Тэнгу

Мария Вой
Тэнгу

Мир, напоминающий Японию XVII века. Уже который год Богоспасаемый Остров тонет в крови: после смерти последнего сёгуна провинции погружены в жестокие распри, божества остаются глухи к молитвам, а ёкай, презрев прежние договоренности, похищают и дурачат людей.

Возможно, что-то подобное случилось и с Аяшике: он не помнит ничего, кроме последних десяти лет. Правда, его это мало волнует: с неудобными вопросами хорошо справляются саке, купальни и развлечения в чайных домиках.

Но однажды шайка благородных разбойников крадет Аяшике и требует, чтобы он вспомнил прошлое, которое хранит ключ к миру на Острове. И теперь, чтобы спасти собственную шкуру, Аяшике придется встретиться с беспощадными самураями, жуткими призраками и человеком, которым он когда-то был.

* * *

Пролог

Он бежал через лес, обивая ступни о камни. Он даже не знал, куда и зачем бежит: с каждым шагом и вздохом от его разума словно отрезали кусок, а память превращалась в ворох разрозненных образов. Неясная боль и ужас не позволяли остановиться и попытаться поймать ускользающие обрывки. Бежать прочь, как можно скорее, пока не забрезжит луч новой жизни, пока не отрезали последнее – имя...

Выбившись из сил, он привалился к стволу мертвой сосны и осознал, что имя его покинуло. Не осталось ничего, кроме тела, страха и смятения.

– Мое имя, – произнес он громко, чтобы услышать свой голос. Тот прозвучал знакомо, но не принес воспоминаний.

Он осмотрел себя. Кимоно изорвано и в крови, тело покрывают ссадины и синяки, на правой руке не хватает среднего пальца, но рана еще не затянулась – должно быть, он потерял палец пару недель назад. На поясе он обнаружил ножны, а в них – катану, но никаких воспоминаний она не принесла. Он ощупал лицо, покрытое многодневной щетиной, и длинные растрепанные волосы. Без толку. Он пуст. Он дерево, разбитое молнией, вырванное из земли с корнями.

– Никто.

Такое имя он выбрал, чтобы хоть как-то себя называть.

Никто бежал, пока сознание не покинуло его.

Проснувшись, Никто обнаружил, что лежит у костра. Одежду с него сняли, раны перевязали чистыми тряпицами. Кто-то уложил его на циновку и укутал в одеяло. Рядом потрескивал костер. «Это я сделал?» – спросил себя Никто, но память не отозвалась. Приподнявшись на локтях, Никто увидел человека, сидевшего у костра напротив него. Тот дремал, оперев голову на кулаки, словно его сморило ожидание. Узнать его не удалось; впрочем, Никто и самого себя узнать бы не смог, что уж говорить о других?

Поодаль лежал походный короб, котелок, свернутая одежда; незнакомец явно путешествовал один. И это он, скорее всего, позаботился о Никто: промыл и перевязал раны, согрел и, кажется, накормил – желудок больше не сводило от голода.

– Эй, – тихо позвал Никто.

Веки незнакомца дрогнули, и он поднял голову. Никто всмотрелся в его черты: самое обыкновенное лицо, не молодое и не старое, не выражающее ни угрозы, ни страха. Должно быть, горожанин. Человек протер глаза, сгоняя дремоту, улыбнулся и сложил руки в приветствии:

– Вы проснулись! – обрадовался он. – Простите, я позволил себе снять вашу одежду и прикоснуться к вам, но я лишь хотел прочистить ваши раны. Не сочтите за грубость, и это, конечно, не мое дело, но... мне показалось, что вы в беде и вам нужна помощь, господин.

Никто поприветствовал спасителя в ответ. Тот заулыбался, словно ему оказали великую честь. «Может, он думает, что я – какой-то знатный человек? Потому помог и ждет благодарности?»

– Простите, если мое любопытство слишком назойливо, – продолжил незнакомец, – но осмелюсь спросить: вы потерялись? На вас кто-то напал?

Никто решил, что врать ему не о чем: чтобы врать, нужно хоть что-то понимать.

– Я не знаю, что со мной произошло. Я даже не помню, кто я такой.

К его удивлению, человек снова принялся кланяться.

– Да, господин, вы говорили то же самое, когда вышли к моему костру. О, бойня еще не закончилась, хоть утверждают, что Гирада и Укири заключили вечное перемирие. Чушь! Наш Остров стал еще опаснее! Вы похожи на самурая, мой господин. – Он заметно осмелел и указал пальцем на голову Никто: – Только самураи носят волосы такими длинными. А ваши руки – руки настоящего воина! И ваш меч... Шесть лет назад бандиты уничтожили мой дом и все, что мне было дорого... а затем пришли благородные самураи, услышали мою историю и отомстили. Я поклялся, что буду помогать любому самураю, которого встречу на пути. И вот: Гаркан и все боги послали мне вас.

А ведь правда: Никто мог быть самураем. Он был крепче, выше и крупнее своего нового знакомого, пальцы Никто покрывали мозоли, а рукоять катаны ложилась в руку так, будто была ее продолжением.

«Я – самурай, и потому он спас меня», – проговорил про себя Никто, и слова не вызвали в нем сомнения. Благодаря этому человеку вернулась хотя бы крупица памяти, а может, вернется что-то еще. По крайней мере, с ним Никто не умрет от голода.

Никто сел на колени и поклонился незнакомцу так же глубоко.

– Вы спасли мне жизнь. Как ваше имя?

– Люди зовут меня Аяшике, господин, – расплылся тот в улыбке.

Аяшике предложил самураю вместе отправиться в Оцу, а там свести с управителем города. Дзито Тайро, конечно, не откажет в помощи воину, что совсем недавно кровью и потом защищал Укири. Впрочем, Никто не был похож ни на укирийца, ни на гирадийца. Аяшике предположил, извиняясь, что Никто больше всего напоминает айнэ: эти люди жили на небольших островах к северу от Богоспасаемого Острова – самого крупного в здешних морях, на котором и располагались Гирада и Укири. Айнэ считались диковатым племенем, но на воинскую службу их принимали охотно: они были высоки, крепки и сильны. В конце концов, Никто согласился пойти в Оцу вместе с Аяшике. А что еще ему оставалось?

Аяшике путешествовал один и за долгую дорогу устал от молчания. Поэтому теперь, с позволения Никто, которому все равно было нечего рассказать, болтал без остановки: меняя повязки на ране, готовя еду, на ходу. Так Никто узнал, что Аяшике был чиновником четвертого ранга в городишке Сутэ и направлялся с бумагами в портовый город Оцу. Война забрала его семью и всех друзей. Гираду Аяшике ненавидел. Он собирался, если позволят, остаться навсегда в укирийском Оцу, подальше от границы с Гирадой. Спустя пять дней пути пустая голова Никто наполнилась историями из жизни Аяшике. Запоминать было легко: прошлое не спешило возвращаться.

Но вскоре Никто обнаружил, что перестал ждать его возвращения. Когда Аяшике умолкал и Никто пытался достучаться до памяти, его сжирала тревога. Может, то, что он забыл самого себя, – благо, а не проклятие? Впрочем, даже если так, что делать дальше? В Оцу наверняка будут расспрашивать его, чужака, у которого нет ни пропускных грамот, ни даже имени. Город становился все ближе. А Никто понимал, что о Гираде знает куда больше, чем об Укири, о воинской службе – больше, чем о государственной, об оружии – больше, чем о сочинении стихов. Значит, он действительно самурай, да еще и гирадийский... И пусть Укири теперь принадлежит Гираде, война, как справедливо заметил Аяшике, не закончилась в сердцах людей. Вряд ли укирийцы примут беспамятного гирадийского самурая с распростертыми объятиями; скорее убьют и скормят тело свиньям, чтобы утолить жажду мести.

А еще Никто с удивлением обнаружил, что, пусть он самурай и у него нет ничего и никого, мысль о смерти приводит его в ужас. Он не хотел расставаться с жизнью, какой бы ничтожной она сейчас ни была. Боги помогли ему перенести нечто настолько ужасное, что даже память его покинула. Наверняка его наставят на новый путь. Разумно ли отказываться от дара, не разгадав умысла дарителя?.. Позорные мысли, недостойные самурая! Но с каждым днем рис, который варил Аяшике, становился все вкуснее, сон – слаще, весеннее солнце ласкало кожу, и все вокруг умоляло: не спеши умирать, борись за себя, борись за наслаждение, что тебе ниспослано!

– Уже послезавтра мы будем в Оцу! – весело сказал Аяшике, укладываясь на циновку у костра. – Новая жизнь, новый мир! О, как же я жду!

– Угу, – уныло пробормотал Никто.

Аяшике, подбадривая, мягко потрепал его по плечу – Никто, не желая обидеть, уже давно позволил ему такие приятельские проявления чувств.

– Не тревожься, друг мой. Я попрошу, чтобы тебе помогли. Тайро-сан – благородный господин, великий дзито, он не откажет защитнику Укири!

– Ты уже достаточно для меня сделал, Аяшике. Может, мне не стоит идти в Оцу...

– Верь мне, Никто! Я сделаю все, чтобы ты обрел там новую жизнь!

Никто поднялся, буркнув, что ему нужно в кусты. Счастливое лицо Аяшике еще долго мерещилось ему, пока он отходил все глубже в лес. Привалившись к сосне лбом, он задышал глубоко и медленно, пытаясь привести в порядок мысли, как вдруг...

– Мнешься, как баба. Позорище.

Странный голос, похожий на сдавленное карканье, в котором Никто едва разобрал родной язык, доносился из чащи. Привыкнув к темноте, Никто разглядел огромное двуногое существо, куда выше его самого, одетое, должно быть, в диковинный доспех то ли с плащом, то ли мешками, а то и крыльями за спиной.

– Кто ты? – прошептал Никто.

– Нет, кто ты? – нахально ответило существо и сделало шаг навстречу. На лице его оказалась маска в виде вороньего клюва – что это еще за птичий самурай? – Нет, я скажу: ты тупица. Я дал тебе то, о чем ты так умолял. Но предупреждал, что закончить начатое должен ты сам. И че? Мнешься! Хотя все, что нужно, – это протянуть лапу и взять свою сраную «новую жизнь»!

– Это ты сделал со мной?

– Гаркан и все боги, какой же ты тупой! Ха-ха-ха! – Существо рассмеялось, и «клюв» оказался действительно клювом, а не маской – он раскрылся, выпуская противный каркающий хохот. – У нас была сделка, и я свою часть выполнил. А сейчас таскаюсь за тобой, как мамка, слежу, чтобы ты, дурак, не сгинул!

– Объясни, что за сделка?

– Если я скажу, все пойдет тануки под хвост. Тэнгу не раскрывают свои договоры посторонним – а ты теперь новый человек.

– Скажи мне!

– Они убьют тебя в Укири! Да и в Гираде тоже! Че, опять сдохнуть хочется? Я, конечно, не дам тебе умереть, потому что ты мне теперь должен, а с покойника уже ничего не спросишь. Так что вали и делай!

И существо, издав на прощанье гортанный смешок, растворилось во тьме. Но кое-что оно после себя оставило. Теперь Никто был уверен: он не просто так потерял память. Существо – тэнгу? – забрало ее, потому что Никто попросил сам. Со свитка его жизни стерли все слова, теперь он – чистый лист, ожидающий, когда новая кисть напишет новые истории. Главное – удержать этот лист. И есть только один способ...

Обратно к костру он тащился вечность. Не тело сопротивлялось, а ум: тело, напротив, налилось силой и слушалось Никто безупречно, словно тэнгу поделился с ним могуществом. Тело хотело выжить. Но ум раз за разом повторял голосом доброго Аяшике: «Друг... Я сделаю все...»

А затем и ум оцепенел и умолк. Никто будто наблюдал со стороны, как снимает с походного мешка веревку, как протягивает ее под шеей спящего Аяшике, как Аяшике улыбается, видя приятный сон о прогулке с новым другом по улочкам Оцу.

«Друг» рывком затянул веревку на тонкой шее. Хрустнули кости. Глаза Аяшике раскрылись и уставились на убийцу; улыбка не успела сойти с губ, он умер, так и не вкусив долгожданной новой жизни.

Если бы Гаркан и все боги не хотели этой смерти, они не послали бы этого человека. Аяшике жаждал отдать долг самураям – получается, Никто исполнил его желание. Разве не так?

– Аяшике. – Никто поднес к лицу руки, рассматривая, как впервые, мозолистые девять пальцев, и снова произнес, знакомя тело с новым именем: – Аяшике.

«Это мое тело. Это мое имя. Это моя жизнь».

Похоронив старого Аяшике, новый отправился в путь и уже следующей ночью прибыл в Оцу.

Глава 1. Охотник становится добычей

«Это не мое...»

– Да заткнись ты. – Аяшике шлепнул себя по щеке, и ненавистный голосок умолк. Но следом за ним всегда появлялось беспокойство. На улицах Оцу сгущались тени, ночь была опасным временем. Если не занять себя выпивкой, разговорами, купанием или делом, то быть беде: голосок окрепнет, под кожей зашевелятся муравьи тревоги и накроет бессоница – так весь следующий день пойдет тануки под хвост.

Почему не подают знак? Сколько ему еще стоять в кустах, как какому-то вору?

Уже подкатывала злость, Аяшике топтался, разгоняя кровь, и вдруг в окошке чайного домика удовольствий зажегся огонек.

Он торопливо сбежал по пологому холму, перелез через низенькую ограду и убедился, что глухая и грязная улица пуста, как и было обещано.

Аяшике успокоил дыхание, снял соломенную шляпу, расправил складки на кимоно и вошел в дом медленной и тяжелой поступью, достойной знатного господина.

Скрюченная то ли от возраста, то ли от подобострастия мама-сан поспешила к нему, как собачонка к хозяину. Четыре дзёро выстроились вдоль стены, расписанной журавлями в брачной пляске. «Аж в третий ранг пробралась», – отметил Аяшике, оценивая опрятные наряды девушек, хмыкая и хмурясь. Выбор был сделан еще до того, как он перешагнул порог, но Аяшике нравилась благоговейная тишина, которую принесло его присутствие. Приятно, когда тебя уважают, даже если это всего лишь девки-дзёро третьего с натяжкой ранга.

Наконец он кивнул на девушку с пухлыми, как у младенца, щеками. Ее взгляд метнулся из-под длинных ресниц – быстро, как бросок змеи, – но не ускользнул от Аяшике. Мама-сан раскудахталась, заверяя его в искусности юной Уи. Он учтиво кивал. Остальные дзёро поклонились и исчезли, словно их здесь никогда и не было.

Уя взяла Аяшике под руку – мягкая ладошка рядом с его волосатой лапищей казалась совсем крошечной – и повела в чайный домик. Девочки-помощницы лет десяти – будущие дзёро – уже подготовили саке, откинули москитную сетку, чтобы ничего не отвлекало господина, и зажгли свечи. Убранство было скромным, но до третьего ранга, пожалуй, дотягивало – видно, усердия маленькой Уе не занимать! Аяшике, хрустя коленями и кряхтя, сел на циновку, принял из рук Уи саке и влил в саднящую глотку, затем попросил еще и еще.

– Что еще скрасит ночи старика, полные боли, ломоты костей и огорчений о прошлом? – Аяшике приподнял очередную чашечку с саке. Он не лукавил: каждый глоток притуплял беспокойство и приносил задор. Уя осторожно, чтобы не обезобразить лица, рассмеялась.

– О каком старике говорит господин? – Она огляделась в очаровательном притворстве. – Я вижу только достойного мужчину в расцвете сил, знающего, как доставить себе удовольствие. А я, если позволите, подскажу, что еще может скрасить вашу ночь. Как господин хочет, чтобы я к нему обращалась? По имени или, может быть, по чину? Или вас потешит какое-нибудь прозвище?

Глаза Уи, превращенные улыбкой в томные щелки, оказались перед глазами Аяшике. Она начала свою игру, и кто угодно на его месте уже купился бы на призывное мурчание, мягкие щечки и внутреннее кимоно, показавшееся под внешним... Однако Аяшике не торопился: позволил телу немного обмякнуть, чтобы Уя забрала у него чашечку, поставила на поднос к чайнику и подвинулась ближе.

– Мне не нравятся мои имена. Пусть для тебя я буду Никем, странником без прошлого, спустившимся с горы Дракона Шаэ Рю, чтобы спасти тебя, – мурлыкал Аяшике. И снова от него не ускользнуло, как недовольно дрогнула под белилами бровь – о, она рассчитывала на имя. – Скажи лучше, как зовут тебя?

– Уя, – отозвалась девушка. Он ощутил, как на колено легла ее рука – дзёро вопрос не понравился, и она пыталась заново завладеть игрой.

– Нет-нет. Это имя тебе дали здесь. Как тебя звали раньше? Твое детское имя?

Рука на колене принялась разглаживать складки кимоно. На миг Аяшике блаженно прикрыл глаза, притворяясь, что подчинился нежным пальцам. Но стоило девушке расслабиться, как он посмотрел на нее прямо и требовательно. Мало кто мог выдержать этот его взгляд, и вскоре пухлые губы послушно вытолкнули:

– Мои родители звали меня Юки, господин.

При звуке этого имени – далеко не самого редкого, сколько в мире Юки! – демон беспокойства пробился сквозь блажь саке. Довольно: Аяшике схватил девушку за локоть, притянул к себе и прошептал:

– Тихо! Не дергайся, Юки-тян. Я не причиню тебе вреда. И руку убери, я пришел не за этим. – Колено дернулось, стряхивая ручку Уи-Юки. Казалось, еще немного, и дзёро завопит, но все же ума ей хватило. Успокоившись, Уя прошептала, торгуясь сама с собой:

– Простите меня за неучтивость, но, должно быть, вы с кем-то меня путаете...

– Не бойся. Послушай. Они сказали мне, как тебя зовут, и я нашел тебя. Я пришел, чтобы забрать тебя отсюда.

– Простите, мой господин, но...

– Юки!

Слово подействовало: улыбка дзёро угасла, а взгляд стал чужим – серьезным и суровым, каких не видел этот чайный домик раньше. Аяшике заговорщицки понизил голос:

– Мы немного подождем, чтобы никто ничего не заподозрил, и убежим. Я все подготовил, у меня две лошади, они ждут у главных ворот с моим слугой. Делай, что говорю, и я верну тебе твою жизнь.

– Благость господина не знает границ, но господин не должен переживать о Юки. Мой дом – здесь. Мама-сан оказала мне великую честь, приютив под своим крылом...

– Они послали меня, чтобы сообщить: твоя тайная работа здесь окончена. Я знал лишь твое имя, но наблюдал за дзёро и понял, что Юки – это ты. Ты хорошо потрудилась и будешь вознаграждена! Я – часть твоей награды: тот, кто заберет тебя домой!

Страх и торг: Юки продолжала таращиться на него, но Аяшике было не остановить:

– Ты думаешь, я хочу тебя похитить? Понимаю твои опасения. Пусть моими свидетелями будут Гаркан и все боги, я лишь делаю что велено, как это делала ты!

– Вы с кем-то путаете меня, господин! – не выдержала Юки. Жутко представить, какая борьба шла внутри этого маленького тельца. Она ведь наверняка хотела довериться, но долг заставлял играть паршивую роль: – Я не знаю, о чем вы говорите. Я всего лишь Ю... Уя, дзёро мамы-сан...

– Я заберу тебя в Гираду.

«Гирада» – слово, которое открывало все врата. «Гирада» – и Уи больше нет, осталась только Юки. А значит, чутье, как всегда, не подвело его. Она распрямилась, потрясенная, и уставилась на него. Губы Аяшике кривились, стараясь не выдать торжества от победы, которая так легко ткнулась в его ладонь.

– Но ведь я еще ничего не сделала, – сказала наконец она. Настала очередь Аяшике молчать – и Юки, не выдержав тишины, забормотала: – Я знаю, я виновата, но я не успела... Тот портовый счетовод, он только начал говорить...

– Он нам уже неинтересен, милая, – мягко ответил Аяшике, а про себя отметил: «Портовый счетовод, опросить».

– А после я должна была дождаться возвращения Тайро-сан и его свиты. Мама-сан говорила, что его самураи придут к нам. Я ведь могла разузнать у них что-то. Я, конечно, всего лишь дзёро третьего ранга, но мне многое сулили... Я могла столько сделать во благо Гирады!

– Ты сделала все, что должна была.

Колени Аяшике снова хрустнули, когда он поднялся и протянул руку. Юки дрожала, в глазах не осталось ни единой мысли. Кому только пришло в голову ее сюда пристроить? Сколько ей лет, пятнадцать, меньше? Гирадийские ублюдки: делают лазутчиков из детей, не думая, что с ними будет, когда их раскроют, – а их раскроют, для Аяшике это проще, чем справить нужду!

– Не думай о Тайро и его псах, об этом позаботятся другие. Гирада. Думай только о ней.

Крепко схватив руку Юки, он повел ее за собой через пустынный сад к изгороди. Юки озиралась, Аяшике же и так знал: никто за ними не наблюдает, и даже стражей на этой улице сегодня не будет. Только дернувшиеся в переулке тени привлекли его внимание, но он догадывался, что они уже там, все до единой.

– Вот так. Видишь, какая ты умница, – ворковал он, помогая перелезть через изгородь.

– Так просто... все эти годы это было так просто! – не сдержала она изумления.

– О да, я все устроил, – хрюкнул Аяшике, уже почти не играя. – Но так или иначе, для тебя все кончено. Потерпи еще немного...

– Добрый господин! – Губы тронула некрасивая искренняя улыбка, глаза Юки слезились и ярко блестели в свете луны. – Спасибо вам! О, если бы я могла вас как-то отблагодарить!..

– Не нужно никакой благодарности! Ты заслужила это! – Аяшике взял ее лицо в свои ладони и заставил посмотреть на себя. Обычно его морда вызывала у юных девушек только отвращение, но нет: во взгляде Юки и впрямь застыла надежда. – Никаких больше мамы-сан, дзёро, ублюдков с их вонючими стручками... и никакого больше служения Гираде.

Не сразу до нее дошел смысл его слов, а когда дошел, ладони Аяшике уже сжались на пухлых щеках. Скуля, пленница пыталась пнуть его по голеням, но тени уже выползли из своих темных углов, превратившись в Сладкого И, Оми, Игураси и саму маму-сан. Безумно водя глазами, Юки заметила их и забилась в руках Аяшике так сильно, словно пыталась переломить себе шею.

– Чего встали! – рявкнул Аяшике. – Держите ее, олухи, пока она не убила себя!

Сладкий И и Оми поймали руки девушки и завели за спину. Аяшике отступил, сбил с ладоней белила о кимоно и обратился к маме-сан:

– Все, как я и думал. Сучка выпытывала тайны у ваших гостей все это время. И не потехи ради...

– Гирада? – спросила та строго, уже не тем голоском, что рассыпался в сладчайших любезностях.

– Да. Увы, но наказать ее вы не сможете: она переходит под крыло моего ведомства. Может, потом отправлю ее вам, если будет что отправлять... – Аяшике поморщился: Юки успела издать пронзительный вопль перед тем, как Оми и Сладкий И заткнули ее кляпом. – Она ждала Тайро и его самураев. И только ёкаи знают, что уже успела узнать от остальных гостей.

– Теперь это будут знать не только ёкаи. – С мстительным удовольствием мама-сан наблюдала, как слуги уводят Юки прочь. Аяшике не оборачивался: он не увидел бы ничего нового. Все та же ненависть, мольба, ужас – глаза пойманных им крыс были всегда одинаковы. Старуха отвела взгляд от бывшей подопечной и глубоко поклонилась: – Аяшике-сан, ваша искусность несравненна, и я благодарна вам, что вы избавили мое заведение от крысы. А с тем уберегли и весь Оцу, и всю благословенную Укири от злобных помыслов наших врагов!

– Лишь исполняю свой долг перед Гарканом, богами и солнцем, любезная, – отозвался Аяшике и широко зевнул. – Я могу рассчитывать на тепло ваших купален?

– Уже готовы и ждут вас.

– Слова не выразят моей безмерной благодарности.

Он пошел прочь, поманив за собой Игураси. Если дать ей волю, она начнет сетовать на невзгоды и будет делать это не меньше часа: проклинать Гираду с ее лазутчиками, оправдываться, что с самого начала подозревала Юки, и заверять всеми клятвами, что больше такое не повторится.

– Жаль, что она так быстро раскололась, – пожаловался он Игураси. – Легкая победа – позор для мастера. Кажется, дела у Гирады совсем плохи, раз они посылают перепуганных девчонок, которые только и мечтают вернуться домой и готовы клюнуть на любой бред!

Омывшись, Аяшике спустился в подготовленную воду. Мама-сан не подвела: нагрели почти до кипятка. Баню застилал плотный пар. Кожа Аяшике мгновенно приобрела оттенок спелой умэ. Он оставил над поверхностью воды только голову, чувствуя, как жар растапливает неспокойную мерзость под кожей. Быстрый, деятельный, цепкий ум признавал только двух укротителей – саке и сэнто. С их помощью Аяшике усмирял мысли не хуже монаха. Тело, уже немолодое и – он сам признавал – обрюзгшее, все же отвлекало от тягот работы. Зачем жар ума, если есть этот, настоящий и живой? Ум должен идти туда, куда велено, быть послушной скотиной, а не собакой, ловящей собственный хвост, – так наставлял Гаркан. Богобоязненным Аяшике не был, но некоторые сутры, подходящие его образу жизни, запомнил хорошо.

Так Аяшике млел и перечислял сам себе свои добродетели. Левой рукой он разминал колени, а правой скреб волосатую грудь. На этой правой руке не хватало пальца, причем потеря была необычной: дыра зияла на месте среднего.

«Благословенное тело, пусть некрасивое, пусть без одного пальца! Единственное, что принадлежит мне одному...»

Приглушенные голоса вырвали из дремы. Аяшике цыкнул. Всех гостей этой купальни он давно изучил вдоль и поперек, – впрочем, никогда не знаешь, что полезного могут они ляпнуть в мгновения неги. Но этот вечер он хотел провести наедине с любимым человеком – собой.

Зашлепали босые ступни. За клубами пара гостя пока не было видно, но казалось, что макушка незнакомца упирается в потолок – так он высок. Аяшике не помнил, чтобы в Оцу был кто-то выше него самого. Тревога и раздражение нарастали, пока он наблюдал, как незнакомец неумело входит в воду, шипя; как длинные ноги из молочно-белых становятся розовыми; как в паху среди рыжеватых завитков болтается неприлично большой орган.

Пар расступился. На лице незнакомца застыло плохо сдерживаемое страдание. Аяшике напротив него кипел уже от ярости и не мог поверить своим глазам.

– Эй, Сансукэ! – Аяшике позвал банщика и прошипел в подставленное ухо: – Какого ёкая здесь делает буракади?

– Простите меня, Аяшике-сан, – зашептал тот, тревожно косясь на бледного незнакомца, – он гость купален. Его господин приказал пустить его...

– Буракади? Здесь? Какой господин?!

– Простите, Аяшике-сан, я не могу этого разглашать. – Банщик едва не плакал: знал, что утаивание чего-либо от таких, как Аяшике, – прямая дорога к большим неприятностям. – Могу лишь заверить, что это высокое лицо... Разве почтенные мати-бугё не знают обо всех гостях города?

– Пошел отсюда, пока я не вырвал тебе язык!

Сансукэ скрылся за густой завесой пара. Вряд ли он сам понял, как уязвил Аяшике и чем эта неучтивость могла грозить. Но правда в словах банщика была, и эта правда больно кольнула Аяшике: как вышло, что он не знает, что в Оцу гостит какой-то наглый буракади? Да, дознаватель и не должен возиться с пропускными грамотами... Но рыбоглазых Аяшике не видел уже давно – войны Гирады и Укири погнали их с Богоспасаемого Острова. Появление чужеземца – не рядовое событие. Так почему же об этом не доложили? Ласковый кипяток стал обжигающим, когда Аяшике подумал: неужели его сдвигают с игральной доски, оставляют гонять потаскух и не посвящают в важные дела?

О, задница пьяного тануки!..

Лицо у молодого, лет двадцати пяти, буракади было длинное, глаза – круглые и бледные, волосы – ржавые вокруг рта и на теле, курчавые и грязно-светлые на голове. Длинные конечности и так поразивший Аяшике член навевали мысли о лошадях, словно человека скрестили с кобылой. При этом Аяшике был уверен, что за крепким телом стоит хлипкая душонка. Да и умом незнакомец вряд ли обременен. Короче, обыкновенный буракади – все они похожи друг на друга, как оттиски. Хорошо хоть цвет волос у них был разный, иначе никто в жизни бы не отличил их друг от друга.

– Добрый вечер, – процедил Аяшике, когда поймал ленивый и пустой взгляд, словно незнакомец не понимал, зачем он здесь. Приветствие было как сутра в ухо лошади: буракади обычно не говорили по-гирадийски или говорили не лучше трехлетних детей. Но собеседник вдруг отозвался на почти безупречном гирадийском:

– Добрый вечер, Аяшике-сан. – Он сложил ладони у груди и коснулся лбом кончиков пальцев. Аяшике замешкался, правая рука с отсутствующим средним пальцем сжалась в кулак. Правила приличия требовали ответить на приветствие, но он не любил показывать обрубок незнакомцам. Да и с каких пор он оказался на одном уровне с буракади? Или оказался – только сам того не заметил?

Муравьи под кожей зашевелились, несмотря на жар. Аяшике все же поднял левую ладонь к лицу, коснулся лбом пальцев и вежливо, насколько мог, сказал:

– Окажете ли вы мне честь, назвав свое имя? В нашем городе я вас вижу впервые.

– Простите меня, неразумного. Я должен был с него начать, но подумал, что вам оно уже известно, как и все, что происходит в Оцу. – Сначала банщик, теперь это: издевка или намек? А может, всему виной пустая тревога? – Меня зовут Буракади-О но Биру, я сопровождаю важного господина, приехавшего к Тайро-сан. Мне позволили посетить это прекрасное сэнто сегодня. Простите, если нарушил ваше уединение, но в других купальнях мне не нашлось места.

– А ваш господин?..

– О! Простите, возможно, мне не стоит говорить это так прямо, – вы разве не знаете? Увы, я не могу раскрыть имени господина. Но я слышал, что вы близки с самим Тайро-сан. Уверен, он расскажет вам. Вы ведь такой уважаемый человек в Оцу, не правда ли?

«Ах ты, бледная человеколошадь! Надеюсь, ты купаешься не впервые в жизни, как все вы, тупоголовые дикари, и я ничего от тебя не подцеплю. Горячо тебе? Надеюсь, горячо!» Нет сомнений: буракади дразнил его, причем умело. Будь Аяшике самураем, он был бы вправе сейчас же снести голову Биру за такую наглость, но Аяшике самураем не был; он стал теперь дознавателем, мати-бугё, которого мягко отстраняют от дел. Нужно как можно скорее выяснить, что за господин приехал к Тайро. А пока – прочь отсюда. О, если кто-то узнает, что он делил купальню с буракади!..

– Мне жаль, что я не смог удовлетворить ваше любопытство, Аяшике-сан, – по-прежнему безупречно правильно говорил Биру. – Но я верю, что вам все расскажут, и в следующий раз я встречу вас уже в присутствии своего господина. Он будет очень рад познакомиться. Вы ведь тоже будете рады?

– Конечно, – выдавил Аяшике. – Я жажду познакомиться с вашим господином. Гаркан да осветит ваш путь.

– Да пребудут с вами Семеро Богов Удачи.

Аяшике выбрался из воды, завел правую руку без пальца за спину и быстро поклонился, превозмогая себя. Буракади или нет, но этот человек полезен и опасен, грубить ему не стоит, а положение Аяшике, видимо, не так крепко, как он думал. Распрямившись, Аяшике заметил, что банщик Сансукэ смотрит на них во все глаза. Прекрасно! – теперь весть о том, как сам Аяшике кланялся буракади, облетит Оцу за ночь. Из бани Аяшике несся домой, как безумный, а ужас и ярость неслись за ним, не отставая.

Он сидел на циновке, растирая еще разгоряченное тело, у себя дома, в полной темноте. Рядом остывало саке, не сумевшее успокоить его сегодня.

– Завтра же, – бормотал Аяшике, – завтра я все выясню.

Но между ним и «завтра» стояла глубокая ночь, в каждом шорохе которой таилась смерть. Аяшике знал: она уже давно его выслеживает; касается коготком всякий раз, стоит лишь ему кашлянуть или оступиться. И эта возня под кожей, и буракади, и намеки банщика – ее рук дело.

Смерть хочет его, как не хотела ни одна женщина.

– Перестань, – твердил он себе, расчесывая руки, – она этого и добивается, она и ее слуги – страхи. Завтра же я...

«Это не мое тело».

– Заткнись! Заткнись! Зат...

– Аяшике?

Голос Игураси подействовал отрезвляюще. «И правда, чего ты так испугался? Ничего еще не известно. Завтра они тебе расскажут. Это какая-то ошибка. А может, рыбоглазый тебе просто наврал про господина и прочее. Тайро еще даже нет в городе. Но тогда откуда буракади тут взялся?..»

– Расскажи, что случилось?

– Ничего не случилось.

Он услышал поступь Игураси совсем рядом, затем ощутил на плече легкую руку.

– Может, пойдем к морю?

– Я в порядке. – Аяшике открыл глаза. Подсвеченное луной лицо Игураси было похоже на маску мертвеца. – Поспи со мной.

Они улеглись на циновку, задернули сетку. Снаружи едва слышно зазвенела мошка. Тонкая рука Игураси крепко обхватила его талию, унимая дрожь, а другая легла под голову. Тишину ночи нарушило бормотание Игураси – сутра покоя, как всегда в такие часы. Но в голове Аяшике громче, чем любая молитва, завывал голос – тот, что сковывал страхом, тот, что уже не получалось заткнуть:

«Это не мое тело. Это не мое тело. Это не мое тело!»

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Богоспасаемый Остров – это крупнейший остров в архипелаге, который местные называют Землей Гаркана. Всего островов около тысячи, но именно на Богоспасаемом живет большая часть населения. На нем же находятся два крупнейших королевства, называемых провинциями, – Гирада и Укири, – и несколько мелких независимых земель. Люди говорят на гирадийском языке, ибо Укири и другие откололись от Великой Гирады всего сто лет назад. Этот распад привел к бесконечным войнам между народами.

Земля Гаркана расположена в Океане Загадок, к юго-востоку от Тчины. Лето здесь жарче, чем в Бракадии, зима – мягче, ветра и штормы свирепее, а земля иногда сотрясается сама по себе, и местные верят, что происходит это потому, что их боги устраивают в небесах дуэли. О да, эти люди – еретики и язычники. За все время, проведенное здесь, я сумел насчитать порядка ста богов, и уверен, это еще не конец. Слово Господне добралось сюда лишь пару десятков лет назад – до этого Земля Гаркана и наши куда более развитые королевства не знали друг о друге, – но лишь немногие позволили ему коснуться своих сердец. Люди здесь живут бок о бок с духами, демонами и колдунами. Удивительно, что мир этих тварей они так же, как и мы, называют Изнанкой, но в отличие от нас не пытаются ее обуздать.

Подобно своим богам, „дети Гаркана“ жестоки и безумны. Этот проклятый край отверг милость Господа; гирадийцы знают лишь смерть и без сомнения лишают жизни других. А если потребуется – и самих себя, не ведая о тяжести подобного греха...»

Глава 2. Верные слуги

Биру ломился через заросли, как медведь: он так и не научился ходить по лесу тихо. Ветви деревьев хлестали его по распаренному лицу с особой жестокостью. Видно, духи леса помнили о том, что случается, когда чужаки приходят с мечами в руках: одна из войн Гирады и Укири когда-то спалила здешние чащи дотла. А кем был Биру, если не чужаком? В последних двух Бойнях Сестер он не участвовал, но уже само его присутствие было оскорблением богов. Проживи он здесь полсотни лет, сделай тысячу хороших дел – Земля Гаркана не перестанет напоминать о его происхождении. Чужак. Рыбоглазый. Щепка несчастной «Горбатой акулы», выброшенная на берег после шторма...

Запах дыма коснулся ноздрей. Биру вышел к развалинам храма. Жители Оцу не любили здесь бывать – место считалось нечистым, и даже храм решили не отстраивать заново. Неподалеку горел костер, и товарищи Биру – бандиты, прозвавшие себя Шогу, – сидели вокруг. Здесь были не все: брать на дело всех было опасно и бесполезно. Когда Биру показался из леса, товарищи встрепенулись и обернулись к нему.

– Чистенький, – издевательски прошепелявила Хока и громко принюхалась. Из всех Шогу она казалась Биру самой неприступной: худая немолодая женщина, говорившая так, будто держала во рту горсть камней, и скрывавшая нижнюю половину лица под повязкой, не упускала возможности подколоть товарищей.

– Теперь я знаю, что чувствует рыба, когда ее варят для супа, – проворчал Биру, усаживаясь не слишком близко к костру: довольно на сегодня жара.

– Любопытно, есть ли в мире хоть один буракади чище тебя? – весело хохотнул толстый монах Соба. – Смотри-ка, столько купался и еще не сдох! Не попадайся на глаза другим буракади – они распнут тебя на кресте, как демона!

Для Биру оставалось загадкой, зачем Соба дурачится всякий раз, как речь заходит о нынешней цели Шогу. Собе явно не нравилось происходящее, хоть прямо он этого и не заявлял. Хицу оставлял его шутки без внимания, пока Соба не затыкался сам. Вот и теперь: поняв, что никто не собирается с ним собачиться, Соба с досадой покряхтел и умолк. Биру прочистил горло – сколько еще должно пройти лет, чтобы он перестал робеть перед Хицу? – и принялся рассказывать, ради чего едва не сварился заживо:

– Десять лет назад, когда Укири стала частью Гирады, из гирадийского городка Сутэ в Оцу направили Аяшике. В Сутэ он был помощником помощника старшего дознавателя тамошней мати-бугё, мелким чинушей, и вез с собой какие-то бумаги. Но оказалось, что кроме бумаг у Аяшике есть кое-что еще: он снабдил дзито такими знаниями, что тот сумел вскрыть несколько заговоров среди самураев и навести порядок. Аяшике щедро отблагодарили и оставили работать в мати-бугё Оцу. Потом грянула Вторая Бойня Сестер, Укири снова отделилась от Гирады, дзито снова присягнул Укири, но Аяшике оставили на посту.

Шогу знали эту историю, но Биру никто не перебивал. Казалось важным проговорить все заново, чтобы сложить с теми сведениями, что Биру раздобыл.

– А до Оцу что было?

– Вроде ничего особенного. Ни семьи, ни владений, скромное жалованье. Когда его перевели в Оцу, в Сутэ никто его и не хватился. Тогда люди пытались вернуть себе жизнь после войны, честно стать частью Гирады, и на таких, как Аяшике, всем было плевать. Никто и не задумался, откуда он столько знал о Гираде и ее высокопоставленных лицах.

– Хороши укирийские мати-бугё, – фыркнула Хока, – не знают толком, кто на них работает!

– Какой он сейчас? – спросил Соба.

Биру помолчал, раздумывая.

– Такой, как мы и думали. Трусливый. Гнусный. Причем дела у него идут не слишком хорошо – говорят, Аяшике теряет хватку. Он в основном занимается бумагами, время от времени ловит лазутчиц Гирады, выдающих себя за дзёро, или выдает дзёро за лазутчиц, когда ловить некого. Молодые чинуши и мати-бугё его теснят, но Тайро пока не гонит – все еще благодарен за «подарок» десятилетней давности, ну или боится, что Аяшике продаст и его со всеми потрохами. Аяшике побаиваются, но не уважают. Кроме как по службе никому нет до него дела, а сам он не привлекает лишнего внимания. Семьи и друзей у него нет, только пара громил и мальчишка-слуга. Он, говорят, трясется за свое здоровье, постоянно ходит по знахарям, при этом время от времени напивается, как свинья. Кстати, с саке у него какая-то мутная история: кажется, Аяшике тайно его перепродает, но больше я ничего не разузнал.

– Жизнь обыкновенного чинуши, – сказал Дзие, не пряча презрения.

– Не совсем. Последнюю пару лет он правда ведет себя тихо. Но раньше... Например, лет пять назад он, как обычно, «проверял» новых дзёро. Одна из них показалась ему лазутчицей. Наверное, она пыталась сопротивляться, когда ее арестовывали, потому что Аяшике вышел из себя и вместо того, чтобы отдать ее мати-бугё, забрал себе. Мучил. А потом убил... Тело скормил свиньям и гордо рассказывал об этом по всему городу, чтобы припугнуть предателей. Все с позволения Тайро. Той девочке было одиннадцать лет.

Шогу было не удивить зверствами. Но над руинами храма повисла давящая тишина, затих лес с его духами, и даже Соба не вставил своего вездесущего слова.

– Хорошо! – Голос Хицу, бодрый и веселый, словно не об убийстве ребенка шла речь, разорвал молчание.

Встрял и Соба, чтобы окончательно прогнать мрачное затишье:

– И все это ты узнал от дочки Тайро? Только потому, что ты белый буракади? Я был уверен, что эта затея провалится! О женщины...

– Я, к твоему сведению, и пальцем ее не тронул! Мы молились... Но твоя правда – я сам не думал, что она расскажет мне все это так быстро и так подробно. Считай, первому встречному.

– Э, к чему скромность! Встречу было не так-то просто устроить! – веско сказал Соба. – Знаешь, как я уговаривал богов, чтобы в Оцу оказалась хоть одна последовательница вашего Единого Бога, да еще и болтливая, и чтобы ты так легко пробрался в ее, кхм-кхм, часовню...

– Как он выглядит сейчас? – перебил Хицу. – Опиши до последней мелочи!

Биру прикрыл глаза, мысленно переносясь в пар бани.

– Вот тут он сходство с обычным чинушей теряет. Он не похож ни на кого из вас, и из горожан выделяется. Зато похож на тех, кто живет на северных островах...

– Айнэ? – весело подсказал Хицу.

– Да. Огромный, с меня ростом, если не выше. Обрюзглый и жирный, но раньше был крепким – руки у него большие и сильные. Очень волосат – я такого никогда не видел на Острове. Грудь, живот, пах – все в волосах, как у зверя! Лицом выбрит, но мне кажется, бриться ему приходится каждый день. Глаза злобные, голос сильный, не мямлит, даже когда говорит вежливо. Но...

– Но? – Хицу поторопил его: Биру замялся, прежде чем признаться:

– Прости, Хицу. Мне не показалось, что он похож на великого воина.

Хицу замер и сник, но буракади вдруг ухмыльнулся и сам подался к господину:

– Зато я рассмотрел другое. То, что он прятал так отчаянно, что даже не приветствовал меня как надо. – Биру поднял кулак с выпяченным средним пальцем, чтобы всем было видно: – На правой руке у него нет среднего пальца!

Звонкий, как птичий посвист, смешок Хицу разлился над храмом.

– Попался, паскуда, – вторил Соба.

– Теперь сомнений нет, – подытожил Дзие.

Взгляды всех Шогу застыли на Хицу. Тот поерзал, сдерживаясь, чтобы не пуститься в пляс, но заговорил спокойно:

– Выспитесь, а завтра действуем.

– Думаешь, он будет готов?

– Если верить тому, что ты рассказал, он с самого рассвета кинется выяснять, кто ты такой и кто твой господин. Аяшике не сможет спокойно жить, зная, что что-то ускользнуло из-под его носа. Готовьтесь!

Шогу принялись укладываться на циновку. Все они уже давно мечтали убраться из Оцу и вернуться к привычной жизни, в которой каждый рассвет мог оказаться последним и места промедлению не было. Биру перевел дух. Волнение не отпускало, как всегда перед важными днями.

– Биру, ты все сделал безупречно, – раздался шепот Хицу над его ухом, снова заставив сердце биться быстрее.

– Я мог сделать лучше. Что, если...

Он не озвучил сомнения, но Хицу услышал их своим особенным слухом, которому не требовались голоса и звуки. Хицу пожал его плечо – у гирадийцев не принято было прикасаться друг к другу, но для Биру он делал исключение, – давая понять: он не принял бы решение, если бы не был уверен. За все годы, что Биру был одним из Шогу, Хицу еще ни разу не ошибся.

Рассвет долгожданного дня наступит совсем скоро. Казалось, само солнце спешит скорее подняться, чтобы осветить для Хицу поле боя.

* * *

– Простите, Аяшике-сан, – бубнил писец, не поднимая глаз, – но Тайро-сан не ждет никаких гостей. Более того, он еще не вернулся из Сутэ, и было бы неучтиво приглашать кого-то в дом, в котором нет хозяина.

– Он возвращается сегодня, насколько мне известно. Возможно, гости прибыли раньше, чем рассчитывали. Не держать же их у ворот?

– Как я уже сказал, – надавил писец, с трудом сдерживая раздражение, – никаких гостей в Оцу не ожидается до празднования цветения сакуры.

Аяшике видел, как утолщаются линии на выводимом секретарем письме. Еще мгновение – и с кисти сорвется в убористые столбцы огромная клякса. С писцом Тайро отношения у Аяшике уже давно были неважные: старая крыса воротила от него нос, как от какого-то чистильщика могильных камней.

– Простите, что лезу с непрошеным советом, Аяшике-сан, – зашамкал секретарь, – но почему бы вам не обратиться с этим к привратникам? Если в городе какие-то гости, о которых неизвестно даже, кхм-кхм, с вашими связями... – «И ты туда же. Сговорились они все, что ли?» – ...то уж стражи-то должны знать. Стены Оцу все помнят. У стен, в отличие от людей, острый слух и долгая память...

«Ах ты, старая плесень! Совсем страх потерял? Забыл, с кем говоришь! Тайро об этом узнает! А пока, гниль, ты еще можешь принести извинения и уйти отсюда без этой кисточки в своей заднице!» Аяшике стоило огромных трудов сдержать эти и прочие малоприятные слова.

– Память есть не только у стен, Годзаэмон-сан. – Аяшике приблизился; его дыхание коснулось рябых щек писца, и щеки дрогнули. – Люди тоже помнят разное. Например, истории о несчастных отцах, которых боги за какие-то проступки наказали гулящими дочерьми и сыновьями-пьяницами...

Щетинки кисточки сжались, выпуская на бумагу жирную черную каплю. Письмо было испорчено, но секретарь так и не поднял глаз. Мучительно медленно он отложил кисть, смял лист и бросил в угол, куда за ним резво кинулся слуга. Затем старик сложил руки у лица, поклонился и отчеканил:

– Простите меня, Аяшике-сан. Я поделился всем, что знаю сам.

– Дерьмо!

Аяшике в ярости вытоптал какой-то вялый куст. Это не помогло; тогда он заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, и туман ярости наконец спал. Кто-то из самураев Тайро когда-то сказал, что так приводят себя в чувство воины перед битвой. Аяшике воином не был, но то, что его ждало, было хуже битвы. Опасения подтверждались.

Первое: кажется, Тайро действительно отодвигает Аяшике от дел. Второе: узнавать о «гостях» придется самому. Конечно, успокаивал себя Аяшике, он быстро разузнает, что за господа являются в Оцу с буракади и позволяют ему купаться вместе с приличными людьми. Тогда Тайро вспомнит, кто служит ему по-настоящему уже десять долгих лет. Не крысы с кисточками, а старый добрый Аяшике. Нет, не время нежиться и лениться, пока по Оцу разгуливает тануки знает кто! Аяшике защитит свой город и честь господина, как делал всегда!

Воодушевление длилось недолго: привратники и несшие дозор мати-бугё не слышали ни о каких гостях и при слове «буракади» посмотрели на Аяшике как на безумного. Оцу не покидал никто, кроме младшей дочки Тайро, блаженной дуры, поклонявшейся Единому Богу рыбоглазых и ездившей в часовню за городом. А у начальников стражи спрашивать и не стоило, раз с Аяшике действительно решили не считаться.

Потом Аяшике заглянул к маме-сан. Не все гости Оцу тут же неслись к дзёро, но старая ведьма была падка на слухи. Выслушав долгие благодарности за то, что накануне раскрыл лазутчицу, Аяшике задал вопрос о буракади. Мама-сан растерянно захлопала глазами: мол, я бы знала, да разве от меня укроется? – и все в таком духе. Пока они говорили, Аяшике осенило:

– Сансукэ! – Память на имена у Аяшике была отменная. – Банщик, который вчера готовил мне купальни! Где он сейчас?

– До вечерних купаний ему разрешили отдохнуть, – удивленно отозвалась мама-сан. – Вы и тот буракади ушли поздно, а сегодня возвращается Тайро-сан со своими самураями. Сансукэ у нас, как вы знаете, лучший...

– Мне нужно знать, где он живет, – решительно перебил Аяшике и, спохватившись, быстро поклонился. – Мама-сан, если вы мне скажете, о, это будет неоценимой наградой за мой скромный многолетний вклад в ваше заведение.

Она почувствовала в его «любезности» нажим и выдала банщика. Странно, как Аяшике сразу не пришло в голову: банщик явно что-то знал о «гостях»... А может, прав Тайро: Аяшике стареет. Лет пять назад он сразу кинулся бы на поиски Сансукэ и не выставлял себя болваном перед привратниками...

Аяшике разыскал слуг и приказал им немедля бежать с ним к морю – искать лачугу банщика. Проходя мимо здания мати-бугё, он замер, словно на шею набросили невидимую удавку. К позорному столбу была привязана маленькая шлюха, которую он поймал накануне. Он уже и забыл, что с его собственной подачи Тайро разрешил ставить такие столбы, чтобы заявить об отсутствии пощады к преступникам. Видимо, за ночь ее уже успели допросить: обнаженные ягодицы усиливали пурпурные синяки. Округлые щечки, которые ему так хотелось вчера потрогать, покрывала грязь, волосы свалялись, словно девушку волокли по земле. Он отвернулся, но недостаточно быстро, и успел заметить, как из окровавленного рта шпионки вылетело хриплое проклятие.

Юки – вспыхнуло, отозвавшись странной тоской, ее имя. Аяшике ускорил шаг, так что слуги теперь едва поспевали за хозяином. Хотя до темноты было еще далеко, он чувствовал, как ночной ужас с его муравьями и видениями смыкается на горле. И не было времени отогнать морок.

«Это не мое тело!» – забилось в голове так явно, словно кто-то говорил прямо в ухо.

То, что Аяшике звал «Демоном», жило в нем уже десять лет. Бывали дни, когда навязчивого голоса не было слышно, но стоило Аяшике потерять бдительность, испугаться или перепить, как Демон, ликуя, вонзал в него свои когти. Верным предвестником было гадкое ощущение, что под кожу запустили муравьев. Если саке, бане или Игураси не удавалось их «прогнать», то появлялась удушающая тяжесть в груди, затем животный ужас без причины, а после приходил и Демон.

Аяшике не помнил, как вышло, что в нем поселилась эта дрянь. Кажется, он носил ее еще до переезда в Оцу, но думать о той, прошлой жизни было верным способом разбудить Демона – замкнутый круг. Он исходил всех лекарей и колдунов Оцу и окрестностей, уверенный, что какой-то недоброжелатель – а таких он нажил немало – навел на него порчу. Свой недуг Аяшике описывал так: существо, которое никак не может покинуть его тело и портит жизнь нытьем, нагоняет тревогу и душит. Три десятка обрядов, изнурительные посты, молитвы Гаркану и всем богам, все мыслимые зелья и лекарства себя не окупили – саке по-прежнему справлялось лучше, но тоже не безупречно. Работа мати-бугё не была простой, и какое-то время Аяшике думал, что все беды от нее. Но когда он лежал почти всю зиму дома, сраженный хворью, Демон терзал его с особым удовольствием.

Аяшике чувствовал себя роженицей, которая никак не может разрешиться от бремени. Когда-то он пытался расспросить Демона, узнать, что сделать, чтобы тот убрался ко всем ёкаям. Но Демон, укоряя, твердил лишь одно: «Это не мое тело!» Вот и теперь: взгляд Юки напомнил Демону, что пора воззвать к совести. Впрочем, последней у Аяшике уже давно не было: когда нужно было выбирать между добродетелью и спокойствием, он не раздумывал ни мгновения.

А все потому, что Аяшике простодушно любил жизнь. То, что помогало поддерживать ее в достатке и удобстве, он рассматривал как великое благо, а все, что мешало, – как высшее зло. И совесть, и Демон были, безусловно, таким злом.

Сладкий И вдруг остановился как вкопанный, и Аяшике, погруженный в свои мысли, влетел в его спину.

– Ты ходить умеешь, блевота ты тупоголовая? – заорал Аяшике и пнул слугу в голень. – Чего встал?

– Мы пришли, Аяшике-сан, – Сладкий И отозвался невозмутимо: к оскорблениям хозяина он уже давно привык. Оми махнул рукой в сторону одинокого домика, умостившегося под скалой. Кажется, в округе не было ни души.

Чесотка прекратилась, Демон затих, Аяшике быстро зашагал к домику. Запах дыма проступил сквозь запах морской соли – не осталось сомнений, что дома Сансукэ, потому что семьи у старика нет. Сейчас все станет известно про этого буракади, а потом будет ясно, что делать...

Не тратя усилий на вежливость, Аяшике отодвинул входные сёдзи и сразу увидел перед собой банщика. Аяшике открыл было рот, чтобы объясниться, и вдруг до него дошло, что сидит банщик скрючившись, лицо его перекошено ужасом и страданием, а поднятые в мольбе руки дрожат. Аяшике быстро обвел взглядом дом. Сансукэ был один. Никакого оружия при нем не было, никакой крови на кимоно, и все же...

– Что с тобой? – настороженно спросил Аяшике.

– Простите меня, Аяшике-сан! – взвыл Сансукэ. – Простите!

За спиной раздался крик, затем звуки возни, еще один крик, топот ног. Аяшике обернулся и попятился, в тупом ужасе наблюдая, как Оми оседает на землю. Одетый в черное воин – шиноби? – рывком вытянул из его живота танто, и Оми рухнул, сжимая в руках собственные внутренности. Сладкий И успел отскочить и выхватить нож, но за его спиной уже выросли две, нет, три новые тени. Взвизгнул рассеченный воздух. Голова Сладкого И покатилась по земле. Его спокойные глаза послали хозяину последний взгляд, не успев расшириться от ужаса перед смертью.

Эти двое были с Аяшике последние шесть лет. Раньше его окружало больше слуг, но других он распустил, не поскупившись на плату за молчание. Оми и Сладкий И долго доказывали свою преданность. Они любили жизнь. Знали, что он любит ее так же сильно, и потому честно работали, не задавая вопросов. И вот куда эта верность их привела...

«Игураси!»

Мучительно долгие мгновения понадобились ему, чтобы рассмотреть, как скрывается в чаще леса соломенная шляпа Игураси. Один из шиноби, самый худой и быстрый, бросился следом. «Беги, беги, беги!» – выл Аяшике про себя. Самому ему бежать было некуда: трое чужаков с клинками, обагренными кровью его слуг, преградили путь.

– Что вам нужно? – сдавленное горло выпустило слова с огромным трудом. Убийцы молчали, и Аяшике снова прохрипел: – Вы хоть знаете, кто я такой? Вы ответите мне и Тайро-сан за моих слуг, собачьи отродья!

– Нам нужен ты, – ответил один. Его глаза – единственное, что не скрывала черная ткань, – смеялись. Другой чужак, верзила, снял с пояса веревку.

«Неужели Тайро решил убрать меня... вот так? – думал Аяшике, пока здоровяк подходил ближе. – Меня, самого верного слугу, – зарубить, как свинью! Меня, за все, что я для него делал?»

– Отведите меня к Тайро! Я заслужил поговорить с ним. Пусть объяснит мне сам...

– Протяни руки, – приказал главарь с улыбающимися глазами, опуская танто.

Аяшике послушно вытянул руки в его сторону. Веревка легла на запястья. Значит, они не убьют его здесь и отведут к Тайро. «Вы и так прожили на своей службе дольше, чем кто-либо, – думал Аяшике, глядя на последние судороги Оми в луже крови. – Тайро что-то не так понял, но мы поговорим, и он поймет, что ошибся. Это все старая плесень, писец, наплел ему про меня...»

Верзила потянул веревку, поднимая Аяшике на ноги.

«Они не убьют меня здесь».

– Если вздумаешь кричать, я отрежу тебе палец и заткну им, – предупредил вожак. – Тебе такое не впервой, но ты, надеюсь, помнишь, как это неприятно.

– Делай, что велят, – подтвердил верзила рычащим голосом, и Аяшике застыл. Не только огромный рост отличал этого чужака от остальных. На Аяшике смотрели круглые, бледные, как талый снег, глаза.

Буракади из купальни.

Аяшике завопил так громко, как только мог.

А затем лишь успел увидеть, как Буракади-О но Биру дернулся, что-то черное полетело в лицо, вспышка боли в виске – и все исчезло.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Последние сто лет на Острове не прекращаются войны.

До этого Богоспасаемым Островом многие века правили сёгуны – короли всех королей, называемых даймё.

Сто лет назад сёгун Тахекиро умер, не оставив наследника, и начались бесконечные войны между провинциями. Гирада – самая крупная и могущественная из них – постоянно пыталась присоединить к себе Укири, но по сей день тщетно.

Пятнадцать лет назад даймё Гирады Райко Кэнтаро – дальний родственник Тахекиро – провозгласил себя сёгуном и объявил Укири войну, которую теперь называют Бойней Сестер. Говорят, Райко помогали ёкаи и даже божества Острова, и потому спустя пять лет даймё Укири, потерпев сокрушительное поражение, присягнули ему на верность.

Но Райко не суждено было править: и двух лет не прошло, как укирийцы устроили заговор против сёгуна и развязали Вторую Бойню Сестер. Сёгун пал, его род был казнен, Гирада заключила с Укири унизительный мир, а земли между ними, которые не выбрали, к какой провинции хотят присоединиться, в народе прозвали Землями Раздора. По сей день Земли Раздора воюют с Укири, которая хочет прибрать их к рукам. Ослабленная Гирада втайне помогает Землям Раздора, но в открытую не поддерживает – совет даймё не хочет новой Бойни. Впрочем, судя по тому, что говорят гирадийцы, война неизбежна...»

Глава 3. Позор Белого Дракона

Манехиро было не привыкать к тяжести церемониального доспеха, но водрузив на голову шлем, он постоял, привыкая к весу одеяния. В последнее время даже кимоно казалось ему тяжелым. Да и нагим Манехиро чувствовал себя так, словно само небо вдавливает его в землю.

Мир сузился: с обеих сторон взор ограничили пластины шлема, сверху – его козырек, а маска скрыла лицо до самых глаз. Кабаньи клыки, торчавшие изо рта маски, отрезали от мира еще два куска. Но у этих шор был смысл: Манехиро, как все Вепри, должен смотреть только вперед, расчищая дорогу господину и ни на что не отвлекаясь.

Предки глядели на последнего в роду со свитков, развешанных в токономе. Каждый Вепрь выводил своей рукой послание потомкам, и через эти послания взирали на Манехиро все те, кто дал ему жизнь, привел под небо Гаркана... заключил в тюрьму. Самые старые письмена потускнели от времени. Их наречия были Манехиро неизвестны. Лишь со слов отца он знал, что писали те, кто и помыслить не мог, как будет рушиться и дробиться Земля Гаркана. Затем возникнут Гирада и Укири; Гирада будет побеждать, Укири подчинится, но перед перемирием две сестры будут жечь друг друга, резать и топить в крови.

«Что сказал бы ты, предок, если бы увидел, куда я сейчас иду и для чего?»

Манехиро уставился на самый свежий свиток, спрятавшийся за икебаной. Послание на нем было выведено неровно, словно свиным копытом. Слова, которые складывались из черт, – глупость отрока:

«Не всегда слава древа – в его семени.

Бывает, что в корнях.

Наше умерло».

Это все, что он сумел сочинить накануне. Манехиро казалось, будто он похоронил себя: изречение живого среди изречений мертвых уже не имело жизни.

«Это не мой дух».

– Тихо, – пробормотал Манехиро.

Осталось последнее: перед Манехиро стояли, прислоненные к токономе, два лука. Один – простой, потертый, но выдержавший последнюю, самую кровавую битву. Второй – богато украшенный, со свежей тетивой и плечами в виде драконьих рогов. Лук, подаренный Кадзуро, куда лучше подошел бы его церемониальному доспеху и празднику. Но для того, что задумал Манехиро, он не годился. Кадзуро мертв, но Манехиро не имеет права позорить его память. С другой стороны, Кадзуро мертв, а этот лук – единственное, что от него осталось...

Если полагается носить две катаны, то почему бы ему, великому лучнику, не иметь и пару луков? Да и разве решится кто-то, кроме сёгуна, возразить Вепрю Иношиши?

Площадь у Синего Замка города Одэ – столицы Гирады – утопала в цветах. От пестрых нарядов и отблесков на доспехах рябило в глазах. Семья сёгуна, все даймё Гирады, высокопоставленные чиновники и их слуги расположились на помосте, пока выстроенные рядами самураи ждали приказов. Горожане толпились на улицах, прилегавших к площади, а стражи гоняли нищих и калек, чьи глаза не заслужили подобное зрелище.

Это была вторая годовщина перемирия Гирады с Укири. Сёгун, не жалея средств, убеждал народ в том, что Гирада обошлась малой кровью. И все же первое празднование победы даже неискушенным людям показалось скромным. Израненные самураи состязались, стараясь не опозорить господ. Год выдался неурожайным, ни о каких пирах не было и речи. Глашатаи надрывали глотки: не можешь усладить глаза и утробы – сокруши слух.

В этом году сёгун приказал устроить самое пышное празднество, на какое хватало казны. Вечером обещали фейерверк; несколько огромных бумажных драконов ждали своего часа за помостами; в столицу съехались славные самураи, защитившие в войне единство Острова. Неважно, что многим из них недостает рук и ног, а маски скрывают обезображенные лица, главное – дух, главное – чтобы биение сердец заглушило даже грохот тайко. И чтобы даймё Укири, которые тоже были здесь, но сидели чуть в стороне от сёгуна и даймё Гирады, усвоили раз и навсегда: Гирада непобедима. Две сестры слились неразрывно. Белый Дракон – единственный и истинный сёгун. И только под его мудрой рукой Богоспасаемый Остров восстанет, как во времена Ста Тысяч Великих Рассветов, когда сами боги прислуживали людям...

На площади перед сёгуном и его приближенными стояли лучшие из самураев. Загремели барабаны тайко. Манехиро стоял в первом ряду, прямо напротив сёгуна. Тот был облачен в белый с золотым доспех, его кабуто напоминал драконью голову. Взгляд сёгуна коснулся Манехиро, словно острие катаны. Настоящие катаны в следующий миг выскользнули из ножен и заблестели на солнце. Самураи исторгли из глоток громовое приветствие и взмахнули мечами, словно не сотни, а один искусный мечник, воплощенный сразу во многих телах. Белые лепестки сыпались с неба, как последние снежные хлопья. Толпа простолюдинов разразилась воплями восторга, перекрывшими даже гром барабанов. Стража не торопилась усмирять зрителей. Веера в руках жен сёгуна и даймё подрагивали, временами открывая улыбки и черненые зубы.

Никогда еще Манехиро не доводилось видеть такого торжества. И ни одно из виденных им торжеств не было так сильно пропитано горечью. Больше всего на свете хотелось зажмуриться, закрыть уши и сбежать с сияющей площади в грязную толпу самых презренных... Но Вепрь Иношиши, самый верный слуга Белого Дракона – не заслуживавший чести находиться перед ним, – должен смотреть только вперед.

– Представление! – возвестил глашатай. Тайко затихли. Сёгун поднялся, самураи склонились в поклоне. Доспех снова давил Манехиро к земле: на миг он засомневался, что сможет разогнуться.

«Скоро!» – раздалось в его голове, и это единственное слово вернуло телу силу. Да, скоро. Самураи явят воинские навыки и в очередной раз покажут укирийцам, что их поражение было неизбежным.

На площади остались только прославленные лучники, и Манехиро был в их числе. Как Вепрь, он должен был в совершенстве владеть всеми видами оружия, но в стрельбе ему не было равных с детства. «Оружие труса», – некстати раздался в голове голос Кадзуро.

– Становитесь напротив своих противников!

Соревновались по двое, гирадиец против укирийца, и проявлять умения полагалось бескровно. Бойня осталась позади. Гирада и Укири теперь были одним целым. Достойный враг – не меньшее благо, чем достойный друг. А если этот враг становится братом – и вовсе высший дар богов.

Глядя на соперника, Манехиро не был уверен в этой мудрости.

Он выступал первым: кому, как не Вепрю, защищать честь Белого Дракона? Сам он думал о себе скромнее: с ним вместе воевали многие, кого он назвал бы достойнее себя. А уж если бы Кадзуро не нашел свою нелепую смерть...

– К черте!

Кадзуро, а не Манехиро, должен был стоять на песке рядом с героем Укири – лучником Кимо. Кадзуро, а не Манехиро, должен был праздновать победу в знаменитом алом доспехе. А затем и занять свое истинное место – место сёгуна вслед за Белым Драконом.

– Снимите доспех!

Слуга развязал тесемки, снял с Манехиро шлем, кабанью маску, доспех и накинул на плечи церемониальное хоро – полагалось иметь только лук, колчан и танто за поясом. Манехиро подставил вспотевшее лицо весенней свежести. Он обещал себе напитываться простыми радостями перед этим днем: лепестками, сыплющимися с сакур, дуновением ветра, всем, что мог почувствовать, – но обещания не сдержал. Тяжесть в груди и ком в горле – ощущения упрямого тела – оказывались сильнее желания насладиться красотой.

– У вас два лука, Манехиро-сама? – растерянно спросил слуга.

– Забери этот. – Манехиро отдал ему лук Кадзуро, нежно проведя кончиками пальцев по резному рогу.

– Приготовиться!

Прежде чем отвернуться, Манехиро посмотрел на помост и против воли поймал взгляд шурина сёгуна. Даймё Цуда Нагара, человек загадочный и переменчивый, смотрел в его сторону со змеиной насмешкой. Не сразу Манехиро понял, что насмешка обращена не ему, а укирийскому лучнику рядом. Белый Дракон, которому шурин что-то прошептал на ухо, не сдержал ухмылки. Все, что видел сегодня Манехиро, заставляло его желать развязки еще сильнее, хотя он думал, что сильнее желать нельзя.

Кимо, укирийский лучник, не смотрел на зрителей. В войну его стрелы сразили не одну сотню гирадийцев. За ним охотились по всему Острову, и ни одна охота не увенчалась успехом. Кимо сам попал в ловушку, приехав на пепелище родной деревни. Сейчас он стоял прямо, несмотря на то что на ступнях у него не было пальцев, как во рту не было ни единого зуба: гирадийцы не сразу простили злодеяния его лука.

«Скоро».

Впереди ждало три испытания. Первое было самым простым – выбить мишень в виде подвешенного к перекладине чучела. «Неужели сейчас?» – малодушно спросил себя Манехиро. Хоть чучело висело далеко и раскачивалось на ветру, задача для таких лучников, как он и Кимо, казалась слишком простой.

– Гирада! Гирада! – раздавалось в толпе, нарастая, а затем к нему добавилось: – Слава сёгуну! Смерть предателям!

Когда прозвучал удар гонга, Кимо выстрелил первым: Манехиро отвлекли назойливые мысли. Его стрела запоздала, но прошла сквозь голову чучела, разорвав ее на кусочки, а стрела Кимо даже не коснулась цели.

Толпа снова взорвалась криками, но Манехиро мысленно проклинал себя. Он против воли выстрелил безупречно. Умели ли его руки промахиваться вообще? А вот Кимо, который невозмутимо стоял под градом насмешек, промахнулся намеренно. Манехиро был в этом уверен: подбить надо было не просто чучело, а соломенного тигра – покровителя Укири.

Началось второе состязание. Слуга долго бегал у помоста сёгуна и вдоль рядов самураев, показывая новые мишени – две монеты с отверстиями.

«Сейчас».

– Манехиро!

Он обернулся: Белый Дракон поднялся с места и послал ему гордый взгляд, а самураи Гирады принялись выкрикивать имя Иношиши. Кимо по-прежнему стойко терпел унижение. «Что, – подумал вдруг Манехиро, – если он замышляет то же, что и я?..»

Монеты взлетели в воздух, тетивы спустили стрелы со слаженным щелчком. Стрелы воткнулись в дощатую преграду, поставленную, чтобы стрелы не ранили зрителей, и на обеих было нанизано по две монеты. Нет, у Кимо не было никакого замысла – он просто промахнулся в первый раз...

– Манехиро! Манехиро!

– Вепрь Иношиши!

– Герой Гирады!

От собственного имени звенело в ушах. Но ликование толпы лишь росло. Вепрь, самурай, каких давно не видывала Гирада, славный духом и телом... Казалось, Манехиро Иношиши затмил всех собравшихся, даже сёгуна. Конечно, так чествовать будут всех самураев-гирадийцев, а те до самой ночи будут унижать укирийцев. Как, должно быть, укирийцев сжигают сейчас гнев и стыд, с каким упреком взирают на них духи предков... Но их даймё малодушно присягнули сёгуну, поэтому унижение теперь будет следовать за проигравшими по пятам, как боль преследует Манехиро. Во снах. В болезни. С женщинами. Вина, давящая сильнее любого доспеха...

Вопли затихли, когда на площадь вышел слуга с коробочкой в руках и начал последнее испытание. Коробочка открылась, и тысячи глаз наблюдали, как оттуда выпорхнула бабочка пенной зари. Хрупкая, но стремительная, бабочка металась из стороны в сторону, словно стесняясь толпы, и даже глаза Манехиро едва поспевали за ней. Окрас у бабочки был особенный: золотой с фиолетовым.

Совсем как знамя Укири с золотым тигром на фиолетовом поле.

«Неужели за все, что сделали для тебя Драконы, ты отплатишь так?» – кольнуло малодушие. «Неужели мало того унижения, которым уже заплатила Укири?» – ответила горечь.

Кимо тоже медлил, но рот его кривился в немом проклятии. Манехиро вскинул лук. Бабочка порхала уже под кроной раскидистой сакуры, скоро она потеряется в снегопаде лепестков. Щелкнула тетива – Кимо выстрелил. Бабочка метнулась, но стрела лишь разрезала воздух у ее крыла. Подбитая и оглушенная, бабочка стала не быстрее лепестка, падающего на землю в безветрие.

«Сейчас».

Все свое существо Манехиро превратил в выстрел. Насладился резью в пальцах, касанием оперения о щеку и щелчком тетивы – в последний раз... Стрела пролетела так далеко от бабочки, что даже не потревожила ее, и воткнулась в ствол сакуры. Бабочка растворилась в кроне.

Это видели все, и по площади разлилась оглушающая тишина.

Манехиро, сжираемый тысячами взглядов, отбросил лук и зашагал в сторону сёгуна и даймё. Мгновение назад он ощущал каждую жилу; теперь тело онемело. К помосту принесли чужие ноги. Чужие колени опустились на песок, чужая голова свесилась на чужую грудь, и голос, не похожий на его собственный, произнес то, что так давно рвалось наружу:

– Я подвел тебя, мой господин!

Зашуршали шепотки, послышался шорох богатых одеяний. Манехиро вытащил из-за пояса ножны с танто и положил перед собой, затем стянул с себя хоро и остался в одном кимоно. В животе жалобно заурчало, словно тело пыталось сопротивляться уму, но Манехиро обнажил клинок, поднял голову и посмотрел прямо на Белого Дракона:

– Я опозорил тебя при всех твоих вассалах! Выбери того, кто поможет мне искупить этот позор кровью... – Дыхание перехватило: Манехиро вдруг увидел свитки своих предков в токономе. Нет, даже если его дом со всеми свитками будет сожжен, даже если исчезнет любая память о Вепрях, – он должен это сказать: – А если решишь, что я не заслуживаю этой чести, так тому и быть.

Страшные слова принесли вдруг спокойствие. Он справился, и остался последний, самый простой и долгожданный шаг. Ни шепотки, ни восковое лицо сёгуна, ни красота неба Манехиро больше не волновали. Скоро и этого тела с его памятью не будет. Ничего не будет. Благо – в пустоте, как учил Гаркан.

– Встань, Манехиро!

Он медлил, не понимая, слышится ли этот голос ему в посмертии или наяву. Но танто был все еще зажат в руке, не резал внутренности – голос подчинил себе все, даже волю Манехиро. Двое самураев рывком подняли его на ноги. Сёгун улыбался. Он что-то приказал, но Манехиро не разобрал слов: так сильно билась в висках кровь.

Манехиро оттащили с площади, затем долго куда-то волокли, а он лишь смотрел на свои спотыкающиеся ноги, оглушенный, как бабочка стрелой укирийца. Площадь с ее уродливым торжеством осталась далеко позади. Там же остались и лук, и танто, которому не дали напиться крови, и долгожданный миг.

Манехиро связали, бросили в каком-то доме и оставили в одиночестве. Темнота помогла успокоиться и вспомнить: то, что он совершил на площади, стало единственным правильным поступком за всю его жизнь. И последствия будут именно такими, как он задумывал: позор, смерть и вечное забвение.

Связанный Манехиро стоял на коленях и ждал. Давно отгремели взрывы фейерверков и праздничный шум – спустилась ночь. Теперь он мог предаться горю или счастливым воспоминаниям, но из чувств осталась лишь боль в связанных конечностях, а из воспоминаний – только сегодняшний позор. Целый год Манехиро мечтал об этом дне, но в его голове все заканчивалось болью и пустотой, а никак не пленом в чужом доме.

«Ничто никогда не шло, как ты хотел. Пора привыкнуть, хотя теперь уже неважно. Ничто не важно. Позор и смерть. Позор и смерть. Позор и смерть».

Тьма расступилась: кто-то отодвинул сёдзи, впустив свет фонарей с улицы, и зажег несколько свечей. Вошел человек. Разрезал путы. Прежде чем взглянуть на пришедшего, Манехиро распрямил спину. Он хотел встретить Белого Дракона достойно и не умножать унижение, которое причинил уже сполна.

Все та же улыбка, еще более мягкая в тусклых отблесках свечей.

– Манехиро, – пробормотал сёгун без угрозы, – зачем?..

– Я промахнулся, мой господин. Мои руки дрогнули. Я подвел тебя...

– Э-хе-хе, – прокряхтел сёгун совсем простодушно, словно обыкновенный человек. – Я знаю тебя еще с тех пор, как ты носил детское имя и ни на шаг не отходил от моего сына. Я сам учил тебя стрелять из лука, разве ты забыл, Манемару? И я научил тебя безупречно. Ты никогда не промахивался.

– Прости, мой господин, но ты был со мной не всегда. Я промахивался не раз, промахнулся и теперь, и горе мне – этому суждено было случиться перед тобой и твоими союзниками. Прошу, дай мне умереть. Я не заслуживаю ни одного твоего слова...

Белый Дракон вынул из-за пояса танто и обнажил клинок, но передавать его Вепрю не спешил. «Нет, он не даст мне легкой смерти». Словно услышав, сёгун положил клинок обратно в ножны.

– Я знаю, почему ты это сделал, – промолвил он. – Твоя жизнь принадлежит мне, поэтому ты не мог забрать ее сам. И ты сделал так, чтобы ее забрал я.

Сердца людей сёгун читал, как свитки.

– Манехиро. – Дракон положил руки на плечи Вепрю, презрев все правила и приличия. – Я не заберу твою жизнь. И я не разрешаю тебе самому забрать ее.

– Что?..

– Я потерял слишком многих за эти годы. Я обменял их жизни на единую Гираду, даже жизнь моего сына. Я больше не могу терять верных людей. А тем более – тебя.

Руки сёгуна соскользнули с плеч Вепря, и тот едва не завалился вперед. Дракон никогда не тратил лишних слов, да и все уже было сказано. «Неужели, Манехиро, ты правда думал, что сможешь обхитришь сёгуна Гирады и Укири, Белого Дракона, великого Райко? Неужели ты настолько туп и самодоволен?» От осознания хотелось выхватить танто из рук сёгуна и завершить начатое... но сёгун прав: это ему принадлежит жизнь Манехиро.

Он должен был спорить или благодарить, но сумел лишь произнести:

– Что со мной будет?

– Я знаю, что твоя душа давно больна. Я исцелю ее. Ты снова станешь моим верным Вепрем и будешь служить Гираде еще многие годы.

– Но я опозорил тебя. Я больше не могу служить тебе. Я обязан понести наказание...

– Твой недуг – уже наказание.

– Твои люди должны это увидеть, иначе они решат, что ты слаб, мой господин. Я ослабил тебя, я должен заплатить...

– Что ты любишь больше всего на свете?

То, что любил Манехиро, развеяли пеплом над Синим Замком. Все остальное казалось теперь ничтожным. Были еще два имени, но произнести их – значит опозорить сёгуна вновь... Манехиро тер руки, пальцы, покрытые мозолями от тетивы и рукояти меча, и вдруг его осенило:

– Я люблю стрелять из лука.

Белый Дракон кивнул, и снова заблестел его обнаженный клинок. Манехиро склонил голову, сжал правую руку в кулак и, оттопырив средний палец, протянул вперед, к сёгуну.

Танто рассек воздух.

На лицо Манехиро брызнула кровь, но он не опустил руки и не издал ни звука. Отрубленный палец отскочил от пола и покатился к ногам сёгуна.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Райко Кэнтаро, последний сёгун Земли Гаркана, был легендарным правителем.

Им гордились и подданные, и враги – в этом проклятом краю считается, что, посылая достойного врага, боги признают могущество человека. Райко водил дружбу с ёкаями и до Бойни Сестер приложил немало усилий, чтобы внести в сосуществование людей и тварей Изнанки порядок и закон. Он был первым из всех даймё, кто принял нас, бракадийцев. Он верил, что сможет объединить Земли Гаркана, и ради мечты не останавливался ни перед чем – но удача предала его.

Когда началась Вторая Бойня Сестер, Райко был сломлен. Его единственный сын, Кадзуро, пал еще в Первой Бойне. А перед Второй при загадочных обстоятельствах погибла и жена Кадзуро. Осады Синего Замка сёгун не пережил: он и его супруга лишили себя жизни, поняв, что наступление укирийцев не отбить. Укирийцы казнили всех наложниц и детей Кадзуро прямо в Замке, не пощадив даже младенцев. Так прославленный род Белого Дракона исчез навсегда, оставив лишь великую несбывшуюся мечту...»

Глава 4. Танцы лжецов

Аяшике разбудила боль. Болели запястья и лодыжки, болел бок, на котором он лежал, болел висок. Но хуже всего болел обрубок среднего пальца. Уродливый пенек тревожил редко, но из всех недугов, не считая Демона, этот Аяшике ненавидел больше всего. Он нащупал обрубок левой рукой, благо запястья были связаны друг с другом, и сжал, надеясь, что это заставит боль уйти...

И тут до него дошло: он, Аяшике, лежит связанный на полу чужого дома! В голове все смешалось. Вместо того чтобы вспомнить, как оказался в таком положении, Аяшике вспомнил, что только что ему снился долгий и бесконечно печальный сон. Но подробностей в памяти уже не осталось – все сгинуло, кроме тоски и разочарования. Там, во сне, его будто бы лишили давно заслуженного покоя. Такие видения – ярче, чем явь – посещали Аяшике часто и всякий раз ускользали, как только он открывал глаза.

Впрочем, что бы во сне ни происходило, оно закончилось, а вот злоключения Аяшике только начинались. Наконец он осознал, что его слуг убили, его самого схватили какие-то ублюдки, среди которых – тот рыбоглазый из купален, и даже покровительство Тайро их не испугало. А может, они и есть люди Тайро, нанятые, чтобы тихо избавиться от старого дознавателя. Какой жалкий конец...

«Но Игураси удалось сбежать», – вспомнил Аяшике, и смешанная со злостью надежда заставила его открыть глаза и сесть на колени.

Эти болваны-похитители не придумали ничего лучше, чем оставить его в доме банщика. Снаружи было серо, но светло – должно быть, шел дождь. Понять, сколько Аяшике здесь пролежал, не получилось бы. Где же они? Почему не увели его из города или, если нападение – дело рук Тайро, не потащили к нему на допрос?

Ладно – если он не придумает, как избавиться от веревок, то получит ответы не так, как хотелось бы: уж он-то знал, какие искусные пыточные ожидают предателей Оцу. Аяшике извивался в путах, пытаясь разогнать застоявшуюся кровь. С удивлением он отметил, что удар, которым буракади его вырубил, был мягким, почти заботливым, – Аяшике даже ничего не разбил.

– Мерзкое чучело, – рычал Аяшике себе под нос, – я натяну твою лошадиную морду тебе на задницу и брошу твои кишки карпам в саду Тайро, а самому Тайро отрежу его маленький вялый...

– Что?

Сёдзи отворились, и вошел один из убийц.

– Нос, – осторожно закончил Аяшике.

Лицо похитителя по-прежнему скрывала повязка, но это точно был не буракади – тот огромный, а этот обычного роста и телосложения. И не главарь: глаза были немолодые, без всякого веселья – обманчивое спокойствие змеи. Мужчина сел перед Аяшике и коротко поклонился. Аяшике решил на всякий случай поклониться в ответ.

– Если ты скажешь то, что мне нужно, я сниму веревки. Можешь называть меня Дзие. – Голос у Дзие был спокойный, под стать взгляду. Аяшике умел многое понять о человеке по голосу, но против Дзие оказался бессилен. – Давай без криков, обмана и борьбы, просто поговорим. Мы на равных здесь.

«Только что-то я не вижу веревок на твоих руках и ногах, равный», – едва не брякнул Аяшике. Дзие спустил повязку. Лицо у него оказалось самое обычное, определить нрав было сложно, но кое-что Аяшике считал без труда: Дзие был ронином. Самураи и горожане не носили таких усов и бородок, а асигару – наемники из простого люда – не следили за волосами.

– Будем отвечать на вопросы друг друга по очереди.

– Хорошо. Что вы сделали с банщиком? Убили?

– Нет. Сансукэ отправился в город, чтобы заняться своим делом – топить воду для гостей купальни.

«Главный предатель все это время был прямо у меня под носом! Грел мне воду!» Аяшике, миг назад озабоченный лишь выживанием, почувствовал, как злоба застилает взор.

– Моя очередь, – сказал Дзие. – Как твое имя?

– Сутэ но Аяшике.

– Другое имя.

– Детское?

– Нет. То, что у тебя было до Сутэ но Аяшике.

– Не понимаю.

– Тогда детское.

– Разве не моя очередь задавать вопросы?

Дзие кивнул, и Аяшике бросил:

– Кто вы?

– Шогу.

Ответ оглушил, как удар гонга над ухом. Аяшике слыхал о них, и о многих других ронинских бандах – в последнее время их было как грязи. Но Шогу, пожалуй, стали известнее прочих.

Слухи о Шогу пришли из Земель Раздора – мятежных провинций, за которые уже восемь лет вяло боролись, не вступая в новую войну, Укири и Гирада. Шогу – «кухонная утварь», вот прозвище-то, – были гирадийцами, потерявшими своих господ во Второй Бойне Сестер, но Аяшике слыхал и другое. В отличие от банд, которые занимались грабежом или делали грязные дела за высоких господ, Шогу нарекли себя гонцами справедливости, возникали из ниоткуда, чтобы вынести кому-то, кто им не нравился, суровый приговор, и снова исчезали. Любопытно, какой даймё им платит? Иначе и быть не могло: ясное дело, что каждого воина добродетели направляет чья-то щедрая рука. О, каким же Аяшике был дураком! Он мог бы сейчас знать хотя бы имена главарей, – а банда была большой, в сто ублюдков, – и уже наплел бы этому Дзие все что угодно, и был бы свободен...

– Как твое имя? – снова спросил Дзие.

– Сутэ но Аяшике, – упрямо ответил Аяшике. – Что вам от меня нужно?

– Этого я не скажу, пока ты не назовешь свое истинное имя.

– Я же уже сказал! Сутэ но Аяшике – мое единственное имя!

– Тогда скажи детское.

– Я не помню его.

– Ты врешь.

Дзие поднялся и повязал тряпку вокруг головы Аяшике. Тот закусил кляп, решив не сопротивляться: мало ли что придет в голову Шогу?

– Я приду снова, и ты скажешь мне свое имя.

Время тянулось медленно. Аяшике пытался судорожно припомнить что-нибудь еще о Шогу, но нет, в последний раз, когда Сладкий И рассказывал о бандах, Аяшике стремительно вливал в себя саке вместе с Оми... Что же бандиты сделали с телами его слуг? Дождик давно стал ливнем, который смыл следы и кровь – какая удача для Шогу.

– Как твое имя? – снова спросил Дзие.

– Вы меня с кем-то путаете, – терпеливо ответил Аяшике. – У меня никогда не было других имен. Взрослое имя мне дали в восемь лет, поэтому детское я уже давно забыл.

– Такой человек, как ты, ничего никогда не забывает.

– О, вы льстите мне, Дзие-сан! Такой человек, как я, должен держать в голове множество вещей. И поэтому избавляется от глупостей вроде детского имени.

– Как твое...

– Да послушайте же! Я служащий мати-бугё третьего ранга, Сутэ но Аяшике, сын смотрителя рисового склада и клуши деревенской! У меня нет никакого больше имени! Вы путаете меня с кем-то!

Дзие потянулся к кляпу, болтавшемуся на шее пленника. Но Аяшике увернулся от руки, продолжая заговаривать ронина, как знахари, к которым приходил со своим Демоном:

– Но в чем меня обвиняют? Клянусь, если виноват, я все скажу! – Это, конечно, была ложь – он не собирался ни в чем признаваться.

– Как твое имя?..

Забавно, думал Аяшике, когда Дзие, заткнув ему рот, снова ушел. Только вчера я выпытывал имя у маленькой потаскухи, а теперь сам оказался на ее месте. О карма, зачем ты так жестока с тем, кто старательно помогает поддерживать в мире порядок? Внезапная мысль заставила его содрогнуться: а что, если эти гирадийцы пришли, чтобы отомстить за Юки и всех остальных лазутчиц, которых он поймал? Неужели среди них была дочка какой-то важной шишки? Но если так, почему Шогу не распотрошили его на месте, а продолжают выведывать то, чего он не знает?

Однако и это была отчасти ложь. Аяшике не врал Дзие – просто недоговаривал. Другие имена, кроме Аяшике, у него были, но что было до Аяшике, он не знал.

В третий раз к нему пришел не Дзие, а буракади. Изможденному Аяшике потребовалось немало времени, чтобы вспомнить имя верзилы, такое же дурацкое, как он сам. Бледный явился без маски – должно быть, решил, что с его ростом и говором нет смысла прятаться, – и присел на корточки.

– Ты как? – спросил Биру как старого приятеля, мигом разбудив в Аяшике раздражение. Дзие тоже обходился без любезностей, но с буракади Аяшике больше не будет говорить на равных. Один раз уже позволил – и к чему это привело?

– Тоже начнешь спрашивать мое имя?

– Да. Мы подумали, может быть, тебе не нравится Дзие. Если так, то понимаю. Он лучший из людей, но его обаяние понятно не всем.

– Значит, это ты у них мастер болтать? Рыбоглазый, который двух слов связать не может?

– Эй, я неплохо говорю! – справедливо возмутился тот.

– Я не сказал, что ты плохо говоришь. Важно то, что ты говоришь. И Дзие, и ты несете вздор.

– Всего одно слово.

– Я не знаю этого слова!

– Знаешь. Но не хочешь...

– Приведи вашего вожака!

– Нет, он не придет. Он хочет, чтобы ты вспомнил имя сам.

«Вспомнил». Значит, они верят ему, но хотят, чтобы он справился с недугом и прозрел. Значит, им известно о нем что-то, что неизвестно ему самому. Аяшике просипел умоляюще:

– Прошу! Передай своему господину, чтобы он сжалился! Я сделаю все, что вы хотите!

– Господин хочет, чтобы ты вспомнил. – Биру отвернулся. Удивляясь своей прыти, Аяшике рывком оказался прямо перед ним и прошипел:

– Я могу многое рассказать о Тайро. И о всех его дружках.

– Нам плевать на Тайро.

– Я богатый человек, у меня много денег, забирайте все!..

– Мы уже были в твоем доме. Не так уж много, прости.

Аяшике похолодел от ужаса, но собрался с силами:

– Они не там. У меня есть тайное место... Да послушай же ты! Я отдам все, я покажу, где спрятал!

Биру молча повалил его обратно на пол. Отчаянье сожрало Аяшике: ему больше нечего было предложить.

Но все же Шогу, несмотря на свою загадочность, были бандитами, и слово «деньги» подействовало, как заклинание. Не прошло и получаса, как Дзие и Биру снова пришли, сняли веревки и протерли лицо тряпкой, а потом оставили эту тряпку, чтобы напился. Умиравший от жажды, Аяшике принялся шумно всасывать воду. Он постарался крепко запечатать в памяти это унижение, чтобы потом, когда уже он будет морить их жаждой и голодом в пыточной Оцу, припомнить. Потом ему дали простое серое кимоно, а его собственное забрали. Позволили умыться, одели в чистое – словно готовили труп к церемонии прощания.

«Смерть хочет меня, как не хотела ни одна женщина...» Они готовят его к казни. Смерть была близка, но у Аяшике не осталось сил, чтобы ей сопротивляться. Неужели он наконец сломается и отдаст свое драгоценное тело той, что так долго за ним охотилась?

– Куда вы меня ведете? – проскулил Аяшике, поймав взгляд прозрачных рыбьих глаз.

– Куда-куда, – ухмыльнулся Биру, – за твоими сокровищами, как ты и обещал! Может, там ты найдешь свое потерянное имя?

Аяшике отвернулся, чтобы буракади, Дзие и еще двое бандитов, подошедших к дому банщика, не заметили усмешки. Ну наконец-то: удача улыбнулась ему. Вряд ли им удалось поймать или убить Игураси – они бы точно использовали это, чтобы выпытать имя. Игураси не подведет и все сделает правильно.

А уж если и Игураси провалится, то есть последний способ. Прибегать к нему не хотелось, пусть против такой силы не выстоят никакие Шогу, никто в Оцу, нет, в Укири, нет, на всем Острове! Но Аяшике решится на этот шаг, только если смерть примется упорствовать в желании прибрать его к рукам.

* * *

Пленнику дали карту Оцу, и он без колебаний пометил небольшую бухту, расположенную на том же побережье, что и домик банщика. До тайника оказалось рукой подать. На удачу, тропа уводила подальше от Оцу, от которого и так пора было отойти на случай, если за Аяшике кого-то послали.

То, с какой легкостью он указал на сокровищницу, насторожило Биру. Но было бесполезно спрашивать у Хицу, уверен ли тот, что это не ловушка, – Хицу просто ответил бы, что уверен.

Каждый раз, когда казалось, что Хицу покоряется судьбе, Биру внутренне готовился к концу. Слова, которые надлежит проговаривать перед смертью, он шептал чуть ли не каждый день с тех пор, как стал Шогу. Но снова и снова судьба поддавалась Хицу, лишь бы любимец продолжал игру. А им, Шогу, оставалось лишь молча повиноваться и делить с главарем его чудесную удачу.

Наверное, Биру был единственным, кого одолевали такие думы. Если гирадийцы в чем-то и сомневались, то не делились этим с буракади. За пять лет он так и не обучил себя этому слепому доверию, хотя страшила не смерть, а сама мысль, что Хицу может ошибиться.

– Слуга убежал в том же направлении. Там ничего, кроме леса, никаких дорог, никаких деревень, – пробормотала Хока.

– Но времени прошло немало. Вдруг он уже успел сообщить кому-нибудь в городе?

– Что ж ты сам за ним не побежал?

Впервые в жизни от Хоки кто-то сумел удрать. Этот позор долго будет мучить ее – если, конечно, не обернется бедой уже сейчас. Даже на лице Хицу мелькнуло разочарование, когда Хока сказала, что мальчишка оказался быстрее зайца и исчез в лесу бесследно.

Аяшике покорно показывал дорогу и не пытался бороться или бежать, а Хицу бодро шел рядом, по-прежнему не разрешая связать пленника или хотя бы взять его за руку. Хицу слишком привык к своей удаче, думал Биру. А если она ему откажет, то Хицу, как любой достойный воин Земли Гаркана, приветствует гибель без страха. На родине Биру смерти искали лишь те, кто был уверен, что сможет миновать страшный суд и отправиться прямиком к Богу. Таких было немного. Здесь смерть не искали, но если находили, то принимали покорно. И величайшим позором было пытаться ее одурачить – как, наверное, силился сейчас Аяшике. В Бракадии ему бы понравилось...

А может, и нет. Биру было девять, когда Бракадия осталась за бортом, ухмыльнувшись на прощанье зубастыми скалами. Все, что он о ней помнил, обросло моллюсками его фантазий, как днище корабля. Кто теперь разберет, что из всего этого – правда?

Вскоре они вышли к бухте, похожей на огромного каменного краба, раскинувшего клешни и пытающегося обнять морской прибой. Аяшике побежал к ближней «клешне» и привел в один из глубоких круглых гротов. Здесь не было ничего, только влажные каменные стены да песок, но, прежде чем кто-то успел открыть рот, Аяшике подошел к дальней стене и указал на нее:

– Пусть верзила отодвинет этот камень. Всем остальным с ним не справиться, слишком хлипкие, а я пленник.

Не дожидаясь Биру, Хицу, который был на голову ниже, с размаху врезался плечом в стену. Челюсть Аяшике отвисла: от удара в стене появилась полукруглая, тускло светящаяся щель. Хицу навалился еще пару раз, и камень отодвинулся достаточно, чтобы явить проем. Но тайник и вправду был хорош: без помощи Аяшике Биру ни за что не нашел бы его.

Открывшийся грот оказался меньше первого, но представлял собой сужающуюся кверху пещеру. Откуда-то сверху, в потолке, скрытом от глаз каменными наростами, пробивался свет – должно быть, дыра в камне. Биру ахнул: Аяшике, притворявшийся весь путь немощным и жаловавшийся на больные колени, легко оттолкнул его, протиснулся в проем и упал на колени посреди открывшегося тайника. Пока Биру и остальные пролезали следом, пещеру наполняли сдавленные стоны и ругательства, и, подойдя к Аяшике, Биру понял, что случилось.

В песке зияли две ямы. В одной из них прикопали сундук, но тот был раскрыт и пуст, не считая нескольких смятых листов. Вторая ямка была длинной и узкой – в ней раньше лежали ножны с мечом, теперь она напоминала глумливую усмешку.

– Нет, нет, нет! – потрясенно сипел Аяшике, ощупывая песок.

Хицу, не обращая внимания на пленника, ворошил бумаги. Кража сокровищ его нисколько не обеспокоила: тайник был важен Хицу лишь потому, что там, в печатях и грамотах, могло стоять имя. Но, судя по всему, и в этих бумажках не было ничего, что заставило бы Аяшике говорить.

– Что теперь предложишь, Аяшике? – хихикнула Хока.

– Нет, только не Игураси! – Кажется, он действительно плакал: в голосе дознавателя мати-бугё звенело отчаяние. – Это невозможно... Игураси...

– Слуга тебя предал, – спокойно подытожил Дзие.

– Тс-с-с!

Резкий свист Хицу заставил всех замолчать, и даже Аяшике замер и умолк. Хицу, Дзие и Хока встретились взглядами и кивнули друг другу. Биру, ничего не понимая, тоже кивнул главарю. Мало того что у Хицу был слух лисицы; со своими людьми он умел говорить без слов. Вот и сейчас, не сговариваясь, Дзие и Хока поменялись местами, Хока взяла у Дзие веревку, перевязала руки Аяшике и заткнула рот тряпкой, Дзие выскользнул следом за Хицу, и Биру последовал за ними. Напоследок он успел заметить, как Хока вытащила из-за пояса нож и устрашающе выпучила на Аяшике глаза. Ее рот наверняка растянулся в уродливом оскале. Как жаль, что пленник не знает, что у нее под повязкой...

Шогу принялись взбираться на мыс. На берегу бухты было по-прежнему тихо, но чем ближе они были к вершине, тем явственнее Биру слышал за шуршанием волн чужие голоса. Четверо мужчин. Говорили они негромко и мало, и оставалось загадкой – впрочем, как всегда, – как Хицу сумел расслышать их из грота.

Хицу сорвал с лица повязку.

– Проснулись, болваны. Биру, снимай повязку и оставь нож Дзие. Дзие, пусть они видят тебя, но оставайся позади. Это мати-бугё.

«Вот и все», – подумал Биру, высвобождая смятую бороду из-под тряпицы. Мысль о том, что лицо Хицу обнажено, пугала больше, чем близость врага и отсутствие оружия, – значит, все же суждено увидеть отчаянье господина...

Но Хицу уже спускался по другой стороне мыса, прямо к дородным стражам.

– Приветствую! – Он ступил на прибрежный песок, сложил руки и коснулся лбом пальцев. Биру встал рядом и последовал его примеру. Взгляды стражей задержались на нем дольше, чем на Хицу. Буракади в маленьких городах Острова по-прежнему были диковиной. Но стражам хватило учтивости.

– Мати-бугё Оцу, – представился главный. – Мы осматриваем местность в поисках человека. Дознаватель мати-бугё Аяшике пропал сегодня утром. Не видели ли вы высокого, жи... э-э-э, полного такого, величественного человека с двумя громилами и мальчишкой?

Хицу изобразил задумчивость:

– Боюсь, что никого подобного мы – я, мой слуга позади меня и мой почтенный друг, священник из Буракади-О, тут не видели. Признаться, в этих местах нам вообще не довелось встречать людей.

– Священник, значит, – пробормотал другой стражник с явным неодобрением, рассматривая черное одеяние Биру. Тот с готовностью, но без спешки, чтобы не перепугать стражей, вытащил из рукава четки, и произнес, рыча:

– Достопочтительные господа, я есть миссионер из Буракади-О, мой орден пребывать в Сутэ под... под...

– Покровительством даймё Карики и святого отца Киристофа Вагунеру, – подсказал Хицу и достал из-за пазухи изрядно помятый лист, запятнанный множеством печатей, – один из тех, что валялись в разворошенном сундуке Аяшике.

Стражники рассматривали его, хмуря лбы. Судя по тому, что Хицу держал лист вверх ногами, это были не великие грамотеи. Когда один из них, сощурившись, все же понял, в чем подвох, Хицу принялся размахивать листом, оглушительно тараторя:

– Я – Асигихо но Эбики у Фусита но Кики, чиновник пятого ранга на службе почтенного Карики-сан, пригласившего буракади в целях знакомства с верой в Единого Бога. Вопросы веры занимают умы многих на благословенной Земле Гаркана!

– И что вы тут делаете? – рявкнул главный, начиная терять терпение.

– Мы молимся! – расплылся Хицу в простодушной улыбке. – Я изучаю обряды буракади, чтобы потом бережно передать знания почтенному даймё Тайро-сан. Как вы знаете, младшая дочь Тайро-сан – последовательница Единого Бога, и она жаждет встретиться с нами, но мы, в свою очередь, хотим подготовиться к встрече. Надеюсь, вы нас не задержите?

– О, что вы, господа, простите нашу навязчивость. – Упоминание Тайро и причуд его дочери – любимицы всех сплетников Оцу – поставило точку. Мати-бугё торопливо и с облегчением поклонились и напоследок добавили: – Просим вас немедленно сообщить, если вы встретите упомянутого господина. Тайро-сан будет признателен.

– Можете не сомневаться! Для всех людей Земли Гаркана, как и для людей Буракади-О, помощь ближнему – это не что иное, как...

Прошла целая вечность, прежде чем стражники перестали оглядываться. Хицу все еще улыбался, но за этой улыбкой томилось напряжение. Обернувшись к мысу, Биру понял, почему. Дзие отчаянно подавал какие-то знаки рукой – а потом и вовсе скрылся за скалами.

О том, что произошло, Биру догадался, стоило оказаться в бухте.

– Но как? – сдавленно крикнул он, указывая на неровные следы в песке, тянущиеся от грота к лесу. – Как он это сделал?!

Должно быть, удача отвлеклась на представление Хицу с мати-бугё и забыла о главном. Пока они отгоняли стражу, мерзкий боров Аяшике умудрился приложить Хоку о камни и улизнуть. Та растянулась на песке. Маска сползла с ее лица, на котором, и прежде не красивом, темнела ссадина. Дзие опустил ладонь на разбитую скулу. Место прикосновения засветилось тусклым синеватым пламенем, и Хока сумела простонать:

– Прости меня, Хицу... Умоляю, прости меня! Я не смогла...

– Тихо-тихо, – ласково прошептал Хицу. – Как это случилось?

– Он оказался так силен. Как только вы отошли, он рванул веревки и отшвырнул меня... ударил, отобрал нож, разрезал веревки и убежал так же быстро, как бегаешь ты. Клянусь, все так и было!

– Ты не виновата. Он был самым великим воином Гирады. Это я недооценил его.

Биру забрал у Дзие нож и сказал:

– Я побегу за ним! Вряд ли ему удалось уйти далеко!

– Не спеши, – неожиданно ответил Хицу. – Далеко ему не убежать. Хочу посмотреть, что он предпримет.

– Но как мы найдем его в лесу?

Вопрос повис в воздухе, и Биру сник: снова он сморозил глупость, словно долгожданная добыча не ускользнула только что из рук Хицу. Но Хицу улыбался, как ребенок, которому не терпится сыграть с другом в догонялки, и ждал, пока Дзие поставит Хоку на ноги.

– Не тревожься, друг мой, – сказал Хицу. – Мы потеряли Аяшике. Но найдем Манехиро. Он ближе, чем кажется...

– КАРАСУ! – раздался вдруг вопль из леса. В небо с крон взмыли вороны и принялись возмущенно переругиваться, а Аяшике – не узнать его рев было невозможно – продолжил кричать: – Карасу! Племя тэнгу! Взываю к вам! Отдай долг, Карасу! Защитите меня, тэнгу!

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«До бракадийцев Богоспасаемый Остров принимал у себя волантийцев, и именно они первыми привезли сюда Слово Божье. Пока даймё и посланцы Империи узнавали друг о друге и налаживали торговые связи, миссионеры распространяли веру. Как известно, церковь волантийцев отличается от других; кое-кто назвал бы ее ересью... Но следует отдать Волайне должное: всего за пару лет посланцы Империи выучили местный язык и познакомили с Единым Богом немало людей. Такой исход не порадовал даймё, и те ограничили даже торговлю с волантийцами. Сама Волайна не спешила делиться знанием об открытой ею земле.

Впрочем, нас, бракадийцев, Райко-сама принял радушно – особенно когда понял, что мы, в отличие от Волайны, не собираемся устанавливать здесь свои порядки. Мы поведали ему правду, которая ему не понравилась: о том, что стараниями Волайны бесчисленные королевства превращаются в колонии. И Гираду может ждать та же участь.

Сейчас волантийца здесь не сыскать. Бракадийцев, которых называют „буракади“, на Острове тоже немного, но с Божьей помощью связи Земли Гаркана и Бракадии будут укрепляться. Даже несмотря на то, какая судьба ждала первых бракадийских посланцев...»

Глава 5. Тэнгу

Выбившись из сил, Аяшике привалился к стволу сосны. Он сумел скрыться в лесу, убрался подальше от бухты и сейчас едва не задыхался – давно ему не приходилось бегать так быстро. Шогу оказались не всемогущи – чего стоила мысль оставить его с бабой! Но его жизнь по-прежнему была в опасности; слуг он лишился, оружие, даже если бы было, не принесло бы пользы в его нежных руках. Остался лишь один способ выкрутиться из ужасного положения – тот, к которому, как Аяшике надеялся, не придется прибегнуть.

Он вскинул голову к небу и взревел:

– Карасу!

Вопль сотряс лес, но Аяшике не боялся, что Шогу услышат. Даже хорошо, если услышат: может, поймут, что в этой битве им не победить. А если они прибегут на крик, то сразу попадутся в лапы того, с кем не совладает никакая катана, и сполна ответят за унижение.

– Карасу! Племя Тэнгу! Взываю к вам! Отдай долг, Карасу! Защитите меня, тэнгу!

Они придут на зов. А пока он должен успокоить муравьев, которые завозились под кожей. Перед внутренним взором Аяшике ярко, словно это было вчера, возникло самое раннее воспоминание. Не детство, но его «рождение», случившееся десять лет назад.

Если бы Гаркан и все боги не хотели этой смерти, они не послали бы этого человека. Аяшике жаждал отдать свой долг самураям – получается, Никто исполнил его желание. Разве не так?

Та ночь повторялась в его снах: веревка под шеей несчастного, выпученные глаза и улыбка, не успевшая угаснуть... Аяшике умел гнать от себя ненужные мысли и плохие воспоминания, но сейчас был слишком истощен. Было ясно: Шогу пришли не за Аяшике, а за тем, кем он был до того, как присвоил это имя. Правда, этого не знал и он сам.

История мелкого чиновника из Сутэ стала его собственной, и никто вокруг не смел в этом сомневаться. Правда, первое время ему пришлось попотеть: не так-то просто научиться перекладывать с места на место важные бумажки, если до того умел лишь махать мечом. Пару раз он едва не лишился должности, а значит, и жизни. Но примерно через год службы на Аяшике, обладавшего внушительными знаниями о Гираде и ее устройстве, обратили внимание в мати-бугё, и бумажек стало меньше. Аяшике сумел развернуться: советовал, как лучше опрашивать пленников, выдумывал хитроумные ловушки для лазутчиков, подсказывал, как обучать молодых стражей. А когда сам Тайро позвал его на белый песок – выяснить, откуда простой чиновник из Сутэ все это знает, – Аяшике поведал и о гирадийской знати. Это помогло Тайро раскрыть пару заговоров. Аяшике немедленно получил повышение. В новой должности он души не чаял.

Жизнь, выторгованная у тэнгу, стала такой, о какой он грезил: спокойной и безбедной. Впрочем, ответственности в ней хватало, тело хворало и подводило, Демон с каждым годом терзал все сильнее, но все же Аяшике был доволен тем, как из никого он превратился в кое-кого. И жил, не забывая почаще хвалить себя, не так часто – благодарить Гаркана и всех богов и выполнять обязательства перед тэнгу. Каждый месяц Аяшике таскал пернатому племени несколько ящиков саке. Он по-прежнему не помнил, как заключил сделку, но тэнгу заверил его – довольно грубо, надо отметить, – что именно это Аяшике пообещал в обмен на новую жизнь. Когда Аяшике осмеливался спросить о сроках договора, тэнгу отмахивался, а спорить с ним и его собратьями было не только бесполезно, но и опасно. Однажды Аяшике опоздал на день и вернулся в город побитым, исцарапанным и измазанным птичьим дерьмом с головы до ног. С тех пор он больше не опаздывал.

Какая разница, что было до этой жизни? Прежнюю уже не вернуть, и это к лучшему, судя по тому, от какого ужаса стремился убежать полуживой Никто. Никто сам попросил тэнгу об услуге – так тяжела была его память. И хотя Аяшике по сей день не помнил, как и почему заключил договор, ему было все равно. Новую жизнь, такую чистую и просторную без прошлого, он быстро наполнил заботами, удовольствиями и работой, в которой был хорош. А глупость вроде «правды» еще никому ничего хорошего не приносила.

«Это не мое тело», – напомнил о себе Демон, но пока тихо, почти вопросительно. Он всегда просыпался, когда Аяшике думал о былом. Наверное, Демон – это кусок души настоящего Аяшике, единственного свидетеля «перерождения». Может, и славно, что есть Демон. Что, если он – привратник памяти? И без него воспоминания о забытых сорока с чем-то годах – Аяшике даже не знал, сколько ему лет, – хлынут в разум?

– Ну где же ты, Карасу, – прошептал Аяшике. – Где же ты, пернатая задница...

– Че разорался, боров?

Погруженный в мысли, Аяшике не заметил, что на ветвях над его головой уже собралась беспокойная черная туча – тэнгу. Воздух задрожал от карканья и взмахов крыльев, с деревьев посыпался черный пух, как извращенное цветение сакуры, а перед Аяшике тяжело приземлилась огромная фигура.

– Че те надо, а? Че пришел?

Налитые кровью, безумные глаза над широким клювом уставились на Аяшике. Тэнгу напоминал человека, только очень высокого и крепкого, крепче любого айнэ, буракади и прочих людей-великанов. Одет он был неряшливо: на потрепанном кимоно, туго обтягивавшем круглое брюхо, тут и там темнели пятна ёкай знает чего, в перьях запутались веточки и хвоя, да и пахло от Карасу не цветами. И все же это было существо Изнанки, ёкай, хоть по нраву и повадкам тэнгу был куда ближе к человеку, чем к божеству.

Аяшике отвесил поклон до самой земли, не пожалев поясницы:

– Карасу, друг мой, я...

– Принес че-то? Так день не тот. Не вижу товара, – ворчливо перебил Карасу, осматривая его со всех сторон. – Да и выглядишь ты как кусок дерьма. Ты че меня дергаешь, боров? Стручок свой пойди подергай!

Вороны зашлись в хохоте.

– Мне нужна помощь! – переорал их Аяшике. – Какие-то твари из Гирады хотят меня похитить и убить!

– И? – Тэнгу лениво почесал брюхо.

– Что «и», Карасу? Если меня не станет, кто будет таскать вам саке? Тэнгу запрещено появляться в городах людей. Я поил вас десять лет, рисковал, ничего не просил взамен!

– Ах ты, наглая рожа! Ничего не просил взамен?! – Карасу затопал ногами, но Аяшике не дрогнул: повадки тэнгу он хорошо изучил за десять лет. Карасу уважал лишь наглость и силу. – Какие же вы, люди, самодовольные ничтожества! Ты передо мной в неоплатном долгу! Скажи спасибо, что...

– Лжец! Я таскал тебе из мира людей все, что ты просил, и никогда не ныл, как ноешь сейчас ты! Помоги мне! Чего тебе стоит!

– Помоги! Помоги! Помоги! – донеслось сверху: это младшие тэнгу, полулысые, смешные и болтливые, принялись упрашивать вожака. На них-то Аяшике и надеялся: демонических птенцов рисом не корми, дай влезть в заварушку и проверить на ком-нибудь силу своих когтей. А Карасу, при всей его внешней грубости, детенышей любил и баловал. – Дай нам выклевать им глаза! Дай нам вырвать их кишки! Они не местные, никто их не хватится!

Карасу надул щеки и покраснел от задора. Он упрямился лишь потому, что жалкий человечишка просил о помощи. Сам тэнгу был бы не прочь отпинать кого-нибудь слабого, особенно перед всей стаей и старым должником. Аяшике стало легче дышать, когда он увидел, как тэнгу проводит по загнутому клюву лиловым языком в предвкушении. Но вдруг, вытянув шею и заглянув Аяшике за спину, Карасу замер. Детеныши тэнгу, галдевшие все это время, затихли. «Они уже здесь», – догадался Аяшике и бросился на землю, к грязным птичьим когтям:

– Дай своему молодняку поиграть с чужаками!

Карасу молчал, переминаясь и подергивая крыльями. Сжал рукоять катаны, но не спешил обнажать клинок. Почему он медлит?

– Славный народ тэнгу! – закричал Аяшике в отчаянии. – Я ваш друг, нет, я ваш верный слуга, я все эти годы носил вам лучшее саке! Защитите меня! Они – гирадийцы, бандиты, вам ничего за это не будет! Вы же сдохнете без меня и своего сраного саке!

– Мы не можем их убить.

Вороньи лапы отступили на несколько шагов. Аяшике обернулся и увидел на краю поляны четыре черных тени.

– Почему? – только и смог прошептать Аяшике.

– Потому что пошел ты в жопу, вот почему, – сварливо отозвался тэнгу, и остальные согласно заквохтали. – Мы не можем их убить. Разбирайся сам.

– Приветствую племя тэнгу! – раздался ясный голос главаря Шогу. – Не будет ли Карасу-сама милостив и не поговорит ли со мной об этом славном господине?..

– Нет! Договор ёкая с человеком не разглашается! Катись отсюда, Аяшике, чтобы я тебя больше не видел! И не смей меня больше звать! – прокаркал тэнгу. Крылья за его спиной раскрылись, мощные лапы оторвались от земли, ветер бросил в лицо Аяшике хвою и перья. Лес утонул в пронзительных птичьих криках.

Последняя надежда Аяшике – тэнгу, для которых он все эти годы делал так много, оставили его. Все, на кого он рассчитывал, – Тайро, Игураси, Карасу, – оказались бессильны против кучки бандитов.

«Это не мое тело», – насмешливо прошептал Демон, и Аяшике, уронив голову в ладони, глухо зарыдал.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Ёкаи – это демоны, бесы, отродья Сатаны и жители ада, выбравшиеся в мир живых. Невозможно подсчитать, сколько существует разных ёкаев, однако кое-что объединяет их всех: бесконечная алчность, животная жестокость, неуемная похоть, страсть к веселью и полное равнодушие к морали и порядку.

Некоторые безумные люди Земли Гаркана делают им подношения, учатся у них колдовству, заключают с ними договоры, скрепляемые магией: за невыполнение условий следует страшное наказание.

Открытой вражды между людьми и ёкаями нет, хотя некоторые ёкаи охотно питаются человеческой плотью, но так как они бессмертны, обуздать или наказать их не может ни один даймё. Сёгун Райко сумел составить свод правил сосуществования людей и ёкаев, который одобрили высшие из демонов. Так, ёкаи пообещали не устраивать беспорядков в городах людей. По тому же закону человек, ступивший без печати или приглашения на земли Изнанки, мог быть казнен или съеден ёкаями согласно их обычаям.

Однако мечта Райко о порядке умерла вместе с ним. Теперь всем ёкаям, даже дружелюбным, запрещено посещать города. Ёкаи же заманивают людей в свои владения при любом удобном случае, чтобы сожрать.

Можете ли вы представить подобные безумства в каком-нибудь из наших королевств? Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты... Так как назвать народ, водящий дружбу с демонами?..»

Глава 6. Это мое имя

Нет ничего сложного в том, чтобы за день разрушить то, что строилось годами. Аяшике не просто знал это, но и подталкивал к разрушению других. Сколько раз он наблюдал, как маленькая ложь, нелепый донос или даже одно неуместное слово ставили на колени тех, кто уже считал себя властителем жизни! Он старался напоминать себе об этом почаще, чтобы оставаться учтивым с теми, кто был выше его, милосердным с теми, кто мог воткнуть нож в спину, и осторожным с теми, в ком подозревал недоброе намерение.

Но представить, что его самого при свете дня и прямо из-под носа Тайро похитит кучка бандитов и тем положит конец всему, он не мог.

Снова они шли через лес. Близился час петуха. Укири вот-вот погрузится во тьму. Если бандиты решат заночевать в чаще, дозорные мати-бугё их не обнаружат, ведь так далеко от города не отходят. Но вскоре Аяшике понял, что Хицу ведет отряд к скалам, за которыми не было ни дорог, ни троп, только каменные гряды и море.

– Там ничего нет, – подал голос Аяшике. Это были первые слова, что он произнес со встречи с тэнгу. Хока злобно шикнула на него – она еще не забыла, как он приложил ее о стену грота, – и Аяшике поспешно добавил: – Я знаю эти места. Просто говорю вам: за этими скалами ничего нет. Вы что, собираетесь меня в море утопить?

– Было бы неплохо! – угрожающе отозвалась Хока.

– Тогда вы дураки! Это можно было сделать еще утром!

Биру встревоженно посмотрел на Хицу. Буракади – единственный, в чьих глазах то и дело мелькало сомнение; от Аяшике такие мелочи не ускользали.

– Я могу показать другой путь! Тайный! Я сам часто ходил по нему, когда мне надо было покинуть город! – Аяшике приправлял свою уверенную ложь кивками.

– Хока, – поторопил Хицу, и Хока бросилась к скалам. Добравшись до покрытой кустарником расселины, она выхватила нож и принялась кромсать заросли, за которыми, Аяшике готов был поклясться, раньше был виден лишь камень. Теперь же там возник проход – такой же изящный тайник, как его собственный в бухте.

Он никогда не слышал об этом лазе, а уж мати-бугё о всех входах и выходах из города знали все. Кольнула очередная обида: значит, и в такие тайны его, ненужного, решили в Оцу не посвящать. Невозможно, чтобы о таком разнюхали чужаки из Гирады! Откуда им вообще все это известно? Что это за люди?!

Они прошли каменную гряду насквозь. Не осталось сомнений: этот лаз прорубили во времена Бойни Сестер, чтобы можно было сбежать из осажденного города. Выйдя в прохладу весенней ночи, все пятеро долго переводили дыхание – так долго и торопливо они пробирались, согнувшись в три погибели. Тайная тропа вывела к новому лесу, за которым, если Аяшике ничего не путал, начинался с одной стороны каменистый берег, а с другой – пустошь без дорог и поселений.

– Молодец, Аяшике! – воскликнул Хицу и потрепал пленника по плечу, как старого друга. – А я и правда боялся, что ты ляжешь на землю, и сделать мы с тобой ничего не сможем. Тебя, такого большого, мы вчетвером точно бы не утащили.

Аяшике выругался себе под нос. Такая мысль приходила ему в голову, но слишком уж злобно смотрели из-за маски глаза Хоки. Он отвернулся, пряча досаду, и вдруг увидел, как кусты, покрывавшие скалы у тайника, зашевелились, хотя было безветрие...

– Хицу! – выкрикнул Дзие, а затем с резким вздохом повалился на спину. Алое оперение стрелы, вонзившейся в его грудь, на миг приковало взгляд.

Тени выступили из-за скал. Биру грубо оттащил Аяшике себе за спину, Хицу и Хока обнажили клинки и закрыли собой Дзие. Тишину прорезали крики и свист стрел. Аяшике обхватил голову руками и пытался отползти подальше от поля битвы.

«Тайро послал за мной! – На глаза едва не наворачивались слезы счастья. – Он знал о тайном лазе, он отправил людей ко всем выходам, чтобы спасти меня!» Раздался топот множества ног, а затем и шум боя: звон мечей, приказы, снова свист стрел и удары чьих-то тел в доспехах о камни.

Аяшике не решался поднять голову, боясь спугнуть чудо, и радостно вслушивался в крики:

– Хицу, отойди!

– Этот мой! Эй, кому сказал, этот – мой!

– Три... Четыре...

– Да оставьте мне хоть одного, ёкай вас дери!

– Последний уходит, вот его и хватай!

– Дзие, ты как?

«Дзие... жив?» – Аяшике закусил руку, чтобы не взвыть.

Перед лазом ходило несколько воинов. В сумерках лиц было не разобрать. Какой-то юнец подбирал с земли стрелы и складывал в колчан. Какая-то молодая женщина скривилась, вытирая клинок о волосы трупа. Какой-то лысый толстяк с нагинатой навис над недобитым мати-бугё, захлебывающимся в крови, и начал нараспев читать Сутру Покойного Отхода.

– Вы чуть не опоздали! – раздался веселый голос Хицу. Он сидел в траве рядом с Дзие, который неведомым образом оказался жив: стрелу вынули, Дзие держал над раной светящуюся руку – что это за хитрость, Аяшике не понял, – и помирать не собирался.

– Это вы застряли, – сварливо отозвался кто-то, кого Аяшике за камнями не видел. – Меня уже тошнит от этого леса!

Пока Шогу дружески переругивались, словно не убили только что с десяток мати-бугё, Аяшике принялся отползать. Вдруг его зад уперся во что-то мягкое – это был труп с рассеченным надвое лицом, – и Аяшике с визгом подпрыгнул на месте. Чья-то сильная рука схватила его за ворот и рванула вверх:

– Вот причина нашего опоздания, – сказал Биру. – Смотрите, как упирается! Как поросенок на убой!

Лысый толстяк дочитал сутру и с размаху погрузил клинок нагинаты в грудь умирающему.

В банде Шогу было двенадцать головорезов. Они сторожили пленника по трое, сменяя друг друга. Шли через лес, но не углублялись в чащу, чтобы не замедлять шага. Хицу позволил лишь небольшой привал, после чего бандиты двинулись на восток, прочь из Укири. Иногда до слуха долетал шум прибоя, а носа касался запах соли – море было рядом, но надеяться на дозорных, обходящих берег, не приходилось. У этих мысов нашел смерть не один корабль, да и спуск сюда был небезопасен.

Похитители не проявляли к пленнику жестокости: накормили, позволили умыться у ручья, не били и не оскорбляли – просто вели за собой и по-прежнему ничего не объясняли. Видно было, что Шогу хотят как можно скорее покинуть Укири и выйти в Земли Раздора, где царило беззаконие. Туда Тайро точно не отправится, даже чтобы спасти все тайны, которые Аяшике насобирал о нем за эти годы.

– Не вздумай, – сказал лысый толстяк по имени Соба, когда Аяшике остановился и хотел присесть.

– Да у меня колени болят, – буркнул Аяшике. – Я не привык к таким походам.

– А, ну тогда ладно, – благодушно отозвался Соба, – я думал, ты хочешь лечь и лежать, пока тебя не потащат. Я бы сделал именно так, – и он похлопал себя по круглому животу, отчего тот сотрясся, как рисовое желе.

– Я легко заставлю его подняться, – прорычала Хока, выхватив нож.

Хицу рядом не было: Аяшике вели в середине отряда, а Хицу его возглавлял. Его лица Аяшике так и не увидел – главарь носил соломенную шляпу, за полами которой было не разглядеть даже глаз. К своей добыче Хицу относился равнодушно, словно, получив желаемое, заскучал. Казалось, никому не было дела до пленника, ради которого Шогу пришлось нарушить границу вражеского государства и пролить кровь. Но так только казалось:

Аяшике знал, что все взгляды прикованы к нему, все уши готовы ловить каждое его скупое слово. Хицу наверняка наблюдал за ним, но не позволял наблюдать за собой.

На утро третьего дня Аяшике встал как вкопанный и громко сказал:

– Объясните мне наконец!

В первую ночь, содрогаясь от шевеления муравьев под кожей и неистовых воплей Демона, он твердо решил молчать. Но бандиты тоже молчали, не молчал лишь Демон – так себе успех.

– Условия не изменились, – сказал Дзие. – Сначала ты говоришь имя. Потом говорим мы.

– Почему нельзя без имени?

– Потому что ты хитер и любую подсказку используешь, чтобы сочинить ложь. А нам нужна правда.

– А разве этот ваш Хицу – не мудр и всеведущ? Разве он не почувствует, если я начну лгать? И разве он, премудрый, не видит, что я не вру?..

– Заткнись! – Натянутая веревка врезалась в лодыжку Аяшике. Лучник Танэтомо – почти мальчишка, покрытый прыщами и лопоухий, побагровел от злости. – Я никому не позволю так говорить о Хицу!

– Я говорил искренне! Простите меня, недостойного. Я лишь хочу, чтобы и вы получили выгоду от никчемного Аяшике, и готов рассказать все что угодно...

– Тогда расскажи, откуда знаешь тэнгу и почему думал, что они по твоей просьбе нас прикончат, – сказал Соба. Аяшике выругался. Толстяк захихикал: – Так я и думал. Твое «все что угодно» – это не все что угодно. Так что ждем имя!

О своей тайне с тэнгу Аяшике не готов был рассказывать никому – даже Игураси в нее не посвящал. «Ах, где же ты сейчас, Игураси?» Демон пока молчал, муравьи шевелились, но сил терпеть хватало. Надолго ли? Без саке, бани и Игураси? Он вспомнил о сне, который видел, когда Биру вырубил его у дома банщика. Какое-то имя там часто повторялось, но ускользнуло из памяти безвозвратно. Аяшике раздумывал целый день и уже под вечер, к привалу, решился:

– Почтенный Соба-сенсей, не найдется ли у вас саке?

Трое Шогу громко хмыкнули. Соба, вместо ответа, позвал Биру:

– Эй, Биру-кун, у вас в Буракади-О тоже принято заливаться саке на важных заданиях? Или так только в Укири делают?

Раздались смешки – Шогу явно были невысокого мнения об Укири и о буракади.

– Нет-нет, я не любитель напиваться! – пламенно заверил Аяшике. – Но вот сплю я почему-то плохо. Уж не знаю, отчего так. Ворочаюсь, вижу всякое, а потом чувствую себя разбитым – сами видите, как я вас задерживаю.

Он ни на что не надеялся, но Соба сумел его удивить. В свете костра его лицо, круглощекое, с кустистыми бровями в пол-лба, показалось уродливым, но приветливым, как у бога удачи. Соба протянул Аяшике крошечную пиалу, в которой плескалось что-то похожее на остывший чай:

– Дурные сны приносят дурные дни. Выпей. Это не саке, но поможет.

Уже когда зелье оказалось во рту, Аяшике осознал, что все до единого бандиты пялятся на него, затаив дыхание. Это точно чай? Он хотел было выплюнуть зелье, но прежде лапища Собы похлопала его по спине, заставив от неожиданности проглотить все.

– Мне с этим чаем снятся чудесные сны. Говорят, богиня любви посылает самых прекрасных... – Соба руками очертил перед грудью дугу, – гейш в видениях тем, кто добродетелен. Будь моя воля, я бы не с вами таскался, а просто пил чай и спал, уж во мне добродетели немало!

– Ты самый жалкий монах и позорище своего храма! – возмутился кто-то из Шогу. – Ну как так можно! При женщинах!

Перепалку Аяшике уже не слышал: его сморило, как по щелчку пальцев.

* * *

«Это не мой дух».

– Тихо, – пробормотал Манехиро.

Он стоял у пруда, в котором резвились белые и золотые карпы. Цветущие деревья сада, ослепительная синева неба, песни пташек и рыбья возня... Всюду чувствовалась насмешка над ним и его постыдным унынием.

Все эти три дня Манехиро провел в медитациях и даже лекарей не обременял новой раной – накладывал мазь и повязки на обрубок сам, удивляясь тому, что еще чувствует потерянный палец. Но этой ничтожной боли было недостаточно, чтобы искупить позор. Мало того что он потакал своей слабости – желанию «уйти» без разрешения, так еще унизил господина на его главном торжестве! Но господин не испугался злых языков.

Может, сёгун просто знал, для Манехиро смерть – лучший из даров? А наказание в том, чтобы Манехиро продолжал тащить ношу жизни, ставшую еще тяжелее? Такое объяснение казалось самым разумным, но в то же время очерняло великое милосердие сёгуна. Белый Дракон повел себя, как повел бы Гаркан, – принял неочевидное, но душеспасительное решение, не прислушиваясь к ропоту толпы. И союзники, и бывшие враги, если в них есть хоть крупица разума, должны оценить этот шаг.

Все это было прекрасно. Но Манехиро по-прежнему мечтал лишь о том, чтобы взрезать себе живот, а после, превозмогая муки, закончить дело – отсечь себе голову.

За спиной раздались шаги. Манехиро не пришлось оборачиваться, чтобы узнать человека: того уже представила нетвердая из-за хромоты поступь. Вепрь Иношиши развернулся и глубоко поклонился.

– Приветствую, Нагара-сама, – почтительно прошептал он. Раздался щелчок раскрывшегося веера: Манехиро позволили распрямиться и встретиться взглядом с прибывшим.

Цуда Нагара, владеющий землями богатой провинции Окава и получающий ежегодно четыреста сорок четыре тысячи коку, был братом жены Райко. Сын сёгуна, Кадзуро, не любил дядю: по слухам, которым было не сыскать подтверждения, в начале Бойни Сестер Нагара долго размышлял, чью сторону принять, а в последнюю битву хитрый даймё вступил, лишь когда был уверен, что Укири в ней не победить. Все же, то ли из почтительности к родственнику, то ли видя что-то, чего не видели остальные, Белый Дракон держал Нагару близко и прислушивался к его советам. Может быть, так он думал укротить самого ненадежного и могущественного из вассалов?

– Манехиро-сан, – произнес даймё и подарил Вепрю кивок – немыслимый и незаслуженный знак расположения. – Досточтимый сёгун выбрал меня, чтобы передать вам его слова.

Манехиро был воином, а не придворным, и прятать чувства так же искусно не умел. Успел ли Нагара увидеть удивление на его лице? Ясно, что Белый Дракон вряд ли пришел бы лично к тому, кто стал причиной его позора. Раньше он послал бы Кадзуро, теперь его место занял Нагара. Но в том, что Кадзуро не исказит слова сёгуна, можно было не сомневаться, а вот Нагара...

– Я посвящен в тайну вашего разговора в ночь праздника. – Взгляд Нагары скользнул к перевязанной кисти Манехиро.

– Мне очень жаль, что вам пришлось свидетельствовать столь недостойный поступок.

– О, напротив. Вы поступили, как должно каждому из нас: не колеблясь бросились получить наказание за ошибку. Но кто знает: может, сам Гаркан послал тот ветерок, отклонивший вашу стрелу? Не мне об этом судить. Что стало, то стало. Хочу лишь донести вам, что ни у кого из нас не возникло сомнений в вашей добродетели.

– Я не заслуживаю такой милости, Нагара-сама...

Сложенный веер взлетел к лицу Нагары. Взмах выдал раздражение, хотя мгновение назад Нагара был сама доброжелательность. Вот такие резкие перемены и заставляли подозревать Нагару в неискренности и даже легком безумии.

– Гирада сейчас не может позволить себе разбрасываться такими, как вы. Недуг, который вы в себе несете... – «Недуг. Зачем было приплетать какой-то „ветерок Гаркана“?» – ...может быть исцелен. Сёгун хочет, чтобы вы отправились к его старому другу, который не откажет в помощи. А после вы вернетесь тем самым Вепрем, который поддерживает на клыках порядок нашей возлюбленной Гирады. И никогда больше не подведете ее хранителя.

– Я не заслуживаю такой...

– Хотите поспорить с сёгуном? – На сей раз даймё не стал скрывать гнев, и Манехиро сжал губы. – Путь будет неблизкий, полный опасностей и искушений. С вами отправятся самураи, отобранные лично сёгуном, следопыт, знающий тайные тропы Изнанки, и еще один драгоценный гость...

Тем временем к ним приблизились две благородные женщины. Манехиро не смел отвести взгляда от Нагары, пока тот говорил, но краем глаза успел узнать в одной достопочтенную Киникао – жену сёгуна и родную сестру Нагары. А другая...

Другой оказалась Юки – вдова Кадзуро.

– Как ваша рана, Манехиро-сан? – вежливо спросила она, кивнув на его перевязанную руку. Тот отвесил очередной поклон и соврал, что рана ничтожна и уже его не тревожит. Нагара продолжил:

– Вы не можете прийти один – это могут счесть за оскорбление, поэтому Юки-сан будет сопровождать вас. Она – невестка сёгуна, его ближний круг. Она проявила великое благородство, согласившись отправиться с вами в это путешествие.

Вдова человека, которого так сильно любил Манехиро, по-прежнему оставалась самой прекрасной из женщин. То, что она была уже не молода и пережила больше темных, чем радостных дней, не отразилось на ее лице, а глаза блестели даже ярче, чем обычно. И это было объяснимо: Юки из рода Манасунэ ненавидела придворную жизнь. В их провинции женщинам было дозволено путешествовать и участвовать в делах мужей, а не только рожать наследников. Наверняка Юки сама настояла на том, чтобы ее послали с Манехиро, – ее дух жаждал опасности и свободы. За этот дух Кадзуро полюбил ее и сделал своей женой.

– Вы непременно добьетесь успеха, – сказала Киникао, улыбаясь роскошными черными зубами.

Юки встала напротив супруги сёгуна. Та вынула из рукава ярко-красный камень, похожий на чернильный, но мягче и жирнее, и стала выводить на лбу и щеках Юки незнакомые мелкие знаки. Когда та обернулась, Манехеро содрогнулся: казалось, какой-то безумец изрезал прекрасные черты лезвием. Затем Киникао приказала Манехиро опуститься на колени и нанесла знаки и на его лицо.

– Это ваш пропуск в земли, не предназначенные для человека, – сказала она. – Не беспокойтесь: существа Изнанки будут видеть печать, даже если она сотрется или смоется. Она помечает не тело, а самый ваш дух.

– Простите мне, недостойному, этот вопрос, Нагара-сама, Киникао-сама и Юки-сан, – решился наконец Манехиро. – Но кто этот друг, которого я, ничтожный, потревожу ради своего исцеления?

Нагара, кажется, только и ждал этого вопроса, потому что в его голосе прозвучала неприкрытая гордость:

– О, сможете ли вы вместить в уме величие нашего сёгуна, обладающего такими друзьями? Вас исцелит Шаэ Рю – дракон-покровитель Земли Гаркана.

Нагара оказался прав: при звуке этого имени Манехиро едва устоял на ногах, а затем прильнул к земле ладонями и лбом, не зная, какими словами выразить благодарность. Он, червь, едва не опозоривший (притом умышленно!) сёгуна, отправится к Шаэ Рю за исцелением своей никчемной души! И настоял на этом все тот же сёгун!

Что стало, то стало. Нагара прав: замыслы Гаркана не разгадать никому...

...Прекрасный сад обратился сырым и темным лесом. Ветви, похожие на костлявые руки, с которых содрали мясо, поддерживали туманную высь, чтобы та не обрушилась наземь. Зато обрушилось осознание, и ужаса в нем было больше, чем дождя в тучах. Уж лучше бы упало небо!

Манехиро не с первой попытки совладал с увязшим в грязи телом. Ребра треснули при падении, и каждый вздох был мучением. Но не в этом заключался ужас. В чем-то другом, что пока ускользало от его внимания. Он говорил с кем-то, но не мог вспомнить ни слова. Ему не нужно было ничего делать – все уже случилось. Он не успел...

В безмолвии и оцепенении, где застыли даже травы и ветви сосен, появилось движение. То бился о камни, скатываясь по склону, какой-то круглый предмет. Манехиро зажмурился, но вздрагивал с каждым ударом предмета о землю.

Наконец что-то мягко толкнулось о ногу, и снова повисла тишина. Манехиро открыл глаза. Слезы смешались с грязью. На волосы, в которых застрял сломанный гребень, налипла хвоя. Струйки крови все еще бились из алого горла слабыми толчками.

Юки была мертва.

* * *

Аяшике продолжал бессильно лежать, как перевернутый жук. Ужас и печаль сдавили грудь подобно огромному камню. Он ощутил на щеках влагу – он плакал, глядя, как падает в грязь отрубленная голова.

Тихо потрескивал костер да сопели спящие Шогу. Молодой лучник Танэтомо, стороживший отряд, повернулся к Аяшике, но не придал его стону значения: от муравьев под кожей Аяшике все эти дни спал беспокойно. Рядом храпел Соба... Это все его чай. Не надо было пить... Ёкай знает, что туда подмешали...

Но как бы Аяшике себя ни уговаривал, он не мог избавиться от чувства, что все привидевшееся действительно происходило. И не с кем-то, а... Нет, это безумие. Аяшике и тот воин, который являлся и в других снах, не могут быть одним человеком!

– Манехиро. Иношиши Манехиро. Ма-не-хи-ро, – Аяшике постарался четко произнести каждый слог, чтобы не потерять ни единого звука.

И вдруг проснулся Демон. На этот раз ни муравьи, ни приступы удушья не возвестили о его приходе, но его присутствие было ни с чем не спутать. Демон помолчал, подбирая слова, и сказал то, чего не говорил никогда:

«Это мое имя».

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Ни пива, ни вина в Земле Гаркана нет, поэтому пьют здесь саке – бурду из риса. Саке можно пить и холодным, и горячим, из бутылки или из красивых чашек, но это не сильно помогает делу: напитка омерзительнее в мире не найти. Даже аллурийская водка приятнее, а вы знаете, что такое аллурийская водка...

Но несчастные, которых Господь за их грехи не одарил даже пивом, почитают саке как благословение небожителей. О проклятый край... О, я многое бы отдал за одну-единственную кружку пива из Митровиц...»

Глава 7. Сказания о драконах и свиньях

Не считая тех, кто ночью нес дозор, Биру просыпался первым.

Совершив утренние дела – помочившись, умывшись, заплетя волосы в хвост и приладив пряди маслом, подровняв в мутном зеркале усы и бороду, – он занялся телом. Прыгал на месте, пока не сбивалось дыхание, приседал и отжимался, растягивал руки и ноги, разгонял по жилам ки, давя на определенные точки, пока на них не оставался след от ногтя, и только потом брал в руки катану. Затем следовала медитация, а иногда Биру даже успевал черкнуть пару строк в дневник.

В это утро он успел лишь размяться. Нужно было как можно скорее убраться из Укири в Земли Раздора, остальное зависело от Аяшике. Биру – наверное, единственный из всех – подозревал, что Аяшике правда не знает своего настоящего имени. Но накануне Соба дал ему свое грибное зелье. Помнится, прошлый пленник на этих грибах вывалил все, что от него требовалось. Правда, когда очнулся, едва не откусил ухо Танэтомо, а потом размозжил себе голову о камень...

Сегодня все решили встать раньше, чем просил Хицу: кто-то занялся завтраком, кто-то приводил в порядок одежду и оружие. Один Аяшике храпел, словно спал в собственном доме, а не в лесу.

Когда Биру уже отходил от лагеря, чтобы побыть в уединении, его окликнул Соба:

– Хайку, Биру!

Тот растерялся: как он в такой спешке разложит писчие принадлежности и выведет стихотворение с тщательностью, какую Соба обычно требует? Биру не был хорош в поэзии и каллиграфии, и не мог быть хорош: если изъясняться за эти годы он научился, то пользовался кистью по-прежнему не лучше ребенка.

Соба заметил его сомнение и подтвердил с безжалостной ухмылкой:

– Каллиграфией займемся позже. Расскажешь вслух. Не смей возвращаться без хайку!

Вообще-то Биру хотел разгрузить ум короткой медитацией, но мало что может сравниться с гневом Собы. Биру не сочинял с самой зимы и успел напрочь забыть, сколько слогов должно быть в хайку.

Пустынный север Укири был суров, но живописен. Блики молодого солнца резвились на волнах, которые будто бы пытались поднести поближе к берегу россыпь мелких необитаемых островов. По камням суетливо бегали крабы, потревоженные размашистыми шагами буракади. Но этого простого, нежного утра Биру перед собой не видел. «Пять, шесть, семь? Или пять, семь, семь? Или не семь вовсе?» – беспокоился он, пытаясь вспомнить свои предыдущие хайку. Отчаявшись, Биру уселся на камень и подставил лицо соленым брызгам. Все, что этот край дарил своим детям по праву рождения, чужаку доставалось с трудом.

– Пять, семь, семь? Может, семь, семь...

– Пять, семь, пять, – вдруг прозвучал ответ.

Судя по внешнему виду, не так уж и нежился Аяшике в своем грибном сне: лицо казалось еще более одутловатым, глаза покраснели. Покраснел и Биру:

– Что ты здесь делаешь? Кто разрешил?

– Остынь, рыбоглазый. – Аяшике искренне удивился его раздражению. Он указал на свои ноги: голени были связаны, он мог лишь семенить. – Этот ваш монах, Соба, разрешил мне прогуляться. Решил, видимо, извиниться за свой чай.

– А что чай? Тебе что-то снилось? Гейши, как говорил Соба?

– Я похож на человека, которому снились гейши? – фыркнул Аяшике. – Нет, ничего мне не снилось. Я просто паршиво спал. Башка раскалывается, а они там галдят. Можно я посижу тут с тобой?

Он выбрал «пятую ступень» речи – так говорят со знакомыми или показывают свое расположение. Из всех особенностей языка Острова «ступени» Биру ненавидел больше всего: их было семь, и порой перепутать ближайшие – значило потерять голову. Но в чем-то эти ступени и помогали, как сейчас: раньше Аяшике использовал с Шогу шестую, а то и последнюю, ступень презрения. Но и тогда, и сейчас был будто бы... искренним? Аяшике выглядел несчастным, и Биру устыдился. Он и раньше замечал, что Аяшике обращается к нему чаще, чем к остальным. Хотя к черту мягкосердечность: наверное, хитрый дознаватель просто рассудил, что Биру самый тупой и доверчивый из Шогу, что было недалеко от правды.

Теперь они сидели вместе, молча: Аяшике созерцал поднимающееся из дымки солнце, Биру все думал о слогах и с удивлением обнаружил, что Аяшике был прав. Пять, семь, пять.

– Спасибо. За слоги. Как ты понял, о чем я думал?

– Мысли твои прочитал.

Биру вскинул брови, но Аяшике сипло захихикал.

– Какой же ты смешной! Чего еще может быть пять и семь? И как, получается?

– Да, – соврал Биру. – Соба отличный учитель. И Хицу тоже. И Маття. Мы часто сочиняем хайку все вместе, когда есть время. Один придумывает задание, а другие пишут. Потом Хицу предлагает выбрать несколько победителей: если получилось неблагозвучно, он может похвалить за донесенную мысль...

– Как мило, – скривился Аяшике. При упоминании Хицу вся его приветливость куда-то испарилась. – Что еще делаете, когда не нужно красть и убивать людей?

– Мы никого не... эй!

– Скажешь это моим слугам или тем мати-бугё, которых вы убили, когда попадешь в свой ад!

Биру не заметил, как вскочил на ноги. Аяшике неуклюже поднялся следом, пытаясь не запутаться в веревках. Биру терпеливо подождал, пока он распрямится, чтобы проорать:

– Ты пришел, чтобы унизить меня и моего господина?!

– Нет, я не этого хотел. Но знаешь, трудновато сдержаться, когда тебя вырывают из твоей жизни, убивают твоих слуг, тащат четыре дня через лес, не пытаясь ничего объяснить, и опаивают дурманящей дрянью, но при этом того, кто все это придумал, поливают медом!

– Твоя песенка уже была спета. Ты и сам знаешь, что Тайро перестал в тебе нуждаться!

Аяшике вытаращил глаза. Задело. Притом слова Биру не были правдой: набожная дочь Тайро говорила, что Аяшике уже не тот, но не упоминала, что его собираются отстранять от дел. Похоже, Биру успел изучить его слабости и страхи, и удар оказался точным, как выстрел Танэтомо.

– Да как ты... Да что ты... Ты ничего не... – рычал Аяшике в ярости, пока его ногти расчесывали локти в кровь. Биру раньше не замечал, что на волосатых руках пленника не осталось живого места – сотни старых шрамов и свежих царапин. Аяшике зажмурился, согнулся, словно его пронзила боль, обхватил себя за бока и сдавленно прошептал уже не Биру, а себе: – Заткнись, заткнись...

Биру усадил его, принес в ладонях морской воды и побрызгал в лицо. Аяшике успокоился и затих. Как он ни пытался это скрыть, Шогу сразу заметили, что он страдает какой-то душевной болезнью. Дочь Тайро говорила, что дело в пьянстве, но Соба и Хицу знали, что не в нем. А знает ли сам Аяшике?..

Пора было возвращаться: мало ли что сделает с собой безумный пленник, да еще и после напитка Собы. Но пленник внезапно взмахнул рукой в сторону моря:

– Смотри!

Биру неохотно обернулся, на всякий случай сжав предплечье Аяшике, – вдруг это уловка? Но пленник не врал. От островов к берегу плыл какой-то предмет. Его можно было принять за большую корягу, но двигался он быстрее ленивых волн. Если это морской дракон – драконов Биру никогда не встречал, – то песенка их спета. Аяшике со связанными ногами далеко не убежит, а Биру не позволит себе явиться живым к Хицу, потеряв пленника. Придется биться с драконом голыми руками.

Существо выбралось на берег. Нет, не дракон: крупное, но короткое косматое тело на крепких ногах не имело ничего общего со змеиным. Огромный пес? Зверь отряхнулся, подняв тучу брызг, и, торжествуя, хрипло взвизгул. Аяшике засмеялся, и зверь сначала повернул к ним большие треугольные уши, затем всю голову и застыл в том же трусливом недоумении, в каком пребывали они.

– Вепрь выплыл из волн! – сдавленно хихикал Аяшике.

Вепрь, словно услышав и вспомнив, зачем он здесь, встрепенулся и решительно затрусил в сторону леса. Аяшике и Биру молча наблюдали, как вепрь ускоряет шаг, цокая копытцами о камни и распугивая крабов, и теряется в дымке. Биру тоже не сдержал смеха:

– Что за странное утро!

– Я вспомнил имя.

Смех оборвался. Признание стоило Аяшике огромных трудов. Боясь напугать, Биру сказал как можно мягче:

– Теперь ты готов поговорить с Хицу! Если ты правда вспомнил, клянусь – он все расскажет!

Обросший щетиной подбородок Аяшике склонился к груди, затем медленно поднялся. Этот нерешительный кивок взволновал Биру не меньше, чем приплывший вепрь. Как долго Хицу ждал этого – куда дольше, чем четыре дня, что Аяшике идет с ними! Биру и сам сгорал от нетерпения.

В лагере Биру велел дать пленнику щедрый завтрак, пожертвовав собственным, и послал Танэтомо за Хицу. Волнение выдало Биру, и Шогу стали подтягиваться поближе.

– Эй, Биру! – Соба упер руки в бока, напустив строгий вид. Кажется, его одного не волновала суета: – Я, кажется, сказал, чтобы ты не возвращался без трех строк!

– Прости, Соба-сенсей, – улыбаясь, ответил Биру, склонился к уху монаха и прошептал:

– Вепрь выплыл из волн.

Что за странное утро!

Я вспомнил имя.

– Первый сон я увидел, когда вы связали меня в доме банщика.

Биру не мог поверить своим ушам. Внутренне он готов был к тому, что в последний миг Аяшике глумливо прокричит: «Ага, купились, болваны?» Но Аяшике не передумал. Он говорил ровно, так, что новое сомнение стало грызть Биру: воображение у Аяшике такое, что он может запросто выдумывать на ходу...

Хицу сидел напротив Аяшике и тоже казался спокойным, но Биру хорошо знал, что господин с трудом сдерживается, чтобы не начать трясти ногой и ерзать. Как и всегда в присутствии Аяшике, Хицу носил соломенную шляпу, за которой не было видно лица. Возможно, сегодня – тот день, когда он ее снимет.

– Во сне я был уважаемым самураем и знаменитым лучником. Шел поединок, на котором мне нужно было показать умения перед сёгуном Райко, Белым Драконом. Но я подвел сёгуна. Я промахнулся. Я собирался заплатить за ошибку жизнью и уже готов был совершить сэппуку, но сёгун остановил меня. Он заявил, что в том не было моей вины, что уже долго меня точит недуг тоски, а разбрасываться жизнями он не может. В качестве кары он лишь отрезал мне палец, чтобы я больше никогда не мог стрелять из лука.

Аяшике поднял правую руку, показывая то, что они все и так уже видели: пустоту между указательным и безымянным.

– Проснувшись, я не вспомнил имени, да и сон вскоре выветрился, потому что... – Тут он запнулся, удерживая себя от колкости. Дзие помог:

– Потому что таковы были обстоятельства.

– Положим, – с усилием согласился Аяшике. – Больше я снов не видел, но сегодня – спасибо вашему чудесному чаю, – мне пришел еще один. И с этим, новым, я наконец вспомнил и прежний, про стрельбу... Короче говоря, ночью я снова был тем самураем и узнал, что сёгун отправляет меня за исцелением к некому другу. Это мне рассказал Цуда Нагара, который, насколько я знаю, сейчас самый могущественный даймё Гирады, почти сёгун. Это так?

– Это так, – подтвердила Маття, впервые заговорив с Аяшике.

– Я в сопровождении отряда самураев должен был отправиться к... Гаркан и все боги, это безумие... к дракону, Шаэ Рю. Великому Хранителю Гирады. И тот должен был меня исцелить.

Над поляной разнесся шумный вздох. Все знали эту историю, даже Биру, но слышать ее из уст самого Аяшике было дико, словно теперь и они выпили грибного чая.

– Сам Шаэ Рю! – не сдержался Танэтомо и, густо покраснев, закусил руку, но никто не обратил на него внимания.

– Кто еще тебя сопровождал? – спросил Соба резче, чем стоило бы.

Аяшике ответил не сразу:

– Манасунэ Юки, вдова сына сёгуна.

Нога Хицу задрожала.

– Потом на наших лицах нарисовали печати, которые должны были пропустить нас в земли Дракона. Больше я ничего не помню.

– Точно не помнишь? Что стало с Юки? – надавил Соба.

Переусердствовал, подумал Биру. Аяшике посмотрел на Собу с опаской:

– Да точно, точно! Больше ничего! Сон оборвался на этих печатях, клянусь!

– Но ты говорил, что вспомнил имя, – тихо подсказал Хицу.

– Да... Иношиши Манехиро. Так звали самурая, которым я был во сне. Вы это хотели услышать?

Хицу не ответил, а другие Шогу не смели ответить за него. К удивлению Биру, молчание нарушил резкий, как взмах клинка, голос человека по имени Фоэ:

– Да. Ты Иношиши Манехиро.

Аяшике уставился на Хицу, ожидая обещанных объяснений, но тот сидел не шевелясь. Чего он ждал, тратя драгоценное время? Знал, что Аяшике о чем-то умолчал? Чувствовал ложь? Но когда Соба открыл рот, чтобы поторопить, Хицу заговорил:

– А теперь я расскажу тебе, что было дальше. То, что ты утаиваешь или правда забыл. Вы отправились в Изнанку, в Земли Шаэ Рю, – туда, где не должен звучать человеческий голос, а траву не должна приминать человеческая стопа. Печати позволяли вам не встречать на пути препятствий. Самые страшные ёкаи расступались перед вами, потому что знали: вас послал Райко, а тот дружен с Шаэ Рю. Но потом что-то случилось. Никто не знает, добрались ли вы до Шаэ Рю... Видишь ли, не осталось никого, кто мог бы рассказать, что именно произошло. Тела убитых самураев вынесло на берег моря несколько дней спустя. А Юки... печать не уберегла ее – ей отсекли голову.

Теперь не дышал Аяшике.

– Голову Юки принес в столицу тэнгу, желавший обменять ее на что-то, саке, наверное, неважно. Не нашли лишь тело Манехиро.

– Ты думаешь, это я... Манехиро убил Юки?! – воскликнул Аяшике.

– Печать хранила ее от любых демонов. Никто в Изнанке не мог и пальцем ее тронуть.

– Откуда вы знаете, что Манехиро не погиб с остальными? Может, его тело сожрали кабаны!

– Так вот же ты! – хохотнула Маття, и остальные тоже сдавленно рассмеялись.

Подождав, пока Шогу успокоятся, Хицу добавил:

– Да, все думали, что ты сгинул. Но тэнгу, который принес голову Юки сёгуну, упомянул, что ты обезумел и исчез. Сложно иногда понять, что имеют в виду тэнгу, ты сам знаешь. Сёгун решил, что ты обезумел еще до встречи с тэнгу, убил товарищей и исчез. Но другие рассудили, что ты сошел с ума уже после убийств. Так думал и я. Десять лет я мечтал найти тебя... И вот ты здесь.

– Но зачем мне было их всех убивать? В моем сне я не испытывал ненависти к Юки... Я не понимаю!

Никто ему не ответил.

– Так вот зачем вы меня украли... Вы хотите казнить меня... – Аяшике сжался, точно ожидал удара. Собрав всю храбрость, он опустился на колени и подполз к Хицу, скуля: – Я не помню всего этого, клянусь! Я не мог убить ее, у меня... у Манехиро не было таких желаний! Он не нападал... а голова... Я рассказал вам все, что знал!..

Хицу положил руку на его плечо.

– Я верю, что ты не помнишь. – Он дождался, когда Аяшике осмелится поднять на него взгляд, и снял шляпу.

Стоило бы, наверное, побеспокоиться о пленнике, подумал Биру. Слишком много потрясений для одного дня, а он и так не в себе – выдержит ли сердце? Аяшике не мигая смотрел в лицо Хицу. Тот сказал:

– Я вижу, что ты не врешь. Но сейчас – скажи: ты узнаешь меня?

– Да, – прошептал Аяшике. – Кадзуро...

– Не совсем, но близко. Кадзуро был моим отцом, а Юки – матерью.

Аяшике лишь немо открывал рот, как рыба, вытащенная из воды. В его голове наверняка возникла самая ужасная из догадок: его украли, чтобы наказать за преступление, о котором он даже не помнит и которому нет доказательств! Но перед ним – сын той, в чьей смерти он может быть виновен, и в представлении таких, как Аяшике, этого достаточно для смертного приговора. Руки Аяшике сплелись и в мольбе взлетели к Хицу:

– Прошу, не убивай меня! Как я могу ответить за то, чего не совершал? Я ничего не помню! Я просто Аяшике, недостойный, жалкий Аяшике, чиновник Оцу, я...

– Не перегибай, – невесело рассмеялся Хицу. – Ты ведь узнал мое лицо, хоть и принял за Кадзуро. Откуда бы жалкий Аяшике знал великого Кадзуро? Нет, тут нет ошибки. Ты – Иношиши Манехиро, Вепрь, Великий Лук Гирады и любимый вассал моего деда, сёгуна Райко. Дослушай историю.

Аяшике вжал голову в плечи, будто надеялся, что так никакой клинок не рассоединит ее с шеей.

– Когда Манехиро исчез, а голову Юки принесли сёгуну, тот впал в черную тоску, подобную той, какая терзала Манехиро. Тем временем Укири втайне собрала новое войско. Грянула последняя Бойня Сестер. Гирада потерпела унизительное поражение, а Укири снова обрела независимость. Сёгун и его жена совершили сэппуку. Моих братьев и сестер – внуков сёгуна – казнили у меня на глазах. Цуда Нагара сумел спрятать меня, последнего потомка Белого Дракона, и воспитывал как собственного сына. Я долго скитался по Острову, думая, как отомстить Укири, но Гаркан открыл мне другой путь. Я должен, подобно тебе, прийти к Шаэ Рю и попросить, чтобы он помог мне возродить дело моего деда. Собрать все земли Острова, объединить Гираду и Укири и прекратить войны. Шаэ Рю точно не откажет мне, не осквернит памяти своего друга Райко. Но дело в том, что в живых не осталось никого, кто знал бы дорогу к владениям Великого Дракона. Никого – кроме тебя.

– Так, значит... вы не собираетесь меня казнить? – глупо спросил Аяшике. Казалось, все остальное он пропустил мимо ушей. Гибель дома Райко, судьба Укири и Гирады, великая мечта Хицу, от которой у Биру и остальных Шогу перехватывало дух, Аяшике нисколько не волновали, когда его собственная жизнь висела на волоске. – Вы не будете меня убивать?

– Мне не нужна твоя смерть. Мне нужна твоя жизнь. Настоящая, а не то, что ты зовешь ею сейчас. Жизнь Манехиро. И чтобы вернуть ее тебе, я сделаю все, что в моих силах. А ты приведешь меня к Шаэ Рю.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Жизнь в Земле Гаркана подчинена бесконечным правилам, церемониям и ритуалам. Свод этих правил не уместился бы в тысяче книг. Любое действие надлежит совершать по особому уставу; тот, кто не соблюдает устав, рискует быть изгнанным из общества и лишиться положения и всех благ, а иногда и головы. Каждый элемент облачения и убранства домов имеет свой смысл. Человеку, не впитавшему это знание с молоком матери, выучить обряды не удастся и за сто лет.

Язык тоже подчинен правилам приличия: в нем есть семь ступеней вежливости, и порой ошибиться со ступенью – все равно что подписать себе смертный приговор.

Для того чтобы понять, как обращаться к человеку, нужно для начала знать, что это за человек, поэтому, несмотря на вежливость, гирадийцы и укирийцы – сплетники и болтуны, каких свет не видывал. Стены их домов сделаны из бумаги – хранить секреты тут непросто, поэтому каждый с детства привык носить воображаемую маску, чтобы скрывать истинные мысли. Учтивость, улыбки и поклоны в этом проклятом краю неискренни. Поэтому никакому чужаку не стать частью Богоспасаемого Острова. Для местных мы навсегда останемся варварами, если, например, во время приветствия забудем сделать легкий кивок или не опустим глаза в нужный момент...»

Глава 8. Когда храбрец спит

Муравьи обезумели. Если раньше Аяшике ощущал их только в конечностях, то сейчас они расползлись повсюду. Шевелились на голове, на спине, в паху, пытались прогрызть каждый его палец, включая тот, которого не было. Аяшике чесался, как вшивый эта, казалось, еще немного – и скрести он будет мясо. Ёкай с ней, с кожей, – только бы прекратилась мука!

Запустив руку под кимоно, он начал расчесывать грудь и вдруг обнаружил, что ее левая сторона покрылась странными буграми и впадинами, и дотрагиваться до нее – даже не чесать! – еще больнее.

– Ой-ой-ой, что же вы, господин самурай!

Сдавленное бормотание раздалось из-под... кимоно? Аяшике рванул ткань и заорал от ужаса. То, что он принял за бугры, оказалось сморщенным лицом, выросшим прямо из его левой груди.

Не переставая орать, Аяшике вцепился в лицо, потянул и едва не обезумел от боли. Проще было оторвать себе уши или нос! К его крику присоединился второй: лицо тоже считало себя частью этого тела и не собиралось его покидать.

– Заткнись! – Аяшике прижал ладонь ко рту, раскрывшемуся в плоти, и, снова заорав, отдернул руку – на ней красовались теперь две глубокие борозды. Мало того что уродец захватил его титьку, так еще и кусается! – Что ты такое?!

– Прояви почтение, вор! Это мое тело! – возразил новый голос откуда-то справа.

Аяшике сбросил кимоно, оставшись совершенно голым, и обнаружил, что теперь и правое плечо обзавелось лицом.

– Он украл мое имя! – пожаловалось лицо на груди. – Я пожалел его, обогрел, накормил, вылечил, а он украл мое имя!

– А у меня забрал тело, – вздохнуло лицо на плече, – и заставил жить в чужом. В теле слабака, мерзавца и пьяницы!

– Замолчали оба! – Стиснув зубы, Аяшике плотно припечатал рты им обоим. Со стороны казалось, что голый мужчина обхватил себя руками, пытаясь согреться. Аяшике внезапно обнаружил, что стоит на площади перед Синим Замком в Одэ. Вокруг него – неподвижные ряды самураев, а перед ним – помост, с которого на его мучения взирает сёгун Райко.

– Какое же ты позорище, – бормотало лицо на плече.

– Какая неблагодарность! О бедный Аяшике! – плакало лицо на груди: пальцы, пытающие его заткнуть, сделались мокрыми.

– Вепрь Белого Дракона! – раздалось над площадью, а следом:

– Укирийская свинья!

Муравьи бесновались, сводя с ума, но Аяшике больше не мог чесаться: руки были заняты лицами. Самураи продолжали выкрикивать то приветствия, то проклятия, сёгун взирал на площадь, и по его приказу воины вынули мечи.

Аяшике умирал от страха, но осознание – бесполезное перед сотней катан – озарило его. Он понял, кем были эти лица: Аяшике, чинуша из Сутэ, вылез над сердцем, а правой рукой, лишенной среднего пальца, завладел Манехиро...

– Оставьте меня в покое! – выл Аяшике. – Хватит! СОБА!!!

– В следующий раз дай ему поменьше.

– Не учи деда детей делать.

– Сомнительный совет от монаха.

Новые голоса были настоящими: отзвучав, они не оставляли после себя эха. Аяшике с опаской раскрыл глаза. Дзие прижимал к его груди руки: ладони светились, но лиц под ними не было. За правое плечо – нормальное, без носа и рта, – его держал Биру, за левое – Соба.

– Убраки рули! – закряхтел Аяшике, и бандиты послушно отпрянули. – Залей свои чаи себе в задницу, монах! Я больше не буду пить эту дрянь! Ублюдок! С-с... Гхр-р-р... – Аяшике уже давно думал, что язык Богоспасаемого Острова не создан для гнева.

– Ты же сам согласился выпить чай, чтобы вспомнить. – Дзие не вызывал ничего, кроме желания познакомить его спокойное лицо с кулаком.

– Уже третий раз пью и ничего не вспоминаю! Только вижу такое, отчего вы все наложили бы себе в хакама!

– Но в тот раз помогло, – растерялся Биру.

– В одну и ту же дзёро нельзя войти дважды.

– Какой же ты мерзкий! Будто одного Собы было мало! – фыркнула Хока.

– Ох, простите, я ведь так мечтал пойти с вами!

– Ну, меньше так меньше, – задумчиво пробормотал Соба, рассматривая чашечку, из которой Аяшике выпил проклятое пойло. – Странно, конечно: мне нужно таких три, чтобы хоть что-то почувствовать...

Аяшике шел с Шогу уже шесть дней, но так и не понял, почему Собу называли монахом и сенсеем. Шутки, которые он исторгал, смущали иногда даже Аяшике. Пока остальные пили чай, Соба подливал себе грибную настойку, но, судя по блаженному виду, на него она действовала иначе. Никто из Шогу не видел в этом ничего зазорного. Из какого такого храма сбежал этот монах? Даже внешне ни на какого служителя он не был похож: круглый как шар, с мохнатыми бровями, почти скрывавшими маленькие глазки, он легко нес самый большой короб с походной утварью и огромную нагинату. И только знание сутр, мантр и мудростей, которые Соба зачитывал к месту и не к месту, хоть как-то оправдывало обращение «сенсей». Несмотря на все это, у Хицу он был кем-то вроде правой руки. Только он позволял себе оспаривать решения, и только к нему глава иногда прислушивался.

– Мне нужно поговорить с Хицу, – заявил Аяшике. Взгляды Шогу метнулись к Собе, но тот махнул рукой, усмехаясь.

Маленький человек по имени Фоэ, совсем не похожий ни на бандита, ни на ронина, медитировал, но при приближении Аяшике открыл глаза и кивнул влево, в сторону походных мешков. Фоэ был единственным, кому позволяли ныть, и ныл он обо всем: что устал, что хочет в город, что еда невкусная. Нытье сблизило его с Аяшике, и иногда Фоэ рассказывал ему о театре и своих близких знакомствах с актерами, но никогда – о себе. Его роли в отряде Аяшике так и не понял, как не понимал остальных. Чем больше времени он проводил с Шогу, тем сильнее ему казалось, что его похитители – не грозные ронины, а убожества. Бумажные тигры, свирепые в сплетнях, жалкие на деле.

Взять хотя бы Омотаро, Хидэ и Ринго – троих увальней, по чьим туповатым лицам было понятно: они или асигару, или вообще эта. За все время Омотаро, Хидэ и Ринго хорошо если произнесли вместе десяток слов. Сладкий И и Оми показались бы рядом с ними великими мудрецами.

Хидэ нес на плечах Иноуэ. В начале пути Аяшике решил, что самый младший Шогу – это лучник Танэтомо, которому вряд ли было больше шестнадцати. Но потом его познакомили с Иноуэ – мальчиком лет восьми, который лишь хлопал мутными глазами, блаженно улыбался и большую часть времени спал. Аяшике сначала решил, что это какой-то коротышка-колдун, который к тому же не умеет ходить. Но Иноуэ внешне казался обычным мальчиком, и никакого колдовства, кроме умения засыпать на ходу, ни разу не показал.

Ладно, горожанин Фоэ, трое болванов и мальчик – полбеды. Бандиты-женщины – это уже что-то новое. Хока так и не сняла повязки, ела отдельно от остальных и тем ужасно беспокоила Аяшике, на которого точила зуб. Судя по шепелявому говору, она тоже была деревенщиной. Хока держалась Матти, и вот Маття уже отличалась от остальных. Раньше Аяшике считал, что женщина, одетая в хакама и шагающая как мужчина, не покрывающая лицо белилами и не выщипывающая бровей, – оскорбление богов и нечто, достойное немедленного порицания. Но холодная немногословная Маття, изящная, как ни одна из виденных им знатных горожанок, открыла ему новую красоту. Аяшике уже давно не волновали женщины – из всех удовольствий плотские он находил самыми скучными, однако при виде Матти его посещали необычные мысли, которые приходилось отгонять, обесценивая: «Баба, которая хочет быть мужиком, – видали мы таких. Наверняка у нее там под хакама катана не меньше моей. Тьфу, мерзость».

Биру и Дзие были единственными, кто не испытывал к нему презрения, однако это нисколько не помогло Аяшике понять, что они за люди. Аяшике попросил Биру рассказать, каким ветром того занесло на Остров. Очевидно, это произошло давно: буракади говорил бегло, хоть и не мог избавиться от чужеземного рычания в говоре, и об Острове знал немало. Но Биру в ответ только пробурчал что-то и отошел от Аяшике в конец отряда.

Дзие отмахнулся, что сейчас не время для долгих историй, но сообщил, что ему дарована сила исцелять раны и хвори. Аяшике восторженно и честно ответил, что никогда не видел таких искусных лекарей, в надежде, что Дзие расскажет больше, но без толку: ронин был из тех, кого не купить за красивые слова.

– Но, Дзие-сан, это же немыслимо! – трещал Аяшике, постепенно раздражаясь. – Вы, должно быть, самый ценный человек во всей Земле Гаркана! Вы могли бы занять место подле величайших даймё! Неужели вы можете даже отрубленную голову вырастить заново?

Дзие задумался и думал долго, прежде чем изрек:

– Думаю, нет, голову вырастить не смогу. А тем более, если голова отрублена не в бою, а при сэппуку, ведь это, получается, нарушение закона чести и оскорбление всех богов...

Аяшике узнал о Дзие лишь одно: шуток тот не понимает.

Итак, боги жестоко покарали Аяшике: сделали его пленником самых жалких бандитов. Но какими бы жалкими они ни были, его жизнь была в их власти, и старуха-смерть следовала за ними по пятам, как голодная ворона за войском.

Фоэ не соврал: Хицу сидел на камне рядом с мешками и неубранной посудой, созерцая цветущие кроны.

– Хицу-сан, – позвал Аяшике. Глава слышал приближение пленника, но не соизволил повернуться. – У нас с любезным Собой-сенсеем возникли разногласия о чае. Думаю, я скорее потеряю остатки разума, чем вытащу из памяти то, что вам нужно.

– Я так и думал, – отозвался Хицу.

«А раньше ты не мог додуматься, умник?»

– Прими чай в последний раз. Может, ты хотя бы вспомнишь, куда нам идти.

– А мы разве не знаем, куда идем?

– Сейчас нам нужно как можно скорее покинуть Укири. Завтра мы ступим на Земли Раздора. Там не будет надобности торопиться, и мы сможем все хорошо продумать.

– Но это верная смерть для меня! Если там узнают, кто я и откуда, то убьют на месте!

– С нами не убьют, – ответил Хицу и наконец повернулся. – Каждый Шогу будет защищать тебя до последнего вздоха. В первую очередь я.

В лице Хицу сошлись лучшие черты его родителей. От отца – плавный, как росчерк кистью, изгиб бровей и высокие скулы. От матери – светлые, почти янтарные глаза, каких обычно не встретишь у островитян. От обоих Хицу унаследовал густые волосы, которым позволял свободно рассыпаться по плечам, и только передние пряди собирал на затылке. Как отец, он был худ, но крепок. Как мать, изящен, даже несколько женственен. Все же кое-какая польза от чая была: Аяшике вспомнил Кадзуро и Юки, видел их так же ясно, как Сладкого И и Оми, знал, как они двигались и говорили, но то были лишь оболочки, пустые кимоно, зависшие в пустоте.

– Ты еще не понял. Ты не пленник. Ты уже один из нас, Шогу. А Шогу стоят друг за друга до последней капли крови.

– Простите, Хицу-сан, но я не уверен, что готов стоять за вас.

Грубость не смутила Хицу. Он вытащил из рукава небольшой свиток, словно ждал этого часа. На свитке, куске грубой темно-серой ткани, оказался вышит знак – простой белый круг.

– Это мой мон. Не мон клана Райко, потому что я ему больше не принадлежу. И не клана Цуда, потому что Нагара не усыновлял меня. То, что он меня спас – великая тайна, способная развязать войну. Не только ты, Аяшике, доверил нам свои тайны. Открывшись тебе, и я испытываю судьбу.

– Мон Шогу? – спросил Аяшике. – Что это? Луна?

Хицу хмыкнул, подошел к куче деревянных мисок, которые еще не успели убрать в короб, и протянул ту, из которой Аяшике кормили все эти дни. Тот повертел ее в поисках подсказки. На это Хицу лишь рассмеялся, забрал миску и поставил на камень.

– Танэтомо вырезал ее для тебя, – гордо сказал он. – Миска с белым рисом, если смотришь сверху, – вот мой мон. Это то, что будет у моих людей всегда, пока я жив. Когда ты впервые из нее поел, она стала твоей, а ты стал Шогу.

«Как остроумно и многообещающе», – едва не брякнул Аяшике. Если ронины готовы идти за каким-то юнцом за миску белого риса, значит, дела у Гирады совсем плохи.

– Я разрешаю тебе не умирать за нас, – великодушно разрешил Хицу. – Но поверь, я дам тебе больше, чем когда-либо давал остальным, – твою память.

– Я не хочу такой награды.

– Когда ты мне поможешь, мы вернем тебя в Оцу. Со всеми сокровищами, которые извлекли из твоего дома. Тайро забрал бы их себе – считай, что мы сберегли их. Так скажи же: ты хочешь вернуть свою жизнь? Ты пойдешь со мной?

«Будто у меня есть выбор». Аяшике снова сжевал и проглотил горькие слова и поклонился, благодаря за оказанную честь. Он прекрасно понимал, что все еще пленник, а «выбор», о котором мяукает Хицу, – просто насмешка. Никто и никуда его не отпустит, да и если бы отпустили, назад дороги нет.

Но сейчас стоит затаиться, а пока пусть Хицу думает, что Аяшике принимает его правила. Он даже готов выпить еще раз чай, если это поможет приблизить тот самый миг. Судя по улыбке, Хицу был уверен, что убедил Аяшике. Теперь очередь Аяшике убедить в своей верности других Шогу.

На ночном привале Аяшике вспомнил, что у клана сёгуна Райко был похожий мон: золотой круг внутри еще одного, черного круга. Глаз дракона на белом, как смерть, поле.

Море давно осталось позади. Идти теперь приходилось по скалистой местности, покрытой сосновым лесом. Едва заметные тропы вели к границе, которую никто не охранял: никаким дозорным не пришло бы в голову продираться через бурелом. Да, бумажные тигры Шогу хорошо подготовились: об этих тропах им наверняка рассказали те, кто посылал в Укири лазутчиков.

«Допросить заключенных об этих тропах, – по привычке отметил про себя Аяшике, а затем одернул: – А-а-а, ёкай тебя дери...»

Ноги у Аяшике болели так сильно, а в животе урчало так громко, что даже муравьи притихли. За всю жизнь в Оцу ему не приходилось ходить по диким землям и питаться одним рисом, которого в огромном коробе Собы оставалось уже на пару дней. А впереди ждало самое страшное – Земли Раздора. Три воинственные провинции, которые раньше принадлежали Укири, но после Второй Бойни Сестер захотели остаться с Гирадой.

– А что, в Землях Раздора все так же плохо? – спросил Аяшике: молчание банды тяготило, близость Земель ужасала. – Сураноо по-прежнему не знает, кому отдать свою верность?

– Давно знает, – ответил Ринго, поравнявшись с Аяшике. – Это гирадийские трусы растеряли свою честь.

– Следи за языком, Ринго, – сказала вдруг Маття, обычно не принимавшая участия в разговорах. – Совет великих даймё не хочет новой войны.

– Значит, пусть жители Земель гибнут целыми деревнями? Пусть укирийцы продолжают жечь их поля в бессильной злобе? – Для «деревенщины» Ринго говорил удивительно ладно.

– Но и Сураноо не беззубая черепаха! – возразил Аяшике. – Он ведь и сам кидается на крепости Укири. Его воины мрут как мухи. Укири наносит удар в ответ... Говорят, Сураноо делает это потому, что демоны Они выели его мозги, и он приносит им жертвы, пытаясь склонить на свою сторону. Немыслимая глупость!

– А ты бы помолчал, боров! – вспыхнул Ринго. Он был молод, космат, как медведь, и силен, и Фоэ утверждал, будто на Пути Меча Ринго нет равных: откуда-то ему было известно мастерство школы Шигуруи. Аяшике, сжавшийся перед Ринго, спрашивал себя: как он мог подумать, что этот свирепый воин – какой-то жалкий асигару? – Это все твоя Укири! Это вы разрушили мир, который строил Райко, и начали Бойню!

– Я сражался за Райко, если ты забыл, – пролепетал Аяшике.

Краска бросилась в лицо Ринго. Аяшике, к своему стыду, осознал, что даже не пытался использовать имя Манехиро, чтобы надавить на Шогу. Поразмыслив, Аяшике примирительно сказал:

– Ринго – великий мечник. Уверен, он одолел бы Манехиро за три взмаха клинка.

– Нет, – испуганно отозвался Ринго, – Манехиро не было равных...

– Тогда его одолел бы Танэтомо в состязании лучников, – медово пропел Аяшике. Услышав это, Танэтомо споткнулся и рухнул под оглушительный звон котелков, что нес в коробе.

– Аяшике-сан! Вы не можете говорить такое! Я червяк! – Мальчишка хлопал глазами, будто оказался на белом песке перед даймё.

– А кто-то из вас встречал Манехиро?

– Я видел его на празднике в честь дня рождения госпожи Киникао! – гордо закричал Фоэ. – Не зря его звали Луком Гирады: он мог выпустить пять стрел за взмах клинка в пять разных мишеней и ни разу не промахнулся!

– Он одолел Иэсамона Куро и троих его сыновей за двенадцать взмахов! – подхватил Хидэ.

– Он в одиночку разбил отряд самураев у деревни Мокрых Котов! – поддакнул Соба.

Шогу стали наперебой вспоминать подвиги славного Манехиро, но ни одна история не протянулась ниточкой к памяти Аяшике. И главное – все это величие никак не вязалось с чувством запредельного одиночества и отвращения к себе из снов Манехиро.

– Я отдал бы руку, чтобы встретиться с ним! Нет, обе руки!

Вопли Танэтомо, у которого на глазах выступили слезы, заставили Аяшике вздрогнуть. Он собирался проверить, насколько легко будет вертеть Шогу – это оказалось легко, – но ощутил кое-что новое: на мгновение ему и правда захотелось вспомнить Манехиро. Узнать, каково это, когда тебя уважают не из страха, а за умения, услышать легенды о твоей добродетели, а не выдумывать их самому...

«За этим именем лишь смерть, – напомнил он себе. – А я не хочу умирать».

– Стойте, – шепот Хицу заставил всех умолкнуть.

Из-за деревьев на тропу выскочил какой-то зверь. Издалека его можно было принять за олененка, но, присмотревшись, Аяшике задохнулся от ужаса. То был грязный худой человек, стоявший на четвереньках задом к ним. Его ноги были широко разведены, а меж худых ягодиц оказался огромный голубой глаз, смотревший на Шогу с осуждением.

– Сиримэ! – крикнул Хицу и поклонился глазастой заднице. – Не бойтесь, он не опасен. Он посланец Изнанки! Эй, Аяшике!

Но было поздно: Аяшике кубарем катился по склону, сдирая ноги и руки о камни.

Когда Аяшике оказался в расселине, он, не успев перевести дыхание, вскочил и побежал. Он не представлял, что это за местность, есть ли здесь другие тропы, куда он бежит – да куда угодно, лишь бы подальше от сиримэ с глазом в заднице! И подальше от Шогу, подальше от Вепря, этот путь – одна смерть!

Кто-то должен охранять границу Укири. Он найдет стражей и вернется к Тайро – так Аяшике уговаривал себя. В конце концов Аяшике упал на землю, едва не харкая кровью, и вдруг понял, что лежит на тропе, но совсем не такой, по каким вели его Шогу. Тропа была гладкой и широкой, явно хоженой. Поколебавшись, он решил, что Укири должна быть на юге, и потрусил по тропе, оглядываясь через каждый третий шаг.

Лес редел, уступая скалам, похожим на высокие дворцовые стены. Под этими стенами росли странные прямые, как стрелы, деревья. Не сразу Аяшике, едва живой от усталости, сообразил, что то были не деревья, а столбы. Не сразу рассмотрел, что висело на столбах. Но когда рассмотрел, тотчас рухнул на колени, чувствуя, что сердце вот-вот остановится от ужаса.

На столбах висели мертвецы, одетые в доспехи. Головы покрывали отрезки фиолетовой ткани, в которых вороны проклевали прорехи, чтобы выесть глаза. Укирийские воины тлели здесь, должно быть, давно, но на груди каждого красовалось по свитку, а на свитках было написано по слогу.

«Бежать!» – приказывал разум, но пересилило любопытство: Аяшике прошел мимо столбов, чтобы прочесть послание.

В Землях Раздора

Смерть найдет укириец,

Ничего больше.

– Эй! Стоять! Укириец? – раздались вдруг голоса.

Аяшике успел лишь увидеть двух воинов с копьями, выступивших из-за скал. Коленям стало горячо и мокро: он обмочился, прежде чем потерять сознание.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Между Укири и Гирадой лежат Земли Раздора. О горе этому краю! Именно здесь во времена Первой и Второй Бойни происходили самые кровопролитные сражения.

Жители этих трех провинций, на бумагах все еще принадлежащих Укири, называют свою землю Младшей Гирадой, и за это истинная хозяйка их наказывает по сей день, посылая отряды асигару и наемников жечь деревни и наводить ужас на крестьян. Гирада в открытую не помогает, боясь новой войны, но поддерживает вечный бунт. А заложниками этой вражды остаются самые слабые, пока сильные играют в перетягивание каната – любимую игру на Острове.

Кажется, что только божественная воля может положить этому конец...»

Глава 9. Бумажные тигры

– Здесь начинаются Земли Раздора. Если тебя поймают и узнают, что ты пришел из Укири, постарайся убить себя.

Главарь Гадюк с трудом сдерживал смех при виде коротышки, одетого в соломенный плащ. Наверное, никогда еще к услугам банды не обращались такие, как он, и никогда подобные оборванцы не платили так щедро за глупость вроде «проникнуть в Земли Раздора». Здравомыслящий человек, располагающий подобным богатством, постарался бы прожить несколько счастливых лет без забот. Соломенный Плащ читал в глазах Гадюк вопросы: «Кто же он? Самурай-недомерок? Сынок какого-то богача, из тех, что коку не считают?»

– Мы свою часть сделки выполнили. Дальше ты один...

– Есть еще кое-что, что вы можете для меня сделать, – перебил он. – Вы говорили, что Шогу где-то рядом, но идут по другим тропам и тоже направляются в Земли Раздора.

– Это так. Если только они не свернули на север, чтобы сброситься со скал в море, чему я был бы очень рад.

Голос Соломенного зазвенел, выдал волнение:

– Найдите Шогу и прикончите их.

Тишина, последовавшая за этими словами, держалась недолго: Гадюки взорвались шипящим смехом. Соломенный не отвел взгляда от главаря: тот единственный не расхохотался, но его рот перекосила ухмылка.

– Вот как? Ты хочешь, чтобы мы уничтожили самую опасную банду Гирады, за которой, как говорят, стоит сам Цуда Нагара?

– Ты сам сказал, что был бы рад!

– Я был бы рад, если бы не пришлось прикладывать к этому руку.

– И что с того? Другие банды будут ходить перед вами на цыпочках, если вы разделаетесь с Шогу!

– Ты что, правда с ним торгуешься? – встрял правая рука главаря. – Эй, Солома! А чем заплатишь-то? Своей задницей?

Соломенный с трудом подавил дрожь: он хорошо знал эти голодные взгляды. Не люди – псы, которые разорвут зверька, как только хозяин отвернется. Но в глазах главаря загорелось любопытство. Соломенный решился: медленно достал то, что все это время прятал под необъятным плащом, то, из-за чего пошатывался при ходьбе. Это был меч в паршивых, не принадлежавших ему ножнах. Приняв меч, главарь долго изучал цубу: тончайшие кованые лучи, на которых повисли облака, пара звезд и дракон. Каждый рог, гребень, ус и чешуйка были выполнены с нечеловеческой искусностью – дракон, пусть крошечный, чудился живым, на миг подлетевшим к рукояти. Гадюки столпились рядом: вряд ли им приходилось видеть более изящную работу. Главарь потянул рукоять из ножен. Клинок блестел так, словно испускал сияние сам, без помощи луны или огня.

– Да, это то, что ты думаешь, – сказал Соломенный. – Если сомневаешься, отнеси его любому толковому кузнецу, и он подтвердит. Меч будет твоим, если ты сделаешь то, что я прошу.

– Я могу убить тебя прямо сейчас и забрать его. – В голосе главаря не было угрозы, лишь странная смесь недоумения и восхищения храбростью – или безумием – коротышки. – В каком же ты, должно быть, отчаянии!

– Да, больше мне просить некого. И да, ты можешь убить меня сейчас. Но если сделаешь так, как я говорю, получишь еще больше: они украли сокровища моего господина и несут их с собой.

– Он лжет, Эйдзи! – закричал правая рука. – Убей его и...

Главарь вдруг вскрикнул: на пальце, которым он поглаживал клинок, появилась глубокая царапина. Гадюка сунул палец в рот, не сводя взгляда с заказчика. А тот, молясь, чтобы все Семеро Богов Удачи были на его стороне, сказал:

– Убейте Шогу! Всех, кроме их пленника – моего господина Сутэ но Аяшике!

* * *

Хакама, которые Аяшике обмочил, были еще влажными, значит, времени прошло немного. Руки завели за спину и связали, а его самого бросили у позорного столба. Стояла тишина, но городская, а не лесная: вместо шелеста крон доносился лай псов и далекие голоса. Открыв глаза, Аяшике обнаружил, что находится во дворе, напоминавшем внутренний двор его собственного ведомства мати-бугё. Стражей не было видно. За сёдзи не горели огни.

Пленение бандитами Шогу больше не казалось столь ужасным. Пленение в Землях Раздора – вот чего стоило бояться, когда он бежал через лес. Трусливый дурак! Теперь он лишится головы, потому что испугался жопы с глазом!

Рядом раздался вздох. Аяшике осторожно заглянул себе за плечо и понял, что у столба лежит не один – вторым пленником оказался незнакомый парень, одетый в ветхое тряпье.

– Эй! – Парень забился в путах, проверяя их на прочность, и прошептал: – Кто ты? Тебя тоже поймали эти уроды? За что?

...А еще от него не воняло, как от бродяг.

– Да я местный, – сказал Аяшике, – работаю тут недалеко, в рисовой шелушильне. Ёкай знает, зачем они меня схватили.

– Местный? – удивился тот и, понизив голос, сказал: – Можешь мне довериться, друг: я тоже укириец. Мне дали задание разнюхать, что Сураноо и его псы затевают... из какой ты провинции?

Аяшике до боли закатил глаза. Он ненавидел, когда люди плохо выполняли свою работу, особенно ту, в которой он сам был так хорош.

– Вас, укирийцев, надо вешать на деревьях. Надеюсь, ты получишь по заслугам, и жаль, я не увижу, как тебя вскроют от стручка до горла.

– Друг, ты не понял, – отчаянно шептал тот. – Не нужно прятаться. Я такой же укириец, как ты. Скажи, из какой ты...

– Задница тануки, как же ты жалок! – не выдержал Аяшике. – Даже слушать тебя – пытка! Кто тебя учил так допрашивать?

Больше собеседник не спорил. Аяшике слышал, как тот поднимается на ноги и скидывает с рук веревки – какая же убогая подготовка! Наконец дознаватель показался. Бородка подстрижена, как в Укири не стригутся уже лет пять. Лохмотья, накинутые на плечи, должны были убедить Аяшике, что перед ним такой же пленник. Ни души, ни ума! Ну кто так проводит допрос?

Двор ожил: появились местные мати-бугё с дубинками, заткнутыми за пояса. Наверняка они были раздосадованы тем, как провалился их великий замысел. Аяшике не знал, как допрашивают в Землях Раздора по-настоящему, но разумно было предположить, что теперь жалеть его никто не будет. Его-то пленные чаще всего раскалывались прежде, чем попадали в пыточную. И мало кто понимал, какую услугу Аяшике им оказывал: признаваясь, они миновали самые страшные истязания и, если мати-бугё были в хорошем настроении, заслуживали хорошую, быструю смерть.

Вряд ли его удостоят такой же.

Но если раньше мысль о смерти заставляла Аяшике холодеть от ужаса, то сейчас он чувствовал только ярость и удивлялся самому себе.

– Это ваш дознаватель? – крикнул он теням. – Пусть покажется тот, кто его обучал! Хочу перед смертью увидеть этого болвана! И что, многих пленников вы вот так раскололи?

Пощечина заставила его замолчать. За первой последовала еще одна, затем третья, четвертая...

– Ты... мерзкая... укирийская... свинья! – выкрикивал юнец между пощечинами. – Да я... Тебя... А-а-а-а-а-а!

Удары прекратились. Аяшике поднял голову – щеки горели, но даже бить это позорище толком не умело – и охнул. Парень в ужасе размахивал рукой – из его ладони торчала стрела. Мати-бугё застыли, уставившись на крышу здания. Там стояли трое, и один уже накладывал на тетиву новую стрелу.

– Это мой человек! Отпустите его!

Хицу подпрыгнул и мягко, как кошка, опустился перед стражами. Аяшике даже не представлял, как счастлив будет снова видеть этого ублюдка. Хицу показал мати-бугё бумагу, но те и сами его узнали. Все, кроме юнца со стрелой в руке, начали кланяться, бормоча приветствия, извинения и бессодержательное «О, Хицу-сан!».

Биру и Танэтомо – это они пришли вместе с Хицу – сняли с Аяшике веревки и помогли подняться на ноги.

– Если бы я только знал, Хицу-сан, – говорил старший дознаватель мати-бугё. Другой подошел к юнцу, избившему Аяшике, и отвесил подзатыльник.

– Это моя оплошность: я должен был предупредить о приходе, но мы слишком спешили. Этот человек – один из нас.

– Да, я Шогу! А не какой-то там укириец! – прорычал Аяшике, подошел к юнцу и тоже отвесил оплеуху. Да уж, вечер у того не заладился: две оплеухи, стрела в клешне, а скоро и от дознавателей влетит.

Мати-бугё выстроились в два ряда, провожая Шогу. Аяшике прошел мимо, гордо подняв голову. Очередная победа над старухой-смертью пьянила не хуже саке. И пусть на его хакама по-прежнему стоит мокрое пятно, а щеки горят, он – ценный человек. Он умелый дознаватель, не то что эти.

Хицу, Биру и Танэтомо – самые быстрые из Шогу – оторвались от отряда, чтобы успеть за Аяшике. Но Хицу и так подумывал остановиться в Минато, как назывался этот городишко, чтобы пополнить припасы и отдохнуть. Хицу показал грамоту начальнику городской стражи. Тот выразил почтение и даже разрешил оставить оружие при себе. Неужели Хицу и его бумажные тигры настолько близки с Сураноо?

После цветущего Оцу Минато навевал тоску. Вместо мощеных улиц – тропинки, размытые дождем. Фонари горели только у перекрестков. На редких горожанах – не первой свежести одежда, многие ходили босыми, зато стражники носили за поясами железные, хоть и паршивые, мечи.

Кое-чем Минато все же мог похвастаться: он был хорошо защищен. Каменные укрепления огибали весь город, да и на сторожевые башни дзито не пожалел средств. Старые обрушенные стены встречались и в самом городе, словно Минато долгие годы отползал все дальше в горы, а не разрастался. Но хуже всего было гнетущее чувство беды: Минато будто бы готовился к битве. Хмурые лица стражей и горожан, уродливые бугры укреплений, бедные строения, которые не жаль будет покинуть, потрепанные красно-черные стяги с тремя соприкасающимися в круге ладонями – все это внушало тревогу.

– Мы долго тут пробудем? – спросил Аяшике у Биру.

– Не знаю, – хмуро ответил буракади, которому тоже было не по себе: высокий и бледный, он привлекал слишком много внимания. – Дождемся остальных, пополним запасы и, надеюсь, пойдем дальше.

– А оно уже есть, это «дальше»?

– А это ты скажи. Ты ничего не вспомнил?

Аяшике покачал головой.

– Тут остановимся, – объявил Хицу, указывая на небольшой гостиный двор, больше похожий на казарму: никаких тебе вывесок, убранства и никаких красных фонарей... Неужели в Землях Раздора все так плохо, что даже дзёро не водится?

В лапшичной Аяшике едва не сошел с ума от страха, когда понял, что взгляды всех посетителей прикованы к Шогу – остальные бандиты уже собрались здесь. Еду пришлось запихивать в себя с усилием, хотя еще недавно живот Аяшике урчал громче храмового гонга. Гостям дали наесться в тишине, а затем один из местных поднялся и засеменил к Хицу.

– Позвольте вас приветствовать, Хицу-сан! – вскричал он. Хицу отозвался:

– Это я приветствую вас, храбрые жители Младшей Гирады!

Гостиный двор преобразился: поднялся гомон, раздался смех, а вскоре на пороге показалась толпа новых посетителей. Жители Земель Раздора – или, как они сами говорили, Младшей Гирады – все прибывали, чтобы приветствовать Шогу. Они выражали почтение Собе, кланялись Матте, но самой большой их любовью пользовался Дзие: он быстро исчез за спинами.

– Дзие-сан, моего брата ранило во время последнего боя с проклятыми укирийцами, прошу, исцелите его!

– И моего отца тоже! Ему отрезали обе руки!

– Госпожа Маття, позвольте моей дочери хоть издалека, одним глазком взглянуть на вас! Она никогда не видела – и не увидит – такой красоты!

– Танэтомо-сан, вы покажете нашим парням, как стрелять из лука? А вы, Ринго-сан, обучите мечников?

– Хицу! Когда Гирада придет на помощь, Хицу? От этих укирийских гнид жизни нет!

– Ах, если бы они знали, кто я такой! – хихикнул Аяшике, запихивая в себя ёкай знает какой по счету рисовый колобок. Глядя, как Шогу купаются в любви, он с удивлением почувствовал укол ревности. Сидевшего рядом Биру не чествовали, чем буракади был доволен.

– А кто ты? Чиновник Оцу третьего ранга, охотившийся на гирадийских шпионов? Любимец укирийского дзито?

– Ха-ха! Ты начинаешь мне нравиться. Хоть кто-то в вашей шайке умеет шутить.

– А я не шутил. Пока что от Манехиро у тебя только средний палец на правой руке.

– Эй, не грусти, боров! – крикнул Соба и сунул в руки Аяшике какой-то предмет. Сердце забилось чаще, и на глаза едва не выступили слезы: Соба дал ему бутылочку саке. – Когда перестанешь пугаться жоп с глазами, тогда, может, и тебя назовут героем. А пока выпей, хоть и не заслужил.

Праздник продолжался. Аяшике пришлось прикончить свою бутылочку в одиночестве. Родное тепло разлилось по утомленному телу. Уже разомлев, он вдруг заметил, что кроме него и Биру лишь один человек не присоединился к веселью. Голову покрывала побитая шляпа, а тело – огромный соломенный плащ. И хоть из-за шляпы рассмотреть лицо было невозможно, Аяшике на миг поймал знакомый взгляд.

От робкой надежды он захмелел сильнее, неловко поднялся, едва не рухнув на каких-то женщин, щебетавших с Маттей. Незнакомец, оказавшийся коротышкой, вскочил и резво выбежал на улицу. Но если Аяшике не пригрезилось, если это не саке играло с ним злую шутку, то только что он увидел свой единственный шанс на спасение.

Хицу не смог отказать мольбам горожан, и Шогу задержались в Минато на целых четыре дня. Аяшике вел себя тихо: он обменивал свое хорошее поведение на возможность ходить по городу, высматривая соломенного коротышку. В Минато многие носили такие плащи для бедняков. Не раз подпрыгнуло сердце Аяшике, купившись на ложную надежду.

Дзие отправился исцелять горожан, и Аяшике из любопытства напросился с ним, но зрелище оказалось не впечатляющим, даже утомительным. Дзие укладывал светящиеся ладони на те или иные точки – узлы ки – на теле больного, закрывал глаза и так замирал на целую вечность. Аяшике все ждал, когда наступит очередь раненого, лишенного правой кисти, и уже успел обрадоваться, что и сам сможет восстановить палец. Однако, когда Дзие прикоснулся к культе, чуда не произошло. Не теряя надежды, Аяшике провел подле еще некоторое время. Все же он не сдержал раздраженного вздоха, получил пару пинков под зад от родственников раненого и так и не увидел, чем дело закончилось.

Остальные Шогу помогали Минато чем могли: воины обучали местных мужчин, Соба рассказывал толпе истории о Гаркане, которые становились тем чудесатее, чем меньше чая оставалось в чайнике, а Хицу носился по городу как безумный, пытаясь узнать, в чем еще нуждаются местные. Даже Иноуэ дурачился с ребятишками, становясь похожим на обычного ребенка.

Аяшике надеялся, что хотя бы Фоэ, которому были чужды и военное дело, и ручной труд, найдет время поболтать. Но и тот был по-своему занят: он проводил часы в медитации, а вечерами шушукался с Хицу. Аяшике никогда бы не подумал, что изнеженный любитель театра придерживается монашеских обычаев, и на третий день не выдержал:

– Что он делает, буракади?

Тот читал какую-то ветхую буракадийскую книгу, о содержании которой бурчал что-то невразумительное – «Бог», «ад», какое-то «лимбо». Биру, как обычно, замялся, и Аяшике пришлось его подтолкнуть:

– Я один из вас, один из Шогу! Вот! – И он помахал деревянной миской, из которой ел вакаме.

– Фоэ колдун, – буркнул Биру.

– Ого! Это он так колдует? Наводит порчу на Укири? – за шутками Аяшике прятал нарастающую тревогу.

– Говорит с сестрой. Мысленно. – Биру закрыл книгу и, подумав, продолжил: – Однажды в детстве он и его сестра встретили ёкая, которого преследовал другой ёкай. Пока Фирэ прятала первого, Фоэ отвлекал второго; все это время они находились далеко друг от друга, но вдруг обнаружили, что могут обмениваться мыслями. Так вот ёкая и спасли. Оказалось, что именно он наделил их этой силой. Спустя годы Нагара-сан взял Фоэ и Фирэ на службу. И теперь Фоэ может в любой час передать Фирэ все, что велит Хицу.

– Кому передать? Нагаре?

Биру прикусил язык и густо покраснел.

– Да, – раздался голос Матти. – Пусть знает: мы не просто какая-то банда. Мы подчиняемся Цуда Нагаре.

Аяшике догадывался об этом с тех пор, как Хицу открыл правду о своем происхождении. Конечно, тогда Аяшике не смог понять, зачем бы Нагаре понадобилась кучка бестолочей, но теперь все прояснилось. Это никакие не бандиты, если в Землях Раздора их чествуют как спасителей, а покровительствует им самый могущественный даймё Гирады. И среди них есть те, кто обладает Дарами Изнанки...

– Значит, Фоэ и Дзие – колдуны...

– Еще Иноуэ. Соба кое-что умеет. А Хицу... – Маття улыбнулась, как не улыбаются женщины – бессовестно показывая белые ровные зубы. – Нагара-сан, в отличие от других даймё, принимает на службу и колдунов, и ёкаев, если те хотят присоединиться к нему.

Все эти дни Аяшике считал, что стать пленником таких жалких бандитов, как Шогу, – позор. Но теперь выходило, что его похитили по-настоящему опасные люди, близкие не какому-то там Тайро, а самому Цуда Нагаре!

– Может, теперь ты, Аяшике, поймешь, как ценно наше время и как безобразно ты его тратишь. Будь так любезен, попроси у Собы чаю, когда отправишься спать. Своим бездействием ты наносишь вред всей Гираде.

Она ушла, и Биру испустил долгий шумный вздох, словно в ее присутствии не решался дышать.

Аяшике выпил чай в тот вечер, как велела Маття, но вместо воспоминаний его мучили нынешние страхи: жители Минато, ведущие его на белый песок перед Сураноо, пытки, унижения и казнь. В конце сна, когда его отрубленная голова катилась по песку, он увидел его – свою соломенную надежду. Проснувшись, Аяшике твердо решил, что будет терпелив и дождется помощи, хотя все вокруг кричало ему: спасайся, если жизнь дорога! В этих краях, с этими людьми тебе не место! Но он отбивался от тревоги, как мог, с помощью дрянного местного саке.

Чутье шептало верно. Под утро на Минато напали.

Аяшике не видел самой битвы: Хицу приказал хватать пожитки и следовать за ним через тайный ход из города. Откуда-то со стороны ворот и укреплений доносился шум, но сам Минато казался притихшим. Стражи и воины, попадавшиеся на пути, не сказали беглецам ни слова и даже не пытались призвать Шогу на помощь.

– Что происходит? – спросил Аяшике, когда они пробирались по темному сырому лазу. Горожан здесь не было – только Шогу, как трусы, бежали от опасности. – Кто напал?

– Кто напал? – прорычал Ринго. – Снова разыгрываешь дурачка?!

– Я гирадиец Иношиши Манехиро, – напомнил Аяшике. – Тогда почему мы им не помогаем?

– Это обычное дело, – перебил Хицу, пытаясь предотвратить перепалку. – Укири часто пробует отодвинуть границы Земель Раздора. Минато привык. Они выстоят. Они знают, что наша задача важнее.

Его перебил самый страшный звук из всех: гонг пожара. Может, битва и не была значительной, но в городах, подобных Минато, одна огненная стрела бывает смертоноснее тысячи самураев.

– А ты как будто сидел в мати-бугё и не знал! – продолжал наседать Ринго.

– Я не знал, клянусь!

Это была ложь – он знал. Но то, что он увидел, не совсем вязалось с тем, что рассказывали укирийские вояки. По их словам, это Земли Раздора посылали к границам Укири головорезов, а Укири лишь защищалась. Но никто и никогда не упоминал о поджогах городов, полных мирных людей...

«Мало того что он сделал меня пленником своих бредовых замыслов, – думал Аяшике, глядя в спину Хицу, – так теперь еще и втягивает в войну!»

Смерть хотела его, как не хотела ни одна женщина. Шогу были ее когтями.

– Я вспомнил, откуда начинался наш поход! – заявил утром Аяшике. – Послушайте меня, ничтожного! Я видел новый сон, точнее, воспоминание Манехиро. В нем Манехиро и Юки-сан прокладывали по карте путь. Дайте карту!

Ему подали свиток, и Аяшике навис над ним, хмурясь, кряхтя и почесывая свежевыбритый подбородок. Хицу то ли в шутку, то ли всерьез бросил ему, что если он перестанет бриться и стричь волосы (а еще поглощать рисовые колобки), то хотя бы внешне станет напоминать Манехиро, а там и память проклюнется. Аяшике меньше всего хотелось стать похожим на своих косматых мучителей, не утруждавшихся бритьем, стрижкой, а порой и мытьем, поэтому он использовал время в Минато с пользой и чисто выбрился.

Терпение Шогу начало иссякать, и когда Ринго собирался разразиться проклятиями, Аяшике пробормотал:

– Это немыслимо... Не может быть...

– Что? Что?! – подскочил Танэтомо.

– Хицу-сан! – сказал Аяшике, поднимая на Хицу виноватый взгляд. – Во сне я видел, что из столицы Манехиро шел через эти леса к границе Земель Раздора, а оттуда в горы Укири. Кажется, логово Шаэ Рю находится в этих лесах... – Он ткнул пальцем в лес на юге Укири.

Хицу задумчиво потер подбородок, и теперь уже Аяшике сгорал от нетерпения.

– Никогда бы не подумал, что искать Шаэ Рю придется в Укири!

– Я тоже! – пылко поддержал Аяшике. – Клянусь сердцем своей матери, они шли туда!

Краем глаза он увидел Биру: тот спрятал лицо за ладонью, будто испытывал сильнейший стыд. Неужели понял? Да и ёкай с ним, если понял, – кому какое дело, что там думает буракади! Нужно выиграть время любой ценой!

Хицу хлопнул в ладоши и возвестил:

– Так чего же мы ждем? Наконец-то у нас есть хоть какая подсказка! Молодец, Аяшике! – Он обвел долгим взглядом каждого из своих людей, желая удостовериться в верности. – Тогда идем на юг.

Аяшике дали карту. Время от времени он замирал в притворной задумчивости, принимал смущенный вид и просил повернуть назад. Хицу был не просто терпелив: он шел чуть подпрыгивая и упрекал каждого, кто смел выразить сомнение хотя бы взглядом. На миг Аяшике представил, что добился расположения Хицу без лжи. Юноша был так обаятелен: его улыбка, даже мимолетная, казалась наградой. «Он отнял твою жизнь», – напоминал себе Аяшике и продолжал отыгрывать паршивую роль.

К вечеру Соба расщедрился и подал Аяшике бутыль:

– И самому старому кабану не забыть своих троп. Она твоя, ты заслужил. Но не всю сразу! Иначе нам тебя не утащить.

– Больше моего брюха только милость господина Собы!

Если бы под кожей Аяшике копошились муравьи, саке унял бы их с первого глотка. Но муравьи спали: Аяшике был безмерно горд собой. Болваны заглотили его ложь, как карп – рисовую лепешку. Даже если «соломенная надежда» не отыщет его первой, Шогу окажутся в Укири, там с ними расправятся дозорные, и Аяшике вернется в Оцу, к Игураси, к слугам... постой, но ведь слуги мертвы?

– Эй!

Биру, в которого Аяшике врезался, оттолкнул его. Аяшике неуклюже завалился на бок. Странно: он же выпил всего пару глоточков? Тело онемело, а разум стремительно пьянел. Какая-то сила сжимала ему веки, путала мысли, раздваивала в глазах нависшие над ним головы Собы и Дзие...

– Вспомнил он, – последнее, что услышал Аяшике, проваливаясь в беспамятство.

«Снова опоил, паскуда!»

Его разбудила боль. Болело все тело, но особенно запястья, шея и голени. Аяшике долго соображал, отчего не чувствует под собой земли и не может пошевелиться, пока не осознал: его подвесили за руки к ветвям крепкого дерева, а ноги привязали к стволу. Хицу, Соба, Биру и Хидэ как ни в чем не бывало беседовали под распятым пленником.

– ОФФУФИФЕ ЕЯ! – промычал Аяшике сквозь кляп.

Соба, посмеиваясь, оттянул слюнявую тряпку, и Аяшике затараторил:

– Я правда видел это во сне! Я же поклялся! Почему вы мне не верите?

– Потому что можем отличить свинью от кабана, – ответил Соба.

– А сердце матери, которым ты поклялся, уже давно истлело, – добавил Хицу. – Ты даже имени ее не помнишь. А я знаю. Мать Манехиро умерла, рожая его. Какое Аяшике дело до нее?

«Это не мое тело!» – с мстительной радостью завопил Демон. Немыслимая жестокость! Неужели они оставят его умирать в лесу?

– Прошу! – Аяшике умоляюще уставился на Биру. Рыбоглазый, пусть и смеялся вместе с остальными, был единственным, кто относился к Аяшике с добром. И кто предупреждал его, дурака... – Вы же не бросите меня умирать здесь? Не оставляйте меня!

Соба с усилием воткнул тряпку обратно меж его зубов. Хидэ уселся на камень напротив дерева, положив перед собой ножны. На прощание Хицу бросил:

– Ты не будешь один, и твоей смерти я не хочу. Хидэ снимет тебя в час быка. Но ты слишком долго принимал мою доброту за слабость.

Ночь густела. Ноздрей Аяшике касался запах костра, ушей – голоса Шогу. Добродушный верзила Хидэ несколько раз поил Аяшике из миски и разминал ему руки, но кляп возвращал на место и мольбам не внимал. В его лице Аяшике почудилась жалость, но скорее к глупости пленника, нежели к его положению.

Тело дернулось: Аяшике не заметил, как задремал. Он вскинул голову: жемчужные звезды пронзали глубокую синеву. Судя по небу, час быка уже настал. Аяшике замычал – неужели Хидэ заснул и забыл о нем? – перевел взгляд на камень, на котором сидел его сторож, и подавился собственным криком.

Хидэ лежал ничком перед деревом. Шея его вывернулась, руки сжимали не вытащенную из ножен катану. В луже крови, вытекающей из перерезанного горла, мерцали звезды.

А над телом нависли три тени. В руке одной из них блеснул нож, покрытый кровью Хидэ.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Было бы несправедливо сказать, что у Богоспасаемого Острова нет верховного Бога, который повелевает остальными и к которому чаще, чем к остальным, люди обращаются за наставлением, утешением и помощью.

Этот верховный бог – Гаркан. Однако история этого бога напоминает скорее житие святого. Гаркан был принцем. Дворцовые стены долгие годы ограждали его от страданий и несправедливости. Однако, отринув привилегии и богатства, Гаркан отправился в путешествие, чтобы познать истинную природу мира. Когда он увидел, как выглядит жизнь за пределами дворца, преодолел испытания и самого себя испытал на прочность, ему открылась великая истина, которую он позже принес ученикам.

За время странствий Гаркан ни разу не вступил в бой, совершил множество чудес и не меньше познал тайн: именно Гаркан научил людей медитировать, рассказал о перерождении души и о Нирване – особом виде рая, куда попадают те, кто, как и он, научились видеть истинный мир. Для кровожадных жителей Острова Гаркан кажется не самым подходящим покровителем. Среди местных богов немало воинов, как, например, Ревун Хоэмару – полубог-полудемон, который защищает Гаркана. Но именно Гаркана почитают охотнее всего и любят, как, наверное, мы любим Господа Нашего, – а значит, какое-то подобие сердца у них все же есть...»

Глава 10. Проклятое число

«Обман, который всем сердцам знаком,

Приносит вред и тем, кто доверяет,

И тем, кто не доверился ни в чем...»^[1]

Этот отрывок вспоминался ему чаще остальных с тех пор, как Аяшике присоединился к Шогу. Книга, которую Биру перечитывал вот уже тринадцать лет, словно описывала его собственную жизнь. Лжецы попадают в предпоследний, восьмой круг ада, но Аяшике пришлось бы пройти все круги: он был вместилищем бесчисленных грехов и пороков. Уже за то, что он делал в Оцу, его стоило бросить в адское пламя на многие века.

Биру никогда ранее не позволял себе сомневаться в мудрости Хицу. Но теперь в стене, окружавшей разум от подозрений, появилась брешь. Биру преследовало видение: вот Аяшике убивает одиннадцатилетнюю девочку, бросает ее тело свиньям и идет в онсэн, чтобы гордо рассказывать о совершенном всем, кто захочет слушать. Казалось, остальным Шогу до этого не было дела: они ждали, что обрюзглый подонок превратится в сияющего Манехиро, и все грехи Аяшике будут смыты этим преображением.

Биру корил себя за неблагодарность. Если Хицу преуспеет, Остров забудет о войнах и кровопролитии. Кроме того, Хицу говорил, что Дракон всегда одаривал спутников Райко, исполнял любое желание храбрецов. Хицу не хотел, чтобы Аяшике тоже об этом узнал: желаниям этой развратной свиньи лучше не сбываться. Каждый Шогу, конечно, нес к Шаэ Рю заветную мечту. Что может быть лучше подобного дара? Казалось, только Биру шел за Хицу не ради награды – Хицу уже был его наградой. Следуя за ним, веря ему, Биру чувствовал, что в жизни появляется хоть крупица смысла.

Веря... Биру оглядел товарищей, лежавших вокруг и сжимавших оружие у груди. С Аяшике Шогу стало тринадцать, а тринадцать, как известно, проклятое число... Очнись, дурак! Как ты можешь помочь Гираде, если все еще веришь в законы Бракадии?

– Биру, – прошептал, несмотря на запрет, Танэтомо, – разве не пора выступать?

Биру вдруг осознал, что почти провалился в сон, хотя должен был ждать знака. Голос Танэтомо звучал слабо, словно тот из последних сил боролся с дремотой. Биру прислушался к тихому сопению и, похолодев, понял, что все до единого Шогу спят.

Омотаро, который должен был следить за лагерем, сполз на землю и храпел. Из-под его ног змеилась в свете луны тонкая струйка дыма.

– Шогу! – вскрикнул Биру и неловко поднялся на ноги: – Вставайте!

Он принялся расталкивать товарищей. Когда добрался до Омотаро, оказалось, что дым испускали тлеющие травы, связанные в плотный шарик. Стоило Биру наклониться к нему, как веки снова налились тяжестью.

– Биру! – слабо выкрикнул Хицу: он лежал ближе всех к Омотаро и пучку трав и едва сумел вырваться из глубокого сна. – Аяшике!..

Они собирались обмануть врага, подсунув приманку, но тот оказался хитрее.

Биру бросился прочь – будто пытался трусливо сбежать, – но лишь затем, чтобы не попасть в окружение. Ночь заговорила криками и приказами. Дьявол! Это Шогу должны были сейчас напасть на врагов, которые пришли бы за Аяшике! Тупой, бесполезный буракади, как ты мог не заметить, что засыпаешь?

Трое ронинов в масках, плотно прикрывавших лица от дурмана, и какой-то коротышка в соломенном плаще уже отвязали Аяшике от дерева. Тот ахал и стонал, не в силах устоять на онемевших ногах. Коротышка обернулся, увидел Биру и сорвался на визг. Один из ронинов грубо толкнул Аяшике к коротышке, а двое других преградили путь Биру.

– Нет! – послышался слабый голос Аяшике. – Не убивайте буракади, прошу!

Биру замер. Почудилось? Или он все еще одурманен? Ронины обнажили клинки.

– Курва! – взревел Биру на бракадийском, как боевой клич.

Он набросился на противников, как зверь: все тонкости пути меча, которым учили в Гираде, вылетели из головы. Одному ронину Биру разбил лицо коленом, другого, схватив за шею, обрушил на землю. Это было несложно: нападавшие были ниже и тщедушнее. Затем Биру со всей силы толкнул первого на второго и погрузил клинок в тела до самой цубы. Спине стало горячо и мокро: третий ронин успел его задеть. Боли не было, но ярость вскипела с новой силой. Биру подхватил меч одного из убитых, развернулся и перерубил третьему шею. Последнее, что успел увидеть Биру перед тем, как глаза залила горячая кровь убитого, – еще двоих подбегающих ронинов и коротышку, который улепетывал вместе с Аяшике.

– Нет!

Биру наконец сумел проморгаться и понял, что рядом с ним Хицу бьется сразу с двумя, а еще трое стоят неподалеку, готовясь напасть.

– Беги за Аяшике, Биру! – прокричал Хицу. Не будь Хицу одурманен, эти двое уже были бы мертвы. Но сейчас он ослаб, и его уже задели: на кимоно под грудью и на плече расползались темные пятна... Заметив, что Хицу теснят, Биру набросился на врагов. Вскоре противники рухнули с рассеченными животами, внутренности хлынули под ноги Шогу.

– Беги, Биру! Я приказываю тебе!

Новая троица врагов приблизилась к Хицу. У одного из них катана сияла будто бы сама по себе. Нет, это были не простые бандиты...

– Пошел! – зарычал Хицу.

Биру заставил себя подчиниться, но тут же застыл, разглядев одного из убитых. Хидэ, которого оставили следить за Аяшике, добрый, терпеливый Хидэ! Кровь, вылившаяся из разрезанной глотки, еще не успела остыть и сочилась паром.

Узнав мертвеца, замер и Хицу. Его лицо перекосила злость.

«Неужели это начнется... снова?»

Биру всегда уговаривал себя: ему чудится, чудится, он глупый буракади, он выдумывает... но снова на глазах Хицу пал кто-то из Шогу, и снова происходит это. Отпрянувшие в ужасе ронины видели то же, что и Биру. Дрожь прошила тело Хицу от пяток до головы. Черты прекрасного лица заострились, безумная улыбка растянула рот, а в глазах заплясал огонь: они засветились, как у зверя в темноте. То, что миг назад было Хицу, набросилось на врагов, как до того Биру: по-звериному, лишь с одной целью – уничтожить.

Клинок Хицу разрезал первой жертве лицо надвое, а второй отсек ноги. Все это произошло в мгновение ока.

– Беги за Аяшике! – прорычал незнакомый голос глоткой Хицу, но тут последний ронин с сияющим клинком вышел к внуку Белого Дракона.

– Мне много рассказывали о тебе, Хицу. – Он почтительно поклонился. – Истории были правдивы: ты великий воин. Я рад, что мне выпала честь убить тебя...

– Жри говно, – ответил Хицу и ударил первым.

Поединок был безумен. Биру не успевал следить за выпадами клинков, противники двигались так быстро, что рябило в глазах. Но вскоре Биру в ужасе осознал, что Хицу проигрывает: ему все чаще приходится отступать. С лица сошла маска демона, потухли огни в глазах – как некстати! Биру бросился к нему, ахнул, упал на колени: он забыл, что и сам ранен и истекает кровью. Вдруг над головой просвистела стрела и вонзилась в ствол за спиной главаря ронинов.

– Не вмешивайтесь! – зло прокричал Хицу. – Это моя битва!

Шогу уже расправились со своими противниками и приблизились. Двое бросились в чащу за Аяшике – исполнять приказ, предназначенный Биру, но остальные лишь послушно замерли и не спешили помогать Хицу.

– Почему вы стоите? Его же сейчас убьют!

– Почему ты так переживаешь за главаря этих уродов? – хохотнул Соба, не двинувшись с места.

Главарь нанес удар... И сияющая катана вдруг замерла на полпути, словно врезалась в невидимую преграду прямо перед Хицу. Поддавшись ужасу, главарь зарычал, навалился на рукоять, но клинок продолжал упрямо висеть в воздухе, отказываясь приближаться к Хицу. Тот разразился радостным смехом, но смеялся не над врагом, а так, будто встретил старого друга. С легкостью вырвав катану из руки противника, Хицу наискось ударил ею... Главарь упал с рассеченной грудью. Все было кончено.

Уже теряя сознание, Биру видел, как Хока тащит на себе неподвижного коротышку, Соба подталкивает Аяшике, зеленого от ужаса, а Хицу гладит сияющий клинок окровавленной трясущейся рукой.

«Я в аду?»

Тело болело так, будто тысяча чертей варила его в адском котле, не забывая тыкать вилами. В голове стоял гул, сквозь который едва пробивались чужие голоса.

Биру попытался сесть, но чья-то рука придавила к земле:

– Твой бог милостив к тебе, – донесся спокойный голос Дзие. – Еще немного, и я ничего не смог бы сделать. Отдыхай.

– Хицу?..

– Жив. Все живы, кроме Хидэ. И Аяшике тоже с нами.

Дзие тяжело дышал, а на лбу выступила испарина: его дар требовал много сил, особенно после стольких раненых. Биру облегченно выдохнул, увидев Хицу, уже отмытого от крови и живого. Аяшике тоже сидел рядом, молчал, чесал локти, озирался, словом, выглядел так, словно увидел самого дьявола. Остальные Шогу выглядели здоровыми. Все, кроме бедняги Хидэ...

Рядом с деревом, на котором подвесили Аяшике, лежала какая-то огромная груда тряпья. Когда Хицу подошел к ней, Биру наконец рассмотрел: то были трупы ронинов.

– Сколько их было? – спросил Биру.

– Тринадцать, как и нас, – неохотно отозвался Ринго, который чистил клинок от крови. Проклятое число даже здесь приносит несчастья. И все же Биру удивился: тем же составом они легко одолевали банды по тридцать-сорок человек без потерь, притом что Фоэ, Иноуэ и Дзие не сражались.

– Это банда Сумеречных Гадюк, – веско сказал Соба. – Была. Очень дорогие и искусные наемники, которые не так давно убили в Журавлином Гнезде сына даймё, а с ним – всю его охрану из пятидесяти уважаемых самураев.

– Это Аяшике их призвал?

Соба указал на соломенного коротышку, связанного по рукам и ногам и оглушенного. Биру хотел рассмотреть его, но отвернулся, услышав резкий голос Хицу:

– Расскажи мне, кто вас послал и зачем, и я дарую тебе хорошую смерть.

Оказывается, не все Гадюки были мертвы: на краю поляны стоял главарь, а сторожили его Маття и Хока с катанами наголо. В его худом, и правда похожем на змеиную морду лице не было страха.

– А это вы мне расскажите, – сказал он с неподдельным любопытством, хотя боль от раны, которую никто, конечно, на нем не исцелил, кривила его губы. – Что это за коротышка такой, который платит, как дзито, и разбрасывается катанами, которые дарил сам Райко своим ближайшим вассалам?

– Это он тебе дал? – спросил Хицу, обнажив катану. Она по-прежнему сияла сама по себе, словно внутри ее цубы запечатали маленькое солнце. Гадюка кивнул:

– Таких катан в мире всего пять. Их ковал мастер Ивару из звездной руды, а кто-то из богов помогал закалять клинки... Однажды мне довелось видеть эти катаны, но я никогда бы не подумал, что одна из них попадет мне в руки.

– Ненадолго, – заметил Хицу.

– Гаркан и все боги, я этого не хотел. Не хотел с вами связываться. Но, сам понимаешь... Как устоять перед таким мечом? Будь он проклят! Я чувствовал, что не просто так вы подвесили борова, но этот меч... Он говорил со мной. Заставил сделать это и обманул... Пусть так же он обманет и тебя!

– Увы, я не говорю на языке мечей, – насмешливо ответил Хицу.

– Расскажи мне, откуда у коротышки эта катана!

– Мы сами видим его впервые. Скорее всего, эта катана раньше принадлежала этому. – Хицу указал на Аяшике, который испуганно вытаращил глаза и показал пухлые нежные ладони:

– Я мечом махать вообще не умею!

– Вот так и живем, – весело сообщил Гадюке Хицу, – ничего не знаем, ничего не помним, а потом внезапно встречаем какого-то коротышку с катаной сенсея Ивару и самыми отъявленными головорезами.

– Тогда найдешь меня в следующей жизни и расскажешь, – ответил Гадюка. – И о том, кто этот боров, за которого заплатили такую огромную цену и мы, и вы.

Хицу снова взялся за рукоять. Но Гадюка завертел головой:

– Нет. Не быть тебе моим кайсяку. Я совершу атамакири.

Шогу охнули. Хицу приказал снять с Гадюки путы и дать ему меч.

– Хицу-сан, – подал голос Танэтомо, – простите меня, простите! Но разумно ли давать ему меч? Что, если это уловка? Гадюки уже один раз нас надули!

– Тогда ты застрелишь его, как собаку, – ответил Соба, и Танэтомо, красный от стыда и, кажется, готовый совершить самоубийство вместе с Гадюкой, вынул стрелу.

– Что такое атамакири? – спросил Биру у Собы. Судя по сдвинутым бровям, монаху щедрость Хицу тоже не понравилась.

– Это отсечение головы без кайсяку, помощника. Самому себе.

Гадюка размял освобожденные руки и ноги и взмахнул катаной, рассчитывая, как будет направлять клинок в собственную шею.

– Милость Гаркана бесконечна, не нам судить об уроках, которые он дает душам в посмертии перед тем, как они перерождаются, – продолжал Соба. – Всех грехов атамакири не искупит, но человек уйдет чуть более чистым. И близким не нужно будет его оплакивать, чтобы он дошел до своего судилища. Не думаю, что у этого остался хоть кто-то, кто бы прочел над ним сутры девятого, сорокового и семьдесят седьмого дня, это его единственная достойная смерть.

Биру почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, отвернулся, чтобы не позориться перед товарищами, и встретился взглядом с Аяшике. Судя по зеленоватому цвету лица, тот тоже сдерживал рвотные позывы.

– Я Йошикава Эйдзи, ничтожный перед Гарканом и всеми богами, – сдавленно шипел Гадюка. – Я не уберег своих людей, и потому завершаю эту жизнь поверженным, но благодарю за достойного врага.

Раздался глухой удар. Биру против воли обернулся и ахнул: обезглавленное тело, выронив катану, медленно наклонилось и ощупало землю перед собой. Из обрубка шеи толчками вырывались струи крови, пальцы смыкались с трудом, но Гадюке удалось поднять голову за волосы и прижать к груди. Глаза уставились прямо на Биру – все еще живые.

«Я точно в аду», – решил Биру и зажмурился до боли.

– Чем больше шагов он сделает, неся голову, тем легче будет его ноша в посмертии, – говорил Соба. – И быть может, его следующее воплощение будет не так ужасно...

Снова раздался глухой удар, а за ним – изумленный крик Танэтомо:

– Четыре шага! Он прошел без головы четыре шага!

Четыре – тоже проклятое число, но уже для жителей Острова. Что за чертовщина...

– Пусть твоя ноша будет легка, – произнес Хицу, и Шогу вторили ему.

– Больные ублюдки, – пробормотал Аяшике.

Уж сколько лет Биру провел в этом аду, но так и не смог привыкнуть, что самое страшное святотатство, самый тяжелый грех – лишение себя жизни, дарованной Богом, – здесь от грехов, напротив, очищает. В голове бился толчками гул, как кровь из рассеченного горла Гадюки.

– Я прочитаю им Сутру Покойного Отхода, – сказал Соба. – И отдельно для Хидэ.

– Да. Нужно будет вернуться на дорогу и оставить послание для собирателей трупов. Пусть сожгут павших. А пока...

– НЕТ!

Аяшике бросился к коротышке, преградил дорогу Хицу и протянул руки в мольбе:

– Не трогай его! Я сделаю все что хочешь! Я отведу тебя к Шаэ Рю, я вспомню! И забирай мои сокровища, и катану забирай, только не...

– Катана и так моя. Отойди, Аяшике, хватит с тебя!

Аяшике не сдавался: бился лбом о землю у ног Хицу, хрипел все новые клятвы и мольбы. Хицу потерял терпение и схватил его за плечо, но тут раздался тонкий противный смех, заставивший всех застыть.

Детский смех? Женский? Иноуэ так не смеялся, Хока и Маття тоже. Хихиканье, похожее на обезьяньи визги, исходило из-за спины Аяшике: коротышка пришел в себя. Внезапная догадка вспыхнула в уме. Биру вспомнил человечка, улепетывавшего от Хоки быстрее зайца, и стенания Аяшике в тайнике: «Игураси! Только не Игураси!» Маленький слуга Аяшике для постельных утех не крал сокровищ: он нанял головорезов и шел вызволять господина!

Хицу оттолкнул Аяшике ногой, сорвал со слуги соломенный плащ и вырвал изо рта кляп. Игураси умолк, распрямился и нагло уставился на Хицу. Голова казалась слишком большой для хрупкого тела. Глаза у слуги тоже были огромные, губы пухлые, как у ребенка, а нелепо густые, словно подведенные углем, брови смотрелись над маленьким носом странно, будто с чужого лица. Аяшике, старый ты извращенец... Никогда еще Биру не доводилось видеть таких хорошеньких мальчиков.

Мальчиков?..

– Кто это?

– Никто! – визжал Аяшике. Биру еще не видел его в таком ужасе. – Мой самый дрянной слуга, не чета тем, кого вы убили! Тайро послал его с Гадюками, чтобы...

– Все не так! Я...

– НИКТО!

«Что за слуга такой, – подумал Биру, – что позволяет себе перебивать господина?» Озвучить догадку Биру не решался: он, в отличие от Игураси, – хороший, терпеливый слуга, даже если Хицу его слугой не считает. Да и что изменит догадка?.. Но, глядя на Аяшике, который изворачивался, как угорь в рыбной лавке под ножом, Биру думал: вот чего не хватало все это время Хицу. Аяшике, будто бы не любивший ничего, кроме купален и саке, оказывается, переживал за кого-то, кроме себя.

– У нас с Тайро давно было оговорено, что если меня похитят, то он отправит за мной Гадюк, – тараторил Аяшике. Биру устало отметил, что распознавать в словах пленника ложь стало так же легко, как пленнику – плести небылицы. – Игураси затем-то и забрал мое добро – во-первых, защитил от вас, кровопийц, а после обратился к дзито за помощью. Это все Тайро! Думайте! Сам Игу своей рыбьей башкой дошел бы до такого? Ха-ха! Он ни ёкая ни в чем не понимает, дурачок с рождения! МОЛЧИ, ГРЯЗЬ! – сорвался Аяшике на визг, не давая встрять Игураси.

– Это катана Манехиро, подаренная ему Райко?

– Да, да, была у меня с самого начала, – не стал юлить Аяшике. – Забирай эту железку, мне не нужна!

Нетерпение Хицу сменилось привычным веселым любопытством.

– Если он «грязь», почему ты так боишься за его жизнь? – спросил Танэтомо. Поняв, что снова позволил себе умничать, он покраснел и рухнул на колени, а Соба, как всегда, подхватил его за ворот и поставил на ноги.

– Томо прав, – сказал Хицу. – Какое тебе дело до дрянного слуги?

Аяшике изобразил растерянность, словно Хицу спросил, почему небо голубое.

– При всем уважении, Хицу-сан, вам мало трупов на сегодня? Этот-то точно сам себе голову не отрежет. Зачем брать на себя грех? Ему, к тому же, всего лишь четырнадцать лет! Разве Шогу убивают детей? А, Дзие-сан?

Дзие вздрогнул. Биру в очередной раз подивился проницательности Аяшике: никто не упоминал о прошлом Дзие, не рассказывал о его связи с мертвыми детьми и их богом – но, ткнув наугад, Аяшике попал в больное место.

– Я поговорю с пленником сам, – решил Хицу. – Биру, возьми мальчишку и иди за мной. Остальные – оставайтесь здесь. Особенно ты, Томо.

Биру подошел к Игураси и взвалил на плечо легкое тело.

– Хицу-сан, умоляю, не убивайте Игураси, он тут ни при чем! – выкрикнул Аяшике, но Хицу не обернулся. – Умоляю!..

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«На Богоспасаемом Острове верят, что у каждого человека множество жизней. Сколько – не известно никому, кроме Гаркана и всех богов. Греховные и праведные дела определяют судьбу человека и путь души после смерти – это называется „кармой“. Если человек прожил честно, был милостив, добр, верно служил господину и почитал предков и богов, его душа переродится в хорошей семье и следующая жизнь будет легка. Если человек был зол, непочтителен, труслив и лжив, он переродится в червя, муху или бешеного енота, и так будет перерождаться в телах мелких тварей, пока не заслужит человеческое воплощение. Кроме просветленных монахов, никто не ведает о своих прошлых жизнях, но некоторые люди утверждают, что помнят места, в которых раньше никогда не бывали, или с рождения обладают знаниями, которые им никто не передавал. И лишь немногим, посвятившим жизнь служению Гаркану и всем богам, открывается истинная природа вещей, и тогда еще при жизни они уходят в Нирвану и больше не перерождаются.

Несомненно, последователи Гаркана безумны. Даже наши еретики до подобного не додумались бы... Но если представить, что человек и вправду живет не единожды, становится ясно, почему в этом проклятом краю люди не боятся смерти, а иногда и сами ищут ее...»

Глава 11. Четыре имени бабочки

Бедный, бедный Аяшике!

Исхудавший, избитый, униженный этими тварями! Как они теперь его накажут? Снова повесят на дереве или придумают чего похуже?

А вот ее песенка спета. Рыбоглазый и главарь сейчас надругаются над ней, а потом убьют. И поделом! Она подвела Аяшике. Впервые в жизни. Да, нанимать одну банду, чтобы уничтожить другую, ей довелось впервые, но главное, что затея провалилась.

Игураси могла и не отправляться в этот лес, а сделать то, что сделали бы на ее месте Сладкий И и Оми: исчезнуть с сокровищами Аяшике и жить долгую беззаботную жизнь. Вот только жизнь без Аяшике ей была не нужна.

– Сними веревки, – сказал главарь, когда рыбоглазый положил ее в траву.

Буракади принялся развязывать путы, стараясь не касаться ее кожи и не смотреть в лицо. Сладкий И как-то рассказывал, что в дикарской Буракади-О женщина это что-то вроде демона. Женщины-буракади чаще мужчин становятся одержимы, совокупляются с тварями тамошней Изнанки и не могут впустить в сердце луч божественной благодати. И потому мужчины держат покорных женщин дома, заставляя прислуживать и бесконечно рожать детей, а непокорных сжигают на кострах. Наверное, этот буракади и ее охотно сожжет, когда разрешат, – вон как трясется!

Сладкий И много чего рассказывал. Чаще всего правды в этих рассказах было не больше, чем золотых монет в рукаве у эта. Но Игураси слушала. При мысли о Сладком И она ощутила, как кольнуло в груди, подпрыгнула и вцепилась зубами в руку, которая Сладкого И убила. Игураси сжимала челюсти все сильнее, пока визжащий верзила пытался стряхнуть ее с себя. Он не решался ударить, хотя одного взмаха его лапищи хватило бы, чтобы отправить Игураси за новым воплощением. Хицу обхватил ее сзади, сжал изо всех сил, и ей пришлось выпустить руку буракади.

– Тебе нравится быть связанной? – усмехнулся Хицу. – Хочешь по-плохому?

– А с вами можно как-то иначе? – огрызнулась Игураси.

– Можно. Я собирался поговорить по-человечески. Зачем было кусать Биру? Что он тебе сделал?

– Что он мне сделал?!

Игураси рассмеялась по-обезьяньи: смех, который был так резок и противен, что распугал бы и ёкаев, она считала своим оружием. Шогу прикрыли уши, но не стали ее затыкать. Они терпеливо дождались, пока Игураси охрипнет.

– Возвращайся в лагерь, Биру, – сказал Хицу. – Я поговорю с ней сам.

– Но что, если она...

– Ты уже ослушался сегодня. Иди.

Буракади со вздохом подчинился. Был ли на поляне кто-то еще? Игураси боялась отвести взгляд от Хицу – мало ли что выкинет этот сумасшедший? – и осмотреться не могла. Хицу сидел перед ней как ни в чем не бывало, словно его позвали послушать увлекательную историю. Оружия при нем не было: он даже не допускал мысли, что Игураси может сбежать, как один раз уже сделала!

Но он был прав. В его руках был Аяшике, который и будет отвечать за ее своеволие. А если убежать... то что делать дальше?

Под взглядом янтарных глаз было неуютно. Игураси уже не раз изучали так, раздевая глазами. Но взгляд Хицу снимал с нее не только одежду: казалось, он, подобно острейшему ножу, срезает кожу, потрошит, как рыбу, и вот-вот доберется до сердца.

– Вы убьете меня? – спросила Игураси. Любое дитя неразумное знает: тот, кто начинает сражение, первым же и отправляется за новым воплощением.

– Аяшике задавал тот же вопрос, и он до сих пор жив. Кто ты такая?

– Слуга Сутэ но Аяшике, Оцу но Игураси.

– Почему ты не бросила его? Зачем наняла Гадюк и почему даже сейчас думаешь, как его спасти?

– Как странно, Хицу-сан! Разве слуга самурая не должен отдать за господина жизнь? Разве ваши люди не сделали бы то же самое ради вас?

– Мы не самураи. А они не мои люди. Они друзья и помощники. Нас объединяет одна мечта...

Аяшике, кстати, тоже идет за этой мечтой. Я предложил ему выбор: остаться ни с чем или отправиться со мной и найти сокровище, какое ему не даст ни один даймё. И он согласился.

– Висеть на дереве он тоже согласился? Может, сам попросился? Решил разогнать ки?

Любой другой на его месте уже давно влепил бы ей затрещину – в лучшем случае. Игураси этого и добивалась. К затрещинам ей не привыкать, а разозленный человек легко вывалит то, что у него на душе, – так учил Аяшике. Но Хицу лишь усмехнулся.

– Расскажи, кем приходишься Аяшике, а я расскажу тебе, кто такой я и почему Аяшике присоединился ко мне.

– Зачем вам знать, кто я такой... такая?

– Потому что ты важна Аяшике. Потому что ты руками наемников убила моего друга. Потому что мне любопытно.

– И потому что вы убьете меня, если я не расскажу?

Хицу не ответил, но его улыбка стала шире. Он не врал. Ему и правда было любопытно, этому юному предводителю банды, прославившейся своей жестокостью. Человеку, в чьих руках была сейчас жизнь Аяшике, что бы он там ни пел о выборе.

У самой Игураси тоже никакого выбора не было. Отчего-то она знала, что провести Хицу, рассказывая чушь, которую ему пытался скормить Аяшике, у нее не выйдет. Наконец она решилась поведать историю, которую обещала унести с собой в посмертие.

Родители Шируку разводили червей-шелкопрядов. Отцовское жалованье, материнская бережливость и мудрость деда обеспечивали пятерым детям безбедную и беззаботную жизнь. Соседи толковали, что сам Дзидзо – бог детей и удачи – покровительствует этой семье. Из остатков шелка мать шила шапочки, которыми украшала статуи доброго бога, а тот продолжал гнать от дома беды и порчи, наведенные злыми языками. За первые пять лет жизни Шируку не довелось испытать ни боли, ни печали.

«Бабочка летит за цветами, не заботясь, что вор их уносит», – говаривал дед, глядя на беззаботное дитя. Годы спустя девочка, которую когда-то звали Шируку, носила эти слова в сердце, как охранную мантру.

Но милость богов оказалась не наградой, а долгом. Память стерла многое, но не тот день, когда Шируку и дед, вернувшись из храма Дзидзо, нашли вместо родной деревни развалины. На несколько дней они оба лишились дара речи. Оправившись, дед рассказал, что землетрясения происходят тогда, когда боги устраивают поединок и под их ногами разверзается земля. Шируку тогда решила, что никакой бог никогда не получит от нее ни дара, ни молитвы.

– Моя мать всю жизнь провела, молясь за нас, но боги плевать хотели на ее просьбы. Говорят, если близкие люди погибают одновременно, то в следующей жизни воплощаются вместе. А боги не просто смахнули мою семью, как смахивают пыль тряпкой, но разделили нас навсегда! Разве это справедливо?

– Я понимаю тебя, – сказал Хицу. – Со мной и моими близкими боги обошлись так же.

Игураси запнулась. Даже Аяшике она рассказывала историю отрывками, в течение пяти лет. Хицу, такой же враг, как то землетрясение, слушал с куда большим вниманием и... сочувствием? Игураси собралась и продолжила рассказ.

Дед и внучка отправились вглубь Укири. Тогда, двенадцать лет назад, Бойня Сестер еще бушевала, даймё Райко откусывал от Укири кусок за куском. Казалось, даже разгневанные боги не сравнятся в жестокости с гирадийскими воинами, восставшими укирийцами и разбойниками. Все они боролись друг с другом, но в сути своей были одинаковы и охотнее всего истязали крестьян. Унижение оттого, что он вынужден просить милостыню, подкосило старика. Свои последние силы он бросил на то, чтобы привести Шируку в храм в восточной Укири.

– Как глупо! Я не хотел, – скривилась Игураси. Она с остервенением растирала щеки, чтобы Хицу не видел набежавших слез. – Тот храм был битком набит детьми, которых родители пытались спасти от смертоубийства. Для деда места не было. Он обещал, что вернется за мной. И больше я его не видел... В храме мне дали новое имя. Хотару, «светлячок»: я, как и другие мелкие, должен был следить, чтобы все три тысячи свечей всегда горели в молельне, а потом...

Игураси прикусила язык. Рассказывать о себе оказалось так увлекательно, что она забыла все, чему учил Аяшике. «Правда – сомнительный товар. Награду за нее получишь едва ли, скорее, отдашь вместе с ней все до последней нитки». Но обязательно ли Хицу знать, что тех детей не просто так спасали от голода и войны?

– Это был самый обычный храм, полный сирот. Мне давали простую работу, а что со мной собирались сделать потом, я не спрашивал.

Пока она бубнила, перед глазами мелькали образы из прошлого, подобно гравюрам в книге, – настоящие, а не подделки, которые она подсовывала Хицу. Вот настоятель Икке окатывает послушников, стоящих голыми на снегу, ледяной водой. Вот проходится хлыстом по спинам тех, кто не может натянуть лук, и маленькой Хотару достается чаще остальных. Вот они возносят пискливыми голосами Сутру Рева Хоэмару – демону-защитнику Гаркана и покровителю Храма. Даже Аяшике она не рассказывала о храме и о том, чему ее там учили. Аяшике хватало того, что Игураси умеет усыплять его Демона. По правде сказать, она и сама не знала, что именно поет: настоятели не всегда утруждались объяснять послушникам, чему их учат.

В изнуряющем служении проходят два года, но это счастливое время. Хотару окружена такими же, как она сама, бесполыми заморышами в оранжевых кэсах, которые могут с одинаковой легкостью прочитать молитву за здравие и перерезать горло взрослому мужчине. Каждый год они с трепетом ждут самураев и молятся Ревуну, чтобы их забрали в войско Укири. Она тоже молится Ревуну, потому что он не бог, а демон.

– А потом пришел Райко. Гнусный Райко, чтоб ему переродиться в червяка! Он дошел со своими псами-самураями до префектуры Гойтин, где был наш храм. И сровнял с землей все деревни, все до единой! И храм тоже. Укири не успела нам помочь. Будь они тоже прокляты! Ненавижу их всех! Ненавижу Райко, ненавижу Укири, ненавижу богов, ненавижу!..

Игураси сама не заметила, как принялась молотить кулаками воздух, будто все, кому она посылала проклятия, стояли прямо перед ней. Но чужая рука остановила ее глупую борьбу. Волна ужаса прошила тело Игураси, как всегда, когда кто-то ее трогал. Но не только прикосновение испугало: она вспомнила, что Шогу – гирадийцы, и за эти слова Хицу точно ее убьет. В Укири за проклятия в адрес Райко и Гирады тебя бы только похвалили и приняли за своего, но не здесь.

– Мне очень жаль, – прошептал Хицу. Его пальцы начали успокаивающе гладить Игураси. Она отдернула руку, как ошпаренная.

– Ты убьешь меня?

– Я уже сказал, что нет. Но...

Теперь Хицу выглядел растерянным.

– Храм... То, что с ним сделали... ты уверена, что это был Райко?

– Уверен ли я? Ха-ха-ха! Я расскажу, но Хицу-сан должен знать, что это займет три дня, не меньше! Как они вошли в город, сожгли его и убили всех, даже тех, кто молил о пощаде! Как настоятелей обезглавили прямо под статуей Гаркана и забрали головы с собой, чтобы показывать другим непокорным. Как воины ловили малышей в храме, связывали по пятеро, а потом...

– Нет. – Хицу помотал головой, словно его одолела внезапная боль. Играет или правда не знал? – Потом... Что было дальше?

– Я сумел убежать. Потом я скитался и побирался, пока меня не поймали и не продали в бордель в Оцу. Мне было восемь лет, а в двенадцать я должен был стать хорошей дзёро. О, чему меня только не обучали! Научили красить лицо, выщипывать брови, носить цветастые тряпки, играть на инструментах, варить чай и петь. А потом – самое занятное. Поглаживания, поцелуи, позы... Те, кто учился недостаточно хорошо, получал наказание плетьми. У меня остались шрамы, хотите, покажу? Спустя два года нам выдали продолговатые глиняные...

– Не надо, – перебил Хицу. – Мне доводилось слышать такие истории. Мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить.

Жаль ему, как же.

– Как Аяшике вытащил тебя оттуда? И почему?

– Он меня выкупил и сделал своей тайной наложницей! – завизжала Игураси и всплеснула руками. – Неужели непонятно? Я! Сплю! С Аяшике! Он обещал жениться на мне, и я больше не буду прятаться. Потому-то я его и спас!

Она не догадывалась, что уже известно Шогу об Аяшике и его недуге. Стоит ли рассказывать о том, чем они на самом деле занимались по ночам? А если и рассказать, поверят ли? Сладкий И, единственный, кто знал, что Игураси никакой не мальчик, не поверил, когда однажды она пыталась ему объяснить. Так и сгинул, не узнав правды. А тот, по чьему приказу он был убит, сидел и слушал ее ложь.

– Расскажи, – твердо, но без жесткости попросил Хицу. – Я не собираюсь убивать никого из вас. Даю тебе слово.

И она рассказала.

В двенадцать лет ей дали новое имя – Мотё, бабочка, – и было решено, что она готова к работе. Мотё не была красивой, несмотря на все потуги. Она осталась тощей, дерганой и лишенной девичьей мягкости – всю эту дурь из нее выбили в храме, где между девочками и мальчиками не делали никаких различий. В отличие от остальных дзёро, Мотё даже не старалась: она не питала надежд, что какой-нибудь господин полюбит ее и сделает наложницей. Первый день работы она ждала, чтобы выразить презрение этому миру и уйти, смеясь над ним.

Ее выбрали быстро: пришел чиновник, падкий на мальчиков, коих в борделе тогда не водилось. Мама-сан выдохнула с облегчением: значит, и для такого паршивого товара, как Мотё, нашелся покупатель. Разукрашенная и разодетая Мотё встретилась с чиновником в чайном домике, сыграла для него на сямисэне, позволила себя раздеть и пронаблюдала, как он поддается вожделению при виде торчащих ребер и острых коленок. Пока он целовал эти коленки, Мотё нащупала нож, припрятанный под футоном. «Клинок» чинуши уже целился в нее. Она покорно обхватила его рукой, сжала, как учили, заставила чинушу блаженно закрыть глаза и взмахнула ножом снизу вверх. И завалилась на спину с жалким кусочком мяса в руке, хохоча при виде струек крови, бьющих из него.

– Ты отрезала ему член?! – расхохотался Хицу на весь лес, и Игураси поняла, что и сама смеется, как в тот день.

– Я отрезал его мерзкий стручок и бросил ему в рожу! – Игураси еще раз показала, как именно это сделала. – Ха-ха... А потом Аяшике меня выкупил.

«Бабочка летит за цветами, не боясь, что вор их уносит...»

Ее побили так сильно, что она не помнила, как ее выволокли из чайного домика, как тащили до темниц мати-бугё, поколачивая на ходу, и сколько времени она провела в темнице. Наверное, прошло несколько дней, в которых не было ничего, кроме боли и голода, пока в ее камеру не пришел он – гонец удачи, посланный самим Ревуном Хоэмару. Он был выше всех мужчин, что она видела, статный и строгий. Мотё в бреду он показался самым прекрасным человеком на свете. Вот какой облик решила принять ее смерть.

Аяшике не проронил ни слова – лишь поморщился от вони, исходившей от Мотё. Он кивнул слугам, те окатили ее водой их лохани, поставили на ноги, куда-то потащили и по дороге сунули в рот рисовую лепешку. Шли долго; запахло солью – должно быть, ее привели к морю. Вот как ее казнят – утопят, как котенка. Но когда повязку с ее глаз сняли, Мотё обнаружила, что сидит в гроте, а напротив нее – Аяшике, один, без слуг.

В голове билась мысль о том, что этот мужчина сейчас набросится, сделает то, что собирался сделать чинуша, лишившийся стручка, а потом убьет. Мотё могла бы нашарить рукой камень, ударить... но она уже слишком устала бороться.

«Делай, что скажу, вонючка». Аяшике протянул ей вещи, простые, да еще и на мальчика. Даже когда она оказалась перед ним голой, не попытался завладеть ею. Напротив: его взгляд блуждал по гроту. Аяшике мучился нетерпением и скукой. Переодевшись, Мотё обнаружила, что теперь он держит нож.

«Собери волосы и повернись». И снова она не нашла сил возразить ему, а только подставила шею. Голова вдруг стала легкой, по шее пробежал холодок. Оглянувшись, она увидела в руке Аяшике свои волосы.

«Повернись и закрой глаза». Теперь-то уж точно. Но пальцы Аяшике оттянули ей веки, а после у глаз пронесся холод лезвия. Когда Аяшике разрешил ей прикоснуться к лицу, Мотё обнаружила, что ее длинные ресницы обрезаны.

«Брови нарисуешь себе сама. – Аяшике положил поверх одежды кусочек угля. – Как нарисуешь – убирайся отсюда».

«Но куда я пойду?» – спросила Мотё, и это были ее первые слова, произнесенные в присутствии Аяшике. Осознав свою грубость, Мотё упала ему в ноги, едва не разбив лоб о каменный пол. Еще никогда в жизни она не кланялась по собственному желанию. Но Аяшике до ее поклонов и извинений не было дела. Он замотал ее старые лохмотья и волосы в кусок ткани и направился к выходу из грота.

«Мне все равно, куда ты пойдешь. Но если снова попадешься в Оцу, ни я, ни кто-либо другой не будет тебя спасать...»

Мотё не послушалась и осталась на берегу. Пару дней она питалась крабами, отсыпалась в гроте и ждала, ждала, сама не зная чего, пока однажды Аяшике не пришел снова. Увидев ее, он застыл, и Мотё поняла, что пришел он не к ней. Грот был его тайным местом, и делить его Аяшике не собирался.

«Пошла вон! – разозлился он. – Убирайся!»

– И? – поторопил Хицу, когда Игураси запнулась.

– Я уговорил его взять меня в слуги, вот и все...

– Ты хранишь историю, которая спасет не только Аяшике, но всех нас. Если ты ее утаишь или наврешь мне, ничего не изменится. Но все твои усилия окажутся бесполезны...

– Поклянитесь, Хицу-сан! – произнесла Игураси, глядя прямо в янтарные глаза. Трудно было придумать более непочтительное и опасное деяние, чем смотреть кому-либо в глаза, тем более похитителю. Но Игураси устала гадать и бояться. Вся ее жизнь была попыткой обхитрить судьбу. Жизнь Аяшике – тоже. И обе эти жизни принадлежат сейчас Хицу. – Поклянитесь перед Гарканом и всеми богами, что не причините вреда Аяшике!

– Я клянусь тебе, Игураси-тян, – отозвался Хицу, складывая у груди руки. – Я не собираюсь причинять Аяшике вред. Никогда не хотел.

...Мотё не стала испытывать терпение Аяшике и юркнула в лес, но продолжала следить за гротом. Начался дождь, она промокла насквозь, но не уходила: сквозь шум воды ей слышались безумные крики. Аяшике выполз из грота к ночи, шатаясь и неся в руках по бутыли, но выглядел он уставшим и больным, а не пьяным.

Мотё осталась ждать, и вскоре Аяшике снова пришел к гроту, но на сей раз дождя не было, и нечему было перебить крики: «Это мое, мое тело! Моя жизнь! Заткнись, мерзкая ты тварь, оставь меня в покое!» Заглянув в грот, Мотё увидела, как Аяшике катается по полу, царапая руки до крови и выкрикивая все те же слова. Не успев ни о чем подумать, Мотё бросилась к нему и принялась громко читать первую сутру, которую смогла вспомнить. Аяшике обезумел от гнева. Проклятия, извергавшиеся из его рта, теперь предназначались ей. Еще немного, и он отшвырнул бы ее к стене с такой силой, что тем бы дело и кончилось. Но внезапно Аяшике застыл, поняв: Демон его больше не терзает. И впервые в жизни Мотё прошептала благодарность Гаркану, всем богам, Ревуну Хоэмару и настоятелям, казненным в храме. Вот тогда-то она и поняла, чему ее успели обучить: ее мантры успокаивали больную душу – или Демона, который эту душу истязал. До встречи с Аяшике – и, по правде сказать, после нее тоже – не было возможности это проверить.

Еще месяц Мотё жила в гроте, а Сладкий И и Оми носили ей еду, чтобы в городе забыли о девчонке, отрезавшей уважаемому человеку предмет гордости и источник наслаждения. Аяшике тем временем растрепал, что ту девчонку он убил и скормил свиньям, а перед этим – хорошенько наказал. А затем у него появился третий слуга – заморыш, от которого не ускользала ни одна сплетня, который был быстр, как заяц, и верен, как пес.

Аяшике назвал ее Игураси, «цикада», объяснив, что голос у нее такой же скрипучий и громкий. Шелкопряд, светлячок, бабочка, цикада... Двенадцатилетнаяя девочка прожила четыре жизни, ни разу не умерев.

– Вот так, Хицу-сан, – закончила Игураси.

Хицу слушал историю не дыша. Его взгляд блуждал, словно он видел наяву все, что описывала Игураси. А затем, рассмеявшись, как ребенок, он снова заговорил, и Игураси покрепче сжала камень, который нащупала под собой еще в самом начале беседы. Говори, говори...

– О смелая Шируку, Хотару, Мотё и Игураси! Ты даже представить себе не можешь, как помогла своему господину, ради которого была готова отдать жизнь, как истинный самурай.

– Это точно. Я самурай, – ответила Игураси, размахнулась и ударила Хицу камнем по лбу.

Она подскочила, перепрыгнула через Хицу и побежала, как не бегала никогда в жизни... пока стрела, просвистевшая прямо над ухом, не заставила ее застыть. Вторая стрела пронзила воздух у второго уха, давая понять: один шаг – и Игураси мертва. Ну конечно: на поляне все это время беседовали два лжеца. Из-за деревьев выступили двое Шогу с натянутыми луками, а еще один подскочил к Хицу и приложил к его лбу ладонь, светящуюся синим пламенем.

– Сядь, мы не договорили, – сказал Хицу, поднимаясь на ноги. Его лоб был бел, без следа грязи или ссадины. Он делал вид, что не зол, но Игураси задрожала от страха. – Теперь я расскажу тебе свою историю, как обещал. И объясню, зачем мне Аяшике. И что мы получим – я, он, ты и весь Богоспасаемый Остров, – если объединим усилия. Но сначала я должен кое в чем тебе признаться, как ты призналась мне. Я – внук сёгуна Райко.

* * *

Отчитав над телами Гадюк сутры, Соба принялся распевать над телом Хидэ. Шогу по очереди подходили к погибшему, чтобы сказать последние слова.

– Надеюсь, ты обретешь в следующей жизни то, за чем шел к Шаэ Рю, – прошептал Биру. Добродушное лицо Хидэсато так и не превратилось в маску смерти. Перерезанное горло повязали платком, чтобы скрыть рану, и казалось, он мирно спит после дозора.

– А Шаэ Рю раздает дары? – спросил Аяшике.

Биру, болван! Едва не проболтался о дарах Дракона! Но заметив, что Аяшике по-прежнему бледен и мелко трясется, буракади остыл. У них одна тревога: у Биру – за Хицу, у Аяшике – за девчонку.

– Ну, как у любого божества, ты можешь попросить удачи, – выкрутился Биру. – У Хидэ пять сестер, все их мужья погибли в Бойне. Хидэ отдавал им все, что у него было.

– Эх, Хидэ! Послушай ты меня, сними с дерева – и, может, твои сестры и племянники не лишились бы кормильца.

«Из-за тебя все это и происходит!» – подумал Биру, но вслух сказал:

– Хицу не оставит их в нужде. Фоэ уже сообщил Нагаре, чтобы тот обеспечил семью Хидэ. У каждого Шогу и его семьи всегда будет миска белого риса.

Биру и Аяшике отошли от Хидэ и оба погрузились в мрачное молчание. Чаща оставалась тиха и недвижима. Пусть Хока, Танэтомо и Дзие следили за Хицу, Биру не мог отмахнуться от тревоги: он не доверял девчонке, какой бы слабой она ни казалась. Аяшике судорожно чесал руки, и Биру на мгновение стало его жаль: какие ужасы он представляет сейчас?

Наконец их немые мольбы были услышаны. Веселый Хицу припрыгивал на ходу, а помрачневшая Игураси вжимала голову в плечи. Но увидев Аяшике, она оглушительно завизжала и бросилась в его раскинутые руки.

В Земле Гаркана не принято было проявлять чувства. Объятия даже между родственниками в присутствии других людей были немыслимы. Но Аяшике сжимал девчонку так, будто хотел раздавить ее о брюхо, и на то, что думают Шогу, ему было решительно плевать. Ни на любовников, ни на господина и слугу они не были похожи – скорее, так обнимались бы отец и дочь... возможно ли это?

Очень скоро нежность превратилась в склоку. Аяшике оттолкнул Игураси так, что та завалилась в траву, и заорал:

– Что ты наделала, рыба безмозглая? Как ты могла отдать мою катану и мои деньги этим проходимцам?!

– Я почти спасла тебя! Тьфу! Напрасно! – она говорила со своим господином на языке друзей. – И это твоя благодарность, старая ты свинья?

– Ах ты!.. Игу! Тупая вонючка!

– А ты жалкий, неблагодарный жирдяй!

Биру отошел к Собе и Хицу. Игураси оторвалась от перепалки, чтобы показать им язык.

– Что ты решил с ней делать, Хицу? – Вопрос вышел резким: щеки Биру горели, и он хотел как можно скорее отвлечься. Но Хицу до его смущения не было дела: он наблюдал за пленниками с улыбкой, как наблюдают за игрой любимых собак.

– Мы возьмем ее с собой, – ответил он. – Смерть Хидэ не напрасна. Игураси – ключ к Манехиро. И если раньше я опасался, что Вепрь спит слишком крепко, то теперь знаю, как его разбудить.

– Она знает о Манехиро? – спросил Соба.

– Нет. Я рассказал, и она с трудом мне поверила. А может, не поверила вовсе. На службе у Аяшике Игураси помогала заткнуть голос Демона – прорывавшегося Манехиро.

– Так, значит, без нее он вспомнит быстрее? Зачем она нам? – растерялся Биру.

– Аяшике не похож на Манехиро. Точнее, он полная его противоположность. Но через Игураси, сам того не понимая, Аяшике давал Манехиро проявить себя. Он спас девчонку, проявил к ней милость. Он обращался с ней достойно, оберегал, и нет – не спал с Игураси.

– Игураси, – повторил Соба и вдруг расплылся в улыбке и щелкнул себя по лбу. – О, я стар и слеп! Не заметил гору в пустоши!

– Какую гору?! – вскричал Биру.

– Я запрещаю тебе идти с нами! – кричал Аяшике, а Игураси издевалась:

– Я зяплесяю бебе итти с нями!

– У Манехиро была семья, – сказал Хицу. – Жена забрала свою жизнь после его исчезновения, не вынеся позора. Сын, мой будущий Вепрь, умер задолго до падения сёгуната, от мора, когда нам было по шесть лет. Дочь была не похожа на других девчонок, мечтала стать самураем, говорила, что будет моим Вепрем, раз брата больше нет... Она была казнена вместе с моими братьями, когда Синий Замок пал. Ее звали Мотё. А сына Манехиро звали...

– Игураси, – потрясенно прошептал Биру.

Аяшике все еще громко ругал Игураси, а та, устав спорить, смотрела на него влажными глазами, полными обожания. С этим человеком Биру путешествовал несколько дней, изо всех сил отмахиваясь от мысленных образов, в которых Аяшике насиловал девочку, убивал и скармливал тело свиньям. Но эта девочка теперь сидела здесь и едва сдерживалась, чтобы снова не броситься на шею своему «убийце».

Вепрь выплыл из волн...

– А кроме того, она принесла мне это, – Хицу вынул катану из ножен и залюбовался клинком, сиявшим ярче весеннего солнца. – Я верну ее Манехиро, когда придет время, но сейчас это единственное, что у меня есть от деда... Если не это знак, что мой путь верен, то что?

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Невозможно представить самурая без меча. Кровожадная сталь – это не просто слуга смерти, но и ближайший друг любого воина. Каждый меч должен иметь собственное имя. Каждый владелец – знать подробнейшую историю меча и почитать кузнеца, выковавшего клинок. Об оружии самураи заботятся не меньше, чем о собственных детях. Их „путь меча“ – техника фехтования – напоминает танец, в котором есть символика и непреложные законы...»

Глава 12. Переполох в онсэне

Если причиняешь зло, чтобы одолеть другое зло, можешь ли считать себя благодетелем?

Манехиро тряхнул головой, прогоняя мысли. Его дело – меч и лук, но никак не мудрые изречения. Когда приказ исходит от господина, которого ты не подозреваешь в бесчестии или глупости, стоит ли вообще тратить время на раздумья?

Туман расступался перед господином, обходящим тела и лужи крови. На его таби не останется и крошечного красного пятнышка: уродство и грязь сторонились Кадзуро. Манехиро все еще стоял с луком в руках, хотя было ясно: смерть уже насытилась утренней данью.

– Почти все – твои, – сказал Кадзуро, указывая на тела, из которых торчали стрелы с алым оперением. В его голосе прозвучало недовольство.

– Вы льстите мне. Я же видел, как вы сами схватились одновременно с четырьмя...

– И двоих из них ты пристрелил. Ты бережешь меня, как мамка!

– Простите, Кадзуро-сан...

– Хватит этого тона! Мы не в Одэ. Ты унижаешь меня.

Манехиро едва слышно фыркнул и принялся рассматривать трупы.

– Разбойники, – подытожил он, окинув взглядом лохмотья убитых и старые мечи, неизвестно где и когда подобранные или украденные. Рядом лежала женщина, сжимавшая грубо выструганное копье. Стрела вошла ей в глаз. – Очередные оборванцы, доведенные до отчаяния.

– Неужели тебе их жаль?

– Они крестьяне, потерявшие свои дома. Нужда толкает на преступление. Веселья тут не будет, Кадзуро. – «Раз уж ты позволил мне говорить по-дружески, терпи правду. Кто еще тебе ее скажет?» – Нам пора прекратить делать работу за стражу. Твой отец будет в ярости, если узнает.

– О, как ты дерзок! Вепрь злится! – улыбнулся Кадзуро. – Ты прав, Манехиро, ты всегда прав, будь ты проклят! С этим пора завязывать. Но ветра войны задуют вновь. И нам с тобой будет чем заняться.

Человек, с которым они вдвоем не запыхавшись убили банду из двадцати несчастных, с вызовом глядел вдаль, словно ожидал, что сейчас в долину стекутся полчища врагов и принесут развлечение.

Казалось, боги посмеялись, отказав Кадзуро в высоком росте и подарив изящные черты. Куда больше его духу подошло бы могучее тело Манехиро, его угрюмое лицо и густая грива. Но если это и была насмешка, то не над Кадзуро, а над его врагами, которые вступали в бой, предвкушая легкую победу, и встречали жуткую смерть. Кадзуро считал, что его катана слишком хороша для перерубания шеи. В додзё мастера Ивамото он обучился техникам изящного умерщвления и мог одним ударом срезать человеку лицо с черепа, при этом жертва проживала несколько ужасных мгновений, прежде чем отправиться в ад. Когда удар выходил неточным или враг умирал быстро, Кадзуро впадал в неистовство.

В прекрасном теле Кадзуро томилась безумная душа. Как хороший слуга, Манехиро обязан был любить даже ее чудовищные проявления. И он любил, и без раздумий отдал бы за господина собственную душу, но сложно было иногда отмахнуться от ума – непокорной клячи, которая припоминала злодеяния Кадзуро и ужасалась им. Всякий раз Манехиро решал, что его разум болен: другие самураи в забавах Кадзуро не видели ничего ужасного, восхищались, сами втайне пытались овладеть его техникой. Если бы Манехиро поделился опасениями, его бы высмеяли и приняли за безумца. Какой шум бы поднялся! А сам он вряд ли смог бы объясниться. В Кадзуро не было изъянов – это его слуга только из изъянов и состоял.

– Там! – шикнул вдруг Кадзуро. Манехиро мигом положил стрелу на тетиву и проследил за его указывающим пальцем.

В покосившемся доме металась тень. Кадзуро, наплевав на осторожность, побежал ближе, а затем и перепрыгнул через плетеную ограду. Манехиро последовал за ним и выругался себе под нос, когда увидел, что последний выживший целится из лука прямо в лицо Кадзуро.

Щелкнула тетива.

– Какого ёкая! – рассердился Кадзуро, обернувшись. – Как ты смеешь отнимать у меня радость! Для этого у меня есть отец и тысяча его советников!

Слова Кадзуро кололи, как иглы: теперь он снова отошлет Манехиро, наплевав на все вепре-драконьи обычаи, и снова будет делать вид, что их братства не существует. Но Манехиро – в первую очередь слуга, а уже потом друг.

– Ты безрассуден, – ответил Манехиро. – Если хочешь умереть по-дурацки, ищи другого Вепря для развлечений.

– Так и сделаю, как только вернемся в Одэ, – бросил тот и направился к дому. Манехиро пошел за ним, чувствуя, как во рту расползается горечь.

Бандит сидел на полу, сжимая древко стрелы, торчавшей из плеча. Это был не промах: отпуская тетиву, Манехиро намеренно послал стрелу ниже, надеясь... на что он надеялся? Что Гаркан за эту крупицу милосердия простит два десятка убийств? Изнуренное лицо крестьянина побледнело еще сильнее, когда он поднял взгляд на Кадзуро. Манехиро стоял за спиной господина – и был рад, что не видит знакомого кровожадного оскала.

– Поднимись и выйди во двор вместе со мной, – приказал Кадзуро, вытащил свой второй меч и бросил противнику.

Несчастный помотал головой, перекатился на четвереньки и свесил голову, подставляя шею. Нет, глупец, так ты только разозлишь... Тотчас раздраженный Кадзуро взревел, схватил крестьянина за локоть и поставил на ноги. Тот не издал ни звука, хотя стрела в плече наверняка доставляла боль, – он немой, понял Манехиро, и подошел ближе:

– Кадзуро, хватит...

– Молчать! А ты, кусок дерьма, бери этот меч и дерись! Умри как мужчина!

Крестьянин замотал головой и упал на колени. По грязным щекам покатились слезы, при виде которых глотку Манехиро сжало, словно это он стоял перед собственной смертью. Постыдная для самурая жалость, немыслимое отвращение к естественному ходу вещей давили невидимым грузом... Кадзуро был прав, когда грозился отдалить Вепря от себя, – Манехиро болен, он недостоин сопровождать господина, он чем-то прогневал богов, раз то, что надлежит делать самураю, – служить беспрекословно, – теперь кажется безумием.

– Кадзуро, – снова попытался он, – пожалуйста...

Клинок рассек воздух с тихим тонким свистом, и Манехиро отвернулся, чтобы не видеть, как падает на пол срезанное лицо. Он не смотрел, но знал, что Кадзуро наклонился, чтобы оценить свой взмах, знал, что Кадзуро доволен, знал, что противник еще жив. Когда Кадзуро подобрал второй меч и вышел из дома, чтобы бросить мертвецам последний взгляд, Манехиро прекратил страдания бандита ударом в сердце.

– Хорошее утро. – Кадзуро как ни в чем не бывало разминал плечи. Из-за туч вышло солнце: казалось, оно хочет наградить победителей теплыми лучами. Обернувшись к Манехиро, молодой Дракон улыбнулся и мягко, словно не слышал его возражений, сказал: – Я рад, что мы снова вместе. Я скучал по тебе. О сколько всего нас ждет!

Несомненно, их ждет великая судьба хотя бы по праву рождения. Но Манехиро не ждал свершений. Все, чего он хотел, – чтобы в душе настал мир: неважно, победит ли любовь к Кадзуро или отвращение. Пока что эти два чувства сплетались в тугой узел в груди, и как распутать его, Манехиро не знал.

– Это точно все? Ты уверен? – допытывался Соба.

– Ну, подвесь меня на дереве, если не веришь! Как я докажу?

– Хватит! – вмешался Хицу. Он единственный остался не разочарован сном, он и Игураси, которая еще не привыкла к тому, что внутри Аяшике сидит совсем другая, незнакомая душа. Наверное, и в историю о Манехиро не верила до этого утра, судя по тому, как пялилась на господина.

Хотя Аяшике с самого начала заявил, что в его «сне» не было ничего полезного – тот день произошел задолго до исчезновения Манехиро, – Хицу жадно ловил каждое слово: история стала его ниточкой к отцу. Но о том, что чувствовал Манехиро к Кадзуро, Аяшике предпочел умолчать. В Манехиро кипело столько противоречий, что Аяшике не был уверен, что правильно понял его мысли. В жизни мати-бугё из Оцу – простой, как рыбный суп, – подобные ощущения были редкостью.

– В общем, ничего полезного там не было, – неуклюже закончил Аяшике. – Ни Шаэ Рю, ни пути к нему. Но это же неплохо, да? Память возвращается! И даже без дрянного чая Собысенсея.

– Да, неплохо. Но так ты будешь вспоминать путь к Шаэ Рю примерно двести лет, – вздохнул монах и спросил, как раз десять до того: – Ты точно знаешь, что это тэнгу забрал у тебя память?

– Это мое самое первое воспоминание, – терпеливо ответил Аяшике. – Тэнгу, который сказал, что забрал память Манехиро, и намекнул, что я могу убить человека по имени Аяшике и притвориться им, чтобы жить в Оцу. Взамен, по словам тэнгу, я пообещал, что буду носить его стае саке, и так и делал. Но как мы заключили договор, я не помню.

– Тэнгу действительно умеют забирать память, – сказал Дзие, – но я никогда не слышал, чтобы кто-то сам просил об этом... Впрочем, учитывая, что Манехиро сделал...

– Вы не знаете, сделал ли он это! – рявкнул Аяшике: ему уже сильно надоело объяснять одно и то же.

– Может, попросим тэнгу вернуть память? – спросил Биру. – Уж Хицу-то он не откажет, наверное...

Шогу закатили глаза, как всегда, когда буракади что-то предлагал. Аяшике жалел его, ведь и сам не ведал, умеют ли ёкаи расторгать договоры, – в его работе таких знаний не требовалось. Откуда бледному-то знать?

– Биру, тэнгу – самые вероломные из всех ёкаев, – сказал Соба. – За то, что Аяшике больше не носит им саке, они бы растерзали его, не будь нас. Но попросить – значит в очередной раз испытать их терпение. Или вляпаться в договор, который будет ничем не лучше.

Аяшике, поежившись, огляделся. Все время, что они шли по лесу, его – и кое-кого из Шогу – не покидало ощущение, что из-за деревьев за отрядом следят чьи-то внимательные глаза, и в шелесте крон чудилось знакомое карканье. Меньше всего на свете он хотел бы снова оказаться нос к клюву с Карасу.

– Только Гаркан и все боги могут снимать заклятия тэнгу и ёкаев, – добавил Хицу. – Бывают, конечно, исключения, а может, и кто-то из могущественных ёкаев мог бы помочь, но как узнать?

– Я делаю все, что в моих силах! – объявил Аяшике и повернулся к Игураси: – Чего вылупилась? Сложи мою циновку, подай кимоно! Видишь, в каком бреду я живу все это время?

Шогу слонялись недалеко от большой дороги в ожидании, когда Манехиро смилостивится, но тот спал крепко. «Сон» о Кадзуро был единственным проблеском за пять дней, минувших с битвы с Гадюками.

Но кое-что новое все же пришло в их жизнь – Игураси, которая удивительно быстро стала частью банды. Хицу предложил ей миску сразу же после того, как они похоронили Хидэ. Игураси мялась, пока Аяшике не прикрикнул на нее и не заставил горячо отблагодарить Хицу за такую честь. Не всем пришлось по душе решение принять убийцу Хидэ. Но Хицу объяснил каждому, почему ее присутствие так важно, и Шогу принялись послушно отыгрывать добрых товарищей. А Игураси, рыба безмозглая, купилась.

Все эти дни Аяшике мечтал, чтобы Игураси оказалась рядом. Теперь она здесь, и это – самое большое его поражение. Стоит ему оступиться, как Хицу начнет угрожать Игураси. С другой стороны, вдвоем им будет легче улизнуть... Но куча трупов Гадюк и их главарь с собственной головой в руках невероятно впечатлили Аяшике – больше у него язык не повернется назвать Шогу «бумажными тиграми». Шутил он с ними достаточно. Вряд ли очередную выходку ему простят.

«Ох, Игу! Зачем пошла за мной! Зачем сделала то, чего я так хотел! Я совсем позабыл, какая ты глупая!»

Игураси долгие годы отыгрывала роль мальчишки-слуги. Теперь ей позволили быть собой. Что это значит, Игураси знала плохо и то замыкалась в себе, то визжала на весь лес, как дура, но по привычке продолжала служить: подносила Шогу еду и кидалась на помощь всем подряд. Аяшике это немыслимо раздражало: она его слуга! Это он – ее спаситель, он должен быть для нее первым всегда, во всем! Но Шогу до его чувств не было никакого дела.

– Игураси-тян, – позвала Маття. Игураси бросилась к ней, спотыкаясь на ходу. Аяшике с неудовольствием подумал, что за расположение прекрасной Матти Игураси бросит теперь кого угодно. Еще бы: женщина-воин, не привязанная к мужу, любовнику или господину! Игураси даже мечтать не смела, чтобы стать такой. – Расскажи, милая: что ты собиралась делать после Оцу?

– Вы имеете в виду, после моей смерти, Маття-сан? – фыркнул Аяшике.

– Я имею в виду, что ты не смог бы всю жизнь выдавать ее за четырнадцатилетнего мальчишку... кстати, сколько тебе на самом деле?

– Семнадцать, Маття-сан.

– Значит, Игураси уже женщина. Ты думал о ее будущем?

– Конечно, я думал! Я же ответственный человек!..

Но Игураси уже подскочила и принялась подворачивать хакама, не дав ему договорить. Биру покраснел и отвернулся при виде обнаженного девичьего бедра: от Аяшике не укрылось, как буракади пялится на нее при любом удобном случае.

– Вот! Это я сделал! – похвасталась Игураси, по привычке говоря о себе как о мальчишке. Шогу окружили ее, с недоумением рассматривая пятно, на которое она указывала.

– Сама? Зачем? – ахнул Биру.

– А что? В жены меня все равно никто не возьмет, а мне не больно-то и надо!

– Но ведь это клеймо для преступников!

– А у нас, в Укири, это искусство! Знаешь, какие толпы ходят к мастерам иредзуми? Не какое-то отребье, настоящие самураи! – тараторила Игураси, и слова лепились одно к другому, как переваренный рис. – Я собирался стать мастером иредзуми. Это моя первая, плохая, не смотрите, она кривая! Я сначала колол себя, потом Аяшике достал мне кусок свиной шкуры. А потом я сделал Сладкому И огромного тигра на спине! Скажи им, Аяшике, хороший же был тигр!

– Так кто это? Червь? – не унимался Биру.

Игураси задохнулась от возмущения:

– Это ты червь! А это – дракон!

Пусть теперь Шогу походят в гэта Аяшике, убеждая Игу, что иредзуми – не лучшая затея. Игураси и правда со временем наловчилась, хотя тигр на спине Сладкого И напоминал скорее жирного пса. Впрочем, вряд ли какой-нибудь мастер возьмется ее обучать. Пусть сама Игураси считает себя бесполым существом, она девчонка, точнее, как подметила Маття, уже женщина, которой не место среди головорезов, пришедших за иредзуми. И хотя Аяшике так и не придумал, что делать с выросшей слугой, он надеялся, что Игураси не придется его покинуть.

– Хорошо, Биру-кун, что ты предлагаешь? – визжала Игураси тем временем. – Может, найдешь мне супруга, а? Думаешь, ко мне выстроится очередь из достойных мужей?

– А ты, Аяшике, не собирался взять ее в жены? – мягко спросила Маття.

– Что за глупости! – взревел Аяшике, потеряв терпение. – Вы в своем уме? Больше обсудить нечего? Игу, чего встала, мой саке остыл! Сколько раз тебе говорить, чтобы ты присматривала за огнем, куриная ты башка?!

Шогу, посмеиваясь, разошлись по своим делам. Только Маття осталась смотреть, как Игураси угождает Аяшике.

– Игу-тян, у тебя славная мечта. Но кроме иредзуми и прислуживания мужчинам есть и другие пути: воина или шиноби. Далеко не во всех провинциях женщина должна подтирать слюни детям и своему благоверному. В роду Манасунэ многие женщины становились воительницами. И в роду Цуда тоже. Думаю, в твою руку клинок ляжет не хуже, чем игла для иредзуми.

– Маття-сан, – пролепетала Игураси, едва не выронив кувшин с саке. – О, если бы вы могли меня обучить! О, я буду учиться! В храме меня...

Игураси прикусила язык: она никогда никому не рассказывала о храме, и даже Аяшике толком не знал, чему ее там обучали. Она умолкла, надеясь, что никто не расслышал последних слов, но Шогу навострили уши.

– В храме... Я просто подумал... может, Аяшике помогли бы в храме?

Аяшике с размаху опустил ладонь на лицо, но никто не поймал Игураси на лжи. Шогу переглянулись, и даже Соба выскользнул из неги грибного чая. Монах пробасил:

– А ведь девчонка не промах! Отведем его в храм, к монахам!

– Я был в храмах сто раз, – скривился Аяшике, – когда пытался заткнуть Манехиро. Во всех храмах Укири. Ничего не помогло.

– В таких храмах ты точно не был. В тех, что находятся по ту сторону...

– Ты хочешь отвести его к монахам Изнанки? – спросил Хицу, и глаза его радостно заблестели. – О, Гаркан и все боги! Как мы и сами не додумались!

– Не так далеко Храм Ста Восьми Пробужденных, – подхватил Дзие. – Мы могли бы добраться до Изнанки за десять дней...

– Изнанка? Вы собираетесь вести меня в Изнанку? К демонам? – потрясенно переспросил Аяшике. Разговор о будущем Игураси так стремительно перетек в разговор о его собственном будущем, что закружилась голова. – Постойте!

Но Шогу уже склонились над картой. Игураси бросила ему виноватый взгляд и попыталась было ускользнуть, но Аяшике успел отвесить ей пинок под зад. Рано он порадовался, что они снова вместе. Может, это за Игураси, а не за Шогу тащится его смерть.

Через несколько дней они остановились в гостином дворе. Это был не просто приют, какие встречались на пути раньше. «Пляшущий журавль» предлагал и ночлег, и пару едален, и даже маленький онсэн, а в отдалении от дороги ждали и чайные домики для известных утех. Аяшике так ждал, что набьет брюхо чем-то кроме риса и понежится в кипятке, что даже не сразу встревожился при виде других гостей.

То был большой отряд самураев, направлявшихся к границам Земель Раздора на подмогу. Поначалу Аяшике вжимал голову в плечи: воины не напоминали жалких оборванцев из Минато с ржавыми клинками. У этих на кимоно был вышит мон Сураноо, а макушки чисто выбриты. Для них война никогда не заканчивалась. Теперь они шли убивать его укирийских сограждан. Но заметив, что и самураи, как и жители Минато, при виде Шогу кланяются и не задают вопросов, Аяшике расслабился. Он больше не укириец. Его это больше не касается.

– Смотри! – заверещала Игураси, указывая на старика, сидящего у десятка плетеных клеток.

Тот мигом понял, что рыбка клюнула:

– Почтенные господа, позвольте мне, недостойному, оказать вам услугу! Освободите зверя – это благое деяние порадует Семерых Богов Удачи! Черепаха сделает ваш кошелек тяжелым. Заяц – кое-что другое на радость вам и вашей супруге. – Старик подмигнул, почему-то решив, что подмигнуть стоит именно Аяшике. – А есть еще эта редчайшая бородатая жаба! Она приносит бессмертную любовь! Иди сюда, мальчик, выбирай!

«Купи, купи, купи!» – беззвучно канючила Игураси, выпучившись на Аяшике: за годы, проведенные в постоянной лжи, она выучилась говорить без слов, особенно когда что-то выпрашивала. Но Аяшике, вздернув подбородок, чтобы казаться еще выше, презрительно прошипел:

– Самое большее, что я могу дать этому обманщику, – это легкую смерть за то, что крадет мое драгоценное время!

Как приятно было позволить себе этот властный тон впервые за много дней! Но Игураси прислушивалась к этому тону пять лет, и он ее ни капли не впечатлял. Она просунула меж бамбуковых прутьев палец и теперь щекотала жабе нос.

– Игу! Прекрати немедленно!

– Ее надо отпустить!

– Отпустить? Кто ее, по-твоему, туда засунул?!

– Возьмите. – Хицу просочился между Аяшике и стариком и протянул монеты.

– Вы балуете моего слугу, Хицу-сан, – проскрипел Аяшике, глядя, как Игураси развязывает веревки на клетке.

– Я не балую Игураси. Я просто люблю освобождать разных существ из клеток, – многозначительно ответил Хицу.

– Иди, иди, – шептала Игураси, подталкивая жабу, которая не выглядела осчастливленной. Еще долго они наблюдали, как Игураси направляет ее к лесу, пытается увлечь за собой при помощи рисовой лепешки, а жаба медлит, надувает горловой мешок и щурится, словно и сама не прочь разделить с Шогу ужин и онсэн. Когда дело было сделано и Семеро Богов Удачи возликовали, урчание животов Шогу уже заглушало благодарности старика.

В едальне Аяшике набивал брюхо как в последний раз; казалось, что даже в Оцу ему не доводилось пробовать такого нежного мяса, свежайших сасими, креветок, хрустящих на зубах и тающих на языке... Половина Шогу уже покончила с ужином и разбрелась. Маття угощала Игураси саке, шепча что-то на ухо с усмешкой, и та пьяненько хихикала, глядя то на Хицу, то на Биру. Видимо, Шогу решили полностью овладеть умом Игураси, разобщить с господином и не дать им сговориться на побег. Аяшике хотел было раздраженно вздохнуть, но вместо этого громко рыгнул.

– Ты едва дышишь, друг мой! Какой тебе онсэн! – рассмеялся Соба, единственный, кто мог посоревноваться с ним размерами брюха.

– Ценю вашу заботу, Соба-сан, уж вам-то не знать тонкостей желудочной работы, – пропыхтел Аяшике, подвигая к себе сладкие рисовые шарики. – Но сорок с чем-то лет я как-то справлялся. И в онсэн пойду!

– Мы с тобой, – заявил Хицу. Нет, они не дадут ему ни мига уединения.

В воде уже расположились пятеро самураев, но Аяшике их едва заметил: его вниманием владела Маття. Не пялиться на нее было сложно, а она не особо-то избегала чужих взглядов, будто не знала, каким прекрасным телом наделили ее боги. Аяшике хотелось пялиться, хотелось коснуться, много чего еще хотелось – но в голове раздавалось знакомое ворчание: «Ну и чего ты там не видел? Хочешь валяться в ногах у бабы, вымаливая миг заурядного удовольствия?» Все десять лет Аяшике исправно ходил к одной-единственной дзёро. Его не смущало, что по меркам дзёро добрая Окити уже стара, – она охотно играла с ним в карты и в го, мастерски разминала ноги и... держала язык за зубами. Никто в Оцу так и не узнал, что Аяшике никогда не касался ни ее, ни других дзёро и что при виде женского тела испытывал страдание – просыпались муравьи под кожей. Впрочем, чужие истории он слушал с удовольствием, а истории о собственных победах выдумывал со вкусом, пусть так лишь убеждался, что дела тела – не для него. Вскоре он свыкся с жизнью, в которой постель служила лишь для сна. Этот стыд явно был очередным подарком Демона. Теперь Аяшике знал точно: Манехиро наказывал его за что-то. И если вспомнить, за что, может, желание вернется, но пока единственной подругой оставалась рука.

– Игу! – рявкнул Аяшике. – Где ты там застряла? Саке, квашеные сливы, где?

Игураси побежала исполнять приказ. По пути она поскользнулась, оцарапала коленку, разнылась, похихикала, а потом едва не уронила миску со сливами прямо в воду.

– Ты посмотри, наклюкалась! – Аяшике попытался отвесить Игураси подзатыльник, но та увернулась. – Позорище! Не отходи от меня, пока не протрезвеешь!

– Ты слишком груб с ней, – сказал Хицу. Аяшике оставил замечание без ответа. Это его Игураси. Это ему она обязана жизнью.

Боль в коленях и пятках, стертых от бесконечной ходьбы, начала растворяться. Онсэн вернул Аяшике в Оцу, где были Сладкий И и Оми, готовые выполнять любую его прихоть, где была работа, за которую его уважали, где не было Шогу, Манехиро и всей этой ёкайщины. Как хороша была та жизнь!

Последним в воду спустился вестник беды, ту жизнь забравший, – Биру. Он стал красным как рак еще до того, как вода лизнула его ступни. Наверняка Хицу заставил его искупаться против воли: мало того что буракади не любят воду, так еще и делить купальни с женщиной для него, должно быть, вопиющая дикость. Аяшике собирался было подколоть Биру, как вдруг пришла мысль, которая ранее привела бы в ужас: а ведь они похожи. Оба выше и крепче остальных, презираемые остальными, волосатые, как звери, и – льстил он себе – с выдающимся мужским достоинством. Оба оставили за спиной прежнюю жизнь, вряд ли по своей воле.

– Биру, как ты попал на Остров?

– Я был юнгой на торговом судне. Мне было девять. «Горбатая акула» стала первым кораблем Буракади-О, бросившим якорь в Гираде.

– Значит, давно? Еще при Райко?

– Да. Тринадцать лет назад. Капитан, Честмир Стракатый, был принят сёгуном и рассказывал ему о нашем королевстве.

– Райко всегда с уважением принимал гостей из далеких земель, – добавил Хицу. – Он любил объединять людей, несмотря на все их различия.

– А этот Чесу... Честумиру... Тьфу, ёкай с ним. Что с ним стало?

– Райко его бросил! – влез вдруг один из самураев. – Самых преданных союзников он первыми кидал в пекло!

Самураи уже давно прислушивались к разговору, а то, что в купальнях оказался буракади, рассердило их, как самого Аяшике в первую встречу с Биру. Хицу примирительно сказал:

– Если наши беседы вам мешают, мы замолчим. Мы лишь желаем вам хорошего отдыха...

– Пожелания от людей, считающих буракади равными себе, не принимаются, – отрезал самый старший из самураев.

«Ну начинается...»

– Такие, как ты, – он ткнул пальцем в сторону Биру, – дурили голову Райко, шептали ему в ухо бредни. Он растерял все, что мы собирали, пока якшался с буракади и предателями вроде Цуда!

Маття, сидевшая слева от Аяшике, дернулась.

– Да! – подхватил другой самурай, полностью лысый. – Пока Сураноо, Икэда и Кирсэн из Младшей Гирады теряли по сотне людей в день, Райко дал себя околдовать!

Все эти имена ничего не сказали Аяшике, но важно было другое: оказывается, и Земли Раздора не были довольны возвышением Гирады.

– Но Райко покорил Укири, – напомнил Хицу.

– А потом сдох, и Укири разбила Гираду! А мы с тех пор живем в аду, но охраняем вас, гирадийских ничтожеств, пока ваши даймё занимаются поэзией. А теперь мальчишка будет мне втолковывать о «добродетелях» Райко... Тьфу!

Аяшике показалось, что лысый плюнул в воду. Мало что в этом мире Аяшике считал святым, но в этом коротком списке онсэн занимал почетное место. В груди вскипела бессильная ярость.

– Пусть, – прошептал Хицу, будто прочитал мысли Аяшике. – Нам не нужно кровопролитие.

– Укири... и повернулся же у тебя язык упомянуть этих свиней! – дразнили самураи. Неясно было, пьяны ли они, но вели себя так, будто знали, что Шогу не сунутся в драку. Самураи наперебой выкрикивали оскорбления, и Аяшике, обычно равнодушный к нахалам, снова ощутил желание стать Вепрем и заставить их ответить за слова. – В вас нет ни капли почтения к земле, на которой вы стоите, и к ее героям! Никто из вас не видел Бойни, иначе не позволил бы себе говорить с нами так! Может, вы не гирадийцы вовсе, а укирийцы?

Кулаки Хицу сжались под водой, но он смолчал.

– Скоро Гаркан и все боги воздадут по заслугам! Сураноо не будет сидеть, как трус Цуда. Он сотрет Укири, как давно нужно было сделать. Укирийцы не люди, никогда ими не были...

– Ха-ха-ха! – звонкий пьяный смех заглушил шипение самурая, и все пятеро подняли головы. От удивления они приоткрыли рты, слушая, как Игураси кричит: – Посмотрим, как Сураноо заскулит, когда увидит воинство Укири! Ах, вы не знали? Тчина, Кхо-Нин, Королевство Тумана и Буракади-О уже давно на стороне Укири!

Сидящие в онсэне выглядели так, словно каждого огрели тяжелым мешком по голове. Затем Маття выпрыгнула из воды, схватила Игураси за руки и поволокла вон. Та вмиг протрезвела, поняв, что натворила.

– Почтенные господа. – Хицу поднялся на ноги: один против пятерых воинов, хрупкий, но прямой, как стрела. – Вы оскорбили моих друзей. Вы оскорбили память Белого Дракона. Вы оскорбили Гираду. Посему я вызываю вас на поединок. Всех пятерых.

Ошарашенный хозяин двора приказал слугам расчистить площадь и расставить побольше фонарей. Пестрый народ набился с улицы. Судя по шепоткам, никто не был уверен, что представление состоится: уж слишком безумным казался этот вызов. Все ожидали поглядеть, как главарь Шогу опомнится и примется молить славных самураев о прощении.

Шогу, не присутствовавшие при перепалке, ожидали того же:

– Что на него нашло? – раз за разом повторял Фоэ, но не получал ответа. После ужина он отдыхал с дзёро. А теперь мало того что его прервали, да еще и по такому поводу!

– Значит, так надо, – дрожащим голосом ответил Танэтомо. – Хицу никогда бы не...

– В том-то и дело: это не похоже на Хицу! – негодовал Фоэ. – Хицу, которого я знаю, – хитрый лис, а не тупоголовый баран! Он всегда избегал ненужных стычек! Тем более сейчас!

– Они оскорбили Райко. Каждый миг в таком позоре жжет меня, как пламя.

Толпа расступилась перед Хицу. Его длинные волосы все еще были мокрыми, одежда липла к влажной коже – он потребовал, чтобы сражение состоялось как можно скорее, а раззадоренные соперники поддержали его. Хицу был строг и сосредоточен: ни привычной улыбки, ни мальчишеского звона в голосе. И эта строгость заставила каждого из Шогу прикусить язык на полуслове: ясно было, что Хицу не отступится от своего решения, каким бы безумным оно ни казалось.

Соперники Хицу собрались на другом конце площади. Двое из них, вооруженные нагинатами, даже не потрудились одеться, хвастаясь лентами боевых шрамов на вздутых мышцах. Пар источника больше не скрывал суровых лиц и презрительных усмешек – самураи ожидали легкую победу, и сложно было их в этом упрекнуть.

– Что мы делаем? – прошептал Аяшике, обращаясь к Дзие. – Вы же спасете его, верно?

Но целитель покачал головой и произнес громко, чтобы все слышали:

– Всем стоять на месте. Не позорьте Хицу. Он справится сам.

Зрители, расслышавшие его речь, принялись передавать ее остальным. Когда слова дошли до самураев, те глумливо заулыбались, а двое самых молодых рассмеялись Хицу в лицо.

– Стой смирно, – раздался едва слышный шепот Собы в ухе Аяшике. – Хицу убьет их. Так, чтобы ни у кого не возникло подозрений.

– Но зачем?..

– Если этого не сделать, окажется, что твоя девчонка начала новую Бойню.

– Я Мисио Мукаи, прошедший обе Бойни Сестер, участвовавший в битвах при Сегихаре, у Синего Замка, у Храма Горящих Сердец...

Лысый самурай, самый старший из них, начал перечислять свои подвиги и добродетели, как того требовал обычай, и его примеру последовали остальные. До Аяшике не сразу дошло: пятеро самураев были искусными воинами, повидавшими множество битв. Самый старый из них застал еще Первую Бойню, трое участвовали во Второй, а самый младший похвалялся тем, что приходится дальним родственником самому Сураноо и в одиночку одолел отряд из семи укирийцев. Все они были учениками знаменитых додзё. Все они были отъявленными головорезами...

– Я Хицу из Шогу, – просто сказал Хицу, когда пришла его очередь. Самураи презрительно хмыкнули, а толпа разразилась смешками. «Этот дурак просто хочет сдохнуть». «У него и заслуг-то никаких нет!» «А разговоров-то было!»

– Мы не звери. Хицу все еще может передумать, – великодушно сказал Мукаи под улюлюканье зрителей.

Сияющая катана Райко с мягким звоном покинула потрепанные ножны и ярко заблестела в руках Хицу. Пока все взгляды были прикованы к ней, Хицу обернулся к Шогу, но посмотрел только на белую как снег Игураси.

Он дождался, когда она поднимет на него взгляд, улыбнулся и сказал:

– Все будет хорошо, Игу-тян.

Сражение началось.

Самураи немедленно окружили Хицу. Самый молодой самурай терпел недолго – ринулся на Хицу с занесенной катаной. Он не успел даже взмахнуть ею. Хицу так быстро нанес удар, что Аяшике лишь увидел, как остановленное на бегу тело качнулось, выпустило катану, а его верхняя часть, отсеченная от нижней, сползла на землю. Хицу казался расслабленным, словно разрубил побег бамбука.

Над площадью повисла тишина: не один Аяшике пропустил миг, когда нападавшего рассекли надвое. Самураи переводили взгляды с трупа на Хицу: они тоже раньше не видели, чтобы человек двигался так быстро. А затем все четверо двинулись на Хицу.

Хицу был молнией, за которой не поспевал человеческий взор: вот он прямо перед носом Мукаи, а теперь за спиной самурая по имени Миура, и тот орет, заваливаясь на колени: сияющая катана перерубила ему сухожилия под голенями. А Хицу уже уворачивался от обеих нагинат, двигаясь так, словно ногам не нужна была опора, а в гибком теле не было костей. Подобно божеству, он успевал следить за всеми четырьмя противниками. В следующий миг к Хицу подступил несчастный Миура, который упрямо продолжал драться с перерубленными сухожилиями. Хицу схватил его за руку, державшую меч, и отсек ее. Пальцы не успели выпустить катану, и Хицу швырнул ее в самурая с нагинатой – тот не успел уклониться, и катана вспорола ему лоб.

– Давай, Хицу! – закричал Биру.

И тут Хицу запнулся и выгнулся дугой: Мукаи схватил его за длинные волосы и рванул на себя. Каким-то чудом Хицу сумел, не жалея волос, увернуться от колющего удара и слепо ударить Мукаи по руке. Тот отпустил. Отпрыгнув, Хицу едва не напоролся на нагинату, клинок успел скользнуть по его ноге. Хицу теснили сразу трое. Миура, потерявший правую руку, подобрал чужую катану и слепо рубил левой, будто не замечая крови, бьющей из обрубка. Если все воины Сураноо такие звери, подумал Аяшике, то дело плохо...

– Бейте ублюдка! – подначивал кто-то в толпе. – Наколите его, как муху!

– Это ты муха! – взревел Биру и принялся расталкивать зрителей, чтобы добраться до задиры и не смотреть на поле битвы. Аяшике понимал, почему буракади так страшится бросить взгляд на своего господина: теперь, когда бой на несколько мгновений замер, стало ясно, что Хицу ранен и едва держится на ногах. Бледное лицо юноши странно исказилось: рот разъехался, став безобразной пастью, шептавшей проклятия, а глаза заволокло тьмой...

Аяшике собирался было повернуться к Собе и спросить, видит ли монах то же, что и он, но бой продолжился. Самурай с нагинатой сделал выпад, Хицу отпрыгнул, и клинок вонзился прямо в лицо замешкавшемуся Миуре. Затем Хицу ударил нагинатчика ногой в грудь, заставив выпустить оружие, и метнулся к третьему самураю. Его нагината была опущена, и Хицу умудрился пробежать прямо по рукояти и перемахнуть через противника. Тот рухнул с рассеченным горлом и вряд ли успел понять, что произошло.

Первый нагинатчик, лишившись оружия, с которого не смог стряхнуть труп товарища, поднял оброненную катану с земли, успел отразить выпад Хицу, ударил, задел. Но юноша, резко пригнувшись, сначала обрубил ему ноги от колена, а потом, подскочив, снес голову. Та полетела в толпу, и в ушах зазвенело от визгов.

На площади остались лишь Хицу и Мукаи. Катаны в их руках дрожали, но противники не спешили сходиться вновь. Хицу дышал тяжело: кровью была залита не только катана, но весь он. От правого плеча до левого бедра кимоно было рассечено: рана была не пустяковая. Но гневное, демоническое выражение так и не исчезло.

Мукаи опустил меч и выкрикнул:

– Достаточно! Ты показал, что хорош! Я готов принести извинения!..

– В задницу извинения! – прорычал Хицу.

– Хицу, хватит! – закричал Фоэ. – Ты искупил позор!

Но Хицу не ответил, упрямо глядя на Мукаи. Тот вздохнул и пошел в наступление.

Толпа снова возликовала, глядя, как Мукаи теснит противника. Игураси вцепилась в рукав Аяшике и громко кричала. Не сразу Аяшике понял, что это не плач: она орала какую-то из своих храмовых сутр – громко, насколько хватало связок и легких, и люди вокруг затыкали уши. Когда Мукаи, запыхавшись, опустил клинок, Хицу поднял голову и рассмотрел Игураси в толпе – он узнал голос, кричавший сутру. Его лицо снова преобразилось – страшная «маска» сошла, глаза посветлели, исчезла кровожадная ухмылка. Аяшике засомневался было в собственном рассудке, но Соба не сдержал изумленного вскрика: монах вертел головой, глядя то на Игураси, то на Хицу, будто понял что-то, над чем уже долго размышлял...

Собрав последние силы, Хицу отражал удары врага. Когда самурай отскочил, Хицу подбросил сияющую катану и схватился двумя пальцами за навершие рукояти. Теперь длины оружия хватило, чтобы достать противника, а силы пальцев – чтобы нанести резкий и точный удар сверху вниз, вскрывая череп от макушки к подбородку, между глаз, которые все еще смотрели в ужасе...

Аяшике нечасто видел в Оцу славных самураев и мастеров меча, но откуда-то знал точно: так умел драться только один человек на свете. Кадзуро, чувствовавший клинок как продолжение руки. Кадзуро, брезговавший отсечением голов. Как, должно быть, Кадзуро гордился бы этой битвой, если бы ему довелось ее видеть!

Тело Мукаи упало на землю в полной тишине. Зрители не смели издать и вздоха: кто знает, что еще придет в голову этому демону и не решит ли он взрезать черепа всем оскорблявшим его?

– Почтенные сыны Младшей Гирады, – прохрипел Хицу, – сегодня я забрал жизни ваших соратников... Я не хотел, но так велела честь. Если кто-то из вас чувствует себя оскорбленным, я готов сойтись и с вами.

– Замолчи, болван! – крикнул Соба.

Монах и Дзие бросились к главе Шогу, подхватили под руки и оттащили с залитой кровью площади. Слабость Хицу вернула зрителям пыл. Другие самураи выступили на поле битвы, окрасив гэта красным, и Аяшике услышал, как выскальзывают из ножен катаны. Противники – множество их – медленно приближались к Шогу.

Аяшике прижал к себе Игураси, пятясь, Шогу обнажили оружие. Сосчитать врагов не получилось бы. Но чтобы уничтожить Шогу, их было более чем достаточно.

– Вы убили славных воинов, защитников Младшей Гирады! Вы служите Укири! Вы хотите нашей смерти!

– Это был честный поединок, и Хицу выиграл! – рявкнул Танэтомо.

– Он демон, а не человек!

– Это конец, – прошептал Фоэ, отступая.

Дзие, взваливший на плечи Хицу, вдруг потерял равновесие: Хицу слез с его спины, выступил обратно к толпе и замахнулся сияющей сквозь кровь катаной.

– Я убью любого, кто сделает еще шаг! – Аяшике не видел его лица, не знал, снова ли Хицу обратился демоном, но на сей раз никто не осмелился оспорить его победу. – Убью! Убью! Убью! – срывая голос, орал Хицу, подкрепляя слова взмахами клинка.

Они собрали пожитки и оставили «Пляшущий журавль». Старуха-смерть решила, что подношения, сделанного Хицу, ей достаточно.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Иредзуми – это искусство нанесения изображений на кожу. Мастера иредзуми вбивают краску ударами стянутых в пучок игл. Примерно так у нас клеймят преступников, в Гираде считают так же, но в Укири иредзуми считается высокой честью, и далеко не всем разрешается их носить. Иредзуми обычно огромные – некоторые самураи покрывают ими все тело, кроме лица, шеи и кистей рук, работа может занимать годы.

Какие еще нужны доказательства, что эти люди безумны, раз делают такое со своими телами, дарованными богом?..»

Глава 13. Ёкаи и их еда

Небо окрасилось нежным, как молодая сакура, розовым, когда Соба настоял на том, чтобы устроить привал у заброшенной дороги, поросшей кустарником. Но не из жалости к уставшим товарищам он решил остановиться: наскоро перевязанная рана Хицу требовала лечения.

– Куда ведет эта дорога? – тревожно спросил Аяшике: меньше всего хотелось оказаться рядом с поселением и снова вляпаться в неприятности.

– В Изнанку. Это ее граница. Никто туда не сунется, – ответил Дзие.

Даже в тусклом утреннем свете было видно, как побледнел Аяшике. В горле Игураси набух очередной ком ужаса. Пока Изнанка была далеко, Игураси жаждала увидеть ее. Отправиться в неизведанный край ёкаев – что может быть лучше такого приключения? В храме Хоэмару послушникам обещали, что они должны будут ступить на эти земли, чтобы получить от богов силу. Вернувшиеся оттуда – их не будет много – станут служить Ревуну. Годы спустя Игураси потеряла надежду когда-нибудь оказаться там, где правят божества, а не людишки. А теперь больше всего хотела очутиться где угодно, но подальше отсюда.

Но и не в «Пляшущем журавле». И не в Оцу. Осталось ли на свете место, где ее и Аяшике встретили бы радушно?

Дзие принялся за рану Хицу. Те Шогу, кто не знал истинной причины сражения, ждали объяснений, особенно Фоэ – он маялся, не понимая, стоит ли докладывать о произошедшем Нагаре. Когда рана Хицу под руками Дзие почти стянулась, Фоэ не выдержал:

– А теперь будьте добры рассказать, что произошло!

– Хицу уже все объяснил...

– Я спрашивал Хицу, а не тебя. Почему вы выглядите так, будто произошло что-то ужасное?

Игураси еще не доводилось слышать, чтобы наглый коротышка так резко перебивал Собу, который был у Хицу правой рукой.

– А разве произошло что-то хорошее?

– Ответь мне, Хицу! Где твоя осторожность? Где твоя хитрость? Ты никогда не делал того, что могло помешать нашим делам. Упрекал нас, когда мы были недостаточно благоразумны. А теперь убиваешь пятерых самураев, настраиваешь против нас Земли Раздора из-за какого-то оскорбления? Да на тебя оскорблений сыпалось больше, чем лепестков с ветвей сакуры!

– Следи за языком! – гаркнул Танэтомо.

– Тише! – Хицу сел, оттолкнув Дзие. – Дела теперь обстоят иначе. Я собираюсь продолжить дело Райко. И разве позволю марать его имя?

– Так мы ни к каким драконам не дойдем!

– Ты жалкий трус!

Биру одним шагом оказался около Фоэ, но Хицу встал между ними, раскинул руки и примирительно сказал:

– Фоэ прав: мы должны добраться до Шаэ Рю, важнее этого нет ничего. Те самураи готовы были на подлость еще до того, как оскорбили меня. Поэтому я решил не ждать удара, а первым его нанести. И нанесу еще, если потребуется. Плевать, чьи это будут люди. А вас буду защищать, чего бы это ни стоило. Как делал всегда. Разве не так?

Шогу кивнули, в том числе Фоэ.

– Все теперь иначе, ты сам сказал, – произнесла Маття, которая с вечера не обронила ни слова, и встала, собираясь отойти, но Хицу позвал:

– Мне нужно поговорить с тобой. Наедине.

Чуть подумав, она пошла за ним, и оба скрылись в чаще. Дзие поворчал: он не доделал свою работу. Шогу опустились на циновки, собираясь отдохнуть. Игураси хотела было последовать примеру, но...

– Чего улеглась?

Аяшике потрепал ее за плечо.

– Иди, – торопливо прошептал он ей на ухо, – надо узнать, о чем они говорят.

Ей не хотелось никуда идти и уж тем более следить за Хицу после того, как она увидела его нечеловеческий гнев. Но даже теперь, вдали от Оцу, приказы Аяшике хлестали, как плеть: она не могла ослушаться. Он – все, что у нее есть. И он, как всегда, прав: Шогу нельзя доверять.

– Соба-сенсей, а как же бедному Аяшике уснуть после такого без саке? – Громкий голос Аяшике заставил тех, кто уже задремал, подпрыгнуть на циновках и разразиться проклятиями. Началась склока, и Игураси улизнула незамеченной.

В Оцу Игураси, проворная, как крыса, только тем и занималась, что подслушивала для Аяшике. Но прятаться в лесной низине оказалось не сильно проще, чем в городе. Игураси пришлось вцепиться в дерево, нависшее над крутым берегом ручья, чтобы не соскользнуть и не выдать себя. Хицу упрашивал Маттю о чем-то, а та не горела желанием соглашаться.

– Это все притворство.

– А если нет? Если правда?

– Да откуда ей знать правду?

– Допроси борова. Не давай ему юлить. И если это правда, то мы должны немедленно сообщить об этом Нагаре и двигаться в Одэ! – Тон Матти стал резким: – Ты хочешь не дать бойне случиться, но что, если она уже началась?

Хицу приблизился к Матте и, оказавшись рядом, взял ее руки в свои. Они стояли так какое-то время, молча глядя друг на друга. Хицу заговорил тихо, так что Игураси услышала лишь последние слова:

– ...не говори Фоэ. Прошу тебя. Ради нас.

Маття кивнула. Ее руки выскользнули, и она пошла прочь, не дожидаясь Хицу – тот замер, наблюдая, как хвосты ручейка моют камни.

Игураси из последних сил цеплялась за дерево: ладони стали скользкими от пота, кора набилась под ногти. Наконец пальцы соскочили, и Игураси, визжа, кубарем скатилась по склону прямо под ноги Хицу.

– Бедная Игу-тян, – без удивления сказал тот. – Я знал, что ты придешь.

Хицу не был зол, он даже улыбался, но все равно, возвышаясь над ней, казался псом, загнавшим испуганного зверька.

– Это не то, что ты... Я просто хотела попросить прощения...

– Нет, ты хотела подслушать. Это ничего. Я и сам хотел поговорить с вами.

Сзади затрещал кустарник и послышались тяжелые шаги. Аяшике нехотя шел к низине, пока Соба подгонял его тычками в спину. Когда Соба оставил их втроем, сверкнув из-под бровей грозным взглядом, Хицу присел на поросший мхом камень и заговорщицки, словно они замышляли какую-то детскую шалость, начал:

– Я виноват: я мало говорил с вами о том, почему наш поход так важен. Вы сами видели вчера, что жители Земель Раздора думают об Укири и Гираде. Ты прав насчет Сураноо – он безумен и готов начать новую бойню. Совет Пяти – главным образом Цуда Нагара – дал понять, что не пошлет Землям Раздора подмоги. Но если у Нагары будет повод, если он почувствует, что Укири угрожает ему...

– Да Укири мечтает, чтобы все о ней забыли, – проворчал Аяшике. – Тебе кажется, что в Укири только и думают о Гираде? Люди думают о себе. Эти ваши бойни они в аду видали...

– Тогда зачем Укири заручилась поддержкой стран из-за моря?

Аяшике и Игураси промолчали.

– Так это правда? Укири действительно готовится к войне?

– Я уже сказал тебе, что думают в Укири люди...

– Мне плевать, что думают люди. Мне важно, что думают даймё!

– Хицу-сан, откуда мне знать, что думают даймё? Ты забыл, из какой дыры нас вытащил? Откуда чиновнику третьего ранга знать такие вещи?

Игураси заметила, что Аяшике изо всех сил изображает невинность. Чуть подумав, Хицу, говоря как бы сам с собой, ответил:

– Конечно, откуда бедному Аяшике знать? Он ведь никогда не ловил лазутчиков из Гирады, которых мати-бугё не выпускали живыми. Он ведь не лил медовые речи тем, кто мог продвинуть его по службе. И продвигали его такие же честные, ничего не знавшие люди. А его слуга никогда не помогала ему в этом, никогда ни за кем не подслушивала и не подсматривала...

– Мне немного обидно, Хицу-сан, – осторожно отозвался Аяшике. – Я думал, мы сошлись на том, что ничтожный Аяшике и бестолковая Игу теперь Шогу. Мы честны со своими товарищами...

– Из-за вас погиб Хидэ! – закричал вдруг Хицу. – И Гаркан знает, сколько еще жизней вы погубили ради теплого места! Доносили, допрашивали, может, казнили! А теперь ты, Аяшике, скрываешь от меня то, из-за чего может погибнуть еще больше людей, потому что надеешься вернуть свою старую жизнь. Твоя, ее, моя жизни не значат ничего, если начнется новая Бойня! Как же ты не понимаешь... Манехиро понял бы...

Хицу снова застыл, будто пытался справиться со своим отчаяньем. За вспышкой не последовало наказания. Он лишь припомнил им, кто они такие на самом деле, о чем Игураси, осчастливленная новой жизнью, так легко забыла. Аяшике негромко сказал:

– Да, даймё Укири позвали страны из-за моря на помощь. Я не знаю, собираются ли они нападать или боятся, что Земли Раздора и Гирада объявят войну первыми. Это все, что мне известно.

– Спасибо, – прошептал Хицу и совсем тихо произнес: – Никому не говорите. Ни одной живой душе. Особенно Матте и Фоэ... Мы успеем дойти до Шаэ Рю, а он остановит Бойню. Пообещайте мне.

Аяшике и Игураси пробубнили «обещаю». Затем Аяшике встал с колен и убежал под треск ломающихся веток. У его признания будут последствия... Может, Аяшике что-то задумал? И не собирается держать обещание, данное Хицу? Голова Игураси кружилась: она уже не понимала, когда Аяшике играет, чтобы спасти свою шкуру, а когда говорит честно, поддавшись судьбе. Игураси, пошатываясь, отправилась за своим господином, но Хицу окликнул ее:

– Какую сутру ты читала, когда я дрался?

Как легко он менял свои маски! Сейчас ни в лице, ни в голосе Хицу не было отчаяния или усталости – лишь любопытство.

– Слышала в каком-то храме, когда путешествовала с Аяшике, чтобы из него вытащили Демона, – буркнула Игураси. Сердце тяжело билось где-то в глотке, когда она произнесла терзавший ее вопрос: – А что... было с тобой в сражении? Ты... выглядел иначе, чем обычно.

– Ничего, – тоже неуверенно отозвался он. – Они сильно разозлили меня. Я, видимо, немного потерял себя.

Две лжи разбились друг о друга.

Дорога, ведущая в Изнанку, казалась бесконечной. Не скоро Шогу справились с чувством, что одни члены банды скрывают что-то от других, но все же на третий день уныние спало, и снова послышались смешки и болтовня. Только Аяшике плелся в хвосте отряда, притих, не прислушивался к разговорам и расчесывал руки, а по ночам долго ворочался, пытаясь уснуть. Они не успели прихватить с собой саке, и тревога грызла его без жалости.

Но Игураси не разделяла его беспокойства. Ее бедой была скука.

– Зачем ты идешь со мной? – буркнул Биру, когда понял, что она бежит рядом и украдкой за ним наблюдает.

– А что, мне нельзя тут идти?

Биру промолчал, надувшись.

– Какие же вы скучные, Шогу! Самая нудная банда из всех, что я встречал!

– Когда ты уже перестанешь говорить о себе как о мальчишке? – проворчал Биру. – А что, с Гадюками было веселее?

– Да! В сто раз! – И неважно, что всю дорогу с Гадюками Игураси приходилось следить за хищными взглядами, рассчитывать, как сбежать, если запахнет жареным, и прятать под соломенным плащом меч.

– А что мы, по-твоему, должны делать? Хайку на ходу сочинять?

– О, Ревун Хоэмару! Хайку! – взвыла Игураси. – Вы же прославленные Шогу! Сколько всего вы можете знаете о врагах и отрубленных головах! Давай, Биру-кун! Расскажи про... Иноуэ! Он чей-то сын?

Иноуэ сидел на плечах Дзие и дремал. Игураси не раз пыталась поиграть или поговорить с мальчиком, но тот отзывался лишь глуповатой улыбкой. Остальным Шогу до ребенка не было дела, кроме Дзие, который носил его, кормил и мыл.

– Даже ребенок у вас скучный!

– Скучный или не скучный, а самый важный член отряда после меня! – встрял в разговор Фоэ. Подтянулся и Аяшике: загадка Иноуэ тоже терзала его все эти дни. – Мы вот-вот ступим на земли ёкаев. Без Иноуэ это было бы невозможно.

– У него есть какая-то печать?

– Лучше. Он сам печать. Давно, когда еще дед сёгуна Райко был младенцем, жил-был один глупый ёкай, который любил человечью игру в го. А у того ёкая был друг – тоже ёкай, который любил лакомиться телами себе подобных. И тот друг был посмышленнее нашего, поэтому взял да обыграл его. Ставкой было тело!

– Один ёкай съел другого?!

– Сожрал! – подтвердил Фоэ, и его глаза утонули в складках морщин. Судьба не дала Фоэ того, о чем он мечтал, а мечтал он о сцене и зрителях. Поэтому Фоэ не отказывал себе в удовольствии рассказать историю. – Но в отличие от наших, человеческих душ, дух ёкая может жить и без тела, правда, что это за жизнь такая? Духу неведомы удовольствия плоти, и в го не поиграть! Ёкай стал скитаться по Земле Гаркана и однажды встретил монаха. Тот в медитации сумел поговорить с бесплотным ёкаем и предложил сделку. В деревне, которую недавно посетил монах, умирал больной мальчик – долгожданный первенец добрых людей. Целители не сумели победить его недуг, боги на молитвы не откликнулись, ну и... Монах предложил ёкаю разделить тело с мальчиком. Он осознавал, что соседство будет непростое, но сила ёкая помогла бы поддерживать в мальчике жизнь, а ёкай нашел бы себе пристанище. Ёкай согласился, согласились и безутешные родители, вот только...

Обычно бесстрастный, Дзие морщился, словно на ходу жевал недозрелую хурму.

– Предполагалось, что Иноуэ и ёкай будут делить тело поровну, но ёкай нарушил обещание: сбежал от родителей и начал творить невесть что... Он поддерживал тело многие годы и пережил родителей Иноуэ. А потом его поймали монахи, наложили печать и заточили в храме. Позже они отдали Иноуэ нам. Дзие – единственный, кто умеет накладывать и снимать печать. Иноуэ еще там, внутри этого тела. Но все его силы уходят на то, чтобы сдерживать ёкая, и поэтому он такой.

– Тот монах был глупцом, – сказал Дзие. – Если Гаркан и все боги решили, что мальчику пора покинуть этот мир, значит, на то были причины. Не знаю, что вело монаха – простодушие или тщеславное желание обхитрить судьбу. Но Иноуэ он не помог. Уж лучше бы мальчик умер в предписанный час.

– Ох, Дзие. – Фоэ закатил глаза.

– Так а вам он зачем? – спросила Игураси.

– Ёкай знает, где находятся Врата Тории, через которые можно законно попасть в Изнанку, – ответил Дзие. – Скоро нам придется снова его разбудить...

– И лучше вам на это не смотреть.

– Я хочу посмотреть! – заявила Игураси, и Фоэ зловеще захихикал. Мальчик на спине Дзие раскачивался: он спал, блаженно улыбаясь.

Ночью Шогу разбудили ёкая.

– Еще не поздно отойти! – прошептал Фоэ: в нем горело кровожадное предвкушение, которое он даже не пытался скрыть. Но Аяшике и Игураси не двинулись с места, глядя на Иноуэ и Дзие, сидящих друг напротив друга.

Мальчик дремал: глаза полуприкрыты, плечи ссутулены, словно на то, чтобы держать спину прямо, у него не было сил. Дзие обнажил его по пояс. На груди мальчика обнаружилась крупная печать, выведенная ярко-красными чернилами и заключенная в круг.

– Внутри круга – имя ёкая, Кикирики, – пояснил Фоэ. В полумраке и тишине казалось, что Игураси и Аяшике наблюдают за представлением, где актеры – Дзие и Иноуэ, а Фоэ выступает в роли рассказчика. – Теперь печать нужно снять.

Дзие взял миску, окунул в нее кончик свернутой тряпицы и принялся осторожно, чтобы не задеть имя, стирать круг.

– Ёкай освобожден. Но нужно его разбудить.

В руках Дзие оказалась тушка кролика, которого Танэтомо подстрелил утром. Дзие почтительно поклонился и протянул кролика Иноуэ.

– Тебе, Кикирики, мы принесли подарок, – заговорил Дзие нараспев. – Сегодня ты можешь насладиться миром живых. А в благодарность ты покажешь нам проход в Изнанку, к Храму Ста Восьми Пробужденных.

Какое-то время ничего не происходило, лишь кролик подрагивал на руках Дзие. Но вдруг голова Иноуэ дернулась, как у куклы на нитках, и глаза мальчика широко распахнулись, белые, как акулье брюхо, не человеческие. Горло Иноуэ – теперь уже Кикирики – исторгло звериное урчание, а затем визг, приподнявшаяся губа обнажила заострившиеся зубы, и эти зубы впились в тушку.

Казалось, еще миг, и демон подавится насмерть – так быстро в его пасти, совсем недавно бывшей детским ртом, исчезало подношение. Глотка хлюпала, проталкивая огромные куски плоти. На лице Дзие оседали брызги крови и слюна, но он смиренно терпел, а после дал демону еще одного кролика, и все началось сначала. Пока ёкай ел, кожа Иноуэ потемнела, огрубела и покрылась кое-где клоками влажной шерсти. Теперь он был похож на обезьяну, больную и вымокшую под дождем. На его голове вырос гребень, как у петуха, из-под кимоно вывалился голый крысиный хвост. Игураси заметила, что Биру сидит с закрытыми глазами, а его губы немо шепчут дикарские молитвы.

Она больше не понимала, кто такие Шогу. Когда они дали ей миску, объяснили, зачем похитили Аяшике, и рассказали о своем великом замысле, Игураси думала, что Ревун Хоэмару послал ей настоящих защитников Острова. Хотя... Разве могло быть иначе? Хицу – внук Райко, чудовища, которое выжигало деревни, в том числе ее храм, не побоявшись гнева богов... Что еще скрывают Шогу? Может, это им, а не Игураси с Аяшике, следует замаливать свои грехи?

Разделавшись со вторым кроликом, ёкай проскакал по лагерю с диким воем. Представление закончилось.

– Ми-и-и-и-и-илость! – прорезались сквозь вой слова. – А потом снова заткнешь меня! Вам только давай! Только давай! В Изнанку хочешь? Ар-р-рг-г-гх!

Игураси и Аяшике тоже отпрыгнули с воплями, когда Кикирики приблизился к ним. Остальные Шогу не дрогнули: они уже давно знали, чего ждать от Кикирики. Дзие спокойно приблизился к демону и наотмашь ударил его по лицу, заставив упасть и закрыть голову руками. Теперь, когда не видно было уродливого лица, казалось, что Дзие стоит над избитым ребенком, особенно когда тот начал тихо хныкать.

– За что? Почему вы ненавидите меня? – Ёкай заговорил тонким детским голоском, от которого кожа Игураси вздыбилась мурашками. – Ты, Соба-сенсей, разве не служишь Гаркану? А ты, Дзие-сан, забыл, что для тебя сделал покровитель детей, Дзидзо-сама? А ты, Хи...

– Хватит, – устало сказал Хицу, приближаясь к рыдающему уродцу. – Все это мы слышали уже тысячу раз. Хочешь еще кролика? Хочешь, сыграем с тобой в го? Просто покажи нам Врата.

– Хицу-сан, – упрямо плакал Кикирики, – почему ваше сердце так черно? Почему в нем нет ни капли жалости?

– Я же говорил, не стоит вам на это смотреть, – злорадно вставил Фоэ.

Кикирики позволил связать себя и обещал показать Врата в обмен на игру в го, и Дзие играл с ним до самого рассвета.

– Могли бы справиться и без Кикирики, – пробурчал Аяшике.

Вратами Тории, выкрашенными ярко-оранжевой, кое-где облупившейся краской, оканчивалась старая дорога. Игураси понимала досаду Аяшике: ни во Вратах, ни за ними, ни около них не было ничего чудесного. Но Кикирики улыбался широко и простодушно, как ребенок, которому удалось вывести кистью первое слово, и связанными лапами указывал на Врата, будто кто-то мог их не заметить. Ёкаю дали новое кимоно взамен загаженного. Ткань плотно облегала набитое кроликами брюхо. При свете дня Кикирики выглядел скорее забавно, чем жутко, но смеяться Игураси не хотелось: она пыталась рассмотреть в уродце Иноуэ и не могла, и от этого болезненно сжималось сердце.

– Нет, не справились бы, – возразил Фоэ. – Обычные люди просто не увидели бы Врат. Может, Соба увидел бы или какой другой монах, но не мы, даже я ничего не заметил бы. Присутствие ёкая дает нам новые глаза.

– Кикирики поведет нас, так что не отставайте и слушайте меня, Собу или Дзие, даже если вам будет мерещиться всякое. – Хицу был весел, словно они стояли перед входом в театр. – Надеюсь, до Храма дойдем без происшествий.

Медленно, по одному, они прошли через Врата. Оказавшись на той стороне, Игураси опасливо огляделась и с удивлением обнаружила, что Изнанка выглядит не так, как виделось из мира людей. Старая дорога, пройдя под Ториями, превратилась в широкий перекресток. У каждой новой дороги, расходившейся от него, стояли указатели. А рядом выросли дома: какие-то лавки, мелкая гостиница, таможня... Игураси не сразу поняла, отчего эти дома такие пестрые, и, лишь приглядевшись, осознала, что все строения полупрозрачные и зыбкие, как дым. Рассмотрев, что между домами снуют такие же призрачные тени, она с ужасом вцепилась в рукав Аяшике.

– Кто это?

– Ёкаи, – отозвался Фоэ. – Не тряситесь, они нас не тронут. Но мы гости, поэтому пальцами не тычьте.

– Иначе они сожрут нас?

– Легко. Большинство из них чтут закон Райко, но не все. Кто-то и сейчас не против полакомиться человечинкой, заманив добычу хитростью. Договор Райко с ёкаями был хорош, но не без изъянов.

Хицу недовольно тряхнул головой – как делал всегда, когда кто-то позволял себе усомниться в мудрости его деда, – и вдруг вскрикнул:

– Омотаро!

Пока остальные привыкали к призрачному миру, ронин, словно грезя наяву, шел по одной из дорог. На указателе было написано «Источник». Омотаро не отозвался на окрик, и Хицу пришлось подскочить к нему, взять за плечи и развернуть к себе. Лицо Омотаро было залито слезами. Он долго не мог понять, зачем Хицу трясет его, пока не пришел в себя и не осел на землю, бессильно хватаясь за руки главаря.

– Туда она ушла, Хицу! – разобрала Игураси в его безудержном плаче. – Он позвал ее туда, к источнику!

– Я знаю, друг, – мягко сказал Хицу, обнимая его за плечи.

– Вот так ёкаи и заманивают людей в Изнанку, когда голодны, – сообщил Фоэ. – Пару лет назад красавица-жена Омотаро исчезла. Народ рассказал, что в их деревню пришел ёкай, который пообещал ей показать источник вечной молодости. Больше ее, конечно, никто не видел...

– Я должен найти ее, она там, Хицу, там! – Голос Омотаро ослабевал и вскоре совсем затих, лишь плечи сотрясались от плача. Хицу выглядел так, будто и сам борется со слезами, но голос его был тверд:

– Когда мы найдем Шаэ Рю, то отправимся на поиски твоей жены. Сейчас ты нужен нам здесь. Но я поклялся, что помогу найти ее. Ты помнишь?

– Да... я помню, – прохрипел Омотаро и стер рукавом слезы. – Свою клятву я тоже помню. Я пойду с тобой до конца. Прости меня, Хицу!

– Не извиняйся. Я знаю, как тебе больно. Мы найдем твою жену. – Хицу помог воину подняться на ноги.

– Это вряд ли, – прошептал Фоэ.

Банда миновала призрачные дома с их призрачным созданиями, не приближавшимися, но с любопытством вытягивавшими шеи. Кикирики по-прежнему вел себя хорошо. Теперь, когда он не буйствовал, демонические черты сгладились, и в нем снова можно было различить человеческого ребенка. Игураси вырвалась вперед, к ёкаю.

– Тебе не жмет веревка? По-моему, ее слишком туго затянули, – участливо спросила она. Кикирики удивленно уставился на нее, как и все остальные. Не дождавшись ответа, Игураси чуть ослабила узел: – Так-то лучше. А воды хочешь? А рисовую лепешку? У меня осталась, могу поделиться...

– Что ты делаешь? – вмешалась Маття.

– То, что не делал никто из вас.

Фоэ расхохотался:

– О, бедная девочка наслушалась историй и теперь думает, как бы задобрить ёкаев!

– И кто же ее запугал? – спросил Хицу, и хохот прекратился. – Ты очень добра, Игу-тян, но Кикирики не оценит твоей заботы. Иноуэ спит.

– Манехиро тоже спит, но вы все же не теряете надежды, – пробубнила Игураси, пытаясь влить воду в подставленную Кикирики пасть. – И меня не запугали! Мне просто жаль его...

Никто не нашелся что ответить, но изо рта ёкая больше не вылетело ни единого проклятия или визга. Привал устроили, не отходя далеко от Врат. Соба бодро сказал:

– Хорошо идем! Уже через три дня мы будем в Храме, а там нас ждет Манехиро.

– Может, хоть намекнешь, к чему готовиться? – фыркнул Аяшике. – Мне отпилят маковку черепа, чтобы залезть в голову Манехиро?

– Я сам отпилю, если не перестанешь нести чушь.

– Хватит собачиться! – весело прикрикнул Хицу. – Мы и так в лесу, кишащем ёкаями, которые с удовольствием сожрут нас всех и не подавятся. Берите пример с Игураси!

Янтарные глаза ярко блеснули на Игураси, которая сидела рядом с Кикирики и умывала ему морду влажной тряпкой. Щеки Игураси обожгло огнем.

Ужин помог сбить напряжение. Вытянув уставшие ноги, Шогу слушали сплетни Фоэ о знаменитых актерах театра кабуки, пока по небу рассыпались, как зерна риса по темной ткани, звезды. Соба был прав: мир ёкаев приветствовал их теплее, чем мир людей.

– Смотрите, – раздался удивленный голос Аяшике. Шогу начала одолевать дрема. Он указывал пальцем вверх, в просвет между кронами кленов. – Это что, снег?..

Пушистые хлопья сыпались на них, оседали на одежде, но не таяли. Маленький лагерь побелел, хотя погода стояла теплая – весна уже вошла в свои права. Игураси собрала пальцем снег с колена, поднесла к носу, поняла, что не чувствует холода, и вдруг встретилась взглядом с огромными глазами Кикирики, светящимися, как у кошки. В этих глазах горело зловещее предвкушение, словно смотрел он на свежего кролика. Слюнявый язык жадно лизал губы.

– Бегите! – завопил Хицу. – Биру, беги!

Игураси почувствовала, как кто-то рывком поднял ее на ноги и, не дав опомниться, потащил за собой.

– Это я! – прорычал Аяшике, когда Игураси начала отбиваться. – Игу! Живо!

– Но Шогу! – только и сумела выдохнуть Игураси.

Ей удалось высвободиться, и она побежала сама. Когда ужас на мгновение отступил, Игураси обернулась – и застыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Припорошенные снегом, Шогу превратились в белые изваяния. Хицу замер, глядя в сторону беглецов пустыми неподвижными глазами, Танэтомо – со стрелой, наложенной на тетиву, Маття – с катаной, наполовину вытащенной из ножен. А из лесной тьмы к потухшему костру выплывало огромное создание в два человеческих роста, с горящими во мраке белыми глазами и головой, украшенной косматой гривой. Подойдя к Хицу, оно толкнуло его в грудь, и Хицу рухнул наземь, словно и впрямь окаменел... Существо издало хриплый смешок, и стало ясно: вой принадлежал ему.

– Так им, так им! Жалкие кожаные мешки, человечьи убожества! – вторил противный голосок: Кикирики, как ручная обезьянка, заплясал вокруг огромного ёкая, пока тот сталкивал в траву жертв.

Воротник натянулся, едва не придушив Игураси, – это Аяшике снова схватил ее и поволок прочь.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Изнанка – место, где обитают ёкаи, – раскидана лоскутами по всем островам архипелага. Эти земли отмечены в лесах и на картах, чтобы люди не ступали туда, где каждый ёкай вправе без последствий сожрать чужака, если у того нет пропуска – печати – или проводника-ёкая. Однако войти в Изнанку просто так не сможет никакой смертный: Врата, открывающие ее, просто не покажутся человеку, и он будет блуждать по лесу, пока не бросит эту идею или пока какой-нибудь ёкай не заманит его к себе – и таким образом откроет Врата.

Несмотря на то что сёгун Райко договорился с ёкаями о том, что те не будут причинять вред людям, обещание это не держится: ёкаи по-прежнему заманивают людей в Изнанку видениями или лживыми обещаниями, и по сей день никто не придумал, как этого избежать. Но договор все равно остается одним из самых важных достижений Райко. До него ёкаи могли приходить в города людей и делать все, что придет в голову, если не уважали местного даймё. Говорят, именно дружба Райко и Шаэ Рю привела к согласию – дракон-божество увидел выгоду и для своего народа. Он хотел оградить существ Изнанки от пороков и безумия людского мира. Должно быть, он рассудил, что люди достаточно убивают себе подобных. Хватит с них...»

Глава 14. Старые и немощные

«Беги», – дохнул в ухо голос Честмира. И он побежал, как не бегал никогда в жизни. Лишь один раз обернулся, чтобы увидеть, как из перерубленной шеи Честмира льется кровь, а гордую голову хватает за кудри рука убийцы. Он бежал, оставляя за спиной все: единственного близкого человека, надежду вырваться из этого проклятого края, а также имя, которое больше никто никогда не произнесет.

Годы спустя мальчик превратится в мужчину, получит новое имя, испачкает руки в чужой крови, будет мечтать о пиве ночами напролет и поймет, что действительно попал в ад. Его новый господин станет вторым после Честмира, в ком Биру увидит проблеск надежды – милосердие и преданность простым людям, а не богам и даймё. Того человека Биру так и не сможет понять до конца, но станет беззаветно любить и безмолвно ему подчиняться...

Того человека Биру только что бросил на съедение демону.

– Хватит, – уговаривал Биру себя. – Хицу сказал бежать, потому что знал, что я смогу... Я должен... он знал...

Но откуда Хицу мог знать? Он просто хотел спасти Биру, как всегда. Какая глупость: уж лучше бы он позаботился о ком-то более полезном, о мудром Собе, или Матте, дочери великого даймё, или Дзие с его бесценной силой... Да хоть об этой дуре Игураси! Но не о нем!

Злость и отчаяние сдавливали голову. Биру вывалился из леса на дорогу, хватая ртом воздух, и заметил впереди две знакомые тени... Аяшике и Игураси застыли, не решаясь приблизиться к призрачной заставе у Врат.

– Давай, Игу! – рычал Аяшике. Он потащил Игураси с такой силой, будто собирался вырвать руку из ее плеча. Игураси хныкала и из последних сил упиралась пятками в землю, и Биру с удивлением отметил, что ему приятно наблюдать, как она сопротивляется.

– Отпусти, мне больно!

– Ладно! – Аяшике разжал хватку. Игураси подтянула руку к груди, скуля. Он делал вид, что не замечает Биру. – Может, хоть так ты меня услышишь! Это наша последняя возможность!

– Но ведь у нас ничего нет! Куда мы пойдем? В Земли Раздора?

– Вот именно, в Земли Раздора. Найду, что предложить этому куску дерьма Сураноо. Оставь это мне, просто иди!

– Вы не можете уйти! – закричал Биру. – Сколько можно повторять, вы не пленники Хицу, вы – Шогу! Он защищал тебя, Аяшике, он...

– Заткнись, буракади! Я наслушался сказок! Я не собираюсь больше рисковать шкурой ради ваших выдумок!

– Эти выдумки – единственное, что могло оправдать твою жалкую жизнь! Ты сам видел, в чем виновен! Из-за тебя пал сёгун Райко! Скажи ему, Игураси!

Но Игураси молча пялилась влажными глазами. Странно: Биру был уверен, что уж она-то точно уговорит Аяшике остаться. Она то пыталась заботиться об Иноуэ, то восторгалась Маттей... то, как смотрела на Хицу, отчего самому Биру становилось почему-то гадко, как визжала по-обезьяньи, чувствуя себя важной и нужной, как радовалась свободе, – все это заставляло Биру верить, что уж она-то понимает, как ей улыбнулась удача. А Аяшике лишь пинал ее и унижал, но сейчас, в самый важный час, она выбирает его.

– Я ошибся, – горько сказал Биру. Язык толкал слова неуклюже, их было едва разобрать, но Биру упрямо продолжал: – Ты такая же, как он. И ты не могла быть другой, потому что он тебя вырастил. Я забыл, что ты помогала ему ловить и наказывать дзёро, хотя сама была на их месте. Что собиралась и нас убить...

Биру раньше не приходилось прямо упрекать кого-то: всю жизнь он не имел права на собственное слово. Оказалось, это еще больнее, чем молчать, тем более когда человек перед тобой – не чужак, а... какая-то девчонка? Да что с ним?

Игураси закрыла лицо руками, прячась от взгляда Биру. Зато Аяшике перекосила ядовитая усмешка:

– Так они о нас думали все это время, Игу. Посмотри на меня. – Аяшике мягко отвел ее руки. Игураси не сопротивлялась. – В этом мире друг у друга есть только ты и я.

– Ты и я, – повторила Игураси, как завороженная.

– Пойдем. Хватит с нас. Пусть катятся к своим Драконам.

Злость захлестнула Биру, еще миг – и он не сдержал бы ее, выплеснул на Аяшике. Он развернулся к лагерю, хотя не представлял, что может сделать один с ёкаем. Пленнику Хицу, такому ценному, заключавшему в себе весь смысл существования Шогу, Биру дал долгожданную свободу. Какая теперь разница, если самому Хицу грозит гибель?

– Удачи тебе с Ямаубой, – бросил Аяшике. Биру, не оборачиваясь, спросил:

– Ты знаешь, что это такое?

– Горная ведьма. Жрет людей, забредших на ее земли.

– И что с ней делать?

– Понятия не имею, буракади.

В разворошенном лагере Биру без труда определил, куда Ямауба утащила Шогу. Судя по примятой траве, она волокла их по земле. От странного снега, который превратил Шогу в статуи, не осталось ни следа, пожитки лежали нетронутыми. «Аяшике оказался настолько труслив, что ему даже не пришло в голову вернуться и прихватить свои сокровища и катану», – подумал Биру и прорычал на родном бракадийском:

– Пошли они оба к Дьяволу! Подонок и курва!

«Вряд ли Ямауба успела оттащить далеко девять человек, один из которых Соба», – думал он, стараясь ступать тихо и осторожно, как учила Хока. Близился рассветный час кота. Лес начал редеть, а вдали зажегся тусклый огонек. Тропа вывела к дворику перед хижиной. Из-за тонких сёдзи лилось тусклое свечение, тень перебивала его, пока металась туда-сюда. Биру засомневался: по правильному ли следу он все это время шел? Может, он набрел на хижину отшельника?

Вскоре рядом с первой тенью появилась вторая, маленькая, скакавшая, как обезьяна, и Биру узнал в ней Кикирики. А когда обошел хижину и рассмотрел задний дворик, в горле застрял ком: к кривым соснам вниз головой были привязаны голые тела Шогу.

Чем дольше он вглядывался в хижину и дворик, тем яснее ему становилось: здесь живет людоед. Повсюду был разбросан хлам, и в нем проглядывали черепа и кости, звериные и человеческие. То, что Биру принял за грязное тряпье на ограде, оказалось обрывками содранной кожи, покрытой картинками: видать, Ямауба, как Игураси, питала слабость к иредзуми. Над двориком висела кислая вонь, слабая, но вездесущая, стоило только ее почуять.

Клинок выскользнул из ножен, Биру поднялся в полный рост. Тень не могла врать: за сёдзи действительно суетилась сухая старуха. Отчего-то ее чары не успели на него подействовать, значит, железо положит конец этой дурной истории. В Бракадии и Империи ведьм сжигали на кострах. Биру был слишком мал, чтобы понять, зачем люди это делают; теперь, видимо, дорос. Уж Ямауба заслужила бы сгореть на костре, а он с удовольствием бы на это поглядел.

Когда Биру занес ногу над оградой, то ощутил на локте чью-то руку и лишь чудом не успел перерубить ту, кому они принадлежали:

– Что ты здесь делаешь?

– Не ори. – Игураси прижала палец к губам. В другой ее руке блеснул нож Хоки, подобранный в лагере. – Ты что, собрался просто пойти и прикончить ее?

– У тебя есть мысли получше? – прошипел Биру, сдерживая другие, обидные и бесполезные слова. Вместе с тем он ощутил странное облегчение, но разбираться в чувствах времени не было.

– Нет. – Игураси ухмыльнулась, покрепче сжав нож. – Пошли, убьем ее.

Облегчение испарилось: ладно, если умрет он сам, один, но тащить за собой Игураси, которая почти выбралась из этого ада, – пусть и успела сильно разозлить? Однако Игураси не оставила выбора: уже бежала к хижине, и Биру последовал за ней.

Они не успели пересечь и половины двора, как рухнули в грязь: веревки, взявшиеся словно из воздуха, обвились вокруг, как змеи. Сёдзи отодвинулись, хлынул яркий свет, усилился запах кислятины, и горная ведьма Ямауба нависла над пленниками.

Она и впрямь оказалась маленькой и сухой, но теперь Биру удалось ее рассмотреть. Ветхое кимоно и то не могло прикрыть худобы: серая тонкая кожа висела на костях, как тряпка, седые волосы, которые он принял за гриву, напоминали стог сена. В иссушенном лице осталось мало человеческого: глаза-бельма горели в темноте, а на щеке зияла гноящаяся рана, похожая на второй рот.

– Глупые дети с железками, – прошамкал какой-то из ртов. Из-за спины Ямаубы высунулся Кикирики и принялся строить глумливые рожи.

– Отпусти Шо... – Биру не успел договорить: Ямауба вставила ему между зубов тряпку, от вони которой он едва не проблевался, затем скосила глаза на Игураси:

– Ай-яй. Ты-то зачем? Глупая. Я такое не жалую, чистых девчонок – ни-ни. Грязных, как те две, – пожалуйста, но чистых...

Несмотря на худобу, силищи в Ямаубе было предостаточно. Она подхватила пленников, словно те были пустыми мешками, и оттащила к хижине. Потом заковыляла прочь, нисколько не заботясь о том, что добыча может сбежать. Биру попробовал пошевелиться в путах и понял, отчего ведьма так спокойна: веревка намертво прижала руки к бокам и сковала ноги. Он встретился взглядом с Игураси, которой тоже заткнули рот.

«Отлично!» – ясно прочитал Биру в сморщенном лице и подавился хохотом. Как им пришло в голову, что они, тупой буракади и хрупкая девчонка, могут просто так взять и прикончить ёкая?

– Буракади эти, будь они неладны, – донеслось бормотание Ямаубы, – сколько чар ни накладывай, все тануки под хвост.

– Тануки под хвост! – заорал Кикирики так, что зазвенело в ушах.

Посреди двора откуда-то появилась длинная доска, и Ямауба принялась расставлять вокруг нее миски с приправами. Принесла большой чан с водой, дымящийся котелок с рисом, стебли бамбука... затем разделочные ножи... Биру заметил, что пока одной рукой старуха раскладывает утварь, другой подносит ко рту и грызет редкими, но острыми зубами кость, подозрительно напоминающую человеческую.

Казалось, ее приготовления длятся вечность, но этой вечности не хватило, чтобы Биру и Игураси придумали, как исправить положение. Биру изо всех сил напрягал мышцы, надеясь, что веревки не выдержат, но, кажется, только сильнее их затянул. Ямауба тем временем притащила на доску первое блюдо – с той же легкостью, с какой поднимала тощую Игураси. Умудрившись кое-как упереть подбородок в грудь, Биру рассмотрел, кого именно приволокла старуха.

На доске лежал голый Омотаро.

Ямауба уселась на корточки, долго рассматривала неподвижное тело, время от времени касаясь его кончиками кривых пальцев. Предвкушение заставило глаза ведьмы загореться еще ярче, язык то и дело облизывал сухие губы, но она не спешила: видимо, в пожирании человечины придерживалась какого-то обычая, а кроме того, приправы все еще дожидались своего часа. Взгляд ее задержался на мужских органах Омотаро, и снова вывалился изо рта лиловый язык. Омотаро не был мертв и даже не спал: хотя он оставался неподвижен, широко распахнутые глаза безумно крутились в глазницах.

Неужели Биру будет свидетелем того, как люди, с которыми он прожил бок о бок лучшие годы своей убогой жизни, будут съедены заживо вонючей каргой, кусочек за кусочком?..

Ямауба вдруг резко обернулась. Ее волосы встали дыбом, превратившись в причудливую спутанную корону, а скрюченные пальцы загребли воздух. Кикирики зашипел. Но знакомый голос приветственно крикнул:

– Я с миром! У меня нет оружия, да и обращаться с ним я не умею!

– Ааиэ! – промычала Игураси сквозь кляп, но Биру и сам догадался.

Медленно и осторожно Аяшике приблизился к Ямаубе и застыл, держа над головой раскрытые ладони. Ведьма и ёкай расслабились, но продолжали внимательно смотреть на нежданного гостя.

– Ты чего тут забыл? – спросила она неожиданно миролюбиво.

– Простите непочтительного Аяшике, госпожа Ямауба! – Аяшике принялся бодро кланяться. – Моя глупая слуга Игураси забрела сюда по ошибке. Вы сказали, что не кормитесь девчонками, и я – о боги, еще раз простите меня! – подумал, что, может, вы отдадите ее мне, и мы уберемся восвояси?

– Не кормлюсь, но вот мужчинами очень даже...

– О-о-о-о! – Аяшике расхохотался, но так, чтобы его хохот не прозвучал унизительно или грубо, и похлопал себя по бедрам: – Поверьте, меньше всего вы хотели бы отведать это тело! Да, может показаться, что во мне много жира, что по вкусу я могу напоминать свинину. Я бы и сам купился на вашем месте, но... увы, это обман. Лет пять назад мне стало нездоровиться: недомогания, тошнота по утрам. Я поменял свои привычки по совету лекаря, но стало только хуже. Потом я пробовал принимать корень красного лопуха, но и это не помогло. В конце концов я поехал к целителю в Бокуфу, и тот наконец открыл мне, что причина моих страданий – ленточные черви!

– Черви! – ахнула Ямауба. – Ленточные!

– О, вижу, вы человек знания! – восторженно воскликнул Аяшике, сделав еще два шага к ней. – Значит, вам известно, что этих не вывести никаким корнем или другим зельем. А кроме того, зелья вредили моему желудку – там у меня язва. Поэтому мне приходится поститься, чтобы продолжать лечение. Но, видимо, черви эти умрут только вместе со мной.

– Язва есть и у меня, уже лет тридцать! – сообщила Ямауба. «Любопытно, почему», – подумал Биру. – Вы знаете, это невыносимая боль! И никто из здешних не смог мне помочь... а иглы вы пробовали?

И вот Аяшике уже сидит рядом с Ямаубой перед Омотаро – будущим завтраком ведьмы, – и они наперебой обсуждают болячки, словно старые – во всех смыслах – друзья. Трудно сказать, что было хуже: то, что Биру и Игураси по-прежнему не знали, как использовать выигранное время, ужас в глазах Омотаро или сами эти истории о воспаленных коленях, чесотке, плохом пищеварении, головной боли, знахарях-обманщиках и иглоукалывании. Вскоре даже Биру заметил, что Аяшике перегибает: по его рассказам он уже давно должен быть мертв, изъеденный всеми недугами мира, но Ямауба его вранье слушала с упоением и еще охотнее сообщала о собственных бедах. Затем в их руках появились чашечки с чаем: к огорчению Аяшике, саке в доме не оказалось, но и чай он хлебал без малейшей брезгливости. Солнце уже поднялось над кронами сосен под птичьи песни. Воспользовавшись затишьем – сияющая Ямауба наливала пятую чашку чая, – Аяшике спросил:

– Не сочтите за грубость, госпожа, но как вышло, что вас не пугает солнце? Я много легенд о вас слыхал, и все утверждают, что солнечный свет для вас убийственен.

– О, люди еще говорят о старой Ямаубе? – игриво спросила ведьма. Биру готов был поклясться, что на ее впалых щеках расцвел румянец.

– Только о вас и говорят! – заверил Аяшике. – Видите, сколько навыдумывали: про солнечный свет, про то, что вы живете в снегах, про то, что вы неразборчивы в еде... Простите меня, нахального...

– Это как со знахарями: люди сами придумали, люди сами поверили. Ни мне, ни другим ёкаям нет дела до солнца. Как хотим, так и живем. Только вот чары... – Ямауба нахмурилась, словно эта мысль ей еще не приходила: – С буракади-то понятно, почему они его не взяли. А ты? Ты что, не из Земли Гаркана?

– Ах! Так ваши чары действуют только на местных? Как замечательно... Я гирадиец, но мои предки были айнэ.

– Айнэ! Драгоценная кровь, – оценила Ямауба. – Кровь самой Изнанки, размешанная с человечьей...

С чаем было покончено, и теперь Ямауба и Аяшике принялись варить суп, не умолкая при этом ни на миг. Шея Биру, казалось, готова была надломиться. Он позволил себе отдохнуть и уставился в небо. Всю ночь его не покидала надежда, что Аяшике подаст какой-то знак, но тот ни разу не оглянулся, словно наслаждался встречей с Ямаубой: внимательно слушал ее рассказы про суп, про каких-то ёкаев-грубиянов, опять про болячки...

– Люди сюда нечасто захаживают, а уж тем более знахари, – пожаловалась Ямауба. – Раньше было иначе: как в гости друг к другу ходили, совета спрашивали, малых вместе обучали... С тех пор как Райко погиб – все не так, все не то. Он-то пытался помирить людей с людьми, людей с нами. А теперь и пропуск в город-то не достать с этими вашими бойнями.

– Ну-ну, ничего... А нам сложно ходить в гости к тем, кто собирается нас съесть, – хихикнул Аяшике. Биру напряг несчастную шею и посмотрел на него, надеясь, что это намек – но нет: Аяшике помешивал в котелке суп, пока Ямауба натирала приправами ноги Омотаро. Аяшике, кажется, не было до этого никакого дела.

– Да разве я виновата, – проворчала Ямауба. – Когда-то и я была, как твоя слуга, беззаботной девчонкой, которая не то что людей – блохи бы не обидела. Но потом... А, неважно. Потом вот такая стала. И не я выбрала, что мне есть.

– Гаркан и все боги бывают жестоки.

– Гаркан и все боги, а еще – люди. За то, что они со мной сделали, боги обычно наказывают смертью. Но они зачем-то оставили на этой земле и мерзавцев, и меня... только меня – такой. Чтобы теперь делала с людьми то, что они сделали со мной.

Рассветная прохлада уже давно уступила утреннему теплу, но Биру ощутил, как сердце кольнул холод. Ошарашенный Аяшике тоже не нашел что ответить, да и Ямауба, помрачнев, принялась тщательнее втирать приправы в пятки Омотаро.

– Благодарю вас, госпожа Ямауба, за то, что не собираетесь есть мою никчемную слугу, – сказал наконец Аяшике, встал и отвесил Ямаубе очередной поклон.

– Это его благодари. – Кривой палец указал на Кикирики, скучающего в стороне. – Это он попросил ее не трогать. Еще прежде, чем я рассмотрела, что там невинная девчонка. Так взяла бы с остальными. Глаза уже не те...

– Ваша благость не знает границ. Как только я вам наскучу, позвольте мне освободить Игураси, и мы исчезнем, будто нас тут и не было.

– А эти – разве не ваши друзья?

– Нет. Они нам не друзья.

И Аяшике снова сел рядом с Ямаубой, которая уже намазала Омотаро до живота, стряхнула с пальцев пряную жижу, взяла самый большой нож и задумчиво посмотрела на свое отражение в грязноватом клинке – безобразное, но, видимо, не всегда бывшее таковым.

– Уже не знаю, голодна ли я, – пробормотала она, с сомнением посмотрев на Омотаро.

– Ах, простите меня, пустоголового! Я тысячу раз виноват, что отвлек вас. Не будь тут меня, вы бы уже были сыты...

– Что ты, Аяшике. Давно я ни с кем так не говорила. – Губы Ямаубы растянулись, показывая серые десны. – С ёкаями особо не побеседуешь – у всех свои заботы. Ну, что ж...

Она приложила лезвие к животу Омотаро, прикидывая, как лучше разрезать. Шея Биру болела так, словно нож воткнули в нее, но он из последних сил следил за Ямаубой. Вдруг рука Аяшике легла на сухую лапу ведьмы:

– Госпожа Ямауба, если позволите... В Оцу я был поваром у дзито. Он знал толк в еде, поэтому мясо в его доме было частым гостем. Позвольте мне, недостойному, вырезать для вас лучший кусок. Попробовав его, вы забудете даже о своей язве.

От прикосновения Аяшике ведьма вздрогнула, но руки не убрала. Трудно было сказать, сомневается она или не может поверить в то, что впервые за многие годы кто-то поговорил с ней вежливо, как с человеком, и даже коснулся ее гнилой плоти. Наконец она переложила нож в ладонь Аяшике, и его четыре пальца крепко обхватили костяную рукоять, приставили лезвие выше, к мышцам на груди Омотаро...

А затем по ушам ударил оглушительный вой. Колдовские веревки ослабли. Биру неуклюже встал, поднял голову и увидел, что произошло.

Ямауба истошно вопила, трясла рукой, с которой срывались капли крови, а бледный Аяшике, не отпустив ножа, отползал подальше. Кикирики мигом налетел на него и вцепился в волосы, визжа громче ведьмы. Биру пихнули в плечо, к Аяшике и Кикирики метнулась тень. Игураси пришла на помощь и принялась оттаскивать ёкая. Ямауба перестала вопить, вид ее снова стал ужасен, как ночью: ведьма выросла вдвое, копна волос превратилась в гриву, зубы-пеньки – в огромные клыки, оттопырившие губы. Казалось, померкло утро – небо окрасилось зимней серостью. Выражение уродливой морды не предвещало ни милости, ни прощения. Но тут Омотаро, такой же ошарашенный и неуклюжий, как Биру, сбил ведьму с ног. Ямауба, не растерявшись, наотмашь ударила его по лицу когтистой лапой, и то превратилось в кровавое месиво. Биру подобрал с земли какой-то предмет, не сразу сообразил, что это человеческая бедренная кость, и уже готов был броситься на шипящую от ярости ведьму, как вдруг двор заполонили голые люди. Самый крупный из них подхватил котел и, прежде чем Ямауба опомнилась, вылил на нее горячий суп. Шогу боролись с Ямаубой кто чем мог. Биру, которому не было места в этой свалке, остолбенело наблюдал творящееся безумство.

«Я точно в аду».

Вскоре все было кончено.

Обожженная супом, изрезанная ножами, скрученная веревками, которыми еще недавно сама связала Шогу, Ямауба лежала на земле, снова сухая и старая. Ни воплей, ни проклятий больше не вырывалось из ее беззубого рта – лишь шипение, смешанное с плачем. Связанный Кикирики хныкал рядом.

– Аяшике! Ах ты, хитрый мерзавец! – раскатами грома хохотал Соба, не обращая внимания на руки, обожженные котлом. – Можешь, когда хочешь!

– Не хуже Манехиро! – подтвердил Фоэ.

– Саму Ямаубу!.. – задохнулся Танэтомо.

Аяшике, окруженный восторженными людьми, мрачно покосился в сторону ведьмы. Но стоило ей перевести взгляд на него, как он отскочил, расталкивая Шогу.

Хицу зашел в хижину, вернулся со своей сияющей катаной и занес ее над Ямаубой, которую поставили на колени перед той самой доской, с которой она собиралась отведать человеческой плоти.

– Стой! – Аяшике вышел к нему. – Она все поняла. Она нас отпустит. Не убивай.

– Эта тварь годами пожирала людей! – Фоэ поднял с земли человеческий череп, показал его Аяшике и швырнул в кусты. – И собиралась сожрать нас!

– Хочешь, чтобы она закончила начатое? – добавила Хока, которая единственная успела нацепить на себя одежду – обвязала лицо тряпкой.

– Она немощная, голодная, одинокая старуха, – упрямился Аяшике. – Пожалуйста, Хицу! Ты же так гордился тем, что сделал твой дед для людей и ёкаев!

Катана Райко, занесенная над Ямаубой, дрожала в руках Хицу. Тот в задумчивости переводил взгляд с Аяшике на ведьму и, решившись, опустил клинок.

– Не знаю, зачем тебе это, – сказал он, – но ты спас нас, и будь по-твоему.

– Она нас отпустит. Так ведь, госпожа Ямауба? – Аяшике нашел в себе силы встретиться с ней взглядом.

Ямауба долго жевала губы, прежде чем кивнуть.

– Идите своей дорогой.

– Хицу, – позвал вдруг Дзие, и сердце Биру сжалось, когда он услышал дрожь в голосе целителя.

Все это время Дзие сидел над Омотаро, держа руки над его лицом. Только теперь Биру понял, насколько силен был удар Ямаубы: лицо Омотаро превратилось в кровавую кашу, в которой из человеческих черт остался лишь глаз. Игураси и Танэтомо вскрикнули и отскочили, когда из чудовищной раны вырвался последний судорожный вздох. Дзие сокрушенно уронил голову в окровавленную ладонь.

Клинок со свистом рассек воздух. Лохматая голова ведьмы покатилась по земле, пока не застыла у ног Аяшике, уставившись на него погасшими глазами. Упало обезглавленное тело. Хицу тяжело дышал, его лицо искажала все та же демоническая маска: что-то злое снова пыталось вырваться наружу. Соба подхватил главаря за локоть и отвел за хижину.

Тяжелая тишина обездвижила, как ведьмины чары. Биру неожиданно для всех и самого себя поклонился Аяшике и громко произнес:

– Ты спас нас. Я перед тобой в долгу.

Правда, сказать он хотел не это. Да, Аяшике спас их, но не благодарность заставила Биру поклониться, а сочувствие – ему близко было это нелепое «не убивай» и боль, которая мелькнула в глазах Аяшике, когда голова ведьмы покатилась по земле. Впервые на памяти Биру кто-то из детей Гаркана, не считая Хицу, поставил милосердие превыше всего, как учило писание Единого Бога. И этим человеком оказался чиновник мати-бугё, лжец и выпивоха, едва ли не самое презренное и ничтожное существо на этом проклятом Острове.

К изумлению Биру, остальные Шогу – все до единого, включая гордую Маттю, – последовали его примеру. Но Аяшике лишь склонил голову, снова встретился взглядом с мертвыми глазами Ямаубы и уковылял со двора в лес.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Возможно, странности местных можно объяснить их бедной кухней. Действительно, сложно не озвереть, питаясь рисом, водорослями и морскими гадами. Мясо здесь едят только на севере Укири, да и то оно доступно лишь даймё и их приближенным, а о молоке вовсе не слыхали. Даже самые богатые из гирадийцев и укирийцев ходят голодными, как наши крестьяне. Неудивительно, что они так охотно рубят головы друг другу и самим себе...»

Глава 15. Служение

Девчонка скинула гэта и бросилась со всех ног. Бежала она быстро, словно всю жизнь только и делала, что улепетывала от врагов по улицам Оцу. Стража она убила умело: из его горла торчала заточенная шпилька. Еще пять таких шпилек при ней, и она знает, как с ними обращаться. Настоящая куноити, а не очередная дура, каких гирадийцы обычно посылали шпионить в Укири.

Но и Игураси не улитка.

Вскоре куноити сама себя загнала в тупик. Игураси повалила ее, приложила головой о землю и заломила руки за спиной.

– Допрыгалась!

Сил на сопротивление у куноити не осталось. Кровь смешалась с белилами, лицо опухло, но Игураси сумела разглядеть, что девушке не больше лет, чем ей самой. А та увидела нечто более важное:

– Ты такая же, как я!

– Я не такой, как ты, – презрительно отозвалась Игураси. – Я не продаю свое тело мужчинам.

– Не продаешь? А как же тот, кто ко мне пришел? Разве ты не принадлежишь ему?

Тело под Игураси мелко задрожало: сквозь сдавленное хихиканье куноити выплевывала слова, что были острее, чем шпильки.

– Без него ты ничто, признай!

Игураси вдавила голову куноити в грязь, и хихиканье превратилось в бульканье.

Позже вечером Аяшике и Игураси праздновали успех в гроте. Ранее Аяшике уже успел повеселиться с мати-бугё, а сейчас продолжал напиваться. Игураси не пила и не ела, хотя с утра во рту не было ни рисинки.

– Ты сегодня какая-то скучная, – пожаловался Аяшике, когда на очередную его байку она не отозвалась ни смешком, ни улыбкой. – Сегодня, между прочим, ты превзошла себя! Недаром Тайро разрешил тебе оставить шпильки этой мерзавки! Теперь ты ничем не хуже самурая!

– Не хуже самурая. – Игураси наконец улыбнулась, но в этой улыбке была только горечь.

– Ну, стоит довольствоваться тем, что дают Гаркан и все боги, что тут поделать...

– А ты доволен тем, что дают боги?

Он был уже довольно пьян, поэтому не рассердился, а лишь удивленно икнул. С кем бы Игураси ни говорила – с Аяшике, Сладким И, Оми и другими слугами, – никого не тревожило никакое «дальше», или же их и правда устраивало, что каждый день похож на предыдущий, и так до самой смерти. Наверное, так и есть: они берегут однообразность как могут. Наверное, это Игураси сломана: в конце концов, за какие-то шестнадцать лет она сменила уже четыре жизни.

Должно быть, Игураси просто привыкла к тому, что мир время от времени переворачивается с ног на голову. Вот уже четыре года они с Аяшике вместе, а четыре, как известно, недоброе число. Они с Аяшике сливаются в одно существо. В отличие от нее Аяшике ненавидит перемены, и поэтому он – единственный, кто никогда ее не бросит и не даст уйти, ведь иначе его ждет ужас без конца.

Она смотрела на господина, гадая, сумеет ли он прочитать ее мысли, и если да, то что на них скажет. Человек, имеющий какую-никакую честь, погнал бы слугу палками за такие рассуждения, но не Аяшике. Игураси была уверена, что он все понял. Но сейчас ему было не до ответа: он беспокойно закатал рукава и принялся расчесывать предплечья.

– Начинается? – спросила Игураси с раздражением. Приступы, в которых он винит какого-то Демона, тоже будут с ней всю жизнь...

– Замолчи, – пробормотал Аяшике Демону. – Оставь меня в покое, тварь...

Но разве найдется кто-то еще, кто будет говорить с ней, сиротой, уродкой, оборванкой, на языке друзей? Кто не будет требовать, чтобы она платила телом за защиту, кров и еду? Кто позволит ей рассказывать все, что вздумается, кто сам будет нуждаться в ней? В браке не будет такой искренности. Ни одна семья в Оцу этим похвастаться не могла.

Игураси крепко обняла Аяшике за плечи, чтобы он перестал раскачиваться, и запела сутру.

От жертв Ямаубы остались не только кости, но и немало добра – одежда, оружие, доспехи, огромная куча монет, – которое Шогу разбирали, прикидывая, что может оказаться полезным. Аяшике подгонял Шогу, чтобы те поскорее разобрались с хламом, похоронили Омотаро и отправились дальше в путь. На его грубость не обижались – все-таки сегодня он был спасителем, – но и «советы» его близко к сердцу не принимали. В конце концов, от души обложив Шогу проклятиями, Аяшике встал и направился в сторону леса. Игураси подскочила, но Аяшике рявкнул:

– Сиди, я хочу побыть один!

– Пусть побудет один, ему надо.

Она не услышала, как Хицу оказался рядом.

– Ты не боишься, что он убежит? Или что его съест ёкай?

– Вряд ли он отойдет далеко. К тому же я послал Хоку за ним присмотреть.

И снова лицо Хицу было приветливо и прекрасно, а не обезображено яростью. Он заметил удивление:

– Я не демон, Игу-тян. Просто... я глубоко переживаю, когда мои друзья находятся в опасности. А когда они умирают... Я словно умираю вместе с ними, и гнев овладевает мной. Наверное, если бы я мог увидеть самого себя со стороны, я обмочил бы хакама.

– Это и правда жутко... Прости, Хицу! – Игураси хотела поскорее понести наказание – наверняка главарь пришел, чтобы отчитать ее за саму мысль о предательстве. Аяшике, во всяком случае, не сдержал бы гнева. Впрочем, его ругань была привычна. Но тот, кем Игураси любовалась издалека, чьего общества искала в пути, заставлял ее терзаться виной. Хицу замотал головой:

– Я рад, что ты убежала, а потом вернулась. То, что вы с Биру сделали, было глупо, но тогда не вернулся бы Аяшике. А без него мы бы сейчас путешествовали по кишкам Ямаубы...

– Без Аяшике вы бы здесь вообще не оказались, – попробовала пошутить Игураси, но Хицу помрачнел. Ее уколол стыд: уже второй Шогу был мертв – Хицу явно не до забав сейчас. Привычка слуги уговаривала упасть на колени и каяться, как перед хозяином; в присутствии Хицу Игураси чувствовала себя ничтожеством, особенно сейчас, после того, как проболталась о подготовке Укири к войне, едва не бросила Шогу и ничего не смогла сделать с ведьмой.

– Каждый из нас находится на своем месте, – проговорил Хицу. – Ямауба тоже была на своем. И Омотаро. Но сколько людей мне придется потерять, прежде чем выполню свою клятву?..

Хвойные кроны заглушали голоса, перешептываясь над головой.

– Райко, которого ты ненавидишь – и имеешь на то причины, – хотел мира, но не успел его принести. Всю историю Острова люди только и делали, что топили друг друга в крови. Райко мечтал, чтобы Гирада и Укири отложили мечи и луки, а люди обратились даже не к Гаркану и всем богам, а друг к другу.

– Я думал, Райко ненавидит Укири, – ответила Игураси. – В Оцу рассказывали, что гирадийцы вырезали даже укирийских детей и женщин! Что гирадийцы считают, будто у нас гнилая кровь и мы готовы ударить в спину... Хотя у меня, наверное, и правда гнилая...

– Прекрати. Так говорит война. Послушай, Игу... – Он шагнул ближе. Игураси на миг почудилось, что он попытается поймать ее руки, коснуться ее, привести в чувство. Но она не дала сделать этого, отпрянув. – Укири отомстила за унижение, но теперь хочет мести униженная Гирада. И так до конца времен! Поэтому я должен найти Шаэ Рю. Я верю, что он даст совет, явится перед людьми и поможет им понять, что эта земля отравлена кровью и больше ее не хочет. Он был другом Райко, знал его помыслы... Я ни в кого не верю больше, чем в Шаэ Рю!

Если Хицу врал, то актером он был искусным, лучше, чем любой из приятелей Фоэ из театра.

– Если у меня получится, то маленькие Шируку никогда не будут переживать то, что пережила ты.

– Семью Шируку убило землетрясение. А храм Хотару сжег твой дед...

– А ты убила Хидэ, но мы простили эту смерть. Ты, как и Райко, делала то, что считала нужным, спасая того, кого любишь. И вместе мы сможем все изменить...

– Да что я могу!

– Многое. Ты просто не понимаешь, как мы важны друг для друга и для Острова.

Игураси упрямо замотала головой. Как же ей хотелось заткнуть уши, сделать что угодно, чтобы Хицу замолчал и перестал донимать своими речами! Они были прекрасны, и ей хотелось в них верить, но какая-то часть ее, воспитанная Аяшике, твердила: красивыми словами завлекают в ловушку.

– Манехиро тоже не знал, как сильно связан с другими. Аяшике пока не готов это принять. Я не хочу, чтобы он запрятал память еще глубже... Прошу, не говори ему то, чем я с тобой поделюсь.

– Что?

– Знаешь, почему Райко погиб, так и не закончив свое дело? Потому что он был раздавлен. Сначала он потерял сына, Кадзуро. Затем в походе к Шаэ Рю погибла его невестка, Юки, а подозрение пало на Манехиро, который был для Райко вторым сыном. Сёгун лишился опоры, впал в черную тоску, сделал множество ошибок, пропустил удар от Укири и проиграл. А Остров снова охватило пламя войны.

– Значит, это Манехиро виноват во всем?

– Я не стал бы обвинять его одного, – сдержанно заметил Хицу. Видно было, что он охотнее ответил бы иначе, – в конце концов, речь шла о гибели всего его рода, – но старался оставаться справедливым. Игураси все еще путалась в именах и событиях, но уже могла представить себе вереницу неудач и круг ненависти, который никому не удалось разомкнуть.

Сколько у Хицу масок? Он был главарем лихой банды, веселым плутом, неистовым воином, внуком сёгуна и человеком, мечтавшим изменить порядок на Острове. Как все эти сущности уживаются в таком хрупком теле? Как его не разрывает на части от надежд и стремлений? Вряд ли Игураси, у которой нет ни мечты, ни великого наследия, ничего, кроме Аяшике, сможет это понять...

Аяшике явился неожиданно, словно почуял, что она думает о нем.

– Долго мы еще будем тут торчать?

– А ты захотел наконец вспомнить себя настоящего? – простодушно улыбнулся Хицу.

– Я хочу вспомнить себя без вас и ваших наставлений! До храма, ясное дело, я дойду, привидится мне то, что тебе нужно, а дальше идите куда хотите. Как договаривались.

Хицу кивнул. Аяшике это не впечатлило: он махнул рукой в сторону Игураси и упрекнул:

– Я голоден. Раз не помогаешь Шогу, могла бы озаботиться обедом.

– Пусть Ямауба тебе его приготовит! – вспылила Игураси. Брови Аяшике подпрыгнули. Как же противно было смотреть на его недовольную рожу! Рядом с ней стояли двое мужчин, обоим она была нужна, но один мечтал спасти мир, а другой – набить необъятное брюхо. Игураси закатала рукав, протянула покрытую свежими синяками руку к Аяшике, который эти синяки и оставил, и крикнула:

– Не могу готовить! Больно! Сам готовь!

* * *

Присмиревший Кикирики, которого простили, но связали надежнее, чем когда-либо, недолго вел их лесными тропами. Деревья расступились неожиданно, словно кто-то распахнул ворота из сосен, и явили путникам каменную лестницу, ведущую к воротам.

Никто, кроме каменных комаину, не встретил Шогу. Хотя ступени были чисты, на алтарях лежали свежие цветы и подношения, а фонари были обернуты свежей бумагой, казалось, что Храм давно покинут. Теперь Аяшике еще явственнее ощущал, что ступает по земле Изнанки. Его человеческим глазам было не рассмотреть, чем этот Храм отличается от укирийских, но нутром он чуял, что здесь нужно быть еще осторожнее, чем в лесу, кишащем ёкаями. Если Шогу чувствовали то же, что и он, то не подавали виду.

Пока Дзие запечатывал Кикирики, сгустились сумерки. Шогу отвесили Храму поклоны, сняли обувь, оставили мешки и коробы у стены (Аяшике пытался спорить, боясь за сохранность своего добра, но никто не стал его слушать) и прошли сквозь ворота. Потом, как полагается, они умыли руки и рты в маленьком зале приветствий и двинулись вдоль рядов каменных фонарей к залу для молящихся. Шли медленно, чтобы дать монахам время собраться и встретить гостей как подобает. И действительно: вскоре у входа в зал появилось десятка три служителей в оранжевых кэсах. Аяшике так внимательно всматривался в местных, гадая, увидит людей или ёкаев, что не сразу заметил, как в фонарях сами собой стали вспыхивать огоньки голубого пламени.

Шогу подошли к монахам и по очереди поклонились. Монахи воздали почести в ответ. Аяшике присмотрелся к ним и понял, что на каждом монахе Изнанка оставила свой след. Мужчины разного возраста и сложения были обриты, но лица их будто бы ваял безумец: у одного брови были так длинны, что спускались до самого подбородка, у другого и вовсе все лицо было покрыто не то бородавками, не то грибами... Слава Шогу, похоже, не дошла до этих мест: монахи смотрели на путников сонно, без любопытства.

– Что привело вас в Храм Ста Восьми Пробужденных? – спросил монах с «грибами» на лице, шагнув к гостям. Должно быть, это был каннуси, настоятель Храма.

– Почтенные служители! – заговорил не Хицу, а Соба. – Позвольте выразить вам благодарность за то, что впустили нас в стены Храма. Мы пришли за советом, какой могут дать только мудрейшие служители Гаркана и всех богов.

Каннуси кивнул, разрешая продолжить. Соба подхватил Аяшике под локоть и выволок под взгляды монахов.

– Его зовут Аяшике, – гудел Соба, как колокол. – Но внутри него спит другой человек – Иношиши Манехиро, Вепрь сёгуна Райко. Мы хотим, чтобы Аяшике разбудил его память, но сами сделать ничего не можем. Просим вас, достойнейшие, помочь нам!

– Раз боги решили отобрать у него разум, значит, была причина.

– Боги забрали у Манехиро разум и заставили сотворить ужасный грех. А после тэнгу отняли и его память.

– Тэнгу, – отозвался каннуси, и в его голосе прорезалось презрение, а несколько монахов стали шептаться. – Вернуть то, что похитили тэнгу, – сложнейшая задача. Но разве достойный человек будет якшаться с «небесными псами»?

– Манехиро заслужил то, что с ним случилось, – ответил Соба. Аяшике с трудом подавил раздраженный вздох. – А может быть, с ним случилось что-то столь ужасное, что потеря памяти – это великая милость, дарованная богами. Но без Манехиро мы не можем двинуться дальше.

– Что вы ищете?

– Мы хотим предотвратить новую бойню. – Хицу выступил вперед. – Манехиро знает то, что положит конец кровопролитию в Земле Гаркана.

Каннуси молчал. Аяшике показалось, что при слове «бойня» по лицам служителей пробежала тень, будто Хицу обронил ругательство. А знают ли вообще эти недолюди, что происходит за стенами Храма? Или их, как ёкаев, волнуют лишь дела Изнанки, которые жителям Гирады и Укири не постичь? Молчание длилось долго. Казалось, служители переговариваются друг с другом без слов, как делали это Аяшике с Игураси или Хицу с Собой.

Ответ, который дал каннуси, был похож на загадку.

Их провели мимо зала для молитв, мимо маленького дома настоятеля и скромных жилищ монахов, во двор, называемый «садом», хотя никаких растений здесь не было. Землю укрывал снежно-белый песок, в котором граблями прочертили ровные борозды. Аяшике доводилось видеть каменные сады прежде: в последние годы в Укири каждый уважающий себя хозяин старался соорудить у себя подобную диковину.

Но в тех садах хотя бы были камни. А здесь, посреди белого песка, возвышался единственный валун, который будто бы не принадлежал этому месту. В человеческий рост, а то и выше, черный, будто подпаленный, он отличался от светлых скал, которые Шогу видели на пути к Храму. На противоположной стороне сада находился небольшой крытый алтарь, а за алтарем – статуя человека, сидящего в медитации. Больше здесь не было ничего.

– Разум – это пруд. За мутью не рассмотреть ни карпов, резвящихся в воде, ни сокровищ, лежащих на дне... – В голосе каннуси зазвучали скрипучие наставнические нотки. – Лишь когда муть уляжется, а вода приобретет первозданную чистоту, из пруда можно извлечь то, что вам нужно.

– О, этот пруд уже давно напоминает болото, – хохотнул Соба.

Аяшике не выдержал и закатил глаза. Монахи тоже не оценили шутку: на Собу они смотрели неприветливо, хотя он тоже был монахом и казалось, что уж его-то примут радушно.

– Я не вижу никакого пруда, – буркнул Аяшике.

– Медитация – вот что вам поможет. Но в вашем случае мало будет простой медитации: нужна такая, какая выбьет из головы лишнюю мысль и научит терпению. Его у вас, видимо, не в избытке...

Медитация. Терпение. А чего он ожидал от монахов – что они просто прикоснутся к его башке, как Дзие к ране, и вернут воспоминания? По правде сказать, именно на это он и рассчитывал...

– Вам нужно будет внимательно следить за этими камнями. По ночам они движутся. Наутро вы подробно расскажете, какой камень куда направлялся.

– Этот, что ли? – Аяшике махнул в сторону черного камня.

– Нет! Этот вы не трогаете ни при каких обстоятельствах, если только не хотите прыгнуть в следующее воплощение, которое вряд ли вам понравится! И все вы! – Кажется, дело было серьезное: глазки каннуси вылезли из складок кожи, руки угрожающе скрестились. Остальные монахи закивали, как встревоженные куры. – Ваша задача – эти, невидимые камни на песке.

«Невидимые движущиеся камни...» Кажется, Игураси за спиной Аяшике прыснула.

– Хорошо, – процедил Аяшике. – И сколько мне за ними смотреть?

– Пока пруд не очистится, – ответил каннуси. Теперь Игураси точно хихикнула в кулак, и недобрые взгляды метнулись от Собы и Аяшике к ней. – Успокойте вашего мальчишку.

– Простите, каннуси-сан. Кажется, нам всем не помешает научиться терпению, – вступился Хицу.

– Основатель нашего Храма, Гоготами-но-Дзие, таким образом постигает смыслы, неподвластные людскому разуму. И даже смерть отступает перед этим Великим Познанием уже три десятилетия.

Служители поклонились в сторону алтаря. Аяшике сощурился – уже спустилась ночь, – рассмотрел то, что принял за статую, и похолодел.

Это была мумия – а может, человек столь иссушенный и древний, что от мумии его уже мало что отличало. На лице, похожем на сморщенный плод, красовалась блаженная улыбка.

«Дерьмо. Шлюха. Мразь. Ублюдок. Сын шлюхи. Дерьмо на палочке. Жидкое дерьмо, блевотина пьяницы, кишки, проклятые кишки с дерьмом сына шлюхи... Почему у нас так мало ругательств? Нужно попросить Биру, чтобы рассказал свои, слыхал, как он рычит себе под нос. Язык сломаю, но... Дерьмо! Заткнись! Сосредоточься!»

Медитация не ладилась.

Всех Шогу накормили, но когда остальные ушли спать в зале для гостей Храма, Аяшике выдали циновку, одеяло и ковш воды и отправили в сад камней. Каннуси заявил, что так ничто не будет отвлекать Аяшике от медитации.

В первую ночь он даже не пытался следить за камнями и сразу уснул, а проснулся лишь под утро, дрожа от холода. Во вторую ночь его хватило на час. И все это время в его «пруде», который медитация должна была очистить, плавали самые грязные ругательства, какие он знал, самые жестокие образы расправы с монахами, с каннуси, Хицу и всеми Шогу. Монахи строго-настрого запретили навещать Аяшике ночью, да и вызвалась одна лишь Игураси. Шогу наслаждались стоянкой: кто отсыпался, кто молился, кто состязался друг с другом за пределами Храма. А Игураси наблюдала за Аяшике и строила ему рожи, пока какой-то монах не заметил это и не хлестнул ее плеткой по заду.

К счастью, небеса сжалились над Аяшике. Ночи стояли теплые, сад освещала яркая луна, пусть и шла на убыль. После заката приходил низенький юный монах, проверял, горят ли свечи у алтаря с основателем, и садился поодаль – следить за Аяшике. Но тот едва ли преуспевал. Невидимые камни не желали двигаться, борозды на песке оставались нетронутыми, Гоготами-но-Дзие злорадно ухмылялся.

Зато большой камень, зримый и недвижимый, уже казался старым знакомцем. На пятую ночь Аяшике сосчитал все его трещины и пришел к выводу, что камень сюда действительно притащили, а до того били, царапали, жгли, пилили и пытались расколоть.

«Каково быть камнем?» – спрашивал Аяшике со скуки, и казалось, что камень отвечает: «Уж получше, чем тобой». И тогда Аяшике продолжал беседу, задавая вопросы и воображая ответы на них. Он придумал, что голос у камня резкий, а нрав хуже его собственного, и торчать здесь невыносимо им обоим. Камень с досадой рассказывал, что его тоже оставили присматривать за садом, и, разделяя гнев Аяшике, проклинал монахов и все школы учения Гаркана, какие только вспоминались. В конце концов Аяшике спросил: «Почему к тебе нельзя прикасаться?» Камень ответил: «А ты проверь».

Аяшике встал – ходить вокруг сада ему не запрещали – и уже готов был ступить на песок, как вдруг осознал ужас своего положения: вот теперь он точно сошел с ума. Говорит с камнем... Если раньше Манехиро просто спал, то теперь еще и укутан в одеяло безумия. Даже несмотря на то, что спасительного саке во рту Аяшике не было с самого «Пляшущего журавля», Манехиро молчал, видимо, пораженный злоключениями своего тюремщика. Но Аяшике уже не был уверен, что муравьи под кожей и вопли Манехиро ему нравятся меньше, чем слежка за невидимыми камнями.

«Трус», – вдруг раздался в голове голос камня, и Аяшике сам не понял, придумал это или правда услышал, как раньше слышал Манехиро. Поразила внезапная догадка: а ведь если пойти к камню, следы на песке можно выдать за следы тех, невидимых... Манехиро это не разбудит, да и ёкай с ним! Только бы закончилась эта пытка!

Он занес было ногу, как вдруг...

– Постой!

Голос был живым и звучал явно не в голове. Аяшике поставил ногу обратно, обернулся, ожидая увидеть Игураси, но встретился взглядом с монахом, что следил за ним по ночам. Этот был самым юным из служителей, наверное, не старше Игураси. И красивым – таких обычно не в храмах встретишь, а в увеселительных домах. Единственным изъяном юноши были огромные уши: казалось, они стояли торчком, как у игривого щенка, а волос, которые могли бы их прикрыть, монаху не полагалось.

– Ты же слышал, что сказал святейший, – шепотом продолжал монашек, – не смей трогать! Иначе невидимые камни разбегутся, небеса рухнут на землю, Изнанка сольется с миром людей, а твой пруд навсегда засохнет!

Аяшике выпучился на него – в словах прозвучала явная издевка, – убедился, что вокруг ни души, и спросил:

– А если всерьез, что случится?

– Думаешь, ты один такой хитрый: выдашь отпечатки своих пяток за следы камней – и готово? Хе-хе! Да настоятель отправит тебя кормить невидимых карпов, а потом – считать взмахи крыльев невидимых бабочек. Ты еще легко отделался, будь благодарен!

– Мне показалось... – Аяшике замешкался: странно было признаваться какому-то монаху в своем безумии. Но тот был первым, из чьих уст в этом Храме вылетело что-то осмысленное, и Аяшике продолжил: – ...что камень говорит со мной.

Юноша заговорщицки подмигнул:

– Ничего удивительного – скоро и с песком разговаривать начнешь. А хочешь поговорить с человеком? У меня припасена бутылочка саке, да вот пить не с кем.

«Саке! Саке! Саке!» – казалось, сама душа Аяшике вопила это слово.

Он готов был броситься юноше в ноги, отдать свои сокровища, лишь бы приглашение оказалось правдой. Монах понял без слов и поманил за собой. Аяшике опомнился и растерянно прошептал:

– Но... разве они не узнают, что я ушел?

– Меня поставили следить за тобой. Всем остальным нет дела. И твои спят как убитые. Пойдем: в заброшенном саду есть тайник. А если узнают, вали все на меня! Кстати, меня зовут Кохэко.

– Да благословят тебя Гаркан и все боги, Кохэко, – простонал Аяшике.

* * *

Дни в Храме были похожи на забвение. Шогу от стоянки тоже были не в восторге. Хицу запретил им давить на Аяшике, который встречался с ними утром за скромным монашеским завтраком, после чего уходил отсыпаться. Впрочем, в последнее время Аяшике по какой-то неведомой причине направлялся сразу спать, отказываясь от завтрака, а вечером чуть не бежал к саду. Он уверял, что дело пошло, что еще чуть-чуть – и он узрит наконец невидимые камни. Шогу сердились: им было чем себя занять, но не терпелось отправиться в путь.

Наверное, думала Игураси, Аяшике смирился с тем, что судьбу не перехитрить, и честно вознамерился сделать то, что от него хотели. Вряд ли его убедили пламенные речи о Манехиро. Аяшике просто хотел обрести свободу и забыть Шогу как страшный сон. Но если вспомнить прошлое получится и Аяшике отпустят на все четыре стороны, отправится ли Игураси с ним? Захочет ли снова притворяться мальчишкой-слугой и вести скучную жизнь под крылом чиновника? Путь в Изнанку явил одиннадцать примеров другого служения – каждый Шогу был готов сражаться и погибнуть за Хицу и его мечту. И шли они за главарем не потому, что ждали награды, и не потому, что податься им было некуда.

От мучительных размышлений спасали Маття и Хока: они обучали Игураси метать кунаи. Маття была учтива и добра, расточала похвалы и намекала, что Игураси, при внимательности и трудолюбии, сможет легко сравниться с Хокой. Эта дружба открыла Игураси удивительную истину: оказывается, есть и другие женщины – те, которые не подчиняют свою жизнь мужчинам. Теперь Игураси грезила, что меч станет продолжением и ее руки, а если не меч, то игла для иредзуми. Что угодно, что она выберет сама для себя! Вот перед ней две женщины, идущие по пути, который наметили сами, и земля не провалилась под их ногами. Может, и у Игураси, которую все равно никто не возьмет в жены – не больно-то и надо! – получится стать такой?

Она отдыхала под кленом после утренних занятий, когда заметила Биру, топчущегося неподалеку с потрепанной буракадийской книгой в руках. С того дня у Ямаубы они редко говорили, да и вообще почти не встречались: пока Игураси занималась с девушками, Биру упражнялся с мужчинами, медитировал или читал.

– Садись, я не кусаюсь! – крикнула Игураси, поняв, что это топтание может длиться вечность.

– Я просто хотел почитать, если ты не против, – пробубнил Биру, но пристроился рядом на большом корне. Он долго притворялся, что увлечен чтением, но его глаза метались по буракадийским закорючкам будто чересчур быстро.

– Всегда хотел спросить: что это за книга, с которой ты везде носишься?

– Это «Божественная комедия». – Биру захлопнул книгу и указал на название, как будто Игураси могла его прочитать. Смутившись, он попытался положить книгу себе на колени, едва не выронил и раскраснелся, как в онсэне. – Я обменял ее на миску риса. Какой-то бедняк нашел, но не сумел никому продать и собирался пустить на растопку.

– И о чем она?

– Она о человеке, который попал в ад, – Биру заговорил медленнее, чем обычно, то ли смакуя, то ли смущаясь. – Но не потому, что умер, нет. Мудрец из древних времен решил показать ему посмертие. Ад буракади уходит в землю, как полая гора, и состоит из нескольких кругов. Все они выглядят по-разному, и люди по-разному расплачиваются там за свои злодеяния.

– Как у нас! – удивилась Игураси. – У нас тоже для каждого грешника отдельный ад, ты же знаешь? А что дальше? Когда они получают новое воплощение?

– Ну, они... Мы... его не получаем. Грешники ответят за свои грехи на Страшном суде, который случится через сотни веков, а после либо останутся в аду навсегда, либо отправятся в рай, где обитает Единый Бог и его святые.

– Чего-о-о-о? Это же ужасно! – Мысль о том, что человеку дается лишь одна-единственная жизнь, показалась Игураси страшнее любого ада.

– Разве? – искренне удивился Биру. – Ты бы хотела прожить много жизней?

– Конечно! Гаркан и все боги, будь они неладны, одарили нас милостью забывать о прошлых воплощениях. Я вот не помню, что со мной было прежде. И ада не помню, хотя наверняка бывал там не раз! Но представить, что жизни больше не будет, а будет только ад или рай... Разве не ужасно?

Биру промолчал, поэтому Игураси засомневалась в своих пылких словах. И правда, если милость богов – беспамятство – когда-нибудь ей откажет, и выяснится, что все ее жизни полны потерь и печалей, как эта, – не попросит ли она забвения и покоя? В конце концов, сам Гаркан, обретя мудрость, вышел из круга перерождений и вознесся в Нирвану – почти что рай. Она подумала о Манехиро: теперь, когда Хицу рассказал ей, что в действительности натворил Вепрь и о чем не догадывается Аяшике, стало ясно, почему самурай так упрямо отказывается просыпаться. Он перевоплотился, не умирая, хоть и сам не знал, как ему это удалось, забыл о том, что с ним происходило, и стал, кажется, счастлив. А теперь Шогу пытаются всеми силами вернуть несчастную душу, снова свести с ума... а она, Игураси, этому только потакает.

Ее передернуло, словно от холода, хотя стояло предгрозовое пекло. Как она раньше об этом не догадалась? Вот теперь Аяшике в опасности – когда принял наконец правила игры Хицу, а не когда сопротивлялся им!

Она собиралась подняться с места, но Биру произнес:

– Игу-тян, я так и не извинился перед тобой. Я сказал тебе ужасные слова перед Вратами. Ты все равно пошла за мной. И я даже не поблагодарил тебя.

Биру говорил сдавленно, делал ошибки и сбивался, и Игураси засомневалась, что верно его расслышала. А может, просто не могла поверить ушам: еще никто и никогда перед ней не извинялся. Иногда Аяшике бросал «спасибо» после сильных приступов и благодарил подарками и сладостями, но никогда не просил прощения, даже когда стоило бы. Она и не настаивала, но порой хотелось перечеркнуть все, что он для нее сделал, напакостить и исчезнуть. Впрочем, Игураси гнала обиду: как женщине, простолюдинке и слуге ей не полагалась и крупица гордыни. Все четыре жизни она служила: послушником Храма, дзёро мамы-сан, помощницей Аяшике и даже дочерью своим родителям.

Она не придумала ничего лучше, чем поклониться и быстро проговорить в ответ:

– Биру-кун, это я виноват... виновата, что не пошла за тобой сразу, как ты сказал. Это мы с Аяшике должны извиняться.

– Вы оба могли погибнуть там... да сядь же ты наконец! Я просто хотел сказать: прости. И спасибо.

Ветер крепчал. Все чаще его горячие порывы срывали с клена мелкие веточки и листья, и Биру с Игураси молча наблюдали, как те опадают на землю. Храм застыл в ожидании грозы, но эта тишина была такой вязкой, что хотелось поскорей ее нарушить.

– Биру, ты...

Она замолкла, почувствовав, как на лицо ложится тень. Биру тотчас выпрямился; не успев поднять головы, Игураси поняла, кто стоит перед ней.

– Простите, друзья, я не хотел вас перебивать.

«Этот Храм решил свести меня с ума. Еще одно извинение – и на сей раз от Хицу!»

– Игу-тян, мне нужна твоя помощь. Но можешь мне отказать, потому что ты – не слуга, а я хотел попросить именно о такой работенке. Я собираюсь поговорить с каннуси и ищу того, кто умеет наливать чай, – желательно женщину. Маття приглашена вместе со мной как гость, а Хока... хороша лишь в драке.

– Конечно! – воскликнула Игураси, вскакивая на ноги. – Это большая честь!

– Это не честь – прислуживать трем бездельникам, которые сами себе не могут подать чашку, – возразил Хицу с легким смешком. – Да и вы, кажется, были заняты разговором. Но если не сейчас, то не знаю, когда еще у этого старого пня будет настроение.

Игураси пошла следом, но не прытко, как мальчишка, а стараясь ступать мелко и легко, по-женски, хотя представляла, как глупо выглядит в пыльных обносках. Стоит вспомнить, чему учили в доме мамы-сан. В ту ночь, когда Мотё отрезала член уроду чинуше, она вложила в удар всю ненависть к миру мужчин. А теперь, переродившись, спешит за одним из них, оставив другого. И все ради того, чтобы спасти третьего...

Ей захотелось бросить Биру прощальный взгляд, но Хицу уже начал рассказывать о том, какое кимоно ей одолжит Маття, и Игураси утонула в его болтовне. А когда все же обернулась, Биру под деревом уже не было.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Так же, как и у нас, в храмах Земли Гаркана люди могут приобщиться к мудрости Всевышнего, попросить приюта и обратиться за советом к монахам. Правда, из-за того, что у этих еретиков множество богов, возникает путаница: непросто запомнить, каким стремлениям покровительствует тот или иной бог. Глупо молить об исцелении бога войны или ждать, что богиня любви одарит урожаем, поэтому паломники скитаются по всему Острову в поисках нужных храмов. Ходят слухи, что и местные монахи не всегда чисты помыслами, а кое-кто из настоятелей помогает только тем даймё, которые щедро жертвуют. Некоторые вещи неизменны даже на другом конце света...»

Глава 16. Каменное сердце

– А потом этот болван проснулся и понял, что ушей у него больше нет! Потому что настоятель покрыл все его тело печатями, а на уши не осталось туши. Решили – и так сойдет! Сошло! Ёкай забрал все, на чем не было печати! А знаешь, что еще забрал?

– Его стручок?

– И задницу!

Это была самая глупая история из всех, что Аяшике слышал, но она заставила его кататься по траве и зажимать рот двумя руками, чтобы не разораться на всю Изнанку. Счастье переполняло его. Саке, прекрасное саке, почти такое же, какое он преподносил тэнгу, растопило раздражение и усталость. А Кохэко и самую трагичную историю мог рассказать так, что сам Дзие прыснул бы в кулак.

Они сидели под стеной, невдалеке шумели сосновые кроны. Кохэко долго вел Аяшике через весь Храм, который оказался таким огромным, что в нем легко можно было бы и конницу разместить. В заброшенном саду монашек раздвинул заросли и по лазу, похожему на лисью нору, вывел наружу, к тайнику. Там были подушки – неслыханная роскошь для зада Аяшике, привыкшего сидеть на голом камне, – навес из листьев, скрывающий от посторонних глаз, и... саке!

Юноша хохотал, щебетал и наливал чашку за чашкой, но при этом следил, чтобы Аяшике не напился как свинья. А тому и нужно было немного: он успел отвыкнуть от саке и уговаривал себя быть с чашечками осторожнее.

– Ох, Кохэко, чтоб тебя, – простонал он, утирая слезы с колючих щек. – Как ты тут выживаешь с этими занудами?

– Краду гостей Храма, пью с ними и отдыхаю духом и телом. Но ты – особенный. С другими я так не смеюсь, – ласково улыбнулся Кохэко.

Красивым людям лесть дается легко, но юный монах, кажется, и впрямь наслаждался беседой. Аяшике же ловил себя на том, что, когда не смеется, засматривается на тонкие черты, на изящные руки, даже на огромные уши Кохэко, и что-то начинает робко шевелиться в животе... Наверняка монашек собирается обворожить Аяшике, а потом вытрясти деньги. Правда, обычно так поступали красивые мальчики с толстыми уродливыми монахами, а не наоборот, но на то она и Изнанка, чтобы переворачивать условности с ног на голову.

Тонкие пальчики Кохэко держали чашечку для саке так, словно она была хрупче крыла бабочки. Аяшике представил в этих пальчиках некий другой предмет и нашел, что картина выходит безобразной. Если Кохэко решится положить свою ладошку туда, где Аяшике ее представлял, их дружба будет безнадежно испорчена... Аяшике тяжело вздохнул. Стало до слез жаль себя. За десять лет он так и не избавился от необъяснимого отвращения, которое вызывали любые намеки на близость. Его тело жаждало ласки, но Демон делал все – нагонял муравьев, доводил до тошноты, кружил голову, – чтобы Аяшике забыл о желаниях, и никакие травы, растирания, заговоры знахарей и молитвы в храмах не помогли.

Но Кохэко лишь подавал саке, сидел, широко расставив ноги, как это делала Игураси, притворяясь мальчишкой, и не собирался никого соблазнять. Может, это каннуси послал его, чтобы проверить силу воли Аяшике? А потом доложить Хицу, что Аяшике вместо медитаций предается пьянству и разврату? Но если так – пошел он в задницу! И там пусть ловит свои воображаемые камни!

– Кохэко, скажи, зачем ты здесь?

– Как и все: ради служения.

– Не ври. Ты не такой, как остальные. И не потому, что пьешь и шутишь, не потому, что... – «Так потрясающе красив». – ...молод. Я, может, бессилен и нелеп, но не глуп. И вижу, что тебе здесь не место.

– Очень жаль, что тебе кажется, будто я не на своем месте. Признаюсь, Храм не сразу меня принял, и завоевать доверие было непросто. Но я должен служить! – Глаза Кохэко вспыхнули. – И если Гаркан и все боги будут милостивы, они помогут мне совершить то, что от меня, ничтожного, требуется. Наверное... – Он свесил голову, словно сам себя огорчил этими словами. Стоило двум заложникам Храма, прекрасному и безобразному, примолкнуть, как громогласно застрекотали цикады. Но затем Кохэко встряхнулся, вспомнил, что по-прежнему держит полную чашечку, и протянул гостю: – По последней?

Расстались они под утро, через двенадцать чашек. Аяшике притворно посидел перед невидимыми камнями. Саке согревал изнутри, а в голове было пусто, как и в саду; он даже впервые поймал себя на том, что наслаждается одиночеством. Между Аяшике и Кохэко так ничего и не произошло.

Когда солнце висело уже высоко над холмами, заснувшего Аяшике толкнули в плечо. Он неловко поднялся и едва не завалился на Собу.

– О том, как прошла медитация, можно не спрашивать? – ухмыльнулся Соба. Аяшике сделал шаг назад, чтобы до монаха не донесся запах саке, и не стал кривить душой:

– Мне нечего тебе рассказать. Каждую ночь одно и то же.

Соба хмыкнул. Аяшике почему-то впервые подумал о том, как сильно – даже сильнее, чем Кохэко, – Соба отличается от остальных монахов: не стремится к ним присоединиться в молитве, да и те обходят его стороной. Иногда Аяшике чудились на их лицах пренебрежительные усмешки. Шогу так и не рассказали, с чего Собу зовут монахом: тот владел нагинатой, пил саке, шутил сальные шутки и разве что пел сутры и умничал. Кажется, в то, что слежка за невидимыми камнями может разбудить Манехиро, Соба тоже не верил. Наверняка он и пьяненькие глазки Аяшике заметил, и запах саке почуял, но почему-то не собирался упрекать.

– Соба-сенсей, – осторожно сказал Аяшике, – может, ты знаешь, отчего все тут так боятся этого камня?

– Почем мне знать?

– Ну... ты монах, как и они. Или нет?

Соба не ответил, лишь свел кустистые брови к переносице.

– Ты все знаешь. Расскажи.

– Это Тунучи-Тунака-Шино, Камень, Источающий Аромат Смерти. Говорят, в нем уже сорок лет заключен демон, который убивает любого коснувшегося. Монахи притащили камень сюда, чтобы спасти невинные жизни. Он губил все: птиц, насекомых, змей, зверей, а растения вокруг него жухли. Говорят, однажды он расколется, и это будет означать конец времен.

Новость помогла протрезветь. Значит, «голос» камня не чудился. И не появись Кохэко, эта ночь стала бы последней. Аяшике передернул плечами:

– Пойду спать. Может, сегодня у меня что-то получится...

– Я буду молиться за твой успех, – пробормотал Соба, неприязненно оглядывая двор Храма.

Удивленный, что удалось так легко избавиться от Собы и не получить нравоучений, Аяшике заспешил в гостевой дом. По пути он заметил Хицу, за которым неуклюже семенила Игураси, словно ее ноги приклеились одна к другой. Семенила, будто вообразила себя богатой горожанкой, спешащей на прием... Пока Аяшике пялился на камень, убивающий все живое, она, видимо, тоже нашла себе дело. Вид хихикающей Игураси и сияющего Хицу раздосадовал Аяшике так же сильно, как изящные руки Кохэко. Он должен как можно скорее дать Хицу желаемое, распрощаться с безумцами Шогу и забрать с собой Игураси. Если, конечно, она захочет уйти вместе с ним.

* * *

Игураси уже давно не наливала чай: Аяшике, который не упускал случая нагрузить ее работой, справлялся сам, когда приглашал высоких особ Оцу. По обычаю именно хозяин должен был подготовить место и икебану, выбрать чай, свойства которого соответствовали бы беседе, и озаботиться прочими глупостями. О несуразности просьбы Хицу Игураси задумалась, лишь когда Маття и Хока принялись «приводить ее в порядок». Они прибрали ее короткие волосы, сетуя, что никакой прически из них не соорудить, набелили ей лицо и накрасили глаза и губы. Когда в руках Хоки блеснул нож, которым она собиралась сбрить Игураси брови, та едва не на коленях стала умолять не делать этого, но вмешалась Маття:

– Не нужно. Из обезьянки придворной не получится.

Любая другая бы обиделась, но Игураси выдохнула с облегчением и надела одолженное Маттей красно-серое кимоно, расшитое птицами и тучами. Чаепитие еще не началось, а Игураси уже молилась, чтобы оно поскорее закончилось. Маття, наверное, тоже чувствовала себя униженной, ведь была вынуждена делиться одеждами с «обезьянкой». Игураси все эти приготовления напомнили о годах с дзёро. С тех пор она и не думала когда-нибудь снова носить платья, укладывать длинные чистые волосы и наносить на лицо белила. Горести, которые она испытала в предыдущих трех жизнях, задушили зачатки женственности, оставили уродом без пола и будущего.

– А ты хорошенькая, – неожиданно заметила Маття, осматривая плоды их с Хокой трудов. Пьяный Аяшике тоже пару раз говорил, что Игураси стала бы красивой девушкой, не будь боги так жестоки, а та в ответ орала, что думает лишь об иредзуми, и начиналась перепалка.

Хицу уже ждал у дома настоятеля. Он сменил свои блеклые одежды на темно-синее кимоно и уложил волосы в гладкий узел. Однажды Игураси со Сладким И решили напугать пса мати-бугё, любившего их обоих до щенячьего визга. И надел деревянную маску тэнгу и подозвал пса. Тот обезумел от изумления: он знал запах и голос, но не узнавал лица, и то подбегал ближе, то снова отскакивал с воем. Глядя на Хицу, Игураси чувствовала себя тем псом. Они бесстыже пялились друг друга, пока Маття не шикнула на обоих и не заставила войти в домик.

Каннуси уже подготовился к их приходу, и все, что оставалось сделать гостям – выказать почтение и занять места в ожидании чашек. Когда требовалось хвалить каннуси, Маття пихала Игураси в плечо, чтобы та скорее кланялась, улыбалась или вторила остальным. Каннуси и впрямь, как полагается, делал все сам. Зачем Хицу взял ее на чаепитие вместо ближайших соратников, Собы или Дзие? Неужели хочет, чтобы она что-то рассказала? Может, как-то узнал о ее тайне – Храме Хоэмару?

Гости высоко оценили чай, икебану и то, как каннуси провел церемонию. Старик бесконечно долго рассказывал, что этот волшебный чай выращивают в Изнанке, оттого он так вкусен. Хицу и Маття, а затем и Игураси снова поблагодарили и выразили сомнение, что достойны испить этот чай. Каннуси начал заверять, что достойнее гостей в этом домике у него не было, но прозвучало это не очень-то искренне. Потом они целую вечность говорили о каких-то глупостях, а Игураси начала клевать носом. Хлынул дождь, в домике стало темно – то что нужно для полуденной дремы...

– ...Мне любопытно, каннуси-сан: доходят ли сюда, в Изнанку, вести из мира людей?

Хицу чуть повысил голос, чтобы перебить стук капель по крыше.

– Доходят до тех, кто хочет их слышать. Но таковых здесь немного, – ответил настоятель. – Ёкаев людские дела лишь забавляют. А люди, которым Гаркан и все боги позволили здесь обосноваться, заняты делами духа.

– Тогда почему бы Изнанке не вернуть память Аяшике, если вам все равно? – спросил Хицу, и Игураси окончательно проснулась.

– Хицу-сан, что могу знать я, недостойный, о делах Изнанки? Вы попросили помощи Храма. Храм сделал то, что в его власти. Если Изнанка не хочет возвращать несчастному память, значит, на то есть причины. Я о них могу лишь догадываться. Но не принимайте эти домыслы за истину: не мне разгадывать тайны богов.

– Прошу вас.

– Раз память вашего друга забрали тэнгу – и сделали это в наказание, – то проще сдвинуть гору, чем уговорить их снять проклятие. Если тэнгу и Аяшике заключили сделку – тем хуже, ведь он не помнит условий. Проклятие ёкая может снять либо сам ёкай, либо ёкай более могущественный, либо сам Гаркан и все боги... Простите, я не хотел вас огорчить. – По тонкой усмешке, мелькнувшей на сморщенном лице настоятеля, было ясно, что именно этого он и добивался. – Но, быть может, Гаркан и все боги будут так впечатлены его успехами в медитации, что одарят воспоминаниями. Основатель нашего Храма однажды принял несчастного, у которого ёкай отнял две трети души. И тот получил свое спустя годы упорного служения.

– Годы? – резко переспросила Маття.

– Он медитировал на камнях пятьдесят восемь лет, пока не восстановил душу. Через месяц он скончался, но Гаркан принял его цельным. Это ли не чудо, Хицу-сан?

Глаза каннуси утонули в «грибных» наростах кожи, когда он улыбнулся, глядя, как каменеет лицо Хицу.

– Не так давно Изнанка поддерживала связь с миром людей, – заговорил Хицу. – Сам Дракон Шаэ Рю помогал тем, в ком видел добродетель, – например, сёгуну Райко, которого называл другом. А бог детей, Дзидзо, разделял свой Дар с достойными.

– Достойные и сейчас могут добиться милости, если их сердца чисты.

– Если между Гирадой и Укири снова начнется бойня, Изнанка тоже ее почувствует. Разве вы забыли, как в прошлую войну гибли храмы и горели леса...

– Кто разрушал эти храмы и жег леса, если не люди? Людям были дарованы разум и сердце, но превыше этого они ценили руку, способную держать меч и факел. Если живущим в Земле Гаркана суждено истребить друг друга, значит, такова божественная воля, которую нам не познать.

– Райко хотел остановить кровопролитие. Он не успел. Но Шаэ Рю поможет, если я, внук Райко, найду его и попрошу...

– Почему вы решили, что боги выбрали вас, чтобы принести в эти земли мир? Храм пустил Шогу как путников, но далеко не все его обитатели были с этим согласны. Ваша кровь здесь ничего не значит, тем более такая кровь. Ваш дед, как вы сами упомянули, творил на Земле Гаркана бесчинства. Ваш отец запятнал себя деяниями, о которых даже в Изнанке вспоминают с дрожью. Может быть, вы хотите искупить эти грехи; что ж, этот путь благороден. Но помогать вам, решившему, что избраны по праву рождения... Хицу-сан, так ли чисто ваше сердце перед богами? Вы готовы встретиться с Драконом, но готовы ли увидеть себя настоящего и показать своим друзьям?

Казалось, еще немного – и маска демона снова исказит его прекрасное лицо. Совсем недавно он вызвал пятерых самураев на поединок за меньшее оскорбление. Но нет: Хицу молчал, как ребенок, которого пристыдили при всех и который не может ответить на унижение.

– Простите меня, если я чем-то вас обидел. – Каннуси поднялся и поклонился со всей почтительностью, голос его источал мед. – Храм дает вам еще три ночи. Если Аяшике не добьется успеха, значит, Гаркан и все боги не хотят возвращения Манехиро. Постичь эту мудрость не дано ни мне, ни вам, ни кому-либо еще.

Беседа была окончена. Больше никто не произнес ни слова.

Пока они бежали под дождем обратно к гостевому дому, нарядные одежды вымокли до нитки, а белила на лице Игураси превратились в разводы. Хицу первым зашел в дом и скрылся в тени.

– Вот и все, – произнесла Маття без особой досады. – Теперь мы вернемся в Одэ, к Нагаре.

В голове Игураси стоял бессмысленный гул – то сливались воедино стук дождя, гром и чьи-то хлюпающие шаги снаружи. Она замерла, не потрудившись стянуть промокшие одежды. Изнанка не хочет помогать Шогу в их деле, бойня разгорится снова, а им с Аяшике придется хвататься за новую жизнь.

Она не заметила, как и откуда возник Хицу. Его лицо было единственным бледным пятном в мраке – лицо, с которого уже смыло следы недавнего разочарования.

– Старый сморчок! Он мог бы легко уговорить своих богов, но считает себя выше этого и варится в прежних обидах! Посмотрим, как он будет следить за невидимыми камнями, когда Храм будет пожирать огонь! – Злой хохот – единственное, за чем Хицу сейчас мог спрятаться. Узел на затылке давно растрепался, Хицу сорвал с волос веревочку и принялся расщеплять ее на ветхие нитки. И лишь когда Игураси нерешительно двинулась с места, он обернулся к ней: – Я хотел, чтобы ты посмотрела на этих людей. Никто не желает видеть того, что грядет, даже служители Изнанки. Мы должны помочь Аяшике вспомнить. Ты должна.

– Да что я для него... – Игураси замялась, а Хицу снова вспыхнул, и ей пришлось торопливо добавить то, о чем она тревожилась все эти дни: – Я боюсь... Я сама не знаю... Ты говорил, что это знание может убить его.

– Он сильнее, чем кажется! Послушай!

Она не заметила, как ее руки оказались в его руках. Внутри Игураси бушевала буря: хотелось избавиться от этой близости, вырваться и убежать под ливень, но вместе с тем – сделать все, чтобы эти руки никогда не отпускали ее, чтобы Хицу продолжал говорить.

– Без воспоминаний он и так почти что мертв. Мы все поможем ему, я обещаю! Но мы должны перестать бежать от себя... Все мы, Игу! Если мы не спасем себя, никто не сделает это за нас!

* * *

Историю Игураси Аяшике слушал, собирая последние крупицы терпения, после чего хмыкнул:

– И что? Он не хочет помогать? На его месте я бы тоже таким проходимцам не помогал.

– Он пропустил мимо ушей все, что сказал Хицу! О бойне, о Драконе! – тараторила Игураси. – Хицу считает, что каннуси мог бы вернуть тебе память Манехиро с помощью своих богов, но просто не хочет!

– Ну и ёкай с ним. А когда начнется бойня, Нагара – или кто там? – спалит его Храм к ёкайей бабушке...

– Он дал нам всего три дня! Сказал убираться, если ты не вспомнишь! Пожалуйста, Аяшике!

Если ты что-то придумал, Хицу настаивает, чтобы ты...

– Хицу, Хицу, Хицу! – рявкнул Аяшике, перебивая ее визг. От новости про три ночи раздражение вылилось из него, как лава из вулкана. – Раз Хицу такой умный, может, и расскажет, как мне правильно пялиться на невидимые камни?

– Да как ты не понимаешь?!

Нет, так она с ним раньше не говорила! Могла обижаться, но смотреть на него как на дурака, как Шогу смотрят на Биру, – ни разу! Он вскочил и расправил плечи, чтобы напомнить, насколько она меньше, ничтожнее. Как же легко она забыла, что это он, а не Хицу, спасал ее из раза в раз!

– Не смей говорить со мной так, поняла? – процедил Аяшике. – Я и так делаю все для этих оборванцев. Будь моя воля – я бы прошел через те Врата и не оглянулся! Но ты сбежала, а я снова тебя вызволил. И теперь ты мне говоришь такое? И ради кого – ради милого Хицу! Рыба ты безмозглая, как легко тебя, оказывается, купить! Задница тануки!

Припечатав слова презрительным фырканьем, он ушел в сад камней, хотя закат едва начался. Еще час назад Аяшике клялся, что не пойдет ночью с Кохэко, но обещание смыло, как дождь смывает грязь. Когда тьма загустела, пришел лопоухий монашек и отвел в тайник. Едва Аяшике влил в глотку первую чашечку саке, как Игураси, Хицу и даже новость о трех последних ночах вылетели из головы.

Снова он тоскливо ожидал, когда Кохэко начнет ластиться к нему, и даже, наверное, хотел этого, но тот продолжал греть саке и вспоминать случаи из жизни Храма. Лишь спустя шесть чашек монах бросил:

– Говорят, вы скоро покинете нас?

– Так решил твой настоятель. Ему общество Шогу удовольствия не доставляет.

– Когда боги раздавали сердца, настоятель-сан сидел в медитации.

Аяшике уже понял, что почтительности к каннуси в Кохэко нет. По историям монашка выходило, что каннуси был нечист на руку: какой-то даймё из северной провинции Гирады щедро жертвовал Храму, а Храм в благодарность возносил молитвы за его род, хотя такое служение здесь не приветствовалось. Кохэко задумался о чем-то и замолчал. Раз уж осталось всего три дня, Аяшике решил утолить свое любопытство:

– Кохэко, а правда, что этот ваш камень убивает всех, кто к нему приближается?

– Хе-хе! Когда будем возвращаться, я тебе покажу, как убивает, – потрогаю во всех местах, до которых смогу дотянуться. Никого он не убивает.

– А зачем тогда вы придумали эту легенду?

– Потому что правда страшнее.

– Расскажи!

Даже в свете луны было видно, как покраснели уши монашка, куда-то пропала игривость, и он взглянул испытующе. Аяшике едва сдерживался, чтобы не поторопить. Ёкая с два он уйдет отсюда без разгадки!

– Если расскажешь кому-то, вас вышвырнут раньше, чем через три ночи, – решился Кохэко, и Аяшике уверил его, что будет молчать, как один из невидимых камей. – Ох, пожалею я об этом... В общем, это не то чтобы камень...

Кохэко начал рассказ, и вскоре глаза Аяшике полезли на лоб.

Лет пятьдесят назад в одной северной провинции даймё Або Рюноске влюбился в женщину по имени Цукуми и сделал ее наложницей. Цукуми была нечеловечески красива и умна и, само собой, за пару месяцев нажила множество завистников. Их злые языки стали убеждать Рюноске, что Цукуми – шпионка из вражеской провинции и желает смерти роду Або. Поначалу даймё лишь гневался на клевету. Но вскоре завистники сплели заговор: в замке стали умирать люди, а среди вещей Цукуми обнаружили окровавленные одежды. Цукуми терпела долго, но когда в ее покоях отыскали нож, принадлежавший убийце, решила под покровом ночи бежать. Советники Рюноске выставили это как доказательство ее вины. Страх победил любовь. Даймё бросился в погоню с отрядом самураев. И хотя прекрасная Цукуми решилась поговорить с тем, кого полюбила всей душой, он приказал схватить ее, избить до полусмерти и привезти обратно в замок. Как вдруг...

Цукуми обратилась белоснежной лисой о девяти хвостах, убила всех, кроме Рюноске, и снова попыталась воззвать к его сердцу. Но тот предал ее во второй раз: сделав вид, что тянется за поцелуем, он всадил нож в ее грудь. И хотя этого было недостаточно, чтобы убить кицунэ, чувств она лишилась. Впрочем, хвосты продолжали гнать убийц от ее тела. Самураям оставалось лишь время от времени пронзать Цукуми стрелами, чтобы она не пришла в сознание.

Так продолжалось три зимы. Рюноске совершил паломничество в этот Храм, чтобы спросить у Изнанки совета, и вернулся с монахом – самым могучим и наделенным особыми силами. Заключив Цукуми в камень, монах велел разнести весть, что этот камень убьет любого, кто к нему приблизится. Рюноске захотел убрать это напоминание о позоре со своей земли. Монах сказал, что лишь в Храме, под надзором служителей и самой Изнанки, кицунэ останется в заточении и не сможет отомстить, но за такую помощь следует щедро жертвовать. Конечно, Рюноске согласился. Так несчастная госпожа Цукуми томится в камне долгих сорок лет, и кто знает, сколько ей еще предстоит...

Голос Кохэко сорвался и затих. В Аяшике тем временем боролись изумление и гнев, но пришло и облегчение – разговоры с камнем не были вестниками безумия.

– Но зачем она дурачила Рюноске? – спросил он.

– Не дурачила. Цукуми правда его полюбила, готова была отказаться от своего могущества, от Изнанки, чтобы остаться со смертным. Она была одной из самых старших кицунэ. О, твою память она бы вернула за мгновение! Для нее такое – сущий пустяк! Она могла стереть мерзкого Рюноске в пыль, но любовь не позволила ей. Я точно это знаю, Аяшике. Я знаю свою госпожу...

Глаза Кохэко вспыхнули во тьме, как подсвеченный огнем янтарь. Нечеловеческая красота юноши, его презрение к Храму и даже заостренные уши вдруг перестали быть загадкой, и Аяшике задохнулся от восторга. Да, эти засушенные монахи наверняка уже забыли, что такое женская красота, и все же без волшебной силы «монашку» не удалось бы притворяться так долго.

– Так ты тоже...

– Не будем об очевидном. – В усмешке Кохэко блеснули острые белые зубки.

Дальше разговор не клеился. Они выпили еще пару чашек саке в молчании, пока Аяшике думал: как Кохэко пыталась вызволить из камня свою госпожу Цукуми, прикидываясь монахом, так и Игураси пыталась спасти его самого, увязавшись за Шогу. Стало тоскливо и гадко от слов, что он бросил ей днем. Хотя в груди все еще ворочалась змея ревности, вскидывавшая голову всякий раз, как визгливый голос Игу произносил имя Хицу, Аяшике вдруг захотел оказаться с ней рядом. Может быть, даже извиниться, если она обижена. А может, познакомить с Кохэко – разве найдется подруга лучше, чем с такой же судьбой?

Когда небо начало светлеть, они вернулись к саду камней.

– Обещал показать, как он убивает! – шепнула Кохэко, а Аяшике подметил, что, подобно Игураси, она продолжает говорить о себе как о мальчишке.

Трудно было не думать о лисах, когда Кохэко в своем оранжевом одеянии принялась прыгать по песку к камню.

– Что ты делаешь! – запоздало зашипел Аяшике, когда Кохэко оказалась рядом с камнем и обняла, насколько хватило рук. Но ничего не произошло. Прижимаясь к камню, Кохэко лукаво сощурилась.

– Хочешь пообниматься с самой красивой женщиной на свете? Подойди, не бойся! Смотри, я же в порядке!

– Ты дитя Изнанки. Соба говорил, что камень действительно убивает все живое...

– Потому что госпожу пленили под вулканом, который в те дни начал источать ядовитые пары. Но мерзавцу Рюноске это было на руку. Госпожа никогда не убивала невинных.

– Что же ты будешь делать? Торчать здесь с ней до конца времен?

– О, я не просто так торчу здесь уже сорок лет под разными именами. Года три назад я выяснил, что у проклятия, с помощью которого этот хрыч, – Кохэко кивнула в сторону монаха-мумии, – заточил госпожу в камень, были свои условия. Гаркан и все боги милостивы: каждый Дар должен иметь лазейку.

– Что же надо сделать?

Кохэко отступила от камня и в три прыжка пересекла сад, а под ее одеянием явственно мелькнул хвост, что замел следы.

– Не монах лишил госпожу свободы, а нелюбовь. Она превратилась в камень, как до того в камень превратилось сердце мужчины, что ее предал. Поэтому, чтобы снять проклятие, мужчина благородной крови должен поцеловать госпожу Цукуми.

Что-то заставило Аяшике отпрянуть, но Кохэко оказалась быстрее: острые коготки впились в его плечи.

– Потому-то этот камень притащили сюда, в Храм под защитой рода Рюноске. Монахи вряд ли помнят, что такое поцелуй, а вы – первые гости лет, наверное, за двадцать! Странно даже, что Хицу из рода Райко сюда пустили: наверное, побоялись отказать... Напомни-ка, Иношиши Манехиро тоже из древнего знатного рода, неправда ли?

– Нет! – вскричал Аяшике, вырываясь из хватки. – Я не буду этого делать! Если монахи заточили в камень кицунэ, что они сделают со мной?!

Кохэко открыла было рот, но ее слова утонули в утреннем звоне колокола. Взгляд метнулся за спину Аяшике, а сама кицунэ превратилась в рыжий вихрь и исчезла во мраке за алтарем. Аяшике обернулся и увидел, что ее спугнуло: тени зашевелились близ монашеских жилищ. Приближалось время рассветной службы.

Весь день он проспал, и во сне его преследовали монахи, виделась то ли Игураси, то ли Кохэко, рыдающая и умоляющая помочь, но он раз за разом отталкивал ее. Аяшике проснулся под вечер, когда пора было отправляться на медитацию. Мысль о том, чтобы помочь лисам, он гнал, удивляясь, что их беда его так сильно взволновала. Но стоило ему сесть перед камнем, как голос Цукуми коснулся сознания.

«Отстань от меня, – повторял он, как мантру. – Я не могу тебе помочь».

«Я дам тебе все, что попросишь».

Словно подтверждая его слова, возник монах – не Кохэко, кто-то другой, огромный, как Соба, и еще более угрожающий, с палицей на поясе, каких Аяшике раньше у служителей не видел. Монах застыл у алтаря и, кажется, собирался так простоять всю ночь.

«Они убьют меня и всех остальных. Я не тот, кого ты ждешь».

«Ты прав, – четко проговорила Цукуми. – Ты трус. Поцелуй труса ничего не стоит».

Кохэко той ночью так и не появилась.

У Аяшике осталась лишь одна, последняя ночь.

* * *

Игураси шла к поляне за Храмом, на которой занималась с Маттей и Хокой, когда чья-то рука схватила ее за шиворот и оттащила в кусты.

– Выслушай меня, Игу! Скажи, что я не рехнулся!

– Ты давно рехнулся. Все это знают.

Грубость, которую Игураси всю жизнь терпела, на сей раз не хотелось прощать. Теперь она знала, что достойна лучшего обращения. Никто из Шогу, даже вспыльчивый Ринго, даже гордая Маття, не ставили ее ниже себя. Только Аяшике, лишившийся власти, продолжал вести себя так, словно Игураси все еще была его вещью. После их ссоры Маття заметила: «Слугам хотя бы платят, вассалам вверяют свою жизнь. А твою жертву он даже не заметит».

Она ожидала, что Аяшике разъярится или начнет причитать, но ничего из этого не последовало.

– Просто выслушай!

Любопытство пересилило, а когда Игураси дослушала историю, от обид не осталось даже послевкусия. Теперь она понимала, почему Аяшике аж трясся от волнения: ей и самой хотелось визжать и прыгать.

– Ты хочешь ее освободить?

– Они выпотрошат меня в том же саду, если я это сделаю.

– А если ночью, пока все спят? Не поймали же вас с Кохэко – может, и тут обойдется?

– Может. А что, если нет? Я понятия не имею, как раскалываются камни, в которых заточена кицунэ. И если она успеет сбежать, то мы – точно нет...

– Нужно рассказать Хицу! – перебила Игураси. – Пусть подготовит Шогу, пусть они тебя защитят!

– А Хицу зачем в это лезть? Но я не могу выбросить этих лис из головы! Они как ты и я, понимаешь? А-а-а, ничего ты не понимаешь! – Игураси и правда выпучилась на него, как рыба, вытащенная из воды. – Но эта кицунэ... она обещала сделать все что угодно, если я ее освобожу. Понимаешь?

Игураси понимала. Но теперь и сама не знала, хочется ли ей участвовать в спасении лис. По правде сказать, она надеялась, что медитация так ничего Аяшике и не принесет – и потому не ранит. С другой стороны, сталкиваясь с Хицу, слушая Хицу, представляя себе его победу, Игураси всякий раз стыдила себя за трусость – и так разрывалась между ними двумя.

– Ну? – поторопил Аяшике. – Что мне делать, Игу?

Она бы не вспомнила, когда он в последний раз просил совета.

– А может, ёкай с ними? – забормотала Игураси. – Разве кицунэ умеют говорить правду? Сколько историй об их коварстве...

Ее лепет сошел на нет. Аяшике какое-то время смотрел на нее, задумавшись, а затем произнес твердо:

– Ступай к Хицу. Пусть узнает обо всем и даст ответ как можно скорее. И подскажет, как ее спасти.

Игураси принялась было спорить, но Аяшике был непреклонен. Зачем спрашивать совета, который тебе не нужен? Однако она все же извинилась перед Маттей, нашла Хицу и сообщила ему о пленнице. Тот, не особо раздумывая, согласился помочь:

– Да. Конечно да, ёкай побери! Мы освободим кицунэ! Позови Собу. Поразмыслим, а потом ты передаешь все Аяшике.

Позже, когда Игураси вернулась за подробностями, она услышала за перегородкой сдавленный шепот: то был Соба, старавшийся, чтобы его зычный голос звучал как можно тише.

– Ты заходишь слишком далеко! Хицу, это Изнанка – такое преступление не останется незамеченным! И ради чего? Ради того, что уже давно мертво...

– Ничего не мертво, – возразил Хицу, – и никто не мертв. Разве похож он на мертвого?

– Эта одержимость погубит тебя и все, во что ты веришь!

– Одержимость? О чем ты, Соба? Ты ли это? Мне нужно найти Шаэ Рю, остановить войну, дать вам то, ради чего вы со мной идете!

– Ты знаешь, о чем я...

– Игураси!

Она вздрогнула: неизвестно, как Хицу сумел понять, что она стоит за перегородкой, но все же понял. Соба шумно выдохнул и умолк. Игураси прошла к ним и выслушала.

* * *

Едва выйдя к саду, Аяшике понял, что все полетело к ёкаям.

Ни одинокий страж, ни Кохэко, которую он так за весь день и не увидел, сегодня его не сторожили. У сада камней собралась толпа монахов – человек пятьдесят, не меньше, – и все, застыв, смотрели на Аяшике. Каннуси стоял у алтаря, и его улыбка сочилась плохо скрываемым злорадством.

– Последняя ночь! – возвестил он так, чтобы все слышали. – Уверен, Аяшике-сан, ваши старания будут вознаграждены. А потому мы, ничтожные, посчитали, что не можем пропустить столь важный час, даже если придется провести с вами всю ночь.

Монахи расселись вокруг сада камней. Аяшике, сдерживая дрожь, опустился на циновку. Неужели их подслушали? Или среди Шогу завелась крыса, которая все разболтала каннуси – но кто? Маття, Фоэ? Или – при мысли об этом он похолодел – Игураси, которой его рвение не понравилось?..

Взгляд Аяшике вдруг упал на монаха-мумию, чьи губы, покрытые пылью, были растянуты в мечтательной улыбке. Вот кто...

– О, каннуси и служители Храма! Мы тоже не хотели бы пропустить такое чудо. Позволите ли вы присоединиться к вашему созерцанию?

Аяшике никогда бы не подумал, что будет рад услышать голос Хицу. Пусть его появление противоречило уговору – часть Шогу должна была затаиться в Храме, другая – ждать снаружи, – однако оно придало надежды. Аяшике обернулся и увидел, как Хицу, Ринго, Танэтомо, Маття, Биру и Игураси с Иноуэ рассаживаются неподалеку. Будь вместо Игу и Иноуэ Соба и Хока, можно было бы решить, что явились сильнейшие в отряде. Но неужели Хицу просто решил устроить бойню? Учитывая, чем закончилась стычка в онсэне, это было легко представить, но Аяшике содрогнулся. Если так, то какого ёкая Иноуэ с Игураси тут делают?

Монахи не стали спорить. Аяшике встретился взглядом с Хицу, но, если тот и пытался что-то сообщить, до Аяшике это не дошло. Ему ничего не оставалось, как уставиться в белый песок. В груди будто бы гремел барабан тайко.

Время шло. Над Храмом сгустилась тьма. Сердце успокоилось, уставшие глаза то и дело норовили закрыться. Зрители не произнесли ни слова. Лишь голос кицунэ пытался коснуться разума, но несмело, будто разговор могли подслушать.

И вдруг со стороны Храма раздался оглушительный грохот и звон. Увиденное заставило Аяшике усомниться в том, что он не спит. Из дверей главного зала выкатился прекрасный колокол – гордость служителей! – который призывал на молитвы, открывал и завершал дни. Катился он неспешно и словно нехотя, но затем мощный удар, отозвавшийся обиженным гулом, ускорил его движение. Колокол понесся к Вратам и лестнице. Подгонял его Соба.

Монахи издали стон негодования, вскочили и толпой ринулись к колоколу, забыв об Аяшике. У сада камней осталось лишь несколько служителей, но и те пребывали в растерянности. Даже Аяшике успел поймать себя на мысли: «Хицу безумен. Мы будем прокляты. Гаркан и все боги!» – но времени на размышления не было. Одним рывком, от которого хрустнуло в коленях, Аяшике оказался на ногах и бросился к камню.

– Стой! – окрик каннуси остановил, как заклинание.

– Беги, Аяшике! – воскликнул Хицу, но Аяшике уже нашел взглядом каннуси и понял, что с места теперь не сдвинуться.

Огромный монах, который сторожил сад в предыдущую ночь, держал за шкирку рыжую лисицу. Лапы, пасть и все три хвоста были связаны. В другой руке монаха блестел нож. Так вот куда пропала Кохэко!

– Если вы убьете ее, то навсегда оскверните землю Храма! – закричал Хицу так громко, что его голос заглушил гул катящегося колокола, топот и гомон.

– Он уже осквернен тобой и твоими головорезами! – ответил каннуси, и нож в руках монаха оказался еще ближе к горлу Кохэко. – О, мы знали, что вас нельзя сюда пускать! Особенно того, кто уже крал колокола в других Храмах! И того, чьи родичи...

– Вы не служители! – перебил Хицу, выступая вперед. – Вы заточили в камень существо Изнанки, потому что вам за это платит даймё – смертный, один из тех, кого вы так презираете!

Каннуси ничего не сказал, но его ответом были взметнувшиеся палицы монахов. Аяшике похолодел: все оружие Шогу осталось за пределами Храма, а служителей в саду собралось десятка два, – и еще столько же пыталось отвоевать колокол у Собы. Но у Хицу было оружие получше.

Игураси выступила вперед и выволокла за собой Иноуэ. А когда она стащила с него накидку, раздалось знакомое ворчание и бульканье – и Кикирики, как разозленная обезьяна, бросился на оцепеневших монахов. Вскоре Аяшике не мог рассмотреть ни Игураси, ни Кохэко – все скрылось за толкающимися телами. Кто-то с воплем пытался отодрать от себя Кикирики, одни монахи помогали, другие отскакивали прочь. Игураси хватило ума не ввязываться в драку, но выбраться из давки ей не удавалось, и она, как потерянная шавка, путалась под ногами. Кто-то пнул Игураси коленом в живот, и Аяшике задохнулся, словно пнули его. Противника мигом настиг Биру, но получил палицей по ребрам. Аяшике ринулся было в гущу драки...

«Аяшике!»

– Аяшике!

Голоса Хицу и Цукуми слились в один.

– Проклятье, Хицу! – взревел Аяшике. – Ты ее угробишь!

Возникшие словно из ниоткуда длинные руки обхватили Игураси. Ее взвалили на плечи, и лицо скрылось за золотыми кудрями, мокрыми от пота. Ревя, как медведь, Биру понесся сквозь толпу своих и чужих. Из-под его ног выскочила тень – лиса с выпученными от ужаса глазами, неизвестно кем и как освобожденная.

Аяшике в один прыжок оказался у камня. В голове разлился туман, но в здравом уме и не получилось бы сделать то, что требовалось. Обхватив камень, Аяшике крепко прижался к нему губами.

Несколько монахов пронзительно закричали. Кто-то оттянул Аяшике от камня за шиворот и швырнул на песок, посыпались удары... Но внезапно пала тишина – затих топот, прекратилась возня, умолк даже Кикирики. Все – и Шогу, и монахи – застыли, глядя, как камень покрывается трещинами, а из них бьют лучи холодного света. Высвобождаясь, свет становился все ярче, вскоре смотреть стало больно, но Аяшике терпел – в сиянии начал проявляться женский образ. Пленница была нагой, а за ее спиной взвивались девять хвостов.

Кохэко не врала: в мире не нашлось бы никого прекраснее ее госпожи. Но вдруг тонкие черты Цукуми скрыла маска злорадства. Затем раздался взрыв, и каменная крошка брызнула во все стороны. Аяшике заслонил лицо ладонями, но прежде кицунэ – он готов был поклясться – посмотрела ему в глаза.

– Что вы наделали?! – сокрушался каннуси. – Вы освободили великое зло!..

– Ах, как будет гневаться даймё! – Судя по хохоту, Цукуми отскочила к алтарю с древним монахом. – Что скажешь? Победил кицунэ, старый дурак?

И она вновь залилась певучим смехом. Но ей вторил кто-то еще, и Аяшике, не в силах сдержать любопытство, открыл наконец глаза. Мумия, что все это время лишь созерцала, распахнула рот – из него и вырывалось рывками сухое хихиканье. Каннуси застонал и рухнул перед ожившим покровителем Храма на колени. Остальные монахи последовали примеру, причитая кто мантру, кто слова раскаяния.

А Цукуми тем временем опустилась на четвереньки и обратилась белоснежной лисицей о девяти хвостах. К ней присоединилась Кохэко, казавшаяся рядом с госпожой тощим лисенком, и обе, едва касаясь лапами земли, унеслись прочь.

Долго еще в ушах Аяшике стоял скрипучий смех покровителя Храма, заключившего в камень существо Изнанки. И много позже Аяшике понял, что смеялся тот над самим собой.

На ночном привале никто не был словоохотлив.

Биру досталось больше остальных. Игураси прижимала мокрую тряпку к его синякам, а другой рукой успокаивающе гладила Кикирики, которому Дзие еще не успел нарисовать печать. Оказалось, что Танэтомо освободил Кохэко, но ему сломали руку, и теперь лучник едва сдерживал слезы, боясь, что больше не сможет стрелять. Соба был совершенно разбит и гадал, как Гаркан накажет его за издевательство над святыней.

Аяшике думал, что история повторяется раз за разом. Снова он всех подвел. Лисы убежали, не дав ему никакой награды, даже не поблагодарив, а память Манехиро так и не вернулась.

– Монахи не убили бы нас, – пытался подбодрить его Хицу, когда Шогу отошли от Храма достаточно далеко. – Мы ведь спокойно распрощались. Им велел покровитель – он понял, что затеял грязную игру, и через нас Гаркан наказал его за это.

Аяшике не мог сглотнуть ком в горле. Храм был их единственной надеждой, а стал местом, где они унизили Гаркана и всех богов, не получив ничего взамен.

Маття высказалась прямо:

– Ты видишь сам, Хицу, – удача не благоволит тебе.

Фоэ кивнул, соглашаясь, Хока сощурилась – она ухмылялась под повязкой. Получив поддержку, Маття продолжила:

– Пойдем в Одэ. Там ты нужен, не здесь. Все говорит об этом.

Хицу упрямо промолчал.

Перед сном Аяшике отошел в кусты. Нужду он справил быстро, но долго не решался вернуться к Шогу. Какая-то радость в Храме все же была: за все дни Аяшике ни разу не чувствовал под кожей муравьев, и ни разу Манехиро, заточенный в нем, как кицунэ в камне, не подал голоса. Теперь ногти снова скребли кожу до крови, а под рукой не было саке. По правде сказать, ничего, кроме риса, у Шогу не осталось: монахи, выпроваживая гостей, конечно, и не подумали дать в дорогу припасов.

«Это не мое тело...»

– А вот и ты, – пробормотал Аяшике, но вдруг ему ответил настоящий голос:

– А вот и я.

В густой тьме ночного леса мелькнули рыжие хвосты.

Аяшике бросился за ними не раздумывая. Кохэко уводила его все дальше от лагеря. Лес расступился. Аяшике выскочил на поляну, которую ковром покрывали невиданные цветы: длинные мягкие стебли оканчивались мерцающими соцветиями, с лепестков срывалась блестящая пыльца. Пораженный красотой, он замер, забыл о Кохэко, а когда вспомнил, ее здесь уже не было.

Вместо нее из-за деревьев выступила другая женщина. И Аяшике тут же позабыл о волшебных цветах.

Тело Цукуми больше не светилось, и ничто не мешало любоваться ее красотой. Даже одетая в ветхое кимоно, кицунэ была совершенна. Если бы его попросили описать ее, он бы не смог – да и не взялся бы чернить ее образ убогой речью.

Она приближалась к нему мелкими шажками, с улыбкой предвкушения. Никто на него так не смотрел: казалось, перед Цукуми стоит не усталый обрюзглый боров Аяшике, а сам бог красоты, встретиться с которым она мечтала не одну сотню лет. И, как это было с Кохэко, Аяшике ощутил тяжесть, набухающую в груди. Он догадывался, что за этим последует, и знал, что блаженства ему не испить.

– Я позвала вас, чтобы отблагодарить, – произнесла Цукуми, отводя взгляд, как перед высоким гостем.

– Я не смогу... – Мучение заставило Аяшике зажмуриться. Он почувствовал, как ее руки ложатся на плечи и пытаются опустить на землю. – ...принять твою награду, госпожа.

– Аяшике-сан, я думаю, что смогу вам ее дать, – шептала Цукуми с робостью девственницы – так, что на ее игру купился бы и самый черствый сухарь. – Позвольте мне хотя бы попробовать...

– Такие забавы не для меня! Хватит! Ублажи кого-то другого! – Под кожей уже бесновались муравьи, а в горле кипела тошнота. Вот будет славно, если он заблюет самую прекрасную женщину на свете! Но Аяшике с удивлением отметил, что грубость вышла напускной – он не ощущал неприязни, как обычно при виде женщины, готовой ему отдаться. Вместо этого он боялся, что теперь, когда разум наконец покорился, подведет тело.

Цукуми сощурилась, пытаясь понять, в чем подвох:

– Что я слышу, – произнесла она уже другим тоном, уже без робости, но с силой, возбуждавшей еще сильнее. – Вздумал врать, что не хочешь меня?

Ее шелковые пальцы гладили его заросшие щеки, губы и шею, стаскивали с него одежду – Аяшике не мог ни отстраниться, ни возразить. Она права, пусть поверить в это было невозможно: он не хотел ее отталкивать. С каждым ее прикосновением муравьи успокаивались, отступала тошнота и тяжелел низ живота. Годы, проведенные во лжи о мужском всесилии и ненасытности, тайные походы к знахарям и безвкусные вечера с молчаливой дзёро, с которой он играл в го, промелькнули перед глазами, напомнив: дела любви не для него. Даже если и случилось какое-то чудо и Аяшике преодолел стыд и отвращение, сейчас тело предаст его, кицунэ высмеет и разнесет сплетню по всей Изнанке. А может, слух дойдет и до мира людей, до Шогу! Бессильный, жалкий, вялый стручок – так будут дразнить его Маття, Фоэ, даже буракади, даже Хицу!

– Расслабься, болван, – ворковала тем временем кицунэ и терлась щеками о его оплывшую волосатую грудь.

Цукуми – ослепительная, ароматная, мягкая и тугая, самая желанная... намеренно или по незнанию она оттягивает миг его унижения? А может, в награду за спасение кицунэ будет милостива и обойдется без насмешек? Ее голова спустилась ниже...

«Гаркан и все боги, ваши шутки отвратительны! – безмолвно выл обездвиженный Аяшике. – Вы послали мне самую прекрасную женщину на свете – мне, человеку, который способен поцеловать лишь холодный камень! Да вспороть себе брюхо, как мечтал проклятый Манехиро, легче, чем терпеть эту муку!»

– Гаркан и все боги!

Цукуми вскрикнула, а Аяшике не смог подавить стон ужаса, заметив ее потрясенный взгляд. Вот оно, мгновение величайшего позора – куда там позору перед сёгуном!..

– Какой ты огромный! – задохнулась она, сжимая то, о чем он уже давно оставил надежду.

Яркая, почти болезненная нега пронзила его от паха к самой макушке. Даже красота Цукуми померкла перед этим чудом, и все до единой мысли о прошлом, о стыде, о страхах вылетели из головы. Цукуми не соврала: ей удалось.

Та ночь стала самой прекрасной в жизни Аяшике.

Вернувшись в лагерь, Аяшике с изумлением понял, что луна даже не поднялась над лесом, хотя он думал, что на поляне провел не меньше суток. Цукуми позволила ему все, и можно было даже решить, что сама наслаждалась происходящим. Подчас казалось, что еще немного – и оба падут замертво. Но Аяшике вместе со стыдом и страхами забыл и об усталости, а Цукуми не останавливала, а лишь подгоняла.

– Ты слишком долго сидела в камне, – заметил он, задыхаясь.

– Ты тоже, – ответила она и ударила его по ягодице: – Еще!

Потом они долго лежали в объятиях друг друга, ни о чем не думая и ничего не говоря, пока Аяшике не понял, что обнимает пустоту. Без тени сожаления он оделся, чувствуя себя пустым и легким, и вернулся в лагерь, который оказался в каких-то ста шагах от поляны. Тогда-то Аяшике и осознал, что луна висит на прежнем месте, а его отсутствие никого не взволновало. Неужели ему привиделось? Это объяснило бы все. Но он чувствовал на себе запах кицунэ, кожа по-прежнему горела и приятно ныли мышцы.

– Ты в порядке? – спросил Биру, заметив, что Аяшике улыбается сам себе, как помешанный. Тот кивнул – тратить слова по-прежнему не хотелось.

– Смотри-ка, – сказал Соба, подойдя к Аяшике, и поднял что-то с земли. – Ты умудрился украсть из Храма это?

В руках Собы оказалась маленькая синяя бутылочка саке. Такая же, как у Кохэко в тайнике...

– Это мой подарок! – Аяшике выхватил бутылочку, прижал к сердцу и вдруг громко, счастливо расхохотался.

Шогу смотрели на него с тревогой, но Аяшике было все равно: крепко прижимая к себе свидетельство самой прекрасной ночи в жизни, он улегся и сразу же провалился в сон.

– Манехиро! – окликнули его.

Он поднял голову. Юки, улыбаясь, стояла у Врат в Изнанку и манила его за собой:

– Заснул ты, что ли?

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«А еще люди Богоспасаемого Острова невероятно распутны. Прелюбодеяние они почитают за искусство, наготу никогда не назовут срамом (слава Господу, что хотя бы в обществе они ее прикрывают!), о целомудрии и стыдливости слыхом не слыхивали. Считается, что долгое воздержание – первая причина болезней духа и тела, а неумелый любовник навлекает позор не только на себя, но и на своих учителей и предков. Люди, готовые рубить головы за неправильно поданный чай, могут открыто обсуждать то, что у нас остается в супружеских покоях... Я вынужден с горечью отметить, что в определенных обстоятельствах мужчины здесь могут спать с мужчинами, а женщины – с женщинами, и это не считается грехом; притом у мужчины кроме жены может быть несчетное количество наложниц, а женщине до брака разрешается опробовать на каком-нибудь юноше знания, полученные от матери или старших сестер.

Не суди меня, читатель, если тебе довелось ознакомиться с этими заметками. Здесь я всего лишь запечатлеваю свои наблюдения, стараясь оставаться честным и бесстрастным, и иногда мне приходится рассказывать о поистине чудовищных обычаях...»

Глава 17. То, что можно исправить

«Подарок другу

я на веере принес —

ветерок с Аги».

Это хайку сложил Кадзуро в первое и последнее паломничество к священному вулкану Аги. Поэзия давалась ему легко, но сочиненным он никогда не хвалился. Манехиро и складывал, и запоминал хайку паршиво, но стихи друга оставались в памяти.

Мог ли он подумать, что ему придется вернуться к склонам Аги, но теперь подобраться к самому его подножию, а не любоваться со стороны? Что Кадзуро будет мертв и уже не сложит никаких хайку, а сопровождать Манехиро станет его вдова – и зачем? Чтобы исцелить от позорного недуга!

Нет, и представить не мог. Но как бы то ни было, Манехиро и Юки стояли перед Вратами, открывающими путь в самый заповедный лоскут Изнанки. Врата располагались неподалеку от тихой деревеньки в скалах, которую населяло десятка три странных людей, пребывавших в блаженном полусне. Появление отряда со знаками сёгуна нисколько их не потревожило. Самураи хотели было наказать их за непочтительность, но Сэко вовремя остановила расправу:

– Они слишком долго живут рядом с Изнанкой, – объяснила она, – и уже не такие, как мы.

Сэко не была человеком, хотя мало кто в отряде об этом знал. Уже много лет она служила проводником в Изнанку для Райко и его приближенных – в благодарность за какую-то милость, оказанную прадедом сёгуна. На самом же деле эта пухлая женщина с темной кожей, выпуклыми желтоватыми глазами и огромным ртом была именно тем, кого напоминала, – каппой, водяным ёкаем. В истинном обличье она предпочитала нежиться в пруду, который за старания ей отдал Райко, и подпевать ночным жабам.

В горной деревне мир был похож на сон: покрытые яркой зеленью скалы плавали в тумане и напоминали острова в море. Манехиро вертел головой, дивясь красоте. Юки, по-прежнему покрытая печатями, тоже не сдерживала восторга, указывая то на одну «летучую» скалу, то на другую.

– Я бы здесь еще осталась, – вздохнула Юки, стоя перед Вратами. – Как будто небо рухнуло на землю! Да, Манехиро?

– Да, госпожа, – пробубнил Манехиро, глядя на смутные очертания горы, укутанной в тяжелые облака. Вулкан Аги внушал ему ужас. Он с радостью остался бы в этой деревне среди полусонных призраков до конца своих дней.

Манехиро, исходивший с сёгуном весь Остров вдоль и поперек, никогда не видел ничего подобного Изнанке. Вряд ли диковинные птицы – яркие, как самоцветы, и крикливые – дадут им уснуть на привалах. Впрочем, Манехиро уже давно забыл, что такое крепкий сон, – ночи напролет он варился в соку мрачных мыслей, которые мучили его и сейчас. Зачем с ним отправили целый отряд, дали ценного следопыта, приказали нарушить покой самого могущественного существа в мире? Манехиро опозорил сёгуна перед всеми союзниками и врагами – и это не считая других неудач, которыми были богаты тридцать три года его жизни... А главное – зачем Райко послал с ним еще и Юки?

Та не выглядела обремененной заданием. В роду Манасунэ женщинам позволялось многое, потому-то ее, веселую, легкую, способную вести с любым мужчиной беседу на равных, недолюбливали в Одэ. Манехиро был уверен, что после смерти мужа ее отправят к брату, свирепому и свободолюбивому Датэ, чтобы не мозолила глаза наложницам Кадзуро – матерям остальных его детей. Но Райко рассудил иначе и оставил Юки и ее сына при себе, позволив вести себя так, как привычно.

Из тринадцати самураев только трое были из Одэ. Остальные приехали из провинции Манасунэ, они же охраняли госпожу при дворе, и поэтому сейчас сидели вокруг Юки, слушали ее шутки, смеялись так громко, как никто никогда не смеялся в столице, а она не испытывала ни капли стыда – знала, конечно, что теперь роскошные тряпки не скрывают даров, какими наделили ее боги при рождении. Любая знатная горожанка, включая жену Манехиро, скорее умерла бы, чем позволила себе показаться мужчинам, не начернив зубов. Юки наслаждалась этим, как птица свободой, и улыбалась широко.

Утром Манехиро отошел от лагеря, чтобы перевязать руку, – обрубок на месте среднего пальца заживал медленно. Убирать кровь, наносить мазь и накладывать новую повязку левой рукой было непросто, и он не хотел, чтобы кто-то увидел его неуклюжие старания. Но внезапно Юки нарушила его уединение и потянулась, чтобы взять баночку с мазью.

– Не стоит, госпожа, – прохрипел Манехиро, делая шаг назад.

– Ты не слуга мне, чтобы говорить со мной на языке господ. Мы не в Одэ. В твоих устах он звучит унизительно!

– Я не хочу позорить вас. Что, если они увидят?

– Ох, Хиро, каким же трусливым ты стал! – рассмеялась она. – Этим людям я доверяю свою жизнь. Они не будут следить за нами, если я прикажу. Дай руку.

Он подчинился и стал смотреть, как белые пальцы касаются его уродливой, покрытой мозолями лапищи. С таким же недоумением он наблюдал бы, как райская птица – из тех, что пели в кронах, – спустилась бы к свинье, вывалявшейся в грязи.

Многие годы назад Юки впервые прикоснулась к нему так, и не только к рукам. Тогда в нем не было еще стыда, боли и отвращения, но сразу после они пустили первые тонкие корни. И прорастали все глубже с каждой ночью, что вероломный слуга проводил с женой господина.

– Я знаю, что тебя терзает все эти дни, – сказала Юки, накладывая мазь. – Райко-сама поступил правильно. Если бы не я, ты бы закончил начатое. Мой упрямый глупый Хиро, тебе нужен надсмотрщик. Тот, кто по одним твоим глазам поймет, что у тебя на уме.

– Как плохо ты обо мне думаешь, – усмехнулся Манехиро. – Я не ослушался бы приказа сёгуна.

– Ой ли? – Лукавый взгляд пронзил его, как стрела. – Хотя бы мне не ври.

Она втирала мазь в швы на обрубке дольше, чем он – все предыдущие разы, но Манехиро вдруг поймал себя на мысли, что желал бы потерять и остальные пальцы, только бы это не заканчивалось. Преступность происходящего и нега слились в вязкую, приятную тяжесть, разлившуюся от руки по всему телу.

– Я знаю, потому что хотела сделать то же, что и ты, когда Кадзуро погиб, – тихо продолжила Юки. – Но, как и тебе, сёгун не позволил мне этого, хотя брат разрешил. Райко сказал, что я нужна Исицунэ, а забрать с собой наследника он бы не позволил. Да и я бы не смогла...

– Но почему? – вырвалось у Манехиро. Она сама попросила честности – а ему уже нечего терять. – О, я пожалею об этих словах. Ведь Кадзуро не был тебе хорошим мужем. Если бы ты была моей женой, мне никогда и в голову бы не пришло взять наложниц!

– Я не могла дать ему больше сыновей.

Манехиро тряхнул головой, отгоняя и ее разумный довод, и ненавистную мысль о том, что все могло сложиться иначе... Одиннадцать лет назад Манехиро навестил Манасунэ Датэ и первым познакомился с его сестрой. Неожиданно в Вепре вспыхнуло то, что, как ему казалось, он мог испытывать только к Кадзуро. Но в утро, когда Манехиро собирался идти к Датэ, чтобы просить руки его сестры, приехал и Кадзуро. Красота и вольный дух Юки пленили его, как и Манехиро, и он сделал то, что делал всегда: взял свое без раздумий. Кадзуро обеспечил отцу союзника с опытным войском, а себе – развлечение, о котором забыл уже через пару лет. Все эти годы Манехиро думал, что мог опередить его, но неизбежно признавался: он струсил прежде, чем Кадзуро забрал у него Юки. Он решил, что недостаточно хорош для такой женщины, и поплатился за робость.

– Как ты знаешь, я тоже многое себе позволяла. – Юки отвела взгляд. – Но лишь потому, что он разрешал мне это. Я любила его, Хиро. – «Как и я». – Я служила как могла. Пусть недостаточно хорошо. Когда его не стало и Райко отговорил меня расставаться с жизнью, я решила, что продолжу служить, и в этом теперь мой смысл.

Она оказалась сильнее его. Манехиро тоже уговаривал себя, но «недуг» победил. А она – смогла... На ресницах Юки блеснули слезы, но в глазах горел знакомый огонь, огнем жег и ее голос:

– Я сделаю все, чтобы помочь тебе! Я хочу, чтобы ты вернулся – ты, отважный, сильный Хиро! Ты нужен мне, Исицунэ, Райко, всем нам. Поэтому я и уговорила сёгуна отправить меня с тобой. А если Шаэ Рю будет милостив, я попрошу, чтобы он передал Кадзуро мои извинения. Прежде чем Кадзуро найдет новое воплощение, он узнает, что я старалась, что до самого конца служила его памяти!

– Это достойное желание, – искренне ответил Манехиро. – Я тоже хотел бы... я думал, что если умру, сумею сказать ему...

– Мы не встретим его там. Он погиб, а мы – нет. Раз не погибли одновременно, значит, на какое-то время наши пути разойдутся.

– Я знаю. Но я думал...

– Мы теперь оба будем жить ради него! – горячо перебила Юки. – И ради Райко, который закончит этот ужас. И для этого мне нужен ты, Хиро!

Он не успел понять, что она делает, не успел остановить: губы Юки запечатали слова в его устах. Манехиро ощутил, как она с усилием открывает его рот, проталкивает язык... Это извращение привезли с собой буракади, к обычаям которых Юки питала слабость, и за него в Одэ и других крупных городах можно было лишиться головы: гирадийцам не пристало целоваться так. Но Манехиро не знал ничего слаще таких поцелуев с ней. Ее своеволие, в котором они были так схожи с Кадзуро, сводило с ума, лишало разума и чести. Да, за блаженством придет стыд и снова будет требовать, чтобы Манехиро отказался от права быть живым. Но миг превратился в вечность...

– А как же твое служение? – спросил он, когда вечность закончилась.

– Я ведь еще не извинилась, – серьезно ответила Юки, и Манехиро не смог сдержать смеха. В этом была вся Юки – любимица удачи и лукавая разбойница, которой не повезло родиться в теле высокородной особы. Кадзуро был таким же. И в любви к ним обоим Манехиро сгорал, как мотылек, летящий на огонь.

Изнанка начала играть с ними. Поначалу Манехиро думал, что дело в разуме, помутненном краткой близостью с Юки. Больше они наедине не оставались, но стоило лишь вспомнить ее прикосновения, как в голове растекался теплый туман. Тяжесть, сопровождавшая его долгие годы, уступила беззаботности – он позабыл даже о желании смерти...

Но потом Манехиро заметил, что остальные члены отряда, не считая каппы, выглядят растерянными: каждый слышит и видит что-то свое, хотя горы остаются безлюдны.

– Там был мой сын, – прохрипел один из самураев, смахивая слезы. – Он давным-давно погиб на моих глазах... Он был там, в тех скалах!

– Нет, там была лошадь, – возразил другой. – Белая худая лошадь с кровавым глазом, она только что ушла за тот камень!

– Никого там нет! – громко проквакала Сэко. Одним прыжком она оказалась на камне, замахала руками с перепонками между пальцев и сказала: – Не пытайтесь понять! Не следуйте за ними! Изнанка изучает ваши души. Позвольте ей это – она здесь хозяйка! Но если вздумаете с ней бороться, она вышвырнет вас, как нерадивых гостей!

Вулкан Аги темнел вдалеке, но уже ближе, чем когда они ступили на земли Дракона. Манехиро сам не знал, хочет ли достичь жерла или идти как можно дольше бок о бок с Юки, отчаянно хватаясь за радость, которую она подарила. И как назло, им больше не доводилось оставаться вдвоем: Сэко приказала держаться вместе, чтобы призраки Изнанки не свели отряд с тропы.

Когда пришло время спуститься со скал в темную дикую долину, где среди деревьев клубился мрак, а с ветвей свисали длинные косы мхов, Манехиро понял, что и его разум сдался. У тропы появлялись люди, которых он не мог встретить здесь – как и где-либо еще. Отец, первенец Игураси, мать, которую он не знал, товарищи, павшие в Бойне; мелькнул и Кадзуро, поманивший к себе с игривой ухмылкой. Отделаться от последнего оказалось особенно сложно: Манехиро пришлось сильно надавить на обрубок, чтобы боль привела в чувство.

– Не смотрите туда, Манехиро-сан, – пробулькала Сэко, заметив его замешательство. – Не смотрите...

Он стал глядеть себе под ноги и так шел целую вечность, пока крик какой-то птицы – уже не райское пение, а гортанный вопль – не заставил поднять голову. Манехиро пропустил всех перед собой, не в силах двинуться с места, а новый призрак все не исчезал и казался более настоящим, чем отряд самураев. Манехиро подался навстречу – от человека его отделяло шагов десять. Тот не исчез.

Высокий, как ни один гирадиец или укириец, как сам Манехиро, и такой же крупный. Правда, вместо крепких мышц под кожей его был жир, но видно было, что не так давно человек был еще толще. В густых волосах, собранных в неопрятный хвост, и в щетине блестела седина. На правой руке не хватало среднего пальца...

Манехиро медленно приближался к собственному призраку. Пусть он давно не видел своего отражения, сомнений не было – он видел себя постаревшего, оплывшего, лишившегося силы. Казалось, кто-то вывернул его наизнанку, спрятав красоту тела и выставив уродство души. Так он, должно быть, выглядел в глазах Гаркана и всех богов, пока глаза людей обманывались внешностью. Несмотря на отвращение, Манехиро захотел спросить у себя: куда ему идти? Стоит ли продолжать этот путь или там, дальше, ждут лишь невыносимые страдания и новые унижения? Что делать с Юки?..

Аяшике вздрогнул.

Сон, который он смотрел из головы Манехиро, помутнел. Он ощутил, как ноги лишились опоры, словно его заставили подпрыгнуть на месте, и снова обнаружил себя в Изнанке в долине, только на сей раз осознавая, что он – Аяшике, а не Манехиро.

Но когда к нему вернулись зрение и ощущение тела, он понял, что к нему медленно приближается человек. Высокий, как ни один гирадиец или укириец, как он сам, и такой же крупный. Правда, вместо жира под его кожей катались крепкие мышцы. Густые волосы, собранные в тугой узел, и бородка были черны, как ночь. Под повязкой на правой руке недоставало среднего пальца.

Ему не нужно было гадать, кто перед ним.

Манехиро подходил к нему так долго, что казалось, их разделяет не десяток шагов, а огромное поле. Лес исчез, зашелестели травы. Пустошь Гифухары, понял он, – та самая, на которой погиб Кадзуро, а вместе с ним – часть души самого Манехиро. Чем ближе становился к Аяшике самурай, тем сильнее менялось его лицо: растерянность сменялась узнаванием, отвращением и гневом. Наконец призраки оказались один напротив другого. Аяшике заметил, что в правой руке самурая появился лук со стрелой.

– Кто ты? – прорычал Манехиро голосом Аяшике.

– Я... Ты и так знаешь, Манехиро-сан! – Аяшике торопливо поклонился, хоть и знал, что сам бы не купился на притворную вежливость. Ноздри Манехиро раздулись в гневе.

Он вскинул руку, указывая на Аяшике, и проревел:

– Это не мое тело!

Аяшике промолчал; молчание подогрело в Манехиро ярость. Он не сводил взгляда и кривил губы, ожидая, когда что-нибудь выдаст «призрака», но лишь убеждался в том, что видит себя.

– Ты не я! Нет! – снова закричал он, вскинул лук и наложил стрелу на тетиву.

Аяшике заметил, что лук Манехиро держал в правой, а тетиву оттягивал левой, здоровой рукой. Нет, он не умел стрелять с обеих рук: Райко знал это, и потому лишил его лишь одного, правого среднего пальца. Но чтобы убить человека с такого расстояния, не нужен опыт.

Аяшике упал перед Манехиро на колени, трясясь. Во многом хотелось признаться: он виноват, но в то же время – нет. Он сам не любит это немощное тело и хотел бы вернуть прежнее, с его силой и славой, но не знает как. Он жаждет вспомнить прошлое и в то же время боится... И он молит о том, чтобы Манехиро не отпускал тетиву, потому что так же, как Манехиро хочет смерти, Аяшике хочет жить.

– Зачем мне жить, если я превращусь в такое ничтожество?

Поразила внезапная мысль: что, если он убьет сам себя и никогда не превратится из Манехиро в Аяшике? Вдруг не будет этих десяти лет, дней простого, непонятного самураю счастья? Не станет работы в Оцу, саке и обжорства, беззаботных часов в онсэне, закатов на морском берегу у грота и тихой радости оттого, что жив?

– Постой! – закричал Аяшике. Острие стрелы смотрело ему между глаз. – Ты прав. Я ничтожество. Но все же это тело – твое. И я помогаю тебе все исправить!

– Ты? Исправить? – голос Манехиро дрожал от гнева. – Ты сам-то понимаешь, что несешь?

– Лучше тебя! – Аяшике поднялся на ноги. Страх исчез. – Я знаю, куда приведет тебя твоя боль. И теперь я помогаю Хицу.

– Кто такой Хицу?

Аяшике вдруг понял, что не помнит настоящего имени Хицу – того, что дала ему мать. Но разговору, казалось, и не требовались слова. Едва образ Хицу возник в голове Аяшике – так и Манехиро догадался, о ком идет речь, и его сошедшиеся на переносице брови немного расслабились.

– Ты должен ему помочь, если в тебе осталась хоть капля чести, – говорил Аяшике, чувствуя, что становится хозяином положения. – Может, хотя бы так мы исправим то, что натворили.

– Что ему нужно?

– Перестань бороться со мной, а я не буду больше отбиваться от тебя. Верни мне память.

Он явственно ощущал сомнение самурая, потому что и сам желал бы оставить все как есть и отдаться ничтожной, но приятной судьбе. Поле померкло, как до того лес, и сложно было понять, где они теперь находятся, – казалось, в этой пустоте не было ничего, кроме Манехиро и Аяшике. Наконец Манехиро принял решение. Аяшике почувствовал это еще до того, как самурай отдал ему лук.

– Хорошо, – сказал он, с силой сжимая все четыре пальца Аяшике на рукояти. – Если ты делаешь это ради Исицунэ, я помогу тебе.

– Это твое тело, болван, – отозвался Аяшике. – Ты помогаешь себе.

Аяшике проснулся.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Изнанка кишит не только ёкаями, но и призраками. Иногда эти призраки находят путь в мир людей. Горе тому, кто встретит ёкая бесхитростно; горе тому, кто встретит призрака, не зная самого себя...»

Глава 18. Женская доля

– Теперь ты помнишь все? – воскликнул Танэтомо.

– Нет.

Шогу нахмурились, и Аяшике торопливо добавил:

– Но я знаю, ёкай побери, что теперь начну вспоминать! Просто поверьте!

– Мы верим! – громко сказал Хицу, чтобы остальным не пришло в голову с этим поспорить.

– Значит, мы не возвращаемся в Одэ? – кисло спросил Фоэ. Никто ему не ответил: было и так ясно, что Хицу вцепился в свою мечту, как волк в кролика, и уже не отпустит.

Соба и Дзие раскрыли карту Гирады и попросили Аяшике как можно точнее описать горную деревню и вид на вулкан Аги. Вскоре Соба объявил, что знает это место, и Шогу загалдели. Даже суровая Маття подпрыгнула и захлопала в ладоши, а Фоэ и Хока неохотно, но все же присоединились к ней. Радость Игураси тоже казалась наигранной.

По расчетам Собы, дорога в обход крупных городов заняла бы всего двадцать дней. Задача не была простой: на границах Земель Раздора тщательно проверяли путников, еды у Шогу оставалось мало. Но несмотря на все это, Хицу и Аяшике светились от счастья. Первый увидел путь к своему предназначению, второй вернул не только доверие, но нечто большее. Аяшике перестал расчесывать руки и упрямиться, даже его колкости зазвучали по-дружески. Борясь со страхом, он попросил Биру и Танэтомо, чтобы те заново научили его обращаться с мечом и луком. Ни то ни другое ему особо не давалось, но каждое утро Аяшике приступал к разминке. Однажды Соба, явившись на их занятие, сказал:

– Ты становишься похож на Манехиро.

И хотя Биру никогда не видел Манехиро, он и сам подмечал, что Аяшике все меньше напоминает изнеженного чиновника из Оцу. Не только потому, что исхудал, – кожа на нем теперь висела, – и не из-за бороды, которой позволил расти, и не из-за густой гривы, в которую превратился его гладкий пучок. Что-то изменилось в лице, в голосе, даже в движениях; пока что Аяшике не стал другим человеком, но он уже сделал шаг к себе настоящему.

Конечно, не все, что Аяшике вспоминал, отзывалось в нем радостью. Он сумел здорово всех перепугать, когда после очередного погружения в прошлое четыре дня ходил чернее тучи. Его мрачное настроение и молчаливость лишили Хицу и Игураси покоя, но Аяшике все же раскололся: он увидел, что у Манехиро был сын, умерший от мора, жена, совершившая сэппуку, и дочь, погибшая в Синем Замке в тот же день, что и сёгун с его семьей. Ни с кем из них он не был близок, но осознание, что в этом мире у него были близкие, а теперь они давно мертвы, свалилось на него неподъемным грузом. Хицу отвел Аяшике в сторону от Шогу, и они долго о чем-то говорили. Никто, даже Игураси, не решился их подслушать.

Биру с недовольством признавал, что при виде бывшего Вепря и непризнанного Дракона в нем поднимается горячая ревность, и такая же, кажется, кипит в Игураси. Но он и не пытался обсудить с ней свою боль. Игураси, столь же униженная, просто высмеяла бы его – как и любой в здравом уме. Что он о себе возомнил? Что никчемный буракади – любимец великого человека, собравшегося изменить мир?..

Но Биру быстро забывал о тоске – никогда еще в кругу Шогу он не слышал столько шуток и смеха. Во время одной из стоянок болтали о том, каким образом кицунэ «отблагодарила» Аяшике.

– О, кстати! Буракади! – закричал Аяшике, расплескав воду из чашки – чая у них не осталось. – Знаешь, о чем я думал, когда сидел у камня и злился, как бешеный тануки?

– Ну-ка?

Хицу, Соба, Ринго, Танэтомо и Маття, сидевшие неподалеку, навострили уши. Аяшике замялся:

– Боюсь, не при женщинах... Я собирался произнести бранные слова...

– Мужчины! О, если бы вы так смущались рубить головы и вспарывать животы! – рассмеялась Маття. Аяшике на миг застыл, уставившись на нее, словно она ему кого-то напомнила, но тут же собрался:

– Если что, я предупредил! – Он снова повернулся к Биру: – Тогда, около камня, я бесился, что в нашем языке нет ругательств, способных передать мою злость. Но я слышал, как ругаешься ты на своем языке. Научи!

Биру опешил. Если Шогу и замечали за ним привычку бубнить под нос, то оставались равнодушны. Биру, ругаясь, воображал, что так родная земля посылает ему толику удачи, но, если рассказать значение слов, вдруг их сила иссякнет? Вдобавок он не хотел оскорбить Шогу, ведь ничего грубее «дерьма» от гирадийцев не слышал. «Зачем бояться людей, которых пугают слова?» – ухмылялся Честмир, а позже сам выяснил, что учтивость не останавливает занесенного меча.

Любопытные взгляды Хицу и Собы позволяли нарушить закон учтивости.

– Ну... есть, например, «курва». Это значит «дзёро», но используем мы его, как вы – «дерьмо», когда злимся.

– Курова... курува, – неуклюже повторяли Шогу, и Биру не сдержал улыбки: его все еще забавляло стремление гирадийцев вставлять гласные где только можно.

– Почему «дзёро» у вас то же, что и «дерьмо»? – спросил Хицу. – Разве это так плохо?

– Вообще – да, у нас это плохо. Но почему мы именно так ругаемся, я сам не понимаю...

– Курова! Мне нравится! – заявил Аяшике. – Что еще?

– О боже! – взвыл Биру, борясь и со стыдом, и с желанием перечислить все известные грязные ругательства. – Есть еще «хуй» – это мужской, кхм...

– Мужчина-дзёро? – спросил Соба.

«Господь всемогущий, прости меня, грешного, и этих людей...»

– Нет. Это, ну... меч мужчины.

– А-а-а, член, – без всякого стеснения помог Хицу.

– Да. И «пизда» – женские, ну... ножны.

– Влагалище, – подсказала Маття.

Лицо Биру горело, будто он подставил его к костру.

– Значит, так вы называете эти органы? – уточнил Аяшике.

– Нет! У них есть нормальные названия. Но это – очень грубые ругательства, которые нельзя произносить в присутствии уважаемых особ, женщин и детей.

– Но почему ты произносишь именно это, когда злишься? Это что-то плохое? Как «дзёро»?

И как это объяснить? Биру вдруг осознал, что уже и сам не понимает, почему части тела оказались в его стране вне морали. В Гираде подобную телесную стыдливость проявляли редко, к этому он привыкал не один год и, кажется, не привык. Он отворачивался, видя полуголых женщин, работавших на полях. Он по-прежнему не верил, что в этой стране связи между людьми одного пола не порицаются, если не выставлены на всеобщее обозрение. Но сейчас гирадийская часть его души недоумевала вместе с остальными. Действительно, почему? Разве затем Господь создал мужские и женские органы, чтобы люди их стыдились?

– Курова, бизуда и хуй. Хуй мне нравится больше всего, – смаковал тем временем Аяшике. – Да, в этом есть какая-то сила! Хуй!

– Прекрати, пожалуйста, – попросил Биру, но остановить Аяшике было уже невозможно, а остальные повторяли за ним.

– О да, у буракади есть ярость! Кур-р-рва, кур-р-рва!

– Вот как бледным удалось завоевать полмира! – хохотал Соба. – У них есть «хуй»! А что еще есть?

Остаток вечера Биру учил их ругательствам. Но когда он ложился спать, веселье уступило место тревоге: он растрепал о своей магии, и непонятно, сработает ли она в следующий раз.

Вскоре Шогу вошли в деревушку, чтобы пополнить запасы. Решено было не устраивать долгую стоянку: отряд еще не миновал Земли Раздора, а повторения «Плящущего журавля» не хотелось никому.

– Я слышал разговоры местных. На границах неспокойно, – прошептал Танэтомо.

– Не говори никому, – попросил Биру. – Хицу и так не собирался здесь задерживаться. А Маття ищет повод вернуться в Одэ...

– Ах ты, вонючая тварь!

Из дома напротив мужчина выволок хныкающую растрепанную девочку лет двенадцати. Он выбросил ее на улицу и замахнулся тяжелым каменным пестиком.

– Только и можешь, что жрать и гадить! А теперь еще и глазки строишь, в твоем-то возрасте! Потаскуха малолетняя!

Судя по голосу, мужику недоставало нескольких зубов, а еще он был пьян. Но никто из прохожих не спешил вмешаться, словно побои и крики были частью здешнего порядка. Лицо и руки мужика были покрыты шрамами – асигару, вернувшийся с войны телом, но не душой.

– Не вмешивайтесь.

Оказалось, не только Биру готовился защитить девчонку: Танэтомо и Хока собирались броситься к ней, но Хицу преградил им путь.

– Мы ничем не поможем этим людям, только разозлим их еще больше.

– Раньше помогали! – возразила Хока.

Странно: обычно она была молчалива, покорно исполняла приказы и не спорила с Хицу.

– Эта земля отравлена войной и ее ужасами. Мы накажем его, а завтра то же самое сделает его сосед.

– Значит, будем просто стоять и смотреть.

Тем временем пьяница опустил пестик и, шатаясь, вернулся в дом. Девчонка как ни в чем не бывало поднялась, вытерла слезы и скользнула следом.

Деревня и ее угрюмые жители отняли веселье, с которым Шогу шли все эти дни, и даже два купленных коня не подняли никому настроение. Лошади в Гираде и Укири были редкостью и полагались даже не высокородным особам – те предпочитали передвигаться в паланкинах, – а воинам. Этих коней, видимо, нашли после очередной бойни и хотели как можно скорее продать: прокорм обходился дорого. О том, как из них выбили боевой дух, говорили шрамы и проступившие кости.

– А это правда, что у Дракона можно будет попросить желание? – спросил Аяшике, когда они покинули деревню и двинулись через пустошь.

Шогу переглянулись.

– Откуда ты знаешь? – спросил Соба.

– Теперь я многое узнаю из снов. Не переживай, монах, я не буду обижаться, что эту мелочь вы решили от нас утаить, – великодушно сказал Аяшике. – Так что вы будете просить? Хицу – ясно, Соба – прекрасных гейш...

– Я попрошу, чтобы он сделал мои глаза зоркими, а руки научил стрелять, как Манехиро! – отозвался Танэтомо и тут же прикрыл рот, подумав, как оскорбительно это может прозвучать для Аяшике. Но тот лишь согласился:

– Я тоже не прочь научиться стрелять.

– А я попрошу, чтобы он нашел моего отца. Тот бросил нас, когда я родился, – сказал Ринго. – Если этот мерзавец еще жив, я наведаюсь к нему и снесу гнусную башку.

– А я попрошу, чтобы пьяницы не калечили своих дочерей, – добавила Хока. – И чтобы люди перестали отворачиваться от чужой беды.

– Хока, – начал было Хицу. Но Хока остановилась, а за ней замерли и все остальные, глядя, как она делает то, чего не делала при них никогда, – снимает повязку.

Верхняя половина лица Хоки была обычной, человеческой: злые глаза уже немолодой женщины и насупленные редкие брови. Но вид нижней, той, которую скрывала повязка, заставил Игураси отпрянуть. Рот Хоки был огромным, словно его растянули и вывернули губы, из-за которых высовывались желтые загнутые клыки. Стало ясно, почему она так редко говорила и шепелявила, почему ела, отсев от остальных, и почему, даже когда была спокойна, от нее веяло угрозой.

– Мой папаша выдал меня замуж за сына соседа, когда мне было тринадцать лет, – сказала Хока. – Всю жизнь я не видела ничего, кроме побоев, а пропитание добывала сама – воровала. Мой муж показался мне избавителем: он не колотил меня, кормил и одевал. Я любила его, как никого в жизни... но спустя пару лет он стал вести себя так же, если не хуже. А потом я узнала, что он собирается развестись со мной, потому что я потеряла троих его детей, и уже подыскал себе невесту из хорошей семьи. Я сошла с ума от ревности! Я набросилась на него, но он оказался сильнее. Выволок меня на улицу и там продолжал избивать, пока остальные смотрели, а мой отец кричал: «Сильнее! Бейте сильнее эту тварь!» Потом отец стоял перед ним на коленях и умолял простить за негодную дочь... Но мне дали уйти в леса. Несколько дней я могла только молить всех богов о смерти. А потом, склонившись над лужей, я увидела в отражении, что стало с моим лицом. Я стала жить ненавистью к отцу и мужу. Я скиталась и воровала, умело, надо признать. Но с таким обликом ничего больше не остается... Спустя время меня нашла добрая госпожа из Одэ, не обозвала демоном, не прогнала. Она оценила мою ловкость и обучила искусству куноити.

Даже уродливый оскал не сумел скрыть нежность, с какой Хока произнесла последние слова, но в следующих брызнула злость:

– А потом ты, Хицу, взял меня к себе, сказав, что мы будем помогать таким, как я! И до этого года так оно и было!

– Если хочешь уйти – уходи, – ответил Хицу. – Я тебе не господин. Но ты знаешь, каков мой путь.

– Я верна клятвам. – Повязка снова легла на ее лицо. – Надеюсь, боров уяснил, что я попрошу у дракона.

– Твое желание благороднее, чем у Ринго, – пролепетал ошарашенный Аяшике.

Хока громко хмыкнула.

– Я уже сделала то, о чем мечтает Ринго. Отца, мужа, его новую жену и их детей я убила семь лет назад.

Остаток дня никто не проронил ни слова.

Спустя пять дней все вернулось в прежнее русло. Зазвучали осторожные шутки и нытье Фоэ. Впереди была деревня, на этот раз побольше, и Аяшике уже вслух мечтал об онсэне, а Игураси пообещала Иноуэ, что найдет для него самые сладкие рисовые шарики.

Но то, что открылось за холмом, перечеркнуло надежды Шогу. Вместо деревни их встретило пепелище. Обгоревшие дома были похожи на черные скелеты огромных тварей, разложенные каким-то безумным великаном друг рядом с другом.

– Дней шесть назад, – сказал Дзие, зачерпнув ладонью сажу. – Как раз когда мы были в Звонких Ручьях.

– Мы никого не нашли, – сообщили Танэтомо и Ринго, осмотревшие окрестности. – Ни живых, ни мертвых.

– Либо их увели в рабство, либо сожгли в другом месте, – бормотал Дзие.

– Может, просто пожар? Кому нужна эта деревня? – спросил Аяшике.

– Почему эти вопросы всегда задаешь именно ты? – прорычал Ринго. – Так делает Укири все десять лет! Сжигает деревни, чтобы местные не забывали о том, как виноваты!

– Он не укириец, Ринго! – крикнул Хицу, вставая между ними. – Никогда им не был! Хватит!

– Не будь его, мы бы, как раньше, следили здесь за порядком! – визгливо вставил Фоэ. Коротышка тяжело дышал, будто невидимые руки душили его – то был страх, но ярость оказалась сильнее. – Разве ты не видишь, Хицу? Как долго ты будешь притворяться, что тебя это не касается? Вернись в Одэ, как приказывал Нагара-сан! Вот твоя судьба!

– Нет, наша судьба теперь – ждать, пока кое-кто натрахается с кицунэ, – пробормотала Хока достаточно громко, чтобы все слышали.

– Да как вы сме... – взвился Танэтомо, но отступил, когда Маття пихнула его в плечо.

– Хицу прав. Мы должны любой ценой остановить бойню. Если Гаркан и все боги решили, что поможет нам только Шаэ Рю, – быть посему. Мой отец тоже не хочет напрасного кровопролития.

– Твой отец? – удивленно гаркнул Аяшике.

Биру все размышлял, когда же кто-то расскажет (или Аяшике догадается сам) о происхождении Матти – и вот этот час настал. Игураси не выглядела удивленной: в последнее время она и Маття стали так близки, что, очевидно, дочь даймё доверилась оборванке.

Маття кивнула. Раскрытая тайна подсветила ее красоту: теперь невозможно было не видеть в ней высокородную особу. Зная Аяшике, Биру мог поклясться, что тот корит себя за недогадливость.

– Ты не ослышался, Манехиро: я – старшая дочь Цуда Нагары. Сыновей у него нет, поэтому меня он воспитал как наследника и допускал до государственных дел. Для выгодных союзов ему хватает моих многочисленных сестер. Отец отправил меня с Хицу, когда тот озвучил свои намерения. Значит, он верил в дело Хицу.

Аяшике молча поклонился: в последние дни одна новость тотчас сменяла другую, и даже он, хитроумный, не успевал все осмыслить. Зато Фоэ решил стоять на своем:

– О том, чего хочет Нагара-сан, из всех вас знаю лишь я, потому что это я передаю его послания. И он уже несколько раз призывал вернуться в Одэ. Скажешь, я выдумываю, Хицу?

– У меня нет причин обвинять тебя во лжи, – ответил Хицу. – Но и проверить твои слова я не могу никак.

– Маття-сан! Это вы, а не Хицу, из рода Цуда! Это ваше слово решающее! – взмолился Фоэ, видя, как тают его надежды. – Вы ведь сами не так давно призывали вернуться в столицу!

– Сомнений нет, пока с нами Манехиро, наша надежда, – отрезала Маття и, подойдя к Хицу, взяла его руки в свои.

Слабый ветер поднимал с израненной земли пепел и гонял вихрями вокруг внука великого сёгуна и дочери великого даймё, будто пытаясь скрепить то, что между ними едва не оборвалось.

Лицо Игураси сморщилось, словно от резкой боли.

– У тебя все хорошо, Игу?

Биру потребовалось три дня, чтобы набраться смелости и задать вопрос. Сожженная деревня и склока сделали всех Шогу угрюмыми, но только Игураси продолжала молча держаться в стороне.

Даже с Аяшике она перекинулась лишь парой слов, но тот был слишком занят, чтобы встревожиться. Память Манехиро все чаще давала о себе знать. Воспоминания приходили незначительные, но каждое из них – имя боевого коня, сцены из придворной жизни, образы соратников – приводило его в восторг. Он пересказывал подробности Хицу, который ловил слова, как вытащенный из воды ловит ртом воздух. Аяшике больше не дергал Игураси приказами подогреть саке или разложить постель. Он приучал себя к простым делам, словно образ Манехиро стыдил его всякий раз, как старые привычки напоминали о себе.

Кажется, буракади был единственным, кому не хватало звонкого смеха, глупых вопросов и шуток Игураси. Даже Хицу о ней забыл, увлеченный «возвращением» Манехиро, и это приносило Биру и злость, и удовлетворение. Если с первым все было ясно – и слепой бы увидел, как Игураси важно расположение Хицу, – в последнем он долго не мог признаться самому себе.

Они собирали хворост для костра. Биру встретился с Игураси будто бы случайно, она заметила его, но не подняла головы. Он задал свой вопрос. Она буркнула:

– Все хорошо. Лучше не бывает.

– По-моему, нет, – осторожно сказал Биру и получил в ответ мрачный взгляд. Игураси отбросила собранные ветки и зашагала к нему – злой кролик перед оробевшим медведем.

– А если и нет, то что? Какое тебе дело, рыбоглазый? Чего пристал? Ай!

Игураси взвизгнула, запрыгала на одной ноге и повалилась на спину. Биру тоже отбросил хворост и склонился над ней. Что ж, законы кармы: Игураси со всей дури наступила на какой-то колючий куст, пока ругалась. Биру протянул руку к раненой стопе, но Игураси зашипела:

– Я сама! Ай! Больно! Мне больно!

– Я отнесу тебя к Дзие. Давай, забирайся ко мне на плечи... Игу?

Он умолк. Слезы лились, и сколько бы Игураси ни пыталась смахнуть их рукой, не останавливались. Плач кривил ее рот, и Биру не сразу удалось разобрать, что она бормочет:

– К ёкаю твоего Дзие... Отстань... не хочу никуда идти... не хочу, чтобы он шел!

– Кто? Куда?

– Аяшике. Не хочу, чтобы он вспоминал. Не хочу, чтобы он вел Хицу к Дракону.

– Но почему? Разве ты не видела, что творится? Он остановит бойню!

– Хицу сказал, что воспоминания могут свести Аяшике с ума. И те мерзкие монахи тоже говорили, что он сделал нечто ужасное, раз попросил тэнгу забрать память... Что с ним будет, если он вспомнит? Вдруг он умрет?

– Если бы было так, Хицу не стал бы...

– Манехиро, возможно, убил мать Хицу! – голос Игураси окреп. – Думаешь, Хицу не злится? Думаешь, не хочет ему отомстить, как мстит за всех павших Шогу? Ты видел, во что он превращается в гневе?

– Прекрати!

– Он на все пойдет, чтобы найти дракона!..

– Кто тебе это нашептал? Хока? Маття?

– О-о-о, точно не Маття! – Обезьяний смех резанул по ушам – тот, по которому Биру, как он думал, скучал. – Ты что, не видел, как она его руки схватила, как смотрела на него?

Значит, ему не почудилась обида Игураси в тот день. Значит, и в ее груди шевелится демон ревности. Почему ему больно об этом думать? Почему он слушает бредни о Хицу, когда имеет полное право ударить ее за подозрения? Биру прорычал – но получилось сдавленно:

– Значит, это Фоэ тебе голову заморочил?

– А в чем он не прав? – дерзко спросила Игураси.

Она поднялась на ноги.

– Ёкай, как больно!

Он предложил свою руку, но Игураси отмахнулась, схватила хворост и заковыляла к лагерю.

Биру еще долго бродил между деревьями, хотя собрал уже огромную гору веток – хватило бы на пять костров. Он не видел, чтобы Игураси крутилась около Фоэ, но вспомнил, что именно она раскричалась в «Пляшущем журавле» о том, что Укири готовится напасть на Гираду. Фоэ об этом не знал, и вряд ли кто-то ему проболтался. Что, если Игураси решит рассказать Фоэ, а тот доложит Нагаре? Тогда Нагара уже не попросит, а прикажет вернуться в столицу. Вряд ли Игураси понимает, как сильно Нагаре нужен Хицу – не как сын, а как единственный внук сёгуна, способный объединить сомневающихся даймё. Сможет ли Хицу отказать? Может ли кто-то, кроме Шаэ Рю, остановить грядущее кровопролитие?

И во всем этом будет виновата даже не девчонка, а тупой буракади, который не решился ей противостоять.

Теперь Биру следил за Фоэ и Игураси. Те, как обычно, внимания друг на друга не обращали. Игураси шла рядом с Хокой. Ни единым взглядом Фоэ и Игураси не обменялись, но Биру все же решил держаться Фоэ, пусть тот косился на него с подозрением. Еще бы: к буракади, рыбе безмозглой, Фоэ благосклонен не был.

Но неожиданно помог Аяшике: он и Фоэ плелись в хвосте отряда, болтая о театре. Биру присоединился к ним, сделав вид, что заслушался. Когда Фоэ недовольно сморщился, Биру вспомнил о театрах Бракадии и принялся пересказывать на бракадийский лад гирадийские пьесы, какие только знал. Впрочем, Аяшике и Фоэ впечатлились этой ерундой, и Фоэ даже кисло заметил, что не так уж эти дикари и тупы. А затем Биру вспомнил кое-что настоящее. Давно, в прошлой жизни, он смотрел представление уличных актеров, посвященное эпохе Сироток – воинов безжалостного Яна Хроуста, восставшего против короля. В той бойне, тянувшейся тридцать три года, участвовали и колдуны. Фоэ, чьи умения казались ничтожными в сравнении с силами Черного Дракона Свортека или Шарки Освободительницы, слушал, выпучив глаза и благодаря судьбу за то, что его Дар не пытались применить на поле брани.

– Жуть какая в этой твоей Буракади-О! Так кто победил?

– Никто никогда не побеждает в войне. Даже после смерти Хроуста и короля противники не смогли договориться. Буракади-О погрузилась в распри, – веско сказал Биру. – Она была разрушена, а потом стала частью Империи Волайны, и только мореходы, такие, как мы, помогли ей удержаться на плаву.

– Чего еще ждать от рыбоглазых, – гадко захихикал Фоэ, а Аяшике бурно его поддержал, и Биру понял, что его посыл никого не тронул.

Биру прогонял дремоту. Он вызвался стеречь отряд половину ночи, чтобы не упустить часа, когда предатели ускользнут в лес. Вскоре после того, как все уснули, Биру с замиранием сердца увидел, как Игураси поднимается с циновки. Он был к этому готов: уже давно притворялся, что его сморило. Но Игураси не обратила на него внимания – ушла в кусты, не оборачиваясь и не пытаясь вести себя тихо. Фоэ сопел во сне. Биру, выждав несколько мучительных мгновений, бросился за Игураси.

Выбрав место поукромнее, она остановилась. Из-за камня, за которым спрятался Биру, было хорошо видно ее лицо, сморщенное от злости. «Кого она ждет?» – терзался Биру, и тут Игураси наклонилась и стянула хакама.

Стыд поборол любопытство: Биру отвернулся, чувствуя, как по щекам разливается жар. Никого она не ждет... Но если Игураси отошла справить нужду, делала она это странно: когда он снова быстро взглянул на нее, просто чтобы убедиться, что ему не мерещится, она подкладывала что-то в хакама и злобно бормотала:

– Никчемная, никчемная, ненавижу тебя! Хватит! Больно! – и каждое слово подкрепляла ударом по собственному животу.

Все встреченные на пути враги и ёкаи не смутили его так, как эта сцена. Игураси уже улеглась спать, а Биру все сидел в кустах, в глубине души надеясь, что это была попытка отвлечь его внимание. Ведь если нет, он из-за своих ужасных подозрений подглядел, как юная девушка мочится. Как какой-то извращенец в грязном порту...

Справившись со стыдом, он вернулся к отряду. Ждать пришлось долго. Но вот кто-то шевельнулся. Человек убедился, что проснулся только он один, и осторожно, чтобы никого не потревожить, принялся обходить спящих.

Это была Маття.

Вскоре она нашла того, кого искала, и мягко растормошила. Биру не было видно, кого она разбудила. Человек приподнялся на локтях, Маття надавила пальцами на его губы, прося молчать, и кивнула в сторону леса. Тот не сразу сообразил, чего она хочет, но подчинился и встал. Аяшике.

«Господь, прошу, сделай так, чтобы хруст коленей Аяшике разбудил Шогу», – молился Биру, но все спали как убитые. Маття и Аяшике скрылись в лесу. Биру обошел лагерь и стал красться следом.

Их голоса звучали совсем тихо и неразборчиво: ему, такому огромному и неуклюжему, приходилось взвешивать каждый шаг и держаться на расстоянии. Шорох от ветра, игравшего ветвями деревьев, заглушал их шепот, но кое-что Биру удавалось услышать. Вскоре они остановились.

– О, вы, дорогая Маття-сан, пьете? Я никогда не видел в ваших руках саке, – ворковал Аяшике. Приглашение выпить с дочерью великого даймё среди ночи его будто бы не смутило.

– Прошу, говори со мной на языке друзей! – мягко ответила Маття. – Я не могла уснуть. Подумала, что лучше проведу бессонную, но приятную ночь.

Они отошли от лагеря недалеко, к скалистому обрыву, с которого открывался потрясающий вид на холмы и реку. Неподалеку Шогу привязали коней. Маття и Аяшике опустились на камень у края. Она протянула бутылочку холодного саке – намек более чем дружеский! Луна выступила из-за облаков, и в ее свете Биру увидел, что кимоно сидит на Матте как-то криво. Обычно Маття затягивала пояс плотно, теперь одежда едва стесняла грудь. Аяшике, не способный ни отвести взгляда, ни увидеть желаемое, должно быть, испытывал величайшее страдание. Однако он не принял бутылочку, а достал из рукава собственную:

– Гадкий Аяшике не заслуживает пить саке прекраснейшей!

– Обидеть меня решил? – Маття надула губы и наклонилась к нему. – Отвергнуть дочь самого великого из живых даймё?

– Ты правда дочь Нагары? – охнул он, и Биру, уже хорошо изучивший уловки Аяшике, понял: тот не просто отказывается от обожаемого саке, а тянет время... В груди забилась тревога.

– Правда, – ласково подтвердила Маття. – Старшая. Боги не одарили отца сыновьями, поэтому он, вопреки всему, воспитал меня воином.

– Даймё мудрейший человек, уверен, он сделал правильный выбор! Но даже жизнь воина не лишила тебя красоты...

– А ведь я тебя помню, – перебила Маття его скучную лесть. Она убрала бутылочку в рукав и, вскочив с камня, принялась расхаживать у обрыва. – Хотя ты вряд ли помнишь меня. Я была на том празднике, когда ты промахнулся и без раздумий попросил у сёгуна смерти. Мне было двенадцать, я сидела по левую руку от моего отца... ты помнишь?

– Я... О Гаркан и все боги!

«Стой, болван!» – едва не выкрикнул Биру: Аяшике тоже направился к обрыву, чтобы лучше слышать шепот Матти.

– Тогда я смотрела на тебя и думала: вот он – воин, каким я стала бы, если бы мне дали мужское тело. Приближенные матери называли тебя жалким, но я, девчонка, спорила с ними. Ты вовсе не жалок, Манехиро. Даже сейчас. Сейчас, возможно, ты даже опаснее, чем когда-либо. Меня восхищает это...

Пухлые губы призывно приоткрылись. Аяшике наклонился к ней...

Биру, вопя на весь лес, выскочил и потянул Аяшике на себя прежде, чем Маття успела толкнуть того в пропасть.

Что-то хрустнуло, когда туша Аяшике подмяла Биру, но он отогнал боль и высвободился. В руке Матти сиял в лунном свете длинный нож. Биру успел выпрыгнуть перед Аяшике и заслониться предплечьем, по которому прошла волна жара. Плевать, что там с рукой, хотя возможно, ее больше нет, – Биру бросился к Матте и попытался боднуть, как баран, но она отпрыгнула и скрылась в чаще.

Его крик наверняка разбудил всех обитателей леса. Шогу не дадут ей сбежать!

– Ты цел?

– Твоя рука! – выдавил Аяшике, и Биру поджал окровавленное предплечье к животу, заставляя себя не смотреть на рану.

Со стороны лагеря уже доносились голоса, но в них вдруг вплелся новый звук – громкое ржание коней. Маття собиралась бежать на одном из них! Но любая лошадь сломает ноги, если будет прорываться через такой дремучий лес. Единственная возможность – пронестись через лагерь: его разбили рядом с тропой.

Биру выскочил к лагерю и с облегчением увидел проснувшихся Шогу. Лошадиное ржание и перестук копыт были уже совсем рядом. Соба загораживал тропу с нагинатой – лучшим оружием против всадника.

– Это Маття! – закричал Биру. – Она убегает!

Соба изумленно уставился на него, но в следующий миг дернулся, обмяк и свалился на землю, выронив нагинату. Окрик Хицу оборвался – он тоже осел на колени, словно его подкосил невидимый меч. Биру не видел ни стрел, ни врагов: что-то заставляло Шогу падать одного за другим. Танэтомо вертел головой, бесполезно дергая тетиву с наложенной стрелой. И только когда что-то просвистело у уха Биру, стало понятно, откуда исходит опасность. Припав к земле, здоровой рукой он нащупал в траве крошечный дротик. Трубкой, из которой выдували такие ядовитые дротики, пользовались шиноби и куноити. А куноити среди Шогу была только одна.

Биру попытался высмотреть Хоку. Стук копыт раздался совсем близко: появилась Маття верхом на коне. Седла не было, и Маття, вцепившись в гриву, изо всех сил прижималась бедрами к тощим конским бокам. Просвистела стрела Танэтомо, но мимо: мгновение назад его настиг дротик.

Все пропало. Хока слишком быстра, и некому остановить Маттю...

Едва Биру подумал об этом, как ржание лошади превратилось в визг. Время споткнулось и замедлилось. К всаднице выскочил Ринго. Меч рассек круп, и конь завалился на передние ноги. Маття спрыгнула – и тут же Ринго, увернувшись от дротика, схватил ее и ударил по лицу. Она отбивалась голыми руками, пыталась добраться ногтями до глаз. Ринго мог бы легко все закончить, ведь не отпустил меча, однако он понимал: если убить дочь Нагары, Хицу – если тот еще жив! – ответит за это своей головой.

Биру бросился к ним, чувствуя, как расползается на предплечье плоть, а ноги слабеют с каждым шагом. Он успел порадоваться, что не схлопотал дротик, но тут к Матте устремилась тень – быстрая, как ни один из Шогу...

– Ринго, Хока сзади!

Гнев не успел сойти с лица Ринго, когда его голова покатилась по земле. Биру упал на колени – ужас был так силен, что тело отказывалось повиноваться. Долго Маття и Хока пытались отцепить руку Ринго, будто тело упрямого мертвеца все еще силилось закончить начатое. Наконец пальцы разжались. Окровавленная Маття подобрала меч Ринго и нацелила его в лицо Биру.

– Сиди смирно, большая обезьяна, – Маття сплюнула кровь, стекающую из разбитого носа в рот, – если хочешь жить!

И он сидел, один среди тел своих друзей, глядя, как Хока подводит к Матте другого коня, как Маття взбирается на него, и теперь уже меч в руках Хоки. «Я за тобой» – то ли услышал, то ли вообразил он голос куноити, и Маття погнала коня прочь. Они остались вдвоем, никчемный буракади и про́клятая женщина. Он заметил, что на ее лице, которое ненависть превратила в маску хання, больше нет повязки.

– Почему? – спросил Биру, но Хока мотнула головой – не расскажет. Не даст ему этой милости...

Внезапно ее тело выгнулось дугой, а затем кто-то толкнул ее в спину, и Хока упала, выронив меч. Биру подмял ее, слабо стонущую, под себя.

Все же он был не один все это время. Над ними стояла, сжимая окровавленный метательный нож, трясущаяся Игураси.

«Я точно в аду...»

Когда Биру связал Хоке руки и ноги, силы оставили его. Игураси говорила что-то, перевязывая рану на руке, но Биру ее не слушал. Немеющие губы пытались втолковать: не нужно о нем заботиться, нужно, как бы ни было больно, узнать, выжил ли хоть кто-то из Шогу.

Близился рассвет. Появился Аяшике и влил в рот Биру саке. Глотку обожгло, но Биру ощутил, как разум возвращается, а с ним – адская боль в руке, от которой Маття отсекла приличный кусок мяса. При виде мертвого коня, головы Ринго и тел Шогу его вывернуло наизнанку.

– Кто остался жив? – прохрипел Биру, выкашляв рвоту.

Аяшике подскочил к Хицу и попытался растормошить. Тело моталось в его хватке, как тряпка. Аяшике приложил два пальца к шее Хицу, застыл и вскричал:

– Он жив!

Фоэ, который всю битву отсиживался в стороне, обошел подстреленных, и оказалось, что они дышат, – но сколько времени им отведено?

– Что ты с ними сделала? Чем отравила? – зарычал Аяшике, пнув Хоку в бедро. Ее рану Игураси тоже перевязала как могла. Хока доживала последние часы: вряд ли Дзие, если очнется, согласится исцелить предательницу. А если не очнется, Биру приговорит Хоку сам. Но Хока лишь озиралась безумными глазами, и ни слова не вылетело из уродливого рта. Оставалось только гадать, поставит ли эта ночь точку в истории Шогу. Аяшике принес голову Ринго к телу, за что Биру был ему безмерно благодарен: сам бы он не смог.

Хицу зашевелился, когда все уже забылись тревожной дремой. Аяшике дал ему воды, а потом начали просыпаться и остальные. Слабые, похожие на последних пьяниц, они долго не могли заговорить. Но первым делом Дзие приблизился к Хоке. Ее лицо было белым, как зимнее небо, но она еще была жива.

– Нет! – крикнул Фоэ. – Не трать на нее силы! Она предала нас!

– Делай, Дзие, – приказал Хицу. – Мертвая она ничего не расскажет. Но сначала помоги Биру.

Еще один мучительно долгий час Дзие исцелял рану Биру – рука останется уродливой до конца его дней – и приводил Хоку в сознание. Хицу медлил с расспросами, оттягивал миг, когда придется услышать ужасную правду.

– Я смочила дротики водой от снега Ямаубы, – громко сказала Хока, словно ей наскучило ждать. – Чтобы обездвижить. Никто не собирался вас убивать.

– А что ты собиралась сделать? – спросил Хицу.

– Помочь госпоже бежать. Она просила не убивать вас. Все должно было быть иначе.

– Просила не убивать? – вскричал Аяшике. – Если бы не Биру, твоя госпожа скинула бы меня с обрыва!

– Если бы Манехиро сгинул, мы вернулись бы в Одэ...

– Ты убила Ринго! – закричал Хицу. – Ты предала меня!

– Ты мне не господин! Маття нашла меня, Маття пожалела, Маття обучила всему. Я стала Шогу только потому, что она мне приказала. Мне плевать на твоего Дракона, свое желание я уже исполнила. Но я пошла за своей госпожой, когда она пошла за тобой...

– Теперь Маття расскажет обо всем Нагаре! Ты начала войну, Хока!

– Ха-ха-ха! Думаешь, Нагара не знает о вашей маленькой тайне?

Хока хохотала, как безумная, но смотрела не на Хицу, а на испуганного Фоэ. Хицу поймал этот взгляд и, прежде чем остальные успели что-то понять, схватил Хоку и ударил затылком о ствол дерева, к которому она была привязана.

– Хицу! Нет! – взревел Соба, но все было кончено. Голова Хоки свесилась на грудь, обмякло на веревках тело, а из-за клыков выпал покрытый кровавой слюной язык. Казалось, Хицу надел уродливую маску Хоки: демон ярости завладел его лицом.

– Хицу! – пытался дозваться Соба, но Хицу оттолкнул его и прыгнул к Фоэ:

– Что она тебе рассказала?!

– Я... Я...

– Клянусь Гарканом и всеми богами, если ты не ответишь... Здесь больше нет предателей... Говори! Что она тебе рассказала?!

– Все! – Фоэ упал на колени, подняв сложенные в мольбе руки. – Она рассказала мне еще в Храме! Об Укири, о ее союзниках!..

– И ты передал это Нагаре?

– Нагара – мой господин... Маття – его дочь... – рывками выбивалась из Фоэ несвязная речь. – Все уже началось, поэтому она так хотела вернуться. А я всего лишь слуга... Как я мог ослушаться?

– Убейте его! Нет, убью сам! – закричал Хицу, но Дзие и Танэтомо вцепились в его руки, с трудом удерживая на месте. Перед ними встал Соба. Монах протянул руку и положил ладонь на лоб Хицу.

– Если убьешь Фоэ, Нагара об этом узнает, и ты потеряешь все, – произнес Соба, когда огни в глазах Хицу начали потухать. – На то, чтобы собрать войско, нужны месяцы. Мы успеем найти Дракона.

– Спасибо, буракади, – пробормотал Аяшике.

– Зачем ты вообще за ней поплелся?

– А как ей отказать? С тех пор как кицунэ... э... одарила меня благами, меня не покидают мысли всякие...

– Не пей больше с красивыми женщинами, – вздохнул Биру. – У нас, моряков, есть поверье: баба на борту – быть беде.

– Баба где угодно – быть беде! – хихикнул Аяшике, но, подумав, добавил: – Впрочем, женщины лишь пытаются исправить то, что наворотили мы. Как могут.

Впереди, держа за руку Иноуэ, шла Игураси. Вот кто пострадал больше остальных, не считая бедняги Ринго: те, кого Игураси считала подругами, на кого пыталась равняться, едва не уничтожили дело Шогу.

– Слушай, – прошептал Биру, не в силах больше нести в сердце эту тяжесть, – ты не знаешь, почему еще до всего этого она была такая... колючая? Повторяла, что ей больно, злилась на меня, на Хицу, не хотела дальше идти. Может быть... она была в сговоре с Маттей и Хокой?

Мучительно было озвучивать подозрения. Меньше всего он хотел бы узнать, что Игураси тоже что-то замышляет. Но Аяшике вскинул брови – какое дело буракади до его слуги? – и ответил:

– Так это каждый месяц такое, буракади. Кровь у женщин, слыхал о таком? У Игу всегда сносит крышу.

– Что?

Биру застыл как вкопанный. Он столько гадал, что могло случиться с Игураси, но эта мысль его не посещала. И как легко и бессовестно Аяшике ему об этом сообщил!

– Видел бы ты свое лицо! – загоготал Аяшике. – Что, у вас в Буракади-О такого не бывает? Или ты не знаешь? Дикий народ рыбоглазый! О, курова, курова!

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Некоторые кланы Земли Гаркана позволяют женщинам наравне с мужчинами служить господину и участвовать в исконно мужских делах. Вряд ли женщине позволят занять место даймё, однако жена самурая должна быть готова заменить мужа в случае его смерти. Девочек из благородных родов наравне с мальчиками обучают пути нагинаты и стрельбе из лука, наставляют сохранять хладнокровие и решимость. В случае позора или поражения женщина, как и ее муж, должна забрать свою жизнь, перерезав горло или вонзив нож в сердце.

И хотя я уверен, что для любого бракадийца все это звучит дико, я не могу не восхищаться женщинами Богоспасаемого Острова, которых встретил на своем пути...»

Глава 19. Потерянные дети

В день, когда Райко объявил, что ожидает наследника, Вепрь Иношиши Хирокатцу пришел в покои жены и одарил ее семенем. С самой свадьбы Райко супруги воздерживались и совершали подношения Дзидзо, прокровителю детей и беременных. Соитие надлежало совершить в строго определенной позе, чтобы зачать именно мальчика, для которого уже было выбрано детское и взрослое имена.

Их сын должен был стать верной тенью сына Райко. Так было заведено испокон веков: за каждым Драконом стоял верный Вепрь. Супруга Иношиши, приносившая девочку, считалась несчастливой, и ей надлежало сразу за первым ребенком родить второго. Если и тот оказывался девочкой, Вепрь имел право развестись, к какому бы древнему и уважаемому роду супруга ни принадлежала.

Но Хирокатцу оказался удачлив. Когда сакура зацвела, родился Кадзумаса, а когда отцвела – Манемару. Правда, у этого везения была своя цена: жена Хирокатцу не оправилась после родов крупного младенца и вскоре ушла за новым воплощением.

Кормилица рассказывала эту историю раз сто, но Манемару не уставал ее слушать. Вряд ли он ее понимал, скорее, ему было приятно слышать знакомые имена. Мальчик с раннего детства уяснил, что жизнь его пройдет в строгом следовании обычаям. Они с Кадзумасой были вместе всегда: вместе делали первые шаги, в одно время их лепет стал превращаться в слова, одни и те же люди обучали их, и одинаково они страдали, когда Кадзумасу забирали на уроки, готовившие к правлению, а Манемару – на занятия с мечом, потому что он должен был стать для своего господина самым надежным клинком.

И все же они не были равны. Кадзумасе прощали то, за что Манемару наказывали со всей строгостью. Довольно рано Манемару понял, что Кадзумаса – куда одареннее, умнее, красивее и благороднее; но это не ранило, а наполняло гордостью и желанием оправдать надежды, которые на сына Вепря возложили еще до рождения. Манемару старался, не жалея себя, а если и жалел, то сразу представлял Кадзумасу в его будущем величии и находил новый источник сил.

Кадзумаса не был высокомерен со своим слугой. Рядом с Манемару он мог снять тяжелую маску будущего даймё и стать обычным мальчишкой, играть, петь и кривляться, измазав в грязи кимоно, стоившее как небольшая деревня со всеми ее жителями. Он не стеснялся говорить Манемару, что ценит его как друга, и в такие мгновения Манемару ясно понимал, что его жизнь – служение. Для этого служения он пришел – и ради него уйдет, что бы ни было написано в свитках судьбы.

Маленький Вепрь – Поросенок, как его ласково звал Райко, – рано задумался о смерти. Он боялся не боли и не ада, а того, что в следующем воплощении не окажется рядом с Кадзумасой. Говорят, чтобы переродиться вместе, нужно и умереть вместе. Значит, Манемару всегда будет его тенью, эту и все остальные жизни...

Когда им было тринадцать лет, они открыли новые грани дружбы. Гуляя однажды в лесу, они далеко отошли от слуг. Улучив момент, Кадзумаса взял Манемару за руку, притянул к себе, стал изучать лицо друга кончиками пальцев, а затем коснулся его губами. С тех пор у них вошло в привычку искать уединения. За этот маленький секрет даже Кадзумаса не избежал бы трепки: поощрялись лишь отношения между мальчиком и взрослым самураем, чтобы последний передал первому не только наслаждение, но и знания. Райко уже давно пытался подобрать сыну правильного «учителя», но тот гневно отбивался. Иногда доходило до ссор, которые Кадзумаса затем в красках пересказывал Манемару, пока их руки были крепко сжаты одна в другой.

Так шло время – один счастливый год за другим. Они вместе следили, как Райко приходит к пониманию, что его судьба – объединить Земли Гаркана. Кадзумаса ждал, когда ему дадут меч, доспех и взрослое имя и позволят помочь отцу в его великом деле. Манемару тоже ждал, но не бойни, а возможности показать другу всю глубину преданности.

Многое в ту ночь видел Аяшике. Лица сменялись, и каждое он узнавал: род Вепря, род Дракона, придворные, самураи, даймё... Счастливые дни детства, оборвавшегося, когда ему дали взрослое имя. Кадзуро был нитью, что сшивала вырванные страницы обратно в книгу жизни Манехиро.

– Ты проспал занятия, – услышал он голос Танэтомо. – Я пытался тебя растормошить, но ты назвал меня одним из ругательств Биру и продолжил храпеть...

Аяшике надулся. Как этот мальчишка смеет так разговаривать с ним, Вепрем, потомком рода, служившего самому сёгуну? И чему он может обучить самого великого стрелка Гирады? Танэтомо растерялся, и тогда Аяшике, только что проведший несколько лет в другой жизни, вспомнил, кто он на самом деле.

Со дня, когда Хока убила Ринго, сама погибла от рук Хицу, Фоэ едва не казнили, а Маття сбежала в Одэ, Шогу говорили мало, но Аяшике был глубже всех погружен в себя. Он раз за разом перебирал новые-старые воспоминания прекрасного мира и отмахивался, когда кто-то пытался выдернуть его в мир уродливый.

– Ты что-то вспомнил? – спросил наконец Хицу.

– Да, – ответил Аяшике. – Но ничего из того, что могло бы нам помочь...

– Мой отец там был? Расскажешь мне?

– То были обрывки, и больше обо мне, чем о нем.

Ложь сжимала горло. Впрочем, Хицу сжалился и не стал спорить.

Остаток дня Аяшике пялился на Шогу, пытаясь разобраться в еще одном вопросе – совершенно неважном для общего дела, но важном для него. В Оцу он любил женщин, даже несмотря на то, что сделать с ними ничего не мог, и никогда не засматривался на мужчин. Теперь он не был в этом так уверен. Никто из Шогу его не волновал, кроме... С ужасом и стыдом Аяшике взглянул на прекрасного юношу с янтарными глазами, так похожего и на мать, и на отца, но с облегчением понял: нет, он еще не настолько обезумел. Хицу вызывал в нем бурю чувств, но желания среди них не было.

Однако стало ясно: Манехиро превозносил Кадзуро, был привязан к нему сильнее, чем слуга к своему господину, чем Игураси – к Аяшике, а Биру – к Хицу. А еще Манехиро любил Юки. И оба они любили Кадзуро, но по вине Манехиро Юки погибла... Может, он не заключал никакого договора с тэнгу, а просто сошел с ума? Аяшике не был уверен, что его не ждет та же участь, когда память вернется полностью.

* * *

– Уже за тем холмом, Иноуэ! – подбадривала Игураси, и мальчик, большую часть жизни дремавший на плечах старших, весело бежал за ней.

Раньше она гадала: почему до нее никому и в голову не пришло обращаться с Иноуэ как с человеком, а не просто сосудом для ёкая? Но теперь поняла: чем больше Иноуэ будет похож на обычного ребенка, тем сложнее будет Дзие будить Кикирики.

Прокладывая дорогу к Деревне Летучих Скал, Хицу и Соба долго спорили. Соба пытался втолковать, что между ними и деревней лежат не только Земли Раздора, наводненные самураями, но и пятно Изнанки, и хотя бы его умолял обойти.

– Я знаю эти места! – говорил Соба, выпучив глаза из-под лохматых бровей. – Это не та спокойная Изнанка, что окружала Храм! Там водятся ёкаи, которых твой дед едва обуздал.

– У нас есть Кикирики. Он хорошо проявил себя в Храме.

– А до этого едва не скормил нас Ямаубе.

– Игураси приручила его, и Дзие он по-прежнему слушается. Или ты мне не доверяешь, Соба? Скажи прямо! Я устал чувствовать за своей спиной занесенный меч!

После предательства Матти в голосе Хицу звенело железо. Он больше не верил в свою удачу, но вместо того, чтобы стать осторожнее, шел напролом, не слушая чужих доводов.

Игураси подбадривала Иноуэ: ей радостно было видеть одержимое дитя веселым, а радостей у нее в последнее время было не много. Она не могла выбросить из головы слова Собы: перед тем пятном Изнанки, где они встретили Ямаубу, он так не беспокоился. Но остальным до тревоги Собы не было дела. Только двух голосов не было слышно: Фоэ боялся лишний раз пискнуть, а Аяшике грезил наяву воспоминаниями Манехиро. Между ней и Аяшике, как между Хицу и Собой, по-прежнему не было тепла. Этот новый человек был ей чужим. Она скучала по старому Аяшике, пусть тот гонял ее, как дрянного слугу, мог шлепнуть, обозвать или накричать. Маття сказала, что Игураси не стать воином, пока она позволяет с собой так обращаться... Впрочем, где теперь Маття? Бросила свою «обезьянку» и глазом не моргнула.

Только радость Иноуэ держала Игураси над пропастью тоски.

Пустошь Земель Раздора сменилась скалистыми грядами, а дальше начиналась Изнанка. Близилась пора распечатывать Кикирики. Игураси скоро останется совсем одна.

Перед привалом Хицу отправил Биру подстрелить в лесу дичи, и Игураси едва не бросилась за буракади, чтобы умолять его не делать этого. Биру бы, наверное, послушал ее... А может, и нет: совсем недавно она на него кричала, хотя он этого не заслужил, и даже не попросила прощения, хотя он перед ней извинялся не раз.

– Сегодня? – спросил Дзие, когда Биру вернулся с подстреленными кроликами.

– Сейчас, – ответил Хицу.

Иноуэ вдруг поднялся, выставил вперед руки и отчаянно замотал головой. Он понял, что его ждет, и впервые в жизни решил этому воспротивиться. Игураси заметила, как помрачнело лицо Дзие, уже взявшего в руки тряпицу, чтобы стереть печать.

– Иди ко мне, Иноуэ, – позвал он с непривычной лаской. Но Иноуэ лишь попятился. Тогда Дзие повернулся к Игураси: – Помоги мне. Скажи, чтобы подошел.

– Нет, – прошептала она.

– Игу!

Едва услышав голос Аяшике, Игураси, не успев ни о чем подумать, вскочила на ноги, как послушная собака. Но в голове снова раздалось твердое «Нет» – она больше ему не слуга. Хицу тоже смотрел на Игураси. Его голос раздался в голове: обрывки пылких речей. Игураси, борясь с собой, подошла к Иноуэ:

– Иноуэ, я знаю, что буду просить у Шаэ Рю, когда ты приведешь нас к нему. Я попрошу, чтобы он навсегда освободил тебя от Кикирики и исцелил! Чтобы ты жил как обычный мальчишка! Хорошо?

Мальчик не отрываясь смотрел в глаза Игураси. Понял ли он ее? Игураси долго думала, что попросит у Дракона. Свободу? Но она свободна. Жизнь обычной девушки? Ёкая с два! Разве что стать мастером иредзуми – но этого она добьется и сама. А вот Иноуэ не сможет озвучить свое желание. Вряд ли так у Игураси получится искупить все злодейства в Оцу или смерть Хидэ и Хоки. Но должна же она хоть раз в жизни помочь кому-то?

Иноуэ кивнул и позволил Игураси отвести себя к Дзие.

– Пойдем прогуляемся, – мягко сказал Аяшике, беря ее под локоть.

– Я с вами. – Биру спешно поднялся и показал им ножны с катаной – Вдруг там, ну... ёкаи...

Они отвели Игураси прочь. Когда из лагеря начали доноситься дикие вопли, Аяшике и Биру громко заговорили о чем-то, натужно смеясь. Но Игураси в конце концов уткнулась Аяшике в грудь и разрыдалась. Тот крепко обнял ее, а Биру подошел сзади и зажал ей уши ладонями.

Эта Изнанка и правда отличалась от предыдущей: все здесь дышало угрозой, начиная со зловещих каменных Врат. Путников встретил искореженный лес, затем дорога начала плутать меж скал. Кое-где в камне были выбиты ступеньки, а стены покрывали странные рисунки и знаки, которые Игураси не могла прочитать. Суровые земли открывались взору сверху: продуваемые холодными ветрами холмы, чахлые рощи и тропы, ведущие в никуда. Здесь было пугающе тихо – ни птиц, ни зверей; отзвук каждого шага, вздоха и слова разносился на многие ри.

По лицам спутников Игураси заметила, что не одной ей страшно. Шогу не выпускали из рук оружия. Даже Кикирики притих. Ему обездвижили руки, а ноги связали так, чтобы он мог лишь семенить. Перед Изнанкой Хицу подробно объяснил ёкаю, что сделает с ним, если тот вздумает не повиноваться или предать. Игураси лишь порадовалась, что не слышала тех угроз.

На второй день Шогу снова спустились в лес. Кикирики начал жаловаться на свои детские ноги, и Дзие согласился нести его на плечах, лишь бы тот молчал. Внезапно Дзие остановился.

– Вы слышите? – спросил он. – Там, в тех скалах...

– Что?..

Как бы ни напрягали слух Шогу, никто ничего не слышал. Дзие закрыл глаза, выдохнул – и вдруг пустился стрелой с тропы в чащу. Игураси не раздумывая бросилась за ним. Дзие бежал быстро, и Игураси догнала его, лишь когда он снова замер, прислушиваясь.

– Там. – Он указал пальцем в скалы. Кикирики ерзал на его спине. – Ты видишь?

Игураси увидела.

На вершине скалы, одиноким клыком выраставшей из леса, сжались два мальчика. И едва Игураси задалась вопросом, зачем они залезли так высоко, как увидела еще кое-что. Вокруг мальчишек кружились в воздухе три небольшие тени. На птиц они не были похожи – Игураси, как ни старалась, не могла рассмотреть крыльев. Но ясно было, что создания вот-вот нападут на детей.

– Нукэкуби, – процедил Дзие, и Игураси задохнулась от ужаса.

То были летающие человеческие головы. Из-за туч вышло солнце и осветило страшные лица со следами гниения. Одна из голов, осклабившись, кинулась на мальчика, тот сумел пнуть ее прямо в глаз, и она, визжа, отлетела, но за ней набросилась вторая. «Почему он ничего не делает?» – подумала Игураси: Дзие медлил, поглядывая, не появились ли Шогу. Поняв, что дожидаться его бесполезно, Игураси схватила с земли камень и с первого же броска сбила одну из голов.

Нукэкуби упал рядом с ними, заставив Игураси с визгом отскочить. Приложила она его крепко: голова каталась по земле, но не могла взлететь снова. Пока что...

– Дзие! Чего ты стоишь? – крикнула Игураси. Дзие не спешил обнажать клинок. – Убей его!

– Ты убей, – отозвался Дзие и кинул ей ножны. Игураси растерянно сжала меч в руках. Почему она? Почему он, этот взрослый мужчина, третий по значимости после Хицу и Собы, медлит? Она потянула за рукоять и с изумлением обнаружила, что все это время Дзие носил в ножнах деревяшку.

Две головы продолжали кружиться над мальчишками, но не решались напасть. Игураси снова бросила камень, промазала, но испуганные нукэкуби разлетелись, и вскоре их визги затихли вдали.

Сбитая голова все еще ворочалась и шипела. Между перерубленной шеей с ошметками мяса и землей появился зазор в пару пальцев, но демон был еще слишком слаб, чтобы взмыть в воздух. Дзие, не обращая на нукэкуби внимания, подошел к скале.

– Дзие! – попыталась дозваться Игураси, но тот даже не обернулся. – Да что с тобой не так?!

Она вытащила боккэн из ножен, встала над нукэкуби и, дрожа от отвращения и ужаса, замахнулась. Вдруг рядом раздался свист. Голова замерла: между ее глаз торчала стрела Танэтомо. К Игураси подбежали Шогу.

– Подержи его, – сказал Дзие, распутывая веревки и передавая Кикирики Хицу. А после быстро полез вверх, к детям.

Те оказались изможденными, одетыми в лохмотья. Одного нукэкуби успел укусить за ногу. Дзие спустил мальчишек на спине – вряд ли они были тяжелее Кикирики, хотя выглядели старше, – и сразу принялся исцелять раненого, пока второй жадно пил из тыквы.

– Как вас зовут? Как вы здесь оказались? – спросил Хицу.

– Я Ичиро, а это Дзиро. Много дней назад в нашу деревню кто-то пришел. Сначала думали, что это бандиты, потом оказалось, что укирийцы. Они начали убивать всех и жечь дома. Мы с братом успели бежать...

– Но как вас занесло сюда? – спросил Соба, присаживаясь рядом. – Вы знаете, что это Изнанка?

– Теперь знаем, – ответил Ичиро, бросив взгляд на простреленную голову нукэкуби. – Мы просто шли. Вспомнили, что за грядой должна быть другая деревня, где жила сестра мамы. Но решили, что обходить ее по главной дороге слишком долго, хотели напрямик...

– Вы прошли Врата?

– Да. Такие каменные, странные...

– Как они смогли найти Тории? – спросила Игураси, когда Ичиро отбежал к брату. – У них же нет проводника-ёкая, как у нас!

– Их сюда нарочно пустили. – Соба подошел к мертвой голове и пнул ее. – Дети бежали от войны, а попали в лапы к чудищам.

– Нельзя оставлять их здесь, – сказал Дзие.

Хицу мрачно кивнул, представляя, как усложнится теперь путь. Его решение оказалось другим, но тоже нелегким:

– Мы вернемся к Вратам и выведем детей отсюда...

– Эй!

Танэтомо натянул лук. Стрела его целилась в кусты, из-за которых вышел человек. Шогу встали вокруг детей, обнажив оружие, но незнакомец оказался потрепанным мужчиной, одетым как страж низкого ранга: кимоно, наглухо запахнутое до самого горла, поверх которого надета старая, кое-где измазанная кровью стеганая вататэ. Нагинату с обломанным древком он бросил Танэтомо под ноги и вскинул пустые руки:

– Достойные господа! – хрипло крикнул он, когда ему позволили приблизиться. – Не пугайтесь, я мати-бугё. Я всего лишь искал этих ребят, Ичиро и Дзиро, чтобы вернуть родным.

– Наши родные остались в деревне! – в один голос вскрикнули братья, недоверчиво глядя на незнакомца. – Мы их не видели с тех пор! Они, наверное, уже мертвы!

– Я встретил женщину три дня назад на дороге, которая умоляла меня найти Ичиро и Дзиро. Сказала, что кто-то видел, как они заходят в этот лес. – Страж запустил руку в рукав, вытащил оттуда свиток, раскрыл его и показал незнакомую печать, выведенную красными чернилами в окружении черных. – Сураноо-сан приказал всем стражам Земель Нового Рассвета раздать эти печати. Я не впервые в этом лесу.

– Ты точно сможешь вывести детей отсюда?

Страж закивал в ответ.

– Я пойду с ними, – сказал Дзие. – Прослежу, чтобы все добрались в целости.

– Нет. Потом ты нас не догонишь, а у нас нет времени ждать.

– Значит, вы пойдете без меня. Ты знаешь, что это мой долг.

– Нет, – сказал Хицу громче.

Они застыли, глядя друг другу в глаза, и наверняка вели немой спор. Игураси изучала стража, пытаясь найти в нем что-то подозрительное, подтвердить тревожное предчувствие. Но он не был похож на разбойника. Усталое лицо, красные от бессонницы глаза, давно стертая обувь... Самый обычный мати-бугё.

– Вы хотите идти с ним? – спросил Хицу, поворачиваясь к братьям. Те несмело закивали: призрак надежды уже завладел ими.

Ичиро и Дзиро долго рассыпались в благодарностях. Дзие вложил в руку младшего из братьев нэцке в виде спящего журавля – свой оберег, а потом долго смотрел вслед мальчишкам, пока их тени не растворились в лесу.

– Биру.

Он повернулся нехотя. С тех пор как Игураси на него накричала, Биру снова стал угрюм. Предательство Матти и Хоки, а также грубость Игураси наверняка убедили его, что все женщины – ведьмы и несут одни несчастья. Наверное, стоило сначала объясниться, но вместо извинений Игураси прошептала:

– Почему Дзие никогда не дерется?

Игураси заставила Биру склониться к ней и рассказала в его ухо о том, что Дзие отказался убивать летающую голову, а вместо железного клинка носит боккэн. Аяшике, охочий до тайн, придвинулся поближе:

– Я тоже замечал. Дзие всегда стоит в стороне, даже когда кажется, что Шогу конец. А вы все говорите, что он великий воин!

– Потому что он – целитель, – раздраженно ответил Биру. – Без него нас всех убили бы уже по пятьсот раз. Хицу не хочет подвергать Дзие опасности...

– Это не совсем так. Почему бы вам не спросить самого Дзие? – раздался за спинами троицы тусклый голос.

– Как будто ты расскажешь! – хохотнул Аяшике, но ко всеобщему удивлению Дзие подтащил свою циновку.

С тех пор как они отпустили мальчишек, Дзие искал компании. Тревога тяготила его, а может, честь требовала объяснить, почему убийство нукэкуби он переложил на девушку.

– Расскажи, пожалуйста, – попросила Игураси.

И Дзие рассказал.

Раньше он был асигару, воином низкого происхождения, на службе у Манасунэ Датэ, дяди Хицу. Он отличился, пройдя самые кровавые битвы Бойни Сестер без единой царапины. После победы Гирады в знак благодарности Датэ отпустил Дзие домой. Четыре года тот не видел жену и сына. Но дома его ждал ужас страшнее войны: его сын умирал от неизвестной болезни. Никто и ничто не могли ему помочь.

И тогда Дзие решил сделать то, что не могла жена, прикованная к сыну: совершить паломничество в храм Дзидзо, покровителя детей. Путь предстоял неблизкий. Дзие шел днями и ночами, не зная усталости. Правда, на землях, еще не залечивших раны войны, ему то и дело попадались люди, просящие помощи, и спасать всегда приходилось детей: найти потерявшегося мальчишку, отогнать от девочки пьянчугу, накормить и обогреть сирот на безлюдной дороге...

В конце концов он добрался до Храма, рухнул без сил на его ступенях и во сне увидел самого Дзидзо – маленького человечка в красной шапочке, которыми обычно украшали его статуи. Дзидзо сообщил Дзие, что, пока тот шел, его сын уже умер, но смерть его была легка, и Дзидзо уже озаботился новым, счастливым воплощением для него. Дзие разрыдался: оказывается, пока он помогал другим детям, его собственный ребенок не дождался помощи. Но Дзидзо, видя терзания доброго сердца, преподнес Дзие Дар Исцеления. Однако добавил, что за этот Дар – самый ценный из всех – нужно будет принести клятву. Дзие никогда намеренно не убьет животное или человека, иначе вмиг лишит и себя, и Землю Гаркана великой силы. Так асигару стал целителем.

– Вот почему ты не убиваешь, – прошептала Игураси. Значит, Дзие лишь казался занудой: он нес в себе великое горе и надежду и не растрачивал чувства понапрасну.

– Но почему ты здесь, а не с теми, кто нуждается в помощи? – нагло спросил Аяшике.

Игураси захотелось придушить его, но Дзие спокойно, как всегда, ответил:

– Потому что я верю в Хицу. Если он преуспеет, мир будет нуждаться во мне немного меньше. И я решил, что ради этого могу пожертвовать своим временем.

Аяшике, подумав, встал и вдруг низко поклонился Дзие:

– Ты – настоящий, живой святой. Прости, что был так непочтителен к твоему времени и тебе.

– Святого во мне ни капли. – Усмешка у Дзие вышла кривой, словно лицо не было под нее приспособлено. Но позже Игураси поняла: дело было не в лице, а в самой усмешке, полной горечи. – Из-за Дара я принес в мир и много боли, и теперь мне нужно это исправить. А для этого мне придется убить человека.

...Однажды Манасунэ Датэ попросил исцелить одного из самых преданных его самураев. Дзие обычно не исцелял воинов: сил едва хватало на детей и женщин, но не смог отказать господину.

Вырывая самурая из когтей смерти, Дзие едва не погиб сам, но все же справился. Самурай назвал ему свое имя – Тонбо Эгири, которое Дзие ни о чем не сказало, – и несколько месяцев посылал целителю дорогие подарки, которые тот раздавал беднякам.

А потом, когда умер Райко и Укири напала на Гираду, Дзие снова услышал о Тонбо. Говорили, что только благодаря ему ослабленная Гирада и Земли Раздора сумели отогнать Укири от своих границ. Под его началом было целое войско, состоявшее не из самураев, а из преступников, наемников и таких же, как Дзие, асигару. Все они были озлоблены и безжалостны, но обучены в строгости. Под знаменем Тонбо Эгири совершались злодеяния, от которых стыла в жилах кровь: его люди уничтожали целые деревни, вымогали деньги, беря в заложники детей и жен укирийцев, жестоко пытали пленных, устрашали народ. Будь жив Райко, который и сам бывал безжалостен, он бы не раздумывая приказал казнить Тонбо и его головорезов. Но Совету Пятерых, правившему Гирадой после Бойни, было выгодно иметь такого военачальника. Эгири получил полную свободу.

А у Дзие появилось единственное желание: своими руками убить Тонбо Эгири, самого жестокого человека в Земле Гаркана. И ради этого он готов был пожертвовать Даром.

– Эгири сейчас служит Нагаре. Нагара явно рассчитывает на него в новой войне.

– И ты получишь его, Дзие, – раздался из темноты голос Хицу. Видимо, тот все это время прислушивался к разговору. – Я тебе поклялся.

На следующий день Соба сказал, что к полуночи они покинут Изнанку. Тропа петляла меж скал, утопающих в вязком тумане. Каждый шаг давался Игураси с большим трудом. Остальные Шогу тоже выглядели уставшими, будто Изнанка сосала из каждого силы.

Вскоре горы расступились, и показалась каменная пустошь, из которой тут и там, как алтари, вырастали клыки одиноких скал. Спрятаться было негде. Тревога заставляла ускорять шаг. В тумане то и дело мерещились тени: Шогу замирали, озирались и шли дальше.

Вдруг тень, которую Игураси заметила у небольшой скалы впереди, не исчезла, а загустела. Сутулая спина, лицо, покрытое смеющимися морщинками, и скрипучий от старости голос, дохнувший в ухо: «Бабочка летит за цветами, не заботясь, что вор их уносит», – все принадлежало ему, ее бедному деду.

– Игу!

Хицу с усилием дернул ее назад. Игураси словно очнулась от сна: оказалось, она сошла с тропы. Когда она снова обернулась к скале, деда там уже не было.

– Дзие, пойдем! – Танэтомо тормошил Дзие: тот застыл как вкопанный. Биру послушно шел по тропе, но смотрел куда-то в сторону, и губы его шептали что-то на родном языке. Все, что смогла разобрать Игураси, – «Честмир»; она уже не раз слышала от него это слово, но никогда не спрашивала, что оно значит.

– Не смотрите на них! – крикнул Аяшике. Он и сам оглядывался – и с ним играли призраки, – но говорил твердо: – Манехиро в Изнанке видел то же самое. Просто смотрите под ноги, читайте мантры!

– Он прав, – сказал Хицу. – Не сходите с тропы!

Хицу решительно двинулся вперед, но Игураси успела заметить слезы, блеснувшие на его щеках. Кого же он видел? Отца и мать, о которых выспрашивал у Аяшике с такой жадностью? Шогу, которых терял раньше? Деда Райко, на которого так хотел быть похож?

Каждый забормотал мантру, песенку или ругательства, пока мимо проносились те, кого уже не было в живых. Это была изощренная пытка, какой подивился бы сам Тонбо Эгири. Аяшике был бледен, словно в любой миг его могло стошнить, и Игураси понимала почему. Она видела не только тех, кого любила, – деда, Сладкого И, родителей, но и тех, кто по ее с Аяшике вине угодил к мати-бугё.

– Смотрите, – ахнул Танэтомо.

В воздухе зависла тень, потом к ней присоединилась вторая, третья, еще четыре... Семь летающих патлатых голов взяли их в круг. Звякнули клинки, вынимаемые из ножен, заскрипел лук Танэтомо, но нукэкуби не спешили нападать:

– Здесь придется заплатить... Вы пришли сюда, не заплатив... У каждой дороги своя цена, – говорила каждая голова на свой лад.

– Вот наш проводник с печатью! – крикнул Хицу, дернув веревку, к которой были привязаны лапы Кикирики. Но нукэкуби перебили его:

– Вы забрали жизнь ёкая... Вам придется заплатить...

– Нет!

Танэтомо выстрелил, но нукэкуби оказались быстрее и разлетелись. Шогу бросились в бой, но задеть летающие головы оказалось не так просто: они парили над пленниками, снижались с жуткими воплями и снова отлетали. Лишь Соба, машущий нагинатой, и Танэтомо могли их достать, но оба двигались слишком медленно. Прикажи Хицу бежать со всех ног, Игураси не смогла бы: тело сделалось слабым, а в голове стоял тот же туман, что и вокруг. Не помогал даже страх. Нукэкуби заливались издевательским смехом.

– Помоги, Аяшике! – прорычал Соба, заметив, что тот просто припал к земле, закрыв голову руками.

– Как? Что я тут сделаю?

– Нужно бежать! – отчаянно выкрикнул Хицу. – Хоть кто-то из нас!

Одна из голов вцепилась в его руку, другая голова боднула в грудь. Игураси и кто-то еще бросились на помощь, но их ждала та же участь – они оказались на земле и больше не могли встать.

Что-то вязкое прижало их к камням. С трудом перевернувшись на живот, Игураси увидела, что всех Шогу покрывают тонкие белые нити, словно отступивший туман превратился в паутину. За глумящимися головами расползлась огромная рваная тень. Нет, это уже был не призрак – призраки не источали такого смрада, у призраков не было длинных мохнатых ног, и призраки не издавали щелчки и стрекот...

Из тумана выполз огромный паук с человеческим лицом.

– Райко, Райко, ты ли это?

Пока паук со странной заботой развешивал их коконы по скалам, сознание то покидало Игураси, то возвращалось. Теперь паук, окруженный нукэкуби, обводил довольным взглядом добычу. Синеглазое человеческое лицо было грубо натянуто на то, что служило твари головой. Слюна, стекающая из слюнявого губастого рта, задние лапы, почесывающие волосатое брюхо, булькающий голос, сквозь который раздавалось влажное щелканье, – все в демоне вызывало тошноту.

– Нет, ты не Райко, – сказал паук кокону, в котором был Хицу. – Райко мертв. Как и весь его гнилой род. Цок-цок.

– Цутигумо, – раздался сдавленный голос Хицу, – Райко победил тебя тридцать лет назад, и ты поклялся ему, что не будешь больше пожирать людей.

– Да, может, и поклялся... А Райко поклялся, что его люди не будут убивать ёкаев и трогать Изнанку, цок-цок. А потом жег наши леса. Остановила его клятва?

Цутигумо приблизился к Хицу, клацая мелкими когтями на концах ног. Другие коконы забились, но пленники были так же слабы, как и Игураси, которая с трудом могла пошевелить в паутине хотя бы пальцем. Паук навис над Хицу.

– Нет, ты не Райко, – повторил Цутигумо, рассмотрев его. – Но ты из его помета, цок-цок. Впрочем, с тобой я никаких договоров не заключал...

– Мы не хотели причинять никому из вас зла. Твои ёкаи напали на детей. Прости, Цутигумо, что пришлось их отогнать, но ты обещал не трогать людей.

– Даже если так. Ты явился без печати.

– С нами ёкай Кикирики...

– Вот именно. С вами ёкай. – Цутигумо оттолкнулся от скалы и довольно изящно, почти без звука приземлился поодаль. – Значит, ты можешь оплатить мои неудобства.

Одна из лап поднялась в воздух и согнулась, будто подзывая кого-то, и появился Кикирики. Он не был связан, двигался свободно, но Игураси заметила, что демон едва семенит от страха и больше похож на человеческое дитя, чем на ёкая.

– Отпусти нас, давай поговорим на равных! – Кажется, Хицу тоже догадался, к чему клонит паук. – Если нам суждено умереть здесь, дай умереть достойно.

– Малыш, против меня ты не проживешь дольше взмаха меча, цок-цок.

– Дай умереть хотя бы стоя.

– Ой-ой-ой, Хицу-сан! – раздался тонкий от ужаса голос Аяшике. – Зачем рубить с плеча? Разве Цутигумо-сан – чудовище? Он был другом самого сёгуна, и речи его... мудры! Простите меня, наглеца, но разве, Цутигумо-сан, мы не можем договориться?

В пасти паука лиловый слюнявый язык свернулся в кольцо, пока тот хохотал. Но когда Игураси уже решила, что Аяшике опять влез куда не просили и все испортил, нити, сжимавшие ее тело, ослабли и бережно опустили. Смех Цутигумо, похожий на урчание утробы, смолк. Ступни людей коснулись земли. Паутина, перекинутая через камни, тянулась из брюха Цутигумо – он легко мог управлять ею. Ёкай даже освободил пленникам руки, зная, что ему ничего не стоит снова связать их.

