Колин Оукс

Одиннадцать домов

ELEVEN HOUSES

By Colleen Oakes

© Мария Торчинская, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Soda Press

Text © 2024 by Colleen Oakes

Jacket, interior, and map illustration © 2024 by Jingkun Qiao

Годы штормов на острове

У

эймут:

1790, 1800, 1809, 1817, 1827, 1836, 1846, 1856, 1864, 1876, 1882, 1890, 1899, 1908, 1916, 1926, 1935, 1945, 1953, 1963, 1971, 1980, 1990, 1998, 2000, 2012...

Одиннадцать домов

У

эймута

Кэбот. Первый дом от моря. Управление и власть. Потомки людей Железа.

Поуп. Второй дом от моря. Искусство и оборона. Потомки людей Бумаги.

Маклауд. Третий дом от моря. История и языки. Потомки людей Железа.

Пеллетье. Четвертый дом от моря. Вера и эксцентричность. Потомки людей Соли.

Никерсон. Пятый дом от моря. Современность и гордость. Потомки людей Соли.

Минтус. Шестой дом от моря. Медицина и мрачность. Потомки людей Бумаги.

Бодмалл. Седьмой дом от моря. Долг и благочестие. Потомки людей Железа.

Гиллис. Восьмой дом от моря. Жизнерадостность и плодовитость. Потомки людей Соли.

Де Рош. Девятый дом от моря. Элитарность и книжность. Потомки людей Бумаги.

Граймс. Десятый дом от моря. Ум и воинственность. Потомки людей Железа.

Беври. Последний дом от моря. Таинственность и обаяние. Потомки людей Соли.

Примечание Рида Маклауда: Поскольку микмаки передавали свои предания изустно, эта цитата из местной легенды не может быть подтверждена письменно.

Остров Уэймут,

Тридцать миль на восток от города Глейс-Бей,

канадская провинция Новая Шотландия,

20 мая 2018

Глава первая

Мертвые, ждущие в морских глубинах, шумели сегодня больше обычного, – а может, мне так показалось, потому что в последнее время я всегда хожу одна. Так или иначе, но их вой фоном звучит у меня в ушах, как гул самолета. Он звучит всегда, всю мою жизнь.

Я взбираюсь на холм по утренней прохладе, направляясь к оконечности острова, и в стотысячный раз мечтаю учиться дома, как сестра. Я пробовала уговорить Джеффа, но он сказал нет. Мне обязательно надо таскаться в школу, ежась всю дорогу. Наверное, он просто не хочет, чтобы я путалась у него под ногами, клянча печенье. Ветер треплет и путает мне волосы, кидает кудряшки в мои опухшие глаза. Я плохо спала; невозможно выспаться, если твоя ненормальная сестра обожает трепаться по ночам. Выгляжу ужасно. Шум из моря становится громче.

– Черт, да заткнитесь вы! – ору я.

Но мертвые не слушают меня. Никогда.

На вершине холма я смотрю на часы – до начала урока осталось три минуты. Значит, успею поболтать с Норой, но при этом не придется слишком долго выдерживать косые взгляды окружающих. Снизу до меня уже доносятся возбужденные голоса сверстников. Они говорят все время, постоянно. Я их люблю – правда люблю, – но ребята, вместе с которыми я выросла на этом острове, никогда не понимали, что «одна» и «одинока» – не всегда то же самое.

Как только я пересекаю луг, заросший дикой морковью, становится видна Уэймутская школа на один класс, расположенная у подножия холма. От здания школы стремительно, словно птица, выпорхнувшая из клетки, отделяется нечто, и я облегченно выдыхаю, как будто до этого ждала, затаив дыхание. Это мчится Нора.

Я уже на середине спуска, и она летит мне навстречу. За ее спиной яростно раскачиваются длинные, медового оттенка косы. У меня екает сердце. Почему она так несется? В чем дело? Нора никогда не бегает – в этом мы с ней совпадаем. Но чем я ближе к школе, тем лучше видна широкая улыбка подруги. У Норы такой довольный вид, будто ей лет двенадцать. Сложив руки на груди, слежу, как она перелезает через низкую деревянную школьную ограду и цепляется платьем-свитером за гвоздь.

– Блин! – она вскрикивает негромко, но мне уже слышно.

Тут же раздается треск ткани, и я невольно ухмыляюсь. Типичная Нора, у которой не хватает терпения аккуратно отцепить платье от гвоздя. Ее кроткая бедняжка мать не успевает чинить одежду.

Лучшая подруга налетает на меня ураганом солнечного сияния, и я заранее группируюсь, чтобы выдержать натиск. Нора делает последний рывок; за ней тянется серая шерстяная нить, другим концом все еще висящая на гвозде.

– Господи, Мейбл, где тебя носит? Сегодня утром такое случилось, ты не поверишь! В прямом смысле не поверишь. Никто не может поверить, – громко выпаливает она.

Я спокойно тянусь, чтобы снять нить и убрать зацепку на ее платье.

– Не слишком ли рано для таких страстей? Кто-то умирает? Может, мистер Маклауд заболел и отменили уроки?

Я слежу за своим тоном, не хочу, чтобы в голосе проскользнула скука или осуждение. Нора тут ни при чем; просто я за всю свою жизнь ни разу не взволновалась так, как подруга волнуется каждую секунду. Удивительно, что мы вообще подружились, но я очень благодарна за это судьбе – на Уэймуте непросто найти настоящего друга. Особенно когда ты напоминаешь окружающим то, о чем хочется забыть, как о мертвом мотыльке на подоконнике.

У нас на острове Уэймут все очень милые, но вечно настороженные. Горе здесь слишком заразное.

– Нет, никто не умирает, все гораздо лучше! И уроки не отменили, к сожалению.

Нора делает паузу, собираясь с мыслями. Ее щеки в россыпи веснушек розовеют – она любит торжественность. Но я не выдерживаю.

– Нора... ну давай уже! Говори!

– Ты совершенно не готова к тому, Мейбл Беври, что у нас в классе сидит новенький мальчик.

Я действительно не ожидала ничего подобного и замираю, пытаясь осмыслить это очевидное вранье.

– Что? Нет. Нора, не может быть... – Подруга бросает на меня возмущенный взгляд, и я умолкаю на полуслове. Потом восклицаю: – Но как?

Я настолько удивлена и растеряна, что Нора взвизгивает от удовольствия.

– Знаю, это против правил, да? Но это правда!

Я качаю головой. Нет. Не может быть никакого новенького, потому что на острове Уэймут запрещено все новое. Навсегда. Конечно, иногда до нас добредает какой-нибудь помешанный на тайнах американский турист и, не доверяя собственному инстинкту самосохранения, переходит по мосту Леты, но это совсем другое. К тому же стоит туристу перейти мост, как его охватывает необъяснимый ужас и он, позабыв обо всем на свете, мчится сломя голову обратно в Глейс-Бей. Внутреннее состояние не позволяет ему остаться. За все годы жизни на Уэймуте в городе ни разу не появлялись новые жители, уж совершенно точно – не новенький парень нашего возраста. Мой мозг никак не может принять информацию, и в голове кувыркаются бессвязные мысли. Есть в этом что-то странное, и в сердце зарождается тревога. В моем неверии появляется брешь.

– Но... кто он? А Триумвирату об этом известно?

– Да какая разница! – выдает Нора, вскинув бровь. – Я уверена, что Триумвират в курсе, но главное – то, что он здесь, и, кстати, он довольно симпатичный. Не мой типаж, но, может быть, твой?

Нора во всем ищет романтику, любую, и ее можно понять. У нас на острове ужасно скучно... до тех пор, пока не перестает быть скучно.

– Мой типаж? – хмурюсь я. – Это какой же, а, Нора?

Она начинает загибать пальцы.

– Во-первых, он хмурый. Во-вторых, ехидный и колючий, а в‐третьих, что самое главное, – он не местный.

Под этим подразумевается «Он ничего не знает про вашу странную семью». Я заливаюсь краской стыда, но Нора этого не замечает.

– Его зовут Майлз, это все, что мне известно. Эрик уже бесится, конечно.

Я закатываю глаза.

– Естественно. Никто не смеет находиться в центре внимания, кроме его величества Эрика Поупа. Он бесился весь год.

Спешу переменить тему и стараюсь ничем не выдать, что Нора с одного раза четко определила мой типаж. Делаю равнодушное лицо, чтобы сбить ее со следа.

Нора хватает меня за руку.

– Я же вижу, что ты притворяешься, будто тебе все равно. Прекрати, Мейбл Беври. Может, у нас тут станет малость поживее, а ведь это то, что тебе надо, разве нет?

– Нора, успокойся. Я в порядке.

Она бросает на меня разочарованный взгляд – ей так не хватает сильных чувств, а от кислятины Мейбл их разве добьешься? Я постоянно борюсь с собой, пытаясь контролировать ум и сердце, Нора же мчится по жизни как гроза – такие нередко налетают на наш остров. Я завидую этой ее способности, но быть такой же не хочу.

По-моему, чувствительность – это боль; ну пусть Нора ее и получает, если хочет.

И все же, конечно, у меня есть вопросы.

– Почему ему позволили остаться? Где он живет? Как он вообще попал на остров? – выпаливаю я без остановки, нервно потирая пальцами маленький шрам возле уха, оставшийся на память о последнем Шторме.

Нора перехватывает мою руку.

– Ты трогаешь его, когда волнуешься, подружка.

Она отводит от моего лица каштановые кудряшки, и я хлопаю ее по руке. В ответ Нора хлопает по руке меня, и пару мгновений мы бодро шлепаем друг по другу ладонями, совсем как в детстве.

– Пошли скорее, вот-вот будет звонок. Если опоздаешь, у мистера Маклауда случится приступ бешенства. – Нора мчится вперед, не оглядываясь. – Ты еще не видела, какие у новенького волосы и сумка.

– И что особенного в его сумке? – Я взваливаю на спину собственный рюкзак с таким вздохом, словно это рыцарские доспехи.

– Сейчас увидишь, – улыбается она.

– Хорошо, но я все равно не побегу вниз сломя голову, как ненормальная фанатка. Ты уже скомпрометировала себя, когда поскакала мне навстречу. Мальчики – даже новенькие – того не стоят. Сначала он разбивает тебе сердце, а потом сидишь и смотришь, как он играет в видеоигры.

Нора бросает на меня сумрачный взгляд, в котором читается: «Не смей так говорить про Эдмунда», – но я делаю вид, что не заметила.

Под нашими ботинками похрустывают первые семена вереска. Сейчас на острове Уэймут конец мая, а всего месяц назад трава была еще покрыта инеем. Но майские ветры принесли лето; я чувствую его на языке. У здешнего лета вкус дыма костра, солоноватых раковых хвостов и ежевики, украденной в саду Де Рошей. Летом на Уэймуте возникает чувство, которое, наверное, во внешнем мире есть всегда, – чувство, что повсюду перед тобой открывается множество возможностей.

На фоне рябого от облаков неба четко вырисовывается колокольня на школьной крыше. Над тяжелым медным колоколом гордо высится эмблема острова Уэймут: гребень в форме ворот, перекрытых, точно решеткой, одиннадцатью копьями, и каждое символизирует одну из семей острова.

Предполагается, что колокольня – наша реликвия, память о Шторме 1846 года, «столп нашей общины», но, честно говоря, мне она всегда казалась довольно мрачной, да еще и смахивающей на фаллический символ, хотя Триумвират вряд ли был бы в восторге от моего мнения.

Нора распахивает двойную дверь и первой врывается в школу; я прячусь у нее за спиной. Мистер Маклауд, наш летописец и единственный учитель еще с тех пор, как я пошла в первый класс, стоит неподалеку от входа, уткнувшись носом в книжку, как Икабод Крейн. Когда мы вбегаем, он даже не поднимает головы. Никогда не поднимает.^[1]

Перед ним ровными рядами, как усталые солдаты, стоят двадцать деревянных парт. Внезапно я вижу нашу школу глазами этого новенького; наверное, все тут кажется ему ужасно странным. Старое колониальное здание, колокольня, гудение дорогого компьютера мистера Маклауда. Новенький ведь не знает, что истертые деревянные доски у нас под ногами были уложены руками моих предков и что развешенные в классе аппликации, изображающие одиннадцать гербов, – честь и гордость наших домов. Я смотрю на них, щурясь. Самый роскошный герб – поделка братьев Никерсонов. По центру аппликации вьется серая река; один ее берег покрыт кусками золота, другой – пеплом. Я уверена, что мать Эдмунда и Слоуна специально заказала сусальное золото, чтобы получилось как можно натуральнее. Кроме того, я почти уверена, что Энджи Никерсон мастерила этот герб сама.

Корделия Поуп, она же – сестра Эрика Поупа, которую я не люблю больше всех в классе, очень хорошо рисует, я вынуждена это признать. На ее гербе грубо порезанные полоски черного сланца образуют сложную геометрическую фигуру, которая изображает волну-убийцу. Абра Де Рош сделала часы, сложенные из частей человеческого тела; на гербе Вэна Граймса изображен ров, сделанный из скрученной бумаги и соли, – рядом с их домом действительно есть ров.

Самый последний герб в этом ряду, пристроившийся у задней двери, – мой. Это корявый набросок моего дома на черном фоне, а вокруг дома летают два призрака. Они нарисованы мелом и оттого слегка смазались. На гербе будто крупными буквами написано: «Вообще не старалась». Мистер Маклауд был очень недоволен и поставил мне тройку с минусом, за что пришлось расплатиться выходными дома с Джеффом. Как по мне, тройка с минусом – не так уж плохо, особенно если учесть, что я сооружала герб с утра пораньше из того, что нашлось в старых запасах рисовальных принадлежностей, которые валялись в комнате Гали.

Нора уносится вперед, а я ставлю рюкзак возле стола и автоматически провожу руками по фразе, вырезанной с его внутренней стороны: «Здесь была Айла». Фраза напоминает мне о том, что когда-то, давным-давно, моя мама тоже сидела в этом классе. Каждый раз, когда мне становится скучно на уроке – что случается довольно часто, – я обвожу надпись пальцами. Мне нравится представлять маму, полную задора, с каштановыми волосами, стянутыми в тугой конский хвост.

Такой она была до Шторма.

Я слышу вокруг шепот, отдающийся эхом в передней части класса. Девочки – и, кажется, некоторые мальчики – не в силах скрыть волнение по поводу нового ученика. Нора подлетает к ним и тут же вступает в разговор; никто и ничто не помешает ей участвовать в общем оживлении, и она не упустит ни минуты этого удовольствия.

И тут я замечаю его силуэт. Новенький сидит, скрючившись, за самой дальней партой в углу. Никто не сидел за ней с тех пор, как в Шторм 2012 года погиб Чарли Минтус. В этом же Шторме погиб и мой папа. Согнувшийся крючком парень с недоумением разглядывает гербы, явно гадая, куда его занесло. Он склоняет голову набок, и прядь черных волос падает ему на лицо, а у меня екает сердце. «Действительно симпатичный, – думаю я и тут же понимаю, что он с глубоким отвращением смотрит на мой герб. – Господи, герб и правда ужасный».

Выждав мгновение, решаю сесть возле новичка. Это очень смело и совсем не в моем духе, но я так хорошо знаю, что чувствует в этой школе человек, на которого все косятся. Стараясь не сверлить его взглядом, небрежно устраиваюсь за соседним столом, словно всегда там сижу, и слышу, как где-то впереди взвизгивает Нора. «Убью ее», – думаю я, но не успеваю поздороваться с новеньким – он меня опережает.

– Привет, – говорит он, и все вокруг замирает.

Томас Кэбот, май 1790 года

Примечание Рида Маклауда: Это первое письменное упоминание о Шторме после прибытия акадийцев в 1790 году. Документ был обнаружен в бутылке из-под вина, которую откопали в земляном погребе Кэботов в 1862 году.

Глава вторая

– Привет, – говорит он.

Голос у него гораздо ниже, чем я себе представляла. Я оборачиваюсь, чтобы ответить вежливой улыбкой, но мгновенно забываю об этом, потому что... Боже. Он весь такой новенький и блестящий. Не знаю, правда ли он симпатичный, или мне так кажется просто потому, что я всю жизнь смотрела на одни и те же, уже не вызывающие ничего, кроме скуки, лица, но от него невозможно отвести взгляд. У парня заметно азиатское происхождение – оливковая кожа и густые волосы цвета воронова крыла, зачесанные с обеих сторон назад и приподнятые волной. Лицо у него красивое и грустное, с большим носом и высокими скулами. Он оставляет впечатление умного и крутого; похож на парней из фильмов, которые подмигивают героине через стол, уговаривают ее совершить какой-нибудь дерзкий поступок или вступить в секту. Глаза у него глубокого карего цвета, а вокруг запястья – довольно неуклюжая татуировка в виде черной ленты. Мне хочется провести по ней пальцем. На острове ни у кого нет татуировок. Парень распластался по парте, как одеяло, и смотрит прямо на меня.

Его губы изгибаются в полуулыбке, и я вдруг осознаю, что сама-то выгляжу далеко не круто – с нечесаной копной каштановых волос, в черной водолазке, подпирающей подбородок; в джинсах, заправленных в высокие резиновые сапоги. Откуда же мне было знать, что сегодня – единственный день в моей жизни, когда мне, возможно, будет не все равно, как я выгляжу. Нет, у меня мой стандартный вид «фанатка походов». А могла бы хоть попробовать придать себе крутости, чтобы не быть «девчонкой, вечно читающей на автобусной остановке», как выразился Эдмунд Никерсон.

Новенький подается вперед, одной рукой сжав край стола. Он так пристально на меня смотрит, что хочется уставиться в ответ или кинуться бежать. Не знаю, чего больше. Тут парень, видимо, понимает, что надо умерить пыл, и отклоняется назад.

– Интересно у вас тут... э-э-э... Школьное здание такое... И мне нравятся эти жутковатые пергаменты, они создают атмосферу.

Пока он говорит, я успеваю разглядеть меж его искривленных губ абсолютно ровные зубы. Поскольку я не отвечаю, он с трудом выдавливает неловкую улыбку, наверняка какую-нибудь двадцатую по счету за этот день.

«Скажи же ему что-нибудь, идиотка!»

– Я Майлз, – сообщает парень, преодолевая мое смущенное молчание, и протягивает мне руку.

После долгой паузы я ее пожимаю. Такой деловитый жест, но мне приятно прикосновение его теплых пальцев к моим, прохладным. Меня охватывает странное ощущение, и я поспешно отдергиваю руку.

– Я Мейбл из дома Беври. А вон тот... ураганчик – моя подруга Нора Гиллис. – Я показываю на Нору, и она, махнув рукой, прячется за тремя другими девочками. – И честное слово, она вообще-то нормальная. Почти всегда.

– Что это значит? Дом Беври? – спрашивает он.

«Господи, зачем я это сказала? Наверное, для обычного человека это звучит дико!»

– Э, м-м-м... извини. Это место, где я живу. Самый последний дом от моря.

Майлз кивает. Мне кажется, что он не понял, о чем я, но тут он выдает:

– Ну, тогда я, значит, Майлз из дома Кэботов. Я переехал сюда три дня назад, и... м-да... – Он умолкает, как бы намекая на то, как здесь все странно.

При звуках его имени у меня перед глазами закручивается вихрь. Кэбот. Господи, он произнес это так небрежно, как любое другое имя. Парень даже не догадывается, что значит быть Кэботом на нашем острове. Он не понимает, что его имя здесь самое почетное; что его дом стоит ближе всех к морю, на первой линии обороны острова. Вся власть на Уэймуте принадлежит Кэботам. Неудивительно, что школа прямо-таки гудит от возбуждения; наверное, все уже знают.

– То есть ты двоюродный брат или?.. – Я стараюсь говорить спокойно и безмятежно, хотя меня трясет от волнения.

В глазах Майлза появляется подозрительный влажный блеск, но он сразу резко отворачивается.

– Племянник. Моя мама, Грейс, выросла на вашем острове. Она... э-э... примерно месяц назад умерла от рака груди, а я очутился здесь, и это просто охренительно.

Он говорит с усмешкой, за которой пытается скрыть тоску. Грейс Кэбот, черт возьми! Моя мама когда-то с ней дружила, но на острове о Грейс никогда не упоминают. Здесь не говорят о тех, кто покинул Уэймут. Я до этой минуты и не вспоминала о существовании Грейс.

Майлз ищет другую тему, чтобы уйти от своего совсем недавнего горя. Мне хочется сказать ему: «Не переживай» – или еще какую-то чушь типа того, но я молчу. По собственному опыту знаю, что не стоит вмешиваться и пытаться заполнить паузу. Я умею ждать.

Через несколько секунд он берет себя в руки, в глазах больше нет слез.

– Мы жили в Сиэтле, мы с мамой вдвоем, но я узнал про Уэймут лишь пару недель назад. Оказалось, что здесь проживает мой дядя – ее брат, которого я видел один-единственный раз в жизни.

– Значит, Алистер Кэбот – твой дядя?

– Ага. Ты его знаешь?

Я смеюсь.

– Поверь мне, на этом острове все знают всех.

Существует вероятность, что Алистер Кэбот имел некоторое отношение к смерти моего отца, но сегодня я сохраню в себе эту боль, этот чертополох, медленно прорастающий в моем сердце.

Майлз Кэбот (!) не замечает, что у меня портится настроение.

– Других родственников, которые имели возможность взять меня к себе, не нашлось. Так сказал социальный работник. И, поверь, я их тоже искал. Но нас всегда было двое, я и мама. И поэтому меня отправили сюда на два года, до тех пор, пока не придет время поступать в колледж. – Он издает бессмысленный смешок; его профиль – сплошные острые углы, и, хотя Майлз не произносит этого вслух, мне совершенно очевидно, что он ненавидит это место. – На два года. Ну, проживу их как-нибудь, ведь правда? Слушай, можно спросить? Мейбл, да? У тебя работает мобильник? У меня здесь нет ни связи, ни интернета.

– На острове вообще нет связи, – качаю головой я. – Мобильные не работают, пока не перейдешь по мосту. Поэтому мы пользуемся рациями и обычными стационарными телефонами.

Он со стоном откидывает голову назад.

– Этот остров хренов...

Но мистер Маклауд, который явно слышал слова Майлза, не дает ему договорить. Он хмурит брови и громко откашливается.

– Кхм. Пожалуйста, рассаживайтесь по местам. Девочки, садитесь. Слоун, убирай комикс. – По напряженному голосу учителя я понимаю, что его раздражает общее возбуждение, вызванное Майлзом. – Я прекрасно понимаю, что у нас не каждый день появляются новые лица, поэтому хочу официально поприветствовать Майлза Кэбота. Добро пожаловать в наш класс.

Едва звучит фамилия «Кэбот», по классу разносится вздох, и все головы поворачиваются к Майлзу. Он нервно улыбается, но улыбка гаснет сама собой под пронзительными взглядами окружающих.

Мистер Маклауд, человек, безразличный к чувствам других, словно ничего не замечает.

– Добро пожаловать на Уэймут, Майлз! Прошло немало лет с тех пор, как у меня учился кто-то из Кэботов, и мне приятно вновь произносить эту фамилию.

Он гордо улыбается, а Майлзу, судя по его виду, хочется сползти со стула и умереть на месте.

Я заставляю себя отвернуться от него.

– А сейчас я попрошу каждого из вас взять свой экземпляр «Замка Отранто» и открыть на том месте, где мы остановились в прошлый раз. Может кто-нибудь напомнить мне, какая это страница?^[2]

Вверх тут же взлетает рука Корделии Поуп – она всегда отвечает первой.

– Мы остановились на тридцать второй странице, где Майкл приходит помочь Изабелле.

– Да, верно. Продолжим. Корделия, ты первая.

Мистер Маклауд прислоняется к старому пыльному органу, расположенному в начале класса; он всегда принимает эту позу перед тем, как с головой погрузиться в классику. Я представляю, как голос Корделии разносится за пределами класса, над каменистым берегом, а потом летит вниз, к Ужасу, затаившемуся под волнами. Возможно, они слышат ее. Возможно, они слушают все наши истории.

Майлз сидит, уставившись в книгу, и наверняка думает, что «с этими людьми что-то не так». Вообще-то он прав: и наш остров, и эта школа, и местные жители – все мы ненормальные. Тут я замечаю, что Брук Пеллетье, сидящая в другом конце класса, пожирает Майлза взглядом, накручивая на пальцы пряди своих тонких белокурых волос. Она с наслаждением вбирает в себя его восхитительную таинственность. «Ну, в чем-то мы абсолютно нормальные», – думаю я.

По большому счету, какое мне дело до этого новенького парня и его горя, его откровенного недоумения и потерянного взгляда. Господи, какие у него глаза. Нет, это определенно не мое дело, тем более что в классе найдутся девочки, которые так и рвутся сделать это своим делом. А мне меньше всего хочется привлечь к себе внимание, потому что, прижав к стенке меня, они прижмут и Гали, а этого не должно случиться.

Корделия всё читает:

– «Он был убежден, что не обретет счастья ни в чьем обществе, кроме общества той, что навсегда разделит с ним печаль, завладевшую его душою».

– Невероятно. – Мистер Маклауд, прикрыв глаза, раскачивается на каблуках. – Вау. Вы только вдумайтесь.

Позади него со стуком ходит маятник больших деревянных часов. Сверху на часах две резные лисицы покачиваются в такт маятнику. Когда наступает двенадцать, из зарослей луговых цветов медленно поднимается фигура смерти в капюшоне. Очень изысканно. Эти сумрачные часы – изготовленные, конечно же, семейством Граймс – сделаны специально для того, чтобы мы не забывали о Шторме, который всегда с нами. Практически всё, что есть на острове, служит той же цели.

Но на часы смотрю не только я. Когда смерть в капюшоне снова скрывается в цветах, Майлз со вздохом запускает пальцы в волосы. Мне жаль этого одинокого парня, у которого умерла мама, из-за чего он оказался в странной школе на краю света.

В литературно-математической суете утро пролетает незаметно. Обедаем на крутом склоне с видом на Нежное побережье (Джефф положил мне с собой мясо тунца и печенье – ура! – и несколько крупных морковок в пакете – бе-е), после чего неохотно отправляемся в класс на урок истории Уэймута. Ученики разбирают дневники, помеченные датами Штормов в хронологическом порядке. Заметив, что Майлз не врубается, я кладу на стол перед ним один из дневников (про Шторм 1916 года). Стучу по странице пальцем и, пожав плечами, произношу одними губами: «Просто читай».

Он так же беззвучно отвечает: «Спасибо». Я быстро просматриваю отчет о Шторме 1846 года, написанный дрожащей рукой, – он мне попадался уже раз двадцать, – и тут наши замогильные часы бьют три тридцать. Мистер Маклауд отпускает нас, взмахивая руками под эти торжественные звуки.

– Увидимся через две недели, да? Не забудьте захватить с собой чтение по истории.

Класс тут же охватывает радостное возбуждение. Из-за переживаний, связанных с Майлзом, я и забыла, что завтра начинаются каникулы весеннего солнцестояния. Я расплываюсь в улыбке – Гали будет счастлива. Целых две недели никакой школы у меня – и новая тема для сплетен у нее. Лучше подарка не придумать.

Майлз стремительно вскакивает, хватает свою школьную сумку – кожаный мессенджер с нашивками на ремнях (черт, Нора была права, ну очень крутая сумка) – и вылетает из класса раньше, чем с ним успевают заговорить. Я вижу лишь, как захлопывается дверь.

Через минуту подходит Нора и кладет голову мне на плечо.

– Вот нахал! Смылся. А я-то надеялась поболтать с ним после уроков, что-нибудь разузнать.

– Я уже разузнала, – отвечаю, натягивая ветровку. – Он жил в Сиэтле. Его мама – Грейс Кэбот, она умерла от рака груди.

– Как грустно! – У Норы вытягивается лицо. – Кажется, мой папа когда-то с ней дружил. Может быть, она ему даже нравилась. Только моей маме не говори.

Я пожимаю плечами.

– И вроде у него не оказалось других родственников, поэтому он переехал сюда. Алистер – его дядя.

Я вспоминаю, как Майлз, упрямо набычившись, смотрел на часы. Уж мне-то хорошо знакомо это отчаянное желание, когда надо и когда не надо, сопротивляться всему на свете в попытке перебороть свое горе. Только это не помогает – и ты ищешь другие способы справиться с ним.

– Бедняга. – Нора качает головой, отодвигаясь. – Ты только представь! Живешь себе преспокойно в Сиэтле – и вдруг оказываешься на острове Уэймут! В жутком поместье Кэботов! Как думаешь, он хоть знает, чем мы тут занимаемся? Твою ж мать. Его ж всего перепашет. Ну ты представляешь?

– Представляю, – шепчу я. – Еще как представляю.

Глава третья

Хотя на нашем островке всегда пасмурно – всю Новую Шотландию можно назвать в лучшем случае неуютной, сырой и вечно серой, – пятницы на Уэймуте такие же, как везде, особенно перед началом каникул. Мои одноклассники потоком мчатся впереди меня по главной дороге, которая, словно ножом, разрезает остров на две части. По мере продвижения все сворачивают к своим домам, в которых живут их огромные семьи. С того места, где я стою, видны некоторые ворота, выходящие на дорогу. Ворота – важная часть Уэймута; весь наш городок под завязку забит ограждениями, которые постоянно напоминают, чем мы тут занимаемся, – как будто без этого кто-то мог бы забыть.

Несколько лет назад меня одолело любопытство – да и скука, откровенно говоря, – и я принялась лазить на самые высокие деревья Осиного леса, удивляясь самой себе, когда удавалось вскарабкаться на верхушку. Я прожила на острове всю свою жизнь, но от вида Уэймута с высоты птичьего полета у меня захватывало дух.

Сверху видно, как наш продолговатый остров горделиво выдается одним концом в море – бесстрашный клочок суши, находящийся там, где положено быть воде. Мост Леты на западной оконечности – единственное, что соединяет нас с остальным миром. Дом Беври – мой дом – расположен в миле от моста. Дом Кэботов – первый от моря, а дом Беври – последний. Два этих дома словно подпирают остров с двух сторон.

Если двинуться от моста по узкой двухполосной дороге, вьющейся на восток, проедешь и мимо девяти остальных домов острова; правда, некоторые стоят в стороне от проезжей части. Вдали за домами мрачной стеной тянется море Ужаса; там, где начинается глубина, всегда висит туман.

Одиннадцать домов. Одиннадцать семей. Одиннадцать ловушек. Сверху хорошо видно, как дома следуют один за другим, создавая своего рода узор. Эти каменные здания служили обиталищем двенадцати поколениям. Однажды я спросила папу, почему здесь одиннадцать домов, а не тридцать, не двести. Папа притянул меня к себе, и у него под усами дрогнула улыбка.

– Какой хороший вопрос, листочек Мейбл. Одиннадцатый удар часов – предпоследний перед наступлением полночи, последний шанс успеть до прихода ночи. Час, когда весь мир, затаив дыхание, ждет тьмы.

Но в семь лет мне был непонятен этот сложный, полный метафор и образов ответ, и я, соскочив с папиных колен, убежала искать Гали.

За мостом Леты начинается всем известный мир – большая земля, – но там смотреть особо нечего. Глейс-Бей, который трудно назвать городом, расположен в часе езды от Уэймута, и это наша единственная связь с внешним миром. Там есть несколько предприятий, горсть ресторанов, газозаправочная станция и пара сотен жилых домов, разбросанных вокруг залива. Морщинистые старики, сжимающие в желтых от никотина пальцах пустые жестянки из-под пива «Коппер Лагер», шепотом обсуждают нас до глубокой ночи. Одни говорят, что мы – последователи культа. Другие – что мы потомки Стражей Новой Шотландии. Третьи – что мы богатые изоляционисты. И все они очень близки к правде.

– Мейбл?

Меня догоняет Нора, и воспоминания о папе и деревьях отодвигаются на задний план. Я вижу, как Майлз Кэбот, вжав голову в плечи, пролетает мимо маяка и мчится к выгнутым аркой воротам Кэботов. Их огромный дом прячет свою готическую красу за плотно обступающими его деревьями. Я с удивлением отмечаю собственное разочарование оттого, что Майлз мелькнул и пропал среди сосновых веток. Почему меня так тянет к этому чужаку?

– Интересно, о чем он думает. – Мои мысли прерывает голос Норы. – Ему, наверное, одиноко в таком большом доме с Алистером, Лиамом и Лукасом; один сплошной тестостерон. Наверняка хочется как-то отвлечься. – Подруга поддевает ногой камешек, проводит подошвой поношенного ботинка по гравию. Она совершенно не может стоять спокойно, постоянно елозит. – Может быть, ты сможешь его отвлечь.

– Скорее всего, он думает о том, что хочет вернуться в Сиэтл и убраться подальше от этого странного острова.

– Эй! – Норе здесь нравится, ей никогда не хотелось отсюда уехать.

– Извини.

Подруга терпеть не может, когда я заговариваю об отъезде, хотя у меня в любом случае ничего не получится, ведь это означало бы бросить Гали.

Мы поднимаемся вверх по склону, удаляясь от моря.

– Короче, у меня к тебе вопрос, и я хочу, чтобы ты подумала перед тем, как ответить свое обычное «ни за что на свете». – Нора жизнерадостно смотрит на меня, надеясь на ту же реакцию. Девчонки вроде нее вечно стараются почем зря, чтобы развеять чужое уныние. Иногда это здорово утомляет, но я сознаю, что дружить с непрошибаемыми несмеянами тоже замучаешься. – Наверняка Джефф сказал тебе, что сегодня вечером Никерсоны устраивают вечеринку по случаю весенних каникул.

Я киваю. В последние дни все только об этом и говорят. На Уэймуте нет секретов.

– Ты слышала, что вечеринка будет на тему викторианской готики? – Нора хлопает в ладоши. – Тематическая вечеринка! Это так по-американски!

Тео Никерсон приехал из Америки почти сорок лет назад, и Нора сходит с ума по всему американскому. Бенгальские огни на четвертое июля? Это так по-американски! Кроссовки вместо походных ботинок? Так по-американски. Эдмунд Никерсон обещал перезвонить и не перезвонил? Ну что с него взять, американцы все такие.

– Мейбл? Ты можешь пойти? Пожалуйста. – Она наставляет на меня палец. – Только не надо говорить, что я могу пойти без тебя. Дело ведь не в этом. Я отправлюсь в любом случае, но мне так хочется вместе с тобой. Я устала ходить без своей лучшей подруги. – Обиженно надувшись, Нора берет меня за руки. – Раньше или позже, тебе все равно придется присоединиться к нам. Уже шесть лет прошло. Всем тебя не хватает.

Ну конечно, я им нужна, чтобы было о ком сплетничать.

– Тематическая вечеринка? – повторяю я со вздохом. – Видимо, чтобы Ноа и Энджи могли вспомнить Шторм 1980 года вместе с остальными членами Триумвирата.

Мы издаем дружный стон. Родители и бабушки с дедушками, постоянно вспоминающие свои Шторма, – самое худшее в жизни на Уэймуте. У них истории без начала и конца, а у тебя, как правило, нет настроения слушать рассказы чужих родаков о том, как они использовали железный прут от перил в качестве копья.

– Ну да, но... – Нора делает многозначительную паузу. – Моя мама нашла в интернете выкройку чудесного белого кружевного платья. Наверное, она его сейчас шьет. И я надену ее жемчужные сережки.

Надо заметить, что, когда дело касается моды, Нора живет в мире, отличном от того, в котором существуют все остальные. Большинство из нас носит стандартную форму жителей Уэймута – джинсы и куртки «The North Face», а Нора может надеть с высокими резиновыми сапогами платье в цветочек, или комбинезон в мелкую зеленую полоску со спортивным топом, или свитер, расшитый крошечными желтыми помпончиками. На ком-то другом это выглядело бы смешно, а ей идет. В другой жизни Нора расхаживала бы по улицам Нью-Йорка, попивала чай и делала наброски модных дизайнерских туалетов. Но здесь она обхватывает себя руками, дрожа от холода, и не важно, что уже почти лето. Ветер, дующий с моря Ужаса, всегда несет холод.

Я предлагаю другой вариант:

– Слушай, мы могли бы остаться дома и посмотреть кино вместе с Гали. Я уверена, что мама разрешит нам пойти в кинозал.

Подружка поднимает лицо к небу и ловит веснушками первые капли дождя. Я благодарна ей за то, что она не торопится отвечать; Нора – единственный друг, который не бросает на меня странные взгляды, когда я упоминаю Гали. Все остальные не знают, как говорить о «деликатном состоянии» моей сестры.

– Мейбл, ты только не обижайся, я люблю бывать с Гали, но мне хочется пойти на готическую вечеринку в очаровательном доме Никерсонов, а не смотреть кино. И эти диваны такие неудобные, ты и сама знаешь, правда? Я реально ненавижу на них сидеть. – Нора умоляюще смотрит на меня. – Ме-е-ейбл... ну пожалуйста. Ты должна со мной сходить.

И я понимаю, что в этот раз придется уступить. Уже вижу, что придется. И Нора права. Я должна ей в тысячу раз больше, чем она мне.

– Ладно, пойдем к Никерсонам, – сдаюсь я. – Только у меня нет готического наряда, поскольку я живу и всегда жила в современности.

– А мама тебе не поможет?

Я тру пальцем лоб.

– Честно говоря, думаю, что к моему приходу она уже трижды выпьет, так что сомневаюсь, что от нее будет какая-то помощь. Разве что Джефф заинтересуется проектом.

Джефф любит проекты.

– Мейбл, извини, – хмурится Нора. – Не надо мне было спрашивать. Я...

Ее прерывает громкий треск ветвей в лесу справа от нас. Я вскидываю ладонь, призывая Нору замолчать, и мы замираем на дороге. Время от времени на Уэймут забредают медведи, переплывшие реку.

– Что это...

Мы обе подскакиваем от неожиданности – буквально в пятидесяти футах от нас из леса выходит, спотыкаясь, высокий мужчина. Он волочет за собой огромный мешок, громыхающий так, будто набит железками. Я облегченно выдыхаю. Это Уилл Линвуд, страж дома Поупов.

– Мистер Линвуд, здравствуйте! – радостно машет ему Нора.

Страж поднимает голову, и я замечаю, что он сильно изменился за последнее время, и не в лучшую сторону. Очень похудел, лицо осунулось и заострилось, рот приоткрыт, под глазами черные мешки, седые волосы торчат во все стороны.

Линвуд смотрит куда-то сквозь нас, но почти сразу моргает и приходит в себя.

– О, привет, девчонки. Как поживаете? – спрашивает он с таким видом, будто не ломился минуту назад сквозь лес, как дикий человек с гор.

– Э, хорошо, – отвечает Нора.

– Мы в порядке, – добавляю я. – А вы... у вас все в порядке?

По нему не скажешь.

Линвуд фыркает.

– Угу, в порядке. Только не говорите об этой встрече Корделии и Эрику. Они постоянно беспокоятся обо мне, объясняют, что я должен делать, убираться в доме, готовиться к Шторму. Как будто можно остановить Великий Шторм. Глупыши.

Его голос постепенно повышается, он уж почти кричит, а мы замерли в растерянности, не зная, что делать. Линвуд указывает на море Ужаса.

– К сожалению, все вы, наивные овечки, – все! – абсолютно слепы! Обман во всем – в Триумвирате, в стражах, везде. Если бы они прочитали дневники, они поняли бы, в чем правда. Это совершенно ясно! Голоса наших предков не заглушить! Первый и последний, это начнется из-за них, понимаете? – Он указывает на меня. – Тебе нужно, чтобы все было готово до взрыва. Оно должно быть высоко.

– Не понимаю, – тихо говорю я, но старик не отвечает.

Кажется, он нас даже не видит. Мгновением позже Линвуд издает стон и, переступая с ноги на ногу, начинает называть цифры вразбивку. С ним точно что-то не так.

– Восемь, один, шестьдесят семь. Нет, шесть, потом семь. Один, сначала – восемь. Оно там.

Мы с Норой никогда не видели на острове ничего подобного. Линвуд разворачивается, и вдруг его крики прекращаются, будто кто-то крутанул выключатель. Выражение лица смягчается, становясь знакомым и добрым, – лицом, которое я знала всю свою жизнь. Безумие проходит так же быстро, как налетело.

– Ну, приятно было повидаться, девочки. А я иду в Осиный лес. Надеюсь, не ужалят! Хорошего дня, Мейбл, передай от меня привет Гали.

Совершенно очевидно, что Линвуд снова стал тем самым человеком, который каждый год дарит нашей семье рождественские украшения, сделанные собственными руками.

Линвуд, шаркая, переходит через дорогу и скрывается за деревьями, волоча за собой огромный загадочный мешок с железками. Мы с Норой таращим глаза и переглядываемся.

– Ничего себе, – произносит она с каменным лицом.

– Что делать? – шепчу я. – С ним явно что-то не в порядке!

Мне от разговора с ним неуютно. Я чувствую себя беззащитной, открытой всем, как слова волшебной сказки, которую я знала когда-то давно. Мне хочется расспросить Линвуда, я порываюсь пойти за ним, но Нора меня удерживает.

– Пусть идет. Он знает дорогу. Я расскажу папе, как только приду домой. Он свяжется с Поупами, и они сами заберут мистера Линвуда.

Это она хорошо придумала, потому что у меня-то – какой план? Тащить его домой?

После такой странной и грустной встречи мы несколько минут молча идем в сторону дома, пока я вдруг не выпаливаю нечто совершенно неожиданное.

– Может, мне пригласить на вечеринку новенького? – Пожимаю плечами, не сводя взгляд своих светло-карих глаз с протянувшейся перед нами дороги.

Издали доносится баюкающий шорох Нежного моря. Нора стремительно оборачивается.

– Ты правда это сказала, или мне послышалось? МЕЙБЛ! Господи, ДА, конечно, надо его пригласить! Я сразу поняла, что он тебе понравился!

– Да я с ним даже не знакома. Может, он вообще псих. Ты же видела его сумку. Неизвестно, что у него в голове делается.

Она запускает пальцы себе в волосы.

– Может и так, но он по крайней мере новенький. Оживит обстановку.

– Если только Брук Пеллетье не зацапает его первая.

– Куда ей до тебя, – фыркает Нора. – До твоих веснушек и фигуры.

– И до моей куртки.

Я делаю изящный пируэт, и Нора морщит нос.

– Терпеть не могу эту куртку.

– Ну, у Брук есть одно неоспоримое преимущество. Никто не считает ее семью ненормальной.

– Мейбл, ты о чем? – спокойно спрашивает Нора.

– Да так, ни о чем. Просто подозреваю, что ему порасскажут разного о семье Беври.

– Ему порасскажут обо всех семьях на острове, – закатывает глаза Нора. – Уж Алистер насыплет сплетен полной горстью не хуже болтливой бабки. – Она задумывается. – Как считаешь, Эдмунд не будет против появления новенького?

– А нам не все равно, что думает по этому поводу Эдмунд? – спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что Норе не все равно. – И вообще, насколько я помню, приглашен весь остров, а значит, и Майлз тоже. – Мне-то глубоко плевать на мнение Эдмунда.

Нора вскидывает брови.

– Даже если Эдмунду это не понравится, он как-нибудь переживет. Мне кажется, еще ни один Кэбот не бывал на вечеринке у Никерсонов.

– И это объяснимо, – напоминаю я.

Далеко не все на острове относятся к поклонникам Алистера Кэбота; приходится выбирать – или ты в его команде и во всем ему поддакиваешь, или нет. Большинство членов Триумвирата – его люди. Моя семья – Беври – не входит в число его сторонников, и Никерсоны, по большому счету, тоже не с ним. В этом мы совпадаем. Стражи Уэймута лишь терпят его.

Мы доходим до участка земли, принадлежащего Гиллисам, и Нора отпирает замок несколькими ловкими щелчками пальцев. Ворота снаружи очень красивые, на них изображены синие птицы, летающие вокруг резного силуэта острова Уэймута, а под островом нарисованы зеленые папоротники. Веселенькая краска маскирует защиту – птицы окантованы железом, а под силуэт острова подсунуты и спрятаны сложенные листы бумаги. Металл проступает сквозь краску. Но дом, который находится под защитой этой ограды, слишком мал для семьи. Нора – вторая с конца из восьми братьев и сестер. Восьми! Почти все семьи на Уэймуте очень большие, за двумя заметными исключениями – мы и Кэботы.

– Я тебе потом позвоню, ага? – говорит Нора, запирая за собой ворота. – И, Мейбл, не важно, пригласишь ты Майлза или нет, просто расслабься сегодня вечером. Тебе же семнадцать... Не страшно, если иногда сделаешь что-то не так. – Она тянется ко мне и добавляет тише: – Не позволяй Гали трепать тебе нервы, хорошо?

Я улыбаюсь, а про себя думаю: «Ты не понимаешь».

Нора мчится к дому, ей хочется поскорее заняться нарядом для вечерней тусовки. А я взбиваю сапогами грязь, возвращаясь на главную дорогу, проходящую по центру Уэймута. Ну вот, можно громко выдохнуть – я ходила затаив дыхание с того момента, как утром повстречала Майлза. Теперь, когда все разошлись, я могу наконец-то глотнуть запах сырого воздуха и шепчущихся лесов. К тому времени, как я добираюсь до дома, мой пульс замедляется, но перед глазами все еще стоит перепуганное лицо Уилла Линвуда.

Глава четвертая

Мой дом – последний, если считать от моря; это ровно двенадцать минут тишины от Нориного дома до моего. Я негромко напеваю на ходу старинную уэймутскую колыбельную про море – они здесь все про море. Уже с дороги вижу Гали, поджидающую меня на веранде, подобно взволнованному золотистому ретриверу.

На фоне серого неба острый силуэт крыши особняка Беври особенно четко очерчен. Я сворачиваю с дороги и, коснувшись ворот, мысленно повторяю один из первых стишков, выученных еще в раннем детстве.

Море, туман, камни, белый песок.

Запри ворота и двери, проверь замок.

Обманчиво простые строки, которые несложно заучить трехлетнему ребенку. Я вспоминаю: молодой мистер Маклауд наблюдает, как мы нараспев произносим слова, между делом норовя пнуть друг друга маленькими ножками. Ничего с тех пор не изменилось – мы навсегда останемся теми же детьми, разучивающими стихи и предания и параллельно выясняющими между собой отношения. До сегодняшнего дня в нашем круге общения не появлялись новые люди.

У меня перед глазами возникает лицо Майлза. Может, он увидит меня иначе, чем остальные обитатели острова, для которых я – маленькая, странная, грустная Мейбл Беври. Представляю, что мог наговорить обо мне его дядя Алистер. «Понимаешь, у нее на глазах погибли некоторые члены ее семьи». Но... на данном этапе жизни у каждого из нас уже кто-то погиб.

Я сворачиваю на узкую подъездную дорожку. Наши железные ворота не отличаются ни символичностью, ни красотой. Они откровенно мрачные. Высятся на девять футов над моей головой, прутья решетки выполнены в виде тонких костей. Расположенный посередине герб города окружен фигурами смерти в балахоне, а отлитые из железа побеги плюща свисают до самой земли. Когда-то мой прадедушка заказал эти ворота мастеру по металлу из американского штата Луизиана, и я всегда думаю о них как о частице вуду, которую случайно занесло в наши холодные края.

Я нажимаю пальцем на костлявую ступню смерти, и маленькая рукоятка внутри нее поворачивается вправо. Ворота со стоном приоткрываются, и я проскальзываю в узкую щель. Добро пожаловать домой.

Моя пятнадцатилетняя сестра ждет меня за пяльцами, словно сейчас тысяча девятьсот двенадцатый год. Поднявшись на крыльцо, я с трудом сдерживаю смех. Она вышивает до неприличия неудачный портрет Райана Гослинга. Завидев меня, Гали поднимает две катушки с нитками.

– У меня никак не получаются волосы. Как думаешь, какие нитки лучше взять – золотые или классическую умбру?

Я разглядываю пугающее лицо в широком кольце пяльцев. Оно напоминает уродливую лошадиную морду.

– Э‐э... может быть, классическую умбру? – Я вскидываю брови. – Чтобы добавить еще немного жути.

Гали не реагирует на подкол.

– Да, мне тоже так кажется. Золотая нить слишком темная.

Я кидаю на пол рюкзак и облегченно опускаюсь в кресло-качалку «Адирондак». У нас на крыльце стоит несколько таких качалок.

– Как прошел день, мон анж? – Я легко касаюсь сестры.^[3]

Мне скучно в школе без Гали.

Она дергает плечом и склоняется над вышивкой. Ее короткие рыжие волосы прямо-таки сверкают на солнце. Гали вся такая воздушная и переменчивая, легкий призрак, скользящий по дому. Она красавица, вся в отца; люди сами к ней тянутся. Я же пошла в маму; высокая, смугловатая, с густыми бровями и длинными сильными ногами. Двигаюсь резко и стремительно. У меня красивые глаза и роскошные ресницы (и непослушная грива), но утонченной меня точно не назовешь.

– Не притворяйся, что тебе интересен мой день, Мейбл. Он ничем не отличается от других таких же дней, – резко бросает Гали. Она не в настроении, и атмосфера сразу сгущается, как перед грозой. – Все по расписанию: книги, уборка, поделки, телевизор. Мама легла в два, и Джефф мотался тут без дела... – Она умолкает.

Мама легла в два. Мы обе понимаем, что это означает: прикончила бутылку и отрубилась.

– Как было в школе?

Гали оживляется, предвкушая подробный рассказ. Зная это, я стараюсь не упустить ни одной детали. Сестре одиноко, поэтому ей важны самые мелкие мелочи. Но сегодня, в отличие от остальных дней, у меня для нее сюрприз.

– Ты не поверишь, но у нас в классе появился новенький парень.

До Гали не доходит; она презрительно фыркает:

– В смысле – новенький парень?

Ей это так же непонятно и чудно, как было мне несколько часов назад.

– Реально новенький в классе. Его зовут Майлз... – Я делаю эффектную паузу. – Кэбот. Он племянник Алистера.

Она разевает рот от изумления, и я невольно наслаждаюсь ее потрясением.

– НЕТ! Новый Кэбот? Правда, что ли? – Вопросы срываются с губ сестры со скоростью лесного пожара. – Но... как? Боже, он хоть понимает, что значит быть Кэботом? Постой, его мать – сестра Алистера, да? Которая когда-то сбежала; мама о ней иногда вспоминает. Как ее зовут? Грейс? – Гали глубоко вдыхает. – У меня сносит башню. Самое главное – он знает, чем мы тут занимаемся?

На мгновение мы обе замолкаем, думая о том, чем занимаемся. Потом я беру сестру за руку. Ладонь маленькая и легкая, как воздух. Гали тут же ее отдергивает.

– Фу, Мейбл, прекрати свои телячьи нежности. Просто ответь.

Я снова откидываюсь в кресле.

– По-моему, Майлз еще не знает. Он с таким недоумением разглядывал наши гербы и часы со смертью.

У меня перед глазами всплывает его грустное лицо. Очень красивое лицо.

– Как же я ненавидела эти часы, – шипит Гали. – Лисы там такие злые.

– Мне стало его жалко. – Я не упоминаю о том, что, когда наши с ним руки соприкоснулись, передо мной словно приоткрылся новый мир. Совсем чуть-чуть. – Хочу пригласить его сегодня на вечеринку к Никерсонам. Ты, случайно, не успеешь быстренько сварганить мне к вечеру готический наряд? – Я весело смеюсь, надеясь отдалить вспышку ее гнева.

Гали вскидывает на меня подозрительный взгляд, помаргивая левым глазом. Не обращая внимания на мой беспечный смех, она указывает иголкой прямо на мое сердце.

– Ты уходишь? Опять? – Сестра резко втыкает иголку в вышивку. – Во-первых, нет, я не могу сшить тебе за два часа готическое платье. Я не волшебница. А во‐вторых, ты же не выносишь вечеринки. Значит, идешь туда только потому, что он тебе нравится. И попробуй сказать, что я ошиблась.

В последнем слове звучит отчаяние, от которого мне становится больно. Я смотрю на сад, где среди травы скрывается ряд железных прутьев. Уже пробиваются люпины – среди зелени мерцают фиолетовые свечки. Откашливаюсь.

– Я с ним даже не знакома, Гали. Мы разговаривали в классе около трех секунд на глазах у других девочек, а мальчики в это время ходили вокруг него кругами, точно львы. Этот бедолага даже не догадывается, во что вляпался. Но если кому сейчас и нужен друг, так это ему. Сама знаешь, каково быть не таким, как все.

Гали со вздохом спускает ноги с кресла.

– Да, наверное. Ну и как он выглядит? Давай рассказывай. Со всеми подробностями.

Порхнув ко мне, она внимательно смотрит своими ярко-зелеными глазами. На моем лице сама собой расцветает улыбка.

– В нем есть восточная кровь. Ну, мне так кажется. Густые черные волосы. Приятная улыбка. Плечи узкие. – Делаю паузу, потом небрежно пожимаю плечами. – В общем и целом симпатичный. По-моему.

«Потрясные скулы, длинные руки, которые не оставят равнодушной ни одну девчонку. Спокойная, грустная сила. Намек на лукавство; тело, которым он еще не до конца научился управлять».

Но Гали притворным безразличием не проведешь. Она сразу чует мое слабое место.

– Приятная улыбка? В смысле – приятная?

Я представляю, как сначала приподнялся уголок рта с правой стороны, а потом медленно, словно тайна, приоткрылись губы.

– Практически нет испорченных зубов.

– Значит, он не из моря Ужаса вылез? Интересно. – Гали забирается наверх и кладет голову мне на плечо. Судя по чуть терпкому запаху, она сегодня не принимала душ. – Жалко, что ты сегодня идешь на вечеринку. Может, лучше мы вместе посмотрим «Долорес Клейборн»? Я попрошу Джеффа приготовить попкорн!

Я легонько похлопываю ее по щеке – кожа нежная, как у маленькой девочки. Иногда кажется, что из-за своей болезни Гали навсегда застряла между детством и юностью.

– Давай в другой день? Нора категорически требует, чтобы я пошла.

Гали вздыхает.

– Ну конечно требует. Интересно, чем бы она занималась в этой жизни, если бы не гонялась за Эдмундом Никерсоном?

– Мне пришла безумная идея, – бормочу я, глядя, как солнце постепенно ползет к горизонту. – Почему бы тебе не пойти со мной?

Мне заранее известен ответ, но все равно я всегда спрашиваю. Гали очень важно знать, что я хочу пойти с ней. Дело не в том, пойдет она или нет, а в том, что я должна чувствовать ее отсутствие. Это сложный нескончаемый ритуал.

Из дальней части сада дует ветерок, и серебряные желуди, связкой подвешенные на окно, тихонько хихикают, постукивая друг о друга. Так звучит мой дом. На моей памяти желуди молчали лишь однажды – в ночь, когда погиб папа.

Я мягко стряхиваю Гали с плеча и встаю с кресла.

– Пойду поздороваюсь с мамой. Проверю, в силах ли она оторвать голову от чертовой подушки.

– Будь с ней поласковее, Мейбл. Она старается. Ты слишком сурова.

Я вскидываю руки над головой и потягиваюсь.

– Пусть старается лучше.

Когда я подхожу к двери, Гали говорит так тихо, что слышно только мне:

– Еще и парень. Только этого нам не хватало. Эгоистка ты, Мейбл.

Я с шумом захлопываю за собой дверь.

Юстас Минтус, 13 октября 1817 года

Примечание Рида Маклауда: Семья Минтус понесла ужасные потери в Шторме 1817 года. Сам Юстас Минтус умрет через две недели от заражения крови в результате ранения, полученного во время Шторма.

Глава пятая

Едва ступив на порог дома Беври, я чувствую, как портится настроение. Иногда, проходя сквозь наши резные двухстворчатые двери, я представляю, что мы живем в очаровательном городке вроде Кармела, о котором я когда-то читала. Вот я возвращаюсь в наш воображаемый коттедж, а мама уже ждет меня с тарелкой нарезанных фруктов. Мама трезвая, никаких стаканов с вином в дрожащей руке. Гали где-то тусуется с друзьями – теперь такое трудно представить. По всему домику гремит папин жизнерадостный смех. Мы не связаны никаким наследием, Штормом, долгом перед предками.

Пока я поднимаюсь по крутой лестнице, мечты незаметно тают.

Тихонько стучусь к маме.

– Мейбл, входи.

Она пока не веселится без причины, а значит, еще не дошла до кондиции. Это хорошо. Я открываю дверь.

– Привет, мам.

Она точно закопалась где-то здесь. Комната похожа на театральные декорации пьесы середины века; повсюду – на стенах, зеркалах, спинках кресел – развешены и расстелены кружевные салфеточки.

– Как прошел день в школе, милая? – Мама, сидящая перед туалетным столиком, наполовину оборачивается ко мне.

Я неловко стою посреди комнаты, чтобы не создалось впечатления, будто наше общение продлится дольше необходимого.

– Все нормально, обычная пятница. Сегодня читали дневники.

Мама зачесывает назад светло-карамельные кудри. У висков видна седина.

– Я всегда любила читать дневники. Описание Шторма 1876 года очень динамичное. Есть в нем что-то такое, более мощное, чем в других.

Я вспоминаю Уилла Линвуда, бормочущего про Великий Шторм. Надеюсь, Нора созвонилась с Поупами.

Мама смотрит на меня из зеркала. Она по-прежнему красива, но из-за алкоголя состарилась раньше времени. Кожа на ее лице стала сухой, углубились носогубные складки.

Сделав глоток, мама таинственно понижает голос:

– Странно, что ты не упомянула о появлении в городе новенького Кэбота. Я думала, ты выдашь эту новость в первую очередь. Умираю от любопытства! Он был сегодня в школе?

Я закатываю глаза.

– Ну конечно, ты уже знаешь. Энджи сообщила?

– Мы немного поболтали по телефону, – пожимает плечами мама.

Они с Энджи Никерсон – близкие подруги, каждый день созваниваются. Именно поэтому я стараюсь избегать Энджи.

– Ну так он был сегодня? – с любопытством смотрит на меня мама.

Я тру пальцами лоб, ощущая, как начинает болеть голова.

– Да, новенький Кэбот был в школе. У него такой ошеломленный вид... и грустный.

Мама, словно звезда немого кино, постукивает сигаретой по краю стула. Правда, сигарета не зажжена. С тех пор как умер папа, мама не курит, но ей нравится крутить сигарету в руках. «Она отгоняет демонов», – говорит мама. Я ее за это не осуждаю – у каждого свои недостатки.

Тук, тук, тук.

Мама со вздохом откидывается на спинку стула.

– Вряд ли он что-то знает об острове, если только мать ему не рассказала. А она не могла это сделать, поскольку уехала. – С Уэймутом связан один интересный момент. Тот, кто покидает его надолго, забывает о том, что у нас тут происходит. – Но даже если она забыла про Уэймут, ее постоянно тянуло обратно. – Тук, тук, тук. – Мейбл, тебе следует рассказать ему до того, как он узнает сам каким-нибудь ужасным образом. Например, над ним начнут издеваться из-за железной плетки.

Мне это даже в голову не пришло, но мама права. Вот будет кошмар. Но наши мальчишки не станут издеваться. Или станут? Я представляю самодовольную физиономию Эрика Поупа.

Поворачиваюсь, чтобы выйти, но тут мама притягивает меня к себе тем же движением, каким она это делала, когда я была маленькой. Я невольно прижимаюсь к ней, и меня обдает острым винным дыханием.

– Ты пойдешь сегодня к Никерсонам? – спрашивает мама.

Я дергаю плечом. Она приподнимает мое лицо за подбородок, и я вижу в уголках ее глаз остатки золотых теней. Мне становится невыносимо грустно. Мама всегда просыпается, полная надежды; принимает душ, красится. Потом наступает полдень, и один стакан становится тремя, а к тому времени, когда я возвращаюсь из школы, все добрые намерения давно покоятся на дне бутылки.

– Сходи, пожалуйста, Мейбл. Пусть хоть кто-то из этого дома хорошо проведет время. Будь ребенком, совершай ошибки. Целуйся за деревом.

– МАМ!

Она заправляет мне за ухо прядь волос.

– Извини. И не забудь поблагодарить Ноа и Энджи за приглашение. Я сегодня не в настроении.

«И у тебя впереди длинная ночь с алкоголем».

– Я попрошу Джеффа дать тебе с собой какой-нибудь гостинец. Или он тоже идет?

– Приглашены только семьи. Без стражей, – бормочу я. – И потом, если он пойдет, кто останется с Гали?

У мамы темнеют глаза.

– Я здесь, – резко отвечает она. – Этого вполне достаточно. Я тебя дождусь.

– Конечно, – бурчу я.

Сердце сжимается от горечи и желания, чтобы мама и правда дождалась. Но я знаю, что она не дождется.

Оставив маму заниматься самоуничтожением, я взбираюсь на самое высокое место в нашем жилище, которое многие назвали бы «вдовьей дорожкой». Но мы зовем его Облачным мостиком и каждый день поднимаемся туда, чтобы осмотреть окрестности. Говоря «мы», я имею в виду себя и Джеффа. Я выхожу через узкую дверцу на помост, расположенный высоко над домом.^[4]

Отсюда открывается чудесный вид. На востоке сильный ветер раскачивает острые, как иглы, верхушки голубых сосен. Слева от меня ласкаются к скалам волны Нежного моря. Притихнув, смотрю, как небо окрашивается в темно-розовый цвет, напоминая об осенней урожайной поре и пылающем очаге. О вещах, старинных, как этот дом. И этот остров.

Горизонт пуст, поэтому я тянусь к стальному ящичку, прикрепленному к карнизу, и достаю из него рацию. Включаю ее и настраиваю на одиннадцатый канал.

– Это Мейбл Беври с Облачного мостика. Прием.

– Мейбл, это Алистер из дома Кэботов. Прием.

Уф, ну конечно, он сегодня дежурит.

– У нас никаких новостей. Еще раз прием.

– Спасибо, Мейбл, я отметил в дневнике. Не могла бы ты измерить плотность воздуха? Прием.

Я закатываю глаза, но выполняю просьбу. Висящая на стене красная карманная метеостанция «Кестрел» измеряет скорость воздушного потока, испаряемость и плотность воздуха. Я скучным голосом зачитываю показания. Мы постоянно проводим эти замеры в надежде, что они помогут нам спрогнозировать следующий Шторм, но до сих пор это не помогало.

В рации потрескивает голос Алистера:

– Благодарю, мисс Беври. Судя по всему, сегодня все в порядке. Конец связи.

Я уже готова выключить рацию, но вдруг, замявшись на мгновение, окликаю против воли:

– Мистер Кэбот?

Неловкая пауза.

– Э‐э-э... да?

– Можно пригласить Майлза на вечеринку к Никерсонам?

Меня корежит от звука собственного голоса, ставшего вдруг таким высоким от волнения. Хлопаю себя по лбу рацией – как же это глупо! Как глупо! Алистер молчит, и я мысленно молю землю разверзнуться и поглотить меня целиком и полностью. Наконец рация оживает вновь.

– Э... конечно, Мейбл. Я передам. Хорошего вечера. Конец связи.

Я не успеваю погрузиться в пучину стыда – рация опять пищит.

– Да? – торопливо спрашиваю я.

Слышится треск электрических разрядов, а потом раздается голос Джеймса Гиллиса, вредного младшего братишки Норы. Вечно он подслушивает чужие разговоры.

– Майлз и Мейбл на дереве сидели, на ветке качались и ЦЕЛОВАЛИСЬ!

– Заткнись, Джеймс! Я сейчас позвоню твоей маме, – шиплю я. Блин, это же общий канал. – Джеймс! Отключись!

Он издает неприличный звук и с хохотом отключается. Привалившись к ветхому каменному дымоходу, выходящему на Облачный мостик, я издаю стон. Если знает Джеймс, значит, скоро будут знать все остальные.

Что там сказал Алистер? «Я передам». Ненавижу этого человека.

Бросаю последний взгляд на пестрое небо и, заперев за собой дверь, возвращаюсь в дом.

– Не хочешь еще разок замок проверить?

За спиной звучит мужской голос, и у меня чуть сердце из груди не выскакивает. Я резко отшатываюсь и больно ударяюсь локтем о железные перила.

– Ой-й! Джефф! Нельзя как-то намекнуть, что ты здесь, прежде чем заговорить в темном коридоре? Черт.

Рядом со мной, но совершенно сливаясь с тенью, стоит страж нашего дома, служитель Джеффри, Джефф. У него округлые черты лица, и подбородок с каждым годом все тяжелеет. Острая коричневая бородка припорошена сединой. В стеклах очков в большой черепаховой оправе отражается свет, падающий из окна. Он крепкий и надежный, как груда кирпичей. Я доверяю ему свою жизнь.

Он дергает замок у меня за спиной.

– «Проверь замок раз, и дважды проверь. Четыре раза, не меньше, подергай дверь», – с улыбкой цитирует Джеффри.

– Да знаю, знаю. – Я с тяжелым вздохом четырежды щелкаю замком, потом добавляю строки нашего собственного с Гали сочинения: – «Проверяй, и вздыхай, и без устали дергай замки. Дергай замки, пока не отбросишь коньки».

– Мейбл, – морщится Джеффри.

Обожаю его дразнить. Стражи дома, на мой взгляд, – одна из основных привилегий тех, кто обитает на Уэймуте. Семья Джеффа служит семье Беври несколько поколений. Его дедушка служил моим дедушке с бабушкой. Его отец служил моему отцу, и Джефф тоже успел послужить какое-то время. Он защищал докторскую степень, когда Шторм унес моего папу. И Джефф вернулся, чтобы сменить своего отца, которого хватил удар. Его отец покинул остров и живет сейчас в Ванкувере, а Джефф служит маме, Гали и мне. Отец Джеффа был добрым человеком, но Джефф... как это говорится? Что-то с чем-то.

Конечно, каждый сам решает, быть ему стражем или нет, – мы не чудовища, – и на счет Джеффа поступает оплата. Последнее, что я запомнила в ту ночь, когда из моей груди вырывался нечеловеческий вой, – это руки отца Джеффа, уносящие меня из холла, от тела, над которым поникла моя мать. Я помню ощущение шерстяной ткани возле щеки, запах свитера, забивающий металлический привкус крови и соли.

Сейчас сын этого человека протягивает мне маленькое колесико сыра, на котором нарисовано улыбающееся личико. Джефф нам не отец, но очень близок к этому. Он всегда напоминал мне крепенькую сову, летающую вокруг нашего дома, чтобы убедиться, что все в порядке. Но для того, кто (или что) попытается нанести нам вред, это хищная птица с острыми когтями. Без Джеффа наш дом развалится, причем в буквальном смысле слова. Мы постоянно вносим всевозможные изменения в строительную конструкцию, там множество всяких хитростей, которые известны только Джеффу. То же самое можно сказать и о нашей семье.

Я плюхаюсь на старенькую кушетку, и старый дом Беври отзывается скрипом. Под слегка насмешливым взглядом Джеффа запихиваю в рот кусочек островатого на вкус чеддера. Наш страж – симпатичный для своих лет (в обширном диапазоне от сорока до пятидесяти, хотя Гали считает, что у него вообще нет возраста).

Джефф, вздыхая, наблюдает, как я заглатываю вкусняшку.

– Рид Маклауд никогда не дает вам перекусить между занятиями?

– Никогда, – бубню я.

– А ведь, по идее, уже должен бы знать о существовании печенья. Чем он там вообще занимается?

«Учит нас», – думаю я, но молчу. У Джеффа всегда много мыслей по поводу мистера Маклауда.

Страж демонстративно опирается на перила.

– Ходят слухи, в городе появился новый Кэбот.

Я закрываю глаза. Почему сегодня все заговаривают со мной о нем? Конечно, Джефф знает; стражи из разных домов целыми днями перекидываются информацией. Наверняка главные темы их разговоров всегда и во все времена – где что укрепить и как не сойти с ума.

– Не хочу его обсуждать. Меня уже допросили мама и Гали.

– Ладно. Не хочешь – не надо.

Джефф постукивает пальцами по перилам, и я перехожу на другую тему.

– Нора уговорила меня пойти сегодня к Никерсонам на готическую вечеринку.

Он закатывает глаза.

– О да, вечеринка, такое веселье. Но одно дело – канун Хеллоуина, а другое – середина мая. Я вас умоляю.

– Я думала, вам всем нравятся тематические вечеринки.

– Про других не скажу, но если все сделано со вкусом, то мне иногда нравится. Единственное, что было хорошего в викторианской эпохе, так это одежда. Все остальное – европоцентричный расизм и опасная медицина. – Джефф трет виски, словно от одной мысли об этом у него начинается головная боль. – По-моему, Никерсоны постоянно придумывают всякие развлечения для нас, потому что им скучно на Уэймуте.

– Ну и что в этом такого? На Уэймуте и правда до невозможности скучно.

Он вскидывает бровь.

– До тех пор пока не перестает быть скучно, – поспешно добавляю я, спохватившись, что ляпнула не то.

К счастью, он пропускает это мимо ушей.

– Ну хорошо. Так что же ты собираешься надеть на эту тематическую вечеринку?

– Наверное, это? – Я указываю на свои джинсы и невыразительную футболку. У Джеффа вытягивается лицо. – Или нет! Я спросила Гали, может, она мне что-нибудь быстренько сварганит, но она отказалась. У нее и так дел полно – вышивает и злится из-за того, что я ухожу. – Я тяжело вздыхаю. – Каждый мой уход из дома – это предательство.

– Ты же знаешь, что я думаю по этому поводу? Ты не можешь жить только ради Гали! У нее будет все в порядке, обещаю, она же с нами. Тебе вредно постоянно беспокоиться из-за нее. Выйди, отдохни вместе с Норой и Слоуном. Может, поболтаешь с новым парнем.

Меня все больше точит чувство вины из-за Гали.

– И, Мейбл, помни: если захочешь немного выпить, всегда потом можешь вызвать меня. Заметь, я сказал «выпить», а не напиться. Я подъеду за тобой на машине и буду сама тактичность.

Естественно. Маму-то не попросишь. Кто же вызывает пьяного водителя, чтобы не садиться пьяным за руль.

– Ты считаешь меня гораздо более популярной, чем есть на самом деле, – отмахиваюсь я. – Посижу полчасика, как обычно, потом вернусь домой к Гали.

Уж лучше сунуть себе под ноготь иголку, чем мучиться от подступающего чувства вины перед сестрой.

Джефф выдерживает паузу.

– Конечно. Но сейчас, думаю, я помогу тебе с готическим нарядом. В сундуке на чердаке хранятся старинные платья твоей бабушки. Она любила по вечерам наряжаться и разгуливать по Облачному мостику в духе «Цветов на чердаке». Пойдем посмотрим, что там есть; я в любом случае давно собирался укрепить это место.^[5]

Я улыбаюсь. Похоже, сейчас и правда будет интересно.

* * *

Спустя два часа препирательств я стою перед зеркалом в своей комнате, а Джефф горделиво взирает на результаты своих трудов.

– Я не из тех, кто сам себя хвалит, но, Мейбл, ты чудесно выглядишь. Просто восхитительно.

Смотрю на себя и не знаю, что сказать, чтобы не обидеть Джеффа. Я и правда классно выгляжу. Только совершенно не похожа на себя. Честно говоря, именно поэтому я и выгляжу так классно.

Мои каштановые волосы, которые обычно торчат во все стороны, собраны в высокий узел; лицо обрамляют специально выпущенные вьющиеся пряди. На мне бабушкино черное кружевное платье. Она была гораздо мельче меня – как и большинство членов моей семьи, – поэтому молния на спине не сходится, но мы ее прикрыли черной шалью с кистями. Шею охватывает широкая серая ленточка с маленькой фарфоровой брошкой-птичкой посередине. В ушах – жемчужные серьги, на ногах – черно-белые кеды-«конверсы». Я выгляжу как девушка, живущая в старинном особняке, полном тайн. Ха, да ведь именно так я и живу.

Поворачиваясь перед зеркалом, я осторожно трогаю брошку. Передо мной совсем не та Мейбл, которая вечно сливается с фоном. Скорее, та, которой я хотела бы стать.

– Тебе пора, – улыбается Джефф. – Никерсоны не любят, когда гости опаздывают.

В тот момент, когда он покидает комнату, входит Гали. Поднырнув у Джеффа под рукой, она бросает на него недобрый взгляд.

– Ого, ты на себя не похожа... – Разглядев платье, Гали умолкает.

Но я поражена еще больше. Резко оборачиваюсь: Гали тоже нарядилась. Нарядилась так, будто собирается выйти из дома. На ней мамино бледно-розовое платье и балетки. Рыжие волосы зачесаны набок и заколоты жемчужной заколкой. Рассыпанные по лицу веснушки больше не кажутся детскими; они его украшают.

– Гали... – тихо произношу я.

– Я хочу попробовать. – На последнем слове ее голос вздрагивает. – Ведь пора бы уже, правда? Я не могу вечно сидеть дома.

Вместо ответа я одариваю ее широкой улыбкой. Если я слишком обрадуюсь, она перенервничает. Если поведу себя так, будто ничего особенного не происходит, Гали тут же сдуется, как лопнувший шарик. Знаем, плавали.

– Ты потрясно выглядишь, – говорю я. – Розовый – твой цвет.

– А ты выглядишь как школьная версия «Женщины в черном», – ухмыляется она.^[6]

– Боже. – Джефф стоит в дверях, не сводя глаз с зеркала. – Ты вылитая мать.

Гали гордо кружится перед ним в своем платье.

Джефф встречается со мной взглядом.

– Красивая, как отец. И такой же волевой подбородок.

Ну спасибо за комплимент. Именно о таком мечтает каждая девушка.

– Гали сегодня тоже идет, – сообщаю я.

– Две девушки Беври – то, что надо для вечеринки. – Гали улыбается Джеффу, но я замечаю, что ее дыхание ускоряется по мере того, как она осознаёт происходящее.

Люди. Шум. Вопросы.

Я вижу, как ее тонкая шея заливается краской.

Приподняв подолы, мы идем по коридору. На ходу стучу костяшками по двери маминой комнаты, за которой раздается отчаянное пение.

– Мам, мы на вечеринку!

– Приятно провести время! – отвечает ее сдавленный голос, и я понимаю, что она плачет.

– Мама, я тебя люблю, – шепчу через дверь.

Мы так близко, но при этом так далеко друг от друга. Словно корабли по разные стороны океана. Не представляю, что делать, если она будет в таком состоянии, когда придет Шторм.

По мере того как мы приближаемся к входной двери, дыхание Гали ускоряется. На веранде я беру сестру за руку, хотя здесь для нее все еще безопасная зона. Гали начинает тихо говорить сама с собой – это методика, которую она откопала в интернете в одной из книжек по самосовершенствованию.

– Я способна контролировать собственный страх. Я не одна, – безостановочно повторяет Гали. – Я способна контролировать собственный страх. Я не одна.

Но ее шаги постепенно замедляются; глаза, которые неотрывно смотрят на меня, распахиваются все шире, на лбу выступает холодный пот. Джефф спокойно стоит на крыльце, наблюдая за нами.

За цветочным лугом, раскинувшимся перед домом, солнце опускается в море. Мы уже одолеваем половину двора, и тут Гали не выдерживает. Она хватается за грудь розовыми, в тон платью, ноготками, пытаясь дышать глубже; ее глаза наполняются слезами отчаяния. Но я ничего не могу поделать, мне это не остановить. Гали придется остаться, иначе все рухнет. Я держу сестру за руку, но она падает на колени. Холодный пот, тошнота, тревога – ей с этим не справиться. Она не может уйти.

– Прости, Мейбл, – хрипит она, поворачивая к дому, где терпеливо ожидает Джефф. – Прости. Я хотела пойти. Правда хотела.

Я прижимаю ее к себе. У меня болит за нее сердце – за сестру, мою родную сестру. Мне так хочется помочь ей, вернуть ее миру.

– Я знаю. Знаю. Ты очень старалась. И посмотри, как далеко ты прошла по двору на этот раз; в этом году ты еще не заходила настолько далеко! Это совсем не мало, Гали. Это очень много!

Она припадает к моей груди. Ее шея покрыта блестящим потом.

– Пусти меня, – стонет Гали, и я отпускаю руку.

Она кидается к веранде.

– Мне лучше остаться, – говорю я, делая шаг к дому.

– Нет. Иди, Мейбл, а то опоздаешь, – сдержанно произносит Джефф, твердо глядя на меня. – Просто иди. Я со всем разберусь. Передай от меня привет Норе.

Мгновение я стою, пытаясь совместить волнение от того, что только что произошло, с осознанием, что сегодня обычный нормальный день.

Как только я поворачиваюсь, чтобы идти дальше, свет на веранде гаснет, оставляя меня в ловушке между двумя мирами.

Глава шестая

Эдмунд и Слоун Никерсоны живут всего в нескольких домах от нас, и это здорово, потому что под платьем у меня практически ничего нет, а ветер сильный. Теперь мне понятно, почему люди не носят платья. На полпути я чуть не поворачиваю назад, поскольку чувствую себя жутко неловко, бредя по гравиевой дорожке в платье своей бабушки. Это глупо и смешно. Я выгляжу смешно. Но все же я заставляю себя идти к поместью Никерсонов.

За деревьями уже виднеется их огромный современный дом, уютно расположившийся на каменном цоколе, увитом плющом. У Никерсонов самый новый дом на острове, потому что после Шторма 1980 года их предки всё разобрали до основания – до священных камней фундамента – и построили заново. Приходя к ним, я вечно глазею по сторонам, пытаясь представить, каково это – жить в новом доме, а не в старинном особняке, где все работает не так, как надо, и где в саду однажды случайно откопали меч. Вблизи видно, что жилище Никерсонов – огромное белое здание в стиле крафтсман, стоящее на сером каменном основании и покрытое комбинированной черепицей. Классический светлый вариант вполне в духе их семьи.

Их дом – очаровательная ловушка.

Фонари сияют, четко высвечивая дорожку, ведущую к особняку. На Уэймуте везде, кроме собственного дома, надо ходить только по размеченному пути.

Меня неожиданно охватывает страх: а вдруг я одна пришла в костюме? Буду там торчать, как Мортиша Аддамс, среди остальных, нормально одетых гостей. Господи, скорее назад. Я разворачиваюсь в надежде, что успею смыться, но тут из бокового двора выскакивает Нора.

– Мейбл, ты пришла!

На ней белое платье, в волосах – бирюзовая бабочка. Она сама – воплощенная героиня готического романа, почти что мертвая невеста. Нора тащит меня в дом, осыпая вопросами.

– Гали сильно разозлилась? На тебе мамино платье? А мое платье похоже на готическое? Как считаешь, оно понравится Эдмунду? Я слышала, что ты пригласила Майлза. Как думаешь, он придет?

Не успеваю я оглянуться, как мы уже перепархиваем через порог. Хитроумная Нора.

Из глубины дома доносятся звуки фортепиано, и я невольно улыбаюсь; Джон Никерсон отлично играет, он самый лучший музыкант на острове. Чем ближе я подхожу, тем яснее слышна мелодия. «Пляска Смерти» Камиля Сен-Санса – одно из моих любимых произведений.

Впервые за долгое время я чувствую приятное волнение.

– Представляешь, как странно, что эти мелодии живут у нас в душе, хотя не являются частью нашей истории или культуры? Они как будто записаны у нас на подкорке. Ты когда-нибудь думала об этом?

Подруга смотрит на меня со смесью любви и жалости.

– Мейбл, я тебя обожаю, но конкретно сейчас мы на вечеринке. Наверное, это не самое подходящее время для обсуждения музыки у нас на подкорке?

– Извини.

Прикусив губу, напоминаю себе, что пора перестать быть странной. Давно я не тусовалась с кучей народа, не считая школу.

