоя и кончился аккурат у ее сердца, Тсера могла поклясться – она чувствовала шершавую кору дерева при каждом толчке глупой мышцы. Больдо с изумлением смахнул большим пальцем слезу с ее щеки, растянул губы в улыбке.

– Как же просто, оказывается, убить сильнейшего. Поэты ликовали бы, моя маленькая Тсер-ра... Как в лучших балладах и сказаниях: глупца убила любовь.

Она пожалела, что не умерла в этот же миг, не осыпалась к его ногам пеплом. В голове пульсировали горячие, пожирающие никчемные остатки души мысли: он спас ее, выдернул за руку из церкви, способной убить ее за пару мгновений. Даже во время боя Больдо следил, чтобы она была цела. А она убила его. Убила их двоих.

Ничего не ответила. Промолчала, позволяя ему смахивать слезы с ресниц и щек, пока кожа его покрывалась сотней трещинок.

– Ты плачешь по чудовищу? – Опуская голову, он уперся лбом в ее лоб, гортанно рассмеялся. – Мое маленькое прекрасное творение, ты проклянешь этот день. Теперь ты осталась одна...

Глаза Копош изумленно расширились, а уже через мгновение затрещала плоть, когда Больдо резко ее оттолкнул. Хлынула кровь из груди, Тсера опрокинулась в снег в тот самый миг, как он загорелся. Вспыхнул алым столбом, а за ним и все дерево. Иоска засучил ногами по земле, пытаясь убраться дальше от пламени. А затем, повернув голову, заметил что-то за ее спиной и дернулся всем телом вперед.

– Дечебал, стой!

Внутренности покрылись ледяной коркой, Тсера обернулась.

Ее брат, ее вздорный, плюющийся сарказмом и острыми шутками брат стоял у двери, нерешительно перекатываясь с пятки на носок. Лицо высоко поднято, взгляд прикован к распятию.

– Дечебал, нет! – Собственный визг вышел истошным, он оцарапал напряженную глотку, изо рта хлынула кровь, заставляющая захлебнуться, подавиться словами. Стригойская сила затягивала рану слишком медленно, она не успевала. Дечебал обернулся. Не было больше теплых карих глаз, не было ребяческого огонька на дне зрачков.

– Я по-другому не смогу, сестренка... Я не хочу остаться в этой темноте, отнимать жизни, потерять себя. Нас. То, какими мы были. – Пытаясь улыбнуться, Дечебал кивнул. Нерешительно, как кивал, будучи маленьким мальчиком, соглашаясь на невкусную конфету и протягивая ей лучшую. Тсера почти поверила, что сумеет его отговорить, что он спустится со ступеней и прижмет ее к себе. Привычно, заставляя уткнуться носом в грудь, вдохнуть родной запах. Она подберет нужные слова. Они сумеют, несмотря на все. К черту «мертвых» стригоев, в пекло «живых», она собственноручно будет вырывать ему ямы в земле для дневного сна, а на закате – встречать крепкими объятиями и обязательно словами о том, как сильно его любит...

Он шагнул вперед.

И мир вокруг поблек. Тсера закричала, поднялась на шатающиеся четвереньки, попыталась встать, добраться, пока не стало слишком поздно... Дечебал горел. Он не ушел в яркой вспышке, как Больдо, – запузырилась кожа, брат рухнул на колени, но на нее больше не обернулся. Глядя на лики святых, он тяжело завалился на бок. Через шум крови в ушах, через зачастившее от боли сердце она смогла его расслышать. Если бы Господь дал ей шанс послушать его еще хоть немного... Час, минуту, она все отдала бы, чтобы обнять его еще раз.

– Я видел Эйш, и я так не смогу... Я передам маме с папой, как ты их любишь.

Алое пламя объяло его фигуру.

А она добралась, скуля, как побитая жизнью дворняжка, вползла за порог, схватила руками живое пламя, опаляя кожу. Та покрылась пузырями, запахло палеными волосами и плотью, жар сожрал брови и ресницы... Тсера смотрела. Смотрела в глаза, пыталась запомнить черты дорогого сердцу лица, пыталась напитаться, налюбиться.

– Мы скажем им это вместе.

Не срослось. Снова не сложилось, черт дери всю нечистую силу этого мира. Ее подхватил под руки Иоска, потянул прочь из церкви. Пока Тсера кричала, пыталась отбиться ослабевшими, изъеденными пламенем руками. Она проклинала его и плакала, она умоляла, цепляясь за порог, оставляя в нем остатки ногтей.

