Софа Вернер

Год Горгиппии

Иллюстрация на обложке: Narael Daemon

Иллюстратор Ника Шарманка

© Софа Вернер, текст, 2026

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2026

Предисловие

Античный город Горгиппия в самом деле существовал. Теперь на его руинах располагается знаменитый курорт Чёрного моря – Анапа. Археологические раскопки всего побережья принесли нам много предметов быта и искусства Северного Причерноморья. Сохранять настолько древнее историческое наследие тяжело, но музей «Горгиппия» в Анапе замечательно справляется. Выставки, посвящённые Античности на территории постсоветских стран, можно отыскать и в Эрмитаже (Санкт-Петербург), и в Пушкинском музее (Москва), и в музеях-заповедниках, где проводились раскопки, таких как «Фанагория» в Краснодарском крае на Тамани.

С тех пор как я увидела улочки Горгиппии, мысль о популяризации античной истории России прочно укоренилась во мне. Однако роман совсем не про прошлое. В современном мире нам приходится исследовать остатки павших цивилизаций, и поэтому я выбрала за основу будущее, которое могло бы случиться из-за климатической экологической катастрофы. Я описываю времена после разрушения, когда цивилизация ищет опору для восстановления, – и в этом романе опорой как раз стали предметы античного наследия, найденные на берегу Моря. Я прибегаю к условным допущениям, например мешаю народности и царства разных периодов древности. По сути, от Скифии, Колхиды, Аварского каганата, Синдики и Боспорского царства я беру лишь примерное географическое положение и мелкие отсылки к культуре и эстетике.

Постапокалиптичный сеттинг романа обязывает меня предупредить: психическое и физическое равновесие выживших людей моего мира нарушено давно, а бесконечная жара – это на деле облучение солнечной радиацией. Система Олимпийских игр в книге не имеет ничего общего с современными спортивными состязаниями, но и на античные развлечения похожа лишь отчасти. Дело в том, что люди будущего открыли для себя Олимпийские игры и их символику только благодаря олимпийским объектам, найденным в окрестностях Сочи.

Данный текст рекомендуется читать с осторожностью. Я, хоть и старалась сделать его репрезентативным, поднимаю в книге темы расстройств пищевого поведения, инвалидности, женской репродуктивности, физического насилия. Упоминаю смерть, кровь, травмы и ритуалы с животными, а также описываю процесс безвольного нахождения в изменённом сознании. Пожалуйста, берегите себя.

Пролог

Обожжённые раскалённым песком ноги тонут в барханах, но я бегу – и ничто меня не остановит. Буйное море бьётся о берег, оно манит меня, но идти в него опасно: теперь дно глубже, чем застали мои предки. Бирюзовая вода шумно плещется, а после шипит, растворяясь в мель. Я вспоминаю скалистую Колхиду и тут же больно запинаюсь о выступ каменной породы, песок меняется галечной россыпью под загрубевшими от пожизненного босоногого труда ступнями. Спотыкаюсь о мысли и качусь с пустынного холма кубарем, за крепко зажмуренными веками воскрешая мягкость горных аварских лугов. Мои руки находят опору и не подводят – я ползу, щурясь от порывов колючего ветра Скифии. Подняться удаётся лишь на одну ногу, вторая – немеет, я волочу её за собой и припадаю на колено перед Солнцем, словно жители чуждого мне Боспорского царства, что поклоняются хвастливому божественному светилу.

Без сил валюсь к ногам гостеприимной Синдики. Золотой, песочной, несравненной Синдики, на берегу которой стоит величайший из созданных храм Единства, и охраняет его мой покровитель-атлет, сын и брат трёх великих богов – Восход, в чьи величественные руки я бегу через все пять государств Союза. Он встаёт со своего постамента и склоняется надо мной. Моя незначительность несравнима с его величественностью. Все боги крайне обширны станом: их могучие тела защищают нас от напастей со стороны пустошей. Меня слепит сила тела Восхода, он заслоняет собой даже Солнце – эта мысль настоящее кощунство, но для меня всё именно так.

– О великий Восход, – молю неслышно, и на зубах скрипят крупицы песка. Губы обветренны. Слабые очи режет от боли: я не выдерживаю божественный свет. – Моя родная столица благословлена на свои первые Олимпийские игры. Твой дар поистине бесценен. – Восход правит нашим здоровьем, стремлением и победами, а его близнец Исход – неминуемой смертью. – Горгиппия возносит твоё имя к Солнцу.

Я слышу рёв стадионов: «Солнце! Да здравствует!» – и вижу, как Восход по привычке уступает место нашему общему Отцу, источнику жизни и силы. Восход послушным сыном оборачивается, встречая снисходительную улыбку его матери Земли, и прищур самого Солнца, и острое безразличие вечно отстранённого Моря. Ради Богов мы устраиваем Олимпийские игры – это то, что Они требуют и принимают от нас в обмен на жизнь.

– А жертва? – безэмоционально гремит голос то ли моего покровителя, то ли высших богов, вырывая меня из дум. Это нечто чуждое, словно сотрясаются небеса, а не чей-то рот говорит.

– Ж-жертва? – я пугаюсь, но не могу сдвинуться с места. Меня не заботят ритуалы и служение, я чувствую свою связь с Богами напрямую. Мямлю, пытаясь оправдаться: – Мы принесли на алтарь барана и вино, и...

– Другая жертва, Ираид! – требовательно повторяют уже хором.

И пока я мнусь, не находя достойного ответа для своего бога – ум не сильнейшая моя сторона, – Восход бьёт в волны бурей и сотрясает всё побережье, забирая обещанное подношение сам.

Так я, величайший атлет Союза, любимец публики и пятикратный победитель Олимпийских игр в нашем новом – после Выжигающей судьбы – мире, лишаюсь половины себя и всей своей силы – правой ноги.

Просыпаюсь от боли – тысяча спиц пронзают со всех сторон ногу. Она ноет, пусть и давно отрезанная от меня острым лезвием. Я вскакиваю, хватаясь за пустоту.

Глава первая

ШАМСИЯ

Степные земли, племенная стоянка в Скифии

Первые горны будят наше поселение, когда солнце поднялось над степным горизонтом на три пальца, – поздновато. Я по-охотничьи дремлю, веки не дрожат, но ухо держу востро. Кто-то шумно тащится к тёплому центру остывшей за ночь чу́мы^[1], прямиком к драгоценному котлу, стучит лопаткой по испачканной сажей бронзе. Слышу, что пробравшееся в жилище «животное» шумно дышит, взирая на спящую под шкурами меня.

Жду строгого голоса, который должен меня разбудить, но тот, кого я стерегу, будто добычу, молча уходит. Подозрительно тихо... это совсем не похоже на моего родителя, он обычно не бережёт мой сон. Мои инстинкты слабеют.

Горны требуют явки от меня и подруг – звучит праздничная протяжная мелодия Луны. Я обращаюсь к себе, и в груди эхом откликается зов. Кожаная обмотка поверх груди давит до боли – потому морщусь, недовольно поднимаюсь на руках от земляной лежанки и чувствую на бедре что-то тёплое. Не иначе, содрала верхний слой с раны, и пошла кровь.

Понимаю, почему родитель кротко себя ведёт, а на улице кричат женщины. Вместо ожидаемой радости за сестёр раздражённо сплёвываю под ноги. Я живу девятнадцатый круг от момента рождения, а жрицами богини Земли становятся (пусть и не все) тремя-четырьмя кругами ранее.

Владыка чувствует, что одна из пятерых дочерей осчастливит её сегодня и перед союзными послами она гордо скажет победное слово. Её рукой лёг на алтарь последний аварский ягнёнок – дань песчаному кругу Луны, и я знаю это, ибо держала в руках ослабевающее тельце, гладила бархатистые завитки шерсти, пока она примерялась, каким добротным одеяльцем станет для новорождённого эта шёрстка в будущем.

Но родительница нерешительно топчется у чумы двух моих младших сестёр (там их святую невинность охраняют воительницы). Они надежда племени – никого, кроме Владыки, пока не благословляла Луна. Способность приносить в этот мир жизнь – величайший дар, который Ша сама получила в одну далёкую песчаную луну, и ягнёнок был тогда не чёрный, а серебристый. Я зову её Ша, а мужчину-родителя – Ма. И получаюсь я, состоящая из лучшего, что было в них двоих, – Шама.

Ма встречает меня у выхода из нашего убежища и протягивает мешочек с копчёным сухим мясом, словно ничего особенного не происходит. Я старшая дочь Владыки, а к тому же добытчица, и потому мне дозволено носить еду с собой, не дожидаясь вечернего общего супа. Если бы я стала жрицей Земли, то племя выбрало бы следующей Владыкой меня. Точнее, они выберут.

– Ша! Ых!^[2]

* * *

Скифский язык – это выкрики, вопли, позывы, и, пока мы далеко от полисов в степных пустошах, Боги понимают нас и так, без фальшивого союзного выговора и молитв. Союз требует от нас постоянной практики единого языка, но вести беседы мы не успеваем.

Кирка застывает рядом со своей лошадью, насмешливо смотрит на Ша. Мою тётку, лучшую ищейку в нашем многочисленном племени, не обмануть – она кровь чует за пять шагов до цели. Мне она, счастливая в своём бесплодии, лишь сочувственно кивает. Ша сразу же оборачивается на меня – но не из-за моего крика, а из-за взгляда Кирки. Ма шокированно прикладывает ладонь ко рту, люди кругом тётки расступаются.

– Шамсия! – голос Ша звучит так торжественно, словно это она собственноручно вонзила кинжал в мою утробу и пустила первую кровь. – Моя Шамсия! Будущее нашего племени заключено в тебе!

Горны клокочут. Толпа свирепеет от восторга. Я стою бледная – у меня тянет литой бронзой низ живота, и даже укус дикой собаки, полученный недавно, гноясь, не болел сильнее. Меня постигло благословение. Мучительное и слишком много к чему обязывающее.

Будь я просто охотницей, мы бы с соратницами продолжили рассекать неживые после Выжигающей судьбы степи, выделывать шкуры пушных зверьков и обветривать свои смуглые бугристые лица, направленные навстречу свободе – на благо лженауке полисов и в память об утерянном наследии наших общих предков, которое мы артефактами-кусочками ищем и собираем по пустырям, а после доставляем в столицу, где их ждут самые достойные умы.

Но теперь я войду в историю родительницей. Не стану отнимать жизни, как хранительница племени и охотница, а, одна из немногих, подарю её. Я смотрю на горизонт, где взошло Солнце, и Его лучи обнимают наше племя. Богиня Земля улыбается мне трещинками стонущей от жажды почвы. Я истекаю кровью, а потому срываюсь к ежедневной порции драгоценной воды и намереваюсь потратить её на не свойственную скифам чистоплотность. Я знаю, что от предначертанного мне теперь не отмыться.

