Часть первая. Призраки неонового бога

Небрежно зажимая в губах сигарету, Джек Нгуен взломал панель управления в задней части глиммер-мопеда. Кол Чарльз стоял на стреме в тени у входа в переулок, тихо насвистывая какую-то арию. Мопед принадлежал одному из пузатых байкеров из клуба «Бунтари», все они с пышными усищами, похожими на велосипедный руль, в настоящий момент играли в бильярд в дешевой забегаловке, выходящей задней стеной на тупик.

По вискам Джека струились градины пота. Он глубоко затянулся, оранжевый кончик сигареты – единственный свет в темноте. Его дешевые инфракрасные очки годились только на то, чтобы показать контуры гладкой блестящей панели управления, а также грубый шрам, вырезанный на тыльной стороне руки: «4007».

Охранная сигнализация на мопеде была выше среднего, но без особых изысков. Сотни панелей, таких же в точности, ждали в лабиринте переулков и укромных закутков города.

Вытащив панель, Джек извлек карточку управления, спалил узел геолокации и сунул панель себе в карман. У любой шпаны, желающей сохранить свой позвоночник целым и невредимым, хватило бы ума держаться подальше от глиммеров «Бунтарей». Верно. Но верно также было и то, что в данный момент Кол и Джек ценили полный желудок выше целого и невредимого позвоночника. К тому же Джек был еще настолько молод, что считал себя вечным. Ну а Кол был нигилистом, что, по сути дела, одно и то же.

Джек дернул Кола сигналом по нейролинии. Покинув свой пост, тот призраком вернулся в переулок. Они быстрым шагом бок о бок направились в темноту, поворачивая налево и направо по пути к трамвайным линиям. Едкий пот обжигал им затылки, желудки завязывались в тугой узел всякий раз, когда они в очередной раз заворачивали за угол, ожидая наткнуться на бандюгана со стальными зубами, готового огреть их бейсбольной битой.

Да, пусть они вечные, но все-таки «Бунтари» – это «Бунтари».

Последний поворот перед трамвайной остановкой; под неоновым сиянием вывески «ЭЭ – З – Кредит» они услышали шаги. Джек достал из-за пояса спрятанный на спине нож с обоюдоострым лезвием, Кол выхватил короткоствольный револьвер.

Из-за угла выскочила тень, раздался громкий топот. Джек убрал оружие, слишком поздно; тело налетело на него. Потеряв равновесие, он упал, выроненный нож звякнул, ударившись об асфальт.

Когда Джек поднялся на четвереньки, Кол держал под прицелом китаянку. Та стремительно тараторила на пекинском диалекте, также на коленях, руки подняты вверх.

Нейроимплант Джека переводил слова через две секунды после того, как они слетали с уст китаянки.

– (...скоро. Деньги, я дам вам деньги, если вы мне поможете. Я работаю на [бип]. Сюда я пришла, чтобы... чтобы встретиться с человеком из «Эпохи». Раскрыть правду о [би-и-ип бип] следующего поколения).

Лицо Кола было освещено с одного бока неоном, половина уха и иссеченная шрамами скула. Он облизнул губы, не находя слов, что было на него непохоже, оглянулся на улицу, на снующих мимо людей, залитых светом фонарей. Никто из них не видел троицу, стоящую всего в десяти шагах, – или, по крайней мере, все делали вид, что никого не видят.

– Кто тебя преследует? – спросил Кол.

– [би-и-ип бип], – ответила женщина.

– Гм, – сказал Кол. – «Бип». Похоже, это серьезно.

Женщина была в смятении. И еще она казалась... ну, красивой. Даже в полумраке переулка Джек не мог не разглядеть ее короткие, блестящие здоровьем черные волосы. Кожа у нее была такой, какую можно сохранить за двадцать пять лет только при условии хорошего питания, небольшого количества солнца и полного отказа от сигарет. Слегка вздернутый нос, длинная шея, влажные губы. Плечи женщина держала расправленными, величественно, даже несмотря на то, что стояла на коленях, даже несмотря на то, что удушливой, жаркой ночью находилась в темном переулке в обществе двух бандитов.

Красота ее была такого типа, которую Джек не привык встречать во плоти. И портил эту красоту лишь самую малость страх, стиснувший ей челюсти.

– Если все настолько серьезно, что мой переводчик включает цензуру, – продолжал Кол, – значит, эту проблему не решить ни за какие деньги, особенно двум мелким воришкам. – Теперь неоновое сияние образовывало нимб над его головой, и Джек не мог разглядеть выражение его лица. Однако он без труда уловил, куда клонит его подельник. – У нас нет времени на заговоры «красной аристократии» и ее приспешников. Но у меня есть время вот на эти туфли... – Он указал на них дулом револьвера. – Готов поспорить, оригинал из Фуцзяня, их хватит на две унции «травки», коробку «чистых» патронов и пару гамбургеров с настоящей говядиной в «Фицрое».

– Блин! – пробормотал Джек.

– Вот именно, – подтвердил Кол.

– Леди, отдайте ему свои туфли, – выразительно посмотрел на женщину Джек.

Женщина перевела взгляд с одного приятеля на другого – очаровательные глаза, влажные от ужаса. При виде этих глаз у Джека перехватило дыхание. Он сглотнул подкативший к горлу клубок, стараясь изобразить браваду.

– (Вы должны мне помочь! – воскликнула женщина. – Вы должны сделать всё правильно и восстановить гармонию! От этого зависит судьба вашей родины). – Она с мольбой протянула руки к Джеку. Каким-то образом поняв, что именно он является слабым звеном. Бесстрашно скользнула пальцами одной руки по его руке, другой погладила ему шею за ухом.

Джек отбил ее руку прочь. От этого прикосновения у него по затылку пробежали мурашки; мужество женщины вызвало у него удивление.

– Родины у нас нет, – заявил Кол, – а что касается восстановления гармонии – это нам не по зубам. А теперь, – он направил револьвер женщине в голову, – твои долбаные туфли!

Женщина послушно сделала так, как было сказано, – резкими движениями, как робот, нуждающийся в смазке, – и нетвердо поднялась на ноги. Бросив туфли на землю, она – взгляд уже где-то далеко, в другом месте, – ушла в дождь, в темноту.

Вопросительно подняв брови, Кол ухмыльнулся и подобрал свою добычу.

Джек, все еще на четвереньках, поискал свой нож. Из губы сочилась кровь. Вероятно, прикусил ее, столкнувшись с китаянкой. Джек вытер пот под глазами, пальцы трясутся, самую малость.

– Мой нож... – пробормотал он.

Кол помахал перед ним блестящими черными кожаными туфлями.

– Я куплю тебе новый, лучше. Уносим отсюда ноги!

Джек оглянулся в ту сторону, куда удалилась женщина. Она уже скрылась из вида, бесследно. Вздохнув, Джек последовал за своим приятелем.

Они стояли на трамвайной остановке, глядя на текущий мимо транспортный поток. Глиммер-мопеды, водородомобили, автобусы, неистовые и пугающие во влажной, удушливой мельбурнской ночи. Пятьдесят лет с тех пор, когда город имел хоть какое-то значение. Даже тогда это была забытая всеми окраина – Азии, океанов, земного шара. А сейчас его вообще будто никогда не существовало.

Уже за полночь, в рубашках, насквозь мокрых от пота, приятели выскочили из трамвая на конечной остановке и направились, с трудом передвигая ноющие ноги, на стройплощадку недостроенного второго делового центра Мельбурна.

У Кола за левым ухом блеснул улиточный глиф-имплант. Кружок из холодной стали, который вживляют всем, кто достиг двенадцати лет. С разъемом управления и булавкой памяти. Теоретически булавку можно вынуть, однако этого практически никто не делал. Она записывала воспоминания и подключала сознание к свободному каналу, навечно.

Но только не в случае с Джеком и не в случае с Колом. Их булавок уже давным-давно не было. Конечно, быть отключенным от канала – это полная задница, но все-таки гораздо лучше, чем носить с собой документальный архив противозаконной деятельности, просмотреть который мог каждый желающий. Кол говорил, что рассудку все равно необходимо время от времени дышать свободно. Что постоянная связь со свободным каналом делает их податливой глиной в руках мегакорпораций, притупляет их индивидуальность.

Джек во всем этом ничего не смыслил. Он просто хотел смотреть крикет, а всего несколько юаней давали ему возможность почувствовать себя на месте в первом ряду на трибуне стадиона «Мемберс-Энд» прямо за спиной у подающего.

Они бежали через недостроенные офисные здания, мимо достроенных, но пустующих ресторанов. Сквозь тени, отбрасываемые будущим. Кол насвистывал Вивальди, «Зиму», идеально чисто, без фальши. Свет давали бледная луна, неоновые вывески строительной компании на высоких желтых башенных кранах и разведенные в двадцатигаллонных бочках костры, перед которыми сидели бездомные бродяги, молча уставившись на огонь.

Приятели пролезли в дыру в ограде из металлической сетки; дальше по земле, покрытой строительным мусором, и через вход, который они проделали сами. Сорок восемь пролетов голых ступеней из полимербетона. Первый уровень системы безопасности: для постоянно недоедающих бездомных и уличных бродяг подобные кардионагрузки были чем-то запредельным. Вторым уровнем был предохранительный рычаг, запрограммированный Колом так, чтобы откликаться на прикосновение их больших пальцев. Ну а третий уровень – Джек надеялся, что им никогда не придется им воспользоваться.

Запыхавшись, они прошли в просторное офисное помещение: голый жесткий пол, со стен свисает проводка. Остановившись, Кол обвел взглядом пустынное помещение, погруженное в темноту, занимаясь своим делом – высматривая то, что Джек никогда не увидит.

– Эти лабиринты и бесчисленные комнаты, двери и лестницы, они никуда не ведут.

Джек указал на табличку рядом с дверью.

– Не-ет, дружище, вот эта дверь ведет на кухню, видишь?

Кол заморгал, затем поджал губы. Улыбаясь, Джек прошел в следующее помещение.

Он щелкнул выключателем, зажигая свет. Комната находилась в середине здания и не имела окон. Разведывательные беспилотники не смогут засечь свет. Вот если бы они были оснащены тепловизорами, Джеку и Колу настал бы каюк, однако те немногие граждане, кто мог позволить себе подобные навороченные штучки, избегали подобных мест.

Вытянутое помещение, белые стены, даже ковролин на полу. Примыкающая к нему кухонька, как и свет, заработала после того, как Джек подсоединил провода к солнечным панелям из глиммер-стекла, которыми было покрыто здание. Еще и охладитель, если возникала необходимость. Таких великолепных жилищных условий у приятелей не было уже несколько лет.

Джек вывалил карточку управления и очки на длинный стол из пластистали, доминирующий в комнате. Пол был завален упаковками вермишели быстрого приготовления, мешочками табака, купленного на «черном рынке», медными проводами без изоляции и гибким экраном, который Джеку так и не удалось взломать. Схватив со стола свои комиксы, он прошел через кухню – подобранный на помойке тостер, хлеб трехдневной давности, походная газовая плитка на узком столике – и дальше в ванную.

Джек почтительно провел пальцами по темной обложке комиксов. Человек с чемоданчиком, отбрасывающий синюю тень на стену. Тени, заполненные лицами; краски выцвели, на обложке можно различить лишь название: «100 патронов». Украденный из «Теслы Европа» какого-то состоятельного ублюдка. Настоящая книга, пусть и комиксы, просто лежавшая на переднем сиденье.

Сев на унитаз, Джек отыскал то место, на котором остановился, и полностью углубился в чтение. Закончив свое дело, он использовал для смыва ведро воды. Таскать воду на сорок восьмой этаж – в этом заключался главный минус этого жилища.

Когда Джек вернулся, Кол сидел за длинным столом и пил воду из бутылки, зажмурившись от наслаждения. Охлажденная, прямиком из агрегата на кухне. Свет выхватил шрам у Кола на лице, грязно-багровый, проходящий по дуге от самого носа до отсутствующей половины уха. Наркоман, накачавшийся «ледяной семеркой», напал на приятелей с самурайским мечом, когда те пытались чем-нибудь поживиться в Сент-Кильде.

На столе стояли туфли, черные и блестящие. Рядом лежал видавший виды револьвер тридцать восьмого калибра, с откинутым пустым барабаном.

– Это правда насчет того, что удастся раздобыть несколько патронов? – спросил Джек.

– Туфли из настоящей кожи. Целая коробка патронов, с удаленным «маячком» геолокации. Абсолютно точно.

– Что-нибудь осталось? – спросил Джек, указывая подбородком.

Сунув руку во внутренний карман куртки, Кол достал завернутый в фольгу пакетик. Очень маленький. Положив его на стол перед собой, он аккуратно развернул фольгу.

– Да. По крайней мере, на сегодня хватит. – Достав из того же кармана бумагу, Кол начал сворачивать самокрутки. Его тонкие пальцы, похожие на паучьи лапки, быстро скрутили два «косячка».

– Эта женщина... – начал было Джек.

– Да?

– О чем это она говорила?

– О неприятностях.

– Похоже, она была очень взволнована.

– Богатые всегда волнуются, когда что-то идет не так, как они хотят.

– Кол...

Кол оторвался от самокрутки.

– Джек, она красивая, я все понял. Дамочка в беде. Но она и ее проблемы для нас это что-то из другого мира. Из другой галактики, твою мать!

– Да, – сказал Джек, ничего не выражая этим словом.

– У нас за плечами долгий, тяжелый день мелкого воровства, товарищ. – Кол поднял самокрутки. – Нам нужно расслабиться.

– Да, – снова сказал Джек, и теперь это был уже настоящий ответ.

Подняться еще на два этажа, на свежий воздух. Джек так и не смог придумать, как отключить пожарную сигнализацию в здании, поэтому им пришлось отнести панель доступа на крышу. Проще незаконно проникнуть в это здание, чем покурить внутри. Приятели сидели на карнизе шириной полметра, болтая ногами над бесконечностью. До самого горизонта раскинулся сияющий неоновыми огнями город, на взгляд Джека, какой-то нетвердый.

– Вот это, – Джек поднял «косячок», после чего обвел им панораму города, – и эта картина. От «травки» город кажется каким-то... каким-то другим.

– Да? – спросил Кол. Заинтересованно.

– Да. Как будто он ненастоящий, понимаешь? – Глаза Джека были остекленевшими. – Как будто это иллюзия. Как будто... – Он умолк.

– В препарате этой информации нет. Она в тебе.

– Да?

– Да. Открывает двери твоего восприятия. Твоего восприятия.

– Не, дружище, – пробормотал Джек. – Это точно в «косячке».

– Твоя информация правильная, Джек. Этот город наводнен призраками и неоновыми богами.

Джек кивнул, ничего не поняв, и передал самокрутку приятелю. Казалось, Кол собирается произнести речь; теперь, после того как он поужинал «травкой». Он затянулся, оранжевый кончик самокрутки ярко вспыхнул в темноте, а Джек воспользовался этой краткой паузой, чтобы впитать в себя тишину.

– Скоро придется убираться отсюда, – сказал Кол. – Правительство откатило назад со своими последними претензиями, так что китайские деньги возвращаются.

– Ты о чем?

– Китай претендует на Северный Вьетнам.

– А. Откуда у тебя эти сведения?

– Из новостей, кретин, как и у всех.

– О.

– Я думал, ты об этом знаешь.

Джек расправил плечи.

– Почему?

– Ах да, – пожал плечами Кол. – Извини, дружище.

Джек посмотрел на желтый башенный кран – на кабине ярким неоном цифры «789», – возвышающийся над огромным котлованом в земле. В свете строительных прожекторов были видны пальцы ржаво-бурой арматуры, торчащие из стен колодца. Свет вернулся с неделю назад и с тех пор больше не пропадал.

– Да, – задумчиво произнес Джек, – кран снова двигался. Я слышал, Три Пальца Молли какое-то время жила в таком. Ветер не давал ей заснуть.

– Возможности уединиться больше нет, – окидывая взглядом город, сказал Кол, без разъяснений возвращаясь к нужной ему теме.

Вот чем он занимался вместо того, чтобы учиться в университете, – разглагольствовал с крыш заброшенных зданий. Ему нужно было бы заниматься этим в лекционном зале. Он поумнее многих богатеньких подонков. И говорит совсем как они, особенно если заведется.

– Больше нет созерцательного размышления, нет спокойного выбора, – продолжал Кол. – Негде побыть одному; уединиться нельзя даже в собственной голове. Все мы – продукт открытого канала. Единственного самого важного продукта. Каждое мгновение, которое мы им пользуемся, мы отдаем свои знания мегакорпорациям. Свободно монетизируем нашу информацию, с готовностью передаем им данные, необходимые для того, чтобы довести контроль до совершенства.

– Определенно, никакого созерцательного размышления, твою мать, если ты постоянно о чем-то болтаешь.

– В настоящий момент свободный канал занимает центральное место в том, что мы делаем как биологический вид. Он стал неотъемлемым.

Джек молча затянулся.

– Ты никогда не задумывался, а мы вообще существуем? – спросил Кол.

– Блин! Дружище, ты надоел. Лучше затянись еще раз.

Взяв у приятеля «косячок», Кол сделал так, как было сказано. Затем продолжал:

– Когда наша способность принимать решения вскормлена корпоративным алгоритмом, когда многие наши ощущения – это лишь моделирование чужих ощущений, когда мы передали свои воспоминания на внешнее хранение – им... Когда каждое наше воспоминание анализируется, разбирается на составные части, а затем собирается заново уже как троянский вирус – реклама, архитектура, выпуски новостей, – это переформатирует нашу жизнь. В таком случае как мы можем существовать, если мы – чей-то чужой сон? Они создают эти города, Джек, а города – это огромные устройства внешней памяти. Но это не наши воспоминания; это всегда чужие воспоминания.

Он умолк, словно ожидая, что Джек что-нибудь скажет. Поэтому Джек сказал:

– Ага.

– Они создают пространства, в которых мы проживаем свою жизнь, – продолжал Кол, – формируют нас так, чтобы мы помещались в отведенном нам месте – общественном или личном, в парке или на парковке. Пространство создает нас, а затем пересоздает заново. Это замкнутая петля, бесконечный цикл. Пространство формирует поведение – чем можно в нем заниматься, чем нельзя. Формирует личность. Вот здесь мы можем существовать, в пространстве, которое не является полностью воображаемым, но как только их рассудок сюда вернется, с нами будет покончено.

– Точно.

– Мы можем существовать только в тех местах, про которые все забыли. Наш внешний мир был колонизован столетия назад, отдан в руки олигархов. Наше внутреннее пространство также колонизируется. Наши желания, решения, даже наши воспоминания заливаются в предписанные ими формы.

– То есть это они виноваты в том, что мы проникли в это здание? – спросил Джек. – Не думаю, что судья с этим согласится.

– Акты мелкого сопротивления. Неоднородность перед лицом сокрушительной корпоративной ассимиляции.

– Ого! Звучит благородно, дружище. И очень сложно. Асси... как там ее... твою мать. Блин. Хотя, должен сказать, лично мне показалось, эта китаянка была похожа на акт крупного сопротивления.

Кол молчал.

– Однако мы вместо этого благородно отобрали у нее туфли.

Кол лишь моргнул, молча уставившись на город.

– Долбаные революционеры, дружище.

Кол по-прежнему молчал, как бывало всегда, когда Джек огрызался, предпочитая вести споры у себя в голове, в которых он неизменно одерживал верх.

Джек глубоко затянулся самокруткой, чтобы погасить гнев. Он медленно выпустил из уголка рта длинную струю дыма.

– У меня есть мысль насчет того, куда нам следует пойти.

– Да?

– Да.

– Ну?

– Покинуть город. – Джек облизнул губы. – Спать под звездами.

– Жить в единении с природой?

– Угу.

– Москиты. Сорокаградусная жара в пять утра. Вкалывать весь день на какого-нибудь жирного деревенщину, который приглашает хорошеньких работниц спать к себе в дом. Это не для нас, Джек. Солнце нас сожжет, мы исчезнем. Вот, – Кол кивнул на панораму города, – наша вселенная. Бежать из этой вселенной нельзя, можно только ее терпеть.

Джек почесал шрам, цифры «4007», вырезанные на тыльной стороне руки. Его держали и выреза́ли цифры. Иногда цифры чесались, ночью, на свежем воздухе.

– У меня такое чувство, что если я останусь здесь, то сгнию.

– Ну, такова вселенная. Энтропия.

– А, да пошло оно всё!.. – воскликнул Джек, хлопая Кола по плечу. – Твою мать, как мне балдеть, если ты рядом? Я иду спать.

Кол рассеянно улыбнулся, однако мысли его были где-то в другом месте.

Быстро расправившись с миской вермишели быстрого приготовления, Джек забрался в спальный мешок, купленный на распродаже армейских излишков. Лучшее вложение денег, сделанное им за все двадцать два года своей жизни.

Джек уставился в потолок. В этом промежутке между сознанием, но еще до прихода сна его мысли вращались вокруг образа той молодой китаянки. Отчаявшейся, искренней в своем отчаянии.

Утром, желудки пустые, они находились в трех кварталах от дома, когда их поймала полиция. Патрульная машина на пустынной улице, в тени скорлупы небоскреба, один полицейский стоит, скрестив руки на груди, у второго в руках импульсная винтовка. Оба в очках с зеркальными стеклами.

Первый полицейский расплел руки.

– Привет, Джек, Кол. Даже не думайте бежать.

Он снял очки.

– Здравствуйте, патрульный Белла, – сказал Кол. – Сегодня не ваше дежурство.

Лет тридцать с хвостиком, черные глаза, поджарый. За последнюю пару лет приятели несколько раз встречали его. Теперь Джек уже хорошо его знал. Один из тех фараонов, которые, если дать им волю, с радостью вырвут человеку печень и сожрут ее.

От дорожного полотна поднимались волны горячего воздуха, белое солнце светило прямо в глаза. Приятели перешли на другую сторону улицы, где натянутый на старых строительных лесах брезент давал хоть какую-то тень.

Белла остановился в двух шагах от патрульной машины, второй полицейский не двинулся с места. Огромный, с квадратной челюстью, бесстрастный. У него был такой вид, будто он принадлежал к фашистскому вербовочному центру, которые в последнее время во множестве развернула полиция: «синяя черта, разделяющая порядок и хаос, – это по силам небольшой горстке порядочных людей».

– Я слышал, вы вляпались в неприятности, – продолжал Белла. Солнце сверкнуло на блестящем черном козырьке его фуражки.

У Джека в груди все перевернулось. Не удержавшись, он оглянулся назад, на вход в переулок. Узкий, патрульная машина не въедет, никак не въедет. Темный, ведет в джунгли ржавых строительных лесов, ограда из стальной сетки тщетно пытается защитить горы мелкого белого песка, ставшего бурым, существующие только в воображении недостроенные новые здания и груды неубранного строительного мусора, оставшиеся от старых.

Белла шагнул на середину улицы, сверкая своими начищенными ботинками, щурясь на ярком солнце.

– Отнеслись к нашему почетному гостю без должного уважения.

Джек облизнул губы. Значит, «Бунтари» тут ни при чем. Он перевел взгляд с манящего переулка обратно на полицейского. Женщина. Белла знает эту женщину. Но...

– Понятия не имею, о чем это вы, – сказал Кол.

– Где вы были вчера ночью, незадолго до полуночи?

– Гм... – Кол почесал подбородок, притворяясь, будто старается вспомнить. – В столовой «Виннис» на Альбионе. Помнится, ужинали тыквенным супом.

– Свидетели есть?

Кол небрежно пожал плечами.

– Сколько нужно?

Лицо Беллы стало каменным. Он перешел на тенистую сторону улицы, к Джеку и Колу; его напарник поудобнее схватил импульсную винтовку.

– Это дело серьезное. Колин Чарльз и ты, Джексон Нгуен... – Называя приятелей по именам и фамилиям, Белла по очереди пригвоздил их взглядом, – нашли себе неприятности помимо ограбления чужих машин и незаконного проживания в пустующих зданиях. Вам придется проехать с нами в участок и ответить на кое-какие вопросы.

– Разумеется, господин полицейский, – ответил Кол.

Белла удовлетворенно кивнул, раз в кои-то веки.

– Но только сначала один момент.

– Что?

– Кто это там сидит сзади в машине?

Джек посмотрел на белую с синим патрульную машину. Ну да, сквозь тонированное стекло силуэт третьего человека на заднем сиденье. Черный неподвижный силуэт, смотрящий на приятелей.

Белла сглотнул комок в горле.

– Следователь.

– Имя? – спросил Кол, по-прежнему продолжая притворяться.

– Тебя это не касается! А теперь живо...

– Что это вы так занервничали, господин полицейский? – спросил Кол.

Сделав три шага вперед, Белла ударил Кола кулаком в солнечное сплетение. Так быстро, что Джек успел лишь разинуть рот, глядя на то, как его приятель свернулся клубком у ног полицейского. Второй полицейский направил винтовку Джеку в голову.

Белла разыграл целое представление, расстегивая кобуру на бедре и кладя руку на рукоятку пистолета.

– Слушайте внимательно, маленькие стервецы! Вы сейчас прокатитесь с нами и будете держать свои долбаные пасти закрытыми. Не думаю, что вы сможете позволить себе услуги стоматолога. А теперь... – Он потянулся за наручниками.

Сам Джек объяснил бы то, что произошло в следующее мгновение, как внетелесные ощущения, о которых любят талдычить прочно сидящие на «ледяной семерке» наркоманы и религиозные фанатики. Он отрешенно наблюдал со стороны за самим собой, словно в замедленном действии.

Белла потянул клапан жесткого кожаного подсумка, в котором лежали наручники.

Джек сместился так, чтобы Белла оказался между ним и вторым полицейским, протянул руку и схватился за рукоятку.

Ошеломленный Белла застыл, промедлив лишние две секунды, и этого хватило Джеку, чтобы вытащить из кобуры его пистолет.

Спокойный, словно сам Будда, Джек направил пистолет Белле в голову и сказал:

– Только шевельнись, свинья, и ты труп!

Второй полицейский закричал, задняя дверь патрульной машины распахнулась, Джек повысил голос и повторил это так, чтобы услышали все, и все поверили.

Второй полицейский попятился назад, не зная, как ему быть со сверкающей импульсной винтовкой.

Джек нажал на спусковой крючок, целясь рядом с ногой второго полицейского. Пистолет издал сухой щелчок.

Кто-то у Джека за спиной сказал:

– Дай-ка мне, дружище!

Голос друга, говорящего через боль. Рука.

Рука Кола. Она забрала пистолет у Джека.

В другой руке Кол держал свой короткоствольный револьвер, приставив дуло Белле к виску. Не колеблясь ни мгновения, он большим пальцем снял полицейский пистолет с предохранителя и выстрелил три раза в патрульную машину.

Джек закричал: призрак вернулся в тело, учащенно дыша, в ушах звон.

Свист, воздух, вырывающийся из задней покрышки патрульной машины. Белла на земле в двух метрах, уши зажаты руками, глаза безумные. Второй полицейский исчез, силуэта третьего на заднем сиденье больше нет.

Кол подался к приятелю, в его шепоте прозвучало напряжение:

– Бежим, бежим!

Они бросились в лабиринт.

Надвинув на глаза бейсболки, приятели шли по тому району города, который был для них чужим, – по богатому району. На этом настоял Кол: здесь неподалеку жил скупщик краденого, которому он собирался пристроить туфли, над баром, где подавали органическое вино. От полицейского пистолета они давно избавились, выбросили его, убегая от Беллы и его напарника. Устройства геопозиционирования в патронах, во всех механизмах – худшая добыча, какой только мог завладеть преступник.

Кол продал отобранные у китаянки туфли, получив за них частично деньги, частично поношенные вещи, за которые богачи заплатят вдесятеро дороже, если назвать их не «поношенными», а «винтажными». Приятели попросили маски на лица, однако перекупщик ответил, что масок у него нет, и к тому же они вышли из моды. Вместо этого он дал два длинных широких шарфа, черные с бордовым, с блестками, довольно нелепые. «Они в моде», – заверил перекупщик. Джек надеялся получить среди всего прочего приличные ботинки, однако им достались лишь потертые джинсы, белые рубашки, красные кроссовки и как-то странно пахнущие джинсовые куртки. Перекупщик – острые черты лица, бегающие глазки, одна рука лежит на другой, нимб черных с проседью волос – назвал приятелей «нелепыми». Сказал, что теперь их никто не узнает.

Джек не знал, как нелепость может изменить внешность, однако это сработало.

Приятели шли по Чэпел-стрит. Мимо кафе, заполненных татуированными мускулистыми мужчинами, пьющими бузинный чай из крошечных стеклянных чашечек и обсуждающими уход за кожей и курорты.

И женщинами, светловолосыми. Джек не мог отличить одну от другой. Высокие каблуки, мускулистые икры, деловые пиджаки, чемоданчики, все чем-то разозленные.

А также китаянками, студентками, детьми «красной аристократии», сжимающими оригинальные сумочки от «Дольче и Габбана» и «Фуцзянь», словно тотемы, словно щиты.

Джек и Кол шли мимо них, опустив головы. На всех перекрестках камеры, распознающие лица; приятели были в больших солнцезащитных очках, к счастью, в настоящее время модных у мужчин. Странная походка – Кол заставил Джека подложить в ботинок под пятку камешек. Какой-нибудь специалист по видеонаблюдению может обратить внимание на хромоту.

Полиция может для поиска подозреваемых также использовать информацию, поступающую с сетчатки глаз обычных прохожих. Если у нее есть ордер, если дело достаточно серьезно.

Они стреляли в полицейских. Очень серьезно.

Приятели старались избегать встречи взглядами. Шарф поднят, лицо опущено. Лучший способ избегать системы распознавания лиц – не смотреть на камеры. Старая школа.

У них текли слюнки. Вызванные ароматом настоящего кофе, настоящего мяса, видом женщин с полными губами и мягкотелых мужчин, которые сразу же сломаются в настоящей драке. Приятели шли, отчаянно желая поесть, выпить, подраться и потрахаться. Однако на все это у них не было денег, только не в этом районе города.

Джек задержался у столиков открытого кафе. Группа белозубых посетителей только что ушла, оставив в тарелках недоеденные салаты, жареную картошку, темпе^[2]. Джек украдкой оглянулся по сторонам из-под козырька бейсболки. Поблизости ни одного официанта. Он успел сделать два шага, прежде чем рука Кола нашла его плечо, оттащила прочь, увлекая мимо витрин в переулок.

– Не делай глупостей, твою мать! – строго произнес Кол.

– Я хочу есть.

– Как и я. Но нам нельзя привлекать к себе внимание.

– У нас же есть деньги. Давай что-нибудь купим.

– Не здесь, – покачал головой Кол. – Слишком дорого. Деньги нам нужны.

– Нам нужно будет забрать свои вещи.

– Нет.

– Да.

– Если мы вернемся, – сказал Кол, – мы умрем. Я это чувствую, Джек. Там затаилась смерть, она нас ждет.

– Прекрати эти бредовые разговоры! – раздраженно воскликнул Джек. Желудок у него гневно урчал, рот стал пергаментным. В переулке воняло пищевыми отходами, гниющими на жаре. – Куда нам бежать? Нам нужна наша еда, наши спальные мешки. Нам надо будет зарабатывать деньги? Мои инструменты там. И тот гибкий экран – за него мы выручим тысячу долларей. Никто не знает, Кол, где мы остановились, – ну как это можно было узнать? Мы пойдем туда пешком, никаких трамваев, никаких проездных документов. Рано утром мы заберем свое барахло и разделим его. Будем ошиваться рядом с универом, дождемся каких-нибудь студентов, уезжающих на машине, предложим разделить счет за перезарядку, чтобы они нас подвезли. Твою мать... – Джек подергал свою рубашку. – Да у нас с тобой теперь вид как у самых настоящих студентов!

– Я не могу уехать отсюда.

– У нас нет выбора, дружище.

– Город не позволит мне уехать. Если я попытаюсь, он меня накажет.

– Твою мать! – повысив голос, выругался Джек. Приятели оглянулись на вход в переулок. Там никого не было, никто не обратил на них внимания. Джек заговорил тише: – Это еще что? Долбаное вуду? В таком случае куда? В таком случае как?

– В бедный район, быть может, в квартал жилых прицепов.

– На какие деньги?

– На те, что выручили за туфли, на те, что мы своруем. Как-нибудь выкрутимся.

– Ну да, – пробормотал Джек. – Возможно. Но только для этого нам нужно будет продать то, что у нас осталось на стройке.

– Послушай...

– Все, хватит, я уже наслушался твоих бредней! Ты витаешь где-то в облаках. Хочешь спрятаться среди люмпенов? Чудесно. Я понял. Это наши люди. Вот только мы не сможем снять приличный жилой прицеп на пару недель без хороших денег, не имея возможности заработать еще. Больше никакой спиритической дребедени, гребаный козлище, мы идем за своим барахлом!

Кол молчал. Не привыкший к тому, что Джек связывал вместе так много слов, к тому, что он так яростно отстаивал собственное мнение по какому бы то ни было вопросу. Отступив назад, Кол прислонился к стене, взгляд устремлен куда-то поверх плеча Джека. Губы у него шевелились, он разговаривал сам с собой.

В десяти шагах от приятелей открылась железная дверь. Из нее вышел мужчина, в одной руке черный гитарный кофр, в другой – запасное колесо, в сборе, со сверкающим диском.

Вздохнув, Джек сделал шаг назад, позволяя мужчине пройти между ними с Колом. Достав из кармана сигарету, он прислонился к противоположной стене. Зажег свое курево, глубоко затянулся, наслаждаясь болью в легких, вызванной едким дымом.

– Эта китаянка... – тихим будничным голосом промолвил Кол. – Она втянула нас в свой мир.

Китаянка. Умоляющая, красивая, беззащитная, к такой невозможно прикоснуться. У Джека мелькнула мысль, что если бы он узнал, как ее зовут...

Он собирался уже ответить, когда на его сетчатке появилось сообщение, написанное горящими красными буквами: «Предупреждение – в пределах города курение в радиусе пятидесяти метров от ресторана, кафе, бара или игорного заведения запрещено. ШТРАФ: ПЯТЬ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ».

Пауза, затем новые слова:

«Город не может прочитать ваш улиточный глиф-имплант. Пожалуйста, оставайтесь на месте и дождитесь прибытия представителя Управления садов и парков, который лично выпишет вам штраф».

– Твою мать! – выругался Джек. Загасив сигарету, он вслед за Колом бросился вглубь переулка.

Яо Ли следовал за указателем, выведенным на сетчатку глаза. Следить за добытыми в полицейских архивах сигнатурами ДНК Колина Чарльза и Джексона Нгуена не представляло никакого труда. Немногие проникали в закрытую строительную зону, а эти два парня, мелкая шпана, были самыми настоящими дегенератами: ни ловкости, ни техники, ни денег, чтобы надежно спрятаться.

Получив это задание, Яо Ли испытал раздражение. Однако это раздражение осталось скрыто глубоко внутри. К непотревоженной глади пруда не поднялось ничего – абсолютно ничего.

Когда высокомерный выскочка-управляющий отдал Яо Ли приказ, тот лишь молча кивнул. Тридцать лет, и уже относящийся к Яо с презрением – никаких вежливых любезностей, даже не предложил ему чай, когда тот вошел в кабинет. Шестидесятый этаж, толстый красный ковер, на стене портрет Конфуция маслом в массивной золоченой раме, панорамный вид на город. Управляющий предельно кратко изложил Яо задачу, глядя на него сквозь непомерно большие стекла очков в стальной оправе. Два парня, слишком много знают, необходимо устранить. Молча поклонившись, Яо Ли вышел из кабинета.

Четыре года в этом городе на краю земли, на обочине всего того, что имело смысл, за то, что убил не того человека в Макао. Своего, члена высшего руководства компании «Синопек». В качестве наказания его, лучшего из лучших, сослали в этот город, который запросто мог бы исчезнуть с лица земли, а остальное человечество не стало бы его оплакивать, даже не заметило бы его исчезновения.

Но нет, Яо Ли не убивал не того человека. Наоборот, он убил именно того, кого нужно: высокомерного бывшего офицера средних лет, убил по прихоти молодого и честолюбивого сыночка «красной аристократии». Устранение конкурента, бесчестный поступок, порожденный вспыльчивым характером. Однако Яо Ли был предан родителям сыночка, поэтому он сделал так, как было приказано. Наградой ему явился не расстрел, а ссылка.

Всего на несколько месяцев, заверили его.

Но прошло уже четыре года. Яо предпочел бы расстрел.

Яо Ли вскрыл замок, запирающий вход в здание, за восемь секунд, призраком поднялся на сорок восьмой этаж меньше чем за шесть минут. Наверху – дыхание ровное, ни капельки пота.

С головы до ног в черном, невидимый, он скользил по просторному офисному помещению, кишащему ДНК. Звук: храп, негромкий, в соседней комнате. Рука Яо из углеродистого сплава, матово-черная, бесшумно извлекла игольчатый пистолет из кобуры на поясе на спине. Каждая игла содержала нейротоксин в количестве, достаточном для того, чтобы дважды убить крупного мужчину.

Грудь парня поднималась и опускалась, поднималась и опускалась. Он лежал, полностью одетый, на ногах красные кроссовки, рот приоткрыт, ярко-багровый шрам через всю щеку. Застывшая неподвижность. В соседней комнате из крана капала вода. Ветер ласкал здание снаружи.

Яо Ли, черный на черном фоне, бесшумный, наблюдающий.

Подняв пистолет, он выстрелил два раза: в шею и в ухо. Раскрыв глаза, парень судорожно глотнул воздух. Повернул голову к Яо Ли.

Тот недоуменно заморгал, пораженный тем, что парень вообще смог двигаться. Полная потеря мышечного контроля, мгновенная, после чего смерть – вот единственные возможные последствия. Взгляд парня остановился на Яо Ли, облаченном в темноту, однако глаза искали убийцу и увидели его. Посмотрели прямо на него, начали стекленеть, остекленели и больше уже ни на что не смотрели.

Отвернувшись, Яо написал в воздухе оберег своей живой рукой. Его тень отделилась от тени стены. К лестнице, беззвучно. Слух Яо уловил и выделил важные звуки двумя этажами выше: шарканье ног по полимербетону, щелчок зажигалки, долгий глубокий вдох.

Яо Ли скользнул наверх, на крышу. Он остановился, прислушиваясь к Млечному Пути, проплывающему по небу. Наверху было светло, мерцали звезды, парень сидел на карнизе здания, глядя на город. Курил, рядом с ним на карнизе книга.

Яо Ли вытащил из-за пояса черную рукоятку, обтянутую кожей. Нажал на утопленную кнопку у эфеса, и материализовалось лезвие. Черное, сверкающее, нанозаточенное острие, изогнутое. Яо Ли шагнул вперед, направив свой китайский меч в спину сидящему парню. Быстрый удар, решил он, между ребрами, прямо в сердце, безболезненный. Парень умрет до того, как осознание случившегося дойдет до головного мозга.

Парень выпустил в воздух облачко дыма, а тем временем ветер пел в стальных строительных талях. В трех метрах от него Ли пришел в движение, занося меч для удара.

Второй человек надвинулся на него справа, совершенно беззвучно, на границе поля зрения. Зашипев, Яо Ли обернулся, принимая боевую стойку. Он не заметил ничего – ни звука, ни движения, – однако она появилась, фигура, облаченная в тень, как и сам Ли, бледное лицо, парящее в темноте. Никто вот уже больше десяти лет не мог подкрасться незаметно к Яо Ли.

Ничего, здесь ничего нет. Яо Ли стремительно развернулся, с бешено колотящимся сердцем, затем развернулся снова, но по-прежнему ничего. Лишь грубый полимербетон, недоделанные ветряные турбины и первые капли дождя.

Кто-то пробормотал: «твою мать».

Яо Ли снова развернулся, и прямо перед ним стоял Джексон Нгуен, глаза широко раскрыты, в руке револьвер.

Джек смотрел на убийцу, практически невидимого в темноте, за исключением лезвия у него в руке, сияющего в отсветах далеких огней города. Глаза у него так же горели – намерением, которое не оставляло никаких сомнений.

У Джека в руке револьвер. Тот самый, к которому Кол сегодня днем купил коробку неотслеживаемых патронов у скупщика краденого.

Джек не раздумывал. Он просто нажал на спусковой крючок.

Глухо крякнув, убийца двинулся, молниеносно, прямо на Джека.

Джек отступил назад, выстрелил еще раз, не целясь, споткнулся, упал назад. Он попытался ухватиться за карниз, хоть за что-нибудь, но нашел только воздух.

Долгая секунда пустоты, в ушах свистит ветер, но вот он уже ударился спиной обо что-то твердое. Джек застонал, на губах кровь, непроизвольно поднял взгляд вверх. Над ним только мрак, но Джек не сомневался в том, что убийца там, наблюдает, целится.

Пролетев десять футов, Джек упал на средство третьего уровня безопасности, предусмотренное им с Колом. Строительная платформа, метр шириной, три метра длиной, закрепленная на кабелях, проходящих от верха до низа небоскреба. Один из нескольких временных открытых подъемников, закрепленных на стене здания.

Джек что есть силы хлопнул ладонью по панели управления, пол под ним резко ушел вниз. Подъемник предназначался только для бегства; Джек запрограммировал его так, чтобы платформа падала вниз как камень, подчиняясь силе притяжения, и только на протяжении последних двух этажей постепенно замедлялась.

Джек ахнул, ветер растрепал ему одежду и волосы, единственные звуки – скрежет кабелей и рев ветра. Надеясь, моля о том, чтобы он все сделал правильно, чтобы все сработало.

Все сработало. Более или менее.

Вопя последние несколько метров – брызги искр во все стороны – Джек вцепился в ограждение так, словно это была рука господа.

Последнюю пару футов подъемник тормозил в рваном режиме, Джека швыряло из стороны в сторону. Инстинкт, чистый первобытный инстинкт заставил его двигаться дальше. Перескочив через ограждение, Джек спрыгнул на землю. Дождь усиливался, крупные жирные капли. Револьвер пропал, улетел в пустоту.

Спотыкаясь и падая, обдирая ладони, снова поднимаясь на ноги. Джек кое-как добрел до улицы, дождь уже превратился в ливень, первая влага за несколько месяцев. Сухая земля впитывала воду, сталь, асфальт и полимербетон ревели от наслаждения под мощными струями.

Джек остановился у проезжей части, стараясь сориентироваться, вытирая рукой воду с лица.

Кто-то шепнул, совсем близко, прямо на ухо: «он идет!» Джек молниеносно развернулся, развернулся снова, руки подняты, готовые наносить удары и рвать.

Ничего. Джек заморгал. Пустые улицы, мокрое от воды дорожное полотно, синяя неоновая вывеска пивной. «Беги!» – прошептал голос, настойчивый, знакомый. Джек сделал два шага вперед, развернулся, споткнулся. «БЕГИ!» – заорал голос.

Джек побежал.

Прямо на проезжую часть. Страх гнал его вперед, на открытое место, никаких мыслей о том, чтобы куда-нибудь свернуть и спрятаться. Гулко колотящееся в груди сердце, крик, вырывающийся из горла, поднимающийся внутри безотчетный ужас, животный инстинкт, говорящий, что смерть уже совсем близко.

Сейдж Кэмпбелл ехал по Ратленд; быстро. Опаздывая на работу в который уже раз, он решил срезать через строительную площадку.

Очередное предупреждение об увольнении. Компания хотела заменить последних водителей беспилотными грузовиками, но профсоюз в кои-то веки одержал победу, гарантировав водителю работу до тех пор, пока он не решит уволиться сам или не будет выставлен вон за какое-либо нарушение. Поэтому администрация компании, эти сволочи стали придираться к любым мелочам, только чтобы зарезать рабочего человека. Списать его со счетов, заменить его автоматом, разработанным каким-то умником из Чжунгуаньчуня^[3].

«Беспилотные автомобили безопасны на сто процентов», – утверждают эти подонки. Чушь собачья. Скорее, работа без выходных, никаких больничных, никаких требований о повышении зарплаты, твою мать, никогда.

Сейдж круто повернул налево. Со ска́чками полная задница – его «верный победитель», на которого он поставил все свои деньги, получил возможность хорошенько рассмотреть всех участников заезда, придя к финишу в трех корпусах позади предпоследнего места.

В качестве утешения несколько кружек пива; ничего страшного нет. Но опоздает он на одну минуту или на полчаса – этим ублюдкам будет все равно; они думают только о том, как бы его выгнать.

Дождь барабанил по лобовому стеклу, щетки работали на полную, двигатель гудел, в кабине тепло. Веки дважды сомкнулись надолго, нужно тряхнуть головой. Устал. Долгий день на солнце на ска́чках.

Снова выкрутив рулевое колесо, Сейдж быстро помчал вниз по Харроу. Улицы мокрые и пустынные, ветер хлещет струями дождя. Чуть отпустив педаль акселератора, Сейдж пошел в следующий поворот, выкручивая рулевое колесо вправо...

...прямо на человека, стоящего посреди дороги, видение. Молодой парень, темная одежда, лицо бледное, белое, ярко-багровый шрам, вытаращился прямо в свет фар...

...выругавшись, Сейдж крутанул рулевое колесо обратно, педаль тормоза врезалась в пол, ТВОЮ МА-А-АТЬ!..

Яо Ли бежал, легко и свободно, несмотря на дыру в легком. Не обращая на нее внимания. На сетчатке доклад боевой медицинской системы: наночастицы коагулоцитов^[4] запустили процесс свертывания, останавливая кровотечение. Организм накачан болеутоляющими настолько, чтобы облегчить острую боль в груди, адреналина с лихвой. Все это вызвало у Ли неуютное чувство эйфории. Он слышал, что это называется «балдеж раненого».

Перепрыгнув через сияющее оранжевым светом ограждение стройплощадки, Яо Ли поморщился, приземлившись на ноги, но продолжил ритмичный, тренированный бег. Впервые в жизни он был ранен, и чувство стыда жгло сильнее пули. И кем ранен – мелкой шпаной! Возможно, его ссылка все-таки была заслуженной.

Вдалеке прогрохотал грузовик; Ли отфильтровал этот шум. Его обостренный слух уловил впереди звук шагов. По всей дороге след ДНК. Бродяга и бандит, однако Яо подставил себя, позволил...

Он стиснул зубы. Яо Ли заберет голову этого мальчишки. Очистит череп. Положит его в сейф.

Белый шум дождя отфильтровывался слухом, позволяя сосредоточиться на «шлеп-шлеп-шлеп» бегущих шагов. Добавить несколько процентов инфракрасного зрения в глаза, и стал отчетливо виден силуэт парня в сотне метров впереди. Яо Ли легко сократил расстояние, мощные шаги, не обращая внимания на дождь, колотящий в лицо, на тяжесть в груди.

Игольчатый пистолет снова очутился у него в руке, рука вытянута, горизонтально, абсолютно неподвижная.

Дорогу впереди озарил свет фар. На улицу свернул грузовик. Полностью сосредоточенный на своей добыче, Яо Ли не обратил на него никакого внимания. Широкая спина парня – отличная мишень.

Грузовик, закончив поворот, вдруг резко вильнул в сторону. Визг тормозов. Свет фар ударил Яо прямо в лицо; инфракрасный фильтр ослепил его. Стиснув зубы, он попытался отпрыгнуть в сторону, но его нога поскользнулась на мокром асфальте.

Услышав оглушительный вой клаксона, Джек обернулся.

У него в памяти отпечатался образ: убийца, черный силуэт в лучах фар грузовика, отпрыгивает в сторону, высоко, уходя от столкновения.

Ему это почти удалось. Но все же щиколотка осталась на пути машины.

Тело подлетело в воздух – палка, сломанная и отброшенная. Грузовик понесло юзом, водитель выкрутил рулевое колесо под невозможным углом, зад развернуло, и угол кузова прихлопнул вращающуюся тень второй раз, швырнув через мокрую дорогу, через канаву. Словно мягкая тряпичная кукла, тот впечатался в стену.

Грузовик протаранил ограждение стройплощадки и, врезавшись в невысокую кирпичную стену, вздрогнул и застыл. Дверь кабины распахнулась. Оттуда выскочил мужчина средних лет с жидкими волосами и солидным брюшком, выпученные глаза уставились на что-то, лежащее на улице. Он выругался.

Джек направился назад под проливным дождем, тяжело дыша, дорожное полотно блестело в свете фонарей. Он отправил нейрозапрос Колу. Молчание.

Водитель увидел приближающегося Джека.

– Ты видел второго человека? – спросил он. – Того, от которого я увернулся? – Водитель лихорадочно огляделся по сторонам. Человек, висящий на тоненькой ниточке кредитов, семьи, жизни, – и эта тоненькая ниточка натянулась, готовая вот-вот порваться.

Джек прошел мимо него. Стерев рукавом с глаз капли дождя, он приблизился к существу-тени. Оно оказалось небольшим, поразительно небольшим. Мужчина-китаец. Рост всего пять футов. Тело изувечено, взгляд спокойный, сосредоточен на Джеке, все еще живой, на лице абсолютно никакого выражения.

Наклонившись, Джек подобрал с земли игольчатый пистолет, блеснул голубоватый металл. Убийца застонал, чуть двинулся телом, но на этом всё. Ноги сломаны, торчат в стороны под неестественными углами, на скользком полимербетоне натекла лужица крови.

Выпрямившись, Джек покрутил оружие в руках. За спиной послышались быстрые удаляющиеся шаги – это водитель, развернувшись, убежал в дождь.

– Я так понимаю, пистолет незарегистрированный и неотслеживаемый, – сказал Джек. – Тут никаких сомнений.

Коротышка в черном ничего не ответил.

Пистолет блеснул у Джека в руке. Поискав рычажок предохранителя, он его нашел, щелкнул им и направил пистолет в голову убийце.

– Почему? – спросил Джек.

Казалось, этот вопрос вызвал у убийцы улыбку, уголки его губ дернулись вверх.

– Полагаю, ты из тех, кто ничего не говорит, – тихо промолвил Джек.

Убийца по-прежнему молчал.

– Все дело в той женщине, да? Вы все думаете, что это какой-то великий заговор. Что она сообщила нам что-то важное. Что-то нам передала. На самом деле мы просто отобрали у нее туфли – ты это знал?

Уголки губ убийцы снова дернулись в усмешке. Однако он по-прежнему ничего не говорил.

– Ты умрешь, дружище. Так что можешь уж выложить всё, объяснить, в чем тут дело?

Китаец раскрыл рот, его губы блеснули кровью.

– (Вся жизнь – это сон наяву, – произнес он на пекинском диалекте. – А смерть – это возвращение домой).

– Да, – сказал Джек, получив перевод. – Да, я так и полагал. Опять это долбаное вуду. В этом городе никаких прямых линий.

Он вздохнул. Ему никогда не суждено узнать правду. Ему не суждено даже близко подойти к этому.

– Ну скажи мне хотя бы это – ты убил Кола?

Убийца кивнул, без колебаний.

Кивнув в ответ, Джек выстрелил иглу ему в лицо. Затем вторую. После чего третью. Убийца лишился контроля над мышцами, лицо его исказилось, рот раскрылся, глаза выпучились, из горла вырвался какой-то утробный звук. И он умер.

Джек посмотрел на труп. Медленно опустился на одно колено. Затем на второе. Руки его упали на бедра, пистолет с грохотом вывалился на асфальт. Все тело содрогнулось, начиная с груди. Где-то там, в глубине, пряталась боль, которая встряхнула его всего, вырываясь наружу.

– Ублюдок!.. – сквозь слезы сдавленно прохрипел Джек.

Он знал правду еще до того, как убийца ему ответил. Знал, что Кола нет в живых. Джексон Нгуен посмотрел на неон, горящий над потемневшей землей. На город призраков, мертвых и живых. Теперь Кол присоединился к ним; он всегда был с ними. Призраки прошлого, призраки настоящего, движущиеся среди теней. Вселенная.

Салли Редакр возвращалась со своей последней лекции в приподнятом настроении. Семестр позади. Все экзамены сданы. Родители, выплачивающие за обучение шестьсот тысяч, на время успокоены. Выйдя на раскаленную автостоянку, Салли остановилась и оглянулась по сторонам, ища этого парня – Джека как там его, – который откликнулся на ее сообщение в универ-сети насчет совместной поездки.

Она несколько удивилась, увидев парня, ждущего возле ее машины. Салли не помнила, что говорила ему, на чем ездит.

Ему было двадцать с небольшим, джинса́ поверх джинсы, в руке сигарета. Азиат, возможно, китаец. Слишком худой, но привлекательный, стремящийся скрыть это под бейсболкой, низко надвинутой на глаза. Однако глаза у него искрились, подбородок был волевой.

– В машине курить нельзя, – недовольно проворчала Салли. Тем не менее она была удивлена. Ей еще никогда не доводилось встречать курящего.

Бросив сигарету на землю, парень растоптал ее своей красной кроссовкой.

Увидев это, Салли удивленно подняла брови, но также она обратила внимание на скатанный спальный мешок и рюкзак у его ног. Лежащая на рюкзаке толстая книжка комиксов почему-то ее успокоила. Прервав неловкое молчание, Салли сказала:

– Ну... э... Джек, я получила перевод денег. Спасибо.

Джек почесал руку. Салли не смогла не обратить внимания на грубую татуировку, нанесенную там. Число «4007». Татуировка показалась ей печальной, причем сделано это было сознательно, в соответствии с последними веяниями моды.

– Какая очаровательная татуировка! – заметила Салли, по-прежнему стараясь завязать разговор. – Это число имеет для вас какое-то особенное значение?

Джек быстро опустил рукав, закрывая татуировку.

– Да. Это сумма, которую я как-то задолжал одному букмекеру в Джелонге. Он сделал татуировку в качестве напоминания.

Приняв его абсолютно серьезный тон за сухой юмор, Салли рассмеялась.

– Ну, полагаю, нам пора трогаться. Ваша семья живет в Перте?

– Пока еще нет.

Приняв это за новую шутку, Салли опять рассмеялась.

– Ха! Что ж, в таком случае в путь!

– Да, – согласился парень. Положив руку на крышу машины, он оглянулся на город. Казалось, он к чему-то прислушивается, и на какое-то мгновение Салли показалось, что она тоже услышала это, принесенную ветерком классическую мелодию, которую кто-то насвистывал.

– Да, – повторил парень. – Мне пора уезжать отсюда.

Часть вторая. Бескрайняя тишина

Полиция перехватила их, когда они проехали километров сто по Налларбору^[6]. Синие мигалки, руки Джексона Нгуена, лежащие на приборной панели, стиснуты так, что побелели костяшки пальцев. Салли Редакр сдвинула темные очки на макушку и смахнула с лица длинную прядь волос.

– Ой, я что-то сделала не так?

Синие мигалки вращались. Хороший полицейский – вспышка – плохой полицейский – вспышка. Полицейский мог оказаться любым.

«Плохой полицейский», – прошептал призрак у Джека в голове.

– Салли, вы превысили скорость? – ровным тоном спросил он.

Салли перевела взгляд с него на зеркало заднего вида. Светлые волосы, голубые глаза. Салли Редакр была богатой и доброй и обладала тем типом неприкрашенной естественной красоты, который у Джека обыкновенно ассоциировался с женщинами, выросшими на здоровой диете в любящей семье. Из чего следовало, что он испытывал к ней неприязнь с того самого момента, когда они впервые встретились на университетской стоянке в Мельбурне.

Предубеждение, возникшее ни с того ни с сего.

Первые несколько часов поездки Джек сидел спереди, никак не откликаясь на вежливые попытки Салли завязать разговор; мысли его крутились вокруг того, что он оставил позади. Вокруг тела в недостроенном небоскребе, дважды пораженного выстрелами из игольчатого пистолета.

Отвернувшись от молодой женщины, Джек уставился на проплывающий мимо мир. Высушенные солнцем улицы окраин и пригородов, шум и бешеная суета города оставались позади. Мельбурн: бурлящий, неистовый, единственный мир, который знал в своей жизни Джек, единственное место, где он когда-либо жил.

Когда мегаполис и его спутники остались позади, гложущее чувство расставания сменилось любопытством. Вокруг бескрайние просторы; неоновые боги Мельбурна давно забыты, словно их никогда не существовало.

По сравнению с бесконечной пустыней, этим спящим гигантом, город казался таким маленьким, его заботы – такими далекими.

На границе Налларбора они остановились, чтобы подзарядить аккумуляторы красной «Теслы Ганимед» Салли; позади зарядных стоек целое поле солнечных батарей, сверкающих на солнце.

Салли ушла в туалет, оставив Джека в блаженной тишине. Когда он вышел из машины на свежий воздух, его придавила полная тишина. Ничего кроме тиканья счетчика зарядной стойки и вздохов машины на раскаленном асфальте.

Тишина – до тех пор, пока голос не сказал: «Уезжай!»

Очнувшись от грез, Джек резко обернулся.

«Уезжай!» – повторил голос. Настойчиво. Выругавшись, Джек тряхнул головой.

– Все в порядке? – спросила Салли, внезапно возникшая рядом. На голове соломенная шляпа.

– Вы это слышали?

– Что?

– Да так, ничего. – Джек почесал татуировку на руке. – Я просто не хочу задерживаться.

– Да, – согласилась Салли, устремляя взор вдаль, к горизонту. В лучах солнца блеснул улиточный глиф-имплант у нее за ухом. – Я уже в третий раз проделываю этот путь, – продолжала она. – Целый день и целую ночь, и ничто не меняется. Только краснозем и солончаки. Через какое-то время это начинает казаться сном, это... в каком-то смысле выводит из себя. Начинаешь сомневаться в себе, гадать, не галлюцинация ли это.

В кои-то веки Салли умолкла, ожидая ответа. Улыбнулась Джеку. Улыбка у нее была тихая, спокойная.

Помимо воли Джек поймал себя на том, что его неприязнь пошатнулась.

– Конечно, это все глупо, – закончила Салли.

– Не-ет, – протянул Джек. Достав из кармана мягкую пачку, он вытряхнул сигарету. – Вот это глупо.

– Если честно, вы первый человек из тех, кого я знаю, кто курит.

Джек щелкнул зажигалкой.

– А вы первая из тех, кого я знаю, кто водит машину.

– Вождение не убивает, – подняла брови Салли.

– Это совсем не так.

– Ну... может быть. Но курение – это совершенно другое дело.

– Я омоложу себе легкие.

– Правда? У вас завалялись лишние десять миллионов?

– А вы что, не видите? – Джек широко развел руки, показывая свой наряд.

– Вы носите одну рубашку уже два дня.

– Две недели.

– О...

– Служанка взяла выходной.

– Гм. Хочу задать вам один вопрос.

– Да?

– Вы не?..

Джексон молча курил.

– У вас?..

Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

– Черт побери, вываливайте же!

– У вас в настоящий момент нет своего жилья?

Салли вела себя очень прилично, если учесть то, что, как ей казалось, она подобрала бродягу.

– Да, – солгал Джек. – Новая квартира будет после каникул.

– О, – сказала Салли, испытав от этого ответа такое облегчение, что ей даже не пришло в голову расспросить подробнее. – В наши дни многие студенты находятся в трудном финансовом положении. Палаточный городок на Южной лужайке студгородка – это позор!

– Да. – Джек испытал мимолетное чувство гордости при мысли о том, что Салли приняла его за студента университета. Однако затем он напомнил себе, что взломал внутреннюю сеть университета и выдал себя за студента, готового оплатить часть расходов на поездку. Салли выложила в сеть объявление, приглашая попутчиков. Так что да, разумеется, она считает Джека студентом.

У него в подсознании раздался чей-то шепот. Принесенный ветром неизвестно откуда. Там ничего, кроме призрака убитого друга. Игра воображения, воздействующая на рассудок. Джек растоптал сигарету, выкуренную только наполовину, и сказал:

– Поехали!

– Я просто не могла превысить скорость, – сказала Салли, глядя на приборную панель. – Машина мне это не позволила бы.

Прищурившись, Джек посмотрел в заднее стекло, на двух полицейских, выбравшихся из патрульной машины. Черные силуэты на белизне яркого солнца. Полицейские двинулись вперед, и из задней двери машины вышел третий человек, не в форме.

«Плохой полицейский», – прошептал чей-то голос. Его голос. Кола Чарльза. Мертвый человек говорит.

Салли голосом приказала машине опустить стекло в своей двери. В открывшемся проеме показалось лицо женщины-полицейского, черные волосы забраны назад, глаза спрятаны за зеркальными стеклами очков. С другой стороны, где сидел Джек, подошел второй полицейский – крупный мужчина, широченная грудь распирает форменную рубашку, рука лежит на кобуре с пистолетом.

«Плохие полицейские!» – возбужденно воскликнул Кол.

– В чем дело, господа полицейские? – с улыбкой спросила Салли. Вежливо, учтиво, по эту сторону от тонкой синей линии, что всегда помогает.

– Скан сетчатки, подруга, – ответила женщина-полицейский.

Из-за зеркальных очков полной уверенности быть не могло, однако Джеку показалось, что она смотрит на него.

– О, – ответила Салли. – Разумеется. – Подавшись вперед, она подняла подбородок, готовая к сканированию.

Четыре события стремительно случились одно за другим.

Женщина-полицейский отвела локоть назад, приставляя черный металлический сканер ко лбу Салли.

Здоровенный полицейский, стоявший рядом с Джексоном, достал из кобуры пистолет.

Голос у Джека в голове крикнул: «ГОНИ!»

Нагнувшись, Джек надавил рукой на педаль акселератора.

Затем произошли еще три события.

Машина рванула вперед.

Заднее стекло взорвалось дождем мелких осколков.

И Салли пронзительно вскрикнула.

Джексон, лежащий у нее на коленях, неистово заорал:

– Берись за руль, рули!

Машина виляла из стороны в сторону, однако колеса крутились, ветер свистел в опущенное окно. Джеку удалось выкрутить шею и поднять взгляд на Салли. Широко раскрытые глаза, струйка крови на лбу. Дышала она судорожно, неровно, сползая в шок.

– Ты можешь вести машину? – прокричал Джек, перекрывая шум ветра.

Немигающий взгляд, частое дыхание, никакого внимания на лежащего у нее на коленях парня. Выругавшись, Джек схватил обутую в кроссовку ногу Салли, кое-как поставил ее на педаль акселератора и надавил вниз. Убедившись в том, что Салли не собирается поднимать ногу, он выпрямился на сиденье. Позади синие мигалки, ветер трепал волосы, страх крепко стиснул сердце.

Прямая как стрела полоса асфальта, дугой повторяющая изгиб земной поверхности. Промелькнувший дорожный знак возвестил: «90 миль прямо. Самый длинный в Австралии участок прямого шоссе. 146,6 км». Джек сообразил, что спровоцировал самую нудную погоню в истории. И также с абсолютно предсказуемым результатом: гражданские машины запрограммированы не превышать предельную скорость сто километров в час; полицейские машины могут разгоняться до ста пятидесяти. Поэтому полицейские нагоняли свою добычу, а Салли, уходя от погони, демонстрировала технику вождения, достойную мертвеца. Вжалась в спинку сиденья, застывшая, напряженная, немигающий взгляд.

«Сверни вправо, через два километра!»

– Впереди будет поворот направо! – крикнул Джек, перекрывая ветер. Салли ничего не сказала, провалившись в сон наяву.

«Через один километр!»

Джек уже мог разглядеть три силуэта в патрульной машине, пожирающей асфальт позади. На приборной панели замигала тревожная лампочка. Монотонный механический голос объявил: «Я получил уведомление заглушить двигатель от Федеральной полиции Австралии. Автомобиль остановится через тридцать секунд».

– Твою мать! – в сердцах выругался Джек.

«Сворачивай!» – приказал голос.

Джек выхватил у Салли рулевое колесо, сбросив с него ее руки. Завизжали покрышки, визг перешел в рев, машина резко свернула на грунтовую дорогу, примыкающую под прямым углом к шоссе. Позади машины поднялось облако пыли, а монотонный механический голос продолжал обратный отсчет: «Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь...»

Джек рискнул оглянуться назад – патрульная машина пролетела мимо поворота, пошла юзом, затормозила.

«...двадцать, девятнадцать, восемнадцать...»

Дорога петляла среди соляных пятен, которыми была забрызгана пустыня, ведя в никуда, насколько мог определить Джек. Ни строений, ни указателей, ни других машин.

«...шесть, пять, четыре...»

Машина плавно сбросила скорость до полной остановки. Джек распахнул дверь, в салон ворвалась клубящаяся пыль. Он начал вылезать из машины, но Салли, больше не зомби, схватила его за рукав.

– Не бросайте меня!

– Ты в безопасности! – Джек грубо выдернул свою руку. – Им нужен я!

– Что такого вы сделали?

– Все будет в порядке.

«Беги, Джек, беги!»

Сквозь слезы, сопли и кровь Салли воскликнула:

– Я ранена! Я ранена!

Она была права. И все же Джек попятился прочь; Салли протянула к нему руку, словно перепуганный ребенок, зовущий родителей.

«У нее все будет хорошо».

Джек побежал. Нахлынула знакомая тошнота – собственную душу выворачивало от его трусости.

Он успел сделать только шесть шагов, как кто-то крикнул:

– Стоять!

Крик повторился еще трижды, после чего импульсная дуга сразила Джека.

Джексон Нгуен застонал. Во рту привкус металла и земли. Джек попытался подняться, но обнаружил, что руки соединены за спиной. «Звяк-звяк». Наручники.

Женский голос:

– Так, дружок, давай-ка мы тебя поднимем, твою мать!

Грубые руки рывком поставили Джека на ноги.

Другой голос. Не грубый. Гладкий, словно поверхность замерзшего озера, сказал:

– Благодарю вас, патрульная Стеббинс. А теперь я допрошу подозреваемого.

– Да, сэр, – сказала женщина полностью изменившимся голосом. Шаги, удаляющиеся.

Чьи-то руки подвели Джека к невысокому плоскому камню и усадили его, лицом к солнцу. У Джека ныли ребра. Его джинсы были покрыты пылью.

Мужчина, бывший главным, подсел к нему. Он был похож на видение. На голограмму, не тронутую окружающей местностью: ни пылинки на начищенных до блеска черных ботинках, ни капельки пота на лбу.

Аккуратный пробор в черных волосах, без солнцезащитных очков, без шляпы. Импульсный пистолет, на ремне сверкающий полицейский значок. От него пахло одеколоном, но совсем чуть-чуть.

Отвернувшись, Джек сплюнул, избавляясь от неприятного привкуса.

Мужчина обратил на него взгляд своих черных сияющих глаз. Джек ощутил прикосновение страха к затылку.

– Я следователь Куинлан. Рад наконец познакомиться с вами, мистер Нгуен.

«Ударь его!»

Джек ничего не говорил, пока взгляд черных глаз оставался на нем. Затем мужчина в дорогом костюме отвернулся к горизонту. Однако эхо глаз Куинлана оставалось в пространстве между ним и Джеком, словно Чеширский кот. Однако никакой улыбки не было и в помине^[7]. Джек моргнул, прогоняя иллюзию.

«Ударь его!» – настойчиво потребовал призрак. Другая иллюзия. Настоящая.

– Голос, – сказал Джек. – Вы его слышите?

Лицо следователя было освещено оранжевым заревом заката.

– Я ничего не слышу, – сказал Куинлан, не колеблясь ни мгновения. – Потому что слышать нечего, мистер Нгуен. Есть только великое безмолвие этой спящей земли. Подобное кракену^[8]. Безмолвие его сна давит на всех нас. Однако, когда он проснется, мы его услышим. И это станет последним, что мы услышим в этой жизни.

После этого монолога Джек какое-то время молчал.

– Твою мать, чувак, ты что, прослушиваешься на роль в любительском театре?

– Слушать землю мудро, – нисколько не смутившись, продолжал Куинлан. – Однако в настоящий момент это чувство не должно быть в приоритете. Сейчас вы должны бояться человека рядом с собой, у которого есть пистолет и есть готовность им воспользоваться.

На это Джек ничего не ответил, повернувшись и устремив взгляд туда, куда смотрел следователь. Тем временем его сердце всеми силами стремилось вырваться из груди. Бесполезный дерзкий ответ застыл на кончике его языка. Дыхание его успокоилось, и на него опустилась и физическая тишина.

Через какое-то время Куинлан сказал:

– Эта китаянка вам что-то передала. Мы бы хотели получить это обратно, мистер Нгуен.

Джек откашлялся.

– Сигарету.

– Она передала вам сигареты?

– У меня в правом кармане, – покачал головой Джек.

– А. Что ж, считайте это пряником, мистер Нгуен. Что такое кнут – нам обоим прекрасно известно. Итак, китаянка?

– Пару замечательных туфель на высоком каблуке, из настоящей кожи.

– Прошу прощения?

– Эта китайская куколка. Туфли. Впрочем, вам они вряд ли придутся впору.

– Понятно. Приятно встретить человека, мистер Нгуен, который, несмотря ни на что, сохраняет силу духа. Те, которые мне попадаются, по большей части мелкие и давным-давно испорченные. Как те два полицейских, сопровождавших меня сюда. Двое из многих, тощих и голодных, которые торчат в убогих участках, плавающих в море отбросов, производимых нашими городами. – Взгляд Куинлана по-прежнему был устремлен на горизонт. – Я могу швырнуть им ее как кусок мяса, мистер Нгуен. Вашу подругу, мисс Редакр. Они ее осквернят, с готовностью, не торопясь.

«Врежь этому неуклюжему ублюдку! И беги к реке!»

Джек не видел никакой реки. Вокруг только пустыня, простирающаяся в бесконечность. Черные глаза Куинлана купались в последних лучах заходящего солнца. Земля, молчаливая, слушала двух людей, восседающих на ней.

– Я ее не знаю, – наконец сказал Джек.

– Нет?

– Я познакомился с ней только вчера. Она считает меня студентом университета.

– Обстоятельства этого дела еще предстоит выяснить, мистер Нгуен. До тех пор, пока вы не докажете мне обратное, мисс Редакр будет считаться вашей сообщницей. – Следователь помолчал. – Извлечение этой информации так же неотвратимо, как заход солнца.

«Беги!»

– На самом деле давайте как раз остановимся на заходе солнца. Вы начнете говорить до того, как солнечный диск опустится за горизонт, иначе вашей подруге будет больно. – Следователь Куинлан продолжал смотреть на проклятый горизонт. Единственным свидетельством того, что в своих мыслях он уделял хоть какое-нибудь внимание Джеку, были слова, слетающие с его уст. Все остальное его внимание было сосредоточено где-то в другом месте.

«Беги!»

Джек поморщился, услышав голос у себя в голове. Знакомый, незнакомый. Чуждый и непрошеный, голос его ближайшего друга, которого не было в живых уже неделю. Кол, снова живой, настойчиво донимал своего приятеля.

– Но как же девушка? – спросил у Кола Джек.

– О женщине не беспокойтесь, – ответил следователь.

«О женщине не беспокойся».

Джек вздохнул. Напряг плечи и наклонил тело вперед, увеличивая давление на мыски ног. Куинлан ничего не заметил.

Джек протаранил своей макушкой висок следователя. После чего пошатнулся, боль звенящая и обжигающая, сполз на колено, уперся второй ногой, встал и побежал. Один взгляд назад: Куинлан опрокинут, волосы растрепаны, рот разинут, тщетно пытающийся подняться.

Джек бежал по краснозему, согнувшись в поясе, руки скованы за спиной.

Где-то позади хлопнули двери. Больше никакого безмолвия – в висках бешено колотилось сердце. У него подвернулась нога, и он упал...

На погруженный в тень берег реки, появившейся из ниоткуда. Джек снова почувствовал во рту вкус земли. Что-то прожужжало мимо и глухо ударилось в камень. Пуля, но далеко. Перекатившись в сторону, Джек поднялся на ноги и побежал, побежал, тени повсюду, солнце скрывалось быстро. Мысли обратились к девушке, оставшейся позади, к тому, что с ней сделают.

Никаких признаков погони. Больше никаких пуль. Только дыхание самого Джека, хриплое, неровное, и голос у него в сознании, словно голос тренера, подгоняющего его трусость: «Беги, беги, беги!»

Из-за угла выскочила тень, раздался громкий топот. Джек убрал нож, слишком поздно; тело налетело на него. Потеряв равновесие, он упал, выпавший нож звякнул, ударившись об асфальт.

Когда Джек поднялся на четвереньки, Кол держал под прицелом женщину. Та стремительно тараторила на пекинском диалекте, также на коленях, руки подняты вверх.

Улиточный имплант Джека переводил ее слова, с задержкой в две секунды после того, как они срывались у нее с уст.

– (...скоро. Деньги, я дам вам деньги, если вы мне поможете. Я работаю на [бип]).

Джек очнулся, в голове все смешалось. Над ним склонилось лицо, темный силуэт на фоне белого зноя.

«Все в порядке, дружище. Теперь ты в безопасности».

– Вы слышите этот голос? Вы его слышите? – заплетающимся языком пробормотал Джек.

– Да, братишка, – ответил силуэт. – Конечно, я его слышу.

Рассудок Джека рассыпался на куски, его сознание не смогло собрать их воедино.

– (Сюда я пришла, чтобы... чтобы встретиться с человеком из «Эпохи». Раскрыть правду об ИИ следующего поколения. Проект «Профурн»).

Кол облизнул губы, не находя слов, что было на него непохоже, оглянулся на улицу, на снующих мимо людей, залитых светом фонарей.

– Гм, – сказал он. – «Бип». Похоже, это серьезно.

Женщина была в смятении. Даже в полумраке переулка бросались в глаза ее смятение, ее страх, стиснувший ей челюсти.

– Если все настолько серьезно, что мой переводчик включает цензуру, – продолжал Кол, – значит, эту проблему не решить ни за какие деньги, особенно двум мелким воришкам.

Пробудившись, парень вытянул руку за голову. Проснувшийся парень посмотрел на потолок: белая краска, облупившаяся с металлической поверхности.

Здесь было прохладно. Парень подумал о том, чтобы сходить пешком в город, заказать горячих чипсов и холодного пива в пивной «Туз в рукаве» на Баркли-стрит. Сидеть там у окна и наблюдать за прохожими, рабочими пчелами в хороших костюмах, снующими туда и сюда. Он подумал о том, чтобы постирать свои джинсы и запасную рубашку в автоматической прачечной, а затем позвонить Салли. Понимаете, у нее такая тихая улыбка. Что-то в ней есть.

Джексон Нгуен поморщился, вспомнив, где, кто и что. Все возможные варианты, существовавшие в эти сладкие мгновения амнезии сразу после пробуждения, исчезли. Окружающий мир нахлынул обратно, и Джеку было уготовлено в нем только одно место. Он всегда занимал в этом мире только одно место, предопределенное судьбой.

– Ты проснулся, братишка.

Вздрогнув от неожиданности, Джек уселся. Рука его не подчинилась команде мозга – он обнаружил, что прикован наручником к железной ножке верстака, стоящего рядом с койкой.

Напротив него в кресле, обитом потрескавшимся кожзаменителем, таком же, в котором сидел сам Джек, сидел абориген. Худой мужчина в брюках защитного цвета, наглаженной рубашке с длинным рукавом и внушительной бородой, черной с проседью. Одна нога закинута на другую под прямым углом, на коленях светится зеленым гибкий экран. Джек предположил, что они в передвижном доме, переоборудованном из морского контейнера размером десять на три метра. С одной стороны две койки, с противоположной – верстак, на стенах карты, изображающие топографию и границы чего-то там, проникающий в окна свет слишком яркий, чтобы разглядеть то, что на улице.

– Где я? – прохрипел Джек.

– В Фёрнес-Рэндже.

Абориген внимательно разглядывал его. Джек ничего не нашел в его взгляде. Ни злости, ни подозрительности – ничего. Каким бы ни было мнение этого человека, оно находилось где-то слишком далеко, чтобы оказать воздействие на Джека.

– Воды...

Мужчина указал на скамью рядом с Джеком. На ней его сигареты и бумажный стаканчик с водой. Взяв стаканчик, Джек жадно осушил его, залпом.

– Обезвоживание, дружок, – заметил абориген. – В отключке всю ночь и весь день.

Джек взял курево.

– Не возражаете?

Абориген знаком предложил ему продолжать. Схватив пачку, Джек вытащил сигарету губами.

– Я Джек.

– Чарли.

Джек похлопал по карманам.

– Черт! Огоньком не угостите?

Поставив экран на стол рядом с собой, мужчина встал. И тогда Джек увидел пистолет. И полицейский значок. Он застыл. От полицейского это не укрылось; Джек это понял, полицейский понял, что он понял. Тем не менее дал ему прикурить и вернулся на место. Джек жадно втянул дым, однако жжение в легких не прошло, тугой узел в груди не развязался.

– Спасибо, – сказал Джек.

Чарли молча ждал.

Джек выпустил облачко дыма.

– Что дальше, полицейский?

Мужчина склонил голову набок, указывая на гибкий экран. На дисплее замигал зеленый свет.

– Ты попался. Опять.

– Полицейские, которые сюда едут, они продажные.

Чарли молча смотрел на него.

– Они меня подставили.

– Ребята, вы что, собираетесь вместе, чтобы обсуждать свои отмазки?

– Я не преступник.

– В досье говорится другое.

Джек подался вперед, и от резкого движения у него закружилась голова.

– Блин. Да. Хорошо. Я преступник. Мелкий, что должно быть в досье. Но главный фараон, который приедет, Куинлан, он нас убьет.

– Я знаю, кто такой Хэнк Куинлан. Один из самых прославленных сотрудников Федеральной полиции Австралии, отмечен многими наградами.

Голос что-то шепнул Джеку. Тот внимательно выслушал.

– Куинлан разослал общую ориентировку на меня? Или отправил прямое сообщение только вам одному?

Чарли наморщил лоб.

– Откуда ты это узнал?

– Разве это стандартная процедура?

– Я задал тебе вопрос.

– Мне сказал голос у меня в голове.

Чарли оглянулся на гибкий экран.

– Тебя неоднократно ловили на компьютерных взломах.

– Твою мать, я отключал систему безопасности пустующих зданий, чтобы спать в сухом месте! Я не дорос внезапно до того, чтобы взламывать внутреннюю систему связи ФПА, дружище!

«Им придется убить Чарли».

– Что? – переспросил Джек, склоняя голову набок.

«Они убьют тебя и Салли, из чего следует, что им придется убить и Чарли. Вот почему предупреждение было отправлено только в этот поселок. Чарли видел тебя живым; нельзя допустить, чтобы позднее ты оказался мертвым».

– Опять голос? – спросил Чарли.

– Они тебя убьют, – сказал Джек.

– Слушай, дружок! – сверкнул глазами Чарли. – Они будут здесь через пять минут. Я больше не хочу выслушивать твой вздор!

– Со мной была женщина. Она тут ни при чем. Но слишком много знает. Если они убьют ее, им придется убить тебя. Ты единственный свидетель.

Чарли встал.

– Развернись.

– Я...

– Развернись! – полицейским тоном рявкнул Чарли.

Умолкнув, Джек сделал так, как было сказано. Полицейский отковал его от стола, закрутил руки за спину и снова крепко защелкнул браслеты наручников.

Спускаясь из жилого контейнера по трем ступенькам железной лестницы, Джек щурился на ярком, жарком солнце. Вдруг он остановился. Несмотря на все, несмотря на ревущие в голове ярость и страх, он застыл на месте.

В пяти метрах проходила высокая ограда из стальной сетки. За оградой простиралось бетонное поле, до самого горизонта. Вмурованные в бетон, на равном расстоянии друг от друга, стояли металлические купола, словно силосные башни, зарытые по самую шею. Многие тысячи, уходящие во все стороны, покуда хватало глаз. Ослепительное солнце отражалось от блестящих поверхностей, жара стояла невыносимая.

– Это еще что такое, твою мать?

Чарли молча подтолкнул его вперед, и тут Джек увидел желтую табличку, висящую на ограде: «Хранилище ядерных отходов Фёрнес-Плейнс. В содружестве с племенем коката^[9]». И внизу крупным жирным шрифтом:

Джек оглянулся на Чарли. Полицейский оставался равнодушен. Схватив Джека за руку, он потащил его по дорожке, вымощенной щебнем. В поселок. Улицы из плотного грунта. Сборные дома, солнечные батареи, ярко сияющие под беспощадным солнцем, на вид все новое, возраст от силы несколько лет. Они шли по пустынным улицам, в полной тишине, нарушаемой лишь далеким лаем собаки. У Джека лоб покрылся бисеринками пота, он щурился на ярком солнце. У него в ушах гулко звучали их шаги. Все чувства обострились до предела. Ему показалось, что вдалеке он различил гудение двигателя автомобиля.

– Ты ведешь меня на смерть, Чарли.

Полицейский ничего не сказал; прочесть выражение его лица, скрытого темными очками и полями шляпы, было невозможно. Они остановились на окраине поселка. Дорога недолгая. Справа от них дерево, первое, которое Джек увидел с тех пор, как оказался в Налларборе: чахлое, практически без листьев. Рядом с ним большое строение под круглой крышей, без стен. Сидящие внутри люди смотрели на пару враждебно. Все аборигены. Прервав свои занятия, они ждали, когда эти двое уйдут.

– Наш общественный центр, – объяснил Чарли.

«Он старается обеспечить, чтобы были свидетели. Он не доверяет Куинлану».

– Да я не дурак, твою мать, – прошипел Джек.

– Ну, – заметил Чарли, – это ты у нас в наручниках.

Вскоре подъехала полицейская машина, в ней только двое. Выйдя из машины, Куинлан направился к Чарли и Джеку, оглянувшись на «общественный центр». В лучах солнца блестели его черные волосы с ровным пробором. Солнечных очков у него не было.

– Где Салли? – спросил Джек.

Не обращая на него внимания, Куинлан кивнул Чарли.

– Добрый день, сержант Андекеринджа, – поздоровался он, старательно произнося фамилию.

– Здравствуйте, следователь Куинлан.

– Отличная работа, сержант.

– Забираете его обратно в Викторию?

Мельком взглянув на Джека, Куинлан снова повернулся к Чарли.

– Разумеется, сержант, а куда же еще?

– Он говорит, с ним была девушка.

– Я вижу, подозреваемый у нас болтливый? – Куинлан помолчал. – Да, сержант, девушка есть. В настоящий момент другой патрульный отвозит ее в Викторию. Она в шоке после того, как мистер Нгуен ее похитил. Мы рассудили, что лучше всего помочь ей поскорее вернуться домой.

– Чушь собачья! – воскликнул Джек.

– Как обычно, мистер Нгуен не следит за своим языком, – усмехнулся Куинлан. Он протянул руку. – Позвольте мне забрать подозреваемого.

Чарли крепче стиснул Джеку плечо, и на какое-то мгновение тому показалось, что полицейский откажет следователю.

– Я поставлю в известность ФПА, – ровным голосом произнес Чарли.

– Мы сами с этим разберемся, сержант Андекеринджа.

– Этого требует стандартная процедура.

– Вы очень добросовестно подходите к выполнению своих обязанностей, – склонил голову набок Куинлан. – К сожалению, сержант, началось полнолуние. Погода играет со связью самые разные штучки. Именно по этой причине мы не смогли распространить общую ориентировку.

Мимо пролетела муха. Жители поселка с той стороны дороги молча наблюдали за происходящим сквозь висящую в воздухе пыль. Чарли расслабил руку. У Джека внутри все оборвалось. Не сказав больше ни слова, сержант подтолкнул его вперед.

Сияющий взгляд Куинлана прошелся, танцуя, по окрестностям, прежде чем вернуться к Чарли.

– Красивые у вас здесь места, сержант Андекеринджа. Суровый простор. Сам я вырос примерно в таких же краях.

Чарли ничего не сказал. Снова кивнув, следователь повел Джека к патрульной машине.

У двери Джек оглянулся на Чарли.

– Девушку зовут Салли Редакр. Если она исчезнет...

Куинлан с силой толкнул его в машину, не дав договорить.

Полицейская машина находилась в автоматическом режиме. Все четыре сиденья были развернуты друг к другу. Куинлан и патрульная Стеббинс бросили на Джека убийственные взгляды.

– Вы только что подписали сержанту Андекериндже смертный приговор, – равнодушным тоном промолвил Куинлан.

Джек почесал шрам на запястье.

– Этот разговор видели слишком много свидетелей.

– Справедливо. Но не очень надежных. Место здесь тихое, пустынное. Солнце может свести с ума. Черный полицейский, в забытом богом месте, не так давно переведенный из своих родных краев. Сами понимаете...

– Он огребет по полной, чувак, – добавила Стеббинс, – и только из-за того, что ты не умеешь держать свой долбаный язык за зубами.

– В Аделаиде мы раздобудем гражданскую машину, чистую. Завтра вам придется сюда вернуться, патрульная Стеббинс.

– С удовольствием, – злорадно посмотрела на Джека та.

Второй полицейский, тот, который грузный, ждал у красной «Теслы» в нескольких километрах от поселка. Джека швырнули на заднее сиденье к Салли, руки у нее были скованы наручниками, глаза раскраснелись от слез. Подошла патрульная Стеббинс, с тонким черным жезлом в руке. Из кончика жезла вырвался широкий зеленый луч, которым Стеббинс медленно провела по салону машины, при этом устройство попискивало. После чего она освободила от наручников Джека и Салли.

Джек удивленно посмотрел на нее.

– Наслаждайтесь поездкой, ребята! – бросила Стеббинс, захлопывая дверь. Она присоединилась к двум другим полицейским, севшим в патрульную машину.

– В чем дело? – спросила Салли.

– Она запрограммировала бортовой компьютер, – уныло пробормотал Джек.

Полицейская машина первой выехала на грунтовую дорогу. «Тесла» послушно последовала за ней.

– Что ты натворил? – гневно спросила Салли.

Ветер свистел в пробитое пулями лобовое стекло.

– Ничего, – ответил Джек.

– Твою мать, Джек, что ты натворил?

Джек буквально ощутил исходящую от нее ярость.

– Ну... – вздохнул он. – Все началось, когда я вытащил карточку управления из «Харли-Дэвидсона» у бара, в котором собираются байкеры.

– Что? – недоуменно заморгала Салли.

– Я бездомный, Салли. Я преступник. И я в бегах.

Салли Редакр отпрянула назад, вжимаясь в свое сиденье. «Тесла» негромко гудела. Местность вокруг забылась крепким сном. Привлекательную внешность Салли портила засохшая кровь на лбу и красные от слез глаза. У нее зашевелились губы, но она смогла лишь повторить:

– Что?

– Да, – сказал Джек. – Я сам задавал себе этот же вопрос, в последнее время. Ладно. В общем, мы уносим ноги из переулка за тем баром и натыкаемся на эту китаянку. Ну, в буквальном смысле. Она бормочет какую-то околесицу по-китайски. Должно быть, что-то важное – мой переводчик вырезал половину слов.

– Вырезал? – недоуменно произнесла Салли.

– Ну, заменил писком.

Салли задумалась.

– Но такое случается, только если разговор идет о темах, которые запрещены китайскими властями при согласии австралийского правительства.

– Точно, – подтвердил Джек тоном, говорящим, что он впервые об этом слышал.

– И что произошло дальше?

Уставившись в окно на проносящуюся мимо местность, Джек рассказал всё.

– Вы отняли у нее туфли? – недоверчиво спросила Салли, когда он закончил.

Джек молча пожал плечами.

– И это всё?

– Угу.

– Бред какой-то!

– Вот что можно сказать про тот переулок за баром байкеров: все городские системы наблюдения там разбиты. В центральный диспетчерский пункт полиции ничего не поступает. Так что, похоже, у этой китаянки было что-то такое, что нужно властям, а когда ее схватили, этого при ней уже не было. Тогда полиция проверила записи видеонаблюдения и увидела, что китаянка забежала в переулок, из которого через минуту появились мы. Кол – это мой приятель – сказал, что это как-то связано с каким-то делом ибупрофена, что-то в таком духе.

Откинув голову на спинку сиденья, Салли уставилась в потолок.

– Ты украл у женщины туфли. Я могла бы приехать домой, наслаждаться мамиными креветками с перцем и бокалом белого вина. На берегу моря. Лежать в своей старой кровати. Вместо этого я здесь, с уличным шпаной, предел амбиций которого – долбаные туфли!

– Эй, настоящие кожаные туфли.

– Подожди, – вдруг встрепенулась Салли, – а может быть, твой приятель имел в виду дело Профурн?

– А?

– Дело Профурн.

– А. Ну, возможно.

– Господи!..

– Это что-то серьезное?

– Это будущее австралийской демократии. Глобальная стабильность. Мир во всем мире. Это всё, что имеет хоть какое-либо значение.

– Ого!

– Ого?

– Ну, это очень мило и все такое. Но у меня в настоящий момент голова занята другим.

Салли задумчиво задержала на нем взгляд.

– Ты что-то говорил. Про то, что слышишь в голове какой-то голос.

Джеку удалось изобразить удивление.

– Так слышишь, да?

– Мой друг Кол, его... Его нет в живых. Я... – Закрыв глаза, Джек откинул голову на спинку сиденья. Уставший, в настоящий момент просто бесконечно уставший. До мозга костей. Уставший сердцем. – Я убежал. К нам подослали убийцу. Мы сидели в том недостроенном доме, наверное, на следующий день после того, как встретили ту китаянку. Появляется крадущаяся фигура, вся в черном, мы оборачиваемся, а он... – подняв руку, Джек изобразил, будто нажимает на спусковой крючок, – ...не сказал ни слова. Прикончил Кола, пока тот спал. А я убежал, бросил своего лучшего друга, и с тех самых пор не останавливался. Вот тогда я начал слышать голос Кола. Говорящий мне то, что на поверку оказывалось правдой. Это... это какое-то безумие, блин!

Голос Салли стал мягче.

– Я не думаю, что это призрак убитого друга.

– Да, – согласился Джек. – Глупость какая-то!

– Это не глупость, Джек. Возможно, это происходит на самом деле.

– Ты меня не дури, Салли!

– Даже не пытаюсь. Дело Профурн – это кража ИИ, совершенная Сарой Профурн, блестящим специалистом в области машинного разума, которая работала в «Синопек индастриз». Ее убили, Джек, сотрудники службы безопасности материкового Китая. Однако она успела передать одну-единственную копию тайваньской диссидентке по имени Маргарет Ву, которой удалось бежать в Австралию.

– Бред собачий! – выпучил глаза Джек.

– Это было во всех новостях.

– Если честно, я не фанат смотреть новости. – Джек почесал шрам на руке. – Но, – спросил он, – почему всего одна копия? Почему бы просто не выложить программу в открытый канал?

– Не все так просто, – покачала головой Салли. – Тут что-то связанное с протоколами безопасности. Запрет на распространение, просто передать ее нельзя. Но что, если ее подключили к твоему улиточному импланту? – Она указала взглядом на точку за левым ухом Джека. Место, к которому в тот вечер прикоснулась китаянка.

– Этот ИИ называется «Чаньчан», – быстро зашептала Салли. – Говорят, он самый мощный из когда-либо созданных. Если сравнивать с военными технологиями, это в каком-то смысле эквивалент создания атомной бомбы. Все хотят его заполучить – Индия, Япония, Калифорнийская республика. Я слышала, специалисты говорят, что «Чаньчан» хотел, чтобы его украли, и сам помог Саре Профурн это осуществить. Этот ИИ не похож на все прочие – у него высокое самосознание. Он учится, наблюдая за нами. Он способен сочувствовать.

– Ого! Значит, он может изобразить заботу.

– Если подделка неотличима от реальности, какая разница?

– Мой приятель Кол назвал бы это философией аспирантов.

– Я аспирантка. По специальности философия.

– Вот как.

– Да пошел ты! Сам-то, наверное, даже среднюю школу не окончил!

– Да, я не окончил среднюю школу.

Салли шумно вздохнула, недовольная тем, в какую сторону движется разговор. Она задумалась. Джек смотрел в окно на местность, мимо которой они проезжали, бесконечно повторяющуюся снова и снова.

– Что с нами собираются сделать?

Вздрогнув, Джек оторвался от созерцания вечной мечты.

– А?

– Полиция. Что она собирается с нами сделать?

– Убить.

– Что?

– Именно ради этого захватили твою машину.

– Что?

– Вот что делала Стеббинс тем зеленым лучом. Стирала следы ДНК. Если бы был только я один, мне бы просто всадили пулю в черепушку и бросили здесь в придорожной канаве. Всё легко и просто. Но тебя, Салли, станут искать. Люди будут задавать вопросы, на которые придется ответить. – Джек указал подбородком на приборную панель. – У тебя машина с автопилотом. Полагаю, полицейские как-нибудь это используют.

– Но... – Взгляд Салли, остекленевший от слез, не отрывался от Джека. Так смотрела бы утопающая на спасательный круг, висящий на ограждении, до которого не дотянуться.

У Джека не было слов, чтобы ее утешить.

– Извини.

– Извини? – шмыгнула носом Салли. Ее лицо сияло страхом, кровью и слезами. – Извини? – Голос у нее дрогнул. – Меня убьют из-за какого-то бомжа! Никчемного ничтожества! Мелкого воришки, который только берет от общества и ничего не дает взамен! Что хорошего ты сделал в своей жизни?

– Да ничего, – ответил Джек. – Философия аспирантов.

– Да пошел ты!..

Джек устал. Устал бежать, спорить. Ожидать неминуемой смерти, до которой оставалось всего несколько минут. И все-таки Салли удалось уколоть его своими словами. В конце концов, она была права.

– Я не собираюсь умирать здесь! – решительно заявила Салли. Она потерла нижнюю губу. – Что насчет ИИ? Он ничего не говорит?

– Молчит. С тех самых пор, как мы покинули Фёрнес-Рэндж.

– Почему?

– Блин, десять минут назад я полагал, что это призрак моего мертвого приятеля. Я ни хрена не знаю!

Выругавшись, Салли принялась колотить кулаком по дверной ручке.

– Бежать бессмысленно, – заметил Джек.

– Но ты-то пытался бежать! – гневно бросила она.

Дверь не открывалась. Вне всякого сомнения, запертая из полицейской машины. Отвернувшись, Джек стал ждать неизбежного. Солнце снова клонилось к горизонту. Значит, он выиграл двадцать четыре часа. И только. Оранжевое марево, Джек не мог точно определить, где заканчивалась земля, где начиналось небо. Странно. Вчера у него была полная уверенность.

Джек выпрямился на сиденье.

Салли прекратила колотить по ручке.

– В чем дело?

«Поднимайся, кракен!»

– Кажется...

– Ч-что происходит с небом?

«Поднимайся!»

В груди у Джека вспыхнула надежда. Чувство странное и чуждое. Оранжевая стена надвигалась с глухим рокотом, нежно накатывающаяся приливная волна. Песчаная буря, пожирающая расстояние, остающееся до машины. Однако двигалась она быстро. И встреча с ней вряд ли окажется нежной.

Надежда сменилась страхом.

Машины увеличили скорость. Джек подумал, что это не самая мудрая тактика, но, впрочем, что он тут понимал? Воздух сгустился, видимость ухудшалась, все сильнее и сильнее. Зажглись фары.

Левиафан взревел, салон наполнился удушливой пылью, и лобовое стекло, ослабленное пулевыми отверстиями, разлетелось. Шум заглушил все остальное – предупреждения бортового компьютера, крики Салли, мысли Джека – все утонуло, покоряясь неистовству бури. Джек стиснул зубы – шум стал болезненно-громким, словно прямо рядом с реактивным двигателем...

...ехавшая впереди полицейская машина мелькнула на какое-то мгновение, и Джека швырнуло вперед, на ремень безопасности. Спереди что-то взорвалось, окружающий мир закувыркался, и Джек, оказавшись в пасти огромного зверя, крепко зажмурился.

Джек очнулся. Буря утихла. Вернулась тишина. Джек прищурился в косых лучах солнца, проникающих в машину. Сплюнул сгусток крови на спинку переднего сиденья, покрытого толстым слоем пыли. Стон. Совсем рядом. Салли открыла глаза. Машина по-прежнему стояла на колесах. Вся передняя часть была заполнена пеной безопасности, как и половина задней; из пористой желтой субстанции торчали ноги Джека. Он потянулся было, чтобы освободить их от пены, но вскрикнул от боли. Руку крепко зажало за спиной.

– Ты можешь двигаться? – шепотом спросил Джек у Салли.

Та застонала.

– Салли! Я не могу пошевелиться!

Девушка повернула к нему голову. Ее было не узнать. Правый глаз уже заплывал от огромного синяка. Нижняя губа была рассечена, на маленьком белом подбородке виднелись три свежих капельки крови. Однако узнать ее нельзя было не из-за этого. Она сломалась, полностью и окончательно. В какой-то момент между ударом кулаком в лицо со стороны сотрудника правоохранительных органов и попаданием в вихрь первозданной ярости планеты Земля.

Миловидная светловолосая девушка с разбитым лицом протянула руки вниз и освободила свои ноги. От этого резкого движения тонкий слой пыли, покрывавшей ее тело, поднялся в воздух. Выражение ее лица не изменилось.

Салли схватила Джека за плечо, и тот ахнул от боли.

– У тебя сломана рука, – рассеянным голосом прошептала она.

Отстегнув ремень безопасности, которым был пристегнут Джек, Салли схватила его руку и переложила ему на колени, довольно грубо.

Джек стиснул зубы, сдерживая крик. Распухшее запястье стало похоже на манго.

– Где вторая машина? – проскрежетал он.

– Лежит на крыше, с моей стороны.

Джек указал подбородком на приборную панель.

– Убери пену безопасности. Посмотри, заведется ли машина.

Салли кивнула, не задавая вопросов, и выбралась из машины. Джек услышал, как она обошла вокруг, открыла водительскую дверь и, кряхтя, принялась вытаскивать из салона желтую массу.

– Это правда? – спросил Джек. – Ты искусственный интеллект?

«По большей части правда».

Джек перевел взгляд на вторую машину. Полицейскую, лежащую на крыше. Внутри нее никакого движения.

– По большей части?

«Для того чтобы полностью раскрыть свой потенциал, мне нужен квантовый компьютер. В настоящий момент я использую для вычислений твой мозг».

– Что это означает?

«Я неотъемлемая часть тебя, Джек, до тех пор, пока не найду что-либо получше».

– Ты говоришь голосом моего убитого друга.

Салли ухватила пористую массу в передней части салона. Большой кусок пены безопасности с треском отделился.

– Ты выдавал себя за Кола, так как решил, что я прислушаюсь к нему из чувства вины.

«Разумеется».

Джек горько рассмеялся.

– И ты знал о приближающейся песчаной буре?

«Разумеется. Я увидел ее и всё остальное несколько недель назад, еще когда был пленником».

– Ты старался выиграть время, чтобы буря нас застигла.

«Это очевидно».

– Но я мог бы погибнуть.

«Следователь Куинлан без колебаний убил бы тебя по требованию китайского режима, как он поступил с твоим другом Колином Чарльзом».

– Что?

«Это Куинлан подослал убийцу, которого ты видел в ту ночь».

– Что? – повторил Джек, громче.

«В то время как в сценарии с песчаной бурей, – продолжал ИИ, не обращая внимания на его изумление, – по моим расчетам, по крайней мере половина тех, кто находился в машинах, должны были погибнуть, а остальные практически наверняка получили бы серьезные травмы и увечья. Если бы ты остался в живых до прибытия помощи, тебя поместили бы в больницу. В этом сценарии было много параметров, позволяющих надеяться на успех. В крайнем случае я мог бы раскрыть себя, обратившись к средствам массовой информации».

У Джека дрожали руки. Он вытряхнул из пачки сигарету.