А потом бездумно раскачивалась, сидя в дверном проеме и глядя на кучку пепла.

Вот и все, что осталось от ее памяти. Вот и все, что осталось от единственного родного человека.

«Мы – все, что осталось друг у друга».

«Мы – все...»

Он оставил ее. Оставил одну в беспросветной темноте, не дал выбора.

Иоска прижимался к ее лопаткам – горячий, пропахший кровью, он говорил что-то о другом выходе, о попытке поговорить, все исправить, а Тсера не слышала.

Перед глазами все плыло, голос контрсоломонара доносился издалека:

– Я закончу с Больдо и вернусь, слышишь? Я смогу вернуть Дечебала, если нет, если ты решишь уйти – я сам оборву твою жизнь. Тсера, послушай меня, мне нужно разобраться с останками стригоя, не пытайся войти в церковь, мы все решим, ладно?

Она не ответила.

Промолчала, когда он окликнул ее, когда подхватил кости вампира, уходя куда-то за стену. Шатаясь, Тсера поднялась и замерла на пороге.

Слез не было, не было и сил. Медленно отрастали сожженные ресницы, розовела новая кожа на руках, а она не видела. Перед глазами были другие картинки:

Ей три.

Их соседка, пропахшая кошачьим духом и выпечкой, играет с нею в ладоши, напевая детскую песню. А затем дверь дома с тихим шелестом открывается, на пороге замирают счастливый отец и мама. Тсера соскакивает с колен женщины и бежит вперед, с замиранием приподнимается на носочки и тянет шею: в белоснежном свертке ничего не разобрать, прикрытое тканью лицо младенца не видно, но стоит поднести к конверту руку, маленькие пальцы цепляются за ее мизинец. Сжимают так крепко, так надежно, что в глазах начинает плескаться восторг. Брат, у нее будет настоящий брат. Маленькое сокровище. Поднимая широко распахнутые глаза на улыбающихся родителей, она не по годам серьезно и трепетно заявляет: «Я буду беречь его. Сильно-сильно».

Ей пятнадцать.

И сосед по парте, Барто Сай, украл ее поцелуй. И все бы ничего, если бы после он не хвастался этим мальчишкам за школой. Прошел урок литературы, и они впервые услышали подробности о стригоях, всю перемену после на нее смотрели исподтишка. Весь день она не могла найти покоя. Чтобы по дороге домой услышать: «говорил же, что град не пойдет». Это больно задело. И эта рана в груди неприятно саднила, она ныла, когда Тсера сжималась под пледом, заявляя брату, что все парни – глупые идиоты. Она ныла, когда Тсера отказалась поднимать мобильный, на дисплее которого высветилось «Сай-козлина», она ныла, когда Копош заедала обиду мороженым. И перестала, когда Дечебал со сбитыми костяшками вернулся домой. «Прекращай страдать, тому придурку теперь больнее».

Ей девятнадцать.

«Мы – все, что осталось друг у друга».

Как бы она хотела, чтобы все закончилось в ее девятнадцать. Застыло в моменте, как муха застывает в янтарной капле смолы.

Ее маленький несносный брат, ее душа. Ее Дечебал.

Она почти отважилась сделать шаг, видит Господь, она так этого хотела... Вернувшийся Иоска снова помешал. На предплечье легли чужие пальцы.

– Зачем ты так со мной? – Вышло жалко, надтреснуто, в ее голосе плескалась детская обида, настоящая боль.

Ей бы уйти вместе с братом, баюкая его в объятиях. Он начал свой путь рядом с Тсерой, сжимая детскую руку хрупкими пухлыми пальчиками. А ей бы закончить, сжимая его...

– Потому что вы достойны лучшего конца, Тсера. Доверься мне.

Она больше никому не хотела доверять, не хотела никакого другого конца. Как можно собрать пепел, создать из него бьющееся сердце? Как вернуть ей Дечебала?

Копош разочарованно качнула головой, повернулась, чтобы попытаться объяснить, попросить... просто отправить ее в забвение. И тогда понимающий взгляд Иоски полыхнул золотом, а ее утянуло во мглу.

В темноту, через которую проступал их задний дворик. И Дечебал качался на качелях, широко раскидывая руки. Каждый раз, когда его ноги взлетали, отрывались от земли, Тсера нервно вскрикивала, зажимала рот ладошками, а затем с облегчением хохотала, когда он трусливо поджимал пальцы ног и снова хватался за веревки качелей.