Мы с Ша не близки. Она слишком занята заботой о благополучии других, а я и сёстры – лишь малая часть этих «других». Но Ма – я слышу – просит её саму отнести мне особенный пояс, который поможет переждать кровавую неделю. Скифская одежда защищает от опасностей ночи и жары дня, но снимать её сложно – это вторая кожа, но звериная. Трясущимися руками я омываюсь, отгораживаясь от любопытных глаз подстилкой, накинутой на палки. Я никогда не стеснялась до этого дня. Сухая земля благоговейно впитывает мою кровь, смешанную с водой.

Спустя мгновения возвращается Ша, заходит за мою защиту и прикрывает уже собой. Сюда никто не сунется, пока она присматривает за мной. Племя занимается подготовкой к очередному переезду.

О детях у скифов заботятся мужчины, потому что женщины слишком заняты управительскими делами: мы охотимся, копаем каньоны в поисках древних сокровищ и ищем места, пригодные для жизни, – мужчинам не под силу контролировать столько всего.

– Только родить – больше ничего, – строго, но радостно говорит Ша, протягивая мне одеяния. – Не обязательно даже любить...

– Я знаю, – отвечаю сухо, намекая на то, что она-то как раз не любит. Любит, может, Ма – но не любовь помогает нам выживать, а навыки.

– Ты поедешь в полис вместе со мной, чтобы обучиться искусству родов. Благо, что синды только рады нашему прибытию. – Ша говорит тихо и твёрдо, расставив руки в стороны, чтобы части её накидки скрыли нас от пустой степи. Словно бы она прячет меня и от богов тоже.

Моя мокрая нога подворачивается в кожаной сандалии.

– Та! – отрицаю на скифском. Мы немного говорим на новом языке, потому что Ша готовила меня к жизни лучшей, чем степная. Что ж, я первая дочь – наверное, тогда она ещё сознательно хотела детей. Ша подаёт мне кусок ткани, потому что чувствует себя обязанной сопроводить в новую жизнь и помочь. Обтирая тело от влаги, я сжимаю груди и скулю от боли. Ша улыбается моему запоздалому и нежданному становлению.

– До каганата два дня пути вверх, там меня и обучат. До Синдики – долго и в низину, – важным тоном говорю я, чувствуя, что раз благословлена, то могу и решать.

– Я не спрашиваю совета, а приказываю, – она цокает языком и складывает пальцы в знаке беспрекословного подчинения Владыке. – У аварцев не чтут жриц Земли. Они там вообще никого не чтут, кроме стариков и гор.

Она столь непримирима, потому что аварцы не признают величие женщин.

– А зачем мне поклонение? – обычно злость меня не одолевает, но сегодня душа сама не своя. – Могу просто доехать, купить там молоденького раба, привести его сюда – и понести от него, как ты. А после, не удовлетворившись этим, подобрать по дороге ещё четверых из жалости – и от каждого...

Звонкая пощёчина заставляет меня замолчать. Её бронзовые кольца царапают щёку. Скифы все отлиты из бронзы. Боспорцы окроплены солнечным золотом. Колхида выкована из стали. Аварцы – сплошная горная порода. И только в Синдике нашли возможность соединить несовместимое, оттого мы все со своею добычей и тянемся в столичный полис, выросший вокруг привезённого ранее.

– Ты прибудешь в Горгиппию к празднику, – смягчается Ша, отворачиваясь от меня. – Посыльные дали мне весть: все скифские племена отправляются туда.

Я заплетаю свои волосы в одну косу и обматываю ею голову, крючками из бронзы закрепляя неторжественную причёску на макушке. Это единственный протест, который Ша мне позволяет, – в наших волосах столько силы, что даже поклажу удобнее крепить к косам, чем тащить в руках.

– Не понимаю, – незаинтересованно осведомляюсь я. – Что скифам делать в полисе?

– Синды пригласили нас, – гордо отвечает Ша. – Завтра прибудут послы, я покажу им твоё благословение, – она отбирает у меня перепачканную подстилку, – и вместе с ними мы выдвинемся к столице. Как раз успеем на первые Олимпийские игры, в которых примут участие скифы.

Я замираю, как соломенная игрушка, – поначалу, а потом ловлю озорной взгляд этой могучей женщины и бросаюсь к ногам Владыки, осыпая поцелуями её оголённые юбкой острые колени.

– Ты исполнила мои молитвы, Ша!

Одна из дисциплин в Играх – стрельба и бег. Я самая меткая и быстрая скифка на нашей равнине.

– И ты мои, Шамсия, – она любовно гладит мою голову. – Всё, прекрати. Нам пора собирать лагерь. Как ты великодушна – так благодарить меня за волю Богов дать твоим сёстрам шанс участвовать в Играх. Земля наградит тебя за терпение, и ты легко выносишь дитя.

– Позволишь взять немного кожи? Я попрошу Кирку смастерить мне что-нибудь закрытое для удобного бега.

– Та, нраш^[3], – и я тут же отшатываюсь от неё. Понимая, что она скажет. – Ты едешь за другим. Разумеется, ты увидишь Игры воочию – ты заслужила. Но участвовать? – она насмехается. – Никогда. Богами ты создана не для спорта.

ИРАИД

Институт лженауки и искусств, Горгиппия, столица Синдики

Глина подсыхает примерно сто тридцать восемь ударов сердца, раньше дощечки в руки мне не взять. Младшая преподавательница дополнительно отстукивает счёт пальцами: ногти у неё короткие, но звук издают громкий. Я нервно поправляю парадную пряжку хитона и прокашливаюсь. Мы шагнули дальше рукописи, но отпечатывающая машина пока несовершенна, а потому такое затянувшееся молчание придётся терпеть пару раз на дню; я дураком гляжу на расплывающуюся буквенную маркировку главок, а помощница всеми силами старается не смотреть вниз. Деревянно-стальное замещение ноги вынуждает неловко топтаться на месте. Дощечки с докладом затвердевают, пока я пытаюсь прикинуть, как буду прятать свои увечья от внимательных первокурсников. Я владею телом так хорошо, что перемещаюсь по Институту быстро, иногда невзначай опираясь о столы, скамьи или колонны руками. Хромаю, хоть умелые дедаловцы^[4] и соорудили для меня конструкцию особенную, которая не сравнится с ходулями любого нищего, – и всё же негибкая подмена тарахтит, как жестяной стакан для подаяния у храмов. Морщусь, вспоминая эхо мраморного зала славы атлетов, стоит в нем появиться мне и моей новой ноге.

– Необычные темы для уроков физической культуры... – бормочет помощница всех преподавателей и останавливает счёт. Проверяет дощечки – письмена чуть смазываются, но терпимо. Материалы упрямо мне не отдаёт. – Когда я училась, такого...

– Не было, знаю! – я сияю, замеченный пытливым взором. – Раньше здесь не преподавал Ираид, сын Перикла. Это мой трактат, и, возможно, я подамся с ним на соискание лжеучёной степени – знаете, в искусстве застревать мне не хочется, а вот лженаука!..

– Лженаука чего? – она недоверчиво хмурится. – Бега и прыжков?

Фыркаю и выдёргиваю знания из-под её завистливых когтей. Мне не следует вести разговоры о высших благах с кем-то, кроме настоящих лжеучёных. Хоть мы с соседним факультетом не всегда ладим, уж в трактатах и действенном подходе они знают толк. Получше недавней выпускницы, не нашедшей, куда устроиться на работу танцовщицей ритуального обмахивания царей в прогрессивной столице республики.

Но молодости знакомо лишь героическое жертвование, а осознание собственной значимости приходит в зрелости. Сожаления и сомнения, конечно, прилагаются. Многие годы новой эры я провёл в беге по ступеням амфитеатров и в плавании до края безопасности моря. Вскакивал на заре, ел по утрам только толчёные бобы или разводил их пыль водой; отказывался от вина в чашах и, когда нужно было уважить хозяев стола – делал маленький глоток из детской рюмки разбавленного водой горького сока. Рвал на чемпионских ужинах зубами ценнейшее почти сырое мясо, которое мне подавали единственному после правителей, прекрасно зная, что перед ночной тренировкой придётся опустошаться, чтобы не нарушать режим и не поплатиться лишними складками жира вместо мышц. Стоило ли оно того? – боюсь себя спрашивать.

Я ковыляю по пустынному коридору, пока студенты трапезничают внизу, на первом этаже Института. Воздух раскалён, как над жаровней, и через единственную сандалию я ощущаю нагретый мрамор. Второй этаж украшен колоннадой, и с него открывается прекрасный обзор побережья: вижу прекрасный сад, скрытый куполом от нещадного солнца, и вдалеке блеск бирюзово-мрачного ядовитого Бога – Моря.

Оно буянит пенистыми гребешками, будто назло первокурсникам, которым на сегодняшнем занятии придётся учиться покорять воду и самим покоряться воде.

Про меня говорят: его сопровождает Восход, потому ему подвластно любое состязание. Однако вся прелесть жизни атлета не только в соперничестве, и не только ради побед мы живём. Вернее, живу я. Учусь жить заново.

Моя новая нога сделана славно на замену отобранной, но совершенства моё тело лишено навсегда, а это нестерпимая боль в довесок к той, что мучает меня ночами в давно отнятой стопе. Мимо своих изображений я прохожу, словно мимо чужаков, себя там не узнавая из-за одного, но такого важного различия.

Голова кружится из-за липкой жары. Я на мгновение останавливаюсь у нового торжественного изображения, кропотливо выкладываемого к Играм. От швов мозаики приятно пахнет клейким илом, и керамика крошкой переливается в редких солнечных лучах, как рыбья чешуя. Эта часть композиции посвящена Морю, многоликому богу-изгою, и я силой воли отстраняюсь от идола. Солнцу же, хоть он меня и предал, я сохраняю верность по доброй памяти. Он – главный и самый опасный из всех, да и вторую ногу я берегу, что уж скрывать.

Лазарь радостно (или встревоженно, по нему не поймёшь) машет руками, подскакивая ко мне. Я с готовностью – разыгрываю страдальца – опираюсь на него, благодарю за помощь, но понимаю, что он лишь проверяет сохранность своего творения, недовольно хмыкая.

– Да не сдвинул я твою мозаику... – поспешно оправдываюсь.

– У меня горят сроки! – высокий голос режет слух. – Мы торопимся, ужасно близок наш конец!

– То есть торжество, Игры? Ты хоть помнишь, ради чего пыхтишь? – с деланой невинностью переспрашиваю я и получаю в ответ крик:

– Это тебе – атлету – торжество! А мне – ответственность, подготовка, стремление к идеалу!