– Ничего страшного. – Нора невозмутимо пересекает холл, я иду за ней. – Ты сегодня вечером еще не видела Эдмунда; у меня чуть сердце не остановилось при взгляде на него – в костюме, при карманных часах. – Она страстно вздыхает, но, когда мы проходим мимо членов других уэймутских семей, понижает голос. Эксцентричные Пеллетье уже здесь. И неловкие, но такие милые Граймсы, и высокомерные артистичные Поупы.

– Слушай, твой папа звонил Поупам насчет Линвуда? – шепчу я.

Нора кивает.

– Ага, он им сказал, но папа Эрика ответил, что у Линвуда повысился уровень сахара в крови и беспокоиться об этом не надо, семья за ним присмотрит.

Я хмурюсь, вспоминая, как Линвуд кричал про Великий Шторм. Что-то не похоже на скачок сахара.

Все три семейства, мимо которых мы проходим, окидывают меня любопытными взглядами; наверняка будут шептаться про Гали. В углу Лиам и Лукас Кэботы – двоюродные братья Майлза – надираются коктейлями «Московский мул». Майлза нигде не видно, и я позволяю сердцу разочарованно сжаться.

Главная комната в доме выглядит просто невероятно: повсюду расставлены вазы с полевыми цветами и большие плоские тарелки, щедро наполненные едой – сыром и фруктами. Крупные кисти черного винограда заманчиво поблескивают на серебряных блюдах. Зеркала завешены черной газовой тканью; везде, где только можно, мерцают огоньки свечей. Несколько взрослых с бокалами в руках покачиваются в такт тихой, печальной музыке фортепиано. Члены всех одиннадцати домов – я ведь тоже здесь – собираются возле кухни, смеются чуть громче обычного, поднимая бокалы с вином.

Мне от этого хочется умереть.

– Нора! Иди потанцуй с отцом! – кричит в нашу сторону Оливер Гиллис, ее шумный и веселый папа.

Он болтает с Лорел Де Рош, надевшей старый зеленый балахон и закрывшей лицо черной сеточкой. Нора подлетает к отцу, и они немного смущенно начинают двигаться под музыку. Сначала это выглядит очень мило, но затем мистер Гиллис случайно наступает дочери на ногу. На них нападает смех, а мое сердце мучительно ноет от тоски по собственному отцу.

– Мейбл, присоединишься к нам? – спрашивает мистер Гиллис, но у меня сжимается горло и нет сил ответить.

Я машу им рукой и бегу прятаться на кухне. Да только на кухне не спрячешься. Там вовсю распоряжается Энджи Никерсон, глава семейства и лучшая мамина подруга.

– Мейбл, привет! Не ожидала увидеть тебя сегодня.

Ей потрясающе идет темно-синее платье викторианского фасона, подчеркивающее роскошный оттенок смуглой кожи. Вне всякого сомнения, мать Эдмунда – самая красивая женщина на нашем острове. Я уверена, что она без особых сложностей нашла себе мужчину вне острова (того самого Джона, играющего сейчас на фортепиано), который с готовностью все бросил, переехал на Уэймут, женился на ней и остался здесь навсегда.

Но это не мешает Энджи быть реально очень хорошей.

– Как мама? Мне так жаль, что она не пришла. Она всегда любила подобные вечеринки!

Сочувствие в ее голосе приводит меня в тихую ярость. «Ты же знаешь, что она пьяна», – думаю я, но, вместо того чтобы произнести это вслух, беру кусочек сыра бри.

– Она в порядке. Они с Гали и Джеффом смотрят кино.

Миссис Никерсон, качая головой, наполняет водой серебряный кувшин.

– Ну, это тоже здорово. Совсем не плохо провести вечер дома. Твои одноклассники на цокольном этаже, но скоро примчатся сюда за едой. И попробуй не пусти... ты же их знаешь.

Еще бы мне их не знать; это единственные ребята, которые мне знакомы с рождения.

Энджи, подойдя к лестнице, кричит:

– Мальчики! Еда!

Это выглядит очень забавно, поскольку она одета как настоящая герцогиня.

Никерсоны – единственная чернокожая семья на Уэймуте, и, насколько я поняла со слов Эдмунда, им не всегда было просто. Сотни лет в Новой Шотландии и в разных уголках нашего острова царил расизм – такой же старый и больно ранящий, как осколки костей наших предков. Мы живем в одном из наиболее белых регионов в мире, поэтому, когда Аделаида Никерсон вышла замуж за черного мужчину из Америки – Тео, – был большой скандал. И все же семья процветала. Не обошлось без оскорблений, но они выстояли. Это были темные времена в истории нашего острова, позорная страница в наших канонических книгах.

Можно подумать, нам не нужен был каждый дом, каждая семья.

Можно подумать, бывает что-то важнее Шторма.

Тогда Уэймут еще не знал, как же нам повезло, что у нас есть Никерсоны. Их дом более, чем любой другой, привносит в местное общество свежесть и новизну. Мы все здесь – представители старинных родов, связанные долгом, и потому бываем иногда холодными и бесчувственными, как море, бьющееся о берега нашего острова. Никерсоны очень дружелюбны – все двенадцать человек, – а Энджи к тому же инженер, каких у нас в городе еще не бывало. Благодаря ей мы в большей безопасности, и, не считая Кэботов с их вырабатывающей энергию техникой, я бы сказала, что Никерсоны – самая популярная семья в городе. Две из причин этой популярности – их младшие сыновья Слоун и Эдмунд; они уже с грохотом мчатся по лестнице в поисках еды. Они всегда ищут еду.

– Мейбл, и ты пришла? – Эдмунд даже не пытается скрыть изумление. – Нора, наверное, с ума сошла от радости. Ты ведь побудешь немного, а не так, как в прошлый раз?

Я краснею, стараясь не думать о дюжине подобных мероприятий, с которых уходила раньше только потому, что меня слишком настойчиво расспрашивали о Гали. Честно говоря, я никогда не знаю, сумею ли влиться в компанию, но сегодня все время вспоминаю, как утром пожала руку Майлзу. Как от этого рукопожатия по телу разлилось тепло, как мне стало хорошо рядом с ним. Мысленно отмахиваюсь от этой глупой мысли. Я же не героиня любовного романа из тех, что читает мама. Боже, но выгляжу прямо как одна из таких героинь.

– Конечно, – весело смеюсь я. – Но, надеюсь, меня не отправят домой в черном мешке.

Эдмунд озадаченно хлопает глазами, и я объясняю:

– Ну это же... готическая вечеринка. Убийство. Особняк. В общем, не важно.

Не отводя взгляда, Эдмунд украдкой опускает в карман пиджака бутылку вина и подмигивает, и у меня совсем чуть-чуть екает сердце. Эдмунд и Слоун Никерсоны вполне подходят под определение «золотые мальчики». Оба высокие и дружелюбные, у обоих – сияющая темная кожа их матери, глубокие янтарные глаза и умные белозубые улыбки; никакой смазливостью тут и не пахнет. Эдмунд – главный смысл Нориной жизни – на год старше брата, спортивный: хорошо бегает, играет в бейсбол (на Уэймуте нет официальных спортивных команд, это понятно, но есть небольшая группа, которая играет летом). Эдмунд энергичен до невозможности, но в спокойной беседе может быть очень милым.

Самый младший, Слоун, привлекает меня своей сдержанностью. Он – второй мой реальный друг на острове, хотя в последнее время мы общаемся меньше, чем раньше. Слоун начитаннее старшего брата, одевается более стильно. Не будь ему суждено остаться на Уэймуте, Слоун чувствовал бы себя своим в Нью-Йорке или Ванкувере. Каждое предложение он заканчивает каким-нибудь остроумным замечанием.

Нора влюблена в Эдмунда без памяти с двенадцати лет. Сейчас, глядя на него, я отчасти понимаю ее одержимость. На парне плотно обтягивающие твидовые брюки и черный жилет поверх белой рубашки. Он всегда хорошо одевается.

Эдмунд незаметно делает шаг к лестнице.

– Поставь вино на место в холодильник, мальчик, – тут же говорит миссис Никерсон, даже не повернув головы в его сторону.

Он сверкает в сторону матери улыбкой на миллион долларов и пожимает плечами.

– А ты знаешь, что в начале двадцатого века дети пробовали вино с восьми лет?

Миссис Никерсон склоняет голову набок.

– То, что ты умеешь гуглить информацию, Эдмунд, еще не означает, что можно менять правила, установленные в нашем доме. – Она оборачивается ко мне. – Я же тебе говорила, Мейбл. Ох уж эти мальчишки...

Эдмунд ставит бутылку на место.

– Ну ладно, я пошел.

Энджи машет на него кухонным ножом.

– Налей себе воды и проследи, чтобы ребята у камина тоже пили воду. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь утонул в Нежном море. А то натворите разного, а мне потом разгребать за вами.

Эдмунд, наклонившись, чмокает мать в щеку. Интересно, каково чувствовать себя частью такой жизнерадостной семьи?

Приятно? Бесит? Понемножку и того, и другого?

Краем глаза Эдмунд замечает, что я стою, уставившись на них.

Не. Будь. Странной.

– Мейбл, захватишь сырную тарелку, ладно?

Я иду за ним к лестнице.

– Извини, мама иногда слишком много выступает.

– Ничего. Она у вас очень хорошая.

– Ага, в общем норм. Я знаю, что она переживает за тебя и за твою маму.

Не знаю, что на это ответить, поэтому молча спускаюсь по ступенькам следом за Эдмундом. На перилах вертикально установлены железные прутья, уходящие в потолок. Двери перед верхней и нижней ступеньками можно захлопнуть, и тогда лестница превратится в клетку. Хитроумная ловушка, которую не заметишь с ходу.

Повернув за угол, мы оказываемся на цокольном этаже, который не похож ни на один другой цокольный этаж на Уэймуте. Здесь есть телевизор с большим экраном, бильярд, гранитная барная стойка с баром, заполненным содовой. Через двойные двери можно выйти в патио – внутренний дворик, где стоит каменное джакузи, столики и выложенное из булыжника кострище с видом на Нежное море. Это идеальное место для поцелуев. Я знаю, потому что сама однажды целовалась там со Слоуном. Нам было по тринадцать, и мы делали это из чистого любопытства. Было тепло и приятно, но потом ни разу не возникло желания повторить опыт.

Слоун за барной стойкой жонглирует банками с содовой, как настоящий бармен. Кивнув мне, он продолжает трепаться с Корделией Поуп и ее приспешниками. Все смотрят на меня; жгут взглядами, оценивая платье и прическу, перешептываясь. «Странная Мейбл, она всегда одна. Вы слышали, что у нее дома ненормальная сестра?»

Я стараюсь не обращать внимания на тянущее ощущение в животе, не думать, о чем они говорят. Это не имеет значения. Они не имеют значения. Да пошли они. Все эти люди мне более-менее знакомы: Хадсон Пеллетье раскинулся на диване; у него на коленях сидит Абра Де Рош. Эрик Поуп, наш местный козел, играет в бильярд с Вэном Граймсом и Брук Пеллетье. Со двора вбегает Фэллон Бодмалл и кричит Слоуну по-французски:

– Vite, barman, servez-moi un verre! – «Скорее, бармен, налей мне стакан».

Мы все здесь немного болтаем по-французски.

Слоун посылает его куда подальше. Тут по лестнице с грохотом сбегает Нора; ее громкое хихиканье привлекает общее внимание. Она быстро переглядывается с Эдмундом и с улыбкой отворачивается. Я отстраненно наблюдаю за их игрой. Все люди, находящиеся в этой комнате, знакомы мне с рождения, в том-то и проблема.

Наконец отвлекшись от Корделии, Слоун энергично машет мне рукой:

– Эй, Беври! Шикарное платье, ты прям как миссис де Уинтер. Я очень рад, что ты пришла.^[7]

Я смущенно обнимаю его и опираюсь на барную стойку, чувствуя себя очень взрослой. Слоун разделяет мою постыдную любовь к книгам. Болтая с ним, я постепенно расслабляюсь, его шутки меня успокаивают; вспоминается, какой я была... до того, как у Гали началась агорафобия, а мама стала пить.

– Именно такого эффекта я добивалась: таинственная женщина, которая живет в жутком доме на продуваемом ветрами болоте, общается с мертвыми, как будто так и надо, и пьет много чая.

– Ну да, тебе вполне удалось передать настроение сексуально неудовлетворенной вдовы.

– Э‐э, спасибо, Слоун, – морщусь я.

– Что будешь пить? У нас есть содовая, имбирный эль, вода... Может, плеснуть в содовую немного рома? – Он подмигивает в точности как его брат.

Я смотрю на него в раздражении, взглядом напоминая, что у меня мама – алкоголичка.

– Нет, алкоголь – это не мое.

Я знаю, что он знает. Это известно каждому в нашем городе. Через секунду до него доходит.

– Ой, Мейбл, извини. Заигрался в бармена. Я вот думаю, что хорошо бы так подрабатывать на полставки, когда буду учиться в колледже. У меня неплохо получается. Смотри.

Я с замиранием сердца слежу, как приятель пытается прокрутить стакан на ладони; стакан падает и разбивается. Слоун, даже не глянув вниз, беспечно пожимает плечами и хватает другой стакан. Подработка в колледже. Мечтатель.

Колледж – несбыточная мечта каждого подростка, находящегося в этой комнате; каждого подростка, который когда-либо жил на острове Уэймут. Это обсуждают на школьном дворе; перешептываются после того, как в спальне погасят свет. «Если бы можно было поступить в колледж, – шепчут они, – какую профессию ты выбрал бы? Куда бы ты поступил, если бы можно было уехать?» И отвечают друг другу, и гадают: «Биологию. А может быть, писательство». Кембридж. Массачусетский технологический институт. Стэнфорд. Университет Куинс.

– Похоже, никто из нас не собирается в Общественный колледж в Уэлдоне, – как-то пошутила я, но сразу умолкла под взглядом Норы.

– Если уж мечтать о колледже, то точно не о местном.

Она права. Никто из нас не может покинуть остров, потому что – а вдруг, пока нас не будет, налетит Шторм? Я была одной из тех, кто мечтал о колледже, о том, чтобы покинуть остров на четыре года, побывать в других местах, узнать что-то новое. При мысли о том, какой я была до того, как Шторм унес папу и сломал Гали, меня охватывают ярость и зависть. Та Мейбл была свободна. Ее сердце не изнывало каждый день от тяжести, оно могло мечтать.

Я беру у Слоуна винтажную кока-колу и оглядываюсь в поисках Норы, но она уже упорхнула во двор вместе с Эдмундом. Я не знаю, что мне тут делать, поэтому стою в уголке, стараясь слиться с обоями, и наблюдаю, как развлекаются остальные, одновременно гадая, как там Гали и когда можно будет смыться через заднюю дверь.

Глава седьмая

Следующий мучительный час я провожу, беседуя с Аброй и Фэллоном. Они оба хорошие, просто нам не о чем говорить. А послушав, как Эрик Поуп хвастается радикально новой системой защиты, которую Линвуд выстраивает вокруг их дома, я понимаю, что меня неодолимо тянет в патио, где потрескивает огонь на кострище.

– Я, пожалуй, выйду, – говорю, не обращаясь ни к кому конкретно, выскальзываю за дверь и направляюсь к креслам, расставленным вокруг костра.

Посижу там немного, а потом тихо слиняю. Я честно пришла. Я старалась. А Майлз даже не появился. Меня удивляет собственное разочарование. Ведь я с этим парнем практически не знакома. Да блин, я с ним всего два слова сказала – так откуда взялось чувство, что я его жду? Что-то в нем кроется такое, что притягивает меня. Я трясу головой. Ни в моей жизни, ни в моем перегруженном другими чувствами сердце для этого нет места. Влюбляться – слишком хлопотно. Дома меня ждет Гали с морковным тортом, приготовленным Джеффом, а Нора лижется где-то с Эдмундом, так что... пора уходить.

Исчезну с вечеринки, никто и не заметит.

Дышать свежим воздухом на ночном Уэймуте – сомнительное удовольствие. Морозно. Усаживаясь в кресло-качалку, я мысленно радуюсь тому, что у меня платье с длинными рукавами. Из окна чуть слышно доносятся звуки фортепьяно, а далеко внизу бьется о берег море Ужаса – вечное зловещее напоминание, не оставляющее нас ни на одном празднике. Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку кресла, стараясь не думать о Гали, о воспоминаниях, которые заперли ее в нашем доме. Начинаю медленно погружаться на глубину, как вдруг мои мысли прерывает знакомый мужской голос.

– Интересно, если я здесь присяду, к завтрашнему утру об этом будет знать весь остров?

Я приоткрываю один глаз – прямо на меня с улыбкой смотрит Майлз.

Сердце пускается вскачь, становится жарко. Он пришел. Меня охватывает волнение, и тут же – злость на себя за это волнение. Я сильная девчонка с острова, которой ничего этого не нужно. Но почему же тогда так колотится сердце и вспотели ладони? Мерцающее пламя высвечивает его насмешливую улыбку.

– Конечно, – отвечаю как можно спокойнее. – Мы станем главной темой для обсуждения во время обеда стражей.

Майлз пожимает плечами.

– Не совсем понимаю, что это значит, но поверю тебе на слово. Ты сидишь тут в одиночестве с таким крутым видом, что захотелось присоединиться. И спасибо, что пригласила, – тебе единственной из всех ребят пришло в голову меня позвать. Дядя сообщил мне об этом настолько неделикатно, насколько возможно.

– Господи, я в этом не сомневаюсь. В свою защиту могу только сказать, что невозможно проявить деликатность, разговаривая по рации.

Я, краснея, перевожу взгляд на свои черные конверсы, стоящие на краю кострища, и издаю тихий смешок.

Не дожидаясь приглашения, Майлз Кэбот опускается в соседнее кресло. Он делает это спокойно и непринужденно, излучая уверенность. Черт, новенький и не думал одеваться по теме вечеринки. На нем плотно облегающие джинсы, бордовые кроссовки и темно-зеленая толстовка с изображением медведя. Майлз придвигает кресло поближе ко мне, и я каменею. Вблизи он гораздо выше, чем казалось, и крепче, и у него вполне хватит длины рук, чтобы как следует кого-нибудь обнять. Подумав об этом, я, не сдержавшись, тихо фыркаю. Господи, Мейбл, уймись. И одновременно думаю: «Он сказал, что я крутая».

– Я должна чувствовать себя польщенной, оттого что городской парень назвал меня крутой?

– Ну, для начала, если хочешь быть крутой, не говори «городской парень». Это вызывает противоположный эффект.

Я приветственно поднимаю бутылку с кока-колой:

– Сразу видно, что говорит крутой городской парень.

Его глаза блестят в темноте.

– Вообще-то я хотел спросить, от кого ты здесь прячешься.

Он склоняет голову набок, с любопытством глядя на меня, а затем ловко делает глоток из банки, так что я сразу понимаю, что ему уже приходилось пить пиво.

Я рассеянно трогаю брошку на шее.

– Да на самом деле ни от кого. Все ребята хорошие... Ну, кроме Эрика Поупа. От него лучше держаться подальше. Просто мне здесь нравится. Люблю побыть наедине с собой. Но мое общество подходит не всем.

Майкл откидывается на спинку кресла.

– Я тоже люблю иногда остаться наедине с собой, но, пожалуй, в последнее время в моей жизни было слишком много тишины. В доме Кэботов очень тихо. По-моему, там обитают привидения.

Я только отпила колы, но на этих словах меня разбирает смех, и пузырьки ударяют в нос. Я громко кашляю и шмыгаю носом, умирая от смущения. На лице Майлза вспыхивает искренняя улыбка, и скучающее выражение сменяется озорным. Наконец-то становятся заметны юношеская энергия и смешливость, и мне это нравится. Но Майлз почти сразу закрывается и серьезно хлопает меня по спине. Это унизительно до невозможности.

Откашлявшись и отдышавшись, я говорю:

– Поверь, привидения, обитающие в доме, – далеко не те мертвые, которых надо бояться.

Майлз смотрит на меня в растерянности. Какого черта я заговорила с ним на такую непростую тему? Он ведет обычный светский разговор, зачем его шокировать? Я совсем не умею непринужденно беседовать, в жизни ни с кем не кокетничала. К тому времени, когда все мои ровесники на острове уже перевлюблялись, я думала о Гали, у которой росла тревожность. А когда мои одноклассники играли в бутылочку, я следила за состоянием сестры.

– Что это значит? – спрашивает Майлз.

Голос у него безмятежный, но я ощущаю скрытую озабоченность.

– Не парься.

Он встряхивает головой и сердито вздыхает.

– Все твердят мне одно и то же.

Я не знаю, как на это реагировать, и потому выпаливаю первое, что пришло на ум:

– Мне жаль, что твоя мама умерла.

Он потрясенно смотрит на меня, затем качает головой:

– Отличный способ поддержать беседу.

– У меня с этим неважно.

Он ничего не отвечает, и я нервно кручу бутылку с кока-колой. Между нами растет напряжение, как будто мы неизвестно почему страшно злы друг на друга. Но тут в помещении что-то разбивается со звоном, и в ночи раздается дружный хор: «А, черт». Мы с Майлзом одновременно тихо хмыкаем и переглядываемся. Я провожу взглядом по его челюсти, по раскрасневшимся от холода щекам. Майлз, раскинувшись в кресле, так пристально всматривается в мое лицо, как еще никто никогда не смотрел. У меня перехватывает дыхание.

– А у тебя какие привидения, Мейбл Беври? Твой дом – самый последний, если считать от моря, мой – самый первый. И что это значит? Что мы должны пожениться и завести островных детишек? – У меня от такого предположения отпадает челюсть, но Майлз продолжает говорить, словно твердо намерен пробить ощущение неловкости между нами, как тараном. – Извини, но вы все так говорите при знакомстве. Первый дом и все такое прочее. А ты живешь в том большом сером особняке прямо перед мостом, верно? Я спрашивал о тебе Алистера, но он почти ничего не рассказал.

У меня внутри что-то ухает вниз. Он обо мне спрашивал. Он знает, где я живу. Ну конечно знает. На весь остров – всего одиннадцать домов. Я сглатываю, делая вид, что не замечаю его руку, лежащую на краю моего кресла, а затем использую самое несексуальное средство защиты в моем арсенале – факты.

– Ну да, особняк Беври. Построен в 1834 году моим прапрапрадедушкой, обновлен в 1974 году дедушкой, который умер вскоре после этого. Сохранились оригинальный фундамент и подвалы. Это второй по величине дом на острове... после твоего.

Чувствую себя экскурсоводом в историческом музее, но не могу остановиться. По крайней мере, это не дает Майлзу говорить о нашей женитьбе и детях.

– Но... тебе не нравится там жить? – спрашивает Майлз с искренним любопытством.

Я отодвигаю ноги от огня; подметки уже тлеют. Нравится ли мне там жить? Никто меня об этом не спрашивал. Я представляю алые листья в ноябре; Гали, качающуюся на качелях на веранде; огромную рождественскую ель, которая высится в просторном холле. А потом вспоминаю папин кабинет, пятно на полу. Глубоко вдыхаю.

– Да... и нет. Я люблю свой дом и людей, которые в нем живут. Но иногда мне хочется пожить в доме, который... просто дом. В котором каждый миллиметр, камень, комната не служат великой цели. Знаешь, как говорят: краеугольный камень сдвинешь, этот мир один покинешь.

– Так говорят? Правда? Только на этом странном острове или еще где-то?

Странный остров. Да, он странный, но мой. Меня удивляет собственное желание броситься на защиту Уэймута, несмотря на симпатию к Майлзу. Кто он такой, чтобы вызывать во мне подобные чувства?

– Уэймут держится на сотнях рифм, которые оберегают нас, – отвечаю я довольно резко. – Уверяю тебя, очень скоро ты будешь знать их все наизусть.

– Литература – мой самый нелюбимый школьный предмет. Я, скорее, по части математики и физики.

Я подаюсь вперед, и наши руки случайно соприкасаются.

– Упс, извиняюсь, – совершенно искренне говорит Майлз, а затем обхватывает мою руку своей и одновременно, словно оберегая от чего-то, подсовывает вторую свою руку под мою ладонь. – Я ее просто передвину. – Он кладет мою руку обратно на кресло и отпускает ее.

Моя ладонь пылает.

Смущенная его прикосновением, волнуясь, что только меня охватил жар, я спешу заполнить паузу.

– Кстати, о поэзии. Ты знал, что известный поэт Жорж Барто посещал Уэймут? Многие его стихотворения, которые считаются первыми поэмами в жанре ужасов, рассказывают о природе смерти и старости вовсе не образно; это вполне конкретные мысли о его жизни на острове.

Майлз прикусывает нижнюю губу.

– Э, Мейбл, позволь узнать. Ты всегда так веселишься на вечеринках, или беседа о поэмах ужасов припасена только на тяжелый случай?

– А представь, что было бы, если бы я выпила. Начала бы рассказывать о том, что наш город совсем не привлекает внимания журналистов. – Я морщусь от собственной неловкости, но не могу остановиться. – Извини. Мне уже говорили, что я иногда слишком серьезна.

Майлз упирается плечами в спинку кресла.

– Не извиняйся. Я люблю серьезность. И вообще, это именно то, что мне нужно в данный момент. В Сиэтле после смерти мамы все постоянно пытались меня развеселить. А я такой: «Мне необязательно улыбаться, Брэд».

Мы оба смеемся, но смех получается какой-то мрачный. Его слова так и крутятся у меня в голове: «Это именно то, что мне нужно в данный момент». Вообще-то Майлз – последнее, в чем сейчас нуждаюсь я. Так почему же кажется, что он мне необходим? В мерцающем свете костра он напоминает хмурого попаданца, очутившегося в фэнтезийном мире.

Замечаю, что Майлз вертит что-то в кармане. В следующую секунду он достает белый камешек с темными блестящими прожилками. При виде камешка я резко выпрямляюсь. Откуда у него это?

– Мамин камень. Я ношу его с собой. Это, наверное, глупо?

– Ничуть, – качаю головой я. – К тому же мне точно известно, где она его взяла. Возможно, тебе будет интересно.

– Правда? – У него широко раскрываются глаза.

Но именно в этот момент открываются раздвижные стеклянные двери, и выходит Слоун, ведя за собой Корделию Поуп. Хочется придушить обоих.

Одноклассница окидывает меня удивленным взглядом, и я слышу ее шепот:

– Она? Правда, что ли?

Потом раздается озорное хихиканье. Слоун шикает на нее и тянет за собой. Они направляются к Болиголовьей пристани на Нежном побережье – всем известное место для поцелуев на острове. Я там еще ни разу не бывала, вот ужас-то.

Чувствую себя униженной. До чего же мерзко, когда местная вредная девица вынуждает тебя вернуться к реальности. Но, бросив взгляд на Майлза, я понимаю, что тот едва заметил появление парочки. Он продолжает смотреть на меня сквозь отблески костра, потом тянется и осторожно наматывает на палец прядь моих волос. У меня перехватывает дыхание. Что происходит? Я таю от восторга, но в то же время понимаю, что его улыбке чего-то недостает, и мне это не нравится.

– Ну так что, Мейбл, надеюсь, ты посвятишь меня... в то, что тут происходит?

Я поворачиваю голову, и его лицо оказывается так близко, что отчетливо видны карий цвет радужки и небольшие мешки под глазами. Вблизи Майлз выглядит усталым, а его взгляд – неискренним.

– Я подумал, может быть... мы уйдем отсюда, и ты поведаешь мне потрясающую правду.

Вся моя радость мигом испаряется, и я отталкиваю его руку от своих волос. Так вот почему он со мной заигрывает, делает комплименты, от которых у меня кипит кровь. Вообразил, что вытянет из странной девочки всю нужную информацию. Майлз использует меня, это же очевидно. На вечеринке полно шумных оживленных девчонок, готовых болтать с ним о чем угодно, а он сидит здесь, наедине со мной? Все сразу встает на свои места. Он считает, я слабое звено – одна, без друзей. Наверняка уже слышал что-то обо мне и моей семье.

Ну так я ему скажу. Пусть я одна, но не выношу, когда мной манипулируют.

Майлз не замечает, как леденеет мой взгляд. С чего бы, ведь на самом деле он смотрит не на меня. Он наклоняется ниже, и прядь черных, как ночь, волос падает ему на лоб.

– Я спрашиваю тебя, потому что никто не хочет отвечать. Ни дядя, ни Лиам, ни Лукас. Когда я начинаю их расспрашивать, какого черта здесь происходит, старшие братья просто отмахиваются, а Алистер твердит, что расскажет, «когда придет время».

Майлз в темноте придвигает кресло поближе ко мне, отчего моя злость вспыхивает сильнее. Да кем этот мальчишка себя вообразил?

– Я увидел, как ты сидишь тут в одиночестве, и сразу подумал: «Вот оно. Мейбл». В смысле, ты, кажется, так же далека от всех этих людей, как и я. – Он со смехом указывает на дом, где в самом разгаре вечеринка, как будто мы с ним вдвоем против всего и всех. Рука Майлза осторожно ложится на подлокотник возле моего локтя. Его лицо совсем рядом, и я вижу веснушки, крохотными звездочками рассыпанные у него на носу. Я каменею от того, что он так близко, оттого, что моя кожа словно тянется к его коже. Пахнет горящим деревом, и в зрачках Майлза отражаются угли костра.

Этот парень, этот мальчишка, который вообще ничего обо мне не знает, пытается очаровать меня, чтобы выведать ответы. Серьезно? Я гневно втягиваю воздух.

– Короче, вот что мне известно об этом острове: здесь полно всякой странной фигни. Школа, состоящая из одного класса, как в тысяча девятьсот двенадцатом году, и в ней всего четырнадцать учеников. Жители Уэймута ведут себя так, будто они единственные люди во Вселенной, будто мир заканчивается перед мостом. Вы все живете в огромных особняках за высокими воротами. – Чем ближе он придвигается, тем яростнее я сопротивляюсь его притяжению; тем быстрее бьется мой пульс. – На этом острове все напоминает картину в готическом стиле. Шпили на крышах, океан, деревья... Здесь все слишком красиво, вообще все! Как будто не настоящее! А сегодня утром, когда я проснулся, мой дядя засовывал под доски пола сложенные листки бумаги. Камин в нашем доме – камин! – заперт на сложный замок. Я обнаружил дюжину странных дверей, которые всегда заперты. Их никогда не открывают.

Он говорит все громче и настойчивее, привлекая взгляды моих одноклассников и нескольких взрослых на балконе. Я заливаюсь краской стыда. Майлз притягивает внимание ко мне, но я не могу себе это позволить.

– Давай обсудим тот факт, что я не нахожу этот остров ни на одной карте? И в интернете его нет. Хотя в интернете есть всё... – Майлз на миг замолкает. – Единственное, что мне удалось найти, – крошечный секретный сайт, который я случайно обнаружил на внутреннем сервере. Владелец сайта считает, что вы, ребята, общаетесь с мертвыми.

Я прекрасно знаю, о ком он говорит. Это Дэвид Шмидт, местный сумасшедший, который живет в трейлере на берегу в Глейс-Бей. Несколько раз в год он пытается пришвартовать свою лодку к острову Уэймут, и каждый раз стражи вежливо, но быстро отправляют его домой.

– И, наконец, что такое с океаном? Он так громко шумит, что его слышно повсюду. Я слышу его даже во сне. Неужели только я замечаю его бесконечный рев? Никогда еще океан не казался мне таким...

– Разъяренным?

– Точно. Как будто он пытается выплюнуть самого дьявола.

Я вижу, как Майлз растерян, но это не уменьшает мой гнев из-за того, что он пытался использовать меня и мою симпатию к нему. «Вот поэтому я никуда не хожу», – думаю я, и мне хочется немедленно оказаться дома.

Майлз раздраженно трет щеку.

– Не понимаю, какого черта здесь происходит. Не понимаю даже, зачем я здесь. – Он умолкает, и я вижу, как по его лицу проскальзывает горестное выражение. – Мне ничего неизвестно о маминой семье. Она никогда не рассказывала о том, где выросла. И теперь, оказавшись здесь, я, кажется, начинаю понимать почему. И, Мейбл...

Он произносит мое имя так, словно хорошо меня знает. Только на самом деле он ничего не знает, и от этого становится страшно не по себе. Не знаю, почему мне кажется, что между нами есть какая-то связь, но в любом случае он не смеет этим пользоваться. Мне необходимо уйти как можно дальше от него, чтобы прояснилось в голове; в его присутствии я не могу разобраться в своих чувствах, в этом смешении гнева и жалости. Пора заканчивать разговор.

Но Майлз не считывает мою реакцию, он наклоняется ближе.

– Конечно, мы познакомились в классе только сегодня утром, но у меня возникло такое чувство, будто ты и я... будто мы... – Он встряхивает головой. – Сам не знаю, но, если ты расскажешь что-нибудь про остров, это мне очень поможет. Пожалуйста.

Он пробует взять меня за руку, и тут я взрываюсь.

– Хватит пытаться дотронуться до меня! – резко говорю я. – С чего ты взял, что я слабое звено?

– Чего?

– В доме куча людей, и к каждому ты мог подойти с вопросами. Вместо этого ты нацелился на меня. Почему? Ты уже слышал что-то обо мне или о моей семье?

– Что? Нет.

Я мотаю головой.

– Думаешь, если я сижу тут одна, ты можешь подкатиться ко мне, весь из себя такой красавчик, взять меня за руку, и я тут же рухну к твоим ногам и выдам все наши секреты?

– По-твоему, я красивый? – оживляется Майлз, но меня уже несет.

– Никто тебе ничего не рассказывает, потому что ты пока не заслужил. Но если ты не хочешь оставаться на этом, как ты говоришь, странном острове, уезжай. Поверь, тебе правда лучше уехать. Мы не можем, а ты катись вместе со своими... развевающимися волосами и руками. Я от своего дома едва могу отойти, так что мне точно не до твоего.

Неужели я только что велела ему катиться вместе с его руками? Господи, что со мной творится из-за этого парня?

Майлз вздрагивает от моих слов, как от удара. Приятный вечер сгорел дотла.

Когда я поднимаю взгляд, он уже вскочил с кресла, словно собрался отбиваться. Но я уже снова захлопнулась, как ракушка. Зачем я ссорюсь с чужаком?

Его голос дрожит, готовый в любой момент сорваться.

– Ты могла бы говорить со мной более дружески. Я слышал, что ты странная, но никто не называл тебя злой.

– Зато я не пыталась никого использовать, – тихо отвечаю я.

– Ну и пожалуйста! Ну извини!

И Майлз Кэбот бурно кидается в сторону леса, который начинается за домом. Я слежу, как он мчится к деревьям, топая, словно рассерженное пугало. Чувствую, как сзади подходит Нора, опирается на мое плечо. По обе стороны от меня волной падают ее белокурые волосы. У подруги припухшие губы, лицо раскраснелось.

– Куда его черти понесли? – Нора смотрит на меня. – Мейбл, что ты сделала?

– Точно не знаю, – честно отвечаю я. Вспоминаю глаза Майлза, блестящие в свете костра и молящие об ответе. А кто бы на его месте не хотел выведать правду? – Он пытался, ну, типа поухаживать за мной, чтобы заставить рассказать об острове, а я обвинила его в том, что он притворяется.

Нора присаживается сбоку на подлокотник, а потом с шорохом сползает по нему и плюхается мне на колени.

– Прямо перед тем как Майлз пришел сюда, Эдмунд застукал его, когда он шарил в библиотеке, ну и они слегка повздорили. Просто чтоб ты понимала.

– Повздорили?

– Ага. Одним словом, Эдмунд велел ему убираться. В смысле, бог знает, сколько там ловушек. Это опасно. А Майлз сообщил, что ищет какую-нибудь информацию, и, выходя из библиотеки, задел Эдмунда плечом! Представляешь?

– Ну, в общем, да. Он, похоже, несется по жизни как таран.

– Когда он толкнул Эдмунда, Эрик Поуп заорал: «Уэймуту не нужна свежая кровь!» Майлз сбежал вниз по лестнице, схватил пиво и выскочил во двор. Он был в ярости.

Только не это. Я откидываю голову и дважды бьюсь ею о спинку кресла. Теперь все встало на свои места. Так вот почему он весь пылал, когда сел рядом со мной, вот откуда отчаяние в его голосе, желание очаровать, раз ссора не помогла. Какая же я дура. В кои-то веки выбралась из дома – и первое, что сделала, это нагрубила парню, который понравился мне впервые за долгое время. Я мысленно вижу Гали на веранде, завистливо сверкающую на меня своими изумрудными глазами. «Эгоистка ты, Мейбл». Но, может, я еще докажу, что она ошибается? Я отодвигаю Нору и с трудом выбираюсь из кресла-качалки.

– Надо сходить за ним. – Мне тревожно оттого, что я оттолкнула Майлза; просто не справилась с нахлынувшими эмоциями. Но и он тоже чувствовал себя потерянным.

– Что? Ну вот, только я вышла. – Нора надувает губы. – Мне нужно столько всего тебе рассказать! Ну Мейбл! Ты здесь, на празднике, и я так этому рада. – Она одаряет меня чуть пьяной улыбкой.

– Я повела себя довольно грубо, да еще, оказывается, я тут такая не одна. Могла бы быть полюбезнее.

Нора, склонив голову набок, смотрит на деревья, за которыми скрылся Майлз.

– Ну ладно, иди, но с условием, что ты потом мне всё расскажешь со всеми подробностями.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, и порыв ветра спутывает наши волосы – белокурые и каштановые.

– Обещаю. Придешь завтра помогать нам с Гали все укреплять?

Она удобно усаживается в кресле, не сводя глаз с огня.

– Ни за что! Заглянешь ко мне позже, ладно?

Но я ее уже почти не слышу; я спешу вслед за Майлзом, настороженно глядя на темную полосу деревьев, граничащую с двором Никерсонов.

«Счастье еще, что на мне кеды», – думаю я, торопливо ступая по лесной подстилке. Не хочется, чтобы он возомнил, будто я в отчаянии побежала за ним, но и потерять его в лесу нежелательно.

Никому не следует бродить по уэймутскому лесу ночью в одиночку.

– Майлз? – тихо шиплю я, ныряя в лес. – Эй, подожди!

Луна выглядывает из-за облаков, и становится чуть светлее.

На бегу я думаю о том, с какой скоростью эта ночь стала такой дурацкой. Я должна была явиться на вечеринку, приятно провести время, пококетничать с хорошеньким мальчиком. Вместо этого я гоняюсь за хорошеньким мальчиком по ночному лесу, подметая подолом палые листья. Что и следовало ожидать, Беври. Именно поэтому нормальные люди остаются дома с сестрами и собирают пазлы.

У меня за спиной трещит ветка, и я резко оборачиваюсь.

– Майлз? – спрашиваю я, моля бога, чтобы это и правда был он.

– Сначала ты говоришь мне «пошел вон», а потом бежишь за мной? – раздается из лесных зарослей раздраженный голос. – Ну ты и наглая, Беври.

Майлз выходит из-за деревьев. Вид у него слегка испуганный, но я не могу сдержать улыбку, потому что в его волосах застрял огромный лист. Чувствую, как в груди у меня что-то дрогнуло.

– Пришла надо мной посмеяться? – хмурится он. – Понятно. Ну так ты тоже можешь катиться отсюда, Мейбл Беври. Я, может, и заблудился, но гордость еще не потерял.

Я качаю головой.

– Извини, Майлз. Просто... – Я подхожу, удивленная собственной смелостью. – Стой спокойно. – Я осторожно тянусь. Мы смотрим друг на друга не отрываясь, пока я нащупываю пальцами острый черенок и легко касаюсь мягких черных волос.

Дыхание Майлза трогает мои щеки. Меня тянет к нему, волнует его близость. Майлз быстро поднимает руку и осторожно перехватывает мою кисть. Пальцы у него легкие и мягкие, но даже это слабое прикосновение вызывает у меня множество ощущений.

Интересно, он тоже это чувствует?

– Что ты делаешь? – хмыкает Майлз, уворачиваясь.

– Не шевелись! У тебя лист в волосах застрял, он меня смешит, дай я его уберу.

– А. Ну тогда ладно.

Через мгновение я вытаскиваю лист из черных волн его волос и делаю шаг назад, вертя в пальцах черенок.

– Вот, видишь? – Майлз краснеет, а я глубоко вдыхаю. – Послушай. Извини за то, что произошло. Но я не люблю, когда мной манипулируют. Мне и так было трудно выйти из зоны комфорта и отправиться на вечеринку, а потом ты стал говорить разное, и...

Он медленно кивает.

– И ты меня извини. Я тоже немного погорячился. Перед этим я уже пытался расспрашивать несколько человек, но все пошло наперекосяк, и тогда я решил добиться ответа лаской. Очаровать. – Майлз вздыхает. – Надо было сразу спросить напрямик. Может, попробуем все заново? Привет, я Майлз. Я нормальный, честное слово.

Он виновато протягивает мне руку, и я ее крепко пожимаю.

– Мейбл. Я хорошо знаю, каково это, когда люди шепчутся за твоей спиной. Испытала на себе. – Я прикусываю щеку. «К черту людей и их шепот». – Короче... Тебе нужны ответы, Сиэтл?

– Господи, да. – Он почти умоляет, забыв про гордость.

– Хорошо. Я отвечу, но сначала мне нужно тебе кое-что показать. И я не собираюсь шарахаться ночью в никерсоновском лесу. Кто знает, какие они здесь расставили ловушки. Первый урок острова Уэймут: опасно находиться в чужом доме или возле него без одного из членов семьи, которой этот дом принадлежит. Дорожки между домами – нейтральная территория. Там нет ловушек.

– Ловушек?.. Типа как на диких животных? Медвежьи капканы?

– Нет, Майлз, не медвежьи капканы.

Я взмахом велю ему следовать за собой и все больше удаляюсь от дома Никерсонов. Нервничаю, понимая, что сейчас Майлз делает свои последние шаги в обычном, «нормальном» мире.

– Если я сначала покажу, тебе будет проще слушать мои объяснения, хотя ты все равно не поверишь мне.

– Куда мы идем? – спрашивает Майлз, аккуратно переступая через древесный корень, чтобы не поцарапать свои нарядные кроссовки.

– Ты такой городской, – смеюсь я.

– Я уже объяснял, что говорить так не круто.

– Слушай, я в принципе не собираюсь быть крутой. Разве ты не слышал? Я же странная Беври. Такой, наверное, и останусь навсегда.

Оглядываюсь – Майлз, оказывается, гораздо ближе, чем я думала. Он случайно задевает мою руку своей, и мы оба на мгновение замираем.

– Так куда же ты ведешь меня, странная Беври? – спрашивает Майлз, нарушая очарование момента.

– На кладбище.

К моему величайшему изумлению, он даже глазом не ведет. Только вздыхает:

– Кто бы сомневался?

Глава восьмая

Минут десять мы идем по тропе, освещаемой лишь луной. Над нашими головами качаются темные ветви. Кажется, что мы движемся по дну озера под треснувшим ледяным покровом. Я веду Майлза за собой, как будто собираюсь затянуть его на глубину.

Пройдя под аркой, словно сложенной из множества железных лавровых венков, мы оказываемся на Уэймутском кладбище, которое у нас с любовью называют Покоем часовых. По обе стороны арки стоят статуи стражей с завязанными глазами, высеченные из мрамора арабескато коркия. К своду подвешена сотня крошечных записок, которые покачиваются на ветру. Американские жуланы – самые распространенные птицы на Уэймуте – обожают строить гнезда среди этих бумажек, сплетая наши слова со своими веточками и листьями. Днем на кладбище хорошо и спокойно, но сейчас здесь стоит жуткая тишина.

Когда мы проходим под аркой, Майлз осторожно трогает свисающую записку и бормочет: «Конечно». Едва мы ступаем на территорию старейшей достопримечательности острова, со стороны Нежного моря налетает ветерок.

– Ну вот... Это Покой часовых. Кладбище возникло в 1792 году, когда здесь были установлены самые обычные камни, отмечающие первые захоронения. Сейчас тут покоятся священные останки одиннадцати семей острова Уэймут, у каждой семьи – свой участок. Кэботы – твоя семья – похоронены вон в тех эффектных мавзолеях. – Я указываю на несколько мраморных кубов, словно вырастающих из земли.

– Им подходит, – невозмутимо вставляет Майлз.

– Де Роши предпочитают устанавливать на могилах обелиски, а Поупы любят ангелов.

– А твоя семья? – спрашивает Майлз, и я отвожу взгляд от нашего участка кладбища.

– Беври нравятся пологие надгробные камни, украшенные мраморными веточками чертополоха.

– Как-то страшновато все это, – бормочет Майлз.

Не могу не согласиться с ним. В Покое часовых горит всего два фонаря, и слабо освещенные могилы смахивают на подобие кошмарной Нарнии. Я оглядываюсь на своего спутника – он быстро и прерывисто дышит, напряженно вздернув плечи. Я понимаю его, но не разделяю его чувства. Мне всегда было спокойно на кладбище. В детстве нам – Норе, Гали и мне – очень нравилось тусоваться здесь, подальше от родителей, играть в прятки. Это была наша любимая игра. Я иду дальше, стараясь не обращать внимания на то, как сжимается сердце, и маню Майлза за собой. Вскидываю руки, и мое черное кружевное платье трепещет на ветру.

– Но здесь по-своему чудесно, ведь правда?

Майлз качает головой:

– Не назвал бы чудесным место, где ты принесешь меня в жертву перед тем, как тебя провозгласят королевой острова.

Я прыскаю со смеху, к радости Майлза.

– Кровавые жертвоприношения у нас только по понедельникам. По пятницам мы просто ходим на кладбище. Но должна сказать, будь я королевой Уэймута, то изменила бы здесь кое-что, ну или хотя бы перестала постоянно проводить фортификацию.

– Я слышал разговоры об этой... фортификации, но так и не понял, о чем речь.

Он следует за мной между разнообразными склепами, пока я не нахожу простую скамью из белого мрамора, украшенную по бокам изображением лисиц. Самое подходящее место, чтобы начать разговор. Я смахиваю пыль со скамьи и жестом предлагаю Майлзу сесть. Он садится, слегка откидывается назад и кладет руку на голову лисы, точно темный властелин какого-нибудь поместья. Украдкой поглядывая на него, я пытаюсь понять, почему мне кажется, что мы всю жизнь знакомы.

Под нами мягко плещется о камни Нежное море, а у противоположного берега вопит море Ужаса. Я набираю в грудь побольше воздуха, поскольку мне сейчас предстоит нарушить сразу несколько основных правил Уэймута. Но, если Майлз здесь остается, он имеет право знать. Я верна своей семье и своему острову, но в моем сердце скопилось слишком много тайн. Может быть, необязательно таиться и от Майлза? Да я и не уверена, что смогу устоять под его печальным взглядом.

– Ты должен пообещать, что сначала выслушаешь меня до конца. После этого можешь задавать любые вопросы, и я постараюсь ответить, как могу. Но, узнав всё, ты будешь связан с островом обещанием хранить тайну.

– Извини, что? – с ужасом переспрашивает Майлз.

Но я тем не менее продолжаю:

– Например, ты не сможешь рассказать кому-либо за пределами острова о том, что узнаешь от меня сейчас. Не сможешь написать об этом в чате или заехать пообедать в кафе в Глейс-Бей и разболтать официантке.

– Не могу или не должен?

Я на мгновение задумываюсь.

– И то, и другое. Насколько я слышала, покинув остров насовсем, а потом попытавшись заговорить о нем, ты вдруг поймешь, что забыл почти все, что тебе было известно. Но мы отвлеклись. – Я нервно провожу рукой по шраму возле уха. – Очень прошу никому не сообщать о том, что я тебе это рассказала, хорошо? Ты должен был все услышать от своего дяди, а не от меня. Я его опередила.

– Почему?

– Потому что я не очень-то люблю твоего дядю, – честно отвечаю я. – И хорошо знаю, каково это – держаться, когда все вокруг рушится. – Это звучит так беззащитно, что я спешу переменить тему. – Майлз, что ты знаешь про историю Новой Шотландии?

– Почти ничего, – хмыкает он. – Как и все в этом мире.

Я улыбаюсь. В общем, так оно и есть.

– Что ж, тогда для начала скажу, что Новая Шотландия – очень древняя земля, гораздо древнее обеих Америк. Это обитель старинного колдовства и духовных догм. – Я жестом показываю на море. – Наш остров – край земли. Согласно легендам, создав Американский континент, боги Новой Шотландии потратили последние силы на то, чтобы построить врата между нашим и соседним миром. Остров Уэймут и есть те самые врата.

– Врата, говоришь. Ну да. Логично. – Майлз скептически смотрит на меня. – Но, может, все-таки перенесемся от начала времен сразу в наши дни?

– Нет. Очень важно понять, где ты находишься, прежде чем обсуждать, для чего. – Вообще-то меня не оставляет странное чувство, что Майлз оказался здесь для меня. – Долгое время остров пустовал. Коренные народы – индейцы микмак – знали про ворота, но поступали мудро и не селились на острове, оставляя его дикой природе. И все же в 1790 году на Уэймуте появились люди. Они прибыли тремя совершенно отдельными группами и были призваны с разных берегов. Именно эти три группы и называют Триумвиратом.

– Я слышал, как дядя говорил о нем, – кривится Майлз.

– Ну да, ведь он глава Триумвирата. Это красивое слово означает «трое». Короче, первыми к берегам острова Уэймут приплыли нованты – таинственное, обладающее сверхчувственным восприятием племя с юга Шотландии. Отчаянные мужчины и женщины, которых вело через яростный океан стремление найти свое предназначение. Сохранились записи новантов, в которых они утверждали, что услышали «зов Уэймута, исходящий от соли морской». Эти люди знали, что их судьба – здесь, но не сразу поняли почему. – Я гордо улыбаюсь. – Мои предки, люди соли. Мы происходим от новантов, хотя сейчас это уже не имеет особого значения. С тех давних пор родословные всех членов Триумвирата перемешались. И это к лучшему, поскольку исключает клановость.

Майлз снова корчит физиономию.

– Вы все тут перемешались? И типа постепенно... вырождаетесь?

– Нет, – смеюсь я. – Как правило, хотя бы один представитель каждого поколения каждой семьи находит себе пару за пределами Уэймута. Поэтому братья и сестры не... не вступают в брак. Мы же не члены королевской династии. Но вернемся к уроку истории. Одновременно с новантами сюда приплыла группа монахов и монахинь. Их призвали из монастыря Пресвятой Богородицы в Канаде. Эти смиренные мужчины и женщины полностью посвятили себя религии. Они уверяли, что их позвали в дорогу свитки, на которые они переписывали Священное Писание. Это люди бумаги. После долгого путешествия, отнявшего множество жизней, эти святые люди оказались в гуще событий во время Великого изгнания акадийцев.

– Кажется, я проходил это по истории в школе в Сиэтле; звучит знакомо, но я слушал не очень внимательно.

Почему-то мне кажется, что Майлз относится к тем отвратительным ученикам, которые никогда не слушают учителя, но все равно получают отличные оценки.

– Британцы, – продолжаю я, – эти вечные герои, насильно депортировали акадийцев с территорий, которые сейчас принадлежат Канаде. Кого-то переселяли в североамериканские колонии, кого-то заключали в тюрьмы. Некоторым удалось бежать, и среди них была маленькая группа тех, кого направило сюда...

– Железо их цепей! – перебивает меня Майлз. – На нашей входной двери висит табличка, на которой написано: «По велению цепей они явились; по велению долга они остались».

Я довольно улыбаюсь. Может, будет не так уж сложно ему все объяснить.

– Точно. Кэботы – потомки людей железа. В общем, во время Великого изгнания в 1790 году три разные группы людей загадочным образом высадились на остров Уэймут в пределах одного месяца. – Я загибаю пальцы: – Нованты из Европы, акадийцы из Новой Шотландии и несколько монахов и монашек из монастыря Пресвятой Богородицы. Соль, железо, бумага.

Далеко под нами из морских глубин доносятся странные громкие вопли. Майлз испуганно вскакивает.

– Что за черт?

Я с улыбкой усаживаю его обратно на скамью и говорю шепотом:

– Это просто синие киты. Они иногда поют. Расслабься. Так вот, у трех групп беженцев – Триумвирата – не было между собой ничего общего, кроме зова, который привел их на этот остров по непонятным для них причинам. Но постепенно, несмотря на языковой барьер, люди поняли, что их объединяло. Необычное – некоторые религии сочли бы его еретическим – представление о пространстве между живыми и мертвыми. – Я умолкаю, чтобы взглянуть на Майлза. Он слушает, но на его лице все явственнее проступает недоверие. – Не забывай, что это пятничная версия нашей истории. Мистер Маклауд расскажет ее гораздо лучше.

– Но я хочу услышать ее только от тебя. Продолжай. Пожалуйста, – настойчиво просит он.

Я замечаю, что он пристально следит за моими губами, и от этой мысли мне хочется выпить всю воду на свете.

– Но прибывшие еще не понимали, что были призваны на остров лишь с одной целью. – Я выдыхаю облачко пара. – Майлз, кто-нибудь при тебе упоминал Шторм? – При этом слове мое тело невольно сжимается.

– Ну, типа того, я слышал, как обсуждали погоду.

У меня вырывается тяжелый вздох. Я надеялась, что он хоть что-то слышал. Черт, это будет сложнее, чем я думала. Как объяснить то, что невозможно представить? Нечто ужасающее и потрясающее, основу и ядро, вокруг которого выстроена вся здешняя жизнь?

Я закрываю глаза, собираясь с силами, чтобы вдребезги разбить представления Майлза о мире – разбить еще раз.

– Весной 1790 года, через несколько недель после того, как три группы прибыли на остров, на море Ужаса неожиданно поднялся Шторм. Это был бешеный, разрушительный ураган, какого никто из беженцев еще никогда не видел; люди оказались не готовы к нему. Несколько сотен человек преодолело океаны и континенты, чтобы поселиться на этом острове, но после Шторма уцелело всего одиннадцать семей.

– Одиннадцать. Так вот почему на острове Уэймут одиннадцать домов, – оживляется Майлз. Ему кажется, что он все понял, и он очень доволен собственной сообразительностью. Просто очарователен в своей наивности.

– Каждый человек на этом острове, не считая стражей, так или иначе является потомком тех семей. Одиннадцать семей на острове Уэймут – Кэбот, Беври, Маклауд, Гиллис, Никерсон, Поуп, Пеллетье, Де Рош, Бодмалл, Граймс и Минтус. Одиннадцать.

Майлз смотрит на меня, вытаращив глаза.

– То есть вы, ребята, типа... все состоите в клубе потомков первых поселенцев Уэймута? И новичков на остров не пускают...

– Не считая тех, кто попадает сюда из внешнего мира через замужество или женитьбу.

– И что, если люди попали сюда другим способом, к ним относятся как к изгоям? – Майлз явно говорит о себе. – Братья смотрят на меня как на плесень, с которой они вынуждены жить.

Я стискиваю руки.

– Дело не в том, что мы ненавидим приезжих. Но мы их не принимаем. Никогда. И на то есть причина.

– Это что, особая привилегия? – фыркает Майлз.

Я не отвечаю, чувствуя, как меня охватывает легкая паника. Мне еще никогда не приходилось рассказывать кому-либо про Шторм.

– Понимаешь, вместе с тем самым первым Штормом из глубин моря Ужаса на остров выплеснулось нечто. Нечто кошмарное. – Я смотрю Майлзу в глаза, чтобы он понял, что это не шутка и что на моем лице нет ни намека на улыбку. – Шторм приносит мертвецов.

Майлз растерянно моргает, ожидая, что я сейчас не выдержу и рассмеюсь. Не дождавшись, он смеется сам, так пронзительно, будто бьется стекло.

– Извини, что ты сказала? – переспрашивает он, не веря своим ушам.

Не представляю, как ему объяснить. Шторм всегда был неотъемлемой частью моей жизни. Я нервно переплетаю пальцы.

– Шторм, как правило, налетает раз в восемь – двенадцать лет, но даты всегда разные, и Шторма тоже не похожи один на другой. Такие плавающие сроки усложняют нашу задачу. Мы никогда не знаем ни даты следующего Шторма, ни того, каким он будет на этот раз.

Майлз вскакивает со скамьи и начинает расхаживать взад-вперед, волнуясь все сильнее с каждым шагом. Он думает, я его разыгрываю.

– Извини, но меня не очень волнует обычный период времени между годами...

– Между Штормами, – мягко поправляю я.

Майлз бросает на меня потрясенный взгляд.

– Ну да, конечно, извини. Не хочу занудствовать, но, Мейбл, ПОЖАЛУЙСТА, ПОВТОРИ ПРО МЕРТВЕЦОВ.

Он повышает голос, а я понижаю свой до шепота.

– Ш‐ш-ш. Извини, никто не должен знать, что мы здесь. Послушай, я понимаю, что все это трудно принять, но постарайся не нервничать. Постарайся выслушать.

Майлз резко оборачивается и, не успеваю я глазом моргнуть, опускается на колени передо мной, уперев руки в края скамьи по обе стороны от моих бедер. Меня обдает жаром, я ощущаю каждый миллиметр расстояния между нами.

– Я постараюсь говорить тише, но, Мейбл, мне нужно, чтобы ты объяснила прямо сейчас... Что значит «мертвецы»?

– Когда начинается Шторм, мертвые, обитающие под морем Ужаса, выходят на сушу и пытаются пройти через остров к мосту. Но их зовут и притягивают к себе камни, заложенные в фундамент одиннадцати домов. А наша задача заключается в том, чтобы заманить мертвых в ловушку, уменьшить их силу и численность, пока они движутся через остров. Заманивая их в одиннадцать наших домов, мы выгадываем время в ожидании рассвета. – Я делаю паузу. – Одна ночь. Одна цель.

Майлз не шевелится.

– Объясни, что значит мертвые, обитающие под морем Ужаса. Это что, образное название какой-нибудь технологии, или что?

Если бы. Но это неудобная, трагическая и прекрасная правда о нашей жизни на Уэймуте. Ужасающая история и в то же время страшная реальность. Причина, по которой у нас есть этот потрясающий остров, скрытый от остального мира. И причина, по которой у меня больше нет отца. Мне хочется смеяться и плакать за Майлза. Я сама не ожидала, что меня охватят такие эмоции, и мои чувства к нему только все осложняют.

– Э... нет, это не образное название технологии. Мертвые выходят из моря, где они ждут от Шторма до Шторма. Но они не совсем идут – скорее, парят...

Майлз указывает туда, где, по его мнению, располагается дом Кэботов.

– Ты имеешь в виду море Ужаса, ТО САМОЕ, на которое выходит окно моей комнаты?

Блин, человек даже не понимает, где он в данный момент находится. Я мягко беру его за руку и направляю в правильную сторону.

– Это там. И да, дом Кэботов – первый от моря, а твое окно выходит на берег моря Ужаса.

Он издает нервный смешок.

– Мейбл, хватит морочить мне голову. Все это неправда. В смысле, привидений не существует.

– В твоем мире, может, и не существует, но ты его покинул, как только перешел мост. Майлз, честное слово, я тебя не дурачу. Понимаю, что это звучит дико, но все именно так. Остров Уэймут – врата, отделяющие мир живых от мира мертвых. Когда начинается Шторм, только наши одиннадцать домов стоят на пути потока мертвецов. Наша задача – пережить ночь, задержать их на острове между домами до наступления утра.

Мне кажется, что я говорю очень ясно и понятно, но Майлз перебивает:

– Под мертвыми ты подразумеваешь зомби?

Я пытаюсь подобрать слова, но на языке вертится лишь: «Сам поймешь, когда увидишь».

– И да, и нет. Они не похожи на зомби из фильмов. Скорее, на призраков, только гораздо более материальных и мерзких, чем ты себе можешь представить. – Я зажмуриваюсь, и по спине у меня пробегают колючие мурашки страха. – Туман и кости, тени, и вода, и гниющая плоть, все вместе.

– Можно подумать, ты их реально видела, – фыркает Майлз.

Небрежно брошенные слова толкают меня в черный водоворот собственной памяти.

Влажная ладонь сестры в моей руке. Мать, прижимая нас обеих к груди, молит древних богов о спасении. Пот и кровь, текущие со лба моего отца. Железная плетка, тонущая в пенных волнах. Светящиеся сферы, полускрытые туманом. Крик. Я блуждаю во мраке; вижу мраморные цветы надгробия; ленточку, струящуюся в воде; тянущиеся ко мне длинные руки, в то время как над головой взрываются фейерверки.

– Мейбл! Эй!

Я издаю булькающий звук, пытаясь ответить, и тут понимаю, что надо мной склонился Майлз. Он зовет меня, придерживая мою щеку ладонью. Я вижу над собой изогнутые ветви, а за ними – холодную луну. Черт. Я на кладбище.

– Эй, эй! Господи, ты в порядке? Ты потеряла сознание!

Сажусь, сгорая от стыда, пытаясь сдержать подступающую тошноту. Хватаю воздух ртом, сердце колотится в груди. Страх окутывает меня подобно запаху. Майлз опускается передо мной на колени.

Пытаюсь успокоиться, напоминая себе, что я больше не ребенок, кричащий по колено в воде.

Я глубоко вдыхаю.

– Извини. Я... э... все будет в порядке через минутку, – шепчу я, отводя глаза и обхватывая колени.

Его руки придерживают меня за голени.

– Что случилось? – ласково спрашивает он.

Я трясу головой.

– Давно об этом не говорила. – Постепенно прихожу в себя, кровь снова бежит по жилам. – А что касается твоего вопроса, то да, я их видела. Они убили моего отца. И...

Майлз отшатывается, осознав, что затронул глубокую душевную травму. Его гнев сменяется жалостью. Смотрю ему в лицо. Я так быстро прониклась симпатией к этому парню – и именно поэтому должна сказать ему правду. Тот факт, что меня тянет к нему словно магнитом, по большому счету не имеет значения.

– Они и тебя убьют, если ты здесь останешься.

– О чем ты? Мейбл, посмотри на меня. Что случилось? Скажи мне.

Майлз проводит пальцем по моей щеке. Он пытается понять, о чем я думаю, а мне вдруг начинает казаться, что от меня в этой ситуации никакого толку. Я не тот человек, который способен все объяснить невинному парнишке, который даже не догадывается, что́ скрывается в морской глубине.

Боже, как же мне хочется, чтобы Майлз остался, вдохнул новую жизнь в Уэймут – и в меня, – но воспоминание ударяет как плетка, подсказывая, какой он, Шторм, – ночь ужаса и смерти. Чужакам этот опыт ни к чему. Никогда.

– Майлз, ты должен уехать.

Как это унизительно, когда не можешь справиться с собственными эмоциями. Я чувствую себя измученной, уничтоженной, растерявшей все слова. Воспоминание оставило меня совершенно разбитой – так бывает каждый раз, когда оно внезапно накрывает волной горя и страданий.

Ну теперь, по крайней мере, Майлз знает, почему все говорят, что Мейбл Беври «малость не в себе». Неважно, что это случилось очень давно, – при мысли о том, что было, у меня внутри до сих пор все перекручивается. Я не умею быстро адаптироваться к разным тонкостям в общении. Не хочу расплакаться перед Майлзом, новым человеком, пробудившим во мне сложное чувство и словно приоткрывшим дверь к свету. Это будет слишком унизительно.

– Тебе надо уехать, – шепчу я.

– Куда мне ехать? – безнадежно спрашивает Майлз, и у меня обрывается сердце. – Куда?

Мы смотрим друг на друга, и он придвигается ближе, но тут сквозь деревья пробивается звонкий, высокий голос. Меня охватывает чувство облегчения. Мое спасение – Гали.

– МЕЙБЛ? – Голос звучит еще громче; она кричит с веранды. Наверное, Нора позвонила нам домой и сообщила Гали, что я здесь. – Э‐э-э-эй! Ты где?

– Мне надо идти. Сестра волнуется, – говорю я, поднимаясь со скамьи. На ладони остается грязный след.

– Постой, что? Пожалуйста, не уходи. Ты только начала рассказывать мне про остров! – умоляет Майлз.

Но я машинально иду вперед, преодолевая облако страха. Я не решаюсь посмотреть Майлзу в глаза.

– Ты знаешь, как отсюда добраться до дома? По той же дорожке, освещенной фонарями, по которой мы сюда пришли, выйдешь на главную дорогу, а потом прямо по ней до своего дома. И смотри под ноги, корни иногда торчат очень высоко. – Помолчав мгновение, я добавляю: – Майлз, извини меня. Мне не стоило пытаться рассказать. Это слишком сложно.

– Я тебе не верю, – тихо, но зло, всаживая каждое слово, как кинжал, отвечает Майлз. – Люди знали бы. Весь мир знал бы. Не разберу, то ли ты издеваешься надо мной, то ли реально в это веришь, и даже не уверен, что хуже. Может, тебя подговорили другие ребята? Я слышал, что парням на острове устраивают инициацию. Это она и есть?

Я испуганно отшатываюсь.

– Господи, нет! Ни за что не стала бы в таком участвовать.

Лицо Майлза мрачнеет.

– Знаешь, три месяца назад, всего три каких-то чертовых месяца, я у себя дома играл с друзьями в видеоигры, а мама готовила нам овощные кесадильи. Мне нравилась моя жизнь. А сейчас ты уверяешь, что меня занесло на остров, полный охотников на привидений?

Я не отрываю взгляд от земли под ногами.

– Ночью в Шторм на охоту выходим не мы.

– Я не верю тебе, Мейбл, – резко отвечает он. – Я тебе не верю.

Нет, ничего у меня не получилось.

– Ты спрашивал, почему море здесь так грозно ревет. Дело в том, что до определенной поры море Ужаса удерживает мертвых. Тебе слышен его рев, потому что ты Кэбот, это у тебя в крови. И, кстати, никогда не заходи в море Ужаса. Запомни хотя бы это из всего, что я тебе сегодня сказала.

Слезы застилают мне глаза, я разрываюсь между самым мучительным воспоминанием и желанием обычной влюбленности обычной девчонки-подростка.

Могла бы сразу догадаться, что ничего из этого не выйдет.

Я отворачиваюсь и направляюсь к дому.

– И что, оно затихает? – с усмешкой говорит мне вслед Майлз. – Море Ужаса? Оно перестает реветь, когда мертвые выходят на сушу?

– Нет, – отвечаю я, спиной ощущая его обжигающий взгляд. – Оно рыдает по нам.

Глава девятая

Мне снится, что я гонюсь за убегающим Майлзом по Уэймуту, от дома к дому. Мы проносимся через роскошный колониальный особняк Пеллетье, мчимся по цементным туннелям современного чудища Граймсов, пока наконец не оказываемся в моем собственном саду. Куда бы Майлз ни наступил, там сразу вспыхивает пламя и все сгорает дотла. Языки огня лижут клумбы с тюльпанами и только что высаженную изгородь из плюща. Персиковые розы чернеют, цветки чертополоха пылают, как метеоры на фоне ночного неба. Я без устали преследую Майлза, пронзительно выкрикиваю его имя, но он даже не оглядывается. Страшнее всего то, что, пока я гоняюсь за ним, что-то начинает преследовать меня. Сквозь горящий сад я вижу, как на горизонте вздымается цунами. Майлз берет меня за руку, я хочу предупредить его, но изо рта вырывается облако черного тумана. Оно здесь. Оно во мне.

Я просыпаюсь с криком ужаса и скидываю одеяло с кровати. Меня опутывают влажные от пота простыни. Я переворачиваюсь на бок, ожидая, когда успокоится колотящееся сердце.

– Это просто чертов сон, – бормочу я в сумрак комнаты, прижимая ладонь к груди.

Самое четкое воспоминание из сна – не обычный леденящий страх Шторма, а рука Майлза в моей руке. Я переворачиваю подушку прохладной стороной вверх и снова закрываю глаза, но по-прежнему не могу стряхнуть ощущение, что он тут, рядом со мной. Почему же я никак не могу избавиться от этого парня? Дело не только в том, что он такой новенький и блестящий, как я думала сначала. Скорее, между нами натянута древняя невидимая нить, которую чувствуем только мы двое. Только я не решаюсь позволить ей притянуть меня еще ближе к Майлзу. Я и так никак не нагляжусь на него. Стоит ему придвинуться, как волоски у меня на руках встают дыбом. И кажется, что баррикады, которыми я так старательно себя окружала, рассыплются от одного его прикосновения. А я не Нора и не могу себе позволить заинтересоваться Майлзом, даже если кажется, что сам остров толкает нас друг к другу.

Наконец я улавливаю соблазнительный аромат выпечки, и тут же рядом кто-то фыркает. Я откидываю кудри с потного лица. Мне надо в душ – и ей наверняка тоже.

На кушетке, укрывшись своим стареньким одеялом, спит, похрапывая, Гали. Она регулярно оказывается у меня комнате в четыре утра – то самое время, когда умер папа. Это не может быть простым совпадением. Примерно четыре раза в неделю Гали забредает в мою комнату, укладывается на кушетку и мгновенно засыпает. Иногда я, проснувшись, любуюсь спящей сестрой, ее безупречным лицом и маленьким, точно бутон тюльпана, ртом. В другие дни хочется немедленно выставить ее за дверь и освободить комнату. Бывает по-всякому, но сегодня я решаю не тревожить ее сон. Она вчера так старалась. Пусть отдыхает.

Накидываю поверх топа и пижамных штанов забавный серый халат, подаренный Джеффом на прошлый день рождения. Кривлюсь, проходя мимо зеркала – лучше не всматриваться в этот ужас. Волосы сбились в один большой колтун и торчат дыбом; видимо, я металась во сне.

Внизу меня встречает уютнейшая сцена: страж нашего дома, повязав фартук, что-то готовит и весело насвистывает. Я вяло опускаюсь на табурет. Не успеваю слово сказать, как Джефф ставит передо мной кружку дымящегося кофе.

– Дополнительная порция сливок, – замечает он.

– Спасибо. Я плохо спала, – бормочу я, укладываясь головой на стол и обхватывая обеими руками теплую кружку. У меня отходняк. Отходняк после Майлза, вызванный редким сочетанием душевного смятения и неспособностью вести себя как нормальный человек.

– Да знаю. Насколько я помню, ты вернулась довольно поздно, – улыбается страж. Я делаю глоток. Вкусно-то как. Джефф готовит кофе методом пуровер с использованием французской керамической воронки, поскольку он и сам необыкновенный и делает всё не как все. – Так как прошла вечеринка у Никерсонов? – Страж вопросительно приподнимает густые брови, выливая жидкое тесто на раскаленные квадратики вафельницы.

– Нормально. – Я моргаю, припоминая. Вечеринка. Майлз. Покой часовых. Его руки на моих ногах. Обморок. Господи, точно. Представляю его озабоченное, встревоженное лицо, склонившееся надо мной, и вздрагиваю. Потом ежусь при мысли о том, что бросила его на кладбище посреди леса.

Можно не сомневаться, что теперь я увижу Майлза только в классе. Если вообще увижу. Скорее всего, пока мы тут беседуем, он уже на пути к Сиэтлу.

Меня передергивает.

– Что такое? – оборачивается Джефф.

Лучше сразу выложить правду, пока он сам не докопался.

– Кажется, я... ну, рассказала Майлзу про остров.

Джефф на мгновение застывает с половником в руке, потом продолжает лить тесто.

– Интересно. А разве не Алистер должен рассказать Майлзу об острове? Не хватало еще тебе вывести из себя Кэбота.

– Должен – Алистер, – фыркаю я. – Но он не сказал ни слова. А Майлз здесь уже... почти неделю. Представляешь, переехать на Уэймут, а потом узнать, чем мы тут занимаемся. – Я откидываюсь на спинку стула и плотнее запахиваю халат. – Поверь мне, я постаралась объяснить ему как можно проще, но... он все равно перепугался – это естественно – и абсолютно не поверил мне.

Я умалчиваю о том, что сама не справилась с воспоминаниями о Шторме и хлопнулась в обморок, как викторианская барышня.

– Естественно, не поверил, – качает головой Джефф. – Для обычных людей подобные истории находятся за пределами реальности. Никто не верит, когда слышит в первый раз, кроме тех, кто с этим вырос. – Он криво улыбается. – Тебе повезло. Ты всегда знала про Шторм. А я помню, как отец впервые объяснил мне, кто такие стражи и от чего мы защищаем мир. Это напоминало рыбацкие байки. Мертвецы, выходящие из моря... Просто смешно.

Ну конечно. На этом острове, кроме одиннадцати семей, живут только стражи; им полностью известны наша история и наше предназначение. Они – наши защитники.

– Сколько тебе было лет, когда твой папа тебе рассказал?

Отец Джеффа был добрым морщинистым стариком с большой белой бородой, пронзительным смехом и горстями, полными винограда. За окном тихонько стучит дождь. Я так ценю эти краткие мгновения тишины с Джеффом. Гали вот-вот проснется, а от нее всегда столько шума. Но мама встанет не раньше полудня из-за «головной боли от аллергии», то есть от самого настоящего похмелья.

На круглый подбородок Джеффа падают тени дождевых капель на стекле.

– Мне было около девяти. Папа отвел меня в сторону и разъяснил, что́ должны делать стражи. До этого я считал, что он отличный дворецкий. Подает твоим родителям чай и изредка подстригает кусты. – Джефф хмыкает. – Мог бы и догадаться кое о чем вообще-то. У папы была оружейная комната, полная самого необычного оружия, где я постоянно подметал и стирал пыль. Но мне тогда казалось, что у всех дворецких есть такие комнаты.

Мы смеемся. На Уэймуте грань между стражем и слугой очень тонка, и ее легко переступить по неосторожности. В большинстве домов – как и у нас – страж сам решает, что входит или не входит в его обязанности. Джефф кормит нас с Гали и присматривает за нами, но не убирает наши ванные комнаты. Вот почему они такие запущенные.

Я легко провожу пальцами по ободку кружки.

– Этой ночью я сказала Майлзу, чтобы он возвращался в Сиэтл. Почему бы ему не вернуться? – Я умолкаю; не хочется обсуждать, что он, возможно, уже уехал. – А ты когда-нибудь мечтал уехать? Перебраться в современный город, выращивать помидоры старинных сортов? Жить в доме, который запирается всего на один замок?

Только не бросай нас. Джефф – тот самый клей, на котором держится наша семья.

Джефф качает головой, сталкивая золотистую вафлю на бело-голубую, с узором под ситец, тарелку.

– Мейбл. – Его голос касается моего сердца, словно смычок – струны. – Ты же знаешь, что поместье Беври – родной дом для меня. Я здесь вырос. Этот дом – часть моего семейного наследия. И, надеюсь, ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понимать: я никогда не делаю то, чего не хочу. Моя жизнь посвящена работе стражем. Я сделал свой выбор, когда поклялся охранять дом Беври. И я не брошу спасать мир ради того, чтобы выращивать экологически чистые овощи в Ванкувере.

Я краснею, но стараюсь скрыть облегчение, старательно намазывая вафлю кленовым сиропом домашнего приготовления с фермы Нориной семьи. «Наш остров, может, и странный, – думается мне, – зато в нем есть первозданное волшебство».

А вдруг я научу Майлза видеть это волшебство? Может, в том-то и заключается часть проблемы? Майлз хочет понять остров, а его надо почувствовать. Ну а я вообще не знаю, что мне нужно. Страстно желаю, чтобы Майлз остался, и в то же время отчаянно хочу, чтобы он был в безопасности, – но это означает его отъезд. Уф, за прошлый день во мне вскипало столько противоречивых чувств, сколько не набралось за весь год.

– А как ты поверил в Уэймут? В стражей? Что тебя на это сподвигло?

Может, в ответе Джеффа найдется подсказка для меня?

Джефф запихивает в рот разом половину вафли. С виду – настоящий канадский джентльмен, а аппетит – как у вола.

– Сначала я делал это, чтобы доставить удовольствие отцу. Но, увидев Священную черту, понял, что нет на свете цели, более великой, чем эта, и тогда же решил, что буду служить дому Беври до самой смерти.

У меня отпадает челюсть.

– Господи, НУ КОНЕЧНО! Почему я не отвела Майлза к Священной черте? Вместо этого повела его в Покой часовых.

На лице Джеффа отражается ужас.

– Ты повела его в Покой часовых? – Он передергивает плечами. – Уф, я ненавидел, когда вы с Гали играли там детьми. Уж больно жуткое место. Слишком много мертвых обитателей острова. Слишком много змей.

– Раньше, может, так и было, но сейчас там папа. Я и в детстве чувствовала себя на кладбище как дома, а теперь тем более. Там лежит моя семья.

У Джеффа, который помешивает сахар в своей кружке с кофе, вытягивается лицо.

– Ой, Мейбл, я об этом не подумал. Извини.

– Все в порядке. Я почти уверена, что на всем острове только нам с Гали до сих пор нравится устраивать пикники в Покое часовых. – Я делаю глоток молока, чтобы разбавить сахарную сладость сиропа. – Но ты прав, Священная черта производит впечатление. Может, у меня получится отвести туда Майлза, и тогда он дослушает... а я лучше объясню.

– Есть в ней что-то ошеломляющее, – замечает Джефф. – Кроме того, оттуда открывается прекрасный вид.

– Может, сходить сегодня к Кэботам и попытаться поговорить с Майлзом? Но это, наверное, глупо... да?

Мое предложение повисает в воздухе. Прошло очень много времени с тех пор, как нога Беври ступала на порог Кэботов.

Джефф сосредоточенно отпивает кофе.

– Знаешь, раньше или позже, но ссора всегда оканчивается дракой. Возможно, пора помириться с Кэботами. Но, увы, ты сегодня никуда не идешь. – Он кивает на подробнейшим образом расписанный календарь, который висит возле холодильника, и я вижу на клетке сегодняшнего дня косой красный крест.

– НЕЕЕЕТ.

Ну конечно. День фортификации. Черт побери.

Джефф злорадно хихикает.

– Просто удивительно, что каждый месяц это событие застает тебя врасплох, хотя оно происходит именно что каждый месяц. Так что, если ты не планируешь идти после фортификационных работ, наверное, для посещения Кэботов больше подойдет завтрашний день. И избавь меня от нытья. Никто не любит заниматься фортификацией, но это необходимо.

Вранье. Джефф обожает все укреплять. Я уверена, что это его самый любимый день в месяце. Наконец пазл сложился: его утренняя бодрость, вафли, мурлыканье себе под нос. Я уже заранее знаю, что он сейчас скажет, и это начинается словами: «да устоит дом...».

– Как говорится, Мейбл, «да устоит дом, готовый к атаке»! Скажи, если тебе нужна еще чашечка кофе для бодрости.

Я отвечаю мрачным взглядом, но Джефф лишь пожимает плечами. При мысли о предстоящем трудовом дне от него исходит чувство глубокого удовлетворения.

Джефф хватает с холодильника длинный список дел и вставляет ручку за ухо.

– Вперед, ставить ловушки на мертвых! – громко кричит он.

Что-то мы слишком рано сегодня начинаем.

Оллан Де Рош, 16 февраля 1846 года

Примечание Рида Маклауда: Оллан Де Рош – не единственная женщина на Уэймуте, которая записывала свои мысли, но она – единственная женщина-автор, чьи записи включены в наши исторические дневники. Оллан Де Рош прожила долгую жизнь; многие сады и дорожки, до сих пор существующие на острове, появились благодаря ее усилиям.

Глава десятая

Мы с Гали приступаем к укреплению дома через час после Джеффа, ровно в одиннадцать утра. Небо серое, как слой цемента. Ветер налетает порывами и ударяется о дом. Мама выходит из своей комнаты в зеленом комбинезоне, с лицом, наскоро замазанным тональным кремом, и мы разбиваемся на две команды. Джефф с мамой, как всегда, берут на себя обход дома снаружи, а мы с Гали осматриваем его внутри. Укреплять фасад трудно физически, но внутренняя проверка требует гораздо больше внимания. Я всегда благодарна за это задание. Подсознательно понимаю, что после нас Джефф прочешет все частым гребнем еще раз, но мы все равно стараемся. Во всяком случае, я. Гали – та еще лентяйка.

Джефф с мамой направляются к выходу; женщина, которая меня родила, бросает мне сочувственный взгляд, словно предлагает объединиться против общего врага, но я предпочитаю не встречаться с ней глазами. А вдруг, заглянув в ее зрачки, не удержусь и спрошу: «Зачем ты все время пьешь? Почему ты бросила меня наедине с моим горем?» Поэтому я отворачиваюсь.

Мы с Гали начинаем с цокольного этажа, чтобы оттуда перейти наверх. У меня в рюкзаке – целая коллекция новых и старых электрических инструментов, набор для электропроводки, ручные инструменты для ремонта. В руках – сумка, набитая картоном, ножницами, тесемками и веревками. На дне лежит ведерко с железными опилками, мелкими как песок и острыми как бритва, а также плотные перчатки, чтобы их доставать.

– Сумку взяла? – безразлично спрашивает Гали.

Уж насколько я не люблю заниматься проверкой, но она не любит ее еще сильнее.

– С собой, – отвечаю я.

После вчерашнего вечера у нас слегка натянутые отношения. Вернувшись домой, я не поговорила с ней, не рассказала, что было с Майлзом. Знаю, что она умирает от любопытства, но не могу заставить себя обсуждать это. Я потеряла сознание, сбежала. Мы оба проиграли. Но почему же мне так важны отношения с ним?

Мы спускаемся на цокольный этаж по старинному переходу, проверяя подъемные механизмы и железную решетку, отрезающую подвал от дома. Потом беремся за дело по-настоящему.

В первых мгновениях проверки есть что-то от священнодействия. Сквозь маленькие полукруглые окна на нас льется свет, наши ступни упираются в древние камни фундамента. Мы беремся за руки, мягкие ладони Гали вдавливаются в мои.

– Если мы сейчас не начнем, то вообще никогда не закончим, – говорю я наконец, слегка сжимая ее руку.

В ответ Гали тоже жмет мою ладонь, прекращая дурачиться.

– Ладно, – выдыхает она со стоном.

Согласно уэймутским поверьям, произнесенные нами слова взывают к предкам Беври, жившим здесь до нас. Предки безмолвно подхватывают наши слова и таким образом усиливают защиту дома.

Мы представления не имеем, правда ли это, но Джефф наверняка слушает нас с верхней ступени подвальной лестницы, поэтому без заклинания не обойтись. К тому же со времени последнего Шторма прошло шесть лет, а это значит, что нам нужна вся помощь, какая только возможна.

Мы с Гали встаем зеркально, лицом к лицу, и начинаем ритуал: четыре раза крестимся, как делают католики, преклоняя колени перед алтарем. Затем берем друг друга за запястья крест-накрест и прижимаемся лбами. Гали кривит губы, с трудом сдерживая смех. Сейчас расхохочется. Приходится на нее шикнуть.

– Гали, прекрати! Давай без шуток.

– Да знаю, знаю. Просто... я всегда так глупо себя чувствую.

Я пытаюсь успокоиться, представляя, что каждая семья в каждом доме на Уэймуте делает сейчас то же самое. Произнесенные вместе, наши слова должны обрести силу.

– Давай серьезнее, хорошо? А то...

– А то что? – Гали умолкает, потом придвигается вплотную и шепчет мне на ухо: – А вдруг мы опять не сможем их остановить? Вдруг они заберут еще кого-нибудь из нас?

В подвале внезапно становится труднее дышать, мигает лампочка на потолке. Остров не любит подобные разговоры, полные страха и сомнений. Сомнение отворяет двери.

Я сжимаю руки сестры.

– Помнишь, что сказал папа? Страх не отнимет у нас затраченное время. Наш дом спасет нас. – Я стараюсь не думать о мертвых телах в холле. – Ну, поехали.

Мы закрываем глаза и тихо, нараспев произносим:

На море поднялся вой – ставни закрой.

Ветер рвется во двор – дверь на запор.

С берега глаз не своди – Ужаса жди.

Да устоит дом, готовый к атаке.

Следи за гладью морской, чащей лесной.

Запасы свои достань; на колени встань.

Туман над землей клубится – время молиться.

Да устоит дом, готовый к атаке.

Плавный речитатив проникает во все трещины и поры дома, скрепляя и цементируя их. Надеюсь, эти стихи черпают из прошлого силу предков Беври, ну или хотя бы компенсируют наше с Гали равнодушие к ритуалу.

Прочитав стихотворение, мы надеваем белые перчатки и вплотную беремся за поставленную перед нами грандиозную задачу. Я достаю из дальнего угла запыленный музыкальный центр. Вообще-то, осматривая и укрепляя дом, мы не должны слушать музыку, но без нее совсем уж тяжко. Покрутив колесо настройки, нахожу альтернативную радиостанцию Галифакса. Еще через минуту подвал заполняется глубоким голосом Аланис Мориссет. Я оборачиваюсь, и Гали со вздохом подает мне молоток.

Наш погреб – как пещера; эхо отскакивает от кальцитового фундамента, который и привлекает мертвых к нашим домам. Если присмотреться, можно прочитать слова, вырезанные на краеугольных камнях. Мы с Гали трижды простукиваем каждый камень серебряным молотком, чтобы убедиться, что кальцит нигде не раскрошился и не потрескался. Если трещина все же обнаружится, большая часть дня уйдет на то, чтобы засыпать ее железными опилками и залить цементом, – это каторжная работа. К счастью, камни ничуть не изменились с прошлого месяца, значит, сегодня мы от нее избавлены. К тому времени, когда мы заканчиваем простукивать все триста двенадцать камней фундамента, у меня уже отваливается спина.

Затем проверяем входы: люки, которые можно открыть изнутри и закупорить снаружи. Дверь, за которой начинается спуск в погреб для зимних заготовок (мы им практически не пользуемся, и это далеко не безопасное место во время Шторма). Двери на Уэймуте не такие, как везде; они рассчитаны на то, чтобы выдержать самые опасные природные явления. Почти все в нашем доме состоит из нескольких слоев различного материала: дерева, пластика (для водонепроницаемости), и внутри еще железные стержни сверху донизу. Хитроумные ловушки, встроенные в старинные части особняка.

Громко распевая, мы с Гали освещаем каждую дверь фонариком, высматривая трещины, прощупывая пальцами каждый миллиметр. Изготовление двери перед лестницей в погреб Джефф заказал семейству Минтусов, которое специализируется на создании защитных устройств. Они не любят делиться своими знаниями, но за хорошую цену, так и быть, расстаются с некоторыми образцами.

На двери задвижка, напоминающая формой маленькое яйцо. Я бросаю взгляд на Гали – та в ответ утомленно поднимает большие пальцы – и поворачиваю задвижку по часовой стрелке, делая один оборот. Заостренные железные стержни, скрытые в дверном полотне, выскакивают из верхней части и входят в восемь пазов, расположенных на потолке. То, что выглядит как обычная дверь, на самом деле – укрепленное заграждение, через которое не пробьется даже машина. Кроме того, есть еще один нюанс: мертвые не выносят железо.

– Пошли дальше? – лениво спрашивает Гали, покусывая ноготь.

Когда занимаешься фортификацией всю жизнь, это вызывает только отчаянную скуку. Мохнатые черные пауки разбегаются по углам – мы прочесываем цокольный этаж, проверяя все до мелочей: сложенные листки бумаги, спрятанные в сундуках; железные топоры под охапками тряпья, огнетушители и бутылки с водой, расставленные на полках.

Обследовав подвал, подхватываем музыкальный центр и поднимаемся по лестнице, чтобы осмотреть остальной дом.

На первом этаже нужно проверить четыре входа и каждое окно. Мы с Гали проводим ладонями по входной двери, ища недостатки; под стандартным дверным полотном скрываются два листа железа, а между ними – старинный папирус из Израиля – самый тонкий лист бумаги на всем белом свете. Нет, это не просто входная дверь, это фактически дверь сейфа, и запирается она по тому же принципу.

Гали утирает потный лоб тыльной стороной ладони.

– Ну скоро уже все?

– А ты ной больше, – огрызаюсь я. – Господи, Гали, принеси, что ли, лимонаду.

Пока она ходит, я поспешно осматриваю окна. Они все укреплены комбинацией из стекла и пластика, а также железными стержнями и крепко заперты.

Единственное исключение – витражное окно над верхней площадкой лестницы, но у него другая защита. В цветное волнистое стекло вплавлены тончайшие железные нити. В детстве мне казалось, что образованный ими узор похож на синий цветок, но сейчас я вижу воду, растекающуюся в тысячи сторон. Сердце дома Беври создано из того же вещества, которое притягивает мертвых.

– Держи.

Гали протягивает мне лимонад, и мы обе смотрим на стекло.

– Лучше бы тут была роза, или солнце, или даже святой, – быстро говорит она. – Короче, что угодно, только не это.

Поморщившись, мы проходим под волной, держа запотевшие стаканы с лимонадом.

Медленно тянутся часы. Но все же проверка фортификаций близится к завершению – мы выходим на старомодную веранду, опоясывающую левое крыло дома. Это наши владения – мои и Гали. Мы проводим здесь все лето, нежась в креслах-качалках, – жуем слойки с сыром и листаем перепачканными жирными пальцами страницы зачитанной до дыр «Ведьмы с пруда Черных Дроздов». Солнечный свет льется в окна золотистым медом, а вдали тихо плещется о камни Нежное море. И хотя солнечная веранда обладает для нас особым очарованием, во время Шторма это самое уязвимое место в доме. Если мертвые застанут нас на веранде – что случается не часто, но возможно, – им будет проще всего проникнуть в дом.^[8]

На левой стене, возле кошмарного портрета моего дедушки висят на маленьком крючке наушники. Как только я их надеваю, Гали показывает мне большие пальцы. Я встаю коленками на пол веранды и сдвигаю в сторону деревянную панель. В тайнике под ней – старинная серебряная пуговица из тех, что наши бабушки пришивали на одежду. Вытянув пальцы над пуговицей, я шепчу слова, которые распевала в детстве, водя хоровод вокруг белого вяза вместе с одноклассниками.

Железо, бумага и соль

Наполняют жутью дыхание;

Храни своих предков —

Дому дари внимание.

Умолкаю. Думаю: «Неудивительно, что Майлз считает нас сумасшедшими. Только послушай себя со стороны».

Я вдавливаю пуговицу в пол, и она, сделав оборот, погружается в замочную скважину. Веранду заполняет громкий пронзительный скрежет; отвратительный звук (вот зачем нужны наушники), от которого я скриплю зубами. Из потолка выскальзывают мощные металлические ставни и плотно закрывают окна веранды; вход заслоняет металлическая дверь, которая запирается с громким щелчком. Сюда больше не проникает солнечный свет, но, как только все заслоны встают на места, на потолке загораются маленькие электрические лампочки.

Под каждыми ставнями находится задвижка, и мы с Гали тщательно их запираем, фиксируя слои железа между собой и оконными отверстиями. Металл хорошо защищает от воды и ветра, но не особо эффективен против мертвых, поэтому с внутренней стороны каждой двери и ставни рядами прикреплены магниты, удерживающие десятки листочков бумаги со стихами, цитатами из литературных произведений, размышлениями, проклятиями, мечтами, даже рецептами. Мертвые ненавидят бумагу.

Я повторно жму на пуговицу, и металлические ставни уходят в потолок, а веранду снова заливает свет, и волосы моей сестры начинают сиять алым и золотым. Как мне хочется, чтобы в это мгновение мир видел Гали такой же, какой ее вижу я. Чтобы все узнали о ее бесстрашии, хотя она и страдает от собственных страхов. Мне хочется, чтобы мир окутал ее так же, как солнечный свет.

Гали склоняет голову набок.

– Почему ты так смотришь? Странная ты все-таки. Неудивительно, что Майлз от тебя сбежал.

Я с трудом сдерживаю смех. Каждый раз, когда я выказываю сестре свою любовь, она делает все, чтобы я об этом пожалела.

Мы возвращаемся в комнаты, и проверка укреплений продолжается. Обозреваем кухню: в шторах над окном скрыты железные штыри, которые раздвигаются до длины копья; вместо стекла – пластик; в одних шкафчиках – оружие, в других – свечи; духовка такого размера, что мы можем в ней спрятаться.

Рядом с кухней – кладовая, где хранятся запасы соли. Я быстренько забегаю, мельком осматриваю бочки, доверху наполненные солью мелкого помола, доставленной с берегов Мертвого моря к берегам моря Мертвых. «Если эта соль годилась Иисусу, подойдет и нам», – заметил как-то Джефф, перекатывая бочку через порог кладовки.

На полке над бочками с солью лежат длинные серебряные трубки со спусковыми крючками на концах. Это наши солевые ружья. Чтобы решить, кому чистить их на этот раз, мы с Гали играем в «железо, соль, бумагу» (уэймутский вариант игры «камень, ножницы, бумага»). Я проигрываю, показав «железо». Довольная Гали следит, как я заново наполняю трубки свежей солью, стараясь не поворачивать их в ее сторону. Когда-то давно Эдмунд Никерсон в игре случайно стрельнул из солевого ружья Слоуну в локоть – до сих пор видны следы. У нас отличные средства защиты, но они опасны. Мертвые ненавидят соль.

Проверив ружья, мы с Гали просеиваем руками соль в бочках, чтобы убедиться, что она не испортилась. Я наслаждаюсь ощущением мелких крупинок, струящихся сквозь пальцы. Затем мы считаем до десяти и мчимся наперегонки через комнаты, проверяя наличие в них емкостей с солью и соревнуясь, кто быстрее все обежит.

Ванные инспектируем быстро; каждая оснащена несколькими железными замками и хитроумно сделанными шкафчиками, которые помогут в чрезвычайной ситуации. Мы открываем и захлопываем секретные двери, смотрим, нет ли следов плесени в тайных ходах. Гали озирает гостевой зал – длинную комнату, полную жутковатых портретов и неудобной мебели, которой мы никогда не пользуемся, – а я проверяю выдвижные железные прутья, составляющие перила винтовой лестницы. Бросаю настороженный взгляд на бальный зал – единственную комнату в доме, за которой следит мама. Зал огромный, и я видела там и летучих, и обычных мышей. Нет уж, спасибо.

Осматриваем свои комнаты. Я проверяю железные прутья, защищающие окна. Под кроватями скрыты защитные механизмы, и за туалетными столиками тоже; еще есть секретная дверь между нашими с Гали комнатами. В шкафчиках в ванных комнатах лежат не тампоны или пузырьки с таблетками, но две бумажные цепи, железный кинжал и несколько маленьких мешочков с солью, аккуратно перевязанных сиреневой ленточкой.

– По крайней мере, если эти мерзавцы нападут на нас в туалете, мы будем во всеоружии, – невозмутимо роняет Гали.

Подойдя к маминой комнате, я останавливаюсь в нерешительности. Боюсь обнаружить внутри пустые бокалы из-под вина, запах гниющих цветов, разбросанную повсюду одежду, как в борделе. После проверки у мамы меня всегда охватывает тоска, поэтому я осторожно оглядываюсь через плечо и, убедившись, что Джеффа поблизости нет, а Гали со мной согласна, дежурно проворачиваю дверной замок и прохожу дальше.

– Он ничего не узнает, – кивая, шепчет Гали и шагает дальше.

Последняя комната, которую я осматриваю, – папин кабинет, там никто никогда не бывает. За окном слышны голоса. Выглянув, вижу Джеффа, который смеется вместе с мамой. Теперь только он способен ее рассмешить. К ним подходит Гали; наверное, надеется уловить каплю маминого тепла, прежде чем оно утонет в красном вине с дубовым послевкусием. Я слежу, как они переговариваются; Гали объясняет, почему не помогает мне закончить работу.

Я в доме одна. С глубоким вдохом говорю себе, что привидений не бывает, – хотя по собственному опыту знаю, что это ложь, – и открываю дверь в папин кабинет.

Глава одиннадцатая

Мой папа Джек Беври был крупным мужчиной с мощными руками, покрытыми черными волосами, широкой грудной клеткой, в которой зарождался низкий смех, и лукавым взглядом. Он несся по жизни подобно сильному теплому ветру. Еще он был одержим мертвыми.

Едва шагнув через порог, я сразу ощущаю скачок давления, в ушах поднимается звон. При мысли о том, что здесь произошло, сердце начинает колотиться. Сквозь двойное стекло окна виден кусочек побережья Ужаса и синее море, такое темное на фоне серого неба. В этой части дома всегда сумрачно; я поглядываю в угол, где под новым ковром скрывается кровавое пятно. Возле пятна стоит шкаф, заколоченный деревянными досками, – мы прятались там, когда умирал папа.

На глазах вскипают слезы, и я заставляю себя отвернуться. Кажется, зря, потому что взгляд падает на еще более неприятные предметы – на стене висят сделанные папой угольные наброски мертвых. Я вижу костлявые руки, пустые глазницы, постукивающие друг о друга кости. Кошмарная выставка рисунков, уже пожелтевших от времени и трепещущих на ветру.

Трепещущих на ветру? Я резко оборачиваюсь, и сердце тревожно сжимается. Окна напротив плотно закрыты, но по комнате почему-то гуляет сквознячок. Свисающий с потолка скелет пеликана медленно поворачивается.

– Какого черта? – бормочу я, подходя к письменному столу – огромному, похожему на нос корабля.

Поверхность стола подпорчена тремя глубокими царапинами – это следы топора, которым папа отбивался, сражаясь за свою и наши жизни. Холодное дуновение ветерка касается моих щиколоток, и я, присев, отодвигаю скамеечку.

– Ну привет, – шепчу я.

В дальнем окне возле самого пола пробита дыра размером с кулак. Почти сразу я вижу виновника – это большой белый камень с неровными краями, сплошь покрытый черными прожилками. Он лежит на полу в окружении осколков разбитого стекла. Я выглядываю из окна – отсюда кажется, что земля где-то далеко внизу. В любом другом месте разбитое окно – неприятность, но не смертельная. Но на нашем острове нарушенная защита дома – совсем другое дело. Сжав в кулаке неестественно холодный камень, я вдруг вспоминаю, где его видела. У Майлза. Это камень его матери. Так как же он оказался в папином кабинете? В этот момент в коридоре раздаются быстрые шаги. У меня екает сердце, и, сама не знаю почему, я торопливо прячу камень в карман.

В дверях возникает Джефф. Вид у него совершенно измученный.

– Мейбл, мы с твоей мамой готовим на обед печенье! Ты почему застряла? – Он замирает. – И почему тут сквозняк? – От этого человека ничто не скроешь.

– Окно отчего-то разбилось, – говорю я как можно небрежнее. – Может, птица?..

Джефф склоняет голову набок.

– Вряд ли она это пережила. Поищу ее в саду позже, после того как закажу новое стекло. Вечно в этом доме что-то случается. Притащишь мне веник и совок?

– Конечно, – киваю я, радуясь возможности ускользнуть от его проницательного взгляда, и кидаюсь к двери.

Сбегая по лестнице, я встречаю Гали. С умоляющей улыбкой хватаю ее за руку, и она сразу перестает напевать.

– Гали, пожалуйста, можешь отнести служителю Джеффу веник и совок? Мне очень нужно срочно увидеться с Норой. Он в папином кабинете. Там в стекле дыра.

Ее лицо страдальчески морщится.

– Как, опять уходишь? Я думала, ты побудешь со мной! Мама сказала, мы можем выбрать себе одежду по каталогам на пятьдесят долларов каждая. Пятьдесят долларов!

Я улыбаюсь, ощущая, как камень оттягивает карман.

– Здорово! Обещаю, что отойду всего на несколько часов, а потом будем вместе выбирать одежду и смотреть кино.

Гали отворачивается, но я успеваю увидеть обиду в ее глазах, горестную складку у губ. Она начинает говорить мне какую-то гадость, но обрывает себя.

– Если ты не будешь осторожна... Ладно, тебе лучше знать. Конечно, делай то, что тебе важнее.

– Галифакс Амелия Беври! – Я называю ее полным именем, чтобы она не игнорировала меня, но сестра уже уходит в сторону кухни искать веник. – Не будь такой врединой. Между прочим, ты можешь пойти со мной.

– Это нечестно, сама знаешь, – бросает она.

Во мне поднимается чувство вины. Гали права, мне не следовало так говорить, – но, когда я открываю рот, ее уже нет.

* * *

Быстро приняв душ, я натягиваю тонкие джинсы, кеды, серую рубашку с длинными рукавами и спускаюсь на первый этаж. Там никого, слава богу. Выскакиваю наружу и, обогнув дом, направляюсь к велосипеду, лениво привалившемуся к стене гаража. Меня заинтриговало это таинственное происшествие, я хочу понять, как камень Майлза очутился в папином кабинете. Мне нужны ответы – или, может быть, просто предлог, чтобы его увидеть. Так или иначе, я уже в пути.

Вывожу велосипед со двора, он сверкает на солнце яркой желтой краской и коричневым кожаным сиденьем. Обожаю этот велосипед, Джефф подарил мне его несколько месяцев назад, поскольку я выросла из старого, на котором меня учил кататься еще папа. Дети, у которых кто-то из родителей умер, получают много подарков. Это факт.

Поднимаю откидную подножку и лечу. Утренняя хмарь рассеивается, день на Уэймуте обещает быть вполне приятным и подходящим для велосипедной прогулки. Уезжая, я оборачиваюсь и вижу, что Джефф с подозрением смотрит мне вслед из окна папиного кабинета. От этого человека правда ничего не ускользает. Машу ему и накручиваю педали, стремительно удаляясь от дома Беври. Ветер отдувает челку с лица, камень оттягивает передний карман. Мне нужны ответы, но не только... Еще мне необходим посредник. Необходима Нора. Через пять минут велосипед со скрипом тормозит перед ее домом.

Каждый раз, бывая у Гиллисов, я поражаюсь тому, насколько их дом не похож на остальные особняки Уэймута, построенные по образу и подобию мощных неуязвимых крепостей. На них практически написано: «Мы противостоим мертвым». А дом Гиллисов словно говорит: «Заходите, не стесняйтесь. Обувь можно снять или оставить, по желанию». Наверное, поэтому я так любила бывать здесь в детстве: мне хотелось безграничного тепла вместо ощущения холодного горя, поглотившего наш дом после Шторма. Норина мама – самый жизнерадостный человек из всех, кого я знаю, она излучает типичную новошотландскую доброту, которой иногда так не хватает Уэймуту. Я уже давно вхожу к ним без стука.

– Здравствуйте! Нора? – зову я, и передо мной мгновенно возникает Лоррейн Гиллис.

– Мейбл, заходи! – вскрикивает она, выбегая из кухни и вытирая руки о джинсы.

Лоррейн фигуристая, с широкими бедрами, и заполняет собой все пространство, но по-хорошему. Ее кудрявые волосы подколоты с боков, толстовка – яркого зеленовато-бирюзового цвета; украшения громко позвякивают, заранее предупреждая о ее появлении. Лоррейн хватает меня в охапку и прижимает к себе. А мне так этого не хватало, что даже становится неловко. Вместо того чтобы обнять ее в ответ, я делаю вид, что смущаюсь, и отступаю на шаг.

Из кухни выплывает Джеймс, двенадцатилетний брат Норы, в безразмерной футболке и мешковатых шортах. Его лицо испещрено приметами подросткового возраста. При виде меня он закатывает глаза:

– То-то я слышал Бе-е-еври.

– Привет, Джеймс.

Я холодно приподнимаю бровь. Последний раз, когда мы общались, он дразнил меня по рации из-за Майлза.

– Как жизнь, чучело? – Джеймс запихивает в рот большой кусок бекона. – Чем собираетесь заняться с Норой? Будете обсуждать Эдмунда Никерсона и месячные? – хихикает он.

– ДЖЕЙМС ГИЛЛИС! – взвизгивает его мать.

– Что? Я думал, мы должны открыто говорить об этом. Ты сама объясняла на прошлой неделе!

Я смотрю на него, сузив глаза.

– Именно так, Джеймс. Эдмунд и месячные. Действительно, о чем еще женщинам говорить?

– Я так и сказал! – возмущенно восклицает он, и изо рта у него летят крошки.

Стоит миссис Гиллис на минутку отойти, как я с силой ударяю Джеймса в плечо. Никогда не хотела такого младшего брата.

– АЙ! Больно! Совсем сдурела?

Я приближаю лицо к его лицу.

– Это тебе за то, что был вчера таким поганцем. И кроме того, ты не имеешь права врываться в вечерний фортификационный рапорт. Алистер тебе задаст.

Джеймс убито вздыхает.

– Он уже связался с папой. Мне запрещено притрагиваться к рации в течение месяца... Значит, я не смогу отдавать вечерний рапорт, а это так здорово! Может, мне именно этого и хотелось на самом деле!

Он крутит плечами вперед-назад. Вырвавшийся на волю маленький дух озорства.

Из кухни снова выбегает миссис Гиллис.

– Джеймс, иди доделывай уроки и не приставай к Мейбл. Этот мальчик – что-то с чем-то. Будь он первенцем, так и остался бы моим первым и последним ребенком.

– Пока, Мейбл! Передай от меня привет Майлзу! – Джеймс громко чмокает на ходу, изображая поцелуи.

Миссис Гиллис со вздохом протягивает мне маффин, хотя я его не просила.

– Я извиняюсь за Джеймса. Ему нужен еще какой-то друг, кроме Хантера; они оба одинаково ужасны. И еще: не говори ему, что узнала от меня, но, кажется, он в тебя немного влюблен, Мейбл.

Я натянуто улыбаюсь, зная, что это не тот случай. У Джеймса есть секрет, и с Норой он поделился, а вот родителям еще не сказал. Любовь тут ни при чем: Джеймс относится ко мне, как может относиться к лучшей подруге сестры обычный двенадцатилетний придурок. Нора говорит, что Джеймс и родителям расскажет, когда придет время, но пока он слишком занят тем, что бесит главу Триумвирата.

Я неловко держу маффин.

– Э, я хотела спросить, можно мне забрать Нору покататься на велосипедах?

– Велосипеды! – хлопает в ладоши миссис Гиллис. – Да это же замечательно! Нора так давно не выгуливала велосипед, у нее в голове одни только мальчишки Никерсоны.

– Угу.

Я уже взлетела вверх по ступенькам до середины лестницы; последний человек, с которым мне хочется обсуждать Норину личную жизнь, это ее мама. Пока стучусь к подруге, мимо пробегают к лестнице двое из ее братьев и сестер.

– Войдите, – тихо отвечает Нора, и я сразу понимаю, в каком она сегодня настроении.

Супер. Толкнув дверь, прохожу внутрь. Норина комната выглядит так, будто в ней взорвался калейдоскоп. Стены глубокого кораллового оттенка, с разноцветными брызгами по углам. От стены к стене растянуты нити пестрой пряжи. Центр комнаты занимает огромная кровать, над которой висят крошечные огоньки электрической гирлянды и клочки папиросной бумаги. Сама Нора стоит перед зеркалом в маминых зеленых брюках с высокой талией и веселенькой мятной футболке с радугой.

– Привет! – Она смотрит на меня в зеркало. – Ты вчера так и не вернулась на вечеринку. А я тебя ждала!

Так вот почему она сегодня не позвонила.

– Извини. Мы немного прошлись с Майлзом, а добравшись до дома, я сразу легла спать. Ну а утром – сюрприз, сюрприз – вдруг оказалось, что сегодня день фортификации.

– Мы все сделали за утро. К десяти закончили, неплохой результат.

Я не отвечаю, поскольку вижу, что Нора и так на грани срыва: в который раз собирает и стягивает волосы в хвост, а потом начинает все заново. Но каждому на острове известно, что Гиллисы проводят фортификацию хуже всех. Когда Триумвират устраивает всеобщую ежегодную проверку, дом Гиллисов сходит с дистанции на первом же круге. Их стражу, служительнице Марте, – милейшей женщине, которая ухаживает за семьей Гиллис тридцать лет, – уже за шестьдесят. Она им фактически бабушка, занимается детьми, а вот за фортификацией следит из рук вон плохо. Поэтому Джефф забегает к ним раз в несколько месяцев и помогает укрепить дом. Да, они беспечные и не умеют проверять замки, но только благодаря семьям вроде Гиллисов все остальные еще не утопились в Нежном море от вечной депрессии.

– Вот. – Я кладу маффин на туалетный столик и подхожу к зеркалу. – Заплести тебе волосы? – Нора кивает. Я беру ее густые золотые пряди и начинаю плести. Мы выполняем этот ритуал лет с четырех. – Расскажи, что у вас с Эдмундом было на вечеринке.

Я мысленно собираюсь с силами, чтобы выслушать историю, которую слышала уже тысячу раз.

– После того как ты ушла, я вернулась внутрь, чтобы поискать Эдмунда, но его нигде не было. Я обыскала весь дом, но наверху сидели взрослые. Они спорили о следующем Шторме, и кто-то орал про ворота Пеллетье...

Я издаю стон.

– Слоун посоветовал поискать его на пристани, я пошла туда... и увидела Эдмунда, выходящего из спальни. Угадай, кто выскользнул оттуда следом за ним через две секунды?

О чем тут гадать?

– Брук Пеллетье?

Нора опускает взгляд, и я вижу, как ее глаза наливаются слезами.

– Может быть, они просто разговаривали?

– Скорее целовались. – Я не ожидала, что получится так прямолинейно.

– Ой, Мейбл, я и сама знаю. Тебе не обязательно было говорить.

– Извини.

Закончив заплетать косу, я перекидываю ее Норе через плечо.

– Понимаешь, я жить без него не могу, а он обо мне почти не думает. Он... Он... – У Норы вырывается всхлип. – Он ко мне равнодушен. Я весь день жду у телефона и, стоит ему позвонить, лечу к нему. Хуже всего то, что все делается так и тогда, как хочется только ему.

Я приобнимаю ее за плечи.

– Очень тяжело, когда сила ваших чувств не совпадает, – мягко говорю я. – Может быть, тебе пора спросить себя, в состоянии ли ты выдерживать эту разницу – или ваши отношения приносят тебе только боль?

Это жестко, но у меня уже нет сил наблюдать, как она все время мучается. Мне хочется заступиться за подругу, которая заслуживает лишь самого лучшего. Невыносимо смотреть, как ей разбивают сердце снова и снова; это ужасно несправедливо.

Нора опускает голову.

– Он притягивает меня, как магнит. Я не могу сопротивляться.

– Но ты можешь, – выпаливаю я.

Она резко оборачивается, и в ее простодушных голубых глазах вспыхивает гнев.

– Знаю, что ты хочешь помочь, Мейбл, – бросает мне Нора, – но ты не понимаешь, о чем говоришь, потому что никогда не влюблялась.

Я вздрагиваю, как от боли.

Нора права. Я не понимаю и стыжусь этого. И всегда чувствую себя маленькой девочкой, когда у Норы случаются проблемы в отношениях, потому что не понимаю. Но это вовсе не значит, что я не хочу понять. Кроме того, теперь, когда появился Майлз, я уже начинаю разбираться насчет притяжения.

– Извини. – Голос Норы снова становится тише и мягче, каким обычно и бывает. – Но когда-нибудь, когда будешь готова двигаться дальше, ты поймешь.

– Просто мне кажется, что он тебя не заслуживает, – тихо говорю я.

– Не заслуживает. Только мое желание не становится от этого меньше. В любом случае я рада, что ты пришла, но... а почему ты пришла?

Я молитвенно складываю ладони и делаю умоляющее лицо.

– Ты не сходишь вместе со мной к Кэботам? А потом, может быть, к Священной черте? Я объясню по дороге.

– К Кэботам? Зачем он нам нужен, этот дом с привидениями? – Нора сразу расплывается в озорной улыбке. – Постой-ка, Мейбл, мы что, идем к Майлзу? Ты должна мне все рассказать! И‐и-и! Ну конечно, пошли развлечемся, посчитаем горгулий на доме Кэботов. – Нора, пританцовывая, отодвигается от меня. – Я сразу поняла, что он тебе понравился. Я так и знала! Признайся! Ну, признавайся!

Она плюхается мне на колени, и я со смехом сталкиваю ее.

– Ну да, он мне нравится. Немножко. Сейчас я тебе расскажу, как вчера вечером все испортила. – Я достаю из кармана белый камень и показываю подруге. – Почти уверена, что это Майлз швырнул его в окно папиного кабинета. Так что можно сказать, что у меня есть к нему вопросы. Не хочешь прокатиться к Кэботам на велосипедах?

Нора радостно вспыхивает. Конечно, мы становимся старше и все больше погружаемся во взрослые дела и заботы острова, но, честно говоря, что может быть прекраснее велосипедной прогулки с лучшей подругой?

– Конечно.

Она тянется за ветровкой.

Глава двенадцатая

От нашего конца острова до дома Кэботов – очень приятная десятиминутная поездка на велосипеде. Мы мчимся по дороге, обсаженной деревьями; где-то вдали волнуется море, окружающее Уэймут со всех сторон. Следы бурных волн здесь повсюду – посреди леса можно найти ракушки, волосы всегда пахнут солью.

Я уже вижу впереди Уэймутский маяк в серо-белую полоску, стоящий у самого моря Ужаса. Клетка, в которой мы живем, позолочена и очень красива.

Мы прибавляем скорости. Прохладный ветер ударяет в лицо, я лечу вниз по склону холма и громко воплю от переполняющего меня восторга. Нора отвечает счастливым визгом – внезапно нам будто снова по семь лет и мы мчимся с горки, не держась за руль. Тогда Шторм казался далеким сном, взрослыми разговорами. Мы были свободны и даже не понимали насколько, жили обычной детской жизнью. Я вскидываю руки над головой и на мгновение зажмуриваюсь, наслаждаясь ощущением солнца на коже и шорохом гравия под колесами велосипеда.

– Смотри, я качусь без рук! – кричу я.

Мы с воплями объезжаем подножие холма, где дорога немного изгибается вправо, прежде чем повернуть на территорию Кэботов. Нас накрывает тень огромного дома, и по коже сразу бегут мурашки. Я хватаюсь за руль и, едва подняв голову, вижу Майлза, который сидит на верхней ступени веранды, словно поджидая нас. Это мгновенно выбивает меня из колеи. Черт. Черт.

В памяти встают прошлый вечер, моя неловкость, внезапный наплыв воспоминаний, выражение недоверия на лице Майлза. Тут впереди раздается крик. Нора замедлила скорость перед поворотом, а я все еще мчусь и слишком поздно осознаю, что сейчас врежусь в ее заднее колесо. Выворачиваю руль вбок и успеваю проскочить, но все уже летит кувырком. Мой велосипед прыгает вперед, и передо мной резко вырастает каменная стена, огораживающая владения Кэботов. Заднее колесо кренится набок, в то же время я с силой жму на тормоз. Шины скользят, и я чувствую, как они отрываются от земли и велосипед выносит из-под меня куда-то в сторону. В голове крутится только одна мысль: «Слишком быстро, слишком быстро». Майлз громко выкрикивает мое имя.

В следующий миг я лечу. Вижу, как удаляется от меня руль велосипеда, а прямо в лицо стремительно несется подъездная дорожка Кэботов, выложенная дорогостоящей речной галькой. Я успеваю извернуться до того, как ударяюсь о землю со скоростью метеорита. В глазах темнеет, я перекатываюсь раз, другой и наконец замираю. В запястье отдается резкая боль. Голова стукается о землю так, что ноют зубы. Галька впивается в лицо и руки. Я не шевелюсь; боль разливается и пульсирует по всему телу. Я в шоке от макушки до пяток. Ой.

Ко мне кидается Нора.

– Господи, ты в порядке? Мейбл!

Она приподнимает мне голову, ощупывает щеки, осматривает лицо. Я дважды моргаю – яркое небо слепит глаза. В порядке? У меня вырывается громкий стон – я только сейчас осознала, что летела вверх тормашками на глазах у Майлза Кэбота.

– Уф-ф, кажется, да.

Я вытягиваю из-под себя собственные ноги и сгибаю их в коленях – вроде шевелятся. Кручу шеей. Нормально – потянула немного, и все же нормально. Подняв голову, вижу бегущего от дома Майлза.

– Господи, – бормочу я, умирая от стыда, когда он подскакивает ко мне. – Пусть я буду где угодно, только не здесь.

– Не выйдет, Беври.

Майлз опускается на колени рядом со мной; его лицо так близко, что у меня перехватывает дыхание. Я вижу, как ветер теребит его черные волосы, как чуть приоткрываются персиковые губы. Майлз обхватывает ладонями мой подбородок, словно делал так много раз, и эта фамильярность ощущается мною как норма.

– Мейбл, ты меня слышишь?

– Майлз, я не оглохла, просто упала с велосипеда.

Он закатывает глаза.

– Верно. Это было глупо. Может, не так глупо, как забыть притормозить, но...

Он растерянно улыбается, и мне вдруг становится тепло от уверенности, что между нами все будет хорошо, хотя в данный момент мне так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю. Майлз протягивает мне руку, но я по-детски отпихиваю ее.

– Ну, значит, сама поднимешься.

Возможно, Майлз принял это за жест отвращения, но на самом деле все наоборот. Когда он ко мне прикасается, я не в состоянии думать о том, что произошло. Велосипед, камень, смущение – слишком много всего. Нора осторожно тянется, чтобы помочь, и я даю ей руку, потому что с ней чувствую себя безопасно. Но стоит подруге дернуть посильнее, как запястье простреливает болью.

– Ой! Вот так нежное прикосновение. – У меня вырывается дурацкий смех, и Майлз бросает озабоченный взгляд. – Все норм. Просто реакция на падение. – Я стискиваю зубы, чтобы сдержать непослушные слезы. – Ну да, больно, и, честно говоря, немного кружится голова, – признаюсь наконец, отбрасывая гордость туда же, где крутится колесо велосипеда.

Я наклоняюсь вперед, прижимаюсь головой к коленям, мысленно веля тошноте уйти.

– Ведите ее сюда.

С веранды доносится новый голос, низкий и повелительный от многолетней привычки приказывать. На меня взирает Алистер Кэбот. Одежда на нем сидит безукоризненно; черты лица острые, как карнизы на его доме.

Я, морщась, вытираю влагу с подбородка, и на пальцах остается кровь.

– Блин, – шепчу я.

И тут Майлз решается – прижав меня к груди, подхватывает на руки и поднимает. Мое пострадавшее запястье ударяется о его бок, и на мгновение боль отвлекает меня от происходящего, но почти тут же охватывает чувство глубокого мучительного стыда. Новенький мальчишка тащит меня на руках и при этом смотрит так, словно только я имею для него значение. У меня пылают щеки, я на вершине блаженства оттого, что нахожусь в его объятиях. Но приступ безумия быстро заканчивается, и я снова умираю от стыда и унижения.

– Поставь ты меня, ради бога, – негодую я. – Что я, хрупкая барышня, которая не в состоянии сама подняться на крыльцо?

Пытаюсь резкостью приглушить волнение от того, что прижимаюсь головой к его тугим мышцам; от того, что он держит меня на руках. До чего же это приятно, и гормоны разыгрались не на шутку и совсем не слушаются.

Пока Майлз поднимается по ступенькам, до меня слабо доносится его запах – крепкий и чистый, насыщенный озоном, как воздух после грозы. Я встряхиваю головой – ну хватит уже – и, как только он ступает на веранду, цежу сквозь зубы:

– Поставь меня, пожалуйста, Майлз Кэбот, большое спасибо.

– Миледи...

Миледи. То есть «моя леди». Моя. Его слова ложатся на сердце бальзамом.

Майлз аккуратно усаживает меня в огромное черное плетеное кресло. Я с облегчением погружаюсь в него, заново осваиваясь там, где не бывала со времени папиной смерти, – в особняке Кэботов. Дом у них – как из страшной сказки; в детстве я его обожала. Сейчас в это трудно поверить, но мой папа и Алистер проводили вместе почти все выходные. Я часто сидела на этой веранде, тараща глаза на оскаленных горгулий, а Гали делала вид, что кормит их голубикой. Куда ни посмотришь, всё вызывает в памяти прошлое: лосось на гриле с видом на море Ужаса; Гали ходит колесом по подъездной дорожке. Папа и Алистер постоянно говорили о том, что мы должны дружить семьями, что благодаря их дружбе и наши судьбы сплетены... А потом Кэботы не пришли на помощь, когда были нам очень нужны. И теперь папы больше нет.

На глаза наворачиваются слезы, и, чтобы отвлечься, я смотрю на железные решетки в форме паутины, которые укрепляют широкие углы веранды. Отсюда открывается вид на владения Кэботов, огороженные большим каменным забором, и на море Ужаса за ними. Черный дом с серыми ставнями, увенчанный башней, высится у самого моря подобно зловещей скале. Не особняк, а воплощение готического кошмара. Человек, помогавший строить этот дом, смотрит сейчас на меня сверху вниз не то с тревогой, не то с ненавистью. Хотя, скорее всего, это раздражение, смешанное с недоумением: почему его племянника так интересует состояние моих лодыжек? Голос Алистера спокоен, но в нем нет тепла.

– Признаюсь, Мейбл Беври, последнее, чего я ожидал, так это выглянуть сегодня утром в окно и увидеть тебя, пролетающую над моей подъездной дорожкой. – Он отпивает кофе. – Надеюсь, ты не забрызгала брусчатку кровью?

– Алистер! Господи! – Майлз не верит собственным ушам.

Но я, честно говоря, ожидала нечто подобное. Во мне закипает гнев. Хочется напомнить Алистеру, что он бросил нашу семью на погибель. Не только бросил тогда, но и потом ни разу не зашел. Лишь начал присылать каждый месяц чек для успокоения совести. Но деньгами папу не вернуть.

Ни о чем не напоминая, молча смотрю на свои окровавленные колени.

– Можно взглянуть? – спрашивает Алистер.

Я неуверенно киваю. Он осторожно, двумя пальцами, берет мою кисть и начинает медленно вращать. Я с трудом сдерживаю стон. Алистер похож на профессора – сдержанный, холодноватый мужчина с ухоженной бородой. Его щеку пересекает широкий шрам, но для Уэймута это обычное явление. Здесь у всех шрамы, просто некоторые заметнее остальных.

– Так больно? – спрашивает Алистер, и я качаю головой. – А пальцами пошевелить можешь? – Пальцы легко сжимаются. Он отгибает кисть назад, и я вздрагиваю. – Ага, вот оно. – Алистер аккуратно кладет мою руку обратно на колено и отступает.

Что, тяжело на меня смотреть? На дочь своего лучшего друга? Больно?

– Не думаю, что это перелом, скорее, растяжение, но все же лучше показать запястье доктору Минтусу.

Доктор Минтус – наш уэймутский доктор. Ему сто лет в обед, с ним неудобно обсуждать месячные, так что нет, спасибо большое, я не буду показывать ему запястье.

Тут в зону моей видимости попадает Майлз, и меня потрясает сходство. Господи! У старшего и младшего Кэботов одинаковые носы и широкие скулы. Черты ненавистного мне человека повторяются в лице, нарушившем хрупкое равновесие моей жизни.

Ну супер.

Майлз сосредоточенно смотрит на мое распухающее запястье, а затем щелкает пальцами:

– Погоди! Кажется, у меня в чемодане лежит перчатка, сохранившаяся с эпохи скейтбординга.

– Как он сказал? С эпохи скейтбординга? – со смехом переспрашивает Нора. – Кем он себя воображает?

Майлз стремительно убегает, и вместе с ним пропадает чувство непринужденности, а мы трое – Нора, я и Алистер, – погружаемся в трясину неловкости.

Глава Триумвирата покачивается с пятки на носок в своих черных ботинках.

– Ну... Нора, как родители? Мама по-прежнему рисует?

С трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Алистер ведет себя как на каком-нибудь торжественном обеде.

– Ага. – Нора смешно скрещивает руки на груди. Ради меня она пытается отвечать сухо, но мешает природная жизнерадостность. Руки сами собой опускаются. – Если вам интересно, мама начала серию с дикими цветами, которые растут под мостом. Получается очень красиво.

Алистер слегка приободряется.

– А да, очаровательное местечко. Васильки и кустарники в это время года просто восхитительны, особенно те, что растут прямо у опор. – Он осторожно косится на меня, затем выдает пассивно-агрессивное высказывание года: – Надеюсь, мост регулярно проверяют. Кто знает, когда он может понадобиться.

Я сразу напрягаюсь.

– Вы всегда можете прогуляться туда и проверить.

– Как тебе известно, мост находится во владениях Беври, – хмурится Алистер. – Во время Шторма каждый дом стоит сам за себя.

И тут же его глаза испуганно расширяются: лишь договорив, он понимает, какую нехорошую дверцу сейчас приоткрыл.

– Не беспокойтесь. Беври это отлично известно, – резко отвечаю я. – Особенно моему отцу.

Алистер Кэбот раздраженно переступает с ноги на ногу, потом пытается сменить тему.

– Кстати, о домах: вы обе уже закончили сегодняшнюю фортификацию? Я бы сказал, для окончания работ еще рановато; впрочем, дом Кэботов начинает фортификацию в пять утра, чтобы успеть сделать все как следует. Лиам и Лукас специально вышли на пробежку по берегу в три тридцать, чтобы быть готовыми к этому дню. Майлзу... было гораздо труднее подняться. Очевидно, что ему еще многому предстоит научиться, но мы не хотим обрушить на него все сразу.

– Майлз справится, – шепчу я, глядя, как сквозь порванные на коленке джинсы просачивается красное пятно.

Лицо Алистера не смягчается, но он не успевает возразить – слышно, как Майлз сбегает по ступеням.

– Ты выполнил поручения, список которых я дал тебе сегодня утром? – спрашивает Алистер, опуская руку ему на плечо.

– Ага, чувак, расслабься. Я еще час назад покончил с этим бредом.

Алистер окидывает нас уничижительным взглядом.

– В таком случае советую тебе уйти вместе с твоими друзьями. У Лиама, Лукаса и их матери еще очень много дел на сегодня. – Он поднимает лицо к небу. – Да устоит дом, готовый к атаке.

Я закатываю глаза.

Захлопывается железная дверь, запечатывая Алистера в его личном неприступном мавзолее. Майлз отвешивает нам театральный поклон:

– Мой дядюшка, леди и джентльмены.

Он тянется к моему запястью. Я отшатываюсь, как дикая кошка, и на его лице мелькает улыбка.

– Я просто хотел надеть перчатку, Мейбл.

Майлз расстегивает перчатку, и Нора замирает, затаив дыхание, словно перед ней разворачивается сцена из викторианского романа.

– Да знаю. Извини. Это я от неожиданности, – сбивчиво бормочу я, наслаждаясь ощущением его напряженного взгляда на своем лице.

Он бережно продевает мою руку в перчатку, поврежденные места на запястье греет тепло его ладони. Затем мальчик из Сиэтла опускается передо мной на колени, достает из заднего кармана влажную салфетку и начинает осторожно протирать царапины на моих ногах. Руки Майлза легко придерживают меня за подколенки, я едва ощущаю прикосновение его пальцев к нежной коже на сгибах. Это мой самый эротический опыт, но Майлз, как настоящий доктор, настолько поглощен моими порезами, что ничего не замечает. Он совсем близко, и это вызывает во мне жажду, о существовании которой я даже не подозревала до последнего момента. Пытаясь скрыть заливающий щеки румянец, я откидываю голову назад. Нора выглядывает из-за плеча парня, практически растворившись в приступе откровенного вуайеризма.

– Вот так-то лучше, – замечает Майлз, и какое-то мгновение я почти уверена, что он сейчас прижмется губами к моим ранам.

Вместо этого он прозаически достает медицинский пластырь, потом со вздохом садится на корточки. Я слегка разочарована.

– Теперь, когда ты больше не истекаешь кровью, можно поинтересоваться, зачем ты пролетела над нашей подъездной дорожкой, визжа, как одна из разновидностей банши?

Нора деликатно откашливается:

– Э... вообще-то я тоже здесь.

Майлз испуганно вскидывает голову, и я понимаю, что он совершенно забыл о ней.

Я медлю, подбирая слова.

– Ну... э... мы хотели узнать, водил ли тебя кто-нибудь к Священной черте.

– Нет. Что это? Ряд лодок на северной оконечности острова?

– Господи, Майлз, Священная черта – не пристань.

Нора смеется.

Я прижимаю пальцы ко лбу, сдерживая мигрень, пока она не перешла в такую стадию, когда кажется, что меня бьют головой о землю. Чувствую тяжесть белого камня в кармане и вспоминаю гнев в глазах Майлза в Покое часовых. Мне не хочется его пугать.

– Мы с Норой собирались сходить туда сегодня утром и подумали, что, может быть, тебе будет интересно там побывать. Поскольку нам по пути, мы решили заглянуть и пригласить тебя. – А еще я все время думаю о тебе с прошлой ночи. – Священная черта – одно из самых невероятных мест на этом острове. Тебе необходимо ее увидеть, чтобы понять нашу историю.

– Это был первоначальный план, – радостно вставляет Нора. – Но потом Мейбл решила воссоздать Тур-де-Франс и в результате растянулась носом вниз на вашей подъездной дорожке.

– Крайне неожиданное начало утра, – сияя, говорит Майлз. – И я почти уверен, что оно спасло меня от дальнейшего участия в... Как вы это называете? Фортификации? Должен сказать, Мейбл, умеешь ты удивить. То спланируешь на подъездную дорожку, то упадешь в обморок мне на руки посреди леса.

– Простите, что? – спрашивает Нора.

– Так ты идешь или нет? – резко спрашиваю я, скрывая волнение за раздражением; это главный трюк Мейбл из списка самых неудачных способов соблазнения.

Мне так хочется снова ощутить его прикосновение, что становится страшно, и поэтому я отталкиваю его. Очень умно.

– Да, интересно, – улыбается Майлз. – Но велосипед сейчас не лучшее решение для некоторых. Может, дойдем туда пешком?

Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть его пристального взгляда, и со вздохом говорю:

– Только пойдем медленно.

– Договорились.

На этот раз я сдаюсь и позволяю Майлзу помочь мне встать. Оказывается, я держусь на ногах крепче, чем ожидала.

Уильям Гиллис, 28 ноября 1882 года

Примечание Рида Маклауда: Записи Уильяма Гиллиса, более ста лет хранящиеся в доме Гиллисов, – один из важнейших исторических документов в нашей коллекции, в котором идет речь не только о Шторме, но и, что особенно важно, о создании Триумвирата и появлении стражей.

Глава тринадцатая

От владений Кэботов до Священной черты десять минут ходьбы. Это основной барьер, лежащий между берегом и домами. Небо над нами хмурится, густые тучи вот-вот прольются дождем. Мы спускаемся по пологой тропе, направляясь на северо-восток от дома Кэботов, и линия горизонта над океаном становится все ближе. По пути Майлз украдкой закидывает Нору вопросами об Уэймуте, делая вид, что его не особо волнуют ответы. Я хромаю сзади, стараясь не разглядывать походку Майлза и каждое его движение. Он преодолевает неровную каменную лестницу, перепрыгивая через две ступеньки, и я поражаюсь тому, с какой легкостью его тело встроилось в жизнь на острове, как он созвучен здешнему ландшафту – мрачноватый, сильный, непреклонный. У меня возникает странное ощущение, что место Майлза – здесь, что не случайно он попал сюда именно сейчас. Безумная мысль, но наш остров живет по собственным таинственным законам. Может, ему и правда нужен Майлз. А может, он нужен мне.

Я отмахиваюсь от своих предположений и заставляю ноги сделать еще один шаг.

Через несколько минут Майлз замечает, что я отстаю, и останавливается, чтобы подождать, а Нора решительно шлепает дальше.

– Ну что, бесстрашная королева, как твое запястье? Мне приходилось видеть разные падения, но твое побило все рекорды.

Майлз откидывает с лица черную прядь. За его шуткой чувствуется неподдельное беспокойство, и мое смущение тает от его заразительной улыбки. Похоже, за суровой внешностью, черными волосами и татуировкой на руке скрывается благородство.

– Я реально на несколько секунд преодолела земное притяжение. Меня охватило чувство свободы, и только потом – ужаса.

– Рад, что ты в порядке, – искренне говорит Майлз. – Я немного волновался за тебя, когда ты ушла с кладбища. – Подумаешь, ерунда. – Мне не стоило требовать, чтобы ты продолжала рассказывать, особенно после того как ты потеряла сознание. Извини. Но я очень хотел получить ответы.

– И ты их заслуживаешь.

Я действительно так считаю. Никто не должен скрывать правду.

– Сегодняшнее утро было... не такое, как обычно, – продолжает Майлз. – Моя первая фортификация.

С моря Ужаса задувает прохладный ветер, словно пытается заставить его замолчать.

– И как тебе? – осторожно спрашиваю я.

Майлз стискивает зубы, отодвигает свесившуюся на дорогу ветку, покрытую белыми цветами.

– Ты не поверишь, какой странной фигней я сегодня занимался. Полный дурдом. Но Алистер и правда в это верит.

– Да что ты? Вот ведь псих. Просто не представляю, как можно верить в такую фигню. – Он начинает извиняться, но я останавливаю его жестом. – Майлз, сегодня на этом острове все занимались фигней. И эта фигня – наше наследие и достояние.

Мы продолжаем спуск к Священной черте.

– Ах да. Мое судьбоносное уэймутское наследие. Повезло мне.

Мне хочется сказать, что нам не обязательно это обсуждать, что мы можем поговорить о тысяче других вещей. О том, какие он любит книги, какой момент в его жизни был самый неловкий, какие фильмы трогают его сердце. Мне интересно узнать о его первом и последнем поцелуе, о том, каким было его детство. Как бы мне хотелось, чтобы у нас все шло постепенно, начавшись с легкой болтовни в кинотеатре, пока мы стоим в очереди за попкорном.

Но легкая болтовня – не для девочек, живущих на краю земли. Поэтому я молча спускаюсь по склону холма, и холодный ветер хлещет меня по щекам. Нора, поджидавшая нас внизу, нежно берет меня под руку.

– Ты уверена, что не хочешь вернуться домой и лечь? – шепчет она мне.

Да, да, хочу! Я мечтаю вытянуться вместе со всеми своими ранами на собственной огромной кровати, и пусть Гали – которая будет дико зла на меня, когда я вернусь, – и Джефф суетятся вокруг и кормят меня печеньем. Очень хочу... Но еще я хочу быть здесь. Хочу... Я кидаю взгляд на Майлза.

Хочу быть здесь.

Он смотрит на возвышающийся впереди маяк; лес остался у нас за спиной. Этот высокий диковатый парень вписывается в пейзаж так, словно он здесь родился. Его волосы того же цвета, что черные скалы на берегу, кожа – оттенка песка на Нежном побережье. Можно подумать, его создал сам остров. Для меня. Для себя.

– Почему сюда никто не приезжает? – тихо спрашивает Майлз. – Я думал об этом всю ночь. Если посторонние не могут перейти по мосту, то почему они не приплывают по морю? А вы можете уплыть отсюда на лодке?

Я подхожу к Майлзу, ветер треплет мне волосы.

– Они не приплывают по морю, потому что на навигационных картах Уэймут изображен как самый страшный сон моряка: груда острых скал, окруженных сильными течениями. Фактически им придется рисковать жизнью ради того, чтобы посетить остров, с которым нет никаких дел и торговых отношений. Мы в стороне от проторенных троп. И мало у кого есть причины заплывать так далеко на север.

– И потом, остров сам всех отгоняет, – вставляет Нора. – При приближении к острову секстанты, компасы и хронометры сходят с ума.

Майлз слушает нас со здоровой долей скептицизма, а потом указывает на маяк:

– Но он же высоченный! Как его можно не заметить?

Я провожу языком по треснувшей губе и чувствую кровь.

– Уэймут сам себя защищает, но и маяк приносит реальную пользу. Служит ориентиром рыбачьим судам, сошедшим с курса на Глейс-Бей. Но не это главное. Маяк – одна из систем предупреждения на острове и наша крепость. Она дает свет, когда все остальное рушится. Во время Шторма она может оказаться единственным источником света.

– Она? – смеясь, переспрашивает Майлз.

– Все маяки женского рода, – подсказываю я.

– Ну да, ага, – фыркает Нора.

– Видимо, и об этом я должен был знать заранее. – Майлз с нечитаемым выражением осматривает раскинувшийся ниже берег и вдруг замирает. – Ого.

Он увидел.

– Перед тобой Священная черта, – торжественно провозглашает Нора.

За высоким холмом тянется наша собственная Великая Китайская стена.

Мгновение Майлз рассматривает ее, затем оборачивается ко мне.

– Здесь крутой спуск. Держись. – Он протягивает мне свои длинные пальцы.

Я смотрю на его руку с видом инопланетянки. За спиной Майлза Нора яростно жестикулирует, показывая, чтобы я не вздумала отказаться. Но я еще никогда не держала парня за руку – тем более парня, который мне нравится. Это волнует и пугает.

Я раздумываю слишком долго. Майлз вздыхает.

– Слушай, ты сегодня уже чуть не превратилась в отбивную. Я не позволю тебе снова сверзиться.

– Хорошо, – улыбаюсь я, – но если ты споткнешься, мне тебя не удержать.

Майлз со смехом обхватывает мое запястье. Кожа у него теплая, хотя на улице холодно, и наши ладони соединяются, словно детали пазла; пальцы переплетаются.

– Я уж понял.

Он помогает мне спуститься по склону мелкими, осторожными шажками, и вот уже прямо перед нами высится стена из мрамора.

Священная черта тянется от края до края уэймутского горизонта, обвивая остров, точно змея, и отделяя нас от побережья Ужаса. Солнце отражается от белой поверхности минерала, испещренного серыми прожилками, и тот слабо искрится в мягком послеполуденном свете. Майлз потрясен.

– Боже, да она огромная. То есть я видел ее с нашей вдовьей дорожки, но оттуда она выглядела гораздо меньше. Ну, мне казалось, что это просто большой забор.

Под действием непреодолимого инстинкта, пришедшего из глубины веков, Майлз прижимает ладонь к камню и глубоко вдыхает. Я уверена, что он ощущает магию, которую слабо излучает мрамор. Интересно, а сам Майлз чувствует родство с островом? Или его слишком пугает странность этого места? Может, и я его пугаю?

– Для чего нужна такая стена? – немного напряженно спрашивает Майлз.

Нора тут же встревает между нами.

– Как хорошо, что ты спросил!

Подруга всю жизнь мечтала быть экскурсоводом на Уэймуте. Набрав в грудь побольше воздуху, словно дракон из древних преданий, она выдает все, что знает:

– Священная черта – это самая первая линия обороны от мертвых, выстроенная нашими предками. Она тянется вдоль всего Ужасного побережья; ее общая длина от начала до конца – три целых семь десятых мили. Эти камни называются cloche geala^[9].

– Они прекрасны, – тихо говорит Майлз.

– Почти каждое утро на протяжении двадцати лет море выбрасывало эти огромные камни на берег Нежного моря; иногда всего один камень, иногда – десять или больше. Нашим предкам понадобилось пять лет, чтобы понять, для чего они нужны, а потом еще десять лет, чтобы возвести стену, камень за камнем. Таких минералов нет больше нигде в мире. Их приносит нам наше ласковое море – это один из даров острова.

– Здорово ты погрузилась в материал, – шутит Майлз.

Но Нора так увлечена собственным рассказом, что не обращает внимания.

– Барьер, который ты сейчас видишь, сложили первые поселенцы острова Уэймут. И эта преграда сдерживает мертвых уже много лет.

– А может, это просто камни, вытесанные в форме кубов и сложенные друг на друга? Вроде «Лего».

– Это... не... «Лего», – цежу я сквозь зубы.

Он не догоняет.

Не сводя глаз со стены, Нора с благоговением продолжает:

– Когда во время Шторма мертвые выходят на берег, Священная черта разбивает первую волну наступающих. В некоторые годы этого бывает достаточно, чтобы остановить весь поток. И тогда можно типа пить чай с плюшками. Каждый Шторм не похож на другие, но Священная черта всегда помогает нам выиграть время. Иногда мертвые пробиваются сквозь нее, но не всегда. Отдельные камни не такие прочные, как остальные, и мертвые это чувствуют.

– И тогда... – Майлз бледнеет.

– Тогда ты достаешь свою железную плетку и начинаешь молиться, – невозмутимо договариваю я.

– Спасибо за подсказку, – поддразнивает он с беззлобной улыбкой.

Майлз смотрит на стену, а затем, так быстро, что ни одна из нас не успевает помешать, цепляется пальцами за выемки и взлетает вверх по ней, словно какой-то бешеный скалолаз.

– Какого?.. – выдыхает Нора.

Но Майлз уже уселся на Священную черту прямо своей ленивой задницей.

У меня отпадает челюсть.

– Ты что творишь? – возмущаюсь я. – Майлз, слезай!

– А то что? Привидения утащат?

Я в ярости подскакиваю к стене, и его озорная улыбка тает.

– Майлз, слезай!

– А какой вид отсюда открывается, – говорит он, присвистнув.

– Чувак... – Я никогда еще не произносила это слово, да и сейчас не собиралась, само вырвалось, сквозь стиснутые зубы. – Слазь.

Нора торопливо оглядывается по сторонам – не заметил ли нас кто-нибудь. Кажется, у нее сейчас случится паническая атака. Нам может здорово достаться от Триумвирата за такие дела.

– Да ладно вам, – смеется Майлз. – Или вы шутите надо мной, или вас обманывают родители. Это же абсурд, нелепая выдумка живущих в глубокой изоляции людей. Вам не приходило в голову, что ваши семьи просто хотят удержать вас здесь? Это все не по-настоящему.

Я чувствую, как во мне поднимается гнев – одно из чувств, которые пробуждает во мне Майлз. Шторм стоил мне всего. Как он смеет над этим шутить? Край длинного худи Майлза свешивается со Священной черты. Подскочив, дергаю его вниз за одежду.

– А это по-настоящему? – рычу я.

Майлз едва успевает удивленно вскрикнуть, как уже слетает со стены. К счастью, парень успевает ловко перевернуться и приземляется на ноги.

– Какого черта, Беври? – выпаливает он, но тут же остывает, поймав мой взгляд, в котором бушует буря.

Я так зла, что мне плевать на крошечное расстояние между нами, с которого отлично видны золотистые точки в его карих глазах. Сама не понимаю, чего мне хочется больше, – ударить его или поцеловать. Наверное, и то, и другое. Нора следит за нами вытаращенными глазами.

– Мой папа погиб во время Шторма. Погиб, защищая нас, поэтому не надо сидеть на нашей священной реликвии и уверять, что она не настоящая. – Я задыхаюсь от волнения. – Этот остров – и его предания – старше, чем всё, что тебе известно. Уэймут существовал задолго до твоего появления на свет и будет существовать после тебя. Наша задача – защищать весь мир, и все мы пожертвовали многим ради этого. В этом есть и величие, и ужас, и если ты собираешься высмеивать нас... тебе лучше...

– Валить отсюда? – Его взгляд становится извиняющимся.

– Точно. Можешь сразу валить. Этот остров не обязан тебе ничего доказывать.

– Вообще-то она права, – тихо произносит Нора, вставая между нами, и ее присутствие сразу охлаждает страсти. – Все это правда, Майлз. Во время Шторма 1998 года мой дедушка утонул в нескольких шагах от нашего дома. Когда мы его в конце концов нашли, у него не хватало обеих рук. Перед смертью ему удалось задержать сотни мертвых. Дедушка повел себя как герой. И эта стена – часть его.

Майлз растерянно смотрит на нас. Я его понимаю. Он пытается шутить, потому что боится поверить. Если поверит, что тогда? В нем сейчас борются разум и чувства. Тело знает, что мы не лжем; это видно по тому, как оно подставляет себя ветру, как естественно вписывается в здешний пейзаж. Как же мне помочь Майлзу?

Я пытаюсь смягчить тон. Не хочется снова отпугивать его, как тогда, возле костра.

– Веришь ты или нет, но это правда. Все по-настоящему независимо от того, что ты по этому поводу думаешь.

Я дружески кладу руку ему на плечо, чувствуя, как под ладонью перекатываются мышцы.

– Мейбл. – Я просто таю, когда он так произносит мое имя. – Я не понимаю, во что верить. Ты меня обманываешь? Все обманывают?

Я смотрю прямо в его прекрасное глупое лицо.

– Никто тебя не обманывает, Майлз. Честное слово.

– Слушайте, я не буду сидеть на вашей святой стене, но – мертвые? Серьезно?

– Мертвых следует заманивать в ловушки, – вставляет Нора. – Их притягивают камни фундамента, на которых стоит каждый дом. Таким способом мы не даем им дойти до моста и перебраться на большую землю. Мы не можем позволить им распространиться и затопить остров, поэтому создаем что-то типа реки из мертвых. А наши дома – это запруды.

За стеной из белых камней бьется море Ужаса. Ему не нравится то, что говорит Нора.

– Почему этим не займутся военные? – спрашивает Майлз, и по этому вопросу я вижу, что он начинает проникаться.

– Можно подумать, мы доверим это какой-то стране, – фыркает Нора. – Формально остров Уэймут – часть Новой Шотландии, но он не находится под юрисдикцией ни одного государства. Мы должны быть полностью независимы от политики любого правительства, чтобы никто не развязал войну за контроль над островом, потому что страны никогда не придут к согласию и наш остров просто разорвут на части. Мама говорит, что надо доверять Уэймуту, а он выбрал нас; значит, судьба мира находится только в наших руках. Передав остров кому-то другому, мы обречем мир на погибель.

Майлз качает головой.

– Но почему об этом не кричат по всему интернету?

Я поднимаю палец:

– Во-первых, вся история настолько неправдоподобна, что от нее отмахиваются, как от конспирологической теории, а нам это играет на руку. Во-вторых, остров умеет отвлекать от себя внимание и держать людей на расстоянии. Тому, кто пытается посетить Уэймут, становится некомфортно до жути. То же самое происходит и с поисками в интернете. В результате все отвлекаются и забывают, что ищут.

– Я почувствовал это, когда переходил по мосту вместе с Алистером. Меня вдруг страшно затошнило, – грустно говорит Майлз. – Но я подумал, что это все из-за маминой смерти.

На лице Норы отражается сочувствие.

– Ой, Майлз, я уверена, что тебе было плохо и от горя тоже. Но каждый житель этого острова потерял любимых людей. Ты в подходящей компании.

Я запоминаю ее слова, чтобы сохранить их в тайных уголках своего сердца.

– Кроме того, у жителей нашего острова распространен особый вид тревоги, который называется предчувствием ужаса, – тихо говорю я.

– А мне обязательно об этом знать? – нервно спрашивает Майлз, и я ощущаю, что его недоверие перетекает в страх. Так и должно быть.

Мне очень не хочется рассказывать об этом, но он должен понимать все.

– Предчувствие ужаса – это наш внутренний голос, инстинкт самосохранения. Оно передалось нам от многих поколений предков, живших на острове. Шторм предупредит тебя о своем появлении; ты почуешь его нутром и сердцем.

– Я помню по прошлому Шторму, – добавляет Нора. – Такое впечатление, что тебя затягивает в черную дыру.

Я смотрю на Майлза – он балансирует между готовностью поверить и желанием обозвать нас шарлатанками. Кажется, пора предъявить ему камень.

Мы с Норой встречаемся взглядами.

– Ну что, вернем его на место?

Она расплывается в улыбке; ветер вздымает облаком ее белокурые волосы.

– О‐о-о да! Это всегда так классно!

– Вы это сейчас о чем? – хмурится Майлз.

– Думаю, ты знаешь, о чем. – Я достаю из кармана камень, обнаруженный в папином кабинете; он ослепительно белый и очень острый, как будто его вырубали киркой. Камень матери Майлза, который он показал мне вчера. При виде камня парень бледнеет. – Ничего не хочешь сказать, Кэбот?

– Блин. – Он виновато опускает голову.

Я вздыхаю.

– Священная черта кое-где по мелочи осыпается, но дело в том, что каждое утро глава Триумвирата проходит вдоль нее, чтобы убедиться в отсутствии брешей. Такой крупный кусок не мог выпасть из стены; это наверняка твой. И ты швырнул его в мое окно. – Я говорю сочувственно; давно уже не сержусь, понимаю, что Майлзу больно, он растерян и пытается разобраться в происходящем. Я по себе знаю состояние, когда отчаянно пытаешься понять, какой смысл был в этой трагедии.

– Мы не собираемся на тебя наезжать, – дружески говорит Нора. – Просто хотим понять, зачем ты кинул камень в дом Беври.

Майлз смотрит мне в глаза с немой мольбой.

– Ну, может, человек, который это сделал, был в ярости. В ярости оттого, что его мама умерла и оставила ему вместо рассказа о себе только дурацкий камень. В ярости оттого, что теперь придется жить с дядюшкой, которого он совсем не знает, и двумя козлами – двоюродными братьями. В ярости, что никто не хочет сказать правду об этом месте. В ярости, что единственная девчонка, которая, кажется, его понимает, бросила его одного на кладбище.

– Это все очень понятно, – доброжелательно отвечаю я, приподнимая камень на ладони. – Но, может, человеку, который это сделал, не стоит так злиться. Возможно, лучше ему вместо ярости проявить любопытство.

– И найти новых друзей, – вставляет Нора. – Например, нас.

Майлз водит ногой по траве.

– Может, человек, который кинул камень, сам не ожидал, что кинет так далеко и метко, а потом кинулся бежать в темноте, гадая, что теперь о нем подумает девочка, живущая в том доме.

Наши глаза встречаются, и мне кажется, что остров в эту минуту затаил дыхание.

Нора громко вздыхает.

– Ну ладно, вы двое, не сходите с ума. Даю вам минуту, чтобы тот человек и та девочка разобрались между собой.

Она отходит в сторону, бормоча что-то типа «ну поцелуйтесь уже». Я ее прибью, только попозже.

Майлз щурит карие глаза на солнце; его кудрявые волосы разлетаются от ветра.

– Извини меня, правда. Я ведь не знал про все это и только теперь понял, что здесь разбитое окно – дело серьезное. Я не хотел причинить вред, просто не подумал. Скажем так, у меня был тяжелый месяц.

– Ты ведь больше так не сделаешь?

– Никогда.

Я улыбаюсь – широко, искренне, от всей души.

– Тогда ты прощен.

Он словно сдувается от облегчения и вдруг крепко обнимает меня. Я замираю от неожиданности. Мое лицо прижато к его плечу, прямо-таки легло в выемку ключицы. Майлз выдыхает, и барьер между нами куда-то пропадает. Он больше не крутой новенький, я – не девочка, скрывающая ответы. Мы просто Майлз и Мейбл, живые люди, которые наконец-то встретились по-настоящему. «Начнем знакомство с этого момента», – думаю я, потом нерешительно отодвигаюсь, чувствуя, как колотится сердце.

– Хочешь увидеть чудо? – спрашиваю я.

Майлз уже ничему не удивляется; он смотрит, не отрываясь, мне в глаза, и от этого я начинаю светиться изнутри.

– Хочу, – отвечает он так напряженно, что я слегка пугаюсь и смеюсь от смущения.

– В смысле, отдать тебе мамин камень, или ты не против вернуть его Священной черте?

Майлз задумывается.

– По-моему, маме было бы приятно знать, что камень вернулся туда, откуда она когда-то уехала. Домой.

Я очень надеялась, что он ответит именно так, потому что собираюсь показать ему то, что все изменит.

Мы с Норой идем вдоль стены, пока не замечаем небольшую выемку – самое подходящее место для камня Грейс Кэбот. Когда я склоняюсь над крошечной нишей, солнце, пробившись сквозь облако, освещает ее именно так, как надо. Мы подходим ближе, и море Ужаса пронзительно визжит, а ветер пытается оттолкнуть нас от стены.

– Им не нравится, что мы укрепляем Священную черту, – тихо говорю я перед тем, как опуститься на колени. Ой, как же все болит.

– Им? – переспрашивает Майлз, тревожно поглядывая на море. – ИМ?

Я киваю.

Нора и Майлз присаживаются рядом. Я, наклонившись вперед, подношу камень к губам и шепчу:

– Я обращаюсь к острову, который даровал нам эти камни, достав их из своего священного алтаря в морских глубинах, специально ради нашего спасения. Я прошу предков обратить внимание на нового защитника. – Я бросаю взгляд на Майлза. – Залечите его раны и примите подношение от... Сиэтла. – Я смеюсь. – Пусть его дар защищает нас от мертвых; встречайте сына Грейс Кэбот, который вернулся домой.

Я прижимаю камень к своей окровавленной губе, потом прикладываю его к выемке в стене

Стряхивая пыль с ладоней, вижу, как Майлз вытирает слезу.

– А теперь следи внимательно и не забудь дышать.

Глава четырнадцатая

Воздух наполняется тихим треском и поскрипыванием, как будто лед хрустит на зубах. Мы не видим, как это происходит, – магия Уэймута скрытна, – но стоит мигнуть, и камень с прожилками уже втянулся в стену.

Майлз отшатывается, зажав рот ладонями.

– Черт! Черт!

С него мигом слетают все понты. В течение нескольких минут Майлз как безумный сыплет вопросами и сам же на них отвечает.

– Как вы это сделали? Нет, вы не могли, вы не могли это сделать, я за вами наблюдал! А что это был за звук? Такой, вроде скрипа? Это что, особый намагниченный камень, который сам встает на место? Нет, невозможно. Не может вся стена состоять из магнитов. Но это предположение не абсурднее, чем...

Майлз приседает, чтобы лучше рассмотреть стену, проводит пальцами по тому месту, где втянулся камень его матери, и цепенеет – такое впечатление, что тот всегда был единым целым со стеной.

– Но как это может быть? – шепотом спрашивает себя Майлз, и по его лицу видно, что он наконец-то поверил.

– Можно подумать, ты разу не видел ни капельки волшебства, – мягко замечаю я.

Майлз бледнеет – вся кровь отливает от лица – и, медленно сев в холодную траву, свешивает голову между колен.

– Господи. Это все правда.

Кажется, его сейчас стошнит. Я его понимаю.

– Это не хитрый заговор с целью тебя обмануть, – сочувственно улыбается Нора. – А думать, будто мы все здесь собрались только для того, чтобы как можно сильнее сбить тебя с толку, как-то даже унизительно.

– Я не... в смысле... – Майлз зажмуривается. – Я никогда не вспоминал об этом, пока не оказался здесь. Мне тогда было одиннадцать лет; у мамы вырезали аппендицит. Пока она приходила в себя после наркоза, то бормотала какой-то бред. Про остров, про то, что он зовет ее обратно. Все повторяла: «Все дома́ вместе».

Я осторожно откашливаюсь.

– «Все дома вместе, каждый дом сам по себе». Это у нас здесь такое присловье. То есть все дома должны объединить усилия, чтобы выстоять во время Шторма. Никакой дом не справится с обороной в одиночку, но когда приходит Шторм, каждый дом отбивается самостоятельно.

– Все правда, – бормочет про себя Майлз. – А если правда, значит, и это, – он указывает на море Ужаса, – тоже правда. Бр-р! – Он обводит руками вокруг себя, вскакивает на ноги и начинает ходить вдоль стены. – Господи! Теперь я начинаю понимать, почему моя мама никогда не рассказывала о своем детстве, почему у нас практически не было родственников. Если Шторм приходит примерно каждые десять лет, то...

– Твоя мама пережила несколько Штормов, – тихо вставляет Нора.

Майлз смотрит на небо.

– И если это правда, тогда понятно, почему ты сегодня примчалась – прилетела – такая взволнованная и разгоряченная. Ты хотела... должна была... показать мне.

– Ага. Ты заслуживаешь правды. Мы все ее заслуживаем. – А еще я хотела увидеть тебя. – Это страшно, и странно, и тревожно, но это наша жизнь, а может быть, она станет и твоей. И я больше не сбегу от тебя, обещаю. Я помогу тебе понять все, что происходит вокруг. Наверное, на острове есть люди, которые объяснят лучше меня, но...

Майлз не двигается.

– Нет. Я хочу узнавать все только от тебя. Честно говоря, мне не хочется, чтобы ты уходила.

Наши глаза встречаются, и все вокруг словно расплывается в тумане – деревья, берег, Священная черта. Есть только его лицо и мое – и что-то в воздухе между нами. «Мы первые и последние», – думаю я.

Мгновение разрушает тихое потрескивание, а затем мужской голос: «Эй, Нора, ты меня слышишь?» Подруга выдергивает из кармана рацию. Мы с Майлзом одновременно моргаем, но он не отодвигается. Фу, ну конечно, Эдмунд Никерсон все испортил.

– Эдмунд? – Каждый раз при разговоре с ним Норин голос взлетает до потолка.

– Нора? Ты че сейчас делаешь? Хочешь зайти? Ближе к вечеру я встречаюсь с парнями, но днем можем потусоваться.

Крошки. Он оставляет ей одни крошки.

– Это Эдмунд Никерсон? – тихо спрашивает Майлз. У Норы такое лицо, словно она сейчас упадет в обморок от счастья. – Он ей нравится? Этот парень такой...

Я вскидываю руку, не давая ему договорить:

– Она тебя убьет, реально.

– Я буду через минуту. Пройду через лес напрямик, так быстрее. – Раскрасневшаяся Нора поднимает взгляд от рации. – Да. Скоро. – Отключившись, она поворачивается ко мне. – Эдмунд хочет, чтобы я заглянула! Ничего, если я пойду? Мне нужно забежать домой и переодеться, а то я взмокла и, по-моему, на мне осталась кровь Мейбл.

– Фу-у-у, – морщусь я. – Ну извини.

– Ничего страшного! Майлз и Мейбл, вы еще побудете здесь, да? – Кажется, она сейчас запоет. – «Мейбл и Майлз» – красиво звучит. Что-то в этом есть.

– Нора! Прекрати.

– Побудем немного, – улыбается Майлз. – У меня есть еще пара сотен вопросов.

– Кто бы сомневался, – дружелюбно бормочу я. Мысль о том, что мы проведем несколько часов вместе, одновременно пугает и волнует. – Иди через Осиный лес, – советую я Норе. – Минут пять сэкономишь, если обогнешь лощину справа.

– Ой, точно, – вскидывается Нора. – Я иногда забываю об этой тропе.

Все забывают. Осиный лес – самое неприятное место на острове.

Я торопливо обнимаю подругу – мне ее никак не вразумить, да и кто любит, когда ему подрезают крылья?

– Я тебе попозже позвоню, ладно? – говорит Нора, упираясь подбородком в мою ключицу. – Майлз, увидимся! Спасибо за камень!

И она кидается в сторону леса. Эдмунд вынуждает ее бегать за ним, вот что он с ней делает. Никогда так не буду. Открыть свое сердце – все равно что открыть дверь урагану, который перевернет твой дом вверх дном. Нет уж, лучше запереться, лучше безопасность. Наши сердца должны быть такими же, как наши дома, – с потайными выходами и ловушками, о которых известно только хозяину. Ну а я тоже хороша – поранилась до крови из-за того, что неслась через весь остров, чтобы отдать мальчишке камень.

Что случилось с моей жизнью? Я словно зависла на самом краю пропасти.

Майлз вытягивает ноги.

– Итак, продолжим допрос. Если моя мама уехала отсюда, а я вернулся, значит ли это, что меня позвал остров? Это он убил мою маму?

Я мотаю головой.

– Нет, все не так. Твою маму убил рак. Но если ты спросишь, рад ли остров твоему возвращению, я отвечу: да. Мы все в некотором смысле его дети, а значит, ты вернулся домой. Он тебе рад.