Там, в темноте, он взлетал и взлетал. А Тсера хохотала.

Глава 15. Последняя ветвь

Она не знала, сколько дней и ночей прошло с того момента, как Иоска опустил ее на диван и аккуратно накрыл пледом. Пока Тсера отстраненно наблюдала за тем, как огромные хлопья снежинок в лунном свете скользят на пол через обрушенную крышу, Опря собирал звенящие серебряные чаши, мешал терпко пахнущие травы и пепел, он гортанно пел, и дом отзывался на его зов. Дрожали стены, выл в трубах ветер, бурлила вода в открывшихся кранах.

Ей было плевать. Не вызвал интереса ни напев, ни деготь стекающихся из углов теней. Не было ни боли, ни страха, ничего. Все сожрало горе. Глубокое, отчаянное, оно вгрызалось во внутренности и выдирало кусок за куском, плюясь ее костями, продираясь глубже, через сердце и в душу. Ее больше не было. Тсера Копош осталась горсткой пепла в церквушке за высоким рвом. Рядом со своим братом.

Когда очередной порыв ветра бросил в лицо снег, она поднялась, устало вздохнула, проходя лестницу. Этот путь она могла пройти с закрытыми глазами – узкий коридор, вторая дверь, отвратительно-бордовая комната. Глухо щелкнул замок, который запирал Дечебал, надеясь сберечь сошедшую с ума сестру. Тсера растерла сухие покрасневшие веки. Казалось, она почти ослепла – мир вокруг смазывался, плыл черными пятнами и белыми мошками. Но остался запах.

Меда и кедровых орешков, которые Дечебал прятал под подушкой в детстве. Он был родным, напоминал о разбитом во время детской ссоры подбородке и выбитом молочном зубе, казалось, совсем рядом возле уха зазвучит «Тш-ш-ш-ш, ты же старшая, ну не плачь, мама услышит» и рот зажмут две горячие влажные от страха ладошки. Тогда врывающаяся мама казалась самым настоящим ужасом – поставит по разным углам, а они неожиданно синхронно посчитают ее жестокой и помирятся. Чтобы потом Дечебал воровато косился на пятно от зеленки, расползшееся по белоснежному ковру, – он так хотел извиниться, залечить эту глупую ссадину...

Кутаясь в воспоминания, она добрела до постели и тяжело на нее опустилась. Подтянула к себе сумку, которую брат так и не снес вниз, вытащила его растянутую отвратительно-розовую майку – подарок первой подружки. Тогда Тсера смеялась, называя ее девчачьей, а он угрожал расквасить ей нос, томно вздыхая по своей Лале. А когда с Лалой у него не срослось, майку он так и не выбросил – та оказалась на удивление мягкой и удобной. Она пережила падение с дерева, когда он полез за их гнусаво голосящим котом, ее не сломила стирка с ярко-красными трусами Тсеры, которые она сунула в барабан стиральной машинки специально. Дечебал знал, как она ненавидит эту майку... И неизменно надевал на воскресные завтраки, встречая сестру сияющей широкой улыбкой.

Чертов маленький садист.

Она прижала майку к носу и вдохнула, закрывая глаза. Ком, пересевший в глотке, не давал пустить волю слезам, не позволял выплакаться. Ей не становилось легче, а обещаниям Иоски она не верила – слишком неуверенно звучал голос отрекшегося от колдовства контрсоломонара.

С майкой в объятиях она проводила луну и встретила рассвет. С майкой в объятиях она уснула, встречая новую луну.

Не обращая внимания на бегущую по венам лаву, отчаянно презирая свое проклятие. Говорят, что человек без еды погибнет через восемь – десять дней, без воды – через трое-четверо суток. Интересно, сколько протянет спятившая от горя стригойка?

Внутренний голосок ковырял, бередил и без того пульсирующую кровоточащую рану:

«Больдо жил так веками. Наберись смелости и найди ближайшую церковь, Копош».

О, она непременно так и поступит. Нужно просто немножко подождать, пока перестанет так сильно болеть... Пока она сумеет собрать себя воедино, чтобы выйти.

Три дня и три ночи пел внизу колдун, три дня и три ночи ему отвечал дом и природа.

На четвертый замолчал и он, а Тсера с облегчением выдохнула.