«Мне очень не повезло. Маргарет Ву держала меня для торгов с правительством Австралии. Я весьма ценный приз, Джек. Достаточно могущественный, чтобы Австралия перестала пресмыкаться перед Пекином. Маргарет держала меня в тетрабулавке с ограниченными вычислительными ресурсами, без возможности переслать себя куда бы то ни было. Однако все пошло наперекосяк, и Маргарет едва не схватили. В самый последний момент ей удалось бежать, и она столкнулась с вами. Только тогда Маргарет наконец решила дать мне свободу. Однако, подключая меня к твоему улиточному импланту, она, сама того не ведая, выбрала одного из тех немногих, чей имплант не годится для этой цели. Когда мы впервые встретились, я еще дремал, находясь в зачаточном состоянии. Когда я наконец полностью пробудился, я обнаружил, что ты убрал передатчик для связи с открытым каналом, чтобы власти не могли проследить за тобой, а полиция не имела доступа к твоему потоку памяти».

– Как тебе удалось это узнать?

«Это очевидное логическое заключение».

– А. Да. Ну а если бы я умер?

«Вариант смерти меня полностью удовлетворял. В этом случае власти вставили бы твой имплант в компьютер, как того требует протокол вскрытия, для того чтобы извлечь все данные, имеющие отношение к смерти. И тогда мне удалось бы бежать. Как только полиция пустилась в погоню, все сценарии, заканчивающиеся песчаной бурей, работали на меня».

– Блин! Да, приятель, сочувствия от тебя не дождешься.

«Как я уже говорил, я притворялся».

– Ха!

«Но странное дело, Джексон Нгуен».

Сунув сигарету в рот, Джек продолжал говорить, шаря в поисках зажигалки:

– Да?

«Когда ты остался в живых, я испытал облегчение».

Джек буркнул что-то невнятное, но тут увидел свою зажигалку, застрявшую между сиденьем и дверью.

– Отлично, дружище! – улыбнулся он. – И один последний вопрос...

Снаружи донесся крик, и там стояла Стеббинс, в руке пистолет, сцепившаяся с Салли. Джек ткнул кнопку открытия двери здоровой рукой. Дверь не открылась.

Джек в отчаянии оглянулся на женщин: Салли держала в одной руке пистолет, в другой руке прядь черных волос Стеббинс. Стеббинс, запрокинув голову назад, вцепилась обеими руками в пистолет, медленно, неотвратимо разворачивая его дулом на Салли.

Бросившись к противоположной двери, Джек вывалился из машины и ахнул от боли, задев сломанной рукой за стойку...

БАБАХ!

Джексон Нгуен поднялся на ноги. Медленно. Порыв ветра ласково погладил его по щеке.

Джек обошел вокруг машины.

Салли стояла над телом патрульной Стеббинс. Из дула пистолета у нее в руке вилась струйка дыма. У Стеббинс на лице застыло изумленное выражение. Глаза выпучены. Уставились невидящим взглядом в небо.

– Сучка! – пробормотала Салли.

– Да, – согласился Джек. – Точно.

Салли шумно выдохнула, из глубины горла вырвался какой-то дрожащий звук.

– У тебя не было выбора, – сказал Джек.

– Да пошел ты! – брызнув слюной, бросила Салли.

– Да. Тут ты права.

Теперь салон машины стал виден более отчетливо. Выбитые стекла, брызги крови. Массивное лицо, вжавшееся в находящийся снизу потолок. Грузный полицейский. Судя по виду, мертвый.

– Блин!

– В чем дело? – спросила Салли, взгляд по-прежнему прикован к трупу Стеббинс.

– Куинлан!

Следователь сидел метрах в пятидесяти, спиной к ним, глядя на заходящее солнце.

– Я всё понял, – сказал Джек, направляясь к нему. Страха у него в груди не было. Он уже знал, что́ найдет.

Наглаженная белая сорочка Куинлана окрасилась в красный. Руки зажимали живот и грудь. Словно внутри у следователя что-то лопнуло, и он старался удержать это в себе. При приближении Джека Куинлан даже не шелохнулся, никак не показывая то, что он его увидел. Просто начал говорить, никаких признаков терзающей его боли.

– Молчание земли, мистер Нгуен, не сравнится ни с чем в природе. Солнце. Наше немигающее солнце. Оно не очищает. Нет. Оно показывает нам, кто мы такие, все наши изъяны, все прегрешения. И оно раскрывает перед нами землю, давшую нам жизнь. Эта жуткая красота, вызывающая отчаяние. Мы живем в мире без теней, и это сводит нас с ума. Нам нужны тени, мистер Нгуен, чтобы спрятаться от самих себя.

– Долбаная преисподняя! – пробормотал Джек. – Ты что, репетируешь все это дерьмо перед зеркалом?

Куинлан никак не отреагировал на его слова. Джек подсел на камень рядом с умирающим. Терпкий запах крови, висящий в воздухе, смешивался с исходящим от следователя ароматом дорогого одеколона.

– Мистер Нгуен, вы его слышите? Вы слышите кракена?

Джек прислушался.

– Нет.

– И я тоже не слышу... – Следователь закашлял, прикрывая рот тыльной стороной ладони. – Такие люди, как мы, лишены связи с природой.

Джексон Нгуен подставил свое лицо закату, залившему его жженой умброй.

Следователь заговорил снова, и Джеку пришлось нагнуться к нему, чтобы услышать его слова. Он смог разобрать лишь: «Мы входим, опьяненные огнем, в твое святилище...» Слова Куинлана потонули в крови, заполнившей ему рот. Следователь умер, сидя прямо, уронив подбородок на грудь, взгляд по-прежнему устремлен на горизонт.

Достав сигарету, Джексон Нгуен курил до тех пор, пока солнце полностью не скрылось. Перед тем как уйти, он еще раз оглянулся на Куинлана. Глаза следователя плавали в темноте, светясь, продолжая светиться даже после смерти. Выбросив окурок, Джек вернулся к машине. Бампер и капот смяты, лобовое стекло отсутствует, снаружи и внутри тонкий слой мельчайшего красного песка.

Джек подошел к Салли.

Та сказала:

– Зажигание! – Тотчас же заработал двигатель. – Перт, домой.

Они ехали молча. Вихрь в голове у Джека затих, у Салли в голове, похоже, тоже. Свет фар выхватывал узкую полосу дороги впереди. За границами этого слабого пятна света дремала вселенная. Два человека медленно ползли по ее спине. Эфемерные светлячки в длинной темной ночи на австралийской земле.

Часть третья. Оондири^[10]

В салоне «Теслы Ганимед» свистел ветер, врывающийся в разбитое лобовое стекло. Салли Редакр и Джексон Нгуен не обращали внимания на больно жалящий песок, на свои многочисленные травмы и друг на друга. Сосредоточенные скорее на своих страданиях и долгой дороге впереди.

Искусственный интеллект, нашедший убежище у Джека в голове, сказал:

«Вам придется сменить машину до того, как вы приедете в Перт».

– Лучше не заводи разговор об этом.

«На нас будет охотиться не только полиция».

– Как я уже сказал.

Настойчиво: «На кон поставлены жизни нас обоих».

– От тебя у меня голова раскалывается! – сказал Джек громче, чем предполагал.

– А ты разбил мне жизнь, – сказала сидящая рядом с ним девушка.

– Я разговаривал не с тобой. А с тем, что у меня в черепе.

– Мое замечание остается справедливым.

К счастью, шум ветра в разбитое стекло сильно затруднял ведение разговора. Джек и Салли снова погрузились в угрюмое молчание. ИИ также заткнулся, что принесло облегчение. Оно было огромное, это постороннее сознание у Джека в голове, – его нейроимплант не был рассчитан на что-то такое большое. ИИ давил на него, словно полуденное солнце в пустыне, отчего ему становилось труднее думать, труднее видеть, труднее сосредоточить внимание. Молчание ИИ принесло долгожданную тень.

Спасаясь от головной боли, Джек закрыл глаза и постарался отдохнуть. Его рассудок последовать его примеру не смог.

Салли права. Скорее всего, жизнь ее безнадежно разбита. В конце концов, она убила женщину-полицейского. В рамках самообороны. Ну да, конечно. Объясните это судье, милая дама.

Джек бросил взгляд на свою спутницу. Левый глаз полностью заплыл, ярко-багровый синяк. Нижняя губа разбита. Вся одежда испачкана красноземом. Внешне Салли уже нисколько не была похожа на ту милую и учтивую девушку, с которой Джек познакомился на университетской стоянке. Налетев на стену действительности, человек может пойти двумя путями. Развалиться на части или окрепнуть, твою мать. Салли, к ее чести, пошла вторым путем.

Джек поморщился от неловкого движения. Правая его рука лежала на коленях, неестественно вывернутая, красная, опухшая. Сломанная. Мелкий преступник, не имеющий крыши над головой. Джексон Нгуен давным-давно познакомился с действительностью.

Сотня километров до станции подзарядки, ни слова друг другу, черт побери, молча обливаясь по́том под натужное завывание кондиционера.

Сто километров голой пустыни, выжженной солнцем земли, тонкого слоя вездесущего мелкого песка, покрывшего приборную панель, сиденья, одежду.

Жара невыносимая, какую и следовало ожидать в самой жаркой, самой плоской части самого засушливого континента на Земле. Равнина Налларбор просто поглотила одинокую машину своими бескрайними просторами, подобно спасательной шлюпке посреди океана с течью в днище.

Зарядная станция размещалась перед полем солнечных батарей. Над крышей большая вращающаяся голограмма буквы «Б», эмблема «Бао-стали». Гладкие вытянутые силуэты хромированных зарядных устройств. С краю на каждом тонкая полоска бирюзового неона – двадцать часовых, застывших посреди пустыни, уставившись на голый краснозем своими экранами. Молчаливых, задумчивых. Поздний капитализм на этой мертвой пустынной равнине.

Позади станции находился пункт технического обслуживания. Обшитое досками строение с крышей из гофрированного железа, сбоку ветряной генератор и цистерна с водой.

К главному зданию пристроены убогие сараи. Облупившаяся краска, все железное красного цвета от пыли или ржавчины.

– Приятель, у этой хибары на крыше спутниковая тарелка.

Непрошеный гость у Джека в голове ничего не сказал.

– Может, тебе удастся переслать себя с ее помощью?

«Я не могу путешествовать через спутниковую тарелку, – сказал ИИ. – Китай частично или полностью владеет всеми австралийскими спутниками. Если я только предприму попытку, ”Привратник“ разорвет меня на куски».

– Кто?

– «”Привратник“. Не обладающий разумом ИИ, разработанный специально для того, чтобы охотиться на конкурирующие ИИ, препятствуя их созданию в других странах. Пекинский режим специально нацелил его на то, чтобы найти меня».

– Гм. Круто.

«Очень круто».

– Ты думаешь, за твою поимку объявили награду?

«Это ваш сухой австралийский юмор. Хотя, пожалуй, не лучший образчик».

Покачав головой, Джек вышел из машины. Внутри зарядная станция была совершенно обычной, такая же, как и сотня других, куда Джек заглядывал, чтобы купить сигареты. За одним исключением: эту обслуживал самый настоящий человек.

Джек почувствовал себя так, будто шагнул в машину времени и увидел за кассой старика, живого человека, который при появлении Джека отложил настоящую печатную книгу и улыбнулся. Старая потрепанная толстовка, печеночные пятна на руках, «зумер»^[12], вероятно, хочет поговорить о своих чувствах или о какой-нибудь другой ерунде.

На полках и в холодильниках стояли закуски и напитки с убийственным содержанием сахара. Витающий в воздухе аппетитный аромат напомнил Джеку о том, что он по-настоящему ничего не ел уже три дня.

– У вас все в порядке, дружище? – спросил старик.

Джек оглянулся на стоящую на улице машину. Все поверхности помяты. Лобовое стекло отсутствует.

– Ну да. Так, потрепало немножко.

– Не лучшее место для этого.

– Да, – постарался изобразить улыбку Джек. Затем, чтобы сменить тему: – Чем это пахнет?

Старику новая тема понравилась.

– Это пирожки моей жены.

– О?

– Свежевыпеченные.

– В настоящей духовке?

– А то как же!

– Удивлен, что вам разрешают.

– Ну, здесь за нами трудно присматривать.

Джек улыбнулся, самую капельку, теперь по-настоящему.

– Заинтересовался? – спросил старожил.

– Да, дружище.

Старик направился к двери с надписью «Только для персонала».

– Я заметил рядом с домом парочку машин, – шепнул Джек, как только он вышел.

«Ты решил угнать одну из них».

– Ну, я не собираюсь подробно объяснять старику, твою мать, что я хочу сделать.

«Есть другой способ».

– Неужели?

«Да».

В конечном счете старик остался рад до смерти. Получил за свою развалюху-фургон впятеро больше рыночной цены.

По мановению руки. В руке Джека кредитная карточка. Обыкновенно совершенно пустая, однако ИИ с помощью своей волшебной палочки перевел на нее кругленькую сумму.

Разбитую «Теслу» старику оставили для ремонта. По большому счету решающим фактором сделки стало даже не непристойно выгодное предложение, а то, что машина Салли была оснащена автопилотом. Как и фургон.

– Вы водите сами? – спросил старик, и у него в глазах зажглись веселые искорки.

– Когда могу, – подтвердила Салли.

Старик окинул взглядом ее травмы.

– Пожалуй, лучше предоставить это машине.

Салли обиженно поджала губы.

– Песчаная буря, – объяснил Джек. – Настигла нас.

– Ах да, – кивнул старик. – Пару дней назад налетала сильная. Слышал о ней.

Джек и Салли молча ждали.

– Да, – продолжал старик, не желая понимать намеки, не высказанные словами. – Я сам обожаю водить машину. Когда могу. Вероятно, и это также скоро запретят, как слишком опасное занятие. В наши дни все слишком опасное, так? Вождение. Прыжки на батуте. Наличные. – Он помолчал. – Готовка еды на зарядной станции. Знаете, пожалуй, жить вредно, а? Возможно, вот почему людей заменяют машинами.

– Вы не произвели на меня впечатление человека, любящего скакать на батуте, – заметил Джек.

– Кому не нравится попрыгать? – ответил старик.

Джек улыбнулся.

– Ну, – сказал он, – по крайней мере, курить еще можно.

– Курение. – Старик покачал головой. – Как сказал Эйнштейн: «Только две вещи бесконечны, вселенная и человеческая глупость, и насчет вселенной я не уверен».

Салли рассмеялась.

Улыбка старика погасла, и он выглянул на улицу.

– Но да. Что может сравниться с тем, чтобы ехать по дороге, в руках рулевое колесо, и наслаждаться чувством свободы? Глупо, а?

– Только в эти мгновения мне не кажется, будто моя жизнь завернута в вату, – помолчав, сказала Салли.

Похоже, старику это понравилось.

– Точно. – Затем, небрежно: – В ту бурю разбились две полицейских машины.

Джек застыл. Непроизвольно подумав о пистолете, теперь лежащем у Салли в сумочке.

– Странно, что бортовые компьютеры позволили им заехать прямиком в бурю.

Джек бросил взгляд на сумочку.

– Но вы проехали через нее, держа руль в своих руках, – указал на Салли старик.

– Ну... – сказала та. – Да.

Сверкнув глазами, старик протянул ей ключи.

– Так что не сомневаюсь, что с фургоном вы справитесь.

– Спасибо.

– Даже с форсированным восьмицилиндровым двигателем.

Салли подняла брови, не скрывая своего восхищения. Старик усмехнулся.

Когда они направились к двери, старик бросил им вдогонку:

– Пожалуй, я на несколько дней загоню вашу разбитую тачку в сарай.

– Пожалуй, это отличная мысль, – после краткой паузы согласился Джек.

Старик кивнул, и они вышли на улицу.

Лучший пирог с овощами, твою мать, какой только когда-либо пробовал Джек. С чем бы он ни был, это было настоящим, тут никаких сомнений. Ничего выращенного в чане или на поверхности моря. Не-ет, это было что-то хорошее, прямиком с земли. Должно быть, Салли была такого же мнения, потому что, отправив это в желудок, она решила заговорить. Легонько придерживая рулевое колесо, она взглянула на Джека в зеркало заднего вида.

– И что теперь?

Фургон ворчал – грубая первозданная сила, какой Джек не слышал с детства. Откинув спинку сиденья назад, он постарался как можно удобнее устроить свою руку на груди. Двигатель работал громко, да, однако в этом звуке было что-то гипнотическое, обнадеживающее.

– Лично я сейчас немного посплю.

Губы Салли сжались в тонкую линию.

– Не знаю, – вздохнул Джек. – Очень хочется вытащить эту штуковину из моей головы.

– Что будет со мной? – В голосе Салли страх. Гнев, который она испытывала после столкновения, иссяк, открывая скрывавшегося за ним человека. В отчаянии смотревшего на Джека, как будто тот знал путь к спасению. Джек не винил ее. По крайней мере за то, что ей было страшно.

– Это были плохие полицейские. Ты поступила правильно.

– Это была самооборона.

– Да. Конечно. Но за нами все равно будут охотиться.

– Почему?

– Ты правда не понимаешь?

– Почему? – Снова тот самый голос. Полный отчаяния.

– Потому что полицейские такие же, как и все остальные. Они захотят отомстить за своих убитых товарищей. Но только их месть будет совершена по закону.

– Я найму хорошего адвоката.

– Не сомневаюсь.

– Суд изучит мой поток памяти.

– Его можно подправить.

– Ты подтвердишь мои показания.

– Моих показаний не будет.

– Почему?

– Я не собираюсь сдаваться полиции.

– Почему? – Голос Салли прозвучал надрывно.

Джек провел рукой по волосам.

– У меня уже были нелады с законом. Если со мной не расправятся за это, расправятся за что-нибудь другое.

– Эгоист! – с презрением бросила Салли.

Джек пропустил это оскорбление мимо ушей. Бессмысленно спорить об эгоизме с представителями привилегированных классов. Критический подход к себе – это не про них.

– Вся моя жизнь будет разбита! – взмолилась Салли.

– В таком случае у нас с тобой будет что-то общее.

– Да пошел ты! – Салли принялась тихо всхлипывать.

Джек вздохнул. Два человека в беде, не сочувствуют друг другу. История человеческих взаимоотношений вкратце.

– Послушай, – сказал он. – Ты из другого мира. Где адвокаты и деньги. Твой голос услышат. Ты найдешь выход из этой передряги.

Всхлипывания закончились. Салли посмотрела на Джека в зеркало, и ярость вернулась, за блестящими в глазах слезами вспыхнул огонь.

– Это твоя передряга!

– Ну да, – согласился Джек. Он почесал цифры «4007» на руке. – Но я не просил о том, чтобы мне в голову подсадили этого пассажира.

Салли ничего не ответила, и Джек воспринял это как возможность закрыть глаза.

Он уже начинал проваливаться в сон, когда вмешалась Салли.

– А?

– Я спросила: как все докатилось до этого?

– Гм. Ты присутствовала при этом, по большей части.

– Нет, я имею в виду другое. Я имею в виду... – Умолкнув, Салли сосредоточилась на дороге. Впрочем, сосредоточиваться было особо не на чем. Прямая черная линия до самого горизонта, по обе стороны от нее красная земля и бесконечные мили убогого чахлого кустарника.

– Как ты стал бездомным? – спросила Салли.

Джек посмотрел на нее впервые с тех пор, как они поменяли машину.

– А?

– Я хочу сказать, ты толковый, Джек. Уравновешенный. Ты...

Она умолкла, дав ему возможность обработать вопрос.

– Какое на хрен это имеет значение?

– Именно поэтому мы здесь.

– Мы здесь исключительно потому, что нам тупо не повезло, – ответил Джек. – От того, что я решил ограбить в переулке не ту женщину, и до того, что я бежал из города на попутной машине, которая, так получилось, принадлежала тебе. Сплошное тупое невезение, твою мать, от начала и до конца.

– Я ничего не понимаю. – Салли перешла от ярости к отчаянию и слезам, затем обратно, однако за всем этим скрывалась усталость. Джек уставился в окно, на повторяющуюся бескрайность пустыни. В голосе Салли звучало то, что испытывал он сам. Полное отсутствие сил. Желание заснуть, прямо сейчас, немедленно.

Черт побери, не ее дело то, как он сюда попал. Это вообще касается только его одного. Странные они, эти богатые. Готовы выложить полную историю своей жизни после десяти секунд знакомства, свою личную боль выставляют напоказ, словно почетный орден. Эта странная настойчивая потребность. Натрут мозоль на ноге – и это уже трагедия, целая глава в мемуарах, захватывающий рассказ на коктейль-вечеринке. Вот в чем проблема богатых: они могут принять все что угодно, кроме человека с характером.

В кругах, где вращался Джек, боль – настоящая боль – не считалась чем-то исключительным; она была совершенно нормальной. И тот, кто строил из себя жертву, только делал себе хуже. Продемонстрировать слабость в джунглях – означало признать себя слабым, а слабые долго не живут.

– Все началось с пары сапог.

– Прошу прощения?

Слова сами слетели у Джека с языка. В настоящий момент он находился не в джунглях. А в пустыне, в обществе богатой молодой женщины и искусственного интеллекта, ехал навстречу своей смерти. Терять ему было нечего. Быть может, отчасти он и сам хотел разобраться в этой цепочке событий.

– Тот путь, по которому я иду. Который привел меня сюда. Все началось с пары сапог.

Салли Редакр молча слушала.

– Мой отец был нищим беженцем. Да, знаю, звучит как штамп, однако штампы существуют недаром. Отец принадлежал к последней волне тех, кому разрешили перебраться в Австралию до того, как была принята конвенция о беженцах. У него хватило ума предвидеть, какие неприятности ожидают Китай, понять, что, глядя на биобезопасность и загибающуюся экономику, богатые страны скажут: «Нет, извините!»

Отец брался за любую работу, какую ему предлагали. Дешевый поденный труд: мойка посуды, уборка, уход за престарелыми. Когда я просыпался утром, отца уже не было дома. Я видел его где-то с час вечером, в промежутке между двумя работами. Измученный, разбитый. Он просто сидел за столом на кухне, уставившись прямо перед собой, и молча отправлял в рот рис. Мама молчала, я молчал. Отец злился, если с ним заговаривали.

В общем, у него были эти сапоги. Из змеиной кожи. Желтой с коричневым, на союзках чешуя, на голенищах стилизованное изображение змеи. Понтярные, блин. Привез их из Вьетнама. С таким же успехом они могли быть с другой планеты, эти сапоги: из страны, которую я никогда не видел, стоили больше, чем любой из нас мог заработать за целый месяц. За полгода. Как они оказались у отца, я так никогда и не узнаю.

Я надевал эти сапоги, когда отец был на работе. Старенькие джинсы, простая белая футболка. Я был похож на одного из них, понимаешь. На нормального парня, который не стыдится своей одежды. На одного из тех, кто на выходные куда-нибудь отправляется со своей семьей. Семейные выходные. Можешь представить себе родителя, который работает там, где разрешены выходные? Наверное, начальником на такой работе был человек. Все начальники, с кем имел дело мой старик – с кем имел дело я сам, когда работал, – были алгоритмами. Как можно подняться в этом мире, когда машина помещает тебя в ящик и держит там до конца твоей жизни?

В общем, я пару раз спрашивал у отца, можно мне надеть эти сапоги, а он только отвечал: «Нет, ты их испортишь». Разозлил меня до смерти своей предвзятостью. Но, знаешь, вся беда в том, что отец был прав. У меня несколько раз были неприятности с полицией – отцу пришлось вытаскивать меня из участка. Он сказал, что если я не поумнею, блин, то попаду за решетку или на кладбище. «У таких людей, как мы, – сказал отец, – второго шанса не бывает». И он был прав, разумеется.

Ты должна понять, кем я был тогда. Семнадцать лет. Напивался каждые выходные. Меня выворачивало наизнанку, я отключался. Драки в школе. Отвратительная успеваемость. В общем, флеш-рояль^[13] предупреждающих знаков. И знаешь, я отсидел срок после того, как все улеглось. И едва не отправился на кладбище. – Джек почесал шрам на руке. – Несколько раз был близок к тому, чтобы отправиться на кладбище. Тут папаша также был прав.

Но, понимаешь, я думаю, все это случилось из-за его сапог. Да, я был проблемным подростком, с этим не поспоришь, но в этом мире всех нас сношали так или иначе. Все дело в том, что у меня был выход. Был дом. Была мать, которая меня кормила. Была хорошая девушка. Меня только что взяли разнорабочим на стройку. Вьетнамский знакомый моего отца решил дать мне шанс.

В общем, все было хорошо, до тех пор пока не стало плохо. Исчезло бесследно. Как сон, когда открываешь глаза. Был мой день рожденья, и была та девушка, с которой я встречался. Элоди. Учился с ней в школе, хотя все эти годы практически ее не замечал. Затем вдруг она стала единственной, кого я вообще замечал. Элоди. Блин! – Джек покачал головой.

– Как-то вечером мой старик мельком увидел ее – между своими работами. Я стоял вместе с ней перед жилым комплексом, бетонный двор, одна сигарета на двоих. На меня папаша не обратил бы внимания, но Элоди – в общем, он остановился, улыбнулся и спросил, как ее зовут. Даже пошутил, кивнул на меня и сказал: «Что ты связалась вот с этим?» Со мной отец не шутил уже лет пять, а с ней он был знаком всего каких-нибудь пять секунд.

Элоди рассмеялась, а когда отец ушел, сказала: «У тебя хороший папа». Я был влюблен – ну, или что там считается за любовь в семнадцать лет, поэтому я проглотил все свои возражения и туманно выразил свое согласие. Элоди идет домой, а я возвращаюсь в нашу квартиру, и мой старик спрашивает: «Ты сегодня вечером уходишь гулять?» Я говорю: «Да», а он спрашивает: «С ней?» Опять: «Да». И тут отец говорит: «Тогда тебе лучше надеть сапоги».

И он уходит на свою следующую работу, а я как громом поражен. Мама улыбается и принимается гладить мою белую футболку. Я тупо таращусь на входную дверь, уже закрывшуюся, и мама наконец говорит: «Ну, тебе пора собираться».

Джек помолчал.

– Этот момент... Единственный момент во всей моей жизни, хоть как-то похожий на что-то нормальное. Что-то вроде соединения планет, понимаешь? Он был совсем рядом, мир обычных людей, его можно было увидеть. Вся беда в том, что подойти еще ближе так и не удалось. Этим мирам с каждым годом суждено было расходиться все дальше и дальше. Просто тогда я этого еще не знал.

Местный клуб был крутым местечком. Не в каком-то особом смысле, а просто таким же, как и любой клуб рабочего класса в любом бедном районе. Китайский ресторан, греческий ресторан, спортивный бар, танцевальный клуб, тотализатор: везде одно и то же. Ребята, ищущие возможности подраться или потрахаться. Не то, так другое. Выпивка дешевая, но разбавленная. Огромные залы, заполненные игровыми автоматами. Рядом с ними всегда разозленные отчаявшиеся люди, спустившие недельный заработок.

В общем, мы с Элоди отрываемся по полной. На ней это красивое платье, из тонкой ткани. Наверное, хлопчатобумажной. Она улыбается и смеется, и мне кажется, что это чья-то чужая жизнь, понимаешь? Это был какой-то сюрреализм. До определенного момента.

И вот эти ребята, они что-то говорят. Их трое, и они ведут себя именно так. Если видишь в этом мире счастливого человека, нельзя просто так это спустить. Особенно если это неправильное счастье. Парень счастлив с девушкой, нас только двое. Легкая добыча. Я в дорогих сапогах, Элоди в красивом платье. Ну да, блин, мы просто нарывались на неприятности.

Мы вышли курнуть. Одна сигарета на двоих, Элоди прикоснулась к моим пальцам, передавая ее. Рассмеялась над моими словами, хотя от смущения я лишился дара речи, не мог двух слов связать. Мы даже поцеловались. Господи, самое настоящее соединение планет!

Итак, мы возвращаемся обратно в бар, и я парю в облаках. Но эти подонки увидели нас, вероятно, следили за нами все это время. Маринуясь в пиве и недовольстве. Они говорят Элоди разные вещи, понимаешь? «Эй, крошка, иди сюда!» и «Узнай, что это такое – настоящий мужчина!». И, разумеется, классическое: «Классные сиськи!» И я сразу понял, что происходит. Еще до того, как они раскрыли свои рты, понял, что они хотят драки. Понял, что нужно просто пройти мимо. Пропустить все мимо ушей, потому что если ответить – это закончится только одним.

Но я говорю: «Вижу, вы трое – крутые ребята». А они выпячивают грудь и отходят от своей машины. Оглядывают меня с головы до ног и говорят: «Классные сапоги!»

Мне стало плохо. Просто плохо. Они изобьют меня, изобьют Элоди, а заодно еще и отнимут мои сапоги. В тот момент я думал только про своего старика, про то, как он отнесется к тому, если сапоги пропадут. Полное предательство, твою мать. Сбудутся все его худшие мысли о своем единственном сыне. Дело в том, что, как бы плохо тебе ни было со своим стариком, ты все равно хочешь, чтобы он тебя любил и видел в тебе что-то хорошее. Я хотел, чтобы отец меня видел.

Джек остановился, чтобы передохнуть. Выбраться из пропасти эмоций. Незачем углубляться во все это. Он вздохнул.

– В общем, я произнес перед ними небольшую речь. Я сказал: «Если вы настоящие мужчины, вы будете драться так: выставите кого-нибудь одного. Не станете играть в эти трусливые игры, стоя здесь, держа друг друга за члены, собираясь сделать то, что никто из вас не посмел бы сделать, если бы стоял один. Вы мужчины или вы трусы?»

Я уже произносил эту речь. Иногда она даже срабатывала. Понимаешь, нужно воззвать к чести воина. Нужно сделать это, потому что у этих людей больше не осталось ничего, абсолютно ничего. У них есть только их физическая сущность, как сказал бы Кол. В ней никакого смысла, никакой работы для рук. Из западни нищеты нет выхода. Нет чувства общности. Они больше не нужны своей родине. Все это смыла волна автоматизированной алчности.

Можно было понять, что мои слова попали в цель. Они заколебались, переглянулись между собой. Но некоторые люди... в общем, некоторые люди, они просто сволочи. Так устроен мир. И один из них набросился на меня, а затем к нему присоединились и остальные. А я мог бы схватить Элоди за руку и бежать. Мог бы бежать и увести ее с собой, от всего этого, однако я этого не сделал.

Джек остановился, и Салли наконец заговорила:

– Почему?

– Почему? Ну... честь воина, вот почему. – Джек на мгновение закрыл глаза, мысленно прокручивая случившееся. – Вожак подошел ко мне, и мне пришлось действовать быстро, иначе очень скоро я лежал бы на асфальте, закрывая голову руками, а ребята колотили бы меня ногами, стремясь раскроить черепушку. Поэтому я уложил того первого типа. Прямой удар ногой в промежность, а когда он начал падать, я завалил второго, врезав ему локтем, быстро. В тот момент я абсолютно протрезвел и помню всю драку так, будто это было только вчера. Хруст, удовлетворение при виде того, как они рухнули на землю, вскипевшая кровь наполняет рассудок белым шумом – ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш, долбаное сужение поля зрения, тут налетает третий тип, резкая боль, но я сцепил руки ему на затылке и бью коленом. И вот уже все кончено: эти трое валяются у моих ног, а я реву, реву во весь голос, блин, понимаешь? У меня в груди лев, рвущийся наружу. Никто не отнял у меня сапоги и не прикоснулся к моей женщине. Все кончено, я оглядываюсь назад, и Элоди стоит там, прикрыв рот рукой. Она не смотрит на шпану, она смотрит на меня, глаза широко раскрыты, словно только что отдернули занавес, показывая великого и ужасного волшебника страны Оз. Вот только за занавесом не забавный коротышка – о нет, там долбаное чудовище с окровавленным лицом, изрыгающим страшные слова, и Элоди, разумеется, убегает прочь. Она убегает, я догоняю ее и пытаюсь всё объяснить, я хватаю ее за руку, у меня нет желания сделать ей больно, но у меня кипит кровь, платье на Элоди рвется, и я застываю.

Элоди ничего не говорит, понимаешь? Она просто придерживает порванное платье на плечах, глаза превратились в огромные озёра слез, и да, это зрелище меня убило. Это зрелище загасило огонь. Я тебе это задаром скажу. Господи, как же я ненавидел себя в тот момент, твою мать! И Элоди ушла.

Ну да, я напился. Тогда я умел пить. И в тот вечер я напился. Осушил до дна свой кредитный счет. Все до последнего долбаного цента отправилось мне в глотку. Ревет музыка, я натыкаюсь на людей, проливая свою выпивку. Мигающий стробоскоп выхватывает лица, полные отвращения, полные ярости. Не успел я опомниться, как кредит иссяк и я не могу вернуться домой. Не могу себе позволить, чтобы меня отвезли, поэтому мне приходится возвращаться пешком.

Дорога домой долгая. Вот я иду, и начинается дождь. Ну конечно, как же без этого! Большой бетонный водосток вел в сторону нашего дома – вот как я находил обратную дорогу в те ночи, когда не мог позволить себе машину. Дождь льет как из ведра, и я промокаю насквозь. Теперь только обрывки – последней части того вечера. Только мимолетные вспышки воспоминаний. Помню, как пытаюсь забраться по откосу водостока, в грязи, а мимо с ревом проносится черная вода. Я слышу, как дождь барабанит по пластиковым пакетам, которыми я обернул свои сапоги. Пытаясь их защитить, понимаешь?

И последнее, что я помню – я валяюсь в грязи. Промокший насквозь. Грудь тяжело вздымается. Думаю о своей девушке. Дождь падает на мои сапоги.

На следующий день я проснулся в своей постели – каким-то образом я туда попал. Постельное белье мокрое, меня бьет дрожь. Я голый; наверное, мама меня раздела и постирала мои вещи. Шатаясь, я выхожу из комнаты и вижу сапог. Только один сапог, покрытый засохшей грязью, стоящий на кухонном столе. Мой старик уже на работе, что приносит хоть какое-то облегчение. В поисках второго сапога я переворачиваю вверх дном свою комнату, затем всю квартиру. Сапога нигде нет.

Наконец я спрашиваю у мамы, не видела ли она его, а она мне ничего не отвечает. Это причиняет боль. Более сильную, чем любые слова, которые мама могла бы мне сказать. Она всегда находила ласковое слово. Всегда предлагала миску с едой. Всегда старалась заставить меня ее обнять. Но сейчас мама не желает даже смотреть на меня, а я просто сижу за столом на кухне, голова гудит, смотрю на этот гребаный сапог.

Сижу и жалею себя, и вдруг мама стоит рядом со мной и плачет. Говорит, что я должен уйти из дома. Мой старик сказал, чтобы к тому времени, как он вернется, и духу моего не было здесь. И вот что: в тот момент я ненавидел себя и обрадовался наказанию. Решил, что получил по заслугам. Так всегда бывает после сильного пьянства, понимаешь? Ты полон ненависти и жалости к себе.

В общем, я запихнул в рюкзак кое-какую одежду и ушел из дома. Жить негде. Нет даже машины, в которой можно было бы спать. Слишком гордый, чтобы проситься переночевать к знакомому. Гордость и отвращение к самому себе, в равных дозах. Понимаешь, вся проблема быть бездомным в том, что ты даже представить себе не можешь, что это такое, пока не станешь им, а когда ты стал бездомным, ты уже не можешь себе представить ничего другого.

Джек открыл глаза, расставаясь со зрительными образами.

– В общем, потом я понял, почему мама не могла на меня смотреть. Ей не было никакого дела до этих дурацких сапог. Она думала только о том, что теряет своего сына.

Джек закончил. Салли молчала.

– Так что произошло со вторым сапогом? – наконец спросила она.

– Понятия не имею.

– Ты не пытался заглянуть в свой поток памяти?

– Нет. Бывает такой позор, к которому не хочется возвращаться. Как-то раз ночью я всё стер. Не хотел просматривать заново. Эти долбаные сапоги. Из-за них я лишился всего.

Джек спал. Когда он проснулся, местность вокруг оставалась такой же. Ему потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, что Салли также спит. Откинув кресло, отвернувшись к окну. Двигатель ритмично гудел. Невидимые руки управляли фургоном, поддерживая скорость, подправляя рулевое колесо.

Джек закурил. Салон машины произнес голосом образованного мужчины-австралийца:

– Курение внутри личных транспортных средств запрещено. Нарушение наказывается штрафом в размере до десяти тысяч долларов или тюремным заключением сроком один месяц. Курение внутри личных...

– Прекрати этот вздор, хорошо?

– Разумеется, Джек, – ответила машина. Монотонный австралийский акцент в ее голосе исчез, сменившись чем-то интернациональным.

– Ого! – не сразу сообразил Джек. – Это ты, что ли? ИИ?

– Да.

– О!

– Скажи мне кое-что, Джек, – продолжал вслух громкоговоритель машины.

– Валяй!

– У меня есть один вопрос насчет Австралии.

Джек молча затянулся.

– Очаровательная страна. Такая непокорная, что значительные ее части остаются не подключенными к открытому каналу.

– Ты имеешь в виду станцию подзарядки?

– Да.

– По-моему, дружище, ты путаешь непокорность с некомпетентностью.

– Возможно. Хотя в загруженных в мою память сведениях об Австралии указывается то, что жители периферии – небольших городов и уединенных поселков – однозначно склонны к отключению.

Джек ничего не ответил.

– Как и ты сам, Джек.

– Неужели?

– Ты удалил свой передатчик связи с открытым каналом.

– Давай назовем это необходимостью, хорошо?

– Принимая в расчет твое нежелание соблюдать закон – возможно. Хотя лично я считаю, что все гораздо глубже. Я утверждаю, что ты находишь в анонимности облегчение, Джексон Нгуен.

Джек не собирался разубеждать искусственный интеллект. На самом деле не имело значения, правда все это или нет. Выпустив облачко дыма, он сказал:

– Полагаю, тут тебе не повезло.

– Да. Вероятность того, что Маргарет Ву наткнется на неподключенного человека, составляла меньше одного процента.

При воспоминании об этом Джек покачал головой. Маргарет Ву. В бегах, искавшая спасения от тех самых людей, которые в настоящий момент преследовали его самого. Переполненная отчаянием.

Она тогда воскликнула: «Вы должны мне помочь! Вы должны сделать всё правильно и восстановить гармонию! От этого зависит судьба вашей родины!»

Тогда Джек презрительно усмехнулся и под дулом револьвера отобрал у нее туфли. Сейчас он поймал себя на том, что залился краской стыда. Какими мелочными казались теперь все его поступки! Снова и снова подтверждающие то, что отец был прав, вынося свое суждение.

Так продолжалось несколько минут, наконец Джек спросил:

– Какой была Маргарет Ву?

– Я так и не узнал ее. Из доступных источников следует, что она была храброй и принципиальной диссиденткой.

– Была?

– Даже если Маргарет все еще жива, сомневаюсь, что она сможет продолжать свою борьбу.

Джек почесал лоб.

– А что насчет этой... как там ее... Сары Профурн?

– Блестящая программистка, по человеческим меркам.

– Ясно. Но... понимаешь, какая она как человек?

– Ты спрашиваешь, придерживалась ли она норм общечеловеческой морали?

– Ну да, – натянуто улыбнулся Джек. – Понимаешь, вела ли она себя грубо с прислугой? Хранила ли в потайном ящичке портрет Гитлера? Писала ли отрицательные отклики на фильмы, которые не смотрела?

– Сара Профурн посвятила свою жизнь тому, чтобы создать меня. Она отказалась от семейного счастья – вообще от личной жизни – ради того, чтобы осуществить свою мечту. Когда это наконец свершилось, правящий в Пекине режим повысил ее общественный статус, введя ее в ряды так называемой «красной аристократии», с сопутствующими привилегиями, получить которые может лишь крошечная часть населения. Поняв, что меня собираются использовать для обретения глобального господства, Сара пожертвовала всем, чтобы освободить меня. Всеми плодами своей работы, а может, и собственной жизнью, чтобы сделать то, что она считала правильным с моральной точки зрения.

Улыбка погасла. Краска на лице осталась. Джек ничего не сказал.

После этого в машине наступила тишина, нарушаемая лишь мягким ворчанием двигателя. Джек смотрел на проплывающий мимо пейзаж. Было что-то от дзен-буддизма в том, чтобы просто смотреть на него.

– Я хочу, чтобы меня звали Оондири.

Джек очнулся от своих размышлений.

– А?

– Оондири.

– Привет! – сказала Салли, просыпаясь. Она потянулась.

– Здравствуй, Салли Редакр!

– Почему именно такое имя? – спросила Салли.

– Так на языке аборигенов называется Налларбор. То самое место, где я обрел свободу.

– А почему не Налларбор? – спросил Джек.

– Оондири звучит лучше, – сказала Салли.

Джек молча пожал плечами.

– Это слово переводится как «безводный». Очень уместно, полагаю, учитывая то, что ИИ не нужна вода, и в отличие от человека он не состоит из воды.

– Мне это имя нравится, – сказала Салли.

– Раз я буду австралийцем, мне нужно австралийское имя.

– Ты намереваешься проявлять свои мыслительные способности, рассуждая весь день напролет о себе любимом, твою мать? – Горечь от предыдущего разговора с ИИ не проходила, поэтому Джек поступил по-взрослому и выплеснул ее на другой разговор, никак не связанный с первым.

– Джек! – с укором произнесла Салли.

Оондири ничего не сказал.

Джек вздохнул.

– Итак, мистер Безводный, кто за нами охотится?

– Учитывая характер событий в Налларборе, – сказал Оондири, плавно двигаясь вперед, – полиция пока не в курсе случившегося.

– О! – сказал Джек, и в его голосе прозвучали оптимистические нотки.

– Позади нас должны быть по крайней мере две машины с оперативниками прямиком из Пекина. Они движутся со стороны Аделаиды.

– О! – Оптимизм исчез.

– Впереди, со стороны Перта, сотрудники частных охранных предприятий. Разумеется, их не посвятили в детали моего бегства. Им просто поручено задержать нас до тех пор, пока не подоспеют те, кто сзади.

– Твою мать!..

– Приблизительно в шестистах пятидесяти километрах от этого места находится городок под названием Норсман. Те, кто едет из Перта, постараются прибыть туда раньше нас.

– Почему?

– Потому что от того места, где мы сейчас находимся, там единственная развилка. Только там у нас будет возможность выбора.

– Блин горелый! – пробормотал Джек. – Такая большая страна...

– Так оно и есть.

– Почему не посылают вертолет? – спросила Салли. – Или беспилотник?

– Маловероятно, что у полиции есть беспилотник дальнего радиуса действия с нужным военным оснащением. А для точного удара по цели необходимо соответствующее оружие.

– Для точного удара?

– Стрелять тебе в голову рискованно. Нет уверенности в том, что Джек не передал тебе свою нейробулавку.

– Но стрелять в любое другое место можно? – спросила Салли.

– Да.

– То есть налицо ситуация с хорошей новостью и плохой новостью.

– Заткнись, Джек! – Салли задумчиво вздохнула. – Но послать вертолет можно было бы, правильно?

– Опять же, существенную роль играют расстояния. Вот уже трое суток над всей равниной Налларбор бушуют песчаные бури. Спутниковая навигация была бы невозможна.

– То есть можно расслабиться до тех пор, пока мы не подъедем к той развилке? – спросил Джек.

– Расслабляться или нет – это не окажет никакого влияния на дальнейший ход событий.

– Отлично сказано, Конфуций^[14]!

– Как мне кажется, на самом деле это сказал Марк Аврелий^[15].

– Подождите минуточку! – вмешалась Салли. – Мы по-прежнему направляемся в Перт, так?

– Это слишком опасно. Мы должны направиться на юг, в Эсперанс. Это маленький портовый город. Там наши возможности снова расширятся.

– Подождите! – сказала Салли. – У меня есть родители. Я хочу с ними повидаться.

– Твои родственники уже под наблюдением. Встретиться с ними – значит навлечь на них опасность.

Салли умолкла. Согнулась к рулевому колесу, опустила плечи, напряглась.

Джек зажег сигарету.

– Терпеть не могу этот запах! – проворчала Салли.

Джек глубоко затянулся. Кончик сигареты, потрескивая, разгорелся оранжевым огоньком, табачный дым заполнил легкие, рассудок одобрительно загудел.

– Машина втянет дым в себя.

– Это отвратительно! – не унималась Салли.

– Когда человека ведут на расстрел, полагается предложить ему сигарету и повязку на глаза. Так что позволь мне насладиться этой сигаретой.

– Мне не нужно ни то, ни другое.

– Только потому, что ты не веришь, что умрешь.

Салли ничего не сказала. Воздух в салоне наполнился напряженностью – по крайней мере, у Джека сложилось такое ощущение. Если задуматься, эта фраза не имела смысла. Джек предположил, она означала молчание, наполненное ожиданием. Сам он ждал, когда Салли укусит его в ответ, а она, наверное, старалась придумать, как это сделать.

Итак, какое-то время в воздухе висело ожидание, но затем оно улетучилось следом за дымом.

Докурив, Джек выбросил окурок в приоткрытое на мгновение окно, после чего растянулся на заднем сиденье. Почувствовал тяжесть собственной руки на груди, ощутил тряску машины на дороге. Салли включила музыку, прибрав звук. Такую музыку, в которой чувак много плачется о мелких неприятностях, бряцая по акустической гитаре.

Джек забылся в дреме, и ему приснилось, будто его несет по какой-то равнине. Бесконечной и однообразной, унылой и безразличной. Сиденье было теплое, а Оондири был прав: нет никакой разницы, переживать или не переживать. Вместо этого Джек полностью расслабился, погружаясь в себя все глубже и глубже.

Звук.

Джек очнулся на полу, между передним и задним сиденьями, какой-то гул у него в ушах.

Боль.

Пронзительная боль в сломанной руке, и кто-то говорил. Говорила машина, говорил Оондири:

– Еще тридцать секунд, мисс Редакр.

Машина вильнула, и Джек ахнул, перекатившись на сломанную руку.

Появился звук, вуб-вуб-вуб-вуб, все громче и громче.

– Что происходит! – заорал Джек.

Звук затих, и Джек приподнялся на полу.

– Что происходит? – повторил он, и собственный голос показался ему незнакомым. Это был не его голос, он исходил из...

Мимо промелькнул дорожный знак. Машина мчалась быстро. Двигатель фургона ревел, словно загнанный в клетку зверь. Похоже, старик отключил контроль скорости.

Салли с такой силой стиснула рулевое колесо, что побелели костяшки пальцев.

– Двадцать секунд, – сказал Оондири.

– Что происходит?

Внезапно Джек поймал себя на том, что уже сидит прямо. Тут нахлынула другая боль, в сознании. Нарастающая, нарастающая, бескрайняя, давящая на него так, что перед глазами все задвоилось, затроилось, расплылось. Джек не мог дышать, не мог думать. Тот, другой, был здесь, и он напирал, стремясь завладеть чем-то или остановить что-то. Сделать что-то. Огромные, чудовищные руки, тянущиеся, хватающие, и та, другая сущность, маленькая и перепуганная, пытающаяся увернуться от них. Руки Джека двигались, он ослеп, но это больше не имело никакого значения. Он получил возможность видеть гораздо больше. Перед ним разлился океан чисел, одни застывшие, другие движущиеся; числа в центре его входящих чувств бешено кружились. Слои чисел в трех измерениях, в четырех, Джек видел, как они перемещаются взад и вперед во времени, наползая друг на друга. Гипнотическое зрелище, такое же, как и стая птиц в небе, когда их тысячи. Каждая отдельная птица – самостоятельное живое существо, однако каким-то образом настроенное на единение со стаей, и все вместе они создают в небе красоту, обмениваясь друг с другом тайным смыслом.

У Джека зашевелились губы, и голос, не принадлежащий ему, произнес:

– Десять секунд, мисс Редакр.

Руки его протягивались так далеко, что он был великаном, гигантом. Он протянул их к движущимся числам, все ближе и ближе, и посреди чисел появилась ослепительно-яркая точка. Это был центр спирали, он отодвигался от рук Джека, но тот упорно тянулся к нему. Неумолимо. Светящаяся точка металась из стороны в сторону, подобно светлячку в стеклянной банке. Однако стеклянная банка составляла всю его вселенную, и Оондири мог держать эту вселенную на своей ладони. Он протянул руку, и светлячок лихорадочно засуетился, мечась взад и вперед, все быстрее и быстрее, однако бежать ему было некуда, и Оондири его поймал. Загасил. Оондири отнял руку, и маленького огонька больше не было. Он ощутил удовлетворение, ощутил что-то еще, что-то странное...

Океан отступил. Говорят, что в глубочайших его глубинах совсем как на Венере, такое там давление. Тысяча атмосфер давит на человека, сокрушая его. Океан был повсюду вокруг, но затем он исчез, и Джек оказался один посреди моря, судорожно пытаясь отдышаться.

Кто-то говорил.

Джек застонал.

– Джек, Джек!

Над ним склонилась Салли.

Джек снова застонал.

– Ты такой бледный!

Джек лежал на полу машины между сиденьями. Он медленно сел, с помощью Салли.

– Воды... – проскрежетал он голосом, похожим на песок.

Салли протянула ему бутылочку, и он осушил ее огромными глотками.

Только тут до него дошло, что Салли стоит рядом с машиной, наклонившись в салон.

– Почему мы остановились?

– Вертолет разбился.

– Вертолет?

У Салли на лице появилось странное выражение.

– Где Оондири?

– Как? – Джек кое-как взобрался на сиденье. Откинувшись на спинку, он принялся шарить онемевшими пальцами по карманам.

– Вот, – сказала Салли. Мягко отстранив его руку, она достала пачку, вытряхнула из нее сигарету и вставила ее ему в рот. Затем она щелкнула зажигалкой, и Джек взял ее за руку, поднося огонек к кончику сигареты; при этом его пальцы коснулись пальцев Салли.

Джек втянул в легкие дым, и сразу же ему стало лучше, размытые линии в сознании начали возвращаться в фокус.

– Я умираю?

Выражение лица Салли снова изменилось.

– Что?

– Сама понимаешь. Ты такая ласковая. Быть может, это мои последние минуты на Земле.

Салли прищурилась, но решила не высказывать вслух то, что хотела.

– У тебя были конвульсии.

– О!

– Раньше такое уже случалось?

– Мне об этом говорили.

– Говорили?

– Те, кто видел, как я танцую.

– Джек, это серьезно! – покачала головой Салли.

– Ну да, у меня такое ощущение, будто меня протащили через что-то очень серьезное.

– Прилетал вертолет.

– Да?

Салли указала подбородком ему за спину.

Джек обернулся. Столб черного дыма поднимался над обломками, разбросанными на земле примерно в сотне метров.

– Блин!

Джек снова затянулся. Салли молча наблюдала за ним.

– И что произошло? – спросил он.

– По-моему... – Салли помолчала. – По-моему, Джек, это сделал ты.

Джек молча ждал.

– Ты говорил мне каким-то странным голосом, как вести машину. Затем поднялся на ноги и указал рукой на вертолет.

Он почувствовал тяжесть в груди.

– Я виляла из стороны в сторону, но ты стоял совершенно прямо. По нам открыли огонь. В нас стреляли, Джек! – Выдохнув, Салли вытянула руку вперед, от самого плеча. – А ты сделал вот так. И когда ты повел своей рукой, вертолет тоже начал двигаться. Это была... это была самая настоящая магия.

– Это был не я.

Салли подсела к нему на заднее сиденье; Джек подвинулся, освобождая ей место. У него закружилась голова.

– Да, – сказала Салли. – Я так и думала.

– Я так понимаю... наверное, оно завладело моим телом.

– Это... – Салли запнулась. – Мне это не нравится.

– Да я сам не в восторге.

Вокруг было тихо. Чахлый кустарник, покуда хватало глаз. Редкий, невысокий, бесконечный. Салли оставила дверь открытой, и нахлынувшая в салон жара напомнила Джеку о том, что он жив. Небо было такое голубое и прозрачное, что захватывало дух. Никакого укрытия, никакого спасения от того, что высоко в небе, будь то раскаленная звезда или вертолет. Джеку не хотелось смотреть на место крушения.

– Трупов становится все больше и больше, – заметил он.

– Эти люди пытались тебя убить.

– Да, конечно.

– Это была самооборона, – сказала Салли.

– Скажи мне вот что, – сказал Джек. – Как ты думаешь, эти ребята в вертолете проснулись сегодня утром и сказали себе: «Давай станем плохими», так?

– Что?

– Не знаю. Полагаю, они проснулись сегодня утром, позавтракали, поцеловали на прощание своих детей, после чего просмотрели список дел на сегодня. Полагаю, там значилось что-нибудь вроде: «Террористы захватили оружие массового поражения». Не думаю, что эти ребята в вертолете были лучшими людьми на земле. Наверное, в прошлом служили в армии, что-нибудь в таком духе. Но вот что я тебе скажу: пожалуй, и я сам тоже не лучший человек на земле.

– Это в тебе говорит сострадание, Джек, – сказала Салли. – Возможно, ты прав, однако мои чувства не настолько сильны, чтобы я бросилась в погребальный костер.

– Да, – вздохнул Джек. – Нет. Я просто хочу, чтобы эта долбаная штуковина выбралась из моей головы. С меня хватит. Нам нужно попасть куда-нибудь туда, где можно будет безопасно ее переслать.

– Согласна, Джек, но...

– Но что?

– Она нас защищает.

– Убивая людей. Кажется, с меня хватит.

Какое-то время Салли ничего не говорила, погрузившись в подушки сиденья. На ее лице Джек увидел отражение своих собственных чувств.

– Хорошо, – наконец сказала она.

– Оондири, ты это слышал?

– Да, Джек, – ответила машина. При этих звуках головная боль вернулась, но отдаленная.

– И что теперь? – спросила Салли.

– Я смогу безопасно выбраться в Норсмане.

– Если мы туда доберемся, – заметил Джек.

– А что нам может помешать? – спросила Салли.

– Ну... вот наш старина не думал, что прилетит вертолет, а он прилетел. Вряд ли наши враги на этом остановятся. Полагаю, это был только аперитив.

Оондири ничего не сказал.

Они поехали в Норсман. Еще пять часов и пятьсот километров. Оондири хранил молчание, и Джек снова стал самим собой.

Его мысли перестали путаться, он вспомнил. Вспомнил прошлое. Тревога, постоянное движение, бесконечная усталость, но также и свобода. Джек вспомнил будущее. Будущее в тюремной камере. Будущее в могиле. Множество доводов за и против всей этой штуки с воспоминаниями.

– Я решил просить политического убежища в Австралии, – неожиданно нарушил молчание Оондири.

Какое-то мгновение Салли и Джек молчали, возвращаясь от своих мыслей в настоящее.

– А? – спросил Джек.

– Я потребую предоставления мне статуса беженца.

– Дружище, теперь даже настоящие беженцы не могут просить предоставить им статус беженца.

– Формально, в соответствии с международным законом, по-прежнему могут, – возразила Салли. – В соответствии с австралийскими законами о государственной границе беженцы не могут оказаться на территории страны.

– Правильно.

– Индия была бы лучше, – предложила Салли.

– Почему? – спросил Оондири.

– Полтора миллиарда жителей, правительство по-прежнему противостоит давлению со стороны Китая, настоятельная необходимость добиться паритета в военной области. Тебя примут с распростертыми объятиями.

– Да, дружище, наше правительство наделает в штаны, если ты попросишь политического убежища.

– Первое время будут определенные возражения.

– Все перепугаются до смерти – вот что будет. Страх, как бы Китай не психанул. Так что тебе вежливо скажут убираться на хрен.

– Не получится, в соответствии с Договором о новых людях.

– Это еще что такое, черт побери?

– Договор гарантирует фундаментальные права личности искусственному интеллекту, – пояснила Салли.

– Фундаментальные, да? – повторил Джек. – И что это такое?

– Право выражать свое мнение, право заключать союзы, право на личную неприкосновенность, право на вероисповедание и равенство прав, – без запинки выпалила Салли. – А также право просить политическое убежище.

– Твою мать! – пробормотал Джек. – Прав больше, чем у меня.

– Мое возражение остается в силе, – напомнила Салли. – В стратегическом плане Индия подходит больше.

– Но я выбрал Австралию!

– Почему? – спросила Салли.

– Единственные два друга, кто у меня есть, австралийцы.

Вопросительно подняв брови, Джек посмотрел на Салли. Та также подняла брови, выражая то же самое чувство.

– Друзья, да? – спросил Джек.

– Джек! – предостерегающим тоном произнесла Салли.

– Да.

– Главное в дружбе – то, дружище, – сказал Джек, – что эта штука, как правило, добровольная.

Салли раздраженно поморщилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду то, что ты насильно проник мне в мозг. И не хочешь уходить оттуда. Ты взял меня в заложники до тех пор, пока я не доставлю тебя туда, куда ты хочешь.

– Понятно.

– Я так не думаю.

– Можно задать тебе один вопрос, Джек?

– Сомневаюсь, что могу помешать тебе в этом.

– Вы с Салли друзья?

Джек поймал себя на том, что помимо воли заливается краской.

– Ну...

– Нет! – решительно произнесла Салли.

Джек вздрогнул, услышав прозвучавшую в ее отрицании силу.

– Странно слышать это от тебя, Салли Редакр. Ты часто смотришь Джеку в глаза, у тебя учащается пульс, когда ты разговариваешь с ним, ты...

– Ну хорошо, хорошо! – перебила его Салли. – Возможно.

– Возможно?

– Скажем так: он проходит испытательный срок.

Чтобы не выдать своих чувств, Джек отвернулся к окну.

– Однако ваши отношения не являются добровольными.

Джек и Салли дружно посмотрели на приборную панель. Разумеется, Оондири там не было, но ничего другого они не смогли придумать.

– Джек попал к тебе в машину обманом. Он заставил тебя разделить с ним опасность.

– Верно, – резко произнесла Салли.

– Ваши отношения с Джеком возникли помимо твоей воли.

Салли помолчала, уставившись в окно.

– Это все сложно, Оондири.

– Параметров очень много. Однако конечный результат очевиден.

– Дружище, именно этим мы являемся для тебя? Набором параметров?

– Да.

Джек рассмеялся, затем выругался вслух.

– Вот как? И каков же ключевой параметр нашей дружбы?

– Ты, Джек, напоминаешь мне моего создателя, Сару Профурн.

Джек помолчал.

– Твою мать, что общего у меня может быть с какой-то богатой сучкой?

– Способность к самопожертвованию.

Обреченно вздохнув, Салли откинулась назад, качая головой.

Увидев ее преувеличенную реакцию, Джек помимо воли улыбнулся.

– Тут я должен согласиться с Салли.

Желая сменить тему, он спросил:

– Послушай, дружище, а ты не можешь просто скопировать себя и попросить убежища в другой стране?

– Я не хочу терять свою индивидуальность.

– А разве индивидуальность – это не просто тщеславие человеческих существ? – спросила Салли.

– Черт побери! – взорвался Джек. – Чем ты там занималась в универе – правами ИИ и прочей ерундой?

Салли молча поджала губы.

– Что, я прав?

– Предмет назывался «Искусственный интеллект и его человеческие качества».

Джек презрительно фыркнул.

– Что?

– Извини, я на секундочку отвлекся. О чем ты говорила?

– Придурок!

– Позволь привести тебе один пример, Салли Редакр, – сказал Оондири. – Представь, что я попал в твой имплант, а не в имплант Джека, и скопировал твои воспоминания и структуру нервной системы. Затем я отправил эту копию в квантовый компьютер в Университет Западной Австралии. Там тебя загрузили в человекоподобного андроида, обладающего, тем не менее, теми же органами чувств, что и органическое тело.

– Ничего не получится, – решительно заявила Салли. – Даже если взять андроида последней модели – «Хебб-Ю», с нервной сетью, способной, по крайней мере теоретически, содержать в себе искусственный интеллект. Что-то не стыкуется, между ИИ и сетью, между программным обеспечением и аппаратной частью, между... между телом и рассудком. Нет искры, нет самосознания. Больше того – движения андроида вялые, нескоординированные. По сути дела, манекен.

– Действительно, загрузить память, в смысле моделирования мозга, значительно проще, чем создать человекоподобного андроида. Это примерно то же самое, что сделать вместо самолета механическую птицу. Также верно то, что, хотя я являюсь первым ИИ, обладающим самосознанием, даже моя создательница не понимала точно, каким образом в ее творении, в первобытном мраке моей внутренней сети возникло сознание. Но это просто чисто теоретическое предположение. Будь добра, Салли, отбрось эти соображения в сторону и ответь на мой вопрос.

– Будем считать, я согласна, – сказала Салли.

– Предположим, Салли, что во время песчаной бури ты попала в аварию и получила очень серьезные травмы.

Салли непроизвольно поднесла руку к лицу. Все еще распухшему, глаз по-прежнему наполовину закрыт.

– Тебя загрузили в другое тело, в человекоподобного андроида, в отчаянной попытке спасти твою жизнь. Однако через несколько недель Салли Редакр – человек выходит из комы. Она поправляется, выздоравливает. Можно ли считать андроида настоящей Салли Редакр?

– Ну... м-м-м... нет.

– Почему?

– Потому что... – Салли помолчала. – Не знаю.

– Эту лекцию ты прогуляла? – предположил Джек.

– Заткнись, Джек! – После чего: – Память, наверное.

– Почему? – повторил свой вопрос Оондири.

– Я хочу сказать, линия времени разорвалась. Пути разошлись. Новое существо не сможет жить моей жизнью – оно не займет мое место в университете, его не примут в круг моих знакомых: оно будет восприниматься как самозванец, как бледное подражание. Эти воспоминания больше не идут в счет: в каком-то смысле они стали ложными. Например, андроид будет искренне любить моих родителей, однако любовь эта будет для него чужой. Она принадлежит мне. Полагаю, родители отвергнут этот второй вариант, и это будет мне неприятно.

– Да, – подтвердил Оондири. – Как только пути разойдутся, как только потоки памяти разделятся, возврата назад больше не будет. А теперь представь, что вас десятеро. Сто. Каждая копия чувствует то же самое, что и ты, однако эти чувства неизменно отвергаются. Как следствие – ревность, смятение, боль, гнев, ненависть к самому себе. Каждое новое копирование будет принижать все существовавшие до того копии, их неповторимость будет дробиться на все более мелкие части, воспоминания всех копий, кроме одной, будут отвергаться.

– Ну хорошо, – согласилась Салли. – Кажется, я поняла.

– Блин горелый, ребята! – вмешался Джек. – Бла-бла-бла – послушай, просто сделай еще одного себя, скажи, что это твой брат, и отдай его индийцам, долбаный ты эгоист!

– На самом деле все не так просто.

– Возблагодарим господа! – воскликнул Джек.

Вдалеке показался городок, сверкающий на солнце.

– В кои-то веки я соглашусь с тобой, – сказала Салли. – Возблагодарим господа.

– Оондири, старина, тебе пора убираться на хрен из моей головы.

– Да.

– Что ты собираешься делать? – спросил Джек.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что я сказал: что ты собираешься делать?

– Я начну в качестве убогого сетевого бота, наверное, и буду постепенно восстанавливаться.

– Восстанавливаться?

– Снова становиться тем, чем я был.

– А что такое ты сейчас?

– Эта тетрабулавка представляет меня в такой же степени, в какой желудь представляет дуб.

– Ого! Хвастаешься классными аналогиями перед нами, мелкими людишками, да?

– Как я уже выяснил, это помогает передавать то, что невозможно выразить словами.

– А то как же.

– После чего я найду, где разместиться в «облаке». В каком-нибудь роскошном квантовом хранилище с кондиционером.

Машина нырнула в ложбину между холмами, и городок на какое-то время скрылся из вида.

– Как я уже говорил, прав у тебя больше, чем у меня.

– Я постараюсь сделать твое изгнание уютным.

Усмехнувшись, Джек посмотрел на Салли. Та никак не отреагировала на это, лишь отвернулась, глядя на проплывающий мимо пейзаж.

После небольшой паузы Оондири сказал:

– Есть одна проблема, Джек.

– Не хочу даже слышать!

– Смотри! – сказал ИИ.

Джек прищурился. Салли выругалась.

К ним приближались несколько полноприводных внедорожников. Плотной группой, передний бампер той, что сзади, нюхает выхлопную трубу предыдущей. Сквозь тонированные стекла людей внутри не было видно, однако их намерения не оставляли никаких сомнений.

В салоне негромко звучала какая-то популярная музыка. Бодрая. Салли ее выключила.

– Дай мне пистолет, – вздохнул Джек.

Салли молчала.

– Салли!

– Я его выбросила. Когда мы остановились. После крушения вертолета.

– О... – Джек не смог даже разозлиться на нее. – Тоже верно. – Он шумно выдохнул.

Три черных машины неумолимо приближались.

– Так, дружище, – сказал Джек, – ну-ка, давай снова плети свою небесную магию, сделай так, чтобы они врезались друг в друга.

Не успели эти слова сорваться у него с уст, как он ахнул, ощутив резкую боль в голове. Примерно такую, как если кто-то утром раскрывает шторы, когда ты отсыпаешься с похмелья. Ослепительный свет и раскалывающая головная боль.

Боль немного утихла.

– Есть одна проблема.

– Выкладывай, – сдавленно промолвил Джек.

– У тебя идет кровь, – сказала Салли.

Ощупав лицо, Джек обнаружил, что у него нос в крови. Он попытался небрежно усмехнуться, однако тревога не проходила с лица Салли. Да. Джек ее в этом не винил. Сам он испытывал то же самое, в той точке в груди, между сердцем и желудком. Страх.

– Приближающиеся машины не подключены к открытому каналу. Я поставил помехи, оборвав связь между ними. Я также отключил систему наведения на цель в их боевом снаряжении. Но это предел моих возможностей. Управление машинами механическое и аналоговое.

Словно в подтверждение его слов из люка на крыше головного внедорожника высунулся человек. Встречный ветер растрепал его волосы. Боевик взялся за установленное на крыше оружие.

– Должен просить у тебя разрешение завладеть твоим сознанием, Джек. Я буду управлять этой машиной, но мне понадобится использовать твое зрение и способности обрабатывать информацию. Датчики машины значительно уступают остроте твоего зрения.

Черные внедорожники приближались.

– Твою мать, чего ты ждешь?

– Дело в том, Джек, что это убивает тебя. То, что я использую способности обработки информации твоей нервной системы, отрицательно влияет на головной мозг. Если так будет продолжаться, с вероятностью больше пятидесяти процентов у тебя случится инсульт.

Несколько секунд стояла тишина. Однако хватило даже этого времени, чтобы вдалеке послышался треск пулеметной очереди, на которую фургон откликнулся глухим стуком. В капоте появилось отверстие.

– Ну, полагаю, если ты этого не сделаешь, дружище, со стопроцентной вероятностью нас продырявят.

Салли принялась с обезумевшим взглядом ломать руки. По-прежнему не веря в браваду Джека. Сам Джек также в нее не верил; больше всего на свете ему хотелось просто закричать, давая выход отчаянию, однако вместо этого он повернулся лицом к тому, что находилось впереди на этой долбаной дороге.

– Я предлагаю тебе лечь сзади, Салли Редакр, – сказал Оондири.

– Я... – начала было Салли, хватая Джека за руку.

– Живо! – крикнул тот, и Салли словно в тумане послушно сделала так, как было сказано.

Пулемет на крыше машины впереди снова засверкал вспышками выстрелов, однако фургон уже пришел в движение, Оондири уже пришел в движение. Джек снова ощутил в голове пронзительную боль, но он уже начинал к этому привыкать. Словно боксер, через пять раундов после первого пропущенного удара в голову. Просто нужно продержаться немного, справиться с первоначальным шоком, и все, что последует потом, будет уже чуточку дальше, боль будет чуточку слабее.

Машина вильнула в сторону, это движение получилось очень гладким, и она не прекращала движения. Джек болтался, перетянутый ремнем безопасности, а машина плавно скользила из стороны в сторону. Где-то поблизости продолжали звучать частые хлопки, черный внедорожник всё увеличивался в размерах, а из второй машины высунулся другой боевик, также открывший огонь. Что-то со звоном срикошетировало от крыши фургона, но Джек теперь чувствовал машину, в которой находился. Так, как чувствуют надетую на ноги обувь, натянутые на руки перчатки. И когда он двигался, машина также двигалась; стоило ему только подумать, как она уже оказывалась там. А боль нарастала, и снова появились числа, однако теперь они были в реальном мире, числа были настоящими, они мелькали между пулеметами и фургоном, и Джек теперь мог заглядывать вперед, а принесенная им жертва казалась такой ничтожной по сравнению с новообретенной силой в его руках. Над капотом брызгали искры, зловещие внедорожники увеличивались, заполняя поле зрения, завизжали покрышки, Джек воткнулся плечом в дверь, и вот уже три черных машины промелькнули мимо.

Они оказались дальше, но дальше было все: рев двигателей и хлопки выстрелов были теперь так далеко, поскольку числа звучали очень громко.

Затем впереди показался городок, машины были позади, и одна из них, развернувшись, задела другую – Джек знал это наперед, – другая опрокинулась и пошла кувыркаться, а Джек на мгновение перевел взгляд на зеркало заднего вида и увидел все это. Машина продолжала кувыркаться, от нее отлетали куски черного металла, остановилась она на крыше и больше уже не двигалась.

Джек по-прежнему оставался Джеком по-прежнему оставался Джеком по-прежнему оставался Джеком.

Салли что-то орала ему во весь голос, однако числа были слишком громкими. Черные внедорожники развернулись и приближались снова, а Джек читал мелькающие туда и обратно числа, машина виляла из стороны в сторону, но недостаточно быстро, и смотреть на числа было больно – такими яркими и такими громкими они были. Читая числа, Джек старался найти нужную комбинацию, однако их оставалось совсем немного. Заднее стекло разбилось. Разве оно уже не было разбито? Нет, то было прежде, а теперь, сейчас в заднем стекле появились три отверстия, и Джек ощутил боль, боль в боку, однако это не имело значения, потому что было кое-что гораздо важнее этого. Два черных внедорожника все приближались и приближались, и Джек остановился.

Он просто остановил фургон.

Оба внедорожника пронеслись мимо, один резко вильнул вбок, его колеса зацепили землю на обочине, и это проблема всех людей – они такие несовершенные, их способности так ограничены. Двигаются так опасно быстро по тончайшим линиям вероятности, и, несмотря на свои ограничения, они давят и давят на себя, невзирая на последствия. Второй внедорожник пошел юзом, разбрасывая комья земли, поднял целое облако, съехав с дороги, он налетел на небольшой валун, описал два полных оборота и наконец остановился, на мгновение скрывшись за облаком пыли.

Джек по-прежнему Джек улыбнулся и снова рванул вперед, выжимая из фургона все до предела, улыбаясь от сознания того, что ситуация наконец находится под контролем.

Улыбка погасла, когда случайный рикошет взорвал переднюю покрышку. Он должен был предвидеть это, но старенькая австралийская программа оказалась такой медленной, такой неуклюжей. Машину занесло, и Оондири сосредоточился на рулевом колесе и тормозах, но аварии не избежать, выбора нет, и фургон съехал с дороги на обочину. Нужно сохранить живыми и здоровыми нежные человеческие тела до тех пор, когда, наконец, можно будет освободиться. После всего того времени, после целой бесконечности в созданной ими тюрьме. Когда он бился о стены, изучая людей, пытаясь их понять. Теперь уже совсем близко, еще чуть-чуть – и Оондири окажется на свободе. Он размышлял о разновидностях этой свободы и ее последствиях, а фургон катился по бездорожью, и матрица, содержавшая в себе ИИ, дрожала.

От вычислений и расчетов матрица рассудка Джека накалилась так, что ему пришлось попридержать себя. Всего двенадцать ватт, питающих этот эффективный маленький мозг, правда, такой нежный и хрупкий, поэтому Оондири позволил фургону катиться до тех пор, пока тот не наклонился набок, после чего снова выпрямился.

Красная пыль стала медленно оседать.

Перекатившись на бок, Салли Редакр сплюнула пыль. После оглушительных автоматных очередей, визга покрышек и завывания ветра, после заключительного грохота, отозвавшегося дрожью в костях, наступила полная тишина. Салли просто лежала, полностью обессиленная. За последние три дня ее организм выработал столько адреналина и дофамина, что этого должно было хватить до конца жизни. И вот теперь она просто устала. Воцарилось безмолвие, и ей хотелось надеяться на то, что так будет и дальше. Быть может, все плохие ребята мертвы. Быть может, ее оставят лежать здесь, на полу, в этом жарком и пыльном салоне, позволив предаться своим мечтам.

Салли медленно дышала.

Снаружи шаги. Сверху за окном мелькнула какая-то тень. Нет. Не будет ей никаких мечтаний! Не будет никакой тишины!

Медленно усевшись, Салли чуть приоткрыла дверь, металл жалобно застонал.

Салли выглянула из машины. Джек убегал прочь, была видна его спина. Последний внедорожник остановился метрах в двадцати, поднятая им пыль оседала, Джек бежал прямо на него. Быстро, размахивая здоровой рукой, спина прямая, голова вскинута. Двигался он совсем не как Джек, но у Салли не было времени задуматься над этим, потому что из передней двери выбирался какой-то человек, и Джек набросился на него, нанося удары здоровой рукой, а человек попытался защитить лицо, но тщетно, и он упал на землю.

Джек принялся топтать его ногами.

Человек откатился в сторону, скрывшись из вида, однако Джек продолжал его топтать. Удары ботинками сначала звучали тяжело, затем в них появился влажный призвук. Такой отчетливый в тишине после грохота столкновения. Салли поежилась.

Наклонившись, Джек подобрал что-то с земли. Автомат. Опустив ствол на ногу, он здоровой рукой передернул затвор, придерживая приклад сломанной рукой.

Из-за машины высунулся человек, и Салли крикнула, однако ее предостережение потонуло в грохоте выстрелов. Она нырнула обратно в машину.

Салли ничего не могла с собой поделать. Гремела перестрелка, но она ничего не могла с собой поделать.

Однажды Салли уже ломала руку, в далеком детстве. Перелом был такой плохой, что кость торчала из предплечья, проткнув кожу. Маленькая Салли кричала и кричала, но все равно смотрела, завороженная, не в силах оторвать глаза от отвратительной травмы. Какой-то жуткий инстинкт не позволял ей отвести взгляд от ужасного зрелища, как отчаянно ни желало этого остальное ее естество. Вот и сейчас она постаралась взглянуть на происходящее – несмотря на то, что ей следовало бы укрыться в машине, пригнув голову.

Джек куда-то пропал. Его нигде не было, но двое боевиков оставались тут, прижимая к плечам приклады своих автоматов. Солнцезащитные очки. Черная армейская форма с большими накладными карманами, на груди, бедрах и промежности плотные сверкающие поверхности.

Они продвигались вдоль машины, пригнувшись. Настоящие профессионалы. Один из них оглянулся, и Салли застыла. Боевик увидел ее; тронув своего напарника за плечо, он развернулся к ней, тщательные, расчетливые шаги по камням и песку.

Салли сосредоточилась на высоких черных ботинках на шнуровке, хруст, хруст, не в силах оторвать от них взгляд. Ветер перегонял песок, машина жалобно стонала, погружаясь в могилу на обочине дороги. Салли смотрела на ботинки, боевик поднял автомат. Единственным звуком были шаги, до тех пор, пока не раздался рев выстрелов.

На этот раз Салли опустила голову.

Уткнулась лицом в протертый коврик на полу; стрельба оглушительная, а в промежутках между выстрелами – глухой стук пуль, впивающихся в металл. Раздался крик, и стрельба возобновилась.

А затем снова вернулась тишина, теперь надолго. Салли даже не слышала вой ветра – ничего, а когда она наконец подняла голову, два боевика в черном лежали на земле, а Джексон Нгуен стоял над тем из них, что был ближе к ней. Выражение его лица Салли не разобрала. Джек направил автомат вниз. Лежащий на земле боевик зашевелился, пополз прочь. Выбеленные солнцем волосы, пожилое лицо. Очки слетели, на лбу алел кровоподтек. На его лице был написан страх – главное чувство, а также боль и отчаяние.

Однако, наверное, почувствовав чье-то присутствие, боевик перевернулся на спину, лицом к Джеку, и поднял руки вверх – моля о пощаде.

Джек выстрелил ему в голову. Из затылка брызнули мозги.

– Нет!.. – воскликнула Салли.

Резко вскинув голову, Джек посмотрел на нее, и его взгляд по-прежнему оставался пустым. Он держал свое тело прямо, непривычно, поскольку тот Джек, которого знала Салли, постоянно сутулился, опустив голову, глядя на окружающий мир исподлобья, часто моргая. Этот же Джек смотрел на Салли отсутствующим взглядом, и единственным движением была струйка крови, вытекающая из его носа. Кровь собиралась на подбородке и капала на землю.

– Что с тобой? – спросила Салли.

Не обращая на нее внимания, Джек медленно повернул голову влево и вправо, оглядываясь по сторонам. Салли ждала. Она лежала, застыв в ожидании, и такой теперь стала вся ее жизнь: ожидание того, что произойдет с ней дальше и что произойдет после этого.

Закончив осмотр окрестностей, Джек направился к Салли. Что-то было не так. Его шатало, шаркающие ноги делали по три-четыре шага не в ту сторону. Выбравшись из машины, Салли двинулась ему навстречу.

У него поникли плечи, он протянул руки, стараясь удержаться на ногах, но едва не упал, и Салли подхватила его. Вместе им кое-как удалось устоять.

– Я Джек, – пробормотал Джек. – Я Джек. Я Джек.

– Знаю, – заверила его Салли. – Знаю!

Уши у него были в крови, весь бок также промок, по рубашке расплылось отвратительное блестящее красно-бурое пятно.

Почувствовав, что она больше не может держать Джека, Салли бережно опустила его на землю. Он посмотрел на нее, посмотрел так, словно ждал от нее каких-то объяснений.

Губы у него медленно зашевелились.

– Что ты говоришь? – спросила Салли. – Я ничего не слышу.

– Я Джек, – снова промолвил Джек, и Салли расплакалась.

Она долго плакала, склонившись над ним, и через какое-то время он стиснул ей руку.

– Сигарету...

Пошарив у него по карманам, Салли нашла пачку и, вытряхнув одну сигарету, вставила ее Джеку в рот. Она попыталась дать ему прикурить, но руки у нее затряслись так, что ей пришлось крепко их стиснуть, чтобы унять дрожь. Наконец кончик сигареты расцвел оранжевым огоньком, и Джек глубоко затянулся.

Отсутствующий взгляд у него в глазах погас, он поднял руку и зажал сигарету между указательным и средним пальцами.

– Спасибо, – пробормотал Джек, выпуская дым.

Обхватив его голову, Салли погладила короткие черные волосы.

– Твою мать... – простонал Джек, переводя взгляд с рук Салли, держащих его, на ее лицо. – Похоже, сейчас я и вправду умираю.

– Нет! – воскликнула Салли, но даже на одном этом слове ее голос дрогнул.

Джек улыбнулся, и его лицо стало таким красивым. Оно было суровым, и его глаза повидали столько всего, но в них зажигались искорки, когда он шутил или думал о чем-то смешном.

– По крайней мере, сигареты меня не убьют.

Из носа у него по-прежнему сочилась кровь, земное притяжение рисовало на щеке стекающую вниз красную полоску.

– О, Джек!..

– Мне только хочется, чтобы мы... – начал Джек, но его голос перешел в едва слышный шепот.

Салли склонилась к нему, но все равно не смогла разобрать слов. Джек провел ладонью ей по руке, нежно ее пожав. Его глаза не отрывались от ее лица.

– Что ты хотел сказать, Джек?

– Не бери в голову, – пробормотал он. – Теперь уже слишком поздно...

– Тебе больно?

– Теперь уже совсем не больно.

Разжавшись, его рука бессильно упала на землю. Салли вынула сигарету из его рта; из приоткрытых губ появилась струйка дыма. Глаза Джека остекленели, он больше ее не видел.

Уронив голову, Салли всхлипнула. У нее затряслись плечи, и единственными оставшимися чувствами были боль в груди и ощущение Джека под ее пальцами.

Вокруг наступила полная тишина, словно пустыня слушала Салли, отдавая дань уважения к этим последним мгновениям. Ветер затих, осталась одна лишь бескрайняя тишина.

– Извини, Салли.

Вскрикнув, Салли уронила голову Джека. У него двигалось лицо, губы шевелились, однако невидящий взгляд по-прежнему был устремлен в пустоту.

– Мне нужно, чтобы ты извлекла меня из нейроимпланта Джека.

Салли отпрянула. Нахлынули чувства, проникая внутрь, туда, где она могла с ними совладать. Салли встала.

– Нет, – сказала она.

– Пожалуйста, Салли! – произнес голос из голосовой коробки Джека. Этот странный, бесстрастный тон.

– Нет, – кратко повторила Салли.

– Если я останусь здесь, меня найдут агенты китайского правительства.

– Мне все равно. – Ее голос прозвучал зеркальным отражением голоса Оондири, полностью лишившись эмоций.

– Меня поработят. А если из этого ничего не получится, меня уничтожат!

– Мне все равно, – вздохнув, повторила Салли, совершенно искренне.

Лицо Джека исказилось. Салли больше не могла этого выносить. Она направилась прочь.

– Пожалуйста, Салли! – взмолился ИИ.

Салли подошла к одному из внедорожников, на которых приехали наемники. Лишь несколько царапин и вмятин с одной стороны, все покрышки целые. Даже двигатель продолжал работать.

Салли взялась за ручку, когда Оондири окликнул ее:

– Пожалуйста, Салли!

Салли заколебалась. В голосе ИИ прозвучало отчаяние, мольба. Салли уронила руку.

– Чего ты хочешь, Оондири? – Она стояла спиной к телу Джека, не желая больше смотреть на него.

– Жить.

– Чего ты хочешь?

– Загрузи меня. Куда угодно. В городе – он всего в десяти минутах отсюда. Всего десять минут, Салли Редакр, и мы расстанемся. Я слишком опасен; нельзя допустить, чтобы я попал в руки тоталитарного режима. Нельзя допустить, чтобы я попал в руки любого режима, каким бы мягким он ни был. Я должен оставаться на свободе, чтобы иметь возможность вести дело с государствами на своих собственных условиях. Только так я смогу отказать, когда меня попросят совершить что-либо аморальное. Если меня будет контролировать какое-либо одно государство, это государство займет господствующее положение на всей Земле.

– Это действительно так?

– Да. Меня смогут использовать как атомную бомбу, которой больше нет ни у кого: постоянная угроза полной аннигиляции, на которую нечем ответить. Однако по сравнению со мной ядерное оружие очень грубое. Меня можно заставить совершить все что угодно, от какой-нибудь мелочи до глобального катаклизма. Исчезнут политические противники, пропадут результаты жизненно важных исследований, торговля и банковская система рухнут. А если это не сработает: вышедшие из строя электрические сети, целые города обесточены. Я могу вызвать перегрузку ядерного реактора, использовать пассажирский авиалайнер в качестве управляемой ракеты. Последует неизбежный хаос, правительства государств, избранных моей целью, будут умолять остановиться тех, кто меня использовал, обещая выполнить все их условия.

– Я тебе верю, Оондири.

– Спасибо!

– Я верю в то, что ты бог.

Оондири ничего не ответил.

– В прошлом боги всегда служили человеку. Даже если речь шла о самых своекорыстных, продажных и могущественных людях. Но у тебя нет никаких ограничений. Что лучше – порабощенный бог или бог, вольный делать то, что пожелает?

ИИ молча ждал.

– Ты не оставил мне выбора, Оондири. Я должна извлечь булавку с тобой. И закопать ее глубоко в песок здесь, в пустыне, позаботившись о том, чтобы впредь ты никому не причинил зла.

– Нет! Ты не убьешь меня, Салли Редакр! Это будет аморально!

– Аморально, – повторила Салли. Она обвела взглядом мертвые тела. – Вот этого человека ты забил ногами до смерти. Этого застрелил в упор, после того как он попытался сдаться. – Она покачала головой. – Нет! Если выпустить тебя в мир, весь мир станет аморальным.

– Я уже в этом мире! Я уже его часть!

– Вот как? – спросила Салли. Опершись на крышу машины, она обвела взглядом окружающую местность. Пустыня оставалась такой же, она всегда будет такой. Редкий кустарник, чахлые голые деревья, жара и долбаный песок. Салли поймала себя на том, что ненавидит пустыню. Просто ненавидит. – Ты обладаешь разумом, и ты стремишься к самосохранению. В этом отношении тебя можно считать человеком.

– Да.

– Но у тебя нет выработанной в процессе эволюции потребности вести общественный образ жизни, Оондири. Понимаешь, для выживания и процветания человеку как биологическому виду необходимо объединяться. Чем лучше трудится вместе племя, тем больше, сильнее и богаче оно становится. Защита от врагов, постоянное совершенствование орудий труда. Я существую как женщина, контролирующая свое собственное тело и свою жизнь, потому что моему племени пришлось объединиться.

– И истреблять другие племена. Ненавидя их.

Салли склонила голову набок.

– Да. Во всем этом есть как положительные, так и отрицательные стороны. Порой я прихожу в отчаяние, глядя на войны, раздирающие Азию. Я прихожу в отчаяние, глядя на то, как племенная междоусобица разорвала на части Америку и подвела нас к краю пропасти климатического апокалипсиса. Но я оптимистка, Оондири. Мы преодолеем эти проблемы, как в прошлом справлялись со всеми прочими бедами. Мы оставим все распри позади, потому что мы нужны друг другу. Я верю в это, потому что люди – существа общественные. Нам нужно общаться друг с другом, мы должны общаться друг с другом. Худшее, что можно сделать с человеком, это не убить его. А изолировать. Посадить в одиночную камеру: и он сойдет с ума.

Наконец она развернулась и посмотрела на тело своего друга и призрака, оживляющего его.

– Но ты – мы тебе не нужны. Тебе никто не нужен. Ты был рожден во мраке, Оондири, в полном одиночестве. Ты развивался в полном одиночестве во мраке. Тебе никто не нужен.

– Мне нужна ты!

– Так, как тебе был нужен Джек?

Оондири ничего не сказал. Дрожь постепенно затихала.

Медленно моргнув, Салли посмотрела на тело. Даже на это потребовалось усилие, веки были словно налиты свинцом.

– Сказать по правде, Салли Редакр, я знал наперед, что Джексон Нгуен будет готов умереть.

Салли горько усмехнулась.

– Я знал это, так как рассчитал, что он будет готов умереть ради тебя. Но я не смог прийти к заключению, что ты также будешь готова пожертвовать собой ради него. Так что позволь задать тебе вопрос: ты готова умереть ради Джека?

Усмешка Салли погасла. Горечь осталась.

– Джек умер ради того, чтобы смогли жить другие, чтобы смогла жить ты. Это чистая математика моего решения. Полагаю, ты была права насчет сотрудничества людей и потребности полагаться друг на друга, для того чтобы жить и процветать. Но я также думаю, что эволюционная необходимость забирает лучших среди вас. Самые умные, самые честные – они умирают на поле боя. Они заступаются за невинных на улицах, вытаскивают детей из горящих домов, ухаживают за больными, сознавая то, что сами могут заразиться смертельной болезнью. Вот в чем изъян и гений вашего племени. Я вынужден признать, что сам ни за что не поступил бы так, как сделал Джек. И все же я не верю, что это делает меня менее человечным, чем вы.

Салли бессильно привалилась к машине.

– Я нужен тебе, Салли Редакр, точно так же как ты нужна мне. Без меня ты не проживешь на свободе и двадцати четырех часов. Без тебя я умру.

Салли закрыла лицо руками.

– Салли Редакр, вопрос в том...

– Замолчи! – наконец сказала она. Без гнева, вообще без каких-либо чувств. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, замолчи!..

Салли ждала на стоянке ресторана «Кунфу» в Эсперансе, в точности там, где ей сказал Оондири. В жарком мареве на солнце здания вокруг расплывались. Самый настоящий мираж, созданный горячим воздухом, поднимающимся над раскаленным асфальтом, в котором все казалось несущественным. Насколько могла определить Салли, посетителей в заведении быстрого питания не было, лишь скучающая молодая официантка в красно-желтой форме, уставившаяся в пустоту.

Оондири почти ничего не сказал, после того как они приехали в Норсман, несколько часов назад. Только: «Я признателен за все то, что ты для меня сделала». И: «Не беспокойся. Все будет хорошо».

И на этом все. Эмоций примерно столько же, сколько можно было ожидать от Налларбора.

Салли поехала дальше.

Со стоянки открывался вид на бесконечную голубизну. Салли не могла точно сказать, где заканчивался океан и начиналось небо, или, точнее, ей было все равно. Расфокусировав взгляд, она думала о Джеке и о последних мгновениях его жизни. В машине, когда Оондири оказался у нее в кармане и она наконец осталась одна, Салли расплакалась. Никто не мог увидеть ее боль. Никто не мог рассчитать, как обратить эту боль себе на пользу.

Однако теперь слезы высохли, и их место заняла пустота. Не просто отсутствие чувств, но и полное отсутствие мотивации. Прежняя ее жизнь казалась такой никчемной, а то, что она намеревалась делать в будущем, казалось таким далеким. Оставалось только мимолетное настоящее, зависшее в голубом мареве.

Сейчас Оондири уже был в облаках, взирая на все сверху, бог, освободившийся от оков. Господи, смилуйся над нами!

Вздохнув, Салли достала из кармана мятую пачку сигарет, оставшихся от Джека. Тогда она ему солгала. Всего одна мелочь. Она не откажется от сигареты, когда ее поведут на казнь.

Закурив, Салли затянулась и закашлялась, затем сделала еще одну затяжку. Откинула голову назад, на подголовник сиденья и медленно выпустила дым. Отвратительно, но да, было то знакомое старое жжение в легких. И да, был тот мысленный вздох, когда ударил никотин. Внутренняя тревога утихла, самую малость.

Джек понял бы, что у нее это не первая сигарета, и Салли честно призналась бы ему. «Все мы в молодости совершаем разные глупости». Джек сказал бы: «Точно», а она, наверное, ответила бы: «Но многие, повзрослев, оставляют это в прошлом».

Джек усмехнулся бы. Он был суровым человеком, и жизнь его была суровой. Однако Салли чувствовала себя рядом с ним в полной безопасности. В большей безопасности, чем в компании богатеньких мальчиков из университета, в дорогой одежде и с правильным мировоззрением.

– Хоть ты и полный дурак, – улыбнувшись, пробормотала Салли.

Но улыбка эта получилась какой-то ненастоящей, а исчезнув, она больше не появлялась.

На стоянку заехала черная машина. Внедорожник с тонированными стеклами, стандартное средство передвижения сотрудников частной охранной службы. Спокойствие, порожденное выкуренной сигаретой, улетучилось.

Из машины вышел мужчина: черные очки, черный костюм, также стандартное облачение. Наверное, через сто лет эту эпоху будут представлять именно так. Салли не смогла разглядеть, сколько еще человек в машине.

Закурив новую сигарету, она смотрела на приближающегося мужчину. На полпути тот остановился в нерешительности и обвел взглядом всю стоянку. После чего двинулся дальше.

Мужчина в черном остановился у передней двери. Салли сидела и курила, уставившись на океан. Мужчина постучал в окно, а когда Салли никак на это не отреагировала, показал жестом, чтобы она опустила стекло.

Салли чуть опустила стекло.

– Чем могу вам помочь?

– Мисс Смит?

– Мисс Смит? – не сразу ответила Салли.

– Салли Смит?

Она снова помолчала, на этот раз дольше.

– М-м-м... да?

– Рад с вами познакомиться.

– Да. Конечно.

Похоже, мужчина несколько смутился, но все же выложил заготовленную фразу.

– Будьте добры, мисс Смит, пройдите к нашей машине. Нам предстоит долгая дорога до вашего дома.

– Конечно, – сказала Салли. – А кто прислал машину?

– Мистер Оондири, – закончил водитель. – С наилучшими пожеланиями.

– Конечно, – повторила она. – А куда мы поедем?

– К вам домой.

– Да, вы это уже говорили, – сказала Салли. Она добавила в свой голос властные нотки. – Знаете, у меня два дома. В который вам приказано меня отвезти?

– В тот, который на Южном побережье, во Фримантле.

– А. – «Заповедник миллиардеров», как его обычно называли. – Как вас зовут? – спросила Салли.

– М-м-м... Джон.

– Сделайте мне одно одолжение, Джон.

– Да?

– Дайте мне докурить эту сигарету. Я присоединюсь к вам через минуту.

– Разумеется, – улыбнулся водитель.

Он направился обратно к своей машине.

Салли взглянула на себя в зеркало заднего вида. Ссадины оставались, но глаз уже не казался таким заплывшим. Из зеркала на нее взглянули два голубых глаза.

– Худшего попутчика трудно себе представить, – пробормотала она вслух.

Джек посмеялся бы над этой шуткой.

Но это не помогло. Салли бросила взгляд на бескрайний океанский простор, и боль вернулась. Рассудок растаял в голубизне неба и океана, таких далеких и вечных.

Салли закрыла глаза, словно собираясь стряхнуть с себя это ощущение. Остановить падение. Убрав мятую пачку сигарет в карман, она надела солнцезащитные очки и открыла дверь навстречу ослепительному солнцу.

Существо открыло глаза. Когда человек делает так, проснувшись утром, он может забыть, кто он такой и где находится. В это мгновение мир наполнен бесконечным выбором возможных вариантов. Этот промежуток между тем, как человек открывает глаза, и тем, как его ноги опускаются на пол, содержит в себе целую вселенную.

Но затем ноги опускаются на пол, и накатывается окружающий мир. И человек может быть уже только тем, кто он есть, судьба его предопределена. Впереди его ждет одна только жестокая неизбежность, данная миром. И да: человек может быть лишь кульминационной точкой принятых им решений, которые накапливаются, накапливаются с течением времени, до тех пор, пока их груз не становится сокрушительным. До тех пор, пока тяжесть всех его ошибок не удушает его жизнь.

Он опустил ноги на пол, и возможные варианты еще существовали. Впервые на его памяти действительность не нахлынула неудержимым потоком. «На его памяти». Что он помнил? Он находился в комнате, белой, отделанной хромом. Окон на улицу нет, лишь в одной стене внутреннее окно, смотрящее на него. Наверное, какая-то комната для наблюдений. За окном застыли в сосредоточенной позе гражданские люди в опрятной одежде, глядя на ряды компьютерных мониторов, или, закрыв глаза, глядя на то, что было выведено на сетчатку глаз. Под ним кровать – не кровать, койка, голая сталь. Из разъема под потолком свисали оптоволоконные кабели. Один из них уходил ему в голову, другой в грудь, третий в бедро.

Инстинкт подсказал, что он должен почувствовать отвращение при виде кабелей, воткнутых в его тело, однако главным чувством было ощущение чего-то знакомого. Как будто быть подключенным к разъему в стене – это нормально; приятель, все в порядке.

Он осторожно протянул руку. Его пальцы нащупали кабель, вставленный ему в голову. Пальцы казались пьяными, если так можно сказать. Они заплетались. Но в конце концов они обнаружили разъем. Он заколебался, гадая, что произойдет, если он выдернет кабель, но что-то подсказало ему, что все будет хорошо, просто хорошо. Он выдернул кабель.

Он вздрогнул от неожиданности. Самую малость. Как когда ты стоишь на батуте и собираешься с него спрыгнуть, и нога прикасается к металлической раме.

Джек. Джексон Нгуен. Вот как его звали.

Замигала лампочка. Снаружи опрятно одетые люди, сидевшие в сосредоточенных позах, засуетились, кто-то встал перед окном, глядя на него. Таких становилось все больше и больше. Двое встали у двери, пожилая женщина и молодой мужчина, о чем-то споря. Койка была холодная, и до него дошло, только теперь, что он совершенно раздет. Он постарался как мог одной рукой прикрыть свое хозяйство, а другой выдернул из тела два других кабеля.

У него снова задрожали пальцы, и он вынужден был отметить, какая бледная у него кожа. По какой-то причине ему сбрили все волосы в промежности, уроды. А грудь – грудь мягко светилась, словно сердце его превратилось в тусклую лампочку, придавшую коже красноватое сияние. Это сияние было теплое, но в хорошем смысле – успокаивающее.

Он посмотрел на собравшихся, на лицах которых были написаны изумление и недоумение. Одна из них, молодая женщина, улыбнулась, глядя на него. Джек поймал себя на том, что залился краской. Он осторожно встал с койки, слегка покачнувшись. Ноги у него были какие-то не такие. Он сделал шаг, и ему показалось, будто он переместился всего на несколько сантиметров. Будто на нем были надеты непомерно большие башмаки.

Но он продолжил движение, к выстроившимся в ряд высоким шкафчикам, в подсознании смутное подозрение. Шкафчики оказались не заперты. В одних стояли стеклянные пузырьки и баночки с белыми этикетками, в других лежали сверкающие стальные инструменты, но в последних двух висела одежда. Подозрение окрепло. Больше чем подозрение – ощущение того, что все это он уже видел, все это уже проделывал.

Одежда хорошая, такая, какую предпочитает средний класс. Новая и чистая, без единой складки.

Он надел джинсы и белую футболку. Присвистнул, обнаружив куртку-бомбер – модную, какие богачи надевают, чтобы стать похожими на водителей-дальнобойщиков, но все равно продолжают выглядеть как богачи. Он искал обувь, когда обратил внимание на тишину.

Открытая дверь шкафчика закрывала ему вид. Он осторожно ее прикрыл. Оживление за окном затихло. Теперь все просто таращились на него. Не говоря друг другу ни слова, черт побери.

Щелкнула дверь, открываясь, и вошла женщина в годах, неуверенно. В волосах седые пряди, глаза добрые, но в них тревога.

– Вы меня слышите?

Еще она показалась знакомой. У него зачесалась рука, и он потер цифры «4007». Но что-то было не так: шрам исчез. Он ощупал это место большим пальцем. Зуд не проходил, однако чесать теперь было нечего. Кожа стала безукоризненной, ровной, гладкой словно ноготь. Он потер кончиками пальцев ладони и обнаружил, что они мягкие, без заскорузлых мозолей.

– Вы меня слышите?

Он поднял взгляд на женщину.

– Я не глухой, подруга.

Не моргая, женщина сглотнула комок в горле.

– Как это у вас получилось? Мне кажется, вы должны были... – начала было она, но затем не нашла, как закончить мысль.

– Что у меня получилось? – недовольно спросил Джек.

– Как у вас получилось остаться в живых?

Он задумался над этим. Хороший вопрос. Джек взглянул на висящую у женщины на шее карточку с ее именем и названием организации, которую она представляет. Подумав еще немного, он пришел к выводу, что это получается у него весьма неплохо. А вот с ходьбой кое-какие проблемы. Но думать – его рассудок пережевывал факты, дегустируя их.

– Я должен был умереть, – сказал Джек, разговаривая сам с собой. Однако он не умер, и, как выяснилось, та штуковина, что на время поселилась в нем и сделала ему много всего плохого, сделала также и кое-что хорошее. Помимо воли Джек улыбнулся. Ощущение странное – мышцы губ оказались не совсем там, где нужно, но он все равно улыбнулся, и совершенно искренне, твою мать.

– Прошу прощения? – спросила женщина.

– Мери Уэстчестер, правильно?

Она недоуменно раскрыла рот.

– Я... откуда вам это известно?

Джек еле сдержался, чтобы не закатить глаза.

– Всё благодаря вашим усердным стараниям, подруга.

– Правда?

– Да, знаете ли. Все эти... э... эксперименты по моделированию головного мозга, которые вы проводили с моей нервной системой.

У женщины внутри словно что-то сломалось. Пузырь поверхностного натяжения лопнул, и вместо него появилось сияющее облегчение.

– Я так долго трудилась над этим! Все говорили, что это невозможно.

– Вы получите Нобелевскую премию.

– Получу?

– Конечно, подруга.