– Так лучше? – спросил Цутигумо. – Ты хотел о чем-то договориться?

– Вы, Цутигумо-сан, поймали самых искусных ронинов Гирады! – заговорил Аяшике. – Мы можем сослужить вам добрую службу! А пожрете вы кого-нибудь бесполезного...

– И какую же службу?

– Ну, вот этот, например, – Аяшике принялся тыкать пальцем в своих спутников, – бывший монах, который знает все на свете сутры. Этот умеет стрелять, как никто. У того мысленная связь с Нагарой из Одэ, рыбоглазый сколько историй может рассказать про их дикарский край, заслушаешься! А Дзие – великий целитель. Если вы хвораете, он излечит любую вашу рану! Наконец, вот этот – внук Райко и приемный сын Нагары. Если вы захотите приструнить даймё, лучше заложника не найти!

– Аяшике! – прошипел Соба, но Цутигумо, напротив, слушал Аяшике внимательно.

– Забавно! А что мальчишка?

– Это не мальчишка, а девчонка. Поэтому пользы от нее никакой, но она очень нам дорога.

– Хо-хо-хо! Ну а кто ты такой, умора? Чем ценен?

– Ничем, господин мой. Я не воин, не монах и не целитель, но я близко знаком с вашими соседями. Простите, если прозвучу как хвастун! Я многие годы работал с тэнгу, и они были мной довольны. Меня не сожрала Ямауба – о, какая между нами была дружба, не очень, правда, долгая, но какая теплая! А сама Цукуми сказала мне... – Аяшике приблизился к пауку и прислонил ко рту ладонь, будто делился сокровенным: – ...что я – ее самый страстный и искусный любовник!

Снова пришлось ждать, когда паук насмеется – на сей раз он рухнул на брюхо, поджимая к нему лапы, а летающие головы вторили гоготанием.

– Давно, давно меня так не смешили! – изрек паук, когда успокоился. – Ну что ж, ты прав, любовник кицунэ, – не пропадать такому добру. Давайте договариваться.

– Ох, Цутигумо-сан, немыслимая радость слышать столь разумные суждения! Я не сомневался, что вы сразу поймете: эта встреча – это удача, а не досада. – Как давно – целую жизнь – Игураси не слышала говора, каким он вел беседы с мати-бугё, чиновниками и состоятельными людьми. Может, если даже с теми мерзавцами Аяшике умудрялся найти общий язык, он и огромного паука заболтает?

Цутигумо подогнул лапы, словно присаживался по-человечески. По его уродливому лицу трудно было понять, серьезен ли он или с трудом сдерживает смех.

– Мне не нужны сутры, исцеление, воины и заложники. Я даже не голоден: отведал вчера мяса куда более нежного, чем ваше. Да-да, я пропускал вас по своей земле из уважения к памяти Райко... – Огромные синие глаза скосились на Хицу. – Он победил меня в равном бою, а после мы стали друзьями. Он навещал меня с хорошей беседой и добрым угощением – угощения он носил всем высшим ёкаям и выбирал самое лучшее, о, что это были за лакомства!.. То, что он творил с лесами на войне, мне претило. Но Райко же за это и поплатился. Карма не слепа. Надеюсь, он понял перед смертью, за что Гаркан и все боги отвернулись от его рода и почему то, что он строил, рассыпалось в прах, цок-цок-цок!

На челюстях Хицу заходили желваки. Цутигумо, выплевывая ядовитые слова, внимательно следил за ним.

– Ты видишь, внук Райко, я был справедлив, – продолжал Цутигумо, – и не собирался вас трогать. Иди – не хочу. Мне все равно, куда ты идешь, в конце тебя все равно ждет несчастье. Но потом вы нанесли мне оскорбление – убили одного из моих слуг. Знаешь, как сложно было их создавать? Думаешь, так просто отрезать человеку голову, а потом задержать в ней кусок души?

– О, Цутигумо-сан! – взвыл Танэтомо, бросаясь вперед. Брюшко паука дрогнуло, натянулась паутина, удерживая юношу на месте. – Вашего слугу убил я! Возьмите взамен мою жизнь, но отпустите остальных!

– Вы – части целого. Вина одного – вина всех.

– Тогда я отвечу за зло, – громко сказал Хицу. – Я – их господин, их злодеяния – мои. Позволь лишь дать им последние наказы.

Никого не кольнуло, что впервые он назвал их «своими людьми», а не друзьями, – все поняли, зачем выбрал именно это слово. Неужели так их путь и закончится: паук сожрет Хицу, который должен был исполнить свое предназначение, Хицу, который собирался остановить войну?.. Но не только это. Даже себе Игураси не смела признаться, что испытывает к нему не просто восхищение. Если Хицу погибнет – может, у них на глазах, – он никогда не узнает о ее чувстве... хотя даже если бы узнал – ну и что?

Проклятый паук долго наблюдал, как плачет Танэтомо, как Аяшике пытается придумать очередную хитрость, а Биру ругается всеми буракадийскими проклятиями, какие только знает.

– О, Хицу – так ты себя называешь? – сказал наконец Цутигумо, и все затихли. – Ты, может, и последний из великого рода, но не такой великий, как думаешь. Тебя я не хочу...

Шогу дружно испустили вздох облегчения.

– Все вы стоите ниже ёкая. Поэтому расплатиться вы должны соразмерно.

Лапа паука вытолкнула вперед Кикирики.

– Нет! Он не ёкай, он мальчик! – завопила Игураси.

– Она права, Цутигумо, это не ёкай! – вскричал Дзие.

– Он нам нужен, – Хицу изо всех сил старался говорить спокойно, но голос сильно дрожал. – Он наш проводник по Изнанке, а мы пойдем через еще одну...

– «Нужен». Ты такой же, как твой дед. Разве тебе было дело до мальчика все эти годы? Он для тебя – просто печать!

Мерзкий рот озвучил то, о чем Игураси думала уже давно. Никто до нее не пытался обращаться с Иноуэ как с человеком. Никто не надеялся, что когда-нибудь они найдут способ извлечь ёкая и исцелить мальчика. Никто не пожалел Иноуэ, когда тот упирался из последних сил перед входом в Изнанку.

– Печати я вам дам, – рассеянно ответил паук. Он вертел оцепеневшего Кикирики перед лицом, рассматривая его, как безделушку. – Пройдете с ними в любую Изнанку.

– Нет! – закричали Игураси и Дзие. Цутигумо поморщился от рези в ушах и вдруг сжал Кикирики так сильно, что тот взвизгнул.

– Молчите, недоумки! Этот мальчик давно мертв – с тех пор как его сделали одержимым! Какой ты, к ёкаю, целитель, простых вещей не знаешь...

– Это человеческое дитя! – не выдержал Хицу. – Мы знаем, что он...

– А я знаю все про тебя, Х-х-хицу, вижу то, что ты прячешь и чего не замечают другие... Понимаешь, о чем я? Понимаешь...

– Достань из него ёкая, а Иноуэ оставь нам! – не сдавался Дзие.

– Он умрет мгновенно. А для Кикирики у меня нет свободного тела...

– Тогда заберите мое! – взвыл Танэтомо.

– АР-Р-РГ-Г-ГХ-Х-Х!!!

Путы сжали Игураси и рывком подняли – Цутигумо потерял терпение. Он швырнул мальчика-демона слугам-головам и заметался, как обезумевший. Иногда он набрасывался на пленников, будто собираясь оторвать им головы, но останавливался в последний миг.

– Ты выродок, помет Райко! – шипел он с невыразимой злобой. – Мало тебе моей милости? Я пощадил тебя! Я собирался дать тебе печать! А ты торгуешься со мной... Нет, ты хуже торгаша – но зовешь себя самураем!

– Извлеки Кикирики из Иноуэ!

– Это невозможно, тупица! Души в мальчишке не больше, чем в нукэкуби!

– Мы не отдадим Иноуэ.

– Тогда я сожру вас всех. Прямо сейчас.

Цутигумо оказался перед Игураси. Синие глаза с красными белками, каждый размером с ее голову, уставились на нее, а из пасти пахнуло таким смрадом, что Игураси громко рыгнула, едва сдерживая рвоту.

– Начну с нее.

Значит, будет так. Игураси не увидит перед смертью ни Хицу, ни Аяшике, ни дурака Биру... Эти трое срывали глотки, но она не могла разобрать, что они кричат: хлюпанье пасти и цоканье внутренних челюстей паука оказались громче. Четвертая жизнь бабочки окончится. Сперва, наверное, придет ужасная боль, когда разойдутся позвонки и голова отделится от тела, – но недолгая.

Хорошо хоть, что есть перерождение после ада, а не как в Буракади-О. Если ад, в котором Игураси ответит за свои злодеяния, не сведет ее с ума, ей дадут новое воплощение, простое и хорошее. Может быть, она станет бабочкой, а ее дед, переродившийся в мальчика, будет ловить ее руками, смеяться, не понимая, отчего так счастлив...

– Будь по-твоему!

Смрад немного ослаб, и Игураси открыла глаза. Цутигумо закрыл пасть и смотрел на Хицу, говорящего страшные слова:

– Ты прав. Слишком долго мы его терзали.

Рот, который мгновение назад собирался поглотить Игураси, расплылся в улыбке. То, что происходило дальше, Игураси наблюдала словно из чьего-то чужого тела. Расплелась паутина, возвращая Шогу на землю. Цутигумо отполз. Дзие бросился к Хицу, что-то кричал ему, упал на колени в мольбе, но Хицу был непреклонен. Соба шептал мантру в сложенные ладони, Танэтомо с трясущимися губами смотрел на Иноуэ, Фоэ с искренним облегчением стряхивал остатки паутины. Но никто не спорил.

А сам Иноуэ стоял рядом с пауком. Да, Иноуэ: облик ёкая сошел с него, лишь пальцы по-прежнему оканчивались когтями. Но в его взгляде не было осуждения. Игураси бросилась к нему, схватила его крошечные ручки и завыла:

– Я не отдам тебя! Я обещала, обещала тебе! Пусть убьет меня... что угодно! Мы придем к Дракону и...

– Все хорошо, – вдруг ответил Иноуэ, и даже Дзие замолк, впервые услышав голос мальчика. Тот улыбался – не блаженной улыбкой умалишенного, а осмысленно, словно смог наконец повзрослеть. Иноуэ сжал ее руки в ответ: – Мне пора идти.

– Нет, нет, нет!

Она почувствовала, как ее оттягивают от него, и забилась в руках Биру и Аяшике. Иноуэ продолжал улыбаться, и Игураси поняла: он осознает, что происходит. И он рад этому.

Шогу собрались на тропе. Аяшике и Биру поддерживали Игураси, Соба крепко держал Дзие, но никто больше не говорил и старался не смотреть на Иноуэ. Хицу встал перед пауком. «Твой меч снова при тебе! Сделай это!» – молила Игураси. Точно, вот почему он согласился! Хицу просто выиграл время! Сейчас Танэтомо натянет лук, Соба схватит нагинату, высокие Биру и Аяшике смогут достать до голов и перебьют их, а потом изрубят паука на мелкие кусочки, как вареную рыбу!..

Но Хицу лишь протянул руку и сказал:

– Печать.

Цутигумо промычал что-то, и одна из голов приблизилась. Под ней появилось тело, сотканное из паучьих нитей. При жизни этот нукэкуби был состоятельным человеком: тонкие руки вряд ли держали что-то тяжелее кисти. То, с какой легкостью нукэкуби приняли человеческий облик, вызвало странную тревогу, но объяснить ее Игураси пока не могла. Изящные руки мертвеца положили в ладонь Хицу маленький свиток. Другая голова, похожая на женскую, подлетела к Игураси, тоже обзавелась призрачным телом и протянула деревянную коробочку. В ней оказались два жирных бруска туши, красный и черный, тушечница и множество длинных тонких игл... Игураси никогда не держала в руках такого роскошного набора для иредзуми. Цутигумо надулся от гордости:

– Все гадал, что делать с этими иглами. Держи, мальчишка-девчонка, за сострадание.

Неужели паук думает, что она продаст Иноуэ за какие-то иглы? Коробочка едва не полетела ёкаю в лицо, но Аяшике успел выхватить ее из рук Игураси и рассыпался в благодарностях, сетуя на глупость своей слуги.

Окруженный демонами Иноуэ все еще улыбался, ловя ее взгляд...

– Постойте! Забыл! – вскрикнул вдруг Цутигумо, и одна из голов нукэкуби подлетела к Дзие.

Шогу уже видели это лицо не так давно – это был тот самый страж, забравший с собой братьев. Прежде чем кто-либо совладал с ужасом или схватился за оружие, голова выплюнула в руку Дзие нэцке – ту самую, которую он дал Ичиро и Дзиро.

– Ты говорил, что ел недавно свежее мясо, – прошептал Хицу.

– Иди своей дорогой, Хицу, – бесстрастно ответил Цутигумо. – Испей свою карму до дна.

Изнанка закончилась. Серые скалы отхлынули, как волны каменного моря, хмарь порвалась на лоскуты, освободив солнце и синее небо. Но путники не чувствовали теплых лучей. До самой темноты никто не проронил ни слова, ночью кто спал как убитый, а кто смотрел во мрак без сна. Игураси была из вторых. Немые слезы все лились и лились, но не могли смыть из памяти сияющее лицо мальчика, которого она клялась спасти.

Может, в Кикирики останется что-то от Иноуэ, и это что-то Шаэ Рю сможет вернуть в мир людей. Надежда была слабой, не помогала, делала только больнее. Не только Цутигумо был виновен в том, что случилось. Игураси видела Ринго и Хоку, Хидэ, чью смерть несло ее сердце, – однако они погибли и по вине Хицу, пали на его пути к мечте. Шогу частенько упрекали Аяшике, но не Аяшике начал этот поход.

Но Цутигумо поверил в Хицу, раз не убил и дал печать. Значит ли это, что сама Изнанка хочет, чтобы Шогу достигли цели?

Украдкой глядя на лицо, прекраснее которого не видела и даже представить себе не могла, Игураси думала, что ее собственная душа разбилась надвое, как души Иноуэ и Аяшике. Внутри нее жили теперь две Игу: одна кричала, что пора бежать прочь от этих безумцев, другая заставляла остаться, чтобы посмотреть хоть на что-то стоящее в этом жалком воплощении. И последняя пока побеждала.

Поэтому, когда Хицу попросил, чтобы Игураси нанесла каждому печать, она согласилась. Рисунок состоял из красного знака в середине, окруженного множеством мелких черных. Такую же печать показывал нукэкуби, одурачивший их и скормивший мальчишек пауку... Игураси умела читать, но тут не могла разобрать ни слова, а во время работы руки пекло, словно она держала их над огнем. Шогу тоже страдали под иглами: Фоэ и Аяшике выли в голос, и даже воины закусывали губы. Только Дзие не дрогнул и не поморщился, но в нем кричала другая боль.

– Это моя вина, – услышала она, когда наносила последние линии. – Я сказал тебе убить нукэкуби.

– Его убил Танэтомо...

– Потому что он услышал, что я сказал тебе, и видел, как ты замахнулась мечом.

– Дзие, ты не мог знать...

– Думаешь, он правда этого хотел? Устал жить в одном теле с Кикирики?

Игураси молча протерла тряпицей обсохшие иглы.

– Ты добра, – неожиданно ласково сказал Дзие. – Мой Дар должен принадлежать кому-то вроде тебя.

– Дзидзо дал его тебе. Ему виднее.

– Мое сердце черно. Оно живет лишь местью Тонбо Эгири. Я ничего не сделал для Иноуэ и тех мальчишек. Боги иногда тоже ошибаются.

Хицу стал главным испытанием. Легче было коснуться огня, чем его тела: Игураси чувствовала, как внутри поднимаются волны то злости, то волнения, а руки дрожат еще больше, чем обычно, выбивая самую кривую из печатей. Он держался так же стойко, как Дзие. Игураси пыталась бить мягко, но потом усилила удары, сама не понимая: чтобы поскорее закончить или чтобы он испытал боль, а не только приносил ее другим.

– Ты наказываешь меня, Игу? – спросил вдруг он, словно прочитав ее мысли.

Игураси отпрянула от его груди, а Хицу сел. Черная, размешанная с тушью кровь стекала по груди и животу, оставляя похожие на пауков разводы.

– Ты винишь меня? Если так, то да – я виноват. Мне никогда не вымолить прощения. Но если можешь простить – прости.

И Хицу поклонился ей, коснувшись лбом земли. Волнение от близости его тела камнем повисло в животе. Что она могла сказать? Когда Хицу поднялся, его янтарные глаза были мутны.

– Я знал, на что иду, но не знал, что будет так больно, – сбиваясь, продолжал он: сдерживать тоску ему было сложнее, чем терпеть боль. – Я поклялся, что дойду до Шаэ Рю, понимая, что люди, доверившие мне свою жизнь, будут погибать. Что я буду спрашивать себя тысячу раз каждый день, та ли это судьба, или я – дурак, безумец, чудовище...

– Как ты несешь это? – прошептала Игураси.

– Мне больно. Мне одиноко. Мне не понять других, и никому не понять меня... Среди людей я всегда один, в пустоте...

Плач сотряс его тело. Сердце Игураси сжалось: всесильный Хицу, баловень удачи и избранник судьбы, оказывается, чувствовал все то же, что жалкая Игураси. Одиночество, боль и растерянность, только, наверное, умноженные в тысячи раз. Вдруг Хицу поднял голову, и Игураси осознала, что он совсем близко, что все это время он держал ее руку, из которой давно выпала палочка с иглами.

Хицу рассматривал ее сквозь слезы, повисшие на ресницах, а потом лицо его осветилось слабой улыбкой, когда он прошептал:

– Но когда я вижу, что есть те, кто верит в меня... Кто хочет того же, что и я... Кто разрывает эту пустоту вокруг... я понимаю, что дойду, и буду там не один. Я все сделаю, чтобы мы пришли вместе...

Шепот стих, когда встретились их лбы, а после – губы.

И боль исчезла.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Я ненавижу это место и судьбу, которая меня сюда привела...»

Глава 20. Семь самураев

Шогу приближались к Шаэ Рю, а осень – к Богоспасаемому Острову. Ночи стали прохладнее, все чаще по соломенным шляпам накрапывал дождь, все чаще путники накидывали на плечи кимоно и плащи тех, кого с ними уже не было. Когда и это перестало помогать, Аяшике узнал, отчего короб Собы так огромен и тяжел. Монах частенько извлекал из него вещи, о предназначении которых Аяшике и Игураси могли только гадать. Вот и теперь он достал несколько обломков известняка, какую-то каменную крошку, соль и железную стружку. Соль он смешал с водой, в эту воду ссыпал крошку и стружки, затем натер смесью несколько тряпок, свернул и протянул одну Аяшике:

– Положи за пазуху. Только смотри, не обожги иредзуми.

И тот обнаружил, что сверток теплый, словно его долго грели над огнем. Обломки известняка Соба облил водой, замотал в тряпку и дал Игураси, и та едва не выронила их – так были горячи.

Через семь дней после Изнанки, забравшей у них Иноуэ, Шогу вышли к деревне, правда, не той, за которой начинались владения Шаэ Рю. Как искать Деревню Летучих Скал, не знали пока ни Хицу, ни Соба.

Гостиный двор оказался люден, как «Пляшущий журавль». По пути встретились несколько самураев, что направлялись в Земли Раздора. Они не спешили, а значит, война пока не разгорелась.

– Фоэ не врал, – сказал Биру. – И Гирада, и Укири пока медлят.

– Фоэ говорил с Нагарой? – удивился Аяшике. – После того, что он вытрепал Нагаре, Хицу ему позволил?

– А как ему запретить? Он все равно может медитировать, притворяясь, что спит, – пожал плечами Биру. – Главное он уже рассказал, и Нагара понял, что Хицу непреклонен. Что еще он передаст?

– Ох, ну, даже не знаю! Может, сообщит, где мы находимся? Чтобы Нагаре было легче нас поймать?

В лапшичной Аяшике, уже не надеявшийся поесть горячего рамена, разрывался между едой и желанием подслушать, о чем говорят самураи. Но ничего особенного из болтовни он не выудил. Лишь пару раз прозвучало тревожное «Да, грядут тяжелые дни». Когда Соба отошел к лапшичнику, чтобы осторожно выведать у него, где может находиться заветная деревня, в заведение вбежал человек. Люди постоянно входили и выходили, но этот обратил на себя внимание: судя по грязным обноскам, то был нищий крестьянин. Он упал на колени и принялся стенать, но говорить ему не дали:

– Опять ты! – Какой-то детина схватил крестьянина за шиворот и поволок на улицу, ругаясь: – Если еще раз тебя тут увижу...

– Томо, – устало сказал Хицу, увидев, что Танэтомо готов броситься на помощь. – Может, они наказывают его за дело.

Обостренное чувство справедливости Танэтомо снова разбилось о холодную решимость Хицу добраться до Врат быстро и без происшествий. Аяшике подметил, что молодой лучник, ранее готовый растерзать любого, кто косо взглянет на Хицу, теперь все чаще отмалчивается. Трудно было не спрашивать себя: хватит ли у Танэтомо духу идти за Хицу до самого конца? Дорога к Шаэ Рю испытывала каждого из Шогу на прочность. Настал час Танэтомо проверить свою преданность.

Соба вернулся без новостей. Шогу вышли на улицу, где толпился люд: самураи со слугами, крестьяне из соседних деревень, торговцы и эта, жмущиеся по краям дороги, чтобы не навлечь на себя гнев остальных. От съеденного Аяшике едва дышал, но это ему будто бы не мешало:

– Биру, ты же пойдешь со мной в онсэн?

– Пойду. Только если вы с Игураси будете держать рот на замке.

– Я буду нем, как рыба безмозглая! О, курова, как же хочется в теплую водичку!..

– А ну, пшел отсюда! – прервал его крик.

Толпа расступилась, посреди перекрестка замер крестьянин, такой же грязный и бедный, как тот, что рыдал в лапшичной. Он уткнулся лицом в дорожную пыль, а над ним возвышался, потрясая нагинатой, самурай. Судя по состоянию лезвия и потрепанному кимоно, достаток у самурая был не сильно больше, чем у крестьянина, зато с лишком хватало спеси.

Выпучивая глаза и размахивая над бедняком оружием, он орал:

– Я самурай, а не ронин-попрошайка! Как ты посмел лезть ко мне с такой просьбой? Работать за миску риса на таких, как ты? Скажи спасибо, что я еще не проткнул тебя!

– Ой, говорил я вам, говорил! Понапрасну рассердим их только! – Слева от Аяшике двое других крестьян тревожно наблюдали за сценой. – Заколют бедного Трегуба! А потом пойдут и за остальными!

– Навоз тебе на язык, Улиточка, тьфу, – отозвался второй. – Нужно было попробовать.

Танэтомо увернулся от руки Собы, но бросился не к самураю, который продолжал расписывать свои добродетели перед крестьянином Трегубом, а к Улиточке и третьему.

– Что у вас за беда?

Опешившие крестьяне долго хлопали глазами, потом долго кланялись, потом сбивчиво заговорили:

– Мы пришли просить помощи, молодой господин! Деревня наша в беде... Бандиты! Уже три раза грабили. Скоро вернутся, а мы отдали последнее на налоги...

– А что мати-бугё вашей префектуры? Вы просили о помощи?

– Просили, но нам сказали, что воинов всех послали на границы.

– Что за деревня? – спросил Хицу, приблизившись к ним.

– Это в скалах. Три дня отсюда. Деревня Летучих Скал.

Тем временем самурай, раззадоренный улюлюканьем толпы, махал острием нагинаты над самой головой крестьянина, а кто-то кричал: «Насади его! Насади!» Крестьянин, казалось, уже умер от страха – он так и не двинулся с места. Самурай, гадко ухмыляясь, раскрутил над головой нагинату, но вдруг пошатнулся и выпустил древко из рук. Следом из его носа брызнула кровь. Нагината, подхваченная чужими руками, отвесила несколько быстрых ударов по его заду, отчего он завалился вперед. Крик, смешанный с бульканьем, поднял в толпе злой смех: самурай, лишившийся оружия и даже не понявший, откуда прилетел удар в нос, тупо вращал глазами и пытался отползти.

Хицу, ниже самурая на голову, выглядел куда более грозно: глаза метали молнии, на руках вздулись вены. Он вскинул нагинату и взмахнул ею у самого кончика разбитого носа. Еще немного – и Хицу разрезал бы лицо противника надвое, но сумел остановить удар... Глаза самурая закатились, он завалился на бок. Хицу отшвырнул нагинату и скромно поклонился хохочущей толпе. Танэтомо поднял бледного как смерть крестьянина и отвел к остальным.

– Мы отгоним бандитов от вашей деревни! – заявил Хицу, и крестьяне снова потеряли дар речи, но на сей раз от благоговения.

В путь двинулись немедленно. Аяшике не успел огорчиться тому, что ему не дали полежать в онсэне: его испугало баловство Хицу с нагинатой. Он уже хорошо помнил одного мастера меча, который забавлялся, останавливая клинок перед носом жертв. Позже его забавы стали кровавее: Кадзуро учился срезать лица с черепов и безупречно рассекать на равные половины. Как он был бы горд, увидев, что его сын унаследовал эту смертоносную точность!..

Спустя два дня Аяшике поразился тому, как подробно в его памяти сохранились виды Деревни Летучих Скал. Наяву все было таким же, как во сне: скалы утопали в лохмах рассветного тумана, домики были раскиданы по долине, похожей на чашу, вдалеке виднелись очертания вулкана, а где-то у кромки леса должны были находиться Врата.

Жители встречали спасителей у спуска в долину. Медленно, как младенцы, они хлопали глазами, певучим был их деревенский говор, все как один – не от мира сего, словно видят что-то, неподвластное зрению чужаков. Трегуб, Улиточка и третий крестьянин, Мох, рассказали в пути, что уже три сезона их грабит банда из одиннадцати головорезов. Никто не пытается помочь – чиновникам нет дела до такой глухомани. Бандиты обещали вернуться с первыми осенними ветрами, но откупиться деревенским было нечем: рисом они оплатили налоги, повысившиеся в два раза.

– А разве деревня не на границе с Изнанкой? – спросил Хицу. Крестьяне закивали, удивленные вопросом, и он продолжил: – Разве хозяин этой Изнанки не защищает вас?

– Что вы, что вы, господин! – опешили те. – На Изнанку никто не ходит. Все знают, что там только смерть! Иногда кто-то с Изнанки забирает людей... Да-да, прошлой весной исчезли сначала дети Коши, а потом и сама Коши! Это Изнанка ее забрала, у нее свой налог!

Хицу помрачнел и больше про Изнанку не расспрашивал.

«И эти люди собрались драться?» – спрашивал себя Аяшике с растущим отчаяньем, рассматривая вялых жителей деревни. Но те заявили, что готовы помогать «благородным самураям», принесли связку копий, вырезанных из бамбука, по дороге их рассыпали, а собирая, сломали одно и оцарапали старика.

– Будет весело! – хохотнул Соба, а Аяшике помрачнел.

Получится ли убедить Хицу бросить это дело и помчаться к Шаэ Рю? Цель была близка как никогда. Но так бы сделал старый Аяшике, который пекся только о себе самом. Новый Аяшике дрожал от страха, но заставлял себя думать о чести. Выходило пока не очень.

Отдохнув, Шогу принялись за работу. Хицу, Дзие и Соба изучили местность и пришли к выводу, что нужно перекрыть перевалы-входы в долину, а может, и главную дорогу. Деревенские долго сомневались, боясь, что тогда они будут отрезаны от мира, если им суждено пережить эту осень. Соба взял старосту и нескольких жителей с собой на один из перевалов, и при виде того, как монах толкает огромный кусок скалы, больше его самого в два раза, и сваливает в проход, крестьяне задохнулись от изумления. Соба пообещал, что после того, как Шогу отгонят бандитов, вернет все на место.

– Ну, так лошади точно не пройдут! – радостно сообщили крестьяне.

– Лошади? У них еще и всадники есть?

– Да, человек десять.

– Вы говорили, их всего одиннадцать...

– Ну да: одиннадцать пеших и десять верхом.

Аяшике собрался с духом. Хицу и Игураси стояли впереди: от самой Изнанки они не отходили друг от друга, и Аяшике решил думать, что Хицу пытается отвлечь девчонку от мыслей об Иноуэ. Трудно было убеждать себя в этом всерьез, но сейчас были дела поважнее.

– Вон там, по тропе, за лесом – Врата, – как бы между делом заметил Аяшике, подходя ближе. – Хорошо их помню. Самые красивые из всех.

– Ага, – рассеянно отозвался Хицу, даже не проследив взглядом за его рукой.

Аяшике надавил:

– От деревни к Дракону дня три пути. Учитывая, что Манехиро и самураи не хотели утомлять Юки и шли медленно.

– Аяшике, то, что в нас нуждаются именно эти крестьяне – не совпадение, – оборвал его Хицу. Взгляд главаря пробежался по лицам товарищей, в голосе зазвенела сталь: – Это – наша благодарность Гаркану и всем богам за то, что позволили нам дойти сюда! Слишком долго мы закрывали глаза на страдания вокруг нас.

– Их не меньше двадцати! А из нас восьмерых Дзие не убивает, Фоэ ничего не умеет, Игу – девчонка, а я бесполезен!

– Ты не бесполезен. Ты – Иношиши Манехиро...

– Курова, Хицу! Если мы здесь сдохнем, этот путь, эти смерти будут бессмысленны! Отдай им то, что у нас есть, на откуп, и пойдем к Шаэ Рю!

– И даже твои сокровища?

Муравьи принялись метаться под кожей, но Аяшике через силу кивнул.

– Не верю своим глазам, – улыбнулся Хицу, и Аяшике уже готов был праздновать победу, когда тот продолжил: – Ты будто не встречался раньше с такими людьми: дам им палец – откусят по плечо. Они подумают, что у крестьян есть еще нажитое. Поубивают всех, пытаясь найти то, чего нет. Мы должны уничтожить головорезов. И только тогда продолжим путь.

– Но мысль Аяшике неплоха, – пробормотал вдруг Биру, и все обернулись к нему. – Мы можем заманить их в ловушку, предложив сокровища. Пока они будут грести добро, мы их окружим...

– Восьмером? – с сомнением хмыкнул Соба. – С ними?

Шогу дружно уставились на крестьян, которые с волнением наблюдали издалека. Улиточка тыкал острием бамбукового копья в землю у собственных пальцев, не замечая, что тупит его.

– С ними, но не совсем. Помните, я рассказывал про Яна Хроуста? Его войско тоже состояло из крестьян, но было непобедимо, особенно в обороне. А дело все... в его телегах.

– Телегах?

И Биру начал рассказывать что-то невообразимое. То, что стало их замыслом – единственным из всех возможных.

Через пару дней Аяшике стал искренне скучать по дороге. Он думал, что ненавидит идти через леса, Изнанки, тащить короб и спать на камнях. Но оказалось, что еще больше он ненавидит рубить бамбук, пилить доски, обшивать телеги этими досками и копать ямы. Деревенский онсэн, куда ему старательно носили кипяток, и скромные яства не спасали от усталости. С последним было особенно непросто: Аяшике знал, что местные кормят Шогу лучшим, что у них есть. Наверняка одни крестьяне отказывались от собственного обеда. А другие размышляли, не лучше ли принять смерть от бандитов и не смотреть, как Аяшике и Соба, не выглядевшие голодающими, уминают последний в деревне рис. Чувство вины оказалось удивительным опытом. Не так давно Аяшике обращался с подобными людьми как с грязью и кичился своим достатком. Не понимая собственных чувств, он то становился грубым и язвительным, то снова добрел. Крестьяне расшибали лбы, чтобы угодить ему, отчего на душе становилось еще гаже.

Тревоги добавляло и намерение Игураси тоже принять бой. Аяшике потребовал от Хицу отослать ее прочь, и тот согласился. Чуть позже Игураси прибежала к Аяшике, и они кричали друг на друга перед всей деревней, пока не охрипли. Холод, который возник между ними в Храме Ста Восьми Пробужденных, превратился в лед. Их «только ты и я» оказалось хрупче чашечки для саке и, кажется, работало только в Оцу.

– Я не могу прогнать ее, – сказал Хицу вечером. – Она все равно вернется.

– Если ты прикажешь, не вернется.

– Вернется. У нее больше нет господина. Она решает сама.

Биру навострил уши. Лицо его выражало предельное страдание.

– Но я попрошу ее защищать крестьянских женщин и детей, которые уйдут из деревни, пока мы сражаемся, – продолжил Хицу примирительно. – Тогда она будет чувствовать себя нужной.

– А потом эти подонки все равно придут за ней...

– Эти подонки скоро будут мертвы. Ты защитишь ее. И я защищу.

Уши Биру покраснели, и буракади быстро отвернулся. Аяшике давно знал, что Биру влюблен в Игураси, и предпочел бы, чтобы это было взаимно. Уж Биру бы точно опоил Игу грибным чаем, чтобы она проспала побоище, и отнес ее так далеко, как только смог. Но с каждым днем Аяшике все больше убеждался, что Игураси предпочитает проводить время с Хицу. Подозревая худшее, он осмелился проследить за ними, когда они в очередной раз уединились. Оказалось, они ушли драться на ножах. И он не знал, что хуже: то, что Хицу решил сделать из нее воина, или то, что Игураси влюблена в Хицу. Уж Аяшике-то знал: Игураси – лучшая слуга на свете. И если она выбрала себе господина, то в лепешку расшибется ради него. Особенно теперь, когда ей семнадцать, а новый господин – не толстый душный боров, а прекрасный юный внук сёгуна с янтарными глазами.

Время шло. Желание сбежать становилось все сильнее, особенно когда рядом оказывался Фоэ: он выплакал все слезы, умоляя Хицу передумать или хотя бы отпустить его. Но Хицу был неумолим, неутомим и весел. Аяшике не назвал бы его кровожадным, несмотря на его приступы демонической ярости. Позже он понял: если Шогу переживут эту битву, Гаркан и все боги подтвердят раз и навсегда, что путь Хицу верен.

Улиточка, самый быстрый в деревне, увидел бандитов со скалы. В долину было три пути: главный вход через ворота и две горных тропы. Соба и несколько крестьян бросились к одной из троп, Танэтомо, хныкающий Фоэ и второй отряд – к другой. Обе тропинки Соба как мог завалил, чтобы замедлить врагов. Затем их собирались забросать камнями, добить копьями и расстрелять из луков. Женщин и детей отправили к Вратам: в случае опасности Игураси проведет их на Изнанку, и, может, та будет к ним милосердна.

А главный вход оставили как есть. Хицу, Дзие, Аяшике, староста и двадцать юношей и мужчин собрались у ворот. На счастье, бандиты явились рано утром, когда туман еще клубился в лесу, скрывая то, что в нем было спрятано. Пока ноги немели от страха, Аяшике смотрел, как тени приобретают четкие очертания. Да, все так: обыкновенные бандиты в паршивых доспехах, снятых с павших в бою самураев. Обнаженные мечи уже блестели в их руках. Завидев собравшуюся толпу, бандиты подогнали лошадей. Когда и лес остался за их спинами, Аяшике услышал облегченный вздох Хицу. Значит, появилась возможность захлопнуть ловушку...

Как сейчас пригодились бы воспоминания Манехиро! Вряд ли Вепрь дрожал бы перед такими оборванцами – он, наверное, в одиночку перестрелял бы их всех, а может, даже не брался бы за лук и покрошил мечом. Манехиро не пугала смерть – он хотел ее, как не хотел ни одну женщину. А теперь смерть хотела Аяшике, преследовала его уже несколько месяцев и вот стоит прямо перед ним, воплощенная в топоте копыт и глумливых вскриках.

Бандиты остановились перед толпой. Одноглазый главарь, чью мерзкую ухмылку не сумел скрыть даже самурайский шлем, спешился и подошел к толпе, размахивая мечом.

– Ну? – властно выкрикнул он. – Что вы мне скажете на этот раз? Снова будете стенать? Ах, Накадай-сан, пощадите наши бедные души!

Он злобно рассмеялся, и бандиты вторили ему. Староста, а за ним и остальные попадали на колени и запричитали. Бандиты загоготали еще громче. Скоро вся долина сотрясалась от стонов и хохота, словно мучители и жертвы пытались друг друга переорать. И хорошо: Аяшике видел, что никому не пришло в голову обернуться на другие звуки, раздававшиеся со стороны леса.

– Накадай-сан! – староста переорал всех и ступил вперед. Надо отдать ему должное: он хорошо рассчитал время. Биру уже успел сделать то, что от него требовалось. – Мы подготовились к вашему приезду! Собрали все, что могли! Все до последнего!

– Несите сюда свой рис, – разрешил Накадай.

– Простите, Накадай-сан, но риса у нас нет... – покачал головой староста. Бандиты подошли еще ближе – но он не дрогнул, поняв, что владеет их вниманием: – У нас есть кое-что получше!

Двое парней притащили короб Аяшике и откинули крышку. Бандиты, пихая друг друга, бросились к нему, как стая голодных крыс. Накадай, рявкая то на одного, то на другого, зачерпывал монеты ладонью, щупал мешочки с пряностями и чаем, украшения, писчие предметы, пару тонких мотков шелка, коробочку Игураси с иглами. С каждым его восклицанием Аяшике чувствовал, как закипает в жилах кровь и отступает страх. Внутри проснулась ярость самого Аяшике из Оцу – мстительного и жестокого к тем, кто угрожал его достатку. Сам Манехиро позавидовал бы этой ярости!

Увлеченные добычей, бандиты не заметили, что из всей толпы крестьян на площади остались лишь староста с пятью мужчинами – остальные тихо разбежались. Накадай завопил на своих людей, кое-кому дал пинка, заставляя убрать лапы от добра, и потащил короб к лошади.

– Это все? – спросил другой бандит в некогда рогатом шлеме. – Тряпки и безделушки?

«Ах ты хуй, – рычал про себя Аяшике, – да все твое отребье со всеми предками таких денег не стоят!»

– Да, мой господин...

– Мало! – заявил Накадай, когда прикрепил короб к седлу. – Вы обещали нам десять коку риса, где они? Сожрали, поди? Этот явно не голодает! – он указал на Аяшике.

– Дайте нам пять дней! – взмолился староста, и снова все бросились на колени, стеная. На лицах бандитов отразилось недоумение. – Всего пять дней, хорошие, добрые господа!

– Ты, видимо, решил оскорбить меня этой подачкой! – взревел Накадай. – Я вас простил! А вы еще пять дней выпрашиваете! Думаешь, у меня без вас дел больше нет?!

Пререкались они долго, но Аяшике было ясно, что Накадай просто запугивает старосту, а сам уже подумывает, на что потратит «тряпки». Наконец бандиты вскочили на лошадей и повернули к воротам. Аяшике припал к земле и нащупал под охапкой сена рукоять катаны Ринго. За его спиной в деревне все пришли в движение. Всадники недолго гнали лошадей. Топот стих, и раздался вопль Накадая:

– А это что такое?

Дорогу, ведущую в деревню, перекрывали три телеги с сеном. Никто не ответил Накадаю, и тот понесся к ним.

В бортах телег вдруг открылись окошки, из которых полетели стрелы. Остановить лошадей бандиты не успели. Один, пронзенный, свалился наземь, под другим пала лошадь. Наверняка стрелял Биру, уступавший в этом лишь Танэтомо. Он не только придумал превратить телеги в маленькие крепости на колесах, как это делал Ян Хроуст, но и легко освоился с обороной. Крестьян наскоро обучили держать лук. Но даже их нелепые выстрелы не были бесполезны: всадники замешкались, отряд рассыпался, и Накадаю не сразу удалось собрать его заново. Однако когда бандиты вновь приблизились к телегам, сено спало, крестьяне встали в полный рост и выставили длинные копья. Улиточке даже удалось уколоть одну из лошадей, и та, отскочив, налетела на других. Биру не опускал лука – двое всадников свалились со стрелами, торчащими из лиц.

– Паскуды! – взревел Накадай, разворачивая лошадь обратно к деревне. Остальные последовали его примеру, поняв, что с телегами не справиться. – Я вырежу всех до единого! С дерьмом смешаю!

Аяшике и крестьянин Мох тем временем уже отбежали по разные стороны дороги, нащупали в яме, спрятанной под сеном и грязью, веревку и схватились за ее концы. Топот копыт и ругань приближались. «Еще немного», – читалось в глазах Дзие, выглядывающего из подлеска. По Аяшике градом катился пот, несмотря на утреннюю прохладу. Только бы не подвели силы!

Мох кивнул, и они оба натянули веревку. Аяшике уперся ногами в землю, напрягся, но выдержал всего три или четыре толчка, пока не завалился со стертыми в кровь руками. Эту крепкую, усеянную шипами веревку свивали всей деревней, потом, чтобы спрятать, копали длинную яму. Веревка, как и телеги, оправдала старания: три лошади, бежавшие впереди, споткнулись о нее. Один всадник вылетел из седла, упал задом прямо на шип и оглушительно завопил. Второго подмяла лошадь, третий уцелел, и Аяшике понял: этого придется добивать.

Накадай успел проскочить засаду. Остальные пятеро тоже перемахнули через веревку, оставив упавших товарищей на земле. Бандиты решили разгромить дома и вынудить крестьян сложить оружие, рассчитывая, что пешие соратники к тому времени пройдут горными тропами.

Аяшике и Мох подбежали к поверженным всадникам. Упавший уже почти не шевелился, задавленный лошадью переломал ноги, и Мох вырубил его ударом дубиной. Третий, совсем еще мальчишка, поднялся на ноги. Вся решимость и ярость Аяшике улетучились. Может, Манехиро и был великим воином, но Аяшике убивал своими руками лишь раз – того несчастного, жизнь которого присвоил на десять лет. Мальчишка оскалился, почуяв неуверенность врага. Все, чему учили Биру и Танэтомо, вылетело из головы, Манехиро молчал, Аяшике пятился, пока бандит наступал.

– Что, урод, обделался? – визгливо прокричал бандит, взмахивая мечом перед самым носом Аяшике. За ударом пришел другой, третий, Аяшике отбивал, но на четвертом споткнулся о проклятую веревку.

«Только ты и я», – вспомнилось ему не к месту. Ладно, не так уж и жалка была его жизнь, – по крайней мере, он спас Игураси.

Гадкая торжествующая рожа нависала над ним... но занесенный клинок застыл, ухмылку исказила боль. Из шеи торчала стрела. Аяшике лягнул нападавшего в живот.

– Добей его, я побегу к Хицу! – крикнул Биру, отбрасывая лук.

Бандит хрипел и кашлял кровью, а его ноги уже бились в судороге. Прикончить его будет милосердно, но Аяшике не мог опустить катану – пусть эти руки и были в крови все эти годы. Убей – если мальчишка и выживет, не оценит этой жалости. Манехиро ни мига бы не думал...

Недавно Аяшике уже чувствовал подобное, но смог себя пересилить – когда порезал бедную старуху Ямаубу, надеясь, что сохранит ей жизнь.

Аяшике повернул катану острием вниз, вскинул руку и, зажмурившись, резко опустил. Открыв глаза, он понял, что вслепую нанес удар прямо в сердце.

Шестеро бандитов пронеслись через ворота и поскакали меж домов, но за первым же углом ждала засада. Крестьяне накинулись на них с копьями. Один всадник провалился в замаскированную яму. Аяшике вбежал в ворота и заозирался. Биру убил двоих, прежде чем его самого ранили, и Дзие оттащил его подальше, чтобы исцелить. Оставалось трое, один из которых лишился лошади. Путь им преградил Хицу с сияющей катаной Райко. Накадай хмурился: до него уже дошло, почему так позорно провалился налет на захудалую деревушку.

– Не знаю, кто ты, но сейчас ты сдохнешь, кусок говна, – прорычал он, целясь в лицо Хицу мечом. Тот усмехнулся и кивнул на короб, все еще привязанный к седлу:

– То, что ты назвал тряпками и безделушками, стоит почти тридцать коку. Хочу, чтобы перед смертью ты знал: в этой жизни ты успел побыть богачом.

Из глотки Накадая вырвалось гневное бульканье – на слова он был уже неспособен. Он крикнул второму всаднику, и они понеслись на Хицу с двух сторон, размахивая клинками...

Хицу увернулся сначала от первого, потом второго меча и, низко пригнувшись, сделал широкий взмах катаной. Дикое ржание ударило по ушам, и лошади рухнули на землю с подрубленными ногами. Накадай успел соскочить с седла и даже удержался на ногах. Но едва он выпрямился, как к его ногам упала голова товарища – Хицу отсек ее в прыжке. Третий бандит бросился бежать, но был встречен копьями. Накадай остался в одиночестве. Плохо скрывая страх, он опустился на колени и протянул к Хицу, будто к мстительному богу, сложенные в мольбе ладони. Взмах – и отсеченные руки Накадая улетели в сторону, а за ними и голова.

– Я все пропустил! – раздался знакомый голос, и Соба с пятью помощниками оглядел усеянную трупами площадь. Хицу, увидев своего великана, широко улыбнулся:

– Вижу, ты никого не потерял!

– Мы дольше со скалы спускались, чем разбирались с этими неудачниками. А ты, кажется, тоже без потерь? – ответил Соба, быстро сосчитав крестьян, которые собрались на площади. И он был прав: деревня, которая еще пять дней назад готовилась к смерти, была в полном сборе, не считая Танэтомо, Фоэ и их помощников, которые еще не вернулись. Взгляд Собы остановился на окровавленном мече Аяшике: – Говорили же тебе, что тут мы не умрем!

– Идут! – крикнул кто-то с другого конца деревни, и все бросились навстречу отряду.

Но еще издалека Аяшике с замиранием сердца рассмотрел: по горной тропе спускался не Танэтомо, а четверо бандитов. Шли они неуверенно, а завидев толпу с копьями и «самураев», побросали оружие.

– Пощады! Пощады!

– Просите ее у тех, кого вы мучили все эти месяцы! – безжалостно сказал Соба, связывая их.

– Разве не полагается судить пленников по правилам войны? – спросил Биру.

– А что, они объявляли войну этой деревне? Ты слишком добр, буракади, хоть и дерешься как зверь! Тут другие законы! – весело разболтался Соба, но умолк, когда Хицу крикнул:

– Томо! Фоэ! – И бросился по тропе вверх, к скалам.

Тревога сжала Аяшике горло. Откуда-то он уже знал, что увидит впереди. Он гнал догадку прочь, но чутье не подвело. Маленькая площадка на вершине скалы, с которой Танэтомо, Фоэ и крестьяне прикрывали тропу, была залита кровью. Пятеро несчастных крестьян, включая беднягу Трегуба, лежали не шевелясь. Бандиты не пощадили никого. Все, что успели сделать защитники, – обрушить на дорогу камни, которые собирал, колол и закреплял Соба, но по какой-то причине Танэтомо и Фоэ не сделали ни выстрела...

– ТОМО! – вопль Хицу сотряс долину. Главарь Шогу прыгнул на другую скалу и скрылся из виду.

Шогу нашли Хицу в небольшой расщелине, на дне которой лежал мертвый бандит, а рядом – связанный, заткнутый кляпом и испуганный, но живой Фоэ. Хицу разрезал веревки и вынул кляп, и Фоэ кинулся ему в ноги, рыдая:

– Прости меня, Хицу, прости! Я сам не знаю! Я не видел!

– Где Танэтомо?!

Дрожащий палец Фоэ указал в расселину неподалеку. Биру спрыгнул в нее, и сердце Аяшике упало, когда эхо разнесло по скалам горестный крик.

Аяшике долго не мог заставить себя спуститься к телу и тупо смотрел, как Соба, Биру и Дзие встают на колени перед павшим. Верный добрый Танэтомо, боявшийся лишь одного – подвести Хицу. Танэтомо, мечтавший стать лучником таким же великим, как Манехиро, и ждавший, что Аяшике все же превратится в себя прошлого. Танэтомо, искавший в мире справедливость, не находивший ее, но продолжавший в нее верить, – теперь лежал бездыханным. Аяшике не видно было его раны, и слабая надежда вскружила голову, когда Дзие опустил ладони на грудь Танэтомо. Но синее свечение не пришло и целитель убрал руки.

Соба заплакал в голос. Он бывал груб с юношей, ругал и наставлял его, но так, как это делает учитель с любимым учеником. Хицу не плакал, но на его лице-маске загустели тени, а глаза в этих тенях вспыхнули ярким огнем.

– Остальные выжили? – быстро спросил Фоэ у Аяшике, не сводя глаз с приближающегося Хицу.

Аяшике сумел лишь покачать головой. Что-то странное было в поведении Фоэ, но мысли застилал образ Танэтомо. То, как он при любой неудаче бросался совершить сэппуку, а Соба его останавливал, приподнимая за шиворот. То, как терпеливо он учил Аяшике стрелять левой...

– Как? – выдохнул Хицу.

– Мы видели, как они подступают, сбросили на них камни. Танэтомо подстрелил одного, а потом... Он сказал, что ему нужен другой обзор, что так он их не достанет... Я пошел за ним, и когда Танэтомо встал на краю скалы, они бросили в него кунай. И попали в живот...

– Биру! – перебил Хицу. – Чем его убили?

– Кунаем, – отозвался Биру.

– Я успел лишь сам спрятаться за камнем. Я отговаривал его! Но ты же знаешь Танэтомо! – стонал Фоэ. Он то и дело прикладывался головой о камень, словно не мог вынести муку, и на лбу уже налилось лиловое пятно. – А потом они поднялись по скалам... Крестьяне не смогли их задержать... Они же не бойцы... Бандиты их убили.

– Почему не убили тебя?

– Прости меня, Хицу! Я трус, я уговорил их! Сказал, что я важный человек при дворе Нагары, что они смогут дорого меня продать...

– Не верю! – вскричал Хицу. Фоэ сделался белым как снег. Он отползал, но Хицу надвигался, и с каждым шагом катана поднималась все выше. – Ты уже обманывал меня не раз! Скажи мне правду, грязь, или я!..

– Стой! – Соба схватил Хицу, но тот принялся отбиваться. Учитывая, что он был раза в три тоньше и ниже на полторы головы, его сопротивление было впечатляющим: Соба едва справлялся. – Оставь его, твоя ненависть не вернет Томо! Помогите же мне!

Аяшике, Дзие и Биру взялись за руки обезумевшего Хицу. Казалось, даже зубы и язык Хицу удлиняются, как у змеи, топорщатся без всякого ветра его волосы, хрупкое тело покрывается буграми тяжелых мышц. Хицу начал выдыхаться, гнев сменила боль, а рычание – плач, и он позволил усадить себя на землю. Соба сжал ладонями его виски, пришептывая сутру. Скорбь рвала Аяшике изнутри – гибель Танэтомо, теперь это зрелище: он еще не видел Хицу таким разбитым.

Хицу был прав: Изнанка снова потребовала платы и получила ее. Победа оказалась легка – они предполагали, что могут не уйти живыми. Но сейчас Аяшике казалось, что умри они все, было бы не так больно. Изнанка забирала самых чистых: сначала Иноуэ, теперь Танэтомо...

– Эй! – раздался вдруг несмелый окрик Улиточки откуда-то сверху. Шогу подняли головы: чужой голос выдернул их из ужасного сна, длившегося вечность. – Добрые самураи, Трегуб, кажется, жив!

Дзие вскочил на ноги и бросился за Улиточкой. Биру и Соба понесли тело Танэтомо. Фоэ то упирался, то позволял тащить себя в деревню. Он казался еще более испуганным, чем когда его нашли, или даже когда Хицу налетел на него с катаной.

Сам Хицу остался позади и вернулся последним.

Потеря пятерых омрачила победу, и все равно крестьяне едва сдерживали радость. Уже вернулись женщины и дети. Кто-то налетел на Аяшике, сжал тонкими руками – то была Игураси. Он так скучал по ее объятиям, но сейчас не смог обнять в ответ. Она нашла взглядом Хицу и улыбнулась еще шире, а потом заметила, кого несли Биру и Соба. Аяшике отвернулся, не желая видеть, как ее улыбка угаснет.

Вскоре Хицу вышел на главную площадь, с которой уже убрали трупы бандитов и лошадей, и сказал:

– Празднуйте! Они отдали жизни за то, чтобы вы радовались!

– Слава семи самураям!

Тела бандитов свалили в кучу на окраине деревни. Четверых выживших решено было казнить, но крестьяне не захотели брать на себя грех убийства, и Хицу сам исполнил приговор. Аяшике пришел к боевым телегам Биру, в которые уложили мертвецов, и стал рассматривать казненных. Он сам не понимал, зачем ему это нужно, пока не увидел, что головы отсечены от шей точными ударами, но лица целы. Аяшике почувствовал странное облегчение, и маска демона, преследовавшая его внутренний взор, стала бледнеть.

Ближе к ночи крестьяне позвали «семерых самураев» на пир. Они сумели удивить даже Аяшике: наварили рыбы и наделали рисовых шариков с фруктами. Пока Шогу почтительно отказывались, а местные уговаривали, живот Аяшике десять раз скрутился в тугой узел. Хицу настаивал, что не станет отбирать у крестьян еду, на что те ответили, что с голода точно не умрут – оружие, доспехи и прочее добро бандитов удастся продать, – но заберут свои жизни, если не смогут достойно отблагодарить спасителей. Наконец Шогу согласились. Еда была приготовлена с любовью, но казалась пресной. Шогу медленно пережевывали каждый кусок, чтобы насытиться меньшим. Это был самый унылый пир на памяти Аяшике...

А затем что-то случилось – Аяшике и сам не понял, как в дом набилась такая куча народа, он сам начал смеяться и корчить рожи, а Соба пытаться его перешутить. Биру облепили женщины и дети, желавшие рассмотреть его золотые волосы и голубые глаза. Фоэ перестал трястись, как в лихорадке, и даже Дзие и Хицу присоединились к веселью. Миски наполнялись едой, пустели, исчезали и возвращались полными снова. Аяшике твердо решил, что перед уходом оставит местным немного своих «тряпок», – а значит, сейчас можно позволить себе жировать.

Принесли саке, оказавшееся по-деревенски крепким. Его было предостаточно, и Аяшике вызвал Биру и Собу на поединок. До глубокой ночи они пытались перепить друг друга в перерывах между байками, не замечая, как толпа редеет, а кто-то уже спит прямо на полу. Голова кружилась, съеденное норовило вырваться наружу, но Аяшике намеревался победить Собу и Биру, хотя те, казалось, не были и вполовину так пьяны, как он. В конце концов, прямо в середине истории про наложниц Тайро-сан, Аяшике громко рыгнул и завалился на спину. Как хорошо было не помнить, куда нужно завтра идти, что случилось утром и что от него требуют все эти люди, Гаркан и все боги. Не помнить, кто он такой – Аяшике или Манехиро, Маняшике или Аехиро...

Как хорошо было лишиться памяти. Не на целую жизнь, как тогда. Хотя бы на одну ночь...

Тропа змеилась в буйных изумрудных зарослях. Слабый ветер изредка шевелил ветви деревьев. Острые тени играли на бледном лице Юки, исчерченном печатью.

– Он там. – Она взяла Манехиро под руку, не стесняясь самураев. – Шаэ Рю.

– Ты дрожишь, Юки, – прошептал Манехиро и высвободился, хотя больше всего на свете хотел чувствовать ее тепло. – Дальше я пойду сам. Это я должен просить исцеления...

– Нет, – сказала Юки. Ее голос стал весомым, как у мужа и брата. Приказ, как взмах катаны, не знал препятствий. – Сёгун велел нам прийти вместе. Идем, Манехиро.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Легенда гласит, что в начале времен драконов на Земле Гаркана было четверо – по одному покровителю на каждую сторону света. Однако лишь один из них, Шаэ Рю, дракон севера, остался досягаемым для мира людей. Многие истории рассказывают о том, как божество приходило на помощь героям и добродетельным людям. Последним из них стал Райко, задолго до того, как верный и благодарный народ назвал его сёгуном. Но с тех пор утекло много воды, Райко пал, не дойдя до своей мечты десятка шагов, а путь к Шаэ Рю стал тайной, известной лишь ёкаям.

У драконов Земли Гаркана нет крыльев, но они могут летать; они не выдыхают огня, но управляют стихиями; они, в отличие от драконов Империи, чаще благожелательны, чем злы. Люди поклоняются им, как божествам, божества они и есть: своенравные, но обладающие великой мудростью и мощью.

Хотел бы я хоть раз в жизни встретить дракона и подтвердить, что легенды Гирады и Укири не врут...»

Глава 21. Старинный друг живого божества

Изнанка изменилась. Манехиро никогда раньше не видел папоротников в человеческий рост, деревьев, стволы которых не обхватили бы и пятеро, причудливых цветов. В этом лесу люди казались крошечными, словно какой-то колдун уменьшил их до размеров мыши. Не будь с отрядом проводницы-жабы, самураи бы решили, что сошли с ума.

Манехиро все думал о призраке, которого принял за постаревшего себя. Едва тот растворился во мраке, разговор с ним позабылся, как сон наяву, – осталось лишь тревожное послевкусие. Но даже если это была игра воображения, Манехиро дал самому себе какое-то важное обещание. Он должен вспомнить. Может быть, Шаэ Рю поможет ему.

На привале Юки и Манехиро оставили отряд. Они приблизились к обрыву: внизу волновались, как море, кроны великанов-деревьев, а впереди вулкан в шапке из облаков пытался завладеть небом. До его подножия оставалось всего ничего: лишь спуститься в долину, пройти по тропе и оказаться перед драконом-божеством.

– О чем ты думаешь? – спросила Юки, чуть отстраняясь, но оставаясь в его объятиях. Она читала его легко, и с той же легкостью один вид ее прекрасного лица избавлял Манехиро от мрачных дум. Будь он достойным самураем, он чувствовал бы стыд за то, что этому хрупкому созданию приходится сопровождать его, покинув любимого сына. Юки следила за каждой тенью на его лице, заботясь, как не всякая мать заботится о ребенке. Но сколько бы Манехиро ни пытался укорять себя, он ощущал только радость. Даже если бы Юки просто смотрела на него, ничего не говоря и не касаясь, он был бы счастлив.

– Я видел человека... призрака.

– Я тоже! – рассмеялась Юки. Манехиро догадывался, кого она видела, и что вряд ли в то мгновение она хотела смеяться, но Юки, как и всегда, подшучивала над своей болью.

– Но он был не из тех, кого я потерял. Я видел его впервые в жизни... Нет. По правде, я вижу его каждый день всю жизнь.

– Это загадка?

– Может, и так. Отгадай.

– Ты видел себя?

Помимо прочих добродетелей, Юки была умна.

– Да. Но то был другой я – старше и... слабее, что ли. Толстый. Ничтожный... не знаю, как объяснить. Другой. Я подошел к нему, и мы о чем-то говорили, но я не могу вспомнить ни слова...

– Забавно, – сказала Юки, подумав. – Я тоже видела себя. Та Юки тоже была старше. Хм, я бы не назвала ту себя усталой и слабой. И даже толстой! Хотя ты знаешь, как я обожаю рисовые шарики. Это хороший знак!

Предположение Юки сбросило еще один камень с его души: они – главное, она – вернутся отсюда живыми. У него не было причин думать иначе. Шаэ Рю – старый и верный друг Райко, у отряда есть каппа-проводник и печати, Изнанка, хоть и играла с ними, не выказывала злых намерений.

– А еще я видела Кадзуро, – прошептала вдруг Юки. – Он ничего не говорил. Даже не подошел ко мне.

– Я тоже его видел. И ко мне он тоже не... – Слова застряли в горле. Нега, которую дарила Юки, превратилась в яд, разлилась свинцом по жилам. Манехиро не заслуживает ни единого ее слова – что уж задумываться об остальном! Он оскорбляет само Солнце, позволяя себе так долго ходить живым по земле! Сёгун слишком добр. Манехиро должен закончить начатое, сейчас же... Манехиро сжал ножны и дернул рукоять.

– Что с тобой? – воскликнула Юки и схватила его за руки, не давая вытащить меч. – Хиро! Посмотри на меня!

– Да как я смею... Я... Из всех людей... – Ни одна рана не приносила Манехиро такой боли, как вырвавшиеся грязные слова. – Я виновен в смерти Кадзуро, я один! И мало того – я обесчестил его память, делая все это с тобой! Забрал у него жизнь... А теперь еще и тебя...

Манехиро зажмурился так, что кровь загудела в ушах. В темноте его настигли ошметки воспоминаний. Всадники, несущиеся по полю. Впереди всех – воин в драконьем шлеме, сверкающем на солнце золотыми рогами. Развевается за спиной знамя Райко, катана рассекает воздух, готовясь врубиться во врага, который позорно прячется за хлипким укреплением.

Манехиро смотрит издалека, спокойно, как на игру: он сам настоял, чтобы Кадзуро со своим отрядом разбил эти укрепления, пока Манехиро будет противостоять коннице укирийцев. Он сделал это, зная, что справиться с конницей будет сложнее, чем с кучкой асигару. Кадзуро не стал спорить: рассекать на лету лица нравилось ему больше. Он вообще редко вдумывался в советы Манехиро, всегда доверял...

Кадзуро выкрикивает имена покровителей рода и собственное, эти имена превращаются в протяжный вой алчущего крови... и вдруг грохот, как гром тысячи бурь, разрывает уши, поглощает крик Кадзуро и самого Кадзуро. Лошади спотыкаются на полном скаку, воины кричат уже от боли, вываливаясь из седел. Манехиро понимает: это ружья, которые привезли на Остров чужаки. Гордыня не позволила Гираде принять оружие рыбоглазых. Но Укири им, видимо, не побрезговала...

Кадзуро вздрагивает в седле один, второй, третий раз. Роняет катану впервые в жизни. Падает в пыль. Оглушенные всадники не успевают остановить коней и топчут его. Все застилает белый мрак – дым или слезы Манехиро, который гонит коня к укреплениям, пока дула дикарских ружей прячутся обратно за колья...

Он не помнил ни мига последующей бойни. Вынырнул из безумия, лишь когда увидел на земле то, что осталось от Кадзуро. Манехиро не смог убить себя, не смог даже пошевельнуться или закричать, когда осознал, что самый прекрасный человек, рожденный под этим солнцем, мертв. Смерть Кадзуро была ужасна и грязна. И призвал эту смерть тот, кто был рожден только для того, чтобы отгонять ее.

– Ни Шаэ Рю, ни кто другой не исцелит меня. Если бы только я мог забыть! Но все, что у меня есть, ведет к Кадзуро, и даже ты...

– Я не виню тебя, – ответила Юки, продолжая сжимать его руки изо всех сил. – Ты не мог знать, что у них ружья, Хиро, никто тебя не винит, даже сёгун! Он любил сына больше всего на свете. И он решил, что ты заслуживаешь исцеления...

– Я, который теперь смеет прикасаться к тебе! Я вымазал его память в дерьме!

– Значит, нашу любовь ты считаешь дерьмом?

Ее слова отрезвили лучше пощечины. В ее взгляде не было гнева, отвращения или стыда. В Юки воплотилась вся любовь Гаркана, та, которую он не надеялся познать. Юки правда не винила его, и слово «любовь» прозвучало без издевки.

– Ты хотел бы забыть меня тоже?

– Ты – единственное, что у меня есть. Но может, если я забуду о тебе или исчезну, так будет лучше для тебя? Я хотел убить себя не потому, что было больно. Эту боль я заслужил. Я только хотел больше ничего не портить...

– Ничто не исчезает бесследно в мире Гаркана, и твоя смерть не стерла бы ни зла, ни добра, которые ты принес. Посмотри на меня.

Через ее долгий взгляд божественная любовь снова коснулась Манехиро и приглушила мучения. Так мазь заживляла его рану, пусть и не могла вырастить новый палец.

– Любой путь – единственно верный, – прошептала Юки и поднялась, увлекая его за собой. Когда он встал, она топнула и изобразила досаду: – Видишь теперь, зачем сёгун послал меня с тобой? Да без меня ты убил бы себя после первого же ри!

Как Манехиро ни заставлял себя собраться, его воля сдавалась под натиском Изнанки. То же происходило с самураями: они вертели головами, глупо улыбались, спотыкались, наталкиваясь друг на друга. Только семенящая впереди каппа казалась по-прежнему трезвой.

– Как мы в таком виде придем к Шаэ Рю? – встревоженно спросил Манехиро.

– Это ненадолго. – Жабий рот каппы растянулся в усмешке. – Считайте это проявлением гостеприимства.

Лес расступился, и они вышли к дороге, устремленной к вулкану, который застилал уже полнеба. Впереди был каменный мост. Бурный пролив, отделявший вулкан от большой земли, оказался так далеко внизу, что за густой дымкой не видно было воды. Каппа замерла на другом конце моста, в проеме новых Врат – огромных, богато украшенных разноцветными лентами и колокольчиками.

Вид Врат напомнил: совсем скоро Манехиро предстанет перед Шаэ Рю. Но теперь, после нескольких дней рядом с Юки, вдали от ненавистного мира лжи и войн, поход потерял всякий смысл. Отступило желание причинить себе боль, уничтожить себя, не осознавать и не помнить. Он прошел бы тысячи тысяч ри, если бы Юки шла рядом, и каждое мгновение был бы счастлив.

Но скоро им с Юки придется расстаться. Темные мысли преследовали Манехиро: быть может, сёгун разрешит ему развестись, а Манасунэ Датэ позволит сестре выйти замуж за Вепря? Драконом, которого Манехиро будет защищать, станет сын Кадзуро, Исицунэ. Манехиро всячески его избегал: так сильно мальчик напоминал отца, и лишь легкостью нрава пошел в мать... Нет, сёгун не допустит, чтобы Вепрь породнился с Драконами. И даже если бы это было возможно, Манехиро возненавидел бы себя еще больше – за то, что, убив Кадзуро, завладел его женой и сыном.

«Я знаю, куда приведет тебя твоя боль, – вдруг вспомнил Манехиро слова, сказанные его голосом, но чужим ртом. – И теперь я помогаю Хицу». Манехиро понял, что тот, кого его постаревший призрак назвал Хицу, – это Исицунэ, хотя такое простое имя не годилось наследнику великого рода. Значит, какое-то будущее у них обоих есть...

Манехиро вдруг заметил, что вокруг него и Юки вьются в воздухе странные существа, похожие на стрекоз, сотканных из холодного белого света. Манехиро замер, чтобы рассмотреть их вытянутые головки и глаза, похожие на осколки драгоценных камней.

– Драконы, – прошептала Юки. Ее губы расползлись в детскую улыбку. Она протянула руку, чтобы коснуться подлетевшего существа, но громкий квак остановил ее:

– Не трогайте, госпожа!

Сзади раздался крик.

Манехиро развернулся, заслонил Юки и вынул меч. То, что открылось взору, сжало сердце ужасом: самураи размахивали катанами, как обезумевшие, а на них нападали... уже не крошечные драконы – другие существа, похожие на сотканных из мрака змей. Двое самураев осели на землю, крича, пока летучие демоны набрасывались, впивались в лица, выклевывали глаза. От них не было спасения: когда мечи разрубали тела, мрак снова заполнял пустоту. Вскоре самураев было почти не рассмотреть: казалось, на них опустили огромный живой ком из черной шерсти. Выбраться у них не получалось.

– Беги к Вратам! – Манехиро пихнул Юки, но та оторопела, глядя, как ее верные самураи падают один за другим. – Беги! Я помогу им!

– Нет! – сдавленно ответила Юки, поднимая взгляд. Вместо ужаса в ее глазах читалась жесткость. – Так должно быть. Они здесь поэтому.

– Что?! Юки!

Манехиро встряхнул ее, пытаясь привести в чувство. Рядом вдруг оказалась каппа: почти прошедшая через Врата, она вернулась несколькими огромными прыжками, на которые не способны были человеческие ноги. Каппа схватила мокрыми пальцами руку Манехиро, сжимавшую катану.

– Это жертва Шаэ Рю! Так должно быть!

– Да что ты несешь!..

– Каждый великий ёкай Изнанки требует жертвы, – громко перебила Юки. – Сёгун поэтому отправил их с нами. Ты им не поможешь.

– Жертвы? Сёгун?..

Он беспомощно оглянулся на ком тьмы. Один из самураев с лицом, превратившимся в кровавые ошметки, бросился с моста в пропасть. Даже если Манехиро придет им на помощь, то не спасет: демоны были неуязвимы и безупречно делали свою работу, как полагается хорошим стражам. Значит, Всеблагой Шаэ Рю, Дракон Удачи, защитник Гирады, друг людей и самого сёгуна, требует кровавой платы за встречу. Райко пожертвовал верными самураями, чтобы исцелить Вепря. Эти жизни теперь тоже на совести Манехиро.

Юки тащила его за руку к Вратам, и сквозь отголоски чужой смерти он слышал:

– Они самураи. Они готовы были отдать жизни, раз таков приказ.

Но они все равно вопили от ужаса и боли, лишаясь глаз и силясь прикрыть растерзанные лица, и уж навряд ли задумывались о том, какими верными слугами заканчивают свой путь.

У подножия вулкана вставал редкий и сухой лес. Дыхание Манехиро, Юки и каппы разрывало тишину Изнанки. Любое слово оказалось бы громким, как звон колокола, поэтому они шли молча, пока Сэко не произнесла:

– Уже немного.

Взглянув на нее, Манехиро увидел ёкая, почти потерявшего сходство с человеком, если не считать того, что жаба по-прежнему шла на задних лапах и не стянула с раздувшегося тела кимоно. Как странно, что такое уродливое существо вело их, самурая и прекрасную женщину, через зачарованные земли к божеству... Но эти земли и их божество питались кровью, напомнил себе Манехиро, так чему удивляться?

– Скоро все закончится, Хиро. – Юки улыбнулась, и эта улыбка на миг позволила забыть, что произошло на мосту. – Мы будем исцелены. А после... мы вернемся в новый мир. Чистые, свободные... Мы сделаем все так, как хотим, и никого не будем слушать. Ты ведь пойдешь со мной?

– Я пойду с тобой на край света, если прикажешь.

– Я не госпожа тебе, чтобы приказывать.

Ее нежная рука ласкала его жесткие пальцы, стараясь не задевать обрубка.

– Юки, – прошептал Манехиро, сам не зная, что хотел предложить. Кроме ее имени, здесь нечему было звучать. Он уже получил свое исцеление. Свое спасение. Очередное бегство. Очередное бесчестье...

Внезапно взгляд Юки метнулся куда-то вглубь леса. Вепрь оглянулся, но ничего не заметил. Юки выскользнула из его рук.

– Юки!

Но она не оборачивалась на оклики. Лишь алое кимоно, мелькавшее среди деревьев, помогало ему не потерять ее из виду. Солнце спряталось за тяжелыми серыми облаками, а день, переломив течение времени, уступил сумеркам. Манехиро обивал ноги о корни и камни, со всей дури налетал на стволы, а хвоя без жалости хлестала его по лицу. Разве так божество встречает своих гостей?

Сквозь биение крови в ушах он услышал:

– Кадзуро!

Катана вырвалась из ножен, когда он наконец увидел, как из тумана снова проступают призраки.

Лес поредел и обнажил древние развалины. Среди обрушенных стен стояли они: все, кого он убил. Многих он не узнавал, но понимал, что они здесь из-за него. Не только мужчины. Не только взрослые... Они обступали его, но не собирались нападать: само их присутствие было пыткой. Манехиро сжал катану обеими руками. Клинок рассекал призраков, как до того – тех, кому они принадлежали, но за одним приходили другие, и вскоре вокруг Манехиро не осталось ничего, кроме сумрачных образов. Неужели он успел стольких убить за свою жизнь?

Как любой воин Земли Гаркана – Острова, вечно утопающего в крови, – Манехиро с детства был обучен убивать. Это умение передал ему отец, а тому – его отец, и так до самого истока рода Иношиши. Смерть была такой же частью божественного порядка, как и любовь. Воинам не пристало задумываться о цене убийства, и бо́льшую часть жизни Манехиро оставлял этот вопрос монахам и друзьям, любящим мудрые речи. Но смерть Кадзуро столкнула его с этим вопросом. Он помнил, какое отвращение вызывали меч и лук после смерти господина. Он смотрел на свои руки и видел на них только грязь. Он ревел от бессилия и злости, представляя, что сказали бы другие самураи, заглянув в его разум. Отвращение к убийству, войне, смерти было им чуждо – и потому Манехиро возненавидел их всех, заведенный порядок, этот край и себя как его часть.

«А может, я уже мертв?» – удивленно подумал Манехиро и опустил катану. Призраки, обступавшие его, парили в тумане, не шевелясь.

– Я мертв? – спросил он. – Вы ждете от меня извинений?

Никто ему не ответил, но Манехиро больше не поднял меча. Он просто шел прямо сквозь толпу бесплотных усопших и чувствовал, как холод проникает к самым костям.

– Юки ни в чем не виновата! Помогите мне найти ее!

– Достаточно, – прогремел вдруг незнакомый голос. – Здравствуй, Иношиши Манехиро. Ты искал меня?

– Шаэ Рю, – только и смог вымолвить Манехиро, падая на колени.

Он не смел поднять головы, зажмурился, но чувствовал взгляд живого существа.

– Должно быть, у тебя была важная причина проделать этот путь, – продолжал Шаэ Рю. – Чего ты хочешь?

– Меня послал Райко, – никогда раньше голос Манехиро не звучал так жалко. – Это он дал мне печать, жертву и проводника. Он сказал, что вы, его старинный друг, окажете милость...

– Старинный друг, – задумчиво повторил Шаэ Рю. Манехиро почувствовал, будто огромная змея свернулась вокруг него кольцом. – И что же старинный друг хотел у меня попросить?

– Он просил не ради себя. Он хотел... спасти меня. Я болен и потому не могу служить ему как Вепрь. Я просил у сёгуна разрешения убить себя, но он не позволил, послал к вам, чтобы вы меня исцелили, и я продолжил служить господину.

Дракон молчал. Манехиро ощутил под четырехпалой рукой крупную чешую.

– Твой господин – Кадзуро. Разве он не мертв? – голос Шаэ Рю гремел, как раскаты грома, но Манехиро показалось, что он слышит усмешку. – Зачем тебе жизнь, если посвятить ее больше некому?

– Я не знаю, – не лукавя прошептал Манехиро. – Сёгун настоял, чтобы я отправился к вам...

– А что он попросил для себя?

– Ничего, господин. Он лишь...

– Что он попросил для себя? Чего он опять хочет? Ты правда думаешь, что он затеял все это, чтобы спасти какого-то жалкого червя?

Манехиро не нашел что ответить. Драконий хвост уже плотно обвил его тело и, сжав, поднял и поставил на ноги. Манехиро и не думал открывать глаза: Шаэ Рю не давал ему такого разрешения. Но голова существа явно висела перед ним, обдавая холодным дыханием.

– Мало, что ли, я ему дал? Мой «старинный друг», какого не пожелаешь и врагу! Друг, который украл у меня все, даже имя и цвет, думая, что я не замечу... Друг, который не приносил ничего, кроме надменности.

Шаэ Рю бормотал сам с собой, забыв о пленнике. Манехиро осмелился поднять взгляд. Древнее существо было огромным, как сам вулкан, и держало его кончиком хвоста: Манехиро едва ли был больше пальца Шаэ Рю. Если бы не белая чешуя, дракон напоминал бы тысячелетнюю скалу: его тело и голову покрывали наросты, мхи и папоротники, зеленеющие и засохшие. Голова, украшенная гривой и невообразимым количеством рогов, была обращена куда-то в сторону, взгляд ярких, как огонь, глаз блуждал. Манехиро не видел ничего прекраснее и ужаснее этого существа – а уж прекрасного и ужасного он повидал достаточно. Шаэ Рю был самой древностью. И как нелепо было думать, что Манехиро – пылинка, чья жизнь – мгновение, смеет просить у этой древности какого-то исцеления!

– Он слишком высокого мнения о себе, этот Райко, – ворчал дракон-божество, то и дело фыркая в пышные усы. – Решил, что если я выручил его однажды – из чистой жалости! – то буду прислуживать и впредь... Если человек перед тобой считает, что постиг мудрость, – значит, он самый большой глупец.

– Простите меня, ничтожного! – вскричал Манехиро в отчаянии. Вот зачем сёгун послал с ним Юки – знал, что Манехиро, рыба безмозглая, сам даже объясниться не сумеет! – Если моя просьба нахальна, убейте меня прямо сейчас, прошу! Сёгун ничего не хотел от вас для себя!

– Не хотел, говоришь. В таком случае... – Дракон удостоил его короткими взглядом и вскинул лапу: – Зачем здесь она?

Его пальцы были неплотно сомкнуты, а в них, как в клетке, мелькнуло алое пятно. Манехиро забился, но с каждым его толчком хвост только сжимался плотнее. Шаэ Рю разжал лапу. Юки выскользнула – к счастью, дракон держал ее невысоко над землей, – упала и поднялась на дрожащих ногах. Ее лицо, исписанное печатью, оборачивалось то к Дракону, то к Манехиро.

– Скажи мне, Юки, – ласково сказал Шаэ Рю, склоняя голову, – что хотел от меня Райко? Ведь не просто так он послал тебя вместе с этим человеком?

– О великий Шаэ Рю, я тоже пришла просить...

– Еще одна лгунья. Думаешь, я не умею читать? Не вижу, что здесь написано?

Какая-то сила разорвала алое верхнее и нижнее кимоно, оставив Юки нагой. Все ее тело, от головы до пальцев ног, покрывали письмена... Райко нанес на тело Юки послание.

– Какое смелое письмо. Таких я, признаться, еще не получал. Он требует дать вам двоим то, что вы желаете, ведь для меня это не составит труда! А для себя, скромного, просит всего ничего: послать ему силы, чтобы он мог уничтожить мятежных даймё, а потом начать бойню за морем. Ведь я не только покровитель Севера, а к прочему еще и верный вассал сёгуна Райко. И все – за двенадцать несчастных людишек!

– Нет, господин, все не так! – вскричала Юки, обхватывая себя руками. Но Манехиро и сам успел прочитать. На спине Юки расположилась просьба послать Райко силы – ёкаев, дары богов или самому прийти на помощь. Ниже было дано объяснение: Райко объединил Земли, но теперь ему нужно сохранить в них порядок, а после он хочет распространить слово Гаркана и всех богов везде, куда дотянется его рука, далеко за пределы островов.

– Кажется, ты и правда не знал, – сделал вывод Шаэ Рю, взглянув в лицо Манехиро, а может, прочитав его мысли. – Но вот ты-то знала, что он послал тебя не просто исцелить какого-то Вепря, знала, что на тебе написано, знала, почему выбрали именно тебя, вдову его любимого сына, почти что его дочь! Зачем ты отпираешься? Не потому ли, что тебе самой затея господина казалась дикостью?

– Как я могу перечить господину?

– Понимаю. Никто не смеет перечить великому сёгуну. Советники, военачальники, враги, да даже ёкаи не сумели объяснить ему, что он гонится за ветром. А вы, его слуги, скорее утопите мир в крови и умрете сами, чем предадите честь. Не все, конечно: кто-то просто боится за свою шкуру, а потому закрывает глаза на то, что Райко не так мудр, как думает, и никакой великой судьбы ему никто не предрекал... Но что есть судьба человека? Некое незримое существо или закон? По крайней мере, истинно то, что человек не властен даже над своей волей...

Манехиро дрожал от ужаса. Сколько раз он слышал, что Шаэ Рю – друг Райко, который бросится исполнить любое его желание, что Шаэ Рю поддерживает все его великие замыслы?

Райко уже при жизни нарекли воплощением божества, которое несет на своем клинке справедливость. Но Манехиро помнил дни, когда сёгун отвоевывал покорность даймё огнем и мечом, а не добрым словом. Когда города не открывали перед ним ворота, Райко выбивал их, а головы защитников выставлял на стенах. Ярость Райко испытал на себе даже Нагара: когда-то сёгуну показалось, что даймё недостаточно быстро пришел к нему на помощь, и в качестве искупления Нагара казнил единственного сына...

Все эти истории раньше восхищали Манехиро. Но вскоре после того, как он позволил себе усомниться в благодетели Райко, случилось то самое празднество, на котором Манехиро опозорил сёгуна. Тем промахом он хотел не только получить разрешение на смерть. Когда пальцы соскальзывали с тетивы, Вепрь, еще больше ненавидя себя, чувствовал, как торжествует в нем какое-то мелкое злорадство. Манехиро хотел разделить с Райко этот позор, хотел увидеть на бесстрастном лице гнев и стыд, хотел, чтобы Райко хотя бы так заплатил за свои зверства...

– Что ж, – Шаэ Рю наконец вспомнил о Манехиро и Юки. Края бесконечной пасти раздвинулись, обнажая клыки, – он улыбался: – Вы пришли за своим исцелением. Я дам его вам.

Исполинское тело растворилось в воздухе, оставив после себя лишь знакомый туман. Манехиро, лишившись опоры, упал. Юки, по-прежнему нагая, подбежала к нему, но резко обернулась, словно кто-то ее окликнул. За ее спиной появилась тень, плотная, не похожая на призрака... Снова Кадзуро. А Манехиро обступили молчаливые усопшие. Ужасное предчувствие заставило его выхватить второй меч и снова прорубать себе дорогу. Но теперь казалось, что Изнанка и впрямь пытается его остановить: каждый взмах давался тяжело, словно он рубил плоть. Смотреть, как клинок рассекает людей, которых Манехиро и так уже свел в ад, было невыносимо.

С оглушительным звоном острие сломалось, ударившись о камень. Но Манехиро выхватил вторую катану – сияющую, подаренную некогда самим Райко, и принялся махать ею. Тень Юки становилась все ближе и отчетливее. Еще немного. Еще... В лицо брызнуло чем-то горячим, вязкая жижа потекла по руке – должно быть, Манехиро ранили, но боли он не почувствовал.

– Достаточно, – прогремел Дракон, как в первый раз.

Что-то огромное и тяжелое ударило Манехиро в грудь, он завалился, а под спиной не оказалось опоры, только пропасть. Он долго падал по склону, тщетно пытаясь зацепиться левой рукой, пока правой все еще сжимал драгоценный меч. Наконец падение закончилось. Манехиро, пытаясь восстановить дыхание, лежал в высокой траве под скалой, на которой они говорили с Шаэ Рю. Здесь не было ни тумана, ни призраков. В ушибах и ссадинах билась боль, в сердце – гнев и ужас.

На мгновение ему показалось, что если закрыть глаза, то эта трава и молочно-белое небо заберут его, как надлежало сделать уже давно. Отгоняя сладкую мысль, Манехиро крепче сжал рукоять, успокоил дыхание, осмотрел себя и вдруг понял, что ему не померещилось: клинок, цуба и его рука были залиты свежей, еще теплой кровью. Вепрь заревел, пытаясь то ли дозваться до собственного тела, то ли отогнать страшное предчувствие, пока громовой голос не осадил его:

– Слушай и запоминай! Райко – не владелец Земли Гаркана, а старый дурак – так и скажешь ему в лицо! Дни его сочтены. Имя его будет опозорено. Всему виной гордыня. Не человеку просить у богов власти, которая поставит его наравне с ними! Ты принесешь ему эти слова и доказательство.

– Какое доказа...

– Но твою просьбу я исполню, Манехиро: я дам тебе исцеление. Покинув Изнанку, ты забудешь все, что тебя терзало, и вспомнишь лишь эти слова, когда придешь к Райко. А затем и это забудешь и доживешь свой век в покое.

– Нет! Прошу! – Манехиро стоял на коленях, умоляюще протягивая руки к небу. Он рыдал как никогда раньше. Он чувствовал, что еще немного – и ужас с болью разорвут его грудь на куски. – Я уйду! Я все передам! Мне ничего не нужно! Только умоляю тебя, великий Шаэ Рю, умоляю, пощади ее!..

Он замер, поняв, что больше не чувствует присутствия Дракона. В безмолвии и оцепенении, где застыли даже травы и ветви сосен, появилось движение. То бился о камни, скатываясь по склону, какой-то круглый предмет. Манехиро зажмурился, но вздрагивал с каждым ударом предмета о землю.

Юки была мертва.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Раннее утро.

Туча споткнулась о холм.

Тоска по дому...»

Глава 22. Карающая длань

Хицу растолкал Биру ни свет ни заря и потащил готовиться к походу. Ночью Биру перепил, не выспался, его раздражало все вокруг и в первую очередь – Хицу. Биру складывал вещи в короб и украдкой следил за Хицу, силясь заметить на его лице хотя бы тень горя, но не находил ее. Мечта Хицу вытеснила настоящее и прошлое. Он не жалел.

Как же легко в этих краях принимают смерть. Прошло десять лет с гибели Честмира, и Биру до сих пор не оправился. Прошла ночь со дня смерти Танэтомо, а Хицу уже позабыл ярость, с которой сносил головы бандитам. И потому Биру в этом краю навсегда останется безмолвным чужаком, а Хицу уже совсем скоро будет купаться в лучах величия.

Они перебирали пожитки. Хицу окликнул Биру и протянул деревянную миску, на которой был неуклюже вырезан цветочный орнамент.

– Его мать красила шелк, учила и сына рисовать. – Биру не верил своим ушам: Хицу говорил о Танэтомо. – Но он мечтал о славе воина, втайне изготовил лук и стрелы, учился стрелять, а потом убежал...

– Все не напрасно, – сказал Биру, и лицо юноши, так быстро красневшее от гнева или робости, появилось перед глазами. Пришло чувство вины: зря он осуждал Хицу. – Гаркан и все боги знают, за что Танэтомо отдал жизнь, и подарят ему хорошее воплощение.

– Ты ведь не веришь в воплощения, правда?

Биру всегда становилось не по себе, когда Хицу пытался заглянуть в его сердце, – вдруг рассмотрит там что-то, что его разочарует?

– Я никогда не спрашивал тебя, потому что мне казалось, что ты не захочешь рассказывать. Если я требую многого – не отвечай. – Хицу отставил миску Танэтомо от остальных. – Что ты попросишь у Шаэ Рю?

И Хицу оказался прав: ответить было сложно. Биру знал, что желания ему нашептывают семь смертных грехов, и не хотел озвучивать их даже в уме. Гнев жаждал гибели Укири за унижение Гирады, Волайне – за разгром Бракадии. Гордыня требовала, чтобы никто и никогда больше не звал его «рыбоглазым», а зависть хотела хоть на миг ощутить то, что чувствует Хицу, одаренный предназначением. Сладострастие просило отдать ему Игураси. А чревоугодие молило о хотя бы одном бочонке хорошего бракадийского пива... Но у Биру было еще одно желание, хуже, чем семь смертных грехов, вместе взятых:

– Я попрошу стать одним из вас, чтобы рождаться снова и снова, а не гнить в аду до конца времен.

Страшное, еретическое признание, за которое в Бракадии его бы не раздумывая сожгли на костре, принесло облегчение. Биру прислушивался к телу, ожидая божественной расплаты, но его сердце продолжало ровно биться. Возможно, Гаркану и всем богам понравилось то, что он сказал, и они спрятали его от другого, жестокого бога.

Вдруг донесся страшный крик и не дал Хицу ответить. Крестьяне на улицах всполошились, кто-то указал в сторону гостевого дома. Забежав туда, Биру подумал, что предпочел бы честный бой открывшемуся зрелищу. Аяшике в беспамятстве выл и бился, как раненый зверь. Дзие и Соба держали его за руки – совсем недавно они так же унимали обезумевшего от горя Хицу. Игураси рвалась к Аяшике, но Фоэ не давал ей подставиться под удар. Биру и Хицу пришли на помощь друзьям, и после долгой борьбы им четверым удалось усадить Аяшике на пол. Игураси отделалась от Фоэ и стиснула в ладонях голову Аяшике, склонилась к его уху и принялась напевать какую-то длинную молитву.

– Откуда ты знаешь эту сутру? – потрясенно спросил Соба, пока Аяшике затихал под руками Игураси.

– Не время, Соба, – рявкнул Хицу. – Что с ним? Его ранили? Он болен?

– Я не чувствую в нем болезни, – растерянно ответил Дзие, коснувшись лба Аяшике.

– Ничего не было, – вставил Фоэ. – Я был здесь с ним. Он просто начал орать во сне!

– Как будто вы не понимаете!

От визга Игураси зазвенело в ушах. Ее ярость можно было почувствовать кожей. Игураси крепко прижалась к Аяшике, который по-прежнему смотрел в одну точку и раскачивался, как умалишенный. Наблюдать эту сцену было стыдно, поэтому Биру первым вышел во двор: помочь он все равно ничем не мог. Вслед за ним вышли остальные Шогу. Хицу, едва перешагнул порог дома, направился к Фоэ и сгреб его за ворот кимоно:

– Что ты с ним сделал?

– Да что я мог с ним сделать? – пролепетал Фоэ.

– Хицу, перестань! – вмешался Соба и разнял их. – Я не защищаю его, но он прав: что он мог такого сделать?

– Спрашиваешь, что он мог сделать? Может, спросим у Танэтомо?!

– Лучше подумай, что сделал ты, – бросил Фоэ, осмелевший, когда между ним и Хицу оказался монах.

– Игу! – радостно крикнул Биру, увидев, как та выходит из-за сёдзи, но одернул себя. Вряд ли Игураси несла хорошие новости. Скорее всего, то, что она расскажет, будет куда ужаснее избиения Фоэ. Господь Всемогущий, когда же закончатся твои испытания?

– Как он? – спросил Хицу, подойдя к Игураси. – Что с ним?

– Сам знаешь. Зачем спрашивать? – Игураси смотрела на Хицу с холодной злостью, отчего демон в груди Биру довольно заурчал, но сам Биру похолодел: что же могло произойти, если Игураси позволяет себе так отвечать Хицу? – Ему нужно поговорить с вами.

Биру, прежде чем зайти обратно в дом за остальными, склонился к Игураси. Это было страшно – если она так злится на Хицу, то от него мокрого места не оставит, – но он все же спросил:

– Скажи мне, что случилось?

– Хицу говорил, что воспоминания Манехиро могут свести Аяшике с ума. Вот что случилось. Но теперь то, что он вспомнил, сведет с ума Хицу...

Аяшике больше не кричал, не брыкался и не пускал слюни, но выглядел ужасно. Расцарапанные руки продолжали расчесывать друг друга, язык щупал искусанные губы, а в глазницах залегли нездоровые тени. Хриплый, сорванный голос будто принадлежал кому-то другому:

– Я видел, как Манехиро и Юки добрались до Шаэ Рю...

Хотя Биру было до боли жаль Аяшике, которому приходилось то и дело останавливаться, чтобы перевести дух, он думал: хорошо, что так. Если бы история прозвучала вся и сразу, Хицу бы тоже лишился разума. Конец рассказа утонул в сухом плаче: самых страшных слов Аяшике произнести не смог, но Шогу поняли все сами.

Повисло молчание, нарушаемое лишь всхлипами Аяшике. Голос Хицу прозвенел, как удар катаны о камень:

– Я не верю тебе.

Аяшике поднял затравленный взгляд:

– Что?

– Думаешь, я не изучил твои повадки? – процедил Хицу. – Ты просто боишься идти в Изнанку, как боялся драться с бандитами. Ты придумал это, чтобы я развернулся прямо перед своей целью.

– Разве он мог бы такое сыграть? – воскликнула Игураси.

– В этой истории нет ни капли правды! – Хицу вскочил и обернулся к Собе. Тени ярости уже сгустились в его глазницах: – Ты говорил мне, что голову моей матери принес тэнгу, а не Манехиро!

– Так оно и было, – поспешно ответил Соба, – но...

– Шаэ Рю был другом сёгуна! То, что ты говоришь, – ложь от начала до конца!

– Делай со мной что хочешь, верь или нет, но не иди туда! Не бери остальных! Там только смерть!..

– Я шел с тобой бок о бок, заставляя себя забыть, что ты виновен в смерти моих родителей. – Горечь и злость сочились из голоса Хицу, отравляли всех, кто его слышал. – Уговаривал себя, что ты не Манехиро, что не могу с тебя спрашивать... И вот как ты мне отплатил! Вот какое горе ты превратил в нож, которым решил меня остановить!

– Он едва не умер здесь! – снова вступилась Игураси.

– Он уже доказывал, что он хороший лжец! – выкрикнул вдруг Биру. Хотелось избавить Хицу от боли, пусть и ранив других, – столь невыносимо было видеть его страдание. Хицу не катался по полу, не выл и не раздирал кожу, как Аяшике, но превратился в одну большую рану.

Взгляд Игураси уколол, как отравленная игла – столько в нем было разочарования и презрения. Она будет защищать Аяшике до последней капли крови, как Биру – Хицу...

Соба встал перед Хицу и опустил огромные ладони ему на плечи. Биру не раз видел, как Соба успокаивает Хицу, но теперь казалось, что монах вкладывает в это всю силу и мудрость, нажитые в служении Гаркану. Голос Собы был тяжелым и тягучим, как звон самого огромного колокола:

– Остановись, Исицунэ. Не дай ему поработить тебя. Ты выше. Ты чище. Он не владеет тобой...

Новый голос перебил Собу:

– Самураи!

Биру в гневе обернулся, готовясь отчитать Улиточку. Разве этот болван не понимает, что сейчас их лучше не тревожить? Но Улиточка был перепуган – очевидно, тоже принес страшные новости.

– Они там, там, они приближаются, их увидели со скалы!

– Кто?

– Много всадников, человек пятьдесят!

– Опять бандиты?

– Не знаем, не знаем! Пожалуйста, самураи... что нам делать?

– Где Фоэ? – невпопад спросил Хицу.

И правда: Фоэ улизнул, и почему-то именно это, а не весть о новых бандитах, сжало глотку Биру когтями ужасного предчувствия.

Соба вышел к воротам, неся нагинату, а Биру – лук и колчан с пятью оставшимися стрелами. Но когда на дороге показались всадники, стало ясно: битва уже проиграна. Улиточка сосчитал верно: чужаков было вдвое больше, чем вчерашних, и все – воины на высоких крепких конях. В деревне уже творилась неразбериха: люди от мала до велика вывалили из домов, горестные стоны сотрясли воздух – на сей раз отбиться не удастся.

– Что будем делать? – спросил Соба, когда Хицу встал рядом.

Аяшике равнодушно смотрел, как приближаются всадники, а Игураси крепко держала его за руку. Даже удивительно, как просто ей оказалось отвернуться от Хицу, с которым они стали так близки в последние дни, и подставить плечо Аяшике, едва тому потребовалась помощь. Вот – настоящая слуга своего господина.

– Это не разбойники, – сказал Дзие и оказался прав.

Нет, бандиты не носили таких доспехов: тяжелых и крепких, выкрашенных свежей серо-зеленой краской, – и одинаковых шлемов. Знак, который на них красовался, был незнаком Биру. Бандиты уже выхватили бы оружие, но эти люди держали клинки в ножнах. Тот, что ехал впереди, выкрикнул:

– Именем даймё Одэ Цуда Нагары расступитесь! Мы пришли по своему делу и не собираемся нарушать вашего порядка!

– Бежим, – выдохнул Хицу, и Шогу бросились обратно в деревню.

В толкотне Биру потерял из виду Собу и Хицу и держался Игураси, Аяшике и Дзие. Целитель вел к тропе в скалах. Ржали лошади, кричали крестьяне, раздавали приказы всадники, но звуков резни Биру не слышал. Дзие заставил спутников спрятаться за старым покосившимся домом. До края леса оставалась пара улиц...

– Они пришли за нами? – озвучил Аяшике их общий вопрос.

Топот копыт раздался с обеих сторон.

– Идите за нами, – велели железные голоса, и оставалось лишь повиноваться.

Всадники собрались у ворот, окружив пленников. Половина отряда по-прежнему искала Хицу и, видимо, Фоэ. У Шогу отобрали оружие, но связывать не стали, словно хотели показать миролюбие. Привели и Собу: судя по разбитому носу, он пытался сопротивляться.

– Не тряситесь, – посоветовал один из всадников. При звуке его голоса Дзие вздрогнул и вскинул голову. – Вы пленники, но бояться вам нечего, если не вздумаете делать глупости.

– Кто вы такие и зачем вам семеро бродяг? – спросил Соба.

– Шестеро бродяг, – поправил всадник и махнул рукой за спину.

Там стоял Фоэ, никем не охраняемый и не собиравшийся помогать товарищам. На плечах у него лежала новенькая серо-зеленая накидка с вышитыми мечами, подобными тем, что были выведены на шлемах. На его губах змеилось злорадство. Мелкая дрожь ярости сотрясала Биру. Нужно было позволить Хицу обезглавить предателя. Все это время Нагара терпеливо ждал, когда Шогу окажутся поближе к Одэ, и едва это случилось, Фоэ послал ему весть. Ловушка захлопнулась.

Биру стоило огромных трудов не наброситься на главаря всадников, который спрыгнул с седла и оказался на одном уровне с пленниками. Девять пальцев – безымянного на левой руке не было – развязывали тесемки шлема. Это могло стать проявлением доверия и бесстрашия, если бы всадники не были вооружены до зубов.

– Шестеро бродяг, поставивших на уши самого могущественного даймё! – С каждым его словом Дзие мрачнел. – Вы забыли, кто ваш настоящий господин, и ослушались его столько раз, что заслужили тысячу казней каждый! Но Нагара-сама милостив.

Главарь оказался немолодым, лысым, приземистым и полным – меньше всего похожим на славного самурая. Развязная речь выдавала низкое происхождение. Кроме того, даже в Бракадии ни один знатный человек не позволил бы себе спускаться с седла ради пленников. Но в смеющихся глазах этого асигару, напялившего доспех не по чину и не по роду, виделась тьма. Сколько Биру повидал разбойников, пиратов, воинов и ёкаев – и все равно содрогнулся, встретившись взглядом с этим человечком. Тяжелое дыхание Дзие не оставило сомнений, кто перед ними.

– Мы будем носиться с вами, как ваши мамки с вами не носились, – продолжал веселиться Тонбо Эгири – карающая рука Нагары. – Ваш хлам уже собирают, чтобы отвезти в Одэ. Не переживайте, никто ничего не умыкнет. А если и умыкнет, то я позволю вам лично отрубить вору голову.

– Не все из нас Шогу, – сказал Соба. – Отпусти девчонку и мужика...

– Кто ты такой, чтобы говорить со мной на языке друзей?

Его тон сменился с дружеского на угрожающий так быстро, что Соба, которого никто не назвал бы трусом, шагнул назад, словно отброшенный порывом ветра.

Эгири зло расхохотался:

– Ты держишь нас за болванов, Соба? Ты знаешь, кто мы такие? Слыхал когда-нибудь о Клинках, Что Поют Гимн Смерти? Можешь, конечно, заявить, что не знаешь, ну и пусть. Зато я знаю о тебе все. Про колокол, который ты спер из храма, и про то, какой лапшой кормил Исицунэ, – ты ведь поэтому называешь себя «собой», да? Смешно, я оценил. – Страшный взгляд метнулся к Биру. – Я знаю, на каком корабле ты прибыл и кем был твой капитан, рыбоглазый.

Затем Эгири повернулся к Дзие и поклонился в пояс. Язвительность при этом он отбросил.

– Я рад видеть, что целитель Дзидзо скоро вернется к своему господину. Ты великий человек.

Снова зазвучала издевка, когда Эгири обратился к Аяшике:

– Я знаю, скольких моих лазутчиков поймал Сутэ но Аяшике и как ему помогала девчонка. О да, я знал, что ты девчонка... Ох, да не тряситесь вы так, это в прошлом, судить мы вас не будем! Просто хочу, чтобы вы поняли, с кем имеете дело. Мы не кучка бандитов, хотя признаю, тех вы отделали достойно. Мы дождемся Исицунэ и отправимся в Одэ. До тех пор вы под моей защитой. И эта деревня – тоже.

Эгири полез обратно на лошадь. Даже то, как неуклюже он это делал, не помогало отогнать ужас. Дзие никогда не врал, да и сам Биру слыхал немало историй о войске Эгири. От них не убежать и не отбиться.

– Я рад снова видеть тебя, Тонбо Эгири, – сказал вдруг Дзие. Биру осмелился обернуться, чтобы увидеть, как целитель низко кланяется заклятому врагу.

Клинки расположились в деревне. Как и обещал Эгири, его воины вели себя смирно. Вскоре жители не просто привыкли к ним, а прибегали посмотреть на доспехи и лошадей, били поклоны в землю, неслись исполнять любой приказ с восторженными визгами, а кто-то даже помогал Клинкам в поисках Хицу. Не страх заставлял их делать это. В отличие от Шогу, которых крестьянам приходилось кормить, Тонбо Эгири пришел не с пустыми руками. Он велел вручить старосте несколько мешков риса и лично раздал детям сладости. Вскоре серо-зеленое знамя уже развевалось над воротами. Сердца селян оказались ветреными, но винить их за это было сложно.

Пленников держали в том же гостевом доме. Пятеро Клинков следили за каждым их шагом, еще десять охраняли двор, но сами пленники понимали, что попробуй они убежать – наказаны будут со всей жестокостью. Слово Тонбо Эгири не нуждалось в проверке.

Шогу не говорили друг с другом, но каждый понял, что Хицу ушел в Изнанку один. Соба часами стоял на коленях и молился, чтобы Хицу добрался до Дракона живым и невредимым. Дзие подолгу смотрел на теряющийся в тучах вулкан Аги, словно посылал ему немую просьбу. Но глядя на Игураси, Биру думал, что та, наверное, молится, чтобы история Аяшике оказалась правдой и Шаэ Рю наказал Хицу, как наказал его мать и деда. Ведь, по правде, Хицу бросил товарищей, принесших столько жертв, и ее, поверившую в него всем сердцем. Но такова его судьба. Шогу были готовы отдать жизнь, чтобы Хицу сделал еще один шаг к мечте.

Вот только Аяшике и Игураси стали Шогу не по своей воле.

– Аяшике, – позвал Биру.

Тот все еще выглядел измученным и чужим. Теперь, когда Манехиро проснулся окончательно, от прежнего Аяшике осталась только оболочка. Биру осенило: так, должно быть, выглядел Манехиро в свои самые черные дни.

– Скажи... то, что ты увидел, – правда?

Когда Биру уже не надеялся на ответ, Аяшике сказал:

– Какая же ты курова, рыбоглазый. А ведь я думал, что хотя бы у тебя есть сердце... Ёкая с два. Хотел бы я, чтобы ты раз за разом смотрел, как умирают на твоих глазах и по твоей вине те, кого ты любишь больше жизни. И чтобы при этом все вокруг повторяли, что ты – лжец, кусок дерьма и что тебе недостаточно больно.

Биру спешно отвернулся – не хотел, чтобы Аяшике увидел, как покраснело его лицо. Как же он запутался! Аяшике был для него то законченным подонком, то едва не святым. Хицу, судя по всему, был убежден в первом, хотя и играл второе. Кому еще верить, как не Хицу? Своему, что ли, бестолковому сердцу, которое за все эти годы так и не поняло, что такое народ Гаркана?

– Не трогай его! Пошел вон! – раздалось над головой, и Биру едва успел увернуться от маленького кулака. Злости в Игураси было столько, что Клинкам пришлось вмешаться и оттащить ее. До самой ночи Биру чувствовал на себе ее взгляд и не решился спать с ней под одной крышей: пришлось уговаривать Клинков дать ему место во дворе.

Клинки не поймали Хицу ни на следующий день, ни на тот, что наступил за ним. Утром третьего дня сам Тонбо Эгири пришел к пленникам и объявил, что они возвращаются в Одэ без Хицу.

– Игураси, – обратился Эгири, – мне нужна печать.

«Не отдавай! – кричал про себя Биру. – Не для того умер Иноуэ, чтобы печать оказалась в лапах убийцы!» Но если Клинки схватят Хицу, он не повторит судьбу своей матери... От противоречий раскалывалась голова и ныло сердце. Биру перестал понимать, чего он хочет.

Игураси растерялась. Соба, как и Биру, завертел головой, страшно тараща глаза, но Игураси едва ли на него взглянула. Аяшике будто бы к разговору вовсе не прислушивался. Но когда Игураси взглянула на Дзие, целитель вдруг уверенно кивнул ей, и Игураси вынула свиток из рукава и отдала. Что она сделала? Спасла Хицу или предала его?

Эгири довольно улыбнулся.

– Умная девочка. Ты мне еще в Оцу нравилась, когда мы выясняли, кто ловит наших. Мы собирались отравить вас с Аяшике, но Шогу нашли вас раньше. Я рад, что все закончилось так.

Игураси почтительно поклонилась: Тонбо Эгири уже показал, что его дружелюбие не значит ничего.

– Фоэ рассказывал, о чем ты мечтаешь, – продолжал Эгири. – Я устрою, чтобы лучший мастер иредзуми взял тебя в ученики. Неважно, что кто думает. Женщины искуснее мужчин во многом, не только в делах семейных – о, видела бы ты мою жену, я сам хожу перед ней на цыпочках! Мои парни иредзуми уважают, а я не против, чтобы они себя украшали. Выбьешь что-нибудь и на них, когда закончится война.

Он ушел, напевая себе под нос и подбрасывая в руке драгоценный свиток.

Пленникам позволили попрощаться с деревенскими. Но те были опечалены отъездом Клинков, о своих спасителях уже позабыли, и долго еще долина сотрясалась от воплей: «Да здравствует Нагара-сан! Слава Клинкам! Слава Тонбо Эгири!»

Биру не раз бывал в Одэ, но по этой дороге ехал впервые и дивился ее живописности. Но как бы ни были красивы виды, трудно было отделаться от горечи поражения. Биру не мог примириться с мыслью, что больше не связан с судьбой Хицу. Все это время он мечтал, что окажется перед Драконом вместе с внуком сёгуна, увидит его восхождение и покинет проклятую Гираду. Пусть затем его будет ждать плаванье в океане страдания или спуск в ад.

Но переход на новый круг и так случится скоро. Вряд ли даймё, которого, как верно заметил Тонбо Эгири, они столько раз ослушались, дарует им милость.

Клинки выдали им лошадей, привязали запястья к седлам и ехали, взяв их в полукруг, на случай, если кому-то придет самоубийственная мысль о побеге. При этом Шогу никто не унижал, а Тонбо Эгири то и дело осведомлялся об их удобстве. Не знай Биру рассказов о Клинках, он решил бы, что Эгири – хороший военачальник, пользующийся у своих людей искренней любовью.

Всадники, которых послали в Изнанку с печатью, так и не вернулись. Надежда, что Хицу добрался до Шаэ Рю, крепла, а о том, что рассказал Аяшике, Биру усердно старался не думать.

– Смотри-ка, как щебечут, – процедил как-то Соба, кивая вперед, где во главе отряда ехали Тонбо Эгири и Фоэ. – Так и не скажешь, что это кровавый убийца и связной без совести и чести...

– Почему Хицу был так зол на него?

– Помнишь Трегуба, крестьянина, которого я успел спасти? – Дзие подъехал ближе. – Я лечил его, и все это время Фоэ вертелся рядом, ждал, пока уйду. А все потому, что крестьянин видел, как Фоэ позвал Танэтомо на ту скалу. Там он ударил Томо по голове камнем. Когда бандиты пришли, он дал им убить Томо и остальных и заверил, что он ценный человек Нагары и за него дадут хороший выкуп.

– Он убил Танэтомо?..

Во тьме, застлавшей Биру взор, было больше ярости, чем удивления: он и раньше подозревал, что Танэтомо не погиб в бою.

– В Одэ нас ждет казнь, – сказал Биру, склонившись к уху Дзие. – Но мы с тобой не самураи, и в этой казни для нас нет чести. Почему бы нам не принять смерть? На привале, когда нас развяжут, я убью Фоэ и выиграю для тебя время, а ты бери Эгири...

– Нет, – твердо сказал Дзие и подогнал лошадь, чтобы отдалиться от буракади.

Гирада разительно отличалась от Земель Раздора. Под ногами лошадей появились добротные дороги. Деревни, встречавшиеся по пути, уже было не назвать нищими, а людей – оборванцами, трясущимися над последней горстью риса. Одэ неотступно приближался. С каждым шагом тревога все сильнее билась в груди Биру – и не потому, что в городе его неминуемо казнят: воздух пропитался духом грядущей бойни.

Там и тут высились колья, на которых были нанизаны головы врагов и предателей. Их волосы тщательно расчесали, лица чисто вымыли, а следы гниения скрыли белилами. Биру не боялся мертвецов, но в том же Одэ сам видел, как женщины замка мыли головы и приводили их в порядок, прежде чем наколоть на пики. Воспоминание заставляло сгибаться от тошноты.

На входе в город среди объявлений Биру рассмотрел забавное: огромную надпись «ТЭНГУ И ДРУГИМ ЁКАЯМ БЕЗ ПРОПУСКА ВЫСШЕЙ КАНЦЕЛЯРИИ ВХОД ЗАПРЕЩЕН!». Очевидно, Нагару, в отличие от Райко, налаживание добрососедских связей с Изнанкой не заботило.

Пленники успели увидеть город и его знаменитый замок, сложенный из синеватого камня и щедро украшенный золотыми змеями и драконами. Несколько путаных кругов высоких каменных стен и рвов окружали его, как кольца змеи вокруг ее гнезда. Клинки спустили пленников на землю, связали так, чтобы те могли лишь семенить, и накинули на головы мешки: к даймё их повели тайными ходами.

– Благодарю вас, Эгири-сан, – проговорил незнакомый голос. – Дальше их поведем мы.

– Нагара-сама велел мне лично доставить пленников к нему, – возразил Тонбо Эгири с нажимом. Первый голос терпеливо ответил:

– Нагара-сама велел освободить вас от сопровождения пленников. Он просил передать свою благодарность и отпустить вас на заслуженный отдых.

Биру мог поклясться, что чувствует, как кипит Тонбо Эгири, которому оставалось лишь подчиниться и передать добычу в чужие руки. Судя по частым тычкам, приказывавшим повернуть то влево, то вправо, их вели путаными, длинными переходами. Биру успел вспотеть и устать. Наконец грубые руки поставили его на колени, освободили от мешка на голове и снова толкнули в спину, заставляя уткнуться лбом в песок. Казалось, нет ничего, кроме рези в стянутых запястьях и ветерка, касавшегося шеи, на которую скоро упадет клинок. Хотя с чего он взял, что Нагара даст им такую хорошую смерть?

Впереди что-то мягко щелкнуло. Соба справа от Биру сел на колени и распрямился. Никто его не одернул и не остановил, и Биру понял, что щелкнул веер, приказывая им поднять головы. Их привели на небольшую площадку под открытым небом, обнесенную толстыми стенами, и усадили на белый песок – сирасу, место для подсудимых. У каждой стены стояло по пять стражей-самураев в доспехах, при двух мечах и с нагинатами. Перед сирасу располагался деревянный помост, на котором сидели... Биру до последнего не верил, что даймё сам явится на казнь – но вот он, Нагара из древнейшего рода Цуда, младший брат Райко по его супруге, владелец самого огромного войска Гирады и обладатель несметных богатств. Человек, заменивший Хицу отца. Человек, пока не ставший сёгуном, но только пока.

Седина уже блестела в его волосах и бородке, а морщины залегли у рта и ястребиного носа, но не портили благородной красоты. В лице даймё Биру мерещилось что-то от Хицу. Наверное, то была природная стать, которой невозможно научиться, – наследие предков, которые властвовали и подчинялись лишь еще более великим.

Биру бросил на даймё лишь беглый взгляд и уперся взглядом в белый песок. Они уже достаточно оскорбляли Нагару, чтобы теперь прямо смотреть на него. Но он успел заметить, что Нагара не выглядит разозленным, и что рядом с ним сидят молодая женщина и предатель Фоэ.

Даймё перешел к сути:

– Пусть кто-то из вас расскажет мне: где тот, кого вы называете Хицу?

Нагара снова щелкнул веером, разрешая говорить, но никто не произнес ни слова. Зачем было озвучивать то, что Нагара и сам прекрасно знает?

– Очевидно, он продолжил путь без вас, – задумчиво продолжал Нагара, нисколько не уязвленный тем, что никто ему не ответил. – И если то, что рассказал мне мой связной о видениях вашего проводника, – правда, значит, Хицу больше нет. О, я предупреждал его. Я был с сёгуном в тот день, когда принесли «ответ» дракона – голову бедной Юки-сан. Но Хицу, как обычно, меня не послушал. А вы стали послами его смерти. Вы, поклявшиеся его защищать.

– Не все давали вам клятву, отец, – сказала женщина – Маття, которую Биру не узнал под слоем белил и в пышных одеждах. – Эти двое вам не клялись.

Рука с веером взлетела, указывая на кого-то из пленников:

– И потому это бесполое существо пыталось его убить, а этот боров всячески помогал!

– Простите меня, Нагара-сама!

Все взгляды метнулись к Аяшике. Нагара позволил ему продолжить:

– Никто не знает, мертв ли Хицу. Может, ему повезло больше, чем бедной Юки! Может, он и вовсе не дошел до Дракона... Но видят Гаркан и все боги, и Фоэ может подтвердить, а если не подтвердит, то пусть сгниет его язык! Мы – я и это бесполое существо, как вы остроумно выразились, – изо всех сил пытались отговорить Хицу, когда нам открылась правда!

– Встань.

Нагара подался вперед, рассматривая Аяшике с головы до пят.

– Назови свое имя.

– Сутэ но Аяшике...

– Настоящее!

– Иношиши Манехиро.

Нагара повернулся к Матте и Фоэ и весело спросил:

– И вы ему поверили? Тащились, куда прикажет?

– Я знаю вас, Нагара-сама! – страха в голосе Аяшике больше не было: он гаркнул резко, повелительно, как Аяшике из Оцу говорил бы с очередным пойманным лазутчиком. Маття, Фоэ и стражи-самураи опешили от такой наглости, но веер даймё застыл в воздухе, разрешая Аяшике говорить дальше. – Скажите, как доказать, что я – Иношиши Манехиро, и я докажу! Это вы принесли мне задание найти Дракона. Это с вами я обсуждал осаду крепости Кофунэ в Первую Бойню. Я знаю имя убийцы вашего единственного сына...

– Достаточно! – оборвал его Нагара. – Я верю.

Даймё позволил своему непроницаемому лицу чувство: теперь он выглядел увлеченным, взгляд, которым он скользил по Аяшике, лишился издевки.

– Манехиро был хорошим самураем. В жизни я не встречал более искусного стрелка, а еще был почтителен, как подобает настоящему слуге. Я высоко ценил Манехиро. Когда сёгуну принесли голову Юки, я был одним из немногих, кто не верил, что это он ее убил. Но как вышло, что Манехиро стал... – Нагара выдержал мгновение тишины, – ...Аяшике?

– Я помню всю жизнь Манехиро, кроме этого, мой господин.

– Воистину, велика милость божества – оставить тебя в живых, но сделать так, чтобы ты забыл, что привел к гибели своего сёгуна. Как бы то ни было, ее отправили сопровождать тебя, она погибла, и сокрушенный этой смертью сёгун потерял все. А теперь ты будешь так же виноват в смерти его внука. Твое существование приносит одни беды, Манехиро.

Биру ожидал, что Аяшике, раздавленный словами Нагары, примется вычесывать из-под кожи муравьев. Но тот усмехнулся улыбкой человека, которому безразличен исход, и дерзко ответил:

– Не будь меня, место сёгуна было бы сейчас занято. Мое существование бывает и полезно.

Теперь-то точно Шогу не сносить головы, но этот разговор был хуже пытки, и даже если закончить его может только казнь – пусть так, Биру согласен, он смертельно устал... Нагара вдруг рассмеялся, и его смех, мягкий, как журчание весеннего ручья, звучал долго.

– Я был не прав. Ты мне нравишься и таким, Манехиро. Нравишься, но недостаточно, чтобы я простил тебя. Гирада сейчас борется за свое существование. Это не бойня – это единственный способ спасти наши земли, но вряд ли вы видите все так же ясно, как я. Сейчас у нас нет времени прощать тех, кто оступился. Судьбу целителя Дзие я, пожалуй, решу позже. Но вы, остальные, лишили меня сына, и мое сердце разрывается каждый миг, что я смотрю на вас живых.

Щелкнул веер, изъявляя волю господина. Самураи поднялись. Под их ногами шуршал песок, пока они приближались к пленникам. Аяшике вытолкнули вперед – начать решили с него. Биру видел, как его прижимают к земле, видел, как визжащую Игураси скручивают, как огромный Соба пытается стряхнуть с себя самураев... Биру не сразу осознал, что и сам бьется в руках палачей. Ему было все равно, как это выглядит, он – не самурай, чтобы принимать смерть по их правилам. Шогу сделали все, чтобы помочь Хицу. Разве не видела Маття, не докладывал Фоэ, какие жертвы принес каждый в отряде, включая Аяшике и Игураси?

Над головой Аяшике взлетел клинок, блеснув на солнце...

БЗ-З-З-З-ЗЫНЬ!

От лязга заболело в ушах. Клинок, уже готовый опуститься на шею приговоренного, вылетел из руки. Все вскочили на ноги, самураи окружили Нагару и его дочь, а самурай, едва не казнивший Аяшике, не сдержал крика боли: удар, которым выбило его меч, был так силен, что наверняка переломал пальцы.

Катана, которая ударила по карающему клинку, сияла ярче солнца. В потрепанном кимоно, с руками и лицом, покрытыми пылью, Хицу встал перед Аяшике, готовый наброситься на любого, кто подойдет ближе. Грязь не давала понять, что под ней – лицо Хицу или маска демона, грезящего мщением. Но когда он заговорил, сердце Биру, уже растревоженное, забилось быстрее – ведь зазвучал веселый, чистый голос Хицу:

– Ваши стражи больше заслуживают казни, Нагара-сама! Но они хотя бы не так безнадежны, как Клинки, которые даже не узнали свою добычу среди своих!

Соба расхохотался, поняв, что Хицу, выряженный в доспехи кого-то из Клинков, все это время шел с ними. Нагара, разогнав самураев, тоже рассмеялся.

– О, Исицунэ! Я уж боялся, что ты больше никогда не надуешь меня, как последнего деревенского дурака.

Хицу опустился на колени, отложил катану Райко и глубоко поклонился названому отцу.

– Эти люди должны быть свободны.

Цуда Нагара кивнул, соглашаясь. И Биру понял: Тонбо Эгири был прав. Хицу бросил свою мечту, чтобы попасться в самую простую ловушку.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Род Цуда – один из самых могущественных в Гираде и связан кровными узами со всеми высокими родами Богоспасаемого Острова и всеми его сёгунами, включая последнего, Райко Кэнтаро. После падения сёгуната не прошло и года, как Нагара, присоединил к своим немалым владениям префектуру Гиро со столицей Одэ – и стал правителем Гирады.

Вашему покорному слуге выдалось лично знать и Райко, и Цуда. Сравнивать их – все равно что пытаться объяснить, чем тигр отличается от льва. Это правители одного порядка. Тем, кого высоким происхождением боги не одарили, никогда не познать мысли подобных людей, никогда не понять переменчивость их настроений. Кто-то назвал бы это мудростью господ; я предпочел бы осторожнее выбирать слова...»

Глава 23. Гумиётё

– Расскажи мне о Храме.

Тонбо Эгири пригласил Игураси на очередное чаепитие – милость немыслимая для сироты и оборванки, – и, конечно, она не смогла отказать. Когда с чаем было покончено, пришло время беседы, которая, как всегда, превратилась в мягкий допрос.

– Мы пришли в Храм, чтобы там Манехиро-сан вернули память. – Игураси скривилась, вспомнив монахов и тяжелые дубинки в их руках. – Но никто нам не помог. Они посадили Манехиро-сан смотреть на невидимые камни...

– Святоши! – фыркнул Тонбо Эгири. – Уверен, это отличная история. Но я имел в виду другой Храм.

– Не понимаю...

– Все ты понимаешь, Игу-тян.

Игураси потупилась. Если даже Шогу и не догадались, в каком храме ее обучали, то как это выяснил проклятый Тонбо Эгири? С младенчества, что ли, за ней следил? Но врать ему было еще опаснее, чем увиливать от ответа.

– Я была ребенком, Эгири-сан. Помню, что меня постоянно били. Помню, что разучивала сутры, но не понимала, что это такое.

– Я слышал, что Райко сжег тот Храм. Это правда?

Она кивнула. Эгири разочарованно вздохнул.

– Жаль. Я почитаю всех богов, но Ревуна Хоэмару особенно. Мы с ним похожи: он защищает учение Гаркана, я защищаю своего господина.

– Воистину так, – ответила Игураси, отметив про себя самоуверенность собеседника: ни у кого на ее памяти не хватало дерзости сравнивать себя с богом.

– Сутры, которым тебя научили, – что они делают? Могут ли поднять боевой дух? Могут ли призывать демонов?

– О том, чтобы посвящать меня в такие тайны, никто и не думал. Все, что могли мои сутры, – это успокаивать Манехиро, когда ему нездоровилось. В остальном я бесполезна...

– О, ты далеко не бесполезна.

Уже три месяца, от золота на кронах и зимних сугробов, Тонбо Эгири искал ее общества. Первые мысли были самыми страшными: он, как тот чинуша, оставшийся без члена, любит девочек, похожих на мальчиков. Но Цуда Томоэ – звавшаяся прежде Маттей, – не допустила бы такого, да и сам Эгири не проявлял плотских желаний. Зато он выспрашивал: хорошо ли Манехиро помнит путь к Дракону, что думает Хицу о Нагаре и бойне...

– Я вижу, что тебе скучно в Одэ, среди разукрашенных куриц. Ты такая же, как Томоэ, – тебе нужны приключения. И я готов помочь тебе, Игураси-тян. Мы с Клинками выступаем через двадцать дней. Ты хорошо знаешь Укири и пригодишься мне там. И не только в этом... Ты пойдешь со мной?

Игураси вытаращилась на него, забыв о приличиях. Он терпеливо ждал, натянув на безобразную рожу самое дружелюбное выражение.

– Господин желает сделать меня своей наложницей? – едва слышно спросила Игураси.

Тонбо Эгири закатил глаза:

– Какая же рыба безмозглая. Я уже озвучил, чего хочу. Будь уверена, со мной тебя никто и пальцем не тронет. И о безопасности тоже не беспокойся: в бой я тебя посылать не собираюсь.

– Я не могу описать, как щедро ваше предложение, Эгири-сан, для меня, ничтожной, но я не думаю, что Хи... Исицунэ меня отпустит...

– Когда ты его в последний раз видела? Думаешь, ему небезразлична твоя судьба?

Игураси не ответила: возразить было нечего. Тонбо Эгири встал, и Игураси поднялась следом.

– Подумай, – сказал он на прощанье. – Мне не нужны твои девичьи прелести, видал получше. Мне нужен человек с горящим сердцем, которого сама судьба привела к Ревуну Хоэмару. А кроме того, у меня в Клинках ходит настоящий мастер иредзуми, который набивает моим парням все, что они попросят. И я уже обрадовал его, что скоро познакомлю с необычным, но одаренным учеником.

Тонбо Эгири оставил ее в недоумении. Но за последнее время изменилось столько всего – и в то же время не происходило ничего особенного, – что Игураси уже устала удивляться.

Началась новая, пятая жизнь бабочки. Впрочем, когда в канцелярии Одэ Игураси спросили, под каким именем она хочет стать гирадийкой, она решила оставить прежнее. Маттю это рассердило: она справедливо верила, что к каждому имени прикреплена своя судьба, и жизнь Игураси из Укири должна остаться позади.

Аяшике вписал в грамоту «Иношиши Манехиро». Неясно было, вернется ли с именем титул, земли и жалованье: ему пообещали, что разберутся с этим позже. Пока что и Аяшике, и Игураси могли наслаждаться жизнью при дворе и ни в чем себе не отказывать. Игураси встречалась с Аяшике редко и лишь со слов других знала, что по утрам самураи заново учат его обращаться с луком и мечом, зато вечером он напивается, как свинья, в купальнях. Настоящая битва между Аяшике и Манехиро происходила именно сейчас: первый требовал наслаждаться заслуженным бездельем после долгого пути, второй – принять то, ради чего этот путь и был совершен.

С тех пор как Нагара даровал им свое прощение, между Шогу пролегла пропасть. Горести похода к Шаэ Рю подточили их дружбу. Дзие исцелял больных и раненых в городе. Соба пропадал неизвестно где. Хицу таскал за собой Биру, обоих Игураси видела лишь пару раз на торжествах, и ни тот ни другой не искали встречи с ней. Видимо, в прошлой жизни остались и Хицу с их единственным поцелуем, и Биру, чью заботу она не ощущала, пока та не исчезла.

Игураси жила в окружении дочерей даймё, их приближенных и слуг. Ей пришлось долго привыкать к тому, что прислуживает не она, а ей. Девушки ее не стыдились – напротив, охотно учили одеваться, говорить, ходить, есть, спать... Игураси была хорошей обезьянкой: за время работы на Аяшике она научилась притворяться, и даже годы, проведенные среди дзёро, оказались не напрасны. Ее волосы за время похода успели отрасти, а девушки показали, как крепить к прическе искусственные пряди; она привыкла красить глаза и губы и носить наряды, стоившие как сотня ее жалований в Оцу. Больше никто не назвал бы ее мальчишкой. Женская судьба сумела-таки прибрать ее к рукам.

Нагара пока не рассказал своим вассалам, что за странные люди гостят во дворце. По правде сказать, даже о том, кто такой Хицу, знали только самые близкие к Нагаре люди. Скоро должны были явиться даймё из Совета Пяти, а за ними – даймё провинций Гирады, и на торжественном собрании Нагара собирался рассказать им о том, что десять лет назад он спас внука Райко. Он был уверен: имя Райко Исицунэ подарит ему верность тех, кого он и так мягко готовил к войне с Укири. Нагаре не нравилось называть ее войной, он подбирал длинные обороты, чтобы спрятать за ними суть, и предпочитал говорить о грядущем как о «Великом Примирении Сестер».

«Это необходимость, а не прихоть, – повторял Тонбо Эгири. – Мы просто нанесем удар первыми в неизбежной драке. Укири уже давно хочет вернуть Земли Раздора и собирает силы. Эти подонки даже позвали прихлебателей с Большой Земли! Чтобы жрали наш рис, топтали наши поля, шныряли по нашим святилищам! Таких соседей, как Укири, нужно усмирять».

Еще одной странностью, которую принесла новая жизнь, был Тонбо Эгири и его чаепития. Все это время Игураси была уверена, что он задумал ею овладеть, – может, доступными дзёро он давно пресытился, прелести гейш ему казались пресными, или она кого-то ему напоминала? Но вот Эгири прямо заявил, чего хочет, и оставил ее в еще большем недоумении.

Игураси стояла в самом скромном саду дворца – она любила его за то, что здесь никогда никого не было. Желтое кимоно, расшитое фениксами, позволяло ходить лишь мелкими шажками. Все в ее одеянии напоминало о том, что время свободы закончилось. Однако сегодня впервые выглянуло солнце надежды: облака тревоги разогнал ветер по имени Тонбо Эгири.

– О чем ты думаешь? – Цуда Томоэ, когда-то известная как Маття, неслышно подошла к Игураси одна, без слуг.

– О том, что даже представить не могла, куда занесет меня судьба, – уклончиво ответила Игураси. Аяшике хорошо ее обучил: она не собиралась раскрывать тайны в ответ на благосклонность Матти.

– О да. Понимаю.

Игураси взглянула на нее недоуменно: откуда Матте, дочери даймё, знать, каково быть бродягой, послушником, дзёро, слугой – а потом оказаться в Синем Замке Одэ?

– Как же я все это ненавижу, – процедила Маття, будто прочитав мысли Игураси. На короткий миг она стала похожа на себя-Шогу: еще немного, и выпрыгнет из тесных одеяний. – Говорить тихо, ходить медленно, смотреть ласково. Притворяться, что не больно, когда идет кровь. Удалять волосы. Держать газы в животе, даже если сидишь одна. Мыться, мочиться и гадить по правилам, хотя никто не видит! Ждать, когда отец выдаст замуж, а после – слушаться мужа, каким бы болваном он ни был, и рвать промежность, рожая наследников... Я наслаждалась каждым днем, когда была Шогу.

«Только вот двое Шогу погибли, пока ты пыталась убить третьего!»

– Когда закончится Великое Примирение, я выйду замуж. Но выбор отца мне по душе – хоть какая-то удача в этом воплощении.

– Кто он?

– Ты узнаешь и не удивишься. Уже совсем скоро. Уж при этом человеке... – Игураси вдруг заметила, что Маття с остервенением выдирает редкие волоски с предплечья, – мне не придется притворяться, что я из фарфора. А тебе мы с мужем обеспечим такое будущее, какое захочешь.

Игураси торопливо поклонилась, пока ее сердце билось о ребра. Не радость оттого, что Маття пообещала о ней позаботиться, а ничем не подтвержденное, ядовитое подозрение разогнало кровь.

– Игу, – обернулась Маття, уже стоя на пороге, – не знаю, что за дела у тебя с Тонбо Эгири, но будь с ним осторожна и ни на что не соглашайся. Скоро он уедет и, если Гаркан и все боги будут милостивы, сдохнет в какой-нибудь битве.

Игураси снова поклонилась. «Пусть сегодня на ужине с отцом и его гостями у тебя случатся такие газы, что живот лопнет!» – прошипела она про себя.

Приближался день, когда Нагара собирался объявить о начале Примерения Сестер. Синий Замок был полон гостей: прибывали даймё провинций Гирады и Земель Раздора, среди которых был сам Сураноо. Слухи об этом безумце не врали: Сураноо выглядел так, будто большую часть жизни провел в лесу и только ради Нагары напялил доспех самурая.

Во внутреннем дворе приветствовали еще одного знаменитого гостя. Он был уже немолод, пустую левую глазницу скрывала повязка, а впалые щеки побила оспа, но это не помешало девушкам издать дружный томный вздох. Даже слепой понял бы, что Хицу и Датэ родственники: достаточно было услышать веселый голос последнего. Знает ли Манасунэ Датэ, что скоро встретится со своим единственным племянником?

Затем прибыло шестеро странно одетых высоких светловолосых мужчин. Их не сопровождали воины, доспехов и оружия Игураси тоже не рассмотрела, поэтому буракади – а это были именно они – шли, недоверчиво оглядываясь.

А потом она столкнулась с Собой в дальних переходах дворца.

– Вот так встреча! – воскликнул монах, когда узнал ее в новых одеяниях. Соба выглядел так, словно все эти месяцы валялся в хлеву со свиньями. Обросший седыми волосами подбородок, мутные глаза и нетвердость походки говорили о том, что он беспробудно пьет.

– Что ты здесь делаешь, Соба-сенсей? Где ты пропадал? – спросила Игураси, и Соба притворно надулся:

– Нас с Дзие и Аяшике тоже вызвали в Замок. Мы будем присутствовать при объявлении этого... как его... как он решил называть бойню, чтобы красиво звучало?

Соба поманил ее за собой, и все время, что они петляли по Замку, Игураси спрашивала себя: готова ли она ко встрече? То, что Соба произнес «Аяшике», а не «Манехиро», вселило надежду, которая испарилась, когда Игураси вошла в покои, отведенные гостям. Неважно, как Соба и Игураси называли его, – сам он, похоже, принял Манехиро. Теперь его вряд ли кто-то посчитал бы толстяком: занятия с мечом и луком дали свои плоды. За пять лет она никогда не видела его таким худым, никогда не видела, чтобы его борода, пусть и прибранная, была такой длинной, а волосы перехвачены в высокий хвост, по обычаю самураев. Игураси ждала, когда Аяшике покатится со смеху при виде ее наряда и «нового» лица, но тот скользнул по ней взглядом и не сказал ничего. Дзие же искренне обрадовался, заметив Игураси. Из всех троих он единственный был похож на себя прежнего. Пока она отвечала на его вопросы о том, каково жить при дочери богатейшего даймё, сердце разрывалось на куски.

– Маття спрашивала о нас? – обронил Соба.

– Нет, – честно ответила Игураси. Мальчишка-слуга расставил на подносе между ними бутыль с горячим саке и четыре чашки и зажег свечи – спускалась ранняя зимняя ночь. – Мы не говорим о прошлом. Но иногда она рассказывает мне о будущем... – Дождавшись, когда слуга уйдет, Игураси прошептала: – Говорит, что после бойни выйдет замуж за кого-то известного. Обещает, что ее муж даст мне свободу.

– И кто же это, как думаете? – хохотнул Соба, принимаясь за саке. Никто не ответил, Шогу в молчании осушили свои первые чашки.

Внезапно за окном на миг стало светло, словно солнце выпрыгнуло из-за горизонта и сразу потухло. Дзие, сидевший ближе остальных к сёдзи, отодвинул створку. Раздалась еще одна вспышка, вторая, третья – это резвились фейерверки, запущенные в честь славного пира. Почти все они рассыпались по ночном небу сияющими лепестками, но один, пролетев выше остальных, превратился в огненную птицу. Однако своевольное пламя нарушило очертания – из тела птицы вытянулись две головы вместо одной.

– Красиво, – оценил Соба. – Надеялся я, что мы встретим в Изнанке Гумиётё, а не старух и пауков, но напрасно.

– Кто такой Гумиётё? – спросил Дзие.

Саке уже сделало свое дело. Соба развалился на циновке, Аяшике чуть расслабился и подобрел. Сама она уже отцепила пару чужих прядей с прически и скинула неудобные гэта.

– Был такой ёкай, Гумиётё – птица с двумя головами. Парил над Землями Гаркана, пел чудные песни и восхвалял солнце. Однажды одна голова объелась фруктов так, что Гумиётё не смог взлететь. Тогда другая сожрала ядовитые ягоды, чтобы наказать первую. А умерли в итоге обе, потому что желудок был один на двоих.

Соба рассмеялся так громко, будто рассказал что-то забавное. Никто ему не вторил, Аяшике фыркнул – подумал, наверное, что Соба намекает на него. Игураси и сама не поняла, к чему монах это рассказал, зато заметила, что из рукава Собы выкатилась другая бутылочка – та, в которой он носил грибной настой.

– Правда, перед смертью голова-отравительница все же поняла, что натворила: вредя части, вредишь и целому. Поэтому милостивый Гаркан забрал Гумиётё в свои владения и избавил от страданий смертной души. Иногда Гумиётё появляется в нашем мире, чтобы напомнить об этой мудрости, которую он познал через смерть...

– Расскажи, как ты встретил Хицу, – перебил вдруг Аяшике.

Соба немного подумал – и рассказал.

– Начать придется с меня. У моей бедной матушки, над которой надругался кузнец, я родился с длинными ногтями, бровями и волосами и весил, как четыре младенца. Деревенские начали стыдить ее за ребенка-демона, и она подкинула меня в первый попавшийся храм. А храм был непростой. Это был Храм Ревуна Хоэмару. Тебе ведь знакомо это название, Игу-тян?

Фарфоровая чашечка выпала из онемевших пальцев Игураси и, жалобно звякнув, раскололась о поднос. Все обернулись к ней в недоумении, хитрые глаза монаха сверлили ее из-под седых косматых бровей.

– Когда ты догадался?

– Когда ты впервые об этом проболталась, но сделала вид, что говоришь о другом храме. Там нас ждала кицунэ, которая вернула Манехиро память. Я тогда решил, что Ревун помогает нам через тебя.

– Так вот чьи сутры ты мне пела... – Аяшике смотрел на Игураси так, словно видел впервые.

– Я ничему там не научилась...

– Я понимаю, почему ты это скрываешь, – перебил Соба. – Ревун Хоэмару не у всех в почете. Я тоже скрывал, но у меня была причина смешнее: я служил в Храме тридцать лет, а потом взял и украл колокол. Просто спер, и все! И если вы меня спросите, зачем я это сделал, я ни за что не скажу! Думаю, сам Ревун надоумил меня: так ему надоели кислые морды вокруг!

Соба снова расхохотался, и его смех заразил остальных, хотя у монаха бывали и шутки получше. Сердце Игураси без этой тайны стало легким как перышко; остальные уже смолкли, а она еще каталась по полу.

– В общем, я спер колокол, – продолжил Соба, когда она насмеялась. – Катать его мне быстро наскучило, и я просто сбросил его в болото: говорят, это болото по сей день гудит, но исполняет желания тех, кто в него забредает. Я многие годы скитался, нанимаясь ко всяким подонкам: рубака из меня вышел получше, чем святоша. Я решил проверить, насколько я могуч. Пришел на мост Годзе и требовал сражения с каждым встречным самураем. Эх, это сейчас вы знаете старого разумного Собу-сенсея – но тогда у меня, гордеца и бездельника, головушка была ой как горяча! Спустя полгода я собрал девяносто девять катан поверженных противников. Я постоянно просил прощения у реки, в которую скидывал самураев – живых, конечно, мне не было нужды их убивать, – но преисполнился гордыни: никто не смог не то что одолеть – даже оставить царапину на моей туше! Кроме одного.

Мальчишка лет шестнадцати, тонкий и хрупкий, как крыло стрекозы, бесконечно печальный... Но его печаль испарилась, когда я заорал: «Ты не пройдешь, пока не победишь меня! Но ты не победишь. Я могу зажать нагинату между ног и все равно одолею тебя за три взмаха!» Мальчишка вынул свою катану и одолел меня за два взмаха. Как – не расскажу. Я не помню, хоть убей, как вышло, что моя нагината улетела в небо, а сам я оказался в реке! А юнец смотрел на меня и хохотал. И я понял, что до того в моей жизни не было смысла, но он появился с Исицунэ.

Два дня подряд, не отвлекаясь, он рассказывал мне свою историю: о том, как, будучи первенцем Кадзуро, готовился продолжить великое дело предков. О том, как сначала погиб его отец, а затем и мать сгинула в Изнанке вместе с человеком, поклявшимся защищать его род...

Аяшике глухо крякнул, а его руки нырнули в рукава и принялись чесать друг друга.

– Не надо, Соба-сенсей, – сказала Игураси.

– Нет, говори! – гаркнул Аяшике.

– Прости, Игу, но я расскажу эту историю до конца.

Исицунэ рассказал, как пал замок, как разбежались его верные вассалы и как сёгун и его жена забрали свои жизни. Он спрятался в комнате, где женщины мыли отрезанные головы, и успел сбрить брови, накрасить лицо, накинуть оставленное кем-то женское кимоно, чтобы стать похожим на девочку. Из своего укрытия он видел, как враги хватают его братьев и сестер – детей Кадзуро от наложниц – и на месте обезглавливают. Затем пришли и за ним – но то были люди Нагары, которые сумели вывести его из замка. И все то время, что Исицунэ говорил, его лицо превращалось в демоническую маску. Я был восхищен; я был уверен, что это Хоэмару в теле человека! Я поклялся, что помогу совершить его месть, а мстить он хотел всем: укирийцам, вассалам, бросившим сёгуна, буракади, продавшим укирийцам ружья. Ради мести он убежал от Нагары. Он готов был сжечь весь мир в пламени своей скорби, а я собирался ему помочь.

Но в пути меня ждало великое удивление. Когда Исицунэ забывал о мести, я видел самое прекрасное, светлое создание из всех, кого наделил душой Гаркан. Он помогал любому просящему. Меня он тоже преобразил: рядом с ним огонь моего безумия погас, и я наконец начал понимать то, чему меня учили в Храме.

Но вскоре мы добрались до первого, потом второго самурая, которые предали сёгуна, и месть Исицунэ была ужасна. Он готов был забрать жизни всех их родных и сделал бы это: я сам видел, как под его клинком падают враги с рассеченными надвое лицами. Я с огромным трудом заставил его опомниться, пел ему сутры, и это помогло, но не погасило жажду мести. В тот день я понял: душа Исицунэ давно расколота. У него, как у Иноуэ, как у Гумиётё, было два лица: одно – настоящего Исицунэ, другое – духа мести... онрё.

Соба замолчал, чтобы увлажнить пересохшее горло. Дзие, Аяшике и Игураси не смогли бы выдавить ни слова, даже если бы хотели.

– Но после того как я познал «светлого» Исицунэ, я больше не хотел видеть «темного». И довольно быстро сообразил, как заставить онрё заснуть. Мы начали скитаться по Гираде и Землям Раздора, предлагая помощь всем, кто попросит, – так я подстегивал Исицунэ нести добро, а не разрушение. Если бы вы только знали, сколько деревень мы спасли от бандитов, скольких зажравшихся господ наказали за жестокость! Как-то раз на привале мы вообразили, что соберем отряд, который только этим и будет заниматься: заботиться о землях, истощенных Бойнями. Вот только никак не приходило название. «Да хоть кухонной утварью назовемся!» – закричал Исицунэ, когда мы отчаялись подобрать что-то звучное. В руке он держал деревянную миску – «хицу», а я доедал свою собу. Так мы стали «Шогу» – кухонной утварью. Почти все, кто к нам присоединялся, брали себе дурацкое имя. Хаси, мир его праху, долго не соглашался быть «палочками для еды», но привык...

– Сколько же было Шогу? – изумился Аяшике.

– За пять лет мы потеряли тринадцать товарищей, но всегда приходили новые. Каждый раз, когда погибал Шогу, я видел, как дух онрё завладевает Хицу, и изо всех сил пытался его сдержать. Мне удавалось... Пока мы не вернулись в Одэ под крыло Нагары: он позвал нас якобы погостить у него и отдохнуть. Нас было шестеро: Хицу, я, Ринго, Хидэ, Томо и Биру...

Соба тяжело вздохнул. Ясно было, что не просто так он замялся, и Игураси до крови сжала кулаки.

– Нагара сообщил Хицу, что через год-два начнется новая Бойня, и ее не избежать. Не знаю, что еще Нагара ему наговорил, но, когда Хицу вернулся ко мне, я сразу разглядел онрё. Хицу грезил, как мы разобьем Укири, вырежем всех виновных в гибели его рода. Моими доводами Хицу пренебрег, от сутр отмахнулся, и всю ночь я думал о том, как не дать ему снова соскользнуть во тьму... Я был дураком. Я расплачусь за это...

Я рассказал ему о Шаэ Рю и о том, что сёгун ходил к нему, чтобы просить помощи. Хицу не сразу ко мне прислушался, но я сумел его убедить, «светлое» лицо начало брать верх над «темным». Он согласился, что Земля Гаркана устала, что нужно закончить дело его деда. Была лишь одна беда: никто не знал, где Шаэ Рю. И тогда я вспомнил о тебе, Манехиро, и сказал, что мы должны тебя найти.

Хицу сообщил Нагаре, что собирается в поход и удержать его во дворце не получится. Нагара не стал спорить, но отправил с нами свою дочь и Хоку, Фоэ, который докладывал о каждом шаге, Иноуэ-проводника и Дзие, чтобы Хицу вернулся в целости и сохранности. Мы долго блуждали, по пути продолжая помогать нуждающимся. Выйти на след Манехиро было непросто, но на это я и рассчитывал: был убежден, что мы не найдем тебя! Я хотел выиграть время, чтобы сладить с онрё внутри Хицу. Но я недооценил его: мы отыскали Манехиро. И то, что я выдумал как невыполнимую задачу, стало нашим делом. А дальше вы знаете сами...

– Я не верю тебе! – гаркнул Аяшике, вскакивая на ноги.

– Кое-кто тебе тоже недавно не поверил, – заметил Соба и хлебнул грибной настойки. Аяшике прав: Соба выдумывает. Это все грибной чай.

– Это правда, – сказал Дзие.

– Ты знал все это время! – прорычал Аяшике, поворачиваясь к нему. – Все вы! И Биру тоже?

– Знали только Хицу, Соба и я. Но когда мы нашли тебя, мы поверили, что Дракон сможет помочь. Я, во всяком случае, верил. Иначе не стал бы тратить время, когда мог бы помогать больным и раненым.

– Да и зачем мне врать? – перебил Соба. – Что от этого изменится?

– Тогда зачем ты это рассказал? – спросила Игураси.

– Подумал, что вы заслуживаете правды. Когда вы увидите снова... его «темное» лицо... не спрашивайте себя, что сделали не так. Вы все сделали правильно, во имя мечты, которой не суждено было сбыться... так, увы, иногда бывает: не все двери можно открыть.

Соба завалился вперед, толкнув поднос, на котором зазвенели чашки. Дзие схватил было монаха за локоть, но тот отмахнулся: он не упал, он кланялся Игураси и Аяшике.

– Умоляю, сделайте так, чтобы онрё не пробудился снова. Меня Хицу больше не послушает, но вас услышит!

– Но что мы можем? – спросила Игураси. – Я знаю лишь несколько сутр! Я даже не говорила с ним все это время!

– Я прошу лишь попытаться...

– А не много ли ты просишь?! – вскричал Аяшике и, прежде чем кто-то успел что-то сделать, пнул Собу в плечо. Монах завалился на бок, но не пытался снова подняться: со смирением человека, проклявшего самого себя, ждал нового удара. Но Аяшике больше не замахнулся. Его лицо сморщилось от злости, губы шевелились, но не складывали слов, пока он не выдавил: – Ты все это заварил, тебе и расхлебывать.

Аяшике выскочил из покоев, и Игураси, помедлив, убежала следом. История Собы осела на стенах, на сёдзи, на коже, оплела собой весь мир, как паутина Цутигумо, и проникла в каждый звук.

Зима, благоволя Нагаре, выдалась мягкая и без боя уступила весне. Но жители Одэ не любовались таянием снегов. На огромной площади Синего Замка собрались даймё Гирады, одетые в церемониальные доспехи, и самые верные вассалы. За стенами Замка кипело нетерпение: каждая живая душа знала, что настал день, когда соединится то, что когда-то раскололось, день, после которого жизнь изменится навсегда.

Лица собравшихся на площади были бесстрастны, и даже самый проницательный наблюдатель вряд ли мог сказать, с каким чувством эти люди встречают Великое Примирение. Ясно, что верность велит им спуститься за Нагарой в самое пекло, но что происходит в их умах? Не боятся ли они, что новая бойня будет ужаснее предыдущих? А может, только Игураси не дано понять, какой великий день она свидетельствует, – ей, не так давно считавшей Укири своей родной землей?

Придворным позволили наблюдать шествие со стен. Игураси искала в толпе знакомые лица. Маттю она не видела со вчерашнего дня: одеваться дочери Нагары помогали сестры и мать, больше она к себе никого не подпустила. Все высокие гости выстроились в два ряда вдоль дороги, терпеливо дожидаясь, когда появится Нагара и скажет свое слово. Манасунэ Датэ стоял ближе всех к воротам, а с ним – члены Совета Пятерых, которые безоговорочно поддерживали Нагару, и Сураноо, безумный властитель Земель Раздора.

Когда глаза привыкли к ряби доспехов и знамен, она заметила тех, кого искала: Тонбо Эгири отвели место в самом конце. С такого расстояния лица было не рассмотреть, но достаточно было вспомнить, как Нагара вновь и вновь отстранял Эгири, чтобы понять: вряд ли главарь Клинков доволен.

Дзие и Собе тоже дали место в конце ряда, зато Манехиро разрешили встать недалеко от Манасунэ Датэ. Любопытно, как Нагара объяснил Датэ, почему предполагаемый убийца его сестры принят в Замке с такими почестями, хотя не имеет ни земли, ни войска?

А затем сердце Игураси подпрыгнуло – среди буракади она узнала Биру. Его остриженные по плечи золотые кудри были распущены, усы он подкрутил, бородку заострил, а одет был в буракадийский наряд с неполным доспехом, – в общем, выглядел нелепее, чем когда-либо... как, наверное, должен был выглядеть всегда. Биру хмуро смотрел на ворота, будто пытался распахнуть их силой мысли. Он пробормотал себе под нос какое-то короткое слово – наверняка свое «курова» или как там – и вдруг, подняв голову, уставился прямо на Игураси. Все остальное перестало существовать. Игураси готова была поклясться, что слышит его мысли, не облеченные в слова, но такие созвучные с ее собственными: дурное предчувствие, смешанное с желанием служить своему господину до последней капли крови, что бы кто ни говорил. Игураси слабо улыбнулась и незаметно показала ему ладонь. Биру в ответ тоже улыбнулся. Улыбка вышла такой, словно в тот же миг кто-то уколол его иглой для иредзуми.

Грозовым раскатом загремели барабаны тайко, а затем в грохот вплелся скрип огромных ворот. Нагара и его приемный сын выехали на площадь и остановились, не дойдя до толпы.

О таком ли величии мечтал Хицу? О том, чтобы слава окутала его прежде, чем совершен подвиг? О том, чтобы стоять бок о бок с великим двоюродным дедом – самым могущественным даймё Гирады Цуда Нагарой, – и ловить гордый взгляд свирепого дяди, еще вчера не знавшего о племяннике? О том, чтобы созерцать, как прославленные союзники и вассалы Райко Кэнтаро нетерпеливо ждут мига, когда смогут склонить голову? Игураси не помнила, чтобы Хицу грезил о чем-то, кроме мира на этом проклятом острове, – а теперь пришел, чтобы объявить о новой бойне. Но разве есть хоть одна живая душа, которая осталась бы бесстрастной, окажись она на месте Хицу в шлеме с драконьими рогами и полумесяцем между ними, с сияющей катаной Райко, которая попала к нему едва ли не по чистой случайности? Тот, кто направил коня меж рядов великих людей, не был Хицу и не был его онрё – Игураси впервые увидела Райко Исицунэ.

Хицу вел коня медленно, чтобы бросить каждому присутствующему взгляд, прежде чем тот склонит голову. Поклонился Манасунэ Датэ. Затем Сураноо. Затем Манехиро... Игураси вдруг поняла, что ждет, ждет изо всех сил, когда Хицу поднимет голову и взглянет на нее, и когда Хицу миновал даймё Земель Раздора, он действительно повернулся в ее сторону. Но его взгляд пролетел мимо. Игураси вдруг обнаружила, что на стене справа от нее стоит Маття в полном одиночестве. Лучи зимнего солнца, отраженные от богатой золотой вышивки на кимоно, грозились ослепить любого, кто на нее взглянет, но Хицу выдержал, а Маття в ответ нежно улыбнулась, как не улыбалась никогда и никому.

Она вдруг ясно осознала этот день и все происходящее, и сама удивилась ясности своего обычно невеликого ума. Одни люди нарядились в тряпки и железо, чтобы приветствовать других, которым почему-то принесли клятвы верности, и собрались убивать третьих, эти клятвы не принесших. Впрочем, убивать эти старики будут не сами – за них это сделают те, кто согласился играть на условиях попроще. Но разве Гаркан нарек мужчин из рода Райко Драконами? Разве Гаркан велел всем следовать за ними? Нет, Райко сами себя так назвали, сами в это поверили и убедили остальных... все в этом мире держалось на обещаниях и договорах – словах, давно растаявших в воздухе, как редкие снежинки.

Вот что чувствовал Манехиро, когда его одолел «недуг». Вот почему не знал, как жить дальше: один раз познав эту истину, забыть ее невозможно. Но и она сама не нашла бы смелости закричать во весь голос о своем откровении; мало знать – важно действовать. И если действовать невозможно – плевать, что тебе открылось. Все эти люди действуют, и потому они сильнее.

Хицу и Нагара уже проехали вдоль рядов вассалов и развернулись. Хицу выступил вперед, снял шлем и передал слуге. Так все увидели лицо наследника – прекраснейшее на свете. Сияющая катана взлетела, и голос Хицу разрезал тишину:

– Я, Райко Исицунэ, приветствую славных вассалов великого Цуда Нагара! Нет чести больше, чем стоять перед вами! Нет чести больше, чем вместе с вами соединить то, что было разобщено! Я пережил сотни смертей ради этого дня – и готов пережить еще сотни! Вы пойдете со мной?

«ДА!» – выкрики, поначалу разрозненные, но слившиеся в один голос, разрывали уши. Хицу взмахивал катаной, били барабаны, и вскоре зазвучали новые слова. «Цуда! Райко! Гирада!» – гремело в груди, поднималось над Одэ и относилось с ветром в Укири.

– НЕТ!

Улыбка слетела с лица Хицу. Площадь встрепенулась: гости Нагары принялись озираться, пытаясь понять, откуда прилетел крик. Сам Хицу уже догадался – и с ужасом смотрел на человека, выступившего против него.

Соба успел сделать всего несколько шагов, прежде чем к нему сбежались самураи с нагинатами, но Хицу поднял руку, приказывая им остановиться. Он и Соба не отрываясь глядели друг на друга: между ними шел немой разговор. Хицу выглядел то потрясенным, то обиженным, а временами и так, словно еще миг – и его лицом завладеет маска онрё. Соба, напротив, смотрел спокойно, как отец на неразумное дитя, так, как смотрел на Танэтомо, сказавшего очередную глупость.

– Нет, – повторил монах с улыбкой.

Нагара взмахнул рукой, и самураи набросились на Собу, но тот дал подхватить себя под локти и выволочь с площади. Он не отрывал взгляда от Хицу и продолжал улыбаться.

– Ты убил Собу!

– Никто его не убивал! Ему позволили совершить атамакири!

Спина Игураси выгнулась дугой. Странная боль: ее не было в теле, но она казалась мучительнее, чем от любой раны. Хицу крепко держал Игураси за руки.

– Он успел сделать восемь шагов. Восемь. Такое не удавалось никому...

– Это же Соба, Хицу! – закричала Игураси. – Наш Соба-сенсей!

– Он сказал мне, что знал, на что идет... Он сам выбрал смерть, Игу. Он сказал, что ни в чем не винит меня...

– Поэтому ты не превращаешься в онрё?

Хицу ничего не ответил, а его руки соскользнули с рук Игураси.

Закуток для прислуги, куда Хицу затащил Игураси, поймав ее в одном из переходов Замка, был темен – спускалась ночь. Игураси убежала от придворных, едва выдалась возможность. Она была уверена, что успеет послать слугу за простым кимоно, переодеться, умыться и сбежать. Она даже представить себе не могла, что Хицу бросится ее искать. От утреннего сияния не осталось и следа: лицо было бледным, осунувшимся, словно он не спал несколько ночей.

– Я должен был рассказать. Но не хотел пугать вас с Аяшике.

– Ты не рассказал об онрё. Ты бросил свою великую мечту. Хотел ли ты вообще добраться до Шаэ Рю?

– Хотел! – пылко воскликнул Хицу. – Я ни о чем не мечтал больше!

– Тогда почему мы здесь? Почему ты участвуешь в том, от чего так бежал?

– Потому что моя мечта рассыпалась. Она всегда была недостижима. Я долго не хотел верить истории Аяшике. Но все же поверил... Гаркан и все боги не хотели, чтобы я добрался к Дракону. Я пренебрегал их знаками, когда умирали мои друзья, когда меня одолевал онрё...

– Но теперь, в этой бойне, онрё станет еще сильнее! Этого онрё и хочет! И нет больше Собы, который его успокоит!

– Зато есть ты.

Злобный смех оцарапал Игураси горло.

– С тобой я смогу пройти этот путь и наконец принести на Остров мир!

– Нельзя принести мир войной!

Хицу упрямо пытался перекричать обезьяний визг:

– Это единственный способ. Да, он ужасен. Я не хотел его, и сейчас не хочу, но не знаю, как по-другому... Я верю, что затем на Острове точно навсегда наступит мир. Я положу всего себя, чтобы закончить бойню как можно скорее... Но для этого мне нужна ты.

– Ты даже не вспоминал обо мне все это время!

– Не хотел, чтобы кто-то при дворе узнал, что ты для меня значишь. У меня и Нагары врагов сейчас больше, чем когда-либо.

– Ты женишься на Матте.

– Это всего лишь необходимость. Мне плевать на нее, она мне противна. Будь со мной. Вечно.

Слова Хицу выпили ее ярость, а с ней все силы. Игураси не могла ни засмеяться, ни возразить, ни убежать – лишь слушала:

– Она уже знает, что я сделаю тебя своей наложницей. И Нагара знает. Это было мое условие. – Их руки снова переплелись. Она больше не сопротивлялась. – Но если ты не хочешь, я и пальцем тебя не трону. Мне нужно не твое тело. Хотя и его я хочу... Мне нужна ты, Игу, ты, как ты есть! Если мы сделаем так, никто не посмеет и взглянуть на тебя без моего разрешения. Ты больше не познаешь боли, не будешь скитаться... Я хочу, чтобы ты была рядом. Потому что только ты можешь усмирить во мне онрё. Ты держишь все лучшее, что во мне есть, над пропастью. А я хочу держать тебя...

Она уже чувствовала все это, когда погиб Иноуэ: горечь утраты; желание наказать Хицу; желание, чтобы он никогда не выпускал ее из рук; желание поглотить его и быть поглощенной... В тот раз их сердца не могли соединиться – им мешала кровоточащая печать, в этот – доспех. Но в следующий раз и все остальные, когда закончится бойня, когда Хицу сделает то, что должен, – снова! – между ними не останется никаких преград.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Когда волантийцы прибыли на архипелаг, у людей Гаркана не было огнестрельного оружия, несмотря на то что Тчина – огромная империя на материке, с которой у Острова тесные связи, – уже давно подчинила себе порох. Гирадийцы считают, что ружья и пушки – удел труса; в обращении с ними нет никакого искусства.

Однако в Бойнях Сестер пороховое оружие, которое даймё стали закупать у „рыбоглазых“, принесло владельцам немало побед. Сейчас среди местных ходит поверье: тот, кто избавится от презрения к пороху, завоюет все острова Гаркана...»

Глава 24. Проклятие слов

Битва давно закончилась, но сияющая катана все еще опускалась и взлетала, опутанная лентами крови. Тело, повелевавшее ненасытным клинком, не знало усталости, ум, управлявший телом, не знал меры.

Воины наверняка ожидали, что им дадут мирно уйти следом за остатками войска, потерпевшего сегодня самое горькое и последнее поражение. Но Исицунэ преследовал выживших, как смерч, и никто не мог его остановить.

В первых битвах Исицунэ не добирался до врагов: Нагара окружал наследника лучшими самураями, чтобы те берегли Исицунэ от беды. Тот терпел недолго: в битве у Минато обезглавил двоих, пытавшихся удержать его, и кинулся в бой. Тогда даймё понял, что разгневанный Исицунэ – бо́льшая опасность, чем воины Укири. Исицунэ всегда возвращался без единой царапины.

Закрыв глаза и слыша радостные крики и рукоплескания, можно было легко вообразить себя на дворцовой площади. Военачальники, самураи и сам великий даймё встречали восторгом каждый взмах катаны Исицунэ, рассекающий лицо врага.

Шесть. Пять. Четыре – нехорошее число. А всего он убьет тринадцать.

Исицунэ вернулся с головой военачальника – этому он решил не разрубать лицо. Нагара взирал на подношение так долго, что на остекленевшие глаза поверженного успели слететься мухи, а из перерубленной шеи перестала капать кровь. Наконец даймё кивнул, принимая подарок. Слуга забрал голову и понес женщинам, которые заботливо вымоют мертвецу волосы и очистят лицо, чтобы и после смерти враг выглядел достойно и не срамил победителя.

Нагара махнул веером, и из толпы вынырнула Игураси. Она подбежала к Исицунэ и повела прочь. Онрё больше не превращал его прекрасное лицо в уродливую маску, но Биру точно знал: пустой взгляд ему послали глаза демона, а не Хицу.

Прошло почти полгода с тех пор, как войско Гирады покинуло Одэ, чтобы слиться с силами Земель Раздора. Оставалось лишь повторить то, что сделал десять лет назад Райко, – завоевать непокорную Укири, но не повторить его ошибок.

Мир, о котором так грезил Хицу, наступит. Но родится он из крови.

– Чего тут осталось – пройти эту, как ее, Фугихара? Тьфу, чертовы узкоглазые, язык сломаешь!

– Гифухара, – подсказал Биру.

– Ну-ка, повтори! Как ты сказал? – расхохотался тот. Ноги, обутые в грязные сапоги, он закинул прямо на стол и, раскачиваясь, норовил свалиться с хлипкого стула.

Все эти годы Биру грезил пивом, но никакое пиво, даже самое дрянное, не пережило бы долгого пути, поэтому он пил ром. Этого хватало, чтобы думать о Бракадии чаще, чем обычно, но недостаточно, чтобы вытравить из себя все, что дала ему Гирада. Элиаш Борживой не зря стыдил его: Биру сам удивлялся, как трудно его языку стало выскабливать «рж» и толкать несколько твердых звуков подряд. Певучая «курова» больше не казалась смешной.

Всю зиму в Одэ Биру вел переговоры с бракадийцами. Сначала он лишь переводил, но позже Нагара велел Биру объявлять волю даймё. С каждой встречей с послами Бракадии Биру становился увереннее и вскоре открыл в себе невиданное красноречие. Нагара не прогадал: бракадийцы решили выступить на стороне Гирады, а не Укири, и пообещали перекрыть кораблями три укирийских порта, чтобы не дать союзникам с Большой Земли сойти на берег. Биру удостоили жалованья в две тысячи коку – роскошь, о которой он не мог и помыслить.

Но ни выгодный союз, который Биру помог заключить, ни богатство не грели душу так, как заново обретенная способность говорить на родном языке. Все это время ни по какому пиву он не скучал так же сильно, как по возможности быть услышанным и понятым. Среди бракадийцев Биру впервые ощутил себя человеком, а не лающей попусту собакой, причем человеком важным. Теперь, когда мысли превращались в слова без преград, он почувствовал легкость, словно впервые за годы снял доспех.

Барон Элиаш Борживой сопровождал Нагару в качестве королевского посла. В боях он не участвовал, несмотря на крепкое телосложение и грозный вид. Борживой наблюдал битвы с безопасного расстояния, восседая на мягких подушках и вооружившись бутылкой рома: его задачей было передавать бракадийскому флоту новости о ходе войны, а Биру их дополнял. Но даже когда помощь Биру не требовалась, барон с ним не разлучался: Борживой скучал, Биру развлекал его болтовней, которой наслаждался и сам, еще немного – и они могли бы назваться приятелями.

– Куда это все двигается? – Борживой оперся о стол, на котором была разложена бракадийская карта Богоспасаемого Острова.

– Мы здесь. – С обглоданной кроличьей кости, которой Биру показывал план Нагары на карте, сорвалась капля жира и упала между Укири и Землями Раздора. – Гирада разобьет Укири и победит.

– Вот так быстро?

– Да. Силы разделятся: Нагара двинется на укирийцев с севера, Сураноо с востока, а Тонбо Эгири спустится с холмов на юге – и это главное. Даже если враги уже знают о засаде Эгири, остановить его будет невозможно – ты сам видел, на что способны эти черти. Нагара победит, а дальше дело за малым. Столица Укири находится сразу за этим предгорьем. Если она падет, песенка Укири спета. Ее порты перекрыты, так что союзники с большой земли не помогут. Примерно так же в предыдущей Бойне победил Райко.

– И где теперь Райко? Не от старости ведь помер?

– Он слишком сильно поверил в свое величие. Нагара не совершит той же ошибки. Он осторожен, хитер и не знает жалости. После войны он будет выковыривать предателей, как гной из раны.

– Хорошего же союзника ты нам нашел. Не решит ли он, что и мы предатели, когда получит обещанное?

– О, ты прав. Эти люди – дети Сатаны. Господь давно отвернулся от них, оставил на попечение демонам и драконам. Но кроме жажды крови есть в них кое-что еще – нечеловеческая гордыня, ради которой они готовы даже забрать собственную жизнь, и ужас перед позором. Они держат свои обещания.

Борживой рыгнул, приложился к бутылке и вряд ли заметил, как помрачнел Биру. «Хороший союзник» Цуда Нагара, негласный властитель Гирады, окутавший пол-острова паутиной искусных договоров, явил на войне истинное лицо: он не прощал ошибок союзникам и ожидал немедленного сэппуку от любого, кто допустил промах; он не брал пленных, надеясь лишить врага боевого духа; он дал Тонбо Эгири и его чертям полную свободу. С каждым днем надежда, что Нагара построит на пепле и костях новый, чистый мир, истончалась. Даже если Укири падет завтра, еще долго этот проклятый Остров будет тлеть в пожаре.

– Звучит безумно, – подал голос Борживой. – Не проживи ты здесь так долго, я бы сказал, что твои слова не ценнее кучи навоза. Но ты сам уже гирадиец, разве что не пиздоглазый и с хером побольше, чем у местных, и знаешь их лучше...

– Чушь собачья.

– Да не трясись ты, я никому не скажу!

– Я не такой, как они.

– Тьфу, курва.

Борживой поднялся и принялся разминать ноги – в хромой утке и то было бы больше изящества. Биру прыснул было со смеху, но услышал, что тот вкрадчиво говорит:

– Мне рассказывали занимательную историю о бракадийце, которому довелось дружить с сёгуном. Был он племянником капитана. Звали капитана Честмир Стракатый. Он хотел сделать из мальчика мужчину, взяв с собой за тридевять земель. Молодой, но умелый мореход, он смог найти Остров по неточным картам. Правда, на берег высадилась только половина команды, остальные сдохли в пути, а кого-то, говорят, съели еще на судне...

Обглоданная кость выпала из пальцев Биру.

– Сёгуну моряки понравились, хотя они не были первыми «бледными» на Острове – до бракадийцев сюда высаживались волантийцы. Но бракадийцы, в отличие от них, не стали тыкать своим Господом в морду сёгуна, чем ему и приглянулись. У Стракатого была золотая голова на плечах, он и его племянник быстро выучили местный язык и принялись заливать сёгуну о том, какого величия достигнут обе их страны, если начнут торговать и дружить. И так прошло три чудесных года. Сёгун продолжал оказывать гостям теплый прием и слушать их истории о мире за океаном... пока в один прекрасный день ему не наплели, что Стракатый шпионит на Укири, причем давно. Сёгун повелел немедленно казнить бракадийцев. Честмир до последнего пытался убедить сёгуна, что это заговор, что он служил ему верой и правдой... Говорят, его отрубленная голова еще некоторое время клялась в своей верности. Только мальчишку, племянника Честмира, помиловали, потому что приглянулся дочкам какого-то даймё. Так он стал их игрушкой на несколько лет. И именно ты, Гонза, говоришь – честь!

Биру не вздрогнул, когда Борживой произнес его настоящее имя – образы прошлого затмили взор. Кто бы ни рассказал Борживою о детстве Биру, он ничего не исказил и не утаил.

– Довериться тем, кто тебя выше собаки не считает! – безжалостно продолжал Борживой. – Вот почему я думаю, что ты стал одним из них. У них ведь как: стоит кому-то случайно пустить шептуна в сторону господ, как ему прикажут взрезать себе брюхо – и ведь взрежет!

– Король пошел на их условия. Если Нагара так ужасен, почему?

Мерзавец беззлобно рассмеялся, словно ему вдруг пришло в голову сбросить с разговора тяжесть.

– Эй, друже, я же не король, я всего лишь посланец! Я был против, но кто меня, вшивого дворянишку, спрашивал? Это у вас принято думать так, как думает ваш господин, и не иначе. Слава богу, мы пока помним, как думать собственной башкой...

– У них, – поправил его Биру. – Я Гонза Стракатый, подданный Его Величества.

– Так выпьем же за это! – Борживой вытащил из-под стола очередную бутылку: – Здар, Бракадия! Здар, сокровища, которые мы ему привезем, когда чертовы узкоглазые перережут друг другу глотки!

– Здар, Элиаш Борживой и Гонза Стракатый! – подхватил Биру, пытаясь перекричать эхо истории и намеки барона.

Остаток вечера он пил, пока не ушло чувство, будто его тело рассекли надвое острейшим клинком.

Раньше Биру нравилось думать, что его родной язык обладает на Земле Гаркана особой силой. Ругательства подбадривали, молитвы очищали разум лучше медитаций, хоть и медитировал Биру чаще, чем молился. Но теперь магия обратилась против него. Весь следующий день выли ветра, принесшие с собой неудачи, каких Нагара не видел с объявления Великого Примирения Сестер.

Наутро Нагара вызвал обоих бракадийцев: Борживоя как посла, Биру как переводчика. Вряд ли Борживой, даже не страдая от похмелья, мог прочитать что-либо на бесстрастном лице даймё. Но Биру небольшой залом между бровями Нагары рассказал все. История Гонзы Стракатого, изложенная вчера бароном, была правдива от начала до конца: Биру действительно был «игрушкой» Матти и ее сестер, и за те четыре года успел не раз повидать даймё без его бесстрастной маски. Сейчас Нагара выглядел так же, как когда узнал, что одна из его младших дочерей спуталась с бедным самураем и понесла от него.

Борживой поздно осознал, насколько тяжелый разговор ему предстоит. Биру холодел, переводя:

– Он желает знать, как вышло, что корабли, окружившие Оцу, без боя сдались флоту Тчины и пропустили его в порт.

Борживой выпучился сначала на Биру, потом на Нагару и торопливо заговорил:

– Скажи, что я не представляю, почему они так поступили! Я немедленно разузнаю!

– Он подозревает Бракадию в том, что та играет за обе стороны и собирается поддержать того, кто победит в Гифухаре.

– Скажи ему, что это безумие. Все условия, которые мы обсуждали, скреплены печатью короля. Только болван нарушил бы их! Плести заговоры против этих безумных ублюдков!

– Мне и это перевести? – спросил Биру, и барон прикусил язык.

В иной день Борживой, бросившийся на колени перед «мелкочленами» сразу же, как только ощутил опасность, развеселил бы Биру, но не сегодня. В почти безупречном корабле гирадийского замысла появилась брешь.

– Лорд Нагара велит тебе как можно скорее прояснить причины произошедшего, – перевел Биру и быстро добавил: – Скажи, Элиаш, Бракадия правда обманывает его?

– Нет. Бракадия держит свои обещания.

«Как же, ответит он. Для него я – такой же пиздоглазый».

Нагара резко взмахнул веером, приказывая бракадийцам убираться. Самураи тем временем возвестили о прибытии нового гостя:

– Тонбо Эгири!

– Нагара-сама, – слышал Биру, пока тащился прочь и изо всех сил напрягал слух, – простите меня, недостойного, но я еще раз молю вас внять моей просьбе!

– Здесь нечего обсуждать: твою просьбу мы обсудим после Примирения. – Щелкнул веер. – Добудь мне Гифухару!

– Это ведь касается не только меня. Как мои Клинки пойдут в бой, не видя солнца на своем горизонте?..

– Ты забываешься. Я не торгуюсь с асигару...

Дальнейший разговор Биру расслышать не смог, но задержался неподалеку, чтобы увидеть, как Тонбо Эгири от него отходит. Эгири ступал медленно и тяжело, рвущаяся наружу злость сделала его еще уродливее, словно и в нем бесновался онрё. Второй буревестник, ненасытнее первого, раскинул крылья над войском Нагары. Биру уже не раз слыхал, что отношения Нагары и Эгири складываются паршиво. Нагаре нужен был Эгири и головорезы, но жадность асигару была нечеловеческой, да и многие высокородные вассалы были против того, чтобы путаться с таким союзником.

А вечером следующего дня, когда Тонбо Эгири и его Клинки уехали из лагеря, случилась третья беда.

Войско Нагары собиралось разделиться: сам Нагара с гирадийскими даймё отправлялся к холмам на севере долины, а первыми идти в бой готовились люди Земель Раздора, возглавляемые Сураноо. С ними остался и Хицу, и последние Шогу: Биру, Игураси, Дзие, Манехиро и Фоэ – едва ли не самый ценный слуга Нагары. Он и его сестра Фирэ, способные передавать друг другу мысли на любом расстоянии, уже не раз приносили победу своему господину. С их помощью каждый шаг врага на другом конце поля брани становился известен Нагаре.

Фоэ купался в уважении и почете. Нагара выделил ему и его сестре целый отряд стражей и баловал как мог. Биру со связным пересекался нечасто, а если это и происходило, то пытался как можно скорее ускользнуть: в груди закипало желание наброситься на Фоэ и изломать его маленькое тело, как сухую ветку.

Перевалило за полдень. К ночи войско Нагары должно было отойти к северу и сейчас набиралось сил: битва за Гифухару станет для многих последней. Биру бесцельно шатался по лагерю и вокруг него, жуя тревогу. Вести с кораблей вряд ли дойдут скоро: у Бракадии нет своих Фоэ и Фирэ, чтобы передавать указания в мгновение ока...

Стоило ему подумать о Фоэ, как тот появился рядом, нарядный и веселый, словно в городе, а не военном лагере, окруженный шестью крепкими самураями и ведущий под локоть красивого юношу. Заметив Биру, он крикнул:

– А-а, рыбоглазый! Не знал, что ты все еще с нами.

– Где мне еще быть? – спросил Биру, как он думал, с гордостью, но слова прозвучали жалко: будто у него нет и никогда не было иного выбора. Именно так Фоэ его и понял и расплылся в сочувственно-издевательской усмешке:

– О, если бы все буракади были такие верные, как наш Биру! Он хорошо показал себя в походе Хицу: видел бы ты его в бою! – Фоэ расхваливал его перед своим юным спутником, как красивую диковинку. – Он может оторвать голову голыми руками, как медведь! Впрочем, оно понятно: разве медведь удержит катану в своих лапищах?

– Фоэ-сан очень добр. Особенно к одаренным юношам. Я никогда не забуду, как он заботился о младших товарищах, – ответил Биру.

Лицо Фоэ приобрело цвет спелой сливы. Будь это в его власти, он наверняка приказал бы отрубить буракади голову. Ненависть была взаимна: Биру с удовольствием подтвердил бы слова о медвежьей силе на самом Фоэ, но даже испортить ему вечер было приятно. Глаза юноши как-то странно сверкнули, когда Фоэ снова потянул его за собой, бросив на прощанье:

– Пусть твои боги приглядывают за тобой завтра. Наши будут слишком заняты.

Роскошная палатка Фоэ была так близко, что Биру мог видеть, как скрывается в ней связной со своим другом и как стража выстраивается вокруг нее. Биру так и остался стоять, ловя прохладный ветерок и не зная, чем себя развлечь... как вдруг рядом, со стороны палатки, раздался истошный вопль. Он оборвался резко, но теперь в другой стороне лагеря завыла какая-то женщина. Из палатки Фоэ выпрыгнул полуголый юноша, ударил сначала одного стражника ножом, потом второго, третьего – и бросился бежать, расталкивая всех на своем пути.

Убийца не успел скрыться: откуда ни возьмись появился Хицу и бросился на него. Тот уступил в проворстве и теперь лежал на земле и морщился от боли – Хицу вывернул ему плечо и заломил руку. Кто-то выволок из палатки окровавленного Фоэ, прибежал Дзие, но лишь для того, чтобы сказать, что они не успели, – Фоэ был мертв. Прежде чем перерезать Фоэ горло, юноша несколько раз ударил его в живот и грудь. Это было не просто убийство, а послание.

– Кто твой заказчик? – прорычал Хицу, дернув шиноби за руки.

Тот закусил губы до крови, но изо рта не вырвалось ни звука. Смазливое лицо принадлежало воину, который смиренно терпел боль и не сопротивлялся смерти. На спине шиноби, придавленной ногой Хицу, красовался огромный оранжевый карп.

В толпе появилась Игураси. Биру вспомнил, как она показывала дракона-иредзуми на ноге: «А у нас, в Укири, это искусство! Знаешь, какие толпы ходят к мастерам иредзуми? Не какое-то отребье!» Их взгляды встретились – они думали об одном и том же. «Мои парни иредзуми уважают, а я не против, чтобы они себя украшали», – раздался в его голове другой голос.

– Кто тебя послал?! – заорал Хицу. Судя по набухшим венам на висках и побелевшим глазам, онрё уже проснулся. Игураси топталась рядом, готовая запечатать демона, но Хицу и не думал его обуздывать: давил ногой на спину шиноби и тянул за руки.

Боль победила: шиноби застонал:

– Ты знаешь, кто меня послал. Вас предупреждали, но вы не слушали.

– Укири?!

– Нет, не Укири. Ты знаешь кто!..

От хруста Биру затошнило. Он не успел отвернуться и увидел, как Хицу едва не завалился на спину, все еще сжимая оторванную от туловища руку пленника. От криков зазвенело в ушах: кричал шиноби, кричали в толпе, женский вой все еще висел над лагерем. Отбросив руку, Хицу вынул катану и отрубил пленнику голову.

Вокруг собралась добрая треть войска, а в первые ряды протиснулись военачальники. Вряд ли все они поняли, как Биру, почему Хицу решил убить шиноби, а не допрашивать: он не хотел, чтобы все услышали имя Тонбо Эгири. Потеря Фоэ была тяжелым ударом; предательство Тонбо Эгири меняло все.

А может, с пленником расправился онрё, оказавшийся сильнее разума. Хицу осматривал собравшихся с вызовом, гадая, решится ли кто-нибудь оспорить его решение. Смельчаков не нашлось. Из толпы вышла маленькая женщина с лицом, перекошенным страданием, и опустилась на колени перед Фоэ. То была Фирэ – такая же ценная для Гирады, как Фоэ, и теперь такая же бесполезная, как его труп.

Глядя, как она захлебывается рыданиями над телом брата, Хицу не сдержал жестокой усмешки. Онрё возликовал, увидев мертвым того, кого так сильно ненавидел. Онрё было плевать на замысел Нагары, на войско, на исход завтрашнего боя. Онрё питался яростью и местью. Месть свершилась. Онрё пировал.

Игураси протянула Хицу руку:

– Пойдем, прошу.

Биру ощутил, как напрягаются мышцы: казалось, еще немного – и Хицу ударит Игураси. Но этого не случилось. Хицу обвел взглядом толпу.

– Враг не остановится ни перед чем. Укири снова бьет Гираду в спину, как делала всегда. Вы понимаете, как важен завтрашний день?

– Да! – отозвалась толпа нестройно. Хицу поднял оторванную руку убийцы над собой. Кровь капала на его лицо, пока он кричал:

– Вы сделаете все, что в ваших силах, чтобы закончить Бойню?

– Да!

– Райко!

– Цуда!

– Сураноо!

– Райко! Цуда! Сураноо!!!

Мысль была безумна, но Биру теперь был уверен: это он призвал проклятие. Он, говоривший о победе на языке, который не принадлежал этой земле. Он, переставший верить в Хицу.

Биру не знал и не хотел знать, как Нагара объяснил то, что часть войска, на которую они надеялись больше всего, выступит завтра против них. Он не пытался прислушиваться к разговорам, не следил за сборами, не произнес ни слова с тех пор, как увидел своего друга – единственного в этом проклятом краю – в шкуре самого Сатаны. В суматохе до него никому не было дела, и Биру воспользовался этим. Мешок с флягой, одеждой, пропускной грамотой, небольшим запасом еды и «Божественной комедией» ждал в его палатке. Верхом он быстро и легко доберется до порта Хакато, где пришвартован «Черный лебедь» – судно Элиаша Борживоя, а самого Борживоя тоже не придется ждать долго – Биру был уверен, что барон даст деру, узнав о предательстве Тонбо Эгири. Важно было добраться до судна быстрее него, и это Биру сумеет сделать, если пересечет один из лоскутов Изнанки. У Борживоя печати нет, поэтому ему Изнанку придется объезжать.

Биру не ощущал ни сомнения, ни стыда: все, что он испытывал к Гираде, к Хицу, к этим тринадцати годам иссохло и рассыпалось в прах. Ночью Биру выберется из этого круга ада и окажется в следующем. Ему вдруг вспомнилось, как удивилась Игураси, узнав, что бракадицы не перерождаются после смерти. Сердце заныло, и так тяжело и больно, что Биру пришлось опуститься на землю. Призрак Игураси возник неподалеку, и с ее появлением шип печали вонзился в грудь глубже. «Представить, что жизни больше не будет... – спрашивала она в Храме, когда он пришел извиниться. – Разве не ужасно?»

Игураси, привидевшаяся ему, была совсем как настоящая – сидела на камне и смотрела на закат. Биру понял наконец, что она ему не мерещится. Но стоит ему подняться, она либо убежит, либо накричит – вот какой будет их последняя встреча. И все же он не может уйти, не попытавшись рассказать ей о странном чувстве, возникавшем в груди, когда Игураси была рядом. Пусть она высмеет его – плевать. С Честмиром он не успел попрощаться, и не было ни дня, когда он об этом не горевал.

Биру подошел к Игураси, стараясь не спугнуть. Та не вскочила, не закричала и даже, кажется, не удивилась. Он не помнил, когда они в последний раз оставались вместе – наверное, еще в походе к Шаэ Рю. Минула, казалось, целая жизнь. За эту жизнь Игураси выросла. Теперь даже такой болван, как Биру, не назвал бы ее оборванкой или мальчишкой. И дело было не в отросших волосах, не в наряде, не в свете закатного солнца, сглаживающего черты. Это была красота бабочки, пережившей ночную бурю, чтобы встретить свой последний рассвет, – мимолетная и вечная, хрупкая и нерушимая.

Игураси мяла письмо. Она положила его в рукав, когда Биру приблизился, и постаралась прикрыть предплечья. Биру поймал ее руку. Солнце обливало мир оранжевой краской, но ему не привиделось:

– Это он сделал?

Не так Биру хотел начать разговор. Игураси спрятала синяки.

– Я хотела усмирить онрё. А он не хотел.

– Онрё сейчас... там?

Игураси покачала головой:

– Хицу опомнился, когда понял, что мне больно. А еще ему нужно было идти к Нагаре, и он дал запечатать онрё. Это было непросто.

Она говорила хрипло – должно быть, пела сутру так громко, что сорвала горло. Биру сел на камень рядом, боясь, что, если останется стоять, ноги сами понесут его к Хицу.

– А ты откуда знаешь про онрё? – спросила Игураси.

– Мне рассказал Соба в Одэ. Я там только и делал, что мотался от Нагары к послам, но однажды Соба нашел меня и заставил выслушать эту историю.

– Но ты ведь догадывался?

– Да я даже не знал, что такое онрё! Когда он рассказал, я не поверил и послал его к ёкаям. Когда мы виделись с Хицу, я смотрел на него и думал, что Соба бредит. Правда, меня терзало, как легко Хицу согласился начать новую бойню. Он ведь клялся, что не допустит. Я не желал верить, пока Соба не выступил против него и не убил себя... и пока не узнал, что ты для него делаешь, почему ты теперь... с ним...

– Я не с ним! – вспыхнула Игураси. Даже солнце не сумело скрыть румянца на ее щеках. – Это не то, что ты думаешь! Соба сказал, что только мы можем помочь ему. Я думала, что запечатаю онрё навсегда, и мы все сбежим от Нагары, и никакой бойни не случится без Хицу! Но у меня не получилось! А я так старалась!..

Игураси, размахивала руками, кривлялась, ерзала на камне, рискуя с него свалиться, и как бы ни было печально то, о чем она говорила, Биру не сдержал улыбки: на миг она стала прежней Игураси, и ему даже не было важно, что она говорит, – пусть только говорит подольше.

– Я думала, он сделает меня лучше. – Она шмыгнула носом. – Я ведь была такой паскудой в Оцу, пока служила Аяшике! Я ловила тех бедных девчонок, подслушивала, науськивала, доносила. Хотела быть хорошей слугой – ведь что мне еще оставалось? А потом появились вы. Я решила, что искуплю проступки, если стану служить Хицу, ведь он принесет мир! Но оказалось, что по сравнению с Хицу Аяшике – всеблагой Гаркан. А я теперь помогаю демону убивать, убивать, убивать!

– Я тоже думал, что он поможет мне. Я и был-то никем, а на Острове стал уродом и изгоем. Я любил Хицу, как ты – Аяшике, но этого человека больше нет... Но я верю, что есть судьба лучше для нас обоих, Игу.

– Это ты в своей книге прочитал? – рассмеялась Игураси. – А что мы можем? Мы всегда будем в чьей-то тени, мы и есть тень...

– Аяшике тоже был тенью.

– И куда это его привело?

– Не знаю. Но он смог. И мы сможем!

Биру в запале вскочил на ноги. Она смотрела на него, словно видела впервые – так, наверное, и было. Никто на этом Острове не знал еще настоящего Гонзу Стракатого, никто не знал, о чем кричит его душа, какой огонь он тушит внутри себя.

– Ты уходишь, – догадалась вдруг Игураси.

Биру упал на колени и схватил ее руки:

– К ёкаю Хицу, Аяшике, всех! Пойдем со мной!

– Куда?

– Куда скажешь. Хочешь, вернемся в Укири. Или поплывем в Буракади-О или любую другую страну! Уберемся подальше отсюда!

– Биру...

Напрасно он боялся: в ее взгляде не было разочарования или упрека. Игураси смотрела спокойно, с нежностью, устало улыбаясь, как смотрела разве что на Иноуэ. Молчание затягивалось, солнце опускалось все ниже, но Биру не торопил ее: они впервые увидели друг друга настоящими, и тот, кто прошел все круги ада, мог провести вечность, глядя на ту, что прожила пять жизней. Но в сердце Биру по-прежнему гнездилась боль от осознания, что всего миг, и с ее мягким «нет» исчезнет солнце.

– Когда ты уезжаешь?

Биру не сразу понял, что слышит это наяву.

– Перед рассветом.

– Где встретимся?

Он переворошил свои вещи полсотни раз, убедился, что конь снаряжен и накормлен, даже вымылся, чтобы не смущать ее своим запахом, пока она будет ехать, прижавшись сзади, – и все равно обнаружил, что прошел всего лишь час с их встречи, даже полночь еще не наступила. Биру должен был хотя бы немного поспать: завтра им нужно как можно дальше уехать от поля боя, а потом гнать к лоскуту Изнанки. Разбив Нагару, укирийцы и Тонбо Эгири вряд ли будут мешкать и пойдут в глубь Земель Раздора, а Борживой наверняка уже бежит к своему судну, подобрав юбки.

Биру заставил себя улечься. Его жрали бесчисленные тревоги: что, если Игураси не дадут улизнуть; что, если она сдаст его Хицу; что, если Укири ночью нападет первой...

Вдруг завесы палатки качнулись, и за ними показался человек. Неужели самый его нелепый страх сбывается? Рука нащупала кинжал, припрятанный рядом с постелью, но тут гостья – хрупкая, маленькая – замахала руками.

Зачем Игураси пришла? Разве они не условились встретиться на рассвете? А если ее поймают? Вопросы не успели прозвучать: Игураси прижала к губам палец. Оказавшись совсем рядом, она дотронулась до его запястья, прося выпустить кинжал. От прикосновения кожа вздыбилась мурашками, но то, что произошло дальше, словно бросило тело в костер. Вторая рука Игураси легла ему на грудь и надавила, заставляя лечь на спину. На своих ляжках он ощутил тяжесть и тепло – она уселась сверху, сдавила бедрами и приникла к его губам.

Биру пытался дозваться самого себя, но думать было сложно, словно его огрели дубиной по голове. Он был пуст, туп и счастлив; вспышки недоумения и стыда гасли, едва возникнув; желание, которое тлело в нем так давно и безнадежно, лишь разгоралось. Поцелуй Игураси был неумелым и робким, словно и она не понимала, что делает. Он помог ей, коснувшись ее языка своим. Затем обнял, сжал крепче и сквозь наслаждение лишь молился о том, чтобы его лапищи не сломали ненароком ее хрупкое тело. Не отрываясь от его губ, Игураси снимала с него одежду. Биру не решался сделать то же, пока она сама не положила его ладони под свое нижнее кимоно, прямо на грудь, – и разум Биру нашел вдруг объяснение. Это все сон, а значит, он может делать все, что пожелает.

Но даже во сне он не стал бы делать того, что не понравилось бы ей. Ему хотелось убедить Игураси, что он – не тупое чудовище, каким все его видят, и ни за что в жизни не причинит ей вреда. Биру знал многих женщин и потому мог сказать, что Игураси не знала многих мужчин – точнее, он был почти уверен, что стал ее первым. Когда томление стало невыносимо, он положил ее на спину, бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора. Глаза уже привыкли к темноте – а может, его глазам больше не нужен был свет, чтобы видеть, – и он ясно рассмотрел в лице Игураси нетерпение. Но все же спросил:

– Ты уверена?

Игураси кивнула.

Соитие отличалось от всех предыдущих – и не только потому, что он впервые по-настоящему следил за тем, как чувствует себя девушка, не потому, что готов был в любой миг остановиться. Впервые он спал с кем-то, кто был ему небезразличен, – но все же не решался назвать это любовью, потому что в слове чувствовалась тяжесть. Игураси не останавливала его, наоборот, подгоняла, сжираемая тем же жаром.

Бред сна захватывал разум, не встречая сопротивления: Биру чудилось, что между ним и Игураси продолжается разговор о том, что они больше не слуги. О том, что они, огромный бледный чужак и крошечная сиротка, похожи как две капли воды. Трудно было решить, чей путь ужаснее. Она теряла близких едва обретая их, как и он. Пока Биру разрывался между Бракадией и Гирадой, Игураси металась между мужским и женским, и оба знали, что они навсегда разрезаны надвое. Для них обоих Хицу был тем, кто мог в один прекрасный день склеить эти части, однако и сам Хицу оказался разрезанным.

Но пришла эта страшная и прекрасная ночь перед новым рассветом. Никому не нужные, никем не понятые, не знавшие, куда им идти, бросавшие свои жизни под ноги другим – их печальное сходство превратилось в нить, нить стала коконом, кокон спрятал два сердца от безумного мира.

«Я нашел тебя».

«Я нашла тебя».

«В этом аду».

«В пятой жизни».

И только за миг до того, как блаженство подкинуло их обоих к небесам, разум Биру сдался: это не сон. Это происходит на самом деле. Я. Она. Мы...

Когда все закончилось, он не чувствовал себя пустым и усталым, как обычно, – Биру мог бы быть с ней еще и еще, ночь, весь следующий день и всю следующую ночь и еще сотню дней и ночей. Но Игураси, еще не пришедшая в себя от того, что ей довелось впервые в жизни испытать, лишь крепко прижалась к нему, спрятав лицо в его растрепанных волосах. Казалось, она хочет слиться с ним, чтобы исчезнуть для жестокого и бессмысленного мира, и Биру, обнимая ее, осознавал: что бы он ни говорил накануне, он начал свое новое служение. Он защитит Игураси любой ценой, от чего и кого угодно. Пока он представлял себе, как она прячется за его широкой спиной, а он голыми руками рвет полчища безликих врагов, Игураси выскользнула из его объятий, быстро оделась и метнулась прочь из палатки.

– На рассвете! – прошептал Биру. Игураси замерла, уже отодвинув завесу. – Я буду тебя ждать сколько потребуется...

Биру ждал.

Едва она ушла, он натянул одежду, схватил приготовленные к походу вещи, заткнул за пояс мечи и повел лошадь на место встречи. Удача улыбалась ему: хотя у него была припасена ложь, что он едет к Нагаре по приказу Хицу, никто не остановил его. До рассвета оставался еще час, и Биру провел это время у скалы, похожей на сидящего монаха, там, где они с Игураси договорились встретиться. Ночь была холодна, но внутренний огонь еще согревал. Горло терзала жажда, однако Биру запрещал себе притрагиваться к запасам. Он не думал о грядущем, как ни заставлял себя. Любовь оказалась сильнее страха.

Восток окрасился розовым. Первые лучи пробили облака, как копья. Игураси все еще не было, но Биру гнал тревогу: она уже в пути, просто пошла не по той тропе. Боги удачи теперь улыбаются им, иначе не было бы этой ночи. Она придет...

Что-то зашуршало в кустах, послышалось конское ржание. Биру рванулся на звук, но замер, едва не споткнувшись: огромная тень не принадлежала Игураси.

– Курова! – воскликнул человек, узнав его.

– Какого дьявола ты тут делаешь! – прорычал Биру.

Он вытянул шею, пытаясь заглянуть Аяшике за спину. Тот осмотрел поляну, хмыкнул и присел на камень. Одет он был в легкий доспех, который ему выдали в Одэ, – такой не годился для боя, но участвовать в боях Аяшике не заставляли. Все это время он тащился за войском; никто его не гнал, но никто и не знал, зачем он был нужен. С отъезда из Одэ Биру едва перекинулся с Аяшике парой слов.

– Что ты здесь делаешь? – повторил Биру спокойнее.

– То же, что и ты, буракади. И снова мы с тобой – самые тупые из Шогу. Снова нас одурачили. Что за карма у нас такая?

– Кто одурачил? Что ты несешь?

Аяшике не стал ничего объяснять. Но Биру догадался сам.

Этого не может быть. Это очередная его игра!

Биру рванулся к Аяшике, схватил его за руку, встряхнул. Тот не сопротивлялся, и желание ударить его, вырвать правду из его глотки становилось все сильнее.

– Говори! Тебя послали следить за нами? Где она?!

– Отпусти его, буракади, – раздался вдруг голос со стороны. – Это нечестно: он ни в чем не виноват.

Биру изумленно отступил – из леса появился тот, кого он совсем не ожидал увидеть. На лице Тонбо Эгири была натянута улыбка, которую он сам, наверное, считал сочувственной. Рука Биру метнулась к катане, и Эгири заметил:

– Не стоит. В вас сейчас целится полтора десятка стрел. Я не собираюсь с вами драться.

– Зачем ты их сюда привел? – спросил Биру. – Или они тащились за тобой все это время?..

– Еще раз говорю, отстань от Манехиро-сан, – перебил Эгири. – Он пришел за тем же, что и ты, и не знал, что ты будешь здесь.

– Где Игураси? – спросил Аяшике.

– Уже направляется к моему лагерю.

Биру почувствовал, как земля уходит из-под ног. Пораженный, он смотрел, как толстые губы Тонбо Эгири выплевывают бессмыслицу:

– Она приняла мое приглашение – решилась наконец, после стольких месяцев раздумий. Ваши войнушки утомили ее. Когда бойня закончится – а закончится она уже сегодня, – Игураси вернется на родину, которую вы хотите уничтожить, как Райко уничтожил ее Храм. Она будет свободна делать все, что пожелает, а я обещал ей помогать.

– Не смей и пальцем!.. – крикнул Биру, надвигаясь. Тут же стрела воткнулась прямо перед его ступней, заставив застыть. Эгири закатил глаза:

– Я, наверное, первый, кому от Игураси не нужно ничегошеньки. У этого она была мальчиком на побегушках, а ты просто хочешь ее трахать. Я хочу, чтобы она делала иредзуми и была свободна. И я дал ей эту свободу.

– Это неправда, – прохрипел Биру. Тонбо Эгири пропустил его слова мимо ушей.

– Сегодня Игураси будет у нас. У Хицу есть еще пара часов, чтобы подумать хорошенько... Расскажите ему о нашей встрече, если не хотите, чтобы произошло то, что вы оба не сможете пережить.

Тонбо Эгири поклонился им. Его плечи подрагивали: он едва сдерживал смех. Оба, Биру и Аяшике, тупо смотрели, как Эгири уходит. Отдалившись, тот обернулся в последний раз:

– Я был из тех, кто ждал возвращения Иношиши Манехиро всем сердцем. Какое разочарование!

Когда лес затих, лишь половина солнца оставалась скрытой за холмами.

– Мы должны вернуть ее, – сказал Биру. – Пойдем, мы вернем Игу!

– Никого мы не вернем. Иди к Хицу, расскажи ему, что случилось.

– Ты иди! Я пойду за Эгири...

– Ничего у тебя не получится, они убьют и тебя, и ее. Это Клинки. Они сумели незамеченными пробраться к лагерю, а завтра мокрого места от Нагары не оставят...

– Вот так просто бросишь ее? – закричал Биру, и Аяшике без тени усмешки ответил:

– Да. Она сделала свой выбор. Он не украл ее, она сама к нему ушла. Я знал, что он ее уговаривал. Я предупреждал ее, умолял... Но Игу решила сделать все по-своему.

– Эгири прав, – дрожащим голосом проговорил Биру. – Я тоже ждал возвращения Манехиро, поверил, что ты – единственный человек с сердцем в этом аду... Она так любила тебя, а ты... Трус! Будь ты проклят, Сутэ но Аяшике!

Ответа Биру не дождался: Аяшике, казалось, даже не слышал его. Биру пошел обратно в лагерь, собираясь рассказать Хицу о том, что Аяшике сдался и что Нагара и его войско обречены. Тонбо Эгири держит в заложниках Игураси, и все, что еще можно сделать, – спасти хотя бы ее, а после принять позор.

У кромки леса Биру остановился, закричал, насколько хватило дыхания, принялся молотить кулаками ствол сосны, чувствуя, как разбиваются костяшки.

Я. Она. Мы...

Та ночь не была сном, но впереди ждал только ужас наяву.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Принято считать, что основные силы любого даймё – преданные самураи. Но разве видел кто войско, состоящих целиком из благородных рыцарей? Об этом не слагают легенд, но в битвах сходятся асигару – крестьяне, а также наемники низкого происхождения, которых к господину не привязывает ни честь, ни память. Тот, кто готов вооружать и обучать асигару, получит расположение богов войны. А тот, кто повернется к своему наемнику спиной, прольет слезы и кровь...»

Глава 25. Долг и судьба

– Озеро дремлет.

Молчит в снегу сакура.

Только вепрь не спит.

Приветствие Нагары было подлостью: Аяшике-Манехиро никогда не славился умением складывать строки. В то же время легкий тон, которым Нагара произнес хайку, обнадеживал: значит, Аяшике не врали, что даймё хочет по-дружески побеседовать со старым знакомым. Зная, что Нагару не победить в красноречии, Аяшике исторг из себя следующее:

– Весенний ветер

Тучи пришел разогнать.

Улыбка друга.

Губы Нагары растянулись. Аяшике начал притворно сокрушаться:

– Нагара-сама, вам не стоило и рта раскрывать, чтобы победить меня. Только червь без ушей и глаз не знает, что вы – великий поэт Гирады, а я сочиняю стихи лучше, чем разве что тот самый червь!

– Неправда, – возразил Нагара. – Неплохо вышло.

– Чушь! Ведь я знаю вас не первый день. Не снисходите до лжи ради меня. Эти строки глупы, я желаю, чтобы они вылетели из вашей головы как можно скорее.

Аяшике рассчитал верно: с каждым его словом улыбка Нагары становилась все шире. Он не сказал ничего резкого или оскорбительного, но никто не позволил бы себе подобных ужимок, если только не хотел лишиться головы, – никто, кроме уже ставшего в глазах даймё посмешищем. Как, должно быть, скучно жить среди тех, кто боится даже шутить с тобой!

– Строки хороши! – упрямо повторил Нагара. – Говорят, твои руки вспомнили, как держать меч. Вот и поэзия возвращается. Манехиро почти проснулся.

– Но шутить за чашечкой саке у меня все же получается лучше.

– А зачем шутить за чашечкой саке?

– Если мужчины не пьют саке и не смеются, значит, пришла несчастливая пора.

– Кто тебе сказал, что человек должен быть счастлив?

Нагара поднялся на ноги, чтобы любоваться спящим садом. Аяшике вскочил следом, гадая, ждет ли собеседник ответа. Нагара ответил сам:

– Счастье – это болото, в котором хочется остаться навсегда, утонуть, забыв о тропе, по которой шел.

– Я думал, – осторожно сказал Аяшике, приближаясь к нему, – что счастье подсказывает, что ты как раз на тропе. Это отчаяние тянет на дно, а желание обрести счастье помогает оттолкнуться от дна.

– Значит, стремление к счастью заставило тебя предать Гираду?

Когда даймё снова повернулся к нему, Аяшике вспомнил, что в жилах Хицу, Кадзуро и Нагары текла одна кровь. О, как он надеялся, что после смерти Кадзуро больше не увидит этого взгляда, острого, как сияющая катана!

– Сначала Манехиро позволил господину умереть. – Каждое слово Нагары било точно плетью. – Потом он едва не опозорил сёгуна перед всеми его союзниками. Потом – я в это не верю, но верят другие, – он убил жену своего господина. А потом, потеряв память, он предал свою страну, начав служить ее врагам. Шпионы Тонбо Эгири, которых ты ловил, не ценны, но ты рассказал укирийцам все, что знал о Гираде. Неужели ничто в тебе не дрогнуло, когда ты вываливал им наши тайны? Не чувствовал, как превращаешься в укирийскую свинью?

– Я ничего не помнил, Нагара-сама.

– То, что ты ничего не помнил, знаешь только ты. Проверить это невозможно. И от ответственности тебя это не избавляет.

Поистине, Нагара – удивительный человек, думал потрясенный Аяшике. Даже никто из Шогу не высказал подобного обвинения! И почему только теперь даймё зачитал Аяшике смертный приговор? Зачем во всеуслышанье признал Манехиро, зная, что думают подданные?

Нагара вышел в сад, и его ступни разрушили тонкое снежное полотно. Зима отступит уже совсем скоро, за ней придет кровавая весна: в Синем Замке намерения Нагары не были тайной.

– Красное на белом. Не так, как предписано, но красиво, – сказал Нагара. – Удивительно, что ты не сделал этого сам, когда вспомнил все и понял, что натворил.

Нагара не был прав, но он не мог знать, что Аяшике не раз думал о сэппуку с тех пор, как вспомнил, чем закончился его поход к Шаэ Рю. Проснувшись, Манехиро, мечтавший о смерти, стал шептать: «Ты, овладевший моим телом, – давай же! Мы не сможем нести этот позор; мы заслуживаем смерти больше, чем кто-либо на этой земле!» В чем-то он был прав: у Аяшике не осталось надежд на спокойное будущее. Его сосуществование с Манехиро противоречило законам богов. Стать одним целым они не смогут, уступать никто из них не хочет... Но все это время выигрывал Аяшике с его жаждой жизни, пока судьба не привела его в зимний сад Цуда Нагары.

Аяшике устало опустился на колени прямо в снег, вытянул из-за пояса танто и положил перед собой.

– А моя последняя воля?

– Твое имущество получит Игураси.

– А мое последнее хайку?

– Ты говорил, что не силен в поэзии.

– А мой кайсяку?

– Тебе оказана великая честь. – Нагара вытащил катану из ножен.

Аяшике распахнул кимоно на животе, как всегда удивившись своему дряблому сдувшемуся брюху, вытащил танто и отбросил ножны. Слева легла длинная тонкая тень от занесенной катаны Нагары: даймё встал сбоку от него. Аяшике вытянул руки, направляя острие в живот, и закрыл глаза.

«Это не мое тело. Убей это тело!» – раздалось в голове, и Аяшике едва не прыснул. Любимый упрек Демона – единственное, что отравляло те счастливые десять лет, – показался невыносимо смешным. «Не твое», – согласился он и резко согнул локти.

Руки остановились, едва острие коснулось кожи. Аяшике крякнул, снова нанес «удар», и снова остановился, и еще раз, и еще...

– О, простите меня, ничтожного, Нагара-сама! – воскликнул Аяшике. – Этот танто не хочет меня убивать! Он не может проткнуть мою тушу! Дайте мне другой, умоляю!

Аяшике отбросил танто и схватил Нагару за кимоно. Лицо невозмутимого даймё перекосило сначало изумление, а затем веселье. Нагара оттолкнул Аяшике и заковылял по саду, хохоча, как пьяный: ему впервые в жизни довелось увидеть чье-то неповиновение, да еще и настолько наглое. Какой же будет расплата? Но в миг, когда Нагара убрал катану в ножны и сел напротив него, Аяшике понял: Нагара и не собирался его казнить.

– Если бы мне кто-то сказал, что Манехиро превратится в это!.. – прохрипел Нагара, все еще посмеиваясь. – Ты – самая большая нелепость, что я видел в этой жизни!

Во взгляде Нагары появился пыл, как у Кадзуро, почуявшего славную битву, и мальчишеское веселье, как у Хицу, готового пуститься в новое путешествие. Вот чья огненная кровь текла в жилах Кадзуро и Хицу. Это Нагара, его племянник и двоюродный внук были драконами, а не Райко. Может, именно поэтому Шаэ Рю отверг последнего?

Будто отвечая на невысказанный вопрос, Нагара заговорил:

– Я расскажу тебе, что будет дальше, Манехиро. Гирада и Земли Раздора объединят войска, когда я объявлю, что Хицу – это Райко Исицунэ, единственный внук сёгуна, которого я спас в последней бойне. Под мои знамена встанут все, кто может держать в руках оружие. Мы будем выигрывать битву за битвой. Я без сожалений буду наказывать любого, кого заподозрю в злом умысле. Однажды меня предадут, и будет казаться, что мое дело висит на волоске. Я выберусь из ловушки, как всегда выбирался. Остров снова станет одной целой Гирадой, а править им будет сёгунат. Мы уничтожим всех врагов и предателей и поставим новый закон. Мы закроем Гираду от буракади, от Тчины, мы будем топить любые корабли в наших морях, потому что с Большой земли ветер несет только скверну. Так Гирада проживет счастливые двести, может, триста лет без войн и кровопролития. А что будет потом, знают только Гаркан и все боги, и пусть с этим разбираются мои потомки. Свое наследие я оставлю; меня будут помнить, как не помнили ни одного сёгуна ни до, ни после, – миротворцем. Разве не этого хотели вы, Шогу?

– Кто открыл вам это будущее, Нагара-сама?

– Я открыл это будущее, – фыркнул Нагара. – Пока Хицу бродил по лесам, я думал, как исполнить его мечту. Я легко отпустил Хицу в его глупый поход, разрешил ему эту шалость, зная, что он ничего не найдет, кроме разочарования. Только так, разочаровавшись, Хицу понял бы, что нет иной великой судьбы, кроме той, которую мы выкуем себе сами. Но нельзя построить дом, не нарубив бамбука.

– Зачем вы помиловали меня? Я – тоже часть вашего замысла?

– Да. Если даже Шаэ Рю оставил тебя в живых, если ты, ленивый, трусливый, лживый боров, сумел пройти невредимым через Изнанку, вернуть себе память, сделать так, что Хицу, веривший, что ты убил его мать, полюбил тебя как друга, – значит, у тебя особая судьба, и не мне выносить тебе приговор. Вот почему я помиловал тебя. Ты не бросишь Хицу, когда предатель явит себя. Ты – Иношиши Манехиро, Вепрь, и твоя судьба – быть тенью Дракона до самой смерти.

Ни ветерок, ни случайный звук не тревожили молчания после его слов – лишь своевольная зима сыпала острые снежинки.

– Пройди со мной и с Хицу этот путь, и я дам тебе любую жизнь, какую только пожелаешь, – подал голос Нагара. – Даже если не сделаешь ничего.

– А если я откажусь? Если не хочу больше играть в ваши игры? Если уйду?

– Тогда уходи. Но если вздумаешь вернуться, милости не жди.

Вечером Аяшике покинул Синий Замок, прошел через весь Одэ, показал привратникам красную от печатей грамоту и очутился за пределами столицы. Он был уверен, что не получит разрешения – сам бы точно отказал безумцу, заявляющему, что устал от города и хочет побыть наедине с собой. Но ему дали пропуск. «Так просто», – думал Аяшике, проходя мимо объявления, кричавшего о том, что тэнгу и другим тварям Изнанки вход в город воспрещен. Манила мысль о побеге. Желание доказать Нагаре, что тот ошибается, и Аяшике легко бросит Хицу перед бойней, дразнило, как голая кицунэ. Но Аяшике не врал, когда уверял привратников, что не отойдет от города далеко, – он даже не взял ничего для похода.

Вот перед ним желанный лес – что теперь? Сесть в мокрый снег, медитировать на невидимые камни, ждать, когда глумливая луна подскажет: правда ли, что ему отведен особый путь? Сделать ли то, ради чего он выдумал эту прогулку? Но тогда от судьбы больше не убежать.

Судьба...

Он вдруг вспомнил одну из встреч с маленьким Исицунэ. Мальчику тогда было четыре года; в янтарных, как у отца, глазах уже появился разум. Они поклонились друг другу, и Манехиро признался себе, что никогда не испытывал подобной любви к Игураси – собственному сыну, который появился на свет вскоре после Исицунэ, чтобы служить своему Дракону. Затем пришла Юки, и сердце Манехиро заныло при позорной, преступной мысли: она должна была стать его женой, а Исицунэ сыном. Ревность терзала его, как бешеная собака, пока не улеглась сама собой. Встреч с Юки и Исицунэ он избегал, а с женой, дочерью и сыном старался быть нежным, как только может нелюбящее сердце. Он молился, чтобы Игураси не привязывался к Исицунэ так же сильно, как он сам к Кадзуро, и ненавидел себя за эти мольбы.

Игураси...

Месяцы назад, по пути в Одэ, он осознал, почему назвал девчонку этим именем. Тогда Аяшике хрипел, не понимая, смех его душит или плач, пока сам Тонбо Эгири не пришел узнать, все ли у него в порядке. Все пять лет, что Игураси делила с ним жизнь в Оцу, Аяшике старался не думать, зачем приютил оборванку и пытается обучить уму-разуму, почему трясется, когда она долго не возвращается с заданий, злится при мысли, что рано или поздно придется ее отпустить, и делает все, чтобы она сама захотела с ним остаться. Но Игураси он тоже потерял. Она забрала имя, которое он ей дал, но выбросила все остальное.

Нагара, ёкаи его дери, прав.

Аяшике вынул синюю бутылочку и впервые пригубил то, что было внутри. По телу разлилось божественное тепло: если это и было саке, то самое лучшее из всех, что ему доводилось пить.

– Вот это хорошо, – сообщил Аяшике луне и деревьям. – Вы такого не пробовали и никогда не попробуете... Ты, и вы, и эти вонючки тэнгу...

– И даже я? – раздался звонкий голос.

Аяшике посмотрел на бутылочку в руке и рассмеялся:

– Ну здравствуй, Кохэко.

Юная кицунэ сложила хвосты, как подушку, и уселась напротив. Облик, в котором она предстала, отличался от того, что он видел в Храме: казалось, Кохэко так и не решила, лисой она хочет быть или человеком. Огромные треугольные уши встали торчком, желтые глаза светились в темноте, а грудь и живот покрывала густая шерсть, видимо, Кохэко не хотела тревожить мужское естество собеседника. Но даже так кицунэ оставалась самым прелестным созданием на свете, от нее трудно было отвести взгляд хоть на мгновение.

– Я уж решила, что ты никогда ее не откроешь, – фыркнула Кохэко, указав на бутылочку. – Хотя сперва была уверена, что ты вылакаешь все, даже не поняв, зачем мы тебе ее дали!

– Я, конечно, дурак, но не рыба безмозглая!

– Как поживаешь, Аяшике? Госпожа беспокоилась о тебе. Все порывалась помочь, когда ты вляпывался в очередное дерьмо!

– Сейчас я в нем по уши.

Кохэко подошла ближе, и Аяшике показалось, что на плечи ему набросили теплый плащ – хвосты кицунэ удлинились и ласково обвились вокруг, защищая от холода.

– И правда, жизнь тебя потрепала. Как исхудал! – сочувственно сказала Кохэко. – Где наш храбрый Аяшике? Почему боится произнести то, что у него на уме?

Аяшике выдохнул скороговоркой:

– Мне нужно поговорить с тэнгу. Сможешь устроить?

Он до последнего надеялся, что Кохэко откажет, но кицунэ лишь взмахнула хвостами и исчезла в чаще. Оставшись один в тихом темном и холодном лесу, Аяшике едва не бросился бегом обратно к воротам. Но когда ожидание стало невыносимо, за ним пришли.

– Только не ты! – простонал он.

Глаз сиримэ, торчавший из задницы человека, ходившего на четвереньках, зловеще светился в темноте. Ёкай поманил Аяшике за собой, не отводя взгляда, и Аяшике поплелся следом. Они уходили все дальше в чащу, и когда Аяшике уже готов был разразиться проклятиями, сиримэ остановился. То была не просто поляна, как решил поначалу Аяшике, – деревья расступились перед мощеной площадкой, каждую из четырех сторон которой сторожили каменные комаину, каких обычно ставили перед храмами. Может, раньше здесь было какое-то святилище, а может, площадку сотворили силы ёкаев. В конце концов, в ту прекрасную ночь с Цукуми, казавшуюся бесконечной, Шогу даже не заметили отсутствия Аяшике.

Стоило ему подумать о Цукуми, как госпожа и ее слуга появились перед ним. Аяшике охотно упал на камни, кланяясь. В паху разлился неуместный жар – Цукуми не потрудилась прикрыться шерстью, как Кохэко.

– Здравствуй, Аяшике.

– Здравствуй, камень, – брякнул Аяшике.

– Нахал! Камень у тебя в хакама! – Она явно наслаждалась вниманием.

Лисы сели рядом, укутавшись в хвосты. Уселся и сиримэ – выглядело это так, будто человек опустился на локти и колени, но оттопырил зад. Почему эти трое будто бы пришли на представление?

Затрещали ветки, задрожала тьма, раздались знакомые щелчки и цоканье, что-то боднуло Аяшике в спину, и в воздухе повисло с десяток ухмыляющихся голов. Их господин не заставил себя ждать: огромный паук с уродливым человеческим лицом протиснулся меж стволов. Цутигумо, сиримэ и кицунэ обменялись поклонами.

– А вы все так же прекрасны, Цукуми-сан, цок-цок, – медово хвалил паук.

– Как и вы, Цутигумо-сан, – вторила лиса.

– Что вы здесь делаете? – закричал Аяшике. Недовольный взгляд небесно-голубых глаз заставил его опомниться и отвесить поклон, бормоча извинения и неискренние похвалы.

– Я пришел спросить, – сказал паук, – правда ли этот боров Аяшике – такой хороший любовник, как он мне расписывал?

Цукуми и Кохэко захихикали, приложив к губам ладони, и Аяшике взмолился, чтобы они смеялись как можно дольше: паука наверняка разорвет от хохота, когда прозвучит ответ. С другой стороны, если его и правда разорвет, то Аяшике это устроит... Но Цукуми с напускной застенчивостью ответила:

– Правда, Цутигумо-сан. Верьте или нет, но я не встречала человеческих мужчин, более искусных в любви.

На морде паука мелькнуло удивление, но на сей раз он взглянул на Аяшике с уважением и пристроился на краю площадки, поджав волосатые лапы под брюхо. Нукэкуби гнусно хихикали. Впрочем, Аяшике наслаждался неожиданным приливом гордости и счастья, будто не собрались перед ним хитрые лисы, летающие отрубленные головы, паук-людоед и уродец, у которого на месте заднего прохода был глаз, а на месте глаз... Аяшике не хотел знать.

Радость испарилась, когда он рассмотрел на спине Цутигумо того, кого принял за уродливую обезьянку. Кикирики ничего не оставил от Иноуэ: тело стало крупнее, конечности удлинились, голова превратилась в звериную. А затем еще одна тень показалась у кромки леса. Сердце Аяшике снова ушло в пятки.

– Госпожа Ямауба! Но как?..

Он даже не сразу ее узнал: одетая в опрятное красивое кимоно, уложившая волосы и чистая, ведьма могла теперь легко сойти за пожилую знатную особу, если бы не длинные грязные ногти на морщинистых руках, похожих на куриные лапы.

– Аяшике-сан, вы правда думали, что можно обезглавить ёкая? – Ямауба улыбалась ему как старому приятелю. – Как ваши черви? Удалось ли вытравить в столице?

Он не понял, о чем она, и что-то неразборчиво промычал, но Ямаубе этого было достаточно: она начала рассказывать о том, как возвращала голову на место, как на ощупь сшивала кожу, как после у нее побаливала спина и как знакомый ёкай-знахарь посоветовал поставить иглы вокруг копчика, но с копчиком тоже была беда...

– Простите меня, госпожа Ямауба! – перебил Аяшике, не выдержав. – Я умолял их не делать этого!

– Я знаю, дорогой мой. Все хорошо.

Ямауба заняла свое место возле паука. Аяшике обнаружил, что лес вокруг площадки кишит ёкаями всех размеров и видов. Свечение их глаз разогнало мрак. Шелестели шепотки и хихиканье. Аяшике проковылял к Кохэко, чувствуя себя актером на сцене, не разучившим ни слова, и прошептал в лисье ухо:

– Я ведь просил позвать только тэнгу! Зачем они пришли?

– Я и позвала только тэнгу. Но от Изнанки трудно утаить такое...

– Че у тя ко мне за дело? Какого человека ты меня дергаешь, боров?!

Как же давно – в прошлой жизни! – Аяшике в последний раз слышал карканье, чувствовал запах саке и грязных тряпок, как же давно не рябило в его глазах от суеты лап и шевеления крыльев! Мелкие тэнгу переругивались с ёкаями-зрителями, пытаясь занять места поближе. Крупные поклонились старшим ёкаям, но без особой охоты. А Карасу, грубый, как деревенщина, топорщил перья, будто его оторвали от божественно важных дел. Аяшике грела надежда, что остальные ёкаи на его стороне, но все же и тревога не исчезала: а вдруг они пришли, чтобы посмотреть, как тэнгу выпотрошат его заживо?

– Че вылупился? – наседал Карасу. – Пришел должок отдать? Так где мое саке?!

С каждым словом тэнгу вопили все громче, а сам Карасу надвигался, как туча. Аяшике стоило огромных трудов оставаться на месте, глядя в налитые кровью глаза и слушая клацанье слюнявого клюва. Внезапно под кожей зашевелились муравьи. Только этого не хватало! Но вдруг Аяшике ощутил, как уходит страх, – Манехиро проснулся и напомнил, что он пережил поход Хицу, встречу с Шаэ Рю, смерть Юки, Кадзуро, десятков, сотен других. Он обвел смерть вокруг пальца столько раз, а теперь испугался какого-то вшивого тэнгу?

– Ты упомянул «должок», – громко сказал Аяшике. – Вот об этом-то я и пришел поговорить.

Карасу положил лапу на рукоять катаны и выплюнул:

– Тут не о чем говорить! Почти год ты не выполнял своих обещаний. Думал, я забыл о тебе? Не забыл! Проявил великодушие! Как ты смеешь дерзить мне после всего, что я для тебя сделал?

– А что ты для меня сделал? Не хочешь рассказать, как мы заключили договор? Или позволишь мне?

Глаза Карасу вспыхнули. Ёкаи затихли и навострили уши. Сотни светящихся глаз всех размеров и цветов следили за Аяшике и тэнгу.

– О, я всего лишь ничтожный человечишка! Не мне вам рассказывать, что такое договор ёкая с человеком! – обратился Аяшике к «зрителям». Он владел их вниманием. Он знал, что должен сказать. Он больше не боялся. – Но я напомню для тех, кто забыл! За его неисполнение полагается суровое наказание, в том числе и для ёкая. А уж подделка такого договора... Можно ли представить себе больший позор?

– Нет, как же, невозможно! – пронеслось по рядам ёкаев.

– Какое несчастье, что именно мне, жалкому, пришлось испытать на себе последствия! Я не хотел вас тревожить, но раз уж вы пришли, помогите мне сообразить, как вышла такая ошибка? Уверен, Карасу-сама не по злому умыслу сделал это со мной!

– Что ты несешь! – взревел Карасу, раскрывая крылья. Он наполовину вытянул катану из ножен, когда нукэкуби слетелись к нему и окружили, страшно выпучив глаза. «Цок-цок», – клацнули челюсти паука, и тэнгу отступил.

Аяшике шагнул вперед, чтобы оказаться в середине площадки. Что ж, пусть получат свое представление. Он рассказывал медленно и выразительно, гнул брови и пучил глаза, то кричал, то шептал – так Нагара посвящал его в будущее Гирады утром, и Аяшике смотрел на него как завороженный. Теперь дети Изнанки, жуткие ёкаи, так же смотрели на него.

– О, вы знаете историю о том, как Иношиши Манехиро и Манасунэ Юки пришли к великому дракону Шаэ Рю с просьбой! Сёгун Райко, пославший их, просил не только исцеления для Манехиро, но и помощи, чтобы объединить Гираду и Укири. Увы, Дракон отказал. Он убил Юки! – Аяшике выбросил руку, словно нанося удар катаной, и дико закричал. Ёкаи охнули. – Он приказал Манехиро передать сёгуну послание. Вот что сказал дракон: Манехиро, я дарю тебе исцеление. Покинув Изнанку, ты забудешь все, что тебя терзало, и вспомнишь лишь эти слова, когда придешь к Райко. А затем и это забудешь и доживешь свой век в покое. Но знаете, что случилось потом?

– Скажи! Скажи! – воскликнули ёкаи и младшие тэнгу. Старшие тэнгу отвесили птенцам оплеухи.

– Манехиро взял голову Юки... – Аяшике изобразил, как поднимает что-то с земли. – ...и отправился прочь из владений Шаэ Рю, чувствуя, как разум оставляет его. Шаэ Рю сдержал обещание! Манехиро забыл все, что сделало его безумцем. Он едва помнил имена детей, жены, своего господина и той, чью голову нес, когда встретил наконец... – Четыре растопыренных пальца указали на Карасу. – Его!

– Он встретил его! – откликнулись зрители.

– «Че с тобой? Пьяный, что ли?» – Аяшике так точно повторил за Карасу, что все – и ёкаи, и тэнгу – покатились со смеху, пока Цутигумо и Карасу не шикнули на них. – «Я не знаю, – ответил Манехиро, – я не знаю, что со мной и кто я...» И Карасу-сама вдруг ответил: «Ах, ты забыл, что у нас с тобой заключен договор?»

– Какой договор? – нахмурилась Цукуми.

– То же спросил и Манехиро, госпожа! Он не помнил никакого договора. Но тэнгу утверждал, что это он забрал память, потому что та была слишком ужасна, чтобы жить с нею. По его словам, взамен Манехиро обещал остаток жизни приносить лучший саке, какой сможет найти в мире людей. К тому часу Манехиро уже все забыл. Все, что у него было – слово тэнгу, которому он поверил.

– Да как ты... – гаркнул Карасу, но Аяшике ловко перебил его:

– О, превратности судьбы! Карасу-сама был так добр, что помог безумцу устроиться в городе Оцу, забрав имя у какого-то несчастного. Бывший самурай, назвавшись Аяшике, быстро наладил поставки саке. Ведь вы любили тот саке, правда? – добродушно спросил Аяшике у тэнгу. Младшие снова раскаркались и снова получили от старших. – А голову Юки и послание Шаэ Рю великодушный Карасу-сама отнес в столицу сам. Говорят, именно после этого разбитый горем сёгун запретил пускать ёкаев в города.

– Так вот почему я не могу попасть больше к лекарям-людям! – возмутилась Ямауба.

– Чушь собачья! Кабанье дерьмо! – заорал Карасу. – Вы сошли с ума, если верите ему! Дайте мне убить эту лживую тварь или будете опозорены до конца вечности!

– Кто-то может это подтвердить? – спросил Цутигумо, и остальные ёкаи загалдели, соглашаясь с вопросом.

Долго стоял шум. Ёкаи и тэнгу кричали друг на друга, младшие тэнгу набрасывались на нукэкуби, во все стороны летели перья и снег, пока вдруг глубокий, как летний гром, голос не заглушил всех:

– Так все и было. Аяшике не врет.

Глаза Карасу округлились от ужаса, остальные тэнгу испуганно умолкли, ёкаи издали восхищенное «О-о-о!» и тоже затихли. Аяшике вертел головой в поисках говорившего. Он узнал голос: то был сам Шаэ Рю, но разглядеть огромного, как гора, Дракона нигде не удавалось. Наконец говоривший показался. Аяшике пришлось упасть на колени, превозмогая изумление и отвращение: сиримэ, который все это время не вызывал у Аяшике ничего, кроме гадливости и иногда жалости, оказался глашатаем божества.

– Как же я разочарована, тэнгу, – произнесла Цукуми.

– Впрочем, ничего нового, – поддакнула Кохэко.

– Это всего лишь человечишка! – отчаянно крикнул один из тэнгу. – Не плевать ли? Многие из вас едят по пять таких в день!

– Есть божественный закон! – Длинные ноги Цутигумо подняли его высоко над стаей. – Вы можете что угодно делать с людьми, но нарушить договор, а тем более его подделать – это позор для всех нас!

– Ты говорил что-то про «должок». – Цукуми повернулась к Карасу. – Кажется, за все те годы, что он таскал тебе саке, это ты ему должен.

– Я... Этому борову... Это же... – Грозный человек-ворон стал похож на курицу, сообразившую, зачем хозяин подходит к ней с ножом. Осуждающие взгляды жгли его, заставляли приплясывать на месте. Он искал хоть в ком-нибудь поддержки и не находил. Даже его сородичи не спешили на помощь – теперь они мрачно рассуждали, во что их втянуло безрассудство вожака. – Вы все верите ему?

– А сейчас и узнаем! Кто за то, чтобы тэнгу отдали Аяшике долг? – предложил Кикирики.

В груди Аяшике разлился сладкий трепет: все до единого ёкаи подняли лапы. Тэнгу здесь было немало. Однако на вопрос «кто против?» откликнулась едва ли половина. Сердце замерло, когда Аяшике сосчитал голоса: пятьдесят два против двенадцати, и семнадцать тэнгу воздержались...

– Решение принято. – Глаз в заднице недобро сверкнул, сиримэ хлопнул в ладоши. – Благодарю вас, братья и сестры, что чтите божественный закон.

Ёкаи начали растворяться в темноте, но их приглушенные беседы еще долго слышались в чаще. Тэнгу взмыли в воздух, снова подняв шум. Лишь Карасу так и стоял, глядя под ноги. Аяшике ощутил, как хвосты кицунэ обнимают его, даря тепло, и только сейчас понял, как замерз и устал. Тайна о том, как именно он лишился воспоминаний и что за договор у него был с тэнгу все эти годы, была последним осколком памяти Манехиро. Этот осколок вернулся на свое место в первые дни в Одэ – и вот теперь Аяшике придумал, как его использовать. В истории Манехиро не осталось загадок.

– А ведь я предупреждал Хицу, что ничего у него не выйдет. – Паук тем временем беседовал с кицунэ и Ямаубой.

– Хицу не такой, как его дед. Может, его бы Шаэ Рю и послушал, – возразила Цукуми.

– С тем, что его сжирает? Сомневаюсь.

Все они бросили взгляд на сиримэ, ожидая подтверждения догадок, но тот молчал. Аяшике не понял, что имел в виду Цутигумо под «тем, что сжирает Хицу», но ёкаи уже разбрелись кто куда. Одна лишь Кохэко осталась – видимо, чтобы не дать тэнгу убить своего разоблачителя, пока никто не видит.

Но Карасу лишь тихо спросил:

– Так чего ты хочешь?

Между судом ёкаев и вечером, когда Соба поведал об онрё, прошло много дней. Рассказ об онрё убил торжество победы над тэнгу. Аяшике не раз порывался позвать Карасу, чтобы поменять желание, но приходил к выводу, что разгневанный тэнгу его не пощадит, ведь новый договор уже заключен.

Онрё теперь преследовал его в мыслях и снах – Аяшике видел, как дух захватывает Хицу, оставляя только оболочку, и то обезображенную. Ужаснейший из демонов шел рядом с Аяшике, уверял в своей дружбе, а сам Аяшике, несмотря на жалобы и страхи, все крепче привязывался. Хицу был сыном тех, кого он любил больше жизни. Но также Аяшике понимал, почему Соба решил однажды во что бы то ни стало усыпить онрё и освободить Хицу от его власти. Понимал, почему таскается за внуком сёгуна Биру, так и не освоившийся в Гираде и не мечтавший о ее величии. И даже на Игураси не получалось злиться за ее глупую влюбленность. Хицу – настоящий, а не онрё – был всем: справедливостью и силой, умом и хитростью, весельем, сочувствием и надеждой. Но главное – он был тем мальчиком, которого Манехиро полюбил всем сердцем, едва встретив.

«Мальчик забрал у тебя все», – напомнил сварливый голос Сутэ но Аяшике. Сложно было с ним поспорить. Мальчик вырвал его из прекрасной, несмотря на тэнгу, «муравьев» и пьянство, жизни. Мальчик забрал его милую послушную Игураси...

А еще мальчик был Драконом, а Манехиро – Вепрем. Теперь, когда граница между Аяшике и Манехиро стерлась, первый тоже ощутил бремя долга. Вепрь – тень своего Дракона. Одного Дракона Вепрь уже не уберег... Что станет с его душой, если не убережет и второго?

Солнце уже поднялось над холмами. Из долины доносился топот тысяч ног и резкие приказы. Потревоженные птицы взмывали в воздух. Несомненно, одинокий буракади пытается сейчас отбить свою любимую у головорезов Тонбо Эгири. Помогает ли ему Хицу? Помогает ли кто-то Хицу? Придет ли будущее, описанное Нагарой, если Аяшике откажется участвовать в его игре?

Аяшике достал из рукава синюю бутылочку и откупорил ее.

– Карасу! – заорал он. – Пора возвращать долг! Иди сюда, пернатая задница. В награду получишь воистину божественный саке – такого я тебе никогда еще не давал!

Долина завыла: битва началась.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Теперь уже нет никаких сомнений, что новая бойня превратит Богоспасаемый Остров в огромную кровавую рану на теле мира. Такую же, какой была Бракадия на протяжении почти пятидесяти лет с самого восстания Яна Хроуста, такую же, какие покрывают всю Империю. Этому ужасу нет и не будет конца.

Может, правы те, кто поклоняется только клинку: смерть – единственный господин рода человеческого? А то, что мы зовем любовью, – искушение самого дьявола?..»

Глава 26. Сбывшиеся мечты

Биру сделал все так, как велел Тонбо Эгири.

Хицу с первого взгляда понял, какие вести принес его друг. Если Хицу мечтал об этом дне, то вряд ли хотел встретить его так. Судя по теням вокруг глаз, он не спал, и хорошо, если только последнюю ночь. Но при виде растерянного, не безупречного Хицу Биру не смог задушить мрачное удовлетворение, будто и в нем родился мелкий паршивый онрё. Как легко оказалось впустить в себя эту дрянь!

Биру рассказал все: что собирался бежать и позвал с собой Игураси и что Аяшике тоже решил уйти, передал слова Тонбо Эгири так точно, как мог. Лишь о ночи с Игураси умолчал, но видя, что онрё Хицу не просыпается, ощутил гадкое, мстительное желание рассказать и это. Видимо, новость о том, что Игураси похитили, оказалась для Хицу недостаточно ужасной: ни единая мышца не дрогнула на гладком, как маска, лице.

– Она где-то там, в их лагере, рядом с Эгири. Мы спасем ее, а заодно убьем Тонбо Эгири! Я сам прихвачу его в ад, а ты уведешь Игу. Может, Клинки вовсе разбегутся без него. Давай же! Мы с тобой и не такое проворачивали!

Как, должно быть, нелепо его слова звучали для Хицу. И как самому Биру было глубоко плевать, выиграет Нагара эту битву или будет раздавлен. Хицу стряхнул оцепенение и произнес:

– Мне и Сураноо приказано вести войско в бой. Я должен быть там.

– Ты покажешься, отправишь их в битву, а когда все начнется, пойдешь со мной! Никто не заметит! Давай, Хицу, чего ты мнешься?

Брови Хицу приподнялись в удивлении. Разве смеет улитка говорить таким тоном с драконом? Мелкий «онрё» Биру испарился, на смену пришел другой голос, привезенный из самой Бракадии, по-матерински разгневанный, – голос, который все эти годы оберегал его от непоправимых ошибок: «Извинись немедленно! Как ты посмел так говорить с ним, болван?»

– Это ты мнешься! Надевай свои доспехи, пошли! – выкрикнул Хицу, пихнув Биру в плечо. Тот, за кем Биру готов был отправиться хоть на край света, вернулся.

«Видишь, как он великодушен к тебе! А смел думать, что ему плевать на Игураси, и говорить с ним в таком тоне! Неудивительно, что с тобой обращаются как с собакой – собака ты и есть!»

Но что бы ни шипел голос, как бы ни разъедала вина, Биру добился своего. С онрё Хицу непобедим. Они спасут Игураси.

Гифухара гремела, хрипела и кричала впереди. От разноцветных знамен благородных кланов рябило в глазах. Пыль от десятков тысяч ног, копыт и колес поднималась так высоко, что солнце превратилось в мутное пятно. Еще одно преимущество – наступление на врага с востока – ускользнуло от Нагары.

В этот день многое шло скверно, но Биру это не заботило. Он не отходил от Хицу и его военачальников, которые расположились на небольшом холме, окруженные рядами самураев. С холма открывался вид на всю долину, и Биру казалось, что он смотрит на огромный муравейник, у которого снесли верхушку. Гирадийское войско под предводительством Сураноо выстраивалось в восточной низине, укирийское ждало в западной, оба беспокойно шевелились. Эгири и Клинки прятались за скалами на юге, откуда они понесутся, как цунами... Нагара надеялся на эту мощь. Укирийцам против нее было не выстоять, несмотря на ружья и укрепления. Но теперь удача перешла на их сторону, а может, уже давно была там. Теперь тщетно обороняться придется Гираде.

Биру представил, как сталкиваются три войска, как от криков сводит челюсти, как хлещет кровь из перерубленных шей, как спотыкаются лошади, ломая ноги и роняя всадников, – но эти образы быстро вылетели из головы. Важнее было другое: выйдет ли Тонбо Эгири биться вместе со своими Клинками? Вряд ли Эгири вообще хороший боец. Тогда сколько людей останутся охранять его?

Долину затопил гул. «Муравьи» зашевелились. Сураноо, похожий на косматого демона, ревел на воинов Земель Раздора, а те стройно и резко отвечали ему. Хицу произнес очередную торжественную речь. В его голосе звенело странное, заразительное веселье приговоренного к казни. Биру не вслушивался в слова: он чертовски устал от восхваления смерти за эти годы.

Войска-многоножки растянулись, приближаясь друг к другу. Биру следил за Хицу, чтобы тот не исчез среди других, как исчез Сураноо. Не смотреть в ту сторону, где люди кромсали, резали, топтали и кололи друг друга, стоило огромных трудов. Каждый раз, как Биру замечал очередную отрубленную голову, летящую в пыль под ноги сражающихся, к горлу подступала тошнота, но что-то требовало продолжать смотреть, задыхаться от отвращения и смотреть. «Ты все равно не поймешь, что там происходит, – уговаривал он себя, – ты должен думать о другом».

Но мысли были столь же ужасны. Что, если Тонбо Эгири уже убил Игураси, увидев, что Нагара и Хицу не отступили? Разве не на это он намекал утром? Хицу не торопился покидать войско. Сам он не управлял отрядами, приказы отдавали даймё, прошедшие предыдущие Бойни. Хицу всего лишь воплощал надежду, с которой воины Гирады шли в последнюю схватку. Ему надлежало быть на виду, размахивать сияющей катаной, убеждать, что сражение разворачивается именно так, как задумал Нагара, и что скоро прекрасный юный Дракон будет гордиться победой.

То, что происходило в долине, было похоже на что угодно, но не на победу Гирады. Биру не выдержал:

– Исицунэ-сама!

Военачальники и самураи обернулись к нему, угрожающе тараща глаза, но Хицу махнул рукой, показывая, что буракади здесь с ним. Он понял, зачем Биру его позвал, но медлил и сомневался. Когда Биру окликнул его снова, Хицу подошел к Манасунэ Датэ:

– Мне нужно закончить одно дело. Это тайный приказ Нагары-сама. Я скоро вернусь.

Никто не посмел возразить. Когти отчаянья, сдавливавшие Биру, ослабили хватку. Хицу не обманул его.

Пока Хицу и Биру шли через тылы, их встречали боевыми кличами. Каждый воин ожидал, что Хицу присоединится к его строю и поведет на врага. Хицу делал то, что у него получалось лучше всего, – дарил веру, что за самой темной ночью приходит рассвет. Однако задерживаться не собирался. Когда бойня осталась позади, Биру едва не плакал от благодарности и отвращения к себе.

– Ну его. – Биру развязал тесемки шлема и скинул его в траву. – Будет мешать. Я бы и доспех снял, да долго. Карабкаться будет сложно, но, кажется, здесь никого нет, а Клинки сразу за теми скалами.

Хицу не ответил. Шлем он снимал целую вечность, и Биру решил, что у его украшенного драконьими рогами шлема тесемок больше, чем у обычного. Но даже когда тот оказался на земле, Хицу продолжал мешкать. Внезапно несколько взрывов сотрясли землю и прокатились гулом по скалам. Что это? Неужели в ход пошли пушки бракадийцев? Хицу повернулся к Гифухаре. На его лице Биру увидел то, чего боялся куда больше, чем маски онрё, – сомнение.

– Пойдем, тут уже недалеко...

– Я должен быть там.

«На что ты надеялся, тупоголовый? Что он правда бросит своих людей и пойдет с тобой?»

Хицу с трудом отвел взгляд от долины и посмотрел прямо на Биру.

– Биру, мы все равно не сможем. Я должен быть там... даже если все кончено...

– Зачем ты пошел со мной?

– Это все бессмысленно... Игу уже...

– Мертва? – подсказал Биру: Хицу не смог выговорить страшного слова. В одном из походов Шогу Биру видел, как изливается из вулкана лава, – и точно так же кровь, будто бы раскаляясь, сейчас бежала по каждой его жиле. – Скажи это сам! Игураси мертва! Ты и не собирался ее спасать!

– Собирался! Но нам не спасти ее. Ты видишь? – Над местом, где находилось войско Нагары, поднимался густой дым. – Укирийцы уже добрались до Нагары! Игу все равно не спасти, пойми! А так я смогу хотя бы...

Кулак Биру не дал ему договорить. Хицу отбросило подлым ударом со стороны. Биру не дал Хицу подняться: пнул в ребра, еще, еще, не давая увернуться. Когда Хицу сумел отползти на четвереньках, Биру схватил его за руку, протащил по земле и снова отшвырнул, как куклу. Ни единый звук не пробивался сквозь гул стучавшей в висках крови. Биру швырял, бил, пинал Хицу, чувствуя то злость, то безмерное блаженство. Малую часть этой звериной радости он испытывал, когда позволял себе что-то запретное; так ощущалась и ночь с Игураси. Но причинять боль Хицу оказалось стократ приятнее.

Хицу лежал на спине. Один глаз уже заплыл, вокруг рта размазалась кровь, но удары по ребрам и груди смягчал доспех. Биру сел на Хицу верхом и снова ударил в лицо. Затем схватил за волосы, направляя мутный взгляд на себя.

– Где твой онрё? – проревел Биру. – Разбуди онрё!

– Я не могу, – прохрипел Хицу. – Для этого мне нужно ненавидеть...

– Так ненавидь! Смотри, что я с тобой делаю! Я, кого ты выше собаки не ставил! Ненавидь меня!

– Я не ненавижу тебя.

Биру снова ударил его, но уже не кулаком, а ладонью. Теперь он просто хотел не видеть лицо, которое пытался изуродовать. Хицу был прекрасным лжецом, но Биру умел отличать его ложь от правды. Хицу не врал.

– Делай со мной что хочешь, я заслужил, – раздался его глухой голос. – Но не смей говорить, что я ставил тебя не выше собаки!

– ...Что ты делаешь?

Этот юноша не раз попадался Гонзе на глаза, а сам Гонза не раз ловил на себе его любопытный взгляд. К таким взглядам игрушка дочерей Нагары, их «огромная лысая собака», уже давно привыкла, но в этом юноше было нечто особенное. Он носил одежду слуги, но за работой Гонза его никогда не видел, другие слуги ничего о нем не знали, да и тряпки, в которые он был одет, не скрывали благородную красоту. Он неуловимо напоминал самого Нагару, и Гонза решил, что юноша – его бастард. Впрочем, всем в Одэ было известно, что наложницы Нагары рожают только дочерей, и весь город молился о том, чтобы боги подарили ему сына. Будь это его кровь, Нагара признал бы мальчишку. Так кто же он?

Гонза отбросил палку и упал на колени.

– Простите меня, господин, – пробормотал он. – Я не должен был...

– Я никакой не господин! – воскликнул тот и потянул его за локоть, заставляя встать. Юноша оказался вблизи еще более прекрасным, даже немного похожим на девушку. И был, видимо, не очень умным, раз решил прикоснуться к буракади, по рангу немногим выше эта. Гонза и сам поежился от прикосновения.

Он не любил, когда его касались: в последние два года разные люди делали это слишком часто, и никогда – по его желанию. – Ты – Гонза, слуга дочерей Нагары-сама?

– Да.

– Что ты делал с этой палкой?

– Дурачился, – честно ответил он. Юноша удивленно вскинул брови и подобрал палку – отличную, надо сказать, палку, которую Гонза нашел в лесу. Из нее можно было легко вырезать боккэн – даже не пришлось бы укорачивать, чтобы подогнать под длину меча. Но сделай Гонза настоящий боккэн – тотчас лишился бы головы, и никакие Томоэ, Сакура, Мэй, Чони и Юки его бы не спасли.

– Отличная палка! – похвалил странный юноша. – Я видел, что ты с ней делал. Кто научил тебя так обращаться с мечом? Тебя учили в твоей стране?

Гонза затравленно молчал. Юноша вздохнул, поняв, что ответа не дождется, и вернул ему палку.

– Из тебя получился бы хороший воин, – серьезно сказал он, – лучше, чем... не знаю, что ты делаешь для девчонок.

– Лучше не знать.

Юноша прыснул в кулак и ушел, больше ничего не сказав.

На следующий день дочерям Нагары было объявлено, что Гонза больше не будет им прислуживать, но станет одним из их стражей. Затем суровый старый самурай привел его в додзё, вручил боккэн и начал обучать пути меча. Больше никто не трогал Гонзу, никто не звал его лысой собакой и огромной обезьяной, хотя дочери Нагары долго еще жаловались, что их лишили игрушки. Любым оружием – мечом, нагинатой, метательными ножами, луком – Гонза овладевал быстро и легко.

Своего благодетеля он не видел следующие четыре года. Но однажды юноша пришел и объявил, что Гонза теперь свободный человек. И что если идти ему некуда, то он может стать частью отряда Шогу. Юноша назвался Райко Исицунэ. Он доверил свое имя, потому что почувствовал: Гонза его никогда не предаст.

Биру вынул танто – все время, пока калечил Хицу, он ни разу не вспомнил о клинках.

– Ты был и останешься моим другом, даже если убьешь меня сейчас. Думаю, тебе стоит это сделать. – При виде острия Хицу даже не шевельнулся. Биру вдруг сообразил, что руки Хицу были свободны и он мог дотянуться до мечей. – Смерть от руки друга – хорошая смерть.

– Нет! – закричал Биру. Лава, кипевшая в жилах, окаменела. – Дерись со мной!

Голова Хицу устало откинулась на землю, глаза закрылись, и рука Биру, державшая танто, полетела вниз с косым разящим ударом. Клинок вспорол землю рядом с ухом Хицу. При виде того, как комья земли и трава летят в некогда прекрасное лицо, Биру растерялся. Ярость испарилась, и пришло осознание, от чего милостивый Господь только что отвел глупую руку.

«Этот меч ты должен воткнуть в собственную глотку, если ты гирадиец, – подсказал голос. – И отправиться прямо в ад за грех самоубийства, если ты бракадиец». Скалы, за которыми прятались Клинки, были уже совсем рядом, но Биру знал: сначала нужно исправить эту, самую позорную ошибку. Хицу уже потерял сознание. Биру взвалил его себе на спину и побежал обратно к войску так быстро, как только мог.

«Я не отправлюсь в ад. Я уже там – в ледяном озере, где вечно томятся предатели».

Сквозь проклятия сумела пробиться мысль: зачем нести Хицу на поле брани, где вскоре падет Гирада? Он утащит его подальше, спрячет, а сам отправится на поиски Игураси. Если Игураси уже нет, спасет хотя бы Хицу... Биру видел войска, еще не отправленные в бой, – значит, Гирада сдерживает врагов меньшими силами, но это лишь вопрос времени. Биру повернулся, чтобы бежать к лесу, как вдруг что-то боднуло его, заставив завалиться на землю и выпустить Хицу. Он поднялся, выхватил меч и замахнулся... Голова противника отлетела медленно, как в ужасном сне, пока до Биру не дошло, что туловища у нее нет, и что он уже видел подобные летающие головы.

– Пошел в ад! – заорал Биру. Он хорошо помнил, насколько бесполезен был меч против этих ёкаев, но что ему оставалось?

– Биру! Он с нами! – окликнул знакомый голос.

К нему подбегал Дзие с тремя самураями. Ошарашенный Биру опустил меч – нукэкуби больше не собирался нападать.

– Дзие! Откуда здесь эта башка?!

– Не знаю, – ответил Дзие. – Мы искали Хицу, но появился он и повел нас... А что здесь делаете вы?

Дзие перевернул Хицу на спину и при виде его разбитого лица охнул, а самураи обнажили клинки.

– Кто это сделал, Биру? Что произошло? – спросил Дзие, опуская руки на раны Хицу. Биру молчал. Дзие поднял тяжелый взгляд: он все понял.

Один из самураев тотчас вырвал у Биру мечи, не встретив сопротивления, другой скрутил руки за спиной и заставил упасть на колени, третий занес над ним клинок. Значит, судьба хочет, чтобы он умер, как Честмир, но в отличие от дяди Биру не будет умолять о милости.

– Нет!

Хицу пришел в себя и сел.

– Все в порядке, Дзие, – сказал Хицу. – Мы хотели спасти Игураси. Но в последний миг я решил остаться с войском. Биру это не понравилось. Он справедливо наказал меня.

– Да как смеет этот вшивый буракади... – начал было один из самураев, но Дзие перебил его:

– А где Игураси? Куда вы шли?

– Ее похитил Тонбо Эгири, чтобы я сдался. Она должна быть где-то рядом с ним...

Дзие, которого, казалось, эта история совсем не удивила, упрямо положил руку обратно на лицо Хицу и заставил его откинуться на спину.

– Вы опоздали. Клинки бросились в бой вскоре после того, как вы ушли. Тонбо Эгири вел их сам. А затем выступил Нагара. Он выстрелил по Клинкам из пушек, которые спрятал ночью в скалах.

– Значит, Клинки разбиты?

– Нет, лишь их часть. Никто не знает, где Эгири. Об Игу я тоже ничего не слышал, – голос Дзие дрогнул. Если Эгири мертв, значит, и Дзие сегодня упустил то, ради чего жил. – Клинки все равно скоро доберутся до тыла. Войско Нагары отступает. Сураноо мертв...

В повисшем молчании стало ясно, как близко свирепствует бой: казалось, враг надвигается со всех сторон. Дзие повидал множество битв. Если он говорит, что с Гирадой все кончено, значит, так оно и есть.

– Я иду туда. Сражаться, – сказал Хицу, отталкивая руку Дзие. Он улыбался, и то была его, а не онрё, улыбка, пусть в ней не хватало теперь одного из нижних зубов. – Если это конец, то я хочу встретить его как подобает.

– Я пойду с тобой, – сказал Биру. Самураи принялись было спорить, но Хицу взмахом руки заставил их замолчать.

– И я. Может, Эгири все-таки жив, – пробормотал Дзие.

Они не спасли Игураси. Они никого больше не спасут и не спасутся сами. Но Биру слышал, что если друзья умирают в один день, то и в следующем воплощении будут вместе. Пусть Борживой окажется прав в том, что Биру уже стал гирадийцем, пусть Гаркан и все боги примут его как одного из своих детей! Он не желал себе больше бракадийского ада. Как говорила Игураси, лучше прожить тысячу ужасных жизней, но – прожить... А если он встретит ее и Хицу еще раз – значит, не так ужасны будут те жизни.

Но перед следующей жизнью ему придется испить ужас бойни.

Биру не раз приходилось сражаться, но никогда в подобном водовороте смерти. Он сам стал одним из муравьев. Здесь чаще толкались, чем рубили мечами, и погибали под ногами товарищей, а не от клинка врага. Война оглушала; война воняла; война превратила его в зверя; война забрала все мысли, кроме одной: если он остановится, то сразу погибнет. Биру не останавливался: толкался, как и все, рубил, отскакивал, наталкиваясь на других. Среди гирадийцев и укирийцев он был великаном, и это помогало: мало кто решался приблизиться к нему.

Все, что он читал и слышал о войне, все речи Нагары, Хицу и других, все великие поэмы и пьесы оказались горой смердящего дерьма. Теперь он знал, что эти истории сочиняют для того, чтобы заманивать людей в сражения, как в ловушку. Убив тринадцатого – он зачем-то их считал – противника, Биру обнаружил, что уже не ощущает ни ужаса, ни жалости, никаких желаний, кроме одного: остаться в живых. Боги войны отнимали чувства, чтобы дерущиеся тела продолжали развлекать их. Наверное, спустя несколько таких сражений чувства отмирают полностью, и единственным местом, где можно хоть что-то испытать, становится бойня – и потому люди возвращаются туда снова и снова.

Затем пришла новая мысль, пьянящая, как саке, – Биру стало казаться, что их с Хицу отряды смогут переломить ход битвы и принести Гираде победу. Они двигались все дальше, враги падали, будто Гаркан, все боги и Господь расчищали путь.

– Райко! – ревел Биру, а гирадийские самураи подхватывали клич. Одни крики резко обрывались и сразу присоединялись другие. Катана Хицу сияла ярче солнца: ее хозяин был залит чужой кровью с ног до головы, а на ней самой не было ни пятнышка. Вот он, его главный день, и встречает его сам Хицу, а не его онрё. Вот, что было написано в свитке его судьбы, а не поход к Шаэ Рю. Зачем просить помощи у дракона, если ты сам – дракон?

Удар.

Биру потерял Хицу из виду, но сердце оказалось зорче глаз. Хицу ранили – Биру знал это, чувствовал так же ясно, как если бы ранили его самого. В миг, когда Биру одним ударом разрубил своего противника пополам, тревога пронзила снова. Что произошло? Хицу мертв? Стоило Биру броситься к другу, как по ноге разлилась адская боль, и он, падая, наконец понял: кто-то задел и его. Сквозь бедро прошел клинок нагинаты, укириец, державший древко, потянул его на себя. Мучительное мгновение превратилось в вечность. Когда Биру пришел в себя, кто-то из самураев уже убил нападавшего, а его самого оттащил в сторону. Вырвавшись из гущи битвы, Биру с горечью осознал, что все это время они сражались с жалкими остатками какого-то укирийского отряда. В том, что они продвигались так быстро, не было никакого чуда. А теперь на помощь укирийцам поспевали Клинки – их зелено-серые доспехи было ни с чем не спутать.

Он не сумел защитить Хицу. Скорее всего, Хицу уже погиб, и осталось лишь дождаться своей смерти. Хорошо, что сейчас все закончится, хорошо, что не придется больше разочаровываться! Правда, Биру так и не успел узнать, зачем было все это – нелепая жизнь, которая ни к чему не привела, сплошная череда неудач, редкие вспышки счастья – время с Честмиром, Хицу, Игураси и Аяшике... Зачем он думает об Аяшике в свои последние мгновения? Этот трус бросил их, как всегда хотел, он не заслуживал, чтобы кто-то – даже буракади – о нем думал.

Пешие Клинки приближались. Самураи, защитившие Биру, исчезли – отступили или были убиты. Откуда-то со стороны появился единственный всадник с нагинатой. Неясно было, гирадиец он или укириец: конь нес всадника прямо к Биру, расталкивая Клинков, а те его не трогали, будто не узнавая, но боясь ударить по своему. «Тонбо Эгири, – решил Биру, хотя наездник казался крупнее и выше, чем предводитель головорезов. – Вот тебя-то я и прихвачу с собой в ад!»

Кто-то из подбегающих Клинков решил опередить главаря – еще бы, как устоять, сам великан-буракади! Раненая нога не позволила Биру подняться, но он сумел отбить первый удар ухмыляющегося асигару. Силы покинули тело. Ухмылка врага стала шире, когда он замахнулся снова...

Чужая кровь брызнула на Биру: прямо из глумливого рта вышел покрытый кусками плоти и костей клинок. Кто бы ни нанес удар, сила в нем была нечеловеческая, раз он пробил и шлем, и череп. Биру оттолкнул завалившийся на него труп. Всадник остановил лошадь и бросил нагинату. Услышав, как тяжело он спрыгнул на землю с седла, Биру наконец понял: это не Эгири...

– Вставай, рыбоглазый! – рявкнул воин, протягивая руку. Та оказалась неестественно узкой, словно в ней не хватало... пальца? Их взгляды встретились. Эти глаза Биру узнал бы под любым забралом.

Аяшике потянул Биру на себя, понял, что на ногах тот не удержится, и крикнул:

– Стоять, собаки! Оттащите его! Это буракади Нагары-сама!

Имя даймё сработало как заклинание: двое самураев подхватили Биру под локти и поволокли прочь.

Больше Аяшике не оборачивался – он бросился на врагов. Там, где Биру в последний раз видел Хицу, кипел ожесточенный бой: верные самураи стояли насмерть перед наследником Нагары. Их было всего пятеро против двух десятков окружавших их Клинков, но Аяшике не дал кольцу сомкнуться. Биру не верил своим глазам: этот ли человек похвалялся круглым брюхом, жаловался на колени, боялся порезать нежные пальцы, прикасаясь к катане? Сейчас он быстр и силен; тех, кого не успевал обезглавить или заколоть, сбивал на землю и затаптывал. Клинки стали осторожнее – сообразили, что им достался непростой противник. А Биру осознал, что это не Аяшике пришел ему на помощь, а тот, кого так мечтал встретить бедный Танэтомо: Иношиши Манехиро, Вепрь, призванный защищать Дракона.

Манехиро был силен, но Клинки все прибывали. Когда ему удалось пробиться к Хицу, только один самурай Нагары остался подле, но доживал последние мгновения. В движениях Аяшике появились усталость и отчаяние: все чаще он промахивался, оступался и лишь чудом избегал ударов.

– Помогите же ему!

Самураи не отозвались на крик Биру: замерев, они потрясенно смотрели, как защитник их господина скрывается за спинами Клинков.

– Карасу! – взревел вдруг Аяшике. Такого слова Биру не знал. – Карасу, ёкай тебя!.. КАРАСУ!

Это заклинание, понял он, потому что с последним кличем над Аяшике, Хицу и их врагами появились... крылья. Черные, серые, пегие, огромные, как ни у одной птицы, они падали с неба прямо в толпу Клинков. Ошарашенные Клинки не сразу поняли, как сильны и опасны крылья, сметающие людей одним взмахом. Затем раздались вопли ужаса и боли. Головы Клинков отлетали от туловищ, срезанные невидимыми мечами, в лица врезались невидимые ножи. Биру поддался приступу безумного хохота – неужели это ангелы Господни пришли на помощь язычникам?

Но вскоре он рассмотрел воинов, которым крылья принадлежали. Человекоподобные создания, в доспехах, но покрытые перьями, с вороньими лапами вместо ступней и кистей. Однажды в лесу близ Оцу Биру уже встречал тэнгу. Но сейчас вместо пьяненького галдящего племени ему предстали настоящие черти Сатаны.

Тэнгу понадобились мгновения, чтобы отбить Аяшике и Хицу, а затем с тошнотворным карканьем погнать укирийцев. Крылья продолжали падать с неба, обретая тела у самой земли, и вскоре целая рать пернатых демонов преследовала войско Укири. Кто-то тщетно пытался рубить тэнгу мечами и колоть нагинатами. Перья разлетались во все стороны, но ничто не причиняло тэнгу вреда – лишь в карканье все явственнее звучала кровожадная злоба. Демоны швыряли в людей пушки, телеги, знамена, затем в ход пошли лошади... С крыльев крупных тэнгу срывалось пламя, и те, кому не повезло оказаться рядом, сгорали заживо...

Смотреть на это было невыносимо, но Биру не мог отвести взгляда. Изнанка, по какой-то неведомой причине решившая прийти Гираде на помощь, хвалилась беспощадным войском. Будь ее воля – она за час стерла бы все армии Острова. Укирийцы и хваленые Клинки уже превратились в гору дымящегося мяса – и это дело рук одних лишь тэнгу. Что, если к ним присоединятся огромные пауки, колдуны и ведьмы, все ёкаи? Вот какую помощь просил Райко у Шаэ Рю, чтобы продолжить завоевание, и вот почему Шаэ Рю не дал ее. Вот почему договоры ёкаев с людьми так строги: эту силу нельзя давать в руки людям, не знающим меры.

Биру не соврал барону. Нагара победил.

Хицу ранили в подмышку, проткнули обе ноги, сломали кисти и почти перерезали горло. Трудно было не возблагодарить онрё – никто другой на месте Хицу не пережил бы таких ран, но спящий демон снова спас своего хозяина.

Тэнгу бушевали неподалеку от лагеря укирийцев, а те спешили сдаться войскам Гирады: уж лучше плен, чем когти, клювы и изощренные выдумки ёкаев. Биру наскоро перевязали ногу, но он сомневался, что дождется от Дзие исцеления после того, что натворил утром. Кружилась голова, мир стал размыт и зыбок. Биру лениво, будто ложился отдохнуть, опустился на землю среди трупов и стал наблюдать, как Аяшике топчется рядом с Дзие и Хицу, как самураи выстраиваются перед прибывшими с Нагарой даймё, слушал, но не слышал, как самураи выкрикивают прославленные имена, а владельцы этих имен в ответ произносят хвалебные речи. Его терзало смутное ощущение, что он забыл о чем-то очень важном, но не было сил вспомнить.

– Манехиро-сан совершил великое чудо! Да не угаснет слава этого дня! – восклицали военачальники, а Аяшике отвечал без привычного лизоблюдства и лукавства. Манехиро отвоевал тело – и Биру откуда-то знал, что Вепрь больше не уснет.

Нагара смотрел на Аяшике с улыбкой, в которой сквозило самодовольство. Неужели это он подстроил появление Манехиро с полчищем тэнгу? Но когда Нагара заставил остальных умолкнуть и заговорил сам, стало ясно, что и он не знал о том, какой немыслимый случай переломит ход битвы.

– Манехиро-сан, это на ваш зов пришли тэнгу?

– На мой, Нагара-сама.

– Тогда почему вы не призвали их раньше? Почти трети моего войска больше нет, Сураноо мертв, Исицунэ едва не погиб. Почему?

Резкость Нагары ошеломила остальных, но Аяшике не дрогнул.

– Нагара-сама, посмотрите на этих мерзавцев! У нас был договор, и они едва его не нарушили. Я тщетно звал их с самого рассвета. Поэтому сначала мне пришлось позвать других ёкаев. – Он указал вверх, на нукэкуби, а потом куда-то в сторону. Биру с трудом подавил смех: неподалеку стоял вездесущий сиримэ, выставив глаз-задницу в сторону великого даймё. – И тогда тэнгу соизволили выполнить свою часть сделки.

О, думал Биру, какой допрос Нагара устроит Аяшике наедине, и до каких вершин Аяшике теперь сумеет добраться: человек на короткой ноге с ёкаями – сокровище такое же ценное, как внук сёгуна!

Второй спасенный поднялся на ноги. Пока остальные хранили благоговейное молчание, Хицу осматривал поле боя. Вид кровавой победы не принес ему торжества, как Нагаре, – Хицу не врал о том, что не хотел бойни. Биру, сжираемый виной, не сразу заметил, что Дзие приблизился и осматривает его рану.

– Ходить ты сможешь, – сказал целитель, опуская руки на кровавое месиво. – Но, боюсь, будешь хромать.

– Плевать. – «Отгони его сейчас же! Ты не заслуживаешь и этого!» Но Биру не нашел сил подчиниться голосу. Весть о том, что он охромел, уже была подобна смертному приговору. – Я не заслуживаю.

Дзие не стал спорить, но рук не убрал.

Горячий воздух всколыхнулся, превратившись в вихрь: черный тэнгу опустился перед Нагарой и отвесил неуклюжий поклон. Из всех тэнгу этот был самым крупным и безобразным, хотя когда-то его доспех и мечи можно было назвать роскошными. Чтобы приветствовать его, Нагара слез с седла – значит, этот был главарем.

– Приветствую и благодарю славных тэнгу! – сказал Нагара. – Не зря молва о вашей мощи идет далеко за пределы Острова.

Карасу рассеянно кивнул и стер рукавом чужую кровь с клюва. Робости перед великим даймё в нем не было ни капли.

– О, великий сёгун Гирады...

Присутствовавшие издали потрясенный вздох, и даже Нагара вздрогнул от такой наглости. Карасу ухмыльнулся, наслаждаясь силой и безнаказанностью:

– Тьфу, что я мелю! Нам, бедному племени изгоев, давно не рады в городах, а как не потерять лицо в глухом лесу? Простите великодушно, Нагара-сама, я хотел сказать – «будущий» сёгун!

Нагара криво улыбнулся.

– Ведь выиграна лишь битва, а не война! Сколько кораблей чужеземцев пристали к берегам Укири? Хватит ли вам... – Карасу критически оглядел усеянную трупами долину. – ...сил?

– Я хотел бы знать, – спросил Нагара, уже без любезностей, – как может смертный заключить договор с кем-то вроде вас?

– Спросите этого, – желтые глаза воззрились на Аяшике.

– Спрошу и его. Но прежде хочу услышать ответ из ваших уст.

– Ну... А что вы можете предложить?

– Все, что пожелает племя тэнгу. Например, саке – слышал, вы большие ценители, – самый лучший, столько, сколько захотите.

Карасу стоял, вылупившись на него, а потом запрокинул голову и захохотал. Гифухара вторила карканьем, бульканьем, хрипом – остальные тэнгу уже собрались вокруг вожака.

– Саке нам любая свинья принесет! Разве вы свинья, Нагара-сама? – хрипел Карасу сквозь смех. – Но вы должны мне море саке за кое-какой подарок!

Пятеро мелких тэнгу швырнули к ногам Нагары огромный шевелящийся мешок. Самураи вспороли его и едва сдержались, чтобы не отпрыгнуть в ужасе: тот был полон оторванных и отрубленных голов, но из кровавой каши выполз на четвереньках главный дар Карасу: Тонбо Эгири.

Его руки были связаны, с него стащили доспехи, его покрывала кровь мертвецов, оказавшихся Клинками. Однако когда Эгири поднялся, стало ясно, что пытка не сломила его. Карасу и Эгири смерили друг друга взглядами как равные – на Нагару тэнгу так не смотрел, – и демоны сделали шаг назад, чтобы дать предателю и преданному поговорить.

– Твоя победа воняет дерьмом! – гаркнул Тонбо Эгири. Он выбрал третью «ступень» – язык, на котором говорили с друзьями и семьей, на котором Биру говорил с Шогу, и потому слова, обращенные к Нагаре, звучали еще презрительнее. – Цуда Нагара, хвалившийся своей честью, боявшийся, как бы из-за нее не случилось третьей Бойни! Отныне твое лицо выглядит как это поле! И гнить оно будет так же, как эти трупы!

Самураи бросились к Тонбо Эгири с обнаженными мечами, но губы даймё прошептали: «Пусть говорит». Эгири распрямил спину, как мог со связанными руками, и продолжил орать, срывая глотку:

– Мое презрение – только тебе, «сёгун»! Я ничего не имею против тех, кто тебе служит! Я и сам служил все эти годы, пока не понял, что взамен не получу ничего. А вы, тэнгу, присмотритесь хорошенько к тому, с кем собираетесь заключать договор!

– А ну-ка, Эгири-сан, подробнее, – навострил уши Карасу.

– Это мои парни, которым Нагара обещал достойную жизнь, пока они прикрывали его зад. – Эгири очертил подбородком широкую дугу, пытаясь объять поле битвы. – Это чьи-то, ёкай побери, отцы и чьи-то сыновья! Да, они знали, на что шли. Они делали такое, чего вы, тэнгу, не можете себе представить, и умудрялись при этом не развязать бойню, потому Нагара желал нашими руками выманить Укири на войну и остаться чистым. Я не обвиняю тебя, Нагара, в их смерти. Те, кто воюет, иногда погибают – так устроена жизнь. Я обвиняю тебя в том, какой ты сделал их жизнь. Мои парни хотели немногого: чтобы ты оберегал их семьи, пока они протаптывают себе дорогу в ад! Но все, чем ты их кормил, – это обещания! Всякий раз, как мы спрашивали, когда наши жены и дети получат хоть миску риса, а мы – оружие, ты избегал нас, отсылал прочь, лишь бы не отвечать за слова... Посмотрите на них!

Сила Эгири была так велика, что собравшиеся послушно обвели взглядом долину, над которой поднимался смрад смерти.

– Смотрите! – надрывался Тонбо Эгири. – Они умирали, чтобы вы жировали! Вы сидите, твари, в своих прекрасных покоях, ваши дети наслаждаются представлениями и ходят в шелках! Знай, Нагара, во мне нет ни капли сострадания к Укири – ее тайко такой же, как и ты. Я не хотел помогать ему. Я хотел наказать тебя!..

– Моей единственной ошибкой было то, что я доверился асигару, человеку без чести, который понятия не имеет, что такое служение, – спокойно и холодно ответил Нагара. – Я сделал тебя самураем, но ты так и остался наемником. Тебе не понять, за что пали все эти люди...

– А тебе из Одэ виднее, да? – перебил Эгири. – Скажи, когда в последний раз ты давал мечу напиться крови в бою, а не во дворце? Даже сегодня ты отсиживался за спинами самураев, пока твое войско разносили те, кто не знает ничего о чести и долге! И ты будешь в аду жрать их потроха!..

Тонбо Эгири умолк, когда Нагара вынул меч из ножен и подошел к нему. Даймё, известный своим терпением, поддался ненависти – казалось, и в нем проснулся онрё. Эгири закрыл глаза и свесил голову в ожидании удара – ему не было нужды оскорблять Нагару дальше. Он умрет победителем...

– Нагара-сама.

Хицу встал между Нагарой и Эгири.

– Вы обещали, что позволите Дзие убить Тонбо Эгири, – напомнил он. Казалось, Нагара сейчас оттолкнет Хицу и изрубит пленника на куски; но даймё понимал, что если после этой речи он нарушит при всех еще одно обещание, то от позора не отмоется. Нагара отступил и кивнул Дзие.

– Это немыслимая милость, – сказал Эгири без издевки. – За нее я благодарю тебя, Цуда Нагара. Умереть от руки целителя, а не кого-то из вас, ничтожеств... Окажи мне эту честь, Дзие, величайший из людей.

Дзие держал меч неловко, словно за долгие годы позабыл, как им пользоваться. Он долго примерялся к толстой шее Эгири – наверное, боялся нанести плохой удар... Нет – он боролся с волнением. Дзие пронес бесценный Дар, посланный богом Дзидзо, чтобы лишиться его во имя клятвы. Этот день наконец пришел – неудивительно, что Дзие медлил. Но разве не клятва питала его все эти годы?

Хицу, Аяшике, Дзие, Нагара, даже Эгири сегодня прикоснулись к своему предназначению. Лишь Биру не дано будет узнать, зачем он пришел на этот свет...

– Нет, – произнес вдруг Дзие, отступил от Эгири и вернул катану Хицу. – Не этого хотел Дзидзо.

– Ты же мечтал об этом, – потрясенно прошептал Хицу. – Ты...

– Я не этого хотел, – перебил Дзие, еще раз оглядывая горы трупов вокруг. – И не за этим меня сюда привели. Мне пора. Спасибо.

Увидев, что самураи не спешат расступиться перед Дзие и вопросительно смотрят на господ, Хицу сказал:

– Дайте Дзие уйти – это приказ Райко Исицунэ!

Из-за его спины раздался хриплый смех, но тут же прервался с ударом, и голова Тонбо Эгири покатилась по земле. Несколько мгновений его губы еще улыбались, а глаза метались, прежде чем застыть. Последним, что видел Тонбо Эгири, было лицо Нагары: отбросив меч, даймё поднял голову, плюнул на мертвое лицо и отдал ее слугам:

– Пусть это вымоют и присоединят к остальным.

Повисла тишина, такая непривычная после шума боя, криков тэнгу и воплей предателя, но не умиротворяющая. При виде отрубленной головы Эгири тревога Биру снова проснулась. Он почему-то был уверен, что зря они убили Эгири, – и это было как-то связано с чем-то важным, о чем он успел позабыть...

«Тупой, бесполезный рыбоглазый!»

Он вспомнил.

– Хицу! – заорал Биру, но остальные слова застряли в горле.

Впервые все взгляды метнулись к нему. «Это тот буракади, который едва не убил Хицу», – послышался шепот самураев. Нагара нахмурился, переводя взгляд с Биру на Хицу, уже открыл рот, чтобы спросить, но Биру перебил его единственным словом:

– Игураси!

Они долго искали ее на поле боя, пока кто-то из тэнгу не додумался слетать в тыл Клинков, по которому ударили гирадийские пушки.

Мелкий тэнгу опустился на землю мягко, пытаясь не потревожить маленькое тело, завернутое в какие-то грязные тряпки.

Аяшике бросился к ёкаю и вырвал сверток из его лап. Хицу подбежал к нему, взглянул на то, что он держал, рухнул на колени – и тотчас им завладел онрё. А Биру почувствовал, как проваливается в бесконечную пропасть, и мир перестает существовать.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Позор и смерть.

Позор и смерть.

Позор и смерть...»

Глава 27. Ненапрасная смерть

– Вставай, лентяй!

– Хорошо тебе говорить! Ты-то можешь весь день нежиться, пока хвосты не отвалятся!

– Именно этим я и собираюсь заниматься. Завидуешь?

Цукуми потянулась, давая Аяшике насладиться видом ее тела. Он мог бы вечно смотреть на эти изгибы, но один из хвостов кицунэ ощутимо шлепнул его по заду, заставляя встать на ноги.

От важных дней Аяшике отвык. Его дом располагался недалеко от Одэ – это было временное пристанище, пока ему не возвращены владения Иношиши. Третья Бойня закончилась год назад, и никто бы не позавидовал чиновникам, которым приходилось разбираться с бывшими укирийцами, свежетитулованными самураями и семьями павших.

Как бы ни был влиятелен Иношиши Манехиро, ускорить это дело он не мог – да и не хотел. От проживания в Синем Замке он вежливо отказался и ни разу об этом не пожалел – небольшой дом на окраине Одэ позволял быстро явиться к Нагаре и в то же время оставаться вдали от дворца. Аяшике наслаждался простотой, зная, что скоро придется снова влезть в шкуру Вепря. Он получил покой, но обещал исполнять долг: показывать, что за спиной Дракона по-прежнему стоит верный Вепрь, и продолжать свой род, но не более того. Нагара принял его условия с облегчением: союзникам и вассалам в обмен на верность он наобещал немало. Манехиро, не попросивший ничего, кроме тихой жизни вдали от дворца, избавил даймё от очередной головной боли.

– А потом у тебя будет еще один важный день, – ворковала Цукуми, глядя, как Аяшике расчесывает волосы, усы и бороду, – когда ты вернешься в дом своих предков. А потом – еще один, когда приведешь в него невесту...

Аяшике хмыкнул: его свадьба с племянницей укирийского тайко, лично казненного Нагарой, откладывалась уже четыре раза, а кицунэ упоминала о ней по двадцать раз в день.

– Ты так и не рассказал, какая она! Красивая? Конечно, красивая, раз ее отдали тебе, а не какому-то чурбану из Земель Раздора. Наверное, красивее, чем какая-то там старая глупая Цукуми с волосатыми хвостами...

– Да уж! Надеюсь, у нее хвосты не волосатые, – серьезно сказал Аяшике и едва успел увернуться от полетевшей в него чашечки саке. – Прекрати! Я объяснял уже тысячу раз! У Исицунэ и Томоэ скоро родится ребенок, и ему нужен будет...

– Поросенок. Такой же, как Манехиро для Кадзуро. Великая честь!

Цукуми с одинаковой легкостью возносила его на небеса и лишала душевного равновесия. Поначалу Аяшике думал, что отвык от общения с женщиной, потом решил, что это сила ёкая, но в конце концов сообразил, что Цукуми просто озвучивает то, о чем он сам старается не думать. Она не боялась об этом рассуждать, как могла бы другая женщина. Аяшике не отошлет ее прочь, если не хочет лишиться этих страстных ночей... или головы. О да – он не хочет.

– Я не желаю ребенку такой судьбы. И потому буду просить всесильную Цукуми-сан об одной крошечной услуге.

– О мудрый Манехиро-сан, о какой же?

– Для нее это не составит никакого труда! Я бы хотел, чтобы она была с нами в ночь зачатия... – Цукуми удивленно приподняла брови. – И подсказала нам, как зачать дочь. Я хочу, чтобы у меня рождались только дочери, как у Нагары-сама.

Кицунэ расхохоталась. Аяшике и сам был доволен своей хитростью: дочери Вепря не станут защитниками Драконов, а с женой, которая приносит только девочек, можно развестись. Его ребенку не придется нести долю Манехиро и бросать свою жизнь под ноги кому-то, похожему на Кадзуро. А еще он скучал по тонкому девичьему голосу, похожему на обезьяний визг. Этот голос никогда не называл его отцом, а ту, кому голос принадлежал, он не называл дочерью, да и обращался с ней как последняя свинья...

Он не донес гребня до головы: Цукуми поднялась, остановила на лету его руку и нежно прижалась к нему. В ее серебристых глазах плескалась любовь, и все это время ему было неважно, настоящая она или наигранная. Скоро Цукуми исчезнет из его жизни, оставив только эти сладкие как мед воспоминания, поэтому Аяшике старался запечатлеть в памяти каждый миг, проведенный с ней, и не портить эти моменты страхами и подозрениями.

– Не тревожься, – повторила кицунэ. – Он придет, как мы и договаривались. А мы сделаем все остальное...

Укири и Земель Раздора больше не существовало. Богоспасаемый Остров стал одной большой Гирадой, и управлять ею скоро будет сёгунат Цуда. Об этом пока не объявляли, но каждый гирадиец знал: эпоха воюющих провинций закончилась.

Одэ стал сердцем нового мира. Город был переполнен и разрастался вширь: его границ не было видно даже с близлежащего высокого холма. Аяшике то и дело приходилось останавливать коня, ожидая, когда рассосется толпа на дороге. Когда его кто-то узнавал, приходилось ждать, пока все отвесят поклоны и выскажут похвалы и благодарности, – а узнать его было легко. Манехиро был уважаем еще до потери памяти, но после битвы за Гифухару его возносили до небес. Будучи Сутэ но Аяшике, он грезил о таком уважении, а теперь, вспоминая о былом, лишь закатывал глаза: слава оказалась утомительной.

Еще меньше, чем чиновникам, Аяшике завидовал владельцам борделей, лапшичных и гостиных дворов. Днем и ночью там бесновались тэнгу: их пьяное карканье было слышно за несколько улиц. Нагара пустил тэнгу в города – то было одно из условий Карасу в обмен на помощь в Бойне. За тэнгу к человеческому жилью потянулись и другие ёкаи, и никто пока не придумал, как вежливо и без последствий намекнуть, что их место в Изнанке. Аяшике проехал мимо тэнгу и ёкая-жабы, которые лежали, пьяные, в луже и горланили песни, хотя стояло раннее утро, и мстительно представлял, как Нагара будет справляться с этой бедой.

Райко и не снилась жестокость, с которой Нагара расправился с теми, кто был против объединения земель. Скоро Гирадой будет править железный кулак сёгуната. Бойни закончатся, но их отголоски еще долго будут звучать над Островом. Повсюду Аяшике замечал калек и сирот, до которых никому не было дела. Предсмертная речь Тонбо Эгири гремела в ушах, когда он видел очередного одноногого асигару или попрошайку. Возможно, вдохновленные этой речью, тут и там будут вспыхивать восстания, пока сёгунат не научится душить их на корню.

Над воротами Одэ высились на кольях головы укирийских военачальников и Клинков. Каждый вечер их снимали, мыли, обтирали мазями, подкрашивали и возвращали на место. Сторож на стене следил, чтобы на мертвечину не слетались вороны; детям самураев разрешали иногда стрелять по птицам из луков, и это стало одной из любимых придворных забав. Но головы Тонбо Эгири там не было.

Аяшике встретился с Нагарой, его вассалами и отрядом самураев, сопровождавших высоких господ, перед одним из тайных ходов из Синего Замка. Об этом ходе и о том, куда он ведет, знали лишь самые близкие и доверенные даймё люди. Среди собравшихся был Манасунэ Датэ, сыновья Сураноо, другие знакомые лица и пара укирийских даймё, от которых самураи-стражи не отходили ни на шаг. Хицу не пришел.

Во время пути под скалами никто не проронил ни слова, хотя тем, кто был постарше, долгая дорога вряд ли далась легко. Выбравшись наружу, Нагара и его гости оказались у небольшого залива, позволяющего разве что выйти в море на лодке. Однако никто не собирался бежать из города. Нагара знаком велел осмотреться – на мелководье возвышалось около двадцати деревянных крестов, к которым были привязаны неподвижные тела. Эти люди уже были мертвы: их утопил прилив. Не впервые Нагара звал соратников и пару бывших врагов на казнь, как на праздник. Аяшике ощутил, как к горлу подкатывает тошнота.

– Это буракади и другие люди с Большой земли, – сказал Нагара, когда все выстроились на берегу. – Они предали Гираду. Скверну, которую они приносили с собой последние пятнадцать лет, уже не смыть. Но Гирада больше не примет чужаков – они нечисты, неблагодарны и вероломны.

На одном из крестов висел мертвец, которого Аяшике пытался рассмотреть, борясь с ослепительным солнцем. Буракади был высоким, крепким, молодым; светлые волосы, как водоросли, налипли на лицо, изуродованное до неузнаваемости. По телу тоже расплылись синие подтеки: перед крестом несчастного забили до полусмерти.

Аяшике против воли улыбнулся. Тошнота отступила.

– Кроме торговых любые встречи с этими людьми будут запрещены, – продолжал Нагара. – Чужаки не оправдали нашего доверия, а мы поклялись перед Гарканом и всеми богами, что Гирада не увидит больше кровопролития.

Гости Нагары принялись убеждать его, что решение верное. Довольный даймё позволил им посмотреть на мертвецов поближе и выразить им свое презрение. Лишь Аяшике, сам Нагара и пара самураев-стражей остались на месте, любуясь морем, скалами и рассветом нового мира, в котором Гирада останется неприступной твердыней.

– Исицунэ не захотел смотреть на него, – сказал Нагара, кивнув на буракади с изуродованным лицом. – А я считаю, что каждый должен увидеть смерть того, кто тебя предал. Особенно если предал друг.

Аяшике вдруг заметил, что один из самураев рядом с Нагарой открывает мешок, принесенный из дворца, и достает на свет содержимое. Хотя от головы остался только чистый белый череп с высеченным на лбу знаком, Аяшике не сомневался, кому он принадлежал: Тонбо Эгири тоже смотрел на казненных.

– Мне известно, что тот буракади служил вашей семье, прежде чем стать Шогу. Увы. Этот человек был и моим другом, – сказал Аяшике. – Но стоило мне узнать, что он едва не убил Исицунэ, я забыл об этой дружбе. Я буду вечно благодарен Гаркану и всем богам, что помогли мне отыскать эту крысу.

– Ублюдок успел хорошо изучить Остров, раз ты искал его целый год.

– Он прятался в Изнанке. И кто знает, сколько еще мне пришлось бы его ловить, если бы ёкаи не подсказали, где искать.

– Твоя дружба с ёкаями бесценна, – искренне похвалил Нагара: договоры с Изнанкой впечатляли его, и потому он позволял Манехиро больше, чем другим вассалам, боясь потерять эту нить. Аяшике уже догадывался, кому будет поручено убедить ёкаев уйти из городов. «Не дождешься», – прошипел он про себя.

– Жаль только, что ты дал волю гневу и привез его уже полумертвого. Этот человек, которого я подпустил так близко к своей семье, заслуживал прочувствовать каждый миг казни.

– Не сомневаюсь, что он уже горит в своем аду до конца времен. Буракади не перерождаются, как мы.

– Хотел бы я, чтобы не все из нас перерождались. – Последние слова были обращены к черепу Тонбо Эгири. С этим, как и с многим другим, что говорил Нагара, переродившийся еще при жизни Аяшике не мог согласиться. Однако он сделал вид, что глубоко тронут мудростью господина.

Важный день еще не закончился. Аяшике ждало еще одно дело.

Аяшике поклонился, снял обувь, оставил мечи у стены, умылся в зале приветствий и пошел к невзрачным домам, расположенным за Храмом. Никто его не сопровождал – Аяшике приезжал раз в семь дней, и на него уже не обращали внимания. В этих маленьких домах, скрытых от глаз молящихся за деревьями, не один Аяшике был гостем, хотя с каждым месяцем он встречал все меньше знакомых лиц.

В Храме заботились о тех, кого искалечила Бойня. Господ здесь не было – те обычно сами приглашали лекарей. Аяшике мог поступить так, но не стал. Он прекрасно понимал, что, несмотря на благосклонность Нагары, за ним повсюду следят. Взгляды, которыми обменивались слуги, были хорошо ему знакомы. Наверняка и в Храме полным-полно доносчиков. Не то чтобы Аяшике было что скрывать до недавнего времени, но он не хотел, чтобы за ним наблюдали чужие глаза, чужие уши слушали его ворчание, а чужие рты докладывали о его слабостях Нагаре и Хицу.

Стоило подумать о Хицу, как Аяшике заметил его рядом с домом, к которому направлялся. Монахи говорили, что тот приезжает раз в месяц-два. «Мог бы и почаще», – со злостью думал Аяшике, в то время как разум уговаривал: хорошо, что так. Нечего ему здесь ошиваться.

– Исицунэ-сама. – Аяшике низко поклонился, и Хицу склонил голову в ответ.

Вне Храма Аяшике и Хицу встречались на приемах Нагары, но старались лишний раз друг на друга не смотреть. Аяшике снова отрастил брюшко и, если верить лести окружающих, выглядел свежим и здоровым, а Хицу, наоборот, будто бы растерял молодость. Он не был похож на юношу, которого Аяшике встретил почти два года назад в Оцу, и даже родителей Хицу теперь напоминал не так сильно. Мягкая, почти женственная красота Юки померкла. Огненные глаза Кадзуро потускнели. Улыбка исчезла, а в движениях появилась скованность, будто Хицу носил невидимый доспех.

Аяшике первым вошел в дом, Хицу потащился следом. Его не должно было тут быть. Присутствие Хицу мешало Аяшике, но поделать он с этим ничего не мог.

В самой дальней комнате дома на горе одеял лежала Игураси. Длинные отросшие волосы рассыпались, как черные лучи вокруг бледного солнца-лица. Руки Игураси были сложены на животе, безжизненные глаза приоткрыты.

– Здравствуй, рыба безмозглая, – сказал Аяшике, омывая ее лицо. Игураси моргнула, зрачки лениво двинулись в его сторону. – Госпожа Цукуми передает тебе привет. Невыносимая она в последнее время: не хочет, чтобы я женился на Читиро-сан. О, да что ты говоришь! Тоже не хочешь? Как будто тебя кто-то спрашивал!

Аяшике всегда говорил с ней так, будто она откликалась, и не знал, делает это для Игураси или для себя. Ее голос он слышал ясно, как если бы она и впрямь могла вести беседу, и больше всего боялся, что однажды не вспомнит, как ответить на собственный вопрос.

Никто точно не знал, что случилось с Игураси. Скорее всего, пушечное ядро разнесло скалу, за которой прятались Клинки, и обломки перебили Игураси спину и ноги. Может, ее задел кто-то из тэнгу, но ждать от демонов признания – все равно что ловить руками радугу. Лекари говорили, что сам Гаркан и все боги сохранили ей жизнь – а может, Ревун Хоэмару спас бывшую прислужницу. Но Аяшике не назвал бы это милостью. Без посторонней помощи Игураси не протянет долго – ее нужно кормить, поить, мыть, помогать справлять нужду. Кроме того, Аяшике потребовал, чтобы монахи говорили с ней. Помня, как Цукуми вернула ему память, Аяшике попросил ее помочь, но в целительстве кицунэ не была сильна – она не сумела даже понять, остался ли в Игураси разум, слышит ли она Аяшике, понимает ли, что он говорит...

Но он верил, что понимает. И говорил с ней долго, терпеливо, пока не чувствовал, что еще немного – и сам задохнется от слез.

– ...кстати, один из моих новых слуг жуть как похож на Сладкого И, – болтал Аяшике, расчесывая ее волосы гребнем. – Как будто наш И восстал из мертвых! И такой же болван. Думаешь, не нужен он мне?

Хицу подвинулся ближе и тихо кашлянул. То, что его лицо стало еще серее, порадовало какую-то гнусную часть Аяшике, но он не стал возражать, когда Хицу прикоснулся к Игураси.

– Кстати, сегодня в гостях не только твой старик, – процедил Аяшике. – Хочешь, я прогоню его к ёкайей бабушке?

Хицу быстро убрал руку.

– Игу не хочет, чтобы я тебя прогонял, – сообщил Аяшике, наслаждаясь властью, но Хицу вдруг прошептал:

– Ты расскажешь ей, что стало с Биру?

– А что стало с Биру?

Хицу не ответил на вопрос. В дверном проеме показалась лопоухая голова монашка – Кохэко, которой Цукуми велела время от времени приходить в Храм и заботиться об Игураси.

– Прошу вас, Кохэко-тян, – обратился к ней Аяшике, – сопроводите Исицунэ-сама к выходу. Ему пора возвращаться в Синий Замок.

Хицу подчинился и ушел с Кохэко, будто бы не заметив наглости Аяшике. Тот еще долго расчесывал волосы Игураси, поправлял одеяла, поил отварами, не переставая «беседовать», и боль утихла, застыла где-то в груди. Он прислушался, удостоверился, что поблизости никого нет, склонился к уху больной и прошептал:

– Скоро все изменится, Игу. Кохэко поможет. Я...

Аяшике не сумел договорить, последний раз сжал ее руку и вышел. Хицу, поджидавший его у ворот, преградил дорогу и спросил:

– Где Дзие? Что говорят ёкаи?

– Никто не видел его с тех пор, как ты дал ему уйти.

– А кицунэ? Она может спросить Дзидзо! Бога, который дал Дзие Дар!

– Как же я не догадался! – Аяшике даже не пытался скрыть раздражение. – Ни кицунэ, ни Карасу, ни Цутигумо, никто не знает, где Дзие. Может, он вообще мертв! Удивлен, что вам есть какое-то дело до этой беды. Простите меня, ничтожного, Исицунэ-сама, мне пора.

Аяшике было плевать, к чему может привести злость одержимого, – он развернулся и зашагал было прочь, пока оклик Хицу не заставил его замереть:

– Я хочу, чтобы ты отвел меня к Шаэ Рю.

Снова.

– Зачем?

– Ты сам знаешь.

Аяшике обернулся. Хицу не злился, онрё не проступал в его чертах – напротив: впервые за долгое время он стал похож на себя-Шогу. Он притоптывал на месте, как мальчишка, пытаясь удержать волнение, пока Аяшике размышлял. Думают ли они об одном и том же? Казалось, если он спросит прямо и не услышит желаемого, то тончайшая нить надежды оборвется, а в груди снова разольется мрак. Но раз Хицу заговорил об этом сейчас, после того как снова увидел, во что превратилась Игураси, – значит, он правда хочет, чтобы Шаэ Рю...

– Я пойду с тобой.

В его душе вознеслось огромное, горячее солнце. Хицу, которого Аяшике встретил мальчиком и полюбил больше собственных детей, Хицу, которого он встретил затем юношей и полюбил еще сильнее, – все еще жив.

Ночью Аяшике дал Цукуми последние наставления – вдруг задуманное придется исполнить раньше, чем он вернется? Кицунэ слушала рассеянно, встревожила его, но пообещала, что исполнит все в точности.

– Ты не веришь ему? – спросил Аяшике.

– Не знаю, – ответила Цукуми. – Он уже получил мир, о котором мечтал. Что ему еще просить у Шаэ Рю, если не исцеление для Игураси? Он любил ее...

– Тогда почему ты так печальна?

Цукуми слабо улыбнулась:

– Наверное, забыла, каково спать без тебя.

Они взяли от ночи все, что могли, а наутро во дворе его ждал Хицу в сопровождении трех тэнгу, одним из которых был сам Карасу. Аяшике и Хицу обмотались веревками, привязанными к лапам тэнгу, Карасу подхватил походный короб, и ёкаи взмыли в небо. Переносить людей тэнгу соглашались неохотно, но высоким господам не решались отказать. Впереди был долгий путь в Деревню Летучих Скал. Никогда прежде Аяшике не хотел попасть к Шаэ Рю так сильно, и даже образ отрубленной головы Юки, временами являвшийся перед взором, не мог его устрашить.

Тэнгу принесли их в Деревню – она осталась почти такой же, какой они ее запомнили, разве что следы сражения исчезли. Улиточка, староста, Трегуб и остальные принялись радостно расшибать лбы о землю, узнав «самураев».

– Какие смешные людишки, – загоготал Карасу и вдруг распахнул крылья, вытаращил глаза и закаркал что было мочи. Крестьяне бросились врассыпную, остальные тэнгу покатились со смеху.

Демоны проводили Аяшике и Хицу до самых Торий.

– Дальше сами, – сказал Карасу, неприязненно глядя на Врата. – У нас, э-э-э, есть дела. Тащить вас нет времени.

– Конечно-конечно, – заверил его Аяшике, – именно поэтому, а не потому, что ты не хочешь показываться Шаэ Рю на глаза после своего позора.

Перья на горле Карасу встопорщились, его братья возмущенно загалдели, но достойного ответа никто не нашел.

– Интересно, забыл ли он о том забавном случае, – продолжал Аяшике, глядя, как глаза Карасу наливаются кровью. – Если и да, то как было бы нехорошо, если бы кто-то напомнил о нем. Шаэ Рю очень, очень страшно гневается, я сам видел!

– Заткни пасть! – взвизгнул Карасу. – И там молчи!

– Постараюсь, но кто знает, куда нас выведет беседа...

– Ладно, боров! Че ты хочешь? Говори!

– Ничего не хочу, Карасу-сан. Только думаю, как здорово было бы так же быстро оказаться дома, когда дело будет сделано, только и всего.

– Хорошо! Мы подождем вас, – рявкнул тэнгу, швырнул походный короб к ногам путников и взмахнул крыльями, собираясь оттолкнуться и взлететь. Но затем передумал и с ухмылкой поклонился Хицу:

– Я буду молиться о вашем успехе, Исицунэ-сама. Какая жалость, что в прошлый раз вам не удалось! Я уверен, Шаэ Рю исполнил бы все, о чем вы бы попросили: вы не такой, как ваш дед, ваше сердце чисто! И никакой Бойни бы не случилось. Ах, чего это я... Поздно махать катаной, когда голова на земле.

Тэнгу взмыли в воздух, но вскоре снова опустились на землю – видимо, дожидаться они решили в Деревне, и Аяшике уже представлял, как будет ругаться с Карасу, если узнает, что с крестьянами обращались плохо.

– Ёкай с ним, – посоветовал Аяшике, заметив, что Хицу помрачнел. – Он хотел клюнуть тебя, только и всего.

– Ты прав, – согласился Хицу, заставив себя улыбнуться. – Ему не удалось.

Они миновали Врата и ощутили, как обожгло печати-иредзуми. Аяшике не покидало чувство, что Изнанка изменилась – будто встречала долгожданных гостей. До места, где Манехиро с Юки и самураями впервые остановились на ночлег, Аяшике и Хицу добрались раньше полудня. Он хорошо помнил тропу, лес и странные растения; за ним так же наблюдали сотни глаз, пусть вокруг было тихо. Нет, с пути они с Хицу не сбились. Но почему шли так быстро? В конце концов Аяшике решил, что Изнанка помогает им явиться к Шаэ Рю как можно скорее, а тогда замедляла отряд, просила подумать еще раз – и наказала, когда ее просьбе не вняли. Может, идти помогало то, что и призраков Изнанка пока не посылала.

– Я тоже никого не вижу, – ответил Хицу, когда Аяшике поделился с ним. – Как только увижу – скажу. Точнее, ты сам поймешь по моему виду!

То, что Хицу не выглядел чужим и больным, радовало Аяшике даже больше, чем спокойное восхождение. Чем дальше становился Одэ, тем ярче сияли глаза наследника и звонче звучал голос – щупальце Нагары ослабляло хватку. Аяшике и Хицу сами не заметили, как, забыв обиды, уже разрывают тишину леса смехом и болтовней. Впрочем, они не обсуждали ничего, что могло разбудить боль.

– Осторожно! – завопил Аяшике, когда Хицу перепрыгнул через разлом в скале. – Ты ведешь себя так, будто хочешь убиться! Я не за этим летел сутки под задницей тэнгу!

– Под задницей тэнгу ты был куда дольше, чем сутки! – смеялся Хицу, глядя, как Аяшике медленно переступает с одного края трещины на другой. Когда они продолжили путь по едва видимой тропе, Хицу спросил: – Если бы это был твой последний день, как ты бы его провел?

– Что за глупый вопрос, – проворчал Аяшике и ответил так ладно, что стало ясно: думал об этом уже давно. – Я бы валялся в постели до полудня, потому что валяться – высшая роскошь, доступная человеку. Я бы распорядился приготовить вкуснейшую еду и обжирался, пока живот не лопнет. В перерывах между едой я посещал бы близких, благо их немного, и великодушно говорил им о своей любви, даже если в прошлом они успели меня обидеть. Может, я навестил бы и тех, кого терпеть не могу, и рассказал бы им, что думаю... А, нет, ёкай с ними – еще тратить на них драгоценное время! Вечер я провел бы в онсэне и пил лучший саке. А ночью смотрел бы на луну, пока самая прекрасная гейша играла бы мне на сямисэне. Так я умер бы счастливым. А ты?

Хицу, хихикавший все время, пока Аяшике рассказывал, ответил:

– Ничего. Каждый день нужно проводить так, будто он последний. Самурай должен быть готов принять смерть в любой миг своей жизни. Сакура прекрасна, потому что быстро опадает.

Они остановились у дерева, покрытого яркими розовыми бутонами, хотя в Гираде цветение давно закончилось. Такими деревьями был украшен весь их путь – очередное чудо Изнанки, перевернувшей законы природы с ног на голову. «Времени лучше не будет», – решил Аяшике и сказал:

– Ты ведь знаешь, что на самом деле случилось с Биру?

– Знаю лишь, что казнили не его. Ты бы этого не допустил, – ответил Хицу после долгого молчания. – Но почему ты решил все обставить именно так?

– После того как рыбоглазый болван напал на тебя в Гифухаре, ему было не сносить головы. Помог ему сбежать, но на корабли буракади он не успел, а здесь ему не дали бы жизни. Любезный Цутигумо-сан приютил его у себя, а мне пришлось ждать, когда Нагара начнет отлавливать последних рыбоглазых, оставшихся на Острове. Когда доложили о том, что нашли кого-то похожего на Биру, тэнгу изуродовали его и привели в Одэ. Слава Гаркану, для нас все рыбоглазые на одно лицо! Биру сейчас ничего не угрожает. Никто никогда его не найдет.

– Почему ты скрыл это от меня? Я помог бы тебе спрятать его. Я наплел бы Нагаре, что Биру мертв, что я сам убил его...

– Потому что видел, что с тобой случилось, когда принесли Игу. Ты ведь так и не усыпил онрё, верно?

Аяшике хорошо помнил – и мечтал забыть – тот день, когда он подарил Гираде победу – и все рухнуло. Он видел, как в Хицу проснулся онрё, видел, с каким трудом Хицу подавил его, едва не уничтожив всех, до кого мог дотянуться. Когда стало ясно, что Игураси не проснется, не осталось никого, кто мог обуздать онрё, – и Хицу бился с ним один на один до сего дня. Аяшике разузнал, что Хицу объездил все храмы в поисках исцеления. Говорили, что Хицу многие часы проводит в медитациях. Говорили, что Хицу болен и скоро умрет... и что если через пару лет это случится, то Нагара будет только рад: наследников с кровью Цуда и Райко он получит, но исчезнет угроза в виде самого Райко.

Хицу отвернулся от цветущей сакуры.

– Ты правда думаешь, что я стал таким чудовищем? Что не пожалел бы друга?

– Ничего я не думаю. Просто хотел уберечь рыбоглазого. Хватит с него.

Больше Хицу не шутил и не смеялся, но Аяшике не жалел о разговоре. Если он не скажет все, что хотел, здесь, на этой тропе, – эти слова умрут навсегда.

Вскоре среди деревьев появились тени – с каждым шагом все более отчетливые: Изнанка послала призраков. Они не пытались задержать путников, как когда Манехиро пытался догнать Юки, или сбить с тропы, как в логове Цутигумо, – просто наблюдали и, оказываясь позади, растворялись. Хидэ, Омотаро, Ринго и Хока – Шогу, отдавшие свои жизни за первый поход к Шаэ Рю, – появились не сразу: сначала пришлось посмотреть во множество других мертвых лиц. При виде Иноуэ и Танэтомо Хицу упал на колени, задыхаясь от слез, и Аяшике пришлось долго уговаривать его, чтобы поднялся. Но когда явились Кадзуро и Юки, Аяшике и сам застыл как вкопанный. Если Кадзуро он уже видел в этих краях, то Юки явилась впервые с того дня, как ее голова оказалась у его ног, снесенная то ли его собственным мечом, то ли хвостом Шаэ Рю. Навечно веселая и прекрасная, всегда знавшая, как выбить из Манехиро печаль и слабость...

– Мама, – прошептал Хицу: он тоже видел их. – Отец...

Возмужавшему сыну Кадзуро почтительно кивнул. Постаревшему другу бросил другой взгляд – насмешливый, как показалось Аяшике. Кадзуро всегда был холодным как камень, видевшим в людях лишь развлечение. Но, встретив его призрак, Аяшике не испытал запредельной боли. Он знал, что вина Манехиро была лишь в том, что он не сдержал радости, когда мир избавился от чудовища. Здесь, на проклятом Острове, никто не видел в наслаждении бойней ничего ужасного, но Манехиро был другим, а Аяшике больше не стыдился этого.

– Тяжело, – услышал Аяшике бормотание Хицу. Они шли дальше – к каменному мосту. – Тяжело, больно, одиноко... Все эти годы... Меня лишили того, что должно быть у всех.

Они прошли мимо призрака Райко – торжественного, гордого или пытавшегося таким выглядеть, – и снова Аяшике не ощутил ничего, кроме презрения. Теперь он знал историю Райко и знал, что не просто так в нем появилось желание опозорить этого человека. Но Хицу видел в деде другое.

– Пока я не встретил Собу, я думал, что так и буду всю жизнь страдать от ненависти и боли, – говорил Хицу себе, Аяшике и призракам. Райко и остальные остались позади, показался мост, а рядом стоял последний призрак – Соба, раскинувший руки в приветствии. – Ты помнишь, Соба-сенсей? Я не хотел ничего, кроме мести за эту боль.

– Но Соба нашел, что дать тебе взамен, – напомнил Аяшике, – чтобы ты защитил этот мир и спас самого себя.

– Я согласился на предложение Собы не ради того, чтобы встретиться с Шаэ Рю. Больше всего я хотел найти Манехиро.

Хицу едва переставлял ноги, но его речь уже не напоминала бормотание. Аяшике понял, что Хицу обращается теперь к нему одному.

– Я заставлял себя верить, что Шаэ Рю расскажет мне, как объединить Гираду и Укири без войны, – продолжал Хицу. – То, что Соба звал моим «светлым» лицом, действительно этого хотело. Намеревалось избавить мир от боли, какую испытал я, когда потерял семью и стал заложником Нагары. Соба попал точно в цель. Желания моего «светлого» и «темного» лица совпали, но я больше не понимал, что я такое. Онрё приносил мне боль, но и «светлое» лицо ввергало в помешательство. О, если бы не Соба, меня бы, наверное, разорвало на части!

Хицу и Аяшике прошли уже половину моста. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь бурлением воды внизу. Ни ёкаев, ни страшных посланцев за жертвой Шаэ Рю поблизости не было. Аяшике ощутил приступ тошноты: дойди они сюда в первый раз – и жертвой божеству могли стать Шогу... а сейчас нет никого, кого можно было ему предложить. При этой мысли Аяшике вздрогнул, открыл было рот для вопроса, посмотрел на Хицу – и застыл.

Хицу стоял, преградив ему дорогу. Им завладел онрё, но пока не полностью, лишь слегка исказив черты. Губы Хицу кривились, пожелтевшие глаза сверкали, как у хищника, готового к броску, и Аяшике понял, что все это время не Шаэ Рю следовало бояться.

– Я хотел найти Манехиро, чтобы отомстить ему за смерть всего, что мне было дорого, – продолжал Хицу. – Но нашел не Манехиро, а Аяшике. Тогда я понял, что пока ты не вспомнишь, пока не станешь Манехиро снова, убивать тебя бессмысленно. Ты был не тем человеком... Но теперь ты вспомнил. Теперь ты... Манехиро.

Аяшике не чувствовал ничего: ни потрясения, ни горечи, ни злости. Он видел Хицу перед собой – и в то же время не видел ничего; он пытался представить себе, что последует дальше – и мысль угасала в пустоте. Наконец он ощутил, как растягиваются губы, как рвется из груди смех, и позволил себе с наслаждением расхохотаться.

– Ты так ничего и не понял, – прохрипел он, успокоившись. – Все, что сделал Шаэ Рю – это забрал мою память. Мой разум остался прежним, я просто забыл о том, что приносило мне печаль и боль. Аяшике всегда был Манехиро – таким, какого никто никогда не видел...

– Аяшике – трус и лжец!

– Лишь потому, что вдали от господ полюбил жизнь такой, какая она есть! Манехиро было противно все, что с ним происходило, а также люди, которым приходилось служить. Избавившись от этого, он научился любви. Не той, о какой вы, благородные самураи, говорите, – настоящей! Я, в отличие от вас, узнал цену жизни – причем не только своей. И потому умолял тебя лишний раз не рубить головы, я спас Биру, а не ты, я...

– Значит, Манехиро заслуживал позора и забвения.

– Да! – улыбнулся Аяшике. – И ты мог убить меня в первый же день, когда нашел в Оцу. Но теперь неважно, когда это произойдет. Это все равно не поможет, Хицу. Убей меня, и тебе придется пачкать руки в крови снова и снова... Что ты будешь делать с Нагарой, который занял место твоего деда? Или с его вассалами? Или с Маттей?..

– Значит, расправлюсь и с ними! Я больше ни перед чем не остановлюсь!

Хицу не говорил – он рычал сквозь удлинившиеся зубы, а почерневшие вены прошили его лицо, как трещины сухую землю. Но Аяшике не испытывал страха – лишь болезненную жалость при виде того, как прекрасным юношей овладевает свирепый демон.

– Даже если ты вырежешь всех на Острове, это не принесет тебе покоя. То, что с тобой сделали, – ужасно, но это не конец. Ты – Хицу, мечтавший о мире. Ты солнце для своих людей, божество во плоти. Не дай онрё победить тебя...

– Сражайся со мной, трус.

Сияющая катана Райко выскользнула из ножен. Хицу застыл в боевой стойке... Внезапно из-за тяжелых облаков показалось солнце. Луч упал на лицо Хицу, отчего в глазах блеснули крупные слезы.

– До Шаэ Рю всего ничего, – упрямо сказал Аяшике, доверившись этим слезам. – Пойдем. Мы попросим исцелить Игураси... Разве не за этим мы сюда пришли?

Хицу не шелохнулся, но слеза покатилась по щеке. Боль, словно его ударили по груди молотом, разлилась по телу Аяшике, но он снова сказал, превозмогая просыпающуюся злобу:

– Тогда пусть исцелит тебя, раз на Игураси тебе плевать!

– Сражайся со мной.

– Она шла за тобой! Она, все они, только за тобой, ничтожный ты кусок дерьма!

– Сражайся.

Четыре пальца сомкнулись на рукояти катаны, но Аяшике не спешил обнажать клинок. Скольких чудовищ, людей и ёкаев он повидал на своем пути, а самое страшное из них – извращенное совершенство – стояло перед ним. Он закрыл глаза и замер. Внутренним взором он ясно видел, как сходятся в первой и последней схватке Дракон и Вепрь, поправ все законы предков и богов. Через десять взмахов онрё получает то, чего жаждал: сияющая катана сначала пронзает Манехиро грудь, а затем сносит голову. Иного исхода быть не может, и не потому, что онрё сильнее: никакая угроза не заставит Манехиро погубить еще одного Дракона. Впрочем, даже не будь Хицу Драконом, Манехиро бы не посмел... Онрё пинает голову заклятого врага, издает чудовищный рев, сотрясающий Изнанку, торжествует, не боясь рассердить Шаэ Рю, и становится могущественнее, чем когда-либо, а Хицу растворяется в нем навсегда...

Но есть и другой мир – тот, в котором онрё не получает желаемого и издыхает, а Хицу избавляется от боли и становится тем, кем всегда хотело стать его «светлое» лицо. Хицу, выращенный Собой, а не Кадзуро, Хицу, мечтавший, чтобы его земля больше не орошалась кровью. И чтобы шагнуть сейчас в этот мир, нужно не так уж много...

Аяшике открыл глаза. Клинок выскользнул наконец из ножен – но не катана, а танто, его короткий меч.

– Я не отдам тебе свою жизнь, курова, – прошептал он, глядя прямо в безобразное лицо онрё, и поднял танто.

Когда онрё бросился к Аяшике, было уже поздно. Клинок разорвал воздух, вонзился в живот, двинулся в сторону, без усилия вспарывая плоть.

Аяшике почувствовал, как падает на колени, – но и только. Боль была столь сильной, что тело решило не ощущать ее вовсе. Онрё взвыл, словно это его проткнули мечом. Но вскоре вопли уступили место мягкой тишине, исчез уродливый образ. Аяшике завалился на бок и уставился в бесконечное небо. Мысли разбегались – так, хватаясь за обрывки, человек проваливается в сон. В самое последнее мгновение лицо Хицу – настоящее, юное и прекрасное – заслонило солнце. Аяшике уже не знал, видит ли его наяву, или милосердные боги напоследок напоминают, что, несмотря на все ошибки и горести, хотя бы три несчастные души он сумел спасти.

Манехиро хотел смерти, как не хотел ни одну женщину, а смерть хотела Аяшике. Но теперь он и смерть встретились так, чтобы эта встреча не была напрасной.

Последняя заметка Гонзы Стракатого:

«Я был неправ – во многом, почти во всем; ад перевернулся, явив мне истину – нет никакого ада, кроме того, что создаем мы сами. Ни здесь, ни за океаном нет ничего сильнее любви. Даже если прийти к ней – значит испытать всю боль, какую может вынести человек, – нужно упрямо идти.

Я должен вырваться из этого круга, чтобы проверить догадку о том, что никаких кругов нет.

Я выбрал идти...»

Эпилог

Мир состоял из мутных пятен: одни были темнее, другие – светлее; порой они двигались, но суть оставалась той же. Звуки казались глухими, словно в уши затекла вода, однако – очень редко – удавалось расслышать голоса и даже разобрать слова. Лишь благодаря этим мгновениям Игураси знала, что ее дух по-прежнему заточен в теле: иных ощущений не было вовсе.

Она давно смирилась с тем, что в ее существовании не осталось ничего, кроме этих сменяющих друг друга пятен и бормотания, но смирение далось ей непросто. Поначалу она билась внутри самой себя, кричала что было сил, молила Гаркана, Ревуна Хоэмару, всех богов о том, чтобы ее выпустили из плена, – но, устав, позволила себе провалиться в вечное ничто. Если бы Игураси могла умереть, она давно умерла бы, однако смерть не спешила забирать ее. Все, что оставалось, – дожидаться, пока появится одно из пятен, самое большое, говорившее с ней знакомым низким голосом, и жить этими краткими встречами.

Но внезапно все изменилось.

Игураси не сразу поняла, что это не сон: привычные пятна сменились ярким синим светом, который ударил по глазам, а затем наступила тьма. Игураси не успела испугаться: в этой темноте появилась вдруг... тяжесть. И боль. Настоящая боль, боль тела, а не души. Игураси ощутила, как с вдохом расширяется грудь, впуская обжигающий воздух, как открывается рот, как сотрясаются слабые руки – и услышала собственный хриплый смех.

– Тихо-тихо, – сказал голос – она услышала его четко и даже узнала. Проснулись ощущения, знакомые, но вместе с тем непривычные; она приветствовала восторгом все, даже ломоту в костях и в мышцах, и думала, что еще немного – и точно умрет от избытка чувств.

Но теперь Игураси не хотелось умирать.

Жизнь возвращалась долго. Темнота спала, вернулось зрение – мутное, как после глубокого сна. Игураси поняла, что лицо ей закрывали чужие ладони. Но вот человек убрал их и стал давать указания, а она – послушно выполнять: подними руку, согни ногу, пошевели пальцами... Лицо человека было скрыто тряпичной маской, но Игураси узнала его по голосу. Первым ее словом стало:

– Дзие...

Дзие отвлекся от своего дела – он тыкал в ногу Игураси пальцем и просил кивать, если она чувствует прикосновение, – и посмотрел ей в глаза.

– Прости меня, Игу, – прошептал Дзие. – Прости, что так долго шел. Я убежал из Гифухары, чтобы больше никогда не служить убийцам. Но я не знал, как сильно во мне нуждалась ты.

– О да, – подтвердило одно из хорошо знакомых пятен. Только сейчас Игураси рассмотрела, что этим пятном была юная кицунэ Кохэко. – Даже мы не знали, где тебя искать! Даже тэнгу!

– Как ты сумел так спрятаться?

Дзие приподнял край маски, и Игураси охнула: его щека была покрыта уродливыми шрамами от ожога, от губ ничего не осталось. Она была рада, что Дзие не показал лицо целиком, – для ее неокрепшего разума это было бы слишком.

– Я изуродовал себя, чтобы скрыться от даймё, и отправился исцелять людей на самые дальние острова. Думал, что вернусь через несколько лет и буду лишь ходить по деревням, помогая больным. Но Цукуми нашла меня и рассказала, что я тебе нужен. Я не смог отказать.

– Спасибо...

Ближе к ночи Игураси вернула тело полностью. Она все еще была слаба, но уже могла сделать несколько шагов, почти не опираясь на руку Кохэко, и говорила не задыхаясь. Дзие настоял, чтобы Игураси снова легла в постель, – уговаривать пришлось долго.

– Вы не понимаете! Будь вы на моем месте, вы бы поняли!

Как заснуть, когда она только-только восстала из мертвых? Она ведь еще не знает, что случилось после того, как Тонбо Эгири сбросил ее со скалы! А вдруг все это видение, и вскоре она снова окажется в мире мутных пятен, без голоса и тела, без надежды? Но Дзие удалось заставить ее – правда, обманом: он дал ей напиться воды из чаши, и Игураси поняла свою ошибку, лишь когда тело само опустилось в постель, глаза закрылись, и она погрузилась в глубокий сон.

Наутро Дзие рядом уже не было, но осталась Кохэко. Кицунэ по-прежнему не дала ей ни одного ответа. Лишь шипела, чтобы Игураси говорила тише: ее выздоровление должно было остаться в тайне.

Вечером кицунэ принесла ей кимоно и наказала Игураси переодеться и ждать ночи. Кохэко, обычно веселая, выглядела обеспокоенной. Игураси тоже охватила тревога. Она вспомнила ту ночь, когда отдала себя в руки собственной смерти, поверив, что сможет остановить бойню, что Хицу согласится на условия Эгири. О, как глупо было думать, что какая-то девчонка остановит кровопролитие, что кому-то до нее есть дело! Но тогда Игураси казалось, что это единственный способ спасти от гибели Хицу, Биру, а с ними и Гираду и Укири, готовые разбиться друг о друга, лишь бы не уступать врагу... Эгири исполнил свою угрозу сразу же, как началась битва и Хицу не повелся на его уловку. Эгири, клявшийся, что пальцем Игураси не тронет, сбросил ее со скалы, как мусор. Его лицо – последнее, что она видела перед забвением, – преследовало ее в бредовых снах весь этот год.

– Куда ты меня ведешь? – спросила Игураси.

– К твоей свободе, – ответила Кохэко.

Всю дорогу Игураси едва держалась на ногах от страха: они, вовсе не таясь, просто ушли. Никто из монахов, спешивших на полуночную молитву, не обратил внимания на беглянок, одна из которых укрывала другую тремя лисьими хвостами, – так Игураси познакомилась с чарами кицунэ.

Кохэко и Игураси долго шли по лесной тропе, удаляясь от Храма. Запахи, недоступные Игураси совсем недавно, кружили голову: казалось, нет в мире ничего упоительнее аромата хвои и соли. Каждый шаг по твердой земле был блаженством, каждая тускнеющая звезда в небе светила, казалось, ей одной... Они вышли на морской берег, изрезанный скалами и мысами, так похожий на другой, в стране, которой больше не существовало, – берег, где Игураси встретилась с тем, кто подарил ей эту последнюю жизнь. Но кроме них здесь никого не было.

– Мы ждем кого-то? – спросила Игураси.

– Да. Его.

Она проследила за рукой, похожей на лапку, и с замиранием сердца рассмотрела одинокую лодку. Она была еще слишком далеко, чтобы узнать гребца, но Игураси задохнулась, метнулась, как испуганный зверек, упала бы, не подхвати Кохэко ее за локоть.

– Только не он! – простонала она. – Это... Хицу?

– Нет, не Хицу! – рассмеялась Кохэко, гладя Игураси по голове, как ребенка. – Не с Хицу ты убежишь. Разве мы с госпожой отдали бы тебя в лапы того, кого пожирает онрё?

Решившись еще раз взглянуть на лодку, Игураси обнаружила, что Кохэко не врет: мужчина был явно крупнее и выше Хицу. Радостное предвкушение стряхнуло тревогу. Но кто из них двоих?

– Ему сказали: беги куда хочешь, – говорила Кохэко, посмеиваясь. – Все устроили, даже его смерть! Но болван ответил, что в его глупой книге герой спустился в ад за своей любимой. И что он должен сделать так же. Дикий народ рыбоглазый!

Теперь Игураси ясно видела, как развеваются на ветру золотые кудри, как ходят на сильных руках мышцы, пока он гребет быстро, как может... Биру. Они все-таки встретились на рассвете.

– Но как же Аяшике?..

Кохэко ответила не сразу – она отвлеклась на краба, ущипнувшего ее за хвост. Игураси снова сковало ужасом. Лиса не просто так молчит, она знает о чем-то, что не хочет рассказывать. Где Аяшике? Почему не он пришел за Игураси? Но когда кицунэ отцепила наконец краба и швырнула его далеко в море, ее голос оставался спокойным:

– Аяшике в пути. Тэнгу принесут его к вам. Не беспокойся, Игу. Мы с госпожой за этим проследим.

Когда Биру подошел к Игураси, солнце уже висело над горизонтом, и началась новая жизнь.

Примечания

Данте Алигьери «Божественная комедия», перевод М. Лозинского.

Мария ВойТэнгу

* * *

Пролог

Глава 1. Охотник становится добычей

Глава 2. Верные слуги

* * *

Глава 3. Позор Белого Дракона

Глава 4. Танцы лжецов

* * *

Глава 5. Тэнгу

Глава 6. Это мое имя

* * *

* * *

Глава 7. Сказания о драконах и свиньях

Глава 8. Когда храбрец спит

Глава 9. Бумажные тигры

* * *

Глава 10. Проклятое число

Глава 11. Четыре имени бабочки

* * *

Глава 12. Переполох в онсэне

Глава 13. Ёкаи и их еда

Глава 14. Старые и немощные

Глава 15. Служение

* * *

* * *

Глава 16. Каменное сердце

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 17. То, что можно исправить

Глава 18. Женская доля

Глава 19. Потерянные дети

* * *

Глава 20. Семь самураев

Глава 21. Старинный друг живого божества

Глава 22. Карающая длань

Глава 23. Гумиётё

Глава 24. Проклятие слов

Глава 25. Долг и судьба

Глава 26. Сбывшиеся мечты

Глава 27. Ненапрасная смерть

Эпилог

Примечания

Мария Вой
Тэнгу