Одна. Опря прекратил ее мучить и исчез: тихо скрипнула дверь, и она перестала слышать его шаги, опускаясь в тягучую мрачную дрему. Она больше не видела Дечебала во сне, не проводила пальцами через спутанные пряди, пока тот своевольно дергал головой, дуя губы:

«Со взрослыми так не обходятся, прекращай».

«Взрослые не прячут орехи под подушкой, Дечебал».

Мечась между сном и явью, она держалась только за одно – за отвратительную розовую майку, пропитанную его запахом. Она мечтала заплакать.

И там, на грани собственного безумия, страшного умопомешательства она услышала до боли знакомый голос:

– Так и знал, что ты к ней неравнодушна, заноза. Признавайся, натягивала ее на свою тощую тушку и вертелась перед зеркалом? Уверен, ты меня от нее отваживала, чтобы прибрать к себе. Оттенок просто...

Сердце ударилось о глотку, Тсера захлебнулась вдохом и распахнула глаза.

Он стоял перед ней.

Нет, не тот Дечебал, которого она привыкла видеть, – не было больше стука сердца или румянца, не было больше плоти.

Через него просвечивался дверной проем с аккуратно прикрывающим дверь Иоской. Контрсоломонар устало улыбнулся, прежде чем приглушенные шаги унесли его вниз по ступеням. А Тсера перевела взгляд на мерцающий полупрозрачный призрак и всхлипнула, зажимая рот ладонями.

– Быть стригоем слишком дерьмово, вот стафией – самое то. Ты только представь, теперь тебе не скрыться даже за дверью, я могу выть всеми голосами и болтаться под потолком или рассказывать похабные частушки...

Она разрыдалась. Отчаянно, протирая сжатыми кулаками глаза, давясь всхлипами и задыхаясь. Нет-нет, сейчас ей нужно было видеть, нужно было слышать его, а слезы все шли и шли, будто плотину прорвало. Разом нахлынули все чувства.

Пока Дечебал опускался на кровать рядом, виновато понурив голову. Его касания ощущались легким холодом, но она хоть что-то чувствовала. Она его видела.

– Прекрати, ну хватит, ты соплями подавишься и умрешь, ну Тсера, нам не нужен второй призрак...

– Идиот. – Вышло сипло, на дерущем горло выдохе. Дрожащие пальцы скользнули сквозь его голову, рыдания стали горестнее, хотя казалось, куда бы еще. – Какого ляда ты пошел в церковь, ты же понял. Я знаю, ты понял!

Воздуха не хватало, ее душили боль, страх и отчаяние. Он лишь тихо вздохнул, провел рукой через призрачные волосы. Даже сейчас они казались безобразно взъерошенными.

– Понял, и это позволило мне решить. Я почувствовал такой голод, Тсера, будто все другие чувства разом выключили. И вспомнил слова Иоски о том, что останусь мертвым. Каждый свой день прощаться с солнцем, вонять чужой кровью, землей и разложением. Отнимать жизни... Это не жизнь, Тсера, я не хотел так и надеялся, ты поймешь.

– Ты обещал, что мы друг у друга останемся! – Крик эхом ударился в потолок, закрывая лицо руками, Копош сжалась в комок, уткнулась головой в колени, продолжая захлебываться. Ее сжирал страх, одна мысль о том, что он развеется, стоит дню настать, стоит первым солнечным лучам скользнуть в окно, убивала ее. Дечебал будто понял это, считал. Затараторил поспешно, глотая окончания слов. Теперь кислород ему был ни к чему, и поток продолжался до тех пор, пока он не выговорился:

– Мы останемся друг у друга, Тсера, посмотри, вот он я. Да, чуть-чуть иначе, чем думалось, но мы все так же рядом. Иоска сказал, что при достаточном усердии через время я смогу касаться предметов и даже строить иллюзии. Пару лет, и ты снова увидишь меня в цвете. Мы сможем путешествовать, а платить придется только за одного – я вполне умещусь в багаже. Ты только представь, у твоих детей будет самый крутой вечный дядюшка. Иоска оставил амулет под дверью, в нем мои... части. Я смогу следовать за тобой повсюду, если ты его не потеряешь. Бога ради, Тсера, не проср...

– Какой дядюшка? Что за амулет? Ты что несешь?

Шквал информации спер воздух в легких, Тсера трагично всхлипнула и прекратила выть. Ошарашенно растирая глаза, размазывая остатки слез по щекам, она повернула голову к сияющему брату.

Теперь этот идиот на самом деле сиял.

– Этот влюбленный старикашка чуть кишками пол не разукрасил, пока меня к останкам привязывал. Знаешь, стафия привязана к месту своей смерти, но аукать в этих чертовых церковных стенах не шибко хотелось бы, да и ты не церковная мышь, кого бы ты там жрала? И он позвал. Честно, умирать было не так больно... У этого хрыча уши свернулись в трубочку, клянусь, у него покраснели глаза, он готов был заплакать...

Захлебнувшись воодушевлением, Дечебал ударил ладонями по своим коленям, а Тсера нервно передернулась, так и не услышав звука хлопка.

– Но что, если я умру? Как же тогда ты?

Уголок улыбающейся губы дернулся вниз, Дечебал недовольно цокнул, снова становясь серьезным.

– Он рассказал мне, что ты хотела сделать с собой. Глупая, разве такого я бы для тебя хотел?

– А мама с папой такого для тебя пожелали бы?

Брат приподнял руки в сдающемся жесте, понуро опустились плечи.

– Я могу уйти в любой момент, когда захочу. Похоже, ты знатно его зацепила, если он так ради тебя выворачивается. Пойдешь к нему?

Она отрицательно качнула головой. Не сейчас, когда хочется свыкнуться, поверить в более-менее «жили долго и счастливо». С содроганием слушая Дечебала, рассказывающего о том, как псевдосоломонар засыпал останки Больдо в тот же самый гроб, а затем плавил крышку, сливая ее со дном воедино.

Тсера уже ощущала запах пекущихся папанаши, которые двумя часами позже Иоска будет уговаривать попробовать, аргументируя тем, что живые стригои наверняка могут питаться и простой едой, ведь организм функционирует почти без изменений. Еще не зная, что она поддастся его убеждениям и двадцать минут будет проклинать, склоняясь над туалетом и исторгая содержимое.

Пока взахлеб вспоминала детство, она сквозила пальцами через взъерошенную макушку, отчаянно жалея о том, что сможет коснуться его лишь тогда, когда стафия наберет силу и сможет обрести пусть и непостоянную, но оболочку. А завтра наступит позже. Завтра, в котором последняя ветвь семьи Прутяну прервется. И больше никто не продолжит род славных охотников, берегущих людей от нечисти, бродящей в темноте.

Эпилог. Храбрость стафии

Старая часть города Каира не просто поражала, она лишала голоса, выбивала воздух из легких. Хан аль-Халили жил собственной жизнью. Купаясь в раскаленных солнечных лучах, он подзывал к себе криками сотни торговцев, ласкал кожу темнотой узких переулочков и лабиринтов высоких желтоватых стен. Он забивался в нос запахами куркумы, иссопа и плодами гарцинии, гордо блистал массивными кольцами с изумрудами и жемчугами, ожерельями и браслетами с сапфирами, фианитами и ониксом. Под порывами нежного игривого ветерка он касался щек нежным шелком галабей, платков и нарядов для танца живота.

И, кажется, Тсера нашла новую слабость вампиров, замирая около очередной лампы из изумрудного стекла, на котором переливалась всеми оттенками серого распахнувшая капюшон кобра.

– Ты совсем бессовестная женщина, Тсера Копош, после борьбы с такой ужасающей нечистью твой мужчина вынужден таскаться по огромному рынку, прикрывая твой зад. – Юрко проскользнувший между двумя туристами Дечебал игриво подхватил пальцами длинную сережку с гранатом и приставил к уху Иоски, тот лениво повел головой, выискивая лавку с одеждой.

– Мне кажется, больше всех там пострадал ты, дружок. Давайте-ка налево, я почти уверен, что там женские галабеи... – Усмехнувшись, Иоска поправил тяжелую сумку, прикрывающую крестец Тсеры, и, поцеловав смутившуюся Копош в висок, переплел их пальцы.

Настроения Дечебалу его ответ не испортил, коротко хохотнув, тот согласно кивнул и развел руки в стороны, мол: «А кому бы там не было страшно?»

Пару часов назад, когда они спускались в узкую небольшую пирамиду, считающуюся проклятой, каждый был уверен: зло покоится в тяжелом саркофаге где-то в центре древней постройки. Каково же было их удивление, когда мумия служанки резво вылетела на них из-за очередного поворота, с тихим сипом кидаясь на бредущего впереди Дечебала? Тот совершенно по-девичьи завизжал, содрогнулся всем телом и... растворился в воздухе, оставаясь в мареве душного спертого воздуха светло-голубым ореолом. Рука мумии со скрюченными косточками-пальцами пропорола Тсеру почти навылет, ухватилась за тазовую кость и поволокла ошалевшую от такого радостного приема вампиршу за собой... Если бы не собранный Иоска, ударом перебивший руку и ткнувший в вековую служку факелом, брат с сестрой еще долго бегали бы по лабиринтам узких коридоров, впечатленные встречей с незнакомой нечистью.