– Я должен ему что-то дать? Типа сделать жертвоприношение?

– Ага, – озорно улыбаюсь я. – Искупление кровью. Зачем, по-твоему, я захватила с собой нож?

Его улыбка мгновенно тает, и я смеюсь.

– Ты ужасно доверчивый, это так свежо. – А мне слишком трудно удержаться от шутки. – Во время Шторма некоторые люди брызгают на землю кровью из первой раны, но никто не требует жертвоприношения. Многие считают, что борьба со Штормом – сама по себе жертва, которую мы приносим каждые десять лет.

– Откуда вы берете продовольствие, если на остров никто не может попасть?

– Раз в месяц Триумвират отправляется в город за покупками для всех, или страж может съездить. В разных домах по-разному. Мы сами ловим почти всю рыбу, выращиваем у себя в садах и на огородах овощи и фрукты. Но у нас есть и чипсы, и всякие другие вкусняшки. Мы же не амиши.

Майлз открывает рот, чтобы задать очередной вопрос, но вдруг резко поворачивает голову и вытягивается как струна.

– Что это было? – спрашивает он. – Ты слышала?

Я наклоняю голову и прислушиваюсь – со стороны волн доносится далекий вой.

– Море Ужаса, – отвечаю я. – Не забыл?

– Ах да, – тихо произносит он и смотрит на меня.

Смотрит пристально. Потом без предупреждения протягивает руку и заправляет мне за ухо выбившуюся прядь.

– Я уже говорил, что у тебя самые буйные, фантастические кудри, какие только могут быть?

Волны внизу пенятся от страсти. Или страсть охватила меня? Я очень долго запрещала себе дружить и радоваться, запрещала себе жить. Но вот появился Майлз, и сдержать чувства стало так же трудно, как остановить цунами. Язык не ворочается у меня во рту, я придвигаюсь ближе, ощущая каждый оставшийся между нами миллиметр, расстояние, которого не должно быть. Две недели назад я даже не знала о существовании Майлза, и вдруг он занял собой всю мою жизнь.

Кажется, я понимаю Нору лучше, чем думала.

– Мейбл, – говорит Майлз едва слышно, с такой мечтательной американской интонацией. Как же я от него тащусь.

Внезапно море Ужаса вскрикивает так громко, что мы испуганно отскакиваем друг от друга. Я тут же понимаю, что пронзительный вопль донесся не с моря. Волоски у меня на руках встают дыбом.

Это кричала Нора.

Глава пятнадцатая

Без единого слова мы с Майлзом бросаемся к лесу; от каждого шага мое тело буквально вопит от боли, которая скручивает колени и пульсирует в запястье. Майлз летит пулей и достигает леса меньше чем за минуту. Я ковыляю сзади и, оказавшись наконец в тени деревьев, уже тяжело дышу.

Осиный лес, получивший свое название из-за злющих ос, которые в изобилии водятся там каждое лето, гораздо гуще, а потому и темнее остальных лесов на острове. Стволы деревьев покрыты пышным мхом, почва черная и влажная. Множество ветвей раскинулось над нашими головами, и в сумраке сложно понять, где мы находимся. Но ведь Нора должна была идти по тропе...

– Тропа там! – кричу я Майлзу, и он бежит за мной по дорожке, окаймленной папоротником.

Сквозь деревья впереди я вижу серое небо, а слева за стволами мелькает крутой обрыв. Неужели она сорвалась?

– Нора! – истерически кричу я во все горло.

Сердце отчаянно колотится. Где она, где она, где она? Лес крутится вокруг каруселью. Я не могу потерять еще одного человека. Не могу потерять ее.

– Мейбл?

Из-за деревьев до меня доносится тихий голосок Норы, и сердце расправляется от облегчения. Наконец мы ее находим: она неподвижно стоит совсем рядом с тропой; слева от нее – поляна, где семьи устраивали пикники сто лет назад, пока Триумвират не принял мудрое решение оставить эти места осам.

– Эй! – Майлз подбегает к Норе первым, но она по-прежнему не шевелится.

– Нора! – Я крепко обнимаю подругу, поднимаю ее лицо. – Эй, эй, посмотри на меня. Что такое? Что случилось?

Нора моргает дважды, продолжая смотреть на землю.

– Он... – Она всхлипывает и умолкает.

Случилось что-то ужасное. Я торопливо ее оглядываю. Физически вроде бы все в порядке, только лицо вытянувшееся и очень бледное. Она пытается что-то сказать, но темные губы дрожат.

Я ее легонько встряхиваю.

– Нора! Посмотри на меня! Что случилось? Что...

– Мейбл... там.

Захлебываясь слезами, подруга показывает пальцем на что-то за деревьями.

Я прослеживаю взглядом, куда указывает палец, – мимо тропы, мимо корявых ветвей, – и наконец вижу что-то – тело? – скорчившееся на серых валунах.

В ветвях над нами раздается металлический лязг. Подавляя приступ тошноты, я пытаюсь осознать то, что вижу. Неожиданно Майлз обхватывает руками нас с Норой и прижимает к себе. У меня на лбу ни с того ни с сего выступает холодный пот. Возникает странное чувство, что за нами следят. Я не решаюсь поднять голову и упорно смотрю через плечо Майлза на землю, где сквозь стебли зверобоя пробивается маленькая наперстянка. Все мои чувства словно отключаются, и через миг я снова могу дышать и даже думать. Я отодвигаюсь от Майлза, оставив Нору всхлипывать у него на плече, и всматриваюсь в то, от чего не могу отвести глаза. Мертвые тела имеют свойство притягивать взгляд.

Уилл Линвуд, старший и любимый страж Поупов, лежит на валунах у основания одного из самых высоких деревьев Уэймута. Его тело скрючено, шея неестественно вывернута. Под головой расплывается темное пятно, и струйки крови стекают на черную почву; босые ноги покрыты грязью и кровью. На Уилле знакомая бордовая ветровка с эмблемой стража, вышитой на груди, – у Джеффа такая же. Под гребнем написано «Servir Pour Combattre» – «Служить ради борьбы»: это девиз стражей. У меня вырывается стон откуда-то из глубины души. Какая жуткая сцена.

– Наверное, он упал, – шепчу я.

Вглядываюсь в сосновые ветви высоко над нами и наконец замечаю, что там вращается что-то металлическое – какой-то научный аппарат, который страж привязал к самой высокой ветке. Предмет крутится и кружит на ветру, и звяканье разносится по всему лесу.

– Какой ужас! Он смастерил для нашей семьи скворечник в прошлом году. Мы видели его всего пару дней назад. Помнишь, Мейбл? – стонет Нора.

Я вспоминаю его пустой взгляд, мешок с железками, приступ безумия. Может, надо было пойти следом за стариком? Может, у него в мешке лежал этот самый аппарат?

– Кто это? – с ужасом спрашивает Майлз.

– Уилл Линвуд, страж Поупов, – отвечаю я, не в силах оторвать взгляд.

– Ты его хорошо знала? – спрашивает Майлз.

– Настолько, насколько можно знать стража чужого дома.

Я качаю головой. Бедный Джефф. Уилл Линвуд был его другом и наставником, он разделял любовь Джеффа к садам. Подумав, как будет горевать мой страж, я жалостно морщусь. Бледные, невидящие глаза Линвуда подняты к небу. Пытаюсь представить, как он падал, ударяясь обо все встречные ветки. Это была нелегкая смерть. Вокруг нас закручивается ветер.

Нора всхлипывает, но Майлз стоически смотрит на Линвуда.

– Можно не смотреть, – шепчу ему я.

Он следует совету и отворачивается, продолжая обнимать Нору. Почему-то я отношусь к мертвецу спокойнее. Медленно обхожу тело; приблизившись, вижу тонкую струйку крови, тянущуюся из его уха, и красные лужицы на воротнике белой рубашки, напоминающие лепестки мака. Вокруг валяются сломанные ветки; похоже, все произошло очень быстро. На стволе вырезаны какие-то цифры, снова и снова кружащие вокруг друг друга: восьмерки, шестерки, единицы и семерки. Я обвожу цифры пальцем и отхожу назад. Меня наконец-то настигает состояние шока.

– Нужно немедленно сообщить Поупам.

Стоящая рядом Нора словно примерзла к земле. Ее нежное сердечко пытается справиться с потрясением.

– Ты думаешь... Думаешь, он упал, пока мы были там, у Священной черты? Мы могли спасти его?

Я смотрю на бледно-фиолетовые губы Линвуда.

– Нет. Он мертв уже некоторое время. Мы бы услышали его крик.

Я рассматриваю тело.

– О чем ты думаешь? – шепчет Майлз.

– Как он залез наверх с этой конструкцией? – отвечаю я тоже шепотом. – Тут нет лестницы, нет низких веток, по которым можно вскарабкаться, так? Или он все же мог забраться? – Я наклоняю голову, чтобы лучше видеть.

– По-моему, сложновато для пожилого мужчины, – хмурится Майлз, – но я не знаю, может, он был в хорошей форме.

– Нет. В ужасной. – Я обнимаю трясущуюся Нору и достаю рацию из ее кармана.

– Ты вызовешь полицию? – с надеждой спрашивает Майлз.

Я мотаю головой, переключая каналы.

– Нет, мы на Уэймуте не вызываем полицию. – Уже договаривая, я понимаю, что это звучит неправильно. – Должны вызывать. Но, приблизившись к мосту, они забудут, куда и зачем едут. Нужно вызвать Триумвират.

Мысли Майлза написаны у него на лице. Ну конечно, он считает, что нас всех ввели в заблуждение. Ничего страшного. Я подключаюсь к островному каналу ЧП – одиннадцать, один час до полуночи.

– Это Мейбл Беври с сообщением для члена Триумвирата о ЧП. Прием.

Долгий миг ожидания, затем я слышу через потрескивания напряженный голос Алистера.

– Алистер Кэбот. Какое у тебя ЧП, Мейбл?

Я набираю в грудь побольше воздуха.

– Э... мы... э... нашли... тело... в Осином лесу. Это Уилл Линвуд... Думаю... Думаю, он упал, пытаясь установить какой-то аппарат. Он... мертв.

В самый последний момент мне все же изменяет голос, и я сбиваюсь. Все это так ужасно; хочется крепко обнять саму себя, какой я была пять минут назад, до того как увидела скорченное тело на камнях.

На том конце длинная пауза.

– Уилл Линвуд из дома Поупов мертв? Ты уверена?

– Уверена, – помолчав, грустно отвечаю я.

После папиной гибели Уилл Линвуд пришел к нам домой и тихо собрал все его рубашки. Мама который день сидела, закрывшись у себя в комнате с бутылками вина, поэтому мы с Гали вдвоем молча наблюдали, как он опустошает папины ящики в шкафу. Через две недели я получила в подарок прекрасное лоскутное одеяло, сделанное из папиных рубашек. Одеяло пахло папой. Оно было на ощупь как папа. Оно необыкновенно помогло мне в те дни, и я укрываюсь им до сих пор. И этот человек, этот художник, валяется сейчас на камнях лицом вверх, как сломанная кукла.

– Что? Боже. Майлз с тобой? – В голосе Алистера слышится потрясение.

– Да, Майлз со мной. Мы возле тропы неподалеку от старой папоротниковой лощины в Осином лесу. Прием.

Снова долгая пауза.

– Я знаю, где это. Буду настолько быстро, насколько возможно.

У меня дрожит голос, но осталась еще одна просьба.

– Не могли бы вы...э-э... привести с собой Джеффа? Пожалуйста.

– Да, конечно. Конец связи, – помолчав, отвечает Алистер.

Рация отключается. Я вздыхаю, стараясь не смотреть на тело. Майлз берет меня за руку.

– Но что Линвуд делал там, наверху? – спрашивает он.

Я вспоминаю, как мы с Норой встретили его вчера; вспоминаю страх и безумие в его глазах, его слова о каком-то Великом Шторме.

– Точно не знаю, – честно отвечаю я. – Но надеюсь, что его душа покоится с миром, где бы он ни был. – Мне хорошо известно, куда мы все отправимся, чтобы обрести покой.

* * *

Через тридцать минут сюда, похоже, сбегается весь остров. Первыми появляются Алистер и члены Триумвирата – их голоса гремят на весь лес задолго до того, как мы их видим. Нас сразу отодвигают в сторону, и, честно говоря, я за это благодарна. Затем приходят стражи, которые не скрывают того, что потрясены и не могут поверить в случившееся.

Они затаптывают следы на месте событий, наверняка стирают отпечатки пальцев. Слишком много народу, и все одновременно что-то делают. Расследования не будет. Это Уэймут; очевидно, что произошел несчастный случай. И все же у меня в голове упорно крутится вопрос: как он забрался наверх?

При виде тела старого друга Джефф вскрикивает, не веря себе; его крик разрывает мне сердце. Я вижу, как мой страж встает на колени возле валунов, опускает дрожащую руку на плечо Уилла Линвуда, и страдаю вместе с ним – человеком, который дарит нам столько любви.

– Мне так жаль, – шепчу я, подойдя к Джеффу и сжимая его ладонь.

Он с благодарностью оборачивается.

– О, Мейбл, как это грустно. – Джефф сжимает мои пальцы и, плача, прикладывает наши ладони ко лбу.

Что-то в его жесте вызывает во мне отчаянное желание невозможного: я хочу к ПАПЕ. Хочу, чтобы он был здесь, с нами, решительный и твердый, среди множества взволнованных мужчин, которые отчаянно пытаются что-то делать. Какое-то дурное мгновение я ищу папино лицо среди членов Триумвирата и тут же понимаю, что он не придет. Он больше никогда не придет.

К Джеффу подходит Алистер.

– Сочувствую твоей утрате, Джеффри.

Джеффри? Ни разу за всю жизнь не слышала, чтобы его кто-нибудь так называл. Мысли об этом не дают мне погрузиться в собственное горе.

– Можно ненадолго Мейбл, Нору и Майлза?

Алистер отводит нас в сторону и усаживает на поросший мхом стол для пикника. Через секунду Джефф уже стоит у нас за спиной.

– Если ты не против, Алистер, я побуду с вами. Лучше, чтобы при разговоре с несовершеннолетними присутствовал страж.

Алистер натянуто улыбается в ответ.

– Я сам могу свидетельствовать о том, где эти трое находились два часа назад, поэтому нам не о чем спорить. Сегодня утром Мейбл упала с велосипеда на нашей подъездной дорожке. Эффектное было зрелище.

Джефф озабоченно поворачивается ко мне:

– Мейбл, сильно ударилась?

– Не, не очень.

Но Майлз тут же перебивает:

– Сильно. Повредила запястье и разбила колени. Ей бы нужно весь день прикладывать лед к ушибам.

Осторожно приподняв мое лицо за подбородок, Джефф окидывает оценивающим взглядом разбитую губу и расцарапанную щеку.

– Хм-м. Займусь этим дома, и, возможно, пригласим доктора Минтуса осмотреть запястье. Надо было сразу позвать меня, – строго говорит страж.

Ему еще много чего хочется добавить, но он считает нужным промолчать.

– Ребята покинули мой дом около двух часов дня, – продолжает Алистер. – Не знаю, куда и зачем они направились; наверное, мне следовало спросить об этом.

Мы переглядываемся – Майлз, Нора и я – и, не сговариваясь, решаем соврать и ничего не рассказывать про камень. Это лишнее.

– Мне пришло в голову, что надо показать Майлзу Священную черту, – выпаливаю я. – А смотреть на нее лучше всего за домом Кэботов. Мы просто стояли у стены и болтали. У Майлза куча вопросов. Вопросов, на которые давно надо было ответить. – Я гляжу прямо на Алистера.

– Я же говорил, что ты можешь спрашивать об острове все, что считаешь нужным!

Майлз пожимает плечами:

– Мне хотелось обсудить все с ровесниками.

– И это абсолютно нормально, Алистер, – вклинивается Джефф. – Всем нам иногда хочется обсудить непростую правду с такими же, как мы.

Алистер смотрит на нас, сузив глаза.

– И это все? Вы час гуляли у Священной черты, а потом отправились в лес? Зачем?

– Норе позвонил друг и пригласил в гости. Она спешила домой, поэтому решила срезать путь через Осиный лес. А мы с Майлзом остались.

– Какой друг? – спрашивает Алистер, и Нора густо краснеет.

– Мне позвонил Эдмунд Никерсон. Я шла к нему, – тихо говорит она.

Алистер заметно смягчается – Нора способна тронуть своей искренностью кого угодно.

– О, конечно. Разумеется. Я знаю, что ты ему симпатизируешь, – отвечает он. Нора сгорает от стыда. Естественно, всем взрослым на острове известно про ее любовь до гроба. – И что было потом?

– Я бежала через лощину, – продолжает Нора, – и вдруг там, под деревьями, что-то блеснуло. Золотое. Сначала я подумала, может, это какая-то птица держит в клюве украшение. Я сошла с тропы, чтобы посмотреть, и тут услышала звяканье. Деревья и туман заслоняли обзор, поэтому я увидела его, только когда подошла вплотную. Я посмотрела, и... – Нора издает задушенный всхлип и закрывает лицо руками. – Я ужасно перепугалась. Наверное, ветер шевелил его одежду, а мне померещилось, что он двигается. Я попыталась забраться на камни и тут наконец поняла, что он мертв. Кажется, я закричала, потому что скоро прибежали Мейбл и Майлз, но я не помню своего крика.

Алистер горбится.

– Бедняжка. Мне жаль, что с тобой такое случилось.

Нора, у которой больше нет сил говорить, начинает тяжело, мучительно рыдать. Пока я обнимаю ее, меня охватывает мимолетное чувство странной зависти. Ведь это редкий дар – уметь так открыто горевать. Нора способна изливать свои чувства потоками слез, тогда как мое горе бьется внутри, творя реальность, которая помогает мне держаться на плаву.

– Мейбл, все было именно так? – спрашивает Алистер, как будто ждет от меня внезапного признания, что это мы убили стража.

– Конечно.

Наши взгляды встречаются. Я ожидаю увидеть в его глазах чувство собственной правоты, но нахожу лишь глубокую печаль.

– Хорошо. Вы обе можете идти, служитель Джефф вас проводит. Майлз, останься со мной.

Алистер неловко обнимает племянника за плечи, и нашу группу разбивают. Последнее, что я вижу: Алистер уводит Майлза за деревья, чтобы расспросить его наедине. Бедняга Майлз, как будто мало ему того, что он тоскует по маме, что его оторвали от дома и забросили на остров, совершенно непохожий на весь остальной мир. Теперь еще и труп Неудивительно, что ему здесь плохо.

Джефф отвозит нас к дому Кэботов. Мы забираем велосипеды и забрасываем их в его грузовичок, а затем в молчании едем по главной дороге. Нора выскакивает у своего дома, и я, потянувшись с заднего сиденья, торопливо обнимаю ее:

– Я позвоню тебе позже.

Нора моргает, словно видит меня впервые.

– Да, конечно.

Она отпирает ворота, и я вижу, что в дверях уже стоит ее мама с чашкой чая в руках, такая теплая и уютная. Меня мучает чувство, что внутри у Норы что-то надломилось, возможно навсегда. Машу ей рукой, но она не видит.

Мгновение мы с Джеффом сидим в машине в полной тишине, затем он берет меня за руку.

– Девочке твоего возраста ни к чему видеть столько мертвых, сколько видела ты за свою короткую жизнь. Это нечестно и неправильно.

«Нет, это Уэймут», – с горечью думаю я, пытаясь не вспоминать про тело Уилла Линвуда. Его свернутую набок шею. Кровавые лепестки на воротнике. Подробности, которые невозможно забыть. Меня начинает мутить, и я приоткрываю окно, впуская струю холодного ветра.

– Не могу поверить, что Уилла больше нет, – тихо произносит Джефф. – В такой чудесный день.

И правда: небо расчистилось, только над горизонтом висит россыпь пушистых серо-голубых облачков.

– Ты не знаешь, что его тревожило? Зачем он полез на дерево с огромной железякой? Что это? – спрашиваю я Джеффа.

Он сердито качает головой.

– Точно не знаю. Душевное расстройство способно ввести в заблуждение кого угодно. Я в курсе, что последнее время у Уилла были какие-то сложности. Он постарел и, думаю, очень боялся очередного Шторма.

– Я вчера встретила его на дороге. Он говорил про Великий Шторм и еще что-то бормотал. Казалось, будто он видит нас с Норой и в то же время не видит. – Я на секунду умолкаю. – Может, он думал, что его не станут слушать. Стражам не полагается показывать свои сомнения и страхи.

Мне самой надо было слушать его внимательнее.

– Уилл знал, что я не такой и что я выслушал бы его. – Джефф смотрит прямо перед собой сквозь ветровое стекло.

Но мои мысли уже далеко. Что Линвуд там делал? Почему Алистер так странно себя вел? Как Линвуд забрался на дерево? Сомнения гложут меня все сильнее, от каждого вопроса веет холодом.

Когда мы добираемся до дома, на крыльце меня встречает не мама, а Гали. Джефф с грустной улыбкой следит, как я, всхлипнув, падаю в ее объятия. Гали меня ждет, она во мне нуждается, и я наконец-то облегченно вздыхаю – первый раз с того момента, как увидела тело Линвуда.

Глава шестнадцатая

Следующие несколько дней проходят спокойно. Я не знаю, как там Майлз, не слышу ничего нового про Линвуда. Джефф все время шепчется по телефону, а мы с Гали лентяйничаем, приподнимаясь с места лишь для того, чтобы сделать себе тосты, найти новые книжки и пересесть на другое место. Я беспокоюсь, что история с Линвудом нарушила волшебство, возникшее между мной и Майлзом. Как нам вернуться в то состояние? Как найти друг друга после того, как мы обнаружили тело?

А потом вдруг оказывается, что уже четверг; каникулы почти пролетели. Под стук дождя по жалюзи на веранде я почти дочитала «Дающего» Лоис Лоури, и тут Гали наконец упоминает Линвуда. Я слышу, как она бормочет что-то себе под нос, и поднимаю голову от книги.

– Что ты сказала?

Мы сидим рядом на диване, обе в нежно-зеленых пижамах в мелкий оранжевый цветочек и с кружевной окантовкой. Пижамы заношены почти до дыр – это был последний подарок от папы на Рождество, – и Джефф уже дважды расставлял их в талии. Мы с Гали, не обсуждая, всегда надеваем папины пижамы одновременно, как будто между нами протянута ниточка, потому что скучаем по папе в одно и то же время.

– Ничего, – бурчит Гали, но я знаю, что не «ничего».

У нее все не просто так.

Снаружи гремит гром. Я засовываю ступни ей под ляжки, и она взвизгивает, словно отвечая грозе.

– Ай, Мейбл! Ты меня ущипнула! Отодвинься.

Гали шлепает меня по ноге. Я сую ей в лицо ступню, шевелю большим пальцем:

– Он тебя ущипнул? Палец?

– Прекрати! Ты меня бесишь. Принеси мне крем.

Гали хлопает меня по ноге книжкой, но я же вижу, что ей приятно внимание. Отдергиваю ногу, надеясь и дальше пребывать в этом дурацком состоянии, когда не надо думать о телах, лежащих у подножия дерева.

Гали начинает постукивать пальцем по оконному стеклу. Она всегда так делает, когда ее тревожит что-то снаружи. Чем обильнее льет дождь, тем сильнее ее скука и переживания из-за того, что она никуда не выходит. Это бесконечный круг, змея, пожирающая собственный хвост. Тук. Тук.

– Ну и как он выглядел? Уилл Линвуд? – с любопытством спрашивает Гали.

– Зачем тебе? – морщусь я. – Тяжелое зрелище.

Она медленно кивает:

– Думаю, тебе станет легче, если ты поговоришь об этом со мной.

Я со вздохом закрываю глаза.

– Вид у него был самый плачевный. Лицо такое, как будто кожу смешали с глиной. Словно он не совсем настоящий, ну, как манекен. Губы сливового цвета, из уха текла кровь и капала на воротник рубашки. Он ударился головой о камни; они были залиты его кровью.

– Какой ужас.

Гали пытается изобразить печаль, но я вижу, что она взволнована. Ведет себя как больная. Я снова представляю сырую землю, Осиный лес, тело на камнях. Глядящие вверх голубые глаза в сетке полопавшихся кровеносных сосудов – самые блеклые глаза из всех, какие мне приходилось видеть.

– Я все время думаю о том, что у него не было лестницы. И еще... мне почему-то казалось, будто за нами кто-то наблюдает. Может, оттого что было очень страшно.

– Думаешь, это убийство? – чуть ли не с пеной у рта спрашивает сестра.

– Нет, не похоже.

Гали резко выпрямляется, роняя одеяло с плеча.

– Но кто мог за тобой наблюдать? Откуда им знать, что ты там окажешься?

– Знаю. Это звучит глупо. – Я слежу взглядом за каплей, стекающей по оконному стеклу. – Но зачем он так высоко залез? Он ведь был уже старый.

Гали хмурится.

– Может, в доме Поупов что-то не в порядке? Мы всегда знали, что они там все психи, хоть и талантливые. – Она задумчиво жует обгрызенный ноготь. – И не забудь про Майлза. Смерть произошла после его приезда, и это не случайно. Я уверена, что Триумвират тоже заметил. Что-то с Майлзом не так. Я точно знаю. Как он вообще сумел попасть на остров? – Сестра убирает за ухо прядь волос. В ее голосе слышится плохо скрытая ревность.

Я вспыхиваю от гнева; никто не способен разозлить меня так же быстро, как Гали.

– Майлза привез Алистер, забыла? И потом, он Кэбот. Он для острова не чужой. Зачем ты это сказала?

Внезапно Гали уже не кажется милой.

– Может быть, тебе не стоит общаться с ним, Мейбл. В смысле, может быть, остров хочет тебе что-то сказать?

– О чем ты вообще? Остров пытается сказать мне что-то с помощью старика, упавшего с дерева? Ты правда думаешь, что смерть Линвуда – это послание? Надеюсь, никто не скажет Майлзу ничего подобного. Гали, эти события никак не связаны, и предполагать такое неприлично! – Я раздраженно захлопываю книгу. – И ты даже не знакома с Майлзом. Вы ни разу не встречались. Он действительно странный парень, но не страннее нас. Его место – здесь.

Я вдруг думаю, какими странными должны показаться тем, кто не с Уэймута, две нескладные девочки в старых пижамах, живущие в огромном полупустом викторианском особняке в ожидании прихода мертвецов. Боже.

– «Его место – здесь» в переводе с французского означает «Хочу с ним целоваться»? – презрительно кривит губы Гали.

– ГАЛИ! – У меня отпадает челюсть. Она никогда со мной так не разговаривала.

– Думаешь, я не вижу, как ты начинаешь сиять, когда говоришь о нем, хотя он чужак? Не место ему здесь, в отличие от нас. Мы были рождены, чтобы защищать остров, а он просто хорошенький чужак. Может быть, если он уедет, все сразу встанет на свои места.

– В каком смысле – на свои места? – Я еле сдерживаюсь, чтобы не врезать сестре.

Она в ярости хватает кружку с чаем. Тонкие пальцы впиваются в керамическую поверхность, словно Гали хочет что-то на ней процарапать.

– Разве ты не чувствуешь? Что-то висит в воздухе, как будто изменилось давление. Как будто в доме все сдвинулось. Я не слышу птиц. Ты, конечно, ничего не замечаешь, потому что только и мечтаешь о Майлзе, но по-моему, он плохо действует на остров. Я должна была сразу догадаться, что стоит здесь появиться новому мальчишке, как ты тут же начнешь к нему липнуть. Естественно, тебе хочется чего-то новенького. Ты как будто ждала его.

– Гали. Ты несешь чушь. – Мне все понятно: попробуй не свихнись, когда вся твоя жизнь состоит из одних преград, – но это еще не значит, что надо быть жестокой по отношению к другим. – Ты ревнуешь, но для этого нет повода. Ты же моя сестра.

– Ревную Майлза? – фыркает она. – Нет уж, спасибо. Судя по твоим рассказам, он страшный, как ощипанная ворона.

Это обидно. Но я способна выдержать ее укусы.

– Нет, Гали, ты ревнуешь меня и мое время с тобой. Тебе сколько ни дай, все равно будет мало. Раньше мы, сестры Беври, всегда были вместе, но так не может продолжаться вечно.

Гали выдерживает мой взгляд; бесстрашная сестра, которая боится всего на свете.

– Ты постоянно уходишь, – шепчет она наконец, всем своим видом излучая беззащитность. – Когда-нибудь ты покинешь Уэймут, а я навсегда застряну в этом доме. Останусь с памятью о папе и призраком мамы, а ты приедешь только ко мне на могилу.

– Господи, Гали, как трагично.

– Отвянь, – резко бросает сестра, рассерженно вскакивая с дивана, и, показав мне средний палец, бросается вон. – Жаль, что это не Майлз свалился на валуны.

– Гали, блин, ты серьезно? – Я бегу за ней. – Почему ты так злишься? Постой, давай еще посидим вместе.

Я следую за сестрой по винтовой лестнице и до самой ее комнаты, но не успеваю сказать и слова, как она захлопывает дверь у меня перед носом.

– Отлично! И так по-взрослому! – ору я, раскрасневшись, и бью ладонью по двери. – У тебя нет личной жизни, значит, и мне не положено, да?

Нехорошо так говорить, но это правда. Гали по ту сторону двери не издает ни звука.

Как она смеет? Хочет, чтобы я жила так же, как она: не веселилась на вечеринках, не ходила с друзьями на пляж. У меня вырывается стон. Как я могу так сильно любить сестру и при этом ненавидеть клетку, созданную ею же? Я так от этого устала.

С топотом иду назад по коридору, но останавливаюсь возле маминой комнаты. Закрыв на мгновение глаза, отчаянно желаю, чтобы мама распахнула дверь, промчалась по коридору и прижала Гали к себе. Чтобы с ее появлением все стало хорошо. Как же она мне нужна, та мама, которой она может быть, мама из детства. Но ее нет, и я иду дальше, совсем одна в доме, где полно народу.

Я уже собираюсь толкнуть распашную дверь в кухню, как вдруг слышу голос Джеффа. Уловив тревожные интонации, я замираю, а потом, опустившись на пол, прижимаюсь ухом к щели под дверью. Всегда любила подслушивать.

– Тобиас, ради бога, мы не знаем, что он пытался сделать. Перестань выдвигать безумные теории только потому, что мы пока ничего не понимаем.

Тобиас – страж семьи Минтус; у него острый язык, и он опытный охотник, снабжающий остров мясом. Наибольшая часть мяса, которое мы получаем, – от него.

– Да, знаю, Джейн об этом говорила, но она ошибается. И да, я слышал про эти дневники, и про то, что происходит в доме, и про его теорию Великого Шторма. Честно скажу, я не готов отмахнуться от нее, как от суеверной чепухи. Уилл был в здравом уме, когда это писал, и его теории заслуживают того, чтобы в них хотя бы вникли. Я считаю, информация никогда не повредит, и, несмотря на заверения Триумвирата, Алистер Кэбот не всегда знает, что говорит. – Я слышу, как Джефф переступает с ноги на ногу. – Подозрительно, что они пытаются увести нас как можно дальше от того, что он пытался доказать, да? Алистер предпочитает верить в то, что его успокаивает; после приезда племянника ему и так есть о чем волноваться.

Майлз? Великий Шторм? Дневники Линвуда? Внезапно дослушать этот разговор до конца становится для меня важнее всего на свете. В словах Джеффа есть некий скрытый смысл, который не дает мне покоя. Я придвигаюсь еще ближе к двери.

Голос Джеффа мрачнеет.

– Стражи знали Линвуда лучше, чем Кэбот, и да, я в курсе насчет лестницы. У меня возникли те же вопросы. – На стол со стуком опускается стакан. – Да устоит дом, готовый к атаке. Наше дело – всегда быть готовыми! Именно этим Линвуд и занимался. Теперь его семья осталась без защитника.

Я шевелюсь, и деревянный пол подо мной издает тихий скрип.

– Погоди, кажется, я что-то услышал.

Я стремительно отползаю, вскакиваю, и когда дверь отворяется, уже стою, слегка покачиваясь. На пороге возникает Джефф, крепко прижимающий к себе стационарный телефон. Я спешно изображаю взгляд, полный надежды:

– Слушай, у тебя случайно не осталось вчерашних маффинов?

Джефф вздыхает так, словно весь мир держится только на его плечах. В жизни не видела его таким раздраженным.

– Да. Обожди минутку, Тобиас. Мейбл хочет маффин. – Он исчезает за дверью и почти сразу выносит мне морковный маффин с нежной завитушкой из творожного крема. – Мейбл, ты не могла бы пойти есть его на веранду или еще куда-нибудь? У меня личный разговор.

Я делаю вид, что ухожу, но затем прокрадываюсь назад и слушаю, пока не узнаю интересующие меня подробности: «Завтра встречаемся все на маяке, стражи и Триумвират, в десять вечера... Да, Тобиас, знаю, что поздно, ну выпей кофе или еще чего-нибудь».

Услышав, как трубка падает на рычаг, я пулей лечу на веранду и с колотящимся сердцем откусываю огромный кусок маффина. Заглядывает Джефф и спрашивает уже не напряженным голосом, а мягким, которому я так привыкла доверять:

– Ну как?

– Потряшающе, – бубню я с набитым ртом, и это правда. – Спасибо! Ой, да, мама, по-моему, отключилась. Ты к ней позже зайдешь?

Он вздыхает и уходит. Облегченно улыбаясь, отталкиваюсь ногами, чтобы раскачать качели. И только успокоившись, позволяю себе облечь в слова чувство, затаившееся глубоко внутри: на острове что-то происходит. Что-то носится в воздухе; чье-то недоброе дыхание, которое я нутром чую. Когда мы нашли на камнях разбившегося Линвуда, в структуре острова произошел какой-то сдвиг. Это не Шторм. Это не предчувствие ужаса. Я точно знаю. Так почему же у меня не получается избавиться от мысли о том, что это как-то связано с Майлзом? Может, просто тревога заставляет придумывать разные конспирологические теории? Неужели радость, которую я почувствовала впервые за много лет, слишком хороша, чтобы быть правдой? Неужели Гали, даже в приступе ревности, действительно почуяла что-то нехорошее? И словно удар в живот приходит подозрение, что, возможно, все эти мысли и чувства мучают меня не только из-за Майлза. Внутренний голос подсказывает, что дело в нем и... во мне?

И поэтому Гали так странно себя вела?

Я рассерженно откусываю от маффина еще немного. Если Джефф и остальные взрослые на этом острове не найдут ответов на вопросы, видимо, придется нам самим их искать.

Глава семнадцатая

На следующий вечер я выхожу из дома в девять; весь день меня трясло от мысли, что я снова увижу Майлза. Утро прошло спокойно и лениво, я играла в карты с Гали (она по-прежнему со мной почти не разговаривает), делала перестановку в своей комнате под музыку Black Prairie. Джеффу удалось подкупить меня обещанием поездки в Глейс-Бей через месяц в обмен на дополнительный час укрепления крыльца (измерить каждый железный прут над каждым крошечным скосом, а затем вставить их в отверстия и покрыть водным раствором соли).

Мы с Гали провели весь день вместе, и все равно она скисла, когда я сообщила, что вечером потихоньку смоюсь. Ну, это уже был перебор; я ушла, оставив сестру в бешенстве и отказавшись – что удивительно – терпеть ее фокусы.

Поднявшись к себе, я надеваю розовые кроссовки, темные рваные джинсы и серую рубашку, а сверху накидываю тонкую куртку. Кудри собираю в конский хвост. Жалею, что у меня нет ничего более изящного и девчачьего, но тут же понимаю, что это смешно. Там, где я живу, никто не носит оборочки.

Пощипываю щеки, чтобы они порозовели под веснушками, которые рассыпаны по моему лицу, как звезды по небу. Потом, лизнув палец, пытаюсь пригладить брови, но очень скоро бросаю попытки придать им приличный вид. Можно сколько угодно мечтать о золотом сиянии Гали или роскошной гриве Норы – все равно я останусь Мейбл, обычной смуглой Мейбл.

Спускаюсь по лестнице на цыпочках, перешагивая через каждую четвертую ступеньку (под каждой четвертой таится ловушка) и искренне надеясь никого не повстречать. Джефф уже ушел на свое сверхсекретное собрание. Мама в холле смотрит телевизор, а Гали, скорее всего, по девятому разу перечитывает «Гарри Поттера». Я свободна как ветер. Осторожно приоткрываю входную дверь – во владениях Беври тихо, как в могиле. На улице так хорошо. Ночная тьма наползает на гряду облаков, терпеливо зависших над побережьем Ужаса. Осталось еще чуть-чуть.

Осторожно схожу с крыльца. Не хочу ни с кем ничего обсуждать, объяснять, куда и зачем я иду. Сворачиваю к гаражу – и чуть не выпрыгиваю из штанов от страха, когда из темноты выступает чья-то фигура. Сердце ухает в пятки, и я с визгом отлетаю назад.

– А‐а-а! Какого черта?

Спотыкаюсь, едва не сшибаю наших каменных горгулий Лестата и Луи, которые охраняют вход в дом, и, взмахнув рукой, чуть не шлепаюсь на клумбу, утыканную железными иглами, прикрытыми крупными и мелкими хризантемами.

– Ой, блин, Мейбл, извини!

Надо мной склоняется Майлз, весь в черном. Его волосы старательно уложены завитком на середине лба, что наверняка потребовало времени и усилий. Он тянется, чтобы удержать меня, а я думаю только о том, как бы не свалиться в очередной раз перед этим мальчишкой. Позволяю ему взять себя за руку и не отдергиваю ее; не противлюсь жару, охватившему тело.

– Правило номер один: никогда не пугай жителей Уэймута, а то легко можно получить железным копьем в глаз.

– Да я и не собирался, просто ты очень пугливая.

Хотя я уже прочно стою на ногах, он сжимает мои пальцы секундой дольше, чем необходимо.

– А что ты здесь делаешь и зачем прячешься в сумраке в прикиде вампира?

– Задумал пробраться на собрание Триумвирата и пришел узнать, не хочешь ли ты составить мне компанию. Я уже подходил к крыльцу, и тут ты выскользнула наружу. Видимо, у гениев мысли сходятся.

– Или мы оба очень хотим знать, что случилось с Линвудом.

– Или надеялись повстречать друг друга по дороге.

Я смущенно улыбаюсь.

– И все-таки ты не должен тайком бродить по Уэймуту. Это опасно.

– Это говорит девчонка, которая бродит тайком вокруг собственного дома.

– Да, но это мой дом, и я знаю, где находятся опасные для жизни участки. – Я киваю на смертоносную клумбу.

– А если живешь в доме, не зная, где расположены ловушки? – интересуется Майлз.

– Тогда плохи твои дела.

– Я так и понял, – хмыкает Майлз. – Поджидая тебя, я осмотрел вашу невероятно странную веранду. – Он щурится на тысячи бумажных журавликов, которые свисают со стропил, покачиваясь на ветру. Потом просит: – Объясни.

– Мертвые ненавидят бумагу, – говорю я, показывая на журавликов. – А сильнее всего они ненавидят бумагу, исписанную цитатами из Эмили Бронте.

– Наверное, потому что «Грозовой перевал» просто невыносим?

Это так неожиданно, что я фыркаю от смеха. Оказывается, он и читать любит, – главное не показать, насколько мне это кажется сексуальным.

– Папа когда-то объяснял, что в произведениях искусства сконцентрирована суть жизни и смерти. Почти все виды искусства создаются на бумаге: музыка, литература, живопись. Бумага напоминает мертвым обо всем, что у них когда-то было... и чего они лишились навсегда. Это их уничтожает.

Журавлики медленно вращаются от дуновения ветерка. Майлз устало следит за ними, и на его лице отражаются одновременно недоверие и покорность.

– Мама очень любила оригами. Постоянно складывала из бумажных салфеток фигурки животных. Если я видел красивую бумагу, обязательно приносил домой, и через десять минут у меня на кровати уже стояла фигурка совы или лодочка. Я не знал, что с ними делать, и складывал на полочку над кроватью.

Майлз вспоминает, а я смотрю, как радость в его глазах сменяется болью.

– Однажды, незадолго до того как она заболела, мы поссорились из-за какой-то ерунды. Мне хотелось куда-то сходить, а мама требовала, чтобы я остался дома. Меня страшно бесило, что она всегда с подозрением относилась к моим друзьям; не понимала, зачем мне нужны еще какие-то люди. Мама была очень замкнутая, закрытая для всех, кроме меня. Короче, в день ссоры я сгреб все ее оригами и выкинул на помойку возле дома. Засранец такой. – Он напряженно сжимается, вспоминая. – Позже, вернувшись от друга, я помчался на помойку, но кто-то уже все унес. Мама тогда ничего не сказала, ни разу не упрекнула меня. – Глаза Майлза наполняются слезами. – Она была лучше меня. И вернуться сюда должна была мама, а не я. – Он улыбается. – Ей бы понравилась ваша веранда. Я чувствую ее присутствие здесь и во многих других местах. Как будто она где-то на острове.

Я отлично понимаю, что он имеет в виду. Какое-то мгновение мы всматриваемся друг в друга. Интересно, чувствует ли он то, что чувствую я? Чувствует, как нас тянет друг к другу?

– Ме-е-е-ейбл?

Ночную тишину разрезает пронзительный голос. Я поднимаю голову и вижу пьяную маму, свешивающуюся из окна своей комнаты. Ее халат распахнулся, так что виден лифчик. Господи.

– Мейбл? Это ты?

Меня корежит от стыда за нее.

– Да, мама, это я.

– Ты не одна? Кто с тобой?

Блин, наверное, она услышала чужой голос.

– Да, мама. Это Майлз. Майлз Кэбот.

– А, ну хорошо, – сияет мама. – Привет, милый!

Майлз застенчиво машет ей рукой, и я понимаю, что он умеет произвести правильное впечатление на родителей. Ну кто бы сомневался.

– Здравствуйте, миссис Беври. Рад познакомиться.

Она отвечает лукавой улыбкой, и мне кажется, что я сейчас сквозь землю провалюсь.

– Я тоже рада. Добро пожаловать на Уэймут! Извини, что помешала, Мейбл. Мне вдруг померещилось, что я слышу голос твоего отца. Так глупо. Это, наверное, был Майлз.

Конечно Майлз, потому что папа мертв, а ты пьяна.

– Да, мама, это мы разговаривали, – бормочу я.

– Иди домой и... и ложись спать. – Она говорит медленно, с трудом подбирая слова. – Уже поздно, и я устала.

– Ну так спи дальше, – приказываю я, разрываясь между жалостью и чувством унижения.

– Хорошо, хорошо. – Она послушно исчезает.

Я оборачиваюсь к Майлзу; тому хватило ума выслушать наш разговор с каменным лицом.

– Пошли отсюда. Встреча будет на маяке, они всегда там проводятся. Доберемся туда на велосипедах. – Я киваю на гараж. – Ты можешь взять велик Гали.

– Э нет, он мне мал, – качает головой Майлз. – А ты, когда я видел тебя на велосипеде, была скорее над велосипедом. Поэтому я решил, что лучше доехать на машине, если не возражаешь. Я понимаю, что тут недалеко, но пусть твое запястье спокойно заживает. Хочу, чтобы моя Мейбл была цела.

Хочу, чтобы моя Мейбл была цела. Очень романтично, но мне сейчас не до того, потому что...

– У ТЕБЯ ЕСТЬ МАШИНА? – вскрикиваю я, не в силах сдержать волнение. Машина. МАШИНА? Слова рвутся из меня сами собой, стыд за пьяную маму мигом улетучился. – Правда, что ли?

Майлза мое возбуждение смешит.

– Ну да. Алистер договорился, чтобы машину переправили в Глейс-Бей, а потом сам перегнал ее сюда. Два дня назад. В Штатах у большинства подростков есть собственная машина.

Я бросаю на него недоверчивый взгляд.

– Ясно. У большинства подростков на Уэймуте машин нет. Да на самом деле ни у кого нет.

Майлз даже не догадывается, на какую ступень в нашем обществе он сейчас поднялся. С такой внешностью, да еще с машиной ему все пути открыты.

– Она вон под тем жутким фонарем.

Я смеюсь. На самой границе владений Беври, у подножия холма, с которого переброшен мост, стоит старый фонарь. У него и правда такой вид, как будто он попал к нам прямиком из Нарнии.

– Вообще-то это не просто фонарь. Это самонагреваемый, защищенный от ветра, измеряющий влажность дождевой датчик с тремя сенсорными моноблоками, который загорается синим, как только показатели превышают норму.

– Норму количества ботанов на острове, – добродушно поддразнивает Майлз.

– На этом острове нет ничего случайного и все служит определенной цели.

– Даже я? – вскидывает брови Майлз.

«А ты – в особенности», – думаю я.

– Это мы еще узнаем, но то, что у тебя есть машина, точно не помешает.

Я подхожу к потертой серой «Хонде» осторожно, как к дикому зверю, и с каждым шагом влюбляюсь в нее все сильнее. Потрясающая машина – такая потрепанная, с наклейками на бампере. Боже, зачем мне Майлз; может быть, на самом деле я мечтала вот об этом?

– Ты только посмотри на нее, – восхищенно шепчу я.

Подросткам на Уэймуте не положены собственные машины. Это не официальный запрет, а скорее культурная традиция. В этом есть своя логика – в любую точку на острове можно добраться пешком или на велике. Да и взрослые редко пользуются машинами; а стоит кому-то сесть в автомобиль, и все сразу начинают гадать, куда это он собрался и зачем.

Майлз отпирает машину и бедром ударяет по дверце, чтобы она распахнулась.

– Дерьмовая машина вообще-то, но я ее люблю.

– Она женского рода? – Я с восхищением провожу ладонью по грязному крылу, ощущая прохладный металл и неизведанное ранее желание.

– Мама отдала ее мне, когда мы жили на Гейлер-стрит в Сиэтле, поэтому... знакомься, это Гейл. Мама учила меня водить на парковке возле банка.

– Гейл, – шепотом повторяю я. – Гениально. Но послушай, если мы отправимся к побережью на машине, надо все продумать. Не включать фары и музыку. Мы поставим Гейл за деревьями рядом с территорией маяка. А ты можешь выключить мотор и... э-э... въехать на холм?

Майлз фыркает от смеха:

– Машины так не работают.

Я бросаю на него хмурый взгляд:

– Ну извини, я в машинах не особо разбираюсь. Везде хожу пешком.

– Или летаешь на велосипеде с десятью скоростями.

– Вообще-то с двенадцатью. – От нашей зажигательной перепалки ночь начинает искрить. – Но это неважно. Я только хотела сказать, что на Уэймуте незнакомая машина привлечет слишком много внимания.

Что-то летит в мою сторону из темноты, и я ловлю это над крышей машины. Ключи. У меня глаза вылезают на лоб. Ни за что.

– Ты шутишь, – тихо говорю я.

Это безумие. Это эгоизм. Господи, это насущная необходимость.

Майлз отвечает не сразу.

– Ты когда-нибудь водила?

– Ни разу, – мотаю головой я.

У Джеффа есть дорогой внедорожник для поездок за покупками, но большую часть года он пылится в гараже. А мне никогда не приходило в голову попросить Джеффа пустить меня за руль.

– Понимаешь, – задумчиво произносит Майлз, – Гейл, конечно, выглядит не очень, но она – часть моей души, и, если ты ее обидишь, возможно, придется закопать твое тело в лесу... – Он резко умолкает, и мы оба холодеем.

Тело в лесу. Линвуд.

– Черт, – сдавленно бормочет Майлз. – Извини. Я не это имел в виду.

Я медленно выдыхаю за нас обоих.

– Все в порядке. Ты просто хотел сказать, что я могу сесть за руль?

После крошечной паузы он кивает.

– Угу. В смысле, вряд ли ты здесь врежешься в другую машину.

Мое сердце ухает в пятки. Я сяду за руль.

– Я еще пожалею об этом, да? – спрашивает он, когда мы меняемся местами.

– Скорее всего.

Я распахиваю дверцу и падаю на ободранное водительское сиденье. Внутри еще теснее, чем видится снаружи; пахнет алюминиевой фольгой и прогорклым сыром. Здесь просто изумительно.

Заднее сиденье завалено пустыми стаканчиками из «Старбакс», папками для школьных тетрадей, горами сломанных футляров от CD‐дисков. На зеркальце заднего вида болтается маленький покебол, а на приборной панели белеет сердечко-стикер, похожее на наколку; на нем написано «Мама». У меня сжимается сердце. Теперь, когда я увидела весь этот беспорядок, Майлз нравится мне еще сильнее. Он живой человек, а не герой одной из уэймутских книжек.

Майлз смущенно скидывает барахло на пол, чтобы сесть.

– Извини, я не успел прибраться в салоне, прежде чем ехать к тебе.

– Ты что, жил здесь? Дом Кэботов для тебя маловат? – шучу я, скользя на вытертом кожаном кресле.

Майлз подгоняет сиденье, чтобы удобнее было поставить свои длинные ноги. Я кладу руки на руль.

– Ну, и что дальше? Я рулила всего один раз, у папы на коленях; это было давным-давно, и мы даже не выезжали из гаража.

Воспоминание должно сразу выбить меня из колеи, но этого не происходит – я слишком взволнована. Волшебство проходит сквозь руль и вливается в мои ладони, щекочет меня обещанием новых возможностей. Этот потертый руль воплощает свободу, он словно обещает, что я смогу покинуть свой огромный дом, полный тайн, и этот залитый кровью остров. Смогу уехать куда пожелаю. В Торонто, в Калифорнию, в Южную Америку. Куда угодно.

Майлз наклоняется вперед, кладет мои пальцы на рычаг переключения передач и прижимает их сверху своей рукой. Большая теплая ладонь полностью накрывает мою, и мне это нравится.

– Рычаг переключения передач, – мягко говорит Майлз возле моего уха. – Сначала мы медленно съедем с подъездной дорожки задним ходом. – Я недоверчиво кошусь на него, и он слегка откидывается назад. – За последние пять минут ты улыбалась больше, чем за все время, что я нахожусь на Уэймуте. Хочу заметить, к этому быстро привыкаешь. Мне нравится, когда ты такая.

Сейчас он говорит об этом гораздо спокойнее, чем раньше. Комплимент сразу ударяет в голову, но мне все же удается ненадолго сосредоточиться на машине.

– Ты сказал «съедем»?

Он бросает мне озорной взгляд, точно такой, как тот, что пронзил меня насквозь тогда у костра.

– Может, у меня тут, на острове, малость поехала крыша, но да. Сейчас ты удивишь сама себя.

Съезжаю очень медленно, и это сводит с ума, потому что я чувствую, что Гейл хочет ехать – ехать по-настоящему. Так и представляю, как мчусь по автостраде под огромным небом со скоростью девяносто миль в час.

Вместо этого я осторожно продвигаюсь со скоростью семь миль в час, и Майлз аплодирует мне со снисходительным одобрением. Плевать. Я веду машину. Это волнует, как свобода. Это жизнь. Как будто я могу оставить позади свое прошлое и ехать куда хочу, быть кем хочу. Майлз подсказывает, если надо убавить скорость, а один раз, когда я вместо тормоза давлю на газ, орет: «БЕВРИ, ТОРМОЗИ!», и мне хочется хохотать без остановки. Я чуть не забываю, зачем мы вообще здесь очутились, но тут впереди вырастает маяк.

Ой, точно. Мы же не просто так сбежали ночью из дома.

Я знаю, что надо идти к маяку, но так хочется ехать дальше.

Неуклюже перевожу машину с главной дороги на небольшой подъездной путь. Продвигаю Гейл вперед настолько медленно, насколько могу, к густой полосе деревьев, и, когда она останавливается, так ударяю по тормозам, что Майлз с размаху влетает в приборную панель. Я со смехом хватаю его за руку и не отпускаю.

– Господи, ты в порядке?

Он изумленно таращит глаза, и я снова прыскаю, а потом хохочу, хохочу до истерики, до слез. Не могу остановиться, перевести дыхание, жадно ловлю ртом воздух, и Майлз хохочет так же, а потом, не выдержав, хватается за живот и со стоном валится вперед. С самой первой встречи наше общение становилось все более и более странным, но сейчас взаимное чувство неловкости улетучилось вместе со смехом. Мне не важно, как я выгляжу и какой он меня видит; знаю только, что уже забыла, когда я последний раз так беззаботно смеялась. Майлз выпустил на волю радость, которая пряталась во мне настолько глубоко, что я сама не догадывалась о ее существовании.

– Мне это было необходимо, – охает Майлз, держась обеими руками за бока.

Вот бы ухватить этот миг, этот тончайший фрагмент волшебной сказки, заложить между плотными страницами и сохранить навсегда.

– У меня ребра болят, – бормочу я, продолжая смеяться, но уже отстегиваю ремень безопасности и поворачиваю ключ в зажигании.

Гейл робко вздрагивает и замирает. Майлз вылезает наружу. Я каждой клеткой тела излучаю адреналин. Вот уж не думала, что мечтаю о машине. Не догадывалась, как мне не хватало этой радости, но теперь, раз попробовав, я точно знаю, что хочу именно этого.

Я искоса гляжу на Майлза, который, бубня что-то себе под нос, обходит вокруг Гейл.

Ну, я хочу не только машину.

Майлз приближается к водительскому месту, и я, холодея, вжимаюсь в сиденье. Открыв дверцу, он наклоняется ко мне, потом вынимает ключ из зажигания, и мой пульс подскакивает до потолка. Я моргаю, стесняясь собственной реакции на парня. Напоминаю себе, что мне это ни к чему, что общение с Майлзом открывает самые разные дверцы, которые я не хочу открывать. Которые не должны быть открыты. Это слишком страшно и слишком сложно.

Ведь правда?

– Ключ я заберу, спасибо, – говорит Майлз.

Я вспыхиваю, сглатываю; желание распространяется от сердца во все, даже самые отдаленные части моего тела. Я пулей вылетаю из машины.

– Мы могли бы прогуляться отсюда до маяка, но, думаю, нам стоит поторопиться.

Майлз приглаживает волосы ладонью, а затем напяливает темно-синюю меланжевую бейсболку. Я совершенно не готова к тому, каким он в ней выглядит спортивным и супермужественным.

– Что это? – нервно интересуюсь я, проводя пальцем по краю бейсболки. Наверное, так люди заигрывают с другими людьми? – Думаешь, спрятался?

– Кто знает, вдруг понадобится скрыть свою личность, – пожимает плечами Майлз. – Это азы маскировки, Беври.

– Да, я тоже слышала, что с грохотом примчаться к месту операции на машине, а потом надеть бейсболку с надписью «Сиэтл, школа номер пятьдесят четыре» – это отличная маскировка.

Майлз склоняется надо мной, и я забываю, что он высокий, – на самом деле гораздо выше меня. От его улыбки ночь становится светлее.

– Знаешь, Мейбл, если ты и дальше будешь мне дерзить, придется соблазнить тебя, как и положено шпиону.

От этого восхитительного предложения у меня вылетают все мысли и подгибаются коленки. Разум вступает в поединок с сердцем.

– Я не целуюсь с Кэботами, – гордо заявляю я, вскидывая голову и надеясь, что равнодушные звезды охладят пожар у меня внутри.

– А с кем ты целуешься? – спрашивает Майлз.

Одну руку я засовываю в карман, а другой застегиваю куртку, словно запираюсь от собственных желаний.

– Я вообще ни с кем не целуюсь. Пойдем.

И я направляюсь к маяку.

Когда мы поднимаемся на холм, из маяка, сквозь плотный слой каменной кладки и традиций, словно издалека доносятся голоса и пение.

Встреча уже началась; на нашем острове никто не дожидается, пока вы решите свои сердечные дела.

Глава восемнадцатая

Мы идем на звук поющих голосов. Я свечу фонариком в землю, чтобы случайно не привлечь внимание. Галька с шуршанием разъезжается под кроссовками. Воздух пахнет солью, но за ней скрывается другой запах – гниения и водорослей, запах мертвых. Я слышу за спиной шум, а когда оглядываюсь, покрасневший Майлз уже поднимается после падения.

– Не на что смотреть. Со мной все в порядке. Не волнуйся.

– Шагай шире. На сланце ты будешь меньше падать. Мы уже почти пришли.

Чем ближе маяк, тем сильнее я волнуюсь. Подслушивать разговоры Триумвирата – это не пустяк. Сомневаюсь, что за всю историю Уэймута кто-либо на такое осмеливался. Но как иначе понять, что случилось? Я видела тело разбившегося Линвуда у подножия дерева; я достаточно взрослая, чтобы осознать всю серьезность происходящего. Дети на этом острове сражаются наравне со взрослыми – значит, и информацию должны получать ту же, что и взрослые.

Мы медленно и осторожно, в полной тишине, спускаемся по склону к тропе, вьющейся вокруг маяка. Она узка даже для одного из нас и не огорожена перилами; поскользнуться на ней означает рухнуть на камни внизу.

Едва ступив на тропу, я выключаю фонарик – теперь путь нам освещает вращающийся фонарь маяка.

– Что они поют? – шепотом спрашивает Майлз.

Я понимаю его тревогу – панихида в ночи звучит жутковато, но на меня это призрачное пение действует, как ни странно, успокаивающе.

– Члены Триумвирата исполняют старинные песни и молитвы нашего острова. Они поют в надежде, что звук укрепит стены маяка, и просят предков убрать всякие трещины и разрушения. Это традиция.

– Ну да, абсолютно нормально и ни капли не страшно.

Майлз крадется следом за мной; я ощущаю на шее его легкое дыхание, и по коже пробегают мурашки.

«Вы можете быть просто друзьями, – говорю я себе. – Расслабься».

– Пройдем через служебное помещение.

Из маленького окошка на первом этаже струится слабый свет, такой уютный на фоне нависающей сверху темной громадины маяка. Мы подходим к двери, и я тяну за медную ручку. Заперто. Кто бы сомневался.

– Ну надо же было попытаться. – Я пожимаю плечами, потом указываю на окошко над нашими головами. – Думаю, что протиснусь туда, если ты меня подсадишь.

– Откуда ты вообще знаешь про это место? – спрашивает Майлз.

– Стражи по очереди дежурят на маяке. Джефф иногда берет нас с Гали с собой.

– А нас могут за это арестовать?

– Кто? – смеюсь я. – На Уэймуте нет полиции, забыл? В крайнем случае на нас наорет твой дядя.

– Э‐э... лучше уж полиция, – отвечает Майлз.

Я знаком показываю, чтобы он поднял меня, стараясь не представлять, как его руки коснутся моего тела.

Майлз с хитрой улыбкой сплетает пальцы в замок. Я ставлю ногу на его руки и кладу ладони ему на плечи. Наши взгляды встречаются.

– На луну, – шепчет он, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не хихикнуть. Глупо, но мне все равно смешно.

Наши лица совсем близко; потянуться вперед еще немного, и губы соприкоснутся. Мне видна даже капелька пота у Майлза на макушке.

– Лети, – выдыхает он и подкидывает меня вверх. Быстро, даже слишком быстро.

Зависнув в воздухе на какое-то мгновение, я пугаюсь, но почти сразу крепко хватаюсь руками за пыльный карниз. Майлзу в лицо сыплется каменная крошка и пыль, он кашляет, но продолжает держать.

– Совсем не просто, оказывается, – пыхтит он в мои колени, упирающиеся ему в лицо, – подслушивать чужие разговоры.

Наконец я вцепляюсь в край подоконника и подтягиваюсь наверх. После секундного сопротивления рама распахивается, и я поочередно перекидываю ноги через подоконник. Подо мной пыльная мастерская, полная разных штуковин для технического обслуживания маяка: лампочек, стекол, камней, шпаклевки. Осторожно пробую встать на верстак, затем спрыгиваю на пол. Еще немного, и я, сияющая и довольная собой, открываю дверь Майлзу.

– У тебя сейчас такой гордый вид!

– Так и есть, – шепчу я, втаскивая его в комнату.

Все стены увешаны пожелтевшими чертежами и устаревшими инструкциями по безопасности. В углу одиноко стоит письменный стол, рядом – стул, на нем висит черная куртка. Большая красная дверь, ведущая в глубину маяка, расположена в дальнем конце комнаты. Хорошо, что Триумвират еще поет, поскольку мы, пробираясь через захламленную подсобку, то и дело шумим и спотыкаемся. Лишь возле самой двери мы наконец прислушиваемся, и печальная песня захватывает нас в полной мере.

Кончается год, и остров спокоен и тих.

Я остался один. Лягу, любимая, рядом с тобой,

Помня биение сердца и свежесть вздохов твоих,

Какими были они, пока нас не накрыло волной,

Пока не восстали мертвые кости и злая вода.

Навечно усну и останусь с тобой навсегда.

Майлз оборачивается ко мне с побелевшим лицом.

– Что за черт? – шепчет он.

– Старинное песнопение, – пожимаю плечами я.

– Только я подумал, что более странно, чем есть, уже не будет, – качает головой Майлз.

Я прижимаю палец к губам и, морщась, приоткрываю дверь. Она громко скрипит, но, к счастью, последние слова песни заглушают звук. Мы проскальзываем на витую каменную лестницу и в тот самый момент, когда песня заканчивается, успеваем пригнуться и присесть за железными перилами.

С цокольного этажа поднимается эхо голосов, Леона – страж Пеллетье – хлопает в ладоши, призывая всех к порядку. Люди расходятся по местам, и разговоры смолкают. Я осторожно усаживаюсь на ступеньку перед Майлзом, и его колени упираются в мою спину. Пока мы устраиваемся поудобнее, встает Алистер Кэбот.

– Прошу всех садиться. Пожалуйста. Тобиас, вон там есть свободное место, рядом с Леоной. Спасибо. – Он откашливается. – Друзья и стражи, мы все потрясены внезапной смертью Уилла Линвуда. Он был нашим другом и товарищем, настоящим Стражем во всех смыслах этого слова. – Несколько человек негромко выражают свое одобрение. – Мне известно, что стражи готовят собственную церемонию прощания, но хочу сказать, что весь остров скорбит по Уиллу.

Наступает глубокая тишина. Подавшись вперед, Алистер повторяет печальные строки, которые произнес когда-то над гробом моего отца:

Стихи застают меня врасплох, я крепко зажмуриваюсь, отгоняя воспоминание о папиных похоронах как можно дальше. Тем более что все в нем как-то неправильно – вместо одного гроба мне видятся два, и вновь всплывает в памяти Линвуд. Я торопливо смаргиваю, приказывая себе сосредоточиться и не выключаться из настоящего.

– Хочу сказать несколько слов о слухах, которые ходят по Уэймуту с тех пор, как было найдено тело, – продолжает Кэбот-старший. – Кое-кто предлагал даже вызвать полицию из Глейс-Бей. Считаю нужным напомнить, что мы ни в коем случае не должны привлекать к себе внимание внешнего мира. Стоит ли позволять чужакам совать нос в наши дела? То, чем мы здесь занимаемся, важнее всех прочих мероприятий, в том числе и правовых процедур. Я побеседовал с семьей Поупов, и они подтвердили, что у Линвуда были проблемы с психическим здоровьем. Это трагическая случайность и ничего более, как бы мы ни горевали. До сих пор ни один страж не погибал по иной причине, кроме Шторма, и это тяжелое испытание для всех нас.

Встает Крэйк Поуп, отец Эрика и Корделии.

– Это правда. В последние месяцы наш Линвуд был немного не в себе.

Его руки перепачканы красками, на красивой рубашке – следы угля. Поупы – художники, причем талантливые. Их картины, изображающие Шторм (которые в «Нью-Йорк Таймс» назвали жесткой метафорой необузданного капитализма), продаются за сотни тысяч долларов. Дом Поупов – одна из основных преград на острове, состоящая из множества хитроумных и творчески выполненных ловушек.

– Последние месяцы своей жизни Линвуд работал над устройством с барометром. Он считал, что его изобретение должно располагаться на большой высоте. Кроме того, он очень волновался и беспокоился из-за грядущего Шторма и постепенно потерял связь с реальностью. Неважно, как он умер, главное – то, что мы его очень любили.

Поднимается один из стражей; это Кэтрин из дома Де Рошей. Для Алистера она – как кость в горле. Кэтрин всегда нравилась мне своим сильным характером; она – яркий пример того, чего способна достичь женщина на должности стража.

– Я знала Линвуда всю свою жизнь и уверена, что его смерть – не что иное, как несчастный случай. Но, может быть, стоит тщательнее рассмотреть обстоятельства его гибели и попытаться понять, о чем он думал, отправляясь в тот день в лес?

Встает Джозеф Минтус:

– Я дружил с Уиллом Линвудом, но он много недель не отвечал на мои звонки. Не о чем тут думать и зря тратить драгоценное время и ресурсы, которых на острове и так нет. Все мы, и ты в том числе, должны смотреть на море.

– Знаем, знаем! – выкрикивает кто-то.

Поднимается шум, а у меня безумно колотится сердце – но вовсе не из-за криков. Майлз медленно, осторожно перекладывает мои волосы, собранные в хвост, со спины на плечо. Я чувствую, как он ведет кончиком пальца по тонким волоскам на моей шее, а затем переходит в ложбинку над ключицей и замирает, придерживая хвост движением, легким как шепот, как морок.

– Твои волосы лезли мне в лицо, – едва слышно произносит Майлз, наклонившись ко мне.

Он опускает голову, так что наши щеки почти соприкасаются; я откидываюсь немного назад, и мои плечи оказываются между его коленями.

– Ты теплая, – шепчет он.

Взрослые в маяке обсуждают серьезные вещи, но в крошечном, затянутом паутиной уголке, в хрупком мирке желания нас только двое. Майлз наклоняется вперед и проводит пальцем по верхней части моей ключицы. Едва его горячий палец касается моей прохладной кожи, у меня внутри все вздрагивает. Майлз тут же отодвигается, словно ничего и не было, а я вся пылаю. Но это правда, нам лучше держаться на расстоянии; я теряюсь от того, как мое тело реагирует на Майлза. Кажется, я утрачиваю над собой контроль.

Внизу грызутся члены Триумвирата.

– Не понимаю, чем может повредить небольшое изучение теорий Линвуда. Вдруг он знал то, что неизвестно нам?

– Ты всегда не любил Линвуда, а сейчас неожиданно так разволновался из-за него? Вот здорово!

И, словно кто-то дернул предохранитель, комната взорвалась от шума голосов. Летят обвинения в сокрытии фактов, убийстве, теории заговора среди стражей. Майкл Маклауд вскакивает с места, тыча в Алистера отшлифованным до блеска ногтем. Маклауды всегда мечтали занять место Кэботов.

– Вы намеренно замалчиваете тот факт, что Уилл погиб после того, как на острове появился ваш мальчик. Такое ощущение, что с его приездом все начало разваливаться. Это не может быть совпадением. Возможно, остров хочет нам что-то сказать. Я знаю, что все это чувствуют!

Алистер поворачивается к нему, излучая кэботовскую властность, и все, кто находится в комнате, словно отшатываются.

– Как вы смеете обвинять в этом моего племянника? – шипит Алистер. – Он Кэбот с головы до ног, хоть и вырос в другом месте. Майлз, возможно, наивен и ведет себя не так, как мы привыкли, но это всего лишь мальчик, недавно потерявший мать. Насколько я знаю, все присутствующие помнят Грейс. – Алистер бросает гневный взгляд на Маклауда. – Как вы могли подумать, что одно его появление привело к смерти Линвуда?

Съежившись в темном углу, я вспоминаю Гали, злость, с которой она говорила про Майлза. Оборачиваюсь к нему, но он этого не замечает – стиснув челюсти, слушает, как внизу выкрикивают его имя.

– Почему вы не даете нам, стражам, хотя бы расспросить мальчика о Линвуде? Может, он знает еще что-то? – Кэтрин в упор смотрит на Алистера. – Стражи не готовы закрыть глаза на свои обязанности ради ваших родственных связей. Защищать одиннадцать домов Уэймута – наш долг, и мы должны рассмотреть все варианты, даже если это ничего не даст, невзирая на непростое положение, в котором оказались вы.

– Скорее я сброшу вас в море Ужаса, чем позволю расспрашивать убитого горем ребенка. И позвольте напомнить, что с ним были Мейбл Беври и Нора Гиллис. Первой обнаружила тело Нора, так, может быть, вам сначала расспросить ее?

Майлз у меня за спиной замирает, и я думаю: «Надо уходить». Но тут встает мой страж, и все затихают. Джефф всегда был мостиком между стражами и Триумвиратом, его уважали обе стороны. К его словам прислушиваются.

Джефф откашливается.

– По-моему, надо обдумать еще один вариант. Мы знаем, что Шторм меняется вместе с нами, приспосабливается к нам и нашим уловкам. Когда мы возвели стены, вода стала подниматься выше; когда мы посадили на ее пути лекарственные травы и цветы, мертвые научились подниматься над землей. Они не просто разлагаются на дне морском – они готовятся, учатся. Возможно, Линвуд знал то, что неизвестно нам, и, я считаю, есть смысл изучить этот вопрос. Мы знаем, что у него были собственные теории...

– Это миф. Великий Шторм – просто миф. Линвуд был не в своем уме, – резко отвечает Алистер.

– Великий что? – В шепоте Майлза слышится страх.

Великий Шторм. Именно о нем говорил Линвуд нам с Норой перед тем, как с бормотанием скрыться в лесу. Что это было – бред сумасшедшего? Или то, что мы должны были понять, но не поняли?

– Может, и миф, – отвечает Джефф Алистеру. – Но хорошо бы знать, почему Линвуд его так боялся. Осознание реального положения дел поможет нам!

Алистер обрывает его одним взглядом.

– Мне кажется, не вам говорить об осознании реального положения дел. – В помещении становится очень тихо. – Что же касается Майлза, то он не имеет никакого отношения к Линвуду. Думаю, они даже ни разу не встречались. А желание допросить его говорит об уродливых сторонах жизни нашего острова – здесь относятся как к чужакам даже к тем, для кого Уэймут является родным домом. Триумвират дает разрешение стражам на краткое изучение теорий Линвуда. Начнем с его дневников. И я не желаю больше слышать ни слова про Майлза. В последующие несколько лет всем на острове будет чем заняться, помимо обсуждения беспочвенных сплетен.

Я облегченно выдыхаю – Майлз вне подозрений. Оборачиваюсь к нему – ну конечно, у него такой вид, будто он сейчас вскочит и кинется бежать: зубы стиснуты, кулаки сжаты. У меня в голове проносится все, что мы только что слышали: Линвуд, Великий Шторм, дневники.

Изломанное тело на камнях. Мы заслуживаем больше ответов, чем получаем от этих людей. И я уверена: узнав что-нибудь, они не поделятся с нами. Даже Джефф. Я прижимаюсь спиной к Майлзу и спрашиваю шепотом:

– Ты готов второй раз за ночь вломиться без спросу в чужой дом?

– Абсолютно, – с благодарностью отвечает он. – Только бы убраться подальше отсюда.

Глава девятнадцатая

Оставив взрослых ругаться, мы проскальзываем обратно в подсобку и плотно прикрываем за собой дверь. Комнату то и дело освещают пульсирующие вспышки фонаря на маяке. Пробираемся назад, все так же натыкаясь на различные предметы, но на этот раз выходим через дверь, а не через окно, и дальше движемся пешком. Гейл ждет нас в укрытии неподалеку от маяка. У меня в голове без остановки вертятся слова Линвуда: «Великий Шторм... Великий Шторм...»

Майлз дышит на озябшие ладони и прячет их поглубже в карманы.

– Ты мне скажешь, куда мы идем? – спрашивает он.

– В школу. Доберемся отсюда за пять минут. Хочу поискать еще кое-какую информацию.

Дыхание вырывается у него изо рта облачком пара.

– Школа! Вот чего мне так не хватало в выходной! Мистер Маклауд уже ждет нас на ночной урок!

– Ночные уроки только по будням. – Но Майлз даже не улыбается в ответ; видимо, он сейчас готов поверить во что угодно. – Шучу. Будем только ты, я и класс, полный древних дневников.

– Хочешь найти дневники Линвуда? Записи о... – он изображает пальцами кавычки, – ...Великом Шторме?

По спине пробегает холодок; сама не знаю, почему на меня так действуют эти слова. Может быть, причина в том, что нам с Норой сказал об этом сам Линвуд? Или в том, что мы же и нашли старика? Или еще в чем-то? Не могу забыть выражение страха на его лице.

Я киваю, делая вид, что меня все это ни капли не волнует.

– Скорее всего, ничего нового не обнаружится, но я хочу заглянуть в дневники до того, как в школу сбежится весь город. Не люблю секретов.

Хотя храню собственные.

– Думаешь, они что-то скрывают?

– Ага. Ты можешь идти побыстрее? – Не понимаю, что гонит меня вперед. – Великий Шторм обсуждают только шепотом, и это, если подумать, довольно странно. Обычно мы учим от корки до корки всё, что касается истории острова.

– Похоже на то, – соглашается Майлз. Я откидываю с лица взмокшие кудри. – И Поупы ведут себя ну очень подозрительно, так что вполне возможно, они что-то скрывают.

Прошуршав галькой по каменистому берегу, пересекаем небольшой участок, где растут дубы и кипрей, и выходим на восточную оконечность острова. Прямо под нами лежит долина, нежно обнимающая здание школы со всех сторон.

– Моя последняя школа была размером с городской квартал. Две тысячи учеников, двести преподавателей и вооруженные полицейские, которые патрулировали коридоры. Сразу ясно, что это чисто американское заведение. А теперь я хожу в школу, где всего один класс. – Мы начинаем спускаться в долину. Одной рукой Майлз сжимает мою ладонь, а другой накрывает ее сверху. Это получается у него настолько естественно, что я пугаюсь. – Тебе никогда не казалось, что Уэймут завис вне времени? Вас нет в настоящем, но и в прошлом вы не живете. У вас есть компьютеры и школа на один класс. Современное оружие в доме и козы для дойки на заднем дворе. Грунтовые дороги и дорогой стальной мост. – Он с восхищением смотрит на меня. – Каково это – жить вне всех культурных традиций на планете?

Я обдумываю его вопрос, пробираясь сквозь высокую траву. Слышно, как где-то вдали хлопает дверь, – это стражи и Триумвират покинули маяк. Надо спешить. Я перехожу на трусцу.

– Одиноко... зато чувствуешь себя свободной. Большинство из этих традиций все равно дурацкие. И потом, жители Уэймута вовсе не отрезаны от внешнего мира. Нам доставляют книги и кино. Но при мысли, что мир даже не догадывается о том, что мы делаем, и вообще о нашем существовании, мне становится жутко. Когда приходит Шторм, остров встречает его в одиночку. Мы – как крошечный огонек против моря тьмы.

– Даже представить страшно, – тоскливо вздыхает бегущий рядом Майлз.

«А ты попробуй так жить», – мысленно отвечаю я.

Мы подбегаем к школе. Навалившись на дверь, я ровно один раз поворачиваю железные ручки против часовой стрелки. Щелкает, отпираясь, замок.

– Мистер Маклауд понимает фразу «доступ к информации» буквально.

Мы проходим за деревянную дверь. Я почти физически ощущаю, как Триумвират дышит нам в затылок – наверняка они тоже направляются в школу за дневниками Линвуда, – поэтому надо действовать очень быстро. Над школьными досками с правой стороны навешены огромные книжные полки, сосновые, сильно потертые. Я подбегаю к ним.

– Это уэймутский Канон – собрание канонических книг, хранящих нашу историю, наше наследие. В него включены дневники всех, кто здесь когда-либо жил; они содержат все знания, собранные нами о Шторме... Ну, так я думала до сегодняшнего дня.

Мне никогда не приходило в голову, что Триумвират может скрывать какую-то информацию. От одного этого предположения перехватывает дыхание. История нашего острова зиждется на доверии – во всяком случае, сейчас. Но ведь так было не всегда. Чему же тут удивляться?

Я снимаю с полки один из дневников.

– До семидесятых годов двадцатого века дневники разрешалось читать только уэймутским мужчинам. А они получали доступ лишь после того, как доставали свою железную плетку.

Майлз через плечо оглядывается на дверь.

– Мне надо знать, что это такое?

Я нервно сдуваю пыль с обложек, пытаясь понять, нужны ли мне конкретно эти книги.

– Через несколько лет, наверное, придется узнать. Все изменилось после Шторма 1971 года. Тогда погибло очень много мужчин в возрасте от пятидесяти до восьмидесяти лет, остались только молодые, ну и женщины с детьми. Не обращая внимания на вопли выживших мужчин, женщины ворвались в школу и прочитали канонические книги, после чего внесли изменения в некоторые законы. Теперь жители Уэймута женского пола тоже могут быть членами Триумвирата. И то, что с тех пор смертей во время Штормов стало гораздо меньше, вовсе не случайность.

Я просматриваю корешки книг – ничего. Ничего!

– Поразительно, насколько эффективнее идет борьба со злом, когда люди разных полов и возрастов сражаются вместе. – Майлз снова оглядывается через плечо. – Слушай, я не против беседы о роли литературы в борьбе за женскую независимость, но, может, нам ускориться? Не хочу, чтобы меня здесь застукали. Местные и так относятся ко мне с особой симпатией.

Майлз шутит, но я все равно улавливаю в его голосе обиду. Не отвечая на шутку, я мужественно смотрю ему прямо в глаза.

– Ты симпатичен мне, Майлз. И ты симпатичен острову. Разве не чувствуешь?

Он собирается что-то ответить, но я уже снова отворачиваюсь к полкам. Переплетенные в кожу дневники хранятся на самом верху между учебниками по истории Новой Шотландии и несколькими томами жуткой и мрачной поэзии Минтусов. Подтащив стремянку, быстро взбираюсь по ней и осторожно выпрямляюсь, балансируя на верхней перекладине. На склоне уже звенят голоса.

– Скорее! Они почти пришли!

Майлз придерживает стремянку. Я бросаю на него взгляд, но он не отрываясь рассматривает огромный гобелен, занимающий всю западную стену. На полотнище выткана сцена первого Шторма – волны, разбивающиеся о берег, серые завитки тумана над морем Ужаса. А по волнам несется верхом на бледном коне смерть в плаще с капюшоном. По нижнему краю гобелена вышиты годы Штормов, а под ними – имена погибших. Поспешно отвожу взгляд от числа 2012; к горлу подступает ком, к глазам – слезы. Имена под этим числом я знаю наизусть.

– Когда я первый раз увидел эту штуку, – раздается из темноты напряженный голос Майлза, – то принял ее за странноватый образец народного творчества. Вот уж не знал, что смотрю на документ эпохи.

Я торопливо перекидываю книги с одной стороны полки на другую.

– Во время Шторма нужно продержаться всю ночь. Целую ночь – или всего лишь ночь.

– Тебя послушать, так кажется, что это довольно просто.

– Нет... совсем нет.

Не уверена, что смогу пережить это снова.

Я захлопываю книгу, расстроенная, что не вижу искомого – дневников Линвуда.

– Их здесь нет, но они должны быть. Черт! Значит, дневники у него дома.

Уже собираюсь слезать, как вдруг замечаю еще ряд Штормовых дневников. Поспешно тянусь к ним и вдруг вспоминаю.

– Ты помнишь цифры, вырезанные на стволе дерева, под которым мы нашли Линвуда? Один, шесть, семь, восемь.

– Да. – Майлз морщит лоб. – Я думал, это какие-то измерения, которые он сделал с помощью своего прибора.

– Я тогда тоже так решила, но, может быть, это не измерения. – Меня вдруг охватывает волнение. – Может, это годы.

Обрадованно тянусь к дневнику за 1876 год. Хорошая идея. Даже если ошибочная, все равно стоит проверить. В тот момент, когда я снимаю дневник с полки, в окна ударяет свет фонариков.