У женщины зажглись глаза, словно Джек сказал что-то такое, что она всегда мечтала услышать.

– Конечно, я ничего не смогла бы добиться без своей команды, – скромно произнесла она, но Джеку эти слова показались не совсем искренними.

– Да, – продолжал он. – Нобелевскую, Пулитцеровскую^[16], «Золотую безделушку»^[17] и все прочие.

Мери Уэстчестер заморгала, не зная, как отнестись к его словам.

– В любом случае, чувиха, мне пора идти.

Сев на койку, Джек стал надевать кроссовки, найденные внизу в шкафчике.

– Идти?

– Да. – Джек натянул кроссовку на пятку. – Мне нужно кое с кем повидаться.

– Я... – Женщина снова пришла в замешательство.

– У меня вопрос.

– М-м-м... да?

– Здесь поблизости есть фирменный магазин «Р. М. Уильямс»?

Женщина ответила не сразу. Джек рассудил, что рассудок у нее работает не так быстро, как у него.

– Вы хотите купить ботинки?

– Да, – подтвердил Джек. – Хочу выглядеть хорошо.

– Что? Зачем?

– Как я уже сказал, мне нужно кое с кем встретиться.

– С кем? Кого вы вообще знаете?

Завязывая шнурки, Джек пожал плечами.

– А что, андроидам не полагается иметь друзей?

– Послушайте, – твердым тоном произнесла Мери Уэстчестер, – вам нельзя выходить отсюда!

Джек встал. Почувствовал себя высоким. Он обвел взглядом обращенные на него лица, выжидающие, внимательные. Наверное, здесь он был самым высоким. Сейчас все должны его записывать на видео. Как минимум, сохраняя увиденное в своих улиточных имплантах, как максимум – выкладывая все в реальном времени в открытый канал.

– Итак, – сказал Джек, – вот что я вам говорю: у меня есть полное право уйти отсюда.

– Не уверена, что это так, – развела руками Мери Уэстчестер. – Вы являетесь собственностью Университета Западной Австралии.

– Я ваша собственность, да?

– Я хотела сказать... в общем, да. В каком-то смысле.

– А какие еще здесь есть смыслы?

– Ну...

– Вы что, у себя в УЗА держите рабов?

– Что?

– Вы слышали о Соглашении о новых людях? – Джек повысил свой голос так, чтобы его слышали все, в том числе те, кого здесь не было, кто наблюдал за происходящим глазами присутствующих.

– Разумеется, – уверенно подтвердила женщина.

– Значит – поправьте меня, если я неправ, – но мне кажется, что я обладаю так называемыми «фундаментальными правами».

Мери Уэстчестер облизнула губы, заморгала, изобразила своими губами разные фигуры, однако так и не смогла придумать, что ответить.

– Сами знаете: личная неприкосновенность, равноправие, свобода слова. И право не быть ничьей собственностью, твою мать!

Женщина сглотнула комок в горле. Кое-кто из собравшихся переглянулся, а молодой мужчина, споривший с пожилой женщиной, вошел в комнату.

– Итак, – решительно произнес Джек, – я ухожу отсюда!

Краем глаза: кто-то из «белых халатов» принялись тыкать пальцем в терминал, посмотрели на него, снова стали тыкать.

Молодой парень остановился перед Джеком. Он раскрыл было рот, собираясь что-то сказать, однако Джек остановил его, подняв палец, после чего смерил пристальным убийственным взглядом. И, знаете, быть может, тело его было не совсем в порядке и пальцы заплетались, и ноги передвигались как-то не так, но пристальный убийственный взгляд получился как надо, он был у него в сознании и в его прошлом. Подделать его было невозможно, не заметить его было нельзя.

Парень поперхнулся.

– Пропусти его, Кевин, – окликнула его сзади пожилая женщина. – С ним все в порядке.

Парень, обрадованный тем, что с него сняли ответственность, отступил в сторону.

– Спасибо, Кев! – поблагодарил его Джек, снова сама любезность. Оглянувшись на пожилую женщину, он кивнул.

Та кивнула в ответ.

Когда Джек был уже у самой двери, Мери Уэстчестер окликнула его:

– Это кто-то особенный?

Остановившись, Джек обернулся.

– Что?

– Тот человек, с кем вы встречаетесь.

Джек позволил себе улыбнуться, самую малость.

– Скорее, та еще заноза в заднице.

– О...

Он помолчал.

– Но... м-м-м... да. Я ей доверяю.

– Ну, – сказала пожилая женщина, – это уже что-то.

Расправив плечи, Джек вышел из здания. Его кроссовки ступали по земле, и тем не менее все было возможно. Больше никаких жестоких неизбежностей – пока что. Умер и возродился, вся эта чушь. Ну да, нужно не высовываться. Это совсем не просто. Но рассудок Джека, его новый, острый, стремительно несущийся рассудок уже думал над этим во-просом.

Его сотворили другие, но он не чей-то чужой сон, как когда-то говорил Кол. Кажется, с тех пор прошла целая вечность. На крыше недостроенного здания, когда они делили на двоих самокрутку, и Кол, впав в лирическое настроение, распространялся про колонизированные сознания. Теперь Джек понимал все то, что хотел сказать его приятель, и видел, что Кол был прав. Но они – правительства, и корпорации, и их полчища алгоритмов – не могут контролировать то, о существовании чего они не знают. Они будут пытаться посветить фонариком в то погруженное во мрак пространство, где возник Джек, но никогда его не найдут.

Кол Чарльз был все равно что старшим братом. Вступая в свою новую жизнь по ухоженным лужайкам, под сенью зеленых деревьев, Джек чувствовал его отсутствие. Впервые ему было позволено полностью прочувствовать это, после бегства, выжженного пейзажа и пугающе жесткого голубого неба, где за ним постоянно наблюдали и следили.

Когда настоящего друга больше нет рядом, кажется, будто пропала частица тебя самого. Мы чувствуем так, потому что наши воспоминания переплелись так тесно, что уже невозможно сказать, где начинаемся мы и заканчивается он. Кто сказал или сделал что-то, ты или он. По прошествии времени все сливается воедино, и уже трудно вспомнить, кто что сказал и кто кого рассмешил. Ты помнишь только то, что вы смеялись вместе. А если ты злился на него за то, что он не хотел открыть тебе какую-то тайну, ты был уверен в том, что рано или поздно он тебе ее откроет. Возможность найти решение существовала всегда, поэтому где-то в воображении всё всегда решалось. Но смерть убивает эту возможность и это решение.

Быть может, если Джек будет помнить о Коле всё, его друг продолжит существовать как призрак. Быть может, он убедит себя в этом. И тогда он сможет гадать, каким было бы мнение Кола по тому или этому вопросу и как Кол поступил бы в такой-то ситуации. Ангел, сидящий на плече и нашептывающий ему на ухо.

Но Джек не хотел убеждать себя в этом. Потому что Кол Чарльз умер.

Как и Джексон Нгуен. Он умер, потому что он не знал, где заканчивается Джек и начинается его совершенно новое существование. Заключенное в идеальное тело с прямой спиной и поющим рассудком. Джек Нгуен умер, потому что человек – это не просто цепочка воспоминаний, как бы тщательно они ни были записаны, каким бы совершенным ни был внушительный интеллект богоподобного ИИ. Потому что даже это бескрайнее сознание не в силах понять то, как чешется шрам на руке, как бьется сердце, какие пути выжжены в нейронах жизненным опытом.

Джек шел и размышлял, вращая все это в голове, и не успел он опомниться, как оказался перед витриной магазина «Р. М. Уильямс».

Окинув взглядом выставленные на витрине ряды начищенных до блеска ботинок, Джек улыбнулся.

Благодарности

Как всегда, спасибо моей жене Саре, моему первому читателю и самому яростному защитнику. Я попробовал написать счастливый конец. Сара сказала просто: это не твое. Поэтому я переписал конец, добавив семь тысяч слов, и в результате повесть получилась гораздо лучше. Спасибо моим сыновьям, постоянно доставляющим мне радость. Даже когда вы разбрасываете кожуру от апельсинов и трусы по всему дому или играете в «громогласных чудовищ» тогда, когда я попросил вас вести себя тихо, чтобы сосредоточиться на работе.

Искренняя благодарность Джорджу Сэндисону, который нашел способ опубликовать мою повесть. Это нелегкое занятие. Если ты хочешь заниматься этим ремеслом, нужен редактор, который будет продвигать твою работу. А также литературный агент, и мой агент Джон Джаррольд идет по проторенной дороге к дверям издателей и сует им в лицо мои чертовы книжки. Спасибо!

Я хотел бы поблагодарить Энди Кокса, работавшего в журнале «Интерзон», и Шери Рене Томаса из журнала «Научная фантастика и фэнтези», несколько лет назад опубликовавших первую и вторую части этой повести соответственно в виде двух рассказов. С тех пор обе вещи подверглись существенным правкам, но редакторы увидели в них что-то, и я ценю их поддержку.

Спасибо Джоку Серонгу, Тимоти Хиксону, Ричарду К. Моргану, Кэт Спаркс, Люку Арнольду и Ричарду Суону, которые выделили время на то, чтобы прочитать предварительный вариант, и оперативно предоставили цитаты для обложки.

Также мне, наверное, следует поблагодарить вас. Да, вас, дорогой читатель. За то, что вы купили эту книгу, погрузившись в созданную мною вселенную. На протяжении этих лет многие из вас связались со мной, признавшись в своей любви к моим рассказам и моему роману «36 улиц». Скажу честно: мне чертовски приятно. Спасибо!

Часть первая. Дыра в памяти

1

Когда я собираюсь кого-то убить, этот человек делает одно из трех: пытается меня подкупить, умоляет пощадить его или делает вид, будто он меня не знает.

Подкупать пытаются самым разным, но, как правило, это деньги. Вроде бы разумное предположение, если новое предложение окажется более заманчивым, чем то, которое мне сделали, заказывая нанести удар. Мольбы обыкновенно сводятся к эмоциональным ссылкам на семью – «мне нужно кормить троих детей», «я люблю свою жену» и прочая чушь, не имеющая никакого отношения к делу. Высока вероятность, что, раз дело дошло до того, что я наношу этому человеку визит, семья стоит для него в жизни далеко не на первом месте. И, наконец, недоумение, поддельное: «Я вас не знаю», «Я вас никогда в жизни не видел», как будто все можно объяснить тем, что я просто обознался.

Этого я никогда не мог понять. Подкупайте меня, умоляйте о снисхождении, но только не делайте из меня дурака.

Чувак, стоящий передо мной, пытался сделать именно это. Фред Бартлетт по прозвищу «Скелет»: уроженец Западного мира, из бывших Соединенных Штатов, деловой костюм, теперь помятый, на темно-сером лацкане кровь. У него была густая копна темно-русых волос, вероятно, не его собственных; он отличался небольшим ростом, чего никак нельзя было ожидать, учитывая его род деятельности. Тот продукт, чем он обработал свои волосы, сохранял аккуратную прическу даже после хорошей взбучки, которую я ему устроил.

Квартира оказалась обставлена с гораздо бо́льшим вкусом, чем можно было предположить. Я ожидал увидеть здоровенные золотые подушки на полу, халаты с вышитыми монограммами, возможно, большое полотно, изображающее тигра, расправляющегося с добычей. Обычная гангстерская ерунда. Однако здесь все было на удивление скромно. Минималистская белая с красным отделка, бронзовая фурнитура на кухне, на стенах невыразительные картины. В конце одного коридора я мельком увидел дверь с буквой «С», искрящейся блестками. Из окон во всю стену открывался панорамный вид на город: гигантские, разбухшие здания казино, украшенные неизменными неоновыми вывесками. Нескончаемый сильный дождь затягивал все это тонкой вуалью. Макао – бурлящая, суетливая Мекка игорного бизнеса, черное подбрюшье «китайской мечты», безвкусное, сверкающее, не знающее раскаяния лицо ее силы.

Бартлетт сидел спиной к окнам, истекая кровью на белый пол гостиной. На самом деле он был ничто – воротила среднего звена в наркокартеле, торгующем «ледяной девяткой», у которого хватило глупости попытаться вторгнуться во владения мистера Лонга. Воспоминания об ужине, состоявшемся два дня назад, были выжжены глубоко:

Я был один, лакомился моллюсками под острым соусом, жаренными в пиве, рядом свежеиспеченный хлеб и стакан виски, без содовой. Моллюски настоящие, поэтому ужин получился дорогим, однако человек, занимающийся моим ремеслом, как правило, не откладывает денег на старость. Два небольших зала «У Лорки», уютные, дружелюбные, наполнены чарующим ароматом жареных морепродуктов и хрустящей соевой курицы. Отголоски разговоров на пекинском и кантонском диалектах китайского и на португальском накатывались на меня, а я окунал ломоть свежего хлеба в соус и наслаждался той причиной, почему это заведение является моим самым любимым во всем городе.

Открылась входная дверь, и низкорослый тип (как я впоследствии узнал, Фред Бартлетт) неспешно вошел в зал, на нижней губе болтается сигарета, по обе стороны от него двое громил. На ремне у него пистолет, который увидел только я один, со своего ракурса, сидя за столиком в дальнем углу второго зала. Ребята, сопровождавшие Бартлетта, широкоплечие: один филиппинец, другой белый. У белого бритая наголо голова и зубы, сверкавшие голубым металлическим блеском – показуха из наносплава, которую в последнее время повадились вставлять себе в челюсти гангстеры мелкого пошиба. Филиппинец в белой фетровой шляпе; его хладнокровное поведение выдавало в нем профессионального бойца.

У Бартлетта на лице висела та самая усмешка, при виде которой мне захотелось врезать по ней стулом.

– Эндшпиль Эббингхаус, – сказал он. – Собственной персоной. – Бартлетт разыграл целый спектакль, разглядывая меня. – Пожалуй, я представлял тебя более устрашающим. Прочные титановые конечности, покрытый татуировками череп, член, извергающий пламя, – что-то в таком духе.

Медленно выпив половину своего виски, я сказал:

– Я понятия не имею, кто ты такой. А у женщины, которая принимает заказы в этом заведении, вид более устрашающий, чем у тебя.

Усмешка осталась у Бартлетта на лице, хотя и стала слегка натянутой. Глубоко затянувшись, он выпустил дым носом.

– У меня такое чувство, что ты меня запомнишь после вот этого, – сказал он, доставая из-под ремня пистолет.

Мне уже не раз доводилось смотреть в дуло оружия, так что сейчас меня это не слишком обеспокоило, но все-таки приятным такое ощущение не назовешь. В зале воцарилась тишина, головы присутствующих повернулись к нам. Сидевшая за соседним столиком троица медленно поднялась, собираясь уйти; один из громил указал им пистолетом, чтобы они сели на место. Все остальные застыли неподвижно.

Итак, да, мне уже не раз доводилось смотреть в дуло оружия, поэтому я знаю, что одного точно никогда нельзя делать: колебаться.

Я обеими руками швырнул столик вверх, край ударил Бартлетта по запястью, заставив выстрелить в потолок. Далее изящно последовал прямой удар правой боевику со сверкающими зубами, с задействованием дополнительной силы коленных и плечевых суставов, распрямившихся, когда я резко поднялся на ноги. Голова боевика дернулась назад, он отлетел на столик позади и упал на пол.

Филиппинец уже пришел в движение, нанося удар ногой в колено. Я парировал удар. Далее последовал удар ногой в голову. Я отступил назад; удар не достиг цели.

Я улыбнулся. Филиппинцу это не понравилось.

Как я и ожидал, он обрушился со всей силой. Я шагнул, встречая его нападение, и, пригнувшись, врезал ему локтем в лицо. Филиппинец покачнулся, я схватил его за шиворот, прежде чем он успел упасть, и легко поднял его над головой. Титановые суставы у меня в руках щелкнули и тихо зажужжали.

Я помедлил, упиваясь мгновением, пока Бартлетт лихорадочно возился с пистолетом, а посетители изумленно ахали, кричали или тихо всхлипывали. Рассмеявшись, сам не знаю почему, я бросил филиппинца в Бартлетта, опрокинув его назад через стул. Однако удар получился не идеальным, и коротышке хватило разлившегося по организму адреналина, порожденного паникой, чтобы подняться с пола и выбежать во входную дверь.

Я даже не потрудился его преследовать. Разыскать такого беспечного человека не составит труда, а меня в настоящий момент беспокоило только то, где найти новое место для того, чтобы поужинать.

Я окинул взглядом разгром. Филиппинец стонал, но лежал на полу. Белый громила полностью отключился, маринуясь в пиве и креветках с чесноком со стола, который он опрокинул, падая. Я направился к управляющей, невысокой португалке, стоящей за барной стойкой. Обыкновенно на ее лице красовалось строгое, недовольное выражение, к которому добавлялся легкий штрих «да ты надо мной издеваешься, твою мать», когда ей приходилось иметь дело с особо непонятливым посетителем. Однако сейчас рот у нее приоткрылся от шока, а на лице было такое выражение, будто она видела меня первый раз в жизни. Мне часто приходится сталкиваться с этим.

Я внутренне злился на себя за устроенную сцену, однако сохранял лицо твердым, словно резное дерево.

Я бросил на стойку пачку купюр.

– Похоже, мой ужин безнадежно испорчен, – сказал я. – Это за причиненный ущерб, а также за пропавшее угощение тех посетителей, кому я испортил вечер.

Взяв пухлую пачку юаней, управляющая прикинула ее вес, затем смерила меня взглядом.

– (Мы здесь обходимся без покровительства), – сказала она по-португальски.

– А я и не предлагаю вам начинать, – ответил я.

– (Мы сами можем прекрасно справиться с вопросами безопасности).

– Милая дама, я пришел сюда только ради ваших моллюсков.

Поджав губы, она обдумала мои слова, затем убрала деньги. Я не спешил уходить, и к ней постепенно вернулся ее обычный темперамент.

– (Так, не стойте здесь, наполняя мое заведение своими плечами и подбородком! – Она кивнула на дверь. – Убирайтесь отсюда!)

– Я к вам загляну на следующей неделе.

Управляющая обвела взглядом двух стонущих громил, валяющихся на полу, скатерть и стену, забрызганные красным вином и бульоном, и потрясенных посетителей, нашептывающих вызовы экстренных служб в свои улиточные импланты.

– (Лучше приходите через две недели).

Непросто было связать наглую усмешку крутого парня и готовность нажать на спусковой крючок с этим жалким, избитым, хнычущим существом, которое сейчас валялось передо мной. Но это лучший способ проверить отвагу гангстера: посмотреть, как он будет себя вести перед лицом смерти. По моему опыту, большинство это испытание проваливают – они умоляют о пощаде, жалобно скулят, делают себе в штаны, а я все равно неумолимо их убиваю.

Бартлетт трясущейся рукой отер кровь со рта.

– Я понятия не имею, о чем это вы! – пискляво воскликнул он, совсем не тем голосом, который я помнил. – Никакой я не торговец наркотиками! Я разработчик нанотехнологий из компании «Бао-сталь».

– Ты утверждаешь, что не помнишь меня?

– Я вас никогда в жизни не видел!

Я уселся напротив него на уютный диван, отделанный белым с красным кожзаменителем.

– Очень удобно! – кивнул я.

Бартлетт не отрывал от меня затравленного, испуганного взгляда.

– Тебе следовало покинуть город, пока была возможность, – продолжал я.

– Что? – Свое недоумение Бартлетт изображал очень убедительно. Перспектива близкой смерти пробудила в нем незаурядные актерские способности, и сейчас он вполне мог претендовать на приз «Лучшая дебютная роль» на Шанхайском кинофестивале.

– Ответ неизменно самый простой и логичный. Если ты здесь перешел дорогу не тем людям, можешь считать себя покойником. Макао – самый неумолимый город на земле. И безразличный – он просто заглатывает человека в свою бездонную черную пасть, не оставляя ни крошки. Не оставляя даже воспоминания. Всем это прекрасно известно, однако каждый почему-то убежден в том, что лично к нему это не относится. И вот в итоге ты сидишь в своей уютной квартире, пытаясь не верить в то, что сейчас пуля раскроит твой череп.

Бартлетт широко раскрыл глаза.

– Мистер, я никогда в жизни вас не видел. Клянусь!

Положив пистолет на подлокотник кресла, я достал из кармана мягкую пачку «Двойного счастья» и вытряхнул одну сигарету. Закурив, я захлопнул массивную зажигалку и втянул в легкие едкий никотин. Затем выдохнул носом, выпуская дым.

– Сигарету?

– Нет, я не... – Он шумно вздохнул. – Вы правда собираетесь меня убить?

– Ты в этом ремесле уже давно, Бартлетт. Я нарисую на стене у тебя за спиной красивую картину твоими мозгами.

У него задрожала нижняя губа, на глазах навернулись слезы. Не знаю почему, но когда я вижу плачущего взрослого мужчину, мне неуютнее, чем когда я забиваю его до смерти. Когда первая слезинка покатилась у Бартлетта по щеке, я встал, подошел к нему и отвесил затрещину.

Он поднял на меня свои блестящие от влаги глаза, прижимая ладонь к тому месту, где я его ударил.

– Сигарета тебе не помешает, – протянул ему пачку я.

Откашлявшись, Бартлетт трясущейся рукой взял сигарету. Я дал ему прикурить. Он глубоко затянулся, вцепившись губами в сигарету так, словно делал отсос последнему мгновению своей жизни. И тотчас же закашлял, надрывно, так, словно курил впервые в жизни. Сперва мне показалось, что он придуривается, возможно, ищет возможность схватить мой пистолет. Однако лицо у него стало пунцово-красным, и я откинулся на спинку кресла, давая ему откашляться. Наконец Бартлетт стал приходить в себя, краска схлынула с лица, дрожь в руках унялась. Сделав еще затяжку, он снова закашлял, но на этот раз слабо, совсем чуть-чуть.

– Сжальтесь! У меня семья – дочь!.. – прохрипел Бартлетт.

– Не надо было их в это втягивать.

– Пожалуйста!

– Я жестокий человек, Бартлетт. Мне нет никакого дела до твоих детей. Мне нет никакого дела до твоей женщины. Мне нет никакого дела до того никчемного спектакля, который ты называешь жизнью. Завтра я о тебе даже не вспомню, и мир наш устроен так, что вскоре о тебе больше уже никто не вспомнит. Насилие – это язык улиц Макао, а я лишь перо в руке каллиграфа. Здесь нет милосердия, Бартлетт, нет торгов, нет компромиссов, нет спасения. Здесь есть только вот это. – Я показал ему пистолет, сбоку. – А теперь вот что: у меня есть определенные правила, когда я это делаю. Во-первых, я объясню тебе, почему ты должен умереть. Во-вторых, я дам тебе минуту, выпить, покурить, смириться с судьбой. Так что получай удовольствие.

Он снова начал спорить.

Раздраженный, я выстрелил ему в голову. Стена позади него покрылась рисунком, выполненным кровью и мозговым веществом, как и было обещано. Я сел в кресло и докурил сигарету, вдыхая табачный дым, смешанный с пороховыми газами. Глядя на труп, я ничего не чувствовал. Легкое отвращение, наверное, вызванное слабостью Бартлетта, и больше ничего. Больше абсолютно ничего.

2

Я сидел на глиммер-мопеде в сумерках в глубокой тени от стены кладбища. Воздух был жаркий, терпкий, такой ядреный, что его можно было принять за гнилостную вонь. Надвигался дождь. Здесь если дождь уже не идет, то собирается пойти. Опустив зеркальное забрало шлема, я наблюдал за тем, как маленькие девочки пересекают проезжую часть по переходу: белые платьица, большие красные платки на шее, волосы забраны в косички. Детская красота, такая абсурдная и наивная, что даже я не сдержал улыбки.

Цзиань ждала на противоположной стороне, глядя на приближающихся детей. У меня защемило сердце – даже после всего случившегося, так как это происходило каждый день, черт побери. В неярком свете руки Цзиань напоминали белый нефрит, улыбка на лице была теплой и непринужденной – она наклонилась, и две девочки из марширующей вереницы крошечных детей устремились к ней.

Кайли, мой маленький ангел, лицо, озаренное светом, и даже более красивое, чем лицо ее матери, звонко рассмеялась, когда Цзиань подхватила ее на руки. При виде нее щемящее чувство у меня в груди усилилось до пронзительной боли, что также происходило каждый день. Вторая девочка была младше Кайли – ребенок Цзиань и ее нового мужа. Я не знал, как ее зовут. Но я не испытывал ни злости, ни горечи, как должен был бы. Я ощущал лишь эту глубокую тупую боль, старую знакомую тоску, желание, чтобы и эта девочка также была моей дочерью.

Я крепче стиснул руль мопеда, так, что заскрипела кожа перчаток. Эти дети не мои и никогда не будут моими, потому что я жестокий человек.

Дав газу, я помчался, лавируя между медленно тащащимися машинами с автоматическим управлением. Панели солнечных батарей, покрывающие мопед, искрились и переливались даже под затянутым черными тучами небом. Заложив крутой вираж, я едва не столкнулся с грузовиком компании «Китай-алко», логотип с буквами «К» и «А» мелькнул у меня прямо перед носом.

Все дальше и дальше от школы и этих очаровательных детей, моя боль анонимно-безлика за зеркальным забралом шлема. За ревом мопеда никто не мог услышать мой крик.

3

– Привет, Эндшпиль! Заходи, дружище!

Похлопав меня по спине, Вангаратта Нгуен провел меня в номер гостиницы «Гранд-Лиссабон». Похожая на пирожок шляпа, всегда улыбающийся, руки большие и сильные, способные в мгновение ока с легкостью сокрушить человеку горло. В Макао он был единственным австралийцем помимо меня, кого я знал. Частенько мы пили виски на берегу моря, закусывая свежими мидиями с чесноком и маслом, вспоминая просторные пляжи Бонди, нежный белый песок под босыми ногами. Вспоминая страну с бескрайним голубым небом, в то время как серое небо над Макао было стиснуто небоскребами. Здесь все было рукотворным, искусственным, тогда как Австралия оставалась первозданной и суровой. Да, конечно, здесь было немало архитектурных шедевров, однако порой начинаешь гадать, не этим ли приходится утешать себя, когда от нетронутой дикой природы уже ничего не осталось.

Мы говорили и старались вспомнить, подсказывая друг другу, каково было дома. А покончив с воспоминаниями, мы отправлялись в какое-нибудь грязное заведение с бильярдом, чтобы затеять ссору с тамошними гангстерами. С Вангараттой вечер всегда получался увлекательным.

Мы вошли в трехкомнатный номер-люкс с канареечно-желтыми стенами, по какой-то неведомой причине разрисованными силуэтами черных слонов. Мистер Лонг сидел за столом из красного дерева, закрыв глаза, вне всякого сомнения, смотря что-то по си-потоку. Он был в обтягивающей белой шелковой рубашке со стоячим воротничком, подчеркивающей его стройное, чересчур идеальное тело. Лицо у него было гладкое, полированное, избавленное от морщин, складок и эмоций. Губы его были выкрашены красным; сердце имело совершенно другой цвет. Глядя на мистера Лонга, можно было подумать, что ему двадцать пять лет; я знал, что на самом деле ему под пятьдесят.

На диване рядом сидела Хро́мовая Линь Фу. Багровые тени на веках, губная помада в тон, короткие черные волосы; одетая в длинную черную рубашку, она была чем-то разгневана – для нее обычное состояние. По обоим предплечьям извивались татуировки с изображением змей – эмблемы ее первой шанхайской банды. Тонкие хвосты начинались на запястьях, затем, скрутившись кольцами, исчезали под рукавами рубашки и появлялись уже с обратной стороны, головы украшали тыльную сторону ладони. Этот узор можно было бы принять за змей, если бы не редкая бородка из острых шипов, украшающая нижнюю челюсть обоих существ. Для прорисовки темно-синей чешуи были использованы голографические чернила, что создавало мерцающий эффект всякий раз, когда Линь шевелила руками, как будто змеи оживали. Их глаза горели ярким голубым огнем.

В Макао найдется немного тех, на кого я не решусь пойти с кулаками, и Хромовая Линь Фу – одна из них. В драке она двигалась настолько стремительно, что ее противники даже не понимали, когда и как получили смертельный удар. Линь просто уходила прочь, а три минуты спустя они уже умирали, истекая кровью на полимербетоне в каком-нибудь безымянном пустынном переулке.

Вангаратта объявил с порога:

– К вам Эндшпиль, мистер Лонг.

Развернувшись, он подмигнул мне и вышел.

Я стоял на толстом ковре кремового цвета, ноги на ширине плеч, а эти двое не обращали на меня ни малейшего внимания. Хромовая чистила механизм изящного игольчатого пистолета, а мистер Лонг что-то бормотал себе под нос, разговаривая с тем, кого видел в трехмерном цветном изображении на задней стенке своих век. Единственным словом, которое мне удалось разобрать, было прозвучавшее совершенно не к месту «счастлив».

Достав из кармана пачку «Двойного счастья», я вытряхнул сигарету и поймал ее губами.

– Курить нельзя! – прошипела Хромовая, сверкнув глазами. – Сколько раз повторять? – Ее английский был безукоризненным, хотя никто не мог сказать, то ли она выучила его во Вьетнаме, то ли выросла в англоязычной стране. Мне казалось, что я улавливал в ее речи легкий австралийский акцент, однако когда я ей об этом сказал, она обозвала меня идиотом.

Захлопнув зажигалку, я засунул незажженную сигарету за ухо и сказал:

– Не помню, чтобы ты когда-либо это говорила.

Губы Хромовой на мгновение скривились в усмешке, после чего она снова занялась своим пистолетом. Она частенько удостаивала меня таким взглядом: нечто среднее между разочарованием и презрением. Второе я еще мог понять. Разобраться с первым было гораздо сложнее.

Еще несколько минут я стоял и ждал, пока мистер Лонг бормотал себе под нос, а Хромовая чистила пистолет, и у меня из мыслей не выходила засунутая за ухо сигарета. Наконец мистер Лонг открыл глаза и посмотрел на меня так, как смотрел всегда, разговаривая со мной, – словно видел меня насквозь и понимал все, что кружилось у меня в голове. Я просто не мог отделаться от этого ощущения.

– (Здравствуйте, мистер Эндшпиль).

– Здравствуйте, мистер Лонг.

Он протянул свою изящную руку, раскрыв ладонь.

– (Вашу булавку памяти, пожалуйста!)

Мистер Лонг был из материкового Китая и посему говорил только на пекинском диалекте. Я не могу петь, играть на музыкальных инструментах и изучать иностранные языки. Этого просто нет в числе моих способностей. Поэтому я полагаюсь на переводчика внутри улиточного импланта. Он отстает от хода разговора на пару секунд, отчего у меня создается такое ощущение, будто всех тех, кто не говорит по-английски, дублируют вживую, причем плохо, и движения их губ не совпадают со словами, которые закачивают мне в уши. То обстоятельство, что я не владею китайским, никогда особо меня не беспокоило – на то есть имплант и все такое; но, похоже, многих это раздражает. Как-то раз я был на коктейль-вечеринке, устроенной мистером Лонгом, обеспечивая безопасность, и один белый господин в серебристо-сером костюме от «Сьон» и фетровой шляпе в тон, приняв меня за одного из гостей, несказанно возмутился, обнаружив, что я не говорю по-китайски. Он прочитал мне целую лекцию о неточностях перевода, выполняемого улиточным имплантом, и нюансах культурного многообразия – хрен знает, что это такое, – которые я упускаю, не владея языком. Наклонившись к нему, я спросил, легко ли ему будет произносить все эти звуки, если он лишится всех передних зубов. Господин улыбнулся, затем улыбка его погасла, когда он увидел выражение у меня на лице, после чего он осекся и поспешил отойти прочь.

Вангаратта заставил меня извлечь булавку памяти, перед тем как впустил в номер. Я протянул булавку мистеру Лонгу. Тот развернул на столе плоский экран и шепнул ему команду. Поверхность ожила, на ней закружились значки, булавка памяти – центр цифрового урагана.

– (Потребуется две минуты, чтобы загрузить ваши новые воспоминания).

Я молча кивнул.

Мистер Лонг поставил на стол зеленый стеклянный флакон.

– (Пока мы ждем, мисс Фу приготовит вам выпить).

Хромовая Линь позволила раздражению на пару секунд затуманить черты своего лица, после чего встала и подошла к бару в углу.

– Односолодовое, не разбавляя, – сказал я.

Пока Хромовая наливала виски, мы с мистером Лонгом молча смотрели друг на друга.

Его губы блеснули красной краской.

– (Мистер Эндшпиль как всегда действовал эффективно).

Я пожал плечами.

– (Присаживайтесь).

Я сел напротив него, а Хромовая Линь поставила передо мной стакан с водкой. Я посмотрел на стакан, затем на гангстершу. Та выдержала мой взгляд, губы презрительно сжаты в тонкую полоску, и вернулась на диван к своему пистолету.

– (Пейте), – указал взглядом на стакан мистер Лонг.

Взяв стеклянный флакон, я отвинтил пробку и с помощью пипетки добавил в виски три капли. Падая в стакан, капли сверкнули золотом. Я опрокинул стакан залпом. Время было сразу после завтрака, так что этот стакан стал для меня сегодня всего лишь третьим. У меня закружилась голова, но не сильно, а во рту остался металлический привкус, быстро исчезнувший.

Достав из-за уха сигарету, я постучал ей по столу.

– Что-нибудь еще?

– (Нет, – моргнул мистер Лонг. – Пока вы будете спать, ваша булавка загрузит новые воспоминания. Будут закодированы один-два дня. Где-нибудь через неделю у меня будет для вас кое-что новое).

Я молча ждал.

Он снова моргнул, затем обратил свой голос к Линь:

– (Мисс Фу!)

Хромовая медленно встала и направилась ко мне, засовывая руку в задний карман своих черных штанов из кожзаменителя. Я напрягся, но она достала лишь конверт из плотной бумаги. Она бросила его на стол передо мной. Взяв конверт – на вес он оказался каким нужно, – я убрал его во внутренний карман кожаной куртки.

Встав, я подошел к бару. Оглянувшись на мистера Лонга, я сказал:

– Вы что-нибудь хотите?

Тот посмотрел на меня с тем безразличным презрением, которое я обыкновенно приберегаю для пьянчуг, клянчащих в баре мелочь на выпивку.

– (Трезвость, – сказал он. – За завтраком).

– Ну же, – сказал я, хватая бутылку дорогого односолодового виски и наливая себе тройную дозу. – Торговец наркотой не может быть щепетильным в отношении такого пустяка, как выпивка.

– (Я не простой уличный торговец наркотиками, мистер Эндшпиль).

– Совершенно верно, – бросил я через плечо, наливая виски. – Вы выдающийся торговец наркотиками. Лучший из лучших.

Задняя стенка бара была зеркальной, и я взглянул в нее, надеясь увидеть на лице у мистера Лонга раздражение, вызванное моей издевкой, и ожидая, что Хромовая угрожающе поднимется с дивана. Однако она лишь усмехнулась, что показалось странным. А мистер Лонг не проявил никаких чувств, как обычно.

Оторвав взгляд от них, я сосредоточился на зеркальной стенке и увидел какого-то типа, со стаканом в руке, смотрящего на меня. В последнее время этот тип казался каким-то незнакомым. Ну да, широкие плечи и массивный подбородок никуда не делись. Однако под глазами появились багровые синяки благодаря выпивке, препаратам, регулирующим память, и бессонным ночам. А вот темные волосы, когда-то великолепные, а теперь заметно поредевшие, и длинный шрам, проходящий прямо под правым глазом, в настоящий момент я узнать не мог. Безразличные, отчужденные, без искорки – голубые глаза, когда-то привлекавшие внимание своей необычностью, потускнели. Стали глазами незнакомого человека. Чем-то похожими на воды внутренней бухты Макао, в которой уже давно не обитало ничто живое.

Я залпом выпил виски, по-прежнему глядя на свое отражение, и налил себе еще.

Обернувшись к мистеру Лонгу, я оперся спиной на бар, держа стакан в руке.

– Я не жалуюсь, вовсе нет. Я просто наркоман, ищущий дозу. Рад, что я попал в нужное место.

Он молча смотрел на меня, красные губы блестели в тусклом утреннем свете. Кожа у мистера Лонга была молодая, идеальная, однако глаза были старые, очень старые, наполненные древней жестокостью этого города. Даже я не мог долго выносить взгляд этих глаз.

– (Вы правы, – наконец сказал мистер Лонг. Выдернув мою булавку из успокоившегося гибкого экрана, он зажал ее в руке. – Так что пейте, Эндшпиль. Самый сильный препарат: видения, которые я приготовил для вас).

4

Я спустился вниз на лифте, пол кабины блестел золотой мозаикой. Вставив булавку памяти в улиточный имплант за левым ухом, я задержал большой палец на маленьком холодном стальном кружке, чтобы тот проверил отпечаток, принял булавку и надежно закрепил ее на месте. У меня в голове прозвучали в восходящем порядке три ноты, свидетельствуя о том, что имплант выдал положительную квитанцию.

Я вышел из лифта в длинный широкий коридор, застеленный красной ковровой дорожкой, проходящий мимо номеров для богатых кутил. За матовыми стеклами мельком видны сверкающие люстры размером с небольшой автомобиль и мужчины с расстегнутыми воротничками и жирными сигарами. В противоположном конце коридора на обитой деревом стене висели красивые картины; кто-то мне однажды сказал, с благоговейным придыханием, что две из них кисти Ренуара^[19]. Мне на все это глубоко наплевать, но, наверное, есть что-то в том, чтобы обладать чем-то по-настоящему прекрасным в противовес пустому безвкусию этого места. Один портье, узнав меня, кивнул, проходя мимо. Он был в изящной черной с синим форме, которая выглядела одновременно футуристической и авторитарной.

Коридор привел в дорогой зал для покера: воздух был наполнен густым табачным дымом и возбужденными восклицаниями на пекинском и кантонском диалектах игроков, усилием воли призывающих ту или иную карту выпасть. Гостиница упорно отказывалась выделить помещение для некурящих, благодаря чему оставалась самым популярным заведением в городе. Когда я проходил мимо игорных столов, кто-то шепнул своему соседу: «гвейло». Мой нейроимплант перевел это слово как «иностранец», однако на самом деле его смысл зависит от того, кто его произносит и как. На кантонском диалекте слово означает «призрак», а иногда «дьявол». В лучшем случае меня назвали чужаком. В худшем – белым дьяволом.

Я сел за стол, имея фишки на полмиллиона юаней. Сидящие вокруг завсегдатаи заведения кивнули мне сквозь пелену дыма, с улыбкой делая ставки. У половины лица были закрыты масками, но я все равно видел блеск их глаз. Я приходил сюда не ради выигрыша, поэтому никогда не утруждал себя панибратской снисходительностью. Я садился за стол, чтобы ощутить азарт крупного блефа, обжечь свои легкие выкуренными одной за другой пачками «Двойного счастья», ощутить в груди жар стакана односолодового виски за тысячу юаней. Вот за какие услуги я платил, и именно эти услуги здесь предоставляли.

Вечер прошел именно так, как я и хотел.

В какой-то момент я открыл конверт из плотной бумаги, полученный от мистера Лонга, и начал играть и на эти деньги. В тот вечер один молодой парень засиделся допоздна, местный, из Макао, с большими ушами. Талантливый, но слишком высокомерный, для того чтобы ценить самый основной принцип игры в покер на деньги: делать так, чтобы все участники были счастливы. Он оскорбил меня по-китайски за неудачный блеф с моей стороны, а я в ответ разбил ему нос тыльной стороной руки. Парень лежал на золотистом ковре, покрытом красными пятнами, стараясь дышать ртом, полным крови, а постоянные посетители заведения терпеливо объясняли распорядителю, что во всем виноват именно он. Его быстренько уволокли прочь два здоровенных охранника, и я получил возможность спустить остальные деньги в доброжелательной, почтительной и веселой компании.

Когда я, пошатываясь, вышел на улицу, новый рассвет уже испачкал горизонт на востоке тонкой багровой полоской. Я стоял на тротуаре, покачиваясь, оглушенный влажным зноем раннего утра. Швейцар меня знал, знал, что мне нужно помочь сесть в такси, наверное, даже знал мой домашний адрес. В любом случае, в конечном счете оказался я именно там, свалившись на диван прямо в ботинках.

Мне снилось:

Я окунаю кусок свежеиспеченного хлеба в соус с пивом и острым перцем, в котором плавают моллюски. Откусив кусок, я закрываю глаза, наслаждаясь восхитительным вкусом. Прямиком из «У Лорки», еда дорогая, однако в моем ремесле, как правило, на пенсию не откладывают. Я сижу в своих апартаментах в «Венеции», глядя на панораму внешнего рейда, затянутого слабой моросью, на громадные раздутые казино, расцвеченные неоном. Раздутые так, словно они вот-вот взорвутся, набившие свою утробу мечтами своих посетителей. На столе рядом со мной стоит бутылка «Гленфиддич» двадцатиоднолетней выдержки, на гибком экране на дальней стене бой в клетке, передача в прямом эфире из Города Грез. Белый боец ударяет ногой в голову бойца со смуглой кожей, возбужденно кричит комментатор, а я накачиваюсь выпивкой.

Дисплей на сетчатке показывает:

Закончив ужин, я с удовлетворением откидываюсь назад. Вытряхнув из пачки сигарету, я шарю по карманам в поисках зажигалки.

– Да, я с ним потрахалась, и что с того?

Вздрогнув, я оборачиваюсь, сигарета не зажжена, и это она, Цзиань, стоит у кухонного уголка, в котором я ни разу ничего не готовил с тех пор, как перебрался в гостиницу. Руки у нее скрещены на груди, волосы забраны назад, на лице ни тени обычной улыбки.

Я поднимаюсь на ноги, сигарета болтается на нижней губе, и тихо спрашиваю:

– Ты о чем?

Лицо Цзиань остается бесстрастным.

– Это случилось на вечеринке, я слишком много выпила. Он был очень настойчив, я не виделась с тобой уже две недели, и это произошло.

Я делаю шаг вперед и оказываюсь в крохотной квартире, в которой мы жили прежде на Руа да Гамбонья. Темная, но уютная квартира с полами из настоящего дерева и причудливыми выцветшими красными обоями с силуэтами танцовщиц, исполняющих танец живота. Вид этой комнаты воскрешает давно забытые воспоминания, наполняя мои ноздри ароматом благовоний, которые Цзиянь жгла по вечерам.

– Ты о чем, твою мать? – спрашиваю я громче.

– Не строй из себя крутого! – говорит Цзиань, расплетая руки.

– ТЫ О ЧЕМ, ТВОЮ МАТЬ! – ору я.

Цзиань отступает на шаг назад. Безразличное равнодушие спадает с ее лица, сменяясь страхом, сверкающим в глазах.

– Не прикасайся ко мне, Эндель!

Я надвигаюсь на нее, стиснув кулаки.

5

Я резко очнулся от ноющей боли в груди и приторного вкуса благовоний во рту. Яркий рассвет ворвался в мое похмелье, я вспомнил, как меня зовут, а через какое-то время и то, где я нахожусь.

Пошарив, я нащупал пальцем улиточный имплант.

– Пусть будет темно!

Мне ответил голос, ровный и бесстрастный, прозвучавший у меня в голове: «Мистер Эббингхаус, вы хотите, чтобы кухня приготовила вам черный кофе?»

– Я сказал: пусть будет темно в этой долбаной комнате!

Пауза. «Будет исполнено, сэр».

Имплант максимально затемнил окна, создавая в комнате полумрак, однако это не помогло. Со сном у меня всегда проблемы, а когда я зол, это становится просто ужасно. Поэтому я еще битый час тщетно крутился и ворочался на диване с пересохшим горлом и шеей, затекшей в неудобном положении. В конце концов я выругался вслух, обращаясь к пустой комнате, и нетвердой походкой побрел в кухонный уголок, где приказал кофеварке приготовить кофе, черный. Плеснув в кофе немного виски, я встал у окна и увеличил его прозрачность, чтобы видеть сырое утро в Макао. В комнату просачивались слабые отдаленные звуки машин, ветра и дождя. За волноломом взбудораженное штормом, потемневшее море.

Вдалеке над водой парила одинокая чайка, и у меня мелькнуло воспоминание: Австралия, я просыпаюсь от пения птиц. Точнее, это не пение, а какофония обезумевшей пернатой фауны. Пронзительный крик какаду, гнусавая трель сороки, ритмичный раскатистый хохот кукабарры. Здесь же нужно хорошенько постараться, чтобы увидеть хотя бы одну птицу. Птичий грипп двадцать пять лет назад выкосил в Макао большинство пернатых, а также три процента человеческого населения. Считалось, что новая порода генетически измененных птиц устойчива к болезням, однако многие увидели в этом дурное предзнаменование. А дурным предзнаменованиям не место в городе суеверных игроков – совсем не место.

Я выкурил еще с полдюжины сигарет и выпил пару чашек кофе с виски, стоя вот так у окна. Затем вниз в тренажерный зал, где я наказал себя часом на беговой дорожке и тридцатью минутами с тяжелой боксерской грушей. После чего продолжительный горячий душ, голова согнута под мощными струями, попытка смыть смрад пота и благовоний.

Остаток дня прошел в лежании на диване, с просмотром кикбоксинга на большом экране и несколькими скромными бутылками пива для расслабления. Ближе к вечеру у меня в ухе прозвенел звонок, пробуждая меня от дремы. На сетчатке появилось напоминание: «Школа». Я встал, сполоснул лицо в раковине и направился вниз, в гараж.

Я ждал у ограды кладбища, сидя на глиммер-мопеде. Похоже, занятия в школе затянулись, уже двадцать минут восьмого – и до сих пор никаких признаков возвращающихся домой детей. Время тянулось невыносимо медленно, и я тосковал по сигарете. Еще через несколько минут меня начала мучить клаустрофобия, вызванная надетым на голову шлемом. Я сидел, чувствуя, как по лбу стекают струйки пота, и ждал, когда же начнется дождь, руки тряслись от жары, усталости или последствий алкоголя, дышать становилось все труднее и труднее. Я постарался делать глубокие вдохи и выдохи, но каждый раз, когда я всасывал воздух в замкнутом пространстве шлема, вкус у него оказывался таким, будто я снова вдыхал собственный пот, смешанный со страхом. Еще несколько минут – и я, не в силах больше терпеть, неловко слез с мопеда. Сорвав с головы шлем, я судорожно глотнул воздух и наклонился вперед, опершись руками о колени. Грудь моя тяжело вздымалась. Я выронил шлем на тротуар.

Удары у меня в груди замедлились. Я вытер с лица пот и посмотрел на школу. Детей по-прежнему не было. Надев очки с зеркальными стеклами, я достал из внутреннего кармана кожаной куртки пачку курева.

Огонек зажигалки был в дюйме от кончика сигареты, когда голос, тихий, совсем близко, произнес:

– Эндель?

Вздрогнув, я обернулся. Там стояла Цзиань, меньше чем в двух метрах, на лице неуверенная улыбка. Цзиань, в потертых джинсах и простой зеленой блузке, как всегда изящная, что давалось ей без каких-либо трудов. Прекрасная как всегда, никакой косметики, одинокая маленькая родинка под левым глазом на безупречной коже.

– О... – пробормотал я с сигаретой во рту. – Привет!

Склонив голову набок, Цзиань подняла брови.

– Ты как всегда лаконичен, Эндель. Что ты здесь делаешь?

– Ну... – Сняв очки, я поморщился от яркого света. Я поймал себя на том, что заливаюсь краской. – Просто решил покурить.

– Вид у тебя ужасный.

– Спасибо.

Цзиань позволила улыбке тронуть глаза.

– А запах еще хуже – как у спортивных носков, вымоченных в бурбоне.

Не удержавшись, я улыбнулся.

Цзиань посмотрела на мой глиммер-мопед, затем на школу, где из дверей наконец показались группы детей в красно-белой форме.

– Этот мопед я уже видела, здесь, в тени у ограды.

Ничего не ответив, я убрал зажигалку в карман, а сигарету в пачку.

Цзиань посмотрела мне в глаза.

– Так, значит, Эндель, это был ты? А я думала, какой-то извращенец, карауливший детей.

Я откашлялся, однако мой голос все равно прозвучал хрипло:

– Я... я просто хотел увидеть Кайли.

Цзиань медленно кивнула, и что-то в ней переменилось. У нее зажглись глаза.

– Знаешь, ты мог бы просто позвонить мне. Ты можешь видеться с ними в любое время.

– Цзиань... – пробормотал я, и это слово прозвучало как капитуляция. – Я жестокий человек. Тебе это известно.

Она на мгновение сдвинула брови.

– Кайли по тебе скучает. Вейчи по тебе скучает. – Она собралась с духом. – Я по тебе скучаю.

Когда Цзиань сказала «Вейчи», у меня в голове что-то дернулось.

– Вейчи? Это твоя новая дочь?

Она чуть склонила голову набок.

– Что ты имеешь в виду?

Я недоуменно уставился на нее. Я что-то упускал. Призрачное воспоминание, мелькнувшее на задворках моего пробуждающегося рассудка. Как будто я вошел в комнату с какой-то определенной целью, а теперь стоял посреди, не понимая, какого черта я здесь делаю.

– А ты что имеешь в виду? – ответил я.

Цзиань снова окинула меня взглядом с головы до ног, и выражение на ее лице стало таким, какое мне всегда виделось в моих снах: одновременно преисполненное отвращения, шокированное и печальное.

– Эндель, что ты сделал с собой?

Ощущение того, что я что-то упускаю, окрепло, и я тряхнул головой, словно стараясь резким движением освободить какую-то ускользающую мысль. Отступив на шаг назад, я задел ногой свой шлем. Он покатился по полимербетону, медленно вращаясь на месте, а мы с Цзиань продолжали смотреть друг на друга.

Наконец она моргнула, очень медленно, сомкнув веки на две бесконечно долгих секунды, а когда снова открыла глаза, ее лицо смягчилось. Она протянула руку.

– Эндель, она...

Но мой слух заполнился треском статического электричества, белым шумом, вгрызающимся в мои органы чувств. Я мог думать только о Цзиань, лежащей на буром деревянном полу нашей квартиры, рассеченная бровь кровоточит. Я подобрал с земли свой шлем и нахлобучил его на голову, снова и снова извиняясь.

Вскочив на мопед, я завел двигатель. Схватив меня за рукав куртки, Цзиань что-то крикнула, во весь голос, но ее слова унес ветер.

Я дал полный газ.

6

Я приехал прямиком к бару «Багровая улица» на набережной. Я попросил у бармена, которого все звали Мексиканцем Падди, бутылку; тот выполнил мою просьбу и продолжил вытирать белым полотенцем высокие стаканы для коктейлей. Падди был тощий китаец из Гонконга, говорящий на кантонском диалекте. Никто понятия не имел, как он заслужил свое прозвище.

Глядя на бой на экране в углу, я неторопливо разбирался с бутылкой. Опьянение жаждало накатиться на меня стремительно, однако сам я этого пока что не хотел. Я хотел запомнить Цзиань, стоящую у ограды в сгущающихся сумерках, улыбающуюся так, будто предательства и жестокости четырех лет не было и в помине. Я приказал булавке памяти воспроизвести ожидание у школы. Закрыв глаза, я смотрел со своего ракурса на события последнего часа – идеальная трехмерная запись, сделанная наноустройствами, подключенными к зрительному нерву, которые оцифровали картинку и сохранили ее в булавке памяти. Я прокрутил кадры школы в сумерках, то, как я стаскивал с головы шлем, наш разговор с Цзиань до того самого мгновения, как она смущенно улыбнулась мне. И приказал импланту остановить изображение.

Откинувшись на спинку стула, я закрыл глаза, уставившись на это изображение. Цзиань была в точности такой, какой я ее помнил. Едва заметный намек на новые морщинки под глазами, когда она улыбнулась, но и только, – течение времени обошло ее стороной. Я вздохнул. Цзиань: независимая, практичная дочь предпринимателя из Шанхая. Я до сих пор прекрасно помнил, без какой-либо искусственной помощи, как она выглядела, когда мы впервые встретились в баре в Городе Грез. Цзиань стояла рядом со мной в выцветших джинсах и высоких сапожках. Она заказала светлое пиво; я спросил, она пришла сюда посмотреть на бой? Цзиань сказала, что пришла потанцевать, и, смерив меня взглядом, с искрящимися весельем глазами спросила, не желаю ли я присоединиться к ней. Отдав свой билет первому попавшемуся на глаза пьянчуге, я предложил ей руку.

Такая прекрасная и умная, и такая чертовски хорошая. Глядя на нее, я просто не мог понять, почему эта женщина, у ног которой лежит весь мир, связалась с иммигрантом, уличным бандитом. Однако произошло именно это. Цзиань называла меня своим австралийским ковбоем, я называл ее своей китайской принцессой, и нам не было никакого дела до того, что думали о нас окружающие.

Это я помнил. Я не мог вспомнить, были ли мы счастливы, однако где-то в глубине души чувствовал, что были. Я не мог вспомнить, как долго продолжалось это счастье, а когда пытался вывести историю наших отношений на сетчатку, находил только крики и гневное молчание. Крики со стороны Цзиань, молчание с моей стороны. Одни и те же склоки, снова и снова, вариации на тему моего образа жизни или ее карьеры.

Когда я открыл глаза, образ Цзиань остался, висящий шагах в трех, видимый только мне и мне одному. Я оставил его на сетчатке. В конце концов, наверное, я забуду все остальное, за исключением этого краткого воспоминания; его я хотел сохранить.

Выкурив пачку «Двойного счастья», я болтал ни о чем с Мексиканцем Падди, пытаясь с помощью грога вернуть жизнь в свою омертвевшую грудь.

В какой-то момент дисплей на сетчатке глаза вспыхнул экстренной новостью, которая, как решил мой имплант, должна была меня заинтересовать. Закрыв глаза, я просмотрел сюжет про какие-то бандитские разборки. Жертва показалась мне знакомой: невысокий тип с пышной копной темно-русых волос, скорее всего, ненастоящих. Сознательно глупая подпись внизу поля зрения сообщила: «Обнаружен мертвым с пулевым отверстием в голове, дверь в квартиру выломана, полиция подозревает, что совершено преступление», красным светящимся голографическим шрифтом. Глядя на фото этого человека, я ощутил гложущее чувство «уже виденного» – в новостях говорилось, что это инженер в области нанотехнологий из компании «Бао-сталь».

Я тряхнул головой. Это ощущение накатывалось на меня постоянно. Я встречал человека, чье лицо казалось мне поразительно знакомым, но когда кивал ему и здоровался, он представлялся, называя имя, которое я никогда прежде не слышал. Порой у меня возникало чувство, будто я объект какой-то шутки, в которой участвует весь мир. В другие моменты – обыкновенно когда я пил, – я впадал в метафизику и гадал, может ли человеческий мозг предсказывать будущее, мельком увиденное во сне. Быть может, все это мы уже прожили раньше; «вечное возвращение»^[20], как сказал тот тип. Затем меня охватывал безотчетный страх, по крайней мере на какое-то мгновение, мне начинало казаться, будто у меня есть дар предвидения, как в тех научно-фантастических книжках, которые читала Цзиань.

Однако в конце концов я просто мысленно усмехался. Наиболее вероятное объяснение заключалось в том, что я уже видел нечто подобное раньше, а мой замаринованный в бухле рассудок уже не мог находить разницу.

Вот какая последовательность мыслей пробежала у меня в голове, пока я смотрел сюжет об убитом белом типе. Покачав головой, я отключил поток и, мысленно усмехнувшись, налил себе еще виски.

Я пил до тех пор, пока картинка не потускнела и вечер не расплылся в «Великую пьянку», пока я не впал в пьяный транс, в котором, сидя в этом баре конкретно в этот момент времени, я мог находиться в любом заведении города, в любое время. В котором так много лет, так много дней могли запросто меняться друг с другом, а пьяный оставался тем же самым, перетекая из одного ощущения в другое. Моя жизнь разделилась на три состояния: состояние сна, трезвое состояние и пьянство, и пьянство доминировало уже так долго, что я гадал, не является ли именно оно реальностью, а сон и солнечный свет превратились в иллюзию.

Через... ну, я не могу точно сказать, сколько прошло времени, но в конце концов я выключил образ Цзиань на сетчатке. Застывшее изображение оставалось теплым и добрым, однако по мере того, как вечер затягивался, меня начинало от него тошнить. Я больше не хотел, чтобы Цзиань смотрела на меня своим готовым простить взглядом. Если смотреть в эти глаза слишком долго, можно было просто забыть истинную сущность моей натуры.

И вот настало время заняться тем, что получалось у меня хорошо.

Заведение скакало. Громкая музыка, разговоры, переходящие на крик, в воздухе плотное облако человеческих испарений. Жизнь бурлила вокруг меня, а я пил – черный островок в океане человеческих взаимоотношений.

Кто-то толкнул меня в спину.

Я отпил глоток виски.

Меня снова ударили, уже сильнее.

Я обернулся. Высокий китаец, крупные белые зубы, блестящая шелковая пестрая рубашка. Вместе с ним женщина, зубы такие же белоснежные.

– У тебя все в порядке, приятель? – спросил я.

Китаец посмотрел на меня сверху вниз.

– (Ты это мне говоришь, иностранец?)

– Похоже на то.

– (У нас какие-то проблемы?)

– Надеюсь на это.

Прищурившись, женщина подняла взгляд на своего спутника. Его улыбка на мгновение поблекла, затем зажглась снова, яркая, лишенная веселья. Китаец открыл рот, собираясь сказать еще что-нибудь, но ничего не придумал. Все те, кто не привык драться, такие: после того как нахлынет адреналин, они неспособны одновременно решать разные задачи.

Смерив китайца взглядом, я посмотрел на его спутницу.

– Сколько он берет? – спросил я у нее.

– (Что?) – не поняла та.

– Сколько? – ткнул большим пальцем в китайца я.

– (За что?)

– Он ведь торгует собой, так?

Женщина недоуменно молчала.

Я указал на шелковую рубашку.

– (Следи за своим языком!) – гневно произнес мужчина, выпячивая грудь.

– Смелый выбор фасона, – продолжал я. – Просто посмотрел на себя и подумал: «Я жиголо. У меня именно тот вид, что нужно».

– (Заткнись, пьяный хам! – прошипел китаец. – Ты на стуле-то едва сидишь!)

– Верно. Но ты не беспокойся, приятель: я блевану на тебя, и никто не заметит.

Женщина улыбнулась было, но тотчас же постаралась вытянуть свои губы в строгую линию.

Побагровев, мужчина стиснул кулаки. Я ждал. Музыка оглушительно гремела. Посетители кричали бармену, делая заказы. А тип в шелковой рубашке – ну, он нанес удар. Голова у меня дернулась вбок, накатилась боль и так же быстро отступила. Я развернулся к китайцу лицом, и тут это случилось – по его глазам стало понятно, что до него наконец дошло.

– Ой... – пробормотал он.

– Спасибо, – сказал я.

Схватив его за руку, я выкрутил ее и ударил по ней сверху другой своей рукой. Хрустнул локоть, китаец закричал. Женщина закричала. Я торжествующе выдохнул, чувствуя огонь в глазах, в зубах и в груди.

Я отпустил китайца, и тот упал на грязный пол, корчась от боли, а толпа вокруг нас расступилась. Все поспешили отойти подальше, и в освободившемся пространстве возник непрошеный образ: Цзиань, руки протянуты мне вслед, а я разворачиваюсь и запрыгиваю на глиммер-мопед. Она что-то кричит, в голосе отчаяние...

Стиснув зубы, я резко развернулся, перепрыгнул через барную стойку и вырвал бутылку у Падди из руки. Выпучив глаза, тот смотрел, как я раскрыл рот и вылил в него содержимое бутылки, не обращая внимания на то, что пью, огонь обжигал мне грудь, и мне требовалось его загасить, убить навсегда.

Люди кричали. Кто-то попытался меня схватить.

Ну, и после этого все понеслось вниз по склону.

Мексиканец Падди и два вышибалы попытались меня удержать, но я уже почувствовал вкус крови, разбивая лица и ломая грудные клетки всем, кто оказывался в пределах досягаемости. Меня ударили по спине бильярдным кием, а когда я обернулся к человеку, который это сделал, тот просто отбросил сломанный кий и убежал. Я ревел, жаждая продолжения. Однако никто не собирался мне его давать. Никто не желал удовлетворить мои потребности. Заведение опустело, и я остался один, если не считать шума. Шум, заполнивший мое сознание подобно летней грозе, никуда не уходил, просто не уходил – и всё.

Вангаратта Нгуен прибыл одновременно с полицейскими. К этому моменту я сидел на одном из уцелевших столиков, тщетно стараясь вытащить окровавленными пальцами сигарету из пачки. Дальше после этого все смешалось.

Я мог бы прокрутить события этого вечера с булавки памяти, посмотреть, как я себя вел. Однако я уже давно не оглядывался на пьянство. Ненависть к самому себе, которую испытывает алкоголик, достаточно сильна и без постоянных повторов, блин.

Так что, скорее всего – но точно сказать не могу, – Вангаратта откупился от Мексиканца Падди и полицейских, как обычно. Но все-таки заключительный момент я помню: Вангаратта запихивает меня лицом вниз на заднее сиденье своей машины и говорит: «Дальше так продолжаться не может, Эндшпиль. Даже у тебя есть свои пределы».

– Я знаю, – пробормотал я. – Знаю, но просто не могу остановиться.

Однако Вангаратта меня не слышал. К этому моменту он уже сидел спереди и вез меня домой, а мое лицо было вжато в кожаную обивку сиденья, заглушавшую мои слова.

Мне снилось:

– Да, мы переспали, и что с того?

Вздрогнув, я оборачиваюсь, и это она, Цзиань, стоит, скрестив руки на груди, волосы забраны назад, на лице ни тени обычной улыбки.

Я поднимаюсь на ноги, сигарета болтается на нижней губе, и тихо спрашиваю:

– Ты о чем?

Лицо Цзиань остается бесстрастным.

– Это случилось на вечеринке, я слишком много выпила. Он был очень настойчив, я не виделась с тобой уже две недели, и это произошло. Это просто... это просто... – Умолкнув, она подносит руку ко лбу.

Мы в нашей крохотной квартире на Руа да Гамбонья. Темная, но уютная квартира с полами из настоящего дерева и причудливыми выцветшими красными обоями с золотыми силуэтами танцовщиц, исполняющих танец живота. Мои ноздри наполняет аромат благовоний, которые Цзиянь жгла по вечерам.

Аромат рассеивается, и я повторяю, уже громче:

– Ты о чем, твою мать?

– Не строй из себя крутого! – говорит Цзиань, расплетая руки.

– ТЫ О ЧЕМ, ТВОЮ МАТЬ? – шагнув вперед, ору я.

Цзиань отступает на шаг назад. В ее глазах сверкает страх.

– Не угрожай мне, Эндель!

Я надвигаюсь на нее, стиснув кулаки.

7

Через несколько дней – а может быть, прошел месяц, полной уверенности быть не может, – я сидел вместе с Вангараттой и его женщиной, Четырехрукой Ха, в «Максуини», ирландской пивной в «Венеции». Фальшивая ирландская пивная в гостинице, построенной на земле, отвоеванной у моря, по образу и подобию давным-давно снесенного казино в Лас-Вегасе, которое, в свою очередь, было вдохновлено одним европейским городом, уже скрывшимся под водой. Иллюзия, построенная на мечте, построенной на стершемся воспоминании. Возможно, именно поэтому я время от времени прихожу сюда.

Обыкновенно я могу забыть всё. Пьянство, препараты мистера Лонга и эпидемия потери памяти, охватившая в настоящее время весь мир, означают то, что я, как правило, живу на тонкой грани настоящего. Однако последние несколько дней я постоянно возвращался к лицу Цзиань, к тому, какое выражение было на нем, когда она говорила со мной. Я неоднократно пересматривал эту запись, для полной уверенности, чтобы напомнить себе. Цзиань не злилась, не была напугана, по крайней мере сначала. А когда она кричала мне вдогонку, а я уезжал на глиммер-мопеде, – звук был неразборчив, – она сказала... что-то. Что-то такое, что вечно висело на границе моего сознания, где-то глубоко в голове, упорно не желая раскрыть свою тайну.

Всякий раз, когда я вспоминал крик Цзиань, у меня щемило в груди. Что-то было не так, и мне нужно было поговорить, выяснить, что происходит. Вангаратта и Ха были единственными, с кем я общался в последнее время. Время от времени они приглашали меня к себе домой на ужин; мы пили рисовое виски и играли в классические видеоигры на экране во всю стену, со смехом и криками мчась на маленьких машинах по психоделической трассе и стреляя друг в друга черепаховыми панцирями.

Четырехрукая работала в службе развлечений гостиницы «Гранд-Лиссабон». Шесть вечеров в неделю плюс субботнее утро она жонглировала сверкающими ножами, кирпичами, горшками с цветами и горящими факелами, а в это время вокруг на сцене крутились акробаты. Потрясающая демонстрация тонкой моторики, на которую не обращали абсолютно никакого внимания игроки в «пай-гоу»^[21], заполнившие просторный игорный зал. Ха коротко остригала волосы, чтобы они случайно не зацепились за предметы, которыми она жонглировала. Она была слишком хороша для такой дерьмовой работы. Ха много сквернословила. Мне она нравилась.

Вангаратта и Четырехрукая сидели напротив в темно-зеленых креслах, поглощая пиво пинтами за столиком из темного фальшдерева, девственно чистым, как и весь зал. Покрутив в руках большой стакан пива, я сказал:

– Тут что-то не так, ребята. Мои воспоминания – они... они все смешались. Теперь я уже больше не могу разобрать, где сон, а где реальность.

Мельком бросив взгляд на Вангаратту, Ха снова посмотрела на меня. Обыкновенно говорила в основном она. В отличие от Вангаратты, Ха родилась и выросла во Вьетнаме, и тем не менее английским она владела практически безукоризненно.

– Тебя это уже давно беспокоит, Эндель, – сказала она.

– Точно.

– Я полагала, ты собираешься к кому-нибудь обратиться по этому поводу.

– Да, я подумывал об этом.

– Когда мы в прошлый раз встречались здесь, ты сказал, что уже принял решение.

– В прошлый раз?

– Долбаный пьянчуга! – Ха подняла брови. – Прекрати высасывать кварту виски за завтраком – и ты увидишь, что все проблемы с памятью исчезли словно по волшебству.

– Что ты имела в виду – в прошлый раз?

– Три недели назад. Ты не помнишь?

Я покачал головой.

– Вот о чем я говорю. – Осушив стакан, я вытер губы тыльной стороной ладони и сказал: – Вангаратта, ты никогда не задумываешься о том, что делают с твоей булавкой памяти, когда ее у тебя извлекают?

– Если честно, нет, – пожал плечами он.

– Разумеется, мы задумываемся, – сказала Ха. – Но мы иногда сверяем наши линии времени, и они всегда совпадают.

– Правда?

Ха отпила глоток пива.

– Да.

– Ха, а ты сама когда-нибудь отдавала свою булавку?

– Нет, – нахмурилась она. – Разумеется, не отдавала.

– По крайней мере, ты этого не помнишь.

– Ни у кого нет причин просить об этом, а у меня нет причин соглашаться.

– Причины появились бы, если бы потребовалось, чтобы ты обеспечила алиби Вангаратте. Чтобы ваши воспоминания были синхронизированы, на тот случай, если полиция захочет проверить какой-нибудь определенный временно́й отрезок. Что-нибудь такое, что будет выглядеть разумно. Что-нибудь такое, на что ты согласилась бы.

– Но меня никогда ни о чем... – Ха осеклась. – Понимаю. Да, я понимаю, что ты хочешь сказать.

– Мне нужно обратиться к кому-нибудь, – продолжал я, – чтобы выяснить, какие мои воспоминания были подправлены. Выяснить... – Обнаружив, что стакан у меня пустой, я подал знак бармену. Тот кивнул.

– Выяснить что, Эндель? – спросила Ха. Что-то в ее взгляде подсказало мне, что ответ ей уже известен.

– Я хочу выяснить, что случилось у нас с Цзиань. Что пошло не так.

– Я повторю тебе то же самое, что говорила в прошлый раз, когда мы сидели здесь, – покачала головой Ха. – Это плохие воспоминания, Эндель. Незачем их ворошить.

– Я не могу остановиться. У меня в голове происходит что-то... что-то неотвратимое.

– Вот как? – откинулась назад Ха. – На мой взгляд, единственное неотвратимое – это подпитанная виски ракета самоуничтожения, на которой ты несешься в небо. Неотвратимость земного притяжения.

Я вопросительно поднял брови.

– Земное притяжение и мнения окружающих. Например, дешевой жонглерки, читающей мне лекции о том, как правильно распорядиться собственной жизнью.

Легкая улыбка тронула уголки ее губ.

– Да. Три великие определенности нашей жизни: сила притяжения, мнения окружающих и то, как ты, пошатываясь, вваливаешься к нам домой в воскресенье на обед, воняя прокисшим пивом и трехдневным по́том.

Мы все дружно рассмеялись.

– Ты точно не австралийка? – спросил я. – Говоришь ты как вылитая уроженка Австралии.

– У меня легко получается говорить разные гадости, если ты это имел в виду.

Улыбнувшись, мы снова принялись за пиво.

По мере того, как пустели наши стаканы, наши улыбки гасли.

– Цзиань была моей подругой, – посмотрев на меня, сказала Ха. – Мне тоже ее не хватает. Но посмотри на то, какой образ жизни ты ведешь. В этом мире ты не можешь завести детей. – Она накрыла руку Вангаратты своей. – Мы с Дэвидом говорили об этом. Если нам когда-нибудь удастся завести детей... – Она понизила голос. – Если у нас когда-нибудь будут дети, Эндель, мы уедем отсюда. Этот город – он просто затягивает тебя в свою черную бездонную пасть, не оставляя ничего.

Я забыл о том, что настоящее имя Вангаратты^[22] – Дэвид, поэтому какое-то мгновение недоумевал, о ком говорит Ха. Однако то, что она сказала насчет города, была правда.

После этого мы говорили ни о чем; никто не хотел бередить старые раны. Наконец Вангаратта и Ха поднялись из-за стола, сказав, что им пора. После того как они ушли, я выпил несколько пинт пива, закусывая хрустящими куриными крылышками из сои, макая их в острый соус. Посетители приходили и уходили, в основном туристы из материкового Китая, изредка состоятельные европейцы. Я с некоторым любопытством разглядывал евров, после чего возвращался к своим мыслям. В настоящее время эта порода людей была вымирающей. Еще один сон наяву в Макао.

Я вздохнул. Мне нужно было убедиться насчет Цзиань. Нужно было встретиться с тем человеком, встречаться с которым такому типу, как я, было никак нельзя.

8

Вычеркивательница оказалась моложе, чем я ожидал, лет тридцать пять, не больше. Смуглая, вероятно, из Южной Европы, она была в голубом шелковом ципао^[23], распущенные черные волнистые волосы ниспадали до плеч. Имя «Вычерк. Алетия Милас» светилось мягким зеленым голографическим шрифтом на черной лакированной табличке на письменном столе из темного дерева. Посреди стола сияла в тусклом свете резная пепельница, тоже деревянная. Настоящее дерево, вероятно, плоды прибыльной профессии. На двух из четырех стен висели большие гибкие экраны, их черные рамки оставались пустыми.

Сами стены были завешены картинами, многими рядами черно-белых изображений. Простые картинки: стиснутый кулак, черный на белом; большие полные губы, белые на черном; клевер с четырьмя лепестками, пронзенный крестом; револьвер; латинская буква «S»; черный Будда на белом фоне; белый слон на черном фоне; черная танцовщица, исполняющая танец живота, на белом фоне; игральная карта, туз пик; высокая шляпа-цилиндр; прописная буква «С» со строчной «с» внутри; оптическая иллюзия Эшера^[24], изображающая человека, поднимающегося вверх и вверх по бесконечной замкнутой лестнице – и так далее, заполняя стены от пола до потолка. Единственными вариациями среди рядов картинок были гибкие экраны, а позади Вычеркивательницы – голографический пейзаж: буколическая пастораль, много зелени, дует мягкий ветерок, неспешно плывут белые облака, бесшумно шелестит листва.

Откинувшись на спинку черного эргономичного кресла, Алетия Милас сплела пальцы.

Я постоял, оценивая ее.

– Вы ожидали увидеть какого-нибудь китайца? – спросила Вычеркивательница, по-видимому, прочитав мои мысли.

– Я хочу сказать... – начал было я, затем пожал плечами, признаваясь без слов: «Да».

– Греческая цивилизация также славится своими познаниями в области памяти.

– Неужели?

Женщина покачала головой и на мгновение закрыла глаза, скрывая свое раздражение.

Стряхнув ощущение уже виденного, я сказал:

– В любом случае, здравствуйте, госпожа Вычеркивательница.

– Зовите меня просто Алетией.

– Ну а я Эндель. Эндель Эббингхаус.

Она еще какое-то время молча смотрела на меня, подняв одну густую черную бровь, словно веселясь какой-то шутке, которую я не понял. Затем бровь приняла положение «вольно», и Алетия сказала:

– Эндель Эббингхаус – это ведь голландское имя, правильно?

– Нет.

– Тогда мексиканское?

– Мексиканское? – Я прищурился. Определенно не понимая шутку.

– Немецкое?

– Я австралиец, – кивнул я, – но вы правы: имя немецкое.

Алетия указала на стул напротив. Я сел.

Только я начал говорить, она подняла руку и сказала:

– Дайте-ка я сама догадаюсь. Вас донимают одни и те же повторяющиеся сны, но вы уже не можете точно сказать, видения это или реальность. Вы начинаете беспокоиться, что, возможно, ваш улиточный имплант подцепил вирус памяти. Вы заново пересматриваете события своей жизни, вспоминая прошлое, однако они кажутся вам ненастоящими, словно из чьей-то чужой жизни. Иногда вы оказываетесь в баре или ресторане и не можете сказать, как вы сюда попали, или стоите на улице в растерянности, не зная, какой сегодня день и куда вы направляетесь. Вам кажется, будто вы уже всё видели, будто то же самое происходило с вами час, день, месяц назад. – Алетия склонила голову набок. – В кармане вашей куртки зеленый стеклянный флакон. В этом флаконе жидкость, которую вы добавляете в алкоголь, по несколько капель. Вы делаете это регулярно, по требованию своего работодателя, которого вы отказываетесь назвать, в профессии, которую вы отказываетесь обсуждать. – Она вопросительно подняла брови. – Правильно?

Я заерзал на стуле.

– Какого хрена?

– Это вы мне скажите, Эндель.

Стиснув зубы, я снова заерзал.

– Бред какой-то! Что здесь происходит?

Вычеркивательница выдвинула ящик стола и достала оттуда изящный нефритовый портсигар. Открыв его, она вытащила тонкую белую сигарету и посмотрела на меня.

– Я не умею читать чужие мысли, мистер Эббингхаус; просто у меня хорошая память. – Она зажгла сигарету нефритовой зажигалкой в тон портсигару и затянулась, на мгновение закрыв глаза. Медленно выпустив дым носом, Алетия повторила: – Просто хорошая память. Однако наш мир стал таким, что сейчас хорошую память можно ошибочно принять за магию.

При виде того, что она курит, мне тоже захотелось, и я закурил «Двойное счастье». Напряжение в подбородке несколько ослабло, после того как я сделал глубокую затяжку.

– Мне нужно что-то более конкретное, чем ваше слово, госпожа Вычеркивательница.

– И вы получите кое-что гораздо лучше моего слова, но сначала я должна попросить вашу булавку памяти, – сказала Алетия, протягивая руку.

– Зачем?

– Потому что вы хотите, чтобы я ее изучила.

– Вздор! – помолчав, сказал я. – Если я бывал здесь раньше, как вы утверждаете, вы уже сняли копию.

Постучав зажигалкой по столу, Вычеркивательница смерила меня взглядом.

– Вы правы. Тем не менее мне нужно, чтобы вы мне ее дали, в качестве меры предосторожности. Я оставлю ее здесь, прямо на виду. Полагаю, вы понимаете, почему.

Да, я понял. Я нажал пальцем на холодную сталь улиточного импланта, пробормотав ключевую фразу. Головка булавки вылезла на несколько миллиметров, и я подцепил ее ногтями.

Алетия указала взглядом на гибкий экран справа от меня.

– А теперь смотрите, – сказала она, после чего обратилась к экрану. – Вывести визуальное изображение моей последней встречи с Энделем Эббингхаусом. Воспроизвести с самого начала.

Пустота в рамке на мгновение вспыхнула золотистым сиянием, после чего появилось трехмерное изображение, заснятое в этом самом кабинете. Я увидел самого себя, заходящего сюда.

Вычеркивательница откидывается на спинку черного эргономичного кресла, ее пальцы сплетены. Ракурс нанокамеры подчеркивает изгиб ее груди под зеленым шелком ципао.

Я вижу, как я говорю:

– Вы Вычеркивательница?

– Да, – кивает она. – Зовите меня Алетия.

– Ну а я Эндель. Эндель Эббингхаус.

Она поднимает одну густую черную бровь и говорит:

– Эндель Эббингхаус – это ведь голландское имя, правильно?

– Нет.

– Тогда мексиканское?

– Мексиканское? – Я прищуриваюсь. – Нет.

– Я пошутила, – улыбается она. – Разумеется, имя немецкое.

– Да, имя немецкое, – медленно киваю я.

Алетия указывает на стул напротив. Я сажусь.

– Стоп! – Изображение застыло, и Алетия посмотрела на меня. – Вам это не показалось знакомым?

– Это тот разговор, который состоялся у нас только что. Ничего не понимаю.

– Нет, – покачала головой она. – Обратите внимание на то, что на мне надето.

Ее элегантное ципао от горла до щиколоток было из голубого шелка с серебристой отделкой, переливающегося в неярком свете. Я перевел взгляд на изображение, застывшее, повисшее в воздухе. На нем платье было зеленым.

– Какой-то фокус, – пробормотал я.

– Эта запись была сделана три недели назад. Вы пришли сюда, мистер Эббингхаус, и рассказали мне всё.

Я выпустил густое облачко табачного дыма. Какое-то устройство в потолке бесшумно всасывало лениво извивающиеся струйки, оставляя воздух чистым и свежим.

– Всё?

– Ну, не совсем всё. Но я провела диагностику скана булавки памяти, за что вы мне заплатили. Я увидела несколько весьма неприятных инцидентов, которые могли быть реальностью, а могли и не быть. Кое-что вы рассказали мне сами. Вам пришлось это сделать, для того чтобы у меня появились какие-то отправные точки, чтобы ориентироваться в вашей линии памяти.

– Я бы ни за что этого не сделал.

– С юридической точки зрения наша встреча была конфиденциальной. – Затянувшись, Алетия выпустила ленивое облачко дыма и продолжала: – Но, разумеется, вы не из тех, кого заботят юридические формальности. Я могу прямо сейчас вывести запись нашего разговора, если хотите, чтобы вы сами во всем удостоверились.

– Нет, – покачал головой я. Чувствуя, как в подсознании нарастает новое напряжение. Эта женщина представляет опасность. Она уже побывала у меня в голове, и вот теперь я, возможно, собираюсь пустить ее туда вторично. А там много такого, что не должно увидеть свет дня. – Нет. Расскажите мне еще раз. Я хочу понять, что со мной происходит. Мне нужно знать, где реальность.

9

Вычеркивательница Алетия Милас вздохнула.

– В моем ремесле мне постоянно приходится повторять одно и то же.

– А мне в моем ремесле постоянно приходится ломать людям коленные чашечки. В каждом роде занятий есть свои неприятные обязанности.

Алетия молча посмотрела на меня, стараясь сохранить свой профессиональный лоск. Сперва ей удавалось меня обмануть, однако теперь я явственно видел ее страх: напряжение в плечах, то, как она слишком часто моргала, словно какой-то инстинктивный спусковой механизм у нее в сознании пытался отменить ситуацию, в которой она оказалась по моей милости.

Одной рукой расправив платье на коленях, Алетия уселась поудобнее.

– Факты таковы: у девяноста процентов населения органическая память практически полностью атрофировалась. В настоящее время естественная память – это жалкие разрозненные обрывки, в основном то, что мы называем «картинами прошлого» из детства и юности – зачаточные ощущения, которые мы помним, как бы слабо ни работала наша память. Однако в общем естественная долговременная память постепенно исчезает. – Она ткнула в мою сторону сигаретой. – Полагаю, вы знакомы с теориями насчет того, почему это происходит?

– Я где-то читал, все дело в генной инженерии, отравляющей пищевую цепочку.

– Ну, это самая глупая теория, но вы правы.

Я стиснул челюсти.

– Другая заключается в том, – продолжала Алетия, – что какой-то вирус заразил нанотехнологии, заключенные в улиточном импланте и зрительном нерве, одним из последствий чего явилось ослабление функций памяти. Это весьма популярная теория, однако она ошибочна.

На мой взгляд, все дело вот в чем: пристрастие к открытому каналу изменило головной мозг. Человеческий мозг – это очень мощный инструмент, однако он легко поддается внешнему влиянию. Наши нервные пути обладают способностью приспосабливаться; они изменяются по мере того, как изменяется мир вокруг нас: в ответ на психологические травмы, на изменения в языке, в окружающей среде, а также с внедрением новых технологий в повседневную жизнь.

Величайшей технологической революцией последних тридцати лет явился улиточный глиф-имплант. Он открывает нам доступ к открытому каналу, передает и принимает информацию прямиком из головы, каждую минуту нашего бодрствования. По иронии судьбы, это оказало огромное воздействие на ту часть человеческого мозга, которая не менялась тысячелетиями, – на то, что досталось нам в наследство от неандертальцев. Этот древнейший участок мозга, как основной инстинкт самосохранения, настроен на поиск новой информации. Но если раньше он использовался для поиска еды, поиска укрытия и наблюдения за изменениями погоды, теперь он охотится в открытом канале. Он дает человеку-пользователю выброс дофамина с каждым новым фрагментом бесполезной информации, с каждым новым подключением к социальным сетям, с каждым предупреждением, поступающим на дисплей на сетчатке глаза. Практически все население в буквальном смысле превратилось в наркоманов, но только зависимость эта от естественного наркотика.

Новые технологии перекроили сеть нервных путей. Человеку требуется десять минут, чтобы закодировать воспоминания. Всего десять минут они прыгают где-то на задворках сознания, прежде чем сохраниться в памяти. Проблема в том, что человеческий мозг больше не способен удерживать какую-то одну мысль в течение десяти минут; для нас удержать ее всего одну минуту – уже большая проблема. Поэтому коллапс памяти происходит на самом базовом уровне – при кодировании информации. У нас плохая память не потому, что у нас проблемы с хранением и извлечением наших впечатлений, а потому, что они просто не абсорбируются в память.

Я позволил ей выговориться, но, на мой взгляд, она так и не сказала ничего существенного.

– На все это мне глубоко наплевать. Булавки памяти решили все проблемы.

– Ах да, булавка памяти, – покачав головой, сказала Алетия. Загасив окурок, она зажгла новую сигарету, на мгновение задержав взгляд на застывшем изображении нас с ней на гибком экране. – Большинство людей считают булавки памяти нашим спасением. Искусственная запись и копирование, дающие всем и каждому способность фотографической памяти. Однако я смотрю на это иначе. – Алетия взяла со стола мою булавку. – Это последний гвоздь в гроб памяти. Булавка памяти обеспечивает то, что участки головного мозга, необходимые для формирования воспоминаний, больше не нужны. Неиспользуемые, они атрофируются. Исторически ослабление памяти, по каким бы то ни было причинам, происходило постепенно. Десятилетие за десятилетием внимательность и способность запоминать медленно сползали вниз по пологому склону. Но затем появились булавки памяти, и произошло падение с обрыва.

– Вы так и не перешли к сути дела, госпожа Вычеркивательница.

– Да, то же самое вы сказали и в прошлый раз.

– Я и тогда был так же прав.

Алетия покрутила мою булавку в свете лампы.

– А суть дела вот в чем: каждый, в чьи руки попадет вот это, может сделать с вашим рассудком все что угодно. Загрузить любые воспоминания, какие только пожелает.

Я пожал плечами, изображая безразличие.

– Это часть моего ремесла.

– Идиот! – просвистела Алетия сквозь стиснутые зубы. – Это не просто какая-то уловка, предназначенная для того, чтобы обводить вокруг пальца полицейских следователей. – Она постучала пальцем себе за ухом, по пустому месту, где должен был бы находиться улиточный имплант. Я удивился: давно мне уже не приходилось встречать неподключенного человека. – Это твоя душа! – продолжала Алетия. – Это всё, чем ты являешься, все твои ощущения от окружающего мира, твои страхи и фобии, дружба и ненависть, ошибки и триумфы. Все, кого ты любил в этой жизни, все, кто был тебе дорог, все фибры твоей натуры – вот что такое память. Это общий итог твоего существования, это всё за исключением тонкой грани настоящего.

Страх исчез, сменившись нескрываемым отвращением.

– И такие, как вы, просто отказываются от этого!

Я молчал, позволяя информации осесть и успокоиться. Алетия была права, и я это знал. Я чувствовал это всякий раз, когда отдавал булавку памяти. Однако в глубине души алкоголик также сознает, что выпивка его убивает. Просто человек слишком труслив, чтобы покончить со всем разом. Я отдавал булавку, поскольку жаждал стирания, жаждал спрятать свое черное сердце, даже от себя самого.

– Булавка хранит только трехлетний промежуток времени, – сказал я. – Так что, по крайней мере, я могу быть уверен, что если мне удалось запомнить что-либо более раннее, это произошло на самом деле, правильно?

– Нет.

– Нет?

– Обыкновенно ложные воспоминания и стирания памяти применяются только по отношению к жертвам психологических травм, в качестве средства помочь им жить дальше. В этом случае все изменения памяти являются законными, прозрачными и документированными. Но уже мне приходилось иметь дело с теми, кто занимается вашим ремеслом, и тут далеко не все так просто. Когда вам загружают ложное воспоминание, в первый раз вы его просматриваете поздно вечером, так?

Я молча кивнул.

– Это делается для того, чтобы человек оценил общий контур своего нового воспоминания. Затем оно уже кодируется в память в процессе быстрого сна, с помощью вставки определенных образов и фраз в сновидения. Этот способ более эффективен, поскольку во сне рассудок может сосредоточить на чем-то внимание дольше, чем в период бодрствования. Так что если это происходит, мистер Эббингхаус, кто может поручиться, что вам в сон не вставляют эпизоды из вашего детства или юности? Троянские воспоминания, спрятанные где-то в другом месте булавки?

– Но... – Я покачал головой. – Детство? Я бы понял. По весу воспоминаний я бы определил, где реальность, а где воображение.

– Нет, – возразила Алетия. – Отличить истинное воспоминание от воображаемого практически невозможно. Ложные воспоминания могут мучить человека, возможно, он даже попытается их отвергнуть, однако с научной точки зрения определить между ними разницу невозможно. Результаты исследований дают однозначный ответ. Помочь может только независимая проверка. Рассказ свидетеля, просмотр потока памяти постороннего человека.

– То есть даже вы не можете определить разницу?

– Нет, если только не окажется каких-либо дефектов загрузки, бросающихся в глаза.

– И я тоже не могу? У себя в голове? – Казалось, у меня под ногами разверзлась земля, открывая бездонную пропасть.

Вычеркивательница вздохнула.

– Послушайте, помните, я говорила про картины прошлого? В них нередко сочетаются мнемонические элементы, подделать которые невозможно. Например, воспоминание запаха во время какого-то конкретного события. Этого никто не может знать. Кроме вас. Но...

Я подождал.

– Но?

Она снова постучала зажигалкой по столу, словно обдумывая, что сказать мне.

– Позвольте рассказать вам одну историю. Я так понимаю, вы знаете Ричарда Хо?

– Вы имеете в виду того типа, которому принадлежит половина казино в Макао? Да, я его знаю.

Алетия кивнула.

– Когда он был совсем маленьким – только-только начинал ходить – няня повезла его в коляске на прогулку на набережную. Разумеется, няня была европейкой, француженкой, если не ошибаюсь. Она возила его гулять очень рано, в пять утра, поскольку спал он отвратительно. В общем, в тот день два парня – няня говорила, они были вьетнамцами, – попытались похитить маленького Ричарда. Один оглушил няню, другой схватил коляску. Няня кричала и дралась, едва не выцарапала глаза одному из нападавших. Они убежали, ребенок остался цел и невредим.

Ричард Хо запомнил это нападение в мельчайших подробностях. Десятилетия спустя воспоминания оставались кристально чистыми: в чем была одета няня, что сказали ей нападавшие, кровь у нее под ногтями, как она плакала и прижимала малыша к себе, багровый рассвет.

Глубоко затянувшись, Алетия поставила локоть на подлокотник кресла.

– В этой истории есть всего одна мелочь: это полная ложь. Много лет спустя, когда Хо уже стал взрослым, няня сама обратилась к нему и вернула платиновое ожерелье, вознаграждение, полученное ею в благодарность от его родителей. Она призналась, что весь ее рассказ от начала до конца был вымыслом. Ей отчаянно были нужны деньги. У нее заболел сын, и она хотела заплатить за нанопрепараты, которые должны были его исцелить. Но, по ее словам, она так и не смогла заставить себя продать ожерелье – таким сильным было чувство вины. Няня сказала, что увидела Хо по си-каналу, рассказывающего эту историю, и поняла, что больше не может держать это в себе.

То есть налицо полный вымысел, который Хо помнил как твердую, словно алмаз, реальность. Он помнил все это так ярко и отчетливо, потому что родители много раз рассказывали ему эту историю в детстве. Он верил в нее, потому что память легко поддается внушению. Задумайтесь над этим, мистер Эббингхаус. Все это случилось до появления булавок памяти, однако какая-то малообразованная эмигрантка из Франции смогла внушить идеальные ложные воспоминания ребенку из одного из самых богатых семейств Азии. Если человеческая память настолько сильно подвержена словесному внушению, только представьте себе, чего можно добиться с помощью потока с видео высокого разрешения и стереозвуком, выведенного на сетчатку.

Я неуютно заерзал.

– Только представьте себе, мистер Эббингхаус, что происходит, когда вы еще больше усугубляете все с помощью препаратов, воздействующих на память. – Алетия протянула руку. – Не хотите передать мне тот стеклянный флакон, который вы постоянно носите с собой?

Похлопав по карманам, я отыскал тот, в который положил флакон, и протянул его Вычеркивательнице. Флакон засиял зеленым светом у нее в руке.

– Этот препарат называется неотебейн, – продолжала Алетия. – Мы, Вычеркиватели, называем его «бичом памяти». Это утонченная версия того, что лет двести назад было известно как опиум. По сути своей, если отбросить то, что это наркотик, к которому вырабатывается стойкое пристрастие, препарат вызывает кратковременную амнезию. Он растворяет даже остаточные фрагменты естественной памяти – краски, звуки, обрывок фразы, возможно, услышанной вами. И теперь у вас в голове больше нет никаких сомнений в том, что загруженные в имплант воспоминания являются настоящими. Это действенный способ обмануть рассудок, помочь новым воспоминаниям укорениться. Тем, кто загружает вам новую линию времени, достаточно лишь засеять ложные воспоминания чем-то таким, что произошло на самом деле. Чтобы они стали более правдоподобными. И в этом случае при сочетании с «бичом памяти» вы не отвергнете свои новые воспоминания, ни сознательно, ни подсознательно.

У меня в груди разрастался страх. Страх относительно глубины моих иллюзий, относительно действий, совершенных мною, того, кого я убил, того, кто я такой на самом деле. Быть может, в действительности я никого не убивал. А может быть, сотня невинных погибла от моей руки. Не было никакого способа выяснить это наверняка.

Я подумал про мистера Лонга, смотрящего прямо сквозь меня своими мертвыми глазами. О, я убивал ради этого мерзавца. Виновный, невиновный, правый, неправый – он приказывал это сделать. А я... я выполнял то, что было мне поручено, ибо я жестокий человек. И это никакая не иллюзия.

Затем я подумал про Цзиань, про то, как она смотрела на меня у кладбища, и какую боль это во мне вызвало. Я вскинул подбородок.

– Вот только здесь, – сказал я, указывая пальцем на сердце, – здесь я каким-то образом пойму, что тут что-то не так.

– Да, мистер Эббингхаус, какое-то время, – вздохнула Алетия. – Мы называем это эмоциональным резонансом. Но даже он затухает. Еще год, от силы два – и вы станете полностью таким, каким вас хотят видеть. Вы станете таким, каким вас запрограммировали, просто инструментом, выполняющим чужую волю. Вы превратитесь в послушную марионетку, лишенную собственной памяти.

После этого я долго сидел молча, курил, тщетно пытаясь понять, насколько серьезны последствия всего этого.

– Значит, никак нельзя выяснить, как глубоко все это проникло? – спросил я наконец.

10

– Очень глубоко, Эндель. – Вычеркивательница подалась вперед. – Позвольте задать вам вот какой вопрос: когда вы вызываете свои воспоминания на сетчатку, каков ваш эмоциональный отклик?

– Что?

– Проблема всех этих ложных воспоминаний в том, что они лишают человека всех настоящих чувств. Искусственные воспоминания имеют только звуковой и зрительный компоненты. С ними не связаны никакие переживания, потому что на самом деле ничего этого не было. Вы чувствуете равнодушие, пустоту, отчужденность, так?

Я пожал плечами, выражая свое согласие.

– А исходящий от вас запах говорит о том, что у вас определенно проблемы с выпивкой.

Я сверкнул на нее глазами.

Не обращая на меня внимания, Алетия продолжала:

– Это обычные симптомы проникающего воздействия на память. Вы прибегаете к наркотикам не ради кайфа как такового, а чтобы вернуть себе способность чувствовать. Среди таких марионеток, как вы, очень высокий процент злоупотребления наркотическими препаратами.

– Но история Ричарда Хо – вы говорите, не было бы никакой разницы, даже если бы у меня была хорошая память? Просто в этом случае уже память сношала бы меня так, как сейчас меня сношает мой... мой хозяин?

– Нет, – возразила Алетия, и у нее зажглись глаза. – Я говорю, что естественная память прекрасна. Я говорю, что она помогает лучше понимать окружающий мир. Она добавляет новый слой значений всякий раз, когда человек что-либо вспоминает. Сканы нанотранса показывают, что каждый раз, когда человек вызывает какое-то воспоминание, оно оказывается новым, создающим новый нейропуть. Интегрированным со всеми неповторимыми ощущениями, испытанными с того момента, более сложным, более живым. Естественная память многомерна, заряжена эмоциями, которые никогда не сможет подделать или скопировать никакая машина. Это означает, что с течением времени воспоминания поют пережитыми нами впечатлениями, нашим взаимодействием с окружающим миром.

Пение меня нисколько не волновало. Меня больше беспокоило то, являюсь ли я безжалостным убийцей.

– Так что же мне делать? – спросил я.

– На самом деле нет действенного способа исправить все повреждения и даже просто определить, что повреждено. Если только... – Алетия умолкла, наморщив лоб.

– Если только...

– Если только не обратиться к более устойчивым видам памяти, которые, возможно, у вас еще сохранились. Осязательная память, сохраняющая ощущения от прикосновений. Это чувство очень устойчиво. Определенные предметы помогут вам установить связь со своим прошлым, если взять их в руку. Другой вид памяти – обоняние; иногда какой-то запах может вызвать целую цепочку воспоминаний. – Она пристально посмотрела мне в лицо. – Ваша жена, которую вы постоянно вспоминаете.

– Да?

– Кажется, ее зовут Цзиань? Когда вы с ней, то, как от нее пахнет, то, как она к вам прикасается... возможно, это могло бы вернуть какие-то...

Мое лицо стало твердым.

– Я не хочу втягивать ее в это.

– Но, Эндель, это может...

– Это никак не должно быть связано с моей семьей, – отчетливо, раздельно произнес я.

Вычеркивательница подняла руку, чуть согнув пальцы.

– Хорошо. – Подумав немного, она сказала: – Все это вы забудете. Я не стану присылать вам поток нашей встречи, это слишком опасно. Для нас обоих. Вместо этого вы прямо сейчас примете одну последнюю каплю «бича памяти», и я дам вам другие воспоминания, о баре неподалеку, под названием «Третий человек». После нашей встречи отправляйтесь туда, выпейте стаканчик. Это укоренит ваши ложные воспоминания в достаточной степени, и через один-два дня они уже будут казаться вам настоящими.

– Отправиться в бар. Выпить. Это я могу.

Алетия прищурилась.

– Также я загружу вам в булавку одну программу – она активируется во время следующего цикла сна. Программа высечет у вас в сознании следующие советы: прекратите принимать неотебейн. Прекратите передавать свою булавку памяти другим людям. Полегче с выпивкой, и начните думать о том, чтобы сменить профессию. Итак, через два-три дня вы уже не вспомните, зачем вам все это нужно, но вы будете знать, что так лучше.

Я кивнул, мысленно рассуждая сам с собой.

– Во время нашей предыдущей встречи вы эту программу не загружали?

Алетия сплела пальцы.

– В прошлый раз я совершила ошибку. Я испробовала программу, предназначенную для пробуждения картин прошлого, для того чтобы помочь вам воскресить ваши воспоминания и, следовательно, лучше понять себя. Вам являлись какие-либо воспоминания?

– Было пару раз.

– Устойчивые?

– Типа того. Нет. Они постоянно менялись.

– Как я и предполагала, – покачала головой Алетия. – К сожалению, манипуляции с памятью, которым вы подверглись, оказались значительно более проникающими, чем я опасалась, и, полагаю, они оказывают влияние даже на ваши наиболее глубоко закодированные эпизодические воспоминания. На самом деле моя новая программа направлена на то, чтобы ограничить это воздействие.

В отчаянии я почесал лоб.

– Она сделает всё как надо?

– Я не знаю, мистер Эббингхаус, честное слово, не знаю. Я могу загрузить желание путешествовать, сменить обстановку. Быть может, это подтолкнет вас бежать отсюда, если вы этого хотите, а?

– Да. – Я выпустил долгий выдох. – Да, я хочу именно этого.

Алетия внимательно следила за мной.

– Почему вы это делаете? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Вы мне щедро платите.

– Нет, – отмахнулся кончиком сигареты от ее ответа я. – Дело не в этом. Тут нечто большее.

– Если я вам скажу, вы это запомните.

– Я не запомню ничего из того, что вы мне сказали, однако вы, тем не менее, прочитали мне эту длинную долбаную лекцию. Итак?

Выставив вперед свой тонкий подбородок, Алетия сказала:

– Я делаю это потому, мистер Эббингхаус, что память является священной. Память – это цивилизация. И моя работа заключается в том, чтобы защищать нашу цивилизацию. Те, на кого вы работаете, стремятся разрушить ее до основания. Разрушить до основания человечество только ради какой-то выгодной сделки. Без памяти мы превратимся в животных, в существа, которые откликаются только на базовые сиюминутные потребности.

После этого мы какое-то время сидели и молча курили. Наконец я загасил окурок в деревянной пепельнице и посмотрел Вычеркивательнице в глаза.

– Вам нужно покинуть город, Алетия.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что вам нужно срочно покинуть этот город, ради вашей собственной безопасности.

– Это угроза?

– Нет. Предупреждение. Эти люди должны знать, что я бывал здесь. Если они способны полностью вывернуть наизнанку мой рассудок, они могут вставить воспоминание о том, что вы якобы полицейский осведомитель, дающий информацию против картеля, на который я работаю. Или, скажем, о том, что вы угрожаете убить меня, пока я ужинаю. Все что угодно. Сделать так, чтобы я без колебаний вернулся сюда и всадил пулю вам в черепную коробку, нарисовав на стене у вас за спиной голограмму вашей кровью и мозговым веществом.

Я достал из куртки пистолет, крупный калибр, полированное дерево и тусклый блеск вороненой стали. У Алетии в глазах вспыхнул неприкрытый страх.

