Name: Хвавольдан. Кондитерская, где остановилось время
Author: Ли Онхва
ISBN: 978-5-389-32622-4

Ли Онхва
Хвавольдан. Кондитерская, где остановилось время

После смерти бабушки Ёнхва наследует лавку традиционных сладостей. Дела там давно идут неважно, и Ёнхва намерена продать семейный бизнес как можно скорее, но в завещании есть условие: двери кондитерской должны быть открыты минимум месяц с десяти вечера до полуночи. Теперь Ёнхва вынуждена освоить искусство общения с клиентами и приготовления традиционных десертов. Но «Хвавольдан» – это далеко не обычная лавка: некоторые покупатели приходят сюда издалека... и вовсе не из мира живых. Рядом постоянно крутятся таинственная черная кошка и местный шаман, который на удивление много знает о лавке и ее бывшей хозяйке. Вместе с ними Ёнхва помогает духам умерших передать последние послания близким и обрести долгожданный покой. При этом она раскрывает печальную тайну о собственной семье...

Lee Onhwa

A MIDNIGHT PASTRY SHOP CALLED HWAWOLDANG

Russian translation rights arranged with BIG FISH BOOKS INC. through EYA (Eric Yang Agency)

Перевод с корейского Анастасии Удаловой

* * *

Это художественное произведение. Персонажи, организации и события вымышлены и не имеют никакого отношения к реальности.

Глава 1. Лавка снова открывает свои двери

«Смерть не в силах разлучить тех, кто связан узами судьбы» – вот что сказала мне бабушка перед своей смертью. Она покинула этот мир весенним солнечным днем – словно сама смерть обернулась золотистыми лучами, чтобы почтить память этой скромной и тихой женщины. Полевые цветы тогда были особенно прекрасны. Однако я не проронила ни слезинки.

Мне исполнилось двадцать семь лет, и, несмотря на уход бабушки, я не перестала есть, а за следующий месяц и вовсе успела сделать стрижку и поменять наконец батарейки в часах. Время текло, жизнь шла своим чередом. Даже после смерти близкого человека вчера неизбежно сменяется на сегодня, а сегодня – на завтра. Этот урок я усвоила давно.

Перед тем как испустить дух, бабушка сложила руки на груди и мирно уснула. Она всегда была аккуратной, отчасти поэтому после смерти следов ее пребывания в нашем доме почти не осталось.

– Ёнхва, ты как? – спросила Ирён, которая помогала мне с переездом.

– Все хорошо. Отхожу понемногу.

– Только это я от тебя и слышу. Я же так еще больше беспокоюсь.

Ирён протянула мне влажную салфетку. Я не сдерживала слезы – их просто не было. Но не потому, что я черствая. Конечно, смерть бабушки, поразившая меня месяц назад, как гром среди ясного неба, причинила боль, но плакать не хотелось. Видимо, я уже привыкла к расставаниям: еще в детстве мои родители погибли в автокатастрофе.

Теперь я взрослый человек, способный справиться со всем, что подкидывает мне жизнь. Не так уж это и здорово, если честно.

– Ирён, давай закажем лапшу с соусом из черной фасоли? Я угощаю!

– А давай!

– Возьмем еще свинину в кисло-сладком соусе? Или лучше острую курицу?

– Что подороже!

– Сегодня можно. Но только сегодня!

Хотелось отпраздновать переезд чем-нибудь вкусным. Когда бабушка была жива, я редко покупала к лапше свинину, но сегодня даже курицу закажу! Отныне я буду брать от жизни все. Я смогу!

Был вечер буднего дня. Заказать доставку из китайского ресторана в это время оказалось отличным решением. Не прошло и получаса, как прибыл курьер. Ирён радостно бросилась открывать дверь.

Пряный, сладковатый аромат курицы и две тарелки вкуснейшей желтоватой пшеничной лапши, скрытой под слоем темного маслянистого соуса. Яйцо, обжаренное по краям, выглядело не менее аппетитно. Я добавила к лапше щепотку красного перца и кунжута, потом потянулась к тарелке Ирён, и подруга сглотнула, глядя на мою руку, как голодный щенок. Меня это позабавило, и я нарочно замерла.

– Быстрее!

– Скажи «пожалуйста».

– Быстрее, пожалуйста!

– Ха-ха, ладно.

Мы набросились на еду, носами почти касаясь тарелок – только и слышалось, как мы шумно всасываем лапшу. Надо заказывать из этого ресторана почаще. Еда была такой потрясающей, что прерываться на разговоры не хотелось. Лапша идеально сочеталась с курицей в кисло-сладком соусе.

Я наслаждалась моментом, не думая ни о калориях, ни о потраченных деньгах. Вот бы всегда так было: никакой грусти и тоски.

– Что ты собираешься делать с «Хвавольданом»?

– Мне позвонил нотариус. Оказывается, бабушка еще давно его назначила. Завтра встречаемся по поводу наследства.

– Не хочешь продолжить семейное дело? Ты ведь многому научилась, пока наблюдала, как бабушка готовит.

– Да какое там. Я собираюсь устроиться на работу в государственную компанию. Наверное, сейчас на небесах бабушка и мама с папой ритуал проводят, чтобы у меня все получилось.

Наша семья испокон веков держала лавку традиционных сладостей «Хвавольдан». Прапрабабушка передала его прабабушке, а та – бабушке. Менялся только интерьер, в соответствии со вкусами каждого поколения. В свое время его должна была унаследовать моя мама, но она умерла, когда мне было десять, и дела продолжила вести бабушка, которая меня и вырастила. До окончания начальной школы я часто проводила с ней время в «Хвавольдане», но потом перестала туда ходить.

Нынешний «Хвавольдан» я представляла смутно. В эпоху, когда люди имен своих соседей не знают, идея семейного бизнеса казалась мне далекой и неактуальной. К тому же бабушка всегда повторяла: «Ёнхва, живи хорошо».

А это значит устроиться на престижную работу и ни в чем себе не отказывать, верно? К тому же я слышала, что в районе «Хвавольдана» снесли старые дома и покупателей стало еще меньше. Да и вообще сейчас мало кому нужны традиционные сладости. Людям больше нравятся макароны и печенье «мадлен». «Хвавольдан» уже долго пустовал.

Ирён положила в рот кусочек хрустящей маринованной редьки:

– Постоянные покупатели наверняка расстроятся.

– Да нет их. Бабушка была «совой», работала в основном по ночам. Наверное, поэтому дела так плохи.

– А по-моему, круто! Как ночной ресторан!

– Вот только в ночных ресторанах есть посетители...

– А почему она торговала ночью?

Кто ж его знает? Бабушка, помнится, всегда месила тесто до глубокой темноты. Просыпалась она поздно, ближе к обеду, и я часто завтракала одна, поэтому времени поговорить у нас с ней не было. На закате она иногда поливала рисовые шарики соевым соусом, а порой добавляла в клейкое рисовое тесто разноцветные красители, но никогда не объясняла, почему она это делает именно так и в такое время. Неразговорчивость бабушки переносить мне было нелегко, мы быстро отдалились друг от друга. Сама я ни о чем ее не спрашивала: боялась, что бабушка сочтет меня надоедливой.

– Ты же ее внучка – и не знаешь?

– Похоже на то.

– Так это же твой шанс узнать больше о родной бабушке!

Я лишь улыбнулась и покачала головой. Идея-то прекрасная, но разве это осуществимо? Как узнать мертвого человека?

– Ты не понимаешь. Воспоминания заполнят пустоту в твоем сердце.

– Может, ты и права...

Если я послушаюсь Ирён, принесет ли мне это утешение? Я хотела смириться с постигшей меня утратой. Возможно, пока я буду разбираться с «Хвавольданом», то смогу шаг за шагом проследить бабушкин путь и таким образом почтить ее память.

– Ладно, попробовать стоит!

Мой голос был полон решимости. Ирён это тронуло, и она широко улыбнулась. С ее поддержкой мне никогда не было одиноко.

У меня все получится! Сжав кулаки, я постаралась принять бодрый вид. На душе потеплело, словно кто-то одобрительно похлопал меня по плечу.

* * *

Нотариус, который занимался процедурой наследования, оказался мужчиной лет пятидесяти. У него был небольшой офис недалеко от «Хвавольдана», и даже в конце трудного рабочего дня костюм на нем сидел безупречно. Аккуратный темно-синий пиджак, ухоженные брови без единого лишнего волоска. Он производил впечатление надежного человека. Нотариус проверил документы, которые я принесла с собой, и вытащил из сейфа пачку бумаг.

– Госпожа Хон Ёнхва, примите мои глубочайшие соболезнования, – он учтиво обратился ко мне, протянув стаканчик с кофе и визитную карточку. – Я должен проинформировать вас о содержании завещания госпожи Лим Юнок.

Кофе был из пакетика «3 в 1», но благодаря идеальному соотношению воды и порошка получился на удивление вкусным. Я сделала пару глотков и вежливо кивнула.

– Если я унаследую «Хвавольдан», то сразу же его продам.

– Вероятно, из-за долга, оставленного покойной?

– Долга? Какого еще долга?

Я чуть не выплюнула кофе обратно в бумажный стаканчик. Долг? У бабушки был долг? Она об этом никогда не упоминала. Я хотела продать «Хвавольдан», потому что не собиралась им заниматься, а вовсе не для оплаты каких-то там долгов.

– По всей видимости, после открытия «Хвавольдана» ваша бабушка несла убытки. Поэтому ей пришлось оформить кредит. Вы не знали?

– Сколько она задолжала?

– Сто миллионов вон^[1].

– Сколько, простите?!

– Сто миллионов.

Бабушка, какие еще сто миллионов? Даже десять – сумма совершенно неподъемная, а тут сто?!

От абсурдности ситуации у меня вырвался смешок. Бабушка, конечно, не гналась за прибылью, но долг в сто миллионов... это уже слишком!

Надо прийти в себя. Если я потеряю сознание именно сейчас, то очнусь на больничной койке без гроша в кармане, зато с долгом в сто миллионов.

– Ха-ха-ха... Неожиданно. Сто миллионов, говорите, ха-ха... Но, если продать «Хвавольдан», удастся ведь покрыть долг?

– К сожалению, сейчас за него не возьмется ни одно агентство недвижимости.

– Что? Это еще почему?

– Место нехорошее. Ходят слухи, что там водятся привидения. Поэтому рядом с «Хвавольданом» нет ни одного жилого дома. Еще говорят, что в лавку часто заглядывают монахи и шаманы, вся округа об этом знает. Если и продавать, то за бесценок.

Вот к такому я не была готова. Наивная девчонка столкнулась с жестоким миром. Я невольно сжала стаканчик. Заметив мое напряжение, нотариус достал еще один документ.

– Госпожа Лим Юнок оставила указания. Вот, ознакомьтесь.

Дорогая Ёнхва, если ты читаешь это письмо, значит меня уже нет. Мне так жаль, что я мало чему научила тебя при жизни, но не волнуйся: я оставила в «Хвавольдане» все необходимое. С помощью этого ты сможешь погасить долг в 100 миллионов. Но есть пара условий:

1. Ты должна самостоятельно управлять «Хвавольданом» не менее одного месяца.

2. Рабочие часы установи с 22:00 до 00:00.

3. Наберись терпения.

Письмо словно из квестов каких-то. Я в такие с друзьями в детстве играла... Нотариус объяснил, что смену владельца и передачу прав на «Хвавольдан» можно оформить хоть сегодня, но загадочное это, оставленное бабушкой, отдаст третья сторона только при выполнении перечисленных условий. В противном случае это будет передано в дар жителям района в соответствии с завещанием покойной.

Нет, погодите, то есть я вдруг стала должна банку кучу денег? Бабушка, неужели я тебя чем-то обидела? Может, я тебе не родная внучка? За что ты так со мной?

Требую разъяснений немедленно. Я человек нетерпеливый – вероятно, именно поэтому мы с бабушкой и не стали близки. А теперь она еще и подкинула мне загадку, найти ответы на которую быстро точно не удастся.

Глава 2. Первый покупатель. Шоколадные чонбёны

Пока другие люди лежали в своих постелях, готовясь отойти ко сну, я стояла перед входной дверью магазина.

Неоновая вывеска «ХВАВОЛЬДАН» светилась розовым, как цветущая вишня. Кондитерская лавка располагалась в небольшом одноэтажном здании. В отделке преобладали желтые, красные и синие цвета: будто домик из «Гензеля и Гретель», только в восточном стиле. На стене были написаны китайские иероглифы «прощание» и «благословение», а под ними – словно талисман какой-то – красовалось изображение бесстрашного дракона. Непривычно видеть это место спустя столько лет.

Бабушка не отличалась умением объяснять доступно. Возможно, с посторонними она вела себя иначе, но мне порой было с ней нелегко. Она воспитывала меня с десяти лет и иногда, казалось, намеренно избегала общения.

Я часто была вынуждена молчать. Боялась, что бабушка сочтет меня легкомысленной, если я буду вести себя с ней так же непосредственно, как с подружками, поэтому дома я всегда старалась быть тише воды, ниже травы. И потому «Хвавольдан», которым некогда управляла моя непростая бабушка, тоже казался мне сплошным испытанием.

– Нужно будет продать его сразу, как только погашу долг...

В стальной миске у входа пылились листья, опавшие с большого дерева перед магазином. Наверное, из нее когда-то кормили бродячих животных. Я не преминула сразу же вернуть миске изначальное предназначение.

– Мяу!

На противоположной стороне дороги появилась черная кошка: ярко-желтые глаза сверкали в ночи, шерсть лоснилась в неоновом свете вывески. Кошка с явной тоской по ласке умывала мордочку передними лапами.

* * *

Медленно ступая по скрипучим половицам, я направилась к прилавку. На нем лежала тетрадь, я аккуратно ее открыла.

Рецепты «Хвавольдана»: 1. Чонбён

От скуки я часто пекла, а в начале каждого учебного года угощала одноклассников домашней выпечкой, желая произвести на них хорошее впечатление. Это стало своего рода традицией. Так что приготовление сладостей не вызывало у меня сложностей, но будут ли мои изделия соответствовать установленным бабушкой стандартам качества – вот в чем главный вопрос.

Чонбён, также известный как сэмбэй, – популярное в Азии кондитерское изделие, крекеры из пшеничной муки. Края у них хрустящие; центр посыпают сухими водорослями, отчего чонбён приобретает солоноватый вкус. Лично я не особо люблю водоросли. Как по мне, для сладостей есть более подходящие ингредиенты...

Над стеклянной входной дверью зазвенел металлический колокольчик.

– О, уже работаете?

Хотя с открытия не прошло и получаса, я завязала фартук и приготовилась приветствовать покупателя. Испечь я ничего не успела, прилавок пустовал.

– Извините, я еще не готова принимать посетителей. Может, заглянете попозже?

– А я слышал, что теперь делом займется внучка. Так, значит, это правда!

Худощавый молодой человек с длинными конечностями заговорил со мной, как со старой знакомой – только вот я его совсем не знала. Правой рукой он пригладил доходившие почти до плеч волосы, обнажив круглый белый лоб. Его пронзительный взгляд напоминал змеиный, но зловещим он не был.

– Когда открываетесь после долгого перерыва, сперва нужно протереть пыль. Вон ее здесь сколько, смотрите.

Посетитель с лукавой улыбкой провел пальцем по поверхности перламутрового шкафа в правом углу магазина. Я сразу заметила его роскошные ресницы. Похоже, раньше он здесь часто бывал. Меня смутила белая пыль на его руках, и я поспешила достать влажную салфетку.

– Но кто...

– Меня зовут Саволь, я оптовый поставщик продуктов. Советую вам со мной подружиться.

– Простите?

– Шутка.

Обладатель весеннего имени^[2] рассмеялся. Он протянул мне коробку со всеми нужными ингредиентами и инвентарем.

Вероятно, Саволь поставляет сюда продукты еще со времен бабушки, но приходить ночью... До чего старательная молодежь пошла.

– Расчет в конце месяца, скидок нет, подарков нет, акции «один плюс один» тоже нет. Все ясно?

– Я вроде бы ничего такого и не просила.

– Это я на всякий случай предупреждаю. Торговаться со мной бесполезно. Ха-ха-ха!

Громкий хохот нарушил тишину ночи. Саволь явно наслаждался собственной шуткой, растянув рот в театральной улыбке. Он распрямил пальцы и несколько раз откинул волосы назад – жест выглядел слегка наигранно.

– Понятно. Давайте мне квитанцию, я рассчитаюсь в конце месяца.

– Бабушка объяснила вам, как тут все устроено?

– Нет, я никогда этим не занималась...

– И вы не знаете, кто я такой?

– Оптовик. Вы же сами сейчас сказали.

Саволь низко поклонился. Его блестящие волосы едва не коснулись моей щеки. Смутившись от такой близости, я отпрянула назад. Саволь пожал плечами.

– Вы же Ёнхва? Хон Ёнхва?

– Вы знаете, как меня зовут?

– Конечно знаю. Имейте в виду, эти продукты нельзя передавать кому попало. Они... особенные.

Дверной колокольчик зазвенел снова, и в магазин вошла женщина средних лет в платье с желтыми цветами. На этот раз точно покупательница. Она странно жестикулировала и встревоженно озиралась вокруг.

Саволь при виде нее понизил голос и быстро прошептал:

– Кстати, я шаман. И мне известно, что означает это в завещании вашей бабушки.

– Что? Серьезно?

Саволь простодушно рассмеялся, как ребенок, повернулся и вышел. Я даже не успела его ни о чем спросить, только встретилась с ним взглядом на выходе из магазина. Он приподнял густые брови и подмигнул.

«Этот парень вообще в своем уме?» – подумала я, с досадой смотря ему вслед. Но тут же спохватилась: меня, вообще-то, покупательница ждет. Я отвела глаза и попыталась вернуть лицу спокойное выражение.

– Это же «Хвавольдан», верно?

– Да, но мы еще не готовы принимать посетителей.

– Уже пол-одиннадцатого, у меня нет времени ждать.

– Вы можете прийти завтра...

– Нет, мне нужно сегодня! Одну пачку чонбёнов, пожалуйста.

Женщина выглядела обеспокоенной. Я не знала, что ответить. Так и стояла с открытым ртом. Вот оно какое – предпринимательство. Никогда не знаешь, с кем столкнешься – с наглым оптовиком или непонятливым покупателем.

– Вы владелица и при этом понятия не имеете, для чего существует эта лавка?

Женщина с сомнением склонила голову. И подозрительный оптовик, и покупательница вели себя так, словно знали о «Хвавольдане» больше моего. Она вздохнула и протянула мне руку:

– Времени нет, так что хватайтесь скорее.

– За вашу руку?

– Я вам все покажу.

Она смотрела на меня печальными, полными слез глазами. В них читалась такая безысходность, что я невольно сравнила ее с коровой перед убоем. Я должна взять эту женщину за руку. Другого выбора у меня нет.

– Меня звали О Хисук, и мне было сорок семь лет.

Оттого, что она говорила о себе в прошедшем времени, меня окатило холодом. Волосы встали дыбом, чувства притупились.

«Хвавольдан» наконец заработал по-настоящему.

* * *

У сорокасемилетней Хисук, кассирши в супермаркете, болели указательные пальцы: она с силой била по кнопкам кассового аппарата, вот в суставах и накопилось напряжение. Хисук замотала пластырем первые фаланги.

– Так гораздо лучше.

Она привычно заняла место у кассы и пошевелила руками. Теперь боль стала вполне терпимой – беспокоиться было не о чем.

Но что делать, когда болит невидимый палец?

– Хисук, сегодня можете спокойно уйти домой после обеда.

– Нет-нет, зачем же...

– Не переживайте, я даю вам оплачиваемый выходной.

– А что за повод?

– У вашей дочки же день рождения сегодня. Я знаю, мы ведь давно работаем вместе.

В тот весенний день дочери Хисук исполнялось двадцать семь лет. Начальник решил проявить доброту и отблагодарить Хисук за долгую и преданную работу.

Все это время она отказывалась от отпуска, чтобы получить компенсацию за неиспользованные дни в конце года, но теперь ей дают выходной – и к тому же оплачиваемый. О лучшем подарке она и мечтать не могла.

– Долгожданный выходной? Вижу, и настроение у тебя сразу улучшилось.

– Сегодня же у дочки день рождения.

– Но ты-то чему радуешься? Денег-то сколько уйдет!

– Ха-ха-ха! Тут ты права.

Тронутая заботой начальника, Хисук с улыбкой ответила на шутку коллеги. Каждое утро, пока она готовилась к открытию магазина, ее охватывало легкое напряжение, но сегодня оно рассеялось без следа. В такой день даже большое количество посетителей и самые сложные в применении купоны на скидку не вызывали у нее досады.

Когда Хисук родила Чуён, она и не догадывалась, как много дочь будет для нее значить. Она была слишком молода, всего двадцать лет, да и муж к тому моменту еще не созрел для отцовства. В двадцать семь – столько же исполнилось сегодня Чуён – Хисук с ним развелась.

С тех пор все ее мысли занимала дочь, но не потому, что та доставляла беспокойство. Скорее наоборот: Чуён была мудрым ребенком и надежной опорой для матери, она прекрасно понимала, как тяжело той приходится. Всякий раз, когда Хисук думала о дочери, она смотрела на свои пальцы.

– Купила дочке подарок?

– Она не любит подарки.

– Да разве бывают на свете дети, которые не любят подарков? Пойдешь с пустыми руками, что ли?

– Куплю сладости.

– Сладости?

– Да. Те, которые дочка с самого детства обожает.

Хисук вертела в руках белый пакет – она специально положила его в карман перед уходом на работу. Под «сладостями» подразумевался особый подарок-сюрприз.

– Сэхи, какие у тебя планы на следующую весну?

– Это ж целый год еще, откуда мне знать? Наверняка все так же за кассой буду стоять.

– Как тебе идея взять внеочередной выходной?

– А что такое?

– Дочка в следующем году замуж выходит.

Сэхи, ровесница Хисук, удивленно прикрыла рот ладонью, а затем вдруг замахала руками, словно веером, – настолько ее обрадовала новость.

– О-о-о, поздравляю!

Ее искреннее участие только приободрило Хисук. В порыве чувств она решила показать фотографии будущего зятя и принялась листать галерею телефона, но тут покупатели начали выкладывать товары на ленту кассы, так что обе женщины смущенно улыбнулись и вернулись к работе.

Хисук понимала: она мало что может дать дочери. У нее нет денег ни на дорогую одежду, ни на модные сумки. Благодарность дочери за то, что мать хорошо ее воспитала, была для Хисук одновременно самой большой наградой и самым тяжелым наказанием. При мысли о Чуён ее охватывала мучительная смесь восторга и вины. За то, что дочь выросла такой доброй. За то, что ей приходилось самой заботиться о себе.

Так что сегодня все труды, все выходные, которыми она жертвовала ради благополучия семьи, должны были окупиться. Хисук снова и снова поглаживала конверт с деньгами в кармане.

«Какая радость, наконец-то я могу сделать для дочери что-то приятное».

В тот день Хисук перед уходом с работы купила в кондитерском отделе своего супермаркета пачку чонбёнов с водорослями.

* * *

Непривычно было так рано возвращаться домой. Солнце еще даже не село. Хисук стояла с пачкой чонбёнов под мышкой и впервые за долгое время любовалась небом. Ни разу за все двадцать семь лет в день рождения ее дочери не шел дождь.

«Наверное, небо ее так поздравляет».

Необязательно быть богатым, чтобы быть счастливым. Главное – покой в душе. Хисук с благодарностью за такую, казалось бы, малость, как хорошая погода, ускорила шаги.

Она поспешила приготовить ужин, чтобы успеть до прихода дочери с работы. Хисук всегда было сложно выражать свои чувства напрямую. Слова «люблю», «спасибо» вызывали смущение, при них все внутри нее напрягалось, поэтому лучшее, что она могла сейчас сделать, – это положить побольше говядины в миёккук^[3].

– Мам, ты что, сегодня ушла пораньше?

– Да. Иди в душ, а потом будем ужинать.

Пока Чуён мылась, сварился суп. Хисук щедро приправила его кунжутным маслом и поставила на стол закуски, достала круглую деревянную миску и положила в нее несколько чонбёнов с водорослями.

Чуён вышла из ванной и села за стол, привлеченная аппетитным запахом.

– Спасибо, мама.

– У тебя день рождения, ешь побольше.

Рис с красной фасолью высшего сорта (такую на рынке по скидке не купишь), обжаренная до хрустящей корочки ветчина, мясные оладьи и щедро посыпанная кунжутом крахмальная лапша с мясом и овощами. Пусть праздничная еда выглядела незатейливо, на ее приготовление ушло много сил и времени. Хисук смотрела на дочь, и нежность переполняла ее.

В их доме любовь выражали не словами, а едой.

– Даже чонбёны с водорослями есть? Давненько их не ела.

– Ешь, ешь, и их тоже.

Хисук протянула Чуён деревянную миску, дочь кивнула с полным ртом.

В детстве она ненавидела, когда мама поздно приходила с работы. Но понимала, что если будет капризничать, то только добавит проблем и без того уставшей Хисук. Однако маленькой Чуён все равно хотелось проводить с ней больше времени, поэтому к приходу мамы она записывала на видеомагнитофон ее любимую программу и протирала пол гостиной в том месте, где обычно сидела Хисук.

Дома Хисук всегда ждало одно и то же: развлекательное шоу по телевизору и странно блестящий участок пола. Но вовсе не это выдавало Чуён. Она бросалась к матери, словно щенок, стоило двери открыться, – и Хисук сразу понимала, как сильно дочь ее ждала. «Как же я рада, что ты дома!» – Чуён никогда не произносила этих слов вслух: думала, так сможет скрыть от матери истинные чувства. Эта показная взрослость, за которой пряталась детская наивность, слишком рано сделала Чуён не по годам серьезной и больно ранила сердце Хисук.

Когда Хисук уходила на работу, Чуён постоянно просила ее об одном:

– Пожалуйста, купи что-нибудь вкусненькое по пути домой.

Только в магазине Хисук поняла: она даже не знает, что нравится дочери. Сладкое, соленое? В итоге ее внимание привлек самый недорогой вариант: чонбёны с водорослями. Тесто дает сладкий вкус, а водоросли – солоноватый.

«Понравится ли ей?»

Хисук не была уверена, но все же купила Чуён чонбёны, и дочь искренне им обрадовалась. Она зажала пакет с крекерами между коленями и съела их один за другим, наслаждаясь каждым хрустящим кусочком.

«Как хорошо, что ей понравилось».

С тех пор Хисук часто покупала чонбёны по дороге с работы. И каждый раз Чуён сияла счастливой улыбкой.

Окунувшись в воспоминания, Хисук поднесла ложку миёккука ко рту и попробовала – суп получился необычайно вкусным.

– У меня для тебя кое-что есть, – произнесла она.

– Что?

– Возьми, пусть будет. Немного, но все-таки, – Хисук протянула дочери конверт с загнутым уголком. Чуён замахала рукой в знак отказа, но Хисук молча подала конверт снова. – Возьми.

– Мама, ты ведь с таким трудом скопила эти деньги...

– Именно поэтому я и даю их тебе.

Чуён не хотела обременять маму своей свадьбой. Она и не думала устраивать пышную церемонию, поэтому никогда не заводила речь о деньгах. Но перед настойчивым взглядом матери Чуён никак не могла заставить себя сказать «нет». Она низко склонила голову и вытерла выступившие в уголках глаз слезы благодарности и смущения:

– Потрачу с умом.

Хисук мягко возразила:

– Не стоит их экономить.

Она зачерпнула еще супа. Во рту было солоно из-за водорослей, в глазах защипало. Непривычные чувства оживили уставшую от тяжелой жизни Хисук. Она вздохнула полной грудью.

В тот вечер мать и дочь смотрели дораму по телевизору и ели чонбёны. Чуён сначала съедала края крекера, а серединку с водорослями оставляла на потом. Это напомнило Хисук, как разумно маленькая Чуён распоряжалась карманными деньгами.

Однажды между ними произошел такой разговор:

– Мама, я скопила карманные деньги. Хочу купить новые носки.

– Дома полно носков. Лучше не трать деньги попусту.

– Но я нашла такие классные!

– Ну какие носки? Их же под обувью и не видно даже. Деньги надо тратить только на что-то действительно нужное.

Хисук старалась привить Чуён бережливость, чтобы та с ранних лет понимала ценность денег и не стремилась к излишествам. Теперь дочь экономила уже без напоминаний матери. Хисук всегда испытывала вину за то, что не смогла обеспечить дочери безбедное детство, но, с другой стороны, благодаря такому воспитанию Чуён сумела стать финансово независимой, а это не так уж и плохо.

Может быть, Чуён всегда оставляет на потом серединку с водорослями из-за давней привычки экономить? Хисук наблюдала, как дочь хрустит чонбёнами, и будто бы снова видела ее маленькой.

– На что ты так смотришь?

– Просто подумала, что теперь ты можешь есть сколько хочешь.

– Чонбёнов?

– Ага. Не обязательно откладывать серединку – я куплю тебе еще.

– Мам, чего это ты вдруг? Не надо.

Они говорили перед телевизором до поздней ночи. Хисук радовалась, что проводит целый вечер с дочерью, болтает о мелочах, но в то же время немного грустила. Скоро ее драгоценная Чуён покинет дом, чтобы создать свою семью. Хисук представила, как опустеет гостиная, и невольно затосковала.

В попытке скрыть свои чувства она незаметно утащила у Чуён один из кусочков с водорослями.

– Скорее бы ты уехала. Тогда все эти вкусности достанутся мне одной.

Чуён, конечно, знала, что это неправда. Она единственная в мире умела расшифровывать мамин язык.

– Я буду часто тебя навещать.

– Я тебя не звала, между прочим.

– А жаль.

– Говорят, нехорошо после свадьбы слишком часто ездить к родителям. Надо с мужем жить, как будто тебя к нему приклеили.

– Ты ведь так на самом деле не думаешь.

– А откуда ты знаешь, что я думаю?

– Я тебя насквозь вижу.

Хисук наслаждалась послевкусием чонбёна, растаявшего во рту. Тем временем Чуён зашла в свою комнату и вернулась с шуршащим пакетом из универмага.

– А еще я знаю, что ты скажешь на это.

Хисук с недоумением сунула руку в пакет и нащупала легкую скользящую ткань.

– Мама, спасибо за все, что ты для меня сделала.

Внутри оказалось платье. На белом шелке расцветали желтые гортензии.

– Что это?

– Подарок. Надень его, когда будем делать семейное фото.

– Но сегодня же день рождения у тебя...

– Это последний день рождения, который я отмечаю здесь, с тобой. Я хотела поблагодарить тебя.

Чуён неловко уселась на диван и начала теребить пульт от телевизора. «Ну что это ты придумала?» – без конца повторяла Хисук, будто позабыв остальные слова, и разворачивала платье, чтобы снова им полюбоваться.

«Когда же моя дочь успела так вырасти, что теперь на свой день рождения делает подарки другим? Когда стала такой взрослой, что может довести меня не только до смеха, но и до слез?»

Хисук не хотела показывать дочери лишние эмоции, поэтому быстро вытерла глаза рукавом, но в душе бурлили чувства, не поддававшиеся контролю.

– Мама, тебя так легко растрогать... – Чуён тихо подошла и обняла Хисук со спины.

Хисук застыла в смятении, не в силах ни смахнуть слезы, ни дотронуться до платья.

«Как было бы здорово, сумей я сказать ей простое „спасибо“», – думала она и неотрывно смотрела в темноту за балконным окном.

Оставшиеся в миске кусочки чонбёнов с водорослями размякли, словно впитали все ее переживания.

* * *

Полдень выходного дня. Чуён пришла домой из канцелярского магазина с лучшей бумагой для писем и стикерами для запечатывания конвертов. Хисук, готовившая на кухне холодную острую лапшу, вышла в гостиную и с любопытством подошла поближе:

– Собираешься писать письма?

– Да. Хочу сделать приглашения на свадьбу своими руками.

Сегодня должен был прийти в гости ее жених Кихун. Чуён хотела заняться приглашениями вместе с ним, а пока собиралась оформить штук пять.

– Кто же в наше время пишет свадебные приглашения от руки? Закажи печать.

– У нас с Кихуном на двоих даже пятидесяти гостей не наберется. Торжество будет совсем крошечным.

– Да, но все равно...

Чуён и Кихун походили друг на друга характером: оба добрые, простые. У них не было ни большой дружной семьи, ни многочисленных родственников. С ранних лет им пришлось работать, поэтому и близких друзей у них набралось немного. Свадьба предполагалась скромная, но Чуён и Кихун не видели в этом никакой беды: наоборот, радовались, что можно сэкономить и избежать лишних хлопот. То, что в подобной ситуации иных бы расстроило, они воспринимали как ступеньку на пути к счастью.

– Разве ты сможешь оформить каждое вручную?

– Бумаги я купила с запасом, да и времени до свадьбы еще много.

– Не могу смотреть, как ты экономишь там, где можно было бы потратиться.

– Мама, не говори так. Я просто хочу написать каждое приглашение собственной рукой.

Хисук не поверила, что дочь решилась на подобное не из-за экономии. Она хотела переубедить ее, но вскоре сдалась.

– Я делаю это, потому что мне нравится.

Лицо Чуён светилось радостью. Действительно, такая уж она, ничего не поделаешь. Хисук гордилась дочерью, однако не могла избавиться от мысли, что та навсегда останется для нее ценным, но больным пальцем.

– Давай помогу тебе, пока лапша варится.

– Хорошо. Я буду писать, а ты клади в конверт и заклеивай стикером.

Хисук методично следовала указаниям дочери: получала от нее рукописное приглашение, вкладывала в конверт и клеила красный стикер. Вышло не хуже готовых приглашений, которые продаются в магазине. Процесс оказался на удивление увлекательным.

– Мама, в следующей жизни я хочу стать мастером каллиграфии.

– Зачем ждать следующей жизни? Можешь заниматься каллиграфией после работы. Как хобби.

– Нет, нужно обязательно переродиться. Взгляни на мой почерк.

Несмотря на весь энтузиазм, писала Чуён не особо красиво: кривоватые буквы смешно плясали по строчке вверх-вниз. Хисук заливисто расхохоталась, не в силах сдержаться.

– Мам, а кем бы ты хотела стать в следующей жизни?

– Да просто жить так, как сейчас.

– Не хотела бы стать кинозвездой или бизнесвумен?

– Ну не знаю...

По телевизору в этот момент как раз показывали одного певца – частого гостя развлекательных шоу, которые Хисук с Чуён раньше смотрели. Он вдохновенно исполнял свои новые песни и зажигал на сцене.

– Может, неплохо было бы переродиться певицей.

– Почему?

– Через песни можно выразить все, что угодно.

Певца показали крупным планом: он с воодушевлением пел сентиментальные строки. Хисук, глядя на него, представила, как тоже без всякого стеснения говорит дочери обо всем, что накопилось у нее на душе. Смутившись от этой мысли, она почесала голову.

– Мама, кажется, лапша кипит.

Кастрюля подпрыгивала на плите. Хисук перестала фантазировать и встала:

– Совсем дырявая голова у меня стала. Чуть не выкипело все!

Наверное, сказывалось переутомление от работы. В последнее время Хисук часто забывала мелочи, однако о важном, к счастью, пока еще помнила, поэтому серьезных проблем не возникало. Но отдых ей явно был необходим. Она поспешно убавила огонь и перемешала содержимое кастрюли деревянной палочкой. Разваренная лапша плавала в воде и напоминала медуз.

Скоро раздался звонок, и Чуён бросилась к входу. Послышался громкий, энергичный голос Кихуна. Хисук вытерла руки кухонным полотенцем и направилась к двери.

– Теща, здравствуйте!

Кихун встретил Хисук лучезарной улыбкой, разулся и аккуратно поставил ботинки. Он избегал ярких вещей и носил простое, но опрятное пальто или куртку, а когда приходил к Чуён, надевал все лучшее из своего гардероба. Открытый лоб и округлые мочки ушей выдавали его молодость, как и у невесты. Избранник ее дочери. Хисук посмотрела на Кихуна и кивнула в ответ. Этот парень сделает ее дочь по-настоящему счастливой.