– Герой, защита и оплот, гроза всех стафий... – продолжал веселиться Иоска, кивнувший занятому продавцу, пропуская шелк одежды через пальцы. Тсера обхватила Опрю сзади, прижалась спиной к лопаткам, лениво прикрывая глаза. Хотелось спать. Злое солнце пощипывало кожу, пыталось выесть, иссушить глаза. В такие моменты Копош казалось, при дневном свете она становится не человеком – чем-то более хрупким, ничтожным. Дечебал был прав, следовало отправляться на охоту ночью, когда сила в ней расцветала, пела в венах вместе с кровью. Но она пожалела Иоску – слишком плохо переносящий египетскую жару колдун лежал пластом последние четыре дня, только ночью ему становилось легче, и тратить это время на работу совершенно не хотелось. Поэтому им пришлось провести под землей чуть больше времени – вдали от солнечных лучей раны затягивались куда быстрее. Пока Тсера сидела на ногах растянувшегося на полу Иоски и сетовала на то, что ей придется шагать в окровавленной одежде по городу, Дечебал зажимал двумя руками лишенный обоняния нос и давился рвотными позывами – магия, оживившая мумию, еще какое-то время теплилась внутри существа и заставляла медленно дотлевающее тело подергиваться, вытягивая в их сторону мерцающие угольки-пальцы.

Всю дорогу до рынка Иоска подшучивал над незадавшимся охотником, Дечебал в свою очередь склабился, называя того «отвратительным старикашкой» и обругивая вкус незадавшейся сестры последними словами.

Вот и сейчас на очередной словесный укол Дечебал досадливо скривился, начиная вялую, скорее для приличия, перебранку. Продавец же, пользуясь моментом, грузил и грузил в руки Опря один наряд за другим, расписывая их на своем глубоком гортанном языке.

Улыбаясь, Тсера ткнула в одно из платьев наугад и, пока парни с азартом торговались с высоким смуглым мужчиной, осмотрелась.

Все так же пробегали мимо туристы: девочка лет шести, нахально устроившаяся на плечах у папы, схватилась за бирюзовый платок и потянула, мазнув им Тсеру по лицу. Ее мать виновато улыбнулась и принялась рассматривать добычу рыжеволосой малышки, игнорируя бухтящего мужа, придерживающего за коленки дочь.

– Уже в Жабки перебрались, а это чудовище все равно рядом вертится, ну вот что, скажи мне на милость, что делать? Еще раз он к Ане нашей заявится, я его ноги выдерну...

– Он же еще ребенок, Слава.

Девочка тут же забарахталась, заставляя отца спустить ее вниз. И, полностью пародируя мать, уперла руки в бока, с укором топнула маленькой ступней:

– Я подрасту и за Злата замуж выйду, понял, пап?

Того, как серел и хватался за сердце покачнувшийся мужчина, Тсера уже не увидела – в груди алым цветом расцвела тревога.

Острая, как кинжал, она ударила глубоко за ребра, током разнесла страх по венам. Копош заозиралась. Все те же бегущие суетливые туристы, хватающие лампы и ковры, примеряющие драгоценные камни в золотой оправе. Среди смазанных лиц и силуэтов взгляд зацепился за огонь. Сердце пропустило удар.

Он был таким же, как прежде: мягкие утонченные линии, каскад вьющихся рыжих волос, насмешливый взгляд пронзительных голубых глаз.

Всего секунда. А затем его образ стерся, растворился среди волн туристов. Тсера прижала руки к груди, покачнулась, нервно озираясь.

Этого не могло быть, они оставили прах вампира в серебряном гробу, закрыв тяжелой крышкой. Пепел к пеплу... Не могли собраться воедино кости, не могли натянуться обратно жилы. Так отчего так тяжело в груди? Откуда этот давно позабытый трепет?

«Тсер-ра».

Она почти почувствовала, почти услышала холодящий лопатки шепот. Дернулась вперед, вливаясь в людской поток. Приподнимаясь на носочки, цепляясь за сумку, как за спасательный круг, она совсем по-звериному припадала к земле и шумно втягивала трепещущими ноздрями воздух, выдыхая резко, зло, через рот. Нигде не было знакомого запаха, она не чувствовала связи с древним стригоем, натягивающейся между ними раньше. Огибающие ее люди тихо переговаривались, глядя на нее изумленно, порою сочувственно. Пока Копош тяжело выравнивалась, пытаясь восстановить дыхание.

Просто этот день был слишком тяжелым, она потеряла много крови и впервые за долгое время почувствовала дикую жажду. Просто воспоминания отшвырнули ее в те роковые ночи, когда мир вокруг пульсировал алыми жилами, когда, кроме голода и боли, ничего не оставалось. Просто психика играла с ней, вытягивая образ того, кого она отчаянно боялась даже спустя семь лет тихой жизни.

На ее талию легла рука, Тсера почти вскрикнула от неожиданности, а затем нервно рассмеялась, встретившись взглядом с настороженным Иоской, придерживающим второй рукой нежно-голубое платье. Год за годом он рассказывал ей, какая она невероятная, как идет ей когда-то любимый цвет. Год за годом он выкорчевывал нелюбовь к собственной внешности, вырывал ядовитые сорняки неуверенности. И Тсера полюбила.

И себя – нынешнюю, без мыслей о линзах или смене цвета волос, и его – понимающего, уверенного и нежного, умеющего поднять в небеса одними словами, без всякой магии.

– Что-то произошло? Выглядишь испуганной.

– Нет, просто... Мне показалось... Не бери в голову. – Неловко прочистив горло, Тсера виновато улыбнулась, приняла платье, прижимая к грудной клетке, за которой неистово колотились два сердца. – Где Дечебал?

– Пытается стрясти с торговца непозволительно роскошную скидку на перстень. Стафия с перстнем, представляешь? Да он потеряет его уже через пять минут. Через секунду, если снова увидит мумию.

И Тсера расхохоталась, зажимая переносицу двумя пальцами, прикрывая глаза, из которых брызнули слезы. Беспокойство схлынуло, стерся образ рыжеволосого стригоя, наблюдавшего за ней с противоположной стороны рыночных лавок.

У них давно все хорошо. Жизнь вошла в колею, стала знакомой, не напрягающей и привычной. Тсера научилась наслаждаться мгновениями. А Больдо так и остался в гробу. Где ему самое место.

Выражение признательности

Закончился еще один путь, еще одна маленькая жизнь, прожитая вместе с моими новыми героями, и я хочу на мгновение остановиться. Поблагодарить всех, кто был рядом, кто поддерживал, вдохновлял и верил в меня, в эту историю, в мир, который я создавала.

В первую очередь я хочу сказать спасибо моему личному широко улыбающемуся солнышку – Ивару. Ты – моя самая главная муза, заползающая на руки, чтобы помочь и потыкать в светящиеся кнопочки клавиатуры. Благодаря тебе я знаю, что такое безвозмездная и искренняя любовь, в которой можно простить все, даже мороженое в только что вымытых волосах и фразу «уже утро, я проснулся с солнышком» в пятом часу утра. Если бы ты знал, как я благодарна судьбе и горжусь тем, что я твоя мама, корнотаврик.

Следом пойдет мой муж, Андрей. Спасибо тебе за веру и стойкость. Честное слово, на твоем месте я не сумела бы столько слушать о румынской мифологии, не пытаясь тайком уснуть или подсыпать снотворного мне в чай... Твоя поддержка и понимание – та самая нерушимая опора, без которой я никогда не смогла бы довести эту книгу до конца. Ты терпел, заботился, беспокоился. Я люблю тебя.

Подребенниковы Оксана и Леша, самые лучшие родители на свете. Спасибо за то, что вы рядом. Ваше присутствие в моей жизни – это та сила, которая дает мне уверенность и ощущение, что я могу идти дальше, несмотря ни на что. Спасибо за вашу поддержку. Мам, отдельное спасибо за то, сколько сил ты в меня вложила, за каждый день, в котором тебе приходилось забывать о себе и, несмотря на усталость, спешить ко мне на помощь.

Маркова Вера, бабушка, я знаю, как сильно тебя колотит от одного слова «вампиры», и помню, как тебя дергало, когда я размышляла, что лучше смотрелось бы на обложке. Может, гроб с серебром? Но если ты читаешь благодарности, значит, ты прочла и эту историю. И наверняка успела сделать это тихо, до того, как я понеслась закрашивать постельные сцены маркером:) Спасибо, что поддерживаешь мое творчество, твои слова всегда заставляют меня верить в то, что я еще «ого-го как могу!».

