Софья Маркелова

Соломенные куклы

Серия «Русь Хтоническая»

Иллюстрации на переплете и в книжном блоке художницы Ана Награни

© Маркелова С., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Соломенные куклы

Уединённый остров Враный можно было полностью обойти неспешным шагом за два часа. Окаймлённый медно-коричневыми водами Онежского озера, он казался ссохшимся клочком плоти, на котором лишайным пятном раскинулась забытая богом деревня. Небольшое селение стояло у самой пристани, сразу за домами начинались ячменные поля, где кланялись земле полновесные колосья, а на вытянутой оконечности острова ютились руины развалившейся часовни, давно поросшие крапивой и зверобоем.

За три дня пребывания здесь Рома успел изучить каждую былинку и всей душой возненавидел эту обитель скуки и кровососущей мошкары. От местных красот уже сводило зубы, но Вера настойчиво продолжала таскать его на унылые однообразные прогулки.

– Дыши свежим воздухом, любуйся живописными видами! – убеждала Рому супруга, пока они бесцельно слонялись по посёлку под палящим августовским солнцем. – Скоро вернёмся в город, и там ты такого нигде не увидишь!

– Зато в городе есть интернет и безналичный расчёт...

Вера сердито сверкнула на него глазами поверх очков. Это была именно её идея – выбраться в отпуск на один из отдалённых островов Онежского озера. Она заранее всё продумала, начиная с билетов и заканчивая жильём. Комнату Вера забронировала в аутентичном гостевом доме, единственном на весь остров. Дом был бревенчатым, старым, но ухоженным, его хозяин расхаживал всюду в картузе, жилете и сапогах с лаковыми голенищами, а на завтрак для гостей непременно ставил пузатый самовар. По мнению Веры, только такой отдых мог им надолго запомниться и восстановить душевное спокойствие, давно и безнадёжно уничтоженное городской серостью и вечными тревогами, присущими любому современному человеку.

Но Роме пока отпуск запомнился лишь изнурительной дорогой и тоскливой обстановкой. Когда они на катере добирались от Петрозаводска до острова Враный, Рому укачало и дважды вырвало, а по прибытии в гостевой дом сразу возникли непредвиденные проблемы: туалет стоял на улице, вместо горячей воды был летний душ с баком, а из матраса упорно лезла колючая солома. О каком полноценном отдыхе могла идти речь в таких нечеловеческих условиях?

– Ты смотришь на всё с негативной точки зрения, – упрекнула его жена, провожая взглядом милую девочку, игравшую с деревянной лошадкой у обочины. – Представь, что ты снова в детстве, приехал к бабушке с дедушкой в деревню. Ещё нет никакого интернета, компьютеров и жидкокристаллических телевизоров. Жизнь чудесна в своей простоте! Можно весь день купаться, валяться на солнце и есть малину с куста...

Вера мечтательно облизала губы и улыбнулась собственным воспоминаниям. Рома же лишь безрадостно почесал локоть, куда его только что укусил комар, и мысленно посчитал дни до отбытия. Оставалось продержаться ещё четверо суток. Немало.

– В следующем году место для отпуска выбираю я.

Вера молча проглотила скрытый упрёк. Его выбор был для неё очевиден: пятизвёздочный отель на берегу моря, и чтобы непременно со шведским столом и неограниченным интернетом.

Впереди показалась старенькая деревенская пристань. У потемневших от времени свай на волнах покачивались привязанные рыбацкие лодки, то и дело мягко стукаясь бортами. Вера с Ромой прошли до конца дощатого пирса и сели на самом краю. Скинув обувь, они опустили ноги в воду, нагретую солнечным зноем.

– Да ты только погляди на эти пейзажи, – со вздохом восхищения произнесла Вера, заправляя за ухо непокорную прядь светлых волос. – Какой простор, какая безмятежность...

– Озеро как озеро, глушь как глушь, – пробурчал Рома.

– А ты подумай, сколько веков назад люди заселили эти крошечные затерянные острова. Когда-то тут и жизни не было, а после поплыли по Онеге изящные ладьи, выросли на берегах рыбацкие деревеньки. Глядя на эти пейзажи, я мысленно отправляюсь в путешествие по прошлым эпохам.

– Да тут ничего и не изменилось с тех пор. Те же лодки, те же дома доисторические.

– Дурак ты, Ромка. Люди так хранят традиции и заветы, оставленные им прадедами...

– Верно-верно, дочка, – раздался внезапно старческий голос. – Человек, что не чтит обычаи предков, подобен дереву со сгнившими корнями. А мы здесь обычаи чтим.

Роман обернулся поглядеть на деревенского философа. Сморщенный дедок в соломенной шляпе с обтрёпанными краями сноровисто отвязывал от опоры пирса свою лодку. Его длинные пальцы ловко управлялись с верёвкой, распутывая узлы один за другим.

– А вы, молодые люди, хоть знаете что-нибудь об укладе нашем? О быте на Враном острове? Или же вы так, загораете да бездельничаете, а обычаями местными не интересуетесь?

– Да какие тут могут быть обычаи... Пять лачуг и коровья лепёшка на всеми забытом острове... – едва слышно проворчал Рома, и Вера сразу ткнула его локтем под рёбра.

– Мы, дедушка, только недавно приехали, – обратилась она к старику. – Пару дней гуляли, любовались красотами. Да и всё, больше ничего не успели.

– А хотите, я вас в одно заповедное место свожу на лодке? На Соловый холм. Я частенько его приезжим показываю, кому интересно бывает.

– Соловый холм?

– Ага. Слыхали что-нибудь о наших, врановских, соломенных куклах, а?

Вера отрицательно покачала головой.

– То-то же! А я и показать могу их и рассказать подробно, почему у нас до сих пор принято делать соломенных кукол в человеческий рост.

– И почему же? – буркнул Рома.

– Это часть древнего обряда, связанного с похоронами.

– Звучит увлекательно! – загорелась Вера, поправляя очки. – Про такое мы ничего не слышали!

– Это плыть надо куда-то? – без энтузиазма спросил Рома.

– Дык у меня же лодка-моторка, сынок. Я вмиг вас туда и обратно домчу.

– Ром, ну давай! – Вера схватила мужа за локоть. – Вот тебе и культурный досуг – экскурсия с местным колоритом. Хоть узнаем что-то новое! Сам ведь жаловался, что заняться нечем!

– Нет уж, я не поплыву. Я после прошлого круиза едва оклемался и к новому пока не готов.

– Ну Рома!

– Меня укачает, говорю же тебе.

– Я тогда одна поеду!

– Ага, валяй. Смотри только, чтобы дед тебя не отвёз куда подальше и не притопил по-тихому. Мало ли он окажется местным психом...

– Рома!

– Эдакий ты шутник, сынок, – беззлобно усмехнулся дед. – Не бойся, верну твою жёнку в целости и сохранности. А если мне не веришь, спроси вон у кого угодно в деревне – добрый ли человек дедушка Афанасий. Уверен, ни одной души не найдёшь, что дурно обо мне отзовётся.

Вера предприняла ещё одну попытку уговорить супруга, но он окончательно решил остаться на земле, предпочтя твёрдую почву под ногами зыбкой надёжности старой лодки. Дед усадил девушку на скамью в носовую часть, завёл старый тарахтящий мотор и вскоре отчалил от пирса.

– А это место далеко от острова? – запоздало поинтересовалась Вера.

– Нет, дочка, – перекрикивая шум мотора, ответил дед Афанасий и придержал соломенную шляпу, которую чуть не снесло ветром. – Соловый холм раньше частью Враного был. А после вода в озере поднялась, затопила узкий перешеек. Ещё пару лет можно было пешком по отмели дойти. А нынче без лодки туда не добраться.

Вера кивнула. Прикрыв рукой голову от солнца, она любовалась буроватыми водами Онежского озера, и то и дело улыбалась, когда ей на кожу попадали прохладные брызги, а лучики света плясали на её льняных волосах.

Лодка, высоко задрав нос, неслась по волнам, лихо подпрыгивая. Они оплыли Враный остров по широкой дуге, пока слева на берегу не показались руины старой часовенки. Здесь старик замедлил ход, повёл лодку аккуратнее. Из воды выглядывали песчаные и каменистые отмели, а вскоре Вера обратила внимание на округлый зелёный холм впереди. Этот крошечный остров, весь поросший соснами и берёзами, выглядел уединённым и необжитым местом – каплей растительности в океане безжизненных холодных вод.

– Вот он. Соловый холм.

Они пристали к берегу там, где кусты были реже. Лодку Афанасий с помощью Веры затащил на песок, деловито отряхнул руки и зашагал к центру острова, попутно рассказывая:

– Деревенька наша совсем небольшая, как ты наверняка заметила, дочка. До ближайшего заселённого острова неблизко. Так и живём мы тут тихонько, сами по себе. Как жили предки. Оттого многие обычаи наши до сих пор сохранились в неизменном виде и уходят корнями в глубокую глухую древность.

Они продрались сквозь густой кустарник, частокол деревьев немедленно расступился, и впереди показалась освещённая солнцем прогалина со скошенной травой. На ней тесно жались друг к другу низкие бревенчатые избы. Крыши многих поросли мхом, из щелей срубов торчала пакля, а древесина потемнела. Дома имели нежилой вид, хотя в каждой избе виднелись целые стёкла и призывно были распахнуты резные ставни. А возле домов, под козырьками, в дверных проёмах и на крыльце стояли соломенные куклы в полный человеческий рост.

Вера в первое мгновение, как их увидела, даже впала в ступор. Куклы были сделаны с большой любовью: одеты, обуты и украшены мелкими аксессуарами, вроде головных уборов, лент и простеньких украшений. Кто-то держал в руках корзины, другие – вилы или лопаты. У женских кукол волосы были заплетены в хвосты и косы.

Только лиц ни у кого не было.

– Делать к похоронам соломенные куклы с покойников – древнейшая наша традиция, – вещал дед, подойдя ближе к домам. – Куклы обязаны походить на усопшего.

– И для чего это всё? – спросила Вера.

– Солома имеет сумежную силу – и миру живых, и миру мёртвых одинаково она принадлежит. С её помощью душа покойного остаётся в кукле.

– А! И вы верите, что он как будто бы продолжает жить с вами, но в новом теле, да? – предположила Вера.

– Так и есть, дочка.

– А зачем здесь стоят эти домики?

Вера подошла к ближайшей избе и прижалась лицом к стеклу, поставив ладони козырьком. И сразу отшатнулась. По ту сторону окошка сидела безликая кукла в цветастом платке, повязанном вокруг головы, и, казалось, смотрела прямо на Веру через тонкую преграду стекла. На деле, конечно, она всего лишь была так усажена, но девушке почудилось, что соломенная гладкая поверхность лица была обращена точно на неё.

А кроме куклы внутри было ещё много всякой утвари, мебели, даже половики, посуда и блестящий самовар на столе – как в настоящем обжитом доме.

– Как для покойника должен быть гроб, так и для куклы – дом.

Вера странно покосилась на Афанасия, и он, заметив этот взгляд, усмехнулся:

– И от непогоды укрытие. Чтобы солома не загнила, и куклы сохранились получше и подольше.

– А-а! Ну конечно же! Как я сама не догадалась? – просияла улыбкой Вера и продолжила изучать домики и их соломенных обитателей. Она приблизилась к крыльцу, где возле двери стояла высокая мужская кукла в старинном костюме и с ожерельем из баранок на шее. Вера уже протянула руку, чтобы потрогать хлебобулочные изделия и убедиться, что они ненастоящие, когда прямо из-за её плеча раздался хриплый голос деда:

– Не трогай кукол, дочка.

Вздрогнув от неожиданности, девушка отдёрнула руку и обернулась. Она даже не услышала, когда Афанасий успел к ней так незаметно подобраться. Его старческие выцветшие глаза влажно блестели из-под кустистых седых бровей.

– Покойника ты ведь трогать не стала бы, да? Вот и кукол не трогай. Как в музее, дочка. Смотри, да руками не трожь.

– Хорошо, – миролюбиво согласилась Вера. – Мне просто показалась эта кукла очень знакомой. Мы с мужем остановились в гостевом доме на краю деревни. Так вот наш хозяин носит точно такой же костюм. Один в один.

Вера махнула рукой в сторону куклы, одетой в чёрный вышитый жилет поверх полотняной рубахи, высокие сапоги и картуз с блестящим козырьком.

– Раньше многие так наряжались, – фыркнул Афанасий. – Идём дальше, дочка. Я покажу тебе самых стареньких наших кукол.

Он бодро зашагал вперёд, мимо невысоких изб и их соломенных обитателей, безмолвно наблюдавших за гостями. Вера послушно шла следом, озираясь, хотя ей было не по себе от пустых лиц, лишённых любых намёков на глаза, нос или уши. Она даже спросила деда, почему принято делать кукол именно такими – пугающе безликими.

– У нас бытует поверье, что в куклу без лица не может вселиться злой дух, – объяснил старик и, шагнув с тропки в кусты, продолжил оттуда: – А вот мы и пришли, дочка. Тут стоят самые старые наши избы и куклы. Многие, конечно, не такие аккуратные, как раньше, хоть мы и подновляем солому, следим как можем.

Вера нырнула в густые заросли травы, прошла за Афанасием и вскоре разглядела под сенью небольшой рощицы ветхие дома, которым явно была не одна сотня лет. Разросшаяся зелень укрывала их до самых крыш, срубы покосились, где-то брёвна разъехались, открыв широкие щели. Здесь явно бывали нечасто, всё выглядело совсем не так, как на той солнечной поляне.

Здешние куклы смотрелись устрашающе. Тёмная прогнившая солома разлохматилась, руки и головы съехали на бок, где-то плеши оказались заботливо залатаны, но прежний опрятный вид было не вернуть.

Хотя Вера старалась идти след в след за стариком, но в какой-то момент слишком засмотрелась по сторонам, зацепилась ногой за корягу в траве и рухнула прямо в заросли лебеды. Очки слетели и мгновенно затерялись в окружающей зелени. Ойкнув, Вера на четвереньках принялась их искать, пока не нащупала рукой в траве что-то твёрдое – башмачок.

В частоколе сочных стеблей лебеды прямо перед Верой стояла детская фигурка, сделанная из соломы. Она была совсем невысокой, и разросшаяся трава надёжно скрывала её от случайных взглядов. На кукле висело почти истлевшее голубое платье, соломенные волосы были заплетены в две косички, одна из которых сгнила и распалась. А ещё маленькая забытая всеми девочка крепко прижимала к груди деревянную лошадку.

Вера прищурилась, пытаясь чётче рассмотреть игрушку, ведь та как будто была ей знакома. Но увидела она кое-что совсем иное: ей показалось, что на руках девочки, где солома истрепалась сильнее всего, проглядывали желтоватые голые кости.

– Дочка, упала, что ли? – внезапно раздался у неё над ухом обеспокоенный голос Афанасия. – Дай помогу тебе подняться!

Он сноровисто подхватил девушку под локоть, ставя её на ноги и не давая полноценно разглядеть куклу. Вера сомневалась, показалось ей увиденное или всё же нет.

– Тут очки мои где-то...

– Да вот они лежат. – Дед наклонился за очками и отдал их девушке. – Ты смотри, как ты себе здорово колено-то рассадила. Кровь идёт.

Вера переключила всё внимание на разбитую коленку, которая в самом деле сильно кровила. Сразу из ниоткуда нахлынула боль, а мысли о кукле девочки с лошадкой отошли на задний план.

– Пойдём, дочка, в мой дом. Тут поблизости. А уж у меня найдётся, чем кровь остановить. Идём.

Афанасий с неожиданной для своего возраста силой взял Веру под локоть и повёл её мимо обветшалых тёмных домов в очередной бурелом. Вскоре показалась крошечная вытоптанная полянка, где стояла одинокая избушка, выглядевшая совсем не так, как остальные дома на острове. Это была обжитая изба со строительными инструментами, небрежно сваленными у крыльца, и стогами сена возле боковой стены, накрытыми брезентом от влаги.

– Вы тут живёте? – изумилась Вера, когда дед пригласил её в свой дом. Обстановка внутри оказалась довольно простой: минимум мебели и утвари, зато у окна стоял широкий стол, заваленный ошмётками сена, тряпками и лентами. Сено тут вообще было всюду: на полу, на продавленном топчане, в тюках и корзинах у печки.

– А что не так? – спросил Афанасий, пододвигая ближе к девушке колченогую табуретку.

– Я думала, вы живёте в деревне...

– Каждый день бываю там, дочка. Но тут у меня мастерская. Тружусь в уединении.

– Постойте... Так это вы всех этих кукол делаете? – осознала Вера.

Дедок усмехнулся, в уголках его глаз появились лучистые морщинки.

– А то! Меня потому все на Враном и кличут Афанасий Соломенный дедушка.

Старик занялся коленкой Веры. Смыл кровь, обработал какой-то вонючей травяной мазью и заботливо перебинтовал чистой полотняной тряпкой.

– Я кукол плету, сколько себя помню, дочка. Солома мне легко в руки ложится, потому и куклы у меня такие добротные выходят. Люди говорят, получаются как живые.

– Это правда, – улыбнулась Вера. – Если бы я своими глазами всё это не увидела, то ни за что не поверила бы, что существует целый островок, населённый только соломенными куклами. Ещё и ручной работы!

– Рад слышать, дочка. Вижу, остров наш тебе искренне по нраву пришёлся.

– Да! – Девушка восторженно прижала руки к груди. – Я ничуть не жалею, что сюда приехала, и что согласилась отправиться с вами на эту занимательную экскурсию. Жаль, конечно, что муж отказался. Он всей этой красоты совсем не понимает, но зато я тут просто душой отдыхаю.

Дед довольно хмыкнул в ответ на её слова и коснулся полей соломенной шляпы:

– У нас на Враном люди нечасто бывают, но мы всем новым лицам тут очень рады. Без притока деревня совсем ведь выродится, традиции канут в небытие...

Верочка глянула на свои серебристые наручные часы и охнула, перебив старика:

– Боже мой, уже почти четыре! Рома там, наверное, с ума сходит от беспокойства!

Дедушка расстроился, но вида не подал. Только крякнул «Погоди минутку» и стал копаться на столе, перебирая солому и перекладывая всякие шкатулки, пока в его руках не появилась маленькая, с ладонь, соломенная куколка. Плетёный человечек был без лица, как и его большие копии, но с красным поясом из ленты и с длинными соломенными волосами.

– Это тебе, дочка.

– Ой, сувенир на память! – просияла Вера, забирая куклу. – Прелесть какая! Ну, дедушка, я эту поездку до конца своих дней не забуду. Спасибо вам огромное за доброту и щедрость!

Афанасий с улыбкой ей кивнул, и они покинули уютную мастерскую. Путь через кукольную деревню обратно к лодке занял не больше пяти минут. Всё же Соловый холм был совсем маленьким, и Вера в который раз подивилась, как старик мог тут жить один, в окружении таких безмолвных и безликих соседей.

До причала домчались с ветерком. Вера сжимала в ладони маленькую куколку-сувенир и мысленно улыбалась, уверенная, что её день прошёл просто отлично. На пирсе Ромы не оказалось. Девушка попыталась впихнуть Афанасию купюру за проведённую экскурсию, но дед деньги не взял и торопливо уплыл на моторке обратно в сторону Солового холма.

Вера поглядела ему вслед, а после сунула куклу в карман и побрела в деревню на поиски мужа. Ромы нигде поблизости не было, и девушка решила, что он вернулся в гостевой дом, страдать от безделья в кровати. На пороге их временного жилища орудовал соломенным веником хозяин, сдвинув фуражку на затылок и выметая сор с крыльца. Едва завидев Веру, он широко улыбнулся:

– У меня самовар уже готов. Будете чай с баранками?

– Ой, спасибо, я с удовольствием. А вы не знаете, мой муж тут?

– Я его не видал.

В комнате Ромы не оказалось. Вера попробовала позвонить ему на сотовый, но он не ответил. Как и всегда, на острове отвратительно ловила сеть. Она высадила куклу из кармана на кровать, и решила пока сходить попить чай. Блестящий самовар с чёрными ручками ждал её на столе в просторной горнице вместе с грудой баранок. Они оказались жестковаты, но голодная Вера всё же съела парочку, размочив хлеб в чае. В процессе жевания между зубов у неё что-то застряло, и девушка с удивлением вытащила изо рта золотистую соломинку.

– Вам всё нравится? – зайдя в дом, поинтересовался хозяин и поставил веник в угол.

– Ага, – неопределённо ответила Вера, выбросив неясно откуда взявшуюся соломинку и в два глотка допив чай. – Большое вам спасибо за угощение! Всё было очень вкусно.

Вера поднялась из-за стола и двинулась к выходу, намереваясь прогуляться ещё немного. Но её остановил оклик хозяина:

– Вы забыли свою куколку.

– Какую куколку? – растерявшись, спросила Вера и обернулась.

На столе, у самого самовара, сидела её маленькая куколка, подаренная дедушкой Афанасием. Хозяин взял соломенный сувенир и вложил его в руки оторопевшей гостьи.

– Не теряйте её. Это ведь наверняка подарок.

С этими словами он бесшумно скрылся во внутренних помещениях дома, а Вера осталась в одиночестве стоять на пороге, напряжённо разглядывая сувенир, который она совершенно точно оставляла в комнате на кровати. Но возвращаться проверять не хотелось, и девушка выскользнула на улицу, спрятав куклу в карман и поскорее выбросив из головы эту странность.

Ей не терпелось найти Рому и поделиться с ним впечатлениями об экскурсии, но муж как сквозь землю провалился. Можно было, конечно, поискать его у местного сельмага, где продавали холодный бочковый квас, и Вера решила так и поступить. Идти было недалеко, и она зашагала по обочине дороги, мельком любуясь рыхлой пеленой облаков, плывущих по небу.

Но в один момент доселе дремавшим шестым чувством она вдруг ощутила на себе чей-то внимательный взгляд, царапавший ей затылок. Спустя полминуты взгляд никуда не исчез, а стал лишь настойчивее. Вере сделалось не по себе, и она украдкой оглянулась, надеясь увидеть наблюдателя. Но улица позади была непривычно безлюдна. Ни одной души вокруг.

Вера нахмурилась и прислушалась. К раздражающему взгляду добавился шум чужих шагов позади. Однако, сколько бы девушка ни оборачивалась, она никого не видела, хотя шорох за спиной сопровождал её безустанно. Словно стая крыс, шурша хвостами и скрежеща острыми зубами, ступала по её следу, моментально растворяясь в тенях, стоило оглянуться.

Некстати начался мелкий моросящий дождик, тёплый, как и все летние дожди, и обещавший быстро закончиться. Вера ускорила шаг, а преследовавший её шорох понемногу стал тише, пока не оборвался резким стуком захлопнувшейся двери.

– Кто здесь?.. – испуганно шепнула Вера, мигом обернувшись. Её голос подхватил поток ветра и разбил о стёкла ближайших домов вместе с дождевыми каплями.

В окнах стояли люди.

В каждой избе, в каждом доме вдоль единственной деревенской улицы из-за стёкол на Веру таращились местные. Они стояли по двое, по трое у окон, не таясь, и внимательно наблюдали за одинокой девушкой, замершей на дороге. Беззвучно, неподвижно, как тысячелетние статуи.

Она зажмурилась от неожиданности, а когда вновь распахнула веки, то никого в окнах не было. Где-то в отдалении, на пристани, глухо взревел лодочный мотор, ветер всколыхнул льняные волосы, а на пороге ближайшего дома появилась желтоглазая худая кошка, протиснувшаяся в приоткрытую дверь. На бледную остолбеневшую Веру она даже не взглянула.

– Почудилось... Почудилось... – как мантру шептала девушка, неосознанно перейдя на бег и за минуту преодолев расстояние, отделявшее её от сельмага.

Внутри никого не было. Ни продавщицы, ни покупателей. Только товары пылились на полках, да на липкой ленте под самым потолком с жужжанием кружилась попавшая в ловушку муха.

Вера оглядела продуктовые ряды, протёрла очки и решила остаться в магазине, пока дождь не закончится. Через десять минут мелкая морось прекратилась, продавщица же так и не появилась за прилавком, и Вера в большой задумчивости вышла на улицу. Вокруг вновь было людно: местные сновали по дворам, занятые своими делами, и не обращали на девушку никакого внимания. Неужели ей всё показалось?

Ещё и Рома так и не нашёлся. Если его не было в деревне, может, он гулял где-то на природе? Вера побрела к задним дворам, на самую окраину поселения, где тянулись ряды огородов. Впереди, за околицей, уже начинались сплошные светло-золотистые поля ячменя.

– А, чай, дочка, заблудилася ты, а? – прозвучал дребезжащий старушечий голос.

Вера огляделась по сторонам. На завалинке у одного из домов сидела старуха, сложив узловатые руки на коленях. С первого взгляда трудно было сказать, кто из них двоих был старше – серый косой дом с разбитым чердачным окошком, либо же его древняя беззубая хозяйка.

– Я не заблудилась. Я просто не знаю, куда идти, – пробормотала Вера.

– Ступай туда, куда ведёт кукла.

Вера в изумлении уставилась на старуху в цветастом платке, повязанном вокруг седовласой головы, а бабуля подслеповато щурилась на неё слезящимися глазами в ответ.

– Что вы сказали?..

– А?!. – приставив ладонь к уху, гаркнула старуха.

– Что вы только что сказали?!

– А-а?! – ещё громче переспросила бабка. – Ничаго не слышу, милая. Что ты там говоришь?

Вера развернулась и быстрым шагом поспешила прочь из деревни, чувствуя в сердце неясную давящую тоску. Куколка, лежавшая в кармане, отчаянно жгла ей ногу, будто объятая незримым пламенем. Вдоль околицы она добрела до утоптанной дороги и углубилась в золотистые поля ячменя. Со всех сторон её мягко обступил и укрыл от лишних глаз шелестящий океан созревших колосьев. Стебли дрожали на ветру, покачивали тяжёлыми головами и шептали:

– Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо.

Вера им не слишком-то верила. Она так и не нашла Рому. Её преследовали непонятные видения. А соломенная куколка деда Афанасия вела себя безумно странно. Как и все местные жители.

В её душе всколыхнулся внезапный порыв. Вера достала куколку, хорошенько размахнулась и выбросила её далеко-далеко в поле. Ветер и колосья жадно проглотили подношение.

Но спокойнее не стало. Вера вытерла вспотевшие ладони о футболку, поправила съехавший кожаный поясок на шортах и пошла дальше.

По безлюдным полям она блуждала, пока солнце не начало клониться к линии горизонта, а Ромы всё не было нигде видно. Словно он взял и в одно мгновение испарился с острова. Вера стоптала все ноги, устала и проголодалась, а волнение за мужа терзало её сильнее и сильнее с каждой минутой. Отчаявшись, она повернула обратно.

Шагая вдоль дороги и касаясь вытянутой рукой нагретых солнцем колосьев, Вера смотрела только себе под ноги. Треск ломающихся стеблей и шумное кряхтенье застали её врасплох.

– Да чтоб вас всех!.. – в отчаянии воскликнул вспотевший и облепленный сенной трухой Рома, выбираясь из ячменя на дорогу прямо перед Верой.

– Рома! – воскликнула Вера и бросилась ему на грудь. Отчего муж, мягко говоря, опешил.

Она откровенно радовалась встрече, а вот супруг никак не мог понять её чувств. И зачем только она о нём беспокоилась и переживала, ведь он никуда не мог исчезнуть с острова! Зачем она тратила время и силы на его поиски, могла бы отдохнуть в гостевом доме или покупаться!

– Дурак! – выкрикнула Вера. – Мало ли что с тобой могло случиться! И вообще! Где ты был весь день?!

Рома кивнул себе за спину, где на отдалении виднелся одинокий высокий тополь, возвышавшийся над полями ячменя, как величественный владыка над своим раболепным народом.

– Пытался поймать сеть. На всём острове ничего выше не нашёл.

– Ты что, на дерево взбирался?

– Да всё равно без толку. В этой дыре ничего не ловит. Несколько часов по веткам лазал, как обезьяна, а безрезультатно! Так устал, что задремал потом прямо под деревом. И мне такая муть приснилась, ты не поверишь. Будто вокруг меня водят хороводы огромные соломенные пугала и поют какую-то жуткую песенку. Там было что-то глину, солому и, кажется, моё тело...

Вера неожиданно для себя рассмеялась, залилась искристым звенящим хохотом и потянула Рому за локоть в сторону деревни. А он покорно позволил себя увести. И пока они медленно брели вдоль полей под блёкло-розоватыми закатными лучами солнца, Вера рассказывала о поездке, о куколке и странных местных жителях. Рома же только фыркал и подтрунивал над женой.

– Ну ты мастерица выдумывать! Мой сон и рядом не стоял!

Уже возле самой околицы Вера вдруг разглядела что-то смутное впереди на земле. Она прищурилась, подошла ближе и не поверила собственным глазам. На дороге перед въездом в деревню стояла маленькая соломенная куколка. Вера схватила её и сжала, надеясь, что ей это мерещится. Но нет, кукла была вполне материальна. Те же соломенные волосы, то же лишённое черт лицо. Коричневый поясок, который раньше был красным.

– Я выбросила её! – воскликнула Вера, тыкая куклой в лицо Роме. – Как она тут оказалась?! Как?!

– Успокойся. Не ори ты так, а то сейчас из деревни народ сбежится на твои вопли.

– Она меня преследует! – не унималась Вера, а глаза её горели ужасом.

– Это просто детская куколка. Куклы не умеют перемещаться сами собой. Хватит выдумывать.

До гостевого дома они оба добрались в самом прескверном расположении духа. Девушке до слёз было обидно, что супруг ей не верил. Рома же не понимал неожиданной истерики жены по поводу обычной безделушки. Маленькая куколка в свою очередь загадочно молчала, не раскрывая собственных тайн.

Вечером Рома валялся на кровати, сонно играя в телефоне в шахматы – единственную установленную игру, раскопанную им в недрах сотового. Вера же, то и дело бросая косые взгляды на подозрительную куклу на тумбочке, завернулась в полотенце и ушла в летний душ.

Мылась она долго, большую часть времени обдумывая странные события дня. Проще всего оказалось убедить себя в том, что случившееся было следствием солнечного удара, который она словила и сама не заметила. Да, определённо. Всё так и было. Август. Пышущее жаром солнце. Близость воды. Отсутствие панамы. Это точно был солнечный удар.

Когда Вера вернулась обратно в спальню, протирая краем полотенца очки, Рома лежал точно в такой же позе, в какой он был до ухода жены. Скучающим взглядом он скользил по шахматным фигурам, и в этом взоре не угадывалось ни единой светлой мысли. Вера переоделась в ночную сорочку, присела на край кровати и уже по привычке глянула на плетёную куколку.

На пустом личике игрушки появились маленькие очки, сделанные из тонкой проволоки.

– Рома! Рома! – взвизгнула Вера, подскочив на кровати как ужаленная. – Очки!

Рома отлепил глаза от экрана смартфона, вяло перевёл их на жену. В этом взгляде читалась смертельная усталость от очередных причуд супруги.

– Это ты сделал, да? Это сделал ты, пока я была в душе! – внезапно осенило Веру, и в её груди бураном взвилась ярость. – Ты решил надо мной поиздеваться со скуки, да?! Ах ты козёл!

Она схватила подушку и принялась бить ей Рому, который мог лишь уворачиваться и недоумевать, из-за чего на него так злились. Вера не стеснялась в выражениях, поливая грязью бессердечного мужа, которому, как и всегда, было наплевать на то, что творилось у супруги в душе. В конце концов и Рома устал слушать эти обидные упрёки, завёлся и ответил жене порцией оскорблений.

– У тебя совсем в этой глуши крыша потекла! Зачем ты только нас сюда притащила!

Спать они легли, отвернувшись друг от друга. И в тягостном молчании, полном взаимных обид, каждый переваривал услышанное, забыв о кукле. Вера всю ночь ворочалась, то проваливаясь в изменчивое марево сна, то выныривая из него и вновь вспоминая о разладе с мужем. Ещё и старый матрас, набитый соломой, именно в эту ночь казался Вере пыточным устройством. Солома так и лезла из него, болезненно впиваясь девушке в руки, ноги и живот. Ближе к утру высохшие стебли даже запутались у неё в волосах, а потом сами собой куда-то делись.

Утром супруги не глядели друг на друга и не разговаривали. Пока Рома ушёл чистить зубы, Вера переоделась и задалась вопросом, куда делась куколка, ведь на тумбочке её не было. Девушка поглядела вокруг, проверила одеяло, а после заглянула под кровать. Соломенная кукла ждала её именно там. Только она почему-то стала больше. Раньше фигурка легко умещалась у Веры на ладони, а теперь значительно превосходила её по размерам.

Было ещё кое-что, что Вера заметила не сразу. Вернее, заметила, но долго осознавала.

У куклы появились на голове волосы. Настоящие человеческие волосы, блестящие, струившиеся, как шёлк, цветом напоминавшие солому, и чуть длиннее плеч – точь-в-точь как у Веры.

Когда Рома вернулся в комнату, он застал жену бледной и сидевшей на полу. Она тыкала ему в лицо странной соломенной куклой и как безумная кричала, что кукла становится на неё похожей.

Мужчина с досадой подумал, что супруга, видимо, желала продолжения вечернего скандала.

– Послушай, у тебя случайно нет температуры? – Рома потрогал её лоб. – Может, вчера на озере ты простыла, вот и бредишь.

Для Веры его слова стали последней каплей. Даже когда у куклы появились настоящие волосы, он ей не верил! Он считал её ненормальной!

Она вскрикнула и наотмашь отвесила ему пощёчину, хотя никогда прежде такого себе не позволяла. Рома схватился за вспыхнувшую болью щёку, и в его глазах сверкнула злоба.

– У тебя паранойя!

– Ты никогда меня не понимал! Никогда не был мне близок!

Хныкая и размазывая слёзы, Вера бросилась вон из комнаты. В горнице она налетела на хозяина дома, сразу испуганно отстранилась и вскинула заплаканное лицо, чтобы извиниться.

– П-простите... – Она хотела сказать что-нибудь ещё, но слова замерли на её искусанных губах.

– Вы сами-то не ушиблись? Куда так спешили? Эдак ведь и расшибиться недолго... Эй, случилось чего? Ну, будет вам плакать! Зачем зря сырость разводить?..

Хозяин гостевого дома всё продолжал говорить, пытаясь успокоить Веру, но она не могла отвести взгляд от его плеча, где из-под порванной в столкновении жилетки выглядывал пучок соломы. Он топорщился из-под ткани так явно, словно у набивной куклы разошлись швы и наружу вывалилось всё содержимое. Хозяин же ничего не замечал.

Вера сбивчиво прошептала пару слов и быстрее проскочила к выходу, отгородившись дверью. На улице крапал дождь, а небо оказалось затянуто серыми тучами, скомкавшимися вокруг солнца, как грязная вата. На свежем воздухе девушке стало легче, слёзы на щеках смешались с каплями дождя, но в её душе распускался стылый цветок отчаяния. Она не знала, что делать, что предпринять, и в кому бежать. Её собственный муж не желал её слушать, а у кого ещё она могла искать защиты и понимания?!

Вера уронила голову на грудь и только тогда заметила, что в руках всё это время она судорожно сжимала соломенную куколку с золотистыми, как колосья ячменя, волосами. Она думала, что оставила её в комнате. Она надеялась, что так и поступила. Но кукла вновь решила иначе.

Капли дождя серебристыми дорожками стекали по безжизненному лицу плетёной игрушки.

– Дедушка... – мелькнула вдруг в голове Веры вспышка мысли.

Добрый старик наверняка мог ей помочь или хотя бы забрать обратно свой пугающий подарок.

Вдохновлённая этой идеей, Вера поспешила на пристань. Деревня стояла пустая: люди прятались от дождя по домам, и девушка была единственной, кто шагал по размытой дороге. На пирсе ни Афанасия, ни его лодки не оказалось. Там вообще сидел только одинокий рыбак в зелёном дождевике и с удочкой. Вера без торга сунула ему крупную купюру и попросила отвезти на Соловый холм. Рыбак, не сказав ни единого слова в ответ, усадил промокшую насквозь девушку в утлую узенькую лодку и завёл мотор.

Воды озера были неспокойны, ветер усиливался, и лодку трясло, пока они добирались до приметного уединённого холма возле отмелей. Прижимая к груди куклу, Вера первой выскочила на берег и, даже не попрощавшись, бросилась в густые заросли кустов, прокладывая дорогу к сердцу острова. Мокрые ветви хлестали её по щекам и голым рукам, земля скользила под ногами, но Вера уверенно шла вперёд, пока не показались за частоколом сосен знакомые крыши домов.

Она помнила, что нужно пройти через всю прогалину, после миновать участок с ветхими домами, а там, за чахлой рощицей, лежала изба деда. И она шагала мимо низких бревенчатых домов, которые в синеве сгустившихся туч больше не выглядели такими симпатичными и ухоженными. Скорее уж они походили на деревянные гробы, торчавшие из земли.

Все соломенный куклы были убраны в дома. На улице не осталось ни одной. И Вера ступала мимо кукольных жилищ, а оттуда на неё поглядывали хозяева своими пустыми лицами. Они все стояли у окон, и неприятное чувство дежавю кольнуло сердце Веры.

Гладкие соломенные лица прижимались к прозрачной завесе стёкол, усеянных каплями, и жадно следили за чужачкой. Казалось, их становилось всё больше и больше, этих плетёных силуэтов. Казалось, они даже начали двигаться.

Где-то пронзительно скрипнула дверь. Вера испуганно встрепенулась, замедлив шаг. А за её напряжённой спиной вдруг раздался прерывистый шёпот, заглушаемый ливнем:

– Тело – в глину и солому, душу – в куклу, смерть – живому.

Тяжёлый камень обрушился на голову Вере. Она даже не успела обернуться к дедушке Афанасию, как уже безжизненным кулём рухнула на соломенную подстилку. Из её пальцев выпала заметно подросшая плетёная кукла с золотистыми волосами, на чистом лице которой проступила улыбка, а под проволочными очками вдруг распахнулись очаровательные голубые глаза.

* * *

Рома не бросился следом за женой лишь потому, что надеялся на её скорое возвращение. На улице шёл ливень, который непременно остудил бы её пыл, и тогда они бы поговорили нормально, мирно и обстоятельно. Он намеревался сегодня же увезти её прочь с Враного острова, если это место так плохо влияло на психику жены.

Но Вера не вернулась ни через четверть часа, ни через час, ни к вечеру. За окном уже плескались густые тягучие сумерки, дождь давно закончился, оставив после себя мутные лужи на дороге. Рому стало одолевать беспокойство, и он выбрался из комнаты на поиски хозяина. Тот нашёлся возле своего излюбленного самовара: сидя на лавке, мужчина сосредоточенно штопал разорванную рубаху.

– Вы не видели мою жену? Мы поссорились, и она куда-то убежала, ничего не сказав.

– У дедушки Афанасия она.

– Это где? На Соловом холме? – удивился Роман. – Что она там забыла?

– Соломенный дедушка всех привечает, кто ему люб. Приветил и её, значит.

Рома нахмурился. Неужели его жена за полтора дня так сдружилась со стариком? Или, может, это он и был виноват в душевном состоянии Веры? Ведь с ней всё было в порядке последние несколько дней, а тут она как ума лишилась. Всё твердила про эти куклы, про солому. Что такого мог ей наговорить старый хрыч, что у супруги неожиданно развилась паранойя?

Рома собирался выяснить правду во что бы то ни стало, забрать жену и завтра утром отплыть в Петрозаводск. Оставалось лишь добраться до Солового холма. Внутренне уже ощущая подступавшую тошноту, Рома побрёл в сторону деревенского причала. На его счастье, в это позднее время нашёлся одинокий рыбак, без лишних слов согласившийся доставить мужчину на небольшой островок. И хотя приступ тошноты мешал полноценно глядеть по сторонам во время поездки, но Рома всё же рассмотрел в сумерках приближавшийся холм, больше походивший на клочок тины, чем на полноценный остров.

Рыбак молча высадил Рому и сразу отплыл обратно. Рома даже не успел его остановить:

– Эй! Постойте! Мне ещё надо будет плыть обратно! Погодите, говорю же вам!.. Вы что, глухой?! Вернитесь! Как же мы с женой отсюда теперь уплывём, а?!

Он кричал и кричал, но всё было бесполезно. Рыбак молча и быстро вёл лодку прочь.

Рома остался стоять на берегу в одиночестве, растерявшийся и смятённый. Над Соловым холмом понемногу сгущалась ночь, и нужно было начинать поиски немедленно, чтобы не блуждать по темноте. Не зная, куда идти, он наугад зашагал через бурелом и вскоре вывалился из зарослей травы и кустарника на открытое пространство.

Впереди в последних отблесках зашедшего солнца виднелись вереницы изб. Ни в одной из них света не было, а перед домами то здесь, то там стояли жёлтые соломенные фигуры.

Всё, как и рассказывала Вера.

Роман достал телефон, включил фонарик, чтобы получше разглядеть кукольное поселение. Плетёные люди, казалось, были живыми и наблюдали за мужчиной, поворачивая ему вослед свои плоские лица. Было в этой экспозиции что-то неправильное и до мурашек жуткое.

Он прошёл мимо высокой фигуры в старинной одежде, с картузом на голове и прореженными бусами баранок на шее. Скользнул лучом фонарика по сидевшей на завалинке кукле в старушечьем платке с цветами. На миг ему показалось, что между домами мелькнула фигура ребёнка, игравшая на земле с какой-то деревянной безделушкой.

В самом конце поляны, у последнего дома, сколоченного не так давно, судя по свежим брёвнам, стояла высокая женская кукла, которая привлекла внимание Ромы. Он подступил ближе, поднял телефон и мгновенно отпрянул в ужасе, стоило лучу света упасть на лицо фигуры.

Плетёная кукла была точной копией его дорогой Веры. Она носила её очки на пустом лице, соломенные волосы едва доходили до лопаток, а на тело были натянуты знакомые шорты с футболкой. Даже серебристые часики на запястье куклы были Вериными, Рома бы ни с чем их не спутал, ведь сам и подарил когда-то.

Рома шарил глазами по знакомой фигуре и всё никак не мог понять, откуда у плетёной куклы взялись все эти вещи, принадлежавшие его супруге. Он хотел сорвать их и уже коснулся пальцами гладкого лица, где из-под слоя соломы почему-то проступала рыжая глина, когда позади внезапно раздался тихий шорох, а ему на плечо легла чужая рука.

Соломенная рука. Рука его жены с её серебристыми часиками на запястье и тонким обручальным кольцом на плетёном пальце.

– Тебе тут понравится, Рома. Я обещаю, ты полюбишь это место так же сильно, как и я. Ведь теперь Враный остров – это наш дом.

Прямо на глазах у застывшего Ромы соломенная рука жены обрастала нежной розовой кожей.

Стук

В кабинете диспетчера невозможно было развернуться или найти хотя бы один свободный уголок. Всюду лежали старые архивные журналы, документы и кипы газет, а большую часть окрашенной в белый цвет стены занимала пробковая доска, на которой висели ключи всех форм и размеров. Под выведенными чёрным фломастером номерами на гвоздиках и кнопках покачивались ключи: какие-то из них были соединены кольцом с дешёвыми китайскими брелоками, другие же выцветшими лентами оказались привязаны к массивным деревянным конусам. Как раз один из таких ключей пожилая женщина-диспетчер сняла с крючка и протянула Андрею, который уже несколько минут переминался с ноги на ногу возле тесной коморки.

– ...Да меня не интересует, что там у вас в электронном расписании сказано! – воскликнула старуха, настойчиво пытаясь вложить в руки доцента истертый годами ключ.

– Третья аудитория на это время должна быть закреплена за мной! Проверьте ещё раз эти ваши списки. Якушев Андрей. Семинары с третьим курсом на всё полугодие.

Он раз за разом отталкивал скрюченные пальцы диспетчера с зажатым в них ключом, силясь доказать, что не согласен на такой вариант.

– Ничего подобного! У меня чётко написано, что в третьей аудитории до самого июня теперь идут сдвоенные лекции у профессора Дьяченко... Это ваше электронное расписание – брехня собачья! Я верю только своим спискам! – воскликнула старуха и ткнула в лежавшие перед ней на столе бумаги, где все таблицы пестрели карандашными пометками.

– И что вы мне прикажете? – возмутился Андрей. – Заниматься со студентами в этом сыром подвале?

– Ну нет у меня других свободных аудиторий! У вас группа на десять человек – как раз уместитесь в девятнадцатой!

– Это не аудитория, а дыра! Я буду жаловаться в деканат!

– Жалуйтесь! Но ничего больше я не могу предложить, ни им, ни вам! – сурового отрезала старуха и впихнула-таки ключ в руки остолбеневшего от негодования доцента. – Или берите, или будете заниматься в коридоре полгода!

Такого рода угроза остудила пыл Андрея, хоть он и не смирился окончательно со своим унизительным поражением. Демонстративно фыркнув напоследок, доцент развернулся спиной к диспетчерской, и за ним сразу же с оглушительным стуком захлопнулась дверь. Старуха, в одиночку ведущая войну со всем преподавательским составом историко-архивного института уже не меньше десяти лет, победила и в этот раз, но однажды хранительница ключей должна была пасть. По крайней мере, Андрей очень на это надеялся. Почти ежедневная борьба за аудитории начинала надоедать не ему одному.

Перебирая пальцами громоздкий деревянный брелок в форме груши, которым при желании можно было кого-нибудь оглушить, доцент махнул рукой группе своих студентов, жавшихся неподалёку, и направился к лестнице, ведущей на второй этаж корпуса.

– Андрей Иванович! – окликнула преподавателя одна из третьекурсниц, семенившая следом. – Мы что, правда в девятнадцатую пойдём?

– Особенного выбора у нас нет... – себе под нос выдохнул доцент, преодолевая одну ступень за другой. Под каблуками его ботинок звенел чугун, которым здесь была окована центральная лестница. Ажурные металлические узоры оплетали ступени и поручни, и каждый шаг сопровождался лёгким звоном, который эхо уносило вверх, под сводчатые потолки, чтобы после эти отзвуки растаяли в запутанных пролётах и переходах старого здания корпуса.

– Ой, как я не люблю эту аудиторию, – сразу же пожаловалась ещё одна из студенток своим одногруппникам. – Вечно там сыростью пахнет и какой-то плесенью. И холодно...

– Да потому что подвал – он подвал и есть, – буркнул высокий парень с рюкзаком за плечами. – Даже в универе. Холод и вонь... Ничего особенного.

– Между прочим, – возмутилась на это заявление староста группы, – как раз-таки подземные этажи здесь датируются началом пятнадцатого века, в отличие от более поздних надстроек. Это самая старая часть историко-архивного! Она, можно сказать, дышит почтенной древностью! А вы только о вони думаете!..

– Какие ещё подземные этажи, Лерка? Тут только один подвал с парой аудиторий и всё!

Староста хмыкнула.

– Я где-то читала, что доступ на остальные уровни просто закрыли и замуровали уже давно, чтобы любопытные студенты туда не лазали, как на чердак над кафедрой краеведения! Всё-таки это здание – уникальный архитектурный экспонат, если что-нибудь не закрыть, то студенты тут всё по камешкам разнесут.

– Пф! Больно надо! Да там на этом чердаке даже делать толком нечего, – пробормотал парень с рюкзаком. – Если в этих подвалах так же пусто, могли бы и не замуровывать уж!

На втором этаже Андрей повернул направо, прошёл до конца коридора и ступил на новую лестницу, которая вела обратно вниз. Запутанная система ходов историко-архивного института могла оказаться серьёзным испытанием только для неопытных абитуриентов, а вот маститые преподаватели и старшекурсники давно знали не только схему всех этажей, но и самые краткие пути. Из-за богатой истории этого древнего здания, включавшей в себя множественные перестройки и ремонты, отдельные аудитории оказались запрятаны так глубоко в лабиринте проходов, что путь к ним напоминал спутанный клубок ниток.

– Мне как-то Варя рассказывала, что она ходила с группой историков на лекцию по культуре Франции, которая как раз в девятнадцатой аудитории шла. Так она там заснула на этой лекции, и ей такая муть снилась!