– Я приготовила лапшу, ты же поешь с нами?

– Конечно. Я принес десерт.

– Молодец. И посуду тоже ты моешь.

– Ха-ха, ну разумеется!

Кихун поставил на стол пакет со всевозможными сладостями, а Чуён проворчала, что зря он снова потратился. Хисук наблюдала за ними и надеялась, что, в отличие от нее, дочь сможет дольше насладиться дарованным ей теплом и гармонией. С тех пор как Чуён объявила о свадьбе, Хисук, глядя на нее, испытывала странную смесь тоски, печали и радости. С отъездом дочери жизнь не кончится, но казалось, словно вместе с Чуён уйдет что-то большее и невыразимо важное. В последние дни чувства Хисук сменяли друг друга, то накатывая волнами, то ускользая.

Даже у сваренной лапши был какой-то особенный, почти прощальный запах, отчего вдруг стало необъяснимо грустно.

* * *

Из-за избытка приправ лапша получилась насыщеннее обычного. На языке будто застывала солоноватая корка, но Кихун без тени недовольства опустошил тарелку.

Втроем они уселись на полу гостиной и занялись приглашениями: Чуён писала, Кихун вкладывал письма в конверты, а Хисук заклеивала их стикером. Где-то после двадцатого приглашения Чуён простонала, что у нее болит рука, и плюхнулась на диван. Кихун пошуршал в пакете со сладостями и вытащил пачку шоколадного печенья.

Хисук остановила его:

– Чуён такое не ест. Подожди, я принесу чонбёны.

Кихун уже открыл пачку и, удивленно глядя на невесту, спросил:

– Это же твое любимое?

Чуён положила в рот протянутое ей печенье. Хисук поразило, с каким удовольствием дочь его ела.

– Чуён любит сладкое, – сказал Кихун.

– Сладкое?

– Да. Намного больше соленого. После еды всегда тянется к шоколаду. На Белый день^[4] она была в таком в восторге от подарка – прямо как щенок, который впервые увидел снег. Без зубов скоро останется.

Чуён шутливо похлопала себя по животу.

– Мама меня, похоже, не очень-то хорошо знает.

Эти слова ударили по Хисук, словно камни. Чуён и Кихун сидели рядом, делились друг с другом печеньем и болтали без умолку, а Хисук с дрожью смотрела на миску с чонбёнами и спрашивала себя: «Разве не их моя дочь любит больше всего?»

Хисук глядела на коричневые сладости в прозрачной упаковке. Чуён ведь точно радовалась, когда ей приносили чонбёны. Никогда не отказывалась, уплетала за обе щеки.

Вдруг вспомнилось, как она, вернувшись домой с чонбёнами, повторяла маленькой дочери:

– Дешево, и к тому же порция большая.

Если подумать, дочка ведь никогда не просила ничего конкретного. Наверное, Чуён нужно было не столько лакомство, сколько мамина забота – чтобы та подумала о ней, выбрала в магазине что-то особенное.

Только теперь Хисук поняла: пока она прятала свои чувства, Чуён делала то же самое.

Она обернулась и увидела, как счастлива сейчас ее дочь. Сидит рядом с любимым человеком и наслаждается любимыми сладостями. На лице играет мягкая, как тающий в весенний день снег, улыбка, голова слегка наклонена. Неужели ее дочери пришлось так рано повзрослеть? От осознания этого сердце Хисук учащенно забилось.

Чуён и правда была ее больным пальцем.

* * *

Утро, несколько дней спустя. Чуён и Кихун были по уши заняты подготовкой к свадьбе. Хисук знала, что дочь вернется домой позже обычного, и решила, что сегодня – удачный момент.

На этот раз Хисук сама попросила выходной. К счастью, в эту смену работало достаточно сотрудников, и ее быстро отпустили. Хисук по привычке взяла чонбёны в кондитерском отделе своего супермаркета, а потом заглянула в магазин товаров для выпечки, чтобы купить шоколад, сливочное масло и свежие сливки.

– Простите, у этого шоколада немного другой состав. Его будет сложнее растопить. Вам подойдет?

– Он что, плохой?

– Нет. Это премиальный шоколад с выраженным ароматом какао, но его придется долго растапливать на водяной бане и только на слабом огне.

– Значит, он самый качественный?

– Верно.

– Тогда я его беру.

Продавец еще раз предупредил, что выбранный ей шоколад плавится медленнее других, но Хисук это не остановило: времени у нее было полно. Напротив, она радовалась, что приготовит десерт из наилучших ингредиентов. Сегодня Хисук хотела, пусть и с опозданием, показать Чуён свою любовь.

План был прост: приготовить чонбёны с шоколадом в знак извинения за все свои ошибки. Согласно рецепту из интернета, готовый крекер нужно всего лишь полить растопленным шоколадом – ничего сложного, а сливки и масло сделают вкус еще насыщеннее. «Прости, что не пыталась узнать тебя лучше», – именно это должно было сказать угощение ее дочери.

Дома Хисук поставила на огонь кастрюлю для водяной бани, высыпала в нее шоколад, рядом разложила все необходимое: хлопковые прихватки и деревянные столовые приборы. Шоколад, как и предупреждал продавец, таял медленно, а пока Хисук гладила платье, подаренное Чуён.

«Как она угадала, что я люблю именно этот цвет?»

В отличие от нее, дочь прекрасно знала вкусы матери. Это трогало и в то же время огорчало.

Хисук представила, как надевает нарядное платье, чтобы сфотографироваться вместе с Чуён и Кихуном. В этот момент радость перевесила печаль, и, хотя чувство вины перед дочерью никуда не делось, на лице Хисук появилась теплая улыбка.

«Посмотреть Ютьюб, что ли?»

Хисук закончила с глажкой и прилегла на диван отдохнуть. Вдыхая аромат шоколада, доносившийся до гостиной, она включила десятиминутное видео, которое, по словам ее коллег, было очень забавным. Хисук смеялась и ощущала, как напряжение и усталость покидают мышцы.

Вечерело, с балкона доносился легкий ветерок. На игровой площадке жилого комплекса шумно резвились дети. День стоял спокойный и теплый. Когда до конца видео оставалось около трех минут, Хисук прикрыла глаза.

«Как же здорово отдохнуть от работы».

Тело стало легким и невесомым, словно сахарная вата, погруженная в горячую воду.

* * *

Интересно, сколько прошло времени? Видео закончилось, экран телефона погас. Хисук очнулась от полусна.

«Чем это пахнет?»

Повеяло жаром. Почувствовав недоброе, Хисук резко села и взглянула в сторону кухни – перед глазами мелькнул огонь.

Она вскочила, но поздно: огонь разгорелся настолько, что его уже так просто было не потушить. Хисук прилегла всего на десять минут, но проспала целый час, за это время огонь перекинулся с газовой плиты на прихватки и деревянные приборы. Когда из окна подул теплый ветер, пламя усилилось и быстро охватило всю кухню: вспыхнули сухие тряпки и скатерть, затем стулья и стол. Старая техника, все еще подключенная к электросети, внезапно заискрилась, огонь заплясал ярче. Сонливость Хисук как рукой сняло.

«Что же теперь делать!..»

Хисук в полной растерянности металась по комнате, не зная, как следует поступить. Захлопнула окно на балконе, потом попыталась набрать 119^[5], но руки так дрожали, что она несколько раз выронила телефон.

Пламя все разгоралось и уже норовило вырваться из кухни в гостиную и другие комнаты. Диван, на котором только что лежала Хисук, представлял главную угрозу. Большой, с тканевой обивкой, – очевидно, если он вспыхнет, сгорит вся квартира. Хисук подняла телефон. Она понимала, что нужно срочно звонить в службу спасения, но, охваченная страхом, принялась сбивать пламя одеждой или одеялами, как показывали в фильмах. Однако, в отличие от кино, это не помогло. Дом тем временем заполнился черным дымом. Боль в голове Хисук нарастала.

«Так, нужно сообщить о пожаре и выбираться отсюда. Спокойно, без паники!»

Понимая, что больше ничего сделать не может, Хисук набрала 119, спешно обулась и выбежала из квартиры. Она трезвонила в двери соседей. Неожиданно водопадом хлынули слезы.

– Это ваша соседка из четыреста второй квартиры! У меня дома пожар! Спасайтесь, оставаться здесь опасно!

– Пожар?!

Соседи в испуге кинулись из своих квартир. Пытались справиться с пожаром огнетушителем, но не знали, как им нужно пользоваться, и только суетились. В это время из квартиры Хисук повалил черный дым. Ошеломленных соседей охватил ужас.

– Спускаемся на первый этаж! Пожар такой сильный, что сами мы его не потушим.

Соседи, еле успокоив Хисук, вместе с ней эвакуировались на первый этаж. Постепенно все коридоры заволокло густым едким дымом. Хисук снимала эту квартиру давно. Времена тогда у нее были тяжелые, удачно подвернулся недорогой вариант. Тогда Хисук не обратила внимания на слова агента по недвижимости о том, что пожарная часть находится далеко отсюда. Теперь она об этом жалела.

Нельзя было ей дремать. Или следовало хотя бы выключить перед этим плиту. Хисук мучила совесть. Она пыталась убедить себя, что все хорошо, хотя бы никто не пострадал, но потом вспомнила о ценных вещах, оставшихся дома.

«Ох, свадебные приглашения Чуён!»

Дорогие сердцу приглашения, над которыми они корпели втроем с Кихуном. Приглашения, в которые Чуён вложила всю душу и сердце, выкроив время в своем плотном графике. Теперь это все обречено исчезнуть в огне. В гостиной осталось и платье, подаренное дочерью. У Хисук перехватило дыхание.

«Нет, нельзя... Столько стараний насмарку...»

Хисук представила, как пламя превращает приглашения в пепел. Телевизор, выбранный после стольких поисков, шкаф, приобретенный с рук, двустворчатый холодильник, на покупку которого она с трудом решилась, – пусть горят себе. Это всего лишь вещи. Но она не хотела оставлять на растерзание огню свадебные приглашения, которых касались руки Кихуна и Чуён. Обычная стопка бумажных листов, что за считаные мгновения вспыхнет и исчезнет без следа, была ей важнее всего. Листов, которые можно купить за гроши и напечатать заново тысячами экземпляров в типографии. Сами по себе приглашения ничего не стоили, но на глупости человека толкают отнюдь не великие вещи, а самые незначительные. В них таится то, что заставляет нас терзаться и страдать. Хисук посчитала, что бросить эти приглашения – значит лишить Чуён новообретенного счастья. А Хисук не хотела ранить дочь и потому развернулась обратно.

– Куда вы идете?

– Нужно кое за чем вернуться!

Соседи попытались остановить ее, но безуспешно. Хисук уже была далеко. Люди с опозданием последовали за ней, чтобы поймать на подъеме по крутой лестнице, но, испугавшись пепла с дымом, сдались.

Хисук закрыла нос и рот рукавом и вошла в свою квартиру. Огонь разгорелся гораздо сильнее. Ноги подкашивались, но комната Чуён располагалась совсем близко, недалеко от входной двери.

«Я лишь заберу приглашения, и всё...»

Только это, и больше ничего. Хисук пробралась в комнату Чуён. Стояла темнота, все заполонил дым. Потирая воспаленные глаза, она с трудом нашла пакет с пачкой приглашений. Уже практически выбравшись, заметила на гладильной доске платье.

«И его тоже заберу!»

Хорошо, что оно было близко. Хисук сунула в пакет подарок дочери. Вдруг голова заболела так сильно, словно была готова расколоться на части. Горло сдавило, перехватило дыхание. Она непроизвольно сделала глубокий вдох, чтобы прийти в себя.

«Осталось всего лишь выйти наружу...».

Кашель душил ее. Пакет – символ ее любви к дочери – торопил Хисук поскорее убраться отсюда. Это лишь усиливало тревогу. Хисук судорожно глотала воздух. Внезапно обрушилось давление, ее словно ударили по затылку. Хисук зажмурилась. Охваченная странным ощущением – будто что-то выскальзывает из тела, она почувствовала, как подкашиваются ноги. Хисук попыталась пошевелиться. Входная дверь была совсем рядом. Шаг за шагом Хисук двигалась вперед. Зрение помутнилось, в горле пересохло. Мысли путались. С каждым приступом кашля едкий дым проникал все глубже, затуманивая разум, но сдерживать кашель ей не удавалось.

«Все наладится, надо просто выбраться отсюда».

Из скромного, маленького дома. Хисук провела в этой квартире добрую половину своей жизни, но она не позволит этому месту помешать ей воссоединиться с любимой дочерью.

Только вот тело Хисук больше не слушалось.

* * *

Вынырнув из образов чужой жизни, я обнаружила, что в реальности не прошло и часа.

– Ну как, теперь понимаете?

Поспешно отпустив руку женщины, я вгляделась в ее лицо. С виду обычный человек... Что сейчас произошло? Это какое-то волшебство? Иллюзия? Или, может, я от усталости потеряла связь с окружающим миром?

Нет. Для наваждения эти мгновения были слишком живыми. Словами сложно объяснить. Боль и грусть наполнили каждую клеточку моего тела, сердце будто что-то сжимало. Хисук пояснила:

– Говорят, если отведать здесь угощение, то переродишься в того, кем хочешь стать в следующей жизни. Сегодня последний день, когда я могу это сделать. Мне необходимо съесть чонбёны до полуночи.

– Переродиться?

– Да. «Хвавольдан» – это место, где души умерших находят последнее утешение. Кто-то посоветовал мне прийти сюда.

Скажи такое случайный человек, я бы сочла его сумасшедшим. Но не в этот раз. Я посмотрела на ноги Хисук. Она не отбрасывала тени, следовательно, была мертва. Значит, ей можно верить. Она поведала мне историю всей своей жизни, и продолжать сомневаться значило бы оскорбить умершую.

Я взглянула на часы: до полуночи осталось совсем немного.

– Я сейчас же приготовлю чонбёны с шоколадом.

– Спасибо. У меня мало времени, поэтому постарайтесь, пожалуйста, поскорее.

Я бросилась на кухню. Смешала растопленное сливочное масло с разрыхлителем и миндальной мукой, взбила яичный белок и сахарную пудру, но не до образования пены. Соединив обе смеси, слепила шарики. Поскольку чонбёны должны быть хрустящими, я раскатала тесто как можно тоньше и отправила в заранее разогретую духовку на десять минут.

– Чем это воняет?

– Ой! Подгорело!

Ох. Крекеры получились такие тонкие, что сгорели, а из-за трещин, появившихся в процессе запекания, развалились на кусочки. Со лба у меня ручьями тек пот, словно я сама только что побывала в духовке. Взглянула на часы – уже 11:30.

– Не волнуйтесь. Все будет в лучшем виде, ха-ха-ха!

В обществе, чтобы выжить, нужно уметь пускать пыль в глаза. Я попыталась скрыть дрожь в голосе и с невозмутимым видом снова принялась за тесто. Если в первый раз оно было тонким, как картофельные чипсы, то сейчас я раскатала его потолще и уменьшила время выпекания до восьми минут.

К счастью, вторая попытка увенчалась успехом. Следующий шаг – шоколадная глазурь. Конечно, она не передаст ни тех искренних чувств, которые покойная не успела выразить дочери, ни той теплоты, что дочь хранила в своем сердце, но я решила вложить в глазурь всю душу. Растопленные на водяной бане кусочки шоколада превратились в мягкую однородную массу. Аккуратно, с помощью кондитерской кисти, я нанесла ее тонким слоем на чонбёны, стараясь покрыть их равномерно, чтобы вся поверхность крекеров пропиталась невысказанной материнской любовью.

Но чонбёны опять развалились.

– Скоро будет готово? До полуночи осталось пятнадцать минут.

– Ха-ха-ха! Говорят, что ожидание делает десерт вкуснее.

– Впервые о таком слышу.

– Просто поверьте мне на слово. Ха-ха-ха!

От волнения пот лился ручьями. Я снова тонко раскатала тесто, пропекла крекеры в духовке и приступила к глазури. На этот раз я макала чонбёны прямо в растопленный шоколад, чтобы не наносить его кистью и в очередной раз все не испортить.

Вот почему важно учиться методом проб и ошибок. Я глянула на электронные часы: было 11:58:30. Нет-нет! Гостья должна успеть съесть чонбён до полуночи. Я схватила один и в панике выбежала из кухни. Завязка фартука зацепилась за дверь, и в попытке высвободиться я потеряла еще несколько драгоценных секунд.

– Готово! Ешьте скорее.

– Так, давайте...

– Вот!

11:59:57! Женщина откусила шоколадный чонбён, и тонкий крекер с хрустом разломился на части. Только тогда напряжение наконец отпустило меня.

– Хух, успели. Как вам на вкус? Устраивает?

– Очень сладко. Дочери должно понравиться.

Хисук счастливо улыбалась. Я с облегчением сложила оставшиеся чонбёны в прозрачный пакет, но она не стала их забирать, а лишь посмотрела на меня.

– Что-то не так?

– Я съела кусочек. На этом моя задача выполнена. Остальное я бы хотела передать дочери. Девушке с красной родинкой на указательном пальце.

Я не могла знать, ни где живет дочь Хисук, ни тем более как она выглядит. Мне что, броситься ее искать? Вот так, с бухты-барахты? Хисук, видимо, хотела попросить меня именно об этом, и я уже собиралась отказать, как вдруг послышалось:

– Мяу!

Я уже видела эту черную кошку, когда пришла в лавку. Как только Хисук открыла дверь, кошка прошмыгнула внутрь и мгновенно схватила зубами пакет с чонбёнами.

– Эй, животным такое есть нельзя!

Однако кошка и не собиралась ничего есть, а подошла к женщине, и та не пожалела ласки. Кошка уткнулась мордой ей в живот. В этот момент лицо Хисук просветлело.

– Эта кошка говорит, что передаст пакет.

– Кошка?

– Да. Как только она меня коснулась, я увидела грядущий сон дочери. Сон, в котором мы с ней вместе едим чонбёны.

Она погладила кошку по мордочке:

– Передай, что я всем сердцем любила ее. Очень сильно любила, и что мне очень жаль.

Кошка сверкнула золотистыми глазами и выбежала из магазина с пакетом сладостей в зубах. Замерла на секунду – и тут же растворилась без следа, как свет потухшего фонаря в ночи. Похоже, в колокольчике у нее на шее скрывалась сверхъестественная сила: кошка передвигалась необычайно быстро. Неужели правда отправилась в сон дочери Хисук?

– Эти чонбёны такие сладкие, что все пережитое мной теперь тоже кажется сладким.

– Вот и хорошо.

– Вы меня извините, пожалуйста.

– За что же?

– Я мертва, поэтому не могу дать вам денег. Но я заплачу тем, что мне дорого.

Не может дать мне денег? Какая-то благотворительность получается! Но не предъявлять же земные требования к мертвым. Это было абсурдно и нагло, Хисук, в конце концов, нуждалась в утешении. Она, будто прочитав мои мысли, вздохнула с облегчением. Когда-то Хисук была матерью, работала в супермаркете, дарила любовь, а теперь от нее остался лишь бледный образ.

Перевалило за полночь. Я с радостью позволила бы Хисук еще немного побыть здесь, в мире живых, но она уже стояла у стеклянной двери. На лице царило полное умиротворение.

– Уже уходите?

– Да. Мои дела здесь закончены.

– И никаких сожалений?

– Не о чем мне жалеть. Я довольна. Не важно, как все сложится в следующей жизни, но я была бы не прочь стать певицей.

– Удивительно. Обычно людям труднее смириться с собственной смертью.

– Может, но я понимаю, почему мне пора попрощаться с этим миром.

– Почему же?

– Это секрет, доступный только мертвым.

Зазвенел колокольчик, и дверь распахнулась. В одно мгновение Хисук исчезла, развеявшись по ветру. В воздухе, словно рассыпанные искры, дрожали всполохи света. В дуновении ночного ветерка чувствовался легкий аромат гортензии – будто гуляешь по цветущему саду посреди ночи.

Я сама почти ощутила на языке сладость шоколадного чонбёна и помахала рукой на прощание.

Когда я вернулась в магазин, на прилавке что-то лежало. Это было платье с гортензиями, в котором Хисук пришла сюда.

Глава 3. Второй покупатель. Хвагвачжа в форме цветов сливы

На следующий день я пришла в лавку вечером, раньше открытия.

Если верить Хисук, двери «Хвавольдана» служат границей между жизнью и смертью. Бабушка проводила здесь каждую ночь и заботилась о душах многих умерших. Сердце учащенно забилось. Я не осмеливалась даже представить, через что мне предстоит пройти. Получится ли у меня провожать мертвых в последний путь? Как выяснилось, я даже с выпечкой не особо справляюсь...

После первой покупательницы я занервничала: я все-таки имела дело с загробным миром. Сон не шел. Я всю ночь не могла сомкнуть глаз, как будто выпила три чашки кофе подряд.

Кем переродится Хисук? Добралась ли черная кошка до сна ее дочери и передала ли чонбёны? Ничего из этого нельзя было знать наверняка, но в глубине души я надеялась, что все получилось. С предвкушением и в то же время со страхом я решила изучить все рецепты «Хвавольдана», оставленные моей бабушкой.

– Здравствуйте. У вас есть янгэн из красного каштана?^[6]

Пока я отмеряла ингредиенты, пришел покупатель – офисный служащий в опрятном костюме. Умер на работе? Его светящееся, будто у живого, лицо вызвало у меня невольную жалость. Вскинув брови, я направилась к нему:

– Добро пожаловать, проходите. Тяжко вам пришлось, да?

– Простите?

– Ничего-ничего. Я все знаю. Выглядите вы как живой здоровый человек, поразительно!

– Вообще-то, я не такой уж и здоровый, у меня гастрит.

Я крепко сжала его руку в знак сочувствия – на удивление теплая для мертвеца.

– Зачем вы взяли меня за руку?

Мужчина посмотрел на меня сверху вниз, явно недовольный. Что-то было не так, поэтому я убрала руку и отступила на шаг:

– Вы человек?

– Конечно, я человек.

– Не мертвец?..

– Что вы несете! – Мужчина раздраженно нахмурился. – Я пришел попробовать ваш знаменитый янгэн, и вот как вы встречаете покупателя?!

Он тут же открыл стеклянную дверь и вышел. Я в растерянности застыла на месте. Получается, живые в лавку тоже заходят... Смутившись, я уткнулась в тетрадь с рецептами и продолжила взвешивать ингредиенты. Следующий посетитель появился только спустя пару часов.

– Прибавилось рвения?

Это оказался Саволь. Волосы он собрал в аккуратный пучок. Ханбок был цвета нефрита, оттенка керамики эпохи Корё. На ком-то другом этот наряд смотрелся бы нелепо, но со своими длинными ногами и шеей Саволь сам походил на изысканный фарфор.

– Снова доставка продуктов?

– Нет. Того, что я принес вчера, хватит на некоторое время.

Саволь прошелся по магазинчику, осматривая стены, потрогал их пальцем и сдул пыль, поправил криво висевший декор.

Я так и не поняла, кто он: сказал, что оптовый поставщик, но в то же время назвал себя шаманом. А главное – он знает секреты «Хвавольдана» и моей бабушки.

– Вы же живой человек, да?

– Я шаман. Молодой и видный.

– Но шаманы ведь тоже наверняка бывают как живые, так и мертвые. Вот и спрашиваю, вы точно живой?

– С чего вдруг такие вопросы? – певуче протянул он и улыбнулся.

Если это была игра в учителя – и он знает ответ, но раздумывает, стоит ли его мне раскрывать, – то я не собиралась в ней участвовать.

Я шагнула вперед и потянулась рукой к его щеке. Саволь смущенно посмотрел на меня.

– Что вы делаете?

Самый простой способ узнать, жив человек или мертв.

– Ёнхва, вы зачем руку...

Раздался ясный и звонкий звук шлепка. Это я хлестнула его по щеке. Между нами повисла тяжелая пауза. Саволь сморщился и схватил меня за запястье:

– Вы что, меня сейчас ударили?

Щеки Саволя пылали. Живой. Видимо, новость о том, что в «Хвавольдан» за утешением приходят души умерших, меня слишком ошеломила. Сегодня я приняла за мертвеца уже второго человека. Я склонилась в извинительном поклоне:

– Простите меня. Я пока плохо отличаю мертвых от живых.

Саволь, держась за щеку, наклонился ко мне. Мы едва не соприкоснулись носами. Я была виновата перед ним, так что даже если бы он рассердился, я бы не посмела и слова сказать, но Саволь взял и неожиданно – как будто случившееся его позабавило – ухмыльнулся. Странная ситуация: нападавший испугался сильнее пострадавшего. Я попыталась отстраниться, но было некуда. Вновь заметила, какие у Саволя удивительно длинные ресницы, и покраснела.

– Я всегда плачу людям той же монетой. Если бы не уговор с вашей бабушкой, я бы уже отвесил вам пощечину в ответ.

– Уговор?

– Да. Она попросила меня помочь вам.

Саволь смягчился и отступил назад, машинально поглаживая щеку. В глаза бросились четки на его тонком запястье.

– И в чем заключается этот уговор?

– Это секрет, который знают только ваша бабушка, я и мой брат. Он сейчас учится за границей.

Значит, Саволь не собирается ничего рассказывать. Я постукивала по нижней губе указательным пальцем и прикидывала, о чем бы спросить.

– Это место, случайно, не проклято? Агентства недвижимости, вон, его избегают...

– Скорее наоборот. Ваша бабушка обладала особенными силами и передала их этой лавке.

– Особенные силы, скажете тоже. Бабушка была обычным человеком.

– Нет. Ёнхва, ваша бабушка еще в молодости получила дар свыше, а может, и вся ваша семья из поколения в поколение обладала этими силами. Вместо того чтобы избрать путь шаманки, она открыла «Хвавольдан». Благодаря ей мне тоже досталась часть этих сил.

У меня побежали мурашки. Бабушка никогда не рассказывала, что могла стать шаманкой. Я не замечала в ее поведении ничего странного или подозрительного, в доме у нас не висело никаких амулетов. Наоборот, та бабушка, которую я помню, была совершенно заурядной женщиной, на улице она моментально смешалась бы с толпой.

– Не волнуйтесь. У вас никаких особых сил нет.

– А где все-таки то, что спрятала бабушка? То, что покроет долг, как она написала в завещании. Может, уже просто скажете мне? Я вечно ждать не могу, проценты по кредиту капают в эту самую минуту.

– Нельзя. Она попросила меня не нарушать порядок. И я намерен выполнить ее просьбу.

– Что именно связывало вас с моей бабушкой?

Саволь погладил четки. От прикосновения невзрачные бусины засверкали, словно драгоценные камни. Его лицо исказилось тоской.

– Она спасла мне жизнь. И вы тоже.

– Что?

– Со временем поймете. Наберитесь терпения.

Саволь только улыбнулся моей настойчивости. Вдруг я лезу в его личную жизнь? Пожалуй, стоит прекратить расспросы.

Делала ли я хоть раз что-нибудь такое, что могло спасти жизнь человеку? Самый добрый поступок, который я когда-либо совершала, – это пожертвовала в ЮНИСЕФ свою университетскую стипендию. Но то были всего лишь сто тысяч вон... Здесь речь явно шла о другом.

Я уверена в одном: мы с Саволем никогда не встречались. Абсолютно точно. Может, Саволь вообще меня с кем-то перепутал, ведь он много куда поставляет продукты.

Саволь сел на стул напротив прилавка, закинул ногу на ногу и подпер рукой с четками подбородок. Естественным образом его спина согнулась, и все тело наклонилось ко мне. В вырезе ханбока показался красный шрам, змеившийся по гладкой коже, – похоже, что от давней раны. Почувствовав мой взгляд, он поспешил запахнуть ворот.

– Что заказывала вчерашняя покупательница? – намеренно сменил тему Саволь.

– Шоколадные чонбёны.

– Как она выглядела перед уходом?

– Улыбалась. Будто бы даже с облегчением.

– Тогда все в порядке. Вы помогли ей обрести покой.

– Я всего лишь приготовила шоколадные чонбёны для женщины, которой было грустно прощаться со своей дочерью...

– В этом мире у каждого есть своя история, но немногие завершают ее с улыбкой. Эту улыбку подарили ей вы.

Шутливый голос Саволя сладко и нежно лился в уши, как горячее какао. Его слова прозвучали искренне и ободряюще. Кто-то невидимый будто похлопал меня по плечу.

Саволь с тихим скрипом поднялся со стула. Разволновавшись от мысли, что мне вновь придется встречаться лицом к лицу с покойниками, я окликнула его:

– Саволь! Мне страшно оставаться здесь одной.

– О, пришел раньше, чем я думал.

Саволь нахмурился и указал на вход. Снова зазвенел дверной колокольчик, и появился мертвец: парень, которому уже не суждено было стать мужчиной.

* * *

Второй покупатель казался ровесником Саволя. Гораздо выше ростом и, в отличие от белокожего Саволя, загорелый. Темно-коричневые волосы, глаза такого же цвета, густые брови толщиной с палец. В целом выглядел он внушительно и напоминал крепкий, хорошо запеченный каштан.

– Это же «Хвавольдан»?..

При жизни парень явно не бывал в лавках традиционных сладостей. Заложив руки за спину, он оглядывал интерьер кондитерской.

Саволь заметив, что я уставилась на паренька, мягко положил руку мне на плечо:

– Хозяйка, не слишком ли пристально вы разглядываете покупателя?

– Он же покупатель...

– А по-моему, причина в другом.

Я не хотела выглядеть глупо, но не могла не обратить внимания на то, каким привлекательным был сегодняшний покупатель. Саволь ехидно подшучивал надо мной, вынуждая искать жалкие оправдания. Сам тоже уставился бы, окажись перед ним хорошенькая девушка. Конечно, сюда по большей части заходят только мертвецы...

Мертвец. Это слово мигом привело меня в чувство. Я похлопала себя по щекам и поклялась, что не буду заглядываться на мертвых, какими бы красавцами они ни были.

– Верно, «Хвавольдан»!

– Это... вообще-то... я... мертвый...

– Я знаю.

– Да? Фух, какое облегчение. А я переживал, что напугаю вас или вызову отвращение.

Несмотря на попытку разрядить обстановку, парень сильно нервничал: голос у него дрожал. Он смущенно и довольно мило улыбался.

Честно говоря, я еще не успела привыкнуть к общению с духами, но сделала вид, что нисколько его не боюсь. К тому же рядом находился шаман Саволь, можно было не переживать. А вот если бы я осталась с призраком наедине, то, скорее всего, потеряла бы сознание еще до того, как почувствовала бы отвращение.

– Хён^[7], вы, наверное, тоже мертвец, как и я, – обратился молодой человек к Саволю и коснулся маленького золотого колокольчика у него на поясе.

Раздался звон. Саволь скрестил руки на груди и недовольно посмотрел на него:

– Я не мертвец, я шаман. И почему вы думаете, что я старше вас? Я по-любому выгляжу моложе.

– Ой! Я подумал, вам около двадцати девяти. Простите.

– Что?! Дожили: мертвые теперь живых оскорбляют. – Саволь комично сморщил лицо. – Сколько же вам лет?

– Двадцать шесть.

– Блин, я и правда для тебя хён, но выглядишь ты старше. Разве не так, хозяйка?

Саволь повернул ко мне голову и как ребенок стал показывать пальцем то на себя, то на парня. Однако гостю на вид было лет двадцать шесть, Саволь действительно выглядел постарше. Мертвец только хихикнул: поведение Саволя его позабавило.

– Не вижу в этом ничего плохого, – сказал парень.

Саволю нечего было ответить, и он лишь фыркнул, скрестив руки на груди.

Двадцать шесть лет... Слишком юный возраст для смерти. Возраст, когда ты не только не обижаешься, что тебе дают больше лет, но и сам этого хочешь. Мне стало жаль парня. Мы были практически ровесниками.

Саволь, по всей видимости, тоже об этом подумал, потому что перестал язвить.

– Я хотел бы заказать десерт в подарок.

– Что вам предложить?

– Не знаю, что-нибудь сладкое...

– Сладкое?

– И красивое... Ну, вот что-то такое...

– Сладкое и красивое?

– В подарок для вашей возлюбленной?

– О нет, нет.

Молодой человек широко раскрыл руки и замахал ими, но покрасневшее от смущения лицо выдало его. Хотя он и делал вид, что нет у него никакой возлюбленной, реакция говорила об обратном.

– Не то чтобы...

Саволь крепко хлопнул парня по спине:

– Ты ей не признался!

– Нет, признался...

– Значит, вы не встречались?

– Почему? Встречались...

– Тогда что? Выкладывай уже.

– Ну...

Ему было так неловко рассказывать о прошлом, что он то открывал рот, то закрывал. Устав от этого, Саволь снял с пояса колокольчик и поставил его на прилавок.

– Придется нам самим все посмотреть.

– С помощью этого колокольчика?

– Прикоснись к нему пальцем. Ёнхва, вы тоже.

Саволь поманил к себе нас обоих. Пальцы парней соприкоснулись с поверхностью круглого колокольчика.

Я вспомнила: когда перед моими глазами мелькала жизнь первой покупательницы, мы с ней держались за руки. Похоже, чтобы увидеть прошлое покойного, требуется физический контакт. Не обязательно прикасаться к мертвецу непосредственно, можно использовать объект, вроде колокольчика.

Я без колебаний потянулась к нему пальцем.

– Отлично. Тогда я посмотрю историю вашей жизни и решу, какой десерт для вас приготовить.

Парень кивнул и назвал свое имя. Как только я услышала его, откуда-то донесся сладкий цветочный аромат, и сознание унеслось в далекое прошлое.

* * *

Его звали Чан Мэхён, и это имя ему совсем не нравилось.

Первый слог имени Мэхён означает «слива», второй – «ослепительный». Так назвала его бабушка, потому что в тот день ранней весной, когда он родился, цветущие во дворе белые сливы были так ослепительно красивы, что могли бы осветить темноту. А Мэхён его ненавидел. Одно дело – Мёнхён, Тэхён или Ухён, но не «ослепительная слива»! Будь он бледным, как белый цветок сливы, еще ладно, но он-то был смуглым. Все детство они с друзьями с самого рассвета не отлипали от баскетбольного кольца, словно цикады от веток деревьев.

И Мэхён всегда считал, что у него не получилось стать баскетболистом из-за злосчастного имени.

Он с раннего возраста был выше сверстников и по настоянию родителей и друзей начал заниматься баскетболом. В школьные годы Мэхён подавал большие надежды: на соревнованиях в старших классах его часто, хотя и не каждый раз, признавали лучшим игроком. При росте сто восемьдесят девять сантиметров Мэхён играл на позиции форварда – ключевой позиции, где нужно атаковать и зарабатывать очки. Но чем старше он становился, тем меньше ему казалось, что он должен быть нападающим.

«Когда осознаешь, что люди ловят глазами каждое твое движение, тело цепенеет...».

Мэхён был интровертом, в этом-то и заключалась проблема. В детстве он громко заявлял о своем присутствии везде, где бы ни находился, но с возрастом стал бояться смотреть в глаза другим людям. Можно сказать, он считал себя дружелюбным золотистым ретривером, но позже осознал, что на самом деле застенчивый рыжий кот. Мэхёна настолько тяготило выступать перед зрителями, что иногда он застывал прямо на поле, не в силах пошевелиться перед броском, если чувствовал, что на него смотрят.

«Наверняка ни один спортсмен не переживает по такому дурацкому поводу! Стыд какой...»

Игрок боится публики? Какой ничтожный страх. Мэхён так стеснялся, что не решился поговорить об этом со школьным психологом. Он верил, что со временем все пройдет само собой. Однако страх никуда не делся, и члены команды наседали на Мэхёна еще сильнее:

– На тренировках ты хорош, почему же на матчах все время лажаешь?

– Эй, Чан Мэхён! Если бы ты бросил раньше, мы бы заработали три очка, понимаешь?

– Если уж тебе так не нравится играть на позиции форварда и хочется перейти в центр, хотя бы защищайся нормально.

Объективно у Мэхёна были хорошие данные: руки длиннее, чем у ровесников, отличный прыжок. Это понимал не только он сам, но и другие игроки, и тренер, поэтому Мэхён чувствовал еще большее давление. Ведь можно простить того, кто играет слабо из-за отсутствия способностей, но иметь их и не использовать – преступление.

Тем не менее в старших классах Мэхён как-то справлялся, потому что давно привык к товарищам по команде. Учился он тоже неплохо, даже поступил в университет по спортивной квоте и попал в сильную баскетбольную команду, признанную на уровне страны. Баскетбол по-прежнему его увлекал. Это было то, что ему больше всего нравилось и что он лучше всего умел.

Однако в университете страх перед чужими взглядами усилился. Теперь он боялся не только зрителей, но и игроков своей же команды. С ними Мэхён не особенно ладил – медленно шел на контакт, сыгрываться тоже не спешил. Так что, естественно, он продолжал допускать ошибки на матчах даже с не самым сильным соперником: пропускал важные пасы, промахивался, к тому же уступал в защите. С каждым разом ему все тяжелее давалась игра против незнакомых парней, которые были не только крупнее, но и увереннее, громче и напористее.

Бывают такие люди. Любят петь, но не могут и строчки исполнить в присутствии других. Любят танцевать, но танцуют только в душевой кабине. Любят писать, но как только попадают на конкурс сочинений – в голове сразу становится пусто. В этом нет их вины. Есть люди, с самого рождения несправедливо обремененные страхом. Люди, которые, несмотря на наличие способностей, с трудом их демонстрируют и теряются, стоит им подумать о мнении окружающих. К несчастью, Мэхён принадлежал к числу именно таких.

– Тебе надо бросать баскетбол.

– Простите, тренер. Я буду больше тренироваться.

– Дело не в этом. Ты не создан для спорта.

– Но, кроме баскетбола, я ничего не умею...

– Мэхён, знаешь, как ты выглядишь на площадке? Как застывшее дерево, которое вдруг пытается пошевелиться. Таким деревьям лучше просто стоять на месте и слегка покачивать ветвями.

В конце концов Мэхён отказался от своей мечты. Он постоянно возвращался к одной мысли: это все из-за имени. Если бы его звали Мёнхён, Тэхён или, скажем, Ухён, то он бы не услышал от тренера таких слов.

В свои двадцать с небольшим Мэхён с ненавистью вспоминал о прошлом. Лучше бы он сосредоточился на учебе, а баскетболом занимался в свободное время. Он связал свою жизнь со спортом, который, как выяснилось, ему не подходил, – в итоге ничего не добился, а половина молодости уже прошла. У него не было ни полезных сертификатов, ни знания иностранных языков, ни внеучебной активности. Мэхёну, как выпускнику физкультурного факультета, не сумевшему найти свое место на рынке труда, пришлось столкнуться с жестокой реальностью.

– В мире полно занятий помимо баскетбола. Найдется что-то еще. Ты ведь даже не был в отношениях.

– Я встречался кое с кем в восьмом классе.

– В восьмом классе? Да разве ж это можно считать отношениями?

– А что же это тогда, по-твоему?

– Вы целовались?

– Нам было по пятнадцать!

– За руки держались?

– Ну, нет...

– Тогда это была детская возня.

– Да ну тебя.

Мэхёну, годами курсировавшему исключительно между домом и баскетбольной площадкой, оказалось даже нечего вспомнить. Первая любовь, безответная любовь, любовь с первого взгляда – все это ему заменил баскетбол.

И только когда волосы, побритые под ноль, отросли до ушей, Мэхёну захотелось наверстать упущенные годы, которые отнял у него спорт. Подумал, что хоть и с опозданием, но надо что-то предпринять. Устроиться на работу, начать флиртовать, влюбиться, найти друзей – что угодно. Мэхён составил резюме, сдал TOEIC^[8], получил сертификат по компьютерной грамотности. Вместо того чтобы целыми днями потеть на баскетбольной площадке, он стал чаще принимать душ, пользоваться духами и готовиться к собеседованиям. А если друзья предлагали познакомить с девушкой, не отказывался и ходил на свидания. Большинство собеседниц ему нравились.

Мэхён представлял свое будущее: он в приличном костюме, работает в хорошей компании, держит за руку любимого человека. Но его робость все еще давала о себе знать.

Ответ: К сожалению, в данный момент мы не готовы сделать вам предложение о работе.

Ответ: Мэхён, мне нужен кто-то активнее. Прости.

Как это часто бывает, реальность не оправдала надежд. Мэхён терпел множество неудач, сталкивался с массой отказов и переживал немало разочарований.

– Это все из-за твоей стеснительности. Больше уверенности, приятель.

– И как же мне стать увереннее?

– Преодолевай трудности – и уверенность придет сама.

– Да?..

– Расправь плечи! У тебя же они вон какие широкие!

Друзья утешали его, повторяли: со временем он привыкнет к жизни без спорта, найдет свое место – и все наладится. Тем не менее они все равно задавались вопросом: он ведь бывший спортсмен, откуда в нем эта стеснительность? Мэхён разделял их недоумение. Он смотрел в зеркало и видел перед собой уже не мальчика, а взрослого мужчину. Почему же он тогда такой нерешительный? Однако победить страх ему так и не удавалось. Мэхён все так же боялся говорить при незнакомых людях и потел под чужими взглядами. Странно, он ведь всем сердцем хотел преуспеть в жизни, получить массу новых впечатлений, но тело его не слушалось. Как если бы рациональный человек пытался руководствоваться эмоциями или экстраверт притворялся бы интровертом. Мэхён чувствовал себя неподходящим кусочком пазла и не понимал, как изменить характер, который только мешал ему идти вперед.

Он неоднократно собирал все силы в кулак и пробовал снова и снова.

Ответ: Извините, вы нам не подходите.

Ответ: Мне очень жаль.

Выбраться из этого круга было невозможно.

Мэхён впал в отчаяние. Он давно похоронил мечту стать баскетболистом, а попытки найти работу ни к чему не привели. Он удалил мессенджеры и стер все контакты, а потом забрался на кровать, в уютную пещеру из одеял, и стал существовать, как медведь в зимней спячке, избегая любого взаимодействия с внешним миром.

Жизнь протекала однообразно. Весной Мэхён сидел дома в тепле, летом – под кондиционером, осенью – в прохладе, зимой – с включенным отоплением. Год прошел впустую. Уже даже мать не выдержала, шлепнула его по спине и принялась донимать уговорами найти хоть какую-нибудь подработку.

Двадцать шесть лет. Начиналась очередная бессмысленная весна.

Однажды Мэхёну неожиданно позвонил Кютхэ – приятель, всегда помогавший ему советом. По сути, единственный друг, с которым он поддерживал связь, потому что они жили в одном районе.

– Мэхён, можно попросить тебя об одолжении? На следующей неделе я должен участвовать в походе туристического клуба, но дядя заболел. Вся наша семья поедет его навестить. Сходи в поход вместо меня, пожалуйста.

– Зачем? Просто скажи, что не можешь прийти.

– Заказан групповой автобус. Если не наберется достаточно человек, то поездку отменят. Без меня состав будет неполный.

– Разбирайся сам со своими проблемами.

– Плачу пятьдесят тысяч вон, Господин Безработный. Ты же каждый день получаешь от матери за то, что штаны дома просиживаешь.

Так по просьбе Кютхэ Мэхён ввязался в эту авантюру. Сначала мысль сходить разок в горы, да еще и получить за это деньги, показалась ему неплохой, но в утро выезда он пожалел о своем решении.

«Зачем я вообще согласился? Я там никого не знаю, все будут общаться только между собой...»

Он уже подумывал отказаться от поездки, но увидел в гостиной мать, готовую вот-вот накинуться на него с упреками, и решил все же поехать: пятьдесят тысяч вон на дороге не валяются.

В тот день стояла прекрасная погода. Весь мир окрасился в голубые и розовые тона, повсюду цвели вишни.

Мэхён без особого энтузиазма появился в назначенном месте, на стоянке автобусов. Там уже смеялись и оживленно болтали человек десять.

– Извините...

– Вы кто будете?

– Друг Ким Кютхэ...

– Вас зовут Ким Кютхэ?

– Нет. Я его друг, меня зовут Чан Мэхён...

– Чан Мэхён есть в списке! Вы же в первый раз? Добро пожаловать!

– Да...

– Ого. Вы такой высокий!

Девушка с короткими, окрашенными в светло-русый цвет волосами, которая отмечала людей по списку, сделала вид, будто измеряет рост Мэхёна. Смутившись, он отпрянул на два шага, тогда она извинилась и опустила руку. Люди подходили к Мэхёну, здоровались с ним и называли свои имена. Настроение у всех было хорошее – под стать погоде.

– Очень рад познакомиться. Знаете о правилах нашего клуба «Покоряем горы»? – Парень примерно одного возраста с Мэхёном уверенно протянул руку для рукопожатия.

Все шумели и веселились. Наверное, они были экстравертами. Полная противоположность Мэхёну. У него в голове крутилась лишь одна мысль: «Хочу домой».

– Не знаю...

– Ходим обязательно по двое, чтобы не заблудиться. С вами в паре будет администратор нашего клуба – Сохи!

Председатель (как выяснилось позднее) указал на девушку со списком участников. Сохи было двадцать лет, она отвечала за организационную работу. Мэхён решил, что вряд ли подружится с девушкой, от которой еще пару минут назад в страхе отшатнулся. Ему было неловко и стыдно за себя.

Члены клуба один за другим поднялись в гудевший автобус. Сохи посмотрела на Мэхёна и жестом указала на места у двери – ей нужно было сесть спереди, чтобы следить за багажом и снаряжением. Поскольку Мэхён оказался ее напарником, ему пришлось устроиться рядом. Незнакомый клуб. Незнакомые люди. Неинтересный поход в горы. Мэхён даже не удосужился запомнить название горы. И вот теперь, сидя в душном автобусе, он внезапно понял, что обменял целый день своей жизни на пятьдесят тысяч вон. Захотелось выброситься из окна.

– Откуда вы?

– Я? Из дома...

– А где ваш дом?

– В Синсудоне...^[9]

– Я тоже живу недалеко оттуда. Знаете там один недорогой ресторанчик, где подают суп из говяжьих ребрышек?

– У станции метро «Кванхынчхан», что ли?

– Точно. Только я обычно беру там соллонтхан^[10]. Бульон наваристый и не такой соленый...

Сохи была разговорчивой. Она без стеснения задавала разные вопросы и отвечала, даже когда ее не спрашивали. Мэхёну казалось, будто из него вытягивают душу. С другой стороны, он радовался, что кто-то рядом болтает, как заводная игрушка, хоть это и немного раздражало. Так хотя бы не придется ехать всю дорогу в неловком молчании.

– А вот вы недавно не поняли, когда я назвал имя Кютхэ... Вы что, не знаете моего друга?

– В нашем клубе нет никаких Кютхэ.

– Да? Я здесь вместо него, чтобы вы могли набрать минимальное количество участников.

– Минимальное количество? Вы о чем? Мы же платим за заказ автобуса. Неважно, сколько будет пассажиров. А ваше имя было в списке новых членов клуба.

Сохи рассмеялась – по-детски звонко и ярко, как солнечный свет за окном. Мэхён почувствовал себя настоящим дураком. Он только сейчас понял, что Кютхэ устроил эту поездку специально, чтобы вытащить лучшего друга из дома.

* * *

Участников разделили по двое в соответствии с уровнем их подготовки. Ведущая пара, полная сил и энергии, распевала веселую песню под стать погоде. Они неутомимо шагали вперед, обливаясь потом. Те, кто шел в среднем темпе, продолжали болтать, даже запыхавшись при подъемах: было видно, как им нравилось общаться друг с другом.

Сохи и Мэхён замыкали группу.

«Это же раз плюнуть...»

Мэхёну подъем давался с невероятной легкостью. Мышцы, накачанные за годы интенсивных тренировок, сразу же загудели, будто перед спринтом, как только его коснулся ветер горных просторов. Однако Мэхён, не желая привлекать внимания, сдерживал себя, насколько мог, и поднимался медленно. Крепко стиснув зубы, он карабкался наверх и делал вид, что ему ужасно трудно. Никто ничего не заподозрил.

– Я сейчас умру! Как же тяжело.

А вот Сохи была искренна. Она старалась изо всех сил, но тщетно: часто останавливалась по дороге, чтобы перевести дух, похлопать себя по бедрам и съесть шоколадку. Каждый раз, когда Сохи отдыхала, Мэхёну приходилось делать привал вместе с ней.

– Если я вас задерживаю, можете идти без меня.

– Нет-нет...

– Не ждите меня. Разве вы не хотите обменяться телефонами с другими участниками?

– Не особо.

На самом деле Мэхён ждал ее не по доброте душевной – он просто не хотел привлекать внимания к своей физической форме, поэтому нарочно плелся в хвосте.

«Кютхэ, вот придурок. Лезет, куда не просят...» – негодовал он про себя на друга, который так его подставил. Впрочем, насколько же жалким казался Мэхён, что Кютхэ пошел на подобное. В любом случае обратного пути нет, остается только взбираться на гору.

– Надо было взять воды.

– У меня есть, держите...

– О, спасибо! Это же «Самдасу»^[11]. Самая вкусная.

Сохи по-прежнему много говорила. И сама с собой, и его пыталась вовлечь в разговор, а еще постоянно просила себя сфотографировать.

– Сфотографируйте меня, пожалуйста, под этим цветущим деревом.

– Хорошо...

– Красиво смотрится?

– Что?

– Ну, дерево.

– А, да, красиво...

Подул ветерок, и цветы на ветках закачались, как колокола в храме. Музыкой разнесся шелест травы. Тем временем другие члены клуба давно скрылись из виду. Мэхён и Сохи продолжали восхождение вдвоем, без конца прерываясь на отдых.

Мэхёна удивляло, что Сохи нисколько не смущалась: снова и снова просила сфотографировать ее, свободно позировала перед объективом. В ней не было ничего особенного – такая же, как все. Почему же ей так легко общаться с незнакомцами? Он был не в силах понять ее, как бы ни старался.

Мэхён взглянул на часы: было почти два. В это время он бы валялся на кровати перед телевизором. В три часа стал бы тревожиться по поводу неопределенного будущего, в четыре – потеть от тоскливых мыслей, а в пять – предаваться самобичеванию. Но не сегодня. Порыв ветра донес давно забытый запах сосен.

– Вы отлично фотографируете!

– Классно...

– Очень тонко чувствуете.

– Я?

Сохи показала Мэхёну сделанный им снимок. Он разместил ее четко по центру и установил яркость на таком уровне, чтобы лучше передать оттенки цветущих деревьев. Все было настроено с удивительной точностью.

– Говорят, застенчивые люди очень чуткие. Не волнуйтесь, я вам помогу – просто держитесь рядом.

Мэхён посмотрел на Сохи сверху вниз, с ней он чувствовал себя великаном. Она ему поможет? Сама еле дышит, к тому же они уже прилично отстали от группы. «Может, сначала стоит позаботиться о себе?» – с сомнением подумал он. Но Сохи, похоже, и не догадывалась о его мыслях. Она пожала плечами и сделала жест, будто говоря: «Доверься мне». Самоуверенность Сохи забавляла Мэхёна. И все же слова про чуткость ему понравились. Обычно его застенчивость считали недостатком, за нее только упрекали, а сейчас практически сделали комплимент. Странно, конечно, слышать такое от девушки, которая и ростом меньше, и явно не походница, но все-таки приятно.

И стоит признать, выглядела Сохи при этом чрезвычайно мило.

Они продолжили подниматься и на очередном привале увидели общественный туалет, перед которым стояла урна для мусора. Мэхён крепко завязал пакет, прицелился и бросил его в урну, будто баскетбольный мяч. Пакет взмыл в воздух и, описав параболу, с размаху приземлился прямо в цель. Сохи восторженно зааплодировала:

– Ого! Вы прямо как настоящий баскетболист!

«Я и есть настоящий баскетболист», – хотел было ответить Мэхён, но только растерялся и застыл с неловким выражением лица.

Дуб, сосна, ива... Сохи отлично разбиралась в деревьях и все время перечисляла их названия. Ей было сложно на подъеме, поэтому половину разговора она тяжело дышала и вдруг, случайно наступив на камень, поскользнулась. Сохи пожаловалась на боль, и Мэхёну не оставалось ничего, кроме как посадить ее себе на спину. В первый раз видит эту девушку, а она уже сидит у него на спине. Мэхён рассмеялся от абсурдности ситуации.

– Так приятно видеть, как вы смеетесь, – невольно вырвалось у Сохи. – За вами, наверное, в школе все девчонки бегали?

– За мной? Вовсе нет...

– Вы просто не замечали. Вы же красавец.

Сохи сказала это прямо, без обиняков, и Мэхён смутился. Друзья и раньше говорили, что он хорош собой, но он пропускал эти слова мимо ушей.

Сохи не переставала удивляться Мэхёну. Говорят, внешность обманчива – и в его случае это была чистая правда. Он был не таким, каким казался. Сохи же отличалась прямолинейностью, она принадлежала к числу людей, которые если любят – сразу говорят об этом, а если ненавидят – не скрывают. В ее возрасте чувства не требовали ни месяцев раздумий, ни лет ожиданий.

На их пути встретилось одно сливовое дерево, с которого еще не опали цветы. Мэхён спустил Сохи со спины, чтобы немного передохнуть. Она, прихрамывая, направилась под тень дерева укрыться от солнца. Обмахиваясь руками, чтобы охладить пылающие щеки, она подозвала Мэхёна к себе. Он застыл и какое-то время разглядывал развернувшуюся перед ним картину. Сливовое дерево. Они никогда не нравились Мэхёну, но вот это благодаря незнакомке показалось ему даже симпатичным.

– Можно кое-что спросить?

– Да... Вы и так постоянно спрашиваете...

– У вас есть девушка?

У Мэхёна будто земля ушла из-под ног. Взгляд заметался из стороны в сторону. Сохи засмеялась, она словно наблюдала за первыми неуклюжими шагами младенца. Ее реакция застала Мэхёна врасплох – точно трехочковый, против которого он не успел выставить защиту.

Этот «бросок» он бы пропускал снова и снова – лишь бы видеть ее улыбку.

* * *

Двадцатилетняя Сохи была жизнерадостной девушкой.

Она попросила у Мэхёна номер телефона и предложила прогуляться на выходных по парку.

«До чего же странная...»

Незаметно для себя Мэхён уже выучил ее номер наизусть и стал ждать выходных, чтобы провести время вместе. Приятно, что им заинтересовалась девушка, но еще приятнее, что именно Сохи. Солнечная девушка с неизменной яркой улыбкой. Ее невозможно было не полюбить. Мэхён был благодарен за то, что она обратила на него внимание.

К концу весны они сблизились и стали встречаться регулярно.

– Оппа^[12], а какие девушки тебе нравятся? Ты никогда об этом не говорил.

Сохи все также задавала много вопросов. Значит, Мэхён ей по-прежнему был интересен. Единственное, что изменилось, – они перешли на «ты». Мэхён ответил:

– С хорошим характером.

– Так обычно говорят те, у кого завышенные стандарты.

– Если мне нравишься ты, значит у меня завышенные стандарты?

– А?

– Ой, нет! Я не то имел в виду. Задумался о своем...

– Опять витаешь в облаках во время разговора?

Мэхён взволнованно замахал руками. Они с Сохи гуляли, ходили в кафе и смотрели фильмы, но официально парой не были. Мэхён никогда не говорил слов «Я люблю тебя» кому-то, кроме членов семьи. Он смутился от внезапно нахлынувших чувств и одновременно осознал: скоро скрывать их станет труднее.

– А тебе?..

– Спрашиваешь, каков мой идеал?

Теперь и в Мэхёне проснулось любопытство. Сохи задумчиво наклонила голову и вскоре сказала:

– Надежный. В детстве мне пришлось нелегко. Отец часто подводил нас... Сейчас мы с мамой живем вдвоем. Поэтому мне нравятся полные ему противоположности – парни, на которых можно положиться, кто не бросает дело на полпути.

У Сохи с лица никогда не сходила улыбка, хоть на ее долю выпало немало испытаний. Такие светлые люди, как она, воспринимают боль острее, чем вечно угрюмые. Мэхён стало жалко Сохи, она всегда казалась ему такой беззаботной.

«Поэтому она тогда так себя вела?»

Мэхён вспомнил ее на горной тропе. Теперь Сохи казалась ему еще ближе и роднее. Ему хотелось поддержать ее, быть рядом.

– Раз мне нравятся надежные парни, то я стараюсь и сама соответствовать. Только вот думаю: а не выгляжу ли я из-за этого чересчур независимой?

– Да нет, что ты.

– Просто... я иногда переживаю, что моя гиперответственность отталкивает. Один парень как-то сказал на свидании, что ему такое не по душе. Мол, я боюсь показаться слабой и все тащу на себе...

Мэхён молча погладил Сохи по голове, как будто успокаивал встревоженную собаку или кошку. Сохи поначалу удивилась, но потом обрадовалась. Даже ее искреннее беспокойство о том, что она выглядит слишком самостоятельной, казалось Мэхёну исключительно милым.

Его вряд ли можно назвать ответственным, однако неожиданно он вдруг преисполнился решимости. Теперь Мэхён знал, что отныне будет следовать примеру этой необыкновенной девушки и изменит свою жизнь.

– Сохи.

– Да?

– Можно я поставлю на заставку твою фотографию, которую сделал в туристическом походе?

Он собирался стать для Сохи опорой в ее первых шагах во взрослую жизнь.

* * *

В будний вечер Мэхён позвал Кютхэ в уличную закусочную рядом с домом. Кютхэ волновался, что Мэхён упрекнет его за случай с туристическим клубом. Он всего лишь хотел порадовать друга-затворника, но при необходимости был готов извиниться.

В закусочной было тихо и безлюдно. На пластиковом круглом столике стояли две бутылки пива, тарелка с сушеными кальмарами и орешками. Мэхён с бесстрастным видом жевал щупальце кальмара и, завидев друга, молча отодвинул белый пластиковый стул.

– Привет! Садись.

Это был так называемый ночной стул правды – сидя на нем, ты обязан был раскрыть даже свои самые потаенные секреты. Кютхэ натянуто поздоровался, сел и напряженно сглотнул.

Вместо упрека последовал внезапный вопрос:

– Кютхэ, ты же встречался с кем-то, когда тебе лет двадцать было?

– Да, а что?

– А вы дарили друг другу подарки на День святого Валентина и на Белый день?

– Ну да. А почему ты спрашиваешь?

Разговор пошел не так, как Кютхэ ожидал. Он сразу расслабился и взял кружку пива. Первый глоток приятно освежил.

– А на День совершеннолетия^[13] ты ей что дарил?

– У тебя кто-то появился, что ли?

Кютхэ не смог сдержать улыбку: он будто слушал, как сын признается, что ему в детском саду понравилась девочка. Мэхён лишь замахал руками, но невольно улыбнулся в ответ:

– Спасибо, что втянул меня в эту авантюру.

– Вот ведь! Наконец-то и в твоей жизни наступила радостная пора!

– Да ладно тебе.

Кютхэ с ликованием смотрел на глуповатое выражение лица старого приятеля: как же здорово осознавать, что он помог другу после того, как тот отказался от мечты стать баскетболистом и замкнулся в себе. Пусть помощь и была несколько навязчивой, но оно того стоило. Конечно, записывать Мэхёна в туристический клуб без его ведома было не лучшей идеей, но ведь все кончилось хорошо. Мэхён больше не будет лежать в постели и целыми днями пялиться в телефон.

– Мэхён, сегодня я угощаю. Ты прямо поднял мне настроение!

– Ох, спасибо.

– Надеюсь, у вас все сложится.

– Лучше расскажи, что мне подарить ей на День совершеннолетия?

– Эм... Я купил своей девушке духи и букет, а она мне – кошелек.

– И эти подарки имели особый смысл?

– Еще бы. Двадцать лет, начало новой, взрослой жизни! Подарок от человека, который был рядом с тобой в такой период, ты уже никогда не забудешь. Тот кошелек до сих пор лежит у меня дома. – Кютхэ решил перейти к главному. Он придвинул стул ближе и спросил: – Но почему ты спрашиваешь про День совершеннолетия? Тебе же уже двадцать шесть.

– А ей двадцать.

– Что? Ах ты негодяй! – ошеломленно воскликнул Кютхэ и швырнул в Мэхёна орешком.

Бывший баскетболист наклонил голову и ловко увернулся от снаряда.

– А что, нельзя?

– Да я ж шучу.

– Вот и хорошо.

– Но ты старше на целых шесть лет, так что веди себя ответственно.

– Ответственно...

– В отношениях главное не деньги, а ответственность.

Молча осушив пиво одним глотком, Мэхён размышлял. И Сохи, и Кютхэ говорили об ответственности. Значит, именно она сейчас от него и требуется.

– Мэхён, ты знаешь, что любит твоя девушка?

– Мм... Ну, горные походы ей, видимо, не слишком нравятся. С тех пор, как мы познакомились, ни разу в горы не ходили.

– А что, по-твоему, ей особенно нравится?

Мэхён задумался. Что же нравится Сохи? Она с аппетитом ела пасту с помидорами – но и со сливочным соусом тоже, ни разу не отказывалась ни от баранины, ни от свинины. Да ей нравится все то же, что и другим. Может, у нее вовсе нет ни любимых вещей, ни любимых занятий? Мэхён вдруг понял: он толком и не знал, что для Сохи действительно важно. Рядом с ним она всегда выглядела счастливой, болтала без умолку, активно жестикулировала и смотрела ему прямо в глаза. В такие минуты он ни разу не замечал за ней даже намека на недовольство.

– Кажется... ей нравлюсь я...

– Что?

– Кажется, больше всего она любит меня.

– Дурак! – Кютхэ то ли с раздражением, то ли с завистью бросил в Мэхёна несколько орешков, но он с серьезным выражением лица уклонился от очередного снаряда. – Заботься о ней.

– Ну, это само собой...

– Просто не жалей для нее доброты. Ей всего двадцать.

– Естественно. Я же понимаю, что с младшими нужно быть...

– Речь не только о возрасте. Двадцать лет бывает лишь раз в жизни, а она решила посвятить этот год любви к тебе. Отнесись к этому ответственно: не воспринимай как данность, не расслабляйся. Помни, чувства, которое она тебе дарит, – очень ценные.

Мэхён не возражал против наставлений Кютхэ, хотя они и были ровесниками, и робко кивнул. Он и сам хотел позаботиться о Сохи – как и советовал друг. Не потому, что она молода, и не потому, что девушка, а потому, что принимала его таким, какой он есть. И за это Мэхён испытывал особую благодарность.

* * *

Духи и букет роз. Кютхэ посоветовал не тратить время на поиски чего-то особенного. Мэхён готовился преподнести подарок и признаться Сохи в любви, оттого не мог сдержать волнения. Он боялся, что стоит ему произнести эти слова – и все пойдет наперекосяк. Вряд ли есть такая примета, но почему-то ему казалось: когда делаешь что-то впервые – жди неминуемой беды. Он представлял, с каким смущением откроет Сохи свои чувства, и ему стало одновременно и страшно, и смешно, но, безусловно, и радостно.

Дело осталось за малым – найти деньги.

– Итак, сегодня прибывает груз.

– Хорошо!

– Постарайтесь побыстрее. Сейчас пик сезона, каждая секунда на счету.

Чтобы подзаработать, Мэхён устроился сортировщиком посылок в службу курьерской доставки. Работаешь руками, платят сразу после смены – идеальный вариант. Мэхёну, за всю жизнь не заработавшему и гроша, сто тысяч вон в день казались сумасшедшими деньжищами. Он не стал рассказывать ни родителям, ни Кютхэ: боялся, что они примутся уговаривать его найти другое занятие.

– Держи темп. Если одна рука бездельничает, вторая устает вдвойне, так что давай, не отвлекайся, – подбодрил Мэхёна менеджер, хлопнув его по спине.

Мэхён сортировал посылки, которые прибывали стремительным речным потоком. Хотя вокруг было много людей, никто не произносил ни слова. Создавалось ощущение, будто все они превратились в единый заводской механизм. Он часами работал, не разгибая спины: поднимал коробки, перекидывал их, затем снова поднимал и снова перекидывал. Предплечья горели от напряжения, со лба градом катился пот.

– Хе-хе-хе, – сам того не осознавая, Мэхён фыркнул от смеха.

Руки болели, словно мышцы вот-вот лопнут, но это казалось мелочью по сравнению с болью, которую он ощущал, когда тащил Сохи на себе в гору. Несмотря на усталость, он улыбался при мысли о том, сколько вкусной еды купит своей девушке – просто чтобы сделать ее счастливой.

Так Мэхён три ночи подряд сортировал посылки. Трехсот тысяч вон должно было хватить на подарок и милое свидание.

В последний рабочий день во время долгожданного перерыва он на минутку вышел со склада, чтобы написать Сохи.

Давай встретимся в следующую субботу?

Буду ждать тебя в парке.

Столь позднее сообщение он оправдал бессонницей. С подбородка струился пот. Мэхён невольно поднял руку с телефоном, чтобы вытереться, и случайно выронил его.

«Вот блин, как же он умудрился провалиться в водосток?»

Целый маленький мир – единственная ниточка, связывающая его с Сохи, – исчез во тьме. Мэхён растерялся. Он не знал, что делать. Приподнять решетку без инструментов оказалось невозможно: нужен был рычаг. Звук текущей воды заставил его ускориться. Потоком телефон может унести в глубины канализации. Нужно достать его во что бы то ни стало: тратить деньги на новый мобильный Мэхён уж точно не собирался.

«У меня же длинные руки. Должно получиться...»

Он просунул руку в отверстие решетки и попытался подцепить телефон. Водосток был неглубоким, Мэхён почувствовал воду кончиками пальцев. Еще чуть-чуть – и он бы сумел дотянуться.

«Ну где же ты?..»

Не добившись успеха, Мэхён перевернулся на живот и прижался лицом к решетке, чтобы разглядеть хоть что-то в полной темноте. В этот момент вокруг вдруг вспыхнул яркий свет, будто кто-то включил фонарик. Обрадованный, Мэхён стал высматривать телефон – теперь до него можно было дотянуться рукой. Он уже собирался вздохнуть с облегчением, как вдруг услышал крик:

– Эй вы, там!

Когда Мэхён поднял голову, то увидел не человека с фонариком, а грузовик с включенными задними фарами, который мчался прямо на него.

* * *

Мы одновременно убрали пальцы с колокольчика.

Я не знала, какие слова подобрать после увиденного. Хотелось утешить парня, но это было скорее моим эгоистичным желанием, поэтому я воздержалась от поспешных комментариев – и оказалось, что сказать мне нечего. Неловкое молчание нарушил Саволь.

– Мэхён... Так ты умер девственником!

Эта донельзя легкомысленная реплика нисколько не обидела Мэхёна – он лишь кивнул. Потом достал из кармана телефон и, набравшись смелости, продемонстрировал нам заставку. На ней была девушка, она улыбалась, стоя под цветущим деревом в солнечный весенний день.

– Телефон не нашли даже после моей смерти, – прибавил Мэхён.

Вот почему весть о его кончине слишком поздно дошла до Сохи. Мэхён сожалел, что из-за своей застенчивости не рассказал никому об их отношениях.

– Да как можно сразу не сообщить человеку о смерти любимого?

– В этом мире все бывает. – Мэхён горестно потер виски. – Даже такие нелепости, как застенчивые спортсмены, встречаются.

Мне стало жалко Мэхёна – он мучился, хотя внешне сохранял спокойствие.

– Такова жизнь – череда бессмысленных событий.

Даже после смерти Мэхён чувствовал себя виноватым перед Сохи: в день свидания она несколько часов прождала его в парке. Он сказал нам, что умер три года назад. Ушедшие в мир иной должны посетить «Хвавольдан» до сорок девятого дня после кончины, однако Мэхён был не в силах оставить Сохи, поэтому блуждал рядом с ней и появился в лавке только сейчас.

– Итак, вам нужен самый сладкий и самый красивый десерт?

– Хотелось бы...

– Нам есть что предложить!

Мне пришла в голову отличная мысль. В бабушкиной тетради я сразу же нашла рецепт хвагвачжа^[14] в форме цветка.

Хвагвачжа – это традиционный десерт, обычно украшенный яркими цветками или мелкими фруктами; их часто дарят близким. В рецепте объяснялось, как приготовить хвагвачжа в форме камелии, сакуры и подсолнуха, но я придумала другое:

– Я сделаю их в форме цветков сливы.

Сначала замесила тесто: смешала бобовую пасту с клейким рисом, водой и подогрела эту массу в микроволновой печи. Затем я подобрала нужные оттенки пищевых красителей, которые подчеркивали бы форму десерта. Для белых лепестков сливы использовала неокрашенную часть теста, а из желтого куска вылепила тычинки и закрепила их в центре цветка. Слива очень похожа на цветущую вишню, но, в отличие от вишни, лепестки у сливы округлые, а не раздвоенные. Я придала цветку мягкие очертания, напоминающие улыбку девушки с фотографии.

Для таких изделий, как хвагвачжа, вид важнее всего, поэтому я особо не задумывалась о вкусовой составляющей. Вскоре были готовы пять штук. Я выложила цветочные сладости в коробку из кипарисового дерева и завязала упаковку.

– Нравится?

При виде с гордостью протянутого ему заказа Мэхён обрадовался и с удовольствием откусил шестую хвагвачжа, которую я ему дала.

– Как вкусно! Сохи точно понравится. Но как вы их ей передадите?

Тут вмешался Саволь:

– Это кондитерская, а не курьерская служба. Говорил же, вечно этим мертвецам подавай доставку.

– Но если их съем только я один, все будет напрасно...

Саволь ворчал, но Мэхён даже не рассердился. Получив отказ, он расстроился. Мне стало его жаль: он был похож на огромного золотистого ретривера, промокшего под дождем.

– Я вам помогу!

– Что? Как это, Ёнхва?

– Саволь, и вы нам поможете, верно?

– Я? Ни за что. Работать вы меня не заставите. Ваша бабушка использовала меня только так. – Саволь замотал головой, мол, сыт по горло.

Именно потому, что он был молодым шаманом, бабушка его и эксплуатировала, и уж мою-то просьбу, твердо заявил Саволь, он ни за что выполнять не станет. С каждым его словом Мэхён все больше впадал в отчаяние. Я не смогла удержаться от сочувствия и продолжала настаивать:

– Саволь! Пожалуйста, помогите Мэхёну, он ведь мертвый!

– Послушайте, Ёнхва. Вы слишком остро все воспринимаете. Мертвый, ну и что с того?

– Да вы посмотрите ему в глаза! Отказать будет просто жестоко.

– Неужели он вам так понравился?

Я крепко схватила Саволя за руку и стала умолять. Он засунул колокольчик в карман и, сдавшись, кивнул. Пусть Саволь и бурно возмущался, но все же согласился. Оказалось, у него доброе сердце, хотя сразу не скажешь. Бабушка, должно быть, часто просила Саволя о помощи. Это неожиданное проявление человечности изменило мое мнение о нем в лучшую сторону.

* * *

План был прост: встретиться с Сохи и передать ей цветочные сладости. Саволь предупредил: она не должна узнать о том, что «Хвавольдан» связывает мир живых и мир мертвых, иначе лавка окажется под угрозой. Тайные силы, сказал он, на то и тайные, что скрыты от посторонних. Поэтому в детали Сохи посвящать было нельзя.

Эти слова огорчили Мэхёна, но Саволь заявил:

– Послушай, ты, громила. Тут тебе не консультация по вопросам загробной жизни. То, что я помогаю тебе, уже большое одолжение, ясно?

– Но если я не признаюсь ей, то все будет насмарку.

– Тебе нужно не признаться, а отпустить боль, которая держала тебя на земле все эти три года. Ты что, не хочешь переродиться? Купить сладости в «Хвавольдане» – значит приобрести билет в новую жизнь. Путь к перерождению для тебя открыт. Понимаешь, о чем я? Сегодня – твой последний день в качестве Чан Мэхёна.

Саволь определенно много знал о «Хвавольдане», его правилах и мертвецах. Я как прилежная ученица впитывала каждое слово.

Вдруг будто из ниоткуда перед лавкой вновь возникла черная кошка. Она замяукала, словно звала нас с собой.

– Раз уж кошка пожаловала, значит она знает, где находится Сохи.

– Так это не простая кошка?

– Скорее всего, у нее, как и у меня, есть особые способности. Кто попало сюда не приходит.

Кошка привела нас в парк неподалеку от «Хвавольдана». Мэхён сказал, что часто встречался здесь с Сохи, на что Саволь ответил:

– Повезло тебе. Будь парк подальше, кошка бы нас сюда не потащила. Связь установилась бы через сон.

– А вдруг это не случайность? Может, кто-то свыше так распорядился?

– Кто?

– Ну... судьба. Та, что наблюдает за жизнью и смертью с небес.

– Или просто призраки шалят.

Мы положили коробку с хвагвачжа на скамейку. Стояла глубокая ночь, под уличными фонарями не было ни души. Саволь смахнул грязь со скамейки:

– Подождем. Кажется, она идет сюда.

– Хён, можно одолжить ваше тело на минутку?

– Чего?

– Вижу, что у хозяйки дверь души плотно закрыта, а у тебя, как у шамана, открыта. Я смогу войти.

– О нет. Не хочу, чтобы в меня вселя...

В этот момент черная кошка громко мяукнула и скрылась за кустами. Я спряталась следом за ней. Тела Мэхёна и Саволя соприкоснулись. Мэхён исчез, а Саволь пожаловался на головную боль. Я поняла: в него вселился дух Мэхёна, – и крикнула, чтобы он быстрее взял кипарисовую коробку.

«Ну и своенравный призрак, ведет себя как вздумается!..»

Саволь схватился за голову. Откуда-то издалека к нему подошла девушка. Невысокая, миловидная, с порывистыми жестами. Без сомнения, это была Сохи. Она, похоже, сильно напилась, потому что икнула и плюхнулась на скамейку. Саволь сморщился и зажал нос.

– Эй, послушайте! Если выпили, идите домой, зачем же в парке...

– Дяденька, отстаньте.

– Дяденька?

Саволь тоже понял, что это Сохи. Она с трудом поднялась из полулежачего положения и села прямо.

– Я зря простояла на ветру. Настроение ужасное, так что не приставайте ко мне.

Из-за кустов напротив я сделала ему знак продолжать беседу. Саволь скрестил руки и нехотя заговорил снова:

– Ветер и правда сильный. Но почему вы не пошли домой?

– Кто вы такой, чтобы меня расспрашивать?

– Я? Никто. Просто есть у меня один знакомый парень, который однажды заставил девушку ждать.

– Вот же мерзавец!

Мэхён в теле Саволя заметно вздрогнул.

– Дяденька, почему любовь – это так сложно?..

Сохи опустила плечи и наклонила голову. Ее раскрасневшиеся от спиртного щеки ярко горели в свете уличного фонаря.

– С чего вы так решили?

– Просто... Человека, которого я любила, давно уже нет рядом. А я с тех пор так никого и не встретила.

– Странно. Вы же такая симпатичная.

– Может, сердцем я все еще с ним, все еще там, как три года назад...

Взгляд Саволя изменился. Он придвинулся поближе к Сохи:

– Три года назад случилось что-то плохое?

– Неудачная первая любовь. Он умер.

– Вы злитесь из-за его смерти?

– Ужасно.

– Хе-хе. Значит, этот парень точно не попал в рай.

– Да, он должен попасть в ад! В ад... Нет... Ни в коем случае не в ад... Он был хорошим, добрым. Надеюсь, он забыл обо мне и попал в рай.

Сохи опустила голову. Под действием алкоголя речь девушки заметно замедлилась, ее клонило в сон.

– Я бы хотела уйти за ним. Мне уже двадцать три, а в любви так и не везет...

– С чего вы взяли, что не везет?

– Ну... Больше никто не полюбит меня так сильно, как он. И я никого так сильно не полюблю...

Саволь держал в руках коробку с хвагвачжа и задумчиво смотрел на Сохи. Полусонная, с опущенной головой, она казалась ему очень милой. Сохи почти дремала.

– А я надеюсь, что ты еще встретишь свою любовь, – сказал Мэхён, накрыв ее руку своей.

Сохи уже практически заснула, поэтому не могла ничего ответить.

– Хочу, чтобы ты была такой же счастливой, каким был с тобой я.

Сохи закрыла глаза, прислонилась к плечу Мэхёна и полностью погрузилась в сон. Мэхён, произнеся слова, которое уже никогда не сможет повторить, горько улыбнулся и погладил девушку по щеке. Он заботливо усадил ее прямо и покинул тело Саволя.

Я тихонько подошла к Сохи. Саволь предупредил Мэхёна, что дальше откладывать перерождение нельзя. Нужно уходить.

– Я принял решение.

– Какое?

– Хочу поскорее переродиться, чтобы встретить Сохи и стать ее парнем. Я буду младше на двадцать три года.

– Серьезно?

– Да!

Мэхён выглядел решительно. Хотя это была его последняя встреча с Сохи, он радовался тому, что смог с ней поговорить.

Близилась полночь. Как и сказал Саволь, пришло время уходить. Он похлопал Мэхёна по спине и уверил его, что проводит Сохи домой, а ему нужно смело двигаться вперед, в следующую жизнь. Мэхён присел на корточки, еще раз посмотрел в лицо своей первой любви и прошептал:

– Даже если наши пути больше не пересекутся, будь счастлива.

Печальный силуэт мертвеца постепенно исчез вдалеке. Мы окликнули его, чтобы помахать на прощание, и он широко улыбнулся.

* * *

После того как Мэхён покинул этот мир, я потрясла Сохи за плечо:

– Эй, нельзя здесь спать.

Сохи, едва открыв глаза, спросила, почему она в парке. Мы с Саволем делано поразились: «Вы так напились, что забыли дорогу домой?» Сохи быстро поняла, что заснула на улице, и, очнувшись, села и взглянула на экран телефона.

– Уже за полночь!

Она поспешно схватила сумку, пробормотав, что родители будут ругать ее за позднее возращение. К счастью, на обочине стояло несколько такси.

Я указала на хвагвачжа рядом с Сохи:

– Не забудьте.

– Это разве мое?

– Наверняка подарок от поклонника. Вы просто перебрали, вот и не помните.

С этими словами мы покинули Сохи и лишь издалека украдкой наблюдали, как она осторожно открывает кипарисовую коробку.

– Сливы? – удивилась она.

Подул рассветный ветерок. Глаза Сохи на мгновение широко раскрылись, а потом сузились. С потерей второй половинки ее любовь никуда не делась.

Мы с Саволем развернулись и ушли из парка, надеясь, что этот последний привет из прошлого согреет сердце Сохи. Пересекутся ли вновь их пути с Мэхёном? Я подняла взгляд к ночному небу и с грустью подумала о далеком, неопределенном будущем. И ни с того ни с сего спросила, прямо как Сохи, когда ей было всего двадцать:

– Саволь, а у вас есть девушка?

Он молча уставился на меня, но уши его чуть покраснели.

* * *

Мэхён оставил в «Хвавольдане» в качестве платы за хвагвачжа не что иное, как баскетбольный мяч. Видимо, покойники расплачивались тем, чем больше всего дорожили при жизни. Однако «Хвавольдан» был вовсе не волшебным местом, а вполне реальным, официально зарегистрированным магазином. И я, продолжательница дела бабушки, была живым человеком. Вещами мертвецов счета за электричество не оплатишь.

– Отнесите эти вещи в ближайший храм, Хонсокса. Назовите имя вашей бабушки, там поймут.

– Они их купят?

– Сами узнаете. Вот вам урок на будущее: во всем всегда нужно разбираться самостоятельно.

Саволь объяснил, как добраться до храма, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать его совету.

В субботу днем я встретилась с Ирён. Мы с подругой давно не виделись. Я сказала ей, что никогда не была в храмах и мне страшно идти одной. Ирён с радостью вызвалась составить мне компанию. Мы легко оделись и, настроившись на долгую прогулку, отправились к храму Хонсокса. Утром прошел небольшой дождь, земля и деревья еще не успели высохнуть, поэтому по пути было прохладно. В воздухе стоял свежий аромат травы.

– Как тебе работается в «Хвавольдане»? Справляешься?

– Лучше не спрашивай. Раньше жилось гораздо легче.

– Бабушкина лавка тебя прямо закаляет, да? А что это в пакете? Баскетбольный мяч и платье?

– Нужно отнести их.

– В храм?

Поверит ли Ирён, если я скажу правду – что это дары мертвецов, полученные в обмен на сладости? Вряд ли. А даже если и поверит – это только все усложнит. Заботливая Ирён лишь встревожится, будет уговаривать принять меры: например, провести обряд изгнания духов или обратиться к шаману. Я решила, что лучше не вдаваться в подробности.

Стыдно обманывать подругу, но заставлять ее волноваться мне хотелось меньше всего.

– В храме эти вещи пригодятся.

Я попыталась обернуть все в шутку, улыбнулась, но Ирён насторожилась. К счастью, в этот момент ее внимание отвлек ресторан, где подают санчхэ пибимпап^[15], и она прекратила расспросы.

На пологий подъем ушло минут двадцать. Хорошо еще, что храм Хонсокса находился не на самой вершине.

– Ирён, нам бы не помешало больше тренироваться.

– Еще бы. Если в молодости не заниматься спортом, риск сердечного приступа возрастает.

– Ну и ужас!

– Ужас – это анализ состава тела, который показали мне вчера весы в зале. Хочешь глянуть?

Под такие самоироничные замечания мы продвигались вперед. Дышалось свободно. На лбу выступили капли пота, но я чувствовала себя бодро и, раскинув руки, глубоко вдыхала свежий древесный запах. Было так приятно, словно чья-то теплая ладонь ласково погладила меня по спине.

И вот перед нами возник храм.

– Ни души.

– Видимо, это не самое популярное место.

Храм утопал в ясном солнечном свете и тишине. Неясный аромат, подхваченный ветром, коснулся ноздрей.

Я направилась к административному помещению в левом углу двора, но, поскольку был выходной, служителей там не оказалось.

– Смотри, – Ирён кивнула в сторону главного здания. – Там монах.

За единственной открытой дверью храма в позе для медитации сидел монах. Он не шелохнулся даже при звуке наших шагов. С закрытыми глазами и расслабленным лицом, он излучал полное умиротворение.

– Достопочтенный монах, меня зовут Хон Ёнхва, я из кондитерской «Хвавольдан»...

Услышав мой голос, монах медленно открыл глаза:

– Вы внучка госпожи Юнок?

– Да. Вы знали мою бабушку?

Он повернулся и посмотрел на нас. Мы так и стояли у входа.

– Вы, должно быть, принесли вещи.

Его голос и взгляд были спокойны, как озеро в летний день. На мгновение фигура в монашеском облачении вдруг предстала передо мной с пугающей четкостью – как будто из другого, более яркого мира.

Я не знала, что ответить, поэтому молча протянула пакет. От монаха веяло таким покоем, что нарушать тишину не хотелось, и даже вещи, казалось, ждали от меня того же.

– Я все знаю. Не беспокойтесь.

Монах тут же поднялся и сказал, что даст мне то, за чем я пришла. Неужели Саволь говорил правду? Мы последовали за монахом в заднюю часть храма, где стояла маленькая стеклянная шкатулка для свечей, статуя Будды и большая кадильница. Вот откуда шел аромат, окутывавший весь храм Хонсокса.

– Зажгите по одной, – велел монах и протянул нам две палочки благовоний, чтобы мы вставили их в курильницу.

Поднялся серый дым, который быстро побелел и развеялся по ветру.

– Вы когда-нибудь думали о смерти?

– По пути сюда мы обсуждали сердечный приступ.

Я закрыла Ирён рот, чтобы она не наговорила ерунды: на такие серьезные темы не шутят. Но монах не пожурил Ирён за беззаботность.

– Здорово, что вы можете шутить о смерти. Вот она, молодость. Это значит, вы еще чисты сердцем.

– Мы обе уже давно взрослые.

– Чистота сердца не исчезает с возрастом.

С этими словами монах медленно вынул из пакета вещи и положил их на стеклянную шкатулку. Ношеное платье с гортензиями и потрепанный баскетбольный мяч казались неуместными в храмовой обстановке.

– После смерти душа человека какое-то время блуждает по земле. Обычно – сорок девять дней, а иногда и три года. Чем короче пребывание, тем лучше – так быстрее наступает перерождение.

Ирён была заинтригована странным рассказом, хотя стала прислушиваться к разговору только с середины и не вполне понимала, о чем шла речь.

– Вы имеете в виду обряд сорока девяти дней^[16] и трехлетний траур?^[17]

– Именно. Трехлетний траур соблюдают дети после смерти родителей, чтобы выразить благодарность и почтение. Максимальный срок пребывания души на земле – три года.

– А что произойдет, если душа задержится дольше отведенного срока?

– Ее исключат из списка на перерождение.

– То есть душа исчезнет навеки?

– Нет. Она просто выйдет из круга перерождений и будет вечно скитаться по земле, как ветер. Будда милосерден.

Я подумала о Мэхёне. Он пришел в «Хвавольдан» ровно через три года после смерти. Появись он на день позже, и уже не смог бы переродиться.

– Значит, кто-то должен торопить мертвецов?

Монах посмотрел на меня, прищурившись, и медленно кивнул. Он правда обо всем знает – и о том, чем я занимаюсь, и о том, с кем мне приходится иметь дело.

– Но, достопочтенный монах, представим, что человек умер и не успел побывать на свадьбе дочери... Разве у него не останется сожалений? Почему же сразу после сорока девяти дней он должен отправиться в следующую жизнь? На его месте я бы задержалась здесь на три, а то и на четыре года.

– Если человек прожил праведную жизнь, небеса даруют ему спокойствие и освобождают от тягот прошлого, чтобы путь к перерождению был легок. Так ведь правильно, да?

Голос монаха звучал тепло, окутывая меня, словно утешительное объятие. Тяжесть, спрятанная глубоко в моей душе, постепенно рассеивалась.

Значит, Хисук даровали следующую жизнь, свободную от сожалений. Какое облегчение.

На этом объяснения закончились, и монах взглянул на принесенные мной вещи. Он достал из складок маленький конверт и протянул мне. В нем была сумма, значительно превышавшая стоимость мяча и платья.

– Что это за деньги?

– Разве вы пришли не для того, чтобы обменять вещи на деньги? Такой порядок заведен с давних пор.

– Бабушка ничего не успела мне рассказать. Она не так давно умерла.

Монах, казалось, уже знал об этой новости. Он тихо сложил ладони в молитвенном жесте и поклонился – не мне, а в память о покойной бабушке. С переменой темы Ирён, деликатно отступив на пару шагов назад, стала разглядывать храм. Всем своим видом она показывала, что не подслушивает.

– «Хвавольдан» основали ваши предки по просьбе настоятеля нашего храма. Он сильно болел и почти лишился дара видеть духов умерших, но достойного ученика, которому он мог бы передать свою силу, так и не нашлось. Ваш род потому и взял на себя эту обязанность: в нем из поколения в поколение передавались сверхъестественные способности. А мы выплачиваем вознаграждение за помощь.

Монах забрал только баскетбольный мяч, а платье с гортензиями вернул.

– Оно вам еще пригодится, оставьте себе.

– Но владелица не сможет прийти за...

Даже после моих слов монах отказался забрать платье. «Еще пригодится», – повторил он, но когда и кому... Ладно, так уж и быть, я решила послушаться. Вдруг история этого платья еще не закончилась?

Мы тихо сложили ладони в молитвенном жесте и направили взгляд на статую сидящего Будды. Я получила ответы на свои вопросы и деньги. Пора было уходить.

Вдруг монах спросил:

– Вы уже встречались с Саволем, верно? – На его лице отразилась целая гамма эмоций. – Он хороший малый. Прошу, будьте к нему добры.

* * *

На обратном пути мы зашли пообедать в ресторан, который Ирён заприметила по дороге. Его даже на картах не было. Меню здесь в основном строилось на дарах гор – как это обычно бывает в заведениях, расположенных рядом с буддийскими храмами.

– Закажем тотхоримук^[18] и луковые блины? – предложила Ирён.

– Это же закуска к алкоголю. Значит, и макколли^[19] надо брать.

– Возьмем бутылочку?

– Нельзя, мне же еще ночью лавку открывать.

К нам подошла приветливая хозяйка. Она даже не стала записывать заказ, просто приняла его на слух.

– Вы из храма Хонсокса идете?

– Да.

– Будде бы понравилось, что молодежь ходит в храм.

И добавила, что Будда наверняка переживает, потому что с каждым годом прихожан становится все меньше. Протянув нам полотенца для рук, хозяйка направилась на кухню. Здесь было уютно. Мы словно оказались в гостях у старой знакомой или соседки. Мы открыли окно рядом со столом, и нас окутало умиротворение.

– Что это за обряд сорока девяти дней, о котором рассказывал монах? – с любопытством спросила Ирён.

Ей явно не терпелось узнать: она даже приподняла брови. Я огляделась, теребя полотенце в руках.

– Да так, просто монашеские байки.

– Нет-нет-нет, тут что-то не так. Уж не начала ли ты видеть мертвецов?

Я поднесла к губам стакан воды, но на этих словах поставила его обратно на стол и отвернулась к окну.

– Чушь.

– Ты разговариваешь с мертвецами, и те вещи на самом деле принадлежат им, что-то в этом роде, да?

– Прекрати сочинять!

– А парень по имени Саволь, о котором упоминал монах, наверняка шаман. Ха-ха, вот это было бы смешно!

Сейчас живую Ирён я боялась куда больше, чем любых мертвецов. Я залпом осушила стакан.

– Саволь – просто мой знакомый. Он помогает с лавкой.

– Тогда откуда монах о нем знает?

– Без понятия. Не задавай больше вопросов. Это не важно.

– А по твоему лицу видно, что важно.

– Ирён, прибереги свои детективные способности для вечернего просмотра «Нетфликса».

Ирён рассмеялась: мол, она просто глупо пошутила. Я засмеялась вслед за ней, хотя напряжение меня не покидало. Подруга была чертовски проницательна.

Если я расскажу Ирён, что на самом деле представляет собой «Хвавольдан», вряд ли что-то изменится, но это был бы непростой разговор. К тому же Саволь предупреждал, что раскрывать тайну посторонним – значит накликать на лавку беду. Пожалуй, лучше промолчать. Да и мертвые вряд ли обрадуются, если их прежняя жизнь станет предметом наших сплетен.

– В любом случае, Ёнхва, тебе бы подружиться с ним.

– С кем?

– С тем парнем, Саволем.

– Почему?

– Сказали же, он хороший малый.

Ирён медленно и тщательно жевала отварные черные бобы – одну из закусок. Я тоже положила фасолину в рот, поперекатывала ее между зубами и съела, но вкуса совсем не почувствовала: в голове роилось слишком много мыслей.

Откуда монах знает Саволя? Кто они друг другу? По словам монаха, мои предки провожали умерших в «Хвавольдане» еще задолго до бабушки – по просьбе настоятеля храма Хонсокса. Оставленные мертвецами вещи служили тому подтверждением и обменивались в храме на деньги. Вот почему лавка оставалась на плаву даже в тяжелые времена...

Значит, бабушка тоже знала про Хонсокса и общалась с монахом? Может быть, в храме она и познакомилась с Саволем?

Размышляя об этом, я положила в рот немного ростков сои. Даже простые закуски в этом ресторане были приготовлены с заботой и вниманием. Свежие хрустящие ростки гармонично сочетались с умеренно соленым соусом – идеально, чтобы разбудить аппетит.

– Вот, специально приготовила для вас побольше, – громко произнесла хозяйка, накрывая роскошный стол.

В центр она поставила тарелку с блестящим тотхоримуком, приправленным острыми огурцами. Мама с папой очень любили это блюдо. Увидев его на столе, я сразу же подумала о них. Родители уже, наверное, переродились, стали другими людьми. И забыли меня. Я прикусила нижнюю губу тайком от Ирён.

Тоска по родным походила на семейный обед по выходным: хоть и повторяется снова и снова, но каждый раз ощущается по-новому.

Ирён указала на бутылку макколли:

– Хозяйка, мы макколли не заказывали.

– Это за счет заведения.

– Ой, да вы что! Спасибо!

– Приходите к нам почаще.

Ирён разлила макколли по железным стаканчикам. Я взяла один, хотя обещала себе не пить.

Иначе я расплакалась бы.

– Ну, выпьем!

– Выпьем!

Мы чокнулись, и с мыслями о близких я глотнула макколли. Сладковатая брага мягко прокатилась по горлу. Наступило приятное опьянение. Блины был хрустящими, как печенье, от них исходил теплый аромат масла и зеленого лука. Я положила в рот пару кусочков желудевого желе. Упругая текстура, легкая горчинка, острая заправка с красным перцем, уксусом и сахаром. Этот вкус всегда возвращает меня к воспоминаниям об одном летнем вечере, когда мы с мамой, папой и бабушкой сидели за ужином в гостиной. Все смеялись и болтали.

– Ёнхва, ты чего так покраснела?

– Напилась.

– Краснючая, как Хван Чонмин!^[20]

– Точно.

Мы опрокидывали стакан за стаканом. Печаль, как и радость, – часть жизни, от нее никуда не деться. Быть взрослым значит сдерживать слезы, готовые вот-вот пролиться. Мне еще предстояло этому научиться.

Но спасибо, что в такие минуты я не была одна.

* * *

Среди бела дня наши лица пылали невообразимой краснотой. Насквозь пропахнув макколли, мы покинули ресторан, охваченные легким пьяным задором. Мы покачивались и держали друг друга за плечи, чтобы не упасть. Хозяйка даже не удивилась тому, как мы напились.

– Хорошо, что не надо идти на работу. Выходные – это супер! – громко воскликнула Ирён, довольная тем, что впервые за долгое время предалась дневному пьянству.

Она звала на второй раунд в караоке, а на третий – за мороженым. В голосе звучала та же решимость, что и у начальника, призывающего коллектив отправиться в горы.

– Нет. Мне нужно в «Хвавольдан».

– Заче-е-е-ем... Не открывайся сегодня.

– Так нельзя.

– Жалко...

– Встретимся в другой раз.

Ирён огорчилась, но спорить не стала.

– Тогда давай четко договоримся. Никаких «когда-нибудь», «куда-нибудь». Выберем день и место.

Хихикая, она взяла меня под руку и достала телефон. Я уже не первый раз обещала Ирён встретиться, а потом отменяла наши планы из-за лени.

– Хорошо. Чем хочешь заняться в следующий раз?

– Тебе же нравилось ходить на выставки. Я прямо сейчас куплю билеты.

Хотя из-за работы в «Хвавольдане» мне не хватало свободного времени, я винила себя в том, что уделяю подруге меньше внимания, поэтому протянула мизинец, чтобы скрепить обещание:

– Ладно, давай сходим на следующей неделе.

Ирён с радостью зацепилась своим мизинцем за мой. Мы купили два билета на временную выставку в Музее современного искусства, который частенько посещали раньше. Я хотела отблагодарить Ирён за то, что она всегда была рядом.

– Посмотрим выставку и устроим пикник на уличной скамейке.

– Отлично!

Глядя на яркую улыбку Ирён, я вспоминала, как на прощание улыбались мне мертвецы. Оказывается, даже мелочи могут осчастливить человека, поэтому мне не хотелось ничего делать спустя рукава – ни провожать покойных в последний путь, ни выполнять данные подруге обещания.

Мне хотелось сделать все правильно. Если мои поступки могут хоть немного кого-то обрадовать, я готова постараться. Почему-то я думала, что тогда мама, папа и бабушка, которые теперь где-то там, в мире без меня, вспомнят обо мне хотя бы на мгновение. И, может быть, скажут:

– Наша Ёнхва, какая же ты умница!

Глава 4. Третий покупатель. Данго с зеленым чаем

Прошло несколько дней. Ни покойники, ни Саволь так и не появились. Я специально держала стеклянную дверь нараспашку, якобы из-за жары, и в который раз вглядывалась в темное небо. Может, Саволь и не должен был прийти вовсе, а я уже нафантазировала себе что-то о совершенно незнакомом человеке.

Саволь создал тайну из ничего. Не ответил даже на простой вопрос, встречается ли он с кем-нибудь. Эти слова вырвались у меня случайно. Услышала историю Мэхёна и Сохи – и стало любопытно: вдруг у Саволя тоже есть любимый человек. Но он проигнорировал меня, так что теперь оставалось только гадать.

Да и вообще, к Саволю у меня накопилось много вопросов. О «Хвавольдане» и бабушке он толком ничего не рассказал. Бабушка была точно такая же: ревностно охраняла семейные секреты.

Обидно.

И тут за стеклянной дверью показались чьи-то ноги. Может, это Саволь? Я подняла глаза.

– У вас продается данго?

Не Саволь. Я постаралась скрыть разочарование.

– Сейчас его нет в наличии, но я приготовлю для вас, если хотите.

– Спасибо, я подожду.

Посетительница, девушка лет тридцати, посмотрела на часы. Она не отбрасывала тени – значит покойница.

– Уютно тут у вас, такой винтажный интерьер...

– Спасибо! Это моя бабушка постаралась. Она управляла кондитерской до меня.

– У нее хороший вкус.

– Бабушка была бы рада это слышать.

Девушка улыбнулась, не позволяя мне погрузиться в мрачные мысли. Похоже, поняла, что прежняя владелица уже сюда не заглянет.

Изящный рот, раскосые глаза, каштановые волосы без челки лежат естественной волной, неброский, но хорошо сидящий наряд, на шее – серебряный кулон в форме сердца. Покупательница выглядела очень изысканно.

Яркий стиль. Подобных ей ожидаешь встретить на улицах студенческого квартала. Как же странно видеть покойницу с такой жизненной силой.

Я развернула тетрадь с рецептами и поискала в списке нужный. Помню, как однажды ела данго дома. Рецепт нашелся быстро. Выглядел он не особо трудоемким: достаточно приготовить пару раз – и освоишься.

– Только можете сделать не с соевым соусом, а с зеленым чаем?

– Конечно, у меня есть маття.

– Чудесно. Тогда давайте так, пожалуйста.

– Сколько вам штук?

– Хм, сколько бы взять...

Девушка с веселой улыбкой принялась загибать пальцы. Ногти у нее были покрыты бежевым лаком того же оттенка, что и тени в уголках глаз. Безупречный маникюр идеальной формы без единого скола или заусенца. Ухоженные, чистые руки. «Какая красота», – подумала я.

– Что это вы так смотрите? – поинтересовалась девушка, протянув мне руку.

– Ой, простите! Просто задумалась. Я пока не привыкла к общению с мертвецами.

– Ничего страшного. Это приходит с опытом.

Что же с ней случилось? Какую жизнь она прожила? Я осторожно взяла ее за руку, зная, что вскоре передо мной откроется целый новый мир.

– Меня звали Ким Чонмин, и мне было двадцать восемь лет.

– Хорошо, Чонмин. Позвольте мне на минутку окунуться в ваши воспоминания.

– Конечно.

Чонмин была удивительно решительна. Без лишних разговоров она сразу перешла к делу. Я молча закрыла глаза.

* * *

– Ах, как много дел!

Утром выходного дня Чонмин и Сумин собирали вещи. По всему полу гостиной их маленькой двухкомнатной квартиры были разложены художественные принадлежности.

– Сумин, ты что, не помыла кисти номер семь?

– Ой, забыла. Возьму тогда шестые.

Бывшие однокурсницы по художественной академии, они сразу после выпуска стали вместе снимать квартиру, а сейчас готовились к мастер-классу по рисованию для детей в парке неподалеку. Чонмин составила отличную заявку, и благодаря этому подруги выиграли грант и получили по двести тысяч вон от районного управления на его проведение.

Рассеянность Сумин, нередко допускавшей промахи, раздражала Чонмин. Она выпила холодной воды и пару раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться.

– Сумин. Давай будем делать все медленно, аккуратно.

– Э? А, да, конечно. Что там еще надо было положить?

– Не спеши, говорю.

– Что же, что же... А, стаканы!

Сумин потянулась к стаканам для мытья кистей, но случайно наступила на пакет с кисточками номер шесть. Он тут же порвался. Чонмин сжала губы и, чтобы сдержаться, мысленно вывела у себя на груди иероглиф «терпение».

Ким Сумин и Ким Чонмин. Почти тезки и лучшие подруги с двадцати лет. Порой казалось, что различить их можно лишь по одному слогу в имени – так тесно переплелись их жизни, так много у них было общего.

Обе без поддержки родителей поступили на факультет изящных искусств, после которого, как говорили все вокруг, работу им не найти. Обе с виду казались общительными, но на самом деле были интровертами. Обе обожали жареную курицу. Даже рост у них был одинаковый: сто шестьдесят три сантиметра.

Подруги отличались только творческой манерой: Сумин мастерски работала кистью и карандашом, а Чонмин хорошо владела цифровыми техниками. Несмотря на то что они учились на одном факультете, каждая придерживалась собственного стиля и опиралась на свои сильные стороны. Они вместе жили и вместе рисовали. Каждая видела в другой не соперницу, а напарницу, дополняющую ее.

– Сумин, ты все собрала? Давай еще раз хорошенько перепроверим.

– Кисти, альбомы для рисования, краски, салфетки... Кажется, все!

– Уверена?

– Вроде бы.

– Никаких «вроде бы», проверь.

Чонмин была аккуратной и обстоятельной, но часто переживала по пустякам. Зато рассеянная и неорганизованная Сумин всегда оставалась жизнерадостной. Так они и жили вместе, компенсируя недостатки друг друга, с тех пор как окончили академию. Сейчас им было по двадцать восемь лет.

На мероприятиях вроде сегодняшнего важно уметь хорошо рисовать на бумаге, поэтому Чонмин контролировала, чтобы Сумин ничего не упустила.

– Я все собрала. Теперь точно уверена! – Сумин с улыбкой подняла большой палец вверх.

Даже после этого Чонмин все равно не успокоилась, но дольше тянуть уже не было времени: пора выходить.

Подруги поспешно сунули ноги в белые кроссовки, купленные в супермаркете по акции «1+1». Если этот мастер-класс пройдет хорошо, управление с большой вероятностью поручит им проводить такие мероприятия и в будущем. Пока они спускались в лифте, Чонмин подсчитывала:

– Заплатим в этом месяце за газ и электричество, а также вычтем расходы на еду...

– Чонмин, давай сегодня закажем курицу?

– На страховку, на ремонт бойлера...

– «Пан-пан»^[21], а?

– Нет, – с сожалением ответила Чонмин, когда закончила с расчетами. – В этом месяце нам нужно минимум триста тысяч вон, не считая денег на аренду.

Сумин погрустнела, лицо ее вытянулось, как на картине Мунка «Крик».

– О не-е-ет! Моя курочка.

Они едва сводили концы с концами, хотя обе работали.

– Может, прикинемся, что спятили, и не будем платить за квартиру в этом месяце?

– Не платить за квартиру, чтобы поесть курицы? Ты в своем уме?

– Или давай разок не заплатим за электричество?

– Ты вообще не думаешь о будущем.

– Трудящийся достоин еды! Почему я должна быть исключением?..

Сумин пыталась задобрить подругу, на которой лежала вся ответственность за бюджет, но принципиальная Чонмин ни на секунду не поддалась и тут же показала приложение для учета расходов. Все было подсчитано, в этом месяце они ушли в минус. Сумин не переставала хмуриться вплоть до выхода из лифта.

Чонмин смягчилась:

– Зато конец года у нас будет шикарный. Благодаря всем этим усилиям.

– Я уже в это не верю.

– Как только устроим выставку, будешь на крыльях летать от счастья.

– Ну, это да.

У девушек была причина потуже затянуть пояса.

После выпуска им так и не удалось открыть персональную выставку из-за проблем с деньгами. И в этом году они твердо решили, что не будут тратить заработанное на что попало, а в декабре арендуют галерею и выставят свои работы. Они сошлись во мнении, что если уж и устраивать выставку, то пусть она будет по-настоящему достойной, и прикинули, какие затраты им предстоят. Учли все: аренду галереи, транспортировку работ, закупку необходимых материалов. Сумма получилась внушительная – но вполне реальная. В едином порыве они решили ужаться в тратах и начать копить.

– Сумин, ну не расстраивайся ты так. Просто пока есть хоть немного времени, надо постараться...

– Опять двадцать пять! Знаю, что ты сейчас скажешь.

– И что же?

– Ну это...

И девушки воскликнули в один голос, словно между ними за годы установилась телепатическая связь:

– Время – деньги! Нельзя тратить ни минуты!

Они держались молодцом даже в стесненных обстоятельствах. Помогали слаженность и взаимная поддержка.

С погодой им повезло. Ласково пригревало солнышко, за высоким бордюром зеленела сочная трава. Идти бок о бок по узкому тротуару вдвоем было тесновато, зато на душе царили простор и свобода, как в чистом поле. Под приглушенный гул города подруги шагали с сумками, набитыми художественными принадлежностями.

Хотя Сумин и Чонмин жили в одной квартире и общались каждый день, темы для разговора не иссякали. Они болтали без умолку: о том, что вчера ели на обед, какую собачку видели на улице, как дела у знакомых из академии. Девушкам никогда не было скучно вдвоем. Им хватало друг друга, новых знакомств они не искали.

– Как думаешь, много сегодня детей придет?

– Сказали, где-то человек тридцать.

– Ну, считай, нам крышка.

Под большим шатром в парке уже собрались стайки малышей. И вот перед этими «цыплятами» появились Сумин и Чонмин. Чонмин умело завладела вниманием детей и начала рассказывать о мастер-классе, пока Сумин торопливо раскладывала на столе принадлежности для рисования.

Благодаря слаженной работе художниц и их четким указаниям дети быстро погрузились в творческий процесс. Один ребенок изобразил по памяти клен, второй – взрослую нелепую женщину, вероятно маму, третий – проходившую мимо кошку.

– Учительница, он пролил воду!

– Я уберу.

В одной стороне шатра Сумин подметала и вытирала, чтобы дети могли спокойно рисовать, и при этом подсказывала им.

– Учительница! Как нарисовать солнце?

– Рисуешь желтый круг...

– Почему солнце – это круг? Мы же его никогда не видели даже, слишком ярко.

В другой стороне то же самое делала Чонмин. «Учительница, что это? А что он нарисовал?» Вопросы сыпались отовсюду. Подруги еле держались, но не позволяли себе расслабиться.

Минут через сорок первые шедевры были готовы, и к шатру стали подтягиваться взрослые. Сумин и Чонмин подходили к малышам, которые закончили рисовать, хлопали им и не скупились на похвалу. Детки мило радовались, словно щенята. Почти все разошлись со своими родителями, за столом осталась только одна девочка.

– Почему ты не идешь домой? Еще не дорисовала? – спросила Сумин.

– Нет.

– Как красиво! Это ты с бабушкой?

– Да. Она моя семья.

Подошла Чонмин, и Сумин прошептала, что за девочкой пока не пришли. Ее следовало побыстрее отправить домой – им еще вещи собирать, – но Чонмин не стала ее торопить. Сумин продолжала говорить с девочкой, чтобы та не чувствовала себя брошенной.

– А что это за кружок между тобой и бабушкой?

– Это наша кошка.

– А-а. Смотри, я покажу, как нарисовать кошку.