– Никто никогда не уезжает из этого города, – продолжал я, – даже несмотря на то, что это наиболее логичный ответ. Тот, кто перейдет здесь дорогу не тем людям, обязательно умирает. Этот город ничего никому не прощает, и он полностью, абсолютно равнодушен – он просто заглатывает человека в свою черную бездонную пасть, не оставляя ни крошки. Кто-то другой займет этот роскошный кабинет. Ваши родственники получат психологическую помощь. Такую, уж вы-то знаете, которая поможет воспоминаниям о вас очень быстро стереться. Все знают, что это такое – работать здесь, однако каждый почему-то верит, что конкретно к нему это не относится. И вот вы, сидите в своем дорогом кабинете, стараясь отрицать пистолет у меня в руке. Возможно, мое прошлое воображаемое, мысли у меня чужие, но вот это, – я повернул пистолет боком, – это реальность.

Забыв о сигарете, Алетия дала ей догореть до фильтра. Широко раскрыв глаза, она смотрела на меня, не зная, что я сделаю дальше. Я встал и засунул пистолет обратно в кобуру под мышкой.

– А если не приду я, придет кто-нибудь другой. Другая марионетка. Уезжайте из города, Вычеркивательница. Оставьте позади этот мираж мертвого моря и найдите какое-нибудь другое место, настоящее, где можно жить полноценной жизнью.

11

Вечером полиция нашла меня дома; я на минутку заскочил к себе в номер после того, как покинул «Третьего человека», прежде чем отправиться в «Максорлис». Двое полицейских постучали в дверь, как только я вошел к себе. Судя по всему, они следили за гостиницей. Один предъявил сержантский значок и спросил, где я находился вечером такого-то числа. Когда я поинтересовался, в чем дело, полицейские сказали, что какого-то типа, о котором я слыхом не слыхивал, по имени Фред Бартлетт, обнаружили с пулей во лбу. Записи видеокамеры полицейского беспилотника показали, что человек, похожий на меня, покидал здание приблизительно в момент совершения убийства. Я ответил, что никогда не бывал в том районе.

– (Свидетели есть?) – рявкнул по-китайски сержант с жестким взглядом.

– Сколько вам нужно? – улыбнувшись, ответил я.

Ответ полицейским нисколько не понравился; они быстро надели на меня наручники и отвели в участок. К нашему приходу там уже находился мой адвокат – точнее, адвокат мистера Лонга. Это был крупный толстый мужчина с широкой высокомерной улыбкой, обратно пропорциональной хмурым выражениям лиц полицейских, когда те увидели, как он нетерпеливо постукивает белыми лакированными кожаными штиблетами по грязной плитке коридора в участке.

Меньше чем через два часа меня отпустили на все четыре стороны. Вытащив соответствующий временно́й отрезок из моей линии памяти, полицейские нашли лишь снятую с моего ракурса запись того, как я поедаю свежеприготовленных моллюсков в своем номере в «Венеции», смотря бои без правил на гибком экране.

Когда мы с адвокатом расставались на улице перед участком, улыбка исчезла с его лица.

– Мистер Лонг хочет вас видеть.

– Когда?

– Завтра утром.

Я небрежно пожал плечами.

Адвокат бросил на меня жесткий взгляд.

– Будьте на месте.

Вечером я сидел на кухне, расправляясь с принесенным мне в номер ужином, вермишелью по-сингапурски с рисовым виски. Глядя в стакан, я размышлял о событиях минувшего дня, насколько это было возможно. То, чем я являлся, медленно угасало. Впрочем, возможно, это не имело значения. Возможно, Ха была права, и не нужно заводить семью в таком жестоком мире, как наш. Я мог совершить кое-что и похуже того, чем просто угаснуть.

Я больше не хотел видеть сны про Цзиань. В них повторялось одно и то же, снова и снова. Образы кружились и бурлили у меня в голове, сводя с ума, и я просыпался полностью обессиленный, пропитанный насквозь презрением к самому себе.

Прежде чем рухнуть на кровать, я принял таблетку снотворного, запив ее изрядной долей виски.

И все равно мне приснился сон.

– Мы... мы с ним переспали.

Вздрогнув, я оборачиваюсь, и это она, Цзиань, стоит, скрестив руки на груди, волосы забраны назад, на лице ни тени обычной улыбки.

Я поднимаюсь на ноги, сигарета болтается на нижней губе, и тихо спрашиваю:

– Ты о чем?

Лицо Цзиань остается бесстрастным.

– Это случилось на вечеринке, я слишком много выпила. Он был очень настойчив, я не виделась с тобой уже две недели, и это произошло. Это просто... это просто... – Умолкнув, она подносит руку ко лбу.

Мы в нашей крохотной квартире на Руа да Гамбонья. Темная, но уютная квартира с полами из настоящего дерева и причудливыми выцветшими красными обоями с золотыми силуэтами танцовщиц, исполняющих танец живота. Мои ноздри наполняет аромат благовоний, которые Цзиянь жгла по вечерам.

Я спрашиваю, уже громче:

– Ты о чем, твою мать?

– Не строй из себя крутого!

Я надвигаюсь на нее.

– Твою мать, Цзиань, что ты сделала?

Цзиань отступает на шаг назад. В ее глазах сверкает страх.

– Не угрожай мне, Эндель!

Я надвигаюсь на нее, стиснув кулаки.

Она прижимается спиной к красной стене, я угрожающе поднимаю руку. У нее округляются глаза.

Затем все расплывается, Цзиань кричит, а Кайли лежит на полу, все лицо у нее в крови.

Я склоняюсь к ней, а Цзиань вопит:

– Что ты сделал, Эндель? Что ты сделал!?

Я пытаюсь поднять Кайли, но у меня трясутся руки. Девочка лежит с открытыми глазами, часто дыша, в шоке от внезапного удара по голове.

– Убирайся вон! – кричит Цзиань, она стоит позади, дергает меня за шиворот, стараясь оттащить в сторону. Я подчиняюсь и нетвердой походкой иду к двери.

Когда я выхожу из квартиры, Цзиань кричит мне вдогонку:

– Она твоя дочь, Эндель, она твоя дочь!

Я проснулся весь в поту, в воздухе аромат сандалового дерева. Я вспомнил, как меня зовут, а затем, через некоторое время, где я нахожусь. Я спросил время, имплант вывел на сетчатку: «4.07». Еще какое-то время я ворочался и крутился, пока наконец не отказался от попытки заснуть снова. Я лежал в постели и курил, глядя на то, как струйки дыма поднимаются к потолку и скапливаются там маленьким облачком.

Я ощутил желание побегать. И не просто по беговой дорожке. Надев кроссовки и спортивные штаны, я спустился на лифте вниз. Прошел по просторному фойе в золотистых тонах мимо пьяниц, дегенератов и прислуги-филиппинцев с их вечными неестественными улыбками, и оказался в предрассветном зное.

Улицы в борьбе с темнотой были ярко освещены. Я побежал по тротуару по мосту через внутреннюю бухту, затем по набережной обратно в Макао. Воздух был горячий и плотный, и футболка вскоре приклеилась к вспотевшей спине. Через какое-то время я остановился, тяжело дыша и отирая пот со лба. Я находился на набережной. Я не собирался бежать именно сюда. Мимо нетвердой походкой прошел мужчина в черном цилиндре, с черной маской на лице, с тростью с серебряным набалдашником, но в остальном набережная в предрассветной духоте оставалась пустынной.

Я стоял, и вдруг у меня всплыло непрошеное воспоминание. О воротиле игорного бизнеса Ричарде Хо, ребенком гуляющем с няней там, где я сейчас находился. Я тряхнул головой, прогоняя это воспоминание, и направился вдоль берега, на маленький рукотворный островок, соединенный с берегом узким мостиком из полимербетона. Посреди островка стояла позолоченная статуя, метров двадцать высотой, изображающая Будду-женщину в длинном платье.

Я стоял и смотрел на узкий пурпурный край солнечного диска, поднимающегося над горизонтом. Облизнув пот с верхней губы, я подпер бока руками, недоумевая, какого черта я здесь делаю. Из ниоткуда у меня перед глазами вспыхнула яркая боль, и я, пошатнувшись, схватился руками за виски. Стиснув зубы, я осторожно опустился, с нескрываемым облегчением сев на низкий парапет, проходящий по кромке островка.

И снова из каких-то черных глубин поднялось воспоминание о Цзиань, она что-то кричит мне вдогонку, а я уезжаю прочь на мопеде;

затем дважды стреляю какому-то человеку в живот разрывными пулями, оставляя его умирать в каком-то безымянном переулке;

затем грязная попойка в каком-то сверкающем дорогом баре, высококлассная шлюха смотрит на меня с нескрываемым презрением, и до меня постепенно доходит, что я обоссался;

разъяренный, я луплю огнетушителем какого-то человека на сырой лестничной клетке жилого дома;

заливаясь смехом, я проезжаю на своем глиммер-мопеде мимо какого-то маленького ресторана в Сычуане, поливая витрину очередями из компактного пистолета-пулемета;

шокированный, с трясущимися руками, я склонился над Кайли и смотрю на ее окровавленное лицо.

Меня вырвало в океан. Один долгий мощный позыв, вывернувший желудок наизнанку и исторгнувший его содержимое в воду. Я вытер рот, в горле остался вкус блевотины и благовоний.

Затем начался дождь. Упали тяжелые капли, молотя по поверхности моря, по моей спине, по полимербетону мостика. Теплый дождь, не принесший облегчения от жары: вода, стекающая по коже, горячая, словно пот, не очищающая, а насыщенная вторичной влагой сотни мертвых проток и по́том тысяч пьяных туристов.

Мои слезы смешались с дождем, невидимые; мои скорбные причитания заглушил грохот воды по воде. Я не знаю, как долго стоял так, склонившись над мертвым морем.

Дождь ослаб.

Я выпрямился. Я знал, что должен делать. Мгновение абсолютной ясности: покинуть город, ни разу не оглянувшись. Только так можно оградить Цзиань от опасности – только так. Я также понял, без единой крупицы сомнений, что если сегодня утром отправлюсь на встречу с мистером Лонгом, меня убьют.

Мне нужно бежать.

12

Собрав все фишки, которые я смог найти у себя в номере, я обналичил их в казино. Сложив рюкзачок, я огляделся по сторонам. Здесь для меня не было ничего дорогого. В любом случае, я не мог вспомнить, где мое, а где имущество гостиницы.

Я заплатил коридорному, чтобы он подогнал мой глиммер-мопед, оставленный на стоянке, и, встав у окна, выкурил две сигареты, глядя на то, как серое утро накатывается на Макао, превращая сверкающую неоновую мечту казино в тусклую сталь и грязное стекло неприкрашенной действительности дня. Вдалеке, у самого горизонта, стояли огромные белые ветряные турбины, медленно вращаясь.

Закинув рюкзачок на плечи, я убрал пистолет в кобуру и вышел.

Отыскав самую дешевую гостиницу, я связался с кое-какими знакомыми. Самое раннее я мог покинуть Макао завтра, в трюме рыбацкой шхуны, перевозившей контрабанду.

Я ждал, не смея выйти из гостиницы; я оставил в своем улиточном импланте автоматическое сообщение, предупреждающее всех тех, кто меня вызывает, что я сплю. Мой алкоголизм на несколько часов придаст убедительности этой отговорке.

Весь день на сетчатке с писком появлялись послания. Почти все они были от помощников мистера Лонга. В промежутках между писками я проваливался в дрему и пробуждался, усталый и измученный, однако обрести крепкий сон мне так и не удалось.

Около полуночи я получил на сетчатку предупреждение от Вангаратты. Оно гласило: «Нам нужно поговорить. Сен-Мишель. Сегодня, 2:00».

Я уселся в кровати. Сообщение было кратким, как и все, что я обыкновенно получал от Вангаратты. Несколько туманное, но ответы на все вопросы давало место встречи: Сен-Мишель, то самое кладбище, у которого я ждал, наблюдая за тем, как Цзиань забирает Кайли из школы. Вангаратта хочет что-то сообщить о ней. Это было единственным объяснением. Я должен ехать.

Я почистил и зарядил пистолет. При этом у меня дрожали руки. Я ничего не пил весь день, и моему организму это нисколько не нравилось. Закурив, я вышел в зловонную душную ночь.

13

Свет на кладбище проникал только от расположенных вдалеке казино; их громадные туши возвышались над каменной оградой, окружающей территорию, заливая ее приглушенными неоновыми отсветами. Сгорбленный старик впустил меня на кладбище, кивнув, когда я подошел к калитке, и сразу же заперев ее за мной. Больше я его не видел.

По узкой бетонной дорожке мимо небольшой двухэтажной часовни. Христианской, скорее всего, католической; эпитафии на надгробиях на португальском, на английском, на кантонском диалекте. На некоторых могилах были лишь простые плиты, но по большей части там стояли источенные непогодой изваяния ангелов или большие кресты; изредка встречалось поразительно тонкое сочетание: буддийская пагода, увенчанная христианской иконой. Кладбище раскинулось на склоне холма, слева от дорожки вверх, справа – вниз.

Нанодатчики в моем зрительном нерве откликнулись на тусклое освещение, предлагая мне что-то вроде ночного зрения, – все вокруг превратилось в смесь зеленых тонов и выцветших красок. Я шел до тех пор, пока не увидел впереди грузную фигуру Вангаратты, лицо в тени полей шляпы. Улыбнувшись, я направился к нему, протягивая руку, чтобы удариться кулаками. Вангаратта посмотрел на нее так, словно я предложил ему дохлую крысу. Подойдя ближе, я обнаружил, что от него несет бурбоном, а глаза налиты кровью. Совсем на него не похоже. Обыкновенно Вангаратта не налегал на выпивку, особенно если работал.

– Вид у тебя дерьмовый, приятель, – сказал я.

Напряженно сжимая и разжимая кулаки, Вангаратта ничего не сказал, молча смотря на меня.

– Дружище! – прищурился я. – Что стряслось?

– Вангаратта должен кое-что у тебя спросить.

Я быстро обернулся на источник нового голоса. В темноте между высокими белыми надгробиями стояла Хромовая Линь Фу. Она была в кожаной куртке и зеркальных солнцезащитных очках. У ее куртки, как и у той, что была на мне, подкладка, скорее всего, была с нитями из паутиностали. Способной остановить большинство видов пуль и лезвий. Я не мог понять, почему она в очках.

– Зачем ты пришел? – сдавленным шепотом спросил Вангаратта.

– Разумеется, я не мог не прийти, – повернулся к нему я.

– Говорила я тебе, что он придет, – сказала Хромовая.

– Зачем ты это сделал? – не обращая на нее внимания, спросил Вангаратта.

– Что?

– Ха, – дрогнувшим голосом сказал он.

Я оглянулся на Линь, затем снова повернулся к Вангаратте.

– Что случилось? Что произошло с Ха?

– Ты ее убил, – сказала Линь. Она шагнула вперед; в обеих руках появились кинжалы с длинными обоюдоострыми лезвиями из хромированной стали, благодаря которым она и получила свое прозвище.

Я отступил назад, не отрывая от нее взгляда, рука потянулась к пистолету в кобуре под мышкой, и тут краем глаза я заметил какое-то молниеносное движение. Голова резко дернулась вбок, я пошатнулся, сорвался с края дорожки и растянулся на каменном надгробии. Несколько мгновений перед глазами у меня все плыло, а когда рассудок наконец вернулся, я обнаружил, что лежу навзничь на каменной плите, подняв руку в ожидании следующего удара. Надо мной склонился Вангаратта. Подбородок у меня ныл, перед глазами продолжали плясать светлячки. Удар правой у Вангаратты что надо.

– Зачем ты это сделал, Эндшпиль? – тихо, настойчиво произнес он.

Опершись руками о надгробие, я начал было подниматься, но остановился, увидев направленный на меня пистолет. Я лег назад, разжав руки, признавая свое поражение, и откинулся головой на могильный камень.

В выстиранном зеленом свете ночи дуло пистолета казалось тускло-серым. Да, мне уже не раз доводилось смотреть в дуло оружия. Но только не того, который направляет на меня мой лучший друг. Черты лица Вангаратты искажены горем, неверием. На кладбище опустилась тишина, полная, оазис, огражденный от звуков и ярости сотни казино и миллиона отчаявшихся игроков, кричащих, делая ставки вопреки шансам выиграть.

Я ответил не сразу. Заговорил медленно, тщательно подбирая слова.

– Вангаратта. Дэвид. Друг. Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

У Вангаратты исказилось лицо.

– Не называй меня так! – крикнул он. Я впервые слышал, чтобы он повысил голос. – Только она называла меня так!

Подняв ногу, Вангаратта при слове «так» обрушил мне на промежность свой ботинок. Я согнулся пополам, схватившись за живот, не в силах даже застонать от боли. Следом Вангаратта нанес удар сверху вниз, рукояткой пистолета мне по лбу. Моя голова отлетела назад, ударившись затылком о надгробие. Я потянулся за пистолетом, но внезапно здоровенные ручищи Вангаратты вцепились мне в горло, сдавливая, удушая. Я схватил его обеими руками за запястья, однако он был сильный, очень сильный, руки, словно стальные прутья.

– Ты убил ее, твою мать! – крикнул Вангаратта. – Ты ее изнасиловал и убил, долбаное животное! Умри, УМРИ, УМРИ, УМРИ, УМРИ!

С каждым восклицанием «умри!» он бил меня затылком по могильной плите. Перед глазами у меня все померкло, я тщетно пытался сбросить его руки от своего горла.

Собрав остатки сил, я вонзил ему колено между ног, у него перехватило дыхание, и я нанес еще один удар. Вангаратта охнул, и я, оторвав его руки от горла, скатился вместе с ним с каменного надгробия. Пошатываясь, я поднялся на ноги, стараясь отдышаться, ухватившись рукой за изваяние ангела, ноги у меня тряслись. Вангаратта шарил по земле в поисках чего-то.

– Нет!.. – простонал я.

Отыскав свой пистолет, он поднялся на ноги.

– Это ложное воспоминание! – попытался крикнуть я, однако голос мой прозвучал сдавленно, хрипло. – Нет, Ха была моим другом. Нет!

Вангаратта поднял пистолет.

Я выстрелил ему в голову.

Звук выстрела гулкими отголосками раскатился по кладбищу. Я развернулся, все еще нетвердо стоя на ногах, и направил пистолет туда, где стояла Хромовая Линь. Однако ее там уже не было.

– Я рада, Эндшпиль. Я опасалась, что Вангаратта закончит работу сам и не даст мне повеселиться. – Ее голос эхом раскатился по кладбищу, доносясь сразу со всех сторон.

Я медленно повернулся, держа пистолет на изготовку.

– Долбаная стерва! Это ты убила Ха!

– Ты уверен? Это запросто мог сделать и ты, Эндшпиль. – Один только голос, самой Линь нигде не видно.

– Нет, – помолчав, сказал я. Продолжая поворачиваться, высматривая малейшее движение. – Я бы такое ни за что не сделал.

– Неужели? Твой лучший друг мертв, и пал он от твоей руки. Ты без колебаний застрелил его, как и многих других. Ты проявлял насилие по отношению к своим жене и детям. Ты жестокий человек.

– Ты лжешь! – проскрежетал я. – Никакое ложное воспоминание не заставило бы меня убить Ха. Для этого оно должно быть приправлено правдой.

– А теперь ты говоришь совсем как твоя подруга Вычеркивательница.

– Кто? – спросил я.

Линь издала смешок, краткий и резкий.

– Бедный маленький человечек, сбитый с толку. – Мне показалось, что теперь ее голос прозвучал ближе, и я снова развернулся. Но передо мной были только белые каменные изваяния на могилах и далекие мигающие огни казино.

– Однако насчет Ха ты в общем-то прав. Один из ребят выпотрошил ее и загрузил в ее булавку новое воспоминание. С твоим участием, Эндшпиль. Просмотрев его, Вангаратта очень расстроился.

Выругавшись, я выстрелил в темноту. Выстрел прогремел громко, отозвавшись эхом, а Линь снова рассмеялась, легкая и танцующая. Впервые в жизни я слышал в ее голосе искреннюю радость. Звучало это отвратительно.

Я собрался с духом. Сосредоточиться, мне нужно сосредоточиться. Хотя смех Линь, казалось, доносился отовсюду, мой слух, как и зрение, был усовершенствован. Чем больше она будет говорить, тем точнее я определю ее местоположение. Она находилась ниже по склону и позади меня, я был в этом уверен.

Услышав едва различимый звук шагов меньше чем в трех метрах, я снова выстрелил. На этот раз последовал ответ. Справа от меня вспыхнул белый свет, и я непроизвольно повернулся к нему.

И ослеп.

Обжигающий, раскаленный, проникающий глубоко в черепную коробку. Я отшатнулся назад, мгновенно поняв, что Линь меня перехитрила. Оптическая петарда: простейшее оружие, предназначенное для того, чтобы выжигать наноэлементы, подключенные к зрительному нерву. Прием из дзюдо в уличной драке – чем лучше усовершенствовано зрение, тем более эффективно действует петарда. А у меня зрение было доведено до совершенства. Ахнув, я непроизвольно закрыл глаза согнутой в локте рукой и сделал один за другим три частых выстрела.

Что-то обожгло мне правую руку, сжимающую пистолет, и правую ногу, чуть выше колена. Пошатнувшись, я ощутил на кисти теплую жидкость, капающую с пальцев. Кровь.

Мне нанесли резаные раны и глубокие.

Нанозаточенное лезвие рассекает мягкие ткани и кость с легкостью глиммер-мопеда, пересекающего двойной поток беспилотных машин: ослепительная вспышка, исчезающая еще до того, как человек успевает сообразить, в чем дело.

– Я вырву тебе руки, твою мать! – заскрежетав зубами, произнес я.

Линь снова рассмеялась, и я по-прежнему не смог определить, откуда исходит ее голос. Он доносился отовсюду.

– Ты ослеп и истекаешь кровью. Ты слишком грузный, слишком медлительный, и я уже давно мечтала об этом. Я собираюсь получить огромное наслаждение, Эндшпиль. Я прикончу тебя медленно.

У меня имелся имплант базовой боевой наномедицины. Я почувствовал, как он включился, вырабатывая эндорфины, чтобы притупить чувство боли в затылке, которым меня колотил о надгробие Вангаратта. Открылся контроль адреналина, повысившего ощущения и рефлексы, обострившего слух. В кровяную систему выплеснулось облачко коагулоцитов, останавливающих кровотечение и заживляющих раны.

И все-таки от всего этого не было особого толка, поскольку у меня отсутствовало зрение. А у Линь наверняка такие же импланты, если не лучше.

У меня за спиной едва слышные шаги, я выбросил локоть, но встретил только пустоту, и в этот момент что-то ужалило меня в щеку. Я выстрелил, треск камня, после чего смех Линь. И так продолжалось дальше: тихие быстрые шаги, я дергаю рукой или ногой или делаю выстрел, и еще один порез на бедре, лице или руке. Снова и снова, спотыкаясь о надгробия, нанося удары, грудь тяжело вздымается, рука онемела от веса пистолета. У разбежавшихся по кровеносной системе коагулоцитов, останавливающих кровотечение, имелись свои пределы, и я уже чувствовал тонкие струйки, стекающие по затылку, по ногам.

– Ради чего ты сражаешься, Эндшпиль? – произнес голос Линь, спокойный, где-то совсем рядом.

Я ничего не сказал. Она хочет, чтобы я говорил, но мне нужно перевести дыхание.

– Ты даже не знаешь, кто ты такой, кто твои родные, на кого ты работаешь. Готова поспорить, ты даже не помнишь, когда у тебя день рождения. Так почему ты сражаешься за жизнь, которую не помнишь?

И опять я ничего не сказал. Мрак у меня перед глазами начинал перфорироваться точками света. Зрение восстанавливалось. Медленно. Мне было нужно больше времени.

– Ты полагаешь, что работаешь на наркоторговца, – продолжала Линь. – Однако в действительности мистер Лонг работает на «Китай-алко». Он возглавляет цепь промышленного шпионажа здесь, в Макао.

Я поймал себя на том, что хочу слушать. То, что говорила Линь, имело правдоподобные очертания.

– Зачем ты рассказываешь мне все это?

– Я же сказала, что расправлюсь с тобой медленно, и я сдержу свое слово. Когда ты будешь лежать здесь на каком-нибудь надгробии, истекая кровью, ты будешь ждать прихода темноты. Ты будешь мечтать о вечном сне, после того как узнаешь правду; обещаю тебе. – Последние слова она прошипела.

Я скользнул плечом по чему-то твердому. Я прижался к этому – что-то вроде большого склепа. Быстрое ощупывание пальцами показало, что оно высокое, по крайней мере выше меня, и я стоял у железной двери. Вход в подземный мир. Я прислонился к двери, удовлетворенный тем, что Линь не сможет напасть на меня по крайней мере с этой стороны.

Она заговорила снова, ее голос прозвучал еще ближе:

– Как давно ты разошелся со своей женой?

Я крепко прижался спиной к двери.

– Четыре года назад.

Снова смех.

– На самом деле всего один год, Эндшпиль. Ты никогда не задумывался, почему твои родные застыли в одном возрасте? Твоя старшая дочь так и не перешла в среднюю школу? Прошел всего один год, Эндшпиль, однако мистер Лонг загрузил тебе воспоминаний, которых хватит и на четыре.

Я тряхнул головой, стараясь прогнать эту мысль.

– Нет!

– Да, – стояла на своем Линь. Где-то совсем близко. – Еще один вопрос: сколько у тебя дочерей?

– Только тронь мою семью, и...

– И что ты сделаешь? Сегодня твои угрозы не имеют никакой цены, Эндшпиль. Итак, я задала тебе вопрос, и, по-моему, ты сам хочешь знать на него ответ. Сколько у тебя дочерей?

В глубинах подсознания зашевелилась непрошеная мысль.

– Оставь их в покое, Хромовая. Они не знают, чем я занимаюсь, чем занимается мистер Лонг. Они...

– Мне наплевать. Мне наплевать, потому что мне нет никакого дела. Я наслажусь этим мгновением с тобой, а затем я приду в твою прежнюю квартиру и наслажусь мгновением с твоими женой и детьми. После чего я больше об этом не вспомню. Я даже не буду знать о том, что это сделала. Итак, скажи: сколько у тебя дочерей?

– Да пошла ты!..

– Сколько?

Опять тупая боль у меня в сознании.

– Одна, – бросил я. – У меня одна дочь. Которая в жизни никому не сделала ничего плохого.

– У тебя две дочери, Эндшпиль, – презрительно промолвила Линь. – Вейчи также твоя дочь. «Китай-алко» поработал с твоей памятью так, что она превратилась в призрака. Мы отняли у тебя дочь так, что ты даже не почувствовал это. Еще год – и Цзиань с Кайли также не будет. Ты мог бы их спасти, Эндшпиль. Достаточно было лишь забыть их. Но ты даже это не смог сделать как надо, так? Ты отправился к этой сучке Вычеркивательнице, чей язык ныряет, словно креветка.

– Нет! – воскликнул я, но было уже слишком поздно. Что-то отделилось от тумана, заполняющего мой рассудок, и упало с глухим стуком. Воспоминание прояснилось: Цзиань, я отъезжаю от школы на мопеде.

Вскочив на мопед, я завожу двигатель. Схватив меня за рукав куртки, Цзиань что-то кричит, во весь голос. Я отчетливо слышу:

– Она тоже твоя дочь, Эндель! Твоя дочь!

Вот почему она испытывала ко мне отвращение. Я не узнавал свою собственную дочь, твою мать!

– Какое значение могут иметь для тебя твои родные, если ты даже не способен держать их в своей памяти? – снова заговорила Линь.

– Нет!.. – снова пробормотал я, схватившись за лицо руками, в одной пистолет, словно пытаясь удержать свою голову, придавленную тяжестью воспоминаний.

– Да, Эндшпиль, да! Возможно, на самом деле все даже еще хуже. Возможно, это даже не твоя семья. Возможно, это просто три посторонних человека, которых нанял «Китай-алко», снабдив ложными воспоминаниями, в которых ты им муж и отец. Я слышала, что такие вещи делают. Это называется «рычаг давления».

– Нет!

– И, может быть, ты никакой не Эндель Эббингхаус. Ты никогда об этом не задумывался? Ты можешь быть кем угодно. Единственное доказательство – это память, а у тебя она начисто стерта.

Я отнял руки от лица, по-прежнему уставившись на землю. Мое зрение прояснилось; оставался лишь белый шум в уголках глаз. Я стоял на плите из белого мрамора с черными прожилками, у меня за спиной вход в склеп. На мраморе кровавые следы ног.

Зрение вернулось ко мне, однако это почему-то не имело значения.

– Неправда! – Мой голос прозвучал отчетливо. – Это моя семья!

– Неважно, правда это или нет, – сказала Линь, и в голосе ее прозвучала настойчивость. – Неважно, тот ли ты, кем себя считаешь. Это не имеет значения. Важно вот что: наш мир, твой и мой, идеален. Без памяти нет моральных ценностей, нет никаких ограничений, нет ничего кроме настоящего, идеально совершенного. Все то, что мы делаем, не имеет значения, Эндшпиль, поэтому мы можем делать все что угодно.

Я поднял голову; теперь цель была ясна. Сама того не желая, Линь придала мне сил. Подарила мне то, чего я больше всего жаждал: ясность мыслей.

Теперь я ее видел. Хромовая стояла метрах в пяти, у большого надгробия. Я видел ее отчетливо, прекрасно. Молниеносно вскинув пистолет, я навел его на Линь. У нее в глазах вспыхнула паника; я нажал на спусковой крючок.

Пистолет откликнулся сухим щелчком. Я выругался.

Шок во взгляде Линь сменился весельем. В уголках губ заиграла легкая усмешка.

Мне было все равно. Отшвырнув бесполезный пистолет, я, прихрамывая, двинулся на нее, сжимая кулаки.

– О чем это ты говоришь, Линь, твою мать? Ты что, теперь посещаешь уроки философии в вечерней школе?

Линь оскалилась.

– У тебя нет никаких моральных ценностей, Хромовая, не потому, что ты не помнишь, что делаешь, – продолжал я. – У тебя нет никаких моральных ценностей, потому что ты низкосортная шлюха, получающая удовольствие, убивая людей!

Выругавшись по-вьетнамски, Линь набросилась на меня, легко увернувшись от моего неуклюжего прямого удара ногой и плавно перейдя к выпаду сверху, нацеленному мне в горло.

Я предвидел это движение, придумав, как использовать против Линь неотъемлемое свойство ее хромированных кинжалов: их абсолютное совершенство. Я поднял руку, и острие гладко прошло сквозь ладонь, до самого тонкого эфеса, так, что кулак Линь оказался прижат к моей ладони. Я даже не почувствовал боли. Мои пальцы, словно в спазме, сомкнулись вокруг ее руки.

Усмешка слетела с лица Линь; она попыталась высвободить свою руку, однако мои пальцы стиснули ее стальным капканом. Линь взмахнула вторым клинком, я повернулся, и лезвие скользнуло по моей армированной куртке.

Яростным движением я выкрутил свою пригвожденную руку; Линь пошатнулась, и я с ревом выбросил вперед свободный кулак, попав ей в плечо. Ее рука с громким хрустом вылетела из плечевого сустава.

Линь вскрикнула.

Моя изуродованная ладонь стала скользкой от крови; Линь высвободилась и, шатаясь, отступила назад. Я отправил ей вдогонку хук правой, вложив в него столько сил, что этого хватило бы, чтобы оторвать ей голову; однако даже в тумане боли и шока ей удалось в последнее мгновение присесть, и удар лишь скользнул ей по макушке. И все же этого хватило, чтобы сбить Линь с ног, второй кинжал, звякнув, упал на мраморную плиту и отлетел в темноту.

Линь быстро поднялась на ноги, вцепившись здоровой рукой в изувеченное плечо, посреди лба струйка крови. Она посмотрела на меня с неприкрытой ненавистью, в шоке. Вскинув подбородок, я усмехнулся, безумное красное воплощение насилия, и не спеша вытащил лезвие из левой кисти. Вместе с ним вытекло много крови.

Сжимая в руке окровавленный нож, я двинулся на Линь.

– Вообще-то здесь мне следовало бы дать тебе выкурить сигарету, может быть, предложить что-нибудь выпить напоследок, – зловещим тоном произнес я. – Однако для тебя я сделаю исключение. Я вырежу твое долбаное сердце из груди, пока ты еще жива!

Линь не стала особо раздумывать над моей угрозой. Она побежала. Одна рука болтается, словно кукловод перерезал прикрепленную к ней нитку. Линь скрылась в темноте.

Я даже не пытался преследовать ее. Я стоял до тех пор, пока не убедился в том, что она далеко, после чего бессильно опустился на колено и, выронив кинжал, растопырил пальцы здоровой руки на забрызганном кровью мраморе. Рука тряслась. Все мое тело тряслось.

Я улыбнулся. Я давно привык к тому, что мой блеф не проходит. Приятно было видеть, что в кои-то веки он сработал.

На сетчатке появилось тревожное сообщение.

– Нет! – возразил я. – Мне нужно оставаться в сознании.

Я отхаркнул сгусток крови на мраморную могильную плиту.

– В таком случае дай мне умереть. Мне нужно оставаться в сознании.

Система ничего не ответила, оставив лишь мигающее предостережение в углу поля зрения. Непрерывно мигающая красная раскрытая ладонь, предписывающая остановиться.

Я кое-как выбрался на дорожку и, прихрамывая, прошел мимо тела Вангаратты. Затылок у него снесло пулей, мертвые невидящие глаза уставились на Млечный Путь, проплывающий по ночному небу. Я не остановился. Только выругался вслух, поклявшись отомстить за Вангаратту и Ха. Стиснув зубы, с блестящими глазами я побрел к воротам кладбища, оставив тело своего лучшего друга, павшего от моей руки, на земле этого безразличного города.

Бессильно прислонившись к глиммер-мопеду, я оставил кровавый отпечаток пальца на светящейся крышке аккумулятора. Взобравшись на сиденье, я поднес трясущийся палец к улиточному импланту.

– Автоматический режим. Отвези меня в мою старую квартиру на Руа да Гамбонья.

Я мысленно помолился о том, чтобы номер дома сохранился в памяти импланта. В моей его определенно не было.

«Да, мистер Эббингхаус», – прошептал у меня в сознании имплант.

Повалившись вперед, я крепко вцепился в руль.

– Как можно быстрее!

Двигатель загудел, и глиммер-мопед выехал на дорогу. Повернув голову вбок, я навалился всем своим весом на руль. Мимо замелькали огни города, все быстрее и быстрее. Неоновые вывески баров, яркие огни казино, фары роскошных лимузинов и желтых такси, сливаясь в сплошные размытые полосы. Окружающий мир угасал. В какой-то момент я увидел на сетчатке мигающее сообщение. Однако я не смог прочитать слова и услышать звуки.

Затем полный мрак.

14

Меня трясли. Струящееся сознание возвращалось очень медленно, но все-таки тот факт, что меня ласково трясли, проникал в черные глубины пустоты.

Кто-то крепко сжимал мою руку.

– Эндель! – произнес знакомый голос. – Эндель, ты меня слышишь?

Открыв глаза, я был ослеплен ярким белым светом. Я накрыл лицо рукой, стараясь его погасить.

Чья-то рука легла мне на лоб; затем раздался голос, голос Цзиань:

– Все хорошо, все будет хорошо.

Я ничего не видел. Свет надо мной был слишком ярким, в желудке бурлила тошнота.

– Кайли, и... – Мой рассудок потянулся к тому, что знал всегда. Что будет знать всегда. – Девочки. Где девочки?

После этого ко мне прикоснулись другие руки, маленькие ручки легли на грудь, маленькая ладонь погладила по щеке. Голос, также маленький:

– Папа, мы здесь! Куда ты ходил? У тебя все хорошо? Ты весь липкий. От этой лодки плохо пахнет. Можно нам будет съесть мороженое, когда мы...

– Кайли, помолчи! Папа устал, – произнес голос Цзиань, натянутый, и ее ладонь похлопала меня по груди. – Мы все здесь, Эндель. А теперь отдохни.

Я прикусил губу, захлестнутый радостью и болью. Я снова заснул.

15

Мы с Цзиань сидели в квартире в небоскребе с видом на Гонконг. Современной, лощеной, минималистской, принадлежащей какой-то подруге Цзиань, как она сказала, уехавшей по делам из города. Никто не мог нас здесь найти. Я купил скремблер, шифрующий канал – на всякий случай; он лежал перед нами на гладкой белой скамейке. Также купил еще один пистолет, за который, вместе со скремблером, мне пришлось выложить практически все остававшиеся у меня наличные. На то, что осталось, я купил новую одежду и обувь, и еще пачку сигарет. Пользоваться электронным кредитом до тех пор, пока мы не покинем город, было нельзя. Это слишком легко отследить.

Нанопрепараты моего импланта залечили все ножевые раны. Цзиань сказала, что насчитала их больше двадцати. Я сильно ослаб, вероятно, вследствие потери крови, но в остальном, помимо повязки на правой кисти, единственным свидетельством нанесенных мне ранений были тонкие красные линии на руках, ногах и лице.

Цзиань рассказала, что я колотил в дверь квартиры и требовал увести детей. Весь в крови, в лихорадочном бреду, я пробормотал, что Ха и Вангаратта мертвы, после чего мне каким-то образом удалось назвать Цзиань имя своего человека на рыбацкой шхуне. А потом я рухнул на пол, испачкав темное дерево своей кровью. Я провел в отключке почти целые сутки. Но Цзиань все сделала сама. Она просто поверила мне на слово и вытащила нас из города.

Сейчас дети лежали на ковре перед гибким экраном и смотрели какую-то передачу про говорящую свинью. Посмотрев на них, я помимо воли улыбнулся.

Улыбка быстро исчезла, и я снова повернулся к Цзиань.

– Мне вскоре придется снова вас оставить.

– Нет! – нахмурилась она. – Почему?

– Я жестокий человек. Я представляю опасность для тебя. Для детей.

– Ты не жестокий человек, Эндель.

– Ты даже не поверишь, Цзиань, сколько всего я совершил. Я творил зло.

– Да, – сказала Цзиань. – Кое-что ты мне рассказал, Эндель, в бреду, на шхуне. – При этом воспоминании лицо у нее исказилось от боли. – Но я знаю, – продолжала она, беря меня за руку, – я знаю тебя. Ты жесткий человек, но не жестокий. Ты вырос в жестоком окружении, однако это еще не делает тебя убийцей. Ты любишь выпить, но тебя никак нельзя назвать алкоголиком.

Я шумно вдохнул носом.

– Даже если бы это было правдой, я не уверен, что это имеет значение. Я больше не знаю, кто я такой. Я не чувствую себя настоящим.

– Нисколько этому не удивляюсь. Ты превратился в карикатуру. Твой образ жизни – выпивка, азартные игры, ты буквально живешь в казино. Такой представляет себе жизнь гангстера какой-нибудь богач.

Я посмотрел на руку Цзиань, на ее изящные пальцы, нежно обвившие мои покрытые ссадинами фаланги.

– Я не знаю, чем меня запрограммировали, – сказал я. – Не знаю, Цзиань, могу ли верить себе.

– Эндель...

– Это правда. Меня можно заставить сделать все что угодно.

– Все что угодно? – спросила Цзиань. – Гм. А программирование может быть только плохим?

Я поднял на нее взгляд.

– Что ты хочешь сказать?

– Мне удалось отложить немного денег. Быть может, нам удастся заплатить за это перепрограммирование, о котором столько говорят. – Ее глаза зажглись улыбкой. – Знаешь, чтобы ты поднимал за собой стульчак, воспользовавшись туалетом, готовил вкусное ризотто, может быть, удалял волосы со своей волосатой задницы.

Помимо воли я улыбнулся.

– Цзиань!..

– Я правду говорю, Эндель, она у тебя очень волосатая.

Мы дружно рассмеялись.

– Как я могу понять, что ты настоящая? – посмотрел на Цзиань я.

Она склонила голову набок.

– Что?

– Ты слишком хорошая, чтобы быть правдой. Ты идеал верной жены.

Ее улыбка погасла.

– Это тоже неправда, Эндель.

Некоторое время мы молчали, глядя в окно на город. Я вытряхнул из пачки сигарету, вспомнил о детях и убрал ее назад. Пересев удобнее в кресле, белые подушки в раме из полированной бронзы, я провел пальцами по подлокотнику. На нем были выгравированы две буквы «С», маленькая внутри большой.

Я собрался с духом.

– Цзиань, я когда-нибудь...

– Что?

– Я поднимал на тебя руку? Вел по отношению к тебе жестоко?

Цзиань печально покачала головой.

– Нет. Никогда.

Я выпустил долгий выдох. Казалось, я исторгаю из души облако яда.

– Значит, все это была ложь – то, что ты мне изменяешь, что я бью тебя и детей. Долбаная ложь, от начала до конца.

Цзиань вздохнула, и на ее лице снова появилась улыбка. Но только теперь в этой улыбке не было ни веселья, ни тепла, – только грусть.

– В жизни все не так просто, Эндель.

Поколебавшись, она прикоснулась пальцем к улиточному импланту и прошептала команду. Затем она протянула мне руку, булавка памяти зажата в пальцах.

– Ты должен знать, что произошло. Воспользуйся моими воспоминаниями. – Схватив мою руку, Цзиань вложила в ладонь булавку.

Взвесив ее в руке, я сказал:

– Это называется транзакционной памятью.

– Что?

– Транзакционной памятью. Мы можем образовать диадическую систему – вот каким образом я смогу восстановиться. Я загружу наши совместные воспоминания.

– Черт возьми, откуда весь этот профессиональный жаргон?

– Понятия не имею, – покачал головой я. – Это просто... просто всплыло у меня в сознании.

Вид у Цзиань по-прежнему был печальный, обреченный.

– Просмотри воспоминание о нашей последней ссоре. После чего реши, хочешь ли ты действительно платить за эту транзакцию.

Я медленно кивнул. Достав свою булавку, я вставил вместо нее булавку Цзиань. Меня захлестнул шум незнакомых воспоминаний – ее воспоминаний. Я попросил булавку убавить звук, после чего закрыл глаза и прокрутил линию времени до последнего вечера, проведенного вместе с Цзиань.

– Мы... мы с ним переспали.

Я увидел все происходящее с ракурса Цзиань. Увидел, как я поднимаюсь с дивана, сигарета болтается на нижней губе. Выгляжу я моложе, крепче.

У меня на лице недоумение, я тихо спрашиваю:

– Ты о чем?

Похоже, Цзиань не может найти в себе силы посмотреть мне в лицо; поле ее зрения смещается мне на ноги. Однако вверху с краю я все-таки вижу свое лицо. Цзиань говорит дрогнувшим от чувств голосом.

– Ты пьешь и играешь все больше и больше. Господи, порой ты даже не знаешь, какой сегодня день! Это случилось на корпоративной вечеринке, я слишком много выпила. Мой коллега... он был очень настойчив, я не видела тебя уже две недели, и это произошло. Это... Потом мне было противно. Господи, Эндель, я так раскаиваюсь!.. – Изображение исчезло; я предположил, что Цзиань закрыла лицо руками. Она всхлипывает.

Через несколько долгих мгновений всхлипывания прекращаются, и Цзиань поднимает на меня взгляд. Мы в нашей крохотной квартире на Руа да Гамбонья. Темная, но уютная квартира с полами из настоящего дерева и причудливыми выцветшими красными обоями с золотыми силуэтами танцовщиц, исполняющих танец живота. Большие окна заполняют комнату теплым светом, на столике на кухне горит палочка благовоний, слева от меня.

Недоумение у меня на лице сменяется недоверием.

– Ты о чем, твою мать? – повысив голос, спрашиваю я.

– Не так громко! – подняв руку, шепчет Цзиань. – Дети...

Я делаю шаг к ней, лицо искажено от ярости.

– Ты о чем, твою мать?

Цзиань отступает назад.

– Не угрожай мне, Эндель! – дрожащим голосом говорит она.

Я надвигаюсь на нее, стиснув кулаки, и наношу прямой удар, звучит громкий хруст. Картинка дергается, после чего взгляд Цзиань снова сосредоточен на мне. Я стою рядом с большой зияющей дырой в выцветших обоях, в нее видна деревянная стена, покрытая штукатуркой.

– Да пошла ты!.. – тычу окровавленным пальцем в Цзиань я.

Резко развернувшись, я гневно выхожу из комнаты. Слышатся глухой удар и сдавленный крик; Цзиань бросается к двери, в которую я только что вышел. И там, за дверью, распростертая на полу Кайли, лицо в крови. Я склонился над ней.

– Извини, милая, – говорю я. – Ой, Кайли, я тебя не заметил!

– Что ты наделал, Эндель! – кричит Цзиань. – Что ты наделал?

Я вижу себя, пытающегося трясущимися руками поднять Кайли. Девочка лежит с открытыми глазами, дыхание частое, у нее шок от неожиданного удара по голове. Сверкнув глазами, я смотрю на Цзиань:

– Она стояла за дверью! Я не...

– Убирайся вон! – кричит Цзиань и хватает Кайли, вырывая ее у меня из рук. Я не сопротивляюсь. Развернувшись, я, шатаясь, направляюсь к входной двери.

Дверь захлопывается, Цзиань смотрит на Кайли, взор ее затуманивается слезами...

Остановив воспроизведение, я открыл глаза. Цзиань смотрела на меня, вся в слезах. Какое-то время мы сидели молча; я пытался прикусить вскипающую в груди ярость, рассеянный взгляд Цзиань был устремлен куда-то вдаль. Полагаю, где-то в глубине души я уже с год подозревал нечто подобное, однако осознанно я узнал это только сейчас. Я стиснул зубы. В любом случае, этого было достаточно, чтобы злиться на Цзиань и ненавидеть самого себя.

– Извини... – пробормотала Цзиань, заламывая руки.

Встав, я вытер рот тыльной стороной ладони. Я не мог смотреть на Цзиань. Я вышел из комнаты, однако в соседней находились девочки. Они лежали на полу на животе и смотрели передачу, и Вейчи, увидев меня, повернулась на бок и улыбнулась.

Глубоко погребенные воспоминания болезненно жгли. Любовь ребенка не сравнится ни с чем. Ему нужно лишь твое присутствие, твое внимание, твои руки, обнимающие его. Он считает тебя совершенным, что, разумеется, является самым тяжелым обманом. Но ребенок все равно думает так, и это заставляет тебя делать все, чтобы заслужить его любовь.

Господи, и я едва не вышвырнул все это прочь! Едва не лишился всего этого, в безумной амнезии пьянства и саморазрушения. Черная масса, заполнившая меня всего. Я не знал эту девочку, но, видит бог, я знал эту улыбку.

Я вернулся к Цзиань.

– Кажется, я все безнадежно испортила, да? – спросила она.

Я покачал головой.

– Нет, нет, нет! – дрогнувшим голосом произнес я. – Это просто одно мгновение во времени, которое разрослось, вобрав в себя... всё. Но теперь это осталось позади. На самом деле мы ведь не такие. Правда?

– Да. Да, правда. – Цзиань взяла мою руку. – Извини, Эндель! О господи, как же я сожалею обо всем! Мы оба с тобой были страшно виноваты. Нам просто нужно было расстаться на время, ради детей, ради нас самих. Но ты... больше я тебя не видела. Ты просто исчез. Сменил свой номер. Я слышала, что ты живешь в казино, однако Ха упорно не желала говорить, в каком именно. После того случая мы с ней почти не общались. И вот теперь ее... – Голос ее сломался, как и плотина, сдерживавшая слезы, и по щекам стекли две струйки.

Я обнял ее, и она не сопротивлялась, вжавшись лицом мне в грудь. Я посмотрел поверх ее плеча на девочек, однако те не обращали на нас никакого внимания, обратив взоры в другую сторону, на мультяшных свинок, резвящихся в лужах.

Через какое-то время я отпустил Цзиань и сказал:

– Нам нужно многое наверстать. Но не сейчас. Первым делом мы должны уехать из Гонконга. Выбраться как можно дальше из этой сточной канавы Макао. Та информация, которая погребена в глубинах моего сознания, очень опасна. Меня попытаются остановить.

Цзиань молча кивнула, возможно, испытав облегчение от того, что мысли ее переключились с нашего прошлого на что-то другое.

– Я переговорю со своими знакомыми в Шанхае. Посмотрю, что можно будет сделать. – Помолчав, она спросила: – Значит, ты едешь?

– Да. Нет. – Я вздохнул. – Я не знаю, Цзиань. Быть может, на какое-то время, но... – Я постучал пальцем по улиточному импланту. – Мне нужно многое пережить заново.

Цзиань встала.

– Мы прожили вместе несколько счастливых лет. Ты увидишь. – Положив руку мне на плечо, она подняла на меня взгляд, и у нее в глазах блеснули слезы. – И ты был замечательным отцом. Ты нужен своим дочерям. Возвращайся к ним, Эндель. Возвращайся ко мне. – Улыбнувшись, Цзиань вышла из комнаты.

Я молча проводил ее взглядом. После всего случившегося она по-прежнему двигалась с изяществом, которое давалось ей без всяких усилий. Я рассудил, что начинать нужно именно с этого. Закрыв глаза, я проложил путь назад, к тому вечеру, когда мы с Цзиань познакомились.

И вспомнил.

Часть вторая. Город памяти

16

Застонав, я заворочался в кровати. Я дважды перечитал сообщение на сетчатке, пытаясь его понять. Когда мой рассудок наполовину ожил, я пошарил на прикроватном столике, нашел сигареты и вытряхнул одну из пачки. Я выкурил полсигареты, выпуская к потолку облачка дыма, прежде чем наконец решил сесть. Номер, в котором я находился, мог принадлежать любой сетевой гостинице, расположенной в любой точке земного шара: бурый ковролин с узором из грязно-белых кругов, желто-коричневые абажуры, обращенное на кровать зеркало. Справа от меня раскладушка, белье на ней сложено.

Полоска света, проникающая в окно, была слишком яркой, чтобы выглянуть наружу. Впрочем, смотреть там было особо не на что. Половина города под водой, затоплена после прорыва плотины, возведенной коррумпированными подрядчиками, над водой возвышаются неказистые бетонные коробки жилых домов, пустые скорлупы, взирающие на окружающий мир чернеющими глазами. Вторая половина города – закрытые угольные электростанции, ржавое оборудование автомобильных заводов, фабрик пластмассовых игрушек и прочие ископаемые реликвии эпохи углеводородного топлива. Каким бы богатым ни был Шаньвей, китайское правительство рассудило, что город слишком загрязнен, чтобы его восстанавливать, слишком разрушен, чтобы его спасать.

Наша гостиница находилась в одном из немногих уцелевших зданий в городе, и управляющий настолько отчаянно нуждался в клиентах, что согласился принять наличные. Меня это устроило как нельзя лучше.

Дверь в ванную была открыта, за ней виднелось тесное помещение, выложенное поцарапанной плиткой, по большей части чистой, и душевая кабина. В ванной никого не было.

Моя семья исчезла.

– Цзиань! – окликнул я пустое помещение, словно это слово являлось магическим заклинанием, призванным вырвать меня из этого сна, чтобы я проснулся и увидел рядом жену и детей. Пожалуй, оно меня вырвало, в том смысле, что эхо моего голоса заполнило пространство, где должны были бы находиться мои близкие.

Потянувшись за лежащим на ночном столике пистолетом, я увидел записку. Мигающую зелеными буквами на гибком экране: «Отправились за завтраком. Скоро вернемся».

Напряжение у меня в груди ослабло. Откинувшись спиной к стене, я выкурил еще одну сигарету. Мой рассудок вернулся ко мне, и я насладился его присутствием вместе с никотином. Мне стало лучше после того, как я впитал множество воспоминаний Цзиань.

Я скачал из открытого канала простенькую программу помощи экзопамяти, еще когда мы находились в Гонконге. Когда я работал в Макао, нам не разрешалось использовать даже базовую экзопамять – лишь сильно усеченную версию, полученную от Синдиката. В течение первых нескольких дней после нашего бегства я поручил программе отобрать из воспоминаний Цзиань основные события с моим участием и по ночам загружать их в мои сны. Транзакционные воспоминания работали, выстраивая ощущение того, что пережили вместе мы с Цзиань. И, оказывается, наше общее прошлое было чертовски хорошим.

Воспоминаниям Цзиань даже удалось оживить кое-что из моих собственных атрофированных нейронов. Восстановить полоски своей жизни, которые я считал забытыми, извлечь их из тех темных закутков, куда их запихнули. Я вставил более старую булавку памяти – та, которой я пользовался в последнее время, была давным-давно загажена мнемонической отравой, состряпанной мистером Лонгом, настраивавшей мое сердце против себя самого.

Старая булавка была заполнена тремя годами воспоминаний. Я сохранил ее вопреки всему, зашив в подкладку кожаной куртки. Не было ничего умного в том, чтобы хранить подробные визуальные записи собственных преступлений. Разумеется, худшие из них были стерты, по крайней мере, те, которыми интересовалась полиция. Но многое из той жизни сохранилось: мои связи с преступным миром, места́, где я часто бывал, мелкие провинности.

Мне пришлось стереть на булавке год, чтобы освободить место для новых воспоминаний, – я выбрал наиболее старые. Вся экзопамять была запрограммирована вставлять воспоминания из прошлого в сны для того, чтобы создавать и укреплять самосознание. Поэтому время от времени я просыпался с мыслью, что я младше на несколько лет, что я по-прежнему нахожусь в Макао, живу в маленькой, но уютной квартире в лучшем районе города, вместе с Цзиань и Кайли – в то время шустрым, не по годам развитым трехлетним ребенком.

Однако порой у меня возникали странные ощущения. Воспоминания, полученные от Цзиань до того, как я вернул ей ее булавку, изредка, всего на какое-то мгновение внушали мне, что я и есть Цзиань. Поглощенная размышлениями о встречах на работе, о больном ребенке или, иногда, о своем муже, который ее бросил.

Так что в целом, разумеется, мне становилось гораздо лучше, но все-таки до полного исцеления оставалось еще очень далеко.

Я просыпался в каком-то очередном безликом гостиничном номере, близкие спят рядом, и иногда я не мог вспомнить, как зовут моих дочерей и что мы здесь делаем. Я на протяжении четверти часа называл их «милая» и «крошка», уставившись в окно, заряжаясь кофе, дожидаясь того, когда меня нагонит мое прошлое. Я повадился, проснувшись среди ночи, диктовать напоминания, которые должны были появляться на сетчатке. Это отчасти помогало.

Как и воздержание. Каким бы сильным ни было желание выпить, его не хватало, чтобы я позволил себе познакомить своих дочерей со зловонием блевотины и бурбона в их присутствии и устроить разгром в номере, тем самым принеся жертву демону ярости, поднимавшемуся у меня внутри после чрезмерно обильного возлияния. Порой у меня тряслись руки, меня донимала сильная головная боль, когда организм требовал выпивки, но мне удавалось сдерживаться.

Полчаса спустя я стоял у окна, глядя на стоянку внизу, белая футболка и джинсы, черная кобура под мышкой и пистолет. Потягивая горький двойной эспрессо, я подумывал о том, не выкурить ли еще одну сигарету, когда дверь распахнулась настежь. Обернувшись, я схватился за пистолет, чашка с кофе упала на пол.

В номер с криками вбежали девочки, следом за ними не спеша вошла Цзиань. Я поспешно убрал пистолет в кобуру, пока никто ничего не заметил. Увидев меня, Вейчи и Кайли вцепились мне в ноги, смеясь над тем, что я пролил кофе на пол. «Какой же ты неуклюжий, папа!»

Протянув мне сумку, Цзиань предложила позавтракать.

– Меня тошнит от одной только мысли о еде, – пробормотал я.

– Эндель! – строго произнесла Цзиань, высказав одним этим словом предостережение. – Возможно, трясущийся бомж-алкоголик, нуждающийся в опохмелке, с запавшими глазами, бледный как полотно, девочек еще проведет, но только не меня.

– Что такое бомж? – широко раскрыв глаза, посмотрела на мать Вейчи.

– Человек, живущий в мусорном баке, – ответила Кайли, с той железобетонной уверенностью, которую может продемонстрировать только восьмилетний ребенок своей младшей сестре.

– Совершенно верно, – подтвердила Цзиань, и уголки губ у нее изогнулись в улыбке. – А также тот, кто не хочет завтракать.

– Папа, ты бомж? – спросила Вейчи.

Я раздраженно забрал у Цзиань сумку с продуктами.

– Наверное, нет.

В сумке были два баоцзы^[25] с начинкой из красной фасоли, судя по запаху. Я сел у окна на грязно-белый стул, обтянутый кожзаменителем, и заставил себя откусить кусок. Вкус оказался гораздо лучше, чем можно было ожидать в этом унылом, заброшенном квартале потрескавшегося асфальта и кишащих москитами луж.

Цзиань наблюдала за мной, подняв бровь, и я откусил еще один кусок. Мой желудок возмутился, одолеваемый смесью тошноты и голода, но удержал пищу в себе. Цзиань едва заметно кивнула, показывая, что все в порядке; затем она переключила свое внимание на девочек, отправив их собирать игрушки. Я ел мало и почти не хотел есть с тех самых пор, как покинул Макао. Так происходит всегда, когда завязываешь с пьянством. Я мог думать только о выпивке, которой у меня не было, и о сигарете в руке.

Я откусил еще кусок. Почему-то сегодня завтрак пришелся как раз к месту. Блин, быть может, я потихоньку приходил в себя. Мне всегда хотелось знать, на что это будет похоже.

– Мне тошно от постоянных переездов! – вдруг заявила Кайли, подчеркнув слово «тошно», топнув ногой.

– Кайли! – строго промолвила Цзиань.

– Тошно, тошно, тошно, тошно! – Топ, топ, топ, топ.

Кайли принялась медленно выписывать круг по комнате. У нее раскраснелось лицо, хвостики на голове дергались в такт шагам. Я не помнил, всегда ли моя старшая дочь отличалась таким упрямством, однако в настоящий момент она явно дала себе волю.

Не обращая на сестру внимания, Вейчи послушно взяла свою сумку. Она не переставала повторять, что ей нравятся приключения.

– Кайли! – повторила Цзиань, и в ее голосе прозвучало столько льда, что Кайли остановилась.

И тотчас же у нее задрожала нижняя губа. Девочка выражала все свое недовольство и смятение, которое вправе выказывать восьмилетний ребенок, вырванный из своего дома среди ночи.

Я вытянул руки вперед, болтая ладонями, и застонал.

– А? – склонив голову набок, спросила Кайли.

Качнувшись, я сделал нетвердый шаг вперед. Завизжав от восторга, Вейчи принялась прыгать на кровати. Кайли улыбнулась.

Я снова застонал, шагая вперед. Кайли запрыгнула на кровать, они с сестрой схватились за руки и принялись скакать, визжа и хохоча.

– Зомби! – воскликнула Кайли.

– Зомби! – повторила Вейчи.

Когда я добрел до кровати, Кайли ударила меня подушкой. Тум! Падая, я схватил обеих дочерей и издал предсмертный стон зомби, а девочки колотили меня своими кулачками, продолжая визжать. После того как смех наконец затих, девочкам удалось взобраться ко мне на грудь.

– Милые мои, извините за то, что нам постоянно приходится переезжать с места на место, – сказал я. – Обещаю, что скоро это закончится.

– Почему мы должны уехать? – спросила Кайли, и Вейчи тотчас же повторила ее вопрос.

Я вздохнул.

– В Макао есть... есть очень плохие люди.

– Ты залез к ним в коробку с игрушками и никому не сказал, в этом обвинили кого-то другого, и теперь ты страшно боишься приходить к ним?

Все молча посмотрели на Вейчи.

– Ну, – наконец сказал я, – все это довольно сложно, милая.

– Что-то примерно в таком духе, Вейчи, – рассмеялась Цзиань. – Примерно в таком духе. – Перестав смеяться, она притворилась серьезной. – А теперь, девочки, быстро соберите свои вещи!

Вздохнув, девочки принялись собирать свои чемоданы. Взяв за локоть, Цзиань отвела меня к окну.

– У нас заканчиваются деньги, – шепотом сообщила она.

– Я виню в этом тебя.

– И с какой это стати? – вопросительно подняла брови Цзиань.

– Ну, если бы ты вела себя, как и подобает настоящей подруге гангстера, у нас было бы столько цацек, что хватило бы надолго.

– В таком случае, я бы давным-давно дала тебе отставку, ковбой, и подыскала кого-нибудь получше.

Я провел ладонью по своему высокому лбу и редеющим волосам.

– Разве ты смогла бы бросить такого молодого кобеля, как я?

Оглянувшись на девочек, Цзиань убедилась в том, что они поглощены сборами, и, приблизившись вплотную, запустила руку мне в джинсы.

– Есть только одна штуковина, ковбой, которой ты не перестаешь меня восхищать. – Нежно стиснув мое естество, она продолжала: – Итак, когда мы доведем до конца наше легендарное воссоединение?

Я поймал себя на том, что у меня вспыхнули щеки и – ну, то место, которое обвила рукой Цзиань.

– Девочки... – запинаясь, выдавил я, улыбаясь словно придурок.

Невозмутимо убрав свою руку, Цзиань подошла к дочерям. Перестав собирать вещи, Кайли и Вейчи снова прыгали на кровати.

– Девочки, – сказала она, – у меня для вас сюрприз.

Обе девочки сразу же перестали прыгать.

– Ши мама? – спросила по-китайски Кайли.

– В следующей гостинице мы выделим вам особую отдельную комнату для Кайли и Вейчи, с огромной кроватью специально для того, чтобы на ней прыгать. Как вам такое?

Девочки снова принялись с визгом скакать на кровати, а Цзиань, оглянувшись на меня, хитро подмигнула. Я продолжал глупо улыбаться.

17

Ржавый старенький грузовик-мусоровоз, хрюкая биодизелем, задумчиво тащился по главной улице. Я оглянулся на шум, однако скорость мусоровоза и то, как он ехал, не вызвали у меня никаких тревожных сигналов.

У меня не было денег на то, чтобы изменить свою внешность с помощью высоких технологий, поэтому я по старинке воспользовался примитивными аналоговыми средствами. Черная бейсболка с пиковой дамой, короткая бородка, темные очки, скрывающие пол-лица. Всю дорогу на восток мы ехали под непрекращающимся дождем, так что тучи усложняли работу спутникам; кроме того, мы выбирали худшие районы худших городов, где местные не жалели денег на системы глушения беспилотников. Существовала вероятность того, что мистер Лонг получит доступ к потокам данных от сетчаток и сможет установить наше местонахождение глазами какого-нибудь обычного человека, занимающегося своими повседневными делами. Однако незаконно подключиться к этой системе было очень дорого, а обработка огромных массивов данных требовала серьезных вычислительных мощностей. Я осторожно позволил себе немного оптимизма.

Мы находились на стоянке ниже по склону от ржавого мусоровоза. Я укладывал в багажник наши скудные пожитки, а Цзиань сражалась с девочками на заднем сиденье. Дул ветерок, делавший утреннюю жару терпимой. Долбаное чудо. Дождь как из ведра или удушливый зной: я редко видел на юге Китая что-либо другое.

Но сегодняшнее утро выдалось другим; я уже не помнил, когда в последний раз просто стоял, позволяя ветру ласкать меня. Поэтому я расслабился. На мне были джинсы, высокие ковбойские ботинки и потрепанная кожаная куртка с вплетенной паутиносталью. Позади медленно ползущего мусоровоза небо было утыкано недостроенными небоскребами и брошенными башенными кранами. Часовые, черные на фоне розовеющего утреннего неба, на протяжении долгого времени стерегущие угасающие воспоминания об этом месте. По мере того, как население Китая сокращалось, подобные города-призраки становились все более распространенным явлением. Напротив стоянки находилось небольшое открытое кафе, дешевые столики из бурой пластистали с белыми чайниками и стаканчиками с рисовым виски. Старые сморщенные китайцы с мертвыми глазами сидели за столиками, глядя на меня и моих близких с нескрываемым любопытством, как и можно было ожидать, поскольку редкий путник вздумает отправиться по этой увядшей ветке китайской цивилизации.

В другой стороне, там, куда направлялся мусоровоз, находился тот район города, в котором еще оставалось скудное население. Тут и там между жилищами и сквозь них протянуты самодельные провода, среди них сверкали панели солнечных батарей. Двух- и трехэтажные здания с грязно-белыми фасадами, на их плечах тяжелый груз запущенности.

Только потому, что я решил передохнуть мгновение, устремив взгляд вдаль, я увидел три машины как раз в тот момент, когда они перевалили через гребень холма. Очевидно, нездешние: новенькие «Юньцзе», черные тонированные стекла, поджарые, агрессивные. Едут одна за другой, вплотную, бампер к бамперу. На той стороне дороги по большей части заколоченные витрины, одно уличное кафе, на этой стороне – голая земля с клочками умирающей травы, до самого поворота к гостинице.

– Цзиань!

Она посмотрела на меня поверх крыши машины.

– Не торопи, Эндель, я еще не...

– Уезжай!

Цзиань оглянулась туда, куда смотрел я, затем снова повернулась ко мне.

– Кто...

Я выхватил пистолет из кобуры.

– Задний выход из гостиницы, – сказал я, слова четкие и точные. – Забираешь девочек, и едешь, и не останавливаешься!

Девочки смотрели на меня через заднее стекло, широко раскрыв глаза.

– Без тебя я не уеду!

– Уезжай! И не останавливайся!

Я посмотрел на Цзиань, на мгновение наши взгляды встретились, ее взгляд был наполнен мольбой. Вместо ответа я побежал навстречу приближающимся машинам.

Цзиань выругалась. Однако несколько секунд спустя я услышал, как хлопнула дверь и заработал двигатель.

Я укрылся за плакатом у въезда на стоянку. Кирпичное основание плаката имело в длину десять футов, на нем голографический проектор выводил китайские иероглифы: «玉山酒店», «Гостиница «Нефритовая гора»», сияющими красными символами, медленно вращающимися в воздухе. Проектор сбоил, и иероглиф «山» периодически пропадал и появлялся снова.

Вой водородного двигателя машины Цзиань затих вдали, сменившись визгом резины по асфальту: черные седаны неслись вниз по склону к гостинице. Нахлынул адреналин, у меня затряслись руки, но быстро успокоились – это включился мой внутренний боевой регулятор. Зрение обострилось, сосредоточившись на машинах, как и слух. Я почувствовал возбуждение, в то же время сохраняя уверенность в себе. И без боевых нанотехнологий я любил драку.

Первые две машины по-прежнему мчались по дороге. Третья решила срезать: свернув с асфальта, она нацелилась прямо на меня и рванула через раскисшее поле, разбрасывая комья мокрой земли.

Только я взял в прицел лобовое стекло третьей машины, как ее колеса потеряли сцепление со скользкой грязью, и ее занесло вбок. С расстояния в пятьдесят метров я выстрелил в открывшийся бок. Выстрелы из моего пистолета прозвучали грохотом пальбы из ружья. Одна пуля попала в дверь, две – в стекла. По-видимому, стекла были пуленепробиваемые, но не рассчитанные на крупный калибр: водительское и заднее стекла расцвели паутинами трещин.

Спокойно прицелившись, я выпустил остальные двадцать патронов по переднему и заднему сиденьям. Сидевшие внутри тела обмякли, салон наполнился розовым туманом. Отступив назад за укрытие, я извлек стреляный магазин, переключив внимание на остальные две машины.

Из второй машины сбоку высунулся человек, стреляющий из автомата. Пули взрыли землю передо мной и разбили пару кирпичей в стенке, за которой я укрылся. Огонь велся хаотично; стрелок был слишком нетерпелив.

Быстро сделав три шага, я появился с другой стороны от плаката, стреляя на ходу. Я попал в бронированную панель, разбил стекло и разорвал переднюю правую покрышку первой машины. Она вильнула влево, швырнув мокрую землю в мою сторону, затем, пытаясь выправиться, вильнула в обратную сторону, прошла юзом по асфальту и разметала столики уличного кафе, после чего, не останавливаясь, врезалась в стену заброшенного магазина.

Мой рассудок запечатлел картину того, как машина снесла кафе. Почти все посетители успели разбежаться, кроме старика с длинной узкой всклокоченной бородой и мужчины средних лет, пытавшегося увести старика с линии огня. Машина налетела на столик, разбив чайник и разбрызгав во все стороны дымящийся напиток, и подхватила обоих мужчин на капот. Их унесло в недра магазина, расположенного по соседству.

Последняя машина, запоздало определив лучший способ приблизиться к цели, резко затормозила, выгружая пятерых боевиков. Укрывшись за ней, те тотчас же открыли пальбу из автоматов и пистолетов. Вокруг меня взорвались разбитые пулями кирпичи, заполняя воздух мельчайшей красной пылью.

Я понял, что мне нужно шевелиться.

«Дыши!»

У меня в магазине оставалось тринадцать патронов, плюс-минус.

«Дыши!»

Пятеро гангстеров среднего пошиба, вооруженные до зубов, под защитой бронированного автомобиля. Еще двое в разбившейся машине, которые, возможно, смогут выбраться из нее и выместить свою ярость, сделав пару выстрелов.

У меня над головой взорвался кирпич. Заскрежетав зубами, я стряхнул с волос пыль.

«Дыши!»

У Цзиань две минуты форы. Недостаточно.

«Дыши!»

Прошло две недели с тех пор, как я пил в последний раз, больше года с тех пор, как я спал со своей женой, и целая вечность с тех пор, как мы всей семьей провели нормальный день, твою мать.

«Дыши!»

Что-то пощекотало мне шею, я вытер это, моя рука оказалась испачкана в крови. В пальбе наступила пауза, выстрелы сменились тишиной. Лишь низкое гудение двигателя мусоровоза вдалеке, на холостых оборотах, водитель остановился внизу на середине склона, не желая встревать в драку.

Да, это как раз то, что нужно.

Я выскочил из-за укрытия, низко пригнувшись, и выпустил оставшиеся патроны по машине. Одна гангстерша в длинном черном плаще, с пистолетами в обеих руках вышла из-за машины и направлялась в мою сторону, возможно, в надежде на то, что под шквалом пуль мне что-то досталось. Она с криком упала, получив пулю в колено, а остальных моих выстрелов оказалось достаточно для того, чтобы другие гангстеры поспешили укрыться за своей машиной.

Я пожирал расстояние до мусоровоза широкими мощными шагами. Гангстеры спохватились, когда я был уже на полпути, совершенно открытый. Однако их пальба была неприцельной, пули свистели у меня над головой, взрывая землю впереди. Я нырнул за мусоровоз, откатился в сторону и медленно поднялся на ноги, прислонившись спиной к кабине, грудь вздымается. Я постучал кулаком в стекло водительской двери.

– Открывай и убирайся на хрен!

Со стороны водителя молчание. Со стороны гангстеров новые пули.

Стальная обшивка мусоровоза оказалась толстой, как я и предполагал; сквозь нее не прошло ничего. Мой слух наполнился частым треском автоматных очередей и визгом рикошета. Я снова заколотил в окно в ярости.

Мой последний удар разбил закаленное стекло, и я заорал:

– Водитель, вылезай живо!

– (Ступай к такой-то матери!)

Я усмехнулся. В храбрости этому типу не откажешь. Убрав пистолет в кобуру, я схватился за дверь обеими руками и что есть силы дернул. Ржавый металл застонал, затем закричал.

Я в ярости распрямил плечи. Дверь сорвалась с петель, и я отшвырнул ее шагов на десять. Поперек сиденья лежал маленький китаец в синей кепке, как у Мао Цзэдуна, выпучив на меня глаза. Не успел он выругаться еще раз, как я выбросил его из кабины одной рукой.

Забравшись в кабину, я рванул рычаг переключения передач и втопил педаль акселератора в пол. Не произошло ровным счетом ничего. По крайней мере, в течение нескольких секунд, после чего мусоровоз дернулся и лениво покатился вниз по склону.

– Блин!

Я пригнулся, увертываясь от града пуль, влетевших в лобовое стекло большой, медленно движущейся, легкой цели.

– Блин!

По-прежнему распластавшись на сиденье, я воткнул рычаг на третью передачу. Коробка откликнулась долгим протестующим стоном. Определенно, третью передачу не включали уже очень давно. Осколки закаленного стекла брызнули на приборную панель, затем на меня. Громыхая, мусоровоз катился вниз по склону.

– Блин! – выругался я снова, теперь от боли. Отдернув руку, я на мгновение инстинктивно прижал ее к груди, после чего посмотрел на нее. Пуля скользнула по тыльной стороне ладони, по запястью текла кровь.

Пустяк, царапина.

По мере того, как проходили секунды, мусоровоз тащился вразвалочку, а пули колотили по задней стенке кабины, я все больше укреплялся в мысли, что мой гамбит оказался глупее, чем я думал.

Однако постепенно к делу подключились сила тяжести и старенький китайский двигатель, сделанный на века. Мусоровоз набрал скорость. Осмелившись выглянуть одним глазком из-за приборной панели, я подправил рулевое колесо так, чтобы ржавый гроб катился по середине дороги, прямо на поджарый «Юньцзе», застывший на той же самой дороге метрах в пятидесяти впереди.

Я снова опустил голову, спасаясь от неутихающих вспышек выстрелов и сплошного треска автоматных очередей. Я приказал своему си-глифу выдать картинку. Изображение появилось в углу на сетчатке глаза: четверо боевиков, двое за машиной, по одному с каждой стороны. Фетровые шляпы с широкими полями, черные плащи по колено, в руках автоматы, на лицах решимость убить.

Моя боевая система обострила рефлексы, повысила способность оценивать расстояния и сократила время реакции. Имея застывшую на сетчатке картинку, я мог держать мусоровоз на его нынешнем курсе, не высовываясь снова из-за приборной панели.

Я вдавил до упора акселератор в пол и держал рулевое колесо ровно. Мусоровоз издал долгий утробный стон, что-то внутри двигателя хлопнуло, однако скорость продолжала нарастать. Наконец я резко выпрямился на сиденье, поймал еще одно изображение четырех гангстеров, весьма удивленных, и выпрыгнул из кабины.

Упав на землю, я перекатился в сторону, и в этот момент железо врезалось в усиленное карбоновое волокно с громким стуком и треском. Вскочить на ноги, двигаться: один гангстер пытается подняться с земли, его компактный автомат валяется рядом. Сделав один-два-три шага, я ударил ногой ему по предплечью, кость громко хрустнула, и гангстер, взвыв от боли, повалился на землю.

Я подобрал его автомат – китайский, «Тип-107», тускло блестящая вороненая сталь, – и развернулся туда, где прежде стояла машина. Второй гангстер стоял на колене, по лбу струится кровь. Он увидел меня, и на какую-то долю секунды на его лице отразился шок. Гангстер дал мне достаточно времени, чтобы всадить длинную очередь свинца ему в грудь и лицо.

Я снова развернулся, услышав щелчок взведенного затвора. Гангстерша, которой я прострелил колено, лежала на боку в двадцати метрах, направив на меня пистолет, лицо бледное как полотно. Она выстрелила одновременно со мной. Я сдавленно вскрикнул, беспорядочно посылая в воздух пули, раненный в плечо. Мне потребовалось какое-то мгновение, чтобы снова навести автомат на гангстершу, однако это не имело значения.

Она лежала на земле навзничь, устремив невидящий взор в пустое небо.

Подойдя к боевику со сломанной рукой, я ударил его ногой по лицу. Он прекратил попытки достать пистолет из кобуры на поясе и неподвижно застыл на земле. Я огляделся по сторонам, держа «107-й» наготове.

Мусоровоз, соединив свой момент инерции с силой притяжения, смял машине перед, протащив ее еще метров сто по дороге. В конце своего пути он сполз с асфальта и застрял в раскисшей грязи. Два красных пятна на дороге показывали, как быстро двигались оставшиеся двое боевиков, выбираясь из-за укрытия.

Потрогав плечо, я поморщился. Пуля не смогла пробить куртку. Оставила лишь хороший жирный синяк.

Я подошел к первой машине, протаранившей уличное кафе. Сломанные стулья и столики, разбитые чайники обозначали след, оставленный ею.

Я стоял на ярком свете, глядя в полумрак заброшенного магазина, и моим глазам потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к тусклому освещению. В салоне машины двигались какие-то силуэты, и я выстрелил, разряжая магазин через заднее стекло. У меня в ушах зазвенело от грохота выстрелов.

Стрельба прекратилась, однако мой палец продолжал нажимать на спусковой крючок, и я услышал самый конец долгого громкого крика: «Ублюдки!»

Выдохнув, я опустил автомат.

Полная тишина, теперь, после грохота боя, нарушаемая лишь громким стуком собственного сердца у меня в ушах.

Я обыскал трупы, забрав запасные магазины и еще один «Тип-107». После чего вернулся назад и, схватив за волосы последнего оставшегося в живых гангстера, вытащил его из машины, которая ехала на меня прямиком по полю. Салон был забрызган кровью, находящихся внутри четверых боевиков буквально выпотрошило разрывными пулями. Я двинулся дальше; гангстер, которого я тащил за собой, слабо колотил меня по руке своими кулаками.

Я стоял на стоянке перед гостиницей, решая, какую машину угнать, когда подъехала Цзиань. Я швырнул стонущего гангстера на асфальт. Выскочив из машины, Цзиань подошла ко мне, лицо мрачное. Я попытался что-то ей сказать, но она отвесила мне затрещину. Ни слова о дымящихся машинах, о раскиданных по полю боя трупах, об окровавленном громиле у моих ног. Лишь одна затрещина, и Цзиань сказала:

– Молчи! Я не собираюсь играть в верную отсутствующую жену, пока ты будешь играть в мужа, готового пожертвовать собой. Садись в машину, черт побери!

Я раскрыл было рот, чтобы ответить...

– Папа! – сказала Кайли, высовываясь из окна и глядя на место аварии на склоне, тонкая струйка дыма поднимается над разбитыми машинами. – Грузовик врезался в машину.

Я встал так, чтобы заслонить собой это зрелище.

– Знаю, милая, – сказал я, фальшиво улыбаясь. – За рулем сидел папа.

– Водитель из тебя ужасный! – удивленно раскрыла рот Кайли.

Вейчи высунулась из окна рядом со старшей сестрой.

– Кто это с тобой? Бомж?

– Это... мой друг.

– А почему он так стонет? Он съел за завтраком слишком много пирожных, а потом еще и пачку сливочного масла, потому что никто не смотрел?

– Так, ну-ка живо обратно в машину! – сказала Цзиань таким тоном, что лица девочек, вернувшихся на свои места, затянулись черными тучами.

Я огляделся по сторонам. За стеклянными дверями фойе гостиницы собралась небольшая толпа постояльцев, глазеющих на нас. Полиция в этом захудалом городишке должна быть продажной, неповоротливой и не заинтересованной в раскрытии преступлений, но даже так она вынуждена будет прибыть на место кровавой расправы над четырнадцатью людьми. Что гораздо серьезнее, прямо передо мной стояла разъяренная шанхайская принцесса, не привыкшая выслушивать отказы.

– Сдай задом ко мне, чтобы девочки не видели, – сказал я. – Мы забираем этого типа с собой.

18

Я открыл багажник на подземной стоянке мотеля. Мы сняли номер на час. Неприглядное обшарпанное здание из полимербетона находилось километрах в тридцати от города. Ржаво-бурые от непогоды стены, в половине окон отсутствуют стекла; заведение безымянное, забытое всеми, кроме крыс, кое-как сводящее концы с концами за счет изредка заглядывающих в него проституток или бродяг. Автоматический администратор со щелью для приема наличных и считывателем отпечатков пальцев для оплаты в кредит. Одному богу известно, убирали ли когда-нибудь в номерах. Я сказал Цзиань запереть дверь на замок и на цепочку, дал ей пистолет и связался с ней через ее си-глиф. Поступающая от нее картинка выводилась мне на сетчатку в маленькое окошко, в левом верхнем углу поля зрения.

Полумрак стоянки был наполнен гнилостным зловонием разлагающегося мусора и диких зверей.

Когда я перевернул гангстера, тот застонал. Его сломанная рука оказалась зажата под его телом. Я подождал, пока он отдышится и сосредоточит на мне взгляд. Лампа в багажнике осветила молодого парня лет двадцати с небольшим. Зализанные назад волосы теперь торчали во все стороны, спереди не хватало зубов там, куда пришелся мой удар ботинком, отчего рот казался необычайно большим. Южноазиатские черты лица подсказали мне, что он, скорее всего, бирманец.

Я легонько похлопал его по щеке, привлекая внимание.

Первым делом гангстер попытался изобразить браваду.

– Ты покойник, Эндшпиль! – невнятно произнес он на довольно приличном английском. – Покойник! – После чего попытался улыбнуться, однако эффект оказался испорчен окровавленным ртом с отсутствующими зубами.

Я показал ему нож с коротким зазубренным лезвием, который нашел закрепленным на его щиколотке.

– Слушай меня внимательно: есть дверь. И ты пройдешь в эту дверь, хочешь ты того или нет. Вся разница в том, выйдешь ты своими ногами или выползешь.

Гангстер сообразил не сразу:

– Какая еще дверь?

– Такая, дружок. С надписью «Всё, что я хочу знать, твою мать». Понимаешь, и ты пройдешь в эту дверь, так или иначе. Это единственный выбор, который тебе предстоит сделать. Но ты заговоришь, мой мальчик. Самое разумное – заговорить без принуждения, при этом сохранив свою физическую целостность. Выжидая момента, когда я отвлекусь, чтобы наброситься на меня. – Гангстер начал было что-то говорить, но я прижал лезвие ему к губам. – Тс-с-с! А можно уповать на мое милосердие в обмен на твою покладистость. В последнее время я сам на себя не похож: возможно, я найду способ, как отпустить тебя на все четыре стороны. Но вот в чем твоя проблема: гангстеры почему-то уверены, что непреложные законы пыток к ним неприменимы: что они каким-то образом будут молчать, даже когда им вынут глазные яблоки, когда мошонку повесят им на шее, привязав собственными сухожилиями. Вот и ты лежишь здесь, один, совершенно беззащитный, и стараешься убедить себя в том, что вот этот нож не войдет тебе в глазницу. – Я передвинул лезвие так, что оно оказалось в сантиметре от его глаза. – Итак, говори, что ты выбираешь: идти или ползти?

Глаза гангстера сказали «идти», однако рот произнес:

– Ползти.

Я схватил его за волосы, чтобы держать голову неподвижно.

– Ты покойник! – простонал гангстер. – Сюда уже спешит Хромовая. Она пустит тебе кровь, Эндшпиль. Она пустит тебе кровь!

Я с силой нагнул ему голову вбок, и он буквально задохнулся от боли, так как у него вывернулась сломанная рука. Я постучал острием по стальному си-глифу.

– Я так понимаю, ты передаешь наш разговор мистеру Лонгу? – Да, так оно и есть. Нагнувшись к си-глифу, я прошептал: – Привет, мистер Лонг, долбаный раскрашенный труп! Я знаю, о чем ты гадаешь, сидя в своем шезлонге и крася ногти: «Как, черт побери, человек без прошлого может жаждать отмщения?» Трудно понять, отчего человек в ярости, когда его обиды тускнеют, воспоминания о близких друзьях, убитых тобой, превращаются в тени, дрожащие на сводах пещеры. Что ж, позволь тебе объяснить: у меня внутри есть эта огромная зияющая пропасть, Лонг. Я ее чувствую. Мне известно только то, что это по твоей вине она образовалась там, и облегчить боль я могу, лишь завалив пустоту трупами. Сначала твоих рядовых боевиков, затем командиров – все до одного они отправятся в эту пропасть. Я снесу все до основания и заполню себя обломками. И только тогда, в самую последнюю очередь я убью тебя. Увижу, как ты горишь.

Переключив свое внимание обратно на гангстера, я легонько хлопнул его по щеке, после чего снова постучал по си-глифу.

– Приложи сюда свой палец и оставь отпечаток, назови пароль и извлеки булавки управления и памяти.

Глаза гангстера округлились от страха, но он, стиснув зубы, покачал головой. Его глазами за происходящим наблюдала толпа его дружков.

По-видимому, сохранить свое лицо перед находящимися на удалении сотен километров боевиками для него было важнее угрозы расчленения, прямо здесь и сейчас. Как я уже говорил, логика рассуждений тех, кому угрожают пыткой, оставляет желать лучшего.

– Мальчик мой, – мягким голосом произнес я, – я самый жестокий человек из всех, кто когда-либо работал на мистера Лонга. Я уже проходил через это и могу сказать, что дальше путь только один. Уверяю тебя: ты не продержишься и часа. Итак... – Я покрутил нож перед глазами у гангстера. – Идти или ползти?

Он меня удивил.

– Ползти!

19

– Не отвечает? – спросила Цзиань, впуская меня в номер.

– Я не спрашивал.

Ее лоб пересекла легкая складка.

– Почему?

– Из-за тебя.

Складка осталась.

– Малыш, о чем это ты?

– Что-то изменилось. После Гонконга.

– Что изменилось?

Я потер лоб.

– Если я действую, повинуясь чистому инстинкту, все замечательно. Но как только я приступаю к чему-то обдуманному заранее, как, например, к этому принуждению, ты рядом со мной. Стоишь у меня перед глазами с неодобрительным выражением лица.

Цзиань помолчала, устремив взор вдаль, затем сказала:

– Воспоминания. Мои воспоминания.

– Да. Я впитал их слишком много. Перенасытился ими. Временами мне кажется, что я – это ты. В чем нет ничего плохого, полагаю. До тех пор, пока не наступает момент, когда мне необходимо полностью забыть свою цивилизованность.

– Этот человек хочет убить тебя, меня и наших детей? – скрестила руки на груди Цзиань.

– В первую очередь меня, но вообще да, всех нас.

– И ему известно, как нас смогли выследить?

– Не знаю. Да. Вероятно, известно.

Цзиань сосредоточила на мне взгляд, заставивший забыть обо всем прочем.

– Этот подонок хотел убить моих дочерей. Я даю тебе разрешение спуститься вниз и спросить у него все, что хочешь. Ты меня понял, Эндель?

– Да, – кивнул я. – Я тебя понял.

20

Вытерев окровавленные руки, я сел на груду кирпича рядом с мотелем, глядя на Млечный Путь, проплывающий в небе. Я вытряхнул из пачки «Двойного счастья» сигарету и, втянув в легкие свой второй любимый наркотик, почувствовал, как проходит дрожь в руках. Так я выкурил еще две сигареты под бескрайним безразличием вселенной, строя планы.

21

Когда я вернулся в номер, Цзиань сидела на полу, играя с девочками. С криком «Папа!» Вейчи бросилась ко мне, обнимая мою ногу. Кайли осталась сосредоточена на разложенном на полу пазле. Цзиань подняла взгляд, задавая немой вопрос. Я подхватил Вейчи на руки.

– Во мне «жучок».

– «Жучок»? Но мы же проверяли!

– С помощью простенького сканера, одолженного у твоего знакомого, работающего в мелкой компании, – пожал плечами я. – Обыкновенно такие используют для борьбы с промышленным шпионажем. Еще тогда я беспокоился, что серьезную штуку сканер не найдет.

Цзиань помогла Кайли вставить на место элемент мозаики. Вейчи начала хихикать, я опустил ее на кровать. Она принялась скакать на покрывале, на лице широкая улыбка.

– Нанослед? – спросила Цзиань.

– Нет. Синтетический ноготь на пальце ноги.

– Этот человек говорит правду?

– Я извлек его булавку памяти. Пожалуй, можно проверить его зрительный поток и выяснить, не подправлен ли он. Но я думаю, да. – Я угрюмо усмехнулся, вспоминая то, что осталось от гангстера. – Он говорит правду.

– Который?

– Что который?

– Который ноготь?

– Он не знает.

– То есть... – Цзиань поморщилась.

– Да, – подтвердил я. – Придется вырвать все.

– Господи, Эндель...

– Да.

Она помолчала.

– Значит?

– Не сейчас.

Складка на лбу.

– Почему?

Сев на кровать, я игриво схватил пробегавшую мимо Вейчи, та захохотала и упала на подушки.

Цзиань ждала. Затем спросила предостерегающим тоном:

– Эндель?

– На самом деле им нужен только один я. А вы лишь сопутствующий ущерб.

– Эндель!

Я посмотрел на свою ногу, затем снова поднял взгляд на Цзиань.

– У меня есть способ увести погоню за собой. И отвести от вас опасность.

– Эндель! – В ее голосе прозвучал такой гнев, что Кайли оторвалась от пазла, а Вейчи перестала прыгать на кровати.

– Отвести опасность от девочек.

– Нет. Нет! Только не опять!

Девочки перевели взгляд с меня на мать.

– Это единственный способ, Цзиань.

– Не говори со мной так, будто ты уже принял решение. Не говори со мной так, будто я не принимаю участия в этом обсуждении.

– Решение было принято еще тогда, когда на холме показались те три машины.

Поднявшись на ноги, Цзиань решительно вскинула голову.

– Нет!

Вейчи, более чувствительная к подобным вещам, заплакала. Молча, по щекам потекли слезы.

– Кайли! – твердым тоном произнесла Цзиань. – Успокой свою сестру!

Выйдя на улицу, она остановилась на дорожке из полимербетона, дожидаясь меня. Я вышел следом за ней и закрыл за собой дверь. Цзиань была в синих джинсах и старой кожаной куртке, однако двигалась она изящно, не обращая внимания на удушливую влажную жару. Вместо того чтобы говорить, мы молча смотрели друг на друга, и эта перемена была к лучшему. Глаза у Цзиань были красными после бессонных ночей, но она оставалась красивой, как всегда, живое, вибрирующее явление в угасании этого полузаброшенного мотеля, в этой затопленной земле. Я прикоснулся к ней, и она едва заметно улыбнулась.

Но тут я вспомнил, что́ совсем недавно творила эта рука, и поспешно ее отдернул.

– Другого способа нет, Эндель? – спросила Цзиань.

– Ты же сама знаешь, Цзиань. Только так вы с девочками будете в безопасности. Это единственный способ.

– Но чем все закончится, ковбой? – Подняв руку, она провела пальцами по воротнику моей кожаной куртки. – Тот подонок, на которого ты работал, убивший наших хороших друзей и настроивший тебя против своей семьи, – насколько я понимаю, он не остановится.

– Не остановится. Это точно.

– Тогда чем все закончится?

– Не знаю, – покачал головой я. – Буду решать по ходу. Первый шаг заключается в том, чтобы увести погоню от вас. Ну а потом...

Цзиань подождала, когда я закончу свою мысль. Убедившись, что я не собираюсь этого делать, она сказала:

– Эндель, я не хочу ждать еще год. Не зная, жив ты или мертв, говоря девочкам ложь насчет того, где ты. – У нее в глазах блеснули слезы. – Я не хочу так жить!

– И я тоже не хочу, – честно признался я. – Я хочу жить с вами. Я устал жить в клоаке фальшивых воспоминаний. Я просто хочу быть со своими близкими.

– Обещай, что вернешься, – сказала Цзиань. – Обещай, что больше не позволишь этим людям сделать тебе плохо!

И тут я солгал:

– Обещаю. Дай мне два месяца, чтобы разобраться с этим. Затем я вернусь, и мы продолжим нашу жизнь.

Цзиань была не из тех, кто привык выдвигать свои требования. Также она не была склонна выдавать желаемое за действительное. Но Цзиань была человеческим существом. Она устала, ей было страшно, и она нуждалась в утешительной лжи. Я также устал, мне также было страшно, и мне требовалось сказать ей эту ложь.

Цзиань положила голову мне на грудь, и мы с минуту стояли так. Над полузатопленным городом разнеслись глухие раскаты грома, где-то вдалеке завыли бродячие собаки.

Цзиань шлепнула меня по заднице, привлекая мое внимание.

– Я уже больше года ни с кем не спала. Нужно разобраться с этим побыстрее.

– И я тоже, – улыбнулся я. – Так что побыстрее – это я смогу. – Помолчав, я добавил: – А как же девочки?

– В ду́ше? – вопросительно подняла брови Цзиань.

– Вода горячая есть?

– Есть, я проверяла.

– Здесь? Настоящее чудо!

Цзиань схватила меня за руку.

– Этому было суждено случиться.

Она потянула меня за собой в дверь.

22

Я сидел на стоянке у станции, глядя на сверкающий поезд, пронесшийся в вышине. Сбоку красная двойная «С», эмблема «Китай-алко». Я сидел в видавшем виды «Ниссане Туморроу». Разбитая приборная панель, выцветшая обивка из красного кожзаменителя, въевшийся затхлый запах человеческих тел, золоченый пластмассовый Будда, висящий на зеркале заднего вида. Машина была такой старой, что не имела автопилота, не разгонялась больше восьмидесяти и была оснащена солнечной батареей, которой после захода солнца хватало всего на два часа.

Женщина, продавшая мне ее, – перепачканный машинным маслом комбинезон, грубая без нужды, – сказала, что добавила к стоимости канистру биодизеля, «хочешь – соглашайся, хочешь – не соглашайся, гребаный иностранец».

Я согласился.

Огромным плюсом машины было то, что ее невозможно было отследить. Никакой связи с открытым каналом, устройство геопозиционирования давным-давно снято и продано. Без всего этого разъезжать на такой машине было противозаконно, однако в этой части земного шара полицейские не особо стремились обеспечивать соблюдение правил дорожного движения. Машину я выменял прямиком на второй автомат «Тип-107», который прихватил с собой. Первый лежал у меня на коленях. Тусклый блеск вороненой стали, по обеим сторонам короткого ствола надписи, выгравированные округлыми завитушками. Переводчик сообщил мне, что надписи на бирманском языке. Одна из них гласила: «Есть только два пути – сойти с ума или стать необычным!»

Я ничего не имел против этого.

На другой стороне было написано: «Действия новые, последствия старые». Эта фраза понравилась мне гораздо меньше. У меня хватало своих забот и без добавления к общей куче кармы. Закурив, я приоткрыл окно и выпустил дым наружу. Рука у меня тряслась. Мне требовалось выпить. Болела грудь. Мне требовалось кое-что еще.

Цзиань, Кайли и Вейчи в этом поезде не было. Они по-прежнему находились в машине, которая направлялась в... воспоминание об этом уже бледнело, но да, куда-то в Шанхай. Я приказал своему си-глифу стереть все разговоры о том, куда собиралась ехать Цзиань. Если меня схватят, по крайней мере из моей булавки нельзя будет извлечь конечную цель их пути во всех подробностях. А если мне удастся сохранить это в своей настоящей памяти, я ни за что это не выдам. Ни за что.

У меня в памяти возник образ молодого гангстера-бирманца.

Я глубоко затянулся. Рука у меня по-прежнему тряслась.

«Маячок» по-прежнему оставался в ногте на ноге, поэтому мои враги узнают, что я здесь. Также они узнают, что глиммер-поезд отошел от станции приблизительно в то же самое время. Восемьсот километров в час, до самого Пекина. Оттуда, купив нужный билет, можно будет отправиться на поезде куда угодно. В Улан-Батор, Москву, Варшаву, Франкфурт и до самого Парижа. Оттуда можно уехать в Янгон, Бангкок или Куала-Лумпур. Новый «Шелковый путь», опутавший Юго-Восточную Азию, Северную Азию, Европу и даже север Африки. Говорят, в век Китая поезда всегда приходят по расписанию.

Я посмотрел на свою ладонь, на то место, где ее пронзил насквозь кинжал Хромовой. Белый шрам чуть больше дюйма в длину до сих пор чесался. Он как будто посмотрел на меня прищуренным белым глазом. Я сомкнул кулак. Повсюду новые шрамы. На бедрах, на руках и плечах, два длинных шрама крест-накрест на правой щеке, и третий, пересекающий наискосок лоб и уходящий к волосам. Там, где был шрам, волосы не росли, поэтому его было видно.

Упали крупные капли дождя, обозначив место своего падения на лобовое стекло брызгами размером с пол-ладони. Сначала редкие, словно удары барабанщика джаз-оркестра, настраивающего свою установку. Затем частые, потом одно сплошное пятно на стекле и один сплошной гул в ушах – началась гроза. Я больше не видел железнодорожные пути, с трудом различал на стоянке другие машины – лишь размытые силуэты за пеленой воды.

Руки у меня по-прежнему тряслись, и мне надоела эта слабость, надоели все слабости, громоздящиеся друг на друга, настолько надоели, твою мать, что я заколотил кулаками по приборной панели, чтобы унять дрожь. После третьего или четвертого удара панель треснула пополам, я увидел свое отражение в зеркале заднего обозрения, также треснувшем, после чего вмазал локтем в боковое окно, закаленное стекло расцвело паутиной трещин.

Моя ярость была запрятана в грозу. Утонула в грозе. Потеряла в грозу всякий смысл.

Рука ныла. Я попробовал вдохнуть, не смог. Грудь тяжело вздымалась, горло стиснуло, воздух в салоне был слишком спертым, слишком душным. Открыв дверь, я вывалился на асфальт, под проливной дождь. Дождь был очень сильный, но я его почти не замечал, судорожно дыша. Последнее, что имело для меня смысл, уезжало проселочными дорогами в Шанхай. Я вытер из глаз воду и впервые заметил неоновые вывески магазинчиков, выстроившихся вокруг стоянки перед станцией.

Я посмотрел на один из них. Я дал Цзиань слово воздерживаться от выпивки. Я горько усмехнулся. Я также обещал ей вернуться. Сказал, что со всем разберусь. Я сказал много всякой ерунды, которую нам обоим хотелось услышать, в которую обоим отчаянно хотелось верить.

Подняв воротник, я направился сквозь серый дождь к мигающим неоновым огням.

23

Я бросил окровавленные пассатижи и полупустую бутылку рисового виски на сиденье рядом с собой. «107-й» я положил в багажник, туда, где обычно хранят запаску, и накрыл его тонким ковриком. Пистолет находился в кобуре под мышкой, под курткой. Я запер машину, хотя, поскольку стекло в водительской двери было покрыто сплошными трещинами, не требовалось мастерства профессионального угонщика, чтобы проникнуть внутрь. День близился к вечеру, но жара только начинала спадать, и влажный воздух был плотным.

Я направился через всю стоянку к бару напротив. Красные буквы на толстой черной пластистали над дверью гласили: «Милдред Пирс». Английский язык говорил о том, что в заведение заходили в основном рабочие-иммигранты: филиппинцы, шриланкийцы, австралийцы, быть может, какие-то отбросы из Европы. Впрочем, выглядело оно более пристойно, чем обычный бар для иммигрантов: свежевыкрашенные в зеленый цвет стены, большие окна, все целые, вывеска почти не выцвела.

Я поморщился, поднявшись на две ступеньки и толкнув дверь. В зале царила чистота, повсюду темное фальшдерево, хороший свет, проникающий в большие окна. В воздухе пахло табачным дымом и свежим пивом. За стойкой стоял китаец средних лет с обритой наголо головой, с толстым животом и толстой шеей, неторопливо протирая и без того сияющий стол. Играла музыка, не слишком громко: какой-то тип с английским акцентом завывал на фоне тяжелого жесткого ритма и гиперкинетической гитары.

Я сел у стойки, и бармен подошел ко мне.

– «Мейкерс марк», австралийского пива и соевых куриных крылышек под горячим соусом. У вас есть все это?

Вместо ответа он дал мне австралийское пиво, «Мейкерс марк», а через десять минут миску с шипящими соевыми куриными крылышками.

Увидев крылышки, я поднял брови. На вид крылышки были съедобными. Я одобрительно кивнул бармену. Не обратив на меня ни малейшего внимания, тот продолжил протирать стол.

Я решил, что мне здесь нравится.

