Иван Нешич, Горан Скробонья

Флорентийский дублет. Кьяроскуро

Серия «Nova Fiction. Зарубежное городское фэнтези»

Ivan Nešić, Goran Skrobonja

FIRENTINSKI DUBLET – KJAROSKURO

Published by agreement with Laguna, Serbia

Перевод с сербского Жанны Диченко

Copyright © 2020 by Goran Skrobonja & Ivan Nešić

© Диченко Ж. А., перевод на русский язык, 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

Глава 1

Пожиратель савана

Чедомиль Миятович и Милован Глишич покинули главного инспектора Аберлина, оставив его в компании Эдмунда Рида. Детектив на прощание пообещал, что утром пришлет за сербами карету.

– Около девяти вас устроит?

Глишич кивнул, в уставших глазах мелькнул отблеск того дикого чувства, что охватило его после событий в «Старой Вороне». Писатель и дипломат вышли в коридор, Миятович похлопал друга по плечу и сказал:

– Не стану лгать, что разделяю твои переживания, Глишич. Но, дружище, надеюсь, ты понимаешь: в опиумной курильне именно благодаря тебе убийца не покромсал нас всех механической рукой.

Глишич погладил всклокоченную бороду.

– Не стоит меня успокаивать, я знаю, что это был единственный способ остановить негодяя. К тому же он должен мне еще с Белграда.

Миятович словно попытался оттянуть продолжение разговора – медленно надел кожаные перчатки и снова посмотрел на Глишича.

– Я рад, что мне никогда не приходилось вот так вступать в схватку с противником. Но если бы я поведал тебе хотя бы часть историй из моей богатой дипломатической карьеры, ты бы согласился: есть люди похуже убийц, с которыми ты столкнулся. Беда в том, что такие люди занимают высокие должности, они неприкасаемы и беспринципны, а некоторые еще и решают судьбы миллионов людей. – Миятович надел цилиндр и первым шагнул на улицу. – Отдохни, Глишич. Миссис Рэтклиф наверняка приберегла для тебя одно из своих фирменных блюд, так что не заставляй ее ждать. И попроси почистить пальто от крови: на черном она едва заметна, но есть.

Глишич вышел из здания столичной полиции вслед за другом, вдохнул необычно теплый и влажный лондонский воздух. Сербы сели в разные экипажи и отправились каждый по своим домам. В случае писателя – во временный, но все же получше отеля, который неизбежно напоминал бы о номере в «Национале». Гостевой дом миссис Рэтклиф был пропитан атмосферой уюта. Глишич хотя бы на мгновение мог представить, что находится в собственной квартире.

Во время поездки писатель разглядывал лица людей на улицах Лондона – бесконечную реку душ, которые блуждали день за днем, не имея надежды на лучшее будущее. Глишич благодарил Бога за то, что справился с испытаниями и выбрался из них почти невредимым. Наконец усталость сморила, и он вздрогнул, когда кучер сообщил, что они приехали. Глишич достал бумажник с деньгами, которые Миятович вручил ему, сняв некоторую сумму со счета короля, заплатил кучеру, добавив чаевые, поблагодарил за приятную поездку и поспешил по лестнице к главному входу. Только он потянулся к ручке, как дверь открылась и на пороге появилась миссис Рэтклиф.

– Надеюсь, вы голодны, сэр? – Она с тревогой обернулась на пустующую столовую.

– Я бы съел слона, миссис Рэтклиф, – сказал Глишич, понимая, что действительно ужасно голоден.

Хозяйка рассмеялась.

– Надеюсь, вам понравится холодное заливное мясо.

– Непременно. А если я смогу получить чашку вашего дарджилинга, то поверю, что в этом мире есть совершенство.

– Вас ждет полный чайник, сэр. Это меньшее, что я могу для вас сделать.

Не было никаких сомнений: вдова Рэтклиф с нетерпением ждала новостей, но Глишич не оправдал ее надежды.

– День был долгим и утомительным. О некоторых событиях вы прочтете в завтрашних газетах, но мой вам совет – не воспринимайте новости серьезно. За эти несколько дней мне стало ясно одно: журналистов не интересует правда, они пишут громкие и скандальные заголовки в погоне за наживой.

Хозяйка кивнула и проводила Глишича в столовую. Он опустился в мягкое кресло и заметил большую фарфоровую тарелку, покрытую рисунком из голубой глазури: сельский пейзаж с одиноким деревенским домом. Подняв блюдо и осмотрев его, на обратной стороне он обнаружил клеймо «Денби» и 1809 год. За этим действом писателя застала вернувшаяся в столовую миссис Рэтклиф. Она, приложив руку ко рту, испуганно смотрела на него. Глишич с недоумением взглянул в ответ.

– Неужели тарелка грязная? – ужаснулась вдова.

Догадавшись, о чем она подумала, писатель улыбнулся.

– Вовсе нет, миссис Рэтклиф. Меня заинтересовал производитель этого богато расписанного фарфора. Сцена, изображенная тут, вернула меня в детство и напомнила о том, кто я и откуда. Видите ли, я родился в деревушке Градац недалеко от сербского городка Валево. Раньше я не считал Валево маленьким, но по сравнению с Лондоном даже столица моей страны теперь кажется размером с горошину.

Миссис Рэтклиф порезала холодную заливную говядину и выложила ломтики на тарелку. После третьего кусочка Глишич жестом показал, что хватит, но вдова добавила еще два.

– Не стесняйтесь, сэр. Вы же проголодались, пока целый день бегали по городу. Некоторые не рекомендуют есть перед сном, а я считаю, что гораздо хуже ложиться спать натощак.

Глишич кивнул, вспомнив, что в юности много раз засыпал, корчась от голодных спазмов в желудке. Так проходили его тяжелые дни в Белграде после смерти отца в 1865 году, когда он потерял моральную и материальную поддержку и брался за любую работу, чтобы оплатить учебу и получить образование. Сложный период в жизни закалил его характер: он научил справляться с невзгодами и не позволять апатии и унынию захлестнуть его. Глишич взял приборы из серебра и вспомнил, как читал, что древние греки знали о чудодейственной силе этого металла. Офицеры Александра Македонского пили из серебряных чаш, чтобы избежать инфекционных заболеваний, а сарацины (так в западной Европе после крестовых походов называли всех мусульман) спаслись от чумы, храня воду в серебряных сосудах. Глишич отрезал кусок заливного и поднес вилку ко рту.

После ужина он попросил миссис Рэтклиф почистить пятна крови на пальто, и вдова посмотрела на него с изумлением.

– Не волнуйтесь, кровь не моя, и она там благодаря... ситуации... в которой я оказался сегодня, помогая сотрудникам столичной полиции в раскрытии важного дела. – Глишич улыбнулся, чтобы сгладить неловкость.

Миссис Рэтклиф с тревогой вздохнула и пробормотала, что смесь винного уксуса и соли творит чудеса, даже когда пятна въелись в ткань. Глишич поблагодарил и сказал, что пойдет спать.

Несмотря на смертельную усталость, в комнате писатель подошел к сундуку, поднял крышку и достал со дна коробки бутылку сливовицы, которую получил от представителя «Международной компании спальных вагонов», когда «Восточный экспресс» прибыл в Париж. Там Глишича встретил клерк, чтобы извиниться за случившееся во время поездки.

– Самое меньшее, что мы можем сделать сейчас, – это вернуть вам деньги. Вы понесли наибольший ущерб при попытке ограбления поезда. – Маленький человечек с тонкими усами посмотрел на Глишича с некоторым подозрением, будто догадался, что нападение организовали именно из-за него.

Глишич ответил, что в этом нет необходимости, ведь расходы на поездку несет Его Величество король Сербии Милан, поэтому, если они настаивают на возврате денег, им следует обратиться в посольство Сербии в Париже.

Представитель компании с видимым облегчением кивнул, сказав, что лично от себя хочет подарить бутылку сливовицы из Белграда, той самой, которую писатель заказал во время поездки для себя и Стокера.

– Не откажусь. – Глишич вспомнил, как разбил бутылку о голову нападавшего.

Он понимал, что в Лондоне будут дни, когда рюмка-другая поможет прояснить мысли. И сейчас наступил как раз один из таких. Глишич взял высокий хрустальный бокал для аперитива, налил сливовицы, выпил до дна и стряхнул с себя накопившееся напряжение. Перед сном предстояло еще одно дело – чистка «паркера». Глишич положил чемодан на стол, раскрыл его, достал масленку, фланелевую тряпочку для наружных металлических и деревянных частей, войлочные пробки, переходник и стержень с острой щеткой на конце, который можно было открутить и заменить на другой, с войлоком, для тонкой очистки. Во время ухода за первым стволом Глишич налил себе еще. Наполняя бокал в третий раз, мысленно сказал: «За второй ствол!» – и рассмеялся. Когда он закончил чистку и убрал обрез, то заметил, что выпил больше трети бутылки. Привести в порядок бороду сил уже не хватило. Глишич причесал усы, лег и заснул прежде, чем голова коснулась подушки.

Спал он или путешествовал во времени – кто знает. Но Глишич вернулся к Саве Савановичу.

Он не сразу осознал, что привязанный к кровати человек пришел в себя. Когда их взгляды встретились, Глишич отшатнулся, а тело пробрала дрожь.

– Hodie mihi, cras tibi^[1], – сказал Саванович.

Глишич с отвращением посмотрел на преступника и плюнул на пол. Эх, если бы у него был второй патрон, даже друг Таса не помешал бы ему упокоить этого монстра.

– Каково сегодня мне, так завтра может быть и вам.

Писатель с любопытством поднял брови.

– Вы мне не верите, – сказал Саванович. – Тем хуже для вас.

Глишич театрально рассмеялся.

– То есть в твоей власти предсказать мою судьбу, Саванович? Если честно, ты не похож на цыганскую гадалку. Тебе под стать образ злодея, который закончит свое жалкое существование перед расстрельной командой в Карабурме!

Саванович облизнул верхнюю губу и нахмурился, почувствовав вкус собственной крови на языке.

– Хорошенько же вы меня приложили, писатель... Можно я буду называть вас писателем?

Глишич поднял «паркер» и опустил себе на плечо, крепко сжимая рукоять.

– Было бы лучше, если бы ты вообще не разговаривал, – прорычал он. – Время, когда ты пугал людей и забирал невинные души, безвозвратно ушло. Подумай, что будет, если я отдам тебя разгневанным людям, с которыми вернется Таса.

– Не умеете вы блефовать, писатель. Ваш друг слепо следует букве закона. Может быть, вы действительно хотели бы отдать меня на растерзание кровожадной толпе, но поверьте, этого не произойдет. Ведь мое пленение принесет вам такую славу, какую не принесло ни одно ваше произведение. И вот загвоздка: великий писатель наконец-то завоюет столь желанное обожание масс, но благодаря настоящему поступку, а не литературному таланту. Что об этом сказали бы ваши герои? Плохой же вышел из вас отец...

– Заткнись, гад! – выкрикнул Глишич и вскочил на ноги. Вскинул «паркер» над головой, но передумал и опустил. – Придержи свой змеиный язык за зубами, Саванович, иначе я заткну тебе рот тем же кляпом, которым ты заставил замолчать Тасу.

Саванович посмотрел на Глишича, отвернулся и, казалось, погрузился в свои мысли.

«Ладно, – подумал Милован, – ему есть о чем подумать, и пусть мысль о том, что его ждет, никогда не покидает его голову. Он больше не Зарожский Кровопийца. Вот он, передо мной, никому не нужный, как бешеный пес, ожидающий отправки на живодерню».

Но слова Савановича попали писателю в самое сердце, убедив, насколько убийца хитер. Неудивительно, что он вселял страх в умы людей: суеверия трудно искоренить, как и глубоко засевшие убеждения.

Глишич взглянул на заключенного – тот внимательно изучал наручники, которыми был прицеплен к кровати.

– Смотри сколько угодно, – сказал Милован, – но ключ от наручников в кармане Тасы.

– Я уже был в кандалах, – буркнул Сава, не глядя на собеседника. – И даже не думайте, что те, кто пленил меня, были ко мне снисходительнее. Если бы я рассказал вам, на какие злодеяния готовы пойти люди во имя справедливости, вы бы поняли, что грань между преступником и так называемыми праведниками легко стереть.

– Нет-нет, даже не пытайся вызвать сочувствие к себе, – сказал Глишич без тени сострадания. – Ты обратил в прах свое прошлое, когда решил забрать первую жизнь.

Саванович горько улыбнулся.

– Вы думаете, что знаете все, писатель? Что разоблачили преступника, написав «Переполох в Зарожье», и поэтому держите меня здесь? Должен вас разочаровать: я знаю о людях гораздо больше, чем вы. Земля, по которой вы ходите, проклята, писатель Глишич. Кто знает, сколько лет назад сюда попало непостижимое зло и поразило всех местных жителей. Я могу сказать с уверенностью... потому что чувствую это с тех пор, как появился здесь в 1729 году.

Глишич сперва решил, что не расслышал или не так понял Савановича, поэтому посмотрел на него с недоверием.

– Правильно ли я понимаю, что ты родился в 1729 году?

Саванович вздохнул и покачал головой.

– Нет, я имел в виду, что приехал сюда, точнее в Белград, в 1729 году. Я родился в 1702 году в силезском городе Вартенберге, первым из трех детей.

– И что ты сделал со своими братьями и сестрами? – насмешливо спросил Глишич. – Съел их?

– Крайне неуместная шутка. Ваше издевательство над тем, чего вы не понимаете, вероятно коренится в печальном событии из вашего раннего детства.

Голос Савановича стал мягче, а в глазах появился зеленовато-серый оттенок, хотя до этого они были карими – в этом Глишич мог поклясться. Он списал это на усталость и пережитые события, хотя, как писатель, всегда был внимателен к деталям.

– Придется тебя разочаровать: у меня было счастливое детство, – сказал Глишич. – Но продолжай – интересно, куда приведет твое признание.

Писатель пододвинул стул и сел, опустив «паркер» на колени.

– Не знаю, известно ли вам, но Силезия была под чешской короной в четырнадцатом веке как часть Священной Римской империи, прежде чем в 1526 году перешла под власть Габсбургской монархии.

Глишич закатил глаза.

– Пропусти исторические детали. Таса поехал в Лелич, а не в Белград, у нас нет впереди целого дня, чтобы слушать твои рассказы, начиная с самого бана Кулина^[2].

– Мое настоящее имя Иоганн Фридрих Баумгартнер.

Глишич посмотрел на него, приподняв брови, а Сава Саванович продолжил:

– В семнадцать я поступил на медицинский факультет Венского университета. Одним из моих сокурсников был голландец Герард ван Свитен, который в 1745 году стал личным врачом Марии Терезии^[3] и основал крупнейшую больницу в Европе.

– Вот что значит не везет по жизни, – сказал Глишич. – Этот... Герард... оказался с императрицей, а ты – в захолустье Сербии.

– Пожалуй, это была не самая большая несправедливость, которая со мной произошла. Получив медицинское образование, я пошел в армию и на протяжении многих лет оттачивал мастерство хирурга. Из-за войны с турками в 1729 году меня перевели в Белград. Через два года я должен был вернуться в Вену, где меня ждала невеста. Я собирался жениться в начале 1732 года, но моим планам помешал проклятый Арнаут Поль...

– Арнаут Павле! – Глишич дернулся так внезапно, что обрез выпал из рук и отскочил прямо к ногам Савы Савановича, но преступник даже не взглянул на него. Глишич подошел и поднял оружие.

– Вижу, вы знакомы с документом Visum et Repertum^[4], – подметил Саванович.

– Еще как. В нем ученые официально подтвердили, что вампиры в Сербии – не просто миф. Но как это связано с тобой?

Саванович грустно улыбнулся.

– Я был в экспедиции под руководством военного врача из полка барона Фирстенбаша, Йоханнеса Фликингера.

Глишич знал легенду о гайдуке^[5] по имени Арнаут Павле еще со школьной скамьи. Ее часто пересказывали дети, добавляя выдуманные детали, чтобы оживить мистическую историю. В ней говорилось, что этот гайдук во время службы в османской армии – вероятно, именно там он получил имя «арнаут», как называли христианских наемников – рассказывал, как за ним по пути из Греции в «турецкую Сербию» следовал вампир, которого в конце концов ему пришлось убить в Косово. Опасаясь, что сам станет вампиром, Павле сжег труп и, согласно традиции, съел немного земли с могилы нечисти, чтобы после смерти не вернуться неупокоенным. После этого он оставил армию и возвратился в Сербию, где поселился в деревне Медведжа под Трстеником. Павле посвятил себя сельскому хозяйству и, возможно, получал финансовую поддержку от австрийской военной администрации, которой были нужны опытные и умеющие обращаться с оружием люди на границе с османами. Павле женился на дочери соседа, но жил в страхе, что умрет молодым и станет вампиром, в чем и признался жене. Судьба словно услышала его – Павле упал с сеновала и сломал шею. Его похоронили на местном кладбище. Вскоре распространились слухи, что Павле душит односельчан во сне, поэтому после четырех необычных смертей, в страхе перед вампирами, мужчины выкопали гроб. В нем увидели тело гайдука – оно было покрыто свежей кровью, а ногти удлинились и заострились. Убежденные, что Павле стал вампиром, они пронзили его колом в сердце, сожгли останки и развеяли пепел. На этом история вампира Арнаута Павле закончилась бы, если бы в 1731 году не появились новые случаи.

Загадочные смерти в Медведже вынудили Шнецера, командующего австрийской императорской армией в Ягодине, отправить доверенного человека, доктора Глазера, расследовать случаи и определить, не была ли это эпидемия чумы, которая пришла из Османской империи. 12 декабря 1731 года Глазер, врач императорского полка, прибыл в Медведжу и отправил донесение, что не обнаружил чумы, но столкнулся с вампирами. Местные жители пребывали в ужасе и угрожали уехать, если власти ничего не предпримут. Представители австрийских властей понимали, что границу не получится удерживать без боеспособного населения, поэтому отправили в Медведжу целую экспедицию, в которую, кроме доктора Иоганна Фликингера, вошли лейтенант Битнер, прапорщик Линденфельс и два военных врача более низкого ранга: Исаак Зигель и Иоганн Фридрих Баумгартнер, то есть Сава Саванович, судя по тому, что последний рассказал Глишичу.

Лагерь для экспедиции разбили на равнине недалеко от деревни. В одной из палаток поселился Фликингер, в двух других – офицеры и врачи. Четвертая, самая большая палатка представляла собой импровизированный кабинет врача, куда после эксгумации привозили трупы для осмотра. К австрийской экспедиции в лагерь пришли капитан гайдуков Горшич, безымянный крестьянин, знаменосец и несколько старейших деревенских гайдуков, из чего можно было сделать вывод, что деревня Медведжа подчинялась австрийской военной структуре.

– Честно говоря, я бы чувствовал себя в большей безопасности, если бы с нами пошел отряд имперских солдат, но командование посчитало, что в этом не было необходимости, потому что нашу безопасность гарантировал капитан гайдуков, – признался Саванович, монотонно пересказывая события. – Но то, что мы там нашли, оказалось далеко даже от самых безумных фантазий. Местные жители испугались и отказались вскрывать могилы, поэтому пришлось нанять цыган из того района, приказать им выкопать мертвецов, вызывающих подозрение, и принести в нашу палатку. Всего мы осмотрели семнадцать трупов, двенадцать из которых соответствовали описанию вампиров: даже спустя три месяца после смерти их тела не разложились, а волосы и ногти отросли.

Саванович рассказал, как после вскрытия двадцатилетней девушки по имени Стана они увидели, что ее внутренние органы находятся в хорошем состоянии, напитанные кровью.

– Если бы такие показатели, как отсутствие сердечного ритма и дыхания и низкая температура тела, не указывали на то, что девушка мертва, я бы поверил, что она впала в глубокий сон, похожий на кому. Кроме того, от нее не шел характерный смрад гниющей плоти. Мне захотелось узнать больше о похожих случаях, потому что на практике я ни с чем подобным не сталкивался. Наиболее близкое описание я нашел в сочинениях про стригоев, своего рода румынских вампиров, но те записи больше напоминали легенды, чем достоверные документы. Фликингер, опасаясь бунта местных жителей, приказал цыганам обезглавить вампиров и сжечь, а прах развеять над рекой. Разложившиеся тела тех, кто не поддался «болезни», вернули в могилы. Любопытно, что большинство тех, кто позже стал вампиром, умерли в течение трех дней, что указывало на инфекцию, хотя признаков чумы мы не нашли. На мой взгляд, их смерть была связана с пищей. Как врач, я скептически относился к утверждению, что в их состоянии виноваты неупокоенные, пока не убедился в обратном.

– И какой же вампир укусил тебя? – не удержался Глишич.

Саванович посмотрел на собеседника с неподдельным удивлением.

– С чего вы взяли, что у меня была встреча с вампиром? После смерти я стал Leichentuchfresser^[6], а не вампиром.

Выполнив задание, Фликингер написал доклад Visum et Repertum, и австрийская экспедиция вернулась в Белград, где Баумгартнера встретили трагические новости с родины: его невесту хотели выдать замуж за другого из-за финансовых трудностей, связанных с тем, что глава семейства слег. Однако, презрев свою жизнь, возлюбленная Баумгартнера не подчинилась желанию родителей и пошла на убийство ребенка, ибо смертная казнь избавила бы ее от самоубийства и проклятия за него.

По словам Савановича, в монархии Габсбургов к смертной казни приговаривали только убийц. Но убийство взрослого человека не гарантировало, что преступнику непременно назначат самое суровое наказание. Именно поэтому выбор пал на детей. Женщины – а в основном преступниками были они – верили, что душа самоубийцы обречена на вечность в аду. Но если человек убьет, а после сознается и раскается, то его душа после смерти отправится на небеса. Дети считались идеальными жертвами: они не только легкая добыча, но еще и безгрешны, поэтому не нуждаются в прощении, чтобы попасть в рай.

– Моя Вероника украла у соседки новорожденного сына и бросила в колодец, чтобы не выходить замуж за человека, к которому не испытывала ничего, кроме отвращения, – она пожертвовала собой, чтобы не соглашаться на брак, построенный на чистой выгоде.

– И тем самым, безусловно, заслужила возможность резвиться на райских лугах, – фыркнул Глишич. – Но как ты стал таким... фризер?

– Лайхентухфрезер, невежественный деревенщина, – надменно поправил Саванович. – Или, другими словами, нахцерер^[7]. Когда я узнал о трагедии, случившейся дома, и понял, что никогда не буду со своей избранницей, то покончил с собой, вскрыв вены. Из-за этого я стал проклятым и после смерти проснулся пожирателем савана. О них ходят старинные легенды в Силезии и Баварии, а также в некоторых северных частях Австрийской империи. Меня похоронили на австрийском военном кладбище под Белградом, но грабители раскопали могилу, хотя должны были знать, что это преступление жестоко наказывается. Когда я открыл глаза, передо мной предстала бесконечная серость, все было бесцветным – и в небе, и на земле. Но мои мысли сосредоточились на голоде, и я в жизни не мог представить, что существует такая тяга, перед которой рушатся все моральные принципы. Вот почему мы пожираем собственный саван, а благодаря способности к регенерации можем есть самих себя.

Глишич запустил пальцы в волосы.

– Твое меню хуже той дряни, которой я питался, будучи бедным студентом без гроша в кармане. Богохульство и кощунство... Но воображение твое, должен признать, превосходит фантазию многих писателей, даже мою. Пожалуй, эта выдумка послужит основой для рассказа или перерастет в роман, который я давно собирался написать.

– Вижу, вы мне не верите, – сказал Саванович. – Was auch immer Sie sagen, wird beurteilt^[8].

– Schwäbisch zu kennen bedeutet nichts^[9], – ответил Глишич. – Видишь ли, я его тоже знаю, чего не могу сказать о швабском пожирателе савана.

Понимая, что провокация не сработала, Саванович предложил:

– Хорошо, тогда я бросаю вам вызов: попытайтесь убить меня – и увидите, что произойдет.

Глишич ухмыльнулся: он еще не сошел с ума.

– Ты пытаешься вывести меня на тонкий лед, Саванович? Неужели я похож на дурака? Ты хочешь меня подставить, чтобы избежать неминуемого. Заманчивое предложение, но ничего не выйдет. Я с удовольствием пустил бы пулю в тебя, как в бешеную собаку, однако больше радости испытаю от мыслей, что все мгновения до конца дней твоих будут наполнены ожиданием, когда расстрельная команда заберет твою жизнь. Нет ничего хуже, чем ожидание смерти.

– Не говорите о том, чего не испытывали сами, – надменно фыркнул Саванович.

Их взгляды встретились, и на мгновение они будто заглянули в души друг друга. Писателю показалось, что глаза человека напротив стали синими, хотя совсем недавно он отметил их зеленовато-серый оттенок.

– Вы ничего не понимаете. – Голос Савановича прозвучал хрипло, как у простуженного человека.

– Тогда помоги мне понять, – парировал Глишич.

Саванович презрительно скривил лицо.

– Разве можно научить невежественного крестьянина секретам алхимии? Для обычного смертного философский камень – всего лишь источник богатства и плотских утех, а в руках знатока он станет артефактом бесконечного знания, тем, что позволяет говорить с Богом на равных.

Глишич встал и начал ходить по комнате туда-сюда.

– Ты, Саванович, недалекий человек, жертва собственных представлений о превосходстве. Просто чтобы ты знал: ни один безумец не сможет никакими объяснениями оправдать факт, что изымал кровь и сердца людей из еще теплых тел. Что ты этим хотел доказать?

– Ничего. – Саванович ухмыльнулся и рассмеялся.

Гнусавый смех, казалось, доносился из самых темных уголков души, лишенной всякой надежды на искупление, и от звука этого Глишич похолодел.

– Они нужны были мне, чтобы есть. За этим актом нет никакого скрытого мотива. Еда, Глишич, они были для меня просто едой.

Писатель подошел и приставил ствол «паркера» к подбородку Савановича, но тот даже не попытался увернуться.

– Давайте, чего вы ждете? Хватит ли вам мужества нажать на курок?

– Знаешь, Иисус изгнал легион бесов из одного человека, а в тебе, насколько я успел заметить, по меньшей мере трое. Но я думаю, ты просто одаренный актер, и очень жаль, что никогда не сыграешь на сцене.

– Зато я играл на подмостках жизни, Глишич. И, согласитесь, эта роль гораздо сложнее, чем какая– то заученная строчка такого писаки, как вы.

Глишич проверил наручники, затем узлы веревок на ногах Савы. Убедившись, что Зарожский Кровопийца не покинет комнату, молча вышел в коридор. Если он проведет еще хотя бы минуту в компании Савы Савановича, то вряд ли сдержится. На улице он осмотрелся в надежде увидеть Тасу с подмогой, признавая поразительный факт, что в какой-то момент поверил, будто перед ним человек, который стал свидетелем событий в Медведже почти сто пятьдесят лет назад. К счастью, Глишич очнулся и понял, что Саванович – всего лишь человек с исключительной прозорливостью, хитроумный манипулятор, способный переиграть собеседника риторикой. Если он почти убедил Глишича в своем рассказе, то что могли поделать невежественные люди, встретившие человека, который выдавал себя за врача и говорил на латыни и немецком языке? Ему стало еще интереснее, что заставило Савановича сбиться с пути и пойти на преступления. Какую трагедию он на самом деле пережил, что вынудило его обратиться к мифологическому мышлению, чтобы спрятать за этим боль? Отождествление себя с историей Арнаута Павле и последующими событиями стало шансом выжить и преодолеть трагедию, которая подтолкнула его к черте безумия.

На горизонте появился Таса с группой всадников. Глишич перестал думать о разговоре с Савановичем и испытал облегчение, что больше не останется один в компании Зарожского Кровопийцы. С Тасой приехали четыре всадника, двое из них привели с собой по еще одному оседланному скакуну – Глишич понял, что именно на этих лошадях они с Савановичем отправятся в Валево.

– Бог нам в помощь, Милован!

Танасия спешился и подвел лошадь к забору. Друг натренированными движениями завязал крепкий узел.

– Бог помогает, когда мы в этом нуждаемся, – сказал Глишич.

– Саванович пришел в себя?

– Да. Он в сознании, но не очень красноречив.

– Он ничего не сказал?

– Совсем немного. Время от времени ругался – это все, что можно было от него услышать.

– Ничего, запоет соловьем, когда окажется в оковах, – сказал Таса. – Я послал срочную телеграмму в Белград с известием о поимке Кровопийцы. Думаю, министр внутренних дел уже на пути к князю, чтобы сообщить эту новость. Нам больше не нужно все скрывать и бояться осуждения общественности.

– Mors ultima ratio^[10], – пробормотал себе под нос Глишич.

Но станет ли окончательной истиной смерть? За ней скрывалось что-то настолько необъятное, о чем даже не хотелось думать. Глишич посмотрел на друга, испытал желание крепко обнять его, но тряхнул головой, и эта мысль отлетела, как шляпа после отрезвляющей пощечины.

Глава 2

Вот и снова я

На следующий день Глишич проснулся с легким похмельем, но тупая боль в затылке утихла к тому времени, когда за ним заехал Миятович. Сербы добрались в карете по адресу, который Рид передал через полицейского. Детектив потирал руки, чтобы согреть их – утро выдалось необычайно холодным, – и прогуливался на углу улиц Уайткросс и Баннер. Когда карета подъехала, Рид коротко поздоровался и повел Глишича и Миятовича к дому с медной табличкой на двери «Изобретения и инновации Барнса», быстро постучал и вошел, не дожидаясь ответа.

– Мистер Барнс?

За большим столом сидел лысый мужчина лет пятидесяти с густыми седыми усами. Закатав рукава рубашки, он склонился над разложенными техническими чертежами, которые были прижаты по углам чернилами, линейкой и другими предметами. На лбу у мужчины разместились странные защитные очки, обвязанные кожаным ремешком вокруг головы, похожие на те, что используют сварщики, только линзы у них были не затемненные, а отражали свет, как увеличительные стекла. Около стен стояли полки со всевозможными механизмами, приборами и инструментами. Комнату освещал теплый желтоватый свет газовой люстры, которая свисала с высокого, теряющегося в тени потолка.

Барнс не отреагировал ни на стук Рида, ни на колокольчик над дверью и поэтому уставился на трех мужчин, вошедших в его лавку, с некоторым негодованием, будто его оторвали от важного дела.

– Простите, чем я могу вам помочь? – сказал он не очень любезно. – Надеюсь, это что-то срочное, потому что я занят крупным заказом. Если нет, вам лучше прийти завтра или через несколько дней.

– Я детектив Эдмунд Рид из Скотленд-Ярда, – представился Рид, пока Глишич и Миятович рассматривали выставленные устройства. – И да, это срочно.

Рид подошел к столу, достал из глубокого кармана пальто предмет, завернутый в газетную бумагу, и швырнул его на стол перед Барнсом поверх технического чертежа так, что «изобретатель и новатор» дернулся и чуть не отскочил назад вместе со стулом.

Газетная бумага развернулась, обнажив металлическую механическую руку с лезвиями из нержавеющей стали. Безупречно заточенные хирургические инструменты зловеще поблескивали. Вместо большого пальца и мизинца крепились острые скальпели, а остальные три «пальца» представляли собой металл, закрученный в смертельно острые сверла, которые располагались в круглых гнездах, где могли вращаться вокруг своей оси. Из обрубка кисти торчали красноватые медные нити, соединенные металлическим кольцом, в котором тускло, словно янтарь, блестел странный ромбовидный камушек.

– Полагаю, вы это узнаете, – сухо сказал Рид. – В конце концов, товарный знак вашей компании выбит там, прямо под... большим пальцем.

Барнс наклонился вперед и протянул руку, чтобы взять предмет, но в последний момент передумал и откинулся обратно на спинку стула.

– Д-да, моя мастерская с-сделала этот протез, н-но... Что происходит? – Вместо недоброжелательности и жестокости в голосе Барнса теперь слышался страх.

– Дело в том, мистер Барнс, – Рид наклонился через стол и посмотрел изобретателю в лицо, – что этим вашим механизмом вчера убили одного сотрудника столичной полиции и изувечили другого, жертвами чуть не стали я и главный инспектор Аберлин. Вы слышали об инспекторе Аберлине, не так ли? Я прав?

Барнс вжал голову в плечи, как черепаха, и попытался кивнуть.

– Н-нет... То есть да, но...

Рид ударил кулаком по столу.

– Мне нужна информация, приятель! Что вы можете рассказать нам о покупателе этого протеза? Или вы хотите, чтобы мы предъявили обвинение в соучастии в убийстве, нанесении тяжких телесных повреждений и покушении на убийство уполномоченных сотрудников полиции?

Барнс сглотнул ком в горле, меняясь в лице от напора разъяренного детектива: сначала покраснел, потом позеленел, а напоследок побледнел настолько, что Глишич испугался, как бы у мужчины не остановилось сердце. Но изобретатель все же нашел в себе силы сказать что-то вразумительное:

– Я... Конечно, я вам все расскажу... Я уважаю закон и никогда не задумывал ничего против полиции... Ну как все – на самом деле, я знаю не бог весть сколько, потому что...

– Потому что? – Рид едва не схватил Барнса за шиворот.

– Ну, видите ли... Мне оставили конверт в я-ящи– ке с-снаружи, перед дверью. Большой конверт. В нем был готовый технический чертеж руки со всеми размерами и с-спецификацией м-материала. Было и еще о-одно письмо... п-письмо с а-авансом.

– От кого письмо? – спросил Рид.

– Н-не знаю. – Изобретатель покачал головой и зажмурился, съежившись так, будто ожидал, что на него обрушится новый поток гнева. Поскольку этого не случилось, он открыл сначала один глаз, затем второй, глубоко вздохнул и продолжил, не отрывая взгляда от пылающих глаз Рида: – Т-там было много денег и у-указание, что это устройство д-должно быть готово через два д-дня.

– Сколько?

– Что с-сколько?

– Сколько было денег, Барнс? – прорычал детектив.

Изобретатель снова с трудом сглотнул, будто у него пересохло во рту.

– Д-двести.

– Двести? Фунтов?

Барнс быстро кивнул. Детектив недоверчиво уставился на него: аванс за искусственную руку, которая убила Эванса и покалечила Дэвиса, равнялась двухлетней зарплате Рида.

– Он пообещал з-заплатить в два раза больше, если работа будет в-выполнена вовремя...

Рид раздраженно сорвал с головы цилиндр и запустил узловатые пальцы в волосы. На лице детектива заиграли желваки.

– Давай сюда, – Рид протянул руку.

– Д-деньги? – промямлил изобретатель.

– Письмо! – прогремел Рид, словно Зевс, который внезапно пришел в ярость на Олимпе и искал, на кого из смертных излить гнев. – Письмо, Барнс! Не выводи меня из себя!

Изобретатель вскочил со стула, подошел к высокому комоду с отсеками, размеченными буквами алфавита, и, нагнувшись, вытащил сложенный лист бумаги из ящика, на котором была бирка «Р».

– Р? – спросил детектив.

– Рука, – робко пояснил изобретатель. – П-письмо не подписали, п-поэтому у меня не было д-другого варианта.

Рид развернул бумагу и посмотрел на аккуратный почерк. Он взглянул на Барнса, прежде чем обратиться к писателю.

– Глишич. Не будете ли вы так любезны взглянуть на письмо? Возможно, почерк напомнит один из тех, которые мы изучали в комнате для улик.

Глишич внимательно всмотрелся в буквы, сравнивая в уме изгибы и черточки, знаки препинания. И покачал головой.

– К сожалению, нет. В этом тексте нет ничего похожего на то, что мы видели.

– Я так и думал, – сказал Рид с некоторым удовлетворением, положил письмо в карман и снова повернулся к Барнсу. Тот, казалось, хотел было возразить против присвоения его рабочих документов, но передумал. – И? Что случилось потом?

– П-потом? – повторил Барнс как попугай.

– Когда получили деньги и поняли, сколько вас еще ждет, если «работа будет выполнена вовремя»?

– Н-ну... конечно, я сказал ребятам из м-мастерской, чтобы они прекратили все, что д-делали в тот момент, и п-приступили к этому заказу. Д-да, с-сделать ф-формы, изготовить ф-фланцы, p-разместить лезвия на c-стальных валах...

– И вы не задумались, почему у этого... протеза... вместо пальцев ножи. Да еще и такие, что могут вращаться?

Этот вопрос задал Глишич. Барнс выпрямился и с некоторым вызовом посмотрел на незнакомого джентльмена, которого ему не представили.

– П-простите, а вы кто?

– Это господин Глишич, специальный консультант столичной полиции из-за границы. Ответьте ему, Барнс, и не тратьте наше время.

Изобретатель молча пошевелил губами, будто искал в себе силы или решимость, чтобы противостоять такому возмутительному и спонтанному допросу, но преступления, о которых упомянул детектив, были настолько ужасающими, что у него просто не осталось выбора.

– К-конечно, меня это з-заинтересовало, – сказал он наконец. – Поэтому я з-задал заказчику э-этот вопрос л-лично. Он с-сказал, что ему эта вещь нужна д-для с-стрижки живых изгородей и д-других садовых работ.

Рид недоверчиво посмотрел на Барнса, как будто изобретатель только что произнес что-то на латыни.

– Лично? Вы видели покупателя?

– Н-ну да. К-когда он пришел, чтобы з-забрать протез и в-внести оставшуюся часть д-денег.

– Подождите-ка, дайте угадаю, – сказал Глишич. – Тощий, коренастый, средних лет, с сухим лицом и козлиной бородкой?

Барнс с вызовом поднял подбородок.

– Высокий, с правильной осанкой, нормального телосложения, лет шестидесяти-семидесяти – настоящий джентльмен.

Глишич и Рид переглянулись.

– Вы заметили что-нибудь необычное в этом «настоящем джентльмене», Барнс? – спросил детектив.

– Н-необычное? В каком с-смысле?

– Например, родимое пятно, тик, черту, которая выделила бы его среди других?

Барнс почесал затылок и задумался, но через несколько мгновений беспомощно пожал плечами.

– Я помню, как п-подумал: б-боже, какие у этого ч-человека красивые г-густые седые волосы... и еще... его г-глаза.

– Глаза? – нахмурился Рид. – Что с глазами?

– О-он только один раз п-посмотрел на меня п-поверх очков... Это б-были самые глубокие глаза, которые я когда-либо видел. Е-если вы понимаете, о ч-чем я... И эти глубины, эти бездны... были красными.

– Хотите сказать, что у него красные глаза, как у альбиноса? – взволнованно спросил Глишич.

– Д-да... или... не знаю.

Рид скривился от отвращения.

– Хорошо, Барнс. Еще один момент, и мы закончим. Скажите мне, для чего нужны эти медные провода, кольцо и янтарный ромб в нем.

Изобретатель снова беспомощно пожал плечами.

– Я м-могу только догадываться. П-провода и к-кольцо были на техническом чертеже, и мы их с-сделали, а р-ромб я вижу вп-первые.

Некоторое время трое мужчин рассматривали неподвижный предмет на развернутом газетном листе. Пока Рид молча не протянул руку и не сорвал с головы Барнса странные очки. Он покрутил их и вгляделся сквозь линзы в тусклое свечение маленького объекта, то отдаляя, то приближая его. Затем передал очки Глишичу. Когда писатель посмотрел через линзы и нашел расстояние, на котором изображение стало наиболее четким, то увидел, что небольшой ромб, напоминающий камешек или затвердевшую смолу, был усеян едва заметными нитями узоров, слишком правильных, чтобы иметь естественное происхождение. Глишич выпрямился, снял очки с линзами и вернул хозяину, поделившись выводом:

– Может быть, это источник энергии, который приводит в движение лезвия так, что они вращаются вокруг оси, чтобы шип мог легко проникнуть в кожу, плоть, хрящи и кости?

– Это логичное предположение... Как гальванический элемент Лекланше^[11], его еще называют мокрым элементом^[12]? – Настала очередь Рида почесать затылок. – Но такой маленький?

– Посмотрите сюда.

Глишич взял карандаш с технического чертежа, лежавшего на столе Барнса, и поднял им одну из двух медных нитей, которые не соединялись с металлическим кольцом. На обрывках проводов темнела свернувшаяся кровь.

– Если не ошибаюсь, во время вскрытия эти две нити выдернули прямо из предплечья убитого?

– К чему ты клонишь, Глишич?

– Возможно, они были как-то связаны с его нервами и передавали импульсы протезу, указывая, что делать, а электричество, необходимое для движений металлической руки, поступало от янтарного ромба, встроенного в держатель кольца...

– Такое вообще возможно? – спросил Рид.

Услышав концепцию, предложенную полицейским консультантом, Барнс изменился в лице и пробормотал:

– Изумительно.

– Изумительно?! – прогремел Рид, вернув изобретателя в состояние тревожности, в котором он пребывал еще мгновение назад. – Мы все еще говорим об отвратительных преступлениях, мистер Барнс!

– Я-я... п-просто п-подумал, насколько э-эта... технология... будет полезна многим людям, потерявшим конечность на в-войне или в результате н-несчастного случая.

– Хм. – Рид, опиравшийся на стол Барнса, выпрямился, завернул искусственную руку в газету и убрал в карман. Взгляд его при этом упал на технический чертеж, и он всмотрелся в нарисованный там предмет внимательнее.

– Если не ошибаюсь, Барнс, это горелка?

Изобретатель посмотрел на детектива с удивлением.

– В-верно.

– Горелка вроде той, что используется для нагрева воздуха в воздушном шаре?

Барнс кивнул.

– Что это за конструкция? Я такие еще не видел.

– В-вы... Вы пилотируете? – удивленно спросил изобретатель.

– Отвечайте лучше на то, о чем я спрашиваю!

– Д-да... Э-это чертеж н-новой системы с двумя горелками на сжиженном пропане. Н-наше новое изобретение...

– Разве это возможно? И от кого поступил заказ, скажите на милость?

– От К-королевского клуба Воксхолл.

– Ах. Эти любители. Они, безусловно, готовятся к Кубку Беннетта^[13] в этом году.

– Д-должен признать, что концепция двойной г-горелки гениальна, и м-мы собираемся такую создать, но лично я д-думаю, что ее м-можно улучшить за счет д-дополнительного удвоения, с л-лучшей конфигурацией т-трубок, в которых нагревается п-пропан.

– Хм. И сколько вы попросили у клуба за изготовление этой горелки?

Бранс заколебался, прежде чем ответить.

– Пятьдесят фунтов.

– Ага. А сколько будет стоить изготовление модели, которую предлагаете вы, Барнс? И через сколько дней она будет готова?

Вопрос вызвал у изобретателя замешательство.

– С-сто двадцать пять. Я-я имею в виду – фунтов. И шесть, максимум семь... д-дней.

Рид задумчиво кивнул. Изобретатель уставился на него широко раскрытыми глазами. Шло время, Глишич уже собрался напомнить Риду, что им нужно еще добраться до миссис Мекейн, когда детектив резко выдохнул через нос, приняв решение.

– Хорошо, Барнс, теперь слушайте меня внимательно. Во-первых, в течение дня вы явитесь в штаб Ярда и найдете сержанта Андерсона, он сегодня на дежурстве. Скажите, что вас послал я и что вам нужен полицейский карикатурист. Вы ему опишете человека, заказавшего этот адский протез. Во-вторых, вы изготовите для Королевского клуба Воксхолл горелку, которую они у вас попросили. В-третьих, вы сделаете предложенный вами вариант горелки в те же сроки, что и у клуба, – лично для меня, по указанной вами цене. Я оплачу доставку и проверку устройства. Договорились?

Изобретатель кивнул, хотя казалось, что он ничего не понял.

– Хорошо, – сказал Рид. – Если ваше описание поможет нам найти человека, заказавшего стальной протез, вам нечего бояться. Вы ведь не могли предположить, что эту руку используют для совершения преступления, верно?

Барнс закивал как болванчик.

– Отлично, значит мы друг друга поняли. До свидания. Сообщите мне, когда закончите работу над горелкой, о которой мы только что говорили.

Барнс молча проводил взглядом посетителей.

Уже на улице Чедомиль остановил карету и попрощался, сказав, что ему нужно в посольство. Когда его экипаж отъехал, Глишич повернулся к детективу и спросил:

– Что это было, Эдмунд? Сначала вы так напугали Барнса, что он мог навсегда остаться заикой, а потом заставили принять заказ, пообещав сумму больше вашей годовой зарплаты!

Детектив ответил не сразу.

– Понимаете, Глишич, Кубок Беннетта – это ежегодное соревнование пилотов воздушных шаров на самую длинную дистанцию полета. Я побеждал четыре года подряд со своей «Королевой Пастбищ», и выскочки из Воксхолла отдали бы все, чтобы помешать мне победить и в этом году. Наверняка именно поэтому они хотят заполучить новую конструкцию горелки, которая подарит им преимущество. Более мощная горелка даст больше теплого воздуха и увеличит длительность полета, позволит подняться на бо́льшую высоту, где можно использовать ветра – если знать их так же, как знаю я. Сейчас есть только одна проблема, и вы правы: награда за победу в Кубке Беннетта немаленькая, но даже ее не хватит, чтобы покрыть сумму, которая мне нужна. Мне придется занять деньги.

– Эдмунд, учитывая, что дело Потрошителя и мое поручение от государя связаны, вы помогаете мне выполнять мою основную задачу. И для этих целей у меня есть аккредитив, на котором денег более чем достаточно. Давайте считать расходы на горелку служебной необходимостью.

Детектив в изумлении уставился на писателя, но спустя минуту встряхнулся и провел рукой по лицу.

– Я... У меня нет слов, Глишич. Вчера вы спасли мне жизнь, а теперь... теперь поможете сохранить честь. Я не знаю, как вам за все отплатить!

– Будет достаточно положить конец нашим расследованиям, – улыбнулся Глишич.

Рид некоторое время смотрел на собеседника, а затем быстрым шагом подошел к карете, сел в нее, подождал, когда к нему присоединится писатель, и сообщил кучеру адрес, где живет миссис Мекейн.

Когда они вышли из кареты на Хенберри-стрит, им было на что посмотреть: двое полицейских в форме стояли перед миниатюрной женщиной в поношенном и заплатанном платье. За сценой наблюдали зеваки. Рид и Глишич приблизились, звуки разговора стали громче, но все еще оставались неразборчивыми.

Женщина осыпа́ла полицейских потоком слов с таким сильным акцентом, что Глишич не понял смысла и половины сказанного, хотя тон не оставлял сомнений: в нем были горечь и негодование. Казалось, что Рида позабавило зрелище, которое они увидели.

– Извините, – Глишич привлек внимание детектива. – Помогите мне, Рид, я не понимаю, что говорит эта бедняжка!

– Ха. Если бы я использовал ее лексику, то сказал бы, что она настоящий «церковный колокол», то есть болтунья. И бедняжка вовсе не она, а скорее сержант Дженкинс. Она назвала его идиотом... хм, так сказать, неуклюжим и глуповатым гордецом: уродливым человеком с выступающей нижней челюстью...

– А что означает «ползучая лиана», которая только что прозвучала?

– Ну, это специальный термин для проститутки, вроде... хм... пьяницы, развратницы. Хотя этот термин обычно используется для тех, кто работает в сельской местности, а не в городе... Молодая «леди» только что объяснила Дженкинсу, что миссис Мекейн не из тех людей.

– Вот, вот, она снова сказала сержанту, что он... «охотник на баранов»?

– Уничижительный термин для полицейских, которые преследуют уличных проституток.

Шквал необычных выражений не прекращался, а лицо сержанта Дженкинса становилось все более красным: бормочущая бухта (Глишич предположил, что это было что-то о внешности полицейского), вазей (возможно, речь про его остроумие), арфарфан'арф (это прозвучало так, будто ставило под сомнение трезвость полицейских, на которых она напала), крысиный мешок с голубиной печенкой, мясник, дамфино, скиламалинк, лобкок шаббарун, фингумбоб... Писателю показалось, что он слушал разговор на экзотическом языке, части слов звучали знакомо, но не вписывались в то, чего он от них ожидал. Единственное, он понял, что женщина ругала сержанта и что добром дело точно не кончится.

– Что за суматоха, сержант?

Рид подошел ближе и, задав вопрос полицейскому, окинул взглядом толпу, которая сыпала оскорблениями как из рога изобилия. Глишич остался позади Рида, но выглядел угрожающе из-за бороды, поэтому женщина замолчала. Правда, демонстративно задрала голову, посмотрев на вновь прибывших как на тех, от кого не стоит ожидать ничего хорошего.

– Сэр, нам приказано следить за зданием и не позволять никому его покинуть, пока не появитесь вы. Эта женщина вышла несколько минут назад, но, когда мы объяснили, что ей нужно дождаться приезда следователей Скотленд-Ярда, она осы́пала нас потоком оскорблений.

– Понятно. Я возьму на себя разговор с этой особой, а вы убедитесь, что никто не войдет в здание и не покинет его.

Рид повернулся к женщине и осмотрел ее с ног до головы.

– Вы здесь живете?

Она кивнула и, вероятно наученная опытом, заняла более сдержанную позицию.

– Я снимаю здесь комнату. А вы? – Женщина с любопытством посмотрела на детектива.

– Как вас зовут? – Судя по тону голоса Рида, он начинал закипать.

– Сэр, куда же вы так спешите?.. Старая Фрея не так быстра, как раньше.

Рид сдержал улыбку, глядя на Глишича, который внимательно следил за разговором.

– Скажите ваше настоящее имя немедленно!

Старушка Фрея вздрогнула и злобно прищурилась.

– Не нужно на меня так кричать, я не быстрая, но еще хорошо слышу. Молли меня зовут... Молли Хенли, сэр.

– Хорошо, Молли. Скажите, вы знаете Джилл Эри Мекейн?

– Милая Джилл? Конечно, сэр... Она живет в комнате рядом с моей... То есть жила, пока несколько месяцев назад не уехала в веселый Пари.

– Джилл Эри Мекейн уехала в Париж?

– Да, сэр, уехала и забрала с собой свое отродье.

– У Мекейн есть ребенок?

– Маленький Йен много болел, скажу я вам. Но как только врач поднял его на ноги, она отвезла его в Пари к родственникам. Наверное, они ее позвали, хотя до этого не присылали ни писем, ни открыток...

Рид и Глишич переглянулись.

– Вы знаете имя врача, который лечил ребенка?

Молли пожала плечами.

– Джилл мне не говорила, но описывала его миловидным, настоящим джентльменом, правда очень уж скрытным.

– И откуда у нее деньги на частного врача?

– Она не рассказывала. А такой врач стоит денег, скажу я вам. Зато человек, который сделал ей ребенка, не дал ни гроша.

Рид перевел взгляд на Глишича.

– У нас есть несчастная женщина с больным ребенком, которая занималась проституцией, чтобы выжить, и к ней приезжает частный врач. Вам это кажется логичным, Глишич?

– Нисколько. Мне кажется, мы наткнулись на новую загадку, мистер Рид.

– Я тоже так думаю, – согласился детектив и снова повернулся к старой Фрее. – Молли, вы когда-нибудь встречались с этим доктором?

Она покачала головой, но, задумавшись, добавила:

– Вообще-то, один раз я его видела, но со спины... Он вышел от Джилл и почти свернул за угол, когда я выглянула в окно. И, клянусь Богом, он услышал меня, хотя был далеко. – Молли указала рукой на круглый красный почтовый ящик, стоявший на тротуаре ярдах в двадцати от них.

– Что случилось потом?

– Ничего. Он остановился и будто вжал голову в плечи. У меня мурашки побежали по коже!

– Была ли Джилл работающей женщиной?

– О да, сэр... У Джилл было много клиентов, десять за ночь. Все хотели увидеть Джилл.

– Десять клиентов за вечер? – удивился Глишич.

Реакция писателя заставила старую Фрею искренне рассмеяться.

– Десять, но каких. Это все благодаря определенной позе, которая позволяет просто потереть их штуку о бедра.

Из тьмы недопонимания Глишича вывел Рид, раскрыв одну из тайн древнейшего ремесла.

– Большинство ночных клиентов у дам – пьяные моряки. А даже если не моряки, то все равно пьяные. Делают они все в спешке, чаще всего во дворах или тупиках. Проститутки сжимают ноги, поэтому клиент, который берет их сзади, думает, что проник в лоно, хотя на самом деле просто трется между сжатыми бедрами. Вот так и получается, что у этих дам так много клиентов за одну ночь.

– Но, – сказал Глишич, – что, если кто-нибудь догадается?

– Тогда гнев обманутого обрушивается на спину проститутки. Избитых, иногда намеренно изуродованных девушек, оставивших клиентов недовольными, почти каждую ночь приводят в городские полицейские участки и больницы для бедных.

Рид повернулся к старой Фрее.

– Можете ли вы описать одежду того доктора?

Она нахмурилась.

– Было темно, поэтому я не разглядела цвет, но одежда на нем была дорогая. И я почувствовала...

– Почувствовала что?..

– Запах медицинских средств... такой цепляющий, сладковатый, немного похожий на смолу... он оставался в воздухе долгое время.

– Напоминает описание запаха карболовой кислоты, – сказал Рид и повернулся к Дженкинсу. – Сержант, запишите показания этой женщины о докторе, а мы возьмем показания у других жильцов.

В спину писателю и детективу полетел поток насмешливой пошлости, исходящий изо рта Фреи. Рид улыбнулся, сказал:

– Готовьтесь, Глишич, день будет долгим.

И постучал в первую попавшуюся дверь.

Они пообедали жареной рыбой с картофелем – из всего, что Глишич пробовал до сих пор в Англии, ему больше всего нравилась простая уличная еда, не считая пирогов миссис Рэтклиф, – и для разнообразия отправились до Белгрейв-сквер на метро. Рид предупредил, чтобы Глишич следил за зазором между остановившимся вагоном и краем платформы, чтобы нога, не дай бог, не соскользнула в пустоту. Проехав двадцать минут по темным недрам столицы, они оказались перед посольством Сербии.

Их встретил взволнованный Миятович.

– О, и детектив Рид с тобой, Глишич! Отлично!

– Еще раз добрый день, Миятович, – любезно кивнул Рид.

– Как-то продвинулись с Мекейн? – спросил дипломат.

Глишич коротко покачал головой.

– Похоже, еще один тупик. Мы нащупали загадку Потрошителя, обнаружили кусочек головоломки, но вместо того, чтобы увидеть общую картину, все глубже погружаемся во тьму. Как обстоят дела на твоем участке фронта?

Миятович дождался, когда секретарь уйдет, и все трое сели за стол в салоне для приема клиентов под строгим взглядом больших портретов Милоша и Милана Обреновичей. Рид с интересом посмотрел на карандашный рисунок на стене. Эскиз находился под стеклом в золотой раме, оклеенной фиолетовыми шелковыми обоями, на нем были фигуры в восточных одеяниях с саблями в руках.

– Простите, господин Миятович, что это за картина? – спросил детектив.

– О, это этюд для будущего большого эпического полотна, которое иллюстрирует самые славные дни сербского народа, мой дорогой Рид, – ответил Чедомиль. – Автор – мой друг, выдающийся художник Пая Йованович, он долго готовился написать эту картину, а потом подарил эскиз мне. И я решил, что он послужит лучше, если украсит наше посольство в Лондоне. Если вкратце: здесь описан момент, когда в 1815 году в местечке под названием Таково поднялось очередное восстание против турецкого владычества, и его лидером стал – вот эта фигура, с тюрбаном и флагом в руке, благословленный священником, – Милош, князь и дядя моего государя, короля Сербии Милана I. Борьба оказалась успешной и принесла свободу нашей стране, избавив от турок раз и навсегда.

Детектив благодарно кивнул дипломату за рассказ о совершенно неизвестных ему исторических событиях. Вошел секретарь, подал им наполненные рюмки, отчего Рид удивленно выпучил глаза, поперхнулся, но храбро сделал глоток, тряхнул головой и взял вторую рюмку. Когда они снова остались одни, Миятович повернулся к писателю, чтобы ответить на вопрос, который тот задал при входе.

– На этом участке фронта, Глишич, произошло два события. Во-первых, наконец-то поступило приглашение на аудиенцию!

Он взял со стола бумажный конверт и вытащил из него кусок тонкого картона с изящно оформленными полями и королевской печатью.

«Господа Ч. Миятович и М. Глишич, находящиеся под покровительством сербской короны, в понедельник 18 марта 1889 года в 10:00 утра приглашаются на аудиенцию к Ее Величеству Александрине Виктории, Божьей милостью Королеве Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, Защитнице Веры и Императрице Индии».

– И это все? – Глишич с любопытством поднял брови.

– А чего ты хотел, Милован? Чтобы внизу подписали, что желательно прийти в строгом костюме и чистых ботинках?

– Я думал... В приглашении не говорится, где состоится аудиенция.

Дипломат недоверчиво посмотрел на друга и вздохнул.

– Официальные аудиенции для послов и других иностранных чиновников всегда – всегда – проходят в Букингемском дворце, Глишич.

– Откуда я мог это знать. Наш Милан приглашал гостей на свою виллу на Дунае...

– Есть протокол. Королева принимает гостей во дворце. Послов или других высокопоставленных чиновников и их свиту встречает церемониальная карета, чтобы провезти по улицам Лондона во главе с экипажем, в котором находится маршал дипломатического корпуса и аудиенций.

Рид отвлекся от разглядывания искусно нарисованных фигур с мятежным пылом и в необычных восточных одеждах и теперь с интересом следил за разговором двух сербов, которые из вежливости говорили по-английски.

– Знаете ли вы, господа, – сказал Рид, – что на аудиенции будут представители правительства? Аберлин проинформировал меня об этом: помимо премьер-министра Роберта Гаскойн-Сесила, там будут министр внутренних дел сэр Мэтью Уайт Ридли, комиссар Уоррен...

– Откуда Аберлин это знает? – спросил Чедомиль с искренним удивлением.

Детектив пожал плечами.

– Потому что его тоже пригласили. Так же, как и меня.

Глишич и Чедомиль переглянулись.

– Странно, – сказал дипломат. – Приличный состав набирается...

– Если подумать, не так уж это и странно. Учитывая официальную позицию, что личность Потрошителя раскрыта, и факт, что сама королева проявила большой интерес к этому делу, можно ожидать, что она пригласит тех, кто внес в него наибольший вклад.

– Хм-м-м... – Миятовича это объяснение явно не убедило.

– Посмотрим, как обстоят дела, в понедельник, – произнес Глишич. – А что во-вторых, Чедомиль?

Дипломат нахмурился, снова вздохнул и сказал только:

– Джарндис.

Чедомиль показал короткое сообщение, которое пришло в посольство от подлого адвоката:

«Мой клиент согласен на ваше предложение. Место обмена: у ворот доков Святой Екатерины. Время обмена: сегодня в 9 часов вечера. Ищите карету с двумя вороными.

Дж.».

Глишич обеспокоенно кивнул и посмотрел на Чедомиля.

– Что вы об этом думаете?

– Выглядит подозрительно, должен сказать. – Дипломат на мгновение задумался и, будто в чем-то себя переломив, посмотрел на детектива. – Мистер Рид... Я хотел бы попросить вас об одолжении. Надеюсь, вы не откажете – ведь мы пришли к выводу, что у нас с вами одна задача.

– Конечно, я вас слушаю, Ваше превосходительство.

– Я раскрою немного подробностей о секретном деле, которое нам с господином Глишичем предстоит выполнить ради нашей короны, и вашей тоже.

За сигарами и бренди Миятович вкратце объяснил Риду обстоятельства похищения Каролины и шантажа, которые привели Глишича в Лондон. Детектив внимательно выслушал, и когда Чедомиль закончил, в глазах Рида загорелся еле сдерживаемый гнев.

– Чем я могу вам помочь?

– Я переживаю за девушку, – ответил дипломат. – Она определенно будет в карете, о которой пишет Джарндис. Боюсь, что ее одурманят опиумным средством и она будет не в себе. Похитители доведут ее до такого состояния, что она не сможет позвать на помощь и поднять тревогу по дороге к месту обмена или в самих доках. Сначала я хотел попросить вас дать нам отряд полицейских, чтобы арестовать человека, которому господин Глишич передаст записную книжку Леонардо. Однако понял, что это бессмысленно и даже опасно: если злодей поймет, что окружен и лишен шанса сбежать, он может поднять руку на бедную принцессу Каролину и в отчаянии лишить ее жизни, а мы любой ценой не должны этого допустить. Нет... вместо этого я хочу попросить вас пойти с нами и убедиться, что обмен пройдет гладко. К тому же вы сможете обеспечить присутствие хорошего врача, который оценит состояние здоровья несчастной на месте и в случае необходимости окажет ей помощь. Как только девушка окажется в наших руках, мы направим все силы на поиск преступника, стоящего за этим загадочным злодеянием.

– И виновника ужасной резни в монастыре Святого Мартина, – добавил Глишич, напомнив о фотографиях, сделанных швейцарской полицией. – Но есть еще одна загвоздка. Чедомиль, Эдмунд...

Оба вопросительно посмотрели на писателя.

– Как мы поймем, что девушка в карете действительно принцесса Каролина?

– Ах.

Чедомиль погладил усы и откинулся на спинку стула. Судя по всему, вероятность обмана в голову ему не приходила.

Глишич сунул руку во внутренний карман пиджака, напротив того, в котором хранил записную книжку и где располагалась кобура с обрезом, достал слегка потрепанный маленький конверт и вытащил фотографию, напечатанную на газетной бумаге.

– Это фотография принцессы Каролины вместе с другими членами королевской семьи, опубликованная год назад в «Британском журнале фотографии», – я получил ее от короля Милана. Посмотрите.

Детектив и Миятович наклонились, чтобы получше разглядеть то, на что указывал писатель.

– Метка, – выпалил Рид.

– Верно, – подтвердил Глишич. – Темное родимое пятно на левой стороне шеи, около двух дюймов длиной, до начала ключицы, напоминающее по форме букву S.

– Хм, – призадумался Миятович. – Предлагаю сначала убедиться, что в карете действительно Каролина, и после этого отдать записную книжку.

– Только когда поймем, что с девушкой все в порядке.

Рид затянулся сигарой и выпустил голубоватый дым, поднявшийся к потолку и гипсовым украшениям вокруг большой люстры.

– Я не смогу вызвать никого из наших хирургов, потому что это – по крайней мере, на данный момент – не официальная полицейская работа. Но я знаю, кого мы сможем взять с собой. Он живет недалеко отсюда и ведет практику – доктор Алистер Мур. Он хорошо известен в лондонских литературных кругах, главным образом потому, что является другом мистера Стивенсона и часто посещает их собрания, поскольку сам пишет, как любитель.

– Стивенсон? – удивился Глишич. – Роберт Льюис Стивенсон?

– Именно. Вы его знаете?

– Конечно. Мы писали мистеру Стокеру, приглашали «Лицеум» выступить в нашей столице с пьесой Стивенсона «Джекил и Хайд». Увы, ничего не вышло, так как великий Ирвинг был на гастролях в Америке...

– Тогда пойдем к доброму доктору и попросим его об одолжении, – сказал детектив.

– Согласится ли он? – спросил Чедомиль.

Рид пожал плечами.

– Надеюсь. Мы познакомились несколько лет назад, когда вместе с Аберлином посетили Королевский колледж хирургов, чтобы проконсультироваться с лучшими врачами по поводу одного случая. Мур дал нам несколько полезных советов, а мы с инспектором отплатили ему ужином в пабе, ведь благодаря ему разрешился важный вопрос. Мур любезно пригласил нас заглядывать к нему в клинику на Элизабет-стрит, если будем рядом, чтобы выпить бокал и выкурить сигару... Ни Фредерик, ни я не злоупотребляли его приглашением. Во всяком случае, не чрезмерно.

– Элизабет-стрит недалеко отсюда, – отметил Миятович.

– Десять минут неспешной прогулки, – подтвердил детектив.

– Так чего же мы ждем? – оживился Глишич.

Пока они шли по Элизабет-стрит, писатель понял, что искренне восторгается Лондоном. Поразительно, прошло всего несколько дней с приезда Глишича, а он уже, по необъяснимой причине, чувствовал себя здесь своим.

«Наверняка каждый, кто попадает сюда, испытывает подобное», – подумал он.

Широкие улицы, изящная архитектура, людская суета – бо́льшая, чем в городах, которые Глишич посещал до сих пор, – но никто, казалось, не толкал друг друга и не наступал на ботинки. Каждый уголок, каждый перекресток и фасад давали новый повод для восхищения и удивления. Глишич привык даже к вездесущему запаху навоза, и тот его больше не беспокоил.

Элизабет-стрит была застроена выцветшими каменными и кирпичными четырехэтажными зданиями с магазинами и милыми кафе на первых этажах, по карнизу которых тянулись витиеватые кованые ограждения. Чедомиль отметил, что на этой улице владельцы соревнуются в украшении фасадов шелковыми цветами, чтобы все выглядело как цветущий круглый год сад. Некоторые меняли их ежеквартально, а другие создавали новые декорации для особых случаев и праздников. Доктор Мур не мог выбрать лучшего места для своей клиники.

По пути Рид рассказал все, что знал о Муре: родился он в Эссексе, в богатой семье квакеров. Не имея права поступать в Оксфорд или Кембридж из-за религии, он пошел в медицинскую школу, которая принимала квакеров, после чего сдал экзамен на членство в Королевском колледже. Он посещал медицинские школы на континенте, в Турине встретил будущую жену, ради которой оставил квакерскую веру и перешел в католичество. Вернувшись на остров, некоторое время практиковал в Эдинбурге, затем купил дом на Элизабет-стрит и переехал в Лондон где-то в 1870 году. Жена родила четверых детей, но первые двое умерли вскоре после рождения, выжили только третий и четвертый – дочь и сын.

– Интересно, – заметил Рид, когда они подошли к белому зданию с роскошными дверями из темного дерева, – что Мур во всех отношениях придерживается учений и правил своего великого предшественника Джозефа Листера, тоже квакера. Обычно он дезинфицирует хирургические инструменты и руки карболовой кислотой и фенолом. Благодаря этому он смог вмешаться и спасти жену Роберта Льюиса Стивенсона, когда в ее трахею попала кость в ресторане, – доктор случайно оказался там со своей тогда еще живой женой. Он мастерски выполнил трахеотомию на месте и ухаживал за Фанни Стивенсон, пока та выздоравливала, и так они с писателем стали близкими друзьями.

– Жена доктора Мура умерла? – спросил Глишич.

Рид встал на ступеньку перед дверью и повернулся к нему, дернув старомодный тяжелый дверной молоток.

– К сожалению, да. Несколько лет назад ее забрала лихорадка. Это был тяжелый удар для Мура. Он, будучи выдающимся врачом, не смог спасти близкого человека. За его детьми теперь присматривают воспитатели и няни, а он всецело отдался своему благородному делу.

Рид дважды ударил колотушкой, и через несколько мгновений дверь открылась. На пороге стояла женщина лет сорока, худая и высокая, с седыми волосами, собранными под белым чепчиком, в униформе медсестры: в длинном темно-синем платье, поверх которого был повязан белый фартук.

– Чего изволите, джентльмены? – Она посмотрела сначала на детектива, а затем на двух его спутников.

– Доктор Мур у себя? – спросил Рид.

– Эм... конечно! Вы ведь видели график его работы на табличке, не так ли?

Детектив протянул ей свою визитку, не обращая внимания на резкий тон женщины.

– Отнесите это доктору и скажите, что нам нужно с ним поговорить.

– Столичная пол... – ошеломленно прочитала женщина.

– Полиция, да, – закончил за нее Рид. – Но не волнуйтесь, это личное дело, в котором нам может понадобиться помощь врача.

Женщина еще раз с подозрением посмотрела на детектива, подняла подбородок и неохотно распахнула дверь шире. Мужчины зашли внутрь один за другим, медсестра попросила их подождать в вестибюле, так как доктор Мур в настоящее время был с пациентом, прошла за стойку, рядом с которой стоял высокий шкаф с ящиками, помеченными буквами алфавита, и поднялась по узкой лестнице из темного полированного дерева.

Они остались одни, со шляпами и тростями в руках. Глишич осмотрел вестибюль, превращенный в зал ожидания. Вокруг низкого столика, заваленного газетами, романами Чарльза Диккенса и Уилки Коллинза, журналами – среди которых были «Панч», «Чаттербокс» и «Делинеатор»^[14], – стояли три кожаных кресла и диван, а на оклеенных шелковыми обоями стенах висели картины в витиеватых рамах с различными мотивами: все указывало на большие деньги и на то, что практика доктора Мура не только успешна, но и предназначена исключительно для высшего класса. Глишич подошел к картине, которая выделялась на фоне других размером и качеством. Это был холст, написанный маслом, с портретом эффектной черноволосой женщины, держащей на руках белого щенка. Рид заметил интерес писателя, поэтому присоединился и посмотрел на табличку с именем на раме.

– Это Франческа Мур – покойная жена доктора.

Глишич хотел сказать, какой красивой она была, но из зала послышались голоса. Троица обернулась – по лестнице спускались молодой человек в хорошо сшитом костюме и пожилая женщина, которая надевала тонкие кожаные перчатки. Пройдя в сторону входной двери, дама и юноша кивнули мужчинам в зале ожидания, и Глишич заметил, что лицо молодого человека выглядело необычайно бледно и дергалось в тике.

Мгновение спустя пара вышла на улицу, а женщина в униформе медсестры спустилась по лестнице и выдавила улыбку.

– Доктор вас сейчас примет, – сказала она и заняла свое место у стойки.

В коридоре наверху они миновали приоткрытую дверь с надписью «Операционная комната», писатель воспользовался случаем и с любопытством заглянул внутрь. Он увидел выложенный плиткой пол, выбеленные стены, металлическую люстру, свисающую с высокого потолка прямо над плоским операционным столом, покрытым безукоризненно чистыми простынями. В одном углу стояла витрина с хирургическими инструментами, рядом с ней – шкаф, полный сосудов разного размера. Большего Глишич разглядеть не успел, потому что Рид постучал в соседнюю дверь, повернул круглую ручку и вошел.

– Эдмунд! – воскликнул доктор Мур с искренним удивлением и подошел пожать детективу руку. – Какими судьбами?

Рид обернулся на Миятовича и Глишича, которые молча проследовали за ним.

– Я хотел бы познакомить вас с господами из Королевства Сербия, с которыми мы теперь сотрудничаем.

Мур с интересом посмотрел на гостей, а те на него. Глишич дал бы доктору лет сорок пять. Он был в жилете и рубашке и с необычной прической: пробор на левую сторону, прямой, как стрела, длинные волосы зачесаны назад и касались накрахмаленного воротника. Вместе с пышными бакенбардами, доходившими почти до нижней челюсти, прическа производила впечатление благородной и ухоженной небрежности, в отличие от непослушных кудрей и бороды Глишича.

– Садитесь, господа, – сказал Мур и вернулся к своему столу.

Мужчины устроились на стульях, стоявших напротив доктора. Свет проникал через четыре больших окна на стенах. Кабинет был украшен дипломами в рамках и оборудован для эффективной и профессиональной медицинской работы: в правом углу располагалась ширма, напротив – лампа, витрина с мелкими предметами, миски и склянки для лекарств, статуэтки^[15]. Рядом с дверью стояли удобная раковина, керамический таз и емкость для воды, а у окна – библиотека с медицинскими книгами. Паркет покрывал толстый ковер. Глишич посмотрел на книги на столе Мура и прочитал названия и имена авторов на корешках: «Строительство и управление домами для душевнобольных» Джеймса Коннолли и «Физиология и патология психики» Генри Модсли. Глишич ничего не знал об этих книгах и авторах, но предположил, что о них сможет что-нибудь рассказать Лаза.

– Итак, Эдмунд, – продолжил Мур, – происходит новое расследование? Вы же знаете, что мои коллеги, работающие в полиции, не обрадуются вмешательству в их сферу деятельности...

Детектив поднял руку, чтобы прервать его.

– Нет, Алистер, речь не о расследовании... Это не официальное дело. – Рид подался вперед и тихим голосом добавил волшебную формулу: – Это конфиденциальное дело, с которым я бы не осмелился обратиться ни к кому, кроме вас, доктор, – оно касается королевской семьи.

Мур удивленно посмотрел на детектива, облокотился на стол, опершись на обложку «Строительства и управления домами для душевнобольных», и сказал:

– Слушаю вас внимательно.

Детектив кратко объяснил, почему желательно, чтобы доктор присоединился к ним этим вечером. Мур молча выслушал, откинулся на спинку кресла и задумчиво почесал затылок.

– Итак, если я правильно понял, сегодня в девять часов вечера вы должны... забрать... в доках Святой Екатерины девушку, которая может быть членом королевской семьи, при этом вы хотите убедиться, что она здорова и невредима, поэтому вам нужно профессиональное медицинское заключение?

Рид пожал плечами.

– Именно.

Мур вынул часы из кармана жилета, посмотрел на циферблат и убрал их обратно.

– У меня еще два пациента, поэтому сегодня я закончу немного раньше. И да, думаю, что готов поучаствовать в вашем деле и постараюсь помочь, чем смогу.

– Отлично! – Детектив хлопнул в ладони. – Позвольте заехать за вами в карете, скажем, в восемь пятнадцать? Вам будет удобно?

– Конечно. – Доктор встал. – Я скажу миссис Сент-Клэр – моей помощнице, которую вы имели возможность видеть, когда пришли, – чтобы она больше никого не записывала на сегодня, я приму только тех, кому уже назначили визит. Надеюсь, вас не обидит, что я не предложу вам чай: сейчас должен подойти следующий пациент.

– Все в порядке, – Миятович вежливо улыбнулся. – Вы и так оказали нам большую услугу. Будем надеяться, что сегодня вечером все пройдет хорошо. И я уверяю вас, что сербская корона это оценит так же, как и британская.

Доктор Мур проводил гостей в коридор и попрощался. Спустившись по лестнице, мужчины увидели пожилого джентльмена с седыми волосами и бородой, который сидел за журнальным столиком и, опираясь на трость между ног, листал «Панч». Гости попрощались с женщиной у стойки, и та провожала их взглядом, пока они не закрыли за собой входную дверь.

– Что вы думаете о нашем докторе? – весело спросил детектив, когда мужчины проходили мимо роскошной композиции из искусственных цветов на фасаде соседнего дома.

– Очевидно, что у него богатая клиентура и успешная практика, – ответил Глишич.

– Ну, вы знаете, как это бывает, – сказал Рид. – Лондонские больницы бесплатны, но не совсем: если там появляется состоятельный пациент, персонал осторожно дает ему понять, что за медицинскими услугами лучше обратиться к врачам частной практики, таким как Мур. Тем, кто не богат, но и не умирает с голоду, рекомендуют оплатить уход, который они получают в больнице, пожертвовав несколько шиллингов на благотворительность. Это не идеальная система, но следует признать, что она работает.

Чедомиль с Ридом болтали по пути на Белгрейв-сквер, а Глишич продолжал думать о том, что их ждет вечером. Он не мог избавиться от иррационального беспокойства, которое мешало в полной мере насладиться видами роскошного района Лондона.

Насколько Элизабет-стрит была красивой, живописной и спокойной, настолько же доки Святой Екатерины были темными, грязными и зловещими.

Без десяти девять на площади недалеко от доков остановились две кареты. Уже совсем стемнело, а уличные газовые фонари тускло светили в густом тумане, полном частиц гари и дыма из бесчисленных лондонских труб. На влажную брусчатку тротуара ступили четверо мужчин. Рид велел кучерам подождать их и посмотрел на улицу справа, ведущую прямо к Темзе.

Ноги Глишича налились свинцом. Записная книжка, полученная от короля, тяжким грузом лежала в левом внутреннем кармане пальто и грозила порвать подкладку да рухнуть камнем на землю. С правой стороны в подмышку стволом упирался обрез, тяжелый, реальный. Два предмета, будто прилипшие к телу, были воплощением этого путешествия и тайны, которую наконец предстояло разгадать.

В дороге по обыкновению болтливый Чедомиль рассказал историю о доках Лондона и их роли в жизни столицы. Доков было много, и создавались они по мере того, как город расширялся вдоль реки. Ост– и Вест-Индский, док Виктория, доки Святой Екатерины – они делали Лондон узлом мировой торговли, местом, куда грузовые суда со всего света привозят и откуда вывозят товары. Армии докеров разгружают бесчисленные баржи и корабли и отправляют грузы на склады или загружают на судна продукты, предназначенные для доминионов^[16] и других рынков. Доки выстроились по обоим берегам реки: черные от угля, коричневые из-за шкур животных, белые от муки. По словам дипломата, в течение дня здесь все, насколько хватало глаз, заполнялось множеством тюков, корзин, мешков, бочек и сундуков. Вид менялся к ночи: ни рулевых, ни носильщиков, ни клерков с блокнотами и ручками, ни медлительных сборщиков налогов, ни матросов в нарядных одеждах для выхода на берег – все расходились по домам или находили временное пристанище в тавернах и пабах на окрестных улицах. От реки, где мерцали фонари стоящих на якорях кораблей, доносился тяжелый запах, время от времени слышались отдаленные голоса – крики, песни или пьяные шутки.

Писатель горел желанием поскорее положить конец этим пряткам в темных подземельях и перехитрить наглых похитителей, но его одолевали сомнения. Он не мог примириться с двумя обстоятельствами: сам шантаж и нападения, которым он подвергся, несомненно из-за записной книжки, отданной ему Миланом, чтобы выполнить просьбу похитителя и освободить принцессу из заточения. При этом таинственный злоумышленник, которого они нашли в опиумном притоне, тоже хотел завладеть блокнотом Леонардо и, следовательно, не позволить Глишичу передать его шантажисту и совершить обмен. Если только... Если только злоумышленник не работал на похитителя, а это означало бы, что тот не собирается освобождать юную Каролину. Эта мысль заставила содрогнуться. Что, если девушка мертва? Что, если ее убили вместе с другими монахинями и ученицами женской школы при монастыре Святого Мартина? Но какое отношение все это имеет к убийствам, которые совершил подражатель Потрошителя? Зачем кому-то вообще это делать? Мрачное предчувствие, что картина намного больше, чем Глишич мог видеть сейчас, наполнило его холодной тревогой. Успокаивало одно: уже через несколько минут что-то да прояснится.

Улица, по которой они спускались к реке, оказалась пустынной. Здесь не было ни пабов, ни проституток, а редкие уличные фонари отбрасывали круги тусклого света на тротуары у входов в закрытые склады или темные дворы. В самом конце, где располагались ворота доков Святой Екатерины, у небольшой пристройки, окаймленной высокими кирпичными стенами, в сиянии фонаря Глишич увидел очертания человека в плаще с полуцилиндром на голове. В густой тени недалеко от больших ворот стояла закрытая карета с кучером и двумя вороными лошадьми.

Человек под фонарем заметил их, сделал несколько шагов вперед и остановился, опираясь на трость. Когда они подошли ближе, Глишич узнал под полями шляпы сухую крысиную морду.

– Мистер Джарндис. – Чедомиль остановился в нескольких ярдах перед адвокатом.

Адвокат кивнул и посмотрел на остальных: нахмуренного Рида, Глишича, глядевшего с подозрением, и доктора Мура, который стоял молча с медицинской сумкой в руках.

– Джентльмены. – Джарндис слегка опустил поля полуцилиндра в знак приветствия. – Не думаю, что в этой встрече на самом деле была необходимость, но раз уж вы здесь... Полагаю, вы принесли предмет, который искал мой клиент?

– Да, – ответил Миятович. – А вы, я так понимаю, привезли девушку?

Адвокат театрально указал на карету, и Глишич направился туда, но Джарндис остановил его, подняв руку.

– Не так быстро, сэр. Сначала убедимся, что вы принесли то, что обещали.

В голове у Глишича пронеслась мысль выхватить обрез из кобуры и разнести негодяя на мелкие частицы крови, костей, плоти и мозга, но он взял себя в руки и только покачал головой. Сунул руку в левый карман и вытащил записную книжку. Глаза Джарндиса жадно сузились, он потянулся к свертку, но Глишич убрал его подальше от адвоката и поднес к фонарю.

– Вы можете посмотреть на записную книжку у меня в руках, – холодно сказал он, – а потом я передам ее на временное хранение другу. – Глишич кивнул в сторону Рида. – Мы втроем проверим, все ли в порядке с девушкой. Если это так, вы сможете отнести тетрадь своему клиенту, – последнее слово он произнес так, будто хотел плюнуть.

Джарндис посмотрел Глишичу в глаза, словно пытался понять, не собирается ли писатель его обмануть, но в итоге пожал плечами и кивнул.

– Хорошо. Давайте взглянем на нее.

Глишич развязал веревочки вокруг записной книжки, поднес под газовый свет и начал перелистывать страницы, наблюдая за лицом адвоката. Глаза того сияли, полные почти неприкрытого ликования, но выражение не менялось и ничем не выдавало, что он увидел нечто особенное, даже когда писатель подобрался к странице со старославянскими рунами. Джарндис явно не осознавал, что на самом деле интересовало его клиента в этой древней вещице.

– Доволен? – Глишич закрыл блокнот.

– О да!

Писатель отдал Риду половину флорентийского дублета Леонардо.

– Эдмунд, – сказал Миятович. – Мы проверим девушку, и если все хорошо, передайте, пожалуйста, блокнот мистеру Джарндису, чтобы мы завершили сегодняшний вечер.

– Договорились, господин Миятович. – Детектив убрал записную книжку в карман пальто.

Доктор, писатель и дипломат переглянулись и, не говоря ни слова, отправились к карете.

Приблизившись, Глишич взглянул на кучера, который неподвижно сидел на приподнятом сиденье: его лицо скрывала глубокая тень из-за надвинутой на лоб шляпы и поднятых отворотов черного пальто. Полное спокойствие кучера, казалось, передалось и экипажу, потому что лошади также стояли неподвижно, не фыркая и не прядая ушами. Чедомиль открыл дверь, и писатель заглянул в салон.

Внутри, откинувшись на спинку, лицом к ним сидела девушка с закрытыми глазами. Дипломат достал из кармана коробок длинных спичек, зажег одну и осветил девушку – она отреагировала только подрагиванием глазных яблок под опущенными веками. Девушка была определенно молода, с правильными чертами лица, длинными ресницами и розовыми губами красивой формы. Пока доктор Мур и Глишич наблюдали за происходящим, Чедомиль осторожно протянул руку, нежно взял пальцами подбородок девушки и медленно повернул ее голову, чтобы посмотреть на шею. В мерцающем свете смеси серы и белого фосфора открылось темное S-образное родимое пятно. Глишич почувствовал, что с сердца упал тяжкий груз.

– Доктор?

Миятович отошел немного в сторону, Мур наклонился и осторожно приподнял веки девушки.

– Хм... Она явно без сознания, опьянена каким-то веществом, возможно хлороформом. Дышит поверхностно, кожа холодная на ощупь. Минуточку...

Доктор положил сумку на пол кареты, открыл ее и вытащил стетофон – однажды Глишич видел у Лазаревича такой инструмент: с одного конца у него две заглушки, которые врач вставляет себе в уши, а с другого – два раструба, похожих на колокольчики, которые врач прикладывает к телу пациента, чтобы прослушивать одновременно в двух местах. Мур вставил стетофон в уши, расстегнул пальто девушки и белую льняную блузку под ним, поместил один колокольчик посередине ее груди, а другой ниже, под ребрами. Послушал секунд десять, передвинул прибор, послушал снова и передвинул. Наконец снял инструмент, положил обратно в сумку и спустил ее на мостовую у колеса.

– С молодой госпожой физически все в порядке, – сказал Мур. – Больше мы узнаем, когда она очнется от дурмана и мы сможем провести полное обследование. Предлагаю сейчас пересадить ее в нашу карету и отвезти в Лондонскую больницу на Уайтчепел-роуд – там меня знают, потому что я иногда веду практические занятия для молодых врачей. Мы обеспечим ей постель и необходимый уход. Конкретные выводы о состоянии ее здоровья сможем сделать только после того, как она проведет некоторое время под наблюдением опытных медсестер.

Чедомиль и Глишич переглянулись, и дипломат сказал Муру:

– Мы абсолютно доверяем вашему мнению, доктор. Тогда нам стоит попросить одного из наших кучеров подвезти карету сюда, чтобы было легче перенести девушку.

– Вы закончили там? – громко спросил Джарндис. – Вы довольны?

Глишич взглянул на него, затем на Рида.

– Эдмунд... Все в порядке! – крикнул он детективу и повернулся, чтобы помочь Чедомилю.

Дипломат протянул доктору зажженную длинную спичку, тот ухватил ее обеими руками. Когда Глишич вытащил безвольное тело из салона кареты, а Миятович принял ноги девушки в высоких сапогах со шнуровкой вокруг лодыжек, Рид вынул из кармана записную книжку и протянул адвокату.

– Подождите минутку! – закричал доктор Мур и поднес пламя спички ближе к шее девушки, где было видно ее родимое пятно. – Мне кажется...

Ошеломленный, с тяжестью тела девушки на руках, писатель увидел, как доктор коснулся темной отметины и поднял пальцы – родимое пятно на шее девушки оказалось размазано и искривлено.

– Эдмунд, это обман! – прогремел Глишич.

Дальше все произошло в одно мгновение.

Стиснув челюсти, расширив ноздри от гнева, детектив отдернул руку с записной книжкой, к которой уже прикоснулся адвокат. Человек с крысиной мордой скрипнул зубами от ненависти, взмахнул тростью и ударил Рида по руке. Детектив застонал, но не выронил блокнот, вместо этого сшиб Джарндиса кулаком величиной с лопату. Адвокат отпрянул на несколько шагов в сторону фонаря и упал, потеряв шляпу.

Кучер, который до сих пор был неестественно спокоен и молчалив, яростно взревел и взмахнул кнутом, но не на лошадей, а чтобы дотянуться до одного из мужчин, державших несчастную. Кнут зацепил плечо Глишича, больно ужалив, отчего писатель чуть не уронил девушку на землю. Услышав рев своего хозяина, лошади пронзительно заржали и сорвались с места, унося за собой черную карету. Чедомиль и Глишич с девушкой на руках рухнули на брусчатку, а доктор Мур метнулся в сторону, едва не попав под окованные колеса. Глишич мельком увидел глаза кучера, скрытые под шляпой, и его переполнил ледяной страх. Лихорадочное сияние в них было таким же, как в глазах существа, которое теперь лежало в морге без головы и искусственной руки.

Карета с грохотом помчалась по улице к месту, где Джарндис уже встал на ноги и снова попытался взмахнуть тростью. Рид пригнулся, чтобы избежать удара, и адвокат по инерции от замаха потерял равновесие, споткнулся и упал прямо под копыта обезумевших лошадей. Кучер снова ударил кнутом, на этот раз по детективу, и тот без раздумий поднял предплечье, чтобы защитить лицо. Кнут обернулся вокруг руки – Рид стиснул зубы от боли, выронив блокнот, и схватил кнут другой рукой, чтобы изо всех сил дернуть на себя. На секунду он почувствовал натяжение и понадеялся вытащить кучера из седла, но в следующее мгновение тот выпустил кнут, и Рид отлетел назад, врезавшись в фонарный столб.

Сначала передние, а потом задние копыта вдавили тело адвоката во влажную мостовую, и карета с черным кучером умчалась по улице к площади, скрывшись за поворотом под громовой топот и глухой стук колес. Детектив поднялся, бросился к Джарндису и с ужасом уставился на изувеченное тело, которое непроизвольно подергивалось на земле. Дико выпученные глаза адвоката незряче глядели в небо, а губы беззвучно шевелились. Его торс оказался сильно вдавлен там, где копыто раздавило грудную клетку. Адвокат пытался что-то сказать. Мур опустился на колени рядом с ним.

– Л... Л... – прохрипел Джарндис бессвязно, и кровь хлынула из его рта, брызнув на обезумевшее лицо Рида.

Адвокат скончался, в последний раз дернув неестественно вывернутыми конечностями.

Глишич оставил ничего не подозревающую девушку Миятовичу, встал с мостовой, миновал доктора, который в замешательстве качал головой, и медленно подошел к месту под фонарем, куда отлетела записная книжка Леонардо.

Он чувствовал себя человеком, несущим на плечах тяжесть всего мира.

В лондонском госпитале было многолюдно даже в такое позднее время. Несколько лет назад это место оказалось в центре внимания благодаря пациенту по имени Джозеф Меррик, которого вынужденно поселили в отдельной палате.

– Фредерик Тривз – мой близкий друг, мы знакомы со времен колледжа, – сказал Мур.

Они с Глишичем покачивались вместе со спасенной девушкой в карете, которая мчалась в сторону Уайтчепел-роуд. Рид и Чедомиль ехали позади, пытаясь не отстать.

– Именно благодаря ему мистер Меррик стал известен всей нации как Человек-слон. Бедный молодой человек, ужасно деформированный от рождения, он подвергался издевательствам на карнавалах и шоу уродцев, пока Тривз не нашел его и не привез в больницу для изучения медицинских причин его безобразности. Руководство больницы попыталось найти учреждение, занимающееся подобными случаями, но никто не захотел принимать беднягу с поистине устрашающей внешностью, за которой мой друг обнаружил тонкую и склонную к искусству душу. Тогда председатель совета больницы, господин Карр, написал в «Таймс» и получил на удивление положительную и щедрую реакцию общественности – в больницу поступило много пожертвований. Этот случай даже описали в «Британском медицинском журнале». Совет принял решение предоставить Человеку-слону палату в подвале учреждения, куда он переехал из маленькой комнатки на чердаке, где жил раньше, а вырученные средства пошли на уход за ним.

Глишич слушал Мура без особого внимания. Кто знает – быть может, при других обстоятельствах эта история вдохновила бы его написать короткий рассказ, но сейчас он столкнулся с пугающей вероятностью, что все усилия, как и личный риск, были напрасны. Писатель почувствовал глубокое разочарование и странную смесь паники и гнева.

Когда они добрались до больницы, Мур выскочил из кареты и попросил дежурную медсестру немедленно предоставить носилки, чтобы перенести девушку в палату, где она могла бы спокойно провести ночь. Писатель рассеянно наблюдал, как из его рук забрали обмякшее тело, как положили на носилки и понесли к большому освещенному зданию. Тем временем подъехали Миятович с Ридом. Глишич поколебался, неохотно вышел из кареты и вместе с ними последовал за Муром и девушкой, которая все еще не пришла в себя.

Персонал больницы нашел для нее койку в палате на первом этаже, где осталось несколько незанятых мест. Ее огородили ширмой и принесли еще две лампы, чтобы доктор Мур смог тщательно осмотреть пациентку. Но именно Рид заметил у нее на запястье маленькую татуировку в виде креста. Он взял руку девушки, поднес к свету, еще раз взглянул на татуировку, кивнул, осторожно положил руку и выпрямился.

– Что ж, это многое проясняет.

– Что вы имеете в виду? – спросил доктор.

– Эта татуировка знакома каждому офицеру в Ист-Энде. Это знак, которым человек по имени Уолтер Бигби помечает своих девочек.

– Своих девочек? – переспросил Чедомиль.

– Своих проституток. «Дамы для веселья», как их часто называют его клиенты. Бигби – сутенер, который неплохо зарабатывает на жизнь благодаря, хм, молодым кобылицам, которые работают на него днем и ночью. Мне приходилось несколько раз допрашивать его, но я ни разу не смог найти доказательств виновности в чем-либо, кроме успешного предпринимательства в сфере блуда. Он сказал мне, что выбрал крест как знак того, что он набожен и верит, что Бог послал его на Землю, чтобы заботиться о несчастных женщинах, которые без его защиты наверняка бы плохо кончили. Какое-то время мы даже подозревали, что он и есть Потрошитель.

– Вы думаете, что... Уолтер... замешан в этом? – Голос Глишича прозвучал устало и ровно.

Детектив покачал головой.

– Я бы скорее сказал, что Джарндис и его сообщники нашли на улице девушку, похожую на ту, которую должны были отдать вам, заманили ее обещанием легких и быстрых денег и накачали хлороформом, чтобы совершить обман.

– Тем не менее то, что ей нанесли отметину, которая хотя бы на первых порах могла нас убедить, что она настоящая жертва похищения, означает, что они хорошо знали, как девушка выглядит на самом деле. – Миятович задумчиво пошевелил усами. – Кажется, они хотят и оставить себе девушку, и забрать записную книжку Леонардо.

– Или, – сказал Глишич мрачным тоном, – нам придется признать очевидное: королевской дочери больше нет в живых.

Воцарившуюся на мгновение тишину прервал доктор. Он покашлял и повернулся к дежурной медсестре.

– Судя по всему, девушка не придет в сознание в ближайшее время. Оставьте, пожалуйста, кого– нибудь присмотреть за ней ночью. Я вернусь завтра утром, чтобы узнать, как она, и поговорю с доктором Тривзом. Полагаю, вы тоже придете, Эдмунд?

Рид мрачно кивнул.

– Не могу дождаться, чтобы услышать, что нам расскажет эта бедняжка.

Когда все направились к выходу, Мур задержался, чтобы перекинуться еще парой слов с медсестрой, и Глишич, пользуясь случаем, обратился к своим спутникам вполголоса:

– У вас была возможность поближе рассмотреть кучера?

Чедомиль, побледнев, кивнул. Рид покачал головой.

– У меня не было времени, приходилось разбираться с Джарндисом. А когда его переехала карета, я увидел только спину ублюдка. Почему вы спрашиваете?

– Потому что он напомнил мне злодея, который чуть не отправил нас на тот свет в «Старой Вороне», – сказал Глишич.

Детектив с изумлением посмотрел на писателя.

– Когда вы говорите «напомнил»...

– Я заметил, что у него две руки, – перебил Миятович, – но поза и этот взгляд... Глаза будто угли... Это словно был брат-близнец того негодяя.

Рид выругался себе под нос.

– Только еще одного злого духа нам не хватало. Как это вообще возможно?

Никто не смог выдвинуть связное предположение, которое объяснило бы это.

Их догнал доктор.

– Итак, я обо всем договорился. За девушкой присмотрят до завтра, пока мы не придем, чтобы оценить ее состояние и, возможно, получить ответы на твои вопросы, Эдмунд. Встретимся... в одиннадцать?

– В одиннадцать, – мрачно подтвердил Рид.

Вот только в одиннадцать девушки в лондонском госпитале не оказалось.