Сумин изобразила кошачью морду рядом с рисунком девочки. Та повторила за ней и страшно обрадовалась, что теперь кошка получилась у нее гораздо лучше прежней. Сумин погладила девочку по спине.

– Чем больше рисуешь, тем лучше получается. Старания всегда вознаграждаются, поэтому, если хочешь что-то нарисовать, никогда не бросай, как бы трудно ни было.

– Хорошо!

Девочка разулыбалась, но у Сумин на душе было горько. Старания всегда вознаграждаются. Как бы не так! Они с Чонмин не понаслышке знали, как часто искусство сводит на нет упорный труд. Им было уже по двадцать восемь, рисовали они хорошо, но по выходным по-прежнему хватались за любую халтуру – искусство искусством, а жить на что-то надо.

Вскоре за девочкой пришла бабушка.

– Прошу прощения. Заходила в магазин по дороге, – сказала она и, увидев, что внучка осталась последней, смутилась: – Извините, что задержалась. Вот, возьмите.

– Нет-нет, ничего страшного!

– Вот, дома поедите. Тут немножко.

Старушка протянула им курицу тхондак^[22] с рынка. Сумин сначала колебалась, но потом с удовольствием приняла подарок. Бабушка еще раз поблагодарила девушек за то, что приглядели за внучкой, и они ушли домой. До самого ухода девочка сияла от радости.

Подруги запоздало принялись за уборку: вытирали пятна краски влажными салфетками, собирали мусор. Запах курицы дразнил нос, пока они второпях приводили площадку в порядок. Сумин так проголодалась, что слюни потекли: она еле сдерживалась, чтобы не наброситься на еду. К счастью, с уборкой было быстро покончено.

– Сумин, что нарисовала та девочка?

– Семью.

– Семью часто рисуют. Особенно дети.

– Не только дети.

Подруги выходили из парка с приятным чувством выполненного долга.

* * *

Сумин не скрывала восторга от внезапно доставшегося угощения.

– Сегодня судьба решила устроить нам праздник! В такой день будет преступлением не съесть десерт.

– Ладно, но только что-нибудь подешевле.

– Тогда нам одна дорога – в лавку «Тток от Сунён»!

Набитые под завязку рюкзаки тянули плечи, но шагалось легче обычного. Мастер-класс закончился в самый разгар дня, и спины девушек взмокли от пота. Впрочем, это не испортило им настроения. Подруги продолжали болтать о том же, о чем и по пути в парк, тема им не наскучила.

«Тток от Сунён» был единственным магазином сладостей возле дома. В отличие от модных западных десертов, тток простой, дешевый и радует разнообразием. Лавка называлась по имени хозяйки – Сунён. Она готовила тток так же, как жила: без суеты, просто и по-домашнему – и именно за это его любили местные. Среди всего ассортимента любимым видом ттока Сумин и Чонмин было данго.

– Сумин, глянь сюда! Появилось данго с новым вкусом.

– С зеленым чаем? Давай его купим, стоит всего три тысячи вон.

Чонмин по предложению подруги взяла упаковку данго с зеленым чаем. Обычно они выбирали соевый, он стоил две тысячи вон. Разница небольшая.

Тут Чонмин пришло сообщение:

О внесении доплаты за аренду галереи.

Здравствуйте! Это галерея «Голд». Просим вас произвести доплату по ранее оформленному бронированию. Поскольку конец года относится к сезону повышенного спроса, к стоимости аренды применяется надбавка. Однако оплата была внесена вами по тарифу сезона низкого спроса, без учета надбавки.

Обращаем ваше внимание, что в случае неоплаты бронь будет аннулирована...

Чонмин открыла на телефоне договор аренды. Вдруг сообщение отправили по ошибке? К сожалению, никакой ошибки не было. На низкий и высокий сезоны действовали разные тарифы, и выбранный ими период приходился на сезон повышенного спроса. Даже скрупулезная Чонмин не была застрахована от промахов: она действительно оплатила аренду по тарифу низкого сезона. Разница составляла четыреста тысяч вон. Как раз столько они заработали сегодня совместными усилиями.

– Что такое? От кого сообщение?

– От галереи. Пишут, что нужно доплатить за аренду.

– И сколько?

– Четыреста тысяч.

– Что? Это же весь наш сегодняшний заработок улетит в трубу.

– Ничего не поделаешь. Придется заплатить. Я сейчас переведу им.

– Может, ну ее? Откажемся от галереи «Голд» и снимем небольшое помещение на окраине Сеула?

Галерея «Голд» располагалась в оживленном районе, в нее часто заглядывала молодежь. В дальнейшем это могло принести ощутимую отдачу: рост узнаваемости и интереса к их работам. Ходили слухи, что сотрудники ведущих агентств приезжают в галерею для поиска новых талантов. Девушкам было уже далеко за двадцать, но их до сих пор не знали в художественных кругах. Они давно ждали переломного момента. Возможно, отчаяние и подтолкнуло подруг вложить все, что у них было, в аренду галереи «Голд».

С другой стороны, порой у Сумин и Чонмин закрадывались сомнения: а не переоценили ли они себя? Это ведь как если бы малоизвестная рок-группа устроила концерт на большом стадионе. Выставка в престижном месте вовсе не гарантировала им достаточный поток посетителей. Не слишком ли опрометчиво они забронировали пространство, где обычно выставляются только именитые художники, лишь из желания доказать себе что-то? Подобные вопросы знакомы всем творцам, еще не добившимся признания.

– Лучше сделать и пожалеть, чем жалеть о несделанном. Это всего касается. – Чонмин старалась не поддаваться тревоге. – Давай попробуем данго с зеленым чаем в другой раз?

– Жалко, конечно, но ладно.

Ничего не поделаешь, сейчас подруги не могли позволить себе потратить три тысячи вон. Из тех же соображений они хотели отказаться и от соевого данго, но нужно же было все-таки хоть чем-то себя сегодня порадовать? Чонмин и Сумин решили довольствоваться тем, чем и всегда. Подруги умели не только экономить, но и находить компромиссы.

Вернувшись домой, они приняли душ, разложили маленький столик на двоих и достали подаренную бабушкой курицу. Та не сильно остыла – в самый раз. Чонмин хрустела маринованной редькой, которая шла вместе с курицей, и планировала завтрашний день:

– Завтра понедельник, у меня урок в художественной школе, а потом дома еще заказ доделывать – буду раскрашивать иллюстрацию. Поможешь с цветом?

– Хорошо. Давненько я не брала в руки планшет.

– Сейчас большой спрос на диджитал, так что тебе тоже стоит привыкать рисовать на планшете.

– А по-моему, это неудобно.

– Хочешь зарабатывать – придется с ним подружиться.

– Да не нравится мне диджитал, а ты заставляешь меня ради денег. Ты еще хуже моей матери.

Стоило Сумин подумать о предстоявшей работе, как разболелась голова. Говорят, чем больше трудностей – тем полнее жизнь, хотя от этого знания проще не становится.

– Переела?

Сумин почесала голову, отложила куриную ножку и постучала себя кулаком по груди:

– Что-то мне нехорошо...

– Опять тошнит?

Сумин так и не смогла доесть и в итоге бросилась к унитазу. Чонмин быстро отодвинула стол и с беспокойством достала средство для улучшения пищеварения. Словно собака в ожидании хозяина, она стояла перед закрытой дверью ванной.

В последнее время Сумин нередко рвало. Симптомы усиливались, когда разговор заходил на неудобные темы. К тому же Сумин то и дело засиживалась допоздна, потому что ей приходилось работать над ненавистными цифровыми иллюстрациями. Чонмин чувствовала себя виноватой: из-за ее стремления заработать страдала подруга.

Все мысли о работе, о деньгах, о будущем. Очевидно, это тяготило Сумин. К сожалению, от этих проблем невозможно было отмахнуться, поэтому Чонмин старалась хотя бы за едой не поднимать болезненные темы. Но все чаще, как и сегодня, слова сами срывались с языка.

– Это все из-за меня...

Чонмин стыдилась своего стремления к деньгам. В голове постоянно только и крутилось «деньги-деньги-деньги». Ей самой было сложно принять, что она действует на нервы Сумин, единственной и самой близкой подруге.

– О-ох...

Сумин, прополоскав рот, наконец вышла из ванной. Обеспокоенная Чонмин поспешно протянула ей лекарство:

– Сумин, может, тебе к врачу пойти?

– Эй, мы же экономим.

– Тебя вечно тошнит, вдруг это что-то серьезное?

– Желудок и правда частенько побаливает.

– Вот видишь! Надо скорее сходить провериться. Как бы мы ни экономили, глупо из-за этого нажить болячку.

Чонмин погуглила, сколько будет стоить обследование в ближайших больницах. Первичный прием плюс гастроскопия – выходило по меньшей мере сто тысяч вон.

Взглянув на экран телефона, Сумин отвергла затею с врачом:

– Очень дорого.

– Сто тысяч вон не такая уж неподъемная сумма.

– Не сто, а двести.

– Почему?

– Тебе тоже надо пройти обследование. Мы вместе зарабатывали, не могу же я только на себя все потратить.

– У меня с желудком нет проблем. – Чонмин открыла упаковку с данго и положила одно в рот. Сладковатое, с солоноватым послевкусием, это лакомство всегда идеально подходило на десерт. – Смотри. Я-то, в отличие от тебя, спокойно ем.

– Ты же сейчас одна все съешь? Оставь мне!

– Нет. Тебе нельзя.

– Почему?!

– Я конфискую их, пока не пройдешь обследование.

Сумин и Чонмин, словно позабыв о недавнем разговоре, затеяли шутливую перепалку из-за данго. Сплоченные как сестры, они сносили все невзгоды, которые так часто вторгались в их повседневную жизнь. У обеих не было родных братьев и сестер, они не поддерживали близких отношений с родителями: тем тоже приходилось нелегко.

Так что семьей они считали друг друга. И беспокоились друг о друге больше, чем о кровных родственниках.

Добиться успеха они тоже хотели вместе.

– Я сейчас же запишу тебя в больницу, не откладывай. А для заказов найму помощника.

– Хорошо. Я пройду обследование.

«Не хочу, чтобы ты болела и беспокоилась» – думала одна о другой. Широкая душа не знает одиночества – даже в бедности.

* * *

У Сумин обнаружили полипы в желудке. Казалось бы, такая ерунда, но врач настаивал на срочной операции.

Сумин в панике позвонила родителям узнать, действителен ли ее страховой полис, но те сообщили, что аннулировали его год назад: у них тоже туго с деньгами. А Сумин по молодости считала, что медицинская страховка ей не потребуется, и, конечно, не продлила ее, поэтому сейчас она должна была заплатить за лечение всю сумму целиком.

– Может, потом? Подумаешь, чувствую себя порой не очень. Вдруг все само пройдет...

Сумин хотела отложить лечение, Чонмин же настаивала на немедленной операции. Каждая беспокоилась о другой больше, чем о себе.

– Сумин, до операции тебе нужно отдохнуть.

– А работа?

– Я все возьму на себя.

– Ты справишься? У тебя и так мно...

– Это не обсуждается.

Так, пока Сумин отдыхала, Чонмин вела занятия в художественной школе за себя и за подругу. Ученики нормально восприняли смену учительницы, да и работа оказалась легче, чем ожидала Чонмин. Дома она выполняла заказы на иллюстрацию. Чонмин обещала Сумин найти помощника, но соврала: из экономии она работала сама и ночи напролет не выпускала из рук стилус.

«Еще чуть-чуть поднажму и все успею».

Хорошо это или плохо, но Чонмин выдерживала новый ритм жизни. Пока Сумин отдыхала и заботилась о своем здоровье, она ложилась в четыре утра и в девять уже вставала, чтобы снова вернуться к работе. Чонмин начала заниматься искусством из чистой любви к нему. Иногда работа выматывала ее, но не могла сломить дух.

– Мне получше, так что я вернусь к урокам.

– Никуда ты не пойдешь до операции.

Чонмин не хотела, чтобы Сумин работала в таком состоянии. Несмотря на сопротивление, она уложила подругу на кровать и подоткнула одеяло.

– Вот поправишься, тогда и вернешься.

– А как быть с деньгами, если я продолжу валяться без дела?

– Скоро получим оплату за заказы с фриланса.

– Нужно же еще помощнику заплатить...

Сумин затошнило. Возможно, из-за рисовой каши, которую она съела днем. Испуганная Чонмин протянула ей салфетку, но Сумин бросилась к туалету. Чонмин смотрела на подругу с порога ванной и едва сдерживала слезы. Сумин прижала руку к губам, окрашенным алой кровью, и улыбнулась, чтобы показать: все хорошо.

Она попыталась отослать подругу в комнату – мол, сейчас только прополощет рот и придет, но Чонмин не могла просто взять и уйти. Она стояла и беспомощно теребила рукав.

Обе пытались выразить свои сожаления, но слова застревали где-то на полпути. На языке оставалась горечь и липкость, как после неудачно приготовленного данго.

* * *

К счастью, операция прошла благополучно. Врач порекомендовал Сумин остаться в больнице еще на два дня. Чонмин уверила ее, что беспокоиться не о чем: за два дня госпитализации они уж как-нибудь расплатятся.

Сумин впервые в жизни надела больничную пижаму и все никак не могла заснуть – пялилась в потолок и бормотала какую-то ерунду:

– Как только меня выпишут, буду работать в три раза больше.

– У нас даже столько работы нет.

– Тогда в два с половиной.

Чонмин, сидя в палате подруги, продолжала рисовать иллюстрации на своем айпаде. Она не говорила Сумин, что на самом деле взяла еще один заказ, срок сдачи которого был уже на носу. Напряженно работать и при этом притворяться, что работы немного, оказалось сложнее, чем Чонмин себе представляла.

– Что хочешь поесть, когда тебя выпишут?

– Мм... А, данго!

– Тогда давай отпразднуем твою выписку данго с зеленым чаем.

– Скорее бы!

Чонмин быстро водила стилусом по экрану и думала, что на этот раз обязательно купит Сумин данго с зеленым чаем. Пока только разговоры о пустяках помогали унять вину и неловкость, повисшие между подругами. Время от времени Чонмин широко улыбалась от гордости за подругу, которая стойко перенесла операцию, и при этом не переставала двигать правой рукой.

– Сегодня вечером тоже ведешь занятия? Как закончишь, сразу иди домой и отдохни. Я побуду здесь одна.

– Точно?

– Конечно.

Сумин попросила Чонмин заботиться о себе и хорошо питаться. Та нехотя кивнула и вышла из больницы.

К сожалению, времени на ужин у Чонмин уже не было, но она даже обрадовалась, что так получилось: не придется тратить деньги. Голод – ничто по сравнению с болью, пережитой Сумин. К тому же не хотелось наслаждаться едой в одиночку, пока подруга восстанавливается после операции и вынуждена давиться больничной стряпней.

Чонмин вспомнила, как в детстве после смерти мамы отец сказал ей:

«Теперь ты должна заботиться о других, а не принимать заботу».

Так он намекал, что из-за финансовых трудностей не сможет поддерживать творческие начинания дочери и она должна разделить с ним бремя главы семьи. Тогда Чонмин только безропотно кивнула.

«Да, теперь мне есть о ком заботиться».

Чонмин была ответственной – и в этом заключалась ее самая большая беда.

Из больницы она направилась прямиком в школу. Во время занятия Чонмин шмыгала носом. Вдруг один из учеников испуганно указал на уголок листа бумаги:

– Учительница, у вас кровь...

Из носа Чонмин капала алая жидкость.

– Прости. Я дам тебе другой листок.

Чонмин смяла бумажную салфетку и кое-как заткнула ей нос. Девушка не хотела смотреть правде в глаза. В последнее время она сильно уставала, у нее часто болела голова. Но даже если Чонмин и больна, то кто же будет за нее работать? «Спасибо, только кровь из носа, а не что похуже», – успокаивала она себя, поспешно запив таблетку обезболивающего, пока не успела разболеться голова.

Две ученицы с тревогой посмотрели на Чонмин, но все же не удержались от шутливых комментариев:

– Учительница, вы подумали о чем-то непристойном?

– У учительницы Чонмин пошла кровь из носа от неприличных мыслей!

Их детская непосредственность даже обрадовала Чонмин.

– Минчжи и Чуён, сегодня останетесь после уроков, минут на тридцать.

Виновницы протестующе закричали. Чонмин на мгновение забыла об усталости. До конца занятия пришлось еще три-четыре раза сменить салфетку, которой она зажимала нос. Но это того стоило, ведь Чонмин занималась добрым делом: рисовала, учила детей и заботилась о подруге.

* * *

В день выписки врач предупредил Чонмин, что впредь Сумин нужно внимательно следить за питанием, в противном случае ей грозит рецидив или даже развитие рака желудка. Услышав эти страшные слова – «рак желудка», – девушки невольно выпрямились и, напряженные, вышли из больницы.

– Эх, курочку-то теперь мне нельзя.

– Пока да.

– А что тогда можно?

– Твенчжангук^[23] с капустой, ссампап^[24] с капустой, капустный суп, рагу из капусты...

– Фу! – замахала руками Сумин; аппетит у нее уже напрочь пропал.

Чонмин бросила взгляд на ее запястья: до чего же та исхудала. Она намеревалась кормить подругу капустой до отвала – авось вес наберет. Тайком от Сумин она добавила побольше капусты в корзину онлайн-магазина.

Тут они дошли до лавки «Тток от Сонён», и Чонмин решила выполнить свое обещание.

– Возьмем данго с зеленым чаем.

Она хотела хотя бы в честь выписки угостить подругу чем-то кроме капусты. Но как только Чонмин потянулась к упаковке, Сумин ее остановила:

– Я тут подумала, давай сегодня купим данго с соевым соусом?

– С чего это вдруг?

– Хочется чего-нибудь соленого.

– Да не может быть. Ты же мечтала о данго с зеленым чаем. – Чонмин заметила, что Сумин выглядела мрачнее обычного, и добавила: – Ничего страшного. Потратим сегодня на тысячу вон больше.

– Нет. Сегодня я хочу данго с соевым соусом.

Чонмин удивилась, что Сумин внезапно передумала, но спорить не стала.

На самом деле Сумин обратила внимание на руки подруги. На правом запястье – хоть его и прикрывал рукав – виднелся небольшой обезболивающий пластырь: видимо, из-за огромного количества работы у нее разболелась рука. Осознав это, Сумин не могла, как ребенок, требовать сладостей, хотя ей все так же хотелось попробовать данго с зеленым чаем, да и разница всего в тысячу вон по-прежнему казалась ей несущественной.

«Как же ты настрадалась из-за меня».

Сумин хотелось быть для Чонмин подругой, а не обузой.

* * *

Как только Сумин поправилась, девушки стали работать вдвоем, как раньше, и продолжили копить. Наконец деньги для проведения выставки были собраны. Подруги не расстраивались из-за свалившихся неурядиц и с нетерпением ждали будущего.

Наступил июль. Таблетки от желудочной и головной боли глотались горстями, словно леденцы.

Сумин и Чонмин работали теперь ровно столько, чтобы минимально хватало на жизнь, и дополнительные заказы не брали. Пришло время вплотную заняться подготовкой к выставке. Они арендовали небольшую подвальную мастерскую рядом с домом и перенесли туда художественные принадлежности.

Темой совместной выставки выбрали переосмысление восточных легенд: художницы переводили старинные корейские сказания на язык современной живописи. Сумин и Чонмин, опираясь на различные источники, задумали создать работы, совершенно непохожие друг на друга.

Сумин, жуя мармелад, подошла к столу Чонмин. Он был завален референсами.

– Выбрала что-нибудь?

– Да. Легенду о красной скале.

– О красной скале? Сразу картинка вырисовывается...

– Скажи? Это история из эпохи Чосон. Рассказывают, будто однажды в горах загорелась алым огнем огромная скала. В тот момент по склону поднимался слепой старик. Он почувствовал жар и, хотя ничего не видел, изо всех сил пытался потушить огонь. Старику это удалось, но он получил серьезные ожоги. Дух скалы узнал об этом и в благодарность щедро вознаградил старика.

– И что он ему дал?

– Способность видеть невидимое! С тех пор потомки того старика из поколения в поколение обладают этим даром и с его помощью приносят людям утешение.

– Своего рода героическая история, получается? Удивительно.

– Что удивительно – так это та выжженная красная скала. Говорят, она до сих пор существует. Люди, которым помогли потомки старика, построили в том месте храм.

– А как называется этот храм?

Чонмин с головой зарылась в книги и документы в поисках хоть каких-нибудь сведений, но везде приводилась только легенда. Название храма нигде не упоминалось.

– Не знаю. Да это и не важно.

– Ну да.

Чонмин аккуратно разложила переворошенные материалы, и Сумин незаметно добавила к ним свои находки.

– А я тут узнала одну мрачную легенду.

– Страшилка? Интересно!

– Слышала о законе обмена душ?

– Нет...

– Прозвучит пугающе, но с давних времен считается: если спасаешь одного человека, то кто-то другой должен умереть. Вот почему нельзя легкомысленно вмешиваться в чужую судьбу.

– Ужас какой! Уверена, что сможешь это изобразить?

– Конечно.

Сумин, явно довольная собой, показала референс с жутким изображением:

– Скорее бы год подошел к концу. Хочу, чтобы как можно больше людей это увидели.

– Все будет отлично.

– А потом, когда заработаем кучу денег, что ты сделаешь в первую очередь?

– Да просто... Стану жить, как другие люди.

Сумин и Чонмин сели за стол и приступили к работе. В подвале не было окон, потому подруги не видели ни солнца, ни луны, но круглосуточный свет люминесцентных ламп не давал им погрузиться в уныние. Они все время поддерживали друг друга, невзирая на голод и мучительную головную боль. Иногда смотрели в соцсетях на яркие фотографии успешных однокурсников и ощущали жалость к себе, к тому, как они из кожи вон лезут ради одной-единственной выставки. Чонмин мечтала как-нибудь тоже попробовать салонный маникюр, который делали ее богатые знакомые, чтобы расслабиться. Девушки не отпускали кисти – и крошечную надежду на жизнь, в которой они смогут наслаждаться своим делом. Звучала то любимая песня Сумин, то любимая песня Чонмин. В мастерской не переставая играла музыка.

Процесс шел гладко. Они успели закончить несколько работ, достойных выставочного пространства. Наметились и композиция, и маршруты передвижения зрителей. Оставалось только придумать, как объединить их стили. А тем временем стремительно пустели банковские счета – так быстро утекает вода через трещину на дне чашки.

Когда лето сменилось осенью, первой об их плачевном положении задумалась Чонмин. Она вновь вернулась к старым подсчетам: урезать расходы на художественные принадлежности? Или на еду? Где и как еще можно сэкономить? Никаких лишних трат, ни одной дыры в бюджете – а деньги все равно исчезали сразу после поступления.

Вдруг громкий голос, резко, словно ножом, оборвал ее мысли – Сумин распахнула дверь мастерской:

– Чонмин, вот это новость! – Пропустив приветствие, она сразу перешла к делу и показала подруге сообщение. – На нашу выставку собираются прийти люди из «Золотого фонда».

– Мы же еще даже не давали рекламу, откуда они узнали?

– Ынхи работает у них стажером. Она передала наши портфолио и сообщила даты выставки. Кажется, они заинтересовались. Вот классно-то, да?

«Золотой фонд» играл важную роль в мире искусства благодаря щедрым спонсорским программам. Каждый год он открывал молодых талантливых художников и не только оказывал финансовую поддержку, но и организовывал совместные проекты, устраивал встречи с признанными мастерами, вкладывал силы в развитие новичков. Тем не менее фонд был известен своей взыскательностью и требовательностью. Часто портфолио оставались без ответа, а приглашения на персональные выставки даже успешных художников редко удостаивались отклика, поэтому намерение представителей «Золотого фонда» прийти на их выставку – очень хороший знак. Даже если они не окажут Сумин и Чонмин поддержку, их визит привлечет внимание других организаций.

– Ну чего ты?..

– ...

– Да что такое... Ты что, плачешь?

Чонмин никогда не теряла самообладания, но сейчас ее глаза покраснели.

Сумин в порыве чувств крепко обняла подругу.

– Эй? Чонмин, ты...

Пока та вытирала слезы радости, лицо Сумин внезапно посерьезнело.

– У тебя кровь...

Чонмин лишь улыбнулась и зажала нос. На фоне такой замечательной новости кровотечение казалось пустяком.

– Может, все-таки сходишь в больницу? Хоть капельницу поставить.

– Подумаешь, кровь из носа...

Сумин взволновала внезапная бледность подруги, но светлая улыбка Чонмин быстро развеяла тревогу. «Да, выставка стоит того, чтобы выкладываться на полную, несмотря на усталость», – заключила она, собрав волю в кулак. Горячая решимость Сумин передалась Чонмин без слов, одним только взглядом.

* * *

Наступил октябрь, осень была в самом разгаре. Участившиеся носовые кровотечения все-таки заставили Чонмин обратиться к отоларингологу.

– Никаких отклонений я не вижу.

Специалист тщательно осмотрел Чонмин, но ничего не обнаружил. Обычно носовые кровотечения возникают из-за повреждений слизистой оболочки или слабых кровеносных сосудов, но у Чонмин с этим все было в порядке.

– Как часто это происходит?

– В последнее время где-то раз в два дня.

– Слишком уж часто.

– Наверное, от усталости?

– Вряд ли. Усталость на нос не влияет. Значит, в организме есть другая проблема. В редких случаях это может быть связано с нарушением работы сенсорных нервов. Я выпишу вам направление, сходите на обследование в крупную клинику. Не пускайте на самотек.

Чонмин рассеянно кивнула и поднялась с места. Врача насторожило ее равнодушие, и он беспокойно добавил:

– С сенсорными нервами шутки плохи. Вы можете лишиться обоняния, понимаете?

Чонмин снова кивнула в ответ, просто из вежливости. Она покинула клинику без четкого диагноза. Зря только деньги потратила. Внутри все сжималось от досады.

«Ну это всего лишь нос... Не рука же, которой я рисую», – подумала Чонмин и даже почувствовала облегчение. Раз уж организм дал сбой из-за переутомления, то хорошо, что досталось только носу. Потеря обоняния не критична для художника. Лечиться пока не обязательно.

После оплаты сотрудница за стойкой регистрации порекомендовала Чонмин клинику, где можно пройти комплексное обследование.

– Сколько это будет стоить?

– Около ста пятидесяти тысяч вон вместе с компьютерной томографией.

– А, понятно. Благодарю вас.

Чонмин фыркнула. Как только она услышала сумму, то напрочь отбросила даже малейшую мысль об обследовании. Не было и речи о том, чтобы тратить такие деньги на нос, когда средств не хватает даже на материалы и перевозку картин.

По дороге домой она долго всматривалась в заключение врача.

– Какая еще томография? Сплошной развод.

Она притворилась, что не получала никакого направления, и представила, что сэкономила сто пятьдесят тысяч вон. Деньги словно неожиданно свалились ей на счет – настоящий подарок судьбы! Чонмин решила немного прогуляться, чтобы развеяться.

Был полдень. В парке у метро проходила ярмарка рукоделия. Взгляд Чонмин привлекла палатка неподалеку от входа.

Два кулона дружбы по цене одного. Всего 20 000 вон!

Искусно сделанный кулон в форме сердца переливался серебром, а еще он открывался, и внутрь можно было поместить фотографию.

У Чонмин как раз сохранилось совместное фото, которое они с Сумин сделали несколько месяцев назад в «4 кадрах»^[25]. Она уже представила, как вставляет в кулон эту фотографию.

– Вот оно!

Глаза ее загорелись. В этот момент замысел выставки полностью сложился.

* * *

Ноябрь. В галерее начали монтировать перегородки и выстраивать маршрут для посетителей. Сумин и Чонмин с наслаждением наблюдали, как пространство, существовавшее прежде только в их воображении, обретает реальную форму. Они делали все сами, чтобы сэкономить на рабочих, но благодаря сноровке продвигались быстро. Куратор галереи то и дело заглядывал посмотреть, как экспозиция постепенно приобретала законченный облик.

– Интересная идея – две художницы, раскрывающие одну тему. Но пока что кажется, будто пространство разделено на две отдельные части.

Они старались максимально раскрыть свое творческое видение, поэтому подобный отзыв был закономерен. Куратор отметил, что для цельности экспозиции не хватает связующего звена между секциями. Как раз над этим девушки уже давно ломали голову.

Сумин слегка стушевалась и не нашлась, что ответить на замечание куратора, но Чонмин не растерялась:

– Все уже готово.

– Скоро установите?

– Да. Совсем скоро.

Куратор пожелал девушкам удачи и обещал зайти попозже.

Ничего не подозревающая Сумин удивленно посмотрела на подругу.

Чонмин достала из внутреннего кармана пиджака два кулона:

– Открой-ка.

Внутрь была вставлена их совместная фотография.

– Как здорово! Когда ты это сделала?

– Только взглянув на эти кулоны, можно сразу понять, насколько мы близки. Мы ведь чем-то похожи, даже имена созвучны, и дружим так давно. Но работы у нас получились совершенно разные. Я хочу повесить кулоны по центру, между секциями. Пусть зрители сами увидят, что наша дружба и есть объединяющий элемент всей выставки, – объяснила Чонмин.

Она добавила, что хочет поставить в центре зала пару гипсовых торсов и повесить на них кулоны так, чтобы они были обращены друг к другу. Это наглядно продемонстрирует связь между Сумин и Чонмин.

– Тогда будет интереснее, если за моим торсом разместится твоя секция, а за твоим – моя. Получится перекрестный акцент, это добавит экспрессии, – предложила Сумин.

– Отлично. Давай так и поступим.

– Можно я надену кулон? Только до выставки.

– Конечно.

Сумин пришелся по душе столь продуманный подарок Чонмин. Не важно, сколько он стоил, ценность его измерялась не в деньгах. Увидев светлую улыбку Сумин, Чонмин поняла, что получила гораздо больше, чем потратила. Девушки радостно бродили по пока еще пустой галерее.

– Если все пройдет хорошо, давай потом устроим еще одну выставку.

Сумин не боялась загадывать на будущее. С чуткой и внимательной Чонмин она бы с удовольствием устраивала выставки хоть всю жизнь. Она медленно, словно сама на мгновение стала зрителем, направилась в сторону выхода из зала. Чонмин молча последовала за ней.

– Мы и по характеру подходим друг другу.

Голос Сумин, словно песня без мелодии, разливался по всему залу. Она представляла, как стены заполняются их работами. К концу года, уже совсем скоро, эта мечта воплотится в реальность.

– И мысли у нас схожие.

Сумин представляла, как выставка выстрелит и они станут успешными художницами. Кто знает, может, скоро им с Чонмин не нужно будет брать частные заказы и терпеть капризы клиентов. Возможно, Сумин торопила события, но ей нравилось предаваться мечтам. Вот бы всегда предвкушать завтрашний день с трепетом и надеждой. И обязательно вместе с Чонмин.

«Вот заработаем много денег и отправимся в путешествие за границу. Сходим в Лувр и музей Прадо. Поедим вкусной еды. Накупим красивой одежды». Сердце Сумин от этих желаний билось чаще, а их у нее были десятки. И в каждом рядом с ней была Чонмин.

– Может, в прошлой жизни мы были близнецами? Или двойниками.

Сумин обернулась – позади, как всегда, шла ее родственная душа.

Глухой удар.

Трагедия случилась прямо у Сумин на глазах. Подруга рухнула на пол.

* * *

Последняя сцена из воспоминаний: быстро удаляющийся силуэт девушки. Взгляд затуманился и устремился вниз. Дальше – темнота.

Так и закончилась история Чонмин, которую я все еще держала за руку.

– Что тогда произошло?

Я убрала руку, и Чонмин задумчиво уставилась на свои аккуратно подстриженные ногти. Она сжимала и разжимала ладонь, словно пыталась снова ощутить тепло живого тела.

Неужели мертвым не тяжело вспоминать день своей смерти? На лице Чонмин не было и тени грусти. Она будто утратила половину эмоций.

– Опухоль мозга.

– Такая серьезная болезнь, и вы о ней не знали?

– Не могу сказать, что не знала. Тело каждый день посылало сигналы, но я их игнорировала.

– Но все случилось так внезапно...

– Верно. Внезапно. А все потому, что я намеренно игнорировала симптомы, хотя кровь у меня из носа текла постоянно и голова болела.

Покойница отвернулась к окну и посмотрела в ночное небо. Будто искала глазами родной дом.

– Если бы кто предупредил, что я так скоро умру, то я хотя бы попробовала данго с зеленым чаем.

Чонмин сказала это в шутку, но на душе у меня стало горько.

Бабушка тоже частенько мучилась от боли. В больницу она обращалась редко и даже тогда не хотела, чтобы ее сопровождали. На мои вопросы бабушка просто трясла пакетом с лекарствами и говорила не волноваться, у нее все под контролем. «С возрастом люди слабеют. Это естественно», – успокаивала я себя. Но незаметно подкралась смерть: невесомая, как воздух, и при этом тяжелая во всей своей неизбежности.

– Следите за здоровьем. После смерти все бессмысленно. Взять хотя бы мой маникюр.

– Благодарю вас за совет.

– Так у вас можно заказать данго с зеленым чаем?

Теперь пришло время действовать. Я открыла тетрадь с рецептами. Рецепт соевого данго там был, но, пожалуй, недостаточно будет просто посыпать его порошком зеленого чая или маття^[26].

– Я никуда не тороплюсь, так что можете не спешить.

– Нет. Нужно успеть до полуночи...

– Ничего страшного. Я прекрасно могу подождать, – заверила Чонмин, заметив мое беспокойство. Она нисколько не робела перед безжалостной секундной стрелкой. – Пока вы работаете, поболтаем, ладно?

– Конечно.

– В кого переродились люди, которые приходили в вашу лавку?

Первым делом я переместилась на кухню. Открытый кухонный островок располагался недалеко от прилавка, поэтому я спокойно могла продолжать разговор с Чонмин.

– Я не встречала их после реинкарнации. Когда души умерших покидают «Хвавольдан», я теряю их из виду.

Попутно я готовила данго: это было несложно, ведь тесто замешивалось из клейкого риса. Далее пришел черед соуса митараси – именно он придает данго сладость и вязкую текстуру. Я немного уменьшила количество соевого соуса по сравнению с классическим рецептом, добавила порошок зеленого чая и маття, а потом взбила все с сахаром. Так соленый вкус приглушился, зато появилась характерная терпкость.

Сваренные данго я нанизала на шпажки и полила сверху соусом, сложила рядами в прозрачный пластиковый контейнер. Получилось очень симпатично. Тот самый десерт, из-за которого девушки чувствовали себя виноватыми друг перед другом – Чонмин за то, что не успела купить его для Сумин, а Сумин за то, что продолжала настаивать на его покупке. Их чувства словно воплотились в этих маленьких зеленых шариках.

– Ваше данго с зеленым чаем.

– Ох, как красиво!

Я протянула Чонмин дополнительную шпажку данго. Она сразу же стала пробовать. Данго было такое липкое, что ей пришлось долго жевать.

Чонмин молчала, и я занервничала:

– Что такое? Что-то не так?

– Нет-нет...

Я посмотрела на данго. С виду все было в порядке. Чонмин ела и усмехалась, словно ее что-то развеселило.

– Первый раз пробую, но это и правда...

– Неужели так вкусно?

– Ужасно невкусно!

Она отложила шпажку и покачала головой. Ее глаза искрились весельем.

– Мне больше нравится данго с соевым соусом. Это горчит. Интересно, чего она так мечтала об этой штуке?

– Но я так старалась...

– Нет-нет, вы замечательно готовите. Я рада, что хотя бы теперь мне довелось узнать, какое данго с зеленым чаем на вкус. Жаль, что не смогу увидеть реакцию Сумин, когда она его попробует. – Ее светлое лицо при этом казалось удивительно печальным. – Простите, могу я вас кое о чем попросить?

– Случайно, не о доставке?

– Да. Пожалуйста, передайте это данго Сумин. Я так долго ждала того дня, когда смогу ее угостить. Знаете что? Иногда ожидание – самая совершенная форма любви.

– Что это значит?.. Ой!

В глаза попала пыль. Не успела я моргнуть, как Чонмин растворилась в воздухе, словно дым. Лишь металлический колокольчик звенел над широко распахнутой дверью «Хвавольдана». Меня будто околдовали духи. На столе лежали билет на выставку и кулон на цепочке.

Ожидание, говорите... Не самое любимое мое слово.

* * *

Ирён купила билеты на ту самую выставку. Я поспешно загуглила и выяснила, что художницей была Сумин. Хотелось верить, что это просто совпадение.

Утром позвонила Ирён и сообщила неприятную новость:

– Даже не знаю, что делать. Меня вызывают на работу в выходной.

– Мы не сможем встретиться?

– Освобожусь только к вечеру. Я сдам свой билет, но ты сходи.

Билет, поскольку он был с фиксированной датой, обменять было нельзя. Ирён ругала начальство последними словами, но ведь это не она выбрала работать в выходные, поэтому винить ее было бы несправедливо.

– Сходи с тем парнем.

– С кем?

– С Оволем^[27].

– Может, с Саволем?

– Оволь или Саволь. Какая разница? Что-то весеннее.

Так в субботний день рядом со мной оказался Саволь. Я могла бы пойти и одна, но у меня кроме электронного был и бумажный билет, оставленный Чонмин. Если бы я отдала билет от покойницы обычному человеку вроде Ирён, это навлекло бы беду, так что на роль моего спутника лучше всего подходил именно Саволь.

– Я, знаете, человек довольно занятой, так что спасибо, что вытащили меня из дома.

– Вы сейчас серьезно?

– Конечно серьезно. Бесплатная культурная программа, как-никак.

Саволь в желтой рубашке и джинсах совсем не походил на шамана. Он шагал по улице и потягивался. Длинные руки тянулись так высоко, что, казалось, пальцы касались неба. В последнее время Саволь только и делал, что мотался между домом и торговыми точками, так что сейчас он весело напевал себе под нос и радовался свежему воздуху. Саволь был милым, что совсем не вязалось с его внушительным ростом. Перед тем как предложить пойти на выставку вместе, я боялась, что он откажется. Но сейчас, глядя на его довольный вид, поняла, что волновалась напрасно.

– Саволь, такая жара стоит. Давайте на такси доедем.

– Пойдем пешком.

– Выйдет недорого, я оплачу.

– Просто пойдем пешком.

Я несколько раз предлагала вызвать такси, даже готова была взять все расходы на себя, но Саволь упрямо стоял на своем, а потом перевел разговор в другое русло:

– Покойница дала вам билет, и теперь мы должны передать ее подруге данго с зеленым чаем?

– Верно. Как раз сегодня она будет на выставке.

Саволь спрашивал меня, как готовить данго и другие сладости. Несколько раз беседа обрывалась на странной ноте: только между нами появлялся намек на близость, он тут же словно отступал на шаг назад.

Мне хотелось спросить про историю монаха из храма Хонсокса, но Саволь так увлеченно обсуждал сладости из «Хвавольдана», что не оставлял мне ни малейшего шанса вставить хоть слово. Было приятно видеть его сияющим и заинтересованным, поэтому я решила приберечь вопрос. Незачем портить атмосферу тяжелыми темами.

Мы подошли к входу в галерею. Саволь, засунув руки в карманы, зачитал вслух с длинного информационного стенда:

– Восходящая звезда. Первая персональная выставка художницы Ким Сумин, работающей в жанре восточной живописи. Тема – «Память». Это история о незабываемых воспоминаниях. Вместе с последними работами художницы, которая когда-то ярко сияла... Звучит загадочно.

«Вместе с последними работами художницы, которая когда-то ярко сияла»... Выходит, тут выставлены и работы Чонмин.

Мы вошли и предъявили билеты. Выставка оказалась масштабной. Тему «Память» представляли цифровые картины в восточном стиле на традиционные сюжеты: тигры, журавли, солнце и луна, пейзажи – в современной интерпретации. Удивительно было видеть работы вживую, а не в обрывках воспоминаний Чонмин. Воображаемое обрело реальную форму.

– Ёнхва, хотите, я вас сфотографирую?

– Давайте. Где мне лучше встать?

– Может, вот здесь, перед скульптурами?

Саволь указал на два белых гипсовых торса в центре зала, обращенных друг к другу. Их Чонмин видела перед смертью.

На одном из торсов висел кулон. Я достала из кармана второй, полученный от покойной. Точно такой же. Вещь, памятная не только для Чонмин, но и для Сумин. Жаль, что придется отнести его в храм Хонсокса.

– Это работа сделала меня той, кто я есть сегодня, – сказал кто-то, выглянув из-за наших плеч.

Голос принадлежал Сумин – автору выставки, ради нее мы сюда и пришли. Она выглядела так же, как и в воспоминаниях Чонмин, но теперь в ее взгляде читалась зрелость.

Она уже не была похожа на человека, которому нужно переживать о том, как оплатить аренду галереи, – в ней ощущались внутренняя сила и уверенность.

– Вы Сумин?

– Хотите, я вам объясню, в чем суть этой работы?

– Конечно.

Я спрятала кулон и встала перед торсами. Сумин мягким голосом начала свой рассказ:

– Эти скульптуры помогли мне попасть в «Золотой фонд». Они служат связующим звеном между двумя частями выставки. Посетителям нравится, как они объединяют столь разные стили. Благодаря этому критики обратили на меня внимание. И вот, спустя четыре года, я наконец провожу свою первую персональную выставку. На самом деле это идея моей дорогой подруги, которой уже нет с нами. Она бы так обрадовалась, если бы узнала...

Может, я ослышалась?

– Погодите. Четыре года?

– Да, подруга умерла четыре года назад, в ноябре.

Монах храма Хонсокса упоминал о списке душ. Через три года умершего вычеркивают из списка и лишают его душу права на перерождение. Тогда получается, что Чонмин...

Саволь прошептал мне на ухо:

– Кулон у вас в кармане. Не нужно нести его в храм.

От мысли о душе Чонмин, застрявшей на границе между миром живых и мертвых, мне стало больно. Чонмин до самого конца не проронила ни слезинки, и Сумин, стоявшая сейчас передо мной, тоже. А у меня почему-то сжималось сердце.

Чонмин неспроста так и не решила, кем хочет родиться в следующей жизни... Оказывается, она уже знала: ей суждено вечно скитаться по земле. Все это время она не грезила о новой жизни, а ждала, пока Сумин – самый важный для нее человек – добьется успеха. Я стояла здесь, посреди комнаты, которая олицетворяла сбывшуюся мечту Сумин, и все же печаль перевешивала радость.

Я достала из кармана кулон и повесила его на законное место.

– Откуда у вас этот кулон?

Сумин изумленно раскрыла его. Кулон был абсолютно такой же, как и у нее. Естественно. Ведь это подарок от любимой подруги.

– Меня попросили передать. И еще вот.

Я протянула Сумин пакет с данго. Она недоверчиво уставилась на меня. В глазах блестели непролитые слезы тоски по былым временам.

– Это... это как же?..

Во мне боролись противоречивые чувства. Зная правду, я не могла спокойно пожелать усопшей счастья, и это причиняло мне большую боль. Чонмин обернулась ветром? Желала ли она такой судьбы? Куда она ушла? Почему блуждала в нашем мире так долго?.. «Время – деньги», – голос из прошлого эхом прозвучал в моих ушах. Но тоску Сумин и Чонмин друг по другу, копившуюся все четыре года, невозможно было измерить деньгами.

Пока я боролась с собой, не в силах продолжить разговор, Саволь ободряюще сказал:

– Поздравляю с первой персональной выставкой!

Даже если подруги больше нет рядом, она все так же любит Сумин. Душа Чонмин наконец обрела свободу и отправилась в странствие, но ее незримая поддержка останется с Сумин навсегда.

Мне повезло стать свидетельницей их непоколебимой дружбы. Я от всего сердца пожелала девушкам счастья.

Глава 5. Четвертый покупатель. Клубничный чхапссаль тток

– У вас продается клубничный чхапссаль тток?

Через несколько дней заглянул четвертый покупатель – мальчик в небрежно нахлобученной кепке. Меня все еще не отпускали эмоции после предыдущей гостьи, поэтому я не смогла встретить ребенка с прежней беззаботностью.

Желтая кепка, джинсовый комбинезон, опрятная белая футболка. Ребенок, держа в руках игровую приставку, с любопытством оглядывался по сторонам. Похоже, раньше он в кондитерских не бывал. Отсутствие тени окончательно убедило меня – передо мной мертвец. На языке появилась неприятная горечь.

Я нагнулась, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Время позднее. Ты знаешь, что это за место?

– Знаю.

– Сколько тебе лет?

– Десять.

Такой малыш, не успел даже начальную школу окончить... Почему же его жизнь оборвалась так рано?

Ребенок, не заметив моей печали, перевел взгляд на маленький экран приставки и равнодушно произнес:

– Если у вас не продается клубничный чхапссаль тток, я пойду.

– Я могу его для тебя приготовить. Хоть это мне и не по душе.

– Почему? У меня есть деньги.

Пока из приставки доносилась нелепая фоновая мелодия, ребенок порылся в кармане и вытащил банкноту. Этой суммы хватало, чтобы расплатиться за тток, но стоило мне представить, как мальчик переступит порог лавки с упаковкой ттока в руках, – и сердце сжалось от боли. Наверное, так же чувствуют себя животные, выпускающие детенышей на волю.

Но удел хозяйки «Хвавольдана» – утешать мертвых, и я должна была исполнить последнее желание ребенка. Хорошо хотя бы, что даже после смерти он может с удовольствием играть в свою приставку.

– Почему вы так на меня смотрите? Прямо как моя старшая сестра.

– У тебя есть сестра?

– Да. Она любит клубничный чхапссаль тток, поэтому я и пришел.

– А она тоже?..

– Нет. Она жива.

«Так почему же ты здесь один?» – сразу захотелось спросить мне, но я сдержалась и промолчала, побоявшись случайно ранить мальчика.

– Мне тоже нравится играть в приставку. Сыграем вместе?

– Правда? И вы можете победить финального босса?

– Конечно. Я даже с призраками дела веду!

– Тогда садитесь сюда. В эту игру можно вдвоем рубиться.

Мальчишка возбужденно потряс приставкой. Судя по тому, как он обрадовался моему предложению, он был явно из общительных детей. Мальчик показался мне таким милым, словно маленький щенок, и от этого сердце защемило больнее. Я принесла стул и села рядом.

Из приставки доносились громкие звуки. Мальчик пришел в полный восторг.

– Как тебя зовут?

– Чихван! Пак Чихван. Хватайте же его скорее!

– Прости, сейчас. А почему ты заказал чхапссаль тток?

– Вообще-то не чхапссаль тток, а клубничный чхапссаль тток.

– А, извини. Просто они практически не отличаются.

– Еще как отличаются! Моя сестра говорила, что разница огромная!

– Вы с сестрой дружили?

– Мм, точно... мне же надо показать вам свою жизнь.

Я неловко протянула ему руку. Чихван схватил ее и положил на свою приставку. Наши пальцы соприкоснулись.

– Но пообещайте, что выполните мою просьбу.

Я молча кивнула.

– О’кей. Тогда закройте глаза.

Я послушно прикрыла веки. Необъяснимая энергия прошла от игровой приставки по руке, а затем разлилась по всему телу. Сознание словно расправило крылья и унесло меня куда-то вдаль.

Из игровой приставки продолжали раздаваться оглушительные звуки.

* * *

Отношения десятилетнего Чихвана и семнадцатилетней Ёнчжу складывались непросто.

Он порхал по гостиной, словно пчелка, когда узнал, что скоро у него появится старшая сестра, но представшую перед ним старшеклассницу в школьной форме Чихван не принял за сестру. Она показалась ему взрослой, как и мачеха, которую недавно привел в их дом отец.

– Привет! Давай дружить.

– Ага...

– Да не напрягайся ты так.

– Ладно...

Ёнчжу первой подошла к Чихвану и завела разговор, даже пыталась пошутить, но он чувствовал себя скованно.

По будням сестра приходила домой только около одиннадцати вечера, после дополнительных занятий. Чаще они и вовсе не виделись. Их родители жили вместе уже месяц, а дети так и не преодолели неловкость в общении между собой.

– Ёнчжу, ты же старше, тебе надо проявить инициативу.

– Я занята учебой.

– Поиграй с Чихваном на выходных. Он всегда сам по себе. Ему одиноко.

Ёнчжу бесчисленное количество раз выслушивала от матери просьбы заботиться о Чихване. Она, конечно, сочувствовала мальчику, но в то же время считала его обузой. Ёнчжу сама была подростком и нуждалась в поддержке, ее совсем не радовало появление младшего брата. Не будь разница в возрасте такой большой, она могла хотя бы заставить Чихвана готовить для нее рамён – но мальчишке-то всего десять лет исполнилось.

Тем не менее ради брата Ёнчжу постепенно набралась смелости. Как-то утром в выходной она первой зашла в его комнату. Чихван сразу разволновался и быстро сел на кровати. Крепко сжатые кулаки выдавали его напряжение. Устроившись рядом, Ёнчжу прикидывала, как бы начать разговор.

– Чем вы сейчас в школе с друзьями занимаетесь? – спросила она.

– Играем в «Бравл старз».

– «Бравл» что? Что это?

– Игра такая, там монстры, ну... Неважно.

Повисло неловкое молчание. Чихван думал, что Ёнчжу все равно ничего не понимает в играх, а Ёнчжу было откровенно скучно. Не важно, десять тебе или семнадцать, пытаться разговорить человека, с которым у тебя нет ничего общего, всегда тяжело.

Чихвану было непривычно обращаться к этой незнакомой высокой девушке с родинкой на правой щеке как к старшей сестре, и он не испытывал ни любопытства, ни желания задавать вопросы.

Тем не менее Чихван боялся, что сестра обидится, если он так и продолжит молчать, поэтому изо всех сил старался что-то придумать.

– Ты хорошо учишься?

Для Ёнчжу это был худший вопрос из возможных.

– Не очень.

– На каком ты месте в школе?

– На восемьдесят шестом.

– Эмм... Ух ты!

Между детьми повеяло холодком. Ёнчжу понимала, что мальчик спросил ее об этом не со зла, но обсуждать свои оценки она не любила.

– А ты как учишься?

– У меня хорошо с математикой.

– Сколько примеров ты обычно решаешь правильно?

– Примерно двенадцать из тридцати.

– Так это, по-твоему, хорошо?

– А что, нет?

Чихван надул губы. Он мог решить задачек больше, чем имелось пальцев на обеих руках, а сестра все равно его не похвалила. Неприятно. Увидев, что Чихван расстроился, Ёнжу растерянно соображала, как исправить ситуацию.

– Э-э-э... Ты... Классная у тебя желтая кепка! – ляпнула она первое, что пришло в голову.

Просидев молча минуты три, Ёнчжу в конце концов не выдержала, пробормотала: «Увидимся за обедом» – фразу, подходящую разве что для офисных работников, и ретировалась в свою комнату.

Чихван остался сидеть на кровати один. И хотя он вздохнул с облегчением, оттого что неловкий разговор закончился, сердце щемило от мысли, что сестра его, похоже, ненавидит.

Оба ребенка были застенчивыми и замкнутыми. Порой со взрослыми общаться им было проще, чем друг с другом. Подобные субботы и воскресенья повторялись не раз. Родители, чтобы сблизить детей, вручали им карманные деньги и отправляли вместе в магазин за мороженым. Однако, расплатившись на кассе, домой они возвращались порознь, держась друг от друга на расстоянии пяти шагов.

«С десятилетним ребенком даже не поприкалываться нормально».

«Сестра – старшеклассница, наверно, ей не понравится, если я буду к ней липнуть».

Чихван и Ёнчжу не испытывали неприязни друг к другу, но со стороны казалось, будто наоборот. Оба были необщительными и ненавязчивыми, а это отдаляло брата с сестрой еще больше. Дистанция между ними только росла.

* * *

После школы Чихван играл на детской площадке в догонялки вместе с Читхэ и Нари. Они чувствовали себя там как дома, вольно носились взад-вперед без остановки, пока не запыхались.

Даже задыхаясь, Чихван не хотел останавливаться. Казалось, он мог бы запросто провести за игрой три часа кряду. Нари вытерла пот со лба и открыла свою сумку, которая валялась на пыльной земле. В термосе, обернутом полотенцем, была ледяная вода.

– Я допью и пойду.

– Уже?

– Сестра велела вернуться пораньше. Она приготовила мне жареный рис с яйцом.

Чихван схватил Нари за руку и начал упрашивать ее сыграть еще хотя бы пару разочков. От неожиданности Нари выронила термос, и холодная вода выплеснулась ей на футболку. Но Нари не разозлилась.

– Еще сестра обещала купить мне мармелад.

Несколько дней назад Нари рассказала, что родители отругали ее за то, что она ест слишком много сладкого. Но старшая сестра, семиклассница, пообещала тайком угостить ее чем-нибудь вкусненьким. Нари ужасно радовалась, что сможет съесть свой любимый мармелад. Она встряхнула край мокрой футболки и решительно встала, убирая термос обратно в сумку.

Играть в догонялки можно и вдвоем. Чихван поспешно схватил Читхэ за руку:

– Ты-то не собираешься уходить?

Читхэ вытер нос свободной рукой.

– Да. Еще поиграю.

– Кто водит?

– Давай на «камень, ножницы, бумага».

Они начали было определять водящего, как тут раздался оклик:

– Эй, Читхэ!

К детской площадке подошел высокий мальчик – брат Читхэ, шестиклассник. Ему было всего тринадцать, но в глазах десятилетнего Чихвана он выглядел крутым, словно большой тигр. Рука Чихвана, готовая показать «камень», замерла.

– Пойдем домой.

– Я хочу еще поиграть в догонялки.

– Нет. Мама сказала забрать тебя сразу, как закончу занятия.

– Я не хочу.

– Что за «хочу – не хочу»? Хён тебе говорит.

Читхэ знал: старшему брату перечить нельзя, поэтому понуро сдался и объявил Чихвану, что уходит домой. Чихван хотел сначала предложить и старшему брату Читхэ поиграть с ними, но тот выглядел так строго, прямо как настоящие взрослые, что он не осмелился раскрыть рот. Брат Читхэ отряхнул пыльную одежду братишки, взял его за руку, и они ушли. Чихвана все еще переполняла энергия, и, если бы у него нашлась компания, он бегал бы вокруг часами напролет. Но позвать было некого. Он сидел на площадке и ковырял носком ботинка ни в чем не повинный песок.

Все ушли, и Чихван вдруг остро ощутил всю тяжесть своего одиночества.

– Лучше бы дома сидел...

Дома как раз была Ёнчжу, потому что в честь дня основания школы уроки отменили. «Вот бы сестра пришла за мной...» – вдруг подумал Чихван. Прямо как старший брат Читхэ.

Так что Чихван засобирался домой. Чтобы убедиться, что он не один, пусть даже рядом только холодная, равнодушная сестра, которой на него наплевать.

Тем временем Ёнчжу лежала на диване и наслаждалась выходным. До пробных экзаменов оставалось совсем немного, и это тяготило ее даже в минуты отдыха. Но чем яснее Ёнчжу осознавала их неизбежность, тем отчаяннее игнорировала учебу.

Она порылась в холодильнике и от души наелась сладостями. У школьника простые радости: не пошел на занятия – и вот уже дом оказывается райским местом.

Ёнчжу достала приставку и включила игру, популярную в последнее время среди ее друзей. В этой игре на каждом этапе нужно было сражаться с боссами, и она застряла на финальном уровне. Ёнчжу легла, упершись подбородком в подушку. Сегодня ей хватит времени, чтобы пройти игру до конца.

Открылась входная дверь, и вошел Чихван:

– Я дома.

– Что-то ты рано.

– Все друзья разошлись.

– Иди вымой руки и ноги.

Ёнчжу встретила Чихвана холодно и уже собралась вернуться к игре, как вдруг насторожилась. Брат выглядел поникшим. Какие у десятилетнего ребенка могут быть проблемы? Ёнчжу задумчиво посмотрела на Чихвана:

– У тебя что-то случилось?

– Нет.

Чихван хотел рассказать о том, что почувствовал сегодня, но не осмелился побеспокоить сестру.

У малыша на лице было написано: «Конечно случилось», а он пытался вести себя как взрослый и делать вид, что все хорошо. Ёнчжу напряглась.

– Тогда почему ты пришел так рано?

– Потому что остался один.

Ёнчжу испугалась такого ответа. Без дополнительных объяснений в голове тут же нарисовалась картинка: Чихван сидит на детской площадке в полном одиночестве. Слово «один» напомнило Ёнчжу, что она не уделяла младшему брату достаточно внимания. Ее кольнула вина.

А Чихван и не подозревал, что взволновал сестру. Он сказал правду не потому, что хотел пожаловаться на свою беду, а потому, что был уверен: сестра пропустит его слова мимо ушей. Чихван не догадывался, что его наивная искренность глубоко задела Ёнчжу.

Теперь Ёнчжу уже не могла игнорировать братишку.

– Хочешь поиграть?

Она протянула приставку Чихвану, на его ногах блестели капельки воды. При виде «взрослой» вещи сестры обида Чихвана растаяла, словно сахарная вата в воде.

– Здесь нужно атаковать монстров, но не знаю, получится ли у тебя...

– Получится! Получится!

– Я покажу тебе, как играть.

Ёнчжу села рядом. Она сама собиралась поиграть, но сейчас было важнее поддержать брата. Пусть между ними сохранялась неловкость, ей очень хотелось, чтобы они стали настоящей семьей. Ёнчжу тяготило, что она почти не заботилась о Чихване, хотя была старше него на целых семь лет.

– Эта кнопка – двигаться вперед, эта – атаковать.

– Я попробую.

– Ты обедал?

– Нет.

– Что хочешь поесть?

– Ничего.

Чихван уже с головой погрузился в игру и вовсю двигал пальцами.

– Хорошо быть ребенком.

Ёнчжу достала из холодильника нарезанные мамой фрукты: клубнику, яблоки и апельсины. Чихван, занятый игрой, сделал вид, что не замечает тарелку с фруктами, но все-таки ухватил несколько ягод.

– Любишь клубнику?

– Да.

– Я тоже.

– Ага.

– Не вижу энтузиазма!

Чихван с таким рвением сражался с монстрами, словно от этого зависела его судьба. Ёнчжу гордилась, что дала ему поиграть на своей приставке. Пусть за заботу о младшем брате ей не заплатят и тысячи вон, радость на его лице согревала ей сердце.

Ёнчжу не наелась, так что надела куртку и собралась на улицу:

– Пойду куплю тебе сладостей.

– Да.

– Скажи «спасибо».

– Скажу, когда принесешь.

– Эх ты.

Неподалеку от дома находился любимый магазин десертов Ёнчжу, куда она часто заглядывала. Там продавалось множество видов ттока, в том числе клубничный чхапссаль тток. Белый комочек из рисовой муки с начинкой из сладких бобов и половинки свежей клубники напоминал маленького круглого хомяка. Ёнчжу не смогла устоять перед такой милотой и купила аж две упаковки.

Когда она вернулась домой, Чихван все еще увлеченно играл.

– Попробуй вот это. Клубничный чхапссаль тток.

– Чхапссаль тток? Я его не люблю.

– Это же не простой чхапссаль тток, а клубничный!

Чихван поставил игру на паузу и посмотрел на пакет, принесенный сестрой. Ёнжчу разорвала его и протянула брату одно пирожное. Брат с сестрой дружно откусили по кусочку. Характерный сладковатый вкус бобов и кислинка клубники – все это отлично сочеталось с тягучей текстурой чхапссаль ттока.

– Если добавить клубнику в чхапссаль тток, он становится сочным.

– Вкусно!

Чихвану был в восторге от подарка Ёнчжу. Он тут же взял еще один кусочек и, наслаждаясь тягучей, как желе, текстурой, громко чавкал.

– Ничего не хочешь мне сказать?

Чихван церемонно сложил руки на животе:

– Спасибо!

Ёнчжу, умилившись этому преувеличенному жесту, потрепала братишку по голове. Белая мука от ттока, оставшаяся у нее на руках, легла на волосы Чихвана снежинками. Ёнчжу посмеялась про себя. Чихван, увидев ее улыбку, немного оттаял: теперь сестра не казалась ему такой недосягаемой.

Счастливые моменты становятся еще ярче, когда есть с кем их разделить. С этой простой истиной был знаком даже маленький Чихван.

* * *

С тех пор они быстро подружились. Ёнчжу просила брата победить финального босса, давала ему приставку и под этим предлогом заводила разговор, а Чихван не мог отказать и с удовольствием играл. После ужина, даже когда за окном сгущались сумерки, он все не выпускал консоль из рук.

– Чихван, пора спать!

– Мама, ну еще немного.

– Уже девять. И это же приставка твоей сестры!

– Она мне разрешила.

Мама, опасаясь, что Чихван пользуется вещью Ёнчжу без спросу, взглянула на дочь. Ёнчжу встала на сторону брата и ответила, что волноваться не стоит.

– Видела, что я могу?

Чихвану было очень приятно, что сестра уступает ему игровую приставку и защищает перед родителями. Он играл до поздней ночи, пока не начинали слипаться глаза, не только потому, что это было весело: Чихван верил, что если победит босса, то отплатит сестре за доброту и заботу.

Гуляя с Нари и Читхэ на площадке, он больше не упрашивал их остаться подольше. Однажды Читхэ с подозрением уставился на друга, когда тот засобирался домой.

– Уже уходишь?

– Да. У меня теперь есть приставка.

– Ого! Мама купила?

– Нет. Сестра дала поиграть.

– У тебя есть сестра?

– Да. Она учится в старшей школе. И она очень высокая!

Друзья всегда бросали его в одиночестве, а тут он первым помахал всем рукой. С точки зрения десятилетнего ребенка, старшеклассница, к тому же высокая, сродни взрослому человеку. Чихван гордо расправлял плечи, когда хвастался своей сестрой.

Домой Чихван бежал вприпрыжку. Интересно, что скажет сестра, когда он победит босса? Они станут настоящими друзьями? Пусть Чихван и шел домой один, мысль о родном человеке отгоняла от него одиночество. Благодаря сестре Чихван постепенно обретал уверенность в себе.

Клубничный чхапссаль тток 1 шт. – 1500 вон

По дороге домой он наткнулся на кондитерскую, в которую частенько заходила сестра. Чихван заметил на витрине чхапссаль тток, которым его угощала Ёнчжу, и словно завороженный вошел внутрь.

Мягкие белые шарики манили своей аппетитной формой. Чихван невольно сглотнул, вспомнив сладкое тягучее тесто. Однако ему хотелось даже не столько ощутить этот вкус снова, сколько еще раз почувствовать себя ближе к сестре.

– Дайте, пожалуйста, клубничный чхапссаль тток.

– Сколько тебе нужно?

– Э-э-э...

В кармане у Чихвана лежала купюра в пять тысяч вон. Хотелось бы угостить всю семью: маму, папу, сестру и себя самого, но на четыре пирожных денег не хватит.

Он был не из тех детей, кто попросил бы хозяйку магазина сделать скидку в несчастную тысячу вон, поэтому долго смотрел на купюру, а потом, так ничего и не придумав, заказал всего три штуки.

– Ты, наверное, хочешь поделиться с родителями?

– Ну... да.

– Какой молодец! Неси осторожно.

– Спасибо.

Чихван не мог оторвать взгляда от пакета с ттоком ни когда нажимал кнопки домофона, ни когда поднимался в лифте.

Дома он сразу положил сладости на кухонный стол и аккуратно выстроил их в ряд. Хотел, чтобы все выглядело красиво. Снаружи это были белоснежные пушистые шарики – из-за присыпки из рисовой муки, а внутри пряталась темная бобовая паста и ярко-красная клубника. Чихван помнил этот сладкий вкус, в ту минуту он будто оживал на языке. Причмокивая, Чихван коснулся одного шарика. Он был круглый, мягкий и, казалось, уговаривал немедленно себя съесть.

Чихван потратил четыре с половиной тысячи вон, так что в кармане осталась монета в пятьсот вон. Сжав ее в ладони, он посмотрел на календарь, чтобы сосчитать, сколько дней осталось до следующей выдачи карманных денег. Завтрашняя дата была обведена большим кругом – его семья впервые должна отправиться в совместное путешествие в новом составе. Он и не вспомнит, что ему не досталось пирожное, когда они с родителями и сестрой будут плескаться в горной речке, да же? Чихван взял маркер и подписал упаковку с чхапсаль ттоком.

Потом с разбега шлепнулся на диван. Лежа на животе с приставкой в руках, он уже и думать забыл про тток – все мысли были только о сестре. Чихван сражался до самого заката, но босса так и не одолел.

– Очень нужно его победить...

Он подумал о том, как обрадуется сестра, и тело расслабилось. С заходом солнца исчезла сосредоточенность, как у всех детей к вечеру. Веки медленно смежились, и Чихван погрузился в сон, даже не успев ему воспротивиться. Так и уснул, укрывшись закатным светом, словно одеялом.

А три упаковки чхапссаль ттока с надписями «для мамы», «для папы», «для Ёнчжу» светились в сумерках, как первые звезды.

* * *

С самого утра Ёнчжу перебирала наряды перед большим зеркалом. Это была их первая семейная поездка, а значит, предстояло сделать множество фотографий, и ей хотелось предстать на них в самом удачном образе. Но сегодня был выходной, она поздно встала, и времени на раздумья не осталось.

Пока семья уже заканчивала сборы, Чихван все еще витал в мире грез. Мама попыталась разбудить его, слегка встряхнув, но Чихван не спешил расставаться с затянувшимся сном.

– А ну-ка, быстро вставай!

Ёнчжу не выдержала, резко сдернула с него одеяло и заставила сесть – только тогда младший брат с трудом разлепил глаза. Сонный Чихван в пижаме, все еще что-то бормоча, поприветствовал сестру. На часах уже был полдень.

Ёнчжу не хотела, чтобы из-за него задержалась семейная поездка, поэтому быстро приготовила Чихвану одежду. Даже в спешке сестра проявила чуткость и не забыла положить его любимую кепку.

– Приставку...

– Ты проспал и еще смеешь просить у меня приставку?

– Пожалуйста...

Чихвану было все равно, спешит сестра или нет: он первым делом принялся искать консоль. Он оставил ее на подлокотнике дивана, на котором заснул вчера, но сейчас она была в руках у матери.

Мама предупредила Ёнчжу, чтобы больше не одалживала брату свою игрушку: беспокоилась, что из-за игр Чихван будет поздно ложиться спать.

– Больше не дам тебе приставку.

Чихван, все еще протирая глаза, испуганно вздрогнул. В одно мгновение остатки сна улетучились.

– Почему?

– Потому что ты играешь допоздна и потом просыпаешь.

– Нет! Я же еще не победил босса!

– Все, хватит. Тебе в жизни с ним не справиться, забей.

– Я попробую еще один разочек и точно смогу!

– Нельзя.

По просьбе мамы Ёнчжу строго отчитала брата. В этот миг сестра показалась Чихвану пострашнее родителей. Он не посмел перечить, но ему было невдомек, что сейчас произошло.

«Я ведь старался пройти босса ради нее, почему она сердится?»

Чихван так упрямился из-за приставки, потому что хотел победить главного злодея, как просила сестра. Обидно, что она это знала, но все равно накричала, тыча пальцем ему в нос. Хуже того, его отругали не папа или мама, а именно сестра – и это казалось ему несправедливым. Хоть Ёнчжу и старше на целых семь лет, но она все-таки не родитель. Нечестно, что она вдруг начала строить из себя взрослую.

«А я ей клубничный чхапссаль тток еще купил...»

Он вспомнил, что ради сестры отказался от своей доли, и надулся еще больше. Надо было съесть все самому. На языке у Чихвана уже вертелись обидные слова. Ёнчжу увидела, как он надулся, и только сильнее разозлилась – ей вдруг показалось, что этот мелкий решил дерзить. Это ведь Чихван проспал, это он так увлекся игрой, что заставил маму переживать.

Ёнчжу уперла руки в бока и резко сказала:

– Что с лицом? Я тебя только слегка отругала, а ты весь день будешь надутый ходить?

Чихвану тоже не понравилось поведение сестры:

– Зачем ты так со мной?

– Нам надо ехать уже, а ты проспал.

– А при чем тут вообще приставка?!

– Приставка – моя. Я тебе ее дала поиграть, а не насовсем подарила.

– Жадина.

– А ты плохой мальчишка!

Для маленького Чихвана слово «плохой» было все равно что оскорбление. Его будто ударили. Он сам себе показался жалким, ведь еще вчера так радовался, что они с сестрой стали ближе.

Ёнчжу же никак не могла понять, почему брат так себя ведет. «Да ну его», – подумала она и быстро вышла из комнаты. Следом зашла мама и помогла Чихвану переодеться. Так брат с сестрой начали семейную поездку с неловкого молчания.

* * *

Если бы он сам проснулся пораньше, ничего бы не случилось. Ёнчжу злилась на Чихвана, а он в свою очередь обижался на сестру за то, что она с самого полудня только и делала, что отчитывала его.

Родители время от времени бросали взгляды на детей в зеркало заднего вида.

– Если вы и по приезде продолжите в том же духе, мама обоим задаст как следует, – сказал папа, улыбнувшись и отпив глоток воды.

Брат с сестрой тут же заголосили в ответ:

– Это он виноват!

– Она сказала, что я плохой!

Ёнчжу скрестила руки на груди. Чихван сжал кулаки и уставился на нее. Оба прекрасно понимали, что неправы, но признавать это не хотели. Одному было десять, второй – семнадцать. Слишком молоды, чтобы вести себя как взрослые, как бы от них этого ни ждали.

Старенькая «хёндэ соната» неспешно катилась вперед.

– Эй, Пак Чихван! – Ёнчжу обернулась к надувшемуся брату.

Но Чихван, все еще сердитый из-за слов «плохой мальчишка», отодвинулся от нее – всего на толщину пальца, но с таким видом, будто вот-вот прижмется к самой дверце.

– Что с ним опять? – пробормотала Ёнчжу, ощущая, как сердце сжимается от обиды.

Она скользнула по брату быстрым взглядом, но больше не сказала ни слова.

Прошло около получаса, и машина выехала на автостраду. Небо потемнело. Пока родители на передних сиденьях проверяли на телефоне погоду в пункте назначения, западали первые капли. Дворники на лобовом стекле задвигались взад-вперед, сметая дождь. Глядя в окно на мрачное серое небо, Ёнчжу сунула руки в карманы куртки. Кончиками пальцев она нащупала что-то мягкое. Тот самый клубничный чхапссаль тток, который Чихван оставил на столе.

Закрыв глаза, Ёнчжу погрузилась в воспоминания.

* * *

Ёнчжу с трудом находила общий язык с мальчиками.

После развода родителей (не сошлись характерами), Ёнчжу вплоть до поступления в старшую школу жила вдвоем с мамой. Мальчики, за исключением актеров из дорам или далеких, как звезды на небе, айдолов, ее не интересовали. В то время Ёнчжу регулярно смотрела телепередачи, где без прикрас показывали, как так называемые трудные подростки устраивают дома скандалы и доводят родителей до белого каления.

«Мальчики все как один – упрямые и несносные. И зачем они только нужны?»

После просмотра стольких сцен, в которых родители безутешно плакали из-за своих несносных детей прямо на камеру, ребятня на площадке уже не казалась Ёнчжу милой, напротив – своевольной, эгоистичной и абсолютно чужой.

Для Ёнчжу известие о том, что у нее скоро появится младший брат, стало огромным потрясением.

– Не хочу! Вдруг он весь наш дом превратит в бедлам?

– Он младше тебя на целых семь лет. Не суди его слишком строго.

– Все равно не хочу! Если не будет слушаться – сразу огребет.

– Не говори так.

Ёнчжу не могла помешать новому браку матери. К счастью, ее избранник оказался хорошим человеком. Пришлось смириться с тем, что у нее теперь есть сводный младший брат. Но она много раз давала себе слово: стоит ему допустить хоть малейшую оплошность, он хорошенько получит.

С такой холодной решимостью и настороженностью Ёнчжу встретила Чихвана.

– Ты Чихван?

– Здравствуйте.

Однако Чихван был совсем не похож на избалованных детей из телепередач. Сложив руки на животе, он вежливо поклонился. Ёнчжу была выше своих сверстниц, с длинными руками и ногами, – возможно, поэтому Чихван с первой их встречи так сильно смущался. У Ёнчжу давно сложился план, как проучить непослушного брата, а как ласково обращаться с тихим и застенчивым ребенком, она и не задумывалась.

Каждый раз, когда она садилась рядом, Чихван напрягался, будто щенок, которого только что принесли из приюта в новый дом.

– А ты в какой школе учишься?

– В старшей женской школе «Сэмён».

– Ты старшеклассница... Вау...

– Что, для тебя это так удивительно?

– Да...

Чихван настороженно относился к Ёнчжу, но все же тянулся к ней. Он старался скрыть свои истинные чувства, но то и дело выдавал себя. Еще до того, как семьи окончательно съехались, за общим столом он то протягивал сестре салфетку, то подавал ложку. Именно по таким мелочам Ёнчжу поняла, что Чихван не питал к ней враждебности.

«Похоже, зря я предвзято отнеслась к нему. Не все, что показывают по телику, – правда».

После этого Ёнчжу решила пересмотреть свое отношение. Пообещала себе распахнуть дверь, которую раньше держала запертой, и, раз уж так вышло, попытаться стать для Чихвана хорошей старшей сестрой. Она тоже хотела быть как ее друзья, которые пусть и ссорятся с младшими братьями или сестрами, но в итоге всегда поддерживают друг друга. Однако сблизиться оказалось непросто, возможно потому, что с самого начала все пошло не так.

Вот почему Ёнчжу, хотя она и была старше Чихвана на семь лет, не удалось сразу подружиться с младшим братом.

* * *

Незадолго до выхода из дома Ёнчжу остановилась у кухонного стола. Она собиралась выпить стакан воды, когда ее взгляд упал на клубничный чхапссаль тток с надписью «для Ёнчжу». То, что она заметила его только после того, как отчитала Чихвана за позднее пробуждение, – настоящая несправедливость судьбы.

«Если бы я увидела это раньше, не стала бы ругаться».

И все же, несмотря на трогательный жест, упрямство брата по-прежнему выводило ее из себя. Ёнчжу одновременно гордилась им и злилась на него.

Вынырнув из воспоминаний, Ёнчжу открыла глаза и увидела, что Чихван опять уснул. Как он может так долго спать? Чихван прикрыл рот и безмятежно посапывал. Щеки мальчика под желтой бейсболкой, надвинутой задом наперед, были нежными и мягкими, прямо как чхапссаль тток у нее в кармане.

«Может, стоило просто дать ему поиграть?»

Автомобиль плавно покачивался, словно колыбель, и Ёнчжу снова закрыла глаза. Она сложила руки на груди и устроилась поудобнее, чтобы вздремнуть. С переднего сиденья доносился разговор родителей. Для Ёнчжу, балансирующей на грани сна и бодрствования, он звучал как убаюкивающий белый шум.

– Откуда вдруг такой сильный дождь?

– Сколько зонтов у нас в багажнике?

– Три.

Нарастающий глухой шум – это звук дождя? Ёнчжу не стала искать ответ на этот вопрос. Ей нравилось это состояние между сном и явью. Голоса родителей постепенно затихали.

– Тот грузовик рядом, какой-то он странный?

– Надо его обогнать.

Иногда в жизни наступают мгновения, которые можно назвать пророческими. Их не объяснить словами. Одно-единственное наблюдение вдруг оказывается поворотным, способным изменить ход событий. Для Ёнчжу таким стало мгновение, когда она бросила взгляд на ремень безопасности Чихвана.

В начале поездки она хотела напомнить брату пристегнуться, но из-за его надутого вида передумала. Если бы она тогда настояла, если бы не оставила это без внимания...

– Кузов грузовика как-то странно скрипит, да?

– Ой, что это с ним?

На скользкой трассе грузовик, водитель которого клевал носом от усталости, внезапно занесло, и он налетел на машину семьи Ёнчжу. Тормоза не успели сработать. «Соната» бешено закрутилась и с грохотом врезалась бампером в отбойник. Ехавшие позади машины влетели в ее багажник, и помятую «сонату» отбросило далеко вперед. По серому небу расплылся белесый дым.

Ёнчжу никак не могла понять, спит ли она – или же ее сознание постепенно отключается. Одно она знала точно: жидкость, стекавшая по ее щекам, была вовсе не потом.

С трудом вытянув руку, Ёнчжу коснулась плеча младшего брата. Его голова безвольно свисала. Он не подавал признаков жизни. «Надо было пристегнуть его...» – волна сожаления, словно шторм, накрыла Ёнчжу.

* * *

В этот момент меня выкинуло из воспоминаний Чихвана. Я медленно убрала руку от приставки, которую крепко сжимала. Чихван был такой же озорной и игривый, как и когда вошел в лавку. Высшие силы забирают у умерших терзавшую их сердце тоску, а вот боль от их горькой судьбы достается живым.

– Ты заказал клубничный чхапссаль тток, потому что скучаешь по старшей сестре?

Я наклонилась, чтобы встретиться с ним взглядом. В черных глазах ребенка не было ни капли лжи.

– Если честно, я просто хочу съесть пирожное, потому что оно мне так и не досталось.

– Наверное, тебе сейчас грустно?

– Мне не грустно. Я смогу переродиться кем-нибудь крутым.

– А кем ты хочешь переродиться?

– Лучшим в мире профессиональным геймером!

Чихван поднял палец вверх и невинно пожал плечами. Дух этого ребенка сохранял свою чистоту даже после смерти – это было трогательно и внушало уважение.

– В следующей жизни я хочу быть похожим на старшую сестру.

– И стать профессиональным геймером?

– Да. Если у меня будет младший брат, каждый день буду с ним играть.

Я неосознанно сняла с головы ребенка желтую бейсболку и заметила, что между волосами засохла корочка крови. Впервые я обнаружила на теле умершего следы смерти, и меня передернуло. Аккуратно сняв корочку влажной салфеткой, я снова надела на Чихвана кепку.

– В последний день мы поссорились. Сестра, наверное, до сих пор меня ненавидит?

– Не может такого быть.

Чихван посмотрел на меня ясными глазами.

– Вы ведь семья, – без малейшего сомнения добавила я.

При этих словах мне вспомнилась бабушка. Хотя мы с ней не были так близки, как Чихван и Ёнчжу, я не держала на нее зла. Я часто возвращаюсь к воспоминаниям о ней с тех пор, как начала работать в «Хвавольдане». Интересно, если бы я хоть раз проявила к ней теплоту, сложились бы наши отношения иначе?

Я начала готовить для Чихвана клубничный чхапссаль тток. Сладкую весеннюю клубнику тщательно промыла водой и удалила плодоножки. Затем аккуратно промокнула ягоды, чтобы удалить остатки влаги, уделив внимание каждой выемке: клубника должна быть сухой, чтобы паста хорошо прилипала. Далее обернула клубнику охлажденной пастой из красной фасоли и скатала в шарик, формируя начинку. Для теста смешала клейкую рисовую муку с водой в пропорции 1:1 и добавила одну столовую ложку сахара. Тщательно перемешала и подогрела до нужной температуры – получилась густая масса. Оставалось лишь обернуть клубничную начинку белым тестом и придать форму – и десерт будет готов.

Чихван с веселой улыбкой подпрыгивал на месте. Пол в «Хвавольдане» поскрипывал под его ногами.

– Сестра меня любила?

– А ты ее любил?

– Да! На самом деле я очень обрадовался, что у меня появилась сестра. Хотел как-нибудь похвастаться перед друзьями, что она старшеклассница и такая классная, что даже дает мне поиграть в свою приставку. Мечтал вместе ходить на площадку, есть много клубники, которую она так любит. Много чего хотел делать вместе – просто целую кучу всего!

– Тогда сестра тебя тоже любила.

– Но она мне никогда этого не говорила!

– Любовь не всегда выражается словами.

– А как тогда узнать, что тебя любят?

На последний вопрос я так и не ответила, вместо этого стала катать белый чхапссаль тток по рисовой муке. Мука помогает тесту не липнуть к пальцам, а еще придает ттоку приятную текстуру. Наконец клубничный чхапссаль тток для Чихвана был готов.

Как ингредиенты ттока стремятся быть вместе, так и Чихван с Ёнчжу хотели стать ближе друг к другу. Жизнь и смерть волей судьбы жестоко разделили их, но связь между братом и сестрой не оборвалась. Так в чхапссаль ттоке бережно соединяются клубника и паста из красной фасоли.

– Ну вот и все!

Чихван обрадовался, словно щенок, виляющий хвостом. Я протянула ему одно пирожное, а затем начала упаковывать оставшиеся четыре.

– Подождите минутку.

Он достал из переднего кармана комбинезона ручку и бумагу:

– Я напишу письмо.

– Для сестры?

– Да! Вы сможете передать ей письмо вместе с чхапссаль ттоком? У нее родинка на правой щеке.

Вот опять мертвец просит «Хвавольдан» о доставке. Я уже знала, что не смогу отказать в такой просьбе.

– Скажи, в какой школе учится твоя сестра, и я передам.

Чихван доел чхапссаль тток и закончил письмо. Щеки его зарумянились: круглое пирожное будто согрело холодную душу мальчика своим теплом.

Перед уходом он положил на прилавок не приставку, которая осталась дома в день аварии, а свою кепку. Его озорная улыбка словно говорила: в следующей жизни он останется мальчишкой. Я открыла двери «Хвавольдана», чтобы проводить Чихвана, и он радостно побежал вперед.

– Подожди, ты же забыл приставк... – Только потом я обнаружила игровую консоль, оставленную на табурете, схватила ее и выбежала наружу, но мальчика уже нигде не было. Приставка рассыпалась в прах и исчезла.

Лишь ясная луна безмолвно сияла в темноте.

* * *

На следующее утро я связалась с Саволем и объяснила ему ситуацию. Мы договорились встретиться у кондитерской. Школа Ёнчжу как раз находилась неподалеку, поэтому мы решили отыскать ее перед началом занятий.

– Это что за наряд вообще? Сестра Чихвана будет в шоке, когда вас увидит! – ахнула я.

Вместо скромного ханбока Саволь явился в пестром облачении шамана. На него и в обычные дни прохожие поглядывали с опаской, а в таком виде тем более.

– По-другому никак. Утром моя сила слабее, приходится компенсировать одеждой.

– Вы что, собираетесь проводить ритуал?

– Нет.

– Да в таком наряде она убежит от вас еще до того, как вы рот откроете!

– Не волнуйтесь. Это письмо приведет сестру покойного ко мне как по воле судьбы.

Саволь был абсолютно уверен в уместности своего наряда. Четки на его запястье сверкали в лучах утреннего солнца. Я пообещала себе: если Ёнчжу вдруг испугается, постараюсь спокойно все объяснить сама.

– Так, где тут та самая школа... Ой!

Саволь вдруг наступил на развязанный шнурок и упал, а из рук у него выскользнуло письмо Чихвана. В тот же миг мимо промчались несколько машин, поднялся ветер, и письмо закружилось в воздухе. Оно опустилось прямо на носок черной туфли. Перед нами появилась девушка в школьной форме, высокая, с родинкой на правой щеке. Без сомнения, это была Ёнчжу. Стоило нам ее увидеть, как словно по чьему-то велению нас овеял теплый мягкий ветерок. По рукам у меня побежали мурашки.

Саволь тоже это почувствовал: он взмахнул полами своего одеяния и подошел ближе. Конечно же, Ёнчжу испугалась его вида и попятилась. Саволь поспешил остановить ее, пока она не отошла слишком далеко. С самой обаятельной улыбкой он сказал:

– Это я обронил письмо. Но можете не возвращать – оно ваше.

– Это? Это не мое.

– Мы курьеры из кондитерской «Хвавольдан», да, Ёнхва?

Я встала между ними. Теперь мой черед.

– Вы Пак Ёнчжу, верно? Для вас заказали клубничный чхапссаль тток.

– Кто заказал?

– Имя отправителя указано в письме.

С недоумением Ёнчжу развернула письмо. Внезапно ярко сверкнуло солнце, и свет упал на ее макушку. Ни одна машина не проезжала мимо, ни один прохожий не шел по дороге. Казалось, мир на мгновение переместился в другое измерение – только ради нее.

Ёнжчу медленно начала читать письмо.

Как победить финального босса

Сестренка, чтобы победить финального босса, нужно найти золотой ключ в секретном лесу прямо перед боем. Я играл каждый день с тех пор, как умер, и наконец нашел способ. Очень хочу, чтобы ты с этим ключом обязательно победила босса и порадовалась. Прости, что не узнал раньше. И прости, что в день поездки проспал. Надеюсь, ты меня не ненавидишь. Я боялся сказать раньше, но я очень рад, что у меня появилась старшая сестра. Даже когда друзья уходили с площадки, я не чувствовал себя одиноко. Благодаря тебе. Иногда вспоминай обо мне. Будь здорова и счастлива с мамой и папой. Я по тебе очень скучаю. Но я потерплю, так что, пожалуйста, живи долго-долго.

Налетел сильный ветер, закружил, как исполинский дракон, и, вырвав письмо из рук Ёнчжу, унес его далеко прочь. Бумага, подхваченная потоком, трепетала в воздухе, будто обрела крылья. Саволь попытался поймать письмо, но оно быстро исчезло из виду, словно чья-то душа, которой давно пора было покинуть этот мир.

– А...

Ёнчжу прижала ладони к ушам. Ей послышался чей-то голос? Высокая старшеклассница, не в силах произнести ни слова, вся покраснела от подступивших слез. Я протянула ей носовой платок.

– До самого конца брат думал о вас, Ёнчжу. Мы встречались с его призраком.

– Не может быть...

Руки Ёнчжу задрожали. Но она не сомневалась в моих словах, потому что услышала голос, раздавшийся словно по велению рока.

– Это все потому, что я тогда не пристегнула его ремнем...

Из круглых глаз Ёнчжу потекли слезы. Я крепко обняла ее. В школьной форме, стоя на обочине дороги, она выглядела как потерявшийся ребенок.

– Это из-за меня... Все из-за меня...

– Он хотел, чтобы вы были счастливы. Пожалуйста, не вините себя, Ёнчжу.

– Но ведь из-за меня...

Саволь положил руку ей на плечо. На четках заиграл солнечный свет, и от его запястья растеклось тепло утешения.

– Ваш брат ушел в мир, который веселее любой игры, – сказал он.

Ёнчжу плакала навзрыд в объятиях незнакомцев. В ее слезах смешались вина, сожаление и неутихающая тоска. Эти чувства, как слои теста, накладывались друг на друга. Иначе как любовью их было не назвать. Ёнчжу никогда не говорила брату об этом вслух, но все же искренне его любила.

Мертвые даровали прощение, и живые, неся в сердце боль утраты, наконец могут отпустить прошлое без сожалений.

Глава 6. История Саволя. Каштановый янгэн в прощальную ночь

В ту ночь я оставила дверь кондитерской открытой и сидела в одиночестве. До полуночи не заглянул ни один мертвец. «Похоже, сегодня никому не предстоит прощаться со своей прошлой жизнью», – подумала я, подперев подбородок за кассой и уставившись сквозь стеклянную дверь в ночное небо.

Жаль, скука не ощущается чем-то приятным: затишье в магазинчике быстро мне надоело. Решив хоть чем-то занять себя, я взялась за щетку для пыли.

Лишь взглянув на календарь, я поняла, как долго управляю «Хвавольданом». Об этом напомнила не только дата, но и пыль, скопившаяся на календаре.

«Хорошо ли у меня получается?»

У меня по-прежнему оставалось много вопросов о работе кондитерской. Встречать умерших и помогать им обрести покой, безусловно, интересно, но горю ли я по-настоящему этим делом? Ответить утвердительно было нелегко. Прежде всего, я не чувствовала себя полноценной хозяйкой «Хвавольдана», ведь оставалось столько неизвестного. Обращаясь к прошлому, понимаю, что так было всегда: о маме с папой я тоже знала мало, а бабушка толком не отвечала на мои вопросы, и я жила дальше, принимая это как должное. Почему так происходило? Почему я позволяла времени течь, ничего при этом не меняя?

С чувством странного раздражения я хлопала вокруг щеткой. Частицы пыли в свете ламп взмывали в воздух, словно бабочки.

– Мяу, – подала голос черная кошка, частая гостья в «Хвавольдане».

Она появилась с клочком бумаги в зубах.

– Принесла заказ?

– Мя-а-у.

Я взяла бумажку и развернула ее. Там был написано:

Фирменный красный каштановый янгэн. Заберу через три дня.

Записка была короткой. От бумаги исходил аромат старины: тяжелый, но не затхлый, скорее загадочный. Кошка, передав записку, тут же уткнулась в миску с кормом и торопливо принялась за еду.

Красный каштановый янгэн, говорите. При жизни бабушки – редкость в «Хвавольдане». Этот фирменный десерт перестали продавать с тех пор, как ее здоровье ухудшилось.

«Какой же он был вкусный...»

Иногда она готовила его и для меня. Помню, мне нравилось, как сладость, характерная для янгэна, соединялась с тонким, таинственным ароматом леса. Просить бабушку сделать еще я ни разу не осмелилась. Лишь теперь вспоминаю, что мама и папа тоже очень любили тот самый янгэн.

«Может, рецепт есть в тетради?»

Там нашлись рецепты янгэна только с зеленым чаем и обычными каштанами, но именно красного каштанового янгэна не было. А без рецепта сделать такой десерт практически невозможно. Как правило, янгэн готовят из красной фасолевой пасты чокангым, но на самом деле ее цвет ближе к черному, и изменить его – задача не из простых. Сколько ни добавляй светлого красителя в массу, цвет все равно останется тусклым.

Для ярких, насыщенных оттенков нужно использовать пэкангым – светлую фасолевую пасту. Янгэн с зеленым чаем, например, тоже готовится на основе пасты пэкангым, куда для получения выраженного зеленого цвета добавляют маття. Однако в самом низу страницы с рецептом янгэна было четко указано:

Для каштанового янгэна использовать темную фасолевую пасту.

Чокангым и пэкангым практически не отличаются по составу, но, как утверждалось в рецепте, именно чокангым лучше всего сочетается с каштаном.

Итак, мне заказали фирменный красный каштановый янгэн от «Хвавольдана», и при этом из пасты чокангым. Такое необычное лакомство способна приготовить только моя бабушка, его создательница. Этот секрет она мне не передала.

И правда, как много всего я не знаю. Как было бы прекрасно, если бы всякий раз, когда возникает вопрос, тебе тут же подсказывали правильный ответ.

С надеждой я пристально уставилась на контакт Саволя. Хотя стояла глубокая ночь, я подумала, что он, наверное, еще не спит. Он единственный, кто мог бы мне помочь. Но можно ли обращаться к нему в такое время?

– Мяу!

Кошка вдруг подскочила и задела мой палец. Я нечаянно нажала кнопку вызова.

Растерявшись, я хотела было тут же сбросить звонок, но сигнал уже пошел. Даже если я сейчас его отменю, в списке вызовов все равно останется пропущенный. И что мне сказать? Извините, это кошка случайно набрала? Глупо, но ведь все так и было!

– Алло? – раздался голос.

Теперь уже было поздно оправдываться – пришлось делать вид, будто я и впрямь собиралась позвонить. В конце концов, резко повесить трубку посреди ночи, не сказав ни слова, было бы еще более странно.

– Чего трезвоните в такой час?

– Я сейчас в «Хвавольдане».

– И что?

Саволь намеренно скрывал от меня несколько вещей. Например, он знал, где находится это, упоминаемое в завещании бабушки, – и все равно не сказал мне. Временами его молчание меня бесило, но тем сильнее становилось упрямое желание докопаться до истины. Хотя я вовсе не из числа упрямых.

– На самом деле на кнопку вызова нажала кошка.

– Вы что, бредите во сне?

Я как наяву увидела выражение полного недоумения на лице Саволя. Я прочистила горло и, перебирая страницы тетради с рецептами, попыталась подобрать слова:

– Поступил заказ от покойного, но десерт сложный. Не уверена, что с ним справлюсь. Вот и подумала, вдруг вы что-то знаете?

– А что за десерт?

– Фирменный красный каштановый янгэн. Вы знаете, как можно использовать пасту чокангым, но при этом получить ярко-красный цвет?

– А-а, тот самый янгэн, который придумала ваша бабушка. Да, приготовить его трудно.

Саволь явно знал, о чем речь. Я достала ручку и приготовилась записывать.

– Трудности меня не пугают, просто дайте скорее рецепт.

– А рецепта я и сам не знаю. Знаю только, где взять ингредиенты.

– И где же?

В короткой тишине слышались лишь тиканье часов и мягкие шаги кошки, которая устремилась прочь из «Хвавольдана».

– В храме Хонсокса.

Неожиданный ответ заставил меня отбросить ручку и схватиться за телефон обеими руками.

– Кто же собирает ингредиенты для янгэна в храме?

– Ваша бабушка.

Я бездумно ходила туда-сюда и вдруг заметила у ворот стопку счетов, торчащих из почтового ящика. Электричество, вода, всевозможные квитанции – все это тихо стучалось в дверь, пока я ничего не подозревала. Хозяйка умерла, но оставленная ею лавка продолжала жить и расходовать деньги. На кассе все еще лежала кепка, которую я получила в благодарность за упокоение ребенка. Только сейчас я осознала:

– Выходит, у меня нет выбора.

Неважно, за деньгами или за рецептом красного каштанового янгэна, но мне предстоит туда отправиться. Кто знает, может, это не я иду в храм, а он зовет меня к себе. Саволь отреагировал моментально:

– Пойдемте вместе. У меня тоже есть там дела.

– Хорошо. Тогда до встречи.

На этом наш разговор завершился.

Хотя Саволь и вызвался составить мне компанию, облегчения я не почувствовала. Скорее всего, я волновалась напрасно, но сама мысль, что снова придется идти в храм, вызывала тревогу. Очередная непонятная задача. Я закрыла лавку и в одиночестве отправилась домой.

Там я сразу же приняла душ и уснула. И впервые после смерти бабушки мне приснился кошмар. Раздался громкий сигнал клаксона, и окровавленная, неразличимая тень обвивала меня, бормоча странные слова. Сны принадлежат не тому, кто их видит, а тому, кто их разворачивает. Этим сном словно управляла не моя, а чужая рука. Как ни старайся – убежать было невозможно.

Той ночью я проснулась с насквозь мокрой спиной.

* * *

Три дня я готовила обычный каштановый янгэн. Пусть это не фирменный красный, но на вкус он все равно получился вполне достойным. Я упаковала десерт в прозрачную коробочку, чтобы угостить монаха из Хонсокса и Саволя, и положила его в небольшой шопер вместе с бутылкой воды и влажными салфетками.

Вскоре появился Саволь. Сегодня его силам не требовалась особая поддержка, потому что вместо традиционного наряда он был в обычной повседневной одежде. Я протянула ему каштановый янгэн.

– Это еще что?

– Съешьте дома с холодным зеленым чаем.

– А чего он такой формы? Результат неудачного эксперимента?

– Ну конечно, вы же шаман – сразу меня раскусили.

– Значит, просто утилизируете лишнее.

– Не нравится – отдайте обратно, сама съем.

– Нет-нет. Я возьму, спасибо. Он так смешно выглядит.

Саволь пробурчал что-то себе под нос, видно было, что к подаркам он не привык. Он вел себя по-ребячески, но это скорее умиляло, чем раздражало.

Пешком путь до храма занял бы много времени, зато на машине до него было рукой подать. Встретились мы уже за полдень: если не поспешить, то идти придется в темноте. Поездка укладывалась в минимальный тариф, и я предложила Саволю:

– Давайте отсюда поедем на такси.

– Просто пойдем пешком.

– Вам разве не жарко? Да и на такси быстрее же...

– Нет. Идем пешком.

Саволь упрямо настаивал на своем. Сцепив пальцы в замок, он закинул руки за голову, расправил плечи и начал объяснять, что в жизни надо уметь наслаждаться полуденным солнцем. Говорил он мягко, но смысл был ясен: на такси он не поедет.

– Саволь, вы так любите прогулки? В прошлый раз вы тоже отказались брать такси.

– А что, разве плохо гулять? Можно заодно полюбоваться пейзажами.

– Здесь же ничего нет, кроме асфальта.

– Пройдем чуть дальше – и зелень появится.

– Есть и другая причина, я права?

Мы уже преодолели пару извилистых участков дороги, но путь все еще оставался не близким. Я толком не выспалась и быстро начала выдыхаться.

– Саволь, давайте все-таки вызовем такси.

– Почему? Тут совсем немного пройти.

– Мне нехорошо.

С каждым шагом в теле нарастала усталость, будто страшные сущности из кошмара повисли у меня на плечах. Саволь, конечно, не соглашался, но я все же вызвала такси через приложение. Как бы сильно он ни любил прогулки, я была уверена: когда машина подъедет, он сядет в нее вместе со мной.

– Тогда поезжайте одна. А я пройдусь пешком.

– Одна?

– Да. В чем проблема? Не обязательно же нам ехать вдвоем.

– Да в чем дело? Почему вы так рьяно отказываетесь?

– Может, на автобусе?

– Автобусы здесь не ходят.

– Тогда езжайте одна.

Саволь стоял на своем – на такси он не поедет ни при каких условиях. Вскоре в конце дороги появилась машина и приблизилась к нам. Еще в прошлый раз мне показалось, что за нелюбовью Саволя к такси скрывается личная история, иначе почему он так упрямился? Однако Саволь и словом не обмолвился. Я устала находиться в неведении.

– Почему вы не можете просто объяснить? Это бабушка просила вас молчать?

– Нет.

Саволь продолжал отказываться без внятной на то причины. Казалось бы, можно просто смириться, что человек не хочет ехать на такси, и отпустить ситуацию. Но я не могла. Неужели он не хочет ехать именно со мной? Может, ему надоело идти вместе? Хотя он ведь сам предложил... В голове за секунду пронеслась тысяча мыслей, и сердце сжалось до размеров соевого соусника.

Бывает, человек знает, что его молчание обижает другого, и все равно упорно отмалчивается. Саволь, как и бабушка, всегда объявляет решение, но не дает пояснений. Но почему? Не так уж и сложно сказать хотя бы пару слов.

От таких мыслей я стала особенно раздражительной и, как только подъехало такси, схватила Саволя за руку:

– Просто поехали.

– Нет, я правда не...

– Если не объясните, что происходит, я усажу вас насильно. Мне надоело все время гадать.

Внезапно меня охватила упрямая решимость, будто бес вселился. Я рывком открыла заднюю дверь и буквально втолкнула Саволя внутрь. Он растерялся, я быстро забралась следом и захлопнула дверь. Такси сразу тронулось с места.

До храма на машине было меньше пяти минут. Саволь обиделся – он отвернулся к окну, намеренно игнорируя меня. А мне было прекрасно: я удобно сидела, наслаждалась потоком прохладного воздуха из кондиционера и наконец-то освежилась. Теперь и Саволь небось пожалел, что сразу не согласился...

– Саволь?

Что-то было не так с его дыханием. Саволь сдерживал тяжелые, прерывистые вздохи, плечи подрагивали. Весь в холодном поту, он то и дело вытирал лоб рукой.

– Вы в порядке?

Саволь не ответил. Он выглядел гораздо хуже, чем я до посадки в машину: наклонился вперед и уткнулся лбом в колени, стучал себя по груди, – словно пациент в реанимации на грани смерти.

В панике я попросила таксиста:

– Пожалуйста, остановите здесь.

Как только Саволь вышел из машины, он рухнул на голую землю и тяжело задышал.

– Вы в порядке? Что случилось? Я вызову «скорую»...

– Подождите.

Он сохранял спокойствие, словно такое происходило не впервые. Не раздумывая, Саволь достал янгэн и начал есть, явно не потому, что был голоден. Так он и сидел на земле все еще в холодном поту и ел. Ничего не понимая, я делала единственное, что могла: вытирала ему лоб влажными салфетками.

– Саволь, простите, это все из-за меня...

На лице Саволя застыла незнакомая гримаса. Он с трудом сдерживал вспыхнувший гнев. Я волновалась за него и корила себя за то, что вынудила его сесть в такси.

Саволь наконец облегченно выдохнул. Пот на лбу тоже высох. Откинув распущенные волосы, он вернул себе привычное выражение лица.

– Больше никакого такси. Ясно вам?

Саволь сдержался и не стал вымещать злость на мне, хотя имел полное право. Я яростно закивала и неуверенно протянула мизинец в знак обещания, что подобное не повторится.

– А почему вы съели янгэн?

– Он приготовлен из продуктов, которые я вам дал.

– И что?

– Вы ведь помните, что я говорил? Продукты, которые я вам поставляю, не простые. Я вложил в них частичку своих способностей, чтобы они помогали душам обрести покой. Поэтому они поддерживают и меня, когда энергия на исходе.

– Такси высасывает из вас жизненную силу?

Саволь дернул головой, указав подбородком вперед.

– Мы пришли. Вон храм Хонсокса.

Он снова уклонился от ответа.

* * *

Я нашла монаха перед статуей Будды. В безлюдных стенах храма он уловил чье-то присутствие и первым поприветствовал меня.

– Помните меня? – Я протянула ему приготовленную коробку. – Я принесла вам подарок. Янгэн.

Тонкая, безмятежная улыбка монаха, напоминавшего Будду, гармонировала с умиротворенностью, царящей в храме Хонсокса.

Монах взглянул на кепку и, как в прошлый раз, протянул конверт с деньгами. Между тем Саволь лишь обменялся с монахом коротким кивком. Они не разговаривали – не потому, что между ними была неловкость, а скорее потому, что давно понимали друг друга без слов.

Саволь сразу же встал коленями на подушку и принялся кланяться статуе Будды. Монах подошел ко мне и негромко пояснил:

– Это поклонение в честь Дня благодарности.

Он произнес это тихо, чтобы Саволь не расслышал.

– Дня благодарности? – переспросила я.

– Дня, когда чтят тех, кто оказал вам благодеяние. Для Саволя этот день так же важен, как и день рождения.

Монах был лаконичен. Следовало бы спросить, какого именно рода благодеяние и почему Саволь считает этот день таким важным, но я снова не осмелилась. Этот пробел так и остался незаполненным. От Саволя, сосредоточенного на молитве, исходило необычное, почти торжественное спокойствие. «Он все-таки настоящий шаман», – напомнила я себе.

– Так, значит, вы с Саволем пришли сюда, только чтобы передать вещи?

Монах будто намекал, что не стоит тратить время впустую, и я наконец перешла к делу:

– Нет. Мне нужно кое-что спросить. Вы знаете, из чего готовится красный каштановый янгэн?

– Кошка передала вам записку, да?

– Откуда вы знаете?

Монах порылся в корзине для хранения вещей в зале.

– Вам понадобится порошок с красной скалы за храмом. В красный каштановый янгэн «Хвавольдана» добавляется именно он. Добывать его в одиночку опасно, так что возьмите с собой Саволя.

– Каменный порошок – в еду?

– В тетради, которую оставила ваша бабушка, должно быть описано, как правильно его очистить.

Он протянул мне инструмент для сбора порошка, словно передавал величайшую тайну. На этот раз ингредиент нужно было добыть в природе и самостоятельно подготовить к употреблению в пищу. Каменный порошок в янгэне. Такого я еще не слышала. Но вряд ли монах шутит, так что я кивнула.

– А где конкретно находится эта скала?

Он повернулся, взмахнув полами своего одеяния, и собрался уходить.

– Достопочтенный монах? Вы же не указали точного места, – я следовала за ним по пятам, но он не обернулся, лишь произнес:

– Ожидание правильного ответа – часть пути к нему.

* * *

По поручению монаха Саволь отвел меня за храм, к скалам. Начинало смеркаться, поэтому он, сказав, что идти одной небезопасно, предложил проводить меня до самой вершины.

– Саволь, я слышала, для вас сегодня особенный день. Не расскажете?

– Вам знать не обязательно.

Он снова уклонился от ответа короткой фразой. Как же трудно с ним поладить. Хотя с нашей первой встречи в «Хвавольдане» прошло уже немало времени, Саволь по-прежнему держался отстраненно, всегда был легким и ироничным и ничем по-настоящему важным ни разу со мной не поделился.

– Саволь, вы столько говорите о «Хвавольдане» и моей бабушке, а вот о себе почти не рассказываете. Наверно, у вас много секретов, – с укоризной заметила я.

Он лишь слегка приподнял уголки губ в улыбке.

Такая реакция вызвала у меня еще большее раздражение. Обычно, когда кто-то говорит «у вас много секретов», в ответ вежливо отрицают: мол, «да нет, ну что вы». Или хотя бы делятся чем-то, чтобы удовлетворить любопытство собеседника. Но Саволь промолчал, и это мне было не по душе.

Дорога к скалам была крутой, а склон – отвесным. Мы шли в напряженном молчании, и сквозь просветы густых деревьев проглядывало небо, постепенно теряющее солнечный свет. Местом назначения оказался утес, к которому даже не вела нормальная тропинка.

– Красиво, да?

Вскоре за утесом открылось целое море закатных красок. Саволь, положив руки на пояс, отметил, что всегда любуется этим пейзажем, когда приходит в храм Хонсокса. Но красной скалы, о которой говорил монах, нигде не было видно.

– Поищите внимательнее.

Послушавшись Саволя, я с инструментами в руках рассматривала камни под деревьями, но они были самые обыкновенные: серые и желтоватые. Саволь тихонько посмеивался над моей растерянностью, затем указал пальцем на край утеса.

– Это же просто утес.

– Присмотритесь.

Перед глазами раскинулся ровный участок скал, окрашенный в цвета заката. Безымянные дикие цветы и травы густо росли, устремляясь за край утеса, солнце медленно опускалось за горизонт. При дневном свете утес, должно быть, сиял зеленью, но сейчас он был одет в ярко-красные одежды. Я опустила взгляд под ноги – на землю, проглядывающую сквозь траву. Носком ботинка я разрыла почву, и обнажилась скала.

Лишь тогда до меня дошел смысл слов монаха, и я воскликнула, хлопнув в ладони:

– Так вот оно что! Эта скала в свете заката и есть та самая красная скала!

Саволь одобрительно поднял большой палец:

– Верно. Очень давно, когда здесь жил Дух скалы, на утесе случился пожар. Добрый слепец потушил огонь, и в благодарность Дух скалы даровал слепому и всему обрыву таинственную силу, поэтому камни здесь особенные, – объяснил Саволь и забрал у меня инструменты. – Я сам добуду каменный порошок.

– Да? Это же моя задача.

– Здесь обрыв, легко сорваться.

– Но я...

Не обращая внимания на мои слова, Саволь подошел к утесу и стал скрести землю. Его лицо освещал закат, и, даже когда половина залилась алым, Саволь оставался спокоен. В другой раз я бы поблагодарила его, но сейчас почему-то не чувствовала признательности. Его слова и поступки только толкали меня к краю.

– Янгэн готовить мне, так что и порошок соберу я.

– Тут опасно.

– Хотя бы в этом не надо мне помогать.

– Не упрямьтесь. В таких вещах...

Саволь явно обо мне заботился, но откуда во мне взялось столько неприятия? Я выхватила у него инструмент:

– Я сама. Это мое дело.

– Почему вы злитесь? Я всего лишь хочу уберечь вас.

– Как добывать каменный порошок – тоже секрет? Мне и этого знать нельзя?

– Нет. Здесь просто ветер сильный...

Мне больше не хотелось ничего выяснять. Он все равно не собирался отвечать на мои вопросы. Оттолкнув Саволя в сторону, я присела на краю утеса и начала соскабливать камень. Никогда в жизни я не была настолько упрямой, но странным образом именно сегодня все, что он говорил и делал, выводило меня из себя. Я сама себя не узнавала. Саволь тоже рассердился: он повысил голос и спросил, почему я раздражаюсь, когда он всего-то пытался помочь.

И правда. Почему же вместо того, чтобы сказать спасибо, я так некрасиво себя вела? Невольно сорвавшиеся колкости были неуместны.

– Можно мне хоть раз поступить по-своему?! – выкрикнула я, и в тот же миг с той стороны утеса налетел резкий вечерний ветер.

Запахло почти так же, как в «Хвавольдане». Поток воздуха захлестнул мне нос и глаза, и я внезапно потеряла равновесие. Тело накренилось к краю обрыва. Взгляд упал далеко вниз. Я осознала, с какой высоты могу сорваться, сердце бешено заколотилось. Перепуганная, я судорожно замахала руками, пытаясь удержаться.

– Я же сказал, что тут опасно!

Саволь в панике схватил меня за руку и резко дернул назад, подальше от обрыва. Сердце, и без того учащенно бившееся от страха, чуть не вырвалось. Саволь вспылил: что было бы, если бы я все-таки упала из-за своего упрямства?

– Оставьте каменный порошок мне, а сами постойте вон там.

– Не указывайте мне. Я вас о помощи не просила.

– Вы еще пререкаться будете? Только что ведь чуть не свалились!

– Ладно, проехали.

– Вы сегодня какая-то странная. Почему все время мне перечите?

– Перечу?

Сердце забилось еще сильнее, на этот раз не из-за страха свалиться. Когда алый закат опустился на лицо Саволя, его тело будто охватило пылающее пламя. Я же оставалась в тени деревьев, в самой темной части.

– Потому что вы всегда хотите, чтобы все было только по-вашему!

– Дураку понятно, что опасно стоять на краю обрыва, разве нужно это объяснять?

– А я говорю не только об этом!

Наверное, во мне просто нет искры, как у Саволя. Того жара, что приковывает внимание и будит любопытство. Вот почему он не идет со мной на контакт, ничего не объясняет. Говорит лишь то, что считает нужным, – и точка.

А я в итоге снова остаюсь одна – с вопросами, догадками и кучей загадок. Не понимаю толком ни людей, ни мир вокруг, поэтому все время вынуждена полагаться на других. Это унизительно.

На самом деле свою жизнь я ненавидела уже очень давно.

– Мне не нравится, что вы знаете так много, а я – ничтожно мало!

– Ну это естественно – я с «Хвавольданом» ведь связан с детства. Познакомился с вашей бабушкой еще мальчишкой...

– Бабушка – это бабушка, а я – это я!

Я устала от самой себя. Всю жизнь жила по чужой указке и делала только то, что мне велели. Самостоятельно я ничего не создала, ни до одной мысли не дошла своей головой. И эта старая, накопившаяся внутри злость вдруг вырвалась наружу, потому что Саволь в который раз игнорировал мои вопросы.

– Я хочу знать, почему вы отказываетесь ездить на такси. Хочу знать, кем вы были для моей бабушки, как вы вообще с ней познакомились. И какое отношение имеете к храму Хонсокса. Расскажите мне! Я имею право получить ответы!

Саволь потерял дар речи от внезапного всплеска моего гнева. Тем временем солнце спряталось за горизонт, оставив над землей лишь краешек. Между нами повисло долгое молчание. И только когда налетевший ветер затих, Саволь наконец заговорил:

– Тогда пообещайте мне, что когда все узнаете, то не будете меня ненавидеть.

Саволь достал маленький колокольчик, который всегда носил с собой. Таинственный вечерний свет окутал его поверхность. От колокольчика исходила особая энергия – то же я ощущала, когда мертвецы протягивали мне свои вещи. Я без колебаний подошла и положила на него руку.

* * *

Мое второе имя – Саволь.

В храм Хонсокса почти никто не приходил просто так, без особой причины. В основном сюда заглядывали два типа людей. Первый – те, кто хотел что-то получить. Они приходили, чтобы помолиться Будде и попросить о богатстве, славе, здоровье или благополучии – в общем, обо всем, что необходимо для достойной жизни. Таких было большинство.

Вторые приходили избавиться от ненужного. В угоду собственному счастью они оставляли это ненужное в безлюдном храме. Так в один ясный апрельский день на пороге храма оказался я. Тогда меня звали по-другому, но никто не знал, как именно, поэтому в храме Хонсокса меня нарекли Саволем.

– Оволь, сегодня опять придет та бабушка?

– Да. Она же обещала угостить нас янгэном.

– Хочу скорее его попробовать!

– Я тоже.

Мы с Оволем, которого оставили в храме годом ранее, росли как братья. Хонсокса привечал брошенных детей, воспитывал их как послушников и поддерживал, пока они не встанут на ноги. Возможно, из-за такого отношения храм и превратился в помойное ведро для безответственных людей.

Жизнь в храме была скучной, но все же счастливой, потому что нас часто навещала пожилая женщина, владелица небольшой кондитерской. Она приносила нам сладости каждый раз, когда приходила в храм, чтобы получить деньги за вещи умерших. Поскольку угощения все время были разными, мы ждали ее, как дети ждут Санта-Клауса, которому в буддийском храме, конечно, взяться было неоткуда.

– Саволь, Оволь!

Как только издали послышался ее голос, мы, словно щенки, бросились к ней в объятия. С пакетами в обеих руках, женщина крепко прижала нас к себе. Мы уселись у входа в пустой храмовый зал, чтобы полакомиться каштановым янгэном, который она принесла.

– Только не говорите монаху.

– А если не скажем – дадите добавку? – весело спросил старший брат.

Женщина ответила доброй улыбкой и протянула ему янгэн. Брат, куда более общительный, чем я, радостно жевал.

– Красный каштановый янгэн по цвету и по вкусу отличается от других. Он самый классный!

– Все потому, что в нем заключена благодать красной скалы. Его делают из порошка, который соскабливают с утеса за храмом.

Женщина рассказала, что у нее есть внучка примерно нашего возраста. Я не знал эту девочку, но мог представить себе, с какой теплотой на нее смотрит бабушка – с той же ласковой улыбкой, которую она дарила нам, когда мы лакомились сладостями. Ее внучка наверняка видела эту улыбку каждый день. От этой мысли я испытывал смутную, едва уловимую зависть.

– Тебе так понравился янгэн?

– Да. Очень вкусно!

– Вкуснее, чем торт или пирожное с кремом?

– Не знаю, я такое никогда не пробовал.

Интересно, замечала ли внучка тихую грусть на лице своей бабушки?

Даже когда она по-матерински гладила нас по голове, а мы радовались редкому угощению, женщина не могла полностью скрыть свою печаль. Она рассказала нам о подруге детства, с которой была близка во время жизни в деревне. Подруга, как и мы, очень любила сладости и мечтала попробовать шоколадный торт, который готовили в городе. Она вклеивала в дневник вырезки из журналов с фотографиями тортов и часто на них смотрела. Но она умерла, не дожив и до двадцати лет, – от болезни, ходившей в деревне.

Женщина говорила, что, когда видит нас, вспоминает подругу. Она употребила слово «тоска», чтобы описать свои чувства.

Тоска. Что значит тосковать? В ту пору я не понимал смысла этого слова.

– Если вам так понравился янгэн, может, хотите посетить мою лавку?

Взяв нас за руки, женщина пошла к монаху и попросила разрешения отвести нас в свой магазин.

Монах, хоть и переживал, что ей будет трудно уследить за шебутными мальчишками, позволил и поблагодарил женщину за заботу. Так мы впервые за долгое время покинули храм Хонсокса и отправились в незнакомое место.

– Оволь, что тебе хочется больше всего попробовать?

– А вы можете испечь торт?

– Конечно. Набьем животы до отвала!

– Ух ты!

Мы шли по улице, держась за руки: справа от меня шагала женщина, а слева брат. Хотя мы виделись нечасто и говорили мало, она была одной из немногих, кто хотел показать нам мир за пределами храма Хонсокса.

– Саволь, а ты?

– Я...

В голове у меня всплывали картинки заморских сладостей, которые я никогда не пробовал. Говорят, крем – белоснежный и нежный, тает во рту, как сахарная вата, даже жевать не надо. А маршмеллоу? Мягкий и воздушный, как хорошо просушенное одеяло. А еще шоколадное печенье, ваниль, тирамису... Столько всего хотелось попробовать. Попросил бы все и сразу, да нельзя.

Еще давно я понял, что у меня нет денег на десерты. С тех пор как осознал, что родители бросили меня на попечение монахов Хонсокса, я рос с непонятным, гнетущим меня чувством. Ребенком я в полной мере не осознавал, что это чувство звалось виной, а потому всегда хранил свои переживания в себе.

Мы пришли. Я так и не решился попросить желаемое.

Женщина достала из холодильника коржи и приготовила торт с взбитыми сливками, о котором так мечтал Оволь. До чего странный оказался десерт: вроде выпечка, но совсем не сухая – стоило воткнуть вилку в большой кусок и отправить его в рот, как он мгновенно уменьшался в объеме.

– Вкусно?

– Да!

– Попробуйте и это тоже.

Потом на столе появились маршмеллоу и тирамису. Их приготовили в кондитерской, а не заранее купили в супермаркете. Именно эти сладости я и представлял в своей голове.

– У меня есть особый дар: я могу читать ваши мысли.

– Вы что, волшебница?

– Ха-ха, волшебница, скажешь тоже!

Она использовала свои тайные способности, чтобы порадовать нас, – наш личный Санта, пусть и без оленя Рудольфа.

Мы с братом вдоволь насладились невиданным угощением. Это был особенный вкус – такой, по которому спустя время обязательно будешь тосковать. Не в силах сдержаться, мы вели себя как маленькие дети: весело восклицали и пускались в пляс. При виде того, как Оволь забавно ерзает на стуле, когда подносит ко рту ложку с тирамису, на лице женщины расцветала улыбка.

– В мире так много сладостей и поводов для радости, – сказала она. – Не сидите взаперти, живите, наслаждайтесь.

– А мы что, заперты в Хонсокса?

– Нет. Вы просто растете, чтобы однажды стать по-настоящему свободными.

– По-настоящему свободными!

Мы доели последние кусочки десерта, который нам так заботливо предложили, и, потирая набитые животы, приготовились к возвращению в Хонсокса. Женщина стала собираться, чтобы проводить нас обратно, и упаковала несколько веганских печений, которые можно есть и монахам.

– Я скоро вернусь, чтобы съесть еще! – не унимался брат.

Он распахнул дверь и выскочил на улицу. Даже после насыщенного дня детский восторг не угас. Оволь загорелся желанием как можно скорее угостить монахов печеньем и предложил побежать наперегонки.

Я не раздумывая помчался за ним в сторону Хонсокса. Женщина окликнула нас с просьбой не нестись вперед, но мы пропустили ее слова мимо ушей.

Вечерело, солнце еще не скрылось с небес. Весь мир казался укутанным алым шелком, как та самая красная скала за храмом, и закатный свет окрашивал пламенем щеки. Водитель такси отвлекся на прекрасное небо за окном и не заметил, что подъехал к нам слишком близко.

– Мальчики, стойте!

В следующее мгновение в меня врезалась железная махина. Наши с братом тела одновременно взмыли в воздух. Вовсе не в радостном полете.

– Саволь! Оволь!

Раздался глухой звук удара, из головы потекло что-то красное и липкое. Повсюду разлетелись в крошку печенья. Мы же должны были отдать их монахам...

Мы с Оволем упали лицом друг к другу. Последнее, что я видел, – брат лежит на асфальте с широко распахнутыми глазами.

* * *

Я резко отдернула руку от колокольчика. Саволь рассказал, что произошло дальше.

Мальчики оказались на грани смерти. Бабушка, используя свои способности, помешала их душам покинуть тело. Благодаря этому им чудом удалось выжить. Они долго страдали от последствий удара, но в конце концов поправились. Переданная при аварии сила сделала Саволя и Оволя шаманами, но его брат не пожелал идти по этому пути и после совершеннолетия уехал за границу.

– Проблемы начались после аварии. Вы слышали, что у жизни и смерти есть свой баланс? Чтобы спасти чью-то жизнь, кто-то другой должен умереть. Нам суждено было умереть, но бабушка спасла нас, и за это ей пришлось заплатить. Она потеряла двух близких людей. Тоже в автокатастрофе.

– Это же не?..

Саволь достал из кармана кошелек и показал мне фотографию. Это была моя детская фотография, сделанная бабушкой.

– Я всю жизнь жил с чувством вины, поэтому, когда бабушка попросила меня позаботиться о вас, я впервые испытал облегчение. Все это время я ждал... Ждал возможности отплатить за ее доброту.

Саволь терзало чувство вины с тех самых пор, как он узнал, что мои родители погибли вместо него и брата. Бабушка тоже до конца своих дней мучилась осознанием, что ее импульсивное решение стало причиной смерти дочери и зятя. Возможно, именно поэтому она так и не смогла толком объяснить, как умерли мои родители.

Я была в растерянности. Получается, родители погибли из-за Саволя и его брата? Я разозлилась на мужчину, стоявшего передо мной.

– Простите, что не рассказал вам раньше.

– Да как же это...

При мысли, что все сделанное для меня Саволем до сих пор было расплатой за жизни моих родителей, я затряслась от ярости. Хотя и понимала, что он тоже был несчастным человеком. Не он выбрал спасти себя от смерти – значит обвинять его нечестно. Но тогда... кто же виноват в гибели моих родителей? Кто в ответе за мою боль от их потери?

– Я спущусь первой.

Мне было невыносимо на него смотреть, поэтому я резко развернулась. Саволь попытался меня остановить, но я не желала больше с ним разговаривать.

– Ёнхва, ваша бабушка не виновата в случившемся...

Я даже слушать ничего не хотела. Собрала добытую каменную крошку и все инструменты и пошла прочь со склона.

* * *

Вернувшись в «Хвавольдан», я в полном оцепенении взялась за подготовку пасты чокангым.

Монах оказался прав: в тетради с рецептами действительно было указано, как измельчить и промыть каменную крошку, чтобы сделать ее пригодной для пищи. Я ничего не замечала, кроме букв, руки двигались сами собой. Я бездумно, как машина, смешивала фасоль с каменным порошком.

И действительно, порошок вступил в реакцию с фасолью, и паста приобрела насыщенный красный цвет. Наконец-то я смогла приготовить фирменный десерт «Хвавольдана» – красный каштановый янгэн. Но радости не было. Слишком много эмоций нахлынуло разом, и от этого, казалось, мое сердце онемело. Я упаковала янгэн и стала ждать, когда за ним придет заказчик. На большее я была не способна.

– Мяу!

Ближе к полуночи появилась черная кошка. Я опустилась перед ней на колени и протянула упакованный десерт. Кошка не уходила, а продолжала неподвижно смотреть на меня снизу вверх.

– Я узнала тяжелую правду, пока пыталась это приготовить.

Лучше бы не спрашивала: только убедилась, что истина порой бывает во вред. У меня не осталось ничего, кроме тяжелого прошлого. Теперь я все знаю, но ведь ничего уже нельзя изменить. Расскажи мне бабушка все с самого начала, у меня было бы время справиться с потерей, смириться. Но сейчас все мои запутанные чувства сводятся к одному – обиде. Ведь в конце концов получается, что все мои несчастья произошли из-за бабушки?

– Мя-а-у.

Кошка, словно желая меня утешить, тихонько ткнулась головой мне в ноги.

– Не понимаю...

Наверное, даже если бы мое сердце вырвали и закопали глубоко в земле, мне не было бы так больно, как сейчас. Ком в горле не давал дышать. Я опустила голову и тяжело вздохнула. В этот момент из тела кошки хлынул яркий свет – и она превратилась в человека.

– Здравствуй, родная.

Сжавшись в той же позе, что и я, с янгэном в руках сидел не кто иной, как моя бабушка. Именно она все это время скрывалась в кошачьем обличье.

– Теперь ты все знаешь.

Сначала я, конечно, испугалась неожиданного появления бабушки, но вскоре во мне вспыхнула злость.

– Почему вы так поступили?

– Я всего лишь хотела спасти детей от смерти. Я и подумать не могла, что это приведет к такому исходу. Изо всех сил старалась вырастить тебя – ту, кого оставила мне судьба, – но так и не набралась смелости открыть тебе правду. Прости...

– Бедные мои родители... Я не готова это принять! Слишком долго вы от меня это скрывали. Почему вы ни разу не попытались рассказать мне все?

– Я боялась.

В черных глазах бабушки дрожало нечто, чего я раньше никогда не видела, – не притворный, чтобы прикинуться слабой и сгладить ситуацию, а самый настоящий страх.

Страх. Это простое и в то же время безмерно тяжелое слово подняло во мне тихий ураган. Я помнила бабушку бесстрашной. Страх – это скорее про меня, девочку, которая боялась задавать вопросы, чтобы не быть отвергнутой. Бабушка всегда была для меня чужой. Ни на миг она не открыла мне свое сердце. Всю жизнь между нами сохранялась дистанция. И вдруг я поняла: она, как и я, всего лишь человек, способный бояться. Это осознание ошеломило.

– Из-за своего эгоизма я всю жизнь избегала правды. Если ты возненавидишь меня за то, что я решилась рассказать все только после смерти, чужими устами, я приму это. Мне очень жаль.

– Так вот почему мы так и не стали по-настоящему близки.

– Я ужасно боялась, что ты начнешь меня ненавидеть.

– Да что же это...

Оказывается, мы с бабушкой не такие уж разные. Когда я ощутила, что ее призрак, куда менее стойкий, чем я себе представляла, тоже подвластен страху, все изменилось. Я больше не могла тыкать в нее острием своей обиды. Как можно ранить, царапать, резать того, в ком вдруг узнаешь себя?

– Если бы вы рассказали раньше, все сложилось бы по-другому.

– Знаю. Но некоторые люди лишены способности выражать свои чувства... Я прожила всю жизнь в надежде, что однажды изменюсь. И вот только после смерти наконец смогла это сделать. Поэтому, Ёнхва, я не хочу, чтобы ты жила так же.

Бабушка немного помялась, а затем обняла меня. Несмотря на то что она была уже не из мира живых, в ее объятиях все еще сохранялось тепло, которое я помнила с детства.

– Ёнхва, пожалуйста, стань тем человеком, который слышит то, что другие не могут высказать. Я с этой задачей не справилась... но у тебя получится.

Мне вдруг почудилось, что старое лицо бабушки – это мое собственное лицо. Сожаление, проступающее в ее чертах, было мне хорошо знакомо. Из рукава своего белого ханбока бабушка достала небольшое зеркало. В отражении светло улыбались мама и папа. Такие же молодые, как тогда. Почему-то казалось, что это вовсе не сцена из прошлого.

– Мы живем на небесах, встречаем души умерших. А твои мама с папой хотят только одного – чтобы ты была счастлива.

– А вы, бабушка... вы тоже хотите, чтобы я была счастлива?

– Конечно.

Неужели бабушка откладывала свое перерождение ради этого признания? Я всегда ненавидела тайны, но теперь вижу, что за ними скрываются люди – со своими страхами, чувствами. Прокручиваю в голове ее слова и вспоминаю, как мало во мне было раньше терпения к окружающим.

Наступила полночь. Время, когда души умерших готовы покинуть порог «Хвавольдана». Яркая луна, повисшая в небе, словно побуждала живых проявить сострадание.

В конце концов, все случилось, как и должно было: бабушка попросила у меня прощения, и я ее простила. Почти по воле судьбы мне представилась возможность раз и навсегда похоронить свою ненависть и обиду. Я склонила голову перед бабушкой – той, кого я так и не смогла понять при жизни. Чтобы попрощаться, не обязательно понимать все. Порой нужно просто не отвернуться от чужого страха.

Я взяла бабушку за руку и сказала:

– Спасибо...

Только получив мое прощение, бабушка наконец с облегчением улыбнулась и чуть поклонилась мне. Я поняла, что это наша последняя встреча, и про себя произнесла молитву. Пусть ее путь из этого мира будет свободен от грусти.

И пусть, хотя при ее жизни мы сказали друг другу так мало теплых слов, в грядущей тоске по ней будет достаточно тепла – за все упущенное.

– Прощайте, бабушка.

– Живи счастливо, милая Ёнхва. Все души, которым ты помогла, будут за тебя молиться.

Бабушка обратилась в облако густого дыма, которое рассеялось на ветру, сохранив очертания ее фигуры. Слова «живи счастливо» стали нашим прощанием. Финальной точкой всех вопросов и ожиданий. После смерти бабушка превратилась в путеводную звезду моей жизни и устремилась в далекое небо.

* * *

После прощания с неожиданной гостьей я засобиралась домой. На душе стало спокойнее, и я съела один из красных каштановых янгэнов. Их оставалось всего два или три. Такие вкусные. В меру сладкая фасолевая паста, нежные ореховые нотки, особый лесной аромат каменного порошка... Ни с чем не сравнимое наслаждение. Янгэн, приготовленный из ингредиента, обладавшего таинственной силой, ласковым прикосновением ложился на язык.

Но порошка я принесла совсем немного, так что не могла приготовить еще. А из-за натянутых отношений с Саволем идти в храм Хонсокса снова не хотелось...

– Вы все еще здесь.

Что за несносный человек! Саволь осторожно приоткрыл стеклянную дверь и просунул голову внутрь. Он наверняка собирался продолжить разговор, начатый в горах, но мне этого совсем не хотелось. И пусть бабушку я в конце концов простила, на Саволя мое прощение не распространяется.

– Закрыто, – холодно бросила я и сделала вид, будто навожу порядок в лавке.

Саволь смутился, но не ушел.

– Я пришел извиниться перед вами.

Я промолчала: я была почти уверена, что услышу только оправдания.

– Простите, что не рассказал все сразу. Знаю, сколько бы я ни извинялся, это не облегчит вашу боль, Ёнхва. Но все же... я просто хочу сказать: простите меня.

Саволь был совсем не похож на себя: подавленный, он нервно тер лицо. Я не настолько жестока, чтобы злиться на человека, когда тот просит прощения. Холодный ветер остудил вспыхнувшую во мне ярость, и она заглохла, словно сломанная машина. Хотя еще недавно, на горе, Саволь был мне отвратителен.

Бабушки и родителей больше нет. Остались только Саволь с братом и я. На кого же мне теперь злиться? Бабушку я простила. Может, если я буду злиться хотя бы на Саволя, мне станет немного легче?

А что останется после того, как обида пройдет? Пока я не могла найти ответ на этот вопрос. Саволь продолжил:

– Все это время я жил с грузом вины за то, что вы потеряли из-за меня, Ёнхва. Мне не вернуть тех, кого смерть забрала вместо нас с братом. Но я хочу сделать для вас все, что смогу, даже если этого всегда будет мало.

– Эгоистично с вашей стороны.

– Возможно.

– Вы извиняетесь ради собственного душевного спокойствия.

– Я просто не хочу, чтобы усилия вашей бабушки, вложенные в «Хвавольдан», пропали даром...

Я сжала кулаки. Не успев как следует сформулировать мысли, выпалила все, будто воздух вырвался из лопнувшего шара:

– Я – это я! Не бабушкина внучка, не наследница «Хвавольдана». Просто я!

Как только эти слова сорвались с языка, я поняла: они были адресованы не Саволю. И не бабушке. И даже не покойным родителям. Я обращалась к самой себе, к той части, что долго пряталась внутри. Цепи, сковывавшие меня всю жизнь, находились во мне самой.

Я всегда хотела быть собой. Жить, чтобы исполнять чужую волю или помогать другим, – не то, о чем я на самом деле мечтаю. Да, в этом можно найти смысл, удовлетворение, но до тех пор, пока я не пойму, кто я есть на самом деле, все это не будет иметь никакого значения. Молчание бабушки породило пустоту, и дело тут не только в смерти моих родителей. Лишившись возможности говорить с самым близким человеком, я утратила и путь к самой себе.

Эту пустоту мне предстоит заполнять всю взрослую жизнь. И уже сейчас я чувствовала: придется нелегко. Не уверена, что смогу взять ответственность за чужие жизни, пока не управлюсь со своей.

– Уходите. Уже поздно.

Я вытолкала Саволя за дверь. Станет ли мне легче, если я прогоню его из своей жизни.

Саволь, даже оказавшись за дверью, не переставал смотреть на меня.

– Я знаю.

– Что?

– Я всегда видел в вас просто вас.

– Вы же сказали, что все это ради «Хвавольдана» и бабушки?

Я подняла голову и уставилась на Саволя. Хотелось, чтобы он понял: я не готова поддерживать этот разговор в такой час ради парочки приятных слов.

– Конечно, и это тоже. Но теперь «Хвавольдан» принадлежит вам, и я это понимаю.

– Вы повторяетесь.

– Да, повторяюсь, но тогда почему же вы никак не поймете?

Саволь достал из кармана пакетик с каменной крошкой и протянул мне. Наверное, собирал один на обрыве допоздна, после того как я спустилась...

– Я хочу и дальше быть рядом. Прозвучит эгоистично, да, но я правда живу, чтобы помогать вам. Вот что главное для меня. Продолжать дело «Хвавольдана», беречь то, что вложила в него ваша бабушка, – для меня все это лишь часть пути.

В глазах Саволя отражался чистый свет луны. В них была и ясность, и живость, чего не встретишь у покойника. Он продолжал:

– Отныне я буду отвечать на все ваши вопросы. Только позвольте мне, Ёнхва.

Я всегда жила ради других и давно перестала требовать ответов. Саволь захотел стать исключением – тем, кто живет, чтобы помочь мне их найти. Когда он произнес мое имя и сказал, что останется рядом, оно вдруг зазвучало по-новому. В его словах было твердое обещание: отныне я больше не останусь одна. И в этом дрейфующем, одиноком мире это значило очень многое.

Саволь вернулся в кондитерскую, подошел к прилавку и приподнял половицу над одним особенно скрипучим участком пола. Под ней скрывалось потайное углубление, а внутри лежала запертая на ключ небольшая шкатулка. Он взглянул на меня и кивнул:

– Время пришло. Вы заслужили получить все.

Я доверила свой крохотный мир его протянутым ладоням. Впервые в жизни у меня появился напарник.

Глава 7. Эпилог

После того как я вручила бабушке красный каштановый янгэн, визиты умерших заметно сократились. Саволь предположил, что с упокоением бабушки особая сила «Хвавольдана» ослабла и теперь мертвые ищут другие места, где им помогут переродиться. Значит, где-то в этом мире существуют другие загадочные лавки, помогающие душам умерших обрести покой.

Когда мертвые стали приходить реже и приношений для храма Хонсокса поубавилось, «Хвавольдану» пришлось вступить в настоящую битву за выживание. Я не хотела потерять столь важное для меня место и решила открывать лавку прямо с утра – теперь веду самую настоящую предпринимательскую жизнь! К нам заглядывают куда чаще – пусть и в основном живые, а не призраки.

– Набор из пяти красных каштановых янгэнов еще есть?

– Простите, днем все разобрали.

– Да уж, слухи не врут – спрос огромный. Я уже третий раз прихожу.

– Хотите сделать предзаказ? Янгэны готовы каждый день к одиннадцати утра.

Фирменный десерт «Хвавольдана» – красный каштановый янгэн – разлетелся по «Инстаграму»^[28] и быстро «завирусился» среди молодежи. Мне все еще непривычно видеть такую толпу в лавке: вместо безмолвия теперь она наполнена шумной, пульсирующей энергией молодости, что совсем неплохо. Если бабушка смотрит на нас сейчас с небес, ей наверняка это нравится.

– Саволь, до завтра принесите мне еще сто граммов каменного порошка.

– Опять? Может, сразу скажете выдрать весь утес с корнями?

– Зарплату получать не хотите?

– Сам напросился помогать, а теперь горбачусь за гроши. Поднимите мне зарплату! Я тоже хочу такие крутые наушники, как у наших посетителей.

– Поговорим, когда рассчитаемся с долгами!

Я сунула ему в руки оберточную бумагу и велела собрать наборы сладостей, раз уж у него есть время бурчать.

Ах да. Загадочное это, спрятанное бабушкой в потайной шкатулке, оказалось документами на землю. Среди наследства, о котором она мне не рассказала, было свидетельство на право собственности – участок за храмом Хонсокса, переданный ей когда-то в счет оплаты за вещи мертвецов. Нотариус поздравил меня и сказал, что этот актив может пригодиться при погашении кредита. К несчастью, участок недавно вошел в состав охраняемой природной зоны, так что продать его пока нельзя. В итоге долг в сто миллионов вон никуда не исчез, и мне остается только одно – трудиться в «Хвавольдане».

Но я не унываю. Мое мастерство в кондитерском деле растет день ото дня, а благодаря Саволю и поставляемым им продуктам пошел слух, что десерты «Хвавольдана» приносят удачу. «Инстаграм» быстро превратил лавку в местную достопримечательность, и мы практически каждый день вывешиваем табличку «Товар закончился». Я живу в бешеном ритме, но с удовольствием ощущаю, что приношу реальную пользу обществу. Хотя, постойте... я ведь еще и Саволю зарплату плачу. Значит, приношу двойную пользу!

– Тогда я сделаю предзаказ. Завтра у меня не получится прийти, запишите, пожалуйста, на имя моего мужа. Набор из пяти красных каштановых янгэнов и... как их там?

Женщина замялась, забыв нужное слово, и замахала руками, пытаясь описать, как выглядел десерт, который она хотела заказать. Я сосредоточилась на ее жестах.

– Как же они назывались... Коричневые, солоноватые...

– Может, соевое данго?

– Нет. Я в детстве их обожала... А сейчас вдруг забыла. Хрустящие, круглые...

Пока мы разгадывали эту загадку, дверь в лавку открылась, и на пороге появилась Ирён с пакетом в руке. Она взяла отгул, и я попросила ее о небольшом одолжении. В пакете лежала вещь, которую я оставила дома.

– Ну ты и вредина! Пропадает мой драгоценный выходной, пока я тут у тебя на побегушках!

Ирён оскалилась и сделала вид, будто сейчас меня укусит. Я улыбнулась ей в ответ. А женщина все еще мучительно пыталась вспомнить название любимого лакомства.

– Прости. Хотела повесить его для антуража, да все забывала принести.

В пакете было то самое платье с гортензиями, оставленное первой посетительницей. Теперь кондитерская начинала свою работу с самого утра, и я решила повесить это платье на стену как некий талисман, но вот уже который день забывала захватить его с собой из дома.

Пока я искала подходящее место, женщина вдруг радостно щелкнула пальцами. На ее указательном пальце виднелась маленькая родинка.

– Чонбёны! Это были чонбёны! Ой...

Сегодня. Настал тот день, когда платье наконец исполнит свою миссию.

– Простите... это платье, случайно...

Я протянула ей наряд. Женщина уставилась на узор с желтыми гортензиями. Она выглядела одновременно потрясенной и глубоко опечаленной. Саволь заметил, что происходит, и встал за ее спиной, сложив ладони в безмолвной молитве. В шумном «Хвавольдане» на миг воцарилась умиротворяющая тишина.

– Это платье... Откуда оно здесь?

– Платье не продается, но, если оно вам дорого, забирайте.

Бабушка была права. Смерть не в силах разлучить тех, кто связан узами судьбы, поэтому в последние мгновения мы всегда прощаемся с улыбкой. В конце концов, судьба – это круговорот: даже если наши пути расходятся, это не конец. Стоя в «Хвавольдане», кондитерской на границе между миром живых и миром мертвых, я с благодарностью сжала руку женщины – еще одной души, с которой меня свела судьба.

– Она хочет, чтобы вы были счастливы. Всегда.

Сноски

Около 5,5 млн руб. – Здесь и далее примеч. перев., кроме отмеченных особо.

«Саволь» по-корейски означает «апрель».

Миёккук – суп из говядины и морских водорослей, традиционно связанный в корейской культуре с рождением детей. Обычно его дают матерям после родов и варят именинникам в день рождения.

Белый день – праздник, отмечаемый 14 марта в некоторых странах Азии. Мужчины благодарят женщин за подарки, полученные в День святого Валентина. Обычно в этот день принято дарить шоколад или другие сладости.

119 – номер спасательной службы для сообщений о стихийных бедствиях и чрезвычайных ситуациях, используемый в Южной Корее.

Янгэн – традиционный корейский десерт из сладкой фасоли с добавлением каштанов. Янгэн имеет желеобразную текстуру и обычно подается нарезанным.

Хён – дословно «старший брат», обращение младшего мужчины к старшему.

TOEIC – международный экзамен на знание английского языка.

Синсудон – район на западе Сеула, часть округа Мапхо.

Соллонтхан – корейский суп из говядины, который варится в течение многих часов до молочно-белого цвета.

«Самдасу» – популярный в Корее бренд бутилированной питьевой воды.

Оппа – обращение девушки к молодому человеку, который старше ее; обычно к близкому другу или парню.

День совершеннолетия – корейский праздник, отмечаемый в третий понедельник мая. В этот день поздравляют тех, кому в текущем году исполняется двадцать лет. Считается символическим вступлением во взрослую жизнь.

Хвагвачжа в России больше известны под японским названием «вагаси».

Санчхэ пибимпап – разновидность пибимпапа (корейского блюда из риса с овощами и соусом), в котором используются исключительно горные и лесные травы (санчхэ) вместо привычных овощей. Блюдо особенно популярно в буддийских храмах.

Обряд сорока девяти дней – буддийский обряд, совершаемый в течение сорока девяти дней после смерти человека, чтобы помочь душе обрести покой и переродиться.

Трехлетний траур – принятый в конфуцианской культуре период, на протяжении которого родственники покойного в память о нем соблюдают строгие ограничения.

Тотхоримук – желе из желудевой муки. Подается в виде холодного гарнира или закуски, часто с соевым соусом и специями.

Макколли – рисовая брага; обычно крепость макколли составляет 6 %.

Хван Чонмин (р. 1970) – корейский актер, получивший известность после фильма «Ты моя радость» (2005). В СМИ часто упоминается, что у него красное лицо, как будто он злоупотребляет алкоголем.

«Пан-пан» – буквально означает «половина на половину». Вариант корейской жареной курицы, одна часть подается с соусом (чаще всего остро-сладким), другая – без него.

Тхондак – жаренная целиком курица в кляре.

Твенчжангук – суп на основе соевой пасты твенчжан.

Ссампап – рис с овощами или говядиной и соусом, завернутый в лист зелени, в этом случае – в капустный лист.

«4 кадра» – популярная в Корее фотобудка, где можно сделать четыре последовательных снимка в виде вертикальной фотопленки. Обычно используется для памятных фото с друзьями или любимыми. Перед съемкой предлагается возможность выбрать фон, стикеры и фильтры.

Маття отличается от обычного порошка зеленого чая способом выращивания и обработки: для маття листья чая затеняют перед сбором и тщательно перемалывают в каменных жерновах, поэтому маття обладает более насыщенным вкусом, ярко-зеленым цветом и высоким содержанием полезных веществ.

Оволь – по-корейски означает «май».

Социальная сеть Instagram («Инстаграм»). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации. – Примеч. ред.

Ли ОнхваХвавольдан. Кондитерская, где остановилось время

* * *

Глава 1. Лавка снова открывает свои двери

* * *

Глава 2. Первый покупатель. Шоколадные чонбёны

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 3. Второй покупатель. Хвагвачжа в форме цветов сливы

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 4. Третий покупатель. Данго с зеленым чаем

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 5. Четвертый покупатель. Клубничный чхапссаль тток

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 6. История Саволя. Каштановый янгэн в прощальную ночь

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 7. Эпилог

Сноски

Ли Онхва
Хвавольдан. Кондитерская, где остановилось время