Стражи и Триумвират уже совсем близко.

– Мейбл, уходим! – вскрикивает Майлз.

Сунув дневник под куртку, я начинаю осторожно спускаться по перекладинам, но на середине лестницы Майлз, не выдержав, подхватывает меня на руки. Мои кроссовки болтаются в нескольких сантиметрах от пола, а голова Майлза оказывается у меня под подбородком. Он поднимает лицо и взглядом спрашивает разрешения, а я взглядом отвечаю: «Да, да, пожалуйста». Его руки скользят вдоль моей спины, я опускаюсь все ниже, пока, наконец, наши глаза не оказываются на одном уровне, а носы практически соприкасаются.

Мне не хочется отодвигаться. Быть рядом с ним – так естественно, как будто мы всю жизнь стремились навстречу друг другу. И все же надо идти, ведь мир не замрет по моему велению. Я парю над землей – образно и буквально, – потому что Майлз держит меня на руках. Его глаза – как большие коричневые каштаны. Наши лица сближаются еще сильнее во мраке классной комнаты, но тут прямо за дверью раздаются громкие голоса, и мы резко отстраняемся. Мне становится страшно – стражи не должны нас обнаружить. Майлз отпускает руки, и я возвращаюсь – физически и духовно – на грешную землю.

– Куда бежать? – с отчаянием спрашивает он.

– Здесь есть запасной выход. Пошли, – шепчу я.

Скрипит входная дверь, но мы уже спрятались, присев за столом мистера Маклауда. Слышен голос Алистера:

– Дневники Линвуда должны быть здесь.

Я быстро ползу к выходу – Майлз не отстает, – но у самой двери замираю: взрослые наверняка услышат, как она откроется, а значит, надо улепетывать со всех ног.

– Раз. Два. Три.

Я распахиваю дверь, и мы выкатываемся в ночь и мчимся всё дальше от школы. Несемся тенями, взбудораженные друг другом и адреналином, который разливается огнем по венам.

* * *

Когда Майлз наконец останавливает машину перед моим домом, уже очень поздно.

– Беги скорее. Тебя наверняка ждут.

Понятно, о чем он: сквозь пыльное ветровое стекло я вижу Гали, которая сидит на ступеньках, обхватив колени руками. Ее фигурка четко очерчена светом горящей на веранде лампы. Гали насмешливо машет Майлзу рукой, но он не обращает на нее внимания.

– Знаю. Моя сестра – это что-то, – отвечаю я.

Майлз вдруг неловко отодвигается от меня, и настроение в машине мгновенно меняется – пропадает ощущение тепла и веселья, которые он излучал во время нашей последней поездки.

Потянувшись, Майлз открывает мне дверь.

– Ну что, наверное, еще увидимся? Может, в классе на перемене.

Его голос кажется холодным и далеким, и я не понимаю почему, – ведь всего минуту назад мы обнимались так, что сыпались искры. Что я сделала неправильно? Или Гали не так посмотрела?

Я озадачена, растеряна, обижена. Перед глазами все расплывается от слез.

– Ты серьезно? «Наверное, еще увидимся»? А как же дневники? Как?..

Я не договариваю, но все и так понятно.

А как же то, что произошло между нами?

Майлз натужно улыбается, и я вдруг снова вижу того сдержанного, закрытого парня, которым он был во время нашей первой встречи в школе. Да он способен меняться по щелчку! Это пугает меня и приводит в недоумение.

– Ну, мы же не нашли дневники, так что...

Майлз смотрит прямо перед собой и говорит как автомат, но я вижу, что у него дрожат пальцы. Кажется, он тоже испугался. В чем дело?

– Что с тобой? Ты не меньше меня хотел знать правду, которую скрывает Триумвират, а теперь говоришь «Еще увидимся»?

Внутри у меня вскипают тревога и гнев, в памяти невольно всплывают моменты, предшествовавшие уроку вождения, прогулке по лесу, заботе о ранах и хохоту до боли в ребрах. Я вспоминаю день, когда Майлз только появился в школе, разговор у огня на вечеринке. Его попытку выведать у странной девчонки с острова ответы на свои вопросы.

Мой голос дрожит, хотя я пытаюсь скрыть обиду:

– Ты просто не хочешь общаться с Беври, вот и все.

Майлз резко поворачивает голову в мою сторону:

– Мейбл, ты тут ни при чем.

– Врешь.

– Просто... Я даже не понимаю, зачем я здесь. Особенно после этой ночи. Извини, но на меня сразу навалилось слишком много всего. Пока я переваривал информацию про Шторм, прибавился еще и Великий Шторм. И каким образом во все это безумие замешалось мое имя? И... и... – Он смотрит на меня.

Я чувствую, как вокруг него растет стена, просто физически ощущаю, как она сминает все мои надежды насчет меня и Майлза. Насчет всего. Он вдруг становится таким же, как все на этом острове, а не особенным Майлзом с ясным насмешливым взглядом, который пробуждает во мне мечту о свободе.

– Мне пора. – Его слова падают в тишину, разделившую нас, точно пропасть.

Я смотрю на него долгим взглядом, не веря, что это тот самый парень, который так жадно вглядывался в мои глаза в темноте класса. Майлз изо всех сил стискивает руль и прижимается к нему лбом.

– Пожалуйста, Мейбл. Ты не даешь мне уехать.

Он даже не поворачивается ко мне.

Я выскакиваю из машины и с такой силой хлопаю дверцей, что удар наверняка отдается ему в зубы. Проследив за тем, как я поднимаюсь по ступеням, Майлз рассерженно вжимает педаль в пол.

Гали встает мне навстречу.

– И вот из-за этого парня ты сходишь с ума? Из-за него? – изумленно спрашивает она.

– Гали, отстань. Я не в настроении.

Торопливо прохожу мимо. Только бы она не заметила обиду и растерянность на моем лице. Гали следует за мной, и мы вместе отправляемся на кухню.

– Ну... Как прошла ночь? – В ее голосе столько яда, что укус стал бы смертельным.

У меня тянет живот. Что же случилось? Как вышло, что лучший день в моей жизни вдруг превратился в худший?

Я пытаюсь делать вид, что ничего не произошло.

– Мы с Майлзом прокрались в маяк и подслушали, как Триумвират обсуждал ситуацию с Линвудом. Они ищут его дневники. – Я торопливо перевожу разговор на другую тему, подальше от Майлза. – Чай будешь?

– Ага, со вкусом меда.

Гали улыбается. Уже хорошо. Мы больше не на ножах. Я облегченно выдыхаю. Мне сейчас так нужен друг.

– Там были и стражи, и Триумвират? – Сестра изучающе сверлит меня взглядом зеленых глаз.

– Угу. Одним словом, мы с Майлзом рванули в школу, чтобы забрать дневники Линвуда из Канона раньше Триумвирата. И знаешь что?

– Их там нет.

Я снимаю кружку с крючка над раковиной.

– Точно. Тайна становится еще таинственнее. И остается только одно место, где их еще можно поискать.

– Да, но если ты пойдешь к Поупам, не обойтись без встречи с Корделией и Эриком.

Мы издаем дружный стон.

Я словно смотрю на себя со стороны: внешне держусь как ни в чем не бывало, а внутри готова рыдать из-за Майлза. Какого черта?

– Мне не так чтобы по вкусу общение с самыми неприятными людьми на острове. – Я ставлю чайник на плиту, стараясь сдержать предательскую дрожь в голосе.

Корделия и Эрик с детства были злыми и даже жестокими, будто мстили за недостаток любви, которую не получали от родителей (красивых, талантливых и эгоистичных), хотя семеро старших братьев и сестер всегда окружали младших заботой и нежностью.

Наверное, я могла бы их пожалеть, если бы они не были такими подлыми. Корделия когда-то дружила с Гали, но давно перестала приходить к нам; в ее четко выстроенном мире нет места странностям, спутавшим жизнь моей сестры. Корделия оставила Гали в прошлом, и каждый раз при встрече с ней мне хочется ударить ее по лицу.

От чая в кружке поднимаются завитки пара, сбоку ко мне привалилась сестра. В ночи за окном стрекочут кузнечики. Идеально. Но Гали быстро нарушает идиллию.

– Можно мне кое о чем спросить? Почему тебя это так волнует? Я понимаю, что ты сильно переживала, когда вы обнаружили Линвуда в Осином лесу, но, может быть, взрослые сами во всем разберутся?

Как ей объяснить, что, едва увидев Линвуда, я сразу ощутила присутствие каких-то иных сил? Майлз вызывает во мне странные чувства, и я невольно задаюсь вопросом, не связано ли это с тем, что происходит на острове. Жизнь стала похожа на бесконечный лабиринт, и я брожу по нему без карты.

– Ну, во‐первых, некоторые взрослые во время встречи обвинили Майлза. Не в смерти Линвуда, но в том, что его появление нарушило порядок вещей на Уэймуте. Они не хотят, чтобы он здесь был.

– А что, если они правы? – спрашивает сестра.

Я бросаю на нее гневный взгляд.

– Прекрати. Гали. Просто... не надо. У меня сейчас нет на это сил.

Зачем я вообще заговорила о нем при сестре?

Теперь приходится оправдываться.

– До его появления я была как замороженная, просто выполняла то, что полагается. Убедила себя, что мне нельзя радоваться жизни из-за своей семьи, но я больше не могу сдерживаться. И зачем ты вмешиваешься? Это не имеет никакого отношения к тебе.

Я снова вспоминаю, как Майлз прижимается лбом к рулю. Что случилось?

Гали вздыхает.

– Мейбл, меня тревожит то, что желание быть с ним мешает тебе трезво мыслить. И потом, что в нем есть такого, чего не хватает мне? Нас и так мало друг у друга! Ты, я и Джефф, ну еще немножко мамы. Только мы имеем значение.

– Я не пытаюсь заменить тебя им, Гали, – качаю головой я. – Просто освобождаю немного места для еще одного человека. И потом, не целоваться же мне с тобой.

Гали изображает, что ее тошнит, потом направляется к лестнице.

– Ну, теперь ты дома и в безопасности, значит, я могу спокойно спать. Не забудь запереть дверь. Сочувствую, что ты не нашла то, что искала.

Я наблюдаю за тем, как она поднимается по лестнице, потом слышу, как у нее хлопает дверь.

Теперь я одна на темной кухне; над столом поднимается пар от моей кружки.

– Ты в порядке? – Я так и подскакиваю от неожиданности. В дверях стоит Джефф; слабая подсветка холодильника бросает на его лицо голубые отблески. – Извини. Не хотел тебя напугать. Мне показалось, что я слышу голос, вот и решил проверить. Когда ты вернулась домой?

– В смысле? – Я напускаю на себя невинный вид.

Его дружеский тон сразу меняется на недоверчивый и раздраженный.

– Я знаю, что ты была не дома и с Майлзом. Видел, как его машина только что покинула нашу подъездную дорожку. Что за куча металлолома! Там хоть ремни безопасности есть? Ладно, забудь. Даже не хочу знать. – Джефф пристально смотрит на меня поверх очков, съехавших на кончик носа. – Только не надо путать меня с доверчивым родителем, и было бы довольно неосмотрительно думать так об Алистере. Мы прекрасно знаем, что происходит, – это ясно, как чертов день. И хотя я действительно очень рад, что ты подружилась с Майлзом, вам обоим пока лучше не демонстрировать свои отношения, тем более так быстро.

У меня вспыхивают щеки.

– Мы только познакомились, и это никак нельзя назвать отношениями, во всяком случае пока. – Я вспоминаю, как Майлз отвел глаза, когда довез меня до дома; вспоминаю его холод и отстраненность. Может быть, именно в этот момент он наконец все понял: я просто странная Мейбл из большого дома на холме. А может, вообще ничего не было и я все придумала, нафантазировала, что новенький мальчик не сводит с меня глаз. – О чем ты говоришь? Есть какая-то причина, по которой мы не должны показывать окружающим, что нравимся друг другу?

Джефф украдкой бросает на меня взгляд.

– Отношения с Майлзом могут привести к обсуждению определенных тем. А Беври не хотят, чтобы эти темы обсуждал весь остров.

– Какие, например?

– Ну, думаю, ты знаешь, что нам не нужны разговоры про Гали. Это может... ранить, – осторожно отвечает Джефф. – Знаешь, неважно. Уже поздно. Иди-ка спать. Мне не нравится, что ты торчишь тут в темноте. – Он смотрит в окно. – И будь осторожна. Последнее время Уэймут неспокоен. Это висит в воздухе.

У меня по спине пробегает холодок; Джеффу не свойственно преувеличивать. Я встаю, чтобы уйти, и он ласково кладет руку мне на плечо.

– Я мечтаю, чтобы ты была счастлива, Мейбл. Надеюсь, ты и сама это знаешь. Это мое величайшее желание. Я рад, что с появлением Майлза ты ожила. – Тут Джефф становится похож на гордого папочку, и у меня мучительно сжимается сердце. Не хочется говорить ему, что, возможно, ничего из этого не выйдет. – Кстати, ты в школе ничего не нашла?

Я холодею и медленно поворачиваюсь на ступеньке, ощущая под курткой дневник за 1876 год.

– Я же предупредил. – Джефф выключает свет. – Не надо путать меня с доверчивыми родителями.

Сестра Мари-Роз Пеллетье, апрель 1908 года

Молитва против прóклятых

Примечание Рида Маклауда: Сестра Мари-Роз Пеллетье – героиня местной легенды. Она первая письменно высказала предположение о защитных свойствах железа, соли и бумаги против мертвых. Некоторые полагают, что, возможно, именно она и открыла эти свойства.

Глава двадцатая

Моя рука погружается глубоко в мешок с солью, твердые кристаллы приятно перекатываются между кончиками пальцев. Достав горсть и осторожно подув на ладонь, я осыпаю кристаллами растения у моих ног. Вокруг дома уже пробиваются болиголов, чертополох, дикие флоксы, а значит, пора устроить им первое крещение солью. У нас на острове умение подсаливать садовые растения – это особое искусство. Слишком много соли пересушит почву и погубит цветы, слишком малое ее количество ничего не даст. Зато правильно посоленные растения обретают пусть небольшие, но все же защитные свойства. Они не остановят мертвых, но, возможно, помогут их задержать.

Волосы, заплетенные в косу, падают мне на плечо, пока я аккуратно помещаю несколько крупинок соли в чашечку едва распустившегося тюльпана. Выпрямляюсь и подставляю лицо утреннему солнцу. Мешок с солью висит, привязанный, у меня на поясе. Как хорошо. Джефф, уютно устроившись на веранде, читает историческую повесть, мама еще спит – как обычно, – а Гали у себя наверху сидит в чате, посвященном агорафобии.

С нашего последнего разговора с Майлзом прошло три дня. Он несколько раз звонил, но я велела Джеффу отвечать, что занята. Мой страж так и отвечал, причем с особым ехидством, без которого вполне можно было бы обойтись.

На следующее утро после нашего приключения на маяке я пришла к выводу, что холодность Майлза абсолютно ничем не оправдана и мне нужно время, чтобы разобраться в произошедшем. Может, тогда будет не так больно. А самое неприятное то, что с каждым звонком Майлза, на который я отказываюсь отвечать, на лице Гали все отчетливее проступает самодовольное выражение. Это видно по изгибу ее губ, по вздернутой брови. Я демонстративно не замечаю этого – укрепляю дом вместе с мамой, доделываю домашние задания, которые надо было выполнить в каникулы, и всячески стараюсь не думать про Майлза Кэбота. И потом, у меня ведь еще есть Штормовой дневник. Шторм 1876 года был кошмаром наяву, самым страшным из всех, о каких я знаю. Я уже читала когда-то этот дневник, но много лет назад, и теперь все, что там описывается, предстает в ином свете. Это был не просто Шторм, а ШТОРМ. Туман упал мгновенно. Шесть домов были смыты в море, семнадцать человек погибли – в основном дети. Сохранились странные истории о водном рае, о реках из оледеневших мертвецов, текущих по суше. О неземном свете, раздирающем остров. История о том, как был разрушен деревянный мост.

Интереснее всего читать раздел, в котором автор рассказывает о давней дружбе между Кэботами и Беври. А я и не догадывалась, что в старину наши два дома сражались вместе, а не по отдельности. Сейчас об этом не учат в школе, сейчас каждый дом сам за себя.

После чтения дневника мне снятся ужасные сны – красные огни, вздымающееся дугой пламя; тело Норы, плавающее на воде лицом вниз. Я вздрагиваю и просыпаюсь, сжимая простыню вспотевшими руками, и больше уже не засыпаю. Вчера я дочитала дневник до конца. Я устала вникать в рукописный текст и старинные обороты из 1876 года и не рвусь их перечитывать. Мне нужно выспаться. И отвлечься.

Посолив сад, я возвращаюсь в дом и высыпаю остатки кристаллов в солевые бочки. Выйдя после этого на кухню, чувствую, что Гали смотрит на меня через стол. С улыбкой сажусь рядом. Этот стол служил многим поколениям нашей семьи. Его углы покоробились от влаги, древесина кое-где разбухла и рассохлась. Стол слегка покосился, но все еще крепко стоит на четырех ногах. Он пережил много Штормов, на протяжении сотен лет кормил моих предков трижды в день, но неизвестно, выдержит ли каменное молчание моей сестры.

– Сегодня нам будет очень одиноко, если ты не перестанешь играть в молчанку.

Я вижу, что ее решимость ослабла, – Гали ненавидит одиночество гораздо сильнее, чем любит злиться.

– Вот мне просто интересно, ты никогда не думала о том, что все это напрасно? Всякие фортификации, меры безопасности? Если мы умрем, кому будут нужны все эти твои соленые цветочки? Как там в цитате говорится? «...Много и шума, и страстей, но смысла нет»? Это откуда?

Я делаю глоток молока, наверняка парного, с утренней дойки.

Джефф обожает нашу корову Милли.

– Это цитата из «Макбета». Вообще-то она начинается так: «Жизнь – ускользающая тень...»^[10]

– Ну конечно, вечно ты все знаешь, ботанка несчастная.

Я шутливо замахиваюсь на нее, и она тычет меня под руку пальцем.

– Мистер Маклауд умер бы от стыда за тебя, потому что ты этого не знаешь.

– Я всегда его раздражала, – пожимает плечами Гали и отворачивается.

Глядя на сестру, я думаю, какая она красавица, любуюсь тем, как играет солнце в ее рыжих волосах, как похожи на язычки пламени завитки у нее на лбу.

– Ну правда, вдруг все зря?

– Давай посмотрим на это с другой стороны. По крайней мере, из нас получатся отличные строители укреплений на случай зомби-апокалипсиса.

– Буквально самые лучшие, какие только могут быть. – Помолчав, Гали продолжает: – Собираюсь сегодня начать новое одеяло. Не хочешь помочь? Думаю сделать крупную вязку с вкраплениями белой пряжи.

Я кривлюсь; Гали прекрасно знает, как я отношусь к рукоделию, до какой степени ненавижу его.

– Конечно.

Поднимаюсь из-за стола, чтобы пойти переодеть «соленую» одежду, и тут звонит телефон на стене. Его пронзительное дребезжание разносится по всему дому.

– Спорим, это опять Майлз. – Гали закатывает глаза. – Забудь, бро.

Я оглядываюсь в поисках Джеффа, но он где-то прячется. Еще через минуту мама орет:

– Да ответьте уже, пожалуйста, кто-нибудь, ради бога!

Снимаю трубку, мысленно готовясь услышать голос Майлза и сжать сердце в кулак. Я отчаянно хочу и в то же время не хочу, чтобы это был он. Но это не он.

– Мейбл! Господи, ты уже слышала?

Это Нора, и она вне себя от волнения. У меня екает сердце.

– Но? Что я должна была услышать? Я не знаю, о чем ты. С тобой все в порядке?

Нора на том конце провода набирает в грудь побольше воздуху.

– Да, я в порядке, не пугайся. Но, Мейбл, они забрали его. Майлза.

– Кто – они? Что это значит?

Ее голос звучит чуть тише.

– Несколько минут назад Эдмунд, Эрик и другие мальчишки вытащили Майлза из дома Кэботов... Мейбл... они повели его к морю Ужаса, чтобы заставить нырять за железной плеткой. У Костяного барьера.

Я до боли захлебываюсь воздухом, потом выдыхаю:

– Господи...

Трубка чудом не падает у меня из рук. Ныряние за железной плеткой – обряд посвящения, который проходят все мальчики на острове Уэймут.

Увидев мое убитое лицо, Гали вскакивает из-за стола.

– Что случилось? – с тревогой спрашивает она.

– Майлз. Ребята повели его к Костяному барьеру. Хотят, чтобы он нырнул за железной плеткой.

Гали, бледнея, начинает проговаривать вслух мысли, проносящиеся у меня в голове.

– Что? Нет. Они не могут так поступить. Он же совершенно не готов! Наши мальчишки тренируются с младенчества. Господи, Мейбл... он же там погибнет.

Костяной барьер... «Барьер» в переводе с французского означает «преграда, препятствие». Отметка, которую можно преодолеть только после того, как полностью подготовишься к этому; черта, за которой скрывается невыразимый ужас... А они хотят швырнуть туда Майлза.

Прекрати тонуть в собственных мыслях! Сделай что-нибудь!

– Вызови Эдмунда по рации! Скажи, чтобы они это прекратили! – приказываю я.

– Он сам сообщил мне, что мальчишки ведут его к Костяному барьеру! Я его умоляла не делать этого, но Эдмунд просто отключил связь. Придурок! Он меня достал. По его словам я поняла, что некоторые ребята в курсе, о чем шла речь на встрече Триумвирата, – ну, ты знаешь, насчет Майлза, – вот они и решили его проучить. Все уже происходит, Мейбл. Мы опоздали.

Скорее всего, она права... но нет... я должна хотя бы попытаться. Я, конечно, страшно зла на Майлза, но вместе с ним в мою жизнь вернулся свет. Майлз не заслуживает того, что может с ним случиться. И он тоже чувствует себя потерянным, как и я.

– Я иду на пирс. Ты тоже приходи, если сможешь.

Кидаю трубку, не дожидаясь ответа – некогда, – и бегу к двери.

Если я сейчас остановлюсь, потом будет слишком поздно. Если начну думать об этом, я могу не успеть.

И тут Гали встает у меня на пути, загораживая дверь своим легким тельцем.

– Мейбл, ты же понимаешь, что не остановишь их. Ну может, с ним будет все в порядке!

Я натягиваю ботинки.

– Ага, а может, не будет, и тогда ответственность ляжет на меня. Я должна была предупредить его об этом. Черт! Спорим, за этим стоит Эрик Поуп!

Какое-то мгновение кажется, что Гали попытается остановить меня силой – ха, ну пусть попробует, – но вместо этого она вкладывает в мою ладонь ключи от машины Джеффа и загибает мне пальцы.

– Я знаю, что прошлой ночью у тебя был урок вождения. Постарайся не разбить машину, а то наш страж реально взбесится. – Гали придвигается почти вплотную ко мне. – И серьезно, будь осторожна. Ты же помнишь, что пирс находится очень близко от Костяного барьера. И потом, я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь проводил обряд посвящения незадолго до Шторма. Никогда.

Я замираю от страха, а через минуту уже мчусь к гаражу, сжимая ключи в кулаке. Майлз, я скоро!

«Субару» Джеффа гораздо симпатичнее «хонды» Майлза. Внутри чисто, сиденья обиты мягкой серой кожей, а панель управления имеет красивую обтекаемую форму. И машина слушается легкого движения руки. Через секунду я уже еду со скоростью не менее сорока миль в час по единственной однополосной дороге, тянущейся через весь остров, и мне плевать, если меня увидят. Можно не сомневаться в том, что, когда Джефф узнает – а он обязательно узнает, – меня запрут дома навечно, но разве это будет иметь значение, если Майлза не станет?

Стиснув зубы, делаю стремительный поворот. Я даже не осознавала, какой стала бесчувственной, пока не появился Майлз с дурацким рюкзаком, не скрывающий своего горя. И тут я поняла, сколько всего в себе похоронила. Черт бы побрал этого парня.

Миновав съезд к дому Минтусов, я сворачиваю налево, на небольшую, скрытую от глаз дорогу, и еду к морю Ужаса окольным путем. Впереди высится скала, на которой стоит дом Минтусов, окруженный со всех сторон знаменитыми белыми соснами. Я уверена, что страж Минтусов Дарси успеет заметить, как я пролетаю мимо их веранды, и тут же помчится звонить Джеффу, своему лучшему другу. Супер.

Машина поднимается на гребень, огибающий северо-восточную оконечность острова, и я снижаю скорость. Единственное, чего Майлзу сейчас не хватает, это чтобы я, спеша ему на помощь, вылетела из машины. Дорога становится еще круче, деревья остаются позади, а впереди возникает полоска Нежного побережья. Когда-то мы с папой собирали там устриц, и он рассказал мне, что Нежное побережье – подарок обитателям Уэймута, уравновешивающий ярость моря Ужаса. Благодаря этому подарку – доброму морю – у нас есть все необходимое для жизни здесь.

Сейчас я направляюсь к тому месту, где оба моря сходятся.

Впереди внезапно возникает небольшой деревянный забор, и я резко, гораздо сильнее, чем намеревалась, ударяю по тормозам. Машина дергается и замирает, а я влетаю лицом в руль. Чувствую кровь на губе, но мне не до нее. Я распахиваю дверцу и, бросив ключи в замке зажигания, выскакиваю и бегу вдоль забора, пока не нахожу то, что мне надо, – маленький пролом, за которым начинается дорога к Нежному берегу. Это узкая, ничем не огороженная тропа с каскадом крутых спусков, ведущая к морю. Я сбегаю по ней, скользя по камням подошвами ботинок.

Чем ближе к пирсу, тем отчетливее слышны прилетающие с ветерком мальчишеские голоса, которые уже начинают ломаться с ростом уровня тестостерона. Черт, черт, черт. Тропа делает поворот, и внезапно передо мной предстает сразу вся линия побережья. На пересечении троп я останавливаюсь, пытаясь отдышаться и одновременно окидывая взглядом открывшийся вид.

Я до последнего надеялась, что Нора ошиблась. Может, ребята все вместе сидят на пляже, передавая по кругу вонючее пиво, и наши мальчики, смущаясь, расспрашивают Майлза о том, какие в Сиэтле девчонки. Но нет. Ничего подобного.

Человек двенадцать парней столпились на металлическом пирсе, выдающемся далеко в море. Пирс – как символ границы между Нежным морем и морем Ужаса. Примерно в четверти мили от его дальнего края качается на волнах длинная белая полоса, похожая на гирлянду поплавков в бассейне; она тянется в обе стороны, насколько хватает глаз.

Только эти поплавки сделаны из костей наших предков.

Шумно сбегая по склону, я вижу, как несколько голов поворачиваются в мою сторону. Все мальчишки, с которыми я выросла, сейчас здесь: Эрик Поуп, Эдмунд и Слоун Никерсоны, Райленд Маклауд и Чедвик Минтус. Феллон Бодмалл и Вэн Граймс тоже присоединились, хотя эти громилы закончили школу в прошлом году. Парни притащили с собой даже самых маленьких – Нориного братишку Джеймса и Хадсона Пеллетье. Те словно окаменели от страха. Райленд Маклауд стоит в самом начале пирса, с неодобрительным видом скрестив руки на груди. Я проношусь мимо, метнув на него уничижительный взгляд.

– Какого черта вы творите? – ору я.

Сильный порыв ветра едва не скидывает меня в воду. Над нами нависло серое небо, волны одна за другой ударяются о берег. Слева от меня мирно плещется Нежное море. Справа визжит море Ужаса. Я прохожу, распихивая совершенно озверевших мальчишек, ощущая общий предгрозовой настрой, готовый в любой момент превратиться в бурю.

Когда я прохожу мимо Слоуна Никерсона, он хватает меня за предплечье и, по-дружески притянув к себе, шепчет:

– Останови их. Эрик совсем свихнулся.

По его коричневой коже бусинами скатывается пот.

Я смотрю на него, не скрывая разочарования:

– А ты почему не остановил?

Вырываю у Слоуна свою руку и иду дальше. Мальчишки расступаются передо мной, как вода, и наконец я вижу напряженно замершего Майлза, которого окружили Эрик Поуп, Эдмунд Никерсон и Феллон Бодмалл. Я всегда недолюбливала Эрика, но сейчас, при виде того, как он вцепился в плечо Майлза, во мне вспыхивает ненависть.

Майлз замечает меня, и его губы кривятся в слабой улыбке, а в глазах такая радость, что у меня едва не подгибаются колени.

Эрик медленно поднимает на меня недобрый взгляд, его белокурые волосы треплет ветер.

– Ого, Мейбл Беври наконец-то осчастливила нас своим святым присутствием. Что сподвигло тебя присоединиться к нам, подруга? Заскучала у родного фундамента? – Эрик указывает кивком на Майлза. – До меня дошли слухи, что ты предпочитаешь компанию этого чужака своим уэймутским друзьям. Я, конечно, не поверил, но, судя по выражению твоего лица, тебе и правда нравится этот неудавшийся Кэбот. – Он подталкивает Майлза вперед. – Не злись, Мейбл. Мы его сюда не волоком притащили, он сам пришел. Хочет быть одним из нас, правда, парень?

– Ну да, когда ты один против девятерых, – раздраженно отвечает Майлз, – выбор невелик. А вы те еще смельчаки, навалились на человека, мирно спавшего в собственной кровати, когда его дяди и братьев не было дома.

– Ты пока не человек, – замечает Эдмунд, – но станешь им после того, что сейчас произойдет.

Я бросаю на Эдмунда злобный взгляд. Никогда не была в восторге от него, но сейчас он не похож на себя настоящего.

– Зачем ты им помогаешь? Ты ведь на самом деле не такой, ты лучше. – Я поворачиваюсь к остальным. – Вообразили, что это поможет вам почувствовать себя взрослыми мальчиками? – Мой взгляд падает на Джеймса и Хадсона, которым едва исполнилось двенадцать. – Или, показывая свою власть над другими, вы меньше боитесь Шторма?

Феллон Бодмалл делает угрожающий шаг в мою сторону.

– Ты же знаешь, что по традиции женщинам запрещено присутствовать во время обряда. Это только для мужчин. Убирайся отсюда, да поскорее, пока кто-нибудь не вызвал твоего стража, чтобы он тебя забрал.

Но я не боюсь Феллона.

– Да что ты говоришь! Вообще-то я тут не одна традиции нарушаю. Насколько мне известно, нырять у Костяного барьера можно только мальчикам, выросшим на острове. Мальчикам, которые знают, что им предстоит, и которых всю жизнь приучали к морю Ужасов. Вы нарушаете историческую традицию острова, и почему? Испугались новенького? Думаешь, ему нужна твоя хибара, Феллон?

У Бодмалла ноздри раздуваются от ярости: их дом – самый маленький и низкий на острове.

– Послушай, деточка, – цедит он, подступая еще ближе, – если Майлз хочет, чтобы его считали одним из нас, он должен это заслужить.

Бодмалл продолжает наступать, словно хочет как следует толкнуть меня, но я не двигаюсь с места, хотя ноги слегка дрожат, и продолжаю вызывающе смотреть ему в глаза. Неожиданно Майлз выступает вперед, загораживая меня от Феллона. Он гораздо тоньше, чем Бодмалл, зато смотрит на эту халкообразную груду мышц шести с половиной футов высотой сверху вниз. Его глаза потемнели от гнева. Майлз вдруг открывается мне с совершенно новой стороны.

– Только тронь ее, и, клянусь, я тебя в землю закопаю.

Эрик у меня за спиной хлопает в ладоши с нездоровым восторгом.

– Ага! Да! Да! Вот он, городской пацан, которого я хотел увидеть. Ты скрывал от нас свою сущность, Кэбот. Я знал, что ты на самом деле не дурак подраться. – Я впервые замечаю, какая хищная у Эрика улыбка. – Ну а сейчас все успокоились. Феллон, серьезно, расслабься. – Эрик поворачивается к Майлзу. – Послушай, Кэбот, я хочу, чтобы ты на секунду представил себя одним из нас. Ты вырос на острове Уэймут. Родился здесь и учился выживать в Шторм. Ты день за днем укрепляешь свой дом, в школе читаешь истории о своих предках, произносишь заклинания над краеугольными камнями фундамента. Воспитываясь здесь, ты пожертвовал нормальной жизнью ради права защищать этот остров. Возможно, ты уже потерял брата или сестру. Может быть, у тебя на глазах погиб твой дедушка. Или отец. – Эрик встречается со мной взглядом. – Но солью, железом и бумагой ты заслужил это право.

Мальчишки медленно берут нас в кольцо. Майлз касается моей руки, и я сплетаю свои пальцы с его пальцами и крепко их сжимаю. Волны под пирсом яростно бьются об опоры.

Эрик обходит нас кругом, продолжая говорить. Его голос рокочет подобно волнам.

– Но, поскольку ты решил пропустить все предыдущие ступени становления мужчиной на острове Уэймут, я подумал, может быть, ты окажешь нам любезность и выполнишь всего лишь одно пустячное задание.

Я слышу ровное дыхание Майлза; он старается не показывать страх, поскольку понимает, что его неуверенность подпитывает мальчишек, как диких псов.

– Ее здесь быть не должно, – указывает на меня Эдмунд.

– И его тоже, – резко отвечаю я. – Но, похоже, сегодня мы все нарушаем правила, разве нет?

Одарив меня жуткой улыбкой, Эрик поворачивается к друзьям.

– Боюсь, это правда. Но тебе не пробиться сквозь нас, Майлз. Так что скажешь?

Ребята начинают одновременно напевать – тихо, но твердо, и от этого звука у меня сводит челюсти. Парни смыкают круг, и сбежать от них невозможно.

– Хорошо, – чуть слышно отвечает Майлз.

И в тот же миг кто-то обхватывает меня за талию. Я мгновенно оборачиваюсь – это Слоун.

– Нет, – шепчу я, пытаясь вывернуться, но он оттаскивает меня за пределы круга. – Прекрати, Слоун! Пусти меня.

Бьюсь в его руках, но он гораздо сильнее.

– Поверь, – шипит мне в ухо Слоун, – тебе сейчас не нужно находиться в центре происходящего.

Я отчаянно сопротивляюсь, но это бесполезно; мальчики, которые всю жизнь были моими друзьями, окружают Майлза, как стая гончих, и мерное гудение превращается в песню, которую я никогда раньше не слышала.

Глава двадцать первая

Наконец пение заканчивается, мальчишки замерли и смотрят на Майлза в странной тишине. Затем Эрик подходит ближе и делает знак Феллону Бод-маллу. Тот подает ему маленькую деревянную коробочку, слегка перекошенную и почерневшую от старости.

Я знаю, что внутри, – привилегия, которой достойны лишь золотые мальчики Уэймута.

В полной тишине Эрик поднимает шкатулку над головой, словно жертвоприношение. Если бы мне не было страшно за Майлза, я, наверное, посмеялась бы тому, как серьезно и старательно выполняют обряд эти мальчики, которые до сих пор целуют маму перед сном. Крышка шкатулки украшена изображением трех сцепленных между собой квадратов – это символ Триумвирата. Эрик с улыбкой церемонно протягивает шкатулку Майлзу. И тут же Эдмунд толкает его в спину.

– На колени, – говорит он без всякого выражения. У Майлза глаза уже искрят, как кремни. – Хочешь быть одним из нас, Кэбот? Тогда вставай на колени и открывай шкатулку.

Майлз нерешительно опускается на колени и припод-нимает крышку.

Слоун крепко прижимает меня к себе.

– Мейбл, спокойно, – шипит он. – Конечно, Кэбот не должен здесь быть, но, может, все еще обойдется.

Майлз озадаченно разглядывает содержимое шкатулки.

– Что за черт?

– Достань и посмотри, – приказывает Эдмунд, изображая крутого.

Мой друг достает маленькую деревянную ручку – штырь не длиннее двух футов, который легко помещается на ладони. С виду – ничего особенного; ничем не примечательная деревяшка.

– И что? – скептически интересуется Майлз. – Хотите привязать к ней скакалку?

– Нет, идиот. – Эдмунд выхватывает у него ручку. – Глупость, которую ты сейчас ляпнул, показывает, что тебе абсолютно ничего неизвестно об этом месте. Во время первого Шторма, когда жителей острова захлестнули гигантские волны, когда женщины и дети гибли на глазах у своих мужей и отцов, монах по имени Грегор Де Рош...

Я негодующе фыркаю. Ну конечно, их патриархальный вариант.

– ...Грегор Де Рош нашел длинную железную полосу. Он приклеил ее одним концом к деревянной палке, и неожиданно получилось оружие. С помощью этого единственного куска железа Грегору удалось защитить десятерых маленьких детей от тех, кто пришел с яростными волнами. Так мы узнали, что наше спасение – в железе. Появление оружия против мертвых изменило многое – а ты даже не знаешь, что это такое.

– Это чертова железная плетка, парень, – подается вперед Эрик. – И каждый мальчишка на острове ныряет за своей плеткой.

Плечи Майлза напряжены, будто он готовится к прыжку. Эдмунд продолжает что-то лопотать про монаха Де Роша, но его никто не слушает.

Я знала эту историю и раньше; правда, женщины острова рассказывают ее иначе. В памяти всплывает сцена: мама прижимает к себе меня и маленькую Гали. Нам тепло и уютно в натопленной спальне, а за окном бушует вьюга.

– Сейчас, девочки, я расскажу вам про сестру Мари-Роз, самую смелую женщину Уэймута. – Мама говорит шепотом, надеясь побыстрее усыпить нас. – Это произошло в один из Штормов в начале тысяча девятисотых годов.

– Все умерли, – щебечу я. – В тот год все умерли.

– Нет, Мейбл, не все. – Гали бьет меня пяткой под простыней.

Я отвожу ногу назад, а затем с силой даю сдачи, причем пинаю сестренку гораздо энергичнее, чем она меня.

– Немедленно прекратите обе. Сестра Мари-Роз была одной из тех монахинь, которые приплыли на остров из монастыря Пресвятой Богородицы.

– Одна из Триумвирата! – гордо вставляю я.

– В ту Штормовую ночь мертвые вынудили несколько семей бежать из своих домов. Охваченные ужасом, они кинулись в часовню на вершине холма, ища там спасения. Но три трусливых монаха уже заперлись в погребе, и только сестра Мари-Роз дождалась испуганных людей, помогла им пройти в часовню и спрятала детей в деревянной исповедальне, а потом привязала дверь исповедальни длинным лоскутом ткани с алтаря. А на ткани была вышита цветочная аппликация из маленьких кусочков железа. И вот мертвые из моря ворвались в часовню. Вместо глаз у них были светящиеся шары. Сестра Мари-Роз оказалась перед ними совсем одна.

Гали, взвизгнув, прячется под одеяло.

– А что дальше? – спрашиваю я, затаив дыхание.

Мама наклоняется к нам, на ее лице пляшут тени снежинок, кружащихся за окном.

– Бесстрашная сестра Мари-Роз заметила, что мертвые боятся прикоснуться к длинному лоскуту с кусочками железа, которым она привязала дверь. С громким криком сорвала она лоскут с двери и принялась размахивать им, точно плеткой. Она погибла, но спасла детей, а эти дети выросли и стали нашими предками. Позже уэймутский кузнец воспользовался ее идеей, только приделал к длинному лоскуту деревянную ручку. С тех пор оружие постепенно менялось, пока не превратилось в железную плетку. Когда мальчики подрастают, они ныряют под воду, чтобы добыть собственное оружие.

– Но почему... нам не рассказывают об этом в школе? – хмурюсь я.

Мамин взгляд становится жестким.

– Потому что со временем эту историю исказили. Один из тех трусливых монахов, которые прятались в погребе, выдал историю Мари-Роз за свою. Кто посмел бы с ним спорить? Тогда никто не слушал женщин и детей. В общей неразберихе родилась легенда про смелого монаха Де Роша, который спас наш остров с помощью своего гениального изобретения – приклеенного куска железа. – Мама заботливо укрывает меня одеялом до самого подбородка. – Но женщины Уэймута помнят, как было на самом деле. Все мы – сестры – храним память о Мари-Роз. Наши мужчины придумали себе глупый обряд ныряния у Костяного барьера, зато женщины хранят правду. Все мы до сих пор живем на этом острове лишь благодаря одной женщине и ее лоскуту ткани с нашитыми кусочками железа.

– Зачем ты рассказала? – ною я. – Это очень грустная история.

– И страшная! – добавляет из-под одеяла Гали.

Мама целует меня в лоб так легко, словно проводит перышком.

– Потому что важно понимать, что часто история зависит от того, кто выжил и смог ее рассказать.

Воспоминание тает, и я снова стою на пирсе. В лицо мне летят соленые брызги, а Эрик все отчитывает Майлза.

– Пора! – Эдмунд вскидывает руку, и ребята начинают напирать на Майлза, подталкивая его к краю. – Я тебе добра желаю, парень. Мы даем тебе возможность заслужить свою железную плетку. Каждый мужчина на этом пирсе, не считая малышей, уже добыл ее.

Эдмунд поднимает плетку над головой, и я представляю, как сестра Мари-Роз размахивала ею влево и вправо, рубя мертвых в капусту.

– Тебе нужно всего лишь поднять плетку со дна океана. Что может быть проще? Достань плетку, ну и горсть песка, чтобы это точно засчиталось.

На лице Майлза отражается облегчение – ему кажется, что это легко. Но он не понимает. Эдмунд подходит к краю пирса и вытягивает руку вперед. Тут я тоже облегченно вздыхаю – достать плетку возле самого пирса будет не так уж сложно.

– И, что бы ты ни делал, не...

В этот момент Эрик стремительно выхватывает плетку у Эдмунда и со злорадным удовольствием швыряет ее как можно дальше. Плетка, кувыркаясь, проносится по воздуху и шлепается в волны.

– Черт! – ахает Слоун, ослабляя хватку.

У меня отпадает челюсть. Вот уж правда «черт». Я вижу, как плетка плюхается всего в нескольких шагах от костей-поплавков. Мы все каменеем.

– Придурок! – первым взрывается Эдмунд, резко оборачиваясь к Эрику. Поднимается галдеж. – По правилам, плетка должна находиться на расстоянии не меньше тридцати футов от барьера! Это слишком близко!

Все орут на Эрика, но тот лишь ухмыляется. Я мысленно клянусь стереть эту усмешку с его хорошенького личика.

– Ну и кто об этом узнает? Пусть Сиэтл немного попотеет, чтобы получить привилегию, которую он не заслуживает. – Эрик машет на море. – Добудь плетку, и станешь одним из нас.

– А если нет, то что? – спрашивает Майлз. – Утопите меня?

На лице Эдмунда мелькает страх.

– Слушай, просто достань ее, и все будет норм.

Майлз взглядом ищет у меня подтверждения.

«Плавать умеешь?» – беззвучно спрашиваю я.

Он типа пожимает плечами. Господи. Мне хочется рассказать ему обо всех движущих силах и подводных течениях этой игры, объяснить, что обряд построен на лжи; что Эрик пытается показать свое мужское превосходство над Эдмундом, поскольку ревнует к нему Нору; что Майлз имеет полное право находиться на острове и никому не должен ничего доказывать. Что он мой, как бы я на него ни злилась.

Последняя мысль бьет меня наповал. Он мой. В данном утверждении нет никакой романтики. Это суровая правда, такая же мрачная, как скалы, нависающие над берегом. Она рождена вздымающимися волнами, солеными брызгами на моих щеках, сосновыми иголками в Осином лесу. Мы принадлежим друг другу.

Первый и последний дом.

В глазах Майлза светится та же мысль. Он тоже знает. Непроизнесенные слова соединяют нас; я пытаюсь вдохнуть, и в этот момент он прыгает в бурные волны.

Глава двадцать вторая

Майлз мгновенно уходит под воду, и меня охватывает страх, но почти сразу я вижу его черную макушку с прилипшими к голове волосами. Он неторопливо плывет вперед, и у меня падает сердце. Ой, нет. Я уже вижу, что плавает он... плохо. То есть для бассейна сойдет, но здесь, в океане, Майлз еле движется. А море Ужаса так близко. Дети Уэймута умеют правильно плавать в океане; стражи тренируют нас в водах Нежного моря с того момента, как мы начинаем ходить. Мы знаем о подводных течениях и ломающихся волнах, разрывном течении и длинных спутанных водорослях. Мы все тут пловцы, потому что однажды океан сам придет к нам. Уэймутские ребята круты. Майлз тоже крут, но иначе; это крутизна для небоскребов и неоновых огней клубов. А в океане он так же беспомощен, как была бы я в городской толпе.

Уэймутские ребята подгоняют его криками:

– Давай! Давай! Давай!

Эрик Поуп сидит, злорадно наблюдая, как барахтается Майлз.

– Зачем ты это сделал? – набрасываюсь я на него. – Ты что, настолько не уверен в себе, что для собственного успокоения готов рискнуть чужой жизнью?

Он смотрит мне прямо в лицо, и в его холодных, как у всех Поупов, глазах стынет злоба.

– Затем, что Кэбот не верит по-настоящему. Люди, приходящие сюда по мосту, не понимают. – Эрик переводит взгляд на Майлза, который едва проплыл половину пути. – Теперь он поймет.

– Ты просто ужасен, когда тебе плохо, – тихо говорю я.

Злорадство на его лице меркнет.

– Мне твоя болтовня по барабану.

– Эй! – неожиданно выступает вперед Норин братишка. – Не смей так разговаривать с Мейбл!

Мне становится теплее на сердце. Как приятно, что задиристый двенадцатилетний Джеймс бросился на мою защиту.

– Ничего страшного, Джеймс, я с ним справлюсь.

– А ты вообще слишком мал, чтобы здесь находиться, – цедит Эрик. – Можешь топать домой.

Блин. Зачем он это сказал? Я и так была зла на Поупа, но теперь, когда глаза Джеймса наполняются слезами, меня охватывает ярость и чувство несправедливости. Размахнувшись, я со всей силой толкаю Эрика ладонью в грудь. Он, не удержавшись, слетает с края пирса и с шумом и плеском обрушивается в воду. Этот звук доставляет мне глубочайшее удовлетворение. Я резко разворачиваюсь. Вид у меня безумный, и парни медленно пятятся.

– Ты ведь не такой! – наступаю я на Эдмунда.

Он тут же вскидывает руки, показывая, что сдается. Но тут вмешивается Джеймс.

– Майлз! – кричит он, дергая меня за рукав и показывая пальцем.

Я всматриваюсь вдаль, но не вижу Майлза в том месте, до которого он уже должен был доплыть; только рябь по воде расходится. И тут без всякого предупреждения из моря поднимается ужасающий, тоскливый стон. Мы все замираем, потому что очень хорошо знаем этот звук. Мертвым известно, что мы здесь.

Нет.

Я не жду разрешения. Вообще ничего не жду. Смутно слышу голоса вокруг; вижу, как из волн выскакивает разъяренный Эрик; чувствую, что Джеймс пытается меня удержать. Но все это не имеет значения – никогда не имело. Я скидываю ботинки, куртку и джинсы и остаюсь в нижнем белье и майке на бретельках. Сделав глубокий вдох, встаю на край пирса и сосредотачиваюсь. Отбрасываю страх, что Майлз разрушит безопасный мирок, который я сама себе придумала; отбрасываю застенчивость, попытку скрыть от себя собственные желания. Сейчас я точно знаю только одно – мы должны быть вместе. И я ныряю.

Мое тело ударяется о ледяную воду, руки и ноги тотчас немеют, мускулы сводит. Кажется, что в меня одновременно вонзились тысячи острых иголок, но я барахтаюсь, пытаясь поскорее привыкнуть к холоду океана. «Двигайся», – велю я себе. Соленая вода ест глаза, мелькают какие-то черные вспышки. Через меня одна за другой тяжело перекатываются волны. Мгновение тянется бесконечно, но наконец зрение проясняется, и легкие наполняются студеным воздухом. Как только тело адаптируется, я начинаю быстро, яростно взмахивая руками, грести туда, где должен находиться Майлз.

Мертвые шумят совсем близко. Меня откидывает назад волна, за ней – другая, но я им не поддаюсь и продолжаю двигаться вперед, с силой отталкиваясь от воды руками и энергично работая ногами. Дочь своего отца, я прирожденная пловчиха.

Еще одна волна впереди рассыпается белой пеной, и я с облегчением вижу Майлза всего в нескольких метрах от себя. Он предпринимает жалкую попытку плыть на спине, и его лицо запрокинуто к небу, а черные волосы распластались на воде.

– Майлз! – пронзительно визжу я.

Он оглядывается с чувством явного облегчения и в то же время немного сконфуженно. Я легко преодолеваю расстояние и нахожу под водой его руку – она ледяная, да и губы приобрели подозрительный лиловый оттенок. Мой друг не тонет, но и не то чтобы плывет.

Страх смывает все условности между нами. Майлз касается моей щеки.

– Ты не должна быть здесь! – кричит он.

– Я плаваю лучше тебя, – мотаю головой в ответ.

– Да что ты говоришь! – Его улыбка тает. – Ты их слышишь?

Я киваю. Костяной барьер покачивается на воде совсем рядом. Оглядываюсь на пирс – с каждой минутой он становится дальше.

– Нам нужно возвращаться.

Главное, чтобы он случайно не затащил меня под воду и не пришлось решать, кого спасать – его или себя. Интересно, кого я выберу, себя? Эта мысль пугает; кажется, что море Ужаса заполняет меня изнутри, мрак пускает корни в моем сердце. Нехорошо находиться так близко к мертвым.

– Я не могу найти плетку, – выпаливает Майлз. – Я пытался.

– Ну и плевать на нее!

Небо у меня над головой наливается серым, и я с ужасом слышу слова, поднимающиеся на поверхность из морских глубин.

Иди сюда, Мейбл. Иди, послушай, что мы о тебе знаем.

Я содрогаюсь.

– Нужно найти плетку, – задыхаясь, говорит Майлз. – Иначе они меня не примут. Я должен доказать, что я свой. По-моему, она упала где-то здесь.

Я касаюсь его дрожащей рукой.

– Это не настолько важно. И рассказанная легенда... это неправда.

Но Майлз решительно качает головой:

– Я не могу вернуться без плетки, Мейбл. Я должен остаться здесь, потому что... – Он сплетает свои пальцы с моими. Наши взгляды встречаются, и мы понимаем друг друга без слов. Он делает это не для себя, а для нас. Мне хочется, чтобы мир вокруг исчез, хочется раствориться в Майлзе навсегда. – Я должен найти ее, – шепчет он. – Хотя бы попробовать...

Я сжимаю его руку.

– Только очень быстро.

Не говоря больше ни слова, мы погружаемся под воду. Там все темно-синее. Над головой пляшут тени волн, под ногами простирается дно, обсидианово-черное от покрывающего его песка, по которому раскиданы острые белые камни. Секунда, и я замечаю плетку, упавшую за коричневым пористым камнем и почти слившуюся с ним. Это всего в нескольких шагах от Костяного барьера. Я смотрю на нее, не веря своим глазам, и тут рука обхватывает меня за пояс и выдергивает на поверхность. Я хватаю ртом воздух.

– Ты ее видела? – кричит Майлз, и я киваю, чувствуя, как глаза заливает соленая вода.

– Она рядом с камнем примерно в десяти футах от нас в том направлении, – говорю я, отплевываясь.

Шепот мертвых становится громче, волны разносят их голоса. Кажется, кто-то произносит мое имя.

– Не слушай их, – умоляет Майлз. – Я их тоже слышу, но это не по правде.

Снова звучит мое имя, и я резко оборачиваюсь. Папа? Или... может быть, крики с пирса. Не разберешь.

Майлз кладет ладонь мне на щеку.

– Мейбл, вернись. Я здесь. Смотри на меня.

Он бултыхается в воде, слабея на глазах. Мы оба утонем, если я не предприму что-либо немедленно.

– Нырнем еще разок и уберемся отсюда к черту, – бормочу я. – Не отставай и не смотри слишком долго на барьер.

Мы набираем в грудь побольше воздуха, а потом... над нами проходит большая волна, и нас со всех сторон окутывает вода.

Мы с усилием продвигаемся вниз. Море тут же разбивает наши руки. Я отчаянно отталкиваюсь ногами, пытаясь достичь дна. Плетка практически смотрит на меня, и я изо всех сил тяну к ней руку, а затем крепко сжимаю грубую деревянную рукоятку, а заодно и горсть песка. Есть!

Едва я хватаюсь за плетку, как подводное пространство наполняется нечеловеческим воем, а потом вдруг все стихает... мертвые ждут нас.

Костяной барьер всего в пяти футах; течение поднесло нас почти вплотную к нему. Он похож на прозрачную белую завесу, правда, сотворенную в ином мире. Пелена колышется под напором течения, как простыня на ветру, только вместо бельевой веревки – гирлянда из костей, лежащая на воде. Барьер поднимается от самого дна до поверхности моря, как крепостная стена, сдерживающая наши кошмары. Он изгибается, обволакивая мертвых, движется вместе с ними.

Но то, что скрыто с другой стороны, хочет вырваться на волю.

Майлз что-то вскрикивает и исчезает, устремляясь вверх, чтобы глотнуть воздуха. Я все понимаю, но не могу отвести взгляд; мало того, подплываю ближе, чтобы рассмотреть их получше.

За барьером мелькают уродливые костяные лики, они устремляются ко мне. Пустые глазницы вжимаются в пелену; руки пытаются сорвать преграду. Чем дольше я смотрю, тем их больше – передо мной извиваются сотни искореженных тел, мелькают обезображенные лица. Это напоминает изображение ада на картине эпохи Возрождения, где корчатся в муках души грешников.

Мертвые из моря Ужаса совсем рядом.

Дюжина тел отделяется от толпы и начинает пробиваться ко мне. Белая сеть барьера провисает, образуя широкую пасть, и мертвые зовут меня по имени. От песка вокруг поднимается белый туман и окутывает меня, принимая форму песочных часов.

– Ты знаешь, – шипят они. – Ты знаешь, что потеряла.

Внезапно сквозь прозрачный барьер просовывается рука и тянется ко мне неестественно длинными пальцами. Мое сердце содрогается от ужаса, а горе уже шепчет:

– Может быть, тебе лучше остаться здесь.

Еще конечности, длинные и когтистые, прорывают пелену и манят меня к себе. Ничего же не случится, если я их потрогаю, правда? Я протягиваю им ладонь.

В этот момент меня обхватывают две крепкие человеческие руки. Майлз поднимается на поверхность вместе со мной, но вдруг мы... начинаем опускаться. За барьером сотни ликующих тварей кидаются вперед, чтобы подхватить нас и принять в свои объятия наши души – первую и последнюю.

«Пусть берут меня, – думаю я, – но только не его. Я им не позволю».

От одной лишь мысли о нас в мою кровь выплескивается адреналин, и этого достаточно, чтобы очнуться. Я хватаю Майлза за руку, отталкиваюсь и, молотя ногами, как бешеная, устремляюсь к небу.

Вылетев на поверхность, мы вдыхаем всей грудью, а с пирса доносится радостный рев. Мы живы, но долго на воде не продержимся – Майлз слабеет на глазах. К счастью, тут за спиной раздается громкий плеск, и, оглянувшись, я вижу Слоуна и Эдмунда, которые плывут, держа с двух сторон спасательный круг. Натренированным движением спасателя Эдмунд швыряет его нам. Едва круг шлепается на воду, мы с Майлзом отчаянно хватаемся за него, одновременно не отпуская друг друга.

Майлз измученно смотрит на меня:

– Сделай мне одолжение, Беври, не присоединяйся пока к мертвым. У нас с тобой еще остались нерешенные вопросы.

– Ребята, вы в порядке? – орет Слоун.

– Все норм! – ору я в ответ.

Ни к чему распространяться о том, как я чуть было лично не вручила себя зомбакам из моря Ужаса.

– Уходите от барьера! – вопит Эдмунд, как будто это не он нас туда отправил.

По мере того как проясняется в голове, я вспоминаю, что мне не по пути с мертвыми; мое место здесь, между небом и волнами, рядом с Майлзом. Под водой передаю ему железную плетку, вкладывая в ладонь деревянную ручку и немного песка.

– Возьми, – говорю я, кашляя, поскольку рот забит солью. – Ты ее заслужил.

– Не без твоей помощи, – отвечает он. – Давай отдадим ее вместе.

Я мотаю головой. Не хочу иметь никакого отношения к этому смехотворному обряду.

– Нет. Ты спас мне жизнь. Забирай плетку.

Мы с сестрой Мари-Роз знаем, как было на самом деле.

– Ты спасла МОЮ жизнь.

Я молчу.

Майлз напряженно смотрит на меня, удерживая мой взгляд; по его лбу стекает вода.

– Почему у меня такое чувство, что мы будем спасать друг друга снова и снова?

У меня на это нет ответа.

Через несколько минут мы валимся на каменистый берег. Два человека, насквозь пропитанные водой, которые никак не могут отдышаться и осознать то, что увидели. Майлз уставился на небо; его грудь тяжело вздымается. Он знает. Вот теперь он по-настоящему понимает.

Несколько мгновений он лежит, приходя в себя от ужаса, а затем перекатывается на бок и смотрит мне в глаза. Вода с его волос капает мне на лицо. Майлз обхватывает мой затылок ладонью и смотрит так, как будто мира вокруг не существует.

– Первый и последний, – шепчет он.

Мое дыхание наконец успокаивается, и в тот момент, когда мир вновь обретает четкость, Майлз склоняется надо мной.

– Мейбл... Шторм – это ты.

И он страстно целует меня. Я чувствую соль на его языке, неожиданно теплый рот на холодном лице. Его губы жадно прижимаются к моим, и волны окружают нас, набегая на песок. Все нас видят, но мне это безразлично целиком и полностью.

Целуясь, я забываю про пирс, про море, про мертвых. Рот Майлза сходит на мои губы, как гроза. Его ладони погружаются в мои волосы, в самую гущу мокрых каштановых кудрей. Я провожу пальцами по мокрой ткани рубашки, облепившей его грудь. Поворачивая мою голову то в одну, то в другую сторону, Майлз покрывает поцелуями мое лицо; касается губами лба и бровей, уголков рта, линии подбородка. Как же мне хорошо в его руках; я чувствую себя цветочным бутоном в ладонях, ощущаю, как его сердце бьется рядом с моим, как две вольные души сливаются воедино. Майлз везде оставляет свой след; на какое-то чудесное мгновение мы становимся двумя крошечными точками света на темном песке. Это мгновение тянется вечность – но в конце концов Майлз отодвигается, не сводя с меня голодного взгляда. Его щеки раскраснелись от холода. Я смотрю на него, забыв, как дышать.

– Придется тебе брать уроки плавания, – поддразниваю я с улыбкой.

– Если только у тебя, – улыбается он в ответ, а затем поднимает меня с песка, ни на минуту не убирая ладонь с узкой полоски обнаженного тела на моем бедре.

Я сияю. Счастье пронизывает меня насквозь, восторг от поцелуя заслоняет все ужасы, которые мы только что пережили вместе на дне океана, заглушает зов мертвых голосов.

– Договорились.

В этот момент нас с шумом окружают девять громогласных парней. Майлз делает театральную паузу, а затем вскидывает вверх железную плетку, словно чемпион – кубок. Над берегом звенят радостные вопли, а Эдмунд обнимает Майлза за плечи.

– Ой, я уж испугался, что мы тебя прикончили. Я рад, что не удалось.

– Ну, почти удалось.

Майлз смотрит на Эдмунда сверху вниз, и оба смущенно смеются. Кажется, эта история станет началом крепкой дружбы. Потом Эдмунд отходит, и Майлза окружают остальные ребята.

Слоун, обняв меня, шепчет на ухо:

– Должен сказать, это просто поразительно, что парень, который практически не умеет плавать, смог достать что-либо со дна моря и вернуться на берег.

– Почти так же поразительно, как случай с одним парнем, который видел, что творится что-то нехорошее, и не остановил это; хотя я точно знаю, что он прекрасный человек.

Слоун заливается краской, но мне не удается отчитать его как следует, поскольку кто-то пронзительно выкрикивает мое имя.

– Мейбл! – Нора мчится через пляж, расталкивает парней: – Подвиньтесь, придурки здоровенные!

Еще секунда, и она стискивает меня в объятиях. Я облегченно выдыхаю, испытывая благодарность за ее чисто женскую энергетику, противостоящую этому безумию.

– Привет, – бубню я в ее плечо.

– Привет? И это все, что ты можешь сказать? ПРИВЕТ? Я была на тропе, когда ты нырнула! Что у тебя в голове? Ты же могла погибнуть так близко к барьеру! Господи! – Нора с силой прижимает меня к себе. – Никогда так больше не делай, слышишь? Даже ради хорошенького мальчика! – Я расплываюсь в улыбке, и она заглядывает мне в лицо. – Ты там что-нибудь видела?

– М‐м-м... – Не представляю, как рассказать о мертвых, отчаянно напирающих на барьер; об очертаниях их лиц за туманной завесой, о дымке, поднимающейся со дна моря. – Соль ела глаза, я почти ничего не разглядела.

– Врешь ты все, ну и ладно, потом все равно обязательно расскажешь про ТОТ поцелуй.

Поцелуй. Мое сердце пропускает удар.

Вэн Граймс накидывает мне на плечи плотное вязаное одеяло.

– Ну, у тебя есть яйца, Беври! Нора, ты тоже нырнешь?

Нора бросает на него хмурый взгляд.

– А ты, я слышала, описался, когда тебя так же вытащили из кровати два года назад? – интересуется она с невинным видом.

Вэн молча поворачивается и уходит. Нора сухо смеется и снова поворачивается ко мне.

– Тебе надо срочно домой, пока не получила переохлаждение.

Я опускаю взгляд на свои руки – они и правда синего оттенка, да и губы трясутся так, что трудно не заметить.

Тут же подскакивает Слоун, жизнерадостный, как щенок, совершенно не чувствующий себя виноватым, и обнимает нас обеих за плечи.

– Не, не домой! Они идут с нами к Поупам! У нас там домашний сидр Де Рошей и костер. Правда, Эрик?

У Эрика Поупа в мокрых насквозь джинсах восхитительно несчастный вид. Я ни о чем не жалею.

– Думаю, вы с Норой можете присутствовать на праздновании посвящения, – вздыхает он. – На этот раз я сделаю для вас исключение.

– Ну спасибо, ваше величество, – кланяюсь я.

Знаю, он приглашает нас лишь потому, что надеется хоть немного побыть возле Норы.

– Пошли! – оглядывается на меня подруга. – На сегодня ведь других дел нет?

Привидения меня уже топили. Лучший в жизни поцелуй тоже случился.

– Я захватила сухую одежду, можешь переодеться, если хочешь.

У меня сейчас только два желания. Во-первых, снова поцеловаться с Майлзом, а во‐вторых, вернуться домой, натянуть пижаму и заползти под одеяло вместе с Гали. Хочется тепла и уюта; и совершенно неохота тусить с этими ужасными Поупами, да и с остальными мальчишками. Но... меня вполне официально приглашают к Поупам. Может быть, оказавшись там, удастся найти какие-то подсказки насчет смерти Линвуда, после чего по-новому взглянуть на записи 1876 года. Похоже, я все-таки иду на вечеринку.

– Да, сухая одежда не помешает, – говорю я своей лучшей подруге.

Мальчишки с дикими воплями водружают Майлза себе на плечи – он лежит, раскинув руки и ноги, как жертва, и сжимает в кулаке железную плетку. Каждый раз, когда Майлза подкидывают, я вижу, что он смеется, но на лице по-прежнему сохраняется потрясенное выражение. Он еще не пришел в себя после того, что увидел под водой, после реальной встречи с мертвыми. Наш остров – странное место, существующее отдельно от остальных, но похоже, что в краткий промежуток времени где-то между потными руками Слоуна Никерсона и диким поцелуем на берегу Майлз Кэбот наконец-то обрел свое место во вратах между мирами.

Глава двадцать третья

Втесной чужой одежде я подхожу к дому Поупов и чувствую, что глаза сами собой раскрываются все шире. Я не была здесь тысячу лет, но никогда раньше их жилье не выглядело настолько... зловеще. Это семья всегда умела трансформировать свою ярость в творчество, создавая блистательные и смертоносные предметы искусства. Кажется, что над домом навечно зависло темное облако злобы, но я уверена, что со смертью Линвуда оно стало еще темнее. Для семьи потерять стража – все равно что утратить душу.

Нора тяжело вздыхает.

– Это так грустно, – бормочет она, потом поворачивается ко мне. – Ты знала?

Я не могу отвести взгляд.

– Нет, но Джефф наверняка в курсе.

Дом Поупов выглядит как самая настоящая крепость. Раньше это был огромный, красивый крафтсмановский особняк из темного дерева, обшитый бледно-голубыми досками и с кроваво-красной дверью. Но теперь всю красоту портят чудовищные оборонительные сооружения. На месте сада вырос забор двенадцати футов в высоту с колючей проволокой по верху. Прямо перед фасадом появились насыпи из песка, заслоняющие чудесные розовые окна, которые в любом случае закрыты тяжелыми металлическими ставнями. Все вокруг такое острое, колючее, забаррикадированное и защищенное. Стальная сетка, каркасы генераторов, металлические провода, которые тянутся во все стороны поверх былой красоты. Конечно, все дома на Уэймуте – крепости, но тут что-то особенное.

От этого дома веет паранойей. Неадекватностью.

– Бедные Эрик и Корделия, – тихо произносит Нора.

Я сердито фыркаю, поскольку еще не готова простить Эрика за то, что он подверг Майлза опасности.

– Сложная семейная обстановка многое объясняет – и все равно не дает человеку права становиться мерзавцем. Попробуй справиться с проблемой сам или попроси помощи, но зачем же кидать новичка в море Ужаса? Можно горевать и при этом не причинять никому вреда, и не... не... – Я сбиваюсь, у меня начинают отчаянно стучать зубы, и в груди растет ком.

Что со мной?

– Эй, эй, стоп. – Нора сжимает мое плечо. – Ты в порядке?

Я прижимаю ладони к глазам. В ушах еще звенят вой и отчаянные стоны мертвых за барьером, перед глазами – их длинные когтистые руки.

– В порядке, – отвечаю я наконец. – Ну и денек. Вот уж не ожидала, проснувшись сегодня утром, что придется наблюдать, как парень, который мне нравится, тонет в море Ужаса.

– Так он тебе все-таки нравится? Хм, я так и знала. В смысле, теперь это, конечно, очевидно после того поцелуя, такого... влажного.

– Господи, Нора, прекрати. – Я шлепаю ее по руке.

Вместо ответа она меня крепко обнимает.

– Знаешь, ты такая смелая. Если уж не побоялась нырнуть возле самого моря Ужаса, значит, сможешь сделать все, что не решалась сделать раньше, посмотришь в лицо любой опасности. Ты способна вынести гораздо больше, чем думаешь. – Нора сжимает мои ледяные ладони, настойчиво глядя мне в глаза. – Мейбл...

Она хочет сказать что-то еще, но тут бесцеремонно встревает Эдмунд.

– Нора, ты идешь? – спрашивает он, глядя на нас сверху вниз.

Подруга никнет под его пламенным взглядом, как лилия, и момент упущен.

Распихивая всех, Эрик проходит к воротам и отпирает их серебряным ключом, висящим у него на шее. У него такой гордый вид, как будто его чудовищный дом – предмет всеобщего восхищения.

Как только открываются двери, мальчишки устремляются внутрь, и только Майлз остается вместе со мной на веранде. Эдмунд одним движением закидывает Нору на плечо и уходит вслед за друзьями.

– Хочешь, я тоже так сделаю? – смеется Майлз. – Подкину тебя на плечо. Помню, в каком ты была восторге, когда я нес тебя по лестнице.

– Когда я последний раз проверяла, обе мои ноги отлично работали. – Я качаю головой, но отвечаю без раздражения, наоборот, с нежностью.

Удивляясь самой себе, подхожу к Майлзу и убираю с его лица жесткие, просоленные пряди. Он застенчиво касается моих губ кончиком указательного пальца. Больше всего нам сейчас хочется остаться наедине, но тут ребята в доме начинают хором выкрикивать его имя.

– Майлз! Майлз! Майлз!

Он разочарованно выдыхает.

– Слышишь? Теперь я мужчина. Похоже, для того, чтобы пройти пубертатный период, достаточно достать оружие со дна океана.

Я обхватываю его кисти обеими руками.

– Слышу и очень рада этому. Еще час назад ты был такой... мальчик. Это очень отвлекало. – Я мягко прижимаю его ладони к губам. – То, что между нами происходит, кажется мне совершенно естественным, – так почему же у меня такое чувство, будто я разрываюсь пополам?

Майлз поворачивает мое лицо к свету.

– Слушай, может, встретимся завтра и поговорим? Пройдемся до южной оконечности острова или типа того?

– Там особо нечего делать. Торфяные болота, голые скалы и ручеек. На самой крайней точке пирамида из камней и детская могила. Но оттуда открывается красивый вид.

– Детская могила. Очень романтично. – Подавшись ко мне, Майлз касается моей щеки легчайшим поцелуем. – Значит, до завтра. У нас будет свидание, и мы сможем целоваться сколько угодно.

Между нами пылает пламя, но за ним я угадываю легчайшее дуновение страха. Почему?

На веранду выскакивает Слоун.

– Майлз, дружище, ты где? Мы собираемся выпить в твою честь. Эрик откопал в шкафу старый папин шотландский виски. – Он понижает голос. – На вкус – как просроченная чистящая жидкость, но ты ведь выпьешь вместе со своей командой, правда?

У Майлза презрительно вздергивается губа.

– Со своей командой? Не припомню, чтобы ты за меня так волновался, когда волок на пирс посреди океана.

Слоун не обижается на ледяной тон Майлза.

– Тут ведь дело не только в железной плетке, а в том, чтобы дать тебе понять, кто мы. Может, ты и не хотел это показывать, но смотрел на нас так, будто мы все здесь ненормальные. Так что считай обряд протянутой тебе оливковой ветвью и скажи за него спасибо. У тебя теперь есть такое же оружие, как у каждого мужчины на острове. – Тут Слоун переводит взгляд на меня и подмигивает. – И у одной монашки.

Я хмыкаю. Конечно, он знает.

– Ладно, я понял, – встряхивает головой Майлз. – Все равно это был отстой.

– Пошли уж, – ухмыляется Слоун. – Мейбл, ты последуешь за нами в дом с привидениями?

Мне обязательно нужно нарыть информацию про Линвуда, поэтому я пожимаю плечами, как бы в раздумье.

– Ну, если только ненадолго.

– Ты всегда ненадолго, но мы все равно тебе рады. Только держись подальше от Эрика, он в поганом настроении.

И Слоун захлопывает за собой тяжелую железную дверь.

– Пойдем?

Майлз протягивает мне руку, и, хотя я знаю, что скоро слухи о нас наводнят остров, позволяю сплести наши пальцы.

Пусть все знают. Тем более что ребята и так уже видели, как мы целовались на пляже.

Едва мы заходим в дом, как Майлза тут же утаскивает толпа, рвущаяся посвятить его в истории о том, как они сами ныряли за плеткой. Он с головой погружается в процесс братания, и я его теряю. Это идеальный способ отвлечь общее внимание: пока парни толкутся на кухне, я могу без помех искать ответы на свои вопросы про Линвуда. Хочу узнать хоть что-нибудь. При виде его тела во мне самой что-то изменилось, произошел какой-то сдвиг. И теперь ответы необходимы, чтобы понять себя.

Я иду в противоположную сторону от кухни и попадаю в таинственный коридор, огибающий заднюю часть дома. Вдоль стен стоят стеклянные кувшины с солью, окна заколочены досками. Внезапно впереди возникает ловушка – на проложенных прямо в коридоре рельсах установлен железный квадрат. Это, по сути, «железная дева», средневековое орудие пытки. Из железного листа размером с саркофаг торчат длинные железные спицы. Я представляю, как это работает. Стоит снять предохранитель, и «железная дева» заскользит ко мне по рельсам, разбивая кувшины с солью. Смертоносная комбинация из железных спиц и тучи соли мгновенно превратит мертвых в пыль.

Это гениально. Это смертельно. Именно в этом доме я когда-то получила ценный урок относительно ловушек.

Вспоминаю, как мы с Гали бежали по этому самому коридору, чтобы спрятаться от Корделии, которая что-то слишком раскомандовалась. Наши мамы пили в одной из комнат грибной чай и сплетничали про Пеллетье.

– Мейбл, сюда!

Я последовала за Гали в сумрачный коридор, а затем в комнату с портретами, где в углу располагалась кабинка лифта.

– Супер! – пискнула Гали.

Мы забрались в лифт, вместе закрыли дверь и замерли в темноте, хихикая в пухлые кулачки и представляя, как Корделия ищет нас повсюду и не может найти. Просидели так минут десять, а затем дверь резко распахнулась, и стало ослепительно светло. Вот только, подняв голову, я увидела не Корделию, а ее разъяренную маму с вытаращенными от ужаса глазами. Лилу Поуп схватила нас за руки и рывком выдернула из лифта, а затем отвесила каждой по пощечине. Гали вскрикнула, и мы обе попятились в полной растерянности.

Родители никогда нас не били.

– Вы что вытворяете? – зло, с резким французским акцентом спросила Лилу. – Вы же могли погибнуть! Почему вы здесь? Почему?

Корделия цеплялась за мамину ногу. Она не смотрела на нас; ее капризное личико кривилось от страха.

– Это же ловушка для мертвых! Вы что, ничего не заметили, глупые девчонки?

Лилу повернула маленькую серебряную задвижку на внутренней стороне двери – мы не обратили на нее внимания, но запросто могли случайно сдвинуть, – и дно лифта с грохотом отвалилось и полетело вниз.

– Посмотрите туда! – крикнула Лилу. – Обе!

Мы заглянули в шахту – там, на дне, торчали острые железные прутья. Мы действительно могли погибнуть – то есть обязательно погибли бы, причем в муках. Мама Корделии схватила нас за подбородки.

– Пора бы уже соображать, что на острове Уэймут не играют в прятки. Глупые девчонки. Айла, учи своих девочек выживать! – бросила она.

– А ты учи своих детей любить, – вскинулась мама, прижимая нас к себе. – И никогда больше не дотрагивайся до моих дочерей.

После этого случая она перестала разговаривать с Лилу Поуп, и с тех пор мы не бывали в их доме. Но вот я снова здесь, крадусь по чужому коридору и смотрю на конструкцию, которая способна в одно мгновение превратить меня в кровавую кашу. Некоторые вещи не меняются.

Передвигаюсь мелкими осторожными шажками, заглядывая в комнаты. В одной стоит огромное компьютерное кресло – значит, она принадлежит Эрику. А это, судя по винтажному мятному цвету обоев и потолку, вручную расписанному птицами, – комната Корделии.

Надо бы попросить ее оформить и мою комнату.

В коридоре есть третья дверь; она окружена облаком тонких железных прутьев. Комната Линвуда. Я оглядываюсь, убеждаясь, что вокруг – никого. Из кухни доносятся голоса мальчишек, время от времени заглушаемые пронзительным смехом Норы. Пройдя между прутьями, быстро ныряю в комнату и, нажав на старинную ручку, закрываю за собой дверь.

Оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание. Не знаю, что́ я ожидала увидеть, но точно не это. Комнаты Джеффа обставлены с изяществом и утонченностью, в них царит атмосфера старой библиотеки. Почему-то мне казалось, что у всех стражей должно быть так же. Но при виде жилища Линвуда у меня болезненно и тоскливо сжимается сердце.

Бедный Линвуд. Бедные Эрик и Корделия.

Своя комната должна быть убежищем, но это уже палата в сумасшедшем доме. Повсюду высятся кучи мусора и стопки «Реестра Новой Шотландии», по деревянному полу разбросаны экземпляры «Еженедельника Глейс-Бей». Там же валяется размалеванный черной краской ковер – из самого центра красивого гобелена расходятся черные спирали. На двери и стенах накарябаны варьирующиеся без всякой системы сочетания все тех же четырех цифр. Одну стену покрывает гигантская волна белой краски, на которой карандашом начертаны черепа с огромными раззявленными ртами. Меня передергивает. Я видела их сегодня под водой. Ноздри наполняет запах гниения, в глубине комнаты слышится легкий топоток – в этой затхлости наверняка живут крысы.

Я поворачиваюсь к кровати, на которой свалено всевозможное оружие. Железные палицы, солевые жезлы и ружья, топоры и мечи громоздятся друг на друге, как постиранное постельное белье. Единственный предмет в комнате, не затронутый общим безумием, – это подушка Линвуда. Она до сих пор хранит отпечаток головы, опускавшейся на нее каждую ночь. Сама не зная зачем, я легонько взбиваю подушку, словно посылаю привет Линвуду, где бы он сейчас ни находился, но почти сразу отдергиваю руки.

Что я здесь делаю?

Что бы тут ни происходило, я не в силах ничего изменить и, самое главное, не имею права менять. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но тут мой взгляд падает на нечто в шкафу. Ладно, только быстренько посмотрю, и все. Сжав зубы, открываю пошире дверцу. Шкаф, в отличие от самой комнаты, абсолютно пуст. Внутри только слова, которыми исписаны все стенки, – сотни, нет, тысячи слов. «Он грядет. Он грядет. Он грядет». И рядом – всё те же цифры: один, восемь, шесть, семь.

Я перечитываю фразу до тех пор, пока не начинает кружиться голова. Только тогда я отворачиваюсь, но успеваю увидеть в самом дальнем углу шкафа то, от чего разрывается сердце. В аккуратном квадрате – всего два предложения, адресованные, само собой, семье Поупов.

Я буду любить вас всех вечно. Я хочу осветить вам путь.

Господи. Эти строки исполнены такой нежности и беззащитности, что у меня перехватывает дыхание. Но они не дают ответов, только наводят грусть. По обстановке в комнате понятно, что Уилл Линвуд находился не в самом подходящем для него месте, и, возможно, то, что с ним случилось, не имеет никакого тайного значения. Совсем никакого. Все это просто бред потерявшего себя человека. «Я буду любить вас всех вечно». Господи, какая я смешная, выдумала тайну на пустом месте. Пыталась отвлечь саму себя от каких-то мыслей? Мне следует уйти. Немедленно домой.

Но, повернувшись, я внезапно натыкаюсь на человека, который хватает меня за руку так же грубо, как когда-то схватила его мать. На меня смотрят голубые, невыносимо бледные – и ледяные, как айсберг, – глаза Эрика. Сейчас в этих глазах пылает бешенство.

Мне становится страшно.

– Какого черта ты здесь делаешь? – Он с трудом сдерживает ярость.

Я напрягаю силы, пытаясь высвободить руку, но у Эрика стальная хватка. У меня внутри все кричит: «Пусти».

– Заблудилась, – лепечу я и сразу понимаю, что хуже ответа придумать не могла.

Эрик презрительно кривит губы.

– Заблудилась? И совершенно случайно прошла по коридору, обогнула железные прутья и открыла закрытую дверь? Что-то не верится. – Он сильнее сжимает мою руку. – Попробуй снова, Мейбл, только без вранья. Что ты ищешь?

Я сглатываю. Наверное, лучше сказать правду.

– Хотела найти дневники. Я подумала... может, в них найдется объяснение того, что случилось с Линвудом. – Мой голос вздрагивает. – Я обнаружила его тело, и... с ним случилось то, что не должно было случиться. Может, если понять, о чем он думал...

Эрик долго смотрит мне в глаза, потом со вздохом опускает руки.

– Сегодня утром здесь уже побывал Триумвират. Они явились, пока мы ходили на пирс, и унесли все дневники. – Он присаживается на край кровати и запускает руки в белокурые волосы. Оружие у него за спиной скользит и сдвигается с мест. – Но они ничего не найдут. Я уже все прочитал. Извини, что разочаровал. У Линвуда была куча всяких теорий. Все дневники забиты разными измерениями и показаниями: погода, берег, вода, какие-то замеры неизвестного камня в Шотландии.

– Давно он таким стал? Может, надо было показать его кому-то?

– Кому, Мейбл? – рявкает Эрик. – Кому я мог его показать? Рассказать доктору на большой земле, что он все время бредит про Шторм? Его состояние ухудшилось этой осенью. Линвуд всегда был немного параноиком, но это проблема всех стражей. У них работа такая, быть параноиками и готовить нас к Шторму. Но тут Линвуд начал возводить новые укрепления вокруг дома, а когда родители попытались с ним поговорить, разгорелся дикий скандал, и они решили, что оно того не стоит. Так они его и упустили. Линвуд заставлял нас с Корделией заниматься фортификацией каждый день после школы, пока отец не запретил. И тогда Линвуд типа погрузился в собственный мир. Совсем перестал спать, по ночам я слышал, как он ходит кругами по дому и бормочет про Великий Шторм и выравнивание краеугольных камней. – Эрик оглядывает беспорядок в комнате. – Но мы, между прочим, его любили и не хотели привлекать Триумвират, потому что знали, что его от нас увезут. А самое печальное то, что на самом деле наш страж покинул нас задолго до смерти. Последнее время это был совсем не тот человек, который нас вырастил. А ведь когда-то Линвуд научил меня кататься на велосипеде, а мою сестру – рисовать карандашами и красками. Каждый раз, когда я чувствую запах свежей выпечки, мне кажется, что он снова жарит свои гренки с чесноком, а потом оказывается, что это мама возится на кухне. Она отвратительно готовит. – Глаза Эрика наполняются слезами. – Линвуд пережил пять Штормов. Наверное, это слишком много для любого человека. Он говорил, что чует Великий Шторм, что цифры не врут. Пытался прикрепить свое изобретение на самое высокое дерево острова, но упал. А я ему помог.

Пол плывет у меня под ногами. Я осторожно сажусь, как можно дальше от Эрика.

– В каком смысле «помог»?

Поуп качает головой.

– Помог смастерить систему предупреждения о сильном ветре, а потом отнести ее в лес. Но я же не знал, что Линвуд собрался лезть на такую высоту. Мы поспорили, и я отказался поддерживать его глупую и опасную затею. Ему обязательно требовалось именно ТО дерево. Я был уверен, что без моей помощи Линвуду никак не вскарабкаться на самый верх вместе со своей бандурой, поэтому просто ушел... а лестницу не забрал. Так глупо. И старик решил обойтись без меня – он же упрямый, как осел, да еще сумасшедший. Через несколько часов я вернулся, а он лежит на камнях. Но тут я услышал Нору и психанул. Спрятал лестницу.

До меня начинает доходить.

– Так вот кто унес лестницу. Это был ты. И ты наблюдал из укрытия.

Вот почему мне тогда показалось, что за мной следят.

Эрик крутит руками.

– Не хотел тебя разочаровывать, но тут нет никакой тайны, так что заканчивай играть в Скуби-Ду в моем доме. – Он встает. – Это я во всем виноват. Может, если бы я ему помог, он до сих пор был бы жив, старый дурак. Сегодня утром я сам рассказал обо всем Алистеру. И знаешь, я скучаю по Линвуду. Думал, отвлекусь немного, когда поведем Майлза к морю Ужаса.

Эрик встряхивается, приходя в себя.

Неожиданное продолжение дня. Совсем недавно спихнула Эрика в океан, а теперь беру его за руку.

– Горе очень коварно. Мне жаль, что ты видел своего стража после падения. Правда жаль, Эрик. Но ты не виноват. Не в этот раз, так в следующий, все равно что-нибудь случилось бы. Это был несчастный случай.

– Ну да, все равно ведь теперь ничего не исправить, верно? Нет, надо продолжать жить; именно так мы и поступаем здесь, на Уэймуте. Продолжаем жить и делать вид, что ничего не стряслось. «Да устоит дом, готовый к атаке» и всякая такая фигня. – Эрик вытирает нос и косится на меня. – Кто бы говорил, только не Мейбл Беври, не находишь?

Я отодвигаюсь и встаю, внезапно ощущая неловкость.

– Не понимаю, о чем ты.

– Да неужели? Ты ведь не задумываешься о том, как мы все ходим вокруг тебя на цыпочках, делая вид, что с Мейбл все в порядке? Тебе повезло, что Нора вечно тебя защищает. – Эрик приближает ко мне лицо: – Последние новости: «С Мейбл не все в порядке». – Я отступаю, и в его глазах вспыхивает злость. – То, что ты постоянно врешь себе, не означает, что мы тоже должны врать вместе с тобой. И то, что у тебя самый лучший страж на острове, не означает, что он должен носиться с тобой до бесконечности.

Я поворачиваюсь, чтобы выйти, и лоб пронзает боль. В груди зарождается страх, и я вспоминаю, что вообще-то терпеть не могу Эрика Поупа.

– А ты не задумывалась, что находится в Покое часовых? – шепотом спрашивает он.

Я отталкиваю Эрика в сторону, и он визгливо хохочет. У меня раскалывается голова; кажется, что кто-то протаскивает сквозь нее нить – сверху вниз, начиная с мозга, сдирая с него защитное покрывало. Я хочу уйти, но Эрик загораживает мне дорогу.

– Пропусти меня, – приказываю я.

Эрик начинает возражать, но тут в комнату входит Майлз.

– В чем дело? – спрашивает он, сразу ощутив напряжение, потом замечает царящий вокруг беспорядок. – Боже, что здесь произошло?

– Я как раз ухожу.

Хватаю Майлза за руку и тащу за собой вон из комнаты, радуясь, что покидаю Эрика, охваченного его опасным горем.

Мы уже в конце коридора, когда я слышу голос Поупа:

– Сделай себе одолжение, Кэбот, спроси Мейбл о ее сестре.

Глава двадцать четвертая

Мы уходим в гостиную. У меня пылают щеки. Каждый предмет и каждый человек кажется слишком близким, ярким, шумным. В ухе что-то тихо стрекочет, как будто в голове поселилась цикада, и я зажимаю уши ладонями. Мне жарко и душно, хочется сорвать тесный Норин топ, вообще все с себя содрать. У меня сдавливает грудь, дыхание становится коротким и отрывистым.

Это паническая атака. Со мной что-то происходит, раскрывается то, что таилось глубоко внутри. Но не при всех же... только не при всех. Спроси Мейбл о ее сестре.

Черт бы побрал Эрика Поупа. Вот из-за таких, как он, Гали и не выходит из дома. С одной стороны, хочется врезать ему как следует; я даже представляю, как хрустнет кость, когда мой кулак повстречается с его скулой, и как пойдут слухи: «Его ударила Мейбл Беври? Та самая?» Но с другой стороны, моя мирная ипостась желает убраться отсюда немедленно. Комната слегка кружится у меня перед глазами. Я чувствую на себе взгляды ребят, которые инстинктивно понимают: с этой девчонкой что-то не так.

– Эй, Мейбл, что случилось? – доносится из толпы Норин голос.

Она с озабоченным видом отталкивает Эдмунда. Нет... не с озабоченным. На ее лице написана жалость.

Следом за нами из коридора появляется Эрик, довольный собой и ни капли не огорченный.

– Что ты наделал? – шипит на него Нора, и он тут же сдувается.

– То, что давным-давно должна была сделать ты. – Он сейчас выглядит не жестоким, а только потерянным. – Нам приходится расплачиваться за попытку скрыть психические проблемы в семье. И я уже поплатился, поверь мне.

С грустью оглянувшись на комнату Линвуда, Эрик проходит мимо Норы. Вэн Граймс протягивает ему украденное пиво, Фэллон хлопает по плечу. Меня захлестывает необъяснимый страх и тут же сворачивается где-то глубоко под ребрами. Я бросаюсь к выходу, а Нора и Майлз мчатся следом за мной.

– Я пойду с ней, – кидает Майлз Норе.

Он подхватывает меня под руку и выводит из дома. Уэймутский воздух пропитан влагой, над нами клубятся набухшие облака, такие же гнетущие, как тяжесть у меня на душе. Я пытаюсь глубоко вдохнуть, как учил Джефф, считаю до четырех, потом задерживаю дыхание и медленно выдыхаю, считая до восьми и глядя вдаль. Чувствую, как к горлу поднимается тошнота.

Но я не хочу снова упасть в обморок перед Майлзом. Только не перед ним.

– Мне нужно домой. Не могу здесь больше оставаться, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие.

– Конечно. Я тебя провожу, – отвечает Майлз.

Мы вместе направляемся к дороге. С каждым шагом тишина между нами все больше наливается тяжестью, но Майлз не отпускает мою руку. Я умираю от стыда, поскольку не хотела, чтобы он знал про эту сторону меня, обычно скрытую и не пересекающуюся с той, что видна всем. До сих пор я чувствовала себя в безопасности, когда дома были Гали, Джефф и мама, в школе – Нора, а вокруг – остальной остров. Но тут Майлз налетел, как метеор, разнес в прах крепостные стены, которыми я себя окружила, и все мои стороны перемешались. Но я так не могу. Все мои уязвимые стороны не совмещаются с Майлзом. А отказаться от него уже не получится. Потому что, кажется, Майлз – именно тот, кто мне нужен. Мы, можно сказать, только встретились, а такое чувство, будто наши души давным-давно знакомы. И то, как он на меня смотрит...

Дом Поупов остается все дальше и дальше за спиной, и остров помогает мне понемногу успокоиться. Скрюченные руки распрямляются. Со мной все в порядке. Мое душевное равновесие постепенно восстанавливается – спасибо запаху сосен и надежному присутствию Майлза. Я смотрю на него; мгновение – и уголки его губ легко приподнимаются, а сам он придвигается на удивление близко. Я улыбаюсь в ответ; Майлз снова выглядит невыразимо крутым, трудно поверить, что этот парень искренне во мне заинтересован. Может, признаться, что я ощущаю странную, сверхъестественную связь с ним? Вдруг он ее тоже чувствует? Вот бы узнать, я нравлюсь ему благодаря этой связи или независимо от нее? Да какая разница! Лишь бы снова поцеловал.

Мы уже подходим к моему дому, когда Майлз мягко прерывает молчание.

– Неожиданный сегодня вышел день, – говорит он с этой своей лукавой улыбкой. – Проснувшись утром, я как раз думал о том, что вряд ли моя жизнь может стать еще более странной, чем уже есть, но тут ко мне в комнату ввалилась толпа парней, вытащила из дома и швырнула в океан. А потом, как будто странностей было недостаточно, на пирсе появилась девчонка, которая мне очень нравится, наехала на всех, словно какая-нибудь богиня войны, а затем прыгнула в океан, чтобы спасти меня.

– Ты забыл упомянуть, что видел под водой мертвых.

От одного воспоминания об этом спину обдает волной чистейшего ужаса. Их лица, руки, которые тянутся через барьер...

– Да, было довольно жутко, – хмурится Майлз, – и я еще не готов это обсуждать. Боюсь, мне теперь каждую ночь будут сниться кошмары. Зато потом, если помнишь, был отличный поцелуй. И почему-то это единственное, о чем я сейчас могу думать.

Мне нравится то, как он по-мальчишески заливается румянцем. У меня самой вскипает кровь, когда я мысленно воспроизвожу каждое мгновение нашего поцелуя.

Майлз оглядывается – нас окружают толстые стволы сосен, ряды острых игл четко вырисовываются на фоне серого неба, – затем откашливается.

– Но все же мне хочется задать один вопрос. – На его лице отражаются мучительные сомнения, и у меня от сочувствия сжимается сердце. – Это случается со всеми обитателями Уэймута после смерти? Они присоединяются к мертвым на дне?

До меня вдруг доходит, что именно он хочет знать на самом деле. Типа: «А там ли моя мама, если она с Уэймута?»

Я останавливаюсь и, повернувшись к Майлзу лицом, беру в ладони его сжатый кулак.

– Нет. Слушай, папа когда-то рассказал мне, что на дно попадают лишь те мертвые, которые мечтали прожить свою жизнь иначе. Ожидание под водами моря Ужаса достается тем, кто жалеет о том, как сложилась их судьба. Они жили не так, как хотели. Это знатные богачи, которым не досталось наследства; принцы, так и не ставшие королями; обиженные художники, чьи работы не были замечены. Женщины, любившие одного, а вышедшие замуж за другого. Представляешь, сколько нужно иметь сожалений, чтобы жалеть обо всей прожитой жизни?

Начинается легкий дождик. Я притягиваю Майлза к себе, и мне кажется, что мы стояли так много раз. Всегда.

– Еще папа сказал, что те, кто жил и любил, как мы, те, кто принял свет и тьму этого мира, никогда не застрянут у берегов Уэймута. Это не склад для мертвецов со всего света. Сюда попадают лишь ждущие своего часа мертвые, которые умерли в годы между Штормами. Они каким-то образом застревают в наших вратах. – Я сжимаю руку Майлза. – Разве твоя мама жалела о прожитой жизни? Или у нее была жизнь, полная любви, но с потерями, как и у всех нас?

На его длинных нижних ресницах собираются слезы.

– Она любила меня, даже в последние дни, когда теряла все остальное, до последнего вздоха. Я знаю, потому что был рядом, и видел этот вздох, и держал ее за руку. Мечтал оказаться где угодно, только не там, и в то же время хотел быть с мамой.

Мне вспоминается смерть отца среди криков и крови. Я отдала бы что угодно, лишь бы он спокойно умер в любви и тишине; лишь бы можно было с ним попрощаться.

– Майлз, твоей мамы там нет. Она попала туда же, куда и большинство мертвых. В какое-то хорошее место, я надеюсь.

– Туда, где никогда не кончается осень, где жареная картошка всегда остается хрустящей и можно купаться в фонтанах, – кивает он.

– Точно.

– Ладно, – снова кивает Майлз. – Хорошо.

Мы снова направляемся к дому.

– Знаешь, в какой-то миг под водой мне показалось, что она меня зовет. Хочет, чтобы я остался. И я даже подумал – может, и правда остаться, ну, чтобы снова увидеться с ней, – говорит Майлз.

Я не признаюсь ему, что сама чуть было не осталась. И кто я после этого?

Майлз меняет тему.

– Так что же Эрик имел в виду, когда крикнул, чтобы я спросил тебя про сестру?

Я прикусываю губу так, что внезапно ощущаю кровь на языке. Под ботинками похрустывает гравий.

– Мейбл. Со мной можно спокойно говорить обо всем. Пожалуйста.

Хочется ответить, что я и так это знаю. Вот только как объяснить ему про Гали? Как объяснить ее гнев и разочарование, которые сковывают меня, точно цепи? Ее постоянное желание знать, где я и когда вернусь. Приступы удушья при попытке покинуть веранду.

– Это называется агорафобия, – тихо говорю я. – Она не может выйти из дома, потому что сразу пугается и ее охватывает паника. – Примерно так, как было со мной у Поупа. – Это началось после того, как папа погиб во время Шторма. Гали сильно потрясло то, что тогда произошло; это повредило ее психику. Ей начала везде чудиться опасность, и поэтому она цеплялась за все, что связано с папой, а это – наш дом, мама, Джефф и я. Так я стала ее лучшей подругой, сестрой... вообще всем. – Я сглатываю ком в горле. – Но очень тяжело быть всем для другого человека. Слишком тяжело.

– А как она относится ко мне?

– Ненавидит. Всей душой.

– По крайней мере честно, – хохочет Майлз. – Но почему?

– Потому что твое появление на Уэймуте все перевернуло. Ты угроза ее мирку, который она построила, чтобы не сойти с ума. Она боится, что ты разрушишь крепость, в которой она собиралась прятаться вечно.

Наверное, мое признание будет похоже на предательство, но, по-моему, Майлзу можно довериться.

– Я люблю свою сестру, но мне хочется столько всего получить от этого мира. А ей наш мир, возможно, не подходит.

«Мне хочется тебя», – думаю я.

Уже виден на холме последний дом от моря, а за ним высится мост Леты – современное чудовище, выросшее среди полевых цветов. На веранде мелькает рыжее пятнышко – кто-то подглядывает за нами из-за металлических ставней.

– Она уже ждет, – говорю я.

– Можно мне с ней поздороваться?

Нет. Нет. Гали сожрет его живьем. Я знаю. Так и вижу ее губы, кривящиеся в жестокой усмешке, слышу оскорбительные слова. Но, похоже, выбора у меня нет. Мы приближаемся к веранде; я аккуратно обхожу ловушки, Майлз четко следует за мной.

При виде его Гали поднимается с плетеного кресла и лениво подходит.

– Так, значит, это и есть тот самый знаменитый Майлз, о котором я столько слышала? Похоже, Мейбл совсем голову потеряла от новенького мальчика.

Я вздыхаю.

– Майлз, это Гали. Она твердо решила меня опозорить, как это умеют только младшие сестры.

– Привет, – смущенно говорит Майлз, с неожиданным интересом разглядывая пол.

Он заливается румянцем и волнуется – какая прелесть. Тут Майлз вдруг замечает замочные скважины у себя под ногами и принимается осматривать все ловушки вокруг.

– Вот так веранда! – восторженно выдыхает он.

– Она и должна быть такой. Мы проводим здесь почти все свое время, – фыркает Гали.

Она тщательно рассматривает Майлза, как образец за стеклом, – его черные волосы, красивое лицо.

– Можно подумать, ты никогда не видела мужчины, – резко замечаю я. – Веди себя нормально!

Гали начинает раздражаться, но, поняв, как важна для меня эта встреча, немного смягчается.

– Хорошие кроссовки, – выдавливает она только ради меня.

– Чьи, его?

Майлз оборачивается. Его явно забавляет наша перепалка.

– Спасибо. Я купил их в «Лэнтерн Хаус» в Нью-Йорке. Лимитированная коллекция.

– Скукотища. Давайте лучше посплетничаем. Как вам дом Поупов? – спрашивает Гали.

– Вот уж про что я точно не хочу говорить, так это про дом Поупов, – бурчу я.

– А почему нет? – отвечает Майлз. – Такое миленькое местечко, все обмотанное колючей проволокой. У камина горкой сложено оружие, а к телевизору прислонена винтовка. Просто сказка, честное слово.

Гали плюхается обратно в плетеное кресло. Майлз ей уже поднадоел.

– Ну не могут же все жить в пряничном домике у Гиллисов в окружении печенья, сладких грез и птиц счастья. Хотя наш дом отличается собственным готическим очарованием. Ты сам увидишь – если, конечно, Мейбл тебя впустит.

– И отведу прямо в твою спальню, – вставляю я.

Майлз живо оборачивается и вскидывает бровь.

– Простите, кого в чью спальню? В твою? – Он даже не пытается скрыть восторг. – С удовольствием.

– Фу, гадость, – закатывает глаза Гали. – Ты прям сходишь с ума от моей сестры.

– Никто с ума не сходит. Я ее потом прибью, правда, – обещаю я Майлзу.

– Ну, я немного схожу. – Майлз принимается ковырять защелку на веранде.

– Не трогай! – хором вскрикиваем мы с Гали.

Майлз с ужасом вскидывает голову, и в этот момент со скрипом открывается затянутая сеткой дверь.

– Главное неписаное правило на Уэймуте: если к стене, полу или потолку приделана какая-то штуковина, держись от нее подальше. Это наверняка часть ловушки. – На веранду с улыбкой выходит Джефф.

Ну наконец-то хоть кто-то нормальный.

– Майлз, привет. Я страж дома Беври. Меня зовут Джефф. Мы уже встречались недавно при самых недобрых обстоятельствах. Надеюсь, на этот раз все не так плохо.

Джефф протягивает руку Майлзу, и тот отвечает крепким рукопожатием.

– Рад видеть вас снова. Рад видеть... всех.

Гали громко вздыхает; ей кажется, что Майлз не принимает ее всерьез. Она-то думала его запугать, да не вышло. Сестра переключается на Джеффа:

– А тебе что, больше некуда пойти? Я как раз собиралась его допросить.

– Не надо его допрашивать, – резко говорю я.

– Никто не собирается никого допрашивать, – отвечает Джефф со смешком. – Итак, Майлз, всего два вопроса: номер твоего социального страхования и что ты можешь сказать о своих последних романтических отношениях?

Боже. Я вскидываю руки.

– Ты что, издеваешься?

Но Майлз просто смеется:

– Ответы: не знаю и – не стоят того, чтобы о них вспоминать.

– Ну ладно, возможно, он мне немного нравится, – усмехается Гали.

– Мне он тоже нравится.

Я нервно заправляю прядь за ухо. Джефф наблюдает за мной с ровной улыбкой, и это понятно: впервые на его памяти мне нравится мальчик – в основном потому, что раньше просто не было подходящих мальчиков.

– Ну, Майлз, как ты отнесешься к тому, что я немного повынимаю тебе мозг насчет жизни в Сиэтле, а потом отпущу, на радость Мейбл? Сегодня утром я приготовил чернично-маковый рулет, нужно же кому-то его съесть. – Он бросает многозначительный взгляд на нас с Гали.

– Я обязательно поучаствую! – как-то даже слишком оживляется Майлз. – Спасибо, сэр.

– Сэр? Зови меня Джеффом, пожалуйста, – отвечает мой страж. – Давай я проведу для тебя экскурсию по дому. Захватим с собой в дорогу еду.

Мы с Гали переглядываемся, стараясь не рассмеяться. Экскурсия с Джеффом может длиться до бесконечности.

Когда страж уходит вперед, я быстро сжимаю руки Майлза.

– Хорошей экскурсии, – шепчу я, – увидимся часа через два.

– Два часа? – шипит он, но Джефф утягивает его за собой.

– Этот холл был построен в 1863 году, но Шторм, налетевший через год, выбил вот здесь основания перил, поэтому пришлось искать дерево для замены, а это означало поездку на большую землю...

И Майлз исчезает, растворяется в недрах дома Беври и его древней истории. У меня не возникает желания следовать за Майлзом и Джеффом; я почему-то уверена, что они найдут общий язык.

Поэтому я остаюсь на своем любимом теплом месте на веранде, окруженная теми, кого люблю. Ком в груди тает. Все будет хорошо. Можно забыть про Поупа с его гневом и про все, что он говорил. Эрик переживает горе, а я по собственному опыту знаю, что в таком состоянии можно делать странные вещи.

Я пристраиваюсь к Гали, кладу подбородок ей на плечо.

– Ну и?..

Она склоняет ко мне голову.

– Он ничего, но ты... Ты – просто супер.

– Я люблю тебя, – просто говорю я.

Она смотрит вдаль, думая о чем-то своем.

– Знаю.

Торп Маклауд, декабрь 1926 года

Примечание Рида Маклауда: Бесс Минтус и Торп Маклауд находились в браке с другими лицами, и через много лет, когда это письмо было обнаружено, разгорелся большой скандал. В результате на протяжении еще восьмидесяти лет между домами Маклаудов и Минтусов сохранялись сдержанно-враждебные отношения. Некоторым семьям не следует сближаться; но бывает и наоборот – каким-то семьям острова суждено идти по жизни рука об руку.

Глава двадцать пятая

Проходит несколько дней, и в тот момент, когда мне уже кажется, что выговора удалось избежать, служитель Джефф заманивает меня в сад и загоняет между зарослями чины морской и разросшейся пенсильванской черемухой. Я застреваю там с тяпкой в руке, в садовых перчатках, покрытых землей до запястий, и тут Джефф снимает шляпу от солнца и устремляет на меня тот самый взгляд. Сразу становится понятно, в чем дело.

– Что такое? – невинно спрашиваю я, делая вид, что увлеченно обираю крошечные засохшие бутоны с гибкой ветки.

– Мейбл, только не надо пудрить мне мозги. Ты прекрасно знаешь что. Кэтрин рассказала о твоей выходке на пирсе. Весь остров только об этом и говорит, а всеобщее внимание – последнее, что нам нужно. Я с утра до ночи держу руку на пульсе, дом – в готовности и вдруг слышу, что моя подопечная бросилась в океан спасать мальчишку Кэбота.

Голос Джеффа звучит все пронзительней; если его не остановить, он так и будет повышаться, поэтому я останавливаю стража взмахом руки, готовая отразить нападение.

– Я знаю, что тебе симпатичен Майлз, и мне тоже. Кстати, ему очень понравилась экскурсия по дому.

– Не сомневаюсь. Но, Мейбл, будь осторожнее. Тебе нельзя привлекать лишнее внимание.

– Эти скоты выволокли его из кровати и швырнули в море. И что мне было делать? Смотреть, как он тонет?

– Полагаю, Майлз и сам умеет плавать?

– Очень средне. Я хочу с ним позаниматься.

Джефф откидывает тяпку в сторону.

– Не пытайся сменить тему. Кэтрин сказала, что, по словам Вэна, вы оба были в нескольких футах от Костяного барьера. Это правда?

Я небрежно пожимаю плечами, давая понять, что не произошло ничего особенного. Ну подумаешь, увидела тысячи мертвых тел, извивающихся за завесой в океане. Все норм.

– Мейбл... это... правда?

Я упорно смотрю на колючие ветви черемухи, склонившиеся до земли. Странно, еще весна, а они уже так низко опустились. Поднимаю одну ветку и сжимаю ягоду так, что по пальцам течет красный сок. Мне не хочется отвечать, потому что я сама не до конца верю в то, что видела на дне. После этого Шторм кажется еще страшнее. Конечно, я всегда знала, что под водой – мертвые, но как-то не осознавала, что они настолько близко от острова; на расстоянии вздоха, одного удара сердца. Только увидев их, я по-настоящему поняла, что наша безопасность, наши жизни постоянно находятся под угрозой. Мы живем на краю бездны, полной монстров.

– Да. Мы были возле барьера, и я видела их.

Я не делюсь с Джеффом, что мертвые лица проникли в мои сны. Что стоит закрыть глаза, и я снова слышу их голоса, которые молят меня остаться. Что я чуть не осталась.

– Господи, Мейбл. – Джефф рассерженно трясет головой. – Они зашли слишком далеко со своим обрядом. Майлз мог погибнуть. Ты могла погибнуть! А зачинщиком, конечно, был Эрик Поуп?

Я тянусь к Джеффу, кладу ладонь на его веснушчатую руку.

– Да, но не делай с ним ничего. Он, конечно, мерзкий, но Поупам сейчас и так тяжело. Если сейчас на них наехать, они примутся портить жизнь Майлзу. А мальчишки только-только его приняли.

– Здешним мальчикам нужно придумать себе занятия поинтереснее, – фыркает Джефф.

– Если тебе от этого станет легче – я спихнула Эрика в океан.

Лицо Джеффа расплывается в довольной улыбке.

– Между прочим, да. Мне самому столько раз хотелось его спихнуть. – Он вонзает лопату в землю. – Этот мальчик уже родился злым. Я знаю, что Уилл любил его, но даже Линвуд не всегда был от него в восторге. Далеко не каждому стражу везет так, как мне.

– От нас с Гали не так много проблем? – спрашиваю я, подставляя лицо солнцу.

– Спроси об этом, когда у меня перед глазами не будет стоять картина того, как ты ныряешь в море Ужаса. Мейбл, сколько народу утонуло, пытаясь посмотреть на барьер. – Джефф вздыхает. – Прочитать тебе лекцию на эту тему? Ты планируешь нырнуть туда снова?

– Нет, если больше никто не закинет туда Майлза.

– В следующий раз пусть тонет. На Уэймуте такая традиция – не мешать гибнуть членам других семей.

От его черного юмора у меня перехватывает дыхание.

– Боже, Джефф.

Мрачные истории семей во время Штормов пересказывают на Уэймуте шепотом. До Шторма мы – члены одного сообщества, всегда готовые прийти друг другу на помощь. А с приходом Шторма? Тут каждая семья сама за себя; возможно, потому что в этот момент не до остальных. Я знаю, поскольку наша семья испытала это на себе.

Опершись на лопату, точно американский фермер, Джефф кивает на черемуху.

– У вас с Гали в детстве это было самое любимое задание. – Лицо стража затенено полями шляпы, но я все равно вижу, как горестно кривится его рот. – Вы, девчонки, обожали собирать ягоды черемухи для мамы. Ваш папа очень любил джем, который она варила по рецепту своей матери из черемухи с перцем халапеньо. На полке у входной двери всегда стояла банка этого джема.

Мне сразу вспоминается папа. Стоя утром у окна на кухне, я вижу снаружи его крепкий силуэт с кружкой дымящегося кофе в одной руке и куском хлеба – в другой. Он пытается определить, какой будет день, перед тем как начать фортификацию.

– Помню, – тихо говорю я.

– А ты помнишь, что у него была легкая аллергия на черемуху?

– Что? – удивленно вскидываю голову я.

– У твоего отца была аллергия на черемуху. Каждый раз после того, как он ел джем, у него появлялись прыщики вокруг губ. Целая россыпь.

– Так зачем же он его ел? – хмыкаю я.

– Потому что твоей маме нравилось варить ему этот джем. Он напоминал папе о семье, оставшейся на большой земле, о людях, которых он никогда не увидит. Черемуха была частью родины, которую мама могла дать ему здесь, на Уэймуте. Вот она и готовила джем, снова и снова. Отец очень сильно любил твою мать, нередко себе во вред.

– И поэтому он не говорил ей, что она слишком много пьет? – тихо спрашиваю я.

– Тогда еще не о чем было говорить... – отвечает Джефф. – Пить она начала после Шторма. После смертей.

Он снова берется за лопату и, с силой вонзив ее в землю, отбрасывает кустик чертополоха, который вырос в неположенном месте.

– Ты когда-нибудь слышал про Великий Шторм?

Джефф замирает.

– А почему ты спрашиваешь?

Его голос звучит беспечно, но я сразу понимаю, что он что-то скрывает.

– Хочу узнать о нем побольше. Уилл Линвуд считал, что Великий Шторм – это серьезно. Может быть, Уилл ждал его прихода?

Джефф задумывается на миг.

– Великий Шторм – это легенда, конспирологическая теория, которой придерживаются некоторые стражи. Ты ведь знаешь, что Шторм адаптируется к нашей защите? Согласно теории, когда отдельные дома объединяются, Шторм отвечает усиленным натиском, чтобы разбить их союз. Но никто еще не собрал доказательств этого – большей частью потому, что в годы Штормов остается слишком мало людей, чтобы изучать их.

Я ошеломлена. Меня потрясает сама мысль о том, что взаимоотношения людей на острове влияют на происходящее в морских глубинах. Я вспоминаю руки, тянущиеся под водой к нам с Майлзом, руки, натягивающие белую пелену и бьющие в нее со всей силы. И это ощущение, что нашей страсти, нашим сплетенным пальцам, его губам на моих губах – пятьсот лет. Мое чувство к Майлзу, вспыхнувшее всего через несколько минут после встречи, как будто все это время я ждала именно его. Словно мы с ним и есть воплощение Великого Шторма, предвкушающего свой выход.

Мысли уносят меня за миллионы миль отсюда, но Джефф продолжает говорить.

– Это всего лишь старая глупая теория, придуманная Маклаудами и Минтусами, чтобы оправдать вражду между двумя семьями. Я не хочу, чтобы ты боялась следующего Шторма. Я постараюсь оказать твоей матери всю необходимую поддержку, чтобы во время Шторма она могла нам помогать.

Я собираюсь поинтересоваться, как именно она нам будет помогать (а стоит ли мне это знать на самом деле?), но тут из дома доносится крик. Обернувшись, мы видим маму, которая машет нам носовым платком, свесившись из окна.

– Мейбл! – пронзительно визжит она. – Тебе звонят! Это мальчик Кэботов! Он говорит, ему нужна твоя помощь.

Джефф вздергивает бровь:

– Ну, хоть не в океане на этот раз.

– Может, он заблудился в собственной кровати.

Хм, вот это было бы нечто.

С Джеффа мигом слетает все веселье:

– Даже не шути так. Ладно, иди.

Когда я поднимаюсь по ступенькам, Гали сидит на веранде, набросив на колени вязаное кремовое одеяло и положив сверху раскрытую книгу «Лев, ведьма и платяной шкаф», всю сплошь с загнутыми уголками страниц.

– Почему ты не помогала в саду? – спрашиваю я на ходу. На лбу у меня ровная полоска пота.

– Потому что не хотела, – отвечает она, в упор глядя на меня пронзительными зелеными глазами, и переворачивает страницу. Меня обдает холодом. – И потом, вы с Джеффом так мило болтали. А кто-то ведь должен быть с мамой и следить, чтобы она не свалилась с лестницы.

Я присаживаюсь на корточки и заглядываю сестре в лицо. Оно похоже на абстрактную картину – цветные пятна и ни одной четкой линии.

– Ты не обязана следить за ней.

– Ну так осталась бы дома и следила сама. – Ее голос слегка вздрагивает. – Если бы ты постоянно не уходила, все было бы в порядке. Почему тебе обязательно надо все портить между нами? Ведь ты же обещала, что никогда меня не бросишь.

У меня начинает болеть голова.

– Только не доставай эту карту, – приказываю я.

– Какую еще карту? – Гали сердито перелистывает страницу.

– Карту брошенной сестрицы. Разве ответить на телефонный звонок означает бросить? – раздраженно отвечаю я, выпрямляясь. На картинке в книге Люси наблюдает, как мыши перегрызают веревки, которыми Аслан привязан к Каменному столу. – Я дала тебе обещание, когда мы были детьми, во время чертова Шторма, и нечего попрекать меня этим с утра до ночи. – Взяв Гали за руку, я качаю ее вперед-назад, надеясь немного улучшить настроение сестры. – Эй, ну мы вечером посмотрим какое-нибудь шоу. Может даже, я утащу тебе книжку из дома Кэботов.

Новая книга на острове – на вес золота, но сегодня, вместо того чтобы обрадоваться, сестра вдруг с силой сжимает мою руку, впиваясь ногтями в ладонь.

– Ты что, не чувствуешь, что оно надвигается? Из-за этого все изменится. Ты не должна быть с Майлзом, сама знаешь. Тебе надо быть здесь. Со мной.

Ее розовый ноготок больно втыкается мне в кожу, и я срываюсь:

– Я чувствую только то, что ты висишь у меня на шее, как жернов.

Гали резко отпускает мою руку. Я знаю, что обидела ее, но у меня не было другого выхода. А потом моя сестренка, которой всегда есть что ответить... не отвечает.

– Гали, извини. Я не хотела.

Сестра не оборачивается, и я с топотом ухожу с веранды на кухню. Мама, озабоченно посмотрев на меня, протягивает трубку.

– Тебя. Он уже долго ждет.

Она так громко говорит, что Майлз наверняка слышал. Я бросаю на нее мрачный взгляд.

– Привет, – говорю я, а про себя думаю: «Неужели мы больше не должны общаться? Никогда?»

– Привет! – тепло отвечает он, и я слегка приободряюсь. Все это такая глупость. – Ты что, была на большой земле, когда я позвонил? В том смысле, что мы с твоей мамой уже минут пять болтаем. Все круто: мы теперь лучшие друзья и едем вместе отдыхать. Весной, в Канкун. Ты тоже можешь поехать, если сама за себя заплатишь.

– Извини, – смеюсь я. – Мы с Джеффом и Гали были на улице. – Про наш разговор я, конечно, не рассказываю, поскольку не хочу, чтобы Майлз меня бросил. – Так чем сегодня занят знаменитый Майлз Кэбот?

– Ты только не пугайся, но я истекаю кровью.

У меня сердце уходит в пятки.

– Извини, ЧТО?

– Ну, сегодня утром братья решили поучить меня пользоваться железной плеткой. Той самой, которую ты подняла со дна океана.

А! Теперь понятно, почему он истекает кровью.

– Не слушай этих придурков. Чтобы научиться пользоваться железной плеткой, нужно много лет заниматься со стражем. Мой папа однажды чуть не отрезал себе ухо, и у него были кривые шрамы на щеке и голени. Ты еще срежешь себе этим оружием немало кожи.

Слышно, как один из братьев Майлза что-то ему орет; скорее всего, это Лиам.

– Да, было, так скажем, не здорово. Потребуется еще много тренировок.

Я отвечаю смешком, чтобы не выкладывать всю правду.

– Ну, я умею немножко обращаться с плеткой, хотя девочкам не положено к ней прикасаться. Но это такой древний и сексистский обычай, что даже думать об этом не хочу. – Прижав телефон подбородком к плечу, я тянусь за кроссовками, стоящими под кухонной табуреткой. – Слушай, прекращай пока делать то, что делаешь. Отложи плетку, отойди подальше от нее и дождись меня. Я подъеду к дому Кэботов?

– ЛИАМ, СКАЗАЛ ЖЕ, ЗАТКНИСЬ! Ой, извини. Нет, лучше не туда. – В его голосе вдруг слышится волнение. – Дядя говорил, что у вас есть красивое место – смотровая площадка на Нежном побережье. Давай заключим договор? Я не буду тренироваться с железной плеткой, пока не встречусь с тобой, а ты пообещаешь ехать на велосипеде с нормальной скоростью.

Я в задумчивости склоняю голову набок. Смотровая площадка на Нежном побережье находится рядом с кладбищем. Любопытный выбор, но там и правда красиво, и это подходящее место для работы с опасным оружием. Смотрю в окно – небо вполне ясное, хотя над пухлыми облаками повисла легкая зеленоватая дымка.

– Наверное, позже начнется дождь, но мы еще успеем ухватить несколько часов, – замечаю я, засовывая ноги в кроссовки. – Ты знаешь, как туда добраться?

– Алистер начертил мне карту. И, Мейбл...

– Что?

Я торопливо причесываюсь пятерней, раздирая пальцами узелки в волосах и чувствуя, как сердце колотится все быстрее от мысли, что мы скоро увидимся.

Его голос становится мягче.

– Мне нравится, что на острове можно за десять минут добраться до любого места, но главное – до тебя. У меня такое чувство, что я не могу без тебя, как будто ты – единственный воздух, которым я хочу дышать.

И он исчезает, перевернув мой день вверх ногами.

Мама осторожно выглядывает из-за кухонного шкафчика. На ней бордовый банный халат, глаза остекленевшие.

– Тебе нравится мальчик Кэботов. – Она грустно улыбается. – Я рада за тебя, Мейбл. Ты заслуживаешь чего-то настоящего. Я давно не видела тебя такой свободной. – Мама касается моей щеки, проводит пальцем по лицу. У нее совсем тонкая, словно пергаментная кожа. – Ну... Когда же мы с Майлзом наконец встретимся? Может быть, пригласить его на ужин? Вместе с Алистером? – Представив это, она издает резкий смешок. – Как будто я пущу этого ублюдка за стол после того, как он бросил нас умирать.

Тепло между нами пропадает.

Осторожно убирая ее пальцы со своего лица, я чувствую, как они непроизвольно вздрагивают. Сжимаю ее трясущуюся руку в своих ладонях и хмурюсь.

– Мам, почему у тебя пальцы дрожат?

Она поспешно забирает у меня руку и прижимает к своей груди.

– Это так, Мейбл, не обращай внимания.

– Айла.

Джефф стоит в дверях, перепачканный землей. Его голос звучит очень твердо, словно он хочет сказать: «Хватит». Пока Джефф и мама смотрят друг на друга, я осторожно отступаю. Не могу остаться здесь, о чем бы ни пошел разговор. Я не в состоянии справиться еще и с этим. Не сейчас. Мне и так есть о чем подумать – типа, неужели наши отношения с Майлзом ставят под удар весь остров?

– Мейбл, подожди! – вскрикивает мама.

Но я выбегаю, не оглянувшись.

Глава двадцать шестая

Десять минут спустя я уже направляю свой горный велосипед по тропе в сторону смотровой площадки на Нежном побережье. Поднимаясь вверх по склону, я жму на педали с такой силой, что ноют ноги.

Надо мной кружат в небе огромные белые облака, и ветер щиплет меня за щиколотки. Слева с шумом набегают на песок волны Нежного моря, а справа темнеют иглами сосны и шелестят листвой дубы. Я закрываю на мгновение глаза и вдыхаю свой остров, ощущаю его токи, идущие сквозь меня. Я разговариваю с ним – с ней. Я здесь. Жду, но не получаю ответа. Зато ветер приносит возглас: «Мейбл!» У меня сразу ускоряется пульс. Вокруг никого, а значит, еще несколько минут – и его губы прижмутся к моим губам.

Майлз ждет на развилке – это гораздо ближе ко мне, чем к тропе, ведущей на смотровую площадку. Он нервно улыбается, и я, резко остановив велосипед, отвечаю ему тем же.

– Вот видишь. Я умею тормозить как нормальный человек. Как ты сюда добрался так быстро?

Я думала, что опережу его минут на десять.

– Не осуждай меня, но я на машине.

Майлз кивком указывает на дорогу за кладбищем, и я замечаю Гейл, блистательную Гейл, выглядывающую из-за деревьев.

– Осуждаю, – говорю я в надежде, что мне можно будет снова на ней прокатиться.

Но Майлз не отвечает на улыбку, и я сразу пугаюсь: он ведет себя странно, это ощущение просто висит в воздухе. Слезаю с велосипеда, подхожу, и Майлз целует меня так осторожно и нежно, что нехорошее предчувствие только усиливается.

– Что случилось?

Он не отвечает. Я опускаю взгляд и внутренне сжимаюсь; волоски на руках встают дыбом.

– Где твоя железная плетка? Майлз? – На меня смотрят зрачки, черные, как чернила. – Эй, что происходит? – Я отступаю на шаг, и сердце тревожно бьется в груди. Вокруг никого; мы практически посреди нигде, только сосны качаются на ветру. Что-то не так, я чувствую. А может, дело в том, как Майлз на меня смотрит – словно собирается разбить мне сердце.

Или убить.

– Я соврал, чтобы ты приехала. Извини. Но мне необходимо спросить: ты мне доверяешь?

– Прямо сейчас – нет, – резко отвечаю я, – потому что ты не такой, как всегда. Каким наглым надо быть, чтобы сначала обмануть, а потом спрашивать, доверяю ли я.

Майлз протягивает мне руку, и я нерешительно даю ему свою ладонь. Он обводит пальцами мои пальцы, и меня охватывает облегчение. Я его знаю. Пусть он ведет себя странно, но я все равно его знаю. Он меня не обидит.

Но нет... речь не о том.

– Вот, возьми мои ключи. – Майлз вкладывает в мою ладонь холодный металл. – Так ты будешь уверена в том, что я тебя здесь не брошу. Просто иди за мной, хорошо, Мейбл? И потерпи несколько минут, не спрашивай ни о чем.

Я крепко сжимаю ключи. Майлз тянет меня к линии деревьев, только я хорошо представляю, куда он идет, и упираюсь.

– Нет уж, спасибо, – шепчу я.

Но Майлз упорно ведет меня между деревьями, пока впереди не появляется открытый участок. Сквозь редеющие ветки уже видны голые скалы. Макушка слабо пульсирует болью, словно в камне постепенно расходится трещина.

– Майлз, нет.

Он продолжает тянуть, даже не догадываясь, насколько губительно его нежное прикосновение. Мы почти у Покоя часовых, и трава у нас под ногами сменяется тропой, ведущей на кладбище. В ушах стучит кровь, перед глазами все кренится. Я делаю жалкую попытку рассмеяться.

– Майлз, это не смотровая площадка. Мы здесь уже были, помнишь? После вечеринки. – Я указываю на свой дом среди деревьев, который хорошо виден с этого холма. – В той стороне есть пешая тропа. Можем срезать путь и пройти к площадке верхней дорогой.

– Мейбл, я знаю, почему ты не хочешь туда идти, – без выражения говорит Майлз, мягко проводя меня между двумя простыми фонарями, отмечающими границу кладбища. – Я был здесь прошлой ночью после нашего океанского заплыва. Мне не спалось, я был взвинчен до невозможности, поэтому вылез через кухонное окно. Его, кстати, реально стоит укрепить, надо будет сказать Алистеру. Ну, короче, я все думал о тебе – и о нас – и в конце концов забрел сюда. – Умолкнув на мгновение, Майлз подходит вплотную и прижимает меня к себе, а потом приподнимает мое лицо к своему. – Увидев, что находится под водой, я был в шоке. Все время твердил себе, что Уэймут – не моя судьба, что мама не хотела мне такой жизни. Я отчаянно обманывал самого себя, потому что боялся перестать быть тем ловким Майлзом, который умеет выкрутиться из любой ситуации. Ведь, если я не сбегу, придется, наконец, встретиться лицом к лицу с собственным горем. А это тяжело. Думаю, ты хорошо меня понимаешь.

Майлз засовывает ладони мне под рукава, обхватывает мои локти.

– Я видел ночью, как в твоей комнате зажегся свет. Знал, что ты там, под этой лампой, дышишь, мечтаешь, ходишь, и вдруг понял, что, как бы мне ни было страшно, я все равно хочу знать, о чем мечтает Мейбл Беври. – Он прижимает меня к себе еще крепче. – Не думаю, что мне хватит силы воли отказаться от тебя. А потом я вдруг очутился здесь.

Майлз делает шаг к склепу Кэботов и спотыкается, запутавшись ногой в густой траве. Я следую за ним с бешено колотящимся сердцем. Дойдя до мраморной черно-белой стены мавзолея, на которой выбиты имена Кэботов, он останавливается.

– Я стоял на этом месте, переживая личный экзистенциальный кризис, когда увидел вот это...

Я поднимаю взгляд, и меня охватывает глубочайшее облегчение. Так вот что он хотел мне показать. На исчерченном прожилками мраморе вырезаны слова:

– Алистер понял, что значила для меня мать. Ее тело кремировали в Сиэтле, но он все равно поставил здесь надгробный камень. Теперь, когда мне уже известно кое-что про Уэймут и про то, насколько он отрезан от остального мира, я представляю, сколько для этого потребовалось усилий. – Майлз легко касается пальцем свежего венка из вереска под именем матери. – Вот тогда остров заговорил со мной. Мне стало понятно, зачем я здесь. Чтобы двигаться в будущее, этому месту необходима свежая кровь. Ею могу стать я. Ею можешь стать ты. Меня не оставляет сумасшедшее чувство, что нам с тобой суждено изменить это место к лучшему, что мы с тобой связаны. Но самое удивительное, что даже без всякого волшебства, которое притягивает нас друг к другу, в тебе изначально есть все, о чем я мечтал. Твои волосы, твои губы, даже твои секреты. И я знаю, что ты чувствуешь то же самое.

Он обхватывает мое лицо ладонями и целует в уголок рта. Мне следовало бы рассказать ему про Великий Шторм, про то, что наши отношения могут плохо повлиять на остров, но вместо этого я тянусь к нему и вспыхиваю от его прикосновения. Он такой близкий, такой желанный. Так почему же мне кажется, что я вот-вот рухну в пропасть?

– Знаю, ты не решаешься подпустить меня ближе и быть со мной из страха, что я открою в твоей душе дверь, которую ты захлопнула и заперла. Мне знакомо это чувство, Мейбл. Все это время на острове я думал, что меня тянут в прошлое, из которого когда-то сбежала мама, но я ошибался. Мне выпало вернуться в те края, по которым тосковало ее сердце, и я завершаю эту историю. – Майлз наклоняется вперед, будто идет навстречу ветру. – Каждому из нас надо закрыть свою историю, чтобы начать новую. Ты и я, вместе: первый и последний дома. Мы – начало и конец. – Он серьезно смотрит на меня. – Но это будет возможно лишь после того, как между нами не останется никаких секретов.

Я в ужасе начинаю пятиться от кэботовского мавзолея. Майлз шагает за мной, медленно, но непреклонно. Мне надо выбраться отсюда.

– Мейбл, ты помнишь, как грубо я себя вел, когда подвез тебя домой той ночью?

– Конечно. Как настоящий козел.

– Признаю свою вину. Но, уезжая от тебя, я не понимал, что делать. Мне нравилась девчонка, которая не должна была нравиться, меня предупредил об этом мой дядя. Я психанул. А потом решил, что, наверное, оттолкнул тебя таким поведением. – Майлз смотрит на меня с улыбкой, но мой страх не утихает. – Я думал так до тех пор, пока ты не примчалась на пирс в белой ветровке и не наорала, как бешеная, на Эрика Поупа. Надеюсь, когда-нибудь ты простишь меня за ту ночь.

– Уже простила, как видишь, – осторожно отвечаю я.

– Я не знал, как себя вести, когда ты заговорила про свою сестру.

В мою грудь словно впивается острый шип.

– У нее психическое расстройство, а не заразная болезнь. Тебе не нужно ее бояться; она – часть моей жизни. И она обычная девочка, Майлз.

Он глубоко вдыхает.

– Помнишь, как ты первый раз привела меня в Покой часовых? В тот вечер, когда была вечеринка у Никерсонов? – Майлз хмыкает. – Я наблюдал, как ты бродишь по их дому, и не мог оторвать от тебя взгляд. Ты все пыталась вписаться в общую компанию, хотя была ни на кого не похожа. А потом ты привела меня сюда и рассказала, что у Кэботов эффектные мавзолеи, Де Роши предпочитают монолиты, а Беври любят покатые надгробия с резными веточками чертополоха.

Головная боль усиливается; лоб трещит, виски расходятся по швам. Все вокруг кружится, а в голове поднимается крик.

– Мейбл...

Майлз говорит так осторожно и ласково, так мягко убеждает. Но это только бесит, и хочется в ответ сделать ему больно. Земля подо мной куда-то едет, весь мир среди бела дня клонится вбок, а он все не умолкает.

– Тогда в машине... я отвернулся, потому что не мог справиться с чувствами к человеку, которого не понимал. Но теперь я понимаю...

Майлз прижимает ладони к моим щекам, и на какое-то мгновение мир перестает вращаться.

Есть только мы, и только мы понимаем друг друга.

– Ничто на свете не заставит меня отказаться от тебя. Я хочу тебя всю, со всеми твоими потайными закоулками.

Какими еще закоулками? Майлз прижимается лбом к моему лбу, наши губы соединяются, и в этот миг я снова могу дышать и все встает на место. Я в безопасности в его руках и тоже обнимаю в ответ. Мы удерживаем друг друга на острове. Что-то в Майлзе изгоняет из меня тьму, таящую секреты. Он и целебный бальзам, и целитель. Мы оба надломлены, но рядом с Майлзом во мне появляется сила, способная вернуть меня к свету. С ним я не одинока.

– Ты очень много значишь для меня, и я не оставлю тебя в этих закоулках. А ключи я тебе дал, чтобы ты понимала: я тебя не брошу. – Майлз отступает на шаг, освобождая пространство передо мной, и к горлу сразу подкатывает тошнота. – Посмотри вниз.

Я приказываю себе не слушаться. Я не хочу. Не могу. Внутри все переворачивается; ужасом сковывает грудь. Поворачиваю голову, отгоняя тошноту, цепляясь за мысль, которая так долго спасала меня от безумия. Если я сейчас посмотрю вниз, то снова останусь одна. Мой страх разрастается.

– Я здесь. Я тебя не брошу.

Глубоко вдохнув, Майлз очень нежно берет меня за подбородок и наклоняет мою голову.

И мой мир дает трещину.

Мы стоим на семейном участке Беври. При виде папиной могилы сердце мучительно сжимается, но взгляд устремляется дальше, к прекрасному белому камню, установленному лицом к морю, которое она так любила.

«А, да, точно, – думаю я. – Гали умерла».

Глава двадцать седьмая

Яразлетаюсь во все стороны, как сухие листья, которые гонит ветер. Моя голова раскалывается, как орех; не могу дышать – легкие не тянут воздух. Я отскакиваю от Майлза, ноги слушаются единственной команды, которую я могу отдать: беги. И я выбегаю с кладбища и мчусь по тропе в сторону Гейл, не обращая внимания на ветки, хлещущие меня по рукам.

– Мейбл, стой! Черт! – орет Майлз.

Но слишком поздно – машина уже отперта, я включаю задний ход, даже не захлопнув дверцу, и сшибаю несколько молоденьких деревьев. Верчу руль, пока машина не разворачивается лицом к дороге, ведущей из леса. Мне необходимо выбраться отсюда – не просто отсюда, а вообще из Уэймута.

За открытым окном оглушительно воет ветер – но вдруг до меня доходит, что это вою я сама. Майлз выкрикивает мое имя; я вижу его в зеркало заднего вида, а еще через минуту он остается где-то далеко. Мне необходимо двигаться. Я просто не могу остановиться, потому что, как только остановлюсь, начну думать про имя на надгробном камне. Имя на надгробном камне. Из моего горла снова рвется вой, который должен разодрать этот мир на части. Машина, миновав деревья, вылетает на дорогу. Я не могу, не хочу, не буду. Я покидаю собственное тело.

Мимо серо-зеленым расплывчатым пятном проносится, съеживаясь на глазах, остров Уэймут. Какой же он, оказывается, маленький – всего за несколько минут можно проехать от края до края. Я не останавливаюсь у своего дома, не смею оторвать взгляд от дороги и подумать, куда и зачем еду.

Впереди сквозь густую дымку проступает мост Леты. Со стороны он выглядит как обычный мост из стальных деталей и тросов, но впечатление обманчиво. Он весь насквозь – с опорами и настилом – пронизан железом, бумагой и солью. Современная конструкция скрывает множество сюрпризов.

А, да, точно, Гали умерла. Гейл пролетает по мосту, и вода с шин капает в реку под ним. Меня окутывает туман – пока я пересекаю границу между островом и большой землей, маскировка работает в полную силу. Покинуть Уэймут гораздо проще, чем попасть на него.

Как только машина съезжает с моста, туман мгновенно рассеивается. Глянув в зеркало заднего вида, я обнаруживаю на том месте, где должен быть мост, лишь тесно стоящие деревья. Уэймут прячется от любопытных глаз, и место, где я оставила свою любовь, боль и горе, словно растворяется в воздухе.

А я оказываюсь совсем одна в реальном мире. И моя сестра мертва.

Нервно вцепившись в руль, я веду петляющую Гейл по двухполосному шоссе в сторону Глейс-Бей. Другие машины пока не встречаются; в этих местах довольно безлюдно. И гораздо прохладнее, чем на Уэймуте, – это снова напоминает мне, что наш остров заключен в своего рода климатическую капсулу. Пытаюсь включить обогрев, а в голове крутится: «Гали мертва, Гали мертва, Гали мертва».

– Прекрати! – громко шепчу я себе, пытаясь задвинуть как можно дальше в подсознание черные тучи, которые начинают клубиться в голове.

Пока машина выбирается из долины, я размышляю, когда же, наконец, мое безумие и отчаяние улягутся на дно, дав мне покой. Есть ли вообще дно у колодца моего горя? Или мне предстоит падать в него бесконечно?

Съезжая на объездной путь 112, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида и мельком ловлю свое отражение. Боже, какая жесть. Веснушки – как темные пятна на бледной коже. Нос и щеки все в разводах от плача, под покрасневшими глазами – фиолетовые синяки. Волосы сбились в жгут на плече, уголки рта запеклись. Я тру кожу под глазами, чтобы вид был не такой безумный, но это все равно что пытаться склеить разбитую машину медицинским пластырем. Затем поднимаю взгляд на дорогу и с воплем ударяю по тормозам. Посреди шоссе, прямо у меня на пути стоит светлый олень. Шины дымятся, машину заносит вбок... но столкновения удается избежать. Гейл замирает, вся в дыму от горелой резины, а я таращу глаза на оленя, застывшего всего в нескольких футах от бампера.

Олень в ответ смотрит на меня, потом, дважды взмахнув длинными ресницами, в несколько прыжков скрывается в лесу, который тянется до самого Уэймута. Дым рассеивается, вокруг – никого. И ни звука.

Тишина меня добивает. Я с криком падаю головой на руль и горько всхлипываю. Ее нет. Давно нет. Моей Гали. В одну из последних поездок, когда я проезжала по этому мосту, она еще была жива. В Глейс-Бей тогда устраивали карнавал. Я помню, как в зеленых глазах сестры отражались огоньки с колеса обозрения, как на щеке у нее темнело пятно от орехового печенья. Каждый раз, пересекая мост, мы безумно волновались, а потом разочаровывались.

Я выключаю Гейл и кладу дрожащие руки на приборную панель. Гали мертва. Снаружи начинается дождь, и завораживающий стук капель приводит меня в чувство.

– Так нельзя, – громко произношу я.

В смысле, какого черта я тут делаю? Что я здесь делаю? Мне надо вернуться домой и помириться с Гали. Она простит меня за то, что я ненадолго сбежала, и все снова будет хорошо. А Майлз... ну, Майлз... поможет.

Мне уже помогали с этим... и не раз. В памяти всплывает одна из последних попыток Джеффа и мамы помочь мне увидеть правду.

Мы с Гали болтаем на веранде. Она сидит, обхватив ноги длинными руками, свесив на коленки копну растрепанных золотисто-рыжих волос.

– Ее здесь нет, – говорит Джефф, медленно выходя из дома. – Помнишь, что сказал доктор, с которым мы общались онлайн? – Я закатываю глаза, но он продолжает: – Глядя на Гали, беседуя с ней, ты общаешься с отражением своего горя. Это называется галлюцинация при переживании утраты. Это довольно редкая форма галлюцинации, при которой образ любимого человека помогает сохранять душевное спокойствие. Знакомый образ смягчает горе и дает возможность постепенно привыкнуть к мысли, что любимого человека больше нет. Но тем не менее...

Мама берет меня за руку.

– Но, милая, такие галлюцинации могут стать источником стресса. Человек застревает в прошлом. Ты очень любила сестру и сейчас общаешься с ней настолько активно, что твое состояние находится где-то между переживанием зрительной галлюцинации и патологическим горем. Мейбл, это вредно для тебя.

– Не слушай этих дураков, – бормочет Гали.

Она права. Я кидаюсь в свою комнату, чтобы не слушать их. Не хочу знать, что ее больше нет. На середине лестницы падаю на колени и закрываю руками лицо, а когда поднимаю голову, Гали снова рядом, сидит на ступеньках.

– Все в порядке. Мы будем вместе. Так проще.

– Я должна им верить.

– Зачем? – вздергивает бровь Гали. – Они не понимают, что нам с тобой нужно. Нас только двое. И только так: пока я здесь, ты не одна.

Я прижимаюсь к ней с покорным вздохом. Тело сестры знакомо мне, как свое собственное. Ее немножко цитрусовый, с капелькой пота запах. Огрубевшие ступни. Слегка скошенный левый резец. Я поклялась себе, что никогда не забуду ни одной мелочи.

И я решаю оставить все как есть. Решаю оставить Гали.

Я со стоном прижимаюсь лбом к рулю; он пахнет пластиком. Дождь за окном машины усиливается; на меня сыплются тени капель.

Вспоминается другой случай, когда со мной пыталась поговорить Нора. Мы сидим у нее в комнате; она рассказывает, что моя сестра умерла, и ребята в школе перешептываются, глядя, как я с ней разговариваю. Действительно, все, кроме Норы и Слоуна, шепчутся и обходят меня стороной. Эдмунд косится тайком, Поупы открыто насмехаются.

Я бегу домой, к маме, распахиваю дверь в ее комнату.

– Мейбл? В чем дело?

Подбегаю к ее кровати, и при виде моего убитого лица ее собственное искажается от горя.

– Боже, милая. Тебе кто-то сказал.

– Гали?

Это единственное слово, которое я способна выдавить из себя. Мама тянется ко мне.

– Да, Гали. Любимая моя девочка... Тебе ее так не хватало. Все будет хорошо, Мейбл, правда. Мы найдем тебе помощь. Настоящую помощь.

Но утешение от ее заботы и материнской любви внезапно сменяется гневом.

– Ты найдешь мне помощь? Ты? – Мой голос дрожит от ярости. – Да ты даже с кровати встать не можешь! Мы внизу, а ты у себя наверху дожидаешься, когда умрешь... как папа. – Мать вздрагивает. – Папа сражался бы за нас, он бы не сдался! Если бы не Джефф, мы остались бы совсем одни. Ты бросила нас. Вернее, меня. Ты бросила меня. Ради этого. – Я показываю на бутылки у кровати.

В маминых глазах вспыхивает обида, но она не спорит.

Я хочу Гали. Я не хочу Гали.

– Мейбл, послушай. Невозможно объяснить, что происходит с человеком, когда он теряет ребенка. У меня как будто душу вырвали из груди. Я перестала быть собой. От меня осталась только часть. Я до сих пор помню ощущение, когда Гали оттолкнула меня той ночью. Я постоянно чувствую ее тело в своих руках и только так могу забыться.

Но я больше не хочу ее слышать. Вскакиваю с кровати. Мама беспомощно следует за мной к двери.

– Я уже давно говорю, что надо тебе все рассказать, и Джефф соглашается со мной, но мы никак не можем выбрать подходящий момент. Мы уже много раз пробовали объяснять, но ты снова и снова возвращаешься к Гали. Ты стерла воспоминание о смерти сестры, потому что очень ее любила, и мысль об этом для тебя невыносима.

Выскочив из маминой комнаты, я бегу по коридору, а Гали уже ждет меня на нижней ступеньке лестницы.

– Пошли смотреть кино, – говорит она, хватая меня за руку.

И снова все в порядке.

* * *

Я луплю ладонями по рулю, отчаянно желая ударить Майлза, этого мальчишку, который поднял мою боль, как муть со дна океана. Все мучительные мелочи, которые я скрывала от себя, всплывают на поверхность, и вот она, память о той ночи, когда Гали умерла. Воспоминание окрашено в два цвета: иссиня-белый цвет леденящего ужаса и густой, пульсирующий красный цвет крови. Сначала сквозь меня проходит иссиня-белый ужас – я вижу, как уволакивают по коридору нашего стража, отца Джеффа. Мама, с трудом удерживая на руках меня и Гали, кинулась прятаться в стенном шкафу у папы в кабинете. Ленточки наших ночных рубашек струились у мамы за спиной; а я впилась ногтями в ее шею с такой силой, что выступила кровь. Все вокруг завывало, весь мир завывал. И тут они поднялись по лестнице следом за нами. Я завывала не хуже их – так, как может вопить от ужаса маленькая девочка. Помню исходящий от мамы сильный, металлический запах страха. Она крепко обнимает нас с Гали, но мы медленно... соскальзываем... вниз, в холодную соленую воду.

Мама прижимает нас еще крепче, она зовет папу, а я цепляюсь правой рукой за ее волосы, как за веревку. Но Гали никогда, никогда никого не слушается. Она вырывается, тянется к папе. Закрыв глаза, я до сих пор могу ощутить мамину руку, которая прижимает меня с такой силой, что трудно вздохнуть. Другой рукой она отчаянно пытается схватить Гали. Остальные фрагменты воспоминания похожи на белые завитки дыма, поднимающиеся от костра. Я слышу громовой голос папы, который стоит, как скала, перед открытой дверью. Вижу, как он пытается оттолкнуть Гали назад, к нам. Его глаза широко распахнуты, как у загнанного зверя. Гали не слушается; она остается рядом с ним.

При виде папиного страха последние мгновения моего счастливого детства улетучиваются без следа. Гали визжит. Туман принимает формы многочисленных тел, и папа кидается вперед. В одной руке у него – железная плетка, в другой – топор. Только этого недостаточно.

Воспоминание, больно раня, безостановочно прокручивается в моей голове. Меня словно подхватило цунами. Я закрываю глаза – воспоминание здесь. Пытаюсь вздохнуть – воспоминание здесь. Не зря говорят, что горе подобно волне, оно накрывает меня с головой. Так вот почему я держу Гали дома. Реальная причина ее агорафобии заключается в том, что я придумала отличный способ, в том числе и с психологической точки зрения, сберечь ее в своем мирке, не вредя ни себе, ни окружающим. Для нее были очерчены четкие границы, за которые она не могла выйти. Просто гениально. Я смеюсь и плачу. Сколько раз я умоляла Гали выйти из дома вместе со мной, но она отказывалась и только злилась. В последнее время сестра злилась особенно часто – из-за Майлза.

Ведь он – самая большая угроза существованию Гали. Я провожу ладонями по рулю, пахнущему Майлзом. Опять я бросила его на кладбище, как и в прошлый раз. Неужели он по-прежнему хочет быть со мной, несмотря на мою воображаемую сестру?

Созданная, чтобы смягчить мое горе, Гали понимает, что появление Майлза заставит меня двигаться по жизни дальше. Я уже начала думать о будущем и перестала цепляться за прошлое, в котором обитает Гали. Теперь, когда у меня есть Майлз, мне предстоит выбрать только одного из них.

Мне становится тесно в машине; неприступная стена, которой я себя окружила, рушится, впуская реальность. Неудивительно, что я оставила Гали при себе, – на Уэймуте так просто вновь увидеть тех, кто умер. Я со стоном понимаю: то, что погубило сестру, помогло мне убедить себя, будто я смогу хранить ее рядом вечно.

Ветер стучит ветками по стеклу. Мои руки странно дергаются, как будто по венам то и дело пропускают ток от плеч до самых кончиков пальцев. Я вытираю горячие слезы, струящиеся по щекам. Становится все труднее игнорировать электрическое потрескивание в воздухе и непрекращающуюся головную боль. У меня ноют суставы в коленях и щиколотках, позвоночник и подбородок покалывает иголочками. Неужели это Гали так покидает мой ум и тело? Но она должна это сделать, потому что, оставив Гали жить в своем сознании, я потеряю все остальное.

Обхватив себя за плечи, я съеживаюсь на сиденье. Говорю себе, что ее кости – мои кости, ее ребра – мои ребра. Она по-прежнему здесь, у меня внутри. Сжимаю обеими руками голову. Кажется, я сейчас взорвусь от всех этих открытий, но эта мысль мгновенно уходит на второй план, когда мое внутреннее ухо улавливает громкие звуки. Окружающий меня салон машины становится далеким и нечетким, а я словно покидаю собственное тело. Каждый волосок на моем теле встает дыбом, в груди набухает ужас. Дождь все сильнее барабанит в стекло, и я вдруг понимаю, что слышу только стук капель: раз, два, три... Как будто старинные часы тикают, и так одиннадцать раз, а потом все по новой.

И тут же из-под меня словно вышибают сиденье, и я лечу спиной вниз, вниз, во тьму и бесконечность. Душа уходит в пятки, голова идет кругом. Дождь стучит все сильнее, и мое сердце колотится в такт каплям: одиннадцать, одиннадцать, одиннадцать. О господи, только не сейчас. Вот теперь я поняла, что это такое. Предчувствие ужаса.

Стрелки всех часов на Уэймуте сейчас показывают один-надцать, независимо от того, сколько времени на самом деле. И каждая частица моего тела чувствует предупреждение, улавливает погоду. Каждая клеточка, каждый мускул, каждая косточка поворачивается к Уэймуту.

Начинается Шторм.

Из дневника Огаста Граймса, 5 июля 1945 года

Примечание Рида Маклауда: Тело Огаста Граймса так и не нашли; предположительно, его утянуло в море. Его семья пережила Шторм в печально известном тайнике Граймсов, который считался неприступным до Шторма 1980 года, когда несколько членов семьи оказались заперты там, как в ловушке, и утонули.

Глава двадцать восьмая

Шторм. Этого не может быть, но я ощущаю его всем телом, которое напряжено, как створки готовой захлопнуться ловушки. Ураган в моей душе утих, осталось лишь главное: «Я должна быть по ту сторону моста, я должна подготовить свой дом». Эти мысли причиняют мне почти физическую боль; каждой клеточкой я чувствую, что нахожусь не там, где должна быть. Смотрю в окно, и страх усиливается; в стуке дождя мне слышится угроза, он бьет прямо по ушам. Я опускаю стекло одной рукой и подставляю ладонь каплям – они обжигают, как соль, попавшая в рану.

Пока я борюсь с нервным срывом на водительском сиденье в машине своего парня, на нас наступает Шторм, чтобы уничтожить все, что мы любим. Вода завораживает, заволакивает пеленой ветровое стекло, хотя дворники трудятся изо всех сил. «Это оно, – думаю я. – Это оно. Господи, помоги нам».

Включаю зажигание, и Гейл оживает. Каждый мой нерв натянут, как струна, которую дергают невидимые пальцы.

В тот момент, когда я собираюсь вырулить на двухполосное шоссе в сторону Уэймута, мимо почти пролетает машина и врезается в пикап. Его заносит, шины скользят на мокром асфальте. Прокрутившись, обе машины застывают на перекрестке под непрекращающиеся автомобильные гудки. Начинается хаос. Даже обычные люди на большой земле чувствуют приближение Шторма. Они сами не понимают, что с ними происходит, почему они испытывают отвращение, тревогу и страх. Дети капризничают, собаки не слушаются, взрослые накануне мучаются бессонницей, а потом придумывают объяснения своему беспокойству: во всем виноват ретроградный Меркурий, или полная луна, или упавшее атмосферное давление.

Я смотрю в сторону, противоположную Уэймуту, и представляю себе края, где далеко не все переживают потерю, подобную моей, и где мертвые всегда остаются мертвыми. Дворники ширкают по стеклу туда-сюда, а я смотрю и смотрю на дорогу, и у меня внутри все переворачивается от соблазна... Потом, набрав в грудь побольше воздуху, я жму на правый поворотник.

Беври не убегают от Шторма. Я нужна своему дому.

Еду обратно не по основному шоссе, а по боковой дороге, на самой большой скорости, на какую только осмеливаюсь. Мы с Гейл мчимся сквозь дождь вдоль рядов сосен. Чем ближе Уэймут, тем сильнее колотится сердце; такое чувство, будто тело хочет выпрыгнуть из кожи.

«Скоро буду, – думаю я. – Держитесь». Включаю радио; воздух наполняется электрическим треском, но я неловко кручу настройку, отыскивая волну 91,12, на которой вещает личная радиостанция острова Уэймут. Обычно там можно услышать лишь белый шум, ничем не отличающийся от шороха электричества и потому не привлекающий слушателей. Но сегодня, стоит бегунку дойти до знакомых цифр, салон машины наполняет пронзительный вой сирены, а затем леденящий душу монотонный голос объявляет: «Подготовьте ваши дома. Подготовьте ваши дома. Подготовьте ваши дома».

Голос повторяет это трижды, и снова отчаянно визжит сирена, нагоняя жуть. Я жму на газ, гадая, что сейчас делает моя семья, и, не успев себя остановить, какое-то мгновение думаю, как там Гали.

И потом... господи, я же угнала машину Майлза.

Впереди дорога резко поворачивает влево, огибая подножие горы и маленькую речку, по берегам которой уже стелется туман. Мы с Гейл пролетаем через лесок и мимо холмов, за которыми прячется наш остров.

Проходит десять мучительных минут, и наконец я вижу между снующими дворниками указатели на Уэймут. Это два деревянных тотемных столба, настолько низких – они едва достигают четырех футов – и сливающихся со стволами деревьев, что неподготовленный человек, скорее всего, просто не заметит их. Тотемы были установлены еще микмаками, самыми первыми обитателями острова, задолго до появления здесь Триумвирата. Они знали, что Уэймут – не просто клочок суши, и оставили отметку, чтобы предупредить об этом свой народ. Микмаки первыми поняли, что Уэймут на самом деле – врата в иной мир, и, будучи мудрее нас, покинули его.

Вернуться на остров гораздо сложнее, чем уехать, поскольку приходится пробираться прямо сквозь деревья, моля бога, чтобы ничего не напутать. Я уже вижу впереди проход, прикрытый дымкой. Он выглядит немного странно – с соснами что-то не так, но понимаешь это, только если заранее знаешь, в чем дело. Приблизившись к деревьям, я устремляюсь строго по центру между тотемами, прямо на линию белых сосен. Деревья стремительно надвигаются; я втягиваю воздух, готовясь к удару и чувствуя, как давит на грудь ремень безопасности. В голове мелькает: «Майлз, прости».

Или я делаю все правильно, или сейчас умру.

Деревья уже в десяти футах от меня, потом в пяти, а потом Гейл плавно проплывает сквозь них, и стволы скользят по обе стороны от машины, словно призраки, словно мираж. Еще через несколько секунд я подъезжаю к мосту Леты. Река под ним бурлит. Кипрей яростно раскачивается на ветру, но дождя еще нет... пока.

Ушами чувствую, как падает атмосферное давление. Мистер Маклауд однажды рассказывал, что во время Шторма давление падает на один миллибар в час. Кровь бежит по венам быстрее обычного. Это и страх, и волнение. Ведь я была рождена, создана для этого. Мое тело как магнитом тянет на остров – и к Майлзу.

Я, не останавливаясь, проезжаю мимо своего дома, мелькнувшего с левой стороны. Нельзя задержаться даже на миг – перед Штормом каждая минута имеет значение, а Майлзу может понадобиться машина. В преддверии Шторма это кажется глупым и бессмысленным, но я не имею права отнять у него шанс на спасение. Если Майлз захочет покинуть остров до того, как ураган начнет все крушить, у него должна быть такая возможность. Я не приговорю его к смерти, мне не вынести чувства вины еще и за него.

Стрелка спидометра ползет к шестидесяти, машина подо мной дребезжит. Проезжая мимо других домов, я представляю царящую там сдержанную суету: устанавливаются ловушки, поднимаются барьеры, собираются семьи. В каждой крепости все как в лихорадке. Я думаю о наших семьях – Минтусах с их рвом, Никерсонах со своими мальчиками, о толпе Гиллисов.

Господи, пожалуйста, спаси и сохрани их всех. Я с силой сжимаю рубашку в том месте, где, по идее, должен висеть крестик. Сомневаюсь, что верю в Бога, но, возможно, сегодня подходящий день, чтобы начать верить. Раз существует зло, значит, должна быть и другая сторона, ведь правда же? Мне понадобилось немало времени, чтобы прийти к этому выводу.

Впереди возникает дом Кэботов, стоящий у самого моря. Огибая насыпной холм, Гейл скользит по бесконечно длинной подъездной дорожке, кренится набок, ее колеса проворачиваются, и по обе стороны от машины струится вода. Я взвизгиваю от ужаса, еле удерживая управление. Наконец, со скрипом одолев подъездную дорожку и посигналив, выдергиваю ключ из зажигания и выбираюсь из машины. Воздух теплый и влажный. С веранды доносится возглас, потом щелкают засовы и всевозможные механизмы, еще примерно через минуту распахивается входная дверь, и выскакивает Майлз, а за ним – разъяренный Алистер. Черт. Какой-то миг я вижу себя глазами старшего Кэбота: сумасшедшая Беври, положившая глаз на его племянника.

Майлз слетает по ступеням, ловко огибая хитрые железные барьеры. На его физиономии ясно читается облегчение. Не раздумывая ни минуты, он обнимает меня и утыкается лицом в мои волосы. У меня сердце рвется из груди и немного кружится голова. Наконец Майлз отодвигается и с ужасом смотрит на меня.

– Господи, как же я рад тебя видеть, – тихо произносит он, прижимаясь лбом к моему лбу.

– Привет, – отвечаю я шепотом.

Внезапно я понимаю, что мы полностью открыты друг для друга со всеми своими душевными ранами. И даже если Шторм поглотит все и всех, со мной навсегда останется это мгновение с Майлзом. Но нам не дают порадоваться – Алистер начинает вопить с веранды:

– Мейбл, какого черта ты тут делаешь? Ты должна быть в своем доме! Уходи! Нам надо зайти внутрь. Если Майлз тебе дорог, дай ему вернуться в дом.

Алистер машет на меня рукой, как будто разгоняет дым. Знаю, он прав. Я уже открываю рот, чтобы попрощаться, но тут раздается звук, напоминающий электрический треск, и ветер полностью стихает. Все волоски у меня на теле встают дыбом. И сразу следует пушечный грохот, а за ним белоснежная вспышка, и небо распарывают ослепительные ветвящиеся трещины, как будто мир распадается на части. Все кружится у меня перед глазами, а потом проваливается в черноту.

Дыши.

Я жива, но в ушах стоит такой звон, что трудно встать. Перекатываюсь на живот, макая колени и локти в грязь. Что это сейчас было? Зажмурившись, вспоминаю: вспышка. И грохот. Меня что, молнией ударило? Я с трудом сажусь, ощупываю себя – руки-ноги вроде целы. Слышу рядом вскрик.

Это Алистер склоняется над Майлзом. У меня темнеет в глазах, но тут Майлз прерывисто вздыхает. Алистер, дрожа от волнения, прижимает племянника к груди и встает, одновременно помогая подняться и ему. Меньше чем в пятнадцати футах от нас дымится высокий клен, и вместо части его ствола висит черное облако.

Тут же раздается громкий треск, и я, вскинув голову, успе-ваю увидеть, как дерево кренится перед тем, как упасть. Майлз отчаянно выкрикивает мое имя, но я кидаюсь в сторону от траектории падения клена. Вдыхая запах гари, слышу, как он рушится за моей спиной, всего в нескольких футах от меня. Удар настолько силен, что я ощущаю его всем телом, даже в челюсть отдает. Я ошеломленно оглядываюсь на Майлза и Алистера, но взгляд сам собой перескакивает с их побелевших лиц на то, что нависает над ними.

Небо.

До самого горизонта тянется широкая полоса потустороннего бледно-зеленого цвета – тошнотворного цвета предостережения. Под этой полосой и над морем Ужаса клубятся огромные тучи. Море гневно пенится, волны – от темно-синих до льдисто-прозрачно-голубых – вскипают, как вода в котле. Каждые несколько секунд под тучами вспыхивают молнии, сопровождающиеся оглушительными хлопками грома. Сотни лет назад люди верили, что бури – это олицетворение злых духов; именно так сейчас и выглядит небо: над нами навис злобный дух.

Шагнув вперед навстречу ветру, Алистер кричит:

– Раньше такого не было! Это все из-за вас! Из-за обоих! Черт побери, кажется, Линвуд был прав.

– Что значит – из-за обоих? – поворачивается к нему Майлз.

– Некогда объяснять! – мотает головой Алистер. – Иди внутрь!

Снова сухо трещит молния, ее ответвления втыкаются во все части острова. Ослепительно-белая стрела попадает во флюгер, и тот отводит заряд в землю. Майлз тянет меня к дому.

– Надо спрятаться! Пошли! Здесь нельзя оставаться!

– Майлз, – мягко говорю я, но он не слышит, и тогда Алистер грубым рывком оттаскивает его от меня.

– Она не может, Майлз, ей надо быть у себя дома! – Мы с Алистером встречаемся взглядами, и я леденею, увидев страх в его глазах. – «Все дома вместе, каждый дом сам за себя», помнишь? Мейбл должна находиться в доме Беври, ее ждет семья. – Он сурово смотрит на меня: – Мейбл, тебе пора.

Я беру лицо Майлза в ладони. У меня в ушах до сих пор немного звенит, кожу покалывает от нависшего призрачного неба. Не удивлюсь, если один из нас не переживет эту ночь.

– Спасибо, – шепчу я и целую его всего один раз.

– За что?

– За то, что заставил меня проснуться.

У Алистера такой вид, будто его сейчас хватит удар. Я придвигаюсь вплотную и шепчу Майлзу прямо в ухо:

– Ты еще успеешь уехать. Гейл здесь. – Мне его никак не утешить, не найти слов, чтобы рассказать, что здесь скоро начнется. Дом Кэботов – первый от моря; и, хотя это скорее крепость, чем дом, они примут на себя первый, наиболее мощный удар. Поэтому я даю самый лучший совет, какой только могу: – Если хочется бежать отсюда, беги. И не заходи за мной. Не надо. – Ветер взбирается вверх по скале, и до нас, пока еще слабо, доносится запах гниения. В зеленом небе потрескивают электрические разряды, а тучи понемногу сбиваются в странный фиолетовый рой. – Ты был рожден для этого, – тихо добавляю я.

Но Алистер уже волочет Майлза к веранде, и я кидаю ему ключи.

– Пойдем с нами внутрь, – последний раз просит Майлз.

Я качаю головой. У них почти не осталось времени. Шторм придет за ними раньше, чем за мной.

– Уходи, Мейбл! – орет Алистер.

На них уже надвигается хаос.

– Скоро увидимся, – шепчу я, глядя в карие глаза Майлза.

Мы продолжаем смотреть друг на друга, пока многочисленные железные двери постепенно скрывают его лицо. Во время следующей встречи мы уже будем другими – или мертвыми.

Я наконец отворачиваюсь от дома Кэботов, и в этот миг воздух разрывает высокий, пронзительный звук, похожий на сирену, которую передавали по радио. Но сейчас вой несется из репродукторов, которые расставлены по всему острову в виде уличных фонарей. Я застываю на месте, прислушиваясь. Один длинный гудок значит «Подготовьте дома». Два коротких гудка: «Все в укрытие», а три означает, что мертвые вышли на берег. Стою и слушаю.

Все в укрытие.

Чудовищные черные тучи опустились так низко над морем, что почти касаются пенных волн. Обычный белый свет маяка на берегу сменился кроваво-красным. Шторм уже близко.

Я кидаюсь бежать, и тут начинается дождь.

Тео Никерсон, 1963 год

Письмо брату Джиму

Примечание Рида Маклауда: Теодор, женившийся на Аделаиде Никерсон, стал первым афроамериканцем на Уэймуте. С тех пор члены семейства Никерсонов стали главными конструкторами и инженерами на острове; они сделали наши оборонительные сооружения более современными, а также принесли на Уэймут новые веяния.

Глава двадцать девятая

Пробежав трусцой примерно половину пути до дома, я вижу, что поперек главной дороги лежит огромный дуб с выгоревшей сердцевиной и все еще дымится после удара молнии. В его корнях запуталось обгорелое тельце кролика. Я смотрю в его мертвые глаза, и к горлу подступает тошнота. Шевелись, Мейбл. Обхожу дерево и поворачиваю на север, чтобы пройти одной из множества троп, которые приведут меня к дому. Поднимаюсь по пологому холму, заросшему полевыми цветами, когда позади вдруг раздается громкий шелест травы, и я с ужасом вижу, что прямо на меня устремляется поток черно-желтых садовых ужей. Пытаюсь отбежать в сторону, но уже поздно – они сотнями скользят по моим кроссовкам.

Даже гады боятся Шторма.

Я спешу к лесу, надеясь, что подлесок впитает в себя дождь хотя бы отчасти. Возле опушки у меня возникает странное ощущение защищенности, исходящее от изогнутых ветвей и корявых стволов. Остров тоже готовится принять удар, и, как только я ныряю под раскидистые кроны, лес окружает меня защитным барьером из коры и мха. Тропа узкая, затененная папоротниками. Дождь усиливается, и я ускоряю шаг, представляя, как волнуется Джефф; они с мамой, наверное, сходят с ума, не понимая, куда я подевалась и почему не иду, пока они закрывают дом на все запоры.

Легкие начинают гореть от бега, и я с благодарностью вспоминаю мистера Маклауда, который каждый день заставляет нас бегать вокруг школы. Все это время тучи надо мной с трудом удерживают в себе столько воды, что вполне хватит на библейский потоп. В тот момент, когда я останавливаюсь и вскидываю голову, небеса не выдерживают давления и с громким шумом выплескивают из себя все, что накопилось. Вода падает стеной; это не похоже на обычный дождь, нежный, несущий жизнь, уютный как чаепитие. Этот – совсем другой; яростный, как водопад.

Ускоряю бег, одновременно обкатывая в голове мысль, которая должна поддержать меня в мире, на глазах уходящем под воду. Майлз. Моя мама. Гали. Гали. Гали. Я представляю ее пятилетней, хохочущей оттого, что надела пижаму задом наперед. Вижу сестренку двенадцатилетней; раньше ее веснушки выглядели забавно, а теперь – красиво; она стала такой долговязой, руки – длинные, зубы слишком велики для ее личика. Вижу Гали в пятнадцать лет, читающей на веранде; ее узкие зеленые глаза пылают от волнения. В горле встает ком.

Только одно из этих воспоминаний – настоящее.

Я сделала ужасную вещь – вырастила себе Гали, как цветок на подоконнике. Я додумывала ее, чтобы она подрастала вместе со мной, чтобы не остаться в одиночестве, чтобы наблюдать за тем, как она взрослеет. Но правда заключается в том, что мне не по силам создать объемный образ во всей его сложности и неоднозначности. Мое воображение придумало лишь жалкое подобие той, какой она стала бы на самом деле.

Дождю безразличны мои переживания. Он колотит все сильнее, тормозя меня, заливая глаза. Вода струится по лицу, затекая в нос и рот, так что трудно дышать. Но я упорно двигаюсь вперед, выставив вперед одну руку, чтобы ни на что не наткнуться, а другой прикрывая глаза в жалкой попытке защитить их от дождя. О том, что я иду в правильном направлении, говорят только хруст гравия под ногами и смутно различимые огни дома Гиллисов далеко впереди. В случае крайней необходимости я, конечно, могу зайти к ним, но останавливаться все равно нельзя. Если я в ближайшее время не доберусь до дома, то вообще туда не попаду. А мне к началу Шторма надо быть у себя.

С дороги под холмом по-прежнему доносится вой сирены; если я забреду слишком далеко, то окажусь на прибрежных скалах Нежного моря, а при дожде, застилающем обзор, это может быть не менее опасно, чем Шторм. В воздухе уже висит вонь другого моря, запах соли и гнили, а под ним – острый металлический дух иного мира.

Я бегу, пока дождь не становится настолько сильным, что буквально прибивает меня к земле. Капли слились в сплошной поток, окутывающий меня плащом, и я прижимаюсь к деревьям, чтобы не упасть. Вода остудила мою кровь, я еле шевелюсь и закрываю глаза, борясь с желанием прилечь где стояла. Интересно, можно ли утонуть на суше?

Двигайся. Мейбл, двигайся.

Я со стоном бреду вперед, упираясь в землю пальцами ног. Выгибаю спину, пытаясь вдохнуть в этом потопе, но ничего не помогает. Дождь придавливает меня к земле, которая, мешаясь с водой, превращается в грязь. Я отчаянно кричу, надрывая грудь. И в тот момент, когда мне кажется, что я больше не сдвинусь ни на шаг, с берега доносится шум, словно по туннелю проносится ветер. Небесный вой звучит громче и громче, пока не заполняет собой все вокруг. Я зажимаю уши ладонями, волоски у меня на руках встают дыбом. Вопль взвивается под небеса и внезапно обрывается, а секундой позже кончается дождь.

Как будто кто-то завернул кран. Остатки воды еще стекают на землю по листьям, но, кроме равномерного «кап-кап-кап», не слышно ни звука. Я, промокшая до костей, испуганно поднимаюсь с земли. В лесу ни ветерка. Поднимаю голову и вижу над собой набухающее нездоровой темной синевой небо. И тут до меня доходит: это не перерыв, это глубокий вдох. «Ветер рвется во двор – дверь на запор». Откинув с лица мокрые волосы, я кидаюсь через лес, как безумная.

– Беги, беги, беги! – кричу я себе с проклятиями.

Я сейчас единственный человек на острове, который не спрятался в доме. Впереди уже виден лужок, расположенный между нашими с Норой домами; мелькает между ветвями Облачный мостик, и я облегченно выдыхаю – почти дошла, осталось всего около полумили. Делаю очередной шаг, и тут налетает ветер.

Первый же порыв сбивает меня с ног. Он проносится через лес и швыряет меня вперед, как тряпичную куклу. Мое тело реально отрывается от земли, а затем я больно падаю, выставив перед собой ладони, на луг, заросший белой марью.

Пытаюсь сесть на колени, но ладонь и запястье пронзает болью. Опустив глаза, я вижу, что в нежную кожу между большим и указательным пальцем воткнулась тонкая веточка, и по руке течет кровь. Я испугано охаю, не в силах оторвать взгляд от этого ужаса. Слышу, как ветер набирает силу перед тем, как снова дунуть, а значит, у меня нет времени на то, чтобы тщательно и аккуратно вынуть веточку. Я стискиваю зубы и дергаю – из образовавшейся в руке дырки на землю брызжут красные капли. Перед глазами все плывет, и я едва не вырубаюсь от боли, но все же удерживаюсь в сознании, приковав взгляд к пятнам крови на пальцах.

Некоторые считают первую кровь, пролитую в Шторм, священной – своего рода жертвоприношением от имени острова. Поэтому я вытираю дрожащие окровавленные руки о мокрую землю, а потом поднимаюсь на ноги. И тут позади вновь слышится низкий рокот, и на меня набрасывается новый порыв ветра, несущий с собой всю лесную подстилку.

В одно мгновение вокруг меня закручиваются тысячи листьев и веток вперемешку с горстями земли. Я закрываю глаза руками, осторожно передвигая ноги сквозь густые заросли, такие колючие, что, наверное, легко сдерут с меня кожу живьем.

Затем по голове начинают молотить какие-то мелкие твердые предметы. Я осторожно выглядываю между пальцами – землю усыпают крошечные белые штучки, похожие на конфетти. Они так странно стучат, ударяясь о ветки и камни. Я наклоняюсь, чтобы подобрать одну – она мокрая и холодная, прямо из моря.

Господи. Это же кости, крошечные осколки из моря Ужаса. С неба сыплются кости. А что такого? Я роняю осколок на темную землю.

Меня сейчас стошнит.

Закручивающаяся воздушная воронка, полная костей, проносится мимо и исчезает в лесу. Ветер крепчает. У самого моего лица пролетает, царапнув кожу, тонкий прутик, и по щеке уже стекает что-то теплое и липкое. Лес у меня за спиной на мгновение затихает, но тут же среди деревьев раздается громкий гудок, словно на меня мчится поезд.

Я со всех ног бросаюсь к дому – он уже совсем рядом. Собрав все силы, я отчаянно кричу, взывая о помощи, но ветер относит мой голос в сторону большой земли.

Позади слышен жуткий треск: это огромная могучая ветка проносится сквозь лес и падает на луг, подняв тучи грязи. Тут же летит еще одна ветка и, рухнув, прокатывается вперед, прежде чем остановиться. За ними несутся целые деревца вперемешку с палыми листьями. Земля содрогается под их тяжестью; такой ствол легко переломит человека. Одно дерево шлепается возле меня, расплющив все цветы и оставив за собой фиолетовую кашу. Я в ужасе зажимаю уши ладонями. Оставаться на ногах больше нельзя – меня просто швырнет вперед, как эти деревья. Но если не двигаться, очередной ствол легко раздробит меня в пыль.

Я в ловушке. Можно сказать, уже мертва. Этот Шторм еще даже не начался по-настоящему, а он уже страшнее всего, что я себе представляла.

Возле Нориного дома раздается красноречивый треск, и я успеваю увидеть, как перед их садом падает электрический провод, осыпая все вокруг золотыми искрами. Совсем рядом рушится еще одно дерево – старый дуб с листьями в красных прожилках, – и катится в противоположную от меня сторону. БА-БАХ!

Яростный ветер сдувает меня с пути. Я отчаянно сопротивляюсь, но воздушный поток подхватывает мое тело, словно оно ничего не весит, и влечет его вперед. Ноги отрываются от земли, но тут что-то крепко сжимает мою руку и не отпускает.

– Держись!

Это Джефф, мой страж, мой спаситель. Низко пригнувшись, одной рукой он удерживает меня, а другой сжимает деревянный посох, глубоко воткнутый в землю. Я цепляюсь за Джеффа, и он притягивает меня к себе, закрывает собой. Мимо нас с бешеной скоростью несутся предметы, но мы держимся за свой остров в этом бушующем мире.

– Не выпрямляйся! – кричит Джефф.

Я киваю – все равно мне ничего не видно за вихрем собственных волос. Очень медленно, шаг за шагом, Джефф начинает подтягивать нас вперед, противостоя урагану, который сильнее и меня, и его. Оказывается, у посоха есть металлический наконечник, глубоко втыкающийся в почву. Мы продвигаемся между порывами ветра.

– Извини! Мне очень жаль! – выкрикиваю я в вертящееся безумие. И за это, и за все остальное.

– Еще бы не жаль! – орет Джефф, забыв свою фирменную учтивость. – Во время Шторма нельзя находиться снаружи! Тебе что, жить надоело? – Он тащит меня вперед. – Ты под домашним арестом навсегда!

– Я думала, что успею! – визжу я. На нас сыплются костяные конфетти. – Думала, все будет нормально!

– Ну, этот Шторм уже превосходит все свои предыдущие вариации.

Только Джефф мог заявить что-то подобное, находясь в самом эпицентре безграничного хаоса.

Наконец перед нами вырастает дом Беври, почти неузнаваемый из-за окружающих его густых зарослей цветов и железа. Ветер разочарованно воет нам вслед, пока мы, помогая друг другу, карабкаемся на веранду и обходим миллион защитных устройств – железные загородки, километры серебряной проволоки, осколки, колючки, неминуемую гибель и прочее. Все вокруг засыпано солью. Мой страж потрудился на славу.

Ветер бьет нас в спину, но не на того напал – стража дома Беври ему не одолеть. Джефф распахивает дверь, крепко сжимает мой локоть и, театрально буркнув «Изыди от меня, сатана», перескакивает вместе со мной через порог. Ветер с силой захлопывает за нами дверь, и наступает тишина. Снаружи продолжает яриться Шторм.

Глава тридцатая

Проходит минуты две, прежде чем мы можем снова говорить. У меня от усталости дрожат ноги. Ветер рвется в дом, швыряет в сад и о стены самые разные предметы. Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь успокоить колотящееся сердце – не хватало еще умереть в семнадцать лет от сердечного приступа, – и выдыхаю:

– Добрались.

Откидываюсь спиной на стену, вытянув перед собой ноги. Я жива и я дома. А снаружи... снаружи кошмар.

– Мейбл, ты вся в крови!

Джефф так произносит мое имя, что у меня сжимается сердце; в его голосе панический ужас мешается с гневом, а гнев со страхом, – так мог бы вести себя родной отец.

Страж поворачивает к себе мое лицо, чтобы рассмотреть порез.

– Где тебя черти носили? Уже утром все приборы показывали приближение Шторма, но стражи решили убедиться в этом на сто процентов, прежде чем поднимать панику. Хотелось дать жителям острова еще несколько минут нормальной жизни, но это было ошибкой. Я страшно зол на тебя. Умоляю, ради бога, больше никогда меня так не пугай.

– Мне известно про Гали, – говорю я. – Майлз рассказал на кладбище.

Джефф умолкает, но почти сразу поднимает на меня глаза – виноватые, полные слез.

– Я знаю, что ты пытался объяснять. Много раз.

– Когда ты сегодня пропала, сильнее всего я испугался, что уже не смогу рассказать, как жалею об этом. Обо всем. О Гали и твоем отце, о том, что нам казалось проще не спорить и не расстраивать тебя.

Я растерянно смотрю на убитое лицо Джеффа.

– Но это моя вина. Я сама ее оставила, – шепчу я.

– Нет, нет, – качает головой Джефф. – Ты ребенок, а я взрослый. Мне следовало лучше стараться, чтобы вернуть тебя в реальность. Ты права, я пробовал, но тебе так не хватало Гали, а я после ее смерти был готов на все, лишь бы облегчить твои страдания. Собственную жизнь отдал бы, чтобы вернуть тебе сестру, но это было не в моих силах, а мой отец не сумел спасти твоего. Я воспринял это как провал и поэтому позволил тебе оставить Гали. Это казалось самым меньшим, что я мог для тебя сделать.

Никогда не видела Джеффа таким – он всегда был для меня ходячей загадкой, ни разу не признал, что ошибся в чем-либо. А как он мог признать? Страж стал нашей единственной опорой без права на ошибку.

Джефф смотрит на дверь у меня за спиной.

– У нас еще много дел. Потом... – начинаю я, но он меня обрывает.

– Нет. Сейчас. Мы говорим о том, что очень важно, а потом может оказаться слишком поздно. – Эти слова словно удар под дых. – Я помню утро, когда ты спустилась на первый этаж, весело щебеча, впервые после очень долгого перерыва. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Шторм унес твоего отца и Гали, и за все это время ты не сказала ни слова. И вдруг ты снова смеешься и словно держишь кого-то за руку, кого-то невидимого. Горе опустошило тебя, но внезапно к тебе вернулся огонек жизни! И ты была такая довольная и даже счастливая. – Джефф садится. – Прошло часа два, пока я догадался, с кем ты болтаешь и в какую параллельную вселенную перескочила. К этому моменту все уже закрепилось. Ты решила, что оставишь нашу Гали. А ты, Мейбл, сила, с которой приходится считаться.

Мне вспоминается Майлз, наши слившиеся в поцелуе губы, море вокруг нас. Мейбл, Шторм – это ты.

– Видя, как ты счастлива, мы с твоей мамой решили тебя не трогать. Мы оплакивали смерть твоего отца, и тогда это казалось всего лишь маленькой поблажкой. Мы не поддерживали тебя, но и не спорили. Так прошел год, потом два. Если мы пытались с тобой поговорить, ты впадала в отчаяние, а потом возвращалась в прежнее состояние, и нужно было начинать все по новой. У нас так ничего и не получилось, потому что ты каждый раз переживала смерть сестры так, будто она случилась только что. Это была такая боль. И мы... прекратили попытки, ведь не думать о том, что сделал с нами Шторм, было гораздо проще, если прикинуться, что все в порядке. – Джефф страдальчески морщится. – Гали была нашим созданием не меньше, чем твоим. Избегая страданий, мы закрепляли твою боль, и со временем в нашем доме поселилась тайна. – Ветер рассерженно дергает дверь, проверяя засовы. – Мне следовало догадаться, что пробиться сквозь эту завесу тебе поможет человек со стороны: тот, кому хватит мужества выдержать всплеск твоего горя. Кроме того, тебе была необходима причина, по которой ты захочешь двигаться дальше по жизни. Нужен был Майлз.

Джефф смотрит так виновато, что я не выдерживаю и, морщась от боли, сжимаю его руки своими окровавленными ладонями.

– Ты мне тоже нужен! – резко перебиваю я. – Я боюсь, что ты бросишь нас, если станет слишком тяжело. От нашей семьи почти ничего не осталось, и, если ты уйдешь, наш дом рухнет. – Господи, судя по звукам, он рухнет прямо сейчас. Я заглядываю Джеффу в лицо. – Не хочу, чтобы ты покинул нас, как Линвуд. Или из-за меня.

Взгляд стража смягчается.

– Мейбл, я не брошу вашу семью. Никогда. Для меня самое главное в жизни – защитить наш дом и его обитателей. – В этот момент здание вздрагивает, поскольку снаружи о стену ударяется какой-то крупный предмет. Джефф морщится. – На Уэймуте гордятся своей храбростью, забывая, что истинная храбрость заключается в умении попросить о помощи, когда ты в ней нуждаешься, и не стыдиться принять ее от других. Вот это настоящая храбрость. И, Мейбл, сегодня мне точно понадобится твоя храбрость, потому что... я отправил твою маму подальше отсюда. А сейчас дай мне осмотреть порез.

У меня отпадает челюсть. Тем временем Джефф открывает поясную аптечку и начинает обрабатывать многочисленные раны, полученные, пока я добиралась домой от Кэботов.

– Извини, в каком смысле «отправил подальше отсюда»? – спрашиваю я с ужасом.

Джефф заклеивает мою щеку пластырем крест-накрест, затем смазывает обезболивающим дырку на ладони. Его взгляд спокоен, как всегда, но я впервые замечаю скрывающийся за этим спокойствием страх.

– Я принял решение за семью. Твоя мать не выдержит еще один Шторм, и она хоть и не сразу, но согласилась с моим решением. Я давно предполагал, что придется так поступить, но хотел оставить ей право выбора. Твоя мама активно помогала нам укреплять дом, но в ее психическом состоянии она просто не выживет. Последний Шторм отнял у нее мужа и ребенка. Откровенно говоря, она бы нам просто мешала. Было гораздо спокойнее отправить ее на большую землю, что я и сделал.

А ведь он прав. Все это время моя мама оплакивала смерть мужа и ребенка, а я жила себе, довольная и счастливая, в своих иллюзиях, даже не замечая глубины ее горя. Наоборот, я на нее еще и злилась.

Похоже, убитый горем человек становится до невозможности эгоистичным; иначе он просто не выживет.

Но сегодня не стоит злиться. Я потеряла сестру, а мама – ребенка, и ее тоже надо пожалеть; она этого заслуживает. Я сглатываю.

– Думаю, ты принял правильное решение. – Меня удивляет собственное облегчение, которое я испытываю при этих словах. – А я в моем психическом состоянии не стану угрозой?

Джефф подтягивает к себе мои голени и размазывает по ним какое-то антибактериальное средство.

– Нет. То есть у тебя есть проблемы с психикой, но ты хорошо и быстро соображаешь. Ты единственная Беври, которая мне сегодня нужна. У нас получится защитить дом вдвоем. Потом твоя мама вернется, и тогда мы вместе начнем всё сначала, причем гораздо удачнее, чем в прошлый раз. Мы проживем боль вместо того, чтобы закапывать ее поглубже. Майлз нам поможет.

– Хорошо, – шепчу я, чувствуя, как становится легче на сердце. – Но мне нужно спросить у тебя что-то... про Майлза и меня.

– Уже поднимается большая волна, и солнце садится с каждой минутой. – Джефф умолкает, слушая сирену. По-прежнему два коротких гудка. – Ну ладно. Они еще не явились. Я тебе точно говорю, Мейбл, мы продержимся эту ночь, а когда наступит утро и встанет солнце, уедем отдыхать туда, где тепло, пляж, полно загорелых людей и напитков с маленькими бумажными зонтиками.

Я хохочу; это самое лучшее, что он когда-либо мне говорил.

– За маленькие зонтики! – Мы чокаемся воображаемыми бокалами. – А что нужно сделать сейчас?

Джефф поднимает меня на ноги.

– Я уже опустил противоураганные ставни и открыл дождевой шлюз. Пока мы разговариваем, вода вокруг дома должна уйти и освободить место большой волне. Мы подготовились – гораздо лучше, чем твой отец в прошлый раз. И все же всегда можно сделать что-то еще. – Джефф прищуривается. – Иногда большой волны приходится ждать часами. В 1916 году между ураганом и волной прошло почти десять часов. Но в некоторые годы этот промежуток составлял всего несколько минут, так что надо быть наготове. И потом, этот Шторм мне как-то особенно не нравится.

Я чувствую то же самое. Может быть, это из-за нас с Майлзом?

– Как думаешь, Линвуд был прав? Ну, в том, что идет Великий Шторм. Бывает такое?

– Скоро узнаем. А пока тебе надо переодеться.

Джефф не отвечает на мой вопрос, но я вижу ответ в его глазах. Ему страшно.

Страж принимается плотно закрывать все, что еще не закрыто, а я снова вспоминаю то, что увидела в море Ужаса, – мертвых за Костяным барьером, пытающихся пробиться ко мне.

– Встречаемся на Облачном мостике. Я проверю все сверху донизу, а ты можешь посмотреть снаружи и внутри после того...

Я не успеваю договорить, потому что порывы ветра, то и дело ударявшие в дом, внезапно стихают. Мы переглядываемся, и я киваю. Джефф осторожно приоткрывает входную дверь и выглядывает в крошечную щелку.

Мир снаружи сильно потрепан. Ураган накидал деревьев через нашу железную ограду, изрядно помяв ее и прогнув во многих местах. Там, где стволы протащило по земле, остались глубокие колеи, как будто разъяренная великанша проскребла их когтями. Дуб, растущий возле нашего дома, стоит все так же гордо, поврежденный, но не побежденный, только на его ветвях повисло бледно-голубое платье, неподвижное, как женский труп. Не слышно ни птичьего щебета, ни жужжания насекомых, лишь валяются повсюду вещи, которых здесь быть не должно. Воздух такой тяжелый, что, кажется, можно зачерпнуть его рукой.

– Боже, – выдыхает Джефф. – Беги переодевайся. Скорее!

Сам он кидается к внешней ограде участка, чтобы установить дополнительную железную стену, активировать множество садовых ловушек и окончательно прикрыть веранду – все это можно сделать лишь после того, как утихнет ветер.

Я мчусь наверх, в свою комнату, перепрыгивая сразу через три ступеньки. В крови кипит адреналин. Сорвав с себя мокрую одежду, я швыряю ее в угол. Какая гадость – ногти и пальцы черны от грязи до самых костяшек, покрытых засохшей кровью. Когда я скидываю рубашку, от подмышек идет острый запах страха.

В шкафу на самой верхней полке всегда лежит черный вещмешок, предназначенный только для одной цели – там хранится моя одежда для Шторма. Я расстегиваю его и сдвигаю оберточную бумагу, под которой скрываются модные непромокаемые серые легинсы и длинная, плотно облегающая черная рубашка, тоже не пропускающая воду. Я втискиваюсь в них настолько быстро, насколько это возможно, и облегченно выдыхаю. Такая, казалось бы, мелочь, но, переодевшись в сухое, начинаешь чувствовать себя человеком. Хотя понятно, что это ненадолго. Вытаскиваю из коробки водонепроницаемые ботинки – модные и высокотехнологичные; раз в неделю Джефф заставляет нас – в смысле, меня, – бегать в них по дому, чтобы растоптались по ноге. Надеваю обувь и достаю со дна вещмешка водоотталкивающую куртку с герметичными швами.

Одевшись, беру со дна шкафа непромокаемый рюкзак с вещами, необходимыми для того, чтобы пережить эту ночь. Тут еда, вода, веревки, оружие, соль, батарейки для рации и даже противогаз. Насколько мне известно, мертвые не применяют химоружие, но кто знает? Сую руку внутрь, убеждаясь, что самая важная вещь – на месте, лежит с краю, закрепленная полоской липучки.

Никто не в курсе, что она у меня есть.

Затем я отжимаю мокрые пряди, скручиваю их в тугой пучок и скалываю шпильками; не хватало еще запутаться волосами в какой-нибудь ловушке. Многим даже не снилось то, что известно ребятам с Уэймута.

Я делаю несколько глубоких вдохов, но чувство отчаяния, сжавшее мое сердце на кладбище, когда Майлз поставил меня перед фактом, – кажется, что все это было тысячу лет назад, – никуда не уходит. В голове полный сумбур из-за Гали, но я не могу, не хочу думать о ней в эти минуты. Пожалею себя, как чуть раньше пожалела маму. Мне совершенно не обязательно обдумывать все немедленно.

Сейчас время битвы.

Проходя по коридору мимо маминой комнаты, я впиваюсь ногтями в ладони. Дверь слегка приоткрыта, и я, потянувшись, захлопываю ее. Какое счастье, что мама в безопасности. Я прижимаюсь головой к двери, желая ей спокойствия, которого сегодня ночью она будет лишена. В этот момент оживает рация.

– Говорит Алистер Кэбот. Начинаем перекличку домов.

Я слушаю, как рапортуют остальные.

– Дом Маклауд, рапортует Хиллари.

– Дом Никерсон, рапортует Слоун.

«Привет, Слоун», – думаю я.

– Дом Минтус, рапортует Джонатан.

– Дом Граймс, рапортует Вэн.

Я молча жду, когда все откликнутся. Мой народ. Мои друзья.

– Дом Поуп, рапортует Эрик.

– Дом Де Рош, рапортует Абра.

Мне так хочется услышать голос подруги, и остров выполняет мое желание.

– Дом Гиллис, рапортует Нора.

Я люблю тебя, Нора. Пусть с тобой не случится ничего не плохого.

– Дом Пеллетье, рапортует Виктор.

– Рапортует Фэллон, Дом Бодмалл.

Набрав в грудь побольше воздуха, я включаю рацию и спокойно произношу:

– Дом Беври, прием. Рапортует Мейбл.

В потрескивающем голосе Алистера слышится тревога:

– На данный момент семнадцать часов двадцать девять минут; никаких признаков большой волны. Вода равномерно поднимается, ветра практически нет. Священная черта надежно стоит; Дом Кэбот готов. Всем быть в боевой готовности, всем удачи.

Рация в моей руке умолкает. Пробежав мимо погреба, я спускаюсь в подвал, все проверяю, потом кладу руки на камни фундамента, которые странно, низко гудят. Я смахиваю пыль, чтобы коснуться надписи, вырезанной на камне моими предками, и думаю: «Я здесь. Будьте с нами». Проверяю дверь погреба (заперта) и укрепленные двери, ведущие во двор (были не заперты, но я их заперла). Я баррикадирую все входы несколькими слоями защиты: закрываю двери на замки и задвижки, припираю их камнями и перегораживаю железными прутьями.

Внезапно краем глаза улавливаю какое-то движение – и в ужасе отшатываюсь. Наверное, тысячи пауков, сбившись в огромный ком, бегут вверх по стенам, наполняя помещение тихим шорохом. Сердце сжимается еще сильнее.

Я тоже иду наверх, проверяя все на своем пути; выхожу на веранду, стараясь не думать о том, что она была любимым местом Гали. Сдвигаю в сторону деревянную панель в полу и нахожу серебряную пуговицу – это одна из последних официально принятых мер безопасности.

– Стоп.

Оглядываюсь – в дверях стоит Джефф, весь мокрый от пота.

– Нужно произнести слова, Мейбл. Это не просто ритуал. Это дополнительный слой защиты.

Он не знает, что я еще никогда не делала этого без Гали и что в одиночку я чувствую себя немного глупо. Держа палец над пуговицей, я шепчу:

Железо, бумага, соль, нити и серебро.

Храни своих предков – дому дари добро.

Да устоит дом, готовый к атаке.

После этого я вдавливаю пуговицу в пол и слежу за тем, как меняется веранда. Захлопываются железные ставни, встают на место двери. Под скрежет железных механизмов у меня под ногами дом закрывается, сворачивается, принимает оборонительную позицию. Изящные лампочки гаснут, и вместо них во всем доме с щелчком включаются мощные светодиоды. В измененном пространстве трепещут прикрепленные к ставням бумажки. Я замечаю на одной из них стихи любимой маминой японской поэтессы Леди Каса.

На стенах трепещут стихи. Мертвые ненавидят бумагу.

С потолка спускаются железные штыри. Мертвые ненавидят железо.

Я заглядываю в бочки с солью в погребе. Мертвые ненавидят соль.

Чувствуя себя настоящей злодейкой, хватаю наши солевые ружья; одно кидаю Джеффу, другое перекидываю через плечо. Ловушки открыты; тайные ходы и шкафы с секретом проверены-перепроверены. Загибаю пальцы на ходу: серебряные замки, железные рамы, железная ограда, железные ставни, железные ворота, серебряные нити, бумажные цепи, железная плетка... проверила, проверила, проверила. Замираю под витражным окном, и вращающийся свет маяка окатывает меня алым цветом. Дом готов, но меня все время гложет одна и та же мысль; она крутится в голове, как пластинка: их это не спасло, и тебя тоже не спасет.

Джефф хватает меня за плечо и указывает на лестницу.

Я без лишних слов начинаю долгий подъем к Облачному мостику.

Морган Бодмалл, 12 января 1980 года

Примечание Рида Маклауда: Семнадцатилетняя Морган Бодмалл покинула Уэймут на Рождество 1980 года. Хотя Морган перестала существовать для семьи, она время от времени присылает родителям открытки на почту до востребования в Глейс-Бей. Открытки приходят из разных мест – с острова Кауаи, из Токио, из Чили.

Глава тридцать первая

В неровном, мерцающем свете хорошо видна похожая на белое конфетти мелкая костяная крошка, рассыпанная на Облачном мостике. Я на ходу смахиваю ее ногой. Это праздник для мертвых, и мы все приглашены.

Джефф в саду укрепляет внешнюю защиту. Я расхаживаю туда-сюда, внимательно наблюдая сверху за тем, как он устанавливает железные полосы препятствий. Стена, забор, ловушка, стена, забор, ловушка. Наш дом и участок вокруг него превращаются в лабиринт.

Страж бросает на меня взгляд, и я, сверившись со схемой, прикрепленной к вдовьей дорожке, показываю ему большие пальцы и облегченно выдыхаю, когда он направляется внутрь.

Мы успели. Мы готовы – ну, настолько, насколько это вообще возможно. Еще миг, и Джефф уже передо мной.

– Ну почему здесь так красиво, несмотря ни на что? – спрашиваю я.

Джефф лишь молча пожимает плечами. С Облачного мостика открывается потрясающий вид – весь остров как на ладони, с его одиннадцатью домами, затаившими дыхание перед Штормом. Мой взгляд останавливается на доме Кэботов, и я представляю Майлза, который ждет в этом огромном доме большую волну. Даже сейчас я чувствую связь с ним; кажется, если мысленно несколько раз произнести его имя, то он меня услышит. Но это невозможно.

Позади первого дома кипит море – темное, гневное и прозрачное. Надеюсь, Кэботы готовы. Кстати, о готовности... Я торопливо подхожу к рации. Вообще-то по правилам это запрещено, но вряд ли сейчас кто-то станет фиксировать нарушения профессионального этикета.

– Мейбл – Норе, прием.

Мне отвечает тишина; возможно, родители вообще не разрешат Норе говорить – не до болтовни сейчас. Я уже тянусь, чтобы выключить рацию, и тут она оживает:

– Мейбл, переключись на восьмой канал. – Я выполняю указание, радуясь, что слышу ее голос. – Слава богу, ты успела вернуться! – восклицает Нора. – Я видела из эркерного окна, как ты ползла против ветра, но мама не выпустила меня из дома. Она сказала, если станет совсем плохо, за тобой пойдет папа, ну а потом ты скрылась в лесу. И тогда... – Подруга умолкает.

– Все в порядке. Я сделала глупость, когда решила идти от Кэботов пешком, но мне казалось, что у меня еще есть время.

И потом, я помню, что в Шторм каждая семья бьется за себя.

– У нас разрушен сарай, вырубилось электричество и сломана ограда вокруг нашей территории. Мама с Мартой восстанавливают ее сейчас. Что, все и правда было плохо?

– Еще хуже, – говорю я.

– Да-а, – где-то фоном канючит Джеймс, – Норе разрешают говорить по рации, а мне нельзя оставить включенным свой передатчик?

Ну до чего же вредный, даже в Шторм.

Тут же раздаются тяжелые шаги – наверняка папа.

– Нора, сейчас нельзя разговаривать по рации, все каналы должны быть свободны!

Судя по звукам, они тянут рацию в разные стороны.

– Папа!

Я вдруг пугаюсь, что уже больше никогда не поговорю с подругой.

– Мистер Гиллис, еще секунду, честное слово! – Он что-то бурчит в ответ. – Нора, я хочу сказать тебе спасибо. – Я, волнуясь, провожу языком по небу. – Спасибо за то, что поддерживала меня, в отличие от всех остальных. Ну, насчет Гали. Наверное, трудно дружить с человеком, у которого не все дома.

Слышно, как она ахает.

– Ты... знаешь?

Я смотрю на темное закипающее небо.

– Ага. Майлз объяснил. Странный сегодня был день. Мне так хочется поскорее тебе все рассказать.

– Между вами двумя происходит что-то особенное, – смеется Нора. – Я это нутром чую, когда нахожусь рядом. Вы будто включаетесь один от другого. Трудно объяснить, но от вас двоих веет надеждой. Я, как только увидела его тогда в школе, сразу подумала: «Вот кто встряхнет Мейбл». Он принес те самые перемены, которые были тебе так необходимы. Как ты себя чувствуешь?

Я закрываю глаза.

– Так себе, но с учетом всего, наверное, неплохо. Мне вполне хватило бы информации о том, что моя сестра мертва, а я малость не в себе, но тут еще и... Шторм добавился. Нора, мне страшно.

– Мне тоже, – тихо отвечает она.

– Джефф отправил маму пережидать Шторм в Глейс-Бей.

– Это разумно, – мягко замечает подруга, – но, Мейбл, вы же остались вдвоем! Как же вы справитесь?

«Никак», – думаю я, но вслух неохотно вру:

– Мы с Джеффом продержимся ночь. А завтра можно будет подумать о том, что делать дальше. – Я вздыхаю про себя. За Штормом последует ураган из тайн, горя и нежелания принять правду. К нему я еще не очень готова. – По крайней мере выпущу пар, пока буду бегать от мертвых.

– Не шути так. Скорее всего, они до вас не дойдут... Может быть, даже Священную черту не одолеют. Но если всё же дойдут, просто беги, хорошо? – шепчет она так, чтобы не слышали остальные. – Беги на самое высокое место, до которого хватит сил добраться. – Норин голос начинает потрескивать. – Мне надо идти. Люблю тебя. Даже в самые трудные моменты ты самая лучшая подруга из всех, какие у меня были...

Тут встревает голос отца:

– Нора, ради бога, освободи канал.

– Пап, подожди... стой!

Слышится стук, и рация отключается. Одновременно Джефф забирает рацию у меня, а вместо нее протягивает маленький сверток.

– ЕШЬ, – приказывает он.

Внутри – протеиновый батончик, кусок твердого вяленого сыра и яблоко.

Я разрываю упаковку.

– Значит, сегодня пир в стиле викингов.

Мы жадно набрасываемся на еду.

Джефф откусывает огромные куски, не переставая говорить:

– У викингов был свой вариант моря Ужаса. Хельхейм – ад, серый мир, расположенный под землей, где царит вечный холод и туман. А правила душами мертвых богиня смерти Хель.

Я проглатываю большой кусок ирландского чеддера. Уж мне-то хорошо известно, как создать свой персональный Хельхейм в надежде скрыться от одиночества.

– То есть Уэймут – это ад?

Джефф приваливается спиной к каменной стене.

– Иногда мне кажется, что да. Вот зачем мы здесь живем? Почему не уезжаем? Почему я не могу увезти отсюда тебя и твою маму, предоставив другим разбираться с проблемой?

Я дожевываю сыр. Ответ мне хорошо известен, и этот вопрос похож на проверку.

– Потому что других может просто не оказаться. И потому что эту проблему не могут решать правительства или политики разных стран с помощью оружия. Потому что только наши одиннадцать семей достаточно сильны, чтобы устоять перед мертвыми. – Я морщусь. – Хотя в этом доме нас всего двое.

– А нам больше и не нужно, – отвечает Джефф. – Не стоит усложнять. – В этот момент в воздухе будто что-то сдвигается, и давление начинает падать. Мы переглядываемся; страж щупает воздух кончиками пальцев. – Начинается.

Мы стряхиваем крошки с колен и, поднявшись, смотрим вокруг. Под нами гнутся верхушки деревьев; острые и тонкие, как иглы, синие сосны яростно раскачиваются вперед-назад. По морю Ужаса пробегает алый свет маяка, и мы видим, как вздымаются черные волны. Горячий и тяжелый воздух обволакивает нас, словно удав.

– Первый вздох мертвых, – сообщает Джефф. – Fоetor hepaticus^[11].

– А можно сейчас без латыни? – спрашиваю я, нервно вглядываясь в горизонт.

У нас на глазах солнце опускается все ниже и с моря начинают наползать крупные завитки густого серого тумана.

– Попробуй отдохнуть, – советует Джефф. – Ночь будет длинная.

– Спать, сейчас? Ну нет. Ничего не выйдет.

Заснуть просто невозможно, в крови пульсирует адреналин. Я начинаю расхаживать туда-сюда, считая шаги, повторяя про себя стихи про Шторм, стараясь не думать о Гали.

Внезапно оживает рация, и среди треска помех звучит напряженный голос Алистера:

– Остров Уэймут, всем занять свои посты.

Мы с Джеффом замираем. Это официальное объявление начала Шторма.

– Твоя очередь, – протягивает мне рацию Джефф.

Что-то во мне оживает, кровь бежит быстрее. Это то, для чего я была рождена.

– Встаньте стеной на фундаменте ваших предков, – шуршит голос Алистера.

Я подношу рацию к губам:

– Наши дома устоят, чтобы не рухнул весь мир.

– Продержитесь эту ночь ради тысяч других жизней и подставьте свои лица солнцу.

Затем мы все одновременно произносим:

– Да устоит дом, готовый к атаке.

Мне кажется, что я слышу в общем хоре голос Майлза.

Становится тихо, а потом из морских глубин доносится жуткий вой – это поднимаются со дна тысячи мертвых.

– Господи, таким звуком можно сдирать кожу заживо, – бледнея, бормочет Джефф.

Вращающийся свет маяка становится темно-алым, и океан внезапно начинает отступать, как будто идет цунами. Раздается сдавленный треск, словно ломается позвоночник, и металлический пирс, с которого я ныряла за Майлзом, обрушивается в море. Пенящаяся воронка стремительно закручивает острые обломки древесины и затягивает их под воду.

Внезапно сирена умолкает. У меня внутри все каменеет; мы замираем в ожидании, и вот, наконец, звук появляется снова – три гудка. Значит, большая волна уже идет, а вместе с ней надвигаются мертвые.

Глава тридцать вторая

– Большая волна, – командует Джефф.

Я тут же открываю контрольную панель, утопленную в стене возле нас. Внутри находится металлическая рукоятка; легко жму на нее три раза, а затем сильным рывком опускаю вниз. Видно, как в саду, на подъездной дорожке и вокруг дома открываются шлюзы. В особняке со скрипом проворачиваются металлические шестерни. Дом Беври готовится к схватке: расширяются водосточные желоба, запираются замки, открываются трубы под зданием.

– Поехали, – выдыхает Джефф, протягивая мне руку.

Я кладу на нее свою ладонь, и мы смотрим на кипящее море Ужаса. В сумерках вода кажется черной, как чернила, а над ней клубится густой туман. Перегнувшись через каменный парапет, я, щурясь, вглядываюсь в море.

– Вон они, гады, – говорит Джефф.

Все начинается со слабого белого свечения, поднимающегося со дна. Жуткие белые завитки разбегаются по водной глади, и вскоре уже все побережье окутано светящимся туманом. Волны становятся всё выше и бьются о скалы. Это уже не похоже на цунами; вода медленно поднимается гигантской стеной, которую выталкивает кто-то снизу. Прозрачная светящаяся громада сравнивается высотой со скалами и изливается на сушу. Мощный поток поглощает все на своем пути, постепенно набирая скорость; под пенными гребнями мерцает свет, исходящий от мертвых. Волна проглатывает берег, где я впервые поцеловала Майлза, потом – поросший травой холм, на котором мы с Гали когда-то играли в пиратов.

– Спокойно, – говорит мне Джефф.

Масса воды приближается к Священной черте. Наша святая стена из белоснежных камней сверкает в лунном свете, через трещины вьется бледный дымок. Светящиеся волны с гневным воплем устремляются прямо на нее, пытаясь захватить восточную оконечность острова. Я вдавливаю ногти в ладонь, моля про себя: «Удержи их». Иногда такое бывало; в некоторые годы Священная черта полностью останавливала большую волну. Но на этот раз волна выше всего, что я когда-либо видела. Рядом с ней деревья кажутся крошечными.

– Похоже, Черта их не остановит, – шепчу я.

Джефф вжимает ладонь в стену дома.

– Нет.

Каменная кладка под нашими ногами начинает дрожать – вода подступает вплотную к Священной черте.

– Мейбл, ложись! – кричит Джефф, но уже слишком поздно.

Стена воды ударяет в Священную черту, и в этот миг выбрасывается такой мощный сгусток энергии, словно произошел взрыв. Ударная волна подхватывает меня и швыряет спиной на стену. Джефф шлепается рядом. Мы вскакиваем на ноги, едва отойдя от удара; нам нужно знать, что происходит. Я кидаюсь к парапету и, замирая от волнения, пытаюсь осознать то, что вижу.

Вода за Священной чертой стремительно поднимается, словно в реке, течение которой внезапно перегородила стеклянная стена. Разливающееся море яростно пульсирует, пытаясь одолеть Черту, но ни та, ни другая могучая сила не желает уступать. Я вижу в толще воды сотни – нет, тысячи дергающихся светящихся фигур, которые напирают на преграду.

Стена ожившего кошмара.

– Выдержит или нет? – шепчу я, и в груди все сжимается от ужаса.

Море гонит новые волны, толкая вверх предыдущие. Вода поднимается практически на уровень маяка. Это чудовищно. Я замечаю, что у Джеффа, который стоит рядом, отчаянно трясутся руки, хотя он изо всех сил вжимает их в каменную стену.

– Скажи, Мейбл, ты когда-нибудь ощущала дыхание острова?

Я понимаю: мой страж завел этот разговор только для того, чтобы самому успокоиться, поэтому отвечаю вежливо, хотя не могу оторвать взгляд от толщи воды.

– Да, несколько раз.

– Я тоже... дважды. В первый раз мы с отцом рыбачили в Бриджуотерском заливе, и вода вдруг начала едва заметно вибрировать. Я понял, что медленно поднимаюсь и ветер дует мне в лицо. Я ступнями ощущал, как вдыхает и выдыхает остров. Это было потрясающе. Второй раз случился, когда мы опускали в могилу твоего отца и Гали. В тот день шел дождь...

Я закрываю глаза, вспоминая, как по моему черному платью почти неслышно стучали капли, как воздух был пропитан приторным ароматом гортензий. Гали стояла рядом, держа меня за руку.

Только на самом деле ее не было.

Священная черта вздрагивает – туман у ее основания становится плотнее, и вода начинает переливаться через край, но Джефф продолжает говорить.

– В тот день, когда мы их хоронили, я снова ощутил дыхание острова, только на этот раз он был не взволнованным, а грустным; чувствовалось, что Уэймут плачет. Я рассказываю тебе это, потому что очень важно помнить: остров выбрал твою семью. Он выбрал нас. Мы защитники, стражи и хранители его истории. Ты ведь хочешь, чтобы мир находился под защитой таких людей, как мы? – Джефф хмыкает. – Кто справится с этим лучше старика и сумасшедшего подростка?

– Не такой уж ты старик.

Джефф поправляет солевое ружье на моем плече.

– А ты не такая уж сумасшедшая.

Мы улыбаемся друг другу, пытаясь успокоить взвинченные нервы, затем снова поворачиваемся к разбухающей массе воды; кажется, она скоро закроет собой луну.

– Боже! – шепчет Джефф, глядя на воду. – Уилл Линвуд был прав. Это Великий Шторм. – Я бросаю на него потрясенный взгляд. – Давно уже существует теория о том, что стоит каким-то домам объединиться, как Шторм усиливается. Последний Шторм убил твоего отца и Гали. Но тогда тоже кое-что происходило: твой папа очень дружил с Алистером, это и спровоцировало сильную бурю. Мы знаем, что мертвые учатся обходить нашу защиту, но, почуяв крепнущее товарищество между домами, они еще больше усиливают напор. Если дружба делает Шторм особо яростным, то какая же сила, копившаяся десятилетие, может выплеснуться в ответ на любовь? Тем более если это союз первого и последнего домов, который связывает воедино все остальные дома между ними.

– Что ты хочешь сказать? – шепчу я, не сводя взгляда с растущей стены воды. – Что во всем виновата я?

– Нет. Что вы с Майлзом призваны вместе изменить этот остров. Ваша любовь и близость станут силой, которой боятся мертвые. Вот поэтому, чтобы убрать исходящую от вас угрозу, и поднимается Великий Шторм. Видимо, Линвуд знал об этом и, как только появился Майлз, сразу все понял.

Я с ужасом слежу, как под напором воды из середины Священной черты начинают выпадать огромные белые камни. Земля содрогается.

– Помнишь, как мы с Гали играли в «Дженгу»? – спрашивает Джефф, и я киваю.

Верхний край Черты начинает рушиться под равномерными ударами большой волны. Особняк Кэботов, который стоит фактически под самой стеной воды, выглядит рядом с ней как крошечный кукольный домик... замерший в ожидании.

– Майлз, – шепчу я, и отчаянное желание защитить его заслоняет все остальные чувства.

Слышится громкий треск, как будто ломают палку о колено, потом еще и еще, пока эти звуки не заполняют все пространство вокруг нас. Камни разваливаются на части, но Джефф берет себя в руки.

Рация сдавленно вскрикивает голосом Лиама Кэбота: «Берегись!» Никто не успевает ему ответить, так как весь остров сотрясает новый жуткий взрыв. Вода наконец вышибла камни Священной черты, и они с бешеной скоростью разлетаются во все стороны – некоторые преодолевают аж полмили, – и падают со страшным грохотом. Один прокатывается колесом через сад Де Рошей, легко сминая все ограждения; другой мчится по главной дороге, круша все, что попадается на пути. Одновременно с камнепадом остров мощной завесой накрывает вся скопившаяся перед Чертой вода. Море, кишащее мертвыми, устремляется к дому Кэботов и ударяется в ограду; вода мигом вскипает и поднимается на высоту третьего этажа. Я пытаюсь представить, что сейчас переживает Майлз. Жмется к братьям и Алистеру? До смерти перепуган, как я в детстве, или волнение и любопытство пересиливают страх? «Спаси его, спаси его», – мысленно молю я. Не знаю точно, кого прошу, но остановиться не могу. Потом, не выдержав напряжения, восклицаю:

– Им надо помочь! Как можно просто стоять, когда они, может быть, сейчас гибнут?

Лицо Джеффа остается бесстрастным, как у мраморной статуи часового.

– Кэботы – крепкие ребята, выдюжат. У Алистера давно не осталось души, так что, скорее всего, мертвые его не тронут. – Он сдержанно улыбается мне. – С Майлзом все будет в порядке. – Но я уверена, что страж лжет. – В обычной жизни на большой земле люди привыкли к тому, что опасность всегда рядом. Человека в любой момент может убить маньяк, или сбить машина, или застрелить грабитель. На Уэймуте мы живем в относительной безопасности и рискуем гораздо меньше, чем те, кто находится за мостом. Мы подвергаемся опасности лишь раз в десять лет или около того, причем нам заранее известно, что нас ждет, – серьезно говорит Джефф. – И я предпочел бы встретить смерть в ее истинном виде лицом к лицу.

Вокруг темного и тихого дома Кэботов пенится море. Точки жуткого потустороннего света стягиваются к окнам и дверям – мертвые пытаются проникнуть внутрь.

– Как тихо, – шепчу я.

Это потому, что весь хаос теперь происходит в самом доме. Туда уже пришел ужас, а потом он придет и к нам.

– Мы сейчас можем только ждать, – устало выдыхает Джефф. – Я понимаю, это звучит дико, но надо попытаться хоть немного отдохнуть.

Я с трудом сдерживаю нервный смех.

– Ты предлагаешь мне отдохнуть? Сейчас, когда в дом, где живет парень, с которым я сегодня целовалась, ввалилась толпа мертвых?

– Обычное дело на Уэймуте, – вздернув бровь, пожимает плечами страж. – Мейбл, для тебя это единственная возможность немного прийти в себя. Сейчас зайдем в дом, закончим последние приготовления. Сделать пока все равно ничего нельзя, а ночь предстоит долгая.

Я нерешительно покидаю Облачный мостик с видом на дом Кэботов. Джефф прав: я ничем не могу помочь. Осторожно следую за ним в холл, обходя все расставленные нами же ловушки.

Мы тихо укладываемся на диваны в гостиной. В доме Беври пусто, как в склепе; это напоминает мне о том, что от нашей семьи из пятерых человек осталось только двое. Я кашляю; легкие до сих пор сдавливает тупая боль, так и не рассосавшаяся после отчаянного, безумного бега через лес.

Я прикусываю кожицу на щеке внутри.

– Надо проверить все еще раз. Может, заново пройти весь дом, теперь сверху вниз?

Растянувшийся на древнем зеленом диванчике Джефф подсовывает себе под голову подушку.

– Лучшее – враг хорошего. В какой-то момент надо остановиться, иначе мы начнем только портить то, что не нуждается в исправлении. Дом готов, и мы тоже готовы. – Он закрывает глаза.

Я понимаю, что все равно не засну, поэтому пытаюсь хотя бы расслабиться – такое впечатление, что мои руки и ноги уже несколько дней сведены судорогой. Мышца за мышцей, тело постепенно отходит от стресса, а тем временем Шторм рвется в дома наших соседей. Первый наплыв всегда самый трудный, и его берут на себя Кэботы. Но большая волна продолжает наступать, наплыв за наплывом, выбрасывая на сушу мертвых. Наш дом – дальше всех от моря, и в чем-то нам повезло, а в чем-то – не очень. До нас добираются только самые сильные мертвые, и мы – последняя преграда на их пути к мосту и большой земле. Кроме того, к тому времени, когда мертвые приходят к нам, они успевают здорово разозлиться.

Глаза медленно закрываются. Ветер, вода, отчаянный бег через весь остров, осознание, что Гали мертва, – на меня навалилось слишком много переживаний, и тело постепенно берет верх над сопротивляющимся умом. Так я и засыпаю, сидя на диване в ожидании конца света.

Глава тридцать третья

– Мейбл, вставай!

Я вскакиваю, еще не совсем проснувшись, и перед глазами сразу все плывет. Требуется мгновение, чтобы прийти в себя.

– Надолго мы отключились?

– Спали часа два. Я установил таймер.

Ну, кто бы сомневался. Джефф показывает мне рацию. Сквозь жужжание и треск пробивается цепочка бесконечно повторяющихся сообщений. По правилам, если твой дом захвачен мертвыми, полагается подключиться к рации, чтобы она автоматом передала сообщение остальным семьям. Это не просьба о помощи – никто не придет, – а подсказка следующим в очереди, чтобы они были готовы. Вот и сейчас потусторонний женский голос снова и снова проговаривает слова, которые отдаются громом в нашей тихой гостиной:

– Дом Кэботов пал. Дом Де Рошей пал. Дом Поупов пал. Дом Граймсов пал. Дом Бодмаллов пал. Дом Пеллетье пал.

Джефф убито смотрит на меня, потом – на часы.

– Что такое? – тревожно спрашиваю я.

– Шесть домов за два часа. Господи, обычно бывает два дома за пять часов. Никогда еще они не сдавались так быстро. – Он принимается нервно рыться у себя в рюкзаке. Я сразу пугаюсь; впервые вижу своего стража таким растерянным. – Это значит, что у нас осталось очень мало времени. Ты этого не видела. – Джефф достает из рюкзака... пачку сигарет.

– Какого черта ты делаешь? – интересуюсь я. – Извини. Ты что, куришь? С каких это пор? Мы с тобой вообще знакомы?

Джефф закуривает и глубоко затягивается.

– Всю свою жизнь. И постоянно бросаю. Но после смерти Линвуда я решил бросить бросать. Хотя бы на некоторое время. – Он выпускает изящную струю дыма. – Не беспокойся, после Шторма я снова брошу. Есть к чему стремиться. – Джефф тушит сигарету и откидывается на спинку дивана, не сводя взгляда с окна. – Мне кажется, нет ничего хуже ожидания.

За окнами бушует Шторм. С моря Ужаса несется кошмарный вой, и страшно подумать, что, прислушавшись, можно разобрать и человеческие крики. Голоса моих друзей, жителей моего острова. Я провожу ладонями по лицу; сон окончательно выветривается, уступая место реальности. Неужели мы все сегодня умрем?

Сажусь на диван и вытягиваю ноги – у меня все болит; не самое лучшее состояние для такой ночи. Дым от сигареты служителя Джеффа лениво кружит в воздухе над нашими головами. Тяжелый, расползающийся во все стороны, пахнущий морем – смертью, болью и солью.

Я моргаю.

Это не дым.

До нас с Джеффом доходит одновременно. Мы оба встаем и пятимся. Это не дым. Туман. Он медленно просачивается из-под дверей, растекается по комнатам и зависает над нами. Я осторожно сую в туман пальцы и шевелю ими – он настолько плотный, что его можно двигать. Туман над землей клубится – время молиться. Туман заполняет холл.

– Они уже почти здесь. – Джефф вскидывает рюкзак на плечи. – Пора. Я начну...

Внезапно все вокруг начинает яростно трястись. Со стен сыплются картины, опрокидывается мебель; старые напольные часы, стрелки которых указывают на двенадцать часов, с грохотом падают на пол, брызжа осколками стекла. Джефф хватает меня и втаскивает под рояль, но тот начинает кататься на колесиках взад-вперед, а мы отчаянно пытаемся удержать его за ножки. Пол под коленями ходит ходуном; можно подумать, что прямо под нашим домом прокатываются сейсмические волны. Раздается громкий хруст, и у рояля подламывается ножка.

– Живо! – орет Джефф, и мы мгновенно выскальзываем через щель, еще остающуюся между инструментом и полом.

Я кидаюсь к лестнице и хватаюсь за перила, Джефф встает в дверном проеме, но тут тряска прекращается, словно успокаивается бешеное сердцебиение. Туман густеет.

– Что это было, землетрясение? – кричу я стражу, стараясь скрыть страх.

– Это невозможно. У нас никогда не... – Джефф напуган не меньше меня и тоже пытается понять, что произошло. – Если в земле под нами образовались трещины, значит, появились новые проходы для мертвых, но какой в этом смысл, если только...

Я охаю, сама не до конца понимая, откуда пришло ко мне знание.

– А что, если это не мертвые? Это она. Уэймут. Остров пытается нас предупредить.

– Предупредить о...

Но Джефф не успевает договорить. Гигантская морская волна выбивает стекла во всех окнах на первом этаже. Я вижу, как она захлестывает стража, а в следующее мгновение уже кувыркаюсь в соленой воде, полной осколков, с размаху натыкаюсь на что-то твердое. Кругом одна вода. Я не понимаю, где верх, где низ, меня кидает из стороны в сторону, мое тело покрывается множеством мелких порезов; верчусь, как тряпичная кукла в стиральной машине. Джефф пропал. Я пропала. Весь мир – это сплошная соленая вода.

Я ударяюсь о стену холла, потом меня прибивает к туалетному столику, в ящиках которого когда-то хранились побрякушки Гали. Успеваю глотнуть воздуха, ощущая, как течение тащит за собой мои ноги, потом торс. Тут в разбитые окна хлещет новая волна. Меня с головой накрывает морским рассолом, и голоса мертвых становятся оглушительно громкими.

«Убить их», – визжат они. Я отталкиваюсь ногами от столика и, загребая руками, устремляюсь вверх. Едва голова показывается над водой, я, втянув столько воздуха, сколько получилось, ору:

– ДЖЕФФ!

– Мейбл! Сюда!

Мой страж на другом конце холла пытается подтянуться на настенном светильнике. Вокруг в беспорядке плавают наши вещи – рукотворный мир и творения природы смешались в странную кашу. Вода прибывает, и я спешу поскорее проплыть мимо качающихся на волнах картин, зонтиков, древесных веток и оторванного ставня. Туман змеится под потолком.

– Это... что... – спрашиваю я, отплевываясь и барахтаясь среди пенящихся волн.

– Нет! – кричит в ответ Джефф; ноги у него скользят. – Это ненормально!

Я пробиваюсь к нему сквозь хаос, стараясь не думать о том, что может находиться подо мной. Все это время в окна продолжает хлестать вода. Но нам надо двигаться дальше – подниматься, заново ставить ловушки, придерживаться определенного порядка действий, чтобы не погибнуть. Моя нога цепляется за мамин старинный приставной столик; я опираюсь на него, и в тот момент, когда уже втягиваю себя на столешницу, что-то касается моих щиколоток. Вода вокруг пенится. Я усаживаюсь на столике, чувствуя, как кружится голова после столкновения со стеной.

Наконец-то взяв себя в руки, Джефф кидается в бурный поток, заполнивший наш холл. Чуть не поскользнувшись на маминой кружевной салфетке, он торопливо стирает брызги с лица.

– Все должно быть совершенно иначе! Мертвые выходят из подвалов, а мы встречаем их на первом этаже ловушками...

– Знаю. Знаю! – кричу я. – Мы должны начать снизу и постепенно подниматься наверх, оставаясь выше уровня прибывающей воды. Но все пошло по-другому, значит, и нам надо менять порядок действий. ПРИДЕТСЯ. Так? Забудь про наш план, Джефф!

Он вскидывает на меня недоверчивый взгляд.

– Да, именно так. Я сказала: «Забудь про наш план»! Что там дальше по Штормовому протоколу? Поднимаемся наверх, да? На следующий этаж? Так и надо поступить.

– Я не могу, – отвечает страж, и на его лице отражается отчаяние. – Мы забыли открыть шлюз в особняке.

У меня падает сердце. Открыть шлюз необходимо, иначе вода в доме продолжит подниматься, и, что самое главное, мы не сможем установить нижние ловушки, пока давление воды внутри и снаружи здания не сравняется. Если бы большая волна сначала пришла в подвал, как обычно, – у нас было бы время открыть шлюз, но теперь... Мы оба окидываем взглядом холл. Рычаг, открывающий шлюз, находится на узкой каменной лестнице на полпути отсюда к цокольному этажу. Это недалеко, но сейчас все скрыто под пятью футами неспокойной черной воды. Дом, изнемогающий под ее весом, издает полускрип-полустон. Его каменное, с деревянными креплениями основание вздрагивает.

– Я открою.

Джефф фыркает.

– Мейбл, нет.

Но я уже снимаю рюкзак.

– Из нас двоих я лучше плаваю. Помнишь, как обогнала тебя в прошлом году во время Уэймутской эстафеты?

– У меня тогда свело ногу, – хмурится он.

– Ну да. Но у меня талант пловца, и я уже взрослая. Разреши мне сегодня работать с тобой наравне, потому что иначе мы не справимся.

Джефф сжимает мою руку холодной влажной ладонью.

– Тогда давай быстрее. Скоро станет еще хуже, а нам не стоит разделяться, когда придут они. – И обсуждать это некогда. – Не забудь нажать три раза.

Я спрыгиваю со столика в воду – она оказывается жутко холодной – и плыву через гостиную. Вокруг меня болтается костяное конфетти.

Быстро добираюсь до перехода из гостиной на цокольный этаж. Я стараюсь держать голову над волнами и не думать о том, что сейчас делается в подвале и какие там поджидают ужасы.

Потом, глубоко вдохнув, ныряю и, хотя соль ест глаза, плыву вниз по лестнице. Быстро достигнув лестничной площадки, нащупываю картину, за которой скрыт рычаг, – к счастью, она на своем месте, – и откидываю ее в сторону. Прабабушкин портрет тонет во тьме. В проеме за картиной – рычаг. Я поднимаю его: раз, шлюз открыт. Слышно, как внизу рокочут шестерни, приводя в действие отпирающий механизм. Два, начинает меняться давление воды. И три, снова дергаю рычаг вверх, чувствуя, что воздух в легких на исходе. Готово. По всему дому разносится громкое звяканье – заслон открыт, и я сразу ощущаю, как меняется течение. Уже можно спокойно глотнуть воздуха. Вода уходит – сначала медленно, а потом вдруг очень быстро. Слишком быстро, словно в воронку.

Я еле успеваю ухватиться за рычаг, чтобы меня не утянуло на цокольный этаж и потом в подвал. Вода, пенясь, падает каскадом по лестнице, а я камнем торчу посреди бушующего потока. Потом, изо всех сил цепляясь за перила и перехватывая их руками по очереди, сопротивляясь стремительному водопаду, медленно поднимаюсь по ступеням и, наконец, возвращаюсь в гостиную.

Уровень воды продолжает понижаться и быстро доходит мне до голеней. Прошлепав через гостиную, я с облегчением вижу, что Джефф ждет там же, где я его оставила. При моем появлении он с плеском спрыгивает на пол и командует:

– Уходим наверх. На этом уровне уже опасно.

Мы закидываем рюкзаки на плечи и бредем через затопленную гостиную к холлу; я оглядываюсь на наш основной уровень, нашу базу, самое безопасное место – оно полностью уничтожено. Окна разбиты, и через них по-прежнему льется вода; на черных волнах качаются крупные куски стекла.

– С нами покончено? – шепотом спрашиваю я, когда мы подходим к лестнице.

Столько приспособлений должно было ловить, обманывать и удерживать мертвых, но хватило одной большой волны, чтобы вывести все из строя. Мы должны заманивать противников и нападать на них, а вместо этого пытаемся понять, что нам теперь делать.

Джефф осматривает лестницу.

– Рано отчаиваться. Наш дом рассчитан на подобные ситуации. Он нас не подведет. Пойдем.

Мы поднимаемся на второй этаж; он выглядит относительно нормально и, что особенно приятно, там сухо. От облегчения хочется сесть. Все двери, выходящие в коридор, заперты снаружи на сложные кодовые замки; мы можем туда зайти, но никто не может оттуда выйти.

Джефф указывает на круглое укрепленное окно в конце коридора:

– Нужно хорошенько глянуть, что творится снаружи.

Через миг я встаю на его подставленные ладони и, как только страж рывком поднимает меня, хватаюсь за край железного подоконника и осторожно выглядываю.

– Что там? Что ты видишь? – спрашивает Джефф.

От того, что я вижу, холод пронизывает до костей, потому что я не вижу ничего.

– Ничего нет, – шепчу я. – Как будто мы не существуем. Или плывем в космосе.

– В каком смысле? – спрашивает страж.

Но я не знаю, как объяснить. Туман вокруг нашего дома настолько плотный, что видна лишь серая муть, закручивающаяся в мини-циклон. Стоя на ладонях Джеффа, я чувствую, как меня словно затягивают безостановочно меняющиеся завораживающие узоры. За окном что-то мелькает, что-то длинное и тонкое, изящно раздвигающее туман. Я подаюсь вперед, и сразу становится слишком поздно.

Пять длинных теней превращаются в пять костлявых пальцев, которые, пробив стекло, устремляются к моему лицу. Я отдергиваюсь, но один из пальцев успевает резануть мое ухо, и на шею льется кровь. Падаю спиной назад, и Джефф ловит меня на лету.

– Поймал! – вскрикивает он.

Бестелесные руки пытаются дотянуться до нас, но режутся в клочья о железный карниз. Длинные пальцы бьются в окно, вышибают стекло, тычутся в железную сетку. Каждый раз, когда странные полупрозрачные кости касаются железа, в воздухе раздается пронзительный визг. К костлявой руке присоединяется еще одна и еще, и все они отчаянно скребут сетку, стремясь попасть внутрь. Я с ужасом вижу, как на одной кисти трескаются и отваливаются суставы; теперь в окно бессмысленно стучится только костяная культя. Туман скрывает остальное тело, передо мной мелькает лишь тень безглазого лица.

– Но... но мы же на втором этаже, – бормочу я, заикаясь, и по подбородку стекает кровь.

Оборачиваюсь к Джеффу, но он, словно окаменев, смотрит на окно, за которым продолжают крошиться руки. Звуки чудовищные – треск, визг; треск, вой. Почему-то вид этих рук как ничто другое заставляет меня ощутить реальность происходящего. Все совершенно реально, даже слишком. Я на мгновение прикрываю глаза, чтобы прогнать этот морок. Стук прекращается без предупреждения, и костяшки исчезают; чудовище, которому они принадлежат, втягивает их в туман.

Ошеломленный Джефф достает рацию и находит шестой канал. Слышно электрическое гудение, время от времени прерываемое далекими вскриками.

– Выключи! – взвизгиваю я, зажимая уши.

Он сразу выключает. Все идет не так, как предполагалось; нас не должны были застигнуть врасплох.

– Иди за мной, – приказывает Джефф.

Я благодарно киваю – хоть кто-то взял на себя руководство. За каждым окном закручивается серый туман, и от этого все в доме приобретает странный серебристый оттенок. Туман сочится из-под дверей и сквозь оконные щели, между потолочными досками и поднимается снизу из сада. Такое чувство, будто дом Беври постепенно проседает под тяжестью поглощающего нас мертвого туманного дыхания.

Чтобы оценить обстановку, мы выходим на лестничную площадку, с которой хорошо просматривается нижний этаж, но в тот момент, когда Джефф собирается мне что-то показать, лампы мигают, и мы погружаемся во тьму. Единственное оставшееся в доме электричество – то, что разлито в воздухе и отдается щекочущим металлическим привкусом на языке. Я тянусь к Джеффу, но нащупываю лишь тяжелый воздух.

– Что с генераторами? – ору я.

Темнота отвечает голосом стража:

– Должны включиться на счет раз, два, три... – Его голос становится высоким и хриплым. Он тоже боится. И ничего не происходит. Всё та же тьма и туман. – Доставай фонарик, быстро. БЫСТРО!

Я лезу в рюкзак, и тут лампочки мигают и снова загораются. Дом наполняется гулом.

– Слава богу. – Джефф приваливается к стене. – Хоть что-то пошло так, как надо.

Сердце немного успокаивается – в темноте мы бы не выжили. Свет в коридоре дрожит и моргает, а затем снаружи доносится невообразимый грохот. Мы застываем, вслушиваясь в нарастающий треск, как будто раскалывается металлическое яйцо.

– Это было то, что я думаю? – спрашиваю я, стараясь вести себя не как маленькая перепуганная девочка. В результате веду себя как насмерть перепуганная взрослая.

Джефф нервно сглатывает.

– Восточные ворота.

У меня отпадает челюсть.

– Восточные ворота? Ты хочешь сказать, наша непреодолимая стена из железа и серебра? Та, которая должна выдержать Шторм? Та самая, которую папа строил всю свою жизнь?

Я читаю ответ в его глазах, и у меня подгибаются колени. Наша Черта, которая сдерживает натиск мертвых, рухнула, а Шторм едва начался. До рассвета еще очень далеко.

И нас всего двое.

Глава тридцать четвертая

Снизу раздается грохот – что-то колотится о стену дома. Слышен звон стекла и разочарованный вой – мертвые натыкаются на первую полосу препятствий. Потом – шелест ткани, шуршание, словно прямо внутри стен ползают змеи. Кольца тумана медленно, неуверенно плывут вверх по ступеням.

– Мертвые пытаются пробраться через основной уровень, но у них не получится. У нас там крепкая защита, даже если веранду разрушило большой волной, – уверенно говорит страж.

– Значит, они обойдут дом с другой стороны. Или направятся наверх... – Я вспоминаю руку, просунувшуюся в окно второго этажа сквозь сумрак и туман. Лихорадочно перебираю в мыслях все наши приспособления, но тихий голос шепчет, что этого мало. – Они уже внутри?

– Нет, это... это невозможно. Каким образом...

Но я перебиваю стража – некогда ждать, пока он раздумывает.

– Тогда нужно подняться выше, может быть, даже на Облачный мостик. Наверх и наружу.

– Нет, снаружи мы совсем беззащитны. Ты же видела, что там творится. На этом уровне должно быть безопаснее всего. Если действовать по плану, то мы придем в кабинет.

Мы переглядываемся в тусклом освещении светодиодных ламп.

– То есть безопасного места нет.

Мгновение мы оба молчим, пытаясь осознать реальное положение дел. На нижних уровнях продолжается хаос. Судя по звукам, мертвые просачиваются сквозь обшивку дома, и туман ползет вверх по ступеням. Джефф замер, и по его глазам я вижу, что мыслями он где-то далеко; его губы твердо сжаты.

– Идем в тайник.

– Ты с ума сошел! – выпаливаю я.

Тайник – секретная комната для самых крайних случаев, скрытая в стене между моей и маминой спальнями. Попасть в него можно только из коридора. Мертвые нас там не найдут, но проблема в том, что, закрывшись в тайнике, нельзя выбраться из него самостоятельно, – дверь изнутри не отпирается. Соответственно, мы не сможем отвлекать и загонять мертвых в ловушки, от нас не будет никакого толку. А если мы выйдем из игры, велика вероятность того, что мертвые доберутся до моста.

– Когда мы спрячемся в тайнике, дом падет. Мы не можем так поступить. Ты практически пожертвуешь миром ради нашего спасения.

Джефф отводит глаза.

– Ради твоего спасения.

Слышно, как мертвые рвутся на веранду, оглашая воздух пронзительными воплями при соприкосновении с солью, железом или бумагой.

– Этот дом не падет! Такого не может быть! Я не позволю! – говорю я, заметив твердую решимость на его лице.

– А я не позволю им забрать единственную оставшуюся дочь твоего отца.

Без всякого предупреждения страж крепко хватает меня за руку и тащит обратно по коридору.

– Что... что ты делаешь? – верещу я, пытаясь освободиться. Какой же он сильный!

– Прости, Мейбл, но у меня нет выбора.

Он волочет меня ко входу в тайник, и я точно знаю, что будет дальше: я – пересижу в безопасности, а Джефф – умрет. В других уэймутских семьях много народа, и они сражаются все вместе; а мы пытаемся удержать дом вдвоем. Если он останется один, то погибнет.

– НЕТ! – отчаянно кричу я, отбиваясь. – Разреши мне помогать тебе. Мы должны быть вместе! Ты обещал, что не бросишь меня! Нам надо защищать дом! Если они доберутся до моста и перейдут...

– Это моя забота, – отвечает Джефф сквозь стиснутые зубы.

– Ты умрешь! Остановись, Джефф, СТОЙ! Ради бога...

Я отчаянно сопротивляюсь, и все равно он не грубо, но неумолимо тащит меня по коридору.

– Мейбл, милая, ты усложняешь мне задачу, – пыхтит страж, а затем, сложив мои руки крест-накрест, поднимает меня и мчится вперед. Я выворачиваюсь и брыкаюсь, пытаясь снова встать на ноги. Голоса мертвых у нас над головами звучат все четче; я слышу их шепот на разных языках, которые когда-то были им родными; теперь это просто бессвязные обрывки фраз, вырывающиеся из пустых, безъязыких ртов. Мои глаза наливаются слезами. Я не могу его потерять. Не могу.

– ПОСТАВЬ МЕНЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ДЖЕФФ!

Слева уже видна дверь тайника. Других способов не осталось, поэтому я бью стражу снизу кулаком в челюсть, и он от неожиданности роняет меня. Я торопливо отползаю в сторону. Джефф поднимает голову, и я вижу кровь у него на губе.

– Мейбл Беври, ты меня ударила!

– Да, ударила, идиот! И снова ударю, если попытаешься оттащить меня куда-нибудь подальше ради моей же безопасности. Ты не можешь просто закинуть меня в тайник и уйти. Я имею право быть здесь. Это мое предназначение, и ты не можешь отнять его у меня только потому, что боишься за мою жизнь!

С потолка на нас капает вода, но я стараюсь не думать о том, что это значит – скорее всего, мертвые уже на чердаке.

Джефф густо краснеет.

– Только ты имеешь значение, неужели не понятно? Линвуд был прав: это Великий Шторм, и он пришел из-за вас с Майлзом! Первый и последний дома – самые сильные на острове. Вы – самое главное! Вы вместе с Майлзом представляете опасность для мертвых; в будущем вы сделаете что-то такое, что повлияет на их существование. Зная, что ты в безопасности, я смогу спокойно сражаться и не пропущу их к мосту, обещаю. Некогда обсуждать, поэтому...

Мы не успеваем увидеть, как это произошло. Джефф продолжает что-то выкрикивать, но я ничего не слышу, потому что из тумана у него за спиной выступает мутная человеческая фигура. Не дав нам опомниться, костлявая, окутанная дымкой рука впивается пальцами в плечо Джеффа и дергает его на себя.

Не дав моему стражу договорить, мертвый, размахнувшись, швыряет стража в конец коридора. Я придушенно вскрикиваю и бегу за ним. Тело Джеффа, перелетев через перила, падает вниз, ударяется о перила этажом ниже и полностью растворяется в тумане. Затем я слышу всплеск воды и крик боли – страж рухнул на первый этаж. Я поднимаю взгляд и вижу перед собой ухмыляющийся череп. Черные глазницы смотрят прямо на меня.

– Джефф! – дико воплю я.

Призрак выдвигается из тумана, и я, не раздумывая, сдергиваю с плеча солевое ружье и начинаю стрелять. Кристаллы соли разрезают туман, словно крошечные лезвия, входят в череп монстра и начинают там разбухать, выедая его изнутри. Я стреляю и стреляю до тех пор, пока от призрака не остается лишь завиток тумана, а потом кидаюсь вниз по лестнице, выкрикивая имя стража.

На первом этаже воды по голень – все еще затоплено. Я не вижу, не нахожу Джеффа среди мелких волн, гуляющих по дому. Погрузив ладони в ледяной соленый раствор, вожу ими вокруг себя, но не могу нащупать тело. Никого. Я начинаю быстро коротко дышать. Найдись, пожалуйста, найдись... Господи.

– Где ты? – Ору чисто от отчаяния.

Наконец справа раздается громкий вдох. Стремительно обернувшись, я замечаю руку, которая дергается между волнами, пытаясь ухватиться за что-нибудь, за что угодно. Кидаюсь к Джеффу и, обхватив его под мышками, тяну вверх, пока на поверхности не показывается голова, а потом помогаю ему сесть. Страж выкашливает пригоршни воды; лицо у него побледнело до синевы, губы фиолетовые, в глазах от боли полопались сосуды, но он сыплет проклятиями, которые этому острову еще не доводилось слышать.

– Моя нога, Мейбл! – вскрикивает он. – Нога сломана. Прости, прости меня за все. Я тебя подвел.

– Ш‐ш-ш... Дай мне посмотреть, – прошу я, осторожно приподнимая его ногу над водой, – и при виде ее стискиваю зубы.

Точно, сломана. Щиколотка вывернута в другую сторону; а сама нога ниже колена безвольно висит. Джефф хватается за бок.

– Кажется... возможно, ребро тоже сломано. Падая, я ударился о перила.

– Я видела. Молодец.

Но Джефф не смеется, только морщится от каждого вздоха. Потом берет меня за руку, и я сразу понимаю, о чем пойдет речь. Меня захлестывает чувство невыносимого горя. Я не могу потерять второго отца.

– Мейбл, посмотри на меня. ПОСМОТРИ НА МЕНЯ. Сейчас мы попрощаемся.

– Господи, заткнись. Просто заткнись.

Джефф пытается заглянуть мне в глаза.

– Ты не можешь втащить меня наверх, и у нас не осталось времени. Они уже здесь. – Страж стискивает мою руку так, что белеют костяшки. – Оставь меня здесь и беги в тайник. Может, мне удастся прикинуться мертвым. Мейбл, я приказываю тебе слушаться. – У него на глазах выступают слезы. – Пожалуйста.

– Ага, тебе повезло, что я никогда не слушаюсь.

По глазам Джеффа я вижу: он понимает, что я не брошу его умирать. НЕ БРОШУ. Лихорадочно соображая, замечаю, как закручивается туман на другом конце холла, превращаясь в высокую, похожую на человеческую фигуру. Надо шевелиться, но Джефф прав, мне в одиночку не втащить его по ступеням. Мысленно осматриваю наши комнаты – и наконец мне приходит в голову отчаянная идея.

– Поехали, неподъемная глыба, – бормочу я.

С громким стоном подхватываю стража сзади под мышки и подтягиваю немного вверх. Какой же тяжеленный. Рассекая воду, волоку Джеффа из холла и мимо лестницы. Я сосредотачиваюсь на каждом шаге, чтобы отогнать поток страшных мыслей: «Что нам делать? Как быть с Джеффом? Мертвые уже здесь, значит, дом пал? Но мы не готовы. Мы еще никого не заманили в ловушки. Что с Майлзом? Где сейчас Нора? Только бы он не умер. Черт, черт, черт».

Ближе к кухне воды становится меньше, и тащить Джеффа труднее. Он громко стонет от боли, задев сломанной щиколоткой о стену, и все равно пытается мне помогать, отталкиваясь от пола здоровой ногой. Но мне так только тяжелее его тянуть. Кричу ему:

– Не отталкивайся!

Я с такой силой стискиваю челюсти, что боюсь, как бы зубы не треснули.

– Расслабься, как тряпичная кукла.