Ну и идеалисты же эти искусственники. Я вздыхаю, но радуюсь привычной стабильности: прилив ли, отлив – а этот выходец из Колхиды ровно такой, каким его мать высекла из камня. Его родная республика богата на рукастых мастеров, и обычно они предпочитают работать, не удаляясь от мест своей силы, но Лазарь – пешком дошедший до Горгиппии ради поступления в Институт, мой дорогой бывший сокурсник, а ныне коллега, – редкое исключение. После учёбы он остался преподавателем искусства изваяния и теперь имеет право вдоволь ворчать: «Вы, синды, самые медленные люди на нашем маленьком свете, и дай вам волю – лепили бы из растекающейся глины статую века́ напролёт». Пусть обижает, мне неважно. После дня работы в сыром подвале от него веет прохладой, и, что бы он ни говорил, я не хочу от него отходить.

– Даже в Боспоре не сыщешь такой мозаики, Лазарь, – мои слова обворожительно льстивы, от комплиментов уши товарища краснеют; на фоне светлых волос смотрится чудно. В Боспорском царстве настолько любят роскошь, что выкладывают художества золотом, и, если бы они смогли позволить себе услуги Лазаря, Институт остался бы без творца на все руки. – Ты лучший творец Союза – и все Боги этому свидетели!

– Ну и чего тебе надо? – он быстро смекает, что я недаром его нахваливаю, рискуя всем нажитым. Говорить вслух о превосходстве выходца из Колхиды (где, по мнению многих, живут хвастливые варвары, отщепенцы и трусы) над божественными созданиями Солнцем поцелованного Боспора – почти грех.

– Одолжи мне охлаждающую мазь.

– Сколько раз тебе говорить, что занятия в самый жар не доведут до добра?

Я задумчиво сравниваю свой смуглый, почти тёмно-коричневый кулак со светлой, покрытой тонкой гипсовой коркой рукой творца. Природа чудна даже к соседствующим народам. Всего две недели пешком по одному побережью, но такой резкий перепад между песками и скалами – культурный, экономический и физический. Колхидцы по-своему сильны, но аскетичны, а оттого сложены тонко, переломанно, угловато – отличные скалолазы, но ужасные бегуны. Что ж, каждому своя дисциплина.

– Сегодня плавление по прогнозу – два-три кубика льда всего^[5], – говорю я безразлично, словно между числами нет никакой разницы.

– Двадцать три, Ира! – Лазарь тычет меня в плечо. – Ты когда читать песочные доски научишься? Их же из наших учительских арок на втором уровне видно лучше, чем откуда-либо.

Он опять забыл, что я живу на первом, чтобы лишний раз не нагружать ногу подъёмами по лестницам. Для понимания, насколько яростно печёт Солнце, мне остаются только глиняные дощечки внизу учебного корпуса, а их всегда меняют нехотя.

– Всего-то? – переспрашиваю я и получаю склянкой спасительной мази под дых.

– Совсем меня разоришь, – бурчит он, нервно намазывая на шпатели клейкую массу для мелких квадратиков будущего узора, ухватить которые можно только очень острым, опасным инструментом. Не знаю, как колхидцам удалось из золы получить мазь, защищающую от ожогов, но вещь отменная. Только её даже за золото не достать – лжеучёные не верят в её действие и говорят, будто она вредна.

Я понимаю намёк Лазаря. Мазь он привозит из дома не так часто, и она нужна ему самому, по привычке замотанному даже в жару. Послушно киваю, наспех обещая, что на этот раз точно не схвачу тепловой удар – налеплю на лоб мокрую ткань.

– На макушку! – почти рычит Лазарь в ответ, и серьга в его ухе стреляет в меня солнечным отблеском.

От последней вспышки Солнца двадцать оборотов назад на Колхиде больше всего людей сгорело. Среди них была мать Лазаря, но мы об этом чаще молчим, чем говорим.

– Обязательно.

Ловлю своими тёмными кудрями тревожный бриз и оглядываюсь на прибрежное волнение Моря. Не просто солёной воды – а самого Бога. Хочу бежать и к нему, и от него одновременно, но вспоминаю, что теперь калека.

Но на то воля покровителей.

КСАНФА

Дворец Солнца, Боспорское царство, столица Херсонес

Россыпь сияющих частиц по ситцу колется под пальцами. Я сияющий шар – на боках накидка собралась складками, просвечиваются излишняя округлость живота и излом под рёбрами, а ленты, всю эту конструкцию на мне удерживающие, перетягивают бёдра поперёк в самом неприятном месте – делят мягкую плоть на два уродливых холма с каждой стороны. Хочется плакать. Мой лекарь зовёт меня «истеричкой» – говорит, что после удачного деторождения это пройдёт.

– Подай карты, – шепчу я едва слышно, стараясь игнорировать внезапное горе из-за отражения. – Сейчас же!

«Капризная, – припоминаю я сухой голос зловредного старика-лекаря. – Капризная истеричка». В служении моему царскому высочеству ему нравятся только интимные осмотры.

Моя приближённая суетливо тасует колоду, дрожащими руками протягивает мне её и тут же начинает плакать – а меня отпускает. Мысли проясняются. Это зовётся переносными эмоциями – для того и нужны приближённые.

Я достаю древнюю карту, стучу по ней короткими ногтями и долго не решаюсь прочесть предзнаменование. Мне говорили, будто я обязана владеть хотя бы небольшими чудесами, но в моих руках лишь тонкие дощечки с орнаментами поверх. Они напоминают: я не рождена одарённой, лишь немного разбираюсь в оборотах моей тётки Луны.

– Ксанфа!

Во дворце нет преград. Высокие арочные проёмы завешены светлыми полупрозрачными тканями, если помещение общее, и плотными бархатными покрывалами, если покои служат тайным местом жизни кого-то конкретного. Мои покои не скрыты от родительских глаз, ибо я будущая избранница Солнца, которую нужно беречь.

Когда входит отец, я не слышу, как шуршит развевающаяся на морском ветру ткань. Прорези моих окон выходят прямо на пролив, а весь дворец – изваяние посреди полуострова. Шум воды заглушает любые негромкие звуки. Я благодарно кланяюсь отцу. Прислужница дежурно принимается обмахивать меня, потому что вместе с царём входит жара.

Вот только к ней я устойчива, как никто иной.

Порой мне чудятся переливы кварцевого берега Синдики, бывает, я вижу смельчаков, прыгающих с крутых утёсов Колхиды, а иногда чудится блеяние аварских баранов на далёком хребте Хасиса, случается, в ушах и вовсе воет скифский ветер. Но такое происходит нечасто; в остальное же время я – на каменной лежанке, в лености Боспора – ем хлеб с виноградным мёдом, пью вино и созерцаю искусство. Мои владения – везде, где земля озаряется солнцем, но почти всегда я заперта в камнях, сложенных и сцепленных белой глиной. Стены моей тюрьмы гладкие, золотые подносы с угощениями начищены до блеска, а сладкоголосые арфисты – словно вылепленные богами скульптуры.

На что мне жаловаться? Я любимица судьбы. И будучи ею – из дома выходить не хочу.

– Ты готова? – царь-отец недоверчиво осматривает меня. Я смущаюсь, отвожу взгляд и делаю знак рукой, приказывая прислужнице сесть в кресло... Под моим тяжёлым могуществом её миниатюрное тело послушно складывается, как по приказу. Я невольно встречаюсь взглядом с собственным бюстом, высеченным из золота. Он стоит неподалёку от арки на улицу, чтобы Солнце знал, где живёт его дочь.

Поднятые наверх на древний манер золотые волосы, приглаженные воском и перетянутые узлом на макушке, обнажают полноту моих рук очень некстати. В действительности у меня не такая хорошая причёска – у раскрасневшихся щёк две завитушки, всё остальное сбито в рассыпающиеся кудри, и сзади к шее постоянно липнут пряди. Опускаю взгляд и рассматриваю прозрачный наряд от лучших швейных Боспора уже на своём теле. В дневном свете он смотрится несуразно: почти всё тело на виду, словно я один из атлетов-чемпионов – нагой и бесстыжий, на стадионе ищу себе девок для весёлого вечера. Моё изваяние кажется прекраснее, чем я есть на самом деле.

– К чему мне быть готовой, отец? – «Всё, чему ты меня обучил, – праздно жить», глотаю я собственные мысли. Спорт? Не для царевен. Охота? Не для цариц. Мореплавание? «В раздольях этого подонка-божка? Никогда!» Наследница Солнца неприкосновенна, говорят они. И всё же отец хватает меня за локоть и тянет куда ему вздумается.

– К покорению Горгиппии! – бодро говорит он. Меня ждёт два дня тряски на лошадях и качки на носилках через едва живые пустоши, населённые умирающими от ожогов и сопутствующих им недугов. Они зовут это «солнечной вспышкой», но я имя своего Бога так опорочить не могу. Я родилась от его семени с белоснежной кожей, которой не страшны никакие вспышки и перегревы, – и должна быть за это благодарна Солнцу-отцу. Есть и недостатки – вся моя одежда мгновенно мокнет от охлаждения, поэтому она настолько легка, насколько это возможно.

– Но что, если... – я замираю на пороге своих покоев, страшась переступить черту. Отец дышит с присвистом; ему с трудом даётся раскалённый воздух. – Что, если они меня не выберут?

– Выбирает Он, – мой отец-царь суровеет. – И Он уже выбрал тебя – в тот день, когда вошёл к твоей покойной матери в спальню.

У них с отцом спальня была общая, и это безумно странная легенда; но всё же я не сбиваюсь с мысли. Ритуал не даёт мне покоя.

– Всю мою жизнь Он выбирал мужчин-атлетов. Я ведь совсем не подхожу для спорта.

Буду стоять там мраморной дурой, пока луч благословения обжигает Ираида, сына Перикла, как пять оборотов назад, и как ещё пять оборотов до этого, и ещё, и ещё – он выигрывает Олимпийские игры с детства. Опозорюсь на всю свою жизнь. Забытое предзнаменование остаётся в моих покоях, но душой я чувствую – оно не совпадает с намерениями отца.

– Птичка моя, ты не зря прибудешь задолго до Игр. Успеешь научиться всем премудростям. К тому же ты отлично стоишь на подвижной доске^[6] и умеешь выруливать по холмам.

– Это не вид спорта, – слабо протестую я.

– Когда-то давно – был, и притом очень уважаемым. К тому же у тебя будут лучшие учителя.

Я и сама не замечаю, как меня выводят из дворца, ставят в запряжённую царскую колесницу и крепят ремнями к стальным конструкциям для безопасности, чтобы два восхода нестись через весь Союз к неясной цели. Родная страна кругом бурлит, но я не успеваю испугаться снующей в сборах толпы.

* * *

Любая, даже боспорская, молодёжь мечтает поскорее уехать в Горгиппию – современный, красивый и суетный полис-столицу. Принято грезить о лженауке, это распространённая мечта: можно либо бесполезно изучать мёртвые языки, либо искать новые способы укрываться от обжигающего небесного света или регулировать неисправимую погоду. Но царским особам не надлежит обучаться в Институте.

Тогда я ещё не знала, что сундуки с боспорским золотом и гонцы едут далеко впереди моих лошадей – и к моему прибытию царевна Боспорская, дочь Солнца Ксанфа Александрийская уже будет зачислена в Институт безо всяких испытательных состязаний. Благо я всегда верила и верю: Солнце не оставит меня одну.

Глава вторая

ИРАИД

Институт лженауки и искусств, Синдика, столица Горгиппия

Вот что следует знать о Море: Оно не даёт жизнь, а лишь забирает её. Глотать воду опасно, камни остры, дно ядовито – лучше в воду не соваться, в общем. Море – зловещие мокрые волосы-водоросли, обжигающие доспехи из руин со дна, бирюзовая кожа – не такое уж и красивое, как обычно изображают художники. Скорее, злое и неистовое. И я бы сердился, если бы на моём берегу стоял великолепный храм старшему брату. Алтарей Морю не строят – всё равно Оно их смоет.

С неизведанной стороны суши во́ды ещё более негостеприимны. К нам никто не приплывает, потому что мира за пределами Союза нет. По крайней мере, нет мира живых – так нас учили, и так мы продолжаем учить. Я за пределы не стремлюсь, неплохо устроен и на своём месте. Здесь я знаю все правила и законы.

Пока студенты доделывают свои ореховые доски, втирая в податливую незащищённую древесину масляную пропитку, я подхожу к песочной кромке и сразу получаю путы из водорослей на здоровую ногу. Пахнет неприятно – вода цветёт и гниёт, ведь ею управляет редкостная дрянь. Лью вино в жадные волны, и те довольно впитывают принесённую кровь с лучших лозовых плантаций Боспора.

– Я привёл тебе наивных жертв на растерзание, – неискренне улыбаюсь я, до дна опустошая кувшин с щедрым даром. Позади меня кривятся парни – запретное удовольствие досталось не им, – а девушки хмыкают, разогревая и разминая мышцы. Они благодарны своему учителю за то, что из купальных обмоток не нужно будет вынимать редких морских обитателей и растительность благодаря принесённой жертве. – Пожалуйста, дай нам позаниматься сегодня. Я вернусь с вином ещё раз.

Волна лижет мою ногу из плоти, выражая своё одобрение, и я еле сдерживаю отвращение. Моя принадлежность Солнцу сильно мешает прислуживать наглому мокрому божку. Мы больше не выходим в Море, как это делали предки. Никто не поклоняется этой мутной воде.

Мы пытались – скифы нашли много полезных чертежей в пустошах, а колхидцы вылепили нам прототипы древних стальных плотов. Смельчаки встали на них, ушли по воде и не вернулись; а после отлива (Море иногда отбирает воду почти до горизонта) мы шли пешком туда, где прежде плескались волны, и отыскали их останки совсем недалеко от берега. Море всегда непредсказуемо и упрямо. Я должен научить этих детей держаться на воде вплавь и на досках, чтобы они могли давать отпор жестокой стихии, когда отвергнутый бог будет их топить.

Я почти беспомощен в своём увечье: утопаю в мокром песке тяжёлой подменой и, шатаясь, присаживаюсь (точнее, падаю) на берег, едва успевая бросить под одежды дощечку. Теперь я вижу воду и берег одинаково плохо. Сопровождавшие меня студенты запоздало реагируют на то, что я сажусь, – именно они помогли мне пересекать барханы. Филлиус – староста этого сборища – спешно кланяется мне и всем своим видом стыдится невнимательности. «Филлиус, – говорю ему я каждый раз, когда теряю равновесие за его спиной на песке, – не беси меня – иначе я тебе тоже ногу оторву». Я весьма добр к своим ученикам.

– Путеводный! – одна из девушек подбегает ко мне, её чёрные волосы заплетены в две перевязанные между собой косы: непривычно воинственная причёска для её языковедческого искусства. Путеводными студенты обязаны называть тех, кто учит их как своих последователей. Не для всех присутствующих, впрочем, я столь важная персона. – Позволь мне первой пройти волну.

Я теряюсь, не зная, что ответить. Мне тревожно отпускать второкурсницу на гребень. Море не особо благоволит нам, несмотря на дары: я уже вижу хищные зубы на верхушках волн. Укачает враз.

Скорее всего, сейчас будет непросто стоять на доске. Раньше я сам разбивал гребешок тяжёлой неповоротливой полосы, вставал на доску, а остальные следовали моему примеру.

– Как тебя?

– Бати, мой учитель.

– Хм, Бати, не знаю... волна довольно опасна, и нужно много силы, чтобы удержать доску в толще... – я приподнимаюсь, пытаясь вглядеться в баламутящуюся трассу для пловцов. Хочу встать, но и здоровая нога подводит меня. Врезаюсь в Бати, и она успевает подхватить меня, нерушимая, балансирует и сажает обратно. У неё покрасневшие на солнце жилистые руки и хилые мышцы. Как и все не-синды, она обгорает. Облачение нетипично тёмное: словно она нарезала чей-то наряд и обмоталась им, обнажив руки по локоть и ноги по колено. Смотреть на неё мне неловко, но проявление упрямства очень похвальное.

– Такой силы достаточно? – хмыкает она. Я моргаю, растерянный.

– В-вполне, – голос не слушается меня, но я быстро беру себя в руки. – Колхидка? – У меня слабость к колхидцам. Кто симпатичный – сразу оттуда.

– Аварка, – не перестаёт ошеломлять меня Бати. – Полное имя Патимат.

Вот почему она так бледна! Аварцы здоровее нас всех – они, пусть близки к Солнцу, своим иноверием научились прятаться от него за горными туманами. Похоже, я не узнал её только потому, что весь первый курс она скрывала свою силу под платком.

– И зачем тебе первенство, Патимат?

– Это станет моей заявкой, Путеводный.

– Заявкой на что? – я знаю и, потому что знаю – отворачиваюсь.

– На Олимпийские игры. Я стану атлеткой, продолжив твой путь.

Я молча смотрел, как она берёт свою до блеска отполированную доску из реликтовых предгорных деревьев – инвентарь студенты делают себе сами – и мочит ступни в воде, стараясь привыкнуть к ней. Поверхность нашего моря греется на солнце быстрее, чем тает охлаждающее питьё в трапезных. Она не спрашивает у меня разрешения, а идёт к намеченной цели. Другие девушки сторонятся Патимат, парни стыдливо отводят взгляд, стараясь не смотреть на шрамы от розог на её спине – в её родных землях суровое воспитание, которое осуждается в Синдике.

– Ты сделала подношение, как я просил? – Филлиус возникает передо мной словно ниоткуда, но обращается к Бати. Когда они целомудренно соприкасаются лбами, их силуэты перекрывают сжигающее мои глаза солнце. Я стараюсь не слушать, но всё же слышу – и убежать от чужих тайн не могу.

– Стихия мне не близка, как и ваши Боги, – смело заявляет она. – Я хочу доказать всем, на что способна. Мне нет равных в укрощении живого коня, так почему я могу не справиться с мёртвой водой?

На месте Моря я бы её утопил.

Но незаметно для нас всех, упирая доску в волну и умело балансируя на ней, Патимат встала на воду разрушенного храма Моря. Храма того, кто всеми отвергнут.

* * *

Вечером я сидел у деканши в приёмной, вызванный на покаяние. «Нарушение техники безопасности» – моя любимая директива Института, но сегодня моя вина усугубляется национальностью Патимат.

– Атхенайя, душа моя... – я глубоко вздыхаю, падая локтями на её стол. – Нельзя ли вообще убрать это из нашей клятвы?

– Убрать? – она качает головой, недовольная. Серьги её звенят, а бронзовые волосы сияют в закатных лучах. Ночь нежна, прохладна и потому коротка: темнеет в наших краях всего на пару коротких снов. – «Не навреди студенту» – убрать? Может, тогда сразу «донеси свет знания» убрать? Ты клялся, Ираид.

И тут она встаёт, и меня пронзает порыв лечь к подолу её деканского наряда – и скулить там, мямля оправдания.

– Ну, я много в чём клялся...

Дай бог Солнце памяти: это была и клятва сына, и клятва спортсмена, и после – чемпионская, учительская, и меж тем... моя клятва Атхенайе о верном супружестве. Нам было по семнадцать, и значение брака в Синдике с тех пор слегка изменилось, потому что последний супружеский долг она мне отдала, став деканшей факультета искусств в нашем Институте и дав мне тем самым должность учителя. Мы давно ничем не связаны, и всё же я побаиваюсь её до сих пор.

– Ира! – теряя самообладание, она хлопает ладонями по столу, тот неприятно трещит. Моя Атхенайя – искусная строительница полисов, ей любая мраморная колонна по плечу.

– Но всё же хорошо закончилось, – я отстраняюсь, потому что своим всплеском она меня прогнала. – И для меня, и для Бати...

– Патимат исключена из Института, – сокрушённо признаётся Найя, и я узнаю надлом в её голосе. Уж за ученицу-то она боролась. – Союз между Аварским каганатом и... – она кашляет, – остальным нашим миром очень шаток. По их убеждениям, женщины не могут превосходить мужчин.

– Но она не превзошла меня! – фыркаю я с улыбкой и, мне кажется, вижу проблему насквозь. И решение ей найду легко, дайте мне только шанс. – Да, я... – стараюсь не смотреть на израненное операциями бедро, – сейчас не встану на доску с былой лёгкостью, но и борьбы как таковой не было...

– Тебя и правда сложно превзойти, – нежничает бывшая жена, да так неправдоподобно, что мне приходится задержать дыхание, лишь бы не пустить слезу. Я инстинктивно оттягиваю край короткого хитона, но свой недостаток мне не скрыть. – Но дело не в этом. Клянусь тебе Солнцем: я потом и кровью пропихиваю этих девушек в Институт... Некоторые царства просто... мы вырождаемся, культура гибнет, соседи отстраняются от нас. Синдика должна всех объединить. И эта Олимпиада тоже. Но не так резво – с ходу позволять аварской покрытой девушке снять платок и оседлать волну...

– Проще от бессилия винить меня? – я понимающе подвожу итог нашей беседы. Тяну к ней руку, беру ладонь и целую пальцы. Элементарное проявление вежливости, ничто внутри не ёкает. Я встаю сам, хотя Атхенайя и порывается помочь. – Не нужно. Продолжай нести своё важное слово, а я похромал в свои покои.

– Ира, – её голос опять жалостливый. Злит даже. С кем не бывало? Боги ежедневно отнимают у нас что-то: барана, вино, хлеб, конечность. – Я знаю, быть учителем – не твоё призвание. Ты не учился на это и даже не помогал братьям или сёстрам. После тридцати оборотов солнца мы готовимся передавать наследие потомству. Институт – вот наше потомство.

Мы возлегали с Атхенайей многократно и безуспешно. Богиня-матерь Земля сразу отвергла её: я согласился на бездетность, потому что не хотел продолжения рода (хотел остаться единственным в своём). Мои свободные взгляды и атлетические сборы за пределами полисов позволяли жене пробовать и других мужчин на плодородных вечерах. Почти каждая женщина в наше время лишена дара рождения, а редкие счастливицы нарекаются жрицами Земли и уходят в Её чертоги подальше от Солнца и Моря.

Я прищуриваюсь, глядя на Найю: если бы богиня поменяла своё к ней отношение и обильно пролила её кровь на восхождение Луны, бросила бы бывшая жена все свои достижения и богатства развитой жизни, отдалась бы слепому размножению во имя союзного рода? Я не знаю.

Иду я, конечно же, не в покои. Некоторые учителя живут на территории Института, в добротном доме; у нас окна-арки, столбы охлаждения, которыми управляют лжеучёные, общие трапезные и приходящие прислужники для стирки и уборки. Там хорошо, но одиноко и пусто. Я никого, кроме Лазаря, не знаю, а он живёт на верхнем этаже – это отношения на расстоянии. Слишком крутую лестницу мне не преодолеть, отнимает все силы, которые я приберёг на тренировку. На первом этаже только я, норка домоуправителя и служебные ячейки с тряпками – больше никого.

Мои шаги сопровождаются стуком и лязгом раз через раз. Замещение ноги – грузное, громоздкое – очень подходит Ираиду-прошлому, любившему быть в центре внимания, но не мне теперешнему. Солнце ещё не село за море, и я отбрасываю по свободному коридору причудливую тень. Она слегка скачет, словно её породило неведомое чудовище. Мне часто говорили, что я хорош собой, но внутри – урод. Теперь сошлось – мой внешний облик соответствует внутреннему состоянию.

– Эй, атлет! Куда бежишь?

Голос Лазаря эхом разносится от лестницы ко мне. Он стоит на верхней ступени и прижимает к себе свёрнутые эскизы, а плечи его оттягивает незакрытая сумка с виднеющимися пробами глины.

– Трудный день?

– Лишь один из многих.

Я вижу, что он торопится – а когда не торопился? – и переминается с ноги на ногу. Вид у него уставший, но я вслух его не обижаю. Могу предложить ему, стоящему во тьме, выйти ненадолго на свет, в остывающий вечер, пропустить по парочке стаканов горького льда со своим кое-как-до-сих-пор другом. Мне не хватает яркости в жизни, общности, смеха и удовольствия – я скучаю по старому себе.

– Как поживает твоё мурчащее создание? – спрашиваю я его из вежливости.

Я не совсем одобряю пленение живого существа в клетке жилища, но Лазарь, видимо, так справляется с одиночеством, в котором я себе отказываюсь признаваться.

– Муза? Спасибо, что спросил, она растёт. Нужно её покормить, я задержался...

– Да-да! – я поднимаю руки: виноват, не отвлекаю. – Хорошего вечера.

Лазарь вздыхает облегчённо и кивает; а после в пару шагов взбегает наверх через лестничный пролёт, торопясь запереться в своём безопасном уголке. И я следую его примеру, ухожу к себе и только ширму задвигаю нехотя, надеясь, что меня кто-нибудь окликнет.

Я пропускаю ещё один общепринятый день веселья (которым завершается каждый учебный цикл) – и игнорирую радостный шум набережной, а после открываю охладительное окошко в стене, чтобы заглушить тишину мерным капанием воды внутри системы. Вечерний комплекс упражнений даётся мне хорошо, мышцы разогреты яростью и обидой, а кожа умаслена жалостью к себе. Отражающим серебром я пользуюсь, только чтобы управиться с вьющимися волосами по утрам, нижняя же часть – чтобы не видеть тело – мною разбита. Я стараюсь контролировать то, как выгляжу и во что одет, – на ощупь. Не хочу видеть свои мышцы, но каждый вечер отжимаюсь до скрежета и спазма в плечах, лишь бы чувствовать рельеф, даже когда просто поднимаю руку. Пока раздеваюсь и снимаю подмену – уже устаю. Перевожу дух, пью немного воды и уговариваю себя начать. Ужин пропускаю в угоду тренировке, чтобы не испытывать тяжесть.

Если Солнце отнимет у меня и вторую ногу – я научусь ходить на руках. Почти кричу, выпрямляя локти, чтобы удержать корпус на весу. В таком положении я чувствую обе ноги – та, которой нет, горит живым огнём не существующей на самом деле боли, – но, как назло, я ощущаю её слишком хорошо. Такая же боль зачастую будит меня по ночам.

За ширмой слышится шорох, стук о каменную кладку, и тихие шаги спешат прочь – я тут же сбиваюсь с позиции и с грохотом роняю себя на пол. Отодвигаю ширму, чувствуя боль: я едва не вывихнул себе руку, неудачно сверзившись из-за тайного гостя. Нахожу на полу свёрток и сразу сажусь рядом с ним, не в силах больше удерживать вес тела на одной ноге.

Разворачиваю ткань для сохранения тепла и вижу еду в походной миске и записку на ценном кусочке с зарисовкой умелой рукой.

(рисунок кота)

Всё же друг у меня есть. А когда имел две ноги – не было ни одного. Откладываю миску и обещаю себе, что съем это на завтрак. Но знаю, что предпочту ароматной жирной рыбе привычную уже похлёбку, которую давно уговорил себя любить.

ШАМСИЯ

Степные земли, дорога на Горгиппию

– Шама?

– М?

Детское личико появляется из вороха тканей. Я разжалована из защитниц племени – но безопасность каравана неустанно блюду. Глаза слипаются, и я из последних сил опираюсь на лук руками. Руками привычной мне Шамсии-охотницы – а вторая ипостась крепко спит глубоко внутри меня, несмотря на восхождение Луны. Пытаюсь посчитать, когда мне понадобится остановка, чтобы сменить повязки. Я много раз ранилась – моё тело покрыто шрамами наравне с племенными подкожными рисунками, – но впервые кровопролитие было таким неконтролируемым и требовательным. Обычно ткани-бинты с компрессами срастались с корочками ран на теле – и ничего! – а тут стоит чихнуть, и...

– А что такое полис? Ты была в полис? Почему полис – не мы?

Младшая сестра – драгоценность. Скифы очень ценят, когда в племени поголовно рождаются девочки. Неужели и у меня когда-нибудь будет дочка? Я реагирую на эту мысль крайне противоречиво и совсем не радостно.

– Очень много вопросов, Зира. Спи.

Зира – буквально «мучение» по-скифски. Ша она далась очень тяжело, и за крики своей дочери в родах матери Земле должно быть стыдно.

– Но я не хочу спать, – сопротивляется Зира. Может, станет будущей искательницей? Хотя нюх у неё неважный – она ест полынный суп Ма с удовольствием и просит добавки. – Я хочу знать мир.

– Много кто хочет, Зира.

– Шама, мне только ты расскажешь. Сёстры говорят, что ты самая умная. И что ты бывала с Ша в полисе. Только ты бывала!

– Это правда, – я горделиво принимаю лесть. Удивительно, как хитры дети в поисках сказок, спасающих от скуки. – Ведь я тоже находила полезные для полиса вещи, как и Ша. Ты знаешь, почему Скифия – место без земель и царей?

Зира издаёт нечленораздельный звук, желая узнать всё возможное. Заумных книжек, как синды, мы не пишем – всё передаём из уст в уста.

– Благодаря нашей кочевой жизни мы натыкаемся то тут, то там на реликвии и артефакты.

– Рек-вил-к-вии? – она пробует новое слово на языке полисов и тут же смеётся. – Какая глупость!

– Ничего не глупость. Ты же знаешь, что до нас тут жили другие люди? И на землях, по которым едем сейчас, тоже... Мы, может, едем по дорогам предков. А может, и по их разрушенным домам.

– Что такое дом? Какие люди?

– Я не знаю, но они оставили после себя много интересных вещей. А мы ищем эти вещи и отвозим в Синдику, например, – это помогает полисам развиваться. – Я умалчиваю о том, что мы берём и требуем взамен многое, потому что детям рановато знать правду об истреблении и злопамятности. – Там стоит большой Институт – в нём учат и древности, и современности.

– И ты там будешь учиться? И я?

– Что ты! – я неловко смеюсь. – Таким девушкам, как мы, там не место. Мы трудимся на благо своего племени.

– Но если бы нас научили... то наше племя могло бы жить как полис?

Я не нахожу достойного ответа на эту мудрость юного ума. Если бы мир был таким простым и союз – безвозмездным, мы бы не кочевали от кострища к пустоши и обратно.

– Спи и не беси, – и тут же смущённо закидываю хихикающее лицо тканями, запаковывая сестру в кокон.

Хоть Синдика и пытается поддерживать со всеми республиками крайне дружественные отношения, мне всегда казалось, что Союз трещит по швам – слишком мы разные. Я не понимаю полисы ровно так же, как его жители не понимают степей. В полисе дом – строение для сна и жизни в нём, мы же спим под открытым небом, и для нас дом – это люди и племя. Разве спортивные состязания могут объединить нас?

Я снова колю себя правдой. Будь я частью сотен атлетов, бегущих к одной цели, – тоже чувствовала бы духовное единение с ними. Мы бы пили из одной чаши и ели из одной миски, будь у меня шанс.

Мне привычно не тешить себя пустыми мечтами. Таково скифское воспитание: защищаться, питаться подножным кормом и идти дальше, не оглядываясь назад.

– Сбегаешь от нас, мар-ни? – голос Ма расстроенный, хоть он и зовёт меня любимицей на нашем наречии. – Я буду по тебе скучать.

– Я никуда не деваюсь, дорогой мой Ма, – сильно смущаюсь и поджимаю губы, зная, что не могу с ним такое обсуждать. Положение Ма не самое важное для племени, потому что мою родительницу давно интересуют мужья помоложе. У Ма красивые прямые тёмные волосы с сединой и узкие глаза – и мне передались вся его инаковость, сахарная смуглость кожи и медовый голос. Когда-то он был настоящим восточным красавцем.

– Полисы опасны, мар-ни, будь внимательна. Могут говорить другое – но скифам там не рады. Никогда не были рады, особенно в Горгиппии.

– Разве не там ты родился?

– Там, – он вздыхает и отводит свои чёрные глаза. Я знаю, он осторожничает в выборе слов, потому что не хочет меня пугать или путать. Ведь старшие сёстры огрызаются на него, если он даёт совет. Но это же мой Ма – я плоть и кровь от него и поэтому меняю боевую позицию на ракушку-дочь у его коленей. Повозка шатается, гружёные мулы ворчат. – Но я не синд. И даже не скиф...

И не боспорец, и не колхидец, и не «безымянный из пустошей». Ма родился рабом у обнищавших господ, и я это знаю – Ша его буквально выкупила у тех, кому задолжала его семья. Рабы не имеют национальности, это национальности... имеют их как вещи. Ша, конечно, говорит, будто с развитием Союза и рабства больше нет. И всё же мысль о том, что в чуждом полисе меня поджидают мешок и путь до каменоломни, иногда терзает моё нутро.

Дорога в Горгиппию обещает быть бесконечной, и поэтому я позволяю рукам Ма расплести мне косы, а его словам убаюкать. Синдика будет приветлива, если я буду выглядеть хорошо: сначала меня протянут послам как «дар Земли», потом посвятят в жрицы, а после, наверное, там же и оплодотворят... Я не знаю, как это работает. Главное, чтобы я не отвратила их своими рваными сандалиями и обломанными ногтями.

– Это ведь твоя сила, знаешь? – нежно говорит Ма.

– У меня сила в руках – я тягаю тюки в два раза больше меня самой. И в ногах – когда километры бегу без устали. А нутро... нутро слабое, оно ноет и требует. Это не сила.

– Но преимущество же. Ноги-руки у каждого есть. Мало ли кто сильный физически... Ты по-другому сильная.

Я хмыкаю. Не важна сила в руках и ногах? Поди встреться со степной собакой – можно и без головы остаться. А гордиться тем, что я не контролирую, мне противно. Потому я чувствую жажду к спорту: там ты можешь полагаться только на себя и без воли не победишь.

– Ма, а чего надо слушаться – тела или сердца?

Он замирает, явно хмурится и смотрит задумчиво на линию горизонта. Я слушаю наши сердца и то, как ворочаются другие люди в повозке, благо шёпот никому не мешает. Недолго Ма избегает меня, сосредоточенно складывает в мешочек мои нарядные колечки из бронзы, которые завтра закрепит в косах, и молчит. Он не позволит мне ударить в грязь лицом, наверняка и наряд мне новый схлопотал. И всё же я мягко тяну его за рукав, пытаясь ненавязчиво потребовать ответа.

– Я слушаю тело. Мне понятнее позывы, а не ощущения, – наконец отвечает он тихо.

«Это правильно, – говорит мне подсознание. – Так люди выжили. Те, кто только сердца слушался, сгорели в солнечной вспышке. Если чувствуешь, что кожу печёт, – прячься, а не раздумывай, не обманываешь ли ты себя и не стерпеть ли тебе эту жару, лишь бы показаться более выносливым».

– Это низменно, – поясняет он, слыша моё смятение. Когда нервничаю, я пыхчу. – Но наши народы давно не стремятся ввысь. Ты знала, раньше люди летали, как птицы? Они погибли первыми.

Ма ходил на курсы в полисе с самого детства. Он был прилежным учеником и потому так спокоен при любом унижении – внутри него сформирован стержень, не позволяющий запросто упасть от глупого удара.

– У них были крылья? – наивно переспрашиваю я.

– Этого я не знаю, – смеётся он. – Никто не знает. Мы не понимаем языка истлевшей бумаги.

Я представляю себе: молодые люди склоняются над осколками наследия предков. Девушки придерживают струящиеся ткани нарядов, чтобы внимательнее разглядеть находку. Мальчики плетут что-нибудь, занимая руки, пока женщины посвятили себя думам. Все друг с другом беседуют и едят особенно вкусные угощения, может, даже виноград. Ах, как бы мне хотелось попробовать эту диковинную ягоду! Говорят, её нам даровали боги, но люди из Института вот-вот опровергнут этот факт: мол, нет, это досталось нам от предков, как и прочие тысячи чудес. Полис живёт другими ценностями, нежели мы: там во главе суть, а не форма. Так мне кажется, о таком месте я грежу.

– А я хочу знать. И, может, не против поступить в Институт! И участвовать в Олимпийских играх! Я быстрая, смелая, умелая. Почему никто не знает об этом? Пусть узнают!

– Ты уже взрослая, Шамсия...

Разочарованно вздыхаю. Конечно, он будет меня отговаривать: у меня-то теперь совсем другое предназначение. Владыка расписала мою жизнь от родов до родов и уже мысленно вверила мне власть над племенем. Управляться с ним много ума не надо, главное – полагаться на инстинкты и брать опасности нюхом, а уж этому она меня обучила ещё в утробе.

– ...и сама распоряжаешься своей жизнью. По крайней мере, так принято в Синдике. А мы направляем тебя именно туда.

КСАНФА

Синдика, столица Горгиппия

Синдика удивительно красивая страна. Конечно, по статусу мне нужно восхищаться только Боспорским царством, однако его наполовину лысые холмы и мысы не пленяют меня так, как золотистые насыпные барханы, которые цветом – словно мои собственные волосы. Я и сама будто вышла из этих песков, родилась из них.

Солнце тоже питает к этим землям особую любовь, оттого раскаляет полис до предела и не даёт Ветру прохода. Моё тело устойчиво, и этой божественной силе меня не обжечь, однако жару я чувствую, как и прочие. Поднимаю свои волосы руками и глубоко выдыхаю, стараясь охладить грудь и снаружи и внутри. Платье, местами мокрое и прилипшее, мешает мне идти за послами широким шагом. Бёдра с внутренней стороны краснеют от трения.

– Как вы тут ещё заживо не сгорели?.. – капризничаю я, и мужчины впереди меня останавливаются. Обернувшись, они застают меня запыхавшейся от быстрой ходьбы по жаре.

– Мы как раз хотели попросить вас, чтобы вы побеседовали со своим Отцом о милости ко всем нам. Уровень плавления скоро расправится не только со льдом, но и с нашими внутренностями, – саркастично отзывается глава полиса. Я не запомнила, как его зовут, но он постоянно использует заумные слова.

– И как боспорский царь вам тут прохладу устроит? – я щурюсь и морщу нос.

Горблюсь, когда Солнце называют моим отцом. Это лишь удобная легенда, не более. Никто из живущих не видел Бога в Его человеческом обличии. Возможно, моя мать-царица просто бредила о своей избранности – а отец принял эти заблуждения на веру.

– Как мы благодарны за такой радушный приём! – тут же рассыпается в лести мой сопроводитель-умаслитель. Он приставлен ко мне для того, чтобы я творила что хотела – а он оправдывал и прикрывал. – Горгиппия прекрасна.

– Правда? – глава полиса счастливо улыбается. – Не верится, что мы всего за полсотни оборотов отстроили здесь пристанище, поистине достойное наших предков. А наша гордость, сердце лженауки и душа искусств, – он указывает на роскошное здание, напоминающее дворцовый союз, – Институт – стоит в его центре.

– Конечно, ведь Боспор молился за ваше благополучие, – я говорю так, как меня учил отец. Собственных заслуг у моего царства, видимо, нет.

– Царевна Александрийская, вы мудры не по годам.

– Прошу вас, просто Ксанфа. И мне семнадцать оборотов солнца, пора бы уже...

Мужчины снисходительно надо мной смеются. Им-то больше сорока – седые бороды и дряблая кожа под хитонами выдают. Это уже вполне себе закат жизни, а вот я – сияю в пике.

Я гляжу на выросший посреди полиса Институт с тоской. Во мне нет тяги к знаниям, я бы предпочла оставаться вне общества – в своих дворцовых покоях. Но если того требует положение, что ж, я послужу на благо нашей шаткой цивилизации и притворюсь настоящей наследницей Солнца.

– Должна предупредить, – вдруг вклинивается в нашу беседу щуплая старая женщина, которая вроде как заведует лжеучёными делами республики. – В Горгиппии действует закон равновесия. Это значит, что ваше присутствие не... – она оглядывает меня с лёгким раздражением, – не тяжелее, чем присутствие любого студента из другой страны независимо от его положения. Вы важны, но не важнее прочих. Вы понимаете, о чём я?

Я нервно сглатываю и поглядываю на своего сопровождающего. Тот явно не находит правильных слов, чтобы поставить синдку на место. Мне хочется вспылить, чтобы мои волосы загорелись как языки пламени Солнца. Говорят, прошлый его наследник, живший давно, и правда был награждён огненной шевелюрой – меня же этим даром обделили. Достались лишь миловидное лицо и статус разбалованной истероидки. Впрочем, тому наследнику не повезло, он родился в кузнях Колхиды в бедной семье, а я ни дня в жизни не знала труда.

– Парфелиус, перестаньте мучить дитя. Отдавайте её уже поскорее мне, я о ней позабочусь.

Ах вот как зовут главу полиса.

– Атхенайя! – радостно приветствует он в ответ женщину, которая стоит в дверях Института. Я беззастенчиво оглядываю её: она в дорогих тканях, и даже цветных – голубые как небо накидки держатся на её локтях. Крепкий стан утянут серебристым стальным корсетом. Сама она атлетично сложена – широкие плечи, узкая талия. Мне представляют её как деканшу факультета искусств.

– А какое искусство я буду изучать? – шёпотом спрашиваю я сопровождающего.

– Атлетику, ваше сиятельство.

– И с каких пор это искусство?

Он возмущённо шикает на меня. Арфа – вот искусство. И арфисты... Атхенайя подстраивается под мой шаг и снисходительно улыбается.

– Атлетика ещё какое искусство, моя дорогая. И, думаю, оно тебе подвластно.

Интересно, она со всеми так мягка – или я особенная? Мои щёки наливаются жаром от ощущения неизвестного мне материнского признания. Удивительно, но Атхенайя совсем не выглядит мокрой от пота и пахнет очень приятно, маслами и травами. Я даже теряю способность отвечать, когда она кивком откидывает свои полусобранные волосы и одним этим жестом дарит мне ощущение, будто я зашла в охлаждающую купель.

Атхенайя берёт меня на экскурсию без мужчин, чтобы познакомить с Институтом.

– Теперь он будет домом для твоего тела и разума, – говорит она. – Альма-матер, если на языке предков. Вот, посмотри, – она обращает моё внимание на стену в просторной трапезной. Там изображён весь Союз в причудливой форме единого закольцованного берега. Почему-то Колхида и Боспорское царство на этом творении смыкаются, однако на деле мы находимся в противоположных частях уцелевшего мира. Атхенайя даёт мне понять – сама она колхидка. И, по её словам, не так уж мы и далеки друг от друга. – Я уже не могу представить, что Союза не существовало. Можешь мне не верить, но я родилась в год его заключения.

Выглядит она моложе, я удивлённо моргаю. Все за рубежом тридцати оборотов, кого я знавала, стары, как их чахлая глава образования.

– Разве не прекрасно, что столько людей объединились ради одной цели? И мирно сосуществуют во имя неё? Кто такие синды без нас, без аварцев, без скифов? И кто мы без них? Просто кусочки земли у моря под солнцем. Ничего примечательного, – Атхенайя пожимает плечами.

– Ты радикальна. И чересчур поэтична, как певцы-попрошайки у дворца моего отца.

– Кто знает, может, я была одной из них? В Горгиппии легко подняться с самых низов до высоты твоего сиятельства, – кажется, она совсем не обижена на меня, и это восхищает. Броня её крепка и прочна. Я даже подумываю продолжить нашу перепалку, но она подаёт мне руку в знак мира. – Эти Олимпийские игры важны для тебя, я знаю. Ты можешь взойти на вершину, но тебе придётся за это побороться. И тебе на помощь придут лучшие учителя.

Я борюсь. Но только с желанием признаться, что совсем не умею стоять в боевой стойке и не обучена даже азам атлетики, в которой мне придётся соревноваться. До Игр остаётся не больше ста закатов – только дурак вызовется обучать меня ремеслу. Да и к тому же я так тяжела, что и сейчас еле сдерживаю одышку, хотя прогулка по Институту в быстром темпе – это незначительная для других нагрузка.

– Не знаю, какое единство ты пытаешься мне доказать... Но я... Я – выше и равняться ни на кого не собираюсь...

Потому что не смогу. Любой на факультете уделает меня на раз, но не признаваться же вслух.

– Оставь эти оправдания своему отцу, который слепо верит в твою избранность. Для достижения целей приходится прилагать усилия.

Я слышу шаги позади и испуганно оборачиваюсь на вошедшего в трапезную мужчину.

– Не переживай, солнышко, я тебя научу, – говорит он прежде, чем я его узнаю.

Ираид, сын Перикла. Передо мной?! От осознания темнеет в глазах, и я валюсь на пол мимо могучих рук Атхенайи, не успевшей меня поймать.

* * *

Лежанки в Горгиппии твёрдые. В обитаемых ячейках они выбиты из камня, по шесть мест на перегородку. Соседок у меня четверо и одна лежанка пустая – но это я узнаю позже; а сейчас мне нужно сесть и выглядеть достойно, но тело слушается плохо.

Я рукой нащупываю шершавый кусок извести – квадрат с выемками для хранения. У меня в Боспоре стоят похожие, только выкованы и сплетены они из золота – изящные полочки. Здесь же всё по-бедному строго, и всё же среди вороха личных вещей я нахожу свой мешочек с нюхательной солью для пробуждения. Глубоко вдыхаю пары и наконец открываю глаза. Хорошо, что вместе со мной сюда принесли мои пожитки.

– Сколько я спала?

– Ха? – отвечает мне молодой голос, его обладательница стоит у наружной арки, через которую бьёт ранний утренний свет. Больно и наповал.

– Неужели студентам не положены занавеси? – бормочу, щурясь от солнца.

– Я не понимаю тебя, – наконец распознаю язык полисов, новый и общий, тот, на котором мы говорим во имя единства. – Ты боспорка?

Из груди вырывается усталый стон. Голова раскалывается, потому что я не привыкла просыпаться так рано. Синдика пробуждается на медленном восходе Солнца – пока песок под ногами не раскалился. Боспорское царство – когда небо становится вечерним.

Передо мной синдка, похоже, моя соседка. Она протягивает мне чашу с водой, чтобы я смочила губы и пришла в себя (то есть заговорила на её языке). Мы с рождения сочетаем мысли на двух разных наречиях – родном и общем. Потому никакой проблемы в общении нет, ну только если накануне ты не приложилась головой об пол.

– Да, она самая, – я делаю глоток шумно, не стесняясь, и пихаю ей в руки пустую чашу. Возможно, грубовато. Я привыкла, что воду мне с утра подаёт услужница – по определённой системе, с равными промежутками между приёмами. – Меня зовут Ксанфа, царевна Александрийская. А ты?

– Я? – синдка медленно моргает. – Икта. Меня зовут Икта. Как ты себя чувствуешь?

Икта словно не смущена моим вторжением в привычную ей обитель. Уж она-то точно не первый год здесь обучается и давно распорядок Института знает. Чашу она спокойно отставляет на камень у моей лежанки и присаживается на свою – она напротив, – чтобы перевязать шнурки беговых «крылышек». Недорогие явно, но сделаны хорошо. Я завистливо поглядываю на свои: у них плоская подошва, крепко сбитая, но для бега совсем не годится.

– Я дождалась тебя, чтобы проводить на занятия, но мы сильно опаздываем, – она снова мило мне улыбается и указывает тонкими пальцами на общую перекладину для вещей. На ней, аккуратно сложенная, висит сотканная под меня институтская форма. – Переоденься, пожалуйста. Нас ждёт история искусств, учитель жутко строгий.

Я ожидаю, что хитон будет из мягкой струящейся ткани и фасон красиво очертит фигуру – так он смотрится на Икте. Но всё, что из себя представляет одежда, – это длинный кусок ткани и две золотые заколки для крепления на плечах.

Институтская форма меня злит.

– Помоги мне переодеться, – командую я, и Икта тут же хихикает.

– Ты не умеешь пользоваться одеждой? Ну так ходи голая.

Ничего насмешливого или оскорбительного в её словах нет, но я злюсь сильнее прежнего. Нагота, быть может, совершенно естественное явление для их мира, она удобна на состязаниях, но я отказываюсь подчиняться этому правилу, даже если теперь должна учиться атлетике. Отцовский историк любил хвастать тем, что ему завещали предки для защиты от жары быть многослойно одетым. Но, клянусь Солнцем, если этого лоскута хватит обернуться хотя бы два раза – кусок ткани кажется мне слишком маленьким, – в нём я рискую умереть от переизбытка тепла.

– Отвернись, – повелеваю я.

Икта фыркает, делая вид, что занята своей красотой, – приглаживается, освежает лицо водой. Её короткие волосы зачёсаны назад и убраны со лба натянутым вокруг головы кожаным шнурком.

– Мне, если что, платят, – небрежно уведомляет она.

– Что?

– Платят, чтобы я подыграла тебе, словно мы можем стать подругами. Не думай, что это искренний порыв. Подожду тебя в проходе.

– В каком таком проходе? – кричу я, но не получаю ответа.

Щёлкает ширма, и я остаюсь с чувством опустошённости внутри и скомканным хитоном в руках. Я не умею пользоваться подобными вещами, только это меня и беспокоит. Услужницы мои, как мне вас не хватает! Они приехали со мной – но этот «закон равновесия» отобрал самое ценное и отослал их обратно в царство. Я ведь не важнее других.

С большим трудом переодеваюсь в студентку Института, воссоздавая образ так, как запомнила его на Икте. Хитона едва хватает, чтобы прикрыть бёдра, – он очень короткий, потому что не должен сковывать движения, но при этом перемычка между ногами позволяет делать широкий шаг, не обнажаясь. Дважды поранившись острой заколкой, я чудом не пачкаю светлую ткань кровью и наконец одетая выхожу к заскучавшей Икте. Ткань висит на худой соседке в тех местах, где у меня натягивается едва ли не до треска. Обычно я предпочитаю свободный крой, но в Институте мои предпочтения не учитываются.

Когда мы идём вместе по коридору, кажется, все смотрят на меня. Волосы, взъерошенные сном, остались сегодня не тронуты гребнем – я на ходу приглаживаю их дрожащими руками. Доброжелательной соседке не доплатили за зубной порошок и проводы до нужника.

По пути к учебным зданиям мы сворачиваем в маленькую беседку, где неприятный мужчина выдаёт мне табличку с моим именем и факультетом – она крепится к верхней броши и требуется как пропуск. Икта терпеливо объясняет мне каждую тропинку, но я ничего не запоминаю – привыкла быть ведомой.

Архитектура полиса неприятно меня удивляет – она вся сквозная, и люди внутри неё на виду. Мои боспорские дворцы укрывают, берегут и прячут, но жара здесь такая сильная, что без достаточного количества воздуха все лежали бы бездыханные.

Я вижу, как идут дебаты на верхнем этаже, видимо, он предназначен для изучения лженаук («в спорте вопросы решаются соперничеством, а не спором», – объясняет Икта), и могу посчитать творцов, выкладывающих мозаику на стене. Между лекционными залами, о которых Икта мне бегло пояснила, роятся студенты. Они обмениваются табличками с записями, разминаются прямо на насыпном песке в каменной выемке перед входом и даже прижимают друг друга к стенам, то ли угрожая так, то ли заигрывая.

– А откуда у вас?.. – недоумённо восклицаю, не ожидая увидеть в Институте такое чудо.

Я осторожно обхожу удивительной красоты бархатные лепестки на коричневых стебельках. Редкие низкорослые цветы украшают центральную тропу по обе стороны, как направляющие линии.

– О, это факультет лженауки выращивает. Они устойчивы к жаре и даже засыхая сохраняют красоту. Видимо, нравятся Земле... Вообще, тут у нас многое освоили за последние обороты и даже воссоздали древнюю штуку под названием «сад», – она скучающе указывает на купол, под которым скрыто настоящее зеленеющее чудо богини Земли. Моя истосковавшаяся по красоте душа тянется туда, но громыхают горны – и Икта тянет меня в аудиторию. – Лженаука потому и «лже» – мы не знаем, что полезно, а что в древности использовали совсем не так, как нам кажется. Вот возьмём спорт – у нас есть цель, правильно? Добежала – значит победительница. Всё чётко и понятно. А они находят круглые с мелкими дырочками железные чаши без дна из прошлого и без конца катают их с холма, всё пытаясь понять, зачем они были нужны людям и почему там дырки везде. Очевидно, штука бесполезная! А они всё бьются и бьются, пытаясь понять. Никакой цели, только путь.

– И всё же... – я возвращаю её внимание к тому, что она назвала «сад». – Это разве не божественная милость, нам дарованная? Если бы Солнце хотел, он бы сжёг это, как пустоши...

Как на моих родных холмах, например.

– Лжеучёные то ли не верят в Богов, – скептично кривится Икта, и мы наконец-то вплываем вместе с потоком студентов на нужную нам историю искусств. Судя по всему, я проспала два первых занятия на восходе – и сейчас, на третьем, нас ждёт мучение в разгар дня. – То ли считают, будто боги оставили их. Только не обсуждай это ни с кем.

– У вас тут всё неправильно.

– У нас, Сана. Теперь – у нас. Не против, кстати, если будешь Саной?

«Ф» и «кс» синды почти не выговаривают. Если она обратится ко мне по имени, то я услышу что-то вроде «Занта».

– Против, – я присаживаюсь на мраморную скамью. Повезло, что физические упражнения начнутся для меня не с первого же занятия. Я вспоминаю, что моим личным тренером назначили Ираида, сына Перикла, и резко выпрямляюсь, словно мрамор скамьи обратил в изваяние и меня.

Повезло же стать ученицей поистине главного своего соперника, признанного чемпиона и бессменного атлета всего Союза.

Глава третья

ШАМСИЯ

Граница Синдики и Скифии

– Да, мы граждане Союза.

Владыка вызывающе щурит глаза, и пограничник недоверчиво наклоняет голову к плечу. Скифы не ходят в лохмотьях, но рядом с его сияющими доспехами наши одежды тёмных, грязных цветов меркнут. Его юбка вымочена в бордовых водах, мы же таким не заморачиваемся. Дала природа нити серого цвета? Значит, будет серая туника.

– Я обязан провести досмотр твоих повозок, путница.

Путница – это ещё уважительно. Мог бы сказать «бродяга».

– Конечно, воин. Позволь только моим детям отойти от них.

Он хмыкает. Дети – это хорошо. Продавала бы ещё нас, так вообще была бы самой желанной гостьей республики Синдика. Я недовольно сплёвываю себе под ноги, когда воины подходят ближе. Отхожу от каравана, разминая плечи медленными движениями. Несимпатичны мне эти досмотры – очевидно же, нас в чём-то подозревают. Но как скифы могут быть преступниками? Мы ведь, наоборот, тащим всё найденное в эту страну – и должны быть безоговорочно уважаемы и ценны.

Я наблюдаю за разговором Ша и хранителя границы издалека. Он подаёт знак рукой, и из низкого каменного здания выходит его напарница. Она кажется мне приятнее даже на вид. Воительница вежливо мне кивает, и я киваю в ответ. Скифия – степная республика, но мы не организованы в полисы и являемся объединением лишь для красивого слова. Племена сотрудничают и взаимно уважают друг друга, только вот наше племя – племя Ветра – самое прибыльное в глазах синдской власти, если говорить о добыче важных старых вещей. Моя Ша хорошенько постаралась, чтобы заслужить нам такой статус.

Наша колонна с обозами и мулами занимает почти всю дорогу до самого её поворота. И, скорее всего, на досмотре мы застрянем до темноты.

– Глава племени – ты? – воин оборачивается к Ша, и та согласно кивает в ответ.

– По какому вы делу? – подаёт голос его напарница.

Следовало спросить об этом ещё при проверке удостоверяющих табличек, но тот парень, видимо, не самый умный пограничный воин. Чужаков Синдика не любит, даже из дружественных республик – ведь, нарекая себя оазисом и домом для всех заблудших, они обрекли себя на атаки проходимцев и любителей лёгкой наживы.

– Мы направляемся в Горгиппию, дорогая воительница, – голос Ша тут же смягчается. Ей комфортнее общаться с женщинами, ведь мужчина у власти – дикость для Скифии. – В моей семье случилось чудо. Дочь станет жрицей Земли. Ты должна понять нашу радость.

Та слегка хмурится, а после опускает взгляд на свои ноги – словно пытается припомнить правило, связанное с подобного рода визитами. Я слегка напрягаюсь, потому что рука воительницы по какой-то причине ложится на поясной кинжал. Когда она поднимает голову, на её лице явное подозрение.

– Сколько тебе оборотов солнца, путница?

Ша впервые на моей памяти медлит с ответом. Я каменею, предчувствуя беду.

– Сорок два, воит...

– Я служу на этой границе больше семи оборотов, – перебивает её воительница внушительным голосом. – И подобную причину визита слышу впервые.

Из хвоста нашего племени слышатся взволнованные шепотки. Мы как звери – и чуйка у нас развита прекрасно. Все чувствуют: происходит что-то неладное.

– Хорошо, – Ша миролюбиво разводит руками. – Конечно, это только одна из причин. Я лишь хотела порадовать вашего Владыку... то есть главу полиса. Мы не с пустыми руками.

– Покажи, что ты везёшь.

Руки воителей сжимают рукоятки оружия всё крепче. Какой угрозы они ожидают от нас? Мы почти безоружны: разделываем пушного зверя острыми тонкими камнями, луки припрятаны далеко, копья обезглавлены и сейчас совсем непригодны для нападения. Мы умеем проходить границу. Мы – скифы, а не враждующие с Союзом единичные бродяги с Выжженных земель, которые влекут за собой лишь беду.

– Ша, пожалуйста... – вмешиваюсь я шёпотом.

– Молчи, – обрывает она меня, а после снова обращается к охране: – Неужели ещё ни одно племя из Скифии не прибыло к вам? Да, до Олимпиады далеко – но многие хотят быть тут заранее.

Воины нервничают, я тоже.

– Покажи, что ты везёшь, – и на этот раз слова звучат как приказ.

Я думаю, что ничего у нас нет. Мы шли издалека – с обратной стороны Колхиды, там, где утоптаны невысокие разваленные холмы. Из примечательного – нелюдимые аварцы на соседних вершинах и пара восходов пути до лучших колхидских кузниц в их столице.

Ша идёт к своей повозке – она ведёт мулов всегда сама и держится во главе, как подобает Владыке. Там, где поместилось бы с десяток людей, обычно лежит добыча, но сейчас должна была оказаться пустота. Однако Ша медленно стягивает покрывало с чего-то пыльного, грязного и по форме очень выразительного.

– Мы нашли это на краю Масетики. – Она упоминает столицу Колхиды так смело, словно мы находились там законно – но это не совсем так. – Судя по всему, его пытались надёжно укрыть в пещере – по неизвестным мне причинам. И смогли. Оттого артефакт уцелел.

Она говорит неразборчиво, с сильным акцентом, и воинам приходится вслушиваться в каждое её слово. Думаю, она этим наслаждается.

– Судя по знакам, которые я способна распознать – всё-таки я прожила долгую жизнь! – это принадлежало Олимпийским играм или тем, кто раньше их устраивал, – она указывает на крупный узор на металлическом корпусе, мы смотрим удивлённо – я в том числе – на пять колец, сцепленных воедино: три сверху и два снизу. – Думаю, это ритуальный факел для передачи огня от Солнца людям. Он из древнего союза, и его, очевидно, использовали предки в эру до пустошей. Мне нужно в Горгиппию, в Институт – чтобы молодые умы разгадали загадку находки и воззвали к Богу как можно скорее.

Ша торжественно разводит руки. Я не понимаю, отчего она скрыла от меня добычу и отчего скрывает от хранителей границы правду – что я плодородна, что я будущая жрица Земли и поэтому они, граждане республики, страдающей от вымирания и бесплодия, должны пропустить нас по воле Богини. Неужели этой причины недостаточно, чтобы нас пропустили, и потребовалось тащить с собой ещё и древний факел?

– Может, тогда на ритуале благословения Он соизволит к нам снизойти?.. – с надеждой продолжает родительница, и я впервые слышу, как она волнуется.

– ...потому что факел – это древнее приглашение для него? – одними губами завершаю за неё речь я.

Воительница растерянно кивает и приказывает своим сослуживцам завести механизм и открыть кованые ворота. Стальное чудо, созданное умельцами Колхиды, заводится с помощью рычага и со скрипом отворяется перед путниками. Нелюдимая пустошь остаётся позади, и наш караван движется по пыльной дороге в гостеприимную Синдику.

«Да сохранит вас Земля, да сбережёт Солнце, да потерпит Море. Пусть Синдика навсегда или ненадолго станет вам домом» – гласит приветственная надпись над воротами.

Нутро скручивает от недоверия. Я бывала в Синдике раньше, но теперь ступаю в её земли с большим сомнением и тревогой. Лучше бы Ша согласилась на горную прогулку к аварцам, чем вынудила нас задыхаться в пелене песков лжи.

– Постойте!

Та самая пограничная воительница нагоняет, приближаясь ко мне, и я делаю пару шагов назад, стараясь сохранить дистанцию. Она вооружена – я нет. Не люблю такое неравенство. Мысленно прикидываю, сколько сил понадобится, чтобы уложить её на лопатки врукопашную. Она крепка, но, возможно, внушительности ей добавляют доспехи на груди. Я бы победила. Я валила даже большого горного кота...

– Я сопровожу вас. Буду защищать реликвию.

Ша подмигивает мне, словно хочет сказать: «Посмотри, какие мы важные люди». Нас почти что выгнали из республики до того, как мы в неё прошли, – какая уж тут важность?

– Как приятно, что скифка дослужилась до монеты отличия за особую смелость, – Ша указывает на кроваво-алую перевязку на плечах воительницы, которую просто так не заслужишь. Лицо её наполовину скрыто шлемом, который защищает лоб от острого копья. Возможно, моего. Я ревниво вглядываюсь в неё, не веря, что она из наших. – Тяжело тебе, подруга, здесь, с их законами? С мужчинами бок о бок?

Воительница молчит, а моя Владыка-родительница идёт рядом с нагруженной повозкой намеренно медленно – наслаждается, видимо, тем, как сила чужой земли впитывается в её мускулистые жилистые ноги. Она не стара, вдруг думаю я, и мне нет нужды заменять её. Я вполне могу отлучиться на несколько подвигов в столице и вернуться с гордостью и почётом.

– Хотя ты, должно быть, родилась уже здесь, осиндевела. Я не вижу у тебя отличительных знаков приграничных племён. Не сужу строго твою родительницу, конечно. Не всем везёт появиться на свет в хорошем племени. Иногда даже самыми ценными сокровищами нужно поделиться со всепоглощающей Синдикой, лишь бы остаться в живых.

Я ещё никогда не встречала у Ша такого враждебного настроя к устройству Союза. Если воительница и выросла в Синдике, она приложила немало усилий, чтобы достичь высот в службе на границе. Я же просто родилась. И никакой другой заслуги мне пока не припишешь.

– Где ты нашла реликвию, владыка племени Ветра?

На ходу воительница убирает ножны за спину, а после вынимает из кармана свёрток для письма и скребок, кончик которого пропитан тёмным. У скифов нет письменности, и я такими навыками не владею; но синды тяготеют к тому, чтобы записывать чужие слова.

– Я уже сказала тебе правду.

– Как ты знаешь, