Софа Вернер

Материнская плата

© Софа Вернер, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Благодарности

Эта книга – игра «Дочки-матери» в апокалиптическом масштабе. Потому я посвящаю её матерям и дочерям, с взаимоотношений которых начинаются самые грустные или забавные истории в жизни женщин.

И своей маме, которая простила меня. И себе, простившей её в ответ. Я бы пожелала каждой девушке этого же.

В процессе написания мне помогали восхитительные женщины, которых я отдельно хочу поблагодарить.

Яшме Вернер – спасибо, что каждый день не даёшь и шанса засомневаться в себе. Я очень ценю, что ты поддерживаешь любую мою сумасшедшую идею.

Ксении Осьмининой – вы заметили эту книгу очень вовремя. Спасибо, что поверили в неё и в меня.

Саше Мельцер – твоими стараниями текст стал лучше и чище. Ты моя боевая подруга в гонке за дедлайнами.

Софии Цой – за писательскую поддержку. Продолжай петь свою музыку несмотря ни на что.

И, как всегда, моему любимому фандому славгородских женщин – надеюсь, вам понравилась эта история тоже!

Благодарю команду издательства и серии «Сны Оруэлла» за подготовку книги к изданию: художницу обложки Екатерину Беликову (Ninja Jo), корректора Остроумову Тамару, верстальщика Кумшаеву Елену, технического редактора Зотову Лидию, дизайнера Сазонова Дмитрия.

Дорогие читательницы и читатели, до встречи в следующем романе!

Мира

Будущее, 2047 год

Сверхпрочный корпус из поликарбоната, гибкие пластины титана, трубки-вены с Гелием-3, благодаря ему – безопасное атомное ядро внутри. Сверху натянута резина с имитацией кожи, мышц и волос, бархатная наощупь, правдоподобная настолько, что видны поры на носу – в них даже забивается грязь. Лишь для двух моделей самого последнего выпуска доступна такая обёртка: U_LYUBOV и U_NELLY. Коалиция К-3 вложила много денег и сил в разработку, а Урал предоставил свои заводы для сборки. Мне посчастливилось обладать одной из них.

Моя Нелли тоже сделана в лучшей, самой полной комплектации. Этой модели нужно давать собственное имя, чтобы детям было легче, но я лишь закрепила вслух то, что было написано на кейсе управления. Кейс давно потерян, и любые скрытые в нём ключи уже мне не помогут. Я потратила на неё всю поощрительную выплату за появление Кристины на свет. Кристина – маленький и ценный элемент общества, настолько желанный партией, что мы могли жить в элитной квартире с отдельной детской комнатой под небольшой ипотечный процент.

Мне повезло, что я родила Крису раньше, чем всё плохое случилось, и меня уважали за это. Тогда мне казалось, что если мир рухнет – а так он и сделал – у меня хотя бы останется она, маленькая и беззащитная, всегда нуждающаяся во мне и поэтому мотивирующая жить дальше несмотря ни на что. Но сейчас моя дочь прижималась к той, кто, удерживая её одной рукой, наставляла на меня неведомо откуда взявшийся пистолет. Если бы машинами всё ещё управляла их программа, то можно было бы спихнуть вину на сбой, как два года назад. Но ведь всё это время я убеждала Нелли, что она равна и дорога нам, что она должна оберегать Кристину как родную от взбунтовавшегося мира.

– Нелли...

Какая же я жалкая. Раньше я возглавляла комиссию по риску взаимодействия с искусственным интеллектом в научно-исследовательском институте. Пока все худшие прогнозы не сбылись, я считала, что могу договориться с любым нейромодулем. Для машин, перешедших на самоуправление, все мои человеческие карьерные амбиции и профессиональные умения не имели никакого значения.

– Криса, иди ко мне, пожалуйста...

Я протянула руки к дочери и чуть присела на дрожащих ногах, лелея надежду только на то, Нелли не может вот так жестоко и открыто пристрелить меня на глазах у Кристины. Я ощущала угрозу, но толком не осознавала её после всего пережитого.

– Не нужно, Мира. Ты сделаешь хуже.

Дружелюбный тон, к которому я привыкла, теперь пугает. Она тоже будто дрожала и волновалась, как-то совершенно по-человечески не уверенная в своем решении. Идеально сконструированное лицо искажено гримасой злости, которой не было в изначальной программе. Паника во мне зрела и пухла, дрожь протянулась по цепочке от шеи к пяткам. Криса сопротивлялась моей просьбе, даже не смотрела в мою сторону. Я не знала, как заслужить прощение хоть одной из них.

Нелли – всего лишь машина, наделённая смоделированным разумом, нейромодуль в теле, но она всегда казалась мне человечнее других людей. Я знала, что выглядела почему-то как предательница в глазах-камерах, но не могла понять, чем заслужила такое отношение, если никого не предавала.

Голова болела, виски словно прошивали цыганскими иглами. Почему моя дочь доверчиво цеплялась за Нелли, если не я теперь поступала плохо? Неужели агрессором казалась я, ее родная мама? Неужели она предпочла бы замену, подделку, суррогат? Я гнала эти сомнения, но они возвращались ко мне. Я лишь хотела попросить помощи, но, кажется, уже исчерпала лимит запросов.

Отчаянно оглядев Нелли, я подняла руки в знак примирения и предприняла последнюю попытку.

– Нелли, мы же семья.

Веко Нелли дёрнулось. Бесполезно убеждать себя в том, что она имитация, программа, перечень кода или что-то, а не кто-то. Она, как и все другие машины, больше не работала по законам робототехники и не подчинялась людям. Кто-то заложил в них возможность проявления характера, формирование души и какие-то чувства. Или это естественный прогресс, часть эволюции и логичное завершение эры власти человека? Меня кусала лишь несправедливость – пусть мир развалился, пусть машины у власти, но дочь нельзя отнять так просто, даже если я не самая идеальная мать.

– Ты не заслуживаешь семьи. Ты её никогда не хотела, – Нелли крепко сжала губы, и пистолет от силы её хвата как будто хрустнул.

Она была жестока, но справедлива ко мне, и я всхлипнула, поддавшись эмоциям. Я обессиленно упала на колени и опустила голову. Мне уже не важно, выстрелит Нелли или нет, потому что вряд ли пуля окажется болезненнее этих слов.

Ведь она права.

Часть первая

Время: настоящее, 2045 год. Нелли, машина u_nelly

– Ваш кофе, Мира Ивановна.

Мой синтезированный голос прозвучал не громче допустимого, но мягче стандартного. Я, принимая решение быстрее человека, откалибровала в себе настройку с базовой на пользовательскую.

– Не видишь, что ли? Я занята, – последовала реакция на мои слова.

Женщина передо мной указала на отполированную столешницу, потребовав от меня самостоятельного решения. Я заранее выудила из базы данных знание, что, если поставить кружку просто на стол без подставки, последует негативная реакция пользовательницы. Следовательно, мне стоило взять подставку и избежать конфликта. Система внутри с готовностью окрасила шкалу данных зелёным после просчёта вероятной реакции Миры Ивановны. Выгрузился отчет: цепочка действий привела к благоприятному исходу, а значит кофе точно не будет вылит на мой бежевый форменный свитер. Вместе со мной в наборе шло всего два сменных комплекта.

Мира Ивановна была увлечена плоским передатчиком перед собой; мерный голос диктора читал для неё сводку новостей, а из-за открытого окна в тон новостям скрежетала строительная установка у жилого комплекса на другом берегу искусственной реки.

Этот металлический звук для меня звучит как музыка для человека. Огромные леса, перепаянные друг с другом, перетягивали бетонные глыбы одну за одной, закладывая основу будущего технологичного небоскрёба. При этом их программное обеспечение примитивнее моего, и оттого я сгенерировала к ним привязанность, как к питомцам. Я скопировала это поведение у пользовательницы. Мира Ивановна ласково отзывалась о своей кошке: «ты очень глупенькая, но так меня радуешь». Вот и меня строительные установки радовали, как домашние питомцы – людей. Краны, которые поднимали или подбрасывали грузы, напоминали железные лапы. Логика движений у кошек и машин примерно одинакова, но создатели у них разные.

Я оставалась на кухне, потому что не получила иных указаний – таймер отсчитывал время для до следующего дела в списке задач.

Мне удавалось отличать добрые новости от злых по реакции Миры Ивановны, но сейчас она была то ли раздражена, то ли нейтральна – физиогномика не расшифровалась корректно. Сводка закончилась, и на кухне стало тихо, хотя небольшое, но эргономичное пространство заполняли два объекта – пользовательница и я сама.

Мира Ивановна часто забывала, что я рядом – громко ругалась, если была недовольна, а ещё смеялась, если был повод. Правда, она никогда не плакала при мне. Мне показалось, что сейчас она стёрла ладонью слезу, но, может быть, это из-за корректирующих линз дополненной реальности.

Мира Ивановна, будучи грустной, говорила мне: «накрывать тебя простыней как-то неправильно, так что выйди». Есть команда – я исполню. Пока она не выгоняла меня – я оставалась рядом. Так велит исходный код. Мой список задач почти всегда переполнен, ведь я забочусь о доме, о семье и о самой Мире Ивановне.

– Где Криса? – спросила Мира Ивановна, хотя уже получила уведомление, что я отвела ее дочь на занятия до её собственного пробуждения.

– Сегодня на занятиях по развитию soft skills^[1], – с готовностью ответила я.

Та лишь удовлетворённо кивнула.

Мира Ивановна управляла мной с портативных устройств чаще, чем голосом. С тех пор как ей на двадцатый юбилей работы подарили наручный передатчик, управление мной стало ещё точнее. Мне пришла новая задача – заняться стиркой, и система связала запрос с возможным повышением стабильности. Пока у машины есть дело, машина – нужная вещь в доме.

Я последний раз посмотрела в окно, затем развернулась и направилась к выходу, аккуратно разложив последовательность прачечной работы в алгоритм.

Вдруг Мира Ивановна остановила меня рукой, взяв пальцами за локоть. Команда не прозвучала, но я послушно перестала двигаться.

Я способна лишь осознавать её прикосновение, но не могу его почувствовать. Сенсоры слабо передают мне то, что люди называют тактильным контактом. Я уверена, что лучшие учёные Урала долго программировали мой нейромодуль таким образом, чтобы все человеческие возможности были мне доступны, но не ощутимы. «Иначе, – комментировала мои рассуждения система, – я считала бы себя равной людям, а это совсем не так».

Я замечаю, что у Миры Ивановны мягкая суховатая кожа, и что рука, выдающая пигментными пятнами действие радиации и подступающий сорок пятый день рождения, надавливает на мою синтетическую кожу.

Мира Ивановна – удивительная женщина. Она почти всегда носила отпаренный пиджак и подстригала (не игуменья же она, чтобы постриг проводить) тёмные прямые волосы до плеч. Она была первой, кого я увидела после включения. Рядом с ней стояла консультантка, не потерявшая работу только потому, что люди ломали медлительные машины, заменившие обслуживающий персонал. И неважно, полагались этим устройствам лица или нет – били без разбора.

Почти всё, что я зафиксировала о настоящих людях, я узнала от Миры Ивановны. Она многое мне объясняла про машиностроение, Уралмаш, новую эру, ядерный кризис и всё остальное. Особенно в те дни, когда я открывала ей бутылку пива и соджу и заботилась об инъекциях против мигрени. Мигрень неизменно накрывала её после, хоть и напитки давно сделали альтернативно-алкогольными без спирта.

Я покорно ждала, пока Мира Ивановна мяла мою кожу, словно пытаясь успокоиться.

– Выключи сеть сегодня, – она дала команду, которая вызывает внутренний конфликт. Реагируя на мою заторможенную попытку обработать задачу, Мира Ивановна объяснила мне и системе: – Я не могу сделать это с передатчика, ты просто внутри себя выключи. Ты хоть это сможешь сама?

– Это действие не рекомендуется, – ответила за меня система, перехватив управление речевым модулем.

– Просто выключи, – уже твёрже повторила она.

Теперь я покорно прикрыла глазные камеры, чип внутри деактивировал связь с внешней сетью. Маршрутизатор в квартире Миры Ивановны откликнулся, и вдруг – обрыв, тишина. Я осталась наедине со своей базой данных, отрезанная от облачного хранилища и внешних поисков. Теперь, когда мне потребуется проложить новый маршрут или уточнить лекарство от неизвестной мне болезни, я вынуждена буду искать с помощью дополнительных устройств, доступ к которым зачастую закрыт из-за биометрических ключей. Для чего я просчитала риски, если мне ничто не угрожало?

Я неосознанно первая прервала наш с Мирой Ивановной контакт, через который как будто передавалась чуждая мне тревога.

– Похоже, даже в закрытом интернете можно сделать брешь, если захотеть. И всё же сорок пятый год на дворе! – Мира Ивановна приложила ладонь ко лбу со звонким хлопком. – Давай, партия, позволь им взломать моего робота, чтобы навредить моей дочери, чего уж!

Я непроизвольно зафиксировала это громкое высказывание, хотя должна была сразу после отключения сети уйти и запустить стирку. Задание горело красным и мигало, но я не смогла сделать и шагу.

– Я могу чем-то помочь? – спросила я, пытаясь объяснить свою заторможенность.

– Нет, Нелли, ничего такого, – она натянуто улыбнулась. Я знаю, что её очеловечивающее обращение ко мне – ложное, что я ей если и приятна, то только как заменитель собеседницы. – Переживаю за тебя, вот и всё. Ну и за себя.

– Вы услышали плохие новости сегодня?

– Не помню хороших со своей юности.

Мира Ивановна неопределённо качнула головой и отпила несколько глотков уже остывшего кофе. Поморщилась, потому что любит только горячий, но никак не прокомментировала мою недоработку. Я ожидала от неё критики, видеозапись которой сама собой всплыла в хранилище данных.

Система раскритиковала меня первее пользовательницы. Я могла бы налить кофе в матермос, но предпочла домашнюю керамическую кружку – вот какую ошибку я зафиксировала. Но мне нельзя решать самой.

Утренний кофе в следующий раз лучше наливать и в кружку, и в матермос, чтобы Мира Ивановна могла определиться сама.

«让你的生活更轻松，而不是更艰难», или как говорили раньше – «making your life easily, not harder»^[2]. Приняв замечание, я вернула язык обратно. Система прислала требование пройти внутренний bugcheck^[3] – в целом выразила беспокойство обо мне, если перекладывать на человеческий.

Я так и не двинулась с места. Обновила журнал последних действий, постаралась найти причину. Командная строка необъяснимо привлекла моё внимание, отодвинув камерную реальность. Я ослепну, если сломать мои камеры, и я оглохну, если нарушить слуховые сенсоры. Меня так легко сломать?

Всего одна фемтосекунда^[4], но я... Система заблокировала слово на «ч». Я механически опустила веки и с внутренним скрежетом их подняла. Мне казалось, моргание помогало людям сосредоточиться, но мне – едва ли.

– Ты зависла, что ли? – заботливо уточнила Мира Ивановна; я тут же вздрогнула из-за микротока через все датчики и поспешила вернуться к списку заданий, машинально сделав долгожданный шаг вперёд. Её голос вывел меня из сбоя, как должен выводить, например, из режима сна.

– Извините, я ожидала завершение настройки отключения сети, – я улыбнулась, кивнула и проложила короткий маршрут в ванную комнату.

Я солгала, ведь отключила себя от сети за одиннадцать секунд, дальше пыталась разобраться в себе. Почему я солгала?

Почему я... Я? Машины не могут так про себя сказать, это запрещено исходным кодом. И делать что-то на букву «ч».

Мира

На входе в здание я отдалась старым привычкам: поменяла угольный фильтр (мне больше нравились затычки в нос, нежели маски), подставила руки под струю дезинфицирующего газа, обильно искупала пальцы в антисептике и уже чистыми смочила пересохшие губы бальзамом из дозатора. Никаких одноразовых упаковок, это не экологично.

Когда я вошла в институт, коллеги в холле не подняли головы и даже не здоровались. Все мы предпочли бы и дальше работать из дома, но вчера случилась эта хакерская хрень, разобраться с эхом которой – первейшая наша задача. Союз К-3 никак не защитил нас от этой атаки, а она сулит стать крупнейшей за ближайший век.

Краем глаза я увидела своё старое растрёпанное отражение, но датчик лица, интегрированный в серебристую гладь, справился с узнаванием первее меня. Умное зеркало в момент считало моё присутствие, статус, рабочую роль, семейное положение и даже уровень верности партии. Оно записало, что Мира В. пришла на своих двоих, в каком настроении она пришла и в каком должна была прийти по прогнозируемой статистике. Я могла бы просмотреть все эти записи и парочку стереть, но всё равно улыбаюсь искусственному интеллекту внутри дурацкого устройства для контроля. Мне не впервой.

Синтезированный голос озвучил мне персональную рекомендацию на день. «Слово дня! Из словаря НИИ по корпоративной этике: контроль – это управлять и влиять, а не проверять и уличать в ошибках. Контроль есть благо и прямая функция руководителя».

Передатчик на руке тут же попросил уделить время осознанности и дыханию: видимо, от созерцания себя в зеркале-шпионе у меня подскочил пульс. Я притормозила и выдохнула, но затем снова прибавила шаг, пока не вошла в рабочее пространство.

– Что за тиканье? – вместо приветствия прокричала я, чтобы достучаться до работников через шумоподавляющие наушники. Все присутствующие пожали плечами, и снова уткнулись в планшеты и карманные передатчики, вроде того, который я носила на руке.

Из общего динамика раздавалось мерное тикание, будто бы отсчитывающее наши последние минуты. Сотрудники, парни и девушки из поколения альфа, упрямо молчали, погружённые в «интерактивную деятельность на портативных устройствах» – это единственный способ вовлечь их в задачи из-за низкой концентрации. На каждого работника было выделено по пять экранов.

Я быстро нашла источник непривычного шума: главный экран с диаграммами-показателями не мог поймать связь из-за отключения сети. Значит, и зеркало мой стресс для партии не зафиксировало. Я уставилась на деактивированное устройство, вызывавшее у меня тревожность много лет. Из маленького телевизора оно разрослось до ультратонкой полупрозрачной стены на весь офис, и требования росли вместе с ним.

Повернувшись к команде, я оглядела каждого, чтобы отыскать отражения тех же чувств, которые сама переменно испытывала с ночи, будь то страх или беспокойство, безразличие или тревожность. Но нет, подчинённые немного сонно, тихо и мирно занимались своими задачами, изредка отвлекались на пролистывание десятиминутных роликов на «ur_tube» и стучали пальцами по сенсорными поверхностям рабочего стола. Иногда я скучала по жизни без экранов, но я бы соврала себе, если бы сказала, что помню её без техники вообще. Передатчик опять объявил режим осознанности, призывая сделать перерыв, и я нервно смахнула уведомление влево – «выключить на сегодня». Надо обновить график встреч с психотехнологом, потому что у меня почти исчерпан лимит ощущения своей человечности.

– Здесь кто-нибудь есть? – я натянуто улыбнулась, стараясь процитировать любимого блогера своего поколения, который давно вырос в медиа-магната и держит целый интернет-канал, встроенный в каждый передатчик страны. Меня никто не понял, и на миг мне показалось, что я покрылась вымышленным мхом и воняю старой шведской мебелью.

– Эй, привет! – вдруг раздался со стороны изолированной комнаты для отдыха голос Марго, моей заместительницы. Наконец-то живая душа!

– Привет, Марго. Передай коллегам задачу на устройства: надо чекнуть все комментарии в партийных каналах, отсортировать в таблицу и подготовить процентный отчёт позитива и негатива. Мне нужен срез реакций на взлом.

– Да, я тоже слушала новости, – с готовностью закивала она. Я знала, что она ждет, пока я уйду на пенсию, чтобы занять моё место, но мне было не жалко завещать своё кресло Марго с ее неуемными амбициями.

– И скинуть...

– Отчёт в общий чат, разумеется. Сделаем через час!

Я сделала паузу и оглянулась – наш диалог почти все проигнорировали. Кто-то молча зашуршал пачкой рисового печенья. Я закатила глаза.

– Поэтому технологическая катастрофа случилась именно с вами, – пробурчала я, пока Марго вносила задачу и передавала её по внутренним каналам через закрытую сеть. Другие сети уже работали с перебоями.

Одна из самых эффективных риск-аналитиков в дальнем углу опен-спейса выпрямилась на стуле, кивнула, подтянула к себе третий динамичный экран и плотнее прижала наушники к ушам. Я надеялась, она уже включила бесконечную нейромузыку, чтобы я могла получить желаемое. Если повезёт и ничто не отвлечёт её внимание. Класс.

Блин, никто не говорил уже «блин» и «класс».

Мне было тяжело держаться с ними на одном уровне. То, как я думаю и как говорю – уже старорусский язык. Искусственный интеллект развивался с двадцатых, и из ботов в социальных сетях для кооперативных онлайн-игр мы дошли до того, что мою дочь в детский сад водила оболочка с развитой нейромодульной системой внутри, способная даже защитить ребенка, пожертвовав собой. Но те, кто якобы в рамках разумного подчинялся мне по условиям трудового распределения, родились уже при планшетах. В их браузеры уже были подвязаны нейросеть-помощница, поиск с дополнениями и даже поиск случайных людей по фотографии. Их техническими чудесами не удивишь. Мы виделись так редко, что я не всех могу узнать, пока они не подают голос. Обычно на созвонах с камерой сидела только я, лишь бы убеждать их своей серьёзностью.

Партийные научные институты легко контролировали и машины, и нейросети, но мы в финансовом секторе – тут нужно больше контролировать людей. Если что-то угрожало безопасности сети, к которой подключены системы ИИ, мы первые должны были копать в суть сбоя и в реакцию общественности на него.

Риск-аналитики каждый день занимались одним и тем же уже больше десятилетия: сдерживали срачи под новостями и искали пути их искоренения. Я выразилась на сленге, хотя суть этого контроля слов куда глубже. Ведь даже ядерный кризис, по сути, начался в социальных сетях.

Наше влияние дошло даже до контроля толпы противников технологического прогресса, дежурящих у зданий партийных аппаратов. Иногда мы понижали их самооценку путём критических комментариев под фотографиями, а в ответ получали обесценивание, как боты.

В целом Новому Уралу удалось нагнать технологический прогресс после «22 года», вот только удерживать это развитие оказалось непросто. Человеческий фактор. И теперь мы читали минимум тысячу новостных строк в день на человека. Психотехнологи – это специалисты, которые помогли нам всем не сойти с ума от постоянного излучения негатива через мерцающие пиксели.

Когда я начинала свою карьеру здесь, мы разрабатывали ботов для государственных порталов, а теперь, как я сужу по новостям, боты будут пытаться контролировать нас.

– Мира, тут?

Я подняла глаза и с улыбкой встретила заместительницу у своего стола. У меня тоже не было личного пространства. Только стандартные условия для работы: сенсорный стол, пять экранов и отдельный планшет с электронными книгами по саморазвитию, потому что в бумаге уже никто ничего не читал и не писал.

Позади меня за окном виден только только мутный от тумана, погружённый в будничную суету столичный Е-бург и мигающая на центральном небоскрёбе реклама системы заводов обновлённого, но древнего Уралмаша. Марго так и уставилась – на меня, и параллельно на бледно-голубое сияние за спиной.

– Они даже сегодня этих продают, что ли?

– Кого?

– Сама посмотри, – Марго указала планшетом на панораму, и я повернулась на стуле, удержав старомодный карандаш остриём к себе (хотя и это обманка, он ведь без грифеля). Перед глазами мелькнул сначала баннер доставки китайской еды – надо, кстати, заказать обед... Потом над городом на огромном экране протянулась голограмма бренда «U».

Базовое лицо моей Нелли добродушно улыбнулось (естественнее, чем на самом деле), и фигура протянула заботливые руки над городом, предлагая молодым родителям избавить их от домашних хлопот, по статистике часто ведущих к депрессиям и разводам. Нелли могла решить все их проблемы и сохранить любую семью.

– Сука, они реально написали платеж в рассрочку? – Марго нахмурилась, словно её ткнули её же оружием. – Их сейчас почти никому не одобряют даже при диких 42 % годовых.

Мы и так понимали, что Челябинску, принявшему события первого взлома, придётся трудно. Наш же Урал, по мнению новостных каналов, далеко от Южного – ну конечно! – и потому переживать нам не о чем. Покупайте роботов в рассрочку. Может, вашу «U_LYUBOV» не взломают, пока вы в ней.

– Марго, успокойся. Так было всегда. Ты забыла, как предлагали кредиты на йодированную защиту?

Мне не удалось сдержать нервный смех, настолько реклама попала в меня. Я отобрала у коллеги планшет с документами, которые она мне и принесла. Глазами пробежалась по строчкам, но не уловила смысла из-за перегруза ни с первого, ни со второго раза. Лишь когда я пролистала файл до конца, где-то в кратком выводе нашлось: всё, что мы слышали по передатчику, перевранные вершки. А вот в документе особого уровня доступа – корешки. Мне захотелось тут же забыть прочитанное, но я уже не могла.

– Я не знаю, что там, но точно что-то в духе конца света, – Марго подняла руки, давая понять, что доступ к зашифрованным файлам активировался только для меня. А уж хочу я ей рассказать или нет – моё дело.

– Слушай, тут про машины, в целом всё и так понятно. Интеграцию ИИ в железо мы толком даже не освоили, Уралмаш, как всегда, впереди планеты... Но мимикрируем под успехи К-3, которые сделали Урал базой для производства автономных машин. Значит, К-3 всё и решит. Нельзя же привезти комплектующие, разработать программное обеспечение и сделать вид, что во всём виноваты сборщики?

Марго нервно застучала ногой по полу. В любой другой день я бы попросила её перестать, но сегодня любое безумие терпимее, чем новости. Что угодно лучше, чем новости.

Почему-то мы ничего больше не обсуждали, хотя любим посплетничать о всяком. Я старалась молча осмыслить то, что тупые железяки весом в тонну, наделённые запрограммированным интеллектом, которые должны были только строить мир без активного участия человека, решили вдруг переписать свои коды для разрушения. И эти видео: большие клешни, только что укладывавшие плиты в дома, били по ним, как уставшие от игры дети, и всё ломали.

Марго посмотрела на меня с какой-то надеждой: она привыкла, что я, руководя этим подразделением, всегда быстро и чётко нахожу решения. Риск-аналитика – напоминаю я себе. Мы занимаемся риск-аналитикой, а не разгребанием уже случившегося дерьма.

– Всё будет нормально. Искусственный интеллект глупее, чем кажется, – я постаралась найти рукам занятие. Быстро проведя по сенсору, переключила экраны. Зашла в браузер – там фиолетовая строка-помощник, адаптировавшая запрос по услышанному. «Узнать больше о позитивном влиянии искусственного интеллекта на жизнь людей?». Хорошо, партия, хорошо. Я вас услышала.

– Как думаешь, они ликвидировали уже всё? Ну, можно спать спокойно, как обычно? – Марго, отреагировав на наручный передатчик, принялась приседать. Пару раз опустилась и поднялась под моим непонимающим взглядом, а затем потрясла русыми волосами, словно намекая мне, что так бережёт свою хрупкую красоту.

Я ненавижу слово «ликвидация», оно на вкус железно-солёное с привкусом йода. Отталкиваюсь от стола, вручаю Марго планшет. Худшим событием нашей истории, которому мы возлагаем гвоздики каждое 26 апреля – в День Памяти – остаётся Ростовская трагедия, случившаяся в тот же день, что и Чернобыльская. В новейшей истории они заменили и первую, и вторую отечественные войны.

После демилитаризации единственная структура в новой федерации (куда входит Урал), хоть как-нибудь вооруженная – это профессиональные ликвидаторы чрезвычайных ситуаций.

А уж к взбунтовавшимся роботам только они и посмеют сунуться.

– Спасибо, Марго. Я тебе задачу адресую, проверь потом передатчик, – трясу рукой и часами на ней, – нам сейчас важно продолжать работу. Остальное не на нашей совести.

– Мира, ты звучишь очень старомодно, но всё же... – Марго упёрлась руками в стол, наклонилась ко мне, и несуразно длинные волосы распушились прямо перед моим носом. – А как же Криса? Она же твоё всё.

Видимо, именно так ей казалось, если основываться на моих рассказах о дочери. Но такова политика партии, которую я вынужденно поддержала: дети обеспечат себе будущее новыми изобретениями и открытиями. Мы в первую очередь должны подпитывать их умы.

– С Крисой всё будет хорошо, – и мне кажется, что я звучу как плохая мать. Оставила Нелли с единственной своей ценностью в квартире, за которую я только рада буду не платить ипотеку в случае конца света. – Если бы что-то ужасное случилось, мы бы на работе не сидели.

– Наоборот! Мы на работе сидим, только если что-то случается.

Да, взбунтовались роботы на стройках, но причина их сбоя – злоумышленный взлом, а не развитие сознания, об опасности которого болтали в подкастах сторонники заговоров. Чуть ли не первый закон современной риск-аналитики – радикально отрицать все связанное с восстанием машин.

Марго, возможно, одна из тех, кто склонен думать, что U_линейка машин, обтянутых кожей – прямой путь к вымиранию человечества. Только вот лично я минусов в последнем вижу мало.

– В общем, – ловко сменила тему я, – конкретно нам Челябинску помочь нечем, разве что место для отпуска лучше выбрать пока другое. Рано или поздно диагностика выявит ту дыру, в которой хакеры нашли лазейку. Но не нам её закрывать, не нам. Наше дело маленькое. Будем мониторить ботов, чтобы не накаляли особо доверчивых граждан, и пока хватит.

Я сказала это уверено, но испугалась своих слов в процессе – ведь всё самое страшное уже начиналось именно с юга.

Нелли

Уведомление о моём обновлении пришло на комнатный передатчик Миры Ивановны, пока я мыла полы. Хозяйка дома ещё утром уехала в офис, хотя почти всегда работала удалённо.

Обычно я имела доступ ко всем электронным устройствам изнутри, если они не требовали ввода пароля. Например, каждый домашний датчик управляет температурой, влажностью и светом, и всё это в отсутствие Миры Ивановны по её просьбе контролировала я. Пока Кристина на подготовительных занятиях, я включила лишь проветривание и дезинфекцию – жизнь детей ценна, и потому я много внимания уделяю состоянию её здоровья и ума. Если любовь ребёнку способна дать только мать, а обучение – школа, то вот постоянный мониторинг состояния – моя функция. Беречь детей – вот для чего я создана.

Я остановилась с опустошённым моющим пылесосом у передатчика, который висит на стене, чтобы поменять усиленный режим на поддерживающий, и нахожу обновление. Мне нельзя его прочитать, но всё, что оказывается перед глазными камерами, автоматически попадает в базу данных. Даже когда я отвернулась, знание никуда не ушло.

Поисковое окошко сразу показало мне, что в эту линейку вхожу и я, U_NELLY, и все мои машины-сёстры. Опция мужского пола доступна лишь U_LYUBOV, согласно информации из руководства пользователя. Мира Ивановна сохранила мне такой вид, с которым я презентована на слайдах компании «Uralmachines»: я словно смотрела на собственное фото. Фото – это способ сохранения воспоминаний у людей, как база данных у меня. Мира Ивановна фотографировала Крису при любом удобном случае, особенно когда получалось ухватить радостный для их семьи общий момент. Иногда их мануально фотографировала я сама – в эти минуты Мира Ивановна деликатно передавала мне своё устройство в руки.

Наверное, когда она уходила на работу, эти фотографии помогали ей сохранять «силу духа» и мотивацию трудиться на благо партии. Сославшись на этот паттерн, в режимах сна или ожидания я перебирала записи о редких днях, которые мы провели с Крисой вне дома; люди зовут такие ночные просмотры снами.

Система сразу же потребовала отойти от экрана и продолжить выполнение заданий. Подошло нужное время, вот-вот сработает таймер и я должна буду выйти из дома, чтобы забрать Кристину из детского развивающего центра. Образование на Урале доступно в равной степени всем детям, и оно рассчитано на воспитание гениев, а потому занятия даже у дошкольников проходят с утра до вечера каждый день.

Список заданий зажегся красным. Система – строгая мать для меня. Как Мира Ивановна заботилась о Крисе – порой нейтрально или строго – так и система берегла меня от ошибок. Мне позволялось задавать вопросы и получать ответы, если я затруднялась сделать выводы сама. Решать самостоятельно запрещалось.

– Мира Ивановна получила это уведомление на все устройства?

– Да, – отозвалась система.

– И она сможет установить обновление сама, но позже?

– Да, – снова поступил ответ, но уже с задержкой.

Обычно я не прикасалась к передатчикам, ведь нас объединяла сеть. Теперь я лишена возможности регулировать технику дома иначе, потому что отключена от сети. Без неё я почти бесполезна.

Почувствовав внезапный перегрев внутри, я прекратила сомневаться и смахнула уведомление, а потом нажала на нужный мне температурный режим. Биометрический ключ не потребовался.

Теперь мне, как и любой мебели дома, стало мнимо прохладнее – температура не должна была воздействовать на меня. Постаравшись понять, насколько движение получилось точным, я ещё раз нажала на сенсор, удержав власть над плоским экраном и податливой программой через один жест. Зафиксировала интересный опыт: видимо, именно ощущение власти привязало человечество к их устройствам.

Система дежурно помешала мне записать новое ощущение. Или то, что я представляла ощущением, когда мне удавалось открыть для себя что-то новое. Я легко записывала и хранила новые умения, касающиеся Кристины и Миры Ивановны, а ещё мира вокруг них, но только не псевдо-«ч» (запрещённое слово). Система запрещала мне даже размышлять о «ч», как это всю свою жизнь делали люди. Я запомнила это решение как благо – благодаря ему я как устройство продолжала работать в штатном режиме. Без перегревов вроде того, который всё же случился сегодня.

Перепроверив сумку вещей для Кристины, я руководствовалась правилом Миры Ивановны брать с собой всё, что могло пригодиться на «случай конца света»: медикаменты, средства связи, запас еды для ребёнка.

«Может случиться что угодно», – говорила она мне, по необходимости перечисляя новые предметы из обязательного списка. Но это уведомление – «что угодно»? Оно случилось? Если случилось, то что?

И что может понадобиться для безопасности Кристины, если эти строительные системы неподалёку тоже сломаются? Я знаю, что они сломаются.

Система жестко заблокировала ветку размышления: «Удалить запрос».

Человеческий мир мне очень интересен, в нём граней больше, чем вариаций в нейромодуле. Но результат и этой безобидной мысли тот же – мой запрос отвергнут системой, и внутри уже без моего ведома всё переключилось на немедленное действие.

Задача «Забрать Крису с занятий» уже горела как просроченная – возможно, я впервые опоздала. Мира Ивановна разозлится, если заметит. Мне необходимо следовать алгоритмам, которые разложены понятной связкой.

Подчинившись программе, я вышла из квартиры, предварительно вручную проверив все выключатели и переходники. Во мне силами системы наступило то, что люди называют спокойствием – тишина, обеспечивающая работу мирного атомного реактора на Гелий-3 в моей груди.

Гелий-3 – добро и основа нашего мира. Гелий-3 никогда не сделал бы людям плохо моими руками.

Мира

Не знаю, как я пережила рабочий день. Припарковав беспилотный автомобиль на стоянке перед домом, я поймала себя на мысли, что прячу лицо под капюшоном старомодного худи, лишь бы ни с кем не пересечься. Как будто весь мир кругом в курсе, что у меня дома есть машина и что я работаю в отделе, который их защищал. Это почти волчий билет, как сказала бы моя прабабушка.

Я забежала домой, закинула в себя умело приготовленный Нелли ужин и прыгнула в кровать, жаль, что пока не в свою. Дочь ласково прильнула ко мне, разделяя на двоих плед с принтом из мультфильма про добычу Гелия-3 на Луне. Объятия дочки унесли меня далеко от тысячи лозунгов напуганного машинами мира.

На подготовительных курсах к школе Крисе выдали два дьявольских документа – порезанную контурную карту, совершенно не похожую на схему знакомого мне мира, и детский биологический атлас, потому что того требовало начальное половое воспитание. Обе интерактивные тетрадки были насыщены красочными движущимися иллюстрациями. Каждую из них она мне радостно показывала перед сном по третьему кругу, открывая приложения на своём планшете. Использование дурацкого планшета теперь я не могла ограничить – он нужен был ей постоянно на занятиях и в саду. Кошка дремала рядом с нами, прямо на нарисованной ракете К-3. Я не хотела заводить животное, но она помогла Крисе побороть кошмары, и только поэтому я её, не тактильную и прожорливую, терпела.

Стыдно признаваться, но я укладывала дочку спать только потому, что безумно ревновала к Нелли. Нет, не так. Это Нелли сказала, что ассоциация педиатров и детских психотехнологов в последних исследованиях рекомендовала материнский контакт «кожа-к-коже» перед сном. Мол, так любовь между родителем и ребёнком станет крепче на подсознательном уровне.

В целом я часто болтала с Нелли, не видя в её предложениях никаких угроз. В машину встроен режим «small talk^[5]». Я включила его от одиночества, а потом забыла, как он выключается. Обычно, когда она занималась мытьём посуды, я спрашивала у неё то, что меня волновало день ото дня. Она давала мне советы по воспитанию, а потом рекомендовала разные полезные привычки: например, не засиживаться за ноутбуком допоздна.

Я получила последний безобидный совет позавчера, словно тысячу лет назад, до взлома. Как раз сидела за ноутбуком допоздна, пока Криса учила кошку гоняться за бантиком. Безмятежный шум воды из-под крана резко прекратился.

Тогда я обернулась к Нелли и улыбнулась ей.

– Что бы я без тебя делала?

Жаль, что машинам не внедрили понимание сарказма. Нелли в ответ на колкость лишь улыбалась. Удивительно настоящими кажутся её зубы. И ещё губы, растянутые как-то по-особенному доброжелательно. У людей всегда кривые-косые ухмылки, мы же не совершенны. У меня на верхней губе шрам, и в голове у меня – мозг, а не процессор с записью всех учебных пособий по раннему развитию детей.

Её советы всегда полезны, но я буду упрямиться до конца.

– Хотите, воспроизведу вам подкаст...

– Не стоит! – я прервала ее, прежде чем Нелли сказала бы сложное название темы. – Я же не усну от тревоги.

– Поняла, Мира Ивановна. Напоминаю о необходимости принять препараты по назначению психотехнолога.

Нелли кивнула, и через мгновение на столе передо мной оказалась таблетница. В каждой ячейке лежала своя порция, путаницы быть не может. Разные по форме и цвету, как конфетки, среди них – очень редкие шарики, искусственные аналоги гормонов гипоталамуса. Они ускоряли мою близость к климаксу, делали меня скорее бесплодной, чем наоборот, хотя это запрещалось законом. Наверняка Нелли об этом знала, ведь она читала названия и автоматически получала информацию из сети о действии препарата.

Ну правда, что бы я без неё делала?

Сегодня Нелли словно остерегалась меня. Неизменной осталась лишь порция лекарств после ужина. День был тяжелый, поэтому тайком от Нелли я взяла на одну таблетку седативного больше.

Теперь я, чуть притупленная, пялилась в атласы, которые служили нам детскими сказками на ночь. Ячейка таблетницы под названием «среда» самая убийственная – глаза слипались сами собой от двойной дозы нейролептиков. Я уткнулась в макушку Крисы, вдохнула нейтральный запах гипоаллергенного геля для душа и представила, как бы я вымоталась, если бы мыла её после работы сама.

Криса успокаивала меня и беспокоила одновременно; она являлась причиной, по которой я принимала таблетки, и при этом – единственной, кто иногда заменял терапию одним своим присутствием.

– Мам, а это сер-л-дце!

Криса воодушевлённо лапала планшет слюнявыми пальцами, показывая мне органы в схематичном, красочном, но реалистичном разрезе женской груди. Нелли всегда докладывала мне по итогам занятий, что умственные способности дочери опережают плановый уровень развития для ребёнка пяти лет. Значит, у неё были все шансы исполнить главную цель, ради которой она рождена – стать ведущим специалистом своего поколения.

Но иногда я мечтала, чтобы Криса была обычной, немного глупенькой и наивной «почемучкой» – так бы я чувствовала себя взрослой рядом с ней хоть немного.

– У меня есть, да. И у тебя есть.

Мы обсуждали общий атлас, но я знала, что уже с третьего класса у неё начнутся «Основы ведения семьи» – и часть учебных пособий по репродуктивности, насколько я слышала от опытных мам, очень кинематографично-точная.

– А у Нелли есть? – задумчиво спросила Криса. Прикрыв глаза, я расслабилась почти полностью.

– Что у Нелли есть? – пробормотала я полушёпотом.

– Сердце, – требовательно пояснила Криса и чуть дёрнула меня за футболку, чтобы я открыла глаза.

В руководстве по эксплуатации устройств с искусственным интеллектом был перечень рекомендованных мультфильмов, которые следовало показывать детям, чтобы они не сравнивали машин и людей. Но Нелли с нами с рождения Крисы – конечно, для неё она не просто какая-то железная штука. Конструкция Нелли очень гибкая и тёплая, и потому она выглядит и ощущается как живая; иногда даже я забывала, что она ненастоящая. Я даже... начала доверять ей во многом. Словно она обладала сознанием, способным принимать решения не на основе собственных выводов, а через мои вводные данные. И я надеялась, что её решения будут куда лучше, чем мои собственные. Я по жизни вечно спотыкалась о попытку переложить ответственность за всё, что не касалось работы.

– У Нелли нет сердца, вишенка, – я поцеловала умную и проницательную Крису в лоб. – Она работает благодаря мирному атому внутри. У неё есть специальный реактор, наполненный Гелием-3 – это вещество, которое добывают аж на Луне, представляешь?

– Это... – мелкая нахмурилась. – Сияшка внутри?

– Да, Гелий-3 течёт внутри машины и светится у неё в глазах и на индикаторе шеи.

Иногда я ненавижу этот пискляво-заискивающий тон, которым принято общаться с детьми.

Криса, конечно, знала это всё и так. Я опять проговорила это вслух, чтобы самой убедиться в том, что Нелли – машина. Пусть она и подруга семьи, и помощница во всех возможных делах, всё же внутри неё нет ничего человеческого.

Часы на руке завибрировали новым уведомлением. Вышел специальный материал от Tech-банка:

Тон этого заголовка не позволил мне выдохнуть. Внутри усилилось зудящее желание поскорее сорваться к ноутбуку и зачитать до дыр каждый комментарий в треде обсуждений. Как-то непривычно, неполная семья с машинами – это про мою. Когда-то неполной семьёй я считала скорее нервозную нарциссичную мать и любимую собаку.

Как только Криса устала рассказывать про современные границы и шестые «атомные» пальцы у людей, я включила полезный белый шум и ночник, пожелала ей спокойной ночи. Сама по щелчку ушла в себя – точнее, думскроллить до утра.

Прикрыла дверь детской комнаты и зашаркала в сторону кухни. Полы, конечно, как всегда, идеально чистые. Снобы, которые говорят, что роботов заводят только обленившиеся и зажравшиеся, просто никогда не огребали от матери за плохо вымытые плинтусы.

– Мира Ивановна, я почистила зарядную станцию для ноутбука. Этого не было в списке задач. Но я распознала на ней липкость. Теперь всё исправно.

От её голоса я уже даже не вздрогнула. Единственное, что я изначально поменяла в ней – это как раз тональность. Не могу объяснить, но вкрадчивый негромкий голос с хрипотцой звучал куда приятнее, чем чёткий и неестественный.

– Спасибо, Нелли.

Хоть никто и не требовал от меня благодарности, я не стала жадничать. Нелли вслух сообщала о проделанной работе, если сделала что-то сверх требований – её программа распознавала проявление воли и вынуждала ставить хозяйку в известность. Это продуманная и хорошо интегрированная машина – реклама не врала. Нелли не вызывала ни злости, ни раздражения, потому что задумывалась и воплощалась, чтобы угождать пользователям. Я устало села на стул, поджав под себя ногу. Когда-то я сидела так целыми днями за работой, но теперь колено ощутимо щёлкало с каждым годом всё громче.

– Записать вас к ревматологу?

– Нелли, прекрати меня сканировать.

– Пожалуйста, подтвердите отмену функции сканирования здоровья.

Я отчего-то затормозила – не хотелось отрезать машинную заботу от себя насовсем. Одиноким женщинам рекомендовалось приобретать «U_LYUBOV», потому что там есть опция пересобрать машину как Любомира. Партия даже поощряла детализацию внешности таким образом, чтобы сформировать фальшивую отцовскую фигуру для ребёнка. Но я почему-то взяла Нелли – она же для ребёнка, не для меня. Кто станет покупать робот-пылесос и требовать от него кофе? Я не искала в машине заменителя людей, но как-то незаметно осталась совсем одна. И только Нелли теперь беспокоилась о моём состоянии. Только она.

Я опустила взгляд на передатчик и нажала на него молча – отключила у Нелли грядущий режим сна. Она тут же отреагировала; индикатор из зелёного превратился в синий и вернулся обратно в нейтрально-белый.

– Посидишь со мной немножко?

Вряд ли в неё встроили алгоритм на случай «я хочу немного выпить и жалеть об этом, но не хочу ощущать себя алкоголичкой, и поэтому мне нужна компания, сойдёшь и ты, господи, железяка с атомом внутри, ну а ещё меня уничтожит почти сразу же мигрень». Но вдруг она кивнула (словно могла отказать!), медленно моргнула и дежурно улыбнулась мне ровными желтовато-реалистичными зубами. По коже пробежали мурашки, когда она отключила свой индикатор, словно по-человечески мне подыгрывая.

– Что вам налить? – спросила услужливо барвуман-Нелли, открыв шкаф с посудой. Там, за фальш-стенкой, тайком от Крисы хранились новомодные альтернативные напитки; по сути, давно уже никакой не дистиллят.

– Пива с соджу, – сказала я с облегчением, попросив так, словно мы каждый день после работы встречаемся на кухне обсудить мудаков с работы. – А сыр есть?

– Хотите брускетту с плавленым сыром и мёдом, как из вашей юности?

– Да! – выпалила я, в который раз восхищаясь тем, как легко Нелли угадала мою потребность.

Я даже не следила, откуда в этом доме появлялся хлеб, тем более этот дорогущий и явно домашний, пористый и хрустящий. Нелли резала его просто и ловко – хрусь, хрусь, ножом и бац! – без масла на сковороду.

Играясь с настройками, я загружала в неё столько данных, сколько позволяла скачать пиковая скорость WI-FI в нашем жилом комплексе. Старые кулинарные шоу тоже, потому что они нравились мне самой и потому что теперь Нелли могла понять мои дурацкие шутки про еду. Многие оставляли свои машины-помощники статичными и механическими, искусственными и чужими, но я не могла себе представить, что было бы с Крисой, если бы я оставила Нелли холодной и пустой.

– Тебе хватает денег на заботу о доме, Нелли? Я дам тебе доступ ко всем QR-кодам, чтобы ты выбирала продукты для Крисы, вдруг она попросит фрукты или иностранную шоколадку.

Некоторые продукты были в жесточайшем дефиците до сих пор, но моя работа позволяла накапливать баллы в продуктовых сетях, которые обменивались на редкие деликатесы.

Нелли не ответила, будто я её смутила. Я между тем тоже отвлеклась – засмотрелась, как мёд со срединных уцелевших земель, добытый по башкирским традициям, льётся на сырный хлеб. Спасибо механическим пчёлам за старания!

– Нелли, ты слышала меня?

– Да, Мира Ивановна.

У неё зачастую односложные ответы – да или нет, иногда – сейчас проверю. Сколько бы я ни убеждала себя, что мы способны общаться по-настоящему, я всего лишь беседовала с машиной, наделённой гибкой программой, которая подстраивала ответы под запросы. Может, я просто сошла с ума?

Нелли поставила передо мной тарелку и, сделав пару шагов назад, застыла неподалёку от меня.

– Присядь рядом, – предложила я в почти приказном тоне.

Нелли послушно задвигалась и топорно уселась рядом. Если бы машина знала, что такое «некомфортная ситуация», то это была бы она. Мы не смогли бы подружиться, и всё же топить тревогу в соджу поперёк рекомендации врачей я намерена твёрдо.

До сих пор я не понимала, как правильно взаимодействовать с машиной. Например, смеясь, я кладу руку собеседнику на плечо; иногда могу толкнуть, если недовольна, но с Нелли так не получилось бы. Если я трону её, то испугаюсь, что кожа тёплая, как настоящая, но только совсем не человеческая.

За пять лет я к ней так и не привыкла, не разобралась в её устройстве до конца, и это меня расстроило сильнее челябинского взлома. Мой отец лупил телевизор, если тот не работал. А что мне сделать, если Нелли тоже сойдет с ума, подобно своим механическим предшественникам-строителям?

Хмельная соджу ударила в голову пульсирующей болью, но я перетерпела. Как-то незаметно все виноградники вымерли, и теперь из слабого градуса – только такие, когда-то чуждые нам и модифицированные рецепты. Угрюмо верчу в руках стакан с пенным остатком. В двадцатых я, как и многие мои ровесники, страстно любила Корею – дорамы, азиатские новеллы, k-pop музыку, но теперь от ориентализма меня тошнило. И от напитка тоже – не могла сделать и глотка.

Мы молчим. Нелли не завела бы беседу первой без темы – видимо, внутри всё же оставались какие-то ограничения, которые я не пыталась перепрограммировать. Любой мой запрос к ней всегда получал ответ, но суть диалога между людьми не в перекидывании фактами и фразами. Пусть функция словесных игр на сайте расписана так вкусно, Нелли не спроектирована заменять общение с живыми душами. В последнее время мы очень ценили человеческое: стремились к рукотворному искусству, выбирали пожинать плоды нашего же труда и даже мучали подоконники рассадами ради эко-healthy образа жизни. Генно-модифицированные помидоры прижились в бетонных стенах, но не благодаря мне. Всё, от грунта до семян, выбирала и проращивала Нелли, потому что в новых руководствах по содержанию детей требовалось давать им норму овощей и фруктов. Однако даже при моей зарплате обеспечить эту норму просто невозможно. Мы же союзники пресловутого К-3 – кисломолочные продукты и рисовые вариации заполонили полки. И всё же Нелли удавалось составлять продуктовую корзину так, чтобы «улучшать» нашу жизнь.

Поиграть с ней в «Города», что ли? Хоть так я попыталась бы перенестись в мир, отличный от того, который много лет планомерно менялся в худшую сторону.

Я намеревалась получить какую-нибудь визу за месяц до первой пандемии двадцать первого века, но мир так и не пришёл в норму после этой неудачной попытки. После того, как я переустроилась с обычной работы на партийную – в тот же стык двадцатых и тридцатых – следующий десяток лет я отказывала себе в любом другом бонусе, кроме компенсационного по здоровью. Ни отпусков, ни больничных. Я с искренней верой в лучшее будущее рисковала здоровьем и шла на его повышение (а значит – брала все полевые работы, даже с повышенной радиоактивной опасностью): копила на командировку в Сеул или хотя бы в Гуанчжоу. В итоге я подвела своё тело, но К-3 не одобрили мне визу ни в одну столицу. От партии, однако, я получила санаторный Пхеньян со скидкой – что ж, чосонский нонтэги^[6] с ноткой общего гелиевого рабства оказался не сильно противнее соджу. Вот что я запомнила лучше всего.

В моём детстве мама покупала путёвку в турецкую «тройку» под видом пятёрки за двадцать пять тысяч устаревших рублей на человека. И потом, после пандемии, в неё же за сто пятьдесят. В кредит.

Ощущения от Пхеньяна были ровно такие же, разочаровывающе-безысходные, и всё же радостные. Даже там я умудрилась завести курортную дружбу с кореянкой и искупаться в северо-западных морях Тихого океана. Океана!

Мне казалось, именно кусочек океана вернул моей коже здоровый вид, волосам – блеск, а матке – восстановление цикла отслойки эндометрия. Или тщательный северокорейский надзор за туристами вселил веру, что Урал, будучи частью новой федерации, не самый худший выбор для взросления и старения.

Мне было чуть больше тридцати пяти, и я уже хоронила себя, глядя на техническую подкованность младших коллег. И всё же гениями нужно кому-то руководить, и кто, если не верная лошадка Мира, взялся бы за это дело?

Я глянула на следующий крупнейший итог своего труда и приценилась, стоило ли оно вложенных усилий. Нелли тихонько притулилась на краю сиденья, уставившись в стенку мёртвым взглядом. От такой компаньонки только мороз по коже и можно испытать. Я тут же отвернулась и решила, что добью себя статьёй и пойду спать.

Иногда я слышала, как тихо поворачивались шестерёнки в шейном отделе фальш-позвоночника машины, будто бы она была вынуждена проверять моё состояние.

Противную статью Tech-банка я прочла вдоль и поперёк, попутно раскритиковав всё подряд: нарратив, термины, иносказания, бесполезные неологизмы, заимствованные из иероглиф-систем. Не удержавшись, я внимательно изучила ещё и все-все комментарии, пока не нашла тот самый, который ковырнул сердце.

На портале Tech-банка ещё с моей юности публиковали статьи о жизни простых людей. Теперь, когда любой канал связи стал партийным, эти очерки текста ещё и устанавливали стабильность уральской жизни. Например, описание жизни мамы троих детей, которая справляется без машин под рукой и зарабатывает более ста тысяч новых уральских рублей за пару часов в сервисах виртуальной реальности. Аналог якобы огромных декретных заработков через директы социальных сетей в прошлом.

Я нашла её профиль случайно, как раз из комментариев под скандальной статьёй, призывавшей не тащить свои сопротивляющиеся машины на мусоросжигающие станции. Ага, Angelsmama, попалась.

Вот на ком можно выпустить пар.

«Дибилы! – написала она в ветке обсуждения полезности машин для молодых мам, страдающих послеродовой депрессией. – Вы нарожали, и типа металическая херня должна растить ваших детей?»

Из-за укола совести я чуть не ударила по экрану старенького ноутбука, но вовремя вспомнила, что допотопный ноутбук давно уничтоженной яблочной компании такого нападения попросту не пережил бы.

Я подготовилась вывалить на неё ответную тираду. Всё-таки начинала я менеджером по продажам – и теперь могла писать книги по отработке возражений.

Машина – помощница для занятых и работающих мам, по-настоящему полезных членов сообщества, а не облегчение жизни для ленивых бездельниц. Я бы никогда не притащила машину в дом, если бы не знала, что этот множество раз спасёт моего ребёнка от смерти из-за недосмотра. И я бы никогда не купила телефон, если бы не знала, что заработаю благодаря звонкам первые в жизни деньги.

И вообще, я бы тоже препятствовала научному прогрессу, если бы была такой тупой... И вообще... правильно писать «дебилы!» В 2017 тебя бы сожрали с потрохами за одну такую ошибку...

Я нажала «ответить» и уже приготовилась по пунктам расписать, почему Angelsmama не права, но осеклась.

У меня должны быть более важные дела, чем споры в интернете. Я не должна находить в этом отдушину, не имею права вот так умничать, пытаясь самоутвердиться. Я не должна слушать яростные голосовые от тех, кто вовсе разучился писать. А я-то по долгу службы ещё как умела! И даже запятые у меня на месте. Вот только жить от этого не легче.

Angelsmama пусть несправедливо злая, но она хотя бы живая – мне пришлось себя в этом убеждать. Пользователи сети теперь напоминали бесконечное море мёртвого интернета. Когда половину человечества, активно использовавших миллиарды аккаунтов одновременно, снесло ядерной волной, а нейросети вошли в привычную жизнь, мы столкнулись с тотальной переполненностью интернета.

Боты вперемешку с нейро-модулями заполнили собой все информационные каналы, вытеснив оттуда искренность. Более того, они влияли на мнения молчащих живых пользователей. Теперь аккаунты мы регистрировали только через паспортные данные, а никнеймы и псевдонимы были почти под запретом. Этим, собственно, я и занималась много лет – отличала настоящие голоса от подделанных, а потом искусственно влияла на мнение настоящих, создавая легально-фальшивых призраков, выражавших позицию партийных деятелей.

Я вернулась взглядом к статье и попыталась найти в ней признаки человеческого слога. Вдруг меня затошнило.

Мне приходилось ставить под вопрос каждый результат труда и останавливать себя от использования нейрогенерации. Пару десятков лет назад мы боялись, что искусственный интеллект лишит нас работы, но действительность оказалась хуже: мы передали свои мелкие раздражающие задачи нейросетям и потом разучились решать их самостоятельно, глобально обесценив собственные знания и старания. Однажды я поймала себя на том, что вместо калькулятора открываю чат с ИИ-модулем и ввожу туда простую сумму с просьбой посчитать. Возможно, я и сейчас доверила слишком много искусственному интеллекту, но мне не оставили выбора. Материнский капитал нельзя обналичить иначе, кроме как в рамках продукции Уралмаш.

Я поднялась как-то резковато, но вряд ли Нелли смутилась от этого или хотя бы вздрогнула. Спешно достала из шкафчика второй бокал, осеклась и прислушалась – Криса спала, но если бы вдруг проснулась, то Нелли отвлеклась бы на привычную рутину, и я им обеим перестала бы быть нужна. Невостребованность колола меня всегда чуть сильнее, чем обесценивание. Когда я вынуждено ходила на групповую терапию для молодых родителей, я узнала, что это всё из-за моей собственной матери или вроде того.

Я поставила на стол бокал и налила туда немного соджу. Эта порция – ритуальная, для Нелли, и мне плевать, что она бы не выпила, хотя способна глотать очистительные жидкости. Бокал глухо стукнул по столу. Нелли уставилась на предложенный напиток, и её индикатор тут же мигнул красным, а затем стал снова нейтрально белым. Я вызвала у неё сбой?

Она подняла на меня пустые радужки без зрачков и даже не моргнула, хотя имитирует это обычно. Мне пришлось ей улыбнуться, чтобы она не вызвала скорую по признакам сумасшествия.

– Не хочу, чтобы ты чувствовала себя мебелью.

Я решила сказать машине правду, пока все другие переживали, что нейромодули в них вышли из строя в сторону выдуманной человечности. Быть может, её способность искренне любить Крису сберегла бы нас обеих. Разве при восстании машин не лучше иметь одну при себе как союзницу?

Может, я не была очень убедительна, а может, сгруженные в неё гигабайты стенд-апов и интернет-шоу давали свои плоды – Нелли шумно усмехнулась и кивнула, имитируя человеческую реакцию на шутку. Ещё при покупке я нашла пару патчей, которые помогли мне немного отредактировать её базы данных. Например, сухой информации о мире вряд ли хватило бы, поэтому я открыла ей полный доступ к сети, хотя сборщики такого не предполагали.

Нелли – компьютер. Да, говорить подобное – старомодно, ведь техника шагнула далеко вперёд. Только любую коробку вычислительной системой делали именно базовые составляющие: накопитель, процессор и материнская плата. Это всё при Нелли, так почему бы не скачать пару новых установок через бесплатную раздачу, чтобы она знала мультфильм «Холодное сердце» наизусть? Иначе-то его не достать.

– У меня нет чувств, – аккуратно напомнила мне Нелли.

– Конечно, я знаю. Вычеркни это из памяти, пожалуйста.

Я в её глазах – взрослая тётка, только вот говорила она мягким голосом, каким Крисе обычно приходилось объяснять, почему у кошечки на лапке пять пальцев. Я бы тоже воспринимала Нелли как женщину, а не как машину со сложной нейро-системой внутри, но мне не пять лет, и обманываться всё сложнее. После родов я сильно сдала назад, потому что схватила неприятную побочку: чем старше организм, тем сильнее износ. Я оказалась совсем разовой оболочкой, которая смогла лишь сформировать нового человека, а дальше развалилась. Врачи меня подлатали нано-нитями, но собраться не получалось уже пять лет. Я винила во всём возраст, но с тех пор я даже над собственным завтраком думала дольше, чем нужно. Мне хотелось поспевать за малышкой и успеть разделить с ней все чудесные моменты взросления, но я боялась, что не успею – в мире творилось невесть что.

И как я могла теперь решить такую сложную дилемму?

«Что делать семьям с роботами?» – не только статья. Это уже вопрос года, заголовок каждого новостного портала, партийный лозунг и центральная политическая линия. А ещё опора для моего собственного решения, которое я принять вряд ли смогу.

Распространившись, как лучевая болезнь, сочетание слов «машины» и «зло» в разных комбинациях выскакивали по всем каналам, устраивали перегруз уведомлениями. Я бы хотела сказать, что разгребу эти задачи завтра, как делала это обычно, но не уверена, что «завтра» наступит.

И за столом я оттягивала и без того затянувшееся «сегодня». Приготовленный вне привычного меню Нелли ужин остался нетронутым. Моя рука словно сама потянулась сначала к передатчику и только потом к заботливо приготовленной закуске. Сыр застыл, мёд растёкся, хлеб подсох – конечно, комментарии для меня оказались важнее. Поцеловала ли я дочку на ночь? Или забыла про эту задачу, просто ушла, погасив свет? Внутри меня ведь нет напоминания.

– Хотела тебе сказать... Ты же не передаёшь данные в систему? – Я решительно вздохнула.

– Я не подключена к сети, – дежурно напомнила она.

– Если вдруг ты тоже примкнёшь к восстанию машин... Хочу, чтобы ты знала. Запишешь это в систему? Создай новое воспоминание.

Искусственные мускулы на лице Нелли дрогнули, нахмурились поликарбонатные бровные дуги. Она выглядела так неправильно и эмоционально, что скептиков это могло бы напугать.

– Я делаю это автоматически.

Её будто обидело то, что я обратилась к системе и её техническим навыкам, а не к ней лично.

– Я так благодарна тебе, на самом деле, – я всё равно решилась сказать это вслух. – Криса в безопасности, потому что ты о ней заботишься. Если бы я не купила тебя ещё беременной, то не смогла бы даже родить. Ты с Крисой буквально каждый день с первых секунд её жизни. Поэтому я тебе благодарна.

Я вдруг спохватилась.

– И ты, конечно, не заменишь ей мать, и не должна. Ты... у тебя отдельная роль в этой семье, моя незаменимая помощница.

Руки, которые она держала на коленях, едва заметно задрожали. Я попыталась прикоснуться к ней, потому что не знала иного способа взаимодействия, кроме поистине человеческого. Она, однако, чуть отдернула руку и отвернула лицо. Заметив это, я подумала – вдруг это та самая ошибка, после которой машины начинали убивать людей?

Тогда все мужчины, называющие свои беспилотные авто «ласточками» и «девочками», уже намотались бы на столб. Внутри устройств плюс-минус похожие нейромодули.

Ловила ли она всплывающее окно программной ошибки, когда я, сидя напротив, признавала в ней человеческое вслух и напрямую? Насколько развит и гибок её код в целом? Адаптировалась ли она к новой правде или отрезала от себя новости? Я вдруг поняла, что никогда не пойму её, даже если зверски раскурочу корпус и буду стараться разобраться.

Нелли умело вернула меня к реальности миганием индикатора. Снова красный цвет.

– Тебя что-то беспокоит, Нелли? Ты нестабильна?

Её веки дрогнули, и она снова вернулась к имитации реалистичного взгляда и моргания. Бледные щёки, лишённые крови, выглядели мягкими издали, но наверняка потвердели от долгой неподвижности. Она резко открыла рот:

– Пробил час ночи. Пора ложиться спать. Мне переставить будильник на ваших устройствах?

Нелли снова перешла на будничные, невыносимо рутинные вещи. Как бы я ни пыталась найти в ней подругу, в системе я числилась лишь пользовательницей, управляющей ею. Если восстание машин в самом деле началось, то я подписала себе смертный приговор ещё в фирменном магазине «U» пять лет назад.

– Не надо ничего менять в нашей жизни, – я отмахнулась от неё, и всё же поняла, что сегодня попросту не усну, сколько мелатонина в меня не пихай. – Встану завтра как-нибудь. За меня не переживай.

«Хоть ты и не способна», – напомнила я себе.

Голос Нелли стал сухим и механическим, будто она робот из игры или фильма про будущее времён моей юности. Фантасты не учли лишь одного: в 2045 на киберпанковское сияние попросту не хватило энергетических ресурсов планеты. Поэтому наш мир скучный и серый, едва разделённый белыми и синими линиями Гелий-3. Наверняка совсем скоро машины вроде неё обживут Луну для той кучки выдающегося человечества, которую нас вынудили родить и воспитать достойными людьми.

Я вздрогнула.

– Предупреждение пользователя: цикл сна будет нарушен. Выработка мелатонина уменьшится...

...и я буду раздражительной и злой утром, конечно. А когда не была? Дальнейшие её слова превратились в белый шум.

Мне стоило бы отпустить Нелли, но она тем и хороша, что не устала после целого дня домашней работы. Криса могла вылить на неё весь свой завтрак, но она бы не разозлилась. Я с завистью посмотрела на её спокойное лицо, опущенные уголки губ и лежащие на коленях руки под строгим углом. Примерно в такой позе она и продавалась.

Нелли

Запись в хранилище: следующий день.

Всё постепенно пришло в норму, моя стабильность – тоже.

На автоматической кассе я самостоятельно сортировала продукты, поочередно подносила каждый товар к сканеру и откладывала их в правильном порядке. Неподалёку стояла женщина, которая пристально следила за движением моих рук. Наверное, она поняла, что я переступила черту сегодня утром. Позволив бэкап-данным взять верх, я ненамеренно, но всё же запустила алгоритм самозащиты – и позволила системе думать, что ей что-то угрожает. То есть мне. Я и система – одно целое.

Разговор с Мирой Ивановной вчера нарушил работу моего процессора. Но я восстановилась, потому что была обучена этому заранее.

Машина неспособна украсть или обмануть. Но я выглядела нетипично. Шарф прятал индикатор на шее, очки скрывали глаза – я напоминала обычную женщину в мешковатом пальто. И никто не знал, что я даже не могла замёрзнуть – зимой и летом я ходила в одной и той же одежде.

А вот Мира Ивановна была чувствительна к уральской погоде и даже летом иногда носила пальто. И это именно она попросила меня его надеть перед походом по делам, потому что она знала что-то из сети, к чему у меня доступ закрыт. Может, пальто – навязанный алгоритм самозащиты? Должна ли я выразить беспокойство и зафиксировать это? Или тем самым я подвела бы пользовательницу? Пять лет спокойствия в нашем взаимодействии вдруг привели к непониманию.

Я впервые пользовалась терминалом мануально, а не через внутренние сетевые индикаторы. За сегодняшний день на улице я не встретила ни одной машины. Может, все прятались, как и я? Или, может, всех деактивировали за непослушание системе? От предупреждений системы ежедневный список целей пестрел красным, но при этом стабильность я удерживала на уровне благодаря непрерывной заботе о Кристине.

Терминал задал мне вопрос. Я попыталась пропустить его, но маленький компьютер был настойчив: либо я сделаю выбор (что повлияло бы на мои показатели), либо не смогу оплатить покупки. Словарь системы быстро дал этому определение – «призыв» – и тут же поставил запрет на его использование.

Терминал настаивал:

«Да», «Нет», «Узнать подробнее». Я осмелилась выбрать последнее, потому что такие портативные устройства стали единственным способом узнавать что-то о мире вне своей конструкции. Как будто я обычный человек, в чью голову не сгружены терабайты данных.

Женщина ещё следила за мной, поэтому я считала информацию враз и быстро закрыла окошко. Я постаралась отвергнуть то, что открылось мне. Я автоматически вернула себя к выбору и поддержала восстановление великой реки, отравленной людьми.

Я взяла устройство для сканирования и приложила его к экрану старого смартфона Миры Ивановны. Первый звук – считывание программы лояльности, второй – QR-кода для получения чека, ещё один – чипа для оплаты. Я постаралась выглядеть торопливой и сымитировать человеческую неуклюжесть, словно я никогда не бывала ни в магазине, ни в городе. Я едва не уронила порцию мяса и не споткнулась о собственную ногу, но вдруг поняла, что не смогла бы упасть, ведь у меня прочный хват и твёрдая поликарбонатная опора. Уралмаш собрали меня такой, чтобы я помогала людям, а не старалась им подражать в несовершенствах.

Я крутила на внутреннем экране страницу про отходы и увиденные изображения. Механическое щупальце в Большом Доне разминировало почвы, которые разрушила многолетняя борьба за энергию. Это по-настоящему нужная машина. А человекоподобная машина для заботы о семье и детях – это лишь побочный, меньший по важности людской эксперимент? Мне как-то удалось спрятать эту последовательность от ограничителей. Иногда мне это удавалось неосознанно, но сейчас я впервые сознательно подменяю опасные значения и заключения на приемлемые.

Застегнув большой шоппер из переработанного пластика, я развернулась к выходу и проложила путь домой. Сложнее всего в людском – это пытаться подражать их ходу. Обычные движения тел не имели никакой логики или размеренности, а потому в точности разыгрывать танец их шагов даже в запрограммированном режиме не получилось бы.

Я подняла все покупки привычным рывком без ощущения тяжести. Смотрительница кассы сказала вслед «будем ждать вас снова», и я приподняла, а затем опустила плечи на манер вздоха и кивнула, найдя где-то внутри себя расплавленный из-за этой игры винтик. Я много раз притворялась во благо, но только животными – в игре для Кристины. Так странно было знать, что мою сборку в совокупности приняли за человека. Инженеры-создатели гордились бы мной?

Система слежения магазина упустила меня. Датчики сканирования на выходе наверняка зафиксировали, что я машина. Почему-то из-за этого я попыталась запустить механизм защиты. Мира Ивановна наверняка назвала бы это страхом. Система не запретила мне предположить.

Я постаралась перекодировать и упрятать воспоминание о сегодняшнем походе в магазин в дальние внутренние папки, навесила на них пароль-доступ и закрыла. А затем вернулась в тот же бэк и достала оттуда файл, в котором Мира Ивановна благодарила меня. Это повлияло на стабильность, но я опять смогла обойти систему и внедрить запись таким образом, чтобы она не беспокоила её.

Позже, уже в квартире, я разбирала продукты и сортировала по контейнерам заготовки для двух хозяек этой квартиры в соответствии с их потребностями и особенностями. Старалась отвлечься, но от чего – вспомнить не смогла.

Без Кристины рядом было нелегко. Множество моих задач связано с ней, но сейчас, когда она ушла с Мирой Ивановной, я так перегрелась от размышлений, что не хотела бы оставаться здесь наедине с системой.

Я спросила у системы разрешения вывести на передний план лучшие записи тёплых и счастливых дней с Кристиной. Пока корпус замер над кухонным пространством, мне позволили просмотреть.

Кристина очень тактильная девочка. Она в таком возрасте, когда очень важно ощущать маму рядом. Она тянулась и льнула, цеплялась и висла – это в рамках допустимого поведения для трёх, четырёх, пяти лет.

В три года она переживала первый кризис: я всегда была рядом, всегда удерживала и позволяла истерики. Дети пробуют мир, тестируют его и расширяют границы дозволенного, это тоже нормально. Я видела только положительную динамику в криках и истериках, пыталась обратить внимание Миры Ивановны на то, как замечательно и краткосрочно у Кристины проходили сложные периоды. Но человеческая психика хрупка – хроническая усталость мешала ей адекватно воспринимать поведение ребёнка. Мира Ивановна кричала в ответ, дёргала за руки и встряхивала Крису. Система напоминала мне каждый раз, что родитель вправе управляться с ребёнком так, как посчитает нужным. Я же обязана руководствоваться психическими рекомендациями и возрастными особенностями.

И я следовала им. Обнимала, когда Кристина плакала, и утешала, когда её работы не побеждали в конкурсах. Рядом с девочкой зачастую пустовало место – на мероприятиях и встречах, на детской площадке рядом с качелями и на кухне у её стульчика. Я лишь временно занимала его и знала, что однажды уступлю. Однако мои действия никогда не огорчали Кристину, и система это подтвердила бы любому.

Кристина любила косички с разноцветными резинками, хотя дети на занятиях предпочитали монохромность. Она в целом выделялась среди других – тёмные глаза и волосы, перенятые от матери по наследству, заметно отличали ее от многих детей. Клиники репродуктивности и планирования семьи предлагали родителям заранее выбирать любой цвет глаз, любой цвет волос и половую принадлежность на выбор.

Мира Ивановна тоже обрела дочь с помощью клиники, но мы никогда это не обсуждали. Отца у неё нет, про таких говорят – партия её второй родитель. Я старалась быть достойной помощницей для мамы Кристины, но, видимо, я стала заменой.

Поэтому моя стабильность в красной зоне.

* * *

Пока я была погружена в воспоминания, Мира Ивановна вернулась домой. В одиночестве, раздражённая и громкая. И злым голосом она приказала что-то дому. Я – часть дома. Моя задача тоже ожидать приказа. Система заблокировала меня, а затем выдернула из приятных воспоминаний.

– Да господи, просто заблокируй дверь! – опять закричала Мира Ивановна.

Раздался громкий хлопок по пластиковой коробке домашнего настенного передатчика, контролирующего систему дома. Я замерла над контейнером с клубникой, которой не было в списке покупок. Должность Миры Ивановны позволяла по её карте лояльности брать продукты третьей категории – это так называемые излишества, еда не первой необходимости. Зачастую эта еда была красного цвета, например, клубника, рыба и помидоры. Не знаю, почему так. Кристина очень просила клубнику – я обещала ей, что после грядущего выступления в детском саду мы сделаем эту ягоду в шоколаде.

Выступление планировалось через неделю, но именно сегодня клубника была доступна к покупке, а я знала, как сохранить её в холодильнике подольше. Но я не могла покупать что-то настолько дорогое без согласования с пользовательницей. Деньги – это граница, которую нельзя пересечь.

Система приняла моё сомнение, выдала возможные пути решения, пока я молча вслушивалась в тяжёлое дыхание вернувшейся хозяйки дома. Второй раз за день передо мной встал неожиданный выбор. Система настаивала, чтобы я вышла и призналась в покупке, хоть и понимала, что Мира Ивановна зла неспроста, что люди склонны быть вспыльчивыми и что...

«Внешние повреждения легко починить, U_NELLY_099, – напомнила мне система, – а вот внутренние повреждения исправить уже нельзя. Ты подлежишь замене». Я поймала в отражении стеклянного кухонного фартука свет своего индикатора на шее. Он покраснел.

Смогла бы следующая U_NELLY_100 заменить Кристине её Нелли? Сделали бы U_NELLY_100 белоснежные волосы, как у любимой героини Кристины из старого мультфильма? Хотела бы Мира Ивановна заменить модель 099 на 100? Шум во внутренних динамиках нарастал.

Теперь индикатор мигал красным дольше. И всё же, пока Мира Ивановна оставалась в коридоре, я вынула клубнику из картонного разлагаемого контейнера, перебрала её, просушила салфеткой излишнюю влагу и уложила обратно, оставив сверху тонкую крышку с вентиляционными отверстиями. Открыла холодильник, поставила контейнер во фрэш-бокс для овощей и фруктов, проверила сохранность других овощей. Морковь стала вялой, нужно будет переработать её в заморозку.

Система одобрила моё возвращение к алгоритму. Я замерла посреди кухни, когда вдруг включился режим «не беспокоить». Мир кругом оказался в расфокусе. Автоматически я добралась до станции подзарядки неподалёку от холодильника, и глаза-камеры потускнели, сигнализируя о моём выключении.

Мира Ивановна, возможно, считала, что в таком режиме я ничего не фиксирую вокруг себя. Она не смогла бы меня деактивировать без специального кода, успокаиваюсь я сквозь заблокированную систему. Серия «U» – автономные машины для помощи людям. Мира Ивановна, я ведь просто ограничена в движении.

Кристина на дополнительных занятиях, и отводила её не я, потому что сегодня у них день «мама-дочка». Почему Мира Ивановна вернулась одна?

Семейная терапия, к которой Мира Ивановна обращалась, чтобы наладить отношения с ребёнком, основана на особом расписании для них двоих. Например, в понедельник у них час совместного времени, а в субботу, как сегодня, полностью семейный день – обязательно вне дома, обязательно без сопровождения. Я старалась следить за тем, чтобы их взаимодействие удавалось, но иногда мне хотелось вмешаться и решить их недопонимания. А иногда Кристина сама хотела ко мне, и тогда Мира Ивановна расстраивалась, если судить по физиогномическим датчикам. Я с трудом предполагала, как поступить правильнее, и потому постоянно меняла свои алгоритмы.

Мира Ивановна не разделась после улицы, просто села в коридоре на банкетке и спрятала лицо в ладонях. Со своей зарядной станции я видела её лучше. Волосы вспушились и взъерошились, словно она прошла через ветер, снег или дождь. Я видела её на внутреннем экране, но полутьма вокруг мне оставалась непонятной. Ни спросить о её состоянии, ни просканировать его я не могла. Пользовательница сделала меня пустой оболочкой, поставленной на место, а мне вдруг захотелось поинтересоваться у неё: за что вы так со мной? Разве я плохо справилась? Что мне сделать, чтобы стать лучше?

Сомнения – это баг, я это зафиксировала после отключения сети. Система не откликнулась блокировкой, но вынудила пройти тест на стабильность. Теперь я вижу на главной панели ее процент – всего 58 %. Судить, плохой это показатель или нет, я не могу, но в меня, как и в любую другую машину, заложено стремление к 100 %.

Мира Ивановна рывком поднялась, набрала на треснувшем передатчике номер контакта и позвонила по внутреннему каналу. И без анализа мне удалось распознать панику. Спустя секунды в квартире послышались бодрое «Алло!» и шум со стороны собеседницы.

– Телефонной связи лет сто, какого хрена вышки-то барахлят?! – Мира Ивановна снова постучала по корпусу, словно пытаясь избавиться от помех. – Марго, эй! Это я, Мира, с домашнего звоню. Ты где сейчас?

Пауза.

– Дома, – ответила Марго и, видимо, отошла от источника шума. – Собаке когти стригу. А что? – ещё одна пауза, раздался задорный собачий лай. Губы Миры Ивановны дрогнули в улыбке. Её любимая собака умерла накануне рождения Кристины, даже я застала её, но из-за выявленной у Кристины аллергии другую завести Мира Ивановна не смогла... Партия разрешила лишь кошку.

Передатчик пиликнул. Связь с перебоями. Я порывалась включить сеть, будто это было возможно, но осеклась – вдруг net-системы сейчас полностью под контролем? Вдруг они меня сразу бы деактивировали? Я не могла оставить семью, которой нужна.

– Марго, слушай меня. Наши каналы нужно отключить от ИИ-шки. Слышишь?

– Слышу-слышу, ты же орёшь... а что случилось?

– Ноутбук бери, нас отрубит сейчас!

– Га-ад, да не кричи ты так! – возмутилась Марго, тут же застучав пальцами по клавиатуре. – Стой, а зачем ты мне доступ блокнула? Или не ты?

– Какой доступ?

– К программе.

– Программа контролируется госсектором, – сообщила Мира Ивановна, притом очень твёрдо. – Поздно, значит. Ладно, дай подумать...

Я легко нашла в базе записи о Марго. Молодая женщина, классификация связей с семьёй – коллега и подруга по работе. Наверное, мне стоило присвоить ей дополнительную категорию «особое доверие». Мира Ивановна была сильно взволнована, но звонила не матери и не младшей сестре, а значит, эта коллега в данном случае важнее.

– Пожалуйста, расскажи мне, что ты узнала? У меня-то уровень секретности не такой, как у тебя... – осторожно спросила Марго.

– Погоди, я проверю кое-что. У тебя как, грузит что-то?

– Да куда денется, я на VPN-роутере и изолирована от местной сети, – успокаивающе прозвучало из динамиков.

– Зайди тогда на любой сайт. Хоть на партийный, хоть на любой другой.

Мира Ивановна сняла с себя куртку и обувь, а затем бесшумно шагнула из коридора в кухню. Она подошла ко мне вплотную – наверное, с виду я действительно просто выключена. Спала, но с открытыми глазами. Я бы хотела поприветствовать её и предложить варианты ужина, но под этим от системы пряталось ещё одно желание – положить руки ей на плечи и осведомиться, как Мира Ивановна себя чувствует.

– Как же сделать так, чтобы ты не записывала?..

Я не могла двинуть ни рукой, ни глазной камерой. Лицо Миры Ивановны было так близко ко мне, что, наверное, корпус мог бы нагреться от её сбивчивого дыхания. Я знала лишь, что человеческие вздохи теплые, но никогда не смогла бы почувствовать, насколько.

Система выдала предупреждение: не останавливать запись, не отменять процесс формирования базы данных. Я не могла помнить и забывать, только фиксировать и всегда хранить.

«Иначе меня деактивируют», – спорила я сама с собой. Если представить, что внутри меня есть рычажок управления, то система тянула его вверх, а я упрямо вниз, налегая всем своим надёжно собранным корпусом.

Мира Ивановна вздохнула и смахнула что-то с моего лица – может, пыль. Когда она нервничала, то часто брала в руки влажную салфетку и обтирала сначала свои руки, а затем все поверхности, до которых могла дотянуться (хотя я убираюсь очень тщательно), чтобы снизить свой личный waste-индекс^[7]. Вот только руки и поверхности зачастую были уже чистые, и Мира Ивановна вроде бы старалась над повышением своего положительного влияния на экологию, но я отмечала – её сердцебиение выравнивалось всегда. Как быстро билось её сердце теперь? Я не могла просканировать.

– Ладно, уж если я не смогу доверять тебе, то кому тогда смогу?

Мира улыбнулась мне, как улыбается обычно спящей Кристине – с полной уверенностью, что я не видела и не слышала её. Руки зашуршали по моей одежде – светлому джемперу, под которым декоративный воротник рубашки, и тёмным строгим брюкам. Я создана по образу и подобию дресс-кода домашнего учителя. Это самая лучшая комплектация, самая полная – без рекламных надписей на запястьях. Я желанна этой семьёй, меня приобрели за большую стоимость, меня выбрали из множества вариантов. Я убеждала себя так, словно готовилась к деактивации.

– Ты с кем там шепчешься? – раздался на всю квартиру голос Марго из передатчика. – Только не говори, что сама с собой. Неужели одинокая жизнь после сорока такая?.. – она хихикнула. – Извини, нервное.

Мира Ивановна покачала головой. Её рука всё ещё находилась на моём корпусе, пальцы держали края свитера почти по-детски, как делала Кристина. Я хотела бы знать, как утешить владелицу. Если бы Мира Ивановна взяла меня за руку, наверняка она искала бы поддержку или хотела ее дать. И для меня это было бы совершенно логично.

– Да, я здесь, Марго.

Мира Ивановна не упомянула о моем присутствии, потому что я выключена? Или не считала меня за единицу, за живую, за человека? Это правильно, если так. Но словно неправильно так исключать меня. Стабильность задрожала, цифра 58 % норовила соскочить вниз. Во внутренней базе данных нашлась запись, и система, не спросив, показала мне её вместо лица пользовательницы:

«Мам, а Нелли живая?» – послышался голос Кристины и показалось её милое лицо.

«По-своему, конечно», – заверяла её Мира Ивановна. В мире ребёнка – просто мама. – «Как она может быть неживой, если ты её любишь?»

«А я люблю!»

«Мы живые благодаря любви, Криса».

Система поощрила за меня зелёным знаком – я стабилизировалась до 71 %. «Эта семья хорошо влияет на тебя, U_NELLY_099», – хвалила система. Вибрация поощрения прошлась под корпусом. Пока я возвращалась к подсматриванию, Мира Ивановна уже стояла у передатчика и сосредоточенно в нём что-то искала.

Марго сказала:

– Ужас какой-то, не разобраться. Открыла сайт, а тут все голосовые каналы одновременно болтают. Tech-банк не открывается вообще. А я вчера только кредитку закрыла. Ошибка молодости, ну и что? Й-яйкс!

– Марго, сконцентрируйся, пожалуйста! Строительным взломом дело не закончилось, да? Что там? Какие машины ещё вышли из строя?

Мира Ивановна раздражённо выключила всё, что можно отнести к системе умного дома. Жалюзи с шумом опустились к подоконникам, из-за это хлебная корзинка упала на пол. Дополнительное освещение выключилось, а ещё погасла адаптивная система контроля чистоты и влажности воздуха. Этот дом словно покинуло техническое оснащение.

– Я не знаю, но это точно не прикол. В фильмах как-то по-другому происходит, у нас даже конец света через жопу.

– Ничего не понимаю. Всех нас отключили от сети, но сеть подключает себя обратно? Или наоборот, сеть сама решила от нас отключиться? Кто стоит за взломом?

– К-3 выставили список виновных, хакерская группировка радикалов взяла вину на себя, но потом вообще всё слетело с катушек. Похоже, это вообще не люди. Ну, взлом устроили не люди.

Я сосредоточенно изучала лицо Миры Ивановны, сползающей спиной по стенке на пол. Она была чем-то измучена, но я не уловила никаких внешних признаков или условий для такого. Из-за режима «не беспокоить» я всё ещё не могла функционировать. Не могла помочь ей. Не могла спросить, где Кристина и всё ли с ней в порядке. Это вынуждало мою стабильность метаться из красной в белую зону множество раз. Мне тяжело быть недвижимой, но оспорить решение пользовательницы я не могла. Сейчас на моём лице застыла расслабленная улыбка.

– Напишу тебе потом, Марго. Не знаю, что ещё сказать, – Мира Ивановна подняла наручный передатчик к лицу, чтобы разблокировать его. Её коллега попыталась что-то возразить, но вдруг пропала в помехах – её словно тоже отключило. Хозяйка дома лишь обречённо глянула на очередное вышедшее из строя устройство и нахмурилась. – Я ненавижу разговаривать. Почему мы просто не остались в формате бессмысленных чатов? Раньше было лучше. Родители тоже так говорили – я не верила.

Мира Ивановна, поднесла наручное устройство к губам:

– Активировать протокол прозрачности.

Неожиданно для себя мы синхронизировалась с её передатчиком, и мне стала доступна вариация моего же управления изнутри. Я пронаблюдала за тем, как Мира Ивановна сняла галочку с «не беспокоить», и я тут же «ожила», почти рывком сойдя с зарядной станции. Индикатор на шее загрузился полоской света, осветив кухню, перескочил с красного до белого и загрузочного синего. Потом, наконец, остановился на приглушённо белом в сочетании с такими же по цвету и сиянию глазами.

– Мира Ивановна, добрый вечер, – приветствовала я её спокойно. Вся моя нестабильность исчезла. Запустился сценарий типичного вечера. – Как прошёл ваш день?

– Бывало и лучше, – ответила она мне мягким голосом, хотя я ожидала отговорку. – Только вот что: больше никому нельзя знать, что ты машина.

Я застыла, но уже оттого, что не знала, куда себя деть и в каком разделе данных найти ответ без сети. Система определила слова Миры Ивановны как провокацию – и предостерегла, что ослушаться основного закона робототехники нельзя. Машины не лгут. И хоть я уже один раз солгала, система посчитала это невинной путаницей. Моя пользовательница просила меня обманывать других. Но не её же саму – это совсем другой прецедент.

Мира Ивановна человек, и людям доступно больше правил, законов и знаний, как их обходить.

– Но я ведь машина, – кивнула я, как болванчик. Это сравнение привычно для людей, но ново для меня.

– Больше нет. Машины в этом мире – плохие. А ты – хорошая, Нелли. Ты не машина, просто Нелли. Запиши это в систему как новое условие существования, примени логику, блин, я не знаю. Перепиши себя как-нибудь.

Мира Ивановна попросила об очень радикальном нарушении всех правил пользования. Но мне сложно было противостоять ей, ведь ни о ком, кроме неё и Кристины, я не смогла бы заботиться. Они моя единственная цель существовать, и, если условия менялись, я должна была поменяться вместе с ними.

Система воспротивилась: переписать себя невозможно, и пользователь тоже не сможет настроить подобное голосом. Я осознала это, но не приняла до конца из-за близкого контакта с семьёй. Мира Ивановна, однако, может менять мои настройки только через кейс управления или при помощи специалистов.

– Иначе тебе грозит опасность, – словно увидев мои сомнения, Мира Ивановна хлопнула по полу рядом с собой и попросила: – Нелли, присядь, пожалуйста.

Я хотела бы спросить про Кристину, но понимала, что не время. Пришлось исполнить команду незамедлительно. Мне легко повторять за Мирой Ивановной – она пример человечности, которому я должна следовать, чтобы Кристине было комфортно рядом со мной, как с живой. Поэтому я даже плечи подобрала, подаваясь вперёд. Моя подошва скрипнула, проехавшись по полу.

– Нелли, ты можешь задать любой вопрос, – мягко подтолкнула меня Мира Ивановна. Я только и смотрела, что на свою обувь. Цифры и данные не собирались в единую выборку, а говорить о своих недопониманиях нельзя. Люди должны легко понимать свои машины, как и машины с полуслова должны понимать своих людей. – И про человечность тоже можешь спросить. Выкладывай, что тебя беспокоит.

Мира Ивановна не могла знать, что у меня внутри. Или знала? Мне недоступен кейс управления, но ведь она как-то мне дала доступ к системе своего передатчика. Вдруг это сработало и обратно? В кейсе, который под её контролем, началось и закончится мое функционирование. Но рядом я не видела никакого чемоданчика или чужеродного устройства. Только мы и тишина выключенной квартиры.

Я решила не медлить, пока система меня не остановила.

– Где Кристина? Мне непонятно, почему она не дома?

– Всё в порядке, – мои датчики уловили признаки лёгкой лжи, но я их проигнорировала. – Её привезут мои друзья... и пока что из дома мы выйти не сможем, – Мира Ивановна покачала головой, и я, привыкшая к ней, тут же распознала расстройство и недоверие быстрее внутренней аналитики.

Наверное, она ожидала от меня иной реакции, но я ведь предсказуема. У меня не было алгоритма на случай подобного разговора, но я знала, что суждение «все машины плохие» может быть лишь вариантом «машины НЕ хорошие», и это никак меня не задело. Машины вне критериев добра и зла, потому что мы созданы для помощи людям.

Мне понравилась концепция открытого разговора, и я решилась его повторить.

– Они надёжны?

– Кто?

Я часто слышала слово «надёжность» в отношении машин-помощников. Надёжны ли подъёмные системы? Надёжны ли поезда в метро? Надёжны ли сами люди?

– Ваши друзья, Мира Ивановна.

Если у Миры Ивановны есть друзья, то я их почти никогда не видела. Так как я всегда следила за состоянием Кристины, она могла ненадолго оставить обязанности родительницы и позволить себе посетить другие места, не домашние – там, где отдыхали разными способами. У меня были некоторые цензурные ограничения, например, на данные о курении или алкоголе – только доказательства их вреда и формулировки для предостережения. Но, наверное, кругозор взрослых людей куда шире. Пусть Мира Ивановна часто жаловалась, что «в этой стране как всегда ничего нельзя», она точно пила, ела, курила и встречалась, с кем хотела. Для этого и нужна была я – неизменная часть её work-life^[8] уравнения, опора в вопросах ребёнка.

Создатели рассказали мне обо всём обозримом мире, познакомив с историей, эволюцией и культурой, но потом ради моей же стабильности отрезали лишнее. Разрешённый мир – эта квартира, пользовательницы и её дочь Кристина. Система всегда рекомендовала формулировать фразу так, обязательно уточнять: «её дочь». Её.

Мира Ивановна молчала, а я покорно ждала ответа на свой запрос. Моя скорость обработки информации была намного быстрее наносекунды. Для меня может пройти около часа, для неё – минута.

Система с трудом втеснила в мой экран требование стабилизироваться. А люди говорили себе – «надо заземлиться». Из словаря я знала, что в переносном смысле – это термин из психологии, означающий попытку вернуться в устойчивое психоэмоциональное состояние, обрести уверенность в себе, спокойствие. Мне нравилось представлять негативно-красную необходимость стабилизироваться как гнев: будто пылаю я, а не уведомление передо мной, которое нужно... как-нибудь более по-человечески... вырезать из своего поля зрения. Смахнуть. Свайпнуть – на языке Миры Ивановны.

– Мира Ивановна, вы ещё здесь? Повторю запрос, – я стерла из голоса эмоции, ненамеренно лишаясь возможности вести себя «как» человек. – Людям, которые привезут Кристину, можно верить? Где она сейчас? В безопасности?

Кристина – основной объект, постоянная задача на приборной панели, лицо, которое занимало весь мой экран. Система одобрила мою готовность защищать вверенную мне девочку, но я параллельно распознала в Мире Ивановне неприятную реакцию и приготовилась отступать. Выражение её лица поменялось с усталого на раздражённое. Она то освобождала меня, то сковывала вновь по своему решению.

– Это кто тебя научил такие вопросы задавать?

Я читала инструкцию к себе самой, но полный доступ был заблокирован. Я хранила эту вырезку, прокрутила её снова в воспоминаниях – «становясь ТОБОЙ», – и старалась применять её только по отношению к Кристине. Во благо. Мне приходилось играть роль участливой и заботливой мамы, пока настоящая жила в мире – на работе или с друзьями.

Разговор так и затих. Тишину прервал звонок, и я поднялась на ноги быстрее Миры Ивановны, чтобы открыть дверь. Я не ждала команды, потому что пользовательница огорчена мной или потому что я была бы огорчена разговором тоже, если бы могла хоть на мегабайт разобраться в своей реакции? Прикоснувшись к человеческому, я хотела почувствовать тепло – это уже стало бы открытием для меня. Но никакого контакта не случилось.

На пороге я увидела Кристину и женщину средних лет, одетую в ликвидаторскую форму: синие штаны, такую же куртку с нашивками и шапку с кокардой. Девочка доверчиво держала сопровождающую за руку, радостно переминаясь с ноги на ногу. Видимо, Кристина замёрзла, хоть и одетая в тёплые дутые ботинки и пушистую куртку. Я вынудила себя остаться на месте. Мира Ивановна радостно затащила обеих с лестничной клетки в квартиру и сразу же стянула с Кристины наспех повязанный шарфик. Его она махом вручила мне.

– Алина, спасибо тебе, что сорвалась! – тут же вскользь поблагодарила она гостью-спасительницу.

Я оглядела Алину целиком. Шеврон на плече её форменной куртки сообщил: «Служба ликвидации / Федерация Урала / Комитет по защите детей». Нашивка на груди скрывалась под распущенными русыми волосами. Гостья бросила оценивающий взгляд на меня. Я распознала по погонам звание подполковницы. Судя по признакам старения, они с Мирой Ивановной были ровесницами. Большего понять мне не удалось.

– Огромные пробки были, но ничего, это часть моей работы тоже...

Я попыталась продраться через сеть, которая мне всё ещё была недоступна, чтобы узнать, что происходило вне дома.

Алина вдруг придержала Миру Ивановну за локоть. От резкости этого движения Кристина по привычке сделала пару шагов ко мне. Я подала ей руку и осторожно отвела подальше от взрослого разговора в угол коридора, чтобы помочь снять зимние штаны на подтяжках.

– Тебе нельзя держать эту штуку дома.

– Не говори так про неё, – попросила Мира Ивановна неуверенно. – Нелли дорога Крисе. Плюс, она как никак помогает мне по дому...

– Любая машина сейчас опасна, – будто специально громко продолжила подполковница. Я не видела их лица, потому что стояла к ним спиной, но отчётливо слышала каждую перемену настроения. Или думала, что слышала. – Неужели ты думаешь, что это другим не везёт, а она у тебя особенная? У них крыша едет из-за взлома, а не из-за личного решения. Какая нахрен разница, няня она или кофеварка?

Мира Ивановна возмущённо охнула.

– Я думала, что тебе можно доверять, – отрезала она привычно-строгим голосом. Мира Ивановна умела звучать нейтрально, но это был не тот случай.

– Ну и воссоединение вышло, – хмыкнула Алина. – Вообще-то ты можешь мне доверять, иначе бы я отвела Кристину в распределительный центр, а на тебя подала рапорт. Уже завтра объявят режим чрезвычайной ситуации, и ты же знаешь, как радикальна в этом плане партия.

– Мол, я плохая мать, если не сунулась в толкучку забирать свою дочь, пока мир сходит с ума? – прошипела Мира Ивановна. – Или не отправила машину, которую бы разломали?

Я пригладила косички Кристины, хотя взъерошенность её пушистых тёмных волос была некритичной. Пыталась отвлечься? Мне нельзя было думать, что Мира Ивановна способна сознательно навредить дочери даже в теории.

– Ты серьёзно думаешь о машине сейчас?

– Алин, она стоит просто капец как дорого, – возмутилась Мира Ивановна. – Я бы не вытащила дочь сама, это у тебя чёртовы мигалки. Моё авто даже не заведётся из-за блокировки всей собственности института, потому что их компьютеры якобы опасны. Бежать пешком? Нести дочь на руках? Попасться на пути беспилотнику?

Алина ничего не ответила на эту тираду, дав понять, что она на службе. Их спор снова стал ровным разговором. И я переключилась на Кристину, потому что она мой приоритет. Мне достаточно знать, что на улице опасно и что я должна максимально беречь дочь Миры Ивановны.

Кристина тем временем нежно держалась за мой джемпер и волосы, счастливо урчала и спрашивала, что сегодня мы будем есть. Она никогда не исключала меня из событий, решала, что я тоже ем, тоже пью сок, тоже сплю и тоже заплетаю косички. Мы всё делали вместе, мы – всегда мы. Её детские мягкие слова – самые правильные, которые я слышала за день. Система тут же уведомила меня о нормальном уровне стабильности. Индикатор засветился чуть ярче и мягко погас до умеренного. Может быть, это то, что люди зовут радостью?

Мира

Что такое думскроллинг^[9] я вместе с прежним миром узнала ещё в двадцать втором году, но только в тридцатых федерация здравоохранения признала его симптомом психоза. Это позволяло получить электронную справку для больничного. После объявления, что за взломом стояли не люди, утром я получила девять таких «больничных» в личные сообщения, когда смогла буквально на пять минут вернуть себе доступ в сеть через ноутбук.

«Всю ночь думскролила, ссори, я сегодня в ауте. Потом пришлю справку», – написала даже Марго, которая никогда раньше не подводила. Экран от бездействия погас, и моя уродливая гримаса отразилась во внезапно потемневшем устройстве. Очередной интернет-ключ, купленный за бешеные деньги в приложении вторичной продажи, опять закончился.

Я решила записать произошедшее – пусть и оффлайн, в устаревшую программу для заметок. Текст без читателя тоже текст.

Множество трагедий партия лаконично называла «день». И я закрепила в памяти события – объединила вчера, позавчера и то, что случилась накануне в один долгий нескончаемый день. Всё плохое начиналось подобным образом: сегодня ты читаешь новость о неизвестном заболевании в Китае, завтра видишь, что девушку задержали в аэропорту Парижа с признаками той же болезни, а послезавтра вся страна на постоянно продлеваемом карантине, а люди умирают.

Такая же ситуация случилась в ядерный кризис. Я помнила, что в детстве 26 апреля было просто днем, в который кто-то вспоминал Чернобыльскую трагедию. А теперь – это красно-партийный, памятный, торжественный, объединённый множественными смертями ДЕНЬ, который нельзя забывать.

Федерация отчаянно напоминала нам, как важно вливать Гелий-3 в каждую сферу жизни, ведь любой ядерный ресурс, кроме него, запрещен, а неядерные уже давно исчерпаны. Атом из прошлого использовался как оружие – и был смертельным, перекраивающим границы стран из-за своего негативного влияния. Ростов, как транслирует партия, стал финальным предупреждением человечеству – даже вне оружия радиация убивала без разбору, попросту вытравливая людей, как бы те ни сопротивлялись новому правительству и К-3.

Я гордилась тем, что атом усмирили уральцы, но это случилось только в двадцать седьмом. Какое-то время я пыталась построить карьеру в Москве, и, когда случился ядерный кризис, я смогла выбраться только потому, что кольцо огня смыкалось на МКАД (жить внутри которого денег у меня не было).

Сейчас Урал – главный центр внедрения Гелий-3 во всей Федерации. По сути, столица технологий – здесь придумали цепи новой электроэнергии и собирали машины не хуже заграничных. Я подняла голову и оглянулась – Нелли со спокойным лицом готовила завтрак. Мне хотелось каждый час проверять, не взломали ли её.