– Если бы я добровольно пошла к Головашкиной на её лекции по культуре, мне бы тоже только бред мог присниться. Она страшно нудная! – заявила одна из студенток.

– А чего там Варя рассказывала?.. – всё же поинтересовался кто-то из группы.

– Она говорила, что с ней стены разговаривали, представляете? Я сначала хотела пальцем у виска покрутить, а потом вспомнила, что мне ребята с четвёртого курса тоже жаловались, что не любят эту аудиторию. Мол, там сквозняк может на ровном месте появиться, звуки всякие мерещатся часто... Странное место, короче.

– У-у-у! – посмеялся парень с рюкзаком. – Нашли чего бояться, девчонки! Курсовую у Дьяченко писать – вот чего на свете страшнее не придумаешь, уж поверьте! Она же все мозги через трубочку выпьет, и уйдёшь от неё в итоге с пустой головой и стостраничной работой, которая никому нафиг не интересна, кроме этой упырихи.

Андрей сам себе тихо хмыкнул под нос, но вслух озвучил совсем иное, обернувшись к группе:

– Дорогие мои архивисты, я бы попросил вас уважать преподавателей и не обсуждать их столь открыто в присутствии других педагогов.

Пристыженные студенты изобразили раскаяние, но на деле лишь понизили голос, продолжив обмениваться последними слухами и сплетнями.

Стоило Андрею и его свите преодолеть лестницу, они ступили в узкий тёмный коридор, где двоим было бы не разминуться. Старый ход с обшарпанными стенами и одинокой лампочкой, горевшей где-то посередине длинного чуть искривлённого тоннеля, привёл их в самый конец этажа, где располагалась потайная лестница – единственный существующий путь к секции с несколькими подвальными аудиториями.

Там, в маленьком закутке, будто отрезанном от всего остального здания, размещались всего два смежных кабинета, в одном из которых ещё периодически проходили занятия, а вот второй из-за появившейся недавно в стене глубокой трещины был временно крепко заперт.

Затхлый запах древности и сырости пропитал здесь не только всю мебель, но и сами стены. Лишённые окон аудитории, освещаемые лишь холодной белизной ламп, казались пыточными камерами, еще и парты стояли так тесно друг к другу, что между ними едва можно было протиснуться. Низкий потолок с лохмотьями паутины, свисаюшей по углам, периодически осыпался тонкими пластинками и мелкой крошкой старой побелки.

Пока студенты рассаживались по местам, доцент из любопытства заглянул в приоткрытую дверь соседней аудитории. Там рабочие заделывали длинную продолговатую трещину в стене, по диагонали тянувшуюся от самого пола со вздувшимся чёрным паркетом и до шершавого потолка. Кругом валялись инструменты, все столы были сдвинуты в один угол аудитории и поставлены друг на друга.

В институте поговаривали, что эта трещина появилась буквально за один день. Ещё совсем недавно в двадцатой аудитории ничего не было, и всего пару недель назад, прямо посреди занятия, по стене с угрожающим звуком расползлась глубокая трещина, перепугав всех студентов и профессора, находившихся тогда в комнате. Андрей же теперь переживал лишь из-за того, чтобы эта трещина не перебросилась и на смежный девятнадцатый кабинет, который отныне на пару часов в неделю принадлежал ему и третьекурсникам. Вряд ли заделывание разлома шпаклёвкой могло как-то уберечь стены от дальнейшего разрушения.

На протяжении всего семинара доцент пытался притерпеться к запаху сырости и прелости в девятнадцатой аудитории. Студенты тоже страдальчески морщили носы, кутались в свои шарфы и свитера, всё время недовольно косясь в сторону дальнего угла: возле самого преподавательского стола в месте соприкосновения двух стен очень медленно расползалось влажное грязно-зелёное пятно. Ни капель, ни конденсата не было, но вонь в кабинете стояла неимоверная, будто какое-то подземное болото подтачивало стены аудитории, силясь проникнуть в обитель знаний.

Из-за этого пятна девятнадцатая аудитория имела дурную славу, поскольку оно то появлялось время от времени, то исчезало на месяцы, будто высыхая. В соседнем кабинете ничего подобного никогда не замечали, даже пресловутая трещина не приносила столько проблем, а здесь именно пятно в углу стало фактором, вынуждающим многих педагогов отказываться от любезно предоставленного диспетчером ключа и проводить занятия в столовой или прямо в коридоре.

Всяко лучше, чем нюхать вонь в этом сыром холодном каземате.

Андрей же был готов примириться с запахом на пару часов в неделю, поскольку размещать целую группу в коридоре, чтобы студенты писали конспекты на коленках, казалось ему преступлением против человечности. Но всё же доценту нахождение в подвале действовало на нервы.

Посреди семинара по истории архивоведческой мысли на какой-то миг ему даже показалось, что из того самого угла повеяло пронизывающим сквозняком. Ледяной ветер забрался под одежду, выморозил кровь в жилах и заставил Андрея передёрнуть плечами. Вот только после занятия, когда мужчина поводил ладонью над стеной, пытаясь отыскать невидимые глазу трещины, он ничего подобного не обнаружил. Да и откуда было взяться такому сильному потоку воздуха в подвальном помещении, глубоко под землёй, где со всех сторон на тесный кабинет без окон напирали лишь тонны земли?

Ровно через неделю, когда третьекурсники пришли на очередной семинар, Андрей заранее подготовился к занятию: он забрал с кафедры переносной обогреватель. Мягкие волны тепла поплыли по девятнадцатой аудитории, и студенты с куда большей отдачей стали отвечать на вопросы преподавателя. Вот только спустя всего каких-то полчаса устройство с громким щелчком выключилось, и на него сразу же устремились взоры всех находившихся в помещении.

Андрей отложил книгу, которую обсуждал со студентами, и наклонился к обогревателю. Кнопка включения ни на что не реагировала: она просто с щелчком ходила в обе стороны, но устройство больше не включалось.

– Может быть, там с розеткой что-то? – предположила староста Лера.

Подкатив обогреватель к соседней стене, Андрей воткнул вилку в розетку. На одно мгновение загорелся красный светлячок выключателя, вновь повеяло теплом и практически сразу же всё прекратилось. Устройство, как и в предыдущий раз, с громким щелчком выключилось. Теперь уже окончательно. Больше ни на одну розетку в комнате обогреватель не реагировал, и Андрей с сожалением был вынужден отказаться от идеи реабилитировать очевидно сломавшееся устройство.

Студенты тоже заметно расстроились. К тому же, уже через десять минут вся аудитория погрузилась в прежний могильный холод, будто ледяные стены мгновенно впитали всё тепло. Не было даже речи о том, чтобы попытаться отопить этот каменный гроб.

После семинара, когда кабинет опустел, Андрей, зачитавшись письменной работой одной из студенток, сам не заметил, как засиделся допоздна. И пока он листал страницы, делая пометки на полях, только пронизывающий холод и едва уловимая гнилостная вонь его настораживали, но в какой-то момент мысли доцента вдруг прервал резкий стук.

Два чётких удара звонко разнеслись по всей девятнадцатой аудитории и заставили Андрея оторвать взгляд от бумаги и удивлённо оглядеться.

В помещении никого не было, дверь оставалась закрытой для сохранения крох тепла.

– Войдите! – на всякий случай громко сказал Андрей, хоть и не был уверен в том, что это стучали в дверь. Ему показалось, что звук шёл откуда-то из другого места.

Как и ожидалось, в дверь никто не вошёл.

Доцент ещё полминуты подождал, пытаясь понять, повторится ли звук или нет, а после опять склонился над письменной работой, надеясь скорее её дочитать.

Тук-тук.

Звук вновь разнёсся по комнате, будто стучавший только и ждал, когда Андрей опять сосредоточится на тексте. Откровенно заинтригованный, доцент принялся ходить по аудитории, надеясь отыскать источник.

За дверью было пусто, между партами и под потолком тоже. Предположив, что это рабочие из соседней аудитории могли шуметь, Андрей заглянул и к ним, но дверь в двадцатый кабинет оказалась заперта. Стоило доценту вернуться обратно за свой стол, как его слуха вновь достиг этот раздражающий стук. Два чётких удара.

Но в этот раз Андрей точно понял, откуда шёл звук: ближайший к нему угол, где на слоях побелки растекалось грязное влажное пятно с отвратительным запахом – это там стучали.

Прижавшись ухом к стене, мужчина положил ладони на ледяную поверхность стены. По ту сторону было глухо. Да и не могло там ничего быть, ведь эта аудитория располагалась рядом с тупиком, здесь крошечная отделённая от остального мира секция с кабинетами заканчивалась. За стеной была лишь земля и темнота.

Вот только стук повторился.

Андрей испуганно дёрнулся, отбежав подальше от угла. В этот раз он совершенно чётко слышал, что звук шёл из стены. Будто там была полость, и кто-то намеренно стучал в довольно-таки тонкую, судя по громкости, перегородку.

– Не может такого быть.

Спешно собрав в кипу все бумаги и книги со стола, доцент зажал эту охапку подмышкой и торопливо покинул пустовавший кабинет. Пока он запирал дверь, пальцы его мелко подрагивали, и ключ не сразу попал в замочную скважину.

Он не понимал до конца, что же его так напугало, ведь в стуке, в конце концов, не было ничего сверхъестественного. Могли стучать от морозов старые проржавевшие насквозь трубы, которые наверняка тянулись где-то в недрах стен. Могло эхо сыграть дурную шутку, и на самом деле это звук с верхних этажей каким-то немыслимым образом проник в подвал. Объяснение можно было отыскать даже в самих стенах: ведь рождение трещин в этих древних помещениях тоже должно было сопровождаться каким-то звуком.

Вот только Андрей почему-то не верил ни в одно из этих предположений. Все они казались ему абсурдными или притянутыми за уши. Ведь он сам слышал отчётливый и громкий стук прямо за стеной, в том самом углу, овеянном дурной славой. И ещё этот настойчивый отвратительный запах, который забивался в ноздри и пропитывал одежду, который ещё несколько часов после ухода из девятнадцатой аудитории мог витать поблизости и оставаться на волосах. Теперь он нервировал Андрея ещё больше.

В непривычно пустовавшем кабинете кафедры доцент столкнулся лишь с одним из своих коллег: немолодой профессор Валентин Вячеславович как раз перебирал какие-то бумаги за компьютерным столом. Однако он-то и обратил внимание на странное состояние Андрея.

– Ты какой-то бледный, – проницательно подметил Валентин. – Не заболел часом? А то я слышал, что тебе не повезло теперь каждую неделю вести занятия в девятнадцатой, а она, конечно, весьма и весьма холодная в это время года.

Андрей лишь молча упал на соседний стул и сложил всю гору книг и бумаг, которые нёс, себе на колени. Его потерянный взгляд скользил по полу.

– Да... Да, я только оттуда.

– Что-то случилось? – напрягся профессор, подавшись вперёд.

– Я не уверен, но мне показалось, что там кто-то стучал.

– Стучал? – Валентин вздёрнул бровь.

– Из-за стены или даже из стены. Но ведь там ничего и никого не должно быть! Это же подвал...

Тут профессор нахмурился и весь потемнел лицом, а после положил Андрею руку на плечо и крепко его сжал.

– Послушай, я тут давно работаю. Все педагоги и студенты рано или поздно проходят через девятнадцатую аудиторию. Многие говорят, что слышат там какие-то странные звуки, замечают некоторые особенности этого места... Но вот что я тебе скажу.

Валентин убрал руку и посмотрел прямо в глаза доценту.

– Не стоит верить в глупые студенческие байки. Иначе так и до нервного срыва недалеко. Эта аудитория – просто комната, и все эти россказни о стуках, запахах и снах придумывают учащиеся. Им хочется видеть в этом подвале что-то жуткое, вот они и позволяют своим страхам оживать на пустом месте.

– Но ведь я и сам стал свидетелем этих необъяснимых явлений! – горячо воскликнул Андрей.

– Ерунда. Ты наслушался студенческих легенд, а после в каждом углу тебе начало казаться невероятное... А всё куда прозаичнее: это всего лишь проделки старого здания, где постоянно что-то где-то да ломается, трещит или осыпается. Ветер завывает в щелях, двери скрипят – это вовсе не мистика, а обыкновенная потребность в ремонте.

– Не всё в этом мире можно объяснить логикой и фактами, – осторожно заметил доцент.

Валентин поднялся на ноги и опёрся на спинку своего стула, устремив задумчивый взгляд куда-то за границы окна, туда, где завывала злая колючая метель, и вихрь снежинок вспарывал серое небо.

– Не всё, но многое. А страх порабощает сознание, делает его пленником предрассудков и заблуждений. Разве можно добровольно хотеть оказаться в этих путах? Любой здравомыслящий человек должен уметь в первую очередь отделять сухую действительность от мистического налёта. Так и тебе, Андрей, давно пора бы научиться смотреть на жизнь трезво, не ища сверхъестественных объяснений там, где можно обойтись банальной логикой. А верить в сказки дозволено лишь зелёным студентам, но никак не нам, взрослым мужчинам и педагогам.

Слова Валентина Вячеславовича не особенно убедили доцента, но сам он не знал, что и думать. Андрей был уверен, что ему не послышались те стуки, что холод и вонь в аудитории всё же были не случайны, и даже сломавшийся обогреватель на самом деле перестал работать лишь потому, что кто-то так захотел. Но сомнения всё же глодали его изнутри, и поселившийся в груди страх изматывал.

На следующей неделе доцент с внутренним содроганием перешагнул порог аудитории. Он мог отказаться от ключа, увести третьекурсников в столовую или провести семинар в коридоре на лавках, но ему хотелось окончательно убедиться, что стук действительно имел место быть, что ему не показалось, как утверждал Валентин. Он искал больше подтверждений и даже был готов рискнуть, оставаясь и дальше в этом неуютном подвале.

Холод в кабинете стал лишь суровее и крепче. Ещё немного, и казалось, изо рта пойдёт пар, а пальцы превратятся в побелевшие крючья.

За стеной, в смежном кабинете, рабочие доделывали ремонт. Покончив с трещиной, они вскрывали отдельные напольные доски и меняли их на более новые. Вздувшийся от старости и влажности паркет мгновенно ломался от любого давления и превращался в труху, стоило его поддеть. Даже до девятнадцатой аудитории долетал треск и грохот отдираемых половиц, но Андрей попросил студентов ни на что не обращать внимания и дальше отвечать на вопросы, заданные к семинару.

Через четверть часа начались первые странности.

Сперва Андрей почувствовал, как поток ледяного воздуха скользнул ему по шее, из-за чего все мельчайшие волоски на коже встали дыбом. Нервно обернувшись, доцент ничего не увидел. Зато на странное поведение педагога обратили внимание студенты.

– Андрей Иванович, с вами всё в порядке?

Доцент лишь хмуро кивнул и вернулся к списку вопросов, стараясь больше не отвлекаться.

Но вскоре одна из студенток, курносая девушка, замотанная в безразмерный шарф, вдруг неожиданно подскочила на своем месте и активно завертела головой.

– Оксана, тебе нужно выйти? – деликатно спросил Андрей, но ответ ему совсем не понравился:

– Вовсе нет! А почему вы не пригласите их войти?

– Кого?

Теперь на Оксану смотрели уже все одногруппники.

– Оксан, ты о чём? – поинтересовался сосед студентки.

– Как это о чём? Нам в дверь стучат вот уже полминуты. Андрей Иванович, почему вы не впустите их?

На кабинет опустилась пелена вязкого молчания. Учащиеся с немым изумлением вглядывались в лицо Оксаны, которая никак не могла взять в толк, почему же все на неё так смотрят. А Андрей вдруг ощутил, как мурашки пробежали у него по позвоночнику.

Отложив книгу на стол, он медленно направился к закрытой двери вдоль парт. Все студенты проводили его испуганными взглядами. Взявшись за ручку и потянув на себя дверь, доцент медленно её открыл.

Коридор пустовал.

Послышался удивлённый вздох Оксаны.

– Странно... Они же вот только что, секунду назад, стучали в дверь...

– Они?.. – как-то хрипло спросила староста группы.

– Ну да... – прошептала Оксана, сжавшись. – Трое, не меньше.

Андрей, чтобы развеять все сомнения, выглянул в коридор и внимательно его оглядел. Ни следов чьего-то присутствия, ни людей. Никого.

– Я, конечно, слышала, что здесь иногда что-то мутное творится, но со мной такое впервые, – призналась Оксана.

– Ты, походу, одна это слышала. Я никакого стука не заметил, – сказал сосед по парте.

– Я тоже.

– И я.

– Может, тебя к медсестре отвести? – заботливо предложила староста.

Не став закрывая дверь, Андрей вернулся к своему столу и обвёл кабинет мрачным взглядом.

– Я думаю, вам всем сегодня лучше уйти домой пораньше. Продолжим наш семинар через неделю. А теперь ступайте-ка все отсюда.

Студенты сперва не поверили своим ушам. Андрей Иванович никогда не славился как педагог, который мог отпустить с занятия пораньше или же просто так отменить пару. Но почему-то ни у кого даже не возникло сомнений, что это никакая не шутка, когда доцент попросил всех уйти.

Через пару минут аудитория опустела, и даже всё ещё ошеломлённую Оксану заботливо подхватили под руки и увели из кабинета.

Оставшись наедине со своими испуганно метавшимися по голове мыслями, Андрей медленно подбрёл вдоль одной из стен помещения, ведя пальцами по холодной поверхности.

Ему не показался стук в прошлый раз. Теперь можно было даже не сомневаться, что не он один в действительности что-то слышал в этом кабинете.

Тук-тук.

Будто в подтверждение его мыслей из дальнего угла с расплывчатым пятном раздался резкий стук. Андрей вздрогнул, но именно этого он и ожидал. Для него было очевидно, что странности происходили здесь преимущественно, когда в аудитории почти никого не было, либо же слышать их мог только один человек из группы.

Подойдя к углу, доцент провёл пальцами по влажной поверхности пятна. Совсем близко, прямо возле его головы, стукнули ещё два раза. Андрей прислонил ухо к стене там, где только что раздался стук, пытаясь точнее определить место.

Сначала ничего не происходило. Его ухо обжигал холод стены, а на перепонки давила оглушающая тишина. Но всё изменилось в один миг.

– Выпусти... – хрипло выдохнул кто-то прямо на ухо Андрею сквозь стену и подул. Ледяной поток воздуха легко взметнул волосы, но мужчина, испуганно вскрикнув, уже отскочил подальше.

Он с ужасом смотрел на ту часть стены, где миг назад некто совершенно чётко и ясно попросил его выпустить. Происходящее было похоже на сон, на дурной сон, который лишь усугублялся с каждой минутой, и вынырнуть из него становилось только сложнее со временем.

«– А чего там Варя рассказывала?..

– Она говорила, что с ней стены разговаривали, представляете?»

Неожиданно всплывший в голове разговор двух студенток заставил Андрея судорожно сглотнуть.

– Кто здесь?! – нервно вскрикнул мужчина.

Он отступал назад до тех пор, пока не врезался бедром в край парты. Вцепившись пальцами в дерево, доцент не отводил взгляда от пятна на стене. Оно, казалось, неожиданно пришло в движение и стало разрастаться. Даже висевшая в воздухе вонь загустела, резанув обоняние гнилостной смесью болотного запаха и плесени.

– Покажись! Кто ты такой?!

Ощутив внезапный приступ смелости, Андрей кинулся к стене и остервенело стал барабанить по ней кулаками, будто пытаясь добиться ответа от того, кто минуту назад так его испугал. Он хотел понять, что происходило вокруг, хотел убедиться, что не сошёл с ума.

Аудитория отозвалась ему оглушительным грохотом со всех сторон. Будто десятки кулаков в ответ настукивали в стены, силясь пробить в них бреши.

Андрей задохнулся от ужаса, обуявшего его, бросившись как можно дальше от угла. И теперь он стоял посреди кабинета, где в каждую стену с той стороны колотились чьи-то незримые руки. Колотились неистово и яростно, не останавливаясь и не утихая. И поднятый ими шум ввинчивался в уши, проникал в разум, рождая чудовищный страх. Этому не было никаких объяснений.

Замерев на месте, Андрей весь сжался, чувствуя себя крохотной песчинкой, попавшей в смерч. Он тихонько подвывал от испуга, но глаза его были широко распахнуты. И потому он не пропустил момента, когда стены девятнадцатой аудитории дали трещину.

Широкая чёрная полоса рывками проникла в кабинет из смежной комнаты, бросилась в обе стороны и через несколько томительных секунд уже оплела все стены извилистым кольцом.

Стук прекратился так же резко, как и начался.

В резанувшей по ушам тишине Андрей сразу же расслышал, как в двадцатой аудитории ругались рабочие, у которых буквально на глазах так же пошли трещинами все стены. Очевидно, никакого стука они не слышали, как и предполагал Андрей.

Из чёрных щелей веяло пронизывающим стылым холодом. И слабым запахом смерти, какой бывает в древних криптах и подземных некрополях.

Осторожно заглянув в одну из широких трещин, доцент ничего не сумел разглядеть. Но с той стороны, где должна была быть лишь земля, сильнее всего веяло сквозняком. Там была пустóта.

Нельзя было оставлять всё это просто так. Разгадка уже практически оказалась у него в руках, и Андрей, сжав зубы, чтобы не стучали от страха друг об друга, бросился в соседнюю аудиторию.

На полу, всё ещё оторопело пялясь на змеившиеся по всем стенам трещины, сидели двое работников, которые явно видели подобное впервые. Андрей не стал их отвлекать, а лишь схватил один из лежавших возле самой двери ломов, которыми до этого вскрывали старый паркет, и сразу же вернулся обратно в тесную девятнадцатую аудиторию.

Пусть это и было порчей «уникального архитектурного экспоната» и собственности института, но по-другому Андрей просто не мог поступить. Он, ни секунды не колеблясь, вонзил лом в трещину в том самом месте, где совсем недавно пугающий голос говорил с ним.

На пол полетели куски краски, штукатурки, а после повалились и обломки кирпича. Ржавого цвета пыль вспорхнула в воздух и осела на волосах и одежде Андрея, но он не обращал на пыль и грязь внимания. Лишь глубже и сильнее загонял металл в разлом, руша стену, безжалостно кроша кирпич.

В какой-то момент битый изъеденный временем кирпич сам стал отваливаться от краёв, падать под ноги, делая окно в стене всё шире и шире.

И когда рыжее облако пыли чуть осело, а Андрей откашлялся от кирпичной крошки, он боязливо приблизил своё лицо к проделанной дыре – небольшой, чуть больше тарелки в диаметре.

Из черноты проёма на него смотрел пустыми глазницами желтоватый череп.

– Навёл ты тогда шуму, Андрей! – посмеивался себе в усы Валентин Вячеславович, сидя на кафедре. – Привели тебя едва живого в деканат, а ты ни слова сказать не можешь. Только лом в руках сжимаешь, с головы до ног весь в кирпичной пыли, и трясёшься, как осиновый лист.

Андрей слабо улыбнулся в ответ. Ещё не прошло и двух дней с того самого дня, как он, подчинившись каким-то неясным порывам, проделал дыру в стене девятнадцатой аудитории, но уже весь институт знал подробности, и кто-то даже втихую посмеивался над преподавателем.

– Валентин Вячеславович, не издевайся над ним! – строго попросила немолодая заведующая кафедрой, поглядывая поверх очков на обоих своих коллег. – Андрей ещё в себя никак не придёт, а ты только и дразнишь его.

– Ну, а как не дразнить? Это ведь надо было умудриться такого шума навести!

Заведующая демонстративно поправила очки на кончике носа и сложила руки на груди. В голосе её послышалось недовольство и отдельные властные нотки:

– Между прочим, это важное археологическое открытие. Кто знает, сколько бы ещё лет прошло, пока эти скелеты в подвале бы не отыскали.

– Пф! – Валентин махнул рукой. – Ничего важного тут нет и не было!

– Это ещё почему? – без особого интереса спросил Андрей, подперев тяжёлую голову кулаком. Пусть в себя он ещё не пришёл, но отдельные слухи про находку до доцента уже добрались.

– Так называемые «строительные жертвы» были достаточно распространённым явлением в древние века. Дома возводили годами, за это время было множество случайных смертей: по неосторожности, от травм, истощения или же оседавшей в лёгких пыли. Чаще всего тела строителей замуровывали в фундаменте или стенах...

– Зачем это было нужно? – Андрей нахмурился.

Валентин Вячеславович одарил коллегу снисходительным взглядом.

– Считалось, что запертый в стенах дома дух будет оберегать здание.

– Однако, – встряла заведующая кафедрой, – это не всегда были мёртвые тела. Случалось и такое, что людей замуровывали живьём. Это было своеобразной жертвой, даром.

– Что-то мне подсказывает, что души погибших такой страшной смертью были не очень рады подобной кончине и возложенной на их плечи обязанности, – тихо заметил Андрей, ниже опустив голову.

На месте сразу же недовольно завозился Валентин. Он сжал губы в узкую линию, а после резко поднялся со стула и принялся ходить по небольшому помещению.

– Неужели, Андрей, ты правда всё ещё придерживаешься этой своей мысли, что позавчера тебя якобы направляли духи, когда заставили разрушить стены?.. Какая же нелепость!

Заняв оборонительную позицию возле Андрея, заведующая кафедрой мгновенно прочистила горло и заговорила на тон выше:

– Валентин Вячеславович! Оставь свои претензии, я тебя прошу. Каждый верит в то, во что хочет. Тебя там не было.

– Ну и что с того, что меня там не было? – задохнулся профессор. – Не может взрослый образованный человек верить в такие глупости, как нечисть, призраки и неупокоенные души!

– А как же тогда Андрею удалось определить, в каком месте нужно ломать стену, а? Разве это тебя ни в чём не убедило? – отстаивала свою позицию женщина.

– Глупости!.. Глупости и ещё раз глупости!..

Не в силах больше выносить эти крики и ругань, Андрей молча поднялся с места и скорее вынырнул из душного кабинета кафедры. Эти споры преследовали его с того самого дня. Все студенты и преподаватели разделились на два лагеря: были те, кто твердил, что все странности девятнадцатой аудитории происходили именно от мертвецов, замурованных в стенах подвала, другие же утверждали, что Андрей просто сошёл с ума, и никакие скелеты ему ничего не нашёптывали.

Во что верил он сам, Андрей не до конца понимал.

Ноги вели его по лестницам, тёмным и узким коридорам, пока он вновь не оказался в крошечном отделённом от мира секторе с двумя подвальными аудиториями.

Теперь здесь было достаточно многолюдно. Все двери распахнуты, всюду включён свет, принесены прожекторы для дополнительного освещения, кругом лежат ящики с инструментами и бродят приглашённые археологи и эксперты из Департамента культурного наследия.

В девятнадцатой аудитории уже не было ни парт, ни кирпичных обломков: всё очистили и подмели. С опаской приблизившись к пролому в стене, Андрей заглянул туда. Но все скелеты уже извлекли из их тесной гробницы и, похоже, увезли для дальнейшего изучения.

Как бы ему ни хотелось забыть тот страшный момент, но доцент всё ещё замечательно помнил, что он испытал, стоило ему проделать в стене дыру. Ужаса сильнее он в жизни не испытывал. Прямо напротив его глаз из черноты стены выглядывал старый череп. В тот миг мужчине показалось, что пустые глазницы смотрели чётко в его сторону.

А после оказалось, что скелет там был далеко не один. Около дюжины древних останков отыскали археологи в стенах подвала. И работы до сих пор продолжались.

От одной только мысли о том, что все эти истлевшие мертвецы веками молча стояли в стенах, и от живых людей их отделяла лишь тонкая кирпичная кладка, Андрею становилось дурно. Но ещё хуже ему было, когда в голову то и дело лезли воспоминания о стуке, которым неупокоенные духи пытались привлечь внимание к своей незавидной участи.

Андрей неспешно покинул девятнадцатую аудиторию. Теперь вряд ли когда-нибудь кто-нибудь осмелится вновь проводить занятия в кабинете со скелетами.

В том месте, где некогда был глухой тупик подвала, эксперты сбили кувалдами несколько слоёв кирпичной кладки и добрались до старинных кованых дверей, открывавших путь к подземным этажам здания. Многие знали об этом спрятанном проходе: поговаривали, что его замуровали ещё в середине прошлого века. И вот теперь вновь открыли.

Бегавшие туда-обратно люди, археологи и работники, даже не заметили, как Андрей незаметно шагнул сквозь эти двери и начал спускаться по влажным ступеням небольшой лестницы, уводившей в полумрак.

Здесь был короткий коридор с низким тёмным потолком, с которого постоянно капала вода. Запах сырости, отчётливый и тошнотворный, безраздельно царствовал в этой обители.

По обе стороны расходились маленькие комнаты. Где-то были двери, а где-то – лишь распахнутые в немом крике зевы арок. Судя по звукам, в одном из этих помещений ломали стену. А по углам то здесь, то там можно было заметить работающих экспертов, которые в свете своих фонарей выскребали какие-то артефакты древности.

Заглянув в одно из помещений, туда, откуда доносился стук кувалды, Андрей практически нос к носу столкнулся с какой-то худощавой женщиной в комбинезоне, которая как раз выбегала из комнаты с широко распахнутыми глазами. Нетерпеливо оттолкнув доцента в сторону, она бросилась к лестнице, ведущей наверх, на ходу крича кому-то:

– Саша, мы нашли ещё! Как минимум пара десятков скелетов!..

Андрей сглотнул, услышав эти слова. Похоже, археологи и эксперты не зря ломали стену: за ней они отыскали целую армию мертвецов.

Выходит, всё здание было построено на костях.

В этот миг кричавшая женщина, уже спешившая вверх по лестнице, оступилась. На мокрых ступенях, покрытых плёнкой мха и плесени, она поскользнулась, успев лишь вскрикнуть. Тело её кубарем скатилось вниз, и только голова тяжело билась о гладкий камень с глухим звуком. А после женщина замерла подстреленной птицей у подножия лестницы, не двигаясь и не издавая ни звука.

Андрей смотрел на всё это с тщательно скрываемой паникой. Вокруг сразу же засуетились коллеги женщины, через четверть часа прибыла скорая. Ребята с носилками бережно перенесли пострадавшую в карету и с мигалками увезли её прочь от этого проклятого здания. Все были в смятении, а кто-то особенно суеверный сразу же пустил слух, что это духи мёртвых вырвались на свободу. Столько столетий они стояли в стенах, вынужденные лишь молча следить за жизнью вокруг. Их переполняла злоба – ведь усопшие не нашли покоя после смерти.

И теперь их освободили из кирпичной темницы. Мёртвые желали отомстить живым за годы своего пленения.

Андрей бросился прочь из этого подвала, не переставая думать над тем, что именно он стал виновником случившегося. Он разрушил стену, он поддался зову мертвецов и выпустил их. Теперь он хорошо это понимал.

Институт опустел. Большинство занятий уже закончилось, и теперь пустые пролёты и переходы казались ещё мрачнее, чем обычно.

Торопливо шагая вперёд, Андрей поднялся из подвала по лестнице, свернул в узкий коридор, как и всегда, освещённый лишь одной-единственной лампочкой.

По его спине пробежала дрожь. Странное чувство впервые посетило доцента: он не мог объяснить как, но он ощущал чьё-то присутствие у себя за спиной. Будто кто-то стоял вплотную к нему и молча дышал в затылок. Андрей слышал это хриплое дыхание. Волоски на затылке шевелились от лёгкого дуновения ледяного воздуха.

Андрей резко и решительно обернулся.

За спиной никого не было. Но ощущение чужого взгляда и присутствия никуда не делось.

Одинокая лампочка замерцала и в один миг погасла, погрузив тесный коридор в абсолютный мрак. И тогда в лицо доценту неожиданно резко пахнуло мерзостной гнилостной вонью.

Он пробежал весь коридор так быстро, как только смог. И, вынырнув из полумрака на другую сторону узкого прохода, обернувшись, ещё пару минут вглядывался в темноту, одновременно и желая, и боясь кого-нибудь там разглядеть.

Но коридор пустовал. А вот лампочка так больше и не зажглась.

Спешно добравшись до кафедры и захватив свои вещи, Андрей быстрым шагом направился к центральной лестнице, намереваясь убраться из института в кротчайшие сроки. Сегодня с него было достаточно этих стен, будто пропитанных вязких духом смерти.

Каблуки его ботинок звонко застучали по ступеням, окованным чугуном. Лестница изгибалась, и Андрей, скользя рукой по перилам, торопился спуститься в фойе. Позади него кто-то тоже быстро выстукивал каблуками нервный ритм, уже почти догнав доцента.

Однако, повернув на очередном лестничном пролете, краем глаза он отметил, что позади никого не было.

Замерев, как соляной столп, мужчина полноценно огляделся. И правда, за его спиной не оказалось ни единой живой души.

Он один спускался по лестнице.

Но откуда же был этот звук? Андрей слышал его совершенно отчётливо.

Успокоив колотившееся в груди сердце, доцент, больше не оборачиваясь и стараясь не обращать внимания на подобного рода странные ощущения, стремглав вылетел прочь из стен института.

И до последнего момента, пока не закрылась входная дверь, его преследовали чужие пронизывающие взгляды. Вот только в фойе за его спиной никого не было.

На следующий день в кабинете кафедры Андрея встретила утром лишь обеспокоенная заведующая, нервно перебиравшая какие-то книги и объёмные папки.

– Чёрт-те что!..

– Нужна помощь? – вежливо поинтересовался доцент.

– А, Андрей, это ты... – Она повернулась лицом к вошедшему, и тогда мужчина увидел, как мелко подрагивали губы заведующей.

– Вы что-то ищете?

– Нет. Пытаюсь собрать вещи. Ты уже слышал, что творится в здании?

– О чём вы говорите?

Тяжёлый вздох вырвался из груди немолодой женщины, и она резко осела на ближайший стул, будто силы её покинули в один миг.

– Я знала, что не к добру эта твоя находка в подвале. Нехорошо всё вышло... Как только стены пробили, то сразу же начало твориться что-то неладное во всём институте. Этого не замечают уже только полные самодуры.

Андрей нахмурился, внимательно слушая.

– Теперь всем, и студентам, и педагогам, постоянно что-то мерещится в коридорах и кабинетах. Всё валится из рук, техника ломается. И холодно стало везде, как в могиле.

– Думаете, это правда может быть связано со всеми этими останками? – произнёс вслух Андрей, но сам подумал о том, что это просто не могло быть не связано.

– Конечно... Как бы многие это ни отрицали, но ведь не могут такие вещи происходить на пустом месте. Вчера пострадала одна из археологов в подвале, её увезли на скорой с переломами. Сегодня утром в столовой повара обварило раскалённым супом из перевернувшейся кастрюли. На студентов то и дело падают стенды со стен или ни с того ни с сего возле них разбиваются стёкла. И мне самой уже постоянно кажется, будто за плечами кто-то стоит. И смотрит, просто молча смотрит...

Женщина нервно обернулась и передёрнула плечами.

– Если заживо замурованные в подвале люди были теми самыми «строительными жертвами» при возведении здания, то теперь их освобождённые души будут тревожить живых, – робко высказал своё предположение Андрей, покачиваясь с пятки на носок.

– Лучше подумай вот над чем, – протянула заведующая кафедрой. – Этих людей замуровали, чтобы они оберегали и охраняли здание, согласно древним суевериям. А теперь, много веков спустя, получив желанную свободу, неспокойные души больше не станут оберегать эти стены. Более того, будь я на их месте, я бы как можно скорее разрушила их.

Где-то в отдалении, будто на соседнем этаже корпуса, раздался тяжёлый грохот.

– Что происходит в институте? – с напором спросил Андрей, предчувствуя беду.

– С утра всё здание ходит ходуном. Ломается мебель сама по себе, от стен отваливаются куски, сыпется краска. И трещины... Всюду теперь трещины!

– Боже мой, вы были правы...

– Да. И не знаю, как ты, Андрей, а я намерена забрать все важные документы и как можно скорее убраться отсюда. Вся администрация сейчас на срочном собрании на третьем этаже, обсуждают необходимость эвакуации. Но чтобы вызванные службы признали, что здание находится в аварийном состоянии, нужно время. А времени нет.

Буквально совсем рядом, за стеной, оглушительно громко хлопнула дверь, а после послышался звон разбившегося стекла.

– Я ухожу, – едва смог вымолвить Андрей и бросился прочь.

– Я тоже, скоро догоню! – крикнула ему вослед заведующая и принялась с удвоенной силой рыться в грудах документов, откладывая часть из них на стол.

Андрей бежал по коридору и думал, как же он не обратил внимания на суматоху, царившую в здании, ещё когда вошёл в него десять минут назад. Теперь он видел и испуганные лица людей и торопливо стремившихся к выходу студентов. Охранник бегал в фойе на первом этаже и не находил себе места.

А ещё все стены вокруг были покрыты трещинами, и с потолка сыпалась пыль.

Спускаясь по чугунной лестнице, Андрей лицом к лицу столкнулся с Валентином Вячеславовичем, поднимавшимся с первого этажа размеренным шагом. Он явно никуда не торопился.

– Ах! – заворчал старик, впившись пальцами в поручень, когда доцент в него врезался.

– Валентин, нужно уходить немедленно! – скороговоркой произнёс Андрей и схватил коллегу за рукав пальто.

– Да что такое?! – возмутился профессор, даже не пытаясь сдвинуться с места.

– Всё здание рушится и рассыпается на глазах! Похоже, в тот подвал никому не стоило лезть, и теперь мёртвые преследуют живых!

На миг доценту показалось, что в глазах Валентина Вячеславовича промелькнули искры гнева.

– Что за чепуху ты несёшь?! – взъярился старик. – Я пытался оправдывать тебя и твоё поведение, как мог, Андрей! Но теперь я ясно вижу, что всё бесполезно! Ты – явно больной человек, который не может отличить свои фантазии от реальности и видит во всём паранормальную дурь!

– Да что вы...

– Я это терпеть не намерен! Я сегодня же пойду в отдел кадров и сообщу, что ты невменяемый! Тебя нужно отстранить от преподавательской деятельности!

– Да посмотри же ты вокруг, Валентин! Стены все в трещинах! Здание развалится на куски в любой момент!

– Такого не может быть! Это здание простояло не одну сотню лет и ещё простоит! Дома, к счастью, просто так не могут взять и за один день полностью разрушиться...

Договорить профессор не успел. Где-то над его головой и головой обезумевшего от всего происходящего Андрея раздался пронзительный металлический скрежет, после скрип, и сверху посыпалась мелкая белая крошка. А следом за ней и куда более крупные куски.

– Что за?.. – только и успел произнести Валентин, задрав лицо кверху, когда прямо на него и стоящего рядом доцента с треском и лязгом обрушилась целая секция лестницы.

Громоздкая конструкция, подняв облако густой пыли молочного цвета, с оглушительным грохотом упала на ступени, проломив их своим весом, сломав перила и погнув все металлические элементы. Это послужило началом цепной реакции, финалом которой стало полное разрушение здания.

Со всех сторон раздавались крики людей, на свою беду не успевших убраться из института. Под ногами крошился пол, куски кирпича и бетона с шумом падали вниз, разлетаясь на осколки. Звенели стеклянные окна, лопаясь одно за другим, разрастались глубокие трещины, превратившие стены в сплошную паутину щелей.

Кто-то бежал, другие звали на помощь из-под обломков. Студенты и преподаватели задыхались от пыли, кашляли и плакали, а здание всё продолжало и продолжало осыпаться, как карточный домик. Стены сминались, падая друг на друга, промялась крыша, а пол на первом этаже проломился до самого подвала, где уже высилась гора трупов и кирпичных развалин.

Андрей очнулся, по его ощущениям, через несколько часов. Он лежал на спине, придавленный несколькими крупными кусками стен и чугунных перил лестницы. Пошевелиться было невозможно: тело почти не слушалось, а голова дико болела. В горло забилась сухая пыль, и любые попытки закричать превращались лишь в тихий клёкот. Дышать было очень тяжело, а во рту стоял явственный привкус крови.

Кругом была кромешная темнота и давившая на уши тишина. Андрей понял, что он лежит где-то глубоко, очень глубоко под завалами, раз даже свет сюда не проникал. Всё, что он смог сделать самостоятельно, – это освободить кисть правой руки из-под груды разбитых кирпичей. Вслепую пошарив пальцами по земле, Андрей дотронулся до краешка чьей-то одежды. На ощупь это показалось ему шерстяным пальто, и доцент с ужасом догадался, что всего в полуметре от него, насмерть раздавленный обломками, лежит профессор Валентин Вячеславович.

Андрея обуял неконтролируемый животный страх. Он был обездвижен, лишён сил и надежды. Погребён под завалами и распят, как бабочка.

Ни звуков, ни света, ни воздуха не проникало в его могилу. Рукой Андрей смог дотянуться лишь до какого-то куска деревяшки, валявшегося неподалёку от мёртвого профессора.

Экономя силы и даже не пытаясь больше кричать, чтобы сберечь оставшийся кислород, мужчина мог лишь дробно стучать по деревяшке костяшками пальцев, надеясь, что кто-нибудь из спасателей сумеет расслышать его сигнал о помощи, сумеет разгрести завалы и выпустить его из этой удушающей темницы.

Тук-тук.

Звук эхом разносился под завалами, отражался от обломков и тонул в тишине.

Никто не слышал эту мольбу о помощи погребённого заживо.

Никто не слышал стук.

Идол

В свете фар лесная дорога рваными лоскутами возникала из темноты и мгновенно исчезала под колёсами «Нивы». Автомобиль то и дело подбрасывало на ухабах, но Кирилл даже не собирался замедлять ход. До места назначения, согласно выданным Пал Палычем указаниям, оставалось ехать совсем недолго, а в душе ещё не до конца улеглась лютая ярость, клокотавшая всю дорогу от самого дома. От одного только воспоминания об истерике, устроенной женой из-за его спонтанного отъезда, Кириллу хотелось вжать педаль газа в пол и умчаться на самый край света.

Впереди показался полосатый шлагбаум, вывороченный из земли и покоившийся на обочине. Прямо за ним над зарослями кустарника возвышался ржавый стенд, на котором облупленная краска складывалась в одно-единственное слово:

«Темновит»

Кругом было тихо и мрачно. Дорога убегала в самую чащу соснового леса. Опустив стекло, Кирилл полной грудью вдохнул прохладный воздух, пропитанный вечерней свежестью. Гнев в его душе невольно утих, уступив место волнительному предвкушению. Осторожно направив автомобиль вперёд, он даже не заметил, что за ним давно уже следили. Когда по водительской двери коротко и резко постучали, Кирилл вздрогнул и нервно повернул голову влево.

– Заблудились? – сухо поинтересовался невысокий незнакомец, заглядывая в салон «Нивы». Лица его не было видно. Лишь оранжевый огонёк зажатой в зубах папиросы плыл по воздуху сам собой, совершенно не разгоняя тьму.

– Не уверен. Это охотничье-рыболовная база? – спросил Кирилл, пытаясь рассмотреть бесшумно подкравшегося незнакомца.

Рыжая искорка сорвалась с папиросы и растворилась в окружающей темноте.

– Да.

– Тогда я точно по адресу, – Кирилл слегка улыбнулся и высунул свою мозолистую грубую ладонь в окно. – Вы, наверное, здешний егерь, да? Рад познакомиться. Я Кирилл Алексеевич. Меня Пал Палыч направил. Обещал, что лучшего места для рыбалки на плотву нельзя и найти.

После упоминания Пал Палыча собеседник несколько расслабился, хотя держался всё ещё весьма отстранённо и не торопился жать протянутую руку.

– Юрий Глебович, – коротко бросил он. – Один из смотрителей.

Повисло неловкое молчание. Проигнорированная ладонь вернулась обратно в салон.

– Ну... – замялся Кирилл, – куда тут у вас прикажите ехать-то дальше? А то я пока ничего не знаю.

– Впереди по этой дороге изба будет. У неё и остановитесь.

Юра растворился в тенях в тот же миг, будто считал, что подобного лаконичного ответа вполне достаточно. Кирилл недовольно хмыкнул и повёл машину дальше. Через сотню метров показалась крепкая изба с горящими желтоватым светом окнами, похожими на глаза огромного чудовища, затаившегося в лесу.

На пороге стоял коренастый бородатый мужчина в кепи болотного цвета и с охапкой дров под мышкой.

– А я-то всё думаю, кого это сюда занесло с главной дороги, – крикнул он с крыльца. – Всё смотрю, мелькает свет фар между деревьев, шорох шин слышится. А вроде никого и не должно было сегодня быть!

Припарковавшись и выбравшись из машины, Кирилл познакомился с другим смотрителем.

– Просто Валера, – с улыбкой представился тот, крепко пожимая протянутую руку. – С прибытием. Какие планы у вас? Надолго к нам на базу?

Кирилл кратко обрисовал цель своего визита.

– ...Ночная рыбалка – это всегда пожалуйста! Плотвичка крупная, есть особи больше полутора килограммов! Ловить сплошное удовольствие, одна поклёвка за другой! – даже причмокнул Валера. – Да чего же это мы с вами всё на пороге языками мелем?.. Прошу в дом, Кирилл, в тепло!

Отступив в сторону, смотритель базы пригласил гостя в прогретую избу. Внутри она оказалась просторной, все стены были увешаны шкурами, а за буржуйкой горой лежали старые оленьи рога. Кое-где были разбросаны деревянные заготовки, стружка и обтёсанные брусочки, а под ногами шуршала солома, тонким слоем укрывавшая пол.

– Я, собственно, на все выходные к вам сюда приехал. Думаю, только утром в понедельник отбуду, – поделился планами Кирилл, занимая расшатанную табуретку возле окна и с интересом оглядывая помещение, в котором явно чувствовалось отсутствие женской руки.

– Добро! Что, с жинкой, что ли, рассорились? – догадался Валера, усмехнувшись себе в бороду.

– А что, так заметно?

– У меня уже глаз намётан. Сколько я здесь таких мужиков перевидал. А у вас и вовсе всё на лице написано!.. Вид хмурый, приехали в пятницу после работы сразу – вон спецовку даже не сняли. Уезжать хотите утром в понедельник, да ещё, видимо, домой заскочить не планируете. Золотое колечко на пальце крутите туда-сюда задумчиво. Ясно же, что с жинкой разлад.

Валера сложил дрова возле буржуйки и принялся орудовать кочергой в жерле очага. Кирилл мог лишь поразиться его проницательности, оставить кольцо в покое и озадаченно пригладить пальцами свои короткие, похожие на свиную щетину, усы.

– Всё так и есть...

– Из-за чего хоть ссора?

– Да больно много внимания она стала к себе требовать в последнее время...

– Весь день дома сидит, небось? Не работает?

– Ага. И я только и слышу: «Мы так давно никуда не ходили вдвоём», «Мы с тобой мало разговариваем», «Ты почти не бываешь со мной, нельзя же думать об одной работе!», «Как это ты собираешься ехать в выходные на рыбалку?! Мы же хотели навестить маму!», – подражая голосу жены, произнёс Кирилл.

– Зачем тогда терпите всё это дело?

– Я ведь люблю её. Правда люблю. Иначе бы не женился. А теперь у меня и вовсе никого ближе неё не осталось уже... Но ведь я не железный. Меня на работе начальник достал со своими «указами сверху», сосед по тамбуру каждый день стены сверлит, как умалишённый, так ещё и жена теперь пилит, видимо, со скуки... К чёрту их всех!

– А вот это уже правильный подход. Свои нервы дороже!

– Хочу отдохнуть как нормальный человек. Уделить время одному себе, чтобы никто не дёргал и над душой не стоял. Вон даже телефон отключил, чтобы не отвлекали.

– Добро-добро. Ну, ничего. Посидите мирно с удочкой, воздухом свежим подышите. Глядишь, на душе и правда легче станет, все заботы уйдут...

В буржуйке мягко потрескивали дрова и слышался убаюкивающий гул пламени.

– Я только надеюсь, народа тут у вас не очень много будет завтра-послезавтра, а? Не хочется тесниться на берегу, как огурцы в бочке...

– На этой неделе сезон охоты на кабанов открыли. Так что всё больше мужики едут на секача. Озеро здешнее, Кощь, совсем пустое стоит. Так что в тишине порыбачите, в покое. Не волнуйтесь по этому поводу.