У меня от напряжения трясутся руки, спина разламывается, но я не могу остановиться. Он такой тяжелый. Это невозможно. Но... Я должна его дотащить.

Сверху доносится громкий треск, затем грохот листа металла, который отрывают от стены дома. Вой становится истеричным, и волоски у меня на руках встают дыбом.

– Они заходят внутрь, – стонет Джефф, обморочно закатывая глаза.

Вскрикнув, как дикий зверек, я собираю всю свою силу и одним рывком протаскиваю его по последнему участку холла.

Впереди справа – наша кухня; она приподнята над общим уровнем на две ступени. Всего две ступени, которые я практически не замечала, – до этого момента. Сейчас, когда я тяну вверх по ним взрослого мужчину, они кажутся огромными, как горы. Дверь в кухню заперта на железный поворотный замок – маленькое колесо с кодом из картинок. Я умираю от страха, но не могу оглянуться, пока набираю символы.

Звезда, дождь, ветка, птица. Замок не отпирается. Дождь, ветка, птица, дождь. Боковым зрением замечаю, как в дальнем конце холла возникает туманный скелет в изодранном платье. Господи. Я пробую снова и тут слышу слабый шепот Джеффа: «Дождь, звезда, ветка, птица». Поворачиваю колесико, и замок отпирается. Я торопливо втаскиваю в кухню Джеффа, который вскрикивает от боли, захлопываю дверь, а потом еще придвигаю к ней вплотную стул.

Кухня нетронута. Медные горшки аккуратно висят над островом, отражая странный серебряный свет, пробивающийся снаружи. Поверхности сверкают; тарелки убраны в шкаф, приборы блестят. В синей с белым миске на горке персиков расположился желтый лимон. А за дверью неразбериха и смертельная ярость.

– Ты что, устроил уборку перед Штормом? – пыхчу я, волоча Джеффа по полу.

– Конечно. – Он хмуро улыбается, но тут же морщится от боли. – Не хватало еще, чтобы мертвые назвали нас неряхами.

Добравшись до конца кухни, я распахиваю дверь в кладовую, где хранится соль.

– Так это и есть твой план? – кашляет Джефф, но не спорит, у него на это нет сил.

Я мягко опускаю его на пол у порога, затем вбегаю в кладовую и торопливо проскакиваю мимо бочек. Устраиваю подобие подушки из пустых мешков, рядом ставлю рюкзак стража. После этого, собрав последние силы, я затаскиваю Джеффа в кладовую.

– Отличное место, чтобы приклонить голову, – слабо произносит он, откидываясь на мешки.

Я спешно открываю рюкзак и достаю бутылку воды и аптечку. Командую:

– Открой рот. – Страж слушается. Бросаю ему в рот четыре таблетки обезболивающего и вливаю воду. – Глотай. – Он делает как сказано. – А теперь закрой рот и глаза.

– Зачем?

– Закрывай! – рычу я зверским тоном, который Джефф никогда не слышал; я сама себя с трудом узнаю.

Джефф послушно закрывает глаза и рот, и я принимаюсь сыпать на него соль из бочек. Соль струится, покрывая тело стража, пока он не превращается буквально в соляной холм. В воздухе вокруг меня пляшут и искрятся тысячи мельчайших кристалликов; они во рту и в волосах. Все порезы начинает жечь. Я торопливо стряхиваю соль с его головы и лица, чтобы он мог дышать, а затем в качестве предупреждения призракам насыпаю густой слой соли у порога.

– Надеюсь, до мертвых дойдет, что не стоит сюда соваться, – говорю я и, склонившись, прижимаю ладонь к его лицу. – Спи. А когда проснешься, я уже буду везти тебя в больницу. Наверное.

– Я просил тебя спрятаться в тайнике. – Глаза Джеффа наливаются слезами. Никогда еще не видела его таким беспомощным. – Но ты можешь остаться здесь со мной. Я расскажу тебе все секреты стражей, какие только знаю. Мне невыносимо думать, что с тобой что-то случится, а я не смогу тебе помочь. Черт!

Я целую его в лоб, чувствуя, что сама вот-вот расплачусь.

– Джефф, я Беври и почти взрослая. Это – мой дом, а ты – член моей семьи. Разреши мне защитить тебя. – Я прерывисто вздыхаю. – Я не могла уберечь Гали, но, клянусь, мне удастся спасти тебя. И еще придется взять вот это. – Достаю из его рюкзака шприц, в котором доза чистого адреналина. У нас только один такой.

Страж хватает меня за руку.

– Не забудь про ловушки. Используй оружие – всё, что есть. И, Мейбл, не дай загнать себя в угол. Замани в ловушки столько мертвых, сколько можно, не подвергая себя опасности, а затем беги в тайник; черт с ним, с миром. Мосту придется позаботиться о себе самому. Я пожертвую любым городом, лишь бы видеть, как ты взрослеешь.

– И ты обязательно увидишь. Лежи тихо. Я за тобой вернусь, – твердо отвечаю я и поднимаюсь, держась гораздо увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

Джефф закрывает глаза; он слабеет.

– Я люблю тебя, Мейбл.

Сдерживая слезы, закрываю за собой дверь и выключаю свет в кладовой. Часть соли просыпалась из-под двери на пол кухни; ни один нормальный мертвый сюда не полезет.

Отойдя на другой конец комнаты, подальше от Джеффа, я залезаю под мраморную столешницу. И тут меня охватывает паника, которую я так долго давила в себе, и из груди вырывается громкий всхлип. Подтянув колени к подбородку, я затыкаю себе рот рубашкой, чтобы Джефф не услышал мои отчаянные рыдания. Чтобы не услышали они. Я снова и снова кричу в намокшую ткань, у меня трясутся руки и все тело. Одна мысль разрывает мне сердце, как пушечное ядро, оставляя после себя пустоту.

Я – единственная Беври, оставшаяся в этом доме.

Служитель Линвуд из дома Поупов

Глава тридцать пятая

Проходит пять мучительных минут. Целых пять минут в темной кухне, когда за дверью клубится ад. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на шум крови, пульсирующей в ушах, на то, что перед глазами все слегка плывет. От мыслей, которые, как безумные, крутятся и крутятся в голове, сжимается в груди. Все должно было пойти совсем по-другому. Шторм – как хорошо продуманное мероприятие. Джефф, мама и я жмем на кнопки, расставляем ловушки и, весело шутя, организованно поднимаемся с этажа на этаж. Мы готовы к приходу мертвых; все происходит по сценарию, созданному в соответствии с историей острова, накопленной информацией, годами тренировок.

Но, похоже, над нами неплохо подшутили. Не стоило забывать, что бешеную тварь приручить невозможно. Шторм перестраивается. Линвуд знал, что он изменится с появлением нового Кэбота, и хотел предупредить всех, не подставляя нас с Майлзом. Но он сорвался с дерева.

За кухонной дверью поджидают мертвые.

«Дыши», – говорю я себе снова и снова, пока не начинаю слышать, пока не заставляю тело слушаться. Сердце бьется спокойнее, паника отпускает.

«Не хватайся одновременно за всё, – шепчу я себе, закрывая глаза. – Сосредоточься».

«Так, что следует сделать дальше?» – звучит у меня в голове голос Джеффа, хотя сам он лежит без сознания в солевой кладовой в футе от меня. Я вдруг понимаю, что чем дольше здесь сижу, тем большей опасности подвергаю своего стража. Мертвые нас ищут; обнаружив меня, они обнаружат и его.

Значит, первое, что следует сделать, это отвлечь их внимание от Джеффа, увести на верхние этажи. Как только мертвые там появятся, я активирую ловушки. План готов, но я словно примерзла к полу; мне отчаянно хочется остаться здесь, в безопасности, на черно-белой кафельной плитке. Ладно, дам себе еще десять секунд. Целых десять секунд счастливых воспоминаний, прежде чем начать игру.

Раз, два, три: Майлз целует меня на берегу океана. У него соленые губы.

Четыре, пять, шесть: папа качает меня на качелях, сделанных из старой покрышки, пока мама читает, сидя в тени на заднем дворе.

Семь, восемь, девять: Гали носится по двору, размахивая палкой, счастливая и свободная.

Десять: то, что еще предстоит.

Я втыкаю шприц в ногу и ввожу адреналин. Жидкий огонь проносится по моим венам; я вскакиваю с пола и, подкравшись к двери, прижимаюсь к ней ухом. Слышно только, как бешено колотится сердце; каждый нерв натянут как струна.

За дверью стоит тишина, но снизу из щелей просачивается туман, и это может означать всё, что угодно – или совсем ничего. Открываю дверь так тихо, как только могу, и, плотно прикрыв за собой, снова кодирую замок. Надеюсь, это защитит Джеффа.

Когда я оборачиваюсь, ко мне уже плывут три плотные тени с ненормально длинными конечностями, с бесплотными телами, слабыми очертаниями скул и глубокими дырами там, где полагается быть сердцу.

Уведи их.

– Призраки, я здесь! – кричу я, как дурочка, потом снимаю с плеча солевое ружье и, выставив его перед собой, начинаю пятиться от кухни в сторону гостиной.

В неровном свете видно, как мертвые движутся следом за мной. Я сглатываю ужас. Высокая фигура в платье из серых туманных завитков протягивает руку в мою сторону. Белые костяные пальцы указывают на меня, и воздух наполняется запахом гниения.

Дернувшись вбок, тянусь к изящному медному подсвечнику на стене и, ухватившись за подставку посередине, с силой толкаю его от себя. В тот же миг на пути мертвых, плывущих над водой, со скрипом открывается люк в полу, а позади них вытягиваются до потолка длинные железные копья. Мертвые с визгом отскакивают, кое-кто тает, превратившись в дымку. Но большинство находилось недостаточно близко к копьям, чтобы сгинуть, поэтому они злобно шипят на меня, понимая, что их загнали между железным забором из копий и ямой, заполненной кусочками бумаги, – мелко изрезанными страницами из словарей, томиков поэзии Байрона и старых папиных комиксов.

У меня всего несколько минут. Я мчусь через весь дом, а за спиной беснуются мертвые. Пробегая через библиотеку, слышу шипение где-то возле уха, но не могу остановиться, пока не добегу до черной лестницы. Уже виден впереди книжный стеллаж, за которым скрывается потайной ход, но дверь в него надо открыть вручную. Я почти на месте, когда что-то хватает меня за щиколотку и дергает. С размаху шлепаюсь на сырой пол, даже не успев взяться за ружье, и больно ударяюсь локтями.

Здесь, внизу, совсем другой мир – туман густой, плотный и вязкий, как болото. Боль от локтей поднимается по рукам – неужели кость треснула? Я со стоном переворачиваюсь на спину – и встречаюсь нос к носу с гниющим ухмыляющимся лицом. С диким воплем отскакиваю назад, пытаясь осознать происходящее. Она лежала здесь в засаде, распластавшись на животе, как змея, и поджидала меня. У нее кошмарная улыбка – сгнившие зубы и разлагающиеся губы, лицо, собранное из костей и тумана. Тело мертвой колеблется, подобно дыму костра, но я знаю, что почувствую жуткую боль, когда она схватит меня и разорвет пополам.

Мертвая щелкает нижней челюстью, будто хочет что-то сказать. Теперь уже не разобрать, в каком возрасте она умерла, поскольку от ее лица почти ничего не осталось, – море Ужаса обработало его и отполировало до гладких костей с темными дырами. Женщина обдает меня дыханием, воняющим смертью.

– Убирайся! – взвизгиваю я, отбиваясь ногой.

Ботинок ударяет в челюсть, и та осыпается горстью костяной пыли вперемешку с дымкой. Наверное, мертвая хохочет – у нее трясется голова, – а потом тянет ко мне костлявые пальцы. Она с воем пытается добраться до моего горла, а к ней уже стекаются другие мертвые. Две черные светящиеся дыры на месте глаз хищно пялятся на меня, и я думаю: «Все, конец», – но, вместо того чтобы застыть от ужаса, сую руку в наружный карман рюкзака и нащупываю крошечный цилиндрик с пластиковой кнопкой наверху.

Из провала, бывшего когда-то ртом, высовывается гнилой язык. Сдержав вопль, я выставляю перед собой цилиндрик и жму на кнопку. Раздается механическое тиканье, а за ним – громкий хлопок. Швыряю цилиндрик в мертвую в тот момент, когда тот взрывается. Все вокруг засыпает снегом – только это не снег, а десять тысяч мельчайших клочков бумаги. Взмыв в воздух, они опускаются на призрачную женщину, и та с криком растворяется, став струйкой дыма.

С трудом поднявшись на ноги, я кидаюсь к лестнице, отмахиваясь от зависших в воздухе фрагментов полного собрания сочинений Шекспира. Позади визжат мертвые. Пора загонять этих придурков в ловушку. Добежав до стеллажа с книгами, выдергиваю за корешок книгу Ширли Джексон – у меня есть всего одна попытка.

За книгой скрывается металлическая задвижка, я поворачиваю ее вправо и надавливаю. Стеллаж-дверь распахивается – ловлю его одной рукой, а другой сдвигаю с места «Противостояние» Стивена Кинга. Потом ныряю в открывшийся проем и захлопываю дверь за собой. Совершенство достигается тренировкой.

Мертвые начинают биться о стеллаж. Я припадаю с другой стороны и жду... жду. Наконец раздается металлический щелчок – это «Противостояние» встает на место, одновременно сдвигая маленький выступ на деревянной полке. Тут же из-за книг выкатываются десять железных колец и падают на пол широким полукругом, не давая мертвым пройти. Но я уже бегу вверх по служебной лестнице, и их обиженный вой остается далеко внизу.

Мы почти никогда не бываем в этой части дома. Я осторожно открываю дверь на третий этаж. Здесь темнее, зато не такой дурдом, как на нижних этажах. Секунду стою, уперевшись руками в колени и стараясь не думать о том, что только что видела. Но мертвым не нужны ни отдых, ни сон. Слышится шипение, и вот они уже снова гонятся за мной, поднимаясь по лестнице клубами дыма.

Я проскальзываю в первую спальню слева, обклеенную красивыми черными обоями. Внутри – строгая старинная кровать, принадлежавшая бабушке с дедушкой. Мы заходим сюда всего несколько раз в год во время фортификации, а так комната пустует... потому что это ловушка. Обои прошиты тонкими железными нитями, в матрасы насыпана соль, а напольный коврик сплетен из бумаги.

Весь дом скрипит и трясется, потом я слышу, как открывается входная дверь. Большие часы на первом этаже бьют полночь. Я стою, вся дрожа, посреди комнаты, выставив перед собой солевое ружье, и жду мертвых. Благодаря адреналину чувствую себя очень живой и слегка безумной. Ну, давайте, попробуйте напасть. А они уже напали. Стоило на миг отвернуться, и вот кто-то дергает меня за край куртки, как обычно делают маленькие дети. Опускаю глаза – и с трудом подавляю крик. Это и правда ребенок. То есть оно было ребенком. Малыш поднимает голову, и на округлую кость скулы падает свет. В пустых глазницах зловеще вспыхивает бледно-зеленый огонь. Над ними вьются кудряшки из тумана.

– Мама? – шепчет ребенок. Раз он еще может говорить, значит, умер не так давно. Я вырываюсь из его хватки, но мальчик снова придвигается, качаясь и пошатываясь. – Мама?

Какого черта?

– Мама?

Я уже готова пожалеть бедняжку, но тут он тянет ручонки к моему горлу. Не сводя с ребенка глаз, срываю со спинки кровати маленький темно-зеленый мешочек и раскрываю его одним движением. Внутри лежит свернутая кольцом бумажная цепь из тех, что обычно клеят на Новый год, только эта покрыта надписями. Я машу цепью перед ребенком, и он отползает с рычанием. Быстро растягиваю цепь поперек комнаты между собой и мальчиком.

В комнату устремляются новые мертвые, они толкают тех, кто впереди, не отрывая от меня пылающих глазниц. Ребенка то и дело подпихивают в спину, и в конце концов он с воем падает прямо на цепь и начинает дымиться. Я в ужасе смотрю, как он растворяется, потом, вскрикнув, принимаюсь палить солью по призракам и не могу остановиться. Первые ряды с воплями превращаются в дым, и это дает мне время добежать до окна, где в стену над кроватью вделан металлический звонок, с помощью которого прабабушка подзывала к себе детей. Звонок давит на спусковой крючок, тот поворачивает шкив, и с потолка опускается занавес из тонких металлических цепочек. Мертвые издают вопль – они заперты между бумажной цепью и стеной позвякивающих звеньев.

– До встречи, придурки!

Махнув рукой, закатываюсь под кровать – там прорезано глубокое отверстие размером примерно с гроб, о чем я стараюсь не думать. Спускаюсь в дыру и закрываю дверцу над собой на задвижку, а затем перемещаюсь под полом в следующую комнату. Мне удалось заманить мертвых в простейшую западню; все было выполнено идеально – наверное, это единственное, что я сегодня сделала как следует. Но чувство гордости собой пропадает, едва я вылезаю наружу в соседней комнате – нашей бывшей детской с трафаретными рисунками пеликанов по стенам, – потому что там меня уже поджидает толпа мертвых.

Нет времени расставлять ловушки. Выбравшись из отверстия в полу, я опрометью кидаюсь мимо ближайшей парочки призраков. Одна покойница хватает меня за волосы, но у меня наготове нож, и я бегу дальше, оставив на полу несколько прядей. Тяжело дыша, несусь по коридору. Из-за тумана почти ничего не видно и кажется, что процесс окончательно вышел из-под контроля. Пробегаю мимо одной комнаты за другой, а за мной не спеша следуют мертвые; пока – не спеша.

Впереди уже показалась самая нарядная дверь в особняке Беври, а за ней – одно из важнейших помещений старинного богатого дома. Большой бальный зал. Я ударяюсь с разбегу в дверь и дрожащими руками пытаюсь раздвинуть створки. Сверху написано по трафарету: «Заходите и потанцуйте», – и рядом нарисована викторианская пара, приседающая в реверансе. Знал бы Джефф, что я сюда прибежала, пришел бы в ярость. Он не любит этот зал, считает, что здесь опасно. Но засыпанный солью страж лежит без сознания в кладовой, а за мной по пятам гонятся туманные мертвецы, поэтому – да, я направляюсь в этот чертов зал. Дверь наконец-то поддается, и я влетаю внутрь.

Глава тридцать шестая

Я иду по бальному залу, тихим дрожащим голосом напевая старые уэймутские гимны – все, что приходят на память. Знакомые с детства красивые мелодии должны успокаивать, но мне от них становится только страшнее. И все же я продолжаю напевать, потому что нужно, чтобы они услышали. Чтобы зашли потанцевать.

Под потолком затянутого дымкой зала смутно поблескивают две большие люстры. На стенах – лепнина в виде кленовых листьев и обои с таким пестрым геометрическим узором, что больно смотреть. Но это сделано нарочно – кричащий рисунок маскирует тонкие железные прутья, размещенные вдоль четырех стен. Прутья тянутся от пола до потолка, а также через весь потолок и под натертым до блеска деревянным полом; они установлены даже на большие окна в конце зала. Бальный зал – это клетка, которая лишь выглядит как старинная, роскошно оформленная комната.

Я замираю посреди тихого пыльного зала, где не раз пряталась, когда не хотела видеть пьяную мать. В углу у окна стоит одинокий стул, на котором приятно устроиться с книгой. А в детстве мы с Гали катались здесь на роликах под музыку американских рок-групп и Джефф орал, чтобы мы немедленно это выключили. Я вспоминаю, как ношусь на роликах, как все тело пульсирует под музыку «Аэросмит». Продолжая напевать, направляюсь в дальний конец зала, к большим окнам, и тут слышу, как дергается ручка двери – раз, второй. Это специально так сделано, чтобы мертвые думали, будто дверь заперта, – на самом деле она просто тугая. Наконец створки медленно отворяются, и меня охватывает страх, зато мертвые очень довольны, что настигли добычу.

Это я, я их добыча.

В дверной проем врывается волна тумана и разливается по залу, как река, как адреналин по венам. За окнами шумят сражения, которые сейчас идут по всему Уэймуту. Мертвые начинают окружать меня. Я стараюсь не смотреть прямо на них, но это сложно, поскольку они передвигаются иначе, чем мы. Их трудно отследить. Живые люди ходят целенаправленно, а мертвые плавают без цели и смысла. То скользят по полу, то подлетают вверх, то резко падают без видимой причины. У них нет костей и мускулов, которые управляют телом. Это сбивает с толку, и я никак не могу скрыть ужас, наверняка читающийся на моем лице.

Господи, до чего же они омерзительные и жуткие.

– Беври... – шипит один из призраков, разевая черную пасть. – Дом Беври. Последний дом.

Мертвые продолжают заполнять зал; их уже сотня, а может, две? Трудно посчитать, поскольку они то и дело сливаются, потом снова разделяются. Их не ограничивают ни земное притяжение, ни четкая форма. Двое могут слиться воедино, потом разделиться на три фигуры. Я с такой силой стискиваю зубы, что боль отдается в челюсти, а потом в голове. Ненавижу их, ненавижу безгранично, и я запру их в этом бальном зале. Если у меня получится, они останутся здесь до тех пор, пока солнечный свет не обратит их в пыль.

Я добираюсь до дальнего конца комнаты. Там в пустую раму вставлен серебряный рычаг. Берусь за него, и от ощущения прохлады и тяжести под рукой становится спокойнее. У меня получится. Мертвые склеиваются в одну кошмарную массу. Я жду, когда они все соберутся, когда набьются битком. До меня доносится сбивчивое, отрывистое шипение:

– Беври, дом, остров, девочка, мост. Первый и последний. Кэбот.

Мост. В этот момент от стаи отделяется призрак – женщина на четвереньках; ее голова свесилась набок, крестьянское платье развевается, словно она все еще находится под водой, ее волосы колышет невидимое течение. У нее нет одной руки и половины лица, но она мчится ко мне с огромной скоростью, практически галопом, и жутко рычит, широко раззявив рот.

Я ударяю по рукоятке, и створки дверей захлопываются, разрубая пополам несколько призраков. Железные прутья с громким треском выступают из деревянных борозд, перекрывая выход, стены и потолок. Становится видна клетка, и призраки, поняв, что их перехитрили, издают дружный вой. Им отсюда не сбежать, а вот я – сбегу. Меня охватывает гордость – все получилось, я их поймала. Конечно, далеко не всех, но очень многих. И теперь пора уходить.

Я оборачиваюсь к большому окну у себя за спиной. Его задвижки запираются на очень простой замок, который я с легкостью открывала тысячу раз. Когда он отпирается, железные прутья сдвигаются вбок на рельсе ровно настолько, чтобы мог пролезть человек. Мне остается только проскользнуть в щель и снова запереть замок с той стороны. Мертвые останутся внутри, а я снаружи. Плевое дело.

Надеваю рюкзак и отпираю замок. Он щелкает, и я берусь за прутья, чтобы сдвинуть их. Только... прутья не отодвигаются, и окно не открывается. Нет. Как так? Нет? Не веря себе, снова дергаю прутья, но они не шевелятся. Скуля от отчаяния, я смотрю на верхнюю рельсу. Все ведь так просто. Все проверено. И вроде ничего не сломано; непонятно, почему они не двигаются. Но они не двигаются.

Тут до меня доходит, и я опять издаю стон. Замок открыт, все работает, не хватает одной мелочи: должен повернуться другой рычаг с противовесом, расположенный перед входом в зал. Я, зажмурившись, лихорадочно трясу прутья. Может, рычаг заклинило. Или он сломался. Или... Я придушенно вскрикиваю. Мама, черт бы ее побрал. Будь она здесь, обязательно проверила бы рычаг; а мы забыли. Слезы льются ручьем; меня охватывает ярость, раскаленная и стремительная, как ядерный взрыв, и тут же проходит. Я не могу злиться на нее прямо перед смертью. Потому что я сейчас умру.

– Нетнетнетнетнетнетнет! – кричу я, ощупывая рельсу, потом дергаю прутья так, что, кажется, плечи сейчас выскочат из суставов.

Шарканье у меня за спиной все ближе. На какой-то миг призраки растерялись от моего истеричного вопля. Им непонятна жизнь – но не настолько, чтобы не убить меня.

Но сейчас они снова надвигаются со всех сторон. Между нами всего десять футов... ближе... пять футов... они уже на расстоянии вытянутой руки. Выхватываю из кармана рюкзака горсть крупной соли и швыряю перед собой и стеной полукругом; это задержит их на минуту-другую. Но это все. У меня больше не осталось ни оружия, ни ловушек. Позади – стена, а впереди – толпа толкающихся мертвых, и деваться некуда. Говорил мне Джефф: «Не дай загнать себя в угол». Какая же я дура. С моих губ срывается крик отчаяния и ужаса. Все кончено.

Я сползаю по стене и закрываю лицо ладонями. Мертвые придвигаются все ближе; скоро я стану одной из них. От этой мысли меня охватывает дикий страх; я боюсь надвигающейся боли. У меня вырывается стон. Я совсем одна – и умру одна.

Зажмурившись, жду, когда костлявые пальцы разорвут меня на куски. Мое трясущееся тело обвивает туман, голова начинает раскалываться. И тут что-то касается моей руки. Но это не холодные, полусгнившие кости; я ощущаю теплую кожу, а потом чья-то ладонь сжимает мою руку. Мне знакома каждая складочка, каждый бугорок на этой ладони.

Я открываю глаза и вижу перед собой Гали.

Глава тридцать седьмая

– Привет, – шепчет Гали, и время останавливается, и кажется, что она никогда не уходила.

Я дрожу и не могу произнести ни слова, чувствуя, как глаза наливаются слезами; потом, все еще не веря себе, жалобно всхлипываю:

– Я так по тебе скучала!

Сестра с улыбкой присаживается рядом и прижимается головой к моей голове. Я чувствую ее влажный лоб, легкие волосы. Она ничуть не похожа на окруживших нас мертвых. Они – гниение и боль, а Гали – живое тепло, участие и сочувствие. Но в то же время... нет.

– Ты не настоящая, – шепчу я. – Ты только в моем воображении. Только проекция моего горя.

– Нет, – отвечает она и нежно берет мое лицо в ладони. – Я проекция твоей любви. Но я здесь, Мейбл. Я здесь.

Наши пальцы сплетаются, и я отчаянно желаю, чтобы так и было; я готова отдать все что угодно, лишь бы это было правдой. Даже Майлза. Даже всех оставшихся членов моей семьи.

– Ты пришла, чтобы я не умерла в одиночестве? – спрашиваю я.

Это было бы совсем не плохо. Ведь тогда мы точно останемся вместе навсегда.

Прекрасные зеленые Гали искрятся жизнью.

– Нет. Я пришла, чтобы ты была не одна, когда попытаешься выжить. – Гали встает, не выпуская моей руки. – Поэтому поднимайся. Поднимайся, Мейбл.

Мне хочется обнять ее крепко-накрепко и больше ничего не делать, но я слушаюсь. Вокруг из туманного облака выступают мертвые и тянутся ко мне, но их пальцы тают, достигнув соляной черты. Они слишком близко.

Сестра мягко улыбается.

– Давай в последний раз проведем фортификацию? – предлагает она.

Я настолько ошарашена ее появлением, этим прощальным подарком собственного подсознания, что не нахожу ответа. Тоска в моей груди стихает, и мир сужается настолько, что в нем помещаемся только мы вдвоем. Я смотрю на сестру – мою плоть, мое дыхание. Двигаясь в унисон, как один человек, мы трижды скрещиваем на груди ладони, а потом берем друг друга за запястья и, подняв руки, образуем «ворота». Наши голоса звенят в пустом зале, и мертвые отползают, заслышав наши (мои) слова:

Слова кружат по залу, мы взываем о помощи к предкам Беври, и эхо наших голосов проникает в каждую трещину, в каждый рассыпающийся от времени камень. Гали крепко сжимает мои запястья, и я чувствую, как ко мне возвращается моя скрытая сила. Обязательно должен быть, должен найтись какой-то выход. И тут меня осеняет: дымоход.

– Да. Беги к камину, – говорит Гали. – И не забудь, что у тебя есть еще одно оружие.

Еще одно оружие. А я с перепугу позабыла обо всем. Отпускаю ладони сестры, дрожащими руками роюсь в рюкзаке... и вытаскиваю папину железную плетку. Облегченно выдохнув, сжимаю в кулаке деревянную ручку. Она такая гладкая и мягкая, как масло, истершаяся за годы, когда папа тренировался и полировал ее каждую неделю. Это оружие не смогло защитить нас много лет назад, но сейчас вся надежда – только на него.

– Скорее! – торопит Гали.

Мертвые снова подползают. Я сдвигаю вверх предохранитель, и на пол кольцами падает тонкая и острая, как бритва, железная плетка. Вокруг меня сбились сотни мертвых; они клубятся так близко, что я ощущаю исходящий от них тошнотворный запах гнили. Закрыв глаза, чувствую в руке папино оружие. Я имею на него такое же право, как любой мальчишка на острове, и, в отличие от некоторых, прекрасно им владею.

Принимаю защитную стойку, которой когда-то научил меня отец Джеффа: ноги широко расставлены, тело напряжено и сжато, чтобы по возможности избежать ран. Будет больно.

– Вперед! – кричит Гали (я), и я начинаю движение.

Гали не отстает ни на шаг, и – как будто мне требуется дополнительное подтверждение того, что она порождена моим воображением, – плетка свободно проходит через ее тело. Я резко уворачиваюсь, но железо задевает и меня, срезая с бока кусочек кожи. Я чертыхаюсь, но такова цена работы с железной плеткой. Вскрикиваю и делаю еще рывок. Гали, мое горе, мое утешение, двигается рядом, пока я пробиваюсь через зал к камину.

Стоит плетке коснуться мертвых, и они превращаются в облака тумана. Я будто кружу в танце, протыкая и разрубая их тела на куски. Мертвые уворачиваются от плетки, пробуют схватить меня за волосы, за одежду, но я не останавливаюсь ни на секунду, ни ради чего – я жива лишь потому, что двигаюсь. Гали поддерживает меня возгласами.

Делаю поворот, и плетка рассекает воздух вокруг, задевая голову. Я вся в порезах – удары попадают мне по лицу и по бедру. По щеке струится горячая кровь; следующий удар разрезает мне куртку, еще один достается голени, и ногу пронзает острая боль. Но я не думаю о своем теле, оно действует само по себе, спасибо адреналину и мышечной памяти. Я легка, как призрак. Моя плетка свободно проходит сквозь пустые глазницы и гниющие тела, рассекает капли морской воды, падающие изо ртов, сносит головы с плеч, отделяет ребра от поясниц. Она срубает протянутые ко мне руки, возвращая их в туман, из которого они возникли.

Вскинув наконец глаза, я вижу, что все-таки пробилась к огромному камину, который поддерживают две старинные статуи новантов. Гали кричит в ухо: «Лезь! Быстрей!» – и подталкивает меня сзади, когда я ныряю в дымоход. Запихиваю плетку обратно в рюкзак. «Мейбл, лезь!» – визжит Гали.

Я принимаюсь карабкаться. Дымоход такой ветхий. Когда начался Шторм, его тоже тряхнуло вместе со всей скопившейся в нем грязью, и теперь частицы пыли и сажи забивают мне легкие, не давая дышать. Я кашляю, но лезу, вслепую нащупывая руками и ногами каменные выступы.

По плечу пробегает какая-то восьминогая тварь и запутывается у меня в волосах, но я продолжаю карабкаться, раня руки о камни. Хорошо, что дымоход быстро сужается и можно упереться в стены обеими ногами. Но только мне кажется, что я вошла в ритм, как у меня под рукой крошится камень, и я, чертыхаясь, стремительно сползаю вниз на целый фут, прежде чем успеваю затормозить. Пролетаю сквозь Гали, которая лезет сразу за мной, но стараюсь не думать об этом. Черт, черт, черт.

Бросаю взгляд вниз через плечо – у входа в дымоход клубится туман; мертвые знают, где я, и пытаются догнать. Выше, выше, выше. Ступни то и дело съезжают, руки скользкие от крови и сажи. Легкие пылают, ноги трясутся. Но я карабкаюсь все быстрее. Меня догоняет облако тумана.

«Лезь!» – звенит в ухе голос сестры.

Сверху мне на лицо льется дождь, и чем выше я забираюсь, тем более мокрыми и хрупкими становятся камни.

– Если мы еще когда-нибудь увидимся, – говорю я вслух, обращаясь к Джеффу, – то обязательно обсудим состояние этого дымохода.

Мысли о нем придают мне сил – я обязательно должна убежать от мертвых, чтобы спасти своего стража.

«Осталось совсем чуть-чуть», – подбадривает Гали.

На самом деле до конца еще далеко, но мне сейчас нужна именно такая поддержка. Голоса мертвых звучат все ближе, и, к моему ужасу, костлявые пальцы пытаются схватить меня за ногу.

Тут я практически взлетаю, стремительно перехватывая камни руками и не останавливаясь ни на миг. И уже почти у самого верха становится заметна тонкая железная решетка, которая закрывает выход. Еще несколько рывков – и я ударяю в решетку ладонями, но она не открывается.

Снизу доносится перестук костей. Я с силой толкаю решетку, но она не двигается, и тут меня вновь охватывает паника, которую я сдерживала все это время.

– ПОЖАЛУЙСТА! – истерически кричу я и трясу решетку. – Господи!

Сбоку слышен легкий стук, и, всмотревшись, я понимаю, что решетка закрыта на замок – маленький серебряный замочек, на какой обычно запирают личный дневник. Я безнадежно дергаю его, проклиная Джеффа за бдительность. Гали висит под решеткой рядом со мной, положив ладонь мне на руку. Она спокойна и собранна.

– Не смотри вниз... и не психуй, – шепчет сестра.

– Не могу... – У меня не осталось слов.

Вокруг талии Гали змеей закручивается дымка.

– Мейбл! – вскрикивает она, охваченная моим страхом.

– Я пытаюсь! Господи! – ору я.

Что-то, не имеющее отношения к Гали, хватает меня за щиколотку, и я отбрыкиваюсь, насквозь пробивая ботинком горящие глазницы, тонкие, как паутина, волосы и рассыпающийся череп. В последний раз и из последних сил дергаю замочек, и он вдруг разваливается пополам, демонстрируя скрытую внутри ржавчину. Спасибо вечным дождям Новой Шотландии!

Я с воплем откидываю решетку и, поочередно хватаясь окровавленными руками, вытягиваю себя на крышу особняка Беври. Впервые в жизни я так счастлива видеть небо, пусть даже оно нездорового зеленого цвета. Я всей грудью вдыхаю душный и влажный соленый воздух и подставляю лицо дождю. Какое-то мгновение в мире есть только я и небо, но расслабляться некогда.

Перевернувшись на живот, заглядываю в трубу дымохода и вижу несущуюся на меня жуткую смесь из пустых глазниц, челюстей и прочих частей тела. Не скрывая ярости, захлопываю решетку перед их отсутствующими носами и на всякий случай прижимаю ее сверху несколькими кирпичами. На крыше хранится мешок с солью, и я надрываю его и вываливаю содержимое в дымоход с безумным воплем: «ИДИТЕ К ЧЕРТУ!», чувствуя себя как человек, совершивший невозможное. С улыбкой слежу за тем, как призраки превращаются в ничто, а потом сажусь, привалившись спиной к трубе. Меня стремительно покидают остатки сил.

– У нас получилось, – бормочу я с облегченным вздохом.

– У тебя получилось, Мейбл, – смотрит на меня Гали. – Ты загнала их в ловушку.

Я понимаю, что снаружи так же опасно, как и внутри, но все же позволяю себе немного отдышаться, пока дождь смывает с меня сажу и пыль. Внизу хаос и неразбериха, но я думаю только о теплой ладони Гали в моей руке и позволяю себе оставить ее.

Глава тридцать восьмая

– Мы можем остаться здесь? – тихо спрашиваю я. – Ты и я, на этой крыше?

– Ты же знаешь, что я не могу, – отвечает она.

Значит, у меня лишь несколько минут на то, чтобы сказать все, что когда-то не было сказано.

– Прости, что не ценила тебя, когда ты была здесь. Я была ужасной старшей сестрой.

Она смеется.

– Это правда. Помнишь, как ты закрыла меня в шкафу, а когда я наконец выбралась, ты напрыгнула на меня в кружевной вуали нашей покойной бабушки?

Я смеюсь и одновременно всхлипываю.

– Это было классно! Ты так заорала, что Джефф примчался, прыгая через две ступеньки. Он тогда был такой молодой и ловкий. А сейчас лежит в солевой кладовой без сознания.

– Я была по уши влюблена в него, – широко улыбается Гали. – Хотя и знала, что он с кем-то встречается.

– И я тоже. – Я сжимаю руку сестры. – Наверное, были общим посмешищем. Господи, зачем я тут сижу, болтая со своей невидимой сестрой? Я смотрю Гали в лицо. – Прости, что вернула тебя. Я хотела как лучше, но ничего не вышло... опять. Похоже, плохи мои дела. – Сильный кашель сводит легкие, и я сгибаюсь пополам, чувствуя на языке сажу. Гали кладет руку мне на спину и легко массирует ее.

– Мейбл, детям некогда ценить друг друга, на то они и дети. Мы были слишком поглощены жизнью, чтобы дорожить ею. И так оно и должно быть.

Я касаюсь лица сестры и только тут замечаю на своих руках глубокие порезы, нанесенные железной плеткой. Я вся в крови.

– Надо идти, – таинственно шепчет Гали. – Посмотри вниз.

Осторожно ступая по потертой черепице и обходя лабиринт из острых карнизов, я направляюсь к Облачному мостику. Забираюсь на него по маленькой лесенке, морщась от прикосновения к ледяным ступенькам. Оглядываюсь по сторонам и теряю дар речи.

Уэймут погружен в хаос. Тьма почти поглотила остров, и только в некоторых домах горят крошечные огоньки. Фонарь на маяке еще вращается, освещая кроваво-красными лучами одну кошмарную сцену за другой. Дом Кэботов почти наполовину ушел под воду, и дом Де Рошей, который выглядит полностью разрушенным, тоже. Сирены не воют. Пылают два огромных костра – среди деревьев возле дома Минтусов и в дальнем конце участка Бодмаллов.

Там, где был Покой часовых, торчат из пенных волн обломки статуй. На воде плавает что-то, похожее на множество спичечных коробков. Я всматриваюсь, и у меня сам собой вырывается стон – это гробы. Они качаются на мелких волнах, некоторые пустые, другие все еще закрытые.

И папино тело тоже там? И тело Гали? К горлу подкатывает тошнота, и я торопливо отвожу взгляд. Над Уэймутом вьется река густого белого тумана, она движется, как живая, через остров в сторону моста. В общем потоке мечутся туда-сюда светящиеся пятна мертвых душ. Как же их много! Их не привлекают даже камни фундамента. Они кишмя кишат повсюду. Наш дом наводнен светящимися призраками. Я снимаю со стены рацию и устало нажимаю на кнопку сбоку.

– Это Мейбл Беври. Дом Беври пал. Конец. Повторяю, никого не осталось.

Мне отвечает только треск электричества. На том конце никого нет. Я отшвыриваю рацию.

– Мы никогда их не контролировали, – шепчу я Гали. – Мы произносим слова, учим свою историю и готовим дома, но исключительно ради собственного спокойствия. Одиннадцать домов Уэймута – просто жертва.

– Возможно. Но то, что мы делаем, не становится от этого менее важным, – задумчиво отвечает Гали.

И тут же откуда-то с острова до меня доносится крик – пронзительный вопль человека, умирающего ужасной смертью. Он звенит в воздухе, а потом резко обрывается.

Я провожу ладонью по лицу.

– Как ты думаешь, Майлз еще жив? А Нора? Хоть кто-нибудь?

У меня от страха сжимается сердце. Неужели я осталась одна? Реально последний живой человек на острове? Меня накрывает отчаяние, засасывает черный водоворот в груди. Я буду жить на острове в полном одиночестве, окруженная призраками тех, кого люблю? Но если все дома пали, значит, некому сдерживать это море мертвых, и они пройдут по мосту.

– Нет, – выпаливаю я. Не может быть, чтобы на краю света и вправду не осталось никого, кроме меня!

– Смотри! – испуганно, сдавленно вскрикивает Гали, отражая мои собственные чувства.

Вытянув шею, пытаюсь разглядеть, что происходит перед нашим парадным входом. У ворот и в саду плещется черная вода. Повернув голову, я успеваю увидеть, как над Облачным мостиком мелькают длинные бледные пальцы. Секундой позже рядом шлепается вторая костлявая рука, а затем и третья. Над бесплотными плечами закручиваются туманные локоны. Всплывают светящиеся глазницы.

– Беги! – визжит сестра.

Они, конечно, нашли меня, но и я их засекла, а в этом доме нет ни одного уголка, который не скрывал бы варианты защиты от мертвых. Пока призраки материализуются на мостике, я кидаюсь к флюгеру в виде кита, прикрепленному к краю крыши. Быстро наклоняю флюгер и резко приседаю, поскольку из стены напротив фонтаном вылетают тонкие железные шипы. Пролетев сквозь Гали, они сыплются на мертвых.

Одновременно в проходе под самой крышей открывается дверца, активированная сработавшим флюгером, за которой находится туннель. Я съезжаю по скользкой черепице, увильнув от тянущихся ко мне мертвых; их уже шестеро на крыше надо мной. Они повсюду. Соскальзываю в туннель ногами вперед, и Гали – за мной. Мы мчимся вниз, практически в свободном полете, по воздуховодам, проложенным через весь дом сверху донизу.

Мы падаем во тьму, вдыхая запах меди, ударяясь боками об узкие стенки трубы. Пожалуй, падаем слишком быстро. Я пытаюсь притормозить ногами, но это не помогает. Смутно ощущаю Гали рядом с собой, а потом темнота внезапно кончается, и я с размаху ударяюсь о воду, которая кажется твердой, как кирпич. Погружаюсь с головой, и соленая жидкость заливается в рот и щиплет глаза. Вокруг закручивается небольшой водоворот, утягивающий меня все дальше от поверхности. Я барахтаюсь, пытаясь сгруппироваться и понять, где верх. Легкие сжимаются, руки судорожно ищут, за что ухватиться.

Наконец пальцы проводят по цементному полу, и я понимаю, куда попала – в погреб. Отталкиваюсь ногами от пола и устремляюсь вверх, к воздуху. Наконец-то голова оказывается над водой! Гали около меня. Плыву к ступенькам, стараясь держать нос в воздушном промежутке между потолком и темной водой. Что-то задевает мои ноги; не знаю, мертвое оно или живое, но надо убираться отсюда как можно скорее.

– Если я переживу эту ночь, больше никогда и ни за что не полезу в воду, – цежу я сквозь зубы.

Миг спустя под ногами вырастают ступени, и я уже толкаю дверь подвала, которая, к счастью, легко открывается. Мешает только давление воды с той стороны; преодолев его, я выхожу в холл в южной части дома, и на меня нападает истерический смех.

Да ведь я вернулась в исходную точку, в которой все началось. Но, оглядевшись, я с трудом узнаю дом, в котором прожила всю свою жизнь. Все то же самое, только разрушено, залито водой, опрокинуто. Тут Гали дергает меня за руку, и мой смех резко обрывается, сменяясь ужасом. Наш дом полон мертвых. Они толпятся по всему холлу, жмутся к перилам и липнут к потолку. Повсюду видны ошметки нашего оружия: сложенные бумажки, пакетики с солью, железные прутья, утопленные в ковер.

Кое-кого мы, конечно, остановили, но далеко не всех.

Они еще не заметили меня, и я, затаив дыхание, тихо бреду по воде, надеясь выбраться из этой ловушки. Мне бы добраться до веранды... Но в тот момент, когда я пересекаю гостиную, чье-то туловище разворачивается на сто восемьдесят градусов, и я понимаю, что на меня смотрит еще довольно целый Линвуд. Правда, лицо у него очень бледное, почти белое, и уже начало разлагаться, а голова свисает набок, как тогда на камнях. Линвуд сверлит меня долгим взглядом и, кажется, вспоминает, кто я. Но в то же мгновение из его разинутого рта вырывается жуткий звук, и пальцы начинают скрести горло. Потом он указывает на меня пальцем, с которого слезла кожа, и глухо, нечеловечески визжит:

– ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ!

Мертвые вокруг оживленно встряхиваются, словно их всех одновременно дернул за нитки кукловод. Они меня видят.

Гали впивается в мою руку ногтями.

– Беги! – выдыхает она.

Но я не могу бросить Линвуда в таком состоянии. Он этого не заслужил.

На каминной полке стоят два железных подсвечника, тяжелых и с острыми краями; на концах подставки – искусно отлитые цветы. В тот момент, когда на меня бросается призрак Уилла Линвуда, я хватаю подсвечник и ударяю его прямо по лицу. Он с воем отшатывается и сразу становится похожим на сгусток тумана, а не на человека. Пронзительный вопль взвивается до предела, а затем свет в глазах Линвуда меркнет и тело тает, но перед этим он успевает бросить мне благодарный взгляд.

Его больше нет. Гали сжимает мою руку, и я бегу.

Все сливается у меня перед глазами; куда бы я ни повернула, меня встречают мертвые. Никогда я не бегала с такой бешеной скоростью и в то же время не двигалась так медленно. Гали – у меня за спиной. Пролетая мимо кухни, успеваю заметить, что замок на двери цел; значит, внутри нет мертвых, и воды всего по щиколотку, а не по колено. С Джеффом должно быть все в порядке. Пожалуйста, Господи, пусть с ним будет все хорошо.

Выход на веранду должны, кажется, караулить два старика, но они бесцельно бродят по комнатам, ощупывая наши вещи, и жалобно подвывают. Понятно, им хочется снова стать живыми... но мне тоже хочется остаться живой, и посильнее, чем им. Хватаю на бегу с журнального столика две открытые книги и швыряю в призраков; они с визгом распадаются и тают, и неожиданно – путь на веранду свободен. Мне необходимо покинуть дом.

Последний отчаянный рывок – Гали рядом, – и вот я уже открываю дверь на веранду, запертую на несколько замков. Одновременно в полу веранды сдвигается крышка, за которой темнеет крошечный туннель, по которому может проползти только один человек. Я ныряю внутрь, Гали следует за мной, и крышка встает на место, запечатав нас внутри.

Я сжимаюсь в комок, зарываюсь лицом в колени, пытаясь осознать увиденное. И сделанное мною. Чувствую на своей спине ладонь сестры и догадываюсь, что она скажет, еще до того, как она открывает рот. Потому что это я. Она – это я.

– Мейбл, мост.

Простые слова, в которых заключен ужасный смысл. «Мост» означает возможную жертву. «Мост» означает, что я – последняя уцелевшая Беври, и моя обязанность – защитить большую землю от мертвых. Преодолев мост до восхода, мертвые ворвутся в обычный, ничем не защищенный городок и не покинут его, пока не взойдет солнце. Они пройдут через Глейс-Бей, а затем явятся в Галифакс. Будет загублено множество человеческих жизней, и, кроме того, весь мир узнает, что у нас происходит. Правда выйдет наружу, островом завладеют продажные политики, и Уэймут перестанет принадлежать себе. Мертвые не должны пройти. Я закрываю глаза. Имя Беври означает «человек поблизости». Наш долг – находиться поблизости от реки, от моста.

Отдать последний вздох за последний дом.

Я смотрю на Гали; ее лицо залито слезами, и на нем ясно читаются все мои слабости и страхи.

– Не могу, – шепчу я. – Мне даже тебя спасти не удалось.

– Никому не удалось бы. Хватит мучить себя; это болезнь, разъедающая тебя изнутри. Чувство вины подпитывает твою галлюцинацию.

– Мне надо было держать тебя крепче, – всхлипываю я.

– Ты держала, но мертвые были сильнее. А теперь ты справишься, – говорит Гали с любовью. – Я знаю.

– Это несправедливо, – бормочу я дрожащими губами. – Несправедливо, что тебя больше нет.

– Нет, – медленно отвечает Гали. – Жизнь редко бывает справедливой. Горе – это страх, но это также и любовь. – Она прижимается головой к моей голове, сестра моего сердца. – А любовь того стоит. Всегда. – Гали гладит меня по щеке. – Мейбл, ты ведь знаешь, что нам пора прощаться. – Она поворачивает мое лицо к себе. – Меня не вернут ни тысяча слез, ни разные хитрые способы. Я еще здесь, но не смогу остаться. А у тебя впереди – прекрасная долгая жизнь.

Но я уже не хочу отпускать сестру, я обнимаю ее изо всех сил, отчаянно желая, чтобы она осталась со мной, пусть даже в виде мечты. Крепко зажмурившись, представляю свою семью такой, какой она была до Шторма, – передо мной стоят папа, мама и Гали. Но сейчас я одна под верандой, сижу, обхватив себя тонкими руками, и пытаюсь сдержать приступ тяжелого, всепоглощающего горя.

– Мейбл, посмотри на меня.

Передо мной снова Гали-ребенок – девятилетняя девочка с лицом, усыпанным веснушками. Ее ночная рубашка промокла насквозь, волосы пропитались соленой водой, и зеленые глаза смотрят далеко не так ясно, как я помню. Такой я видела ее в последний раз в этом мире, когда она еще была живым существом.

В глубине души я понимаю, что мы больше не встретимся.

– Я люблю тебя, Гали, – шепчу я, и по щекам льются горячие слезы. – Люблю тебя.

Она склоняется надо мной, приставляет ладошку к моему уху, словно хочет открыть удивительную тайну.

– Мне не обязательно находиться рядом, чтобы ты продолжала меня любить.

И сестра исчезает, как дуновение ветерка.

Я с плачем сдвигаю крышку, выбираюсь на веранду и на разбитых в кровь коленях ползу по полу к маленькой деревянной панели. Слезы льются и падают у меня с носа. За сдвинутой панелью – серебряная пуговка. «Последний раз», – думаю я и вдавливаю ее в пол. Веранду заполняет знакомый скрежет и визг. Прижавшись к стене, жду, когда откроется выход. Железные ставни уходят вбок, и бумажки, кружа, сыплются на пол.

Я словно очутилась в стеклянном шаре посреди снежной бури. Лампы на веранде мигают, луна окутывает остров жутким мертвенным светом.

Призраки повсюду.

Те, которые выбрались из нашего дома, медленно движутся к мосту Леты. Между мной и мостом – не меньше сотни мертвых. Это слишком много. Хочется снова сжаться в комок на полу веранды и не мешать им. Но я не могу. Не могу. С трудом поднимаюсь на ноги, а потом тянусь за обломком наших ворот – Шторм закинул кусок аж на веранду. Из этой тонкой полосы железа получится отличное копье. Будь что будет, но мне необходимо попасть на мост.

Глава тридцать девятая

Хватаясь за бок и хромая, спускаюсь с веранды, а затем трусцой пересекаю двор, чтобы выйти на главную дорогу и помешать мертвым, насколько это возможно. Понятно, что этого недостаточно. Все кончено, но по крайней мере меня разорвут на куски не в собственном доме. И Джефф не погибнет, а кроме того, на этот раз я успела попрощаться с Гали.

Я выхожу на дорогу, и звук моих шагов тонет в гуле мертвых голосов. Может, призраки и видят меня, но, не отвлекаясь, продолжают двигаться вперед. Толпа не спеша плывет к мосту, им осталось всего полмили до цели... и они уже на большой земле. Мост всегда был последней преградой. Глубоко вдохнув, я дрожащей рукой выставляю перед собой железное копье. По лицу текут слезы.

«Давай», – шепчу я себе.

Пора. Я не успею добежать до моста, чтобы задержать их там.

Туман расползается во все стороны, роящиеся в нем тени удлиняются. Их гораздо больше, чем я думала. С каждым моим шагом темные силуэты становятся выше и ближе, все громче звенят их пронзительные вопли. Я расправляю плечи. До дороги добрались только самые сильные, и мне их не одолеть.

Всё. Мне больше не заглянуть в мамино лицо, не поддержать Джеффа, когда он будет выздоравливать. Мы с Майлзом не изменим к лучшему жизнь на острове, не узнаем, на что способны первый и последний. Остров позвал к себе Майлза, но я уже не приму участие в том, что он будет делать.

«Пусть я ничего не почувствую, Господи, пусть все кончится поскорее», – молю я, зажмурившись.

Туманная завеса внезапно раздвигается, и я делаю глубокий вдох.

Но вместо кошмара вижу... Майлза. Он мчится, выкрикивая мое имя. Это похоже на сон – может быть, я уже умерла? Но тут Майлз подлетает ко мне, размахивая своей новой железной плеткой с таким видом, как будто он был рожден для того, чтобы управляться с ней. Железная полоса изгибается подобно гимнастической ленте и одним махом уничтожает наступающего мертвого. Еще один призрак приближается к Майлзу сзади, но мой друг стремительно оборачивается и сносит тому голову. От призрака остается лишь легкая дымка, и Майлз наконец смотрит на меня, замершую с копьем наперевес.

– Ты пришел, – шепчу я, не веря собственным глазам. – Но ведь каждый дом сам за себя!

Делаю шаг к Майлзу. У него за спиной вырастает мертвый, и я пробиваю копьем туманную голову – возможно, мне еще удастся поведать об этом подвиге нашим детям.

Майлз хватает меня за руку, притягивает к себе и целует долгим поцелуем, не замечая вьющегося вокруг тумана. И я позволяю себе забыть про все и получить наслаждение от крошечного мига тепла.

Наконец Майлз отодвигается, не отрывая от меня жадного взгляда.

– Ну да, но, по-моему, это дурацкое правило, вот я и пришел. Мы оба знаем, что здешние правила пора менять. – Я тянусь к нему, и он целует мою ладонь, покрытую кровью, солью, пылью и бог знает чем еще. – Мне было невыносимо думать, что ты сражаешься здесь, а я – там. Я не хочу остаться без тебя, Мейбл. Точно не в этой жизни, и в следующей нежелательно.

Его лицо тоже в крови и грязи, во взгляде – глубина, которой раньше не было. Он многое повидал и постиг за эти несколько часов. Мертвые продолжают напирать, и Майлз без остановки крутится вокруг меня, размахивая извивающейся железной плеткой. Он вскрикивает, и подпрыгивает, и прямо-таки искрится энергией, которой я раньше в нем не замечала. Очевидно, что его место здесь. Рядом со мной.

Но я не успеваю оценить красоту момента, потому что всё новые и новые люди разрывают завесу тумана. Сначала на тянущихся к мосту мертвых налетает Алистер со своими взрослыми сыновьями. Лиам и Лукас Кэботы вооружены железными штуковинами, которых я раньше не видела, – странными клюшками и палицами с железными шипами, от которых при каждом взмахе летит соль.

Алистер с легкостью уничтожает одним ударом трех мертвых, но я замечаю, что с тех пор, как мы виделись в последний раз, он полностью поседел. Лиам и Лукас врезаются в толпу мертвых, громко перекликаясь. Они полны сил и энергии и, кажется, получают от происходящего... удовольствие?

Я растерянно хлопаю глазами, все еще не веря себе. Люди. Они пришли мне на помощь. Внезапно в вое ветра слышится мое имя, и появляются Нора со своим отцом Джеймсом и четырьмя старшими братьями и сестрами. Все держат наготове ружья, заряженные солью, – это неминуемая смерть для призраков. Их одежда залита кровью, но никто не ранен. Вот только... я не вижу с ними их маму, и у меня падает сердце. Господи, нет.

За Гиллисами следует клан Никерсонов. Энджи размахивает узкой железной пикой, точно шпагой. Свирепый, мокрый от пота Эдмунд прикрывает мать со спины и со зверским выражением добивает призраков, до которых она не дотянулась. Слоун изящно движется в унисон со своей плеткой, разрубая мертвых еще до того, как они успевают приблизиться к нему.

Вдруг оказывается, что нас так много на Уэймуте, и все готовы к последнему бою. Мы всегда были вместе в мирной жизни, но этой ночью впервые объединились для борьбы. В попытке уничтожить нас Великий Шторм разрушил все правила, но мы в ответ собрали воедино разрозненные силы. Каждая семья прислала своих представителей для защиты моста. Я вижу даже Корделию Поуп, которая хладнокровно гоняет мертвых верхом на очаровательном мотоцикле. Ее волосы перехвачены синей банданой, а лицо покрыто боевым раскрасом из кровавых полос. В тумане мелькают плетки Бодмаллов и железные цепи Де Рошей.

– Убирайтесь обратно в ад, вы, мерзопакостные скумбрии! Назад, в море!

Надо же, явились даже затворники Пеллетье. Генри, которому за семьдесят, с проклятиями швыряет соль в мертвых голыми руками. У меня встает ком в горле. Все они пришли поддержать последний дом от моря.

Погода сходит с ума, на каждом шагу громоздя перед нами препятствия. Майлз выкрикивает через ветер мое имя. Я в последний раз оглядываюсь на пустую веранду – Гали там нет, но так и должно быть, – и замираю. От моего дома, моего пристанища исходит смертельное сияние.

– Какой у нас план, Беври? – подбегая, спрашивает Майлз.

Я смотрю поверх мертвых.

– Нужно добраться до моста. Мы не должны позволить им перейти на большую землю. Пошли.

Я хватаю его за руку и тащу через дорогу. Мы почти на месте, но тут последние уцелевшие фонари гаснут, и остров погружается в невообразимую тьму. Такое впечатление, что луна со звездами тоже потухли. Темнота давит. Света нет, генераторы не работают; маяк отключился. Лишь догорает вдалеке дом Маклаудов. Мой ужас переходит на новый уровень; я чувствую, что вокруг мертвые, но не вижу их. Нам не то что до моста не добраться – мы и нескольких шагов не пройдем в такой темноте.

Но попробовать все равно надо. Я закрываю глаза. Ощутив рядом Майлза, продолжаю мысленно тянуться через темноту, пока не улавливаю шум реки.

– Идем, – говорю я и беру его за руку.

Вокруг наших ног закручиваются и пенятся мелкие струи морской воды. Мы спускаемся с холма, направляясь на шум бегущей по камням реки. Идем через луг, путаясь в высокой траве и стараясь обходить мертвых по запаху, который до невозможности силен. Они обступают нас со всех сторон, но мы их не видим. Потом я слышу, как Майлз нервно втягивает в себя воздух, и вдруг замечаю их – нас окружают светящиеся круги глазниц. Их безумно много, и они очень близко.

Одной рукой Майлз разворачивает железную плетку, которую я подняла со дна моря, и отодвигает меня себе за спину. Другой рукой он сжимает мою ладонь и, задыхаясь, с горечью произносит:

– Рад был познакомиться с тобой, Беври. И, на случай, если потом уже не получится сказать: кажется, я в тебя влюбился.

Но я не успеваю ответить, потому что в этот момент совершается самое настоящее уэймутское чудо. Внезапно вспыхивает свет. Яркий и пронзительный, он загорается где-то среди древесных крон и направлен прямо на мост. Это огромный прожектор, расположенный в Осином лесу. Теперь мы видим все: толпы мертвых вокруг, наших друзей и близких, которые отчаянно бьются с призраками, чтобы не подпустить их к реке. Сияющий луч легко разрезает туман, и мертвые, кажется, шарахаются от него. Я вдруг догадываюсь, откуда идет этот свет, – с верхушки самого высокого дерева, где Уилл Линвуд привязал свой прибор перед тем, как погиб. Механизм сработал, когда остров утонул во мраке.

Последний подарок Линвуда. Луч света, направленный на мост, как будто старик знал, что нам с Майлзом придется туда пробиваться. У меня выступают слезы.

– Бежим дальше! – кричу я.

Его руки начинают с бешеной скоростью вращать плетку, расчищая дорогу перед нами. Одновременно Майлз сыплет американскими ругательствами, и за это я люблю его еще больше. Чувствую себя совершенно невменяемой, в состоянии эйфории – и на грани нервного срыва. Это кончается действие адреналина. Но и мы уже почти на мосту. Впереди темнеет Лета. Летим к ней, и Майлз впереди уничтожает мертвых на нашем пути. Но, подбежав к мосту, мы понимаем, что опоздали, – призраки уже идут по нему. Они текут через реку бессмысленным потоком. Яркий луч освещает эту жуть – полупрозрачные тела, длинные пальцы, несчастные лица.

Мне вдруг становится их жалко, но не настолько, чтобы позволить им всех поубивать. Мы уже у входа на мост. Майлз продолжает отбиваться плеткой, не подпуская к нам призраков, а за нашими спинами с ними сражаются мои островитяне. Я встречаюсь глазами с Майлзом и пытаюсь взглядом сказать ему все, что я чувствую.

– Майлз...

– Беги! – орет он.

И я кидаюсь бежать, оставив его в окружении вихрящегося тумана и светящихся глазниц.

Мертвые не обращают на меня никакого внимания, и я свободно сбегаю на узкую дорожку, проходящую под мостом. Они уже доползли до середины, и я слышу испуганные крики людей. Это самый плохой вариант развития событий.

Их паника накрывает меня волной.

Перед тем как нырнуть под опоры, я бросаю взгляд на мир вокруг. На западе – череда деревьев, которая тянется прямо до Глейс-Бей. За той дорогой живут и прячутся от дождя обычные люди. Пары обнимаются в постели; родители читают детям книжки и даже не догадываются, что к их порогу медленно подбирается смерть.

Вряд ли они скажут спасибо нам, тайным защитникам их мира.

Я захожу под мост, цепляясь за металлические скобы, вбитые над головой, поскольку сильный ветер так и норовит сбить меня с ног. Внизу хищно плещет река; она сильно поднялась и вот-вот выйдет из берегов. Там, где над моей головой ползут мертвые, сквозь металлические стыки моста сочится туман. Я не слышу шагов, только шелест по асфальтовому покрытию и жуткие стоны.

Зато у меня за спиной вдруг слышится громкое шлепанье ног по воде. Но кто бы это ни был, слишком поздно. Я не могу их ждать и отчаянно кричу:

– Уходите! Пожалуйста!

Впереди надо мной к внутренней стороне моста прикреплен маленький красный пластиковый квадрат, на котором начертан символ дома Беври. У меня вырывается вымученный смешок.

Мой дом. Представляю, что от него осталось.

Тяжело дыша, открываю крышку пластиковой коробочки и защитное стекло под ней. Оттуда выпархивает крошечный сложенный листок, и я едва успеваю поймать его, прежде чем он упадет в реку. Бумага плотная, приятная на ощупь. Я разворачиваю листок и вижу папин почерк.

Не бойтесь, сносите все к черту. Люблю вас обеих.

Я сглатываю нахлынувшие слезы. Папа думал, что мы будем стоять здесь вместе – я и Гали.

Ниже нарисованы четыре сердечка – по количеству членов нашей семьи. Я прижимаю записку к груди. Сегодня все мои близкие были со мной, хотя никого из них не осталось на острове. В самую трудную минуту ко мне пришла Гали. Мама поучаствовала, признав, что ей нужна помощь. А в самом конце появился папа.

Он знал, что когда-нибудь кто-нибудь из нас обязательно окажется здесь, поскольку мы – последние из обитателей Уэймута, стоящих между жизнью и смертью. Папа верил, что у нас хватит мужества. Не бойтесь, сносите все к черту. Почему-то я уверена, что речь не только о мосте.

Сую листок в карман. Туман уже струится вниз с краев моста – мертвые прошли его почти до конца. Посреди красного квадратика находится маленькое серебряное колесико. Оно хорошо видно благодаря лучу Линвуда. Я поворачиваю колесико до щелчка и вижу, как цепочка из взрывчатых веществ загорается бледно-фиолетовым светом – механизм активирован. В другой ситуации это было бы сделано отдаленно, из дома, но сейчас нужный рычаг под лестницей, скорее всего, затоплен.

Это не простая взрывчатка; это бомбы, начиненные железом, бумагой, солью и... огнем. Наша последняя ловушка и наша последняя надежда. Мне не хватит времени, чтобы вернуться на берег, я слишком измучена и изранена. Но почему-то я спокойна. Вся моя жизнь – тренировки, ворота, стихи, разговоры – была подготовкой к этому моменту. Это мое предназначение, и я выполню его с радостью.

Я закрываю глаза и представляю свою семью. Представляю Майлза. А потом еще раз поворачиваю колесико.

Раздается пронзительный, оглушительный вой, и в тот момент, когда взрывается первая бомба, кто-то хватает меня за запястье – Майлз? – и мир взлетает на воздух.

Все вокруг ярко вспыхивает – небо, земля, мост над головой. Бомбы срабатывают одна за другой, но кто-то тащит меня назад, как можно дальше от металла, раскалившегося до состояния жидкой лавы. Меня окружает огонь и грохот, и земля трясется под ногами. Река взлетает к небу брызгами и горячим паром. Меня оглушает вой тысяч мертвых, железный мост надо мной крякает и шатается, а река вздымается стеной, захлестывает и поглощает всех призраков на мосту.

Забыв обо всем, я смотрю, как вокруг нас с грохотом рушится мост – наша последняя ловушка. Земля вздрагивает, когда он валится искореженной дымящейся грудой. Во все стороны брызгами разлетаются куски железа, распарывая кожу, но мой спаситель вовремя кидает меня на сырую землю. Вокруг, словно снег, сыплются бумага и соль, все пылает. Что-то твердое и горячее падает возле моей головы, и перед глазами вспыхивают сотни звезд. По лицу струится горячая жидкость; это, наверное, кровь. И тут я понимаю, что все кончено. Пусть моста больше нет, но на острове еще полно мертвых. Они не пройдут на большую землю, но преспокойно поубивают нас. Одиннадцать домов – это слишком мало. Нам не выстоять. Мысли в голове бешено крутятся, и я не совсем понимаю, что происходит на самом деле. Надо мной визжат и тают в воздухе мертвые, и туман понемногу редеет.

Все плывет у меня перед глазами, и в ушах звенит. Ночное небо вращается, как карусель, но тучи расходятся, и я нахожу взглядом папины любимые созвездия – Андромеды и Пегаса.

Я думаю про Майлза – мы с ним тоже навеки соединимся во мраке вечной ночи. Я поворачиваю голову, чтобы сказать ему об этом, и, к своему изумлению, вижу, что меня обнимает не Майлз, а его дядя. Так это Алистер Кэбот, рискуя собственной жизнью, вынес меня из-под моста? Что, правда? Я касаюсь его лица, и на щеках Алистера остаются кровавые отпечатки моих пальцев.

– Я жалею, что не пришел тогда, много лет назад.

У меня закрываются глаза.

– Но вы пришли сегодня.

Через несколько минут Алистер осторожно кладет меня на дорогу, и вокруг звенят новые голоса. Кажется, я теряю сознание; пытаюсь сказать, чтобы они бежали, что мертвые все еще на острове. Звезды над головой начинают разрастаться. Надо мной склоняется Майлз – его лицо почти неузнаваемо под слоем грязи.

– Мейбл, не уходи, пожалуйста.

Неожиданно рядом с Майлзом появляется лицо Норы. Они оба умоляют меня подождать и не покидать их. Я улыбаюсь им, и вдруг вой призраков сменяется совсем другими звуками. Я с трудом поворачиваю голову, пытаясь понять, что это такое. Крики... радости? Они звенят над деревьями. Я умерла, думаю я, но тут кто-то ободряюще говорит: «Я здесь». Я здесь. Слишком поздно. Я уже лечу над деревьями в сторону Нежного моря, где нет никаких мертвых – только плеск волн и заслуженный покой.

И Гали. Гали навсегда.

– Мейбл. Посмотри на меня.

Чья-то ладонь хлопает меня по щеке, и я открываю глаза.

Последнее, что я вижу, перед тем как потерять сознание, – это лучи солнца, освещающие лицо Джеффа.

Они прекрасны.

Гали Беври, май 2012 года

Личный дневник

Примечание Рида Маклауда: Шторм 2012 года унес жизни Гали и Джека Беври.

Послесловие. Три месяца спустя

Ароматическая свеча в кабинете моего психолога догорела почти до основания; огонек дрожит в лужице расплавленного воска. Я люблю тут бывать. Не знаю почему, но мне спокойно в этом кабинете, куда я прихожу искать самую настоящую версию себя. И не важно, что нам приходится плавать сюда на пароме. На лодке, на самой настоящей, блин, лодке.

– Мейбл.

Я выхожу из задумчивости. Гарриет смотрит на меня с улыбкой.

– Да, извините.

– Мы обсуждали механизмы, с помощью которых вы с мамой сможете поддерживать честный открытый диалог. Теперь, когда она вернулась из реабилитационного центра, очень важно ничего от нее не скрывать.

– Ага. – Мы это уже обсуждали. Я обхватываю голову ладонями, касаясь шрама на том месте, где вздумал приземлиться обломок моста. – Механизмы такие: говорить вслух о том, чего я хочу и что мне нужно, как ребенку, и помогать маме высказывать ее желания. Четко и положительно реагировать на ее успехи и не предъявлять завышенные требования.

– Да, Мейбл, все верно! Я уверена, что мама тоже замечает твои успехи. Ты мамина вдохновительница, – улыбается Гарриет, и в стеклах ее очков отражается яркое летнее солнце.

Жизнерадостность моего психолога заразительна, и я точно подпала под ее обаяние.

– До сих пор никто не называл меня вдохновительницей.

Гарриет смотрит на часы, и я немного сникаю – мне всегда жаль, когда сеанс заканчивается.

– Что ж, думаю, это не в последний раз. Сегодня мы много говорили о твоей маме. Может быть, ты хочешь обсудить что-то еще? Например, поговорить о Гали?

Я качаю головой:

– Она больше не возвращалась. По-настоящему – нет. Иногда, когда я сильно нервничаю или устаю, она словно мерцает в воздухе, но никогда не проявляется полностью и исчезает, как только я ее замечу.

Гарриет думает, что моя сестра в детстве утонула в океане. Она знает достаточно, чтобы помочь мне, но не настолько много, чтобы выдать тайну нашего острова.

– Возможно, она останется с тобой навсегда, – мягко говорит Гарриет, – тенью в подсознании, как остаточное явление после пережитой травмы. Но это не значит, что она будет вмешиваться в твою жизнь. Ты придумала психически здоровые способы оплакать ее?

– Мы с Майлзом каждую неделю приносим цветы на могилу Гали, и я начала записывать воспоминания о ней, а потом перелагаю их в стихи. – Помолчав, добавляю: – Они ужасны. Просто невообразимо плохи.

– Ну ты же для себя пишешь. Или, может быть, хочешь показать их мне? – с надеждой смотрит на меня Гарриет.

– Точно не хочу.

Я прикусываю кожицу на щеке с внутренней стороны. Дело не только в том, что стихи плохие. Невозможно показать их Гарриет, потому что я пишу и о Гали, и о Шторме. Описываю то, что было, готовлюсь к следующему Шторму. Заполняю одну записную книжку за другой. Я как Линвуд, только без паранойи.

И я не собираюсь делать вид, что ничего не произошло. Наоборот, хочу все как следует обдумать. Вести себя так, будто следующий Шторм окажется похожим на предыдущие, смертельно опасно. Мы не можем ждать спасения от следующего поколения.

– Нет, нет... все хорошо. Может быть, когда-нибудь покажу.

– Вот и отлично. И шрам на этой неделе выглядит уже гораздо лучше. А что говорят врачи?

Гарриет думает, что в ночь Шторма я попала в аварию. Это прекрасно объясняет такое множество травм: незначительная рана на голове от обломка моста, которая, по-моему, выглядит вполне значительной; порезы по всему телу от железной плетки; дырка в ладони; куча растяжений и охапка жутких воспоминаний, от которых мне не избавиться вовек. Вряд ли я когда-нибудь решусь зайти в бальный зал; а Джефф, забегая по делу в солевую кладовую, вылетает оттуда пулей. Мы все травмированные – весь остров с посттравматическим стрессовым расстройством.

Но есть и хорошие новости. Мы переосмысливаем заново практически всё. Я и Майлз, а помогают нам Алистер и Джефф – такой союз двух домов, стражей и Триумвирата.

Отныне все будет по-другому. Я встаю с улыбкой.

– Мне пора. До встречи на следующей неделе?

Показываю Гарриет большие пальцы, но на самом деле все зависит от погоды. С тех пор как мы начали переправляться с острова в Глейс-Бей на пароме, все решает река. Правда, скоро будет построен новый мост, и наш Уэймут возродится из пепла. С новой стратегией и новыми правилами.

На улице меня ожидает Майлз со своей Гейл. Пока я занимаюсь, он читает книжки, оставшиеся после Гали. Майлз говорит, что ему было некогда читать в Сиэтле (я-то подозреваю, что он просто считал себя слишком крутым для чтения), зато теперь он всегда с книгой. На очереди «Дающий» – одно из моих любимых произведений.

При виде меня Майлз выскакивает из машины. В его темно-карих глазах светится радость. Мир стал бы гораздо лучше, если бы на каждого из нас смотрели с тем же обожанием, с каким Майлз смотрит на меня.

– Не плакала сегодня? – спрашивает он, легко касаясь моего запястья.

– Только в самом начале, и уже не так, как в прошлый раз. Но Гарриет говорит, что плакать – это нормально. А что, по лицу заметно, что я плакала?

Майлз ласково поворачивает мое лицо сначала в одну, потом в другую сторону, целуя в щеки.

– Хм-м... Позже снова проверю, более тщательно. Вот здесь след, и здесь, и, может быть, здесь.

Он проводит ладонью по моей шее, и у меня на щеках вспыхивает румянец и разливается прямо до его пальцев.

– Ну что... обедать? – спрашиваю я.

Майлз со стоном хлопает по капоту. Мы садимся в машину.

– Это второе мое самое страстное желание! – отвечает он.

– Ну еще бы.

Майлз очень любит поесть. Последнее время они с Джеффом смотрят слишком много кулинарных передач, а потом пробуют готовить по рецептам.

– Короче! Ты знала, что в Глейс-Бей есть ресторан азиатской кухни? Называется кафе «Голубая лагуна»; три отличных отзыва, скорее всего, написанных хозяином заведения. Но, по идее, он ведь знает, что похвалить, правда?

– Не слишком ли оптимистично?

Я заправляю за ухо короткую прядь. Она пышная и вьющаяся, и ужасно мне нравится. Почему-то стрижка очень помогла мне в работе над травмой. Впервые увидев себя в зеркале с короткими волосами, я была поражена тем, насколько хорошо новая прическа отражает настоящую меня. Кажется, я даже стала немножко похожа на свою воображаемую Гали. Но нет, это только я.

– Никогда не пробовала азиатскую кухню, во всяком случае, из ресторана. Кажется, Джефф однажды пробовал приготовить вонтоны, но они как-то не пошли.

– Твой белый страж из Новой Шотландии не сумел приготовить аутентичное китайское блюдо? Я в шоке. В общем, тебе понравится. – Майлз умолкает на мгновение, потом берет меня за руку. – Знаешь, я тобой горжусь.

– Просто потому, что я существую?

– Потому, что ты позволила себе быть счастливой, – улыбается он. – Это непростая задача, но ты справилась. Ради меня.

– Знаю.

Я прижимаюсь головой к ладони Майлза. Машина взбирается на холм, с которого дорога ведет на центральную улицу Глейс-Бей. Майлз включает музыку, и на его татуировку падает свет. Он знакомит меня со своей любимой музыкой – в основном это малоизвестные хип-хоп- и фолк-группы. Майлз ведет машину, качая головой в такт музыке, а я смотрю на него, на его полуулыбку, которая мне так нравится.

Внизу в бухте пришвартованы маленькие белые лодки; по пристани носятся мальчишки. Уэймутскую пристань на море Ужаса так и не восстановили, и я не уверена, что когда-нибудь восстановят. Люди там не купаются, и, хотя наши предки построили ее, нет причин возводить пристань заново. Остров меняется, потому что этот Шторм все изменил. Возле Майлза лежат блокнот и карандаш. Мы только начали работать над нашим планом обновления. Возможно, в будущем мертвые перестанут заходить в дома. Возможно, во время следующего Шторма мертвые, выбравшись из моря, попадут в хитрый лабиринт, сложенный из краеугольных камней всех наших домов. И мы будем вместе сражаться в стенах лабиринта. Все жители острова. И вместе встретим рассвет.

– Джефф просил купить свежего сыра бри.

Как же я люблю этого парня! Я подношу к губам его руку и целую порезы, оставшиеся после Шторма. Майлз спас меня от мертвых. Я не дала ему утонуть. Мы оба нуждались в спасении, и я уверена, что нам было предназначено самой судьбой спасти друг друга.

Коснувшись щеки Майлза, я вижу в зеркальце заднего вида едва заметное сияние рыжих волос. Но мне это ни к чему. Здесь и сейчас так много всего, что достойно любви. И совсем не обязательно видеть Гали, чтобы продолжать ее любить, ведь она и так всегда со мной – навечно.

Мы въезжаем в Глейс-Бей; стоит чудесный сентябрьский день. По центральной улице прогуливаются семьи; толкутся на причале рыбаки. Волны ударяются о причал и возвращаются в море. Я представляю, как они добегают до нашего острова и впадают в море Ужаса. Некоторые кристаллы соли, растворенные в этих волнах, покроют коркой глаза мертвых; некоторые опустятся на дно у Костяного барьера. Но часть не останется здесь и унесется в путешествие по мировому океану.

Майлз останавливает Гейл перед рестораном и смотрит на меня:

– Потом поедем домой?

Я улыбаюсь в ответ, ощущая на своем лице свет солнца, отражающегося от приборной панели. Сегодня четверг, и Уэймут уже начал готовиться к следующему Шторму. Но у нас еще есть время, и его, мне кажется, хватит на целую жизнь.

Я тянусь к ключу зажигания.

Благодарности

«Одиннадцать домов» были написаны во время пандемии. Возможно, об этом несложно догадаться, читая про отрезанный от мира остров, паранойю, нарастающий страх, непростые отношения в семье и ощущение надвигающейся гибели.

Все мои книги (на данный момент их двенадцать) содержат длинные списки тех, кого я люблю и кому благодарна, но на этот раз, после долгого раздумья, я решила поблагодарить саму себя. Я писала эту книгу в самый разгар пандемии, когда казалось, что конец света уже близок, и не было возможности отправиться в кофейню – или еще куда-либо, – чтобы поработать. Спрятаться от происходящего можно было только в книге, на скрытом от всех острове под названием Уэймут. Из-за творящегося вокруг хаоса я с трудом находила время для работы. Я писала страницу за страницей, продираясь сквозь ужас окружающей действительности, неутешительные новости, тревогу за своих пожилых родителей и попытку заменить всё и вся для своего единственного ребенка. Страх сгущался надо мной, как грозовые тучи, но я не выпускала из рук ноутбук и писала долгими днями и бессонными ночами, пока не довела историю до конца.

Если прочие мои книги рождались исключительно в любви, то создание этой было похоже на реальные роды с болью и потугами. Она появилась на свет с воплем, похожим на вой мертвых в море Ужаса. Незадолго до этого я потеряла отца. Ему понравилась бы моя последняя книга. Он любил маяки и каменистые пляжи, историю предков из Новой Шотландии и темную соленую воду. Когда мир, наконец, очнулся от ужаса, на моих руках лежала давшаяся мне потом и кровью, залитая слезами рукопись. И теперь я с благодарностью вручаю ее вам.

Эта книга – отчаянный вопль. Она лечит, она прекрасна, и она моя. Это и есть я.

Об авторе

Колин Оукс – автор бестселлеров для подростков и молодежи, таких как серия «Червонная Королева», «Черные куртки», сага о Венди Дарлинг и «Сестра избранного». Недавно она вместе с мужем и сыном переехала в Новую Англию и теперь часто проводит время, любуясь деревьями. Колин – магистр библиотечного дела и с удовольствием поболтает с вами о создании коллекций из самых разных книг.