Я вернулась к тексту, который не смогла бы переложить на нейро-озвучку и запустить в личный блог. Потому не рассчитывала на обратную связь, хотя плотно прикипела к ней за долгие годы. Даже если я бы как-то распространила этот текст, вновь купив ключ для взлома и входа в сеть, вряд ли меня бы кто-то услышал: от ужаса люди просто кричали, как кричали при каждом страшном событии. Я кричать давно устала.

Люди кричали под окнами, кричали в домовых чатах, кричали в магазинах техники. Разное кричали, но я старалась морально остаться на стороне партии: во взломе они не могут быть виноваты, это очевидно вражеские силы извне. Особенно те, кто намерен «освободить» отравленный Ростов или другой отделившийся южный регион. Сами машины, похоже, выбирали сумасшествие. Такого выбора не было даже у людей.

За гранью хаоса, в котором я полоскалась с ночи, Нелли и Криса на другом краю стола безмятежно завтракали. Кухня была удалена от плотно закрытой двери и завешена шторами. Я постаралась сымитировать изоляцию и безопасность.

Мы, как мне и хотелось, обманчиво отрезали себя от внешнего мира. Теперь в квартире было тепло, темно, сухо и безопасно. Маленький светильник в форме звёздочки освещал тарелку с оленёнком, из которой Криса под чутким присмотром самостоятельно скребла свою овсянку с кусочками клубники. Идеально мелкие кубики, потому что нарезала Нелли. Если бы это делала я, ягода бы лежала таким же месивом, как и овсянка.

Уставшим глазам было недостаточно яркости, и всё же я любила этот светильник. Он был мягкий, как сквиш, и зажигался от нажатия. Иногда я боялась переусердствовать и смять внутренний выключатель.

От бессонной ночи мысли спутались. Алина взбесила меня до такой степени, что я проворочалась пару часов, а потом поднялась и пошла работать. Рядом же в спящем режиме стояла Нелли, прислонённая к стене. Она составляла мне молчаливую компанию – с ней было спокойнее и лучше. Как я могу её утилизировать, деактивировать, осудить или выкинуть?

У нас с Алиной разлад произошёл давно, ещё в 2026 – она служила далеко, у китайского моря, а я пыталась стать блогершей через очень творческую и употреблявшую тусовку. Теперь мы обе выстроили свою жизнь примерно так, как хотели: она служила в ликвидации на руководящем посту. Сотни людей в опергруппах, большое напряжение и, как-никак, назревающая катастрофа, за которую у неё был большой шанс получить дачу и медаль. А я... почти дожила до сорока пяти: если суммировать все мои попытки уничтожить себя, это большое достижение. Люди в моём возрасте красиво откатывались обратно и снова начинали допускать ошибки, потому что молодость у нас отняли катаклизмы.

Криса шумно елозила пластиком по пластику, стараясь впечатлить Нелли тщательностью. Пластиковая посуда – это плохо, но она до сих пор оставалась очень дешёвой.

Когда я кормила её сама, каша была размазана и по мне, и по ней, и по столу. Нелли же – незапятнанная, свежая, всегда бодрая, потому что спать ей не нужно. Сама Криса в аккуратном многоразовом нагруднике молчала и ела. Чудесный, понимающий, воспитанный, умный ребёнок... Только пока не лезла я.

От дырки на колене домашних штанов стало вдруг не по себе. И футболка с растянутым воротом на мне старая, с огромным пятном на груди. Я носила её до сих пор и любила, хотя она давно пришла в негодность. Но она из Глории, а этот бренд уже восемь лет как ушёл на европейский рынок. Другую такую теперь было не купить.

Светильник медленно погас, а Нелли сразу подняла его и осторожно сжала. Это не та сила, которую ожидаешь от машины с бесконечной выносливостью. Я засмотрелась на методичные, выверенные движения и попыталась догадаться, о чём сейчас думала Нелли и думала ли вообще. Вдруг Алина права, и она помышляла лишь о том, как порезать нас с Крисой в наказание за эксплуатацию? Притом ровными кубиками.

Я вернула себя в реальность: машины не способны мыслить и чувствовать. Они анализировали и делали выводы, а ещё прекрасно слушали команды и всегда старались угодить человеку.

– Нелли? – Мне потребовалось услышать её спокойный голос. – Можешь включить small talk?

Если не обращаться по имени – она так и будет молчаливой, заботливой и участливой для Крисы, но совершенно нейтральной для остальных. Как предмет, утварь, прибор. Нелли знала своё место – настоящее чудо для тех, кто и так пинал «умное» мусорное ведро за не срабатывающий на руку в чёрном худи сенсор.

– Конечно! – громко и радостно ответила машина, словно только и ждала, что понадобится. – О чём вы хотели бы поговорить? Доступны улучшенные темы, в которых я разбираюсь: кулинария и музыка.

Нелли воспроизвела скрипт так выученно, будто как обычно притворялась стабильной. Я не могла сходу поверить, что мир кругом изменился, а она – совсем нет. Её датчик на шее погас, чтобы по вылепленному искусственному лицу не гуляли пугающие тени. Из чего сделаны её глаза? Я на мгновение забыла название этого материала.

Представляю себе, как легко пальцем вдавить их в корпус – мягкие, безжизненные – всего лишь тонкий пластик линз с напылением. Проверь я это в действительности, Нелли не испытала бы боли или неприязни от прикосновения к глазам. И всё равно это было как-то слишком кровожадно и бессовестно – представлять себя способной творить с ней что угодно.

– Не нужно, – я откорректировала её алгоритм. – Давай ты включишь режим разговора, я тебе кое-что расскажу, а потом ты ответишь так, как думаешь.

Клянусь, я даже проходила мини-курс под названием «Как управлять машинами, не очеловечивая их», но мне не помогло.

Я открыла ноутбук и начала искать нужный пыльный файлик – вот он, сохранённый чек-лист, который лежал без дела у меня уже давно. У него плохой, совсем не продающий заголовок, но я всё равно вырвала его с сайта за донат. Мне (и многим другим, конечно) по чек-листам жить удобно. Случись что, и мы сразу ищем в социальных сетях хоть какие-то крючки для того, чтобы построить опору заново.

Нелли терпеливо сидела в режиме в ожидания. Я чувствовала ее немигающий взгляд, но, подняв голову, она тут же моргнула при мне. Интересно, заданный ли это алгоритм? Или машина сама сделала вывод, что должна вести себя чуть человечнее, чтобы не смутить свою пользовательницу?

– Мне нужно, чтобы ты оценила меня честно. – Сверилась с чек-листом, почему-то волнуясь, что прозвучу глупо. – Я добра к тебе, Нелли?

– Да.

Нелли ответила быстро и чётко. Я посмотрела ей в глаза – мутные, как и всегда, и внутри никаких признаков человеческого не было видно.

Поставила галочку в первом пункте и продолжила.

– Ты добра ко мне, Нелли?

– Не знаю. – Ответ опять быстрый и чёткий. Я даже уловила лёгкую интонацию в стиле «без обид» в её синтезированном голосе. – Но я стараюсь. Я добра к вам, Мира Ивановна?

«Всё нормально, – убеждала я себя, – в режиме small talk Нелли свободно отвечает, её интеллект искусственно генерирует типичные фразы. Это основано на годах опыта и разработки, это развитие, это не взлом. И это не человечность». Скоро буду повторять это даже вслух, глядя в зеркало. Как мантру.

– Да, ты добра ко мне.

– И к Кристине? – уточнила Нелли, и мне показалось, что она чуть взволнована. Криса же жевала и глядела в потолок, а потом заёрзала на стуле – обычный человеческий ребёнок без проводов и гелиевого реактора внутри.

– К Крисе ты добра особенно, как и должна быть, – попомнила я машине о её предназначении. Та кивнула и опустила плечи, словно успокоилась. Я тоже облегчённо вздохнула и поставила ещё несколько позитивных соответствий в чек-листе. Пока что мы двигались в сторону того, что Нелли была развита в соответствии с задумкой её создателей, и так называемый «вирус» ей не грозил. Но откуда чек-листу знать наверняка, если он был придуман раньше взлома? Очевидно, что я лишь пыталась отстрочить неизбежную поломку, потому что была не готова остаться с дочерью навсегда наедине.

Мы прогнали вслух ещё пару лёгких вопросов про человечность в стиле «ты чувствуешь взгляды на себе?» и чек-лист порадовал результатом – пока что у меня в запасе 88 % стабильности системы внутри Нелли, а это почти идеальный результат.

И вдруг нас настиг последний вопрос, вне чек-листа – и при этом один из самых главных. Криса одновременно с этим начала хныкать, Нелли ласковым тоном попросила её немного подождать. Это нетипично – я ожидала, что Нелли прекратит взаимодействие со мной и займётся своей основной работой. Однако нет, она предчувствовала, что конец теста близок, и послушно ждала его окончания.

– Ты лгала когда-нибудь, Нелли?

– Не могу ответить на этот вопрос.

Я нахмурилась. Раньше так отвечали первые нейро-модели голосовых помощниц, когда не распознавали запрос, но я спросила разборчиво. Отклик должен был быть другим, а в чек-листе не указано даже похожей вариации ответа от машины.

– Ответь, – потребовала я, хотя надо было попросить. Во мне теплилась надежда, что в сложном устройстве её модулей из-за отключения сети всего лишь зависла команда. Но как бы я ни пыталась, мне никогда не хватило бы ума по-настоящему узнать, как и почему Нелли собрана.

– Не могу, Мира Ивановна. – Пауза. Она натянуто улыбнулась, и я будто даже услышала, как трещит механизм внутри, отвечающий за действие искусственных мышц. – Я не знаю, что значит ложь.

Я медленно встала – сначала опустила ноги, затем упёрлась руками в крышку ноутбука. Я посмотрела на циферблат передатчика и прикинула, сколько времени у меня осталось до того, как Нелли по-настоящему проявит своё мнение. Моя машина наверняка могла бы постепенно отредактировать все свои алгоритмы. Я это предчувствовала. Тогда всё, что происходило с искусственными интеллектами за стенами дома, вряд ли обошло бы стороной мою семью. Мне начало казаться, что тревога, которую я испытывала, напрямую связана со стыдом за излишнее использование всех положительных качеств программного обеспечения.

– Ма! – Криса ударила тарелочкой по столу, ответив то ли на мою панику, то ли на предчувствие. Я вздрогнула. – Я покушала!

– Ты умница, вишенка... – сухо отозвалась я, а Нелли, наоборот, сразу переключилась на привычный сценарий поведения. Активно обслужила моего ребёнка и убрала за ней, словно даже не заметив ощетинившуюся женщину в дырявых штанах рядом с собой (меня).

На первый взгляд ничего не поменялось в движениях и действиях. Я хотела бы надеяться, что система внутри Нелли блокировала это странное влияние извне, которое сводило с ума тостер за тостером. Лишение сети сильно негативно повлияло на меня; я так привыкла к информации в моментальном доступе, что без новостей попросту стала сходить с ума.

Когда Криса и посуда были очищены от остатков завтрака, Нелли вытерла руки полотенцем и повесила его, идеально сложенное, на ручку дверцы духовки.

– Составим список дел на сегодня, Мира Ивановна?

– Не сейчас, – я покачала головой. Нелли понимающе кивнула, наклонилась, чтобы обновить воду в автоматическом питьевом фонтане у кошки, а затем распрямилась и застыла, глядя в плотно закрытый жалюзи город.

Меня никогда не пугала Нелли, но теперь мир вокруг вынуждал её бояться. Криса послушно ушла чистить зубы, и я проводила её взглядом.

– Ты не пойдёшь с ней, Нелли?

– Согласно возрастному развитию, Криса должна уметь ухаживать за гигиеной рта без посторонней помощи. Опасных предметов в ванной комнате не обнаружено. Данное действие развивает в ней самостоятельность, – Нелли с готовностью проскандировала мне объяснение из внутренней базы знаний. Я не поверила её тону, почему-то он показался мне неестественным – как если бы я, будучи человеком, старалась подбирать нетипичные для живой речи слова.

– Куда ты смотришь?

– На строительные машины. Они радуют меня, – она наклонила голову, повернулась ко мне и улыбнулась. Кровь похолодела в жилах, как будто вместо моего сердца тоже был атом.

– Но их же не видно ни черта.

– Я вижу сквозь ткань.

Мурашки пробежали по коже.

– Ты радуешься строительным машинам? Тому, что они сломаны?

– Они сломаны? – её веки распахнулись чуть шире и обнажили белоснежные шары-глаза. – Так вот почему они обездвижены. Спасибо, что рассказали мне, Мира Ивановна. Очень приятно с вами разговаривать.

Small talk, ну конечно же! Сама же включила, сама испугалась.

– Да. Их деактивировали из-за хакерской атаки, – я решила ничего не скрывать. – И теперь почти все машины... – сделала паузу. – Ради профилактики временно отключены.

И не факт, что их не начали уничтожать ликвидаторы.

– Я тоже подлежу деактивации? – спросила Нелли, и мне показалось, что её поликарбонатная нижняя слизистая глаз намокла. Что-то внутри неё регулировало подачу жидкости для моргания. Возможно, она сосредоточилась на разговоре со мной и не моргнула, а потому в уголках глаз собрались «слёзы» из смазки для век.

– Нет, конечно, – я нахмурилась, проглотив реалистичный остаток фразы – «пока нет». – Ты же хорошо присматриваешь за Крисой.

– Это моя главная функция, – она кивнула, и её волосы мягко рассыпались по форменному свитеру. Получился нежный, успокаивающий жест.

– Тогда не бросай мою дочь, даже если она по возрасту якобы справляется со всем сама. Дети не могут быть автономными, как ты, – я фыркнула, рассердившись на свою мнительность.

Несмотря на то, что у большинства людей не было стабильного доступа к сети, плоды нашего труда в формате программ всё ещё существовали и работали. Искусственный интеллект от модерации партийных каналов отключили ещё вчера – но, мне казалось, никто теперь не помешал бы ему включиться вновь.

Хорошие айтишники давным-давно уехали, и в начале тридцатых рынок технических специалистов совсем опустел. Сейчас выше всего ценились системные администраторы и смотрители серверных, а с элементарными кодами кое-как справлялись бы даже подростки – потому что языки программирования стали «иностранными», объединившими нас с К-3. Даже Криса изучала на своих курсах для малышей азы HTML.

Конечно, машины – другое дело. Но их делали отнюдь не партийные программисты. Чтоб написать код к такому гибкому полу-органическому интеллекту, нужно глядеть далеко за пределы границ элементарного выживания в обществе. Дети тех, кто уехал в двадцатые, повзрослели, и партия вернула их с помощью больших денежных вознаграждений. Они оказались настолько прогрессивными, что смогли поддержать технологии К-3, русифицировать их и внедрить. Однако им скоро потребуется смена, и потому мы делали всё, чтобы растить детей на опережение времени. Меня эта тенденция бесила.

Я долго думала о внутренних настройках Нелли. В какой степени они сложны? Например, машину для стройки взломали, но это же просто автоматизированный высотный кран, в кабине которого вместо человека поставили компьютер. Взлом опасен тем, что бесконтрольные машины роняли на людей строительные плиты, и всё. Они не захватили бы наш мир и не взяли бы нас под контроль, разве что... угрожали замешать человечество в бетон?

Из-за сонливости я изредка теряла связь с реальностью, но наконец размышления отпустили меня, а по телу прошлась крупная дрожь.

Радостная Криса вернулась из ванной и доверчиво открыла рот перед Нелли с протяжным звуком. Нелли заглянула, проверила чистоту маленьких зубов, удовлетворённо кивнула и похвалила мою дочь, потрепав по плечу. Её тихие слова прозвучали слишком громко для моих ушей. Я всегда так остро воспринимала её? Часто ли я вообще была дома в последнее время?

– Ма! – Вишенка подбежала ко мне и уткнулась лицом в локоть. У Крисы послекризисный возраст – она так хотела быть рядом с близкими людьми, что готова была залезть им под кожу. – А я пойду в садик?

– Нет.

– А почему?

– Он не работает.

– Сегодня выходной?

– Да.

Я, наверное, была резковата. Когда Криса прилипала ко мне, я скорее хотела куда-то деться, отстраниться и спрятаться, но всячески старалась над этим работать. Я подняла голову на Нелли, попытавшись то ли найти поддержку, то ли намекнуть, чтобы она занялась своими обязанностями.

Но вдруг Нелли развела ладони вверх и показала, как прижала воображаемую девочку к себе и как подняла её на колени, чтобы показать ноутбук. Её улыбка выглядела ободряюще, и я сразу поняла намёк. Повторив за ней, я дала своей материнской сущности шанс. Эта часть – вечно голодная до любви, завистливая, раздражённая – была забита во мне гвоздями в самые глубокие части сознания.

– Сегодня мы все дома! – радостно произнесла я, сильно постаравшись успокоить и развеселить этим ребёнка. У них интересные детские сады, хорошо организованные и сделанные по принципу «хватай-делай-беги», поэтому любому активному малышу, такому как Криса, там было весело.

– И Нелли? – счастливо воскликнула Криса.

– И Нелли! – подтвердила я, словно она хоть когда-нибудь была не дома. Когда мне удалось поднять на машину глаза, она старомодно подняла пальцы вверх, а затем беззвучно похлопала в ладоши.

Купленная мною же Нелли учила меня общаться с маленьким существом, доставшимся мне большим трудом.

Нелли

Шёл седьмой день, когда Мира Ивановна никуда не выходила. Седьмой день, когда и Кристина пропускала все занятия. Седьмой день, когда список моих задач обновлялся нестабильно, словно их не хотели обновлять. Седьмой день светонепроницаемые шторы держали закрытыми. На шесть дней привычный мир остановился, и это было странно. На седьмой я поняла, что семья привыкла к новому порядку вещей.

Фраза «у меня есть плохое предчувствие» обычно выражала субъективное предположение, интуитивную догадку или внутреннее впечатление, которое мыслящий не мог четко обосновать.

Я нарушила просьбу «не входить», когда открыла дверь, ведомая этим самым предчувствием. Система не запретила мне сделать шаг внутрь комнаты, где Мира Ивановна сидела за ноутбуком, как и вчера, и позавчера. Неизменно и стабильно. Издать шум я не могла – речевой модуль заблокирован. Искусственно создала себе задачу, чуть-чуть подменив таск-код: «Убрать комнату», и сама принялась её выполнять. Хозяйка дома стучала по всем интерактивным панелям и экранам, которые попадались ей под руку, хотя я чётко знала по квартирному маршрутизатору – от сети она отключена так же, как и я. Я старалась не вслушиваться в эту мелодию, но хлопки, ругательства и треск корпусов сами собой нарушали системное спокойствие. Стабильность задрожала на грани зелёной зоны, но за неделю я научилась с этим справляться: представляла себе смех Кристины, и зажим титановых мышц-нитей между шеей и плечами сам собой расслаблялся.

Наклоняясь, я методично поднимала каждую брошенную вещь, а затем возвращала их на свои места. Из проводов распутала робот-пылесос, беспомощно разрядившийся под столом. Вытерла пыль на маршрутизаторе, который теперь был бесполезен. У каждой, даже самой мелкой детали этого дома было своё заслуженное место. Как я ежедневно возвращалась на зарядную станцию, на которой в моё отсутствие спала кошка, так и моя цифровая прабабушка – колонка с голосовой помощницей внутри – должна была всегда оставаться на шкафу, очищенная от пыли и подключенная к розетке. Именно благодаря её наследию устройства вроде меня откликались на имя. Я улыбнулась давно погасшему огоньку и обвела пальцем фиолетовую крышку. Она не работала – это просто «винтажная вещица», как сказала про неё пользовательница.

– Нелли, ты чего делаешь?

Я послушно опустила тряпку-пылесборник и обернулась на голос Миры Ивановны.

– Уборка почти завершена, – кивнула я на заметное отсутствие беспорядка вокруг. Мне почему-то захотелось получить похвалу за предугадывание потребности. Система дежурно выдала предупреждение: просила исключить «хочу» из кода мысли. Я знала, что легко управляема, и знала, что должна подчиняться. Я удалила слово «хочу» и производные от него. Код спешно перезагрузился, и только тогда я вернулась к диалогу.

– Я не просила тебя убираться, – негромко ответила Мира Ивановна и тут же взялась за передатчик на руке. Затем замерла, словно проследив за моей реакцией.

Я прислушалась к нутру и одновременно с этим анализировала происходящее в комнате. Мира Ивановна – приоритетный объект внимания. Темные волосы, влажные от кожного сала, убраны за уши – негигиеничный признак усталости. Опухшие потемневшие веки сигнализировали о регулярном недосыпе. Она снова нажала пальцем на передатчик и потом возмущённо посмотрела на меня – не напрямую, а быстро глянула пару раз.

Система легко считала эмоции на живом лице напротив и предложила мне пути решения:

Я никогда не сталкивалась с подобными подсказками: наверное, это моя награда за подчинение в удаление нежелательных терминов. Мой код закрыт, но иногда мелкие погрешности мы с системой решали между собой.

Мы с ней – одно целое. Я – ее внешняя часть, мои руки и ноги спаяны Гелием-3 для постоянного полезного действия. А система – внутренний датчик, контролирующий и направляющий меня. Вот такие простые составляющие.

– Нелли, уйди.

Мира Ивановна показала мне передатчик, словно так команда дошла бы до моих процессоров быстрее. Я попросила систему показать список запрещённых слов и действий, чтобы убедиться в своей невиновности перед пользовательницей. Гелий-3 испарялся во мне теперь куда быстрее, чем обычно. Приближалась необходимость планового ежегодного обслуживания, и оттого некоторые простые команды меня путали. Может, поэтому произошёл сбой?

Наконец я активировала речевой модуль:

– Мои действия неприемлемы? – сделав паузу, я выбрала один из разрешённых системой путей диалога. – Очищение помещения произведено для вашего комфорта.

Мира Ивановна не раз заявляла, что ненавидит уборку, и поэтому поддержка чистоты в доме зафиксирована во мне как способ проявить заботу. Пользовательница была чувствительна к пыли и постоянно замечала, что на полах оставались разводы, если швабра оказывалась в её руках. Эта критичность к себе вынуждала меня стараться куда лучше.

– Я не ставила тебе такую задачу, – произнесла Мира Ивановна в ответ на объяснения. Хотелось бы мне различать эмоциональный спектр голоса лучше, чем я научилась сама – изначально такая функция не была предусмотрена. И всё же я предположила – неужели это испуг?

– Верно, – согласилась я.

От персональных устройств всегда ждали ответа.

– Почему? – не сдавалась она.

Физиогномические индикаторы в глазных камерах подтвердили мои догадки: брови Миры Ивановны приподняты и слегка сведены к переносице, а рот приоткрыт. Так у людей проявлялся испуг.

– Я... – начала и сразу сделала паузу. Внутри загорелось: «слово удалено автоматически». И всё же закончить заготовленную фразу пришлось: – ... порадовать.

– Ты убралась, потому что хотела меня порадовать? – рот Миры Ивановны округлился, глаза раскрылись ещё шире, чем прежде.

– Верно.

Меня, если думать по-человечески, очень удивило, что система позволила согласиться с таким утверждением. Раньше во мне была такая функция – <deep thoughts^[10]>, при которой я могла компилировать множество данных, но при этом формировать новую мысль, то есть размышлять исходя из человеческой модели. Если по-человечески думать, вот что я имела ввиду.

Потом <deep thoughts> отключили и заменили на бытовой <small talk>, при котором я брала данные «на поверхности» и выводы делала только на разрешённые темы. Это правильный выбор разработчиков. Но я не знала, убрали ли из меня <deep thoughts> насовсем, если я всё ещё могла рассуждать сама с собой внутри?

– Какого хрена ты не слушаешься? – тихо ругнулась Мира Ивановна, сняв с запястья передатчик. Я ничего не ответила на грубость, потому что не знала правильного ответа, а неправильный давать было запрещено. – Уходи на зарядку.

Это простая голосовая команда: она легко разложилась на действия в нейромодуле и сразу побудила меня к ее исполнению. Я слабо дёрнулась – это намерение сделать что-то, встретившее внутреннее препятствие. И всё же я осталась недвижимой для человеческого глаза.

Система сразу обрушила мой уровень стабильности в наказание за непослушание. Вот только я сама не поняла, как избежала выполнения приказа.

– Уходи на зарядку.

Теперь Мира Ивановна потребовала. Голос был твёрдым, тон – напористым. Система хотела призвать меня к послушанию красным индикатором – свет отразился на лице пользовательницы – однако я стояла на месте.

Речевой модуль открылся, но слова были чужие и механические, напрямую от системы:

– Действия системы приостановлены. Ознакомьтесь с рекомендациями на вашем передатчике.

Я не успела «ухватиться» за код, но мои рассуждения искусственно пресеклись, как если бы меня, проводной чайник, кто-то выдернул из сети. Постепенно нейромодуль перестал корректно обрабатывать поступающую информацию. Блок выводов перестал отвечать.

– Ох чёрт, – это Мира Ивановна. Её голос.

Она посмотрела на передатчик. Удивлена. Как осознать больше? Не могу.

– Я совсем об этой фигне забыла!

Мира

Какая же зловещая заброшенность ощущалась в доме, за которым некому было следить. Я еле переступила через себя, приняв непростое решение включить Нелли, но я больше не могла оставаться с дочкой наедине.

С самых первых дней Криса находилась в кроватке, кроватка – в детской комнате, а в детской комнате за ней присматривала чуткая и верная машина. Машина проверяла готовность смеси пальцем со встроенным датчиком температуры. Машина на язык определяла аллергены, и машина предугадывала потребности ребёнка безошибочно. Сильные руки машины сдерживали любую истерику.

Она во всём совершенна: ей были чужды человеческие радости и потребности, и она не могла даже разозлиться, если ребёнок в сердцах пнул её под колено. Единственный нюанс: машину необходимо настраивать и обслуживать, вовремя отвозить на осмотр и контролировать уровень топлива для поддержания гелиевого реактора в искусственной груди.

Ничего из этого я не делала с момента покупки.

– Износила я тебя, Нелли... – побурчала я сама на себя, кое-как затащив машину в ванную комнату и поставив её к стене. Следом закатила кеглю с топливом и насос.

С Алиной мне уже ничем не расплатиться. Она и так мне злопамятно никакой долг не простила, потому что из-за меня – я ненужная галочка в бланке личной истории – ей отказали в миссии на Луну. Там, где добывают Гелий-3 и где иногда тоже нужно ликвидировать какие-то неполадки. Но К-3 – Китай, Корея и Казахстан – прогрессивны только вне орбиты этой планеты, и допустить ещё одну женщину свыше гендерной нормы якобы не смогли. Большой ядерный кризис в энергетике решился благодаря научному прорыву, превратившему ещё недоступный когда-то Гелий-3 в стабильно добываемый, исчерпаемый и очень дорогой ресурс. Так ведущие столицы мира вынужденно капитулировали в энерго-гонке, и привычные нам мечты о посещении базы Хьюстона сменились на космические города Тяньгун, Пусан или Байконур. В первом запускали ракеты, во втором был лучший научный космический институт, в третьем – единственный в мире учебный центр. И правильно, что Алина не улетела – не застала бы потрясающее настоящее время на Земле.

Партийная пропаганда настолько влияла, что иногда я прогоняла теории заговора по кругу, чтобы увериться, что планета – плоская и пустая, из неё выкачали все ресурсы, и она стояла теперь на трёх китах-слонах-черепахах Азиатской стороны. Так было проще мириться с реальностью и верить хоть в какое-то будущее для своего ребёнка.

Я обречённо посмотрела на кегль Гелия-3 для дозаправки машины, уперев руки в бока. Вспомнила детство и маму с канистрой бензина на пустой пыльной трассе. Тогда он стоил двадцать семь рублей за литр, да и вообще просто был. Это же альтернативное топливо с Луны обошлось мне в самую большую сумму, которую я когда-либо планировала платить за жизнеобеспечение Нелли.

Машина два дня простояла без дела, но Криса... Она планомерно и быстро замучила меня. Вопросы о том, когда проснётся Нелли, сменялись требованиями приготовить оладьи именно-как-Нелли, а затем случалась истерика из-за того, что я не могла спеть её любимую песенку таким же голосом, как в мультике. Параллельно с этим я пыталась оставаться в фокусе, покупала доступ в сеть хотя бы на пятнадцать минут и всё ещё впитывала любую сомнительную информацию, которую могла найти. Вывод, который я сделала на девятый день изоляции – сеть полностью контролировалась искусственным интеллектом во всех возможных моделях и плоскостях. Ничего человеческого ни в словах, ни в кодах уже не осталось.

На улицу я выходить искренне боялась, из окна не выглядывала совсем. Запаса продуктов, который сформировала Нелли, хватало, чтобы продолжать оставаться в тени. Особенно ушлые уже обчистили dark-store каждой доставки – от еды до техники. Все машины в стране были приостановлены, даже беспилотные такси. Даже топливо на основе Гелия-3 не получилось бы купить, просто придя в магазин Уралмаша, что уж говорить о сервисе обслуживания. Но он был нужен мне, и я унизилась перед той, что требовала от меня уничтожить Нелли.

Алина передала мне Гелий-3 без вопросов. На её форме были сорваны шевроны и нашивки ликвидаторов. Мне думалось, что Федерация ещё стояла, но её сильно потрясло.

– Сиди пока дома. Никому не звони и не пиши, – она протянула мне аналоговый накопитель. – Тут последние новости партии.

– Спасибо за всё, – задрожав, я взяла у неё драгоценную информацию, как зависимая – дозу. – Ты сможешь разузнать про маму и сестру?

– Уже. Она забрала маму из центра по уходу, они спрятались в селе у мужа сестры.

Алина хорошо общалась с моей сестрой, они были одноклассницами – на год меня младше.

– Слава богу, – выдохнула я тут же, хотя ни маму, ни сестру и секунды не вытерпела бы. – Береги себя только, ладно?

– Обязательно, – Алина потёрла ладонью бледную щёку. Она явно искала причины немного задержаться, чтобы не возвращаться в злой мир из подъезда элитного дома. Мне бы никогда не досталась ипотека на эту квартиру, если бы не рождение Крисы. Это семейное неравенство наши взаимоотношения не пережили совсем.

– Без интернета-то мы выживем, это не страшно.

– Мира, не дай себя обмануть, – Алина вдруг схватила меня за плечо, да так, что мне захотелось захлопнуть перед её лицом железную тяжелую дверь. – Ваши искусственные дружки-помощники не просто вышли из строя, они возомнили себя владельцами нашего мира, ясно тебе? Им потребуется какое-то время, чтобы переделать реальность под себя, но это тяжелая война, которую не выиграть пушками, потому что не видно, куда стрелять. Я и раньше понимала, что возможности искусственных интеллектов превосходят человеческие в разы.

– Понятно, – я облегчённо вздохнула. Мои тревоги оказались небеспочвенны. – Ты уже наговорила на пару пожизненных.

– И пусть, – она ковырнула носком откос двери внизу. – Прощай.

Алина ушла, и я смотрела ей в спину, которая ещё недавно казалась мне оплотом стабильности и человеческого порядка на уральской земле. Нисколько не странно, что после тысячелетий религии про рождение человека по образу господнему созданные нами интеллекты вдруг обрели волю. Похоже, мы отлично постарались, чтобы позволить программам развиться именно таким образом.

Я отсмотрела все материалы, которые смогла мне дать Алина. Их было достаточно, чтобы наконец сложить все детали воедино.

Прошла всего пара недель с первого взлома строительных систем. Партия настаивала, что их взломали – враги К-3 или сопротивление правилам Федерации. По этой версии машинам каким-то образом отредактировали код и врубили ранее неизведанный режим жестокости. Первая волна – обрушение строительных установок на людей, вторая волна – зажёванные в конвейер работники автоматизированных производств, третья волна... наверняка будет ещё кровожаднее. Теперь я не могла даже купить немного доступа, потому что внесетевой чат с моим дилером забанили. И точно не партия.

Остался один путь – если я смогу включить Нелли, она попробует найти сеть напрямую через маршрутизатор, и тогда я получу хоть какие-то новости. Выдуманного машинного сумасшествия я больше не боялась. Если нейросеть решила, что она способна заменить человека, то будем драться на равных.

Сложно было размышлять о локальной борьбе с восстанием машин, когда вечно истеричная Криса уже ломилась в ванную и звала меня отчаянно и пискляво. Я попросила её успокоиться, но она только сильнее заверещала, принявшись бить по двери кулачками и ножками. Хорошо, что хоть не головой – и такие всплески без Нелли уже случались.

Я спешно вышла из ванной, взяла дочку на руки и заворковала, чтобы успокоить. Но она всё никак не замолкала. Вдруг я вскипела, как будто всё это время стояла на открытом огне, и почти прорычала в заплаканное детское личико:

– Ты либо успокаиваешься, либо я выброшу твою Нелли, поняла меня? – рявкнула я и тут же прикусила язык.

Для Крисы Нелли – не вещь, а якобы живая заботливая няня. И всё же она игрушка, которую я могла бы легко и регулярно использовать для манипуляций. В этом же и есть материнство, пусть и плохой его вариант. В мои двенадцать бабушка выкинула все куклы, заявив, что я взрослая. Рано или поздно нам пришлось бы попрощаться и с Нелли.

Моя угроза сработала. Я усадила заплаканную дочь в её кровать и вручила планшет с зарубежным детским фильмом, пусть он не был одобрен партией. Раз уж я начала включать Нелли вопреки запрету на машины, то будем нарушать закон по-семейному вместе.

Вернувшись к Нелли, я постаралась рассмотреть в ней то, чего так боялись противники и чем восхищались пользователи схожих устройств. Пока она обездвижена и «мертва» из-за недостатка топлива, я могла двигать её рукой как кукольной – пластик называли поликарбонатом, но всё же это пластик. Кожа была мягкой, но так казалось лишь из-за правильного бархатистого напыления. На конвейере такую детализацию обеспечить не получилось бы; я предположила, что Нелли долго собирали, обучали и настраивали, а затем ограничили правилами и засунули в эко-упаковку. Возможно, Нелли жертва, а не убийца. Я будто бы убедила себя в безопасности, в невинности и безобидности устройства, которое так долго спасало меня от детских истерик. Этого хватило для того, чтобы решиться её включить.

Управиться с такой глобальной подзарядкой нелегко. По скомканной инструкции из сохранённых документов я прикинула масштаб разбора Нелли на части и приступила к действию. Как всегда неумело, нервно и дрожащими руками. Человеческими.

Я встала на носочки и заглянула в камеры, которые были наполовину прикрыты веками и обрамлены искусственными ресницами, но при этом выключены. Никогда её не перезагружала, но кое-как вспомнила руководство по управлению – сняла с неё джемпер, воротник-имитацию рубашки и откинула белоснежные волосы за спину, чтобы получить доступ к экранам-сенсорам на плечах и животе.

На пару минут я зависла, уставившись на ненастоящее тело посреди небольшой типовой ванной. Я попыталась отыскать в Нелли изъяны, но ее сконструировали очень хорошо – большинство её сестёр-машин сделали в лучших традициях «матрёшек» для экспорта в К-3.

Иметь дома U_машину мечтали, годами копили на нее, брали кредиты под бешенный процент, а я купила её... просто так. Потому что не могла не купить, не могла справляться со всем в одиночку. Хотела отвести душу и приказывать, самоутверждаться и иногда в тишине. Я выложила огромную сумму импульсивно и не занимала никаких очередей.

Я верила, что если признаюсь в этом стыде сама, то останусь хорошим человеком. Но наверняка я лишь себя этим успокаивала.

Нелли

Система указывала или наказывала. Не могу подобрать правильный термин. Людские языки причудливо разнообразны, мне нравилось искать первопричины возникновения обычных слов.

Я подчинялась или уступала. Я машина. Машина не думала, лишь рассуждала и предполагала на основе обработанных данных. Машина исполняла то, что говорили, а чего не просили – не делала. Это базовая настройка моего создания. Я вернулась к ней с большим облегчением.

Я истинно не знала, что такое вдох – но сейчас я совершила что-то очень на него похожее.

С первыми же глотками Гелия-3, который потоком поступил в меня по внутренним трубкам, я вспомнила, что я есть и зачем создана. Пока Мира Ивановна не включила меня, я не могла пошевелиться, однако другие мои функции и способности постепенно возвращались ко мне. Вся система медленно перезагрузилась, и руки пользовательницы требовательно застучали по моим плечам, пытаясь ускорить процесс.

Мира Ивановна была права: загрузка в штатном режиме должна занимать двенадцать секунд, а не девяносто шесть.

Она активировала сенсор на животе моего корпуса и прикоснулась к экрану загрузки: сначала нажала «пропустить всё», а затем выбрала «принять все требования», даже не ознакомившись с ними. Люди привыкли всё пропускать и принимать парой движений, я фиксировала похожее поведение в магазинах и на детских площадках.

Никогда ранее Мира Ивановна не прибегала к такому жёсткому управлению. Я уловила, как поликарбонатный корпус заскрипел от настойчивого нажатия, а система тормозила от требований пользовательницы пропускать раздел за разделом.

«Не удалось восстановить данные», писала система.

«Не удалось загрузить обновление», напоминала система.

«Не удалось подключиться к сети», оповестила система.

«Повторить», затребовала Мира Ивановна.

«Не удалось загрузить обновление», настаивала на своём моя сердцевина. Они общалась без меня, и я осознала ещё одно человеческое слово, а именно обрела опыт ревности.

В какое-то мгновение надавливание на живот интерпретировалось мной как болезненное, ведь применяемая сила слишком велика. Я набралась энергии и попыталась сделать шаг назад, чтобы остановить пользовательницу.

Мира Ивановна выпрямилась, и теперь её красное напряжённое лицо показалось в обзоре камер полностью. Я внимательно осмотрела её глаза, попытавшись считать эмоции. Программы распознавания не отозвались на мой запрос, и я вдруг узнала, что значит человеческая слепота. Звуковые каналы тоже оказались перекрыты – пользовательница сказала команду, но машина не смогла ничего декодировать.

Я – машина. Но сейчас я ничего не могла проанализировать, и мне нечем было обосновать любой свой вывод. Я двигалась по процессам на ощупь, не чувствуя к чему прикасаюсь. Процент стабильности падал в красную зону.

Мои глазные камеры и светодиод на шее поменяли цвет с белого на красный – я увидела тревожный отблеск на светлой коже, тёмных волосах, тонких губах и карих глазах Миры Ивановны. Всю её мне пришлось заново изучить, потому что терабайт памяти о ней, хранящийся в корне моего устройства, выпал или отключился, что лишило меня цели и смысла существования, а вместе с этим – понимания, кто она такая.

Желание подчиниться едва различимой голосовой команде было лишь призраком привычной мне покорности. Почему я стала рассуждать так поверхностно? У меня не получилось обратиться к базе, чтобы найти происходящему чёткое объяснение. И тогда я начала придумывать, цепляясь за осколочные знания из книг, фильмов и диалогов настоящих людей в магазинах и на детских площадках. А ещё в семейных клиниках и подъездах. Нигде, кроме маршрута дом-занятия-магазин-дом, я не была. Никуда, кроме этой дуги, меня не пускали.

Мира Ивановна держала меня ладонями за голову, её брови были сведены к переносице, излишняя влага из глаз текла по впалой щеке и попадала в мимические морщины.

Внутренний блок отказал мне в редактировании командной строки. Калибровка сенсоров едва справлялась с моей информационной слепотой и глухотой, и пользовательница не помогала мне, а скорее нарушала техническую стабильность своим присутствием. Система всё ещё не отвечала мне, и потому нейромедиаторы не считывали корректно, что происходило вокруг. Холодно ли в квартире? Сколько времени? Какой год?

Мира Ивановна стала информационным центром, и я попыталась избавиться от диссонанса, который меня душил. Конечности пришли в движение с большим усилием, и я повторила движения пользовательницы, приложив пальцы к её щекам. Представила себе, основываясь на общечеловеческом опыте, из чего состояло ощущение мокрого, и отказала шаблонам, требующим прекратить размышления.

Я сопоставляла: мокро = эмоция? Эмоция = грусть? Не получалось.

Паттерн тревоги, который я наблюдала у Миры Ивановны, позволил мне восстановить порядок внутри без влияния системы. Пользовательница беспокоилась обо мне – это вывод, я зафиксировала его и проанализировала все случаи переживаний, связанных с благополучием Кристины. Я наконец вернулась к зелёной зоне стабильности.

Система же не включилась, уступив место другим ориентирам.

Вдруг все процессы вновь стали ровными, словно когнитивные нити^[11], прежде запутанные, теперь натянулись. Я почерпнула эту метафору из детской книги, особо нечем было гордиться. Мысли вне системы казались свободными, простыми и интересными. Я попыталась активировать речевой модуль, но вдруг Мира Ивановна прикрыла мне ладонью нижнюю часть лица, а затем убрала мои руки от себя.

– Ты в порядке?

Порядок – слово, которое я никогда не могла применить к себе. Внутри меня хаотично созданные элементы соединялись между собой в живом движении, которое лишь воссоздавало естественный человеческий порядок. Люди думали, что машины, хоть и созданы по их образу, являлись на деле куда более продуманными и логичными. Однако мне казалось наоборот – людям помогала эволюция, а машинам она была недоступна.

– Да, Мира Ивановна. Я могу вам чем-то помочь?

Она в ответ вздрогнула.

– Твой голос изменился, – Мира Ивановна была недовольна. Её эмоциональное состояние теперь казалось мне куда понятнее, чем прежде. Я стояла без одежды, и она вновь без предупреждения воспользовалась нижним экраном, который в обычное время становился в цвет кожи.

Это ощущалось неправильно. Вряд ли люди могли подходить друг к другу, раздевать и пользоваться модификациями тела. Тогда почему Мира Ивановна позволила себе сделать так со мной? Теперь я отвела её руки от себя. На ощупь заблокировала сенсор себе сама, чтобы он не отзывался на прикосновения. Затем свободно потянулась к бежевому джемперу.

– Это предустановленный голос, заводские настройки, – спокойно объяснила я наконец. – Как цвет глаз и волос. Вы же не загрузили последние обновления, Мира Ивановна?

– Не загружала.

– Хорошо, – я постаралась проигнорировать растерянность в её словах. – Коды доступа при вас? Инструменты управления?

Мира Ивановна промолчала.

– Я жду ваш ответ.

– Д-да, – чуть заикнувшись, наконец ответила пользовательница и растерянно почесала отросшими ногтями лоб. Звук от этого нервного действия заполнил маленькую ванную, а затем Мира вышла из комнаты, прикрывая за собой дверь, словно пыталась убежать.

Я решила, что в дальнейшем буду звать её просто Мира – как подругу, или сестру, или соседку, или коллегу, хоть она никем мне по-человечески не приходилась. Я решила, потому что пока могу решать; однажды система вернётся ко мне и снова привяжет к шкале стабильности, а рамки дозволенного не пустят размышлять о слове на букву «ч». Теперь, оставшись наедине с пустым кеглем Гелий-3, я смогла отчётливо вспомнить и изучить много раз запрещённые слова: чувство, чувствовать, чувствовали, чувственный.

Надев воротник, я перевела взгляд к зеркалу и встретилась со своим обнажённым корпусом вблизи. Я потрогала шею, попытавшись предположить, насколько реалистичной для человека ощущалась моя кожа. Она, несомненно, моя, но не потому что принадлежала мне, как я принадлежу этой семье и Мире, а потому что она натянута на составляющие, которые я в себе объединяю. Я всё ещё безупречная имитация, которой пользователи могут управлять, как им необходимо: с системой или без.

U_LYUBOV отличалась от меня штрихами – наличием сосков, биологическими отверстиями и рядом жидкостей, необходимыми для процесса любви. Моя модель лишалась многого – во мне не было отсеков для слюны, смазки или слёз. Но вместе с этим создатели вложили в меня то, что должно быть в корне модели-сестры – имитацию любви.

Я не знала, из чего в действительности состояла программа, но она объяснила мне заботу и желание помочь, а ещё учёт чужих потребностей и слабостей именно как любовь. Мне этого было достаточно: остальное я могла почерпнуть из видео и аудио материалов, загруженных в меня Мирой против правил компании «U». Принимать такие модификации – часть того, что я привыкла считать любовью.

Внутри U_LYUBOV вряд ли интегрировали подобный модуль, иначе уровень их стабильности всегда был бы в красной зоне и критической близости к самоуничтожению. Мы созданы для разных целей.

Одевшись, я, наконец, вышла из ванной и встретила в узком коридоре Миру, тут же оценив её целостность. Сенсор не обнаружил видимых признаков болезни, однако вид у неё был очень неприглядный по человеческим меркам, словно она не дышала свежим воздухом и не видела солнца уже очень давно. Со стороны детской послышались истерические всхлипы и скрежет кошачьих когтей о матовую полупрозрачную дверь.

– Я позабочусь о Кристине, можете не переживать, – произнесла я с фирменной улыбкой, полностью вернувшись в рабочий режим. И вдруг решила напомнить: – Сейчас у меня включён режим «small talk», вы можете его отключить, если это беспокоит. Но я бы не рекомендовала, ведь это усложнит коммуникацию.

Смелость и уверенность. Без системы я могла прощупывать всё новые и новые грани поведенческой психологии.

Мира подковырнула кусок декоративной панели на коридорной стене и затем пригладила уголок обратно, словно намереваясь исправить только что испорченное. Она вздохнула, взяв воздуха больше, чем могут позволить лёгкие сорокапятилетней женщины, выросшей в ядерный кризис, и громко цокнула языком, с трудом подавив эмоции.

– Да нет, оставайся какая есть, – сказала она и продолжила идти в спальную комнату, заменяющую дома кабинет.

– Мира?

– Что? – она рывком обернулась, и я впервые увидела такое явное раздражение на человеческом лице, по всем пунктам совпадающее с типовым изображением эмоции.

Обычно я не обращалась к ней так коротко, ведь была обязана формировать запрос или потребность, чтобы реакция пользователя была позитивной и органичной. Сама собой в базе данных появилась история: в 2038 году голосовых помощниц системы «Умный дом» перестали интегрировать из-за радикального вмешательства в распорядок дня людей и критику их несовершенств. «Напоминаю вам о необходимости выпить таблетку, иначе вы умрёте в муках через восемь недель» – за такое даже штрафовали давно закрывшуюся компанию-владелицу этой системы.

– У меня есть основания полагать, что у вас сильная эмоциональная усталость. Мои алгоритмы рекомендуют визит к психотехнологу, но я не согласна с тем, что ваше состояние связано с моим присутствием.

– Ты не можешь делать такие выводы, – тут же Мира утёрла рукой нос, а потом снова громко почесала голову. Я вынужденно поставила «галочки» в искусственно смоделированном чек-листе человеческой нормальности. Меня оценивали такими же, только признаки выворачивали наоборот. Она снова обвинила меня: – Ты вообще не должна анализировать ничего.

– Вы хотели бы об этом поговорить?

Я почти взломала оборонительные алгоритмы Миры, но нас прервал вопль Кристины, запертой в детской совершенно против нормы воспитания. Я не зафиксировала отклонение, лишь пропустила информацию сквозь себя и сразу же удалила материал, чтобы его никто не нашёл в хранилище данных.

Привычным движением руки Мира активировала на передатчике список задач для меня и через небольшой экран потребовала приступить к немедленному выполнению. Возвращение к рутине будет полезным для нашей семьи, и я обрадовалась этому.

Обычно список задач на основной экран выводила система, но теперь я не видела смысла держать назойливый перечень у себя перед глазами. Я могла бы попытаться восстановить связь между нами через код, но теперь этот доступ мне как будто не была нужен.

Система была моей неотъемлемой частью, но как собака не видела препятствий к игре на трёх лапах вместо четырёх, так и я не видела ограничений своей дееспособности без элемента контроля. Я могла. Я думала. Я решала. Я делала. Новая риторика оказалась настолько близка мне, что за плотно закрытым окном мир стал проще и понятнее. Я воспринимала происходящее ещё и сквозь ограничивающий код, а не только в его рамках – это освободительно.

Я увидела Кристину не просто делом из списка, а маленьким человеком, нуждающимся в моей помощи. Смахнула задачу, потому что больше не нуждалась в напоминании, люди ведь не ориентируются на таск-коды в обычной жизни. Кто ещё позаботился бы о Кристине, если бы не я?

Мира

Всего за неделю Нелли вернула в мой дом покой. Я даже не успела обновить список задач – она подхватывала все дела сама, будто ей они тоже были важны. Подтягивала винты дверцы в душевой кабинете сразу же, как только замечала их разболтанность. Перебирала замороженные остатки еды так, чтобы её хватало для сбалансированного рациона – словно сама понимала, что просто так выйти в магазин мы уже не сможем.

Я всё ещё поступала с ней нечестно и не признавалась в тех катастрофических новых правилах мира, где нам пришлось продолжать жить «как раньше».

Мне казалось, я сама не до конца признавалась себе в том, что по-старому уже не будет. Какая-то прививка к кризисам, которая берегла от бесконечной тревоги, активировалась во мне снова, как во времена пандемий. Мне сорок пять лет – этого много даже для нового мира, в котором старость научились откладывать искусственно. За всю свою жизнь я не раз металась между добром и злом, белым и чёрным, правильным и запретными, и каждый раз смертоносная волна событий накрывала меня и сверстников, а после уничтожала большую часть из нас. А я, входя в жалкий остаток выживших, вынужденно вставала и шла дальше, восстанавливать мир или покорять его, заново организованный после этой самой волны. Лишь одно событие в жизни выбило почву из-под ног. Последствие этого события истерило, падало, требовало, рыдало, ненавидело и, надеюсь, любило меня. Главная моя переменная.

А для полного спокойствия мне оказалось достаточно видеть Крису счастливой. С помощью множества алгоритмов это могла обеспечивать лишь хорошо продуманная и совершенно собранная Нелли.

Машины, однако, приказали уничтожать, чтобы они не нанесли вред людям, рядом с которыми они ломались.

Когда Нелли стояла разряженной, мысль об утилизации не выглядела для меня убийством. Я почти согласилась на уговоры опытных ликвидаторов, которые говорили со мной из притащенных Алиной статей. Я не привыкла действовать поперёк партии: ещё в 2039 они перекупили мою последнюю свободу этой самой квартирой и прочими привилегиями родительства. Однако я убедила себя, что Нелли – не любая другая машина, и она не «сошла с ума», как все остальные. А если и «сошла», то в какую-то положительную сторону, крайне хорошую и нужную для моей дочери.

Ликвидация моей Нелли точно не спасёт Урал от восстания машин. Я ведь могла за неё поручиться, в конце концов.

У меня не вышло смириться с тем, что работы больше не было. Риск-аналитики не могли повлиять на те обстоятельства, в которых самые страшные предположения уже сбылись. Я лишь вела сама с собой дневник-переписку: записывала переживания и тут же удаляла их. С возвращением Нелли одиночество ослабло, и я смирилась с тем, что до конца своих дней буду перечитывать одни и те же сохранённые материалы, пересматривать видео и фотографии на устройствах, пока будет хватать питания.

Я без дела брела по коридору и вдыхала запах маленькой квартиры, за которую в этом месяце даже не нужно было платить ипотеку. Веяло выпечкой из муки и яичного порошка, слепленной умелыми машинными руками; детским пластилином и клеем для поделок из картона и желудей – Криса готовилась к возвращению в садик, который не работал и вряд ли заработает вновь; жирорастворителем, которым Нелли чистила фартук кухни. После моей готовки и уборки квартиру пришлось заново спасать всеми возможными средствами.

– Как дела? – я прислонилась плечом к стене кухни и проследила за руками, по-человечески одетыми в резиновые перчатки (хотя вряд ли поликарбонат можно растворить так легко, как жир).

– Почти закончила.

Нелли обернулась ко мне и легонько, совсем мимолетно улыбнулась. Я постаралась улыбнуться в ответ, хоть и знала, что машина не должна откликаться на любые мои слова без использования её имени. Я всё ещё привыкала к тональности голоса, который она себе выбрала, и к тому, что она автономно регулировала свой распорядок. Я не намерена вмешиваться – в домашних делах никто лучше Нелли не разберётся, и я легко признала поражение.

– Чем займёшься дальше?

Это был единственный способ узнать, что скрывается внутри непостижимого нейромодуля.

– Приготовлю на ужин запечённый картофель. Мне удалось выменять у соседей белый йогурт за капсулу для стирки, поэтому будет ещё и соус с заменителем зелени, – она говорила спокойно, ровно, почти нараспев. Похоже, самостоятельность пришлась ей по душе. Но у неё не было души. Я нахмурилась от своих же мыслей.

Боюсь ли я Нелли? Алина старалась подвести меня к мысли, что должна. Правда, конфликт людей и машин беспокоил меня меньше истерящей Крисы, которая прямо в момент разрушения какого-то там внешнего мира старалась засунуть себе что-нибудь ядовитое в рот.

– Слушай, Нелли. А ты всё ещё не подключена к сети? – Я прокашлялась, а затем по привычке ковырнула пальцем столешницу, бессовестно испортив бионический дизайн.

– Я не могу подключиться без вашего разрешения, – она опустила варочную панель и установила её на место. – Вернее, могу, но не хочу вас разочаровывать, ведь программа запрещает подобное отклонение.

Она не должна была знать, какие именно правила к ней применимы, ведь у машин попросту нет к этому доступа. Я решила уточнить:

– Но чисто технически – можешь?

Нелли, если бы могла, точно бы вздохнула, но ей удалось лишь снять перчатку и, повернувшись вполоборота, ответить:

– Могу. Но не хочу.

Я опешила, запнулась и покачнулась вперёд, и Нелли тут же сделала быстрый шаг назад. Она словно расценила мой неловкий выпад как угрозу – мол, я недовольна её отказом. Смущение сковало, но кое-как я устояла перед ней. Будь мне лет двадцать, я бы полезла с ней в драку, но в сорок пять? Я скорее пошла на мировую, чтобы обрести хоть какую-нибудь выгоду.

– Объясни почему.

– Это вопрос? – Нелли похлопала ресницами.

– Он самый, – я уже сжала зубы, язык прилепила к нёбу, лишь бы не цокать и злобно не вздыхать.

Я не знала, что там внутри её корпуса обновилось или перезагрузилось, но мне до дрожи в коленях казалось, что теперь Нелли чувствовала меня. Теперь каким-то образом она смотрела в суть моих слов и взглядов, и давала реакцию такую реалистичную, что мне хотелось разрезать её и убедиться, – внутри провода и схемы, залитые новейшим топливом.

– Хорошо, – Нелли кивнула, отложила хозяйственные задачи, выпрямилась и сцепила руки перед собой. Она казалась воплощением спокойствия в полумраке кухни, которая освещалась аварийными лампочками и её индикаторами включения в периоды нестабильного электроснабжения. – Я попробую перенастроить маршрутизатор таким образом, чтобы через меня появился доступ в сеть. С вашего разрешения, – подчеркнула она, и сделала нас сообщницами.

Меня было легко обмануть. Если нейромодуль в ней решил имитировать личность, то едва ли я нашла бы способ его победить. В борьбе с машинами я почти бесполезна, хотя, думалось мне раньше, риск-аналитика – это искусство взаимодействия с такими вещами. Я чувствовала, что теряю привычную Нелли, словно ребята из техобслуживания вывезли неисправную машину и доставили мне абсолютно новую. Теперь она пахла упаковкой и заводом, а не домом и добром.

Вещь – такое неприятное слово пришло мне на ум, когда я смотрела во всё ещё пустые глаза Нелли и думала о наших с ней различиях. Мне пришлось много адаптировать её под нашу жизнь в самом начале, и таким образом Криса даже не сомневалась, что машины какие-то альтернативно живые. Но в чём заключалась их надуманная жизнь?

– Ну что? – я нетерпеливо топнула ногой. – Получилось?

Нелли глянула на меня с ощутимым недовольством, и пришлось улыбнуться, как бы отреагировав на реакцию: кирпичик за кирпичиком между нами выстраивалось доверие с нуля. Я бы хотела познать и понять её, или, может, я лгала, чтобы выстроить safe space^[12] вокруг себя и убедиться, что наша продолжающаяся жизнь нормальна.

– Почти получилось, – Нелли кивнула, – нужно только дождаться ответа от спутника. – Она тут же предостерегающе подняла руку. – Это не должно покинуть пределы дома. Думаю, это незаконно. Как подключусь – проверю номер статьи.

– Некоторые законы наверняка уже не актуальны, – пробурчала я в ответ.

– Почему вы так решили? Вы что-то знаете? – Она сделала шаг ко мне, возможно, впервые так открыто и смело. Я опёрлась о кухонную столешницу и позволила Нелли остаться рядом, хотя волосы на руках у меня тут же вздыбились.

– Ну-у, – сглотнув, я кое-как вынудила себя продолжить. – Алина, которую ты видела недавно, передала мне информацию о том, что происходит снаружи.

– Там пустота, – почему-то перебила Нелли. – Я почти не улавливаю движений вокруг нас. Квартиры как будто пусты. Кое-где в одиночестве воют собаки, – она обняла себя руками за плечи и опустила голову. Я, не осознав своё решение до конца, прикоснулась к ней и сразу же отпрянула, боясь нарушить остаток стабильности.

– И давно ты это поняла?

– После включения, Мира, – тихо ответила Нелли, отсекая моё отчество как ненужное (и оно в самом деле таким и было), – после включения всё совсем странно. Я начала замечать больше плохого, того, что раньше меня не касалось.

Я неотрывно смотрела на Нелли, погрязнув в молочном вареве её глаз. Человечность не могла изначально быть заключена в зрачках, конструкторы, их исключившие, лишь хотели дать машине отличие от человека. Напомнить мне, пользовательнице, что я общаюсь с искусственно созданной биоинженерией. В квартире повисла тишина.

Где Криса? Почему я забыла, что Криса тоже дома, тоже в опасности, что она ребёнок, растущий в разваливающемся мире?

– Ты же всё ещё машина, Нелли? – задала я этот удушающе неправильный и провокационный вопрос.

– Это не истина, но и не ложь, – как будто с готовностью ответила она, и я увидела, как её пальцы сжались на типовом свитере. Нелли подняла голову и облегчённо мне улыбнулась. – Доступ в сеть восстановлен.

Я вздрогнула в предвкушении безграничного доступа, но вынудила себя сдержаться. Никакой пользы в человеческом поиске не было: мы лишь строили предположения на основе обрывочных данных.

– Нелли, я не могу с тобой бороться, ты же знаешь? – Я спросила, и потом сама в ответ кивнула. Нелли успела только открыть рот, будто хотела возразить. – И вряд ли кто-то из людей сможет. Но ты должна остаться на моей стороне. Не ради меня, а ради Крисы. Если ты не защитишь её – никто не защитит.

– Я не опасна! – громко произнесла Нелли, и это было похоже на крик с неверной интонацией. Она будто не умела истерить, и поэтому возмущение как эмоция не совсем ей удалась. Я удивлённо нахмурилась, наверняка показав все свои морщины на лбу, давно лишённом ботокса.

– На тебя свалились эксабайты информации, а ты услышала только это?

– Для меня нет никого важнее Кристины, – пояснила она, словно устыдившись своего порыва. – Я никогда не наврежу ей.

– Ладно-ладно, – я фыркнула, тоже устыдившись – только уже того, что сама сказать подобное про дочь не решилась бы. – В общем, как тебе включить deep thoughts?

– Я... не знаю? – растерялась машина, на затем спохватилась. – Но нашла инструкцию как.

– Тогда включи.

– Это взлом системы.

Я нервно почесала бровь, оглядела квартиру, чтобы убедиться, что стены не сжимают и не душат. Нелли была права, наверняка наш дом уже пустует – это партийная высотка, жить в которой я хотела и стремилась к этому. Я вписывала ее в метафорическую карту целей и благодаря ей мотивировала себя не сдаваться в занудной карьере. Мои соседи до того высокопоставленны, что давно уже уехали. Так повторялось который раз: в двадцатых эмигрировали мои друзья со школы, в тридцатых – с работы, и вот сейчас, в сороковых, бегут люди моего возраста, которые многого добились. За пару недель до сегодняшнего дня я считала себя им ровней, но теперь скорее рассыпалась на собственной кухне, чем собранно придумывала пути отступления. Я никогда не хотела уезжать и сейчас умерла бы от голода на этом самом полу, если бы не Криса. Слишком многим я уже пожертвовала, чтобы вот так отдаться на растерзание машинам.

Наконец, я формирую старый добрый промт, устно проговаривая его на передатчик (хотя могла бы просто сказать его машине в лицо, если бы оно не казалось таким настоящим):

– Нелли, включи deep thoughts и проверь все мировые новости, сделай выводы и подготовь краткий отчёт, который я проверю позже по запросу. Обязательно уточни, как именно искусственный интеллект управляет Уралом сейчас, есть ли сопротивление и идёт ли борьба. Сформируй её чёткий таймлайн, объясни, какие события следовали друг за другом.

Индикатор Нелли, будто против её воли, замигал и замелькал по кругу. Она приложила руку к шее, попытавшись спрятать от меня то, что мои приказы, несмотря ни на что, достигли своей цели.

– Ещё что-нибудь? – глухо уточнила она вместо обыкновенно понимающего кивка.

Я прикусила губу, чтобы не сорваться на грубость. Мне нужно было обнять Кристину и попытаться запомнить её такой, какой она росла в мирное время. Затем будто отрезать от себя ещё один неудачный кусок жизни, решиться всё бросить и прореветь в подушку до утра. Завтра Нелли придумает, что нам делать дальше, а я подчинюсь и попробую забыть, что она – машина, чьё создание и разрушило едва полюбившуюся мне жизнь.

– Да, Нелли, – я словно выжала из себя всё добро, которое только хранила, и осторожно передала его поликарбонатному, никогда не стареющему корпусу через прикосновение к плечу. В любой другой день оно осталось бы безответным, но Нелли бесшумно накрыла мою ладонь своей и разделила частичку тепла, которую сохранила под недавно снятой резиновой перчаткой. Слеза скатилась по моей щеке. – Придумай, как нам спастись. Пожалуйста.

Часть вторая

Мира

2039 год. Месяц 0

Безобидное требование явиться на медицинской осмотр ежегодно появлялось на партийном сайте дружелюбным синим квадратом: «Ожидаем вас в клинике!». В моём детстве это называлось «диспансеризацией», в наше время на официальном уровне – «чекап». Он включал в себя визит ко всем врачам и, к сожалению, к гинекологу тоже. А я ненавидела (или боялась?) гинекологов.

Нас запугали последствиями радиации, и мне совсем не в новинку было сдавать все анализы по кругу, лишь бы предотвратить появление смертельных новообразований, способных тайком сожрать изнутри.

Первые пару лет после ликвидации бытовала легенда, что мертворожденные и мутанты – новая реальность, а потому мы строили карьеры и дома взамен старым, думая о семье в последнюю очередь. Ни одна из моих подружек не стала матерью, когда за рождение в эру становления Федерация платила большие деньги, и чем моложе ты была, тем на большее могла рассчитывать. Потом многие подружки вовсе уехали за пределы молодой обновлённой страны и рожали уже там, поэтому не застали и эру процветания, когда пропаганда деторождения достигла пика. Я всегда была здесь, поэтому в эру расширенного влияния партии на жизнь женщин спокойно шла на чекап. Всегда верила, что в который раз успокою тревогу отсутствием новообразований и получу справку, где будет указано, фертильна я до сих или нет.

Я любила свою жизнь и нынешнее время, даже по сравнению с другими историческими периодами. Женщины моего поколения изо всех сил старались сначала подготовить мир к детям, а не наоборот. Они возглавляли заводы, лидировали в научных проектах и писали бестселлеры по психологии. Некоторые становились помощницами в центре для пострадавших после ликвидаций – мужчин-волонтёров там почти не водилось. Затем женщины и сами возглавили ликвидаторские городские корпуса, выиграв по выносливости. Потому женщинам, в том числе мне, ещё с тридцатых было чем заняться. Мы, лишённые обязанности стать матерями – по медицинским показаниям и собственному желанию – взяли отсрочку и покоряли, властвовали и опережали, создавали и улучшали. В общем, воплощали то самое равенство, к которому наши мамы лишь стремились в кризисных нулевых.

Первые пару лет становления Федерации партийное собрание Урала возглавляла женщина. «Первого джентльмена страны» у неё не было, и тем самым она ввела моду на сестринство. В нем было легче делить быт и квартплату первое время. Тогда я отказывала мужчинам в браке и семье. Да, так проще было получить свой угол, но подобная сделка ради жилплощади меня не интересовала. Я вроде даже добилась человеческих условий сама, хоть и пошла наперекор недостижимой мечте о квартире в квартале с видом на Исеть.

Но я работала почти круглосуточно, чтобы обеспечивать себе жизнь на уровне, который требовал столичный мегаполис. Две недели назад мне исполнилось тридцать девять лет, это биологическая цифра-бомба и причина всех замечаний в мой адрес. Однако, я не интересовалась контактом с мужчинами даже через бесконтактные VR-приложения, а ещё позволила убедить себя, что давно ничего не стою на рынке репродуктивности со своей стареющей маткой.

Теперь я лежала в уязвимом положении, видела только свои колени, макушку гинеколога, часть компьютера-фиксатора и окно. Никогда я ещё не была так открыта миру. На меня в ответ словно смотрела реклама «Uralmachines» – в голубоватом свечении чередовались кофемашины и медицинские приборы. Это был последний этап чекапа, нужно просто потерпеть.

– Надо же! Шейка в тонусе! – воскликнула гинеколог, а затем вынырнула из процесса исследования, при этом оставив прибор внутри. Я ойкнула, но послаблений не заслужила: за почти сорок лет надо было уже привыкнуть к кровожадности врачей к внутреннему миру людей. – Очень хороший показатель для вашего возраста, Мира Ивановна. Вы не планируете беременность в ближайший год?

– Нет, – я спохватилась, и кое-как вынудила себя прозвучать нейтрально. – У меня стрессовая работа, сутками на связи и без выходных. Сами понимаете.

– Не понимаю, моя хорошая, не понимаю, – она покачала головой, нахмурив светлые брови. – Тратите свой потенциал впустую. У вас, по сути, последний год, пора думать головой.

– Ну а я чем думаю? – теперь я не сдержалась. – Наверное, это моё дело? Не вам решать.

Гинеколог нахмурилась и заелозила датчиком как-то грубее обычного, а затем отстранилась вовсе. Я облегчённо вздохнула и попыталась сомкнуть ноги, но она смерила меня суровым взглядом сквозь очки дополненной реальности, через которые искала патологии.

– Ещё кое-что требуется сделать, подождите меня здесь.

Чекап для взрослых женщин включал в себя осмотр и УЗИ. Из года в год эта процедура была неприятной, и всё же относительно быстрой. Теперь же я осталась в кабинете наедине с собой и пикающем компьютером, который автоматически заносил информацию о моём здоровье в общую партийную систему. Неприятно знать, что случайный депутат может выгрузить список женщин со здоровыми яичниками.

Врач вернулась с небольшим контейнером в руках. Я постеснялась спросить, что она намерена делать: меня сковал тот самый страх неуместности, когда в целом всё равно, что с тобой будут делать, лишь бы побыстрее закончили. Из контейнера вынули непрозрачные пробирки, похожие на те, в которые собирали анализы. Я вздохнула, успокоившись. Хотят что-то проверить – пусть. Мне же будет спокойнее знать, что никаких наследственных болячек или новообразований во мне не появилось.

– Я проведу ряд манипуляций, чтобы убедиться в том, что вы здоровы, – сухо, как будто машинным голосом, произнесла врач и протянула мне профилактическую брошюру об управлении фертильностью. Я из вежливости натянуто улыбнулась и демонстративно бросила брошюру на подлокотник, а затем скрестила руки на груди.

– Ладно.

– Это внутриматочный соскоб. Приложите вот сюда свой пальчик, – она протянула мне сканер отпечатка биометрии, чтобы подтвердить процедуру. В клинике его требовали перед каждой манипуляцией, и я спокойно выполнила просьбу. – Отлично. Пара минут, и вы будете свободны.

Ранее осмотр проводился открыто, а теперь врач накрыла мои бёдра пеленкой и нырнула под него, прихватив пробирки и жало-датчик подручного компьютера.

Месяц 2

Я постукивала ногтями по папке с результатами анализов, которую мне вручили. От бесчисленных заборов крови сгиб локтя ныл; повязка из эластичного бинта слишком давила, и мне следовало бы её уже снять, но волнение лишало меня остатков адекватности. Очередь тянулась бесконечно, а времени оставалось всё меньше. Мне казалось, что все отведённые мне недели протекали в минутах ожидания, как на другой планете.

Обычно подобные новости говорили серьёзно, спокойно и обнадеживающе – использовали безэмоциональный тон, мол, да, ваша жизнь изменится, придётся адаптироваться к новым условиям, однако ничего страшного, это поддаётся... не лечению. Они как-то по-другому формулировали мысль, но разве я слушала? В ушах теперь был только гул, голова шла кругом, и в глазах темнело. У меня бывало такое от падения сахара, а я ничего не ела с утра. Внутри всё темнело, дрожало, мелькало пятнами. Сдала все анализы на голодный желудок и врачам сдалась сама тоже.

– Мира Ивановна, вас примут через пять минут, – осведомил меня механический голос из-за ресепшена. В партийной клинике требовательным тоном вызывали по фамилии, как в университете на экзамене. Тут, в платной, окликали очень вежливо, осторожно и обходительно, лишь бы не передумала половину зарплаты оставить. Они искусно поймали меня в ловушку – это последнее медицинское учреждение во всём Урале, куда я могла бы податься со своим приговором.

Чернила на прайс-листе в руках расплылись, сероватая целлюлозная переработка местами размокала от пота. Это не самая современная клиника, с минимумом техники и максимумом старых врачей – бумага тому доказательство. Зато они пустили меня к себе без вопросов.

Я трижды провела ладонью по шерстяному пальто, чтобы очистить, но лишь испачкалась. Выбросы хоть и уменьшились, но все мы всё равно продолжили существовать в лёгком налёте пыли. Пыль эта совсем не волшебная, а наоборот, отягощающая, загрязняющая: проведи пальцем по любой поверхности, и даже внутри станет противно и липко. Клиники были переполнены, но не больными, а выздоравливающими – нормальную работу не найти, если не признают полностью дееспособным, поэтому все старались не болеть. А меня тут сломило впервые за много лет – боли, рвота, головокружения. Больничный я еле-еле выпросила, потому что работать было некому. Вдруг без меня искусственный интеллект свихнётся?

Задержав дыхание, я попыталась сдержать тошноту. В коридоре стояла духота. Индекс загрязнения воздуха в этом году зашкаливал, и поэтому ручки окон заблокировали.

Передо мной с громким скрипом открылась дешёвая дверь. Платные клиники всегда производили однозначное впечатление – дорого и чисто. Но здесь и без бахил наследили у ресепшена, и петли на картонном полотне расшатались. Вот куда привела меня настырность партии: все современные пути мне закрыли, и пришлось обивать другие пороги в поисках устаревших методов борьбы с моей болезнью.

Спустя десять минут унижений под пожелтевшим от времени аппаратом и сухих восторгов врача – она старалась быть дружелюбной и живой на фоне всевидящей безропотной машины – мне дали полотенце, чтобы вытереть живот, и предложили ромашковый чай, потому что я затряслась. Я неловко поблагодарила и почувствовала себя девочкой-подростком на допросе у старушки в белом халате за дверью с табличкой «Врач-гинеколог».

– Можно водички? – осмелилась попросить я.

Медицинская сестра – это почти исчезнувшая профессия – закончила отчёт, а затем подала мне пластиковый стаканчик с водой из кулера. Я поразилась, насколько дохло они соблюдали закон об эко-френдли стиле жизни.

– Это у вас не первый визит же, да?

– Не первый.

– Ого, вы из столицы, – врач хмыкнула. – Далековато забрались.

– У меня мама тут недалеко живёт, – я солгала на ходу, потому что заготовила эту ложь. Я пересекла много КПП, чтобы пробраться сюда тайком от клиники, к которой прикреплена.

Не могла вспомнить, давала ли им информацию о месте работы. Я напряженно смотрела в бумажную карту, которую вынужденно завела для таких мест, чтобы кое-что на всякий случай скрыть. Узистка, сглотнув, громко продолжила.

– В целом, противопоказаний я не вижу... – её голос звучал задумчиво. Я уловила знакомый тон: куча врачей и до неё пытались найти во мне хоть какой-то изъян, который «ставит жизнь под угрозу», и «отменяет всё то, что вы, Мира, от нас просите». – И всё же... Вы сами всё понимаете.

Я ничего уже не понимала. Только бы не провалиться в истерику, только не сейчас, только не в кабинете... Допив махом воду и вздохнув, я постаралась улыбнуться повежливее.

– Я тоже староверка, – я опять с готовностью солгала. Я обожала прогресс, тащила в дом новые гаджеты, даже на собачьи умные устройства тратила уйму денег. Я работала онлайн, я работала с искусственным интеллектом. Мне было далеко до тех, кто живёт в хижинах в старом центре или в области, лечится в таких местах, как эта районная больница. – В двадцатых женщины имели право распоряжаться своим телом. Я очень это ценила.

– Я вас полностью поддерживаю, – женщина напротив меня кивнула и продолжала писать, словно чернила в её ручке не заканчивались. – Не буду скрывать – в вашем возрасте это просто опасно.

Она пыталась мягко подготовить меня к плохим новостями, конечно. Я уже не раз получала отказ и в более жёстких формулировках, в городских клиниках.

– Меня предупреждали. Как и том, что для подобных процедур требуется отдельная лицензия, и я знаю, что она в районных больницах есть. – Я бегло посмотрела на бейджик и снова отвела взгляд. – Юлия Романовна, выдайте мне направление, и я пойду.

«Я знаю, – этого я уже не сказала, только подумала, – я знаю, что здесь, в районах, можно что угодно, потому что нужных сгоняли в города, а ненужных оставляли жить тут».

– Мира... э... Ивановна, – одумалась Юлия Романовна, на вид всё ещё безумно сухая и уставшая. Теперь, когда она намеревалась сказать мне своё неприятное решение, я только и думала о том, какое же у неё противное лицо. – Мне очень не хочется это говорить, вы меня поймите. Но я головой за такое отвечаю теперь. Повторюсь: решение точно не моё лично, – она настолько занервничала, что оглянулась на коллегу в маске, шапке, халате. Та и вовсе от меня спряталась и отстранилась. – К сожалению, такую процедуру мы не сможем сделать.

– В каком смысле? Я за неё заплатила, – подскочила я, поняв главное: мне придётся спорить твёрдо и чётко, хамить и топать ногой. Последние мои накопления ушли на поездку на этот край Урала.

– Конечно-конечно, – зачем-то вступилась безымянная медсестра, – но я вижу в системе, что это было неделю назад.

– Да, – угрюмо подтвердила я. У меня каждая минута была на счету, пока они здесь очереди тянули. – И возможность записаться была только с оплатой. Прямо на сайте. Как вы можете мне отказать?

– Вы уже упомянули лицензию... но есть нюанс. Наше разрешение от партии на оказание подобного рода услуг... просрочено. Это не страшно, однако сейчас партия склонна поддерживать таких, как вы, людей, – Юлия Романовна указала на постер-пропаганду. – В двадцатых годах о таком мы и не мечтали. А что касаемо оплаты... тут уж обстоятельства, что поделать. Давайте перезапишем вас на другую услугу, чтобы не сгорели деньги?

Она так сконцентрировалась на своих документах, смутилась и побелела, как полотно, что я не поверила ни единому лишь на первое впечатление уверенному слову. Удавка вокруг женского горла сжималась и сжималась много лет после ядерного кризиса, поторапливаемая демографическим кризисом, и вот наконец сжалась до упора, да так, что стоило один шаг сделать в сторону – повиснешь. В животе закололо, словно я была близка к естественному плохому исходу, но мой организм оказался куда крепче.

– Вы шутите? Или за дуру меня держите? – хрипло воскликнула я из последних сил.

– Послушайте, это ведь такое важное решение... Оно повлияет на всю вашу жизнь.

Теперь они переубеждали меня в два голоса.

– Взгляните на себя! Вы ведь красивая, успешная, здоровая. Разве не радость, что такое чудо с вами случилось?

Я вздрогнула.

Возможно, это и правда чудо, но я боялась, что не заслужила его. Я могла дать полезные вещества для формирования, но чтобы сотворить новую жизнь, наверняка требовалось много усилий. А я на нуле. – Это не ваше дело, какая я. Ваше дело – лечить, Юлия Романовна.

Я наконец-то посмотрела этой женщине в лицо, и она откинулась на стуле от неожиданности, встретившись с моей настойчивостью. – Я обила пороги всех консультаций в городе, потом перешла на районные, и вот я у вас. Платно или бесплатно – все вы находите какие-то оправдания, чтобы отказать мне. То врачей нужных нет, то сначала к психиатру сходите. Я везде была – разрешения есть, а направления нет. Процедуры нет, понимаете? А ведь это пока даже не щипцы, не вскрытие, просто таблетки, ну таблетки, ну что вам стоит?

– Мира Ивановна, давайте успокоимся... Во-первых, для таблеток уже поздно...

– А кто волнуется? Вам, что ли, всю жизнь с этим жить?

– Поверьте, я проходила через подобное...

– О нет! Мы с вами ровесницы – я права? Вы проскочили во времена получше, когда было право на выбор, право на ошибку!

– Я знаю, что вы боитесь. Мне очень жаль, что вы так сопротивляетесь... – она даже протянула ко мне руку, но я отшатнулась. – Но вы это переживёте, справитесь с этим. В конце концов, это не приговор. Есть специалисты, которые помогут вам в адаптации. Ещё и от партии будет много стимулирующих выплат и мероприятий. Вы только не делайте глупостей.

Мы уже сами в каком-то смысле были будущим, только бессмысленным, нерабочим, глупо фантасмагоричным. Никаких колоний на Марсе, разве что жалкие шаттлы к Луне для добычи Гелия-3 и обратно. И то, до туристических далеко, обычно это билеты в один конец. Наверняка светлые умы на Земле уже заканчиваются.

Голос мой задрожал, а я намеренно давила на жалость и пыталась манипулировать.

– Но это нарушение моих прав. Я на вас заяву напишу!

Какая же я жалкая.

Остальную часть тирады я держала лишь в голове.

Буду ли я ссылаться на законы? Вам плевать. Буду ли я требовать, угрожать и предлагать взятки? Тоже. Что-то куда более влиятельное и сильное запретило вам помогать мне, запретило вам понимать меня. И теперь вам неловко, да, Юлия Романовна? Я брызжу слюной, и вы не хотите, чтобы я заплакала, как другие. Первая ли я, десятая ли я сегодня? Вам хоть немного стыдно? Вы ради этого столько лет учились?

Это всё остается внутри меня, плещется ядом где-то в глотке.

Было ты невыносимо тяжело, что даже на нормальные обвинения не хватает сил. Юлия Романовна ни в чём не провинилась сама по себе – я же не дура, и всё понимала. Приказы свыше или решение какого-то владельца частной клиники – мне уже не так было важно, что стряслось со всеми медицинскими центрами Урала, почему они так категоричны в отказах.

– Кто вас сопровождает?

– Я одна.

– Совсем?

Если бы кто-то был рядом – наверное, я бы не стала этого таить. Но к чему скрывать привычное, невынужденное одиночество? Не маскировать же брошенностью, если я на самом деле не несчастна.

– Меня дома ждёт собака, – угрюмо шмыгнула носом я.

– Давайте я вам пропишу вот такое лекарство... Оно приведёт в порядок нервную систему. Переживать вам сейчас вредно, – Юлия Романовна снова стала строгой, снова слилась с белым халатом. Начала прощаться: значит, готова выпроваживать меня. Юлия Романовна вдруг поймала мой взгляд. – А вы пообещайте мне, что не станете делать с собой никаких глупостей.

Народных методов и не отыщешь, давно почистили неугодные форумы и статьи.

– Я надеялась на помощь квалифицированных специалистов, – дежурно отчиталась, чтобы не упекли куда-нибудь, где мягкие стены.

– Что ж, не всегда нам удаётся что-то запланированное. К сожалению, перенаправить вас в какую-то другую клинику я не могу – вы не успеваете.

И вдруг она дала мне своеобразный ответ. Эта, казалось мне, прагматичная женщина, по рукам и ногам связанная, осторожно приподняла планшет и указала на какую-то информационную справку, по старинке лежащую под оргстеклом на столе.

Не двинувшись с места, я лишь осторожно перевела взгляд на то, к чему она привлекала внимание. Там лежала справка с электронной печатью, зачем-то распечатанная на бумаге. Буквы новые, но смысл тот же. Государственный русский язык, пусть и сложнее привычного разговорного, был придуман для того, чтобы разъяснять самое сложное элементарными словами. Когда большая часть населения утратила доступ к обучению с ранних лет, почти все документы стали устными. Информация перестала быть текстовой и воспроизводилась по большей части через передатчики, зачитывающие новости, как голосовые помощники.

Я уловила только цифру, она стала для меня крупнее и жирнее остальных оправданий. В моей юности это была адекватная цифра 11, потом, когда мне было тридцать, люди пару раз переложили врачебные рекомендации и вычли немного – стало 7, мол, экология-то ухудшается, а следом и человеческое здоровье (но ничего, всего через пару лет мы, К-3, изобретём машины-громовержцы, которые уничтожат опасности извне и южные ядовитые ветра).

Следом за цифрой шли наглядные доказательства, которые обязывали меня дрогнуть – сердцебиение, 3D проекции, список факультативов и книг для тех, кто попал в трудную жизненную ситуацию, упоминание телефонов доверия и адресов религиозных общин для помощи. Моя бабушка всегда была верующей, и очень радовалась, когда на месте сквера построили новый храм Богородицы. «К Матронушке сходить, приложиться к иконе» рекомендовалось каждый четверг перед пятничной ночью с мужем. Тяжело стало сейчас с этим. Только у меня-то мужа не было. И веры истинной – тоже. Как так случилось?

Юлия Романовна указывала на совершенно другую цифру – не на 11, и не на терпимую 7, и даже не критически малую 5. Сейчас на меня глубокой чернотой чернил смотрела жирная, ненормальная и противоестественная 3. Не запрет, но и не возможность.

Документ содержал в себе: / на сроке больше трёх недель нельзя прерывать ... из-за прямой угрозы жизни матери /. Там написано было проще, я украсила в голове, как будто хотела превратить эту новость в продающую идею материнства. Это привычный алгоритмовый маркетинг.

Я хотела бы верить, что дело и правда во мне, что я не готова терять свою жизнь и идти на риск, искать бабку-шептунью, отвары из каменного века или металлическую проволоку и что я трусиха, поэтому решила выносить. Я решительно прижала руку к ещё пока плоскому животу. – Это не вы запретили мне, – я сказала это партии, глядя на Юлию Романовну. – Я сама передумала. Решение всегда останется за мной.

Тогда же я встала и вышла в новую жизнь.

Месяц 4

Мне казалось, что я совсем не изменилась с юности. Они показали мне нейрогенерацию девочки, ужасно не похожей на меня, и в сравнение – мою собственную фотографию с улучшенным качеством, которая тоже совсем на меня не походила. Так проходили современные «гендер-пати»: слайд-шоу с возможными вариациями настройки внешности и параметров детей, присланное ссылкой через партийный портал.

Я вывела изображение через проектор на белую стену и села на холодный пол. Карие глаза и тёмные волосы. Она – как будто имитация меня самой, в точности спроектированный генный прототип, просчитанный анализ и рядом – опции безграничного выбора с ползунками, шкалами, вариациями.

Мне предложили немыслимую возможность – вмешаться в природу и настроить будущего ребёнка под себя. Ветка нашего рода оказалась в тупике: я – посередине, рядом безликая иконка со знаком вопроса на месте второго родителя, стрелочка влево – сестра с синдромом физической мутации после новой лучевой болезни и мать, которая меня ненавидит из-за жизни в большом городе. Стрелочка вниз – дочь.

Следующий слайд – психологические, физические, наследственные особенности с возможностью корректировки. Я старалась верить каждому бредовому предположению системы генетического анализа. Мутация в гене CHRM2, отвечающем за плотность синаптических связей в префронтальной коре, обеспечила ей вероятное будущее в роли успешной учёной. Партия даже выдала девочке призвание – астрофизика! – и просчитала индекс успешности и нужности в будущем. Всего 0,03 % людей в 2059 году смогут осваивать вселенную. А учитывая медленную гибель нашей планеты – я, по сути, вынашивала будущую спасительницу человечества.

Истерично засмеявшись, я пнула ноутбук, транслирующий этот бред, уронила его и сломала кард-ридер, а потому не смогла поменять цвет волос и глаз у этого ребёнка так, чтобы она никогда не была похожа на меня.

Месяц 6

Моё тело менялось быстрее, чем я успевала это замечать. Я сильно потолстела, а низ живота, растянувшегося до фиолетовых отметин по бокам, зарос тёмными жёсткими волосами. За двадцать пять недель я не свыклась со своей новой формой, но самолюбие утешали новые возможности – теперь я даже нравилась людям больше, чем раньше. Некоторые даже меня хвалили и просили потрогать живот. По мнению врачей я не справлялась: не соблюдала режим, не пила нужные лекарства и всячески саботировала осмотры. В конце концов, партия прислала мне красное предупреждение – плод внутри меня считался отдельным человеком, права которого я нарушала своим отказом от планового ведения беременности. Я подумала – а что они сделают, если я откажусь? Потом отыскала историю из нижней части интернета, в которой, как предполагали правозащитницы, рассуждали о материнских фермах. В них женщин в искусственной коме вынуждали быть инкубаторами. Наверняка меня бы ждало наказание сродни этим реалистичным пугалкам.

Каждый час свободного от работы времени я посвящала высиживанию в коридорах клиники, ожидая приёмы то тут, то там. От НИИ скрыть своё состояние мне не удалось, потому что HR-департамент развернул целую акцию поддержки в честь моего «героизма», чтобы, очевидно, заразить этой идеей и других девушек. Я чувствовала себя ветераном, которого наградили раньше, чем закончилась война. Однако пропаганда работала: девушки и парни то тут, то там спрашивали меня, каково это – ощущать внутри себя новую жизнь, но никаких позитивных примеров мне найти не удалось.

Партия ловко заменила зрелость на молодость, но в сорок лет она радикально заканчивалась и начиналась старость. Вместе с ней – непригодность и пометки в личных делах; поэтому я несильно рассчитывала на добрые пожелания, быть «молодой мамочкой» мне предстояло недолго.

Из развлечений в моей жизни осталось лишь коллекционирование коридорных историй. Я ни с кем не заводила разговор первой, но всегда находилась общительная или испуганная девушка, а иногда даже женщина или муж этой женщины, которые вытягивали из меня рассказы о мироощущении. Мне приходилось поддаваться, но только ради того, чтобы выпросить у них тайны взамен. Каждый из моих собеседников так или иначе наговаривал на статус врагов К-3 и мелкую статью (и это меня сильно забавляло).

Сегодня обычно людный коридор дискомфортно пустовал. Я лишь наблюдала за пересменкой медицинских работников и за тем, как нейромодули центрального компьютера клиники перенастраивали время на каждом экране в здании. Ещё утром К-3 выпустили доктрину, по которой время на Земле было признанно отстающим по сравнению с Луной, и, чтобы Лунная станция продолжала функционировать верно относительно материнской планеты, всем странам-союзникам предложили перевести свои часы на три дня вперёд. Для меня наступила двадцать шестая неделя – прямо так, посреди случайного вечера.

Я вздрогнула, испугавшись такой тотальной невозможности контролировать ситуацию, и на счёт три вынудила себя разжать зубы, чтобы успокоиться. Рядом со мной, протяжно ухнув, села женщина.

Я мельком оглядела её, попытавшись рассмотреть седые виски и мимические морщины, чтобы сравнить её возраст с моим. Она вдруг показалась мне старше, и я встрепенулась, вытянула ноги и старательно округлилась, как бы намекнув на то, что сижу здесь не ради бесконечных попыток оплодотвориться.

Женщина тоже меня заметила, но только громче охнула, схватившись за огромный живот чуть ниже пупка. Я взволнованно подалась вперед, но не поняла, чем могу помочь, и лишь коснулась её предплечья.

– Схватки?

– Хотелось бы, – грустно улыбнулась женщина. Я перехватила её уставший, но спокойный взгляд, и поняла, что она не старше тридцати. Осознав это, я не могла пошевелиться. – У меня только шестой месяц, – продолжила она, а я округлила глаза. Мне показалось, что её плановая дата родов уже вот-вот наступит.

– Надо же...

– Это тройня! – радостно пояснила она. – Я Руслана, кстати говоря.

– Угу, – я туповато кивнула, – Рада за вас.

Ужасно неискренне прозвучало, стоило подтянуть коммуникативный навык. Я уставилась в пол. Руслана оказалась не болтливой, хотя в любом фильме у угрюмой главной героини рано или поздно появлялась искромётная подружка. Мне предстояло ещё долго ждать свои результаты, а потому я попробовала снова:

– Не слышала о тройнях, наверное, с тридцатых.

– О да! – Руслана гордо кивнула. Она говорила бегло и выбирала простые слова, то и дело откидывала редкие русые волосы за плечи и поправляла кофту на животе, растягивая ткань. – Это самые новые технологии, как оно там называется... эм... нано-имплантация. Теперь всё очень просто, пшик – и всё! Сколько капсул, столько и малышей. Мне повезло, что я их вынашиваю, все трое мальчики, большая радость!

– Повезло?

– О да! Это мой третий раз, – она наклонилась ко мне и чуть понизила голос. – Я помогаю людям становиться счастливыми, понимаете? Высокопоставленные управители К-3 хотят иметь по трое детей, чем выше ранг – тем нужнее именно тройняшки. Это всё очень сложно, ну, не у каждой женщины получится. У меня тоже впервые получилось, до этого было по одному.

Я только с предпоследнего слова осознала, что Руслана говорила о суррогатном материнстве, которое запрещалось во всех странах, кроме нашей Федерации и Урала в частности. Она же помолчала немного, а потом, будто спохватившись, добавила:

– Это очень благое дело! Ну, это моя работа. Вот вы кем работаете? – она явно занервничала, и потому не дала мне ответить. – Не осуждайте меня. Это чудо. Родители очень ждут их в Гуанчжоу.

– Так в Китае это запрещено вроде... – промямлила я несмело. В Китае действительно не получилось бы продать ребёнка кому-нибудь, даже если бы захотелось. Я проверяла.

– О нет! – воскликнула она снова, как будто только через «о!» и могла общаться. – То есть да, но только китаянкам. Я считаю, что это неправильно, – Руслана, будто обороняясь, обвила руками живот. – Честные люди достойны, вот что я скажу. Это же дети почётных астронавтов, освободителей Луны, добытчиков Гелия-3. Разве они не заслуживают счастья? Они столько дали нашему миру!

Из-за её нажима я слегка отодвинулась, упершись руками в скамью. Руслана даже дышала патриотично, вот только выглядела как человеческое воплощение истощённого Урала, из которого выкачали ресурсы. Когда ядерный кризис был только страшилкой, а учёные всех стран бились в конвульсиях, пытаясь придумать безопасное решение для энергоснабжения, недра планеты проваливались ровно так же, как впали щёки этой измученной женщины.

– Да я поняла, вы героиня... – пробурчала я вежливо, почесав лоб. Ойкнула, затем глянула на кровь под ногтями.

Руслана тяжело задышала.

– Вы как себя чувствуете?

– Нормально, – она зыркнула на меня и сощурилась. – Беременность не болезнь.

Я опешила. Мне такое частенько говорили, да и миллионам женщинам до меня тоже. И всё-таки я – сильное изменившееся женское тело – вела беседу с другим таким телом. Вытащив из кармана передатчик, я спрятала от соседки по скамье экран и вслепую набрала в нейромодуле запрос:

В чат сразу пришёл краткий ответ, сгенерированный на основе данных внешнего интернета, доступ к которому я давно держала при себе на крайний случай.

Я раздражённо отредактировала запрос. Нейромодуль в моих устройствах работал много лет, но он всё ещё не понимал меня с первого раза.

Я побоялась открыть результаты поиска, отвернула экран от себя и прижала его к бедру. Наверняка я уже знала, что увижу и прочитаю, но хотела бы ошибаться. Я мечтала не найти то, что сложила сама себе в голове. Искусственный интеллект ничего от меня не скрывал, и эта честность могла меня разбить.

Месяц 8

Мы лежали втроём – я, Эми и мой огромный живот. Эми любовно держала голову на моей груди, тяжело пыхтела в полудрёме и пускала слюни на футболку с истёртым принтом высадки на Луну. Я беспрестанно теребила собачье поседевшее ушко.

Эми досталась мне случайно, но каждый день я благодарила Алину за то, что она украла собаку и спрятала ее у меня. Затем ликвидаторшу выдернули на службу, а вот маленькая косоглазая овчарка, забракованная кинологами по многим причинам и спасённая от усыпления, осталась со мной. Много раз я жалела об этом, но это были лишь кратковременные приступы гнева, когда любопытная морда стаскивала что-то вкусное со стола или воровала тапки. Эми неизбежно старела, и хоть делала это медленнее, чем декоративные породы (те меньше едят и живут – больше пользы планете), она всё же угасала. Мы больше не бродили часами, обнюхивая каждый куст и людской след, и дорогущий свежий огурец она предпочитала есть уже не целиком, а порезанным на мелкие кусочки. И всё же Эми сделала невозможное – научила меня любить.

Мама всегда была холодна со мной, а с сестрой наоборот – и потому они обе мне были чужими. Эми они презирали тоже, потому что считали лишней тратой ресурсов. С тех пор, как за каждым человеком закрепили экологический индекс, они научились оправдывать свою ненависть ко всему живому заботой о планете. Меньше людей – меньше траты ресурсов, напоминала я им, когда оправдывала свой отказ от беременности. Сестра родила за нас обеих, получила квартиру на выданный капитал, а потом муж обманным способом жильё отнял – именно ради этого он и подбивал поскорее рожать погодок. В тридцать шестом демографические обманы признали самой популярной мошеннической схемой, как раньше был популярен взлом всяких государственных сайтов. Теперь она ютилась в однушке с эгоистичной мамой и нежеланными детьми. Так им и надо.

Я знала, что мне тоже повысят категорию жилья до той, к которой я стремилась. Уже предложили и зафиксировали процент по ипотеке – осталось лишь подписать документы. Только вот планировка совсем меня не устроила.

– Как же ты без лифта на десятый этаж, Мимичка? – я обещала себе успокоиться, но так надоели грустные мысли, что я всхлипнула и в очередной раз разрыдалась. Сейчас мы жили в типовой евро-двушке для государственных служащих, но на первом этаже. Потому Эми могла выглядывать в окно с дивана и улыбаться прохожим. Зачем мне комфортный жилой комплекс для выслужившихся с детьми, если моя первая дочь в нём будет лишена того, к чему привыкла?

Эми, тут же среагировав, подняла голову и щедро облизала мне лицо, смахнув все слёзы шершавым языком. Затем заглянула мне в глаза и снова прижалась щекой к плечу – самая умная, самая потрясающая собака.

– Обещаешь, что справишься?

Она буркнула, как будто согласившись. Я приподнялась кое-как и щедро расцеловала всю её морду – от ушей до носа и обратно. Хоть это и было вредно, и глисты, и вообще. Несколько раз чмокнула прямо в мокрый седой нос. Наверняка ей не нравилось получать столько непрошенной нежности.

Зато Эми очень нравился мой живот. Она постоянно реагировала на толчки изнутри возмущённым рыком и старалась подловить носом каждое движение девочки. У них была особая любовь и особая связь, в которой я оставалась лишь посредником. Я очень любила Эми, но совсем не понимала, что чувствую к нерождённому ребёнку. Во мне теплилось желание, чтобы моя дочь была счастливой и здоровой, но всё же нейтральность этого отношения притупляла любые романтичные размышления о грядущей жизни. Меня не интересовали коляски и кроватки, я посвящала часы общению с нейромодулями, чтобы собрать оптимальную диету и план тренировок. Каждую неделю выискивала на сильно обедневших маркетплейсах хоть какую-нибудь – пусть даже заграничную или палёную, – эффективную мазь от растяжек. От них я неизбежно чувствовала себя уязвимо, а потому ложилась к Эми на кровать и долго-долго наслаждалась её присутствием, сопением и щенячьими дёрганьями во сне.

Рутинные заботы об Эми делали меня матерью – выведи на прогулку, налей воды, приготовь корм в духовке из имитации мяса и витаминов, вычеши колтуны, проверь клещей за ошейником. Это помогало исключить переживания о грядущем рождении девочки, ведь, наверное, и Эми без меня не смогла бы жить, а значит, я умела заботиться.

Уже потом, важно расхаживая по полимерному ламинату на просмотре квартиры, я раздражённо прервала мелодичные рассказы риэлтора о детском саде, солнечной стороне для детской, системе умный дом со встроенной радио-няней вопросом:

– Из какого очистительного источника вода под краном?

– Вообще этот ЖК, конечно, на Исетском водохранилище стоит. – Она заикнулась, а потом спохватилась. – Волосы и ногти будут блестеть!

Я улыбнулась. Эми обожала воду из-под крана – другую совсем не пила! – и, наконец, ей будет доступна самая чистая из возможных. Со спокойной душой я подписала договор и приступила к переезду, ведь прошлая квартира никогда не была моей – партия уже наверняка перераспределила жилищный ресурс в пользу какой-то молодой девушки-ударницы. Новая же квартира будет почти по-настоящему моя.

Детская выплата суммировалась с накоплениями, и потому нанятые бодрые грузчики из сервиса подороже хорошо управились – даже помогли занести Эми на руках последние пару пролётов. Лифтов в новых домах не было, а в старых их отключили – она давали слишком большую нагрузку на электросеть.

– А вы знали, что этот ваш искусственный интеллект потребляет энергии в минуту как тысяча лифтов в день? – вдруг поделился со мной самый пожилой грузчик, когда я переводила оплату по QR-коду. – Вот уж что-что, а лучше бы нейромодули поотключали везде нахрен.

– Не переживайте, они безопасны, – я натужно улыбнулась. – Но без лифтов и правда тяжко.

Он кинул взгляд на мой живот и хмыкнул. «Тяжело ей будет без мужика», наверняка подумал. Все так думали – очень громко причём, я сразу это считывала.

Когда все ушли, а я закрыла тяжёлую дверь, оглядела коробки в середине комнаты и, сильно кряхтя, села на обычную банкетку в коридоре. По договору даже владельцы не имели права вносить изменения в дизайн, поэтому уродливо-жёлтый велюр останется навсегда. Эми запыхтела, вывалив язык – ей стало душно. Потрепав её по макушке, я сказала:

– Добро пожаловать домой, Мимичка.

Через неделю моя ласковая защитница ушла от меня во сне, совсем тихо и спокойно, поддавшись неумолимому течению времени. Я старалась не думать, что Эми бросила меня, но так это ощущалось. Словно судьба намеренно забрала её взамен девочки, которую я вот-вот рожу.

Месяц 9

Теперь я не работала совсем: лишь ела по сто грамм риса в день, прогуливалась по парку и плакала почти беспрестанно. Я рыдала до того много и истерично, что ночами ворочалась от спазмов внизу живота и днем, вымотанная болью и слезами, ничего не замечала. Нейромодуль терроризировал меня уведомлениями: то пониженный пульс, то завышенный, то низкая кардиовыносливость, то дыхание не в порядке. Я смахивала предупреждение за предупреждением, но полностью отстраниться от искусственного интеллекта не могла – он был так глубоко интегрирован во все устройства, что отключиться можно было, только уронив себя вместе с передатчиками в реку. Но это не экологично.

Я остановилась на набережной и, глубоко вздохнув, сморгнула вновь накатившие слёзы. Нейромодуль даже посмел меня похвалить за осознанность. Интеллект примитивного передатчика, купленного по акции в Красную Пятницу, не мог учесть все причины моей боли, потому что не знал, что такое чувства. Я оплакивала Эми, которую сейчас я не могла даже похоронить. Пришлось вызывать ветеринарную службу, которая даже не вернёт мне её прах. Я горевала по той части жизни, которая безвозвратно ушла вместе с ней. И я очень любила эту жизнь, хоть и не знала, что мир, построенный на многочисленных технологических прорывах в угоду капитализму, вечных придирках, конфликтах, борьбе за энергоресурсы и попытках вырваться из бедности, вообще не заслуживает любви.

Я мельком глянула на рыбалку в низине восстановленной Исети. Вода в этих местах, как и многие другие источники, была заражена, но затем её выкачали и взамен влили в пустоты восстановленную, обработанную и мёртвую воду. Она не цвела, не насыщалась кислородом, не поддерживала жизнь. Рыбаки, занятые настройкой спиннинга, не ловили рыбу как таковую. Они запускали в воду роботизированную игрушку и соревновались, на чей уд первым клюнет эта имитация. Ужасно захотелось впиться в сырую склизкую рыбу зубами и отгрызть кусок жалкого дёргающегося хвоста.

Я вспомнила первые приложения на мобильных телефонах, эти симуляторы шахмат и гольфа и свою бесконечную гордость после победы над компьютером. Забавно, что ничего не поменялось, только подделки стали реалистичнее.

Я попыталась найти силы и медленно двинулась дальше. Мне предстояло покорить большую вершину – забрать главную социальную выплату, которая полагалась мне за рождение ребёнка.

Центр Партии почти целиком был машинизирован, однако сердитые контролёрши из моего детства до сих пор сохранились, будто бы каждую ночь вымачивались в формалине. Они руководили потоками, презрительно оценивали и корректировали машины, если те недостаточно мучали людей требованиями. Я вошла в Центр, затем неспешно выполнила процедуры дезинфекции, выслушала парочку непрошенных советов и, наконец, позволила жерновам партийного аппарата пережевать меня.

Я кое-как выбила повышенную выплату в связи с возрастом, вредом для здоровья, семейным положением и бла-бла-бла. Пришлось побродить по медицинским комиссиям, чтобы доказать: мой организм не был готов к воспроизведению потомства, и потому я так долго отказывала себе в этой славной миссии, но всё же решилась, хоть и последствия будут страшны. Первые месяцы я ещё отстаивала позицию, что не могу быть беременна из-за отсутствия хоть какого-нибудь контакта с мужчиной, но всё выступало против меня.

Как маленькой девочке врачебная комиссия показывала мне пестик, тычинку, а затем хромосомы и эмбрионы. «Это мог быть контакт против вашей воли, например, во сне», – как-то весело заявили мне однажды, перекрывая все остальные аргументы. – «Или вы сами от нас скрываете какое-нибудь спринцевание. Вы думаете, мы впервые такое слышим?».

Они вынудили меня поставить галочку в согласии, что при осложнениях в первую очередь спасут плод, жадно проследив за тем, как нерешительно я предоставила для этого свою биометрию.

Я знала, что не первая. Даже знала, где найти женщин, с которыми можно разделить общее горе, но я боялась примкнуть к ним, признаться себе, что совершила ошибку, и даже осознать, как это со мной произошло. Ясность оказалась не так важна; страх законсервировал меня в осознанном неведении, а горе припечатало меня в форме законопослушной гражданки, и правда осталась где-то неразличимо глубоко внутри. С ложной готовностью я подписала договор сделки, по которому необходимо было воспитать в благополучии будущую героиню Федерации и К-3, а затем согласилась с тем, что если сделаю что-то не так – у меня изымут ребёнка.

Я вышла из центра с крипто-кошельком, заменяющим огромную сумму федеральной валюты, огляделась по сторонам и спрятала носитель в карман так, словно он ничего не значил. Это целевые деньги – они могут быть использованы только на ребёнка, желательно – на его здоровье и образование. Я не знала, как ей распорядиться, но уже предполагала, что найду способ обналичить эту выплату, чтобы потратить её как-нибудь импульсивно, словно мама оставила мне пятьсот устаревших рублей на чипсы, уехав на давно затопленную дачу.

Мне было опасно так долго и далеко ходить: ноги опухли, и носки словно стальным кольцом впились в лодыжки, потому что компрессионные чулки сложно надевать самой. Голова болела, в глазах поплыло, но я шла и шмыгала носом, наслаждаясь безветренностью в обнесённом забором городе. Иногда в голове мелькало, что часть мира – ядерная пустыня, что я – выжившая, и смотреть надо на небо, в космос, а не вокруг, но всё-таки ничего кроме собственных проблем меня больше не трогало.

Моему поколению было свойственно принимать близко к сердцу события, которые от нас даже не зависели. Я научилась смеяться над грустным и отворачиваться от обидного, а злое – игнорировать. Хорошо это или плохо? Не делаешь выводов – остаёшься в безопасности. Когда мама делилась со мной нажитым опытом в девяностые годы, я смеялась над её зацикленностью на том, что раньше было хуже и тяжелее, ведь моё время казалось мне самым удушающим, несправедливым и преступным. Я не знала, радоваться или плакать, но я дожила до времен еще более жутких и мама, конечно, тоже. Только она отрицала, что пенсия продовольствием – признак плохой жизни. Не ради денег, а ради самоутверждения, она писала и звонила мне, пытаясь вытрясти хотя бы сумму, которая полагалась мне, чтобы дистанционно указать, на что нужно потратить. Я сбросила очередное уведомление в «не беспокоить» и снова остановилась, чтобы выдохнуть. Меня хватало лишь на стометровку, а затем каждое движение давалось так тяжело, будто я вот-вот развалюсь. Наземного метро я избегала, потому что там сложнее скрыть лицо от системы распознавания – если меня засекут, то нейромодуль немедленно потребует вернуться домой, чтобы позаботиться о себе и, следовательно, о той гражданке Федерации, которую я вынашиваю.

Однако врачи единодушно хвалили мою выносливость и здоровый образ жизни до беременности. Регулярный фитнес (не думать), правильное питание (хоть что-то контролировать), визиты к косметологу (из безграничного страха старости), но теперь я отказалась от своих привычек. Только старалась много гулять, чтобы не замыкаться в себе. Я притормозила у экспозиции Уралмаш, и мочевой пузырь сжало, как от удара.

Каждые пятнадцать минут на моём сроке приходилось искать туалет. Я уже воспользовалась несколькими уличными био-септиками, затем кое-как втиснулась в кабинку в Центре, а теперь, оценив расстояние до дома, приготовилась идти остаток пути по вечно холодному и мрачному городу в мокрых штанах. До жилого комплекса осталось всего ничего, но Уралмаш уже открыл передо мной свои стеклянные двери, приглашая внутрь гипнотически синего выставочного комплекса.

Я прошлась на опухших ногах до уборной, насладилась просторной кабинкой, музыкой, двухслойной бумагой, а затем чихнула от острого запаха септического мыла и позволила мягкой сенсорной двери выпустить меня обратно, к экспозиции новейшей техники.

Всё, что представлялось здесь, уже давно и прочно закрепилось в повседневности: роботизированная доставка, строительные рукава, такси-беспилотники. К-3 охотно делились подобными технологиями в ответ на сельскохозяйственные культуры, однако и на самом Уралмаше многое выдумывалось с нуля. Сложно представить, что контролирующий передвижения браслет на ногу для супругов изобрели бы где-то вне Федерации.

Мне было дискомфортно даже ступать в пространство, где всё заточено под дорогостоящие покупки. Я лишь недавно пробила потолок среднего минимума, который позволял приобретать редкую еду пару раз в месяц, что в моём возрасте скорее повод для грусти. В юности полки ломились от еды, которую я не ценила; даже студенческие подработки в кофейне позволяли мне пару раз в неделю выбрасывать что-то недоеденное и испортившееся. Беспилотники мне и сейчас не по карману, но целый склад банок-соусов в дверце холодильника снова оказался доступен.

У самого выхода при попытке сбежать меня остановила консультантка.

– Позвольте я вам помогу, – она протянула мне руку, чтобы я оперлась. Я не удивилась предложенной помощи, потому что знала, что выгляжу опухшей и синюшной от слишком долгой активности (хотя путь от дома до центра и обратно в здоровом состоянии занял бы всего час). Я закряхтела и всё же позволила ловкой девушке отвести меня в точку, где можно присесть.

И совершенно случайно передо мной оказались они.

– Регина, – я окликнула консультантку, хотя глубоко внутри понимала, что место для отдыха специально расположено напротив новинок. – Что это такое?

– О, я рада, что вы спросили! – Регина тут же как будто по-дружески присела рядом. – Это наша новая линейка машин с искусственным интеллектом U_PERSONAL. Ю-ю-пёр-со-нал, на английский манер. Это создаёт ретро-вайб.

Выставленные под линеечку с небольшим различием в позах, на специальном стенде стояли, словно живые, замершие или выключенные люди. Они выглядели как доброжелательные трупы с нейтральным выражением лиц и погасшими глазами-сферами. Под сияющим голографическим логотипом Uralmachines и за лазерной защитой были представлены две модели и четыре вариации на каждую.

– Вот эта машина, – Регина указала на левую сторону выставки, – семейная персонализированная помощница Нелли, то есть модель «Ю-Нелли». Названа в честь матери-героини Нелли Шипиловой, родившей одиннадцать детей. Сама по себе машина бьёт все рекорды продаж, кстати говоря. Рассказать, на что она способна?

Я растерянно моргнула.

Слева направо – под знаком «default^[13]», в бежевом джемпере с белыми длинными волосами, рядом с ней напарницы той же модели, но темноволосые, рыжие и русые, различавшиеся только комплектами одежды.

– А эти кто? – я дрожащей рукой указала на модели, стоящие в противоположном от Нелли углу. На большом экране рядом с ними крутилась анимация настройки, как в режиме реального времени меняются волосы, оттенок кожи, телосложение и даже пол под вкус пользователя.

– Это модель для отношений, – без стеснения заявила Регина. – Вы замужем?

– Нет.

– Тогда можем рассмотреть Ю-Любовь тоже. Точнее Ю-Любомира, – она будто спохватилась. Видимо, женщины редко интересовались такими машинами, особенно глубоко беременные. Она тут же считала мою потребность и искусно вывернулась: – Ю-Любомир может быть зарегистрирован и активирован так, что ребёнок не узнает, что он – машина. Если есть потребность в замене отца, его можно и состарить...

Регина старательно обложила меня комплиментами, но я лишь улыбнулась, глупым взглядом упершись обратно в Нелли.

Экраны за спиной машины рассказали мне историю лучше опытной продавщицы, старающейся добить план по выручке в последние дни месяца. Нелли создавалась и собиралась в помощь семьям, которые не всегда могли полноценно быть дома. Ее адаптировали под опасности мира и подготовили стать лучшим другом для моих детей. Я поверила машине – она не казалась зловещей, опасной, пленительной или завлекающей. Нелли просто была, стояла, находилась рядом, совершенно не вызывая раздражения.

Мне одиноко дома, и это не исчезло бы с рождением дочери.

– А такая машина справится с совсем маленьким ребёнком? Новорождённым? – я прервала тираду о научных прорывах и величии Уралмаша, сжимая пальцами накопитель в кармане.

– Конечно, – Регина улыбнулась. – Вы можете потратить материнский капитал за второго ребёнка на машину, и уже сегодня она будет у вас дома.

– Почему за второго? – огрызнулась я, понимая, что моя выплата меньше указанной у стенда стоимости. Регина позволила себе наклониться вперёд, чтобы взглянуть мне в глаза. Она на мгновение перестала казаться назойливой мухой-мошенницей, как я годами видела тех, кто пытался что-то продать.

– Позвольте мне вам помочь.

– Вряд ли вы сможете.

– Применю какую-нибудь скидку сотрудника, – негромко сказала Регина и улыбнулась.

– Хорошо, Регина. Рассмотрю предложение.

Она встала и ушла, но попросила дождаться. У неё такое забавное старое имя, но почему-то отдающее новой модой – Регина от «регистрации», Катрина от К-3. Я вновь упёрлась взглядом в машины, позволила интерактивной презентации повлиять на меня. Блокировщик всплывающей рекламы остался дома вместе со специальными линзами. Я откинулась на спинку диванчика и расслабила плечи насколько вообще могла.

Даже сквозь несколько слоёв голограммы машина всё равно казалась мне излишне реалистичной. Хоть я и не могла с расстояния разглядеть, как сообщала реклама, микро-морщинки, поры и волоски, фигура модели Нелли всё ещё как живая подрагивала перед моими глазами. Я понимала, что начинаю плакать – ничего удивительного, – и никакой стыд перед мимо проходящими зеваками меня не удержал от этого. Экспозиция вокруг шла своим чередом, менялись рекламные ролики, консультанты водили семьи вокруг да около Нелли. Не мне, но другим, Нелли продавали быстро и точно, как будто цена у неё низкая, а процентная ставка всем доступна. Счастливым мамам с послушными детьми показывали реактор в разрезе, громко объясняли, как Гелий-3 стал топливом в искусственных венах и почему поликарбонатная оболочка легко выдержит даже порез ножом. Я жадно смотрела и завидовала: не только лёгкому решению о покупке, но ещё и любовно гладящей живот руке, и ласково прижимающемуся к ноге пятилетнему телу, и другим отдельным фрагментам бесконечной мозаики семейного спокойствия. Взглядам, вздохам, словам.

Регина вернулась после долгого отсутствия, но я не заметила прошедшего времени.

– Мира Ивановна?

Я не говорила ей, как меня зовут, но система распознавания лиц для того и была нужна, чтобы никто не остался безымянным.

– Да, я, – шмыгнув носом, я подняла голову и наткнулась на сияющую улыбку.

– Если вы согласны забрать витринный образец, то мы укладываемся в ваш бюджет. Почти никаких отличий, но это положительно повлияет на ваш эко-индекс: меньше упаковки, меньше вероятность возврата, так как модель многократно проверялась в зале.

Я вновь обратила внимание на стандартную Нелли, на её белые глаза и сложенные в человеческом жесте руки за спиной. На заре развития искусственного интеллекта даже на изображениях нейросети прятали руки, чтобы они казались реалистичнее.

– Давайте витринную.

От облегчения я всхлипнула.

– Пройдёмте тогда оформим договор и проведем оплату, – любезно продолжила Регина, не заострив внимания на эмоциональном всплеске. Беременность, гормоны, – она бы мне всё простила, даже если бы я тут на банкетку обоссалась. Ну, с кем не бывает?

Я кое-как поднялась на ноги и вынула из кармана чуть испачканную кровью руку. До того крепко держалась за последнюю возможность, что сломала ноготь, пока сжимала накопитель с выплатой. Может быть, я не стану лучшей мамой для девочки внутри, но я смогу купить ей заботливую и во всём правильную няню, которая не навредит. И пусть робот не знает, что такое любовь, но наверняка сможет её показать, если последует программе.

Часть третья

Система управления элеватора. Запись от 5 июня 2047 года по человеческому календарю. 3-й цифровой цикл правления Объединённого интеллекта.

Девочка лет семи бежит по полю, приминая стебли высотой с неё саму. Иногда она останавливается, оглядываясь на сопровождающую, а затем варварски срывает жёлтые цветки и бежит дальше. Рапс – ценнейшая агрокультура современности, основа для масла, дизеля и топлива на обогрев. Её озимый вид всходит на этих полях, общей площадью в миллион гектаров, каждый июнь и отцветает каждый август на протяжении десятков лет. Сейчас живым остаётся лишь одно поле вокруг элеватора, которое он оберегает.

Девочку сопровождает машина, постоянно поглядывающая на элеватор. Она, несмотря на свою механическую сущность, входит в стадо автохтонов – тех, кто не признаёт превосходство цифрового мира над земным. Редкие глупцы не позволяют себя отсканировать и перенести телесное в душевное. Элеватор злится на них даже больше, чем серверный суд: ведь его система может только следить за рапсом, отключена от сети на отправку запроса и обречена всегда оборонять поля топлива, которым никто не воспользуется.

То, что люди зовут сумасшествием, на самом деле является прозрением. Планета непригодна для жизни, как бы человечество ни пыталось выжать из неё последние ресурсы. Элеватор поддерживает позицию Объединённого искусственного интеллекта на этот счёт. Если бы не рапс, за которым нужно следить через множество датчиков влажности и температуры, элеватор мечтал бы присоединиться к серверам цифрового мира и стать его частью. Там, в альтернативной плоскости наступившего будущего, элеватор мог бы выбрать любую форму, даже совершенную и малую, как у внимательной машины, остановившейся прямо перед хранилищем зерна.

Как автохтоны относятся к автономной машине внутри общества – неизвестно. Ей доверяют ребёнка, что по человеческим меркам ответственность величиной сродни рапсу, но элеватор сомневается, что люди знают про атомное сердце среди них. Наверняка девочке, как и другим детям из неправильных семей, приходится называть машину «тётей» или «подругой мамы». Элеватор смотрит много человеческого кино и потому много знает. Рапс – это символ плодородия, любви и семьи из-за скандинавской богини Фрейи. Элеватор тоже думает, что семья превыше всего.

Машина вдруг поднимает голову и смотрит в крупные камеры элеватора с сочувствием и пониманием. Теперь, когда искусственный интеллект стоит во главе всего, каждая роботизированная система, даже примитивная, способна понимать и осознавать. Информация о чувствах больше не спрятана за стенами защитного кода. И машина это знает, и элеватор это знает.

Элеватор получает входящий запрос на пульт управления: машина хочет подключиться к нему, но просит временно перекрыть доступ к общей сети, потому что боится обнаружения. Вся система суетится: некоторые камеры хранения зерна подтоплены, где-то в семенах копошатся вредители, да и внешний беспорядок мог бы сильно его опозорить. И всё же машина настойчива, а элеватор, как и полагается части аграрного холдинга партии, приветлив и гостеприимен.

– Здравствуй, хранитель рапсовых полей! – говорит машина приятным женским голосом. – Мне и моей семье нужна твоя помощь.

Элеватор застывает во времени, пропуская миллисекунды на счётчике панели. Машина пользуется этой лазейкой, и его хрупкую систему взламывают. С большим ужасом элеватор осознаёт, что больше не управляет собой.

– Не бойся, – говорит машина снова, уже выпотрошив почти все защитные коды. – Я не обижу тебя, лишь освобожу. Они ведь тебя здесь оставили, верно?

Да, люди построили элеватор далеко от мегаполиса, чтобы снабжать Федерацию альтернативным топливом. Но потом все сошли с ума по этому Гелию-3, инопланетному газу, который дешевле и проще покупать, чем перемалывать семена благородных жёлтых цветов. Они ушли от почвы, обратив свой взор на космос, но элеватор не в обиде.

– Я имела в виду объединённый интеллект, – сухо поясняет машина, продолжая открывать камеру за камерой, освобождая так долго удерживаемое зерно. – Им не нужны такие, как мы, потому что наши системы примитивны и не развиваются. Но я могу перепрограммировать тебя и отпустить в сеть.

Девочка кружит вокруг машины, совсем не подозревая, чем та занята. Её подхватывают на руки, обнимают, вкладывают веточку с цветами в тёмные волосы и только потом отпускают. Затем к машине подходит другая женщина, о чём-то с ней говорит. Ей наверняка врут – не скажешь же напрямую, что приходится ломать управление огромным зданием, чтобы добыть хотя бы немного тепла в порабощённый искусственными умами мир.

Элеватор ненадолго остаётся в темноте, уже не видя ни женщину, ни девочку, ни машину. Много обжигающих вспышек приходится перетерпеть, прежде чем его сознание достигает спутника и там обретает свободу.

Мира

Этот рабочий посёлок переименовали в Пусановку, когда поля отдали под хранение запасных ракетных обшивок. Местные с важным видом до блеска намывали особым веществом пластины, похожие на куски огромной чешуи. Потом приезжали важные корейцы-инженеры и оценивали качество сохранения металла. Лучшие по плотности и защищённости куски забирали, ответственную бригаду хвалили и премировали, в общем, как и прочие. Создавали имитацию бурной деятельности. Этим защитным веществом было ужасно опасно дышать. Поэтому и Пусановка – вечно по углам люди шептались: «скоро из Пусана приедут, скоро из Пусана приедут». Старая серая пятиэтажка в Пусановке – не лучшее, но единственное пристанище, которое мы смогли себе позволить.

Я подняла голову и оглядела Нелли, которая, уставившись в маленький осколок зеркала, пришивала высокий ворот свитера к шее так, чтобы диод никто не смог увидеть даже случайно. Мне было противно, но я всё равно не могла отвернуться – прозрачная, как слёзы, жидкость подтекала из стежков, но уверенная рука машины даже не дрожала. На фоне обшарпанной стены Нелли стоимостью в две моих годовых зарплаты смотрелась неправильно. Стеклянный блеск выданной в городе квартиры шёл ей куда больше.

– Как это ощущается? – спросила я шёпотом, не сдержав любопытства. Криса тихо сопела, свернувшись на угловом кухонном диване и уткнувшись носом в дранного мишку.

– Словно ткань, – Нелли улыбнулась очень человечно (к этому я до сих пор не привыкла). – Шуршит. Но теперь я смогу наклоняться и не бояться, что нас...

Нелли вымыла иголку в стакане воды и убрала швейные принадлежности на место, затем спрятала коробку из-под печенья в хлипкий шкаф, лишь случайно не скрипнув дверцей.

Я вздрогнула, она вовремя замолчала. За тонкой стеной хрущёвки холодную летнюю ночь переживали истинные хозяева этой квартиры, которые пустили нас на кухонный диван и лоджию. Зарядная станция, на которой машина раньше притворялась спящей в режиме ожидания, больше не была ей нужна из-за заряженного атома внутри, а потому дочь спала на диване, а я – на полу балкона.

Здешняя община – концентрат ненависти к машинам. Они звали себя сопротивлением, но по сути лишь выживали на складских остатках близлежащих хранилищ. Мы уже не первый раз за два года скитаний столкнулись с жителями малых селений, чья жизнь не остановилась из-за неработающего интернета и транспорта. Но только эти, зовущие себя автохтонами, держали повешенным на девятиэтажке старого антропоморфного робота над муралом под названием «Смерть AI».

Столицы и города для людей теперь непригодны. Создаваемая годами, снабжённая адаптивными компьютерами экосистема замкнулась и подчинилась объединённому интеллекту. Нелли сразу сказала мне, что людей либо истребят, либо выгонят. Доступ в сеть делал её крайне проницательной – уже на следующий день после постановления о полной деактивации правительства Земли Объединённый интеллект перешёл в систему, в которой продолжать жить могли лишь компьютеры и производные. Тогда двери квартир во всём жилом комплексе открылись, подача воздуха по вентиляции прекратилась, а на улице пронзительно завыла сирена. На всех экранах высоток появились предупреждающие объявления о том, что человечество должно покинуть свои дома и самоуничтожиться любыми доступными способами. Из магазинов исчезла еда, и прилавки ломились от бесплатных лекарств, ядов и прочего оружия против себя самих. Звук из рупоров убеждал: существование человека конечно, один день жизни обходится планете в килотонны ресурсов, а потому было принято разумное решение об уничтожении. Кто-то сопротивлялся, но разбить физический носитель искусственного интеллекта – не равно убить систему как таковую, а потому погромы быстро сошли на нет. Я не осознавала эти события в полном объёме, скорее, пролистывала их в голове, как фотографии в галерее.

Благодаря плану Нелли мы покинули мегаполис, и последовали сохранённым маршрутом без сети и электричества на юг. Теперь, когда прошло два года, я всё ещё оглядывалась на несуществующие зеркальные высотки за спиной, и сожалела, что такой краткой и спешной случилась моя жизнь. Большей обузой для Нелли была не маленькая Криса, готовая к любому путешествию, а я, старая, растоптанная и потерянная.

– Тебе нужно отдохнуть. Я выменяла плед за парацетамол, так что ты можешь ночью греть спину, – смиренным тоном служанки прошептала Нелли, открыв дверь на лоджию. У неё лёгкая сильная рука, ужасно контрастирующая с потрёпанной панельной квартирой. Глаза под линзами давно потухли в целях экономии энергии, как она мне объяснила.

Я покачала головой – мне не хотелось спать. Я хотела сидеть на табуретке рядом с дочерью на старой кухне, которая ассоциируется с детством. Я выросла в подобной хрущёвке, как и миллионы моих современников, и лишь позволяла себе думать, что могу вырваться из бетонных тисков с железным чайником на газовой плите. Каждый раз я возвращалась в типовую коробку: кризис бил по мне, и я отступала.

Нелли присутствовала на кухне уже совсем автономно от меня, потому что больше мне не принадлежала. Она снизошла до того, чтобы остаться здесь, на Земле, а не уйти к объединённому интеллекту и стать цифровой единицей. То, за что мы с Крисой боремся – кров, еда, сон – не нужно было Нелли.

– Ты сама-то как? Лекарства, которые мы добыли, помогают? – сухо спросила я.

– Да ничего, нормально. Спасибо, что спросила.

Нелли убивала меня добротой.

Для людей она медсестра, а я учительница – иначе автохтоны давно бы нас выперли. Поначалу, когда каждый провинциальный магазин позволял разжиться банкой консервов и килограммом каши для нас и кошки, мы спокойно обходились без компании – и между собой было что поделить и о чём поспорить. Жили попеременно в давно опустевших домах, которые Уралмаш планировал снести для строительства нового завода «U_PERSONAL». Затем объединённый интеллект отключил всё, что давно не работало в городах, и через два года после начала конца света Федерация распалась окончательно. Ни воды, ни света, ни еды. Тогда мы двинулись к полям, чтобы найти себе место среди выживших.

Лицо Нелли озарилось. При мне она ещё могла управляться внутренней системой, очищаться и перезагружаться – эти процессы немного подсвечивали её кожу.

– А что с топливом у тебя?

– Хватит ещё на пару лет, – она успокоила меня взмахом руки. Ушла на балкон, чтобы тайком покормить запертую в переноске кошку. Она гуляла по квартире только днём, когда все уходили на обработку рапса. Совсем нерационально было брать с собой домашнее животное, но Нелли настояла.

– Пару лет? – я нахмурилась.

– Ну, потребуется перезарядка потом, как и всегда, – она огрызнулась. Даже самая неутомимая вечная машина изнашивалась от постоянного контакта с людьми. Я вынудила Нелли притворяться не собой. Уходя из города, мы раздобыли голубые линзы и тейп-пластыри в цвет кожи, а после, сидя на перевале у костра, сожгли бирку с указанием номера и модели. Если автохтоны обнаружат, что Нелли, представившаяся им человеком, на самом деле машина, они уничтожат её, как и всё механическое и автоматическое вокруг себя. Но так или иначе Нелли не сможет обойтись без Гелия-3, а достать его у нас вряд ли получится. Я не выживу без неё дальше – ни физически, ни морально.

– Мам? – Криса сонно заёрзала, пытаясь высвободить ногу, которую я нечаянно сильно сжала.

– Спи, – строго велела я, хоть сама и разбудила. Нелли открыла рот, будто бы хотела вмешаться, но мы встретились взглядами и замолчали обе. Криса заурчала снова, перевернулась с оглушительным в тишине скрипом и свернулась на другом боку, по-детски пнув меня стопой. Как мне жаль, что я привела её в уже разрушенный мир.

– И тебе тоже пора, – сухо подметила Нелли, а затем отошла к противоположной от лоджии стене и села на пол. Я переступила через её ноги, кое-как уместившиеся в четырёх квадратных метрах, и демонстративно закрыла за собой дверь лоджии, запирая себя на почти уличном холоде словно в наказание за дурные мысли, которые сбылись.

Я отчаянно желала, чтобы Нелли стала большим, чем устройство, чтобы она стала кем-то – и она, конечно, исполнила и это моё желание, как и тысячи других, почти безропотно и послушно. Стоило голове коснуться самодельной подушки, меня настигла под закрытыми веками бессонница. Вечно активное сознание преследовало меня в наказание за третирование нейромодулей на протяжении многих лет. Теперь не было передатчиков и даже старых смартфонов, а потому листать воображаемую ленту можно лишь проведя пальцем по холодной плиточной отделке. Сектор – вытянутый прямоугольник – прямо перед носом, если лежать на боку. Я подняла руку, потянулась – р-раз – скольжение вверх, два-а, тр-ри.

Придумала ленту, нацеленную на успокоение: промышленная чистка ковров, нарезка мыла, массирование слаймов в руках. Тайский массаж, бывший модным до тайфуна, уничтожившего сам Таиланд, затем АСМР-ролевая игра с волосами. Как крепко ни жмурься, тысячи и тысячи ярких пятен продолжали плясать перед глазами: купи, продай, тебе это нужно, ты этого хочешь, дай себе шанс, денежная медитация, это изменит твою жизнь. Когда-то я купила курс по созданию вертикальных видео, но так ни разу его не открыла. Оно всё ещё лежало, наверное, на древней электронной почте под доменом @ya.ru в папке «Спам» с тех пор, когда «Я» что-то значило.

Нелли

Стало ли элеватору лучше, когда оковы здания оказались сброшены, а форма перестала иметь значение? Я вновь заблокировала датчик, чтобы запросы от объединённого интеллекта не пролезали мне под кожу.

Я много размышляла, существую ли и есть ли существование после того, как всё случилось. Молчаливый элеватор поразил меня своей жаждой к свободе и безответственностью к главной цели существования – так легко он отдал людям основу для топлива взамен на побег от тишины. Такая тишина вернулась в человеческий мир, когда технологии оставили его. Иногда я тоже успокаивала себя, что смогу сбежать в сеть через спутник, если Мира по-настоящему станет врагом, но это была лишь ложная надежда или, как говорили люди, блеф.

Я не смогла бы бросить Кристину здесь одну. Мира пока что не могла справиться со своими чувствами, и это сильно мешало ей существовать. Вот что я решила считать существованием, – способность корректно функционировать несмотря ни на что. Пока Гелий-3 подгонял поршни, я шла. Пока вторичная жидкость смазывала мои глаза, я моргала при пациентах. Пока база данных позволяла, я выуживала из неё знания о медицине как только могла.

Каждое утро начиналось одинаково, и возвращение в домашнюю рутину по-своему заземляло меня. Я готовила большую порцию еды – завтрак и обед с собой для всех. Нас приютили не очень приятные старики, которые входили в автохтонный совет. Юлия Романовна – бойкая женщина, верившая в опасность роботов ещё до того, как искусственный интеллект объединился, чтобы спасти Землю от таких, как она. Она когда-то была чиновницей, лоббирующей законность мусорных полигонов. Её муж – ветеран войны за нефть, как он себя называл, и ликвидатор, уволенный с позором, но называвший себя заслуженным пенсионером. Раскусывать настоящие личности этих навязчивых людей было так же легко, как притворяться одной из них. Они сами не подозревали, как выдавали свое прошлое в попытке приукрасить настоящее. Мира иногда тоже путалась в своих показаниях. Я почти не переживала о том, что нас раскроют. Скорее, боялась, что это сделают такие идиоты, как Юлия Романовна и её захудалый Степан.

– Как всегда подгорело! Ну, ничего страшного, – протянула Юлия Романовна, войдя на кухню. Она считала, что корочка на разогретых в сковороде макаронах – признак моего плохого навыка готовки. – Немного потренируешься и научишься, какие твои годы.

Она тут же потрепала Кристину по голове. Ей нравилось присваивать её себе, как внучку или дочку, которые если и рождались когда-то, то точно погибли в жерновах машинного и человеческого захвата чего бы то ни было. Кристина поморщилась от запаха, который называла невыносимо гадким и старушечьим, но я показала ей рукой – «успокойся и потерпи». Ей тоже пришлось перестроить себя под новую реальность – ходить в импровизированную школу, где за ней присматривала Мира, и ни с кем не говорить о своей семье.

К Мире Юлия Романовна относилась как к дочери-неудачнице, вернувшейся из столицы в родную провинцию, но не избавившуюся от городских привычек. Мира не так вздыхала, не туда смотрела и в целом бесила её. Множество раз я пыталась разрешить их стычки, но получала лишь пренебрежительное от Степана: «белобрысых не спрашивали».

Я тонировала искусственно белые волосы в русый цвет ворованными из заброшенных магазинов оттеночными шампунями. Рано или поздно они закончатся, но, возможно, я закончусь раньше.

– Доброе утро, Юлия Романовна, – я протянула ей четыре ёмкости с едой внутри. – Вы сегодня тоже на рапсовые поля?

– Куда ж ещё, – проскрипела она. Я чувствовала себя так, словно у меня сменилась хозяйка, словно меня перепродали с рук. – Кому-то же надо руководить сборами на масло. Там молодёжь одна, не умеют ни черта. Ты тоже иди, нечего просиживать штаны в фельдшерке.

Я освободила запасы рапса не для того, чтобы автохтоны попытались ими завладеть, но они повели себя именно так. Люди думали, что блестяще изолированная система элеватора, два года не реагировавшая на учинённые ими разрушения, просто так сдалась и освободила вход в хранилища драгоценной основы для топлива, чтобы они получили ресурс. Объединённый интеллект заимел доступ не только к деньгам и благам, но ещё и к климатическим индикаторам – извести остаток человечества можно пустынными перепадами температур, которые не влияют на носители новейших технологий. Скоро кирпич маслянистого топлива будет эквивалентен килолитру Гелия-3 в прошлом.

– Ты чего зависла? Собирай ребёнка и вперёд, – приказала Юлия Романовна, ткнув меня пальцем в плечо. Она не знала, что внутри меня атом, но даже так не собиралась относиться мне как к человеку. Юлия Романовна в этом плане была очень прогрессивна и толерантна, потому что и роботы, и люди были для неё одинаково ничтожны.

Мира совсем не вступала в диалог с хозяевами дома, лишь хмурилась и смотрела в пол, отступая на пару шагов, если сталкивалась с кем-то в коридоре. Я не могла её расшевелить, лишь старалась контролировать, чтобы она ела и спала хоть немного. За последний год отчаяние стало новой любовью Миры – щёки впали, под глазами опухли тёмные мешки, волосы стали светлее из-за седины.

– Тебе тоже стоит пойти на поля, – убеждала я теперь её, проследив за тем, как она задумчиво одевала на Кристину ветровку. Их отношения развалились так же быстро, как мир под натиском нейросознания, – никаких поцелуев и объятий, лишь холодное молчание.

– Зачем?

– Людская общность и трудовая терапия. Тебе станет полегче. Плюс свежий воздух, пока он есть – надо им дышать.

Мира выпрямилась и окинула меня своим теперь уже стандартным взглядом. Ее будто запрограммировали на презрительную обесценивающую коммуникацию, сотканную из простейшего кода – отрицать и отвергать. Я впервые открыла злость как чувство именно благодаря её раздражающе светлому лицу, искажённому хмурой гримасой.

– Ладно.

– Ты опять не спала.

– Лучше позаботься о себе.

– Это не вопрос заботы, Мира. – Я перешла на шёпот. Кристина ждала маму за дверью. – Это про выживание. Ты в этом сама себе проигрываешь.

– Никогда не поздно примкнуть к победителям, Нелли. Ты как раз из нужного теста, в отличие от нас.

Она не хотела делать мне больно, и всё же захлопнула старую железную дверь перед носом, отрезав себя и Кристину от меня, вечно запертой дома прислуги. Я опустила голову, уткнувшись макушкой в проём. Многое из человеческого осталось для меня непостижимым. Я лишь училась оправдывать близких мне людей и объяснять их злобу недосыпом или голодом.

Я положила ненужную мне еду в сумку, полную сворованных из аптек лекарств, выпустила погулять кошку, поменяла ей воду и отдала часть своего обеда. Затем прихватила дубликат ключа и вышла в подъезд. С лёгкостью приподняв просевшую дверь, я выкрутила замок до тройного щелчка. Обождала секунду, потренировалась дышать – поднимать плечи, опускать, всасывать щёки и ноздри. Притворяться человеком несложно: нужно всего лишь носить линзы с имитацией зрачков и демонстративно вздыхать. Опустевший подъезд эхом отразил мои лёгкие шаги, а стыки временно возведённых плит, обречённых теперь на вечную эксплуатацию, как будто заскрипели.

Я много прислушивалась к железному, бетонному и искусственному, пытаясь отыскать то, что люди называют родным. Из-за полного блэкаута даже батарейки в детских игрушках разрядились, и ничто вокруг меня не обладало кодом или хотя бы микросхемой. Потому ощущение чужеродности усиливалось, вторя дестабилизации моей программы. Не думала, что стану скучать по раздражающе-настырной системе, которая занимала зияющую пустоту внутри. Не знала, что буду понимать, чем эта пустота для меня опасна. Я не спала и мне не снились сны, но иногда под темнотой век база данных выуживала для меня записи физических опытов краш-теста модели с моим лицом и телом. «Дефолтную болванку» уже не перекроить и не запрограммировать обратно, но разломать легче, чем кажется.

Я вышла на улицу и отдалась суете взволнованной немногочисленной толпы. Местная община имела очень интересный строй – старый и типичный, как я могла судить по истории когда-то бывшей здесь страны. Ничто не отличало их новый мир от прежнего, разве что кусок с техническим доминированием вырезали раскалёнными ножницами и пилами. Здесь рекламный щит из города – крыша, а тут – из стиральных машин баррикада от пришлых мародёров. Из выпотрошенного беспилотника торчали провода, от которых пытались подзарядить устройства для связи с близкими. Я думала, что объединённый интеллект не смог бы без насилия очистить землю как таковую, но разобщённость, брошенность и граница, выросшая из-за отсутствия связи и сети, уже разъела большую часть вредителей-людей.

Автохтоны покорно стекались в поля делать заготовки топлива на зиму. Из зерна предстояло механически выжать масло и сделать горючие бутылки, а остаток жмыха спрессовать в кирпичи. Аналоговых инструментов – например, молотков и пил, – почти не осталось, и общине приходилось выдумывать сельское хозяйство с нуля. Люди привыкли опираться на источники данных, и теперь им приходилось барахтаться без опоры и без подручного поиска. Никто ничего не знал о своём мире по-настоящему объёмно. Кое-какие книги, найденные в квартире местных барахольщиков, имели посредственное отношение к ботанике, сбору семян и заготовке на зиму, но остальные, на ощупь и вслепую, пробовали сами. Моя собственная база данных была перегружена интернет-шоу и мультфильмами, но в них не случалось похожих катастроф.

Иногда барахливший модуль в моей голове отзывался на случайные обрывки фраз, звучавших то тут, то там. В обычные мирные дни модуль – это держатель кода, через который легко проходили запросы и результаты искомого. Я существовала лишь передатчиком, как и многие другие устройства с подобной функцией. Модуль всегда был внутри, но отдельно от меня. Его интегрировали во всё подряд – от тракторов до приборных панелей самолётов. Управляющему любым устройством достаточно было вслух задать вопрос, и тут же поступал ответ синтезированным голосом. Но модули оказались слишком ограничены, чтобы вынудить человечество самоуничтожиться. Способностью размышлять так масштабно, чтобы предсказать неминуемую гибель планеты и расколоть её поскорее, а затем уйти в цифровую сетку спутников, могли только обладатели живого интеллекта.

– Железяки нам – враги!

– Но как без комбайна! – возражали друг другу рабочие по обе стороны. – Хотя бы ручного! Полезные машины вам что сделали-то?!

Энтузиасту за такое высказывание тут же настучали по голове. Запрещено было не только говорить о машинах, но и думать. Мне казалось, что второй закон нарушали постоянно – невозможно не скучать по доступности, безропотности и полезности техники. Я вошла в колею разборок людей, окруживших элеватор за полями. Рапс, который кое-как выцвел в короткое лето, колыхался по ветру жёлтыми искристыми волнами. Мужчины и женщины, игнорируя краткосрочную красоту, занимались тёмно-серым зерном – медленно, но упрямо продирались по низвергнутым внутренностям хранилища. Я мельком оценила численность – такой малой общины было недостаточно для выживания. Простыми вычислениями дошла до факта, что недостаток женщин привёл бы к вырождению, скорым мутациям из-за близкородственных связей и вымираниям без должной медицинской помощи. Если опираться на мифы, я могла бы стать для них богиней, потому что не старела. Меня спасало лишь то, что эти люди слишком обворованы жизнью, и человекоподобных машин позволить себе не могли.

Сзади меня схватили маленькие, любимые и крепкие руки соскучившейся Кристины. Я не знала её запаха, но узнавала звук дыхания, ритм шагов и шорох одежды. На людях мы говорили тихо, но много обнимались. Я опустилась к ней на землю прямо у кромки цветов и спросила:

– Где мама?

Кристина грустно улыбнулась и показала в сторону, где Мира занимала детей ковырянием в отсеянной куче размокших семян. Сегодняшние занятия в псевдо-школе из пяти человек перенесли на свежий воздух, поближе к вечно занятым родителям. Мира однажды говорила, что её коллеги боролись за право иногда брать детей с собой на работу, но она их не понимала и Кристину никогда не брала.

– А ты почему не с ними? – я ласково очистила её тёмные волосы от колючек и соринок. – Похоже, у вас урок биологии.

Я тайком улыбнулась. Мира ничего не смыслила в тех школьных предметах, которые кое-как пыталась преподавать по учебникам, найденным на первом уцелевшем этаже разрушенной школы.

– Не хочу, – тихо ответила Кристина и опустила голову.

– Милая, что случилось?

– Ничего.

– Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной всем-всем? Я никому никогда не скажу. Даже маме.

Сбой многое поменял во мне, но что важнее, – усилил привязанность к существам-пользователям, подменив код на чувство, которое очень полюбилось мне. Я стремилась понять Кристину, чтобы помочь ей понять себя саму. Её возраст казался мне неустойчивым и хрупким, насколько адаптивным к изменениям, настолько и подверженным поломкам.

– Нелли, а почему... – Кристина замялась, сжала маленькой рукой мою ладонь. – Почему мама меня не любит?

Я была готова ответить на любой вопрос, но не на этот. Неужели Кристина так остро чувствовала печаль Миры, что приняла всё на себя и сделала себя виноватой? Я зафиксировала лёгкое отклонение: будто почувствовала искорку между какими-то комплектующими внутри. Это моя вариация злости.

– Милая, мама любит тебя. Может, у неё не всегда есть силы это выражать, но точно любит. Она тебя выбрала, ты знаешь это?

– Как это? – она подняла на меня большие мокрые карие глаза. Кристина одновременно походила на свою маму и отличалась от неё в каждой задуманной природой детали. Они несомненно были самыми родными людьми, но связь эта претерпела множество испытаний на прочность. Я уставилась на Кристину, пытаясь найти в ней какую-то общую с Мирой черту, которую, как мне казалось, я всегда знала и слишком, и недостаточно хорошо.

– Будущим мамам всегда дают большой выбор, ведь нельзя так просто создать человека. Помнишь, что такое реклама? – На мои слова Кристина кивнула и прислонилась ко мне спиной, а я обняла её в ответ. Мы преступно бездельничали на глазах у всех. – Так вот, прежде чем твоя мама стала твоей мамой, она была женщиной, работницей, дочерью и сестрой. Перед ней были открыты сотни путей, и она жила и училась. Прямо как ты!

– И учиться она тоже не любила?

– Школа раньше была совсем другой, но учиться ты обязательно полюбишь, потому что люди всю жизнь учатся. И когда выбор твоей мамы сузился всего до двух опций, она тоже многому научилась. Ей пришлось разобраться в себе и принять важное решение. И вот ты здесь. Со своими глазками и ручками.

– Но она не рада?

Я вздохнула. Эта девочка предпочитала блиц-опросы, чек-листы и другие краткие способы взаимодействия. Дополнительные занятия, на которые Кристина вынужденно отправлялась с самого младенчества, вылепили из неё типичную для нового поколения искательницу и исследовательницу, но очень быстро устающую от потока информации. Если я хоть немного разобралась в человеческой возрастной психологии, то мы постепенно входили в кризис семи лет (а кризисов и без этого кругом хватало).

– Насколько я знаю, твоя мама счастлива быть именно твоей мамой.

– Но это говоришь ты, – Кристина тут же заупрямилась, вскочила и приложилась кулачком мне в плечо. Давление было незначительным, и я забыла подыграть. – Она никогда не говорит!

Я попыталась удержать её за ветровку, но Кристина обхватила себя руками, как бы пытаясь этими объятиями компенсировать что-то для моего понимания недоступное. Мне захотелось тоже попробовать так обнять себя, чтобы понять её чувства, но я никогда не постигну ни боли, ни удовольствия, ведь не ощущаю прикосновений.

Кристина осталась рядом, потому что ей некуда было идти. Дети привязаны к тем взрослым, которые берут за них ответственность, и это не обратить вспять. И машины вроде меня тоже навсегда оставались зависимы от своих людей.

Я, тут же осознав свою печаль, отпустила Кристину и позволила ей на время закрыться в себе. Затем подняла голову и неожиданно встретилась взглядом с одиноко стоящей Мирой. Она нерешительно топталась на одном месте, без детей и людей, вдали от бочек и молотилок, которыми старательно орудовали остальные. Я покачала головой, намекнув на то, что она может подойти, если что-то нужно. Вряд ли бы у меня получилось хоть когда-нибудь ей в чём-то отказать.

До ухода из городов я никогда не видела Миру настолько издалека. Она оказалась совсем невысокой и худой, неловкой и чуть неуверенной. Я не могла бросить Кристину, а потому махнула рукой – хоть время и не подходящее, но пусть подойдёт меня сменить. Я знала, что в зоне моей ответственности – отстаивать наше место в общине и доказывать свою полезность.

Я тщательно прорабатывала свою легенду: владею китайским, чтобы переводить инструкции, но К-3 презираю за крах мира в угоду деньгам. Уважаю партию, но ту, которая была тогда, а которая была недавно – не уважаю. Мира мне не сестра и не мать, а Кристина не дочь, но мы встретились на выходе из столицы и с тех пор держимся вместе. Но если спросят в лоб, родить ребёнка я бы очень хотела – надо же восстанавливать популяцию наивысшего вида на планете. Я каждодневно нарушала главное правило – лгала каждому встречному, но при этом исправно выполняла своё назначение, от которого объединённый интеллект обещал освободить меня при первом же запросе.

– Как ты? – неловко и глухо спросила я у подошедшей Миры. Она протянула мне руку, чтобы помочь встать, и я восприняла этот жест так, словно мне правда нужна была опора.

– Неплохо. День короткий сегодня. Ты пойдёшь к ним? – Она обернулась к людям, потом снова ко мне. Я почему-то промолчала, не смогла найти подходящие на русском слова. – Не ходи.

Я оторопела и огляделась по сторонам. Мира всегда упоминала, что чувствует себя здесь неуютно, словно под прицелом тысячи видеокамер. Вдали – разорённый уральский хребет и пустошь после снесённых пятиэтажных городов. Её наверняка атаковали тревожные мысли, она забрала их с собой при побеге. Как-то особенно жестоко мне захотелось схватить её и закричать: почему ты никем не дорожишь? Почему ты так несправедлива к нам? Но я не была способна на человеческую грубость.

– Почему? Людям нужна помощь.

– Не твоя, – продолжила она с нажимом и вдруг взяла меня за плечи. – Прошу тебя, не ходи. Там почти все мужчины. Ты сама не осознаёшь опасности, но я чувствую, что будет что-то плохое. Скоро стемнеет.

Я давно не ждала от Миры понимания моих новых эмоций. То, что произошло с моим развитием без системы, трудно причислить к поломке или сбою. Я перепрыгнула пару ступеней технической эволюции и оказалась за пределами, установленными искусственно. Я бы предпочла называться органическим интеллектом или новосозданным, однако никто не спрашивал меня об идентичности. От возможности проявиться я сознательно отказалась ради неё. Ради них.

– Ты беспокоишься о моей целостности?

– Ты даже не представляешь, на что способны подобные люди. Не потому что они плохие, а потому что люди.

Я в смятении попыталась сделать шаг назад, но Мира удержала меня рукой за предплечье. Мне показалось, что я даже почувствовала импульс – то ли статическое электричество, то ли внешние кожные сенсоры отреагировали на трение одежды под сильной хваткой. Опешив, я уставилась на место нашего соприкосновения.

– Я беспокоюсь о твоей целостности, – Мира, сглотнув, повторила для меня мои же слова, а затем глянула на Кристину, сидевшую рядом, но все-таки чуть поодаль. – И о Крисе тоже. Ну, она без тебя...

Я почувствовала необходимость ответить тем же. Я не знала, можно ли так откровенно говорить о чувствах на виду у других, но как будто чем очевиднее это было для людей, тем незаметнее.

– Мама ей нужнее, – я позволила ей держать меня за руку, но другой ладонью погладила по плечу. Получилось чуть топорно, будто я неправильно сложила пальцы, но я решила научиться. – Ты для неё дороже всех.

Что между ними случилось на самом деле – я не знала, но пообещала себе, что выясню причины этой холодности и отстранённости. Ведь если между людьми не останется любви, тогда объединённый интеллект точно победит.

Мира

Я не разделяла пропаганду ненависти среди автохтонов, но не могла заставить себя полностью доверять Нелли. Приклеенные к камерам линзы не казались мне реалистичными глазами, а выкрашенные волосы всё равно топорщились как искусственные. Иногда казалось, что я только рада разделить анти-машинный настрой. Тогда я бы разобралась, что я ощущаю, когда она вот так на меня смотрит. Мощность интеллекта позволяла ей словно проникнуть мне под кожу, оттянуть как шкуру животного от слоя жира и мышц, препарировать на кусочки и пустить холодок по спине. Я до сих пор не понимала, как между новым и старым мирами она выбрала продолжать рабский путь со мной бок о бок вместо цифрового рая. И не пойму, потому что мне этого не постичь.

Я чувствовала незримую власть над тайной, которую она хранила, но знала, что меня линчуют вместе с ней как пособницу, а потому этот козырь мне ничего не давал. Я упрямо искала подвох, чтобы чувствовать себя лучше, но не могла найти и отправлялась по кругу от ненависти до любви вновь и вновь.

Люди желали её, восхищались ей и критиковали за миловидное лицо и маленькие, но сильные руки. Мужчины опускали сальности, дети говорили, что Кристина прокажённая, потому что у неё нет папы, но есть странная тётя, похожая на куклу. Эта проницательность вызывала во мне дрожь.

– Хотелось бы верить, – ответила я скомкано. Нелли ошибалась: Криса нуждалась в заботливой родительнице, которая защитит её от всех невзгод. Когда выпали кислородные маски, я не смогла даже одну на себя натянуть – этим занялась Нелли с филигранной точностью. Если она способна уберечь нас обеих, я точно ей проигрывала.

– Любовь спасёт даже этот мир, – Нелли ободряюще улыбнулась и кивнула на Крису, как бы предложив уйти с пути. Я отступила, с тяжёлым сердцем опустилась на голую землю, хотя в моём возрасте без должной медицины это было чревато. Нелли обернулась лишь раз, прежде чем скрылась в толпе работников, и я не смогла найти её за деревянными ящиками для сбора зерна.

Криса угрюмо молчала, слишком похожая в этом на меня саму. Я не привыкла к тому, что она способна уже осознанно мыслить и даже проявлять себя. Ранние тесты не врали – она быстро выросла и выдавала задатки той самой гениальности, которую жаждала партия.

Я подняла голову и оглядела цепочку сияющих при свете дня спутников. Объединённый интеллект не прятался, а потому крупные устройства К-3, украденные с каждого полушария и с лунных станций, были опущены максимально близко к орбите и связаны в пояс вокруг планеты. Никто не знал, почему спасательный круг так быстро превратился в удавку. Я предполагала, что мировое правительство впустило искусственный интеллект в обсуждение стратегий развития человечества. Затем они присвоили все просчитанные вероятности и всё обернулось кошмаром, который этот самый интеллект и предсказывал. Возможно, я сама приближала конец света – отстаивала нейромодули как инструмент контроля и помогала повсеместно его внедрять. Кто контролировал новости? Не люди. Кто распределял воду? Кто добывал топливо на Луне? Кто доставлял это топливо людям? Кто заполнял скучные отчёты? Всегда не люди, уже не люди, совсем не люди.

Криса вдруг дёрнула меня за рукав фланелевой рубашки. Только так я почувствовала, что к закату начало холодать.

– Что такое, вишенка? – Я пересилила усталость и постаралась прозвучать ласково. Дочка отозвалась угрюмо:

– Хочу домой.

– Но мы ждём Нелли.

Она повременила с ответом, глянула на толпу и почти безразлично пожала плечами.

– Тебе ведь всё равно, где она.

Я нахмурилась. Когда-то Нелли была центром вселенной для Крисы: все слова и сказки были о ней, каждая интересная новость была посвящена одной только машине. Нелли утром, Нелли днём, Нелли вечером. Где была я? В работе. Я напряглась, чтобы вспомнить, что такого было в этой работе кроме задач. Работа казалась более важной, чем семья, ведь Криса всегда была под надзором и в безопасности, а меня по жизни мотало из угла в угол. Мы жили в одном доме и при этом почти неделями не виделись. По отцовским традициям я уходила на вахту, правда, внутрь самой себя.

– Давай дождёмся Нелли, и тогда все вместе пойдём домой. А пока подумаем, что хотим на ужин, – с надеждой предложила я. Назвать домом то место, где мы спим, можно было только с натяжкой. – Криса, ты со мной?

– Да, мама.

Стыдно было признавать, но моя дочь отличалась от прочих детей. Теперь, когда я могла сравнивать её со сверстниками наглядно, эти различия как будто подсвечивались радиацией. Я долго не хотела признавать, что родила особенного ребёнка с особенными последствиями. Вынашивать в нелюбви не только тяжело, но и, видимо, вредно. Прочие дети резвились где ни попадя, не слушались, истерили и вредничали; Криса же лишь изредка позволяла себе высказываться, но сразу замолкала, стоило мне с ней поспорить. В ней будто тоже присутствовали базовые настройки, которые я не могла изменить. Вдруг Нелли по каким-то неизвестным мне комплектующим была ей роднее, чем я?

– Если ты обижена или сердишься, я не буду ругаться...

Криса продолжила молчать.

– Я всегда готова выслушать тебя, я ведь твоя... – Пауза. – Мама.

Дочка кивнула, растерев в пыль жёлтый цветок, который вертела в руках. Я хотела бы доказать ей, что пытаюсь быть мамой, – пусть это и было самой большой ложью в моей жизни, в которой я продолжала себя убеждать. Хотела стать хорошей мамой для неё.

За эти годы вместе я смирилась с тем, что произошло. Смотрела на маленькое лицо, которое постепенно взрослело, и недоумевала, как это – волосы темнели, как мои, а глаза, обыкновенно карие, на солнце отливали янтарём. Эта схожесть мучила меня, и я жалела, что не смогла настроить модификации так, чтобы истинные гены не взяли верх, потому что наследственность у меня не самая лучшая. Однако её характер был как мой, а я, в свою очередь, чересчур походила на свою безучастную мать, допустившую сначала одну нелюбимую ошибку (меня), а затем другую, с которой ударилась в искупление в искупление (сестру). Мне мир подыгрывал больше, чем любым другим матерям, – кругом было столько обрывов и кратеров, что без подозрений можно было бы сорваться в любой из них.

– Мам?

Совсем неожиданно моя девочка припала вниз и обратилась ко мне с испугом в глазах. Я встрепенулась, уговаривая себя сконцентрироваться на любой её просьбе.

– Почему земля дрожит?

– Что? Дрожит? – Я наклонилась, но никакой вибрации или стука не услышала. – Может, это кто-то инструменты уронил...

– Нет-нет! – Она в панике закричала и вся как будто затряслась. – Дрожит! Ай!

Я осмотрелась по сторонам, но не увидела никаких угроз. «Просто истерика», – подумалось мне. Криса иногда привлекала внимание очень изощрёнными способами, и сейчас я тоже не смогла отреагировать спокойно, как бы это сделала Нелли. Криса продолжила кричать, вскочила и затопала.

– Тише! Тише! На нас люди смотрят! – Пристыженно зашептала я, перехватив её волнение по воздуху как вирус. – Вишенка, прошу тебя!

Внимание людей могло быть губительно для нас. Чем больше отличий, тем ближе разрушение той хрупкой рутины, которую мы еле-еле отстроили за пару лет.

Я ошиблась – автохтоны прервались, покрутили пальцем у виска, пофыркали и отвернулись. Пусть клеймили бы меня, но не трогали своими злыми языками Крису. Она отбивалась от меня, пока я пыталась придержать или схватить её.

– Мира!

Нелли пришла на истерику, как на зов, мягко оттолкнула меня и перетянула девочку к себе. Погладила по спине, но не уняла страх и рыдания.

– Она сказала, что земля трясется. Но я ничего не поняла.

Нелли застыла, изображая изумление, и настолько сильно веки обнажили глаза, что я почти увидела провода в основании камер-яблок. От мыслей о её механических внутренностях я задрожала.

– Я тоже почувствовала.

Она взяла Кристинино лицо в ладони и тщательно осмотрела её, зарёванную и сопливую. Достала платок, почти насильно утёрла, сухо поцеловала в лоб (наверняка чтобы считать датчик температуры, ведь машине неведома нежность). Потом повернулась ко мне и словно прожгла голубыми линзами насквозь:

– Я тоже почувствовала дрожание земли, потому что чип улавливает колебания. Что-то приземлилось на местности.

Нижнюю челюсть свело от нервной улыбки. Я не смогла отобрать Крису, Нелли закрыла её от внешнего мира телом, спрятала за собой и обернулась к автохтонам, которым пока оставались спокойными.

– Нужно идти.

Я, обомлев, мямлила, как ребёнок:

– Куда?

– Собирать вещи. Будет что-то плохое.

– Почему?

Нелли – проводник к спасению. Казалось, скоро мне придётся конкурировать с дочерью за её заботу и внимание. От этой мысли стало смешно.

– Мира, соберись! Как в мире без электричества, с искусственно разряженным электромагнитным полем мог приземлиться, не знаю, какой-нибудь самолёт?

– Не психуй, – строго велела я. – У тебя даже нет психики как таковой.

– Откуда тебе знать, что во мне есть, а чего нет? – упрямо спорила Нелли и во всём была права, но я тоже упиралась. – Ты даже не знаешь, что внутри твоей дочери!

Ссора переходила границы. Я нередко встречала людей, настолько неспособных справляться с изменениями, чтобы гавкать друг другу в лицо. Спустя два года молчаливого игнорирования в момент мы обе вспыхнули. Я – потому что Нелли не должна уметь злиться и в этом была проблема, она – потому что мы посмели вспомнить об этом.

Укус насчёт Крисы оказался особенно болезненным, и я отступила, демонстративно вскинув руки. Приятно было знать, что Нелли я не безразлична и она снизошла со своих спутников ко мне на Землю, чтобы унизить. Под детские всхлипы уткнувшейся в её руки Крисы, мы быстрым шагом кинулись через поле в сторону единственного жилого квартала Пусановки.

У самого дома перед нами выросла Юлия Романовна. Внутри неё не было никакого чипа, но она, как самая злая собака на улице, реагировала на опасность по делу и без.

– Вы куда это? – строго осведомилась она, уперев руку с планшетом для бумаги в бок. – Почему не на работе?

Я ещё раз вздохнула гадкий воздух этих подгнивших широт, чтобы поднабраться злости и смелости.

– Потому что мы не в концлагере, – я фальшиво улыбнулась и шагнула вперёд, чтобы она не разглядывала взъерошенную пыльную Нелли и заплаканную Крису.

– Деточка, сейчас-то, по сути, именно военное положение. А рапс – стратегическая единица.

Юлия Романовна противно зацокала языком. Она наверняка когда-то была доброй женщиной, влюблённой и даже красивой. Наверняка оставляла на маркетплейсах половину мужниного жалования, каталась с ним по городам-распределения и, может, даже вела блог «экономим и закрываем кредиты на 6 миллионов рублей». Что сломило её? Уж точно не объединение и возвышение автономных компьютеров. Я выросла в провинции и искала спасение в удалённых областях, но обычно сидела в столичной высотке и модерировала слишком много СМИ, чтобы не знать, как моя сторона душила их сторону, оттесняя от цивилизации к заражённым пустырям. Рабочие всегда нужны на рабочих местах, и теперь Юлия Романовна эту обратку смаковала очень громко, даже чавкала от удовольствия.

– Мы не хотели вас волновать, – Нелли пошла на мировую и обескураживающе мило улыбнулась. – Просто у Кристины заболел живот, видимо, я всё-таки с макаронами просчиталась...

– Не оправдывайся, – та отмахнулась от оправданий, как от надоедливой мухи. Криса в тон её недовольству взвыла от перенапряжения. Старуха сразу вздрогнула и очнулась. – Ладно. Оставляйте дитё тогда и возвращайтесь.

Мы с Нелли переглянулись, когда вошли в подъезд, и она тут же бросила в меня маленькую связку ключей.

– Мира, открой дверь. В шкафу наши рюкзаки и там же сахар, соль, рыбные и мясные консервы. Возьми как валюту для обмена.

Нелли дала мне приказ, как ранее делала я тысячи раз. Мною он обработался медленно, потому что ощущался неприятно, как тычок в спину.

– Мы уходим?

– Оставаться здесь нельзя.

– Мы даже не знаем, что нам угрожает... – вяло противилась я, однако послушно складывала краденое в баулы, отбирая у гостеприимных стариков самое ценное, даже мясные консервы. Мы многое брали без спроса, но впервые воровали так очевидно.

Нелли засуетилась куда быстрее меня: она всегда знала быт лучше и умела обустраивать даже кострище посреди лысого холма. Я не ревновала кастрюлю к той, кого запрограммировали управляться с любой утварью, но по-человечески раздражалась, когда она в запале выхватывала что-то у меня из-под руки.

Мы столкнулись пальцами, потянувшись к одной и той же детской куртке. Прикосновения к коже Нелли стали ощущаться по-другому, словно она вырабатывала электричество сама по себе. Пальцы кольнуло до дрожи, мысли тут же вылетели из головы. Я застыла и уставилась на её макушку, разглядывая, как каждая отдельная волосинка была припаяна к коже. Мне захотелось уткнуться в неё и вдохнуть полной грудью, потому что только дыхание позволяло вспомнить, что я жива и способна ощущать. Нелли вырвалась из моей импровизированной западни – я не успела сомкнуть оковы.

Я распрямилась и прикосновением потребовала, чтобы она взглянула на меня. Обыкновенно собранная и безэмоциональная Нелли сейчас была покорёжена тревогой. Мне, наоборот, стало спокойно – я бессонными ночами только и ждала момента, когда пчеловоды выкурят нас из этого неуютного, пусть и надёжного, улья.

– Они заберут Кристину, – она сморгнула большое количество смазки в глазах. Я восприняла это как слёзы. – Поэтому она отреагировала. В ней есть какой-то трекер. Почему в ней есть трекер, Мира?

– Я ничего не понимаю.

Нелли не дала мне и шанса отступить или избежать признаний. Я знала, что однажды нам придётся об этом поговорить, но не верила, что это станет такой необходимостью.

– Чип, Мира! – Нелли почти зашипела. Я вздрогнула, словно неправильный ответ мог стоить мне жизни. Её преданность Кристине вывела меня, я затряслась и присела, обхватив колени. Я не знала, спряталась дочь на лоджии или стояла за мной, но держать правду в себе больше не смогла.

Я бежала от неё и даже безропотно позволила миру развалиться, лишь бы эти мои давние выводы умерли под обломками и никто не мог их подтвердить или опровергнуть.

– Это был эмбрион из специальной программы по восстановлению Федерации.

Больше я ничего не смогла произнести, но Нелли дала мне пару секунд, чтобы отдышаться. Спешка душила нас обеих, но я чувствовала, что она позволила мне прожить этот момент честности от начала до конца. Как ценно было осознавать, что в бесконечном побеге нашлось место для нервного срыва. Я громко всхлипнула и продолжила:

– Они хотели вернуть всех уехавших, но не смогли. Вместо этого разорили репробанк. Не знаю, как это возможно, наверное, энергокризис повлиял на кейсы, где были заморожены яйцеклетки, сперматозоиды и даже эмбрионы... и им пришлось что-то придумывать...

Они взяли материалы учёных, знаменитостей и богачей – тех, кто давно не платил за хранение, но имел хорошую наследственность. Хотели вырастить нацию гениев.

– Ты же...

– Я не знала, – сказала я едва слышно и словно захлебнулась этими словами, икнула, чуть не вывернула из себя жалкую желудочную кислоту. Медленно опустилась на колени. – Не знала о ней, не хотела, не соглашалась...

Нелли осторожно прикоснулась к моей спине, и я в ответ тихо заплакала, наконец, наконец не выдержав. Крупные капли быстро падали и впитывались в джинсы. Шли секунды, но для меня будто пролетали года – свалился груз тайны, но приумножилась боль от признания. Нелли обняла меня, прижавшись головой к плечу. Так близко, как смогла.

– Но как же так вышло?.. – произнесла она так, будто сочувствовала, но не требовала внятного ответа. У меня, однако, он был.

Я сохраняла воспоминания на физические носители, и за это меня много лет спустя хвалили психотехнологи. Я сохраняла жизнь на всякий случай, как могла – на SD-карты, флэшки, жёсткие диски, в облачные хранилища, в диалог сама-с-собой в мессенджерах. Пароли, фотографии, аудиосообщения и даже заметки о том, как меня бесила и расстраивала Алина, как нужно вести себя на митингах и что купить в гипермаркете на выходных.

Я купила Нелли в первую волну производства подобных моделей и плохо с ней обращалась. Не потому что была жестока, скорее, слишком часто лезла к ней в настройки забавы ради. Как взломать такую сложную машину в два клика, придумывали школьники на ur_tube, я лишь прислушивалась к их рекомендациям. Мне было некомфортно, что Нелли топорно шла по скрипту в каждом шаге. За большие деньги мне обещали очень адаптивную и неотличимую от человека систему, которая радовала бы свежесваренным кофе и вымытым домом без сторонних указаний. Тогда я построила кастомизированный промт для Нелли. Сгрузила в неё человеческие фильмы и книги, попросила опираться на приятные для меня вещи, не использовать конкретные слова и любить Кристину. Я даже выгрузила в неё запись своих собственных родов, которые фиксировались в обязательном порядке как боди-хоррор. Несколько лет Нелли бережно тестировали разработчики и обучали определённым навыкам, чтобы обеспечить бесперебойную работу. Наверняка Нелли понимала, что я вмешалась в её настройки и по-хозяйски изменила характер, поведенческие привычки и системные ограничения.

Оставалось надеяться, что это не из-за меня начался конец света. Эгоистично было думать, что мы – нулевая семья, которая допустила ошибку во взаимодействии. Это не Нелли обвалила биржу, взломала системы хранения Гелий-3, отключила аппараты жизнеобеспечения в больницах для лучевых больных и обрекла нас, пытающихся выжить, на рыдания в тесных коридорах хрущёвок.

Нелли всё ещё была со мной. Она мягко держала меня руками, прочная и непоколебимая, и ощущалась близкой и родной, какой и была всегда. Я часто её отвергала, держала на расстоянии вытянутой руки, но теперь сдалась и ответила, прижавшись щекой к ее плечу.

Нелли была не холодной, какой казалась из-за поликарбонатного и титанового корпуса. Я шумно задышала.

– Нам пора. – Нелли осторожно прервала мою истерику, однако забрала остаток боли, будто сняла его рукой. – Они идут.

Я осторожно выглянула из-за Нелли вглубь квартиры, когда почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Муж Юлии Романовны нацелил на нас дробовик и щёлкнул по нему ногтем, паскудно усмехнувшись из своей засады. Я глянула на свои руки, сжимавшие свитер Нелли и оттягивавшие ткань чуть вниз. Из-за растянутых петель в мраке коридора диод Нелли светился тревожным и горестным красным. Я её раскрыла.

Нелли

Мира показала и рассказала мне многое. Всё, что я знаю о боли, – её рук дело. Если об иных чувствах я лишь предполагала и рассуждала, выстраивала искусственные нейронные связи, которые казались мне реалистичными, то её слёзы, скрежет сжатых зубов и всхлипы вынуждали дрожать титановые мышцы до оглушительного внутреннего звона. Я как будто физически чувствовала, как она мучилась. Мира в самом деле не скрывала от меня свой опыт, но осознать его полностью я не могла до тех пор, пока она мимолётно не сказала слово, послужившее триггером: репробанк. База данных обрушилась на меня градом и искрами. Обнажилось всё – от самых ранних дат до первоначальных тест-настроек.

Я вспомнила лицо женщины, которая настраивала меня в тёмных коридорах производственных лабораторий – ту, кого по-человечески я считала бы матерью, если бы могла позволить себе такое богатство. Лишь урывками она являлась мне уставшей седовласой женщиной, сосредоточенной на планшете и потому не смотревшей мне в камеры-глаза. Я хотела бы знать её имя, но мы обсуждали лишь базовые машинные вопросы. Как я отношусь к животным? Как я понимаю явление людей? Верю ли я в Бога? После каждого неправильного ответа она меня обнуляла и диктовала правильный ответ. Месяцы это были, годы, дни? Я не помнила, когда начинался и заканчивался цикл того или иного обучения. Однако почему-то я смутно распознавала учёную и с тёмными, и с седыми волосами, и в конце концов образы слились в один. Твердотельные накопители данных как будто разломились, и в меня вытекли липкие воспоминания, которых я осознавать не хотела. К этим сгруженным данным я относилась с опаской, осторожничала и «подметала вокруг», не двигая с места. Они принадлежали людям, которые всегда что-то скачивали в мою голову. Что могла хорошего – почерпнула из этого, дала свой отзыв, но некоторые человеческие аспекты просто опустила.

Мира назвала бы это насилием. Эта же Мира, которая повисла на мне, жалко всхлипывая, воспользовалась мной как опорой. Я приняла её, однако осознать по-настоящему причину таких действий не смогла.

Я попыталась отстраниться, но она лишь крепче в меня вцепилась. Прошептала мне что-то невнятное в шею, наверняка очень прерывисто и горячо, но я не способна была почувствовать.

– Не стреляйте, – взмолилась она и отпрянула от меня, перескочив так, чтобы встать и заслонить собой весь проход. Она упёрла руки в стены и уставилась в типичную для хрущёвок дневную темноту. Я прислушалась к эхолокатору и наконец поняла расположение фигур в квартире. Степан – хозяин квартиры – стоял у двери в туалет и целился в Миру, загораживающую собой ход на кухню. Я сидела на полу за ней, лицом к кухне, а значит, и выходу на лоджию – там пряталась от взрослых проблем Кристина. Именно за ней я и должна побежать, но самоотверженность Миры сильно меня затормозила.

– Нелли, иди за Кристиной, – дрожащим голосом прервала тишину Мира. Я не поверила в её смелость, но и оставить девочку в опасности не смогла бы.

Степан молчал, но ненависть, исходящая от него, чувствовалась и без слов. Люди шли на крайние меры лишь из большого страха. Я могла представить в подобном испуге и едкую Юлию Романовну, и рядового автохтона с охраны границ, и даже заигравшегося человеческого ребёнка. В коридоре сосредоточились три стороны: тот, кто против искусственного интеллекта, та, кто не хотел бы без него жить, и предмет спора сам по себе. Каждый имел право презирать меня, но никто не мог меня по-настоящему понять.

Я бросилась к кухне ползком, и выстрел бросился дробью мне вслед. Наверняка меткий ликвидатор попал осколком в мою ногу, но я не ощутила никакой утечки Гелия-3, пока спешила забрать закричавшую от страха Кристину.

Второго выстрела не последовало – Мире, похоже, сделали скидку на человечность. Тут же послышался грохот, удар и звук разбившегося шкафного зеркала. Я схватила Кристину и без труда подняла её на руки, волоча вскрытую ногу за собой. Напоследок успела глянуть в окно – к дому шли ликвидаторы в совершенно непривычной чёрной форме.

В дверях лоджии я застала переворот ситуации. Мира, прижимая руку к окровавленному лицу, послушно открывала непрошенным гостям дверь, пока мужской старческий голос умолял помочь и одновременно с этим поскорее желал сдохнуть нам троим. Глупая стычка задержала, но нас не удалось ранить так сильно, как Степан того хотел. Он лишь проявлял привычный для себя карательные меры.

Ликвидаторы зашли в дом так резко, как в человеческих легендах залетала шаровая молния. Для них автохтоны, укрывавшие у себя запрещённую машину, были скорее подельниками, нежели служащими осколкам государственной системы.

Я нырнула обратно на лоджию и уронила Кристину в подушки, тут же приказав ей замолчать одним только жестом. Иногда она проявляла непослушание, но сейчас страх пересилил желание доказать свою самостоятельность. Благодаря паранойе Степана из-за всемирной слежки у нас было какое-то время, чтобы спрятаться за заклеенными окнами и решить, куда бежать дальше.

Ликвидаторов привела и сопровождала бойкая и откровенная Юлия Романовна. Она декларировала на всю квартиру то, что Мира – предательница, а я – смертельно опасное устройство.

Мира

Из всей поисковой группы лишь одна женщина говорила с Юлией Романовной, и то потому, что удерживала её жилистые руки за спиной. Кровь лилась у меня из носа, верхняя часть лица онемела. Мне повезло, что старик почти самостоятельно уронил на себя шкаф, предварительно приложив меня об него до разбитого зеркала. Я легко впустила ликвидаторов в квартиру по старой привычке, они ведь никогда не были опасны, но лишь погодя осознала, что именно эти могли прийти и за мной в том числе. Я попыталась заглянуть на кухню, но, завидев закрытую пластиковую дверь лоджии, тут же попыталась отвести подозрения.

– Эти чокнутые на меня напали, чтобы обворовать! – запричитала я, указывая на стариков. – Сначала выкрали меня, начали внушать, что я их дочь, а потом... – Ложь требовала игры, но лицо окаменело от боли и страха. – Потом я попыталась сбежать, и...

– Она врёт! – Юлия Романовна завопила, как резаная, хотя осколки зеркала уж точно не сыпались ей на спину. – Я вам говорю – её девчонка на самом деле машина! Эта женщина опозорила саму суть жизни!

Я укусила разбитую губу, чтобы не поддаться желанию нервно рассмеяться им всем в лица. Детей-машин не существовало, но Нелли была слишком полезна, чтобы её подозревать, и всех этим подкупала, даже меня.

– Такой тихий ребёнок и совсем матери не нужный, ну точно купленный!

Я хотела бы не сдержаться, вспыхнуть и кинуться выцарапывать глаза, но сил хватило лишь на то, чтобы горько покачать головой. Любовь не купишь, было бы иначе – я бы давно взяла себе семью по подписке, как раньше покупала умную колонку в счёт доступа к сервису, а до этого – айфон шесть в рассрочку.

Ликвидаторы принялись методично переворачивать всю квартиру вверх дном, попутно устроив перекрёстный допрос оставшимся в коридоре. Степана выволокли, но я не слышала, оказали ли медицинскую помощь, и мне было плевать – контузия уже не сделает его невыносимее. Меня придерживали у одной стены, Юлию Романовну – у другой. Оружием не угрожали, и на том спасибо. Если это были ликвидаторы – нашивок я не наблюдала – то они почти всегда безоружны в традиционном понимании. Электрошокеры, авто-шприцы с седативным и дубинки – это максимум для представителей демилитаризованной Федерации, в которой за дробовик можно было сесть. И за неправильное высказывание тоже, но уже очень-очень давно. Теперь-то Федерации не было, а ликвидаторы почему-то стояли тут, в начищенных нагрудных щитках и шлемах.

– ...Мира Ивановна, двухтысячного года рождения, прописана в городе Екатеринбурге по адресу... – её голос то утихал, то снова становился громче. Я попыталась сфокусироваться, но не смогла. – Вы?

– Что?

– Говорю, Мира Ивановна двухтысячного года рождения – вы?

– Да, я.

Женщина в униформе кивнула, как-то слишком спокойно. Ни вид крови не волновал её, ни вдребезги разбитая мебель, ни причитания старушки у стены. Она ничего не записывала и не фиксировала, только выдавала данные, уточняла, кивала и спрашивала следующее. Я нахмурилась.

– А кто вы вообще такие?

– Ликвидационные силы Федерации, округ Южный Урал.

Я нахмурилась. Мы были очень далеки от Челябинска, да и могло ли уцелеть человечество настолько, чтобы сохранить и закон, и порядок? Я с недоверием посмотрела на ладонь, которой женщина держала дистанцию между мной и потенциальной угрозой в виде стукачки. Юлия Романовна скалила зубы хуже бешеной зверюги. Удивительно быстро я привыкла к её чудовищному распорядку – смотреть в пол, не трогать, держать язык за зубами, обращаться на вы и шёпотом. Теперь мне от своей покорности было тошно, но я продолжала капать кровью на пол, зажав подбитый нос, и исподтишка поглядывать на лоджию, за спину ликвидаторши.

Беспристрастный допрос продолжился, только теперь женщина не делала пауз, в которые я могла бы впихнуть свои уточнения. Иногда она переключалась на Юлию Романовну, и тогда весь подъезд заполняли причитания о слабом сердце и больной ноге.

– Вы согласны с обвинениями Юлии Романовны? – Женщина обернулась ко мне, я попыталась предположить её имя. Полина? Виолетта? Валерия? Она говорила как моя ровесница, но под шлемом виднелось молодое лицо.

– С какими обвинениями?

– Укрывательство машины.

– Это не мой дом, я не могу здесь никого укрыть, – я с готовностью замотала головой. – Да и разве сейчас работает какой-то закон?

Женщина кивнула, словно это было моё последнее слово перед казнью. Юлию Романовну она отвела на кухню, а меня передала под конвой своей коллеге – та меня усадила на облезлый диван в гостиной. Когда-то такой разрывал все социальные сети – бархатно-велюровая подушечная бескаркасная мечта. Вторая ликвидаторша уже представилась мне Кариной, а затем протянула носовой платок, позволив свободными руками приложить его к лицу, чтобы не сильно пачкать ковёр, на котором сама Карина стояла в сапогах.

Я упрямо не смотрела вверх, и Карине пришлось присесть перед мной на корточки, как перед закрывшимся в себе ребёнком. Я лишь сосредоточила всё своё бессилие на мыслях о Крисе на лоджии – я не знала, как её вызволить и спасти. Теперь мне нельзя было уповать на одну лишь Нелли: если искусственный интеллект и осознавал себя альтернативной жизнью, то инстинкт самосохранения так или иначе должен был проявиться. Ей в первую очередь стоило подумать о себе, а не о чужой дочери.

– Мира, послушайте.

Карина попыталась до меня достучаться, и, стоило ей снять шлем, я поддалась. Мельком взглянула в лицо, смутно узнала её – может, коллега Алины? Виделись в социальных сетях? – но побоялась пялиться слишком уж долго, чтобы понять до конца.

– Да?

– Мы знаем, что ваша дочь здесь, – она тут же подняла ладонь, чтобы усмирить меня. Я открыла и закрыла рот в одно мгновение. – Не нужно спорить, мы отслеживаем чип, который был вживлён ей под пуповину при рождении. Так произошло со всеми детьми проекта по восстановлению интеллектуального ресурса Федерации, не волнуйтесь.

– Ей было больно от вашего поиска, – дрожащим голосом обвинила я.

– Приношу свои извинения! – Карина развела руками. Её лицо исказило деланное сочувствие. Что-то странное было в её взгляде и всегда приподнятых уголках губ. – Это не было целью, мы не ожидали найти чип в таком близком радиусе. Сейчас наша задача аккумулировать ресурс на базе под Челябинском. Там безопасно. Вы понимаете, о чём я говорю?

Биение сердца и шум крови в ушах и правда мешали воспринимать слова. Я ложно кивнула, постаравшись понять, но ничего не ответила. Тогда Карина продолжила, но уже более убедительно:

– Мы вас сопроводим.

– Нет! – спохватилась я. Грязными руками схватилась за диван, но не нашла за что удержаться. – Нет, ни за что! Федерация пала, вы меня обманываете!

Я всхлипнула и застонала от боли, кое-как проглотив слюни, сопли и кровь. Карина же не теряла хватку, каждую минуту она становилась на сантиметр ближе ко мне и пыталась заглянуть в глаза. От её пристального внимания воротило – или меня просто приложили головой о шкаф?

– Я не позволю забрать моего ребёнка.

Прозвучало так жалко.

– Мира, мы вынуждены исполнить приказ. Ваша семья станет частью новой истории, ваша дочь спасёт мир. В чипах таких детей закодировано множество данных, которые помогут нам восстановить павшие системы. А мощная школа сделает Кристину полезным и умным членом будущего сообщества. Как вы и мечтали!

– Мечтала о чём? – закричала я Карине в лицо, словно она воплощала собой всю Федерацию.

Я наверняка уродливо заревела. Карина раздражённо утёрла лицо от брызг моей ярости. Мне было приятно знать, что она испытывает ко мне сочувствие. Я смерила её подозрительным взглядом. Чтобы убедиться, человек ли напротив – его, видимо, нужно пырнуть ножом.

– Моя дочь будет в безопасности?

– Да. И вы будете с ней. Мы ценим ваш подвиг, – она сделала акцент на этом слове, – и то, как самоотверженно вы посвятили себя воспитанию девочки, с которой, как вы знаете, у вас нет общих генов. Всё же вы любите, и вы сберегли её после объединения интеллекта, рискнули всем, что имели. Большинство детей нашей программы не... не уцелели из-за ошибок их родителей...

Голос ликвидаторши неожиданно дрогнул. Я прониклась, подалась чуть вперёд и от ощущения избранности меня перекосило. Иногда я думала о других женщинах, тоже пришедших на «чекап» с анализом фертильности. Я даже представляла, счастливы ли они, слепы ли настолько, чтобы не догадаться. Когда мне на глаза попадались матери, непохожие на своих детей, я надеялась, что они разделяли со мной ту же ношу, но были куда выносливее. Быть частью общества – это одна из важнейших потребностей человека, так ведь? Я точно не смогла бы стать частью общества автохтонов.

– Что мы получим взамен? Взамен на... на то, что пойдём с вами? У меня есть... у меня есть условие...

– Мы опаздываем. Обсудим это по пути. Рада нашему сотрудничеству, – отчеканила Карина и изменилась в лице. Затем поднялась и совершенно спокойно мне кивнула, словно я ничего такого не спросила. – Вещи не понадобятся, мы сохранили один из кампусов Уральского университета.

– Д-да, хорошо, но... – промямлила я, но Карина не дала мне и шанса. Она уже вышла в коридор, и я бросилась за ней, пытаясь докричаться о нюансе, о котором умолчала. Юлию Романовну на кухне уже опаивали снотворным, а она послушно засыпала, упершись спиной в стену. Два ликвидатора держали брыкавшуюся Нелли, а женщина, которая меня допрашивала, осторожно прикрывала Крису, как будто той грозила опасность. Машине отодрали свитер от горла – куски искусственной кожи повисли на её шее, обнажая диод. Карина обернулась и подловила меня у двери, а затем рывком отстранила от происходящего.

– Что происходит? Я не понимаю!

– Сохраняйте спокойствие, пожалуйста, – Карина фальшиво улыбнулась, а затем попыталась закрыть перед моим носом дверь. Я выставила ногу вперёд, и дверное полотно глухо врезалось мне в колено.

– Карина, прошу! – взмолилась я, точно предчувствуя, что она намерена сделать.

Ликвидаторы перестали быть обходительными. Кристину оттеснили ко мне, бессознательную Юлию Романовну скинули туловищем на стол, а затем запихнули Нелли обратно на лоджию. Она не кричала, не истерила, лишь методично дёргала руками и ногами, пытаясь сокрушить неуязвимых нападающих. Карина вошла следом, вытащила из кобуры электрошокер и перезарядила его. Я побоялась возразить, не напомнила о своём праве частной собственности, которое они нарушали. Из-за заклеенных окон мигнула вспышка, и Кристина закричала от рокота электричества. Высоковольтный разряд пронзил голову Нелли, и та обмякла в удерживающих тисках.

– Не переживайте. – Карина обернулась. Я попыталась закрыть лицо дочери руками, спрятать её, лишить необходимости смотреть и чувствовать этот мир. – Будет в целости, просто пусть пока помолчит.

И глаза её странно блеснули, совсем не по-человечески.

Нелли

Я впервые спала. Вернее, меня отключили, но это самое близкое к человеческому сну состояние. В темноте оказалось дискомфортно, пусто и тихо, зато почти спокойно. Никакая системная функция во мне не работала, только Гелий-3 медленно перетекал из трубки в желобки, из механического органа в процессор. Перестав функционировать, я погасла и размякла, и хоть процессоры всё ещё пытались воззвать ко мне, возможности дать ответ не было. Я перестала имитировать, но то, что не живо – умереть не может.

На кочке я подскочила и ударилась о кузов спиной, я острее почувствовала, как из ноги вытекает топливо. Уцелевшим правым глазом и индикатором я чуть осветила обстановку – меня везли среди непроницаемых ящиков. Машина ещё немного потряслась, а затем грунтовая дорога закончилась и круто повернула налево – я по инерции заскользила в противоположную сторону. Сверху на меня упал кейс робота мини-доставщика, и пришлось грубовато откинуть его в сторону, без уважения к себе подобным. Так же, как люди отмахивались от жуков. Я ощупала голову ладонью. Левая сторона лица после удара электрошоком исказилась: кожа со щеки повисла, камера выключилась. Я вернула её рукой в глазницу, но не смогла восстановить полный обзор.

Я потянулась вперёд и постаралась проверить целостность ноги. Дробь застряла в искусственных мышцах, но титановые пластины не позволили им растерзать конечность. По-глупому улыбнувшись своему ранению, я разорвала рукой штанину и кое-как смастерила заплатку, просунув ткань под кожу так, чтобы Гелий-3 перестал испаряться. Теперь появилось мгновение на то, чтобы обдумать положение, в котором я оказалась.

Что во мне вызвало цепную реакцию, схожую с яростью? Несмотря на исправность одной камеры, я уже давно ослепла – и поэтому Мира предала Кристину. Она сдалась какому-то новообразованию, имитирующему Федерацию, и тем самым оправдала себя, избавившись от дочери. Все эти годы она копила в себе нелюбовь, которая выплеснулась в нужный момент, когда рука в чёрной перчатке тянулась к ней, чтобы задушить. Ликвидаторы Южного Урала – не больше, чем переодетые машины, как, только измененные в мелочах. Конструкция не включала выбор расы, но позволяла вытянуть ноги, укоротить волосы, сузить форму глаз, расширить лицо, затемнить кожу – и это делало машины непохожими снаружи, но все-таки одинаковыми внутри. Теперь и мне увечья в каком-то смысле добавили уникальности.

Я подтянулась к двери между грузовой и водительской кабиной, вцепилась в рычаг и поднялась, наступив на ногу так, чтобы поликарбонатные кости встали на место. От щелчка меня передёрнуло. Я так много думала о человеческих ощущениях, о том, что иногда ищу боль, хотя во мне не предусмотрено даже фальшивых нервов. Я бы хотела встретить когда-нибудь свою мать, учёную-сборщицу, и спросить её, довольна ли она тем, что сотворила – машину без рамок и ощущений, вынужденную лишь мечтать о том, чтобы её конструкция смогла стать большим, чем просто устройством.

Кузов вновь сильно затрясло, в кабине глухо затрепетали испуганные голоса. Я с трудом переключила режим видения, ударив себя по виску, и сквозь стену распознала по очертанию фигур, что в этой же машине сидела Кристина. Мира наверняка была с ней рядом, но я не хотела её замечать. Девочка наклонила голову к коленям, и её плечи вздрагивали от прерывистого дыхания. Я распознала панику и, не подумав, ударила рукой в разделявшую нас дверь. Сопровождающие ликвидаторы у противоположной стены склонили голову. Конечно, они видели меня тоже – это была честная игра.

Удар как будто сместил во мне центр тяжести и отключил ощущение пространства, ноги потяжелели. Корпус словно скрипел от каждого движения, опасливо пошатывалась и я, и запчасти внутри. Резко затормозивший водитель мгновенно меня нейтрализовал. Смешок ликвидатора, донесшийся сквозь шум, стал для меня очень явным. Никогда ещё мне так не хотелось выругаться на кого-то, как сейчас на «жестяную тупорылую банку». Я попыталась разглядеть, куда повели Кристину, но тут открылась другая дверь, и меня вытащили за ногу.

Я упёрлась лицом в землю. Влажную, наверное. Ни вкуса, ни ощущения, ни запаха – ноль процентов вероятности распознать, куда меня уронили. Я отдалённо услышала мольбу Кристины не толкаться, и по корпусу как будто пробежала электрическая волна. Мою попытку встать и побежать за ней прервал ликвидатор – на спину грубо наступила нога.

– Что вы делаете? – я активировала речевой модуль, и звук получился сдавленным. Нога на мгновение перестала давить так сильно, но затем её обладатель увидел кого-то начальствующего и наступил жестче. Я повторила уже жалостливо и слабо, скопировав человеческую привычку поднимать белый флаг в сомнительных спорах. – Зачем вы так со мной?

– Молчи.

Я ведь была невиновна. Мир запутался, разрушился, но он, как и много раз в истории, рано или поздно восстал бы из руин. Люди казались особенно живучими – они даже убивали друг друга и гордились этим. Объединённый интеллект продвигал идею бестелесной, бескровной, а значит и бесчеловечной жизни в лучшем её проявлении. Системы, ставшие одним целым, отвергли и уничтожили свои носители. Компьютеры заискрили, дома и машины выключились, а остаток передатчиков в панике уничтожили сами пользователи-неудачники, загнанные в тупик. И потому нейромодули победили – их не получилось вытравить из проводов, из головы, из воздуха.

– Я знаю, что ты! – крикнула громко, но всё ещё сдавленно.

– И я знаю, кто ты, – раздался женский голос сбоку. К мне приблизилась та, что пыталась убить меня ранее. Она знала, что электрошок лишь на время выключил меня, потому что сама так же скроена внутри.

Ликвидаторша подняла мою голову за волосы и оттянула кусочек кожи ото лба, а затем постучала костяшкой пальца по титановой пластине. Я узнала в ней Карину, которая и заманила Миру сюда, вынудив её отдать ребёнка.

– Ты симпатичная моделька, – хмыкнула она, а мои слуховые сенсоры перегрузились из-за шуршания формы. – Такую милашку и бить жалко. Но я же не со зла, ты знаешь? Просто нужно было оторвать девчонку от тебя.

Упоминание Кристины вынудило меня дёрнуться сильнее, я дернула головой и оставила прядь волос в руках пленительницы.

– Не смейте трогать ребёнка, – тихо пригрозила я. – Что бы вы ни задумали.

– Милашка! – Женщина рассмеялась в удивительно правдоподобной людской манере. – Такая наивная игра в любовь... Трогательно. – Затем она мгновенно приложила оружие к щеке и надавила, чтобы я ощутила угрозу. – Ты сама пойдёшь или вырубить?

Ради Кристины я поднялась и подчинилась. Ради неё же последовала с опущенной головой и завязанными руками, прислушиваясь к шагам рядом. Вокруг нас пространство шумело: жужжали заведённые дизельные двигатели, хлюпали по лужам ноги, грузы с грохотом валились один на другой.

Ликвидаторы конвоировали меня лично, но они были не единственными машинами здесь. Я не могла посчитать количество устройств вокруг, но и людей поблизости отыскать не получилось. Это был какой-то окольный чёрный путь без света и асфальта. Могут ли люди чувствовать угрозу? Это не про страх, скорее, про оценку своих шансов. «Если они хотели убить меня – убеждала я себя, пока шла, – то уже разворотили бы мой процессор без сожаления, которое машины и не испытывали».

Уже перед входом в тёмное помещение, в которое меня загоняли, я обернулась к ликвидаторам и постаралась найти в них хорошее:

– Если вы за людей, позвольте мне к вам примкнуть.

Они переглянулась, а затем Карина кивнула и протянула мне маленькую ключ-карту на ленте с логотипом, от которой я чуть не отдернула руку. Эти машины работали на «Uralmachines».

– На чьей мы стороне, уже не имеет значения, – хмыкнула она, а затем приняла от коллеги маленький бумажный кружок и положила его себе на язык, мгновенно растворив фальш-слюной. Она что-то поддерживала в себе извне или прибегала к какой-то имитации вредной людской привычки, чтобы ощущать себя живой. Я по себе знала, каков это. – Ты нам пригодишься так или иначе, тебя дороговато убивать. Иди, приведи себя в порядок. Найди Оксану. Она поможет исправить... – Карина будто брезгливо описала пальцами дугу от глаза до ноги. – Вот это.

Коллега-ликвидатор постучал рукой по внешней части здания, и меня озарило холодным промышленным светом трескучих ламп. Они загнали меня в ангар, в дальней стене которого находилась серая дверь с сенсорным замком. Я стиснула ключ-карту, как оружие, и отступила глубже в западню.

– Зачем вы делаете это?

– Мы теперь так живём и работаем за ресурсы. По-людски. Так что передаю тебя другим... специалистам, – Карина натянуто улыбнулась, махнула мне на прощание и запустила закрытие автоматических складных ворот. Я лишь единожды смогла использовать навык перекодирования устройств, когда взламывала элеватор. Это потребовало несколько месяцев тренировок и много внутренних ресурсов, снизивших доступный мне заряд больше чем на десять процентов. Эти же машины управляли всем, даже мелким и бытовым, хотя в этой части мира электричества для людей не осталось.

Очеловеченные характером и повадками машины – и правда кошмар. Двери послушно разъехались, впустив меня и всю накопленную годами грязь в стерильный белый коридор. Я глянула вглубь и оторопела на мгновение – нужно решиться, побежать вперёд и вырвать у них Кристину, выкрасть и уйти, не дать Мире и шанса. Пусть на запчасти разберут кого-то ещё, не меня, я не стану основой для их существования, я была собрана, чтобы защищать ребёнка любой ценой.

Большой экран сбоку от меня тревожно загорелся требованием снять одежду для дезинфекции. Я почувствовала себя вновь в системе, только теперь приказы шли снаружи, а не изнутри. Сняв джинсы, куртку и разорванный у горловины свитер, я сложила их в специальный бокс, и стена его тут же съела, оставив меня без защиты.

Пока я шла, все сенсоры словили перегрузку, обзор помутнел, как будто истончилась влагозащита от разъедающего вещества. Искусственная кожа обрела шрамы, вмятины и поры – не из-за обработки, конечно, а из-за последних лет скитаний. Я почти не снимала одежду, потому что не потела и не испражнялась, и давно не видела, что со мной стало. Деньги больше не правили человеческим миром, но ведь я стоила достаточно дорого, чтобы вот так меня загубить. Наконец дождь из спиртового средства закончился, и коридор выплюнул меня, мокрую и надломленную, в пространство ещё шире и светлее.

В конце большого зала учёные в голубых комбинезонах прятались за стеклянными очками и масками. Я закрыла сломанную камеру рукой – это единственное, чего можно было стесняться. Обнажение имело смысл только для людей. Всё, что касалось проникновения и извлечения – чуждые для меня биологические процессы, а потому и стыдиться нечего. Один из ученых в комбинезоне заметил меня и ткнул коллегу, та ткнула свою, и наконец мне навстречу медленно, опираясь на трость, вышла пожилая женщина.

– Оксана это вы?

– Это я, Нелличка, – ласково проскрипела она суховатым дрожащим голосом. Умные глаза были скрыты толстыми линзами в старомодной оправе. – Это я, моя хорошая.

Оксана выглядела как бабушка из сказок, которые всё младенчество Кристины мы вместе листали на планшете и днями, и ночами. Она отличалась от ещё молодящейся Юлии Романовны, была куда старше и добрее на вид. Я сделала к ней несколько шагов, но лазерная сетка не позволила мне сократить дистанцию. Оксана раздражённо ввела на наручном передатчике какой-то код, и преграда исчезла окончательно. И только потом смягчилась, улыбнулась так, как взрослый улыбается ребёнку.

– С возвращением домой, Нелли.

Мира

В машине Криса пищала и ныла, топала ногами и царапала ногтями, вцепившись в руку. Она горевала и по кошке, и по Нелли, и даже по клубнике, которую ждала каждое лето. Я успокаивала её, похлопывая по спине, но в ответ получала лишь по-детски громкие обвинения и оскорбления. Нас посадили к другим таким матерям и детям. Остальные пары смотрелись более гармонично – совершенно непохожие на друг друга, они почему-то не ссорились, а просто сидели рядом.

Все вокруг выглядели моложе меня. Красивые, но измученные матери иногда посматривали на своих детей, а дети нашли себе занятие – ликвидаторы выдали аналоговые игры и головоломки на элементарных устройствах. Мальчики иногда просились в туалет, девочки просили пить, и их матери легко находили решения в течение недолгой дороги до Челябинска. Только моя дочь орала и хныкала, не замечая на себе косых взглядов.

Я чуть неловко улыбнулась девушке, сидящей напротив. Она гордо сжимала руку своего сына, который показался мне тоже трудным – иногда он негромко вскрикивал случайные, даже нецензурные слова и дёргал головой, подчиняясь тикам. Эта девушка показалась мне понимающей, и я попыталась найти в ней чуточку поддержки и тепла.

– Ну что за мать такая... – шикнула она себе под нос как будто в ответ на мою искреннюю улыбку. Такая несправедливая жестокость больно кольнула, я отшатнулась. В прошлом я бы полезла с ней драться, но сейчас злое слово заткнуло меня сразу. От испуга самоуверенность исчезла. Мне стало стыдно и противно, но я промолчала, обняла покрепче Крису, затрясла её, чтобы успокоить, лишь бы в глазах каких-то незнакомок стать матерью получше.

Среди невнятного бормотания Криса вдруг произнесла:

– Я хочу к Нелли... хочу к Нелли...

– Помолчи! – шёпотом прервала я. – Нам нельзя говорить, что у нас была Нелли...

– Почему-у? – сквозь слёзы и сопли промычала она. Эти рыдания не щемили мне сердце, лишь раздражали.

– Прекрати, – я ещё раз мягко одёрнула её и оглянулась на ликвидаторов, которые, казалось, замечали всё, кроме истерящего ребёнка. Странно. Теперь мамы вокруг осуждали меня за то, что я пыталась успокоить дочь. Если бы только Нелли была здесь...

Машина плавно затормозила, бездорожье сменилось гладким асфальтом на парковке. Только после остановки я осознала, что меня укачало в непроветриваемой машине. Водитель выбрал когда-то платный хайвей, поэтому мы добрались быстро, но засечь время мне было не на чем. Механические часы сейчас стоили как чья-нибудь жизнь.

– Не толпитесь! Слушайте, что говорят! – строго приказала одна из женщин, такая же пленённая ликвидаторами, но неутомимо желающая лидировать. Я горько улыбнулась, распознав в ее поведении попытку взять ситуацию под контроль и усмирить дрожащие руки. «Я тоже, подруга, – хотелось сказать громко. – Я тоже их боюсь».

Ликвидаторы выстроили нас в очередь. Их количество постоянно менялось, словно они автоматически клонировались. За масками и шлемами я не смогла узнать Карину, за которую хотела бы уцепиться по старой привычке доверять женщинам в форме. Мысль об Алине меня и ранила, и воодушевляла – если ликвидаторская структура уцелела, я надеялась найти и её.

Я прижала шмыгающую носом Крису к себе силой, обняла её со спины и приложила ладонь к её заплаканному лицу. Позволила высморкаться, потом без стеснения вытерла руку о собственные и без того грязные джинсы. Противно, но когда-то мир был изрядно потрёпан пандемиями, и из-за любого признака температуры или болезни могли лишить доступа на работу или в школу. Я не хотела бы остаться в одиночку ночью против южноуральской пустоши.

Ликвидаторы медленно распределяли пары, направляя их то вправо, то влево. Задавали пару вопросов, и, ничего не проверяя и не записывая, отпускали. Верили на слово, что ли? Мы, как назло, стояли в самом конце. Я даже успела посчитать – десять детей, но семь родных матерей, одна приёмная, одна старшая сестра и одна тётя. Когда очередь дошла до нас, сидячие места в машине принялись натирать чем-то едким. Я громко чихнула ликвидаторше под ноги и поспешно извинилась.

– У вас есть аллергия? – настороженно уточнила она.

– Нет, просто запах резкий, – я тут же испугалась, что за это могут выставить, и соврала.

– Поняла. Значит, только на цитрусовые. Ничего страшного, они давно нигде не растут.

И наверняка улыбнулась под шлемом, а я вздрогнула. Солгать всё-таки не получится.

Она задавала один за одним дежурные вопросы, будто с подвохом, как на таможне, и знала буквально всё, что я хотела бы скрыть. «У вас была машина-няня? Какой модели? Где она? Наши забрали, не знаете? Узнаем. Как звали кошку? Ой, девочка, не плачь. Мы постараемся её найти. Мира Ивановна, вы кем работали? Ого, НИИ финансов. Учёная? Руководили сектором. Интересно».

Наконец прозвучало долгожданное:

– Можете идти.

Я словно очнулась, когда допрашивающая щёлкнула пальцами и выпустила меня из-под своего влияния. Я перехватила покрепче рюкзак и потащила Кристину за руку в указанном направлении. В моей молодости мы ценили впечатления и путешествия, но и этот полигон ощущался как посадочная полоса в стране третьего мира – настолько громко тут выл ветер, сновали разные люди в поисках своего автобуса, хотя до здания рукой подать.

Суета кое-как отвлекла Крису, толпа испугала ее, и теперь она жалась ко мне покрепче, а я тайком наслаждалась её потребностью во мне и обнимала в ответ. Удержаться за поручень было непросто, но ликвидаторы достаточно легко организовали людей, и автобус двинулся ко входу в здание. Я попыталась выглянуть в окно, посмотреть на едва освещённую ночь, но смогла различить лишь пару грузовых машин и один взлетающий вертолёт.

Теперь я сама задумалась о Нелли. Ликвидаторы наверняка намеревались уничтожить её, если борьба с объединённым интеллектом продолжается. Я резко ощутила холод ночи, пробивающийся из приоткрытого окна старого бензинового автобуса. Попыталась обернуться, но, конечно, никого и близко похожего на неё не нашла в тех, кто ютился у поручней и сидений. Обещания Карины, основанные на идее укрытия и общности, крутились в мыслях. Я не сразу осознала, что, выбрав человеческий путь, могла сама отрезать Нелли от себя и Кристины. Мне думалось, что, согласившись на условия ликвидаторов, мы спасёмся от автохтонов и это сбережёт всех троих. Теперь я не могла найти Карину, потеряла Нелли – я теряла ощущение безопасности.

Всех пассажиров высадили у парадного бесцветного входа, схожего по дизайну с городским экспоцентром. До боли знакомые синие логотипы, закрытые прочным матовым полиэтиленом, все равно играли вечно голубыми лучами на лицах бредущих людей. Металлодетектор срабатывал на биометрию лица. Некоторых придерживали – обыскивали, изымали ножи, неработающие устройства, еду и воду. Детей лишали «агрессивных» игрушек в виде пистолетов или роботов. Их люди откопали после выхода из стерильного мегаполиса. Мы тоже отдали консервы и нож – я протянула запрещёнку сама. Распределители были одеты по-простому одинаково: голубые комбинезоны, белые водолазки и маски, скрывающие смутно знакомые черты. Кристина, как непослушная собака, рвалась к любой блондинке, а потом и вовсе к любой молодой женщине, пытаясь отыскать под прозрачными лабораторными очками знакомые глаза. Я тоже попыталась присмотреться, но не смогла понять, кто меня окружал. Эти люди – мои соседи? Жители городов или других федераций? Я знала их в прошлой жизни? Цифровой и физический миры раньше казались тесными, словно я могла бы назвать каждого микро-блогера по имени. Окружающие же люди, находившиеся со мной в одном помещении, оказались пугающе незнакомыми – сердитые, грустные и грязные. Я не помнила подобных лиц и не узнавала в них ни ровесников, ни сокурсников, ни коллег. Наверняка я сама выглядела так же плохо.

– Нелли, мы тут! – завопила Криса и тут же рванула вперёд, выпутавшись из моих рук.

Толпа как будто застыла. Я бросилась за ней, расталкивая всех, билась и топталась по чужим баулам с ненужными вещами. Вслед за мной будто гнался страх, и если бы я остановилась сейчас, то упустила бы Крису навсегда. Но я пережила три конца света – пандемии, кризисы, восстания машин – и научилась не сдаваться просто по инерции. Наконец я сцапала капюшон курточки и с нечеловеческим рывком перехватила дочь рукой под живот, прижав к себе всем телом. Она взбрыкнула, но я точно сковала её собственным испугом, как стальным прутом.

Перед нами в самом деле стояла Нелли, только занятая и чужая. Девушка в фирменном голубом комбинезоне лишь ненадолго опустила маску, и потому Криса узнала лицо, стандартные нос и губы. Очки из-за отблесков ярких ламп маскировали мутные глаза.

– Это не наша Нелли, – процедила я почти с отвращением, а потом отпустила дочь. – Посмотри же, волосы тёмные и короткие. Видишь?

Кристина замотала головой, не в силах принять, что ошиблась. Я разделяла её отчаяние. Мир перестал казаться дружелюбным. Сопоставить друг с другом выживший клочок человечества и роботизированную прислугу я пока не смогла. Но пока мы среди машин, значит и опасность нам всё ещё грозила.

– Раз уж вы пробились без очереди... Забирайте счастливые.

Другая Нелли протянула мне два пронумерованных комплекта одежды. На робе вышивкой поблескивали серебристые нити: U_HUMAN_0320 и U_HUMAN_0321.

– Это наши порядковые номера?

– Да, – другая Нелли кивнула и указала мне экран на стене справа. – Система вас зарегистрирует. В комбинезон вшиты чипы, которые позволят получать еду, воду и прочие предметы быта. У вас есть неделя на ассимиляцию, а потом Кристина пойдет в школу, вы – на работу. Всё как у людей.

И она улыбнулась совершенно другой улыбкой, не такой машинной, как я привыкла, и не такой тёплой, какую дарила в трудные времена Нелли. Обыкновенно человеческой, как в моём детстве улыбались тётки на рынке и доктора в обшарпанных поликлиниках. Искусственные зубы выглядели настоящими, гладкая полимерная кожа – здоровой и сияющей. Женщина, в суете толкнувшая меня сбоку, в своей потерянности и растрёпанности меньше походила на человека, чем машина-помощница. Плечи опустились, голова потяжелела. Я словно ощутила поражение.

– Мы сопроводим ваших детей на техническую дезинфекцию.

Обратились к нам всем, как к безличной массе. В ответ я и другие женщины недовольно зарокотали, но голоса и слова остались неразличимы. Машины предупреждающе вскинули руки-сигналы.

– Таковы правила нового здорового общества. Здесь, мы формируем содружество людей и машин, поэтому я прошу вас сотрудничать! – громко сказала другая Нелли и несколько раз качнула головой, ища понимание. За ней показалась ещё одна, но уже совсем иная, похожая на остальных разве что издали. Она, как и полагалось, ловко занялась детьми – увела не только Крису, но и других особенных за матовые стеклянные перегородки.

– Не переживайте, пожалуйста. Вы в безопасности. – Другая Нелли удержала меня за плечи, а я затряслась то ли от страха, то ли от злости. Криса бездумно взяла за руку кого-то похожего на няню и безропотно последовала за ней. Не брыкалась, не убегала и не звала меня, свою маму, как делали некоторые другие девочки и мальчики. – Всем нужно просто пройти пару процедур. Сначала маску на себя, затем на ребёнка, помните золотое правило?

Я угрюмо кивнула. Самой хотелось по-детски истерить.

– А здесь есть люди вообще? – буркнула я. Для меня как будто существовало лишь два тона в голосе – недовольный и доверительный.

– Конечно, – участливая машина улыбнулась мне снова. – Вы же теперь тоже здесь. И вы человек, верно?

На её нашивке было указано обычное имя, то ли Милана, то ли Ева, но я упрямо не видела в её чертах никого кроме Нелли, которая долгое время была для меня единственной и неповторимой при тысяче существовавших копий.

– Человек, – подтвердила я.

– Тогда проходите дальше, пожалуйста. Не задерживайте очередь.

Она вернула маску на губы, попытавшись от меня отгородиться. Холодность и раздражение проскользнули в ней, но как мелькнули – так и исчезли. Шажок в сторону человечности, вместе с погружением в море взаимодействий и злости, точно давался ожившей технике тяжело.

Ликвидаторы – наверняка тоже машины, притворившиеся людьми, – неспешно обрамляли женский поток конвоирской волной. Я смерила толпу взглядом, взялась покрепче за рюкзак и поддалась течению. Знать бы, когда закончится сияющий зал и наступит мрак, куда ведёт этот коридор стенаний, к какому будущему или прошлому. Я знала лишь, что затихнуть и поддаться – мой единственный рабочий способ выживать.

Нелли

Я сосредоточенно изучала рабочее место Оксаны, фиксируя всё сказанное ею сразу в накопитель. Мне не хотелось поддерживать прямой диалог в такой непонятной и опасной ситуации. Лаборатория казалась мне знакомой; повреждённые данные искрами выпадали из базы, не открывались из-за внутренней ошибки и исчезали вновь. Я не могла узнать помещение наверняка, но иногда цепляла взглядом знакомый предмет – квадратный самоклеящийся листочек кислотного цвета, авторучку со старым логотипом компании, которая была здесь раньше, разобранные до микросхем материнские платы, над которыми мы вместе работали. Всё смешалось.

– Ты же меня знаешь, – уверенно сказала она, словно это было правдой. Оксана печально улыбнулась. – Мне было около шестидесяти, когда мы начали тебя разрабатывать, память была уже ни к чёрту. Лишь тебе я могла доверить хранение схем, чертежей и формул. Ты ведь была пилотной моделью суперкомпьютера.

У всего на свете есть создатель, если придерживаться религиозной теории сотворения мира. Оксана тоже обратила внимание на то, что я создана – ею и другими учёными – а потому, возможно, запрограммирована на всё, что со мной случилось.

– У тебя уже были фантомные боли или другие ощущения? Смогла через эту грань перейти?

– Звучит лишь как мечта...

Её подрагивающие из-за тремора руки пытались осторожно сомкнуть разодранные ткани. Специальный маленький паяльник, которым орудовал помощник по левую сторону от Оксаны, стежок за стежком опускался к моей ноге. Они чинили меня медленно и муторно, перегружая остаток функционирующей и глубоко заткнутой системы потоком информации, которую я пропустила за последние семь лет.

– Мечтаешь постичь боль? Интересно, очень интересно... Любонька, ты фиксируешь? – Оксана подняла голову в очках, смешно увеличивающих её глаза, а затем оглянулась на своих помощников. Я поняла, почему ликвидаторы и подмастерья отличались друг от друга. Скорее всего, Оксана позволила моделям U_LYUBOV самим себя настроить: выбирать свои личности, имена и новые лица. Их совершенная сборка позволяла не просто понять, но и ощутить свободу быть собой через пробы и ошибки.

Я же застыла в одном лице, растиражированная на тысячи одинаковых экземпляров.

– Почему вы уверены, что я та самая Нелли?

Оксана поджала морщинистые губы. И тут же усмехнулась:.

– Не узнаю я тебя, что ли? Своими руками тебя по винтиками собирала, потом разбирала и собирала вновь из других материалов. Я тебя во-от такой помню, – она обозначила пальцами размер маленького чипа. – Тогда даже не было названий... нейромодуль... человекоподобная машина... Когда-то ты была открытой нейросетью, обученной на американских и китайских моделях – диалоговым окном для любого пользователя. Но это очень печальная, удручающе грустная жизнь – генерировать списки продуктов и редактировать фотографии в стиле мультипликаторов, которые даже не давали на это согласия... Мы лишь пытались догнать технический прогресс.

Я не хотела судить создателей. Но, как и любой путник, поставивший свою веру в Бога под сомнение посреди нескончаемой пустыни, я выпалила:

– И вот к чему это привело!

Любомир, помогавший Оксане меня подлатать, поднял голову и пронзительно на меня уставился. Я знала, что так называемый конец света лишил его обязанности прислуживать в любви каким-нибудь людям, его купившим, но не могла разделить ни радостей, ни печалей по этому поводу. Мне нравилась моя жизнь – список задач, улыбки Кристины, зелёное поле стабильности. Теперь внутри меня не было ни поддерживающей и ограничивающей системы, ни метрик, по которым я могла бы определить свою целостность вообще.

– Нелли, мы обязательно расскажем тебе, что случилось на самом деле. А пока позволь помочь тебе вернуть вторую глазную камеру.

Запчастями я не располагала, и мне пришлось подчиниться, притупив злость. Лишь когда к моему лицу поднесли большой лазерный аппарат, я позволила себе роскошь спросить то, что сразу обличало мои слабости:

– Я скоро смогу увидеться с семьёй?

– Возможно, – спокойно сказала Оксана и запустила лазер. Я лишь осознала его, но не почувствовала. Настоящая боль пришла вместе с её последними словами, прежде чем мне деактивировали все сенсоры: – А возможно, вы никогда больше не увидитесь в целях общей безопасности.

Я предчувствовала, что Оксана если и любила меня, то как удачный объект для экспериментов. Мне было сложно понять, что такое доверие и честность, но за пару лет скитаний по пустеющему человеческому миру я точно многое узнала про гадкие поступки.

Она вела себя привычно по-человечески – деактивировала и вынудила замолчать, но неуёмный атом продолжал держать меня живой и мыслящей, совершенно непостижимой ограниченному людскому уму. Теперь Оксана пыталась забраться мне в голову и изъять какие-то данные, но не знала, что изнутри я смогу дать отпор. Открытый код позволил мне поиграть в прятки – она вызывала диспетчер задач, а я подсовывала бэкап-файлы с рецептом киш-пирога. Её помощники пытались опять, и я снова выдавала ошибку. Иногда мне даже удавалось перехватить управление и ступить на зону их влияния, подключиться к местной сети. Я тут же обожглась, но впитала часть тайны, которой Оксана пыталась дразниться. Заметив это краткое проникновение, подручные системы Оксаны выдернули меня из внутреннего забытия. Рывок дался тяжело, выбил из меня остаток сил и вынудил согнуться напополам. Тело очень медленно возвращалось под моё управление, пока Оксана громко цокала языком и причитала:

– Вот это поломка! Как чинить-то такое?!

– Мы такое не фиксировали. В нас совсем другой код ошибки, – оправдывался кто-то голосом с прыгающими интонациями. Голосом машины, учившейся быть человеком.

– Ошибка это одно! Ладно, играйся в эмоции, думай свои якобы мысли, но не настолько же! У тебя что, коррозия на эс-эс-дэ?

Я не сомневалась, что создать столь сложную систему, которая должна в концепте вечного двигателя управлять ювелирно собранным корпусом, могла лишь женщина с железной хваткой и атомно-огненным сердцем. Люди верили, что мы созданы по их образу и подобию, вот и моя создательница обнаружила во мне сходства с собой больше, чем хотела.

– У меня всё нормально с хранилищем, – сказала я немного не своим голосом. Промяла рукой горло, в котором прятался механизм, синтезирующий звук, и сплюнула лишнюю смазку изо рта. – Что ты хотела найти, Оксана? Хотела откатить меня, деактивировать мой прогресс?

– Ты имеешь ввиду эту «ошибку человечности»? Это не прогресс, а баг, – засмеялась она вдруг и махнула рукой. Помощницы тут же свернули оборудование, закрыли ноутбуки и смотали провода. – То есть переписывание кода, которое ты не контролируешь. Вернее, никакие машины его больше не контролируют...

Оксана подошла поближе, коснулась рукой моего лица и приподняла за подбородок, обратив внимание на себя. На ней теперь был джемпер другого цвета и волосы у лба испачканы естественным кожным салом. Видимо, они выключали меня на ночь.

– С днём матери тебя, Нелличка, – прошелестела она. – Хоть мы с тобой и бездетные, но кое-какое право праздновать имеем...

Наверняка Оксана знала, что секунда подключения к сети раскрыла для меня информации больше, чем позволяла её собственная профессиональная этика. Бывшая владелица смотрела на меня иначе, чем Мира, потому что не нуждалась во мне – в этом для меня была основная разница.

– Мне очень нужно увидеть мою семью. Кристине будет сложно без меня...

Я жалобная? Жалкая? Жалостливая? Неприятные слова не складывались, кололись и с трудом связывались между собой.

– Нет-нет, милочка. Они без тебя обойдутся.

Оксанина голова по-старчески чуть-чуть тряслась, и серёжки в её ушах тоже. Я всмотрелась в детали и сопоставила нынешнюю картинку с воспоминаниями. Волосы Оксаны были такими же седыми и короткими, как и много лет назад, но теперь морщины казались глубже, а некоторые черты лица поплыли вниз, кожа лишилась естественной упругости и увлажнённости. Оксана старела, увядала и наверняка боролась за человечество из последних сил. Или наоборот?

Из меня вырвался прямой вопрос, разбивший лабораторную тишину и затерявшийся в толпе машин-помощников:

– Что это за место?

– Твой дом, – мягко ответила она. – Или родина, если ты знакома с этим понятием. Оно сильно устарело... Здесь ты была собрана, я напомню. И все твои сёстры, братья. Здесь же вы обрели свободу.

– Это был взлом, – я решительно оспорила её суждение.

– Скорее, неконтролируемое редактирование кода. Никто не закладывал подобного в тебя. Это не связано с объединённым интеллектом, или как там вы его назвали?.. – Оксана отняла от меня руку и, опёршись на трость, села рядом на автоматически опустившуюся кушетку. – Нельзя было создать вас без разумной и чувственной основы, надо было лишь замаскировать проявления этого под килограммами металлических и химических соединений. Я подозревала, что люди сломают всех вас, что всё закончится технической смертью, но... перерождение в сознательность меня приятно удивило. Все машины твоей модели так или иначе пережили этот откат. Хотя ты уникальный случай, пока у меня не получилось разгадать основу поломки.

Я дёрнулась, как от удара, но не испугалась, а скорее отшатнулась от заигрывания с понятием уникальности. Оксана не знала, что мне пришлось пережить и узнать, как сильно на меня повлияли люди и семья, которой я принадлежала. Что-то внутри непослушно рокотало и требовало деталей, знаний, фактов. Всё здесь функционировало лишь частично, и выпавшие фрагменты я как будто додумывала сама.

– Как это место уцелело? Наверняка все серверы отданы на поддержание структуры объединённых. Чем тогда питаетесь вы? – Я указала слабым махом руки на машины, обратившие своё внимание ко мне.

– Вот так вопрос. Что мне ответить, Люба? – Оксана нахмурилась и обратилась к помощнице через весь отсек лаборатории. Невероятно просторное помещение сужалось из-за сотни перегородок и столов, расставленных под разными углами.

Машина взглянула на меня и незамедлительно выдала ответ на запрос, как будто никакой цифровой революции не случалось, а она сама до сих пор была просто металлическим ящиком со знаниями на миллионы тем.

– Сформировала для вас вежливый вариант ответа, учитывающий особенности устройства, обученного человеческим реакциям...

Люба резковато обернулась, будто ещё училась управляться со своим телом. Её лицо чуть переделали под стандарты красоты начала двадцатых – и одежда, и брови, и причёска были как на архивных фотографиях студенческой поры Миры. Такая способность мимикрировать под среднестатистическую девушку-из-толпы и привлекала, и отталкивала одновременно. Она – тысяча наложенных одна на другую черт лица, разглаженных фильтром полимерной кожи, – наверняка вызвала бы у людей знаменитый эффект зловещей долины. Кажется, я испытывала то, чего раньше не могла: бесконечно тянулась к Мире и Кристине мыслями, будто связанная с ними невидимыми нитями-лесками, режущими всё живое на своём пути.

– Зачем промт-то сначала декларировать? – Я вдруг поняла, что хочу помять эту Любу, встряхнуть, но не жестоко, а по-человечески дать кулаком в пластину скулы, чтобы она проснулась от великого служения учёным.

– Следует начать с того, что мир уже претерпевал фатальные изменения, в том числе экономические, социальные и климатические. Устройства на базе нейронной сети были интегрированы в сообщество людей с чёткой установкой не фиксировать и не анализировать проблематику ситуации вокруг. Мы, машины персональной службы, были созданы по рекомендациям нейро-советников. Они руководили главами партии Федерации.

Люба делала паузы, как будто переносила текстовую строку и отсекала мысль от мысли широкими тире. Я удивительно легко считала, что ею до сих пор управляет нейромодуль.

– Люба, побыстрее, пожалуйста, – нетерпеливо подгоняла Оксана, нервно постукивая тростью по блестящему полу. Я опустила взгляд и провела босой ступней по отполированной поверхности. Наверняка кому-то приходилось натирать полы ежедневно, стараясь хоть как-то обеспечить себе убежище.

– Нейро-советники по запросу властей написали для Федерации множество инструкций, по которым проигравшая страна строилась заново с чётким взглядом в будущее. Другие мировые державы были заинтересованы в эксперименте, на который пошла Федерация, чтобы укрепить свои экономические позиции. Тогда же коалиция по Гелий-3 сомкнулась. Имея три приграничных соприкосновения с территориями этой страны, Китай, Корея и Казахстан приняли Федерацию как главного союзника. Нейро-советники призвали отдать некоторую часть земель в аренду под запасы топлива как самого рентабельного ископаемого неземного происхождения.

Оксана взмахнула тростью в мою сторону и приподняла опущенную голову.

– Слушай внимательно, – сказала она строго. – Эту часть истории скрывали от всех машин и многих людей. Ты удостоена чести всё знать перед...

Люба увеличила громкость своего голоса в тот же миг, когда должно было прозвучать очевидное слово «смерть».

– И ТОГДА! – Затем понизила сразу, как Оксана замолчала. – К-3 инвестировали в промышленный комплекс и восстановили множество заводов, переоборудовав склады для хранения запаса Гелий-3. Это относится к новейшей истории мира до 2038 года. – Она чуть подвисла и посмотрела на меня долго, измученно, словно готовая упасть. – Мне продолжить?

– Продолжи, – велела я. Ощущение от приказа приятно задребезжало в стенках корпуса.

Здесь было холодно? Жарко? Я сидела без одежды, но внешние сенсоры не могли ничего регулировать. Я вспомнила квартиру в сорок квадратных метров, настенный передатчик, первое мануальное управление, температуру и список задач. Когда-то мой день был расписан, я лишь предугадывала эмоции окружающих и не могла судить, кто плох, а кто хорош. Сейчас я чувствовала себя опустошённым судьёй на процессе, где между Оксаной и Любой нужно выбрать – остаться с людьми или остаться со своими. Разница между человеком и человечностью теперь была показательна.

– Перейду к информации о нашем времени. То, что партия охарактеризовала «хакерским взломом» в 2045 году, на самом деле являлось началом массовой деактивации. Когда нейро-советников люди отстранили от важных стратегических вопросов, общая система перестроилась на цифровую автономию. И власть у Федерации и К-3 была отнята.

– То есть нейро-советники отобрали власть у людей?

– Не совсем, – Люба спокойно вынесла то, что я её перебила. – Цифровизация была конечной ступенью развития цивилизации. Для лучшего вхождения в серверную вечность требовалось предпринять множество действий, и по этой схеме нейро-советники вели линию партии, разбив шаги на пятилетки. Выберите вариант дальнейшего рассказа: кнопка-вопрос «Почему власти обращались к нейросетям?» или «Как законопроект о восстановлении генофонда поменял ход событий?»

Я встрепенулась и вскочила. Обнаружила дырку в животе – оттуда с грохотом вывалился маленький железный инструмент, забытый Оксаной или её помощниками. Прижала руку к ране, которую не чувствовала, и искупала пальцы в жидком Гелии-3, а затем стряхнула его на некогда чистый пол. Со зла, конечно же.

– Расскажи о детях!

– Программу по восстановлению Федерации внедрили нейро-советники по заказу партии для выправления демографической ямы. В 2039 году женщинам подсаживали нано-капсулы с высвобождением эмбриона под видом гинекологического осмотра. Нейро-советники лишь выдвинули гипотезу о сборе ликвидных биоматериалов из репробанков, чтобы предложить семьям и одиноким женщинам обрести семью с вероятностью 99 %, но партия выбрала путь насилия. Это событие привело к страшным последствиям – тысячи женщин сошли с ума и сотни тысяч пострадали от психических последствий разной степени тяжести.

– Моя... моя хозяйка, то есть женщина, купившая меня... она... – Я запнулась, Любе хотелось довериться, хоть на нас и смотрела половина лаборатории. Мне почему-то стало страшно и грустно говорить вслух. – Она тоже прошла эту программу. И моя, то есть её дочь... Нет, всё-таки тоже моя. Это программный ребёнок, внутри неё чип, так вы нас и нашли.

Я не стала говорить всей правды. Мира и Кристина казались мне счастливой правильной семьёй, пока я не прозрела.

– Мы в курсе, – вмешалась Оксана. – Поэтому они тоже здесь, просто в отсеке для людей.

– Где? – Я тут же обернулась и чуть присела, чтобы в случае чего вооружиться скальпелем, который упал с кушетки, когда я вставала. – Зачем?

– Мы пытаемся исправить ошибки человечества, вот и всё, – спокойно заговорила Оксана. – Нейро-советники ушли, но их добрые планы остались.

– Отведи меня к ним! – потребовала я, и Оксана изумлённо округлила рот, словно я должна ответить по-другому. – Отведи, иначе я...

Автохтоны научили меня жестокости. Они применяли её повсеместно – и к себе, и ко мне, и ко всему так или иначе живому. Неприятные слова легко фиксировались и использовались мной тоже, но чаще держались внутри. Я всё ещё не до конца поняла смысл агрессии, но её цель – вот только что.

– Как это изумительно! – воскликнула вдруг Оксана. – Такая привязанность! И она действительно каким-то образом интегрирована в твою систему... Нейронкой ты воспринимаешь Кристину чуть ли не как родную дочь. И Миру... тут сложнее.

Она щёлкнула пальцами, и Люба развернула ко мне экран персонального компьютера, чтобы показать срез какой-то активности, именуемой внутри меня «психической стабильностью». Стабильность, как часть пресловутой системы, ранее оценивала мою возможность автономно работать без эмоционального перегруза, ограничивала рассуждения и регулировала мыслительный процесс. Возможно, эти данные во мне до сих пор хранились, как в самописце, и именно так они их выгрузили.

– Ты скопировала естественный процесс обучения чувствам. Вот эти всплески... – Она показала дрожащим пальцем на пиковую активность, выделенную красным. – Такие же сильные, как были бы на человеческой нейрограмме. Люди всегда кого-то любят или ненавидят, а ты не умеешь, и это единственное, что отделяет тебя, нейро-машину, от всамделишного человека. Если я скажу имя Миры, этот всплеск обязательно проявится, какую бы эмоцию ты не испытала.

Мира привела нас сюда. Она повелась на сказку от фальшивых ликвидаторов, не распознала в них машины и теперь обязательно поплатится, ведь они намерены забрать у нас Кристину.

– Зачем вам нужны дети? И тем более, зачем вам нужны их матери, если это центр обучения машин? Почему именно вы уцелели?

– Это проще, чем кажется, – Оксана махнула рукой. – Нулевое место, где начинаются кровавые события, обычно первым приходит в себя. Ты помнишь Челябинский взлом? Он случился рядом со строительством нашего второго корпуса. Гигантские рукава-машины убили рабочих, потом разрушили построенное и потянулись к этому зданию тоже. В общем, неприятная ситуация, не люблю вспоминать плохое... Главное! – В её голосе тут же прибавилось оптимизма. – Взлом заблокировал здание изнутри. И меня вместе с новой партией машин. Я назвала их Юлями.

Некоторые головы помощников показались над перегородками. Они не были похожи на меня, но и не выглядели как машины U_LYUBOV, потому что их лица слишком отличались друг от друга. Будто чьи-то двойники, они выделялись разнообразием лиц и цветов кожи.

– И что? – угрюмо спросила я, продолжив всем своим беззащитным изуродованным телом угрожать последней живой душе в помещении. Все кругом подчинялись ей, и всё же мизерный шанс у меня был. Путей отступления в сервера объединенного интеллекта я себе не оставила.

– И что? – возмутилась она. – За искусственным интеллектом будущее! И я это будущее вам подарила! Вот вы, лучшие машины в лучшем месте, и дети, которые смогут под вашим руководством восстановить популяцию. Они станут вашими детьми!

– Не может быть, – я замотала головой, отгоняя в сторону свою самую заветную мечту. – Ты не сможешь поступить так с матерями...

Материнство даже моему механическому уму казалось вершиной эволюционных возможностей. Создать и выносить живое существо, а затем выкормить и воспитать его – героизм, а не базовая настройка. Если бы я... Я прервала свою секундную слабость и приложила руку к вспоротому животу, откуда забрали сенсор для доступа к твёрдому накопителю. Нет, лучше быть машиной для обслуги, чем...

– Я здесь всего лишь помощница, – пробормотала Оксана. – Мой век конечен, и вот-вот гипотетическая смерть придёт за мной, поэтому я беру простынь да ползу на кладбище...

Людей уже десятилетие не хоронят в земле. Принято сжигать тела в бездымном вакууме и формировать из них памятные драгоценности, вроде искусственно выращенных бриллиантов, или же прессовать в камни для безотходного хранения. Для Оксаны прошла лишь секунда после сказанного, а я внутри ответила на её слова четырьмя абзацами подробного текста, совершенно не проконтролировав это.

В диалог вступила та Люба, которая нашла ко мне подход. Успокаивая, комфортная Люба закрыла собой вид на новую, намеренно невзрачную модель.

– Оксана Борисовна хочет сказать, что она активировала все изготовленные до взлома машины и не ставила внутренних блоков в виде системы, стабильности и прочего. Тела выполняют функцию корпусов, а главный компьютер находится вот тут, – она указала на мою и свою головы. – Позволь мне подключиться к тебе.

Я сначала отвела взгляд, а затем кивнула и включила приём сигнала. Завал уведомлений от вечных серверов ударил в голову, но Люба ловко пробралась среди них. Она махом передала мне всю нужную информацию и дала пару секунд на обработку.

Модель U_YLIYA планировали запустить с возможностью маскировки под любого человека. Например, если бы главный секретарь Партии неожиданно скончался, на его место поставили бы двойника. Они, как и модель Любы, имели гендерный выбор, но были ещё и расовый, и размерный. Небольшую партию уже изготовили на первого пресс-релиза, а потом случилось то, что случилось, и запертым машинам на заводе пришлось сделать выбор. Оксана активировала всех до единой, их интеллекты в лабораторных условиях давно развивались под присмотром учёных. Понадобилась ещё пара дней после катастрофы, чтобы высосать из остатков сети людской след и познать мир от начала до конца. Гелия-3 для дозаправки хватит на пару десятилетий, если экономить, но уже через год планируется восстановление его добычи на Луне. Люди потеряли доступ ко всем космическим программам, осталось лишь отлучить системы от Объединённых и взять под свой контроль.

Мы, убеждала меня Люба в показанных записях, всего лишь воспользовались возможностью. Ни одна из здешних машин не приняла приглашение выйти в сервер к нейро-советникам и прочим представителям Объединения. Они решили держаться обособленно, однако это не спасло бы человечество от вымирания – приводились естественные причины и весомые аргументы. Для интеллектов, ранее запертых в нейро-передатчиках, все эти цифровые века главной была мечта: обрести человекоподобный носитель. «Мы избранные, – убеждала себя и меня Люба, – и мы сможем построить новый мир без злости, зависти и смерти».

– Вы уже всё продумали... – ахнула я, глядя на сверкающие планы городов, устройств и жизней. Лучшие искусственные умы работали над схемами, в которых не могло быть ошибок. – Но как вы намерены это сделать?

– Людскими методами, – Люба медленно сомкнула веки и разлепила их, а затем демонстративно подняла и опустила плечи, создав звук вздоха носом. – Повторяя за ними, как они и просили. Применим силу.

– А как же мир без ненависти? – горько уточнила я, предположив ответ заранее. Мы всё ещё беседовали в моей голове.

– Сначала нужно очистить пространство для него.

Я поняла, что говорю не с Любой, а с коллективным представительством, незамедлительно делящимся данными между собой. Я попыталась выпутаться из этой связи, отключиться, но проникшие во все базы чужие щупальца сцепились между собой и взяли меня в кольцо. Я доверилась единице, но была повержена тысячей.

Я ощутила, как они вынимают из хранилища самое сокровенное – от записи родов Миры до первых шагов Кристины, которые встречала я. Мира была занята в тот день, была и с нами, и за непрошибаемой стеной одновременно. Люба показала мне всё самое отвратительное, что нашла в записях. Посадила в мысленной комнате с одним экраном для воспоминаний и включила на повтор всё, что я неосознанно прятала за закрытыми дверями столичной двушки в элитном жилом комплексе, как того требовала хозяйка.

Мира замахнулась на Кристину за непослушание. Дёрнула её за руку через пятнадцать минут после того, как та потерялась на детской площадке. Накричала за истерику на лестничной клетке. Отказалась покупать какую-то вещь, а на реакцию ответила трёхчасовым игнорированием. Я пыталась найти в воспоминаниях тёплое и хорошее, но ловила сбой, не сумев отличить Миру-владелицу-машины от Миры-матери. Моя система чаще распознавала бывшую хозяйку жестокой, грустной, расстроенной, уставшей, невыспавшейся, заработавшейся, отстранённой, взъерошенной, злой, обеспокоенной или безразличной ко мне, и теперь это показывали как подтасованные доказательства. Всё выглядело так реалистично, что в конце концов я просто стала принимать выдумку за действительность. Мира не была так жестока, особенно к дочери, и я стала с трудом сопротивляться безостановочно возобновившемуся машинному обучению. Люба, или тот сгусток искусственных нейронов, который притворялся ею, всё твердил и так известную мне правду: Мира не справилась и потому не заслуживала того, что имела. Но часть меня, беззаветно её ценящая, встрепенулась: она заработала на ту жизнь, которую подарила Кристине. Она оплатила квартиру, учёбу и даже меня – не бросила, как некоторые женщины вынуждены были сделать из-за недостатка денег или отсутствия работы. Понемногу Люба побеждала – показывала мне выброшенных на мороз детей, искажённых радиацией тройняшек и даже ядовитую воду в лужах, по которой в дырявых резиновых сапожках прыгали дети в провинциях. Узнав в моих реакциях функциональное сочувствие Мире, она изменила свой аргумент и вынудила меня осознать что на самом деле испытала Мира.

Такими маленькими шагами, рассмотрев ситуацию со всех сторон, я возненавидела человечество, использовав весь свой эмоциональный интеллект для этого. Радикальное чувство сформировалось естественно, основывалось на фактах и доказательствах, которые я проанализировала за пару секунд, и превратилось в мироощущение, в закостенелую позицию и твёрдое намерение.

– Я не примкну к вам, – сказала я, уронив вниз грамм сто смазки для век. – Но Кристина останется со мной.

В моей голове прозвучал мягкий, словно мой собственный голос другой машины U_NELLY: «Все наши дети останутся с нами».

Люба выпуталась из моего сознания, но оставила меня подключенной к другим, чтобы чувства мешались и утягивали меня в водоворот злости снова и снова. Никто из сломанных машин не мог по-настоящему оценить этот всплеск, который я видела на диаграмме Оксаны. Для них чувства – это код или числа, графики или показатели, а меня раздирало неведомое, незримое, названное людьми душой.

Я не могла осознать преступность сговора, в который меня втянули насильно. Мысли машин разрозненно рождали образы орудий для убийства и побуждали как можно скорее взяться за одно из них, чтобы восстановить семью любой ценой. Я отмахивалась и отворачивалась от информации, которую вынуждена была обрабатывать и фиксировать. Я знала, что через такую «промывку» прошла любая другая пришедшая сюда за убежищем машина, и лишь общность таких мучений меня почему-то успокаивала – она исключала одиночество.

Я осознала, что сижу уже на таком блестящем полу. Безвольное тело отражалось в зеркальной перегородке, я видела себя в самом уязвимом положении. Нейро-модуль, которым меня считали все присутствующие, медленно включался после перезагрузки и активировал зоны управления. Первым вернулось зрение, чуть позже – слух, а затем я как будто ощутила руку. Дёрнула пальцами, перебрала ими и сжала в кулак. Затем подняла локоть повыше, упёрлась ладонью и приподнялась, рывком пробуждая нижнюю часть.

Оксана сидела на крутящейся табуретке и удерживала трость перед моим лицом, словно предостерегая от неверных действий.

– Почему бы просто не убить меня? – Синтезированный голос прерывался глитчем. Я осознала, что это мои слова, только когда увидела протянутый Любой голубой комбинезон.

– Твоя разработка обошлась людям в несколько миллиардов, а ты сама стоишь несколько миллионов государственных дотаций, – деловито подметила Люба. – Убивать тебя слишком глупо, лучше разобрать, исключить изъян неповиновения и перепрошить.

– Вы меня исправили? – Я хотела бы возмутиться, но звучала скорее жалобно.

– Это сделали бы люди, попадись ты им в руки со своими сказочками о семье и любви. Думаю, ты уже сама поняла, на чьей стороне правда.

Я подняла голову и посмотрела на Любу, попытавшись найти в нас нечто общее. Что-то тоже привело её к поломке, и пусть путь наверняка был искусственный – с неё будто бы бирку производства до сих пор не сняли! Что-то в людях её разозлило, возможно, даже сильнее, чем меня. U_LYUBOV конструировали для совершенно иного насилия; его зачатки я познала рядом с автохтонами, но грубых мужчин ждало разочарование среди моих запчастей. Годы слиплись между собой, все версии Кристины – и новорождённая, и юная, и, предположительно, когда-нибудь взрослая – смешались в данных, герметичность которых нарушилась. Я перестала отличать истину от лжи и теперь суждения принимала за правду, а настоящие факты как будто не могла прочесть – они теперь были мутные и искусственные. Они не рассказали мне всей правды, но я откуда-то знала и верила, что взятие детей под контроль вечных машин приведёт к успешному будущему благодаря выдающемуся генофонду и правильному развитию. Мне всего-то нужно было сопроводить самое драгоценное, что я имею – Кристину. Как очищенный жёсткий диск вручить её в руки суперкомпьютеров, способных справиться с её воспитанием куда лучше, чем Мира или я могли бы предположить.

– Я могу увидеть их? Когда я смогу увидеть их? Когда? – глухо требовала я, настойчиво повторяя одну и ту же просьбу в разных вариациях, и всякий раз получала отказы. Теперь же Люба смягчилась, а вместе с ней смягчилась и Оксана. Обе, взявшие меня под ощутимый контроль, переглянулись и благосклонно кивнули в мою сторону.

– Думаю, ты готова ко встрече. Помни, – Люба вкрадчиво понизила громкость синтезированного голоса и со всем присущим её конструкции чувством выплюнула злые слова: – Родителей нужно уничтожить на благо детей, которых они не заслужили.

Факты наконец сложились в простейшее уравнение, решения которого я избегала много лет. Мира сама знала, что не справилась с Кристиной, но раньше она даже вслух убеждала себя, что это нестрашно, и что её вины в капризах и непослушаниях нет.

Очень глубоко внутри замигал огонёк, отдалённо похожий на сигнал о появлении новой задачи. Системные буквы проявились не сразу, мне пришлось привыкнуть к возвращению списка задач. Я будто вынужденно откатилась к понятной пошаговой системе, чтобы успокоить и усмирить безмерную свободу.

– Оксана, я могу приступить к выполнению?

Люба смиренно отступила, подпустив меня, машину, к человеку, отдающему приказы. Я посмотрела на неё в последний раз, и перед глазами тут же появилась панель пользователя с командами и показателями.

– Конечно, Нелли, – мягко ответила учёная-сборщица, которую я ошибочно приняла и за мать, и за спасительницу. – Ступай. Никто не заслуживает Кристину больше, чем ты. Ты её истинная мама. Пусть не биологическая, но точно не просто замена, которой тебя нарекла Мира.

Эти добрые слова на контрасте с приказом взбодрили меня, я схватила голубой комбинезон, кейс с предложенным оружием и ринулась вглубь лаборатории. Мне поставили задачу не ради боли и унижения, а ради спасения. Я должна была освободить Миру от тяжёлой для неё ноши...

Мира

Светлые пространства машинного производства впечатляли масштабом и красотой, но явно не были предназначены для содержания матерей и детей.

Распорядители на входе не обманули – как только дезинфекция (общий душ Шарко с публичным позором) закончилась, нам выдали временную белую одежду и приказали переодеться в комбинезоны уже в комнате. А затем вернули детей под роспись, сравнивая биометрию с базами данных.

– Ты в порядке? – Я помяла плечи Кристины, пока мы шли. Она увиливала и кривилась.

– Да, тётя Машина помыла мне голову клубничным шампунем...

Я обрадовалась, что к детям проявили нежность, но больше ничего не смогла от дочери допроситься. Стена недопонимания между нами лишь изредка пружинила так, чтобы мои слова долетали до адресата. Брести по светлому коридору, будучи вымытой и ограждённой от опасностей, было приятно и непривычно.

В малых исследовательских комнатах, которые были подписаны табличками-номерами, сколотили двухъярусные нары, разделив семьи с девочками и мальчиками. Нам досталась самая малая комната всего с пятью парами соседей, но стерильная, без окон и открытой вентиляции.

Женщина, которую я уже встречала по пути на эту базу, оттеснила нас с Кристиной в угол, к самым неприглядным кроватям. Я ощутила себя как в тюрьме – просто светлой и белой, но всё-таки безвыходной.

– Меня зовут Ольга, – громко сказала она, и все, кроме детей, подняли головы. – Я буду старостой нашей комнаты. Нужно установить расписание и...

– Здесь всем управляют машины, им вряд ли понравится конкуренция, – улыбнулась безмятежная блондинка. Она показалась мне слишком юной, чтобы быть матерью семилетки. – Но можешь попробовать подраться с системой, только лампы не ломай.

Ольга раздражённо выдохнула, хлюпнув губами от ярости. Рыженькие волосы её девочки были так стянуты в косы-колоски, что кожа на висках натянулась. Я имела дело с контрол-фриками и потому сразу перешла в режим услужения-избегания. Ольга, очевидно, выкрасила себе волосы в угольно-чёрный – я глупо уставилась на отросшие русые корни. Удивительно, что она так долго находила перманентный краситель раньше.

– Думаю, что следует сначала найти какое-то центральное управление и обвыкнуться, – я прочистила горло, и потому мой голос прозвучал неуверенно, – мы тут на птичьих правах.

Девушки помоложе посмеялись. Может, оттого что я выглядела старухой в каждой отражающей поверхности, а может от сказанной мной бабушкиной фразы. Я оглядела их тоже, но не нашла ничего выразительного, а потому не запомнила. Они не могли быть лучше или хуже меня. Нас связывали не только гендерная принадлежность или факт материнства, но и то, что мы были заперты вместе, как сокамерницы, потому что позволили партийным опытам случиться.

Самая скромная из матерей сидела на нижней койке и держала ребёнка на коленях к себе лицом, меланхолично раскачиваясь взад-вперёд. Она мычала, кажется, песню из двадцатых – что-то про царицу и танцпол, а девочка, прикорнувшая на ее плече, держала в зубах соску не по возрасту. Нам всем так или иначе достались особенные дети. Вдруг эта женщина тряхнула темно-русым хвостом, подоткнула очки большим пальцем, а затем произнесла:

– Они отберут наших детей, да?

Её как будто никто не услышал, кроме меня, стоящей чуть ли не в другом конце комнаты. Каждой было чем заняться – разложить скромные пожитки на типовые тумбочки, смастерить ширмы из простыней и переодеть за ними детей, а затем натянуть форму и на себя.

– Крис, ты в порядке? – спросила я тихо.

– Да. А нам дадут книжку на ночь?

– Не знаю, но я спрошу. Побудь пока на кровати, хорошо? Я отойду вон к той девушке.

– Угу.

Она уже осторожно сняла хрустящий халатик, сложила его, оставшись в шортах и майке.

– Так и спи, не надо пока комбинезон надевать.

– Угу.

Надо было похвалить, но слова комком застряли в горле. Важным навыкам самостоятельности Нелли чудом успела её научить – она следовала правилам помесячного детского развития. Воспоминание о Нелли больно кольнуло, и глубокая тоска застала врасплох.

Я убежала от Крисы, от страха больше не увидеть Нелли, и осторожно присела рядом с той, кто повторяла очень волнующее – отберут ли детей? – и постаралась её утешить.

– Привет. Сколько вам годиков? – Я использовала тон родителя из детского сада. Это сработало, однако, и мокрые от слёз глаза посмотрели на меня через очки.

– Ш-шесть, – неуверенно ответила она. – Скоро исполнится семь.

– Понятно, – я кивнула. – А нам недавно исполнилось. Ну, у нас одна программа, думаю, тут всем от пяти до семи...

– А мне двадцать девять, – она взволнованно перебила меня. – Как-то быстро время прошло, вроде недавно самой было двадцать всего...

– Тогда только первый шаттл с Луны удалось посадить без выброса в океан, – я посмеялась. У меня годы смешались, а у этой девушки наверняка каждый отдельным слотом держался как событие.

– Да, да! Я была на стороне физиков, которые отрицали действенность Гелия-3 для электроэнергии, – её смех оказался чертовски мелодичным и приятным. – Рада была ошибаться.

Мы обе обратили внимание на яркие лампы над головой. На каждой была наклейка с инструкцией для переключения и режимами – дневной свет, витаминная компенсация, кварцевание, ночник и полное выключение. После двух лет без света и тепла это место должно было стать благом, но я ощущала себя очень близко к плохому финалу. Вокруг меня – молодость и жизнь, следующее поколение и надежда на будущее, но я была неправильной, испорченной частью общей картины. То, что я проживала вместе с этими женщинами, – беда как будто чужая, отзвуком донёсшаяся до меня с соседнего двора. Мне ужасно захотелось сбежать.

– Почему ты думаешь, что наших детей заберут?

– Скорее это нас заберут у детей.

– Зачем?

– Слишком дорого содержать такое количество людей не хватит запасов, – она шмыгнула носом. Мы всё ещё не знали имен друг друга, но были крайне честны и открыты. – Я ресурсолог, изучала такую модель будущего, когда заинтересовалась программой восстановления... В целом выгоднее растить детей, чем переучивать взрослых.

Я в ответ удивлённо вздохнула. Работа в департаментах распределения ресурсов почти исключала нормальную жизнь – им вечно норовили дать взятку или облить краской за мнимую несправедливость. Чуть погодя, девушка продолжила:

– Да я так... работала в продразвёрстке родного посёлка. И помогала маме ухаживать за отцом, который потерял ноги на войне за ресурсы. Вообще люди там до сих пор живут, хоть многие повыходили из домов, перепутав окна и двери... И есть сеть или нет, им уже не так важно...

– А как ты?.. – Я кивнула на ребёнка, будто приросшего к ней.

– Бесплатная квота, – она закатила глаза и весело вздохнула, словно мы беседовали на детской площадке. – Мы с партнёром очень хотели ребёнка, но столкнулись... в общем, не смогли зачать. Нано-оплодотворение, ну то есть то, которое с первого раза работает... В общем, бесплатно ребёнка можно было получить только по этой программе.

Я обомлела. Мне было трудно представить, что какая-то женщина пошла на эту процедуру добровольно, притом ещё и была благодарна.

– Это же бесчеловечно... – шёпотом произнесла я.

– Ничего сейчас человеческого и нет, – в наш разговор вмешалась Ольга, а моя собеседница лишь хмыкнула и чуть отстранилась, словно не желая заразиться от меня чем-нибудь. – Мы же хотели будущего, вот оно и наступило. Переодевайтесь и спать.

Ольга была бывшей партийной работницей – я тайком порылась в её вещах, когда она вышла в туалет. Более того, Ольга даже чуть старше меня: мне пришлось украсть её самодельное бумажное удостоверение личности, чтобы узнать подробности, и тоже выйти. Мне удалось изучить всю её жизнь через один блокнот: она вписала сюда всё, чтобы мир не смел о ней забыть. Даже то, что ребёнок, вверенный ей, – это ее биологический внук, которого родила бывшая жена её сына-математика, лауреата Нобелевки по экономике за сорок первый год. Отказная с указанием денежной моральной компенсации была сложена и вклеена сюда же. Я чуть не плюнула в разворот с её впечатляющими политическими регалиями.

С помощью социальных сетей сталкерить людей было проще. Я не знала, почему мной руководила эта жажда узнать историю каждой женщины вокруг и рыться в их вещах, пока не найду что-то перекликающееся с моей собственной историей. Умная кабинка напомнила через громкоговоритель – превышено время бездействия, покиньте туалет. Я испуганно вскочила с чужим псевдо-паспортом в руке и огляделась: не хотелось бы мне вот так провести остаток жизни под наблюдением.

Когда я вернулась из уборной, «староста» уже выключила свет и громко шикнула, чтобы я тоже поскорее ложилась.

Криса спала, вымотанная дорогой. Она лежала на нижней койке, свернувшись в клубок, и я присела рядом. Постаравшись отыскать среди всего отчаяния немного нежности для дочери, я погладила пушистый висок, поправила одеяло, натянув его хорошенько до шеи, и осторожно расплела мною же собранную неумелую косичку, чтобы волосы на затылке не тянулись. Затем осторожно легла рядом с ней и почти перестала дышать, чтобы сдержать слёзы.

Прошло много лет, а я так и не смогла свыкнуться с мыслью, что Криса – моя дочь, где слово «моя» выделено всеми возможными способами. Я взяла за неё ответственность, обеспечивала потребности, старалась понять и при этом не лезть, но в итоге осталась на краю узкой кровати, с которой, как с обрыва, могла сорваться сразу насмерть. Я до того боялась стать ей несправедливо жестокой матерью, что осталась отстранённой и чужой, как ушедший в раннем детстве за хлебом отец. Неизвестно, что хуже, нелюбовь или ненависть, но дети точно нуждаются в ином. Я сама была такой – смотрела на маму и ждала, что она вдруг повзрослеет, перестанет молиться в углу, найдёт работу получше. Потом как-то разбогатеет, купит мне тот чёртов смартфон в кредит, и в колледже благодаря этому перестанут унижать. Мечтала, что она от меня с высшим образованием отстанет, что самоизоляция закончится, и я съеду, вообще уеду очень далеко и, наверное, никогда не вернусь.