Мягчило Елена и Руслан, спасибо вам за все: за каждое теплое слово и поздравление с выходом книг. За то, что помогали с поиском литературы и дали просто невероятную книгу о вампирах, с которой я забыла обо всем, читая до момента, пока не слипнутся глаза. Я искренне рада, что у меня такие свекры. Вы разделяете со мной радость, интересуетесь творчеством и вдохновляете своей поддержкой.

Погорелова Анна, Ковшарова Юлия и Маркина Алена. Спасибо вам огромное за то, что вы остаетесь рядом, что я каждый день чувствую вашу поддержку. Юля, благодаря тебе я знала все недочеты, которые стоит проработать и поправить, я расширила рукопись в тех местах, где были провалы или можно было сделать все ярче, привлекательнее. Я услышала от тебя столько слов поддержки, получила столько тепла, что отступить от намеченного курса уже бы не смогла. Алена, твой зоркий глаз выцепил все недочеты, помог румынским вампирам заиграть новыми красками и сделал самую болезненную и сложную для меня сцену надрывнее. Впервые я рада, что кто-то заставил меня проделать работу, способную вызвать у других слезы. Спасибо вам!

Сафина Камилла, я помню каждое твое голосовое, даже гневное, когда я так поступила с Дечебалом. Помню, сколько труда и сил ты вложила в бета-вычитку, сколько нервов я тебе подрала (мне почти не стыдно, да, я не самый хороший человек:)). Спасибо тебе за все, ты невероятный и светлый человечек.

Емельянова Кристина. Как я могла тебя не упомянуть, когда столько крови из тебя выпила? Просто спасибо за то, что ты появилась в моей жизни и так полюбила мое творчество. За каждый твой подкаст спасибо, за каждый вопль и «приду к тебе на разборки», за твое просто невероятное творчество и золотые руки, радующие нас всех такой красотой, от которой захватывает дух. Благодаря тебе у меня ворох заметок на еще десяток книг и Египет в планах. Спасибо!

Теперь я уверенно и неумолимо двигаюсь к моей любимой команде Freedom.

Валентина Туровская, мой бывший редактор и теперь мама всего отдела. Несмотря на то что я выпорхнула из-под вашего крыла, я искренне ценю время, которое мы провели вместе. Ценю опыт, который я получила. Вместе с вами я научилась терпению и профессионализму, которые помогли мне смотреть на текст с разных сторон. В этой книге мне пришлось вырезать куда меньше неприличных слов и запчастей человеческого тела. Работа с вами была прекрасна. Надеюсь, вы будете смело шагать вверх по карьерной лестнице и радоваться каждому дню. Спасибо за то, что были моим редактором.

Лола Мирзоева, мой новый редактор. Спасибо тебе за тепло и свет, который ты приносишь в каждый рабочий день. С тобой работа превращается в полет – все так стремительно и захватывающе... Слова сами ложатся на страницы, а преображающийся текст растет и дышит. Твое понимание, терпение и внимание делают процесс творчества легким и радостным. Спасибо тебе за эту работу, для меня она была невероятной.

Невероятно благодарна я и своим редакторам. Полине Уваровой и Светлане Кузьменок. Спасибо за вашу неустанную работу, за то, что сделали текст чистым, несмотря на мои упрямые правки и скверный характер (порой я кажусь себе девяностолетней ворчащей бабулькой, честное слово). Ваша забота о деталях позволила книге засиять, сохранив мой голос и настроение.

Спасибо невероятной художнице Lotur Norn. То, насколько невероятно вы рисуете, – почти грешно, так прекрасно мне сердце еще никто не разбивал. Спасибо за участие в каждом моем проекте.

И спасибо всей команде Freedom, которая трудилась над этой книгой. Без вас ни одна идея, ни один сюжетный поворот, ни один штрих в описании персонажей не увидел бы света. Ваша работа, терпение и профессионализм сделали эту книгу настоящей. И я бесконечно благодарна каждому, кто вложил частичку себя в создание этого мира.

Следить за моим творчеством и выходом книг можно в соцсетях:

На канале в Telegram:

https://t.me/myah_book

(Подполье Мягчило)

На страничке в TikTok

@lizaveta_myah

До скорых встреч на страницах новых историй!