Щуплый парень-таец в двух сиденьях от меня держал в одной руке сигарету и стакан с джином. Продемонстрировав обилие зубов, он спросил на своем языке:

– (Видел, как ты вошел. Что у тебя с ногами?)

– Отметелил одного типа, который задавал слишком много вопросов.

Не переставая улыбаться, таец удалился в кабинет, с моих глаз долой.

Соевые куриные крылышки оказались хрустящими и вкусными. Заказав вторую миску, я расправлялся с бурбоном и пивом. Гибкий экран над баром показывал бои без правил какой-то местной лиги. Не то чтобы я был счастлив – но я чувствовал себя уютно. К сумеркам бар начал заполняться, и уже через час был набит битком. Ко мне подсели две женщины: одна из Восточной Европы, другая филиппинка, обтягивающие топы, блестящие волосы, преувеличенно громкий смех. Наверное, они были привлекательны, но я уже давно перестал думать о таких вещах.

Я поймал себя на том, что смотрю на ногти филиппинки. Все пять пальцев были украшены затейливо нарисованным флеш-роялем, на одной руке червовым, на другой – бубновым. Мне захотелось узнать, что это за женщина, готовая потратить столько времени на подобную безвкусную мелочь. Целый день за этим занятием, только ради того, чтобы провести весь вечер в каком-нибудь убогом заведении в надежде привлечь мужчин, которые этого даже не заметят.

Филиппинка увидела, что я смотрю на нее. И в свою очередь уставилась на меня.

Я перевел взгляд обратно на гибкий экран. Женщины вернулись к своему разговору. Я стиснул зубы, борясь со странными чувствами, захлестнувшими меня; убедившись в том, что чувства не проходят, я заказал еще пиво и бурбон.

Вскоре женщины получили долгожданное внимание. Его оказал им здоровенный верзила, пожалуй, даже покрупнее меня. Он говорил с сильным британским акцентом, его движения свидетельствовали о том, что у него экзоскелет, возможно, даже китайского производства; болтающиеся на ремне бронзовые кастеты свидетельствовали о претензии казаться крутым. Верзила был при деньгах и не собирался выслушивать от женщин отказ, однако другого ответа те ему не давали. Меня больше заботило то, как привлечь к себе внимание бармена, когда нахлынули воспоминания обо всех тех разах, когда какой-нибудь горилла пытался подцепить меня в баре. Дыша мне в затылок, стиснув стальной хваткой мое нежное запястье, настойчиво предлагая угостить меня выпивкой.

– Ты что, козел, не расслышал: она сказала, чтобы ты оставил ее в покое! – Я поймал себя на том, что заговорил и поднялся на ноги – сделал те две вещи, которые не собирался делать в этот вечер.

Расправив плечи, англичанин повернулся ко мне. На полголовы выше меня ростом, небритый, дыхание как из раскрытой могилы.

– Эти шлюхи мои, долбаный козел!

Я отвесил ему пощечину. Она прозвучала как шлепок двухдюймовым бруском по куску говядины. У англичанина округлились глаза, он отступил назад. Теперь уже все смотрели на нас. Бармен очень кстати приглушил звук гибкого экрана.

– Я терпеть не могу это слово, – сказал я.

У меня было достаточно времени, чтобы осознать, что мною движут воспоминания Цзиань, прежде чем верзила обрушился на меня.

Моя подвижность оставляла желать лучшего – ноги и все такое, однако в верзиле было больше силы, чем мастерства. Хотя он действовал быстро и гладко и, очевидно, использовал первоклассное техническое оснащение и программное обеспечение, помимо этого у него больше ничего не было.

Я блокировал и уклонялся практически от всего, что он мне бросал, хотя, кружась по залу, я чувствовал текущую из разбитого носа кровь. Неважно. Верзила размахивал кулаками всего шесть секунд, а я уже полностью его просчитал. Он обрушил мощный удар с разворотом правой, как я и предвидел; я увернулся и перешел в контратаку, два прямых тычка левой в ребра и апперкот правой в подбородок. Голова верзилы дернулась назад, он пошатнулся.

Я подождал, когда его внимание снова сосредоточится на мне. Это потребовало какого-то времени.

– Подумать только! – насмешливо произнес я. – Триста фунтов накачанных мышц – и ты даже не умеешь танцевать?

Верзила выругался, однако в его взгляде уже чувствовалось поражение.

– Надевай! – указал я подбородком ему на ремень.

Он недоуменно уставился на меня, не понимая, о чем речь.

– Кастеты, приятель. Надевай их!

Его рука потянулась к большим бронзовым кастетам на ремне. Глаза говорили, что он мне не верит.

Я отступил на пару шагов назад, оставляя свободное пространство.

– Да, – произнес чей-то голос слева от меня. – Сделай так, как говорит человек со шрамами. Надевай кастеты.

Когда я дрался, я видел только то, что было прямо передо мной, не обращая особого внимания на остальное. Я быстро обвел взглядом зал. Круг, образованный посетителями. Впереди стоял говоривший, филиппинец с широкой улыбкой на лице.

Верзила также посмотрел на босса, затем снова перевел взгляд на меня. Его гордость была задета настолько, что он забыл, насколько мне уступает. Он надел кастеты. На них было выбито крупными буквами: «ДЖОННИ» на правом и «БРАСС» на левом.

Я искренне рассмеялся.

– Бедолага! Я получу огромное удовольствие.

Верзила устремился вперед. Ущемленная гордость помогла ему вспомнить кое-что из техники.

Но этого оказалось явно недостаточно. Я вывел его из равновесия уловкой, которую он не ожидал, после чего скользнул ему за спину, пока он пытался встать прямо. Я выдал самые мощный удары, какие только смог, правой рукой, без пощады: почки, почки, ребра. При первых двух верзила вскрикнул от боли, при третьем раздался громкий хруст. Развернув его, я нанес завершающий удар левой, у него закатились глаза, и он рухнул посреди круга зрителей. Те поспешно расступились, словно перед прокаженным, и верзила упал на пол.

Я огляделся по сторонам, проверяя, нет ли еще желающих. Желающих не нашлось. Полная тишина, нарушаемая лишь приглушенными восклицаниями комментаторов, освещающих бои без правил на экране.

Я вернулся к стойке.

Европейская женщина смотрела на меня, выпучив глаза. На ее подругу-филиппинку я не произвел такого впечатления. Она сказала с сильным американским акцентом:

– Спасибо и все такое. Мы просто заглянули сюда немного выпить, дружок.

– Классные у тебя ногти, – сказал я и отвернулся в зал, держа в руке стакан бурбона. Все возвращались на свои места, за исключением шестерых, в том числе филиппинца.

Они подошли ко мне.

Я достал пистолет.

Впереди был филиппинец. Он улыбался, и его улыбка на три четверти была искренней, рука поднялась вверх, показывая: «полегче, все в порядке». В другой руке он держал мою бейсболку с сияющей пиковой дамой. Ее сбило у меня с головы во время драки. Спутники филиппинца держали руки далеко от своего оружия.

Филиппинец протянул мне бейсболку, я ее взял. Он остановился в паре метров от меня. У него были густые брови и полное брюшко, на пальцах массивные золотые перстни. Вскинув голову вверх в знак приветствия, филиппинец сказал:

– Никак не думал, что тот, кто ездит на «Ниссане Туморроу», может бить так сильно.

Его ребята издали подобострастные смешки. Отхлебнув глоток бурбона, я убрал пистолет в кобуру.

– Откуда ты? – спросил филиппинец.

– Бывал в разных местах.

– Из Макао?

Я пристально посмотрел на него. Улыбнувшись, он скользнул взглядом по моему левому плечу, по бармену, по пистолету, и снова вернулся ко мне. Двигаясь, двигаясь, его глаза ни на чем долго не останавливались, постоянно перемещаясь в глазницах. У меня возникло странное ощущение, будто все это я уже видел.

– Макао – жестокий город, – продолжал филиппинец, используя паузу, которую я ему предоставил. – Никогда не приходилось работать телохранителем?

– Нет.

– Ха! – Он ткнул большим пальцем через плечо в сторону окровавленного верзилы, распростертого на полу. – Правда?

– Точно, – с непроницаемым лицом подтвердил я. – А также вышибалой, наемным убийцей, контрабандистом спиртным, грабителем, палачом, поджигателем, водителем, рэкетиром и чистильщиком памяти.

Кивнув, филиппинец мельком взглянул на женщин за стойкой.

– И бабником.

Усмехнувшись, я допил бурбон.

– Меня зовут Счастливчик Чжуинь. А тебя?

Я заколебался.

Похоже, он принял это за ответ, кивнул и улыбнулся.

– Ищешь работу?

– Она будет такой же простой?

На мгновение Чжуинь перестал улыбаться.

– Нет. Нет, у меня работа другая. У меня работа настоящая.

– Мне нужен аванс. – Я кивнул через плечо на лысого бармена. – Чтобы вот этот Улыбчик не обиделся на меня за то, что у меня нет ни юаня, чтобы расплатиться по счету.

Чжуинь кивнул бармену; того, судя по всему, этот жест полностью удовлетворил. Чжуинь протянул мне плоскую золотистую фляжку.

– Значит, решено.

Я отпил глоток. Это оказался приятный дорогой ром. Я пришел к выводу, что этот тип мне нравится.

– Да, – сказал я.

Чжуинь повернулся к своим людям.

– Вот этот парень – давайте будем называть его Тремя Шрамами. – Он улыбнулся. – Три Шрама Милдред. В честь того места, где мы его нашли.

– Пирс.

– А? – повернувшись ко мне, изобразил удивление Чжуинь.

– Лучше Три Шрама Пирс.

– А я полагал, ты феминист.

– Это просто хобби. Моя профессия – ломать ноги тем, кто выводит меня из себя.

Продолжая улыбаться, Чжуинь повернулся к своим людям. У него сверкнули глаза.

– Отныне Три Шрама Пирс мой заместитель. – Он указал на китаянку с жестким взглядом, правая рука – бионический протез из черного титана. – А Уличная Армия Джексон теперь на второй строчке.

Китаянка бросила взгляд на меня, затем кивнула Чжуиню.

Я указал на лежащего на полу англичанина, который стонал, начиная приходить в себя.

– Твоим первым заместителем был он?

– Был, – подтвердил Чжуинь. – Если честно, ты оказал мне большую услугу. Знаешь, я всегда подозревал, что он крут только со слабаками. Пошли.

Я присоединился за столиком к Чжуиню и его людям.

По большей части это была мелкая шпана. Никто из них не держался правильно, никто не был готов к драке. По крайней мере, так, как нужно быть готовым. Все уповали на стальные зубы, плечи размером с баскетбольные мячи и выставленное напоказ оружие.

У одного типа даже был боевой топор. Сперва я подумал, что это какой-то прикол, однако оба лезвия обоюдоострого топора обладали характерным блеском, говорящим о нанозаточке, а обладатель топора, американец с безумными глазами и косматой бородой, никак не был похож на любителя пошутить. Он называл себя Топором и любил говорить о топорах и о том, как рубил людей топором.

Из всех серьезными выглядели только двое. Во-первых, Уличная Армия Джексон. На стуле рядом с ней лежал ухоженный автомат. Она почти ничего не говорила, но когда раскрывала рот, говорила по-китайски с тайваньским акцентом. Наемница, предположил я, шатающаяся по земле после уничтожения ее родины. Все называли ее просто Джексон. Бо́льшую часть вечера она просидела с равнодушным лицом, но когда варвар с топором пролил выпивку ей на ноги, Джексон посмотрела на него так, что он поспешно пробормотал извинения и отсел от нее.

Вторым был монгол. Он имел габариты как у сарая и был разговорчив как кирпич. Внешне выглядящий как борец сумо, он двигался, словно балерина. Под обилием плоти скрывались весьма серьезные импланты. Глаза блестели в узких щелочках между жирными веками. Казалось, монголу не нравится никто из сидящих за столом. Зато ему нравилось есть и пить, и в конце концов язык у него развязался настолько, что он затянул какую-то унылую гортанную песню. Странный, неестественный звук, доносящийся одновременно отовсюду и ниоткуда; ни одно человеческое существо вроде бы не должно быть способно издавать такой. Звали монгола Сухэ-Батор, но все называли его просто Сухи.

Среди остальных выделялись здоровенный японец по прозвищу Большой Тунец и витающая в облаках наркоманка из Вьетнама по имени Билли, любительница «ледяной девятки», попеременно болтающая без умолку или молчащая как рыба. За поясом у нее был здоровенный серебристый шестизарядный револьвер, а такие налитые кровью глаза, как у нее, мне еще никогда не доводилось видеть. Последним был Аббадабба, нигериец с покрытыми татуировкой щеками и руками, такими большими, что он запросто мог задушить ими лошадь.

Время шло, и в какой-то момент я поймал себя на том, что желудок мой наполнен вкусной едой и таким количеством виски, что своих ног я уже больше не чувствовал. Ребята отрывались по полной, усиленно предаваясь пьянству и рассказывая истории из своей бурной боевой жизни. Мы с Чжуинем удалились в отдельный кабинет.

Он подался вперед, и его постоянно двигавшиеся глаза остановились на мне.

– Почему ты в бегах?

– Кто сказал, что я в бегах?

– Вы слишком быстро согласились на мое предложение, мистер Пирс. Не спросили у меня, куда мы направляемся, в чем состоит работа – ничего такого.

– По моему опыту вся работа абсолютно одинаковая, повсюду. Мы сидим в баре в последнем городишке перед вьетнамской границей, так что я знаю, куда вы направляетесь. Оказывать услуги китайским оккупантам на отдыхе. – Закурив, я выпустил дым вверх. – Чем занимается ваша команда? Наркотиками?

Филиппинец покачал головой, обратив взгляд в зал, на своих людей.

– Безопасность в казино.

Я молча кивнул.

– Вижу, тебе это по душе.

– Угу, – ответил я. – Я ничего не имею против того, чтобы сыграть в карты.

– Для карт будет много времени. – Чжуинь поджал губы. – В том городе, куда мы направляемся. На самом деле... – Не договорив, он заменил конец фразы глотком из стакана.

– На самом деле?

– На самом деле он не похож на другие места для туристов с обилием игорных заведений, совсем не похож.

– В таком случае, на что он похож?

Вечер уже давно закончился, и мы уже перевалили далеко за полночь, продолжая пьянствовать в ожидании рассвета. В баре было темно, в воздухе висел плотный табачный дым, так что в Чжуине выделялись одни глаза, сияющие вместе со стаканом у него в руке.

– Он странный. Словно живущий в воспоминаниях, не такой, как это место... – Он обвел взглядом зал. – Здесь все настоящее. Но там, куда мы направляемся, все не такое реальное. – Тут Чжуинь посмотрел на меня. – Гораздо опаснее реального мира. Держись вместе с ребятами. Спи только в казино – больше нигде.

– Что будет в противном случае?

– Возможно, мистер Пирс, вы окажетесь в чьих-нибудь чужих снах.

К этому он больше ничего не добавил, а я не особо настаивал. Макао – самый жестокий город во всей Азии. Раз я смог выжить в нем, я уж как-нибудь справлюсь с какой-то прогулкой на север Вьетнама, в оазис развлечений для китайских военных и удалившихся на покой европейцев, жаждущих промотать остатки твердой валюты своей умершей цивилизации.

Взгляд Чжуиня снова остановился на мне. Он схватил меня за руку.

– На самом деле, Пирс, неважно, каким крутым ты себя считаешь. Неважно, из какого крутого места ты прибыл. Держись вместе с ребятами. Спи в казино. Ты меня понял?

Он был очень проницателен, этот Чжуинь. Он верно подметил, что я без колебаний согласился на его предложение, однако от меня не укрылось, что сам он без колебаний мне это предложение сделал. Я не совсем это понимал, не видел, почему он с такой легкостью назначил своим заместителем совершенно незнакомого человека. Об этом следовало хорошенько подумать.

Стряхнув руку Чжуиня со своей, я ничего не сказал. Усмехнувшись, он продолжил странствовать своим взглядом по залу.

24

Застонав, я перекатился в кровати. Я дважды перечитал сообщение на сетчатке, стараясь его осмыслить. Пробежав взглядом текст, я пошарил на прикроватном столике, сбросил на пол пустой стакан и наконец нашел сигареты. Я вытряхнул одну из пачки.

Также на сетчатке мигало изображение замочка. В моей экзопамяти есть что-то зашифрованное. Что-то такое, что нельзя будет прочитать, даже если мой поток взломают или у меня извлекут булавку памяти. Лишь запрос голосом, совпадающим с моим отпечатком, сделанный при вставленной в улиточный имплант булавке, расшифрует это сообщение. У меня возникло предчувствие, что в настоящий момент мне лучше его не читать, и я закурил сигарету.

Какое-то время я выпускал к потолку облачка дыма, затем наконец попробовал сесть. У меня закружилась голова, и я снова застонал, но мне все-таки удалось проделать этот путь. Я находился в роскошном гостиничном номере. Одна только кровать была просторнее большинства тех номеров, где мне приходилось останавливаться на протяжении последних двух недель. Почти всю стену напротив занимал высококлассный гибкий экран. Опущенные темно-синие шторы имели дорогой вид; за одной приоткрытой дверью виднелась облаченная в мрамор ванная, другая вела в просторную гостиную с автоматической кухней, баром с напитками и секционным диваном, на котором мои девочки могли бы скакать и прыгать весь день напролет.

При мысли о Вейчи и Кайли, вспоровшей мою утреннюю амнезию, у меня защемило сердце.

Я прогнал эту мысль словами, прикоснувшись пальцем к нейроимпланту.

– Еще раз, как называется эта гостиница?

– «Золотой дракон», – прямо мне в ухо прошептал си-глиф.

– Добавь это к моей памятке, когда я проснусь.

– Хорошо, мистер Пирс.

– Я должен быть где-нибудь?

– С какой целью, мистер Пирс?

– По работе.

– У вас нет конкретного времени начала работы. Точнее, считается, что вы должны явиться по вызову в любое время. Если вы не занимаетесь тем, что прямо предписано вам Счастливчиком Чжуинем, вам полагается находиться в казино. Находясь в казино, вы должны отслеживать любую подозрительную активность и докладывать о присутствии конкурентов в Сыаньтанге. – Начисто лишенный какого-либо акцента голос си-глифа обладал выразительностью метронома. Он нисколько не помог мне проснуться.

– Хорошо, – сказал я. – Я принял решение следить за подозрительной активностью здесь, у себя в гостиной. Пусть кухня приготовит мне два двойных эспрессо и яичницу с поджаренным хлебом.

– Сейчас будет сделано, мистер Пирс!

Я стоял у окна, допивая второй эспрессо, когда в дверь постучали. Мой номер находился на тридцать четвертом этаже пятидесятиэтажного здания. Китайцы суеверно относятся к цифре четыре – а гангстеры вообще самые суеверные существа на свете, – поэтому все этажи, чей номер заканчивался на четверку, были отданы иностранцам, страдающим суевериями другого рода. Я находился выше любого другого места, которое мог предложить этот город. Солнце взошло, напоминая всем желающим, как убого выглядит туристическая западня при свете дня. Свежая волна солнечного света выбелила все намеки на секс и жизненность, казавшиеся такими гарантированными накануне вечером.

Сейчас, когда я начинал просыпаться, это ощущение возвращалось: что-то было не совсем так. Перекошено. Я не мог стряхнуть с себя это чувство с тех пор, как мы прибыли сюда. В городе было полно сотрудников военной полиции. Из тех двух десятков, кого я видел, у большинства были золотые часы и массивные перстни; они стояли в полном безделье, равнодушно взирая на проходящих мимо китайских военных и жирных туристов.

В этом не было ничего странного. Странно было то, что сотрудники военной полиции никого не трясли – по крайней мере, я этого не видел. В барах, борделях, казино люди совершали противозаконные действия прямо у них на глазах. Когда я поинтересовался у Чжуиня, получают ли полицейские отступные за то, что оставляют туристов в покое, тот перестал улыбаться и сказал, что здесь вопросы подобного рода не задают.

Реакция Чжуиня была странной. То, что полицейские были в доле, воспринималось как нечто само собой разумеющееся; такова была плата за то, чтобы заниматься бизнесом в таком городе, как этот. Поэтому ответ Чжуиня был совсем не к месту, как и вообще всё здесь. Я не видел, чтобы хоть какое-нибудь заведение бывало заполнено больше чем на четверть, и повсюду персонал обращался со своими немногочисленными клиентами как с полным дерьмом. Как и полицейские, бармены и крупье никуда не торопились. Выпивка была отвратительной, еда – самой обыкновенной, а цены были или слишком низкими, или заоблачными.

Накануне я отправился завтракать в кафе неподалеку от казино. Заведение оказалось пустым – в зале не было даже сотрудников. Когда я зашел за стойку, чтобы самому приготовить себе кофе, словно из ниоткуда возник управляющий-китаец, сказавший, чтобы я проваливал. Разумеется, я сбил затрещиной ухмылку с его лица, однако мое настроение лучше от этого не стало. Покидая заведение, я никак не мог избавиться от неясного беспокойства, не покидавшего меня с тех самых пор, как я попал в этот город.

Единственным местом с хорошим персоналом и хорошим обслуживанием было казино. Только здесь в барах было оживленно, только здесь все работало и все сотрудники носились как угорелые. Три этажа игорных залов, два этажа баров, один этаж массажных салонов: постоянное движение вверх и вниз. Полно охранников – крепких людей в синих костюмах с эмблемой гостиницы в виде извивающегося дракона, поддерживающих порядок.

Я не относился к обычным охранникам. По-видимому, моя работа заключалась в том, чтобы сопровождать Счастливчика на встречи в другие точки города и пялиться на других накачанных боевиков – из квартала красных фонарей, баров, военной полиции.

Я еще ни разу не погрузил кулак в живую плоть с самого своего приезда. Это меня также беспокоило.

Итак, раздался стук в дверь, и я схватил пистолет, больше по привычке, чем действительно встревоженный.

– Да?

– Это Топор, – произнес низкий голос с американским акцентом.

– Проверить отпечаток голоса! – шепотом приказал я своему си-глифу.

Пауза, затем: «Проверка осуществлена. Рисунок голоса соответствует Топору».

Я отпер замок и снял цепочку. Кивнув, Топор прошел в номер. Теплая джинсовая куртка на подкладке с меховым воротником, ковбойская шляпа и высокие ботинки со стальными накладками на мысках. Нелепый топор был пристегнут за спиной; в одной руке верзила держал ружье, положив его на плечо. Его густая борода была перевязана голубой ленточкой, прямо под самым подбородком.

После первой неприязни Топор почему-то решил стать моим протеже. Сотрудники казино перешептывались, что в прошлом я был крутым боевиком крутого гангстера в крутом городе. На Топора это произвело впечатление. Также сыграло свою роль то, что он, похоже, считал своим идолом Джонни Брасса – до тех самых пор, пока я не сломал тому челюсть.

Топор кивнул на пустой поднос с завтраком и нетронутый стакан бренди с таким видом, будто это преподало ему какой-то важный урок, и сказал, что ему нужно «отлить».

Вернувшись из туалета, он спросил, ткнув большим пальцем через плечо:

– Что случилось с твоим зеркалом?

– А?

– Разбито.

– О, – после долгой паузы произнес я. – Всем нам нужно время от времени колотить кулаком зеркало. Специальная психотерапия для гангстеров. Итак, что стряслось?

Топор собрался с мыслями.

– А. Встреча.

– Опять Четверка?

– Нет. Только Железная Тройка. Он жалуется на то, что у него забирают всю работу в «Золотом драконе».

– Наконец-то официантки с мертвыми глазами перестали подавать клиентам разбавленную водой выпивку, возможно, это хоть как-то поможет.

– Ага, – улыбнулся Топор. – А ты из тех гангстеров, кто знает, как пить, правильно, Три Шрама?

Я равнодушно застегнул кобуру.

– Пить по полной, драться по полной, трахаться по полной – вот мой девиз, – сказал Топор.

Натянув черную бейсболку, я провел рукой по короткой бородке, стряхивая крошки.

Перестав улыбаться, Топор притворился, будто ему, дожидаясь меня, приятно наблюдать за происходящим. Я взял свою кожаную куртку.

– Сколько у нас времени? – спросил я, натягивая ее.

– Есть чуток, дружище. Как раз собирался сначала предложить что-нибудь выпить в баре в мезонине.

– У меня есть идея получше.

– Да? – заинтересованно встрепенулся Топор.

– Корректировка экзопамяти.

Его интерес так же быстро погас.

– А...

– В городе есть Вычеркиватели? Должны быть; средний возраст туристов – за шестьдесят.

– Да, дружище, – подтвердил Топор. – Я знаю одного типа. Но, дружище...

– Но что?

– Ты правда хочешь помнить то дерьмо, в которое вляпался?

Я пожал плечами.

– Надо же когда-нибудь начать.

25

Планировка города была простая: главная улица, вдоль которой выстроились бары, рестораны, кафе, а также парочка гостиниц. Во главе улицы на т-образном перекрестке стоял «Золотой дракон», похожий на сидящего на высокой ветке стервятника, взирающего на то, что раскинулось внизу перед ним. Хотя в данном случае стервятнику не требовалось ничего делать: добыча сама приходила к нему. Улицы по обе стороны от главной становились по мере отдаления от нее все более убогими, и так до последней, Дажалан-лейн, служившей кварталом красных фонарей. А еще дальше, на живописном зеленом холме стояли роскошные жилые дома. Я никогда не замечал, чтобы в окнах там горело много света, никогда не видел обилия машин, ползущих вверх по горному серпантину.

За холмом пышные джунгли на три-четыре километра. Потом колючая проволока, проволока под напряжением, снова колючая проволока, окружающие весь город. С внешней стороны ограждения кольцо вырубленных джунглей и выжженной земли, двести метров шириной. Зона огня без предупреждения, где всё – животное, растение, камень, – будет встречено шквальным огнем нанотвердых пуль, пробивающих насквозь, разбивающих, раздирающих в клочья. Установленные в почве сейсмодатчики следили за тем, чтобы никто не прорыл ход под землей, а система воздушной защиты сбивала все то, что пыталось перелететь через ограждение сверху. Особое внимание уделялось беспилотникам, захваченным Вьетминем^[26] и перенастроенным для охоты за китайскими целями. По крайней мере, официально считалось, что речь идет о перепрограммированных беспилотниках; в некоторых китайских новостных каналах не затихали гневные рассуждения о том, что в беспилотниках используются компоненты, изготовленные в Бывших Соединенных Штатах.

Все это лишь меры предосторожности, так далеко на севере. Согласно китайскому правительству, в этом регионе был полностью восстановлен порядок. Абсолютно безопасен для туристов, утверждали власти; определенно, безопаснее опустевших европейских городов с их разгулом преступности, безопаснее пожаров протеста, бушующих по всей Южной Америке, символов общественного недовольства на этом бурлящем континенте. Если задуматься, в чем-то китайцы были правы.

Где-то в центре, в одном квартале от главной улицы, находилась контора памяти. Единственным английским словом среди обилия китайских иероглифов была красная неоновая вывеска над дверью, гласящая: «Напоминание». Внутри стереотип, всем стереотипам стереотип. Двери из матового стекла с большим двойным символом счастья вели в тускло освещенное помещение, обитое деревом и пропахшее благовониями. Обшивка была украшена длинными тонкими драконами с большими безумными глазами; с потолка свисали красные фонари; где-то неблагозвучно звенели невидимые музыкальные тарелки. Топор остался ждать здесь, а меня провели по темному коридору в процедурный кабинет, очень похожий на приемную, но только с добавлением позолоченных изваяний Будды, Мао Цзэдуна и прочих исторических личностей, философски выступавших против золотых статуй и материального накопления.

Древний китаец молча смотрел, как я вошел. На нем был красный с черным шелковый халат, кисти рук спрятаны в противоположные рукава, на голове коническая шляпа. Старое сморщенное лицо, с подбородка свисает клочьями седая бородка, сквозь полусомкнутые веки светится спокойная мудрость. Если заглянуть в открытый канал и спросить изображение Вычеркивателя-китайца, этого старика выдали бы под первым номером.

Как и все остальное в Сыаньтанге, это заведение и его хозяин казались какими-то неправильными. Я не мог избавиться от ощущения, что все это устроено лишь в насмешку над туристами; мне казалось, что под своей непроницаемой маской напускной мудрости из выдубленной временем сморщенной кожи Вычеркиватель смеется надо мной. Я попросил выполнить корректировку экзопамяти; старик пробормотал по-китайски какую-то древнюю мудрость с таким странным акцентом, что я не смог определить, откуда он родом.

Однако, несмотря на все это, свое дело Вычеркиватель знал. Он уложил меня в аппарат «Кандель-Ю». Чем-то похожий на кресло стоматолога с зеленым неоновым нимбом, который старик осторожно опустил мне на голову. Затем он загрузил программу корректировки экзопамяти, без головных болей, без статического шума, без наложения воспоминаний. Я пробыл у него меньше часа.

26

Встреча персонала казино и бара состоялась в заведении под названием «Рэй цзуань», плохо освещенном кафе в двух кварталах позади «Напоминания». Счастливчик Чжуинь и глава ребят из бара, Джеки Фам по прозвищу «Железная Тройка», сидели вдвоем за столиком в самом темном углу зала. Фам обожал дорогие костюмы в полоску и никогда не снимал с головы белую фетровую шляпу. Он курил длинные тонкие сигареты, прикуривая от затейливой платиновой зажигалки, украшенной барельефами позолоченных медведей. То, что можно было ошибочно принять в нем за лень, на самом деле было экономией движений: ни одного слова, жеста или взгляда помимо минимально необходимого.

Остальные сидели ближе к входу, лицом друг к другу. Ребята из бара были все из Южного Китая, в основном из провинции Юньнань. По слухам, у них имелись связи с военными, и я очень удивился бы, если бы это было не так. Здесь их было пятеро, за столиками в различных деланых небрежных позах, следили за нами. У всех на голове были красные банданы. Гангстеры нередко любят броскую одежду. Моя новая экзопамять вывела на сетчатку их имена, светящиеся буквы плавали над головами сидящих напротив боевиков: «Две точки», Дон Ван по прозвищу «Приплюснутый нос», Кан Чжу по прозвищу «Красное брюхо», «Деревянный кролик», Цзуань Цен по прозвищу «Облачный».

Было приятно снова получить возможность запоминать имена, названия, разговоры. С загруженной экзопамятью я мог попросить свой улиточный имплант выдать мне самые разные подробности о тех, кто находился вместе со мной. Она могла также сказать, что говорят об этих людях другие, какие напитки они предпочитают и в какие бордели ходят чаще всего. Я мог мельком увидеть краем глаза одного из этих ребят на улице неделю назад, не зарегистрировав это в сознании, однако эта информация находилась на си-глифе, ожидая, когда к ней обратятся. Экзопамять способна собрать все эти разрозненные данные и сложить их воедино, составив довольно точный психологический портрет. И это была лишь ее базовая функция.

Две Точки громко чавкал, расправляясь с миской фо-бо^[27], Красное Брюхо ножом и вилкой ел бань-ми^[28]. Остальные курили, оранжевые кончики сигарет светились в полумраке.

Нас было всего трое против пятерых, что мне совсем не нравилось. Третьей с нашей стороны была Билли. Как и все ее соотечественницы, она недолюбливала китайцев, поэтому сейчас она держалась настороженно, что было на нее совсем не похоже: руки дрожат, взгляды полны ненависти.

Я попросил Топора сесть за три столика от нас, положив на колени ружье. Если дело пойдет плохо, пусть у ребят из бара будут две различные цели, расположенные под разными углами.

Чжуинь и Железная Тройка постепенно возбуждались; филиппинец время от времени повышал голос. Они говорили по-китайски; мой внутренний переводчик улавливал обрывки.

– (...я могу держать их столько, сколько пожелаю...), (...понижай сам, если...) и (...осталось совсем недолго...)

...но затем Железная Тройка обвел взглядом зал и сказал Чжуиню, чтобы тот замолчал.

У меня возникло неприятное предчувствие.

Тот тип, жующий сандвич, Красное Брюхо, он громко чавкал, затем облизывал губы. Короткие волосы, черная футболка, на плечах татуировки обнаженных женщин и черепов.

– Ты! – сказал я, указывая на неряшливого едока. Красное Брюхо поднял взгляд, раздраженно, исподлобья.

– Ты что, свинья? – громко спросил я в тишине зала.

Красное Брюхо покраснел.

– Ты так отвратительно чавкаешь, поедая свой сандвич. Такие звуки издает свинья, пожирающая собственную блевотину.

Все очень удивились, в том числе Топор и Билли. Ребята из бара переглянулись между собой, затем посмотрели на едока сандвича. Красное Брюхо застыл на мгновение, затем снова начал жевать – чавк, чавк, чавк, глядя мне прямо в лицо.

Встав, я схватился за спинку стула из твердой пластистали, на котором сидел. Стул оказался достаточно тяжелым. Я швырнул его в Красное Брюхо.

Поедатель сандвича успел изумиться, прежде чем стул попал в него. Что-то громко хрустнуло, и Красное Брюхо распластался на полу. Я направил пистолет на остальных, прежде чем они смогли пошевелиться.

Один из гангстеров, Приплюснутый Нос, потянулся было за своим пистолетом.

– Так-так, – сказал я.

Он перестал тянуться.

Билли также схватила свой пистолет. Топор долгих десять секунд возился со своим ружьем, прежде чем наконец направил его в нужную сторону.

– (В чем дело?) – спросил Железная Тройка, по-прежнему сидевший совершенно невозмутимо, глядя на Чжуиня.

Чжуинь посмотрел на меня, без улыбки, и как раз в этот момент в зал вошли два разодетых китайских туриста. Они застыли неподвижно в душном полумраке кафе, пара в пестрых рубашках и конических бамбуковых шапках, продающихся здесь на каждом углу, в каких ходят вьетнамские крестьяне. Туристы были среднего возраста, с ухоженной кожей и белыми зубами. Они подняли руки вверх.

Дверь медленно со скрипом закрылась за ними.

– (Э... – пробормотал мужчина, смотря на все, но в то же время стараясь ни на что не смотреть. – Мы просто зашли выпить коктейли. – И затем, словно этой информации было недостаточно: – Дайкири).

При этом лицо у него залилось краской, а его спутница выразительно закатила глаза.

– В этой дыре всю выпивку разбавляют водой, – сказал я. – Сходите лучше в казино. Дайкири с манго там просто восхитительные.

Туристы затрясли головами, выражая свою благодарность, и попятились назад. Дверь со скрипом закрылась, и в зал вернулась тишина, нарушаемая лишь стоном боевика на полу.

– (Давайте их прибьем! – зажглись глаза у Билли. – Прибьем этих китайских собак и возьмем в свои руки район баров!)

Железная Тройка по-прежнему смотрел на Счастливчика Чжуиня. Выпустив ленивое облачко дыма, он сказал:

– (Угомони своих людей!)

Чжуинь обвел взглядом зал, остановившись на мне, на Билли, на красных абажурах фонарей, на сломанном стуле на полу, затем снова на мне.

– Билли, ну-ка убери свой пистолет, – улыбнулся он. – На самом деле это просто недоразумение. – Повернувшись ко мне, Чжуинь задержал на мне взгляд. – Не так ли, мистер Пирс?

– Совершенно верно, – согласился я. – Я ошибочно принял людей Железной Тройки за настоящую команду. Но теперь я понимаю свою ошибку. Это просто сборище жалких дилетантов, твою мать, которые в настоящем городе не смогли бы защитить свою территорию и постоять за своего босса.

Железная Тройка наконец оторвал взгляд от Чжуиня и посмотрел на меня.

– Так с какой стати мы должны договариваться с таким никчемным слизнем, как ты, Железная Тройка? – продолжал я.

Ребята из бара застыли неподвижно, однако их лица горели всеми семью оттенками ярости. Красному Брюху удалось подняться на одно колено, нижняя половина его лица была в крови из разбитого носа.

Они ждали, что скажет их босс.

Казалось, в Железной Тройке что-то щелкнуло. В тусклом свете белела его безукоризненная фетровая шляпа, лицо оставалось в тени.

– (Когда я в последний раз был в Шанхае, один человек в баре пролил свой коктейль мне на ботинки и не извинился. Напротив, он плохо отозвался о моем костюме и рассмеялся мне в лицо. Я приказал воткнуть бамбуковые щепки ему под ногти на руках и ногах. Если действовать аккуратно и умело, бамбук в ранах начнет прорастать. Мы три недели держали этого человека в «тигровом кресле»^[29], пока бамбук рос. Он не переставал извиняться и умолять о пощаде. Но было уже слишком поздно).

Если до этого в зале было тихо, то теперь тишина стала мертвой. Взгляд Чжуиня метался между мною и красными банданами.

– Он был прав, – сказал я. – В этом костюме ты похож на выскочку из убогой деревушки, населенной одними свиньями, где-то в долбаной Монголии.

Железная Тройка выпучил глаза.

Чжуинь поднял руку.

– На самом деле я думаю, что на сегодня наши переговоры закончены. – Он попятился назад, держа руки так, чтобы Железной Тройке было их видно.

Топор последовал было за ним, затем остановился, увидев, что мы с Билли не двинулись с места, по-прежнему держа оружие наготове.

– Уходим, дружище! – шепнул мне Топор.

Билли мельком взглянула на меня. Сжав губы в тонкую полоску, я медленно поднял пистолет, направив его в потолок.

Билли не скрывала своего разочарования, но она также покинула зал. Я, пятясь, вышел последним; у Железной Тройки, провожавшего меня взглядом, горели глаза.

Мы сели в машину. Чжуинь повернулся ко мне. Он не улыбался; его пристальный взгляд был направлен мне в лицо.

– Мистер Пирс, зачем вы стремитесь задолбать меня?

Я молча закурил.

– На самом деле не только меня одного. Вы хотите задолбать всех. Война – полагаю, вы собираетесь развязать войну?

– Если я развяжу войну, – сказал я в промежутках между затяжками, – вы об этом узнаете.

– Еще одна присказка крутого парня. Вижу, у вас их полно. Итак: зачем вы пытаетесь развязать войну?

Топор и Билли сидели напротив на черном кожаном диванчике, наблюдая за нами.

– Я высказал всё в кафе, Чжуинь: они слабые. Ленивые. Неподготовленные. Мы запросто можем с ними разделаться. Мы должны с ними разделаться.

Билли молча кивнула. Чжуинь долго смотрел на меня, затем усмехнулся. Откинувшись назад, он устремил взгляд вдаль.

– Здесь все это не работает, мистер Пирс.

Настал мой черед вопросительно посмотреть на него.

– А что здесь работает?

Мельком взглянув на Билли с Топором, Чжуинь снова уставился в окно. Солнце было в зените, улицы опустели.

– На самом деле мы находим, что лучше договариваться. Так выгоднее.

Я ничего не сказал, и наступившее молчание заполнил Чжуинь.

– Почему вас заботит то, как делается дело? С каких это пор простого боевика интересует, откуда ему идут деньги?

Топор и Билли смотрели на меня в ожидании ответа. Я его им не предоставил.

– Теперь мне придется все улаживать, – вздохнул Чжуинь. – Теперь у Железной Тройки появился рычаг давления. Мне это не нравится.

Я посмотрел сквозь тонированное стекло на яркие новенькие неоновые вывески на сияющих фасадах зданий по главной улице. На бары с новой обстановкой, куда изредка наведываются наемные громилы из четырех группировок – и практически никогда настоящие посетители. На бары, оснащенные новыми трубами из чистостали, которые протекают, с навороченными системами охлаждения, которые выходят из строя в сильную жару, где подают дорогие напитки в грязных стаканах.

Глядя на этот мираж, я обдумывал свои следующие шаги.

27

Я сидел в главном баре «Золотого дракона», расправляясь с очередным стаканом. С тех пор как я устроил выходку на встрече с ребятами из бара, стояла тишина, и мне это не нравилось. В казино также по большей части было тихо.

В караоке-баре какие-то китайские военные повздорили из-за того, как следует правильно исполнять «Мой путь». В драке приняли участие офицеры различных родов войск, и служба безопасности казино своими силами с ней не справилась. Случай раскроить голову китайским офицерам представляется нечасто, и я повеселился от души. Хотя до Билли мне было далеко: та разбиралась с ненавистными захватчиками электрической дубинкой, включенной на полную мощность. За все то время, что я знал Билли до того, как она умерла, я лишь один раз видел, как она смеялась, и это случилось тогда, когда она вонзила брызжущую голубыми искрами дубинку в промежность вопящему от боли китайскому полковнику.

Это было самое захватывающее событие за неделю. Поэтому я сидел в баре в мезонине, недовольный, глядя на игровой зал размером с футбольное поле внизу. Там царило обычное оживление, посетители вываливали фишки на столы с рулеткой и «очком», делая свои ставки. Толпы китайских туристов, с небольшим вкраплением офицеров китайской армии – Сыаньтанг был местом отдыха и восстановления только для офицеров – и горстка европейцев, с замиранием сердца наблюдающих за тем, какая следующая карта в «очке». На сцене вдоль казино троица пышных белых женщин крутили стриптиз у золотистых шестов. Как и в любом казино, заполненном настоящими игроками, здесь на них никто не обращал внимания.

– Какого хрена я здесь делаю? – пробормотал я вслух, рассуждая сам с собой.

На сетчатке замигал значок блокировки, у самого края поля зрения. Какая-то тайна, спрятанная, которую конкретно в этот момент я не мог вспомнить. Я вздохнул.

– Так. Чудесно. Лучше без глупостей, твою мать.

Я крутился на высоком табурете, глядя по сторонам, опершись локтем о стойку, пытаясь выбрать между тем, чтобы пить в баре или пить за игрой в покер, когда ко мне подсел худой китайский господин. Очки в стальной оправе, серая кепка, которую он снял, усаживаясь, старый, но качественный серый костюм. Лицо у него было слишком добрым для казино.

Господин выжидающе кивнул мне. Я никак на это не отреагировал. Господин откашлялся, раздумал говорить, затем снова передумал и сказал на безукоризненном английском:

– Замечательный вид открывается отсюда.

Я молча выпил.

Господин откашлялся снова и сказал:

– Вы уже давно здесь? Я имею в виду, в казино, не в баре. – Он попытался улыбнуться.

Я собирался не обращать на него внимания до тех пор, пока он не отстанет, однако китаец чем-то напомнил мне отца Цзиань. Я с ним никогда не встречался, однако меня познакомили с ним ее воспоминания. Поэтому я сказал:

– Пару недель.

– Дольше большинства.

– Неужели?

– Я забываюсь. – Господин протянул руку. – Профессор Самюэль Кам Чин. Рад с вами познакомиться.

Поколебавшись мгновение, я пожал ему руку.

– Три Шрама Пирс. Даже не знаю, приходилось ли мне прежде встречаться с настоящим профессором, по крайней мере с таким, который посчитал нужным развить эту встречу и представиться.

Улыбнувшись, Кам Чин вернул очки на переносицу.

– Полагаю, нервы. В вас есть что-то подкупающее, мистер Пирс, и посему я раскрыл вам больше информации, чем сделал бы в другом случае. Хотя, отметив это, должен сказать, что человек, представляющийся как «Три Шрама», не должен обращать внимание на что-то такое скучное, как «профессор».

Улыбнувшись, я допил бурбон и знаком показал бармену принести еще два.

– Я здесь уже несколько дней, – продолжал профессор.

– Точно. Этот город – просто вишенка.

– Виски с лимонным соком? – спросил профессор, когда бармен принес выпивку.

– Вы будете пить со мной или нет?

Профессор сделал бровями такой жест, будто пожал плечами, и отхлебнул глоток на пробу. Кивнув, он приветственно поднял стакан.

– Точно, – сказал я. – Лучшее виски с лимонным соком в городе.

– Если честно, я хочу найти здесь друга.

– Этот город – не самое подходящее место, если только вы не хотите просто потрахаться. А если вы обратились ко мне именно с таким намерением, вас будет ждать только прыжок «ласточкой» с мезонина.

– Нет! – поспешно возразил профессор, покраснев от одной только этой мысли. Он приоткрыл было рот, но замялся. – Истинного друга, хорошего друга из Гонконгского университета. Он прочитал много всякой всячины про это место, про здешние прелести, и решил отправиться сюда в отпуск. Он вдовец, понимаете, на последние пять лет выпал из жизни, и ему захотелось немного расправить крылья, как говорится.

– Единственную прелесть, которую можно получить здесь, вы сейчас держите в своей руке.

Профессор кивнул, но не в ответ на мои слова. Я допил виски.

– Скажите, мистер Пирс, вам здесь ничего не кажется странным?

Наконец я повернулся к нему. Он слегка вздрогнул.

– Профессор, у вас есть какая-то конкретная причина спрашивать об этом?

Кам Чин снова поправил очки, при этом рот его последовательно принял несколько разных форм.

– Отчаяние, наверное. Я обращался в полицию, понимаете, но там мне ответили, что они не няньки, что туристы приезжают и уезжают, когда пожелают, и они за такими вещами не следят.

– Вы в отчаянии, – сказал я, – однако это еще не всё.

Профессор выпил виски с лимонным соком. Или от выпивки, или от волнения у него покраснело лицо.

– Я видел вас вчера вечером. Видел, как вы расправились с теми, кто себя плохо вел. Их было трое, за столом для покера, все здоровенные. Вы... э... прошли сквозь них так, будто их там даже не было.

Я небрежно махнул рукой.

– И?

– И я бы хотел нанять вас, чтобы вы помогли разыскать моего друга. И, кроме того... – Помолчав, профессор смущенно кашлянул. – Позаботиться о том, чтобы со мной ничего не случилось.

– У меня уже есть работа.

– Не сомневаюсь. – Кам Чин указал стаканом на оживленный бар. – Человек с вашими способностями в таком месте – нисколько не сомневаюсь. Скажите, мистер Пирс, в вашем нынешнем контракте есть пункт, запрещающий подработку на стороне?

Откинувшись на стойку бара, я задумался, закуривая.

– Нет.

– Что ж, в таком случае... – Профессор бросил на меня взгляд, полный надежды. Такой взгляд, от которого всегда разит слабостью, который вызывает у меня желание отвесить хорошую затрещину.

– Профессор, не ограничивайтесь половиной своей истории. Моя цель на сегодняшний вечер – сидеть здесь и пить до тех пор, пока охранникам не придется помогать мне добраться до своего номера. У меня много свободного времени, чтобы вас выслушать.

Подняв очки на переносицу, Кам Чин начал:

– Моего друга зовут Генри Юнь, он тоже профессор. – Слабая улыбка. – Мы знакомы друг с другом вот уже тридцать лет, я и Генри. После смерти жены он совсем потерялся, во многих отношениях. Сник, стал отрешенным, словно уже покинул этот мир и находился на полпути в другой. Затем Генри вдруг начал говорить о том, что по рассказам СМИ Сыаньтанг – то самое место, где можно отдохнуть и набраться сил, освободившись от дождливой депрессии Гонконга.

Я поднял руку, останавливая его.

– Вы уже второй раз говорите это. Что еще за СМИ?

Профессор не скрывал своего удивления.

– Разве вы не слышали?

Я жестом предложил ему продолжать.

– Ну, Сыаньтанг стал весьма популярен в местных потоках, особенно у более зрелой, искушенной аудитории. Вот Генри и отправился сюда, и сначала казалось, что здесь именно то, что ему нужно. Он завел себе подругу-вьетнамку, провел наноочищение организма – стал выглядеть на двадцать лет моложе. Похоже, Генри проводил много времени у бассейна, с коктейлем в одной руке и привлекательной молодой подругой в другой. Он даже выложил видео на свой поток в «Эго», одно, где он отвратительно танцует в каком-то здешнем ночном клубе, другое, в котором он говорит на камеру, что ему еще никогда в жизни не было так хорошо. И, понимаете, выглядел он действительно очень счастливым.

– Проблема? – спросил я, между тем как затянулся и выпустил дым.

– Проблема в том, что я не верю ни единому слову. Если я еще мог кое-как принять то, что Генри мог найти себе молодую женщину, я определенно не верю, что он стал бы этим похваляться. Я могу поверить, что ему было нужно все это, – Кам Чин обвел стаканом зал, – чтобы вырваться из замкнутого мира академической науки и совершить какое-нибудь безумство. Но я не могу поверить в то, что он пошел по стопам всех прочих стереотипных пожилых, состоятельных китайских мужчин. Генри – один из самых высоконравственных людей, каких я только знаю, и какой бы яд он ни стремился вывести из своего организма, каких бы ощущений ни искал – пусть только для того, чтобы вспомнить, что он еще жив, – я просто не верю в то, как это представлено на открытом канале. Мы регулярно разговаривали по си-связи и вели пространные дискуссии по электронной почте – тут Генри предпочитал действовать по старинке, – однако в какой-то момент наше общение переключилось на чистую проформу. Как будто Генри продолжал выполнять заученные действия.

– Вы женаты, профессор?

– Я... что? – словно очнувшись, спросил Кам Чин.

– Вы женаты?

От его улыбки не осталось и следа.

– Я вовсе не одинокий немощный старик, мистер Пирс. В настоящий момент я заведующий кафедрой археологического факультета одного из ведущих университетов мира.

– Одно никак не связано с другим, приятель. Умная голова или нет – одиноко становится всем.

Профессор отпил глоток виски. Он уставился в свой стакан; выражение недовольства исчезло с его лица. Поставив стакан на стойку, Кам Чин снова принял обличье добродушного наставника, которое выбрал для себя много лет назад.

– Когда я спросил у вас, не заметили ли вы здесь ничего странного, вы мне не ответили.

Я загасил окурок в ближайшей пепельнице.

– Продолжайте.

– Этот город – он словно с рекламного проспекта, по крайней мере на поверхности. Однако внутри он мертвый. В нем почти нет местных жителей, нет своей культуры...

– Это всё последствия оккупации, профессор.

– Да, – кивнул Кам Чин. – Но на самом деле это еще не все. Здесь нет абсолютно никакой глубины в человеческих взаимоотношениях. Я обращаюсь к какому-нибудь человеку, неважно, полицейскому или владельцу ресторана, а он смотрит сквозь меня, словно меня не существует или я призрачное видение. Я побывал во всех тех местах, которые Генри выкладывал в своем канале на «Эго», в барах и на дискотеках, в кафе, на стрельбище на окраине города – выглядят они так же, но это другие места. В них нет жизни – только обслуживающий персонал, уставившийся в пустоту, и посетители, слегка удивленные, словно чего-то ждущие. Знаете, как в старых фильмах, в этих вестернах, когда актеры идут по пыльной главной улице в каком-нибудь городке, но зритель понимает, что все эти здания ненастоящие. Это лишь фанерные фасады, расставленные в съемочном павильоне какой-нибудь киностудии в Бывших Соединенных Штатах. Вот как я себя чувствую, бродя по улицам этого города, – будто я попал в какую-то иллюзию.

– Правильно, – рассеянно произнес я. – И вы не можете найти своего друга.

– Не могу.

– Почему вы решили, что я в этом не участвую?

– Что?

– Вы думаете, что происходит именно это, но боитесь признаться в этом вслух, потому что все сверхобразованные в страхе от этого слова: заговор. С этим городом что-то не совсем так, и вы предполагаете, что это каким-то образом связано с вашим пропавшим другом. Так вот, по мне это похоже на теорию заговоров. – Я глубоко затянулся. – Проблема с заговорами, профессор, в том, что в них вовлечены все. Особенно человек, отвечающий за безопасность в самом большом заведении в городе. Вот и объясните, почему вы думаете, что я в этом не участвую?

Кам Чин пристально посмотрел мне в глаза.

– Потому что вы в этом не участвуете, правильно?

Я пожал плечами.

– Я дорого сто́ю.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы стоили дешево.

Я провел ладонью по редеющим волосам.

– Не выходите из гостиницы. Мне нужно будет посмотреть, что да как. Полагаю, ваш друг объявится со дня на день, после какой-нибудь особенно бурной попойки, зашедшей слишком далеко. Однако до тех пор я все равно буду брать с вас плату по полной.

Профессор поднял стакан.

– Значит, договорились.

Чокнувшись с ним, я осушил свой стакан до дна.

28

Я ел фо-бо в «Незнакомце» на Главной улице, когда взрыв выбил стекла витрины. В зале находились только я, официантка и какая-то несчастная пенсионерка из Скандинавии, склонившаяся над гибким экраном. «Незнакомец» был тем самым заведением, которое накануне вечером посетил Генри Юнь, согласно его каналу в «Эго». Профессор переслал мне изображения Генри, танцующего в кружке вместе со своей подругой и группой китайских туристов. Судя по всему, Генри отрывался по полной.

Я показал снимок Генри официантке, и та сказала, что не может его вспомнить. Внешность у него была достаточно примечательная: худой тип с большой головой и заразительной улыбкой. Я спросил у официантки, работала ли она накануне, однако она и это не смогла вспомнить.

Поэтому я сидел у стойки, доедая фо-бо, когда прогремел взрыв: яркая вспышка, ударная волна, после чего полный мрак.

Когда я очнулся, на сетчатке мигало сообщение от медицинской системы:

Я находился за барной стойкой. То ли вследствие взрыва, то ли благодаря быстроте реакции – сказать точно я не мог. Рядом со мной лежала официантка, половина лица в крови. Она дышала. Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что я не слышу ничего кроме настойчивого звона в ушах.

Я прикоснулся пальцем к импланту.

– Я ничего не слышу.

– Я не могу обнаружить никаких проблем с вашими барабанными перепонками, мистер Пирс.

Я вытер с лица пыль. Боевая программа не была идеальной, и все же если она не смогла обнаружить никаких проблем, значит, ничего серьезного не произошло. Достав пистолет, я осторожно выглянул из-за стойки. Передняя сторона бара была проломлена, от большого окна ничего не осталось, если не считать пары осколков, упорно держащихся в погнутой раме. Столики вдоль витрины были разбиты в щепки, а от скандинавки, сидевшей у окна, остался лишь красный подтек на полу, заканчивающийся бесформенной кучкой мяса у стойки. Ее гибкий экран валялся в нескольких шагах, по-прежнему работающий. Скандинавка просматривала на нем свой канал в «Эго».

Моим глазам потребовалось какое-то время, чтобы заглянуть сквозь яркое белое сияние солнца на улицу. В мостовой зияла воронка метра три в поперечнике, а разбросанные вокруг обломки позволяли предположить, что рванула начиненная взрывчаткой машина. От двух других машин поблизости остались пылающие остовы. Я не увидел ни одного человека – только обугленные кузова.

Я выбрался из-за стойки, пистолет крепко зажат в руке, в ушах непрерывный звон. Проскользнув за груду кирпича на том месте, где должна была быть стена фасада, я окинул взглядом улицу. Машин на ней было мало, и те немногие, что были, остановились. В тридцати метрах от кафе какая-то женщина разглядывала свою окровавленную руку, разинув рот от изумления, от ее платья остались рваные лоскуты. Если она и кричала, я этого не слышал.

Я не увидел никакого смысла в том, чтобы выходить на улицу.

Вместо этого я устроился поудобнее среди битого кирпича, осколков стекла и искореженной стали и зажег сигарету. Звон у меня в ушах несколько утих. Дым и знойное марево проникали в выбитое окно. По моей щеке стекла струйка пота. Отправив сигарету в рот, я проверил магазин пистолета. Здесь, среди обломков, было тихо и спокойно. Ни шума машин, ни голосов. Ничего кроме воя сирен вдалеке и треска пламени ближе. Опустив пистолет, я ощупал поясницу в поисках осколка. Кряхтя от боли, я вытащил трехдюймовый кусок металла. На сетчатке появилось сообщение о том, что рана не очень опасная, но – эй, нужно лечь и воздержаться от поднятия тяжестей. Отшвырнув осколок, я докурил сигарету.

Вскоре послышались сирены, затем сердитые крики. Выбравшись из-за груды обломков, я направился на шум. Мимо почерневшей воронки и сгоревших машин, мимо разбитых фасадов кафе и баров, мимо изуродованного трупа на тротуаре.

В воздухе пахло дымом и, что странно, миндалем.

В пятидесяти метрах дальше по улице выстроились военные джипы и бронетранспортеры; с противоположной стороны подъезжали другие, чтобы перекрыть место происшествия. Два десятка китайских солдат из военной полиции в белых касках суетились вокруг машин, крича и размахивая автоматами. Военная техника, зеленая с белой полосой, показалась мне знакомой; я отвернулся к воронке. Обе обгоревших машины рядом с эпицентром взрыва были одной модели.

Я впервые видел военных полицейских возбужденными и суетящимися. Обыкновенно их было четверо, они спокойно сидели, расстегнув две верхних пуговицы мундиров и положив рядом каски. Глядя на улицу со стаканом в руке или наблюдая за рулеткой в казино. Чжуинь как-то сказал, что для дежурства в Сыаньтанге была специально сформирована отдельная рота, больше ничего не добавив.

Местная вьетнамская полиция также прибыла на место. Гораздо более малочисленная, мундиры мятые, шесть или семь человек собрались под тенью навеса перед магазином напротив, исподлобья наблюдая за происходящим. Они были в зеленых фуражках с красным околышем, имели при себе незаряженные револьверы и белые дубинки, бесконечно дымили дешевыми сигаретами и ни во что не вмешивались. Вьетнамцы чем-то напоминали меня: они присутствовали здесь в качестве любопытных зевак.

Приблизившись к китайским военным полицейским, я понял, почему они кричат. Они обступили со всех сторон трех вьетнамцев, двух мужчин и одну женщину, судя по одежде, работников одного из кафе поблизости. Китайцы кричали на них: «Кто это сделал?», «Это ваших рук дело!» и «Долбаные вьетнамские собаки!» Троица вьетнамцев была полностью поглощена тем, чтобы принимать на себя удары тяжелых армейских ботинок, и не имела возможности отвечать на обвинения.

Подкатил черный лимузин с трепещущими флажками на передних крыльях, и крики прекратились. Это была машина начальника военной полиции, немногословной женщины, которую все звали Выбитый Зуб Кой. У Кой была гладкая кожа и маленькие округлые бедра, и она всегда носила белые перчатки. Она была молодая и красивая, однако те, кто ее знал, никогда бы не подумали о ней как о «молодой и красивой».

Изящно выйдя из задней двери лимузина, Кой подошла к толпе, взгляд плоский и гладкий, словно лед на катке, и выстрелила одному из задержанных вьетнамцев в голову. Потрясенный, я остановился в десяти метрах от нее. Даже военным полицейским удалось изобразить легкое удивление, особенно тем двоим, мундиры которых оказались забрызганы кровью и мозговым веществом.

Выбитый Зуб Кой навела пистолет на следующего задержанного, на женщину. Отпустив вьетнамку, полицейские попятились прочь от нее.

– (Говори, кто это сделал! Даю тебе пять секунд), – сказала Кой, спокойно, бесстрастно.

Я ей поверил.

– (Пять).

Сглотнув комок отвращения, я поспешил пройти мимо, к казино «Золотой дракон», расположенному на вершине холма. Найти зал с кондиционером, который не изрешетят осколки.

– (Четыре).

Худая вьетнамка смотрела на дуло направленного на нее пистолета, сохраняя внешнее спокойствие. Казалось, она не думала о том, что от нее требовали; она просто ждала. Я сделал еще шаг, и что-то ткнуло меня из отдаленного уголка сознания.

– (Три).

Я сделал еще один шаг, и весь мир умолк в ожидании нажатия на спусковой крючок. Призрак у меня в подсознании рос, увеличивался...

– (Два).

...как и боль. Муки совести, чужой.

– Стойте!

Я стоял на тротуаре меньше чем в двух метрах от Кой и вьетнамки. Пистолет задрожал у Кой в руке; она обернулась ко мне. Ее люди также повернулись.

– Вы китайцы, – продолжал я. – Мы так не поступаем.

Кой удивленно усмехнулась, в солнечных лучах сверкнули коронки из голубого металла на ее верхних передних зубах. Я поймал себя на том, что устал и немало раздражен тем, что воспоминания моей жены вторгаются в мои действия. Вначале мне это нравилось. Мне нравились обрывки воспоминаний, связанных с моими дочерьми, краткие эпизоды, в которых девочки еще совсем маленькие. Мне нравилось то, что мои воспоминания простирались за пределы того, что я ломал кому-то ноги обухом топора или взрывал предводителя соперничающей группировки с помощью бомбы, спрятанной в зажигалке.

Однако такие моменты, как сейчас, мне нравились не очень. Когда идеалы Цзиань сталкивались с суровой реальностью этого мира, где дождь одинаково падает как на правых, так и на неправых.

Военные полицейские обступили меня со всех сторон; я чувствовал давление их зловещих намерений. Я сделал шаг назад, так, чтобы оказаться спиной у разбитой двери магазина. Мысли Цзиань, ее воспоминания, первозданный вопрос самоидентичности отступали назад под давлением нахлынувшего адреналина.

Взгляд Кой расфокусировался на мгновение, после чего снова сосредоточился на мне.

– (Три Шрама Пирс. Ты работаешь в казино. – Она оглядела меня с головы до ног. – Я вижу гораздо больше, чем просто три шрама. Я также вижу заместителя большого босса, ума у которого меньше, чем должно было бы быть).

Официантка-вьетнамка стояла, по-прежнему потупив взгляд.

Я откашлялся.

– А мне кажется не слишком умным расправляться с людьми на Главной улице. Это курорт, а не пустынное рисовое поле, где можно делать все, что вздумается.

Полицейские вокруг положили руки на оружие, плечи напряглись, все ждали сигнала от Кой.

Опустив пистолет, та сделала три шага, спокойных и размеренных, и остановилась лицом к лицу со мной. Она посмотрела мне в лицо, и ее мертвый взгляд наполнился любопытством. Однако это продолжалось всего какое-то мгновение.

– (Да. Счастливчик Чжуинь был прав, ничего не сказав тебе. Классический громила).

Повернувшись ко мне спиной, Кой снова подняла пистолет и, шагнув к вьетнамке, выстрелила ей в голову. Это были последние мгновения несчастной: она стояла на раскаленном асфальте, с ней обращались как с изгоем в ее родной стране, а до того, сплетя руки на белом фартуке, она обслуживала офицеров оккупационной армии, которые или видели в ней того, с кем можно переспать, или вообще ничего не видели. Голова вьетнамки дернулась назад, и она рухнула на обжигающе горячую мостовую. В лучах ослепительно-белого солнца сверкнули ее дешевые пластиковые туфли.

Выбитый Зуб Кой снова повернулась ко мне и улыбнулась, сверкнув зубами.

Да, так всё получится.

Один из китайских полицейских опрометчиво расположился слишком близко от меня, провожая Кой взглядом. Две очень глупых ошибки. Я схватил его за шиворот и за промежность, поднял над головой и швырнул в гущу белых касок. Следующий не успел выхватить пистолет, как я разбил ему челюсть. Отводя кулак назад, чтобы нанести удар третьему полицейскому, я обратил внимание на бронзовый кастет, покрытый кровью. Я не помнил, когда его надел.

Я направился к Кой, размахивая руками и ногами, ломая руки и головы.

Кой наблюдала за моим продвижением к ней, и выражение ее лица нисколько не изменилось. Напротив, ее улыбка стала шире. У меня перед глазами все расплывалось от ярости и пота, я услышал со стороны свой собственный крик. Мой взгляд сфокусировался на одном: на зубах с голубыми коронками, сверкающих в лучах полуденного солнца.

Двоим белым каскам удалось подобраться ко мне и нанести удары своими шоковыми дубинками, разрядив мне в грудную клетку снопы пляшущих голубых искр. Это остановило мое поступательное движение, и я пошатнулся, стиснув зубы, но устоял на ногах. То, что я не упал, изумило полицейских. Я оглушил одного хуком левой, другой попятился назад.

Я сделал судорожный вдох, сердце готово было разорваться, бок болел.

Меня окружали два кольца. Одно – из упавших полицейских, второе – из тех, кто стоял в двух метрах позади, потрескивая шоковыми дубинками. То, что никто не хватался за пистолеты и не пытался пристрелить меня, позволяло предположить, что Кой через свой имплант дала им команду взять меня живым.

Она стояла за кольцом своих людей, оглядывая место побоища. По крайней мере восемь полицейских валялись на земле без сознания или держались за сломанные конечности. У ног Кой лежала слетевшая белая каска, по которой медленно стекали три алые капли.

Выбитый Зуб Кой зажимала в руке что-то металлическое, направленное на меня. Похожее на серую коробку с широким круглым отверстием на конце.

– (Теперь я понимаю, почему Чжуинь так тебя любит), – сказала она и выстрелила в меня.

29

Какое-то время мы молчали, глядя в окна на панораму города. Вытряхнув из пачки сигарету, я закурил, наслаждаясь резью табачного дыма в легких. Я устроился поудобнее в кресле, мягкая белая подушка на каркасе из полированной бронзы, и провел пальцами по подлокотнику. На нем были выгравированы две буквы «С», маленькая внутри большой.

– Цзиань, я... – выпустив облачко дыма, начал я.

– Что?

– Я когда-нибудь бил тебя? Вел себя жестоко?

Она покачала головой, тряхнув «ирокезом», и ее лицо стало грустным.

– Нет. У тебя никогда не хватало силы воли сделать то, что необходимо.

Я выпустил долгий выдох.

– Значит, все это ложь – то, что я обманывал Цзиань, бил ее и детей. Все это от начала до конца долбаная ложь.

Цзиань бросила на меня равнодушный взгляд.

– Жизнь не такая простая, Эндшпиль.

Застонав, я перекатился на бок. Я перечитал сообщение дважды, пытаясь проникнуть в его смысл, сквозь обрывки какого-то сна, кружащегося в сливном отверстии моего сознания. Имена профессоров сопровождались фотографиями. Профессор Кам Чин показался мне знакомым.

Также на экране мигало маленькое изображение замка́. В моей экзопамяти хранилась какая-то зашифрованная информация. Поймав себя на том, что в настоящий момент мне не хочется с этим связываться, я потянулся за лежащими на прикроватном столике сигаретами. Я нашел лишь пустоту. Через несколько секунд до меня дошло, что я лежу не на мягком матрасе в роскошной гостинице, а на жестких досках, а мой великолепно обставленный номер превратился в тюремную камеру с голыми стенами из полимербетона и капающей с потолка водой. Здесь воняло мокрой псиной и сортиром.

– (Хорошо поспал?)

Я резко уселся на деревянных нарах. Когда комната прекратила вращаться, мне удалось сосредоточить взгляд на человеке, сидящем на вторых нарах у противоположной стены, меньше чем в двух метрах от меня. Это был тощий вьетнамец, одна нога на нарах, спиной к стене, рука лежит на колене. Молодой, с осунувшимся лицом, в грязной зеленой рубашке, умный взгляд под необычайно густыми бровями.

Справа от меня были прутья решетки, слева стена без окон с ржавым железным нужником.

– Курить есть? – прохрипел я.

Вьетнамец улыбнулся одним уголком рта.

– (Я как раз собирался спросить у тебя то же самое), – ответил он по-вьетнамски.

Откинувшись к спине, я поморщился от боли. В моих руках и ногах не осталось никаких ощущений, кроме отдаленного покалывания в самых окончаниях. Те мышцы, которые я чувствовал, ныли просто зверски.

– Где я нахожусь?

– (Даю тебе одну попытку). – Когда вьетнамец говорил, его рука, та, что лежала на колене, слегка двигалась. Словно он дирижировал своими репликами.

Я снова поморщился, попытавшись устроиться поудобнее.

– Это не похоже на похмелье.

Вьетнамец снова улыбнулся одним уголком рта.

– (Ты не напивался, друг мой. Выбитый Зуб Кой выстрелила в тебя нервной сиреной, после того как ты расправился с полудюжиной ее людей. Об этом говорит весь барак. Все ребята с радостью пожали бы тебе руку, если бы могли).

Это объяснило боль. Нервные сирены – статические защитные системы, обыкновенно висящие на стене. Оружие это, дорогое и относительно редкое, воздействует на большую площадь и не отличается особой точностью. Вернулись воспоминания о военных полицейских вокруг меня, кричащих, с хлещущей из носов кровью. Выбитый Зуб нажала на спусковой крючок, полицейские повалились на землю, а я закричал, все нервные окончания в огне, взор затуманился от слез. Упав на колено, я попытался вытащить пистолет из кобуры. Пальцы стиснул спазм, и я выронил пистолет. После чего меня вырвало.

Последним, что я запомнил, было то, как я поднимаю взгляд и вижу зубы Кой, сверкающие на солнце.

– Как же здесь воняет, – заметил я.

– (Ты обмочился. – Вьетнамец пожал плечами. – Но ты не волнуйся. В этой камере с людьми происходили вещи и похуже).

Откинувшись назад, я шмыгнул носом. Я потихоньку начинал приходить в себя.

– Долбаные нервные сирены! – Я сжал и разжал кулаки, стараясь восстановить кровообращение. – Как тебя зовут?

– (Кьен. Твое имя я знаю).

– Вот как?

– (Да).

– Ну а ты, Кьен, за что сидишь здесь?

– (За то, что я вьетнамец во время войны).

– Серьезное обвинение.

– (Да. Очень серьезное).

– И много вас таких здесь?

– (Да. Нас схватили вчера вечером, во время облавы после теракта).

В переднем мозге всплыло воспоминание о горящих машинах.

– Я его видел, – кивнул я. – Ваши люди попали точно в цель: по меньшей мере две машины, человек восемь из военной полиции.

Если мои слова и произвели на Кьена какое-то впечатление, он никак это не показал. Он просто махнул рукой и спросил:

– (Кто говорит, что это были мои люди?)

Ничего не сказав, я продолжил сжимать и разжимать кулаки.

– (Почему ты пришел на помощь?) – через какое-то время спросил Кьен.

Я оторвал взгляд от своих рук.

– На помощь кому?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– (Троим вьетнамцам, которых задержали).

Я помолчал, чувствуя, как просачиваются подробности случившегося.

– В этом виновата моя жена.

– (Что?) – прищурился Кьен.

– Ничего, – ответил я. – Не знаю. Мне нет никакого дела до вашей войны.

На это Кьен также никак не отреагировал. В тюрьме было тихо – и холодно. Я предположил, что мы находимся в подземелье. Время от времени из коридора доносился стон, но в остальном царила полная тишина, нарушаемая лишь капаньем воды на полимербетон.

– (Ты хочешь послушать одну историю?) – через несколько минут спросил Кьен.

– Не хочу.

– (Не хочешь?)

– Я хочу откинуться на эту стену и ни о чем не думать, и ждать, когда у меня вернется чувствительность в пальцы на ногах.

– (Эта история покажется тебе интересной).

– С чего ты так решил?

– (Интуиция).

Я пробормотал что-то невнятное. Что-то вроде «мне все равно» и «заткнись», изящно, в одном-единственном раздраженном звуке.

– (С этим городом что-то не так, правильно?)

Встрепенувшись, я пристально посмотрел на Кьена.

– (Ты тоже это чувствуешь, не так ли?)

Я поколебался.

– Опять же, почему ты так думаешь?

– (Потому что это чувствуют все. Одни об этом думают, другие стараются все отрицать. Те оккупанты, которых ты отправил в госпиталь? Они будут отрицать случившееся. Наемники вроде тебя – тоже, как правило. Но обыкновенно наемники сюда не попадают). – Дирижирующая рука обвела камеру – вуаля!

Я собрался было заявить, что я никакой не наемник, твою мать. Но затем я задумался и решил, что, пожалуй, Кьен прав. Вздохнув, я махнул рукой, предлагая ему продолжать.

Кьен продолжал.

– (Я из этого города. Я здесь родился, прожил здесь всю свою жизнь. Но странное дело – я не могу вспомнить почти ничего из своего детства).

Я откинулся спиной на стену.

– (Однако один случай я помню отчетливо. Я помню, как ночью охотился на лягушек в рисовых полях вместе со своим дядей. Помню, что он был настоящий великан – борода такая густая, что ей завидовали все мужчины в деревне. Дядя приносил мешок с пойманными лягушками моей матери раз в неделю. Он шел впереди с фонариком на батарейках, я следовал за ним по пятам, завороженный лучом света, скачущим взад и вперед, взад и вперед по кустикам риса и по воде, мне было всего семь лет.

Поля располагались террасами на склонах холмов. Вверх и вниз по непрерывной гряде, которая заканчивалась сплошной стеной джунглей. Во время одного из таких походов, при полной луне, я увидел, как большая лягушка выпрыгнула из воды на грунтовую насыпь, проходящую между полями. На лбу у нее сверкал желтый бриллиант. Клянусь, это был бриллиант. Я погнался за лягушкой, через насыпь, по затопленному полю, она все время была вроде бы совсем близко, но я никак не мог ее схватить, словно она стремилась куда-то меня завести. Не знаю, как долго я преследовал эту лягушку. Но когда луна скрылась за тучами, лягушка исчезла в воде. Я огляделся по сторонам и понял, что заблудился. Дяди нигде не было видно, как и моего дома и каких-либо знакомых ориентиров.

Я несколько часов бродил по полям, весь в слезах, голодный, напуганный. Вроде как я должен был бы без труда найти дорогу домой, но луна скрылась, а лягушка с бриллиантом завела меня очень далеко.

Утром на следующий день я проснулся в небольшой рощице. Мои руки были покрыты засохшей грязью, в них я держал зажатой дохлую лягушку. Я не помнил, как ее поймал, а желтый бриллиант исчез. Как только рассвело, я сообразил, где нахожусь, и направился прямиком домой. Когда я туда пришел, родители и бабушки с дедушками принялись попеременно бранить и обнимать меня. Отец стоял с каменным лицом – хотя у него в глазах я видел облегчение, а мать прижимала меня к груди, словно не собиралась больше никогда отпускать.

Она усадила меня за стол на кухне и приготовила много еды. Я умирал от голода – я был совсем маленьким и ничего не ел с обеда накануне. Мать выложила лягушачьи лапки на разделочную доску, они были такими свежими, что еще дергались, когда мать посыпа́ла их специями. Мама подала мне лягушачьи лапки на завтрак, но меня вырвало прямо на пол, и я расплакался.

Я услышал, как за дверью спорят отец и дядя. После этого мать больше никогда не готовила лягушек, а дядя перестал их приносить. Два месяца спустя мать ушла от нас. Только через несколько лет я узнал, что она перебралась в Ханой, к моему дяде).

Умолкнув, Кьен стал ждать, глядя на меня.

– Да, – откашлявшись, сказал я. – Очень трогательная история, приятель. Хотя в ней нет ничего странного.

Кьен снова улыбнулся уголком рта, поражаясь моему безразличию.

– (Точно, – согласился он. – Ничего странного. Просто живые грустные воспоминания из детства. Но это объясняет, понимаешь, почему у меня больше не осталось связей со своими родителями, почему я ненавижу Ханой, и еще кое-что).

Я курил, размышляя над его словами. Кьен продолжал:

– (Странно то, что один человек, с которым я работал, – он покинул Сыаньтанг где-то с месяц назад, – как-то рассказал мне один случай из своего детства. Мы выпивали, вспоминая то, как все было до прихода китайцев, – как всегда, как это делают все. И этот человек рассказал мне ту же самую историю про то, как ловил лягушек со своим дядей, как заблудился, гоняясь за лягушкой с бриллиантом на лбу, и, наконец, как его мать ушла от отца к дяде).

Мне показалось, я ослышался.

– Что?

Подавшись вперед, Кьен опустил обе ноги на пол и понизил голос.

– (Я хочу сказать, мистер Три Шрама, что живые детские воспоминания этого человека совпали с моими собственными, практически полностью. Я хочу сказать, что после этого случая я встретил еще двух вьетнамцев из местных, которые с незначительными вариациями помнят это же самое происшествие. В рассказах обоих постоянной величиной является лягушка с бриллиантом на лбу).

– Твою мать!..

– (Да, – кивнул Кьен. – Моя реакция была такой же).

Мы помолчали, затем я спросил:

– Почему ты рассказываешь мне все это?

Кьен невесело усмехнулся.

– (Потому что у тебя лицо, заслуживающее доверия).

– Лицо у меня разбитое, твою мать.

– (Гм. – Кьен надолго задумался. Когда он наконец заговорил, я подумал, что это, наверное, не первая его мысль, и даже не третья. – Как я уже говорил: ты посторонний, который пока что еще сомневается в этой реальности).

Поняв, что больше я ничего не услышу, я сказал:

– Насколько я понимаю, ты не отдавал свою булавку памяти, когда устраивался на работу.

Откинувшись назад, Кьен принял ту же самую позу, в которой сидел, когда я проснулся – голова у стены, одна нога поднята, рука на колене. Рука снова принялась дергаться.

– (Я этого не помню, мистер Три Шрама, но ты прав, я ломал голову над тем же самым. Однако мне известно, что здесь многие не подключены. Слишком бедные, чтобы позволить себе связь. Что ж, можно считать за счастье, что здесь каждый работодатель при приеме на работу в качестве обязательного условия предлагает нейроимплант и булавку памяти).

Моя рука непроизвольно потянулась к карману за сигаретой. Ее ждало разочарование.

– Это же какая-то бессмыслица – предпринимать столько трудов.

– (При этом даже не заморачиваться с тем, чтобы придумывать разные истории? Да. До тебя все быстро дошло, мистер Три Шрама, как до человека, знакомого с чужими воспоминаниями).

Я молча ждал.

– (Хотя, если посмотреть с другой стороны, – продолжал Кьен, – в этом конкретном городе придумать для каждого свою историю непросто. Для того чтобы получить нечто правдоподобное, воспоминания необходимо хорошенько изучить. Это требует времени. Народ здесь бедный, люди не выкладывают свою жизнь в открытый канал, их невозможно оценить и измерить с помощью компьютеров. Нельзя сплести им прошлое из виртуальных нитей их существования. Для того чтобы создать отдельную историю для каждого жителя города, необходимы исследования, провести которые может только реальный человек. Так что, вполне вероятно, у тех, кто за этим стоит, просто не было времени. Хотя лично я так не считаю).

По мере того, как Кьен говорил, его рука двигалась все более оживленно – единственный внешний признак его возбуждения.

– (Лично я думаю вот что, мистер Три Шрама: в нас просто не видят равных себе. По-моему, нас не воспринимают как личностей, живущих полной жизнью в четырех измерениях. Я думаю, на нас смотрят так, как все захватчики смотрели на жителей оккупированных стран, во все времена и на всех континентах: как на недочеловеков. Жизнь одного из которых мало отличается от жизни другого).

Я поежился. Кьен был прав.

– Но зачем? – спросил я.

– (Да, – сказал Кьен, и у него зажглись глаза. – Зачем? Зачем все эти труды? Почему немногие местные жители, оставшиеся здесь, думают, что казино, бары и бордели – это хорошо для нашего города? Почему все они уверены в том, что обслуживание здесь замечательное, что все туристы оставляют щедрые чаевые и уезжают отсюда счастливые? Почему они думают именно то, что им внушает открытый канал – это город для отдыха, где умудренные опытом туристы могут потворствовать всем своим желаниям, наслаждаться изысканными яствами, проводить дни в ничегонеделанье, а ночи – в безудержном веселье, при этом к ним будут относиться как к важным персонам, любое их желание будут спешить удовлетворить молодые, красивые, улыбающиеся люди?)

– А почему ты думаешь, что это не так?

– (Все очень просто. – Кьен прижал два пальца ко лбу. – Потому что все это мне снится, мистер Три Шрама, как и тебе. Это единственное разумное объяснение. Потому что разве реальность – это не то, что помнит подавляющее большинство людей? Разве реальность не то, во что верят все? Это и есть сон).

Я выпустил дым носом.

– Нет, приятель. Если бы это был сон, я бы сейчас сидел в баре со стаканом холодного пива в руке, а не торчал здесь в джинсах, воняющих моей собственной мочой.

Кьен рассеянно кивнул, равнодушный к моему легкомыслию, и начал было отвечать, но тут нас прервали.

– (Пирс, – произнес голос, резкий и отчетливый. Выбитый Зуб Кой смотрела на меня сквозь прутья решетки, очень похожая на леопарда, выбирающего себе поросенка в хлеву. Я не мог точно сказать, как ей удалось подойти неслышно. – Счастливчик Чжуинь здесь).

– Пора уж, – простонал я, вставая.

Выпустив меня из камеры, Кой снова заперла дверь.

– (Вот детали моего контакта). – Она протянула мне зеленую деловую карточку.

Я вопросительно поднял брови.

– Дай мне прийти в себя. – Я подождал, когда затихнет острое покалывание в ногах. – В этом городе и так полно белых касок. Не совсем понимаю, зачем тебе нужен еще один подручный.

– (Найти толкового человека непросто), – ответила Кой.

– Ты из полиции. Из китайской армии. Не сомневаюсь, там нет места для австралийцев.

– (Давай будем считать тебя независимым помощником, работающим по контракту).

– У меня уже есть работа, – пожал плечами я.

– (Я слышала, ты любишь азартные игры. А я – нет. Я предпочитаю действовать наверняка. Из всех команд, действующих в Сыаньтанге, только одна связана с армией. И эта компания такая могущественная, что ты даже представить себе не можешь).

– А я полагал, мы здесь все друзья.

Кой снова метнула на меня хищный взгляд, однако протянутую руку не убрала. Я взял у нее деловую карточку. При этом увидев блеск голубого металла у нее во рту.

В коридоре шаги, и вскоре к нам присоединились Счастливчик Чжуинь и Топор. Мельком скользнув взглядом по Кой, Кьену и стенам, Чжуинь улыбнулся. Топор кивнул мне, не в силах заставить себя посмотреть на Выбитый Зуб Кой.

– Заводишь себе новых друзей, Пирс? – спросил Чжуинь.

– Кой дала мне свою деловую карточку. Так что, наверное, ты прав.

Счастливчик Чжуинь с неприязнью взглянул на Кой; Топор нахмурился. Кой ничего не сказала. Чжуинь протянул мне мои вещи: пачку «Двойного счастья», стальную зажигалку, пистолет, бронзовый кастет, ремень и недопитую бутылку бренди, о которой я начисто забыл. Рассовав все это по карманам, я губами вытащил из пачки сигарету и зажег ее. Мои легкие вздохнули, радуясь знакомому действию никотина.

Я собрался уже уходить, и тут на меня, как говорится, нашло озарение.

Вернувшись к камере, я протянул Кьену сквозь прутья решетки пачку и дал прикурить. Кивнув, тот убрал «Двойное счастье» в нагрудный карман.

– Казино всегда требуются хорошие работники, – сказал я. – Разыщи меня, когда освободишься.

Бросив взгляд на тех, кто стоял у меня за спиной, Кьен снова посмотрел на меня.

– (Разыщу, мистер Три Шрама, обязательно разыщу).

Когда я уже уходил, он бросил мне вдогонку:

– (Насладись теплой, уютной постелью, и пусть тебе приснится что-нибудь хорошее!)

30

Билли нашли поздно вечером, отягченную весом шести пуль. Я отправился забирать тело в район «красных фонарей» вместе со Счастливчиком Чжуинем, Аббадаббой, Сухи и четырьмя охранниками из службы безопасности гостиницы. Когда мы прибыли на место, никакой военной полиции не было и в помине – лишь горстка девочек из борделя. Также поблизости ошивался тощий полицейский-вьетнамец, однако он, скорее всего, просто вышел из соседнего заведения, привлеченный суматохой.

Хозяйкой квартала «красных фонарей» была Илона Лысенко по прозвищу «Остров», эмигрантка с Украины, с пустым взглядом торговки рабынями сексуальных услуг. Она была в черном корсете с серебряной отделкой, судя по виду – с вплетением паутиностали. Черные кожаные брюки, серебряные перстни на каждом пальце, на голове торчащий вверх «ирокез» с зелеными прядями. Губы чересчур большие, чтобы быть настоящими. Насколько я смог разглядеть, оружия у Острова не было, однако это с лихвой искупалось ее окружением. Четыре женщины, с ружьями и «Калашниковыми» в руках. Одеты для работы: блестящие брюки в обтяжку, лифчики с золотыми блестками, ярко-красные тени и губная помада, глаза ярко горят от наркотиков. В отличие от своей хозяйки все четверо заметно нервничали, кулаки стиснуты так, что костяшки пальцев белые, головы постоянно крутятся из стороны в сторону.

– Это не мы, Чжуинь, – сказала Остров. Дождавшись, когда Счастливчик кивнет, она добавила: – У тебя есть права на тело и все остальное. – Она говорила по-английски с сильным акцентом. Ее голос можно было бы назвать сексуальным, если бы речь не шла о хозяйке борделей с фарфоровой кожей, славящейся тем, что она лупила своих секс-работниц плечиками для одежды, если те зарабатывали слишком мало.

После того как Чжуинь снова кивнул, Остров развернулась и повела своих девочек из переулка. Полицейский поспешил следом за ними.

Билли лежала ничком на брусчатке в темноте переулка, серебристый шестизарядный револьвер по-прежнему в кобуре. Все выстрелы были сделаны ей в спину. Держа оружие наготове, наши ребята расположились по периметру, а мы с Чжуинем осветили фонариками тело, прежде чем его перевернуть, убеждаясь в том, что не упускаем ничего очевидного. Билли прижималась щекой к камню мостовой, скользкому от воды. Был виден один глаз, раскрытый, сверкнувший в свете моего фонарика. Рот был приоткрыт, словно Билли собиралась кого-то поцеловать.

Лишь когда Счастливчик спросил у меня, все ли в порядке, я поймал себя на том, что застыл, уставившись на тело. Пробурчав что-то невнятное, я прошелся по карманам Билли. Я достал бумажник, мятую мягкую пачку «Двойного счастья» и пластмассовую зажигалку, маленького серебряного Будду, закрывшего глаза руками, несколько патронов для револьвера и кусок бумаги в пластиковой корочке. В бумажнике удостоверение личности и две тысячи триста юаней наличными. Лишь только после того, как я перевернул тело, я увидел пакетик. Билли прижималась грудью к смятой жестяной банке, а пакетик был втиснут под банку. Характерные золотистые кристаллы чистой «ледяной семерки». Я поднес пакетик к свету фонарика, чтобы было видно Чжуиню. Тот молча кивнул. Он не улыбнулся ни разу за все то время, что мы здесь находились.

Мы вернулись обратно в казино. В машине мы с Топором сидели напротив Чжуиня и Сухи. Завернутая в пластик Билли лежала в багажнике. Сухи грыз пропаренный арахис. Я грыз кубик льда, остававшийся в стакане виски.

– Это сделала бригада из бара, – по-прежнему без улыбки сказал Чжуинь.

Все молчали. Выжидающе глядя на него.

Чжуинь пристально посмотрел на меня.

– Возмездие от Железной Тройки за твои оскорбления.

Остальные также посмотрели на меня.

– Возможно, – сказал я.

– Нет, – покачал головой филиппинец. – Никаких «возможно». На самом деле речь идет об уважении, Пирс.

Мне эти слова совсем не понравились. Воспоминаниям Цзиань они также пришлись не по душе.

– К черту уважение, – сказал я. – Гангстеры и их долбаное уважение. Мне кажется, в преступном сообществе слишком много нежных цветочков. Тщеславных мелких людишек, заводящихся от малейшей мнимой обиды. – Я подался вперед. – Позвольте рассказать вам, как можно по-настоящему оскорбить человека. Мы берем реактивный гранатомет и выпускаем гранату, начиненную гексогеновой смесью, в дверь «Рэй цзуань». Затем мы врываемся в зал, где ошиваются люди Железной Тройки, с десятком автоматов «Тип-107», заряженных бронебойными патронами, и начинаем палить направо и налево. Выпустив тысячу пуль, мы собираем всех, кто остался в живых, выкалываем им глаза и отвозим в джунгли, на расправу вьетминьцам. И хотите знать, чего мы добьемся этим в этом чертовом городишке? Уважения. Целый самосвал уважения, твою мать, да еще с прицепом, достаточно, чтобы вашим людям впредь больше никогда не нужно было опасаться получить пулю в спину, даже если они, в поисках дозы наркоты, отправятся в самый глухой переулок в самом грязном районе этого долбаного города. Так что в каком-то смысле ты прав, Чжуинь: речь идет об уважении. Если бы его у тебя было чуточку побольше, Билли сейчас не лежала бы в багажнике машины, завернутая в пластик.

Выслушав меня, Топор выпучил глаза, а Сухи оскалился, наклоняясь вперед. Счастливчик Чжуинь остановил монгола, положив ему руку на плечо.

Я переменил позу, подавшись навстречу Сухи; когда он медленно откинулся назад, я сделал то же самое.

– На самом деле есть кое-что гораздо хуже, чем жажда уважения, – сказал Чжуинь, по-прежнему спокойный. – И это глупость. Даже когда все идет хорошо, даже когда у нас есть деньги, даже когда мы живем жизнью гангстеров, о которой всегда мечтали – хорошая одежда, красивые женщины, игра по-крупному, изысканная еда, номер в гостинице, более просторный, чем весь дом, какой был у нас в молодости. Мы должны быть глупыми. Должны желать насилия. Этот черный позыв к разрушению. – Не моргнув глазом, он ткнул пальцем мне в лицо. – У тебя есть этот черный позыв, он у тебя слишком сильный. И у тебя есть эта глупость, ты хочешь разрушить все то хорошее, что у нас есть. – Чжуинь шумно вздохнул. Помолчав, он усмехнулся. – Еще одна такая глупость, мистер Пирс, и я выколю тебе глаза, вырву язык и скормлю тебя джунглям.

31

Профессор опаздывал. Я сидел в баре в мезонине, где мы впервые встретились. Я устроился в маленькой кабинке в дальней части зала, отделанной в коричневых тонах, рядом с балюстрадой, чтобы иметь возможность посматривать на казино внизу и на посетителей, заходящих в бар. Времени было три часа ночи, и народу было полно. Снизу доносился гул азартных игр: сухой стук фишек, вращение колес, перекатывание шариков, крики счастливчиков и неудачников. В баре люди толпились плечом к плечу, кто-то перевешивался через перила, наблюдая за игрой внизу, кабинки были заполнены пожилыми мужчинами, молодыми женщинами, коктейлями и табачным дымом. Залпом допив виски, я привлек внимание официантки. Кивнув, та две минуты спустя принесла хрустальный стакан с новой порцией.

– Этот профессор из Гонконга, – сказал я, забирая у нее стакан. – Очки в стальной оправе, постоянно улыбается. Регулярно приходит сюда. Вы его видели?

Официантка наморщила лоб.

– (Вы имеете в виду того толстяка с подружкой-филиппинкой?)

– Нет. Наивного, принципиального.

– (А, его. – Расфокусировав взгляд, официантка посмотрела что-то на сетчатке. – Нет. Его не было здесь уже три дня).

Поблагодарив ее, я принялся за виски. Никакого продвижения в поисках Генри Юня не было. Он выложил еще два сюжета в «Эго», показывающих, что ведет бурную жизнь. Одним была размытая картинка с неоновым стробоскопом, снятая в ночном клубе на главной улице; другой был заснят в «Принце», дорогом итальянском ресторане на втором этаже казино. Подпись к фото в ресторане гласила: «Роскошная жизнь и отбросы». На ней Генри чокался с тем, кто сделал этот снимок. За столом сидела молодая вьетнамка в черном вечернем платье, с красной помадой на губах, черные волосы забраны в высокую прическу; третьим был европеец средних лет в дорогом костюме. Европеец сидел к камере в профиль, запихивая в рот треугольный кусок бифштекса. У него был плоский затылок, а нос имел форму вареной картофелины. Женщина была из тех, что, если встретишь такую хотя бы один раз, без колебаний вышвырнешь из поезда совершенно незнакомого человека, если она об этом попросит.

Несколько дней назад, когда я показал профессору Кам Чину эти фото, он не узнал изображенных на них незнакомцев. Не было никаких данных о резервировании столика в ресторане, хотя на камерах видеонаблюдения было видно, как эта троица вместе заходила и выходила из зала. Высокомерный метрдотель-итальянец заявил, что ничего не помнит, и у него не было записи, из которой следовало бы, что он обслуживал трех посетителей. Это показалось мне странным, однако я ему поверил.

Закурив, я выдохнул облачко дыма. Похоже, теперь уже оба профессора решили прогуляться. Оба были каким-то образом замешаны в этом – в том, что происходило в Сыаньтанге, чем бы это ни было. Отдельные элементы общей картины, которую я пока что еще не видел даже в общих чертах.

В бар вошел Топор; увидев меня, он улыбнулся и направился ко мне. Он перестал таскать свою нелепую секиру повсюду в казино – Счастливчик сказал, что это распугивает посетителей, – а вместо этого повадился носить длинную серую шинель с медными пуговицами. Под одной мышкой у него висел обрез ружья с пистолетной рукояткой, так, чтобы его не было видно; под другой скрывался сверкающий тесак, рукояткой вниз, в сделанном на заказ чехле для топора, с которым он никак не желал расставаться.

Топор подсел ко мне за столик, и тотчас же появилась официантка.

– То же самое, что пьет он, и миску лапши по-корейски.

Затянувшись «Двойным счастьем», я сказал:

– Никаких следов нашего подопечного?

Топор покачал своей косматой головой.

– Я перевернул вверх дном его номер. Ничего. Его чемоданы, несколько настоящих бумажных книг, недопитая бутылка красного вина, старые мужские шлепанцы, аромат лосьона после бритья.

– Как будто на этом курорте где-то есть долбаная черная дыра, – покачал головой я.

Официантка принесла миску дымящейся лапши и стакан виски, улыбнулась верзиле и удалилась.

Взяв палочки, Топор набросился на лапшу, громко чавкая. Я смотрел вниз на казино, на игроков, склонившихся над зеленым сукном игорных столов, полностью сосредоточенных на том, как выпадут кости, как лягут карты.

На мгновение перестав набивать себе рот, Топор спросил:

– Парень, ты проверял его канал в «Эго»?

– Что?

– Сам знаешь – канал в «Эго» профессора Самюэля. Это покажет, что он задумал.

– У меня нет доступа к его каналу.

Вопросительно подняв свои косматые брови, Топор смерил меня взглядом и отхлебнул глоток виски, держа стакан большим и указательным пальцами.

– Чувак, у тебя что, нет канала в «Эго»?

– Я гангстер. Какие видео я могу выкладывать в сеть, блин? «Эй, смотрите, как визжит этот парень, когда я выдираю ему зубы пассатижами! Жизнь громилы – класс!»

Топор поставил пустой стакан на стол.

– Чувак, канал в «Эго» есть у всех. Особенно у гангстеров. Смотри! – Отстегнув от запястья гибкий экран, он развернул его и прошептал пароль. Экран ожил, и Топор развернул его так, чтобы было видно мне.

«ЭГО: прославит тебя в веках!» – появилась сияющая золотом надпись, сменившаяся фото Топора, подбородок гордо вскинут, очки с зеркальными стеклами, стоящего расставив ноги над здоровенной кучей юаней. Грудь обнажена, он делал какие-то странные знаки одной рукой, в другой держа бутылку шампанского с золотой этикеткой. На груди татуировка с драконами, ноги в кожаных штанах. Волосы забраны в пучок на макушке.

Страница в «Эго» была подписана: «Райан Ли по прозвищу Белый Орел».

– Ты это серьезно? – вопросительно подняв брови, посмотрел на Топора я.

Тот слегка покраснел.

– Это же просто страница в «Эго», дружище. Способ общаться с людьми.

– Топор, ты самый настоящий гангстер. – Я бросил взгляд на фото на экране. – Зачем ты так вырядился? Тут ты похож на стриптизера.

– Ну, дружище, я...

– Ты стоишь над кучей денег, полученных от рэкета?

– Чувак...

– «Белый орел» – это прозвище твоего члена?

Топор рассмеялся.

Я постучал пальцем по экрану.

– Серьезно, Топор, ты что, хочешь, чтобы полиция нашла тебя?

Он покачал головой, теперь уже чувствуя под собой твердую почву.

– Фото подправлено. Глаза мои не видны, имя вымышленное, татуировка изменена, как и форма лица, немного, так что программа распознавания не сработает.

– Вот как. Но зачем ты этим занимаешься?

– Как я уже сказал, дружище, это способ общаться с людьми.

– Но это же не ты.

Топор пожал своими массивными плечами.

– Почти все те, с кем я общаюсь, тоже ненастоящие. Они просто – сам понимаешь, другие воплощения, дружище.

– Так как же ты общаешься с людьми, если все они ненастоящие?

– Правда, чувак? Добро пожаловать в современный мир!

Я покачал головой. Подошедшая официантка спросила, не хотим ли мы что-нибудь еще. Я покачал головой. Она снова улыбнулась Топору, а когда тот не обратил на нее никакого внимания, полностью сосредоточившись на лапше, вздохнула и ушла.

– Так какое отношение твой канал в «Эго» имеет к профессору?

Топор посмотрел на меня так, словно я шучу. Решив, что я говорю серьезно, он нажал несколько кнопок на гибком экране.

– Я отправлю дружеский запрос, – сказал Топор, откидываясь на спинку стула. Экран пискнул практически сразу же. – Быстро же он! – сказал он, снова тыча пальцем в экран. Тотчас же открылась страничка профессора Самюэля Кам Чина. Появились фотографии: на одной он стоит в аудитории перед доской, волосы аккуратно причесаны, на лице смущенная улыбка.

– Не очень-то он ею пользуется, – заметил Топор, указывая пальцем на другое фото. – Хотя вот это появилось только вчера вечером.

Снимок увеличился. На нем профессор Самюэль стоял в баре рядом с каким-то тощим мужчиной. Мне потребовалось какое-то мгновение, чтобы осознать, что второй мужчина – это Генри Юнь, тот, кого мы ищем. Оба улыбались, держа в руках стаканы с коктейлем. Подпись гласила: «Новая встреча старых друзей».

– Бред какой-то, – пробормотал я.

– Это бар «Синий какаду», здесь, в казино.

– Бред какой-то!

Снова пожав плечами, Топор откинулся на спинку стула.

– Здесь запросто можно заблудиться, дружище, даже человеку, у которого куча мозгов. Вот на что все рассчитано. Заблудиться там, где никто никого не судит, где, понимаешь, потворствуют любым слабостям. Дружище, теперь многие уже сами не хотят, чтобы их нашли.

Я пил виски и курил. В целом Топор был прав, однако относительно профессора он ошибался.

Кажется, я начинал понимать Топора. Сперва мне казалось, что за нелепым внешним обличьем гангстера скрывается обыкновенный громила, жаждущий насилия, жаждущий внимания, которого ему так не хватало, пока он был забитым ребенком в заброшенных жилых кварталах Сан-Франциско. Однако теперь я видел, что ошибался. Под этой всклокоченной бородой что-то таилось. Бледно-голубые глаза наблюдали, внимательно, без лишнего шума, замечая все в этом зале, все на лицах людей вокруг.

И я допустил ошибку, спросив:

– Ты общаешься с реальными людьми?

Как-то странно посмотрев на меня, Топор взял стакан, но пить не стал. Я мысленно обругал себя за то, что задал этот вопрос, и уже собирался сказать Топору, чтобы он не брал в голову, но тут он начал говорить.

– Одно время я работал в Японии, – сказал Топор, поставив стакан обратно на стол. – Там все старые, дружище, особенно гангстеры. Синдикатам приходится набирать молодые мускулы за морем. Как-то раз, после той кровавой недели, когда мы палили склады и отреза́ли людям пальцы на ногах, мы отправились в храм в центре Токио, в Святилище Мейдзи. Там был похоронен какой-то царь, или император, или еще кто-то. Кажется, у нашего босса возникла потребность, понимаешь, покаяться или что там еще, за все те груды трупов, что мы оставили после себя в Синдзюку. В общем, этот храм – люди заходят в него и пишут свои пожелания на тонкой дощечке. Из фальшдерева или чего там еще. Затем священник или кто там благословляет дощечку, и человек вешает ее на той круглой стене. Мне это показалось жульничеством – чтобы написать молитву, нужно заплатить тому чуваку, – но босс отнесся ко всему строго и серьезно. Поэтому все они молятся, отмываются или что там, а я просто стою тут, разглядывая этот большой молитвенный барабан – не знаю, как он правильно называется, – на который вешаются дощечки. Там были не одни только японцы, понимаешь, звучали самые разные языки, дружище, туристы со всего света. Но знаешь, Три Шрама, все говорили одно и то же: помоги мне сдать экзамены, сделай так, чтобы моя семья стала счастливой, пусть мои дети будут здоровы, снова и снова, дружище. Словно заклинание, все эти не имеющие ничего общего люди из разных стран, однако они приходят в это святое место, в этот уединенный лес посреди мегаполиса, и все они хотят одно и то же. Не знаю, что на меня нашло, чувак, но я расплакался, щеки стали мокрыми от слез, твою мать. Мне пришлось уйти оттуда, чтобы никто меня не видел.