Мур был в ярости, потребовал вызвать персонал, которому доверил на ночь пациента без сознания. Его едва успел успокоить Фредерик Тривз – он увел друга в свой кабинет, оставив Рида разговаривать с медсестрами и начальником смены. Глишич на этот раз приехал без Миятовича: дипломат сказал, что ему нужно срочно подготовиться к аудиенции у королевы в Букингемском дворце. Но писатель заподозрил, что это был лишь предлог: Чедомиль устал от волнений и полицейских загадок. Когда Глишич остался один в широком вестибюле больницы, он нерешительно подошел к массивной двери с двойным стеклом и через нее попал в небольшой ландшафтный сад с живой изгородью, раскидистым платаном посередине, двумя скамейками и маленьким каменным фонтаном, который сейчас не работал. Из-за туч выглянуло солнце и осветило зеленый оазис в центре внушительных размеров здания. Глишич остановился у куста, заложил руки за спину и, закрыв глаза, поднял лицо к небу.

Его не удивило, что молодая проститутка, которую вчера вечером хотели вместо принцессы Каролины обменять на проклятую записную книжку, похоже бесследно исчезла. С самого начала расследования он вместе с коллегами постоянно заходил в тупик, решал мелкие головоломки и тут же находил более крупные, более сложные, более загадочные. Возможно, ему следует признать поражение, послать телеграмму королю, который после отречения переехал в Вену, и сообщить, что его вера в способности и находчивость бедного писателя и переводчика оказалась необоснованной. Быть может, это работа для Тасы Миленковича, бывалого полицейского и непревзойденного следователя. Он стал бы гораздо лучшим помощником Риду и Аберлину.

Мысль о Тасе напомнила Глишичу устрашающе пророческие слова Савановича. «Сегодня меня, завтра тебя». Все еще с закрытыми глазами, он вздохнул... и услышал рядом второй вздох, похожий на эхо.

Писатель вздрогнул, открыл глаза, посмотрел, откуда донесся звук, и ахнул от удивления.

– Из-звините, если нап-пуг-гал в-вас, – ответило самое странное существо, которое Глишич когда-либо видел. – Я з-знаю, что выгляжу жу-утко для люб-бого нормального человека...

Перед ним предстала отвратительная пародия на человека: худощавое тело в плаще, скрывающем искривленный торс и скрюченные плечи. Лицо из лихорадочного кошмара: глаза, запавшие под выпирающую лобную кость, огромные скулы, пухлые кривые губы, отвратительный нарост и жалкие остатки волос на голове.

Хотя Глишич онемел от страха, он все же вспомнил слова Алистера Мура, сказанные во время поездки в лондонскую больницу, на которые тогда не обратил особого внимания. Это и есть Человек-слон? Писатель пригляделся к странному мужчине и заметил в воспаленных темных глазах блеск ума и бесконечно глубокую печаль.

– Хм. Да... – Он протянул руку, чтобы поприветствовать собеседника. – Меня зовут Глишич. Приятно познакомиться.

Как только он произнес это, собственные слова показались такими глупыми, но существо перед ним скривилось в попытке благодарно улыбнуться и принять протянутую руку огромной деформированной кистью.

– Я... Дж... Джозеф... М-м-меррик! Как в-вы?

Молодому человеку удалось по-настоящему растянуть губы в улыбке, и вместо пародии на человеческое лицо писатель увидел трогательную трагедию непостижимых размеров.

– Вы... живете здесь, не так ли?

Джозеф Меррик осторожно и едва заметно кивнул. Писатель понял, что наросты на черепе Меррика настолько велики, что при резком движении он рисковал потерять равновесие и рухнуть на каменную дорожку больничного сада.

– Вы, должно быть, вышли подышать свежим воздухом? Честно говоря, я тоже. Если не против, можем вместе немного посидеть.

Молодой человек посмотрел на скамейку у высохшего фонтана и галантно указал на нее рукой, в которой держал трость.

– Похосле в-в-вас-с, господин!

Писателю понадобилось еще несколько фраз, чтобы научиться разбирать странные звуки, которые Меррик издавал, и соединять их в слова и предложения. Парень выглядел крайне одиноким и не привыкшим к тому, что незнакомцы могут быть к нему добры. Пока они сидели под палящим апрельским солнцем, он рассказал увлекательную и трогательную историю.

Меррик родился обычным ребенком в Лестере двадцать шесть лет назад. От матери, Мэри Джейн Меррик, он узнал, что, когда ему исполнился двадцать один месяц, у него начали опухать губы, а на лбу появилась костяная шишка, которая позже превратилась в нечто похожее на хобот слона. Когда Меррик немного подрос, оказалось, что его левая и правая руки разного размера, а ступни слишком большие. Что еще хуже, в детстве он упал и повредил бедро, в результате чего навсегда остался хромым. В его семье существовало поверье, что эти уродства вызваны тем, что во время посещения ярмарки его беременную мать напугал слон.

Несмотря на отталкивающую внешность Меррика, мать заботилась о нем. Она сама была инвалидом, но родила еще троих детей, двое из которых умерли в младенчестве. В 1873 году она скончалась от пневмонии, и это стало страшным ударом для Джозефа. Отец женился во второй раз, и мачеха не проявила снисходительности к пасынку. Удивительным образом настолько изувеченный Джозеф сумел устроиться на работу в табачную лавку, но правая рука вскоре стала слишком большой, чтобы скручивать сигары. Отец получил для него разрешение на продажу перчаток по домам, но Меррик почти ничего не смог заработать, потому что потенциальные покупатели пугались и испытывали отвращение к его внешнему виду. Отец и мачеха отказались содержать Джозефа, поэтому в семнадцать лет он попал в дом престарелых в Лестере, где с ним обращались крайне сурово.

Меррик понял, что из этой ситуации для него есть только один выход. На него и так постоянно пялились незнакомцы – так почему бы не начать просить у них за это деньги? Он нашел импресарио, который отвез его в Лондон и стал показывать в пабе через дорогу от Лондонской больницы, где его и нашел Фредерик Тривз. Остальную часть истории Глишич знал благодаря Муру, но все равно удивился подробностям, услышанным от Меррика. Тот рассказал их в своей странной манере, своим голосом, искаженными словами, которые, опять же, не могли скрыть его искренности и ума. Многие добрые люди после письма, отправленного мистером Карром в «Таймс», позаботились, чтобы покрыть расходы больницы на пребывание Джозефа. Среди них была актриса Мадж Кендал: она помогала собирать средства и часто присылала подарки, одними из любимых у Меррика стали ее фотография и новое изобретение – граммофон. Он никогда не встречался с миссис Кендал, но хорошо помнил краткий разговор с прекрасной подругой доктора Тривза, миссис Лейлой Мэтьюрин. Джозефа навещала даже принцесса Уэльская и каждый год посылала ему рождественскую открытку.

Глишич спросил, как Джозеф проводит свои дни здесь, в окружении медицинского персонала и пациентов. Меррик объяснил, что ему нравится создавать макеты известных мест и что его любимая миниатюра – репродукция Майнцского собора, которую он хранит в своей комнате в подвале рядом с фотографией миссис Кендал. Для необычного пациента сделали специальную кровать, чтобы он мог спать в вертикальном положении, а комнату оснастили всем необходимым – за исключением зеркала.

Меррик с восхищением рассказал, как доктору Тривзу удалось с помощью миссис Кендал сводить его в Королевский театр на Друри-Лейн, как он из личной ложи смотрел рождественскую пантомиму, как выступление его очаровало и наполнило благоговением. Джозеф трижды покидал Лондон на каникулы, провел несколько недель в сельской местности. Он поехал на поезде, один в пустом вагоне, остановился в Фосли-холле, поместье леди Найтли в Нортгемптоншире, где его поселили в домике егеря. Он целыми днями гулял по лесу на территории усадьбы и собирал полевые цветы. Глишича тронула эта история: как же мало нужно человеку, от которого отвернулся мир, чтобы познать счастье. Немного доброты и человечности могут исцелить даже самые тяжелые душевные страдания.

Тут писателя осенило.

– Мистер Меррик... вы слышали ночью что-нибудь необычное, когда находились в своей комнате в подвале?

Человек-слон покосился на аккуратно подстриженную вечнозеленую изгородь и задумался. Затем повернулся к Глишичу.

– М-мхало, я п-пытался уснуть...

– И?

– Мне надоело э-это слышать...

– Что?

– Нечто такое... Шахаги. М-м-медленные, с-с-спокохойные шахаги.

– Вот ты где!

Глишич обернулся на глубокий баритон и увидел у дверей сада мужчину средних лет с опрятной бородой, усами, в жилете и рубашке, но без пиджака. А позади стоял Алистер Мур и смотрел на беседующих у фонтана Глишича и Меррика.

– Медсестра Рейчел очень расстроена, Джозеф! Она пришла сменить постельное белье и обнаружила, что комната пуста!

Мужчина вошел в сад и остановился в паре шагов от скамейки. Глишич поднялся.

– Фредерик, позвольте представить вам мистера Глишича, – сказал Мур. – Он был со мной и детективом Ридом, когда мы привезли сюда ту несчастную девушку.

Писатель пожал руку поразительному доктору Тривзу, благодетелю бедного Меррика.

– Пожалуйста, извините, если Джозеф вас потревожил своим появлением или речью, – произнес Тривз после представления.

– Ничего подобного, доктор. Из короткой беседы с ним я понял, что это молодой человек исключительной чувствительности, доброй души и несправедливо трагической судьбы. И все, что вы для него сделали, достойно похвалы. Должен сказать, хотя мы и не знаем друг друга, я поражен вашими действиями и помощью, которую вы оказали Джозефу. Вы самоотверженно скрасили его глубоко несчастную жизнь.

Тривз немного отступил, посмотрел на Глишича повнимательнее и довольно улыбнулся.

– Интересно, все писатели в вашей стране так сладкоречивы, господин Глишич?

– Уверяю вас, доктор Тривз, только когда того требует ситуация.

В сад вошла коренастая женщина в униформе медсестры – вероятно, та самая Рейчел. Она встала возле Меррика, который сидел, облокотившись на трость и повернув обезображенное лицо к солнцу, как будто разговоры его не касались. Медсестра укоризненно покачала головой и наклонилась, чтобы помочь парню подняться.

– Джозефу пора прилечь, – сказал Тривз. – В последнее время даже маленькая прогулка оставляет его без сил.

Доктор подождал, пока медсестра сопроводит Человека-слона в здание больницы, и добавил:

– Боюсь, его время на исходе. Деформации, особенно головы, продолжают необъяснимо расти. К сожалению, я подозреваю, что бедняга скоро задохнется под тяжестью собственного черепа.

Трое мужчин вернулись внутрь и встретились с Ридом в вестибюле.

– Ты узнал что-нибудь от персонала, Эдмунд? – спросил Алистер Мур.

– Только то, что дежурная медсестра задремала между часом и тремя часами ночи. Незадолго до этого она обошла палату, оставив на мгновение стойку в вестибюле без присмотра. Наша девушка спокойно лежала на кровати за ширмой. Вернувшись, медсестра выпила чай – по ее словам, вкус был немного странный, но она списала это на то, что чай давно остыл, – и вскоре уснула.

– И проснулась в три? – догадался Глишич. – Девушка все еще была в палате?

– Она не знает, – мрачно сказал детектив. – Медсестра заглянула в палату, все было тихо. Это ее успокоило, и она вернулась к себе.

– Значит, кровать за ширмой уже могла быть пустой? – спросил Мур.

Рид кивнул.

Глишич обратился к Тривзу:

– Доктор, позвольте нам взглянуть на цокольный этаж или подвальные помещения больницы.

– Я уже говорил, что Джозефу нужно отдохнуть...

– Я не собираюсь его беспокоить. Мне бы хотелось увидеть, как выглядят помещения внизу.

Тривз несколько мгновений смотрел писателю в глаза и пожал плечами.

– Хорошо, почему бы и нет?

Они спустились по лестнице, прошли по высокому коридору мимо палаты Меррика. Через дверь в самом конце коридора попали в темную комнату, в центре которой стоял большой котел, рядом с ним лежали большие кучи черного угля. Чугунный котел квадратной формы опутывали толстые трубы с клапанами. От него шел жар, но не такой сильный, как ожидал Глишич.

– «Робин Гуд Бистон», – сказал Тривз, зажигая керосиновую лампу.

– Что вы имеете в виду? – спросил Рид.

– Так называется этот котел. Отсюда отапливаются все палаты с пациентами. Сейчас, из-за непривычно теплой погоды, он находится в низкотемпературном режиме. Мистер Хатчисон, который следит за отоплением, пришел сегодня утром, только чтобы восполнить израсходованный за ночь уголь, и ушел сразу, как закончил.

– Есть ли другой выход из этой котельной? – поинтересовался Глишич.

– Да, – подтвердил Тривз, – служебная дверь с другой стороны, через нее нам доставляют уголь. Почему вы спрашиваете?

Не говоря ни слова, Рид взял керосиновую лампу из рук Тривза, вместе с Глишичем обошел котел, осторожно наступая на угольную крошку. Оба доктора в замешательстве последовали за ними, туда, откуда виднелся бледный дневной свет. Подойдя к тяжелой металлической двери с матовыми стеклами, писатель потянул на себя ручку. Их взглядам предстала кирпичная лестница. Детектив вернул лампу Тривзу, поднялся по ступеням и оказался в небольшой пристройке на задворках больницы. Она соединялась с Милворд-стрит грузовым проездом, который сейчас был закрыт большими деревянными воротами.

Рид осмотрелся, вздрогнул и рванул к основанию увитой плющом стены, качая головой и бормоча:

– Нет, нет, нет, нет, нет, нет.

Писатель побежал следом, предчувствуя из-за мантры Рида, что за зрелище встретит их под плющом.

На развернутом плаще лежали останки женского тела. Девушку расчленили, точно, тщательно, умело, оставив в луже свернувшейся крови. Голову жертвы перевернули и подставили камень возле отрубленной шеи, на которой еще было видно чернильно-темное пятно. Остекленевшие глаза слепо смотрели на мир. Жертве вспороли живот, вынули внутренние органы и аккуратно сложили на землю. Ее легкие растянулись в грудной клетке, напоминая гигантскую бабочку, которая так и не смогла выбраться из кокона. Промежность зияла голодной кровавой дырой, а ее содержимое, в отличие от других частей тела, небрежно выбросили в сточную канаву. Левая рука, оторванная в локте, лежала рядом с туловищем, и на запястье, под следами свежей крови, виднелся вытатуированный крест.

– Началось, – пробормотал Рид, когда пораженные Мур и Тривз подошли к нему и Глишичу.

На стене кровью девушки было написано короткое и пугающе ясное послание:

«Вот и снова я».

Глава 3

Regina imperatrix^[17]

В тот страшный день, когда обнаружили изуродованное тело безымянной несчастной девушки, на руку столичной полиции сыграло одно ключевое обстоятельство.

Не по сезону теплая погода заставила лондонскую больницу отложить доставку дневной партии угля до следующего дня, так что никто не пришел с Милворд-стрит к черному входу в котельную и не увидел ужасную сцену. Если бы это случилось, Скотленд-Ярд после опрометчивого триумфального заявления Аберлина об окончании охоты на Потрошителя не отмылся бы водами ни Эйвона, ни Темзы. Желтая пресса возмутилась бы некомпетентностью властей, общественность вновь всколыхнулась бы, и вполне возможно, что это отразилось бы на правлении премьер-министра Сесила. Поэтому Рид попросил ошарашенного доктора Тривза дать указание персоналу больницы не пускать никого в котельную и отправить посыльного с сообщением для дежурного сержанта на станцию Уайтчепел. Все, что нужно было сделать курьеру, это назвать имя детектива и попросить как можно скорее отправить шесть полицейских с крытым фургоном к деревянным воротам больницы на Милворд-стрит.

– Как можно осторожнее! – подчеркнул Рид.

Доктор Мур, оправившись от первоначального шока, начал с профессиональным любопытством рассматривать останки расчлененной девушки, записывая детали в блокнот, который вытащил из кармана пальто. Глишич, пошатываясь, двинулся прочь от трупа: он шел через проход к воротам, цепляясь за кирпичную стену. Ему не нужны были наблюдения Мура, чтобы убедиться в том, что он уже и так знал.

Это сделал Потрошитель. Настоящий Потрошитель. Оригинальный, самобытный, зловещий игрок Потрошитель, который превратил ужасающие преступления, задуманные в больном сознании, в игру в прятки с властями самой могущественной империи мира. Эти четыре зловещих слова – вот и снова я – были лучшими и более вескими доказательствами, чем любой официальный отчет коронера. Случилось то, чего Глишич боялся. Публичное заявление государства о том, что Потрошитель мертв, подтолкнуло его показать, что он жив.

Но то, что именно эта проститутка стала его новой жертвой, вызвало крайне неприятные вопросы. На один из них, показавшийся Глишичу самым загадочным, он вскоре сам нашел ответ.

Глубоко вздохнув, чтобы оправиться от потрясения и подавить озноб, писатель подошел к высоким деревянным двустворчатым воротам и увидел, что они закрыты большой доской, вставленной в две скобы, как задвижка. Убийца, скорее всего, вышел на улицу здесь и затерялся в темноте, потому что он вряд ли рискнул бы пройти через больницу, где была вероятность встретить кого-то из персонала, помимо опоенной им дежурной медсестры. Но задвижка-то на месте. Потрошитель не смог бы закрыть ворота снаружи, после того как ступил на тротуар. Был ли у него помощник? Из больницы?

Мысль показалась неубедительной, поэтому Глишич предположил, что должен быть другой вариант. Поразмыслив несколько мгновений, он протянул руку, поднял доску, полностью вынув ее из гнезда, – она оказалась чертовски тяжелой – и положил на подъездную дорожку. Взялся за закругленную чугунную ручку на правой створке, потянул – ворота открылись внутрь на удивление легко и почти бесшумно. Писатель выглянул на огороженную улицу, увидел на ней прохожих и несколько товарных фургонов. Посмотрел вниз, на одинаковые железные прутья с внешней стороны обоих створок, отодвинул и вернул их обратно. Замер, осматривая затвор, и пошевелился, только когда почувствовал легкое прикосновение к левой руке.

– Нашли что-нибудь в этих воротах, Глишич? – спросил Рид.

Писатель обернулся на детектива и кивнул.

– Хочу кое-что попробовать. – Он наклонился, поднял деревянную задвижку, дрожа от напряжения, установил ее на место. – Заперто, не так ли? И ворота нельзя открыть снаружи?

Детектив пожал плечами.

– Нельзя. Кажется...

– Взгляните, Рид, – перебил Глишич, поднял левый конец защелки и оставил доску висеть под углом, опираясь только на правый держатель. Потянул правую створку – и ворота раскрылись. – Достаточно, чтобы смог пройти такой мужчина, как вы или я, верно, Рид?

– Да. Но...

Писатель быстро выскользнул на улицу и захлопнул за собой открытую створку. Ворота дернулись и раздался звук, которого он ожидал: глухой звук падения засова на левую опору.

Спустя несколько секунд Рид повозился с задвижкой изнутри, открыл ворота и впустил Глишича обратно.

– Вот так наш Джек ушел отсюда незамеченным, – устало сказал писатель, – оставив ворота закрытыми.

Детектив снял полуцилиндр, чтобы вытереть лоб.

– Ваша проницательность не перестает удивлять, Глишич. Теперь у нас, по крайней мере, одной загадкой меньше.

– Верно. Но меня гораздо больше волнует другой вопрос, на который я не могу пока найти ответа.

– И какой же, друг мой?

– Я думал, это очевидно. Как наш Джек – о, да, нет никаких сомнений, что он тот самый – оказался именно здесь, в больнице, и почему в качестве жертвы выбрал именно эту девушку? Откуда он узнал, что она проститутка?

– Может, он последовал за нами, – предположил Миятович, одобрительно наблюдая за Глишичем перед высоким зеркалом в вестибюле посольства на Белгрейв-сквер. – Может, он весь вечер был где-то недалеко от нас и пробрался в больницу после того, как мы ее покинули, подсыпал снотворное в чай медсестры и нашел жертву в палате на кровати за ширмой?

О предположениях Чедомиля Глишич решил подумать позже, сейчас он молча смотрел в зеркало.

Он не мог оторвать глаз от своего отражения. Никогда еще он не выглядел так... эффектно. Строгий костюм, купленный на деньги Милана по настоянию Чедомиля, стал частью образа: сшитый абсолютно идеально, он придавал фигуре мужественные контуры и стать. Тонкая ткань легла именно так, как и должна была. Рубашка – ах, рубашка! Глишич не тщеславный человек, по крайней мере во внешности, но ему казалось, что в этой рубашке с жестким белоснежным подвернутым воротником и манжетами, чуть выглядывающими из-под рукавов пиджака, он мог бы без всякого стыда предстать при любом дворе – даже при Сент-Джеймсском. Шелковый галстук-бабочка и пикейный жилет под фраком, оксфорды, чей блеск мог ненароком ослепить, если солнечные лучи падали на них под прямым углом. Но все портила борода! Волосы и борода!

Миятович настоял на том, чтобы сходить в парикмахерскую за день до аудиенции, и, пока они ехали в сторону Флит-стрит, болтал как заведенный, пытаясь отвлечь хмурого и молчаливого Глишича от зловещей тени Потрошителя, которая нависла над ними всеми и угрожала поглотить с головой, а также от неопределенности судьбы юной Каролины.

– Мы едем на Флит-стрит, в парикмахерскую, где о тебе позаботятся. Но не волнуйся, Глишич, мы обратимся не к знаменитому Суини Тодду, который в бульварных романах убивал клиентов бритвой и отдавал их тела подельнице, миссис Лавит, чтобы она готовила из них фарш для своих фирменных пирогов...

Писатель перевел на него взгляд, и Миятович обратил все в шутку:

– В Лондоне говорят – по крайней мере, те, кто пишет для «Панча», – что цирюльники – это особый вид Homo Emollientissimusus^[18]: они необычны во внешности, а невысокий рост с лихвой компенсируют языком, который не только длинный, но и неустанно болтливый. Глаза у них острые и все время в движении. Усы бывают редко, потому что работа цирюльников – бритье.

Что касается привычек, то все представители этого странного вида обитают в магазинах, украшенных афишами театральных постановок и баночками для помад, а с каждым новым клиентом общаются в одной и той же старомодной манере. Все они политики, поэтому видят две стороны любой темы, а если случается, что одну из них можно рассмотреть с трех точек зрения, то готовы страстно отстаивать каждую.

Опять же, если вы спросите меня о том, как они размножаются, – я вижу, что вы об этом не думаете, но мы не остановимся, пока не доберемся до нужного места, – одни люди рождаются парикмахерами от бога, а другие вынужденно идут в это ремесло. Первых очень мало, так как бороды редко спариваются между собой, а вторые хватаются за бритвы, потому что разочаровываются в работе или любви. Это видно по повадкам зверя, когда он одинок и когда на его морде проявляется глубокая, загадочная, мелодраматическая угрюмость... Глишич, ты, случайно, не скрываешь от меня, что ты парикмахер? Тем не менее цирюльник по своей сути является социальным существом, и общество так же необходимо для его существования, как борода.

Теперь о пропитании. По этому поводу даже самые настойчивые и проницательные натуралисты не смогли найти ни малейшей информации. Что цирюльники едят, можно понять только косвенно. Доказать это невозможно, потому что никто и никогда не смог поймать их за этим действом. Если они действительно едят, то едят украдкой и молча... чего нельзя сказать о выпивке!

Глишич по-прежнему молчал, но Миятович следил за ним исподлобья и не упустил из виду, как он улыбнулся после этой тирады.

– Ну слава богу, – выдохнул дипломат. – Я уже думал, что потерял тебя навсегда в волнах мрачности и меланхолии. Кстати, мы приехали!

Перед входом в парикмахерскую стояли под углом, направленным в небо, два высоких шеста, обернутых спиральной лентой с кисточками сверху, а над дверью висела доска, на которой витиеватыми буквами было начертано название: GIL.

– Пойдем, Глишич, приведем тебя в порядок и подготовим к аудиенции! – весело сказал Миятович, открыл стеклянную дверь и первым вошел в просторное и красиво оформленное помещение.

Пол был выложен большими белыми и красными плитками, напоминающими шахматную доску. Вдоль стены, противоположной той, что выходила на улицу вместе с дверью и окном, стояли три кресла для стрижки и бритья, подобных которым Глишич никогда раньше не видел – вылепленных почти как скульптуры, с коническим основанием, удобным сиденьем и подвижной спинкой. Перед каждым креслом стояло огромное зеркало, а на полках – чашки для взбивания пены для бритья, каждая со своим названием: видимо, они принадлежали отдельным клиентам мастера Гила. Писатель отметил, что среди них явно было много масонов, судя по символам, выгравированным на белой керамике.

На специально изготовленных настенных кронштейнах висели помазки различной густоты, цвета и типа волос и ремни из свиной кожи для заточки настоящего арсенала бритв. Слева от ближайшего зеркала на стене в рамке висел плакат с образцами мужских причесок, бород и усов, а чуть ниже стояла полка с расческами, щетками и многочисленными флаконами масел, духов, мазей для бороды, ароматизированным мылом, бигудями и тому подобной утварью. Все это подсвечивалось тремя люстрами, подвешенными к высокому потолку с лепниной.

На диване у противоположной стены, неподалеку от маленького шкафчика, сидели двое мужчин в элегантной одежде, дорогой обуви, держась непринужденно и грациозно. Они разглядывали газеты на деревянных подставках, которые держали в руках, очевидно ожидая очереди, а цирюльники суетились вокруг клиентов, сидящих перед зеркалами. Одно из кресел было свободно, рядом с ним стоял мужчина в аккуратных полосатых брюках, темно-красном жилете и кремовой рубашке.

– Мсье Миятович! – воскликнул цирюльник и всплеснул руками, будто увидел друга, с которым давно не встречался. – Bienvenue^[19] в мою скромную парикмахерскую!

– Добрый день, мой дорогой Жиль^[20], – любезно сказал дипломат и повернулся к Глишичу. – Это мой старый знакомый, спаситель в последние минуты и тот, кому я могу доверить все, маэстро Гил, которого я дружески зову Жиль, а он все эти годы молча терпит меня.

Чедомиль снял пальто и шляпу, повесил их на вешалку у двери и снова повернулся к маэстро Жилю:

– Надеюсь, мы приехали вовремя?

– Bien sûr, monsieur. Vous êtes ponctuel, comme toujours!^[21] – Жиль, грациозно взмахнув рукой, развернул большую ослепительно-белую накрахмаленную простыню и отодвинулся в сторону, чтобы пропустить Глишича к креслу.

Писатель окинул взглядом цирюльника и понял, что тот полная противоположность юмористического описания Миятовича, которое он, должно быть, почерпнул из старого выпуска журнала «Панч». Жиль не только был высокого роста, но и обладал густыми ухоженными усами в сочетании с пышными бакенбардами. Глишич посмотрел в зеркало на свои растрепанные длинные волосы, на спутанную бороду и покачал головой.

– Боже, Чедомиль, я не знаю, стоит ли мне...

– Глишич, – строго сказал дипломат, усаживаясь рядом с посетителями, которые на мгновение оторвались от газет, чтобы оценить вновь прибывших, и тут же вернулись к чтению. Миятович продолжил совершенно серьезно, без следа былой веселости: – Ты должен иметь в виду, что с этого момента и до конца завтрашнего визита к Сам Знаешь Кому твоя голова – да что там голова, шевелюра, самая большая шевелюра в целом мире – принадлежит не тебе, а сербской короне. От внешнего вида этой головы зависит впечатление Сам Знаешь Кого об этой короне, что бы мы с тобой ни думали о том, кто ее только что унаследовал. Так что перестань упрямиться как осел, сядь в это кресло и доверься волшебным пальцам Жиля. Не хочу слышать от тебя больше ни слова.

Потрясенный, Глишич понял, что Миятович абсолютно прав – comme toujours^[22], – поэтому со вздохом оставил верхнюю одежду на вешалке у входа и устроился в кресле. На мгновение он потерял равновесие и ориентацию в пространстве – когда мистер Жиль быстрым движением опустил спинку и накрыл Глишича простыней до самого подбородка.

Дальше началось и в самом деле волшебство. Таким лохматым и бородатым Глишич ходил с холостяцких времен, потому что сторонился парикмахеров после того, как впервые сходил побриться: что-то в этом акте полного доверия другому мужчине, который держал бритву так опасно близко к твоему горлу, противоречило сути его существа и стремлению всегда, насколько это возможно, сохранять контроль над собой и над обстоятельствами. Но этот цирюльник совсем не походил на белградских мясников, как их называл Лаза: те по утрам брили господ, чаще всего небрежно и грубо, с множеством порезов и квасцами для остановки кровотечения, а во второй половине дня действительно работали в мясной лавке с голяшками, ребрами, телячьими и свиными головами, грудинкой и потрохами.

В почти лежачем положении Глишич не мог разглядеть, что делал Жиль, но услышал, как тот придвинул что-то на колесах, которые слегка скрипнули по напольной плитке, а когда почувствовал, как из кувшина на волосы от лба до затылка полилась струя приятно теплой воды, пахнущей орешником, то понял, что скрипел, должно быть, передвижной таз. За ароматной водой последовали шампунь и движения пальцев цирюльника – ах, это магия! – он мыл волосы и массировал кожу так, что приятные ощущения в убаюкивающем ритме разлились по голове.

Выполняя работу, цирюльник разговаривал с Миятовичем. Беспомощный Глишич услышал, что к беседе присоединились и ожидающие мастеров клиенты. Они обсудили погоду, политику, снова погоду, успех Скотленд-Ярда в деле Потрошителя, еще раз погоду, экономику, футбол, инцидент в Уэльсе, где драка среди поклонников местных команд переросла в беспорядки, в которые пришлось вмешаться полиции. Снова о Потрошителе, снова о погоде, снова о футболе.

Из дремоты, в которую Глишич погрузился благодаря греховно приятному, ангельскому, неземному уходу, его вывел щелчок. Вернее, щелчки: слева, справа, сверху, сзади. Это ножницы обрели свой ритм, создавая музыку, и все вокруг запахло лечебными травами и парфюмированными кремами. Только когда цирюльник повторил один и тот же вопрос в третий раз, Глишич понял, что тот обращался уже не к Чедомилю и клиентам в очереди, а к нему.

– Мы укротили вашу гриву, cher monsieur^[23]. Что будем делать с усами и бородой?

Глишич хотел было что-то сказать, но Жиль сбил его с мысли, махнув ножницами в опасной близости от его глаз.

– Такие густые волосы, так красиво естественно вьются и такие неопрятные. Quel dommage...^[24] Вот что я думаю, мсье: давайте все это аккуратно снимем и гладко вас побреем, чтобы вы были как ребенок...

– Нет! – выкрикнул Глишич, приподнимаясь на локтях.

Жиль отступил и повернулся к Чедомилю, который с интересом за ними наблюдал.

– Пусть эта голова стократно будет собственностью сербской короны, Миятович, но усы и бороду я не отдам! Нет, я ни за что не сдамся! Если меня побреют как ребенка... в смысле, совсем гладко, то завтра там, куда мы идем, никто не сможет удержаться от смеха. Не думаю, что нам это нужно, не так ли?

Дипломат улыбнулся, приподняв ухоженные усы, пожал плечами и подмигнул цирюльнику, который, казалось, ждал от него сигнала.

– Хорошо. Жиль, джентльмен очень трепетно относится к мужественной растительности под своим носом. А значит, вам придется призвать все свои мистические и магические силы, чтобы чудесным образом сделать эту живую изгородь похожей на что-то приличное. Это все, что я хочу сказать, – дальше буду молчаливым свидетелем одного из величайших чудес нашего времени: облагородьте моего друга так, чтобы я мог вывести его в общество, и ваше имя обязательно впишут в историю.

– Ах, вызовы, вызовы, – вздохнул Жиль и приступил к работе.

Сначала он взялся за брови, торчащие под высоким лбом писателя как карниз, в котором могли гнездиться ласточки. Несколько быстрых шагов вокруг кресла, движений расчески с ножницами с одной стороны, с другой, и – о чудо! – Глишич словно прозрел. Цирюльник перешел к бороде: умело и тщательно подстриг, проредил, укоротил, при этом она по-прежнему оставалась густой и скрывала широкую, мясистую шею.

Настало время усов.

Глишич уделял усам много внимания, каждый вечер смазывал маслом и связывал сеткой, чтобы ночью сохранить форму, и сейчас с удивлением наблюдал за действиями маэстро Жиля. Цирюльник с Флит-стрит расчесывал и подстригал, расчесывал и прореживал, осторожно встряхивая взад-вперед и оценивающе глядя на них сверху вниз, как строгий судья усов. Едва сдерживаясь, чтобы не закричать раздраженно, а может быть, разочарованно, писатель понял, что его познания о волосах оказались слишком поверхностными.

– Видите ли, дорогой мсье, – сказал Жиль необыкновенно мелодичным голосом, продолжая работать над невыполнимой задачей, – если бы вы читали – а судя по чаще у вас под носом, вы не читали – «Этикет на каждый день» миссис Хамфри, то знали бы, что эта женщина говорила священную истину, описывая идеальные усы так: «Они активно завиваются на концах, не закручиваются вверх и не свисают». Это укрощенные усы, в отличие от тех, которые загибаются возле уголков рта и указывают на артистический темперамент или закручиваются вверх, как у денди, – такие у мистера Миятовича. Я придерживаюсь мудрости книги, которую, извините меня за святотатство, считаю чем-то вроде Ветхого Завета для усов. Кстати, Новым Заветом для заботы о них стала «Книга этикета и вежливости для джентльмена» мистера Сесила Б. Хартли. Она советует каждому мужчине с вниманием следовать линии идеального ухода за усами и предупреждает: если переусердствовать, то можно получить женственный вид, а если пренебречь – неприличный.

– Уверяю вас, Жиль, мой друг Глишич – очень приличный джентльмен, какой бы вывод вы ни сделали из его небрежности, – вмешался Чедомиль, который, казалось, никогда в жизни так не веселился.

– Ну, одно можно сказать наверняка. – Цирюльник небрежно щелкнул ножницами в неприятной близости от кончика носа Глишича. – Джентльмен определенно не женственный. Но, как говорит Хартли, ни одна крайность не сделает человека элегантным и утонченным, только золотая середина покажет, что у него есть вкус и мудрые суждения относительно гардероба и туалета. Джентельмен не уделяет им чрезмерного внимания и не позволяет внешности встать во главе.

– Давай поглядим, – пробормотал Глишич, закатывая глаза. – Начитанный брадобрей. И член философской школы чернобородцев.

Жиль на мгновение замер, посмотрел на писателя, словно удивился, что тот сказал что-то связное, да еще и язвительное, и продолжил работать и философствовать:

– Кстати, Хартли говорит – и я согласен с ним полностью, – что «нельзя завивать усы или позволять им нелепо висеть». Они должны быть аккуратными и не слишком большими, при этом не стоит обрезать кончики или делать их такими тонкими, словно иголки. Позвольте резюмировать: укрощая собственные усы, мужчина показывает, насколько управляет своим телом. Примерно так же, как я пытался приручить ваши, месье.

С этими словами Жиль потянул за небольшой рычаг сбоку кресла, и спинка поднялась так же резко, как и опустилась, позволяя отвлекшемуся Глишичу наконец встретиться со своим отражением в зеркале.

– И вуаля! – Цирюльник отступил на шаг с нескрываемым удовлетворением на лице.

Глядя с изумлением на аккуратного мужчину средних лет с идеальной формы бровями, бородой и усами, с чистыми подстриженными волосами, которые теперь – все еще по-богемному длинные – более естественно спадали на воротник романтическими локонами, Глишич понял, что разинул рот.

За спиной раздались медленные театральные аплодисменты. Миятович встал, подошел к креслу и посмотрел в глаза отражению писателя.

– Что я тебе говорил, Глишич? Магия!

Ощущая приятный запах масла для усов, Глишич позволил Чедомилю положить шелковый платок ему в нагрудный карман и наконец сумел отвернуться от зеркала.

– Итак, друг мой? Готов? Карета ждет у входа.

– Э-э, да... Только без «паркера» я чувствую себя голым.

Миятович посмотрел на него с недоверием.

– Ты ведь не собирался появиться перед королевой вооруженным?

– Нет, конечно, – вздохнул писатель. – Но...

– Думаю, мы будем в безопасности по дороге во дворец и обратно. Не беспокойся об этом сейчас. Лучше сосредоточься на том, что собираешься там сказать и как будешь вести себя перед Ее Величеством.

Через две минуты они уже сидели в богато украшенной церемониальной карете-ландо с королевским гербом на двери. Перед ними двигалась вторая карета с церемониймейстером баронетом сэром Фрэнсисом Сеймуром. Расстояние от посольства до Букингемского дворца составляло около двух километров, они могли бы преодолеть его пешком, но протокол есть протокол. Кареты проехали мимо садов Белгравии и статуй архитектора Томаса Кьюбитта, который спроектировал их по заказу второго графа Гросвенора около семидесяти лет назад, выехали на широкую улицу между рядами одинаковых белых зданий, которые англичане называли террасами и где располагались посольства многих стран. Глядя в окно с тем же любопытством, что и в день приезда, Глишич понял, что необычайно быстро привык к Лондону. К его широким бульварам, грандиозным зданиям, к шуму и суете столицы, соседствующим с пышной зеленью парков и набережных, к памятникам и галереям, которые он еще не успел посетить, красочным тавернам – пабам – и таким местам, как парикмахерская Жиля... Все это заставляло Глишича чувствовать себя как дома. Он даже на дождь больше не обращал внимания, хотя тот неожиданно застучал по крыше кареты и струйками потек по окну. Писатель подумал, что смог бы жить в этом неиссякаемом источнике странностей и неожиданностей.

Процессия свернула на круговую дорогу под названием Гросвенор-плейс, и Глишич увидел справа, сквозь деревья парка, внушительное светлое строение триумфальной Арки Веллингтона, чуть дальше – конную статую герцога Веллингтона, обращенную к углу Гайд-парка. Гросвенор-плейс перетекала в бульвар Конститьюшн-хилл, слева от них расположился обширный Грин-парк, а справа – сад Букингемского дворца. Поражало количество зелени, количество прогуливающихся людей, количество экипажей на дороге...

Миятович заметил, что Глишич внимательно наблюдал за всем, что происходило вокруг, и похлопал его по ладони – писатель вздрогнул, неохотно переведя на дипломата взгляд.

– Не волнуйся, Глишич. После аудиенции мы отправимся на прогулку: пройдемся по парку Сент-Джеймс и вокруг озера внутри него, сходим до Серпантина в Гайд-парке, спокойно покормим уток, посмотрим памятники, выпьем пива и понаблюдаем за гребцами... Но сейчас сосредоточься на том, что прямо перед нами.

Карета остановилась, и через мгновение двери их церемониального транспорта открылись. У Глишича перехватило дыхание, когда он взглянул на великолепный дворец королевы Виктории. Он поспешил выйти на улицу, а Миятович, поддерживая его рвение, похлопал по плечу, словно поторапливая.

Гостей с распростертыми объятиями встретил церемониймейстер баронет Сеймур, крупный старик лет семидесяти, одетый в обычный элегантный джентльменский костюм с белой лентой по диагонали от плеч до бедер – единственным признаком должности. Образ дополняли белые перчатки и большой черный цилиндр. Рыжий цвет проглядывал сквозь седину на волосах и бакенбардах, а на правом глазу был старомодный монокль.

– Добро пожаловать в Букингемский дворец, господа, – сказал он несколько театрально. – К счастью, смена караула только через полчаса и толпа любопытных, которые приходят сюда каждый день к этому времени, еще не собралась.

Глишич обернулся и посмотрел на плато с красноватым гравием перед великолепным трехэтажным дворцом из мелкозернистого известняка. Королевские гвардейцы стояли неподвижно в своих знаменитых униформах с красными мундирами и высокими черными шапками из медвежьей шкуры, завязанными золотой нитью под подбородком. Миятович рассказывал в день приезда, что каждый день к 11:30 стражники ждали свою смену из казарм Веллингтона. С тех пор как Виктория объявила бывший роскошный дом герцога Букингемского своей лондонской резиденцией, это стало ритуалом – под музыку военного духового оркестра и взгляды многочисленных наблюдателей со всего земного шара, которые собирались перед кованым забором. При этом Глишичу показалось, что винтовки, которые стражники держали на правом плече, вовсе не были церемониальными. Еще со времен Генриха VII у британской монархии королевская гвардия состояла из элитных солдат.

– Сюда, пожалуйста. – Баронет Сеймур повел сербов к небольшому входу справа от центральных ворот здания, предназначенных для членов дипломатического корпуса. – Вы, наверное, знаете, но хочу напомнить, – сказал он, поднимаясь по мраморной лестнице, устланной темно-красным узким ковром, – этот городской дом герцога Букингемского, построенный в 1703 году, Георг III купил более полувека назад в качестве частной резиденции для королевы Шарлотты. В 1826 году Георг IV решил достроить дом и превратить его во дворец. Но только в 1837 году, когда трон перешел к Ее Величеству королеве Виктории, Букингемский дворец стал официальным лондонским домом монарха Британской империи.

Церемониймейстер остановился на верхней ступени и посмотрел на Миятовича и Глишича с необычайной гордостью в улыбке на морщинистом румяном лице.

– Могу сказать, господа, что этот дом постоянно улучшается и модернизируется. Шесть лет назад по приказу королевы во дворце появилось новейшее после телефонной линии, проведенной самим профессором Беллом, чудо науки – электричество!

Миятович во дворце был уже несколько раз: на аудиенциях и при вручении дипломатических верительных грамот, поэтому не выказал особого восхищения ни украшением коридора в стиле барокко и рококо, ни большими портретами и пейзажами знаменитых британских художников. А вот Глишич, для которого все это было в новинку, испытывал трепет. Несмотря на то что он настойчиво говорил себе, что вся эта роскошь и богатство – результат безжалостной колонизации и эксплуатации других несчастных стран и народов, эстет в нем не мог не изумляться. Шаги троих мужчин по коридору приглушал ковер темных цветов, который казался бескрайним.

В конце коридора располагалась пристройка с позолоченной декоративной аркой между двумя мраморными колоннами и большой дверью, одна из створок ее была открыта. Перед дверью стоял высокий пожилой мужчина с редеющими волосами, аккуратными усами и бородой. Глишич не удержался от мысли, что Жиль с уважением отнесся бы к поведению и внешнему виду незнакомца. Когда они оказались в нескольких шагах от него, баронет Сеймур остановился, повернулся к гостям и сказал:

– Джентльмены, для меня было честью и удовольствием сопровождать вас в Белый салон королевы. Теперь я вверяю вас вниманию и заботам сэра Генри Фредерика Понсонби, личного секретаря Ее Величества.

Сеймур отправился по коридору тем же путем, каким они пришли, шагая с удивительной живостью для своего возраста, а писатель с интересом посмотрел на Понсонби.

Утром в посольстве Миятович рассказал о людях, которых они встретят во дворце. Один из самых интересных для самого дипломата был этот человек. Его роль фактически сводилась к тому, чтобы быть пожилым мальчиком на побегушках у королевы почти по всем ее личным вопросам, а также руководить протоколом во время визитов официальных лиц. И не только потому, что покойный дядя жены Понсонби – бывший личный секретарь сэр Чарльз Грей, сын премьер-министра Эрла Грея – да, того самого, в честь которого англичане назвали знаменитый сорт чая, ароматизированный маслом коры бергамота. Нет, он действительно был кадровым военным, участником Крымской войны, его наградили за храбрость при осаде Севастополя, после того похода он служил князю Альберту, который крайне ценил его услуги. По словам Чедомиля, после смерти мужа Виктории и службы в Канаде Понсонби назначили личным секретарем королевы, и за почти два десятилетия его службы он стал одним из самых доверенных и влиятельных людей в ее окружении.

Этот почтенный пожилой джентльмен официально поклонился вновь прибывшим, широко распахнул створку высокой двери, из-за которой доносились звуки тихого разговора, и провозгласил:

– Господа Миятович и Глишич: специальная делегация Королевства Сербия.

В комнате воцарилась тишина.

Белый салон носил это название по праву. Комната, длиной метров тридцать пять, шириной около восемнадцати, была самой роскошной, что Глишич когда-либо видел. С гигантскими пилястрами и искусными позолоченными рельефами на потолке высотой тринадцать или четырнадцать метров, с огромной центральной люстрой и двумя парами канделябров поменьше. Сейчас салон освещался дневным светом. Шторы из тяжелой парчи были раздвинуты, а окна на левой стене простирались от полированного паркетного пола метров на восемь в высоту, их верхняя рама скрывалась под свисающей горизонтальной драпировкой. Стены и потолок были преимущественно белыми, с аппликациями золотого цвета, а огромный ковер с большим центральным мотивом и двумя симметрично примыкающими кругами представлял собой сочетание белого и пастельно-красного.

Вокруг была расставлена роскошная позолоченная мебель: стулья с подлокотниками и без, журнальные столики с вазами и цветами, огромный концертный рояль и два больших дивана с двух сторон от камина из белого мрамора у правой стены. Напротив, у другой стены в дальней части салона, писатель приметил еще один такой же белый камин с таким же огромным зеркалом и со встроенными с левой и с правой стороны комодами, покрытыми шпоном цвета черного дерева, подсвечники и украшения из поделочного камня под зеркалами меньшего размера в позолоченной раме. В воздухе пахло тонкими маслами, втертыми в деревянные изделия, слегка подавляющей концентрацией сирени и цитрусовых мужских парфюмированных тоников.

Пока Понсонби закрывал за ними дверь, Глишич окинул взглядом собравшихся девятерых мужчин и с удивлением отметил, что все они разного возраста, осанок, одежды и даже расы.

– Теперь все в сборе, – сказал секретарь королевы. – Позвольте мне познакомить вас с остальными. Джентльменов из Скотленд-Ярда, думаю, вы знаете?

Аберлин и Рид выглядели необычайно элегантно в темных костюмах, с ухоженными волосами и с серьезными лицами. Главный инспектор тепло кивнул, а детектив подошел, чтобы пожать им руки.

Чуть поодаль, рядом с фортепиано, стояли двое мужчин с таким видом, будто прибытие сербской делегации прервало их доверительную беседу. У одного была эффектная темная шевелюра и пышные усы, в то время как у другого – редеющие седые волосы и гладковыбритое лицо.

– Господа... – обратился Понсонби к Глишичу и Миятовичу и подвел их к мужчинам у фортепиано. – Министр внутренних дел Генри Мэтьюс, первый виконт Лландафф; и комиссар столичной полиции сэр Чарльз Уоррен.

Члены сербской делегации и британские чиновники коротко поклонились друг другу, а секретарь королевы пошел дальше, к окну, под которым находились еще трое гостей: пожилой пухлый джентльмен с седыми волосами и бородой, хорошо сложенный мужчина чуть помоложе с внушительными усами, которые слегка уступали усам комиссара Уоррена, и на удивление худой джентльмен явно азиатского происхождения в богато украшенном мундире с высоким жестким воротником и широкой лентой с орденами.

– Лорд Роберт Гаскойн-Сесил, третий маркиз Солсбери, премьер-министр Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии... Сэр Фрэнсис Тейлор Пиготт, юридический советник премьер-министра Японии герцога Ито Хиробуми... И специальный эмиссар японского императора Мэй– дзи, гэнсуй^[25] принц Ямагата Аритомо.

После того как они обменялись приветствиями, Понсонби подвел сербов к последним гостям в комнате. Один из них – в парадной форме полковника, с медалями, которые по количеству и блеску могли сравниться с орденами на груди японского эмиссара, – явно англичанин; а второй, судя по красочному одеянию, из Индии: высокий молодой человек лет двадцати пяти, смуглый, с короткой черной бородой и усами, весь в шелке, в белом тюрбане и алой тунике с поясом.

– Наконец, дорогие господа, – полковник Джим Кук, командир тридцать шестого Бенгальского полка индийской армии; индийский секретарь и протеже Ее Величества Абдул Карим, которого королева окрестила Мунши, – ее личный секретарь.

Поздоровавшись и с ними, Глишич почувствовал, как кто-то тихонько потянул его за рукав фрака. Он оглянулся и увидел Рида. Детектив выглядел серьезным, хотя в глазах горел странный блеск.

– Друг мой, – тихо сказал он, – с тех пор как мы виделись в последний раз, ситуация приняла довольно неожиданный оборот, особенно относительно вашей злополучной записной книжки.

– Что вы имеете в виду, Эдмунд? Почему здесь находятся такие высокие чиновники, политики и военные? И откуда взялся этот господин из Японии?

– Именно это я и собирался вам рассказать, – выдохнул детектив, но его прервал громкий звук хлопка в ладони.

Все присутствующие обернулись к камину, по обе стороны от которого стояли комоды и зеркала. Абдул Карим, только что хлопнувший в ладоши рядом с ним, пружинистым шагом подошел к комоду с левой стороны камина, ухватился руками за край столешницы и без всякого усилия повернул мебель в сторону стены с окнами. На удивление Глишича, за сдвинувшейся панелью появилась высокая дверь. Карим коснулся дверной ручки и объявил на прекрасном английском, без малейшего акцента:

– Уважаемые господа, Ее Величество Александрина Виктория, Королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, Защитница Веры и Императрица Индии!

Он открыл скрытую внутреннюю дверь и отошел в сторону.

(Из дневника королевы Виктории. Запись от 18 марта 1889 года)

Сегодня я созвала то, что с Генри и Мунши последние несколько дней в шутку называли Военным советом. Потому что, хотя большинство жителей Британии еще не знали об этом, мы находились в состоянии войны, которая незаметно подкралась к нам и угрожала разорвать на части основы империи.

После того как Мунши поставил в Белой гостиной мое любимое кресло и скамейку мне под ноги, я попросила собравшихся джентльменов сесть и передала вступительную речь лорду Солсбери. Он вкратце описал тревожные события и явления, которые на первый взгляд независимо друг от друга начали происходить в нашей стране с ноября прошлого года, когда – как выяснилось, временно – в Лондоне прекратились страшные убийства несчастных дам из низшего сословия. Уже тогда, после убийства женщины по имени Келли, я написала здесь, что это событие потребует решительных действий, что нужно осветить все эти темные дворы в Ист-Энде и что наши детективы должны работать усерднее. Тогда я прямо сказала лорду Солсбери, что они явно не лучшие в своей профессии.

Из Балморала я написала министру внутренних дел Мэтьюсу, который до сих пор присутствует в составе Военного совета, и сообщила, что у Королевы есть опасения, справятся ли детективные службы с этой задачей. Не было никаких сомнений, что обстоятельства, при которых совершили убийства в Уайтчепеле, затруднят их раскрытие. Я считала, что даже на небольшую территорию, затронутую преступлениями, следует нанять больше следователей, чтобы они тщательно изучили каждое предположение и докопались до сути. В письме я четко спросила, проверяются ли кареты и пассажирские суда; проводят ли расследование в отношении мужчин, проживающих в одиночестве в съемных комнатах; обыскивают ли Уайтчепел, чтобы найти одежду убийцы, наверняка где-то спрятанную и пропитанную кровью; достаточно ли офицеров на улицах в ночное время?

Конечно, я знала о слухах, ходивших по стране, начиная с тех, что преступник – печально известный Потрошитель – это матрос с одного из кораблей, стоящих на якоре в лондонских доках, или один из жильцов дома, сдаваемого в Ист-Энде, до абсурдных намеков на то, что убийца мог быть представителем высшего класса, как мой верный личный врач и друг сэр Уильям Галл. Или даже мой дорогой внук Альберт Виктор. Поэтому я хотела, чтобы столичная полиция наконец разрешила это неприятное и сложное дело.

Эти убийства имели серьезные социальные последствия. Лорд Солсбери изложил их для всех в самой необычной для него, самой короткой и точной форме. Он объяснил, что в Англии убийства в Уайтчепеле усилили существовавший ранее страх и ненависть к иностранцам и людям других рас, поскольку считалось, что англичанин, в силу своего морального превосходства, никогда не совершит такие зверства. «Рабочие, – сказал Солсбери, – особенно те, кто хотел получить работу в доках и ненавидел приезжих, из-за которых зарплаты держались на низком уровне, нашли в убийствах Потрошителя повод нападать на иностранцев, особенно на евреев в Ист-Энде. Несмотря на то что нет никаких доказательств, что в убийствах виновен еврей, некоторые газеты поддержали эту точку зрения и усугубили уже существовавший антисемитизм, который сделал лондонских евреев удобным козлом отпущения для выражения разочарования и страхов рабочего класса».

Мистер Мэтьюс добавил, что в течение долгого времени в Англии существовал, по сути, необоснованный страх перед влиянием, которое евреи оказывали на общество, на его нравы. Люди боялись «запачкать» английскую кровь, осквернить характер и подорвать национальную идентичность. Англия стремилась ассимилировать и англизировать иммигрантское население, чтобы повысить его моральные стандарты. Парадокс с евреями, по словам Мэтьюса, выражался в том, что они, хотя и успешно ассимилировались, столкнулись с еще бо́льшими подозрениями и нетерпимостью. Общее мнение было таково, что если бы евреи переняли английские нравы, то стали бы лицемерными и еще более опасными, ведь с первого взгляда их нельзя было бы отличить от англичан, как другие народы. Вот почему физические нападения на евреев участились не только в Лондоне, но и по всей стране.

Анархисты и нигилисты легко разжигали недовольства масс, так что полиции неоднократно приходилось вмешиваться, как на Трафальгарской площади два года назад – в так называемое Кровавое воскресенье, – когда демонстранты неистовствовали, вооружившись железными прутьями, ножами, кочергами и газовыми трубами. «Поэтому все в стране вздохнули с облегчением, когда убийства Потрошителя прекратились», – подытожил Мэтьюс.

Комиссар Уоррен напомнил, что нападения на женщин, возобновившиеся зимой в Лондоне, вызвали новую волну страха и почти истерии, особенно в слоях низшего класса, но на этот раз тревожные новости начали поступать и из других районов страны: Ливерпуля, Манчестера, Бирмингема, Брайтона. Там полиция столкнулась с преступлениями, похожими на убийства в Уайтчепеле. Отмечу здесь, что именно этот отчет побудил меня написать Милану, королю Сербии, и попросить об услугах господина Глишича, о чьих детективных способностях я слышала похвалу с разных сторон: от членов кабинета лорда Солсбери, от королевских родственников и друзей по всей Европе.

По просьбе комиссара Уоррена главный инспектор Аберлин объяснил последние события, связанные с убийствами. Вкратце описал стычку с незнакомцем, которого Скотленд-Ярд подозревал в убийствах Потрошителя, трагический исход той встречи и предложение комиссару опубликовать новость о том, что полиции наконец удалось остановить печально известного убийцу. С политической точки зрения это было хорошее решение, хотя и недолговечное. Трагедия в лондонской больнице, к счастью скрытая от общественности благодаря стечению благоприятных обстоятельств, показала, что настоящий убийца из Уайтчепела все еще на свободе. Аберлин предложил господину Глишичу рассказать свою теорию о существовании двух Потрошителей.

Этого господина, как и джентльмена из Японии, в тот день я увидела впервые, поэтому с интересом наблюдала за ним, пока он сидел рядом со своим земляком и моим старым знакомым Миятовичем. А когда поднялся и после некоторого колебания заговорил на приличном английском, выглядел элегантно и стильно. Голова его показалась слишком велика для тела, крупного и сильного, зато у него был умный и сосредоточенный взгляд и необычайно теплый голос.

В общем, по мнению Глишича, убийства, начавшиеся в феврале, были делом рук того, кто подражал предыдущему преступнику, но зачем он это делал, узнать пока не удалось. А вот последнее – в больнице – явно совершил настоящий Потрошитель, и подтолкнуло его, вероятно, объявление полиции о том, что они закрыли дело. Еще Глишич рассказал, что, учитывая недавние события, в которые он оказался вовлечен вместе с детективом Ридом, он пришел к выводу, что фальшивый Потрошитель или организация, стоящая за новой волной убийств, замешаны и в похищении принцессы Каролины.

Мне пришлось вмешаться, потому что не все присутствующие были знакомы с этой темой: я кашлянула, а Мунши поднял руку и прервал господина Глишича на полуслове.

Я обратилась напрямую к Глишичу:

– Иногда я жалею, что не взяла Луизу с собой в отпуск в Тоскану. Тогда ваш государь – теперь уже бывший – не имел бы возможности познакомиться с моей дочерью. Должна признаться, что я узнала об этом романе только через три месяца после возвращения в Англию, к тому времени было уже слишком поздно. Если бы ваш Милан умел себя контролировать и держать ширинку застегнутой, мы бы не вели сегодня этот неприятный разговор. С другой стороны, у меня не было бы моей дорогой внучки, судьба которой в данный момент крайне неопределенная.

По выражению лица Глишича я поняла, что он огорчен – то ли потому, что я его перебила, то ли потому, что нелестно отозвалась о его короле, но для меня это было неважно. Я оглядела лица присутствующих и пришла к выводу, что только мистер Ямагата и полковник Кук удивились, что герцог Аргайл, муж Луизы, не отец Каролины.

– Господа, – сказала я, – то, что мы сейчас обсуждаем, имеет особое значение для королевской семьи, и вы обязаны сохранить эту тайну. Если пойдут слухи, то уверяю вас, что быстро пойму, кто стал их источником.

Предупреждение, на мой взгляд, было достаточно ясным, и я снова обратилась напрямую к Глишичу:

– Сэр, я думаю, что, учитывая характер шантажа, связанного с судьбой принцессы Каролины, вам следует выслушать то, что расскажут сэр Пиготт и мистер Ямагата.

Глишич поклонился и откинулся на спинку стула, как мне показалось не особенно довольный.

Пиготт был краток. Будучи советником премьер-министра Японии, он имел возможность узнать о неприятном событии, произошедшем при японском дворе в конце прошлого года. О событии, связанном со знаменитой коллекцией записных книжек эпохи Возрождения, называемой «флорентийский дублет», точнее с той ее половиной, которая принадлежала Микеланджело Буонарроти (услышав эти слова, Глишич взбодрился и с глубоким интересом уставился на сэра Фрэнсиса). Эта записная книжка, наполненная рисунками, набросками, стихами и заметками знаменитого художника, принадлежала Франсиско Хавьеру, первому иезуиту, который отправился в Японию в качестве миссионера. В 1550 году он привез ее в подарок императору Го-Нари от короля Португалии. Японский император принял подарок с большой признательностью, и записная книжка Микеланджело стала частью личной библиотеки императора. Но в декабре прошлого года ее оттуда украли. Господин Ямагата родом из самурайской семьи, офицер с наградами времен Боснийской войны и Сацумского восстания, в дополнение к другим высоким должностям в своей стране он выполняет обязанности имперского казначея. Поэтому по просьбе кабинета премьер-министра Хиробуми и самого императора Японии приехал в Лондон в качестве эмиссара в поисках украденной записной книжки.

– Но откуда вы знаете, что эта часть дублета здесь? – воскликнул Глишич, нарушив все протоколы.

Господин Миятович взглянул на соотечественника с осуждением, но прежде, чем кто-либо успел что-либо добавить, я подняла руку и сказала:

– Господа, об этом у вас будет время поговорить после нашей встречи. Сейчас я бы хотела отметить следующее: беспорядки в стране требуют, чтобы дело Потрошителя было раскрыто окончательно и как можно скорее. Будь то один преступник, два или тридцать два – я хочу, чтобы всех поймали и осудили без отлагательств. Это задача премьер-министра, лорда Солсбери, министра внутренних дел и вас, господа полицейские.

Что касается бедной принцессы Каролины – ее нужно найти в кратчайшие сроки, какой бы ни была ее судьба. Неопределенность – одна из тех вещей, которых я не могу терпеть. Господа из Сербии, учитывая, что история с моей внучкой – это, очевидно, путь к тому самому флорентийскому дублету, вам стоит сотрудничать с господином Ямагатой. Не нужно быть Дарвином или Миллем, чтобы понять, что записная книжка Микеланджело в руках похитителей Каролины, которые страстно желают заполучить еще и записную книжку Леонардо.

Корона готова помочь вам всем. Полковник Джим Кук находится здесь, потому что, по счастливой случайности, временно переведен из Индии в элитный батальон сикхских бойцов, своих собратьев из тридцать шестого Бенгальского полка. Этот батальон принимал участие в недавно завершившихся маневрах с военнослужащими Королевской армии в графстве Кент. Возвращение полковника Кука в Индию запланировано не раньше мая, поэтому, если понадобится, он и его сикхи в вашем распоряжении. Кроме того, я считаю, что Англии необходимо создать специальную секретную службу, которая будет следить за безопасностью правительства и королевской семьи. Это мы еще отдельно обсудим с полковником и премьер-министром, но я думаю, что никто, кроме полковника Кука, не смог бы организовывать и возглавить такое учреждение.

Я замолчала. Мужчины посмотрели на меня с изумлением, не говоря ни слова.

– А теперь, господа, я вынуждена вас оставить. В галерее ждут маэстро Григ и его прекрасная жена Нина, чтобы дать для меня сольный концерт.

С этими словами я ушла, а Мунши закрыл за мной дверь.

Миниатюрная королева была в черной одежде, только белая вуаль на голове ниспадала на спину. Поверх вуали располагалась тиара с рубинами и бриллиантовым орнаментом в форме листика клубники – серьги и ожерелье соответствовали общей композиции образа. У Виктории были редеющие седые волосы, впалые щеки, выраженные круги под глазами и сурово сложенные губы, красные, шершавые и неопрятные руки, как у крестьянина. В отличие от своего индийского протеже и секретаря, она говорила по-английски с акцентом, где-то между немецким и шотландским, часто использовала немецкие слова, а когда что-то хвалила, это неизбежно становилось entzüchend^[26]. Она казалась устрашающей и вызывала у Глишича глубокий дискомфорт, чего, возможно, и следовало ожидать от человека, более полувека правящего самой могущественной империей в мире.

Когда все высказались и королева покинула Белый салон, Миятович воспользовался случаем и упрекнул писателя по-сербски:

– Тебе стоило сдержаться, Глишич!

– О чем ты, Чедомиль? – Глишич искренне удивился.

– Твоя реакция на замечание королевы о том, каким бабником был Милан, была слишком очевидна для всех в комнате.

– Что ж, здорово, если это так, – или entzüchend, как сказала бы королева! Ты не представляешь, как я сдержался, чтобы на ее упоминание о ширинке Милана не ответить, что ширинка непременно осталась бы застегнутой, если бы принцесса Луиза не была так... открыта!

Миятович побледнел и проглотил ком в горле.

– Ты спятил, Глишич!

– Послушай, Чедомиль! – Глаза писателя засияли, он едва удержался от повышения голоса, а слова превратились в угрюмое рычание. – Милан, может, и распутник, но кем бы он ни был, он останется нашим, нашим распутником! И мне лучше не высказываться о том, что поведение принцессы Луизы говорит о британской королевской семье!

Их краткую беседу прервал Аберлин: он подошел к их креслам и вежливо кашлянул.

– Извините, господа. Министр, комиссар и я сейчас поедем в министерство, чтобы составить план дальнейших действий. Детектив Рид отправится в Ярд, чтобы послать официальное сообщение в Национальную службу безопасности Парижа с просьбой найти беглую миссис Мекейн и допросить ее. Нам кажется, что этот след с наибольшей вероятностью позволит установить личность настоящего Потрошителя.

Сербы встали, чтобы попрощаться с Аберлином, и заметили, что премьер-министр и полковник собрались уходить. Вскоре в гостиной остались Миятович, Глишич, Пиготт, Ямагата Аритомо и секретарь, Генри Понсонби. Исчез даже ярко одетый протеже королевы: вероятно, он вышел через ту же потайную дверь, которую использовала его госпожа.

– Господин Глишич, пожалуйста. – Понсонби развернул перед писателем большую книгу.

Между двумя пустыми листами лежала золотая перьевая ручка.

– Что это?

– Королевская книга посещений. Видите ли, Ее Величеству часто приходится принимать самых выдающихся людей в области политики, науки или искусства, и я каждого из них прошу оставить на страницах этой книги подпись на память.

– Ты слышал, Глишич? – вступил Чедомиль. – Ее Величество считает тебя одной их выдающихся личностей, посетивших ее дом! Что ж, это действительно замечательно.

– Королева слышала, что в вашей стране господина Глишича считают сербским Диккенсом. К сожалению, она не нашла его произведений, переведенных на английский или немецкий языки, но уверена, что ей бы понравилось его творчество, – сказал Понсонби.

– Entzüchend, – буркнул Глишич, надеясь, что Понсонби не воспримет это как сарказм, взял ручку и посмотрел в глаза Миятовичу. – Здесь есть твоя подпись, Чедомиль? Стоит ли поискать ее на предыдущих страницах?

– Увы, нет, – ответил дипломат. – Мои произведения трудно сравнить с Диккенсом или любым другим великим писателем. Но если вы пролистаете эти страницы, то найдете много по-настоящему известных имен: Сару Бернард, Ференца Листа и даже самого Чарльза Диккенса.

Глишич вздохнул и оставил свою подпись, после чего Понсонби вручил ему и Миятовичу подарки от Ее Величества: дипломату – золотую запонку для рубашки, а писателю – серебряную табакерку с выгравированными буквами ВКИ и украшениями из мелких изумрудов.

– Что значит ВКИ? – спросил Глишич, глядя на симпатичную табакерку.

– Это королевская монограмма Виктории – Виктория Королева-Императрица, – ответил Чедомиль. – «Императрица» она добавила, когда ее короновали как правительницу Индии.

К ним подошли два члена сформированного Военного совета – Глишич заметил, что японский эмиссар тоже получил подарок: золотую булавку для галстука. Секретарь королевы развел руками и сказал:

– Господа, если у вас есть повод задержаться и поговорить, вы можете сделать это здесь, в Белом салоне, или, если хотите, в Садах королевы.

– У меня есть предложение получше, – сказал сэр Пиготт. – Господин Миятович, вы знаете ресторан «Уилтонс»?

– А как же. Он находится недалеко от парка Сент-Джеймс. У меня была возможность несколько раз там поужинать – отличные блюда и отличный сервис.

– Entzüchend, – проворчал Глишич.

Миятович на этот раз беззастенчиво наступил Глишичу на новые, еще не разношенные оксфорды.

– В таком случае, – подхватил спутник японского эмиссара, не обратив внимания ни на замечание писателя, ни на реакцию Чедомиля, – предлагаю встретиться там в два часа и обсудить записные книжки, которые вызвали этот переполох. Так мы освободим королевскую стражу от заботы о нашем благополучии и позволим дворцовому персоналу вернуться к своим привычным обязанностям.

– Если господин Ямагата согласен, почему бы и нет. Глишич?

Писатель кивнул. Он просто хотел выбраться отсюда как можно скорее. Красивая обстановка начала его душить.

– Тогда договорились. – Пиготт повернулся к Понсонби и поблагодарил за четверых, бросив на прощание: – В «Уилтонсе» в два!

Глава 4

Весь мир – театр...

Глишич воспользовался временем до назначенной встречи, чтобы сменить в посольстве парадный фрак на более удобный пиджак и надеть кобуру с обрезом, а в ресторане заметил, что японский чиновник тоже переоделся в гражданскую одежду элегантного покроя.

В «Уилтонсе» им выделили отдельное помещение, предназначенное для частных встреч, и предложили меню с отличным выбором дичи. Во время обеда собеседники завели непринужденный разговор на общие темы, но японский джентльмен был неразговорчив и сдержан, поэтому неудивительно, что именно Пиготт начал объяснять обстоятельства, которые привели к этой встрече.

– Господин Ямагата родился в семье самураев касты японских воинов. В молодости он принимал активное участие в делах тайной организации, которая хотела свергнуть режим сёгуната Токугавы. Ямагата командовал военизированным формированием, созданным в некоторой степени по западным стандартам, а во время революции 1867 и 1868 годов был штабным офицером. После падения Токугавы новые лидеры Японии отправили Ямагату в Европу изучать местные военные системы.

– Но как господин Ямагата связан с половиной флорентийского дублета Микеланджело? – нетерпеливо спросил Глишич.

Пиготт посмотрел на него с раздражением и открыл рот, чтобы ответить, но вместо него это сделал сам Ямагата:

– Если позволите, господа... В Европе я провел достаточно времени, чтобы выучить немецкий и английский языки, и, должен признаться, меня глубоко впечатлила прусская военная организация и доктрина, поэтому, вернувшись на родину, я выступил за модернизацию недавно созданной японской императорской армии.

Голос Ямагаты был глубоким и теплым. Глишич с удивлением отметил, что этот японец говорил по-английски лучше, чем королева Англии.

– Некоторое время я занимал пост военного министра, но это не так важно. Будучи начальником Генерального штаба, я возглавил нашу модернизированную Имперскую армию против восстания в Сацуме^[27], которое, к моему сожалению, поднял один из моих бывших коллег-революционеров Сайго Такомори. В конце войны мне принесли его отрубленную голову. Я приказал ее вымыть, чтобы помедитировать о павшем герое. Эти события и моя рекомендация императору Мэйдзи написать «Императорский указ для солдат и матросов» и тем самым сформировать наши сухопутные и военно-морские силы привели к тому, что император назначил меня на должность суперинтенданта императорского казначейства. Должность носит церемониальный характер, но занять ее – необыкновенная честь. У меня появилась возможность каждые две недели посещать сокровищницу в Киото, где хранятся все подарки иностранных чиновников, посетивших Японию за последние несколько столетий. А поскольку я особенно интересовался искусством эпохи Возрождения с тех пор, как увидел первые картины и скульптуры в Европе, записная книжка Микеланджело меня полностью очаровала.

Ямагата замолчал и слегка покраснел, будто ему стало стыдно, что он так долго говорил о себе.

– Продолжайте, пожалуйста, – сказал Миятович.

После небольшого колебания японец так и сделал:

– В блокноте Микеланджело текста оказалось больше, чем рисунков, что выглядело необычно. В основном там описывались эксперименты по подготовке основы и смешиванию красок для фресок, размышления о математических задачах, много геометрии и эссе о... хм... совершенстве и красоте мужского тела. Было несколько архитектурных эскизов и удивительное количество сонетов: целых девятнадцать. Кажется, молодой маэстро был тайно и несчастливо влюблен в кого-то из окружения Леонардо.

Японский чиновник молча посмотрел на лица собеседников. Он не стал добавлять очевидное: в окружении Леонардо не было женщин.

– Господин Ямагата, – воспользовался паузой Глишич, – вы видели в той записной книжке страницу, похожую на эту?

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный лист бумаги с символами, срисованными с половины флорентийского дублета Леонардо, развернул его на столе перед собой и подвинул ближе к Ямагате. Японец взял бумагу, рассмотрел ее и коротко кивнул.

– Да.

– А вы, – осторожно начал писатель, – сможете вспомнить знаки на той странице?

– Конечно. Я видел записную книжку так много раз, что запомнил до мельчайших подробностей и эту, и все остальные страницы.

– Могли бы вы изобразить символы, похожие на эти, из записной книжки Леонардо?

Аритомо посмотрел Глишичу в глаза.

– Конечно, – повторил он и перевел взгляд на Пиготта. – Вы нам поможете? У вас есть под рукой письменные принадлежности?

Сэр Фрэнсис не стал медлить, взял со стола небольшой медный колокольчик и с его помощью позвал официанта. Тот появился мгновенно, будто ждал за дверью, чтобы не пропустить этот звук, и буквально через минуту выполнил просьбу – принес несколько листов бумаги. К ним Пиготт положил на стол перьевую ручку, достав ее из внутреннего кармана пиджака.

Ямагата коротко кивнул в знак благодарности, взял ручку, сосредоточился и начал рисовать изящные, уверенные, широкие мазки: без малейшего колебания, без единой паузы или намека на сомнение. Совсем скоро появился готовый рисунок, и Глишич положил его рядом со своей копией страницы из записной книжки Леонардо. Символы оказались одинаковыми, только располагались иначе. Ни сами по себе, ни в сочетании расположения на обоих листах символы не принесли понимания их значения. Тем не менее писатель почувствовал прилив надежды в груди, ему показалось, что он впервые получил преимущество над таинственным противником. В отличие от него, благодаря фотографической памяти Ямагата Аритомо, Глишич получил в распоряжение полную головоломку, загадку, которая причинила столько зла!

– Господин Ямагата, – Миятович наконец задал вопрос, который следовало задать гораздо раньше, – как случилось, что записная книжка Микеланджело исчезла из императорской сокровищницы?

Японец вздохнул.

– Ее украли, господин Миятович. Украл один из клерков, отвечающий за периодическую инвентаризацию. Когда я обнаружил пустое место в витрине, где лежала записная книжка, – сразу поднял тревогу. Мы быстро сузили круг подозреваемых и нашли виновника, но было уже поздно: он отдал ее офицеру британского корабля в обмен на большое количество золота. Так мы поняли, что заказчик кражи находится где-то в Англии, и я лично направился сюда, чтобы найти записную книжку и вернуть туда, где ей место.

– А что случилось с этим жадным клерком? – спросил Глишич.

Лицо Ямагаты потемнело.

– Его отвезли в Судзугамори^[28], чтобы казнить. Его забили кнутом до смерти. Формально его преступлением было воровство, но отягчающим обстоятельством стал ущерб, нанесенный имуществу и чести императорской семьи.

Ямагата на мгновение замолчал, сунул руку под пиджак и положил на стол перед собой слегка изогнутый меч в деревянных ножнах, длиной чуть больше полуметра.

– Моя задача – вернуть украденный блокнот в Киото. В противном случае мне, как потомку самурайского рода, останется совершить сеппуку этим вакидзаси, несмотря на то, что этот ритуал был формально запрещен чуть более двух десятилетий назад.

Японец наполовину вытащил клинок – на стали блеснул свет от ламп – и, вернув обратно в ножны, убрал в потайное место под пиджаком.

Складывая бумагу с символами из обеих частей флорентийского дублета, Глишич смотрел на японца с некоторым благоговением.

После обеда собеседники обменялись адресными карточками, чтобы поддерживать связь, и расстались перед рестораном. Чедомиль сдержал обещание и повел Глишича на прогулку по паркам в центре Лондона. Пока они шли по Серпантину, дождь то начинался, то прекращался, и Глишич понял, что перестал его замечать. Здесь, в безукоризненно благоустроенном ландшафте Гайд-парка, у озера, казалось, что ты находишься вдали от шумного города, в тихом оазисе.

Прогулка с необычайно молчаливым дипломатом способствовала размышлениям.

– Что такое... сеппуку? – наконец спросил писатель.

– Ритуальное самоубийство, – коротко ответил Миятович.

– Я так и понял, когда увидел меч Ямагаты.

– Вакидзаси, – поправил его дипломат. – Чрезвычайно острый и смертоносный меч. Обычно в комплекте с ним идет более длинное лезвие – катана. Вместе они создают дайсё. Я уверен в том, что катана господина Ямагаты где-то рядом. Так же, как и в том, что он применит оружие, если у него будет шанс.

– Надеюсь, не против себя, а против злодея, который все это начал.

Миятович пожал плечами и остановился на берегу, глядя на уток в озере.

– Похоже, мы наконец-то немного приблизились к раскрытию его личности.

– Хочешь сказать, что у нас теперь есть полная головоломка из флорентийского дублета, в то время как у нашего неизвестного противника все еще только половина? – спросил Глишич.

– Верно.

– Но как мы собираемся разгадать эту загадку, Чедомиль? Я не специалист ни по шифрам, ни по старославянским символам, и ты, думаю, тоже.

– Это большой город, – Чедомиль улыбнулся. – Не волнуйся, мы найдем того, кто направит нас туда, куда нам нужно.

После двухчасовой прогулки Глишич вернулся в гостевой дом вдовы Рэтклиф, где его ожидало письмо с богато украшенным приглашением на шелковой бумаге и посланием от Брэма Стокера.

«В субботу 16 марта 1889 года театр “Лицеум” рад пригласить вас на спектакль, посвященный 300-летию пьесы Уильяма Шекспира “Макбет” с Генри Ирвингом и Эллен Терри в главных ролях. Начало в 19:00. После выступления для обладателей этого приглашения (действительного на двоих) в “Лицеуме” будет организован торжественный прием. Вечерний туалет обязателен».

Сообщение Стокера гласило:

«Дорогой друг!

Вы окажете нам особую честь, если в субботу днем перед юбилейным спектаклем “Макбет” в “Лицеуме” посетите нас в нашем доме на Террасе Св. Леонарда, 18. После чаепития мы вместе отправимся в театр.

Ваше подтверждение этого визита принесет нам огромную радость!

С уважением, Ф. и Б. Стокер».

Обрадованный приглашением, Глишич без колебаний написал короткое сообщение для Стокеров: подтвердил, что придет на чай в назначенное время, и сообщил, что на спектакле с ним будет близкий соратник и недавний друг – Его превосходительство Чедомиль Миятович. Немного подумав, он добавил к посланию предложение отправить аналогичное приглашение в «Лицеум» господам Аберлину и Риду из столичной полиции, с которыми он имел удовольствие работать в последние дни и которые могли бы быть полезны Стокеру в изучении характера будущих героев нового романа. Глишич запечатал конверт и попросил миссис Рэтклиф немедленно отправить его по адресу Стокеров.

Послезавтра он встретится с новыми английскими друзьями, и у него будет возможность стать свидетелем выступления величайшего в мире актера в одном из самых известных театров Европы. Это будет более чем приятная смена обстановки после тоскливых и мрачных событий, которые выпали на его долю в британской столице.

Стокеры жили в доме с цокольным и мансардным этажами. Красивый белый фасад с большими окнами и балконом под навесом выходил на улицу Святого Леонарда. Ровно в пять часов Глишич и Миятович вышли из карет на тротуар перед белым деревянным забором и входной дверью, к которой вели три ступени из коричневого камня. В руках они держали подарки. Следуя рекомендации Чедомиля, писатель заказал для хозяйки дома, миссис Стокер, огромный букет розовых тюльпанов, которые, согласно действующим правилам флористики в светской жизни Британии, означали выражение крепкой дружбы. Для самого Стокера Чедомиль выбрал коробку превосходных сигар с Вест-Индских островов, которые можно было найти только в знаменитом Большом сигарном салоне, а юному Ирвингу Ноэлю купили калейдоскоп и набор оловянных солдатиков, привезенных из Германии. Сербы позвонили в колокольчик, дверь открыла девушка в униформе горничной, с аккуратно зачесанными под белым чепчиком волосами, в темно-синем платье с высоким воротником, украшенном белым льняным фартуком.

Горничная провела гостей по короткому коридору в холл – навстречу им уже спешил Брэм Стокер, его идеально начищенные черные туфли скрипели по полированному паркету.

– Господин Глишич! Какое удовольствие! Эйда, пожалуйста, заберите у господ пальто! Вы, я полагаю, Его превосходительство...

Чедомиль официально щелкнул каблуками, а Глишич вручил горничной букет, немного смутившись, снял пальто и поклонился Стокеру.

– Миятович. Чедомиль Миятович, господин Стокер. Это большая честь находиться в вашем доме. Господин Глишич рассказал мне о вашем героическом поступке, когда вы вместе возвращались с континента.

По лестнице, ведущей со второго этажа, спустилась другая служанка, одетая так же, как Эйда.

– Мэри, – обратился к ней хозяин, – помоги Эйде убрать пальто, шляпы, трости и перчатки джентльменов... Что это за подарки? – повернулся он уже к гостям. – Не надо было, господа, в самом деле! Для меня большая честь оказать вам гостеприимство, хотя бы на такое короткое время. Пожалуйста...

Втроем они проследовали в просторную гостиную на первом этаже, там их встретила, сияя улыбкой, Флоренс Стокер в бордовом шелковом платье. Глишич и Миятович по очереди поцеловали ей руку, и писатель, слегка покраснев, вручил роскошный букет.

– Это вам, дорогая леди Стокер.

Флоренс приняла букет и, чуть отстранив от себя на вытянутых руках, посмотрела на цветы с восхищением.

– Господин Глишич... Изумительно! Эти тюльпаны прекрасно освежат дом. Эйда?..

Горничная забрала у Флоренс Стокер букет и унесла, чтобы найти для него подходящую вазу. Со стороны лестницы донеслись торопливые шаги, и в гостиную ворвался опрятно одетый мальчик лет десяти, с рыжими волосами и румяными щеками, как у отца.

– Ах, юный господин. – Миятович протянул две коробки, завернутые в цветную бумагу. – Сможете ли вы угадать, какой из этих подарков предназначен вам?

Мальчик посмотрел на коробки, в глаза Миятовичу и заметил улыбку сквозь усы.

– И то и другое! – выпалил он, в мгновение ока выхватил подарки из рук гостя и убежал в коридор.

– Ноэль! – укоризненно крикнула Флоренс, но Миятович только махнул рукой.

– Он всего лишь ребенок, дорогая госпожа. Пусть, пусть наслаждается и радуется, пока еще может. Настанет время, когда магия детства потеряет над ним свою власть, тогда у него останутся только воспоминания о таких вот радостных моментах.

Глишич осмотрелся. Напротив окна располагался большой камин, в нем уютно потрескивал огонь. Над каминной полкой, заставленной различными статуэтками – сувенирами из путешествий Стокеров, – висело овальное горизонтальное зеркало в деревянной раме, а над ним, под углом, – пейзаж с мотивами охоты на оленей. Стены были тускло-зеленого цвета, а со светлого потолка спускалась хрустальная люстра. Возле камина стояло удобное кресло, рядом с ним – широкий диван с мягкой обивкой, сбоку от него на стене разместились несколько портретов и еще одно большое зеркало, создававшее иллюзию, что пространство намного больше, чем есть. Паркет покрывал большой ковер с восточными мотивами, в воздухе витал приятный запах табака. С другой стороны от портретов стену полностью закрывали книжные шкафы, где хранились первые издания произведений Стокера, Диккенса, Теннисона, сестер Бронте, французских писателей и греческих классиков.

Гости устроились на диване, Стокер сел в кресло, а его жена – за столик у окна, где стояли два подноса: с чайником и чашками и – фарфоровый – с печеньем с джемом и кремом.

– Спасибо за пунктуальность, господа, – сказал Стокер, когда Эйда (или Мэри – их было трудно отличить) подала им чай. – Вы уже увидели практически всех членов нашей семьи, за исключением повара Мины и моего брата Джорджа, который обычно живет с нами, но вчера вынужденно отлучился в Дублин по семейным делам. Надеюсь, вы встретитесь с ним на следующей неделе, когда он вернется. Представление начинается в семь, до Ковент-Гардена нам ехать около получаса. Сегодня поистине великий юбилей – трехсотый спектакль обновленного «Макбета», – и все должно пройти без проблем.

– Должен сказать, что поражен этим числом, – заметил Глишич. – В нашем Национальном театре обычно после премьеры проходит еще два-три повтора. Только чрезвычайно популярные произведения удостаиваются больше дюжины спектаклей.

– О, расскажите нам о вашем театре! – воскликнула Флоренс. – Мы ничего о нем не знаем, а ведь могло так случиться, что «Лицеум» приехал бы туда по вашему приглашению, если бы Генри не взял к тому моменту на себя обязательство в Америке.

– Ух, – Глишич нахмурился, принимая у служанки чашку с подноса. – Я не уверен, что вам это будет интересно. Но хорошо. Хм. Национальный театр основали всего двадцать лет назад. До этого представления в Белграде обычно проходили в залах больших таверн и ресторанов, чаще всего «У королевы Англии» – необычное совпадение названия, – на складе Таможни и в других импровизированных местах. Эту практику прервал наш прежний князь Михаил Обренович. Говорят, что после одного представления в неудовлетворительных условиях он заявил: «Я построю для вас свой театр, такой, что понравится всем». Вместе с Государственным советом он определил место для здания театра и инициировал сбор пожертвований на строительство, внеся первые пять тысяч дукатов. К сожалению, он не дожил до начала стройки, поскольку в том же году его убили. Первый камень в фундамент театра заложил его преемник, принц, а ныне король Милан – вернее, уже бывший, ведь недавно он уступил трон сыну. Строительство завершили в январе 1869 года, здание может вместить восемьсот человек, что странно, ведь во всем Белграде едва ли больше двадцати пяти тысяч жителей.

– Если позволите, – вмешался Миятович, отхлебнув чая. – В то время Белград напоминал большую деревню, которая только перешла от османской к европейской цивилизации. Тогда была эпоха больших перемен. В сербской столице на тот момент жили представители новых классов: купцы, чиновники, солдаты. Все приспосабливалось к западным вкусам. Люди пили игристое вино и бозу^[29], танцевали коло^[30] и вальсы. Театр с европейскими традициями начал завоевывать все больше и больше сторонников в нашей стране.

– Это здание стало настоящим архитектурным чудом для нас, – закивал Глишич. – Его спроектировали по образцу итальянских театров: говорят, что оно похоже на миланский «Ла Скала». Все оборудование для сцены и интерьера заказали из Вены. Но уже через несколько лет там пришлось делать ремонт: оказалось, что сцена слишком мала, не хватало шкафов для массовки, кладовой для мебели и декора... На отделку не пожалели средств. Поверхности лож, колонн, потолков покрыли декоративной штукатуркой и позолотой. Посередине потолка, под вентиляционной розеткой, повесили большую люстру. Освещение зрительного зала, сцены, гримерки, кладовой – все работает от газовой установки, расположенной совсем рядом со зданием театра.

– Но, – сказал Стокер, – этот театр ставит только пьесы ваших местных писателей или там играют еще и классику и переводные пьесы?

– Первый спектакль в новом здании поставили местный и на сербскую тему: «Посмертная слава князя Михаила». В спектакле приняли участие самые громкие имена сербского актерского мастерства того времени: Мария Еленска, Адам Мандрович, Мара Гргурова, Тоша Маркович... Понимаю, что для вас эти имена ничего не значат, но нашу публику тот спектакль поразил, особенно когда ведущий в маске и костюме князя Михаила пересек сцену верхом на лошади. Поскольку национальное самосознание в то время только зарождалось, местные пьесы посвящали национальным темам и трагедиям, навеянным средневековой и новейшей историей. Постепенно выяснилось, что публике нравятся спектакли с пением: она с удовольствием ходила на постановки наших писателей с музыкальным сопровождением таких композиторов, как Стеван Мокраняц или Даворин Йенко. Сегодняшний руководитель Национального театра Милорад Попович Шапчанин надеется, что нам удастся создать в театре сильную оперную труппу.

Конечно, перевод с иностранных языков был и остается востребованным, поэтому в театре подготовили и спектакли Софокла, Шекспира, Мольера, Гольдони. Однако, учитывая огромное количество постановок и их немногочисленные повторы, сложно говорить о какой-либо серьезной режиссерской работе.

Актеры учат текст и полагаются в первую очередь на суфлера, а ведущие артисты стараются за несколько репетиций отрепетировать с коллегами основную мизансцену. В нашей стране ее чаще всего выполняют в патетическом, романтическом стиле, в типичных декорациях с несколькими вариантами. Первое время актеры выступали в собственных костюмах и даже получали за это небольшую надбавку к зарплате. Лишь позже они стали заказывать театральные костюмы, правда в основном однотипные...

Глишич замолчал, сделал глоток чая и заметил, что Брэм Стокер слушал его с большим интересом.

– Видите ли, – сказал Стокер, – в этом отношении Генри перестроил и реорганизовал наш театр так, что он функционирует как сложная, но эффективная машина! Его постановки представляют собой концерты, в которых Генри является одновременно солистом и дирижером. Он принадлежит к школе режиссеров-самодержцев и на первой репетиции читает пьесу вслух именно так, как задумал ее поставить, отмечая физические особенности, которые планирует увидеть. После знакомства с актерским составом он отрабатывает один акт в день и репетирует весь день без перерыва, обучая актеров всем аспектам игры. Следующим этапом проходит половину акта в день, чтобы уделить внимание деталям. И в завершении идут костюмированные репетиции, чтобы максимально приблизить постановку к идеалу для вечера премьеры. Даже самая маленькая роль и самый маленький физический акт на сцене, пусть и без слов, репетируются так, чтобы они выглядели своевременными. Ничто не оставляется на волю случая.

Стокер на мгновение замолчал, открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но его опередила Флоренс:

– Сегодняшнее мероприятие, господин Глишич, принесет вам много пользы! Вы сможете заглянуть за кулисы такого успешного театра, как «Лицеум», а техническое и художественное исполнение спектакля наверняка вдохновит вас на внесение новшеств и изменений в работу вашего театра в Белграде. Тем более что сегодня вечером будет «Макбет» – спектакль, имеющий в «Лицеуме» собственную интересную историю!

– Так и есть, – вклинился Стокер и кивнул горничной, чтобы та налила всем чай. – Можно сказать, что история «Лицеума», партнерство Генри Ирвинга и нашей первой актрисы Эллен Терри делятся на период до постановки «Макбета» в прошлом году и после нее. Я думаю, что это самая важная из всех наших постановок, если судить по тому, как много сил и идей мы в нее вложили, и по дискуссиям, к которым она привела.

Флоренс Стокер налила немного молока в свою чашку и взяла печенье с подноса на журнальном столике.

– Возрождение этой пьесы произошло в поворотный момент выдающейся карьеры Ирвинга и при этом бросило фундаментальный вызов традиционной интерпретации «Макбета», – сказала Флоренс. – Прошлый год ознаменовался пиком успеха Генри и оказался где-то между прологом и антикульминацией, как сказали бы в литературе. Ирвинг сыграл много шекспировских ролей: Гамлета, Макбета, Отелло и Ричарда III – еще в те времена, когда директором «Лицеума» был Езекия Бейтман, а после его смерти – жена Бейтмана Синди Фрэнсис. Когда театр возглавил Генри, Ирвинг играл Гамлета, Шейлока, Отелло, Яго, Ромео и Мальволио. В настоящее время он признанный лидер английской сцены и главный последователь Шекспира на ней. Эллен играла с ним во всех пьесах Шекспира в «Лицеуме» и благодаря этому стала самой популярной актрисой современности.

Стоило Флоренс закончить предложение, как ее речь тут же подхватил Стокер. Глишич изумился, насколько хорошо оба супруга понимали друг друга и мыслили как одно целое.

– Для открытия тринадцатого сезона управления «Лицеумом» Генри рассматривал и другие пьесы: «Как вам угодно», «Буря», «Юлий Цезарь» – но передумал, потому что в них не нашлось подходящей роли для Эллен, а главные мужские роли были недостойны ведущего актера Англии. То, что Генри в конце концов остановил выбор на «Макбете», одни посчитали смелостью, другие – глупостью. Не в его пользу сыграло несколько факторов. Прежде всего, роль леди Макбет. В том виде, в каком она была представлена изначально, она совершенно не соответствовала величию и таланту мисс Терри. Но более важный фактор состоял в том, что тринадцать лет назад Генри уже ставил новую концепцию «Макбета» в «Лицеуме» под руководством Бейтманов и встретил всеобщее неодобрение критиков. Ту же реакцию он рисковал получить на пике карьеры, когда не мог позволить себе потерпеть неудачу. Однако несколько обстоятельств помогли «Макбету» Генри 1888 года добиться большего успеха, чем «Макбету» 1875 года. Как управляющий, он теперь имел полный контроль над всеми элементами постановки и вложил в пьесу гораздо больше денег, чем Бейтман. К тому времени он собрал труппу гораздо лучше предшественника, и Эллен играла леди Макбет превосходнее, чем дочь Бэйтманов – Изабель. Вдобавок если тринадцать лет назад Генри был всего лишь интересным новичком, то сейчас он прочно занял трон – посещение «Лицеума» превратилось из случайной прихоти в постоянную моду. Так что даже если публика не соглашалась с его интерпретацией «Макбета», то, по крайней мере, она ее ожидала.

– Но самое главное, – перехватила рассказ миссис Стокер, – Генри был твердо убежден в том, что правильно интерпретирует пьесу и что Эллен способна сыграть леди Макбет такой, какой ее видит он. Через несколько часов вам предстанет его версия Макбета – морального труса с чрезмерно развитым воображением, который думает об убийстве Дункана задолго до встречи с ведьмами, а Эллен покажет леди Макбет как женственную и преданную жену. Можно догадаться, сколько споров это вызвало у публики, привыкшей к героическому Макбету, сбитому с пути вещими сестрами и мужественным любовником жены. Несмотря на отказ критиков принять постановку, Генри и Эллен были уверены, что их интерпретация Шекспира точна, и тот факт, что сегодня вечером состоится трехсотый спектакль, безусловно дает им на это право!

– Миссис Стокер, – Глишич покачал головой, ставя чашку на журнальный столик, – когда мы разговаривали в поезде, мне показалось, что у вас не так много приятных слов для мистера Ирвинга. И вот теперь вы говорите, что целостность его актерского видения и умелое управление прославляют его до небес. Или я ошибаюсь?

Флоренс посмотрела на мужа и кивнула писателю, подарив теплую улыбку.

– Туше, господин Глишич. Вы абсолютно правы. Но я, в отличие от моего дорогого Абрахама, могу отделять настоящую личность Генри от профессиональной. На сегодня он лучший актер на английской сцене, но это не делает его лучше, когда речь идет о ключевых человеческих качествах. Генри Ирвинг – хитрый злодей, безжалостный к тем, кто от него зависит, милый к тем, без кого не может жить, и сюда я отношу не только тебя, Брэм, но и бедную Эллен. В конце концов, господин Глишич, вы скоро убедитесь в этом сами.

Из коридора донесся звонок, и Мэри (или Эйда) вошла в гостиную.

– Простите, сэр, мадам. Заказанные экипажи прибыли.

Стокер хлопнул руками по коленям и встал с кресла.

– Джентльмены, надеюсь, вы отдохнули. После спектакля будет торжественный прием с обслуживанием официантами, но до этого придется потерпеть несколько долгих часов.

Пришло время ехать в «Лицеум».

О, какое это было зрелище!

Из зала писатель вышел с легким головокружением. Среди шума и суеты в огромном вестибюле, где их ждал банкет и где поздравляли участников труппы «Лицеума», Глишич пытался разобраться в клубке впечатлений, настолько его ошеломивших.

На двух экипажах они доехали от Веллингтон-стрит до Ковент-Гардена и вышли перед великолепным зданием театра напротив крыльца с шестью огромными колоннами. Но вошли не здесь: Стокеры проводили сербов к небольшому служебному входу примерно в десяти метрах вниз по улице. Брэм с большим энтузиазмом провел Миятовича и Глишича по коридорам и лестницам, показывая помещения и мастерские, без которых «Лицеум» не был бы тем, чем являлся сейчас: кабинеты администрации на первом этаже; гримерки для членов труппы и специальные, предназначенные для двух самых больших звезд лондонской сцены, в которые не разрешалось заглядывать, чтобы не мешать Ирвингу и Эллен сосредоточиться; живописная комната для изготовления декораций; мастерская по подготовке реквизита; склад для костюмов; пространство за сценой, где приходилось осторожно протискиваться между натянутыми веревками – кронштейнами больших прожекторов для освещения сцены и создания специальных визуальных эффектов... Все это время гости Стокера встречали костюмированных статистов, реквизиторов, которые проверяли последние технические приготовления, а из-за тяжелого занавеса из красного бархата все громче и громче доносился гул публики, заполнявшей зал.