– Ну, хорошо, если так! – обрадовался Кирилл, поскорее отгоняя прочь все мысли о жене и настраиваясь на благодушный лад. – Это я, значит, вовремя приехал! Если бы не знакомство с Пал Палычем и не его рекомендация, я бы даже и не узнал, что у нас тут в области такое место есть... Я всё по обыкновению в «Каменки» катался, да только в этом году там вся рыба передохла. Вода, что ли, грязнее стала, чёрт его знает... Вот я и решил последовать совету, попробовать новую базу.

– Это правильно... Пал Палыч лучше кого бы то ни было это место знает, всех сюда присылает, – усмехнулся Валера. Его загорелое лицо было освещено пламенем, рвущимся из печки. Казалось, трепещущие языки вот-вот лизнут смуглую кожу, разгладят гусиные лапки морщин возле глаз. – Благодаря ему от рыбаков и охотников отбоя нет, хоть базу и не так легко найти!..

Обсудив ещё некоторое время дела, узнав побольше о «Темновите» и договорившись об оплате, Кирилл попрощался с Валерой и отправился в сторону озера. На пороге егерской избушки его уже дожидался Юра. Молчаливой тенью с неизменной папиросой в уголке рта он сидел на ступенях крыльца и задумчиво дымил.

– Езжайте вон по той дороге, вдоль насыпи, – не дожидаясь вопроса, сказал смотритель. В слабом свете, льющемся из окон дома, он казался довольно болезненным типом. По бледной с желтоватым оттенком коже, будто десятки мелких насекомых, расползлись оспины и прыщи.

Кирилл лишь кивнул, скорее забираясь в машину. Неприятный взгляд этого человека холодил кровь, заставляя то и дело отводить глаза, будто Юра знал о нём что-то такое, что никто не должен был знать. Если Валера оказался приятным общительным мужиком слегка за сорок, то его товарищ, хоть и был такого же возраста, глядел волком, как выживший из ума старик, и ничего доброго от Юры Кирилл почему-то не ожидал.

Взрыв колёсами грязь, смешанную с песком, машина устремилась в сторону узкой дороги, уводившей в глубь базы. Вскоре впереди заблестела зеркальная гладь воды, и Кирилл выехал прямо к берегу вытянутого озера, наполовину терявшегося во мраке подступающей ночи. Оно дышало спокойствием и тишиной. Вдоль побережья, склонившись к самой поверхности воды, мягко шумели плакучие ивы, а поблизости виднелись густые заросли рогоза.

Кирилл припарковался, вышел и хорошенько, до хруста, потянулся.

«Ни души. Уже замечательно», – мысленно обрадовался он, оглядевшись по сторонам.

Поставив ярко-рыжую палатку, выгрузив из машины всё рыболовное снаряжение и переодевшись в тёплый костюм, он надул и спустил на воду лодку, действуя привычно и быстро.

Озеро Кощь будто замерло, прислушиваясь к своему суетливому гостю.

Уверенно взявшись за вёсла, Кирилл повёл лодку прочь от берега, но это оказалось не так просто: вода казалась густой, как мазут, вёсла вязли в ней, неохотно проворачиваясь в уключинах. Кирилл даже включил налобный фонарик и перегнулся через борт, чтобы посмотреть, нет ли вокруг водорослей. Однако гладкая и непрозрачная вода чернильного цвета не позволила ему хоть что-нибудь разглядеть.

«Ладно. Я просто вымотался сегодня, вот и всё объяснение».

Грести дальше приходилось с большим усилием, но едва берег растворился во мгле, Кирилл шумно выдохнул и втащил короткие вёсла внутрь. На лопасти одного из них застыли чёрные кляксы какой-то непонятной густой субстанции. Кирилл с опаской принюхался, и в ноздри ему ударил гадкий запах гнили и тухлой стоячей воды.

«Фу! Дрянь какая! Что-то не особенно чистое это местечко», – с недовольством подумал он, ненужной тряпкой отирая весло и укладывая его на дно лодки. – «Может, потому и нет здесь никого? Потому что, как в «Каменках», рыба тут больная, а сама вода сточная и грязная?..»

Никто, конечно же, не мог ответить ему на этот неозвученный вопрос, но Кирилл решил не делать поспешных выводов, а попробовать для начала закинуть удочку.

Едва поплавок повис на границе водной глади, а лёгкая рябь улеглась, как алая антенна мгновенно исчезла. Кирилл даже моргнул, не ожидая такой быстрой поклёвки. Он на пробу покрутил ручку катушки, и леска напряглась, как струна.

«Не соврал Валера! Клюёт хорошо!»

Кирилл почувствовал, как его добыча, практически не сопротивляясь, позволяла покорно тащить себя к поверхности. Как только из воды показался поплавок, стало заметно, что на крючке висело что-то неясное. Плотный зелёный комок водорослей, который Кирилл вывалил в лодку, признаков жизни не подавал, но запах от него шёл отвратительный.

– Зар-раза!

Едва водоросли удалось распутать, в свете налобного фонарика стала видна чёрная почти сгнившая деревяшка, за которую и зацепился крючок. Разбухшая от воды дощечка, длиной чуть меньше ладони, оказалась резной куколкой: сложенные на груди руки, голова с двумя косами, перекинутыми через плечо, и сарафан с оборками. Куколка глубокими впадинами выцарапанных ножом глаз наблюдала за Кириллом.

«Даже порыбачить негде толком! Всё кругом замусорили! Свиньи, а не люди!» – сердито подумал он и бросил куклу на дно лодки, чтобы позднее выкинуть на помойку.

Настрой был испорчен, но Кирилл упрямо поправил фосфорную мормышку и закинул удочку повторно. Ночь только начиналась, рано было сдаваться.

Где-то высоко в небе над его головой неожиданно с громким криком пролетел ворон. Пронзительное карканье мгновенно разнеслось эхом по всей округе, а Кирилл лишь потряс сжатым кулаком вслед шумной птице, напугавшей его. Судя по хлопанью крыльев, та решила далеко не улетать, покружила ещё немного и затерялась в темноте где-то поблизости. Появилось неясное ощущение чужого взгляда, изучающего и недоброго.

Леска вновь натянулась, поплавок без единого звука нырнул под воду, и Кирилл едва успел крепче перехватить удочку, как её вдруг принялось буквально вырывать у него из рук. Рыба немыслимой силы заглотила наживлённого опарыша до самых жабр, судя по всему, а теперь пыталась спастись. Кирилл упёрся обеими ногами в борт лодки, тянул на себя удочку, подкручивая катушку и сбивчиво ругаясь себе под нос. Создавалось впечатление, что на том конце лески сидел поистине морской дьявол, с какой прытью и мощью рвался он на свободу.

– Давай же! – Кирилл, стиснув зубы, вёл неравную борьбу со своим незримым противником.

Как вдруг леска с тонким мелодичным звуком оборвалась.

– Чёрт! Да что ж это такое!

Хлопнув раскрытой ладонью по колену, вложив в этот удар всю злость от неудачной рыбалки, Кирилл рывком притянул к себе удочку, включил фонарик на лбу и стал копаться в коробе со снастями. Моток с леской никак не желал находиться. Он, будто живой, постоянно выскальзывал из пальцев, проваливался куда-то глубже.

Когда Кирилл наконец поймал катушку и поднял голову, то его изумлению не было предела. За те краткие минуты, что он был занят поисками, всё озеро Кощь затянуло густым непроглядным туманом. Он сплошной стеной поднялся над водой. И больше не было видно ни берега, ни неба над головой, ничего. Даже нос и корма лодки растворились в молочно-белой пелене.

– Вот и всё. Порыбачил, блин! – с чувством произнёс Кирилл, оглядываясь по сторонам.

Следовало возвращаться на берег и дожидаться смены погодных условий, хотя если такое ненастье сохранится на все выходные, можно было сразу сворачивать лагерь и ехать домой. Вот только там Кирилла ждала Лера, наверняка всё ещё обиженная и уже успевшая нажаловаться матери по телефону. Меньше всего мужчине хотелось всю субботу и воскресенье провести, выслушивая в одно ухо претензии жены, а в другое – оскорбления тёщи. И аккомпанементом всему этому непременно служил бы перфоратор соседа, надоевший до зубовного скрежета.

От одной мысли о подобном Кирилл вздрогнул и нервно прокрутил золотое кольцо на пальце. Уж лучше было все выходные провести в палатке, без возможности порыбачить из-за непроглядного тумана, чем возвращаться сейчас домой, где его ждали все муки ада.

Вёсла мягко опустились в воду, не подняв брызг. Туман клубился вокруг, дымными жгутами закручиваясь в воронки, когда лодка проплывала через него в полной тишине. Кирилл грёб с усердием, преодолевая сопротивление воды, но до конца не был уверен, что выбрал всё же верное направление. Берег не приближался, и в тот миг, когда неясное дурное предчувствие уже вовсю овладело Кириллом, его лодка легко царапнула боком землю.

Вот только это был не берег.

Туман в этом месте был рыхлым, рваным и полупрозрачным. Сквозь эфемерные клубы выступил небольшой остров, хотя Кириллу он показался скорее болотной кочкой, облепленной тиной. На глиняном бугре возвышалась четырёхметровая деревянная статуя.

«Я вот ещё о чём предупредить вас хотел... Здешнее озеро древнее, глубокое. А до тех времён, как сюда пришла вода, на его месте было капище языческое. Люди из ближайших деревень там молились. Давно уже эпоха минула, поселения исчезли, родники из-под земли стали бить. Только идол один и остался... Так что вы не пугайтесь, если увидите его в потёмках. Историческая ценность это. Снести никак нельзя!»

Кажется, об этом говорил Валера... Да, верно. Ещё пока сидели в избе, смотритель поделился историей базы, рассказал об озере Кощь, но едва ли Кирилл мог тогда предположить, что это окажется правдой, а не обыкновенной байкой для привлечения любопытных рыбаков.

Но идол и правда стоял там, где должен был. На чёрной поросшей мхом древесине проглядывались человеческие черты, вырезанные мастерами сотни лет назад: хмурое лицо старика, толстый посох в руках и длинная борода с усами, покрытыми то ли металлом, то ли какой-то серебристой краской.

Мрачная статуя выделялась в белом тумане, и Кирилл в свете налобного фонаря различил венчающий идола рогатый коровий череп, на котором с гордым видом восседал огромный ворон. Птица покрутила головой, в воздухе мелькнули неясные голубые искры. Заметив чужака, что напряжённо к ней присматривался, она сорвалась с идола, громко каркая и хлопая крыльями. Едва ворон исчез в тумане, всё звуки мгновенно затихли.

От этого истукана у Кирилла по спине побежали мурашки. Будто выдолбленные глазницы, покрытые слоем мха, свысока наблюдали за рыбаком, совсем как пустые провалы глаз деревянной куклы, что ещё лежала на дне лодки.

С берега идола не было видно, а это означало лишь одно – Кирилл в тумане увёл свою лодку ещё дальше от стоянки, к самому сердцу озера. Нужно было грести обратно. И поскорее. Старое капище пугало Кирилла, хоть он и не мог объяснить себе, почему ему стоило бояться прогнившего деревянного столба.

Но вёсла подчинялись неохотно, с усилием вспарывая воду. Они медленно погружались в бездонную тьму пучины, а после тяжело возвращались к поверхности. Кирилл весь взмок, пока пытался отплыть от идола подальше, вокруг него закружили целые толпы гнуса и мошкары, вот только остров никак не желал отдаляться.

А буквально через минуту одно из вёсел неожиданно зацепилось за что-то под водой и резко пошло на дно, вмиг отяжелев. Как ни пытался Кирилл его удержать, но весло утонуло, вырвав при этом уключину и затерявшись в тёмных водах.

– Как же так?.. – тихо прошептал Кирилл, пытаясь успокоиться и привести себя в чувство. Странности, происходившие на этом озере, начинали по-настоящему его тревожить.

Оставшись всего с одним веслом, он стал грести ещё медленнее. Лодка теперь вообще не двигалась с места, зависнув в одной точке пространства, а вокруг неё неясно откуда появились волны. Их становилось всё больше и больше, и вот уже перепуганный Кирилл, свесившись с борта, стал помогать себе грести свободной рукой, ни на что особенно не надеясь.

Ледяная вода озера была обжигающей. Кожа горела холодом, а пальцы вмиг перестали слушаться, и потому, когда широкой ладони Кирилла коснулось что-то склизкое и упругое, он не сразу это почувствовал.

– Что за чёрт?!. – только и успел он выкрикнуть, прежде чем его крепко ухватили за запястье и грубо стащили с лодки. Всё его тело объяли жгучие ледяные волны, вязкие, как смола.

Захлебнувшись от неожиданности и принявшись бестолково барахтаться в холодной воде, проникавшей всюду, Кирилл ощутил, как кто-то больно укусил его за голень. Следом было ещё множество укусов: за колени, в живот, за ступни, с которых сползли резиновые сапоги. Казалось, что с него зубами заживо сдирали кожу, по-звериному резко дёргали в разные стороны, будто стая оголодавших псов боролась за кусок свежего мяса.

Кирилл кричал от ужаса и боли, руками поднимая тучу брызг, пытаясь оттолкнуть от себя незримую угрозу. Вода вокруг него вскипела, приобрела медный оттенок, а мерцавший налобный фонарик то и дело высвечивал возле самой поверхности каких-то человекоподобных худощавых существ, облепленных тиной и водорослями. Их гнилые зубы мелькали возле самого лица Кирилла, угрожая вырвать уши или нос, а тонкие руки цеплялись за одежду.

Лодка оказалась далеко, в клубах тумана, и Кирилл, задыхаясь от ужаса, что есть силы бросился в сторону древнего капища. Он отчаянно барахтался, брыкался, не позволяя утянуть себя на дно жуткого озера, а едва перед ним появилась глиняная кочка с деревянным истуканом, он во мгновение ока взобрался по выступающим корням и траве наверх, на твёрдую почву.

Места на островке практически не было – всё занимал идол, оплетённый тростником и рогозом. Земля под ногами скользила, угрожая увлечь чудом спасшегося Кирилла обратно в воду. Ни секунды не раздумывая, он схватился руками за выступавшие части истукана и принялся карабкаться наверх. Мягкий мох пластами слезал со статуи от прикосновений, чёрное дерево отвратительно пахло гнилью, а ноги то и дело сползали с ненадёжных выступов и кромок. Но чудовищные гортанные хрипы, доносившиеся снизу, всплески воды и память о болезненных укусах по всему телу давали Кириллу силы для борьбы.

Он с упорством змеи оплёл руками и ногами столб древнего бога и через несколько минут всё же сумел добраться до самого верха. Скинув вниз рогатый череп и крепче ухватившись за вершину идола, Кирилл коротко отдышался и осмотрелся, сбросив с себя насквозь вымокшую и потяжелевшую куртку.

Он возвышался над туманом, который стал понемногу рассеиваться, будто в нём больше не было никакой надобности. Внизу, в чернильных водах озера Кощь, плескались десятки уродливых утопленников, жадно раскрывавших свои бездонные рты и тянувших когтистые руки в сторону истукана. Они были похожи на скелеты, покрытые лохмотьями зеленовато-чёрной кожи, скользкой и липкой на вид. Из их ушных и глазных впадин свисали клочья водорослей и мха, а скрежет тупых зубов эхо разносило по всей округе.

«Кто они такие?! Что за чудовища?!» – лихорадочно думал Кирилл, побелевшими пальцами вцепившись в деревянную статую. – «Как мне теперь спастись отсюда?!»

Тело ломило от усталости, десятки укусов кровоточили, но это можно было перетерпеть, а вот справиться с паникой, мешавшей думать, Кирилл никак не мог. Он задыхался только от одной мысли, что пока он спокойно плавал в лодке по озеру, рыбача и отдыхая, под ним, как стая акул, кружили жуткие голодные утопленники.

Туман окончательно рассеялся, словно чья-то незримая рука одним мановением разогнала его. Стал виден и далёкий берег, и уплывшая лодка, даже ярко-оранжевый тент палатки, которую Кирилл поставил ещё в начале ночи.

Возле палатки кто-то стоял. Человеческий силуэт был отчетливо виден на рыжем фоне.

– Эй! – что есть мочи закричал Кирилл. – По-мо-ги-те!

Его отчаянный крик оглушительным громом разорвал безмолвие ночи. Эхо послушно подхватило возглас, а тёмные сосны вдали задрожали, как от порыва ветра.

Силуэт на берегу даже не дёрнулся. Но он точно не чудился Кириллу: вот виднелись худые ноги, засунутые в карманы руки, во мраке можно было различить даже крохотный блуждающий огонёк папиросы.

– Юра! – осознал Кирилл. – Юра, помогите! Я здесь, на капище! Спасите!

Но как бы ни надрывался Кирилл, как бы ни звал и ни молил о помощи, смотритель не двигался. Лишь мерцал едва заметный рыжий огонёк, а после и он растворился в ночи, когда Юра медленно развернулся и ушёл куда-то в глубь леса.

«Что ж это такое?.. Он не мог меня не услышать! Он даже смотрел в мою сторону... Почему не помог? Что вообще происходит на этой чёртовой базе?!»

Сквозь череду рассеянных мыслей Кирилл вдруг вспомнил, что у него в кармане на молнии всё ещё лежал выключенный с вечера смартфон. Трясущейся рукой, стараясь не соскользнуть с истукана, он потянулся к брюкам и выудил модный гаджет. Айфон прошлой модели, который, как хором заявляли все консультанты в магазине, был водонепроницаемым, послушно включился. Засветился экран, а Кирилл с облегчением выдохнул: кажется, в этот раз продавцы не солгали, смартфон действительно смог пережить купание в ледяной воде.

Мокрые пальцы скользили по дисплею. Ему с трудом удалось нажать на кнопку экстренного вызова, где на быстром дозвоне стоял один-единственный номер. Потянулись монотонные гудки.

– Значит, всё-таки вспомнил, что у тебя есть жена! – раздался наконец на другом конце провода недовольный голосок Леры.

– Лера! Слушай меня внимательно и не перебивай!.. Мне нужна помощь! Я на рыболовной базе, и тут происходит какая-то чертовщина! Я не знаю, как долго у меня хватит сил обороняться от этих тварей! Я ранен, мне нужна помощь! Скорая, пожарная, полиция – вызывай всех! Записывай наз...

– Я не намерена больше играть в твои глупые игры! – повысив голос, решительно прервала мужа Лера. – Так что это ты меня послушай, Кирилл! Я уже собрала вещи и сегодня же переезжаю жить к маме! Я устала бороться с тобой и твоим эгоизмом! Так что, если ты по-прежнему хочешь проводить всё своё время где угодно, лишь бы не рядом с собственной женой, мне с тобой обсуждать нечего!

– Лера!..

– Хватит оправданий! – визгливо перебила его супруга. – Какие бы истории ты там ни напридумывал, мне они не интересны! Я так больше не могу! Ты очень сильно изменился за последние годы... Когда-то я выходила замуж за заботливого студента, который каждую минуту хотел проводить вместе со мной! Но ты стал совершенно другим человеком... Так что я уезжаю. Как ты того и хотел, теперь всё время мира принадлежит тебе одному!

Она сбросила вызов, и поражённый Кирилл даже не успел остановить её. Как только он принялся набирать телефон полиции мокрыми пальцами, поняв, что от супруги помощи и понимания не дождётся, над его головой вдруг раздалось пронзительное громкое карканье.

Чёрная тень пронеслась возле самой его макушки, выбивая из рук смартфон. Айфон выскользнул из пальцев, камнем упал вниз и исчез в чернильных водах озера, в толпе утопленников, терпеливо ожидавших свою жертву.

– Ч-чёрт! – чуть не плача со злости, зарычал сквозь сжатые зубы Кирилл, провожая взглядом свою последнюю надежду на спасение.

Ворон разразился издевательским карканьем и зашёл на очередной вираж. Он в несколько взмахов оказался возле Кирилла и в этот раз стянул с головы загнанного в угол рыбака налобный фонарь. Яркий луч света ухнул в темноту ночи и растаял в воде, медленно погрузившись в пучину. Теперь в окружающем мраке Кирилл мало что видел. И когда силуэт ворона в который раз мелькнул рядом, он даже не успел увернуться.

Острый клюв ударил в макушку Кирилла, заставляя его закричать. Птица описала круг, вернулась к своей жертве и ударила ещё несколько раз. Её клюв вспарывал кожу, как бы Кирилл ни пытался заслониться. Крючковатые длинные когти хватали волосы, впивались в плечи и руки, пока ворон бил клювом голову и лоб.

Кровь застилала Кириллу глаза. Он вопил от боли, когда птица стала рвать ему уши, выдёргивать целые пряди волос и тянуть за одежду, будто пытаясь сдвинуть его с места. Отмахиваться было бесполезно: ворон возвращался раз за разом, действуя ещё наглее, уворачиваясь от рук, целясь уже в пальцы, которыми Кирилл отчаянно хватался за деревянного истукана.

Он всё же соскользнул. Крови налилось так много, что в какой-то момент рука не смогла ни за что зацепиться. Все выступы на статуе вдруг стали гладкими, как омытая морем галька, и искусанные разбухшие пальцы просто соскользнули.

И пока Кирилл падал вниз, прямо в чёрные воды озера Кощь, уже без какой-либо надежды на спасение, над ним с торжествующим карканьем кружил ворон. Его глаза были цвета ледяной бездны, горящие изнутри морозной синевой, обжигающе холодные. Как и у древнего языческого идола, в молчании замершего на небольшом острове.

Кирилл тяжело упал в воду, и в тот же миг его оплели десятки рук, утаскивая вниз, на самое дно озера. Он кричал, но вместо звуков изо рта вырывались лишь бесчисленные пузыри, мгновенно устремлявшиеся к поверхности. Утопленники жадно впивались тупыми зубами в его тело, рвали кожу и одежду на клочки.

Чёрная ледяная вода смешалась с алой горячей кровью.

Глаза идола вспыхнули особенно ярко и погасли, вновь став лишь пустыми выцарапанными глазницами, поросшими мхом.

* * *

Валеру клонило в сон. Тепло буржуйки мягким пуховым одеялом окутало тело, из-за чего отяжелевшие веки так и норовили слипнуться. Острый нож в руках смотрителя медленно скользил по деревянному брусочку, срезая слой за слоем. Маленькая куколка постепенно обретала человеческие очертания: крепкие мозолистые руки, хмурое лицо и короткие щетинистые усы. Сколько таких заготовок он сделал за последние годы – не перечесть. Но каждая была особенной, каждую он хорошо помнил, пусть все они давно уже покоились на дне озера.

Его прервал резкий ритмичный стук в окно. Распахнув створку, Валера отложил недоделанную куколку и устремил взгляд в темноту ночи.

В проёме окна из мрака выступила угольно-чёрная фигура ворона, складывая крылья. Посланник блеснул пронзительными светло-голубыми глазами, напоминавшими осколки льда, и трубным голосом произнёс:

– Жертва принята.

Валера кивнул. Ворон в тот же миг вновь взмыл в воздух и растворился в ночи. Захлопнув окно, чтобы из избы не уходило тепло, смотритель собирался было вернуться к резьбе по дереву, но с улицы донёсся знакомый голос:

– Ты ничего не изменишь. Не кори себя. Лучше смирись уже наконец.

Вздохнув, Валера вышел на крыльцо, подставив лицо стылому ветру. На ступеньках его уже ждал Юра с неизменной папиросой в зубах. Он махнул ладонью, приглашая собеседника присесть.

– Это не так-то легко, – протянул Валера, опускаясь на ступеньку. – Каждый раз как впервые.

– Думаешь, лучше до конца времён быть бесправным его смотрителем, ни живым и ни мёртвым? – недовольно цокнул Юра. – Ты знаешь, как он накажет, если перестать его почитать, если проявить сочувствие хоть раз... Как по мне, делай дальше свою работу, Валера, и не противься богу, не совершай моих ошибок.

– Столько людей...

– И что? Всё это взамен на обилие дичи в здешних лесах, на сытую жизнь, на твой покой, в конце-то концов! Возьми себя в руки.

– Я не уверен, что смогу выносить это до конца своих дней, – покачал головой Валера.

– Тогда не рассчитывай на спокойную кончину, – резко бросил Юра, выдыхая изо рта белое облако дыма. – Лучше пойди убери все следы, а после займи свою голову чем-нибудь полезным. Подыщи себе преемника, например. Возьми хотя бы того же Пал Палыча. Он слишком долго пытался избегать этой ответственности, всё надеялся откупиться. Пришла пора привлечь его...

Юра рывком поднялся на ноги, всем своим видом демонстрируя, что разговор ему надоел.

– Да его же никакими средствами сюда не заманить с того самого раза...

– Значит, придётся постараться, – припечатал Юра. – Нельзя оставлять это место без земного смотрителя. Не гневи Чернобога, сын.

Отец Валеры, не постаревший ни на день за последние десятилетия, щелчком отправил недокуренную папиросу в полёт и двинулся в сторону леса. Ни единая травинка не примялась под его ногами. Шаги были беззвучными и лёгкими, и вскоре тьма поглотила худую фигуру Юры.

Только Валера так и остался сидеть на крыльце, понурив голову и думая о своей судьбе. Он неотрывно смотрел на рыжий огонёк отцовской папиросы, догоравшей на земле. Через минуту после того, как Юра ушёл, она медленно растворилась в воздухе. Будто её никогда и не было.

Девятиэтажка

Осень накрыла город золотой пеленой листьев всего за одну неделю. Ещё совсем недавно на улице стояли тёплые погожие деньки, как на смену им быстро и решительно пришёл холодный северный ветер, а потом и дожди. Конечно, гулять в такую погоду совершенно не хотелось, но в этот день Миша вышел бы из дома, даже если бы на город обрушился ураган. А всё потому, что старшие ребята во дворе обещали взять Мишу с друзьями поиграть в футбол.

Это были трое восьмиклассников, настоящая банда, которую все младшие боялись и уважали. Говорили, будто эта троица не могла ни дня прожить без того, чтобы не сотворить что-нибудь особенное, о чём бы потом весь двор гудел ещё несколько месяцев. То они срывали замки с люков и вылезали на крыши домов, то летали на бочке с карбидом, а однажды даже нашли где-то старый ржавый скутер и катали на нём всех желающих, пока одно из колёс не осталось жить на дне глубокой мутной лужи – главной достопримечательности двора. А уж о том, как их притягивали всякие заброшенные и жутковатые места не стоило и говорить. Одним словом, ребята не боялись ничего и никого.

Дружить с этой бандой было почётно. Но не каждый мог удостоиться такой чести, ведь восьмиклассникам не интересно было «нянчиться с малышнёй», как сами они говорили. Поэтому Миша особенно гордился приглашением на игру, и в этот день настроение у него было отличное.

У покосившейся деревянной коробки уже стоял веснушчатый Егор, сосед Миши по парте, который нетерпеливо махнул другу рукой.

– Давай быстрее! Серый уже вынес мяч. Только тебя ждём!

– А больше никого не будет, что ли?

– Да нормально! Сойдёт!

Игра получилась быстрой, даже слишком. Мишу поставили на ворота, из-за чего он ужасно разозлился. Он-то надеялся впечатлить всех своим мастерством ведения мяча! Восьмиклассники легко обходили неповоротливого Серого, а Егор никак не мог соперничать с быстротой ног рослых мальчишек. Поэтому разгромный счёт восемь-один вмиг разрушил всё настроение Миши.

Теперь восьмиклассники никогда больше не захотят проводить время с ними! Нужно было каким-то образом завоевать их доверие и обратить на себя внимание!

– А кто-нибудь хочет газировки? – несмело повысил голос Миша, когда дворовая банда уже собиралась уходить из коробки.

– Угощаешь? – вмиг заинтересовался Серый, который был очень падок на сладости.

– А то! – в доказательство серьёзности своих намерений Миша достал из кармана помятую купюру, данную матерью на обед в школе.

Восьмиклассники мгновенно затормозили, и их взгляды метнулись к деньгам. Миша про себя довольно улыбнулся, осознавая, что его план удался.

В маленьком подвальном магазине на углу дома ребята купили большую бутылку ярко-оранжевой газировки и на сдачу – шесть жвачек с переводными татуировками.

– Что это на тебя нашло? – шёпотом спросил Егор у Миши на выходе из магазина. – Мне казалось, ты копишь деньги на ту компьютерную игру, где монстров надо лупить из базуки.

– Коплю. Но ты что, сам-то не хочешь подружиться со старшими? Может они нас возьмут с собой на какое-нибудь новое дело? А?

Егор задумчиво кивнул, признавая правоту друга. Сам он о подобном и не подумал, а поучаствовать в знаменитых похождениях крутой банды очень хотелось.

Компания из шестерых мальчишек устроилась на корнях старой разросшейся ивы, скрытой за гаражами. Здесь было множество различных досок и верёвок, так как на дереве постоянно пытались сделать дом или повесить качели. Но каждый раз находились те, кто разрушал труды предыдущих строителей.

– Я слышал, вы недавно залезли в заброшенный подвал у восьмого дома, – тихо начал беседу Миша, когда все уселись и отпили газировки. – Неужели правда?

– Ха! – хмыкнул чернявый восьмиклассник, который, судя по всему, был негласным лидером банды. – Было дело!

– И что там?.. – испуганным шёпотом спросил Серый, во все глаза уставившись на старших.

– Да ничего особенного. Пыль, грязища, да пустые бутылки с банками, – махнул рукой главарь восьмиклассников и развернул свою жвачку.

– Мы надеялись на что-нибудь интересное! – добавил худощавый парень с широкими кустистыми бровями, сидящий по правую руку от чернявого. – Слышали, будто там какая-то сумасшедшая бабка из третьего подъезда прятала своё добро. А оказалось, что там только кошки гадят.

– Это хорошо ещё, что мы ушли быстро, – ворчливо вклинился в разговор невысокий светловолосый восьмиклассник, который большую часть времени был молчалив и задумчив.

– То верно!

– А почему хорошо? – полюбопытствовал Егор.

– Слесарь, походу, увидел, что мы замок срезали на двери подвала, и проверить пошёл. Но мы шаги услышали вовремя и махнули в окно, – с нотками гордости в голосе объяснил худой парень.

– Круууто! – выдохнул Серый, крепко сжимавший свой потрёпанный футбольный мяч в руках.

– Ну да! – главарь банды даже немного приосанился. Похвала, пусть и полученная от младших, польстила ему.

– А куда ещё хотите забраться? Какие планы? – как бы между прочим спросил Миша, который внимал каждому слову восьмиклассников с раскрытым ртом.

– О! Как только не так сыро будет, махнём на крышу вон той девятиэтажки, – чернявый указал на соседний дом во дворе. – Там слесарь заварил люк на крышу, поэтому взбираться придётся по наружной пожарной лестнице, а в дождь она слишком скользкая.

– Ты расскажи лучше, что там будем делать! – парень с широкими бровями оскалился в кривой улыбке и толкнул в плечо своего друга.

– Думаешь, этим стоит рассказывать, Макс? – понизив голос, спросил главарь.

– А почему нет?

– Ну, мелкие они совсем. Испугаются ещё, блин. Потом родителям расскажут, а нам проблемы...

– Нет! – Миша даже подскочил на месте от возбуждения. – Никому ничего не скажем! Мы не трусы и не сдаём своих ребят!

Невысокий блондин из банды посмотрел на мальчика с молчаливым уважением.

– Ну что там за история такая? Поделитесь с нами, пожалуйста! – поддержал друга Егор.

Миша быстро достал из кармана свою нераспечатанную жвачку и протянул её главарю с улыбкой.

– Эх... Ну что с вами делать! – чернявый парень неожиданно осклабился и ловко сунул подачку себе в карман. Другая же его рука уже прятала початую бутыль с газировкой под куртку. – Так и быть, расскажу. А то вы нас тут угощаете из своего кармана. Почему бы и не поделиться историей, да, ребят?..

Худощавый Макс активно закивал головой. А вот молчаливый блондин, словно в знак неодобрения, демонстративно отвернулся в сторону и принялся ковырять ногтями кору.

– Короче, услышали мы тут от бабы Клавы из первого подъезда одну историю. Жуткую, аж мурашки от неё по спине бегут! – главарь понизил голос и пристально уставился на замерших мальчишек, сидящих напротив. – Она точно правдивая, другие бабки тоже о ней слышали!

– Да хорош уже тянуть! – первым не выдержал Серый. – Что за история-то?!

Чернявый едва подавил улыбку, а потом продолжил ещё более мрачным голосом.

– В этом самом доме на последнем этаже жила когда-то семья: муж с женой и ребёнок. Баба Клава сказала, что сама их знала и никогда ничего странного за ними не замечала. Так вот! И вроде всё у них было нормально, жили мирно и не отсвечивали... И вдруг за одну ночь женщина сошла с ума! Выдавила ногтями глаза своему ребёнку и мужу, оставила их истекать кровью, а сама повесилась на люстре в гостиной! Говорят, весь дом переполошился тогда от криков, которые шли из той самой квартиры!

У Миши на голове волосы встали дыбом от рассказа восьмиклассника. Егор тоже выглядел бледным, Серый же и вовсе весь позеленел и сжался в комок от страха.

– Никто так ничего и не понял. Только днём семью видели вместе, они общались как обычно, а ночью уже все случилось. Никто не выжил. Только на потолке кровью было написано какое-то странное послание: «Не смотри в глаза». Все соседи были уверены, что тут замешана какая-то мистика, потому что крики стояли нечеловеческие в ту ночь. Да и не может человек за один вечер свихнуться настолько, чтобы глаза своим родным выдавить! А уж сколько там было кровищи в квартире! И вытекшие глаза!

Серый, едва сдерживая рвотные позывы, подскочил с места и, кинув виноватый взгляд на друзей, бросился домой. Через секунду до слуха Миши донёсся крик:

– Мне пора домой! Мама зовёт!

Макс презрительно хохотнул и выжидающе посмотрел на Егора и Мишу, будто вынуждая их последовать совету друга и уйти сейчас, выдав всю свою трусливую натуру. Но мальчишки лишь стиснули зубы, не желая поддаваться слабостям на глазах у крутой дворовой банды.

– Милиция ходила там, бродила, но в итоге менты только руками развели и сказали, что бытовая ссора. Квартиру стали называть проклятой, кровь с потолка никто не мог отмыть – надпись появлялась снова и снова через все слои побелки. Конечно, продать квартиру было невозможно. Ещё бы! После такой-то истории! Так что её заперли на замки, да оставили в покое.

– Вы что же это, хотите в неё проникнуть?! – сиплым голосом спросил Егор.

– Да замолкни ты. Женек ещё не всё рассказал! – грубо оборвал мальчика блондин.

– Вот именно! Не перебивай! – главарь бросил надменный взгляд на стушевавшегося Егора. – Короче, сколько-то лет прошло с того случая. В квартиру никто не ходил, там всё так и осталось, как было при семье. Вроде даже надпись на потолке. Поговаривают только, что какой-то злой дух всё ещё живёт в тех комнатах, поэтому в окна квартиры нельзя долго смотреть, а то привлечёшь его внимание к себе!

Чернявый замолчал и промочил горло газировкой. В это время Миша и Егор переглянулись. Выглядели они вовсе не как бесстрашные слушатели: бледные, глаза широко распахнуты, а губы свело от страха.

– Короче, вот такая история, мелкие, – продолжил вместо главаря Макс. – Мы хотим на крышу этой девятиэтажки залезть и, если выйдет, то спуститься на балкон квартиры. Заглянуть в окна и, может даже, внутрь попасть! Увидеть ту несмываемую надпись! Бред, конечно, но вдруг она и правда есть! Вроде как даже кровь из неё ещё сочится!

По глазам Макса было видно, что последнюю фразу он придумал секунду назад исключительно для того, чтобы обратить в постыдное бегство Мишу и Егора. Но мальчики держались.

– Вон, кстати, окна этой самой квартиры, – чернявый Женя указал пальцем на последний этаж дома. – Где открытый деревянный балкон. И слева от него окно – это всё проклятые комнаты!

Миша впился глазами в девятый этаж, пока не отыскал взглядом старый балкончик с пустыми бельевыми верёвками, а рядом с ним обыкновенное окно без занавесок.

– Единственная квартира во всём дворе, где никогда не горит свет.

Домой Миша вернулся на негнущихся ногах. История восьмиклассников произвела на него впечатление. Быстро перекусив и сделав вид, что полностью поглощён уроками, сам Миша всё прокручивал в голове этот рассказ. Конечно, он и раньше слышал страшилки: в летнем лагере обязательно вызывали Пиковую Даму и с фонариком у лица повторяли уже порядком надоевшую историю о гробике на колёсиках. Но всё это не шло ни в какое сравнение с байкой, которой поделилась дворовая банда.

Наверное, больше всего Мишу испугали не подробности о кровавой расправе и вытекшие глаза, а то что это могло произойти на самом деле. И где! В доме напротив, всего в сотне метров! Когда в лагере рассказывали выдуманные страшилки, то все они происходили где-то там, далеко, в безымянных городах, в чужих домах у несуществующих героев. А здесь...

Девятиэтажка напротив застыла немым изваянием. Ночь незаметно опустилась на город, и окна дома по одному вспыхивали жёлтым светом, пока вся чернота не оказалась расчерчена на квадраты.

Миша развернул стул к окну и положил подбородок на высокий подоконник. С его первого этажа дом напротив казался гигантом. Неосознанно взгляд мальчика сам метнулся к старому деревянному балкончику. Света и правда не было. Насколько эта история могла быть реальной?

Восьмиклассники сказали, что в окна этой квартиры нельзя долго смотреть, потому что можно привлечь внимание того зла, что до сих пор обитает там. А вот интересно, «долго смотреть» – это сколько? Минуту? Пять секунд? Час? Почему всё так неопределённо и нечётко?

Миша нахмурился, пытаясь вспомнить, сколько минут он уже сидит, погружённый в собственные мысли, и не сводит глаз с тёмного провала окна.

И вдруг там загорелся свет.

Мальчик чуть не свалился со стула от неожиданности. Его сердце барабанной дробью билось где-то в районе горла, а кончики пальцев похолодели.

В окне без занавесок кто-то ходил по комнате. Расстояние было слишком большим, чтобы Миша мог уверенно сказать мужчина это или женщина. Чёрный силуэт двигался медленно, пока наконец не подошёл к окну и не остановился.

Миша почувствовал, как у него от ужаса задрожал подбородок. Некто или нечто из проклятой квартиры стояло у стекла и смотрело во двор. Или, может быть, не во двор, а на лицо маленького любопытного зрителя, замершего у окна в доме напротив?

Руки испуганного мальчика сами дёрнулись к занавескам. Нельзя было смотреть!

Сколько бы Миша ни утешал себя мыслями о том, что ему просто показалось, но страх не собирался отступать. Даже укутавшись в толстое одеяло с головой, он не переставал думать о тёмном силуэте. Неужели история восьмиклассников была правдивой? Неужели в том доме живёт зло? И теперь оно заметило Мишу!

Он сам не заметил, как провалился в тяжёлый сон. Но тот не принёс ему ни облегчения, ни отдыха. Всю ночь Мишу терзали кошмары о пустой заброшенной квартире, по которой он ходил часами. Мальчик блуждал между комнат, где на своих местах лежали пожелтевшие от старости вещи, покрытые слоями пыли и паутиной. Незнакомая квартира пугала – в ней тонули любые звуки, а комнаты её не заканчивались, сворачиваясь в тугой лабиринт. В какой-то момент Миша почувствовал всем своим нутром, что он оказался в той самой проклятой квартире, пусть никогда и не видел её изнутри раньше. И в тот же миг взгляд мальчика впервые упал на неровно висящую металлическую люстру и большой блестящий крюк над ней.

А на потолке кровью были выведены слова.

«Не смотри в глаза».

Утром страхи Миши немного отступили. Как всегда бывает при солнечном свете, ночные ужасы поблекли. Но, уже направляясь в школу и проходя мимо овеянной жутким ореолом девятиэтажки, мальчик почувствовал, как в его душе шевельнулся слабый червячок страха, который просто скрылся на время, а после захода солнца собирался вернуться и стать гораздо сильнее.

В школе Егор сразу же обратил внимание на нездоровое поведение друга:

– Что это с тобой?

– Слушай, я кое-что видел вчера... – шёпотом признался Миша.

– Ну-ка?

– В тех окнах, про которые говорили восьмиклассники, горел свет. И там кто-то ходил. А потом он остановился у окна и долго смотрел на улицу.

– Думаешь, это призрак? – осипшим голосом спросил вмиг побледневший Егор.

– Не знаю. Но мне всю ночь кошмары снились о той квартире.

Друзья помолчали несколько секунд, обдумывая ситуацию.

– Погоди, может, всё-таки это восьмиклассники нам наврали? Просто напугать хотели нас и посмеяться, что мы всё за чистую монету приняли, – неожиданно решительно заявил Егор. – Вдруг нет никакой легенды, а это обычная квартира, где люди живут. И видел ты просто хозяев квартиры в окне!

Егор говорил так уверенно и вдохновенно, что Миша даже немного приободрился. Действительно, почему он об этом сразу не подумал?

– Ты правда так считаешь?

– Ну, сам подумай! Мы этих пацанов почти не знаем, а они сами нас за малявок и дураков держат! Наверняка реакция Серого их позабавила! Вот они и надеялись нас с тобой тоже запугать, чтобы потом всё время трусами называть и в банду не принимать!

– Блин, а ведь ты прав...

– И знаешь что?! – твёрже добавил Егор, а его глаза заблестели от гнева. – Надо им всё высказать!

– О чём ты?

– Ты должен пойти к ним прямо сейчас и сказать, что они наврали всё. Пусть знают, что мы не такие глупые, как они думают!

– А почему я должен идти? – удивился Миша и попятился.

– А кто ещё? Ты видел человека в окне... Плюс, если они разозлятся, то бить тебя не станут. Так как ты один придёшь, без поддержки, а это уже не по-пацански!

– Ну ты и предатель! – мгновенно взвился Миша и сжал кулаки.

– Да погоди ты! – Егор выставил перед собой ладони. – Есть ещё одна причина! Это ведь ты их вчера угощал, а они за добро отплатили враньём! И только ты можешь их упрекнуть в этом!

Миша со злости толкнул друга в плечо и выбежал из коридора. Он понимал, что если не уйдет сейчас, то обязательно разобьет Егору нос. Что бы там этот предатель ни говорил, на самом деле Егор просто испугался восьмиклассников и побоялся к ним идти, обвинять их во враньё! Но Миша себя трусом никогда не считал, поэтому он уверенно направился на этаж, где учились старшеклассники. В этот момент он был так зол, что голыми руками порвал бы и дворовую банду, и всех призраков в округе!

Троицу быстро удалось отыскать. Они сидели прямо на полу, вяло переговариваясь между собой в ожидании окончания перемены. Чернявый Женя первым заметил Мишу и удивлённо поднял брови, когда понял, что тот целеустремлённо направляется прямо к банде.

– Вы! Вы! Сволочи! – задыхаясь, прошипел Миша, разгневанно тряся головой. – Зачем вы наврали?! Попугать захотелось малышню, да?! Это не смешно! Идиоты!

Максим непонимающе пошевелил своими кустистыми бровями, а потом поднялся на ноги и принялся засучивать рукава.

– Что-то тут цыплёнок какой-то раскудахтался! Надо-ка его проучить, а, парни?

– Стой! – Женя подскочил и схватил друга за плечо. – Поутихни! Надо понять, чего он тут орёт. Слышь, мелкий, это ж мы вчера с тобой и твоими дружками сидели во дворе, да?

Миша сжал зубы и кивнул.

– Так чего ты тут пришёл и кидаешься непонятными обвинениями? Чего тебе надо?

– Вы наврали нам вчера! Просто запугали враньём, чтобы посмеяться с того, как мы от страха обделаемся!

– Каким ещё враньём? Ты чего тут несёшь?! – Максим шагнул к Мише, но главарь вновь его удержал.

– Давай быстро и по делу говори, что ты имеешь в виду! – холодно бросил Женя и впился в младшего острым звериным взглядом.

– Вы вчера рассказывали страшилку о той проклятой квартире, где женщина убила семью и повесилась, – охрипшим голосом заговорил наконец Миша, так и не разжав кулаки. – Вы говорили, что она точно правдивая, её все бабки знали! Но вы просто всё выдумали, чтобы выставить нас с друзьями дураками, хотя мы вас так уважали!

Женя переглянулся с другими членами банды.

– История правдивая. Чего ты мне тут голосишь, что мы наврали? – выплюнул главарь.

– Да потому что вы сказали, что это единственная квартира во всём доме, где не горит свет! Что она заперта на замки, и там никто не живёт! – горячился Миша. – А я видел свет вечером! Видел, как там ходит кто-то!

– И ты, значит, думаешь, что это простая квартира? – неожиданно тихо подал голос блондин, который так и сидел на полу. И почему-то этот вопрос прозвучал угрожающе.

– Саш, оставь его. Видишь, он глупый и на драку просто нарывается. Забей, – махнул рукой Макс.

– Нет, – чётко проговорил Саша и одним текучим движением поднялся на ноги. – История не выдумка. Я хочу, чтобы этот трус понял это.

– Я не трус! – ещё больше разозлился Миша.

– Тогда докажи это, – Саша сложил руки на груди. – Сегодня нет дождя, поэтому мы с пацанами полезем на крышу той девятиэтажки. Мы спустимся на балкон и заглянем в проклятую квартиру. И сами убедимся в том, что история правдива, и на потолке есть надпись. И ты с нами пойдёшь.

– С чего бы это? – Миша вдруг почувствовал, как весь гнев куда-то резко улетучился, а по позвоночнику забегали мурашки.

– Я докажу тебе, что мы не врали. А ты докажешь нам, что не трус.

– Иначе места в банде тебе не видать как собственных ушей! – мрачно добавил Женя.

– А если пойдёшь на попятную, то мы сделаем так, что вся школа узнает, какой ты трусливый цыплёнок! – хохотнул Максим и растянул губы в неприятной улыбке.

У Миши из-под ног будто выбили почву. Место в банде! Не пустые обещания, а реальный шанс попасть в состав самой крутой компании двора! Но, с другой стороны, он должен был полезть на крышу и заглянуть в эту жуткую квартиру. На самом деле, он уже не до конца был уверен, стоило ли верить в ту пугающую историю или стоять на своём.

В этот момент раздался пронзительный звонок, и школьники поспешили в классы. Троица тоже подхватила свои рюкзаки и, обогнув замершего в раздумьях Мишу, двинулась к кабинету.

– Приходи к трём к коробке, или завтра ты станешь местной знаменитостью, – напоследок крикнул Саша.

Школьный коридор опустел, лишь Миша остался один стоять у окна и обдумывать своё решение.

Несмотря на яркое солнце, на улице уже чувствовалась осенняя прохлада. Колючий продувающий до костей ветер трепал капюшон куртки Миши, но мальчика это не волновало. Он с половины третьего стоял у деревянной коробки, засунув руки в карманы, в ожидании троицы восьмиклассников.

Врали ли ему парни или история действительно произошла? Миша чувствовал терзания в своей душе: с ним не было рядом ни Егора, ни Серого, с которыми он бы чувствовал себя хоть немного увереннее. Но отступать было поздно. Теперь на кону стояло членство в банде. И для себя Миша уже решил, как бы ему ни было страшно, но он полезет на крышу и будет делать вид, что эта история его ни капли не напугала. Тем более, с ним будут трое старших парней, чего ему бояться?

– О, мелкий уже на месте, – Миша издалека услышал голос Макса.

Троица неторопливо подошла к своему неожиданному компаньону.

– Ну что, не струсил, значит. Пришёл, – растягивая слова, проговорил чернявый Женя.

– Пришёл, – мрачно подтвердил Миша и решительно посмотрел в глаза главарю.

– Посмотрим, насколько тебя хватит, – хохотнул Макс и, развернувшись, направился к нужной девятиэтажке.

Все остальные поспешили за ним. Восьмиклассники выбрали своей целью наружную пожарную лестницу, закреплённую на боковом фасаде дома. Она начиналась в двух метрах над землёй, но, как оказалось, банда позаботилась об этой проблеме – парни притащили из ближайшего подвала криво сколоченную из деревянных поддонов лестницу и приставили её к стене.