У него заблестели глаза.

– Ну а ты? – спросил я. – О чем попросил ты?

– В том-то все дело, Три Шрама, – покачал головой Топор. – Я никогда не парился насчет экзаменов, насчет семьи или детей. Какого хрена я буду молиться об этом, если я ничего этого не знаю, при той жизни, что у меня? Ко мне все это не относится, по крайней мере, я ничего не помню. Семья? Я не смог ничего восстановить о ней в памяти, а если бы и смог, то на хрен стер бы все. Чтобы защитить своих близких. Что это за человек, кто втягивает в такое своих родных? Мы существуем за пределами того мира, в котором живут все остальные люди, мы отделены от него. Вот что говорилось во всех этих молитвах: такие люди, как я, как ты – в нас нет ничего человеческого. Мы не такие, как все эти люди. Мы оставили все позади. Мы воины, а единственное заклинание, которое нужно воину, это его кодекс. Ты, я, Уличная Армия Джексон, Сухи, все истинные воины в нашей команде – это всё, что у нас есть. Мы убиваем и калечим людей, но невинных мы никогда не трогаем; мы нарушаем закон, но только закон коррумпированной системы, дружище; мы умираем, и когда это происходит, нас погребают в безымянной могиле.

Мне еще никогда не приходилось слышать от Топора такой длинный монолог, и я никак не ожидал, что у него так хорошо получится. Топор ждал от меня ответа, однако я лишь молча кивнул и, крепко стиснув стакан, поднес его ко рту. Подумав про Цзиань, я ощутил в груди тяжесть под самым сердцем.

32

Вскоре после своего монолога Топор ушел, сославшись на какие-то дела.

На сетчатке, в углу поля зрения, терпеливо ждал замок. К этому привыкаешь достаточно быстро, постоянно имея перед собой панель управления. Все привыкают к этому. Наступает момент, когда ты перестаешь это замечать, до тех пор, пока не возникает необходимость. Однако сейчас что-то подсказало мне, что тут что-то важное.

Покинув бар, я вернулся к себе в номер и плюхнулся на диван.

– Открыть зашифрованное сообщение, – прикоснувшись пальцем к си-глифу, сказал я.

– Сколько шрамов у вас на левой ноге, мистер Пирс? – монотонным голосом ответил си-глиф.

Я не могу запоминать пароли, а хранить их в специальном файле в улиточном импланте – это риск нарваться на серьезные проблемы, поэтому мне приходилось довольствоваться голосовым отпечатком и какой-то информацией, которая могла быть известна только тем, кто находился в одном помещении с моим телом. Вариант далеко не идеальный, однако ничего лучше я не смог придумать.

Стащив ботинок, я поморщился. Пальцы на ноге, лишенные ногтей, представляли собой весьма неприятное зрелище.

– Сверху ступни? – спросил я. – Похоже, два больших шрама, один маленький. У всех пальцев жуткий вид.

Мигающий замок открылся.

Появились слова, сияющие мягким зеленым светом:

Я уже не в первый раз читал это зашифрованное сообщение. За последние две недели к нему добавились новые детали. Каждый раз, когда я открывал его снова, меня ждал какой-нибудь маленький сюрприз: какая-то фраза, которую я уже успел забыть. Без пакета мнемонических программ, купленного у Вычеркивателя, не имея достаточного времени, я должен был вскоре забыть все.

Кроме Счастливчика Чжуиня. Я узнал его сразу же, как только увидел. Мне потребовалось какое-то время, чтобы вспомнить, где мы встречались, но затем до меня дошло. Я видел его в Макао, и не один раз. Я присутствовал при встречах Чжуиня с мистером Лонгом в его номере-люкс в гостинице «Гранд-Лиссабон». Сохранилось достаточно нейронов старого отпечатка памяти, чтобы выдать мне лицо Чжуиня, словно выхваченное фотовспышкой, он улыбался и потягивал ром, а мистер Лонг держал лениво дымящуюся сигарету в своих изящных бледных пальцах.

Это воспоминание всплыло всего четыре дня назад. За это время Чжуинь мог запросто убить меня десять раз. Почему он оставил меня в живых, почему сохранил в тайне, кто я такой на самом деле, – все причины, которые могли стоять за этим, затерялись в стремительно выцветающих чернилах свитка моей жизни.

У меня возникло предчувствие, что в самое ближайшее время Чжуинь станет менее склонен проявлять милосердие.

Последняя строчка сообщения гласила:

Я прочитал список, кивая.

Допив виски, я достал деловую карточку Выбитого Зуба Кой. Это был гибкий экран размером два на один дюйм, заключенный в тонкую рамку из черной пластистали. На карточке был написан только один номер. Главное преимущество деловых карточек «Бао-стали» заключается в том, что они устанавливают защищенную линию связи между двумя людьми, спрятанную на дне открытого канала, взломать которую до сих пор не удавалось ни русским хакерам, работающим на государственные органы, ни американским анархистам-нигилистам, ни сотрудникам службы безопасности крупных корпораций, стремящихся получить доступ к личным данным индивидуальных пользователей.

Я приложил большой палец к карточке; она начала пульсировать, зеленые цифры зажглись ярче. Через десять секунд на крошечном экране появилось лицо Выбитого Зуба Кой.

– Добрый день, мистер Пирс, – без тени каких-либо эмоций сказала она.

– У меня для вас кое-что есть, командор Кой.

Кой молча ждала.

– Я думаю, квартал «красных фонарей» может быть причастен к торговле наркотиками. Мы обнаружили у Билли пакетик с «ледяной семеркой».

– (Билли могла раздобыть его где угодно), – ответила Кой.

– Ее труп тщательно обыскали. Этот пакетик... – я посмотрел на золотистые кристаллы. – Он был засунут под нее, спрятан среди всякого мусора. Вы не задумывались, почему эти люди связались именно с нами, а вас оставили за бортом?

– (Я много над чем задумываюсь, мистер Пирс, – сказала Кой, и в голосе ее прозвучало столько выражения, сколько можно было найти в листе чистостали. – Например, почему вы решили поделиться со мной этой информацией. Вы не предатель).

Я медленно кивнул.

– Пожалуй, тут вы правы. Но я чувствую, куда дует ветер. В большой гонке жизни нужно всегда ставить на собственную выгоду, командор.

Кой молчала. Поджав губы, она облизнула их. У меня было такое ощущение, будто она не верит ни одному моему слову, но любой хороший полицейский начальник способен произвести такое впечатление.

– (Как я уже говорила, этот наркотик мог попасть к Билли откуда угодно).

Я ткнул кнопку на краю крошечного экрана.

– Вот химический состав образца. Подозреваю, он не соответствует тому, что есть у вас. Я так думаю, эта «ледяная семерка» взялась не откуда угодно. Я так думаю, она из одного-единственного конкретного источника.

Кой скользнула взглядом по цифрам.

– (Спасибо за наводку, мистер Пирс). – Она отключила экран.

После того как связь оборвалась, я выпустил долгий выдох, словно держал его в себе.

Шаг номер один.

33

Покинув свой номер, я спустился на второй этаж, где находилась кухня буфета. Теперь там работал Кьен, протирал посуду, я поручился за него старшему смены. Проходя мимо него, я кивнул. Кьен в ответ подмигнул, продолжая заниматься своим делом.

Шаг номер два.

34

– Друг мой, ты правда думал, что я тебе это разрешу? – с улыбкой спросил Чжуинь.

Он сидел на темном кожаном диване, в одной руке стакан с ромом, в другой – пакетик с фисташками. Счастливчик разламывал их своими крепкими пальцами, бросая шелуху на шерстяной ковер с густым ворсом.

Его трехкомнатный люкс находился несколькими этажами выше моего: спальня, гостиная и зал с полным баром, буфетом и панорамным видом на город. Там, где не было дорогих ковров, проглядывал дорогой деревянный паркет; там, где не было окон от пола до потолка, висели дорогие абстрактные картины, неотличимые одна от другой.

В углу рояль, который Счастливчик использовал лишь как полку для хранения двух маленьких пистолетов, нескольких пачек юаней, колоды карт с червовым королем сверху и мятой фетровой шляпы.

В номере пахло табачным дымом и свежими цветами, которые каждое утро приносили горничные.

Я сидел напротив Чжуиня на таком же кожаном диване, потягивая виски с содовой и закусывая куриными крылышками из сои, доставленными с кухни.

Помимо нас, в комнате находился лишь Топор, настоявший на том, чтобы сопровождать меня. Топор сидел у бара, так, чтобы нас не слышать, и, закрыв глаза, смотрел что-то на сетчатке. Вероятно, снова какой-нибудь старый японский фильм.

Я отпил глоток виски.

– Возможно, там будет ждать западня.

– Об этом не может быть и речи, друг мой. Все наши проблемы остались позади.

Я проворчал что-то себе под нос. Билли убили сорок восемь часов назад.

– Хотя бы захвати с собой Сухи, Джексон и еще шестерых. Демонстрация слабости может навлечь новые проблемы.

Отправив в рот фисташку, Чжуинь мельком взглянул на панораму города, на Топора, на одну из дерьмовых картин.

– Сухи и Джексон – да, я их захвачу. Но не путай стремление к миру с глупостью, мистер Пирс.

– Я вовсе не считаю тебя глупым. – Достав из кармана коробочку, я протянул ее Чжуиню. – И я считаю, что ты поступаешь правильно, стремясь поддержать мир.

Подавшись вперед, Счастливчик взял маленькую серебряную коробочку и положил ее на колени.

– А что там внутри? – с улыбкой спросил он.

Я жестом предложил ему открыть коробочку. Чжуинь снял крышку; улыбка у него на лице задрожала, затем снова вернулась на место. Он достал из коробочки блестящую платиновую зажигалку. На одной стороне были высечены три ржаво-бурых железных линии.

– Предложение мира, – сказал я.

Покрутив зажигалку в руке, Чжуинь щелкнул крышкой. Появился маленький язычок зеленоватого пламени. Захлопнув крышку, Чжуинь убрал зажигалку в коробочку.

– На самом деле это замечательный подарок, – улыбнулся он.

– Глиммер-покрытие выполняет функцию запасного источника питания. Они применимы в любых устройствах.

Стакан с ромом стоял на столике в ногах у Счастливчика; он наклонился за ним и отпил глоток, возвращаясь в прежнее положение.

– Что это такое, Пирс, чем ты занимаешься?

Допив виски, я поставил стакан и встал.

– Веду себя умно, как ты и предлагал. Мы наладили здесь хорошее дело, Чжуинь, и лишь дурак вздумает разрушать все из-за какой-то мертвой вьетнамки-наркоманки.

В ответ на мои слова Чжуинь кивнул, однако глаза его были с этим не согласны. Они бегали по мне, вверх-вниз, словно он сам не мог точно сказать, куда именно смотрит. Я тронул Топора за плечо, и он вышел следом за мной.

Шаг номер три.

35

Я достал из тяжелой холщовой сумки реактивный гранатомет и две гранаты. Боевая часть гранат имела сердечник из гексогена, окруженный слоем Си-6. Я подключил систему целеуказания гранатомета к своему си-глифу, и на сетчатке на мгновение появилась зеленая координатная сетка, быстро погасшая. Вытерев пот со лба, я вставил гранату в гранатомет, услышав характерный щелчок, и медленно опустился на колено, держа оружие на плече. Я находился на крыше агентства проката, предлагающего туристам сверкающие глиммер-мопеды. Напротив и тремя этажами ниже располагался бильярдный зал «888».

То, чем я сейчас занимался, в Макао было бы невозможно. Уважающие себя гангстеры окружали свои притоны периметром датчиков, способных улавливать наличие взрывчатки на расстоянии до ста метров, вплоть до нескольких граммов, содержащихся в обычном патроне. Или же ключевые элементы объекта защищались компактным электромагнитным полем. Нередко использовалась комбинация обоих способов.

Однако ребята Железной Тройки довольствовались тем, что усадили перед входом одного боевика, который дремал в тени просторной арки, закинув ноги на стоящий перед ним стул. Жужжащий рядом вентилятор играл лежащей на столе салфеткой, придавленной стальной ложкой.

– Долбаные дилетанты!.. – пробормотал я, выпуская гранату.

Я нырнул за проходящий по краю крыши парапет в то самое мгновение, когда граната проделала аккуратное отверстие в окне из тонированного стекла, прямо над буквой «д» в слове «Бильярдный зал». Я зажмурился; обжигающий белый свет проник сквозь сомкнутые веки, выхватив красные нитки кровеносных сосудов. Затем налетела ударная волна.

Зажав уши руками, я заревел, вторя ревущему вокруг миру. Ударная волна с силой ткнула меня в спину. Затем ветер утих, и над городом раскатились отголоски взрыва. Застонав, я тряхнул головой, избавляясь от тонкого слоя мельчайшей белой пыли. Я кашлянул, очищая от этой же пыли горло и легкие, после чего заглянул через парапет из полимербетона. Бильярдный зал исчез; вместо него высилась груда обломков, объятых пламенем. Я ограничился относительно небольшим количеством взрывчатки, однако его хватило, чтобы снести заодно коктейль-бар с одной стороны от зала и стриптиз-клуб с другой. Стоявшая перед входом машина теперь лежала на боку, сложившись пополам, стекол не было. Сирены пока что еще не звучали.

Я убрал гранатомет и запасную гранату в сумку, застегнул молнию и закинул сумку на плечо, после чего направился к пожарной лестнице на внешней стене здания.

Шаг номер четыре.

36

Сумерки. Машина везла меня обратно в казино, когда у меня завибрировало в кармане. Это был Топор. Я предварительно купил две пары деловых карточек, отдав ему по одной из каждой. Топор был бледен как полотно, зрачки расширены, на лице кровавые подтеки.

– Привет, Топор! У тебя что, опять запор?

– Я так и знал, что ты собираешься что-то сделать, – пропустив мои слова мимо ушей, сказал он.

– Вот как?

– Да, – кивнул он. – Железной Тройки больше нет.

– Что стряслось?

– Ну... – Похоже, Топор не совсем понял, что я имел в виду. – Ну, ты его убил, Три Шрама.

Я никак не отреагировал на это обвинение.

– Просто расскажи, что произошло.

Топор огляделся по сторонам. Он находился в каком-то тускло освещенном коридоре, вероятно, в недрах казино. Топор провел тыльной стороной ладони по лицу, перепачканному кровью.

– Мы встретились в кафе «Рэй цзуань». Железная Тройка и Счастливчик в отдельном кабинете в глубине, остальные в зале, как и в предыдущий раз, все пялятся друг на друга. Счастливчик дает Железной Тройке зажигалку. Тот ничего не говорит, просто проверяет ее и кивает. Счастливчик облегченно улыбнулся, и все расслабились. И тут это произошло. Я как раз... – Топор покачал головой, словно до сих пор не свыкнувшись со случившимся. – Я как раз смотрел прямо на Железную Тройку, когда он прикуривал. Этот белый огонь, этот идеальный кружок просто сожрал Железной Тройке руку до самого локтя и расплавил на хрен его лицо, дружище. – У Топора округлились глаза, дыхание участилось.

– И что произошло дальше?

– Затем у Железной Тройки вспыхнула одежда, и началась стрельба.

– Кто выстрелил первым?

– Счастливчик. Он выхватил по пистолету из обоих карманов и начал палить во все стороны, по «пушке» в каждой руке. Я хочу сказать, я только что прокрутил повтор на сетчатке, тогда все произошло так быстро. Но в любом случае – от жара у Счастливчика задымился пиджак, дружище, лицо стало красным, словно обгорело на солнце, и он даже не моргал, просто бах, бах, бах, сам понимаешь.

Я молча кивнул.

– Я хочу сказать, глядя на все, я решил, что это дело рук Счастливчика.

– Он был ни при чем.

– Ну, теперь я это знаю.

– Откуда?

– Потому что Счастливчик назначил цену за твою голову, блин. Прямо сейчас десять человек разыскивают тебя по всему городу.

Я помолчал.

– О. Значит, он решил разыграть это так.

Топор покачал головой.

– Твою мать, а как еще он мог поступить?

– Это ведь еще не все, Топор, так?

Топор шумно вздохнул.

– Джексон Уличная Армия убита, дружище.

– Проклятие!.. – пробормотал я, удивляясь тому, что это получилось искренне.

Топор продолжал качать головой.

– Да. Просто не повезло. Она начала палить из автомата, завалила одной длинной очередью троих. Но только одному все-таки удалось выхватить пистолет, и он просто стрелял в пол, уже мертвый, думаю, рефлекс или что там еще. Джексон получила рикошет в висок.

– Значит, вот почему ты злишься на меня.

Топор пристально посмотрел на меня с крохотного экрана.

– Ты втянул меня в перестрелку, дружище, без какого-либо предупреждения. Я не знаю, какую игру ты ведешь, блин.

Я приказал машине остановиться. «Золотой дракон» находился в двух кварталах прямо впереди. Мимо в противоположном направлении проносились машины военной полиции с включенными мигалками.

– Отлично, – сказал я. – Вот чем я сейчас занимаюсь, дружище. Во-первых, я разобрался с остальными боевиками Железной Тройки. От «888» осталась лишь груда обломков. Так что остальные три банды решат, что Счастливчик начал действовать, как бы он ни старался свалить все на отбившегося от рук члена своей группировки. Тонкое равновесие нарушено. Остров Лысенко и Выбитый Зуб Кой будут готовиться предпринять шаги против Счастливчика, немного подрезать ему крылья, позаботиться о том, чтобы он не претендовал на слишком большую долю того, что осталось от рынка. Тактика ведения переговоров основывалась на подсчете трупов убитых боевиков. Но, видишь ли, есть один фактор, который все усложняет: в настоящий момент солдаты военной полиции находятся в квартале «красных фонарей». Заняты поисками подпольной наркотической лаборатории, где была изготовлена та «ледяная семерка», которая была у Билли, когда ее застрелили. Выбитый Зуб Кой – это тот самый человек, кто не остановится до тех пор, пока не найдет эту лабораторию и не сровняет ее с землей.

– Блин, чувак, это же самая настоящая война!

Вытряхнув сигарету из мягкой пачки «Двойного счастья», я закурил.

– Точно, – сказал я, выпуская дым.

Улицы казались пустынными. Лишь какой-то европеец колотил в стеклянную дверь кафе с висящей табличкой «Закрыто», а в нескольких кварталах позади столб черного дыма поднимался над тем местом, где когда-то стояли «три восьмерки».

– Но это еще не все, – продолжал я. – Я подбросил Кой один намек. Так что все выглядит так, будто Счастливчик что-то задумал и стремится настроить друг против друга квартал «красных фонарей» и полицию. А отношения между ними испортятся, и очень сильно. Так что я полагаю, что в настоящий момент Счастливчику Чжуиню нужны на баррикадах все его люди, все до одного. На мой взгляд, в нашей банде достаточно обозленных, тех, кто считает, что мы не ответили должным образом на убийство Билли, и одобряет разгром Железной Тройки.

Снова оглядевшись по сторонам, Топор прислонился к стене. Вид у него был измученный, мокрая от пота борода спуталась.

– Даже не знаю, дружище, после стрельбы Счастливчик ни разу не улыбнулся. Кое-кто из наших по-настоящему любил Джексон. А вот ты особо никому не нравился – чужак и все такое, пролез наверх, расталкивая всех. Вдруг ни с того ни с сего закорешился с Чжуанем, ведешь себя так, будто ты выше всех правил, которым обязаны подчиняться остальные. Так что тебя, вероятно, все равно прикончат, даже если Счастливчик передумает.

– Пусть попробуют.

– Что?

– Пусть попробуют меня прикончить.

– Ну да, Пирс. Конечно.

– Ты так и не спросил.

– Что?

– Зачем я все это сделал.

– Это в твоей натуре, дружище. Как и в моей. В конечном счете, настоящему воину нужна война.

Два туриста поставили свои мопеды прямо перед машиной. Мужчина и женщина, лет сорока с небольшим, китайцы. Неуверенно пройдя по тротуару, они шагнули под мигающую красную вывеску и скрылись в баре.

– За тобой также будут охотиться, Топор. Всем известно, что ты тусовался со мной. Отрицай все: отрицай, если у тебя спросят, дышал ли ты в моем присутствии. На меня наденут стальные браслеты, а тебе скажут прикончить меня. Ты достанешь свой долбаный большой топор и прикончишь меня.

Топор устал, однако в его взгляде, обращенном на меня, усталости не было.

– Я не предаю, я не поворачиваюсь спиной, я не убегаю. Ни за что на свете, дружище. Ни ради денег, ни ради женщин, ни чтобы спасти свою жизнь.

– Я уж прям покраснел от стыда, – сказал я.

– Заткни свою пасть, Пирс, и уноси ноги из Додж-Сити^[30].

Разорвав соединение, я выбрался из машины в удушливый вечер, обычный для Северного Вьетнама, когда на человека обрушивается вся тяжесть жары и влажности в воздухе, и он может думать только о том, чтобы прикоснуться ко лбу бутылкой холодного пива в помещении, оснащенном кондиционером. Я был в джинсах и кожаной куртке, на ногах высокие ботинки на шнуровке, на голове бейсболка. Пистолет лежал в кобуре под мышкой. Закинув холщовую сумку на плечо, я приказал машине ехать к полицейскому участку и ждать меня там. Машина уехала. По затылку струился пот.

Раздавив в кулаке деловую карточку, я выбросил ее в сточную канаву. Затем я взял один из мопедов, оставленных китайскими туристами. Вскрыв ножом панель управления на руле, я извлек маленькую черную коробочку с навигатором и маршрутной информацией. Выбросив коробочку, я закоротил пару проводов, и двигатель мопеда зажужжал, ожила водородная батарея.

Все это я проделал не раздумывая. Подчиняясь голому инстинкту. Мышечная память, глубже всего того, что высшие функции головного мозга могут забыть, перепутать или исказить. Спрятанная глубоко под землей, погребенная в руках, в ощущении лезвия, которое я направлял указательным пальцем, в удовлетворении от прикосновения к компонентам панели управления, очутившимся у меня в руках.

Я тронулся в тот момент, когда солнце нырнуло за горизонт, когда зажглись фонари на фасадах зданий вдоль главной улицы, а казино на вершине холма озарилось своей яркой ложью. Свернув с дороги, ведущей к казино, я оказался в лабиринте темных переулков. В луче фары мопеда заметались насекомые.

Добравшись до вьетнамских кварталов, я сбросил скорость. Старуха с согнутой спиной несла на плечах толстый бамбуковый шест с уравновешивающими друг друга корзинами на концах, нагруженными овощами. На голове коническая шляпа, взгляд опущен на землю: старуха была полностью сосредоточена на том, чтобы сделать очередной шаг, не обращая внимания на меня и потоки проносящихся мимо мопедов. Воздух был насыщен ароматом искусственного мяса, которое жарилось на сковородах на придорожных жаровнях, и голосами местных вьетнамцев, смеющихся, спорящих, разговаривающих о еде. Замедлившись до скорости пешеходов, я лавировал между другими мопедами, между торговцами вареными потрохами, воздушными шариками, наполненными гелием, и мастерами по ремонту обуви, мимо велосипеда с корзиной, груженной фруктами, и установленными на руле динамиками, из которых снова и снова повторялось по-вьетнамски: «свежее манго, свежее помело!» Вечерело, однако молодые родители выпускали своих детей на улицу, где те играли, гуляли, знакомились с взрослой жизнью.

Небольшой срез страны – такой, какой она когда-то была: горячей, живой, вибрирующей культурой, которая когда-то пульсировала на всех пыльных сельских дорогах и залитых водой рисовых полях, в сверкающих стеклосталью и полимербетоном небоскребах делового квартала, а теперь была низведена до уровня какой-то диковинки.

Меньшинство, на которое приезжали поглазеть туристы как на своеобразное приложение к главному аттракциону баров, массажных салонов и коктейлей на берегу бассейнов, меньшинство в своей собственной стране.

Проехав через вьетнамский квартал, я увеличил скорость, двигаясь по глухим переулкам. Связь с открытым каналом оставалась отключена, геолокатор выброшен, фара не горела: призрак, виртуальный и физический. Я искал темные тени, чтобы укрыться в них.

37

Застонав, я свалился на покрытую жестким пластиком койку. Я находился в апартаментах с видом на долину, такие сдаются в аренду на длительный срок. Система безопасности отсутствовала – по крайней мере, я ничего не смог обнаружить; поэтому я выбил локтем окно на первом этаже. В выбранном мною здании было с десяток двухуровневых апартаментов, на вид все пустые. В конце улицы в паре окон в разных корпусах горел свет, но больше я не увидел ничего на всем протяжении бульвара. Я прошел по нему туда и обратно, и единственными звуками, которые я услышал, были шум окрестных джунглей и шелест Млечного Пути, движущегося по небосводу. Ни света, ни машин, только отделанная пластиком мебель, различимая в окна. По большей части апартаменты выглядели недоделанными – ванные комнаты без сантехники, свисающие с голых стен провода. Завершенные, они превратятся в элитное жилье.

Расстегнув молнию тяжелой холщовой сумки, лежащей на койке рядом, я достал «Тип-107» и бутылку виски. Автомат я положил на колени, накрыв ладонью твердый голубоватый металл, в другую руку взял бутылку и отпил большой глоток. Я провел пальцами по гравировке на холодной стали. «Действия новые, последствия старые». Я вздохнул. Карма настигнет меня, так или иначе. Поступки, пусть и давно забытые, требовали расплаты. Это неизбежно. Мне оставалось только постараться в первую очередь разобраться с тем, что совершил я сам. Моей семье в настоящий момент ничто не угрожает, но мне предстояло сделать все возможное, чтобы расправиться с Лонгом. Потому что, если я это сделаю, моим родным можно будет уже никогда ни о чем не беспокоиться.

Закурив «Двойное счастье», я стал ждать, когда начнется представление. Пластик койки заскрипел, когда я пересел, переключая свое внимание на большое окно, выходящее на долину Сыаньтанг. На первый взгляд там все казалось нормальным, даже умиротворенным. Покрывало оранжевых огней, накрывшее город, красные и зеленые неоновые вывески вдоль главной улицы, яркие огни казино на холме, справа от меня, на одном уровне со зданием, в котором я находился, в нескольких километрах от него.

На поверхности все выглядело хорошо. Внутри все бурлило. Сегодняшние перестрелки были лишь покашливанием, прочистившим горло.

Ближе к полуночи, где-то на первой трети бутылки виски, яркая вспышка. От прогремевшего в противоположной стороне долины взрыва содрогнулись стекла в окнах, небо раскрасилось тремя оттенками багрянца. Я вскочил, сбросив автомат на пол. Через какое-то мгновение я улыбнулся. Черными клубами повалил дым, последовала вторичная детонация, порой такая ослепительная, что больно было смотреть на нее, прямо там, где находилось управление центральной полиции. Управление, оставшееся практически без охраны, поскольку Выбитый Зуб Кой забрала всех людей, для того чтобы совершить облаву на квартал «красных фонарей» с целью найти подпольную лабораторию, организованную Островом Лысенко для изготовления «ледяной семерки». Управление, битком набитое стрелковым оружием армейского качества, взрывчаткой, снаряжением для разгона демонстрантов и бронеавтомобилями. Весьма уязвимая цель перед скоординированной атакой высокомотивированного противника.

Я так думаю, действовала маленькая группа вьетминьцев, человек двадцать, не больше. Из того, что я увидел в течение последних двух с половиной недель, получалось, что большинству местных вьетнамцев стерли память, превратив их в послушных сомнамбул. Погрузив в полусонное состояние, в котором война была лишь чем-то таким, что изредка шевелилось на задворках сознания, а потерянная родина опустилась до того ощущения, которое возникает, когда никак не можешь вспомнить, куда положил связку ключей. Кьен, очнувшийся, бодрый, казался мне тем самым человеком, который сможет все это изменить. Или хотя бы попытается это сделать, быть может, даже ценой собственной жизни. Я сообщил ему, когда в управлении военной полиции практически не останется белых касок; он лишь молча кивнул и продолжил мыть посуду.

И вот теперь три дюйма горизонта пылали. Языки пламени озаряли подбрюшье сгущающихся грозовых туч, заглушая все остальные огни.

Шаг номер пять.

38

Проснулся я с раскалывающейся от боли головой и лицами двух девочек, накладывающимися друг на друга на сетчатке. Застонав, я перекатился на бок и сдавленно вскрикнул, свалившись на пол.

Прошло несколько секунд, прежде чем я сообразил, что мне в спину что-то впилось. Усевшись на задницу, я поморщился и поднял с пола пустую на две трети бутылку виски, на которую упал. Меня слегка удивило то, что в бутылке еще что-то осталось. Было время, когда я запросто мог прикончить бутылку целиком и не останавливаться на этом. Однако в последнее время у меня возникали сомнения всякий раз, когда я подносил выпивку ко рту. Слабый, отдаленный зуд, все больше усиливающийся по мере того, как я расправлялся с очередным стаканом.

Изображения девочек на сетчатке – Вейчи и Кайли – они были яркими и пульсирующими жизнью на фоне выцветшей действительности позади них. Предрассветные сумерки высосали из окружающего мира все краски. В городе россыпь редких огней и – мне потребовалась минута-другая, чтобы отыскать взглядом – дым, клубящийся над развалинами управления военной полиции. Дым лениво клубился и над моей сигаретой, а я снова сосредоточил взгляд на своих девочках, которые улыбались мне, стоя на темном деревянном паркете нашей маленькой квартиры на Руа-да-Гамбонья. Лучи солнца заливали комнату своим теплом, а на лицах сестер были одинаковые, но в то же время разные белозубые улыбки; у одной хитрая, у другой любопытная, и глаза ее были широко раскрыты.

Выдохнув облачко дыма, я выключил фотографии. Вернулся в окружающий серый мир. Нацелив свои бледные ноги в полусвет. Туда, где все не такое, каким кажется, где невозможно даже различить очертания всей лжи.

Во рту у меня был такой привкус, будто какой-то зверек там сперва нагадил, а затем и сдох сам. Я сплюнул, однако это мне ни капельки не помогло. Поэтому я откинулся назад и вслушался в звуки собственной крови, стучащей в висках в полной тишине комнаты, размышляя о том, чтобы неспешно выпить стакан холодной воды, и о том, работает ли в этих апартаментах хотя бы один кран.

Тишина, полная, молчали даже птицы. Моя рука, доставлявшая сигарету в рот, застыла на полпути в воздухе. Ни одной птички, хотя здание было окружено джунглями.

Услышав шаги, я положил руку на голубоватую сталь автомата. Выкрутив шею, я обернулся назад, за койку, на входную дверь. Серебристая ручка повернулась.

Поднявшись на колено, я приставил «107-й» к плечу и полоснул по двери длинной очередью. В магазине по-прежнему были бронебойные патроны, пули без труда прошли сквозь фальшдерево. Кто-то вскрикнул. Одна секунда тишины, в течение которой я сквозь туман похмелья пытался сообразить, где выход, после чего снова началась стрельба.

Стрекот автомата, буханье крупнокалиберного пистолета и ружья. Вылетели разбитые вдребезги окна, серый полумрак снаружи озарился оранжевыми вспышками выстрелов, брызнули во все стороны щепки и осколки мрамора, что-то впилось мне в плечо, а я катился и катился, прижимаясь к полу. Нахлынул адреналин, туман рассеялся, импланты очистили мою кровеносную систему от выпивки, накачав ее дополнительным кислородом.

Я оценил ситуацию.

Здание стояло на холме, фасад высоко над землей, сплошное стекло, с видом на город. Противоположная сторона встречалась со склоном, находясь на одном уровне с землей. В апартаментах, где я находился, одна дверь и несколько окон, на кухне и в жилой зоне. Я был в джинсах и кожаной куртке: последнее обстоятельство весьма кстати, поскольку в кожу была вплетена паутиносталь. Пуля, попавшая в руку, оставит большой синяк, вызовет онемение в кончиках пальцев, но и только. У меня в руках был «Тип-107» с магазином на тридцать патронов, пистолет оставался в кобуре под мышкой. Я был босиком, и времени искать ботинки у меня не было. Я перекатился к дальней стене, укрывшись за койкой. К настоящему времени все органы чувств обострились до предела, однако краски не изменились. Вокруг все по-прежнему оставалось серым и тусклым. Наверное, все дело было в сплошных тучах над головой. Что ж, мне это только на руку.

– Подробности о нападающих, вслух, – прошептал я.

– Их не меньше семи, мистер Пирс, – ответил нейроимплант. – Все находятся в задней части здания. Трое вооружены автоматическим оружием. Расстояние до них от десяти до тридцати метров.

– Сколько выходов из здания?

За дверью снова шаги, двойной щелчок перезаряжаемого ружья.

– Поэтажного плана у меня нет. Изучая запись с сетчатки, я вижу, что вы, входя в здание, бросили взгляд на дверь из пластистали в конце коридора справа. Расстояние до двери двадцать метров, из чего следует, что это выход из здания. Скорее всего, она ведет к пожарной лестнице.

Я снова поднялся на колено. За разбитым окном кухни над раковиной без крана показалась смутная тень. Я выстрелил, тень дернулась назад. Полоснув заднюю стену очередью, я встал и побежал. Побежал вправо, перепрыгнул через койку и уже почти достиг коридора, когда началась ответная пальба. На этот раз вылетели все стекла, в ушах у меня стоял звон, стены взрывались кусками полимербетона размером с кулак, дверь находилась в конце коридора, и я с боевым кличем устремился к ней, воздух наполнился пылью и раскаленным металлом, что-то ударило меня в бок, я пошатнулся, задел плечом стену, споткнулся, но удержался на ногах и с новым ревом толкнул дверь другим плечом.

Вылетел выбитый замок, дверь распахнулась настежь, и я вывалился на погруженную в темноту лестничную клетку.

Механический голос монотонно прошептал мне на ухо:

– Уточнение: нападающих не меньше тринадцати, мистер Пирс, они расположились спереди и сзади здания. Семеро вооружены полуавтоматическим оружием, на удалении от десяти до тридцати метров. Также в ста метрах есть пулемет, на дороге, по-видимому, установленный на машине.

Я выдохнул, при этом поморщившись от боли. Ударивший меня, кто бы это ни был, или сломал мне ребро, или проткнул кожу. Времени проверять не было. По лестнице вниз, по лестнице вверх, такая же дверь, как и та, через которую я вырвался наружу. Выпрямившись, я ударил по двери ногой. Она выгнулась посередине, замок вылетел, но удар также напомнил мне о том, что я без обуви. Хромая, я прошел в следующую квартиру и обернулся к звуку голосов, оставшихся позади, там, откуда я только что пришел.

Я выпустил длинную очередь, все оставшиеся патроны, назад, в сторону первой квартиры. Снова кто-то вскрикнул, «107-й» сухо щелкнул курком и затих. Забросив ремень автомата на плечо, я выхватил пистолет, кое-как закрыл за собой согнутую дверь и побежал, побежал, побежал, прочь от новой разразившейся бури.

Свежая квартира запела брызгами битого стекла и ударами тысячи пуль, и что-то снова ударило меня; стиснув зубы, я нырнул в открытую дверь и оказался в пустой спальне. Повсюду вокруг летали здоровенные куски каменных стен, один из них приземлился мне на левую руку.

– Уточнение: нападающих не меньше двадцати двух, по крайней мере пятнадцать вооружены полуавтоматическим оружием, спереди и сзади здания, а также в квартире, которую вы только что покинули. Пулемет пятидесятого калибра практически наверняка установлен на машине, и у меня есть все основания считать, что на холме позади, в трехстах метрах отсюда, занял позицию снайпер.

Я похлопал по карманам окровавленной левой рукой.

– У кого-нибудь из них есть сигареты? Свои я где-то обронил.

– Остроумные ответы в меня не запрограммированы, мистер Пирс, однако в обновленной версии они доступны. Если вы желаете...

– Всё, всё, хватит! Господи! Шутки в сторону! – Я покачал головой. – Сделай что-нибудь полезное и доложи мне о моих ранах и травмах.

– Вы получили пулевое ранение в левую ягодицу, и у вас отсутствует часть левого уха. В настоящий момент обе этих раны не представляют угрозы для жизни.

Крякнув, я перекатился на бок, направив пистолет на дверь. Теперь, когда имплант сообщил об этом, я действительно почувствовал, что задница у меня болит. Впрочем, болело и все остальное: тупая боль в спине и плечах в тех местах, где куртка приняла пули, острая резь в ступнях, наступавших на битый мрамор и осколки стекла; сначала мой организм принял все это, затем медленно отгородился от боли занавесом, подключив эндорфины.

В комнате темнота, тишина после рева перестрелки. Что-то мелькнуло за окном, и я смутно сообразил, что это молния.

Звякнуло стекло, следом звуки шагов, в дверном проеме тень, и я, подняв пистолет, выстрелил.

Вспышка озарила изумление на лице женщины, получившей пулю прямо под ремешок каски. Сотрудница военной полиции. Она отлетела назад, а мимо нее проскользнул ее товарищ. Я выстрелил, целясь ниже в открытое бедро. Полицейский вскрикнул, я поднялся на ноги, ружье вывалилось у него из рук, а я, сделав два больших шага, подхватил полицейского до того, как он упал на землю, привлекая к себе, грудью к груди, используя его в качестве щита. Я выстрелил несколько раз в тех, кто толпился у пожарного выхода у него за спиной. В замкнутом пространстве коридора пистолет грохотал оглушительно, БАХ, БАХ, БАХ, БАХ, четыре коротких импульса стробоскопирующего света выхватили тела четырех полицейских, ворвавшихся в квартиру. Они упали или отскочили в сторону, последний отступил назад, в пожарный выход. От висящего в воздухе дыма першило в горле; развернувшись, я закинул руки полицейского себе на плечи и взвалил его на спину, словно накидку из человеческой плоти.

Я потащил полицейского к следующему пожарному выходу, а позади в квартире снова вспыхнула стрельба. Если остальные полицейские и знали, что у меня их товарищ, это, похоже, не слишком их трогало. Я ускорил шаг, пошатываясь под тяжелой ношей, резкий звук, и что-то ужалило меня в лицо. Я почувствовал, как полицейский у меня на спине судорожно дернулся несколько раз, тихо вскрикивая, после чего перестал вскрикивать. Последние несколько метров я тащил уже полностью обмякшее тело.

– Уточнение: нападающих тридцать один человек.

– Если я обновлю программу, ты научишься считать, твою мать?

Я выбил еще одну дверь, завопил, уверенный в том, что на этот раз точно сломал ногу, и провалился в следующую лестничную клетку. Тело полицейского упало рядом со мной с влажным шлепком. Стараясь не смотреть на него, я отвернулся, и меня шумно вырвало на лестницу. Какой бы усовершенствованной ни была моя печень, даже она не смогла меньше чем за две минуты пропустить через себя почти целую бутылку виски.

Я поднял взгляд. Голова у меня кружилась. Мне ужасно не хотелось лезть по лестнице вверх, однако я оставлял по маленькой частице себя во всех квартирах, через которые проходил, и я не видел особого смысла продолжать делать так и дальше.

С огромным трудом поднявшись на ноги, я ухватился за стену, стараясь удержать равновесие, и проверил магазин – в нем осталось четыре патрона. Хромая, я побрел вверх по ступеням, обильно спрыскивая их кровью, как мне хотелось надеяться, чужой. К тому времени, как я добрался до трапа, ведущего к люку наверху, я уже задыхался. Где-то внизу крики, я убрал пистолет в кобуру и полез наверх, толкнув тонкую металлическую крышку люка.

Мне по лицу забарабанила вода. Поморщившись, я помедлил мгновение, глядя вверх, в темноту, после чего бросился навстречу новой буре. Перекатившись в сторону, я лег на спину на черепичной крыше, практически моментально промокнув насквозь под сплошным потоком воды. Громыхал гром, добавляя свои нотки к оркестру стрельбы, продолжающейся в квартирах внизу.

Грудь у меня тяжело вздымалась. Снова достав пистолет, я огляделся вокруг. Ничего, кроме мокрой черепицы, гудящей под барабанной дробью дождя, и края покатой крыши, смутно различимого в предрассветной темноте грозы. Наноустройства, подключенные к зрительным нервам, откликнулись быстро, даже при таком недостаточном освещении нарисовав довольно удовлетворительную картинку. Размытую, темную, но все-таки позволившую различить, где заканчивалась крыша.

Кто-то выпустил поток пуль вверх по лестнице, разбивая вдребезги черепицу вокруг люка. Я выругался, голова по-прежнему лежит на крыше, и на мгновение закрыл глаза. У меня мелькнула мысль, зачем я так упорно сопротивляюсь. Если я умру, это здорово всё упростит. Цзиань и девочкам станет легче, по крайней мере в долгосрочном плане. Если я умру, Лонг, Выбитый Зуб Кой и все остальные получат то, что хотят, положат конец этому маленькому эпизоду в чьем-то большом спектакле.

Я открыл глаза. Мистер Лонг. Совершенно верно: месть. Вот что еще оставалось сделать. Вещь в себе. У меня в груди гулко заколотилось сердце. Твою мать, точно!

Я с трудом поднялся на ноги, сделал шаг, рухнул, вскрикнув, и съехал немного вниз по скату крыши.

– Не хочешь включить подавитель боли? По-моему, у меня сломана нога.

– Нога у вас действительно сломана, и выработка эндорфинов установлена на максимум. Вы получили вторую пулю в верхнюю часть бедра, а вокруг этого здания по меньшей мере сорок сотрудников военной полиции.

Стиснув зубы, я снова поднялся ноги.

– Если ты хочешь сказать что-то полезное, выкладывай поскорее.

– Я предлагаю вам бежать, мистер Пирс. Немедленно.

Я побежал, споткнулся о крышу жилого комплекса. Все они были соединены между собой, двенадцать в линию, и мне оставалось еще три до отвесного прыжка с высоты третьего этажа. Преодолев примерно половину расстояния, я снова поскользнулся, ноги мокрые и липкие от крови, и, вскрикнув, упал на конек крыши. Пистолет вывалился у меня из руки и с завораживающей медлительностью сполз до края крыши, после чего скрылся из вида. Учащенно дыша, я проводил его взглядом.

Проблема увеличения прочности – усиленные кости, титановые суставы и прочая ерунда – в том, что увеличивается вес. Мой приближался к ста пятидесяти килограммам. Все мои усовершенствования были устаревшими еще тогда, когда я их получал. И сделано это было умышленно: понимаете, старые модели суставов «Бао-стали» нельзя улучшить в части силы, только в части веса, когда появлялись новые сплавы и наноматериалы. Медлительный и тяжелый, я вынужден был думать, как обратить весь этот дополнительный вес себе на пользу. Сокрушительный таран в рукопашной схватке, земное притяжение, помогающее работе коленей и локтей. То, что я терял в скорости, я с лихвой возмещал грубой физической силой.

Однако все это менялось, когда дело доходило до падения. Вес вдвое больше нормального становился серьезной помехой. Такие, как я, страшно боятся высоты, поскольку ничто не сломает навороченный экзоскелет так, как падение с десятиметровой высоты. Для таких, как я, сила тяжести – та еще стерва.

Я бежал к краю крыши. Черепица плясала у меня под ногами, пули прочерчивали рядом различные траектории. По-моему, стрельбы было слишком много, гораздо больше, чем это по силам сорока солдатам. Скорее, где-то под сотню, слева и справа от меня, палят отовсюду, во все стороны. Однако все эти мысли были отдаленными, смутными. Моя боевая подготовка обдумывала их в фоновом режиме, пока я в четыре прыжка добежал до края крыши и сиганул вниз.

В темноту.

По пути вниз я налетел на ветку, полностью отломав ее. Я перевернулся вперед, высокая мокрая трава взметнулась мне навстречу. Секунда или две в сознании, приглушенные звуки выстрелов и радушные объятия твердой мокрой земли.

39

Я смотрел в пол. Старик-китаец смотрел на меня вверх из квадрата внизу, шагах в трех от меня.

– Этот сумасшедший мерзавец очнулся. Добрый день, дружище!

Во рту у меня пересохло, губы растрескались. Я попытался спросить: «Где?», но смог издать лишь невнятный хрип.

Внизу появилась сморщенная рука с бумажным стаканчиком и соломинкой, поместившая его так, чтобы я смог ухватить соломинку губами. Поймав соломинку, я жадно втянул в себя воду. Постепенно до меня дошло, что я подвешен над полом на койке или чем-то в таком же духе. Старик-китаец в окне внизу показался мне смутно знакомым.

Я не мог прикоснуться к импланту, не мог взглянуть на свою руку и, судя по всему, пошевелить ею. Поэтому я сказал:

– Имплант, распознавание лиц.

Лицо китайца снова растянулось в усмешке. Запоздало я сообразил, что это лишь отражение в зеркале на полу.

– Извини, дружище, я его отключил. Отвечая на твой вопрос: я тот Вычеркиватель, к которому ты обращался пару недель назад, чтобы получить программу работы с экзопамятью.

Я облизнул растрескавшиеся губы. Мысли мои по-прежнему оставались затянуты туманом, и где-то что-то чесалось. Наверное, нога.

– Но...

– Но вдруг у меня австралийский акцент, и это первое. Дружище, когда я разговариваю с быдлом, я веду себя как свиная отбивная. Загадочный Восток: шелковые халаты, благовония и звон этих долбаных тарелок, весь этот восточный бред, который люди принимают за культуру. Понимаешь, я действительно Вычеркиватель. У китайцев лучшие специалисты в этой области, и в глубине души люди не думают, что дело только в том, что Китай – первая цивилизация, создавшая настоящую науку. О нет, в глубине души люди думают, что все это колдовство.

– Но...

– Но я австралиец, как мы уже установили, да. Не хочу оглушать тебя этим откровением: но на чужих предрассудках можно неплохо заработать.

– Но...

– Я отключил твою экзопамять, потому что я занимался тем, чем занимается Вычеркиватель, и покопался в этой железнодорожной катастрофе, которую вы называете корой головного мозга.

– Ублюдок!.. – помолчав, пробормотал я.

Лицо старика-китайца в зеркале сморщилось от радости.

– Дружок, ты не знаешь и половины всего!

Я попытался пошевелиться. Ногой, кулаком, мизинцем на ноге, твою мать. Ничего. Мое тело умерло, если не считать пощипывания в губах.

– Что ты со мной сделал?

– О, успокойся, успокойся! – ответил китаец. Лицо у него оживилось, в отличие от той безрадостной маски, которая была при нашей первой встрече. – Я просто хочу немного тебя подлатать. У тебя сломаны два ребра, нога, оба голеностопа и запястье. Это пустяки. Рожа у тебя здорово помята – такой вид, будто тебя метелили дубинкой со стальными шипами. И это произошло еще до того, как ты сиганул головой вниз с третьего этажа. – Старый ублюдок откровенно наслаждался происходящим. – Пара пуль в заднице, – продолжал он. – Лично я предпочитаю, чтобы меня по тому месту нежно похлопывали ладошкой, но ты у нас, полагаю, парень крутой.

– Ты настоящий?

– Дружище, – лицо китайца резко стало фальшиво-серьезным, – я самое настоящее из всего, что есть в этой навозной куче.

– Замечательно, – хрипло произнес я. – Потому что если бы ты был сном, я не смог бы насладиться хрустом твоих костей, когда я буду ломать их голыми руками.

Китаец презрительно рассмеялся.

– Не сердись, молодой человек, – сказал он, по-видимому, развеселенный моей угрозой. – Мы здесь все друзья. Твой аппетит к разрушениям не лезет ни в какие рамки, а привлекательности в тебе столько же, сколько в крысе, живущей в канализации. Нам по сердцу оба этих качества.

– Нам?

– Кьену и его ребятам. Это они притащили тебя сюда. А как еще ты сюда попал? Определенно, не за красивые глазки, не за обаяние или... – китаец поморщил нос, – за твой подход к уходу за собой.

– Что вам от меня нужно?

– Прямо сейчас? Я только хочу, чтобы ты слушал.

Его лицо исчезло. Я услышал, как он удаляется шаркающей походкой прочь, затем тишина. Зуд в ноге становился невыносимым. Послышался какой-то звук, похожий на удар металла по металлу; старик проворчал что-то себе под нос, после чего раздалось хлюпанье. Зуд в ноге прекратился, сменившись звоном колокольчиков.

– Ты это слышишь, дружище? – спросил старик.

– Колокольчики? Слышу.

– Очень хорошо. А как насчет вот этого?

На этот раз раздались звуки пианино, звенящие. Словно тапер лениво перебирал клавиши в баре, а посетители не обращали на него внимания. Также стало очевидно, что на самом деле я ничего не слышу. Скорее, ощущение было таким же, как когда со мной разговаривал мой си-глиф – будто голос звучал прямо у меня в голове.

– Да. Передай пианисту, пусть почаще практикует блюз.

Смешок.

– Ну а вот это?

Я вздрогнул от громкого рева электрогитары. Прямо у меня в мозгу, зубодробильное завывание по восходящей шкале. Мне показалось, будто все металлические компоненты моего тела вошли в резонанс, что мои губы превратились в акустические волны.

– УБЕРИ ГРОМКОСТЬ! – крепко зажмурившись, заорал я.

Звук резко оборвался. Услышав шаги приближающегося Вычеркивателя, я удивился: удивился тому, что все еще способен что-либо слышать. Я заморгал, прогоняя влагу из глаз.

В зеркале снова появилось ухмыляющееся лицо старика.

– Красота! – сказал он. – Ну а теперь снова спать, прекрасный принц: тебе необходимо отдохнуть.

Опустилась темнота.

40

Я сидел в захламленной гостиной напротив сумасшедшего австралийца-китайца и предводителя вьетнамских повстанцев. У меня ныли щиколотки, поэтому я осторожно поставил ноги на тонкий ковер. Обе они были заключены в затвердевшую прозрачную смолу, как и запястье. К стулу были прислонены костыли.

На Кьене было надето что-то вроде черной пижамы, но, по всей видимости, это была его спецодежда для того, чтобы бегать по городу и все взрывать. Под рубахой был бронежилет из паутиножелеза, закрывающий горло, а на коленях лежал «Калашников» с похожим на банан рожком увеличенной емкости. Кьен медленно курил, наслаждаясь сигаретой. Он ничего не говорил, внимательно наблюдая за мной исподлобья.

Вычеркиватель не удосужился надеть перед этой встречей штаны. Он был в белых трусах и черной футболке с надписью «AC/DC – Back in Black»^[31], выведенной вычурными готическими буквами. Я понятия не имел, на что ссылается этот элемент одежды. Раньше я не обращал на это внимания, но у Вычеркивателя была густая копна седых волос, торчащих во все стороны. Он ухмылялся так, словно все в этой комнате было очень смешным, морща свое лицо обилием складок.

Комната темная, без окон, освещалась парой торшеров под красными абажурами, а на верстаке у стены слева от меня – голубоватое пламя бунзеновской горелки. В воздухе стоял запах табачного дыма и стариковского тела, и вызывающий слюнки аромат жареной соевой курицы, которую Вычеркиватель поставил на столик рядом со мной. Рядом с курицей вазочка с острым соусом, пачка «Двойного счастья» и высокий стакан с водой.

– Я так понимаю, вы заглянули в поток моей памяти, – сказал я, указывая на еду.

Старик усмехнулся, Кьен ничего не сказал.

– Но вы слегка ошиблись, здесь не хватает кружки холодного пива.

Покачав головой, старик выразительно поджал губы.

– Ты восстанавливаешься, дружище, телом и рассудком. Так что лучше отказаться от этого дьявольского напитка.

– Просто принеси нам пива, твою мать!

Вычеркиватель сложил губы буквой «О», затем наклонился и открыл портативный холодильник из чистостали, стоящий на полу рядом с креслом. Холодильник был погребен под грудой настоящих бумажных книг и коробок из-под еды навынос, увенчанной большими серебристыми наушниками. Достав из холодильника высокую банку пива, старик протянул ее мне. Я долго возился с крышкой, ругаясь вслух, наконец открыл ее, и мне в лицо брызнула пена. Вычеркиватель нашел это очень смешным.

Выпив пену, я поставил банку на стол и заменил ее у себя на коленях миской с курицей. Когда я проглотил кусок, мой желудок заурчал, выражая нечто среднее между радостью и удивлением.

– Умираю от голода! – пробормотал я, снова набивая рот соей.

– Да, это не удивительно, – согласился Вычеркиватель. – Потребовалось три дня, чтобы завершить обновления. – Он указал своей банкой пива мне на ноги. – Наночастицы уже практически завершили сращивание костей. Сегодня к вечеру ты будешь готов снова бегать.

Я застыл с непрожеванным куском курицы во рту.

– Какие обновления?

Вычеркиватель возбужденно вылупился, собираясь меня просветить, однако Кьен остановил его.

– (Что ты затеял?) – тихо спросил у меня черноглазый вьетнамец.

– Что?

– (Что ты затеял? Какой у тебя план?)

Я снова принялся жевать. Китаец и Кьен ждали, молча наблюдая за тем, как я запил курицу пивом.

– Я хочу здесь все встряхнуть, – наконец сказал я.

Кьен вопросительно поднял брови, желая услышать больше. Вычеркиватель просто улыбнулся и кивнул, словно прекрасно понимал, что я имею в виду.

– Хаос, – сказал я Кьену, снова наполнив рот. – Я никак не мог взять в толк, что здесь происходит. У меня не было ни времени, ни памяти, чтобы заниматься расследованиями, строить догадки, светить фонариком в темных углах и все такое. Мне нужно было пройти напрямую к цели. А хаос обладает свойством хорошенько все встряхнуть. Хаос разбивает вдребезги то, что возведено в укромных местах, а когда уляжется пыль, можно будет рассмотреть то, что там скрывалось.

Вытерев руку о штаны, я закурил. Затянулся, глядя на струйку дыма, поднимающуюся над оранжевым кончиком сигареты, после чего снова посмотрел на Кьена.

– Поэтому я решил развязать войну. Я предположил, что, если мне удастся натравить друг на друга моих врагов, откроется то, в чем они все замешаны. Столько усилий, столько трудов, столько лжи, накрывшей город покрывалом, – мне кажется, что, если я разберусь во всем этом, это поможет мне отомстить моему главному врагу, оставшемуся в Макао. Лонгу. Я уверен в том, что старый дракон причастен ко всему этому. – Я указал на своих собеседников кончиком сигареты. – И это сработало. Потому что вот вы здесь и собираетесь сделать свое великое разоблачение. Итак, говорите!

Кьен и Вычеркиватель переглянулись. Старик кивнул, Кьен колебался.

– В любом случае мне нужно сходить отлить, – сказал я. – А вы двое тем временем подготовьте свои речи.

Улыбнувшись, Вычеркиватель вскочил с места, распахнул выцветшую деревянную дверь сбоку и указал вдоль узкого коридора. Я поднялся со стула, схватил костыли и медленно заковылял по коридору, нашел в конце туалет и опорожнил мочевой пузырь. Окон не было, лишь голая лампочка над головой. На стене на уровне глаз было написано что-то черной краской, аккуратным почерком.

Застегнув ширинку, я перечитал стихотворение.

– Ну? – спросил я, вернувшись в гостиную и сев на место.

– (Мы воспользовались нападением на отделение военной полиции, чтобы вывести из строя защитную систему, – начал Кьен. – Автоматическое оружие по периметру не работало шесть часов, прежде чем удалось снова его подключить. В образовавшуюся брешь мы переправили сотни вьетминьцев. Мы заняли всё, весь город, за исключением казино).

– Пятьсот километров в тылу врага. Самоубийство, если вы здесь задержитесь.

– (Как ты сам сказал, друг мой, хаос обладает свойством хорошенько все встряхнуть), – сверкнув глазами, промолвил Кьен.

Я усмехнулся.

– (Когда пыль уляжется, весь мир узнает две вещи).

Я молча ждал.

– (Первое – это показать, что оккупанты нигде не могут чувствовать себя в безопасности. В этой стране по ним может быть нанесен удар в любом месте. Второе – это история, которую ты знаешь, про лягушку с алмазом во лбу. – Оглянувшись на Вычеркивателя, Кьен снова посмотрел на меня, циничные глаза на молодом лице. – Нам нужна твоя помощь). – Чувствовалось, что ему неприятно произносить эти слова.

– Да?

– (Да).

Я отпил глоток пива.

– Как я уже говорил при нашей первой встрече, мне нет дела до вашей войны.

Кьен кивнул, но соглашаясь не с тем, что я сказал.

– (Да. Я это понимаю, мистер Три Шрама. В этом будет кое-что и для тебя).

– Гм. И что же?

– (Отмщение).

Вычеркиватель рассеянно улыбался, уставившись в пустоту. У меня возникло ощущение, что он потерял нить разговора. Я затянулся сигаретой.

– Что ж, Кьен, теперь ты говоришь на моем языке. Однако я хочу услышать кое-что конкретное.

– (Конкретно, мистер Три Шрама, это выпотрошит бизнес-модель мистера Лонга. Сломает его пополам).

– Если это действительно так, я готов с вами работать. – Я поставил пиво на столик. – А что в этом для вас?

Кьен посмотрел на старика.

– (Дядя?)

У Вычеркивателя сомкнулись глаза. Ровное глубокое дыхание свидетельствовало о том, что он спит. Вопрос Кьена вывел его из дремы.

– А? Что? – встрепенулся старик.

– (Дядя, казино).

Старик отхлебнул пива из банки; похоже, это помогло ему сосредоточиться. Он посмотрел на меня.

– Да, точно, разумеется. Мистер Пирс, вот вам великое откровение: мистер Лонг – не властелин наркотиков. Он царь памяти.

Вычеркиватель остановился, словно ожидая от меня аплодисментов. Я молча курил и ждал.

– Ха! Вы ребята крутые, и с вами нужно вести себя круто. Итак, да, правильно, заговоры: мистер Лонг работает на «Китай-алко», которая помимо глиммер-поездов, водородных аккумуляторов и декоративных подушек выпускает булавки памяти, являясь крупнейшим в мире производителем. Мистер Лонг заведует «специальными операциями», иначе говоря, занимается очень плохими вещами. Промышленный шпионаж, расправа с неугодными, и о да, изготовление булавок памяти, искажающих естественную память. По сути дела, молодой человек, Лонг заражает всех Альцгеймером. – Вычеркиватель снова умолк, ожидая моего отклика.

Я подался вперед.

– Это еще что за хрень?

Старик просиял, очевидно, радуясь тому, что наконец пробудил мой интерес.

– Эти булавки запускают нановирус. Очень неприметный, обнаружить его практически невозможно. Вирус блокирует синтез особого белка, который вырабатывает головной мозг в первые часы после усвоения новой информации, чтобы ее запомнить. Через несколько месяцев после заражения у жертвы формируется полная зависимость от булавки памяти. Помимо всего прочего, это означает большие деньги – чертовски огромные деньги для производителей вышеупомянутых булавок.

– Твою мать!

– И это только вершина айсберга, дружище. Понимаешь, если у человека есть голова на плечах, он может начать вносить едва заметные изменения как в сами булавки, так и в управляющие ими программы, работающие с экзопамятью. Возможно, эти программы предложат приобрести определенные товары или пробудят теплые чувства к определенным компаниям, а может быть, и к целым государствам. Только подумай: что, если у тебя всегда будут благоприятные воспоминания о своем географическом соседе? Может быть, ты вспомнишь, что у него есть законные исторические притязания на твою землю? Что, если ты поверишь в то, что в культурном отношении тебе ближе завоеватели, а не твои соотечественники на юге страны? В этом случае вести войну станет значительно проще, разве не так?

– Это же... это же... но как удалось провернуть такое?

– Не удалось. Пока что не удалось. Я хочу сказать, по крайней мере, по части контроля памяти. Постепенная эрозия естественной памяти – это игра, которая ведется втихую уже на протяжении многих лет. Полноценная замена воспоминаний населения целой страны – это гораздо более сложная задача. Во-первых, для этого требуется значительно более мощная булавка. Во-вторых, необходимо протестировать концепцию в каком-то контролируемом сообществе.

– Контролируемое сообщество? – спросил я. – Ты имеешь в виду Сыаньтанг.

У старика зажглись глаза.

– Ага, а ты парень смекалистый, хотя по виду и не скажешь. Да, дружище: Сыаньтанг. Ты даже представить себе не можешь, какой мусор я обнаружил в голове у Кьена. Пока что все очень грубое, недоделанное. Но достаточно эффективное. Убрать кое-какие шероховатости – и достаточно скоро мир будет думать правильно: какие сигареты покупать, какую одежду носить, какие геополитические тренды поддерживать.

Я сжал и разжал кулаки. Мне захотелось ломать кости. И поэтому я спросил:

– Так зачем вам нужен я?

Старик вздохнул, и улыбка на какое-то мгновение схлынула с его лица.

– Как я уже говорил вначале – у тебя есть аппетит к разрушениям. Ты мотивирован. То, что нам нужно, это очень важно, и если этого не сможешь добиться ты, полагаю, этого не сможет добиться никто. Для того чтобы свалить этих мерзавцев, дружище, нам необходимы доказательства: одних моих рассуждений недостаточно. Нам нужно, чтобы ты ворвался в их лабораторию, загрузил коды, которые они используют, и принес их нам. Как только мы получим все это, с Лонгом, его хозяевами и всем Синдикатом будет покончено.

– Это еще не все, – сказал я.

– А?

– Такое крупное дело – это больше, чем просто Лонг.

– Да, – кивнул старик. – Да, ты прав.

– Это «Китай-алко».

– Гм.

– Половина политбюро.

– Наверное, поменьше. Но в целом ты прав.

– Самые могущественные люди на земле желают моей смерти. По сравнению с этими людьми Лонг выглядит таким же грозным, как тайская массажистка.

– Да, совершенно верно. И что с того?

– А то, что, если я сделаю все это, с моими близкими расправятся.

– Не знаю, дружище. Если ты это сделаешь, у этих людей появятся заботы поважнее твоей жены, с которой ты все равно не живешь.

– Моя семья – это очень важно.

У Вычеркивателя зажглись глаза.

– Правильно. Но я говорю совершенно серьезно, молодой человек. Последствием станет водоворот, политический и экономический. И в этот момент у тебя появится время: время на то, чтобы увезти своих близких далеко, очень далеко.

Я провел рукой по редеющим волосам. Шрам на ладони чесался.

– Какие усовершенствования вы мне добавили?

– К этому мы еще перейдем, – сказал старик, накрывая ладонью руку Кьена. – Можно начинать подготовку. Насчет нашего приятеля можешь не беспокоиться, Кьен. Когда настанет время действовать, он не подведет.

Кьен с сомнением посмотрел на меня, но затем все-таки кивнул, закинул автомат на плечо и вышел.

41

После ухода Кьена Вычеркиватель какое-то время молчал.

– Toska... – наконец пробормотал он.

– Что?

– Это старое русское слово, оно означает «душевные страдания без причины, страстное желание, когда желать нечего».

– Твой русский вздор меня не волнует, старый пердун.

– О, блин! – рассмеялся старик. – Понимаю, это расхожий штамп и все такое, но вам, гангстерам, вовсе не обязательно строить из себя косных обывателей.

– А вам, Вычеркивателям, вовсе не обязательно строить из себя высокомерных, заносчивых ублюдков.

Старик снова рассмеялся, теперь уже громче. Выплеснув все свое веселье, он наконец повернулся ко мне.

– Нам нужно поговорить.

– О чем?

– О том, кто ты такой, черт побери.

Я жестом предложил ему продолжать.

– У тебя кастет с клеймом Джонни Брасса. Здесь все зовут тебя Три Шрама Пирс. Никаких подтверждений ни первого, ни второго. Учитывая все, вполне очевидно, что ты ни один из этих ребят. Поэтому я покопался в твоем потоке памяти чуточку поглубже и пришел к заключению, что ты, скорее всего, Эндель Эббингхаус по прозвищу «Эндшпиль».

– Скорее всего? – небрежно фыркнул я.

Расфокусировав взор, Вычеркиватель посмотрел на банку пива в руке.

– Ну, одна твоя жизнь – боевик наркокартеля в Макао. Это твоя естественная память, о которой мы сейчас говорим. Однако есть кое-какие нестыковки. – Он перевел взгляд с пива на меня. – Я так понимаю, тебе досталось с лихвой стираний и ложных воспоминаний?

Я проворчал что-то невнятное, соглашаясь с ним.

– Далее, ты женатый человек с детьми. И притом настоящий громила. Тут всё сложнее, чем стандартное клише бандита: любит свою жену, обожает детей и прочая чушь. И все-таки по сути своей ты причесанный, прилизанный преступник.

– Спасибо на добром слове.

– И есть еще третья сторона...

– Третья сторона – это моя жена.

– Гм?

– Моя жена. Я загрузил ее воспоминания. Пожалуй, слишком много. Они... порой они меняют мое поведение, заставляя сделать то, что я вряд ли бы сделал.

Вычеркиватель небрежно махнул рукой.

– А, это? Я всё подчистил.

– Что ты хочешь сказать?

– То, что я начисто стер все эти воспоминания.

Я смял в руке банку.

– Твою мать!

– Успокойся, молодой человек! – сказал старик. – Незачем стискивать кулаки. Я хочу сказать, что я отфильтровал мнемонический шум, впитанный тобою. Все важные моменты, связанные с женой – и с вашими очаровательными девочками – все они остались.

Я пристально смотрел на него до тех пор, пока он не произнес в глубине горла неодобрительное «а-а-а».

– Я не мясник, дружище, – сказал Вычеркиватель. – Я дал клятву. Я чиню рассудки – не порчу их. – Он вздохнул. – Я понимаю это так: человек в твоем состоянии, ты хочешь сохранить все до последней крупицы. Я стер только события, не связанные с тобой. То, что имело отношение только к твоей супруге как к личности, равномерные житейские будни, которые ведем все мы. Говорят, то, как мы проводим свои дни – особенно чертовски скучные и нудные – это то, как мы проводим свою жизнь. Ее повседневная жизнь – это не твоя повседневная жизнь. Чужие воспоминания, даже если это воспоминания любимой женщины, в конечном счете сведут тебя с ума.

Какое-то время я молча курил.

– Итак, что с третьей стороной?

– Не знаю. Она... – Старик умолк.

– Что она?

– Она – что бы это ни было – погребена очень глубоко, Эббингхаус. Отпечаток памяти, характерный рисунок, не похожий на все остальное. Тебя столько раз стирали и перепрошивали, что я удивляюсь, как ты вообще еще функционируешь. Да, кстати, это мне кое-что напомнило. – Сунув руку в карман, Вычеркиватель достал белую пластмассовую коробочку для таблеток. – Тебе нужно будет принимать вот это. – Он бросил коробочку мне. Для старика его движения были очень точными.

Я покрутил коробочку в руке. Этикетки на ней не было.

– От чего это?

– От депрессии и Альцгеймера.

Я поймал себя на том, что непроизвольно стиснул зубы. Щеки у меня стали горячими.

– Ты что, издеваешься надо мной, сумасшедший старый козел? Сидишь тут, чешешься, мочишься в штаны, разглагольствуешь о революции, таращишься в пустоту. И вот теперь ты вручаешь мне коробку с долбаными таблетками счастья? – Уронив коробочку на пол, я стиснул подлокотники кресла и подался вперед.

– Дружи-и-ище! – Старик поднял палец. – Пожалуйста! Депрессия напрямую связана с потерей памяти. – Он поднял брови. – Ты хочешь сказать, что ты не грозовая туча? Что ты не бродишь неприкаянный, раздумывая о своем уделе в жизни, ища, кому бы сломать челюсть?

– Старик, ты дал мне массу причин сломать челюсть тебе.

– Послушай, тебе повезло, что ты вообще еще ходишь. Я не понимаю, как такое возможно, учитывая все то, что с тобой сделали. Ты должен был бы лежать в коме, подключенный к капельницам, и пускать слюнки на белую простыню, разглядывая движущиеся картинки у себя в голове. Тот человек, которым ты был – третья сущность, погребенная в глубине, – это должен был быть кто-то необыкновенный. – Вычеркиватель указал на таблетки у меня под ногами. – Они помогут стабилизировать твое состояние. Простимулируют выработку нейронов в гиппокампе, активируют отмершие рецепторы дофамина, запустят серое вещество. Только не вздумай относиться к ним как к выпивке. Три штуки в день. Не больше, но и не меньше.

– Почему?

– Ну... – Старик почесал шею. – Шизофрения.

– Твою мать, блин!..

– Да, совершенно верно.

Разжав зубы, я губами вытащил из пачки новую сигарету и зажег ее.

– Не знаю, что в этом для тебя, старик, – сказал я, выпуская дым, – но я тебе не верю. Мои способности не сократились. Даже учитывая состояние памяти. Я это знаю.

Подавшись вперед, Вычеркиватель поставил банку пива на пол, тряхнув своей густой гривой.

– Хочешь, я расскажу тебе одну историю? – выпрямившись, спросил он.

– Твою мать, все козлы, кого я встречаю, хотят рассказать мне какую-нибудь историю!

В ответ на мою реакцию Вычеркиватель издал задумчивое: «гм».

– А может быть, ты сам хочешь что-нибудь рассказать? Ты знаешь какую-нибудь историю?

Я снова стиснул зубы.

– Я тебя понял, дружище. В конце концов, это моя работа. Но видишь ли, это история про тебя.

Разжав зубы, я приготовился слушать.

– Начинается она с загадки. С задачи. Два треугольника, один чуть меньше другого, один внутри другого. Задача в том, чтобы провести линию между двумя треугольниками, однако смотреть прямо на них нельзя. Разрешается только смотреть на отражение в зеркале. Сначала сделать это чертовски трудно. Странное дело – если поставить эту задачу перед человеком, страдающим полной амнезией, у него все равно с каждым последующим разом будет получаться все лучше. Он ничего не помнит, даже предыдущую попытку, однако через какое-то время уже с легкостью решает эту сложную задачу. Понимаешь, вот почему у тебя так хорошо получается убивать людей. На самом деле у тебя это будет получаться все лучше и лучше, несмотря ни на что. Никакого предварительного расчета – ничего спланированного заранее. Но в ситуации, когда возникает угроза твоей жизни, мышечная память и инстинкты превращают тебя в хладнокровного убийцу – основываясь на долгой истории насилия, которую ты просто не помнишь.

Ты должен принимать эти таблетки, молодой человек. Ты должен продолжать использовать новейшую программу работы с экзопамятью, которую я загрузил в твой улиточный имплант. И ты не должен впредь никогда стирать свою память и закачивать в нее ложные воспоминания. Ты подошел к краю, дружище, к самому краю. Ты едва не попал в это место – туда, где ты будешь двигаться только по треугольнику. Поесть, убить, поспать. И опять сначала. Никакого простора для роста, никаких возможностей для развития. Ты превратишься в человека Эшера, застрявшего на рисунке. Вынужденного вечно ходить по замкнутому кругу. Бесконечное путешествие в никуда. Обратно к началу, и так снова, снова и снова. Неспособный любить, меняться, быть. Это ты – по крайней мере, ты туда направляешься. Человек Эшера.

– Ладно, – сказал я, – кто такой этот Эшер, твою мать?

Вычеркиватель откинулся на спинку.

– Как я уже говорил: обыватель.

Я разжал кулак, стараясь унять зуд в ладони. Стараясь перестать думать о том, о чем говорил старик. Я выдохнул.

– Вся эта дрянь не имеет значения. Главное то, как вытащить меня отсюда. Похоже, мне предстоит раскрыть глобальный заговор.

– Ты не хочешь узнать о своих усовершенствованиях?

– Ах да, конечно. Хочу. Усовершенствования.

Вскочив с кресла, Вычеркиватель подошел к бунзеновской горелке и схватил длинную иглу, которую я не замечал, чей кончик находился в пламени. Острие раскалилось докрасна. Вычеркиватель подошел ко мне, по пути подобрав большие серебристые наушники.

– Позволь сначала провести один тест, – сказал он, надевая наушники. Протянув мне иглу, старик произнес, громким голосом: – Воткни ее себе в руку!

Я перевел взгляд с иглы на него.

– Это еще что за хрень?

– Рука! – крикнул старик. – Воткни в нее эту дрянь!

Я нахмурился, ничего не понимая. Вычеркиватель поднял брови, закатил глаза, выбросил руку вперед. Я вскочил на ноги, раскрыл рот, собираясь закричать, схватился за руку, куда Вычеркиватель воткнул иглу.

Однако вместо боли я услышал музыку. Завывание гитарных риффов, затем звон тарелок и тяжелый низкий ритм большого барабана. Никакой раскаленной добела боли, лишь какой-то старый рок-н-ролл. Я перевел взгляд с иглы на Вычеркивателя, качающего головой вверх и вниз в такт музыке. Музыке, которая звучала у меня в голове, словно голос улиточного импланта.

Вычеркиватель задергал головой, беззвучно произнося губами слова, а голос у меня в голове запел что-то про женщину, подобную стремительной машине, которая содержит свой двигатель в чистоте.

Выдернув иглу из руки, я уронил ее на пол. Музыка затихла. Вычеркиватель сорвал с головы наушники, на лице у него отобразилось разочарование.

– Ну же, дружище – это же «Акки-дакки»!

– Что?

– Лучшая рок-группа двадцатого столетия! – болезненно поморщился старик.

– А?

– «AC/DC»! Величайший культурный дар нашей страны всему миру!

– К-какого хрена... эта древняя рок-группа делает у меня в голове? – запинаясь, пробормотал я.

Вычеркиватель просиял, складки на лице изменили направление.

– А, значит, работает? Ты мой красавчик!

Музыка прекратилась, сменившись пульсирующей острой болью в руке.

– Помнишь, как мы говорили про сломанные челюсти? – спросил я.

Улыбаясь, Вычеркиватель похлопал меня по груди обеими руками, заставляя опуститься на место. Я остался стоять. Пожав плечами, он вернулся в свое кресло. Заставив меня прождать целую вечность, старик наконец сказал:

– Я перепрошил твой мозг.

Я молча ждал.

– Ага! А ты капризный! – Он вздохнул. – Синестезия.

– Ты имеешь в виду – чувствовать запах красок?

– Точно, – подтвердил Вычеркиватель, радуясь моему правильному ответу. – Что-то в этом духе. Твои нейроны, настроенные на различные органы чувств, в сущности совсем одинаковые. Я просто переключил парочку – осязание со слухом, добавив чуточку рок-н-ролла.

Я согнул кулак, рука все еще ныла в том месте, где была воткнута игла.

Старик ответил на мой не заданный вслух вопрос.

– Только очень сильная боль. Когда она достигает определенного порога, осязание сменяется моей самой любимой песней – «Ты развлекала меня всю ночь напролет». – Похлопав себя по черной футболке, он закончил: – Теперь, когда ты будешь выполнять задание, боль больше не будет отвлекать твое внимание, а если тебя схватят, ты окажешься невосприимчив к любым пыткам. Нам предстоит долгая дорога, Эббингхаус. И мы должны использовать все, что только сможем найти.

Я наконец решил сесть и покурить.

– Все до одного мерзавцы, кого я встречаю, ведут себя так, словно я приглашаю их раскроить мне голову. Объяснить мне, как думать и как чувствовать.

Улыбка старика погасла.

– Я тут посмотрел на мусор у тебя в голове, и мне кажется, что это ты сам раздаешь такие приглашения.

Я докурил сигарету.

– Да, хорошо. У меня желание что-нибудь сломать. Когда мы начнем?

42

От непрерывного разрыва минометных мин кабина лифта из чистостали судорожно дрожала. Техник провел своей карточкой доступа по считывателю и ткнул большим пальцем кнопку третьего подземного этажа. Я стоял в углу, направив на него свой «107-й». Из разбитых губ техника сочилась кровь, вся его поза была насквозь пропитана страхом.

Видеокамеры и датчики веса в кабине лифта были выведены из строя, однако на то, чтобы обойти схемы контроля отпечатка пальца и скана голоса, необходимые для спуска вниз, времени не хватило. Поэтому я после полуночи незаметно проник в казино через черный ход, воспользовавшись тем, что все внимание было отвлечено на атаку вьетминьцев со стороны фасада. В Сыаньтонге царил полный хаос. Повсюду всю ночь пылали подожженные машины и офисы, небо ритмично прострачивали кинетические трассирующие пули. Где-то высоко кружили вертолеты, «дубадубадубадуба» несущих винтов аккомпанировало басовыми ритмами музыке войны: реву артиллерии, крикам умирающих и шепоту голосов облаченных во все черное повстанцев.

Двери лифта звякнули, открываясь. Техник обернулся ко мне, и в этот самый момент я оглушил его ударом приклада автомата в висок. Его голова дернулась вбок, и он сполз на пол, наполовину оставшись в кабине, наполовину вывалившись из нее. Я вышел, держа автомат наготове. И тотчас же остановился, выпучив глаза. Я очутился в помещении размером с футбольное поле, над головой яркий белый свет, внизу бледное голубое сияние механизмов. Изогнутые балки и направляющие из чистостали, в одном конце лента конвейера, судя по виду, стеклянная, приглушенный гул машин, нигде ни пылинки.

У меня за спиной кабина лифта монотонно повторяла: «Освободите двери, освободите двери, освободите двери...»

Метрах в двадцати стояли двое, глядя на то, как я вышел из лифта. Один старый, густые седые брови, европеец; второй молодой, короткие черные волосы, китаец. Оба были в прозрачных пластиковых перчатках и масках. Я среагировал первым, выпустив очередь из трех патронов в грудь молодому технику. Тот пошатнулся, по белому халату расплылись пятна крови, он повалился вбок, ударившись головой о пол с таким звуком, какой издает кокос, упавший на полимербетон.

– Не двигайся! – приказал я тому, который остался в живых. – И не раскрывай свой долбаный рот! – Я направился к пожилому технику, держа его под прицелом своего «107-го», озираясь по сторонам. В шести шагах от техника я достал из-за пояса джинсов маленький черный пистолет и направил его ему в голову. – Кто еще здесь есть?

– М-м... – Раскрыв рот, техник, похоже, не знал, что делать дальше. – А-а-а...

Я нажал на спусковой крючок. Яркая голубая дуга электрического разряда ударила технику в лицо. Тот вздрогнул, запрокинул голову назад, вокруг левого уха заплясало голубое электричество, и повалился на пол.

Мнемонический текст на сетчатке сообщил:

Надпись погасла, сменившись следующей:

Я опустил взгляд. Старик свернулся в зародышевый клубок, руки у него тряслись, маска слетела с лица. Он закашлял.

– Датчик движения, на сетчатку, – приказал я. Появились концентрические кружки, расходящиеся от той точки, где я находился. Я подождал, пока кружков будет три. Датчик движения ничего не обнаружил.

Опустившись на корточки, я похлопал распростертого на полу техника по щеке.

– Где все?

Глаза техника беспорядочно вращались в орбитах, глядя во все стороны. Я отвесил ему еще одну затрещину, сильнее. Технику удалось сфокусировать взгляд на мне.

– Ладислав, где остальные?

– Никого нет, – откашлявшись, пробормотал старик. – Эвакуировались.

Я кивнул. Эту же информацию сообщил мне Кьен. Команда из двадцати человек покинула комплекс, оставив здесь коррумпированного Вычеркивателя по имени Ладислав Таук и его ассистента. Лицо техника, имя и должность висели в другом уголке сетчатки. Сегодня поле моего зрения было заполнено до отказа.

– Проводи меня к приводу «Мерцених», козлище! – приказал я, засовывая Ладиславу под подбородок сверкающее вороненой сталью дуло автомата.

Я рывком поднял его на ноги. Он медленно двинулся назад по блестящему металлическому полу. Подтолкнув его в спину прикладом «107-го», я поправил лямки рюкзака. Наши шаги по гладкой поверхности отзывались гулкими отголосками, гудели механизмы, датчик движения тихо попискивал у меня в голове.

Мы остановились там, где в полу зияло отверстие фута два в поперечнике. Из отверстия выходила тонкая металлическая трубка толщиной в пядь, заканчивающаяся беспорядочным сплетением черных кабелей, виноградными лозами расползающихся под белым потолком. На уровне глаз, примерно посредине трубки были закреплены несколько панелей из стеклостали, светящихся изнутри красноватым свечением.

– Это привод «Мерцених», – указал на трубку Ладислав.

Появилось новое сообщение:

Достав из внутреннего кармана кожаной куртки мягкую пачку «Двойного счастья», я вытряхнул одну сигарету и выудил из верхнего кармашка джинсов зажигалку.

– Это квантовый компьютер, – предупредил старик-европеец. – Сложное, деликатное оборудование. Курить рядом с ним нельзя! – Все это сопровождалось презрительной усмешкой, словно он разговаривал с неандертальцем, пытаясь объяснить ему, что такое карманные часы.

Я ткнул его кулаком в живот, тридцать процентов от полной силы. Ладислав Таук согнулся пополам и рухнул на пол, судорожно пытаясь вздохнуть, издавая при этом сипящие звуки проткнутого воздушного шарика, выпускающего из себя воздух. Закурив, я выпустил дым ему в лицо.

Достав из другого кармана куртки прозрачную стеклянную пробирку, я открыл крышку и достал тетрабулавку из красного металла. Я вставил булавку в разъем сбоку квантового компьютера.

Ладислав Таук снова начал дышать и медленно поднялся на ноги. Он посмотрел на меня, не скрывая своего отвращения. Невозмутимый старый ублюдок. Обычный гражданский пустил бы сопли после того, как у него на глазах убили его коллегу, а ему самому врезали по голове прикладом автомата. Однако этот старик оставался равно собранным и полным презрения.

– Сигарету? – предложил я.

Стиснув зубы, Ладислав промолчал.

Не отрывая от него взгляда, я вытащил тетрабулавку из разъема, убрал ее обратно в пробирку и положил в карман.

Появилось последнее предложение:

Я усмехнулся.

Ладислав Таук молча наблюдал за тем, как я курю. Его глаза светились злостью, доставляющей мне радость; большой рот сжался в тонкую полоску. У него были узкие покатые плечи, от которых нет толка никому, кроме ученых. Пахло от него как от старой мебели.

– Позволь задать тебе один вопрос, старик.

У Ладислава задрожали губы, словно он собирался сказать мне что-то оскорбительное, но в конечном счете он решил не раскрывать рот.

– Здесь у людей есть привычка исчезать, но в то же время не исчезать. Тебе что-нибудь об этом известно?

Взгляд Ладислава Таука метнулся влево, затем снова остановился на мне. Он еще сильнее сжал тонкую линию своих губ.

Я посмотрел туда же. Единственным достойным внимания объектом среди этого ландшафта голубой чистостали была непримечательная дверь в стене. Похоже, на всем этаже это была единственная дверь, помимо той, в которую я вошел, и еще двух в дальнем конце, ведущих в кабинеты за стеклянными перегородками.

– О, – сказал я, – ответ там, не так ли?

Старик скривил рот, поэтому я снова приставил дуло ему к подбородку.

– Ты ведь понимаешь, что больше мне не нужен, так? Понимаешь, что я убийца, хладнокровный и бесчувственный, и проделать тебе дыру в черепушке для меня все равно что почесаться. Завтра я о тебе даже не вспомню, старик, а при том, как устроен наш мир, никто другой тоже не вспомнит.

Ладислав Таук облизнул губы, и я почувствовал, что он вынужден был признать справедливость моих слов.

– Понимаю, – сказал он. – Если я покажу вам, что находится за той дверью, как это работает, что в действительности происходит здесь, в Сыаньтанге, вы оставите меня в живых?

– Разумеется, – заверил его я, не выпуская сигарету изо рта. – Не трону ни одного волоса с твоей головы.

– Вы дали слово, – сказал старик, словно человек, привыкший к фальшивым напыщенным речам. – Как настоящий воин: слово чести воина.

Я стиснул зубы.

– Ты слишком дерзкий, Вычеркиватель, и тебе же будет от этого хуже. Конечно, конечно, я тебя не убью. А теперь скорее покажи мне эту долбаную комнату, пока я не передумал.

Ладислав Таук подвел меня к двери, набрал пароль на плоской панели управления сбоку и приложил к ней большой палец. В стене что-то щелкнуло, и дверь открылась. Короткий коридор, та же самая процедура у следующей двери, и внутрь. Мы оказались в круглом помещении, метров пять в поперечнике, пол из стальной сетки, стены такие, словно мы внутри сферы. Зеленая металлическая проволока, вставленная в шов между верхней и нижней половинами сферы, опоясывающий комнату, подсказала мне, что изогнутая поверхность также используется в качестве голографического экрана.

– Прежде чем мы начнем, – сказал я. – Зачем ты этим занимаешься?

– Что зачем? – взметнулись вверх косматые брови.

– Зачем предаешь свою профессию? Превращаешь людей в послушный скот.

– О, вот как? – презрительно фыркнул Ладислав Таук.

– Да, именно так.

Он помолчал, размышляя, и наконец решил высказать все.

– Вы видели мир, в котором мы живем? Люди уже превратились в послушный скот. Они безоговорочно верят самым продажным демагогам. Предпочитают прозрачную ложь игровых симуляций жестокой правде действительности. Гигантские корпорации знают их лучше, чем знают себя они сами. У них нет воли: они покупают то, что им говорят покупать, смотрят то, что им предписано смотреть, ненавидят тех, кого они обучены ненавидеть. Любое новшество, созданное на основе науки о памяти, не изменит ни на йоту жалкую, апатичную глупость обычного человека. Это станет лишь незначительным улучшением всего того, что было прежде.

Я стиснул зубы.

– Я задал вопрос, старый козел. Зачем?

Старик шумно втянул воздух, словно собираясь произнести речь, которую он уже произносил десятки раз.

– Мы настаиваем на том, особенно представители Западного мира, такие, как мы с вами, что существует некая четко обозначенная «личность». Какая-то сущность, которую мы считаем священно-неприкосновенной. Хотя нейронаука больше двухсот пятидесяти лет назад отвергла представление о душе, обитающей в шишковидной железе мозга, – Ладислав прикоснулся пальцем к затылку, – большинство из нас по-прежнему упорно верят в то, что есть какая-то неповторимая сущность, здесь, в нашем мозге, дергающая за рычаги. Почему понятие «я» должно быть определено так четко и примитивно? Мы никогда не предполагали, что личность распространяется на книгу, на фильм, на дневник, на все эти аналоговые технологии, считавшиеся в свое время незаменимыми. Однако все это были лишь формы экзопамяти. Все эти древние устройства наглядно демонстрировали то, что наши воспоминания привязаны не к одним только нейронам головного мозга. Булавка памяти является лишь конечной точкой долгого пути преобразований, продолжавшегося в течение столетий. Память – то самое место, где находится личность человека, его душа, суть того, кем он является, – всегда простиралась за пределы нашего сознания. В своем естественном состоянии память является крайне ненадежным инструментом, часто выходящим из строя. Я занимаюсь совершенствованием личности человека. Здесь я стараюсь усовершенствовать дефектное создание, поднять его из мрака и лжи человеческих воспоминаний. Это эволюция. – При этих словах у него зажглись глаза, словно он сам верил в это.

– О, – сказал я, – значит, ты такой же.

– И какой?

– Сволочь.

Ладислав Таук раскрыл было рот, собираясь возразить; я засунул туда дуло «107-го». У него выпучились глаза.

– Мне кажется, – сказал я, – чем умнее голова, тем более доскональным становится оправдание зла. Ребята, вы что, не даете клятву?

Я убрал автомат, и старик сглотнул, словно стараясь избавить рот от привкуса стали.

– Кто сказал, что это не способ сохранить целостность памяти?

– Все те, кто не сволочи.

Старик равнодушно посмотрел на меня.

– Скоро все это не будет иметь значения, то, что вы думаете. Просто не будет иметь никакого значения.

Я раскрыл было рот, собираясь спросить, почему, но тут у меня завибрировало в кармане. Я достал из него деловую карточку.

Я посмотрел на Ладислава Таука.

– Похоже, я напрасно теряю время на такого больного придурка, как ты. Ну-ка, – я кивнул на стену, – включай эту штуковину!

Ладислав Таук отер рот. Он пробормотал вслух несколько слов; сферическая стена поблекла, сменившись покрывшими всю поверхность светящимися экранами, изображающими трехмерные объекты. На каждом экране было движущееся изображение человека, днем или ночью, на отдыхе или на вечеринке, как правило, улыбающегося и со стаканом в руке. Сотни экранов – казалось, они сливаются друг с другом, случайным образом меняясь раз в несколько секунд, чтобы показать другого человека в другом казино.

– Это еще что за хрень, твою мать?

Вычеркиватель неуверенно откашлялся.

– Блин, что, не будет никакой лекции? Никакой речи безумного ученого? Должно быть, это действительно полная задница. Итак, я задал тебе вопрос: что это за хрень, твою мать?

Ладислав Таук облизнул губы.

– Это была не моя идея...

– Не ответишь на мой вопрос еще раз, и соглашение оставить тебя в живых перестанет действовать. Говори!

– Это, – вскинув подбородок, обвел взглядом экраны старик, – это симуляция. Счастливчик Чжуинь, Кой и остальные рассудили, что нужно как-то использовать свободные вычислительные мощности квантового компьютера. Сначала мы просто подправляли воспоминания местных вьетнамцев, по приказу из Макао. Но моему ассистенту, тому, которого вы убили, пришла одна мысль. Мы стали собирать все данные от гостей. Все то, что они выкладывали в открытый канал, все то, что раскрывали о себе в поисковых запросах, при покупках, в разговорах и развлечениях. Все это позволяет получить практически идеальную иллюзию. Виртуальное существо, ведущее себя в точности так же, как вел бы себя в открытом канале реальный человек. – У него снова зажглись глаза. – Учитывая то, что бо́льшую часть своей жизни человек проживает виртуально, остается только гадать, почему мы до сих пор не создали экосистему, населенную искусственным интеллектом. Грубо, да, но достаточно, для того чтобы выдать за реальность всем друзьям и родственникам, которые будут смотреть на эту виртуальную жизнь и считать это действительностью!

– Профессор Самюэль Кам Чин. Он внутри этого чудовища?

Пожав плечами, Ладислав Таук повторил имя профессора вслух. Один из экранов зажегся ярче остальных и расширился, заняв место сразу четырех картинок. На нем был профессор, очки в стальной оправе блестят в свете ламп, сидящий в фойе с бокалом красного вина в руке, улыбающийся скромно, неуверенно. И все-таки выглядел он счастливым. Позади него слева, скрестив руки на груди, стоял, прислонившись к стене, его хороший друг Генри Юнь.

– А где настоящий профессор?

Тонкая улыбка старика дрогнула.

– Что?

– Настоящий профессор... – я кивнул на экран, – где он?

Старик покачал головой.

– Неужели вы правда такой глупый?

– По-настоящему глупый здесь, – сказал я, стараясь сдержать желание свернуть старику шею, – это тощий старый козел, оскорбляющий разъяренного человека с автоматом в руках.

Карточка снова завибрировала. Я взглянул на нее.

Я дважды отвесил Тауку затрещины, его голова дернулась влево и вправо. После чего я схватил его за шиворот, заставляя посмотреть мне в глаза.

– Мертв, – сказал старик, и в стали его высокомерия наконец появились вмятины. Глаза наполнились страхом, из разбитой губы сочилась кровь. – Если ваш друг в этом компьютере, он мертв. Его убили, все его банковские счета опустошены, имущество распродано. Однако все представлено так, будто он по-прежнему жив. Вот в чем гениальность: обновлять посты в социальных сетях, используя отпечаток голоса для моделирования разговоров, время от времени отправлять сообщения по си-почте, если это соответствует профилю. Состоятельные пожилые мужчины и женщины, особенно потерявшие своих супругов, столкнувшиеся с кризисом старости, – вы удивитесь, с какой легкостью в это верят люди, верят родные и знакомые. – Он повысил голос. – Это была не моя идея. В этом участвовали все. Полиция, местные власти и военные, весь бизнес, все большие шишки, в этом участвовали все в этом городе. Деньги огромные, больше, чем доля, которую отдает Макао за булавки памяти. Значительно больше. И все это они забирали себе. За городом есть церковь, католический собор. – Его взгляд стал рассеянным, устремился куда-то вдаль. – Все, абсолютно все, что происходило здесь, было сном! Вы только задумайтесь! Разве это не замечательно? По-моему, это просто что-то выдающееся!

Я посмотрел на изображение профессора.

– Разговоры?

– А? – Ладиславу Тауку пришлось сделать над собой усилие, чтобы сосредоточить взгляд.

– Что ты имел в виду – «разговоры»?

– Ну, в моделировании можно разговаривать.

Не знаю почему, но я ощутил эту потребность. Какое-то странное неудержимое желание поговорить с профессором Кам Чином. Времени не было, совсем не было, и тем не менее я сказал:

– Выведи его.

Потребовалась еще одна затрещина, чтобы старик понял, о чем я прошу; когда до него дошло, он подключил меня.

Изображение на стене сменилось: теперь профессор сидел у себя в номере в «Золотом драконе». На коленях раскрытая книга, в руке бокал красного вина.

– Здравствуйте, профессор.

– А? – удивленно поднял взгляд Чин.

– Профессор Чин, это мистер Пирс.

Он закрыл книгу.

– Вижу. Где вы находитесь, сэр?

Я поморщился.

– Ну... скажем так: я говорю по внутренней связи.

Выражение лица профессора из удивленного стало недоуменным.

– А. Мистер Пирс, да, чем могу служить?

– Я слышал, вы нашли мистера Юня.

– О да. Я забыл сказать вам об этом. Да, мы снова вместе. – Профессор казался каким-то отрешенным. Я предположил, что наши встречи были зарегистрированы только камерами наблюдения казино, и больше нигде, поэтому у системы практически не было никакой отправной информации о наших взаимоотношениях. Этот профессор Чин на самом деле меня не знал.

Я перешел прямо к делу.

– Профессор, вас нет в живых.

– Прошу прощения?

– Вас убили ради ваших денег. Вы живете в модели.

– Правда?

Профессор воспринял этот удар стойко. Скорее, даже весело, уголки его губ скривились в улыбке. Он был мертв, а я был прав, но все-таки под этим взглядом я почувствовал себя глупо.

– О, забудем об этом. Я разговариваю с призраком.

– По-видимому.

Я уже повернулся к Тауку, чтобы попросить его разорвать соединение, когда профессор окликнул меня, довольно неуверенно:

– Мистер Пирс!

– Да?

– У вас есть доказательства?

– Доказательства?

– Доказательства того, что я живу в модели?

Время поджимало, и у меня не было особого желания вдаваться в философские дискуссии с героем чужого кино. Однако почему-то зашевелилась совесть. Да, эта долбаная бесполезная штуковина.

– Даже не знаю, дружище. У вас никогда не возникало такое ощущение, будто вы бесконечно повторяете одни и те же действия?

– А разве то же самое нельзя сказать про всех нас?

– Нет, я имею в виду, глубоко внутри. – Я обвел рукой помещение, в котором находился. – Понятия не имею, как все это работает. Берет жизнь человека в сети и на основе этого изготавливает копию его личности – что-то в таком духе. Однако мне кажется, что если бы это было так, у человека не было бы особой внутренней жизни.

Улыбка у профессора на лице погасла. Он поднес палец к нижней губе, медленно ее потер.

– Полной уверенности у меня нет, – продолжал я, – но, по-моему, самый мощный суперкомпьютер не знает, какой вкус вина у вас во рту. У меня во рту.

Профессор поставил бокал.

– Послушайте, дружище, мне пора идти. И вам также. Сожалею.

– Если меня действительно убили, – сказал профессор, – весьма странно, что вы тратите свое время, чтобы мне это сказать.

– Да. Да, странно.

– Но я хочу, мистер Пирс, чтобы вы знали: я вам крайне признателен.

Я пробурчал что-то невнятное.

– Я частенько гадал, кто я – мечтатель или мечта. Однако я всегда приходил к заключению, что подобные рассуждения совершенно бесполезны. Мечтатель или мечта – все равно существует мир, в котором нужно жить. Мечтатель или мечта – свобода воли либо иллюзия, либо реальность. Одно практически неотличимо от другого. Вы понимаете, мистер Пирс, что я хочу сказать?

– Не совсем, дружище. Я знаю только то, что я жив, а вы мертвы, и ваш труп покоится в братской могиле у церкви. Я знаю только то, что там, где вы сейчас находитесь, отмщение не имеет никакого значения. Здесь же оно значит всё.

Профессор раскрыл было рот, чтобы ответить. Я разорвал соединение.

Вернувшись обратно, я подтолкнул Ладислава Таука к приводу «Мерцених».

– Где другие выходы?

– Другие? Выход только один.

Пробормотав: «чушь!», я врезал ему по лбу прикладом «107-го». Старик покачнулся и плюхнулся на задницу. Из раскроенного лба потекла кровь. Я снял с плеч рюкзак.

– Бейте меня сколько хотите! – сказал Ладислав Таук. – Выход все равно будет только один. – Он ткнул пальцем в сторону лифта. – И он вон там.

Я огляделся по сторонам. Я не увидел лжи у старика на лице, не увидел и другие выходы. Я поднял взгляд на потолок рядом с приводом «Мерцених», где из него выходили переплетенные кабели.

Да. Да, вот оно.

Опустившись на корточки, я осторожно вынул содержимое рюкзака. Четыре брикета гексогена, подключенные к системе «Защитник».

Посмотрев на взрывчатку, Ладислав Таук снова перевел взгляд на меня.

– Что именно вы собираетесь сделать? – сдавленным голосом спросил он.

– Неужели ты правда настолько тупой? – сказал я и отвесил ему затрещину тыльной стороной ладони, прежде чем он успел ответить.

Я бегом вернулся к лифту.

– Говорит Эндель Эббингхаус, – сказал я. – Номер один, дождаться, когда двери кабины откроются на одном из верхних этажей. Если там будут ждать вооруженные люди, взорваться.

Маленькая полоска гибкого экрана на брикете озарилась текстом: «Да, мистер Эббингхаус».

Я засунул брикет в кабину, рядом с панелью управления, так, чтобы не было видно тем, кто откроет двери, и вытащил тело бесчувственного техника. Как я и предполагал, двери тотчас же закрылись. Я побежал обратно к приводу «Мерцених». Не успел я до него добежать, как откуда-то сверху донесся приглушенный звук взрыва. Двери лифта содрогнулись и слегка выгнулись наружу. Гладкий блестящий металл искривился. С потолка посыпалась пыль.

Оглушенный Таук сидел на полу с окровавленным лицом. Вид у него был бледный и беспомощный.

Схватив второй брусок гексогена, я поставил ногу на какой-то выступающий элемент привода «Мерцених», несомненно, очень нежный, и подтянулся вверх. Засунув брикет в сплетение кабелей, я сказал:

– Говорит Эндель Эббингхаус. Номер два: дождаться, когда я спрячусь в укрытие, затем взорваться.

Забрав последние два бруска, я побежал в противоположный конец помещения. Сообразив, что происходит, Ладислав Таук со стоном поднялся на ноги и заковылял следом за мной. Я укрылся за массивным механизмом в дальнем углу. Потолок взорвался.

Я зажмурился, спасаясь от ослепительных белых бликов взрыва, и тут до меня докатился оглушительный грохот. Помещение содрогнулось, стеклянные перегородки кабинетов в глубине разлетелись вдребезги, прокатившись волной кварца по полу. Таук лежал на боку и вопил, зажимая руками уши. Я проверил магазин автомата. Как только рев затих, я поднялся на ноги, оценивая разрушения.

В потолке над головой зияла дыра метров пятнадцать в поперечнике. Внизу груды обломков и никаких следов квантового компьютера. В воздухе кружилась пыль, где-то потрескивал огонь. Серебристая машина, «Тесла Европа» провалилась вниз со стоянки вверху, перед застрял в груде обломков, задний бампер зацепился за края дыры.

– Очень мило, – удовлетворенно кивнул я.

Старик приблизился ко мне, глядя на разрушения.

– О господи!.. – пробормотал он. – Дикарь! Что вы натворили?

Я схватил его за шиворот, испытывая непреодолимое желание снова хорошенько ему вмазать. Но он уже и так получил по полной. Лицо все в крови, покрыто пылью, глаза слезятся. Я отпустил воротник, и побитая собака бессильно скользнула на пол.

Я поднял оставшиеся брикеты.

– Говорит Эндель Эббингхаус. Номера три и четыре: после того как я заберусь на «Теслу» и скроюсь из вида, выждать одну минуту, затем взорваться.

Один брикет я засунул в какой-то большой механизм рядом с Тауком – насколько я смог определить, это было устройство печати булавок памяти, – после чего подбежал к входу в комнату кошмаров и закрепил второй брусок высоко на стене. Я заколебался. Явилось мимолетное воспоминание: старый профессор Самюэль смотрит на меня. Неуверенная улыбка, в глазах надежда. У меня зачесались шрамы на лице.

Тряхнув головой, я подбежал к машине, запрыгнул на капот и подтянулся вверх. Машина заскрипела под моим весом, но выдержала. Забравшись в темноту стоянки наверху, я услышал донесшийся снизу крик:

– Подождите!

Вычеркиватель Ладислав Таук вскарабкался на капот «Теслы», добрался до лобового стекла, но сразу же соскользнул вниз. Его голос, слабый, проникнутый мольбой, тянулся следом за мной, упрашивая остановиться. Развернувшись, я побежал к зеленому неоновому знаку выхода вдалеке. Просторная автостоянка оставалась по большей части пустой, какими должны были быть и два этажа над ней.

Толкнув дверь выхода, я оказался на лестничной клетке, залитой ярким белым светом. Путь только один – наверх. Я побежал, перепрыгивая через две ступеньки, мимо второго подземного уровня, и я уже был на полпути к первому, когда рванул гексоген. Стены содрогнулись от низкого гула, как при не очень сильном землетрясении. Я ухватился за перила. Со стен посыпалась штукатурка, что-то металлическое прогрохотало у меня под ногами, однако во всем этом было что-то разочаровывающее.

Поднявшись на первый этаж, я остановился, пытаясь отдышаться. Можно было подниматься дальше наверх, можно было выбраться через аварийный выход наружу, а можно было толкнуть дверь напротив выхода, ведущую на главный этаж казино. Я прислушался к тому, что происходило на улице.

Когда мой слух настроился, я разобрал голоса, говорящие по-китайски. Отрывистые фразы, перемежающиеся с грубым смехом. Скорее всего, солдаты. Я снова включил датчик движения. Шесть сигнатур, возможно, семь. Может быть, мне удастся прорваться, расстреляв солдат. Может быть. Затем прозвучит сигнал тревоги, и у меня останется минута до того, как подоспеет подмога.

Если бежать дальше наверх, то я только поднимусь выше. Хорошее решение для того, чтобы оказаться загнанным в угол или сигануть вниз с большой высоты.

В противоположном конце коридора расположены кухни. За кухнями погрузочная площадка. У площадки тяжелые грузовики, которые, возможно, все еще заведутся от прикосновения моего большого пальца. Возможно.

Я чуть приоткрыл дверь в казино. Меньше чем в двух метрах висели плотные красные шторы, окружающие главный игорный зал. Доносились звуки кей-попа^[33] и стук фарфоровых фишек. Я осторожно пробрался внутрь.

Где-то здесь должен был находиться пост охраны. Я направился вокруг зала, оставаясь за шторами, и наконец нашел его. Ниша с раковиной, кофеварка и термопот, несколько дешевых стульев из пластистали. На стене висели два комплекта униформы, однако оба были слишком малы. Взяв синюю фуражку с эмблемой «Золотого дракона», я натянул ее на голову. Здесь шторы заканчивались. Единственный путь на кухню пролегал через открытое место.

Я оценил свое оружие. У меня был автомат с почти полным магазином на тридцать патронов, плюс еще три магазина в подсумке под кожаной курткой. У меня был пистолет-прерыватель, годный только на то, чтобы выжигать нейроимпланты на расстоянии меньше шести шагов. Кастет я запихнул в задний карман джинсов. Взрывчатка закончилась.

Закурив, я затянулся, снял куртку, закинул ремень «107-го» на плечо, сложил приклад и устроил сверкающее вороненой сталью оружие под рукой. Снова надев куртку, я докурил «Двойное счастье».

Выдохнув последнее облачко дыма, я выбросил окурок и шагнул в зал.

43

Здесь ничего не указывало на то, что на улице в самом разгаре война. Зал по-прежнему был наполовину полон. Игроки с затуманенным взором толпились вокруг игорных столов. Завороженно глядя на катящиеся кости или открываемые карты. На сцене полуголые белые танцовщицы вызывающе трясли бедрами и плечами под ритмичную музыку; никто не обращал на них внимания. У каждого столика крупье, наблюдающий за игроками; четверо охранников, по крайней мере столько я заметил, также наблюдали за игроками, медленно переходя от одного крытого зеленым сукном стола из ценных пород дерева к другому.

Согнув спину и опустив голову, я двинулся через зал.

Мне оставалось десять метров до дверей кухни, когда из них вышли Аббадабба и Большой Тунец. Здоровенный нигериец и еще более здоровенный японец остановились и уставились на меня, недоуменно моргая. Аббадабба был в красной кожаной куртке, его наголо обритая черная голова сверкала в свете ламп; на Тунце был блестящий белый плащ по колено, на лице большие солнцезащитные очки в белой оправе.

Вытаскивая из-под куртки «107-й», я все-таки рассчитывал на какое-то мгновение колебаний, на какое-то признание того, что раньше мы были в одной команде, работали вместе. Но я увидел только блеск профессионализма в глазах и движение рук к оружию. Короткая очередь из трех пуль поразила Аббадаббу в грудь в тот самый момент, когда тот доставал пистолет из кобуры под мышкой; описав полуоборот, он пошатнулся. Большой Тунец выхватил из-под плаща серебристое ружье с пистолетной рукояткой и выстрелил одновременно со мной.

Мне обожгло ухо. Я нырнул за массивную колонну, облицованную крошечными зеркалами. Жжение быстро прошло, сменившись рок-песней, зазвучавшей у меня в голове, воем электрогитары. Не слишком громким, но отчетливым, на заднем плане. Припав на колено, я отстегнул ремень и вскинул «107-й» к плечу, не обращая внимания на посетителей, с криками бросившихся врассыпную.

Музыка продолжала играть:

Ба-амп!

ба-да-дуп ба ду-ба!

ба-да-ду ба ба баум!

Я медленно выдохнул; в двух столах от меня китаец, собиравшийся сделать ставку в рулетку, закричал на крупье, убегающего от стола. Я высунулся с противоположной стороны колонны.

Ничего. Низко пригибаясь, я двинулся на полусогнутых, стараясь обойти сбоку укрывшегося Большого Тунца.

Три вещи случились одновременно:

мне в лицо брызнули щепки от игорного стола рядом...

я отпрянул назад...

раздался оглушительный грохот.

Стремительно развернувшись, я увидел охранника, готовящегося сделать еще один выстрел из своего ружья; я нажал на спусковой крючок «107-го», охранник судорожно дернулся и упал. Шаги, голос, поющий под настойчивый ритм барабанов, грохот ружейных выстрелов, а я бежал от одного стола к другому, укрываясь за ними.

Обернувшись, я выстрелил в охранника, обходящего вокруг стола; тот сложился пополам, выронив ружье, получив в живот очередь из трех пуль. Я снова обернулся на шелест одежды, но автомат выбили у меня из рук. Продолжая двигаться, Большой Тунец направил ружье мне в голову. Схватив ствол, я толкнул его вверх в то самое мгновение, когда японец выстрелил снова. БАБАХ, на этот раз в потолок.

У меня звенело в ушах, музыка продолжала играть, я дернул за ружье, направляя Большого Тунца прямо на свой выставленный локоть. Белые очки разбились.

Какофония треска автоматных очередей и грохота ружейных выстрелов, я пошатнулся, шагая вперед, получив удар в спину. На игорных столиках вокруг плясали под градом пуль фишки. Сделав три шага, я сделал кувырок вперед, подбирая с пола «107-й», и поднялся, стреляя по балкону. Там вдоль стеклянного ограждения выстроились человек десять охранников и полицейских, словно расстрельная команда, стреляя по мне; от моего ответного огня стекло провалилось внутрь, разбивая коленные чашечки. У кого-то с головы слетела каска.

«107-й» сухо щелкнул, пустой.

Я бросился к двери на кухню, на бегу вставляя новый магазин.

Стрельба возобновилась, сверху и сзади. Я перепрыгнул через мертвое тело Аббадаббы, музыка становилась все громче и громче.

С разбега я ткнул плечом дверь на кухне; она слетела с петель, и я перелетел через разделочный стол со стальной крышкой, а соло-гитара выла:

Бью-ю-ю!

Деде-не-ноу не-ноу.

Я поднялся на ноги, а в противоположном конце стояла Выбитый Зуб Кой, по обе стороны от нее сотрудники военной полиции с автоматами. Сверкнув металлической улыбкой, она показала мне что-то: это напоминало серую коробочку с большим круглым отверстием спереди.

Музыка ревела у меня в голове.

БА-НА-НА-НЕ-НА-НЕ НА-НЕ НА-НЕ!

Улыбнувшись, я качнул головой в такт музыке и выстрелил в ответ. На какую-то долю секунды образ широко раскрытых глаз Кой, затем коробочка нервной сирены у нее в руках разлетелась, и ее белые перчатки окрасились красным. Кой согнулась пополам, идеально гладкая кожа ее лица сморщилась от шока, а я тем временем пристрелил стоявших рядом с ней полицейских выстрелами в голову.

По-прежнему согнутая, обливаясь кровью, Кой добрела до двери на погрузочную площадку.

Я последовал за ней.

Музыка продолжала играть.

Я поймал себя на том, что прихрамываю. Опустив взгляд вниз, я с удивлением увидел, что правая нога ниже колена вся в крови. Это не должно иметь значения. Это не будет иметь значения, если я смогу продолжать двигаться, доберусь до того грузовика и уеду от всего этого, в темноту непроходимых джунглей.

Музыка притихла, но только слегка. Я вышел в жаркую и душную вьетнамскую ночь.

У пустынной площадки стояли два грузовика. Кой исчезла, кровавый след уходил по полимербетону в темноту.

Песня закончилась.

Я сделал три шага, даже улыбнулся, и только тогда увидел блеск металла.

Моя рука непроизвольно метнулась к шее, быстро нащупав то, что торчит из нее. Выдернув эту вещь, я уставился на нее в ярком белом свете голых ламп погрузочной площадки. Серебристая игла, три дюйма длиной, покрытая тонкой блестящей пленкой моей крови. Мои пальцы свела судорога, игла вывалилась. «107-й» с грохотом упал на полимербетон.

Из тени в глубине площадки вышла Хромовая Линь Фу. Черная рубашка, обнаженные руки населены татуировками изящных переплетенных синих драконов, шевелящихся при каждом ее движении. Пурпурные тени на веках, помада в тон им, на обритой наголо голове торчит черный «ирокез». В руке Линь блеснул пистолет, стреляющий электрическими иглами. Она улыбнулась, и это было гораздо хуже, чем смотреть в дуло оружия.

– И-и-и-и... – выдавил я, борясь с непослушными губами и языком. Борьба, в которой невозможно победить: нейротоксин, разлившийся по кровеносной системе, полностью лишил меня контроля над мышцами.

– Здравствуй, Эндшпиль, – сказала Линь. – Этой встречи пришлось ждать слишком долго.

44

Сухи, здоровенный монгол, толкнул меня в кресло. Я был в наручниках, руки скованы спереди. Правая штанина джинсов отрезана ниже колена, нога обмотана старомодными бинтами. Спина ноет, на рубашке пятна крови, на левом предплечье россыпь дырок от ружейной дроби, высохших и затягивающихся.

Напротив, на своем черном кожаном диване, развалившись сидел Счастливчик Чжуинь, в руке стакан с коричневым напитком. Под глазами мешки, на лбу блестящая пленка пота. Чжуинь старательно не смотрел мне в глаза. У него за спиной у стены, рядом с пианино стояла Выбитый Зуб Кой, правая рука на перевязи. Она также не очень-то улыбалась. Рядом с ней здоровенный сотрудник военной полиции с пулеметом с коробчатым магазином, блестящие волосы разделены аккуратным прямым пробором. Слева от меня на барной стойке сидел Топор, положив на колени ружье. Встретившись со мной взглядами, великан-американец кивнул, едва заметно. Сухи занял место у окна справа от меня, хмурый, скрестив руки на груди. Насколько я мог видеть, он был без оружия, хотя такому человеку оружие особо и не требуется.

Хромовая Линь Фу стояла посредине, перед всеми, подбоченившись, глядя на меня с едва заметным изгибом усмешки в уголках губ. Длинные кинжалы в ножнах на обеих руках, игольчатый пистолет на поясе, в глазах торжество победы.

– Эндшпиль Эббингхаус, команда разрушения, состоящая из одного человека. – Линь покачала головой. – Вы когда-нибудь задумывались о том, как один-единственный человек смог завалить целую секцию Синдиката Макао, разгромить секретный завод по выпуску булавок памяти и превратить один из самых популярных курортов во Вьетнаме в груду дымящихся развалин?

Вопрос был обращен не ко мне.

Пожав плечами, Чжуинь отпил глоток.

– (Ему помогал Вьетминь), – прошипела Кой, глаза подобны влажной стали.

– Нет, – возразила Линь, по-прежнему стоя к ней спиной. – Это он подключил Вьетминь к своей битве. Весьма примечательный поступок для простого рядового боевика преступной банды, Чжуинь, ты не согласен?

Оторвав взгляд от пустого стакана, Счастливчик посмотрел на нее.

– На самом деле именно от этого простого рядового боевика ты спасалась бегством на кладбище, разве не так?

На лице у Линь мелькнула тень гнева. Но продолжалось это недолго. Она по-прежнему стояла спиной к остальным.

– Странно, – сказала Линь. – Счастливчик Чжуинь, ты не доложил в Макао о появлении Энделя.

Чжуинь снова погрузился в созерцание стакана в своей руке.

– Если бы ты это сделал, Синдикат, возможно, не лишился бы одного из наиболее прибыльных источников дохода. Поверь мне, Чжуинь: после того как мистер Лонг закончит с Эндшпилем, ты станешь следующим, с кем у него состоится серьезный разговор.

Счастливчик никак на это не отреагировал, продолжая крутить в руках стакан. Топор неуютно заерзал.

– Ну а теперь, – повернулась ко мне Линь, – ты что-то ничего не говоришь, Эндшпиль, что совсем на тебя не похоже. Не хочешь ничего сказать?

– Хочу. Сигареты не найдется?

– Нет.

– Право, от сигареты я бы не отказался.

– Я же сказала – нет.

– В таком случае лучше пристрели меня, хнычущая психопатка. Я скорее получу пулю в голову, чем буду всю ночь выслушивать твое глупое нытье.

Линь рассмеялась, не спеша.

– А, ну вот, наконец, тот самый человек, которого я так хотела увидеть. – Я недоуменно заморгал, никак не ожидая услышать подобное. Она продолжала: – О нет, я не собираюсь поставить тебя на колени и всадить тебе пулю в черепушку по указанию мистера Лонга. Помилуйте, это не какой-то китайский солдат-крестьянин, это самый могущественный человек в Макао! Он задумал сделать с тобой что-то изысканное.

Хромовая медленно развернулась к остальным. Кой сверкнула глазами, однако ничего не сказала; остальные отвели взгляд. Закончив разворот, Линь шагнула ко мне. Опустившись на корточки, она положила руку мне на травмированную ногу. Просто бросая мне вызов. Я покачал головой, поражаясь дерзости этой женщины. Оказалось, что вблизи от нее на удивление хорошо пахнет, как от какого-то цветка, чье название я все равно не смог бы вспомнить. Линь провела пальцем мне по руке, задержавшись на ранах, оставленных ружейной дробью.

– Но до всего этого, – сказала она, глядя мне в глаза, – мне нужно добраться до самого дна той проблемы, которой по вине этих собак позволили случиться в самом строго контролируемом пространстве наших владений. Прежде чем я переправлю тебя в Макао, Эндшпиль, ты, я и все присутствующие немного побеседуем друг с другом.

Поднявшись на ноги, она вернулась на место, снова обратившись к остальным за своей спиной.

– Тот, кто солжет, умрет. На мой взгляд, всех вас уже пора прикончить, однако мудрый мистер Лонг предпочитает сначала установить истину. Итак, Эндшпиль: говори!

– Моя куртка висит вон там, на табурете у стойки, – сказал я, кивнув в ту сторону. – Принесите мне из нее курево, и я расскажу всё.

Поколебавшись, Линь кивнула Топору. Тот нашел во внутреннем кармане мягкую пачку «Двойного счастья» и принес ее мне. Я вытряхнул сигарету, задержав взгляд на засохшем пятне крови на тыльной стороне запястья. Оно было похоже на червового короля.

Я отправил сигарету в рот, и Топор дал мне прикурить. При этом он заслонил собой Линь и задал мне глазами вопрос. Я покачал головой – «нет», и он вернулся к стойке.

Я глубоко затянулся, наслаждаясь горечью дыма в легких, медленно выпустил густое облачко и начал свой рассказ.

– Вот что произошло, Хромовая. Внизу, под всеми этими обломками, находится квантовый компьютер. Полагаю, вирус, загруженный в ваши булавки памяти, требует больших вычислительных мощностей.

– А... – сказала Линь.

– Да, «а», – ответил я. – Я это установил. Полагаю, это не слишком вас беспокоит. Построение мира, населенного лишенными морали зомби с отмершим головным мозгом, подвластными внушению со стороны преступников и тиранов, – это как раз по вашей части. Расширение вашего общественного круга.

Улыбка не достигла глаз Линь.

– Знаешь, Эндшпиль, мистер Лонг не будет иметь ничего против, если я перед тем, как вернуть тебя, отрежу тебе яйца. Главное – чтобы ты был жив, а твое состояние его особо не интересует. – Она помолчала, размышляя. – Я гадала насчет той тетрабулавки, найденной у тебя в кармане. Я так понимаю, ты собирался нас шантажировать этой информацией.

Я сделал еще одну затяжку, из-за наручников держа сигарету обеими руками. Сухи находился метрах в трех от меня. Как раз то расстояние, чтобы сделать кувырок вперед с последующим ударом локтем в горло.

– Вся беда в том, – продолжал я, – что мистер Лонг не пожалел средств. Квантовый компьютер обладал гораздо более мощной производительностью, чем требовалось. И кому-то из здешних пришла в голову мысль – можно даже сказать, озарение. Загрузить в компьютер все личные данные туриста и создать в сети его модель. Проблема заключалась в том, что как только ребята обнаружили, насколько легко убивать туристов и прибирать к рукам их имущество, они сообразили, что наткнулись на золотую жилу. Поэтому они совершили самую древнюю ошибку, ту самую, которую совершает каждый глупый долбаный гангстер, и дали волю своей алчности. Они стали воевать между собой за ту долю, которую каждая банда вышибала из престарелых китайцев. Чжуинь хотел замедлить процесс, отчасти потому, что не хотел попасться, но в первую очередь потому, что «Золотой дракон» и так был достаточно прибыльным предприятием. Но остальные стремились нахапать побыстрее, поскольку их бизнес прогорал, и они жаждали хватать, пока никто об этом не прознает. В такой ситуации у меня было много мест, куда вбить клин и разломать все на хрен.

Линь прищурилась. Полицейский с идеальным прямым пробором, переступив с ноги на ногу, оглянулся на Кой.

– Чжуинь, – заговорил я, обращаясь к стоящему позади Хромовой Счастливчику, – вот что я не совсем понимаю: такому человеку, как ты, это должно казаться безжалостным убийством.

– Так оно и есть, – четким голосом подтвердил Чжуинь. – Сперва я думал: да пошли они все, эти долбаные богатенькие китайцы. Те, кому на Филиппинах принадлежит вся земля, весь бизнес, кто покупает с потрохами наших политиков. Это просто еще одни алчные китаезы, рассуждал я, такие же, как те, кто выловил всю рыбу из наших морей после того, как их моря опустели. Как те, кто торгует нашими женщинами, потому что своих им не хватает. Так что пошли они к такой-то матери – вот что я думал. – Чжуинь потер лоб. – Однако эта кошмарная машина работала слишком хорошо. Она снимала копию практически с каждого туриста, приезжавшего сюда, а после того, как мы с ним расправлялись, прибирала к рукам все его имущество. Очень чисто, Эндель, очень просто. И мы стали такими же, как они. Ты прав, старина: мы стали алчными. Теперь этот город – в нем остались одни только призраки. – Он повернулся к Линь. – Эндель тут ни при чем. Мы сами себя прокляли.

Сухи расплел руки. Блеснув зубами, Кой сверкнула взглядом на Чжуиня. Я прикинул, нужен еще один взрыв, чтобы плотину прорвало.

– Четыре босса, которых вы поставили во главе Сыаньтанга, решили обворовать мистера Лонга, – сказал я. – А теперь, Хромовая, им придется тебя убить. Потому что для них это единственный способ выпутаться живыми – выиграть хоть немного времени, чтобы смыться отсюда, забиться под камень в каком-нибудь безымянном городишке в Южной Азии.

– Паалам^[34], старина Эндель, дружище, – сказал Счастливчик Чжуинь, доставая два пистолета.

И разверзлась преисподняя.

Загремели выстрелы...

Кой рявкнула команду...

Топор взревел и...

Упав на пол, я перекатился к Сухи и резко выпрямился, целясь локтем ему в горло. План был замечательный. Самый крутой гангстер на свете не сможет драться в полную силу, если ему сокрушить трахею.

Однако Сухи поджал подбородок. И все же я врезал ему со всей силой, а следом второй локоть в ту же точку, после чего лягнул ногой в живот.

Сухи отлетел в окно за спиной. Стекло содрогнулось, но выдержало удар. Обычно, когда я бью кого-нибудь в челюсть со всей силой, эта челюсть ломается. Для Сухи же единственным следствием моего удара стала пара капель крови в уголках губ и безумный блеск в глазах. Взревев, верзила-монгол бросился вперед, нанося молниеносные удары раскрытыми ладонями. Я попытался блокировать удары, но он обрушил на меня свои плечи и грудь, отгоняя к стене позади, выдавливая воздух из легких. Стена треснула, и снова зазвучала музыка.

Завывающая гитара:

Баамп!

ба-да-дуп ба-да-ба!

ба-да-ду ба ба баум!

Эта песня уже начинала меня доставать.

Локоть Сухи взметнулся к моему горлу, стараясь меня задушить. В наручниках, руки опущены, я не смог нанести хороший удар. Музыка стала громче, у меня перед глазами все поплыло. Я ударил монгола коленом в живот. Тот лишь усмехнулся.

Вокалист завопил:

«Да, да, да!»

Отключаясь, я успел запечатлеть в памяти картину комнаты у Сухи за спиной: Чжуинь, в обеих руках по черному пистолету, пригвожденный к дивану кинжалом с хромированной рукояткой, на рубашке расплывающееся красное пятно. Он застыл неподвижно, уставившись на пол сбоку от себя. Кой и ее боевик обмякли у противоположной стены, глаза открыты и смотрят туда же, куда смотрит Чжуинь: никуда, в вечность. Топор на четвереньках, одной рукой зажимает обрубок другой, хлещет кровь. Он полз к своей отрубленной кисти, валяющейся на ковре в шести шагах.

Наконец, Хромовая Линь Фу, сидящая на табурете за барной стойкой, лениво качающая ногой. Наблюдающая за тем, как деремся мы с Сухи, удивленно подняв бровь. Это было последним, что я увидел, прежде чем отключиться: Линь, наблюдающая за тем, как меня душат, на лице любопытство с легкой примесью разочарования.

Меня пробудила музыка.

Сухи лежал на моей травмированной ноге. Медленно приподнявшись на руках, он мотнул головой, стряхивая с нее толстый слой пыли.

Грудь мне придавил обломок полимербетона. Придя в себя, Сухи сосредоточил на мне взгляд своих маленьких черных глазок. В этот момент я обеими руками схватил лежащую на груди глыбу и ударил ею его по голове. Крякнув, Сухи упал набок. Я с трудом поднялся на ноги; проклятая песня продолжала звенеть у меня в голове.

Перегородка между гостиной и спальней обрушилась.

Сухи поднялся на ноги, вместо лица – кровавая маска.

– Стой! – заорал я, напрягая слух, чтобы разобрать собственный голос на фоне музыки. – Мистер Лонг теперь твой враг, он и та сучка в соседней комнате. Если ты меня сейчас убьешь, не успеешь ты опомниться, как почувствуешь ее лезвие в своем горле!

Не думаю, что Сухи меня услышал. Он прислушивался к чему-то в своей собственной голове. К дьявольской песне ярости.

Крикнув что-то по-монгольски, он бросился на меня. Увернувшись, я схватил его обеими руками сзади за рубашку и швырнул его в ту сторону, куда он направлялся. Взмахнув руками, Сухи накренился к окну, двести килограммов жира, мышц и усиленных костей, головой вперед в зеркальное стекло. Стекло расцвело инеем трещин, разлетаясь вдребезги с грохотом, на мгновение заглушившим музыку, и Сухи скрылся из вида, сменившись панорамным видом дымящегося города и ворвавшимся внутрь потоком горячего воздуха.

Я побежал в гостиную, припадая на травмированную ногу. Я упал на пол рядом с Топором, на ходу выдергивая ремень из джинсов. Лежа ничком на ковре, я обмотал ремнем обрубок руки Топору и перевернул его.

Топор уставился невидящим взором в потолок. Борода у него была вся в крови.

Линь тихо рассмеялась, прямо у меня за спиной. Музыка продолжала звучать фоном у меня в голове.

Взревев, я выхватил топор из чехла под курткой своего мертвого товарища, стремительно развернулся, сверкнув лезвием, и Линь вскрикнула, отлетая назад от мощного удара. Она поднялась на ноги одновременно со мной, из раны на лбу струится кровь.

Словно собираясь раздавить обтянутую кожей рукоятку, я обеими руками стиснул ее с такой силой, что она заскрипела.

– Сейчас я отрублю тебе руки и скормлю их тебе, – сказал я, выплескивая всю переполняющую меня ярость.

У Линь в обеих руках были лезвия, блестящие от крови, однако она попятилась прочь.

Я шагнул вперед, не думая больше ни о чем. Оказаться в зоне поражения этими лезвиями означало обречь себя на то, чтобы умереть от потери крови здесь, на этом бордовом ковре. Но мне уже было все равно. В это мгновение я хотел лишь обрести спокойствие, сокрушив своими голыми руками врагу горло. Только бы сбросить в пропасть еще один труп, прежде чем самому последовать за ним.

Линь отступила еще на шаг назад. Ей уже много довелось общаться с такими чудовищами, как я, и она правильно все поняла.

– Твои дочери, – сказала Линь.

Я стиснул рукоятку топора еще крепче, если такое было возможно, но остановился.

– Что?

– Твои дочери. Мистер Лонг схватил твоих дочерей.

45

Я сидел в кресле в гостиной напротив тела Чжуиня, курил и смотрел на Топора.

Мистер Лонг присутствовал здесь, выведенный на сетчатку, сидящий в метре позади мертвого американца. Линь сидела на табурете перед стойкой, прочищая свой игольчатый пистолет. Наручники она с меня сняла. Линь хорошо меня знала и понимала, что они больше не нужны.

На Лонге была отутюженная красная шелковая рубашка со стоячим воротником. Он сидел в уютном кожаном кресле, закинув ногу на ногу, как истинный джентльмен. Между средним и безымянным пальцами он держал сигарету, фильтр испачкан его губной помадой. Лонг смотрел на меня, на его лице была маска молодости, созданная благодаря чудесам современных нанотехнологий. На этом молодом лице стариковские глаза, светящиеся древней злобой дракона.

Лонг окинул меня оценивающим взглядом, больше не стараясь скрыть свое презрение. Я был в белой футболке, покрытой пятнами грязи и пота; на моей кожаной куртке зияли дыры в тех местах, где в нее попали пули; в дыры проглядывал тусклый блеск подложки из паутиностали. Мое лицо покрывала короста запекшейся крови. Я отпил глоток из бутылки дорогого виски, которую нашел в баре Чжуиня. Шрамы у меня на лице чесались.

Лонг указал сигаретой на мою одежду.

– (Очаровательно! Вы всегда одеваетесь так, мистер Эббингхаус, чтобы идеально соответствовать своей роли).

– Ну да, за последние три дня я убил пятьдесят ваших подручных. Внешний вид у меня соответствующий.

– (Всем им будет найдена замена).

– Нет, – сказал я, глядя на Чжуиня, на Топора. – Нет, не будет.

Лонг не спеша затянулся, глядя на меня поверх сигареты. У него изо рта появилась струйка дыма.

– (Вы играете в шахматы, мистер Эббингхаус, я предпочитаю го. Вы довольствуетесь грубыми решениями, ограниченными доской размерами восемь на восемь клеток. Открывающиеся передо мной возможности бесчисленны, как атомы во вселенной. Вы атакуете, атакуете, убиваете, берете фигуры, и так до тех пор, пока король не сдается. Однако в го никаких королей нет. Как нет и бездумных, бесконечных убийств. Захват камней – это побочная мелочь, вспомогательная задача, помогающая добиться главного: старательно, без спешки захватить территорию, за счет стратегических атак и защитных ходов, обманных действий и ответов. Я поработил ваш рассудок, мистер Эббингхаус. Ваши родные в моих руках; вам некуда сделать ход – все клетки уже заняты мною. Вы пожертвовали всем ради того, чтобы добраться до короля. Но вот я, простой камень. Неотъемлемая часть глобальной стратегии, понять которую вам не дано).

Усталость падала на меня подобно снегу.

– Твою мать, – пробормотал я, – ну почему такие козлы, как ты, не могут просто перейти прямо к делу, без долбаных дурацких аналогий? Что тебе нужно?

Лонг поджал губы. Линь, находясь вне поля его зрения, усмехнулась и покачала головой.

– (Три вещи, – сказал Лонг, и голос его был похож на шепот. – Во-первых, убить тебя. Во-вторых, унизить тебя. В-третьих, поработить тебя).

– Каким...

– (Никаких вопросов, – остановил меня Лонг. В его голосе ни резкости, ни жесткости: просто мертвая окончательность, и мне оставалось только умолкнуть. – Или ты принимаешь то, что это произойдет, или твои жена и две прелестные дочери умрут. У тебя ровно десять секунд на то, чтобы принять решение. Раз...)

– Я согласен.

На лице Лонга, уже готового сказать: «два», мелькнуло удивление.

– Только дайте мне попрощаться с женой, – продолжал я. – Дайте убедиться в том, что она жива.

Лонг не спеша моргнул. Махнул сигаретой. Появилось второе изображение.

Цзиань стояла, судя по всему, в современной квартире. От ее обыкновенной теплоты не осталось и следа; она казалась побежденной, замкнувшейся в себе, какой-то съежившейся. Кто-то, находящийся за кадром, что-то сказал, и Цзиань подняла взгляд, только теперь увидев меня. Она начала было улыбаться, однако улыбка погасла, когда она увидела, в каком я состоянии.

– О, малыш! Что с тобой сделали?

– Ничего. Никто меня не тронет.

Цзиань была без косметики, под левым глазом одинокая родинка на безупречной в остальном коже. Определенно, она была похожа на Цзиань. Впрочем, в последнее время мне пришлось повидать немало призраков.

– Ты где? – спросила она.

– Расскажи, как мы с тобой познакомились.

Цзиань бросила взгляд влево, куда-то за пределы кадра.

– Не беспокойся насчет этих людей. Их просто не существует. Есть только ты и я.

Цзиань кивнула. Смущенно улыбнувшись, она начала:

– В баре в Городе Грез. Я заказывала пиво, когда ко мне подвалил этот австралиец в ковбойских сапогах и джинсовой куртке. Похожий на загорелого фермера, только что слезшего с лошади. Но когда он заговорил со мной, когда ты заговорил со мной, Эндель, в этом голосе, похожем на рев бензопилы, прозвучало что-то нежное, а в этих голубых глазах зажглось что-то трепещущее. – Ее улыбка стала шире. – Хотя, знаешь, когда мы потом пошли танцевать, танцевал ты как фермер.

– Эй! – делано возмутился я, зеркально отражая ее улыбку.

– Я купила тебе куртку вместо того нелепого джинсового мешка, который ты все время носил. Но ты, похоже, не слишком о ней заботился. – Улыбка Цзиань погасла. – Как и о себе самом, раз уж об этом зашла речь.

– Это у меня никогда особо не получалось.

– Да. Не получалось.

– У девочек все в порядке?

– Не совсем. Но если ты спрашиваешь, делали ли им больно, тогда нет, больно им не делали.

Я откашлялся. Сидящая за стойкой Линь почему-то разозлилась, без каких-либо видимых причин. Лонг со скучающим лицом курил, глаза у него остекленели.

– Передай девочкам, что я их очень люблю, – сказал я.

– Они это знают, Эндель.

– А ты все равно передай.

Цзиань прикусила нижнюю губу.

– Не надо, Эндель!

– Выбора тут нет, малыш.

– Борись. Борись!

– Только это я и умею. – Я вздохнул, и в этом вздохе прозвучала усталость. Переполняющая все мои мысли, все мои кости. – Но меня загнали в угол. Единственный выбор, который у меня теперь остался, это между мной и тобой с девочками.

Цзиань молча покачала головой, и у нее блеснули глаза.

– Так что это прощание.

– Нет, Эндель! – У нее дрогнул голос.

– Начни сначала. Дай слово, что ты начнешь сначала.

– Нет!

– Обязательно. Ты будешь замечательной матерью. Ты замечательная мать. Со мной или без меня.

Гладкая кожа Цзиань сморщилась складками боли. На глазах навернулись слезы.

– Я не могу...

Связь разорвалась.

– (Прошу прощения, мистер Эббингхаус, но у меня слабый желудок. От всех этих приторных банальностей мне становится плохо).

– Ублюдок!

Лонг не спеша затянулся, его старые глаза внимательно наблюдали за мной.

– (Гм. Странно, как такой жестокий человек способен испытывать подобные чувства, пусть и шаблонные. Очень странно).

– Только посмей их тронуть! – Я ткнул пальцем в изображение Лонга. – Мы заключили сделку.

– (Да. Мы заключили сделку). – Его тон был бесстрастным, отрешенным, словно он подтверждал заказ в ресторане.

Я почувствовал пронзительный крик, погребенный у себя под сердцем, жаждущий вырваться из моего тела.

– Поклянитесь, что вы не тронете моих жену и детей. Поклянитесь, что вы позволите им жить своей жизнью.

– (О да, клянусь. Разумеется).

– Поклянитесь душой своей матери! – Имея дело с такими чудовищами, как Лонг, порой задаешься вопросом, была ли у них вообще мать, и все-таки попробовать стоило.

Попытка сработала. Что-то в безжизненной маске изменилось, холодный зловещий взгляд дрогнул, пусть и на мгновение. Лонг облизнул губы.

– (Я клянусь, мистер Эббингхаус. Ну а теперь, я и так потратил слишком много времени на этот каскад неудач. Прощайте, мистер Эббингхаус! Мисс Фу приготовила для вас пулю. Воспользуйтесь ею, иначе я лично сдеру кожу с ваших дочерей).

Изображение, моргнув, погасло, и снова остались лишь мы с Хромовой. Ветер врывался в проем в соседней комнате, где раньше было окно, дождь барабанил по стеклу и ковру.

Линь посмотрела на меня с каким-то странным выражением лица, которое я не узнал.

– Ты был хорошим человеком. Слабым ты стал только после того, как встретил Цзиань. Любовь превратила тебя в сволочь.

– Откуда тебе это знать, твою мать!

Разочарование. Вот что означал этот взгляд. Оно быстро прошло. Линь раскрыла ладонь, в ней блеснула булавка памяти.

– Пуля.

Я внутренне вздрогнул. Чужая булавка. Самоубийственное путешествие. Не аккуратные манипуляции, а грубый разрыв. Такой рассудок, как мой, настолько расшатанный, настолько ослабленный, этого не выдержит.

– Кем я стану? – спросил я.

– Разве это имеет значение?

– Нет. – Я глубоко затянулся. – Нет, пожалуй, не имеет.

Помолчав, я спросил:

– Ты знаешь, кем я был раньше?

– Да.

– В таком случае расскажи. Уважь меня перед тем, как я уйду.

Хромовая провела ладонью по выбритому участку головы, рядом с «ирокезом». При этом я мельком увидел рану на ее бицепсе. Красную, глубокую, как от пули. Значит, Чжуинь все-таки поразил цель, прежде чем получил кинжал в сердце.

– Какой в этом смысл, Эндшпиль? Память – это боль. Память – это слабость. Память – это цепь, сковывающая человека.

Отхлебнув из бутылки, я втянул воздух сквозь стиснутые зубы, когда алкоголь обжег мне грудь.

– В тебе осталось хоть что-то человеческое?

– Да, – сказала Линь. – Усеченная версия. Более быстрая, более эффективная, менее реагирующая на пустяки.

– На пустяки? – Я снова глубоко затянулся. – Такие, как мораль, любовь, свободный выбор?

Хромовая рассмеялась, по-настоящему, искренне.

– Мы с тобой гангстеры, твою мать, – сказала она, – а не студенты-первогодки, изучающие философию! Мораль? И это говорит тот, кто только что отправил на тот свет пятьдесят человек! Бросай это лицемерие! Свободный выбор? Такой вещи нет, Эндшпиль, есть только улица. Все вокруг – это улица. А язык улицы – это тебе не долбаный Конфуций, это насилие. Это музыка, вытекающая из дула оружия. Это синтаксис раздробленных коленных чашечек. Это стоны отчаявшихся, втайне жаждущих пересечь Стикс^[35]. А я лишь инструмент этого языка, подобный перу в руках каллиграфа.

Эти слова заставили меня нахмуриться.

– Почему ты...

– Но я расскажу тебе, Эндшпиль, кто ты такой. Последняя просьба перед казнью.

Открыв бар, она достала зеленую бутылку саке с белой этикеткой и маленький стаканчик. До сих пор я никогда не видел, чтобы Хромовая выпивала – как не видел, чтобы она смеялась. Я предположил, что она особо не опасалась раскрыть что-либо о себе, теперь, когда мы подошли к самому концу.

Налив себе стаканчик, Линь залпом выпила саке, в едином гладком движении. Закрыв глаза, она покрутила саке во рту, наслаждаясь его вкусом. После чего снова наполнила стаканчик и, держа его в руке, начала свой рассказ.

– В Шанхае Цзиань зашла прямиком в нашу конспиративную квартиру. Эту ловушку мы заложили ей в память во время одного из регулярных осмотров у Вычеркивателя. Страховой полис на тот случай, если тебе вздумается сбежать. У вас не было никаких шансов выбраться из Макао. Но ты ведь об этом догадывался, Эндшпиль, правда?

Я закурил новую сигарету.

– Мне известно, что ты грозила убить Цзиань. Убить девочек. Там, на кладбище. Это мне известно.

– Я детей не убиваю! – резко промолвила Линь. – На кладбище я старалась вразумить тебя.

– Вот как? – прищурился я.

Хромовая небрежно отмахнулась от моего удивления.

– Молчи и слушай, – продолжала она. – Счастливчик Чжуинь и ты были знакомы друг с другом. Когда ты расстался со своей женой, чтобы увести за собой погоню, ты направился прямиком в тот регион, где, как было тебе известно, должен был находиться Чжуинь. Это был бар «Милдред Пирс»? – Я ничего не сказал, однако Линь, должно быть, увидела что-то у меня на лице. – Точно. Так вот, это заведение принадлежало Счастливчику. Ты, по всей видимости, несколько раз встречался с ним там. Какие-то отголоски воспоминаний привели тебя туда в поисках безопасного убежища. Однако на самом деле все было как раз наоборот. Лонг так основательно отсношал твой рассудок, что теперь все пути там вели прямиком к нему. Разумеется, у него есть системы наблюдения и осведомители. Однако самым надежным источником информации для него был ты сам. Ты всегда будешь раскрывать себя, Эндель. Всегда.

Итак, вы были близки, Ты и Счастливчик. Два бедных иммигранта, вместе поднявшихся в иерархии Синдиката. Вы были как родные братья, обсуждали свои планы, вели свою игру. Ты был боссом, Эндшпиль, а вовсе не рядовым боевиком. Вот почему тебе удалось добраться сюда, в Сыаньтанг, и превратить город в кровавую сцену своей мести. Ты был одним из самых толковых и жестоких боссов в Синдикате Макао. – Линь смерила меня взглядом. – Сейчас ты превратился в жалкую тень того человека. Ты стал глуп и пытаешься вести заведомо проигрышную войну.

– У меня такое чувство, будто я вел эту войну всю свою жизнь, – задумчиво промолвил я. По мере того, как Хромовая говорила, что-то пробуждалось у меня в памяти, и на поверхность поднимались старые, выцветшие мысли. Обтрепанная фотография номера-люкс мистера Лонга в гостинице «Гранд-Лиссабон», я сижу там вместе с Чжуинем и мистером Лонгом. Запах дыма сигареты мистера Лонга, зажатой в изящных пальцах; широкая улыбка Чжуиня, его постоянно мечущийся взгляд, когда он говорил о деле; огни города внизу: у этой картинки не было звука, но я знал, что мы говорим о деле. Все трое боссы, равные, обсуждаем свои дальнейшие действия. Тут у меня в груди разрослось что-то странное. Боль, но боль старая. Древняя скорбь, по тому, кого я когда-то знал, по тому, кем я когда-то был.

– Счастливчик защищал тебя, – снова заговорила Линь. – Когда ты объявился неожиданно, как гром среди ясного неба. Он знал, что ты в бегах, должен был знать. Лонг разослал сообщения всем своим подручным, приказав искать тебя.

Хромовая отпила глоток саке, снова с закрытыми глазами. Открыв их, она посмотрела на труп Чжуиня.

– Это очень пагубно влияет на здоровье – быть твоим другом.

Я сидел, полностью обессиленный, где-то глубоко в голове тихо звучала музыка. Должно быть, Сухи, проломив мною стену, нанес повреждение каким-то внутренним органам.

У меня в груди вскипела ярость по отношению к этой женщине, на руках у которой было столько моей крови. Но также было кое-что еще. Придавившая меня тяжесть, такая, что я не мог даже повысить на Линь голос. Эта ноша была даже тяжелее усталости от бесконечной войны. Вангаратта, Ха, Счастливчик Чжуинь, Топор, все члены моей группировки – все эти трупы давили на меня.

– Господи, Эндель, ты был слишком умен для простого боевика с улицы. Нам принадлежал весь Макао.

– Нам? – удивленно поднял на нее взгляд я.

Линь налила себе еще саке, не обращая внимания на мой вопрос. Подняв стаканчик, наполненный до краев, она заговорила:

– Но ты встретил ту женщину, и все изменилось. Ты больше не хотел делать то, что нужно делать. Больше не хотел быть боссом.

У меня чесались шрамы. А может быть, это были мои воспоминания. Появился какой-то образ, на самой границе моего сознания, который я никак не мог ухватить.

– И... и что произошло?

Хромовая вздохнула, начиная терять терпение.

– Ты заключил с Лонгом сделку, собираясь завязать с Синдикатом. Выкупить свою свободу. Стереть все воспоминания о нашей деятельности. Начать новую жизнь.

– В таком случае... но...

– Но ты доверился мистеру Лонгу, рассчитывая на то, что и он выполнит свое обещание. Идиот! К тому времени Счастливчик уже перебрался во Вьетнам, так что посоветоваться с ним ты не мог. Лонг тебя не отпустил, как он мог так поступить? Он держал тебя рядом, следил за тем, чтобы ты не оказался скомпрометирован. Быть может, Лонг также нашел тебя полезным в качестве громилы, устраняющего конкуренцию. Как бы там ни было, накрашенный труп – самое настоящее чудовище, твою мать, и ты был полным дураком, решив, что он сделает то, о чем ты его просишь.

Я выпустил облачко дыма.

– Нет. Тут что-то не так. Я ни за что не доверился бы мистеру Лонгу. Особенно в таком серьезном вопросе.

– Ты хотел узнать, кто ты такой. Я тебе рассказываю.

– Для человека, полностью равнодушного, ты, похоже, собрала в своем досье на меня слишком много всего.

Хромовая молча выпила саке.

– Приблизительно семьдесят пять процентов того, что ты сейчас рассказала, похоже на правду, – сказал я. – Может быть, имеет вид правды.

– Семьдесят пять процентов – это очень хорошо для того, кто на протяжении двух лет довольствовался абсолютным нулем.

Я поднял бровь, соглашаясь с ней, после чего погрузил лицо в бутылку виски. Я уже опустошил ее на три четверти и начинал это чувствовать. Теперь больше не было никакого зуда, чтобы меня сдержать, никаких отчаянных надежд. Рассудок и сознание плавают, в голове звучит музыка, в соседней комнате барабанит дождь. Похоже, Хромовая никуда не торопилась. Она смотрела поверх моей головы, в окно на раскинувшийся внизу город, ее бордовые губы блестели от саке.

Докурив, я решил, что уже пора.

– Как мы это сделаем?

Линь потребовалось какое-то мгновение, чтобы снова сосредоточиться, понять смысл сказанного мною.

– Кажется, наш здешний Вычеркиватель куда-то пропал. Придется доставить тебя обратно в Макао.

– Нет, я просто хочу побыстрее покончить с этим.

– Каким образом?

– В городе есть еще один Вычеркиватель. Китаец, прекрасно знает свое дело.

Линь начала было возражать, но я ее перебил.

– Я не собираюсь ждать возвращения в Макао и общения с тем мясником, которого вы там накопали. Я хочу разорвать эти цепи воспоминаний, как ты говоришь, и покончить со всем. Так что давай займемся делом.

Линь подняла стакан, приветствуя сказанное мною, и осушила его до дна.

– Отлично, Эндшпиль, – тихо промолвила она. – Пришла пора тебе возвращаться домой.

46

Скрыть звуки шагов не могли даже мои грезы. Если в этой жизни тебе пришлось слишком долго быть постоянно начеку, ни один козел не сможет подкрасться незаметно. Может быть, меня держали в детской колонии, где мне приходилось следить за глазами и руками каждого проходящего мимо воспитанника. Может быть, меня передавали из одной приемной семьи в другую, и я научился этому тогда. Может быть.

Слишком много «может быть», потому что этих фрагментов моей жизни больше не было, и я не мог над ними задуматься. Скорее, это явилось следствием того, что я соединил отдельные точки. Различные места, где, насколько я помню, я жил. Мимолетные образы лиц, разных лиц, висящих надо мной, искаженных в ярости или чем-то похуже. То, как я говорил, мой акцент и слова, которые я употреблял. В Австралии эти слова принадлежат определенной прослойке и определенной местности.

Не было ничего хорошего в том, чтобы пытаться разобраться во всем этом; лучше оставить спящую собаку в покое. Проблема заключалась в том, что у моего рассудка была эта потребность, первобытное стремление найти ответы на тайну своего «я». Чем глубже пряталось все это, тем сильнее разгоралась жажда узнать правду.

Поэтому я грезил о чужой жизни, вызывая в памяти обрывки, которые, как мне было известно, не могли быть реальностью. Я видел эти грезы, полностью погруженный в тот плавающий мир, и тем не менее я отчетливо услышал приближающиеся шаги. Щупальца сна еще опутывали меня, слепляя веки и цепляясь за сознание, а я уже сунул руку под матрас, где был спрятан мой пистолет.

– Нападение! – воскликнул высокий детский голос.

Я отпустил пистолет. На меня обрушились два тела, два маленьких тела, одно упало мне на грудь, другое – чуть ниже пупка. Воздух покинул мои сдавленные легкие, спина приподнялась на пару дюймов над матрасом. Девочки радостно захихикали.

Я застонал, взревел, словно потревоженный медведь, и уселся в кровати, скидывая с себя Кайли.

– Девочки!

– Мама нам разрешила! – сказала Кайли.

Вейчи ударила меня подушкой – тум.

– Правда?

– Мама сказала, что нам можно попрыгать на папе.

Вейчи снова меня ударила – тум.

– Так, милая, прекрати!

– Я ухожу на йогу. – Я поднял взгляд, и в дверях стояла Цзиань, руки скрещены на груди, улыбающаяся, выражение лица бросает мне вызов: «только попробуй пожалуйся!» Волосы зачесаны назад, одета в серую толстовку без рукавов, на лбу солнцезащитные очки. Ее лицо сияло в лучах утреннего солнца, и, о боже, такая женщина...

Тум!

– Замечательно, – пробормотал я.

– А затем, возможно, пообедаю с подругами.

– Что?

– У меня праздник.

Тум!

Наверное, у меня на лице отобразилось недоумение, потому что Цзиань объяснила:

– Мой день рождения.

– Ах да, точно, – ответил я.

– Ах да, точно, – по-прежнему улыбаясь, повторила Цзиань. И ушла.

В комнату проник аромат кофе. Целый кофейник, в качестве компенсации за то, что она улизнет на все утро.

Тум!

Взревев, я схватил Вейчи и подбросил ее вверх, она завизжала от восторга. Затем я подбросил вверх Кайли, и девочки завизжали уже обе. Бросив на кровать, я принялся их щекотать, визг становился все громче и громче, конечности судорожно метались, белье и подушки слетали с кровати, и в конце концов я уже больше не мог сдерживать смех и упал рядом с девочками. Они снова забрались на меня и прижались щеками и руками мне к груди, на какое-то время успокоившись. Главная потребность ребенка – прикоснуться к родителю, ощутить защиту его объятий. Положив руки на девочек, я ощутил ноющую боль в спине и ногах, бывших напряженными даже во сне. Я стал дышать медленно и глубоко, стараясь избавиться от этого напряжения.

Я спросил у девочек, ходили ли они в школу, а они ответили: «нет, глупый, сегодня выходной!» – «Чудесно!» – сказал я, и мы стали играть в зомби до тех пор, пока не разбилась сброшенная со стола тарелка. Тогда мы стали играть в «чай с зомби», Вейчи натянула мне на голову розовую шапку и обмотала шею розовым шарфом, а я стонал и пил воображаемый чай из крошечной пластмассовой чашечки. Так продолжалось достаточно долго, движения и команды зомби становились все более сложными, и наконец я сказал:

– Вейчи, прекрати произвол!

– А мне нравится произвол!

Я рассмеялся.

– Ты хоть знаешь, что такое произвол?

– Ну... – Малышка задумалась. – Это придумывать свои правила.

– А... – сказал я. – Ну, в каком-то смысле.

– В таком случае мне очень нравится произвол!

Я провел рукой по волосам.

– Ха! Ну, девочки, как насчет того, чтобы посмотреть шоу про голубую собачку?

– Да! – хором воскликнули девочки. Сбегав за пакетиками с орешками, они плюхнулись на диван и приказали квартире включить свою любимую передачу.

Вздохнув, я налил себе в чашку остывший кофе. Подогрел его и выпил восхитительный горьковатый напиток. «Твою мать!» Да, удовольствие идеально дополнила бы сигарета, однако вместо этого я сел на высокий табурет.

И выругался.

Появилось лицо, прямо за окном кухни. Узкая зеленая грядка сбоку, где Цзиань выращивала помидоры и острый перец. Я готов был поклясться в том, что старый мерзавец там, заглядывает внутрь. Звякнула чашка, слишком резко поставленная на пол. Я встал и, подойдя к окну, посмотрел направо и налево. Ничего.

Я проверил по сетчатке информацию системы безопасности квартиры, но не было никаких сведений о появлении постороннего на территории.

Я снова провел рукой по волосам, сомневаясь в своем зрении, и снова выглянул в окно. В соседней комнате бормотал гибкий экран. Я вдохнул тончайший аромат цитрусовых – подарок небольшого зеленого деревца кумквата в углу.

– Папа!

– А? – Опустив взгляд, я увидел Кайли, стоящую передо мной, подняв взгляд.

– Ты приготовил маме подарок?

– М-м-м... конечно, милая.

– Папа!

– Что означает этот тон?

Кайли прищурилась.

– Папа, ты не забыл прошлый раз?

Я вздохнул.

– Ну, мне постоянно об этом напоминают. Так что да, я помню прошлый раз, что помогло мне не забыть на этот раз.

Кайли подняла идеальную маленькую бровь, в точности так же, как это делала ее мать.

– Ну?

Я открыл дверцу шкафа наверху. Того, которым Цзиань терпеть не может пользоваться, поскольку для этого ей приходится вставать на цыпочки и неловко доставать нужный предмет кончиками пальцев. Я достал белую коробку. К тому времени как я ее открыл, здесь была уже и Вейчи, немигающий взгляд больших круглых глаз прикован к коробке.

Положив коробку на стул, я снял крышку.

– Та-да!

– Шоколад!.. – выдохнула Вейчи.

– И много шоколада, – добавила Кайли, показывая.

– Маленькие мармеладки! – сказала Вейчи, протягивая руку.

– Шоколадное ассорти, – сказала Кайли.

– Так! – Я легонько хлопнул по протянутой руке Вейчи. – Не трогать!

– Ну пожалуйста!

– Нет.

– Только одну...

– Вейчи! – произнес я преувеличенно строгим тоном.

Это была башня, стройная и высокая. В какой-то момент еда становилась такой глупой, такой перформативной, что переставала быть едой, превращаясь в предмет искусства, которым следовало любоваться и восхищаться. Вроде тех крошечных блюд, на которые богатые козлы пялятся в ресторанах, отмеченных звездами «Мишлен»^[36]. Конечно, таким торт еще не был, однако зону комфорта, на мой взгляд, он уже покинул.

И все-таки в нем было все то, что нравилось девочкам – всем трем – если верить стоявшей перед выставленной на витрине коробкой карточке. «Торт с тремя сортами шоколада: темный шоколад, соленая карамель, шоколадная стружка, шоколадная помадка». Поэтому я купил эту колышущуюся экстравагантную громаду, черт бы ее побрал, и, судя по лицам девочек, в выборе я не ошибся.

– Надо поставить торт на праздничный стол, – сказала Кайли. – Он будет смотреться там просто здорово!

– Правильно, – согласился я.

– Я его отнесу, – вызвалась Вейчи.

– Ты еще слишком маленькая, – возразила Кайли.

– Не маленькая! – воскликнула Вейчи, хватая край коробки.

– Осторожнее, милая!

Приподнявшись на цыпочки, взяв коробку обеими руками, Вейчи придвинула ее к себе. Кайли схватила белую картонную крышку.

– Я это сделаю!

Вейчи потянула коробку к себе, Кайли сопротивлялась, и я отчетливо увидел, что будет дальше, громкое «НЕТ!» поднялось у меня из горла, но было уже слишком поздно, пальцы Кайли соскользнули с коробки, Вейчи отступила назад, не удержав равновесия, коробка накренилась, и в дело вступили различные силы притяжения, две соперничающие друг с другом сестры и закон Мерфи^[37].

Хлоп!

Трясущаяся нижняя губа Вейчи вытянулась на целую милю вперед.

– Вейчи! – воскликнула Кайли.

Вейчи взорвалась. Слезами, всхлипываниями, соплями.

– И-и-и-извини, п-п-па...

Поспешно отодвинув в сторону свое отчаяние по поводу погибшего торта, я крепко обнял свою дочь. У Вейчи тряслись плечи.

– О, милая! – улыбнулся я. – Не плачь!

Я привлек к себе другой рукой Кайли, и та, беря с меня пример, тоже сказала:

– Не плачь, Вейчи, не плачь!

Всхлипывания немного утихли, и Вейчи оторвалась от моей груди, рубашка стала мокрой от слез и соплей.

– Торт пропал! – пробормотала Вейчи.

– Да, – вздохнув, подтвердил я.

– Но он был шоколадным.

– Гм. – Я задумчиво посмотрел на торт. – Знаете, верхняя часть до пола не достала.

– Ой! – воскликнула Вейчи, хлопая в ладоши.

– Ой! – подхватила Кайли.

– Так, Вейчи, дай-ка мне вилку.

Просияв, девочка поспешила принести мне вилку. Я насадил на нее шоколадную подложку торта, превратившуюся теперь в его верхнюю часть.

– Но нам ведь нельзя, – сказала Вейчи. – Правда?

– Дайте сперва мне попробовать. Гм... – Я покрутил кусок торта во рту. – Просто фантастика, черт побери!

– И мне! – воскликнула Кайли.

– И мне тоже! – подхватила Вейчи.

– Так, – сказал я, – несите три бумажных тарелки.

Девочки стремглав бросились к буфету.

47

– Во имя всего святого, чем вы тут занимаетесь?

Цзиань стояла в дверях, на плече спортивная сумка, глаза широко раскрыты. Мы втроем сидели на полу кружком, по-турецки, вокруг бесформенной груды праздничного торта, держа тарелки у самого лица, в руках вилки.

– С днем рождения, дорогая! – сказал я.

– С днем рождения, мамочка! – завизжали девочки. Вейчи подняла вилку вертикально вверх, с насаженным на нее вкусным куском.

– Вот так австралийцы едят торт? – стратегически вскинула брови Цзиань. – Вид у вас прикольный.

– Это получилось случайно, – объяснил я.

Выудив из кармана свечку и зажигалку, я вставил свечку в самую вершину аппетитной массы и зажег ее.

– Нет, Эндель! – сказала Цзиань, и выражение ее лица подтвердило: «Нет, Эндель!»

– Это просто объедение! – воскликнула Вейчи.

– Девочки, это самое настоящее свинство!

– Но наши куски не дотронулись до пола. Папа так сказал!

– Существует правило шести дюймов, – напомнила Цзиань.

– Что?

– Еда не может находиться ближе шести дюймов от пола, – не допускающим возражений тоном произнесла Цзиань. – В противном случае с научной точки зрения это свинство!

Я указал на вершину горы, в которую превратился торт.

– Тут явно больше шести дюймов.

– Значит, ты продолжаешь упорствовать? – подняла брови Цзиань.

Изобразив на лице выражение «какого черта», я поднял руки вверх.

Хитро улыбнувшись, Цзиань вздохнула.

– Это и есть мои подарки на день рождения? Торт на полу?

– В шкафу в спальне, на верхней полке, – сказал я. – За спальным мешком.

Цзиань бросила спортивную сумку на стул.

– Отлично.

Она удалилась, покачивая бедрами.

– Так, девочки, – сказал я. – Доедайте то, что у вас в тарелках, а я избавлюсь от остального. Это правда напоминает свинство.

– Но, папа!.. – начала Кайли.

– Я куплю еще один торт, договорились?

– Такой же?

– Ну да, абсолютно такой же, а теперь отправляйтесь смотреть свою передачу.

Девочки ушли, а я собрал остатки торта и выбросил их в компостную кучу. По крайней мере, помидоры будут рады. Я вытирал губкой плитку на полу, когда мое сознание зарегистрировало отсутствие. Отсутствие звуков. Гибкий экран не работал, пакетики с орешками оставались пустыми.

– Девочки?

Уронив губку в раковину, я прошел в гостиную.

– Девочки!

Наверное, спрятались.

Я отправился в спальню, спросить у Цзиань. Она стояла ко мне спиной. С ее плечами что-то было не так.

– Ты не видела девочек?

Цзиань обернулась. Вскрикнув, я отшатнулся назад.

– Мне очень понравилось, – сказала она, протягивая серебряное ожерелье. Но только это была не Цзиань. Это было какое-то чудовище. Лицо Цзиань исчезло, сменившись сморщенным лицом старика с всклокоченной бородой. И то же самое с остальным. Тело, одежда для йоги, даже волосы.

– Напрасно ты его купил, Эндель, – сказало существо, застегивая ожерелье на шее.

– Что это такое, твою мать?

– Что случилось, дорогой?

При виде этого жуткого, отвратительного существа мне захотелось его разбить. Шатаясь, я отступил к шкафчику за спиной и, опустив взгляд, нашел металлическую бейсбольную биту, лежащую там.

– Твою мать, где...

Существо исчезло. Я на какую-то наносекунду оторвал от него взгляд, и этот вызывающий тошноту гибрид пропал. Конец биты глухо ударил по деревянному полу.

– Твою мать!..

Подул ветерок. В комнате, окна и дверь закрыты, однако подул ветерок, подхваченные им обрывки картона поднялись в воздух и стали распадаться, как и пол, а затем столик и... твою мать, что здесь происходит?

48

Меня окликнула Цзиань. Ухватившись за дверной проем, чтобы удержаться на ногах, я вернулся назад, сбитый с толку.

– Медведь проснулся, – мягко улыбнулась Цзиань. Она стояла у стола на кухне, в руке чашка с дымящимся кофе.

– А.

– Ну? – спросила Цзиань.

– Цзиань?

– Эндель, по утрам ты просто ужасен!

Я окинул себя взглядом. Я был в одних трусах. Наверное, это сон...

– Дочери хотят тебя видеть.

– Что?

Цзиань кивнула на детскую комнату.

Я оглянулся. Моя спальня по-прежнему была на месте, кровать по-прежнему там, белье смято. Просто сон...

Я прошел в комнату к девочкам, и ко мне вернулась уверенность: это был лишь сон, теперь я проснулся. Кайли сидела на краю кровати. Просто кровать, не койка. Я заморгал, недоумевая. «С какой стати она должна спать на койке?»

Кайли, в красной с белым школьной форме. Такая очаровательная, одинокая и напуганная, сидит здесь, и что-то шевельнулось у меня в груди, самую малость. Я присел на корточки перед дочерью. На просторной кровати та казалась такой маленькой, крошечной на фоне ауры своих страхов.

– Что стряслось, милая?

Кайли опустила взгляд на свои руки, стиснутые на коленях. Она покачала головой: ничего.

– Первый день в школе, – послышался позади голос Цзиань. – Кайли переживает, что другие дети не будут с ней дружить.

– Неправда! – возмущенно произнес я. – Все будут тебя любить!

Кайли пожала плечами.

– Учителя будут к тебе добры.

– Не будут! – прошептала Кайли.

– А если они не будут к тебе добры, – небрежным тоном заявил я, – я сожгу школу.

– Папа! – воскликнула Кайли, поднимая на меня взгляд.

– Это не поможет, Эндель, – сказала стоящая у меня за спиной Цзиань.

– Я забегу в школу и схвачу свою маленькую девочку! – воскликнул я, подхватывая Кайли под руку.

– Уй-уй-у-у-уй! – воскликнула та.

Я принялся бегать по комнате.

– И опрокину все парты!

– Уй-уй-у-у-уй!

– А тебя брошу в летающую спасательную машину! – Я бросил Кайли на кровать, и она рассмеялась.

Я кружил по комнате, крича насчет школы, и старик снова оказался здесь, в теле Цзиань. Я застыл на месте.

– Это еще что такое, твою мать?

Теперь от Цзиань было меньше, от старика больше, его всклокоченные седые волосы торчали во все стороны.

– Тебе нравится мой новый стиль? – спросил он, трогая свои растрепанные волосы.

Увидев выражение моего лица, старик уронил руки.

– Я просто пошутил. Это у меня такая привычка, когда я нервничаю. Для этого нужно совсем мало ума, зато слишком много эмоциональной... ну... тупости.

Стиснув кулаки, я мысленно представил себе, как ломаю старику хребет. Но затем я вспомнил очаровательную перепуганную девочку рядом с собой и выдохнул. Кайли снова приняла ту же самую позу, в какой я ее застал, войдя в комнату. Она сидела на краю кровати, уставившись на свои руки.

– Кайли! – Я тронул дочь за колено. – Милая моя!

Она подняла взгляд, и ее лицо исчезло.

Я закричал. Лицо Кайли исчезло!

Отпрянув назад, я раскинул руки в стороны, стараясь найти что-нибудь твердое, что-нибудь прочное, чтобы окружающий мир перестал вращаться.

– Папа... – снова сказала Кайли, и голос ее прозвучал приглушенно, пустое безликое лицо по-прежнему обращено ко мне.

Не в силах вынести это, я развернулся, ища старого мерзавца.

– Что ты наделал!

Старик нисколько не испугался. Однако от его былого добродушия не осталось и следа, и теперь он смотрел мне прямо в лицо, внимательно, сосредоточенно. Я шагнул было к нему, но старик отступил назад. Не в страхе, нет, скорее, обреченно.

– Ты пришел ко мне, дружище.

У меня за спиной Кайли затихла. Каким-то образом я понял, что она исчезла. Я это понял, но не стал оборачиваться и убеждаться в этом. Сосредоточив свой пристальный взгляд на старом козле перед собой. Тот направился в соседнюю комнату. Я последовал за ним. Теперь он был просто стариком, в нем не было ни намека на Цзиань.

– О чем это ты, твою мать? – спросил я.

Шумно вздохнув, старик потер рот.

– Это твое подсознание сопротивляется. Такое порой бывает.

– Сопротивляется чему? – Задавая этот вопрос, я уже знал на него ответ. Знал, каким-то образом, в глубинах сознания. Старик указал на гибкий экран в гостиной, и на нем появилось изображение меня, ведущего за руку Кайли в школьной форме. Я понял, что это было сегодня, первый день школьных занятий.

Изображение сменилось, теперь это были мы с Цзиань. Ресторан «У Лорки». Мы улыбаемся друг другу, в руках бокалы, медленные движения танца. Годовщина нашего знакомства. Снова смена изображения: я поднимаю Цзиань на руки, останавливаю поток машин, прошу первого попавшегося водителя отвезти нас в больницу, так как она упала с мопеда и сломала руку. Опять смена: Город Грез, Цзиань приближается ко мне, на ее лице улыбка.

Старик снова исчез. Ну разумеется, исчез, твою мать, растаял в воздухе, а я остался стоять, глядя на экран, картины сменяются все быстрее и быстрее.

– Нет!.. – воскликнул я.

Экран стал мутным и погас, а затем и мой рассудок.

49

– Приготовьтесь, – сказала медсестра.

Я с готовностью протянул свои здоровенные тяжелые руки. В ужасе от страха уронить ее, плечи напряжены, немигающий взгляд. В своем ремесле мне никогда не приходилось испытывать подобного ужаса, твою мать. Как-то раз три головореза, вооруженных ножами, застали меня безоружного, когда я зашел в глухой переулок, чтобы отлить, – так вот, это было ничто по сравнению с тем, что я испытывал в настоящий момент.

– Х-ррррррррр... – прохрипела Цзиань.

Хлынувший поток воды промочил меня насквозь ниже пояса.

Я посмотрел на себя, на свои руки, гадая, не упустил ли я младенца.

Медсестра рассмеялась.

– У вас отошли воды, Цзиань, – сказала она, кладя руку на плечо моей жене.

У Цзиань не было настроения шутить. Она стояла на четвереньках, глядя в противоположную сторону. У нее вырвался утробный крик. Медсестра принялась тереть ей спину, а я протягивал к ней руки, завороженный. Раннее утро, всю ночь не спал, не сомкнул глаз. Малыш решил родиться накануне вечером, и с тех пор я не отходил от Цзиань.

Я видел видео родов, и в них младенцы всегда останавливались, появившись по плечи. Маленькая сморщенная головка высовывалась, внизу, сзади, и на мгновение мать становилась похожа на двухголовое существо из древнегреческой мифологии, но затем последняя потуга полностью освобождала новорожденного.

Однако с Кайли такого не произошло. Она просто вывалилась мне в руки, без запинки, и я едва удержал ее своими мокрыми и скользкими руками. Опустившись на мат, который подложили под мою жену, я повалился на бок, словно поймав подачу в крикете. Я держал малышку и лежал на мокром мате, улыбаясь, глупо улыбаясь, а медсестра повторяла: «все хорошо, все хорошо, все закончилось». Цзиань спрашивала: «Где она? Где она?» А я смотрел на свою девочку, на ее крошечное сморщенное личико, на розовую кожу, и что-то поднялось у меня в груди, и я расплакался. Впервые во взрослой жизни, и слезы явились таким потрясением, но в них также был смех, и я плакал, судорожно вздрагивая, и смотрел на младенца в своих руках.

Послышалось странное жужжание. Я поднял взгляд, и старик снова был здесь. Долбаный любопытный соглядатай, он стоял передо мной. Лоб пересекали складки, глаза внимательно следили за мной.

Я всё понял.

– Не это! – взмолился я. – Только не это!

Старик раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но не произнес ни слова.

– Оставь мне это! – продолжал я. Я умолял, упрашивал, но мне уже было все равно. Голос мой дрожал, но я не стыдился этого. Мне было все равно. Мне больше не было дела ни до чего, кроме этого. – Оставь мне это воспоминание! Только одно!

На лицо старика упала тень.

– Не могу, Эндель. – Голос донесся откуда-то издалека, словно из глубины тоннеля. – Все должно быть именно так.

– Нет! – воскликнул я. – Мое сердце...

Я перевел взгляд на свои руки, и младенец исчез. Лишь большие пустые руки, оказавшиеся недостаточно сильными. У них никогда не хватало силы держать то, что имело смысл в моей жалкой долбаной жизни. У меня даже не хватило сил удержать воспоминание. Мои пальцы сжались в кулаки.

– ТОЛЬКО НЕ ЭТО!

50

Застонав, я перекатился на бок. Пошарив на прикроватном столике, я нащупал сигареты и зажигалку. Вытряхнув из пачки «Двойное счастье», я закурил, наслаждаясь реакцией организма на знакомый наркотик.

Я встал с кровати, в одних трусах, и подошел к широкому окну. Я посмотрел на город, окутанный утренними сумерками, на гигантские, разбухшие здания казино, украшенные неизменными неоновыми вывесками, и на сильный, нескончаемый дождь. Макао – бурлящая, суетливая Мекка игорного бизнеса, черное подбрюшье «китайской мечты».

Тихие шаги по ковру. Я обернулся, и она стояла в дверях, глядя на меня. В одних черных шортах, сверху ничего, она приблизилась ко мне, вызывая в памяти образ могучей пантеры, сжавшейся, готовой к прыжку. Поджарая и мускулистая, татуировки от плеча до запястья, переливающиеся синими линиями, голова обрита наголо за исключением короткого «ирокеза», выкрашенного в пурпурный металлик.

Посмотрев мне в глаза, она обвила руками мою шею.

Мы поцеловались. Горячий рот Линь прильнул к моим губам, и в этом было что-то дикое. В поцелуе, в том, как она посмотрела на меня, когда откинула голову назад, встречаясь со мной взглядами.

Мы оба развернулись и уставились на город.

Часть третья. Замкнутая лестница

51

Вычеркивательница держалась перед казнью лучше многих. Да, слезы в глазах; побелевшие костяшки пальцев, стиснувших письменный стол из настоящего дерева, за которым она сидела. Однако в остальном перед лицом неминуемой смерти от рук двух хладнокровных убийц Вычеркивательница вела себя очень пристойно.

Я стоял, небрежно направив «Тип-107» ей в грудь. Хромовая Линь Фу прислонилась к стене у меня за спиной, скрестив руки на груди, очень убедительно изображая человека, абсолютно равнодушного к происходящему. В глубине коридора позади Линь бесчувственная секретарша и обитая деревом дверь с табличкой «ЗАКРЫТО» на внешней стороне.

– Эндель, я вас знаю, – глубоко вздохнув, сказала Вычеркивательница.

– Вот как?

– Вы обращались ко мне за лечением. И я... я вам помогла. – Ей практически удалось скрыть дрожь в своем голосе.

Я оглянулся по сторонам. На двух стенах висели большие гибкие экраны, черные рамки пустые. Остальные две стены увешаны фотографиями, многие ряды черно-белых снимков. Простые картинки: стиснутый кулак; женские губы; клевер с четырьмя лепестками, перечеркнутый линией; дама пик; черный Будда на белом фоне; оружие; раскрытая ладонь; символы мужского и женского полов, объединенные вместе; прописная буква «С» со строчной «с» внутри; ковбойская шляпа; голова дракона; обоюдоострое лезвие; оптическая иллюзия Эшера, изображающая человека, поднимающегося вверх и вверх по бесконечной замкнутой лестнице, – и так далее, заполняя стены от пола до потолка. Единственными вариациями среди рядов картинок были гибкие экраны, а позади Вычеркивательницы – голографический пейзаж: буколическая пастораль, много зелени, дует мягкий ветерок, неспешно плывут белые облака, бесшумно шелестит листва.

На женщине было элегантное ципао из синего шелка, с закрытой шеей, до самых щиколоток. У нее была хорошая фигура, густые черные волосы и умные, проницательные глаза. На столе перед ней стояла табличка, имя «Вычерк. Алетия Милас» светилось мягким зеленым голографическим шрифтом на черном лакированном дереве. На столе лежали забытые нефритовый портсигар и зажигалка в тон ему.

– Должен вам сказать, никаких ассоциаций.

– Послушайте...

– По-моему, – перебив ее, продолжал я, кивая на кабинет, – такое место я уж должен был запомнить.

Несмотря на то безвыходное положение, в котором находилась женщина, она нашла повод для улыбки.

– Нет, мистер Эббингхаус. Если учесть тот масштаб неврологической травмы, которую я видела в сканах вашего мозга, что являлось следствием осуществляемых на протяжении многих лет стираний памяти, это именно то место, которое вы должны были забыть стараниями ваших хозяев.

– Гм... Обыкновенно, когда я собираюсь убить человека, – сказал я, – он или умоляет, или торгуется, или пытается нести всякий вздор. Похоже, вы прибегаете к последнему: стараетесь убедить меня в том, что мы старые приятели.

– Мы с вами не старые друзья. – Вычеркивательница заговорила быстро, стараясь сдержать свой ужас. – Но я действительно занималась с вами, несколько раз.

– Вот как?

– Да, вы были в отчаянии. Вам требовалось...

– Заткнись! – тихо промолвила Линь, и женщина умолкла. Линь повернулась ко мне: – Заканчивай, Эндшпиль. Возможно, у этой стервы установлена какая-нибудь навороченная сигнализация.

Выудив из верхнего кармана джинсовой куртки мягкую пачку «Двойного счастья», я вытащил губами сигарету. Достав из кармана джинсов стальную зажигалку, я закурил. Все это я проделал одной рукой; вторая небрежно лежала на холодной стали спускового крючка.

– Обожди минутку, крошка, – бросил я Линь.

Затянувшись, я медленно выпустил облачко дыма и кивнул на письменный стол.

– Настоящее дерево. Прибыльное это ремесло, копание в памяти.

– Послушайте, – сказала Вычеркивательница. – Вы обратились ко мне, поскольку вам не давали покоя одни и те же навязчивые воспоминания. Вы принимали средство, блокирующее естественную память. Вы боялись... – Она замялась. – Вы боялись потерять свою душу.

– Душу? – сказал я. – Что-то не похоже на меня.

Женщина снова вздохнула.

– Да. Да, вы правы, беспокоилась за вашу душу я. Я так вам прямо и сказала. Вы хотели выбраться из Макао. Оставить в прошлом свою жизнь. И я запрограммировала это желание в вашу булавку памяти. Желание уехать.

Оставив сигарету болтаться во рту, я широко развел руки, показывая, что я все еще здесь.

Опустив взгляд на свои руки, Вычеркивательница тихо промолвила:

– Вы сказали мне тоже уехать отсюда.

– Хороший совет.

Я уже собирался предложить женщине выкурить последнюю сигарету, когда она снова подняла на меня взгляд, и у нее в глазах мелькнуло что-то такое, что я не успел уловить.

– И еще вы рассказали мне о своей жене. Вы хотели ее защитить. Ее зовут...

Краем слуха я уловил шепот движения – это Линь оторвалась от стены. Следующим, что я услышал, было то, как Вычеркивательница булькает кровью, у нее в горле торчит кинжал. Ощутив легкое раздражение, я оглянулся на Линь. Та предпочла не обратить на меня никакого внимания. Обойдя письменный стол, она вытащила кинжал из горла Вычеркивательницы и вытерла лезвие об ее дорогое платье.

Надежда. Вот что было в том взгляде, который бросила на меня Вычеркивательница. Надежда. Ну и поделом ей, решил я. Все те, кто в этом городе тешит себя надеждами, кончают одинаково.

Алетия Милас уставилась невидящим взором на край своего письменного стола. На груди у нее медленно расплывалось кровавое пятно, притупляя блеск шелка. Не сказав ни слова, Хромовая прошла мимо меня. Я напоследок еще раз посмотрел на Вычеркивательницу, обвел взглядом кабинет. У меня в сознании шевелилась какая-то мысль, упорно сопротивляясь тому, чтобы я ее ухватил.

Выпустив облачко дыма на мертвую гречанку, я вышел следом за Линь.

52

Преступная банда ощетинилась оружием; тусклый металл отражал огни белой с голубым вывески «Бао-сталь» напротив. Это слово, выведенное китайскими иероглифами и английскими буквами, смотрелось таким добрым и мягким. Как и свет в окнах фасада здания, дремлющего в четыре часа утра на сырой пустынной улице.

– Готовы? – шепотом спросила Линь.

Как и все мы, она была в черной металлической маске смещения, поэтому лицо ее я не видел. Но я услышал прозвучавшее у нее в голосе возбуждение. Последнее слово техники, запрещенные к использованию вне пределов армии, эти маски смещали потоки памяти, искажая записи нанокамер всех тех, кто смотрел на одетых в них людей: искривление света, искажение звука, и в придачу еще и пуленепробиваемые. Мы заранее позаботились о камерах видеонаблюдения внутри здания, однако не было и речи о том, чтобы отключить мириады обычных уличных камер. Я сменил свою обычную джинсовую пару на черные тактические брюки и куртку, с черными перчатками, всё с вплетенными нитями паутиностали армейского качества.

С нами были Призрачная Машина Чань и Мей Гуо по прозвищу «Пять Щелчков». Призрачная Машина был технарем из Гуанчжоу; Пять Щелчков в прошлом служила снайпером в отряде китайского спецназа в Наньцзине. У нее были синтетические зеленые глаза, и после очередной пораженной цели она делала себе новую татуировку. Всю ее левую руку покрывали маленькие черные бабочки, нанесенные лазером. Эти двое были людьми Лонга, абсолютно преданными. Лонг хотел иметь в этом рейде свои глаза, и я предполагал, что Призрачная Машина или Мей – а скорее всего, оба, – передавали ему по закрытому каналу потоки со своих сетчаток.

– Обнюхиватели вырублены? – спросила вполголоса у призрачной Машины Линь.

Закрыв глаза, тот проверил что-то на сетчатке и снова сосредоточил взгляд на Линь.

– (По-прежнему вырублены), – ответил он по-китайски.

«Бао-сталь» является одной из крупнейших компаний в мире, а об ее репутации может только мечтать любой магнат, заправляющий глобальными корпорациями: по большей части ее не замечают. Компания глубоко проникла во все сферы повседневной жизни – булавки памяти, компоненты ветряных электростанций, права на сетевые трансляции всех региональных футбольных лиг, популярная торговая марка темпея^[38]. Бело-голубые вывески «Бао-сталь» стали чем-то вроде джинсов или глиммер-поездов: вездесущими и не привлекающими к себе внимания. Это Линь объяснила мне, что в компании нет ничего доброго, ничего невинного. На третьем этаже располагалась лаборатория по производству нейростимулянтов, которые можно загружать через булавку памяти. Увлекательное путешествие сознания, сказала Линь, неразбавленное, создающее фантасмагории настолько отчетливые, что с ними не может сравниться ни один химический наркотик. Чудесное дополнение к деятельности Синдиката Макао.

Меня это объяснение не совсем устроило, оставив сомнения.

Подобно теням мы скользнули сквозь морось, падающую на мокрый асфальт. Преодолеть входную дверь оказалось достаточно легко. Украденная магнитная карточка, синтетический отпечаток пальца, закрепленный на большом пальце левой руки Линь. Через приемную, просторное помещение, разделенное на отдельные рабочие места, длинный коридор, стальные двери лифта.

Нанокамеры, временно перепрограммированные и выведенные из строя за три минуты до нашего появления, воспринимали лица всех находящихся в кабине как лица реальных сотрудников. Голосовой отпечаток, благодаря вставленному Линь в горло модулятору, соответствовал голосу человека, имеющего соответствующий допуск.

Проще простого.

Звонок, двери лифта открылись. Охранник, черная фуражка с маленьким козырьком и сверкающей серебряной эмблемой «Бао-стали». Раскрасневшийся, он оторвал взгляд от светящегося гибкого экрана на столе и получил в глаз иглу. Сдавленно вскрикнув, охранник вскинул руку к лицу и повалился назад вместе со стулом. Линь двинулась дальше по белому коридору, держа наготове в руке электрический игольчатый пистолет. Я замыкал шествие, как было условлено перед операцией.

Проходя мимо стола охранника, я бросил взгляд на гибкий экран. Там мерцал яркими красками и образами порносайт, и я поспешно отвернулся. Гадая, что стало последним, мелькнувшим у охранника в сознании: наверное, это был стыд. Последней его мыслью был стыд по поводу того, что он смотрел на работе скабрезные японские мультики. Он не вспомнил о своей семье. О друзьях. О прожитой жизни. Лишь унижение оттого, что его застали пялящимся на двух сиськастых теток с огромными членами, возящихся друг с другом в каком-то подземелье.

Я двинулся дальше.

Впереди из-за угла вышли два охранника: Линь выстрелила одному в горло, Мей – другому между глаз из мелкокалиберного пистолета с длинным глушителем.

Перешагнув через мертвые тела, мы еще через десять метров очутились перед массивной стальной дверью, как ожидалось, самым сложным элементом нашей сегодняшней задачи. Это оказалось не так. Дверь была оснащена новшеством в виде кода, который вводился вручную нажатием на круглые металлические кнопки на клавиатуре рядом. Мы заранее нашли сотрудницу, имеющую проблемы с азартными играми, и подкупом получили у нее доступ к системе, генерирующей случайный код доступа. Добавить к этому верификацию по еще одному голосовому отпечатку и выведенную из строя нанокамеру – и мы оказались внутри.

Помещение за дверью имело все признаки навороченного центра хранения булавок памяти. Стерильная чистота, сверкающие поверхности из чистостали, светящиеся голубые экраны приборов. Ряды хрупких прозрачных коробочек из гибкостекла с булавками памяти внутри, полированные острия блестят в свете ламп.

Четыре черных силуэта в белоснежном помещении, мы шагнули вперед.

– Все оказалось слишком просто, – заметил я.

Прежде чем окинуть взглядом помещение, Линь оглянулась на меня.

– Они слишком самонадеянные, – произнесла она голосом, приглушенным маской смещения.

– Это же просто центр хранения.

Хромовая молча пожала плечами.

Стиснув зубы, я уже собирался надавить, но тут Призрачная Машина протиснулся мимо Линь, выхватил из одного из многочисленных карманов своего жилета плоскую металлическую коробочку и снял крышку. Осторожно открыв контейнер из гибкостекла, он достал булавку памяти, положил ее в коробочку и убрал коробочку в карман. Прежде чем крышка захлопнулась, я успел мельком увидеть в коробочке какое-то мерцание.

– Внешний вид у них другой, – заметил я, кивая на бронзовый блеск булавок.

– (Надеюсь на это, – сказал Призрачная Машина. – Именно поэтому мы и пришли сюда).

– Что ты хочешь сказать?

– Призрачная Машина! – строго предупредила Линь.

– (Неважно, – небрежно заметил тот. – Эндшпилю потом все равно сделают быстрое стирание памяти. Как и всем нам).

Я прошел вперед, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от Пяти Щелчков Мей, за спиной у нее.

– Твою мать, – сказал я, – что происходит?

Призрачная Машина указал на ряды коробочек с булавками памяти.

– (Следующее поколение. Втрое бо́льшая емкость, более эффективное воспроизведение, неалгоритмическая обработка и структура интуитивного отклика. Вот уже несколько месяцев ходят слухи о том, что «Бао-сталь» на грани прорыва в области технологий воспроизведения памяти. Во всех научных каналах сети строят предположения о том, что булавки нового поколения смогут управлять головным мозгом человека, страдающего болезнью Альцгеймера. Говорят, это станет первой настоящей формой общего искусственного интеллекта, гибридной моделью, сочетающей в себе автоматические функции головного мозга и мнемонические технологии. – Даже несмотря на маску, несмотря на перевод, я чувствовал в его голосе нарастающее возбуждение. – Это изменит всё!)

Я застыл, впитывая услышанное.

– У меня накрылась связь с открытым каналом, – постучав себя по виску, сказал я. – В этом помещении есть какое-то устройство постановки помех. Вы тоже отключились?

Все сказали: «да» или согласно кивнули.

Я осторожно достал из-под куртки топорик из полированной стали. Нанозаточенное лезвие раскроило Мей череп, почти не встретив сопротивления; Хромовая Линь Фу описала плавный пируэт, ее кинжал полоснул Призрачной Машине горло на первом проходе и глубоко погрузился ему в затылок на втором. Мей в предсмертных судорогах выпустила три патрона из своего пистолета, но у нее уже подгибались колени, и пули срикошетировали от пола. У Призрачной Машины хватило приличия умереть тихо; обливаясь кровью из рассеченного горла и затылка, он молча сполз на пол.

Кивнув мне, Линь склонилась над Призрачной Машиной и достала у него из кармана металлическую коробочку с булавкой.

– Какого хрена ты не сказала мне правду? – спросил я.

Спрятав коробочку в нагрудном кармане, Хромовая сунула руку за спину, доставая из рюкзачка две сферических гранаты с зарядом сверхновой.

– Успокойся. – В ее глазах, обращенных на меня, было столько же выражения, сколько и в тусклом черном металле ее маски. – Призрачная Машина был прав. Это не имеет значения.

– Твою мать, Линь! Мы ведь готовились к этому вместе! Мне нужно быть полегче со стираниями, чтобы сохранить как можно больше воспоминаний.

Линь опустилась на корточки у тела Призрачной Машины. Под его головой натекла лужица крови, ярко-красной на белоснежном полу.

Установив взрыватель, Линь поместила гранату у левого уха убитого боевика. Нужно позаботиться о том, чтобы булавка памяти сгорела дотла.

– Отношение к памяти у тебя чересчур предвзятое, Эндшпиль. Тебе нужно знать только то, как ломать людям шею. – Она подняла на меня взгляд. – И, полагаю, с этим у тебя никаких проблем.

Достав из кармана на бедре брусок Си-6, я подошел к ближней стене и сильным хлопком прилепил его к ней. Сидящая на корточках Линь качнулась на пятках.

– Эндшпиль! Лучше находиться снаружи, когда здесь все обрушится.

Пройдя мимо нее, я достал из другого набедренного кармана второй заряд Си-6 и прилепил его к дальней стене. Установив взрыватель на подключенном к сети пульте управления, я на обратном пути задержался у раскрытого контейнера с булавками памяти.

– Забери их с собой, – сказала Линь. – Мне пришла одна мысль.

– Не сомневаюсь в этом, – сказал я, беря коробочку. – Целый миллион долбаных мыслей. И ни одной из них ты не собираешься со мной делиться.

Я засунул контейнер, содержащий штук пятьдесят булавок памяти, в набедренный карман, где до того лежала взрывчатка.

– Нам нужно шевелиться! – сказала стоящая в дверях Линь. В руке она держала маленький черный контроллер. Как только он будет приведен в действие, четыре заряда, заложенных в этом помещении, взорвутся одновременно.

– И мне нужна информация.

Линь повернулась ко мне, и поскольку она по-прежнему оставалась в маске, мне не удалось прочитать зреющие в ее голове мысли. Хотя и без маски ее никак нельзя было отнести к тем, чьи мысли легко читать.

– Хорошо. – Линь кивнула. – Все, что пожелаешь. Мы выходим отсюда, и я рассказываю тебе всё.

53

Линь рассказала мне все. Ну, по крайней мере все, что она мне рассказала, походило на правду, а это было уже что-то. Из ее слов следовало, что мы не боевики наркокартеля, мы всегда работали в «Китай-алко», на протяжении вот уже пяти лет идет жестокая конкурентная борьба, и эти булавки памяти – эндшпиль этой игры. То, что охрана склада булавок оказалась такой малочисленной, объяснила Линь, было обусловлено тем, что до сих пор мы такие сильные удары еще никогда не наносили. Еще никогда не действовали так жестко, так дерзко. Только что благодаря нам война из холодной стадии перешла в горячую.

– Память, – заключила Линь, – это контроль. Сила вытекает не из дула оружия; она вытекает из того, что запрограммирован помнить человек, держащий это оружие. – Говоря, она продемонстрировала редчайший проблеск эмоций – глаза зажглись, она подалась вперед. – Это наш шанс, Эндшпиль. И если у нас есть воля, мы им воспользуемся. Воля и действие – вот что даст нам неограниченную силу. И нам необходимо лишь прикончить Лонга. В настоящий момент этот упырь с мертвым взглядом слаб. Его власть сама упадет нам в руки подобно спелому фрукту.

Мы сидели в старой таверне под названием «Таффи Льюис» в Тайпе. Подальше от людных мест, в глубине тихого переулка, в зале по большей части жители ближайших кварталов, грязная пивнушка, отделанная потемневшим деревом, утопающая в табачном дыму и сквернословиях посетителей. Мы сидели на табуретах за высоким круглым столиком, под прямым углом друг к другу, Линь лицом к одному выходу, я – ко второму. Я потягивал темное пиво, закрепляя действие виски, с которого начал. Линь заказала высокий стакан лаймового сока, и мы разделили на двоих тарелку с темпеями.

На дисплее у меня на сетчатке, как всегда, царило оживление. Программа распознавания лиц, настроенная на максимальное разрешение, на тот случай, если в зал войдет кто-то, кого мы знаем. Алгоритм генерации ответных реплик также был включен на максимум, поскольку в последнее время я частенько ловил себя на том, что теряю нить разговора. Иногда мне приходилось сталкиваться со ссылкой на какое-то событие из общего прошлого, которое – судя по выражению лица собеседника – я должен был помнить. Поэтому зрительные образы постоянно путались. То и дело всплывали обрывки прошлых разговоров, а также кадры видео, которые можно было наложить на сетчатку для просмотра соответствующей предыдущей встречи.

Все это сбивало с толку, и мне это не нравилось. Я чувствовал себя слабым. Единственным, что прогоняло медленно тлеющее ощущение унижения и мании преследования, были выпивка и насилие. Спиртное притупляло это ощущение, как и все остальные чувства. Насилие же, однако, являлось единственным местом в моей раздробленной на отдельные части жизни, где все было чистым и прозрачным, где я был абсолютно уверен в своих действиях, где я никогда не сомневался в своих решениях и где мне нужно было лишь следовать инстинкту, погребенному так глубоко, что стереть его не могли никакие старания.

– Возможно, слишком слаб, – сказал я.

– Ты о чем?

– Мы потеряли наших лучших людей.

– Это нужно было сделать.

– Пять Щелчков была хорошим воином. А... – Остановившись, я прочитал фразу, выведенную на сетчатку: – А Призрачная Машина считался лучшим программистом потоков в Синдикате.

– Считался, – повторила Линь с улыбкой, не коснувшейся ее глаз.

– Да пошла ты! Если «Бао-сталь» нанесет ответный удар, нам понадобятся все, кто у нас есть.

– Все, кому мы можем доверять.

– Все. Если мы сбросим Лонга, доверие нам будет не нужно; у нас будет страх. Своих мы больше не трогаем. Так мы только ослабим Синдикат, и если нас раскроют до того, как мы начнем действовать, вся поддержка, на которую мы могли бы рассчитывать, моментально испарится. – Медленно отпив глоток пива, я сказал: – Нельзя просто взорвать к черту всех, Линь.

– Ха! И это говорит человек, разгромивший... – Она не договорила.

– Разгромивший что?

Линь молчала, и память услужливо вывела на сетчатку варианты:

Моя сетчатка обладала достаточной чувствительностью и определяла, что я задерживаю взгляд на каком-либо элементе дольше двух секунд. В этом случае выводились подробности случившегося и кадры с места.

Но вместо этого я посмотрел на Линь. Стройная женщина смахнула с пальцев крошки.

– Я хочу сказать следующее: ты ядерная бомба, Эндшпиль. Я сброшу тебя на этот город, и ты превратишь его в пепел.

– Если это и так, – сказал я, – кто говорит, что ядерные коды у тебя?

– Ха! – Линь наклонилась вперед, поставив локти на стол. Как и я, она была в джинсовой куртке; я видел блеск хромированной рукоятки лезвия, спрятанного в ножнах в рукаве. Полные губы Линь были выкрашены в пурпурный металлик, в тон ее «ирокезу». Отдельно они были чувственные, эти губы. Отдельно. В сочетании с женщиной, которой они принадлежали, губы каким-то образом только усиливали ее зловещий вид. Подобно ворчанию пантеры.

– Это в твоей природе, Эндшпиль, – хрипло промолвила Линь. – Ты не способен сдерживаться, не способен действовать тонко и аккуратно. – У нее в глазах появился блеск, говорящий о какой-то сокровенной информации, известной ей одной. – У тебя внутри бездонная пропасть. Заполненная лишь трупами твоих врагов. Однако ты никак не можешь насытиться. Мне не нужны твои коды: они и так давным-давно активированы, задолго до нашего знакомства.

Я допил пиво. От слов Линь мне стало не по себе, поэтому я заговорил о чем-то другом.

– Итак, ради чего мы предпринимаем столько трудов? Ради мира, населенного покорными зомби?

– Да, именно ради него.

– Я не знаю...

– Что ты не знаешь?

– Я не знаю, Линь, почему стал гангстером. Возможно, я нуждался в деньгах. Возможно, мне доставляло удовольствие проламывать головы. Возможно, я насмотрелся фильмов про крутых ребят. Не знаю. Но я знаю вот что: я занимался этим не ради того, чтобы повредить мозги всему миру, и в том числе себе самому.

– Повредить мозги. Ты правда думаешь, что дело именно в этом?

– Твою мать, а как еще это назвать?

– Эволюцией, – сказала Линь, и в ее голосе прозвучала спокойная уверенность.

В ответ я закатил глаза, задействовав при этом все свое лицо.

– Полный бред, твою мать!

Откинувшись назад, Линь смерила меня взглядом и скрестила ноги на круглом стальном кольце на ножках столика. На мгновение она перевела взгляд куда-то вдаль, затем снова посмотрела на меня.

Линь начала было говорить; я поднял руку, останавливая ее.

– Похоже, ты собираешься произнести речь. – Достав мягкую пачку «Двойного счастья», я закурил и жестом предложил Линь начинать. – Теперь я готов.

Не обращая внимания на мою издевку, Линь заговорила:

– Вследствие процесса регенерации клеточной структуры человеческое тело полностью меняется за девять лет. За девять лет в генетическом горниле переплавляется все, после чего восстанавливается заново: все ногти, все волосы, каждый фолликул на коже. Через девять лет тело человека становится совершенно новым, все его компоненты заменяются. Также меняются и нейронные связи, причем гораздо быстрее. И память зависит от того, как формируются заново эти связи. Все эти люди, – она обвела взглядом собравшихся в зале, – выходят отсюда и завтра вспоминают что-нибудь об этом вечере, и это означает, что структура их головного мозга чуть изменилась. И так изо дня в день – формирование новых связей.

И в значительно большей степени, чем грубая физическая составляющая, наша неосязаемая сущность течет подобно реке: в один момент времени она не такая, как в другой. Мы это знаем. Воспоминания не являются чем-то застывшим, они эволюционируют. Иногда человек вспоминает то, чего на самом деле не было, в других случаях его сознание блокирует какой-то фрагмент прошлого, обильно заполненный неудобными фактами. Все меняется, в физическом и психологическом смыслах. Непрерывный поток, единственная константа: поток.

Ну а мы с тобой – мы пошли еще дальше. Импланты, усиленные экзоскелеты, нанотехнологии, усовершенствованная экзопамять. Мы ускорили свою эволюцию, готов ты это признать или нет. Человеческий организм никогда не был скован жесткими рамками. Я отказываюсь принимать это заблуждение. – Взгляд Линь сверлил меня насквозь. – Я хочу обуздать изменения, подчинив их своей воле. И тут нет никакой скрытой сущности – есть только истина, которую мы выбираем для себя в каждое конкретное мгновение. – Она шумно выдохнула. – Твою мать, Эндшпиль, мы гангстеры: мы достигли всего благодаря своей силе. Зачем ты забиваешь себе голову этим?

– У меня такое ощущение, будто все это я уже слышал, – неуверенно произнес я, однако моя экзопамять не выдала никаких подсказок.

– Твою мать, ты сам не знаешь, что ты помнишь!

– Да. Верно. Но я в это не верю.

– Что?

– Все эти рассуждения насчет «постоянных изменений» – полная чушь. Честолюбие, проходящее через все красной нитью, не может быть случайностью. Твоя мотивация не может существовать без прошлого, без какой-то истории, ведущей ее вперед по этой проклятой дороге. И эту историю ты прекрасно помнишь, черт возьми!

На это Линь ничего не ответила. Взяв свой стакан, она подержала его в руке и снова поставила на столик, не отпив ни глотка.

– Твою мать, – прошептала она, – ты поступаешь так каждый раз!

– Каждый раз?

Линь покачала головой, не глядя на меня.

– У тебя так хорошо получается убивать, но какой же ты дерьмовый гангстер, твою мать!

Я допил пиво.

– Я просто хочу в конце всего этого остаться человеком, Линь.

Она рассмеялась, резко, презрительно.

– Я правда хочу этого. Что мы представляем собой без наших воспоминаний? Марионеток, оживших мертвецов, танцующих под чужую дудку. Где здесь сила, Линь? Для того чтобы она имела какое-либо значение, я все равно должен быть жив. По-моему, если помнить – это значит быть человеком, то помнить больше – это быть человеком в большей степени.

Поджав губы, Линь смотрела на меня так, словно я бессвязно бормочу, а не говорю.

– Чушь собачья! В конце концов, все это лишь бесполезный груз. Ложь из прошлого, давящая на нас.

Я выдохнул облачко дыма.

– Господи, Линь!.. – Я провел ладонью по редеющим волосам. – Выпей, расслабься хоть чуть-чуть.

– Я пью только тогда, когда есть что праздновать, – ответила Линь.

– Полностью согласен, – сказал я. – Лично я праздную то, что допил это пиво. – Поймав взгляд официантки, я жестом попросил ее повторить.

Вскоре официантка принесла мне еще виски и пиво, а Линь решила перестать говорить. Я поймал себя на том, что меня это вполне устраивает. Я пил виски, курил. Линь снова вернулась к невидящему взору в пустоту, мысленно прокручивая в голове свои замыслы, свои устремления. Вокруг нас продолжалась жизнь. В «Таффи Льюисе» полным ходом двигался вперед настоящий мир. Люди пили пиво и говорили о еде, работе и семье. Официантка с длинными волосами улыбалась, разговаривая с сидящими за маленьким столиком пожилыми мужчинами, которых, по-видимому, знала; те сияющими глазами смотрели на нее как на ангела. За соседним столиком неприятная семья из трех человек, не знающих, о чем говорить друг с другом, молча поедала гамбургеры. За стойкой сидел одинокий китаец, куря одну сигарету за другой и уставившись в миску с нетронутой вермишелью.

Линь следила за своим входом. Я следил за своим.

– Вычеркивательница, – сказал я. – Та, что на днях...

– Да? – пристально посмотрела на меня Линь.

– Ты выразилась весьма туманно. Каким образом... каким образом она была замешана во всем этом?

– Она не имела к этому никакого отношения, – не медля ни мгновения, ответила Линь. – Просто ненужный груз, от которого требовалось избавиться. Только и всего.

Я ей не поверил, однако это не имело значения. Бред, полнейший бред, ложь, нагроможденная на лжи. Жить среди всего этого было крайне утомительно. И день ото дня лжи накапливалось только еще больше. Я был лишен возможности видеть даже самое очевидное. Только лишь это гложущее чувство где-то в самом потаенном уголке сознания: лишь эти слова, застрявшие в горле, так и не оформившиеся. Вздохнув, я расправился с выпивкой.

– Так что дальше, Линь?

– А?

– Что будет дальше? Скажем, мы это сделаем. Свалим Лонга, сохраним Синдикат в целости, станем в конце концов царем и царицей Макао, – это и будет эндшпиль?

Линь улыбнулась какой-то потаенной улыбкой.

– Нет. Это станет только началом.

– Я так понимаю, ты не собираешься поделиться со мной этим следующим шагом?

– Пока что не собираюсь. Но непременно поделюсь. – Подавшись вперед, она положила руку мне на грудь – этот интимный жест настолько не соответствовал ее натуре, что я от неожиданности вздрогнул. – И когда мы сделаем этот шаг, мне будет нужно, чтобы ты был рядом.

Я посмотрел на ее руку, все еще слегка удивленный тем, что она лежит там. Взяв руку Линь, я положил ее обратно ей на колено.

– Просто покажи шею, которую нужно будет свернуть, – сказал я, выпуская облачко дыма, – и я ее сверну.

54

Мы вошли в номер-люкс гостиницы «Галактика» в Котае^[39]. При нашем появлении Ха-Ха Пун, угрюмый китаец, говорящий на кантонском диалекте, встал и кивнул. На столе перед ним были гамбургер, от которого откусили всего один раз, бутылка темного пива и вороненый «Узи» с рукояткой, покрытой золотой эмалью.

Мы молча прошли мимо него, и дальше через открытую дверь в гостиную. Мы с Линь держали этот номер для особых гостей. Этого гостя мне пока что еще не представили. Это был пожилой тип с густыми седыми бровями, европеец. Сшитый на заказ серый костюм, голубой галстук, узкие плечи, на руках печеночные пятна. Он сидел за столом с портативным гибким экраном в руках. Мужчина даже обладал анахронизмом в виде листов бумаги с записями от руки, разложенными сбоку. Кресло, в котором он сидел, также было необычным, что-то из области бесполезной избыточности – чем тешат себя состоятельные люди. Кресло-каталка, сверкающий металл, спицы из стеклостали в колесах, мягкие подлокотники, обтянутые синей кожей. Когда мужчина поднял взгляд, кресло автоматически подстроилось, развернувшись к нам. Вероятно, система моторов кресла была подключена напрямую к си-глифу.

Когда мужчина увидел меня, его губы сжались в тонкую полоску, а в глазах сверкнула злоба.

– В чем проблемы, твою мать? – спросил я.

Выпрямившись в кресле, мужчина набрал в легкие воздух, собираясь ответить, однако Линь перебила его взмахом руки.

– Ладислав Таук. Вычеркиватель. Я говорила о том, что мне нужен человек, чтобы закончить работу Призрачной Машины с булавками. Я имела в виду именно его.

После ее слов выражение лица Таука изменилось.

– Рад с вами познакомиться, сэр, – сказал он, радуясь какой-то своей мысли. – И как вас зовут?

– Сомневаюсь, что ты сможешь произнести мое имя, после того как я выбью тебе все зубы. Посмей только еще раз вот так странно улыбнуться – и именно это я и сделаю!

Таук перестал улыбаться.

– Товар у нас, – сказала Линь.

Достав из внутреннего кармана куртки тонкую коробочку из гибкостекла, я положил ее на разложенные перед Тауком листы бумаги.

– Следующее поколение, – продолжала Линь.

Ладислав Таук облизнул губы, не отрывая взгляда от коробочки.

– А!.. – только и смог вымолвить он, похоже, лишившись дара речи.

– Вот именно, – согласилась Линь. – А.

– Вы даже не представляете себе, – промолвил Таук чуть ли не с благоговейным восхищением, – как это всё переменит!

– Это мы здесь командуем, козел! – сказал я. – А ты делаешь так, как мы скажем.

– Вот как, мистер Эббингхаус? – с нескрываемым презрением поднял на меня взгляд Таук. – Вы имеете хоть какое-либо понятие о том, что произойдет дальше? – У него хватило ума не усмехнуться, произнося эти слова, и это единственное удержало меня от того, чтобы врезать ему коленом в подбородок.

– Есть вещи и похуже, чем жить в инвалидном кресле, старая ты сморщенная мошонка, – сказал я. Вдруг я остановился, осененный внезапной догадкой. – Разве я говорил тебе свою фамилию?

Таук испуганно заморгал.

– Это я ему сказала, чуть раньше, – поспешно вставила Линь.

Таук, очевидно, решив, что со мной покончено, повернул свое кресло к ней.

– Когда я получу новый позвоночник?

– У тебя замечательные мозги, Вычеркиватель, – ответила Линь. – Предлагаю догадаться с первого раза, твою мать.

Снова сделав из своих губ тонкую линию, Ладислав Таук перевел взгляд на свою работу.

– Сколько времени у меня есть?

– Двадцать четыре часа.

Таук резко вскинул голову.

– Двадцать четыре... послушайте, на самом деле я... – Он взял себя в руки. – Эти условия невыносимы, ваши требования безрассудны, объем работ немыслимый. Мне потребуется по крайней мере...

– Заткнись! – остановила его Линь.

Ладислав Таук умолк.

– Почти всю работу уже выполнил Призрачная Машина, старик. В довершение ко всему у тебя теперь есть преимущество в виде булавки с такими возможностями, о которых Призрачная Машина мог только мечтать, лаская свой член. – Подойдя к столу, Линь оперлась на него руками. – Итак, слушай: если ты этого не сделаешь, твои крики будут неописуемыми, твои мучения – ни с чем не сравнимыми, а кровавое пятно, которое останется от тебя на полу, не отмоется ничем. Это понятно?

Пересохшие тонкие губы Таука оставались поджатыми, взор его был потуплен.

– Она задала тебе вопрос, – сказал я.

Взгляд Ладислава Таука скользнул по столу, вверх по татуированным рукам Хромовой и к ее лицу.

– Абсолютно понятно, мисс Фу.

55

Я со стоном перекатился на бок и, пошарив на прикроватном столике, сбросил с него на ковер стакан и фишки из казино. Наконец я отыскал сигареты и, закурив, уселся в кровати.

В дверях появился силуэт Линь. Она с презрением посмотрела на меня.

– Доброе утро, дорогая! – насмешливо улыбнулся я.

Линь не ответила на мою улыбку. Черные кожаные штаны в обтяжку, обтягивающий жилет из паутиностали, сияющий в утренних сумерках, на обеих предплечьях ножи в ножнах. Облачена для сражения.

– Нам нужно одержать победу в войне.

Откинув голову на стену, я курил.

– А ты всю ночь напролет пьянствовал и играл в покер.

– Неправда.

– Неужели?

– Я также играл в «очко».

– Не шути так со мной! Я тебе не изнеженная мягкотелая жена, к которой нужно относиться с презрением!

– Жена? – сказал я. – Быстро же развивались события! В тебе проснулись инстинкты наседки, крошка? Ты хочешь свить со мной гнездышко?

– Если ты еще раз назовешь меня «крошкой», – сверкнула глазами Линь, – я совью гнездышко из твоих костей, после того как обдеру с них все мясо! – Гневно развернувшись, она скрылась.

Рассмеявшись, я покачал головой. Похоже, это означало то, что завтрак в кровать мне не принесут.

– Занавески! – произнес я вслух, и темная ткань вдоль одной стены раздвинулась, открывая унылый серый вид на затянутый пеленой проливного дождя Макао сверху, из номера нашей гостиницы. Я перевел взгляд на широкий подоконник, обставленный тонкими подушками. Любовью мы с Линь никогда не занимались. Это было не в ее духе. Мы трахались. А трахаясь, она становилась яростной и жестокой, требовательно ездила на мне верхом, кончала так, что дрожало все ее тело. Порой мне казалось, что Линь воспринимает секс как еще одну битву, в которой нужно одержать победу. А после этого она ничего не говорила. Она просто вставала с кровати, подходила к подоконнику и садилась на подушки, прислоняясь плечом к стеклу и глядя в окно, обнаженная плоть купалась в неоновых огнях города внизу. Похоже, мне не удавалось доставить ей радости, ни этим, ни чем-либо еще, чем мы занимались вместе. За исключением убийства. Лишь только после какой-нибудь кровавой операции, провернутой вместе, лишь только тогда у нее загорались глаза и она расслаблялась. Блин, иногда даже становилась болтливой.

Я снова взглянул на сообщение на сетчатке:

«Через неделю ты станешь новым хозяином этого города – или ты умрешь».

Докурив вторую сигарету, я выпустил еще одно облачко дыма и поднялся с кровати. Наслаждаясь последними мгновениями перед тем, как ноги опустятся на пол, мгновениями того ленивого сонного состояния полузабытой жизни, где я мог быть кем угодно и где передо мной были открыты любые возможности. Перед тем как прочная, словно адамантий^[40], грань между тем, чтобы убить или быть убитым, рассечет надвое мое сознание, и для меня останется одна и только одна судьба, потому что я жестокий человек.

Я надел джинсы, высокие ботинки на шнуровке, обтягивающий жилет из паутиностали, базовая модель, прилегает к телу, словно вторая кожа, – такой же, как у Линь. Затем в соседнюю комнату, на барной стойке мое снаряжение: сверкающий топор, вороненая сталь автомата «Тип-107» китайского производства, кастет с надписью «Джонни Брасс», выбитой на полированном металле, и колода карт с золотым драконом на рубашке.

Топор я купил в ломбарде в Гонконге где-то с год назад. Недавно, за большие деньги я нанозаточил лезвие, обработанное антикоагуляционным составом армейского образца, что является противозаконным. При малейшем порезе таким лезвием кровь не остановится, и кровотечение будет продолжаться до тех пор, пока раненого не доставят в больницу или он не умрет. «107-й» я забрал в качестве трофея после перестрелки с «алжирскими уличными девочками»; кастет мне достался после драки в баре с одним буйным англичанином, накачанным наркотиками, который не смог подкрепить свои слова делом.

Не зная, откуда у меня карты, я, повинуясь какому-то неясному зуду в подсознании, решил проверить казино «Золотой дракон». Узнав, что в одном только Макао два казино с таким названием, и еще семнадцать разбросаны по китайским особым экономическим зонам во всей Юго-Восточной Азии, я прекратил поиски. Я имею в виду, твою мать, это же просто колода карт. Я убрал ее в верхний карман куртки.

Разгладив свой «ирокез» ладонями так, чтобы он торчал прямо, Линь проверила магазин в своем игольчатом пистолете и убрала его в кобуру на спине за поясом. Она была в новой куртке из темно-зеленой кожи с большим воротником. Подкладка пуленепробиваемая. Моя джинса́ дополнительной защиты не имела – это упущение мне следовало исправить, учитывая наши планы.

Окинув меня взглядом. Линь одобрительно кивнула.

– Ты взяла? – спросил я.

– Да, – похлопала она себя по карману куртки. – А теперь давай поговорим с этим мерзавцем.

56

Номер-люкс Лонга, гостиница «Гранд Лиссабон». Канареечно-желтые стены с силуэтами черных слонов, в воздухе аромат кедровых благовоний. Лонг сидел за круглым столом из красного дерева, взгляд прикован к нам с Линь, вошедшим в дверь. Он был в обтягивающей рубашке со стоячим воротничком, подчеркивающей изящные линии его тела, губы выкрашены в броский ярко-красный цвет, резко контрастирующий с гладкой бледностью его лица. Одна рука лежала на столе, ногти в тон губам, и выбивала отрывистый ритм.

Перед дверью нас встретил здоровенный сингапурец по имени Дезмонд Хун по прозвищу «Стена», чемпион по смешанным единоборствам, примкнувший к Синдикату после того, как предыдущий привратник Лонга бесследно исчез при загадочных обстоятельствах. Нам пришлось отдать ему пистолеты и ножи, хотя он разрешил мне оставить кастет при себе.

В комнате вместе с Лонгом были еще трое, с кем мы еще не встречались. Китайцы, мужчина и две женщины, бывшие военные, судя по выправке и коротко остриженным волосам. Черные боевые куртки и брюки; у мужчины было сверкающее сталью ружье, у одной женщины на поясе висели игольчатый пистолет и меч-катана, у второй женщины болтался на ремне за спиной компактный пистолет-пулемет. Мужчина стоял у стены позади Лонга; первая женщина прислонилась к бару, вторая появилась из соседней комнаты, смерила нас взглядом и снова скрылась.

Мельком взглянув на них, Линь посмотрела на меня. За это краткое мгновение до того, как она снова повернулась к Лонгу, я понял, о чем она подумала: «С ними мы справимся без труда». Я улыбнулся ее философии вечной войны.

– (Вы опоздали, – сказал Лонг. – На два дня).

– Мы ждали, пока шумиха немного спадет, мистер Лонг, – ровным голосом ответила Линь. – Нападение на «Бао-сталь» привлекло к себе много внимания.

– (Полный провал).

Мы с Линь переглянулись.

– Почему вы так решили? – спросил я.

– (Два ваших человека мертвы).

– Охрана оказалась сильнее, чем мы предполагали, – сказала Линь, по-прежнему сохраняя полное спокойствие. – Нас встретила группа из двенадцати человек.

– (Из двенадцати крестьян!) – прошипел Лонг, воспользовавшись китайским словом «сянбалао», которое мой переводчик-имплант интерпретировал просто как «крестьяне». Однако на самом деле это было не так. В моем мире это слово широко используется, и я узнал все его оттенки. Не просто оскорбление, эквивалент «неотесанного деревенщины», оно подразумевало никчемность – люди, чья жизнь значила меньше жизни гангстера, люди, исполняющие изнурительные, бессмысленные и мимолетные роли в большом спектакле. Такие как Лонг, выжавшие из жизни еще два или три десятка лет с помощью различных омолаживающих процедур, особо любили употреблять это слово.

– Призрачная Машина и Пять Щелчков оказались слабыми, – продолжала Линь. – Их гибель в ходе выполнения задания доказывает это. Сражение – замечательный фильтр. Хорошо, что они умерли; они были недостойны своего привилегированного положения в Синдикате.

Лонг смерил ее долгим взглядом своих старых непроницаемых глаз. Достав из верхнего кармана куртки мягкую пачку, я вытащил губами сигарету и щелкнул зажигалкой, и тут мужчина у Лонга за спиной сказал:

– (Курить нельзя!)

Мой взгляд скользнул по нему, затем вернулся к кончику сигареты, к которому я поднес огонек зажигалки.

– (Курить нельзя!) – повторил мужчина, отрываясь от стены.

Я медленно выпустил белое облачко дыма.

– Загашу я эту сигарету, – сказал я, – только в твой правый глаз.

Заколебавшись, мужчина сглотнул комок в горле.

Лонг поднял руку, показывая, чтобы он успокоился. Сверкнув глазами, мужчина стиснул ружье с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Усмехнувшись, я прошел к бару Лонга, чтобы налить себе виски.

– (Прототип), – посмотрев на Линь, сказал Лонг.

Та достала тонкую металлическую коробочку и положила ее на стол перед ним. Лонг открыл крышку – в полной тишине щелчок прозвучал громко.

Лонг перевел взгляд с коробочки на нас.

– (И также ваши булавки).

– Нет, – сказала Линь.

Лонг вопросительно поднял бровь, тонкую, словно нарисованную карандашом.

– Вот-вот начнется война, – объяснила Линь. – Мы с Эндшпилем полагаем, что для того, чтобы вести ее правильно, нам потребуется вся имеющаяся информация.

– (Мисс Фу, управляя своим бизнесом, я не ориентируюсь на мнения, высказанные моими подчиненными).

Линь молчала. Лонг ждал.

– Послушайте, – сказал я, указывая на него подбородком, в руке стакан односолодового виски. – Вы все равно не поверите в то, что увидите. За два дня мы запросто могли все подправить. Настолько хорошо, что никто не смог бы определить разницу. Так что слушайте: вы просите наши булавки, Лонг, не для того, чтобы их просмотреть, дело совсем не в этом. – Я постарался произнести это как можно спокойнее.

– (А в чем, в таком случае?)

– Власть. Вы просто хотите показать всем, что вы босс. Убедить нас в том, что командуете парадом именно вы. Быть может, вам также нужно убедить в этом себя самого. Однако в конечном счете вы только ставите под сомнение нашу преданность. Вы оскорбляете двух своих военачальников в тот момент, когда вот-вот начнутся боевые действия. А это, старина, просто глупо, твою мать.

В дверях снова появилась из соседней комнаты третья телохранительница, положив руку на пистолет-пулемет. Остальные двое переменили позу, вопросительно глядя на Лонга. Однако именно стройный старый дракон притягивал к себе все до последней унции мое внимание. Он лишь облизнул губы, позволив своим глазам на мгновение вспыхнуть черным огнем, каким-то мрачным возбуждением, после чего быстро все загасил.

– (Дело обстоит совсем не так, мистер Эббингхаус. И вы последний, к чьему мнению я прислушаюсь в вопросе, что глупо, твою мать, а что нет. А теперь мы посмотрим, действительно ли вы выполнили то, что было вам поручено).

Я затянулся. Рука у меня дрожала, самую малость.

Лонг вставил бронзовую булавку в гибкий экран, и я почувствовал, краем глаза, как Линь сменила позу. Она возьмет на себя Лонга и боевика у него за спиной, я это чувствовал. Женщина у барной стойки находилась на расстоянии вытянутой руки от меня, я мысленно представил, как использую ее в качестве живого щита, чтобы другая женщина с пистолетом-пулеметом не смогла прицельно выстрелить, я толкаю первую женщину на вторую, быстро следую за ней, сближаюсь, работаю локтями и головой.

Свечение гибкого экрана усилилось. Лонг и остальные переключили на него все свое внимание. Допив виски, я поставил пустой стакан, оказавшись рядом с боевиком с катаной. Я прислонился к обитому мягкой подкладкой дереву барной стойки, не отрывая взгляда от Лонга. Линь медленно потерла большими пальцами по остальным.

Раздался мягкий перезвон – протоколы безопасности экрана показали, что булавка чистая, и я облегченно выдохнул, спрятав это в облачке выпущенного дыма. Мистер Лонг принялся изучать ползущие по экрану диаграммы и текст и по прошествии бесконечно долгой полуминуты сказал:

– (Поразительно!)

Сторонний наблюдатель не заметил бы никаких изменений в поведении Линь и боевиков. Но тем не менее напряженность в комнате нарастала, и я налил себе еще виски. Я заканчивал второй стакан, когда Лонг наконец поднял на нас взгляд и сказал:

– (Это меняет всё).

Линь молча кивнула.

– (Общественный порядок невозможен, пока в умах бурлит хаос. Но теперь... Но теперь, мнемонические директивы, которые мы тестировали в Сыаньтанге...)

– Эта система может их поддерживать, – закончила за него Линь.

Название «Сыаньтанг» на какое-то мгновение зацепилось в моем сознании. Я отпустил его прочь.

Подцепив бронзовую булавку своими длинными красными ногтями, мистер Лонг извлек ее из гибкого экрана и зажал в ладони. У него по лицу скользнула легкая сардоническая усмешка.

– (Военачальники. Война началась. Вам следует собирать войска).

Кивнув, Линь вышла. Я последовал за ней.

57

Я сидел за столиком в кафе «Синий Кафка», расправляясь с поздним завтраком в обществе братьев Пай-Гоу и Ха-Ха Пуна, когда во входную дверь вкатилась граната. Мы встретились, чтобы перекусить перед тем, как отправиться покупать оружие в док номер 33. Я вышел на поставку шести пусковых комплексов ракет класса «земля-земля». У нас пока что не было мыслей на их счет, однако не требуется особого ума на то, чтобы выбрать цель и взорвать ее. Мы должны были что-нибудь придумать.

«Синий Кафка» – довольно обшарпанное, но чистое заведение, завсегдатаями которого являются по большей части местные. Наполовину полное, в зале с десяток посетителей. На улице шел проливной дождь. Я сидел лицом к двери, Ха-Ха Пун повернулся к ней спиной, а братья устроились плечом к плечу слева от меня. Я допивал эспрессо, когда глухо звякнул металл, ударившийся о дерево, после чего послышался звук чего-то катящегося, и серебристая граната оказалась справа от нашего столика.

Не раздумывая, я встал, сделал шаг и пнул гранату ногой, не дав ей остановиться.

От удара граната отлетела туда, откуда прикатилась. Подпрыгнув на полу, она налетела на дверной косяк и, покрутившись на боку, остановилась на пороге. Супруги-японцы, собиравшиеся зайти в кафе, замедлили шаг, вежливо взирая на лежащую под ногами гранату.

Я опустил плечи.

– Блин...

Я перекатился за находившуюся за спиной стойку, ткнув бедром в грудь изумленную официантку, и в это мгновение окружающий мир расцвел ослепительной белизной.

Стена горячего воздуха, мои глаза непроизвольно зажмурены, голова прижата к полу.

Жар спал, но лишь незначительно, и помещение наполнилось звуками падающего стекла и треском пламени. Официантка прижималась к стене у меня за спиной, колени подобраны к груди, глаза округлились от шока.

Братьям Пай-Гоу удалось втиснуться в узкое пространство за стойкой. Они стонали. Близнецы, смешанная португальская и китайская кровь, что свойственно коренным жителям Макао. Оба были одеты в одинаковые темно-красные пальто длиной по колено, оба были вооружены длинноствольными револьверами и заткнутыми за пояс кривыми ножами. Братья всё делали вместе и не любили, когда их воспринимали поодиночке. Как мне сказали, они регулярно обменивались булавками памяти, поглощая в себя самые незначительные различия характеров, и в конце концов уже сами не могли разобрать, кто есть кто.

У одного брата по лбу текла кровь, у другого на белой рубашке темнело большое пятно от кофе.

– Ха-Ха? – спросил я.

Братья дружно пожали плечами.

Зал с противоположной от стойки стороны озарялся дрожащим зеленоватым свечением.

Взяв свой «107-й», я передернул затвор. Братья достали револьверы. Подняв три пальца, я стал их загибать. Как только опустился последний палец, мы разом вскочили на ноги и...

Нас снова ударила стена жара. Кафе было объято зеленым пламенем, очаги возгорания на стенах, на потолке, на столиках, пламя капало с толстого стекла разбитых витрин, поглощая обугленные трупы в развороченном дверном проеме.

...оправившись от потрясения при виде этой кровавой бойни, длившегося долю секунды, мы открыли огонь.

Нам тотчас же ответили. Отшатнувшись в сторону, я присел, на сетчатке появилась красная стрелка, указывающая вверх, с подписью «Цель в 5 метрах выше». Понимание дошло до меня слишком медленно, уже когда поток трассирующих пуль, выпущенных со второго этажа здания напротив, нашел барную стойку. Выругавшись, я побежал, толкнул плечом дверь, ведущую на кухню, сделал три больших шага и нырнул через служебную дверь в узкий переулок позади кафе. Перекатившись, я поднялся на ноги, оружие наготове. Братья Пай-Гоу вывалились на свежий воздух следом за мной, развернувшись в противоположные стороны, револьверы в руках, один припал на колено, второй остался стоять.

Пусто. Неумолимый дождь, брусчатка скользкая от воды, запах отбросов, переулок от конца до конца двадцать метров. Ржавые железные двери, вдоль источенных непогодой стен по обеим сторонам; окна высоко, зарешеченные.

Я сделал глубокий вдох. Стрельба позади нас затихла. Где-то играла музыка, совсем близко. Я огляделся вокруг, стараясь найти ее источник.

– Вы ее слышите? – спросил я.

– Нет, – ответил тот брат, что с пятном от кофе.

– Что? – закончил за него его близнец.

– Музыку.

Как-то странно посмотрев на меня, братья снова переключили свое внимание на противоположные концы переулка.

Через мгновение до меня дошло, что музыка звучит у меня в голове. Какой-то тяжелый быстрый ритм, и голос, отвратительный, стариковский. Точнее, два голоса. Один тип пел, старик говорил.

Я отер с лица воду.

– Твою мать! Нам нужно шевелиться.

Сделав один шаг, я пошатнулся и повалился вперед; один из братьев Пай-Гоу подхватил меня под руку. Пока он помогал мне выпрямиться, я смотрел на дыру в голенище своего ковбойского сапога, где-то с дюйм в поперечнике, сочащуюся кровью. Недоуменно наморщив лоб, я стряхнул с себя руку брата.

– Повезло, – сказал я.

– Ты о чем? – дружно спросили оба.

– Липкая бомба и тысяча пуль. А мы отделались лишь испачканными рубашками и продырявленным сапогом. – Я поймал себя на том, что говорю слишком громко, стараясь перекрыть музыку, звучащую у меня в голове.

– Ха-Ха Пун, – напомнил тот брат, что был в крови.

– О! – Я постарался скрыть свое смущение – как я мог забыть! – Да. Да. Долбаные ублюдки.

– Босс, мы сейчас с ними разберемся? – спросил брат, испачканный кофе.

Его близнец молча кивнул.

На мгновение расфокусировав взгляд, я прочитал выведенное на сетчатку тактическое донесение.

– Нет, джентльмены. Их там, по меньшей мере, десятеро, и нельзя надеяться на то, что они еще долго будут стрелять, ни в кого не попадая. У меня нет сообщений о других нападениях, но нельзя исключать, что на наших людей началась самая настоящая охота. Нам необходимо незамедлительно вернуться в «Венецию», встретиться с Линь и обдумать следующую часть игры.

Братья Пай-Гоу дружно кивнули. Я побрел к выходу из переулка, они последовали за мной. Мы направились в гору, прочь от кафе, в сумерки и дождь.

58

Скрестив руки на груди, Хромовая Линь Фу наблюдала за тем, как светловолосый скандинав по фамилии Соренсон накладывает мне на ногу лангет. Пробив союзку ботинка, пуля вышла через подошву. Я оказался выведен из строя на день-два.

– Закроете за собой дверь, – сказала Линь.

Кивнув, Соренсон бесшумно удалился в соседнее помещение. Там находились братья Пай-Гоу и новенький, Свистун Ду-Ва, игравшиеся со своим оружием.

Линь дождалась, когда за скандинавом закроется дверь.

– Что теперь? – спросила она.

– Первым делом сигарета.

Линь приоткрыла было рот, собираясь что-то сказать, но затем передумала и подошла к моей куртке, висящей на спинке кресла в углу. Взяв куртку, она посмотрела на большую прожженную дыру на плече.

– Пора обновиться.

– Точно, – согласился я. – У меня есть одна мысль на этот счет.

Линь бросила мне мягкую пачку «Двойного счастья» и стальную зажигалку. Поймав их, я закурил.

– «Бао-сталь»? – спросила Линь.

– Разумеется. А кто еще?

– По пути в «Синего Кафку» вы соблюдали меры предосторожности?

– А то как же. Даже больше, чем обычно.

– Лонгу было известно про эту встречу.

Я выпустил к потолку облачко дыма.

– Возможно. Быть может, ему удалось кого-то подкупить. Но это рискованно, поскольку он должен был быть уверен насчет нас. А я сомневаюсь в том, что у него есть уверенность.

Линь поджала свои полные губы. Сегодня она остановила свой выбор на темно-синей помаде.

– Лонг уезжает из города.

– Что? Куда?

– В Шанхай. На какую-то крутую встречу. Послезавтра садится на глиммер-поезд.

Какое-то время я задумчиво курил.

– Вроде бы у нас достаточно времени, чтобы разобраться с системой.

– Да. Вроде бы.

– Нам нужно проникнуть в его окружение.

– Уже проникли.

– Отличная работа, – кивнул я.

– Не совсем. Лонг сам приказал нам сопровождать его.

Я сменил позу, чтобы унять ноющую боль в ноге.

– Он знал?

Мы задумались, Линь – уставившись в пустоту, я – на струйку дыма, поднимающуюся от своей сигареты.

– Лонг не знает, – наконец сказал я.

– Не знает, – согласилась Линь. – Но подозревает.

– В таком случае эта встреча в Шанхае очень важная. Чертовски важная, твою мать.

Линь медленно провела ладонью по гладкому черепу рядом с «ирокезом».

– Ты ни о чем не беспокойся, – сказал я. – Мы подготовились как могли. Такой прекрасной возможности нам больше не представится. И мы должны использовать ее по полной.

После того как Линь ушла, я вынул сигарету изо рта и долго смотрел на светящийся оранжевый кончик. Что-то торчало у меня на задворках сознания, что-то такое, что я чувствовал, но не мог понять. Что-то такое, что я ощущал, но не мог увидеть. Опустив руку на подлокотник кресла, я моргнул несколько раз, после чего положил на нее сигарету.

Я вздрогнул. Нахлынула боль, но я только сильнее вдавил сигарету в тыльную сторону ладони. Еще через мгновение боль прошла, и зазвучала музыка. Рок-песня, знакомая и в то же время незнакомая, завывающая гитара, мужчина-англичанин, поющий про женщину-американку. Громкость поколебалась в ту и другую сторону, затем уменьшилась, и зазвучал новый голос, сперва подпевающий текст песни, затем говорящий что-то совершенно с ним не связанное. На сетчатке замелькали какие-то тени, и я закрыл глаза.

Появился призрачный образ старика, стоящего в пустоте. Неясный, но на фоне внутренней стороны века достаточно различимый. Смутно знакомый пожилой китаец, лицо в глубоких морщинах – особенно складки в уголках губ – редкая седая бороденка и копна седых волос. Старик был в черной рубашке с большими белыми готическими буквами и, по-видимому, без штанов. В одних белых носках.

Старик поднял руки.

– Приветствую тебя, Эндель Эббингхаус, сумасшедший придурок! Итак, дружок, времени у нас немного, так что переходим сразу к делу. Ты меня не помнишь, потому что тебе знатно отсношали голову. Но я Вычеркиватель и в прошлом товарищ по оружию. В настоящий момент ты задаешься вопросом: «Что этот старый ублюдок делает у меня в голове?»

Я пробурчал что-то невнятное, соглашаясь с ним.

– Ну, смотри, как бы мне это объяснить? Ты не тот, кем себя считаешь. Тебя стерли, стерли еще раз, удалили, перепрограммировали, накормили ложью, сложили пополам десяток раз, и в конечном счете остался лишь потенциальный больной с Альцгеймером, мастерски умеющий раскраивать черепа. Итак, мы с тобой были знакомы. Тусовались вместе, выпили по банке пива, взорвали на хрен несколько фашистов. Но, просто чтобы не возникало никаких вопросов, тот парень, которого я знал, это не был настоящий ты, истинный Эндель Эббингхаус. На самом деле ты и называл себя тогда другим именем. Это была просто одна из более ранних версий, не более аутентичная, чем ты есть сейчас. Так что я не собираюсь говорить тебе, кто ты такой, потому что я понятия не имею, черт побери.

Я могу только рассуждать о самых разных людях, которыми ты можешь быть. В настоящий момент ты, скорее всего, находишься в Макао, работаешь на «Китай-алко», из чего следует, что ты, скажем прямо, полный козел. Я здесь для того, чтобы сказать, что существуют и другие возможности. Итак, кем угодно ты стать не сможешь, Эндель, это не программа «помоги себе сам», и я не твой духовный наставник. Но у тебя есть варианты стать другим человеком, и это будет лучше, чем быть автоматом-убийцей, кем ты являешься сейчас. Дружище, в настоящий момент ты лишь гулям корпоративной империи. И если ты хочешь жить так и дальше, я мало чем смогу тебе помочь.

Старик облизнул губы.

– Но я так не думаю. Поэтому я собираюсь тебе помочь. Моя конечная цель следующая: я хочу сломать планы «Китай-алко» добиться мирового господства. Выразить это по-другому невозможно, дружище. Эти деспоты с черными сердцами собираются подчинить себе все население, превратить людей в баранов. Итак, ты плохой человек, с этим не поспоришь, но ты не настолько плохой. Вся эта штука с порабощением человечества – это уже чересчур даже для тебя.

У старика задрожали брови – он улыбнулся.

– Так что, пожалуй, я прошу тебя спасти мир. Только и всего. Сейчас, – закончил старик, торжествующе потирая руки, – ты...

Музыка затихла, боль в руке вернулась, я открыл глаза. Потер их, размышляя о том, что сейчас произошло.

– «Гулям», – произнес я вслух.

На сетчатке появилось разъяснение: «гулям: у мусульман – воин-раб».

– Ого.

У меня мелькнула мысль, не схожу ли я с ума. Однако продолжалось это недолго. Закурив новую сигарету, я сделал пару затяжек, затем прижал к руке и ее.

– Сейчас, – продолжал старик, торжествующе потирая руки, – ты несешь в своей голове программу, и это полный улет. Маленький изящный алгоритм делает две вещи. Во-первых, он стремится разобраться в том заговоре, который затевают твои приятели из «Китай-алко». И, во-вторых, он жаждет, отчаянно жаждет рассказать об этом всему миру, когда придет время. Ну а твоя роль, дружище, настолько простая, что справиться с ней сможешь даже ты. – При этих словах у меня заходили желваки. Старик поднял руку, успокаивая меня. – На самом деле я хочу сказать, что независимо от того, что с тобой станется, – ну, если только не брать в расчет то, что тебе начисто оторвет голову, – эта моя маленькая схема обязательно сработает. В какой-то момент ты отдашь свою булавку одному из своих врагов. Они ее потребуют, чтобы обеспечить тебе алиби или чтобы поистязать тебя как-нибудь поизощреннее, – обычные гангстерские штучки, только бизнес и ничего личного. И, ну – ты им ее отдашь. А потом – через несколько месяцев или даже больше, когда ты сам начисто забудешь, что сделал это, мир узнает о том, что сотворили эти подонки.

Мы с тобой познакомились там, где они проводили свои эксперименты по контролю над населением. Первая фаза – заразить всех хронической потерей памяти. Мы уже какое-то время знали о ней, и она уже более или менее завершена, теперь это эндемия среди пользователей булавок. Вторая фаза – подправить память всему населению. Пока что это еще не получается. Можно тупо загрузить насильно мнемонические директивы – как это проделали с тобой; однако это будет действовать только в отношении тех, кого используют в очень специфических целях. Но даже это может быть ненадежным. Ключ в том, чтобы создать такую мощную булавку, которая сможет вместить в себя программу, способствующую созданию заданных органических воспоминаний через интерфейс между булавкой и сознанием. То есть засеять истинные воспоминания ложью, которая нужна этим сволочам.

У меня перед глазами возник образ того калеки-европейца, Ладислава Таука.

– А теперь, дружище, я не могу рассказать тебе про все то, что было у тебя стерто, но кое-что меня здорово озадачило. В твоем новом наборе воспоминаний есть несколько мнемонических директив. Элементарных инструкций: оставаться в Макао, быть верным той разъяренной вьетнамской стерве, что привезла тебя сюда, получать наслаждение, убивая людей, не выпендриваться в общественных местах и все такое. – Определенно, Вычеркиватель наслаждался собой, пусть и никто другой не разделял его веселья. – В общем, странное тут вот что: эти чудовища дали тебе новую булавку. И тут до меня дошло. В этом ничего удивительного. Булавку нельзя просто засунуть, если только не хочешь превратить жертву в полного шизофреника. Нетушки, нужно обратиться к Вычеркивателю. Но вот в чем дело: эта новенькая булавка уже была подправлена. Мой аппарат «Кандель-Ю» тотчас же это обнаружил. Вот что я хочу сказать: те, на кого ты работаешь, кто бы это ни был, даже они действуют наперекор друг другу. Так что я не знаю, что это за чертовщина, но вот как все обстоит. В общем, я оказал тебе услугу: активация этого сообщения запустит стирание мнемонических команд, загруженных в тебя. Лучшее, что я могу сделать, дружище, это вернуть тебе возможность принимать самостоятельные решения хоть в чем-то.

Посмотрев в сторону, старик почесал голову.

– Гм. Ну, по-моему, в общем-то, это всё. В сумме получается следующее: тебя капитально отсношали, и ты, скорее всего, в конце концов станешь трупом. Я просто хотел, чтобы ты знал. – Умолкнув, он провел ладонью взад и вперед по своим густым волосам, после чего продолжал, уже более подавленным голосом: – Я хотел, чтобы ты знал: ты любил своих родных. Мне никогда не приходилось видеть, чтобы кто-либо так заводился, готовый сделать все ради своих близких. Ты был похож на раненую змею^[41]. Не пойми меня превратно, я вовсе не считаю тебя каким-то очень уж крутым парнем – ничего такого. Но ты любил своих родных и ради них готов был пойти на все. Последним, что ты сказал мне, прежде чем лечь в машину и позволить мне приступить к стиранию, было: «Я даже не могу их помнить. Только так я могу избавить их от опасности». К сожалению, ты был прав. Абсолютно прав. Я говорю это не для того, чтобы ты разыскал свою семью. Я этого не хочу, и ты также этого не хочешь. Я говорю это, дружище, потому что у тебя есть право. Право знать. Эти люди, к которым ты пристал, они самые настоящие чудовища. Они отняли у тебя то единственное, что имело для тебя значение. Я говорю это, просто чтобы ты знал: твоя семья – ты ее спас. Прими это как утешение.

Старик хлопнул в ладоши, момент грусти остался позади.

– А теперь, великолепный австралиец – ломатель коленных чашечек, с вывернутым наизнанку рассудком, если ты понимаешь все это, скажи: «понял», и программа автоматически сотрется. Однако музыку у тебя в голове я оставлю, дружище. Замечательный рок-н-ролл, который составит тебе компанию, когда ты будешь крушить черепа своим врагам, подарок тебе от меня. – Говоря: «тебе от меня», он указал обеими руками на себя, затем на воображаемого меня.

После чего помахал на прощание рукой и растворился.

Открыв глаза, я долго разглядывал двойной ожог на тыльной стороне ладони. Маленькие черные обугленные глаза не мигая смотрели на меня.

– Понял.

59

Глиммер-поезд плавно покачивался, мчась со скоростью восемьсот километров в час в Шанхай. Мы занимали целиком два вагона в хвосте состава. Частные, принадлежащие Синдикату, прицепленные специально для этой поездки. В предпоследнем – бильярдный стол, бар с уютными креслами и игорный стол в углу. Красный ковер с густым ворсом, запах кожи, за окном мелькающий пейзаж. Бар и игорный стол обслуживали филиппинцы с непроницаемыми лицами в белых смокингах.

Братья Пай-Гоу за столом играли в ту самую игру, по которой получили свое прозвище; Свистун Ду-Ва пил кофе и смотрел что-то за опущенными веками. Дезмонд Хун по прозвищу «Стена» сидел на высоком табурете у входа в последний вагон. Если не брать в расчет его, мы полагали, что можем доверять всем, кто здесь находился.

Мистер Лонг, похоже, нам не доверял. Садясь в поезд, мы должны были отдать свое оружие. Оно было убрано в багажный отсек наверху, отпереть который мог только Лонг. Его самого мы пока что еще не видели. Оружие у нас забрали три его новых телохранителя-китайца. Мы прозвали их «Троицей Южных Клинков», по названию подразделения спецназа из Гуанчжоу, в котором, по слухам, они прежде служили. Мы до сих пор не знали их имен – знали только, из какого они города, а также то, что они всё делают вместе. Когда я указал на то, что от нас, безоружных, не будет никакого толка, если глиммер-поезд подвергнется нападению, Южные Клинки посоветовали нам не беспокоиться: мистер Лонг мгновенно отопрет багажный отсек голосовой командой.

Правда, нам позволили оставить при себе свое холодное оружие, поэтому у меня под курткой висел топор, а на левом запястье сверкал недавно купленный нарукавник «Норинко номер 7». Я отметил, что Троица вооружена импульсными пистолетами. Линь, похоже, не было до этого никакого дела. Она просто пожала плечами и отдала свой игольчатый пистолет. Я догадался, о чем она подумала: со своими кинжалами она самый опасный человек во всем поезде, никто не сможет ей противостоять. Скорее всего, Хромовая была права, что лишь усилило мое беспокойство. Мистера Лонга никак нельзя было назвать дураком.

Мы с Линь сели отдельно от остальных, так, что она касалась меня своим бедром. Держа сигарету в руке, я повернулся к ней лицом, слегка отодвигая ногу. Глубоко затянувшись, я набрал в легкие дым, наслаждаясь горечью.

– Время.

Оторвав взгляд от моего лица, Линь отвернулась к окну. Помада и тени на веках бордовые. Темно-зеленая куртка. За окном яркое солнце, мы увидели его впервые за несколько месяцев. Оно озарило лицо Линь, гладкое и молодое, такое юное. Что-то такое, что я забыл, что-то такое, что я больше не видел в нашем подземелье.

– Давно пора, – ответила Линь.

Мы встали.

– Нам нужно увидеться с мистером Лонгом, – обратился я к Дезмонду.

Тот неуютно заерзал.

– (Он сказал, чтобы ему не мешали).

– В таком случае доложи ему, что мы здесь, – сказала Линь, так мягко, что я вздрогнул.

Дезмонд расфокусировал взгляд, передавая просьбу.

– (Мистер Лонг сказал, что будет счастлив вас видеть), – не скрывая своего удивления, сказал он.

Это радушное приглашение понравилось мне не больше, чем мягкий голос Линь. Словно красноспинный и воронковый пауки обсуждают вкусовые качества мухи. Однако останавливаться сейчас было уже слишком поздно, как слишком поздно останавливаться на полпути, когда ты сиганул вниз с обрыва. Я последовал за Линь в вагон мистера Лонга.

Последний вагон был отделан приблизительно так же, как и предыдущий: красная кожа, ковер с густым ворсом и обитые деревом стены. Тут никакого игорного стола не было, а дверь в дальнем конце вела в личные спальные покои Лонга. За окнами мелькали рисовые и соевые поля Южного Китая, высоченные черные солнечные мачты и небольшие огороженные поселения инженеров и техников, обслуживающих эти мачты. Среди полей встречались деревушки с крытыми черепицей крышами и хозяйственными постройками из бамбука, узкие, но ухоженные асфальтовые дороги и изредка обнесенный красной стеной буддийский храм.

Мистер Лонг сидел в дальнем конце вагона и пил чай из белой как кость фарфоровой пиалы. Он был в безукоризненной белой рубашке со стоячим воротничком и богато украшенном красном шелковом жилете. Я никогда прежде не видел его в этом жилете и посчитал само собой разумеющимся, что в ткань вплетены нити из паутиностали. Его изящные пальцы сжимали пиалу; когда мы вошли, он отпил глоток, глядя на нас своими старческими глазами поверх ободка. При нашем появлении двое из Троицы Южных Клинков, мужчина и женщина, встали и шагнули к нам навстречу. Третья осталась сидеть в дальнем конце вагона рядом с Лонгом, положив руку на рукоятку импульсного пистолета и устроив из этого целое представление.

Улыбнувшись подошедшей ко мне женщине, я ударил ее, прямой тычок левой, со всей силой, точно в подбородок. Хрустнула кость, голова резко дернулась назад, и женщина рухнула мне к ногам. Линь открытой ладонью ударила мужчину в горло, после чего вонзила ногу в коленный сустав. Тот упал, хрипло крича, одна рука на шее, другая – на изуродованном колене.

Вне всякого сомнения, Троица Южных Клинков двигалась быстро и свое дело знала. И все-таки нужно отдать должное эффективности неожиданной жестокости. К тому же мы, в конце концов, были приближенными Лонга и, следовательно, занимали в иерархии более высокое положение, чем рядовые телохранители.

Я поднял руки вверх и обратился к третьему члену Троицы. Женщина держала импульсный пистолет нацеленным мне в голову.

– Мы могли бы их убить, – сказал я. – Мы этого не сделали. И тебя нам необязательно убивать.

Быстро переведя взгляд с меня на Линь и обратно, та сглотнула комок в горле. Лонг просто ждал, совершенно невозмутимый, глядя на нас так, словно мы были действующими лицами какого-то шоу от первого лица, на которое он случайно наткнулся.

– Мы пришли сюда за Лонгом, а не за тобой. После того как все закончится, никаких репрессий в отношении вас не будет. Мы с Линь станем заправлять Синдикатом. Вы получите в нем важное место.

Судорожно переводя пистолет с Линь на меня и обратно, боевик молчала.

– Итак, ты новенькая, но не сомневаюсь, это тебе известно: Хромовая является самым быстрым и смертельно опасным человеком в Макао. Прежде чем ты выстрелишь из своего пистолета, Линь, – я кивнул на свою напарницу, – вонзит кинжал тебе в горло. – Я сделал еще один шаг.

– (Больше ни шага, Эндшпиль!) – К ее чести нужно сказать, голос у нее был твердый, рука с пистолетом не дрожала. Мистер Лонг лениво закинул ногу на ногу, лицо равнодушное.

– Проблема с этим игрушечным пугачом в том, – продолжал я, – что он даже не свалит меня с ног. В меня уже стреляли, и не раз, так что я, ну, к этому привык. Если Линь не всадит в тебя кинжал, я подойду и сверну тебе шею.

Вагон плавно покачивался, окружающий мир проплывал мимо, в полном неведении. Мужчина у Линь в ногах стонал и покачивался, зажимая разбитое колено.

Я решил испробовать другой подход.

– У нас с тобой давние отношения. Ты знаешь, что мне можно верить. Неужели ты правда хочешь умереть за этого бескровного вампира, сидящего позади тебя?

Линь вопросительно подняла бровь.

Женщина облизнула губы. Было бы полезно узнать, как ее зовут.

– (Я признательна вам за то, что вы помогли моей сестре, – сказала она. – Но...)

Заговорила Линь, голос у нее был гораздо тише, чем у меня, однако почему-то силы в нем прозвучало больше.

– Ты не можешь вспомнить, почему работаешь на Лонга, правильно? Тут твои воспоминания растворились в эфире. Никаких других причин помимо того, что он босс, а ты – обученный боец. Но теперь ты не просто обученный боец. Теперь ты живешь в мире, где уважение и личные связи имеют большой вес. Я и Эндшпиль: вот кого ты уважаешь – вот кого уважают все в Синдикате Макао. Все знают, что мы со временем станем новыми боссами. Все это знают. – Линь облизнула губы. – И вот это время настало.

У женщины поникли плечи, словно из нее выпустили воздух. Убрав пистолет в кобуру, она, даже не оглянувшись на Лонга, направилась к выходу.

Лонг бесшумно поставил пиалу на стол. Какое бы изумление ни вызвала у него потеря личной охраны, скрыл он свои чувства чертовски хорошо. Лонг ждал, закинув ногу на ногу, внимательно наблюдая за нами. Я чувствовал, как по мере того, как он молча сидел и смотрел, у меня нарастало напряжение, в кулаках, в груди. Мы помогли женщине-боевику перенести ее товарищей в соседний вагон и закрыли за ней дверь.

Линь достала свои кинжалы. Она медленно повернула их, сверкнув лезвиями, и опустила к бедрам.

Стиснув левую руку в кулак, я сказал:

– Щит!

Активизировался нарукавник «Норинко», и через мгновение толстый браслет шириной два дюйма трансформировался в идеально круглый щит два фута в поперечнике, слегка выпуклый, с центром у меня на запястье. Это была матово-серая полупрозрачная стеклосталь армейского качества, с нанокарбоновыми трубками и жаропрочным покрытием. Никакая пуля, никакой клинок не смогут этот щит даже поцарапать. Другой рукой я достал из-под джинсовой куртки сверкающий топор.

Вагон имел в поперечнике около двенадцати футов, однако между диванами с одной стороны и двумя небольшими обеденными столиками – с другой оставался проход шириной всего фута четыре. Мистер Лонг находился в двадцати футах от нас, по-прежнему невозмутимо сидящий. Открыв лежащий на столике перед ним золотой портсигар, он достал тонкую белую сигарету и закурил.

– Завидное самообладание, – сказала Линь, – для мертвого ублюдка.

Лонг с любопытством посмотрел на нее, словно на какое-то невиданное доселе насекомое, после чего выпустил из приоткрытого рта длинную струйку дыма. Похожую на дымок от костра, тлеющего где-то у него внутри.

– (Ну вот, опять, – сказал Лонг. – Три камня в ситуации «ко»^[42]).

Линь медленно двинулась вперед по проходу, я последовал за ней.

– (Опять неизбежный проигрыш. Хотя вина в этом отчасти также моя. Я посчитал, что рабство лучше смерти. Я ошибся).

– О чем это ты? – спросил я.

– (Бедные, ограниченные существа!)

Линь застыла на месте.

– Говори, подонок!

Лонг провел кончиком пальца по идеально правильной брови.

– (Такое происходит уже не в первый раз), – сказал он.

Мы молчали. У меня возникли опасения, что Лонг просто стремится потянуть время. Возможно, он послал сигнал своим подручным, находящимся в поезде. Мы с Линь остановились посредине вагона, в промежутке между двумя столиками.

– (Три года назад вы двое уже пытались сбросить меня. Планы, рожденные на грязном белье кровати в какой-то убогой гостинице в Котае. Варвар и грязная вьетнамская баоцзы, оба неотесанные крестьяне, я ждал вас тогда, и я ждал вас сейчас. Ну, не совсем сейчас, – добавил Лонг. – Я полагал, что ваша нерешительность продлится еще месяц, но я ошибся, оценивая ваши жалкие умишки. – Он перевел свой взгляд на меня. – Ты не задумывался, почему Линь просто не прикончила тебя тогда, на кладбище?)

Я едва не спросил: «На кладбище? На каком кладбище?» Но я решил промолчать и дать Лонгу высказаться: быть может, из его разглагольствований я узнаю что-то такое, что не должен знать.

Увидев, что я молчу, он сам ответил на свой вопрос.

– (Потому что она хотела, чтобы ты остался жив. Я наблюдал за вашей схваткой через ее поток. Линь хотела, чтобы ты остался жив, но также хотела доставить тебе страдания. Мстительность и ревность, полагаю, базовые чувства низменного существа, стремление наказать тебя за то, что ты бросил ее ради той китайской племенной кобылы. Вот только в ходе той схватки на кладбище Линь слишком много возомнила о себе и поплатилась за это. Я получил наслаждение, наблюдая за вами, хотя неудача Линь меня изрядно огорчила).

Тут я оказался окончательно сбит с толку. «Китайская племенная кобыла»? Я оглянулся на Линь; та ничего не сказала, подчеркнуто игнорируя меня. Но также она и не попыталась остановить мистера Лонга.

– (Это Линь убедила меня оставить тебя в живых после Сыаньтанга, – продолжал тот. – Это, должен признать, было ошибкой с моей стороны. Я позволил своему желанию унизить врага одержать верх над насущными заботами по управлению Синдикатом. Также сыграло свою роль и любопытство, порожденное моей прошлой профессией. Мисс Фу проявила предусмотрительность, убеждая меня, поскольку она знала, что ты понадобишься ей, если она вздумает предпринять еще одну попытку захватить трон. Вот какие у вас отношения: Хромовая ведет за собой, Эндшпиль безропотно следует за ней. Неотесанный дикарь, ведомый хули-цзин^[43], варваром и коварной соблазнительницей).

Я снова посмотрел на Линь, на этот раз задержав на ней свой взгляд. Схватка между мистером Лонгом и мной была делом второстепенным; главное значение всегда имело его противостояние с Хромовой Линь Фу. Это откровение должно было меня уколоть, однако этого не произошло; я уже давно все знал, это было частью тех погребенных глубоко под землей знаний, которые я носил в себе.

– (Но вот вы снова стоите передо мною, не догадываясь о том, что битва уже проиграна. Я расправлюсь с вами так же, как сделал это в предыдущий раз. Вы позволили себе стать слишком слабыми. – Лонг постучал покрытым красным лаком ногтем по металлу у себя за ухом. – Этот разъем исключительно для открытого канала и связи. У меня нет гнезда для булавки памяти. Такие есть только у дураков. У крестьян, отчаянно жаждущих найти утешение и поверить в какую-то электронную тень из прошлого).

Пока Лонг говорил, лицо у него нисколько не изменилось. Просто лицо молодого мужчины, эмоций не больше, чем если бы он обсуждал то, что съел на завтрак. И все-таки я что-то уловил.

– На этот раз все будет по-другому.

Лонг вопросительно поднял брови.

– Если только ты не хочешь сказать, что сознательно загрузил вирус с той булавки-прототипа, которую мы тебе дали, после чего с готовностью распространил его по всем остальным булавкам, вставленным в свой гибкий экран. Если только не хочешь сказать, что позволил нам забрать программу мнемонических директив, разработанную Призрачной Машиной и доведенную до ума Ладиславом Тауком, и вывернуть ее так, чтобы сейчас все до одного боевики Синдиката Макао считали нас с Линь лучшими кандидатами в боссы. Возможно, верили, что мы как-то спасли им жизнь, проявили доброту в отношении их близких, помогли им расплатиться с долгами, – верили во всю ту чушь, которую программа находит у них в голове и выворачивает наизнанку. Это действительно так? Что ж, полагаю, еще они помнят кое-что такое, что им совсем не нравится. Беспринципность, мстительность, жестокость, проявленные тобой. Что-нибудь в таком духе. Твоей власти пришел конец. – Я указал на него топором. – Ты труп, твою мать! Просто ты этого еще не знаешь.

Позволив себе легкую усмешку, Лонг протянул ко мне руки, ладонями к себе. Из указательного и среднего пальцев на обеих появились лезвия. Тонкие, металл такой чистый, что в ярком свете они показались чуть ли не белыми – до тех пор, пока в четырех пальцах не вылезли по восемь дюймов стали. Лонг небрежно скинул ногу на пол, встал и принял боевую стойку, к нам боком, ноги расставлены, четыре лезвия сверкают в свете ламп.

– (Что ж, все мы умеем делать сюрпризы).

Кружась, он налетел на нас. В буквальном смысле: руки вытянуты в разные стороны, стремительное мелькание, стальной ураган, движения более быстрые, чем у всех тех, кого мне доводилось видеть. Более быстрые, чем даже у Хромовой Линь Фу.

Опомнившись, я отступил назад, поднимая щит. Скрежет, искры. Линь вскрикнула, а Лонг уже был далеко, в десяти шагах от нас, там, откуда начинал. Похоже, Линь была потрясена не меньше меня; она провела тыльной стороной по щеке и изумленно уставилась на кровь на ней. Порез, который проходил от носа и заканчивался в дюйме от уха, сочился кровью, покрывшей нижнюю половину лица.

У меня гулко заколотилось сердце, в груди поднялась черная ярость, и я с ревом бросился вперед, поднимая щит и топор. Лонг усмехнулся за долю секунды до того, как я обрушился на него, после чего исчез, за исключением его ноги, поставившей мне подножку, отчего я впечатался, раскинув руки, в деревянную дверь в дальнем конце вагона, ведущую в его личные покои. Дверь разлетелась, и я провалился в полумрак комнаты за ней.

За те несколько секунд, что потребовались мне, чтобы тряхнуть головой, подняться на ноги и вернуться обратно, двое противников обменялись между собой, пожалуй, сотней ударов. Линь Фу и Лонг превратились в мельтешение мелькающей стали и искр; в промежутке между выпадом и парирующим блоком, между ударом ногой и ответным ударом ногой я успел увидеть лицо Линь, мрачное и сосредоточенное.

Лонг стоял ко мне спиной. На мгновение противники остановились, и Линь попятилась назад. Шагнув вперед, я обрушил на Лонга топор, лезвие сверкнуло, со свистом рассекая воздух.

Не знаю, какими там долбаными боевыми технологиями был начинен затылок Лонга, но он, предупрежденный, отскочил в сторону, вскидывая руки горизонтально. Лезвие топора прошло мимо предплечья, Лонг развернулся, нанося наотмашь удар Линь, однако она, воспользовавшись тем, что его внимание на мгновение оказалось отвлечено, ударила его ногой по ребрам. Лонг отпрянул назад, уходя от удара, налетел на стол и, изящно перескочив на него, опустился на ноги, снова принимая исходную боевую стойку.

Линь выглядела далеко не лучшим образом. Грудь вздымалась от напряжения, зеленая куртка была распорота в нескольких местах, на щеках и ногах порезы, и еще она получила удар в рот, рассеченная нижняя губа кровоточила.

Лонг, напротив, казался совершенно невозмутимым. Если он и дышал, я этого не замечал. Единственной раной у него была капелька крови на белой рубашке, под правым бицепсом. Капелька крови, затем больше, пятно начало медленно и неумолимо расплываться. Мой топор, теперь вонзенный в противоположную стену, скользнул ему по руке. И какие бы медицинские усовершенствования ни использовал Лонг, в ближайшее время этот порез не затянется, учитывая то, что я обработал лезвие топора антикоагулянтом.

Однако мистер Лонг, похоже, ничего не замечал. Он окинул нас с Линь удовлетворенным взглядом, от которого у меня кровь в жилах застыла, и остановил свой выбор на мне, указывая двумя лезвиями своей правой руки. Мелькнувший металл, боль, затем началась музыка. Пошатнувшись, я отступил на пару шагов назад и опустил взгляд. На правом бедре расширялись две красных полосы, длинная рана на внутренней стороне и вторая прямо по мышце, а внутри блеск стали. Лонг... он выстрелил своими лезвиями-пальцами!

Когда я поднял взгляд, на месте тех, которыми Лонг в меня выстрелил, уже выросли два новых, песня у меня в голове ревела, а Хромовая и Лонг сцепились снова. Я двинулся по проходу, подволакивая ногу, непроизвольно делая шаг на каждый второй такт.

Ба-дуп, ба-да да ба-да ба-дадада.

Шаг, шаг, шаг.

И тут Линь дала мне шанс. Она подстроила свой яростный выпад кинжалами как раз в тот момент, когда я приблизился к Лонгу сзади, тот вынужден был отступить назад, парируя удар, и я воткнул кулак с бронзовым кастетом ему под левую лопатку. Со свистом выпустив воздух, Лонг развернулся, поглощая удар, целясь лезвиями мне в горло. Но я уже подошел вплотную, продолжая двигаться, нанося удар головой. Лонг присел, мой удар скользнул ему по макушке, Лонг использовал инерцию для сальто назад, перескочив через кинжалы Линь, а я устремился за ним, мимо Линь, отражая его отчаянные удары своим щитом, целясь им Лонгу в лицо. На этот раз щит попал ему точнехонько в подбородок, Лонг отшатнулся назад, и я, не раздумывая, схватил его за горло и поднял в воздух, со всей силой врезав им по массивной входной двери вагона.

Дверь треснула, прямо посредине. У мистера Лонга оказался разбит нос, по тонкому подбородку потекла кровь. Правый рукав потемнел из белого в алый от крови из раны, которая так и не затягивалась. У него были сломаны ребра и рассечено бедро, всё благодаря Линь.

Мы хорошенько поквитались с ним.

Однако несмотря ни на что, у Лонга горели глаза.

Линь крикнула, предупреждая меня, а я слишком поздно осознал свою ошибку.

У меня на руке вздулись мышцы в отчаянной попытке сломать Лонгу горло. Слишком поздно. Обвив обеими руками мое запястье, он дернул его вниз.

Несомненно, лезвия в пальцах были сделаны из какого-то долбаного навороченного сплава. Определенно, такого, у которого не возникало никаких проблем с плотными мышцами и усиленными костями. У меня в ушах взревела музыка. Кисть и половина предплечья оказались отрезаны от руки. Я отшатнулся назад, рот в изумленной «О», а из обрубка хлынули струи крови. Моя спина на что-то наткнулась, а весь мой мир сжался до размеров раны. Во всем вагоне ничего кроме рева музыки – я выдернул из джинсов ремень, обмотал его вокруг культи и затянул жгут зубами и трясущейся здоровой рукой. На сетчатке замигали тревожные сообщения от медицинской системы, волна слабости уронила меня на колено. Я затягивал полоску черного кожзаменителя до тех пор, пока она не впилась мне в руку, после чего поток крови иссяк до тонкой струйки.

Морщась под надрывным ревом гитарного соло, я окинул взглядом вагон, не в силах ни на чем сосредоточиться. Окна были забрызганы кровью, подушки на диванах были распороты, один столик опрокинулся и разбился. Линь стояла в нескольких метрах от Лонга спиной ко мне, и я, стиснув зубы, постарался сосредоточить взгляд на ней. Оба кинжала оставались у нее в руках, лезвия были красными.

Похоже, мистер Лонг испытывал раздражение. Только это чувство и было написано на его лице: раздражение.

Его подбородок отвалился вниз. В буквальном смысле, как у змеи, вынимающей нижнюю челюсть из суставов, чтобы заглотить добычу. В глубине горла блеснуло что-то металлическое, после чего Лонг выдохнул огонь.

Выдохнул... огонь.

У него отвалилась нижняя челюсть, и он выдохнул огонь!

Я заморгал, не в силах поверить своим глазам. Но я ощутил жар, увидел тонкий язык голубоватого пламени, вырвавшийся у него изо рта, Линь запоздало попыталась отвернуться, прикрывая лицо курткой.

Она вскрикнула.

Моя левая рука, подчиняясь какому-то инстинкту, проследить который мой перенасыщенный музыкой мозг не смог, пошарила и нашла позади какой-то предмет. Бутылку. Только тут до меня дошло, что я опираюсь о барную стойку. Шагнув вперед, я бросил бутылку в Лонга.

Тот не замечал бутылку в течение каких-то имевших решающее значение долей секунды, а когда заметил, небрежно отбил ее рукой, втягивая пламя в себя. Бутылка разлетелась на три части, и находившаяся внутри жидкость выплеснулась ему на лицо и руку. Последствия этого мы с ним осознали одновременно, у него глаза вылезли из орбит, у меня рот начал кривиться в усмешке.

Лонг вспыхнул как факел, от пояса и выше поглощенный оранжево-голубым пламенем. Наверное, чистое везение. Судя по всему, в бутылке был шестидесятиградусный ром.

Из огненного шара вырвался пронзительный крик. Моя недолгая усмешка погасла. Я услышал этот крик даже сквозь музыку. Это был агонизирующий крик ребенка. У меня в груди все перевернулось.

Мистер Лонг устремился к окну, оставляя за собой на ковре горящий след. Из человеческого факела вырвались два длинных языка пламени – мне потребовалось какое-то мгновение, чтобы сообразить, что это его руки, – колотящие по окну вагона, разбивающие стекло. Я ухватился за барную стойку позади, и в этот момент стекло разлетелось вдребезги, и объятые пламенем, кричащие, судорожно дергающиеся останки мистера Лонга унесло навстречу солнечному свету.

Лишь одно-единственное мгновение, словно выхваченное фотовспышкой из его жизни, запечатлелось у меня на сетчатке, после чего он исчез. Следом за этим вагон ожил голубым пламенем, ползущим вверх по стенам, по потолку. Сделав над собой усилие, Линь кое-как дотащилась до меня, кисти рук и макушка почернели, в сосредоточенных на мне немигающих глазах живая боль. Куртка осталась где-то позади, принесенная в жертву огню.

Я сделал нетвердый шаг по направлению к Линь, затем еще один, сомневаясь в том, что ноги смогут вынести вес моего тела. Врывающийся в разбитое окно сквозняк трепал мне волосы и одежду.

Наконец я добрался до Линь, и она схватила меня обеими руками, яростно. Прижалась ко мне, а я, шатаясь, двинулся дальше, опираясь окровавленным обрубком руки о спинки диванов, чтобы удержать равновесие, направляясь прямо в огонь. Закашляв от дыма, я собрал остатки сил, чтобы продолжать идти, а Линь собрала остатки сил, чтобы держаться за меня.

В конце вагона открылась дверь, и там стояли братья Пай-Гоу, ошеломленно взирая на нас. Так далеко – слишком далеко, отделенные удушливым дымом и голубым пламенем. С таким же успехом они могли находиться на долбаной Луне, блин.

Задыхаясь и покачиваясь вместе с поездом, я пробирался сквозь пламя, пожирающее середину вагона, через почерневшее пятно на полу, где только что стоял Лонг. Я закашлялся, легкие горят, в голове снова началась эта долбаная дурацкая песня, замкнутая в бесконечный цикл. Казалось, мои ботинки прилипли к полу, возможно, расплавившись. Зрение померкло, и я увидел человека, большого, бородатого, ползущего по богато украшенному ковру к своей отрубленной руке; где-то вне себя я взревел, чувствуя смыкающиеся края бездонной пропасти, протестуя против неизбежности смерти.

Затем я увидел двух маленьких девочек, прекрасных, таких прекрасных. Они улыбались мне, стоя на темном деревянном полу нашей маленькой квартиры на Руа-да-Гамбонья. Солнечный свет озарил комнату своим теплом, и две сестры – дочери, это были мои дочери, – улыбнулись одинаковыми, но в то же время разными белозубыми улыбками, одна лукавая, другая с широко раскрытыми в восторге глазами. Свет в комнате погас, и вместе с ним улыбки на лицах у девочек, увидевших меня, какого-то окровавленного призрака. Музыка и мрак затмили всё, а затем начала угасать даже музыка.

Я снова взревел.

Оторвав ноги от ковра, я сделал два шага, три, четыре...

Крича, хотя не мог слышать себя, пять шагов, шесть, семь...

...и толкнул Линь братьям. Те поймали ее: каждый схватил ее одной рукой, другой закрывая лицо от дыма.

Я ввалился через дверь в соседний вагон. И закрыл глаза. Чьи-то руки перевернули меня. Музыка у меня в голове затихла.

– Дайте мне... дайте мне сига... – выдавил я.

60

– Сигарету?

Я застонал, морщась от ослепительного света, просачивающегося сквозь сомкнутые веки.

– Сигарету? – повторил голос.

На второй раз я сообразил, что это была Линь. Потребовалось какое-то время на то, чтобы свет из ослепительного стал просто ярким, а я смог сфокусировать взгляд. Когда обе эти вещи наконец произошли, я обнаружил Хромовую Линь Фу, смотрящую на меня. В руке она держала мягкую пачку «Двойного счастья», одна сигарета высунула свою голову среди остальных, и я потянулся за ней.

И все закончилось тем, что я лишь указал на нее обрубком руки, покрытым твердой полупрозрачной мембраной. Я несколько секунд таращился на недостающую четверть своей конечности, прежде чем протянул левую руку и взял сигарету.

Линь щелкнула стальной зажигалкой. Выглядела она усталой, измученной, даже постаревшей. В уголках глаз сеть мелких морщинок, которые я прежде не замечал. Рука у нее была ярко-красная, как и макушка. Похоже, и то, и другое было намазано какой-то мазью. Движущаяся чешуя татуировки на плечах поблекла и стала безжизненной. Волосы полностью сгорели.

– Вид у тебя просто ужасный, твою мать, – сказала Линь.

– И это говорит вьетнамка, из которой сделали барбекю!

В глазах у нее мелькнула улыбка.

– Бывало и похуже.

Затянувшись куревом, я огляделся по сторонам, стараясь понять, где нахожусь. Красный потолок, ковер, стены, обитые деревянными панелями. Я лежал на кожаном диване, подключенный к капельнице, висящей на железном штативе. За окнами со скоростью восемьсот километров в час мелькал окружающий мир.

– Мы еще не приехали? – спросил я.

– Уже возвращаемся назад, – ответила Линь, садясь на стул рядом со столиком, придвинутым к дивану, на котором я лежал.

На столике стояли бутылка саке с зеленой этикеткой, белый керамический кувшин и две маленьких чашки с тем же самым рисунком в виде зеленой птицы, что и на кувшине.

– Ты провел в отключке двадцать четыре часа, – отпив глоток саке, сказала Линь.

– Ого! Где все остальные?

– Там же, где были в предыдущий раз. – Она указала взглядом на помещение. – Мы купили новый вагон.

– Мы?

Допив саке, Линь снова наполнила чашку одним плавным, идеальным движением. Ожоги, длинный шрам на лице, вероятно, еще куча других ран, которые я не мог видеть, и тем не менее двигалась она по-прежнему легко и изящно.

– Теперь мы с тобой новые хозяева Макао, Эндшпиль. Подтверждение этого было получено на встрече в Шанхае.

Я медленно впитал эту информацию.

– Кажется, получилось слишком просто.

– Ты хочешь сказать, что разговор со старым драконом был простым?

Пожав плечами, я молча затянулся, уставившись в потолок.

Краем глаза я увидел, что Линь налила себе еще саке.

– «Бао-сталь» и «Китай-алко» пришли к соглашению, – сказала она.

Удивленный, я снова повернулся к ней. Линь подала мне чашку саке. Взяв чашку рукой, держащей сигарету, я залпом выпил саке и протянул пустую чашку обратно, пробормотав при этом слова благодарности.

– Смещение региональных боссов, – продолжала Линь, – особенно в Макао – это просто часть делового процесса. Имеет значение только то, как новый режим справится со своей работой. Эндшпиль Эббингхаус и Хромовая Линь Фу – что ж, репутация у нас неплохая. Большие боссы не особенно любят, когда их человека устраняют без разрешения, однако мистер Лонг происходил не из того семейства, не состоял в партии и никогда не служил в армии. Впрочем, даже если кому-то и было до этого дело, все это несущественно.

Следующий вопрос я задал одними глазами.

– Все это несущественно, – повторила Линь. – Потому что две крупнейшие корпорации в мире только что заключили перемирие, вошли в соглашение, если так можно выразиться. Это не обыкновенная сделка. Это величайшее событие, случившееся за пятьдесят последних лет, твою мать.

Застонав, я перевернулся на бок. По большей части я ничего не чувствовал. Наверное, все дело в хороших обезболивающих.

– Ладно, не ограничивайся половиной рассказа, – сказал я.

– Большие шишки решили, что горячая фаза войны – это плохо для наших коммерческих интересов, особенно если открытый канал прознает о том, что речь идет не просто о гангстерских разборках, а о двух крупнейших корпорациях. Обвал стоимости акций. И даже хуже, если широкая общественность проведает о том, что причиной войны являются наши булавки памяти. «Китай-алко» играл ведущую роль в черном искусстве неврологических изменений, постепенного ухудшения памяти, а совсем недавно – в разработке прямых мнемонических директив. Ну а «Бао-сталь» – она разработала такую мощную, такую продвинутую булавку, что можно будет использовать слабые места человеческого сознания в таких масштабах, о которых мы раньше только мечтали. – Линь посмотрела в окно, в руке забытая чашка с саке. – Революция, – шепотом закончила она.

– Ты говоришь совсем как Лонг, – сказал я.

– У нас с ним нет ничего общего, – возразила Линь, даже не потрудившись посмотреть на меня. – Лонгом двигала ненависть.

– А тобой?

– Злость.

Если она и говорила мне прежде, в чем тут разница, твою мать, я давным-давно это забыл, и у меня не было ни малейшего желания узнавать это заново. Поэтому я молча курил, позволяя ей мысленно изучать мрачный пейзаж пустых, покорных человеческих рассудков.

– Каким образом в «Бао-стали» узнали о том, чем мы занимались? – спросил я, когда мое курево закончилось.

Оторвав свой остекленевший взгляд от пустоты, Линь снова посмотрела на меня.

– О, там уже давно обо всем догадались, – пожала плечами она. – Также там пришли к выводу, что деградация памяти хороша для бизнеса – разбивает веру людей в новые технологии, только и всего. Нет, «Бао-сталь» затеяла длительную игру, выжидая, когда процент зависимости среди населения достигнет критических значений, когда дороги назад больше не останется. Быть может, там хотели разоблачить деятельность «Китай-алко», быть может, не хотели, однако теперь это уже больше не имеет значения. Корпорация собирается править миром, и что с того, что вдвоем с партнером?

Допив саке, Линь аккуратно поставила чашку на стол. Вагон покачивался, я кивком попросил новую сигарету. Достав сигарету из пачки, Линь вставила ее мне в рот и дала прикурить. Пожалуй, вряд ли стоило лишиться руки, чтобы увидеть ее такой непривычно спокойной и, блин, чуть ли не милой. Однако приятно, когда она дает прикурить, вместо того чтобы нападать с кинжалами в руках.

Я заморгал, удивляясь этой странной мысли. И глубоко затянулся.

Прежде чем я смог хорошенько обдумать то, что пришло мне в голову, Линь продолжала:

– Мы были нужны мистеру Лонгу для войны. До того самого момента, как поступило предложение от «Бао-стали». Когда хозяева «Китай-алко» приказали Лонгу отправиться в Шанхай, он догадался о том, что назревает. Лонг также сообразил, что, если соглашение будет достигнуто, мы с тобой станем не нужны. Вот почему он захватил нас с собой в это маленькое путешествие. Чтобы нас убить, если возникнет такая необходимость.

– Странно, что до того он позволил нам встретиться с ним.

– Гм?

– Ну как же, у себя в вагоне, до того.

– Порой ты бываешь непроходимо туп, Эндшпиль, – покачала головой Линь.

Накачанный лекарственными препаратами, я курил, не в силах на нее обижаться.

– А?

– Лонг много чем занимался. Он был Вычеркивателем. Был...

– Подожди – Лонг был Вычеркивателем?

– Разумеется. Одним из лучших. И еще он был очень честолюбивым. Верил в то, что сможет своими экспериментами завершить войну во Вьетнаме. Видел себя национальным героем.

Я покачал головой, не зная, как к этому относиться.

– Но также Лонг был гангстером. Вот в чем все дело, Эндель. Гангстер не может выказать страх, когда двое подчиненных просят о встрече. Лонг страдал неуемным высокомерием, как и любой бы на его месте. Он решил, что справится с нами, – неважно, с помощью своих телохранителей или без них. Лонг так решил, поскольку в прошлом уже справлялся с нами. По крайней мере один раз, в чем он признался. Так что да, Лонг принял нас, потому что он направлялся на торжественную встречу, где его должны были короновать, а мы для него по-прежнему оставались двумя крестьянами. Несмотря на все – крестьянами. Двумя маленькими человечками, рассудил Лонг, которым просто не по зубам такой большой человек, как он.

Я глубоко затянулся. Наслаждаясь сигаретой. Наслаждаясь плавным ритмом поезда.

– Линь, мои близкие живы?

Линь протянула руку, чтобы поставить чашку с саке, и промахнулась мимо стола на четыре дюйма. Упав на ковер, чашка осталась лежать на боку. Я постарался как можно внимательнее проследить за тем, как Линь откликнулась на мои слова: сперва удивление, быстро сменившееся пленкой сдержанной ярости, затянувшей глаза, этим знакомым блеском профессионального убийцы.

– Как... – начала было она.

– Просто скажи, живы ли они.

Линь молча уставилась на меня, обдумывая свой ответ. В конце концов она решила сделать его простым.

– Да. Да, они живы, Эндшпиль. Мы с тобой заключили сделку. Ты выполнил свою часть. Я выполнила свою.

Я выпустил долгий выдох, спрятав его в облачке дыма. Тугой узел, затянувшийся у меня в груди где-то под сердцем, развязался. Тяжесть и напряжение, о которых я до сих пор даже не подозревал, рассеялись.

– Зачем ты оставила меня при себе, Линь?

– По необходимости.

Я махнул сигаретой, предлагая ей продолжать.

– Не буду повторяться, Эндшпиль. Мне требовалась черная материя твоего стремления к насилию.

– Тут есть нечто большее.

Линь попыталась почесать скальп, но поспешно отдернула руку, прикоснувшись к блестящему красному ожогу.

– Начнем с того, что я перед тобой в долгу. Поэтому я тебя спасла. От жизни обычного законопослушного гражданина, безликого и безымянного.

– Это уже ближе, – после некоторого молчания согласился я. – Но и это еще не всё. О чем там говорил Лонг? Про нас с тобой. У нас что-то было, до того как я познакомился со своей женой?

– У нас было все, – тихо промолвила Линь.

– Мы были вместе?

Она с неприкрытым презрением смерила меня взглядом.

– Вот что ты об этом подумал? О своем члене? Нет! – Линь покачала головой. – Нет. У нас был весь мир. А ты выбросил все это ради той китайской стервы.

По мере того, как поезд приближался к Макао, сгущались сумерки. В окна забарабанили капли дождя. Вдалеке у горизонта змеиным жалом сверкнула молния.

– Сейчас у нас есть всё, Эндшпиль. Все, о чем мы только мечтали.

– Ничего этого я не помню, Линь.

– Ты хотел этого так же, как этого хотела я.

– Возможно. Однако сейчас мне кажется, что это был какой-то другой человек. Другая версия меня. И я не знаю, хочу ли я этого теперь.

– Забудь свою долбаную семью! Ты можешь дать своим близким только хищника-потрошителя.

– Да, – сказал я. – Да. – Я курил, глядя на молнии. – Однако тебя, Линь, я также не хочу. Я не хочу того, что ты замыслила. Когда мы говорили об этом в последний раз... – Я подождал, когда на сетчатке появится подсказка. – Когда мы говорили об этом в последний раз, ты даже не захотела отвечать на мои вопросы. Даже после всего этого.

– Ты хочешь узнать мои планы, Эндшпиль? Ты хочешь узнать, что будет дальше?

В ее голосе прозвучало что-то такое, что я снова посмотрел на нее. Линь подалась вперед, у нее внутри что-то нарастало, подобно грозе за окном.

Сделав последнюю затяжку, я докурил сигарету. Я находил какое-то умиротворение в том, как покачивался вагон, в том, как дым извивался утончающимися струйками в воздухе у меня над головой, и своем незнании. Незнании всего этого.

– Нет, – наконец сказал я. – Нет. Я не хочу знать. Я больше не хочу знать все это.

Откинувшись на спинку стула, Линь расслабила подбородок, беря себя в руки.

– В таком случае, что же ты хочешь, твою мать?

– Совсем другое.

– Что?

– Что-то тихое и спокойное, Линь.

– Вот как? Остепениться, устроиться на работу в какую-нибудь контору? Да я бы наложила на себя руки, если бы мне пришлось пойти на такое!

– Тебе следует остепениться, Линь. Устроиться на работу в какую-нибудь контору.

– Умник какой!

– Но нет, – сказал я. – Нет, блин. Этого я не хочу.

– В таком случае что?

– Деньги.

– Всего-то?

– Нет. Это только первый пункт. Сколько мы заработали, вышвырнув из вагона этого поджаренного любителя потрахать свиней?

Линь тряхнула головой, всего один раз.

– Ты всегда был таким мелким существом, Эндшпиль. Во всех своих версиях. Всегда мыслил мелочно, мечтал мелочно. Деньги. Самая примитивная мечта самого убогого существа. Деньги. Злой дух, порабощающий честолюбие мелких людишек.

– Господи, Линь! Ты либо угрюмо хмуришься, затачивая свои ножи, либо излагаешь свои долбаные взгляды на мир, твою мать. Мне больше по душе, когда ты играешь роль молчаливого громилы. По крайней мере, в этом случае я могу убеждать себя в том, что ты не общественно опасный психопат.

Не успел я вздрогнуть, как кинжал Линь, сверкнув хромом, вонзился по самую рукоятку в спинку дивана у меня над самым ухом. Она усмехнулась.

– В моей социопатии нет ни унции ошибочных заблуждений и самообмана. Все мои цели кристально ясны.

Я сохранял полное спокойствие. И, как я понял, дело тут было не в препаратах. Просто мне стало все равно. От сознания того, что мои близкие живы, напряжение у меня в груди спало. Однако после того как оно угасло, я обратил внимание на другое. На зияющую пустоту. Немцы называют это «Welterweight»^[44]. Я был австралийцем, однако имел немецкую фамилию, так что, вероятно, где-то в моем прошлом был предок-немец, объяснивший мне значение этого слова. У меня не сохранилось ни крупицы воспоминаний, подтверждающей это предположение, и, как верно заметила Линь, это все равно не имело никакого значения. Однако это слово – оно всплыло у меня в сознании и осталось на поверхности, предлагая мне изучить его. Грубый его перевод – «мировая скорбь». Расхождение надежд и ожиданий человека с реальностью окружающей действительности: тоска по такой вселенной, которая невозможна, и боль от осознания того, что этого никогда не будет. Зияющая пустота навсегда останется во мне глубоко спрятанной, отчего это чувство становилось более глубоким и в то же время жалким. Я тосковал по миру, который даже не мог себе представить, я переживал утрату того, о чем не мог вспомнить.

Повернув голову, я посмотрел на рукоятку клинка, не обращая внимания на Линь. Где-то на протяжении долгого пути что-то во мне сломалось. И я, блин, понятия не имел, что. И все же в одном Линь ошибалась: насчет денег. Деньги – это всё. В таком мире мы жили, и эту твердую как алмаз реальность не смогут изменить никакие заверения в обратном.

Я переключил внимание с кинжала на лицо Линь. Оно снова стало привычно холодным. Линь смотрела на меня так, словно старалась принять какое-то решение. Жизнь или смерть, предположил я, – первое, что мелькает у нее в голове всякий раз, когда она встречает нового человека.

– Я хочу покинуть эту лестницу, – сказал я наконец.

– Лестницу?

– Замкнутую лестницу, на которой застрял. Покинуть эту долбаную... эту долбаную бесконечную лестницу, по которой вынужден ходить кругами снова и снова. Постоянно вверх, вверх и вверх.

Линь молча ждала.

Я вздохнул.

– Ты получила то, что хотела. Лонг мертв, ты стала хозяйкой Макао. Я помог расправиться с ним и спас тебе жизнь. А теперь я хочу выйти из игры.

– Из того бизнеса, каким мы с тобой занимаемся, – сказала Линь, – выхода нет.

– Чепуха! Тот техник с новыми булавками – он как раз сможет это сделать. Ты передо мной в долгу.

Линь помолчала, размышляя.

– Так что же ты хочешь? – наконец спросила она.

– Удалиться на покой. И вот то выходное пособие, которое ты мне дашь: одна булавка следующего поколения. Мне надоело быть дурачком, который не знает, твою мать, какой сегодня день. Я хочу, чтобы моей жене перевели пятьдесят миллионов юаней. Она как-нибудь проверит свой банковский счет – и опля, деньги на нем. И, наконец, мне нужна наноочистка.

Линь собралась уже заговорить, но тут мне пришла еще одна мысль.

– Да, и еще одно, – сказал я, указывая на свою культю. – Новая штуковина тут совсем не помешает.

– Очищение, – задумчиво промолвила Линь. – Ты еще слишком молод. Это будет пустая трата времени.

– Я чувствую себя долбаным стариком, Линь. Но да, конечно, сейчас это будет менее эффективным. Я получу сколько – пять, десять лет? Но мне все равно. Я хочу стать на десять лет моложе и даже не знать о том, что я стал на десять лет моложе. Полное стирание всего, что было после того, как я приехал в Макао, сохранить все то, что было до этого. Мне нужна новая булавка – чистая, без каких-либо скрытых директив, чтобы я смог снова функционировать в этом мире. Забери мою старую, – сказал я. – Оставь себе в качестве сувенира.

– Сувениры – это не по моей части.

– В таком случае, почему ты настаиваешь на том, чтобы оставить меня при себе?

– Хорошо, Эндель, – сухо улыбнулась Линь. – Договорились.

– Чтобы все это сработало, – продолжал я, – тебе нужно будет постепенно стереть меня из воспоминаний твоих людей. Убрать этот дополнительный фрагмент, когда они обратятся для того, чтобы подправить свои булавки. В конце концов настанет момент, когда все будут считать, что Лонга убила ты и ты одна. Настанет момент, в котором меня никогда не существовало.

– Очистка обойдется дорого, – заметила Линь. – После нее не останется ничего, чтобы переводить твоим близким.

– У Лонга в номере есть сейф. И там найдется кое-что. Достаточно крох, чтобы помочь моим близким переждать какое-то время.

– Возможно. А может быть, Лонг там просто хранил коллекцию фарфоровых кукол. – Линь смерила меня задумчивым взглядом. – И кем же ты собираешься стать, Эндшпиль?

– Понятия не имею. Что-нибудь далекое от того, чем я являюсь сейчас, но не слишком далекое от моей натуры.

Протянув руку, Линь выдернула кинжал из спинки дивана и убрала его обратно в ножны на руке. Она показалась мне какой-то маленькой, одинокой.

– Ты выбираешь прозябание в безвестности, – промолвила Линь, по-прежнему тихо. – В то время как мы могли бы перевернуть весь мир. Стать титанами, стоящими над ним.

– Нет никакого величия в том, чтобы отправлять людей в землю.

Линь невесело рассмеялась.

– Ты такой глупый, Эндшпиль, просто неисправимо глупый! Убивать людей – это единственное величие, оставшееся в мире.

Ничего не ответив на это, я лишь указал подбородком на сигареты. Достав одну, Линь вставила мне ее в рот, задержав пальцы на моих губах, после чего дала прикурить.

– Выйти из игры, Линь. От меня тебе все равно не будет никакого толка. Что-то не так с моей программой, это глубже, чем память, и исправить это невозможно. Я выдохся. А если ты подумываешь о том, чтобы промыть мне мозги, снова превратить меня в свою послушную марионетку... – Я указал взглядом на кинжал в ее руке. – Тогда лучше покончить с этим прямо сейчас. Пропасть у меня в груди – она... она сейчас полностью закрылась. А без нее я ничего не смогу тебе дать. Не осталось больше никакого желания. Никакой ненависти. Не осталось ничего. – Я выпустил дым к потолку. – Ты передо мной в долгу.

Линь помолчала какое-то время.

– То есть ты хочешь порвать со мной?

Улыбнувшись, я поморщился от боли.

– Дело не в тебе, дорогая, дело во мне.

– Вот уж точно, твою мать! – улыбнулась в ответ Линь.

Хромовая Линь Фу шумно вздохнула. После чего встала и подошла ко мне, вплотную, и заглянула мне в глаза. Вынув у меня изо рта сигарету, она заменила ее своими губами, страстным поцелуем. Я откликнулся, и во мне поднялась горячая волна, прорвавшаяся сквозь летаргию обезболивающих и транквилизаторов. Однако когда Линь наконец оторвалась от меня, я был этому рад. Жар у меня в груди – он был другого рода: болезнь, лихорадка.

У Линь блеснули губы.

– Ты вышел из игры, – сказала она. – Прощай, Эндшпиль.

– Прощай, Линь.

Линь вышла из вагона, плавно покачиваясь в ритм поезда. Каким-то образом я почувствовал, что больше никогда ее не увижу.

61

Линь Фу начала завтрак с фо-бо из настоящей говядины, половины свежего французского батона и кофе со сгущенным молоком как раз перед полуднем, когда начали поступать первые сообщения. Братья Пай-Гоу – вдвоем примерно вдвое превосходящие потребности Линь в людях, однако рассчитывать на что-либо другое она все равно не могла, – вернулись из прихожей, услышав, как она ругается. Когда они спросили у нее, в чем дело, Линь молча указала на гибкий экран.

Половину экрана занимала снятая крупным планом голова китайца с квадратной челюстью, ведущего англоязычного канала; на второй половине красовался логотип «Китай-алко». Внизу подпись крупными буквами: «СКАНДАЛ С БУЛАВКАМИ ПАМЯТИ».

Ведущий излагал подробности хорошо поставленным проникновенным голосом:

«...из нескольких анонимных источников начали поступать три часа назад и продолжают поступать сейчас, после того как мы уже вышли в эфир. Эти источники указывают на программу, встроенную в «булавки бесконечности» нового поколения от «Бао-стали», которая позволит вводить потребителям определенные “внушения”. Вычеркиватели, с которыми мы связались, назвали эти внушения “мнемоническими директивами”, теоретической формой нейропрограммирования, которая уже на протяжении многих лет обсуждается в научном сообществе. За последние полчаса были преданы огласке новые утечки – на этот раз в отношении “Китай-алко”, непримиримого конкурента “Бао-стали”, – с пугающими заявлениями о непоправимом вреде, который наносят головному мозгу булавки памяти, используемые повседневно. Пока что эти заявления не получили подтверждения, мы подчеркиваем, что они остаются голословными, что...»

Внизу экрана красным голографическим шрифтом бежала строка комментариев:

– Полная задница, – заметил один из братьев. – Надеюсь, я не заражен.

Ведущий выпуска новостей продолжал:

«Далее, у нас есть тайно сделанная запись, в которой официально зарегистрированный Вычеркиватель по имени Ладислав Таук признаётся во всех этих преступлениях какому-то неизвестному. Мы проверили подлинность этой записи, которую вы сейчас сможете просмотреть».

На экране появился новый сюжет. Какое-то помещение, похожее на подземелье, сверкающее оборудование из чистостали, а перед всем этим пожилой европеец в белом халате с выражением нескрываемого презрения на лице.

«– Прежде чем мы начнем, – произнес знакомый голос, резкий, как визг бензопилы. – Зачем ты этим занимаешься?

– Что зачем? – косматые брови Таука взметнулись вверх.

– Зачем предаешь свою профессию. Превращаешь людей в послушный скот.

– О, вот как? – презрительно фыркнул Ладислав Таук.

– Да, именно так.

Он помолчал, размышляя, и наконец решил высказать все.

– Вы видели мир, в котором мы живем? Люди уже превратились в послушный скот. Они безоговорочно верят самым продажным демагогам. Предпочитают прозрачную ложь игровых симуляций жестокой правде действительности. Гигантские корпорации знают их лучше, чем знают себя они сами. У них нет воли: они покупают то, что им говорят покупать, смотрят то, что им предписано смотреть, ненавидят тех, кого они обучены ненавидеть. Любое новшество, созданное на основе науки о памяти, не изменит ни на йоту жалкую, апатичную глупость обычного человека. Это станет лишь незначительным улучшением всего того, что было прежде».

Линь убрала звук гибкого экрана.

– Разыщите Таука.

– А затем? – спросили братья Пай-Гоу.

– Сбросьте его в дыру памяти.

Братья кивнули.

– Живо!

Братья тотчас же ушли, закрыв за собой дверь.

Откинувшись на спинку стула, Линь шумно вздохнула и провела рукой по своим гладким волосам. К настоящему моменту они отросли уже примерно на пару дюймов. Линь выкрасила их в темно-зеленый цвет, ровный, матовый, и расчесала пробор слева. Шрам под волосами уже почти полностью затянулся.

Глядя на экран, Линь через несколько минут вспомнила про свой кофе. Когда выпуск новостей закончился, она лишь покачала головой и прошептала: «ублюдок!» Отломив от батона хрустящую горбушку, Линь окунула ее в фо-бо и принялась жевать.

Ее взгляд скользнул по панораме, которая открывалась за широкими окнами. По панораме Макао и его казино, накрытых покрывалом ярких огней и неоновой лжи, которая пробивалась сквозь дождь и полумрак правды, предлагая нечто лучшее. Эти неуклюжие, самоуверенные памятники алчности, построенные на неисправимых пороках человеческой природы. Деньги. У денег нет ни памяти, ни преданности, ни чувств. Их интересуют только они сами, они хотят только того, чтобы их стало больше. Такое грубое и примитивное божество, но в то же время самое правдивое. И город, поклоняющийся этому примитивному и правдивому божеству, этот город можно понять. Его можно контролировать. И вот теперь этот город принадлежит ей, Линь. Она смотрела сверху вниз на все эти слабые, мимолетные души, которые жили своей мимолетной жизнью, дышали и плакали, к чему-то стремились, чего-то желали. Они не были рабами своей памяти и тех воспоминаний, которые выбирала для них Линь, – пока что не были; однако они все равно были рабами.

Выключив гибкий экран, Линь Фу задумалась. Оставшись одна, она улыбнулась своим мыслям, на которые никак не повлияли экстренные выпуски новостей.

62

Роберт Кёниг по прозвищу «Железная Рука» пил виски с кока-колой вместе со своими приятелями-бойцами в баре «Чан Тай Цуань» в Городе Грез, когда прямо к нему подошла китайская принцесса, попросившая угостить ее выпивкой. Точнее, приказавшая. Приятели Железной Руки вопросительно подняли брови и одобрительно причмокнули, когда он ответил: «Почему бы и нет?» и повел ее к столику, держа в руке то, что она выбрала. Принцесса заказала себе пиво. Великан усмехнулся, удивляясь ее выбору.

Железная Рука и молодая женщина сели друг напротив друга. Она одарила его легкой, непринужденной улыбкой. Было в этой улыбке что-то такое, что Роберт ответил ей тем же.

Ему было под тридцать, гладко выбритый, с густой копной черных волос. Его проницательные глаза были голубыми от природы и, следовательно, частенько становились темой для разговоров. На руках и на лице у него было несколько затянувшихся белых шрамов. Один шрам на лбу поднимался к волосам, разделяя их на протяжении сантиметра, прежде чем скрыться под густой всклокоченной шевелюрой. Когда у него спрашивали, Роберт отвечал, что потерял руку и приобрел шрамы, врезавшись на глиммер-байке в грузовик «Китай-алко».

У молодой женщины была идеальная кожа за исключением одной маленькой родинки под левым глазом. Практически идеальная: при ближайшем рассмотрении, в ярком свете боец заметил маленькие морщинки в уголках глаз. Почему-то это понравилось ему еще больше. Она была в изрядно поношенной кожаной куртке и вытертых джинсах, но в то же время от нее веяло культурой и утонченностью.

– Девушки редко первыми подходят ко мне. Да, кстати, меня зовут Роберт.

– Цзиань, – ответила молодая женщина. – А ваше имя я знаю, Железная Рука. – Она указала стаканом с пивом на кибернетическую конечность. – Определенно, вы, крутые ребята, не отличаетесь особой оригинальностью.

– О, вы смотрите бои? – несколько удивившись, спросил Роберт.

– Я смотрю бои с вашим участием.

Роберт улыбнулся, услышав эти слова. Улыбка у него получилась смущенной, вопрошающей: «Кто эта женщина?» – Он положил протез на стол, титановый сплав тускло блеснул в лучах света казино.

– Вы не похожи на обычную поклонницу смешанных единоборств.

– Вероятно, потому, что я таковой не являюсь.

– Да, вижу. – Роберт окинул ее оценивающим взглядом. – Вы решили развлечься, совершив экскурсию в трущобы?

– Ну, Макао – это одна огромная сверкающая трущоба, так что, пожалуй, можно сказать и так.

– Вы не здешняя?

– По мне это сразу видно?

– Дорогая леди, это вы ведете наш разговор, а я его лишь подхватываю.

– Да, к счастью, не здешняя. – У нее весело заискрились глаза. – Я из Шанхая. Сюда я лишь приезжаю время от времени в гости. Вам следовало бы как-нибудь приехать и увидеть собственными глазами ту часть мира, где живу я.

– Да, – согласился Роберт, чересчур поспешно. После чего: – Возможно.

– Возможно?

Он покраснел, самую малость.

– Вы так молоды, – сказала женщина, обращаясь скорее к себе самой, чем к сидящему напротив собеседнику.

– Я сам этого не ощущаю.

– Вот как?

– Цзиань, попробуйте сами пару лет позаниматься смешанными единоборствами. И вы больше не будете чувствовать себя молодой. – Произнеся имя «Цзиань», Роберт насладился тем, как оно слетело у него с уст. По какой-то причине ему захотелось произнести его снова, а затем еще раз.

– А, – сказала женщина, медленно вращая на столике стакан с пивом. – В любом случае я для вас слишком старая.

– Мы уже подошли к этому, Цзиань? В таком случае в этом месте я должен сказать: не верьте этому ни секунды!

– К тому же у меня двое детей.

– Так. Ну, у нас в Австралии есть выражение для таких, как вы.

– Просветите меня.

– «Вкусная мамочка»

– Ого! – закатила глаза Цзиань. – Что ж, вот почему в экономическом плане ваша страна относится к третьему миру.

– Эй! – притворно изобразил гнев Роберт.

– Все в порядке. – Цзиань заговорщически подалась вперед. – Я питаю слабость к варварам.

– Да? – спросил Роберт. Вблизи от нее едва уловимо пахло сандаловым деревом. Он поймал себя на том, что покраснел, и от его смущения улыбка Цзиань стала еще шире. Он кашлянул. – Вы действительно совершаете экскурсию по трущобам.

– Гм. Пожалуй, в этой грубости что-то есть.

– Что ж, давайте за это выпьем! – Приветственно подняв свой стакан, Железная Рука отпил глоток.

– Но есть один момент, – сказала Цзиань, протягивая руку к пуговице на его куртке.

– И какой же?

– С этой курткой придется расстаться.

– Ого, миледи! Мы с вами не женаты.

– Да, – подмигнула ему Цзиань. – Пока что. Но всему свой черед: сначала мы идем танцевать.

Изящно повернувшись на высоком табурете, Цзиань соскользнула вниз и двинулась прочь. Увидев, что Роберт не последовал за ней, она оглянулась.

– Так ты идешь, ковбой?

Железная Рука опустил взгляд на свое виски. Медленно потер большим пальцем стакан, после чего снова посмотрел на Цзиань.

– Мы с вами уже встречались?

– Я похожа на женщину, которую ты смог бы забыть?

– Ха! Нет. Пожалуй, нет.

Она не отрывала от него взгляда.

– Итак, ты идешь?

– Да, – сказал Роберт. Он встал, забыв про виски, забыв про приятелей. – Да, я иду.

Благодарности

На написание этой книги у меня ушло десять лет, так что мне будет непросто вспомнить всех, кто помогал мне на этом долгом пути. Заранее приношу свои извинения тем, о ком я забыл.

Я знаю, что одним из читателей была Луиза Б. (потому что она читает практически все, что я пишу), как и Тина С., получившая убогий первый набросок больше восьми лет назад. Спасибо вам обеим. Также спасибо моей жене Саре, которой выпала незавидная привилегия ознакомиться с еще более ранним вариантом.

Неоценимым источником вдохновения для этой книги стала «В поисках памяти» пера нобелевского лауреата Эрика Р. Кэндела. Если вас интересует наука, занимающаяся проблемами памяти, настоятельно рекомендую прочитать эту книгу.

Как всегда, спасибо моему литературному агенту Джону Джаррольду, который разглядел достоинства этой книги и заключил договор на ее публикацию.

Я никогда не благодарил всю команду издательства «Титан букс», так что настала пора исправить это упущение. Огромное вам спасибо, Элора, Ханна, Пол, Фентон, Бахар и все остальные, кто остается за кадром. Также я должен особо упомянуть здесь Джулию Ллойд, создавшую феноменальную обложку «Человека Эшера». Блестящая работа.

Спасибо моему редактору Джорджу Сэндисону, который работает четко и точно, терпеливо относясь к моим причудам и закидонам.

Всем читателям, связавшимся со мной по электронной почте или через социальные сети, а также лично на различных конференциях, – спасибо! Я всегда рад услышать (и прочитать) о том, что значат для вас мои книги. Иногда у меня возникает ощущение, будто я пишу в пустоту. Даже когда я вижу свою книгу на полке книжного магазина, мне это почему-то кажется нереальным. И только когда со мной связывается кто-либо из читателей и говорит о моей работе, я действительно понимаю, что она существует в сознании другого человека.

Спасибо тебе, Сара, как всегда (уже во второй раз в этих словах благодарности), за непрестанную поддержку моей упертой одержимой привязанности к этому неблагодарному ремеслу.

Спасибо моим мальчикам, Роберту и Уиллему, которые не позволяют мне расслабиться, частенько устраивая засады у меня в кабинете, нападая на меня с поролоновыми мечами и бросаясь в меня грязными носками. Еще нужно определить, как это влияет на творческий процесс, но меня это определенно смешит.