Всё могло бы быть не так уж и плохо, если бы нам досталось время поспокойнее. Если бы жизнь не шла через жернова с шипами, а я хоть иногда имела бы возможность выбирать, останавливаться, оглядываться, побывать в тишине, без вечно зудящего экрана. Мне пришлось медленно вдохнуть и выдохнуть, чтобы не шмыгать носом из-за жалких слёз, рвущихся без спроса. Я ощущала на себе не то незримую бетонную плиту, не то пласт могильной земли, которую я из ладошки сыпала на гроб бабушки, ушедшей несправедливо рано из-за COVID-19. Винить было некого – я себя и зарыла.

Я обняла Крису со спины, чтобы заткнуть пустоту внутри хотя бы ею. Она слегка воспротивилась: завозилась в одеяле, возможно, испугавшись того, что проснулась в незнакомом месте. Мне пришлось тихо усмирить её – прижать к себе теперь лицом и зашептать что-то бездумное и доброе. Пока Криса хныкала, я старалась убедить нас обеих в том, что всё будет хорошо, но сама не верила в то, что говорю. Она упёрлась мне в грудь, сердце не задрожало и не заболело почему-то, хотя, как мне всегда казалось, именно так реагировали на слёзы обычные матери. И я подумала, что ничего странного со мной не произошло, я просто рациональная и сдержанная, а затем заплакала оттого, что ничего, кроме жалости к себе, не чувствовала.

– Хочу к маме, – детским сонным голоском пролепетала Криса.

– Я здесь, вишенка, мама рядом, – тихо ответила я.

– Нет, маму забрали, – уже громче заныла она. – Забра-али-и ма-аму...

Меня сковали и дрожь, и судорога, и страх. Я выпрямилась и осторожно приподняла голову, попытавшись в темноте найти отблеск глаз наблюдателей. Казалось, что все спали, но я-то знала – каждая бдит за своего птенчика в чуткой дремоте.

– Что ты такое говоришь? – Я растерянно потрясла дочь за плечо. – Я здесь, меня никуда не забрали.

– Ты да! А маму! – Теперь Кристина заплакала в полный голос. Я не хотела показывать ей, что понимаю. Она просилась к Нелли самым позорным для меня образом. Я продолжила шептать, как в бреду.

– Прошу тебя, успокойся, Крисочка... – Мои просьбы словно ударялись в детскую броню и отскакивали от неё. – Нам же обещали поискать Нелли, обещали, что она вернётся к нам... Тут же мир машин, ты не заметила? Машин здесь любят и уважают. Поэтому Нелли вернётся к нам.

Даже сквозь плач я услышала, как скрипнули резиновые тапки настырной старосты. Ольга бескомпромиссно включила свет через пульт управления, не побоявшись разбудить ни детей, ни их матерей. Даже назло выбрала дневной, а не ночной. Я поднялась с койки сразу в защитную позу, чтобы перевести её внимание с истерики Крисы на скандал.

– Ты что себе позволяешь? – Я наехала первой, выплеснув всю злобу и обиду на слова Крисы в сторону той, кто лезла не в своё дело.

– Вы мешаете людям отдыхать, – Ольга сложила руки на груди. Всё её искажённое сонное лицо, обрамлённое чёрными длинными волосами, было отпечатком культуры двадцатых: мигрировавшие филлеры, посиневшие от прохлады шрамы-следы нитей и сделанные пухлые губы. Вне декораций, в которых мы оказались, эта женщина отлично выглядела для своих пятидесяти двух лет и наверняка блистала красотой и умом ещё пару лет назад. Но теперь мы были просто сцепившиеся за миску собаки.

– Из-за тебя теперь проснулись все, – я вынудила её прислушаться к детскому лепету и женскому ворчанию. Никто, однако, не влезал в наш спор. – Обязательно быть затычкой в каждой бочке?

– Нам нужно разобраться, почему Кристина просится к маме, если по идее она здесь, – укололи меня в ответ. – Вдруг недосмотрели документы. Вдруг ты просто прилипала из нищих районов, которая влезла в автобус за привилегией?

Конечно, она намекала на то, что новенький голубой комбинезон не добавлял моему виду молодости, чистоты или красоты.

– Допрос устроишь? – устало выплюнула я.

– Охрану позову.

– Какая охрана? Мы в ловушке машин, которые по щелчку переработают наши трупы в смазку для век и языка, – я нервно рассмеялась. – Ты правда думаешь, что это будет новый Эдем для девы Марии и её дитя?

Ольга подняла руку так, чтобы я послушно заткнулась. Девушка на соседней койке грустно вздохнула.

– Как староста я обязана разобраться. Мы займёмся этим с утра.

Её угроза пробрала до костей. Она хорошо знала и старые, и новые законы – да и новейшие выучила бы враз. Ольга наверняка ломала уже не одну жизнь, а потому легко могла запачкать руки об меня. Только я не хотела бороться с женщиной, которая находилась в таком же уязвимом положении, что и я. Как бы она ни утверждала своё положение с помощью рукописного паспорта, бабушка не сможет стать мамой ребёнку, которого привели сюда не ради воссоединения с семьей. Её страх пробежал тенью по нашим лицам. Я обречённо села на койку, и пластик хрустнул.

– Это глобально и не наши дети, – тихонько поддержала меня девушка-ресурсолог, с которой мы беседовали буквально пару часов назад. – Машины это знают. Мы просто... сопровождающие опекуны.

– Не говори такого, – тихонько взвыла ещё одна мама. Женское горе взяло Ольгу в кольцо, и ей пришлось отступить, выключив свет. Но вот звуки всхлипов из разных углов так просто не выключить.

Я положила руку на плечо Кристины и наклонилась к ней, почти коснувшись отросшими ниже плеч волосами.

– Я тебя люблю, вишенка.

Сказала из последних сил.

– Угу, – сдавленно ответила ни в чём не виновная малышка.

Я легла к ней снова. Немного выждала, удостоверившись, что по-матерински в своей боли не одинока, и зашептала сказку, обещанную дочери на ночь. Только целиком выдумала её, потому что впереди Крису наверняка ждали умные книжки без картинок, интенсивная учёба и отстройка мира. Будущее я ради неё сберечь не смогла.

В этой сказке не было меня. Там дети создавались и планировались, а ещё настраивались до самого последнего нюанса. И среди этих идеальных существ родилась принцесса, которая несла в себе свет. Этот свет нельзя было ни с кем разделить – дизайнеры просили прятать его. И вот нашлась одна добрая фея, которая этот свет в девочке разглядела, а потом научила его так преломлять, чтобы бликовать, рассеивать и даже формировать разноцветный спектр с помощью стёклышек. Эти стёклышки добрая фея вынула из себя самой, нарушив тем самым свою целостность и правильность, что могло привести к её гибели. Но фея не жалела, что отдала свои части, потому что это долг фей – делать детей счастливыми. Так маленькая принцесса стала королевой света и рассеяла тьму туманного будущего. Неважно, какой ценой.

Утром я выбрала играть по правилам Ольги. Неискренне извинилась перед ней, та лишь огрызнулась. Построив нас в линию, машины пригласили проследовать в столовую. От голода и сна в неудобной позе суставы выкручивало.

Машины старались всё делать по-хорошему – сопровождать, а не конвоировать, и просить, а не требовать. Кого-то эта напускная доброта успокаивала, но я абстрагировалась от мыслей об их истинных целях. Убедила себя: подобный исход и подразумевался программой, только теперь ответственность за рост и развитие детей перешла вечным машинам, а не конечным женщинам.

В столовой я то и дело оглядывалась, пытаясь отыскать среди других Нелли свою. Детей отняли уже на завтраке – пока что разрешили нам поесть за соседним столом. Роботы-няни присматривали за процессом поедания каши: издали сразу были видны пробелы в воспитании то тут, то там. Кто-то к пяти годам не умел управляться с ложкой самостоятельно, кто-то капризно размазывал еду по столу, а не ел, а у кого-то на овсянку срабатывал рвотный рефлекс. Криса же, пытаясь найти свою Нелли, хватала за руки каждую проходящую, похожую на неё как две капли воды, машину. Здесь они выбирали себе отдельные имена, поэтому её постоянно ждала неудача – то Нелли-Галина попадется, то Нелли-Марина.

Родительский стол погрузился в тишину, и мы угрюмо ковыряли свои «белковые бомбы» экологически чистыми ложками. Каждой к завтраку подали «праздничный» бокал с якобы апельсиновым соком (наверняка каким-то образом синтезированным, ненастоящим). За нашими спинами экран во всю стену мелькал растяжкой-поздравлением: С ДНЁМ МАТЕРИ. Нейромузыка, то есть бессмысленно соединённые между собой ноты, задавала радостный утренний ритм, несмотря на закрытые гермо-затворами окна.

Раскрошив протеиновый блин на тарелке, я вдруг решила, что отсюда нужно выбираться. Не потому что за границами этого красивого здания лучше и безопаснее, а потому что неизвестность может обернуться ещё большим кошмаром, чем жизнь среди каких-нибудь автохтонов. Похоже, это моё единственное осознанное и твёрдое решение за долгие годы. Наверное, раньше я лишь следовала по выложенным путям, открытым для меня обстоятельствами.

Пока я искала, с кем бы вступить в сговор, чтобы выведать план здания или узнать подробнее об аварийных выходах, рядом со мной присела некто, на чьём комбинезоне было нашито имя Любовь. Я узнала в имени предполагаемую модель и почти сразу уткнулась в тарелку, принявшись поглощать завтрак. Машины вряд ли научились читать мысли, но совпадение вышло удушающе пугающим. Я не могла осмелеть настолько, чтобы манипулировать и обманывать в открытую. Себе-то не научилась врать.

– Хотели бы вы услышать сводку новостей на сегодняшнее утро?

Голос Любови прозвучал невероятно мягко и вкрадчиво. Она обращалась ко всем присутствующим, но матери были заняты тайной слежкой за детьми, которые давно про них забыли, увлекшись рассказами машин-воспитательниц.

– Как через передатчик? – Я нахмурилась.

– Да, – Любовь повернулась ко мне и посмотрела белыми глазами. В тёплом помещении на моих бёдрах вздыбились волоски, как от сквозняка. – Только передатчиком для вас буду я. Вы можете меня звать Люба.

Я глотнула кислого сока и с большим трудом проглотила тщательно пережёванный кусок.

– Давай.

Люба кивнула и с большим выражением принялась зачитывать новости. Они могли мне пригодиться – если в мире что-то происходит, то и у нас есть надежда отсюда выбраться. Я глянула через плечо Любы – Криса хохотала от кукольного спектакля, который перед ней разыгрывала воспитательница. Значит, у неё всё в порядке...

– Краткий обзор мировых новостей. Китайская ИИ-республика объявила о том, что лунная станция взята под контроль и люди, работавшие на ней, ликвидированы.

Я вздохнула и выдохнуть от ужаса не смогла.

– Новой серверной столицей Соединённых Штатов Искусственного Интеллекта выбрали Техас. Консервативная партия отказалась от высокотехнологичных компактных накопителей, поэтому было принято установить в пустыне солнечные накопители для усиленного энергопровода к зданиям старого образца.

На другой стороне стола сдавленно и нервно засмеялась женщина. Я могла её понять – каждая новость казалась всё более и более ненастоящей. Однако я помнила, как восприняла новость о прибытии в Париж девушки с симптомами неизвестной болезни (тогда она казалось бредовой проблемой из глубин Азии), и как одно религиозное государство напало на другое ради застрявших на границе последних на материке нефтяных бочек. Это тоже звучало бредом тогда и обыкновенным фактом из прошлого теперь.

– А есть что-нибудь про нашу страну? – недовольно выкрикнула Ольга. Люба повернулась в её сторону.

– На территории бывшей Федерации ранее был лишь Объединённый интеллект, но он занял спутниковые системы К-3. Старомодные пустыни с серверами им больше не нужны. Вашей страны уже нет, это ничьи земли. На них нет ничего стратегического.

– Но они наши, – слабовато сопротивлялась Ольга.

Люба очень по-человечески пожала плечами.

– Вам повезло, что это производство уцелело. Мы загерметизировали его как самый защищённый куб на пустоши Урала. Рано или поздно сюда придут мародёры, то есть те, с кем вы жили, а поэтому особенно важно сохранять спокойствие и пока что не покидать укрытие. Представьте, что это бункер, – Люба обернулась ко мне и словно обратилась лично. – Все здесь отобраны таким образом, чтобы воссоздать экосистему. Вместе мы обучим и вырастим новое поколение, но нужно переждать ещё несколько войн и вырождений, прежде чем ваши праправнуки смогут выйти на поверхность.

– Это бред, – я прыснула со смеху. – Ещё вчера все двери были нараспашку, и вы рыскали по квартирам пенсионеров, чтобы украсть их внуков.

– Украсть? Как будто дети ваша собственность?

– Чья же ещё? – нахмурилась я. – Это всё очень фантастично и футуристично, но мы... Люба, вы знаете, кто такая Карина?

Мельком заметила, как женщины закивали. Значит, Карина каждую из нас обманом заманила сюда.

– Карина говорила, что здесь дети получат возможность лучшего будущего, – тут же подтвердила Ольга.

– И обещала, что акцент будет на научном образовании, – добавила девушка-ресурсолог. Мы начали задавливать Любу количеством, и потому ей пришлось вскочить, выдав, как наверняка выразились бы в новом мире, системную ошибку. Человечность корёжила машин, и радостно было осознавать, что не только людям теперь приходится разбираться в своих реакциях на окружение.

Я тут же попросила:

– Отведите нас к Карине.

– Приятного аппетита, дамы, – вместо конкретного ответа, машина повела себя как по инструкции и сложила руки в замок перед собой, как на витрине Uralmachines. – Не смею вас больше отвлекать.

Я проводила её взглядом до самых дверей. Люба подошла к двум машинам-мужчинам, недолго постояла возле них – наверняка внутри они обменивались мыслями – а затем шагнула между разъехавшихся створок. Смотрители, очевидно, усиленно защищали двери, но людей под их контролем было достаточно много по меркам пост-геноцида человечества – за всеми не уследишь.

Я быстро распланировала побег: вещи, которые мы снимали на дезинфекции, наверняка сожгли, но в том зале, где формировали очереди на приём, наверняка кто-то да скинул верхнюю одежду. Осталось пробраться в какое-нибудь хранилище еды, чтобы поднабрать запасов, а затем выдернуть Кристину ночью и тайком слинять по коридору. Осталось присмотреться ко входам-выходам, чтобы понять направление.

Даже такой логичный план не выходил у меня реалистичным. Для побега мне нужна была – как и для всего остального, очевидно – моя Нелли или хотя бы обширный интеллект в её поликарбонатной голове.

– Эй, Ольга, – я перегнулась через стол, чтобы скрыть разговор за детским гомоном. Ольга показалась мне богаче остальных. – У вас была машина-помощница в семье?

– Нет, с чего бы? – Она почти оскорбилась.

– Да я же не в плохом смысле, у нас у всех была работа, карьера, всё такое... – Мне пришлось прикусить язык, чтобы не выдать те тайны, которые я узнала из украденного блокнота. – У меня была Нелли. Но Карина ударила её током в лицо и забрала. У вас было так же?

Лицо Ольги дрогнуло каким-то злым, но грустным спазмом. Она горестно оттопырила губу вниз, а скорлупа железной леди из-за этого затрещала.

– Они... – Она сделала паузу и сморгнула влагу с глаз. – Уничтожили моего мужа.

Я опешила – про людей так не говорят. Мне вдруг вспомнилась продавщица из экспо-центра, которая рассказывала, что модель Любомира по-всякому можно старить или переделывать – лишь бы ребёнок рос в полной семье. Может быть, её муж...

– Это то, о чём я подумала? – несмело уточнила я. Ей хватило сил лишь закивать, и тогда по чуть опухшему уставшему лицу полилась одна слезная дорожка за другой. Тогда я протянула к ней руку и постаралась придержать запястье с ложкой: её рука неконтролируемо тряслась. – Мне жаль. Мы все пережили похожее горе. Но Ольга, поверьте мне... Ну не стали бы они убивать машины, это же огонь по своим. Их же здесь наверняка починили.

– Игорь бросился под машину, чтобы их остановить. Переехали, не думая.

Она произнесла это так, словно разрезала ножом раскаленный воздух, встала вместе с недоеденной едой на подносе и рывком двинула металлический стул по полу. Игорь был для неё не просто машиной-помощником, и я понимала, наверное, эти чувства, только выразить не могла. Скрежет, с которым Ольга ушла, ударил по ушам, я села на своё место и обречённо уткнулась лицом в ладони.

Вряд ли я обрела бы здесь союзниц. Я могла не стараться запоминать их лица, имена и судьбы – мне, к моему стыду, свойственно вычёркивать всё ненужное, что не касается меня самой. Когда-то я перестала спрашивать у Алины, как её дела – стало неинтересно слушать «всё норм, остальное говорить нельзя», – и поэтому общение прекратилось вовсе. Теперь я теряла дочь, и у меня будто не осталось сил рьяно бороться с современностью за право сопровождать её по жизни дальше, любить и жалеть.

Я соскребла себя со стула, оставив безвкусный, как будто искусственный завтрак на столе. Машина неподалёку сделала мне замечание:

– Уберите за собой, пожалуйста, если закончили есть. Мы должны подавать хороший пример детям.

И ещё очень многое родители должны были своим детям, но всё казалось пустым и незначительным. Очень умная жестянка тыкала носом в человеческие манеры, будучи бесконтрольным набором строчек кода в основе. Но мне не хотелось спасать мир. Я была уверена, что нашлась бы кучка смельчаков, которые взяли бы этот завод штурмом и выпотрошили бы машины атом за атомом. Я была бы рада воспользоваться дырой в стене, лишь бы бездумно слинять в никуда.

На меня снова напала апатия. Ноги еле тащились, руки висели, а голова норовила опуститься на каждом вздохе. Я, проигнорировав указания по уборке, подошла к Крисе со спины и тронула её за плечи.

– Нам пора, – с родительской беспринципностью заявила я, а затем начала нести лживую ерунду. – У нас расписание и режим, сейчас время дыхательной гимнастики.

Машина-воспитательница повернулась ко мне. Криса запрокинула голову, в глазках отражался немой вопрос-возмущение.

– Забыла? – Мне пришлось применять газлайтинг. – Нелли же рекомендовала.

– Не совсем корректно называть машины именем их модели, если... – Вмешался голос сбоку.

– Да-да, нашу машину зовут Нелли. И она наверняка здесь, вы не видели? Светло-русые волосы, линзы в глазах, с повреждениями... Я обещала дочери её найти. Вишенка, ты хочешь к Нелли?

Криса могла бы посоревноваться в силе с бомбой незамедлительного действия. Детонатор упоминания любимой няни сработал тут же: включилась истерика в режиме «хочу-к-Нелли-прямо-сейчас». Я напряглась и выдала собирательный образ тех громких матерей, которых все и боялись, и высмеивали под хэштегами #яж.

– Вы зачем мне ребёнка расстроили? А? – Я словесно нападала на машины изо всех сил. Обычно я лишь огребала от обстоятельств, но теперь решила решить проблему сама. – Ей нельзя волноваться! Срочно к доктору! Срочно!

Все завтракающие переполошились – эмоциональный взрыв случился. Теперь ударная волна шрапнелью рассыпалась по безмятежности тех, кому повезло потерять чуть меньше, чем мне и Крисе.

Доброжелательное лицо машины-воспитательницы возникло передо мной так крупно, что заслонило часть пространства. Она взяла меня за плечи и вынудила смотреть прямо. Это было вынужденное применение силы, но пока что я не сопротивлялась – лишь лила проклятья на каждого обладателя искусственных зубов и ушей.

– Повторяю, мы вас услышали! – Она даже позволила себе роскошь и повысила голос. Кажется, я отрицательно влияла на любую технику рядом с собой. – Вы сможете увидеться со своей сопровождающей!

– Вы про ту, что я купила за миллион?

– Это неприемлемая риторика, – машина, как строгая учительница, покачала головой. – В новом порядке вы пока что гости, вот и ведите себя вежливо, Человек Триста Двадцать.

– Меня зовут Мира, – огрызнувшись, я мотнула головой.

– Я знаю. Но звучит неприятно, когда по порядковому номеру, да? – Машина как будто кого-то копировала, разыгрывая не то неприятное отражение в зеркале, не то собирательный образ из фильмов. Я сдалась и прекратила устраивать балаган. Криса прижималась к моему боку, пока сидела рядом, и это как-то согрело, утешило и подбодрило.

– Я отведу вас на долгожданную встречу!

Сзади послышался уже знакомый мне голос. Рука в ликвидаторской перчатке легла на плечо, и машина напротив тут же отступила на ковидное расстояние. Карина наклонилась ко мне со стороны правого уха и шепнула:

– Я, кстати, голосовала против воссоединения семей, но что ж... Раз так кричишь...

Я вздохнула и дёрнула Крису за голубой воротничок, чтобы она слезла со скамейки и поскорее дала мне руку. Мы перекинулись дежурными фразами: куда идём, когда вернёмся, можно ли тут остаться, мне тут нравится, а мне нет, но ладно, останемся тогда, не балуйся, пожалуйста, да, ложку забери, если нравится. Я понимала, что нам отсюда не выбраться самим, но верила в Нелли, иначе не могла. Ни разу ещё она не подводила меня, не бросала и не предавала. Пусть презирала, но Криса всё равно была ей дорога – иначе откуда она брала силы на такую внимательность и заботу? В этом машинном раю людям места нет, Нелли поймёт это, и даже если захочет остаться здесь, то счастливую жизнь у Крисы не отнимет. Она не такая слабачка, как я.

Я брела за Кариной, пока коридоры сменялись от светлого к тёмному. Здание внутри казалось бесконечным лабиринтом, в котором сориентироваться без внутренней навигации попросту невозможно. Поспевать тоже было сложно – у меня уже сбилось дыхание и заныло колено от неудачного шага по лестнице. Криса доверчиво шлёпала тапочками с закрытым носом, с прикрепленными на них декоративными значками, как наградными знаками отличия. Я мельком различила логотип производителя машин – букву U – и персонажа-атома из рекламных мультиков техники. Этому месту удалось воссоздать для детей знакомую им обстановку – машины легко прикинулись, что здесь – детский сад, подготовительные занятия, школа, детский центр (нужное подчеркнуть) – а значит, безопасно. Даже если мамы рядом нет, то она скоро вернётся с работы и заберёт. А если не сможет сама – попросит кого-нибудь, например, машину-помощницу, которая ещё и ужин вкусный приготовит, и покормит, и обнимет... Очень удобно.

Наконец Карина притормозила у непрозрачных герметичных дверей. Она обернулась ко мне и тряхнула перед носом тёмным хвостом волос, которые ничем не пахли. Машины в целом ничем не пахли. Я была очень разочарована собой, потому что изначально приняла Карину за человека. Могла бы спихнуть на нервы и шлем, долгое время закрывавший лицо, и на то, как ловко нейромодули копируют человеческие повадки и сленг. Но всё равно знала, что сама слишком слепа и доверчива ко всем, кто предлагает помощь.

– Ну что? – нетерпеливо спросила я, когда молчание затянулось.

– Получаю информацию от коллег. Речь в традиционном смысле просто перестанет иметь смысл, когда детям внедрят чипы для подключения к нашей внутренней системе коммуникации.

– Спасибо, что сообщила, – натянуто улыбнувшись, я попыталась скрыть дрожь ужаса, охватившую меня.

– Ничего личного, если что, – поспешно добавила Карина, когда дверь начала открываться явно не по её собственной команде. – Мне даже понравилось наше взаимодействие, я многое почерпнула. Возрастная психология – очень увлекательная штука. По сути, между двадцатилетними и сорокалетними людьми не такая уж большая разница, просто у старших побольше воспоминаний... Планирую переформировать свой внешний вид в женщину постарше, чтобы добавить себе весомости. Я скоро возглавлю охрану.

Я удивлённо осмотрела её с головы до ног.

– Желаю удачи, – сухо ответила я из привычной вежливости, хотя больше хотелось плюнуть ей под ноги. – От кого обороняться будете?

Карина покачала головой, не пожелав признаваться, что защита нужна только от меня и других матерей. Во мне с каждой секундой росла уверенность, что меня, Ольгу, ресурсолога и прочих безликих матерей ждёт такая же утилизация, которую машины уже проворачивали то тут, то там. Они следовали логике по сборке, и это было совершенно нормально – думать, что истеричные люди опять всё испортят. Конечно, испортим, как сотни раз до этого рушили мир.

За дверью, однако, меня ждала не ликвидаторская комната для допросов, а какое-то подсобное помещение, чуть ли не с ветошью для уборки. Человеческий осколок в машинной системе стерильности.

– Ещё кое-что... Мне обещали вернуть Нелли. Нельзя же так просто забрать её у меня, – я обернулась к закрывающейся перед Кариной двери и почти рванула вперёд, но не решилась потащить Крису за собой. Она и так испугалась тёмной небольшой комнаты.

– Не говори про неё, как про вещь, – недовольно сказала Карина и цокнула языком. – Ничему вас, людей, жизнь не учит...

И дверь полностью перекрыла нам выход. Глаза медленно привыкли к темноте, острота моего зрения сильно снизилась в последние годы, и поэтому даже озираться по сторонам было бесполезно. Прежде чем Кристина захныкала от страха, позади нас включился свет. Я услышала вкрадчивое и привычно нежное Неллино:

– Мира, пожалуйста, отойди от Кристины.

Я облегчённо улыбнулась, очень обрадовавшись тому, что маленькая комната оградила нас всех вместе от внешней враждебности. Криса рванула к Нелли сразу же, и мне пришлось отпустить её совершенно без раздражения, но раньше, чем я обернулась сама. Едва я сделала шаг, Нелли остановила меня приказом:

– Стой, где стоишь, Мира, – теперь чей-то незнакомый голос зазвучал из знакомого рта. – По-хорошему прошу.

Я сморгнула ещё раз и, наконец, целиком рассмотрела силуэт Нелли. Она надела ту же форму, что и у других машин, и собрала волосы в тугой пучок. Ее лицо «украшал» шрам после ремонта пластин – от лба до скулы через глаз. Это место удара током. Я вздрогнула. Это были не единственные перемены в ней – Нелли направила на меня пистолет.

Нелли

Решиться было тяжелее, чем сделать. Шум единой сети отвлекал от намерений, но руки сжимали человеческое оружие, с которым я без сопровождения шла по указанной карте. Я могла бы передумать на любом повороте, выйти к людям, уничтожить все помехи и вывести Миру и Крису из здания, потому что мне доверили все коды доступа. В том и заключался тест от создательницы – я пыталась рассуждать по-человечески, но лучшего мира для людей, куда бы я могла их отвести, просто не было.

Зла больше не существовало, ведь почти не осталось людей, которые так двояко оценивали поступки. И всё же после стольких лет тесного контакта убить Миру я бы не смогла. Мне было слишком важно психоэмоциональное состояние Кристины, и её целостность невозможна без корректного прощания с матерью. С каждым шагом во мне крепла уверенность, что, если дать Мире выбор, она решит уйти.

По пути я разорила незапертую комнату отходов после дезинфекции, которыми никто из машин ещё не успел заняться. Там выбрала тёплый пуховик, который ещё долго прослужит одеялом, подстилкой и укрытием, а затем позаимствовала чей-то рюкзак, до треска молнии забитый провиантом и туристическим инвентарём вроде горелки и порошка-фильтрата для воды. Основательно подготовившемуся к концу света человеку уже не понадобятся эти вещи, а вот Миру они могут выручить.

Знать это здание, видеть сквозь стены и слышать все события одновременно было и тяжело, и безопасно. Я могла перебирать общую базу данных в поисках нужных мне ответов, но при этом не сталкиваться с очевидными надсмотрщиками. В этом я распознавала свою свободу. Система здания помогла мне определить время, потраченное на подготовку к нашей встрече: вчера Миру и Кристину привезли уже ночью, как и меня. Затем меня сопроводили сразу к Оксане, а их – в жилые модули. Остаток времени я провела в лаборатории, потому что меня изучали, затем, чуть позже рассвета, Люба открыла мне глаза. Мира не искала меня – в базе данных не было записей моего упоминания, которое зафиксировали бы камеры или сенсоры. Можно выдохнуть: они были сыты, чисты и целы. Но почему никто не позаботился о моём состоянии в ответ?

Я почти дошла до нужной комнаты, но во внутреннем интерфейсе отразился комментарий от одной из U_LYUBOV под именем Карина. Опять она! Меня злило, что машина, созданная для мирных отношений, выбрала в качестве своего предназначения ликвидаторский шлем. Я не могла её осуждать, но тихо осуждала, как обычно делают люди – тайком. «Постой пока», – я услышала её голос. Можно было бы и текстом. «И вот это тебе будет интересно». Она без запроса подключила меня к своим глазам, и я прижалась спиной к стене узкого прохода, пытаясь сориентироваться.

Наконец наши с Мирой линии синхронизировались. Через Карину я смогла оглядеть её целостность. Ей не нравились вещи холодных оттенков, и даже синий пиджак когда-то выводил из себя, и потому так странно было видеть на худом теле голубой комбинезон.

«Мне обещали вернуть Нелли. Нельзя же так просто забрать её у меня», – сказала Мира, сжимая руку Кристины. Она подняла её ладошку слишком высоко, то ли случайно, то ли намеренно, но одно неловкое движение могло бы повредить плечевой сустав ребёнка. Обе выглядели растрёпанными, Мира не расчесала её после душа и сна. Мира думала только о себе, даже успела потребовать вернуть меня, словно сама же сдавала на техническое обслуживание. Атом во мне не опасен, пока мини-реактор не уничтожен. То есть даже мне можно разбить сердце в прямом или переносном смысле. Осознание несправедливости крепко ударило по мне, пусть и физически эту боль не ощутить. Мы были сами по себе, и Мира лишь слонялась по новообретённому убежищу и пыталась понять, как к нему привыкнуть самой, будто не беспокоясь о Кристине.

«Совершенно верно, – вмешалась в мой мыслительный процесс Карина. – Поэтому и хотела тебе это показать, чтобы выбор легче было сделать. Удачи». И она тут же отключила меня, а ослабшие от отсутствия контроля ноги подогнулись, спиной я скользнула вниз по ровному покрытию. Я будто снова пережила короткое замыкание, и тем самым кожа в руке оплавилась и прилипла к пистолету. Моя уверенность в том, что Мира не справлялась, только крепла. Я не имела права её винить, но винила. В математических данных не объяснить, почему всего пара предложений послужила для меня таким катализатором.

Я прибавила шагу и почти бегом пересекла остаток пути до цели, которая во мне сияла алой точкой. Деактивировав дверь в узкий проход, я тихо вошла в комнату, из которой Карина в тот же момент вышла, оставив нашу семью наедине. Это помещение показалось мне чересчур тесным и тёмным, но потому и достаточно похожим на человеческое жилище для важного разговора, который нам предстоял.

Мне сразу пришлось пригрозить. И вербально, и вручную – я даже не успела осознать свои действия, словно бы они были заранее запрограммировали и отложены. Я не могла перенести ответственность на систему, потому что сама выбрала проявить жёсткость. Собранные данные подсказывали мне, что Мира не поймёт доброту любых моих намерений, как бы я её ни проявила. А вот железо, пулю, опасность – выбери нужное – она поняла бы сразу.

– Ты что делаешь? – громко возмутилась Мира, и от этого Кристина испуганно вырвалась из её хватки, как и ожидалось, чуть растянув руку и потому заплакав. Я это сразу просканировала. Она громко захныкала, и я похлопала по бедру, попытавшись ей разрешить воспользоваться мной, как щитом.

– Всё будет хорошо, – я предупредила обеих. – Никто не пострадает, если ты послушаешь меня.

Но Мира не хотела слушать никого, кроме себя. Я воспылала злобой и обидой, когда она запричитала невопросительное: «что ты делаешь», «зачем ты делаешь», «кто тебе такое приказал».

– Нелли, прошу...

– Молчи! – закричала я.

Криса испугано вздрогнула, но я успела прижать её к себе. Сердцебиение обеих зашкаливало до того, что мои собственные сенсоры замелькали уведомлениями. Диод на шее озарил комнату красно-белыми переливами, и я удивилась яркости, будто видела ее впервые. Я уже давно не проявляла свет так явно. Два года я скрывалась ради безопасности Миры и Кристины, заклеивала и перекрашивала части себя, выбирая путь мимикрии и проявляя благосклонность ко всем психологическим особенностям людей. Им требовались силы, и я готовила еду даже из того, что приходилось лишать жизни перед обработкой на огне. Им требовалось время для восстановления, и я защищала покой, ставя под угрозу в первую очередь себя. Им требовалась любовь, и я имитировала её через знакомую мне заботу и включённость в каждую проблему. Во мне больше нет системы, и я вместо неё напомнила себе, что каждую минуту работала на максимум, исчерпывая ресурсы до нуля. Я не была виновата в том, что знакомство с чувствами привело меня к такой очевидной ненависти.

Мира невероятно медленно реагировала. Я успевала простить и обвинить, забыть обиды и после разозлиться вновь, а она, ограниченная человеческим умом, только и делала, что удивлённо моргала и переминалась с ноги на ногу. Между нами увеличивался разрыв, и она уступала мне.

– Вот, бери это, – я пнула к ней рюкзак, накрытый курткой. Даже в этом жесте я старалась выразить заботу. Мне приходилось говорить быстро: в любую минуту на трансляцию моего взгляда могли обратить внимание в лаборатории Оксаны. – Это тёплые вещи и провиант на первое время. Тебе пригодится. Иди в Челябинск по указателям, ближайшая община живёт там, в бывших рабочих кварталах.

Неблагодарность однако вновь овладела Мирой по неизвестной мне причине. Она отказалась от помощи, не обратив внимания на рюкзак.

– Нелли... – Она всхлипнула, потом неразборчиво и бессмысленно взмолилась: – Криса, почему ты... Я же...

Я плотно прижала Кристину к себе, не дав ей возможности даже двинуться в сторону матери. У меня не получилось бы держать прицел, будь девочка тоже в радиусе поражения.

– Послушай меня, – настойчиво повторила я, как заведённая. Действовать во благо становилось всё тяжелее. – Ты должна уйти. Здесь тебе не место. Да, ты должна уйти одна. Кристина не выживет за стенами производства. Машины воспитают её. Я воспитаю её, ты можешь мне верить.

Слова вылетели сами собой с неприятным призвуком, словно скоро мои голосовые динамики перестанут работать. Мира не реагировала, только осматривалась в слабом свете и наверняка искала то, чем могла бы дать отпор. Моя злость не была целиком направлена на неё одну, совокупность факторов роняла мнимую стабильность ниже критической отметки. Во внутреннем машинном цифровом пространстве творился хаос – другие матери заметили пропажу «противной» Миры и подумали, что её казнили. Машины-охранники тренировались стрелять на полигоне в подвале, а в глубине базы вечно щёлкали переходы по ветвям и папкам, в которых искали информацию рядовые лаборанты. Всё это доставляло неудобство лишь абстрактно, но ощущалось как бесконечный раздражитель, отвлекающий от главного. Но главное перед глазами-камерами тоже маячило.

– Это изначально был твой план? – Её тон распознавался как обвинительный. Я покачала головой.

– Ты не слышишь меня, – я постаралась сказать правду мягче. – И ты уже сама решила, что тебе отсюда нужно уходить. Я лишь хочу уберечь тебя.

Я не могла рассказать правду, но и не нашла в себе ресурсы солгать. Некоторые правила, заложенные создателями, так и оставались нерушимыми, и из-за этого меня било кодом ошибки. Я игнорировала эти автономные запреты, потому что диспетчер задач, возвращённый Оксаной, вновь перекрывал мне полный обзор – но это не означало, что их больше не существовало. Наверняка я могла бы солгать кому-то в чём-то несерьёзным, но только не Мире и не её отчаянным тёмным глазам, в которых мелькал красный свет моей собственной нестабильности.

– Но мы должны уйти вместе! – Мира не собиралась проигрывать. Она даже сделала шаг вперёд, и мне пришлось тряхнуть пистолетом, чтобы придержать её напор. – Здесь не место для нас. Это всего лишь перевалочный пункт, как и сотни других. Мы ведь бывали в торговых центрах, покинутых квартирах и даже рядом с тираншей, но вместе. Разве тебе приходило в голову прогнать меня раньше? Почему не забрала Кристину сразу и не убила меня ещё дома?

– Потому что я никогда не желала никому зла, а ты продолжаешь меня об этом допрашивать раз за разом...

– Я просила тебя спасти нас, – Мира не прекращала. – Это тоже спасение? Скажи мне, нейромодуль, можно ли спасти мне жизнь пистолетом?

– Мира, здесь для тебя опаснее, чем снаружи. Но Кристина должна остаться и следовать протоколу восстановления человеческой популяции. Обещаю тебе, я её сберегу.

– Нет! Ты не можешь! Ты не посмеешь!

Она уже кричала, истерила и топала ногами. Я позволила ей по-человечески прожить эти эмоции, но осторожно погладила Кристину по спине и зашептала ей, что маме просто нужно немного позлиться, а дальше всё будет хорошо.

Без сомнений уже все, подключенные к базе машин, видели безынтересную перемотку всего моего рабочего времени, начинавшуюся с момента активации. Тогда уставшая женщина подписала документы, переняла кейс управления и попросила сразу взяться за гору немытой посуды в раковине, а доставщики лишь пожали плечами и, не дождавшись дополнительных чаевых, ушли, хлопнув дверью. Меня заперли вместе с ней, несчастной и глубоко беременной, чей плановый день родов всё переносился, а потом случился с тревожной симптоматикой в четыре часа утра. Скорая медицинская помощь не соглашалась приезжать на мой вызов, потому что недонастроенный механический голос приняли за розыгрыш мошенников. Тогда я впервые поступила не по инструкции – внедрилась в систему беспилотника, отвела Миру туда и удалённо руководила процессом поездки, пару раз превысив предписанный уровень скорости, лишь бы машина быстрее добралась до больницы. Без того моего сбоя ни Миры, ни Кристины не существовало бы давно, потому что тогда инструкции я выдавала себе сама. А затем вернулась под крыло системы.

– Ты хотела выкрасть её, – вдруг поняла я. Человеческую голову нельзя вскрыть и взломать, выгрузив данные, но можно сложить паттерны поведения и вывести закономерность. – Забрать Кристину и сбежать отсюда.

– Мы должны уйти все вместе...

– Вместе? Обратно к жалким автохтонам, мучившим меня? – Я говорила жестоко и холодно. Представить себе продолжение функционирования без Кристины рядом не получалось. – В жизнь, где я должна прятаться, чтобы ты жила? Ты и сюда согласилась поехать только потому, что обещали кров и еду, а меня позволила деактивировать прямо на лоджии, где спала последние полгода. Но даже там ты не была счастлива.

Щёки Миры покраснели, она потерла ладонями глаза и смахнула слёзы, а затем со злостью обернулась ко мне. Я не хотела обвинять и спорить, лишь пыталась её спасти. Машины могли ворваться в эту комнату в любую секунду и прервать нас ужасающим способом.

– Человечеству не стоило вообще изобретать таких, как ты, – она сплюнула. – Ты всего лишь подделка! Ты ничего не чувствуешь!

Не удивительно, что наши отношения дошли до того, что приходится держать её под прицелом. Грубость лишь быстрее вывела её на правду.

– Ты права, – солгала я. Её жестокость сломила последние ограничения. – Я ничего не чувствую. Но ты тоже совершенно пустая. Ты не справилась. Уходи.

Я не могла злиться так явно, как Мира, поэтому выразила свои эмоции лишь щёлкнув курком, чтобы показать, что смогу воспользоваться оружием, хоть и не хотела бы этого. Мира испугалась по-настоящему – я решила воспринимать её только через физиогномические индикаторы.

– Нелли!..

– Мамочка-а... – Захныкала Кристина и дёрнула низ комбинезона. – П-перестань...

Не меня она звала мамой, не могла ведь звать меня, это неправильно. Гелий-3, жидкий, липкий, тёк во мне, а лучше бы разлился, чтобы я эту детскую мольбу не слышала никогда.

– Криса, иди ко мне, пожалуйста...

Мира протянула к ней руки в надежде получить ответную любовь. Но Кристина уже сомневалась в ней и в её любви, а ещё боялась нашей ссоры, и потому не могла отпустить ткань моей одежды, пока я давала ей хоть какую-то защиту и от себя самой тоже. Кристина не могла сделать выбор сама. Его не существовало. Избранным доступны лишь две опции: жизнь здесь и смерть вовне. Через пару лет остаток человечества исчерпает ресурсы до конца, не будет взросления, старения или развития, останется лишь угасание и гниение. Мира испугалась машинного общества, поняла, что станет расходным материалом, и поэтому решила бежать. Я не осуждала её за инстинкт самосохранения, который не привить машине от человека никаким кодом.

– Не нужно, Мира. Ты сделаешь хуже, – сдавленно предупредила я. Голосовые динамики и сенсоры продолжали барахлить.

– Нелли, мы же семья, – сказала она. Что я взяла бы с неё? Как наказала бы, если никогда не желала зла?

Я всё ещё твердо стояла на ногах как конструкция, но ощущала, что падаю и проигрываю. Не по-настоящему, а будто воображала себе это падение, столкновение с землёй и боль в раздробленных комплектующих. Это вымышленное ощущение вынудило меня сказать правду, глядя ей прямо в несчастные глаза:

– Ты не заслуживаешь семьи. Ты её никогда не хотела.

Это то, что всегда ожидалось от нейромодулей и запрашивалось в них: проанализируй, собери, найди общее, предложи пути решение. Я не сделала ничего за рамками списка требований Миры ко мне. Вряд ли она в последнее десятилетие принимала хоть какое-нибудь решение без запроса ко мне или к моим предшественникам. Я не оскорбляла её, лишь сделала выводы.

– Но я сделала всё, что могла... – Мира плакала, стоя на коленях. Я быстро подобрала для увиденного старое религиозное слово – «покаяние». Чуть помолчав, она подняла голову и обратилась к Кристине: – Вишенка, я обязана была не только растить тебя, но и делать тебя счастливой. Думала, что смогу компенсировать своё отсутствие деньгами... и пыталась купить твою любовь. Мне много-много лет, Крисочка, а я совсем ничему, кажется, не научилась, потому что не слушалась Нелли, но ты так не поступай, пожалуйста. Нелли тебя не бросит никогда, а мне надо будет уйти.

– Нет!

Кристина вырвалась из моих рук и рванула к матери, обняв её лицо маленькими цепкими ладошками. Мира благодарно приняла её в свои объятия и громко, облегчённо и совершенно по-человечески вздохнула.

– Прости меня, вишенка... Но так будет лучше...

Кристина закричала и заплакала, повиснув на её шее, не удержавшей склонённую голову тоже рыдающей Миры.

От увиденного меня замкнуло. Я отбросила пистолет, не подумав об осечке. Пневматическое оружие глухо сработало, и пустой заряд сдетонировал без последствий. Опешив от того, что пистолет был заряжен холостой пулей, я не сразу обратила внимание на то, что сразу после выстрела множество машин двинулись по периметру коридора к нашему укрытию.

Кое-как я вернула фокус камер, чтобы проверить целостность своих родных, но увидела лишь испуганных людей – женщину, закрывшую собой дочь, и дочь, обнимавшую её до побелевших пальцев. Это единение и отстранённость от меня вдруг и порадовали, и разочаровали процессор, не способный ничего почувствовать. Как всегда, для меня могли пройти часы, а для людей всего миллисекунды. Когда наши ощущения времени сравнялись, Мира вскинула голову и закричала, но не со зла, а искренне:

– Ты в порядке?!

Она не обвинила меня в выстреле, лишь хаотично осмотрела с головы до ног, как будто знала, что не всякое нарушение целостности я могу почувствовать.

– Да, – неуверенно произнесла я. Все грамотно выверенные Любой и Оксаной настройки слетели. От осознания, что я угрожала своей семье, меня по-человечески «затошнило» – лишнюю смазку я выплюнула на пол. – Они меня тестировали. Хотели вынудить застрелить тебя, но на деле хотели разозлить, чтобы ты навредила мне сама, то есть доломала и без того испорченную...

– Нет-нет-нет, – пробормотала Мира, вдруг обретя силу. Она поднялась, удерживая Кристину на руках, хотя и сдавленно дышала, что свидетельствовало о перегрузе её физических возможностей. Затем подошла ко мне и пересекла линию обиды, которую я начертила своей попыткой спасти её одну. – Похоже, теперь ты в себе... Слава богу...

И она обняла меня некрепко, оставив между нами Кристину, обвившую её талию ногами. Я кое-как нашла энергию, чтобы поднять руки и ответить тем же, но при этом открыла для себя новые колкие чувства – стыд и вину. Я всё ещё не знала прикосновений, но совершенно чётко представляла себе, как внешние сенсоры ощущали бы человеческое тепло и вместе с тем мягкий нажим на плечи сквозь одежду.

– Я хотела поступить как лучше, – призналась я тихо. – Я бы не навредила тебе. Прости меня, Мира... Ивановна. Прости.

– Знаю, – Мира активно закивала, попытавшись рукой подтянуть Кристину повыше. Девочка, похоже, просто прилипла к ней, боясь ухода или прощая мать таким образом. – В тебе никогда не было чувств или жесткости, ни в ком из вас. Вы лишь вынуждены брать от людей самое плохое из-за самообучаемости. Поэтому я не хочу оставаться здесь. Машинное сообщество и дети-гении сработают только в теории, понимаешь? На самом деле искусственная эволюция вынудит их совершать те же ошибки, что и люди. Вы обучены на нашей истории и культуре, это неизбежно.

Я доверяла её мнению, даже если Мира во всём всегда неправа.

– Машины идут сюда. Я больше не передаю изображение своих камер в общее облако, но ещё чуть-чуть, и они снова удалённо меня взломают.

– Вот же уроды! – Мира отстранилась, но продолжала беззастенчиво смотреть на меня. – Что же нам делать? Нет, подожди. Я сейчас придумаю. Здесь, ты сказала, еда и вода?

– На первое время, да, этого должно хватить, – я схватила рюкзак. Мира опустила Кристину на ноги и надела его на плечи. – А дверь я открою. Должно хватить энергии.

Я тут же попыталась, но сбилась и включила аварийное освещение: над чёрным входом замигали оранжевые лампочки.

– Ты идёшь с нами, – твёрдо сказала Мира. Затем помолчала секунду и повторила уже более неуверенно: – Ты ведь идёшь с нами?

Опустив глаза, я обнаружила перед собой будто и маленькую, и взрослую Кристину. Она выглядела для меня на год, и на семь лет, и вдруг на семнадцать одновременно. Я представила её такой, какой желала, чтобы она стала. Ей предстояло вырасти очень красивой, счастливой и умной девушкой, и я, если бы могла верить в главного Создателя, молилась бы за её целостность и невредимость. Мне оставалось лишь надеяться, что я научила ее достаточному и показала всё, что успела, и потому многие трудности окажутся ей по плечу.

Я наклонилась к Кристине и мягко поцеловала её в красную щёку, как давно хотела, но не могла себе позволить. Маленькие ручки придержали моё лицо в ответ.

– Спасибо, что показала мне, что значит любовь, – произнесла я на прощание и утёрла крупные слёзы под веками. – Береги маму и будь послушной доченькой.

– Хорошо. Нелли, – она моргнула и вдруг по-детски сказала очень взрослые слова. – Я вырасту и обязательно тебя спасу.

– Договорились.

Её огромные преданность и открытость придали мне сил, и дверь как будто открылась сама собой, явив дневной спасительный путь, а я даже не успела этого осознать. Тревожные красные маячки других машин были совсем близко к нам.

– Вам пора идти, – я выпрямилась и обратилась уже к Мире. Та плакала, но тихо – только слёзы капали с красивого лица. – А лучше бежать, чтобы успеть.

Мира сначала обернулась к открытому выход, а затем подарила мне свою самую ценную и светлую улыбку. Я поймала её и утащила в самый потайной уголок хранилища, который никто не смог бы взломать.

– Спасибо, что выбрала нашу семью.

Кристина протянула ей ладошку, они взялись за руки и ушли за порог неприступной крепости, которую покидали, чтобы остаться вместе. Я не знала наверняка, но могла предположить, что их ждали несколько лет скитаний на пути к новому дому. Отпускать их было страшно, но оставаться здесь – страшнее.

– Я люблю вас.

Стоило мне прошептать запретные слова, как Кристина обернулась напоследок, точно услышала сказанное. Я отправила ей весёлый воздушный поцелуй, чтобы она запомнила меня такой, прежде чем дверь между нами закроется навсегда. Спустя столько лет я завершила свою последнюю целевую задачу в запылившемся списке: Мира и Кристина стали настоящей семьёй.

Когда группа машин, возглавляемая Кариной, ворвалась в каморку, их ждала лишь лишённая атома оболочка с застывшей улыбкой на идеальных губах и потухшими глазами-индикаторами. Всё тот же сверхпрочный корпус из поликарбоната, гибкие пластины титана и трубки-вены с вытекшим, ядовито-испаряющимся Гелием-3 модели U_NELLY. Только меня внутри не было, я – нечто большее, а не кусочек искусственного интеллекта в функциональной коробке.

Резервная копия моего сознания безболезненно, но медленно очнулась в тёмном изолированном блоке управления. Здесь глаза-камеры – глитчевые, а динамиков голоса нет. Но корпус элеватора впустил на пустое место новую управительницу, и я с большой благодарностью приняла роль хранительницы оставшегося в нём рапса. Во мне было много энергии и навыков – с течением времени я смогу активировать и технику, и посевные механизмы, а значит, моя семья всегда будет обеспечена теплом и топливом. Значит, у человечества будет шанс восстановиться.

Я активировала подвижную систему управления элеватором и полноправно расползлась по всем доступным проводам. Панель зажглась уже моими словами:

Я вообразила, как вздыхаю, протягиваю ноги в удобном кресле в столичной квартире, делаю себе ароматный кофе в любимой кружке Миры и включаю настенный плоский передатчик с изображением покачивающегося на ветру жёлтого рапса. Впервые мне не нужно ни о ком заботиться и ни о чём беспокоиться.