– Ну чего? Кто первым полезет? – с сомнением оглядев неустойчивую конструкцию, спросил Макс.

– Я! – уверенно шагнул вперёд Миша и схватился за шершавую древесину.

За его спиной кто-то насмешливо хмыкнул: напускная храбрость мальчишки их явно позабавила. Но Мишу это не волновало: пусть у него потели руки от страха, он должен был доказать, что достоин состоять в банде.

Деревянные перекладины легко выдержали небольшой вес мальчика, и вот уже его ладони сомкнулись на холодных металлических прутьях лестницы. Миша осторожно принялся взбираться наверх. Сначала это казалось не таким уж сложным делом, пока руки не начали уставать и замерзать. С каждым метром ветер становился всё сильнее, так и порываясь сдуть несчастного храбреца с лестницы. Вниз Миша и вовсе старался не смотреть, потому что знал, что один взгляд на раскинувшийся под ним двор может сыграть с его уверенностью злую шутку. Поэтому мальчик всё лез и лез наверх, стуча зубами от страха и холодного ветра, с надеждой вглядываясь в бесконечную череду ступенек над его головой. Она вообще закончится когда-нибудь?

Кажется, спустя целую вечность, Миша наконец схватился одеревеневшей рукой за металлический изгиб лестницы, которым она цеплялась за крышу. Подавляя рвущийся из груди крик радости, мальчик перевалился через невысокий край и без сил упал на ровную, покрытую чёрными пластами рубероида крышу. Он так пролежал несколько минут, пока не прошла боль в руках и не успокоилось сердце, барабанящее в груди.

Через какое-то время со стороны лестницы раздалось пыхтение – на крышу вывалился взмокший Макс, а следом за ним залезли Женя и Саша. Им подъём дался легче, чем Мише, но всё равно восьмиклассники устали.

– Так. Ну что, идём к середине крыши, – скомандовал главарь и первым направился в нужную сторону. Остальные ребята вяло поплелись за ним.

Ничего необычного на крыше не было. Торчащие трубы, несколько заколоченных ходов на чердак и длинные вереницы проводов, которые чёрными сетями тянулись от одного дома к другому. Миша с восторгом постоянно подбегал к краю, чтобы насладиться живописным видом, открывавшимся сверху на весь двор и соседние улицы.

– Слышь, мелкий! – наконец окликнул его Саша. – Ты не подходи так близко. Если нас с земли кто заметит, то проблемы будут.

– Но ведь на балкон когда полезем, там нас хорошо будет видно, – пробормотал Миша.

– Поэтому надо действовать быстро.

Некоторое время ушло на поиски нужного места. Восьмиклассники не сразу увидели тот самый деревянный балкон, а после долго решали между собой к чему привязать верёвку, чтобы скинуть её вниз. В итоге трос закрепили вокруг одной из труб. Макс оставался на крыше – он контролировал верёвку, а потом кто-то должен был его сменить.

– Всё готово, – Женя ещё раз проверил узлы, навязанные по всей длине верёвки, а потом сбросил её вниз. Длинноватый трос глухо ударился о пол балкона.

– И кто же первым туда спустится? – со смешком спросил Макс, красноречиво поглядывая в сторону Миши.

– Я полезу, – тут же заявил мальчик.

У Миши в горле стоял ком, а сердце мгновенно ушло в пятки, как только он сел на самый край крыши и опасливо посмотрел вниз. На ветру подрагивали пустые бельевые верёвки. До балкона было почти три метра.

– Давай быстрее. А то нас увидят, – буркнул Саша, стоящий неподалёку.

Миша шумно сглотнул и, крепче взявшись за узел на верёвке, принялся потихоньку сползать вниз. Руки предательски тряслись, но всё же держались. Ветер постоянно бил Мишу о стену дома. Вскоре под ногами мальчик почувствовал бельевые верёвки и одним резким движением ударил по ним, чтобы тросики оборвались – иначе он рисковал запутаться и упасть. Уже через пару секунд Миша с облегчением встал на твёрдую поверхность.

Балкон был узким, старым и скрипучим, здесь вряд ли бы поместилось три человека. Миша задрал голову и выкрикнул предупреждение:

– Здесь мало места!

– Я сейчас спущусь! – ответил ему голос Жени, и у края крыши замелькали чёрные ботинки главаря.

Восьмиклассник быстро оказался на балконе – он до того ловко скользил по верёвке, что Миша едва успел отодвинуться в сторону.

– Ну что тут у нас? – деловито отряхивая руки, поинтересовался Женя и прильнул к запылённому стеклу.

Миша встал рядом и тоже попытался что-нибудь рассмотреть внутри. Было плохо видно из-за слоя грязи на окне, но уже через пару секунд довольный главарь банды отстранился:

– Отлично! Хата нежилая. Там всё в пылище и на полу пожелтевшие газеты, – чернявый начал копаться в карманах испачкавшейся куртки. – Сейчас попробуем открыть дверь. Тут вроде просто откидной засов.

Женя достал узкую металлическую линейку и аккуратно просунул её в щель рассохшейся балконной двери. Он почти минуту безуспешно двигал линейку туда-сюда, пока с негромким ликующим смехом не поддел засов. Тот с лёгким звяканьем откинулся в сторону.

– Пацаны! Мы открыли! Саша, лезь сюда! – крикнул главарь и налёг на дверь плечом.

Та с хрустом и скрипом поддалась и распахнулась. В лицо двум неожиданным гостям сразу же бросился затхлый запах квартиры, в которой много лет никто не жил. Женя решительно переступил порог, и Мише пришлось последовать за ним.

В воздухе летала пыль, потревоженная резким порывом свежего воздуха, проникшего в квартиру. На полу шуршали разложенные газетные страницы, высохшие и пожелтевшие от старости. Миша наклонился, чтобы на одной из них рассмотреть дату – газетам было несколько лет. Комната, в которой оказались двое взломщиком, была небольшой. Гостиная с единственным шкафом, мятым запылённым диваном и опрокинутыми стульями. На потолке неровно висела металлическая люстра, над которой поблёскивал толстый крюк. Миша чуть отвёл глаза и побледнел.

Сквозь несколько слоёв побелки проступала бордовая надпись.

«Не смотри в глаза».

Женя тоже жадно пожирал взглядом эти несколько слов. Доказательство того, что история правдива.

– Ну и пылища здесь, – за спинами раздался глухой стук и шаги – это Саша спустился на балкон и зашёл в комнату.

– Ты был прав. Надпись здесь, – тихо произнёс главарь, в его голосе слышался трепет.

– Надеюсь, теперь наш цыплёнок не будет больше кудахтать попусту, – бросил Саша и пошёл изучать другие комнаты.

Миша будто отмер после этой фразы. В его голове смешались все слова о квартире, что он слышал за эти два дня. Правда, ложь, мистика... Но вот он стоял прямо под тем местом, где женщина задушила себя после того, как убила всю семью. И это была та самая комната, что он видел в своём сне. Никогда раньше Миша не бывал в этом месте, не видел обстановки, но она оказалась точно такой же, как и приснилась ему. Что всё это значило?

Мурашки бегали по коже мальчика. Кого же он видел ночью в окне?

Миша, ощущая как всё внутри него заледенело от ужаса, медленно направился на кухню, окно которой и горело светом прошлым вечером.

Маленькая кухня, уже без техники – лишь пустые распахнутые шкафы и запылённый стол. Через мутное стекло был виден весь двор и дом напротив, дом Миши. Никаких признаков жизни. В этой квартире не было ни одной живой души за последние пару лет.

Кто смотрел на Мишу из окна тогда?

Кто смотрел на Мишу из окна сейчас?

В отражении стекла совсем недалеко от мальчика стояла женщина в простом домашнем платье. Она без движения наблюдала за двором. Кудрявые волосы, шея, вывернутая под неестественным углом, оборванная верёвочная петля на горле. И руки, испачканные в крови.

Миша закричал так громко, что зазвенело стекло. А после без чувств осел на пол.

Обеспокоенные восьмиклассники так и не смогли ничего от него добиться. Миша лишь безостановочно плакал или кричал. Он практически не помнил, как ребята помогли ему вновь забраться на крышу и слезть во двор. Взбудораженные визгами соседи выглядывали из окон, и целая делегация уже поджидала верхолазов у пожарной лестницы. К счастью для банды, всё удалось выдать за обыкновенную прогулку по крышам, про квартиру никто ничего не узнал, но всё равно восьмиклассников ожидала встреча с дворовым советом и наказание.

Однако Миша всё не приходил в себя. Саша единственный, кто отвёл мальчика домой и сдал на руки матери, буркнув что-то в духе «Головой ударился». Мать долго пыталась узнать у сына, что же с ним произошло, но Миша лишь распахивал полные ужаса глаза и стучал зубами. Вернувшийся с работы отец тоже ничем не смог помочь. Миша не хотел говорить.

Единственным разумным решением, по мнению родителей, оставалось успокоительное. Мальчик покорно позволил влить в себя двойную дозу, а через четверть часа он уже заснул крепким сном. Разум просто выключился, позволив Мише отдохнуть от тех ужасов, что он насмотрелся днём.

Когда мальчик распахнул глаза, была глубокая ночь. Он слабо поморщился, чувствуя, как тело задеревенело из-за долгого сна. Хотелось поспать ещё хотя бы несколько часов, но с улицы подул холодный пронизывающий ветер, который забрался под одеяло и ловко пробежался по телу. Миша, недовольно ворча, поднялся с кровати и подошёл к подоконнику. Ручка поддалась с трудом, но окно всё же закрылось, оставив мальчика стоять в гулкой тишине.

Его взгляд будто сам собой легко скользнул по гибким теням деревьев, оттолкнулся от тусклых фонарей и устремился к одной-единственной точке – ярко-жёлтому горящему окну в доме напротив. Это было так странно: во всей девятиэтажке свет был лишь в этом окне. Окне проклятой квартиры. И там виднелся тёмный силуэт, что без движения стоял у стекла и наблюдал за двором.

Миша едва слышно вскрикнул и хотел отбежать, но всё его тело словно окаменело, а пальцы ног утонули в мягком ворсе ковра. И он не мог отвести взгляд от тени в окне. Только теперь он твёрдо знал, что стоит там не случайный хозяин квартиры, которому не спится ночью. Призрак женщины со сломанной шеей наблюдал за миром вне окна с высоты девятого этажа.

Громкий пронзительный крик вырвался из груди мальчика, и в тот же миг дом напротив ответил ему.

Девятиэтажка во мгновение ока расцвела сотнями жёлтых огней. Во всех квартирах одновременно загорелся свет, разгоняя ночную тьму двора. И в каждом окне Миша видел силуэты людей, без движения замерших у стекла. Чёрные тени призрачных жильцов, что никогда не сходили со своих мест. И все они стояли и молча взирали на Мишу, ставшего невольным зрителем этого пугающего представления.

Ужас электрическим током пробежал по телу мальчика, давая ему сил и позволяя вновь получить власть над своими ногами. Он бросился бежать, подвывая от страха и глотая слёзы, которые все текли и текли по его щекам. Миша влетел в комнату родителей как тайфун: он запрыгнул на кровать и принялся трясти поочерёдно то мать, то отца. Однако их крепкий сон вряд ли что-то могло прервать – ни громкие крики, ни толчки не пробудили родителей. Они дышали, веки подрагивали во сне, но их сын никак не мог развеять то странное тягостное забвение, что овладело их телами.

Миша глотал горькие слёзы и бессильно дёргал себя за волосы, не зная, как спастись. А тем временем окно, наполненное мягким светом уличного фонаря, манило мальчика подойти ближе и посмотреть, что же происходит в доме напротив. И он не мог сопротивляться этой силе.

Стоило холодным пальцам Миши коснуться подоконника, как свет во всех окнах погас, словно по мановению руки. Горели лишь лестничные пролёты подъездов и одно-единственное окно.

Силуэт женщины всё ещё стоял у стекла. И на краткое мгновение в голове мальчика блеснула надежда на хороший исход. Быть может, она просто постоит и исчезнет? И настанет утро? Быть может, это лишь жуткий сон?

Тень неожиданно пошевелилась впервые за всё время и стала отдаляться от окна. Вот силуэт и вовсе исчез, а Миша затаил дыхание, прислушиваясь в бешенному биению собственного сердца.

Ушла?

Нет. Женщина появилась вновь. Но теперь призрак покинул квартиру: мрачная фигура медленно и неторопливо спускалась по лестнице. Вот тень мелькнула на восьмом этаже, седьмом, пересекла шестой и пятый. Миша широко распахнутыми глазами наблюдал за тем, как в прямоугольниках окон то появляется, то исчезает жуткий силуэт.

Первый этаж. Дверь распахнулась, и женщина ненадолго задержалась в свете подъездной лампы. Куда она идёт? Мальчик едва мог стоять на ногах от страха, но тело его не слушалось, не позволяло ничего делать – лишь смотреть... Наблюдать за тем, как фигура пересекала двор, то выходя на свет, то растворяясь в тенях.

И вот она уже совсем близко. Чётко направлялась к окну первого этажа, в котором замер бледный от ужаса Миша. Он уже хорошо мог рассмотреть призрака: всё то же серое платье, тёмные кудрявые волосы и белое лицо. Голова чуть повёрнута набок из-за торчащего сквозь кожу шейного позвонка.

Женщина подошла совсем близко, встала прямо под окном так, чтобы мальчик мог разглядеть чёрную полосу на горле от верёвочной петли. Она медленно открыла глаза.

Её глаза – ярко-жёлтые окна дома, наполненные светом.

И Миша понял, что он теперь стал пленником этих окон. Мальчик растворился в их свете.

Желтизна заполнила собой всё его сознание, а руками словно завладела какая-то иная сила. И когда его пальцы погружались в глазницы родителей, он чувствовал лишь принадлежность к дому. Его не волновали ни кровь, ни запах смерти, ни страх – тот пропал навсегда. Лишь на секунду к Мише вернулось сознание – когда он уже поднялся на стул и надел на горло верёвочную петлю. Был ли это проблеск его собственного потерянного разума, либо же пожелание кого-то иного – трудно сказать. Но этого мгновения хватило, чтобы Миша вывел на потолке окровавленными пальцами несколько слов, а после шагнул со стула.

«Не смотри в глаза».

Чемодан

Это было его первое лето, когда спали все запреты. Отныне гулять можно было где угодно и с кем угодно. Единственное, мать просила возвращаться домой не позднее девяти вечера. И хотя подчиняться матери не было никакого желания, на эту небольшую уступку Семён всё же пошёл.

Он сразу прибился к парочке чумазых сверстников, которые целыми днями рассекали по деревне на велосипедах, обустраивали шалаш на опушке леса и стреляли из рогаток по мятым банкам.

Когда новые друзья предложили сходить на свалку и покопаться вместе с ними в старом хламе, Семён с радостью согласился. К тому же долговязый Юра так завлекательно описывал всё, что они там прежде находили, что любой бы на его месте согласился.

– Деньги прямо под кустом лежали – монетки и пачка рваных банкнот. Я сам на коробку шипучек однажды наткнулся! А Игорь нарыл в груде тряпья настоящую финку. Выкидную!

Конопатый Игорь, сунув руку в карман шорт, в подтверждение достал ржавый ножик с отколотым остриём. Несмотря на плачевное состояние, финка и правда исправно открывалась, стоило нажать на кнопку.

Стихийная свалка раскинулась в овраге на выезде из деревни. Совсем близко пролегала дорога, по которой изредка с рокотом проносились автомобили. Чего только люди не бросали в овраг: покрышки, бутылки и обёртки, мешки со строительным мусором, разобранную электронику и даже книги. Возле кривой берёзы стояло одинокое кресло с вывалившимися поролоновыми внутренностями, а рядом из кучи сухих веток торчал скособоченный могильный крест, хотя Семён знал, что нигде в округе кладбищ не было.

Все разбрелись по оврагу, выискивая в грудах мусора ценные вещички. Сёма как раз наткнулся на ламповый телевизор и пытался его перевернуть, чтобы рассмотреть кинескоп, когда послышался голос Юры:

– Эй, Сёма! Иди помоги!

Юра нашёлся неподалёку. Мальчишка, стоя на четвереньках, раскапывал руками какую-то рухлядь, погребённую под прошлогодней листвой и жухлой травой. Семён разглядел старинный коричневый чемодан, крепко замкнутый на потемневшие накладные замки.

– Застрял! – попробовав потянуть за ручку, буркнул Юра. – Помоги вытащить!

Вдвоём им удалось сдвинуть потрёпанный чемодан, вросший в землю. Поддев его палкой, Сёма скривился от отвращения, увидев, что слизни и червяки устроили себе надёжное убежище под дном. Видимо, позабытый ящик пролежал здесь не один год. Оттащив чемодан туда, где было почище, мальчишки присели отдохнуть и перевести дыхание.

– Капец я весь вымок! – обмахиваясь снятой футболкой, пожаловался Юра.

Несмотря на то, что Семён вспотел ничуть не меньше, он не стал снимать водолазку. Она слишком хорошо скрывала от посторонних взглядов то, что было под ней.

– Как думаешь, что там? – облизнув губы, спросил Юра, не сводя глаз с загадочной находки.

– Может, деньги?

Коричневый чемодан с исцарапанными уголками и бамбуковыми стяжками на крышке покорно дожидался, пока его откроют.

– А прикинь, там труп лежит?.. – вдруг понизив голос, прошептал Юра. – Я как раз вчера по телеку видел сюжет об одном маньяке. Он школьников убивал, запихивал тела в чемоданы, а потом выбрасывал где попало. В мусорки, в реку, в лес. Вроде как следы заметал.

– Его поймали?

– Ага. Но его чемоданы ещё находят иногда. А внутри них – гниющее мясо!

Сёма скорчил брезгливую гримасу. Тем временем Юра кинулся открывать замки, не в силах больше терпеть. Темный от времени металл поддался не сразу. Когда застёжки с сухим щелчком отомкнулись, а мальчишка поднял крышку, по воздуху поплыла волна нестерпимой вони.

Той самой вони гниющего мяса, какой её представлял Семён.

Юра пронзительно вскрикнул, увидев, что таилось внутри находки.

В чемодане лежала в позе зародыша голая мёртвая девочка. Её разлагающаяся плоть была покрыта копошащимися личинками, над распухшим языком с жужжанием вились мухи. Сквозь слои опарышей виднелась почерневшая кожа, некогда блестящие светлые волосы и опустевшие выеденные глазницы.

Испуганно плюхнувшись на зад, Юра проворно отполз от чемодана. Тяжёлая крышка сразу упала, и замки с отчётливым щелчком закрылись, пряча содержимое.

– Ты это видел?! Ты видел?! – вне себя от ужаса завопил Юра, уставившись на Семёна вытаращенными глазами.

На крики прибежал Игорь. Так и не сумев добиться каких-либо внятных объяснений, он решил сам поглядеть, что скрывал чемодан, на который трясущимся пальцем указывал Юра.

– Что вы там раскопали? Надеюсь только, это не очередная твоя идиотская шутка, Юр, как в тот раз, когда ты подсунул мне жуков в банке!

Присев на колено, Игорь коснулся замков и с усилием поднял крышку. Сёма зажмурился, ожидая очередной волны тошнотворного запаха, но её не последовало. Вместо этого раздался раздражённый голос Игоря:

– Тут голяк.

Там и в самом деле ничего не было. Никакого разлагающегося трупа, жирных опарышей и едкого смрада. Чемодан был пуст. Но не прошло и пары мгновений, как под обивкой что-то завозилось. А после из-под ткани хлынул блестящий живой поток насекомых.

Поводя длинными усами, чемодан наполняли чёрные жуки, клопы и уховёртки. Из всех щелей и дыр лезли тысячи пауков, беспомощно били крыльями мотыльки, метались муравьи, термиты и долгоножки. Насекомых было так много, что они брызнули во все стороны, выбираясь из тесного чемоданного мирка и зарываясь в траву.

Заорав от омерзения и ужаса, Игорь, как и его приятели, мигом оказался на ногах. Не раздумывая и не оглядываясь, он бросился прочь от чемодана.

– Я так и знал! Юра, ты полный кретин!

Он сноровисто стал карабкаться по склону оврага наверх, не переставая визжать:

– Чтоб ты сдох со своими тупыми подколками!

Очень скоро он затерялся в густом кустарнике, и все звуки смолкли. Поток насекомых иссяк, рассеявшись по свалке, а крышка чемодана сама собой грузно рухнула, закрывшись.

Юра с Семёном вдвоём остались в овраге.

– Скажи, что ты видел то же самое, что и я, – повернув к другу перекошенное лицо, попросил Юра. – Сёма, скажи, что я не псих и ты тоже видел там труп.

– Видел, – серьёзно кивнул в ответ Семён.

– Это всё ненормально... Ненормально! Так быть не должно! Это дьявольщина, понимаешь?..

Семён, сглотнув, разглядывал коричневый баул. Страха не было. Было жгучее любопытство.

– Я... я думаю, его нужно уничтожить! – запинаясь, предложил Юра. – Сжечь!.. Я сейчас быстро сгоняю домой за розжигом и спичками! Спалим его дотла!

Развернувшись, он рванул прочь из оврага, спотыкаясь и сбивчиво дыша.

Сёма остался один на один с чемоданом, смиренно дожидавшимся кончины. В голове билась мысль, что никак не давала мальчику покоя. Он отчётливо видел в ящике труп, а после так же отчётливо видел море жуков. Не могли ведь насекомые за минуту сгрызть тело, не оставив следов? А значит, чемодан показывал разным людям разное содержимое.

Ему очень хотелось это проверить, но время категорически поджимало: ещё немного – и вернулся бы Юра, твёрдо решивший сжечь находку. Нужно было спрятать чемодан, унести отсюда и подробнее изучить в спокойной обстановке.

Вдруг эта необычная вещица способна давать желаемое? Нужно только правильно сформулировать, что ты хочешь там увидеть, а не думать о трупах и жуках, как Юра с Игорем.

Не прекращая размышлять над загадкой чемодана, Сёма с большим трудом вытащил его из оврага. Держась за ручку, он понемногу поволок его в сторону деревни, прячась по кустам от Юры, который мог ему повстречаться.

Домой Семён зашёл через заднюю калитку, чтобы мать не услышала, что он вернулся. По той же причине чемодан он решил отнести не в свою комнату, а в сарай. В полутёмной лачуге было тесно, и мальчик положил ношу на пол, отирая вспотевший лоб.

Теперь нужно было как следует обдумать, что именно Сёма хотел там увидеть. Быть может, живого отца, которого ему так не хватало? Или мёртвую мать?.. Чтобы она наконец-то поплатилась за всё, что пришлось пережить Семёну...

Хотелось многого, но мало что из этого чемодан был способен ему дать. Мальчишка думал о покое, о беззаботном детстве, о любящей семье... о возмездии.

Крышку он поднимал, сжавшись от тревожного предчувствия. А когда чемодан открылся, Сёма не смог сдержать жалобного всхлипа.

В чреве чемодана виднелся узкий лаз и влажные деревянные ступени, уводящие в густой полумрак. Запах подвальной сырости выбил из мальчика весь дух и рассеял последнюю надежду.

Теперь Семён понял, как он ошибался. Чемодан показывал то, что ты меньше всего желал в нём увидеть. Именно потому перед ним и разверзся знакомый путь в ад.

– Ну? Ты долго собираешься там стоять? – послышался из подвала недобрый голос деда. Вслед за этим мальчишка различил звук стекающей воды, а после – резкий свист, с которым дед обычно рассекал воздух розгами перед поркой.

– Я тебе говорил, Семён, чтобы ты с местными болванами не гулял? Говорил. И не раз. Они тебя научат только, как по мусоркам шляться и дурью маяться. Станешь таким же безмозглым бездельником. Мне в семье олух не нужен. Иди сюда. Буду тебе мозги вправлять, раз ты слушаться старших не желаешь толком...

Сёма в ужасе задрожал. Этот проклятый голос, этот звук розог и подвальную вонь он уже успел позабыть. Полгода его не тревожили ночные кошмары. Полгода не болела покрытая шрамами спина и ягодицы. Полгода как дед гнил на кладбище. А теперь былой страх вернулся.

В слепой надежде мальчик коснулся крышки, намереваясь просто захлопнуть чемодан и прервать этот сон, но из подвала вновь донёсся голос. И теперь он был полон холодной ярости.

– Ежели сию секунду не спустишься сюда, то я сам поднимусь, Семён. И тогда тебе несладко придётся. Уж поверь мне.

В панике Сёма отступил. Он знал, что угрозы дед всегда исполнял. Мальчик боялся, он хотел плакать, но не позволял пролиться ни слезинке, потому что дед не терпел слёз.

Ему не оставалось ничего другого, кроме как поступить так, как было велено. Как он делал всегда.

И Семён покорно перешагнул бортик чемодана и стал спускаться в тёмный сырой подвал. А когда его голова полностью скрылась во мраке, крышка чемодана с грохотом захлопнулась и замкнулись замки.

Мать догадывалась, что сын её презирал и ненавидел всей душой. Она ничего не могла с этим поделать. Мальчик был уверен, что стал безразличен матери с самого рождения. Потому что она никогда его не защищала от деда, никогда не выгораживала и не помогала.

Одного Семён не знал. Её тоже никто не защищал. Муж как-то попытался... И что в итоге?

Но когда сын внезапно пропал, она почувствовала растущую в груди вину. Она не находила себе места. Звонила куда только можно, просила отыскать её мальчика, расспрашивала соседей, с поисковыми отрядами углублялась в лес. Всё без толку.

Через несколько дней её стали одолевать навязчивые пугающие мысли. Что могло случиться с Семёном, куда он пропал, либо кто его похитил? А вдруг тело её несчастного единственного сына сейчас гнило где-нибудь?

Она бесцельно блуждала по участку, закутавшись в телогрейку. Не потому, что ей было холодно в середине июня, – вовсе нет. Просто ватник хорошо скрывал от чужих глаз то, что был под ним.

В сарай она заглянула из-за утонувшего в колодце ведра. Собиралась взять новое, но вдруг увидела на полу старинный коричневый чемодан, которого там точно раньше не было.

Откуда он взялся? Последние дни в сарай женщина не заходила. Мог ли Семён принести его тайком ещё до исчезновения? Либо же... пропавший сын...

Нерешительно, с внутренним содроганием, отчаявшаяся мать коснулась чемодана и откинула крышку.

В нос ей ударил резкий смрад гниения.

Симфония шёпотов

Иннокентий Петрович Лисицын считал себя человеком мыслящим и в какой-то степени осторожным. Жить он старался по неким своим внутренним критериям, сформировавшимся благодаря консервативному воспитанию отца и деда ещё в детстве. А вот опасливое отношение к реальности и окружавшим его людям уже выработал самостоятельно в более позднем возрасте, исходя исключительно из личного опыта. И именно из-за этого Иннокентий, хоть и довольно рано сумел обеспечить себя должным образованием и заработком, о сближении с иными людьми, а в особенности с женщинами, даже не думал. Разменяв уже пятый десяток, Иннокентий не сильно сожалел о своем одиночестве, решительно отдав всю свою внутреннюю страсть коллекциониро– ванию.

Богатое собрание грампластинок занимало в доме Лисицына отдельную комнату, где помимо четырёх поистине монументальных стенных шкафов располагались лишь проигрыватели нескольких видов и старое продавленное кресло. Каждый вечер перед сном Иннокентий любил удаляться в эту комнату, садиться в своё любимое скрипящее кресло с чашкой крепкого чёрного чая и наслаждаться каким-нибудь экземпляром своей коллекции.

В шкафах у педантичного хозяина царил порядок и чистота. Расставленные по эпохам, странам изготовления и музыкальным жанрам пластинки представляли собой не только современные образцы винилового ренессанса, но в коллекции также встречались уникальные диски конца XIX века из шеллака и даже столь популярные в своё время джазовые композиции, записанные на рентгеновских снимках.

Много лет назад Иннокентий со свойственной ему аккуратностью запустил свои руки в карманы всем городским коллекционерам и перекупщикам. Выменивая и доставая определённые экземпляры записей, он собирал даже плохо сохранившиеся пластинки, в краткие сроки став владельцем внушительной коллекции. И поэтому уважаемый ценитель Лисицын довольно быстро приобрёл в узких кругах свою славу опытного филофониста. Ему часто стали звонить неравнодушные дельцы, доставая информацию об очередных коллекционерах или любителях, пожелавших продать свои собрания редких пластинок. И Иннокентий всегда пользовался случаем.

Так произошло и в этот раз.

Один из перекупщиков позвонил Лисицыну поздно вечером и сообщил, что недавно скончался немолодой и весьма склочный коллекционер Федосов, который последние несколько десятков лет только и занимался тем, что структурировал и прослушивал своё обширное собрание, мало с кем общаясь. Теперь же по завещанию вся коллекция досталась единственному сыну Федосова, который увлечение отца никогда не разделял и намерен во что бы то ни стало распродать все пластинки.

Для Иннокентия это было значимым событием. И на следующий же день он уже звонил в двери к сыну Федосова, с предвкушая пополнение своей коллекции.

Дверь открыл осунувшийся небритый мужчина, которому на вид трудно было дать меньше сорока лет. Укутанный в коричневый свитер крупной вязки он имел привычку прятать пальцы в рукавах и постоянно нервно прищуривал левый глаз.

– Это вы, должно быть, тот самый Лисицын, что звонили вчера? – хриплым голосом поинтересовался сын покойного.

– Всё верно. Иннокентий Петрович. Рад познакомиться лично, – Лисицын протянул ладонь для рукопожатия.

– Василий. Василий Федосов, – холодные длинные пальцы крепко сжали руку гостя. – Проходите. Я как раз заканчивал изучать альбомы отца. Представляете, он систематизировал всю коллекцию. Закончил буквально за пару дней до смерти. Указал даже место покупки каждой пластинки!

Иннокентий одобрительно хмыкнул и переступил порог.

– Вы не разувайтесь. Тут грязно. Проходите в гостиную, а я пока поставлю чай. Вы будете?

– Не откажусь. Благодарю.

Повесив плащ и шарф на вешалку, Лисицын прошёлся ладонью по голове, приглаживая свои волнистые седые волосы, и после двинулся прямо по коридору, который оканчивался распахнутыми дверьми, отсекавшими просторную гостиную от остальной квартиры. В воздухе витал запах пыли и почему-то расплавленного винила – такая лёгкая едва уловимая вонь.

Комната до потолка оказалась уставлена узкими деревянными шкафами, расстояние между которыми редко достигало больше полуметра. На полках плотными вереницами дисков стояла виниловая коллекция покойного Федосова-старшего. В помещении царил мрак: окна были плотно зашторены тяжёлыми портьерами. Единственным местом, где мог приютиться человек, оказался стоящий в углу диван, у которого не было ни одной уцелевшей ножки, и он просто лежал на полу, почти полностью погребённый под клочками смятой пожелтевшей бумаги.

– Вы извините за бардак. Отец тут не убирался, и я смысла сейчас уже не вижу, – Василий тихо появился за спиной Иннокентия, который с предвкушением оглядывал полки с пластинками. – Чайник я поставил. А вы садитесь на диван, подвиньте там всё. Я сейчас принесу каталог отца.

Пока Лисицын сбрасывал с дивана на пол груду исписанной кривыми буквами бумаги, Василий вернулся с пачкой из пяти толстых альбомов с истёртыми корешками.

– Вот. Смотрите, что вам нужно, в каталоге и ищите по записям, что где лежит. Расположение на полках понять тут нетрудно, все шкафы пронумерованы.

– Вы не будете присутствовать? – принимая альбомы из рук, поинтересовался Иннокентий.

– Нет, уж извините. Я разбираю вещи в спальне отца. Там куча хлама. Сделаю вам чай и опять туда. Но если понадоблюсь, то зовите, конечно.

Василий прищурил левый глаз, легко кивнул собеседнику и удалился на кухню. Через несколько минут он вернулся с кружкой горячего чёрного чая, передал её Лисицыну и почти сразу же вновь покинул гостиную.

Иннокентий остался наедине с толстыми альбомами, впечатляющей коллекцией Федосова и дешёвым отвратительным на вкус чаем.

Скорее отставив кружку как можно дальше, Иннокентий Петрович принялся изучать каталог. Структурированные записи, сделанные ровным аккуратным почерком, невольно вызвали у Лисицына вздох восхищения. Но тем страннее был тот факт, что сброшенные с дивана мятые листы и клочки бумаги были исписаны корявым и неразборчивым почерком, словно эти заметки делал другой человек. Хотя Федосов-старший жил в этой квартире совершенно один.

Ради интереса Иннокентий подцепил пальцами ближайший к нему скомканный тетрадный лист и расправил его. Текст плохо поддавался прочтению, но несколько слов можно было разобрать.

«Пламя». «Обречённость».

Нахмурившись, Лисицын несколько мгновений изучал неровные угловатые буквы. Похоже, у старика Федосова или на старости лет помутился рассудок, или же его терзали какие-то кошмары. Почему-то эта мысль не давала Иннокентию покоя, и он, прочистив горло, окликнул Василия:

– Прошу прощения, а как скончался ваш отец?

Из соседней комнаты послышался шорох, стук, и наконец сын Федосова ответил:

– Подробностей я не знаю. Просто отец перестал отвечать на мои звонки в какой-то момент. Несколько дней я думал, что он просто злится на меня из-за какой-нибудь очередной глупости. Знаете, он частенько так делал, – Василий тяжело вздохнул, и это было слышно даже в гостиной. – Но он всё не звонил и трубку не брал. Тогда я не выдержал, приехал, открыл дверь своим ключом. А он лежит на кровати, уже весь покрытый пятнами этими трупными... И ни записки, ничего... Видимо, во сне скончался.

– А что же сказали медики и полиция?

– Да ничего толком и не сказали. Вроде как естественная смерть, всё же немолодой он уже был. В найденном завещании было указано, чтобы тело его не резали и не вскрывали. Так что я даже и не узнал, из-за какой болезни он так скоропостижно умер.

Иннокентий ещё раз взглянул на скомканный лист бумаги, который он сжимал в пальцах. Слово «обречённость» почему-то отозвалось дрожью где-то внутри его тела. Будто тот, кто писал его, вложил в каждую неровную букву свою боль и отчаяние.

Василий незаметно и практически бесшумно оказался на пороге гостиной:

– Но вот одно, я вам скажу, точно было странно. Ещё когда я нашёл его тело, то сразу же обратил внимание: под ним вся подушка была в крови. Уже запеклось всё, как плотная корка, почернело, но по следам было видно, что перед смертью вся эта кровь вышла у него из ушей.

Время до вечера пролетело практически незаметно. Василий безмолвно разбирал личные вещи покойного в спальне, а Иннокентий выписывал из каталога Федосова-старшего все заинтересовавшие его пластинки. А таковых оказалось немало. Ещё почти час ушёл на то, чтобы отыскать выбранные экземпляры, протискиваясь между шкафами, расположенными слишком близко друг к другу.

Когда на промятом диване лежало уже несколько десятков присмотренных пластинок, Лисицын наконец удовлетворённо закрыл альбомы и просто ходил по комнате, внимательно вглядываясь в полки. Он надеялся отыскать что-нибудь особенное, что он просмотрел в каталоге или пропустил, сочтя неинтересным.

Ровные ряды пластинок томились в ожидании, но взгляд Иннокентия скользил мимо них, ни на чём конкретном не концентрируясь. Внутренне Лисицын был крайне доволен проведённым днём: в собрании Федосова-старшего оказалось несколько экземпляров, которые он давно уже присматривал для пополнения собственной коллекции. Но всё равно угрюмая гостиная, будто бы скрытая от всего остального мира каким-то незримым пологом забвения, начинала понемногу давить на Иннокентия Петровича. Он постоянно чувствовал себя лишним в этой комнате, да и во всей квартире в целом, а этот удушающий запах расплавленного винила, неясно откуда витавший в коридоре, и вовсе действовал Лисицыну на нервы.

Недалеко от плотно зашторенного окна стояла старая деревянная этажерка, на которой располагался единственный в комнате проигрыватель. Иннокентий подошёл ближе, чтобы оценить состояние аппарата, но с удивлением обнаружил лежащую на диске пластинку. Для аккуратного и бережливого Лисицына такое хранение экземпляров коллекции было неприемлемым: оставлять в проигрывателе пластинку, чтобы её канавки забивались пылью, казалось верхом неразумности для любого филофониста.

Сняв с центральной оси винил, Иннокентий огляделся в поисках защитного конверта, но ничего подобного рядом не было. В этот момент в комнату бесшумно вошёл Василий и прислонился плечом к косяку:

– Извините, Иннокентий Петрович, но уже достаточно поздно. Мне пора ехать домой, жена ждёт. Если вы не закончили, то давайте договоримся, в каком часу вы завтра придёте.

Лисицын, всё ещё хмуро оглядывавший этажерку и подоконник, поспешил заверить собеседника:

– Я уже закончил. На диване сложил все заинтересовавшие меня экземпляры... Одну минуту! Я тут увидел эту пластинку, хотел вернуть её на полку, чтобы пыль не собирала, да только не могу найти ни внутреннего, ни внешнего конверта.

Василий подошёл ближе и вгляделся в чёрный виниловый диск в руках у Иннокентия.

– На ней нет этикетки. И даже никаких обозначений.

– Да, я тоже это заметил.

– Вы взяли её из проигрывателя?

– Верно.

Сын покойного прищурил левый глаз и внимательно посмотрел на своего собеседника.

– Эта пластинка лежала в проигрывателе в день смерти отца. Обычно он всегда убирал весь винил в конверты, расставлял по порядку на полках, не позволяя дискам пылиться или попадать под солнечные лучи. Но когда я нашёл его тело, здесь, в гостиной, в проигрывателе лежала именного эта пластинка. Без этикетки, без конверта, без всего. Видимо, это было последнее, что отец слушал перед смертью...

Лисицын не нашёлся, что ответить на подобное заявление. Он уже без прежней уверенности покрутил в руках виниловый диск. Интересно, что же стало последней мелодией в жизни небезызвестного коллекционера-отшельника Федосова? Что могло нравиться этому склочному замкнутому человеку?

Пока Иннокентий поглаживал пальцами бороздки на пластинке, на долю секунды ему показалось, что откуда-то из-за спины он расслышал чей-то протяжный шёпот.

– Возьми... – и после раздался тихий женский смех, напоминающий звон хрустальных колокольчиков.

Испуганно обернувшись, Лисицын с подозрением посмотрел на шкафы. Для Василия это движение не осталось незамеченным.

– Что-то не так? – сын покойного спрятал пальцы в рукава своего растянутого свитера.

– Да нет... Просто показалось, – Иннокентий озадаченно вглядывался в тёмные углы комнаты, но ничего странного там не было. Наверное, он просто сильно утомился за весь день.

– Давайте я найду для вас пустой конверт, если хотите взять эту пластинку.

Не дожидаясь ответа, Василий ушёл в соседнюю комнату и вскоре вернулся с полупрозрачным внутренним конвертом, в который ловко опустил пластинку.

Иннокентий Петрович послушно забрал упакованный винил и засунул под мышку. По его затылку всё ещё бегали мурашки, рождённые странным шёпотом, который на грани сознания Лисицын расслышал в комнате, но ничего подобного больше не повторялось.

Рассчитавшись с младшим Федосовым за выбранные экземпляры коллекции покойного, Иннокентий наконец с чистой совестью отправился к себе домой. Через плечо у него был перекинут ремень старинного тяжёлого футляра, в котором плотно друг к другу были уложены новые пластинки. И Лисицын, не скрывая своего внутреннего ликования, вовсю улыбался, шагая по улицам, укрытым вечерней мглой.

Ближе к полуночи, когда Иннокентий уже чувствовал, как на него волнами накатывает усталость, он по привычке заварил чёрный чай и направился в комнату, вокруг которой крутилась вся его жизнь. Через закрытые жалюзи не пробивался ни лунный свет, ни свет фонарей, и только минималистичный торшер на высокой ножке бросал жёлтое тусклое пятно на пол, разгоняя тьму. С удовольствием тяжело осев в излюбленное продавленное кресло, стоявшее посередине комнаты, Лисицын на мгновение закрыл глаза, позволяя телу расслабиться. Но почти сразу же ему на колени запрыгнуло что-то увесистое и тёплое.

Французский бульдог по кличке Брамс удобнее устроился на своём хозяине и преданно заглянул ему в глаза, чуть повернув голову на бок. Его чёрные округлые уши легко дрогнули.

– Ну что, мой хороший? – Иннокентий мягко улыбнулся, рукой поглаживая собаку по спине. – Сегодня у нас богатое пополнение коллекции. Только взгляни: «La Corde Raide» 77-го года и прекрасно сохранившаяся пластинка 81-го года – «Ma Vie Est Une Chanson» Мирей Матьё. А я даже и не подозревал, что она может быть у кого-нибудь в нашем городе.

Брамс внимательно слушал тихий голос хозяина, будто понимал, о чём тот говорил.

– Хотя для начала, прежде чем приступать к десерту, давай-ка вот что послушаем.

Иннокентий взял с журнального столика, стоявшего неподалёку от кресла, отложенную в сторону пластинку без этикеток, упакованную лишь в один внутренний конверт.

– Что же такое мог слушать этот Федосов? – покрутив в руках винил, Лисицын перевёл взгляд на Брамса, который высунул розовый язык и продолжал послушно сидеть на коленях хозяина. – Я помню, лет пять назад удалось мне пересечься с ним на одной барахолке. Тогда все продавцы только и говорили, что сам господин Федосов изволил почтить своим присутствием торговые ряды и ищет необыкновенные пластинки. И я ещё подумал, какой он, наверное, особенный должен быть человек, раз о нём говорят с придыханием, а его выбор винила обсуждают на всех углах. Любопытно было бы узнать о его собственных музыкальных вкусах.

Брамс беспокойно завозился, царапая подпиленными когтями домашние штаны Иннокентия.

– И зачем я только тогда к нему подошёл, Брамс? До сих пор вспоминаю, и самому стыдно становится... Он стоял у какого-то прилавка, лысеющий, в клетчатом пиджаке, в протёртых на коленках брюках, но зато в лакированных ухоженных туфлях. Такой одновременно нелепый и статный образ. Я подошёл, представился, начал какую-то невразумительную вежливую беседу, а он просто развернулся и ушёл. В первое мгновение мне показалось, что он мог меня не расслышать, но нет. Едва я подошёл вновь, как он злобно сверкнул своими чёрными глазами и шикнул на меня, как на какую-то дворняжку: «Пошёл отсюда, побирушка». И в тот момент я понял, что нам с ним не по пути. Он – человек бескультурный, с гнильцой...

Чуть покряхтев, по-старчески поводив плечами, Иннокентий протянул руку к проигрывателю на журнальном столике и положил безымянную пластинку на диск. Сняв заглушку с звукоснимателя, он щёлкнул тумблером, опуская иглу на винил.

– Однако люди благоговели перед ним вовсе не из-за тяжёлого характера, а из-за его отношения к музыке и собственной коллекции, Брамс. Понимаешь? И для меня безмерно важно знать, что же любил этот склочный старик...

Послышалось шуршание иглы, мягко скользившей по канавкам. Лисицын, положив ладонь на загривок пса, закрыл глаза и растёкся по креслу, приготовившись впитывать музыку всеми фибрами души.

А игла всё бесцельно царапала пластинку, не высекая ни единого звука. Прошла минута, а затем другая, но Иннокентий, как он ни вслушивался, не мог различить ничего, кроме шорохов.

– Весьма странно.

Лисицын решительно остановил воспроизведение, перевернул пластинку и вновь установил иглу.

На этой стороне шуршание словно бы стало громче и объёмнее. Оно наполнило собой комнату, пропитало все стены, заклубилось в углах, словно туман, и проникло в шкафы, вливаясь терпким ядом в каждую пластинку коллекции. Но Иннокентий этого не заметил – он лишь напряжённо прислушивался к винилу, нахмурив кустистые брови, пытаясь разобрать хоть что-нибудь, вычленить из шёпота иглы мелодию или любые иные звуки.

И вскоре он услышал то, что желал услышать.

– «Магнолия тропической лазури...» – будто практически над самым ухом у Лисицына тихо пропел глуховатый мужской голос.

Иннокентий вздрогнул, распахнул глаза и огляделся. Пластинка медленно кружила в проигрывателе, и с её стороны вновь не доносилось ни звука, кроме неясного шуршания. На мгновение Лисицын даже усомнился, что он действительно слышал эту строку из песни. Но тот мужской голос звучал так явно, словно певец находился прямо за плечом у Иннокентия.

Больше никаких записей на виниле не оказалось. Игла дошла до центра пластинки и замерла, автоматически поднимаясь вверх. Брамс вёл себя беспокойно: весь напряжённый, как струна, он замер на коленях хозяина, лишь без остановки бегая глазами по комнате, будто в поисках чего-то или кого-то. Иннокентий не сразу обратил внимание на поведение питомца, но не придал этому особенного значения:

– Что с тобой? Не нравится шуршание пустой пластинки?.. Я что-то сегодня устал. Пойдём спать.

Лисицын осторожно поднялся из кресла, пересаживая в него пса, и, убрав странную пластинку в конверт, в молчании выключил проигрыватель. Чай так и остался стоять нетронутым в этот вечер. Едва только Иннокентий направился в спальню, как Брамс мгновенно соскочил на пол и побежал следом, шумно стуча когтями по паркету.

Приняв душ и забравшись в постель, Лисицын привычно положил одну из подушек себе под бок – Брамс мгновенно на неё забрался, прижимаясь тёплой спиной к хозяину. Иннокентий Петрович прикрыл глаза, прислушиваясь в мерному чуть хрипловатому дыханию питомца и задумался над тем, что же такое ценное было записано на той пластинке, раз Федосов её держал в коллекции.

Ничего, кроме единственной внятной строки «Танго “Магнолия”» Вертинского, расслышать не удалось, но это вовсе не значило, что на виниле изначально не было музыки. Вполне могло случиться так, что все канавки на диске настолько истёрлись от дурного обращения или же времени, что невозможно было извлечь оттуда ни единого звука, кроме пресловутой строки «...магнолия тропической лазури...».

Видимо, пластинка была так дорога покойному Федосову, что он продолжал её слушать даже в столь печальном состоянии записи. Ничего удивительно, конечно, Иннокентий в этом не видел, лишь несколько разочаровался, так как ожидал чего-то более необычного от старого скрытного коллекционера, а вовсе не преданной любви к почти пустому винилу с Вертинским.

Ещё некоторое время полежав с закрытыми глазами, медленно поглаживая Брамса, Лисицын провалился в сон. Но вместо спокойного отдыха пришли тревожные и быстро сменяющиеся сновидения, которые обыкновенно Иннокентию не снились. Несколько часов он ворочался с одной стороны на другую, то распахивая одеяло, то вновь закутываясь в него, но цепкие когти беспокойства мешали полноценно заснуть, удерживая Лисицына где-то на грани сна и бодрствования, изматывая его.

В середине ночи Иннокентий сумел вырваться из очередного калейдоскопа неясных сюжетов и, сходив в туалет, вновь упал на кровать, переворачивая нагревшуюся и влажную подушку сухой стороной кверху. Водя заспанными глазами по потолку, он пытался рукой нащупать Брамса, но пальцы неожиданно ухватили лишь пустоту.

– Брамс? – Лисицын сел, торопливо отбросив одеяло.

Пса нигде не было, хотя примятая подушка, на которой любил дремать питомец, лежала на месте.

– Брамс! Ко мне, мальчик! – чуть громче позвал Иннокентий Петрович, и в тот же момент он услышал, как из соседней комнаты донёсся приглушённый собачий лай.

Мгновенно сунув ноги в тапки, Лисицын поспешил в коридор. Лай стал глуше, но бульдог всё продолжал однообразно и явно с напряжённой интонацией призывать хозяина. Включив свет в коридоре, Иннокентий толкнул приоткрытую дверь в комнату с коллекцией пластинок.

Брамс сидел в кресле и грозно облаивал закрытый проигрыватель, на крышке которого лежал конверт с пустой пластинкой Федосова.

– Брамс! Мальчик, что ты делаешь? – Лисицын с подозрением посмотрел на пса, за которым раньше не замечал ничего подобного. – Тихо! Фу! Перестань лаять.

Хозяина бульдог послушался с явной неохотой. Он ещё несколько мгновений стоял в кресле, напряжённый и испуганный одновременно, последний раз резко и отрывисто гавкнул и лишь после этого спрыгнул на пол, приблизившись к удивлённому хозяину.

– Что это на тебя нашло? Это же проигрыватель и пластинки. Тут больше ничего нет.

Иннокентий подхватил на руки чёрного пса, успокаивающе поглаживая его по голове. Но животное явно не чувствовало себя в безопасности: шерсть на загривке топорщилась, а клыки были оскалены. Для очистки собственной совести, Лисицын прошёлся по всей комнате, включил торшер и внимательно проверил закрыты ли окна. В помещении ничего не изменилось с тех пор, как несколько часов назад хозяин и пёс ушли спать, но отчего же Брамс был так взволнован?

– Пойдём, мальчик. Здесь ничего нет. Видимо, тебе, как и мне, просто приснился какой-то дурной сон.

Развернувшись, Иннокентий скорее вышел из комнаты, на этот раз плотно закрыв за собой дверь. Но уже когда он пересёк порог спальни, где-то за его спиной раздался еле слышный шёпот, больше похожий на дуновение ветра:

– Всем нам просто снится дурной сон...

Утром настроение у Иннокентия Петровича не задалось с самого пробуждения. Он был вымотан из-за тревожных сновидений, Брамс всё ещё продолжал подозрительно поглядывать на дверь в комнату с коллекцией винила и обходить её стороной, да и пугающий шёпот, услышанный краем уха в коридоре – всё это нервировало немолодого Лисицына. Странности одна за другой проникали в его жизнь, а он не любил вопросы без ответов и слабо верил в чудесные явления.

Весь день прошёл в какой-то тягучей скуке. Иннокентий осматривал пластинки, выкупленные из коллекции покойного Федосова, и расставлял их на своих полках, внося названия в каталог. Конечно, он вряд ли мог сравниться с отцом Василия в кропотливости: альбомы Лисицына представляли собой тонкие тетради с общим списком названий, записанных в порядке попадания в коллекцию. Тратить несколько лет на систематизацию нескольких тысяч дисков казалось Иннокентию немыслимо нелепой тратой свободного времени.

Брамс не отходил от хозяина ни на шаг, но стоило Лисицыну пересечь порог комнаты с пластинками, как пёс замирал у двери, опасливо вглядываясь в середину помещения и изредка отчаянно поскуливая. Странности поведения питомца беспокоили Иннокентия, но что делать с Брамсом и как его успокоить – хозяин понятия не имел.

Ранним вечером, когда с делами было покончено, Лисицын заварил небольшую кружку чая и направился в комнату с коллекцией, намереваясь как минимум ещё раз прослушать почти пустую пластинку Федосова. Брамс, словно бы почувствовав намерения хозяина, начал лаять уже в коридоре. Он кусал штанины Иннокентия Петровича, что раньше с ним никогда не случалось, яростно рычал и почти жалобно поскуливал.

– Да что с тобой творится?! – Лисицын с явным трудом вырвал кусок брюк из сомкнутых клыков пса. – Весь день сам не свой!

Брамс начал подпрыгивать на месте, а на его морде было столько беспокойства и отчаяния, что их трудно было не заметить.

– Я искренне не понимаю, что с тобой происходит, Брамс. Мы же дома, тут всё знакомое. Нет никаких угроз или чужаков. Зачем ты лаешь? Может, тебе нехорошо?

Пёс не ответил, но и свои попытки остановить хозяина не прекратил.

Иннокентий рассердился. Аккуратно оттеснив бульдога ногой, он скорее направился в комнату с коллекцией. И стоило ему пересечь порог, как Брамс, неотступно бежавший следом, замер у дверей, протяжно повизгивая. Он смотрел, как хозяин сел в кресло, расположился поудобнее и, взяв в руки пустую пластинку, поставил её в проигрыватель. Пока игла медленно опускалась на винил, Лисицын бросил на питомца вопросительный взгляд:

– Ты даже не хочешь присоединиться ко мне? Обычно ты каждый вечер проводил со мной в этом кресле, Брамс, как ценитель хорошей музыки. А что с тобой случилось теперь?

Пёс разразился протяжным лаем, оглушительным и скорбным. Иннокентий стиснул зубы, поднялся, подошёл к двери и захлопнул её прямо перед мордой Брамса.

– Если не хочешь сидеть со мной, то хотя бы не мешай мне привычно провести вечер.

Лисицын скорее вернулся в кресло, стараясь не обращать внимания на приглушённое скуление, доносившееся из-за двери. Он весь обратился в слух, так как игла уже скользнула в канавку, и комнату наполнила призрачная музыка шёпотов и шорохов.

Пластинка жила своей собственной незримой жизнью. Она крутилась в размеренном ритме, поблёскивая в тусклом свете торшера, и из-под иглы лилось монотонное шуршание. Иннокентий Петрович, закрыв глаза и понемногу отпивая из кружки с чаем, напряжённо прислушивался, пытаясь выделить в шорохах отголоски мелодии, какие-нибудь слова или хотя бы голос.

Но первая сторона пластинки закончилась, а ничего расслышать Лисицыну так и не удалось. Он перевернул диск и вновь сосредоточенно принялся внимать. И чем сильнее он напрягал слух, тем глубже и объёмнее становились шорохи, рождённые иглой. Однако ни единого нового звука так и не появилось. Нахмурившись, Иннокентий сидел без движения до тех пор, пока и эта сторона пластинки не закончилась. Игла поднялась, оборвав шепчущую музыку, и Лисицын с удивлением распахнул глаза, не веря собственным ощущениям.

Вчера он явно и чётко слышал одну-единственную строчку из песни Вертинского. А в этот раз ничего подобного не было. Хотя Иннокентий Петрович был уверен, что внимательность не покидала его ни на мгновение в этот вечер.

С интересом взяв в руки пустую пластинку, Лисицын принялся рассматривать её. Ничего необычного в виниловом диске не было, но как же тогда можно было объяснить исчезновение строки про магнолии?

За дверью продолжала надрываться собака, царапая когтями паркет и призывая своего хозяина. Задумчиво допив уже чуть тёплый чай, Иннокентий погасил свет и направился к двери. И в полной темноте на одну секунду ему показалось, будто за его спиной кто-то тихо произнёс:

– Пёс раздражает...

Грубоватый низкий голос, явно принадлежавший немолодому мужчине, сразу же затих, словно растворившись в темноте.

Лисицын выбежал за дверь даже быстрее, чем успел об этом подумать. Включив основной свет в комнате и в коридоре, он напряжённо вглядывался в помещение, где он так явно слышал тот голос. Руки и затылок покрылись мурашками, но Иннокентий, не позволяя себе впадать в панику, скользил взглядом по шкафам, немногочисленной мебели и углам, пытаясь отыскать того, кто шептал ему во мраке странные слова.

Комната была пуста.

Ни тени, ни звука, ни шёпота.

Брамс, плотно прижавшись к ноге хозяина, испуганно поскуливал и неотрывно смотрел на журнальный столик, где лежала пустая пластинка.

– Всё это неправильно, – прошептал Иннокентий, держась за косяк. – Так не должно быть!.. Если здесь есть кто-то, то покажись!

Тишина была ответом Лисицыну. Он же, никогда ранее не замечавший за собой склонности к оккультизму и мистике, теперь беспокоился о том, что вместе с этой странной пластинкой, доставшейся от покойника, привёл в собственный дом какую-то потустороннюю сущность. Потому что иначе объяснить голоса, которые он слышал последние пару дней, было нельзя.

Ещё несколько минут простояв в напряжённом молчании, Иннокентий Петрович подхватил пса на руки, плотно закрыл дверь, ведущую в комнату с коллекцией, и после ушёл в спальню. Включив в комнате все торшеры, бра и светильники, чтобы не осталось ни одного тёмного уголка, Лисицын спешно отыскал в прикроватной тумбочке свой старый потёртый крестик на цепочке и надел его.

– Может быть, это всё только кажется мне, Брамс? Может, это не духи вовсе, а галлюцинации или же я схожу с ума от своего одиночества? – Иннокентий забрался в кровать и подтянул к себе поближе пса, который так и не расслаблялся ни на минуту. – Голоса, шёпоты, исчезающие строки из песни... Это беспокоит меня...

Подложив подушки повыше, Лисицын прилёг на них, нервно поглаживая Брамса. Устремив взгляд в потолок, какое-то время Иннокентий неосознанно прислушивался, но в коридоре и других комнатах было спокойно, словно всё, что произошло ранее, было лишь иллюзией.

– Господи, услышь же меня. Прости, что я обращаюсь к тебе только в час нужды, но такова, видимо, человеческая натура, таковыми ты создал нас. Мы, люди, молимся тебе лишь когда нам страшно, либо же что-то нужно... И не думаю, что однажды это изменится, – приглушённо зашептал Лисицын, касаясь пальцами крестика. – Отче наш, иже еси на небесех...

Слова старой молитвы, выученной ещё когда-то давно в детстве под присмотром матери, всплывали в голове легко, но вот внутреннего спокойствия у Иннокентия Петровича не прибавлялось.

Сам не заметив в какой момент, наверное, где-то после третьего или четвёртого прочтения молитвы, Лисицын провалился в лёгкую дремоту, хотя он был уверен, что заснуть этой ночью не сможет. Но сон был наполнен страхом, чёрным и тягучим, как дёготь: он расползался по разуму, превращая отдых в бесконечный зацикленный кошмар. Иннокентию с трудом удалось из него вырваться, и только из-за того, что ему показалось, будто в комнате кто-то был.

– Боль...

– Боль – это круговорот существования.

– Кто здесь?! – не своим голосом закричал Лисицын, выпутываясь из одеяла.

В комнате мгновенно повисло глубокое всеобъемлющее молчание. Отчаянно озираясь по сторонам, Иннокентий вскочил на ноги. Он прижался спиной к стене и, шумно дыша, метался взглядом по помещению.

– Здесь мы, – неожиданно тихо ответили мужчине, который уже почти убедился в собственном сумасшествии.

– Кто вы?! – с истеричными нотками в голосе воскликнул Лисицын и сжал нательный крестик.

– Мы – лишь шёпоты...

– Какие ещё шёпоты? Откуда вы здесь взялись?! Покажитесь немедленно!

В ответ долгое время ничего не было слышно, но после томительного ожидания Иннокентий Петрович вдруг уловил тонкий женский голосок, напевающий слова:

– «Тому уж жизни незабвенной не возвратить...»

Дверь в спальню была приоткрыта, и за ней явственно надрывался в истошном лае Брамс, который не желал заходить в комнату.

– Пёс раздражает... – проговорил грубый мужской голос, и Иннокентий вспомнил, что именно этот голос и эту фразу он вечером слышал в соседней комнате.

– Что вам нужно? Уходите из моего дома! Я не хочу вас слышать!

Лисицын сглотнул, чувствуя, как от страха у него трясутся поджилки.

– Мы не можем.

– Мы живём здесь.

– В чёрном виниле, в звуках и в молчании...

Голосов было много, они перебивали друг друга и продолжали незаконченные фразы. Это были тонкие женские голоса и глухие мужские, словно в комнате находилось целое кладбище незримых призраков.

– Зачем вы пришли ко мне? Оставьте меня в покое!

– Ты сам принёс нас на пустой пластинке. Нас слышат те, кто желает слышать.

– Но мы лишь шепчем.

– Пёс раздражает, – зачем-то в который раз повторил грубый голос.

– Я не хочу вас слышать! Вас не существует!.. Вы – лишь кошмар, который мне снится! – отчаянно бормотал Иннокентий, а его губы дрожали. – Отче наш, иже еси на небесех!..

Но на слова молитвы и на крики Лисицына голоса не отреагировали, продолжая переговариваться между собой, о чём-то спорить и размышлять вслух. Тонкий девичий голос мурлыкал старый романс, а другой из голосов постоянно кашлял.

– Пламя, пламя кругом!..

– ...при годовом объёме выпуска пластинок около 3 миллионов штук...

– «Своей судьбы не забывай...» – ворковал кто-то еле слышно.

– Не вижу в этом ничего хорошего!

Иннокентий Петрович чувствовал, как медленно и верно начинает тонуть в пучине голосов, которых, казалось, становилось лишь больше с каждой секундой. Он уже практически не следил за собственным беспокойным потоком мыслей, а лишь с открытым ртом прислушивался то к одному, то к другому голосу, зачарованный пением.

– Слушай шёпоты. Шёпоты приведут тебя туда, где не будет пламени, где ты забудешь об обречённости...

– Фу! Ну и вонь стоит!

Брамс за дверь надрывал связки, пытаясь докричаться до своего хозяина и вырвать его из гипнотического транса, в котором тот пребывал, замерев у стены без движения. Голоса поглощали его сознание, заставляя прислушиваться к себе и подчиняться.

– Пять альбомов для каталога – это не маловато? Думаю, нужно расширить коллекцию.

– Пёс раздражает... – очень-очень тихо произнёс мужской голос.

И все незримые призраки в комнате затихли во мгновение ока.

Но Иннокентий этого даже не заметил: внутри его головы всё ещё плескался океан шёпотов.

– Раздражает.

– Верно...

– Он беспокоит нас.

– Он вторгается в нашу музыку!

– Заставь его замолчать. Мы не можем шептать, когда он гавкает, – не просьба, а настоящий приказ, отданный сухим чёрствым голосом, заставил Лисицына сдвинуться с места и, словно марионетку, подвешенную на нитях, медленно двинуться к двери.

Он перешагнул порог, сам ещё не осознавая, почему его тело стало послушно чужой воле. Брамс жался к полу, встопорщив шерсть и не отрывая от своего хозяина преданного взгляда.

Иннокентий наклонился и резким движением свернул Брамсу шею.

Ветер пронизывал до костей. Он бушевал на улице, сгибая ветви деревьев, стуча в стёкла молчаливых домов и подгоняя прохожих. Природа буйствовала, но вряд ли могла она сравниться с тем ураганом, что царил в душе Иннокентия Петровича Лисицына.

Он сидел на коленях прямо на земле, в последний раз прижимая к груди хрупкое тело Брамса, обёрнутое лишь в кусок ткани.

Верный пёс, до последней минуты своей жизни защищавший хозяина, преданно позволивший околдованному шёпотами Иннокентию приблизиться и убить его... И теперь ему наградой за службу и смелость была лишь неглубокая могилка.

– Боже... Боже мой... Почему ты не остановил мою руку? Почему позволил этому случиться? – Лисицын ласково прижимал к груди свёрток, а по его мокрым щекам всё текли и текли злые слёзы. – Как мог я совершить подобное?.. Что эти шёпоты сделали со мной?!

Иннокентий всё никак не мог разжать руки и опустить в могилу тело своего преданного друга, который уже больше никогда не сможет сидеть с ним в продавленном кресле и слушать сонаты Моцарта или же песни Битлз по вечерам. И от одной этой мысли Лисицын хотел напиться до забытья, чтобы не думать, не вспоминать, что же он сотворил собственными руками, подчиняясь каким-то неведомым призрачным голосам.

– Я не прощу им твою гибель, Брамс. Знай это. Я найду способ отомстить за тебя, мой мальчик.

Размазывая трясущимися руками слёзы по щекам, Иннокентий опустил белый свёрток в могилу и быстро засыпал тело землёй.

Небольшой холмик – вот и всё, что осталось от французского бульдога по кличке Брамс, доброго товарища и отважного защитника.

Лисицын нарвал в округе жёлтых цветов мать-и-мачехи и положил их на последнее пристанище пса, а после развернулся и, не оборачиваясь, ушёл.

То, что произошло ночью в спальне, Иннокентий не мог себе объяснить. Всё, что он помнил, – это как разум покинул его, а голова вся до основания наполнилась шёпотами и шорохами, словно во мгновение ока она стала обителью десятков духов. И все эти советчики и безумцы, схватив сознание мужчины за нити, будто марионетку, сделали его послушным их воле.

Он ни за что в жизни не сумел бы поднять руку на Брамса, но под влиянием призрачных голосов без жалости и сомнений убил собаку. И почти сразу же пришёл в сознание в ужасе от всего происходящего. Пока маленькое тело пса ещё не остыло, Иннокентий держал его на руках, молясь богу и проклиная его, изливая ярость на ненавистные шёпоты и на самого себя, ведь он послушно исполнил приказ.

А голоса пропали, будто растворившись в тенях, как только Лисицын выполнил их задание. И больше не появлялись. Но Иннокентий Петрович не собирался более позволять духам царствовать в его жизни и жизни других людей. Уже очевидно было то, что и покойный Федосов скончался вовсе не от болезни тела, а потому что – злые шёпоты довели его разум до кипения, заставив кровь хлынуть из ушей. И Лисицын чувствовал всеми фибрами души, что в скором времени голоса должны были приняться и за свою новую жертву, ведь не зря же они пообещали «привести его туда, где не будет пламени, где он забудет об обречённости». Трудно было не догадаться, что пластинка и её обитатели собирали жатву из тех, кому не посчастливилось коснуться тайны этого винила.

Иннокентий мог стать одним из шёпотов.

И он не желал себе подобной судьбы. Гибель Брамса не должна была стать напрасной. Ведь пёс много раз пытался предупредить своего хозяина об опасности, но разве хотя бы раз воспринял Иннокентий всерьёз обеспокоенный лай питомца? Разве задумался он над тем, что собака могла чувствовать то, чего человеку чувствовать не дано?

Нужно было действовать как можно скорее. Пока Лисицын ещё обладал властью над собственным разумом, он не желал повторить судьбу старшего Федосова.

Иннокентий Петрович в который раз нажал на кнопку дверного звонка, вдавливая её до упора. Через несколько минут послышались чьи-то приглушённые шаги.

– Да иду уже!

Раздался звук поворачиваемого замка, и через мгновение в щели приоткрытой двери показалось не очень довольное лицо Василия. Его сальные тёмные волосы были покрыты пылью, будто он лишь недавно вытряхивал какие-нибудь застаревшие портьеры или же выбивал ковры.

– Это снова вы? – с изумлением проговорил младший Федосов и прищурил левый глаз. – Решили ещё что-то купить из коллекции? Там уже, правда, около трети разобрали...

– Нет. Я не по этому поводу.

Иннокентий Петрович ответил не терпящим возражений тоном и почти сразу же решительно толкнул дверь, вынуждая Василия впустить незваного гостя.

– Чем же тогда обязан? – нахмурился сын покойного, отступая назад.

– Я хочу ещё раз увидеть каталог. По-моему, в прошлый раз вы говорили, что ваш отец для всех пластинок указал места, где они были приобретены, верно?

Торопливо избавляясь от плаща, словно он был у себя дома, Лисицын захлопнул входную дверь и почти сразу же направился в гостиную. Не в его воспитании было так вламываться в чей-либо дом, но вряд ли в тот момент он думал о приличиях и стыде – важнее было разгадать тайну появления пустой пластинки и её бесплотных обитателей.

– Д-да... – неуверенно пробормотал Василий, явно не ожидавший такого поведения. Но всё же последовал за Иннокентием Петровичем в комнату, на ходу нервно натягивая рукава свитера ниже.

– Несите сюда каталог. Вопрос очень важный и отлагательств не терпит.

Лисицын смахнул со знакомого диванчика без ножек груду хлама и сел, всем своим видом демонстрируя, что он ожидает, когда ему предоставят альбомы.

– Сейчас-сейчас.

Василий, что-то ещё прошептав себе под нос, ушёл в спальню и через минуту вернулся со стопкой толстых исписанных альбомов, которые бросил на диван перед Иннокентием.

– Что за срочность? Вы даже не позвонили заранее!

– У меня не было времени, – кратко бросил Лисицын и схватился за первый том каталога.

– Быть может, я чем-нибудь помогу? Всё же я изучил все записи отца за последние дни тщательнейшим образом. Что вы хотите найти в каталоге?

– Любые упоминания о покупке пустой пластинки. Без этикеток, без конверта и названия.

Василий свёл брови к переносице и присел на подлокотник дивана.

– Вы говорите о той самой пластинке, что забрали из проигрывателя? С ней что-то не так?

– Это неважно! Так есть в этом каталоге записи о ней или вы не помните? – чуть зло прикрикнул Иннокентий на сына покойного.

– Вообще-то есть одна такая запись. Она в числе последних. Вот, глядите, – Василий взял один альбом и, раскрыв его на середине, где каталог обрывался, ткнул пальцем в строки. – «Пластинка без записей, куплена у Богомолцева на барахолке...»

– Дайте сюда! – Лисицын вырвал альбом из рук собеседника.

Он быстро отыскал взглядом нужную строку. Помимо упоминания места покупки там было сказано и ещё кое-что: «Приобретена вместе с другими пластинками, списанными с завода “Звучание”».

– Есть ещё и другие пластинки? Тут написано, что она была одной из списанных с завода.

– Конечно! Отец тогда около сотни приобрёл для коллекции. Их отдавали по дешёвке всем скопом на рынке, лишь бы избавиться... Многие, правда, совсем некачественные оказались.

– «Лишь бы избавиться»? Что это за пластинки такие? – замер Иннокентий.

– Остались после пожара на заводе грампластинок «Звучание».

Василий оказался пойман в ловушку пристальным взглядом Лисицына, который молча и напряжённо ждал объяснений. Будто хищная птица, почуявшая добычу.

– Вы разве ничего не помните о пожаре на заводе? Это же тот самый завод, что в пригороде стоит, старый, советский ещё, – последнее крупное в нашей области предприятие ведь было. Сколько народа там работало... Теперь «Звучание» закрылось навсегда из-за пожара. Здание и все прилегающие корпуса почти дотла сгорели, из хранилищ не уцелело и трети, а людей на том пожаре масса погибло. Кто в огне, а кто и после – не оправился от ран... То ли умышленный поджог, то ли на производстве какая-то неполадка была, вызвавшая возгорание. Невесёлая история. И завод жалко, хороший был. И людей жалко, конечно.

– А все уцелевшие в пожаре пластинки, выходит, списали и за копейки сбыли на рынке? – догадался Иннокентий.

– Да, так и было. Они же все провонявшие были, много поврежденных из-за жара. Конверты, опять же, сгорели... Кому такие нужны? А на рынке хоть за какие деньги скупили.

Неожиданно голова Иннокентия разорвалась от боли и истошного крика нескольких голосов:

– Пламя! Пламя!..

Лисицын схватился за уши, но шёпоты не утихали – они стонали от боли прямо внутри его черепной коробки, будто вышедший из-под контроля внутренний голос.

– С вами всё хорошо? Вы так напуганы! – Василий обеспокоенно вгляделся в лицо незваного гостя.

– Я... Я должен идти!.. – Иннокентий Петрович подорвался с места, вскакивая на ноги так бодро, словно ему было вовсе и не пять с лишним десятков лет.

Выбежав в коридор и всё ещё продолжая прикрывать свои уши, хотя вопли голосов постепенно стихали, Лисицын схватил пальто и вылетел за дверь, даже не попрощавшись с Василием, хотя тот, сам того не понимая, снабдил Иннокентия безмерно важной информацией.

Стремительно ворвавшись к себе домой, первым делом Лисицын схватился за телефон. И пока Иннокентий дрожащими от напряжения пальцами один за другим набирал номера всех своих знакомых, приятелей и перекупщиков, он раз за разом прокручивал в голове разговор с Василием.

Выходило, что пустая пластинка была создана на заводе «Звучание». И те голоса, что оказались запечатаны в ней, могли быть душами всех погибших в пожаре людей. Пластинка была проклята: страдания и боль, мучительная смерть, постигшая многих простых работников и работниц, сделали из чёрного винилового диска настоящий тотем ужаса, который жил теперь сам по себе и творил жестокие дела. Но вовсе не потому, что он сам по себе был зол, а лишь из-за своего наполнения – ничего, кроме страха и обречённости, не было на этой пластинке. Она записала на себя крики умирающих, сгорающих в огне людей, которые не желали такой боли.

И единственным способом узнать подробнее о том, что произошло на заводе в день пожара, было отыскать выживших работников, которые могли что-то вспомнить и помочь Иннокентию избавиться от шёпотов, которые всё глубже и глубже проникали в его голову.

Обзванивая своих мимолётных знакомых, сомнительных товарищей, Лисицын далеко не сразу сумел выйти на след некоторых людей с завода, о которых слышали в городе. В конце концов один из перекупщиков, с которым Иннокентий Петрович часто имел дело в последнее время, в знак их плодотворного сотрудничества согласился оказать услугу и как можно скорее разыскать работников, готовых встретиться с Лисицыным.

Всё, что оставалось Иннокентию, – это томительное ожидание и беспокойство, которое не покидало его ни на мгновение последний день. Без устали расхаживая по собственной спальне, лишь иногда прерываясь на то, чтобы выглянуть в окно и отвлечься от собственных горьких дум, Лисицын боялся. Он постоянно вспоминал, как легко шёпоты завладели его разумом, и опасался, что таинственные обитатели пустой пластинки в любой момент могли повторить свой трюк.

Но, к счастью, до самого вечера голоса так и не появлялись, а когда ближе к девяти часам раздалась оглушающе звонкая трель телефона, Иннокентий бросился к трубке, будто тонущий, ищущий спасения в тонкой соломинке.

– Извините, что поздно! Но я сделал то, что вы просили, – глухо и торопливо говорил голос в трубке. – Отыскал одну женщину, Марию Аврамову, которая была на заводе в день пожара.

– Отлично! Спасибо! Вы просто спасли меня!

– Да-да... Она согласилась встретиться с вами. Я уже обо всём договорился. Завтра прямо утром подъезжайте на улицу Мира, дом 3.

– Как завтра? – в голосе Иннокентия поубавилось радости, и он отрешённо опустился на край кровати. – Нельзя ли сегодня? Для меня это очень важно.

– Извините, Иннокентий Петрович! Ночь на дворе! Мария – лежачая больная, её терзают постоянные боли. Бедная женщина пострадала в том пожаре очень сильно. И беспокоить её ночью всё же не стоит. Она выразилась чётко – завтра утром готова вас принять и побеседовать.

– Ясно...

– Ну! Рад был услышать вас! Всего хорошего. И доброй ночи.

В трубке послышались гудки. Последняя фраза звонившего прозвучала в ситуации Иннокентия как издевательство: ему предстояло пережить ещё целую ночь, прежде чем он приблизится к загадке пустой пластинки. И за одну эту ночь шёпоты могли заставить его сотворить всё, что угодно.

Даже убить себя.

В комнате с коллекцией пахло расплавленным винилом. Приторная вонь въедалась в стены и проникала сквозь двери так легко, словно их и вовсе не существовало.

Иннокентий бродил по помещению, осматривая свои шкафы с различными пластинками, и постоянно морщился, отчаянно бормоча проклятья себе под нос. Сколько он ни проветривал дом, запах никуда не уходил. Ещё утром его не было, а теперь буквально всё насквозь пропиталось этой отвратительной вонью. Словно пластинки плавились от неведомого жара в своих конвертах.

Как это ни прискорбно было осознавать Лисицыну, но ему предстояла длинная и тяжёлая ночь. От мыслей спокойно выспаться пришлось отказаться: он опасался, что во сне шёпоты вновь завладеют его сознанием. Идея уйти на ночь из дома тоже была отвергнута, ведь, как выяснилось, голоса уже проникли в разум Иннокентия и были с ним повсюду. И всё, что оставалось измученному мужчине, – это бодрствование.

Он скользил пальцами по ровным рядам пластинок, аккуратно расставленных на полках, а сердце его сжималось от горькой тоски по Брамсу, которого больше не было рядом. Сейчас Иннокентий чувствовал бы себя куда увереннее, если бы любимый пёс был рядом и по-прежнему охранял его. Но теперь спасти мужчину от одиночества могла лишь музыка.

Он ловко вытащил пластинку: «Моцарт. Сонаты для фортепиано». Нужно было как-то расслабиться, чуть отвлечься от всего происходящего, но в то же время не впасть в дремоту. И вряд ли что-нибудь могло лучше подойти для такого случая.

Опустившись в продавленное кресло и запустив проигрыватель, Иннокентий по привычке похлопал по коленям, приглашая Брамса запрыгнуть на них. И лишь через секунду жгучая боль пронзила сердце немолодого Лисицына, ведь никто не откликнулся на его жест. Никто и не мог больше это сделать.

Лёгкая музыка поплыла по комнате, наполняя помещение нежным звучанием. Иннокентий прикрыл глаза, концентрируясь на мелодии. Он понимал, что если даст слабину и заснёт этой ночью, духи вновь попытаются овладеть его разумом. Нужно было всеми силами бороться с призраками и обязательно продержаться до утра. Судя по всему, днём обитатели пустой пластинки были не так активны, хоть всё равно продолжали вторгаться в жизнь Лисицына. Но всё же именно ночью, когда слабое человеческое тело, пребывающее в сновидениях, оставалось без защиты, шёпоты с легкостью делали из него марионетку.

Музыка вдруг поплыла. Словно пластинка начала плавиться от жара, а вместе с ней плавилась и мелодия, растягивая звуки и искажая их.

Иннокентий Петрович встрепенулся и взглянул на проигрыватель. С ним всё было в порядке – винил мерно крутился вокруг оси, а игла скользила по канавкам. Но музыка изменилась до неузнаваемости, уже совсем не походя на Моцарта. Лисицын раздражённо остановил проигрывание, резким движением нажав на кнопку.

Пластинка остановилась, а изуродованная мелодия – нет.

– Проклятье! – Иннокентий уже догадывался, что это было делом рук шёпотов. – Это опять вы? Что вам ещё нужно?! Вы уже убили моего пса, а теперь хотите приняться и за меня?

– Ты сам убил своего пса... – сразу же откликнулся тихий женский голос.

– Ты сам захотел услышать нас...

– Я уже говорил, что никогда не хотел слышать вас! Я хотел послушать музыку, а не ваши голоса! – выкрикнул Лисицын в пустоту.

– Мы и есть музыка. Мы – симфония шёпотов.

– Вы просто пытаетесь заговорить меня, чтобы опять вывернуть мой мозг наизнанку и сделать своей послушной куклой! Я не буду больше вас слушать! Я не хочу слушать шёпоты.

Иннокентий заткнул уши, отсекая от себя любые звуки. За глубоким пологом тишины не было ничего слышно, и мужчина понемногу расслабился. Зажмурив глаза и закрыв уши, он почти четверть часа без движения просидел в кресле, отсчитывая про себя минуты.

Ха! Как просто всё, оказывается, решалось – если ты не можешь слышать шёпоты, то они становятся бессильны.

Наконец, по прошествии пятнадцати минут, Лисицын осторожно опустил руки и прислушался. В комнате стояла тишина: музыка больше не играла, голосов не было слышно, и только где-то далеко за окном лаял дворовый пёс.

С самодовольной улыбкой Иннокентий Петрович подошёл к одному из шкафов и принялся выбирать новую пластинку. Видимо, шёпоты успокоились на какое-то время, а сидеть в напряжённом молчании Лисицыну не хотелось. Достав с верхней полки пластинку Pink Floyd, он скорее запустил проигрыватель и вернулся в кресло.

Однако долго наслаждаться музыкой у Иннокентия не получилось. После первых же минут прослушивания сквозь звуки стали прорывать шёпоты и шорохи, которые только нарастали и нарастали, пока полностью не захватили всю мелодию. И музыка прекратилась – голоса заменили её, заговорив в своём привычном темпе: десятки шёпотов одновременно наполнили пространство, и каждый из них говорил о чём-то своём.

– Брак, брак, разбитая, нормальная, брак...

– Это же невозможно! Это просто невозможно!

– «Кто послал их на смерть...»

– Обречённость сжирает меня, как пламя.

– Я же сказал, что не стану вас слушать! Убирайтесь прочь, духи! – вскочил с места Иннокентий.

– Но ты хотел слушать, и ты слушаешь, – возразил ему кто-то в потоке шёпотов.

– Не желаю! – отчаянно выкрикнул Лисицын и как можно плотнее закрыл себе уши, обрывая все звуки.

Несколько мгновений стояла блаженная тишина, а после голова Иннокентия Петровича взорвалась десятками кричащих голосов. Они шептали и вопили так громко, будто под черепной коробкой у Лисицына кто-то включил радио.

– Слушай!

– Мы везде.

– Мелодия рождает смысл...

– Боль! Пламя!

Иннокентий испуганно вскрикнул, осознавая, что больше никакой защиты от шёпотов у него не было. Он бросил к шкафам с музыкой и, не разбирая, принялся хватать любые пластинки.

– Я заглушу вас! Я не стану вас слушать! Умолкните!

Трясущимися руками ставя в проигрыватель одну пластинку за другой, Лисицын всё не мог поверить происходящему. Ни один из дисков, которые он пытался послушать, чтобы заполнить голову музыкой и изгнать из неё шёпоты, не издавал ни звука. Музыки не было слышно или же она и вовсе отсутствовала – винил крутился, а Иннокентий различал лишь бесконечное множество шёпотов, что заполняли его разум.

– Слушай! Слушай!

– Мы избавим тебя от тишины.

Лисицын впился пальцами в виски, но боль была слабой, а сопротивляться шёпотам было слишком сложно. Нельзя не слушать то, что говорит прямо внутри головы.

– Я-я не сдамся! Я отказываюсь подчиняться вам и слушать вас! – в последней попытке простонал Иннокентий, чувствуя, как болит у него голова, разрываясь от сущностей, населивших её.

– Ты уже наш, – раздался тихий женский смех, похожий на звон хрустальных колокольчиков.

– Ты уже один из нас.

– Я избавлюсь от вас! Смерть Брамса не будет напрасной!.. – слабо выкрикнул Иннокентий Петрович, а после сознание покинуло его, сдавшись под натиском шёпотов.

И безвольное тело упало на пол.

В лицо Лисицыну светил яркий солнечный луч. Он недовольно зажмурил глаза плотнее и хотел перевернуться на другой бок, чтобы поспать ещё немного, но, к своему удивлению, понял, что лежит на жёстком полу и никакого одеяла рядом нет.

Резко сев, Иннокентий растерянно огляделся по сторонам, пытаясь вспомнить, где же он находится.

Лисицын сидел на полу собственной кухни. Обеденный стол был перевёрнут, а вся его поверхность оказалась утыкана кухонными ножами. Внизу валялось множество осколков от разбитой посуды, которые перемежались с лужами воды. Всюду царил беспорядок и разгром.

– Боже мой, что же тут произошло? – спросил сам у себя Иннокентий, но почти сразу же его внимание привлёк ещё один интересный факт.

Его левая рука была пристёгнута простым пластиковым хомутом к газовой трубе. Тонкая шлейка так сильно перетянула кисть, что кожа стала багровой. Он попытался освободиться, но это было не так просто; в итоге мужчина смог дотянуться до куска разбитого стекла неподалёку и перепилил пластик.

Голова болела, а обе ушные раковины оказались покрыты коркой запёкшейся крови.

И в тот момент память начала фрагментами возвращаться.

Вся прошла ночь была похожа на один бесконечно долгий кошмар. Иннокентий то приходил в себя, то вновь падал в пучину безумия, когда шёпоты завладевали его сознанием. Они издевались над его телом, принуждая делать то, что Лисицын никогда не согласился бы сделать по своей воле: голоса обещали ему избавление от всего на свете за то, что он убьёт себя. Но Иннокентий Петрович сопротивлялся, он отводил от себя смерть несколько раз за эту ночь, успевая прийти в сознание за несколько мгновений до верной гибели – выбрасывая осколок стекла, которым должен был перерезать себе горло, всплывая из наполненной водой ванной или же отпрыгивая прочь от распахнутого окна.

Шёпоты лишь смеялись или недовольно ворчали, но Лисицын продолжал бороться, даже когда от всех этих голосов у него из ушей начала идти кровь. И в голове была лишь одна мысль, которая давала ему сил, которая позволила ему дожить до рассвета, когда сила голосов стала гораздо слабее.

Он думал о Брамсе. И представлял, что пёс всё ещё рядом.

Он не мог позволить себе пасть под давлением духов, пока его верный друг не будет отомщён. И в конечном итоге ближе к рассвету Иннокентию удалось пристегнуть самого себя к газовой трубе, чтобы выиграть ещё немного времени и дотянуть до утра.

А с солнечными лучами шёпоты медленно и нехотя развеялись, будто туман. Но Лисицын чувствовал, что они просто спрятались где-то в дальнем уголке его сознания. И лишь наступит ночь, как безумие вновь обнажит свои клыки. Пора было действовать.

До нужного дома Иннокентий добрался в кратчайшие сроки. На пороге гостя встретила не сама Мария Аврамова, а её пожилая мама. Старая женщина едва держалась на ногах и с трудом двигалась, но безропотно пропустила Лисицына в квартиру, едва его увидела.

– Машенька уже ждёт. Она как раз только проснулась. Я вас провожу в её комнату.

Разувшись и последовав за пожилой женщиной, Иннокентий Петрович вскоре оказался в узком тесном помещении, которое с трудом можно было назвать полноценной комнатой, скорее, огороженным коридором. Всюду стояла старая мебель, снесённая сюда за ненадобностью, единственное окно давно не мыли, и за слоем грязи почти не видно было улицу. Возле одной из стен стояла скрипучая металлическая кровать, на которую небрежно были наброшены сразу несколько тонких протёршихся матрасов. Поверх них лежала женщина, хотя Лисицыну далеко не сразу удалось распознать в обтянутом кожей скелете женщину.

– Доченька, это тот самый Иннокентий Петрович, который поговорить хотел.

Больная выглядела очень плохо. Одеяло скрывало большую часть, но даже по открытой шее и вытянутой вдоль тела руке можно было сказать, что Мария постоянно терзалась мучительной болью. Кожа её была обезображена поцелуями огня. Чудовищная худоба и выступающие кости дополняли пугающий образ.

– Доченька, если ты не в силах, то не надо геройствовать, – не дождавшись ответа, вновь заговорила мать.

Неожиданно живой скелет раскрыл веки. Высохшие губы дрогнули, размыкаясь.

– Нет. Я хочу поговорить с ним.

– Как скажешь, – пожилая женщина легко коснулась ладонью края одеяла и погладила его. – Не нагружайте её, пожалуйста, Иннокентий Петрович. Она плохо ест из-за постоянных болей и кошмаров, и потому очень слаба...

– Да-да, конечно, – заверил Лисицын и подошёл ближе к Марии, которая из-под полуприкрытых век следила за гостем.

За матерью тихо закрылась дверь, оставляя Иннокентия и обезображенную огнём женщину наедине.

– Вы хотите знать о том, что случилось на заводе, да? – хрипло проговорила Мария, и мужчина заметил, что слова даются ей с трудом.

– Да. Я хочу услышать, что произошло в тот день, из уст человека, который видел всё своими глазами, – Лисицын опустился на стул возле кровати, чтобы быть ближе к говорящей.

– Тогда вы и правда пришли по адресу. Ближе меня никого не найдёте. Остальные уже умерли, – почти прошептала Мария, медленно моргая.

– Из-за чего произошло само возгорание и где оно случилось?

– Огонь просто появился. И всё. Мы не пытались выяснять, откуда он взялся, а просто бежали. Потом я слышала, что было несколько теорий... Мол, поджог, а другие были уверены, что это короткое замыкание. Я не знаю, что из этого верно. Помню лишь, что пожар начался на складе, который находился по соседству с цехом, где я работала. И первое, что заметили все, это запах... Тяжелая вонь расплавленного винила.

Иннокентий невольно вздрогнул, вспоминая как именно этот запах преследовал его последние дни.

– Только потом люди заметили дым. И началась паника. Кто-то просто бежал, другие пытались включить пожарную сигнализацию, но с ней что-то случилось... А после огонь начал распространяться с ужасающей скоростью. И всюду дым. Этот удушающий смрадный дым, в котором ничего не видно дальше вытянутой руки.

Женщина слабо поморщилась.

– Мы тогда не придавали этому особенного значения. Всех больше волновал огонь. И потому никто и не заметил, как мы надышались ядовитых паров. Может, вы не знаете, Иннокентий Петрович, но когда винил плавится, то выделяет в воздух массу ядовитых веществ, отравляющих разум и тело. А мы все наглотались этого дыма в попытках выбраться из помещения, – Мария закрыла веки. – Все думают, что на заводе «Звучание», на том страшном пожаре, множество людей погибло в огне, но нет... Больше всего умерло от отравления парами. И ещё столько же умерло в следующие дни, пока их тела страдали в агонии от яда, которым мы все надышались.

– Выходит, вы были одной из тех, кто оказался в ловушке и не смог выбраться из здания? – осторожно поинтересовался Иннокентий.

– Да. Мы не смогли найти выход, надышались дыма и просто обессилели. Слава богу, что мне хватило ума раньше остальных закрыть лицо. Наверное, это и спасло меня. Конечно, часть паров проникла в организм, но не смертельная доза. А вот огня мне избежать не удалось. Когда сгорели перекрытия, и всё обвалилось вниз, мне уже так не повезло.

– Мне очень жаль, что вы пережили подобное... Это тяжело.

– Вы ничего не знаете о том, что действительно тяжело, Иннокентий Петрович, – выдохнула женщина. – Тяжело было лежать там, барахтаясь на грани сознания, когда я не чувствовала ничего, кроме боли и страха, и слышать, как рядом со мной, где-то в этом дыму, кричат мои товарищи и коллеги, умирающие в огне мучительной смертью.

– Пламя, пламя! – завопили голоса в голове Иннокентия, и он вздрогнул.

– Как они вопят и плачут от ужаса, осознавая, что уже не смогут выбраться из-под горящих обломков. Это крещендо обречённости...

– Боль! – слились в едином хоре шёпоты, вновь наполнившие разум Лисицына.

– Знаете, до сих пор они терзают меня, – слабым голосом призналась Мария. – Я слышу эти крики каждую ночью, не сплю из-за них. Это голоса моих коллег, с которыми мы бок о бок работали много лет на заводе. Они хотят, чтобы я присоединилась к ним, чтобы и я наконец забыла о боли и страхе. О пламени и обречённости.

Это были знакомые слова. Иннокентий знал, что уже слышал нечто подобное от шёпотов.

– И если бы моё тело не было до сих пор парализовано слабостью, если бы я могла пошевелить хоть пальцем, я давно бы уже послушно последовала за этими голосами, – на глазах женщины выступили слёзы, и она взглянула на своего молчаливого собеседника с отчаянием во взоре. – Но я даже не могу избавить себя от этой никчёмной жизни. Почему они умерли, а я должна продолжать жить? Моё существование уже не похоже на жизнь. Это мучения...

– Вы живёте прошлым, случившейся трагедией, – неуверенно проговорил Лисицын.

– Потому что у меня ничего не осталось. Ни тела, ни надежд. И знайте же, что каждую ночь я жалею о том, что огонь не поглотил мою плоть до конца...

Из тесной узкой комнаты, в которой нечем было дышать, Иннокентий уходил на негнущихся ногах. Позади осталась Мария, измученная и обессиленная, а Лисицын словно побывал в том самом пожаре, увидел произошедшее своими глазами. Но ничем помочь бедной женщине он не мог, а вот позаботиться о собственном спасении ещё стоило.

Теперь он твёрдо знал, что ему следовало сделать. Мария дала ему надежду, которой он был лишён уже несколько дней. И, стараясь не обращать внимания на шёпоты, которые растревоженным ульем вновь начинали петь в его голове, Иннокентий скорее вернулся к себе домой.

Дом встретил его всё тем же приторным запахом расплавленного винила, который будто бы стал лишь ощутимей. С порога бросившись в комнату с коллекцией, Лисицын распахнул дверь и замер, невольно чувствуя, как его сердце сжимается в тревоге.

Но если он желал покончить со всеми этими шёпотами и голосами, то нужно было чем-то пожертвовать. Пусть даже Иннокентию Петровичу и пришлось бы отрезать от себя важную часть собственной жизни.

Перед ним стояли высокие шкафы, полки которых ломились от разнообразных грампластинок. Сколько лет Лисицын потратил на то, чтобы собрать всю эту коллекцию? Казалось, целую вечность. А сколько минут понадобится на то, чтобы её уничтожить?

Сходив на кухню за зажигалкой и тёплой водкой, Иннокентий вернулся в комнату и замер перед ближайшим шкафом, крепко сжав челюсти.

Те шёпоты родились в огне, в человеческой боли и агонии, которая терзала умиравших в страшных мучениях работников завода. Духи помнили о том пламени, они боялись его до сих пор.

– Даже если ты сожжёшь нашу пластинку, ничего не изменится, – прошептал в голове Иннокентия нежный женский голос.

– Мы живём в чёрном виниле, в звуках и в молчании, – напомнил мужской голос.

– Я уничтожу всё то, что вам нужно для существования. Как вы уничтожили Брамса, который был нужен мне, – твёрдо сказал Лисицын и щедро плеснул водки на шкаф.

– Что ты творишь?

– Он хочет сжечь всё!

В голове Иннокентия мгновенно заголосили шёпоты, пытавшиеся повлиять на него и в последнюю минуту успеть взять контроль над телом. Но они были слабы, а Лисицын уже залил всю комнату горючим спиртным и выкинул бутылку на пол, оставляя дорожку до порога. Стараясь не отвлекаться и не вслушиваться в шёпоты, он скорее покинул комнату и поджёг шлейф водки.

Пламя взвилось, мгновенно разбежавшись по полу и стенам голубоватой волной. Но Иннокентий уже выбежал из дома, памятуя о предупреждении Марии – дым от плавящегося винила мог отравить его.

– Нет! Огонь!

– Пожар! Пожар! – надрывались голоса.

Лисицын отбежал на достаточное расстояние и только потом обернулся. Его голова пухла от роящихся там шёпотов, но чем сильнее становилось пламя, уже давно выбравшееся из комнаты, тем тише становились голоса, словно понемногу угасая. Они вопили о боли, кто-то плакал от страха, а другие надрывно кашляли, будто задыхаясь от дыма. Они обеспокоенно метались из стороны в сторону в истерзанном разуме Иннокентия Петровича, рассыпаясь на части, пожираемые пламенем, которое уничтожало винил в доме.

– Спасибо за всё, Брамс... Покойся с миром, мой мальчик...

Когда его руки перестали дрожать, то Лисицын позвонил с мобильного пожарным. Дом ему было совершенно не жалко, тот был застрахован. А вот дальше жить в каменных стенах, где погиб верный друг, где буквально всё напоминало об ужасных событиях, связанных с появлением шёпотов, Иннокентий вряд ли бы смог. Но теперь огонь уничтожил и воспоминания, и голоса вместе с их пластинками, и Лисицын мог начать жизнь с чистого листа.

Его разум освободился от музыки шёпотов. Он счастливо улыбнулся, закрыл глаза и вздохнул полной грудью. Теперь всё в его жизни изменится.

Тихий женский смех, похожий на звон хрустальных колокольчиков, раздался на грани сознания.

Серповница

Ветер гудел меж старых деревянных домов, хлопая распахнутыми настежь скрипучими калитками и створками ворот. Хлёсткие потоки воздуха вздували пламя костра, разожжённого посреди одного из дворов и выстреливавшего в тёмное ночное небо яркими янтарными искрами. Отовсюду раздавался пьяный гогот и свист, протяжное звучание гармошки и чьей-то расстроенной гитары. Несмотря на поздний час, вся деревня гудела: время уже было далеко за полночь, но ведь не каждый же день удавалось выдать замуж самую старую деву во всех ближайших посёлках. И это событие праздновали со всей радостью, вытащив на улицу длинные деревянные столы, накрыв их всякой снедью и выставив достаточно самогона, чтобы торжество продолжалось до самого утра.

Пышнотелая и немолодая невеста, крепко сжав локоть своего избранника, сидела во главе одного из столов, и взгляд её подведённых глаз то и дело возвращался к тонкому золотому ободку кольца, которое теперь украшало толстый пальчик. Во взгляде этом читалась причудливая смесь счастья и неверия, и новоявленная жена с каждой минутой лишь сильнее и сильнее впивалась ногтями в руку своего худосочного мужа в потёртом пиджаке с чужого плеча.

Вокруг то и дело сновали приглашённые гости: половина окрестных деревень собралась на празднество, и пока одни сметали с тарелок закуски, другие, приложившись к нескольким стопочкам, уже вовсю танцевали вокруг разожжённого костра или водили хороводы с молодыми девушками под гитарные ритмы. Собаки так и норовили стащить что-нибудь со столов, а под ближайшим забором уже лежало несколько упившихся вусмерть мужиков, растянувшихся на зелёной траве и оглашавших ближайшее пространство трескучим храпом.

Все гуляли, наслаждаясь последними погожими летними деньками, веселились от души на большой и шумной свадьбе, набивали животы угощением и обжигали губы выпивкой. В этой живой толпе, в гуще общего торжества без улыбки на лице бродил только один человек, на которого никто и не обращал особенного внимания. Шестнадцатилетний Егор слонялся где-то на границе света и тьмы, засунув руки в карманы, будто происходящее его совершенно не волновало. Хотя, по сути, так и было.

Голову этого юноши раздирали на части противоречивые мысли, связанные в основном с предстоящим скорым отбытием в город и полным отсутствием каких-либо денег. Летние каникулы подходили к концу, скоро должны были возобновиться занятия в школе, а Егор переживал из-за своих пустых карманов. В новом учебном году наверняка у половины парней в его классе уже появится свежая модель PSP, в то время как ему ни единого рубля не удалось накопить на модную игровую приставку, а старая консоль разбилась ещё несколько месяцев назад и не подавала больше признаков жизни.

Мать на все просьбы о карманных деньгах безразлично пожимала плечами, а дед, у которого Егор и проводил летние каникулы каждый год, предпочитал порадовать внука миской свежих ягод или дешёвыми леденцами, а вовсе не купюрой. И теперь парень украдкой оглядывал пьяных и кругами бродил вокруг заставленных снедью столов в надежде отыскать хоть какую-нибудь выпавшую монетку, позабытый в пиджаке бумажник или же оставшиеся со свадебного выкупа деньги на земле. Он бы, может, даже не отказался незаметно украсть один из свадебных подарков, разложенных на выставленном перед домом молодожёнов столе, вот только там предусмотрительно был выставлен неусыпный страж: подвыпившая свекровь ни на минуту не отходила от горы свёртков и провожала каждого гостя подозрительным взглядом маленьких запавших глаз.

Егор с досадой пнул мыском ботинка клочок травы и присел на край лавки, приставленной к одному из праздничных столов. Кругом валялись огрызки, кости, крошки, и вся скатерть была покрыта жирными пятнами салатов. Чуть в стороне от парня за тем же столом худощавый мужчина с обвислыми усами с аппетитом копался ложкой в массивной чаше с салатом, периодически прикладываясь к рюмке водки. По правую руку от него сидела жена с желтоватым желчным лицом, кутавшаяся в цветастую шаль, хотя вечерний воздух вскипал от тяжёлого зноя разведённого во дворе костра и жара вспотевших человеческих тел, сплетавшихся в диких пьяных танцах.

– Боря... Борь! – Женщина потрясла за плечо своего супруга. – Хватит жрать-то!

– Чего ты пристала, Люб? Дай мне поесть спокойно, – нехотя откликнулся мужчина, вновь опуская ложку в салат и набирая порцию побольше.

– Тебе бы только пожрать да выпить!

– Ну, свадьба же хорошая. Чего бы и не поесть от пуза, а?

– Ты хоть слышал, что я тебе минуту назад говорила? Или за своим свинским чавканьем вообще ничего не различил?

– А ты о чём-то важном трещала, Люба? Или как обычно?

Женщина сжала губы, едва сдерживаясь, чтобы не отвесить пьяному супругу оплеуху. Егор же, сидевший неподалёку, лишь закатил глаза и отвернулся в другую сторону, не особенно желая прислушиваться к чужой перебранке. Он надеялся стащить у захмелевшего Бори сотню, выглядывавшую из заднего кармана брюк, но, судя по всему, его жена непременно заметила бы подобный манёвр. И парень решил подождать, пока Люба куда-нибудь отойдёт.

– Малину нашу опять паутинный клещ пожрал! Все листья пожелтели, – с досадой произнесла женщина, многозначительно взглянув на мужа.

– Дык кучно посадили, говорил же тебе ещё тогда, – пробурчал ей в ответ Боря, не отрывая взгляда от ложки.

– Ты мне тут давай... Это самое!.. Рот не открывай! Я лучше знаю.

Дом Егора и его деда располагался на самом краю деревни, и единственным примыкавшим к нему участком оставался двор семьи Манихиных, которые как раз и бранились сейчас за праздничным столом. Муж с женой постоянно то оглашали окрестности посёлка своими криками, скандаля по любому поводу, то осваивали новые методы ведения сельского хозяйства, а юноша был вынужден довольно часто всё это слушать, так как участки располагались вплотную друг к другу, а забор между ними давно разваливался на куски. И даже на свадьбе не было спасения от этих скандалов.

– Нужно за новыми кустами съездить на выходных, – решительно объявила женщина, перебирая пальцами бахрому шали.

– Дык откуда же я тебе деньги возьму?

– А ты что, опять весь аванс в машину свою втюхал?! Говорила же, хватит это ведро ржавое чинить! Есть куда более важные вещи, на которые надо деньги потратить.

Мужчина промолчал, решив ничего не отвечать жене. Егор же скромно сидел в стороне и от скуки дул на длинноногого паука, случайно оказавшегося на краю стола. Спугнутый холодным дыханием паук бегал по скатерти в поисках укрытия, высоко задирая свои несуразные лапы.

– Ты куда похоронные деньги дел, которые свекровь тебе дала? – резко понизив голос, спросила Люба, придвинувшись ближе к мужу. – Хотя бы их не растратил на машину, бестолочь? Или уже пропил их вместе с дружками, а?

– Не. Эти прикопал, чтобы соблазна не было, – пробормотал Боря себе в усы.

– И где?

– Да там, за деревней, на пшеничном поле, – нехотя ответил супруг, понимая, что отвертеться от жены уже не получится. – Под старой яблоней.

– Нашёл где закопать! Поближе не мог, что ли?

– Ну так специально, чтобы лень идти туда было.

– А если кто выкопает случайно? – Люба засверкала глазами. – Заметит свежую землю, следы, и решит проверить!..

– Никто туда не сунется. Это поле многие стороной обходят, нехорошее оно. Так что для денег надёжнее места нет, – уверенно проговорил Боря, не повышая голоса.

– Ты мне зубы не заговаривай всякими байками. Скоро пшеницу убирать уже будут, могут и твой схрон заметить. Так что иди и выкопай всё обратно. Твоя мать, эта грымза старая, ещё лет десять проживёт, скопит себе новые похоронные. А нам деньги нужны сейчас.

– А что же я ей скажу? – растерялся мужчина. – Куда её сбережения дел?

– Скажешь, что украли у нас, Боря. Всему тебя учить надо! А мы себе зато малинки прикупим и крышу, может, подлатаем. А то всё капает и капает, зараза эдакая! Сил моих больше нет на неё!..

– Дык как-то это нехорошо... похоронные деньги красть у матери своей же.

– А тебе что важнее, покойнице гроб поудобнее да подушку помягче выбрать, или же жене здоровой жизнь облегчить? Ну, отвечай?! – прикрикнула супруга, показав сжатый кулак.

– Жене, наверное...

– Вот-вот. Так что утром, как протрезвеешь, чтобы первым делом на поле пошёл. Понял меня?

– Да понял-понял...

Боря сгорбился над своей тарелкой и угрюмо принялся копаться ложкой в холодной еде. А Люба продолжила ворчать на мужа, обвиняя его в нерасторопности и глупости. И только Егор, без движения замерший на своём месте, боялся даже вздохнуть лишний раз или шелохнуться, чтобы не обратить на себя внимание. Он никак не ожидал, что сумеет подслушать подобное!

Шумные и суетливые соседи парню никогда особенно не нравились, и в какой-то степени он был даже рад возможности доставить им хоть какое-то неудобство. Да ещё и так, что никто бы ничего не узнал. Скромные ростки совести юноша вырвал из своего сердца сразу же: эти деньги всё равно собирались потратить на всякие бесполезные кусты малины и мелкий ремонт, а вот Егор бы непременно нашёл им лучшее применение. И первым делом он бы купил себе новую игровую приставку, самую последнюю модель. Можно было больше не ползать на коленях по траве, собирая монетки, и не таскать из карманов зазевавшихся соседей мятые купюры. Наконец-то!

Через четверть часа Манихины всё же вышли из-за стола. Люба заставила мужа оторваться от еды и потанцевать с ней под звон гитары. Всё это время Егор старательно притворялся спящим, положив руки на стол и опустив на них голову. Едва соседи отошли к костру, ближе к музыкантам и пьяно хохочущим гостям, парень резво поднялся на ноги и устремился в сторону своего дома, сливаясь с тенями и старясь выбирать самые тёмные тропки.

Идти ночью на пшеничное поле, лежавшее далеко за деревней, было не самой лучшей идеей: во мраке легко можно было переломать себе ноги. И Егору едва хватило выдержки, чтобы дождаться рассвета. Несколько часов он просидел на своей кровати, прислушиваясь к храпу деда, спавшего на пузатой белёной печке. А стоило показаться первым солнечным лучам, юноша завертелся по дому, как юла, натягивая обувь и пытаясь отыскать под лавкой маленькую сапёрную лопатку. Шум разбудил деда, и тот, лениво потягиваясь, с интересом взглянул на деятельность внука, который обыкновенно вставал с кровати не раньше полудня.

– Егор, – окликнул парня старик. – Ты далеко собрался-то в такую рань?

– А! – Юноша неосознанно вздрогнул и повернулся к печке. – Дед, я это... Лопатку ищу твою. Не помнишь, где она лежит?

Дед с кряхтением спустился на пол и, шлёпая босыми ногами по холодным половицам, подошёл к дальнему сундуку, покрытому хлопьями старого лака. Он заглянул под тяжёлую крышку и через минуту протянул Егору искомую лопату.

– Ага. Спасибо, – на ходу бросил парень, уже собираясь покинуть избу.

– Постой, живчик! Куда собрался-то, скажи хоть!

– Ребята меня на рыбалку позвали, – даже не изменившись в лице, соврал Егор. – Просили червей накопать.

– Да ты хоть знаешь, какие жирные черви у меня возле компостной ямы водятся? – с воодушевлением воскликнул старик, а его глаза загорелись радостным блеском. – Самое то на рыбалку!

Дед принялся спешно натягивать одежду, желая показать внуку тот уголок двора, где можно было накопать отличных червей. Давно он не замечал в Егоре страсти к простым деревенским развлечениям, любимым всеми детьми и подростками. Последние годы, кроме новомодных приставок, в руках у внука ничего иного и не было, а деду хотелось, чтобы юноша научился хоть на время отрываться от экрана и любоваться красотами природы, гуляя на каникулах с другими ребятами.

– Не-не, – отмахнулся Егор. – Мне на пшеничном поле за деревней копать сказали. Говорят, что там черви самые лучшие. Да и встретиться мы все там договорились. На Каменку пойдём потом.

Дед заметно расстроился и приуныл. Даже его окладистая седая борода перестала топорщиться.

– Зря вы к полю тому сунуться хотите, ребятки, – неожиданно серьёзно заговорил старик, а в голосе его послышалась тревога.

– Почему это? – заинтересовался Егор, замерев на месте.

– Нехорошее это место. Люди там часто пропадают.

– Я слышал всякие байки об этом поле, – протянул парень. – Да только это же детские глупости.

– Глупости, может, и глупости, а вот в знойное время бывать там и правда не стоит. Людская молва так просто дурным место не станет называть.

Солнце давило своим жаром на голову, иссушало почву. Казалось, даже тени уже нигде не осталось – выжег яркий свет всю прохладу и темноту, в которую можно было бы нырнуть хоть на время и переждать знойную пору. Шагая вдоль раскидистой нивы, Егор лениво прикрывал глаза рукой от света, а сам постоянно оглядывался на янтарные волны колосьев, окружавших дорогу со всех сторон и подрагивавших от любого слабого дуновения ветра. Широкое пшеничное поле тянулось до горизонта, размытое и необъятное.

Ноги еле слушались, и тело всё тяжелело и тяжелело с каждым шагом, налитое усталостью, как свинцом. Путь до соседней деревни широкой двухколейной лентой убегал вперёд, поднимаясь на холмы и исчезая за крутыми поворотами. Идти Егору вдоль этой дороги было далеко, а он уже весь вымок насквозь, так ещё и голову нагрело. Вот только спастись от солнца не представлялось возможным – ни деревца в округе не росло, ни куста не было, чтобы под ними укрыться. Только жёлтая нива волнами вздымалась всюду, куда ни глянь.

«Поле это широкое-преширокое, безбрежное, золотистое, как солнечный свет. Аж переливается всё!.. Шумит, колышется трава на нём, будто единая живая душа, скованная летним жаром. Во все стороны пшеница стелется, до самого горизонта, и только чистое небо давит сверху на царство желтизны... Забредёт сюда человек – потеряется, заплутает в густых зарослях, что ноги ему опутают стеблями. После ляжет на землю, прислушается к шелесту ветра, да и пропадёт. Никому больше отыскать его не удастся. Потому как поле его заберёт», – так говорили старики во всех окрестных селениях об этом пшеничном поле, раскинувшемся в долине вдоль речки Каменки.

Да Егор и сам знал – что-то неладное творилось с этим местом: он не раз и не два в детстве блуждал в золотистых волнах, заплутав средь высоких колосьев, или же засыпал прямо там, на примятой траве, хоть и не чувствовал сонливости. Но каждый раз бог его миловал, ничего дурного не происходило. Хоть страшно всегда было там ходить, будто следил кто-то исподтишка.

И потому теперь он ступал по дороге, никуда в сторону не сворачивая, как бы ни манила его жёлтая нива. Нельзя было подчиняться этому зову.

Нескоро вдали показалось тёмное пятно, вздымавшееся над золотистыми валами. Высокое старое дерево, расправившее свои длинные спутанные ветви над землёй, хорошо было заметно издали. Единственная на километры вокруг яблоня, в корнях которой и зарыл свои деньги Боря, была конечной точкой пути Егора.

Он оглянулся по сторонам и долго смотрел вдаль, куда убегала полоса дороги. Ни единой живой души. От пшеницы, тяжёлыми складками раскинувшейся до горизонта, веяло спокойствием. Мягко покачивались колосья, убаюкивая разум. Всё поле казалось тихим и безмятежным.

Свернув с дороги в шелестящую траву, мгновенно опутавшую ноги, Егор двинулся напрямую, намереваясь скорее пересечь ниву и добраться до дерева. Пшеница ластилась к телу, гладила руки юноши, манила прилечь на землю и отдохнуть. Делать каждый шаг становилось всё тяжелее, то ли из-за того, что приходилось протаптывать тропу, то ли из-за жары. И когда Егор, уверенный, что скоро уже подойдёт к яблоне, обернулся, то на мгновение очень удивился – он стоял посреди золотистого моря, и нигде не виднелось ни кромки леса, ни ленты дороги.

Где-то вдали раздался протяжный звонкий крик, медленно сходящий на нет, будто какая-то птица горько плакала. И после наступило глубокое молчание и тишина, ничем не прерываемые. Не было ни ветра, ни иных звуков, даже пшеница не шелестела.

Егор сглотнул и опасливо начал озираться по сторонам. Но он был в после один, как и прежде, хотя теперь в его душе поселился какой-то странный испуг и неясное предчувствие беды. Едва справляясь с собственными ногами, которые стали неподъёмными и цеплялись за стебли, путаясь в траве, Егор побрёл дальше. Неожиданная усталость погребала его под собой. Земля так и манила прилечь отдохнуть, втянуть терпкий запах злаков, готовых к жатве, и заснуть на несколько часов, пока полуденный зной не исчезнет.

«Нет!» – подумал Егор, резко бросаясь бежать к маячившей впереди яблоне.

Нельзя было останавливаться в этом проклятом поле. Здесь явно что-то было не так: сама почва под ногами будто дышала, а колосья тянулись к юноше. Он упал на колени возле самых корней яблони как подкошенный, тяжело дыша и обливаясь потом. Будто не пересёк поле, а вспахал его.

Едва заметный участок вскопанной земли под самым деревом Егор различил сразу же. Вооружившись лопатой, парень с усердием принялся копать, отбрасывая в сторону чёрные влажные комки земли. Он так торопился скорее добраться до клада и убраться с этого пугающе тихого поля, остервенело раз за разом вспарывая лопатой почву, что забыл о бдительности.

Краем глаза Егор заметил смутную тень, возникшую будто ниоткуда. Остановив своё лихорадочное копание, он выпрямился, переводя дух, и прищурился.

В жарком летнем мареве, поднимавшемся над полем, далеко на окраине нивы замерла чья-то тёмная фигура. На таком расстоянии трудно было сказать, стояла ли она на месте или же двигалась в какую-то сторону, но одно уже появление кого-то чужого на поле обеспокоило Егора. Он принялся копать в несколько раз усерднее, надеясь успеть незамеченным выбраться из пшеницы с уловом в руках.

Лопата звонко ударила по металлической поверхности. Ржавая банка из-под кофе показалась на дне выкопанной ямы, и парень, едва сдерживая волнительную дрожь в руках, пальцами стал разгребать чёрную землю вокруг клада. Едва жестянка оказалась у него, Егор сразу же опасливо посмотрел в ту сторону, где раньше заметил неясный силуэт.

Фигура приблизилась. Теперь она стала гораздо больше, и явно можно было незнакомую худую старуху, волоком тащившую за собой объёмный мешок. Ступала она медленно и совершенно бесшумно, пробираясь сквозь пшеничное поле как раз к старой яблоне, где испуганно замер Егор, сжимавший в руках драгоценную находку.

«Кто бы это ни был, но деньги теперь мои!» – злорадно подумал юноша и открыл искорёженную коррозией банку из-под кофе.

Внутри тугим рулончиком были свёрнуты купюры, и парень сразу же сунул их себе за пазуху. А банку бросил в разрытую яму и ладонями принялся обратно засыпать землю. Пот лился ему на глаза, и он каждые несколько секунд раздражённо вытирал испачканным запястьем лоб, оставляя на нём грязные разводы.

В спешке бросив взгляд в сторону фигуры старухи, Егор замер на месте, не в силах пошевелиться.

Она подошла к нему уже достаточно близко, чтобы парень мог хорошо ее рассмотреть.

Она ступала медленно, с усилием волоча за собой тяжёлый мешок. И чем ближе подходила старуха к яблоне, тем выше и страшнее становилась её фигура. И вот уже не человек, но нечто необъяснимое надвигалось на Егора, с побелевшим лицом сидевшего на земле. В несколько раз выше любого из самых высоких людей в округе, худая и бледная старуха в истлевшей белой одежде, едва прикрывавшей её безобразное тело, двигалась вперёд и смотрела прямо на то место, где в пшенице спрятался вор, пришедший в её владения. С головы вместо волос до самый плеч у неё спадала жухлая чёрная трава, облепившая неестественно прозрачную кожу, а обвисшие высохшие груди, покрытые островками жёстких чёрных волос, почти щетины, оттянулись до самого живота. В одной руке этот призрак, будто явившийся из самых отвратительных кошмаров, сжимал горловину мешка, в другой же нёс крупный остро наточенный серп, поблёскивавший лезвием в солнечных лучах.

Егор не чувствовал собственных ног от страха, обуявшего его. Он почему-то знал, что старуха шла именно по его душу, что она знала о деньгах, припрятанных за пазухой, и ничего хорошего парню не желала.

– Я поделюсь с тобой! – вскочив на ноги, закричал Егор, хоть его горло и сжимала волна удушливого ужаса.

Старуха даже не вздрогнула. Так и продолжила медленно и неизбежно ступать вперёд, не сводя тёмных глаз с лица юноши.

– Отдам половину прямо сейчас!

И вновь ни ответа, ни даже звука. А к тому моменту расстояние между Егором и пугающей фигурой сократилось до нескольких метров, и какое-то безумное желание жить внезапно всколыхнулось в душе парня. Он развернулся и побежал. Бросился в гущу пшеницы со всех ног, в ужасе распахнув рот и вытаращив глаза, не в силах даже нормально вздохнуть или закричать.

Холодные и цепкие пальцы схватили его за волосы так жёстко и внезапно, что Егор споткнулся и почти упал, если бы жуткая старуха не держала его голову своей неестественно длинной рукой. Призрак был теперь так близко, что парень чувствовал удушливый запах гнили, витавший в воздухе. Высокая фигура нависала над юношей скрюченным деревом с узловатыми вытянутыми конечностями.

Егор резко дёрнулся вперёд, оттолкнув руку старухи. Её кожа, гладкая и скользкая, как у рыбы, на секунду обожгла парня холодом. В пальцах у фигуры остался клок русых волос, но Егора это не волновало. Он, обезумев от ужаса, пытался спастись, бросившись вглубь пшеничного поля.

Но колосья цеплялись за его ноги, оплетали их крепкой паутиной стеблей, не позволяя сделать ни шага. И юноша падал на землю раз за разом, разрывая траву, чтобы через мгновение она вновь облепила его плотным коконом.

Когда жёсткая костлявая рука легла ему на голову, Егор закричал от безысходности, в отчаянии осознав, что больше вырваться и убежать у него уже не получится.

Старуха крепко схватила парня на волосы, поднимая на ноги и склоняя к нему своё бледное лицо, поперёк которого змеился кровавый рубец рта. Она распахнула губы, блеснув крупными железными зубами в лучах солнца, и длинный красный язык, покрытый смердящей чёрной слюной, выпал у неё изо рта, изогнувшись червём.

Лезвие серпа молнией скользнуло к горлу Егора, впившись в плоть и отделяя голову от шеи. Безжизненное тело кулём повалилось на землю, кровь толчками выходила из него, впитываясь в чёрную почву, увлажняя её. Старуха сунула голову в свой объёмный мешок, где лежали сгнившие черепа поджигателей и воров, осмелившихся прийти на земли серповницы. Она медленно развернулась и двинулась туда, откуда появилась. Фигура её становилась всё бледнее и прозрачнее, пока полностью не превратилась в высокий чёрный вихрь воздуха, пролетевший над золотистыми волнами пшеницы. Через несколько минут не стало и его, поток растворился в жарком мареве.

Жирная чёрная почва забрала обескровленное тело Егора. А налитые колосья, клонившиеся к земле под своей тяжестью, укрыли притоптанное место, обагрённое свежей кровью, навсегда утаив его от чужих глаз.

Ещё одна ночь

Свет раздражал. Косые лучи уличных фонарей, падавшие на дорогу, заставляли Виктора болезненно морщиться и отводить глаза. Голова раскалывалась даже от мимолётного взгляда на этот чудовищно яркий свет. Виктор брёл по трассе уже несколько часов и старательно обходил по обочине все световые круги, что ему попадались. Ему не пришлось бы так страдать, если бы в этот неурочный час его согласилась подобрать хотя бы одна попутка. Вот только машин, как назло, было мало, и ни одна из них не желала посреди ночи останавливаться возле странного одинокого человека, у которого уже ноги заплетались от долгой ходьбы.

Виктор надеялся лишь на то, что на обратном пути ему всё же посчастливится погреться у кого-нибудь в салоне, но пока что он предпочитал даже не думать, что будет, если назад тоже придётся идти пешком. В конце концов, последнее время ему обыкновенно везло на добрых водителей. И только сегодня удача почему-то отвернулась от него.

Мимо с гулом промчалась очередная машина, и Виктор даже не успел поднять руку, чтобы попробовать её остановить. Он лишь поджал сухие губы и проводил автомобиль, разгонявший мрак светом фар, тяжёлым взглядом. А ведь когда Виктор ещё сам водил машину, он всегда старался помогать голосующим у дороги. Частенько даже денег не брал. Просто по доброте душевной подвозил старушек, возвращавшихся с дачи, походников и грибников, вышедших к трассе. Ничего сложного в этом не было, и в те времена Виктор ещё даже мнил себя хорошим человеком, считал, что совершает благие поступки. А сейчас он был уже не уверен, что в нём по-прежнему остались крупицы человеколюбия. Жизнь научила его, что всё не то, чем кажется, что твоё отношение к людям вовсе не определяет их отношение к тебе.

Поднялся сильный ветер. Бешеный порыв налетел со стороны леса, тянущегося вдоль обочины, и заставил Виктора пошатнуться. Из темноты чащи донёсся протяжный скрип деревьев, гнувшихся под хлёсткими ударами ветра, и было что-то жуткое в этой пронзительной ночной песне. Через четверть часа звёзды на небе заволокло тучами. Виктор с досадой подумал, что надвигающийся ливень застанет его в дороге. Ещё только не хватало насквозь вымокнуть и в таком неприглядном виде явиться к жене.

Но то ли небеса услышали Виктора, то ли он сам неосознанно ускорил шаг, однако вскоре впереди уже показалась старая заправка с придорожной гостиницей, а дождя всё не было. Под боком у мотеля раскинулась большая стоянка для дальнобойщиков, бороздивших просторы страны на своих верных фурах. А прямо за стоянкой лежала крошечная богом забытая деревня. Домов там осталось не больше десятка: в основном это были древние разваливающиеся избы – обитель тех, кому уже нечего терять. Осевшие здесь люди были лишены иного крова, благосклонности общества или планов на жизнь и просто бесцельно существовали среди себе подобных из года в год до самой смерти.

Виктор тут раньше жил сам, так что он знал, о чём говорил. Когда-то и ему вместе с молодой женой пришлось перебраться в старый отцовский дом, на это кладбище покосившихся изб и загубленных жизней, просто потому, что им больше некуда было податься. Сперва Виктор ещё продолжал ездить на своей побитой легковушке в город на заработки, но потом бензин стал дороже, дорога начала изматывать... И в один из дней, вновь совершенно не выспавшись, он задремал за рулём, вылетел на своей машине на встречную полосу и столкнулся с фурой, перевозившей какие-то запчасти. От его легковушки не осталось ничего, да и он сам уцелел лишь частично – правую руку ампутировали почти полностью.

Не имея больше ни автомобиля, ни средств, ни рабочей руки, Виктор прочно прописался в умирающей захолустной деревеньке, хотя первое время они с женой ещё тешили себя мыслью вырваться оттуда. Но чем сильнее они барахтались, тем глубже увязали. И вот уже их сосед, немолодой Арсений – алкоголик, страдавший вспышками гнева и половину жизни проведший за решёткой, стал казаться не таким уж и дурным человеком. И располневшая проститутка Лена, приторговывавшая наркотиками на стоянке и водившая в свой скрипучий ветхий дом дальнобойщиков каждую ночь, подружилась с женой Виктора. Все эти опустившиеся люди, обитавшие в деревне, перестали быть чужими.

Пенсия по инвалидности позволяла Виктору с супругой кое-как существовать, хотя, конечно, для двух человек она была маловата, но выручал скромный огород. Так прошло несколько лет, всё вокруг стало привычным. И ежевечерние посиделки с соседями у костра, и прослушивание футбольных матчей по радио, и отсутствие нормального туалета. Но, видимо, так казалось только Виктору. Потому что однажды он застал свою жену, маленькую и хрупкую Надежду, за глотанием горсти маленьких ярких таблеток перед сном. Она сразу попыталась оправдаться перед мужем, но так и не призналась, откуда и на какие деньги их взяла.

– Эта дрянь тебя погубит! Надя! Не смей их больше принимать!

– Меня погубит жизнь в этой глуши, в этом отвратительном гнилом болоте! Я задыхаюсь здесь! Я устала! Устала от удушающей вони, вечно стоящей в этой развалюхе, от засилья грызунов, от земли под ногтями и постоянной нехватки денег!

Виктор проглотил упрёк жены и пообещал ей найти в ближайшее время хоть какую-нибудь подработку. Но никому не нужен был инвалид без руки и машины. Если и удавалось где-то получить несколько тысяч, то Надя сразу же их отбирала у мужа, а в глазах её на миг появлялись проблески радости.

Так прошло ещё немного времени. Виктор был уверен, что Надя плотно подсела на лекарства, сколько бы он ни уверял её, что это самый худший путь из всех, что она могла выбрать. Но жена его не особенно слушала. И чем больше она принимала яркие таблетки, тем чаще Виктор стал замечать скверное настроение, которое сопровождало Надю в те краткие моменты, когда её запасы пустели. Она кричала, ненавидела весь мир вокруг, ревела в подушку, накрывшись одеялом, и подолгу отказывалась выходить из дома.

А в один из вечеров, когда Виктор в который раз предложил ей заняться любовью, чтобы отвлечь от безрадостных мыслей и доставить ей удовольствие, Надя с неожиданной яростью бросилась на него с кулаками.

– Ты меня совсем не понимаешь! Ты никогда меня не понимал! Будь ты проклят с этим своим замужеством! Если бы я тогда не выскочила за тебя замуж, у меня всё было бы хорошо! Это ты во всём виноват! Урод! Ничтожество! Безработный калека без копейки за душой! Из-за тебя моя жизнь превратилась в кошмар!

У Виктора болезненно сжималось сердце от этих жестоких слов, но он всё терпел, пытался успокоить жену, обнять её. Надя вырывалась с упорством загнанного в угол зверя.

– Я не хочу тебя видеть! Никогда! Мне тошно только от одного твоего вида! Проваливай отсюда и никогда не возвращайся! Мне противен такой муж!

Ей всё же удалось вытолкать Виктора за дверь избы, перебудив при этом всех соседей. И в эту ночь, лишь бы дать себе и Наде хотя бы немного времени отдохнуть и осмыслить всё произошедшее, Виктор ушёл. Он просто бродил по пустынной округе, шагал вдоль трассы до тех пор, пока не рассвело. И думал над тем, в какой именно момент жизни ошибся, из-за чего всё полетело по наклонной.

На следующий день они с Надей помирились, хотя Виктор и видел, что это лишь временная передышка. До тех пор, пока у его жены снова не закончатся таблетки. Он даже стал прятать от неё деньги, но она раз за разом находила их, а потом и вовсе стала сама получать за него пенсию, раз в месяц катаясь в город на попутках. Это было ещё одной темой для их последующих ссор, которые теперь стали случаться практически через день. Сколько раз Виктору приходилось посреди ночи уходить из дома, блуждать во мраке, наблюдать за вспышками фар нёсшихся по трассе автомобилей – не сосчитать.

И вот он вновь пришёл к покосившейся ограде, знакомо скрипнула калитка, впуская его. Теперь назвать это место домом язык не поворачивался, но Виктор всё равно привычно взошёл на крыльцо, постучал костяшками левой руки по деревянной двери.

– Надя. Открой. Это я.

За порогом избы стояла оглушительная тишина. Где-то за пределами деревни было слышно, как в траве пели сверчки, а со стороны трассы доносился гул проносившихся мимо машин.

– Надя. Впусти меня.

Внутри послышалась возня, что-то грохнулось на пол, а после плачущий голос жены слабо ответил:

– Уходи. Прошу, уйди.

«Опять плачет, – подумал Виктор. – Значит, уже все деньги с пенсии кончились».

– Открой дверь.

– Не буду. Убирайся отсюда.

Виктор продолжил стучать. Он так и стоял, прислонившись лбом к двери, настукивал костяшками по дереву. Жена ему больше не отвечала, будто игнорируя.

Через минуту в небесах громыхнуло, а на землю стал крапать дождь.

«Значит, не сегодня», – смиренно решил Виктор, развернулся и побрёл обратно к трассе, чувствуя, как медленно пропитывается его одежда влагой. А ливень всё набирал и набирал обороты. Вскоре небеса окончательно прохудились, и сплошной поток воды обрушился на землю.

Машин на дороге стало ещё меньше. Иногда свет фар выделял однорукую фигуру, бредущую по обочине, но Виктор уже даже не оборачивался и не пытался кого-нибудь остановить. Тем удивительнее для него было, когда одна из машин вдруг замедлила ход и притормозила совсем рядом.

– Эй, мужик! Запрыгивай!

Виктор сперва даже не поверил своему счастью. Замер, как истукан, боясь пошевелиться и спугнуть удачу.

– Ну, чего встал? Садись назад! – повторил голос из машины. – В такую непогоду ночью бродить по дороге опасно! Ещё налетит кто сослепу!

Быстро распахнув дверь, Виктор нырнул в приятное тепло салона, даже не скинув капюшон с головы. Внутри было темно, только светился зелёными цифрами экран магнитолы. Попутчиков было двое: массивный водитель с серьгой, блеснувшей металлом в ухе, и его щуплый товарищ на пассажирском месте, который сразу же повернулся к новоприбывшему.

– Тебе куда надо? – поинтересовался он, сверкая в темноте глазами. Лиц было практически не разглядеть.

– Прямо, – хрипло выдохнул Виктор и растёкся по мягким задним сиденьям.

– Все дороги судьбы ведут вперёд, и не нам решать, какую выбрать, да? – усмехнулся мужчина и дал сигнал водителю, чтобы тот ехал дальше. – Есть что-то романтичное в таком подходе к жизни! А я всегда склоняю голову перед романтиками и мечтателями!.. Ох! Фу! Ну и запашок от тебя, мужик! Ты давно мылся? Или ты мусорщиком работаешь? Или ассенизатором?

Виктор ничего не стал отвечать на такую неприкрытую грубость. И, как выяснилось уже через минуту, поступил верно, поскольку худощавый попутчик оказался не в меру болтливым. Он задавал вопросы вовсе не для того, чтобы услышать на них ответы, а чтобы дать свободу своему длинному языку. Так что Виктор просто молча сидел на месте, как и водитель, и пропускал мимо ушей всё, о чём последующие полчаса говорил худой тип. А тот не замолкал ни на минуту.

Отогревшись и частично обсохнув, Виктор почувствовал, как закрутило от голода живот. Это было неудивительно. До рассвета едва ли оставалось много времени, а у него почти сутки ничего во рту не было.

– Ты уверен?.. – неожиданно хрипловатым басом спросил грузный водитель, едва его приятель взял паузу в своей болтовне.

– Да что тут думать, – вдруг вмиг посерьёзневшим тоном откликнулся тот. – Шмонаем. Останови вон там.

Виктор напрягся. Машина резко свернула с трассы на едва заметную в темноте колею, уводившую в чёрный лес. Колёса месили грязь, ливень настукивал по крыше, пока автомобиль мчался куда-то в глубь чащи. Едва позади перестала виднеться дорога, водитель остановил машину и заглушил двигатель. Вместе с приятелем он выбрался под дождь и распахнул заднюю дверь.

– Не рыпайся! – предупредил Виктора амбал с серьгой в ухе и схватил его за шиворот, выволакивая наружу.

– Чёрт! Ты глянь, да он же калека! – воскликнул худой тип.

Виктора бросили на сырую землю и принялись разглядывать, как музейный экспонат.

– И что делать? Не будем его трогать? – почесав голову, спросил водитель.

– Ещё чего! Уже подобрали. Да и слыхал я, инвалидам всякие пособия положены, какие-то деньжата у них водятся.

– Судя по виду, у этого бомжа только клопы водятся.

– Ну так и проверим. Всё, давай, хорош время терять. Глуши его, шмонаем по-быстрому и поехали, – приказал худой, а после повернулся уже к Виктору: – Прости, мужик. Видимо, такова твоя судьба.

Водитель замахнулся крепким кулаком и обрушил его на голову Виктора. Затрещали шейные позвонки, лопнула кожа под волосами, но Виктор так и остался в сознании.

– Ты чего так слабо ударил?! – возмутился приятель амбала. – Давай ещё раз! И не жалей силы!

– Да я старался!

Ещё один удар по голове, ничуть не слабее прошлого. Виктора прижало к влажной земле, но он почти сразу же поднялся на руке и выжидательно уставился на своих обидчиков. Водитель разъярился не на шутку, он шагнул ближе и схватил Виктора за грудки, приподнимая его в воздух.

– Что за башка такая крепкая?! – всматриваясь в вымазанное в грязи лицо Виктора кричал амбал, а рядом, недовольно причитая, крутился его щуплый напарник.

Голод скрутил живот Виктора стальной хваткой. Прежде чем он сам что-то успел осознать, частокол его острых зубов уже показался из-под губ и впился прямо в любезно подставленную руку водителя. Тот зашёлся в оглушительном крике и попытался стряхнуть с себя неудавшуюся жертву грабежа, но Виктор не разжимал челюсти. Он медленно перебирал зубами, размалывая плоть и кости, с наслаждением проглатывая куски мяса и потягивая горячую кровь. А когда водитель, вопя от ужаса и боли, упал на колени, Виктор уже вонзил зубы и когти левой руки в его горло, жадно насыщаясь.

– Отпусти его, тварь! – заорал худощавый тип, размахнувшись вытащенным из багажника топориком, и обрушил лезвие на открытую спину противника.

Брызги крови Виктора веером разлетелись по сторонам, и часть из них сразу же попала на атаковавшего. Его кожа мгновенно вскипела и пошла отвратительного вида пузырями, которые лопались на глазах. Худой тип выронил своё орудие и визгливо закричал, пытаясь ногтями содрать с себя гнилостные наросты. Но ему уже ничего не могло помочь, как и его дружку, из которого стремительно вытекала жизнь.

Водитель хрипел, закатывая глаза, пока Виктор с наслаждением смаковал кусочки кожи, сочные мышцы и жадно пил кровь. Хороший сегодня выдался ужин, не чета прошлым.

Едва с едой было покончено, Виктор отёр рот, прошёлся языком по своим острым кривым зубам и, окинув взглядом кровавое побоище, которое он учинил, пешком направился обратно к дороге. За его спиной уже начинали медленно шевелиться и подниматься на ноги трупы, а неистовый ливень смывал с них кровь. Едва взойдёт солнце, как от упырей не останется и следа. Ведь у них не было могилы, где можно было бы переждать день. В отличие от Виктора.

Он успел добраться до своего перекрёстка, раскинувшегося у лесной опушки, прямо к тому моменту, как начало светать и небо немного развеялось. Здесь просёлочные дороги разбегались в разные стороны широкими рукавами, вокруг простирались цветущие зелёные луга, а неподалёку высилась гряда высоких сосен. Красивое место для могилы. Наверное, именно потому Надя его и выбрала для своего мужа. Сюда они вдвоём ездили на пикники ещё в те времена, когда у них была машина и немного денег, когда Надя не была наркоманкой и не собиралась убивать своего супруга ради нищенской пенсии.

Хоть Виктор и догадывался, что тело в такую даль вёз и закапывал Арсений, давно обхаживавший Надю, но ему хотелось надеяться, что именно жена распорядилась, где будет располагаться его последнее пристанище, прежде чем собрала все деньги и послушно понесла их проститутке Лене ради пригоршни таблеток. Хотя вряд ли кто-то из них всех знал, что проклятая земля перекрёстка сыграет такую злую шутку и вернёт Виктора к этому слабому подобию жизни.

Забравшись в свою разрытую могилу, он принялся когтями единственной руки забрасывать себя комьями влажной грязи, пока все тело не оказались закрыто. Здесь он был в безопасности. Здесь он мог поспать до наступления ночи. А как только солнце спрячется за линией горизонта, Виктор вновь выберется на поверхность и направится к своей любимой жене-губительнице. И, как и множество ночей до этого, он будет пытаться забрать её с собой, чтобы положить рядом, в безымянную неглубокую могилку, полную дождевых червей и рыхлой земли. Туда, где ей самое место.

Безликие гости

У бабушки Аглаи пахло старой мебелью, кошками и курящимися благовониями. Приторный дым плавал в воздухе, клубился под потолком и закручивался в вихри от любого движения. Анна никогда не любила этот навязчивый запах, но в этот раз стоило потерпеть.

– Ну что ты морщишься? – нахмурилась старуха, поправляя свои юбки и садясь в продавленное кресло. Ей на колени сразу же прыгнула немолодая чёрная кошка Мара.

– У тебя не болит голова от того, что ты постоянно жжёшь эти благовония? – Анна села неподалёку на диван и прикрыла нос краешком шейного платка.

– Я тебе много раз говорила, что сильные запахи отгоняют злых духов. Нет защиты лучше.

– Будто тебе есть чего бояться.

– Вот поживёшь с моё и поймёшь, что потустороннее всегда рядом. Надо быть наготове и знать, как защититься от тех сил, с которыми приходится иногда сотрудничать.

Аглая поправила на груди связку спутанных оберегов и амулетов, а после взглянула на внучку.

– Ну? Чего ты хотела у меня узнать?

Анна выдохнула и покивала головой:

– Ты как-то говорила, что есть способ узнать ответы на любые вопросы...

– А что тебя волнует? – бабушка зарылась пальцами в чёрную шерсть кошки.

– Ммм... Неважно. Это... понимаешь, слишком личное.

– Что я там уж не знаю про твоих мужиков, Анна? Так и быть, сделаю тебе ещё один расклад на любовь!

Старуха уже порывалась подняться на ноги, когда внучка остановила её решительным жестом.

– Нет! Это не про любовь. Это связано с работой. Просто там всё очень сложно. И мне нужно получить максимально точный ответ, – быстро начала оправдываться девушка. – А твои карты каждый раз дают только расплывчатые намёки. Ты и сама иногда не знаешь, что они имеют в виду!

– Ха! – обиженно хмыкнула Аглая, поджимая губы. – Дело твоё, но карты – вернее всего. Остальные обряды слишком рискованные для непосвящённого человека.

– Бабушка! Ну, пожалуйста! Ты мне рассказывала однажды про каких-то гостей или что-то подобное. И ты упомянула, что они расскажут про всё, что угодно. Это то, что мне нужно сейчас.

– Гости? Да ты, видно, с ума сошла!

Резким движением сбросив Мару на пол, старуха поднялась с кресла и грозно посмотрела на внучку, которая испуганно вжалась в диван.

– Эта та сила, с которой нельзя играть! – продолжала Аглая, скрещивая руки на груди. – Даже опытные ведьмы не рискуют с ними связываться, а ты и вовсе ничего опаснее простого гадания на картах в жизни не видела. Это не для тебя.

– Ты вечно меня недооцениваешь! – с трудом скрывая горечь в голосе, Анна сглотнула. – Всё прикрываешься какими-то своими неясными правилами, а на самом деле ты просто не желаешь делиться своими знаниями со мной. Ты считаешь меня слабой, но я вовсе не трусиха! Если я могу получить от них именно то, что мне нужно, я хочу рискнуть!

– Вот, значит, как! Желаешь поиграться с могущественной силой, да? Что ж! Я расскажу тебе про гостей. И про то, что они могут. Вот только не надо мне потом говорить, что я не предупреждала тебя, как они опасны. Учись на собственных шишках, уж коли тебе так угодно!..

Зашуршав своими юбками, старуха вплотную подошла к внучке и склонилась над ней, буравя взглядом чёрных глаз.

– Безликих гостей вызывают на кладбище. Идти туда нужно вечером и найти там безымянные могилы. На каждой ставишь и зажигаешь чёрную свечу. Сколько гостей хочешь пригласить, столько могил нужно отыскать. Но знай, что каждый гость отвечает лишь на один вопрос.

– Всего на один?..

– Ты сама сказала, что у тебя лишь один вопрос. И если ты всё же вздумаешь к ним обратиться, то даже не думай приглашать больше одного-двух гостей.

– Почему? – Анна вытянула шею, внимательно слушая бабушку.

– Потому что, бестолковая твоя голова, за свои ответы гости берут плату. Могут просто снять кольцо с пальца или отрезать локон волос, а могут вырвать зуб или же навсегда забрать голос. Чем серьёзнее вопрос, тем больше будет плата. Чем больше ты будешь наглеть, тем выше шансы, что они заберут у тебя что-то ценное... – Аглая поморщилась и кашлянула.

– Значит, я ставлю свечи на могилы, да? И что потом? – не испугалась девушка.

– С каждой могилы берёшь горсть земли. После идёшь домой, не оборачиваясь. Это важно. Ты не должна смотреть за спину!.. А дома накрываешь стол для гостей. Ставишь пустые тарелки, приборы. И на стол высыпаешь всю эту землю.

– Зачем?..

– Так надо, – старуха недовольно нахмурила брови. – Таковы правила. Или ты уже передумала?

– Нет! Рассказывай дальше.

– Ох. Глупая же ты! Ну, слушай... Надо будет тебе самой сесть во главе стола. И тогда безликие гости придут в дом. Помни, каждому ты задашь лишь один вопрос, если всё же рискнёшь вызвать двоих. Не жадничай, думай над вопросом и формулировкой. Они не отвечают на те вопросы, которые требуют длинных или развёрнутых ответов. А плату всё равно берут, – Аглая вернулась в кресло и тяжело в него упала. – Пока не задашь вопросы всем гостям, они не исчезнут, помни об этом. После они сами уйдут, а ты всё со стола убери да закопай где-нибудь на заднем дворе, подальше от глаз.

– А земля-то зачем нужна? – настойчиво спросила Анна.

– С её помощью они тебе отвечать будут.

На несколько мгновений в комнате повисло молчание. Бабушка сидела в своём кресле без движения, даже не глядя на внучку. Девушку же разрывали на части невысказанные вопросы, но тревожить старуху мелкими неважными деталями она не хотела. Ведь ей и так удалось добиться того, за чем она приехала.

– Может, всё же не будешь связываться с гостями? – прозвучал тихий голос Аглаи.

– Буду. Только от них я получу чёткие ответы.

– И не боишься совсем? Ты с таким в своей жизни не встречалась ещё.

– Я буду осторожна. Я ведь твоя внучка, – Анна усмехнулась. – Ведьмовская кровь и в моих венах тоже течёт. Значит, и я совладаю с этими силами.

– Мала ты ещё больно да неопытна. Но я же знаю, что ты не остановишься. И если бы я тебе не рассказала о гостях, ты бы пошла дальше, глупостей бы натворила, верно?

– Кто знает. Но всё это звучит не так жутко, как я думала! Если чётко следовать твоим указаниям, вряд ли случится что-то страшное, правда?

Девушка выжидательно посмотрела на старуху, но та лишь выставила перед собой скрюченную левую руку, на которой не хватало безымянного пальца.

– Я тоже так думала в молодости. Я тоже так думала...

Домой Анна возвращалась в задумчивости. Она вела машину, но мысли её витали совсем в иных измерениях. В своих намерениях она была чётко уверена, но всё же немного побаивалась прибегать к помощи сил из потустороннего мира. Особенно после того, как бабушка показала ей, что безликие гости взяли в оплату за ответ на единственный заданный вопрос.

Как только девушка приехала домой, то занялась подготовкой к походу на кладбище, и терзания вскоре покинули её душу. Ради того, чтобы узнать ответ на тревожащий её важный вопрос по работе, Анна была готова на многое. Ей сделали серьёзное предложение, которое могло обеспечить её на всю оставшуюся жизнь, но при этом оно напрямую было связано с высоким риском потерять всё уже имеющееся. Принимать такое решение в одиночку ей не хотелось. А безликие гости могли помочь сделать этот непростой выбор, ведь им были открыты иные измерения и все скудные знания этого мира.

Едва стемнело, как Анна поехала на ближайшее к её дому кладбище. В багажнике лежала сумка со свечами и пакеты для земли. Давно закрытое из-за заполненности кладбище находилось в области, всего в часе езды, но время тянулось медленно. На дорогах было пустынно, и девушка, крепко схватившись пальцами за руль, напоминала себе, что на этот вечер ей стоит отринуть все страхи и опасения. Она должна была решить свою судьбу, своё будущее, а потому предстоящий обряд и прогулка ночью между могилами были вынужденной, но необходимой мерой.

Свернув с широкой трассы на узкую изрытую колдобинами дорогу, Анна заметила, как впереди в свете фар блеснула высокая кладбищенская ограда и старые просевшие ворота. Припарковавшись под ближайшим деревом, девушка решительно вышла из машины и забрала из багажника все необходимые для обряда вещи. Медленно двинувшись навстречу своей судьбе, она тихо проскользнула мимо никем не охраняемого входа. Ориентируясь в темноте с помощью фонарика на телефоне, Анна первое время шла по главной аллее, опасливо прислушиваясь к любым звукам и нервно разглядывая надгробия. Ровные ряды крестов, металлических и деревянных, тянулись вдаль и терялись во мраке. Из-за оглушающей тишины место это было окутано тяжёлой энергией, но девушка продолжала убеждать себя, что бояться ей нечего.

– В конце концов, все мы будем здесь... – прошептала Анна себе под нос, чтобы звук собственного голоса её успокоил.

Почти полчаса потребовалось для того, чтобы отыскать самую старую часть кладбища, где покосившиеся надгробья, поросшие мхом и едва различимые в переплетениях сорняков, уже многие десятилетия стояли в своём удручающем молчании, забыв, когда к ним приходили последний раз. Анна, уже порядком успокоившаяся и утомлённая, долго рассматривала истёртые временем камни и проржавевшие кресты, выискивая безымянные могилы.

Совет бабушки всё ещё тревожил разум девушки: Аглая говорила о том, что призывать стоило не больше одного или двух гостей, но ведь два вопроса – это так ничтожно мало. Блуждая между оградами, Анна боролась с собой, раздумывая над тем, стоило ли ей жадничать или всё же нужно было прислушаться к старухе. Ведь вряд ли когда-нибудь она ещё раз решится поехать ночью на кладбище. А так был шанс задать какие угодно вопросы, даже узнать о своём будущем.

Дрожащей рукой Анна поставила чёрную свечу на первую безымянную могилу и, неуверенно щёлкнув зажигалкой, подожгла фитиль. Слабый огонёк несколько секунд боролся с порывами ветра, а после неожиданно окреп и стал светить ровно. Пламя потянулось вверх, больше не вздрагивая от дуновений холодного ветра, словно какая-то сила оберегала его. Девушка набрала горсть сухой земли с могилы и положила в один из пакетов. На одно мгновение она вдруг почувствовала, что её тело охватила оторопь – кто-то провёл ледяными пальцами по её затылку и волосам.

Первым желанием было обернуться, но страх сковал сердце Анны, и лишь через одну томительно долгую секунду она вспомнила о предостережении бабушки Аглаи – не смотреть назад. Что бы или кто бы там ни стоял, девушка не должна была это видеть.

На негнущихся ногах Анна двинулась дальше, к следующей могиле. Постепенно леденящий ужас отступил, а вот чьё-то присутствие за спиной всё ещё было ощутимо.

Следующая свеча зажглась на холме поросшей крапивой земли, и вновь чьи-то ледяные пальцы прикоснулись к затылку девушки, заставляя её сердце испуганно замереть на мгновение.

Может, стоило остановиться на двух гостях?

Анна задумалась. Её терзало множество вопросов, связанных не только с работой. К тому же, гости могли приоткрыть тайну завесы на любой момент из будущего девушки. И ей показалось неразумным отказываться от такой возможности чётко и точно предсказать всю свою судьбу наперёд.

Третья могила и ещё одна свеча. Четвёртая. На пятой могиле Анна даже не вздрогнула, когда холодные пальцы вновь дотронулись до её затылка. А вот перед шестой безымянной могилой, укрытой за ржавой оградой, поросшей плющом, девушка долго стояла. Но когда и над шестой чёрной свечой взвилось яркое пламя, Анна чётко решила для себя, что это последняя могила. Пора было возвращаться домой и приступать к следующей части обряда.

Осторожно направившись к выходу с кладбища, решив обойти территорию вдоль забора, девушка старалась смотреть строго перед собой. Она даже не отводила голову в сторону, опасаясь краем глаза заметить то, что видеть ей было не положено. А вот сомневаться в присутствии духов за спиной не приходилось: Анна чувствовала, как холодела её кожа на лопатках, куда словно было направлено шесть пар глаз. Но ни единого звука, вздоха или шороха не доносилось, пока девушка торопливо блуждала между рядами мрачных надгробий.

Стоило ей ступить за ворота, как дышать стало гораздо легче, но вот ощущение смерти, следовавшей за ней по пятам, никуда не исчезло. Скорее сев в машину и заводя двигатель, Анна в первую очередь сразу же отвернула от себя зеркало заднего вида, чтобы ненароком не посмотреть назад. Уже через несколько минут она мчалась домой по пустой дороге, слабо освещённой фонарями. Намертво вцепившись в руль, девушка почти не дышала, обливаясь холодным потом. Правильно ли она поступила, решив пробудить все эти души? Эти силы были гораздо опаснее, чем ей казалось изначально, и теперь она отчётливо ощущала это.

Когда на трассе показался съезд к деревне, в которой находился дом Анны, она лишь упрямее сжала губы, не позволяя себе думать ни о чём ином, кроме своей цели – узнать ответы на тревожившие её вопросы. Отступать было поздно, обряд следовало провести до конца.

Припарковавшись и громко хлопнув дверью машины, девушка с внутренней дрожью вошла в свой пустовавший дом. Она первым делом поспешила в столовую, где уже заранее подготовила стопку чистой посуды. Щёлкнув выключателем, Анна без промедления принялась аккуратно расставлять на длинном обеденном столе тарелки, раскладывать столовые приборы, а после того, как всё было закончено, она высыпала привезённую с собой могильную землю посередине стола.

Теперь, когда все условия призыва были выполнены, пора было ждать прихода званых гостей.

Девушка села во главе длинного обеденного стола и, нервно сглотнув, оглядела творение своих рук. За окном давно уже была ночь, и во всей деревне, наверное, лишь в доме Анны горел свет. Накрытый чистой белой скатертью стол, посреди которого высилась горка тёмной земли, казался пугающе безжизненным: отодвинутые стулья, пустые тарелки – всё это замерло в ожидании гостей.

И они пришли.

Свет в комнате погас так внезапно, что Анна даже не сразу это поняла. И стоило ей вцепиться напряжёнными пальцами в край стола, как напротив ближайшей к ней тарелки неожиданно из воздуха соткалась чёрная свеча, точь-в-точь как те, что девушка жгла на кладбище, и тонкий фитиль загорелся ярким ровным пламенем. Следом на ней появилась вторая, третья, и так все шесть мест оказались освещены. И в этом тусклом свете Анна с содроганием увидела, как из темноты к столу двинулась высокая фигура.

Завёрнутый в белоснежный саван призрак, лицо которого полностью было скрыто под овальной пустой маской без каких-либо прорезей, практически плыл над землёй, как невесомая тень. Он неторопливо приблизился к Анне и замер за спинкой ближайшего к девушке стула. Стоило ему остановиться, как в конце столовой сразу же показался следующий призрак, ничем не отличимый от предыдущего духа. Он так же проплыл к столу и занял место возле другого стула.

Несколько минут призванные мертвецы появлялись в доме Анны друг за другом, пока последний, шестой, не остановился около единственного оставшегося свободным стула. И тогда все духи, словно по мановению руки, одновременным плавным движением заняли свои места за столом.

Безликие гости прибыли на званый ужин.

Находясь в странном оцепенении от всего происходящего, девушка боялась даже вздохнуть или моргнуть лишний раз. Она и подумать не могла, что такой леденящий ужас скуёт её душу.

Гости резко и синхронно повернули свои головы с непроницаемыми пустыми масками в сторону Анны, и она, сама от себя такого не ожидая, испуганно вскрикнула, чувствуя, как неровно бьётся её сердце. Бабушка Аглая говорила, что ответы на вопросы духи будут давать с помощью земли, что лежала сейчас посреди стола, и девушка решила, что пора начинать главную часть обряда, ради которой всё и было задумано.

Она могла задать всего шесть вопросов, и выбирать стоило с умом. Но пределы возможностей Анне были не известны, и для начала стоило определить границы. Прочистив горло, девушка чётко и уверенно спросила:

– Вы дадите ответ на любой вопрос?

И в тот же миг земля на столе сдвинулась, раскатилась по скатерти тонким слоем, и невидимый глазу палец медленно вывел ответ: «Да».

Анна чуть не задохнулась от волнения, но почти сразу же сидевший по левую руку от неё гость опустил голову вниз, и на его тарелке что-то появилось. Девушка нахмурилась, не сразу поняв, что же теперь лежало перед призраком. Длинный светлый волос свернулся спиралью на тарелке, и Анна невольно сглотнула, догадавшись, что это был её собственный волос.

Плата за простой вопрос была незначительной, и это придало ей сил. Зато теперь без сомнений можно было спрашивать о чём угодно, и соблазн узнать тайны этого мира, недоступные другим людям, поселился в голове девушки.

Следующий свой вопрос она задала без сомнений:

– Если я подпишу контракт с Алексеем и его фирмой, понесу ли я убытки?

Земля вновь зашуршала, выравниваясь на столе, а после незримый палец вывел на ней чёткие буквы.

«Да».

Анна помрачнела. Она опасалась, что всё это предложение Алексея по работе могло плохо для неё обернуться.

Второй гость опустил голову вниз, а перед ним на тарелке лежала тонкая золотая цепочка, которую девушка всегда носила на шее. Анна растерянно пальцами коснулась горла, но на коже больше не было любимого украшения. Она даже не расстроилась, подумав о том, что бабушка Аглая обещала ей куда более страшную плату за вопросы.

– Если я подпишу контракт с Алексеем и его фирмой, полученная мной прибыль будет значительно превосходить понесённые убытки? – девушка почти минуту думала над формулировкой этого вопроса. Она призналась себе, что всё же сильно сглупила с предыдущим вопросом, ведь убытки не обязательно говорили о том, что прибыли не будет вовсе.

«Да» – возник на земле третий положительный ответ, от которого сердце Анны радостно заколотилось в груди. Всё же ей стоило подписать контракт! А это значило, что она фактически обеспечит себе безбедную жизнь на долгие годы. И если бы не безликие гости, то она не приняла бы это решение с такой лёгкостью и уверенностью.

На тарелке третьего призрака появилось нечто крошечное и вытянутое, окрашенное в ярко-алый цвет. Анна чуть ли не грудью легла на стол в попытках разглядеть, что же такое забрал у неё дух, но внезапно ощутила слабую ноющую боль в пальце. Она с удивлением посмотрела на собственную правую руку. На указательном пальце не было ногтя.

В первую минуту девушка испугалась, но после взяла себя в руки. Даже это с трудом можно было назвать большой платой за то, что ей удалось узнать. Она стала хозяйкой собственной судьбы и заплатила за это всего лишь одним ногтем. Не так уж и много!

Палец кровоточил и болел, но Анна старалась не смотреть на него. У девушки оставалось ещё целых три вопроса, а она уже узнала всё, что касалось работы. И теперь, когда она на собственном опыте убедилась, что гости и правда знали все ответы, соблазн спросить о запретном ещё сильнее завладел ей. И потому следующий вопрос Анна задавала с опаской, понизив голос до шёпота:

– Существует ли бог?

Земля тонким слоем рассыпалась по столу, закрывая предыдущий ответ, и новый незамедлительно появился перед глазами поражённой девушки.

«Неправильный вопрос».

Анна закусила губу, разочарованная увиденным. Это означало, что гостей не устроила формулировка. Ответ на подобный вопрос не мог быть точным и однозначным, а потому духи ничего ей и не сказали. А вот плату, как и предупреждала Аглая, всё равно должны были взять.

Маленькое аккуратное ушко с золотой серёжкой появилось перед четвёртым призраком, а после Анна почувствовала, как жгучая боль сдавила голову. Это было её собственное ухо, и теперь на его месте кровоточила дыра. Ошарашенная девушка прижала ладонь к голове, а пальцы нащупали только болезненную рану. Даже все звуки стали словно гораздо глуше, и Анна далеко не сразу поняла, что пронзительные стоны и страдальческие хрипы, что разносились по столовой, принадлежали ей одной.

Трудно было молодой и красивой девушке смириться с тем, что теперь ей вечно придётся прикрываться волосами, чтобы спрятать своё увечье. А обиднее всего, что такая цена была уплачена за вопрос, на который духи даже не ответили. Однако так просто сдаваться Анна не собиралась, и практически сразу же резко и решительно прозвучал её пятый вопрос:

– Что нас ждёт после смерти?!

Одно-единственное слово возникло на слое земли.

«Ничто».

Пятый из призраков опустил голову вниз, но в тарелке перед ним ничего не появилось. Анна, обдумывая странный и пугающий ответ духа, подождала полминуты, однако ситуация не изменилась. Гость забрал что-то, что нельзя было увидеть, и девушка вспомнила, как бабушка говорила ей, будто гость мог отнять даже голос. Анна попробовала что-то сказать, но звуки без проблем вырвались из её горла, вот только голос её изменился, стал сиплее и словно глуше. Ещё не понимая, что произошло, она в отчаянии потёрла своё лицо ладонями, и только в тот момент обнаружила, что её руки не похожи больше на красивые ухоженные руки молодой женщины, какими были всегда.

Кожа покрылась тонкой сеткой морщинок, которых никогда не было на тыльной стороне ладоней у Анны. Жуткая догадка пронзила голову девушки, и она с болезненным осознанием поднесла к глазам прядь собственных волос. Теперь редкие седые локоны прочертили некогда красивые светлые волосы. Крик ужаса наполнил дом, и Анна схватила со стола ложку, чтобы вглядеться в собственное отражение. Оттуда на неё смотрела немолодая женщина, чьё осунувшееся лицо искривила гримаса страха.

Безликие гости забрали её молодость, её годы жизни.

Слёзы сами хлынули из глаз Анны, когда, ещё не смирившись со своей потерей, она вдруг осознала, что даже после всего произошедшего она не может прервать обряд. Аглая предупреждала, что безликие гости не уйдут, пока все вопросы не будут озвучены, и каждый ответ будет злить их лишь сильнее. Девушке оставалось спросить что-нибудь у шестого призрака с закрытым маской лицом, единственного из духов, кто ещё продолжал смотреть на Анну, перед кем ещё пустовала тарелка.

В тот миг от осознания собственного бессилия девушке захотелось выть. Как же она сожалела, что не послушалась бабушку и рискнула вызвать так много гостей. Это действительно оказалась сила, с которой не стоило играть! А ведь если бы она не стала жадничать и ограничилась двумя или тремя духами, ничего бы этого не случилось – при ней остались бы и ухо, и молодость с красотой. Но теперь уже ничего нельзя было поделать – гость ждал своего вопроса.

– Как я умру? – хрипло спросила Анна, боясь увидеть ответ.

На могильной земле посреди стола медленно стали появляться буквы, одна за другой, пока не сложились в слова.

«Ты лишишься сердца».

Анна замерла, не смея оторвать взгляда от ужасной надписи, которая пророчила ей гибель. И тогда она почувствовала, как её грудь неожиданно сжалась, а боль разорвала всё тело на множество мелких осколков. Впившись пальцами в грудину, девушка закашляла, неистово и отчаянно, ощущая, что в тот момент что-то бесконечно важное было вырвано из неё навсегда.

Последний взгляд, брошенный на тарелку шестого безликого гостя, – и Анна без жизни упала на стол. А на блюде, словно роскошное угощение, лежало сырое человеческое сердце, истекавшее кровью.

Чёрные свечи погасли, погрузив столовую в вязкую густую тьму, а безликие гости, забрав свою плату, медленно и неспешно удалились.

В комнате остался лишь длинный опустевший обеденный стол, усыпанный могильной землёй, и безжизненное тело немолодой женщины, на лице которой застыли ужас и беспредельное отчаяние.

Божедомка

За сплошной белой завесой не было видно ни дороги, ни линии горизонта, ни даже неба. Всё смешалось в единую снежную кашу, и с каждой минутой метель только усиливалась. Слышно было, как яростно ревел ветер за окном автомобиля, а в свете фар Антон различал только метавшиеся перед машиной снежинки, которые закручивались в вихри и исчезали в темноте.

Время на часах уже близилось к полуночи, и мужчина в очередной раз решил набрать номер друга.

– Миш, это снова я, – стараясь не отводить взгляда от занесённой снегом дороги, проговорил в трубку Антон.

– Ты уже проехал поворот на Крутогорье? – отозвался голос в телефоне.

– Не было никакого поворота. Как ехал прямо, так и еду. Ни съездов, ни перекрёстков, ни указателей. Последний был километров пятнадцать назад, и на том было написано «Река Шолох». Ну и всё.

– Может проехал? Не туда свернул? – с надеждой спросил в который раз Миша.

– Да говорю же тебе, некуда было... Тут всё так засыпало, что я только по деревьям вокруг и ориентируюсь. Так бы даже границы дороги не видел.

– Я тогда вообще не понимаю, куда тебя занесло. Вроде ехал правильно, а в итоге оказался в какой-то глуши... Извини, Антон, что я тебя погнал в такую пургу к себе. Надо было ещё пару раз всё хорошенько обдумать, а у меня вся голова была занята только тем, что я хотел тебе дом, баню показать, дичью угостить!.. Эх!

– Да замолчи уж, – с досадой прервал его Антон. – Я бы всё равно поехал, даже если бы ураган начался. Не так уж и часто я проездом в этой области бываю, чтобы не заехать к тебе в гости.

– Слушай, уже такая темень на улице. Ты, наверное, весь день за рулём, а? Может, заночуешь в каком-нибудь мотеле или в деревне попросишься ночь и метель переждать? Приедешь ко мне с утра. Днём-то я уж точно тебя по дороге сориентирую нормально.

– Блин, Миш, если бы тут что-нибудь было вокруг, кроме снега и деревьев, то я бы заночевал, конечно... В сон клонит капитально.

В этот момент машина подскочила на какой-то крупной кочке, Антон выронил телефон из пальцев, вцепился в руль, вытаращив глаза. Автомобиль вильнул в сторону, скатываясь с дороги, ухнул в рассыпчатый сугроб на обочине и остановился.

Едва переведя дыхание и очень даже взбодрившись после такого, Антон не сразу нашарил рукой телефон на полу.

– Алло! – нервно прохрипел он в трубку.

– Ты меня слышишь?! Что там за грохот был? Ты куда пропал?

– Да чуть не улетел в кювет. Сейчас уже всё нормально.

Вырулив обратно на дорогу, Антон медленно повёл машину дальше. Оставаться ночевать в метель в сугробе ему очень даже не хотелось. Автомобиль бы к утру непременно замело. Надо было действительно найти себе какой-нибудь ночлег.

– Если бы я понимал, где ты, то выехал бы ещё час назад навстречу, – устало посетовал Миша.

– Не стоит. Я найду, где переночевать, а утром поспрашиваю у местных дорогу. Так, наверное, будет лучше всего.

– Здравая мысль! Давай тогда, до связи.

Бросив свой старый кнопочный телефон на пассажирское сиденье, Антон положил обе руки на руль и, прищурившись, вгляделся вдаль. За редеющим частоколом леса понемногу стали виднеться запорошённые снегом луга, просторные и бескрайние, тянувшиеся куда-то далеко-далеко. Хотя под белым покрывалом вполне могли скрываться заледеневшие болота или овраги.

Впереди показались чёрные квадраты каких-то построек, и Антон облегчённо выдохнул. Оставалось надеяться, что это были жилые здания.

Дорога стала шире, по бокам от неё поднимались валы снежной насыпи, а вскоре водитель сам не заметил, как очутился посреди немалого перекрёстка. Он замедлил ход, выискивая взглядом указатели, но их, как и прежде, не было.

«Что же это за глушь такая, что здесь даже дорожных знаков нигде не ставят? Будто снежная пустыня, голая и безлюдная».

Свет фар остановился на паре чёрных домов, тонувших в сугробах. Две одинокие лачуги из потемневшего дерева жались к дороге неподалёку от перекрёстка. И, к счастью для себя, Антон разглядел в окнах одной из них слабый свет. Хоть какие-то признаки цивилизации.

Заехав во двор, очищенный от снега, Антон припарковался и выбрался из машины на мороз. Ему под одежду в тот же миг забрались ледяными щупальцами потоки воздуха, в носу защипало, а на ресницы налипли снежинки. Изо рта вырвалось облачко пара.

Ступая по свежему снегу, скрипевшему под ногами, Антон приблизился к ближайшей к нему постройке. Приземистая деревянная изба без окон хмуро смотрела на чужака из-под покосившегося козырька. На двери висел старый амбарный замок величиной с кулак.

Поняв, что здесь искать нечего, Антон двинулся ко второму дому. Тот выглядел уже куда более обжитым. В стёклах метались неяркие блики света, а из печной трубы на крыше валил дым.

Подышав на окоченевшие пальцы, Антон поднялся на порог и постучал в дверь. Получилось глухо, никто не ответил на этот жалобный стук, хотя в доме явно кто-то завозился.

– Эй! Хозяева, откройте!

Вновь тишина. Похоже, владелец избы, затерянной в снежной пустыне, не очень-то жаловал гостей. Но до утра стоять на таком морозе Антон был не намерен, и он куда сильнее загрохотал кулаками по двери.

– Пустите переночевать, метель на улице! Я заплатить могу!

Дерево под рукой дрогнуло, и дверь со скрипом приоткрылась. Похоже, она даже и не была заперта всё это время, а Антон не обратил внимания.

Внутри оказалось тепло и тесно. Старая изба с низким потолком могла похвастаться лишь одной комнатой, где облупленная широкая печь, обвешанная связками сухих грибов, занимала большую часть свободного места. Жарко натопленная, она придавала этому помещению уют, хоть лежавшие всюду тканевые тюки, ящики и корзины больше делали дом похожим на свалку.

– Есть кто? – негромко спросил Антон, делая пару шагов по направлению к печи. Тепло манило его, как свет – мотылька. Прижав заледеневшие ладони к белому глиняному боку, мужчина с наслаждением выдохнул.

Со стороны тёмного угла, куда не падал свет восковой свечи, оставленной на столе, раздался шорох. Из-за печи показалась седая голова старика, который с опаской хмуро поглядывал на незваного гостя, который так бесцеремонно вторгся в его дом.

– Простите, – сразу же выставил перед собой ладони Антон и отступил на шаг назад. – Я стучал, но дверь открыта была... Я замёрз, хотелось у вас погреться.

Старик что-то неясно пробурчал себе под нос, но с места не сдвинулся. Его неухоженная борода клочьями свисала до самой груди, замасленная фуфайка протёрлась на локтях и растянулась. Судя по всему, дед давно уже жил один в этом уединённом доме и немного одичал.

– Там на улице такая метель, дороги ни черта не видно. Подскажете, до деревни Ивановка как отсюда добраться можно?

– Прямо надо, – не особенно дружелюбно проворчал дед и вышел из своего укрытия. – Там за сопками река будет, промёрзшая насквозь. Вот через неё по льду перейти, да через чащу пешком к деревне ещё километров пять.

Из слов старика Антону стало ясно лишь одно – в метель по темноте ему вряд ли удастся доехать до Ивановки, особенно если путь лежал через заледеневшую реку. А судя по всему, иной дороги дед и не знал. Но, по крайней мере, деревня была в зоне досягаемости – утром Антон непременно нашёл бы туда самый короткий маршрут.

– А вы меня не пустите переночевать случайно? Я устал очень, почти весь день в машине провёл, – без особой надежды спросил Антон.

Старик явственно задумался, принялся жевать губами, а после окинул своего гостя внимательным цепким взглядом: осмотрел его фигуру, словно размышляя, сможет ли такой крепкий чужак ему навредить. Чтобы сгладить первое впечатление о себе, Антон спешно добавил:

– Я заплачу.

– Ладно уж... Оставайся. Только спать на лавке будешь, – наконец сдался дед и присел за стол.

– Да где положите, там и буду, – хохотнул Антон, радуясь подобному исходу. Но хозяин дома у перекрёстка неожиданно с хитрецой во взгляде посмотрел на гостя и едва слышно повторил:

– Да... Где положу, там и будешь...

Повисло молчание. За время, пока дед пребывал в своих мыслях, Антон успел сбегать обратно к машине, забрать сумку, телефон и снять аккумулятор. Занеся вещи в тепло, он спешно набрал Мише сообщение: «Нашёл ночлег, вроде не очень далеко от твоей деревни. Утром, как метель закончится, приеду!».

Старик тем временем накрывал на стол, решив проявить неожиданное гостеприимство, хоть по его морщинистому лицу трудно было сказать, что он особенно доволен чужим присутствием.

– Тебя как звать-то? – спросил хозяин.

– Антон.

– А я дед Богдан. Есть будешь?

На столе возникла старая помятая кастрюля, в которой плескался горячий бульон, а рядом легла чугунная сковорода с маслянистой жареной картошкой и кусками тушёнки. Антон сперва думал из вежливости отказаться (объедать старика ему уж очень не хотелось), но аппетитный запах сделал своё дело. И они вместе сели ужинать при свете свечи.

За окном бушевала метель, ветер неистово стучал в стекло, но внутри дома, в тепле и полумраке, чувствовался настоящий покой. Пахло свечной гарью и затхлостью древнего дома. С жадностью человека, ничего не евшего весь день, Антон наслаждался предложенными ему нехитрыми блюдами. Дед же неторопливо клевал картошку, больше поглядывая на своего гостя.

– А ты чего в этих краях забыл, Антон? – вздёрнув кустистые брови, поинтересовался старик.

– К товарищу еду в гости. С армии его не видел, а тут как раз по работе оказался в этих краях, вот и решил наведаться. Но только метель эта... Куда-то я не туда свернул из-за неё, потерялся теперь.

– Значит, тебе в Ивановку надо?

– Ага. Переночую у вас, а утром, надеюсь, найду наконец эту деревню.

Закончив с ужином, Антон сыто откинулся на какой-то мешок с тряпками, стоявший на краю лавки. Отогревшись и набив живот, он начал зевать, чувствуя, как накатывает волнами дремота. Дед пока убрал со стола, после принёс две металлические кружки и старенький эмалированный чайник.

– Давно у меня гостей не было, – признался дед Богдан, разливая горячий чай.

– Да вы тут как отшельник живете. Чего поближе-то к людям не переберётесь, а? Хотя бы в соседнюю деревню.

– Судьба у меня такая.

Лаконичный ответ покоробил Антона, но он не стал давить на старика, а просто молча пригубил чай с травами.

– Я тут всю жизнь живу, – через пару минут заговорил всё же дед. – Как в детстве меня приютил прежний хозяин дома, так и остался я здесь. Обучил он меня своей работе, а как преставился, я и сам стал тут всем заправлять.

– А что за работа хоть?

– Божедом я.

– Кто? – переспросил Антон, сведя брови к переносице.

– Мёртвых сторожу.

Глухо стукнула кружка по столу. Антон с лёгким изумлением глядел на старика.

– Здесь кладбище где-то неподалёку? А вы охраняете его, что ли?

– Да нет же, – заворчал дед Богдан. – Эх, нынче время уже не то... Забывать люди стали о традициях прежних веков. Так вот и меня не станет, а никакого даже преемника не будет...

Тихий голос старика Антон еле слышал.

– Пойдём, покажу тебе. Коль сам не увидишь, не поверишь ведь.

Поднявшись из-за стола и накинув на плечи драный ватник, дед Богдан сунул ноги в валенки и вышел из дома. Догнать старика Антон смог уже только во дворе.

– Куда мы? Что вы мне покажете?

– Сейчас увидишь.

Прикрывая глаза от колючих снежинок, которые ветер нёс прямо в лицо, старик подвёл Антона к тому самому домику без окон, стоявшему чуть в стороне от основного жилища. Отперев амбарный замок, дед распахнул тяжёлую деревянную дверь и замер на пороге, пропустив своего гостя вперёд.

Антону в нос ударил странный запах: это была смесь земляной гнили, затхлости и мороженного мяса. В темноте перед собой он ничего не видел, лишь разглядел какие-то высокие шкафы. А после дед Богдан достал из кармана механический фонарик советских времён, пощёлкал им и направил слабый луч света в дверной проем.

Антон отшатнулся назад, в ужасе зажимая рот и нос.

Внутри небольшого помещения на широких деревянных полках штабелями лежали заледеневшие человеческие тела. Их было не меньше пары десятков: мужчины, женщины, старики, даже несколько детей. Кто-то в одежде, другие были почти голыми, лишь частично прикрытыми белыми тряпками наподобие савана.

– Господи!..

Отбежав в сторону, Антон опасливо таращился на Богдана, который довольно спокойно следил за реакцией своего гостя.

– Это убогий дом, такие ещё называют божедомками, – произнёс старик. – Здесь хранят тела усопших до весны, чтобы, когда земля оттает, похоронить их.

Не сразу Антон понял, о чём говорил дед.

– То есть... Это деревенский морг? – неуверенно уточнил он.

– Можно и так назвать. Из всех окрестных деревень сюда привозят умерших, тут они лежат себе мирно, а я их сторожу. Прежний хозяин дома был божедомом, потому и я занял его место, когда время пришло.

– Я никогда о подобном не слышал.

Уже с меньшей опаской Антон вернулся к старику и ещё раз заглянул в дверной проём.

– Время всё под себя подминает. Сменяются эпохи, забываются традиции, люди спешат в города, поближе к прогрессу. А полузаброшенные деревни остаются догнивать с такими же стариками, как я, которые делают лишь то, что умеют, что делали всю жизнь.

– Выходит, вы до весны живёте бок о бок с мертвецами? – прошептал Антон, нерешительно зайдя в тёмное тесное помещение с трупами.

– Я уж привык.

Антон скользил меж полок, вглядываясь с мёртвые закостеневшие лица покойников. В божедомке было холодно, как на улице. В такой температуре тела не разлагались, а лишь заледеневшими куклами лежали на полках шкафов, дожидаясь весны, чтобы их положили в землю. У некоторых трупов почему-то не было конечностей: где-то отсутствовали только пальцы, у других же не было рук и даже ног.

– Почему тут так много калек?

Дед пошевелился возле входа, пощёлкал фонариком, тихо зажужжал механический генератор.

– Большинство тел мне привозят из деревень на зиму, но многих мертвецов я сам нахожу в округе. Кто-то в аварии разбился, кто-то машина сбила, охотника в лесу звери задрали, рыбак под лёд провалился... За зиму десяток можно найти, коли знать, где их искать. Но такие покойники обычно плохо выглядят. На куски растасканы волками, либо же, промёрзнув до основания, ломаются, как стеклянные. Пока я их до божедомки довезу на санях, дай бог половина останется.

– М-да, – протянул Антон, – нелёгкая работа.

– Идём обратно в дом.

Дед Богдан запер помещение на замок, и вместе со своим гостем они вернулись к тёплой печи. Чай ещё не остыл, а Антон теперь поглядывал на хозяина с невольным уважением. Он бы никогда не смог заниматься подобной работой и жить рядом с покойниками.

– Теперь ясно, почему ваш дом стоит в стороне от деревень и сёл. Никто не терпит соседства с трупами, да? – спросил Антон, сделав пару глотков чая.

– Положено так, – хмуро пробормотал дед Богдан.

– И вы тут без благ цивилизации совсем живёте? Я вроде как даже электричества не видел...

– Мне свечей хватает и печи. А за продуктами я на лыжах хожу в Ивановку раз в неделю.

Старик потёр свои мозолистые загрубевшие ладони, поднялся на ноги и подвёл итог:

– В общем, жить можно... Ну да ладно, засиделись мы. Ты давай, Антон, спать ложись. Вон ту лавку займи.

Для гостя хозяин отвёл широкую крепкую лавку в самом углу дома, за печью. От глиняного бока волнами расходилось тепло, и Антон, разувшись, лёг на скамью и упёрся ступнями в печь, чувствуя, как его уже клонит в сон. Старик принёс ему стёганое одеяло и твёрдую как камень пуховую подушку.

Сам Богдан ещё долго бродил по комнате, словно беспокойный домовой, постоянно то перекладывая что-то с места на место, то шурша вещами в углу. Порой он выходил на улицу и через какое-то время возвращался. Антон подумал, мало ли какие странности могли быть у этого одичавшего от одиночества старика, так что не стал обращать на это внимания. К тому же он заснул буквально через десять минут, хоть лавка и казалась чрезвычайно неудобной.

Где-то через час Антон проснулся в одиночестве. Слышно было, как трещали прогоревшие поленья в печи, как за окном всё ещё бушевала метель, а в доме стояла тишина. После пары кружек чая хотелось в туалет, и Антон, позёвывая, вышел на улицу. Мгновенно холод обступил его со всех сторон.

Дверь божедомки была распахнута, на пороге слабо светила керосиновая лампа, а старика не было видно. Добравшись до уличного туалета, продуваемого всеми ветрами, Антон заперся в скрипучей кабинке. Всё ещё пребывая в сладостной дрёме, он не сразу обратил внимание на чужеродный звук, который пробивался с улицы сквозь завывания ветра.

Кто-то стучал топором. Звук эхом разносился по всей округе.

«С чего бы это старик решил ночью в такую пургу колоть дрова?» – промелькнула у Антона в голове вялая мысль. – «Похоже, у деда проблемы со сном».

Сделав свои дела и медленно бредя домой по вытоптанной в снегу тропинке, Антон с большим запоздание понял, что Богдан никак не мог колоть дрова, ведь он был в божедомке, где-то среди трупов. Но чем тогда старик там занимался?

Раскатистый ритмичный стук явно доносился из убогого дома. Антон замедлился и вскоре остановился. Неожиданно ему стало жутко от мысли о том, что этот древний дед посреди ночи что-то рубил в сарае, полном покойников.

Осторожно, стараясь не шуметь, Антон приблизился к божедомке, вытягивая шею, чтобы заглянуть внутрь. Но слабый свет керосиновой лампы на пороге почти не проникал в темноту дверного проёма.

– Ты чего тут ходишь, а? – раздался хриплый рык из глубины сарая.

Антон даже вздрогнул, и почти сразу же на пороге появился Богдан. Он сжимал в руке топор и тяжело дышал.

– Я-я... – замялся Антон, – просто в туалете был...

– Нечего тут бродить, – сурово проронил дед и махнул рукой.

Скорее вернувшись в протопленный дом, Антон лёг на лавку, но больше он не мог сомкнуть глаз. Мрачный старик не на шутку его напугал, и теперь сон никак не шёл. Можно было думать что угодно об этом деде, но Антону почему-то в голову лезли одни дурные мысли. Например, он не мог перестать представлять, как Богдан расчленял замороженные тела в божедомке. Жуткие фантазии так и проплывали перед внутренним взором одна за другой.

Через четверть часа, когда Антон уже весь искрутился на жёсткой лавке, в дом вернулся старик. Он отряхнул от снега валенки об порог, поставил свой топор возле печи и молча взглянул на гостя. В руках у хозяина был какой-то тяжёлый свёрток.

Сдвинув в сторону половик, дед открыл люк, ведущий в подпол. Он исчез там, и через пару минут вернулся обратно уже без свёртка. Хмуро ворча что-то себе под нос, Богдан потушил свечу на столе и забрался на печь, накрывшись одеялом.

Минуты тянулись медленно. Звуки старого ветхого дома постоянно заставляли Антона напрягать слух: он то и дело различал, как на чердаке шуршали мыши, как в печной трубе завывал ветер, а где-то очень далеко выла собака. А может, это была вовсе и не собака.

Бессонница завладела Антоном, не позволяя расслабляться. Он ворочался и периодически ловил на себе внимательный взгляд старика. Дед Богдан тоже не спал. Завернувшись в одеяло, он, как затаившийся охотник, выглядывал из своего укрытия, наблюдая за Антоном с печи. В полумраке дома глаза старика поблёскивали двумя темными колодцами.

Что-то нехорошее было в этом взгляде, недоброе.

Антон чувствовал страх, сжавшийся в комок в его груди, а ещё он раз за разом мысленно возвращался к топору, который Богдан оставил возле печи, поближе к себе.

Наконец, устав бояться, Антон рывком поднялся с лавки и сел за обеденный стол. Налив в кружку холодный травяной чай, оставшийся с ужина, он достал мобильник и отыскал контакты жены и сына. Чтобы просто успокоить нервы и подстраховаться на всякий случай, Антон принялся набирать сообщение родным.

«Сегодня до Миши не добрался из-за метели. Остановился на ночь у местного старика Богдана, живущего у перекрёстка недалеко от Ивановки. Тип он, конечно, странный. Утром я от него уеду».

Жена непременно уже видела десятый сон, а вот сын любил засиживаться допоздна за компьютером, и через несколько минут Антону пришёл ответ:

«Я понял, па. А мне сегодня в школе на физре мячом в лицо зарядили. Теперь синяк на весь глаз. Ма говорит, чтобы я завтра дома остался».

Антон нахмурился и сразу же потребовал от сына прислать фотографию. Через минуту на его старый кнопочный телефон пришёл сжатый снимок, на котором красовалось радостное лицо мальчика с красновато-фиолетовым фингалом. Антон хмыкнул себе под нос, не сдержав улыбки.

– Ну ты чего там не спишь, а? – недовольно проворчал с печи дед Богдан. – Всё бродишь и шумишь, как беспокойник.

– Да сын пишет.

– У тебя сын есть?

– Ага. Кстати, ваш тёзка. Тоже Богданом зовут.

– Правда, что ли?

Старик слез с печи и подошёл к своему гостю. Антон показал деду только что присланный сыном снимок.

– Ему уже десять лет, почти одиннадцать.

Хозяин дома неожиданно долго разглядывал фотографию в телефоне, а после шёпотом произнёс:

– Когда я сиротой стал, мне тоже десять было...

Он как-то тяжело опустился на лавку и поставил локти на стол. Вся его фигура словно дышала тяжестью и мрачностью.

– Мои отец с матерью всегда выпить любили, последние гроши на водку тратили, у соседей вечно занимали. И в один вечер напились, не уследили... Пожар начался. Я выбежать из дома успел, а вот они там остались. Так и сгорели заживо.

– Ужас какой, – сказал Антон. – Сочувствую...

– Не стоит. Я из своего детства ничего хорошего не помню. Только голод и тумаки отцовские. После пожара меня хоть божедом приютил, он и то человечнее был. Хоть я и не родной ему, а так, лишний рот.

– Судьба ваша, конечно, неудачно сложилась.

– Как ей положено было, так и сложилась, – пробухтел старик, а потом как-то устало взглянул на Антона и спросил:

– А ты сам-то как, сильно сына своего любишь? Не колотишь?

– Да вы что. Я на своего ребёнка или жену никогда руку не подниму. Они же мне родные... Ближе них у меня никого и нет.

На лице хозяина дома промелькнула какая-то рассеянность, будто слова Антона показались ему необыкновенно правильными, но при этом сам он их понимал с трудом. В молчании посидев пару минут, дед Богдан наконец поднялся из-за стола, его лицо едва уловимо посветлело и разгладилось. Махнув на своего гостя рукой, старик забрался обратно на печь.

– Коли бы и меня так отец любил, кто знает, может, и не стал бы я всю жизнь сторожем при трупах работать... – еле слышно прошептал Богдан и отвернулся лицом к стене.

До самого утра больше хозяин не поворачивался, за Антоном не следил, а только мирно спал на печи. А стоило первым солнечным лучам заглянуть в окна дома, как Богдан уже был на ногах. Приготовил на завтрак кашу с маслом и тушёнкой.

– Езжай в ту сторону, – посоветовал божедом гостю, указав рукой в окно на дорогу. Метель улеглась, и теперь над бескрайней белой гладью во все стороны раскинулось чистое голубое небо. – Если ты на машине, то таким путём до Ивановки быстро доберёшься.

Собравшись и поблагодарив хозяина за гостеприимство, Антон хотел сунуть деду пару купюр в оплату ночёвки, но Богдан лишь оттолкнул от себя его руку с деньгами.

– Лучше потрать их на сына.

Хмуро кивнув самому себе, старик взял топор, так всю ночь и простоявший возле печи, и ушёл в божедомку по своим делам. Антон лишь пожал плечами и направился к машине, которую за ночь сильно замело снегом. Он побросал вещи в салон, вернул аккумулятор на место и нетерпеливо набрал номер приятеля.

– Алло! – сразу же откликнулись в трубке.

– Надеюсь, я тебя не разбудил?

– Да ты что! Я уже встал и только и ждал твоего звонка, – бодро ответил Миша.

– Ну, короче, я выезжаю сейчас. Мне тут подсказали, что я совсем недалеко от Ивановки, и, думаю, в течении получаса уже буду у тебя.

Антон достал из багажника щётку и принялся смахивать снег с лобового стекла.

– Отличные новости! Я тогда пойду пока мангал ставить и попрошу Таньку быстрее баню натопить, – радостно зачастил Миша. – Слушай, а где ты ночевал-то?

– Да тут у перекрёстка, где-то перед Ивановкой, дом деда Богдана стоит. Я ночью его заметил, да напросился на ночёвку.

– Постой-ка. Дед Богдан? Это старый божедом, что ли? Нелюдимый такой?

– Ну да. Он мне тоже так назвался. Даже показал эту свою божедомку, забитую трупами замороженными. Не самое приятное зрелище, скажу я тебе...

Отряхнув щётку и ноги, Антон с кряхтением забрался в салон и стал ждать, пока машина прогреется.

– Неужели к нему всё ещё кто-то покойников возит? – удивился Миша. – В Ивановке как появился пару лет назад свой экскаватор, так все стали на местном кладбище даже зимой умерших хоронить. Ковшом-то землю промёрзшую копать спокойно можно. А раньше, конечно, только деду Богдану мёртвых возили, чтобы до весны лежали. По старой традиции, так сказать.

– Мне он говорил, что часть трупов к нему местные привозят, а другие тела он сам находит. Всяких там охотников и заблудившихся зимой в лесу, околевших на морозе.

– Впервые такое слышу. Не думаю, что у нас тут так много народа разгуливает зимой по округе и пропадает без вести, чтобы божедомка битком была забита. Тут же все друг друга знают, что-то подобное бы все обсуждали.

– Слушай, я тебе лишь говорю то, что мне сам Богдан сказал. Может, реально он кого-то находит, а, может, просто из других деревень к нему ещё везут тела. Из тех мест, где экскаватора нет.

– Ты сильно старика не слушай. Ему ведь уже много лет, голова плохо работает, вот и наплёл тебе каких-то сказок про то, как он трупы, будто подснежники, в лесу собирает. Я его ещё когда последний раз сам лично видел, а это было, наверное, лет семь назад, то он мне сразу больным на всю голову показался. А теперь вон сколько времени прошло, наверное, он ещё хуже стал. Заперся в своём доме с трупами, как сыч, и сидит там, с ума сходит.

– Не наговаривай на деда, – со смешком упрекнул друга Антон. – Нормальный он. Мы сына моего обсуждали, он про работу свою и жизнь рассказывал. Говорил, что каждую неделю на лыжах в Ивановку ходит за продуктами. Так что никакой он не сыч, обычный дед, просто живёт тихо.

На другом конце трубки повисла нехорошая тишина. Как Антон ни звал товарища, но Миша почти полминуты молчал, а после изменившимся голосом сказал:

– Его уже семь лет никто в Ивановке не видел. Он сюда точно не приходит.

– Да как же так? – не поверил Антон. – Он мне сам говорил... Да и к тому же откуда у него продукты тогда? Он тут не голодает. Мясо вон почти в каждом блюде есть, а ведь скотины у него я никакой не заметил.

– Я тебе клянусь, его тут никто в деревне уже давно не видел.

– А с чего бы ему мне врать тогда?

– Я не знаю, Антон... Но... Ты уже уехал оттуда?

– Нет. Ещё машину грею. А что?

– На твоём месте я бы поспешил. У меня есть одно нехорошее предположение, – прошептал в трубку Миша, голос его дрожал от волнения.

– Какое? – спросил Антон, хватаясь за руль.

В этот момент в тёмном дверном проёме божедомки показался дед Богдан. В одной руке он сжимал топор, а другой что-то тащил. Не обратив внимания, что его гость всё ещё не уехал, старик закрыл дверь, повесил замок и после развернулся, чтобы пойти к дому.

Тогда-то Антон и увидел, что нёс божедом.

А дед заметил машину, которая ещё стояла на месте, и замер.

– Мне кажется, мясо в его доме появилось вовсе не случайно, – послышался из динамиков телефона охрипший голос Миши.

В руке дед Богдан нёс отрубленную промёрзшую насквозь человеческую ногу.

Паутина метро

Метро. Здесь всё ощущается совершенно иначе.

Мимо текут тёмные узкие коридоры, покрытые змеящимися проводами, проносятся яркие освещённые станции – редкие острова жизни. Люди, словно чувствуя всю тяжесть земли, нависшей над их головами, ссутулившись и опустив глаза к полу, суетливо заходят в вагон и так же скоро покидают его. Редко кто в этом подземном царстве осмеливается поднять взор на других участников траурной процессии и изучить их лица.

Здесь всё ощущается совершенно иначе.

Неожиданно темнее становятся круги под глазами, уголки губ устремляются вниз, дабы застыть в улыбке недовольства, а руки безвольно опускаются вдоль тела. В метро легко распознать одиноких людей: по безжизненному взгляду, застывшему и отрешённому, неизменно устремлённому в одну точку. Одиночки не смотрят на пассажиров, они избегают своих отражений в окнах – опасаются увидеть бездну в собственных зрачках.

Степенный мужчина с седеющими висками спешно отвёл глаза от своего двойника, устало разглядывающего его из стекла напротив. Дмитрий Сергеевич не любил метро с тех самых пор, как несколько лет назад переехал жить в столицу и впервые заблудился в переплетениях переходов и эскалаторов. Здесь, в обители приглушённого желтоватого света, дурные мысли становились ядовитым туманом, который невыносимо трудно было изгнать из головы.

Он бы с радостью предпочёл этому угнетающему месту просторный салон «Вольво», но машина сломалась, как всегда, крайне невовремя. И теперь Дмитрий Сергеевич сидел в старом дребезжащем вагоне и считал про себя пролетающие мимо станции, чтобы не пропустить нужную. Хорошо, что в метро в это время дня не очень людно. Можно было даже немного подремать, запрокинув голову на прохладное стекло.

Но в это мгновение мужчина почувствовал резкую и острую боль в бедре.

Дмитрий Сергеевич вздрогнул от неожиданности и ласково посмотрел на тяжёлую переноску, стоящую на его коленях. Из неё вытянулась длинная чёрная лапа с когтями, чью остроту мужчина только что испытал на себе. Гордый и свободолюбивый кот Виконт всячески старался продемонстрировать своё негодование хозяину. Для этого упитанного джентльмена переноска была оскорбительно тесна.

– Тише, Виконт. Ведите себя прилично, будьте любезны, – едва слышно проговорил Дмитрий Сергеевич и отцепил когти от своих брюк. Животное, будто на мгновение устыдившись своего поступка, приникло к решётке боком и позволило хозяину пройтись пальцами по шелковистой шерсти. А после кот мигнул жёлтыми отсветами глаз и слился с темнотой переноски, неуклюже свернувшись клубком.

Виконт был достаточно старым котом, поэтому Дмитрий Сергеевич и его супруга внимательно следили за здоровьем животного и часто показывали его ветеринару. Для них это был член семьи, забота о котором казалась безоговорочно важной.

В этот раз из-за сломанной машины кота пришлось везти к врачу на метро, поскольку цены на такси оказались немыслимо высокими. Виконту, привыкшему к плавному ходу «Вольво», запахи и звуки подземки категорически не нравились, так что он находился в дурном расположении духа. И Дмитрий Сергеевич это хорошо чувствовал.

– Потерпите немного. Мне и самому неприятны эти катакомбы, но мы уже скоро прибудем на нужную станцию.

Кот никак не отреагировал на слова хозяина.

Ещё какое-то время Дмитрий Сергеевич, прикрыв глаза, прислушивался к пронзительному свисту колёс, усиленному эхом длинного перегона. Отвратительный звук, от которого сводило зубы. Если бы хозяин Виконта был котом, то несомненно встопорщил бы шерсть на загривке от неудовольствия, но Дмитрий Сергеевич в своей скучной человеческой ипостаси мог лишь вяло поморщиться и принять происходящее как данность.

Чёрные стены тоннелей стремительно проносились мимо, словно поезд был остроконечной пулей, рвущейся прочь из узкого ствола револьвера. Удивительно, какими долгими кажутся иногда пролёты между станциями. Как будто пространство растягивается и сжимается в этой темноте, а беззаботные пассажиры даже не подозревают о беспорядке, творящемся за пределами вагона.

Но в этот раз явно что-то случилось, поскольку поезд и не думал останавливаться, а яркий свет станции всё не появлялся. Слишком долго. За это время можно было успеть задремать и выспаться несколько раз. Дмитрий Сергеевич нахмурился и забарабанил пальцами по переноске. Они давно должны были уже приехать. Вот только машинисту это явно было неизвестно. Может, он вообще проехал мимо перрона, забыв затормозить? Последняя мысль Дмитрию Сергеевичу пришлась не по душе, ведь это как раз была их с Виконтом станция.

Остальные немногочисленные пассажиры вели себя смирно: никто из них не волновался, словно ничего подозрительного в пятнадцатиминутном перегоне не было. Кот жалобно поскрёб когтями по решётке, напоминая, что прелести метро его не прельщают и пора бы покинуть этот душный вагон. Дмитрий Сергеевич был абсолютно солидарен со своим питомцем, вот только не знал, что он может сделать в сложившейся ситуации. Неожиданно взгляд мужчины упал на старенькое переговорное устройство, сиротливо висящее на стене.

А почему бы и нет?

Поднявшись с места и прихватив свою тяжёлую ношу, Дмитрий Сергеевич решительно подошёл к аппарату и нажал на чёрную кнопку.

– Алло?.. Извините, меня кто-нибудь слышит? – прочистив горло, негромко проговорил мужчина. Однако в шуме стучащих колёс он сам едва смог расслышать собственный голос.

Пассажиры с явным любопытством наблюдали за разворачивающейся перед ними сценой. В динамике что-то зашуршало и зашипело, но через помехи не проникало никаких других звуков. Дмитрий Сергеевич упрямо сжал губы и, поудобнее перехватив одной рукой переноску Виконта, вновь потянулся к чёрной кнопке.

– Уважаемый машинист, если вы меня слышите, то сообщите, пожалуйста, не проехали ли мы случайно станцию? А если так произошло, то когда будет следующая?

В ответ из динамиков лишь сочилась густая всеобъемлющая тишина.

– Мы едем уже слишком долго!

Внезапно поезд резко затормозил. Противно заскрипели колёса, а вагон так сильно дёрнулся, что Дмитрий Сергеевич едва успел схватиться за поручень. С гулким грохотом за спиной мужчины распахнулись двери вагона. И в неожиданно наступившей тишине было слышно лишь монотонное гудение преобразователей напряжения. Желтоватый свет станции заполнил собой всё окружающее пространство. Словно по щелчку пальцев кто-то зажёг огромный фонарь.

Оторопевшему от изумления хозяину Виконта понадобилось несколько секунд чтобы прийти в себя. Он никак не ожидал, что разговор с машинистом окажется таким продуктивным! Или же всё просто так совпало, и поезд как раз должен был подъехать к станции? В любом случае, своего Дмитрий Сергеевич добился.

Он решительно покинул вагон. Несколько пар глаз проводили его внимательным изучающим взглядом. Интересно, как долго эти пассажиры ещё ехали бы в неведении, если бы мужчина не проявил инициативу и не связался с машинистом? Вот так всегда... Хочешь чего-то добиться – сделай это первым, пока все остальные сидят в ожидании чуда.

Но как только за спиной Дмитрия Сергеевича оглушительно громко захлопнулись старые створки и поезд с натужным скрипением начал исчезать в тёмном провале тоннеля, мужчина понял, что никто, кроме него, больше не сошёл на станции. Не то чтобы это было очень странно, но необычно.

Упрекнув себя в чрезмерной подозрительности и мнительности, он уверенно зашагал к центру станции. К величайшему изумлению Дмитрия Сергеевича, она оказалась той самой, на которой ему с Виконтом необходимо было сделать пересадку. Странный временной разрыв, однако, всё не выходил у мужчины из головы. Как поезд мог так долго ехать?

Гулкие шаги Дмитрия Сергеевича эхом отражались от сводов потолка. Станция была пустынна. Ни одного пассажира или служащего не было видно. Словно сейчас стояла глухая ночь, а Виконт со своим хозяином случайно оказались внутри закрытого метрополитена.

Сейчас самый разгар дня! Но здесь нет ни одного человека... И даже не слышны поезда.

Да что не так сегодня с метро?!

Мужчина начинал злиться из-за всего происходящего, которое казалось странным и немыслимым. Пустые станции, бесконечные перегоны... Что ещё за ерунда тут творится?! Вот как знал, что стоило перенести поход к ветеринару! Нужно было поехать после починки машины. Если бы дражайшая супруга не начала давить на него, Дмитрий Сергеевич несомненно так бы и поступил. Но жена настаивала на том, что Виконту не стоит пропускать обследование.

И вот к чему это всё привело. Они потеряли уйму времени и наверняка уже опоздали на приём.

Но, может быть, ещё был шанс успеть? Ведь пунктуальный Дмитрий Сергеевич всегда выходил заранее из дома. И этот раз не стал исключением.

Если бы повезло прийти как раз к прибытию поезда!.. Тогда определённо стоило поторопиться!

Пружинистой торопливой походкой мужчина преодолел расстояние, отделяющее его от лестницы. По мраморным ступеням звонко застучали металлические набойки – словно острые когти кота цокали по камню. Ещё ступая по изогнутому коридору перехода, Дмитрий Сергеевич издалека услышал шум прибывающего поезда. Для его ушей эта симфония механизмов в данный момент казалась торжественным маршем. Ведь это означало, что единый организм метрополитена вновь принялся слаженно работать.

В конце концов, разве не могла на путях произойти поломка, из-за которой поезд так долго вёз пассажиров до станции?

Дмитрий Сергеевич уже практически сумел убедить себя в жизнеспособности этой гипотезы. Но освещённая холодным белым светом станция, показавшаяся из-за угла, мгновенно развеяла все его надежды и догадки.

Она была такой же безжизненной и пугающей, как и её соседка. Отблески потолочных ламп отражались в гладких мраморных плитах. И не было видно ни одного человека, который бы в данный момент попирал этот архитектурный шедевр. Только непрекращающийся шум поездов наполнял собой высокие арочные своды и блуждал меж колонн.

Отрешённо оглядевшись по сторонам, Дмитрий Сергеевич приблизился к перрону, и ему в лицо ударил поток тёплого воздуха, пропитанного запахом креозота и горячей пыли. Длинная череда синих вагонов безостановочно появлялась из распахнутой пасти тоннеля и тянулась мимо застывшего мужчины. Поезд не тормозил.

Стоило мелькнуть последнему вагону, как за ним сразу же показались ослепительно яркие фары нового поезда. Но и он тоже проехал мимо поражённого Дмитрия Сергеевича, который был готов поклясться в тот момент, что кабина машиниста пустовала.

– Да что же это творится такое?! – яростно вскричал мужчина, и из переноски ему ответили не менее возмущённым шипением.

Но сколько бы Дмитрий Сергеевич ни размышлял над происходящим и ни мерил шагами перрон, поезда всё продолжали проезжать мимо. В какой-то момент дистанция между ними сократилась настолько, что вагоны слились в единый состав, и теперь металлическая синяя гусеница без остановки кружила по рельсам. Казалось, что её голова давно уже добралась до основания метрополитена глубоко под землёй, а длинное неуклюжее тело всё пыталось поспеть следом.

Странность увиденного нисколько не испугала Дмитрия Сергеевича. Напротив, данное зрелище придало ему небывалых сил, и хозяин Виконта, сурово запахнув пальто, поспешил к очередному переходу, ведущему прочь с этой станции. За спиной всё громче и громче нарастал грохот поездов, кружащих в бесконечном вальсе, а мужчина намеревался отыскать нужный путь.

Кот жалобно заскрёбся в клетке.

– Не беспокойтесь, Виконт! Это просто ошибка. Одна большая ошибка, – едва скрывая гневную дрожь в голосе, проговорил Дмитрий Сергеевич. – Очевидно, мы с вами забрели на некую закрытую техническую станцию, где тестируют и обкатывают вагоны! Не иначе! Странно лишь, что эти сотрудники никак не огородили подобное место. Ведь сюда так легко попасть. Но ничего! Их безалаберность – не наша с вами забота. Скорее, уйдём отсюда на работающую станцию... Нам всего лишь нужно найти людей. Где пассажиры – там всё в порядке!

Дмитрий Сергеевич говорил вслух, больше успокаивая себя, чем кота. Однако Виконт тоже невольно прислушивался к знакомому хрипловатому голосу хозяина, хотя, конечно, ничего не мог понять из его речи.

Новый переход оказался неожиданно долгим. Подземный тоннель тянулся вдаль, освещённый тусклыми настенными лампами. И с каждым шагом мужчина всё больше сомневался в правильности выбранного пути.

Может, стоило повернуть обратно? Выйти на ту станцию, где он сошёл с поезда? А теперь этот проклятый переход мог привести куда угодно... Хотя в тот миг единственным желанием Дмитрия Сергеевича было выйти к людям. Гулкая пустота метрополитена настораживала. Всё казалось в корне неправильным: в месте, где наличие человека становилось необходимой переменной для работы многотонных механизмов, отсутствие людей ощущалось особенно сильно. Словно из океана мгновенно исчезла бы вся морская живность.

И тогда непроницаемо синие волны захлебнулись бы в своём одиночестве и бесполезности.

Оглушительный шум голосов и топот бесчисленных ног ворвались бурным потоком в коридор перехода и на секунду заставили Дмитрия Сергеевича замереть на месте. Только что тишина метро давила ему на уши, как в одно мгновение она расцвела хором бурлящей жизни. Перед хозяином Виконта словно из ниоткуда во всей красе появилась станция, заполненная народом. Широкие ступени вели Дмитрия Сергеевича вниз, где жаркое дыхание толпы мгновенно захватило его и увлекло в нутро человеческой массы.

Люди кричали и роптали, смеялись, переговаривались друг с другом, перекрикивали соседей и пробивались сквозь плотные шеренги тел. Это было похоже на беспорядочное броуновское движение, где каждому пассажиру отводилась своя особенная роль. Они точно знали, куда им следует идти, и спешили туда изо всех сил, сметая всё на своём пути. И этот гул разворошённого осиного гнезда так испугал Дмитрия Сергеевича, что он почти не сопротивлялся, когда толпа подхватила его течением и понесла в одном им ведомом направлении. Лишь выше поднял переноску и крепче её обхватил руками, словно пытаясь удержаться за эту шаткую незакреплённую опору, пока бушующее море жизни швыряло его по волнам.

Люди спешили к распахнутым зевам вагонов. Они толкались и кричали друг на друга, пытаясь протиснуться в заполненный поезд. Одновременно с этим другой поток пассажиров всеми силами старался выбраться на платформу. Два бурных течения столкнулись на границе между перроном и вагоном, и ни одно из них не собиралось отступать. Дмитрий Сергеевич оказался зажат между противоборствующими группами: его грубо подталкивали в спину напирающие сзади люди, и в то же время жёстко давили ладонями на грудь пассажиры, пытающиеся покинуть поезд.

Голос мужчины тонул в оглушающем вопле толпы. Здесь никому было не важно, сколько стоили туфли Дмитрия Сергеевича, по которым уже хорошо потоптались, как сильно болело его изъеденное артрозом колено, не выдерживающее таких нагрузок. Для этого водоворота человеческого безумия даже жизнь Виконта ничего не значила в тот момент. Именно поэтому хозяин обеими руками обнял переноску, плотнее прижимая её к себе, словно мать, закрывающая невинное дитя собственным телом. И он не обращал внимания ни на оторванный рукав пальто, ни на множественные тычки и удары, ни даже на чудовищную боль в колене. Всё это было уже не важно.

Лишь бы уйти из эпицентра этого тайфуна.

Лишь бы Виконт не пострадал.

Сколько раз за эти несколько минут яростной борьбы Дмитрий Сергеевич проклял себя за решение отправиться к ветеринару на метро. Он уже не понимал, что происходило вокруг. Метрополитен превратился в сумасшедший дом, где Виконт со своим хозяином оказались совершенно случайно. Поэтому нужно было уходить. Пока мужчина ещё мог ориентироваться в пространстве и разумно мыслить, стоило покинуть это ужасное место. Пусть жена изъест его своей бранью и придётся прилично потратиться на такси, но никогда больше он не вернётся в метро!

Толпа отпустила Дмитрия Сергеевича неохотно. Люди заполнили собой всю станцию, и лишь когда мужчина выбрался к лестнице, ведущей к выходу, он сумел вздохнуть полной грудью. Со ступеней хорошо было видно это общее безумие, чуть было не поглотившее Дмитрия Сергеевича: поезда с открытыми створками стояли напротив друг друга на путях, из их распахнутых дверей сплошным потоком пытались выйти пассажиры; те, кому это удавалось, сразу же спешили на новый поезд, чтобы в толпе других людей штурмом взять вагон.

Поезда никуда не уезжали. Пассажиры бесконечно курсировали между ними двумя. Они заходили, чтобы выйти, и выходили, чтобы зайти.

Дмитрий Сергеевич почувствовал, как по его телу пробежали мурашки. Ничего подобного он в жизни не видел. Люди казались обыкновенными, они разговаривали и улыбались, но их действия не поддавались никакому объяснению. Словно куклы с идеальной мимикой пытались походить на живых людей.

– Мне кажется, это ненормально. Так не должно быть... Неужели весь мир свихнулся, а я вместе с ним? – прошептал себе под нос Дмитрий Сергеевич, отрешённо ощупывающий своё лицо. Но с ним всё было в порядке.

Из переноски не доносилось ни звука, и это подозрительное молчание заставило мужчину отвлечься от созерцания станции. Видимо, Виконту поплохело после бесчинств толпы. Следовало скорее подняться на поверхность, чтобы кот мог свободно подышать свежим воздухом и успокоиться.

Вот только когда Дмитрий Сергеевич оглянулся себе за спину, то вздох разочарования невольно вырвался из его груди. Все три старых скрипучих эскалатора, что связывали мир под землёй с миром привычной жизни, работали исключительно на спуск. Длинные шеренги молчаливых пассажиров замерли на них, в ожидании той минуты, когда придёт их очередь сойти со ступеней и броситься к дверям вагонов, чтобы начать свой бессмысленную борьбу за право прохода внутрь.

Нечто сродни отчаянию зародилось в душе Дмитрия Сергеевича, у которого буквально на глазах таял последний призрачный шанс увидеть вновь небо и солнце.

Как же так получилось? Неужели теперь он даже выбраться не сможет из этого проклятого места?

В паре шагов от Дмитрия Сергеевича неожиданно промелькнула чья-то фигура, сильно выделяющаяся из общей массы людей. Мужчине не сразу удалось понять, что же его так насторожило в облике одного из прохожих, пока он вновь не отыскал глазами этот силуэт. Сквозь толпу галдящих пассажиров легко и непринуждённо двигался работник метро, облачённый в типичную тёмно-синюю форму с погонами.

Всего одного мгновения хватило хозяину Виконта, чтобы осознать всю небывалую радость этой случайной встречи. Вот он! Шанс узнать наконец, что здесь происходит! Кто, если не работник метро сумеет ответить на все вопросы Дмитрия Сергеевича и даже помочь выбраться из запутанного лабиринта метрополитена?

Мужчина сорвался с места, вновь врезаясь в толпу снующих пассажиров на станции, словно он был быстроходным крейсером, смело вспарывающим непокорные морские волны. Где-то в нескольких метрах впереди постоянно мелькала фигура в синей униформе, но как бы быстро Дмитрий Сергеевич ни расталкивал людей локтями, ближе к своей цели он не становился. Переноска цеплялась за всё подряд, и не будь Виконт воспитанным животным, его хозяин предположил бы даже, что это кот хватается когтями за прохожих. Однако времени проверять не было – фигура ускользала всё быстрее, пока наконец работник метро не скрылся в одном из подземных переходов.

Дмитрий Сергеевич, не сомневаясь ни секунды, нырнул в прохладу тоннеля. Шум толпы остался где-то за спиной, здесь больше никого не было. Но не стоило уже ничему удивляться. Сейчас важнее всего было догнать сотрудника и расспросить его обо всём!

– Извините! Постойте, пожалуйста! – крикнул мужчина, ускорив шаг. – Мне нужна помощь!

Однако фигура в синем не откликнулась и даже не обернулась. Не больше десяти метров разделяло Дмитрия Сергеевича и его цель. Как он мог не слышать?

– Не торопитесь, прошу вас! Остановитесь!

Молчание. И преследование.

Новый коридор, несколько лестниц, мост над путями и надоевшие глазу переходы. Странная гонка длилась уже целую вечность. Дмитрий Сергеевич стал уставать, его мучала одышка, а колено откликалось болью на любое движение. Зачем он продолжает это? Силуэт не становился ближе, а лишь уверенно спешил куда-то дальше, быстрее, словно старался уйти от погони, плутая между одинаковыми тоннелями. Метрополитен всё больше напоминал паутину, где все проходы были связаны друг с другом крепкой едва видной глазу нитью. И Дмитрий Сергеевич бежал по этой тонкой паутинке в надежде поспеть за фигурой в синем. Вот только где тогда паук, что создал этот мраморный лабиринт?

– Да стойте же! Чёрт вас подери! – уже не выкрикнул, а выдохнул мужчина.

И вновь никакой реакции. Только короткий тоннель закончился, и стёртые ступени очередной лестницы привели на новую станцию. На ней не было ни поездов, ни пассажиров. Только высокие изящные колонны подпирали потолок в немом молчании, а перрон тянулся куда-то так далеко-далеко, что ему не было видно конца. Словно зеркальный коридор, уводивший в бесконечность.

Фигура в синем уверенно скользила вдоль колонн, ни разу так и не обернувшись на мужчину, который его так мучительно долго звал. Ни разу так и не показав своего лица.

А вымотанный Дмитрий Сергеевич, чьё громыхающее в груди сердце заглушало все мысли и страхи, мог лишь продолжать погоню. Кажется, он уже не мог остановиться. Ноги сами несли его.

В переноске жалобно надрывался Виконт. Кот, который уже много лет не подавал голоса, так как в силу воспитания считал мяуканье ниже своего достоинства, теперь оглашал своды станции громким отчаянным криком. Но его хозяин не обращал на это внимания – он спешил вглубь гибельного лабиринта, всё ниже и ниже, к самому основанию паучьего царства.

Небольшая решётка с противным скрипом вышла из пазов и упала на мраморный пол. Именно этот звук заставил Дмитрия Сергеевича отвлечься от погони буквально на долю секунды. Чёрная тень Виконта стремительно убегала от хозяина в противоположном направлении, громко цокая острыми когтями по полу.

– Виконт! Стойте!

Кот обернулся, мигнул огромными жёлтыми блюдцами глаз и коротко мяукнул. А после бросился бежать в выбранном направлении ещё быстрее.

– Нет! Виконт! Вернитесь!

Все мысли Дмитрия Сергеевича мгновенно устремились к питомцу. Он совершенно позабыл и о странностях метро, и о синей фигуре, за которой так долго и упорно гнался. Паутина забвения таяла вокруг мужчины. Есть нечто важнее. Кот. Виконт. Только он был теперь в голове беспечного хозяина. Нельзя позволить ему убежать! Он потеряется здесь!

Виконт лёгкими прыжками удалялся всё дальше, но Дмитрий Сергеевич бежал что есть силы. Мимо мелькали изящные станы колонн, слившихся в одну линию. Уже не так важна была боль в колене и грохот сердца в груди. И расстояние постепенно сокращалось.

Пока пальцы Дмитрия Сергеевича бережно не коснулись чёрной шерсти.

Виконт сразу же остановился, словно вовсе никуда и не сбегал. Он вопросительно изогнул хвост и лукаво посмотрел жёлтыми фонарями глаз на своего хозяина, без сил упавшего на колени.

– Виконт! Зачем же вы так со мной? – пытаясь отдышаться, проговорил Дмитрий Сергеевич, дрожащей рукой гладя животное. – Ведь я уже не молод, как и вы... Ох, как нам теперь отсюда выбираться?

Кот ласково опёрся лапами на колени хозяина и распушил свои белые усы.

А после Дмитрий Сергеевич почувствовал в бедре резкую и острую боль...

...И очнулся.

– Конечная. Поезд дальше не идёт. Просьба выйти из вагонов, – прозвучал звонкий женский голос из динамиков, а после поезд мягко остановился.

Дмитрий Сергеевич обескураженно огляделся. Он сидел в вагоне, который только что затормозил у перрона. Пассажиры, улыбающиеся, переговаривающиеся, смотрящие в смартфоны, друг за другом выходили из поезда. У кого-то заиграла мелодия звонка.

– Обращаем ваше внимание, что за нахождение в поезде, следующем в тупик, предусмотрена административная ответственность... – продолжала свою речь женщина из динамиков.

А потерянный и ничего не понимающий Дмитрий Сергеевич всё не мог прийти в себя. Рукав пальто был оторван, нога ныла. Переноска с Виконтом по-прежнему стояла у него на коленях. А чёрная лапа, высунувшись через решётку, проверяла когтем на прочность брюки хозяина.

Сон? Просто сон? Или реальность?

Кот лукаво мигал из темноты желтизной глаз, похожих на фары поезда. Виконт знал правду, но предпочитал хранить её за пеленой своего кошачьего молчания. Он делал это уже много лет и надеялся делать и дальше.

Виконт не любил метро, как и его хозяин.

Душа чащобы

Там, где заканчивались владения людей, в безмолвии и полумраке тонул дремучий непроходимый лес, до самых небес вздымаясь тёмной грядой. Кряжистые неохватные дубы и густые ели нависали над землёй, расправив в стороны свои узловатые ветви, и змеились меж зарослей травы едва заметные глазу звериные тропы, уводящие в никуда. Ступит на такую неосторожный путник, и она увлечёт его в сердце чащобы, где никогда не бывает солнца.

Агата шагала рядом с отцом, крепко держа его за руку. Мокрые стебли осоки цеплялись за её ноги, путались в застёжках сандалий, легко царапали кожу.

– В лесу не нужно шуметь. Иначе эхо подхватит твой голос и заберёт его навсегда.

Испуганно вздрогнув, девочка лишь сильнее сжала тёплую и мозолистую ладонь отца, но не проронила ни слова.

– Не бойся. Если ты не желаешь лесу зла, то и он не навредит тебе.

Раздвинув колючие еловые лапы, отец ступил на небольшую поляну, скрытую от всех за непроницаемой стеной деревьев. Посреди высился старый массивный дуб, едва слышно поскрипывали его тяжёлые ветви.

Девочка присела и погладила пальцами оголившиеся корни, выступавшие из сухой пыльной земли. Жёлтые еловые иголки и увядшие листья при каждом шаге хрустели под ногами, когда отец подвёл Агату к самому дубу.

– Видишь, когда-то это было могучее дерево. А теперь оно лишь медленно гниёт изнутри, снедаемое старостью и болезнями.

Задрав голову, девочка, не мигая, долго рассматривала чёрное овальное дупло, на которое указывал ей отец.

– А что там внутри, папа? – прошептала она.

– Там? – Отец усадил дочь на руки. – Там душа леса. Где ей ещё жить, как не здесь?

Вытянув шею, Агата пыталась разглядеть, что же было в дупле. Но чёрная как смоль темнота поглощала все звуки и даже свет, не позволяя что-нибудь увидеть.

– Можно я туда заберусь?

– Не стоит. Ведь ты бы сама не хотела, чтобы кто-нибудь лез в твою душу, правда?

Агата покачала головой и обвила руками шею отца, который сразу же погладил дочь по встопорщенным тёмным волосам.

– Пойдём скорее домой, галчонок. Мы уже давно гуляем. Мама, наверное, нас заждалась.

Они медленно двинулись прочь с поляны. Еловые лапы плотно сомкнулись за их спинами, отсекая старый дуб от остального леса. Но до последнего мгновения, пока тёмно-зелёные хвойные иглы не сплелись в непроглядную завесу, Агата всматривалась в силуэт дерева и его чёрное дупло.

– Мама, а где папочка?

Женщина вздрогнула и повернулась лицом к дочери. Руки её, сжимавшие кухонное полотенце, бессильно упали вдоль тела.

– Папы здесь больше никогда не будет.

– Почему?

– Он нашёл себе другой дом... Он нас предал, понимаешь? Предал нас!

В голосе матери послышались рычащие нотки. Агата испуганно отступила назад.

– Но как же мы? Он ведь нас не бросит просто так?

– Мы больше не нужны ему, Агата! Мы теперь сами по себе!

Агата непонимающе замотала головой, а в её глазах застыли слёзы. Она не хотела в это верить, не хотела даже думать, что её любимый добрый папа мог просто так взять и оставить их.

Смахивая солёные капли, побежавшие по щекам, девочка выскочила во двор дома, толкнула скрипучую калитку и бросилась по протоптанной тропинке в сторону леса.

Сколько она бежала, она и сама не знала. Глаза застилала обида, а из груди то и дело рвался тихий скулёж. Только ноги сами привели её на маленькую, отгороженную от всего остального мира полянку, где высился старый дуб.

Ещё совсем недавно она часто гуляла здесь с отцом, тот рассказывал удивительные вещи о лесе и его обитателях, обещал Агате научить её различать лечебные травы. А теперь папа ушёл в чужой дом, к чужой семье. И девочке ничего не оставалось, кроме как сидеть на корявых корнях и горько плакать.

Мать долго ждала, когда дочери надоест реветь, и она вернётся в дом. Но уже прошло обеденное время, а калитка так больше и не скрипела, не было слышно шагов Агаты на дорожке, ведущей к двери. Забеспокоившись, женщина ушла в лес. Она брела по знакомой тропинке, приминая ногами разросшуюся траву, изредка звала дочь по имени, но её крики оставались без ответа. Деревья клонились к ней, затмевали солнце своими развесистыми ветвями. Не было слышно ни пения птиц, ни жужжания мошкары, будто чугунной тяжестью безмолвие опустилось на лес.

В какой-то момент мать раздвинула руками колючие еловые ветви, и вдруг увидела свою маленькую неразумную дочь. Перед высоким дубом стояла Агата, вытянув шею, и заглядывала в черноту провала дупла. Она не шевелилась, казалось, даже не дышала, лишь неотрывно смотрела внутрь дерева.

– Агата! Вот ты где!

Схватив девочку за локоть, мать хорошенько её встряхнула, приводя в чувство.

– Ты зачем в лес убежала, а?

– Мы с папой часто сюда ходили... Он говорил, что в этом дереве живёт душа леса. – Агата перевела на мать какой-то пустой и безжизненный взгляд.

– Какая ещё душа? – взвилась женщина. – У леса и у деревьев нет никакой души, они же не люди!.. Так и знала, что отец тебе мозги запудрил своей болтовнёй. Он как был бестолковым мечтателем, так и остался!

Агате стало очень обидно за папу, но она не решилась ничего отвечать матери.

– Нет там никакой души. Это обыкновенное дупло. Вот, смотри.

Подойдя вплотную к дереву, мать уже вытянула было руку, намереваясь засунуть её в черноту провала, но неожиданно за её спиной раздался пугающе холодный голос дочери:

– Не надо этого делать.

Нахмурившись, Агата взглядом пыталась прожечь в матери дыру, хотя у самой глаза всё ещё были на мокром месте.

– Это почему ещё? – с лёгкой неуверенность в голосе спросила женщина.

– Тому, кто там живёт, это не понравится.

Что-то жуткое было в этих словах, и мать, ощутив, как мурашки побежали по её спине, отдёрнула руку от дупла. Не то чтобы она поверила россказням дочери, но все её инстинкты будто бы кричали о какой-то незримой опасности.

Отступив от дерева, женщина грубо схватила Агату за руку, отходя к краю поляны. Девочка нехотя побрела следом, спотыкаясь о корни и путаясь ногами в траве.

– Не смей больше одна ходить в лес! Тебе здесь делать нечего. Ещё заблудишься и попадёшь в какое-нибудь болото. И нечего торчать перед этой сухой корягой.

Послушно кивая, Агата сглатывала слёзы и думала о том, как хотела бы ещё хоть раз увидеться с отцом, чтобы обнять его крепко-крепко, как она всегда делала, и поцеловать в щёку. Он ведь ни за что в жизни не стал бы на неё повышать голос из-за короткой прогулки по лесу.

На летних каникулах в один из дней мама разбудила Агату лёгким похлопыванием по щеке. На голове у женщины была очаровательная соломенная шляпка, а на сгибе локтя висела пустая корзина.

– Ты всё спишь и спишь. Хотели же сегодня с самого утра за грибами пойти.

– Ой, я совсем забыла!

Вскочив на ноги, девочка заметалась по комнате, собираясь.

– Зубы почистить не забудь! – напомнила мама.

Через четверть часа они обе уже шагнули на тропу, ведущую в лес. Старенькая калитка протяжно заскрипела за их спинами, захлопываясь. Стоило матери и дочке миновать подлесок и углубиться в чащобу, как солнце скрылось за верхушками деревьев, и воцарился зыбкий полумрак.

Они шли совсем недолго, когда неожиданно где-то над их головами закуковала кукушка.

– Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! – Голос птицы заставил мать вздрогнуть, но почти сразу же она засмеялась:

– Давно я в этом лесу кукушек не встречала! Ну-ка, давай спросим у неё! Кукушка-кукушка, скажи, сколько мне жить осталось!

Звонкий крик матери разнёсся по лесу, взмыл к верхушкам деревьев, и эхо погнало его прочь.

Через несколько томительных секунд кукушка чётко и отрывисто прокуковала:

– Ку-ку!

И затихла. Мать нахмурилась.

– Маловато она мне отмерила. Да и ладно, что толку переживать? Быть может, это одно десятилетие или даже целый век.

Бросив взгляд на притихшую Агату, женщина спросила:

– А ты не хочешь у неё узнать про себя?

– Папа всегда говорил, что нельзя у кукушки про годы жизни спрашивать, если боишься узнать ответ. А я не хочу его знать.

Упоминание отца заставило женщину поджать губы и раздражённо отвернуться. Она скорее направилась дальше, позабыв и о кукушке, и о словах дочери.

Они гуляли уже который час. Мать мурлыкала себе под нос какую-то ненавязчивую мелодию, Агата бегала по округе, заглядывая под каждый куст, выискивая грибы в корнях деревьев. Её лукошко медленно наполнялось, а ещё девочка, поглощённая азартом от «тихой охоты», совсем не замечала, как отходила от матери всё дальше и дальше. Она перемещалась с одной полянки на другую, увлечённо высматривая круглые шляпки грибов. То здесь, то там видела она сыроежки, белые и подберёзовики, и послушно перебегала от одной грибницы к другой, совершенно позабыв о том, что ей не стоило отходить далеко от мамы.

И когда наконец она подняла голову, то, к своему ужасу, поняла, что заблудилась.

– Мама? – негромко позвала Агата.

Вот только никто не откликнулся, а хмурый лес мгновенно поглотил все звуки, запечатав их в липкую пелену тишины.

Несколько минут постояв на месте и пытаясь услышать рядом хоть какие-нибудь шаги, девочка различила лишь шум ветра в кронах, хлопанье чьих-то крыльев высоко в небе и натужное поскрипывание какого-то старого дерева. Агата шагнула на этот звук.

И через несколько метров оказалась на поляне, где высился гнилой дуб.

Она уже совсем о нём позабыла. С тех пор, как мать запретила ей одной ходить в лес, Агата больше не появлялась в этом месте. Но только теперь она поняла, как на самом деле давно хотела сюда вернуться. Эта поляна, казалось, была пропитана спокойствием.

Бросив корзинку у корней, девочка вплотную подошла к шершавому стволу дуба. Чуть выше уровня её глаз зияла пропасть дупла, в котором, как и прежде, ничего не было видно. Но Агата застыла на месте, заворожённая им, совсем как раньше. Она вглядывалась в чужую душу, позволяя кому-то или чему-то в ответ всматриваться в свою.

Мать совсем нескоро заметила, что дочери рядом не было. Она взволнованно звала Агату, металась между деревьями с невольными слезами на глазах. Корзинка с грибами осталась где-то далеко за спиной, а женщина всё ломилась сквозь кусты и бурелом, выискивала тропы или следы Агаты. Но ничего не было, словно девочка в одно мгновение растворилась в воздухе.

Несколько часов мать в отчаянии бродила по дремучей чащобе, кусая губы и изредка подавая голос, в надежде услышать ответ. И в какой-то момент до её слуха донёсся приглушённый голос.

– Мы с ним были здесь много раз...

Двинувшись на эти тихие звуки, как на спасительный огонёк, мать через минуту вышла к непроницаемой преграде из еловых ветвей. Плотно стоявшие деревья не сразу позволили женщине проложить путь дальше: иглы впивались в её кожу, раздирали одежду и даже отведённые в сторону они сразу же норовили напоследок ударить по спине или боку.

– Он учил меня, что нельзя по пустякам тревожить лес...

Наконец глазам матери предстала маленькая скрытая поляна, где возле старого дуба стояла Агата, ведшая беседу сама с собой.

– Отец никогда мне не врал...

Девочка, задрав голову, не шевелилась и лишь вглядывалась в черноту дупла, будто именно там сидел её незримый собеседник, с которым она так неосторожно делилась своими мыслями.

– Агата! – приглушённо позвала мать.

Дочь даже не вздрогнула и не повернулась, словно не услышала. Как это было в тот раз.

– Агата! Что ты здесь делаешь? С кем ты говоришь?

Ступив на поляну, мать бросилась к девочке, но, не добежав пару шагов, неожиданно столбом замерла. Агата не реагировала на неё, а всё продолжала что-то говорить себе под нос, не моргая.

– Что с тобой? – С внутренним содроганием мать коснулась плеча дочери и развернула её к себе.

На побелевшем лице блестели два бездонных колодца глаз, в которых не было ни страха, ни радости. Словно девочка находилась в трансе, и лишь после того, как мать её хорошенько встряхнула пару раз, Агата моргнула и уставилась на женщину уже нормальным взглядом.

– Зачем ты от меня убежала?

– Я... Я не убегала. Я просто заблудилась и искала тебя, – попыталась оправдаться дочь.

– Ты не искала! Ты стояла тут, на этой проклятой поляне, и разговаривала с деревом, как дурочка! – взъярилась мать, пальцами больно впиваясь в плечи Агаты.

– Я не дурочка, – чуть не заплакав, сказал девочка. – Я говорила с душой леса. Она живёт в этом дереве!

– Опять ты со своими глупостями!

– И вовсе не глупости! Я видела, как в дупле мерцали её глаза. Они были зелёными, как малахит.

Мать на миг опешила от услышанного, но сразу же взяла себя в руки.

– Это ведь твой дурной отец тогда ещё наплёл тебе каких-то баек, да? И ты поверила его словам, а теперь тебе в любом дереве что-то мерещится?

С каждым словом женщина заводилась всё больше и больше, как и всегда, когда речь заходила о её бывшем муже.

– Ты так и не забыла о своём дрянном отце! Сбежала от меня сюда, на это ваше памятное место, так ещё и вспоминала, как вам якобы было хорошо! Я всё слышала! Ты говорила о нём!

Агата с ужасом вглядывалась в исказившееся от гнева лицо матери. Та с таким остервенением трясла дочь, что у девочки лишь безвольно моталась голова, как у куклы.

– Я пыталась доказать тебе, что мы можем быть счастливы вдвоём, без этого изменщика! Я так старалась! Я хотела быть для тебя идеальной матерью, из кожи вон лезла! А ты всё это время думала только о своём отце, только и надеялась убежать в лес, чтобы сюда прийти?! Отвечай мне, поганка!

Неожиданно женщина хлёстко ударила ладонью по щеке напуганную девочку, которая совершенно не понимала, из-за чего так разозлилась её милая мама. Боль опалила кожу, из глаз брызнули слёзы.

– Н-нет! Мамочка! Пожалуйста, не бей меня!

Будто устыдившись на миг, женщина отпустила Агату. Но всё ещё продолжала смотреть на неё с такой лютой ненавистью, которой никогда раньше девочка не замечала в своей матери.

– Я так и знала, что ты будешь на него похожа, когда подрастёшь! Такая же рохля, глупая мечтательница, которая живёт в каком-то своём выдуманном мире! Неблагодарная дрянь!

Развернувшись, женщина двинулась прочь с поляны. Тихо поскуливая от обиды и прижав ладонь к покрасневшей щеке, Агата медленно побрела следом.

С того самого дня дела в их небольшой семье становились лишь хуже. Весь дом был насквозь пропитан ядом взаимных обид, сожалений и злости. Мать строго-настрого запретила Агате убегать в лес, тем более наведываться к тому самому дереву. Теперь не было ни походов за грибами и ягодами, ни совместных прогулок. Тёмная громада леса отныне стала закрытой территорией, и девочка могла лишь с тоской вглядываться в частокол деревьев за околицей, стоя возле запертой калитки.

Но мать не могла смириться с горечью, поселившейся в её груди. Сами мысли о том, что её дочь всё ещё думала об ушедшем отце, помнила о нём только хорошее и действительно во многом стала походить на него, терзали женщину днями и ночами. И всё чаще в облике своего любимого ребёнка мать видела черты ненавистного ей человека, который её предал.

Первое время она много работала, совсем отдались от дочки, пропадала за пределами дома целыми сутками. Но после, отчаявшись и доведя себя до нервного истощения, впервые нашла утешение в вине. Агата даже сперва обрадовалась, заметив перемену в характере матери. Теперь, выпив один бокал вечером, женщина приходила в доброе расположение духа, смеялась и шутила, даже чаще стала целовать свою дочь.

Вот только через месяц пить мама стала не только по вечерам, и теперь дело не ограничивалось бокалом вина. Сначала была одна бутылка в день, после две, затем женщина перешла на водку, и в скором времени Агата с ужасом обнаружила, что не узнаёт больше свою мать. Та начинала пить с самого пробуждения, пропускала работу, громила мебель в приступе буйства, срывалась на дочери по пустякам.

Дом превратился в грязную вонючую конуру, и мать во всём винила Агату. Водка делала женщину агрессивной, и она не стеснялась больше бить дочь по щекам, швырять в неё бутылки.

– Он был идиотом! И ты не лучше! Бестолковая курица! Принеси матери стакан! – каждый день слышала Агата эти слова.

Ей было горько, что мать так её ненавидела. Ведь девочка даже не могла понять, за что она заслужила такое отношение к себе. И всё чаще и чаще Агата стала тайком выбираться из ненавистного дома, когда мать напивалась до полного беспамятства, и, невзирая на все запреты, убегать в лес. Её старый дуб, её уютная поляна – они всегда готовы были выслушать любые жалобы.

Поскрипывали ветви, хрустели под ногами мелкие ломкие веточки, ветер шаловливо играл волосами – здесь Агата забывала обо всём на свете. Здесь она чувствовала себя в кругу друзей. И она говорила, и говорила, и говорила. Часами рассказывала чёрному дуплу о том, каким хорошим был её отец, и как мать была счастлива, когда семья ещё не распалась. Делилась своими обидами и надеждами.

И дуб внимал её словам.

Иногда в темноте Агата видела чьи-то яркие зелёные глаза, мерцавшие, как драгоценные камни. Они никогда не моргали и пропадали так же быстро, как и появлялись.

Первое время мать не замечала исчезновений дочери, лишь изредка спрашивала её, где та ходила. И Агата каждый раз выдумывала что-нибудь, хоть и видела, что матери было всё равно. Она задавала вопрос не с целью действительно узнать, чем занималась дочь, а лишь для того, чтобы просто спросить, показать, что она всё ещё видит, что творится вокруг.

– Где ты шлялась? – в один из дней привычно спросила у Агаты мать, стоило только девочке переступить порог.

Сидевшая в кресле неопрятная женщина уже давно не походила на ту мать, что Агата когда-то знала и любила. Неухоженная и грязная, она сжимала в одной руке бутылку, развалившись в кресле напротив телевизора, а во второй держала клочки разорванной фотографии.

– Я ходила в магазин, – тихо произнесла Агата.

– Врёшь!

– Вот, жвачку купила. – Девочка достала из кармана упаковку и показала матери.

– Я знаю, где ты была. Знаю, куда ты постоянно бегаешь, когда думаешь, что я заснула. В свой чёртов лес!

Агата промолчала. Она стояла, поджав губы, опустив взгляд. И хотела, чтобы всё это просто закончилось, и она скорее могла уйти в свою комнату.

– Как ты не поймёшь, твой отец был подонком! Он бросил нас ради какой-то молоденькой нимфетки! А ты всё думаешь, что он тебя любил. Всё ходишь к этим своим деревьям, будто надеешься, что твой отец вернётся туда...

– Папа был хорошим. Он тебя любил. И меня тоже...

– Глупая курица! Ему было плевать на нас! – взвилась мать, бросив в сторону Агаты клочки фотографии, на которой девочка увидела улыбающееся лицо папы. – Разве хотя бы раз приезжал он сюда, к нам домой, чтобы повидать тебя, свою дочь, а? Разве хотя бы раз с того дня звонил он тебе, чтобы узнать, как у тебя дела? Нет! И никакой старый дуб с дуплом не изменит этого! Ты можешь там хоть жить остаться, вспоминая о ваших гулянках с отцом по лесу, но ничего не изменится! Он не вернётся, любить тебя не станет, даже не подумает о тебе!

– Это неправда... – захныкала Агата. – Папа любил меня, он никогда не говорил мне ничего плохого, и он не врал мне...

– Ты наивная простушка!

Поднявшись на ноги, мать оставила початую бутылку в кресле и вперила в дочь злобный взгляд.

– Он врал нам обеим! С самого начала!.. Мы были ему не нужны вовсе. И ты тоже должна о нём забыть, сделать так же, как он поступил с нами обеими! Вычеркнуть его из памяти! Я тебе помогу!

Мать с неожиданным проворством выскочила из дома и побежала в сторону деревянного сарая, стоявшего в углу участка. Через минуту она, вооружившись массивным топором, уже распахнула скрипучую калитку и двинулась в сторону леса.

– Мама! Куда ты? Постой!

В закатном солнце, окрасившем верхушки елей в красновато-рыжий цвет, Агата видела, как женщина, чуть пошатываясь и волоча за собой тяжёлый топор, затерялась между кустами и деревьями. Бросившись следом, дочка пыталась вернуть мать домой, но та лишь с рыком отбросила девочку в сторону, а сама уверенно пошла в направлении той самой поляны, где так много часов провела Агата наедине с собой, своими мыслями и молчаливым слушателем с зелёными глазами.

Топор вгрызался в сухую древесину с глухим звуком, в стороны летели мелкие крошки и щепа, и дерево стонало. Агата с ужасом наблюдала за тем, как её мать раз за разом взмахивала топором, всаживая его всё глубже в прогнившую изнутри древесину, и слышала, как скрипели ветви дуба, прося о помощи.

– Мама, прекрати, пожалуйста! Не надо этого делать! – взмолилась девочка.

– Я преподам тебе урок! Ты забудешь отца, прекратишь сюда бегать, и будешь всегда рядом со мной!

Вспотевшая женщина, сжав зубы, продолжала своё дело. Лезвие топора блестело в лучах заходящего солнца, и с каждым новым ударом Агата чувствовала, как отсекалось что-то важное в её собственной душе.

Она бросилась к матери и впилась пальцами в её руки, пытаясь остановить это безумие.

– Не мешай! – Женщина грубо оттолкнула девочку и продолжила убивать старое дерево.

Через четверть часа дуб, пронзительно заскрипев, начал заваливаться набок. Его прогнившее чёрное нутро было лёгкой добычей для топора, и, стоило дереву рухнуть на землю, в воздух взлетело облако пыли, мелких листьев и трухи. Агата не смотрела на это. Она сидела в стороне, сжавшись в комок и только плакала. Её детство было безжалостно срублено под корень.

Мать молча прошла мимо неё, удовлетворённая своим поступком, и затерялась в лесу.

Ночь наступила скоро, укрыв землю и дома своим иссиня-чёрным крылом. В комнате Агаты ещё какое-то время горел свет – девочка лежала на кровати без сна, но, стоило матери заметить светлый луч, выбивавшийся из-под двери, как она бесцеремонно вошла и щёлкнула выключателем.

– Нечего сопли размазывать. Ложись спать.

Хлопнув дверью напоследок, женщина ушла в гостиную дальше смотреть телевизор. А Агата так и осталась лежать без движения. Она прислушивалась ко всем звукам в доме и за его пределами: как работал телевизор, как капал кран на кухне, а где-то у соседей с рычанием заводилась машина. Ветви кустарника, стучавшие в окно, утешали девочку своим трескучим звуком, и вскоре она забылась сном, надеясь отыскать в нём утешение.

Посреди ночи Агату разбудил резкий и громкий хлопок входной двери. Она подскочила на кровати и долго не могла понять, почудилось ей это или нет. Решив сходить на кухню за водой, девочка выбралась из кровати и шагнула в коридор.

В гостиной по-прежнему горел телевизор: на экране шёл какой-то боевик, постоянно раздавались звуки стрельбы и взрывов. Девочка подумала, что, наверное, именно они её и разбудили. Матери в кресле не было, и Агата выключила телевизор, после выпила воды и направилась обратно к себе. Проходя мимо комнаты матери, она заглянула в открытую дверь и тут же застыла в удивлении. Кровать была пуста.

Дом дышал тишиной, и Агата несколько минут бродила по комнатам, пытаясь понять, куда же делась её мама. Вот только женщина так и не нашлась, словно она испарилась в один миг.

Не сразу до слуха Агаты с улицы донёсся странный звук, на который она всё это время просто не обращала внимания, а теперь неожиданно сконцентрировалась на нём. Скрипела старая калитка во дворе их дома. Калитка, которая всегда запиралась на ночь.

Выйдя на улицу, Агата подошла к забору, чтобы убедиться в своей догадке. Дверь была распахнута и противно поскрипывала от любого дуновения ветра.

Неужели мама ночью отправилась одна в лес?

У Агаты это не укладывалось в голове. Взяв с кухни фонарик и накинув куртку, девочка двинулась в сторону леса, который с приходом ночи стал необыкновенно пугающим. Но её не страшили ни колючие ветви, ни крики неясных птиц, ни ухабы под ногами, которые в темноте казались бездонными рытвинами. Агата знала этот лес, она знала, что он не причинит ей вреда, и шла по узкой тропинке без страха, приминая траву и освещая себе путь фонарём.

Дорожка привела её к поляне. Все пути в лесу рано или поздно приводили Агату именно туда.

Вот только на земле больше не было срубленного дерева. Старый дуб, как и прежде, высился на своём привычном месте, словно и не трогал его никто. На высохшем стволе не было ни следа от ударов топора, ни шва, ни единой зарубки. И Агата, изумлённая до глубины души, подошла к самому подножию своего давнего друга.

Не веря своим глазам, она вглядывалась в кору дуба, даже гладила её пальцами. Не сразу девочка устремила свой взгляд на дупло. А, посветив туда фонарём, неожиданно разглядела деталь, которой никогда раньше не было.

Из непроглядной черноты дупла выглядывала мертвенно-бледная рука. Женские тонкие пальцы были раскрыты, и на одном из них поблёскивал ободок золотого кольца. Того кольца, что всегда носила мама Агаты.

Опасливо протянув руку, девочка слегка дотронулась до кисти, чьё продолжение терялось во мраке дупла. Кожа оказалась обжигающе холодной, будто это был лёд, а не плоть.

И в тот же миг, стоило Агате коснуться руки матери, как неведомая сила затянула безжизненную конечность в нутро старого дерева. Чернота с жадностью проглотила кисть.

Мать лишила жизни дерево, лес забрал её жизнь взамен.

Агата ещё долго вглядывалась в такой знакомый мрак дупла, совсем не боясь его. Она знала, что душа чащобы не причинит ей вреда. Потому что так учил её отец. А отцу она всегда верила, несмотря на все слова матери.

Тишину ночи не прерывал больше ни шум ветра, ни уханье совы, ни шелест травы и листьев. Отбросив фонарь и схватившись руками за края дупла, Агата подтянулась, помогая себе ногами. Сандалии скользили по коре, но девочка всё равно тянулась вверх, цеплялась пальцами за все неровности.

И наконец оказалась в чреве дерева.

На небольшой поляне, скрытой за частоколом колючих елей в глубине дремучего леса, стояло старое гнилое дерево с овальным дуплом. К нему изо всех сил по стволу карабкалась маленькая девочка, сдирая ладони и колени о жёсткую кору. Стоило девочке добраться до дупла и залезть в него, как её поглотила угольная чернота. Не было больше видно ни ножек в сандаликах, ни куртки, ни тёмных волос. Так и растворилась девочка Агата в душе леса.

Только через миг из дупла вырвалась белогрудая кукушка с яркими, будто горящие угли, зелёными глазами и, расправив крылья, полетела в небо. А следом за ней из ствола гниющего дуба вспорхнул маленький чёрный галчонок, ещё неумело управлявший своими крыльями, и, разевая клюв, тоже торопливо взмыл вверх.

Библиотека Желаний