Глишич не удержался и заглянул за занавес. Увиденное зрелище лишило его дара речи. Роскошно освещенный зрительный зал состоял из партера, разделенного на три части – левую, центральную и правую, – и двух балконов с одинаково расположенными сиденьями. Писатель не мог сосчитать количество стульев, покрытых красным плюшем, но благодаря записке Стокера знал, что их более двух тысяч. Партер медленно заполнялся, как и ложи для аристократов, а нетерпеливый Стокер повел гостей через узкий коридор в сам зал к отведенной для них ложе, где ждала Флоренс.

Когда зал заполнился, погас свет, вспыхнули газовые и кальциевые прожекторы, заливая сцену сиянием, занавес поднялся, послышался раскат грома, сверкнули молнии, и на пустой сцене, напоминавшей шотландскую дикую местность, появились три ведьмы.

Глишич не особенно разбирался в Шекспире. Конечно, он знал о его огромном вкладе в английскую и мировую литературу, но сам отдавал предпочтение прозе, драматургии и поэзии своих современников. Иногда в своеобразной интеллектуальной игре он подумывал о переводе исторических драм или комедий Шекспира, но Лаза Костич делал это так хорошо, с таким чувством и духом, что Глишич боялся конечного результата своих усилий, поэтому оставлял унылые попытки дотянуться до него. Хоть он и знал английский лучше Лазы, но ему казалось, что он никогда не сможет так почувствовать поэтический размер и ритм. Костич постоянно экспериментировал с Шекспиром и старался подчеркнуть то, что казалось ему неожиданным, используя все имеющиеся в его распоряжении средства: менял падежи и род, допускал неловкие отступления и сокращения, неприемлемые в литературном языке. В результате стихи Лазы получались превосходными, близкими к шекспировскому слогу, пропитанными сербскими акцентами, полуакцентами и мелодичными переливами. Глишич узнавал в переводах Шекспира удлинение и изменение слов и слогов от Костича, радовался разнообразию острот и шуток, перерывам и связям, неожиданным словам и знакам препинания. Однажды они даже обсуждали это в «Короне» на высокой ноте. Поводом послужил перевод стиха Шекспира из «Гамлета», в котором Лаэрт из-за необъяснимой смерти отца Полония гневно высказал королю: «Sad nema tu trt-mrt! Kazuj mu smrt!»^[31] Это можно было перевести буквально: «Как он умер? Не обманывайте меня!» или в варианте ямба: «И как же он умер? Я хочу это знать!». От вопросов Глишича Лаза отмахнулся, объяснив, что смысл мелодичности стихов не в том, чтобы придерживаться чистой рифмы; иногда гораздо лучше показать вокальную выразительность, как здесь, введя леонинскую рифму^[32] в конце первой и второй частей стиха.

Как бы ему хотелось, чтобы Костич оказался сейчас рядом и слушал стихи Барда, произнесенные на языке, на котором были написаны! Каким бы гениальным, живым, искрометным и мелодичным ни был перевод, он не мог сравниться с оригиналом.

Ирвинг блистал – в роскошном королевском одеянии, сшитом для него знаменитым Чарльзом Каттермолом. Для роли Макбета из предполагаемой комбинации физической силы и интеллекта он выбрал последнее, подчеркнул темные, судьбоносные и благородно-меланхоличные аспекты персонажа и преуспел как актер. С первого и до последнего мгновения, что он провел на сцене, каждая деталь казалась значимой: каждый звук, каждое движение в продуманном и размеренном танце. И хотя было ясно, что Ирвинг играет, что его «Макбет» построен на основе шекспировского текста и его собственной интерпретации, – яркая актерская игра блистала естественностью.

Глишича очаровал человек, который доминировал на сцене и властвовал над сердцами всех, кто присутствовал в зале. Флоренс уже в поезде описала магию актера, но ее слова меркли по сравнению с реальностью. Эта стать! Стройная фигура, благородное лицо, высокий лоб... Маленькие темные глаза иногда становились огромными и сверкали подобно свету, который пробивался сквозь мрачный омут, а в глубине их мелькали тысячи полутонов. Изысканный римский нос одновременно с сильными и изящными линиями. Небольшой рот, полный здоровых блестящих зубов – даже сейчас, когда актеру, должно быть, лет пятьдесят. Необычайно нежные и твердые губы в редкие моменты украшала дивной красоты улыбка. На фоне четко очерченных подбородка и челюсти выделялось ухо – большое, неуклюжее и уродливое, бледное и кривое. Пышные волосы когда-то были иссиня-черными, как крыло ворона, а теперь тяжелые кудри до плеч пронизывали серебряные нити. Нежная и гладкая кожа лица под воздействием эмоций бледнела так, что казалась серой, и впалые щеки и темные круги под глазами становились более выраженными.

Его мимика была чрезвычайно гибкой и выразительной, готовой измениться в любой момент. Глишич совершенно ясно ощутил очарованность публики неотразимым обаянием Ирвинга и даже задался вопросом, каково бедному Стокеру проводить каждый рабочий день в компании такого человека.

Эллен Терри идеально подходила Ирвингу на сцене. Если его техника заключалась в том, чтобы создать театральный характер вокруг собственной личности, то она, наоборот, навязывала персонажу свою индивидуальность. Во вчерашней «Газетт» Глишич прочитал статью Бернарда Шоу о предстоящем юбилейном спектакле «Макбет», где было сказано, что «зрители не хотят, чтобы Эллен Терри становилась как леди Макбет, они хотят, чтобы леди Макбет была как Эллен Терри. Сочетание ее красоты и чуткого ума поистине уникально, и любая маска будет невыносима. Эллен обладает чувством прекрасного и искренностью, ей достаточно сыграть роль “верно”, как говорят актеры, чтобы превратить ее во что-то гораздо лучшее, чем написано в сценарии. Именно поэтому критики безнадежно влюбляются в мисс Терри».

Терри не была красива в традиционном смысле, зато обладала необычной прерафаэлитской^[33] внешностью, что делало ее любимой моделью многих британских художников. Длинные ноги, хриплый голос, коротко подстриженные волосы, похожие на лен, большие румяные губы: казалось, она ни на мгновение не переставала излучать необыкновенную женственность и очарование. Стокер рассказал Глишичу, что Эллен прославилась комическими и трогательными ролями, такими как Порция, Беатрис и Офелия. Леди Макбет в традиционной интерпретации была совсем не похожа на актерские начинания Эллен и шла вразрез с ее натурой, поэтому и она, и зрители восприняли эту роль как большой вызов. И вместо того, чтобы менять свой образ с помощью грима и реквизита в попытке обмануть публику, она решила адаптировать роль под себя.

Помимо мастерской игры Ирвинга и Терри, Глишича очаровали сценические эффекты и музыка. В программе указали, что партитуру написал Артур Салливан, известный «Савойскими операми» и более серьезными произведениями, благодаря которым получил прозвище английский Мендельсон. Оркестр из пространства под сценой мощно, точно и вполне гармонично иллюстрировал отдельные эпизоды спектакля: выразительными партиями барабанов и труб, роскошными фанфарами в заключительном акте.

Глишич хорошо знал неопубликованный перевод «Макбета», который Лаза сделал по тексту Шекспира, напечатанному в 1623 году, поэтому заметил, что Ирвинг удалил из пьесы около четверти содержания. Глишич следил за сменой сцен, а в длинных паузах, пока рабочие меняли в темноте декорации, успевал подумать и осознать смысл такого сжатия пьесы Барда^[34]. Вмешательство Ирвинга в основном было направлено на усиление его переделанной роли, он удалил или переставил концовку сцен так, чтобы последним говорил главный герой. Вместо обычных пяти актов Генри разделил пьесу на шесть, чтобы сделать дополнительный антракт. В его варианте четвертый акт содержал только последний визит Макбета к вещим сестрам и их песню «Уходи», перенесенную из пятой сцены третьего акта. Опустили убийство семьи Макдуфа, а сцены финальной битвы, начиная с похода шотландской знати на Бирнэм, перенесли в шестой акт. Персонажа молодого Сьюрада из пьесы удалили полностью и переиграли финальный эпизод. Смерть Макбета в тексте Шекспира происходила на сцене, но большинство предшественников Ирвинга изображали ее за кулисами, чтобы избежать технических трудностей финального появления Макдуфа с головой Макбета в руке. Ирвинг от выхода Макдуфа отказался полностью и предпочел умереть на глазах зрителей – видимо, чтобы продемонстрировать завидные навыки в фехтовании. Он разыграл драматическую сцену смерти и остался в центре внимания в конце пьесы, убрав и финальную речь Малкольма.

Несмотря на все сокращения, представление длилось целых четыре часа!

Занавес опустился, на сцену вышел Ирвинг – зрители зааплодировали стоя. Когда к ведущему актеру присоединилась Эллен Терри, Глишич осознал, что тоже стоит на ногах, ладони болят от аплодисментов, а голова кажется вдвое больше обычного. Он был в восторге. Он был тронут до слез. Он был горько унижен тем, что этот спектакль показал, насколько театру, в котором он работал драматургом, нужно было развиваться и расти, чтобы достичь уровня «Макбета» в «Лицеуме».

Глишич медленно покинул зал вместе с остальными, мысли его наконец оказались далеки от преступлений Потрошителя и таинственного плана злодея, который так страстно хотел заполучить вторую часть флорентийского дублета. Сегодня был вечер театра – и ничего больше. И это было невероятно.

– Господин Глишич!

Он услышал знакомый голос и обернулся.

– Эдмунд! Вам удалось приехать!

– Совершенно верно. Благодаря вам.

Позади детектива Рида появился Аберлин – оба в безупречной одежде, чисто выбриты. Их радушно поприветствовал Чедомиль. Подошли и Стокеры: хотя они ушли чуть вперед, но, оглянувшись, вернулись к компании.

– Абрахам, – сказал писатель, – это мои друзья и коллеги: старший инспектор Аберлин и детектив Рид. Я имел смелость предложить вам пригласить их на это необыкновенное событие, и теперь мое сердце переполнено радостью от того, что они нашли время, чтобы насладиться выступлением труппы «Лицеума» вместе с нами.

– О, я бы ни за что на свете не пропустил его! – Аберлин улыбнулся, пожал руку Стокеру и поцеловал руку его жены.

– Уважаемые господа, я чрезвычайно рад возможности принять у себя столь выдающихся служителей закона и борцов с преступностью! – тепло сказал Стокер. – У меня так много вопросов к вам. Я собираюсь написать книгу о вампире, в которой ему будет противостоять группа охотников на кровопийц. А кто может стать лучшим прообразом для персонажей из такой группы, чем люди, приложившие столько усилий, чтобы раскрыть дело Потрошителя! Но оставим это на потом. Нам нужно немного подождать, пока зрители разойдутся. Вестибюль опустеет, и тогда мы сможем поздравить звезд нашего спектакля и отметить юбилей небольшим фуршетом!

– Кстати, раз уж мы затронули эту тему, – вмешался Глишич, – сдвинулось ли с мертвой точки дело нашей таинственной мисс Мекейн?

Аберлин посмотрел на писателя так, будто не ожидал таких вопросов в месте, подобном «Лицеуму», обменялся взглядом с Ридом и решил все же ответить:

– Мы отправили депешу нашим коллегам в Париже с просьбой найти ее. Насколько нам известно, Джилл Эри Мекейн покинула Англию из Дувра, на корабле «Стар Портсмут» пересекла Ла-Манш и высадилась в Кале за два дня до того, как вы с Ридом посетили ее дом. Это подтверждается списком пассажиров на судне. Мы попросили французскую полицию проверить въезд в страну женщины с таким именем и с мальчиком, предположительно ее сыном.

– Интересно, откуда у человека, зарабатывающего на жизнь проституцией в Лондоне, есть такой документ, как паспорт, – заметил Чедомиль.

Оба члена Скотленд-Ярда кивнули.

– Мы тоже об этом думали, – сказал Аберлин. – И считаем, что это стало возможным благодаря ее покровителю, нашему таинственному доктору, которому мы хотели бы задать несколько вопросов. Кстати, у Эдмунда есть интересные наблюдения относительно упомянутого господина.

Рид перевел взгляд с Аберлина на Глишича.

– Я благодарен начальству, что приняло во внимание результаты дополнительного расследования, которое я провел в отношении этой, хм, леди, – сказал детектив Рид. – Мне стало известно, что она перестала заниматься древнейшим ремеслом после того, как забеременела. Мы не знаем, как она содержала себя с момента рождения мальчика по имени Йен, но можно предположить, что, скорее всего, ее поддерживал отец ребенка. По описанию соседки, Джилл была необычайно красивой, несмотря на трудную жизнь, которую вела. Однажды она все же вернулась к прежней работе, но выполняла ее изредка и только для избранной, состоятельной клиентуры.

– Получается, что ее опекун, назовем его так, – вступил Глишич, – узнал об этих небольших прогулках подопечной и матери своего ребенка?

– Наверное, вы правы, – согласился Рид. – Предполагается, что этот анонимный врач испытывал романтические чувства к Мекейн, но из-за большой разницы в социальных классах, к которым они принадлежали, ему пришлось это скрывать, чтобы избежать потенциального скандала и не подорвать тем самым свою репутацию. Кроме того, я считаю, что у благотворителя есть семья.

Глишич на мгновение задумался и спросил:

– Как вам кажется, Мекейн решила покинуть Лондон исключительно по собственному желанию или от нее этого потребовал врач?

– Можно только догадываться, – сказал Рид. – Лично я думаю, что Мекейн знает о Потрошителе гораздо больше, чем мы, и сможет дать нам подсказку, которая приведет к его аресту.

– То есть отец маленького Йена первый в списке подозреваемых, – подытожил Глишич.

Рид кивнул.

– Не хотелось бы хвататься за это как за спасательный круг, но вы правы: я считаю, что таинственный доктор и Потрошитель – одно и то же лицо. И думаю, что Мекейн пришла к такому же выводу, поэтому решила сбежать с ребенком.

– Почему она не обратилась к властям? – удивился Миятович.

– Мой дорогой, – вздохнул Рид, – не знаю, как относятся к низшим слоям общества в вашей стране, но здесь, в Лондоне, они не равны по закону и справедливости с состоятельными гражданами, хотя правила говорят об обратном.

– Мне это знакомо, – вмешался Глишич. – Если бы с нами сейчас был мой друг Таса Миленкович, он смог бы до утра говорить с вами на эту тему, опираясь на личный опыт.

– Не думаю, что критика системы даст нам хоть что-то, когда дело коснется Потрошителя, – прервал их инспектор Аберлин. Было очевидно, что ему стало неловко от того, что они заговорили о разном отношении к представителям высшего и низшего социальных классов в государственных учреждениях.

За время их разговора в вестибюле «Лицеума» осталось около сотни гостей. Среди них сновали шустрые и элегантно одетые официанты с подносами, на которых несли бокалы с портвейном, мадерой и марсалой, джин-слингом, шампанским и терновым джином для дам. Гости брали бокалы и оживленно обсуждали триумф Ирвинга. Среди гостей Глишич заметил еще одно знакомое лицо: к ним приближался доктор Алистер Мур в компании серьезного мужчины средних лет и хорошенькой дамы в голубоватом платье. Заметив их, Стокер просиял.

– Мой дорогой Глишич, вот с кем вам обязательно нужно познакомиться!

– Кажется, мир действительно тесен, – улыбнулся писатель. – Мы с доктором Муром уже встречались несколько дней назад благодаря сотрудничеству с детективами из столичной полиции.

– Прелестно, – сказал Стокер, – но я имел в виду прекрасную пару в компании доктора. Роберт! Как я рад тебя видеть!

Серьезный джентльмен с высоким лбом и длинными прямыми волосами, разделенными на пробор посередине, с ясным взглядом, приободрился, увидев Стокера. Благодаря усам, ниспадающим от кончиков губ, он напомнил Глишичу героев американского Западного фронтира^[35] на фотографиях, которые видел в газетах и журналах.

– Брэм! Поздравляю! Это триумф! Настоящий триумф! – воскликнул Роберт.

Стокер расправил плечи и отошел в сторону, чтобы не заслонять Миятовича и Глишича.

– Позволь представить тебе моих друзей и коллег, писателей из далекой Сербии: господина Милована Глишича и Его превосходительство господина Чедомиля Миятовича. Джентльмены – Роберт Льюис Стивенсон и его жена Фанни!

Глишич почувствовал ком в горле. Да, он предполагал, что этот вечер может подарить шанс встретиться с членами литературного круга Стокера, но оказаться в компании человека, написавшего «Остров сокровищ» и «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда», было невероятно волнительно.

– Для меня большая честь, – сказал он Стивенсону. – Мы уже несколько лет думаем поставить в нашем Национальном театре в Белграде вашего «Джекила и Хайда» как пьесу по образцу лондонских спектаклей, но, к сожалению, у нас пока нет достаточно хорошего перевода для адаптации. Мадам? Я вами очарован!

Когда Глишич поцеловал руку Фанни Стивенсон, ее муж произнес:

– Возможно, у нас получится одолжить вам нашего дорогого Алистера, чтобы помочь подготовить сценарий. Ведь именно благодаря ему роман вообще увидел свет.

Глишич удивленно посмотрел на доктора Мура, который в замешательстве пожал плечами.

– Алистер – настоящий джентльмен и лучший врач, – заметила миссис Стивенсон приятным альтом, – но у него скверный характер: он легко может вспылить, если кто-то из сотрудников больницы не выполнит его просьбу. Я бы не хотела оказаться на месте бедных сестер, когда их упущения или ошибки приводят его в ярость. Роберт бесстыдно использовал эту сторону характера Алистера и крайне карикатурно изобразил в «Джекиле и Хайде». Он хотел описать, как человеческая личность может одновременно демонстрировать добро и зло.

– Алистер, – включился в разговор Чедомиль, – мы не знали про вашу заслугу в создании этого славного произведения. На вашем месте я бы хвастался этим на каждом углу.

– Ха, – отмахнулся Мур. – Это сомнительная заслуга, Миятович. Не уверен, что кто-то захочет отождествлять себя с главными героями этой истории, особенно с Хайдом. В конце концов, как сказала милая Фанни, это всего лишь карикатура.

– О, если бы вы могли увидеть Льюиса в те дни, господа, – сказала Фанни. – Он писал эту книгу как одержимый. Однажды утром, в предрассветный час, меня разбудил его крик – я решила, что ему приснился кошмар, и потрясла за плечо.

– Так и было, – подхватил Стивенсон. – Помню, как разозлился и спросил, почему она меня будит, когда мне снится такая хорошая страшилка. Фанни вырвала меня в середине сцены первого превращения...

– Когда я услышала эту версию, – продолжила Фанни Стивенсон, – то была убеждена, что это аллегория, – и думаю так до сих пор, хотя Льюис непреклонно утверждает, что собирался написать обычную историю с элементами ужаса.

– Я был прикован к стулу, пока писал этот роман. Физические усилия, затраченные на создание окончательной версии повести оказались непомерными, но вместо того, чтобы причинить мне еще больший вред, эта работа неописуемо воодушевила и ободрила меня. В то время мы жили в Борнмуте из-за морского воздуха и мягкого климата, и я продолжал работать над «Джекилом и Хайдом» еще шесть недель или около того. Имя Джекил я позаимствовал у друга, преподобного Уолтера Джекила. А вот на трансформацию персонажа от светлой стороны человеческой природы к темной меня, безусловно, вдохновили хоть и редкие, но резкие перепады в настроении и поведении Алистера.

Доктор Мур смущенно пожал плечами и развел руками.

– Что я могу на это сказать, дамы и господа? В любом случае приятно послужить источником вдохновения для литературного произведения, особенно такого известного и влиятельного, как «Доктор Джекил и мистер Хайд».

– А ваше творчество, сэр... Глишич, не так ли? Брэм сказал, что мы коллеги. Переведено ли что-нибудь из вашего на английский язык?

Писатель улыбнулся Стивенсону и почувствовал, что краснеет.

– Увы, нет, мистер Стивенсон. Может быть, однажды...

Стивенсоны и Мур двинулись дальше по мраморному вестибюлю и присоединились к следующей группе гостей, а Чедомиль обратил внимание Глишича и детективов на суматоху в другом конце огромной комнаты, под лестницей с красным ковром. Там появилась группа молодых людей в ярких горохово-зеленых одеждах, оранжевых и розовых перчатках, малиновых подтяжках и с пестрыми запонками на рубашках, расшитых георгинами, мертвыми головами, скаковыми лошадьми, подсолнухами и балеринами. Среди блестящих шляп и вертящихся тростей быстро перемещался мужчина с длинными волнистыми волосами, одетый еще более эффектно и смело, чем его спутники.

– Это...

Стокер кивнул на незавершенную реплику Глишича.

– Оскар. Минутку, посмотрим, подойдет ли он к нам со своей свитой... Ах.

Оскар Уайльд увидел Стокера поверх голов других гостей и весело помахал рукой.

– Нам нужно идти, нам нужно идти! – крикнул он. – Мы лишь хотели отдать дань уважения Генри и выполнили свой долг! Ночь только началась, простите, но мы отправляемся на поиски более свободной и захватывающей атмосферы!

Стокер улыбнулся и помахал рукой. Толпа молодых людей отправилась за ирландским поэтом к выходу и вскоре скрылась на улице. Глишич испытал прилив разочарования из-за того, что не удалось пообщаться с еще одной звездой британской литературной сцены. Стокер будто прочитал его мысли и похлопал по плечу.

– Не волнуйся, Глишич, если представится такая возможность, мы организуем еще одну встречу и пригласим на нее Оскара, чтобы у вас была возможность поговорить с ним о литературе и искусстве.

– И насчет разврата, насколько я понимаю, – пробормотал Миятович Глишичу по-сербски.

Писатель поставил пустой бокал из-под десертного вина на поднос официанта и увидел целую армию обслуживающего персонала в ливреях, которая внесла столы и стулья в вестибюль для позднего ужина. Он услышал урчание в желудке и осознал, что ничего не ел после полуденного печенья у Стокеров.

И тут его внимание привлек мужчина у мраморной колонны с бокалом в руке, разговаривающий с пожилой дамой. Мужчина стоял к Глишичу спиной, но что-то в его позе показалось знакомым: и короткая стрижка, и выбритые на затылке волосы, и жесты свободной руки. Холодок пробежал по коже Глишича, он невольно застонал, словно ему ударили под дых.

Мужчина повернул лицо влево – охваченный чувством полной обреченности, Глишич увидел его профиль и ощутил, как пересохло во рту, а рука с бокалом задрожала. Это был Саванович, здесь и сейчас, в дорогом вечернем костюме. Это, несомненно, был он, чудесным образом перенесенный из безымянной могилы, чтобы нарушить покой Глишича спустя десять лет. Он вернулся с того света, как и на днях, когда писатель думал о человеке, напавшем на него в номере белградской гостиницы, и решил, что тот был посланником Савы из ада.

Глишич услышал вежливый кашель, обернулся и увидел детектива Рида с другим мужчиной.

– Мистер Глишич, – сказал Эдмунд. – Разрешите представить вам знаменитого джентльмена и верного союзника Ярда в борьбе с Потрошителем – мистера Уильяма Томаса Стеда.

Мужчина среднего роста лет сорока обладал, как и большинство джентльменов того времени, пышными, аккуратно причесанными волнистыми волосами и густой каштановой бородой. Он расслабленно и уверенно держал бокал джина в руке. Немного смутившись, Глишич снова посмотрел на колонну, где минуту назад заметил Савановича, но там теперь стоял другой человек, ничуть не похожий на Саву. Писатель почувствовал, что на лбу выступил холодный пот.

– Эдмунд, ты последний, кого я ожидал здесь увидеть! – произнес мистер Стед с искренней теплотой в голосе. – Должен сказать Стокерам, чтобы они в будущем были осторожны с тем, кого приглашают на приемы, если не хотят, чтобы их дом получил дурную славу.

– Ха, это мне говорит бывший заключенный!

Чедомиль и Глишич в замешательстве переглянулись, когда Рид представил их человеку, с которым у него явно были теплые, дружеские отношения.

– Билл – главный редактор «Пэлл Мэлл Газетт». Он внимательно следил за делом Потрошителя и немедленно доставлял нам все письма, которые могли содержать подсказки о личности преступника.

– Конечно, наша любовь – улица с двусторонним движением, – буркнул Стед. – Иначе «Газетт» не оказывалась бы каждый раз первой на месте преступления.

– Твоя любовь к Ярду, Билл, выражается в карикатурах, которые ты о нас публикуешь.

Стед отмахнулся.

– Ты имеешь в виду рисунок, где ты изображен верхом на осле? Чего еще можно было ожидать, когда тебя так одурачили?

– Рад знакомству. – Глишич склонился в официальном приветствии. – В последние несколько дней я имел возможность и удовольствие читать вашу газету. Примите мое восхищение.

– Приятно познакомиться, мистер Стед. – Чедомиль на мгновение вопросительно посмотрел на Рида и продолжил, почувствовав непринужденность и сердечность детектива. – Но... бывший заключенный?

Стед не успел ответить, его опередил Рид:

– Господин Миятович, вы, должно быть, слышали о миссис Жозефин Грей? Возможно, вам она больше знакома по фамилии Батлер? Нет? Или по прозвищу Святая защитница проституток...

– Ах, – Чедомиль нахмурился. – Если не ошибаюсь, несколько лет назад был какой-то скандал... Вы меня простите, но я в то время находился далеко от Англии, поэтому, вероятно, упустил подробности.

– Жозефин и я объединили свои силы в 1885 году, – вмешался Стед, – чтобы противостоять властям и ужасам так называемой мании дефлорации. На самом деле речь шла о вовлечении девственниц в бизнес сексуальных утех. Жозефин убедила Ребекку Джарретт, бывшую проститутку, предоставить одного такого ребенка «на продажу», чтобы показать, насколько легко совершить подобную сделку. В то же время я опубликовал в «Газетт» серию статей под названием «Жертвоприношение девственниц современному Вавилону». В них я разоблачал повсеместную торговлю молодыми девушками, еще девственницами, которых добывали почти в промышленных масштабах с целью изнасилования и привлечения к проституции. В своей статье я представил возмущенным читателям грязный, преступный мир борделей, сутенеров и комнат, обшитых панелями, где джентльмены могли наслаждаться криками незрелого ребенка.

Выражение лица Стеда изменилось, челюсти сжались, глаза заблестели.

– Вы бы видели возмущение общественности, – сказал Рид. – Я хорошо помню зажигательные заголовки Билла. «Девственницы, вольные и невольные»... «Лондонский невольничий рынок»... Общество впало в состояние паники, так что не только дело Потрошителя показывает роль, которую пресса играет сегодня в формировании общественного мнения.

– Эх, да, – добавил Стед. – Но реакция со стороны профессионалов и высших классов была действительно неожиданной. «В. Х. Смит и сыновья», газетная компания, обладавшая монополией на бизнес в Лондоне, сочла мои статьи слишком сладострастными и порочными и отказалась продавать «Газетт». К счастью, этим занялись уличные торговцы и добровольцы из Армии спасения. Слухи разлетелись, и наше здание на Нортумберленд-стрит осадили читатели. Ситуация чуть не вышла из-под контроля.

– Чтобы показать, как легко привлечь маленьких девочек к проституции, Билл с помощью миссис Грей, вышеупомянутой Джарретт и мистера Брэмвелла Бута из Армии спасения организовал покупку некой Элизы Армстронг. В статье Билл ее описал как Лили, тринадцатилетнюю дочь трубочиста, которую купили у бедной матери за пять фунтов. В конечном счете ей не причинили вреда: девочку просто осмотрела акушерка и подтвердила девственность. После осмотра ее накачали хлороформом, и Бут тайно перевез Элизу во Францию, где она жила в семье, связанной с Армией спасения.

– Однако я пошел дальше в этой ситуации и нисколько об этом не жалею, потому что общественный гнев побудил парламент повысить возрастной ценз для законного вступления в интимные отношения с тринадцати до шестнадцати лет, – сказал Стед.

– Верно, – кивнул детектив Скотленд-Ярда. – Дело дошло до суда из-за незаконных методов расследования. Девочку купили у матери-алкоголички без прямого согласия отца, Билла осудили за незаконное похищение и нападение на несовершеннолетнюю и приговорили к трем месяцам тюремного заключения.

– На решение оказало непосредственное влияние правительство, поставленное перед фактом моей тактики. – Стед посмотрел в глаза собеседника и увидел в них недоверие и негодование. – Обвинителем по моему делу назначили генерального прокурора Ричарда Вебстера, а наибольшую критику в мою сторону высказал депутат-консерватор Джордж Бентинк. Тюремный срок я отсидел с готовностью и без вопросов. Более того, я использовал это время, чтобы написать брошюру о своем опыте. И теперь десятого ноября каждого года, в годовщину приговора, я надеваю тюремную форму в память о своем «триумфе».

– К счастью для вас, сейчас февраль, так что в нашей прекрасной компании мы избавлены от этого зрелища, – заметил Рид.

Детектив выхватил из руки Стеда толстую сигару, которой тот поигрывал во время разговора, достал из кармана жилета инструмент, отрезал им кончик сигары и передал обратно другу, который успел вынуть из кармана спички.

Глишич слушал разговор вполуха, тщетно выискивая среди гостей Савановича. И когда пришел к выводу, что преступник привиделся ему из-за минутной слабости, вызванной голодом или тяжестью событий минувших дней, встряхнулся и полностью переключил внимание на собеседников.

– Ваш подвиг достоин восхищения, – обратился он к Стеду. – В нашей стране – моей и присутствующего здесь господина Миятовича – тоже есть проблемы с проституцией, но, как мне кажется, не такие большие.

– Проституция – это великое зло нашего времени. – Стед выпустил ароматный дым. – Хотя сейчас должна идти эпоха света и прогресса, как в отношении человеческих усилий в коммерции и технологиях, так и в вопросах этики и морали.

– Билл очень религиозен, – добавил детектив. – По-своему.

– Так и есть, – улыбнулся редактор «Газетт». – В молодости я отказался от должности в газете, потому что не мог представить себе, как можно работать по воскресеньям. Со временем я многое узнал об этой проклятой сфере, и мне пришлось немного скорректировать свои взгляды.

– И ты увлекся спиритизмом и оккультизмом? – Рид словно бы поддразнил друга.

Стед с прищуром посмотрел на него сквозь дым и пожал плечами.

– А разве есть для человека лучший способ войти в контакт с более широкими планами мироздания и увидеть в них доказательство существования Божьего промысла?

– Правда? Вы занимаетесь спиритизмом? – улыбнулся Миятович. – Тогда в каком-то смысле мы коллеги! Мы с моей дорогой женой время от времени проводим сеансы призыва духов в нашем доме в Белграде. Добились ли вы значительных успехов в этом деле?

Стед посмотрел на Чедомиля, и его улыбка стала шире.

– Ну... Я увидел момент своей смерти.

Трое собеседников потеряли дар речи, а Стед снова пожал плечами.

– Почему у вас такой вид, будто перед вам привидение? Извините, ребята, плохая шутка. Это правда: во время сеанса я увидел, как умру. Не волнуйтесь, это произойдет не скоро. Я окажусь на самом большом корабле, который когда-либо видел мир, и в курительной комнате первого класса буду читать книгу под звуки оркестра, в то время как гигантский корабль будет безнадежно погружаться в холодные волны. Я описал это событие несколько лет назад в своем рассказе «Как почтовый пароход затонул посреди Атлантики». Это произойдет через каких-то, скажем, двадцать два или двадцать три года. Поэтому спешить некуда. Я еще успею написать много статей для газет, а может быть, книгу или две о своих встречах с потусторонним.

– Но, – вступил в разговор Глишич, – теперь, когда вы это знаете, разве вы не сможете без труда изменить свое решение и не подняться на борт этого... гигантского корабля? Вы могли бы легко избежать смерти, которую предвидели.

– И безвозвратно упустить возможность убедиться в истинности моего видения? – Стед отмахнулся, окутывая собеседников голубоватым дымом. – Ни за что, друг мой, ни за что.

Мужчины некоторое время молчали, задумавшись над словами Стеда, а у Глишича после разговора о призраках в мыслях снова всплыл тот, кто не давал покоя. Тот, кого он даже увидел минуту назад там, где его не могло быть. Впервые за почти десять лет после ареста Савы Глишича охватило то же чувство безысходности и бессилия, что и во время перевозки задержанного в Белград, – он даже поймал себя на том, что не контролирует эмоции. Никогда еще он не испытывал такого ужаса: смотреть и не видеть или следовать за тем, чего не существует, несмотря на то что образы, достигаюшие мозга, уверяют в реальности происходящего.

Тишину нарушил детектив:

– Позвольте у вас кое-что спросить... Учитывая, что вам известно почти все о том, что происходит в Лондоне каждый день...

– Да?

– Можете нам подсказать, где найти археолога, который разбирается в восточной культуре?

Стед поднял взгляд на большую люстру.

– Ну... Я не уверен, насколько выдающимся является этот человек, но знаю, что он увлекается восточной культурой и хорошо ее понимает.

– О! И кто же это? – спросил Глишич.

– Эдмунд, пришлите кого-нибудь завтра... ох, завтра же воскресенье... послезавтра утром в мой офис, чтобы забрать приглашение для двух человек: мероприятие назначено на вторник в полдень в Королевском хирургическом колледже. – Он помолчал мгновение и повернулся к Глишичу. – Будет публичное разворачивание мумии, его проведет некая Жанна Генриетта Магр Дьёлафуа. Вы о ней слышали?

Изумление на лице Глишича было почти комичным.

– Разворачивать мумию?.. Дьёлафуа?.. – Он беспомощно покачал головой.

– О, ужасно утомительное и скучное представление, – произнес журналист. – Я не знаю, почему людям до сих пор интересно смотреть на забальзамированный труп, которому тысячи лет. Но миссис Магр может быть той, кого вы ищете.

– Я слышал о ней, – сказал Чедомиль.

– Да, интересная молодая женщина, – кивнул Стед. – Хотя, учитывая, какие идеи она пропагандирует, как одевается и как выглядит, можно подумать, что она из тех, кто живет в «бостонском браке»^[36].

– Но ведь она замужем, не так ли? – спросил Миятович. – Я имею в виду – за мужчиной.

– Да, но ее муж сейчас где-то на Ближнем Востоке, и...

Его прервал внезапный гомон и взрыв аплодисментов. Все посмотрели в сторону лестницы и увидели долгожданных звезд вечера.

Генри Ирвинг и Эллен Терри спускались по ступеням. Окруженные рукоплесканиями и одобрительными возгласами, актеры наслаждались вниманием и повелевали публикой так же, как делали это в темноте театрального зала «Лицеума».

По обеим сторонам мраморного вестибюля растянулись ряды накрытых столов, от них гости подходили к актерской паре, чтобы поздравить и выразить свое восхищение. Магнетические вспышки фотоаппаратов сопровождали уверенную, чуть шаркающую походку дивы и ее партнера. Актеры время от времени останавливались, чтобы обменяться парой слов с поклонниками. Когда звезды наконец приблизились к месту, где стояла компания Стокера, Ирвинг заметил рыжеволосого ирландца и весело окликнул его:

– Брэм! Сегодняшний вечер удался, не так ли?

– Поздравляю, Генри! Эллен, ты была божественна! Позвольте познакомить вас с моими друзьями из Сербии: Его превосходительство посол Миятович и великий писатель Глишич!

– Из Сербии? – нахмурился Ирвинг. – Правда, что там ужасно холодно?

– Вы путаете нашу страну с Сибирью.

Улыбка Чедомиля показалась Глишичу несколько искусственной.

– Сербия гораздо ближе и намного южнее...

Ирвинг уже потерял интерес к ним и, казалось, собрался уйти, когда Глишич сказал:

– Для меня этот вечер стал большим откровением, мистер Ирвинг. Кстати, я сотрудник Национального театра Белграда, столицы Сербии, и в свое время писал господину Стокеру, чтобы пригласить вашу труппу в наш театр. Теперь вижу, что сто раз был прав, когда осмелился на подобное, и знаю, что ваш «Макбет» в Белграде стал бы настоящей сенсацией. «Лицеум» – это учреждение, к которому в попытках достичь совершенства наш Национальный театр может только стремиться.

Польщенный актер кивнул.

– Правда, сэр. «Лицеум» стал для Лондона тем же, что Французский театр – для Парижа. Он не только следует моде, но и широко известен! Думаю, что в Лондоне нет художественного заведения, которое объединяло бы все сословия. И надеюсь, что ваш театр так же важен для любителей драматургии, где бы ни находилась ваша страна и ее столица... Ведь «весь мир – театр»^[37] и так далее.

– Аплодисменты сегодняшним вечером от двух тысяч человек в зале превосходят все, что я когда-либо слышал в театре, – сказал Глишич совершенно искренне, сумев проигнорировать снисходительность Ирвинга.

– Ах, – пренебрежительно отмахнулся актер. – Бывали и более бурные реакции. Аплодисменты – удел низших и средних классов, жаждущих зрелища, которое мы им даем. Аристократия с более дорогими местами и ложами может звякать своими драгоценностями с тем же эффектом.

Немного растерявшись, Глишич посмотрел в глаза Чедомилю, а когда обернулся, актерская пара уже двинулась дальше.

– Простите, господа, – сказал Стокер, – но мне придется пойти за ними. Я видел там взбудораженных журналистов из нескольких вечерних газет, так что мне лучше побыть рядом с Генри. В эйфории он способен много чего наговорить бездумно. Флоренс, дорогая...

Жена взяла его под руку, и они вдвоем последовали за Ирвингом и Терри.

Оставшись на мгновение вне разговора и собравшихся гостей, Глишич подумал, что увидел перед собой сложную, тонко сплетенную сеть человеческих контактов, связей и отношений, сеть, похожую на паутину, в которую попадают маленькие и большие мухи, совершенно не подозревая о ее существовании и о том, что тот, кто сумеет ею завладеть, одновременно станет хозяином судьбы каждой из них. Эта мысль, одновременно величественная и ужасная, заставила Глишича вздрогнуть и схватить еще один бокал с подноса, который проносил мимо официант.

Писатель заметил нового гостя, стоящего в сопровождении высокого усатого мужчины с отменной выправкой и двух восхитительных молодых женщин. Дамы в зале невольно приложили руку ко рту, чтобы подавить вздох, а мужчины уставились на вновь прибывшего угрюмым и завистливым взглядом. Ирвинг, окруженный группой поклонников как мужского, так и женского пола, которые в тот же миг перестали обращать внимание на кумира, вскипел. Глишич увидел в глазах великого актера смесь чувств: не только зависть, но и разочарование, ненависть, даже что-то похожее на страх.

Стокер поспешил навстречу гостю, который вошел со своими спутниками в вестибюль из коридора, который вел к ложам. В походке ирландца Глишич заметил некоторую нерешительность... Или показалось? Тем не менее его поступок будто дал сигнал другим гостям: они сгруппировались так, чтобы, повинуясь законам физики, не оказаться на орбите вновь прибывшего – невысокого стройного мужчины с длинными волнистыми волосами, слегка смуглого, с восточными чертами. На гладкой коже не было и намеков на усы или бороду и тем более бакендбарды, а орлиный нос резко выделялся на волевом лице. Его можно было принять за молодого человека лет двадцати – двадцати пяти. Но в темных глазах под густыми черными бровями, когда гость на мгновение повернулся к писателю, Глишич увидел ледяное спокойствие, подобающее человеку гораздо старшего возраста. Взгляд на мгновение задержался на Глишиче, показалось, что мужчина незаметно кивнул, будто узнал его. Грудь сдавило от необъяснимой тревоги.

– Держитесь, Глишич. – Рид, казалось, один из немногих не поддался соблазнительным вибрациям паутины. – Это сам Джордж Ле Гранд. Вы слышали о нем?

Писатель покачал головой.

– Великий князь Литвы и воевода Бессарабии? Дворянин, известный подвигами полета на воздушном шаре?

– Нет, это имя мне ни о чем не говорит. А кто тот господин рядом с ним?

– Сэр Ричард Фрэнсис Бертон. Вы даже его не знаете?

Писатель снова покачал головой, не сводя глаз с гостей.

– Нам придется при первой же возможности познакомить вас с высшим обществом Лондона, – заключил Аберлин. – Потому что эти двое...

Разговор прервал пронзительный звук колокольчика – знак, что столы накрыты. Гости медленно стали занимать свои места, на которых лежали карточки с их именами. Стокер устроил Глишича, Чедомиля и детективов вместе. Когда взгляд писателя упал на меню этого вечера, в желудке заурчало, на этот раз весело и с предвкушением. Из блюд их ожидали суп с мелко нарезанными овощами; тушеные угри и отварной лосось; жаркое из баранины с брокколи, цветной капустой, картофелем и морковью; и, наконец, на десерт неаполитанские пирожные, суфле, эклеры и пудинги.

– Что вы говорили, мистер Аберлин? – спросил Глишич, когда они сели. – Извините, но мой голод, кажется, отвлек меня, поэтому я не услышал последних слов.

– Без проблем, – улыбнулся Фредерик Аберлин и осторожно указал на стол напротив, где сидел Джордж Ле Гранд со спутниками и свитой любопытных людей, жаждущих его расположения. – Я хотел рассказать вам кое-что о джентльмене, которому удалось вывести Ирвинга из центра внимания, а также о его очень интересном компаньоне – но это, безусловно, может подождать другого случая.

Официанты начали с помощью половников наполнять тарелки ароматным супом, от которого шел пар.

– Давайте побалуем себя, – сказал Рид, – и пусть это будет идеальным завершением прекрасного вечера.

Глава 5

Видят ли ваши глаза так же, как мои

Не успели прокричать первые петухи, отправляющие на покой ночных созданий из кошмаров, как дверь Валевской тюрьмы со скрипом открылась и в проеме появился человеческий силуэт. Со спины его освещали газовые фонари, придавая призрачный вид. Это был Таса Миленкович: он резким жестом подозвал кучера, который под беспокойное фырканье лошадей подогнал двойную карету для заключенного к крыльцу. Из ноздрей прекрасных особей арабской породы, крупы которых сияли в свете полной луны, вырывался пар, когда они постукивали подковами передних копыт по булыжнику и время от времени сердито ржали. Лошадям, очевидно, не хотелось отправляться в путь в это время: затемно, в холод, в суровой и мрачной зимней обстановке. Таса испытывал те же чувства, но понимал, что нужно как можно скорее доставить Саву в Белград.

Два крупных тюремных охранника с темными глазами и густыми усами, закрывавшими практически всю верхнюю губу, каждый со своей стороны держали под руку задержанного, помогая переступить порог и спуститься по лестнице маленькими шажками, сопровождаемыми бряцанием цепей. Савановичу сковали лодыжки металлическими кандалами, от которых общая цепь вела к таким же широким наручникам на запястьях, поэтому он мог сделать шаг не больше чем на полфута. Если бы Таса не знал, что перед ним Зарожский Кровопийца, то мог бы даже посмеяться над его неуклюжей походкой, но еще вчера по вине этого человека Таса взглянул в глаза смерти, поэтому сейчас лишь едва заметно проскрежетал зубами. Взгляд полицейского беспокойно метался от страха, что в любой момент из-за угла может появиться разъяренная толпа, жаждущая расправиться с арестантом. И ведь он не смог бы упрекнуть их за желание взять правосудие в свои руки. К счастью, единственное, что показалось из-за угла, – нахмуренное лицо Милована Глишича, который явно с трудом проснулся так рано. На писателе было темное пальто с высоким воротником, отделанным кожей, а на голове – русская шапка из медвежьего меха, натянутая на лоб почти до глаз. В правой руке он держал чемодан с «паркером», и Таса с улыбкой подумал, что это один из самых полезных подарков, которые он когда-либо делал.

– Бог нам в помощь, Милован. – Миленкович потер руки в попытке их согреть.

– Да ладно, Миленкович, не сидится тебе на месте, – проворчал Глишич. – Разве нельзя было подождать до утра, чтобы погрузить злодея в карету?

Таса похлопал друга по плечу, чтобы подбодрить.

– Чем скорее это закончится, тем скорее мы вернемся к нормальной жизни. Ты в типографии, а я, слава богу, в своем кабинете в главном отделении полиции.

Глишич знал, что Таса прав, поэтому промолчал и не стал больше жаловаться, понимая, что это бессмысленно. Тем более что причина вспыльчивости и сварливости заключалась в том, что ему удалось погрузиться в беспокойный сон всего на пару часов, а после пробуждения не дали по-человечески умыться и причесать бороду. Глишич посмотрел на Савановича, который неподвижно стоял на крыльце, и отметил, что задержанный в кандалах был уже не так неуклюж, как вчера. Сава склонил голову, коснувшись подбородком груди и ни единым жестом не выдав, что осознает ситуацию, главным действующим лицом которой стал.

– Вчера вечером мне позвонили из Белграда, – сказал Таса.

– Что они говорят? – угрюмо спросил Глишич.

– Что отправили депеши во все места, где есть связь, и приказали глашатаям немедленно выйти на улицы и сообщить гражданам о поимке Савановича.

– Я это уже знаю. Вчера слышал, как люди передавали слух из уст в уста.

Как только задержанного поместили в Валевскую тюрьму, глашатаи разбежались по городу и начали бить в барабаны, выкрикивая: «Внимание! Слушайте и узнаете!» Это привлекло зевак на улице, за ними выглянули любопытные из домов – все хотели послушать объявление.

– Внимание! Слушайте и узнаете! Да будет известно всем: сербская полиция поймала злодея по имени Сава Саванович, известного в народе как Зарожский Кровопийца. На протяжении нескольких лет он вселял страх в умы граждан, совершая многочисленные преступления. И теперь его злодеяниям пришел конец. Свершилось!

К счастью для глашатая, новость порадовала людей, и по улицам разнеслись крики: «Да здравствует полиция!» и «Да здравствует князь!», иначе в его сторону полетел бы град ругательств, оскорблений и, возможно, даже камни.

– Нет никаких сомнений, что арест Савановича стал главной новостью, – сказал Танасия. – В Белграде готовится печатное издание прокламации, его распространят среди горожан и расклеят в общественных местах.

– Мы словно сделали кувырок через голову, и теперь все ждут от нас цирковой номер, – заметил Глишич.

Таса оставил друга в покое, понимая, что у Милована ужасное настроение, пошевелил усами и кивнул тюремным охранникам. Те подхватили Савановича и буквально пронесли по лестнице. Поставили на землю, подвели к карете, в которой тот отправится до Белграда, и наконец завели внутрь тюрьмы на колесах. Сами зашли следом, отперли цепь, соединяющую наручники и кандалы, пропустили один конец через звено, прикрепленное к полу кареты, и снова защелкнули. Когда полицейские покинули тюремную карету, в нее залез Таса и тщательно проверил все оковы, не желая ничего оставлять на волю случая. Довольный увиденным, он вышел наружу и уступил место двум охранникам, которые должны были не сводить глаз с Савановича, пока они не доедут до «Главнячи»^[38].

Поодаль Глишича и Тасу ожидала вторая карета, которую предоставил один из самых уважаемых хозяев Валево. Экипажи, помимо охранников Савы, готовились сопровождать шесть всадников из гарнизона Валево.

– Тебе досталась процессия, достойная царя, – буркнул писатель Саве. – Словно ты заслужил самое высокое отношение за свои преступления.

Задержанный не отреагировал на слова Глишича, будто не услышал, и Таса закрыл дверь тюрьмы на колесах, запер снаружи большим железным замком, сунул ключ во внутренний карман пиджака, застегнул меховую шубу и сказал:

– Поехали?

Глишич сел в карету первым и тяжело откинулся на сиденье, отчего деревянная конструкция затряслась. Таса покрутил усы, сохранив при этом серьезность, и пришел к выводу, что самое разумное сейчас – держать рот на замке, поэтому просто сел рядом с Глишичем и подал знак трогаться, молясь о безопасности на дороге. Копыта застучали по мостовой, первой выехала карета с задержанным, за ней в две колонны выстроились шесть всадников в зимних плащах с капюшонами. У каждого всадника справа была сабля в ножнах, а за спиной – винтовка. Когда процессия подъехала к выезду из Валево, луна скрылась за облаками.

Полчаса они покачивались в молчании, Таса видел, что Милован не дремал, и решил, что сварливость друга прошла, поэтому осторожно сказал:

– Ты погрузился в себя, Милован. Могу ли я облегчить твои размышления?

Глишич пересел на сиденье напротив.

– Мне нравится смотреть собеседнику в глаза, друг мой Таса. Не зря говорят, что они – зеркало души и что по ним можно прочитать невысказанное, то, что лежит на сердце. А теперь скажи, что ты видишь в моих.

– Здесь чертовски темно, – начал Таса, – но я чувствую, что тебе не дают покоя сомнения. Предполагаю, что из-за ареста Савановича. Я знаю, что тебя беспокоит убийство его помощника, но думаю, что твое душевное состояние связано с тем, что случилось, когда ты следил вчера за преступником, пока я ездил за помощью.

Глишич отвернулся и уставился на темноту за окном. Снаружи не было видно ни зги, плотный покров ночи скрывал пейзаж, как занавес на сцене скрывает от зрителей декорации до начала спектакля. Глишич облизнул губы и вздохнул.

– Могу сказать, что мы везем в Белград необычное существо.

– Я знаю. И верю, что...

– При всем уважении, – перебил Глишич, – я не думаю, что ты имеешь представление о том, с чем мы столкнулись.

Таса Миленкович скрестил руки на груди и покачал головой.

– Значит, ты все-таки разговаривал с Савановичем, хоть и не признался мне в этом, – с укором в голосе сказал он. – Если ты позволишь ему проникнуть в твою голову, он утащит тебя за собой в то темное место, откуда сам вылез. А там нет ничего, Милован, только пустота и смерть.

Глишич закатил глаза.

– Боюсь, все не так просто. Поверь мне на слово, есть повод подозревать, что мы имеем дело с человеком с раздвоением личности.

Таса взревел.

– Ради бога, Милован, с чего ты это взял? Ты не можешь ставить медицинские диагнозы.

Тело писателя по-прежнему было слегка заторможенным, а вот язык оказался быстрым и острым.

– Ты меня знаешь, Миленкович, знаешь, что я не люблю умничать...

– Не провоцируй меня, потому что я мог бы много чего сейчас сказать, – перебил Таса.

Друг сказал это шутливым тоном, поэтому Глишич не стал воспринимать его слова в штыки и продолжил как ни в чем не бывало:

– Однажды во время разговора наш добрый доктор и друг Лаза невольно подкинул мне идею написать пьесу про человека, в голове которого живут две личности, не подозревая о существовании друг друга.

– В таком случае советую поторопиться. Иначе завтра кто-нибудь из коллег-писателей опередит тебя и первым напишет нечто подобное.

Глишич вздохнул и небрежно отмахнулся.

– С идеями как с женщинами, дорогой Таса: чтобы сделать к ней первый шаг, прежде лучше сделать пару шагов в сторону. Но позволь мне обратиться к истории. Известен случай женщины по имени Мэри Рейнольдс. Она американка, родилась в последнем десятилетии восемнадцатого века в Англии, но семья переехала в Пенсильванию, пока она была еще ребенком. Мэри росла умной девочкой, рано научилась читать и писать, но чаще всего пребывала в состоянии меланхолии и уныния. Дети ее возраста веселились, проявляли любопытство, а она была тихой и замкнутой, словно старушка, и интересовалась только книгами из семейной библиотеки.

Таса зевнул, и Глишич прервался.

– Тебе не интересно?

Собеседник помотал головой.

– Вовсе нет, друг мой, но не забывай: я не спал этой ночью.

– Хорошо, – кивнул Глишич. – Я постараюсь сократить историю, насколько смогу. В восемнадцать лет у Мэри Рейнольдс случилось что-то вроде нервного срыва, в результате чего она потеряла зрение и слух. Через несколько недель внезапно вернулся слух, за ним немного позже восстановилось и зрение. А потом девушка погрузилась в глубокий сон, от которого очнулась примерно через двадцать часов. И проснувшись, она ничего не помнила, не узнавала членов семьи – ни родителей, ни братьев, ни сестер. Мэри не знала даже, кто она сама. Она забыла, как читать и писать, но не забыла многие слова. Говорят, что интеллект не может существовать без воспоминаний, а у Мэри их не было, и тем не менее она прекрасно знала названия большинства вещей и предметов. Она напоминала новорожденного без каких-либо воспоминаний и переживаний. Изменился и ее характер: она стала веселой, любопытной, полной противоположностью Мэри, которую все знали. Ей потребовалось всего несколько недель, чтобы заново научиться читать и писать. В этой новой роли девушка прожила некоторое время, пока однажды не проснулась старой Мэри и забыла все, что с ней произошло с момента предыдущего странного пробуждения. Всю оставшуюся жизнь она переходила из одного состояния в другое без предупреждения – иногда в новой роли она проводила всего несколько часов, а иногда изменения длились дни и месяцы. В конце концов Мэри осталась в перерожденном состоянии и к первоначальной личности больше не вернулась. Кстати, первый случай раздвоения личности описал Парацельс в первой половине семнадцатого века.

– Я читал литературу на эту тему. Например, Франц Месмер гипнотизировал испытуемых, утверждая, что у некоторых вторая личность существовала в теле параллельно с первой. Еще я слышал, что причиной подобного состояния становятся эпилепсия, истерия или шизофрения. Скорее всего, Мэри Рейнольдс страдала каким-то психическим заболеванием, Милован.

– Вероятно, большинство из них, как ты и говоришь, были невменяемы, но есть документально подтвержденные случаи, когда психических заболеваний не диагностировали.

Таса покачал головой.

– То, что отклонение не обнаружили, не означает, что его не было. Психиатрия в гораздо большей степени основана на предположениях, чем на реальных медицинских доказательствах. Человеческий мозг – неизведанная территория. Надеюсь, ты не пытаешься найти оправдания преступлениям Савановича?

Глишич аж подпрыгнул на месте.

– Конечно не пытаюсь! Ради бога, Таса, я думал, ты знаешь меня лучше! Не могу поверить, что ты хоть на мгновение допустил, что я хочу оправдать Кровопийцу.

Писатель скрестил руки на груди и надулся, чем вызвал улыбку у Тасы.

– Да ладно, Милован, не горячись. Конечно, я не думаю, что ты станешь заступаться за этого негодяя.

– Пусть будет так, как ты говоришь, но я тебе скажу еще одну вещь: когда я был с Савановичем, я не мог отделаться от впечатления, что разговариваю с человеком, в теле которого не одна личность. Визуально переход от одного человека к другому был незаметен, но вот поведение и даже тембр голоса менялись сильно.

– Просто это означает, что он хороший актер, – не сдавался Таса. – Во-первых, он умен, с этим не поспоришь, раз ему удавалось так долго водить нас за нос. Во-вторых, он сыграл на народных суевериях и непросвещенности, поэтому страх глубоко проник в умы людей, давая Кровопийце преимущество. Ты, мой дорогой Милован, был сам не свой после всего, что произошло в том доме, и злодей воспользовался твоей минутной слабостью, чтобы заставить сомневаться.

Глишич открыл было рот, чтобы рассказать об изменении цвета глаз, но прикусил язык, потому что не хотел, чтобы дискуссия приняла резкий тон и, возможно, даже переросла в спор. По Божьей воле они вдвоем пережили встречу с Кровопийцей и вот-вот передадут его правосудию, и последнее, что им нужно сейчас, – это спорить о действиях звероподобного убийцы.

Некоторое время друзья провели в молчании, пока его не нарушил Миленкович.

– Ты хоть на мгновение думал, что с Савановичем на карту поставлено что-то еще?

– Говори конкретнее. Что ты имеешь в виду?

Таса стушевался, будто не хотел, чтобы писатель принял его за суеверного человека, но в конце концов сказал:

– Ты знаешь, что в прошлом причиной подобных болезней считали одержимость дьяволом. Не пойми меня неправильно, но меня иногда посещали мысли, а не находится ли Сава Саванович под влиянием темных сил?

– Бог с тобой! Почему ты думаешь, что я тебя неправильно пойму? Мне тоже приходила в голову эта мысль, но я ее отверг, чтобы не ступать на зыбкое поле, откуда единственный выход – на четвереньках.

– Уверен, ты знаешь, что среди господ широко распространилась идея спиритизма и что сеансы с вызовом духов часто проходят под крышами зажиточных домов.

– Знаю, конечно, но, если честно, ни на одном из них не присутствовал.

– Тогда, должно быть, ты слышал, – продолжил Таса, довольный тем, что друг его не высмеял, – что такие сеансы регулярно проводятся в доме министра Чедомиля Миятовича и его жены, леди Элодии Лоутон Миятович, и что на этих, так сказать, мероприятиях присутствуют не только сливки сербского общества, но и иностранцы, играющие важную роль в сербской дипломатии и экономике.

– Ты был на одном из этих сеансов? – спросил заинтригованный Глишич.

Таса улыбнулся.

– Я принадлежу к среднему классу и не вращаюсь в обществе таких людей. Но я первый секретарь полиции и благодаря своему положению знаю, что Миятович убежденный спиритуалист. В конце концов, если человек верит в Бога, он, безусловно, не может игнорировать существование другой стороны.

– Послушай, Таса, я спал сегодня мало и беспокойно, а такого рода разговоры требуют полной отдачи. Кем бы ни был злодей в тюремной карете, человеком или демоном, мне нужно вздремнуть. Запомни, на чем мы остановились, продолжим через час или два.

Писатель убрал чемодан с «паркером» на полку над головой и взял одно из двух одеял, которые лежали рядом.

– Я вздремну до рассвета, – сказал он и в тот же миг закрыл глаза.

«Отдохни, друг мой, – подумал Таса. – Вчера твой жизненный путь сделал такой поворот, что еще неизвестно, куда он в итоге тебя приведет».

Он посмотрел в окно и почувствовал небольшое облегчение, потому что вдали уже маячило утро, словно гонец, несущий новости.

Глишич приоткрыл один глаз, второй, сорвал с себя одеяло, которое натянул до носа, принял сидячее положение и потянулся. Из-за неудобной позы во время сна мышцы затекли, и сейчас по ним побежало покалывание, а спину пронзила тупая боль. Он огляделся, сбрасывая остатки сна, из которого выскользнул, и удивился, что рассвет так и не наступил, потер глаза и зевнул.

– Как долго я спал? – спросил он, вытягивая ноги, насколько позволяло пространство в карете.

– Боже, – отреагировал Таса, – ты спал добрых два часа.

Писатель выглядел ошеломленным, будто не поверил в услышанное.

– Два часа... Я проспал целых два часа?

– Что-то около того, Милован. Может, несколькими минутами больше или меньше... я не особо следил за временем.

Глишич прижался лбом к окну.

– Если я так много спал, почему до сих пор темно? Почему еще не рассвело?

Таса Миленкович ответил не сразу, он уставился на друга со смесью любопытства и недоверия, пытаясь понять, о чем тот говорит. Глишич выглядел убежденным и встревоженным, такое поведение могло быть следствием дурного сна.

– Ты слышал, о чем я спросил? – писатель повысил голос. – Почему еще не рассвело?

– Не понимаю, о чем ты! – огрызнулся Таса. – Что на тебя нашло? Рассвело больше часа назад!

У Глишича вырвался вздох.

– Господи, что со мной? – прошептал он. – Таса, кажется, я потерял зрение!

– Не пугай меня так, Милован. Ты что, ослеп?

Глишич посмотрел на свои руки – на ладони, на тыльную их сторону, поворачивая их туда и обратно. Перевел взгляд на друга, сидевшего напротив.

– Ох, нет, тебя я вижу прекрасно...

– Тогда в чем проблема?

Писатель снова посмотрел в окно и пробормотал:

– Н-но... на улице еще темно... Я ничего там не вижу!

Миленкович лихорадочно думал, что делать. Он сталкивался со случаями, когда люди внезапно слепли на некоторое время из-за шока, а порой травматический опыт вызывал другое физическое проявление – припадок. Но он никогда не слышал о том, что сейчас происходило с другом. Судя по всему, Глишич хорошо видел все в салоне кареты, но когда смотрел в окно, у него создавалось впечатление, что на улице еще не рассвело. Таса собрался приказать кучеру сделать остановку, но один из сопровождающих всадников выехал вперед и сделал это за него. Карета остановилась, Таса открыл дверь и спросил:

– Что случилось?

Всадник отсалютовал и взволнованно сказал:

– Вы должны это увидеть, господин секретарь!

– В чем дело?

– Вам нужно отпереть дверь тюремной кареты, – пробормотал он. – У нас проблема...

– Саванович? – озвучил Миленкович первое, что пришло в голову.

Всадник так резво покачал головой, что чуть не упал.

– Милован, не выходи, пока я не пойму, в чем дело, – беспрекословно приказал Таса. – Я не смогу позаботиться о тебе, мне нужно проверить, что там происходит.

Оказавшись на улице, Миленкович услышал непонятный вой, доносившийся со стороны кареты заключенного. Всадники расположились рядом с ней полукругом с тыла и переругивались между собой, но Таса не смог разобрать, о чем они говорили. Сквозь утреннюю дымку до него долетело лишь несколько ничего не значащих слов. Он понял, что придется своими глазами увидеть, что произошло в тюремной карете. Чем ближе Таса подходил, тем сильнее становился измученный вой, но от кого он исходил, определить пока не удавалось. Уже возле кареты Миленкович вынул ключ и дрожащими пальцами попытался открыть замок. Но тот промерз и затвердел. Далеко не с первой попытки ключ все же попал в отверстие навесного замка, только провернуться не смог. Миленкович подул на холодный металл, попробовал еще раз, и когда наконец преуспел – снял замок, схватился за дверную ручку и широко распахнул дверь. Всадники выставили винтовки, готовые в случае необходимости открыть огонь.

Один из охранников Савановича лежал на полу кареты на левом боку, его ноги время от времени подрагивали от судорог. Второй страж, прижавшись спиной к стене, в ужасе смотрел на коллегу широко раскрытыми глазами. В правой руке он крепко сжимал винтовку, от сильного хвата пальцы побелели. Когда он заметил, что дверь открылась, тут же рванул к спасительной свободе. Таса в последний момент успел увернуться, чтобы его не снесло будто локомотивом. Всадники проводили взглядом охранника, который побежал к обочине. Один из провожатых даже окликнул парня, но тот не остановился – видимо, не услышал – и перепрыгнул через овраг.

Таса отправил полицейского убедиться, что с коллегой все в порядке, а сам повернулся к охраннику на полу тюремной кареты. Ситуация не изменилась. Тогда Миленкович наконец посмотрел на арестованного. Несмотря на суматоху, Саванович, казалось, не осознавал, что вокруг что-то происходило. Создалось впечатление, что Кровопийца ни на дюйм не изменил своего положения с тех пор, как экипажи покинули Валево: голова по-прежнему касалась подбородком груди, веки были закрыты, словно он погрузился в глубокий, неестественный сон. Это резко контрастировало с тем, чего ожидал Таса, ведь он был уверен, что Саванович обязательно что-то предпримет, чтобы затруднить им путь до Белграда. Что же так напугало охранника? В отчаянных поисках ответа Таса схватился за дверную ручку и поставил правую ногу на первую ступеньку. В этот момент охранник на полу перевернулся на другой бок, уставился на Тасу и без звука с силой ткнул указательными пальцами себе в глаза. В ужасе Миленкович отпустил дверь и в растерянности прикрыл рот кулаком, в то время как по щекам охранника потекли две струйки крови. Это выглядело так, будто несчастный пытался добраться до мозга и вырвать оттуда образы, вызвавшие его состояние.

– Ты, – Таса указал на ближайшего всадника, – помоги мне!

Полицейский отработанным движением убрал винтовку за спину, схватился за луку, перекинул правую ногу через круп лошади, на которой сидел, и как раз в тот момент, когда коснулся земли, охранник в тюремной карете взревел во все горло, из-за чего лошадь дернулась и нога всадника застряла в стремени.

– Nein, nein... gib es ihm nicht... gib es ihm nicht...

Таса хорошо говорил по-швабски еще до того, как поехал учиться в Германию, поэтому ему не нужен был переводчик, чтобы понять, что полицейский твердил: «Нет-нет... Не давайте ему этого...» Кому и что не надо было давать? Парень явно находился в состоянии сильного шока. Миленкович зашел внутрь, чтобы попытаться спасти то, что еще можно было спасти, сомневаясь, что охранник когда-нибудь сможет снова увидеть лица своих близких. Скорее всего, он безвозвратно повредил глаза. Таса схватил охранника за запястья и попытался оторвать руки от лица, но у того будто проснулась сила десятерых. На помощь пришел всадник, они вдвоем потянули парня за руки, всеми силами стараясь удержать от дальнейшего членовредительства, и... увидели две зияющие дыры, наполненные кровью и студенистой стекловидной жидкостью. Охранник наконец расслабился и потерял сознание. Бой длился не больше минуты, может даже меньше, но у Тасы сложилось впечатление, что он целый час боролся с каким-то монстром. Он наклонился и приложил ухо к губам парня.

– Он жив? – спросил полицейский.

– Жив... Помоги мне связать его, чтобы он не причинил себе еще больше вреда.

Всадник завел руки потерявшего сознание охранника за спину, Таса накинул наручники, которые крепились к оковам на лодыжках.

– Итак. – Миленкович вытер пот со лба тыльной стороной ладони. – По крайней мере, мы обезопасили его от самого себя.

Таса снова посмотрел на Савановича, но тот по-прежнему ни на что не реагировал, словно его дух находился в другом мире. Тогда он вышел из кареты и сел на пороге.

– Приведите мне второго охранника.

Парень сидел в углу канавы, сжавшись, как животное перед нападением хищника. Коллеги забрали его винтовку и помогли подняться на ноги. Пока Таса ждал, чтобы допросить беглеца, появился Глишич.

– Что произошло?

Миленкович окинул друга взглядом с головы до ног и спросил:

– Как твое зрение, Милован?

– Отлично. Темнота рассеялась, пока я сидел в карете.

«Какое совпадение, – подумал Таса. – Глишич прозрел в тот момент, когда охранник выдавил себе глаза. Связаны ли эти два инцидента?»

Всадники привели сбежавшего охранника. Он был настолько слаб, что коллегам пришлось буквально нести его, потому что бедолагу не держали ноги. Таса подвинулся, парень сел на нижнюю ступень тюремной кареты и закрыл лицо руками.

– Ты можешь говорить? – Не дожидаясь ответа, Таса задал следующий вопрос: – Что произошло в карете?

Сперва было непонятно, услышал ли охранник Миленковича, но спустя минуту он заговорил:

– Даже если вы меня убьете, я не смогу объяснить, господин...

– Почему? Ты был внутри не один. Задержанный что-нибудь сказал или сделал? Он обращался к вам?

Охранник покачал головой.

– Простите, господин... ничего подобного... просто Сима рухнул на пол, словно от пули.

– Сима – это второй охранник, Симович, – объяснил Таса Глишичу.

– А ты? Как зовут тебя?

– Радосав, сэр... Радосав Танкошич.

– Хорошо, Радосав, охранник Симович говорит по-немецки?

– Сима? Знает ли он швабский язык? Да вы что, господин, он нашим-то едва умеет пользоваться!

– Нам придется пересадить его в нашу карету, – сказал Таса. – Но давайте для начала его перевяжем. Мы оставим его в Лайковаце. Там врач обработает и постарается залечить его раны. Только после этого мы сможем продолжить путь в Белград, иначе никак.

– А я, господин? – спросил Радосав.

– А что ты? – удивился Таса.

– Кто поедет со мной?

– Как кто? Саванович, разумеется.

Радосав встал на колени и сложил руки в молитвенном жесте.

– Не надо, господин, ради бога, умоляю вас. У меня жена и маленькие дети... Я не хочу снова в карету к этому злодею, лучше бросьте меня посреди дороги!

Таса посмотрел на друга, но тот мудро промолчал, видимо решив не вмешиваться в дела полиции, лишь отвернулся и поддел носком ботинка камень. Таса задумался, что делать, а Глишич отправил камень к обочине и высказал идею, избавляя друга от мук выбора.

– Саванович может ехать один...

– Что? Я правильно тебя услышал? – Глаза Тасы расширились, но было видно, что он почувствовал облегчение.

– Послушай, Таса, Кровопийца прикован цепью, и он не сможет никуда уйти... Ни одна птица не смогла бы сбежать из тюремной кареты, к тому же последний раз, когда я видел Савановича, не заметил у него крыльев. Кроме того, нас сопровождают шестеро всадников. А этот бедняга, – Глишич указал на Радосава, – после ужаса, свидетелем которого он стал, не принесет на посту охраны особой пользы.

– Да, господин, – сказал Радосав, – мне было там очень страшно.

Таса отошел в сторону и нервно начал ходить взад-вперед. В конце концов с его уст сорвалось ругательство.

– Хорошо, пусть оба охранника поедут с нами. Симовича мы оставим в Лайковаце, а вы поедете с нами в Белград.

Охранник чуть не подпрыгнул от радости и поблагодарил первого секретаря полиции. Но Таса перестал обращать на него внимание, подошел к тюремной карете и снова забрался внутрь. Еще раз проверил цепь, сильно потянув за нее, присел на корточки, скользнул взглядом по пленнику. Сава посмотрел на него с прищуром, на губах его появилась едва заметная улыбка. Таса быстро встал и покинул карету. Он вернул замок на место, запер его, несколько раз подергал – тот, к счастью, не открылся.

Первым к ним в карету принесли охранника без сознания и разместили там, где еще некоторое время назад спал Глишич. Вторым в карету направился конвоир Танкошич, но прежде Таса выхватил у него из рук винтовку и передал человеку, державшему поводья.

– Даже не думайте, что после того случая войдете к нам в карету вооруженным.

Глишич молча кивнул, одобряя решение друга, забрался в салон и сел напротив раненого охранника. Таса устроился рядом, а Танкошич – напротив, избегая смотреть в глаза представителю власти. Карета показалась такой маленькой, что в ней не хватало места для мужских ног.

– Это будет долгое путешествие, – пробормотал Глишич.

Таса покосился на него, словно хотел сказать, что это его вина.

Процессия снова тронулась, и у Тасы появилось волнение из-за того, что Саванович остался без сопровождения. Но Милован оказался прав: Сава не иллюзионист, чтобы вылезти через маленькое окошко с железной решеткой. Кроме того, за тюремной каретой следовали вооруженные всадники. И то, как Саванович смог напугать одного из охранников, находящихся рядом, вряд ли сможет повторить с шестью обученными воинами. В конце концов, Таса отдал приказ: расстрелять при малейшей попытке бегства. Даже если в этом случае придется доставить его в Белград мертвым. Но разве это имеет значение? Хоть Таса и предпочел бы доставить негодяя в тюрьму и предать суду за совершенные преступления, Кровопийца послужил бы примером и восстановил пошатнувшуюся репутацию полицейских, о которых в народе все чаще витали насмешки.

– Правильно ли я расслышал, что этот парень говорил что-то по-швабски? – Милован указал на раненого охранника.

– Да, точно, – сказал Танкошич. – По-швабски, не иначе.

– Ты будешь говорить только тогда, когда кто-то из нас обратится к тебе, ясно? – строго одернул его Таса.

Охранник поспешно кивнул, а Глишич продолжил:

– А ты, Таса, ты слышал, что он сказал?

Миленкович сделал вид, что не расслышал Глишича, хотя точно знал, что сказал спятивший охранник, но побоялся признаться в этом вслух, чтобы не отправиться в ту степь, откуда, как недавно сказал писатель, можно вернуться только на четвереньках, скуля как собака.

– Оставь это, Милован, – произнес Таса. – Сейчас главное, чтобы Симовичу оказали помощь как можно скорее и позаботились о его травмах, прежде чем переведут в Белград для дальнейшего лечения.

Глишич не позволил сбить себя с мысли.

– У меня есть веские причины задать тебе этот вопрос. Если парень напротив не сможет в точности передать, что сказал раненый охранник, то ты с этим справился бы легко, только почему-то не хочешь.

Таса Миленкович промолчал и вздохнул ровно в тот момент, когда Глишич подумал, что друг оставит услышанное при себе.

– Он сказал: «Не давайте ему... Nein gib es ihm nicht». Он повторил это несколько раз. Это о чем-то тебе говорит?

Глишич в задумчивости почесал подбородок и пожал плечами.

– Я не знаю... Кому и чего нельзя давать?

– Это ты мне скажи, – съязвил Таса. – Это ведь ты разговаривал со злодеем и знаешь его лучше, чем я.

– Ты снова хочешь поддеть меня? – буркнул Глишич. – Справедливости ради, я всего лишь слушал бессвязную его болтовню. И, пожалуйста, давай не будем возвращаться к этой теме, чтобы не спорить без надобности.

Друзья откинулись на спинку сиденья, но в воздухе все еще чувствовалось напряжение. Охранник, сидевший напротив, переводил взгляд с писателя на полицейского и обратно и явно не понимал, о чем они говорили.

До Лайковаца экипажи добрались спустя часов десять. Поездка прошла в основном в тишине, если не считать нескольких поверхностных бесед о погоде и размышлений, не застанет ли их врасплох снег на пути в Белград.

Процессия остановилась перед местным отделением скорой помощи, расположенным на первом этаже. Новость о поимке Савы бежала впереди них, поэтому жители Лайковаца быстро стеклись к двум экипажам и с любопытством их рассматривали. Всадникам пришлось удерживать зевак на расстоянии от тюремной кареты.

Таса вошел в здание, из трубы которого поднимался густой черный дым, и вернулся с двумя фельдшерами с импровизированными носилками. Танкошич помог вытащить коллегу из кареты и положить на носилки. Медики отправились в приемное отделение, за ними последовал Таса, чтобы объяснить врачу, что толкнуло парня на членовредительство, а Глишич с Танкошичем остались у кареты.

Среди собравшихся людей проскользнула фраза, что в карете находится Зарожский Кровопийца, и за ней последовал призыв к самосуду, который тут же подхватил народ.

– Отдайте его нам, чтобы мы восстановили справедливость!

Видя, что ситуация выходит из-под контроля, Глишич встал перед толпой и крикнул:

– Лайковчане! Зарожского Кровопийцу может судить только один суд – тот, что вершит правосудие именем князя! Злодей будет судим дважды: земным и Божьим судами, и на обоих получит самое суровое наказание за совершенные преступления. Из-за него уже пролито много крови, не нужно проливать ее снова. Разойдитесь, потому что у охраны есть приказ защищать его ценой своей жизни.

Глишич почувствовал на себе ядовитый взгляд зевак и пожалел, что оставил обрез в карете. Он никогда не применил бы его против невинных людей, но в данном случае оружие могло стать весомым аргументом в пользу его слов. Однако и их оказалось достаточно: люди отступили на несколько шагов, правда расходиться не собирались. Из здания скорой помощи вышел Таса Миленкович и сказал, что пора уезжать. Он посмотрел на толпу и, когда понял, что все под контролем, похлопал Милована по спине.

– Я бы сказал, что дипломатия дается тебе так же хорошо, как стрельба из обреза.

– Не так уж и много здесь было дипломатии, Таса, – нахмурился Глишич. – Всего лишь угроза толпе, и все. К счастью, смелых людей среди собравшихся не оказалось, иначе могло произойти что угодно. Я искренне надеюсь, что мы больше не остановимся до Белграда без острой необходимости.

– Согласен, Милован, только в крайнем случае и ради того, чтобы дать отдохнуть лошадям.

Глишич открыл рот, чтобы возразить другу, но тот его опередил, добавив:

– Я верю, что неожиданности обойдут нас стороной и остальная часть пути пройдет спокойно.

Как только они сели, кучер хлестнул лошадей кнутом, те заржали и потянули карету. Вскоре экипажи исчезли из виду, а рассказ о них переходил из уст в уста несколько дней, с каждым новым упоминанием приобретая все более мистический и зловещий оттенок. Некоторые клялись, что видели, как в окне кареты Саванович ухмылялся клыками крупнее волчьих, но это, конечно же, было далеко от истины.

Таса предложил охраннику одеяло и велел отдохнуть от пережитого потрясения, тот неохотно откинулся на сиденье, как Милован несколько часов назад, и задремал.

– Ничто так не бодрит, как хороший сон, – отметил Таса.

– Кто знает, что приснится этому бедолаге, – добавил Глишич. – В его положении, очевидно, понадобится время, чтобы оправиться от потрясения. Кстати, хочу тебя спросить: как думаешь, что Саванович хотел сделать с нами в том доме?

Таса ответил тихим спокойным голосом, что не соответствовало сказанному:

– Скорее всего, он бы обескровил нас до смерти. Возможно, сделал бы это, пока мы находились в бессознательном состоянии, но подозреваю, что он выбрал бы иной вариант и лишил нас жизни, когда мы пришли в себя. А после, полагаю, препарировал бы наши тела. В доме нашли две тетради под номерами тридцать девять и сорок. Обе имели одно и то же название: De hominis structure – «О структуре человека». В первой подробно описывалось вскрытие полицейского, погибшего, когда перевернулась наша карета, со всеми медицинскими наблюдениями и выводами. Та, что с порядковым номером сорок, была пуста – полагаю, он хотел записать в ней вскрытие второго полицейского. Также мы обнаружили сосуды с человеческими органами, погруженными в бренди.

– Можно ли сделать вывод по номерам тетрадей тридцать девять и сорок, что где-то хранится тридцать восемь других с описаниями тридцати восьми трупов?

– Боюсь, что ты прав, – вздохнул Таса. – Плохо, что мы не выяснили, где они. Вероятно, Саванович спрятал их в качестве меры предосторожности, потому что знал, что записи станут неопровержимым доказательством его преступлений. Но, похоже, его труды имеют и научную ценность. Как бы нам ни было трудно это признать, кажется, доктор Саванович был глубоко увлечен медицинскими исследованиями.

– Никогда бы не подумал, что человек может извлечь пользу из трудов помутненного рассудка, – возмутился Глишич. – Предполагаю, что ты передашь тетради Савановича профессионалам для интерпретации.

– Сначала их осмотрят наши люди. Я уже говорил, что речь не только о медицинских записях, но и о прямых доказательствах, которые будут представлены в ходе судебного разбирательства.

Глишич удовлетворенно кивнул и вздохнул.

– Будет нелепо, если труды Савановича внесут вклад в медицину.

Таса Миленкович провел рукой по волосам и почесал затылок.

– Неисповедимы пути Господни, Милован, а уж наши, человеческие, тем более. Постоянное стремление к прогрессу часто требует высокой цены, которую нам приходится платить. Раз уж мы затронули тему медицинской науки, расскажу об одном уголовном деле из Шотландии, которое произошло в конце двадцатых годов. В то время Эдинбург был одним из центров анатомических исследований в Европе. Шотландский закон предусматривал, что для исследований можно было получить только тела людей, умерших в тюрьме, жертв самоубийства или брошенных детей и сирот, которые погибли в результате несчастного случая. Следовало ожидать, что это вызовет огромный рост краж трупов, причем теми, кого насмешливо называли воскресителями. Нехватка тел для вскрытия усугублялась все более эффективными мерами по защите могил от разграбления. А прогресс, друг мой, не должен страдать.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но подозреваю, что расхитители могил стали больше интересоваться трупами, чем ценностями, которые могли там найти.

– Так и есть, Милован, – убивали двух зайцев одним выстрелом. И здесь мы подходим к делу двух Уильямов. Господа Бёрк и Хэр – ирландские поселенцы – по стечению обстоятельств поняли, что хирург Роберт Нокс щедро платит за, так сказать, более свежие трупы. Поняли они это благодаря скоропостижной смерти жильца по имени Дональд, который страдал от водянки, но умер, скорее всего, от цирроза печени – все знали, что он алкоголик. Поскольку бедолага был одинок в этом беспощадном мире, Бёрк и Хэр решили заменить его останки в гробу деревянным пнем примерно такого же веса, а труп продать хирургу. Нокс заплатил им огромную сумму в семь фунтов, что было намного больше, чем парни могли бы получить, усердно работая на канале, по которому транспортировался уголь.

Так два ирландца начали череду убийств: опаивали жертву виски, а затем накрывали подушкой, затыкая нос и рот руками, пока человек не задохнется. Никто не мог доказать, что их убили, ведь Бёрк и Хэр выбирали людей с подорванным здоровьем из-за постоянного пьянства, поэтому причины их смерти относили к естественным. Всего они убили шестнадцать человек, в том числе ребенка.

Глишич машинально погладил бороду.

– И что с ними случилось?

– Уильяма Бёрка признали виновным в трех убийствах, которые удалось доказать, и повесили. А его напарник наказания избежал, потому что согласился сотрудничать со следствием и благодаря этому получил защиту от судебного преследования. Их жен тоже оправдали, так что сполна за преступления заплатил только Бёрк. Остальные участники исчезли, никто не знает, как они провели остаток жизни. Тело Бёрка публично вскрыли на следующий день после казни, а скелет до сих пор выставлен на всеобщее обозрение. Этот и некоторые менее радикальные случаи кражи останков стали поводом для принятия указа, который законодательно позволял врачам, хирургам и студентам-медикам использовать для исследований трупы, на которые после смерти никто не претендовал. В основном это касалось тех, кто умер в больницах, тюрьмах или жил в ночлежках.

– А что случилось с доктором, который покупал у Уильямов трупы?

– Об этом есть другой прецедент – видишь ли, Милован, с самого начала процесса подозревали, что доктор Нокс прекрасно знал, откуда берутся трупы, предоставленные ему Бёрком и Хэром, и что он даже подстрекал их к совершению преступлений. Но прогресс, как я уже сказал, бесценен, а врач – неприкасаем для судебной власти, поэтому Нокс все-таки продолжил проводить свои вскрытия.

Глишич вздохнул и закатил глаза.

– Слава господу, мы избежали участи этих несчастных.

– Да, Милован, но были близки к тому, чтобы стать трупами для медицинского вскрытия, или что там делал Саванович. И знаешь, я рад, что прогресс в нашей стране идет гораздо медленнее, потому что мы находимся в глубинке Европы и даже такие преступления у нас пресекаются.

– Скажи, а ты в своей практике сталкивался с чем-то подобным?

– Нет, сам лично такие дела я не расследовал, но слышал историю о некоем Любисаве из Трески, который примерно в то же время, что и Бёрк с Хэром, грабил могилы в Белградском пашалыке, в основном в деревнях вокруг Крагуеваца и Чачака. Ходили слухи, что Любисав прошел путь от обычного расхитителя могил до воровства трупов, хотя никто не знал, для чего он это делал. Когда его схватили турки, то быстро насадили на кол в страхе, что парень находился во власти Кормоза, слуги нечестивого существа из подземного мира. Турки верили, что после смерти души могут превращаться в существ, подобных Кормозе, и становиться беспокойными духами, которые бродят по земле и пьют кровь людей.

Писатель трижды перекрестился.

– Вот шайтан, умеешь ты подбодрить.

Миленкович цинично улыбнулся.

– Мы могли бы скоротать время за более веселыми темами, но, похоже, у нас не получится избавиться от впечатлений о пережитом.

– Кстати о впечатлениях. – Глишич повернулся к окну. – Скажи, я снова сошел с ума или на улице происходит что-то... необычное?

Таса посмотрел в окно справа от себя и сначала не понял, что смутило друга, но, когда пригляделся к пейзажу вокруг, заметил, что тени деревьев лежали под неестественным углом – не так, как должны были падать от солнца, пробивающегося сквозь облака. Тени вытянулись и смотрели в противоположном направлении, как будто солнечный диск уже находился на западе. Таса повернулся к Глишичу.

– Если ты сумасшедший, то и я тоже. А я не слышал, Милован, чтобы два человека сходили с ума одновременно.

Глишич посмотрел в окно со своей стороны и не заметил странностей, о которых сказал Таса. Тени там были короткими, потому что солнце только что прошло зенит. Он посмотрел на пейзаж справа и пробормотал:

– Черт, Таса, напомни-ка, с какой стороны кареты сидит Саванович?

– Справа... – еле слышно ответил Таса.

Милован откинулся назад и закрыл глаза. Сосчитал до десяти и посмотрел в окна еще раз – все осталось прежним. Вот только лошади, запряженные в карету, возбужденно заржали и потянули экипаж быстрее, переходя в бешеный галоп. Таса и Милован подскакивали на ухабах, а кучер пытался обуздать животных. Издалека донесся волчий вой, от которого по спине побежали мурашки.

Охранника, ехавшего с ними, не разбудили ни вой, ни бешеная скачка, словно все это его лишь сильнее убаюкивало. Над головой охранника лежал чемодан с «паркером», Глишич обрадовался было, что оружие рядом, но вспомнил, что в нем нет патронов. Он выругался на себя за халатность и понадеялся на заряженный револьвер Тасы и что друг без колебаний воспользуется им, если возникнет необходимость. Вой раздался совсем близко, и слышалось в нем что-то такое... Это был не просто вой зверя, преследующего добычу, это был протяжный крик скорби из-за потери близкого члена стаи, и Глишич понял, кого волки оплакивали. Их карету преследовали не звери, нападающие на беззащитный скот на пастбище, а двуногие нечестивые души, которые выползли из самого ада и бросились за ними в погоню.

Карета продолжала набирать скорость, из-за чего Таса и Милован болтались в ней как куклы, умудряясь не дать охраннику свалиться на пол. Оба кучера схватились за поводья покрепче, потянули на себя изо всех сил, и наконец, метров через сто, лошади замедлили ход. Таса и Милован вернулись на свои места, а охранник проснулся, вскочил, прокричал: «Сарос... Са-а-аро-о-с!» и рухнул обратно на сиденье с широко раскрытыми глазами и сбившимся дыханием от ужаса, увиденного во сне. Глишич уставился на тени за окном – их края становились все более неровными, словно какая-то безумная сила пыталась оторвать их от земли. Неравный бой с загадочным противником длился недолго, тени в итоге отступили, и все вернулось в некую нормальность. В тот же миг экипажи полностью остановились.

Таса и Милован выбежали из кареты с разных сторон, к ним подъехал всадник в капитанской форме и спросил, все ли в порядке.

– Вой... Вы слышали этот вой? – выпалил Таса.

– Не понимаю, о чем вы, господин секретарь.

Таса обеспокоенно посмотрел на всадника.

– Ну... лошади ведь чего-то испугались. Может быть, волчьего воя...

– Все возможно, господин секретарь, – сказал капитан, нисколько не убежденный.

– Давайте продолжим путь, – нарушил Таса неловкое молчание и вернулся в карету.

Охранник выглядел заметно спокойнее, только дыхание его оставалось учащенным и поверхностным.

– Мне привиделось странное, господин, – прошептал он.

– Это был всего лишь сон. – Миленкович похлопал парня по руке. – Не волнуйся, тебе просто приснился плохой сон, и все.

Охранник недоверчиво посмотрел на первого секретаря, и Таса почувствовал, что ему не удалось обмануть парня. Ложь должна была оказать успокаивающее действие, но тот, кому она предназначалась, не смог ее принять.

К счастью, до Белграда ничего необычного больше не происходило, и Таса почувствовал огромное облегчение, когда увидел, что они приближаются к «Главняче».

У Глишича, наоборот, появилось стойкое чувство, что на этом странные вещи, связанные с существом по имени Сава Саванович, не закончились. Ведь когда охранник кричал «сарос», писатель полагал, что его устами говорил Сава, хотя не мог понять, что это значило. Возможно, это было чье-то имя...

Глава 6

Джентльмен, который умеет удивлять

Стед оказался совершенно прав: их ждало ужасно сложное, скучное представление... за одним исключением.

Королевский колледж хирургов Англии располагался в Линкольнс-Инн-Филдс, в той части Лондона, которая называлась Холборн. Глишич, Миятович и Рид пешком прогулялись от Ковент-Гардена до потрясающего четырехэтажного здания с колоннами и крыльцом в стиле классицизма.

Они прошли по тихому просторному вестибюлю и спросили пожилого человека у внутренней стеклянной двери, как найти амфитеатр, где планировалось «разворачивание мумии».

Со скучающим выражением на лице швейцар спросил, есть ли у них билеты, а когда Рид показал приглашения, полученные от Стеда, кивнул и объяснил, что нужно пройти по широкому коридору, подняться по лестнице, миновать музей Хантера и свернуть в левое крыло здания. Там они легко найдут плакат с анонсом мероприятия, а если что, смогут обратиться за помощью к врачам или студентам-медикам, которые там окажутся.

– Музей Хантера? – спросил Глишич Рида, когда они поднимались по мраморной лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой.

– Да. Там находится коллекция Джона Хантера, шотландского хирурга, – ответил детектив. – Около сотни лет назад ее купило государство, а разместить решили здесь. Коллекция известна скелетом знаменитого ирландского гиганта Чарльза Берна. Кроме того, она содержит хирургические инструменты, картины и скульптуры, посвященные медицине и врачам.

– Тот самый Хантер, Глишич, который вместе с Эдвардом Дженнером усовершенствовал вакцину от оспы, – добавил Миятович. – Кстати, рост Чарльза Берна был около двух с половиной метров, и Хантер якобы заплатил за его останки, чтобы сначала изучить, а потом выставить результаты на всеобщее обозрение.

– Верно. – Рид кивнул в сторону высокой двери, рядом с которой на стене висела табличка с эмблемой музея Хантера. – Позже среди экспозиций появились коллекции по стоматологии и естествознанию, так что любознательным людям и студентам-медикам действительно есть на что посмотреть.

Писатель покачал головой и оглянулся на закрытые двери музея.

– Так много всего хочется увидеть и так мало времени, – пробормотал он. – Лаза был бы рад оказаться сейчас здесь!

В конце длинного коридора висел анонс, упомянутый швейцаром, а перед открытой дверью тихо разговаривали несколько молодых людей. Рид, Глишич и Миятович на мгновение остановились возле ярко-желтого плаката с эффектным изображением египетского фараона, срисованным с саркофага, и надписью:

«КОРОЛЕВСКОЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ЛЕКЦИЯ О ЕГИПТЕ

Вторник, 5 марта 1889 г. в 12:00

ПРОФЕССОР ШАРЛЬ ШИПЬЕ

АМФИТЕАТР КОРОЛЕВСКОГО КОЛЛЕДЖА ХИРУРГОВ

А также:

РАЗВОРАЧИВАНИЕ МУМИИ

Вступительная речь:

Мадам Жанна Магр Дьёлафуа, археолог»

Мужчины вошли в широкий амфитеатр, зрительный зал в нем поднимался ступенями, раскинувшись веером от пространства с кафедрой перед стеной, на которой висела огромная зеленая меловая доска. Между кафедрой и первым рядом деревянных скамеек на телеге лежал закрытый саркофаг необычайно сохранившихся ярких цветов. Рядом с ним стоял стол с множеством предметов, по-видимому найденных в том же египетском гробу, их освещала газовая люстра. Остальная часть зрительного зала находилась в тени, которую разгонял лишь тусклый дневной свет, льющийся из узких окон.

Когда мужчины поднялись на скамейки во втором ряду, чтобы занять свои места, Глишич незаметно обратил внимание Рида на то, что в амфитеатре набралось мало зрителей – всего пятнадцать или двадцать мужчин и несколько женщин.

– Ничего удивительного, – кивнул Рид, снял шляпу и сел на скамейку из старого полированного темного дерева. – Еще несколько десятилетий назад египтология была популярна и подобные лекции о вскрытии трупов тысячелетней давности подогревали болезненное воображение публики. Но этот интерес давно утих, и сейчас он привлекает только студентов-медиков и тех, кто любит истории о мумиях и проклятиях. В период наибольшего интереса к таким представлениям плакаты, подобные тому, что мы видели перед дверью амфитеатра, расклеивались по всему центру города, а о событии объявляли на большом баннере, который вешали над крыльцом колледжа. Однако о сегодняшней лекции вряд ли кто-то знает.

Глишич еще раз осмотрелся, пробежал взглядом по рядам скамеек, отметил, что, пожалуй, занято было лишь каждое пятое место.

– Ясно, мистер Рид, – тихо сказал он, наклонив голову в сторону детектива. – А что вы знаете о даме, ради которой мы здесь? На плакате ее указали как человека, который откроет лекцию. Должен признать, что это немного необычно. Я имею в виду – она женщина...

– Жанна Магр, судя по всему, не просто женщина, – улыбнулся Рид. – Однако я знаю о ней не больше, чем любой другой читатель Стедовой «Газетт». Насколько я помню, в ней опубликовали несколько рассказов о ее приключениях в Северной Африке.

– Приключения? – смущенно удивился писатель. – Но она...

– Археолог, – закончил за него Рид. – Вместе со своим мужем Марселем Дьёлафуа она путешествовала по Египту, Марокко и работала на раскопках. Но это было уже после франко-прусской войны. Тот конфликт начался в тот же год, когда она в девятнадцать лет вышла замуж. Ее мужа почти сразу призвали в армию, Жанна последовала на фронт за ним, носила форму и сражалась с любимым бок о бок.

Чедомиль кашлянул, Глишич обернулся и увидел, что дипломат смотрит на раскрытую записную книжку, которую достал из внутреннего кармана пальто.

– Согласно информации, которую мне вчера удалось получить от секретаря посольства, госпожа Дьёлафуа десять лет работала с мужем в Египте, несколько раз посещала Персию, а впервые оказалась там в 1881 году. Они с мужем объездили всю страну, побывали в Тегеране, Исфахане и Ширазе и нашли там множество предметов и фрагментов древней архитектуры, которые отправили во Францию. Якобы именно благодаря им так называемые Львиные ворота находятся теперь в Лувре.

– Невероятно! – искренне восхитился Глишич.

– Но это еще не все. Путешествуя по мусульманским странам, мадам Дьёлафуа вынужденно носила мужскую одежду и короткую стрижку и настолько привыкла к этому, что продолжила одеваться соответственно, вернувшись во Францию. Но поскольку там законодательно женщинам запрещали носить мужскую одежду, она получила от префекта парижской полиции специальное разрешение de travestissment^[39].

Глишич недоверчиво покачал головой и на несколько мгновений замолчал.

– Но почему она сейчас здесь, с мумией, на лекции по египтологии? – спросил он. – А ее муж будет присутствовать?

Миятович пожал плечами и обернулся на тихий шорох у входа в амфитеатр.

– Я думаю, что она сама нам все объяснит, – тихо сказал дипломат и кивнул на небольшую группу людей, направляющуюся к кафедре: двух мужчин и женщину в мужской одежде с коротко стриженными темными волосами, вздернутым носом и живыми глазами.

Троица встала перед кафедрой, и несколько студентов, которые замешкались на лестнице и у скамеек, поспешно заняли свои места.

Высокий худощавый мужчина с густой седой бородой и высокими бакенбардами кашлянул и сказал:

– Уважаемые дамы и господа, добро пожаловать на заключительную лекцию по египтологии. Для тех, кто меня не знает, позвольте представиться: меня зовут Джонатан Хатчинсон, я имею честь возглавлять Королевский колледж хирургов и принимать сегодня наших уважаемых гостей.

Джонатан окинул взглядом аудиторию и жестом указал на стоявшего рядом пухлого джентльмена средних лет с густыми вьющимися волосами. Тот спокойно смотрел на аудиторию, не выказывая признаков разочарования или удивления из-за низкой посещаемости.

– Сегодня лекцию прочитает месье Шарль Шипье, профессор Специальной школы архитектуры в Париже, известный архитектор, египтолог и знаток древней Персии. Но, прежде чем мы услышим, что он нам расскажет, краткое вступление к этой лекции прочтет не менее известная мадам Жанна Магр Дьёлафуа, благодаря которой в конце лекции мы публично откроем саркофаг и развернем покоящуюся в нем древнюю мумию. Мадам Дьёлафуа?

Глишич немного наклонился вперед и уставился на женщину в мужской одежде. Жанна стояла между двумя мужчинами перед кафедрой, совсем не женственно засунув большие пальцы в карманы жилета, почти не проявляя к происходящему интереса. На ней был длинный жакет и брюки из серого твида, закатанные почти до колен, на голенях – толстые черные шерстяные гольфы, на ступнях – сабо, словно Жанна только что вернулась с раскопок в пустыне.

Несмотря на то что у Жанны была «мужская» стрижка – что, возможно, объясняло замечание Стеда о «бостонском браке», – а черты лица, в том числе вздернутый нос, ярко выраженные скулы и презрительно сжатые губы, были далеки от идеала женской красоты, мадам Магр Дьёлафуа притягивала внутренней энергией, словно магнит. Когда Хатчинсон предоставил ей слово, она шагнула вперед, коротко кивнула, будто только что договорилась о чем-то сама с собой, посмотрела на собравшихся, улыбнулась и заговорила:

– Присоединяюсь к словам уважаемого президента колледжа, chers amis^[40]. Приятно видеть, что в Великобритании все еще существует интерес к экзотической и загадочной истории Древнего Египта.

Она хорошо говорила по-английски, хоть и с сильным французским акцентом и хрипловатым голосом, как заядлый курильщик. Благодаря превосходной акустике в амфитеатре, Жанну было слышно довольно отчетливо.

– Древний Египет захватил воображение жителей Запада с тех пор, как Наполеон завоевал эту страну, и после того, как открыли Розеттский камень^[41]. Великие археологические исследования в Долине царей принесли нам удивительные открытия, которые полностью изменили представление историков о периоде в несколько тысячелетий до рождения Христа, покрытом завесой тайн. Благодаря усилиям многих мужчин и женщин из европейских стран, эти завесы снимаются одна за другой, и каждая новая находка, каждая раскопанная гробница приближает нас на шаг к полному пониманию этой великой древней цивилизации.

– Правда ли, что египетские гробницы защищены проклятием?

Глишич нахмурился и обернулся. Голос молодого человека, прервавшего мадам Дьёлафуа, раздался с места в нескольких рядах позади него. Он мысленно отчитал парня за дерзость и обратил внимание, что француженку подобная выходка ни капли не смутила.

– Конечно, молодой господин. Но я вернусь к этому чуть позже. Прежде мне нужно рассказать вам кое-что еще, и если вы снова меня перебьете – не сомневайтесь: я сделаю все возможное, чтобы это проклятие сбылось для вас как можно скорее.

Болтун явно желал повысить свою важность в глазах друзей, поэтому с вызовом посмотрел в глаза женщине, но она спокойно выдержала его взгляд, даже не моргнув. Парень покраснел и смущенно сказал:

– Я... прошу прощения.

Глишич почувствовал, как странное тепло наполнило грудь. Он снова повернулся к кафедре и посмотрел на Жанну Дьёлафуа так, словно увидел ее в новом свете.

– Что ж, леди и джентльмены, – продолжила Жанна мгновение спустя, – перед вами одно из последних открытий – саркофаг, найденный в гробнице человека по имени Канахт. Он, как можно предположить, был придворным писцом со времен шестой династии. В прошлом году гробницу с помощью местных экспертов обнаружила команда археологов из Великобритании и Франции. Я имела удовольствие участвовать в тех раскопках, и наш юный друг с дальней скамьи совершенно прав: если есть проклятие, предназначенное для тех, кто нарушает вечный покой древнего писца и его семьи, мы можем с уверенностью сказать, что это проклятие теперь на мне.

Несколько мужчин и женщин в зале тихо рассмеялись, но смех этот прозвучал натянуто и несколько нервно.

Мадам Дьёлафуа обошла кафедру и, прислонившись к закрытому саркофагу, посмотрела на зрителей.

– Мастаба^[42] Канахта располагалась на северной стороне пирамиды Тети в Саккаре, в той части, где хоронили чиновников и придворных сановников. Усыпальница состоит из скромных шести комнат и в народе называется «Усыпальница врача». Сам Канахт не имел никакого отношения к медицине, но на стенах были рисунки сцен из врачебной практики. Самой интересной среди них я бы назвала сцену ритуального обрезания.

Глишич обернулся и посмотрел на слушателей. Дерзкий молодой человек выглядел так, словно собирался что-то снова сказать, но сдержался, видимо опасаясь возможной реакции странной женщины, которая так спокойно и равнодушно говорила о чем-то скандальном, по крайней мере для ушей чувствительных дам. И действительно, те немногие женщины, что сидели в зале, опустили глаза и сделали вид, будто не услышали сказанное только что.

– Первая секция гробницы, – продолжала археолог, – содержит обычные сельскохозяйственные сцены и ведет в ряд комнат и сердаб^[43]. На левой стене второго зала изображены мастера своего дела: ювелиры, кузнецы, скульпторы. На западной стене – сцены с домашней птицей, огороженной натянутыми сетками. К северу от первой секции находится большой коридор с колоннами и рельефами, они не особо сохранились, но там можно увидеть чудесную картину скорбящих в похоронной процессии. На восточной стене на рельефах изображены танцующие женщины. Самые интересные картины гробницы Канахта находятся у входа в колоннаду: уже упомянутые медицинские сцены, изображения хирургических операций на руках и ногах, а также процедуры над жрецом, которые можно сравнить с аналогичным рельефом в храме Мут в Карнаке.

Француженка на мгновение замолчала и снова улыбнулась.

– И да, наш юный друг с задней скамейки прав. У входа в мастабу есть предупреждение о проклятии, которое постигнет всякого, кто нарушит покой гробницы Канахта. В тексте указано, что писец был сведущ в магии и тайных заклинаниях, поэтому «нечистые злоумышленники будут исполнены ужаса, увидев духов». Но есть послание и для тех, кто приходит с «чистыми» намерениями: в нем обещают, что писец фараона защитит вошедших при дворе Осириса, то есть в египетском подземном мире. Древние египтяне верили, что Осирис судит мертвые души, прежде чем они перейдут в загробную жизнь.

– Дорогая мадам Дьёлафуа, – вмешался президент колледжа, очевидно заметив, что упоминание о проклятиях создало мрачную атмосферу в аудитории, но в то же время привлекло внимание присутствующих и его можно было использовать для определения тона и ритма лекции, чтобы сохранить интерес, когда наступит очередь профессора Шипье. – Разве неправда, что некоторые из археологов, участвовавших в открытии и раскопках египетских гробниц, умерли от неизвестных причин и странных болезней?

Жанна Магр посмотрела на него немного удивленно, но и с толикой благодарности.

– Верно, мистер Хатчинсон. По этой же причине местное население избегает присутствия на вскрытии найденных саркофагов. Вы упомянули несколько случаев гибели археологов, но не все они связаны с проклятием, часть ученых просто небрежно обращались с находками и забыли о присутствии на мумиях древних микробов или грибков. Поэтому после лекции профессора мы осторожно откроем саркофаг, и всем желающим рассмотреть мумию поближе и принять участие в ее разворачивании придется надеть перчатки и прикрыть нос и рот рукой или шарфом. Конечно, саркофаг уже вскрыли со всеми мерами предосторожности и найденные внутри предметы выставили на этом столе. Но мумия все еще внутри, нетронутая.

Француженка пожала плечами и подошла к столу с выстроенными в ряд предметами из гробницы.

– Как видите, здесь есть вещи из повседневной жизни умершего – все, что ему может понадобиться в загробной жизни. Вот остатки кожаных сандалий, костяной гребешок, флейта... этот красивый браслет со скарабеем... аметистовый амулет в форме кошки. Но и самое главное для писца – в этом мире и в царстве Осириса – палитра, символ призвания писаря.

Она подняла плоский деревянный предмет и показала зрителям, вытянув руку.

– Вы должны помнить, что в Древнем Египте грамотность была ключом к успеху. Я не имею в виду знание иероглифов – не все писцы в них разбирались, многие вместо этого полагались на более простую иератическую письменность и использовали ее для документов, которые в большом количестве создавались ежедневно благодаря египетской бюрократии.

Жанна повернула палитру в руках так, чтобы зрители могли ее лучше рассмотреть.

– Мы видим, что палитра писаря представляет собой узкий прямоугольник из дерева с несколькими углублениями для чернил и прорезью для перьев. Перья делали из тростника, а чернила готовили в виде плиток из измельченного пигмента, смешанного с редкой смолой. Писарь жевал конец свежего тростника, волокна превращались в нечто вроде щетки, он окунал ее в миску с водой, сделанную обычно из панциря черепахи, и проводил по пигменту, чтобы чернила остались на конце пера. Если перо изнашивалось, писарь отрезал испорченную часть тростника и снова жевал его кончик.

Француженка опустила темную палитру с засохшими пятнами древних чернил обратно к другим предметам и взяла две тонкие пластины неправильной формы.

– Это остракон, известняковый осколок – именно на них чаще всего писцы наносили чернила. Кроме них, использовались покрытые известью деревянные таблички, свитки из папируса или кожи, поверхность которых разравнивали камнем или специальным инструментом из слоновой кости. Ошибки стирали влажной тряпкой или соскабливали куском песчаника. Всю эту утварь, вместе с ножом для резки и заточки тростника, писарь обычно носил в сумке, подобной той, остатки которой мы нашли в мастабе Канахта. Писцы Древнего Египта фиксировали многочисленные события повседневной жизни: перепись скота, проводимую раз в два года, замеры пахотных земель для налогообложения, количество собранного зерна, результаты измерений драгоценных металлов. Древние египтяне придавали большое значение письменному слову и верили, что, если произнесенное записано, слова становятся реальными и правдивыми. Те, кто не умел читать и писать, для составления договоров, писем, списков и завещаний нанимали писцов.

Жанна положила пластины обратно на стол, повернулась к аудитории и на мгновение замолчала.

– Писцов уважали, каждый отец хотел, чтобы его сын выбрал эту профессию и стал уважаемым членом общества. Хорошим примером является история Хоремхеба, умершего в 1292 году до нашей эры. Его родители принадлежали к среднему сословию, но парень освоил ремесло писца и благодаря этому сделал карьеру в армии. Тутанхамон провозгласил Хоремхеба главнокомандующим всеми египетскими войсками, а поскольку он был близким советником молодого фараона, его назначили «заместителем царя двух земель». Поскольку Тутанхамон умер, не оставив наследника, Хоремхеб стал последним фараоном восемнадцатой династии и провел радикальные реформы организации армии, судебной системы и государственной службы. На успех этих перемен во многом повлияло его писарское образование. Так что, мои юные друзья, – она посмотрела на студента-провокатора, который к тому времени стал спокойнее букашки, – если вы еще этого не сделали, научитесь писать как можно скорее и тогда, по примеру Хоремхеба, сможете сделать что-то путное в своей жизни.

Из зала, внимательно слушавшего рассказ француженки, донеслось приглушенное хихиканье, провокатор в растерянности вытер носовым платком пот со лба и заерзал на месте, словно собрался встать и выйти из амфитеатра. Но мадам Дьёлафуа ему помешала.

– Простите, что отнимаю у вас так много времени. – Она подошла ближе к первым скамейкам. – Этот саркофаг и мумия в нем попали сюда благодаря самоотверженной работе замечательных археологов и мужеству людей, которые сопровождали их в Каир через страну, кишащую разбойниками, готовыми разжиться легкими деньгами за счет насилия и грабежа. Поскольку я вхожу в число тех людей, мне было крайне важно, чтобы вы хоть что-нибудь узнали об этом древнем писце и его судьбе. А теперь оставляю вас профессору Шипье – он перенесет вас прямиком в далекое прошлое и захватывающий мир фараонов. Я вернусь после его лекции, чтобы мы вместе раскрыли тайны саркофага Канахта. Спасибо.

Жанна поклонилась и в сопровождении мистера Хатчинсона направилась к двери. В зале раздались одиночные хлопки в ладони, француженка с улыбкой задержалась у двери и закрыла ее за собой, будто на аплодисменты ей было плевать.

Глишич посмотрел на Миятовича, Рид, увидев выражение лица писателя, похлопал его по плечу.

– Потерпите. Мадам сказала, что вернется, нам просто нужно продержаться еще час или два.

Вперед вышел Шипье и обратился к аудитории с акцентом, более выраженным, чем у Жанны.

– Дамы и господа, поскольку это заключительная лекция о Древнем Египте, мы поговорим о периоде влияния Птолемеев и эллинов, а также о переходе Египта под власть Рима.

Глишич отключился. Он перестал пытаться разобрать слова француза, и голос профессора Шипье вскоре превратился в усыпляющее жужжание. Вместо того чтобы слушать историю Древнего Египта, Глишич думал о женщине, с которой они пришли встретиться, о том, как еще мгновение назад она говорила так тихо и уверенно. Жанна Магр Дьёлафуа была полной противоположностью тому, что ему нравилось в женщинах: она не только старалась выглядеть как мужчина и вести себя как мужчина – она излучала энергию, несвойственную представительницам слабого пола. С другой стороны, Глишич не мог отрицать, что нашел в ней что-то привлекательное – возможно, ту самую энергию. Ни с того ни с сего он вспомнил о недавних отношениях с Лидией Копицль, приезжей оперной дивой, чьи спектакли пополнили репертуар Национального театра прошлой осенью. Лидия была воплощением женственности, полная и загорелая, страстная и необыкновенно ранимая, хоть и имела статус дивы. На мгновение Глишич даже почувствовал аромат ее духов и задумался, чем пахнет мадам Дьёлафуа под жилетом, галстуком и мужской рубашкой. Смущенный знакомыми, нежелательными и совершенно неожиданными позывами, которые пробудились в нижней части живота, Глишич посмотрел на Рида и выдохнул с облегчением, увидев, что детектив вынул из кармана колоду карт и начал раскладывать пасьянс. Миятович тоже не подавал признаков дискомфорта – он внимательно слушал профессора или, по крайней мере, делал вид, что слушал. Глишич полез во внутренний карман пиджака – на стороне, противоположной кобуре с обрезом, – вытащил блокнот, ручку и начал делать заметки: не тезисы, основанные на том, что француз говорил перед кафедрой, а набросок истории, которая, как обычно, медленно проявлялась в писательском сознании, обретая образы, звуки и запахи. Глишич записал рабочее название: «Попутчики» – и подчеркнул его, хотя не был уверен, что оставит его таким. Как не был уверен и в том, будет ли в состоянии или хватит ли ему желания опубликовать придуманную историю. Но пока все это было неважно, главное – привычное дело помогло на мгновение вырваться из этой пыльной комнаты, оказаться вдали от заговоров, загадочных идеограмм, кровожадных убийств и необычных француженок, занимающихся археологией.

Лекция Шипье закончилась в два с четвертью.

Профессор ответил на несколько вопросов аудитории, под вялые аплодисменты сел на стул позади кафедры и позвонил в колокольчик. Двери амфитеатра открылись, и снова вошла мадам Дьёлафуа, на этот раз без Хатчинсона, у которого явно были дела поважнее, чем находиться в зале, где планировали разворачивать тысячелетнюю мумию.

– Merci, уважаемый профессор. – Жанна небрежно прислонилась к кафедре, встав лицом к аудитории. – А теперь, дамы и господа, поскольку вы услышали самое важное о последнем периоде великой египетской цивилизации, настал момент, которого мы все с нетерпением ждали.

Она кивнула двум молодым людям, сидевшим в первом ряду стены с окнами. Они подошли к телеге, надели перчатки, переместились за саркофаг и вдвоем схватились за крышку с разных концов.

– Подойдите ближе, смелее, – обратилась француженка к публике, которая в нерешительности встала и медленно спустилась по лестнице вдоль стен к выставленному на показ гробу писца Канахта.

Глишич и его друзья дождались, когда все соберутся вокруг саркофага, и без спешки отправились следом. К концу лекции писатель был несколько удивлен: у него родилось десять страниц текста, и он умудрился напрочь забыть о египтянах и мумиях. Работа с текстом всегда погружала его в другой мир, в писательстве он любил именно это – волшебство, благодаря которому он мог уйти от действительности и настоящего. Вероятно, вдохновленный путешествием на «Восточном экспрессе», Глишич начал рассказ со сцены в вагоне поезда с маршрутом из Белграда в Ниш. В купе он поместил нескольких главных героев: судью средних лет, девушку, которая ехала в гости к родственникам в сопровождении тети, молодого человека сомнительного характера, склонного к игре в карты, и мужичка с полными корзинами, убежденного в том, что он достаточно хитер, чтобы облегчить карман юноши, переиграв его в карты, хотя на самом деле собирался просто его ограбить. Пока в купе находились только эти «попутчики» из названия рассказа, но куда именно приведет их история, Глишич еще не знал и расстроился, что пришлось отложить текст.

– ...саван мумии, в который ее завернули, чтобы она не соприкасалась с саркофагом, – говорила мадам Дьёлафуа. – Мы аккуратно разрежем его вот так...

Зрители с любопытством столпились вокруг саркофага, и когда под разрезанным слоем из папируса и холста, покрытого известью, появились темные очертания, у наиболее чувствительных людей вырвались вздохи. То ли из-за вышеупомянутого проклятия, то ли из-за предположения Жанны, что за опасные последствия контакта с древними трупами ответственны микробы, но большинство старалось не прикасаться к гробу или чему-либо внутри него и закрывало рот носовыми платками или шарфами. Глаза женщин широко распахнулись, Глишич увидел в них страх и что-то еще... Возбуждение – непреодолимое и горячее, сродни любовной страсти.

– Тело покойного разрезали сбоку и извлекали оттуда внутренние органы, чтобы высушить и поместить в емкости. Не трогали только сердце, поскольку считалось, что оно понадобится покойному в загробной жизни. Тело омывали пальмовым вином со смесью специй и защищали от разложения, бальзамируя и нанося соль. Усопшему вбивали в череп палку, чтобы мозг превратился в жидкость, которая вытекала через ноздри благодаря земному притяжению. Это было гораздо проще, чем вытаскивать его крючком по частям. Опустевший череп промывали различными препаратами, вычищая остатки мозговой ткани. Подготовленное таким образом тело оставалось в соли примерно семьдесят дней.

Чедомиль посмотрел Глишичу в глаза и улыбнулся.

– У мадам необычные интересы, Милован, не так ли?

Писатель пожал плечами. Он терял терпение и задавался вопросом, не был ли визит в Королевский колледж хирургов огромной тратой времени. Мадам Дьёлафуа не показалась ему человеком, способным разгадать тайный код флорентийского дублета, хотя он не отрицал, что сама Жанна его заинтересовала – гораздо больше, чем все женщины, которых он когда-либо встречал.

– Вы заметите в саркофаге сосуды: в них хранятся высушенные внутренние органы покойного, – небрежно продолжала француженка, словно рассказывала о прогулке в Булонском лесу, в то время как ее помощники осторожно снимали внешнюю оболочку с темного тела. – После того как обезвоживание в соли заканчивалось, труп снова обмывали и заворачивали в тканевые бинты – вы можете увидеть те самые многочисленные слои ткани. Минутку...

Зрители замолчали, когда Жанна наклонилась над саркофагом, нащупала что-то рукой в перчатке и довольно воскликнула. Она вынула из ослабленных бинтов маленький предмет и подняла так, чтобы все могли его увидеть.

– Такие амулеты египетские жрецы обычно оставляли в слоях ткани для защиты умершего от злых духов. Мумии покрывали, помещали в деревянные расписные ящики, подобные этому, и дополнительно защищали каменными саркофагами.

Жанна бросила амулет к остальным вещам Канахта, отступила и кивнула помощникам, чтобы те на глазах у любопытной толпы осторожно развернули мумию, которую теперь можно было увидеть под разорванным саваном. Публика наблюдала за появлением древнего трупа с приглушенными восклицаниями и восторженным бормотанием. Жанна Магр Дьёлафуа, казалось, потеряла интерес к происходящему, отошла от кафедры ближе к двери и вытащила табакерку из внутреннего кармана своего мужского пиджака. Рид кивнул Миятовичу и Глишичу, и они втроем подошли к француженке, когда она вставила сигарету в длинный мундштук.

– Позвольте, мадам. – Детектив достал из кармана коробок и чиркнул спичкой. – Увлекательное представление.

Жанна приняла предложенное пламя, втянула дым, выдула изо рта голубоватое облако и уставилась на Рида.

– Merci, monsieur...

– Рид. Эдмунд Рид из Скотленд-Ярда. Позвольте представить моих друзей и коллег, господ из Сербии: Его превосходительство господин Миятович и известный переводчик и писатель господин Глишич.

Мужчины поклонились. Жанна не протянула им руки для поцелуя – весь ее вид говорил, что обычное учтивое приветствие такого рода для нее выглядело бы совершенно нелепо. Она мельком взглянула на Чедомиля и с большим интересом посмотрела на полноватого писателя.

– Enchanté^[44]. – Даже это короткое вежливое слово прозвучало немного насмешливо. – Позвольте, господа, чем вам может быть полезен обычный путешественник-археолог?

– Это официальное дело короны... – начал Рид, но Чедомиль его перебил.

– Я думаю, нам лучше оставить удовлетворенную публику размышлять о мумии, мадам, и на мгновение отойти от ушей тех, кого не касается этот разговор. Может, в коридор?

Француженка посмотрела на него с новым интересом.

– Хорошо... Ваше превосходительство.

Они покинули амфитеатр, оставив ассистентов Жанны, профессора Шипье, студентов-медиков и леди с джентльменами, которые пришли на сегодняшнюю лекцию из болезненного любопытства. Коридор оказался пуст – это позволило поговорить в относительном уединении.

– Итак, господа? – Мадам Дьёлафуа с некоторым нетерпением покачала мундштуком.

– Мистер Стед, владелец «Газетт», упомянул вас как человека, который мог бы помочь истолковать непонятную нам древнюю запись

– О? – Глаза Жанны вспыхнули интересом. – Насколько древняя запись, о которой вы говорите? Из какой эпохи? Где находится? Откуда она?

– На самом деле, это две записи, которые, очевидно, образуют одно целое, – сказал Глишич. – Их создали почти пять веков назад, но мы думаем, что это лишь копия гораздо более старых символов.

Француженка посмотрела на писателя, задержалась взглядом на высоком лбу, пышных волнистых волосах и густой бороде на мгновение или два дольше, чем приличествует, и нахмурилась.

– Где я могу увидеть эти записи, господа?

– У нас есть копии, – вмешался Миятович. – Мы могли бы дать вам их для изучения, но должен признать, что мы спешим и время, необходимое на расшифровку символов, является важным фактором в нашем затруднительном положении.

Археолог не спросила, что за спешка, а молча протянула руку – тонкую и женственную, с длинными изящными пальцами, аккуратно подстриженными ногтями и огрубевшими морщинистыми подушечками, как будто их обладатель постоянно занимался физическим трудом. Глишич залез во внутренний карман и вытащил два сложенных листа бумаги. Француженка взяла их, раскрыла и нахмурилась, глядя на ряды рун – тех, что Глишич срисовал с половины флорентийского дублета Леонардо, и тех, что написал Ямагата по памяти со страниц записной книжки Микеланджело.

– Мы знаем, что руны старославянские или, по крайней мере, очень похожи на них, – сказал Глишич. – Но признаюсь, что дальше этой интерпретации мы сдвинуться не смогли.

Жанна сложила листы обратно и, не спрашивая разрешения, убрала в карман пиджака.

– Кажется, я знаю, где можно поискать подсказки о том, как сдвинуться, господин... Глишич, не так ли? В Британском музее находится самая большая библиотека, которую видел мир со времен Александрии. Мой уважаемый коллега и друг Джон Леббок обязательно найдет время, чтобы уделить внимание вашей загадке, – если я его вежливо попрошу.

Конечно, Глишич слышал о Леббоке – а кто не слышал? Он придумал термины «палеолит» и «неолит», помог признать археологию научной дисциплиной. Насколько Глишич знал, Леббок долгое время занимался политикой и благотворительностью. Новости о том, что он вел переговоры о принятии закона об охране археологического и архитектурного наследия в Англии, дошли даже до далекой Сербии, поэтому некоторые члены недавно созданной Сербской королевской академии агитировали в газетах за принятие аналогичного постановления в сербском парламенте. Глишич не мог поверить, что такая маленькая и хрупкая женщина лично знакома с таким великим мужчиной.

– Было бы замечательно, миссис Дьёлафуа, – сказал Миятович. – Но я должен спросить, поскольку знаю, что ваше время и усилия стоят дорого, в какую сумму нам может обойтись ваше участие в решении этого... ребуса?

Француженка посмотрела на дипломата и улыбнулась, впервые без намека на презрение или снисхождение.

– Я редко получаю запросы на такого рода консультации, поэтому не уверена, насколько ценными для вас окажутся мои усилия и работа, но буду скромна: я сделаю это за ужин в «Браунсе».

Глишич увидел, что у Чедомиля дернулся глаз, а Рид сжал челюсть. Жанна же расхохоталась.

– К чему такая реакция, джентльмены? «Браунс» разрешает, в отличие от многих других уважаемых заведений в этом городе, присутствие женщин в своих салонах. Я бы с удовольствием поужинала там, где ужинают члены Клуба Икс.

– Ну, ужин на четверых в «Браунсе»... – начал Миятович. – Судя по тому, что я знаю о ценах у них, возможно для нашей короны будет дешевле выпустить государственные облигации в вашу пользу, мадам.

– Хорошая идея, Ваше превосходительство, возьму это на заметку. Но я имела в виду ужин не на четверых, а на двоих.

Она посмотрела Глишичу прямо в глаза, он не отвел взгляд, но, будь он лет на десять лет моложе, точно бы покраснел.

– Мадам! – возмутился Рид. – Вы же замужем!

Глишич не раз слышал выражение «взгляд может убить», но впервые это увидел наяву. Француженка так стрельнула глазами в Рида, что он закрыл рот и замер, неловко покручивая усы.

– Не понимаю, почему мое семейное положение вас так волнует. – Ее хриплый голос наполнился ледяным, нескрываемым презрением. – Мне не интересно разговаривать с детективами или Его превосходительствами, а вот, учитывая мои литературные амбиции, компанию писателя я нахожу вдохновляющей и приятной. Не сомневаюсь, что господин Глишич справится с задачей побыть хозяином вечера и будет вести себя как настоящий джентльмен.

– Э-э, ладно, ладно. – Миятович поспешил успокоить разгневанную француженку. – Когда бы вы хотели поужинать, мадам Дьёлафуа?

Несколько мгновений она молчала, не сводя глаз с Глишича и заставляя его почувствовать себя без одежды. Время словно замедлилось, он потерялся, не зная, сколько они так простояли у доски с афишей лекции о разворачивании мумии – несколько секунд или минут.

– Почему бы не сегодня? – ответила француженка наконец. – Не стоит терять время. Если я чему-то и научилась у археологии, так это тому, что каждый момент жизни следует использовать так, как если бы он был последним. Вы, Ваше превосходительство, наверняка сможете забронировать столик. А вы, Глишич, можете заехать за мной, скажем, в семь, и мы пешком прогуляемся из моего отеля до «Браунса».

Мадам Дьёлафуа протянула карточку с адресом отеля, в котором остановилась, – «Гросвенор», расположенный по дороге в Букингемский дворец.

– Джентльмены.

Жанна слегка поклонилась, развернулась, открыла дверь и вошла в амфитеатр, оставив троих мужчин смотреть ей вслед в некотором недоумении.

Глишич и Чедомиль переглянулись. Дипломат вытащил из внутреннего кармана конверт и сунул в руку Глишичу.

– Вот, возьми. Тебе это понадобится.

– Что это?

– Кредитное письмо банка «Барклайс». Милан, возможно, и отрекся от престола, но он не банкрот. По крайней мере, пока.

– Этот «Браунс» настолько дорогой? И что это за Клуб Икс?

Чедомиль махнул рукой.

– Ты сам увидишь, насколько там дорого. А клуб состоит из девяти самых выдающихся и влиятельных людей в области науки. Ты наверняка слышал о Леббоке, но, возможно, знаешь имена и некоторых других: Джон Тиндаль... Герберт Спенсер? Уильям Споттисвуд? Нет? Неважно. Достаточно знать, что это люди, которых работа Дарвина привела к полной преданности чистой науке, лишенной всяких религиозных догм. Я нисколько не удивлен, что мадам Дьёлафуа жаждет возможности оказаться там, среди них. Возможно, она знает Леббока лично, но он точно не приглашал ее провести время со своими уважаемыми коллегами.

– Ох, это будет интересный вечер, – сказал Глишич по-английски из уважения к Риду, который стоял рядом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Не думаю, что ты представляешь, насколько, – отозвался Миятович. – Я собираюсь вернуться в посольство, чтобы отправить в «Браунс» официальную бронь столика на двоих сегодня на восемь и на всякий случай зарезервирую номер на имя господина и госпожи Глишич.

Писатель посмотрел на него с открытым ртом, пытаясь понять, что на это сказать.

– Да ладно, Милован, не притворяйся цветком, потому что я знаю, что ты не цветок, я сам старая обезьяна, как сказали бы наши английские друзья. Очевидно, что леди проявила к тебе интерес, и если ее интерес – это цена, которую нужно заплатить, чтобы Леббок расшифровал страницы дублета, то я думаю, ты уступишь этому интересу и принесешь священную жертву, совершив высочайший из возможных актов патриотизма.

Дипломат открыто ухмыльнулся. Глишич закрыл рот и растерянно посмотрел на Рида, словно попросил у него помощи или поддержки, но детектив лишь перевел взгляд в потолок, насвистывая что-то еле слышное, а усы его будто тоже смеялись.

– Ну, Милован, – пробормотал себе под нос писатель по-сербски. – А ведь мог жениться на наследнице вдовы аптекаря, по божьему провидению. Посмотри, что теперь тебя ждет!

– Что ты говоришь? – Миятович не расслышал слова друга.

– Ничего, Чедомиль, – отмахнулся писатель. – Не хочу тебя беспокоить.

Вялым шагом, словно отправляясь на расстрел, Глишич пошел по коридору к выходу, спутники последовали за ним, подмигивая друг другу, будто скучное египтологическое представление принесло неожиданное веселое развлечение. Глишич опустил плечи и старался не представлять веселых – или, что еще хуже, жалостливых – взглядов и улыбок друзей.

Подобное соглашение – последнее, чего он ожидал по итогу встречи. Хотя...

Себя не обманешь: француженка была своеобразной и сумела пробудить в нем давно дремлющие чувства и интересы. Если ему действительно суждено принести, как выразился Чедомиль, священную жертву в самом высоком патриотическом акте... Что ж, придется приложить усилия и не упасть в грязь лицом.

В Лондоне было много удивительных строений, но они померкли в глазах Глишича, когда он увидел отель «Гросвенор». Писатель замер перед ним и ошеломленно вздохнул. Огромное желтое пятиэтажное здание из кирпича и камня венчала темная мансардная крыша, которую называли «крышей французских павильонов», фасад между арочными окнами украшали бюсты в горельефе и другая резьба по камню. К отелю на пути к Букингемскому дворцу вела мраморная лестница, а у трех дверей из массива дуба и стекла стояли швейцары в ливреях. В вестибюле писатель снова замер и почти с недоверием осмотрелся: на полу лежал ковер с богатым флоральным узором, вдоль стен и арок стояли торшеры и бержеры^[45], в которых сидели дамы и господа и тихо разговаривали, читали газеты или пили чай и виски с журнальных столиков из благородного дерева.

Глишич надел элегантный костюм, купленный на днях с Чедомилем для случаев, не предполагавших официального и строгого наряда, как для аудиенции у королевы, но все же формальных, которые требовали хотя бы минимум элегантности. Жесткий воротник казался тугим, то ли потому, что шея была слишком широка для узкого воротника, то ли из-за напряжения, вызванного неловкостью ситуации, в которую он попал.

Он перекинул пальто через одну руку, в другой сжал трость и шляпу и в нерешительности огляделся в поисках мадам Дьёлафуа. В вестибюле было много людей – как гостей, так и персонала, – но Глишич предполагал, что легко узнает женщину в мужской одежде, с которой познакомился в амфитеатре. Спустя несколько минут и безуспешных попыток найти Жанну он вытащил часы из кармана жилета и посмотрел на циферблат: он прибыл вовремя, а спутницы нигде не было. Писатель решил подойти к большой мраморной стойке регистрации и спросить о француженке там, но как только сделал шаг, услышал позади себя тихий вежливый кашель. Глишич повернулся и обомлел в третий раз.

Жанна Магр Дьёлафуа расхохоталась, настолько весело, искренне и с удовольствием, что Глишич быстро пришел в себя, закрыв распахнувшийся от изумления рот.

Француженка сильно отличалась от женщины, которую он встретил в Королевском колледже хирургов. Вместо ожидаемых длинного пиджака и бридж с сапогами она надела обтягивающий бархатный темно-синий жакет с высокими плечиками и узкими рукавами, который подчеркивал тонкую талию и спускался сзади поверх широкой светло-голубой атласной юбки с вышивкой в виде клеверного листа, доходившей почти до пола. На руки она надела белые перчатки из тонкой дубленой кожи, в правой держала сложенный дамский зонт. В глубоком вырезе жакета виднелась белая блузка из крепа, застегнутая на все пуговицы до горла, на шее – бархатная лента в цвет жакета с небольшой золотой брошью в форме чайки с распростертыми крыльями. Образ дополняли макияж – румяные щеки и губы, а большие ярко-зеленые глаза тепло сияли под темными густыми ресницами. Свои короткие волосы мадам Дьёлафуа прикрыла одной из тех женских шляпок, назначение которых Глишич никогда не понимал, – из ярко-красной основы поднимались темные густые перья, а спереди был завязан широкий белый шелковый бант.

Жанна Магр Дьёлафуа выглядела... она идеально вписывалась в роскошную обстановку. В этом наряде и с таким внешним видом она затмила бы большинство фрейлин королевы Натальи.

Глишич понял, что смотрел на женщину дольше, чем допускали приличия, и в замешательстве перевел взгляд на ее глаза.

– Удивлены, месье?

– Я... – Он попытался подобрать слова, выпрямился и осторожно вытянул руку ладонью вверх.

Со слабой улыбкой Жанна протянула свободную руку для официального поцелуя.

– Я очарован, мадам. – Глишич осознал, что продолжает держать руку Жанны, и отпустил ее.

– Очень приятно, Глишич. – Она быстро оглядела писателя с ног до головы. – Вы тоже неплохо выглядите в этом элегантном костюме. Совсем не так, как во время нашего знакомства. Спасибо, что приложили усилия и принарядились на свидание с такой дамой, как я.

– Мне это не составило труда, миссис Дьёлафуа. Но... Я бы хотел сказать, что нам не обязательно продолжать говорить по-английски. Если вам будет проще, мы можем перейти на ваш замечательный родной язык.

– Вы знаете французский? – спросила она по-французски и вопросительно подняла брови.

– И немецкий, и русский, – Глишич ответил на французском. – Я имел удовольствие переводить с французского Верна, Мериме, Доде, Дюма и других ваших соотечественников. Хотя, должен признаться, мне нечасто выпадала возможность общаться на французском, поэтому доставит удовольствие и принесет пользу, если мы продолжим разговор на вашем языке. И вы вольны поправлять меня, если я скажу что-нибудь не так.

– Здорово! – воскликнула Жанна, искренне довольная и удивленная. – Очень рада! Когда я говорю по-английски, мне всегда кажется, что я перекатываю на языке горячий комок.

Глишич улыбнулся и кивнул, будто согласился с описанием.

– Тогда пойдемте?

– Направление – «Браунс», – весело сказала Жанна и помахала одетому в ливрею молодому человеку, который терпеливо стоял с ее пальто и маленькой богато украшенной сумочкой из атласа и шелка, отделанной темно-синим кружевом.

Работник отеля подошел, помог Жанне надеть пальто и, поклонившись, протянул сумочку. Глишич почувствовал на себе взгляд спутницы и вздрогнул.

– Вот, молодой человек. – Он вручил парню крону – монету с портретом королевы Виктории на лицевой стороне и Святым Георгием, убивающим дракона, на обратной, предположив, что таких чаевых более чем достаточно.

Молодой человек поклонился, и монета волшебным образом исчезла в одном из его карманов.

– Вызовем карету? – спросил писатель.

– Насколько я вижу, на улице прояснилось и вечер приятен для прогулки, – ответила Жанна. – «Браунс» недалеко, если мы пройдем через Грин-парк, то доберемся до него минут за тридцать, этого времени как раз хватит, чтобы немного поговорить о ваших загадочных символах и хорошенько проголодаться перед ужином.

– Хорошо, мадам. – Глишич надел шляпу, пальто, которое держал на локте, и протянул спутнице руку. – Тогда пойдемте.

Мадам Дьёлафуа взяла его под руку, и они вдвоем вышли из вестибюля через дверь, которую им придержал швейцар в форме.

Небо над Лондоном потемнело. Легкий ветерок, приносивший теплое дыхание Гольфстрима, медленно разнес облака над огромным парком. Жанна Магр Дьёлафуа обвила пальцами руку Глишича, и это прикосновение, несмотря на перчатку и слои одежды на нем, казалось теплым и интимным. Писатель не мог вспомнить, когда в последний раз таким образом ходил с дамой, которая так естественно прижималась к нему, шла с ним в ногу и излучала ненавязчивое тепло. Он осознал, что так скучал по этому чувству и близости, что в какой-то момент решил, что лучше его отрицать, подавлять, забывать. Необычной француженке удалось всего за несколько минут, без каких-либо усилий, найти и открыть зарытый в глубине души сундук.

Жанна говорила много и быстро, так быстро, что Глишичу иногда было трудно ее понять. Она рассказала, как смогла уговорить Королевский археологический институт, который организовал сегодняшнюю лекцию и разворачивание мумии в попытке возродить угасающий интерес к египтологии в Британии, разместить ее в комфортабельных комнатах в «Гросвеноре» на две недели. За это время ей предстояло пообщаться с руководством музеев, заинтересованных в Канахтском саркофаге и останках, выслушать пожелания и возможные заказы на доставку интересных и ценных археологических находок с Ближнего Востока и Северной Африки, которые она сможет обеспечить благодаря своим связям там.

Француженка хотела узнать больше о Глишиче, о причинах его пребывания в Лондоне и об источнике скопированных страниц, которые она получила от него и его соратников. Неохотно отвечая на вопросы спутницы, писатель понял, насколько заржавел его французский. Хотя это неудивительно, ведь в Сербии не с кем было поговорить на этом языке, а запас слов он пополнял только благодаря переводу. Но через несколько минут музыкальность родного языка Жанны и ее редкие благонамеренные исправления позволили писателю расслабиться и перестать думать о грамматике, синтаксисе, глагольных формах. Вскоре исправления стали реже, а затем и вовсе исчезли, и Глишич с Жанной уже беседовали ровно и живо, как два человека, которые естественно понимают друг друга на уровне более глубоком, чем лингвистический.

Теперь Глишичу предстояло оценить, сколько можно рассказать этой женщине об обстоятельствах, которые привели его к ней. Он все взвесил и был вынужден признать, что нужно рассказать как можно больше. Ведь они с Ридом и Чедомилем обратились к ней за помощью, и она согласилась ее оказать, поэтому заслуживает знать достаточно, чтобы, учитывая все опасности, о которых они не сказали ни слова, могла передумать.

– Итак, друг мой, – сказала Жанна, когда они медленно шли по мощеной дорожке через Грин-парк, обходя комплекс Букингемского дворца по пути к Дувр-стрит и «Браунсу», – не могли бы вы рассказать мне, откуда у вас эти записи и почему они так важны для вас?

Глишич вздохнул, осмотрелся и остановился. Неподалеку от них стояла свободная скамейка, на первый взгляд достаточно сухая, чтобы на нее можно было сесть, не опасаясь испортить пальто.

– Давайте присядем, и я расскажу вам все, что смогу.

Француженка с любопытством окинула его взглядом, но промолчала и позволила подвести себя к скамейке. Когда они сели, Глишич повернулся и посмотрел спутнице в глаза.

– Жанна, вы когда-нибудь слышали о флорентийском дублете?

По выражению ее лица он понял, что с тем же успехом мог бы спросить, знает ли она, что небо голубое или вода мокрая.

– Конечно, господин Глишич! Любой, кто работает в моей сфере, слышал об этих легендарных блокнотах. Но мало кто верит, что они действительно существуют. Почему вы спрашиваете меня об этом?

– О, уверяю вас, они существуют, еще как существуют! И не только они, но и разные люди с сомнительными мотивами, готовые на все, лишь бы их заполучить.

Глаза Жанны расширились, но не от страха, а от волнения.

– Вы должны знать... это же святой Грааль для коллекционеров письменных памятников эпохи Возрождения! Но какое отношение он имеет к рисункам, которые, судя по всему, содержат какой-то код? Я не думаю...

Писатель на мгновение огляделся и, увидев, что поблизости нет прохожих, вытащил из внутреннего кармана пиджака записную книжку Леонардо.

– У вас... – Жанна молча уставилась на перевязанную старую тетрадь, которую Глишич держал, потянула к ней руку, но остановилась и посмотрела на писателя с благоговением.

– Приятно осознавать, что есть что-то, что может лишить речи даже вас, мадам Дьёлафуа, – улыбнулся Глишич.

– Я... можно? – В ее взгляде читалась мольба.

Все еще улыбаясь, он протянул записную книжку. Жанна осторожно взяла ее, словно боялась, что драгоценный предмет превратится в пыль от прикосновения.

– Это половина дублета Леонардо. – Глишич осторожно развязал ленту и перелистнул обложку. – Вы заметите, что в нем есть страница, копию которой мы вам дали.

Жанна оторвала взгляд от эскизов и заметок Леонардо, написанных справа налево.

– Это оригинал, не так ли?

Глишич кивнул.

– А половина Микеланджело?

Он вздохнул и заговорил.

Глишич рассказал Жанне достаточно, чтобы обрисовать общую картину. Он не видел смысла скрывать, как записная книжка Леонардо попала в руки сербского короля и как оказалась во внутреннем кармане пальто Глишича. Рассказал о событиях в Киото, где до недавнего времени хранился экземпляр Микеланджело, и дал понять, что неизвестные люди не колеблясь убивают ради того, чтобы заполучить ту тетрадь, которую Жанна держала в руках чуть ли не с обожанием, внимательно рассматривая. Глишич упомянул, что сам стал жертвой нескольких нападений, но опустил подробности, посчитав, что обременять француженку ими нет стоит. Опустил и поиски Потрошителя, потому что выяснилось, что это не связано с дублетом. Жанна слушала, не говоря ни слова, поглаживая пальцами древнюю тетрадь, а когда рассказ закончился, закрыла ее, завязала ленточку вокруг обложки и протянула Глишичу.

– Милая Жанна, – он убрал записную книжку в карман, – теперь вы знаете, что обязательство, наложенное на меня как тяжкое бремя, еще и чрезвычайно опасно, и я прекрасно пойму, если вы передумаете и решите, что нам лучше не помогать.

От слов Глишича француженка вздрогнула, закатила глаза и посмотрела на него так, будто он только что сказал что-то возмутительное, почти оскорбительное.

– Господин Глишич, я больше десяти лет подвергаюсь различным опасностям в диких регионах Египта и Персии и за это время видела вещи, о которых страшно даже говорить. Поэтому я хорошо обращаюсь с оружием и получаю удовольствие от его использования. Обычно у меня с собой два M&H Baby Merwin, копия «Смит и Вессон» двадцать второго калибра на семь патронов, достаточно легких, чтобы держать при себе, и достаточно смертоносных, чтобы спасти вашу голову. Вы поражены? Я вижу это в ваших глазах... Что ж, они много раз вытаскивали меня из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Однажды я осталась одна с сундуками, где хранились раскопанные предметы, предназначенные для Лувра, вдали от других участников экспедиции, находившихся по ту сторону Евфрата, как вдруг передо мной появились бедуины, явно жаждущие заполучить ценности, которые мы кропотливо собирали в течение нескольких месяцев. Их было шестеро, вооруженные до зубов. И знаете, что я сделала? Вытащила своих «малышей» и заговорила с бедуинами по-арабски. Я сказала: «Вас слишком мало. У меня четырнадцать пуль, а вас всего шестеро. Приведите еще восемь товарищей, чтобы мы могли быть на равных». Как вы думаете, что они сделали, когда оправились от первоначального шока? Бесследно скрылись. Так что, Глишич, не говорите мне об опасности!

Глишич не знал, что на это сказать. Он проглотил ком в горле и пробормотал:

– Полагаю, вы отправитесь к профессору Леббоку с нашей загадкой.

– Конечно. – Лихорадочный пыл в ее ясных глазах погас.

Жанна всмотрелась в писателя, будто искала на его лице признаки смятения или колебания из-за рассказаного, и улыбнулась, порадовавшись, что ничего подобного не заметила.

– Я думаю, нам пора двигаться дальше. Будет нехорошо, если мы опоздаем и господа из «Браунса» уступят наш столик кому-нибудь другому.

Если роскошное убранство «Гросвенора» Глишича поразило, то стиль и элегантность «Браунса» заставили испытать стыд и почувствовать себя недостойным этого места, будто кто-то вроде него не мог оказаться в подобном заведении. В отличие от него, Жанна вела себя достаточно раскованно, словно находилась здесь по праву: она с готовностью отдала обслуживающему персоналу пальто и зонтик, дождалась, когда Глишич сделает то же самое, взяла его под руку и спокойно подняла взгляд на высокого седовласого худощавого мужчину во фраке, который приветствовал их в овальном вестибюле перед большой стойкой регистрации.

– Мистер и миссис...

– Глишич, – сказал писатель несколько смущенно и осмелился взглянуть на француженку, чтобы понять, как она на это отреагирует, но Жанна лишь слегка поджала губы в улыбке и сделала вид, что не услышала ничего необычного.

– Ах. Отлично. Посольство Королевства Сербия забронировало для вас столик на ужин и, конечно же, номер на втором этаже на одну ночь. – Мужчина поклонился. – Меня зовут Майлз, и сегодня вечером я буду вас обслуживать. Вы у нас впервые, не так ли?

– Верно, – нерешительно ответил Глишич.

– Надеюсь, наш сервис оставит приятные впечатления и вы придете к нам еще много, много раз. Хотели бы вы сначала расслабиться за чашкой чая или напитком в нашем клубе? Вы можете приступить к ужину когда захотите, но наш шеф-повар не принимает заказы после девяти тридцати.

– Должна признаться, что я голодна, – сказала Жанна по-английски. – Cheri^[46], давайте выпьем аперитив в обеденном зале.

– Parfait^[47]! – Метрдотель «Браунса» сразу понял, что «миссис Глишич» француженка, и удовлетворенно кивнул. – Тогда следуйте за мной, месье и мадам.

Устроившись в почти заполненном зале, они заказали аперитив и закуску, а когда Майлз и официант, которого он им назначил, наконец оставили их в покое, Глишич закашлялся, словно ему было неудобно.

– Я должен извиниться перед вами, мадам, но это была не моя идея.

– О чем вы, Глишич?

– Ну, насчет... резервирования. Я имею в виду «мистер и миссис» и все такое... Это была идея моего друга Миятовича. Знаете, иногда он неуместно шутит.

Жанна громко рассмеялась и прикрыла рот рукой, заметив, что привлекла к себе взгляды джентльменов и дам за ближайшими столиками.

– Ваш друг очень проницательный человек, – тихо сказала она. – Для всех гораздо проще, если бронь сделана для вас и вашей «жены». И не волнуйтесь, я не против провести один вечер в этой роли.

Жанна дождалась, пока официант подаст аперитив – Глишич заказал шотландский виски, а мадам Дьёлафуа абсент со специальной серебряной ложкой и кусочком сахара, – положила ложку с сахаром на стакан и добавила холодной воды так, чтобы изумрудная жидкость стала молочно-белой. Писатель и француженка чокнулись и сделали по глотку.

– Кстати, где на самом деле госпожа Глишич?

Глишич подумал о Косаре, и лицо его потемнело. Он коротко махнул рукой.

– Она... Я не знаю, и мне это неинтересно. – Он посмотрел француженке в глаза. – К сожалению, мадам, я разведен. Но должен добавить, что не по своей вине и это подтвердил суд.

Жанна немного отодвинулась, откинулась на спинку стула и с любопытством посмотрела на спутника. Она ничего не сказала, и Глишич продолжил, просто чтобы нарушить внезапно наступившую тишину:

– А ваш муж?

Мадам Дьёлафуа незаметно вздрогнула и слегка нахмурилась.

– А что с ним?

– Ну... разве ваш муж не возмутился бы, если бы узнал, что вы проводите вечер с другим мужчиной, одна?

Жанна улыбнулась, сделала глоток абсента, облизнула влажные губы и скромно промокнула их салфеткой.

– Марсель и я в браке – два равных человека. Он сейчас в Испании, и я не сомневаюсь, что у него будет компания за ужином. И поверьте, Глишич, он не из тех мужчин, которые будут тратить время на нудных старых профессоров или грубых и скучных археологов, которые хотят как можно быстрее напиться.

Она наклонилась вперед, и ее рука коснулась тыльной стороны ладони Глишича. Он был удивлен ее жестом, но не разорвал это теплое, интимное прикосновение.

– Так что давайте не будем думать о том, где мой муж и с кем он проводит время.

Ужин получился сытным и вкусным. В качестве закуски они заказали устрицы, в качестве основного блюда – стейк со специальной заправкой и к нему красное вино из Тосканы – сначала одну бутылку, потом другую, а вместе с третьей им принесли десерт: фруктовый торт, который порекомендовал официант. Глишич съел это «Викторианское печенье» и понял, что на улице уже кромешная тьма – в обществе загадочной француженки незаметно пролетели несколько часов – и он не в состоянии прогуляться до отеля Жанны. Хотя он мог бы заказать карету и...

– Пойдемте, – тихо сказала она.

– Да. Хорошо. Я думаю... Вы правы, уже слишком поздно, мне придется вас проводить.

– Разве любезный Майлз не упоминал, что у мистера и миссис Глишич есть забронированный на сегодня номер?

Глишич посмотрел ей прямо в глаза, увидел желание и даже немного скрытой радости от того, что он постоянно вел себя так, будто оказался в затруднительном положении. И сам расслабленно улыбнулся.

– Да. О да.

Пальто писателя, шляпу, трость и перчатки уже отнесли в номер. Прежде чем пара последовала за невысоким парнем в ливрее на второй этаж, Майлз сунул Глишичу в руки большую книгу в черной обложке.

– Это наша книга посещений. Мы бы хотели, чтобы вы написали о своих впечатлениях от пребывания у нас, только не считайте это обязательством. Здесь оставили вдохновенные и интересные заметки многие из наших гостей: принцы, раджи и паши, американская политическая элита и изобретатели, такие как Александр Белл, и даже вице-король Индии. Не стесняйтесь полистать ее – может быть, найдете что-то, что вдохновит вас написать нам на память.

У Глишича немного кружилась голова – отчасти от вина, отчасти от еще более опьяняющего присутствия женщины, которая крепко держала его под руку, – поэтому он пробормотал что-то уклончивое, взял книгу и отправился вверх по широкой лестнице.

Провожающий их парень отпер дверь номера, завел постояльцев внутрь, показал гостиную, спальню с огромной кроватью с балдахином и просторную ванную с водопроводом и газоснабжением. Писатель дал парню чаевые и чуть не вытолкнул наружу, закрыл дверь, повернул ключ в замке и обернулся.

Жанна стояла рядом, так что Глишич мог чувствовать запах ее духов и дыхания на своем подбородке.

– Какой отвратительный молодой человек, – пробормотала она. – Никак не хотел уходить...

Глишич взял ее за руки, притянул к себе и поцеловал в губы.

– Ох! – выдохнула она, слегка повернулась и выскользнула из объятий.

Ему потребовалась секунда-другая, чтобы понять, почему она это сделала.

– Что это у тебя под пиджаком, cheri? – с любопытством спросила Жанна. – Радость от нашей встречи должна быть пониже.

Растерянно улыбнувшись, Глишич отодвинул полу пиджака и показал кобуру с обрезом. Глаза Жанны расширились от восторга.

– Господин Глишич! У вас там серьезная артиллерия!

– Как я уже сказал, моя дорогая, дело, в которое я ввязался, очень опасное. Однажды я расстался с этой штуковиной и горько об этом пожалел.

Жанна умело вытащила оружие из кобуры под мышкой Глишича, взвесила его в руке, с одобрением осмотрела.

– «Паркер», шестнадцать! – воскликнула она с благоговением, посмотрела писателю в глаза с новым выражением и провела пальцами по обрезанному ружью, мягко и многозначительно. – Однажды я видела рекламу этой винтовки, – сказала она с нежностью. – Там было написано, если я правильно помню, что она предназначена для «джентльмена, который умеет удивлять».

Ее свободная рука оказалась на паху Глишича, он вздрогнул, одновременно шокированный и взволнованный.

– Скажи мне, cheri, ты и есть джентльмен, который умеет удивлять?

Пока он пытался подобрать правильные слова, губы Жанны расплылись в довольной улыбке: она почувствовала перемены под тканью его штанов.

– О, так и есть... Превосходно.

Пока она искала его губы, оружие упало на кресло рядом с ними, и рука, в которой оно было минуту назад, начала расстегивать мужской жилет.

Позже, когда у них окончательно закончились дыхание и силы, Жанна уткнулась головой писателю в плечо и положила руку на его обнаженную волосатую грудь. Глишич запустил пальцы в ее короткие волосы, нежно погладил и пробормотал себе под нос по-сербски:

– Ну, дорогая мадам... Спасибо за впечатления.

– Что? – сонно спросила она по-французски, подняв голову. – Повтори, милый?

– Ничего. Так, ерунда.

Она наклонилась и посмотрела в глаза писателю.

– Ну же, теперь вы пробудили мое любопытство. Я хочу это услышать, переведите! Наверняка что-то на мой счет!

Глишич вздохнул и повторил фразу по-французски.

– Но... это же глупо!

– Именно, – кивнул он. – Понимаете, в Сербии общество уже давно находится на той стадии развития, когда более обеспеченные слои населения – а это чаще всего высокомерные люди без реального образования и манер – пытаются притворяться теми, кем не являются, поэтому используют иностранные выражения и фразы, чаще всего из французского, который считается благородным, дипломатическим, языком аристократии. Они используют их и когда следует, и когда не следует. Это явление было в самом разгаре почти шестьдесят лет назад, тогда один мой уважаемый коллега даже написал успешную комедию на эту тему. К сожалению, оно присутствует и сегодня.

– Хм, например?

– Ну... скажем, во время бала, куда приходят подобные люди, когда музыка останавливается, кавалер мило благодарит свою даму так, как я только что сказал в шутку: «Спасибо за впечатление».

– О, дорогой, так ты хотел поблагодарить меня за... танец? А что в этом случае отвечает леди?

– Дама обыкновенно не остается в долгу и отвечает столь же важно и самодовольно: «Ничего, ничего, это временно».

Жанна несколько мгновений смотрела на него с недоверием, а затем рассмеялась.

– Вы, сербы, такие глупые. – Она опустила голову чуть ниже, на его живот.

– Вы, галлы, ненамного умнее. Я бы даже сказал, что наши народы схожи по менталитету, а еще и по юмору, ей-богу.

– Если так... – Жанна немного приподняла голову, в то же время просунув руку под одеяло. – Как насчет того, чтобы получить еще большее впечатление, дорогой?

Глишич почувствовал, как ее голова скользит все ниже и ниже, поэтому просто закрыл глаза и отдался волне блаженства и кратковременного забвения.

Глишич проснулся позже обычного, понимая, что впервые за неизвестно сколько времени его не мучали сны и воспоминания о Савановиче или недавних мрачных событиях. Он потянулся, зевнул, почесал всклокоченную, неопрятную бороду и открыл глаза.

Жанна сидела на кровати, скрестив ноги, и внимательно листала записную книжку Леонардо. Кроме рубашки, на француженке больше ничего не было. Она посмотрела на Глишича и улыбнулась.

– Доброе утро, дорогой. Судя по твоему храпу, кажется ты хорошо выспался.

– Я храпел? – Глишич приподнялся на подушках.

– Я даже переживала, не постучится ли к нам взволнованный Майлз и не попросит ли не беспокоить других гостей.

– М-м-м, да... А тебе, видимо, очень нравится мужская одежда.

Жанна засмеялась, отложила записную книжку и вскочила с кровати. Рубашка доходила ей почти до колен, она подбоченилась и надула губы, будто позировала для модного фото.

– Мне ведь она идет, как считаешь?

Глишич почесал подбородок и покачал головой.

– Ты выглядишь лучше, когда без нее... когда на тебе совсем ничего.

Она подошла к зеркалу и встала перед ним, с удовольствием рассматривая себя.

– Должна признаться, меня странно возбуждает, когда я ношу мужскую одежду. Обычно я оправдываю это тем, что она более практична для моей работы, но на самом деле... Это придает мне необыкновенную силу. Дарит безопасность. Храбрость.

Глишич встал, подошел к ней сзади и посмотрел в глаза отражению.

– Возбуждает, говоришь.

Она закрыла глаза, чувствуя на себе его руки, и вздохнула от удовольствия, когда он прижался к ней.

– Вижу, что и ты неравнодушен, мой дорогой, когда смотришь на меня в таком одеянии.

В обеденный зал они спустились лишь два часа спустя и поняли, что опоздали к завтраку.

Глишич выполнил просьбу Майлза и оставил короткую запись в книге посещений: только свою подпись и дату. Он увидел в книге, полной подписей известных и влиятельных людей, целые абзацы восторженных комментариев, даже стихов. Жанна, снова в своем элегантном платье, с прической и румяными щеками, с интересом наблюдала, как он закрыл книгу и положил ручку в карман.

– Вы знаете, что книги посещений часто используются в качестве доказательств в суде, – сказала она, – особенно когда речь идет о разводах? Супружеская измена считается преступлением, и обманутый супруг может доказать это, если в книге указано, что другая сторона находилась в отеле, когда должна была быть в другом месте.

Писатель пожал плечами.

– Поскольку я разведен, для меня это совершенно безвредно. А что касается вас – мы все равно зарегистрированы здесь как мистер и миссис Глишич. – Он поймал ее взгляд и слегка нахмурился. – В чем дело?

Жанна повернулась к маленькому овальному зеркалу над камином и поднесла руку к лицу.

– Я ли это? Прелюбодейка? – Она снова повернулась к Глишичу. – Тогда почему я не чувствую себя таковой?

Он не знал, что сказать, поэтому нежно поцеловал ее и на несколько мгновений задержал в объятиях.

Майлза на стойке регистрации не оказалось – его заменил пухлый бородач средних лет. Он взял книгу посещений, благодарно кивнул Глишичу и вручил счет. Писатель чуть не поперхнулся от возмутительной суммы в нем, но все же заполнил аккредитив и протянул бородачу, гадая, что бы сказал Милан, если бы знал, на что так безжалостно тратились его деньги.

Снаружи их встретил чудесный, ясный день. В приподнятом настроении они отправились обратно тем же путем. «Паркер» лежал в кобуре, записная книжка Леонарда – в кармане, а рядом шла возбуждающая и страстная женщина – пусть и на короткое время, но мир будто пришел в полный порядок.

– Я намерена посетить Леббока сегодня днем. Уверена, что он будет рад узнать, откуда взялись эти две таинственные страницы, и надеюсь, у него получится хотя бы предположить, как их можно расшифровать.

– Мне жаль, что никого из Клуба Икс не было вчера вечером в «Браунсе». – Глишич вспомнил, что Жанна упомянула влиятельных ученых как главную причину посещения этого отеля.

– О, на самом деле это не так, мой дорогой. Через два столика от нас сидел Герберт Спенсер. Его спутников я не узнала, но не сомневаюсь, что это был именно он.

Глишич остановился и посмотрел на Жанну с изумлением.

– Но... Так почему же ты не...

– Что? Не подошла к его столу и не рассказала, как сильно на меня повлияли его биологические, антропологические и социологические работы, особенно социальный дарвинизм, который он определил как подавляющую физическую силу, формирующую историю? Или не просила у него автограф? – Жанна улыбнулась и похлопала Глишича по спине. – Нет. Это раньше я была восторженным и очарованным учеником. Теперь я другая. К тому же у меня была более интересная компания.

– Что ж, я польщен.

– Не надо. Прошлый вечер и ночь превзошли все мои ожидания.

– Хм. А как же утро?

Жанна рассмеялась.

– Вы хотите медаль, господин Глишич?

Он пожал плечами.

– Похвалы никогда не бывает достаточно. По крайней мере, когда дело доходит до подобных вещей.

Они расстались перед входом в «Гросвенор». Глишич взял руку Жанны, приложил к губам и повернулся, чтобы уйти, но услышал ее голос.

– Мистер Глишич?

Он оглянулся.

– Да?

– Спасибо... за впечатление.

Улыбка не сходила с его лица еще несколько минут, пока он быстро шагал по улице, не обращая внимания на машины и прохожих. Урчание в животе настойчиво и неумолимо напомнило, что он голоден как волк. Глишич огляделся и понял, что двигался в сторону парка и Букингемского дворца, а на другой стороне улицы увидел вывеску паба, которая привлекала взгляд названием «Мешок гвоздей». Он перешел улицу, внимательно смотря по сторонам, чтобы не оказаться под колесами какой-нибудь кареты, и остановился перед входом.

Паб располагался на пересечении двух улиц, как и таверна «Дарданеллы» – та так же выходила на две стороны. Это сравнение вызвало прилив ностальгии, который прошел, когда желудок снова заурчал. Глишич потянул ручку входной двери, и над головой зазвенели колокольчики. Бармен за стойкой из массива темного дерева поднял глаза от бокала, который тщательно протирал.

– Я бы хотел что-нибудь поесть... – сказал Глишич.

– Конечно, сэр. – Бармен поставил бокал и жестом пригласил к одному из столиков.

В зале находилось всего два человека, они равнодушно посмотрели на нового посетителя и вернулись к своим бокалам с пивом. Глишич сел в мес– те, откуда открывался прекрасный вид на Букингемскую дорогу, и попросил человека в длинном однотонном фартуке порекомендовать, что заказать.

– Если господин не возражает, – начал тот, заметив, что Глишич иностранец, хорошо говорящий по-английски, – вы кажетесь мне человеком с утонченным вкусом, поэтому я бы посоветовал сосиски, жареные в пиве с луком. В качестве гарнира к ним мы подаем хрустящий картофель.

Желудок отреагировал новым настойчивым урчанием, и пристыженный писатель похлопал официанта по плечу.

– Раз уж за меня высказался мой желудок, я с радостью попробую ваше фирменное блюдо. У вас есть... А налейте мне еще пинту пива... желательно темного.

– Хорошо, сэр

В ожидании пива Глишич осмотрел интерьер паба. Бар протянулся на всю длину зала, вместо опор у него на концах стояли две большие пивные бочки. Между ними расположились высокие барные стулья, а с другой стороны, возле стен с большими зеркалами, – деревянные столы. Полумрак в пабе казался приятным и сдержанным. Это было хорошее место, чтобы спокойно утолить голод и подумать обо всем, что произошло за последние дни.

Заказ принесли на большом металлическом подносе: четыре сосиски на обжаренном луке и большая порция хрустящего картофеля. В ожидании заказа Глишич успел выпить почти полстакана пива и заказал еще один.

Он нарезал сосиски крупными кусками и начал жадно есть. Официант был прав: они оказались на высшем уровне и просто таяли на языке. Картофель приправили душистым перцем, поэтому пиво оставило привкус легкой горечи.

Минут пятнадцать у него ушло на то, чтобы съесть все, что ему принесли, и наконец откинуться на спинку стула. Глишич подумал, как было бы хорошо, если бы сейчас он оказался в гостевом доме миссис Рэтклиф, забрался бы в свою комнату и растянулся бы на кровати полностью одетый. Он позвал официанта, оплатил счет, поблагодарил за рекомендацию и оставил солидные чаевые.

– Я надеюсь, что ваша светлость посетит нас еще, пока будете в Лондоне, – сказал парень, слегка кланяясь.

– Можете быть уверены в этом, – ответил Глишич, вставая. – Если позволят мои обязанности.

Колокольчик на двери звякнул, когда Глишич вышел на улицу. Пока он надевал перчатки, из-за угла выбежал мальчик и налетел на него. Мальчишка едва достигал талии взрослого мужчины, поэтому отпружинил и упал на спину, оставив писателя в потрясении от внезапного столкновения.

– Куда ты так спешишь? – с любопытством спросил Глишич, в то время как мальчик посмотрел на него с тротуара широко раскрытыми глазами.

Писатель протянул руку, но мальчишка шарахнулся: видимо, испугался, что его сейчас отругают. Глишич нагнулся, схватил мальца за плечи, поставил на ноги и внимательно осмотрел.

Тот был худой, грязный, из-под засаленной шапки торчали лохматые густые волосы. Рубашка застегнута на несколько пуговиц, поверх нее надето испачканное пальто. Концы рукавов выглядели потрепанными, а воротник блестел от жира и грязи. Штаны мальцу доходили лишь до колен и были тонкими, подходящими для гораздо более теплой погоды. Но самое сильное впечатление оставили туфли – на несколько размеров больше, они держались на ногах благодаря кусочкам веревки наподобие шнурков.

– Я... извините, сэр... Я не хотел с вами столкнуться...

Взрослый мужчина увидел страх в глазах ребенка, подумав, что другой на его месте мог в ответ оборвать ему уши или дать пощечину, возможно даже избить. Но Глишич вспомнил рассказы Тасы о белградских воришках – мальчишках, которые могли обокрасть тебя в мгновение ока, машинально отмахнулся и нащупал бумажник внутри пальто. Тут же испытал укол стыда, понимая, что у мальчика явно не было злых намерений.

– Куда ты так спешишь? – Глишич погладил его по кепке.

– М-мне нужно к реке, сэр. Я сегодня опоздал, потому что помогал маме – она сильно заболела.

– Сожалею. Что ты собираешься делать на реке? Рыбачить? – спросил Глишич с сомнением, не заметив ни удочки, ни рыболовных снастей.

Мальчик покачал головой так резво, что у него чуть не упала кепка.

– Темза сейчас низкая, сэр, а утром мы идем mudlarking.

– Mudlarking? Я не знаком с этим термином. Что он значит?

– Это, сэр, поиск предметов, которые река выбросила за ночь и оставила на берегу в иле.

За время, проведенное в Лондоне, у писателя пока не было возможности разобраться с особенностями города, полного противоречий, и все же он представлял, о чем говорил мальчик, потому в голову сразу пришла идея рассказа. Она показалось оригинальной и необычной, если только получится ее правильно изложить на бумаге. Возможно, он сядет за нее, как только закончит «Попутчиков», начатых во время лекции по египтологии. Но как перевести слово mudlarking? Может быть... «поиск в грязи»? Да, так хорошо: дети копаются в грязи. А мальчишку можно назвать искателем.

– Возьмешь меня с собой? Я бы хотел увидеть, как ты это делаешь.

Малыш нахмурился, скривил губы в гримасе, задумавшись о просьбе. Бессознательно пошарил ботинком, переминаясь с ноги на ногу, и наконец сказал:

– Я спешу, сэр. Я сегодня опаздываю, иначе другие мудлакеры заберут все.

Глишич не хотел сдаваться. По непонятной причине ему было важно увидеть мальчика в деле.

– Сколько этим... мудлакерством... ты зарабатываешь в день?

Мальчик на мгновение задумался, облизнул губы и сказал:

– Если повезет, то могу получить до пяти или шести пенсов. Но это редкость, сэр. Бывают дни, когда я не зарабатываю ничего.

– Тогда посмотри на это с другой стороны. Насколько я понял, сегодняшний день уже испорчен потому, что ты опоздал, а я очень хочу, чтобы ты посвятил меня в тайны дела, которым занимаешься. Я сделаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться: если согласишься взять меня с собой, то получишь от меня два шиллинга. Один сейчас, а другой после того, как поведаешь мне тайны ваших поисков. И поверь мне на слово: я не собираюсь становиться твоим конкурентом.

Мальчик криво улыбнулся: предложение явно вызвало у него недоверие, но когда Глишич вынул шиллинг из бумажника, дав понять, что вполне серьезен, мальчик чуть было не подпрыгнул от радости.

– Веди, молодой господин. – Глишич положил монету в маленькую ладошку.

Вдвоем они пошли по Букингемской дороге в сторону Темзы. Прохожие с любопытством смотрели на необычную пару – оборванного мальчика и джентльмена в стильном, хорошо сшитом пальто и костюме.

– Ты не сказал мне своего имени, – обратился Глишич к своему маленькому спутнику.

– Финли. Финли Карри, сэр.

– Финли? Очень приятно... А меня зовут Милован Глишич, я из Сербии, но мне кажется, что мое имя слишком сложно произнести, и ты, вероятно, никогда не слышал о моей стране. Поэтому сэр будет вполне достаточно.

Глишич решил, что мальчик никогда не ходил в школу и что, скорее всего, неграмотен. Но приятно удивился, когда спросил его об образовании и узнал, что мальчик умеет читать и писать, что ходил в школу три года и был прилежным учеником. Но его мать заболела и слегла. А отец пил, поэтому редко появлялся дома. Мальчик рассказал, что у него есть старший брат, но тот так и не выучил буквы.

– Они его не интересовали, – весело сказал Финли, и Глишич грустно улыбнулся.

Уже на подходе Финли объяснил, где они будут работать.

– Есть места получше, сэр, от Воксхолльского моста до Вулиджа, но мы не пойдем дальше канала.

– Скажи мне, а какие предметы ты чаще всего находишь в грязи?

– Всякие, сэр. В большинстве случаев уголь, который падает с барж, или куски дерева. Иногда попадаются пятипенсовые угольки, я их продаю по соседству для отопления. В грязи можно найти кусочки шпагата, стеклянные бутылки, детали из железа или меди, а если повезет, то можно наткнуться и на монету, потерянную трубку или гвоздь. Только не верьте тем, кто говорит, что находил здесь золото или подобные ценности, – такого я ни разу не встречал.

Финли рассказал, что горожане уничижительно называют сборщиков речными стервятниками и обращаются с искателями хуже, чем с животными, – как с отбросами общества, живущими на самом дне. На грязевую охоту ходят и мальчики, и девочки от восьми до пятнадцати лет. Но зимой этим занимается больше мальчишек. Финли объяснил, что поиски могут быть опасными, и спросил Глишича, не хочет ли он услышать историю о мальчике, который утонул во время них. Глишич сказал, что с удовольствием послушает. В очередной раз убеждаясь, что Лондон гораздо худшее место для бедняков, чем Белград.

– Что случилось с тем парнем?

– Он пошел дальше обычного. А чем дальше вы уходите от берега, тем мягче становится ил, потому что он пропитывается водой. Тот мальчик провалился в грязь по грудь и не смог выбраться. Он застрял прямо перед приливом, Темза накрыла его, а люди наблюдали за трагедией с берега.

– С бе... бе... берега? Неужели никто не попытался его спасти?

Финли покачал головой.

Они шли по каналу, и писатель предположил, что эта история – всего лишь выдумка. Вернее, он хотел, чтобы так было. Он и представить себе не мог, что взрослые будут смотреть, как у всех на глазах тонет ребенок. Хотя и дома слышал о трагических судьбах детей-сирот. Именно поэтому Таса пытается направить ребят на правильный путь, из тюрьмы отправляет учиться ремеслу у различных мастеров. Правда, многих не хватает надолго: они возвращаются на старую тропу, а оттуда обратно за решетку.

Финли вырвал Глишича из размышлений:

– На днях я нашел пять фунтов сала, которое повар выбросил с корабля. Я продал его на пристани по полпенни за фунт.

В желудке у Глишича замутило.

– Лучше всего работать летом, – продолжал Финли. – Зимой ил очень холодный.

– Но ты ведь не босиком заходишь в него?

– Ну да, сэр. Я закатываю штаны, привязываю ботинки друг к другу и вешаю их на шею. Если оставить ботинки на берегу, они мгновенно исчезнут. Но я собираюсь делать это только до тех пор, пока не стану постарше, – сказал Финли с гордостью в голосе.

– Да? И что ты тогда будешь делать?

– Я собираюсь быть как мой старший брат – он tosher.

– Тошер? И что же он делает?

– Тошеры тоже ходят на поиски, только, в отличие от мудлакеров, они ищут вещи в канализации.

– Боже мой! – не удержался от возгласа Глишич.

– Я невысокого роста для тошера и слишком легкий, хоть мне и двенадцать, – когда люки открываются, вода может легко меня унести. Тошеры намного крупнее и тяжелее меня и ходят группами. В этой работе тоже есть опасности: можно наткнуться на карман с ядовитым газом, может обрушиться потолок, и там повсюду крысы. Говорят, что некоторые размером с таксу и без колебаний нападают на взрослого человека. Входить в канализацию запрещено, поэтому тошеры идут туда рано утром или поздно вечером.

– Подожди, но как можно что-то увидеть в канализации?

– Каждый тошер вешает себе лампу вот сюда. – Финли указал на грудь. – В отличие от нас, они часто находят монеты или серебряные ложки, потому что люди выбрасывают подобные вещи в канализацию.

«Ничего не хочу об этом знать», – подумал писатель, решив, что ему хватит и искателей.

– Но и на реке нас не щадят, – продолжал мальчик. – Самое страшное, когда мы натыкаемся на труп, который приносит Темза. Или туши мертвых животных. Можно порезать ногу о разбитое стекло. Мой друг умер от этого – его нога так распухла, что была похожа на сапог. Да и полицейские Темзы время от времени забирают у нас мешки с уловом. Они видят в нас преступников: контрабандистов и речных пиратов.

Глишич не заметил, как они достигли канала Гросвенор. Ему понравилась прогулка после сытного завтрака – вышло гораздо лучше, чем если бы он отправился в гостевой дом спать. Финли остановился у лестницы, которая вела к кромке воды. Внизу ждала почти черная грязь. Мальчик быстро разулся, связал концы шнурков и надел ботинки себе на шею, вытащил из-под пальто джутовый мешок и побежал вниз по лестнице. На последней ступеньке он остановился и посмотрел на Глишича, улыбнулся, подмигнул и осторожно ступил в грязь, опустившись почти по колено.

Финли сделал несколько шагов, с большим усилием вытаскивая ноги из ила. Глишич в это время вынул монетку и бросил ее так, чтобы мальчик этого не увидел. Натренированный взгляд поисковика быстро заметил блеск монеты, счастливый Финли взял находку и поднял над головой.

– Смотрите, сэр, мне повезло!

Писатель с улыбкой поаплодировал мальчику, и тот с новым энтузиазмом вернулся к охоте.

В следующий раз, когда юный Финли Карри посмотрел на место, где стоял странный джентльмен, интересующийся его повседневными делами, там никого не было, будто мужчина провалился под землю.

Глава 7

Услышьте этот знак

Увидев очертания Белграда, Таса Миленкович почувствовал облегчение, тяготивший камень сомнения упал с сердца: путешествие Савановича подходило к концу. Не в силах скрыть волнение, он небрежно хлопнул Глишича по колену.

– Еще немного – и мы дома... Что скажешь, Милован, чем займемся в ближайшие несколько дней? Я думаю, Лаза сгорает от нетерпения услышать о нашем необыкновенном приключении.

Глишич косо посмотрел на друга и промолчал: он не разделял энтузиазма Миленковича и с тревогой ожидал очередной выходки кровопийцы. После всего, с чем они столкнулись и что пережили, в голове роилось множество мыслей. С одной стороны, крайне необычное путешествие подошло к концу, с другой – никак не отпускало ощущение, что Саванович доставит еще немало головной боли, когда его наконец посадят за решетку. Ведь от этого существа в человеческом обличье можно ожидать чего угодно. Странно, что он доверился только Глишичу, только его удостоил признания в том, кем он является на самом деле. Да, рассказ Кровопийцы казался всего лишь искусной выдумкой, которой мог позавидовать любой творческий человек, и все же Глишич помнил, что моментами завороженно слушал преступника и испытывал неловкость оттого, что нет-нет да и верил ему.

– Ты плохо выглядишь, брат, – забеспокоился Миленкович. – Наверное, от недосыпа?

Милован промолчал.

– Да ладно, не злись на меня, как крепостной при смене власти! Что случилось, то случилось. Мы догнали и остановили Кровопийцу! Мы вышли из этой ситуации с головой на плечах, а ведь результат легко мог быть другим.

От тирады Миленковича Глишич нахмурился, вздохнул и расправил плечи.

– Я рад, дорогой Таса, что, слава богу, продолжу перед сном расчесывать бороду и укладывать усы, но не в этом дело...

– Прогони темные мысли, Милован. Скажи, что гложет твою душу, облегчи страдания.

Глишич кисло улыбнулся.

– Знаешь, как это бывает – ты толкаешь эту жизнь, а она толкает тебя. Так мы продвигаем друг друга вперед. Пока ты не решишь сдаться. За короткое время я увидел и услышал вещи, которые не могу истолковать с точки зрения здравого смысла, и мне интересно, не зашли ли мы туда, куда заходить не стоило?

Таса Миленкович задумался и перевел взгляд на человека на сиденье напротив. Охранник из конвоя крепко спал и выглядел умиротворенным, лишенным забот, готовых настигнуть его, как только он откроет глаза.

– Что бы я ни сказал, это не развеет твоих сомнений. Поэтому я предпочитаю отгонять прочь вопросы, на которые у меня нет ответа, а если понимаю, что погружаюсь в пучину домыслов, то заставляю себя переключиться на повседневные вещи и их красоту. Я мечтаю о женщине, с которой создам семью. О детях, которых мы будем растить. Ни ты, ни я пока не нашли вторую половину, с которой можно разделить радости и горести супружеской жизни, но это не значит, что я не могу об этом мечтать.

– Я тоже, Таса, хочу думать о чем-то более реалистичном. Не могу дождаться, когда пойду в хамам и почувствую себя человеком. Оттуда отправлюсь в «Казино» за горячей лепешкой с каймаком и тарелкой жареного мяса. Все это запью литром хорошего рислинга. Чего еще может желать живой человек?

Таса засмеялся, Милован подхватил смех – так они стряхнули с себя тревогу, минуя первые дома Жарковаца^[48]. Любопытные люди выглядывали из-за заборов, наблюдая за необычной процессией. Те, кто были не одни, спорили друг с другом, указывая пальцем на карету, в которой ехал Сава Саванович. Глишич заметил бледную девочку лет пяти, она смотрела на него пустым, лишенным жизни взглядом. Глишич не выдержал его, отвернулся, представив, что через несколько лет девочка может стать одним из белградских беспризорников. Обеспеченные люди отправляли детей в школу, давали им возможность зарабатывать на жизнь на государственной службе, а бедняки всегда шли одним и тем же путем, и заканчивался он зачастую в Карабурме перед расстрельной командой.

– Новости о Кровопийце распространяются быстрее нас, – сказал Таса Миленкович, глядя в окно.

Но он даже не догадывался, что на самом деле ждало их в городе.

На подъезде к району Савамала они поняли, что оказались на самом опасном участке пути: слева и справа выстроились две большие группы людей, в основном женщины и дети, а впереди дорогу перегородили мужчины. Перед ними кордоном встали полицейские: когда толпа начинала давить, пыл самых дерзких остужали дубинками. Народ бурно протестовал, бранил людей в форме унизительными словами, полицейские молча терпели оскорбления до следующего натиска толпы, который обязательно наступал после небольшой передышки.

– Подозреваю, что это не закончится хорошо. – Слова застревали в горле Тасы, он понимал, что на этот раз своевременное объявление о поимке Кровопийцы вызвало недовольство народа. – Не хватает полицейских, чтобы обуздать толпу. Сколько еще людей пострадает из-за этого преступника?

Он распахнул пальто и пиджак, достал из кожаной кобуры под мышкой револьвер Гассера, короткоствольную версию модели «М» 1870 года. Таса получил его в подарок от австрийских коллег в знак благодарности за помощь в поимке опасной банды контрабандистов на Дунае. Оружейники считали револьвер слишком тяжелым, но Таса носил его прежде всего из соображений надежности и безопасности: владельцы такого револьвера больше точности ценили то, что он случайно не выстрелит.

Убедившись, что барабан полон и все шесть девятимиллиметровых пуль в магазине, он вернул оружие в кобуру и перекрестился.

– Не дай бог мне использовать его ради Кровопийцы.

Таса осознавал, что, если придется, он пустит в ход револьвер, потому что, увы, на силу можно ответить только большей силой. Он вспомнил о деле Йона Глишича из Лазницы, к счастью не родственника Милована. Разгневанная толпа вытащила его из тюремной кареты, игнорируя охрану, и приговорила на месте, вонзив кол и разрезав на части. А все из-за корыстного убийства супружеской пары Станы и Петара Шарбанов. Эта ситуация подняла много шума, особенно в уездном правительстве, и Тасе поручили выяснить, кто зачинщик убийства. Его нужно было найти, осудить и наказать, потому что нельзя вершить правосудие самостоятельно, какие бы основания на то ни были. Зачем тогда полиция и суды, если обезумевшая толпа может взять правосудие в свои руки? Благодаря участковому помощнику Таса нашел зачинщика, и его наказали согласно закону.

– Оставайся в карете, – беспрекословно сказал Таса Миловану. – Это не твой бой.

– Как бы не так, – проворчал Глишич. – Я был с тобой с самого начала и буду до конца, как велит моя совесть, и ты меня не остановишь.

На лице Тасы появилась улыбка, которая превратилась в удивление, когда Глишич достал из чемодана обрез.

– Что ты хочешь сделать? У тебя же нет патронов.

– Это мы с тобой знаем, но не толпа снаружи.

Таса покачал головой и облизнул губы.

– Не спорю... Тогда пойдем?

Двое мужчин покинули безопасную карету, на улице их встретил сухой мороз, а шум толпы усилился.

Дежурный сержант-тюремщик испугался, почувствовав под ногами вибрацию: он решил, что началось землетрясение, и поддался первому порыву – выскочить на улицу и убежать как можно дальше, пока здание администрации города, где располагался штаб полиции, не рухнуло ему на голову. Одной рукой он застегнул форменную куртку, другой взял личное оружие, и тут в комнату ворвался охранник.

– Бунт, господин сержант!

– Какой бунт! – закричал тот и отвесил подчиненному пощечину. – Говори, ну...

– В-внизу, – запинаясь, пробормотал охранник. – Задержанные взбунтовались, и... хотят снести решетку...

– Я им сейчас устрою! Будем им бунт!

Решительными шагами он понесся по коридору к лестнице, ведущей вниз. Шум становился тем громче, чем ближе сержант подходил к темному проему. Он отдал приказ охраннику, который старался не отставать, но понял, что тот вряд ли услышит его из-за криков заключенных и стука чего-то тяжелого по железным прутьям. Сержант снял со стены кнут, но засомневался, поможет ли он.

Заключенные в главной камере здания городской полиции, более известного как «Главняча», выломали одну из досок, предназначенных для отдыха, и били ею по решетке, подобно средневековым захватчикам, атакующим укрепленную дверь деревянным тараном.

Сержант побледнел, встретившись взглядом с людьми, губы которых вспенились так, будто их поразило бешенство. Глаза их, огромные, с налитыми кровью белками, совершенно не видели, что рядом кто-то есть; преступники просто продолжали бросаться на решетку, и та тряслась от ударов.

– Зови всех, кто есть в здании, пусть они немедленно идут сюда с оружием!

Охранник кивнул и побежал по коридору, чтобы поднять тревогу, а сержант вынул револьвер из кобуры, взвел курок и осмотрелся в поисках, куда лучше выстрелить так, чтобы не ранить рикошетом себя или кого-то из бунтовщиков. Взгляд его остановился на ведре с водой. Он направил дуло револьвера на цель и выстрелил – в коридоре прогремел взрыв порохового заряда, и заключенные немного притихли. Сержант выстрелил еще дважды. Крики прекратились совсем, и самый агрессивный бунтарь бросил доску на пол.

– Что происходит, вам солнце в голову ударило? – Сержант-тюремщик направил пистолет на заключенных, и те отступили.

Основная камера состояла из одной комнаты примерно шесть на четыре метра, в которой обычно содержалось до ста человек – от самых молодых беспризорников до старых бродяг. Сейчас среди них находился и интеллигент, обычный журналист, который писал и публиковал статьи против правительства. В «Главняче» стояла постоянная вонь: камера находилась под землей и через отверстия в коридоре поступало мало воздуха. Теперь зловоние усилилось, потому что заключенные опрокинули ведро-нужник и тошнотворный запах человеческих экскрементов разнесся по помещению.

– Я пристрелю вас, банда разбойников! Что вы творите?

Вместо недавнего шума в подземелье повисла оглушительная тишина, и единственное шуршание исходило от жуков, которые переполошились из-за беспорядков и бешено носились туда-сюда.

– Если господин сержант позволит мне выступить с короткой речью... – Из толпы вышел сгорбленный маленький человек в круглых очках на кончике носа. Он сжимал в руке шляпу, засаленные поля которой потемнели от времени.

– Журналист... не так ли? – спросил сержант, и человечек кивнул. – Скажи мне, что за чудовище вселилось в этих негодяев!

– Видите ли, среди заключенных распространился слух, что сюда везут Саву Савановича, которого подозревают в убийстве большого количества людей...

– И что? Не поселят же они его в гостинице.

– Эти люди верят, что он находится в сговоре с нечестивым и причинит им вред так же, как причинил вред своим жертвам.

Появился стражник с группой полицейских, они расположились перед решеткой и выставили вперед винтовки со штыками.

– Как, черт возьми, он сможет им навредить? – огрызнулся сержант. – Он не будет сидеть с ними, для него подготовлена отдельная камера.

– Ах, так...

– Да, именно. А теперь приведите тут все в порядок, иначе все получат пинок под зад.

Сержант-тюремщик повернулся к следовавшему за ним по пятам капралу стражи и собрался отдать приказ удвоить охрану, чтобы ничего подобного не повторилось, когда один из заключенных выкрикнул:

– Чем крупнее преступник, тем лучше с ним обращаются!

Тот, кому было адресовано замечание, сделал вид, что ничего не услышал.

– Боюсь, яркой речью ты не отвлечешь толпу от ее цели. – Несмотря на то, что Таса Миленкович стоял рядом с Глишичем, ему пришлось кричать, чтобы друг услышал.

Глишич посмотрел на людей, нахмурился и прищурился. Он насчитал около трехсот душ, и все они думали об одном: судить Саву Савановича на месте, прямо сейчас. Еще недавно идея самосуда над Зарожским Кровопийцей вызвала бы у Глишича только улыбку, но теперь он думал иначе и поймал себя на мысли, что толпа сейчас ничуть не лучше преступника, крови которого требовала. Весьма вероятно, что большинство из них – кровожадные зеваки, не пропустившие ни одной казни в Карабурме.

– Кажется, нас ждут проблемы. – Глишич закинул «паркер» себе на плечо.

Он блефовал, и не только он: Таса скрестил руки на груди так, чтобы хорошо просматривался револьвер в правой руке. Правда, если придется защищать задержанного ценой своей жизни, в распоряжении у них было всего шесть пуль.

Подъехал сержант кавалерии.

– Что прикажете, господин?

Таса заглянул в его светло-голубые глаза и в глубине увидел ужас, но не за себя, а за жизни невинных людей, которые могли погибнуть из-за желания взять правосудие в свои руки.

– Если понадобится, пусть ваши люди стреляют в воздух и ни в коем случае не целятся в толпу. Нам не нужны новые жертвы, их и так было слишком много.

– Понял. – Сержант развернулся и поехал к подчиненным.

Пока конвоиры получали инструкции, как действовать в случае, если собравшиеся и недовольные протестующие прорвут блокаду, Таса поймал взгляд Глишича.

– Из тебя никогда не получится хороший полицейский, дорогой Таса, – сказал писатель. – В твоей работе не ставят сердце выше разума.

– А ты поступил бы иначе? Боюсь, на моем месте ты бы отдал приказ расстрелять этих несчастных.

– Ну, видишь ли, именно поэтому я и выбрал писательство. В какие бы муки не пришлось ввергать персонажей, они остаются лишь строчками на бумаге.

Таса собрался ответить, но позади толпы появилась рота жандармов и без всякого предупреждения напала на людей. Взметнулись дубинки – раздались крики и стоны. Это послужило сигналом тем, кто отделял бунтарей от приехавшей процессии, и они тоже начали избивать толпу, так что люди оказались зажатыми между двумя группами обезумевших жандармов, которые наносили удары, не разбирая, до кого могут дотянуться дубинки. Сильнее пострадали те, кто был ближе к линиям соприкосновения, они в панике отступали и сбивали с ног остальных. Возникла давка. Чтобы избежать побоев, люди разбегались направо и налево, толпа быстро разделилась на группы, члены которых старались не попасть под дубинки. Несколько тел остались лежать на мостовой, одни жандармы продолжали беспощадно избивать их, а другие преследовали тех, кто оказался слишком медленным.

– Милован, – закричал Таса, – садись в карету и езжай домой. А я провожу Саву до полицейского участка.

Глишич не стал спорить и забрался в карету, предварительно сообщив кучеру, куда его отвезти. В это же время Таса встал на заднюю ступеньку тюремной кареты и крепко схватился за поручни, когда она тронулась в путь. За ней последовали шесть всадников. То тут, то там пролетали камни от самых настойчивых бунтарей, но, к счастью, ни один из них не попал в Тасу. Экипаж помчался через квартал Савамала к Большой площади и зданию, в подвале которого для Савановича подготовили камеру. Таса мысленно поблагодарил того, кто оказался достаточно проницательным и отправил подкрепление. Скорее всего, это сделал Живоин Блазнавац, будущий управляющий городом, который еще не вступил в должность официально, но уже взял на себя закулисную руководящую роль.

Глишич наблюдал за происходящим на улице, пока не свернул за угол. Он почувствовал приступ угрызений совести за то, что покинул Тасу в самом конце, но первый секретарь полицейского управления мудро настоял на том, чтобы писатель уехал как можно скорее, позаботившись о его безопасности. В тот момент у Тасы и без того висел на шее тяжкий камень. Вы можете напугать человека пустым ружьем, но порой толпа не отступает перед вооруженной угрозой, даже если это означает, что кого-то застрелят. Два патрона – и после тебя разорвут на куски. Глишич откинулся на спинку сиденья и осознал, что напротив него все еще блаженно спал охранник.

– Благословен ты, – сказал Глишич. – Так и нашествие турок можно проспать. Должно быть, ты прямой потомок Безумного Насты^[49].

Бо́льшую часть поездки Глишич указывал кучеру через окно, куда ехать. Когда они наконец оказались по нужному адресу, писатель взял из кареты сумку и чемодан с обрезом, приказал кучеру отправиться в Ратушу^[50] и сдать там спящего на сиденье охранника. Глишич проводил взглядом экипаж, а когда тот скрылся из виду, поднялся по лестнице и нажал ручку двери.

Открыв дверь, он услышал крик его хозяйки, Людмилы Поп-Лазич, подпрыгнул от удивления и выронил сумку. К счастью, он крепко держал чемодан с «паркером» и не допустил, чтобы и его постигла та же участь.

– Вот он, наш герой! – воскликнула госпожа Поп-Лазич и пошла навстречу с распростертыми объятиями.

Она обняла Глишича за талию, прижалась щекой к его груди, и у писателя щеки вспыхнули от стыда.

– Госпожа Людмила. – Он почти не смел дышать. – Я ценю вашу доброту, но, пожалуйста, выпустите меня из объятий... Знаете, мы через многое прошли в этой поездке, и возможность помыться не входила в число удовольствий.

Вдова аптекаря Поп-Лазича оторвалась от писателя и взяла его за подбородок.

– Это последнее, о чем вам нужно беспокоиться. Человек, который привлек Кровопийцу к ответственности, не должен думать о таких мелочах. Я приготовила для вас трапезу, достойную вашего подвига, в котором вы так самоотверженно подвергли себя опасности стать жертвой этого богохульника.

Госпожа Людмила взяла одну из листовок из аккуратно сложенной стопки на комоде и сунула в руку Глишичу. Он начал читать и закатил глаза: листовка была ужасна, хоть и отпечатали ее в государственной типографии, где он работал корректором. Автор текста без стеснения дал волю фантазии – по мнению Глишича, ей мог позавидовать даже Жюль Верн, – он представил их с Тасой встречу с Зарожским Кровопийцей как эпическую борьбу между добром и злом. Писатель вздохнул, сложил бумагу и небрежно сунул ее в карман пальто.

– Я благодарен вам за внимание, но сейчас мне нужно в хамам, чтобы смыть с себя всю грязь.

Хозяйка пожала ему руку.

– Вовсе нет, мой дорогой. Вы, должно быть, устали, как измученная собака.

«И пахну примерно так же», – продолжил Глишич неуклюжее сравнение, но оставил мысль при себе.

– Моя ванная комната в вашем распоряжении, это самое малое, что я могу сделать для героя, которого сам Бог послал под мой кров. А после того, как отдохнете, сможете подробно рассказать за ужином мне и Куке, как поймали того зверя.

Глишич сглотнул ком в горле.

– Ваша племянница Любица здесь?

– Вы же не думаете, что я буду вам подходящим собеседником? Молодые люди должны быть в компании сверстников... Да, вы старше Куки лет на десять, но, если спросите мое мнение, я скажу, что эта разница идеальна для успешного брака. – Госпожа Людмила посмотрела на Глишича, который молча выслушал ее замечание. – Вы мне не верите? Но я говорю это по собственному опыту: у нас с моим Джоном была именно такая разница в возрасте.

– Я... я не знаю, сколько лет мисс Любице, и не позволю себе спрашивать об этом. – Глишич задумался и добавил: – Хорошо, если вы настаиваете на ванне...

– Да, я настаиваю! Вы так хорошо выразились, господин Глишич, видно, что вы человек манер, хотя родом из деревни.

В дальнейшую дискуссию Глишич вступать не стал, понимая, что это пустая трата времени, которое лучше посвятить расслаблению в теплой ванне.

– Простите, я все же пойду переоденусь.

– Поторопитесь, пожалуйста! Мы нагрели воду, не дайте ей остыть.

Дверь кухни открылась, и из нее вышла невысокая плечистая девушка с крепкими мышцами и с ведром горячей воды в руках.

– Ирма, где ты была? – сердито воскликнула хозяйка. – Поспеши и вылей ведро горячей воды в ванну для господина Глишича. И еще одно принеси как можно скорее.

– Хорошо, мэм. – Девушка поспешно ускользнула.

Глишич наклонился, чтобы забрать вещи, и ушел, но прежде спросил:

– Это новая девушка, которая будет помогать вам по хозяйству?

– Да, господин. Она пришла с хорошими рекомендациями из Бачки-Паланки.

– Хорошо, но меня интересует другое: до сих пор я видел трех работниц – одну звали Гертруда, другую – Дорика, а это уже третья – Ирма. Почему нет ни одной Милицы, Радойки или Зоры?

– Ах... Что ж, раз вы меня спрашиваете, позвольте рассказать. Я пробовала нанимать сербок, но все они оказались паршивками! А венгерские женщины, как бы это сказать, энергичные и трудолюбивые! А швабки послушные!

– Хорошо, – улыбнулся Глишич. – Вам лучше знать.

– Что ж... я ухожу, а вы как можно скорее отправляйтесь в ванну и погружайтесь в пену. Новая партия горячей воды прибудет, как только нагреется на плите!

Глишич зашел к себе, снял грязную одежду, надел брюки, накинул халат и завязал его вокруг талии. Взял чистое белье, два полотенца и спустился туда, где у хозяйки располагалась ванна. В этой комнате он оказался впервые, ее центральную часть занимала большая медная ванна с приподнятой спинкой и с опорой на четыре стилизованные львиные лапы. На деревянном стуле около нее стоял кувшин и небольшой тазик, из него поднимался пар, а вся комната хорошо прогревалась теплом от изразцовой печи в углу. У правой стены выделялся туалетный столик из массива дерева, в центре которого находилось большое зеркало в раме с богатой резьбой по дереву.

– Расслабьтесь и не торопитесь, господин Глишич. – Людмила Поп-Лазич вошла за ним следом в комнату. – А если вам нужно потереть спину, просто позовите.

Писатель посмотрел на хозяйку с изумлением.

– Я бы не стал отвлекать госпожу Любицу подобными вещами, – робко сказал он.

– Не стесняйтесь, мой дорогой молодой человек. – Людмила озорно улыбнулась. – Разве герой вашего калибра может стыдиться перед представительницами слабого пола?

– Дело не в этом, но это как-то неудобно. Мне бы щетку с длинной ручкой, чтобы я мог достать до плеч...

Госпожа Поп-Лазич словно что-то вспомнила и чуть не подпрыгнула.

– Моя Кука такая же трудолюбивая, как венгерка, и послушная, как швабка, – я даже не знаю, к кому она ближе...

– А она энергичная?

– Энергичная?

– Она такая же энергичная, как венгерка?

– Я бы сказала так: у нее горячая кровь из окрестностей Крушеваца... Если вы будете медлить, как старуха, то вода остынет, и тогда сами будет виноваты, если простудитесь, – фыркнула хозяйка и направилась к двери.

Оставшись один, Глишич разделся до трусов, повесил одежду на спинку стула, подошел к окну и отодвинул занавеску, чтобы убедиться, что ставни закрыты. Довольный увиденным, он сбросил нижнее белье, в котором ехал из Валево, и окунулся в воду, не сдержав вздох чистого удовольствия. Вода была горячее, чем температура тела человека, но Глишич быстро привык.

От усталости и тепла он уснул. В сознании появились образы: он будто оказался в огромном городе, в котором никогда раньше не был, мимо проходило множество людей, которые общались на неизвестном языке. Глишич оглянулся и понял, что стоит посреди улицы, а навстречу мчится темная карета, запряженная двумя черными лошадьми, из ноздрей которых вырывается пламя, а глаза светятся красным, будто внутри горит уголь. В последний момент Глишич заставил свинцовые ноги сдвинуться с места и отскочил в сторону – карета пронеслась мимо, чуть не задев его колесами.

Из видения вырвал отдаленный звук. Глишич моргнул, понял, что задремал, а разбудил его стук в дверь. Он собрался спросить, кто там, но человек с той стороны уже нажал на ручку и медленно открыл дверь. Появилась женщина, она покачала головой и спросила:

– Могу я войти?

Глишич ожидал увидеть горничную Ирму, но никак не Любицу, поэтому занырнул до упора – на поверхности осталось только лицо и борода, напоминая траву на мелководье.

– Любица?.. – запинаясь, спросил Глишич. – Вы?

– Простите. – Девушка покраснела. – Меня послала тетя, а вы знаете, какая она упрямая.

– Женщина, в чьем запасе нет слова «нет». – Глишичу попало немного воды в рот, он поперхнулся, закашлялся, приподнялся и предстал перед Кукой мокрый и обнаженный. Хотя вода, в которой он находился, помутнела от мыла и грязи, так что он мог не беспокоиться, что сквозь нее что-то видно. – Хочу извиниться за неудобства, которым вас подвергли против воли.

– Пожалуйста, не надо. Ситуация и без того неловкая, а когда извиняется такой герой, как вы, все становится еще более неудобным.

– Любица, пожалуйста, не называйте меня так – я не герой. Я собственными руками лишил жизни одного бедолагу, поэтому определенно не считаю себя героем.

– Отбросьте эту скромность.

Девушка подошла к нему со спины, взяла лежавшую около кувшина жесткую тряпку и намочила ее в тазу. Когда ткань коснулась Глишича, он вздохнул, понадеялся, что сделал это незаметно, как и то, что посмотрел на отражение Любицы в зеркале на туалетном столике. Он отметил красивые черты овального лица, подчеркнутые высокими скулами и полными губами. Годы пока не оставили след, который неизбежно увенчает эту гармонию красотой другого вида. Любица покраснела, заметив взгляд писателя, опустила глаза и начала нежно водить тканью по его волосатой спине.

Через пару минут Любица выжала тряпку и, по-прежнему избегая встретиться с Глишичем взглядом, сказала, что они с теткой ждут его на ужин, после того как он закончит купание. Прежде чем выйти, уже у двери, она остановилась, обернулась и наконец посмотрела писателю в глаза.

– Могу ли я попросить вас проявить осмотрительность и оставить случившееся в стенах этого дома?

Глишич кивнул.

– Конечно, госпожа Любица, можете не сомневаться, что мой рот будет на замке. Считайте, что я уже забыл, что вас заставила сделать тетя.

Она замешкалась.

– Думаю, вы знаете, как легко в наше время девушке получить дурную славу даже из-за нескольких... слов.

Он опустил взгляд, затем поднял его, посмотрел в глаза девушке, увидев в них слезы, готовые вот-вот пролиться, и почти незаметно кивнул, как бы говоря, что осмотрительность – это нечто само собой разумеющееся.

Любица благодарно улыбнулась, видимо удовлетворившись немым обещанием, и вышла из ванной: сказанные слова ничего не значат, если даны из дурных помыслов, а у Глишича их точно не было.

Он откинулся на спинку ванны и, пока вода остывала, чувствовал, что девушка пробудила его желание, как бы ему ни хотелось это отрицать.

Вдова аптекаря Йована Поп-Лазича мало что оставляла на волю случая, поэтому даже торжественный ужин в честь Милована Глишича, который арендовал у нее квартиру второй год, не мог пройти без ситуаций, наполненных исключительной игрой в судьбу. Хозяйка заняла место во главе стола, накрытого скатертью из дамаска, а Милована и Куку усадила друг напротив друга. Вот только они старались избегать взаимных взглядов.

Ужин подали в сервизе из тончайшего мейсенского фарфора. Вино налили в хрустальные бокалы на высокой ножке. Глишич взял свой за нижнюю часть, как пьют коньяк, и Людмила посмотрела с недоумением, но промолчала. Несмотря на чувство голода и запах жаркого, который стимулировал выделение желудочных соков, разморенный после горячей ванны Глишич с трудом удерживался, чтобы не уснуть за столом. Мешал этому голос хозяйки:

– Как вы знаете, мой дорогой, Бог устроил так, что у нас с покойным мужем нет детей, и я никогда не подвергала сомнению его решение. Однако, говорят, желание не останется без ответа, если оно искреннее и идет от сердца, так что Бог частично исполнил мое – рождением милого создания напротив вас. Я бесконечно благодарна Любице. Моей сестры не стало, она не дожила до замужества дочери, поэтому ее опекуном стала я. Мне нет необходимости подчеркивать, что однажды Кука унаследует все, что у меня есть: этот дом и некоторые средства в государственных бумагах, достаточные, чтобы открыть магазин.

– Тетя, пожалуйста, не думаю, что господина Глишича интересуют ваши планы на мое будущее.

– Если он умен, то ему будет интересно, – пробормотала она, взглянув на Глишича.

Тот покраснел и посмотрел на девушку напротив. Она покачала головой в ответ на неприкрытое сватовство тети и сделала глоток воды.

Глишич воспользовался заминкой в разговоре, поблагодарил дам за все, что они для него сделали, особенно за вкусный ужин и приятную компанию, и удалился в свою комнату с ощущением, что заснет, прежде чем ляжет в кровать.

Около восьми утра Глишич впервые за последние два месяца услышал щебетание птиц. Мороз наконец-то спал, и снег с крыш крупными каплями падал на землю. Глишич прищурился одним глазом и не заметил на окнах иней. С этим осознанием он вылез из-под одеяла, сел на кровати и потянулся.

Воду для умывания он решил не греть, ведь вчера хорошенько прогрелся в ванне у хозяйки, поэтому просто налил воду из кувшина в тазик, плеснул в лицо и перешел к уходу за бородой. Тщательно расчесал, намазал ладони воском и медленными движениями втер, чтобы придать бороде форму. Одевшись, он вышел из комнаты и, спускаясь по лестнице, услышал знакомый голос:

– Господин Глишич!

– Не сейчас, госпожа Людмила. – Он поспешил к спасительному выходу и, коснувшись ручки, добавил: – Что бы это ни было, придется подождать.

– Но господин Глишич! – воскликнула Людмила Поп-Лазич.

Голос ее так и повис в воздухе: Милован быстро закрыл за собой дверь и сбежал по ступенькам к тротуару. В такое прекрасное утро он решил прогуляться пешком до главного здания полиции на Большой площади, быстрым шагом дошел до угла, а свернув, сбавил скорость. Возможно, он поступил невежливо, но уж очень не хотелось ранним утром вести бессмысленные разговоры.

Спустя полчаса он добрался до главного здания полиции. В его подвалах располагался печально известный следственный изолятор, войти в который можно было со стороны улицы Князя Михаила. Глишич осмотрелся: огромную площадь перед зданием заливало солнце, по улице туда-сюда ходили люди, доносился шум рынка. В подземельях не хватало воздуха, поэтому заключенных выводили во двор подышать и размять ноги. Во время таких прогулок преступники перекрикивались и шутили с работниками рынка и теми, кто пришел за покупками. Но сегодня во дворе было тихо. Вчера «Главняча» приняла особого заключенного – Саву Савановича.

Подходя к зданию, Глишич почувствовал дрожь. Слева и справа от массивной деревянной двери располагались шесть арочных окон, и создавалось впечатление, что за каждым движением писателя наблюдали злые глаза. И это были не глаза жандармов или чиновников, а глаза тех, кто отправится отсюда в последний путь – в Карабурму. Сюда не сажали тех, кто получил длительный срок, это место – следственный изолятор для головорезов, бомжей, пьяниц, тех, кто предстал перед судом и оказался в каземате Белградской крепости. За приближением Глишича внимательно следил жандарм у входа, а когда понял, кто это, расплылся в улыбке.

– Господин Глишич! – Охранник в форме пожал писателю руку. – Все утро только и говорят о подвиге, который совершили вы и господин первый секретарь Танасия Миленкович. Рад видеть, что с вами все в порядке.

Глишич кивнул.

– Таса в своем кабинете?

– Господин секретарь на работе с раннего утра. То и дело в здание приходят важные джентльмены.

Жандарм открыл Глишичу дверь и похлопал по спине на прощание.

Внутри сновали сотрудники, и пока Глишич шел по коридорам к другу, он чувствовал на себе любопытные взгляды и слышал шепотки за спиной. Оказавшись перед дверью, он резко постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в кабинет.

– Ты чего так рано, Милован? Я думал, ты будешь лежать в постели весь день.

– Не ставь меня в неловкое положение публично, Миленкович. – Глишич улыбнулся. – Люди могут подумать, что я один из тех полуночников, которые днем калачиком сворачиваются под одеялом, а ночи проводят в тавернах.

Мужчина, сидевший напротив Тасы, встал и протянул писателю руку.

– В моих земляках всегда текла героическая кровь. Примите поздравления от нашего Королевского Высочества, господин Глишич, я от всего сердца к ним присоединяюсь.

– Спасибо, – пробормотал немного озадаченный Глишич.

– Господин Блазнавац только что сообщил мне, что двадцать пятого февраля приступит к исполнению обязанностей управляющего городом.

Милован знал Живоина Блазнаваца не только потому, что они оба родом из Валево, но и потому, что несколько раз встречался с ним и в неформальной обстановке, и по официальным поводам.

– Одного раза обжечься тебе не хватило, – хмыкнул Глишич, – и ты снова согласился взять на себя неблагодарную работу по управлению этим городом.

– Ты хотел сказать, что только дурак дважды спотыкается об один и тот же камень? – без упрека в голосе сказал Блазнавац.

Писатель открыл рот, чтобы извиниться, но земляк его опередил:

– Не извиняйся, мой друг. Я осознаю, что беру на себя, просто не смог отказать нашему государю в просьбе. И да, на этот раз я намерен подольше остаться во главе города и максимально помочь навести порядок. Господин первый секретарь только что выразил обеспокоенность по поводу растущего числа молодых людей, даже детей, которые сбиваются с пути, потому что никто о них не заботится.

Блазнавац после первого назначения и года не продержался на должности главы Белграда, но когда управлял районом Смедерево, поспособствовал созданию школы и городской библиотеки, за что получил от народа только хвалебные оды.

– Я знаю, что некоторым добропорядочным гражданам Белграда не нравится, когда провинциал становится во главе их города, – продолжил Блазнавац, – но если местные не способны любить свой город и управлять им, приходится его любить и возглавлять за них. Кстати, Танасия сказал, что вы с Савановичем сблизились?

От этих слов Глишич вздрогнул, как ошпаренный.

– При всем уважении, но я не могу назвать это близкими отношениями. Саванович действительно доверил мне некоторые вещи, хотя я не просил его об этом ни жестом, ни словом.

– Отлично, отлично. – Блазнавац потер руки. – Для нас очень важно, чтобы до суда у нас был человек, который сможет подобраться к Зарожскому Кровопийце, и я считаю, что ты подходишь для этого.

Глишич слегка поклонился.

– Честно говоря, именно поэтому я и пришел. Я хотел попросить Танасию разрешить мне навестить заключенного.

– Считай, что у тебя уже есть разрешение городских властей, – сказал Блазнавац. – Ведь наш князь осознает чрезвычайную важность того, чтобы этот судебный процесс проводился по самым высоким правовым стандартам. На нас смотрят многие европейцы, и лучше нам их не разочаровывать. Я бы хотел послушать историю о поимке Кровопийцы, но долг зовет. Вынужден оставить вас поработать над деталями самостоятельно.

Живоин Блазнавац попрощался и поспешно покинул кабинет.

– Доволен? – спросил Таса, когда за главой города закрылась дверь.

Милован с любопытством посмотрел на друга.

– Кажется, ты разочарован таким поворотом событий? Хочешь мне что-то сказать?

Таса жестом предложил Глишичу сесть, и сам тоже сел в кресло.

– Ты прав. С одной стороны, я бы хотел, чтобы ты держался подальше от дела Зарожского Кровопийцы. И говорю я это тебе как друг. С другой стороны, все, что мы можем получить от этого преступника, важно, и ты, кажется, единственный, кто может это сделать. Честно говоря, я боюсь, что Саванович залезет тебе в голову и будет манипулировать ради своей выгоды.

– Какой выгоды? Мы с тобой знаем исход предстоящего суда: даже Всевышний не спасет Кровопийцу от смертной казни за содеянное. Все, что Саванович нам расскажет, лишь поможет в будущем бороться с такими преступниками, как он.

– Если они будут, – перебил Таса.

– Будут, друг мой Таса. Этот мир не следует за Богом, он следует по стопам дьявола, поверь мне.

– Созданный тобой портрет преступника оказался чрезвычайно полезным. Я хочу описать наш опыт в статье и официально ввести подобную процедуру в обычную полицейскую практику. Думаю, на нашем нелегком поприще поможет каждый, кто имеет дело с человеческой душой, – от священников до врачей.

– Весьма польщен. Сейчас мне нужно в типографию. Надеюсь, я не застряну там надолго и во второй половине дня навещу Савановича. Предупреди своих, чтобы мне позволили поговорить с Кровопийцей один на один.

– Считай, уже сделано, – сказал Таса и встал, чтобы проводить друга.

У Глишича промелькнуло желание попросить вывести его через черный ход, чтобы избежать взглядов и ощущения тяжкого груза на плечах, но он промолчал и покинул здание администрации тем же путем, которым пришел в кабинет Тасы.

На улице показалось, что со стороны Земуна^[51] потянулись тучи, а эхом у самого уха, пока Глишич надевал перчатки, раздался бестелесный шепот: «Hodie mihi, cras tibi»^[52].

Писатель в недоумении обернулся, но рядом не было никого, от кого мог бы исходить этот голос. Он присмотрелся к прохожим, но те явно шли по своим делам и не походили на тех, кто мог говорить на латыни. К тому же именно эту фразу Саванович произнес, когда пришел в себя, и голос прозвучал именно его, Глишич мог в этом поклясться. А ведь Таса предупредил, что преступник может забраться в голову. Милован понял, что зря отмахнулся от слов друга: он был слишком самоуверен в предстоящей психологической игре с Савановичем.

На работе Глишич постоянно отвлекался, день стал одним из тех, когда все шло не так. Из-за бесконечных поздравлений и восхищений «героическим подвигом» он быстро почувствовал себя опустошенным, словно люди приходили питаться его энергией. В конце концов Глишич попросил его не беспокоить, заперся в кабинете и погрузился в размышления о Саве Савановиче, чтобы понять, о чем его стоит спросить. Что полезного он мог бы рассказать? Судя по всему, Кровопийца впал в психическое состояние, из которого нет выхода. Он, конечно, не стал обычным сумасшедшим, у него не капала изо рта слюна, он не испражнялся в штаны. Нет, Сава был не из таких душевнобольных. Он хитрый, умный и с глубоким психическим диссонансом в подсознании.

Гудок возвестил об окончании первой смены, и у Глишича с души словно упала ноша – правда, ее место тут же заняла другая. Он надел пальто и, прежде чем отправиться к Савановичу, решил сначала пообедать.

Как только температура за окном поднялась на несколько градусов выше нуля, улицы ожили. Жизнь возобновилась повсюду: дети сломя голову бегали туда-сюда, дамы в широких шляпах останавливались перед витринами, а мужчины собирались группами и обсуждали высокую политику. Глишич натянул шляпу на лоб и поднял воротник, но для защиты не от холода, а от любопытных глаз. Он неспешно пошел по дороге и уже в пути передумал заходить в кафе, а сразу направился в сторону администрации города. В кафе он наверняка встретил бы знакомых, которые не позволили бы уйти, пока он не перескажет недавние события. Слово за слово, стакан за стаканом – и сегодняшний график, которого он твердо решил придерживаться, пошел бы крахом. В четыре с небольшим он добрался до Большой площади и решительной походкой двинулся ко входу в здание, будто именно там его ждало спокойствие, независимо от причины посещения. Словно с преступником разговаривать приятнее, чем с обычными людьми.

«Боже мой, – подумал Глишич, – неужели я схожу с ума?»

Глишич вошел в здание и сразу направился к лестнице, ведущей в подземные помещения. Когда он спустился, охранник за столом вскочил и поспешил застегнуть мундир.

– Бросьте, я не вас пришел осматривать, а навестить заключенного. Танасия предупреждал?

– Конечно, господин. Достопочтенный первый секретарь приказал сопроводить вас в камеру Савановича.

Глишич кивнул и пошел следом за жандармом по коридору, в котором не хватало не только свежего воздуха, но и освещения. Он старался дышать ртом и не думать о заключенных, ютившихся в небольшом пространстве «Шатронжа», как они между собой называли основную камеру. Завидев жандарма, преступники затихали, поскольку знали, что висевший у входа кнут может опуститься им на спину за малейший пустяк, в том числе из-за плохого настроения дежурного. В отличие от тех, кто сидел в основной камере или в «Чорке», как называли маленькое пространство, где вечно царила тьма, Саванович получил особое отношение и попал в так называемую «Господскую комнату», получившую свое название из-за того, что наверху было окно, выходившее во двор.

Жандарм остановился, взял связку ключей на большом металлическом кольце, висевшем на поясе, безошибочно вытащил один из них и сунул в замочную скважину. Ключ провернулся, замок щелкнул, и жандарм распахнул дверь, давая возможность Глишичу войти в маленькую комнату.

Заключенный лежал на импровизированной деревянной кровати из досок, воняющих мочой. Руки у него были свободны, а лодыжки обвивали кандалы, прикрепленные цепью к кольцу в стене. Жандарм указал Глишичу на деревянный стул напротив кровати и посоветовал не приближаться к преступнику, хоть тот и не сможет причинить вреда. Кандалы не позволяли передвигаться по комнате, с ними Сава мог только встать и дотянуться до ночного горшка, стоявшего под досками.

– Может, надеть на него наручники, на всякий случай? – спросил жандарм у Глишича.

– В этом нет необходимости, я верю, что заключенный не причинит мне вреда. Я позову вас, когда закончу говорить с ним.

Жандарм что-то сказал, но писатель его не расслышал, потому что сосредоточил все внимание на человеке, который лежал на досках в позе эмбриона, лицом к сырой стене. Когда за спиной щелкнул замок, Глишич почувствовал, что по телу пробежал холодок, и все же подошел к стулу, сел на него и слегка кашлянул, давая знать о своем присутствии, хотя в этом не было необходимости, потому что Саванович наверняка услышал, что к нему пришел посетитель.

Спустя целую минуту, а может, и больше, заключенный наконец заговорил:

– Я бы предложил вам кофе и перекусить, как того требует ваше воспитание, но, боюсь, у меня нет ничего, что порадовало бы ваш кишечник, кроме застоявшейся воды.

– Как они с вами обращаются? Вам что-нибудь нужно? – спросил Глишич.

– С каких пор вы работаете тюремным экономом, заботясь о нуждах заключенных? – Саванович повернулся к Глишичу. – Заключенные, которые попадают сюда, не имеют никаких прав, не говоря уже о привилегии просить то, чего желает их сердце.

– Каждый является кузнецом своего счастья, Саванович. В тот момент, когда вы решили отнять человеческую жизнь, все права для вас перестали существовать.

– Даже когда речь заходит о вопросах, способных объяснить смысл хрупкого существования? Что такое пара бесплодных жизней перед разгадкой тайн Вселенной?

– У вас неправильный подход и искаженное понимание прогресса. Он должен улучшать человеческую жизнь, а не забирать ее.

Саванович рассмеялся.

– Знаете ли вы, сколько человеческих жизней потратили впустую во имя прогресса, не принеся ни капли результата? Люди – расходный материал, писатель. Только посмотрите на войны за клочок земли, на которой похоронят всех, кто отдал за нее жизнь. Вам это кажется нормальным?

– Я пришел не для того, чтобы обсуждать с вами подобные темы.

– А зачем вы пришли? Ваш друг-полицейский послал вас узнать, где мои научные труды? Скажите ему, чтобы он не волновался: они найдут их, если будут знать, где искать, но по пути обнаружат и то, о чем не могли даже помыслить.

– Что?

– Люди стремятся обмануть смерть – на день, на час или на дольше. Те немногие, кто делает это, как и я, задаются вопросом, благословлены ли они из-за этого или прокляты.

– Я не забыл, что вы пожиратель савана, – заметил Глишич.

Под звон цепей Саванович принял сидячее положение.

– Не знаю, будете ли вы таким язвительным и циничным, когда окажетесь в подобной ситуации. Поверьте мне, это произойдет, поэтому запомните мои слова.

– Вы снова пытаетесь предсказать мою судьбу, Саванович. Позаботьтесь лучше о своей.

– Моя судьба написана in antecessum^[53] и предрешена тоже, – сказал Саванович без ожидаемой скорби в голосе. – Только птица или жук могут выбраться через это окно, и, если уж на то пошло, их здесь столько, сколько пожелаете. Мы оба знаем, что исход судебного разбирательства уже известен.

– Все это прекрасно, Саванович, но я хотел бы задать вопрос: вы виноваты в том, что случилось с охранниками во время поездки?

Несмотря на то что в темнице не было света, Глишич мог поклясться, что увидел перемену в глазах собеседника.

– Вас интересует, почему они впали в бред? – Заключенный приподнял уголки губ в циничной улыбке. – Я дал им возможность в мгновение ока увидеть сцены из недалекого будущего. Так вышло, что один из охранников справился с этим знанием гораздо лучше.

– Лучше? Если вы имеете в виду кататоническое состояние, в котором парень находится, то он определенно в лучшем положении, чем его напарник. Первый потерял зрение, а второй просто спит и не может проснуться. Что в этом хорошего?

– Берегите себя, писатель. Самая большая нелепость заключается в том, что вам припишут значительную роль в этих событиях.

Глишич фальшиво улыбнулся, но не смог скрыть растущую нервозность.

– Вы пытаетесь меня напугать? – Не дожидаясь ответа, Глишич продолжил: – Вы единственный, у кого есть причины бояться, Саванович. Вы действительно думаете, что подобные истории сойдут вам с рук на предстоящем суде? Советую прекратить нести ерунду и как можно скорее подумать о том, что вы скажете в свою защиту перед присяжными.

– Чего вы так ко мне прицепились, будто вам не все равно? – Саванович повысил голос. – Подумайте лучше о предупреждениях и их толковании.

– Я не знаю никаких предупреждений, кроме тех, которые исходят из вашего лживого рта.

Саванович сдвинулся в тень. Цепи звякнули.

– Вы никому не рассказали, что на обратном пути вы и ваш друг стали свидетелями необычных событий.

Это заявление застало Глишича врасплох.

– Откуда... откуда вы об этом знаете?

– Как я могу не знать, ведь отчасти я причина того, что произошло. По крайней мере, в ситуации с охранниками. Вы уже забыли, что за слово выкрикнул тот из них, кого вы отвезли в Белград?

У Глишича и правда вылетело из головы, когда охранник Радосав вскочил в карете сонный и воскликнул... Что же? Слово вертелось на кончике языка, но никак не удавалось уловить его и понять смысл. Глишич покачал головой и с надеждой посмотрел на Савановича.

– Сарос. Он произнес слово «сарос».

– Мне оно показалось бредом, – признался Глишич. – Что означает это сарос?

– Я думал, что писатели более образованны, чем невежественные люди, и что вы поймете, о чем идет речь, но я явно ошибался. – Саванович наслаждался триумфом. – Сарос – это временной цикл, по которому можно предсказать солнечные затмения. После судьбоносного для многих народов события Солнце, Луна и Земля окажутся примерно в одном и том же положении через восемнадцать лет. Цикл Сароса предвещает о роковом затмении в первый день нового 1889 года.

– Мне стоит сейчас думать о чем-то, что произойдет через десять лет? Да ладно, Саванович, не смешите мою бороду, вернитесь в реальность, что за затмение нашло на вас? В этой темнице вам придется томиться до конца суда.

Предупреждение на заключенного не подействовало.

– Я уже говорил, что все, что происходит, записано заранее и не может быть изменено. По крайней мере, я знаю, что меня ждет, в отличие от вас, поэтому позвольте мне рассказать, что вам предстоит... и будьте любезны, не перебивайте, потому что в ваших интересах услышать это предзнаменование до того, как они вернутся.

– Они? – удивился Глишич. – Вы имеете в виду охрану?

– Вы прекрасно понимаете, о ком я. Вы встретили их, когда мы впервые поговорили. И поверьте мне, в отличие от того, кто здесь, – Сава указал на себя, – они к вам снисходительными не будут.

Через полчаса жандарма громко позвали. Когда он подошел и открыл дверь, Глишич все еще сидел на стуле. Охранник обратился к нему по имени, но только после третьего оклика тот повернул голову. Выглядел писатель так, будто из него выкачали всю кровь.

Стало очевидно, что охранника позвал Сава Саванович, а не его посетитель.

На следующий день Глишич зашел к Тасе Миленковичу прямо в пальто.

– Что горит? – испуганно спросил первый секретарь.

– Мое нутро, – словно из пушки, выпалил Глишич.

– Я так не думаю, – засмеялся Таса.

– Не люблю, когда надо мной насмехаются, Таса. Вчера я посетил Савановича в его камере...

– Отлично... Что он тебе сказал?

– В этом-то и проблема, – обеспокоенно ответил Глишич. – Я не помню ни одного слова.

Таса провел рукой по волосам и вздохнул.

– Я задавался вопросом, когда это произойдет, но не думал, что оно случится так скоро.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду? – воскликнул Миленкович. – Я ведь предупреждал, что он проникнет тебе в голову, и он это сделал!

– Бог с тобой, Таса. С чего ты взял, что он забрался мне в голову?

– С чего? Ты серьезно? У тебя хватает смелости спрашивать об этом? Ты сам сказал, что у тебя амнезия. Ты за это время ударился головой?

– Нет.

– Точно нет? А я бы сказал, что да, просто ты этого не помнишь, не так ли?

Глишич искренне растерялся.

– Я не понимаю, к чему ты ведешь.

– Все ты прекрасно понимаешь. – Таса указал на друга пальцем. – Я аннулирую твою привилегию посещать заключенного Саву Савановича!

– Но почему?

– Чтобы ты не закончил как тот несчастный охранник, вот почему!

Глишич широко раскрыл глаза.

– Есть новости о нем?

– Да, он все еще в больнице, ни жив ни мертв. Спит, не приходя в сознание. Если его не разбудят в ближайшее время, он наверняка умрет.

– Ох!

– Но это еще не все...

– Что еще? – изумился писатель.

Танасия Миленкович вздохнул.

– Сегодня вечером у нас произошел инцидент, о котором я пишу доклад для Министерства внутренних дел. Я бы избавил тебя от подробностей самого события, но, учитывая то, что произошло, искренне советую больше не разговаривать с заключенным по имени Сава Саванович.

Глишич сел в кресло.

– Рассказывай, я хочу услышать все...

Преступники и без того лишились свободы, а ночь приносила им еще большие неудобства. Те, кто содержался в «Шатронже», лежали друг у друга на головах, даже яблоку некуда было упасть, а заключенные в одиночных камерах – те, кто убил или нанес серьезные телесные повреждения, – не могли спать, потому что слышали крики своих жертв или мучались мыслью о собственной смерти перед расстрельной командой. Дежурный часто вызывал врача, чтобы успокоить их лекарственными препаратами и не позволить им навредить себе, борясь с совестью или страхом перед концом земного пути.

Около половины десятого вечера в «Шатронже» завязалась драка. Драки между заключенными происходили часто, поскольку это небольшое пространство делили не менее ста человек разного пола и возраста – от двенадцати до шестидесяти лет.

Большинство заключенных относились к бродягам, ворам и беспризорникам. У последних даже был свой язык, с помощью которого они могли общаться в присутствии охранников или договариваться о чем-то, постучав в стену. Все они помогали друг другу по-братски и лгали ради таких же беспризорных. А когда в тюрьму прибывал новичок, его молча прощупывали, пытаясь выяснить, где он припрятал деньги. То же самое вышло и с парнем, которого жандармы схватили в окрестностях города из-за драки. Правда, он выглядел так, словно легко мог в одиночку тащить телегу, загруженную для базарного дня. Когда парень уснул, беспризорники принялись рыться в его одежде, надеясь, что тот не проснется. Но надежды не оправдались, и в самый неподходящий момент парень открыл глаза и понял, что его пытаются обокрасть. Он вскочил и мигом сбил с ног ближайшего беспризорника. В драку ввязались и другие заключенные – началась большая потасовка. Прежде чем стражники наконец вмешались и разняли дерущихся, парень умудрился избить многих, несмотря на численное превосходство.

Охранники вывели его из «Шатронжа» и, не задумываясь о возможных последствиях, временно поместили к Саве Савановичу, чтобы «навести порядок» среди заключенных в основной камере. Сержант поклялся, что парень находился с Савановичем недолго, «даже пятнадцати минут не прошло», но умолчал о том, что через пять минут этот крепкий парень схватился за решетку и начал взывать к Богу и Богородице, выкрикивая имена отца и матери, чтобы они пришли и забрали его оттуда. Силы покинули парня, он рухнул на пол, свернулся в позу эмбриона, застонал и забился в конвульсиях. Охранник с неохотой признался, что, едва выйдя из оцепенения, сразу побежал доложить старшине жандармов о том, что происходит в камере Савы. Когда они вернулись, им было на что посмотреть: парень лежал на полу весь в крови, она лилась изо рта, потому что бедолага прокусил себе язык. Саванович же бормотал что-то на неизвестном языке. Парня как можно быстрее вывели из камеры и послали за врачом, чтобы тот осмотрел раны.

Сержант отчитал охранника за то, что его не вызвали сразу, как только заметили, что в камере Савановича происходит что-то необычное. Он отдавал себе отчет, что была допущена серьезная ошибка: не стоило оставлять драчуна в камере с Савой, надеясь, что закованный в цепи заключенный не сможет причинить вред парню, который выше его на голову. Но Саве не понадобился физический контакт, чтобы совершить новое преступление.

– Парень выжил? – спросил Глишич.

– Да, но он не сможет говорить.

– Вы узнали, на каком языке изьяснялся Саванович?

Первый секретарь покачал головой.

– Охранник сказал, что не слышал ничего подобного.

– Эх, думаю, жандарм встречался со швабами и венграми и, возможно, узнал бы английский или французский. Может, Сава говорил на латыни?

Таса пожал плечами, не давая Глишичу надежды получить хоть какую-то зацепку о том, о каком языке шла речь.

– Тогда мне самому придется его спросить.

Танасия вскочил со стула и так сильно ударил кулаком по столу, что на нем все подпрыгнуло.

– Я говорю не на языке Савановича, но ты меня не понимаешь? Я не позволю тебе его навещать. И точка!

Глишич понял, что спорить не стоит: если он попытается убедить Тасу в обратном, разговор неизбежно перерастет в ссору. Лучше дать другу остыть и закончить протокол, который, по всей видимости, давил на него, ведь нужно было объяснить, как поступок охранников привел к членовредительству заключенного.

– Я бы хотел тебе помочь, Таса, – сказал Глишич примирительно. – Но мое присутствие не принесет пользы, если мы с тобой будем ссориться без необходимости. Мы вместе отправились ловить Зарожского Кровопийцу. Надеюсь, и доведем это дело до конца тоже вместе.

– Бог с тобой, Милован. Ты мой друг, я многим тебе обязан, и случайные ссоры между нами – всего лишь словесная дуэль, из которой мы оба знаем, что выйдем невредимыми.

Глишич встал и, широко улыбнувшись, протянул руку. Таса крепко ее пожал, и они попрощались. Но уже у двери писатель остановился и обернулся.

– Если ты думал, что так легко избавишься от меня, то сильно ошибаешься. Ситуация между мной и Савой переросла в личное противостояние, и когда я вспомню, что он мне сказал, все встанет на свои места.

– Я верю, что ты вспомнишь, – спокойно сказал Таса. – Если бы я считал иначе, то уже отдал бы приказ, чтобы тебя даже близко не подпускали к этому зданию.

– Моя голова все еще на плечах, друг мой. Но думаю, что Саванович кое-что знает о том, когда и как я могу ее потерять.

Следующие два дня Глишич провел между типографией и домом, ни разу не получив известий от Тасы Миленковича. Он решил не ходить в администрацию города сам и взял передышку, чтобы разобраться в собственных мыслях. Людмиле Поп-Лазич он сказал, что нуждается в отдыхе, поэтому не сможет составить компанию Любице, но при этом сделал несколько комплиментов в ее адрес и пообещал провести с девушкой время, когда она приедет в следующий раз. В ответ на что узнал, что Кука переехала сюда навсегда, ведь Людмила стала старше и ей все труднее переносить одиночество и неумолимые годы. Поэтому возможностей для общения у пары будет еще много.

Глишич подумал, что пришло время искать новое жилье. Решение вызвало горечь, потому что квартира находилась в удобном месте и арендная плата была приемлемой, но ему становилось все труднее терпеть сватовство. Если так будет продолжаться – а так будет продолжаться, он в этом не сомневался, – у него не останется выбора. Глишичу нравилась госпожа Любица – благовоспитанная, скромная, с мягким характером, – но он не видел себя в роли семьянина. В его голове эхом звучали слова Тасы: друг порой представлял себя в браке, видел детей, вьющихся около его ног, но признавал, что этого не случится – и не только из-за безудержного рвения к полицейской работе. Казалось, Таса встал на путь, с которого трудно сойти, когда ты становишься слишком независимым. Глишич считал, что не сильно отличался от друга, и эта мысль больно жалила.

На третий рабочий день, где-то после полудня, жандарм городской администрации принес срочное сообщение. С позволения писателя посыльного проводили к нему в кабинет. Он отдал честь, чем привел Глишича в замешательство.

– Господин секретарь просит, чтобы вы, если вам удобно, ответили на его просьбу встретиться лично и ознакомиться с последней информацией, касающейся заключенного Савановича.

Глишич погладил подбородок и задумался, что произошло такого срочного, ведь Таса не склонен впадать в панику и уж точно не позвал бы из-за пустяка. Глишич пообещал, что приедет так быстро, как только сможет, на что жандарм сказал, что по возможности ехать нужно прямо сейчас – внизу ждала карета, которую секретарь прислал за писателем.

– Ну, если так, то пойдем и узнаем, что же мне хочет сказать Танасия, – произнес Глишич и взял свое пальто.

По пути к Большой площади и администрации города Глишич не переставал думать, что за новость ждала его, но в голову не пришло ничего, чем можно было бы оправдать такую срочность. Вряд ли речь шла о предъявлении обвинения и начале судебного разбирательства: об этом друг мог сообщить и в письменном виде. Подробности об инциденте с Савановичем и несчастным парнем, который откусил себе язык? Но даже в этом случае Глишич не видел необходимости в такой срочности. Что же произошло?

«Перестань нервничать, – решил он, – скоро ты узнаешь, о чем идет речь».

Глишич сосредоточился на людях, которых видел на улице.

Двадцать минут спустя он постучал в дверь кабинета Миленковича. Изнутри донесся еле различимый голос, который было сложно разобрать из-за болтающих и снующих по коридорам людей. Но это, без сомнения, был голос Тасы, велевший войти, поэтому Глишич нажал на дверную ручку.

В кабинете его взгляд встретился с двумя парами глаз: одна принадлежала другу, вторая – полному джентльмену средних лет, который встал и провел рукой по волосам. Глишича впечатлили тщательно ухоженные усы мужчины – они закрывали верхнюю губу, сливались с толстыми бакенбардами, придавая лицу особый шарм и показывая явную военную строгость. Глишич с первого взгляда понял, что этого человека стоит остерегаться.

– Ты приехал, Милован! – воскликнул Таса. – Заходи и познакомься с господином Арсеном Поповичем.

Джентльмен, которого представил Таса, напряженно протянул руку – рукопожатие вышло твердым и решительным.

– Очень рад, – произнес Глишич, хотя услышанное имя для него ничего не значило. Он попытался вспомнить, встречался ли с этим мужчиной раньше, но пришел к выводу, что видит его впервые.

– Полагаю, ты в замешательстве, – сказал Таса.

– По правде говоря, пока ехал, устал перебирать причины срочности этой встречи. Ты не из тех, кто легко поддается панике, так что на карту должно быть поставлено что-то важное.

– Еще как. Но сначала устраивайся поудобнее.

Глишич снял пальто, повесил на деревянную вешалку у двери и сел в кресло рядом с гостем.

– Я знаю, что ты не из тех, чей язык быстрее, чем мозг, и все же попрошу, чтобы ни одно слово, которое ты сейчас услышишь, не было вынесено за порог этого кабинета.

Глишича ошеломил серьезный строгий голос Тасы.

– Ты меня хорошо знаешь, Таса, и можешь рассчитывать, что все, о чем мы будем говорить, останется в этих четырех стенах.

– Знаю, знаю, – смягчился Таса. – Извини, но мне пришлось заверить мистера Арсена, что ты достойный доверия человек. – Он посмотрел на мужчину и кивнул. – Тебе известно, что в стране полно информаторов и местных шпионов, которые приносят властям всевозможные новости. Господин Арсен – доверенный человек на судебной службе.

– Тайная полиция, – усмехнулся Глишич.

Арсен Попович натянуто улыбнулся и едва заметно кивнул.

– Вы правы, господин Глишич, и не смущайтесь. По сути, я сотрудник придворной тайной полиции. Наш добрый князь серьезно смотрит на шпионов, снующих по Сербии. Мы не знаем, чьих больше – русских, австро-венгерских или турецких. А от количества наших может закружиться голова. Кроме того, существует личная охрана принца: его безопасности уделяется большое внимание после трех покушений.

– Трех покушений? – искренне удивился Глишич.

Арсен Попович посмотрел на Тасу Миленковича и вернул взгляд к писателю.

– Вы наверняка знаете про нападение у фонтана Теразие, когда сработало взрывное устройство.

– Да, знаю. А два других?

Собеседник покашлял в кулак, прочищая горло.

– Через несколько месяцев после покушения у фонтана Теразие жизнь Милана подверглась опасности во время посещения района Смедерево.

– Когда он упал в сливную яму?

– Верно. Убийца ослабил доски в туалете кислотой, так что наш принц, хм, оказался в фекалиях. К счастью, он был достаточно трезв, чтобы выстрелить из револьвера и тем самым дать знак, что ему грозит смертельная опасность.

Глишич хотел заметить, что доски могла с годами разъесть мочевая кислота, но промолчал.

– Хорошо, а что произошло в третий раз?

– То, что смогли предотвратить наши французские коллеги.

– Мита Ценич? – изумился Милован. – Заключенный, который сидит в тюрьме Мазас?

– Именно. Вы, кажется, не разделяете общего мнения, что этот прекрасный студент-медик замышлял убить нашего принца.

– При всем уважении, я уверен, что Мита Ценич – жертва неудачных обстоятельств и злой судьбы.

Сотрудник тайной полиции только махнул рукой.

– Каждый имеет право на свое мнение, господин Глишич. Хуже всего то, что часто это не идет на пользу тем, кто слишком много думает, и приводит к далеко идущим последствиям.

Глишич понял, что Арсен Попович высказал сдержанную угрозу, и решил не вступать в дальнейшие споры.

– Ладно, все это здорово, но какое это имеет отношение к делу Савы Савановича? Предполагаю, что имеет, иначе не вижу другой причины, почему Таса пригласил сюда меня.

Таса открыла было рот, чтобы ответить, но Попович подал знак рукой, что все в порядке и что он сам все объяснит.

– Вы совершенно правы, господин. Вижу, вы проницательны и говорите то, что у вас на уме, поэтому не удивлен, что вы сыграли значительную роль в поимке Зарожского Кровопийцы. Не раздумывая, я расскажу вам, о чем идет речь. Излишне говорить, что нас интересуют письменные материалы, о которых вы слышали от Савановича.

Глишич молча кивнул. В доме Савановича нашли тетради с номерами тридцать девять и сорок, последняя оказалась совершенно пустой, а в документе под номером тридцать девять Саванович подробно описал вскрытие одного из двух жандармов, погибших в результате аварии кареты, в которой ехали Танасия и Милован. О существовании других тетрадей Глишич узнал непосредственно от Савановича, но не мог с уверенностью сказать, рассказывал ли когда-нибудь об этом Тасе. Возможно, так и было, но об истории происхождения Савы он умолчал, вероятно, потому, что сам до сих пор в это не мог поверить.

– Видите ли, Глишич, – продолжил Арсен. – Мне и еще нескольким проверенным сотрудникам поручили выяснить, где находятся эти тетради, забрать их и изучить, что в них находится.

– При всем уважении, но я не уверен, что эти сочинения вообще существуют. Возможно, они являются результатом фальсификации и плана Савы поиграть с властью. С другой стороны, если они действительно где-то спрятаны, предполагаю, что внутри бред сумасшедшего. Саванович хоть и является бесспорным экспертом в области медицины, все же вряд ли мог изложить на бумаге что-то ценное для науки, потому что им движут безумные идеи.

Арсен Попович поднял брови и нахмурился.

– Решение об их ценности вынесут люди, которые изучат эти материалы. Я хочу услышать от вас, намекал ли Сава Саванович в какой-то момент разговора на то, где они находятся.

Писатель покачал головой.

– Он сказал, что их будет трудно найти и что те, кто будет их искать, наткнутся на вещи, которых мало ожидали.

– Как интересно, – пробормотал сотрудник тайной полиции.

– Именно так он мне и сказал.

Арсен Попович погладил усы и после короткой паузы произнес:

– Мы знаем, что по крайней мере половина его утверждения верна.

На лице Глишича отразилось любопытство.

– Проблема в том, что это касается второй половины... Мы нашли то, чего совсем не ожидали.

На следующий день после того, как из Валево пришла депеша, что Зарожского Кровопийцу поймали и что им оказался человек по имени Сава Саванович, который, по имеющимся сведениям, был врачом, министр внутренних дел отдал устный приказ Арсену Поповичу отправиться со своими людьми на место преступления и выяснить все детали. Никто не сомневался, что дело Кровопийцы попадет на первые полосы газет, что о нем будут писать неделями, поэтому задание предстояло выполнить в строжайшей секретности.

Арсен с двумя коллегами поехал в Валево, где они собирались найти еще несколько доверенных людей, которые не будут задавать слишком много вопросов и тем более распространяться о том, что увидят и услышат. Это оказалась самая трудная часть задачи, учитывая, что у людей язык развязывается, стоит смочить горло парой глотков чего-нибудь горячительного. Команда пополнилась тремя полицейскими, и вшестером они отправились к дому Савы. Целых три дня они тщетно искали следы тайной кладовой в комнатах, переключились на обыск двора, а когда и там ничего не нашли, обследовали местность недалеко от дома. Учитывая площадь, покрытую лесом, вероятность, что малая группа смогла бы обнаружить что-либо значимое, стремилась к нулю. Но привлечь большее количество участников возможности не было: пришлось бы и им рассказать, что они ищут, а в этом случае будет лучше, если писания Савы не найдутся, чем если история о них распространится среди людей.

Спустя два дня закралась мысль, что поиски бесполезны, но как только команда собралась их прекратить, обнаружился след: примерно в двух километрах на восток от дома Савы они нашли обглоданное человеческое предплечье без кисти, а рядом – мертвеца.

Арсен Попович приказал двигаться в том же направлении и смотреть во все глаза. Вскоре поисковики убедились, что во втором не было необходимости: по мере продвижения встречалось все больше и больше человеческих костей и мертвых животных, в основном стервятников, которые питаются трупами. Уверенности, что они шли по следу сочинений Савановича, не было, зато укрепилась догадка, что направление было выбрано правильно и что их терпеливо ожидало раскрытие тайны. Но никто понятия не имел какой. Даже растущее количество останков, как человеческих, так и животных, не подтолкнуло к пониманию, что же их встретит впереди.

Мужчины продвигались дальше, ставя ноги след в след, и не сразу обратили внимание, что все звуки исчезли, даже ветер стих, и единственное, что нарушало почти абсолютную тишину, – хруст замерзших листьев под ногами. Аномалия вызвала еще бо́льшие подозрения, прекратились разговоры, люди заметно занервничали, время от времени оборачиваясь, чтобы проверить, не мелькнет ли что-то среди деревьев, не всколыхнет ли кто-то их ветви. Но движения исходили исключительно от шести человек, которые, словно призраки, шли по мрачному лесу.

Вскоре команда столкнулась с еще одной переменой, усилившей напряжение: они оказались в окружении высохших деревьев, видимо пораженных неизвестной болезнью. Все вокруг источало безжизненность, словно по этому месту когда-то давно пронесся пожар, уничтожая все на своем пути, и только деревья остались напоминанием о трагедии. Один из полицейских отломил кусок коры, поднес к лицу, понюхал, скривился от отвращения, выбросил и успел пробормотать: «Воняет мертвечиной», прежде чем его стошнило прямо под ноги.

– Не трогайте деревья, – посоветовал Арсен. – Мы не знаем, что происходит... может быть, это инфекция, или... кто знает.

Все тяжело задышали, на усах и бородах скопились капельки пара.

– Или что, шеф?

Арсен покачал головой.

– Неважно, просто не прикасайся к деревьям.

Мужчины продолжили идти след в след, запах гнили усиливался с каждым шагом, пришлось зажать руками носы и рты. Нервы сдавали, кто-то громко предложил вернуться, но Арсен знал, что нужно идти до конца и искать источник этих изменений. Вскоре они достигли равнины. Трое полицейских, присоединившихся к ним в Валево, без позволения развернулись и побежали в направлении дома Савы. Арсен понимал, что никакие приказы не смогут подавить страх и остановить людей: он и сам хотел уйти как можно дальше отсюда. Тем не менее Арсен заставил себя остаться и встретиться лицом к лицу с тем, на что они наткнулись.

Никто не мог предположить, насколько глубока яма, которую они обнаружили, но в том, что она до краев заполнена человеческими телами на разных стадиях разложения, сомневаться не приходилось. Некоторые трупы почернели и раздулись, часть из них потеряли контуры человеческой анатомии, другие уже почти стали такими же. На телах не было следов звериных челюстей, а раны, похожие на укусы, выглядели настолько большими, что было трудно представить, что за зверь мог их нанести.

– Это не то место, где кормятся звери нашего мира, – заметил один из команды Арсена. – Здесь пируют существа из самого ада.

Трое мужчин перекрестились, глядя на груду трупов и не обращая внимания на смрад, исходящий из чумной ямы.

– Мы должны уничтожить это место, – сказал Арсен.

– Что ты предлагаешь?

– Я видел в доме бочки с керосином. Мы похороним несчастных в огне, потому что существо, убившее их, лишило бедолаг права на законное погребение.

Они вернулись в дом Савы за бочками, принесли их к яме. Равномерно облили последнее место упокоения несчастных и подожгли его с трех сторон. Языки пламени взметнулись к небу. Тела, попавшие в огонь, источали зловоние, от которого содержимое желудков поднималось к горлу; плоть шипела и время от времени потрескивала, как запекающиеся каштаны. Пламя пожирало тела, и от его жара конечности трупов двигались, создавая иллюзию, что они внезапно ожили.

Все закончилось на закате.

Глишич выслушал Арсена Поповича не перебивая и не задавая вопросов, посмотрел на Тасу, когда рассказ закончился, и понял, что друг уже знал эту историю и поэтому сохранял спокойствие. Он же встал, подошел к окну за спиной Тасы – оно выходило во двор и открывало вид на рынок, где единственное, что привлекало взгляд, – это покупатели, торгующиеся с продавцами. Глишич подумал, как блаженны они в своем неведении.

Никто не произнес ни слова, пока писатель не повернулся и со вздохом не сел обратно в кресло.

– Я не знаю, что сказать.

– Не волнуйся, – успокоил Таса, – не ты один. Меня тоже встревожила эта история.

Глишич открыл было рот, чтобы спросить, рассказал ли он Арсену о событиях, которые произошли после их возвращения, но по взгляду друга понял, что в данный момент этого делать не стоит.

– Значит, вы не нашли ничего из записей Савановича, – проворчал писатель.

Арсен Попович покачал головой.

– К сожалению, ничего...

Глишич набрал в грудь воздуха, чтобы перехватить разговор, но не успел, Арсен продолжил:

– В конце концов, возможно, вы правы, господин Глишич. Я все больше и больше убеждаюсь, что Саванович повел нас по ложному пути. Он знал, что обыск отложит начало судебного разбирательства и это позволит ему выиграть время.

– Выиграть время для чего?

– Конечно, чтобы попытаться сбежать.

Писатель промолчал. Он не хотел противоречить сотруднику тайной полиции, но понимал: Саванович не из тех, кто пошел бы на такой дешевый трюк. У Зарожского Кровопийцы в голове был план, и что-то подсказывало, что этот план не предполагал побег из тюрьмы. Все происходящее казалось частью чего-то более мрачного, но чего – Глишич не знал, пока что он видел лишь смутные очертания.

– Я хочу, чтобы мне разрешили встретиться с задержанным, – выпалил Гишич.

– Можешь забыть об этом! – рыкнул Таса. – Я тебе этого не позволю.

Оба одновременно повернулись к Арсену Поповичу, но тот не сразу вмешался в спор.

– Может быть, господин секретарь прав, – сказал наконец сотрудник тайной полиции и посмотрел на Глишича. – Это дело нельзя откладывать на неопределенный срок – суд назначат на март.

Судебный процесс над Савой Савановичем начался 1 марта 1879 года в Белградском суде первой инстанции, известном в народе как Варошский суд. Председательствовал судья Йован Кастратович. Интерес публики, как и ожидалось, оказался высоким, поэтому в зал пускали только по специальным пропускам, выданным городской администрацией и заверенным подписью Живоина Блазнаваца. Посетителей обыскивали на входе, и, хотя без детальной проверки никого не пропускали, власти приняли строгие меры безопасности, чтобы предотвратить возможную попытку убийства подсудимого. Таса Миленкович признался Глишичу, что в определенных высоких кругах, доходящих до самого князя, ходила идея судить Савановича так же, как убийц князя Михаила: установить во дворе администрации города трибуны для желающих и сделать процесс открытым для публики. Это позволило бы избежать привлечения обвиняемого к суду и его возвращения в «Главнячу». Однако от этой идеи отказались.

Танасия Миленкович и Милован Глишич стали единственными свидетелями обвинения, ведь Саванович не оставил в живых никого, кто мог бы рассказать о массовом убийстве. В своем вступительном слове государственный обвинитель подробно описал бо́льшую часть правонарушений Савы, но прямых вещественных доказательств ни по одному из них предоставить не смог. Это оказалась самая большая проблема, с которой столкнулось обвинение, но не единственная. Вторая была связана с назначением адвоката: никто не хотел соглашаться на роль защитника Зарожского Кровопийцы. Пришлось прибегнуть к необычному решению, признав, что адвокат должен быть из иностранцев. Защитником назначили австрийского еврея Йозефа Лейтера, он хорошо говорил на сербском, поскольку его жена выросла в Чубуре.

Основной упор государственный обвинитель сделал на то, что на большинстве мест убийства не обнаружили тел, отметив, что они бесследно исчезли. Глишич, услышав это, посмотрел в сторону Арсена Поповича, который сидел в последнем ряду. Сотрудник тайной полиции Милана никак не отреагировал на эту информацию, видимо он не рассказал прокурору о находке в лесу. Арсен перевел взгляд на писателя и едва заметно кивнул.

Пока Милован Глишич переглядывался с Арсеном Поповичем, прокурор разыграл козырь – он шокировал присяжных, чтобы с самого начала вселить в них ненависть к подсудимому.

Сава Саванович сидел неподвижно, будто происходящее в суде его не касалось. Он не отрывал взгляда от картины за спиной судьи – портрета князя Милана Обреновича в богатой барочной раме. Во время оглашения обвинительного приговора он лишь мельком посмотрел на судейский стол, накрытый красной скатертью. В пределах досягаемости пальцев вершителя правосудия лежали три книги: Священное Писание, Конституция Сербии и Сборник законов и постановлений, изданных в Княжестве Сербия с 5 июля по 28 октября 1878 года. Кроме них, там стояли кувшин с водой и стакан.

Когда прокурор закончил речь и сел на свое место, встал адвокат Савы и сказал, что против его светлости доктора Савановича есть только косвенные улики и что их происхождение сомнительно. Даже двое полицейских, которые вели карету с Миленковичем и Глишичем, погибли не от руки Савановича: смерть наступила, когда карета перевернулась и раздавила их, что подтвердили врачи, осмотревшие тела. Неоспоримым остается только тот факт, что Сава пошел на несанкционированное вскрытие – «Но, пожалуйста, представьте, где была бы медицинская наука сегодня, если бы все делалось по регламенту и в соответствии с законом».

Эти слова вызвали ропот в зале, но после резкого и официального предупреждения зрители замолчали. Защитник, довольный эффектом, опустился в кресло и похлопал клиента по тыльной стороне ладони. Судья объявил, что заседание продолжится завтра утром и что на нем выслушают показания свидетелей обвинения и защиты. Присутствующие встали, и Таса посоветовал Глишичу:

– Хорошо отдохни, друг мой. Завтра нас ждет напряженный день.

Так и вышло.

Прокурор предупредил, что сначала вызовет Тасу, учитывая его опыт дачи показаний перед присяжными и то, что он сам юрист. В отличие от него, Глишич впервые оказался в Варошском суде, и существовала вероятность, что он навредит делу из-за боязни сцены и неопытности. Этого прокурор допускать не хотел, даже считая дело крепким как скала.

«Чтобы камень не рассыпался в прах», – подумал Глишич.

Показания Таса давал почти час. Он рассказал, как Глишич придумал поймать Зарожского Кровопийцу, как с его точки зрения выглядело столкновение писателя и преступника, ведь он в это время был привязан к кровати. Он умолчал о том, что произошло с охранниками по пути в Белград, но упомянул о столкновениях с теми, кто желал осуществить над кровопийцей самосуд. Все это было хорошо известно Глишичу и прозвучало, по его мнению, убедительно. Адвокат Лейтер задал Тасе лишь несколько тривиальных вопросов, ответы на которые вряд ли вызвали симпатию присяжных к его клиенту.

После Миленковича настала очередь Глишича.

Его показания ничем не отличались от показаний Тасы, за исключением подробного описания конфликта, в ходе которого погиб человек, освободивший Глишича. Танасия не рассказал о том, что привело к травме охранников из конвоя, а Глишич сохранил более весомую тайну: Саванович доверил ему свое происхождение и то, что он якобы нечисть – пожиратель савана.

– Можете ли вы объяснить нам, почему решили, что все эти преступления совершил доктор Саванович? – спросил Лейтер.

С начала дачи показаний Глишич обрел уверенность, заметно расслабился и спокойно отвечал на вопросы адвоката.

– На эту мысль меня натолкнул помощник Савановича, когда готовил комплект для обескровливания. Как известно, те немногие тела, которые нашли на месте преступления, были совершенно бескровными.

– Если я не ошибаюсь – а вы поправите меня, если я ошибаюсь, – то вы по профессии писатель, а не врач.

– Верно, господин. Но прежде, чем написал «Факты о Зарожском Кровопийце», я прочитал отчеты, которые мне представил господин Миленкович, в них были описания жертв с мест преступления.

– Хорошо, но вы сами не видели ни одного из тех трупов. Все, что вы о них знаете, вы прочитали в полицейских досье? Разве это не так?

– Совершенно верно.

Йозеф Лейтер обратился к присяжным выверенными словами, пытаясь опорочить свидетеля и методы, используемые сербской полицией. Адвокат предположил, не ищет ли полиция козла отпущения. И если так, то его клиент идеально подходит на эту роль. Его инсинуации прервал судья, который велел продолжать допрос свидетелей и приберечь свои домыслы для заключительной речи.

– Извините, Ваша честь, но у меня есть информация, что господин Глишич установил прочные отношения с моим клиентом и посещал его во время содержания под стражей. Интересно почему? Ради чего он нанес частные визиты человеку, который, по его словам, пытался убить его и первого секретаря Миленковича?

Глишич стиснул зубы и прочистил горло, почувствовав, как вспыхнуло лицо и гнев обжег изнутри, но он взял себя в руки и не позволил ярости вырасти.

– Я хотел узнать, где находятся трупы несчастных людей, которых Сава Саванович убил своими руками, – сказал Глишич.

– Только это? – удивился Лейтер. – При всем уважении, но вы не следователь полиции, это вне вашей компетенции. Мне кажется, вы что-то от нас скрываете, господин. Я снова прав? Не забывайте, на вас устремлены глаза присяжных, они ожидают услышать из ваших уст правду, и ничего больше.

Глишич почесал руку, посмотрел на судью, на адвоката и заметил в его глазах торжествующий блеск. Повернулся к обвиняемому и встретился с его взглядом, в котором тлел тот же пыл, как и тогда, когда он, придя в себя, обратился к писателю со словами: «Hodie mihi, cras tibi». Этот взгляд говорил о том, что его владелец знал о вещах, недоступных обычному смертному, и на мгновение Глишич почувствовал себя жалким и маленьким, почти никем. К счастью, это состояние продлилось недолго.

– Некоторые выводы, как вы сказали, – начал он, – уверяют нас в том, что доктор Саванович задокументировал свои преступления и что эти материалы являются неопровержимым доказательством всей его преступной деятельности. Да, тела его жертв в основном исчезали после совершения преступления, но записи остались, потому что палачи всегда совершают одну роковую ошибку: тщеславие убеждает их в том, что они опережают других людей по интеллекту.

– Мы все еще обсуждаем ваши домыслы, господин Глишич, – возмутился адвокат.

– Это не домыслы, – отрезал Глишич. – Сава Саванович лично рассказал мне о существовании этих записей!

После этих слов обвиняемый встал под звон цепей и крикнул:

– Расскажите все, о чем мы говорили, если осмелитесь! Признайтесь этим людям, что ваш интерес носил личный характер, а поиск моих сочинений стоял на втором месте!

По залу пронесся ропот и превратился в оглушительный ураган криков и свиста.

– Тишина! – выкрикнул председательствующий судья.

Те, кто сидел в первых рядах, успокоились, и зал суда постепенно погрузился в тишину.

– Я буду вынужден выгнать всех, если подобное повторится, и продолжить судебный процесс без зрителей, – взволнованно и тяжело дыша, произнес судья. – А вам, Саванович, я советую держать рот на замке, если вас не попросят что-то сказать, иначе я прикажу привязать вас к стулу и засунуть в рот кляп!

Йозеф Лейтер сообщил, что вопросов к свидетелю у него больше нет.

Судебный процесс продолжился показаниями хирурга, который проводил вскрытие трупов, но он не вызвал особого интереса, потому что в основном изъяснялся медицинскими терминами. Суд получил неопровержимые доказательства, что обвиняемый обладал поразительными познаниями в анатомии человека.

После выступления последнего свидетеля обвинения адвокат Савановича заявил, что тех, кто мог бы дать показания в пользу его клиента, нет и что единственного возможного свидетеля безжалостно лишил жизни Милован Глишич. При этих словах в воображении писателя всплыл образ человека, которому он был обязан жизнью, – «Квазимодо». Судьба издевалась над парнем с рождения, и он нашел укрытие от мирских мук в качестве раба не особо вменяемого человека.

Судья объявил, что завтра представители защиты и обвинения выступят с заключительным словом, а подсудимый произнесет речь перед присяжными, если пожелает. После этого присяжные уйдут для обсуждения, чтобы решить судьбу человека, которого гособвинитель хотел приговорить к смертной казни!

Глишич подошел к Миленковичу, потянул его за рукав и отвел в сторону.

– Мне нужно поговорить с Савановичем...

Таса покачал головой.

– Ты знаешь мой ответ: об этом не может быть и речи! Ты хорошо поработал и не поддался на провокации Лейтера. Пора домой, отдыхать, для тебя эта история закончилась. Ты можешь услышать ее эпилог, но не участвовать в ней.

Не дожидаясь реакции друга, Таса повернулся и вышел из зала суда.

Глишич подождал минут пятнадцать и отправился вслед за другом к городской администрации. Он шел быстро, и на первый взгляд могло показаться, что он хотел догнать Тасу, но на самом деле у него был другой план. На Большой площади он сел на свободную скамейку и пристально посмотрел на дверь главного здания полиции.

«Это будет самая утомительная часть сегодняшнего дня», – подумал он, наблюдая за тем, кто входит и выходит из администрации.

Его предположения сбылись: через два часа в сопровождении Живоина Блазнаваца появился Таса Миленкович. По рассказам друга Глишич знал распорядок работы полиции и мог с немалой уверенностью сказать, к кому эти двое отправились – доложить о ситуации министру внутренних дел. Значит, в распоряжении Глишича был час или даже больше, но он решил рассчитывать на меньшее, чтобы не испытывать удачу. Часа более чем достаточно. Он встал и решительно направился к администрации.

Жандарм у входа только поздоровался с ним, а вот старшина, заведовавший изолятором, посмотрел на писателя с подозрением, услышав причину прихода.

– Господин секретарь ничего не говорил о вашем визите.

Глишич покачал головой и хмыкнул. Он часто блефовал в картах, и иногда это приносило плоды, но если в игре блеф помогал победить, сейчас он был единственным шансом достичь цели.

– Ах, должно быть, Таса забыл предупредить. Вы же знаете, сколько ему приходится держать в голове. Причина недоразумения в том, что он поспешно отправился с господином управляющим к министру внутренних дел, чтобы сообщить о сегодняшних показаниях.

Сержант кивнул.

– Я знаю, что вы дружите с первым секретарем и что уже посещали заключенного Савановича, поэтому позволю увидеть его на свой страх и риск, но не задерживайтесь там надолго.

– Большое спасибо. У меня нет намерения злоупотреблять вашей добротой, я задам заключенному только один или два важных вопроса, которые могут иметь весомое значение для суда.

Удовлетворенный услышанным, жандарм повел писателя в подвал. Уже на первой ступени воздух изменился, от него защипало нос и горло, но Глишич постарался не обращать на это внимания. Сейчас было только начало марта, нетрудно представить, как здесь воняло летом в жару. Они остановились перед камерой Савановича, жандарм вставил ключ в замок и отпер его.

– Позовите меня, когда закончите визит.

Глишич вошел в камеру, замок с лязгом закрылся, и к горлу подступила паника. Он дождался, пока полицейский отойдет, и повернулся к заключенному.

Саванович лежал на правом боку лицом к стене, покрытой черной плесенью, и ничем не выдал, что осознал присутствие Глишича. Писатель осмотрел камеру и разочаровался, увидев, что на этот раз в ней не было стула. Пришлось сесть на край кровати. Заключенный, не говоря ни слова, поднялся, и они встретились взглядами.

– Извините за беспорядок, я не ждал компании, – улыбнулся Саванович. – Чем обязан вашему визиту?

Глишич удивился отсутствию страха из-за встречи с убийцей на таком близком расстоянии. Их разделяли всего несколько сантиметров, он чувствовал дыхание Савановича и решил быть честным.

– Таса не знает, что я пришел... – прошептал он.

– Вот как. Вы начали действовать за спиной друга? Так-так-так, уверен, что у вас есть для этого веская причина.

Саванович приблизился к посетителю, цепи на лодыжках звякнули.

– Записи. Я хочу знать, реальны ли ваши записи.

Взгляд заключенного скользнул по потолку и вернулся к Глишичу.

– Я могу вас заверить, что документы настоящие и что они в месте, известном только мне. В нынешнем положении дел скоро не останется ни одного живого существа, кто сможет сказать, где они спрятаны. Но что-то мне подсказывает, что записи – не главная причина, по которой вы здесь.

Глишич не отреагировал на это заявление, но понял, что ложь не поможет, и потому решил сознаться.

– Hodie mihi, cras tibi... Вы предупреждали меня, что однажды я окажусь в похожей ситуации. Что вы этим хотели сказать?

Саванович цинично улыбнулся.

– Личный интерес. Так я и думал. В конце концов все сводится к нему.

– Если вы считаете... – начал Глишич, но Сава его оборвал.

– Десять лет... Через десять лет вы вспомните мои слова и подумаете: почему я его не послушался? Вы окажетесь в смертельной опасности.

Глишич провел рукой по подбородку.

– Я не занимаюсь вещами, которые могут подвергнуть мою жизнь опасности. Я писатель и переводчик. Сомневаюсь, что кто-то из моих недовольных коллег пойдет на то, чтобы оторвать мне голову из-за неудовлетворительного перевода его произведения. И я не собираюсь вмешиваться в политику: слишком много тех, кто изо всех сил пытается урвать в ней кусок.

Сава покачал головой.

– Это не связано с политикой. Ведь это произойдет далеко отсюда... В стране, полностью окруженной водой.

– Мне трудно в это поверить. Что мне делать в далекой стране?

– Бессмысленно вас предупреждать – вы отправитесь в приключение, потому что получите предложение, от которого не сможете отказаться. Вы пока не осознаете, что, поймав меня, надели себе петлю на шею. Парадокс в том, что это достижение гарантирует вам признание, но у этой медали есть и обратная сторона, и ее влияние вы ощутите на собственной шкуре. Советую вам наслаждаться жизнью, пока можете.

Глишич внимательно слушал Савановича и чувствовал горький привкус на языке. Действительно ли он делал все ради себя и своих эгоистичных целей? Разве не тщеславие побудило его показать себя перед Тасой и Лазой значимее, чем он был на самом деле? Следует посмотреть в зеркало и принять то, что он там увидит. Но это может подождать, по крайней мере до окончания суда.

– Сегодня в зале суда вы не сводили глаз с человека на холсте... Означает ли это, что все будет связано с принцем Миланом?

– Да, – пробормотал Саванович. – С одной небольшой разницей: он будет называть себя сербским королем.

Глишич скривился.

– Если вы скажете это принцу, то, возможно, появится шанс, что он сохранит вам жизнь.

– Мне не нужна жизнь в темнице. Вы забываете, что я...

– Нечисть. Конечно, я не забыл об этом, потому что ваша история оригинальна. Жаль, что она всего лишь выдумка.

Саванович пожал плечами, явно не желая убеждать писателя в правдивости своих слов. Глишич встал и посмотрел на фигуру, оставшуюся на досках с соломой.

– Вернемся к вопросу о ваших записях. Готовы ли вы рискнуть тем, что дело всей вашей жизни превратится в груду заплесневелых бумаг, если никто их не найдет?

– Каждый человек на этой планете рискует своим существованием с первого дня появления на свет. И я заинтригован вашим навязчивым интересом к моим работам.

– Я пришел не для того, чтобы преломить с вами хлеб, – фыркнул Глишич. – Если вы раскроете мне, где находятся ваши тетради, я дам слово, что никому об этом не расскажу. Просто сохраню информацию от забвения. Вот мое предложение. Принимайте его, или закроем эту тему навсегда.

Слова писателя рассмешили Савановича.

– Вы готовы убить ради этих записей, не так ли? В вашем предложении есть определенная доля снисходительного обаяния, и мой ответ – нет. Ведь однажды я вернусь за ними.

– Не хочу вас разочаровывать, но прокурор по вашему делу просил...

– Я знаю – смертную казнь. Но я не готов покинуть этот прекрасный мир, чудеса которого встречаются на каждом углу.

Глишич позвал охранника. Ожидая его появления, он еще раз обратился к заключенному:

– Не стану благодарить вас за предупреждение, потому что считаю, что вы отдали свой чрезвычайно проницательный ум на службу нечистым силам, но уверен, что вы и так знаете – именно это я и чувствую сейчас.

Саванович незаметно кивнул, и Глишич задумался: что он подтвердил этим жестом? Он сделал шаг к двери и обернулся.

– Вы уже рассказывали мне это, не так ли? Когда я в последний раз навещал вас?

– Верно.

– Почему я об этом забыл? И не забуду ли снова?

Саванович пожал плечами.

– Память – ненадежный свидетель. Запомните ли вы мое предупреждение – решать только вам.

В замке провернулся ключ, и жандарм открыл камеру. Писатель вышел из нее, качая головой, но снова обернулся, услышав оклик:

– Отнеситесь серьезно к тому, что я вам скажу: я не совершал ни одного из убийств, в которых меня обвиняют.

Глишич ожидал, что заключенный объяснит свое нелепое признание, но тот вытянулся на доске и снова повернулся к стене. Глишич поспешил к выходу, пока еще был в состоянии трезво мыслить: несмотря ни на что, он готов был поверить тому, что сказал Саванович.

Писатель обещал другу, что явится на суд, но отправился в типографию и постарался занять себя, чтобы не думать ни о чем другом, кроме работы. Начальник смены позвал его на экскурсию по печатным станкам, но Глишич отказался, решив, что сейчас не лучшее время. Невнимательность в типографском деле могла стоить дорого: привести к серьезным травмам или гибели людей. Он зашел к себе в кабинет, взял первый попавшийся текст, готовый к печати, прочитал несколько страниц, но ничего не запомнил, поэтому отложил рукопись, признав, что бесполезно бороться с мыслями о другом. Глишич взял пальто, вышел из кабинета и направился прямиком в Варошский суд: если повезет, то он придет как раз к концу заседания.

У входа он показал пропуск жандармам, но, когда один из них попросил поднять руки для обыска, запротестовал:

– У меня была возможность убить этого человека дюжину раз. Думаете, я бы оставил это на сегодня?

Жандарм покраснел и кивнул. Глишич вошел в зал как раз в тот момент, когда судья спросил подсудимого, не хочет ли он обратиться к присяжным. Саванович встал, и Глишичу показалось, что заключенный постарел на несколько лет со вчерашнего дня: темные круги под глазами спустились до середины щек, а лицо выглядело нездорово бледным.

– Ваша честь, – сказал Саванович со своего места, – с самого начала этого процесса мне отвели роль преступника, которого судят только ради порядка. Меня осудили заблаговременно и дали прозвище Зарожский Кровопийца. Никто не знал меня в лицо, но все окрестили дьяволом до того, как увидели. Что бы я ни сказал сегодня в свою защиту, это услышат, но вряд ли примут в качестве основы для размышлений.

Единственным моим грехом можно назвать ненасытное стремление к знаниям. Если бы я не занимался медицинской наукой, то не стоял бы сегодня здесь и не подозревался бы в непостижимых преступлениях. Говорят, не человек выбирает, чем ему заниматься, а призвание выбирает человека. Меня выбрала медицина, и я этим горжусь. В своих исследованиях я зашел дальше многих, заглянул туда, куда заглядывать запрещено, потому что это считается бесчестным и кощунственным. И я спрашиваю вас сегодня, дамы и господа, уважаемые присяжные, готовы ли вы остановить прогресс из-за того, что способ некоторых открытий не соответствует вашей морали? Со спокойной душой и чистой совестью я заявляю, что не совершил ни одного из приписываемых мне убийств. Настоящие преступники находятся далеко за пределами человеческих законов, потому что имя им – легион. Хочу поблагодарить Милована Глишича, чьи визиты и долгие беседы развеяли мои мрачные дни в камере. Вот и все, что я хотел сказать.

Сава Саванович сел, и зал суда наполнился ревом: одни громко комментировали услышанное, другие кричали на присяжных, третьи взывали к судье, к прокурору и к адвокату. Судья еще раз предупредил собравшихся, чтобы они успокоились, иначе он удалит любого, кто препятствует вершению правосудия. Когда народ утих, председательствующий судья объявил:

– Господа присяжные, вы выслушали свидетелей, представителей обвинения и защиты, самого обвиняемого. Вам предстоит все проанализировать и принять решение, виновен ли подсудимый Сава Саванович в том, в чем его обвиняют. Поступайте по совести и законам, руководствуйтесь промыслом Божьим.

Присяжные удалились в комнату в конце зала суда. Зрители вышли, закурили трубки и сигареты, комментируя произошедшее. Таса схватил Глишича за руку и отвел в сторону.

– Милован, я же ясно дал понять, что не позволю встреч с заключенным? Должна ли наша дружба закончиться, когда я прикажу жандармам арестовать тебя, как только ты появишься у дверей администрации города?

Глишич спокойно выслушал друга и не стал защищаться, вопреки ожиданиям Тасы, который явно думал, что услышит оправдания, почему писатель так поступил.

– Послушай, Таса, если ты собираешься упрекать меня в том, что я не послушал тебя вчера, так тому и быть. Если тебя это оскорбило, я готов мириться с твоим гневом, даже если мы будем ссориться вечно. Но я не собираюсь перед тобой извиняться, потому что мой визит к Савановичу не был связан с личным вопросом, хотя мы и о нем тоже поговорили. Я пошел к нему, потому что хотел узнать, где он спрятал тетради.

– И? Он что-нибудь рассказал?

Глишич покачал головой.

– Нет. Он убежден, что однажды сам придет за ними.

– Ну, это будет сложно, потому что... – Миленкович сообщил, что судебный процесс завершен – присяжные приняли решение.

Приговор оказался ожидаемым: казнь!

На следующий день, едва рассвело, Милован Глишич вышел из дома и медленно отправился к типографии, выбрав более длинный маршрут. Наступила оттепель, температура поднялась всего на несколько градусов выше нуля, но уже дарила приятные ощущения. Ветер стих, в воздухе веяло скорым приходом весны.

Последние несколько дней Глишича занимали суд над Савановичем и все, что за ним последовало, и он надеялся, что прогулка поможет вернуться в рутину повседневной жизни. С тех пор как они с Тасой отправились в путешествие, которое закончилось задержанием Зарожского Кровопийцы, он потерял счет времени; часы перетекали в дни, дни в недели, недели в минуты, и то, чем он занимался десять дней назад, казалось произошло буквально вчера. Самый бурный период в его жизни остался позади, и Глишич почувствовал тоску по острым ощущениям, благодаря которым кровь бежала по венам быстрее. Он никогда не считал себя авантюристом, закопав такие порывы глубоко в детстве сразу после взросления, но и не отказался от них совсем: писательство позволяло фантазировать и воплощать на бумаге вещи, которым не было места в реальной жизни. Когда-нибудь он изложит все произошедшее в романе, но не сейчас. Сейчас он позволит времени идти своим чередом, а затем проанализирует события с холодной головой и опишет арест Савановича, их разговоры, все, что этот человек ему доверил, включая историю о том, как он стал нечистью, опишет события в доме и страдания «Квазимодо», опишет суд и признание о тетрадях с тайными записями... А еще... было что-то еще, что-то важное – Глишич не мог пока сказать что, но верил, что обязательно это вспомнит. Эту мысль из головы вытеснила боль в среднем пальце. Глишич поднял левую руку и уставился на красную нить, завязанную так туго, что фаланга посинела от застоя крови. Он быстрее развязал ее, несколько раз сжал и разжал пальцы, почти до крови вонзая ногти в ладонь. Нить должна была о чем-то напомнить... но о чем? Для чего он ее завязал? Пытаясь вспомнить это, он не заметил, как оказался у ворот типографии, а когда прошел через них, все, что его беспокоило, осталось по ту сторону забора, даже мысль о красной нити вылетела из головы.

После полудня в кабинете Глишича появился Таса Миленкович.

– Что за беда тебя привела?

– Я не ожидал приема с фанфарами, но как ты понял, что я пришел из-за чего-то плохого?

Глишич встал и поприветствовал друга.

– Таса, наши встречи стали официальными, словно мы оба работаем на государство и правительство.

– Разве это не так? Ты трудишься в типографии, а я в главной полиции.

Писатель улыбнулся и покачал пальцем.

– Ты понимаешь, о чем я. Мы больше не ходим в кафе, наш друг Лаза должен отречься от нас, потому что наверняка думает, что мы воротим от него нос после событий с Савановичем.

– Нет, этого не будет. Лаза не из таких... Но... я только что из министерства – Лейтер подал апелляцию в вышестоящую инстанцию, так что судебный процесс не завершен окончательно.

– Сначала в апелляционный суд, потом кассационный? Разве мы не ожидали этого? – спросил Милован.

– Да, конечно. У нас к смертной казни приговаривают за кражу в тройном размере, что немыслимо для Европы. Адвокат собирается дойти до самого принца и попросить помилование для осужденного: заменить смертную казнь на тюремное заключение.

Таса снял пальто и сел в кресло у журнального столика. Глишич взял кувшин, налил в стакан воды и протянул другу.

– Во всяком случае, в министерстве хотят подготовить все к исполнению приговора. Они не хотят оставлять ничего на волю случая.

Глишич знал, что имел в виду Танасия: на казнях в Карабурме всегда присутствовала масса людей, поэтому часто происходили неприятные сцены. Больше всего от публичного исполнения наказания выигрывали щипачи. При выстреле из орудий расстрельной команды все внимание присутствующих переключалось на происходящее, поэтому воры с удовольствием обшаривали карманы тех, кто восторгался смертью, разворачивающейся на их глазах: люди в этот момент ничего не слышали и не видели. Умелое действие щипача могло лишить денег троих человек, пока те приходили в сознание от экстаза. Но еще хуже были те, кто забирал на память циновку из-под кандалов или веревку, которой связывали каторжника. Воры верили, что эта никчемная тряпица помогает взломать каждый попадающийся замок, а веревка обладает сильными магическими свойствами. Женщины сломя голову бежали за ней, потому что считали, что с ее помощью могли «привязать» к себе мужа или любовника, как каторжника привязывали к столбу. Мужчины тоже не оставались равнодушными к этой веревке, они хватались за нее, стоило каторжнику упасть, еще до того, как он испустит дух, игнорируя крики боли и просьбы положить конец мучениям.

– По оценкам министра, на казнь придет много тысяч людей, может быть даже десятки тысяч, как во время расстрела братьев Радовановичей, убийц князя Михаила.

– Ох, ох, – проворчал Глишич.

Таса заметил, что Милован заметно расстроен, но предположил, что это не связано с темой разговора.

– Тебя что-то беспокоит, друг мой? Пока я еще здесь, скажи, чем я могу тебе помочь.

Глишич отмахнулся.

– Если я тебе расскажу, ты подумаешь, что я стал похож на дряхлую старушку...

– Давай, не стесняйся, скажи, что тебя гложет.

Миловану было неловко признаться другу в своей забывчивости.

– Сегодня я нашел на пальце красную нить... Она должна мне о чем-то напомнить, но, хоть убей, я не могу понять о чем.

Танасия Миленкович внимательно выслушал признание друга о том, как он пришел на работу, и сказал:

– Я уверен, ты вспомнишь об этом, когда меньше всего будешь ждать. Ни с того ни с сего...

– Твои слова да Богу в уши... Как ты собираешься доставить Саву в Карабурму? Что, если толпа встретит вас, как при въезде в Белград, и произойдет аналогичная ситуация? Думаю, на этот раз даже пяти жандармских рот не хватит, чтобы успокоить народ.

– Я направил в министерство петиции и предложения о переносе смертной казни в закрытое пространство, подальше от любопытных глаз. Как это делается в Америке. Но меня не хотят слушать. Они думают, что публичная казнь вселит страх в умы людей и удержит их от совершения преступлений. А когда я рассказываю, что грабители Солдатовичи, Йовичевич, Бркич, Каран не раз наблюдали за казнями и все равно возвращались к преступлениям, они качают головой и делают вид, что не понимают, о чем речь. Среди наблюдателей за расстрелом часто оказывается много женщин и детей, а это ведь зрелище не для их глаз.

Таса рассказал про опыт из жизни других народов: немцы отрубают головы топором, так же как и датчане, шведы, норвежцы; во Франции используют гильотину; а англичане и австро-венгры вешают осужденного. Американцы тоже считают, что петля – надежный способ лишить жизни, хотя многие говорят, что такой способ смертной казни слишком жесток, ведь осужденный при этом подвергается пыткам. Сербский опыт, выходит, не такой уж положительный.

– Я предложил по согласованию с жандармским командованием отобрать пять-шесть надежных парней и обучить их приводить в исполнение смертный приговор. Это должны были быть жесткие, не обремененные совестью люди, наказание они бы исполнили с расстояния двух шагов, чтобы выстрелить прямо в сердце. Тогда смерть оказалась бы мгновенной и не позволила бы приговоренному мучиться, прощаясь с душой.

– Ты все хорошо продумал, друг мой Таса, но прежде всего следует отменить публичные похороны осужденных от «Главнячи» до Карабурмы, – сказал Глишич. – Только тогда казни перестанут быть цирком и станут тем, чем они должны быть – самым суровым наказанием.

– Это устраивает власти. – На мгновение показалось, что Таса говорил не как государственный служащий. – Поощряется даже давать осужденному алкоголь, потому что тогда он почти не сопротивляется. Трезвого человека труднее протащить перед расстрельной командой, чем сотню пьяных.

Глишич ни разу не присутствовал на «народных торжествах», когда каторжника отправляли в Карабурму, но знал, что некоторым осужденным подрезали сухожилия и поэтому их везли на воловьих упряжках. Нередко смертники мочились в штаны, узнавая, что Карабурма – их последняя остановка. За это не осуждали: тяжело осознавать, что твоя жизнь подходит к концу. А ведь многие сбились с пути из-за несчастной судьбы, выбившей почву из-под ног.

– Я тебе не завидую, – сказал Глишич. – За короткое время, что я провел с тобой в погоне за Кровопийцей, я понял, что не стал бы заниматься твоими делами, даже если бы мне пришлось попрошайничать.

Таса открыл было рот, чтобы привести аргумент в свою защиту, но не успел, писатель продолжил:

– Не принимай это как критику, я не имел в виду ничего плохого, просто я бы не смог быть на твоем месте. Понимаю, что кто-то должен выполнять эту работу, но таких, как ты, мало – богобоязненных людей, которые держат власть в своих руках.

– Ты прав, Милован, богобоязненных полицейских можно пересчитать по пальцам одной руки. Дай человеку власть, и он сразу решит, что схватил Бога за бороду, если можно так выразиться. Но мне пора – работа не будет ждать, как и люди, которые выше меня.

Друзья обнялись и попрощались.

Через три дня Глишич узнал, что после ускоренной процедуры апелляционный и кассационный суды отклонили ходатайство о помиловании доктора Савы Савановича. Осталось дождаться решения принца.

На четвертый день, в пятницу, жандарм принес Глишичу письмо из главного управления полиции.

«Осужденный и приговоренный к смертной казни Сава Саванович казнен прошлой ночью в секретном месте, поскольку предполагалось, что публичное исполнение высшей меры наказания приведет к значительным общественным негодованиям и возможным беспорядкам. Наказание привели в действие и тело предали земле во веки веков.

Секретарь начальника полиции Танасия Миленкович.

P. S. Я услышал об этом от министра внутренних дел. И написал тебе сразу, как только вернулся в канцелярию. Слава богу, все кончено».

Глишич рухнул в кресло, не подумав, что жандарм ожидал ответа. Кивнул ему, парень энергично отдал честь, повернулся и покинул кабинет.

«Значит, все кончено», – от этой мысли перехватило горло.

Оставаться в кабинете не было сил. Писатель надел пальто и вышел на улицу. Там он забрел в ближайший бар и крикнул с порога, направляясь к пустому столику:

– Налейте мне сразу чего-нибудь покрепче...

Владелец кафе улыбнулся.

– Чтобы смыть краску с вашего горла, верно, мистер корректор?

– Нет, – проворчал Глишич. – Для душевного спокойствия...

Он сел за стол, мрачный, как небо перед грозой.

Глава 8

Сила крови

Невыносимо пульсировало в голове. Ощущалась сильная тошнота, боль в правом виске и челюсти, а под спиной – твердая поверхность. Дерево? Камень? Конечности онемели...

Глишич попытался разлепить веки, добившись успеха со второй или третьей попытки. Перед глазами все поплыло, высокие балки и потолок сложились в устойчивую картину лишь через пару мгновений. Он пошевелил головой и застонал от боли: показалось, что на правом виске выросла опухоль величиной с дыню. Из подсознания выплыло воспоминание, что произошло на берегу Темзы. Глишич потянулся рукой к кобуре под мышкой. Но ничего там не нашел.

Из тени донесся тихий смех. За ним последовали шелест ткани и движение. Писатель повертел головой и содрогнулся от боли, подождал, пока спазм перейдет в приглушенную устойчивую пульсацию, и попробовал снова.

– Следует признать одну вещь, – послышалось совсем рядом по-английски.

Хриплый голос напоминал скрежет. Старый... нет, древний. А вот последовавший за словами смех прозвучал чисто и с удовольствием.

– Вы человек, которого трудно убить.

Глишич беспомощно оторвал руку от поверхности, на которой лежал, и ощупал ее.

– Полагаю, вы ищете это.

Раздался знакомый щелчок, заставив сфокусировать взгляд на источнике звука.

– Но нет, нам не понадобится оружие, с помощью которого вы так безжалостно лишили жизни моего самого верного спутника.

Обрез бесшумно опустили, он исчез из зоны досягаемости. Глишич облизнул пересохшие губы, пошире раскрыл глаза, и на этот раз ему удалось немного пошевелить головой.

– Кто... Кто вы? Что вы со мной сделали? – Язык будто распух и с трудом слушался, как после пьянства, а во рту и ноздрях стоял неприятный, узнаваемый запах.

– Один из моих людей ударил вас по голове деревянной дубинкой, – спокойно произнес голос, – а двое других подхватили, накачали хлороформом и привезли сюда.

– Сюда? Где это ваше «сюда»?

– Мы находимся далеко от дороги в изолированном месте, чтобы никто не побеспокоил нас, пока мы не сделаем то, что должны.

Обладатель голоса переместился, наклонился ближе и попал в круг желтоватого света керосиновой лампы. Глишич наконец смог его рассмотреть.

Было время, когда он считал, что самое страшное, что может породить этот мир, он увидел в глазах и на лице Савановича: безысходность безумия и холодное зло, которое невозможно объяснить человеческими мерками, самодостаточное, с непостижимыми для нормального человека целями.

Это лицо оказалось хуже.

На мгновение Глишич оцепенел, ему показалось, что это чудесным образом ожила мумия Жанны и на– висла сейчас над ним – с выколотыми глазами, почерневшая, иссохшая, с изборожденной трещинами кожей, с темными клоками волос на черепе и черными прожилками вен, с челюстью, полной желтых острых зубов. В глубине глазных впадин существа, которое не могло быть живым – не должно было быть живым, – горели угли. Глишич узнал их: он уже где-то их видел, и видел не так давно.

– Почему... – Он поперхнулся и прочистил горло. – Почему вы... хм... не прикончили меня прежде, чем я очнулся?

– Ха, – ухмыльнулось древнее существо, кожа на его щеках покрылась отвратительной сеткой морщин из-за улыбки. – И лишить себя развлечения, господин Глишич? Нет... Я хочу, чтобы вы осознавали, что покидаете этот мир. Осознавали, что для вас нет спасения, что вы беспомощны.

Незнакомец повернулся, протянул руку и поднял что-то корявыми, похожими на когти пальцами. Увидев, что это, Глишич стиснул зубы от безнадежности.

– Половина флорентийского дублета Леонардо, – сказало существо. – Как долго я ее искал. Что сделал ради этой несчастной тетради... Но поиски наконец завершены. Полагаю, вы знаете, что записная книжка Буонарроти уже у меня. Остался последний кусочек головоломки – и у меня будет все, что мне нужно.

Глишич с недоумением посмотрел на собеседника. Головоломка? Последняя часть? Он думал, все, что нужно, содержалось на исписанных загадочными символами страницах флорентийского дублета. Но, получается, было что-то еще? Неужели он отправил Жанну на бесполезные поиски?

– Скажите мне, Глишич, вы знаете, где ключ?

– К... какой ключ? – Писатель пребывал в полном замешательстве.

Страшная улыбка исчезла с лица его адского собеседника.

– Ключ, – прошипело существо. – Где ключ к расшифровке символов из дублета?

– Я... – Глишич беспомощно покачал головой. – Я действительно понятия не имел, что есть какой-то ключ.

Живой труп уставился на него и замер на несколько мгновений, не говоря ни слова. Затем вздохнул – или, по крайней мере, так писатель истолковал скрежет, исходивший из сморщенного горла, – и медленно отложил блокнот за спину.

– Хм, я склонен вам поверить, но, к сожалению, не могу рисковать. Как бы то ни было, очень скоро я узнаю наверняка, сказали вы мне правду или солгали.

Монстр наклонился ближе и потянулся узловатыми тонкими пальцами к Глишичу. Писатель попытался пошевелиться, оказать сопротивление, но тело не слушалось. Ужасные руки с длинными рваными темно-коричневыми ногтями схватили густую бороду и отвели голову Глишича в сторону.

– Ненавижу мужскую моду этой эпохи, – прошептал незнакомец. – Эта одержимость бородами. Фу...

Глишич услышал, как рвется ткань, и покосился на свою вытянутую правую руку. На нем были только рубашка и жилет – нападавшие сняли с него пальто и пиджак, прежде чем положить на эту холодную твердую плиту, – и теперь дьявольское существо оторвало тонкий рукав, обнажив руку почти до локтя. Еще до того, как монстр опустил голову к венам на внутренней стороне предплечья, Глишич понял, что тот хотел сделать.

Прежде чем вонзить грязно-желтые острые клыки в вену писателя, злой дух нежно посмотрел на свою жертву, почти как влюбленный перед страстным поцелуем. И Глишич понял, чьи это глаза, но не успел ничего сказать – руку пронзила острая боль. Из прокушенной вены в жаждущий пересохший рот хлынула кровь, обратно же – леденящий холод.

И все изменилось.

Ты принц, и тебе это нравится.

Твой отец – Шульги, сын Ур-Наму, великого царя Ура, Шумера и Аккада, правителя четырех сторон света и черноголового народа. Ты родился слишком поздно, чтобы стать свидетелем всех подвигов своего великолепного отца: коронации в священном городе Ниппур, набегов на Дер, Карахар и Симурум, разрушения Кархара, Лулубллума и Шашрума, возведения великой стены вокруг Ура для защиты города от мстительных орд с востока. У тебя есть сестры, но они намного старше тебя и давно покинули Город: Ливирмиташа стала королевой Мархаши, а Нин-Даду взял в жены правитель Шашрума. Твоя мать – Тарам-Урам, дочь Апил-кина из Мари, она считала своего отца лугалом, верховным повелителем людей, более могущественным и возвышенным, чем ее муж или обожаемый свекр Ур-Наму. Она родила тебя семнадцать лет назад.

Тебя зовут Хашур, в честь благородного кипариса, под которым мать родила тебя во время прогулки по дворцовому саду. Когда закладывают фундамент Стены, тебе всего четыре, и отец, полный энергии, все еще самый быстрый человек в стране, развлекает тебя, берет на руки и бегает по стройке, как молния, вызывая возгласы и приветствия рабочих и начальников. Отец оббегает вокруг зиккурата и Э-Кишнугал, храма Нанны, бога луны. Ты замираешь от восторга, чувствуя ветер в волосах, и смотришь огромными глазами на мир, который мчится мимо тебя. Ты ощущаешь себя в безопасности в этих мускулистых руках. И даже в таком юном возрасте осознаешь, что весь мир однажды будет принадлежать тебе.

Позже тебя начинают учить писцы: тебе нравятся глиняные таблички и острые тростинки, клиновидные узоры, за которыми скрываются понятия, история, имена, но ты не любишь заучивать наизусть даты событий из славного прошлого отца и деда. Ты растешь крепким, здоровым мальчиком и понимаешь, что тебя, как и весь остальной мир, увлекают подвиги твоих ближайших кровных предков. Тебе рассказывают об основании династии, о том, как устроена страна, как устроено государство, объясняют, как Лугаль Шульги приказал вычислять время, разделив его на часы по шестьдесят минут, а минуты – на отрезки по шестьдесят секунд; как он преобразовал армию, провел реформы в системе письменности и мер, унифицировал налоговую систему, собрал в кодексе Ур-Намму правила жизни в великом Уре. Тебя готовят стать царем, и постепенно ты относишься к этому все более и более серьезно.

Верховный жрец Энси лично учит тебя, как создали мир, как появились люди, боги и все, что тебя окружает. Ты узнаешь об Ану, прародителе всех богов, и о том, как, выйдя из первозданной воды, Намму объединилась с Ки, богиней земли, чтобы создать существо по имени Анки, которое разделил их сын Энлиль, бог воздуха, ветра и бурь. Энси рассказывает истории о потомках первых богов, зовущихся ануннаки, или «княжеское семя», об их победах и поражениях, добродетелях и грехах, изгнании в подземный мир Иркаллу. Ты участвуешь в церемониях и вместе с сотнями других воспеваешь благодарность святому покровителю Города.

В тринадцать ты впервые вкушаешь удовольствие с женщиной, с рабыней, которая убирает твою комнату, старой, как минимум вдвое старше тебя! Эламская женщина со смуглой гладкой кожей, с горячими влажными тайнами, спрятанными между бедрами... После этого никто не может тебя остановить. Даже царственные родители хмурятся от твоего ненасытного желания – ни одна рабыня, придворная или свободная женщина, оказавшаяся во дворце, не в безопасности. Ты берешь от мира и жизни то, что тебе дано по рождению, а не по заслугам: ты силен и умен, искусен в обращении с пишущей тростинкой и бритвой, но и надменный и самонадеянный. Вокруг тебя собираются толпы молодых людей: они следуют за тобой в разврате и попойках. Вино льется из бочек по широким лестницам и гравийным набережным, все стараются показать, что они твои лучшие друзья. Однако ты знаешь, что они с тобой только – или в основном – ради пользы, которую смогут извлечь для себя и своих семей.

Тебе все равно. Ты – преемник Шульги, и толпа приветствует тебя всякий раз, когда ты появляешься со свитой на самом высоком валу, чтобы осмотреть долину перед дворцом. Пока люди аплодируют тебе, ты смотришь на улицы, площади, большие ворота, школы, где учатся простые дети, кварталы, где трудятся купцы и другие ремесленники. За Великой стеной ты видишь фермы и оросительные каналы, где вода сверкает серебром. Когда ты поворачиваешься на запад, тебя встречает могучий, доброжелательный, но своенравный Евфрат и насыпи, защищающие Город от внезапных наводнений. И это все твое – здания, земля, река, люди. Ты принц, и тебе это нравится.

И теперь она здесь, чтобы разбить твой мир на куски, как горшок с обожженной глиной.

Ты не видел ее приезд, но слышал, как придворные и знать, рабы, крестьяне и солдаты с одинаковым восторгом описывали огромный бронзовый корабль, который плыл по небесным рекам к площади перед зиккуратом. Потрясенные великолепием зрелища, люди в страхе убежали и спрятались кто куда. Говорят, она вышла из золотого чрева, хираньягарбхы^[54], металлического яйца длиной в двадцать аслу, свет которого превосходил яркость омывающего ее солнца.

Ты в это время спишь пьяным сном после вечеринки до рассвета. Тебя будит шум, доносящийся из окон. Ты встаешь, подходишь к окну и смотришь вниз, но ничего не можешь разглядеть, кроме толпы и моря темноволосых голов. Ты умываешься водой из чаши и не зовешь рабов, чтобы они тебя одели, потому что звук собственного голоса кажется слишком громким для больной головы. Ты наматываешь на себя длинную малиновую королевскую юбку из кануакеса^[55], обвязываешь ее кожаным ремешком вокруг талии, несколько пренебрежительно смотришь на тела спящих пьяных друзей и выходишь посмотреть, что за суета на улице.

Король Шульги стоит несколько чопорно, словно не уверен, как ему следует поступить, твоя мать – на полшага позади царственного мужа, будто пытается за ним скрыться. Их окружают копьеносцы гвардии, чье оружие упирается железными пиками в землю, а они сами с полуоткрытыми ртами смотрят на царя, ожидая приказа. Все остальные – весь мир в дворцовом саду – одинаково цепенеют, глядя на то, чего ты пока не видишь. Ты встаешь справа от отца и только тогда замечаешь ее.

Она обнаженная, и в то же время нет. На голову выше тебя, одного из самых высоких молодых людей в Уре. На голове у нее нет ни одного волоска, если не считать едва заметные следы бровей и ресниц. Цвет лица оливковый, как у тебя, но солнечные лучи придают ей голубоватый оттенок, и ты не уверен, действительно ли это кожа, или к ее телу прилип странный материал.

У нее тонкая длинная шея, узкие округлые плечи, стройные ноги, полная грудь. С высоты своего роста она смотрит на правителя величайшего царства в мире как на слугу... или скорее как... на ребенка?

Лугаль Шульги обращается к ней на языке своего народа, приветствует максимально достойно в этих обстоятельствах. Ее очаровательная нереальная голова слегка кивает и улыбается. Когда она произносит свое имя, ты видишь ее зубы: белые, как жемчуг, маленькие и странно заостренные, треугольные, как у морских чудовищ, о которых тебе рассказывали учителя. Ты не можешь понять или повторить ее имя – вслух или мысленно, – потому что звуки, исходящие из ее горла, не похожи ни на один из языков, которые ты слышал за семнадцать лет во дворце. Но тебе это и не нужно. Ты и так уже знаешь, кто она.

– Ты действительно думаешь, что она Инанна? – спрашивает тебя несколько часов спустя Лахаму, дочь брата Энси Этама, принца Ниппура, красивая пятнадцатилетняя знатная женщина, согласная на все, что ты с ней делаешь, в надежде, что в ней останется семя наследника Шульги.

– Конечно, – самодовольно отвечаешь ты и убираешь ее руку со своего бедра, понимая, что она снова тебя хочет, а ты ее нет. – Может ли это быть кто-то другой? Как, по-твоему, должна выглядеть богиня любви, плодородия, похоти, борьбы, войны и справедливости? Только так и никак иначе!

Лахаму задевает твой отказ.

– А где же тогда Думузи?

Ты отмахиваешься от вопроса.

– Бог-Пастырь занят заботами о стадах между двумя Реками мира. Он не следует за женой, как ревнивая собака. А возможно, пришло время гала^[56] затащить его в Иркаллу, как гласят легенды.

– Как думаешь, боги так же ревнивы, как люди?

Лахаму искренне хочет знать, что ты думаешь, но правда в том, что ты понятия не имеешь, как ответить. Ты задумчиво потягиваешься в надежде, что у тебя будет возможность об этом узнать. Твой отец велит устроить семидневный праздник в честь приезда Инанны, который должен увенчаться большим пиром. Гостья говорит на чужом языке, но ее все понимают, она соглашается снова спуститься с небес в дворцовый сад в назначенный день и час, после чего возвращается на бронзовый корабль и взмывает в сторону голубого небосвода, чтобы, по ее словам, «закончить свою картографию».

Лахаму снова кладет пальцы на твое бедро, на этот раз ты ее не отталкиваешь, ее теплые мягкие руки обнимают тебя, ты закрываешь глаза и видишь перед собой обнаженную богиню.

Праздник мало чем отличается от Акиту: центральным событием станет изображение прибытия богини-покровительницы Нанны, ее статуя приплывет на барже в Ур после проводов на временное пребывание в Доме Акиту, где обычно ей возносят молитвы и приносят дары. Процессия выглядит великолепно, рабы вытаскивают статую с баржи и несут вверх по широкой крутой лестнице в храм, где она будет наблюдать за «священной свадьбой» – символическим союзом Думузи и Инанны, роли которых всегда принадлежат Лугалю Шульги и его царице. Но теперь, когда Инанна действительно благословила Ур своим приходом, все, от самого бедного пастуха до первосвященника, задаются вопросом, как в этот раз все произойдет.

Ворота дворца широко открываются, и торговцы с большого городского базара вносят свои подношения: ячменные лепешки, овощи, яйца, козье молоко, свиней, дичь, домашнюю птицу и множество различных видов свежей рыбы. На больших столах лежат яблоки, инжир, арбузы, сливы, персики, финики. Посетители лакомятся медом, сыром и хлебом, пропитанным маслом с кунжутом. Музыканты играют на инструментах и поют гимны, посвященные божествам. Когда солнце заходит и выпито достаточно алкоголя, песни становятся более непристойными, щекотливыми и даже откровенно вульгарными. Если бы не хмурые стражники, расставленные у стен так, чтобы оставаться неприметными, праздник легко мог бы превратиться в массовые оргии.

Но тебя это не касается. Ты не отвечаешь на приглашения присоединиться к беспутному празднику, ты не обращаешь внимания на Лахаму, которая предлагает себя при каждом удобном случае, когда встречает тебя во дворце. Ты думаешь только о ней, о богине, сошедшей с небес. Ты ждешь ее прибытия.

Наконец, в последний день праздника, когда довольные жители Ура покидают дворцовые сады и горизонт за Евфратом темнеет, появляется она!

И ты рад.

Ты загипнотизирован ее лицом и телом, как и все остальные. Она сходит с корабля, приземлившегося у подножия огромной лестницы, поднимается между строем копейщиков, преклонивших колени в благоговении. Ты стоишь на вершине вместе с отцом и матерью, с обнаженным торсом, царским ожерельем на шее и широким тканым золотым поясом вокруг малиновой юбки из богатого сукна. Ты такой же сильный, молодой и красивый, как Думузи или любой из тысяч богов, которым поклоняется твой народ по всей стране.

Ты видишь ее ладонь, поднятую в знак приветствия, видишь, как ее полная упругая грудь набухает, а губы приоткрываются, и слышишь ее голос. Он напоминает журчание прозрачной воды над камнями на мелководном дне реки, шум ветвей, согнутых под тяжестью листьев, когда их уносит ветер. Сначала ее слова для тебя чужды, но голова наполняется образами, и ты все понимаешь. Тебе кажется, что она говорит только с тобой, но, судя по реакции окружающих и их позам, тебе ясно: все видят ее слова так же, как и ты.

«Я приветствую вас. Спасибо за гостеприимство».

Твой отец кланяется и разводит руками.

– Богиня, мы благодарны тебе за то, что ты спустилась в великий Ур и тем самым показала другим странам и народам, кто достойнее остальных.

Звенит ее легкий и естественный смех.

«Прошло много времени с тех пор, как я была здесь в последний раз. Я вернулась, чтобы посмотреть, как живут и процветают мои дети. И довольна тем, что увидела».

– Дети, богиня? – в замешательстве спрашивает Лугаль.

Она снова смеется.

«Правильно, король Шульги. Я создала вас. На заре времен я посеяла семя со своего сосуда, и оно пышно проросло, превзойдя все мои ожидания».

– Тогда... мы должны изменить старые записи и истории. – Царь искоса смотрит на Энси, тот быстро кивает.

Богиня смотрит на тебя. Ее глаза меняют цвет: то они цвета лазурита, то черные, как чернила каракатицы, то яркие, как река под полуденным солнцем.

«В последний раз, когда я была здесь, вы познакомили меня со своей женой. А это кто?»

– Мой сын и наследник, богиня. Принц Хашур.

Она осматривает тебя с головы до ног, задерживает взгляд на мускулистой груди и животе дольше, чем ты мог надеяться. Ты чувствуешь одновременно огромное удовольствие, желание, которое почти физически причиняет боль, и непрошеный неприкрытый страх. Ты хочешь что-нибудь сказать, но язык будто прилипает к небу, а она уже отворачивается.

«Великий царь, если не ошибаюсь, вы говорили о каком-то пире?»

Тронный зал украшен статуями и рельефами, освещен факелами, которые потрескивают и дымят в темные высоты скрытого потолка. Легкий ветерок доносит запах реки через окна, рабы тихо приносят и уносят миски с едой и кувшины с вином. Немногочисленные гости болтают и соревнуются за внимание Инанны. Кроме царской семьи, здесь только Энси, верховный жрец, три богатейших дворянина Ура и посланники из десяти близлежащих подчиненных городов с женами. Ты садишься рядом с Инанной, потому что она показывает царю, что хочет этого, и украдкой наблюдаешь за странным, плотно облегающим ее тело материалом, который абсолютно ничего не скрывает. Ты задаешься вопросом, как эта одежда может защитить от чего-либо, и в то же время пылаешь желанием прикоснуться к ней. Инанна весела и любознательна, ей хочется попробовать все – от моллюсков до оленей, пойманных на далеких лесистых холмах над Тигром. Ей хочется знать, как жители Ура строят дома и дворцы, как записывают на глине истории для потомков, как лепят и вырезают, шьют и прядут, как представляют окружающий мир. Когда ты уже думаешь, что не сможешь сдержаться и приложишь руку к ее священному пути, рискуя подвергнуться вечному изгнанию в Иркаллу, она отодвигает от себя кувшин с вином и обращается к царю:

«Скажи мне, великий Шульги, для чего это?»

Царь следует за ее взглядом и понимает, что она спрашивает о возвышении на другой стороне зала, на котором стоит большая кровать с тростниковыми колоннами и белыми воздушными занавесками. В растерянности он перебирает седые кудри длинной бороды, и ему на помощь приходит царица:

– О богиня, это часть ежегодного ритуала, посвященного тебе... Но, возможно, Энси лучше объяснит.

Инанна хмурится и смотрит на верховного жреца, который выглядит удивленным, но умудряется взять себя в руки и встать.

– Ритуал таков: царь и царица вступают в священный брак, как ты, богиня, и твой муж Думузи... Народ Шумера собирается во дворце, в доме, который управляет страной, чтобы посмотреть на место, где Инанна заснет. Люди натирают тростник душистым кедровым маслом, на кровати расстилают свадебную простыню, чтобы порадовать сердце и подсластить брачные утехи Инанны и Думузи.

Все молчат и не сводят глаз с Энси, он на мгновение оглядывается, желая увидеть лица собравшихся, прежде чем вновь повернуться к богине, которая смотрит на него не моргая.

– Царица омывает свою священную промежность, – продолжает он нерешительно. – Инанна омывает священную промежность Думузи тоже, разбрызгивает ароматное масло на пол... Царь идет с поднятой головой к брачному ложу, как Думузи идет с высоко поднятой головой к ложу и Инанне. Он ложится рядом с ней на кровать, нежно ласкает, шепчет слова любви: «О моя святая драгоценность! О моя замечательная Инанна!» Он входит в священное лоно, чтобы царица возрадовалась, как Думузи входит в священное лоно, чтобы возрадовалась Инанну. Царица обнимает его и шепчет: «О Думузи, ты воистину моя любовь!»

Царь просит людей войти в большой зал, люди приносят подношения и сосуды, сжигают еловую смолу, проводят ритуалы омовения и оставляют ароматные благовония.

Царь обнимает возлюбленную, как Думузи обнимает Инанну. Инанна восседает на царском троне и сияет как божий свет. Царь рядом с ней сияет как солнце. Он собирает народ Шумера, музыканты играют для царицы так громко, что могут заглушить даже бури, они используют духовые и струнные инструменты, доставляют радость всем, хотя играют лишь для Инанны, чтобы ее сердце танцевало. Царь берет еду и питье, пирует как Думузи, дворец празднует, и царь счастлив в священном месте, где песнями чествуют Инанну.

Она украшает мир, она – радость Шумера! Народ наслаждается изобилием, а царь стоит перед всеми в радости, восхваляя Инанну, восхваляя богов и собравшихся: «Жрица мира! Созданная из небес и земли, Инанна, первая дочь Луны, владычица вечера! Я пою во славу твою!»

Энси замолкает, и в тишине зала слышно только потрескивание факелов на стенах. Секунды превращаются в минуты, минуты грозят растянуться в часы. Но богиня прерывает тишину.

«Я здесь, а Думузи нет. Здесь сейчас и царь, и царица тоже».

Сколько ты себя помнишь, еще никогда ты не видел отца таким растерянным.

– Богиня, нам не нужно сегодня проводить этот ритуал...

«О, но он мне понравился. Не хочу нарушать такую... интересную традицию. Мне кажется, я знаю, как мы с этим справимся».

Инанна встает, и ты не можешь смотреть на ее тело, потому что боишься взорваться от безудержной похоти.

«Ты. Сегодня вечером ты будешь моим Думузи».

Ты видишь изумленные лица, через несколько мгновений поворачиваешь голову, смотришь в ее глаза цвета ляпис-лазури и только тогда осознаешь, что богиня говорит с тобой.

Ты называешь ее своей Гитлам, своей возлюбленной, называешь ее Хили, красавицей, потому что она и есть богиня неземной красоты. Ни одна шумерская женщина не сравнится с ней, все их прелести для тебя меркнут. Инанна принимает твое обожание с улыбкой, уверенно и беззаботно. Она знакомит тебя с настоящим искусством любви, и твое тело горит от ее прикосновений, как никогда раньше.

После праздника жизнь в Уре возвращается в нормальное русло, насколько это возможно, никто уже не удивляется, что богиня ходит среди его обитателей. Люди пребывают в приподнятом настроении, они счастливы, в городе царит всеобщее удовлетворение и даже гордость за то, что Инанна выбрала своим спутником принца Хашура, показывая тем самым, насколько близок ее сердцу Ур и все, кто в нем живет.

Однажды Инанна приводит тебя на свой корабль. Ты поднимаешься на него с благоговением, прикасаешься к гладким поверхностям из незнакомых материалов, которые больше напоминают живую ткань, чем дерево или металл. Ты зачарованно наблюдаешь за мерцанием тонких линий, похожих на нити вен, пронизывающих стены и пол. Инанна проводит рукой по воздуху, и из ниоткуда появляется цветной рисунок, плывущий над странным пульсирующим полом. Ты понимаешь, что изогнутые синие линии изображают реки, зеленые и желтые между ними – участки земли, белые точки – города, разбросанные вплоть до Великого моря. Богиня касается пальцем точки на карте, и корабль едва заметно начинает дрожать. Когда Инанна ведет тебя на нос корабля, тебя охватывает страх, и как бы тебе ни хотелось показать себя храбрым и стойким перед ней, но то, что ты видишь, пугает. Ты понимаешь, что летишь высоко над землей. Инанна замечает, что у тебя подгибаются колени, и утешает. По ее команде корабль спускается на холм, поросший невысоким кустарником, – оттуда можно увидеть пастухов со стадами, очертания городских стен, идущий в путь караван. Инанна садится на траву, набирает в ладонь земли и с удовольствием вдыхает ее запах.

«Я очень долго спала, – говорит она тебе, когда ты садишься с ней рядом и кладешь ее голову себе на колени. – А когда проснулась, поняла, насколько одинока, как сильно мне нужен кто-то, кто мог бы развеять холод этого долгого сна».

Ты чувствуешь, что она хочет тебе что-то рассказать, и молчишь, потому что не знаешь, какие подобрать слова.

«Когда я говорила во дворце, что вы мои дети, я не преувеличивала. Видишь ли, мой дорогой мальчик, я пришла в этот мир издалека много сотен ты– сяч лет назад, когда здесь не было людей. Меня отправили со звезд, чтобы заселить ваш мир существами, похожими на мой народ. Меня воспитывали и готовили к этому. Я провела юность, изучая искусство генной инженерии... Вы бы назвали это волшебством».

Она поднимает голову с твоих колен, садится и обнимает ноги, задумчиво глядя на линию, где встречаются небо и далекое море.

«Я оставила семена на всех континентах, во всех уголках мира и вернулась на то место, где устроила себе дом. Там я заперлась и погрузилась в холодный сон, настроив все так, чтобы пробудиться, когда из моего семени прорастут общество и цивилизация... Проснувшись, я обнаружила, что, из всех возможных мест в этом мире, общество зародилось здесь, между двумя реками».

– И... что тебе нужно делать теперь? – Ты с осторожностью подбираешь слова и боишься ответа.

Инанна поворачивается, смотрит тебе в глаза, медленно расширяет ноздри и вздыхает.

«Теперь мне нужно сохранить и классифицировать данные, которые я собрала после пробуждения, – исторические, географические, климатические, геологические, медицинские, биологические – и отправиться на несколько недель в другие части мира, чтобы проверить, сколько семян, которые я посеяла, проросло там. Затем...»

Ты знаешь ответ.

– Затем ты уйдешь.

«...я вернусь к холодному сну, чтобы проснуться, когда вы, дети мои, сделаете очередной скачок в развитии».

– Ты уйдешь от меня.

Ты ненавидишь свою слабость, думая, что вот-вот заплачешь, впервые за много лет. А ведь принцы не плачут. Ты сжимаешь челюсти и чувствуешь на щеке ее мягкое прикосновение.

«О дорогой мальчик. Я вернусь, чтобы увидеться с тобой снова. Я думала, ты просто поможешь мне повеселиться, но... Я не должна к тебе привязываться. Там, куда я иду, для тебя нет места».

Ты встаешь, беспомощно сжимаешь кулаки, поворачиваешься к ней спиной, чтобы она не видела выражения твоего лица. Но она тоже встает, подходит ближе, кладет голову тебе на плечо и обнимает.

«Ты забудешь меня. Или, если это невозможно, я постепенно превращусь в твоих воспоминаниях во что-то нереальное, как сон. Ты станешь великим царем, поэты будут воспевать твои подвиги, ты бросишь мир к своим ногам».

Ты поворачиваешься к ней.

– Мне ничего этого не нужно. Я хочу только тебя!

Ее грустная улыбка разбивает твое сердце.

Вы занимаетесь любовью в траве, ведь разбито лишь твое сердце, а тело крепко, и ты с голодом и страстью отвечаешь на ее прикосновения. Когда солнце опускается к горизонту, ты спрашиваешь:

– Как это возможно?

«Что, мой милый мальчик?»

– Как можно жить сотни тысяч лет?

«Потому что меня... модифицировали. Мое тело наполнено крошечными невидимыми частицами – они мчатся по моему кровотоку, проходят через мембраны клеток и постоянно проверяют, все ли в порядке. Они защищают меня от энтропии. И от смерти».

Ты качаешь головой в недоумении, но она вполне серьезна.

«Более того, я думаю, что многие из этих маленьких частиц сейчас внутри тебя. Я нарушила все протоколы, когда вступила с тобой в физический контакт, а эти протоколы существуют не просто так. Во время наших соитий я, не желая того, делилась с тобой частичкой нашей биологической технологии и не знаю, как это повлияет на тебя... Примет ли твое тело этих незваных гостей или отвергнет?»

На мгновение у тебя зарождается надежда.

– Останься со мной, пока не убедишься в одном или другом.

Но Инанна отмахивается.

«Это будет лишь бесполезным потаканием чувствам и побуждениям, которым я не должна поддаваться».

Ее слова звучат так... словно это конец. Твоя последняя надежда гаснет.

«Когда мы вернемся, я задержусь ровно настолько, чтобы попрощаться с твоими родителями и поблагодарить их за гостеприимство».

Пока корабль везет вас обратно во дворец, вы держитесь за руки и молчите.

Не все в Уре рады любви между богиней и принцем.

По возвращении ты идешь в свои покои, чтобы надеть церемониальные одежды, а Инанна – в тронный зал, где Шульги устраивает пир, чтобы сообщить, что богиня собирается уезжать.

Ты закрываешь за собой дверь и видишь на столе кувшин с вином, ты берешь его в руки, держишь пару секунд и выпиваешь до дна, потому что хочешь пить и получить временное забвение, которое может принести этот напиток. Но тебя скручивает сильный спазм в животе. Ты теряешь контроль над мочевым пузырем, падаешь на пол и корчишься от боли.

Ты не понимаешь, что происходит, сквозь полуоткрытые веки видишь женские ножки, поворачиваешься на бок, держась за живот, и смотришь вверх. Над тобой стоит Лахаму, положив руки на бедра. Ее лицо ничего не выражает, как и голос.

– Если я не могу тебя получить, то и никто другой не получит.

– Лахаму... – успеваешь выдавить ты, прежде чем тело сотрясает новый спазм. – Что ты сделала?

– У Энси хорошие яды. Тот, который он дал мне для твоего кувшина, самый опасный из всех. Еще несколько секунд, Хашур, и ты постучишься в ворота Иркаллы.

Но даже спустя минуту ничего не происходит. Ты еще жив. Ты пытаешься встать на колени, но тело не слушается, и ты снова падаешь, сбивая посуду со стола. Лицо Лахаму искажает гримаса ненависти.

– Умри! Умри же! Почему ты не умираешь?

После очередного спазма твоя грудь наполняется воздухом, и ты кричишь во всю глотку, призывая охрану. Дверь открывается, внутрь врываются копейщики и растерянно смотрят на принца, свернувшегося на полу, и его бывшую возлюбленную, которая стоит над ним и с недоверием наблюдает.

– Схватите ее! – приказываешь ты, собирая для этого последние силы. – Она меня отравила!

– Почему ты не умираешь? – отчаянно бормочет Лахаму, когда двое охранников хватают ее за руки, а третий кричит, чтобы предупредить дворец.

Сквозь красную дымку боли в твоей голове появляется мысль, что ты знаешь ответ на ее вопрос.

«Наночастицы, которые проникли в твое тело, пока мы занимались любовью, замедлили действие яда».

Инанна приказывает отнести тебя на свой корабль, отпускает придворных врачей – женщину в маске богини здоровья Гулы и мужчину с посохом, вокруг которого обвита змея, символ сына Гулы Ниназу. Но вы не остаетесь в одиночестве, с вами плачущая Лахаму со связанными руками. Шарф на ее груди и юбка пропитаны кровью и мозгом Энси. Шульги приказал разбить череп первосвященника кувалдой за измену на глазах у родственницы, которую он снабдил ядом. От стен корабля к твоим набухшим венам тянутся тонкие щупальца. Инанна создает из воздуха окно и с мрачной серьезностью смотрит на символы на нем.

«Если бы не это, все закончилось бы буквально за несколько секунд. Как ты себя чувствуешь?»

Ты чувствуешь себя беспомощным и дрожишь от холода. Несмотря на то что лоб покрывают крупные капли пота, по венам будто течет лед. Ты пытаешься ответить, но из горла вырывается лишь слабый стон. Богиня машет рукой, окошко с символами исчезает, а она опускается на колени перед тобой.

«Аналитическая система корабля говорит, что у тебя осталось не так много времени. Однако есть кое-что, что можно сделать».

Она смотрит в твои широко раскрытые глаза, видит, что по твоему подбородку течет пенящаяся слюна. И наконец принимает решение.

«Я открою тебе еще одну тайну, мальчик мой. Мне это не нравится, но другого выхода я не вижу».

– Н-не мож... – неуверенно выдыхаешь ты, не понимая сам, что хочешь сказать.

«Ничего не говори. Просто слушай. Ты спросил меня сегодня, как я могу жить так долго, и я сказала правду. Но не до конца. Видишь ли, задолго до того, как моя цивилизация стала достаточно развитой, чтобы производить эти мощные маленькие частицы, которые поддерживают и восстанавливают наши тела, мы полагались на силу, окружавшую нас с первобытных времен».

Ее губы приоткрываются, обнажая острые зубы, она поворачивается к Лахаму, которая смотрит на нее со смесью презрения и смирения перед судьбой. Слишком быстрым для глаза движением Инанна протягивает руку, ее пальцы превращаются в шипы и пронзают яремную вену девушки. Алые брызги попадают на лицо Инанны, она больше не походит на богиню любви и секса: она выглядит как гала, демон из царства Эрешкигаль, и выражение экстаза в ее глазах такое же, как в моменты страсти, когда она была с тобой. Она глотает кровь, глотает, глотает, пока та вытекает из вены Лахаму в ритме ее сердца, которое постепенно замедляется. Инанна придвигает свою жертву ближе к тебе, располагает так, что струя крови попадает тебе на губы, и возбужденно предлагает:

«Попробуй, дорогой. Вкуси силу крови».

И ты делаешь то, что она говорит.

«Кровь питает, кровь укрепляет, – Инанна говорит с тобой в своей странной манере, непонятными словами, сопровождая их совершенно ясными образами. – Но это не все. Кровь еще и средство коммуникации».

Ты поднимаешь голову, чтобы посмотреть на нее, и тебе кажется, что боль прошла, в самом деле отступила, но лишь для того, чтобы дать отдохнуть. Ты понимаешь, что получил лишь временное облегчение.

«Не знаю, чем закончится то, что я собираюсь сделать, но вряд ли станет хуже».

Она прижимается к тебе, нежно обнимает, скользкая и липкая от крови Лахаму. Касается губами твоей шеи и без предупреждения с силой впивается зубами.

И ты видишь все – всю ее жизнь от рождения в необычном далеком мире до настоящего момента, когда она так внимательно и бережно сосет твою кровь. Ты думаешь, что сошел с ума: возможно, так оно и есть, потому что бо́льшую часть того, что ты видишь, ты не можешь понять. В голове нет отсеков для непостижимых знаний о ней, о многочисленных богах, подобных ей, о бескрайнем черном море неба, куда все плывут с одной и той же задачей: найти страны, похожие на родину, и в них зачать существ по своему образу и подобию. Все это настолько огромно, что ты должен чувствовать безнадежность и страх, но после первых мгновений паники тебя наполняет блаженное умиротворение. Ты узнаешь в потоке образов, фрагментов ее существования то, что преобладает сейчас: решимость не покидать тебя, даже если придется бросить вызов самой смерти.

Чуть позже, когда вы все еще лежите на живом, пульсирующем полу корабля Инанны, она снова говорит с тобой.

«Твое тело наполнено наночастицами. Они запрограммированы на размножение и защиту организма хозяина. В острых случаях, как сейчас, они смогут временно предотвратить смерть, удержать тебя в состоянии стазиса. Боюсь, что большего я не смогу сделать, но надежда есть».

– Надежда? – спрашиваешь ты, сопротивляясь тьме, которая подкрадывается со всех сторон.

«Ты не поймешь... ладно. Частицы изменят тебя. Пройдут столетия, возможно тысячелетия, они постепенно изменят тебя на генетическом уровне, пока травма, нанесенная ядом в нервной системе, не станет незначительной, безвредной».

Ты не понимаешь, что означает бо́льшая часть ее слов, но знаешь, что это много, очень много времени.

– А ты? Что будет с тобой все это время?

Она отвечает с некоторым сомнением.

«Мне придется вернуться в криокамеру, погрузиться в холодный сон, чтобы дождаться следующего большого технологического и цивилизационного скачка. Это будет момент, когда вы сами сможете покинуть планету. Тогда я проснусь и найду тебя».

– Почему бы тебе не взять меня с собой? Почему бы не разделить со мной свой холодный сон?

Она качает головой и выглядит в этот момент совсем не как богиня, а как обычная урская женщина, которую одолевают сомнения и переживания.

«Мое укрытие находится очень далеко, в лоне огромной горы на севере. Его построили специально для меня, и у нас нет времени, даже со всеми возможностями моего корабля, добраться туда и построить еще одну камеру. Может быть, я смогла бы... Но нет: у корабля есть свои задачи на то время, которое я проведу во сне. Он полетит к соседним созвездиям в поисках новых миров, пригодных для жизни человека. Нет, дорогой, ты должен быть похоронен здесь, в родном городе. Чтобы я могла найти тебя, когда вернусь сюда.

– Но... – Ты хмуришься, вызывая у нее вопросительный взгляд. – Что, если что-то случится... и я проснусь, пока ты еще спишь?

Инанна вздыхает.

«Я думала об этом. Если так случится, то тебе придется найти меня. Эта вещь поможет».

Она тянется рукой за спину, и ты слышишь шелест ткани. Инанна немного отодвигается и уже обеими руками приподнимает темно-синий покров с вышитыми серебряными символами.

«Здесь подсказки, по которым ты найдешь дорогу ко мне. Ты будешь лежать в этом саване, и если случится так, что наночастицы – или неожиданное событие – разбудят тебя до моего прихода, символы станут твоим проводником».

Ты едва можешь держать глаза открытыми.

– Но я не понимаю. Разве я не смогу это сделать теперь, когда ты вложила в меня свои знания и воспоминания?

«Риск лучше свести к минимуму. Это код, его не расшифровать без ключа, кроторый скрыт здесь...»

Развернув ткань, она показывает продолговатый цилиндрический металлический предмет, состоящий из трех частей. На каждой выгравированы символы, похожие на те, что ты видишь на ткани. Инанна показывает, что каждая часть предмета вращается вокруг оси.

– Я не знаю, как... – говоришь ты, окончательно погружаясь в темноту.

«Ты узнаешь, если и когда придет время, любовь моя».

Но ты уже не слышишь и ничего не чувствуешь.

Много-много позже тебе удалось собрать воедино картину того, что произошло дальше, – отчасти на основе попавшихся улик и свидетельств, отчасти благодаря вполне обоснованным предположениям.

Гроб с твоим телом, завернутым в саван Инанны, с металлическим цилиндром в руках, похожим на скипетр, опустили глубоко под зиккурат, в просторное подземное помещение, облицованное тростником, со стенами из кирпича и битума, с мозаикой на полу и большим каменным саркофагом на постаменте в центре. По обычаю, вокруг саркофага расставили все, что понадобится в загробной жизни: корзины с едой, золото и драгоценные камни, любимое метательное копье и позолоченную тростинку для письма, музыкальные инструменты, глиняные таблички и ручки. Рядом с тобой похоронили волов, слуг и рабынь, твоих спутников, с которыми ты пировал до приезда Инанны: им прорубили кирками затылки и усадили тела на корточки, чтобы они были готовы служить тебе в Иркалле. В завершении церемонии на отверстие над пандусом, ведущим к гробнице, положили тяжелую каменную плиту, и когда в Городе прошел месяц траура, твой отец собрал армию и двинулся на Ниппур, откуда была родом предательница Лахаму, не оставив камня на камне от того города.

Пока ты лежал во тьме, не мертвый, не живой, Ур продолжал существовать. Спустя много столетий Шумер пал и уступил место другим царствам и империям, твоя семья и все, кого ты знал и любил, – все, кроме нее – обратились в прах. А там, где когда-то стоял могучий зиккурат, остался лишь заросший сорняками некрополь, заслуживший в народе прозвище «Мать скорпионов» из-за существ, постоянно там рыскавших.

Затем произошло то, чего ни Инанна, ни ты не могли предсказать или ожидать: Земля решила проснуться.

Ты нашел записи, что землетрясение было настолько ужасным, что погибли тысячи и тысячи людей, живших вокруг руин Ура. Земля разверзлась посреди «Матери скорпионов» и открыла путь к твоей гробнице.

Ты резко просыпаешься.

Пытаешься осознать, что существуешь, хотя не понимаешь, где ты и тем более – когда. Ты не знаешь, как долго длится эта потерянность, – воспоминания возвращаются внезапно. Перед тобой пролетает вся жизнь от рождения до момента, когда ты провалился во тьму, от начала и до конца. Ты видишь Инанну, снова слышишь ее успокаивающие слова, и от них одновременно и ликуешь, и пугаешься. Неужели этот час настал? Она пришла за тобой?

Ты осторожно открываешь глаза, но ничего не видишь. Хотя нет, в кромешной темноте ты различаешь темно-серую полоску над собой. Ты пытаешься пошевелить пальцами рук и ног, опасаясь, что они тебя не послушаются, но они по-прежнему твои, реагируют на команды, конечно с помощью крошечных частиц, которые дала тебе твоя Гитлам, чтобы защитить от Иркаллы.

Ты слышишь голоса.

Мужские, приглушенные, взволнованные. Как минимум три разных. Их заглушает скрип тяжелого камня. Серая полоса над тобой то расплывается, то принимает цвет колышущегося пламени. Кто-то открывает твое последнее пристанище. Ее посланники?

Нет. Если она придет за тобой, то придет сама.

Тогда... Грабители? Ты рефлекторно сжимаешь челюсти. В твое время расхитители могил считались гнусными преступниками, которых судили на месте, без всякого суда.

Крышка саркофага с грохотом падает сбоку, и над ней поднимается факел. За ним появляются лица: грязные, потные, бородатые. Выражение жадности на них исчезает, как только они видят тебя. На лицах проносятся удивление, разочарование и наконец изумление. Люди понимают, что ты на них смотришь.

Ты все еще неподвижен, а один из расхитителей гробниц подносит факел к твоему лицу, словно желая убедиться в том, что видит.

Ты реагируешь не задумываясь, как в те дни, когда охотился на дичь в лесах вокруг Ура; миниатюрные частицы в твоем теле реагируют вместе с тобой. Твоя рука двигается так быстро, что глаз не успевает это заметить. Ты хватаешь факел, вырываешь его из руки злоумышленника и тычешь ему в лицо. Глаза расхитителя гробниц расширяются. Он булькает, когда пламя охватывает темные кудри, густые брови и бороду, кожу щек и носа. Горящая голова исчезает из твоего поля зрения, два оставшихся человека в ужасе отступают. Ты встаешь легко, словно не лежал неподвижно тысячелетиями, перепрыгиваешь через край саркофага и оказываешься на полу, покрытом каменной крошкой и пылью. Ты понимаешь, что совершенно обнажен, что не осталось и следа от богатого одеяния, в котором тебя наверняка похоронили твои царственные родители.

Факел валяется на полу и все еще горит, отбрасывая красные отблески на стены гробницы. Грабителю с обожженной головой удается потушить пламя плащом, он сворачивается калачиком чуть дальше и скулит, а его обугленный череп дымится. Двое его напарников отходят от первоначального шока. Один держит в руке большой нож, а другой крепко сжимает длинный металлический шест. Они выкрикивают слова, которых ты не понимаешь, зато понимаешь их тон. В речи грабителей сквозит ненависть, смешанная со страхом, и насмешка, за которой они скрывают неуверенность. Ты с интересом рассматриваешь мужчин. На них туники, скрепленные рваными кожаными ремнями, а ноги прикрыты не юбками, а штанами, какие когда-то носили варвары с востока. Времени на более пристальный осмотр тебе не дают – словно сговорившись, грабители нападают на тебя одновременно, один с левой стороны, другой справа от возвышения с саркофагом. Все заканчивается за долю секунды. Они безжизненно падают у твоих ног, оружие отлетает в темные углы гробницы, а ты с удивлением смотришь на свои окровавленные руки.

Ты медленно подносишь пальцы к губам и облизываешь.

«Кровь питает, кровь укрепляет», – слышишь ты ее слова, и иллюзия кажется настолько реальной, что ты оборачиваешься в надежде увидеть Инанну. Но видишь только человека, свернувшегося на полу, – мужчину с обожженным лицом, который скулит и всхлипывает.

«Кровь еще и средство коммуникации».

Твой взгляд падает на лужу дождевой воды, освещенную беспокойным пламенем упавшего факела. Ты садишься на корточки и с любопытством изучаешь свое отражение. Связать то, что ты видишь, с тем, что ты ощущаешь, не получается. Ты полон сил, воли к жизни, обостренных чувств, а в отражении – лицо древнего мертвеца: проплешины белых волос на черепе, усеянном блеклыми веснушками, запавшие глаза, морщинистые щеки, обвисшие до сухих, потрескавшихся губ. Ты в замешательстве, но догадываешься, что происходит.

Ты встаешь и медленно приближаешься к выжившему грабителю. Он слышит твои шаги, перестает ныть, поворачивается и пытается увидеть тебя слепыми обугленными глазницами. Ты опускаешься на колени и с осторожностью откидываешь его голову в сторону, обнажая шею.

Ты раскрываешь рот, потрескавшиеся губы обнажают зубы, на удивление крепкие и здоровые, зубы юноши, похороненного здесь так давно. Ты осознаешь, насколько голоден.

Идет 793 год по календарю хиджры^[57].

Эта информация для тебя ничего не значит. На самом деле, бо́льшая часть информации, которую ты узнаешь, выпив кровь грабителя, не имеет для тебя смысла. Ты не понимаешь, как эти люди считают время, не понимаешь, сколько лет на самом деле прошло с тех пор, как ты расстался с Инанной. Но тебя это не беспокоит. Теперь ты знаешь, что у тебя будет более чем достаточно времени, чтобы во всем разобраться. Ты забираешь у мертвецов одежду и оружие, когда сквозь трещину в потолке большой подземной гробницы уже пробивается первый луч солнца. Того, чье лицо ты обжег и чью кровь выпил, звали Фаркад. Ты берешь себе его имя, чтобы использовать столько, сколько понадобится. Прежде чем подняться по полуразрушенной лестнице на поверхность, ты еще раз смотришь в отражение в луже дождевой воды на полу и видишь там свое молодое семнадцатилетнее лицо.

На всякий случай ты окидываешь взглядом саркофаг и убеждаешься в том, что понял изначально. Здесь нет плащаницы Инанны и ключа к тому, где ее искать. Судя по всему, кто-то нашел их и унес задолго до того, как эти трое несчастных вошли в разрушенную гробницу шумерского принца. У тебя появляется священная цель: найти дары Инанны и воспользоваться ими, чтобы добраться до твоей богини. Она – все, что у тебя есть, где бы она ни покоилась в своем долгом холодном сне.

Мир сбивает тебя с толку так же, как и собственное тело. Ничто не похоже на то, что ты когда-то знал. Но ты быстро учишься.

Знания, которые ты привносишь в себя через кровь случайных жертв, поначалу кажутся почти невыносимо обширными и непонятными. Веками ты находился во сне, в то время как Шумер и Месопотамию завоевывали и разрушали армии с запада и севера во главе с генералами с орлиной дисциплиной, затем ордами всадников с востока, с раскосыми глазами и другим цветом лица. Старые боги канули в Лету, их заменили новые, не столь многочисленные, во имя них проливалась кровь, за символы креста и серпа луны. Познакомившись с основными постулатами и историями, которые считались столпами веры этих религий, ты замечаешь, как много в них взято из традиций древнего Шумера, из рассказов, которые ты слышал в детстве от родителей, наставников, Энси. Ты понимаешь, что за это время наука добилась больших успехов, как и предсказывала Инанна. Однако до отправки человека в небо пока еще далеко.

793 год идет для тех, кто населяет территорию Месопотамии и пять раз в день поклоняеся своему богу по призыву жрецов с высоких стройных башен. Для последователей креста и распятого на нем мученика идет 1391 год. Год твоего нового рождения.

Ты быстро привыкаешь к изменившемуся телу, его преимуществам и недостаткам. Ты одновременно находишься на пике сил и непостижимо стар: человеческая кровь помогает предотвратить разложение... энтропию, как выразилась твоя Гитлам. Кровь становится твоим лекарством, а невидимые частицы в организме позволяют мгновенно усваивать обычаи, языки и навыки, необходимые для приближения к цели, и оставаться незамеченным.

Первую стоящую подсказку ты находишь в библиотеке мечети города Тель-Афар. Необычные извилистые буквы на пергаменте не преграда для тебя благодаря ходже, кровь которого и подбодрила, и ввела в тайны веры, переплетенные, как это было испокон веков, с интересами сугубо мирскими и личными. В библиотеке хранятся записи о древних временах, когда здесь правили армии с далекого северо-запада, армии империи под названием Рим. В одной из таких записей упоминается разрушительное землетрясение и древний некрополь, обнаруженный и оставленный без защиты расхитителями гробниц. Вскоре после катаклизма там прошли представители народа невров, родом с северо-востока, бывшие воины великой и могущественной армии полководца по имени Александр. Они бродили по Месопотамии, грабили и разрушали то, что уцелело после землетрясения. Одна группа выставила напоказ перед жителями Тель-Афара богатую добычу из разграбленной гробницы древнего шумерского царя. Никто не поверил им, когда они рассказали, что труп в саркофаге, из которого вытащили все ценности, включая плащаницу и погребальную одежду, чудом сохранившуюся, как новую, выглядел почти живым. Они забрали награбленное и убрались оттуда как можно быстрее.

У тебя нет причин им не верить.

Невры. Их нечистые руки завладели твоей плащаницей и ключом. А потом, как говорится в записи, они продали все, что могли, и покинули разрушенный город, вероятно направляясь на родину. Точнее, продали все, кроме необычной ткани, исписанной серебряными символами, за которую городской правитель предложил множество золотых даров. Лидер невров сказал, что хочет оставить плащаницу себе.

В пергаменте не упоминается о металлическом трехчастном цилиндре, поэтому неизвестно, остался ли он тоже в руках невров, или грабители обменяли его на что-то более полезное и практичное. Но даже этой информации тебе достаточно. Ты теперь знаешь, куда идти.

На северо-восток.

Путешествие выходит долгим и трудным. Годы тают, пока ты медленно приближаешься к родине тех, кто ограбил твою могилу. Из сочинений давно умершего мудреца по имени Геродот ты узнаешь, что их родина располагается у реки Гипанис, что они переняли обычаи народа, называемого скифами, и что покинули родину за год до похода великого царя-воина Дария из-за нашествия змей: это произошло спустя почти пятнадцать столетий после твоего ухода в Иркаллу. Мудрец также упоминает, что раз в год каждый из невров на несколько дней превращается в волка, прежде чем вернуться в прежнюю форму. И хотя сам Геродот не верит в эту историю, но пишет, что все, кто это видел, клялись, что это правда. Ты думаешь, что было бы весело, если бы это было так. Ты хочешь столкнуться с каким-нибудь невром в образе волка и объяснить, что думаешь о его предках, которые заставили тебя бродить по миру в поисках того, что принадлежит тебе.

Но невры ушли. На землях, с которых они явились, сейчас живут иные народы: разные и в то же время похожие друг на друга. Сами они называют себя антами, но другие их знают как славян – людей, настолько часто порабощавшихся, что слово «раб» из разных языков стало для них именем. На их кладбищах и в курганах ты находишь верные доказательства того, что людям, разорившим Ур, удалось вернуться домой: ты узнаешь высеченные в камне символы, такие, что видел в первый и единственный раз на плащанице, которую дала тебе Инанна. Символы эти называют рунами, им придали всевозможные значения, и очевидно, что древние предшественники этих рун срисовали со странной ткани и использовали их для ритуалов и общения, пока не превратили в письменность, которую ты еще не встречал за пятьдесят лет путешествий.

В маленьком городке на берегу широкой спокойной реки тебя направляют в отдаленную хижину к слепому старику, у которого, возможно, есть ответы на твои вопросы. Ты выпиваешь его усталую, почти безжизненную кровь и впитываешь все, что он знает, но по большей части это лишь мифы и легенды, передающиеся из поколения в поколение со времен невров. Среди них есть история о чудесной ткани, которую воины-победители привезли из далеких походов. Долгое время она была распята в храме их бога Световида, далеко на западе, на острове, который они называли Руян. Жрецы использовали символы с ткани как священные буквы для магии, когда кого-то нужно было исцелить или проклясть. К сожалению, в легенде не говорится, копировал ли кто-нибудь символы в том же порядке, в каком они располагались на плащанице. Также ни в одной из историй не упоминается ключ в форме трехчастного цилиндра. Тем не менее находится след: чуть больше трех веков назад вражеские народы, датчане и саксы, при искренней помощи главы религии креста разрушили храм Световида, а найденные в нем ценности – в том числе плащаницу с мистическими знаками – отправили в место, называемое Ватиканом.

У тебя появляется новая цель.

Поиски заводят тебя все дальше.

Теперь ты имеешь более или менее точное представление о территории, которую называют Европой. Ты узнаешь, где находится Ватикан, и приходишь к выводу, что разумнее всего отправиться на юг, через территории, за которые спорят многие народы, и оттуда повернуть на запад, к землям, где встречаются крест и полумесяц. К тому времени ты научился полностью контролировать свое тело: поскольку одинокий семнадцатилетний подросток, путешествующий в одиночку по опасным местам, неизбежно привлекает внимание, между кормлениями ты поддерживаешь облик мужчины средних лет. В твоем распоряжении оказалось много жизней, которые ты отнял, и ты притворяешься то странствующим торговцем, то священником, то дворянином или посыльным, в зависимости от ситуации.

Дорога наконец приводит тебя в Валахию, и благодаря случайной встрече ты решаешь там задержаться.

Ты останавливаешься, чтобы позволить коню, на спине которого сидишь, пастись на высокой траве у обочины дороги. Ты слышишь мужчину раньше, чем видишь. Очевидно, он принадлежит к высшему классу: на нем посеребренные доспехи и алый плащ, отороченный мехом, голова не покрыта, темные длинные волосы растрепаны, усы свисают над толстой красной нижней губой, мокрые от пота. В руках у него меч – клинок, сделанный из смертоносного металла, названного сталью, которого не существовало в твое время. Но руки у него опущены, словно он едва может поднять оружие. Его плащ испачкан грязью, будто он валялся в сырой земле. Судя по шпорам на сапогах, это всадник и недавно он потерял лошадь.

Чуть дальше по дороге появляются те, из-за кого незнакомец в беде: трое вооруженных мужчин с мрачными решительными лицами.

– Помогите... – шепчет дворянин. – Это засада... Они вырезали мое окружение... Они хотят мою голову!

Тебе не составляет труда понять его слова, потому что ты уже видел достаточно людей в этой стране. Ты медленно разворачиваешь лошадь к беглецу и преследователям. Те замечают тебя и останавливаются.

На мгновение все замирает, словно высеченное в камне: темный лес, пасмурное, дождливое небо, серые булыжники на дороге и пятеро мужчин. Пока один из них не нарушает тишину.

– Мы не имеем к тебе никаких претензий, незнакомец. Иди своей дорогой и дай нам закончить то, что мы начали!

– И что же это? – Слова легко соскальзывают с твоего языка, когда ты грациозно спускаешься с лошади.

– Мы хотим казнить тирана, стоящего рядом с тобой! Это Влад Дракул, узурпатор! Помоги нам, и мы разделим с тобой награду.

Беглец успевает отдышаться, плюет в сторону говорящего и шипит:

– Награда из окровавленных рук Басараба Лайоты, точно! Он никак не может смириться с тем, что бояре выбрали князем Валахии меня, а не его!

Ты медленно отодвигаешь рукой плащ, чтобы нападающие увидели рукоять твоей сабли. Ты забрал ее вместе с убийственным мастерством фехтования у предыдущего владельца, который отправился в турецкие земли в поисках приключений и достойных противников, но столкнулся с тобой. Беглец нервно моргает, оглядывается на убийц и снова смотрит на тебя.

– Помоги мне, и получишь все, что пожелаешь.

Ты оцениваешь его взглядом и отдаешь должное: коренастый и широкоплечий дворянин держит меч с готовностью защитить себя на этой пустынной дороге во что бы то ни стало. Это вызывает у тебя улыбку, ты обнажаешь меч и делаешь несколько шагов к преследователям.

Влад III Дракул – «дракон», получивший прозвище потому, что принадлежит к Ордену Дракона, к рыцарям, объединившимся с целью помешать расширению влияния турецкой империи в Европе, – выполняет обещание.

Он предоставляет тебе большой уютный дом со слугами и крепостными в поместье недалеко от Трансильвании, центра земель, которыми управляет. Он осыпает тебя сокровищами и старается исполнить каждое твое желание. Ты представляешься мосеном^[58] Диего де Валера, дворянином из далекой Испании, историком и авантюристом с мечом, автором знаменитого «Очерка об оружии». Влад в восторге, не зная, что тело настоящего Диего де Валеры, полностью обескровленное, клюют вороны в канаве у могучей реки. Ты соглашаешься обучить Влада искусству фехтования и наставлять в повседневных делах по управлению территорией, истерзанной междоусобными войнами бояр и опасностью вторжения венгров с севера или турок с юга. Взамен Дракул позволяет тебе накапливать богатства и от твоего имени отправляет шпионов в далекий Рим, чтобы узнать все, что можно, о сокровищнице Ватикана.

Влад живет бурной жизнью, пока не становится князем с самыми лучшими намерениями по отношению к своему народу и стране. В этом он напоминает тебе Шульги, твоего отца. Влад меняет внутреннюю и внешнюю политику, отменяет феодальные повинности, предоставляет статус свободных воинов всем, кто готов присоединиться к народной армии для борьбы с турками. Вместе с ним ты отправляешься во внезапные ночные нападения на вражеские лагеря, и в одной из таких вылазок тебе почти удается захватить турецкого султана, который случайно там оказался. Дракул храбр, его обожает армия, но, на твой взгляд, он слишком милосерден. Ты показываешь ему, как нужно поступать с захваченными врагами, и после небольшого колебания он соглашается. Вскоре всю Валахию усеивают страшные напоминания о том, как умрет любой, кто решит угрожать ее свободе: вдоль дорог, на городских и деревенских площадях расставляют пленников, насаженных на кол.

В областях, находящихся под властью османов, распространяется слух о страшном и кровожадном Казиклу-бее, который не гнушается убивать своих же непокорных бояр вместе с их семьями, обрекая их на ту же участь, что и воинов, имевших несчастье попасть живыми в плен к валахам.

Твой сундук постепенно наполняется золотом, жемчугом и драгоценными камнями. Вот только новости из Ватикана никак не приходят.

Постепенно благодаря тебе появляется еще одна легенда. В окрестностях все чаще и чаще пропадают люди, а находят их с разорванными шеями и вытекшей кровью. На дверях появляются венки из чеснока, распятия висят на груди молодых и старых. Распространяются слухи об упыре или вампире, как называют кровопийцу жители словенских и сербских деревень, – о ночном неупокоенном существе, которое сосет кровь своих жертв и создает из них новых кровопийц. Говорят, что эта нечисть не может вынести ни дневного света, ни силы распятия, что она превращается в волка или летучую мышь и никогда не войдет в дом без приглашения. Эти истории тебя забавляют, пока ты тщательно выбираешь тех, кто на время вернет тебе молодость. Потому что кровь дает тебе силу.

Но ты теряешь бдительность.

Во время одной из твоих ночных прогулок жертва – жена ювелира и ростовщика, которая когда-то обманула тебя при оценке драгоценностей, – пытается защититься. Ты знаешь, что ее муж в отъезде, и застаешь ее за ужином. Она вздрагивает, увидев незваного гостя в комнате, но когда ты приближаешься, берет себя в руки, хватает со стола нож и бьет тебя в грудь. Ты смеешься ей в лицо, потому что знаешь, как быстро частицы внутри тебя восстановят поврежденные ткани. Но происходит нечто необычное: острие ножа вонзается в грудь – и боль тебя почти парализует. Ты ошарашен, а женщина открывает рот, чтобы закричать, но ты ломаешь ей шею и отшвыриваешь на деревянный пол, как тряпичную куклу. Ты чувствуешь слабость, не можешь даже глотнуть, спотыкаешься в темноте, в падении вытаскиваешь нож, который тебя ранил, и убираешь его в карман пальто. Ты с трудом добираешься до места, где оставил лошадь, доезжаешь до дома, а лихорадка трясет все сильнее и сильнее. Ты появляешься в замке в полубессознательном состоянии, слуги помогают дойти до покоев, где ты падаешь в постель.

На то, чтобы частицы выполнили свою работу, уходит два дня. В кармане ты находишь нож, осматриваешь со всех сторон, словно никогда не видел ничего подобного. На лезвии замечаешь метку: нож изготовлен из чистого серебра.

Слуги испытывают облегчение, когда ты спускаешься по лестнице в переднюю, докладывают, что утром приезжал принц Дракул, чтобы взять тебя с собой в новую атаку на османские позиции, но ему сказали, что ты заболел и не можешь ездить верхом. И хвалят Бога, что тот позаботился, чтобы барская лихорадка прошла: это счастливый день.

Но, как позже выяснилось, не для Влада.

Дракул никогда не хотел носить корону. Вместо этого он носил черную шапку с рубином на золотом кольце в форме звезды, инкрустированном по краям жемчугом, и с орлиными перьями, проходящими сквозь него. Всякий раз, когда Влад покидал город, он оставлял шапку на столбе посреди площади, чтобы все могли видеть, что он отсутствует в данный момент, и чтобы в случае его смерти ее передали преемнику как символ власти.

В тот день покровитель не вернулся, чтобы забрать шапку. Причину никто так и не узнал: пал ли он от рук османов или погиб из-за предательства в собственной армии – только отрубленная голова Влада в банке с медом для сохранности отправилась султану в Стамбул в качестве доказательства, что Казиклу-бей мертв.

Это был конец Влада, но легенда о нем только начинала распространяться, смешиваясь с жуткими историями о нежити и кровопийцах. И для тебя пришло время двигаться дальше.

Ты отправляешься в Рим после смерти Иннокентия VIII, священника и короля, известного как Папа Римский, взяв с собой шестерых самых верных слуг: благодаря Владу ты вспомнил молодость, когда рабы исполняли каждое твое желание, и не хочешь отказываться от этого снова, тем более что в повозку, запряженную четверкой лошадей, пригодных для длительного путешествия, грузят громоздкие сундуки с сокровищами и другими ценными вещами из твоего бывшего имения. Слуги – вооруженные опытные бойцы из «народной армии» Влада – верны тебе до последней золотой монеты. Они не знают о твоих ночных приключениях, но подозревают, что у тебя есть темная тайна. И ты понимаешь, что больше не сможешь ее скрывать.

Древний город находится в политической нестабильности и становится идеальным местом для твоих намерений: хаос, кумовство, коррупция, приправленная сотнями нераскрытых убийств, – такая обстановка обеспечивает тебе неиссякаемый источник пищи. Ты покупаешь небольшой дворец с садом и высокими стенами недалеко от храма, которому верующие придают большое значение и начинают восстанавливать прямо в момент твоего приезда. Первосвященники избирают новым главой человека по имени Борджиа, настолько беззастенчиво развратного и беспощадного, что приходится с сочувствием смотреть на его выходки, о которых гудит весь город. Ты знакомишься и заводишь дружбу с сыном папы – Чезаре, постепенно овладеваешь навыками политики, интриг и манипуляций. Папа знает о твоем богатстве, и это, безусловно, главная причина, по которой он принимает тебя в свой круг. Ты же думаешь об одном: как узнать судьбу савана Инанны.

Тебе выдается удобный момент, чтобы попросить Чезаре об одолжении. Представившись большим поклонником античного искусства, ты рассказываешь, как датчане и саксы разрушили славянский храм и отправили то, что там нашли, тогдашнему папе, и говоришь, что лишь хочешь проверить, что случилось с трофеями, полученными благодаря великой победе креста над язычниками. Через несколько дней папа приносит обескураживающее известие: интересующий тебя груз так и не прибыл в Рим – в пути караван перехватили пираты или войска враждебного правителя, а сокровища из храма бесследно исчезли. Тебя отбрасывает в самое начало поисков.

Ты решаешь остаться, пока не появится новая зацепка – а ты уверен, что она появится и что это лишь вопрос времени, – и продолжить наращивать власть и богатство. Город, в котором мало что сохранилось от древней красоты, становится местом притяжения для лучших художников, и благодаря папам, которые хотят оставить после себя самые незабываемые воспоминания в великолепных зданиях, памятниках и архитектурных достижениях, ты видишь, как возводится новый собор Святого Петра, вместе с другими любопытными людьми следишь за росписью Сикстинской капеллы и искренне восхищаешься Пьетой, не подозревая, насколько близок к тому, что ищешь. На понимание этого уходит больше полувека, и ты расстроен, что указатель к обители Инанны был практически у тебя под рукой.

Ты становишься свидетелем завоевания и разрушения великого города войсками императора Карла V, с наслаждением наблюдаешь со стороны за грабежами и резней. Когда приступают к восстановлению города, ты накапливаешь новое состояние, одалживая деньги папам под высокие проценты. Ты регулярно кормишься, тщательно отбирая своих жертв, следишь, чтобы у них под рукой не было ничего серебряного. Слуги, которых ты привез с Востока, умирают один за другим – от болезней, от старости или от кинжалов разбойников в темных переулках Рима. Вместо них ты берешь новых, и никто из них не догадывается о твоей истинной природе. Ты поддерживаешь внешность так, чтобы никто ничего не заподозрил.

После десятилетней войны, которая разразилась в середине века, ты решаешь доверить свои деньги и ценности учреждению под названием «банк» и отправляешься в Венецию с охраняемым караваном и эскортом вооруженных наемников. Там совершенно неожиданно получаешь долгожданную новую зацепку: на пальце напыщенного банковского клерка, который переписывает все вещи из твоего огромного вклада, ты видишь кольцо-печатку с выгравированным символом с крышки твоего саркофага. Едва сдерживая волнение, ты как бы невзначай спрашиваешь клерка, почему у него на перстне такой необычный символ. Клерк удивленно смотрит на руну и говорит, что унаследовал кольцо от отца, а тот сделал его на заказ, основываясь на символе, который когда-то получил от великого мастера Микеланджело Буонарроти.

Этой зацепки тебе вполне достаточно.

– Это было самое обыкновенное пари, – говорит старик, предлагая тебе вино.

Микеланджело ди Лодовико Буонарроти Симони, прославленный гений, неожиданно гостеприимен и жаждет поговорить, но ты качаешь головой в ответ на предложенный напиток и смотришь на собеседника с интересом. У него седые поредевшие волосы, лохматые брови, неопрятная растрепанная борода, обвисшие щеки, ярко выраженные темные круги под глазами, желтоватая кожа лица. Старик откидывается на спинку стула и дрожащей рукой поднимает бокал. Ты понимаешь, что эта рука создала Пьету, Моисея и Давида, расписывала потолок Сикстинской капеллы, и тебе трудно в это поверить.

В дом старого художника в Риме тебя привел римский дворянин Томмазо Кавальери, близкий друг Микеланджело (некоторые говорят, что гораздо больше, чем друг), когда ты попросил об этом, пообещав столь необходимый большой заем. Томмазо познакомил тебя с толстым мужчиной восьмидесяти восьми лет и оставил вас наедине, с миской засахаренных фруктов и кувшином вина.

– Пари? – спрашиваешь ты, поднимая брови.

Старик немного раздраженно машет рукой.

– Это было, если не ошибаюсь, в 1505 году, когда мы оба работали во Флоренции.

– Оба, мастер?

– Леонардо и я, – кратко отвечает он, как будто ты и так должен это знать. – Некоторое время мы рисовали в одном зале во дворце Веккьо. Он работал над битвой при Ангиари, а я над битвой при Кашине – это два знаковых событиях в истории Флоренции. Нам бы хорошо заплатили за эти фрески, если бы мы их закончили.

– Почему вы этого не сделали?

– Он, как обычно, потерял интерес, намучившись с базой и цветами. Греческая смола и, кажется, льняное масло, которые он купил для пигментов, оказались недостаточно хороши...

– А вы, мастер? – спрашиваешь ты, как будто имеешь хоть какое-то представление, о чем говорит старик. – Что помешало вам завершить фреску в том дворце?

Он пожимает плечами.

– Папа Юлий пригласил меня работать в Риме. По правде говоря, я не мог дождаться возможности выбраться оттуда и избавиться от этого навязчивого щеголя.

Ты не сразу догадываешься, что Микеланджело сказал так о великом да Винчи.

– Итак, символ, о котором вы меня спрашиваете, это тот же самый, что оказался на рисунке, подаренном моему знакомому венецианцу и одно время банкиру...

– Да? – Ты наклоняешься вперед, стараясь не выказывать нетерпения.

И старик начинает рассказ.

– Однажды в зал вошли два члена Синьории. Они ужасно ссорились, я помню это, как будто это произошло вчера. Один из них – молодой Джованни ди Лоренцо Медичи, будущий папа Лев X, уже кардинал в то время; а другой... Точно не помню. Возможно, один из Фрескобальди. В любом случае они отвлекли нас с Леонардо от дел. Старый пердун сидел на строительных лесах в форме ножниц, которые построил, чтобы добраться до высоких частей стены, а я устанавливал картонные трафареты, чтобы просверлить линии в подложке для последующего контурирования...

«Вот те двое, кто поможет решить наш спор!» – сказал Медичи.

Леонардо хмуро уставился на вошедших, а я вытер побелевшие от извести руки и подошел посмотреть, в чем дело.

«Взгляните на это, – сказал Джованни. – Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?»

В руках он держал темно-синюю ткань, усыпанную неизвестными символами или чем-то подобным – они блестели серебром.

«Мастер Леонардо разбирается в математике, – сказал Фрескобальди. – Он может с уверенностью объяснить нам, о каком исчислении здесь идет речь – греческом, финикийском или, возможно, даже более древнем».

«Молодой Буонарроти тоже изучает геометрические дисциплины и архитектуру, – добавил Джованни. – Возможно, и он догадается о значении этих узоров на ткани».

Мы оба подошли ближе, чтобы рассмотреть сложенную материю в руках Джованни.

«Откуда это у вас, мистер Джованни?» – спросил старик.

«Мы только что купили это на рынке у странствующего торговца, – вместо молодого Медичи ответил Фрескобальди. – Впервые держу в руках нечто подобное. Должно быть, эта вещь откуда-то с востока».

Я попросил ткань, отнес ее к столу для подготовки трафарета и разложил там. Мы вчетвером посмотрели на неизвестные символы. Медичи перевернул ткань, и мы увидели, что на обратной стороне расположение символов отличалось.

«Мне кажется, это какие-то письмена, и они не имеют отношения к математике», – поделился я своим мнением.

Конечно, честолюбивый старик сразу же высказался против:

«Безусловно, это математическая абстракция».

«А что, если это просто украшение, узоры, не имеющие особого смысла?» – не унимался я.

Леонардо посмотрел на меня с таким презрением, что захотелось засунуть твердый конец кисти в его поганый рот.

«Если это так, то узоры покрывали бы все изделие и не группировались бы посередине лицевой и обратной стороны, они тянулись бы по краям, как на скатерти или постельном белье. Нет, господа правы, здесь кроется что-то большее».

Разгорелся спор, который продлился бы неизвестно сколько, если бы Фрескобальди – если это был он, а не Джованни – не прервал перепалку:

«Предлагаю испытать сообразительность великих художников. Пусть оба попробуют истолковать символы на ткани, а мы вознаградим того, кто добьется успеха первым».

«Мы можем даже поспорить, ты и я, мой дорогой, – сказал Медичи. – Я поставлю пятьдесят флоринов на маэстро да Винчи!»

Его друг на мгновение задумался, но решительно протянул руку.

«Хорошо. Я доверяю молодому Буонарроти. Ставлю пятьдесят флоринов на него!»

Леонардо, который даже в этом возрасте легко ввязывался во всякие шалости, бодро достал из сумки тетрадь.

«Вот как мы это сделаем! Я скопирую символы на обороте, а ты, Микеланджело, скопируй те, что на лицевой стороне, чтобы господин Джованни мог забрать драгоценную ткань домой. Мы встретимся снова через семь дней и сравним то, к чему оба пришли. Если толкование одного из нас понравится господам, пусть они его примут и тем самым разрешат спор».

Не теряя время, он начал записывать символы в тетрадь быстрыми росчерками пера.

Дворяне одобрительно кивнули, а я спросил:

«Почему бы нам не скопировать все символы? Если они несут в себе послание, я думаю, мы должны понять его полностью».

«Так интереснее, – пожал плечами старик, быстро закончил переписывать, перевернул ткань и посмотрел на меня с хитрой улыбкой. – Мы сравним результаты и посмотрим, к какому выводу придем. Может быть, я узнаю, что речь про астрономию, а вы увидите... рецепт рагу из кролика?»

Я стиснул зубы от злости. Но господа выжидающе смотрели на меня, поэтому я взял свою тетрадь и последовал примеру Леонардо. Я ворчал, записывая символы, а когда закончил, Джованни радостно свернул ткань и покинул с другом дворец, оставив нас томиться в каше, которую заварил старый ублюдок.

Рагу из кролика? Тебя наполняет холодная ярость, но ты этого не показываешь.

– Что же произошло потом?

Микеланджело делает небольшой глоток вина.

– Несколько дней мы корпели над страницами в наших тетрадях, но ни он, ни я не смогли прийти к чему-то осмысленному. Некоторые символы мне так понравились, что я записал их на эскизах, часть из которых подарил венецианскому банкиру. Но вскоре я понял, что все это бесполезно, поэтому сдался и вернулся к работе над фреской. Леонардо продержался еще несколько дней, но в итоге отправился к Джованни Медичи и со смиренными извинениями сообщил, что обязательства договора с Синьорией не позволяют нам посвятить себя расшифровке загадочных символов настолько, насколько это необходимо. Джованни, по его словам, небрежно отмахнулся, словно уже забыл о пари с Фрескобальди. Вот так все и закончилось.

– Знаете ли вы, мастер, что случилось с этой странной тканью?

Микеланджело задумчиво гладит бороду длинными узловатыми пальцами.

– Больше я ее никогда не видел, но можно предположить, что Джованни взял ее с собой в Рим. Лет через пятнадцать он заболел воспалением легких и умер, хотя подозревали, что его отравили, а его дом со всеми ценностями и произведениями искусства подожгли во время этих страшных разрушений. Я думаю, что скатерть тогда сгорела. Почему она вас так интересует, господин?

Скатерть!

Ты хочешь встать и выпить кровь старика – в конце концов, это положило бы конец мучительному допросу, – но это принесет слишком много сложностей. В доме есть слуга, Томмазо ушел по делам... Но в действительности сделать это тебе мешает другое, более важное: ты так восхищался всем, что создал старик, что тебе кажется, будто, поглотив его воспоминания, ты принизишь этот восторг и познаешь его настоящую человеческую природу – сварливую, высокомерную, тщеславную... не возвышенную. Так ты навсегда уничтожишь впечатление от искусства, которое подарил этот художник. Ты успокаиваешь гнев внутри себя, призываешь терпение. Итак, «скатерть» сгорела. Могла ли ткань Инанны погибнуть в огне? Ты думал, что она будет устойчива ко всему, что могло бы нанести вред простой материи, сотканной на обычных человеческих веретенах. Похоже, ты никогда не узнаешь ответ на этот вопрос: так или иначе, саван снова утерян, возможно теперь уже навсегда.

Но ты не озвучиваешь эту мысль.

– Я коллекционирую предметы искусства и изучаю культуру далеких стран. Символ, который я увидел на том кольце в Венеции, навел меня на мысль, что это письменность древних племен, которая недостаточно изучена. Вот почему я хотел найти его источник. Но даже если он исчез, о нем остались записи. Вы знаете, что случилось с записной книжкой Леонардо, и сохранилась ли ваша?

Старик улыбается и качает головой.

– К сожалению, нет. Что же касается надменного «гения», то таких тетрадей у него было очень много и после его смерти они оказались бог знает где. Несколько десятилетий коллекционеры искали их и платили безумные деньги, чтобы завладеть ими. Мой же экземпляр – один из немногих, которые у меня были, – любители реликвий объединили с шедевром Леонардо из дворца Веккьо и назвали обе тетради «флорентийский дублет». Я думаю, что сейчас обе записные книжки чрезвычайно востребованы. От своей я избавился много лет назад: продал вместе с дюжиной рисунков и эскизов испанцу, который находился с коротким визитом в Риме. Что с ней случилось после, я не знаю.

– Вы помните имя того человека, мастер?

Он отрывает от кубка взгляд, яркий и ясный.

– Диего. Диего де Альмагро.

Ты оставляешь старика в покое, понимая, что его дни сочтены. Но, прежде чем уйти, спрашиваешь:

– И еще одно, мастер Буонарроти...

– Да?

– Когда Джованни Медичи и его друг принесли эту... скатерть... Был ли у них с собой необычный предмет, что-то вроде металлического цилиндра, примерно такого размера? – Ты разводишь руки, чтобы показать длину ключа Инанны, который видел, прежде чем погрузиться во тьму долгого сна.

Микеланджело прищуривается, смотрит на твои руки, переводит взгляд на лицо и качает головой.

Через несколько дней по городу разносится весть: старый гений умер. Но ты не обращаешь на это внимания – ты готовишься к поездке в Испанию.

На протяжении многих лет ты тщательно следишь за внешностью, чтобы она соответствовала течению времени и окружающие ничего не заподозрили. Пришло время сообщить друзьям и знакомым, что ты собираешься в дальнее путешествие, а в твой дом приедет сын – ты давно его не видел и завещал ему все имущество. Ты оставляешь дом на слугу, которому доверяешь больше всего, и даешь ему достаточно денег для содержания поместья и поиска информации среди коллекционеров о местонахождении части флорентийского дублета, принадлежавшей Леонардо. Старый мастер давно умер, и многие его личные вещи, произведения, даже блокноты стали предметом торговли среди любителей искусства и тех, кто хотел добиться болезненной связи с гением хотя бы через них. Ты покидаешь Рим и отправляешься в Толедо, чтобы найти Диего де Альмагро. В столице первой империи, «где никогда не заходит солнце», сперва думают, что ты спрашиваешь о Диего де Альмагро II, сыне того, кому Микеланджело продал тетрадь со своей половиной записей. Но эта путаница в конечном итоге не имеет значения. Отца Диего казнили больше четверти века назад в Перу, после конфликта между двумя отрядами конкистадоров, в котором победила сторона Писарро, а сын, получивший прозвище Эль Мозо – Млашдий, отомстил за отца, устроив государственный переворот в Лиме и убив Франсиско Писарро в его дворце. Будучи совсем молодым, он провозгласил себя губернатором, но корона этого не одобрила, поэтому он и его сторонники бежали в Куско. В конце концов он потерпел поражение в бою и попал в плен, а после короткого суда его казнили на городской площади. Предполагалось, что в живых осталась только мать Эль Мозо, женщина по имени Ана Мартинес. И никто не знает, что стало с собственностью Диего-старшего.

Две недели спустя из маленького порта Палос, следуя по стопам мореплавателей, открывших Новый Свет вместо второго пути в Индию, на большом паруснике ты отплываешь в Панаму.

Благодаря тому, что Инанна поделилась с тобой знаниями во время Красного Причастия в Уре, ты понимаешь, насколько велика планета, но по-настоящему осознаешь это только после первого путешествия через Атлантику. Ты долгое время избегал кораблей, считая их небезопасными, особенно по сравнению с невообразимым кораблем Инанны, но желание добраться до записной книжки Микеланджело пересиливает этот страх. И решение отправиться по темным волнам на Запад вознаграждается: новые испанские колонии оказываются гораздо более привлекательны и интересны для тебя, чем Европа, где ты уже начал скучать.

И там совершенно неожиданно находится след Инанны.

Европейцы, жаждущие золота и славы, принесли жителям Нового Света крест, грабежи и болезни, от которых те не смогли защититься. В поисках матери злосчастного Диего-младшего ты отправляешься в Перу, где подкупаешь наместника-колонизатора, чтобы беспрепятственно путешествовать по стране, которой до недавнего времени управляла могущественная империя инков. Хоть пейзажи и отличаются от тех мест, где ты вырос, эта страна напоминает тебе родину, древнюю Месопотамию: пирамиды Караля выглядят как зиккураты Ура и других городов, да и туземцы телосложением и жизненной силой схожи с твоим народом. Ты отодвигаешь на задворки сознания свою основную цель и предаешься безудержным удовольствиям. Кровь аборигенов оказывается такой вкусной и полной энергии. Ты возвращаешься и к плотским утехам, зная, что Инанна не будет против. В Лиме ты строишь большой дом с множеством слуг и рабов-индейцев.

Каждые десять лет ты возвращаешься в Рим, проводишь там месяц-два, чтобы сохранить иллюзию преемственности семьи: в первый приезд ты представляешься своим сыном и сообщаешь, что отец заболел и умер по другую сторону океана. Это время ты используешь, чтобы с помощью нанятых шпионов проверить, появилась ли записная книжка Леонардо у коллекционеров, но получаешь один и тот же ответ: нет. Тем временем тебе удается найти в Перу Ану Мартинес, уже в преклонном возрасте, и ты без колебаний забираешь ее жизнь вместе со знаниями, но получаешь новое разочарование. Диего-старший признался жене, что в Старом Свете у него были ценные произведения искусства легендарного гения, но перед тем, как отправиться в экспедицию за океан, он продал их знакомому, Франсиско Хавьеру – выдающемуся иезуиту. Во время следующего посещения Европы в Кастилии ты узнаешь, что Хавьер несколько десятилетий назад отправился с миссионерской работой на Дальний Восток и с тех пор о нем нет никаких известий.

Однажды с группой вооруженных товарищей и с разрешения вице-короля Луиса де Веласко ты отправяешься из бывшей столицы инков, города под названием Куско, в Кордильера-де-Вилькабамба в Андах. Там наемники из твоего окружения выражают недовольство тем, что не обнаружили признаков сокровищ, которые ожидали найти. Зато ты получаешь нечто драгоценное, что им было не дано понять: доказательство, что Инанна там бывала.

На стенах огромной пирамиды, которую крещеные туземцы до сих пор называли Интиуатаной^[59], ты время от времени находишь вырезанные или тисненые символы с савана, подаренного тебе Инанной. Высеченная в холме лестница ведет на плато, в центре которого располагается необычное устройство, напоминающее призму. Ты предполагаешь, что инки использовали его как своего рода измерительный прибор для астрономии, математики, физики, науки о погоде и многих других учений. Ты думаешь, что он был создан для наблюдения за световыми явлениями и что с его помощью можно было изучать тени и свет солнца в разные времена года, в том числе во время летнего солнцестояния и равноденствия. И там, на сохранившейся стене, ты обнаруживаешь огромный каменный рельеф, подпорченный ветром и дождем, но все еще достаточно узнаваемый. На нем Инанну изобразили женщиной гигантского роста по сравнению с поклоняющимися ей инками. Она подняла одну руку вверх, будто хотела успокоить их и показать, что не желает им зла, а другой рукой указывала на хорошо знакомый тебе объект – на ее летающий корабль.

Она была здесь. Здесь жили ее дети.

В беспричинном порыве яростной ревности ты задаешься вопросом, нашла ли она себе такого же мальчика, как ты, чтобы согреться после долгого холодного сна. Но ты тут же отгоняешь эту мысль и приказываешь туземцам осторожно содрать рельеф со стены и отнести к повозке, ожидающей у основания горы. Некоторые возражают, говоря, что это оскорбит старых богов. После нескольких резких взмахов рапиры их головы катятся вниз по крутой каменной лестнице, и это заставляет оставшихся неохотно и молча подчиниться.

Ты чувствуешь облегчение от того, что момент, когда ты найдешь Инанну и разбудишь ее, близок. Ты хочешь привести ее в свой дворец, где бы она ни была, и показать, что ты сделал для нее... для вас. Ты знаешь, она порадуется, увидев свидетельство того, что ее визит навсегда запечатлелся в памяти ее детей.

Но ты получаешь известие о ключе и возвращаешься в Европу.

В письмо, которое доставляют для тебя в Лиму на паруснике, телеге с волами и осле, вложена гравюра с изображением человека с длинными волосами, без бороды, с выраженными темными кругами под глазами, в доспехах и с шарфом, повязанным на шее. Твое внимание привлекает вещь в его руке: цилиндр, вероятно металлический, с бороздками, разделяющими его на три части. К рисунку приложено сообщение от одного из людей, нанятых от твоего имени для поиска дублета и ключа в Европе. Сообщение короткое, в нем указаны только имя и местоположение: Иоганн Вайкард Вальвазор, Лайбах.

Спустя девяносто лет после твоего первого визита в Новый Свет у тебя наконец-то появляется реальная и надежная подсказка. Ты сообщаешь вице-королю, что возвращаешься домой навсегда, арендуешь парусную лодку и плывешь обратно с рельефом из Мачу-Пикчу и сокровищами, нажитыми в Перу.

Вальвазор оказывается интересным человеком: он занимался географией и историей, объездил бо́льшую часть Европы, побывал в Африке, а состояние свое заработал на войнах. Он поспособствовал открытию в Богеншперке типографии и гравировальной мастерской по изготовлению медных пластин и библиотеки с огромной коллекцией гравюр, антиквариата, инструментов и старинных монет.

Ты сообщаешь ему о себе письмом и прибываешь в маленький белый замок верхом на лошади, без сопровождения. Ожидая, когда слуги позовут его, ты рассматриваешь экспонаты в большом зале и наполняешься надеждой. Ты чувствуешь, что наконец-то приблизился к ключу; если ты его получишь, то останется лишь вопрос времени, когда ты найдешь записные книжки Микеланджело и Леонардо. Но тебя снова ждет разочарование.

– Я знаю, что вы ищете, – слышишь ты слова коллекционера, когда заходишь в его сад.

Вальвазор говорит на немецком – ты пока не очень хорошо понимаешь этот язык, но легко можешь общаться с ним, используя латынь, итальянский или испанский, которые ты выучил у иезуитов.

– Вам не нужно показывать мне эту гравюру. В конце концов, она вышла с моего печатного станка. Достаточно было ее описать, и я бы сразу понял, о чем речь. Видите ли, господин... Нуньес, не так ли?

Ты киваешь. В последнее время ты представляешься далеким потомком Васко Нуньеса де Бальбоа, одного из первых завоевателей Нового Света. Ты провел там достаточно времени, чтобы это имя казалось подходящим до следующей смены личности.

– Видите ли, господин Нуньес, – продолжает Вальвазор, – этот предмет находился в моей коллекции добрых пятнадцать... нет, двадцать лет. Я купил его у австрийского дворянина, но как он его получил, сказать не могу. Очень интересный стержень, сделанный из металла, немного похожего на бронзу, но мне кажется, что он из другого сплава. Предмет состоит из трех цилиндров, они вращаются вокруг вала, на который нанизаны. Внутри, по-видимому, находится механизм, возможно шестерни, позволяющие цилиндрам двигаться и закрепляться в двенадцати положениях. Таким образом, строки символов на них могут располагаться во множестве сочетаний.

– Такие символы?

Ты показываешь сложенный лист бумаги, на котором нарисовал несколько символов Инанны, найденных в святилище Мачу-Пикчу. Вальвазор делает паузу, внимательно смотрит на них и через несколько мгновений подтверждает.

– Где этот предмет сейчас?

– Хм... человека, который купил его, звали Роберт Дадли. Вы слышали о нем?

– Должен признаться, что нет.

– Англичанин, внебрачный сын первого графа Лестера. Очень необычная личность и знатный коллекционер. В начале века он пытался доказать в суде, что является наследником графа, но потерпел неудачу, поэтому навсегда покинул родину. Он нашел новую жизнь у великих тосканских герцогов и работал там судостроителем. Знаете, он подготовил и опубликовал «Дель Аркано дель Маре» – первый морской атлас, который охватил весь мир. Он опытный исследователь, мореплаватель, математик... но и коллекционер необычных предметов экзотических культур.

– Вы сказали «его звали»?» Его больше нет в живых?

– Да, он умер шесть или семь лет назад.

– Вы знаете, что случилось с его коллекцией?

Вальвазор беспомощно пожимает плечами.

– Думаю, лучше поехать во Флоренцию и разузнать там.

Тебе кажется, что ты ходишь по кругу. Снова путь ведет во Флоренцию.

– Позвольте спросить, господин Нуньес, почему вы так заинтересованы в этом предмете?

Ты безучастно улыбаешься.

– Как и мистер Дадли, я заядлый коллекционер произведений искусства древних или экзотических цивилизаций.

Вальвазор приглашает тебя на ужин, но ты не хочешь задерживаться. Ты сообщаешь ему свой адрес в Риме и говоришь, что будешь признателен, если он станет рассказывать тебе все, что сможет узнать в кругах коллекционеров о судьбе записных книжек Микеланджело и Леонардо. Вальвазор смотрит на тебя почти с жалостью, как на очередного охотника за этой неуловимой целью. Но, как большой знаток и летописец окрестностей, рекомендует заехать в местечко под названием Миттербург и посетить рядом с ним исключительную природную пещеру, которую точно стоит увидеть, оказавшись в тех краях. Ты решаешь прислушаться к нему, и это решение спасает путешествие от неудачи.

Пещера не поражает тебя после чудес Нового Света. А вот Миттербург – Пазин, как его называют местные жители, – оказывается красивым местом с большим старинным замком и хорошими гостиницами. В одной из них, под названием «Аквилла-нера», ты останавливаешься переночевать. После хорошей еды и большого количества вина ты поднимаешься в отведенную тебе комнату и быстро засыпаешь, но посреди ночи тебя будит тихий звук. Ты открываешь глаза и осознаешь, что больше не один в комнате.

На фоне мягкой темноты комнаты выделяется черная фигура, и она скользит к сумке, которую ты оставил на стуле у открытого окна. У незваного гостя нет шансов против твоей скорости. Ты хватаешь его за запястье, протянутое к денежному мешку, и сжимаешь так, что почти ломаешь кости. Злоумышленник вскрикивает от неожиданности, а ты сбиваешь его с ног и оказываешься на нем сверху, обрывая беспомощные попытки уползти прочь. В слабом лунном свете, проникающем в окно, ты видишь лицо неизвестного мужчины, обезумевшего, с расширенными от ужаса глазами. Ты закрываешь ему рот свободной рукой и улыбаешься.

– Я не заказывал у хозяина гостиницы обед в номер, но никогда не откажусь от подарка.

Ты вонзаешь зубы в его шею и втягиваешь в себя лакомство. Теплая кровь заливает твое небо и язык, и вместе с ней в тебя вливается жизнь неудачника-вора.

Через минуту ты заканчиваешь, отстраняешься и вглядываешься в лицо незнакомца. Умиротворенный, будто человек смирился с судьбой, он почти с благодарностью смотрит на тебя сквозь полуприкрытые веки.

Его зовут Юре. Юре Грандо. И из-за того, что ты о нем узнал, ты перестаешь есть. И впервые делаешь то, что сотворила Инанна во время вашей последней встречи. Ты разрываешь ногтем вену на своем запястье и подносишь ко рту незваного гостя. Тот сначала не понимает, чего ты хочешь, но когда его губы касаются красной раны на руке, сразу размыкаются, и он получает твою кровь и вместе с ней тебя.

У Юре Грандо были две главные проблемы в жизни. Одна из них – женщины. Вторая – церковь. И эти проблемы оказались крепко связаны друг с другом.

Несмотря на то, что по плющу на стене постоялого двора взобрался и проник в твою комнату через окно вполне себе живой Юре, в официальных и церковных книгах он числился мертвым уже шестнадцать лет. Он родился в местечке Даниэла, недалеко от деревни под названием Кринк – или Кринга, на языке местного славянского населения. Когда его незамужняя мать забеременела, ее изгнали из-за поверья, что рождение внебрачного ребенка приносит семь лет засухи и града, ведущие к семи годам голода. Его отец, скорее всего, был одним из монахов-паулинов^[60], у которых была сокровищница в Кринге, где хранилась собранная церковная десятина. Паулины практически управляли этими землями и пользовались правом первой брачной ночи. Юре рос сварливым и взрывным ребенком: когда он злился, то вселял страх в жителей деревни, потому что ходил с черным котом на плече и ел сырое мясо. Поговаривали, что он и его кот в одиночку съели целую овцу, что, конечно, было чепухой, но Юре ничего не сделал, чтобы опровергнуть эти слухи.

На наследство матери и на то, что он заработал тяжелым трудом на чужих пастбищах и полях, Юре купил поместье недалеко от Кринги и решил жениться, потому что не мог, будучи мужчиной в расцвете сил, жить только с котом. У него не получилось найти невесту ни в Даниэле, ни в Кринге, поэтому он привез будущую жену из Трвижа, но не прошло и двух дней, как Юре вернулся со стадом коров с пастбища и нашел девушку у порога. Она наложила на себя руки, но была еще жива и рассказала, почему это сделала. Пока его не было, пришли два монаха и приказали явиться к ним в ту ночь и отдаться по праву, на которое они претендовали. Юре похоронил невесту, перестал молиться и ходить в Божий дом. Он не смотрел на других женщин, пока его внимание не привлекла молодая и веселая Ивана, переехавшая с матерью откуда-то с севера. Юре решил жениться на ней, отвез в соседний город Тиньян и обвенчался в церкви Святого Симона в конце октября, во время приходского праздника. А горожане Кринги передали братьям паулинам его скупые слова, что любой монах, хотя бы взглянувший на его невесту, вкусит холодное лезвие его серпа. И монахи оставили Ивану в покое.

Но через несколько месяцев она привлекла внимание не одного, а двух влиятельных мужчин: управляющего хранилищем десятины отца Юрая и главу Кринги, префекта Миху Радетича. Они оба захотели заполучить веселую и улыбчивую женщину, которая – пока ее муж занимался плотницким делом или сельским хозяйством – не стеснялась открыто заигрывать с мужчинами. Это не могло закончиться добром.

Однажды ночью Юре услышал со стороны сарая тревожное мычание. Отправился проверить, в чем дело, но стоило ему подойти ближе, как на голову будто обрушилось небо. Юре потерял сознание, а когда очнулся, понял, что кто-то тащил его за ноги вниз по склону к оврагу недалеко от его дома. Он услышал шепот и хихиканье, разобрал слова неизвестного нападавшего – тот злорадствовал по поводу богатой награды, которую получит от префекта за смерть простого фермера. Незнакомец подтащил его к краю оврага, повернулся и наклонился, чтобы посмотреть, не подает ли жертва признаков жизни, и в этот момент Юре нащупал рукой камень, схватил его и ударил. Острый камень, занесенный с дикой яростью, вонзился негодяю в висок, он застонал, повалился на бок и испустил дух. Дрожа, с кровью на голове от удара, полученного у сарая, Юре вернулся в поместье, но в нерешительности остановился недалеко от дома. Он увидел горящие факелы и узнал перед дверью двух вооруженных слуг префекта. Юре обошел дом и с другой стороны из темноты заглянул в окно. Внутри префект что-то объяснял Иване, которая стояла перед гостем в одной ночной рубашке, босиком и кивала. От того, что произошло дальше, у Юре расширились глаза: его жена поднесла префекту кувшин с вином, улыбнулась и сняла через голову ночную рубашку, оставшись совершенно обнаженной, освещенной лишь огнем свечей.

Той ночью Юре Грандо сбежал из Кринги. Вместо его трупа люди префекта нашли в ущелье тело преступника, но это не нарушило план Радетича. В сговоре с приходским священником Юраем они похоронили чужой труп, выдав его за Юре, а через некоторое время Ивана распространила слух, что Юре стал вампиром и каждую ночь приходит к ней. Эта ложь помогала скрыть, что по ночам ее навещали приходской священник и префект – поочередно, а иногда и одновременно – и оставались обычно до рассвета.

В первые несколько недель, чтобы выжить, Юре воровал еду и одежду, оставленную сушиться в близлежащих домах. А когда услышал, как две местные женщины в соседней деревне Каройбе взволнованно говорили о вампире Грандо, преследующем свою молодую вдову в Кринге, ему все стало ясно. Юре покинул этот район и добрел до самого моря, время от времени находя работу у крестьян и скрываясь, когда слышал, что кто-то идет из Кринги или ее окрестностей. Прошли годы, но Юре так и не смог собраться с силами, чтобы прыгнуть с обрыва и положить конец своим страданиям. Постепенно он пристрастился к выпивке, и хозяев, готовых предложить ему работу, еду и ночлег, становилось все меньше и меньше. Мало-помалу он начал воровать, ненавидя каждый момент своей жалкой жизни. Наконец ради кражи Юре забрался в комнату на верхнем этаже гостиницы, оказался в лапах отвратительного существа и превратился в того, кем его называли столько лет, в Юре Грандо, ужасного вампира из Кринги.

Юре – твой первый новообращенный. Ты не можешь с уверенностью сказать, что заставило тебя пожалеть парня и отказаться от попытки его прикончить. Что-то в истории Юре напомнило то, что ты чувствовал на протяжении своего долгого существования. Тебе знакомы проблемы с женщинами, и ты терпеть не можешь организованную религию со времен первосвященника Ура, замешанного в твоем отравлении четыре тысячи лет назад. Ты думаешь, что Инанна согласилась бы с тобой: то, что ты видел из ее жизни в момент слияния разумов благодаря силе крови, дало тебе повод считать, что Инанна с величайшим презрением отринула бы двуличность жадных негодяев, которые прячутся за крестом, полумесяцем или шестиконечной звездой.

В то же время Юре, познав твою жизнь, восхищается ею, и ему откликается то, что ты намерен сделать в его родном крае. Юре от всего сердца поддерживает твою идею. На следующий день ты покупаешь для него лошадь, снаряжение для верховой езды, одежду для поездки. Серп. Твое путешествие и так пролегает мимо Кринги, и небольшая задержка не помешает.

Префект Радетич и отец Юрай пребывали в радостном настроении. Накануне они устроили еще один спектакль с могилой Юре Грандо. После многих лет рассказов о вампире из Кринги власти Пазина объявили, что отправят посланников для расследования дела, но два заговорщика и любовника вдовы Грандо сами организовали «погоню», собрав верных слуг префекта, и раскопали могилу. В ней якобы нашли сохранившееся тело Грандо, ему отрезали голову и сожгли на костре, поставив тем самым точку в рассказах о вампире, который навещал бывшую жену уже шестнадцать лет. На деле они сожгли останки неудачного наемного убийцы, уничтожив следы своего преступления. Свидетели подписали протокол, составленный по нужной форме, и документ отправили в администрацию Пазина. Радетич и Юрай считали себя победителями и решили вкусить в ту ночь удовольствия.

Вы с Юре приезжаете к Иване, оставляете лошадей привязанными к дереву у дороги и тихо, бесшумными тенями в темной ночи, приближаетесь к дому. Вы появляетесь из темноты, как призраки, рядом с двумя слугами префекта, которые дремлют на страже у двери, как много ночей до этого. В мгновение ока и без предупреждения вы сворачиваете их жалкие шеи и позволяете телам рухнуть с крыльца.

Открыв дверь, вы застаете утеху на троих в самом разгаре.

Первым вас замечает префект. Он, словно ошпаренный, грубо отталкивает голову Иваны от своего паха и прыгает, чтобы схватить со стола кремневое ружье с коротким стволом. Ивана удивленно возмущается, а отец Юрай прекращает поступательные движения позади нее, в изумлении смотрит на Радетича и поворачивает голову в сторону двери.

Ивана, все еще находясь в пылу страсти, обнаженная, покрытая потом, разглядывает незваных гостей, и ее глаза расширяются, когда в одном из них она узнает бывшего мужа.

Префект берет в дрожащие руки оружие. Свинцовая пуля входит в твою грудь, разрушает плоть, дробит кости, вызывая небывалую, невообразимую боль, отличную от всего, что ты испытывал раньше. Ткани начинают регенерацию, и тебе кажется, что ты уже давно не чувствовал себя таким живым. Трое обнаженных людей на кровати с изумлением наблюдают, как пуля медленно появляется из дымящейся дыры в одежде, мгновение раскачивается на краю и с глухим стуком падает на половицы.

Ты делаешь шаг в сторону и прислоняешься к деревянному столбу, скрестив руки на груди. Вперед выходит Юре с жуткой улыбкой на лице и серпом в руке.

Комнату заполняет крик.

Ты тщательно выбираешь тех, кого обратить: будь то мужчины или женщины, твой выбор падает на тех, кого мир так или иначе обидел, тех, кто полон грубой силы, для которой нет выхода. Год за годом, десятилетие за десятилетием твоя маленькая армия растет, и ты с интересом изучаешь каждого ее члена. Вот только результат тебя не устраивает: никто из них не похож на тебя.

Крошечные частицы передаются не так, как это вышло с тобой, когда Инанна обратила тебя. Не с той полнотой, не с той выраженностью, словно отпечаток на бумаге – каждая копия получается тусклее предыдущей. Ты допускаешь, что причина этого не столько физическая, сколько метафизическая. Единственное, что передается обращенным, – это долголетие, большая выносливость и сила. Им не передается частая потребность обновлять в себе жизненные соки чужой кровью, как у тебя. Они не получают способностей к регенерации, какими обладает твое тело, поэтому остаются уязвимыми. Тем не менее они полезнее, чем простые слуги, на которых ты полагался многие столетия. И, самое главное, они преданы тебе до смерти: в момент обращения они узнаю́т историю твоей жизни, узнаю́т тебя и понимают, что ты почти несокрушим, что, если они злоупотребят доверием, ничто не спасет их от твоего гнева.

Поиски наследников Роберта Дадли во Флоренции заходят в тупик: никто не знает, что случилось с обширной коллекцией художественных раритетов после его смерти. Но ты уже привык, что поиски Инанны лишь приводят к новым препятствиям. Ты терпелив. Нет нужды спешить.

Мир стремительно меняется. Ты понимаешь, что промышленная революция и паровые машины – большой шаг к моменту, который пробудит Инанну от ее холодного сна даже без твоего вмешательства. Но ты знаешь, что не эта технология позволит человечеству отправиться в небесную бесконечность, поэтому продолжаешь искать Инанну. Теперь для этого у тебя есть тщательно сплетенная сеть агентов и информаторов из обращенных в Старом и Новом Свете, на Дальнем Востоке, в местах, где ты не бывал раньше. Каждый получает одинаковые инструкции: передавать любую информацию, намек или подсказку, даже если кажется, что она неверна, передавать все, что может привести к флорентийскому дублету, ключу к его расшифровке или савану с загадочными символами. Ты не питаешь особой надежды, что саван еще существует, но стараешься об этом не думать. Странный мир коллекционеров настолько одержим поиском записных книжек гениальных художников эпохи Возрождения, что рано или поздно тетради Леонардо и Микеланджело появятся. А вот насчет ключа такой уверенности у тебя нет.

Новые технологии создают новую империю. Она гордится собой, как некогда испанцы, гордится тем, что в ней «никогда не заходит солнце». И ты в это веришь. В середине девятнадцатого века ты переезжаешь в самое сердце империи, в город, который процветает благодаря богатствам, награбленным со всех уголков мира. Вместе с тобой отправляются Юре и еще несколько самых доверенных обращенных. Деньги, которые ты копил на протяжении многих веков, открывают для тебя все двери. Ты покупаешь большое поместье недалеко от Лондона и в момент забавного вдохновения выбираешь для себя английскую версию имени верного соратника, добавляешь несколько титулов, осознавая, что уровень влияния в новой империи зависит от дворянского происхождения. Ты притворяешься великим князем Литовским и герцогом Бессарабским, которым какое-то время почти был. В начале восьмидесятых годов ты совершаешь «смену поколений» и становишься собственным сыном, достаточно молодым, чтобы подмена выглядела правдоподобной. К тому времени империя, какой бы могущественной она ни была по отношению к другим странам, прогнивает изнутри и готовится к большим, возможно даже революционным, переменам. Твоя сеть влияния заметно расширяется и укрепляется, ты понимаешь, что сможешь поприветствовать Инанну, когда она проснется, в роли, которая заставит ее гордиться тобой. В роли, которая, в конце концов, предназначалась тебе с раннего детства, – в роли повелителя самой могущественной империи мира. В свободные минуты – а их у тебя много – ты изучаешь новшества, которые можно назвать первым настоящим шагом человека к небу, учишься летать на воздушных шарах и наслаждаешься наблюдением за миром сверху, как когда-то с бесшумного корабля Инанны.

Но меньше года назад все меняется.

Начинаются убийства Потрошителя, а в новую эпоху через прессу и телеграф легко манипулировать чувствами и использовать разгоряченную толпу в своих целях. Неспособность системы раскрыть громкие убийства вызывает огромное недовольство и популистские движения, готовые нацелиться на существующие институты: силы правопорядка, армию и даже монархию. Ты собираешься этим воспользоваться. К сожалению, осенью виновник убийств необъяснимым образом исчезает, и с некоторой неохотой ты приказываешь своим последователям на островах начать убийства, которые поддержат иллюзию того, что Потрошитель все еще орудует. Именно тогда твое внимание привлекают другие новости: наконец-то объявился флорентийский дублет.

Записная книжка Микеланджело находится в далекой Японии, ты поручаешь обращенным на Дальнем Востоке подкупить того, кто сможет ее забрать, – и в декабре специальным курьером на корабле книжку доставляют тебе. После стольких лет поисков ты держишь в руках половину инструкций Инанны.

С тетрадью Леонардо все выходит не так просто. Твои агенты выясняют, что ее в качестве выигрыша получил король небольшой страны на юге Европы, недалеко от земель, где ты когда-то дружил с Владом, графом Валахии. Шпионы передают тебе несколько донесений об этом короле, в которых ты обнаруживаешь замечательную информацию: у него есть кровная родственная связь с династией, правящей этой империей, через внебрачную дочь. Разузнав, где сейчас находится внучка британского монарха, ты с улыбкой отправляешься в Швейцарию. Без сопровождения и помощника, потому что хочешь все сделать сам.

Короля Милана ты шантажируешь в письме, предлагая дочь Каролину в обмен на записную книжку Леонардо, но уже тогда понимаешь, что не намерен возвращать девочку отцу или матери. Ты привозишь ее в Англию 1 января, как раз к солнечному затмению, и обращаешь. Несмотря на то, что сердцем и душой ты принадлежишь Инанне, Каролина, как представитель императорской династии, может сослужить хорошую службу перед массами в той революции, которую ты планируешь.

У твоих шпионов в той части Европы в распоряжении много денег, и они используют их, чтобы получить ценную информацию. От секретаря двора в Белграде узнают, что король отправляет известного местного писателя с особым заданием в Лондон. Юре как раз находится там – и хотя он давно забыл родной язык, который напоминает местный, ему удается оставаться незаметным и быть наготове до тех пор, пока он не получает от тебя телеграмму с приказом достать тетрадь силой.

Однако оказывается, что это легче сказать, чем сделать. После первой же встречи с посланником короля Юре остается без руки, и эту потерю невозможно восполнить, учитывая, что ему не передалась твоя способность к регенерации. Узнав об этом, ты нанимаешь лучших инженеров, чтобы они сконструировали искусственную руку для твоего любимого обращенного, пока королевский посланник путешествует на «Восточном экспрессе». Нападение на поезд, оплаченное огромной суммой, проваливается, и тогда ты через адвоката Джарндиса устраиваешь «обмен» тетради на девушку, а твои противники ужасным, необъяснимым образом находят Юре в опиумной курильне, где для него все заканчивается трагически. Королевский посланник – всего лишь писатель! – сносит голову твоему дорогому спутнику и верному слуге пулями из отвратительного оружия, которое лежит сейчас у тебя под рукой. Не удается и попытка обмануть собравшуюся вокруг писателя группу и предложить в обмен на записную книжку проститутку, выглядевшую как твоя будущая жена, хозяйка новой империи и нового порядка. Позже ты встречаешь злодея, принесшего столько боли и неприятностей, на празднике после спектакля «Макбет» в «Лицеуме». Глядя ему в глаза сквозь толпу гостей, ты решаешь, что с тебя хватит.

Благодаря тому, что его жизнь вливается сейчас в тебя, ты узнаешь, что твои противники тоже получили полные инструкции из дублета и что писатель поручил француженке попытаться расшифровать их. Ты бы позволил ей и ее другу Леббоку сделать работу за тебя, но понимаешь, что их усилия будут напрасны без ключа. А его у них не просто нет, они даже не знают о нем.

Пришло время положить этому конец. Высосать последнюю каплю крови из тела писателя и отомстить за своего старого товарища. Тогда ты...

Что это?

Какой-то грохот... Еще удар, как будто кто-то пытается выбить дверь. Повышенные, возбужденные голоса. Пронзительный звук свистков. Полиция!

Те негодяи! На мгновение ты думаешь встретиться с ними и разорвать всех на части, как сделал это с ученицами школы в монастыре Святого Мартина. Но нет – слишком рано. Тогда твои тщательно подготовленные планы слишком ускорятся, подвергнутся риску провала из-за пустяка или ошибки.

Ты отрываешься от руки писателя.

– Скоро все закончится, Глишич. Я забрал у вас слишком много крови, чтобы вы могли выжить. Жаль, что я не могу остаться до конца самого жалкого спектакля в вашей жизни и поаплодировать, когда опустится занавес: у меня есть дела поважнее. Прощайте. И передавайте привет Юре, когда встретите его в аду.

Джордж Ле Гранд посмотрел на писателя сверху – с тем же выражением лица, что и вечером в «Лицеуме», – и молниеносно исчез. Шокированный и ослабевший от потери крови Глишич не смог проследить взглядом за его движением.

За долю секунды до того, как раздался треск и сломалась доска, вдалеке скрипнула дверь и снова захлопнулась.

Писатель закрыл глаза и снова открыл их, когда его затрясли.

– Глишич! Глишич! Посмотри на меня! Скажи что-нибудь!

Рид тряс его за плечи, чтобы не дать потерять сознание, пока кто-то, вероятно доктор Мур, торопливо перевязывал прокушенное предплечье.

– Рид... – Писатель запнулся, но собрал остатки сил и сказал громче, бодрее: – Рид, мне надо сделать переливание! Вы понимаете? Немедленно... Но не везите меня в больницу: ни одно общественное место не будет для меня безопасным. Пусть он думает, что я умер... Рид, я узнал, с кем и с чем мы имеем дело!

Глишич открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но совсем потерял силы и погрузился во тьму.

Глава 9

Клуб каннибалов

– Если бы что-то подобное я услышал от тебя семь дней назад, то подумал бы, что ты совсем спятил.

Лицо Джима Кука выглядело спокойным и хладнокровным, но Глишич ясно видел глубокую озабоченность в глазах полковника. Он с трудом принял сидячее положение и получше устроился на подушках. Его забинтованные руки все еще болели от инструментов, которые Рид и остальные использовали для переливания крови.

– Я буду рад услышать, что так сильно изменилось за последнюю неделю и повлияло на ваше мнение, но сначала хочу поблагодарить: я обязан вам жизнью. Если бы не вы...

Полковник отмахнулся.

– Благодарите не меня, а агента, который сопровождал вас по моему приказу. После встречи в Букингемском дворце к каждому из участников приставили отдельное сопровождение в целях безопасности. И, к счастью, оно помогло. Наблюдатель увидел, как вы отправились к реке с тем мальчиком. Он не смог вмешаться, когда произошло нападение, – нападавших было слишком много, – но ему хватило находчивости схватить один из велосипедов, оставленных на берегу собирателями сокровищ. Он проследовал за каретой, в которой вы были без сознания, до заброшенного склада в доках, нашел человека, готового за вознаграждение в полшиллинга примчаться в Ярд с посланием для инспекторов, а сам остался внимательно следить за этим местом, и вуаля!

– Тогда я его должник, – сказал писатель. – И должник бедняка, чей велосипед использовали.

– Велосипед вернули растерянному парнишке. Он думал, что его кто-то украл, и обрадовался, снова его увидев.

– Как зовут вашего... агента, полковник?

– Лорд. Джим Лорд. Один из надежных парней, которых я привел в секретную службу из армии. В этом оперативном подразделении мы маркируем их номерами – у Джима номер 007.

Глишич кивнул.

– Я хотел бы должным образом отплатить этому молодому человеку. Но скажите, полковник, как так вышло, что я остался жив? Ле Гранд высосал из меня много крови – по крайней мере, у меня сложилось такое впечатление.

– Вы правы. Вам повезло, что Рид, сразу после того, как узнал, где вас держит злодей, отправил весточку доктору Муру, а сам поехал к вам вместе с отрядом констеблей. У доктора Мура в сумке оказался большой медный шприц с поршнем и одна из полых игл Фрэнсиса Райнда. Детектив Рид с готовностью закатал рукав, доктор взял из его вены столько крови, сколько смог, и ввел ее вам. После этого вас срочно отвезли на карете в лондонскую больницу на Уайтчепел-роуд, на прием к доктору Фредрику Тривзу. Там нашлись еще добровольцы – Брэм Стокер и ваш друг Миятович, – поэтому удалось собрать достаточно крови, и ее, если я правильно понимаю, врачи ввели в воронку, соединенную с вашим кровотоком через устройство, которое они называют поршнем. Прислушавшись к тому, о чем вы предупредили Рида, когда он вас нашел, вас привезли из больницы сюда, чтобы вы могли спокойно получить всю необходимую помощь.

– Сюда? Я не удосужился спросить, где нахожусь, полковник. Как только очнулся и увидел вас у кровати, начал говорить о Ле Гранде и не умолкал, пока вы терпеливо меня слушали...

– Мы находимся в Винчестере, графство Хэмпшир. Это летний дом Генри Ирвинга, он был настолько любезен, что отдал его Стокеру без лишних вопросов, когда тот внезапно об этом попросил. Что вы здесь, знают только те, кто должен, Глишич.

– Ирвинг? Кто бы мог подумать! Он выглядел таким... надменным. – Глишич на мгновение замолчал и покачал головой. – Рид. Мур. Чедомиль. Доктор Тривз... Так много людей, кому я теперь обязан из-за своей беспечности, позволив Ле Гранду схватить меня.

– Некоторых из них вы можете поблагодарить прямо сейчас, Глишич, – послышался голос из-за двери.

Писатель повернул голову и увидел у входа в комнату Эдмунда Рида, а за ним улыбающегося доктора Мура.

– Рид! – воскликнул Глишич. – Друг! Что бы я делал, если бы не ты? И вы, доктор! Я не знаю, что сказать...

– Начните с того, чтобы убедить нас, что с вами все в порядке. – Мур обошел детектива, держа в руках аптечку, готовый немедленно воспользоваться ее содержимым, если возникнет такая необходимость.

Писатель нахмурился и впервые после пробуждения по-настоящему обратил внимание на ощущения в теле.

– Ну... посмотрим... хм. Помимо тупой боли в руках – там, где Ле Гранд разорвал мне вену и сейчас наложена тугая повязка, и в предплечье другой руки, куда, как я полагаю, вы вставили иглу, чтобы спасти меня с помощью переливания крови, – я чувствую небольшую боль в пояснице и... кажется, слегка сдавливает грудь.

Доктор подошел, взял с пола рядом с кроватью Глишича металлический сосуд, посмотрел содержимое и поставил обратно, положил руку на лоб писателя и нахмурился.

– Кажется, у вас повышена температура. А в ночном судне, которое вам принесла медсестра из моего кабинета, пока вы лежали в постели, моча довольно темная. Вас тошнит?

Глишич облизал пересохшие губы и задумался.

– На самом деле... да. Но не сильно. А еще немного кружится голова.

Алистер Мур кивнул, как будто пациент подтвердил его подозрения.

– Я бы сказал, что у вас гемолитическая реакция. Что не редкость после переливания крови, однако, судя по описанным вами симптомам, думаю, это легкая степень. Через несколько дней вы почувствуете себя лучше, но пейте много жидкости и хорошо питайтесь. Мы компенсировали вам потерю крови в последнюю минуту, и вашему телу понадобится время, чтобы восстановиться.

Полковник уступил место Риду у кровати Глишича, и детектив, ухмыляясь, подошел ближе.

– Я бы принес цветы или фрукты, если бы знал, что ты будешь в сознании.

– Дружище, я думаю, в таком состоянии фляжка хорошего бренди была бы полезнее.

Они пожали друг другу руки настолько крепко, насколько позволяла физическая слабость Глишича.

– Я только что рассказал полковнику все, что узнал о похитителе – представь себе, это Джордж Ле Гранд, – но он не тот человек, за которого себя выдает, он нечто совсем другое. Однако самое главное – юная Каролина жива, Джордж Ле Гранд привез ее 1 января в Лондон. – Глишич сделал паузу. Он хотел было сказать, что это был тот самый день, на который намекал Саванович, когда рассказал ему о солнечном цикле, называемом сарос, но передумал, чтобы не вызвать еще большего замешательства у друзей. – Мне стыдно признаться, но выбора нет: обе тетради теперь у него в руках. Злодей заполучил флорентийский дублет!

– Да, – ответил на это Кук, – но если то, что вы мне так лихорадочно говорили, правда – а у нас нет оснований думать, что это не так, – то теперь у него лишь обе части головоломки, которые есть и у нас. Однако без ключа, который вы описали, они бесполезны и для него, и для нас.

Писатель задумался. Он почувствовал, как возвращаются силы, немного выпрямился и потянулся за стаканом воды на столе.

– Вы правы, полковник. Это совершенно верно. Но я беспокоюсь о мадам Дьёлафуа. Я знаю, что Ле Гранд впитал в себя все мои знания вместе с кровью, поэтому он в курсе, что она вместе с профессором Леббоком попытается разгадать тайну символов из дублета. Конечно, она более чем способна позаботиться о себе сама, но обращенные Ле Гранда, хоть и не такие могущественные, как он, все равно очень опасны.

– Мадам Дьёлафуа находится под неусыпным наблюдением моей службы с того дня, как вы впервые с ней встретились, – сказал Кук. – Она в безопасности, насколько это возможно в нашей ситуации.

– Ну... Ле Гранд все равно убежден, что без обозначенного ключа невозможно взломать код и интерпретировать инструкции, – задумчиво произнес писатель. – Будем надеяться, что они оставят Жанну и Леббока в покое, по крайней мере на данный момент.

– Я хотел кое о чем спросить, Глишич, – обратился к нему детектив Рид. – Я приходил сюда не раз и провел несколько часов у твоего изголовья. Ты был в бессознательном состоянии и часто повторял одну и ту же фразу на латыни: «Hodie mihi, cras tibi». Мне интересно, это для тебя имеет какое-то особое значение? Поверь, у меня есть причина об этом спрашивать.

При всем желании Глишичу не удалось бы обмануть и более наивного собеседника, не то что инспектора Скотленд-Ярда, поэтому он сделал глубокий вдох, шумно выдохнул и словно избавился от тревоги, которая его мучила.

– Буду откровенен, Рид, логика подсказывает искать более простые объяснения, говорит, что это просто совпадение, но я не из тех, кто думает, что разум – истина в последней инстанции.

Рид с любопытством посмотрел на Глишича.

– Видишь ли, десять лет назад эту фразу произнес сербский преступник по имени Сава Саванович, после того как мы наконец поймали его. «Hodie mihi, cras tibi». В тот момент я не обратил на это особого внимания, потому что думал, что он хочет показать нам свое интеллектуальное превосходство. Честно говоря, я вспомнил ее только недавно. Подозреваю, ты уже слышал эту фразу?

Рид посмотрел на остальных – и снова на Глишича.

– Ты прав, но это лишь часть фразы «Hodie mihi, cras tibi cur igitur curas» – «Сегодня меня, завтра тебя – какая разница». Эту надпись я видел на здании в Эдинбурге – Хантли-хаус, в котором когда-то располагался Эдинбургский музей. Между первым и цокольным этажами на фасаде находится мемориальная доска с надписью на латыни и датой – 1570 год.

– Я правильно понимаю, что ты там был?

Рид кивнул.

– Да, у меня была возможность посетить это место во время соревнований по воздухоплаванию в Шотландии. Раньше это был исторический музей, там выставляли предметы декоративного искусства – от гравированного стекла и серебра до старинных костюмов, часов, фарфора и керамики восемнадцатого века.

– Был?

– Да... В то время, когда я видел эту фразу, все здание уже разделили на квартиры для аренды, и я слышал, что в Хантли-хаусе проживало целых двести пятьдесят семей.

– А как же музейные экспонаты?

– Я и сам задавался этим вопросом, поэтому направился в ратушу. Там мне сказали, что коллекцию разделили на несколько складов и бо́льшую ее часть – ту, в которой находились предметы, приобретенные в течение десятилетий и столетий, но происхождение или назначение которых не совсем ясно, – отправили в Лондон по специальному соглашению между администрацией Эдинбурга и Британским музеем, чтобы ее мог– ли изучить кураторы и сотрудники этого учреждения.

– Учитывая то, что я пережил десять лет назад, – задумчиво сказал Глишич, – не хочу легкомысленно отвергать что-либо из того, что Саванович тогда мне рассказал. Он повторил это предложение как своего рода... предсказание. И я совершенно об этом забыл до сегодняшнего момента.

– А теперь вспомнил, – кивнул Рид. – И если ты прав и это было пророческое предупреждение, это может стать нашей зацепкой.

Писатель почесал за ухом, уставившись в окно, словно не замечал никого в комнате. Наконец, после недолгого молчания, посмотрел на детектива.

– Это может быть указатель, ключ к разгадке пропавшего артефакта нашего друга. Что, если в этой фразе зашифровано местонахождение предмета, без которого Ле Гранд не сможет завершить свою зловещую миссию?

Полковник Джим Кук обратился к Риду:

– Похоже, нам придется как можно скорее нанести визит мистеру Эдварду Томпсону. Если кто и знает что-нибудь о судьбе части эдинбургской коллекции, отправленной в Лондон, так это он.

Рид снова кивнул и, заметив вопросительное выражение на лице Глишича, объяснил:

– Томпсон – известный палеограф, с прошлого года он – главный библиотекарь и директор Британского музея.

– Тогда нам действительно надо поехать туда как можно скорее, – сказал писатель. – Вполне возможно, проклятый артефакт все это время находился прямо у нас под носом – в одном из ящиков музейного склада.

– А это значит, что он в зоне досягаемости и Ле Гранда, – мрачно подытожил полковник.

«Да, – подумал Глишич, – но у Ле Гранда не было помощника в лице Савы Савановича».

Какова бы ни была правда, но, случайно или намеренно, человек, которого они прозвали Кровопийцей, дал им значительное преимущество.

– Нам повезло, что вы такой поклонник искусства, Эдмунд, – сказал Кук. – Если бы не ваш интерес к Хантли-хаус, мы бы никогда не пришли к этой версии, какой бы достоверной она ни оказалась.

Рид цинично улыбнулся.

– Полагаю, полковник, ваше замечание основано на распространенном предубеждении, что представители закона – обычные простолюдины.

– Нет, вовсе нет. Извините, если мы неправильно поняли друг друга. Я бы никогда не подумал так про сотрудника столичной полиции.

– А что насчет Потрошителя? – Глишич прервал дискуссию, прежде чем она переросла в более жаркий тон. – Произошло ли еще какое-нибудь убийство, которое можно было бы с уверенностью приписать этому человеку?

– Ни писем, ни открыток от Потрошителя мы не получали, – Рид намекнул на письма «Дорогой начальник» и «Дерзкий Джеки», с которыми преступник обращался к публике в начале своего кровавого буйства.

– Может быть, в аду бастуют почтальоны. – Глишич ответил в той же манере – намеком на письмо под названием «Из ада». – А что с Мекейн? Есть ли прогресс в этом расследовании?

– Пока мы в тупике, – угрюмо признался Рид. – Мы получили подтверждение от французских коллег, что Джилл Эри Мекейн и Йен Беллами ступили на французскую землю, после чего затерялись внутри страны.

– Фамилия мальчика Беллами?

– Беллами – девичья фамилия бабушки мальчика по материнской линии, она француженка по происхождению, – пояснил Рид.

– Беллами, – прошептал Глишич себе под нос. – Прекрасный друг... с тех пор, как я перевел больше десяти лет назад «Коломбу» Мериме, я все так же греховно влюблен во французский язык и в их кулинарное мастерство.

– Означает ли это, что вы голодны? – спросил Кук. – Замечательная новость, если аппетит к вам возвращается.

– Ладно, давайте отложим разговор о Потрошителе, – предложил Рид. – За это время произошло много более важных вещей. И Глишич... нам следует их обсудить, как только ты будешь к этому физически готов.

– Ну... – Писатель почесал растрепанные волосы. – Думаю, я справлюсь с новыми неприятными новостями и сейчас, если сначала что-нибудь съем и выпью, чтобы убедить вас, что ко мне действительно вернулся аппетит. Я только что почти час рассказывал полковнику о биографии нашего противника, и у меня пересохло во рту. Во всяком случае, мне кажется, будет уместно собрать всех членов нашего маленького военного совета, чтобы они тоже могли ознакомиться с важными деталями. Беда в том, господа, что я начинаю забывать подробности, которые видел так ясно... нет, лучше сказать, проживал в этом нечестивом союзе кровососущих челюстей и моего бедного предплечья. Не знаю, должно ли так быть, или это результат переливания, которым вы спасли меня от гибели, просто боюсь упустить какую-нибудь важную деталь, если не расскажу все как можно скорее. Какой сегодня день, Рид?

– Двадцать восьмое марта, – немного смущенно ответил детектив. – Ты провел несколько дней, борясь за жизнь, и еще несколько дней приходил в себя. Точная дата для чего-то важна?

– Да. – Глишич спустил ноги с кровати на пол, покрытый ковром с восточными мотивами. Его голые голени и ступни выглядели поразительно бледными и необычайно тонкими под ночной рубашкой до колен. – У нас еще есть время подготовиться, но не слишком много. Итак... в этом доме есть кухня?

– Здесь есть не только кухня и заполненная кладовая, – сказал полковник Кук, – мистер Стокер оказался так добр, что, помимо провизии, прислал сюда свою горничную Эйду, чтобы она ухаживала за вами по указаниям доктора Мура, и, говорят, она превосходная кухарка. Мы немедленно попросим ее приготовить для вас бодрящий обед, а вы пока переоденьтесь. Учитывая состояние вашей одежды после нападения, мистер Миятович организовал доставку вашего второго костюма сюда из гостевого дома миссис Рэтклиф.

– Хорошо, – писатель кивнул. – Еще одна важная вещь: Рид, можешь связаться с мистером Стедом?

– Конечно, – ответил детектив, нахмурившись. – В местном почтовом отделении есть телеграф. Но для чего?

Глишич вздохнул.

– Я попрошу тебя, по согласованию с Миятовичем, написать для меня достойный некролог и опубликовать его в «Газетт» как можно скорее. Ле Гранда надо убедить, что меня больше нет в живых, и тогда все, что я узнал о нем во время этого отвратительного... кормления... так же, как и он обо мне, – не будет иметь значения: он расслабится и будет воплощать свои планы в жизнь без спешки. Это не только позволит выиграть время, но и даст столь необходимое преимущество неожиданности.

Писатель нетвердо встал на ноги, пошатнулся, ухватился за изголовье кровати и медленно выпрямился. Ему показалось, что от этого небольшого усилия заболели все сухожилия и мышцы. Он посмотрел в глаза полковнику Куку и улыбнулся.

– Когда мы сядем за подготовку нашего собственного плана, господин полковник, нам сначала придется серьезно обсудить нечто, называемое Клубом каннибалов. Я думаю, вы знаете, о чем речь, не так ли?

То, как Кук и Рид переглянулись, стало для Глишича ясным ответом.

Обедая в саду летнего дома Ирвинга в Винчестере, Глишич угрюмо слушал краткое описание событий последних нескольких дней от Кука. Нападения в стиле Потрошителя вспыхнули одновременно по всей стране, от юго-западного региона через Мидлендс, Уэльс, Йоркшир и промышленные районы Манчестера и Ливерпуля, вплоть до Эдинбурга. Лондон стал местом как минимум двенадцати убийств женщин из низшего сословия, которые можно было приписать агентам Ле Гранда, а это означало, что древний кровопийца приступил к заключительной фазе своего грандиозного плана – спровоцировать революцию в самой могущественной империи мира и захватить власть.

Последствия организованных жестоких убийств беззащитных женщин оказались вполне ожидаемы: местная полиция не смогла дать удовлетворительный ответ напуганному и разъяренному населению, а столичная была настолько занята собственными делами, что не смогла выделить из своих рядов детективов и офицеров, чтобы отправить вглубь страны, где силы правопорядка отчаянно искали помощи. Королевскую армию предупредили о возможных бунтах, но ее не учили разбираться с причинами и преступлениями, за раскрытие которых отвечала полиция. Средний и рабочий классы страны – тех людей, кто наслаждался общественным спокойствием и процветанием на протяжении почти полувека, – снова потрясли пламенные ораторы, призывающие к маршу на Лондон, чтобы добиться отставки правительства премьер-министра Роберта Гаскойн-Сесила и заставить парламент под давлением толпы в сотни тысяч человек принять новое, способное справиться с опасностью, охватившей всю страну. Возвратился дух более ранних восстаний, таких как Ньюпортское 1839 года, организованное чартистским движением и его воинствующим крылом – Демократической ассоциацией Восточного Лондона Фергуса О'Коннора; Дербиширский бунт; заговор на Кейто-стрит в 1820 году, когда группа радикалов во главе с Артуром Тислвудом сговорилась взорвать ведущих членов кабинета министров; или реформаторские бунты 1831 года. Это доказало, что социальный порядок, каким бы прочным и стабильным он ни был, находился под угрозой из-за преобладающих эмоций многочисленных граждан, самых бесправных в стране. И Джордж Ле Гранд через своих агентов вызвал самое главное чувство – страх. Страх простых граждан за свою жизнь. В погоне за сенсациями бульварная пресса сыграла ему на руку, еще больше разжигая ощущение общей незащищенности, замешательства и гнева из-за отсутствия адекватной реакции со стороны государства. Массы людей, вооруженные дубинками и камнями, столкнулись с властями в Бристоле, Плимуте, Шеффилде и Сандерленде, оставив после себя разрушенные пожарами кварталы и человеческие жертвы – убитые и раненые были и среди повстанцев, и среди полицейских. В этих городах ввели военное положение, и ситуация до поры до времени стабилизировалась, но хватило одного убийства под руководством Ле Гранда, чтобы все воспламенилось как пороховая бочка. Режим в Соединенном Королевстве пошатнулся. Казалось, достаточно еще одного решительного шага – и власть упадет в руки Ле Гранда, как спелое яблоко.

– И я знаю, что это будет за ход. – Глишич мрачно вытер губы и подбородок салфеткой, когда полковник Кук закончил краткое описание ситуации.

Над Хэмпширом опустился закат, полковник и писатель вернулись в гостиную, где Рид и доктор Мур тихо беседовали за виски. Из вестибюля послышались звуки, приглушенные закрытой дверью, она открылась, и Глишич увидел Чедомиля Миятовича, раскрасневшегоя, словно из Лондона в Винчестер он бежал, а не ехал в карете.

– Милован! – воскликнул он, увидев Глишича у садовой двери. – Ей-богу, ты меня здорово напугал! Камень упал с моего сердца, когда я услышал, что ты пришел в себя и выздоравливаешь!

– Надеюсь, тебе не на ногу упал... тот камень. – Глишич тщетно пытался скрыть, как был рад видеть друга. – А то это может помешать тому, что нас ждет впереди.

За Чедомилем вошел Аберлин, на шаг позади следовал молчаливый и незаметный Ямагата Аритомо ниже их ростом и, наконец, Брэм Стокер, который через плечо крикнул Эйде, чтобы та разместила кучеров и предложила им поесть. Пока Глишич сердечно пожимал руки вновь прибывшим, полковник Кук и Рид передвинули несколько кресел и расставили их так, что они расположились полукругом возле камина. Там уже горел огонь, потому что ночи, несмотря на теплую погоду, были еще прохладными.

– Господа, чего же вы ждете? – спросил Кук.

Один за другим мужчины заняли свои места. И только когда послышался тихий вежливый кашель, члены Военного совета посмотрели на человека, который, хмурясь, продолжал стоять.

– Я думаю, мне пора, – сказал доктор Мур.

– Ерунда, – Кук быстро взмахнул рукой. – Садитесь, доктор. Теперь, нравится вам это или нет, вы часть нашей маленькой компании. Вы внесли огромный вклад в то, что господин Глишич остался жив и смог предоставить нам ценную информацию. Учитывая важность этого собрания и необходимость соблюдения строжайшей секретности, считайте себя членом специальной службы короны и займите свое место, скажем, в качестве... специального консультанта.

Доктор благодарно улыбнулся и неспешно устроился на маленьком диване рядом с Аберлином.

– Господин Глишич, – произнес полковник, – думаю, будет не лишним, если вы кратко повторите для наших вновь прибывших друзей все, что рассказали мне, чтобы они могли лучше понять природу и сущностью того, с чем нам предстоит столкнуться.

Писатель вздохнул и сделал то, о чем его просил полковник Кук. Он говорил немного быстрее обычного, словно боялся, что мысли и воспоминания о том, что он пережил в сознании Ле Гранда, ускользнут, исчезнут, если он не выразит их как можно скорее. Он не стал вдаваться в подробности и изложил только самое главное, но и этого – основ истории жизни Ле Гранда – хватило, чтобы вызвать нескрываемое изумление у тех, кто услышал это впервые... у всех, кроме молчаливого японца, который слушал внимательно и неподвижно, с загадочным выражением на спокойном лице. Стокера, казалось, особенно заинтересовало упоминание о деятельности Ле Гранда в Валахии и Трансильвании, с извинениями он на мгновение прервал повествование и попросил коллегу-писателя пообещать позже рассказать ему эту часть как можно подробнее. Когда Глишич наконец закончил, за окном опустилась темнота. В гостиную зашла Эйда, чтобы включить газовые лампы, и остановилась в замешательстве, поняв, что собравшиеся люди молчат и только огонь тихо потрескивает в камине.

Эйда ушла, и Кук нарушил молчание.

– Итак, господа, вы все слышали сами. Но это еще не все. Господин Глишич попросил рассказать, что мы знаем о Клубе каннибалов, и я думаю, что, возможно, вы, инспектор Аберлин, сделаете это лучше всего.

Фредерик Аберлин посмотрел на полковника, окинул взглядом лица собравшихся, пожал плечами и, не сводя глаз с Глишича, начал.

– Клуб каннибалов – это название избранной группы людей. Они начали собираться около четверти века назад вокруг Ричарда Фрэнсиса Бертона и доктора Джеймса Ханта в ресторане «Бертолини» недалеко от Флит-стрит. В число членов клуба входили Ричард Монктон Милнс, генерал Стадхольм Джон Ходжсон, Алджернон Суинберн и несколько других выдающихся людей, связанных с Антропологическим обществом. Официальным символом клуба стал тотем, вырезанный в виде головы африканца, грызущего человеческую бедренную кость. Эти господа встречались в «Бертолини» исключительно во время обеда.

– Хотите сказать, они... – ахнул Глишич, приподняв брови.

– Нет, нет, конечно. – Аберлин покачал головой и улыбнулся. – Название, по-видимому, произошло от интереса Бертона к каннибализму, который, как он часто говорил, к сожалению, не встретился ему ни в одной из многочисленных поездок. Уверяю вас, эти господа не ели человеческой плоти на своих собраниях. Название клуба лишь говорило о решимости организаторов создать атмосферу для открытого обсуждения таких тем, которые общество могло считать неприемлемыми.

– Что за человек этот Бертон? – спросил писатель.

Инспектор пожал плечами и уставился на напиток в бокале.

– По-видимому, тот, кто делал все, что только мог пожелать, – ответил он после минутного раздумья. – Исследователь, солдат, писатель и переводчик, как вы, Глишич... географ, востоковед, этнолог, некоторые говорят, что еще и шпион.

– Хороший фехтовальщик, масон и дипломат, – добавил Миятович. – Известен путешествиями и исследованиями в Азии, Африке и Америке. Ходят слухи, что он разговаривает почти на тридцати различных языках европейского, африканского и азиатского континентов.

– Откуда ты это знаешь, Чедомиль? – в замешательстве спросил Глишич.

– Моя работа заключается в том, чтобы знать как можно больше о выдающихся членах общества, в котором я служу. Многое о сэре Бартоне мне стало известно благодаря моей Элоди. Мне даже кажется, что в нашей библиотеке в Маккензи есть его переводы «Тысячи и одной ночи», «Камасутры» и «Благоухающего сада».

– Бертон написал много книг и научных работ о человеческом поведении, – вмешался Рид, – а также на темы соколиной охоты, фехтования, сексуальных практик и этнографии. Я прочитал некоторые из них и могу сказать, что они хорошо получились, полны комментариев и сносок, из которых можно узнать гораздо больше, чем из основного текста.

Пока Глишич задумчиво поглаживал пальцами подбородок, Аберлин продолжал:

– Сэр Ричард был капитаном армии Ост-Индской компании и служил в Индии, некоторое время участвовал в Крымской войне. Королевское географическое общество поручило ему исследовать восточное побережье Африки, и, насколько известно, он стал первым европейцем, увидевшим озеро Танганьика. Позже он работал нашим консулом в Экваториальной Гвинее, Бразилии, Османской Сирии и где-то в Италии – кажется, в Триесте. Почему вы так заинтересовались Бартоном и какое отношение он имеет к Ле Гранду и его заговору?

Глишич посмотрел инспектору в глаза и понял: то, что он сказал Куку этим утром, в той или иной форме было известно всем присутствующим членам их небольшого военного совета. Тем лучше. Не придется рассказывать все заново, учитывая, как трудно ему было привести в логический порядок мысли, впечатления, чужие воспоминания, которые он впитал в себя за столь короткое время. Понимание этого принесло настоящее облегчение.

– Вскоре после прибытия в Лондон Ле Гранд вступил в контакт с Бертоном и, используя свое дьявольское обаяние и опыт, приобретенный за неестественно долгую жизнь, стал его близким человеком, оказав огромное влияние на взгляды, идеалы и цели Бертона. – Глишич замолчал и посмотрел на лица, внимательно наблюдавшие за ним. – Исходя из впечатлений, которые я... получил... от Ле Гранда, я не могу с уверенностью сказать, добровольно ли этот человек согласился на уговоры злодея и стал частью его грандиозного плана, или последний подверг его некоему гипнозу... Если последнее, то Бертон, должно быть, изначально питал неприязнь к Британской империи и миру в целом, раз поддался влиянию Ле Гранда.

– Сэр Ричард часто открыто критиковал британскую политику, особенно колониальную, даже когда это вредило его карьере, – кивнул Рид.

– Что вы еще знаете о клубе Бертона, в который вступил Ле Гранд? – спросил Глишич у Аберлина. – Любая деталь, даже самая маленькая, поможет нам понять, как за сравнительно короткое время монстр создал на острове мощную и всеобъемлющую сеть агентов.

– Ну... я постараюсь вспомнить все, что слышал или читал об этом.

Аберлин отпил из бокала, наклонился, чтобы взять со стола бутылку, налил себе еще и предложил остальным – бутылка переходила из рук в руки, и вскоре наполнились все бокалы, кроме японского, тот остался на месте нетронутым.

– Ресторан «Бертолини» – дешевое место, но с большим шармом, – продолжил Аберлин. – По вечерам вторника в дальнем зале собирались выдающиеся врачи и судьи, известные юристы, популярные политики, знаменитые поэты и писатели. Там они пили, курили сигары и тайно обсуждали то, что, по их мнению, знают о наших колониях, в частности о полигамии, зоофилии, поклонении фаллосу, женском обрезании, ритуальных убийствах, диких фетишах и островном каннибализме. Господа обменивались экзотическими порнографическими историями о порке и проституции. Если бы в такой вторник какой-нибудь богобоязненный джентльмен, как, скажем, наш добрый детектив Рид, случайно забрел в этот зал на Флит-стрит, его усы, несомненно, ощетинились бы от услышанного.

– А как появился этот клуб?

– Что ж, до того, как разгорелись дебаты между защитниками науки и креационистами, страна разрывалась между моногенизмом и полигенизмом^[61]. Существовала большая напряженность из-за противостояния между демократической научной методологией и элитарным подходом, которое выражало англосаксонское превосходство. Конечно, ни одна раса не могла сравниться с просвещенностью английского джентльмена. Этот конфликт бесповоротно разделил полигенистских и моногенистских членов Лондонского этнологического общества. Бертон и доктор Хант отделились и образовали Лондонское антропологическое общество, чтобы беспрепятственно следовать своей полигенной идеологии. Новое общество поддерживало такие вещи, как френология, то есть измерение размера головы с помощью краниометра, и в некоторых отчетах, дошедших до нас в Ярде, говорилось, что его члены даже действовали в качестве тайных представителей Конфедеративных Штатов Америки во время гражданской войны и убедили лондонцев, что порабощенные африканцы биологически неспособны к какому-либо развитию и предназначены только для рабского физического труда.

Хотя президентом Антропологического общества был Хант, Бертон также шокировал людей, словно Байрон, поэтому придумал это якобы тайное братство. Следует знать, что, помимо всего, что мы уже перечислили, многие считали Бертона отступником, убийцей, обманщиком и предателем, сексуально извращенным пьяницей и дебоширом. При этом он получал аудиенцию у королевы, обедал с премьер-министрами. Однажды молодой викарий якобы спросил его, убивал ли он когда-нибудь человека, и Бертон холодно ответил: «Господи, я горжусь тем, что совершил каждый грех из Десяти заповедей Божьих». В более поздней статье в «Газетт» Стед писал: «Бертон – один из первых псов ада, а Клуб каннибалов – его убежище».

Бартон руководил собраниями клуба, ударяя деревянным молотком в форме их визитной карточки – головы и бедренной кости каннибала – перед началом обсуждения. Один из членов клуба вставал и читал Каннибальский катехизис, своего рода гимн, который намеренно высмеивал христианское таинство причастия, сравнивая его с каннибальским пиршеством. Гимн написал Суинберн, выдающийся драматург и декадентский поэт. Говорят, он совершенно ясно показал, насколько кощунственной была эта группа.

– Защити нас от врагов наших, – раздался голос из-за спины Аберлина.

Все взоры обратились туда. Это произнес доктор Алистер Мур и покраснел, немного смущенный тем фактом, что все смотрели на него. Он прочистил горло и повторил:

– Защити нас от врагов наших,

Повелитель солнца и небес;

Чье мясо измельчают для пирога,

И питье их – кровь в чашах.

Будьте так милосердны, прокляните их глаза

И прокляните их души.

Врач закрыл рот и в замешательстве почесал макушку.

– Откуда вы знаете эти слова, доктор? – спросил Рид, нахмурившись.

– Мой... мой отец был членом этого клуба, – тихо ответил Мур и опустил глаза, как будто ему было стыдно за это.

– Хм, да... Ладно, – пробормотал Аберлин и повернулся к собравшимся после неожиданного перерыва. – Итак... Суинберн был, пожалуй, одним из самых развратных членов клуба: склонный к самоубийству, отъявленный алкоголик и постоянный посетитель лондонских борделей. Должно быть, ему нравилось читать свой антикатехизис. После этого члены клуба ели, пили и говорили со всеми и обо всем. Они не вели списков, но, исходя из того, что дошло до нас из косвенных источников, складывается впечатление, что они считали себя воинами культуры. Бесстыдные гедонисты и научные расисты считали сексуальную скромность угнетением и национальным кризисом. Другим видным членом был барон Монктон Милнс – владелец огромной порнографической коллекции. Говорят, он написал знаменитое стихотворение «анонимного автора» о школьном учителе, который получал удовольствие от порки маленьких мальчиков. Члены Клуба каннибалов жили двойной жизнью: респектабельные джентльмены днем и извращенные охотники за удовольствиями ночью.

– Идеальное место для такого существа, как Ле Гранд, – сказал Глишич. – Не знаю, в «Бертолини» ли происходили некоторые из сцен, которые я видел в его воображении, но там присутствовали сэр Бартон и еще несколько мужчин вместе с девушками и юношами, одетыми и голыми, в оргиях, за которые было бы стыдно даже некоторым актрисам в моем театре. Я думаю, что в этой среде Ле Гранд нашел благодатную почву для своих семян революции.

– Клуб каннибалов просуществовал всего несколько лет, – отметил Аберлин. – Хант умер в 1869 году, Бертон уехал за границу на дипломатическую службу, и старая банда поредела. К началу 1870-х годов в Британии в больших количествах продавались работы Дарвина, и расово мотивированная полигенистская идеология, которой придерживались Антропологическое общество и Клуб каннибалов, сошла на нет. Бертон попытался восстановить клуб в середине семидесятых, но безуспешно.

– И это все? – спросил Глишич.

Инспектор снова пожал плечами.

– Более или менее – по крайней мере, насколько я знаю. Если только... – Он повернулся к Алистеру Муру. – Может быть, вы, доктор, знаете еще какие-нибудь подробности? Разве вы не научились еще чему-то у своего отца?

Врач покачал головой.

– К сожалению – или к счастью – нет. Я нашел эти проклятые стихи Суинберна, записанные почерком отца на разорванном листе бумаги, вложенном в Библию, после его смерти. Я не знал, о чем шла речь, поэтому поинтересовался... Кажется, он сохранил это как воспоминание о том вечере, когда настала его очередь читать гимн каннибалов.

Несколько мгновений никто не говорил, пока Кук не кашлянул, повернушись к Глишичу.

– Вы упомянули... «семена революции». Что вы имели в виду?

– Я говорил, как бы сказать, о... вербовке людей, имеющих большое влияние в британском обществе – часто не очевидное, но с огромным потенциалом. Сэр Бертон – лишь один из таких примеров. Многие из тех, кто прошел через Клуб каннибалов, сейчас занимают важные посты в политике, армии, промышленности, даже среди писателей и художников. Многие из этих лиц в мгновение ока промелькнули перед моими глазами, я, конечно, смог бы их узнать, если бы увидел, но, боюсь, не вспомню имен.

– Но... Получается, что Ле Гранд готовил свой удар – революцию, как вы это назвали, – больше трех десятилетий. – Стокер задумчиво постучал пальцами по почти пустому бокалу. – Я впервые увидел его пять или шесть лет назад, и он выглядел как молодой джентльмен средних лет.

– Он использовал старый трюк: инсценировал смерть и появление «сына», который унаследовал его титулы.

Полковник Кук встал, взял новую бутылку из винного шкафчика Ирвинга, открыл ее, прошелся по собравшимся, минуя Ямагата Аритомо, который не проявил интереса к алкоголю.

– То есть, Глишич, – Кук сделал бодрящий глоток, – вы считаете, что великий удар Ле Гранда по режиму и порядку произойдет шестого апреля, через... семь дней?

– Да. На этот день запланирован Кубок Беннетта – большой парад британских воздухоплавателей, спонсором которого в этом году является Ле Гранд. Мероприятие пройдет в его большом поместье в Кингстоне-на-Темзе. Ты, мой дорогой Эдмунд, наверняка будешь там.

– Ха! – сказал детектив, окутанный облаком голубоватого сигарного дыма. – Я зарегистрировался с моей «Королевой Пастбищ» для участия в соревновательной части программы. И теперь, когда думаю об этом, вижу четкую логику в замысле Ле Гранда. На фестивале традиционно присутствуют высшие члены правительства и парламента, а также королевская семья. Парад всегда открыт для обычных людей, которых собирается около тысячи. Сложно представить лучшую возможность для эффективного революционного акта.

Послышался тихий, вежливый кашель. Все посмотрели на его источник – до сих пор молчавшего и внимательно слушавшего разговор японца. Не говоря ни слова, Ямагата Аритомо вытащил конверт из внутреннего кармана пиджака и бросил на журнальный столик перед собой.

– Ох. Думаю, я знаю, что это, – произнес Аберлин.

– Я тоже, – ответил Кук. – Вчера мне это доставил курьер.

– А мне вручили на стойке регистрации отеля, в котором я остановился, – сказал Ямагата.

– У меня тоже такой есть, – вмешался Стокер. – А у вас, Аберлин?

Угрюмый инспектор что-то проворчал и просто кивнул.

– Это то, что я думаю? – спросил Глишич, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Приглашение принять участие в фестивале воздушных шаров Ле Гранда в Кингстоне. – Рид пожал плечами. – Надо признаться, уважаемые господа, что я его не получил. С другой стороны, оно мне не нужно, я ведь сам участвую в программе.

– Чедомиль? – Глишич приподнял брови.

Дипломат улыбнулся и кивнул, как Аберлин.

– Приглашение на мое имя поступило в посольство вчера утром.

Глишич окинул взглядом серьезные лица вокруг себя.

– Что ж, господа, это может означать только одно. Во время нашего отвратительного слияния Ле Гранд узнал о моей аудиенции у королевы. Он точно знает, кто идет по его следу.

– Но, Глишич, – вмешался Стокер. – Почему в список попал я? Я не участвовал, по крайней мере до сих пор, в ваших совместных усилиях по поиску виновника всех этих преступлений.

– Я полагаю, он включил вас, – писатель рассеянно почесал спутанные волосы и задумчиво посмотрел в огонь, – потому что понял, что мы вместе с вами сорвали его попытку заполучить половину дублета Леонардо во время путешествия в «Восточном экспрессе». А может быть, его интересует еще и то, что вы только что вернулись из страны, где, хотя бы косвенно, через Цепеша Третьего, он оставил столь сильный кровавый след. Другого объяснения у меня нет.

– Итак, Ле Гранд хочет, чтобы мы пришли в его гнездо, – сказал полковник Кук. – Чтобы мы все присутствовали, когда он устроит свое великое представление и с легкостью сможет нас устранить.

– Верно, – согласился Чедомиль. – Как сказали бы в Сербии – мы отправляемся в нору. Но Ле Гранд не знает, что господин Глишич пережил кровожадный пир и что благодаря этому мы осознаем ожидающую нас опасность.

– Мы воспользуемся этим фактом, – заключил Кук, – и преподнесем ему неприятный сюрприз.

Эйда принесла вязанку дров для камина, сообщила, что приготовлен скромный ужин и комнаты, где гости смогут провести ночь, спросила, нужно ли что-нибудь еще, и, получив отрицательный ответ, удалилась. А мужчины перешли к разработке военного плана.

На следующее утро в дверь комнаты Глишича постучали.

– Входите, – сказал писатель и через мгновение увидел Чедомиля Миятовича.

Дипломат с удивлением замер на пороге комнаты, глядя на писателя в брюках и расстегнутой рубашке с закатанными рукавами. У его ног лежала простыня, покрытая срезанными скрученными прядями, а перед ним на комоде с зеркалом стоял небольшой тазик с теплой мыльной водой. Взгляд дипломата упал на аксессуары рядом с медной чашей: ножницы, расческу, помазок, флакон одеколона – и бритву, которую Глишич держал в своей массивной, перебинтованной правой руке.

Миятович не узнал друга. Без малейшего колебания писатель отрезал бороду и теперь проходил бритвой по хорошо намыленной коже: от пышной бороды, столь характерной для внешности Глишича, ничего не осталось, зато сохранились усы и густые бакенбарды.

– Ради бога, Милован, что ты с собой сделал? – воскликнул Миятович.

Глишич повернулся к нему и улыбнулся.

– Не забывай, что я как бы мертв. Мы должны позволить Ле Гранду пребывать в этом заблуждении по крайней мере до тех пор, пока не придет время встретиться с ним лицом к лицу. Эйда любезно принесла мне набор для бритья, когда я попросил ее об этом сегодня утром. Как тебе?

Миятович еще раз посмотрел на друга и смиренно покачал головой.

– Ты действительно не похож на себя... и я думаю, мастер Жиль пришел бы в ужас, увидев тебя сейчас. Но меня больше беспокоит не он, а то, что скажет Жанна Магр Дьёлафуа, когда вы встретитесь вновь.

Глишич подмигнул и снова повернулся к зеркалу, чтобы продолжить соскребать бритвой щетину с лица.

– Я бы не беспокоился о милой Жанне, – весело сказал он. – Ведь она мне должна награду... медаль, так сказать, поэтому не думаю, что при нашей следующей встрече перемены в моей внешности ее сильно расстроят. Итак, что скажешь?

Вытерев лицо мягким полотенцем, писатель обернулся. Миятович еще раз окинул друга взглядом, на этот раз более внимательно, и одобрительно кивнул.

– Отлично, даже я не узнал бы тебя с первого взгляда. Ты хорошо придумал. Только не забудь хорошенько опрыскать себя ароматом из этого флакона. Грешно не воспользоваться гостеприимством Ирвинга в полной мере.

Спустя пятнадцать минут Военный совет собрался в столовой за плотным завтраком. Новый облик писателя удивил всех, но они с пониманием восприняли причины, по которым Глишич избавился от бороды.

– Ваша борода легко отрастет, – сказал полковник. – Учитывая, что вам придется появиться на улицах Лондона, пусть даже ненадолго, по пути от кареты к Британскому музею, лучше перестраховаться. Рядом будут мои люди, но мы не знаем точно, кого подкупил Ле Гранд, пусть и уверены, что его агенты следят за мадам Дьёлафуа.

Позже они оставили Эйду прибираться в доме Ирвинга, сказав, чтобы она вернулась в Лондон последним поездом, разделились на три кареты и поехали на железнодорожный вокзал Винчестера. Глишича временно разместили в небольшой гостинице недалеко от сербского посольства, и писатель искренне сожалел, что на следующей неделе не сможет насладиться гостеприимством миссис Рэтклиф. Но осторожность в этой ситуации имела первостепенное значение. Весь их план рухнет, если Ле Гранд узнает, что писатель, доставивший ему столько хлопот, все еще жив.

Вместе с Глишичем и Миятовичем в карете ехали доктор Мур и молчаливый японец. Прежде чем они добрались до вокзала, писатель вспомнил важную деталь и повернулся к дипломату.

– Чедомиль, нам придется еще раз воспользоваться счетом Милана.

– Правда? – Миятович будто не особенно удивился. – Что тебе понадобилось?

Глишич просунул руку под куртку, где пряталась кобура с «паркером», вынул один из патронов и вложил в ладонь Чедомиля.

– Мне нужны вот такие патроны, хотя бы пять-шесть, но чем больше, тем лучше, и чтобы вместо свинцовой дроби их начинили чистым серебром. Получится ли это сделать до фестиваля?

Миятович поднял брови, но, вспомнив рассказ Глишича о жизни Ле Гранда, понял причину такой просьбы.

– Думаю, мне удастся найти оружейников, которые смогут отлить дробь из серебра, но вот получится ли купить достаточно серебра, не уверен. Постараюсь приступить к поискам, как только мы вернемся в Лондон.

Заметив удивленный взгляд Мура, писатель улыбнулся.

– У нашего друга Ле Гранда аллергия на серебро.

Доктор понимающе кивнул.

– Нет ничего лучше тамахаганэ, – неожиданно заявил Ямагата, подняв взгляд на трех западных людей. – Лучшие японские мечи выкованы из этой стали.

– У нас нет в этом сомнений, господин Ямагата, – сказал Миятович. – Но, судя по тому, что господин Глишич узнал о нашем нечестивом враге, серьезные или непоправимые раны ему может нанести только серебряное оружие.

Японец лишь улыбнулся словам Чедомиля.

Карета замедлила ход и остановилась перед зданием вокзала Винчестера. Через полтора часа они прибыли в Лондон.

Королевская библиотека стала первым построенным крылом Британского музея, в котором разместили коллекцию книг Георга III, подаренную его сыном британскому народу в 1823 году. В главном зале с дубовыми полами, панелями из красного дерева, позолоченными гипсовыми орнаментами и полками с драгоценными первыми изданиями, через час после закрытия библиотеки для посетителей, Эдвард Монд Томпсон встретил Глишича и Рида. Это был худощавый и высокий джентльмен с густой, аккуратно подстриженной бородой и прядью волос, зачесанной набок в безуспешной попытке прикрыть лысину.

Он говорил на понятном «королевском» английском, хотя, как мимоходом сообщил Глишичу детектив, был уроженцем Ямайки. Если вы заканчиваете Оксфорд, то можете иметь африканское, азиатское или марсианское происхождение – и все равно в итоге будете говорить по-английски идеально и четко, без заметного акцента.

– Джентльмены, добро пожаловать в наш скромный музей, – сказал Томпсон, приветствуя гостей у дверей огромной галереи. – Инспектор Аберлин сообщил мне о вашем желании посетить нас как можно более скрытно. Я к вашим услугам по всем вопросам о коллекциях и выставках, но, пожалуйста, давайте для начала проследуем ко мне в кабинет, где нас ждет чай. По просьбе джентльмена из Скотленд-Ярда я отправил персонал домой, поэтому нас никто не побеспокоит.

Они прошли примерно половину великолепной комнаты, стены которой до самых окон были заставлены книжными полками. По оценке Глишича, она находилась не менее чем в пятидесяти метрах от входа, а галерея простиралась как минимум на столько же и терялась в тенях тусклого освещения газовых люстр. Томпсон свернул в короткий боковой коридор, ведущий к двустворчатой стеклянной двери. За этой дверью располагался кабинет Томпсона. Мужчины сели в удобные кожаные кресла, получили по чашке теплого, густого и ароматного черного чая от директора Британского музея и наконец перешли к цели визита.

– Джентльмены, хочу признаться, что считаю это заведение своего рода личной миссией. – Томпсон сел на диван лицом к гостям, вынул из кармана жилетки табакерку, предложил собеседникам угоститься, а когда оба вежливо отказались, прикурил и с удовольствием затянулся дымом. – С момента назначения я сделал все возможное, чтобы повысить уровень культуры и эффективности работы сотрудников музея, а также доступности коллекций для публики. Образование и культура являются стержнем, основой нации, и я горжусь, что последние год или два посещаемость Британского музея неуклонно растет. Я крайне убежден, что еще немного, господа, и мы создадим Британскую национальную академию гуманитарных и социальных наук. Мне посчастливилось пообщаться со многими выдающимися специалистами и видными учеными в этих областях, так что... простите, что я так много говорю о своем призвании и страсти. Когда затрагиваю эту тему, не могу остановиться, за что постоянно получаю упреки от жены. Значит, вы здесь, потому что интересуетесь эдинбургской коллекцией, не так ли?

– Верно, – ответил Рид. – Мы ищем один конкретный предмет и предполагаем, что он, наряду с другими экспонатами из Хантли-хаус, попал сюда.

Томпсон слегка нахмурился.

– Поскольку инспектор Аберлин намекнул, что вас интересует, я попросил мистера Эшкрофта, нашего куратора, отвечающего за выдачу и посещение коллекций, подождать в архивах. Думаю, что он наиболее осведомлен о содержании экспонатов из Шотландии.

Глишич поставил чашку с недопитым остывшим и почти безвкусным чаем на стол перед собой.

– Тогда, если позволите, мистер Томпсон, давайте поспешим в архивы. Очень важно, чтобы мы как можно скорее выяснили, находится ли там объект, о котором идет речь.

– Что может быть такого срочного в том, что находится в коллекции музея десятилетия, а может быть, и столетия? – с любопытством спросил директор.

Рид улыбнулся и тоже поставил недопитую чашку с чаем.

– Скажем так, речь идет о безопасности Соединенного Королевства и самой короны.

Томпсон поджал тонкие губы, серьезно посмотрел на детектива и, придя к выводу, что тот не готов рассказать больше того, что уже сказал, со вздохом встал.

– Пойдемте, господа.

Архив располагался во втором крыле огромного здания музея. В большой комнате с высокими деревянными шкафами и комодами, в отделениях которых хранились индексированные документы, за столом, заваленном кипами бумаг, сидел худощавый молодой человек в очках и с тонкими темными усами. Когда мужчины вошли, он оторвался от большой раскрытой книги, в которую смотрел при свете лампы, и встал, чтобы поприветствовать посетителей.

– Лесли, – обратился к нему Томпсон, – это те господа из столичной полиции, о визите которых нам передали.

– Вас интересует эдинбургская коллекция? – Молодой человек пожал руки Глишичу и Риду. – Я нашел книгу со списком вещей, отправленных из Хантли-хаус, и сейчас просматриваю ее. Ящики с предметами до сих пор нетронуты и, согласно записям, хранятся на складе номер семьдесят два.

– Нас интересует конкретный предмет, – сказал Глишич. – Я могу описать его, но не уверен, как его могли зарегистрировать или для чего именно он используется. Это что-то вроде металлического стержня или посоха, примерно вот такой длины. – Писатель раскинул руки, вспоминая то, что видел в голове Ле Гранда. – Он выполнен в виде узкого цилиндра, состоящего из трех частей, каждая из которых может вращаться вокруг оси, поверхность предмета покрыта выгравированными символами, напоминающими старославянские руны.

– Ух, – немного смущенный Эшкрофт почесал затылок. – Ваше описание довольно точное. Позвольте...

Трое мужчин стояли около большого стола и терпеливо ждали, пока четвертый листал толстую регистрационную книгу в маленьком кругу желтоватого света. Через несколько минут испачканный чернилами указательный палец Эшкрофта остановился внизу страницы и двинулся вправо, следуя за данными, записанными мелким аккуратным почерком.

– Предмет М1296. – Парень перевел взгляд на мужчин, которые выжидающе смотрели на него. – Судя по описанию, это может быть именно то, что вы ищете.

Томпсон отошел от стола Эшкрофта и склонился над раскрытой книгой.

– Металлический цилиндр с гравировкой, – прочитал он. – Происхождение: неизвестно. Источник: коллекция Джеймса Байерса.

Директор Британского музея выпрямился.

– Джеймса Байерса? – переспросил Глишич.

– Известный шотландский архитектор, антиквар, торговец картинами и антиквариатом старых мастеров, – пояснил Эшкрофт.

Писатель и детектив переглянулись.

– Он мог получить этот предмет в результате сделки с поставщиками произведений искусства и старых предметов, – сказал Рид писателю и повернулся к куратору коллекций. – Написано ли в вашей книге, мистер Эшкрофт, где именно находится этот предмет?

– Конечно. Если ящики не переместили – а я не слышал об этом, – то, что вы ищете, хранится на складе номер шесть в подвале этого крыла музея.

– Тогда, господа, – произнес Эдмунд Рид, – чего же мы ждем?

Они прошли множество коридоров и лестниц в огромном безмолвном здании, полном теней, и минут десять спустя оказались у дверей склада. Рид услужливо взял у архивариуса керосиновую лампу, пока тот искал подходящий ключ среди множества других, нанизанных на железное кольцо. Когда он наконец отпер дверь, мужчины вошли в комнату, заполненную деревянными, заколоченными гвоздями ящиками с бумажными бирками. Эшкрофт забрал у детектива лампу, поспешил по узкому проходу и после двух или трех неудачных попыток остановился перед ящиком, который ничем не отличался от других, если не считать надписи на бирке.

– У вас здесь есть инструменты, чтобы открыть его? – спросил Томпсон у архивариуса.

– Конечно, сэр. – Он посветил в угол, где стояло несколько прислоненных друг к другу гвоздодеров разной длины.

Глишич подошел, взял один и принялся открывать крышку ящика, к которому их привел архивариус. Рид, не раздумывая, взял второй гвоздодер. Вдвоем они сняли крышку, избегая острых изогнутых гвоздей, чтобы не пораниться.

Архивариус отдал лампу Риду и ловко забрался на ящик пониже рядом с тем, который они открыли, чтобы ему было легче вынимать предметы, завернутые в грубую ткань и разделенные соломой. Он проигнорировал обертки, которые по форме и размеру не соответствовали описанию Глишича, внимательно осмотрел содержимое, на несколько мгновений остановился, наклонился ниже и вытащил в круг света лампы продолговатый предмет, завернутый в темную ткань. Эшкрофт присел на ящик, на котором стоял, и протянул находку Глишичу.

– Думаю это то, что вы ищете.

На мгновение в комнате замерли все, никто не произнес ни звука.

Писатель глубоко вздохнул сквозь стиснутые зубы и взял протянутый Эшкрофтом сверток. Интуиция говорила, что нет необходимости его разворачивать, но Глишич все равно это сделал, потому что хотел быть абсолютно уверенным. В свете лампы тускло заблестел металл, Глишич развернул ткань до конца, небрежно бросил ее на пол и взял предмет обеими руками.

Ключ.

Тот самый, который он видел мысленным взором Ле Гранда, тот, что в могиле Хашура оставило существо по имени Инанна. Стержень и три нанизанных на него цилиндра с выгравированными символами. Такой легкий! Глишич ожидал, что предмет будет тяжелее, но металл, из которого он сделан, явно не был похож ни на один из известных человеческим технологиям. Писатель покрутил цилиндр с одного конца, опасаясь, что спустя столько тысячелетий он не сможет двигаться, но нижний отсек послушно провернулся без шума и сопротивления.

Глишич почувствовал прилив слабости и пошатнулся. Рид заметил это и схватил друга под руку, чтобы удержать.

– С тобой все в порядке?

Писатель лихорадочно взглянул на него, на лбу выступили капельки пота.

– Да... конечно. По крайней мере, я так думаю. Возможно, я все еще ощущаю последствия переливания. И, быть может, во мне осталось достаточно демонических крошечных частиц, чтобы среагировать на близость этого артефакта. В любом случае все кончено.

Томпсон, который не понял ничего из сказанного, несколько нетерпеливо спросил:

– Так что, господа? Это то, что вы искали?

Глишич посмотрел ему в глаза и через мгновение кивнул.

– Да. О, да.

Через два часа они покинули великолепное здание Британского музея. Рид отправился на поиски офицеров, чтобы послать их к Аберлину с запиской и просьбой назначить сильную вооруженную охрану для музея в течение следующих нескольких дней. Глишич в это время поговорил с Томпсоном, который не видел проблем в том, чтобы просто вывезти предмет эдинбургской коллекции, и посчитал, что в его охране нет необходимости. Писатель сказал, что цилиндр нужно поместить в сейф, где хранятся самые ценные экспонаты, и передать только профессору Леббоку и мадам Дьёлафуа, которые будут изучать его на территории музея, не вынося отсюда никуда. Директор заметно расслабился и повеселел: оказалось, что Леббок его хороший друг, а Жанна приходила в музей за последние семь дней несколько раз. Вернулся Рид и заверил Томпсона, что его помощь не останется без вознаграждения. Наконец, более или менее убедившись, что Ле Гранд не знает, что его противники получили последний кусок головоломки, писатель и детектив вместе пошли к началу Оксфорд-стрит, сопровождаемые темными силуэтами скрытных агентов Кука. Прежде чем сесть в экипажи, каждый к себе, Рид и Глишич на мгновение остановились на углу под уличным фонарем.

– Итак, – начал Рид, – можно сказать, что день вышел удачным.

– Верно, – согласился Глишич. – Теперь мадам Дьёлафуа и Леббок смогут приступить к делу. Сообщи ей, что у Томпсона их ждет предмет, который поможет раскрыть тайну записей из флорентийского дублета. Я бы предпочел с ней не встречаться, поскольку мы предполагаем, что люди Ле Гранда все еще за ней следят. Будет нехорошо, если кто-нибудь из них узнает во мне гостя из Сербии, который должен быть мертв.

– Или, может, ты не уверен, как мадам отреагирует на твою новую внешность и эти восхитительные бакенбарды?

– Или это, – улыбнулся писатель.

Они немного помолчали в приятной тишине, и детектив вздохнул.

– До шестого числа осталось всего несколько дней, Глишич.

– Да. И мы должны использовать их, чтобы подготовиться как можно лучше. После этого... ничего больше не будет иметь значения. Так или иначе.

Детектив серьезно посмотрел на писателя, кивнул, и оба без лишних слов направились к каретам в начале широкой улицы.

В субботу 6 апреля 1889 года над Лондоном выдалась ясная солнечная погода. Ранним утром большое количество людей отправилось по железной дороге и Темзе в сторону Ричмонда. Парад воздухоплавателей под эгидой харизматичного дворянина Джорджа Ле Гранда стал идеальной возможностью для жителей столицы хотя бы на мгновение забыть о бурных, мрачных и кровавых событиях, которые потрясли страну за последние несколько недель.

У Милована Глишича не было ни воли, ни желания наслаждаться хорошей погодой. Он сел на одну из барж, которая за несколько пенсов принимала посетителей фестиваля, в основном представителей низшего класса и бедных рабочих, – для них в Ричмонде и в поместье Ле Гранда традиционно готовили богатый стол. Глишич устроился на скамейке у носовой части, отдельно от мужчин и женщин, которые оживленно болтали. По договоренности с другими членами Военного совета он поехал один: Чедомиль, Стокер и Ямагата отправились на поезде, а остальные прибудут на место в каретах. Из центра Ричмонда Глишич прогуляется пешком до просторного луга на берегу реки перед замком Ле Гранда, где накануне вечером участники установили воздушные шары, незаметно смешается с толпой любопытных и встретится с Ридом возле его «Королевы Пастбищ». После этого...

Думать о том, что будет после, не хотелось – пока. Прямо сейчас его заботила неожиданная встреча прошлой ночью.

Глишич готовил обрез и раскладывал в соответствующие отсеки патроны с серебряной дробью – Миятович успел достать восемь штук, так что придется быть поэкономнее, – когда раздался тихий стук в дверь его гостиничного номера.

Поскольку он не ждал гостя, то быстро вставил в ствол два патрона и осторожно подошел к двери.

– Кто там? – спросил он, встав по диагонали от двери, чтобы не мешать, если неизвестный посетитель решит ее резко открыть.

– У меня для вас сообщение, господин Глишич, – послышался приглушенный мужской голос. – И, думаю, мне лучше не стоять слишком долго здесь, в коридоре...

Писатель протянул левую руку, отпер замок и повернул круглую ручку так, что дверь отделилась от косяка, приоткрыл ее, сделал шаг назад и выставил обрез в правой руке, готовый воспользоваться им при малейшей возможности.

Высокий и стройный смуглый юноша, стоявший в коридоре перед дверью, увидел направленные на него дула двух стволов, улыбнулся и поднял руки. В одной из них оказался маленький розовый конверт.

– Кто вы? – с подозрением спросил Глишич.

– Меня зовут Лорд, – произнес парень с сильным шотландским акцентом. – Джим Лорд, мистер Глишич. Но полковник К. предпочитает обращаться ко мне по моему служебному номеру.

Писателю понадобилось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к акценту и очаровательному голосу молодого человека, после чего его губы расплылись в улыбке. Он убрал оружие, позволил гостю войти и закрыть дверь.

– Ноль-ноль-семь! Да, полковник Кук рассказал мне о вас. Вы человек, которому я обязан жизнью, Лорд.

– Это всего лишь моя работа. – Агент пожал протянутую руку Глишича и передал конверт.

– От кого он? – спросил Глишич, хотя уже догадался, учитывая цвет бумаги.

– От мадам Дьёлафуа, конечно. Последние несколько дней я заботился о ее безопасности, и она умоляла меня передать вам это.

– Ах... вы... присматривали за Жанной?

– Именно. Но учитывая то, как эта женщина со многим управляется, думаю, что помощь будет нужнее тем, кто пожелает ей навредить.

Глишич почувствовал горячий, нелепый, совершенно неожиданный прилив ревности. Молодой человек перед ним был воплощением мужественности и обаяния, а учитывая все, что Жанна показала ему той ночью в «Браунсе»... Он сразу же отругал себя за глупость. Мысль, вызвавшая столь бурную реакцию, не только не делала ему чести, но и была глубоко оскорбительна для Жанны.

Лорд посмотрел на обрез, оставленный на журнальном столике у двери, и одобрительно кивнул.

– Я знаю эту модель, сэр. Хороший выбор для того, что нас ждет.

– Вы тоже там будете? – немного смутившись, спросил Глишич.

Лорд снова улыбнулся.

– Я бы не пропустил это ни за что на свете.

Молодой человек любезно поклонился и оставил писателя одного.

Глишич несколько мгновений смотрел на закрытую дверь, затем взял себя в руки и пошел к дивану, открывая конверт. По пути взгляд упал на зеркало, Глишич остановился, уставился на отражение и покачал головой. Наконец он рухнул в кресло и развернул сложенный листок бумаги с посланием, написанным наклонным размашистым почерком на французском языке:

«Дорогой мой Глишич!

Твои коллеги рассказали мне о печальном событии, которое произошло с тобой после нашего расставания. Я очень рада, что в итоге все разрешилось благоприятно, и благодарна юному Джиму, который оказался достаточно проворным и догадался вовремя позвать на помощь.

Также мне объяснили, как тебе удалось выяснить местонахождение предмета, который должен помочь нам с Джоном расшифровать эти безумные символы. Я искренне поражена твоей изобретательностью и сожалею, что мы не встретились еще хотя бы раз.

Насколько я понимаю, у твоей маленькой и веселой компании на эту субботу назначена вечеринка, на которую меня не пригласили, поручив заниматься утомительной и кропотливой расшифровкой древних тайн. Что ж, я не стану вас обвинять и примусь за работу с рвением и энтузиазмом, надеясь, что к тому времени, как вы вернетесь из своего небольшого путешествия, у меня будет готов удовлетворительный ответ.

И ты наверняка догадываешься, как мне отплатить!

Твоя

Ж.».

Легкий удар вырвал Глишича из воспоминаний. Баржа пришвартовалась к причалу, и шум людей вокруг усилился. Он неторопливо поднялся, держась за перила, подождал, пока пассажиры медленно выберутся по доскам, уложенным в трех местах между палубой и деревянным пирсом, и неспешно двинулся за ними со зловещим предчувствием. Выйдя на берег, Глишич оглядел толпу, суетившуюся на узких улочках Ричмонда-на-Темзе, достал карманные часы и открыл серебряную крышку. Стрелки показывали 11:30, а это означало, что утренняя программа уже закончилась.

Глишич посмотрел на светло-голубое небо и увидел несколько разноцветных пятнышек – некоторые воздушные шары еще не опустились после демонстрационного полета, предназначенного для ранних пташек. Он задался вопросом, нет ли среди них «Королевы Пастбищ» Рида, но вспомнил, что детектив участвует не в шоу-программе, а в серьезном соревновании, которое начнется через восемь часов, после публичного выступления покровителя гонки перед посетителями и ее торжественного открытия.

Писатель отправился по улице вслед за попутчиками с баржи, всматриваясь в лица и выискивая среди них агентов Кука. Ему показалось, что человек, который по росту мог быть Джимом Лордом, быстро пробирался сквозь толпу перед ним, но все, что Глишич смог разглядеть, – темный пиджак и блестящий черный цилиндр. От дальнейших попыток понять, кто это, он отказался: в любом случае этот агент окажется там, где должен быть, как и все остальные. На этом этапе задача Глишича – найти Эдмунда Рида.

В конце улицы он вышел на небольшую площадь. С одной стороны ее обрамляла река, а с другой – мощеная дорога вела к просторному лугу, где писатель увидел несколько воздушных шаров, вернувшихся с демонстрации и напоминающих разноцветные гигантские грибы. Вокруг корзин на земле суетились люди: одни готовили сдутые летательные аппараты к главному событию вечера, другие – те, кто вернулся с утреннего полета, – выпускали теплый воздух из куполов, боролись с большими сетями и веревками, на концах которых грузами крепились тяжелые мешки с песком, и старались как можно аккуратнее расположить на земле полотно воздушного шара. Приземлялся еще один, из корзины весело махали три летчика, их приветствовали редкими аплодисментами. Прогуливались дамы в ярких платьях до пола, прикрываясь зонтиками, и мужчины в костюмах – будто пришли на бал, а не на соревнование воздухоплавателей. Не обращая внимания на взволнованные крики нянь, носились неуемные дети, которых привлекали веселыми звуками карусели, маячившие на поляне за последним рядом воздушных шаров. Офицеры в форме важно шествовали с дамами под руку, в то время как безоружные солдаты суетились вокруг столиков или искали тележки с жареной рыбой и картофелем.

С берега доносились аплодисменты и смех. Заглянув туда, Глишич увидел на мелководье несколько необычных деревянных домиков на колесах, в которых редкие смелые пловцы могли плескаться в холодной Темзе, скрываясь от посторонних глаз, и якобы наслаждаться этим бодрящим опытом. Писатель покачал головой, думая, что ничто не заставило бы его окунуться в реку в это время года, каким бы солнечным ни был день. Он прошел между продавцами леденцов и группами музыкантов, мимо детей на скамейках перед поднятым экраном для спектакля с мистером Панчем и его женой Джуди, за которым стояли кукловоды на коленях и исполняли пьесу с помощью разноцветных ручных марионеток. Дети громко смеялись, когда кукла Панча била палкой куклу в полицейском шлеме. Этот смех резанул слух Глишича, он показался ему скорее издевкой, чем искренним детским хихиканьем. Писатель прищурился и внимательно осмотрелся. Вокруг резвились и другие дети, они играли с волчками, шариками или обручами, а их взрослые – няни или родители – улыбались слишком широко, так, что улыбки больше напоминали ухмылку. Они восхищались детьми слишком громко, изображали восторг с энтузиазмом, переходящим в отчаяние. Как будто всем так хотелось убежать от мрачной и угрожающей повседневности, жестоких убийств, постоянных социальных и классовых потрясений, отсутствия реакции со стороны государства и общего чувства личной незащищенности, что они превратили приятный день, идеально подходящий для пикника и прогулки на свежем воздухе, в нечто похожее на карикатуру на хорошее, радостное времяпрепровождение. Среди отдыхающих, как ненужный укроп в супе, сновали фотографы, репортеры лондонских, национальных и зарубежных газет, которым не терпелось запечатлеть атмосферу и детали этого необыкновенного события.

– Ты приехал, – услышал он голос Рида и остановился.

Детектив повесил длинную свернутую веревку на бортик большой и прочной корзины, вытер руки грязной тряпкой и опустил закатанные рукава. Как и другие конкурсные воздушные шары, которые наполнят непосредственно перед открытием парада, «Королева Пастбищ» стояла на траве с аккуратно разложенным, свернутым в виде конверта куполом, и Глишич не мог предположить, какого он будет объема, когда Рид наполнит его теплым воздухом.

– Добрый день, Эдмунд.

Глишич посмотрел на металлическую опору из труб, помещенную в корзину так, чтобы прямо под ней могли стоять двое или трое взрослых мужчин. На опоре разместился предмет необычной формы, накрытый брезентом. Детектив проследил за взглядом Глишича и кивнул.

– Добро пожаловать к воздухоплавателям. Не думаю, что есть более эксцентричное братство под небесами, но в целом все они хорошие ребята.

– А под брезентом...

– Верно. Прототип новой горелки нашего друга, мистера Барнса. Мне уже удалось ее опробовать: я установил ее сразу, как только получил. И репетиция прошла более чем успешно.

– А что насчет версии, предназначенной для Воксхолл... как там было?

– Королевского клуба Воксхолл. – Детектив кивнул в сторону группы людей в рабочей одежде, готовящих воздушный шар в пятидесяти ярдах от него. – Барнс заверил меня, что снабдил их, как и договаривались, горелкой, которую они просили, и я думаю, что бедняга слишком боится меня, чтобы лгать. Все, что у них есть, это их воздушный шар, и любопытно, что – по крайней мере, согласно программе – им должен управлять нынешний хозяин фестиваля.

Рид повернулся, подошел к молодому человеку, который проверял оборудование, расположенное на траве за корзиной «Королевы Пастбищ», и похлопал его по плечу.

– Джордж, мальчик мой. Я пойду с другом выпить пинту в паб, а ты убедись, что у нас есть все необходимое, и ни при каких обстоятельствах не оставляй «Королеву», пока я не вернусь. Хорошо?

– Не волнуйтесь! – Парень вскочил на ноги и похлопал по краю корзины. – Все будет готово для поднятия шара, когда вы вернетесь!

Пока они удалялись от поля, Рид ответил на вопросительный взгляд Глишича.

– Джордж – племянник моей жены, Эмили Джейн. Отличный парень – он был со мной на всех выставках и стал настоящим увлеченным молодым воздухоплавателем. Я тренирую его, чтобы он однажды заменил меня в корзине «Королевы».

– Ты не беспокоишься о его безопасности?

Рид остановился и посмотрел в глаза Глишичу.

– Я беспокоюсь о безопасности всех людей вокруг нас. И приказал Джорджу, хотя не смог объяснить причину, вернуться в Лондон первой баржей, как только мы закончим заполнять купол «Королевы». Он послушается, пусть и неохотно. К сожалению, остальных таким же образом я предупредить не смогу.

Когда они остановились в том месте, где тропинка сходилась с небольшой площадью перед рекой, Глишич посмотрел на поле, плавно поднимающееся к верхушкам деревьев, за которыми виднелась высокая стена с большими двустворчатыми коваными воротами.

– Там поместье Ле Гранда?

– Да. А за этим пологим изгибом реки находится его личный причал. С сегодняшнего утра там швартуются корабли с высокопоставленными чиновниками, и его люди везут их в каретах по дороге через лес к боковому входу в сады замка.

– Удалось ли Куку и вашему начальству незаметно предупредить высших должностных лиц о том, что произойдет сегодня вечером?

– Некоторых из самых важных – да. Они действовали осторожно, чтобы те, кому платит Ле Гранд, не заподозрили, что мы что-то подозреваем, и не предупредили его.

– Королевская семья?

Рид пожал плечами.

– Королева любезно ответила на приглашение Ле Гранда появиться на празднике со свитой и извинилась, что на эту субботу уже запланировала семейную поездку в Балморал. Тем не менее Альберт Виктор, внук Ее Величества, настоял на том, что хочет принять участие в Кубке Беннетта как ярый поклонник полетов на воздушном шаре. Кук подозревает, что юный принц попал под влияние Ле Гранда, и поставил своим людям особую задачу – защитить принца в случае опасности.

Они отправились по уже знакомой Глишичу улице, пробираясь сквозь толпу, двигавшуюся в противоположном направлении от пирса, где пришвартовались еще две баржи, и оказались у небольшого паба с большой вывеской и зловещим символичным названием «Голова принца». Под звуки оркестра, доносившиеся с площади, Рид и Глишич вошли внутрь и через небольшую комнату, выложенную деревянными панелями, попали в крытый сад со столами, где сидело всего несколько гостей.

Появилась официантка, приняла заказ, и когда вернулась внутрь паба, двое крупных мужчин с грубыми лицами поднялись из-за столика в углу. Насколько Глишич мог судить, их одежда была из добротного сукна, как и шляпы в форме полусферы, но на обоих были кафтаны из легкой ткани поразительно малинового цвета с абстрактными узорами, которые, как показалось писателю, имели персидское происхождение. Мужчины оставили несколько шиллингов на столе рядом с пустыми стаканами и тарелками и с важным видом покинули сад, почти с презрением глядя на других гостей.

Рид улыбнулся, когда за ними закрылась дверь.

– Служки Ле Гранда.

– Вы это поняли по... туникам поверх одежды?

– Да. Я все утро наблюдал, как они выходят из поместья, расхаживают по Ричмонду, посещают пирс, площади, поле для воздушных шаров. По крайней мере, их хозяин облегчил нам работу. Агенты Кука легко узнают их в толпе.

Принесли пинты, писатель вежливо улыбнулся официантке, а когда она снова оставила их одних, спросил Рида:

– Они прибудут по реке?

– Верно. На барже, замаскированной под доставку груза. Между семью и половиной восьмого пришвартуются у частного причала Ле Гранда, устранят там любое возможное сопротивление, под покровом темноты доберутся до сада, пройдут через него и окажутся у ворот поместья, за большой сценой, которую сейчас там возводят.

Глишич поставил стакан и тыльной стороной ладони вытер пивную пену с усов.

– Он произнесет речь, цель которой – не объявить Кубок Беннетта открытым, а призвать толпу на путь, откуда нет возврата.

В сад паба вошла пара мужчин средних лет, и писатель сделал еще один глоток, наблюдая, как хорошо одетый джентльмен и его компаньон устроились за столом, за которым еще недавно сидели люди Ле Гранда.

– Я все еще думаю, что мы поступаем безрассудно, сидя вот так вместе на публике. Есть риск, что меня кто-то узнает, и весь наш план тогда пойдет насмарку.

– Глишич, поверь на слово, – ухмыльнулся детектив. – Без бороды тебя не узнает даже собственная мать. Но... ты не забыл взять свою полезную штуку?

Писатель не сразу понял, что имел в виду Рид, а догадавшись, лишь кивнул и незаметно нащупал обрез в кобуре под мышкой.

– В Сербии есть поговорка, – сказал он, когда официантка принесла жареную свинину с ягодным вареньем. – Я переведу ее для тебя в более вежливом варианте: «На свадьбу не пойдут без шафера».

Рид улыбнулся: он не совсем уловил суть фразы и списал это на потерю смысла при переводе. Они оба набросились на еду, словно это был последний прием пищи в их жизни.

«В конце концов, – подумал Глишич, – это может оказаться правдой».

Глава 10

Он может быть только один

Время шло, приближался момент возвращения из паба к «Королеве» и подготовки воздушного шара к полету. Гости сменяли друг друга в саду и внутри паба, а звуки, доносившиеся снаружи, создавали ярмарочную атмосферу. После плотного обеда Рид попытался скоротать время за непринужденной беседой, но Глишич отвечал на вопросы все короче и более нервно, так что детектив в конце концов замолчал, заказал еще два пива и позволил писателю вариться в собственном соку.

Глишича одолевали вопросы и сомнения, он в очередной раз потерял ощущение реальности и пытался понять, почему он до сих пор здесь, в скромном пабе в пригороде Лондона, с невольным двойником Тасы, вместо того чтобы взять себя в руки, взять первую попавшуюся лодку или карету и вернуться в британскую столицу, а оттуда – домой в Белград.

Он не питал особой преданности к Милану и королевскому дому Обреновичей: возложенную задачу принял неохотно, но нападение существа по имени Юре Грандо в гостиничном номере помешало сразу одуматься и сдаться. Великие мировые заговоры, перевороты и революции не вдохновляли Глишича даже в театре, не говоря уже о реальной жизни. Тайна флорентийского дублета и поиски Потрошителя стали для него интеллектуальным вызовом. Глишич принял его сразу по прибытии в Лондон и восхитился искренней помощью людей, которых встретил, в первую очередь – Чедомиля Миятовича и Эдмунда Рида. Ничего, кроме слов похвалы, он не мог сказать и про других членов так называемого Военного совета – сообразительного и предприимчивого Аберлина, полковника Кука, удивительно эффективного, на счастье Глишича. Стокер изначально оказался другом по перу и театру, так что между ними естественно и мгновенно установились искренние доверие и привязанность еще во время путешествия на «Восточном экспрессе». Даже Мур, который попал в их компанию случайно, остался с ними и оказал Глишичу бесценную помощь, когда он в ней так нуждался. Писатель не знал точно, что думать о Ямагате: японец был скуп на слова и выражение чувств, но выглядел как человек, стремящийся во что бы то ни стало исполнить долг, и в его лице компания получила важного союзника.

А Жанна... эта странная, необычная женщина! Сейчас она и профессор Леббок пытались выяснить значение символов из дублета и тем самым подарить преимущество перед Ле Грандом. Сможет ли он увидеть ее снова?

Но основная причина его упорства все же лежала глубже и не ограничивалась интеллектуальной игрой и поддержкой новых друзей. Эти люди оказались в самом гнезде зла, нависшем над ними и всем миром, и, конечно, он боялся за них так же, как и за себя; однако члены Военного совета прекрасно знали, что делают, и вступили в дело подготовленными. Глишич испытывал несомненную преданность к ним, но настоящее желание остаться в этой пьесе до самого конца было неоспоримо связано с историей Савановича, историей, которая, по словам ненадежного рассказчика, так и не получила удовлетворительного разрешения.

Раньше его разум не позволял поверить в то, что Саванович – какое-то адское, потустороннее существо, за которое он себя выдавал. Но после всего, что произошло с Ле Грандом, Глишич иначе посмотрел на события десятилетней давности. Ведь перед тем, как Зарожского Кровопийцу увезли в тайное место, расстреляли, как собаку, и бесследно похоронили, он дал человеку, ответственному за его поимку и смерть, ключ к поиску последнего кусочка головоломки Ле Гранда. Глишич не верил, что это могло быть простым совпадением.

Это и стало самым глубоким и сильным мотивом пойти в этом деле до конца.

Потому что, каким бы мягким по характеру ни был Милован Глишич, он не мог забыть, что сделал с ним четырехтысячелетний шумерский вампир. Вместе с кровью он выпил его жизненную сущность и лишил всего, что определяло Глишича как личность, так же бессовестно, как хулиган раздевает девушку перед тем, как ее обесчестить. Писателю казалось, что его запачкали, осквернили – настолько, что он даже испытывал отвращение к самому себе. И был только один способ избавиться от этого чувства.

Детектив Рид поставил пустой бокал на стол, бросил взгляд на карманные часы и вежливо откашлялся.

– Глишич. Нам пора.

Писатель посмотрел ему в глаза, помолчал, отхлебнул из бокала, к которому до сих пор не притронулся, улыбнулся и встал, машинально нащупывая под одеждой кобуру с «паркером» и магазин с патронами, начиненными серебряной дробью.

Когда они вернулись на поле воздушных шаров, среди корзин на траве остались только воздухоплаватели и их многочисленные помощники. Большинство посетителей, удовлетворив первоначальное любопытство, разбрелись по Ричмонду и его окрестностям, наслаждаясь приятным весенним днем, и вернутся сюда после хорошей прогулки, а может, после позднего обеда или раннего ужина, чтобы посетить основную программу.

К опрокинутым на бок корзинам вниз по пологому склону тянулись длинные шланги из вулканизированной резины. Джордж стоял на коленях у корзины «Королевы Пастбищ» и прикреплял конец одного из таких шлангов к нижнему клапану еще не открытой горелки. Увидев дядю и его друга, парнишка вскочил на ноги.

– Они протянули эти шланги из подземного резервуара, расположенного за стеной усадьбы. Оттуда дворец и хозяйственные постройки снабжаются газом для освещения и приготовления пищи! Можем начинать?

– Я сделаю это сам, дорогой Джордж. – Рид сунул ему в руку несколько монет. – А теперь спустись к «Голове принца», перекуси и поднимайся на борт корабля, идущего в Вестминстер в четыре часа. Ты же помнишь, о чем мы договорились, не так ли?

Парень повесил нос.

– Но... я хочу увидеть, как вы летаете...

Детектив наклонился, чтобы встретиться взглядом с племянником.

– Это то, о чем мы договорились, помнишь?

Джордж опустил глаза и неохотно кивнул.

– Послушай, мальчик, сделай как я тебе говорю, возвращайся домой к матери, а я позволю тебе полететь со мной на следующем смотре. И не только. Я позволю тебе управлять «Королевой»!

– Пр... правда? – Джордж посмотрел на дядю расширенными глазами.

– Правда... Твоя преданность и серьезность, твое желание учиться – все это должно быть вознаграждено. Но только если ты сделаешь сейчас так, как я тебе сказал.

Улыбка парнишки растянулась от уха до уха, он поднял шапку и суконную куртку, которые снял из-за жары, простился с Ридом и Глишичем и побежал к площади, обрадованный обещанием дяди.

Детектив вздохнул.

– Эмили Джейн пристрелит меня, если с ним что-то случится, – пробормотал Рид, снял пиджак, аккуратно положил рядом с корзиной на траве и закатал рукава.

– Твое обещание наполнило парня восторгом.

– М-да... Будет здорово, если я смогу его выполнить.

Рид снял небольшой брезент с горелки и повернул вентиль на конце шланга, что-то поправил на блестящей новой металлической конструкции, которая стояла на боку, как и корзина с опорой, и из четырех отверстий выскользнуло небольшое контролируемое пламя. Удовлетворенный, Рид отключил подачу газа, и пламя погасло.

– Пожалуйста, помоги мне поднять эту девочку и подготовить к полету.

Глишич наклонился, поднял часть купола, похожую на хобот из толстой ткани, и поднес отверстием к внешней раме горелки, повторив то, что, как он увидел, делали другие экипажи вокруг. Рид взял у него конец купола, надел на раму и удовлетворенно крякнул.

– Барнс проделал хорошую работу: все отлично подходит. А теперь отойди немного подальше и будь осторожен, чтобы не запутаться в паутине веревок.

Писатель осторожно пошел по траве, стараясь не наступать на веревки с мешками песка на концах, которые были нужны, чтобы удержать воздушный шар на земле до тех пор, пока не наступит момент его взлета в небо. Рид снова включил горелку, и воздух в оболочке начал нагреваться. Детектив сделал несколько шагов назад и оглянулся на группу молодых людей, которые стояли неподалеку и смотрели на расставленное летное оборудование, заметил у них на руках ленты с логотипом Аэроклуба, хлопнул в ладони и крикнул:

– Эй! Мы ее поднимаем, нам понадобится помощь хотя бы двоих из вас. Вы же здесь для этого, не так ли?

Молодые люди переглянулись, двое пожали плечами и подошли. Рид расставил их по обе стороны сложенного в конверт купола, который начал пульсировать и разбухать.

– Следите за балластом и за тем, чтобы купол расширялся равномерно, – сказал он парням и подошел к Глишичу.

Писатель чесал затылок, наблюдая за процессом, который напоминал запутанный религиозный ритуал.

– Как только купол поднимется, я сниму секцию с подачей и открою ее. Газ Ле Гранда будет поддерживать воздушные шары в готовом к полету состоянии, и, когда придет время старта, каждый из нас, пилотов, отсоединит шланги от баков и прикрепит маленькие газовые баллоны в корзине.

Рид указал на четыре латунных баллона с клапанами и короткими шлангами, лежавших с другой стороны корзины «Королевы», которая начала подниматься вместе с куполом воздушного шара.

– Интересная новая горелка, Эдмунд.

Рид и Глишич обернулись на голос.

– Ах, Говард. – Рид кивнул высокому худощавому мужчине лет пятидесяти с тонкими усами и лентой поверх костюма. – Да, похоже, у нас один и тот же поставщик.

Мужчина подошел, заложив руки за спину, и уставился на блестящий металл горелки.

– Итак, Барнс сумел продать вам свою возмутительную идею. Ради бога, я думал, вы слишком опытны, чтобы поддаться его фантазиям. Двойной конфорки, как мы заказывали, вполне достаточно. Эта же просто съест ваши запасы газа прежде, чем вы доберетесь до места назначения.

Мужчина по имени Говард перевел взгляд на Глишича.

– Эдмунд, не познакомишь меня со своим другом?

Детектив открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Глишич его опередил, шагнул вперед и протянул руку.

– Меня зовут Евгений... Евгений Крду. Из Румынии, Бухарест. А вы?

Говард в замешательстве принял руку Глишича.

– Говард Лонгботтом, президент Королевского клуба Воксхолл. Румыния, говорите? Вы тоже воздухоплаватель? Участвуете в сегодняшней гонке?

Писатель удивленно посмотрел на него и растянул губы в улыбке.

– О, нет, нет, нет... Я полицейский, приехал с визитом в знаменитый Скотленд-Ярд.

– Хм, хорошо, приятно познакомиться, сэр...

– Крду. Евгений Крду.

Лонгботтом махнул рукой.

– Боюсь, я не смогу произнести ваше имя. Простите... Но, Эдмунд...

Рид осмотрел купол «Королевы Пастбищ», который теперь возвышался во всем своем величественном размахе, взял баллон с пропаном и поместил в угол корзины, пристегнув к специальному креплению.

– Да, Говард?

– Вы слышали новости о сегодняшней гонке?

Детектив выпрямился и посмотрел Лонгботтому в глаза.

– Нет. О чем речь?

– Ну... вы знаете, что на участие в Кубке Беннетта в этом году записались десять британских клубов и отдельных воздухоплавателей, таких, как вы, а также три пилота из Германии и один из Бельгии. Пункт назначения – Трафальгарская площадь, и приз для первого, кто приземлит там воздушный шар, составляет восемьдесят фунтов. Остальным придется довольствоваться всего двадцатью. Я почти уверен, что на этот раз победит представитель Воксхолла, но у нашего спонсора в этом году есть несколько новых идей. Господин Ле Гранд упомянул, что хотел бы сам управлять воздушным шаром Воксхолла, и, насколько я слышал, он весьма опытный пилот. Кстати, почему вы не с остальными участниками забега в парадном павильоне перед воротами? Разве вас не пригласили туда?

– Да, конечно, – Рид пожал плечами. – Но вы же знаете, что я не люблю такого рода общение: распитие шампанского, пустые знаки внимания в адрес конкурентов, которые на самом деле желают вам потерять контроль над своим шаром или еще лучше – не взлететь. Я предпочту потратить это время на подготовку «Королевы» к полету и убедиться, что все в порядке. Сэр... Евгений... правительство прислало его изучить систему работы столичной полиции, и он выразил желание поприсутствовать на сегодняшнем мероприятии и оказался настолько любезен, что остался мне помочь, как и ваши ребята.

– Хорошо, – сказал Лонгботтом. – Как пожелаете, Эдмунд. Важно, чтобы расписание не изменилось. В половине девятого Ле Гранд официально откроет смотр, а гонка начнется спустя полчаса.

– К этому времени я подойду, Говард.

Президент Королевского клуба Воксхолл направился к следующему воздушному шару, и, когда отошел достаточно далеко, Рид повернулся к Глишичу.

– Румыния? Евгений Кр... Серьезно?

– Это первое, что пришло мне в голову, – буркнул писатель. – С этим именем есть один поэт из Баната, и типография, где я работаю, печатала его сборники стихов.

– Хорошо. Получилось вполне правдоподобно. Не думаю, что Говард отправился бы к Ле Гранду, если бы ты представился настоящим именем, но лучше не рисковать.

Наемные рабочие начали размещать на траве прожекторы вокруг вертикальных корзин воздушных шаров и подключать их к новым длинным газовым шлангам. Ле Гранд явно не пожалел денег – когда стемнеет, фонари загорятся и подсветят воздушные шары с земли. Не было никаких сомнений, что зрелище будет поистине завораживающим.

Оркестр на сцене перестал играть, его участники спустились один за другим, забрав инструменты. Глишич с интересом наблюдал за тем, как персонал дворца готовил все для торжественного обращения хозяина мероприятия, пока люди медленно возвращались с улиц и окружающих набережных, где отдыхали после обеда. Он не мог с уверенностью оценить, сколько человек поместится на поле между сценой и воздушным шаром, но предположил, что места определенно хватит для нескольких тысяч, а, может, и для всех десяти.

Глишич помог Риду уложить в корзину оставшиеся три баллона с пропаном и оставил друга настраивать и проверять оборудование с ребятами из клуба. Сам же отправился сквозь толпу, не обращая внимания на разговоры, которые слышал. По периметру поляны с воздушными шарами разместили столбы с факелами, рабочие зажигали их по очереди, так что в медленно сгущающихся сумерках потрескивание пламени вместе с доносившимся слабым запахом благовоний создавали мистическую атмосферу. Писатель предположил, что фестиваль воздухоплавателей обычно выглядит не так, и ему пришлось признать, что у Ле Гранда есть талант к созданию представления, пьесы, драмы, рассчитанной на самую широкую аудиторию.

Среди посетителей становилось все больше людей в малиновых кафтанах, перед павильоном для высокопоставленных гостей собралась целая дружина. Склонив голову, Глишич подошел ближе и с расстояния пятнадцати метров заметил знакомые лица. Сначала он увидел Стокера, который разговаривал с пожилым джентльменом во фраке, держа в руке узкий бокал шампанского. Ирландец остановился на середине предложения, словно почувствовал, что за ним кто-то наблюдает, повернулся, встретился взглядом с писателем, слегка кивнул и осторожно похлопал рукой по левому карману пиджака. Глишич был против того, чтобы Стокер принял приглашение Ле Гранда, но ирландец не захотел слушать доводы и сказал лишь, что доверяет револьверу, который так хорошо показал себя в борьбе с нечистью и злом. Учитывая случай в поезде, ответить на это было нечего.

Глишич двинулся дальше, миновал высокий столб, на конце которого от легкого ветерка покачивался тканевый флюгер. Рядом стояли два парня из Аэроклуба и что-то записывали в блокнот. Писатель вспомнил, что Рид рассказывал о подготовке к полету: они проверяли направление и силу ветра, чтобы поделиться данными со всеми пилотами. Чуть дальше, в середине небольшого круга, их коллега в окружении зевак запускал небольшие воздушные шары, наполненные природным газом, фиксируя направление движения и скорость подъема на более высокие слои. Рид тоже проводил подобные замеры недалеко от «Королевы». Он серьезно относился к увлечению воздухоплаванием, и если то, что сказал Говард Лонгботтом, было правдой, то факт, что его главным соперником мог стать Джордж Ле Гранд, должен был побудить его быть еще более дотошным, чем обычно.

Ямагата сменил западный наряд на традиционное кимоно из темно-синего шелка, перевязанное широким поясом, к которому прикрепил два меча в блестящих черных ножнах, с длинными, богато украшенными рукоятками. Он, как всегда, выглядел спокойным и собранным, стоя рядом с Чедомилем, который что-то ему объяснял. Хотя дипломат изображал расслабленность и беззаботность, Глишич по бледности лица и разгоряченным пятнам на скулах понял, что друг чувствовал себя неуютно, и понадеялся, что Миятович последует инструкциям Кука и вовремя доберется до безопасного места.

Несколько знатных дам, в основном среднего и пожилого возраста, беседовали с двумя врачами. Мур проявлял интерес к разговору, время от времени кивая и пожимая плечами, а Фредерик Тривз выглядел замкнутым и сдержанным, как будто чувствовал себя не на своем месте. Благодетель Меррика был глубоко задумчивым. Аберлин находился неподалеку в компании прилично одетого молодого человека с высокими бакенбардами и тонкими усами – несомненно, это был внук Виктории, принц Альберт Виктор, герцог Кларенс и Эйвондейл, которого при дворе и в прессе, одни с любовью, а другие немного насмешливо, называли Эдди. Глишич подумывал поделиться с Аберлином и Ридом сомнениями относительно Тривза, но посчитал, что можно и нужно дождаться последних известий из Парижа от комиссара Дрейфуса о таинственном отце маленького Йена – человеке, который определенно был Джеком-потрошителем.

Среди собравшихся Глишич заметил Ле Гранда. Древний вампир выглядел так же, как в тот вечер в «Лицеуме», добродушно улыбался гостям, когда проходил мимо. Его сопровождала группа из шести человек, поверх дорогого костюма он надел малиновый кафтан, украшенный золотыми нитями с узорами, в которых Глишич благодаря их связи узнал мотивы из древнего, почти забытого Шумера. Ле Гранд повернул голову туда, где стоял Глишич. Пришлось отвернуться, проскользнуть за парнями из Королевского клуба Воксхолл и неторопливо направиться к Риду, игнорируя сумасшедшее сердцебиение.

Приготовления к торжественному открытию мероприятия близились к завершению. На сцене перед кафедрой поставили три огромных латунных мегафона, направленных в сторону поля – в центр, влево и вправо. Под сценой слуги толкали внушительный стол на колесах с большим хрустальным сосудом, почти заполненным жидкостью рубинового цвета. Они доставили его, словно чашу для пунша с джином, и отправились в павильон за тележкой, полной стаканов и богато украшенных золотых половников.

– Ты понимаешь, для чего это нужно? – спросил Рид у Глишича, когда тот присоединился к нему.

– Нет. Я не видел сосуд в те краткие мгновения, когда мне открылись жизнь и амбиции Ле Гранда. Но вряд ли это что-то хорошее.

Площадка со сценой располагалась выше поля воздушных шаров и хорошо просматривалась над головами напиравшей и с любопытством наблюдавшей в ожидании начала толпы. Глишич повернулся в сторону Темзы и увидел, что ее покрыла тьма, подсвечиваемая только огнями барж. Он предположил, что одна из них принадлежала Куку и сейчас тихо приближалась к частному причалу Ле Гранда за излучиной реки. Газовые прожекторы на земле освещали разноцветные купола воздушных шаров, пламя факелов мерцало и окрашивало лица в оттенки оранжевого и красного. Высоко над Ричмондом небо темнело, на нем появлялись первые звезды.

– Здесь так много людей Ле Гранда, что я не могу их сосчитать, – сказал Глишич Риду. – Кто знает, что спрятано под их униформой – железные дубинки, ножи, может быть огнестрельное оружие. Я вижу, что здесь очень мало полицейских.

– Местная полиция получила определенные инструкции. Им не объясняли причины, но приказали присутствовать на фестивале в ограниченном количестве. В Ярде считают, что лучше в это не вмешиваться: они не знают, с чем имеют дело, не оснащены и не обучены справляться с непредвиденными обстоятельствами.

Глишич одной рукой ухватился за натянутый трос балластной сети и посмотрел вверх на пламя горелки и высокий расширяющийся купол воздушного шара.

– Я знаю, что, если все пойдет по плану, гонка не состоится. Но удовлетвори мое любопытство: как ты управляешь своей «Королевой» и как находишь цель в сумерках?

Детектив похлопал по краю корзины, в которой, со всем ее оборудованием, было место для двух взрослых пассажиров.

– Управлять воздушным шаром не так просто. Нужно менять объем купола, используя отверстие в самом верху, выпускать теплый воздух, уменьшать высоту полета и, наконец, приземлиться. Однако это не значит, что ты полностью предоставлен капризам ветра. Его скорость и направление различаются на разных высотах. То есть, изменяя высоту – а делаем мы это, контролируя температуру, благодаря которой поднимаем воздушный шар, – ты сохраняешь устойчивый полет и замедляешь спуск. Что касается маршрута, то умелые пилоты хорошо знают местные течения и ветра, поэтому на основе опыта и полетов на маленьких тестовых шарах, которые запускали ребята из Аэроклуба, они могут получить представление о преобладающей погоде. В это время суток ветра обычно дуют из Ричмонда в сторону центра Лондона, поэтому Трафальгарская площадь – вполне реалистичная цель для приземления. В случае гонки победитель определится благодаря способности шара использовать сильные течения на больших высотах, и я думаю, что горелка Барнса имела бы решающее преимущество. А огни столицы – вполне хороший ориентир для полета в сумерках.

Писатель кивнул, словно удовлетворился исчерпывающим ответом, и все же посмотрел на «Королеву Пастбищ» с некоторым подозрением.

– Захватывающе, но не думаю, что мне когда-нибудь хватит смелости залезть в эту корзину и самому взлететь высоко над полями. Я чувствую себя безопаснее, когда обе ноги твердо стоят на земле.

Детектив улыбнулся, словно прощая собеседнику невежество.

– Я предлагаю однажды все же попробовать, Глишич. Возможно, опыт тебя удивит.

Со сцены послышался кашель, многократно усиленный установленными мегафонами, Рид и Глишич перевели взгляд туда. Говард Лонгботтом направился к кафедре, за его спиной сановники и официальные лица медленно поднимались и занимали свои места.

– Началось, – тихо сказал Рид.

Писатель вздохнул, еще раз нащупал кобуру с обрезом под мышкой и, не говоря ни слова, неторопливо пошел сквозь толпу к сцене.

Белый магниевый свет засиял над сценой, когда Говард Лонгботтом подошел к кафедре. Не привыкший к большим мегафонам, усиливающим голос, он выпятил подбородок и вытянул шею, чтобы держать губы как можно ближе к латунным устройствам. Прямо за ним встали Ле Гранд и человек, который был с ним в «Лицеуме» в тот вечер: Ричард Бартон из Клуба каннибалов. В шаге позади остановились принц Альберт Виктор и несколько элегантно одетых пожилых мужчин – Глишич их не узнал, но принял за членов кабинета министров или парламента, – а также стройная миниатюрная женская фигура, лицо которой скрывала легкая вуаль. Рядом с ней держались двое прислужников в малиновых кафтанах, еще двое расположились наверху ступенек, ведущих на сцену. В самом ее конце находились иностранные сановники с дипломатическими лентами поверх пальто, военные атташе в форме и несколько представителей британской армии.

Глишич вздохнул с облегчением, когда увидел, что Чедомиля не оказалось среди этой элиты: значит, он действовал по плану и незаметно отступил в тень павильона. Более того, ни одного из членов Военного совета, получивших приглашение Ле Гранда, не было на сцене, за исключением Ямагаты, который стоял в заднем ряду в кимоно, с церемониальными мечами на поясе и спокойным выражением лица, как будто медитировал и вся эта торжественная суета его совершенно не касалась.

По мере приближения Глишича к сцене толпа становилась все больше, пространство между собравшимися уменьшалось, и писателю приходилось с вежливыми извинениями пробираться сквозь людей, жаждущих увидеть и услышать речь ведущего Кубка Беннетта. Глишич почувствовал, как вспотели ладони, сунул правую руку под пальто, сжал рукоять «паркера». В стволах находились два патрона с серебряной дробью. На левой стороне кожаной кобуры под жилетом хранились еще шесть патронов, на правой – восемь обычных со свинцом. Добравшись до первого ряда зрителей, прямо перед столом с огромной чашей для пунша, Глишич остановился и посмотрел на кафедру, где Лонгботтом нерешительно оглянулся на Ле Гранда – тот кивнул. Лонгботтом закашлялся, на мгновение растерялся, услышав многократно усиленный звук, но увидев, что толпа затихла и с нетерпением ждет его слов, заговорил.

– Дамы и господа, – раздался его голос, громкий и ясный. – Добро пожаловать на ежегодный конкурс Кубок Беннетта! Для меня большая честь иметь возможность приветствовать вас от лица Королевского клуба Воксхолл. В этом году гонка Кубок Беннетта проводится в Ричмонде-на-Темзе благодаря щедрой поддержке нашего хозяина вечера, Его превосходительства герцога Бессарабии и Великого князя Литовского, господина Джорджа Ле Гранда!

В толпе раздались бурные аплодисменты, которые через мгновение подхватили остальные зрители. Глишич заметил людей в малиновых кафтанах и понял, что первые аплодисменты исходили от них. Ле Гранд явно не оставил ничего на волю случая.

Пока продолжались громовые аплодисменты, Лонгботтом, прищурившись, посмотрел со сцены на народ и поднял руки, чтобы показать: он желает продолжить выступление. Аплодисменты медленно стихли.

– Согласно программе, финиш сегодняшней гонки – Трафальгарская площадь, и победителем станет пилот, чей воздушный шар первым приземлится ближе всего к статуе адмирала Нельсона. Как президент Королевского клуба Воксхолл, я, конечно же, хотел бы, чтобы победил наш воздушный шар. Но сегодня вместо нашего пилота Пола Николса, который обычно принимает участие в подобных парадах, шар клуба будет пилотировать, по его собственному желанию, наш благодетель. У него есть на то особые причины, и сейчас он сообщит их вам, поэтому я прошу вас еще раз сердечно поприветствовать Его превосходительство Джорджа Ле Гранда.

На этот раз поддержка со стороны людей Ле Гранда не понадобилась: новые аплодисменты оказались более масштабными, бурными и сердечными, чем хотелось бы Глишичу. Лонгботтом подвинулся на сцене, уступая место, Ле Гранд пожал ему руку, похлопал по плечу и встал перед мегафоном, ожидая, пока толпа успокоится.

– Дамы и господа, – повторил Ле Гранд слова предшественника. – Братья и сестры, друзья! Мое сердце переполняется счастьем, когда я вижу, как многие из вас стоят передо мной здесь, на земле моего скромного поместья. Ваша воля, ваш дух, ваши самые сокровенные и самые сильные желания побудили вас быть с нами сегодня вечером, чтобы своим присутствием сделать этот вечер великолепным и превратить в событие, которое изменит историю.

На огромном поле за стенами дворца Ле Гранда слышалось только потрескивание зажженных факелов и время от времени бесшумное срабатывание балластных канатов, с помощью которых воздушные шары крепились к земле. Несмотря на то, что голос говорившего усиливался большими мегафонами, он звучал тепло, мощно и притягательно.

– Мы живем в трудные времена. Мы стали свидетелями величайшего прогресса, достигнутого наукой и человеческой предприимчивостью с доисторических времен: гениальные умы принесли нам невообразимые изобретения и блага, но, к сожалению, человечество оказалось к этому не готово. Сегодня всем нам кажется, будто эти мощные газовые фонари, которые так легко превращают ночь в день, лишь осветили и вывели на поверхность величайшую тьму человеческой души.

Глишич обернулся и заметил, что многие не отрывали взгляда от сцены, кивали, на лицах отражались задумчивость и восторженность. Даже те немногие дети, родители или няни которых не увезли их домой после обеда, молчали и держались за юбки матерей или отцовские руки, сознавая, что вокруг происходит что-то непонятное, но, очевидно, значительное, чтобы взрослые стояли и слушали, затаив дыхание. Однажды писатель присутствовал на демонстрации месмеризма^[62] в «Дарданеллах» и не был особенно впечатлен увиденным, но слышал о случаях массового гипноза, а тон, дикция и ритм Ле Гранда казались поистине магнетическими.

– Сегодняшнее событие должно стать проявлением триумфа человеческой воли над природой, доказательством того, что мы не останемся навсегда привязанными к земле и что небо – это новый рубеж, который мы откроем, – небо и огромная вселенная вокруг нас. Но как мы можем праздновать этот триумф, такие достижения нашей изобретательности и гения, если живем в страхе и неуверенности?

Вот уже несколько месяцев улицы нашей столицы, самого ослепительного, самого великолепного города за всю историю от древнего Ура до наших дней, стали ареной кровавых убийств, которые заставляют дрожать любого трудолюбивого, честного и богобоязненного гражданина и не позволяют выйти на улицу после захода солнца. За прошедшие дни мы увидели, как это происходит не только в Лондоне, но и распространяется, как смертельная черная зараза, на другие крупные города нашей гордой страны. Мерзкие убийцы, кровопийцы, скрывающиеся во тьме, нападают на слабых и незащищенных женщин. Да, поначалу жертвами были девушки из низших слоев общества, готовые продать свое тело, чтобы получить корку хлеба, и многие думали – с сожалением признаюсь: я тоже, – что их судьба нас не касается, что, возможно, они это заслужили. Но все изменилось! Жертвами ужасных нападений в Бирмингеме, Ливерпуле, Брайтоне... стали представители среднего и высшего класса! То, что Потрошитель начал в прошлом году, теперь продолжает таинственная черная сила, которая хочет разорвать на части и уничтожить самые основы нашего общества!

Люди закипали, поднялся одобрительный гул. Глишич почувствовал себя околдованным речью Ле Гранда, несмотря на все, что он знал и пережил. Он стиснул зубы и покачал головой, словно стряхивая паутину, на которую внезапно наткнулся. Холодный пот выступил на лбу и ладонях, сжимающих кобуру под пиджаком.

– И что же на все это ответили те, кто должен защищать нашу жизнь и обеспечивать безопасность? – громче и яростнее сказал Ле Гранд с кафедры, сжимая ее скошенные края руками, выглядевшими более крупными, более внушительными и убедительными, чем минуту назад.

«Это всего лишь иллюзия», – подумал писатель, но эта мысль тут же угасла. Ему показалось, что вампир со сцены говорил прямо с ним, и он осознал, что такое впечатление сложилось у всех, кто слышал Ле Гранда.

– Как отреагировало государство и его институты? Как отреагировала корона? Я скажу так: как обычно бывает в минуты величайшего кризиса, нам открывается голая правда. Ты поднимаешь камень и видишь, как из-под него стремительно бегут насекомые, – так реагирует на происходящее наша полиция, наш замечательный Скотленд-Ярд! Некомпетентность тех, кто должен нас защищать, кто не смог встать на пути одного-единственного невменяемого убийцы, привела к тому, что теперь их неизвестно сколько, и за это расплачиваются наши сограждане, а завтра, возможно, – даже наши дети! Должны ли мы с этим мириться?

Из тысяч глоток вырвалось:

– Нет!

Ле Гранд удовлетворенно улыбнулся, согнул правую руку и прижал кулак к груди, подчеркивая следующие слова:

– Верно! Мы не должны с этим мириться! Мы должны взять ситуацию в свои руки, когда те, кто обязан действовать, ими разводят. Предчувствуя, что произойдет такое прискорбное и неудержимое разрушение порядка, я посоветовался с выдающимися людьми нашего общества: политиками, солдатами, дипломатами, поэтами – всеми, кто может повлиять на сознание и благополучие людей. И мы пришли к единственному общему выводу: нужно что-то менять!

Крики одобрения и бурные аплодисменты из толпы не смолкали, людям в малиновых кафтанах не нужно было подбадривать толпу. Ле Гранд раскинул руки, как будто хотел обнять всех, и ждал, когда новый взрыв одобрения утихнет.

– Сегодняшняя гонка на воздушных шарах – гораздо больше, чем просто спорт и развлечение. Помимо умения управлять самым совершенным летательным аппаратом, который когда-либо изобрел человек, фестиваль покажет наше единство и решимость изменить старый, прогнивший порядок и принести столь необходимые мир и безопасность в эту страну! Я впервые объявляю перед вами, что согласился, хоть и с тяжелым сердцем, на уговоры уважаемых людей взять на свои плечи бремя этой неприятной, но необходимой задачи. Я знаю, как поступить, чтобы перемены не искоренили светлые традиции и прошлое, а стали их естественным продолжением.

Пока ошарашенная толпа пристально наблюдала и ждала следующие его слова, Ле Гранд повернулся к принцу Альберту, стоявшему с безразличием на лице, к женщине в вуали и протянул ей левую руку. Женщина шагнула к нему и приняла его руку.

– В качестве посланника короны сегодня с нами принц Альберт Виктор, один из тех выдающихся людей, которые вместе со мной приготовили это горькое лекарство для исцеления нашей нации. Но он здесь не единственный представитель королевской семьи. Братья и сестры, позвольте представить мою возлюбленную и будущую невесту... принцессу Каролину, герцогиню Сассекскую и Девонширскую!

Он снял прозрачную вуаль с головы миниатюрной женской фигуры и открыл лицо дочери Милана.

Со сцены донеслись робкие аплодисменты – от принца Альберта Виктора. Он смотрел на кузину и хлопал в ладони с улыбкой, напоминавшей лицевой спазм. Ритм его аплодисментов становился все быстрее и быстрее, и его переняли сначала остальные на сцене (хотя и не все, как заметил Глишич: Ямагата по-прежнему стоял спокойно и расслабленно), а затем и собравшаяся толпа.

– Наша помолвка, – продолжил Ле Гранд, когда все снова замолчали, – станет символом новой эпохи! Мы спустимся на воздушном шаре Королевского клуба Воксхолл на Трафальгарскую площадь, место, наполненное символизмом, ведь эта площадь не только увековечила самую великолепную военную победу в истории Британии, но всего два года назад стала сценой Кровавого воскресенья, которое было лишь намеком на неизбежные перемены. Там, перед жителями столицы, которые с нетерпением ждут имя победителя гонки в этом году, мы с моей будущей женой предстанем во всей красе и принесем эту радостную весть. Те, кто поддерживает нас, как в Лондоне, так и по всей стране, в полицейских, военных, политических и судебных структурах, ждут этого момента. Уже завтра Британская империя будет выглядеть совсем по-другому! А теперь, друзья мои, прежде чем грандиозные купола поднимутся в небо, словно предвестники новой эпохи, остается еще один символический жест, акт веры в новое завтра, в лучшее, более безопасное будущее!

Ле Гранд отпустил руку Каролины, подошел к краю сцены, под которой находился огромный хрустальный сосуд, наполненный жидкостью рубинового цвета, и двое его людей в малиновых кафтанах быстро сняли тонко сплетенное покрывало. Ле Гранд расстегнул манжету на левом рукаве рубашки, обнажил запястье и быстрым движением провел ногтем по вене. Красная струя хлынула из его руки в жидкость в сосуде, ее напор быстро стих, уже через несколько мгновений разрез полностью закрылся. Ле Гранд отступил обратно к мегафону. Глаза древнего вампира горели – казалось, что он излучал непреодолимую магнетическую силу.

– Сегодня вы вкусили хлеб мой и воду мою... Теперь пришло время вкусить мою кровь. Придите и причаститесь, чтобы мы вместе могли начать новую эру!

Помощники Ле Гранда под сценой жестом пригласили людей в первом ряду подойти. Первым вышел смелый джентльмен в высоком цилиндре и с тростью, за собой он потянул жену. Им налили немного жидкости в стакан, и после секундного колебания они чокнулись, выпили и уступили место следующим.

«Крошечные частицы в его крови», – вспомнил Глишич. Он почувствовал, как толпа мягко толкнула его, и оказался в очереди за нечестивым напитком Ле Гранда.

– Не волнуйтесь, братья и сестры, – сказал вампир со сцены. – Всем хватит.

Писатель неохотно подошел к чаше с напитком, почувствовал, что не контролирует ситуацию, и не понимал, это из-за гипнотического действия Ле Гранда или из-за того, что переливание оказалось недостаточно эффективным для удаления маленьких частиц из его организма. Но теперь, когда грубый мужчина в малиновом кафтане подал ему стакан с небольшим количеством красной жидкости, он взял себя в руки и, не обращая внимания на предложенное причастие, шагнул под сцену и уставился на Джорджа Ле Гранда.

Один из людей в малиновом кафтане нахмурился и полез под плащ, но вампир жестом приказал не реагировать и внимательно посмотрел сверху на мужчину средних лет с бакенбардами, который отказался попробовать его кровь. Мгновение спустя глаза Ле Гранда расширились от удивления.

– Что ж, я рад, что вы меня узнали, – сказал Глишич и вытащил «паркер» из кобуры. – Пришло время положить конец нашей печальной истории.

Два прислужника Ле Гранда выхватили длинные ножи с узкими лезвиями, но повелительное движение руки вампира снова остановило их. Ле Гранд стоял над писателем, который держал обрез, направленный ему в лицо, в то время как остальные вокруг застыли, словно время замерло для всех, кроме них.

– Я стал беспечным, Глишич. Я должен был прикончить тебя в тот день. Ты прекрасно знаешь, что твое жалкое оружие ничего мне не сделает и что ты не сможешь предотвратить то, что произойдет сегодня вечером. Но должен признать, твоя настойчивость достойна восхищения. Ты мог бы стать по-настоящему ценным в моих рядах. В конце концов, зачем тебе сопротивляться? Дар Инанны все еще в тебе, я это чувствую.

Решимость Глишича иссякла, «паркер» в вытянутой руке стал невыносимо тяжелым, и он изо всех сил старался удержать оружие, пристально глядя на отвратительное лицо вампира, но стволы обреза начали неумолимо опускаться.

– Правильно, правильно, – удовлетворенно промурлыкал Ле Гранд. – Ты не можешь бороться с тем, что стало частью тебя, Глишич. Выбрось эту дурацкую игрушку, причастись и присоединись к нам прямо здесь, на сцене! Стань одним из строителей нового мира.

Протянутая рука Глишича упала.

– Друзья! – восторженно воскликнул Ле Гранд. – Вы только что стали свидетелями поступка, который неопровержимо доказывает правильность наших решений и того пути, который мы выбрали! Этот человек – когда-то мой смертельный враг – сам убедился, что наступает новое время и что он должен быть на стороне прогресса! Именно благодаря ему я пришел к тому, что так долго искал, – к указателю, который приведет нас всех к величайшей тайне мира, откроет для нас ворота в славное будущее!

Ле Гранд сунул правую руку в карман кафтана, вытащил две старые тетради и поднял так, чтобы все могли их увидеть.

– Человек, который позволил мне завершить поиски флорентийского дублета, присоединился к нам, стал одним из нас!

Затем одновременно произошли два события – слишком быстро, чтобы собравшиеся люди, все еще окаменевшие от того, что происходило на сцене и под ней, смогли как-то на них отреагировать.

Глишич стиснул зубы, собрал последние остатки воли и сил и решительно поднял оружие, направив его на Ле Гранда.

Что-то мелькнуло в воздухе, вампир внезапно пошатнулся, в замешательстве глядя на обрубок руки чуть ниже локтя. Темно-синяя тень в мгновение ока нагнулась, забрала блокноты из пальцев отрубленной руки, лежавшей на досках сцены, и сунула их за пазуху под шелковое кимоно.

Писатель увидел, как Ямагата грациозно отскочил в сторону с длинным мечом в руке. «Нет ничего лучше тамахаганэ, – вспомнил он слова японца. – Лучшие японские мечи выкованы из этой стали».

Глишич стиснул зубы, прижал указательный палец к рукояти «паркера» и отправил серебряную пулю в бледного Ле Гранда, который упал на колени и схватил культю другой рукой. Слуга вампира, предлагавший причастие, вышел из оцепенения и бросился на Глишича. Обрез громыхнул, но вместо того, чтобы серебряная дробь разорвала существо на сцене, она разбила хрустальную чашу, и красная жидкость вылилась на траву.

Внезапно холодный и отстраненный от всего, словно наблюдал за всем со стороны, Глишич замахнулся, ударил нападающего по носу и услышал хруст костей и хрящей. Человек в малиновом кафтане упал на бок, а писатель вытащил два патрона с левой стороны магазина, перезарядил «паркер» и повернулся к Ле Гранду.

Ближайшие к нему люди с изумлением смотрели на удлинение белесых костей и на то, как они покрывались новыми слоями тканей: мышц, сосудов, кожи. Лицо существа исказилось от ярости, все еще стоя на коленях у ног будущей невесты и королевского кузена, он повернул голову к своим людям на сцене и прошипел:

– Убейте их. Убейте их всех.

Чары над толпой разрушились. Ошарашенные зрелищем люди поддались первому порыву и сломя голову побежали как можно дальше от неожиданного насилия на сцене и вокруг нее. Глишич предположил, что призыв Ле Гранда к убийству не подразумевал случайного устранения простых людей; нет, он был уверен, что у каждого из его последователей в малиновом кафтане были точные инструкции, кого следует устранить: членов Военного совета, видных общественных деятелей, которые не до конца доверились плану вампира.

Но члены Военного совета пришли подготовленными. И они были не одни.

Нападение Ямагаты стало сигналом к всеобщему волнению, и из ворот поместья донеслись пронзительные свистки. Агенты Кука сделали свое дело и захватили сады, чтобы атаковать армию Ле Гранда с тыла. Крики, треск и шум эхом разнеслись по склону. Слуги Ле Гранда, наделенные его кровью, были более стойкими, чем обычные люди, но они не обладали способностью к регенерации. А кирпаны^[63], с которыми умело обращались агенты, оказались смертельно опасны.

Перед павильоном, окруженным малиновыми кафтанами, стояла группа людей: Аберлин, Стокер и Кук спокойно целились из револьверов, как будто находились на стрельбище, Мур и Тривз заняли место позади них. Не было видно лишь Миятовича. Люди Ле Гранда набросились на членов Военного совета, но сосредоточенный огонь троих мужчин эффективно их обезвредил. Откуда-то из-за павильона, с того места, где располагались конюшни Ле Гранда, послышалось испуганное ржание лошадей.

Когда Глишич снова поднял «паркер» и поискал на сцене Ле Гранда, его уже там не было, как и принцессы Каролины. Альберт Виктор стоял один возле рухнувшей кафедры и кривого столба с мегафонами, растерянно качая головой, как будто попал в кошмар, от которого никак не мог проснуться. Ямагата согнулся, расставив ноги и держа меч над телом в малиновом плаще, лежавшим на досках. Молодые люди в темных костюмах торопливо призывали гостей уйти со сцены – писатель предположил, что это делали агенты Кука.

Он посмотрел сквозь толпу и справа увидел группу людей в малиновом – они быстро шли вниз по пологому склону к воздушным шарам, грубо толкая посетителей, которые не успели уступить им дорогу. Среди них Глишич увидел Ле Гранда и Каролину, крепче сжал «паркер» и последовали за ними.

Жестокий удар сбил его с ног на землю. Глишич в последний момент увернулся, увидев человека Ле Гранда с высоко поднятым ножом – возможно, того самого, который вел карету в ночь неудавшегося обмана с двойником Каролины, – и рефлекторно нажал на спусковой крючок обреза. Нападающий отлетел в облаке крови и неподвижно упал на спину.

«Еще четыре, – мрачно подумал Глишич. – Если я продолжу в том же духе, у меня не останется патронов для Ле Гранда».

Глишич взялся за правую сторону магазина и заполнил обрез обычной дробью.

Крик и рычание заставили его развернуться на каблуках.

Перед ним оказался еще один человек Ле Гранда, на небритом морщинистом лице которого читалось изумление: он выронил длинное лезвие и поднес руку к горлу, откуда хлынул красный поток. Широко раскрыв глаза, мужчина уставился на окровавленные пальцы и рухнул лицом вниз, как срубленное дерево, так что Глишичу пришлось отскочить в сторону. Позади убитого он увидел знакомое лицо.

– Сколько еще раз вы спасете меня, Лорд?

Молодой агент улыбнулся и наклонился, чтобы вытереть клинок о малиновый кафтан мертвеца.

– Столько, сколько потребуется, господин Глишич. Во всяком случае, пока я буду на службе.

Он кивнул писателю и побежал сквозь толпу к павильону, чтобы помочь Аберлину и остальным. Глишич глубоко вздохнул и поспешил за Ле Грандом и его свитой к воздушным шарам, беспокоясь за Рида.

Детектив торопливо освобождал привязанную «Королеву Пастбищ» от балласта и креплений. Увидев Глишича, он укоризненно повернул голову и указал вверх. Писатель поднял глаза и увидел в небе черный силуэт воздушного шара, который становился все темнее и темнее.

– Ты опоздал, Глишич, ты опоздал.

– У меня было срочное дело. – Писатель ощупал лицо, на котором начал появляться отек от удара.

– Кажется, твоя работа еще не закончена. – Детектив кивнул в сторону трех головорезов в малиновых одеждах, которые бросились к ним с ножами в руках. – Справишься, пока я переключаю горелку на подачу пропана из баллона?

На этот раз Глишич был экономнее: выстрелил из одного ствола и разнес пах первому сообщнику Ле Гранда, из другого – превратил правое плечо второго нападавшего в кровавое месиво. Пока он перезаряжал «паркер» патронами со свинцовой дробью, рядом с ухом раздался оглушительный выстрел, и третий мужчина в малиновом кафтане рухнул с красной дырой между глаз.

– Рид! Ты хочешь, чтобы я оглох?

– Прости, Глишич. Давай же, запрыгивай!

Писатель уставился на корзину, которая слегка приподнялась над землей. Рид положил пистолет в карман, проворно запрыгнул внутрь и протянул руку.

– Встань на подставку.

Глишич посмотрел вниз, увидел небольшую деревянную ступеньку, застонал, вернул «паркер» в кобуру, встал на ступеньку, перекинул ногу через край корзины и неуклюже перевалился внутрь, ругаясь про себя.

– Отлично, не хватало еще поплескаться в холодной Темзе, чтобы получить удовольствие сполна.

– Что ты сказал? – крикнул детектив, отрезая последние балластные канаты и отвинчивая клапаны горелки. – В Темзе? Без шансов. Сегодня ты летишь с лучшим из лучших!

Корзина раскачалась, писатель ухватился за ближайший газовый баллон, пытаясь восстановить равновесие. Ему показалось, что его сейчас стошнит, но холодный ветерок приласкал лицо, и Глишич нашел в себе силы выпрямиться.

– Боже мой, – Рид посмотрел вниз. – Посмотри на это!

Поле между Темзой и стенами дворца Ле Гранда напоминало сцену из ада. В общей неразберихе шланги подачи газа порвались в нескольких местах. Катастрофа была лишь вопросом времени, и этот момент наступил очень быстро. Пламя лизнуло корзины воздушных шаров, выстроившихся в линию, один за другим они исчезли в розовых облаках огненных взрывов, которые с небольшой задержкой из-за скорости звука сопровождались приглушенным громом. К счастью, гости из Лондона и окрестностей вовремя покинули поле по переулкам Ричмонда, чтобы избежать неожиданного всплеска насилия. С высоты, на которой они сейчас находились и которая с каждой секундой росла с головокружительной скоростью, Глишич увидел людей в малиновых кафтанах и в светло-коричневых мундирах с тюрбанами на головах. Они метались между кострами, некоторых охватывало пламя, заставляя бешено бегать, чтобы через несколько шагов упасть на колени и растянуться лицом вниз, освещая пространство вокруг себя жуткой краснотой.

Писатель посмотрел в сторону павильона – там все было спокойно. Аберлин и компания благополучно эвакуировались благодаря отрядам Джима Лорда и Кука. Со стороны конюшен Ле Гранда промчался одинокий всадник, уничтожая на своем пути бойцов с обеих сторон. Глишич не смог разглядеть его лица, но увидел маленькое белое пятно, устремленное вверх, вслед за воздушными шарами Ле Гранда и Рида. Обзор закрыли здания Ричмонда, Глишич посмотрел на небо и темный воздушный шар, удаляющийся от них.

– Мы никогда его не догоним...

Детектив хмыкнул.

– Чем я заслужил такое оскорбление, Глишич? Подожди. Держись крепче!

Он полностью открутил клапаны горелки, и «Королева Пастбищ» поднялась выше уровня воздушного шара Ле Гранда. Следуя совету Рида, Глишич ухватился обеими руками за края корзины. Он осознал, что в корзине с пламенем от горелки очень жарко. В отличие от неуверенного взлета, вызвавшего легкую тошноту, теперь писатель успокоился. Он ожидал услышать рев ветра, но и здесь ошибся: высоко в воздухе летчик-детектив перенастроил мощность горелки, и шума почти не было. Глишича охватило необычное спокойствие, несмотря на все волнения этого вечера.

– Эдмунд, кажется я понимаю, что ты так любишь в полетах.

Рид заинтересованно на него посмотрел.

– Каждый, кто впервые летает на воздушном шаре, реагирует примерно так же, как и ты. Думаю, в наш век нет ничего, что настолько бы приблизило нас к познанию Всевышнего.

Детектив протянул Глишичу бинокль, писатель взял его, поднес к глазам и направил вниз, на очертания воздушных шаров – участников гонки. После нескольких попыток он нашел корзину с сигнальными фонарями на углах, увидел Ле Гранда и Каролину, тихо сидевшую внизу, у стенки корзины. Он не сомневался, что ее кровь наполняли частицы Инанны и что вампир имел над ней полный контроль. Но с этой проблемой они разберутся позже... если появится такая возможность.

Будучи проницательным знатоком воздушных потоков в небе над Лондоном и его окрестностями, Рид нашел нужную высоту, и ветер понес их, быстро сокращая расстояние между двумя летательными аппаратами. В объективе бинокля Глишич увидел, как Ле Гранд повернулся к ним и наконец заметил – его глаза расширились от гнева и недоверия, он тут же шагнул к горелке, чтобы поднять воздушный шар на высоту, где находились преследователи.

– Тяжелый случай. – Риду не понадобился бинокль, чтобы увидеть намерения Ле Гранда.

И действительно, воздушный шар вампира немного поднялся, но достичь высоты «Королевы Пастбищ» не смог, а расстояние между ними продолжало сокращаться.

Писатель убрал бинокль и перезарядил обрез обычными патронами.

– Мы не должны позволить ему добраться до места назначения. Мы разрушили его план в Ричмонде, но он все еще способен нанести весомый ущерб. Если правда, что он контролирует большее количество чиновников, то...

– В этом нет никаких сомнений, – подтвердил Рид. – И, конечно, ты прав. Будет лучше, если у нас получится заставить его спуститься, прежде чем он доберется до центра Лондона.

– Ты можешь подвести нас поближе к его воздушному шару?

– Конечно. Насколько?

– Достаточно близко для выстрела. – Глишич похлопал «паркер» по стволу.

Не говоря ни слова, Эдмунд Рид повернулся и начал регулировать клапаны горелки. Когда «Королева» оказалась почти над воздушным шаром Ле Гранда, они начали снижаться, и вскоре нижняя часть их корзины зависла всего в метре или двух над вершиной купола шара Ле Гранда.

Огни огромного города сверкали как миллионы светлячков в густой тьме, окутывающей землю. Глишич выглянул из-за края корзины, крепко схватился за нее и вытянул руку.

– Мы рискуем жизнью девушки, – спокойно, без намека на осуждение в голосе, сказал Рид.

– Она все равно пропадет, если мы оставим ее в лапах Ле Гранда. – Глишич обернулся. – У тебя есть предложение получше?

Детектив покачал головой, и Глишич снова прицелился в купол воздушного шара Ле Гранда. Вампир, должно быть, заметил их намерение. В тот момент, когда писатель нажал на спусковые крючки затвора, клапан в верхней части нижнего баллона резко открылся, и, подтянутый весом пассажиров и лишенный большого объема теплого воздуха, воздушный шар пошел в пике. «Паркер» прогремел из обоих стволов, но выстрел безвредно прорезал пустоту.

– Молодец, Глишич. Ты умудрился промахнуться по самой большой цели в мире с самого близкого расстояния. Тебе должны дать за это награду.

Писатель стиснул зубы и перезарядил оружие. У него осталось всего четыре запасных патрона с серебром и два со свинцовой дробью.

– Забавно, Рид. Может быть, тебе стоит попробовать силы в написании комедий? Вероятно, из тебя получится хороший писатель.

– Конечно, лучше, чем из тебя стрелок.

Глишич заметил улыбку в усах детектива.

– Будь так добр, приблизь шар еще раз, – сказал Глишич с усталостью в голосе, и Рид повиновался.

На этот раз выстрел удался.

Оболочку купола пробило примерно в двадцати местах, и он сразу же начал терять теплый воздух и правильную форму. Не имея возможности контролировать ситуацию, Ле Гранд наклонился к Каролине, свернувшейся калачиком на дне корзины, и подхватил ее на руки. Его воздушный шар быстро терял высоту, но поврежденный купол пока замедлял падение, не давая пассажирам разбиться насмерть. Ветер понес шар к большому промышленному району, трубы и темные цилиндрические конструкции которого поднимались к небу, освещенные изнутри тусклым красноватым сиянием.

– Где мы? – крикнул Глишич детективу, заряжая пистолет патронами с серебряной дробью.

Рид нахмурился, на всякий случай еще раз оглядел крыши города и далекий пурпурный горизонт.

– Над Восточным Лондоном. Если я не ошибаюсь, Ле Гранд врежется в сталелитейный завод Дженкинса, форпост концерна «Консет».

Примерно через тридцать секунд они увидели, как корзина воздушного шара Ле Гранда ударилась о темную крышу. Из нее выскочили два пассажира, корзина рухнула по высокой стене к внутреннему двору, вымощенному камнями и пересеченному промышленными железнодорожными рельсами.

– Мы можем спуститься на крышу? – крикнул писатель Риду, но тот покачал головой.

– Я, может быть, и справился бы, если бы тебя со мной не было. Придется довольствоваться посадкой на заднем дворе.

Открыв клапан наверху, Рид быстро и безопасно приземлился, выключил горелку и позволил оболочке купола медленно опуститься. Неподалеку от них лежала разбитая корзина с воздушным шаром Королевского клуба Воксхолл, обернутая веревками и остатками разорванных мешков с грузами. Из здания, возле которого они приземлились, выбежали несколько мужчин в рабочих костюмах, чтобы посмотреть, что за переполох. С ними был мальчишка помоложе, в жилетке и рубашке с засученными рукавами, вероятно дежурный бригадир.

– Господа! Что вы делаете? Это возмутительно!

Рид помог Глишичу перелезть через край корзины и оказаться на твердой земле, писатель взмахнул рукой, чтобы сохранить равновесие, и люди, вышедшие из здания, опешили, заметив оружие.

– Мы из полиции. – Рид выпрыгнул из корзины шара. – Я детектив Рид из Скотленд-Ярда. Мы идем по следу преступника, который приземлился на крышу вашего здания.

Бригадир посмотрел ему в лицо и расширил глаза, узнав детектива.

– Рид? Эдмунд Рид? Но... разве вы не участвуете сегодня в Кубке Беннетта?

Не говоря ни слова, детектив обернулся и жестом показал на два воздушных шара, как будто они сами по себе были очевидным ответом.

– Но... что ж, я ставил на вашу победу! – разочарованно воскликнул бригадир. – Этот фунт я больше никогда не увижу.

– Спасибо за доверие, молодой человек, – сказал Рид. – Не волнуйтесь – все ставки, которые имеют отношение к сегодняшней гонке, будут возвращены тем, кто поставил на победителя. А теперь скажите, можете ли вы быстро эвакуировать завод?

– Э-э... – Бригадир неуверенно посмотрел в лицо Рида, словно хотел убедиться, что это не шутка, которая могла дорого ему обойтись. – Да, я мог бы включить сирену пожарной сигнализации. В настоящее время здесь работает семьдесят восемь рабочих, они знают, насколько опасен пожар, поэтому освободят здание за несколько минут.

– Тогда сделайте это. – Рид вынул пистолет из кармана и вставил пулю в пустой магазин.

Бригадир сглотнул ком в горле, быстро кивнул и поспешил обратно в здание. Чуть позже пронзительно завыл сигнал тревоги и завод начали покидать литейщики. Растерянные, взволнованные и шумные, они замолчали, увидев воздушные шары на земле.

Выпроводив последнего рабочего, в дверях появился бледный бригадир. Глишич и Рид кивнули ему и, не говоря ни слова, поспешили внутрь литейного цеха под изумленные взгляды рабочих, оглушительный рев сирены и нарастающий топот копыт лошадей, приближающихся к заводу бешеным галопом.

Глишичу потребовалось несколько мгновений, чтобы осмотреться в огромном пространстве, заполненном плавильными печами, гигантскими чанами для расплавленного металла, формами для отливки стальных слитков, паровыми молотами и машинами для прокатки металлических листов, а также транспортными вагонами на рельсах, которые тянулись от одной стороны здания к другой. Четыре ряда печей грохотали, расплавленная сталь бурлила и пузырилась в литейных ковшах, а воздух был горячим и сухим.

Писатель снял пиджак и повесил на вертикальную арку у двери кабинета бригадира, огороженную стеклянными панелями. Детектив последовал его примеру и выключил сирену.

– Какое огромное пространство. – Глишич посмотрел на высокие тени и лестницу до потолка.

– Ну, «Консет», пожалуй, крупнейший производитель стального листа для судостроения. Бо́льшая его часть экспортируется в Америку и колонии. Этот лондонский завод на самом деле настоящий карлик по сравнению с объектами в их штаб-квартире между Даремом и Ньюкаслом.

– Думаешь, наш друг ускользнул к другому выходу, пока мы разговаривали с бригадиром?

– Вряд ли. Ты забываешь, что он не один. Ле Гранду приходится заботиться о девушке, и это определенно его тормозит. В лучшем случае он успел найти вход с крыши и вместе с принцессой Каролиной ступил на верхнюю лестницу завода.

Глишич посмотрел на пистолет в руке Рида.

– Ты, конечно, помнишь, что обычные пули неэффективны против этого злодея и что твое оружие не принесет никакой пользы там, куда мы идем.

Детектив пожал плечами.

– У меня нет ничего лучше. И, может быть, в роковой момент я смогу отвлечь Ле Гранда, чтобы дать возможность тебе произвести свой серебряный выстрел.

Писатель посмотрел на друга и вздохнул.

– Тогда в путь.

Рид первым поднялся по металлической лестнице, которая вела вверх вдоль кирпичной стены на площадку первого уровня с рядами чанов с раскаленным жидким металлом. Глишич последовал за ним. Оба двигались осторожно, чувствуя, как жар накалял кожаные подошвы и почти прожигал стопы. Мужчины вглядывались в темноту наверху, но признаков движения или очертаний противника не заметили. Расстояние между скрещенными металлическими прутьями позволяло рабочим вмешаться в процесс в случае остановки производства и попасть к формам или частями печи. В конце площадки еще одна лестница вела на следующий уровень, Рид осторожно поднялся по ней, а писатель остался у подножия, пристально всматриваясь в темноту.

– По... помогите, – раздался мягкий молодой голос из тени на следующей площадке.

Детектив поднялся выше по плечи, остановился и выставил револьвер. Им навстречу с умоляющим и беспомощным выражением на лице вышла принцесса Каролина. Пока Рид смотрел на девушку, не зная, что делать, Глишич отошел от подножия лестницы, не отрывая взгляда от дочери Милана, и не заметил тень, бесшумно, как привидение, спустившуюся с верхней площадки позади него. Только благодаря шестому чувству – или, возможно, оставшимся частицам в теле – он резко повернулся и выхватил обрез.

Но опоздал.

Ле Гранд одним ударом отбросил писателя через прутья на железные перила. Глишич застонал и рухнул на колени, бездумно нажимая на спусковые крючки: «паркер» выстрелил, и серебряная дробь безвредно влетела в кирпичную стену. Писатель завозился с магазином, пытаясь зарядить оставшиеся патроны, пока вампир с искаженным от ненависти лицом приближался с ловкостью зверя.

Раздался выстрел, голова Ле Гранда дернулась. Он остановился и медленно повернулся к металлическим ступеням, где, согнувшись и держа обеими руками револьвер, стоял Рид. Из его револьвера струился дымок. Вампир посмотрел на детектива так, словно увидел новый, интересный вид насекомых, поднял руку к макушке, сунул пальцы в свежую, кровоточащую рану и достал пулю, попавшую в череп.

Дальше все произошло настолько быстро, что человеческому глазу было трудно за этим уследить. Ле Гранд промелькнул мимо Глишича, буквально подлетел к верху площадки и уже в следующее мгновение оказался возле детектива. Принцесса Каролина спокойно наблюдала, как ее похититель ударил Рида в лоб. Детектив упал и скатился по лестнице, выронив револьвер, и тот с грохотом полетел в темную глубину.

Борясь с изумлением, отвращением и сбившимся дыханием, Глишич все же сумел зарядить «паркер» двумя последними патронами с серебряной дробью, с резким металлическим щелчком закрыл магазин, встал на колени и прицелился в вампира. Но тот снова оказался быстрее. В одно мгновение он добрался до писателя, взмахнул ногой – и Глишич выронил обрез из онемевшей от удара руки. Оружие отлетело на другой конец площадки и осталось там.

Ле Гранд в ярости пнул писателя еще раз, на этот раз под ребра, снова отбросив на металлический забор. Глишич почувствовал резкую боль в груди и понял, что не обошлось без перелома. Мир перед глазами поплыл, в голове мелькнула шокирующая мысль: «Неужели все закончится вот так?»

Вампир что-то сказал, обращаясь к писателю. Лежа на животе, Глишич тряхнул головой, но из-за звона в ушах ничего не понял. Зрение медленно вернулось в фокус, и краем глаза Глишич заметил движение на первом этаже среди котлов с раскаленным чугуном: там проскользнул темный силуэт и приблизился к железной лестнице, ведущей к другой стороне площадки. Мог ли это быть глупый бригадир, который решил проигнорировать предупреждения и смело войти в литейный цех, чтобы найти здесь собственную смерть?

– ...положить конец вашему невыносимому вмешательству в мои дела, – донеслись слова Ле Гранда.

Глишич с трудом обернулся, скривился от боли, пронзающей ребра, и оперся на локоть, чтобы увидеть своего палача. Что-то странное происходило с лицом вампира – оно непрестанно менялось: то становилось гладким и молодым, как у мальчишки, то превращалось в лицо зрелого мужчины с мимическими морщинками вокруг губ и уголков глаз, то напоминало череп с пожелтевшей истончившейся кожей, плотно облегающей голову, и с ухмылкой на скелетообразной челюсти.

– Тебе удалось лишь на время остановить мой план, – произнес вампир глубоким хрипловатым голосом. Он склонился над писателем, а его длинные пальцы и ногти изогнулись и превратились в острые когти. – Однако ты прекрасно знаешь, что время для меня не имеет значения. Возможно, сейчас я остался без флорентийского дублета, но я легко найду господина Ямагату и верну то, что по праву принадлежит мне. Или еще лучше: я позволю вашей дорогой подруге Жанне Дьёлафуа найти окончательный ответ и использую ее знания, сделав своей рабыней. Я найду всех, будь уверен, никто не ускользнет от меня. Кук, Стокер, Аберлин, Миятович... Они все присоединятся к тебе в аду, в который я тебя сейчас отправляю!

– А я? – раздался голос за спиной Ле Гранда. – Что насчет меня?

Вампир вздрогнул, как ошпаренный, и Глишич увидел темный силуэт человека, стоявшего на площадке позади них, но достаточно близко, чтобы молниеносным и широким взмахом руки отразить прыжок Ле Гранда. В его кулаке что-то сверкнуло: лезвие, похожее на скальпель.

Вой гнева, удивления и боли вырвался из горла вампира. Лезвие прошлось по его лицу по диагонали, разрезав левый глаз, оторвав нос, правую часть губы и значительную часть правой щеки. Ле Гранд согнулся, содержимое левой глазницы капало на прутья ступеней, он в смятении поднял руку к не заживающим ранам.

– Серебро. – Алистер Мур отступил на шаг и кивнул Глишичу, который пристально смотрел на доктора с новым пониманием в глазах. – Спасибо за эту информацию, Глишич. У меня было достаточно времени, чтобы подготовить свои клинки к этому дню.

– Вы... – выдохнул писатель. – Вы следовали за нами с Ричмонда! Вы...

Мур улыбнулся, кивнул и скрестил руки на груди, демонстрируя серебряные скальпели, блестевшие в тусклом свете литейного цеха.

– Почему? – прорычал Ле Гранд, поднимая изуродованное лицо к вновь прибывшему. – Почему, доктор Мур? Почему ты ввязываешься в это?

Глишич почувствовал, как его переполняет желание расхохотаться. Аберлин, Рид и он сам все время имели ответ перед носом.

– Потому что, Ле Гранд, вы осмелились взять то, что принадлежит только мне.

Лицо доктора уродливо исказилось, глаза выпучились, рот разинулся, из него потекли слюни, и Глишич вспомнил мистера Хайда, описанного Стивенсоном, и свою первую встречу с Муром.

– Вы решили стать Джеком. Но он уже был! Джек может быть только один!

Вампир взревел и подпрыгнул.

Доктор Мур был готов к этому. Он выскользнул из вытянутых когтей противника, серебряные скальпели в его руках засверкали в смертельном танце. Ле Гранд снова закричал: еще один диагональный разрез прошел через его туловище, от правого плеча до левого бедра. Темная кровь хлынула сквозь разорванную одежду, а в зияющем разрезе на животе показались беловато-красные влажные внутренности.

Глишич собрал оставшиеся силы и волю и пополз к лежащему на другом конце площадки «паркеру».

Ле Гранд с недоверием посмотрел на руки, которыми безуспешно пытался удержать кишки в брюшной полости. Алистер Мур насмешливо хмыкнул, легкой походкой подошел к скорчившемуся противнику и почти небрежно перерезал ему яремную вену. Кровь хлынула и забрызгала металлические перила, Мур переместился за спину вампира, занес ногу и с силой пнул его в крестец. Ле Гранд пошатнулся, попытался удержать равновесие, схватился за металлические поручни, но безуспешно: тело перевесило, и он рухнул прямо в раскаленный расплавленный металл.

Кто-то закричал.

Глишич не сразу сообразил, что это кричала принцесса Каролина: девушка перешагнула через неподвижное тело Рида, сбежала по лестнице на нижнюю площадку и посмотрела на перила, через которые упал ее хозяин, осознавая, какой ужасной смертью он погиб.

Мур мрачно улыбнулся, вытирая окровавленные и скользкие скальпели о лацканы пиджака.

– Да, моя дорогая, ты следующая, – спокойно сказал он. – Я собираюсь поработать над тобой, чтобы все знали, что Джек – настоящий Джек – вернулся.

Глишич с отчаянием посмотрел на обрез, который был все еще вне досягаемости. Ему понадобится секунда-две, чтобы добраться до него, и этого – судя по скорости, которую Мур только что продемонстрировал, – окажется достаточно, чтобы дочь Милана успела стать новой жертвой Потрошителя.

Алистер Мур вскрикнул.

Что-то обвилось вокруг его лодыжки – что-то, напоминающее руку скелета, но хаотичное, меняющееся, словно оно не могло решить, какую форму принять. Брючина Мура, носок, кожа и плоть голени задымились, штаны загорелись, послышалось шипение, и Глишич почувствовал тошнотворный запах горелого мяса. Мур замахал руками, выронил скальпели, которые с лязгом полетели по ступеням. Доктор потерял равновесие и упал лицом вперед, а ужасный коготь неумолимо потащил его к ограждению площадки.

Каролина перестала кричать. Теперь она стояла неподвижно и наблюдала. Глишич подполз к «паркеру», схватился за него, как утопающий за спасательный круг, и, спотыкаясь, побежал к забору из металлических прутьев.

Нападение Мура казалось неудачным, заранее обреченным на провал. Расплавленный металл, возможно, окончательно уничтожил остатки человеческого в существе, выдававшем себя за Джорджа Ле Гранда. Наночастицы, которые населяли его тело на протяжении тысячелетий, пытались сохранить иллюзию жизни, подогреваемые желанием вампира убить своего палача.

Подавив боль и стиснув зубы, Глишич оперся на ствол обреза, сумел встать на одно колено, неуверенно поднялся на ноги, с изумлением наблюдая, как доктор Мур пытался спастись – с его лица исчезла холодная ухмылка Потрошителя. Глишич снова встретился с преданным своему делу врачом, который спас ему жизнь, когда Ле Гранд хотел ее отнять, – и не один, а два раза.

«Похоже, меня суждено спасать другим, – мрачно подумал он. – Смогу ли я хоть как-то им за это отплатить?»

В этот момент он думал не только о Муре, но и о молодом агенте Лорде, и, конечно, о Риде, который хотел вызволить его из лап вампира своим неудачным выстрелом из револьвера.

Но помочь Муру писатель не мог. Рука из чана с расплавленным металлом потащила доктора к краю площадки, с последним криком и взмахом рук Потрошитель исчез. Глишич, пошатываясь, подошел к заборчику и успел увидеть только, как всколыхнулась серебристая гладь, задымилась и постепенно успокоилась.

Минуту-другую слышалось только громкое дыхание писателя. Глишич посмотрел на принцессу Каролину, которая все еще стояла на месте, словно загипнотизированная, и не сводила глаз с емкости с жидким металлом. Казалось, девушка чего-то ждала.

Серебристая поверхность в метре под ними вскипела и лопнула, выплюнув наружу кошмарную сущность. За опору площадки уцепился то ли принц Хашур, то ли Джордж Ле Гранд, то ли, скорее, память наночастиц о нем. Стало очевидно, что они не смогли в таких экстремальных условиях полностью восстановить и возродить человека, который был их носителем. Чудовищное существо, на которое сейчас смотрели девушка и писатель – она в восхищении, он в изумлении, – поползло к ним. По мере того как жидкий металл вытекал из почерневшего скелета, вокруг обожженных костей росли новые ткани, нервы и кровеносные сосуды. Темный, искаженный, поврежденный череп пытался вернуть себе прежний вид, но места вдоль пореза серебряного скальпеля Мура, казалось, не могли зажить. Удлиненные руки с когтями вместо пальцев царапали металлические столбы, искали опору, подтягивали тело. Из зияющей глотки чудовищного существа, находившегося теперь на уровне пола металлической площадки, доносились бессвязные булькающие звуки.

Глишич опустился на колени, направил «паркер» на лицо, которое рябило и менялось, стиснул челюсть и прижал указательный палец к спусковому крючку.

Серебряная пуля разорвала верхнюю половину головы существа, и на мгновение оно застыло, вцепившись в перила. Целую вечность спустя когти расслабились, и гравитация сделала свое дело: тело Джорджа Ле Гранда медленно упало обратно в раскаленный металл, который сомкнулся над ним, как саван.

Глишич в оцепенении смотрел на огромную дымящуюся емкость, смирившись с мыслью, что сделанного недостаточно, что Хашур снова воскреснет и что он уже ничем не сможет его остановить. Вздохнув, Глишич посмотрел вверх.

На лице Каролины появилось выражение безутешной печали: уголки губ опустились, нижняя челюсть дрожала, а из остекленевших глаз лились слезы – и именно это окончательно убедило писателя, что с Ле Грандом покончено.

Принцесса подошла к ограде площадки, словно в трансе, и Глишич широко раскрыл глаза, понимая, что она хочет сделать. Из последних сил он бросился и повалил Каролину на пол, не обращая внимания на острую боль в груди. Девушка пыталась вырваться, а он в отчаянии думал, что, если она продолжит сопротивляться, у него не хватит сил ее удержать. Но через мгновение принцесса выдохлась, успокоилась и уронила голову набок. Писатель догадался, что Каролина потеряла сознание.

И теперь, кроме шума плавильной печи и бульканья в чанах жидкого металла, готового к заливке в формы, в литейном цехе лондонского филиала металлургического завода «Консет» можно было слышать только громкие, истеричные рыдания. Глишичу понадобилась целая минута, чтобы понять, что эти звуки издавал он сам.

Эпилог

(Из дневника королевы Виктории. Запись от 11 апреля 1889 года)

Погода в Балморале была поистине необыкновенной. Все уже позеленело, распустилось! В субботу и воскресенье там собралась вся семья – то есть почти вся, кроме Эдди, который упорно настаивал на посещении Кубка Беннетта в этом году. Я не знаю, что делать с этим своенравным юношей – он непослушен, как и его мать Александра. Видимо, влияют датские корни. Однако все закончилось хорошо, сэр Галл считает, что бедный Эдди оправится от шока, испытанного в Ричмонде-на-Темзе в прошлую субботу, если отдохнет несколько недель, и для этого предложил отправить юношу в Шотландию. Я согласилась и собираюсь навестить Эдди через десять дней в Эдинбурге.

С Каролиной дела обстоят сложнее, но Уильям настроен оптимистично: по предложению Военного совета Луиза и ее сестры неоднократно сдавали кровь для переливания девочке, и, похоже, моя дорогая внучка благополучно выздоравливает. Говоря словами Барда: все хорошо, что хорошо кончается.

Сэра Бартона из-за его неудачного участия во всей этой неразберихе с Ле Грандом пришлось отстранить от общественной жизни, но, учитывая титул и предыдущие заслуги, я согласилась с предложением Кука сделать это осторожно. Он не совсем заключенный, но и не может покинуть свое поместье в Кенте. Аналогичную процедуру применили к членам кабинета министров и парламента, попавшим под влияние Ле Гранда, а высокопоставленных офицеров, которых он контролировал, осудили и отправили в отставку подальше от глаз прессы. Журналисты, как и в репортажах о Потрошителе, оказались невыносимой напастью. Я полностью за свободу прессы, но должны же быть хоть какие-то пределы.

Сегодня я организовала торжественное вручение наград членам Военного совета. Господин Ямагата, Его превосходительство Миятович и господин Глишич, согласно королевскому указу о наградах, как иностранцы, не проживающие на территории Содружества, не могут получить награды Соединенного Королевства. Тем не менее их вклад в преодоление трудного периода смуты оказался поистине неизмерим. Да и зачем титул королевы, если я не могу время от времени принимать решения как государь, даже если это противоречит старым устоям? Все трое получили золотую медаль Альберта, которую обычно вручают за заслуги в спасении жизней, и никто не может сказать, что их самоотверженные усилия не сохранили жизни многим нашим согражданам.

Кстати говоря, окончательные цифры трагических беспорядков в Ричмонде составили 270 погибших и вдвое больше раненых. Большинство погибших оказались членами частной армии Ле Гранда и полка Кука из Индии, но, к сожалению, в их число попали и мирные жители – мужчины, женщины, дети, в том числе президент Королевского клуба Воксхолл мистер Лонгботтом. Всем жертвам будут оказаны подобающие почести, мои советники предлагают возвести в Ричмонде мемориал в память об этой трагедии. Я считаю, что это предложение заслуживает серьезного рассмотрения.

Еще одно предложение имело большой смысл. Его изложили и должным образом объяснили инспектор Аберлин и детектив Рид. Они считают, что настоящую личность Потрошителя разглашать не стоит. По их словам, это вызовет ненужные подозрения ко всей медицинской профессии, еще больше расстроит общественность и, возможно, приведет к появлению опасных подражателей. Их позиция оказалась такова: каждый новый день без убийства, которое можно было бы приписать Потрошителю, будет приближать всех нас к неизбежному возвращению к нормальной жизни. Если коротко: лучше Потрошителю стать мрачной легендой, чем раскрыть подробности о нем и его преступлениях. Второе подтолкнет общество к нездоровым чувствам подозрительности, вины, неуверенности. Я не особо разбираюсь в социальных науках, но здравый смысл подсказывает, что их предложение абсолютно правильное. С легендами легче иметь дело – ведь всегда найдутся те, кто усомнится в их правдивости, – чем с настоящими преступниками, которые ходили среди нас и были нашими соотечественниками.

А теперь немного о важных вещах: Уильям Бродерик Томас согласился озеленить сад в моем летнем домике в Фрогмор-хаусе в Виндзоре, и, надеюсь, среди саженцев будет много фиалок!

– Итак, Алистер Мур, – сказал детектив Рид.

Они с Глишичем стояли недалеко от открытой двери вагона первого класса в поезде у четвертой платформы станции «Виктория». Остальные болтали с Миятовичем поодаль. На голове и сломанном носу Рида все еще были повязки, а фиолетовые синяки на скулах уже приобрели желтоватый оттенок. Детектив выглядел так, будто его сбила карета.

– Алистер Мур... – тихо повторил Глишич и поморщился от боли, когда забылся и сделал слишком глубокий вдох. – Сюрте^[64] допросило мисс Джилл Мекейн?

– Верно. Депеша из Парижа пришла к нам через два дня после того, как все закончилось. Отчет лишь подтвердил то, что ты узнал во время битвы в литейном цеху, пока я лежал без сознания.

– Это был страшный удар. Честно говоря, я думал, что тебя не стало.

Рид склонил голову.

– Я должен был вовремя понять это. Должен был догадаться, что Мур – Потрошитель. Все признаки были налицо.

– Возможно, ты прав, но если так, то мы все заблуждались. Выяснил ли ты, почему осенью Мур взял перерыв на несколько месяцев в своих убийствах, когда все думали, что угроза Потрошителя миновала?

– Да, выяснил: его мучили острые приступы подагры. Он лечил их лауданумом, в основном придерживался постельного режима и довольно редко принимал пациентов в своем кабинете. Ноябрь и декабрь он провел в Бате, на курортном лечении.

– Ну, это хоть что-то объясняет, – проворчал Глишич. – Не нужно лучшего доказательства, что даже худшие преступники, маньяки и психопаты вовсе не сверхлюди.

– Что удивляет, так это его двуличность: способность быть человечным и сострадательным в один момент и безумным, беспощадным зверем – в другой. Именно так Стивенсон описал его в своей книге о Джекиле и Хайде. – Рид задумчиво почесал подбородок. – Боюсь, нам еще придется иметь дело с такими сумасшедшими преступниками, как он.

– Знаешь, Рид, я бы хотел, чтобы у тебя появилась возможность однажды посетить Белград. У меня там есть друг, твой коллега, и вам будет о чем с ним поговорить. И кто знает – может быть, однажды мы тоже устроим гонку на воздушных шарах.

Детектив улыбнулся.

– Ты всегда можешь рассчитывать на меня и «Королеву».

К ним подошел Ямагата Аритомо. Японец держал в руках богато украшенную лакированную плоскую коробку из ценной породы дерева. Одет он был в парадный мундир с лентой, медалями, орденами – в том числе и «Альбертом», полученным от королевы Виктории две недели назад в Букингемском дворце. Глишич упаковал свою медаль в сумку вместе с письменными принадлежностями.

– Извините, что прерываю вас. Господин Глишич, я хотел бы поблагодарить вас от имени императора Мэйдзи и всей Японии за то, что вы ходатайствовали перед владельцем записной книжки Леонардо о том, чтобы соединить флорентийский дублет и разместить его в Киото.

– Да, ну... Владелец записной книжки Леонардо – король Сербии Милан – сообщил нам с господином Миятовичем, что он больше не хочет видеть эту реликвию, но поставил ключевое условие, чтобы она перешла во владение вашего государя.

– Верно, – японец кивнул. – Обе тетради должны быть доступны каждому, кто изучает искусство эпохи Возрождения, чтобы при желании их можно было увидеть в помещениях Императорского музея. Мы с большим удовольствием выполним это условие, так как считаем его справедливым и выгодным для всех. А теперь позвольте мне...

Ямагата открыл коробку и повернул ее к писателю.

– Это танто. Короткий самурайский меч. Господин Глишич, этот подарок не случайный и не учтивый. Внешне вы художник, но в душе воин, и если бы самураи существовали в Японии сегодня, как раньше, я бы пригласил вас посетить мою страну и вступить в их ряды.

– Я... я не знаю, что сказать. – Глишич покраснел. – Для меня это большая честь. Правда, к сожалению, мне нечем вам отплатить, господин Ямагата.

Японец снова улыбнулся, закрыл коробку и передал Глишичу.

– Господин Миятович уже позаботился об этом. Из вашего посольства на мое имя прибыл ящик вашего сербского саке – сливовицы, если не ошибаюсь. И, как я слышал от других членов Военного совета, каждый из них тоже получил по ящику.

Глишич посмотрел на Миятовича, который стоял чуть поодаль на платформе и оживленно беседовал с инспектором Аберлином. Ямагата увидел приближающихся к ним Брэма и Флоренс Стокер, поэтому протянул руку писателю и быстро кивнул. Он и Эдмунд Рид немного отступили, чтобы чета Стокеров смогла подойти к Глишичу.

– Должен признаться, мне очень жаль, что вы уезжаете, – сказал ирландец. – Я благодарен за время, которое вы мне посвятили, пока восстанавливались в последние несколько недель!

– Особенно за подробный отчет о пребывании Ле Гранда в Валахии и Трансильвании, – добавила Флоренс. – Брэм очень воодушевлен романом, который планирует написать. Он собирается использовать в нем некоторые детали из биографии этого древнего шумерского вампира.

– Так и есть, – подтвердил Стокер. – Но я не собираюсь копировать их буквально. Я обдумываю идею слияния его персоны с характером Влада Цепеша III. Хочу, чтобы все, что вы мне рассказали, послужило созданию моего собственного, нового мифа о вампире, мифа, который будет вечно звучать в грядущих столетиях! А вы, Глишич? Как ваше писательство? Пребывание в Лондоне слишком утомило вас, чтобы даже думать о чем-то творческом или, наоборот, вы получили искорку вдохновения?

– На самом деле, у меня появились идеи и наброски для двух новых историй, но я действительно не знаю, когда у меня хватит воли и энергии их написать. Может быть, дома, после того как помогу сестре с переводом, потому что перевод – это работа, которая дает мне отдых и приносит удовольствие. Но я должен поблагодарить вас: вы оба оказали мне неоценимую помощь в самые трудные времена. Прошу прощения, что подверг вас и вашу семью опасности своими действиями, но, судя по тому, как вы, Стокер, проявили себя в тот вечер в Ричмонде-на-Темзе, особых причин для беспокойства, похоже, не было. – Глишич на мгновение задумался. – Хотя вы мне кое-что остались должны.

– Да? И что же это, Глишич? Скажите же!

– Вы обещали познакомить меня с Уайльдом. Но эта встреча так и не состоялась за время моего пребывания в Лондоне.

– Верно, – вздохнул Стокер. – К сожалению, почти сразу после юбилейного спектакля «Макбет» Оскар отправился в путешествие на Мальту, в Грецию и еще куда-то, даже не знаю. Придется выполнить обещание в следующий раз.

Флоренс Стокер протянула Глишичу руку, и он вспомнил слова Миятовича об этикете, который предусматривал, что в случае приветствия двух людей противоположного пола только женщина должна быть инициатором рукопожатия. Он с благодарностью взял ее руку, нежно пожал, протянув вторую руку Брэму.

– Как только я вернусь в Белград, сразу отправлю официальное письмо на адрес «Лицеума» с новым приглашением к нам. Теперь, когда я увидел вашу постановку своими глазами, понимаю, что в нашем Национальном театре я смогу подготовить и технически организовать все необходимое для того, чтобы представить «Макбет» или любую другую пьесу из вашего репертуара перед сербской публикой. Пожалуйста, передайте мою глубочайшую благодарность мистеру Ирвингу, который был так добр, что позволил мне еще раз воспользоваться его летним домиком в Винчестере, чтобы подлечить сломанные ребра. Я в большом долгу и перед ним, и перед вами.

Флоренс осторожно дернула мужа за рукав и почти незаметно кивнула на приближающуюся к ним женскую фигуру. Стокеры попрощались с Глишичем и присоединились к остальным возле Миятовича.

Жанна Магр Дьёлафуа предстала не в своей повседневной мужской версии. На ней были элегантное платье, большая шляпа, украшенная перьями, в руке она держала миниатюрный сложенный зонтик. Жанна подошла к Глишичу, сияющая, как будто давно его не видела... как будто они не провели три дня наедине в доме Ирвинга на прошлой неделе.

– Мадам, – улыбнулся он.

– Месье, – ответила она с озорным блеском в глазах. – Как твои ребра?

– Могли бы начать заживать, если бы в эти дни не подверглись некоторому... напряжению.

Француженка подошла ближе, чем это допускали приличия, и Глишич увидел, как остальные отвернулись и сделали вид, что этого не заметили.

– Слышала, что в конце концов ты получил медаль, – прошептала она.

– Да, но, к сожалению, не от тебя.

Жанна хихикнула.

– Ты настоящий негодник, Глишич. Я буду скучать по тебе.

Он пожал плечами.

– Ты всегда можешь найти повод встретиться снова, верно?

– Например?

– Например... ну, ты говорила, что собираешься написать роман. А я мог бы перевести его на сербский и найти издателя?

– Хм... Интересная идея. Но уверен ли ты, что сможешь правильно транскрибировать мою фамилию? Я не хочу быть кем-то вроде... Идгара Пу.

Она недоверчиво посмотрела на него, улыбаясь все шире и шире, и наконец рассмеялась, заставив Глишича гневно уставиться на Миятовича.

– Чедомиль! – прорычал он, вернув взгляд на веселившуюся Жанну Магр. – Я всю кровь из него выпью!

Жанна посерьезнела.

– Не думаю, что тебе стоит говорить это даже в шутку, особенно после того, что ты здесь пережил.

Писатель кивнул.

– Ты права. Я не буду пить его кровь. Я просто отрежу ему голову. Хотя, по правде говоря, твоя фамилия такова, что ломает язык, и как бы я ее ни написал по-сербски, найдется как минимум три других переводчика, которые смогут оспорить мой вариант.

– Ха, «ломатель языка». Я могла бы просто привыкнуть к вашим красочным сербским идиомам. Но, мой дорогой Глишич...

– Да?

– Может быть, лучшим поводом для нашего воссоединения станет наше с Леббоком открытие?

Теперь посерьезнел писатель. Джон Леббок и Жанна экспериментировали с ключом Инанны и символами из флорентийского дублета и очень быстро, комбинируя разные положения цилиндров и сравнивая порядок символов на ключе с тем, как они отражены на скопированных страницах, пришли к выводу, что это инструкции для поиска координат: долготы и широты. Они довольно легко нашли зашифрованное место на карте. Когда Жанна рассказала Глишичу, что это за место, его изумление можно было сравнить только с охватившим его глубоким, холодным страхом.

– Что ж... эта гора, похожая на пирамиду, в Сербии...

– Ртань.

– Ты когда-нибудь был там?

– Не довелось. Но я знаю, что о ней ходит много легенд: что там пряталась Дева Мария с Иисусом, когда бежала от римлян, что эта гора-пирамида является жилищем бога Ра, который влюбился в прекрасную Иллирику, царицу Балкан, и помогал ей в завоевании мира. Есть даже сказки о волшебнице, живущей в ней: некоторые верят, что она помогает людям, творящим добро, и наказывает тех, чьи действия бесчестны... Теперь я взглянул на все эти истории совершенно по-новому и не уверен, что нам стоит туда идти.

– Но почему? Подумай только: если мы найдем место, где, согласно впитанным тобой воспоминаниям Ле Гранда, Инанна спит холодным сном, это может стать археологическим открытием века, открытием, которое изменит все!

– Я вполне понимаю твой восторг, – сказал Глишич мрачно. – Но все не так просто. Прежде всего, для этого необходимо разрешение государства, а сейчас у власти молодой король, и я не уверен, что он одобрит подобную затею. Кроме того, насколько я помню слова Инанны, доступ в комнату, где она находится, требует ключа, который теперь принадлежит Британскому музею, и кто знает, какие административные сложности повлечет за собой просьба забрать эту реликвию из архива музея и увезти в чужую страну. Но больше всего...

Глишич замолчал на мгновение, думая о том, что сказать дальше, и посмотрел Жанне в глаза.

– Больше всего меня терзают сомнения, стоит ли вообще этим заниматься. Инанна сказала Хашуру, что проснется, когда человечество достигнет знания, как покинуть Землю и отправиться в бесконечные просторы космоса. Наш век принес много блестящих и удивительных изобретений, но я не думаю, что момент, о котором она говорила, близок. А если мы пробудим ее раньше времени... если она узнает, что случилось с ее протеже и возлюбленным с шумерских времен...

Заканчивать предложение не пришлось, Жанна поняла, что он имел в виду.

– Ну, – сказала она мгновение спустя, – если ты передумаешь, то всегда можешь найти меня на раскопках в Египте или Персии или на какой-нибудь скучной лекции о мумиях. Если однажды ты решишь, что было бы неплохо прогуляться возле вашей горы-пирамиды без, как ты сказал... ковыряния... в вещах, к которым лучше не прикасаться, то просто позови меня.

Локомотив издал длинный гудок. Жанна заметила внезапное, почти отчаянное желание в глазах писателя, поэтому ловко открыла зонтик и повернула его так, чтобы он заслонил их от чужих взглядов. После секундного колебания Глишич обнял ее за талию свободной рукой, притянул к себе и поцеловал в полуоткрытые губы.

– Я верю, что мы все-таки встретимся снова, – прошептала она, отдышавшись. – Не позволяй мне ждать слишком долго!

Когда она снова закрыла зонтик и отступила, подошли остальные провожающие, чтобы еще раз пожелать хорошего пути. После объятий и крепких рукопожатий Миятович и Глишич поднялись в вагон. Писатель ухватился за поручень, прежде чем кондуктор успел закрыть дверь, высунулся наружу и крикнул Аберлину:

– Фредерик, вы получили ящик сливовицы из сербского посольства?

– Да, Глишич, он приехал! Почему вы спрашиваете?

– Пожалуйста, не забудьте передать одну бутылку Джиму Лорду – от меня. Я возмещу вам это!

Аберлин улыбнулся и кивнул. Локомотив еще раз загудел, и состав поезда окутало облако пара. Люди, оставшиеся на платформе, махали руками, прощаясь с пассажирами, выглянувшими из открытых окон вагонов.

Миятович был необычайно замкнут и молчалив.

Оставив ручную кладь в купе, сербы пошли к вагону-ресторану и сели за стол, пусть стюард и сказал, что обед подадут только через час. Глишич задумчиво уставился в окно, наблюдая за проплывающими мимо пригородами Лондона, и удивился, когда дипломат залез во внутренний карман пиджака и достал фляжку.

– Хочешь глоток, Милован? Домашняя. Мне удалось немного взять из припасов посольства.

Писатель покачал головой, прищурился и уставился на друга.

– Что с тобой, Чедомиль? Обычно ты не такой мрачный. Мне кажется, сегодня утром ты расстроился не меньше, чем добрая миссис Рэтклиф, когда мы с ней прощались. Неужели тебя так беспокоит отъезд из Британии?

Миятович покачал головой, сделал большой глоток напитка, закрыл глаза и вздохнул, не обращая внимания на полуукоризненный взгляд бармена, который медленно готовил бутылки и стаканы к подаче.

– Нет. Я присоединюсь к Милану в Вене и уже договорился с Элоди, что мы встретимся там. Я с нетерпением жду перемен. Последние недели были действительно... утомительными.

– Прости, я не удосужился спросить тебя: как тебе удалось выбраться из толпы той ночью в Ричмонде? Я не видел тебя, когда начался переполох.

– Я... признаюсь, что повел себя как настоящий трус. Незадолго до начала речи Ле Гранда я смешался с толпой и направился к пирсу, сел на первую попавшуюся баржу и вернулся в Вестминстер. Я боялся, Милован. Не за себя, а за успех нашей общей борьбы. Не знаю, поймешь ли ты. У меня не хватило смелости стоять в тени и наблюдать за насилием, которое должно было произойти... с большой перспективой того, что мои друзья закончат ужасным образом на моих глазах. Но это не оправдание. Мне стыдно за свою трусость.

– Поэтому ты весь день такой смурной? – Глишич похлопал друга по руке. – Ты не сделал ничего плохого. План не предусматривал твоего участия в основной заварушке. Но твое присутствие и влияние стали залогом нашего успеха с момента моего приезда в Лондон. Не позволяй смущению утопить тебя. Выше голову! Мы закончили работу, ты спешишь на встречу с любимой женой. Я не привык видеть, как ты вешаешь нос.

Дипломат помолчал несколько мгновений, в вагоне был слышен только стук колес и скрип тряпки бармена по краям бокалов, которые он натирал и выстраивал перед собой. Миятович вздохнул и посмотрел Глишичу в глаза.

– Мое настроение связано с другим, Милован. Я не хотел рассказывать об этом раньше, чтобы не портить и без того тяжелое расставание с нашей маленькой компанией. Но теперь у меня больше нет причин откладывать.

На глазах у изумленного писателя Миятович вытащил из кармана аккуратно сложенный конверт и положил на стол.

– Это письмо адресовано тебе. Оно прибыло неделю назад из Белграда. Согласно протоколу, все письма, поступающие по государственной почте, в посольстве вскрывают и проверяют. Вот почему мне пришлось прочитать содержание... И есть очень веские причины, почему я не рассказал тебе о нем сразу, учитывая состояние твоего здоровья на тот момент.

Глишич посмотрел на конверт, затем на Миятовича и быстрым движением взял послание.

– Ради бога, хватит вступлений, Чедомиль, – укоризненно пробормотал он и развернул бумагу.

Это было письмо от Танасии Миленковича с датой отправления 21 марта. Глишич уставился на него, нахмурился, протер глаза и начал читать.

«Мой дорогой друг,

Надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии и что ты приближаешься к завершению важного государственного дела, ради которого находишься за границей. Я бы не отвлекал тебя от этой задачи, если бы не произошло кое-что чрезвычайно важное. Ты хорошо узнал меня за годы дружбы и помнишь, что я не реагирую поспешно. То, что я хочу рассказать, невозможно передать простыми словами, поэтому я не буду их подбирать: Сава Саванович жив и здоров, так же, как ты или я, и в этот момент он находится в бегах.

Знаю, что это известие прозвучит как гром среди ясного неба, но поверь мне, это правда, в которую и мне поначалу было трудно поверить. Савановича не казнили и не похоронили в безымянной могиле, как мне сообщили, его содержали в заключении в секретном месте, о котором знали немногие. Один из них – тот, от кого я услышал эту «новость», – не кто иной, как наш знакомый Арсен Попович. Когда член миланской тайной полиции участвует в заговоре, это наводит на мысль, что наш достопочтенный король в курсе ситуации, но я не могу высказать это обвинение вслух без веских доказательств.

К сожалению, у меня их нет. Единственное, что я знаю, это то, что Савановича время от времени посещали невролог из Вены и русский психолог. Видимо, они выделили значительные суммы за возможность изучить его случай и договоренность подразумевала обязательство скрывать истинную личность исследуемого в своих работах.

Неизвестно, что случилось и с тетрадями Савановича.

Надеюсь, ты не винишь меня за вещи, о которых я не знал и на которые не мог повлиять. Но если ты считаешь, что я как часть государственного аппарата подвел тебя, то надеюсь, что ты найдешь в своем сердце силы простить меня. Сейчас самое главное, чтобы ты вернулся как можно скорее. И мы вместе попытаемся выяснить, кто стоит за всем этим и как получилось, что Зарожский Кровопийца оказался на свободе.

И, конечно же, попытаемся предотвратить его новые злодеяния.

Твой друг

Т. Миленкович».

Глишич некоторое время молчал, глядя на свое отражение в стекле. Затем скомкал письмо, бросил в маленькую медную корзинку под столом, повернулся к Миятовичу, который с тревогой наблюдал за ним, и сказал:

– К черту, Чедомиль, давай свою фляжку.

В тот момент он решил для себя, что все кончено.

Благодарности

Нелегко познакомить читателя с придуманным миром, убедить довериться нам, поверить в предложенную иллюзию. В такой ситуации любая помощь не помешает. Поэтому мы хотим упомянуть людей, которые были с нами с самого начала и – каждый по-своему – внесли свой вклад в то, чтобы «Флорентийский дублет» стал тем, чем он является.

Мы благодарны, прежде всего, людям, ответственным за то, что нам удалось добраться до двух источников, которые почти невозможно достать: Желько Обреновичу – за мемуары Милована Глишича; Александру Беополису Николичу – за «Два века сербской полиции». А также Дрине Штейнберг – за поддержку, бета-ридинг, Жанну и орден. Давору Шишовичу – за все, что касается Юре Гранде. Ксении Маленькой Вере Проданович – за поддержку и бета-ридинг. Отто Олтванджи – за консультации о Потрошителе. Лиляни Пешикан Люштанович, Васе Чурчину – за подробный материал о металлургическом заводе «Консет» и его истории. Васе Павковичу и Илье Бакичу – за внимательное прочтение, анализ и написание отзыва для блёрба. Двум дамам, без которых этот двухтомник наверняка не выглядел бы так: Драгане Матич Радосавлевич, корректору, о котором можно только мечтать, и Дубравке Драгович Шехович, редактору высшего класса! Добавим еще терпеливых и терпимых членов семьи, смирившихся со всем, что сопровождало создание романа.

Еще раз: всем огромное спасибо. Эти книги и ваши тоже.

Горан Скробонья Иван Нешич

Источники

Александр Растович. Английский язык и Балканы 1837–1914. – Белград, Институт учебников, 2015.

Иконы ар-деко: Восточный экспресс. – BBC 4, 2009.

Биография. Брэм Стокер: Воскрешение вампира. – YouTube, 2019.

Бранислав Нушич. Таверна «Дарданеллы». – staribeograd.com.

Бранко Богданович. Два столетия полиции в Сербии. – Белград, Министерство внутренних дел Сербии, 2002.

Шумеры: увлекательный путеводитель по древней истории Шумера, шумерской мифологии и Месопотамской империи шумерской цивилизации. – Увлекательная история, 2018.

Кристофер Винн. Прогулка по истории: откройте для себя викторианский Лондон. – Ebury Digital, 2018.

Чедомиль Миятович. Воспоминания балканского дипломата. – Белград, Радио и телевидение Сербии JMU, 2017.

Дневники I и II Тасы Миленковича 1850–1918 гг. первого сербского ученого полицейского. – Белград, Институт учебников и учебных пособий, 2000.

Джордж Макколи Тревельян. Социальная история Англии. – Белград, Сербский литературный кооператив, 1982.

Ян Ллойд. Аудиенция с королевой Викторией: королевское мнение о 30 знаменитых викторианцах. – The History Press, 2019.

Иван Янкович. Заключение в истории Сербии. – Республика, 2011. http://www.republika.co.rs/500-503/20.html?fbclid=IwAR2XT-P4ONBCCBMvqAbf3LR3tCjTm7aINowq13GeuCovjYnie9XtdOA8l74.

Джон Томсон, F.R.G.S., и Адольф Смит. Уличная жизнь в Лондоне. – Sampson Low, Marston, Searle and Rivington, 1877.

Елица Стеванович. История – начало. www.narodnopozoriste.rs/rs/istorijat-poceci.

Йованка Симич. Истории из Воеводины: Это известно! https://www.novosti.rs/vesti/naslovna/reportaze/aktuelno.293.html:813455.

Джудит Фландерс. Повседневная жизнь викторианского города в Лондоне Диккенса. – Atlantic Books, 2012.

Ли Джексон. Грязный старый Лондон: викторианская борьба с грязью. – Издательство Йельского университета, 2014.

Майор Тинкер. Стимпанк-газета. – Barron's, 2012.

Мэтт Клейтон. Шумерская мифология: увлекательные мифы о богах, богинях и легендарных существах древнего Шумера и их важность для шумеров. – Независимая публикация, 2019.

Мемуары Крали Миланы. – Белград, Лагуна, 2019.

Мирьяна Прошич-Дворнич. Одежда в Белграде в XIX и начале XX века. – Белград, Столпы культуры, 2006.

Нэнси Линн Саймон. Генри Ирвинг и Эллен Терри в «Макбете» / Театр «Лицеум», 29 декабря 1888 года. Диссертация, представленная в рамках частичного выполнения требований для получения степени доктора философии. – Вашингтонский университет, 1975.

Николас Коннел и Стюарт Эванс. Человек, который охотился на Джека-потрошителя: Эдмунд Рид, викторианский детектив. – Chalford Strut, Amberley Publishing Plc, 2009.

Остоя Проданович. Элементы романа в прозе Милована Глишича / Поэтика Милована Глишича. – Библиотека Валево, 2017.

Патриция Райт. Странная история Букингемского дворца. – Sutton Publishing Ltd, 1996.

Питер Тергуд. Абберлайн: человек, который охотился на Джека-потрошителя. – The History Press, 2013.

Филип Сагден. Полная история Джека-потрошителя. – Constable & Robinson Ltd, 2002.

Рэйчел Гриффин. Детективная полиция и государство в Англии XIX века: Детективный отдел Лондонской столичной полиции, 1842–1878 гг. – Университет Западного Онтарио, Электронный репозиторий диссертаций и диссертаций, 2015.

Ричард Джонс. Джек-потрошитель: Книга дел. – André Deutsch, 2009.

Роберт Клак и Филип Хатчинсон. Лондон Джека-потрошителя тогда и сейчас. Новое пересмотренное и обновленное издание. – Лондон, Breedon Books Publishing, 2009.

Сэмюэл Ной Крамер. Шумерская мифология: исследование духовных и литературных достижений в третьем тысячелетии до н. э. – Издательство Университета Пенсильвании, 1961.

Слободан Г. Маркович. Британско-сербские отношения с XVIII по XXI век. – Белград, Zepter Book World, 2018.

Слободан Йованович. Правительство Милана Обреновича. – Белград, BIGZ, 1990.

Светозар Требьешанин. «Главняча» была адом на земле. – Исторический артист, 2019. https://www.istorijskizabavnik.rs/blog/glavnjaca?fbclid=IwAR3OzsLH8SmU9ncNva37gNwMsWFJGCTcKu38FPp9ZlpxW5kgQBPMQf9FwOE.

Валентина Бранкович. Лаза Костич – пионер в переводе Шекспира на сербский язык. – Издательство Ана Тодорович Радетич. http://www.prevodioci.co.rs/blog/laza-kostic/.

Вампиры в Сербии в XVIII веке. – Белград, Официальная газета, 2018.

Велибор Борко Савич. Милован Глишич: Мемориал, к 150-летию со дня рождения. – Валево, 1997.

Вольтер Айзаксон. Леонардо да Винчи. – Белград, Лагуна, 2019.

Саймон Уилкокс. Река Мадларк: Вниз по Темзе с викторианской картой. – 2014.

Жарко Ружич. Теперь нет trt – mrt! http://www.politika.rs/sr/clanak/29384/Sad-nema-tu-trt-mrt.

Об авторах

Горан Скробонья родился в 1962 году в Белграде.

Опубликовал романы «Накот» (1993) и «От шепота до криков: истории ужасов и фантазии» (1996), «Шилом в лоб: истории фантастики и ужаса» (2000). Соавтор книг «Путеводитель ужасов Блефера» (1995) и «Рю – графическая новелла» (2000). Получил премию BEDECOUVERT за лучший дебютный комикс. Соавтор романа «Флорентийский дублет: Сфумато», опубликованного в 2020 году.

Горан попал в «Антологию нового сербского фэнтези». Подготовил несколько антологий литературы ужасов и научной фантастики. Он переводил Стивена Кинга, Дэна Симмонса, Йена Макдональда и многих других авторов.

Живет в Белграде.

Иван Нешич родился в Белграде в 1964 году. Окончил горный и геологический факультет.

С 1982 года публикует прозу, его работы появлялись в журналах «Сириус», «Алеф», «Знак Сагитты», «Имитатор», «Вечерние новости», «Фантастика», «Книжная речь», «Книжные новости», «Наш тракт», «Орбис», «Квартал», «Литература фантастики», «Трэш», «Градина», «Путеводитель по фантастике».

Представлен в многочисленных антологиях.

Опубликовал сборники рассказов «Трупное окоченение» (1997), «Один на один» (2009), «Довольно страшные истории» (2023) и романы «Под омелой» (2019), «Дьявольски прекрасный блюз» (2022).

Лауреат премии Общества любителей фэнтези имени Лазаря Комарчича за рассказ «Сладость или гадость» 1996 года и премии журнала «Литература фантастики» за рассказ «Голоса в пластике» в 2017 году.

В Черногории Ивана наградили премией Revesticon Avatar в 2023 году за лучший сборник рассказов «Довольно страшные истории».

Соавтор романа «Флорентийский дублет: Сфумато», опубликованного в 2020 году.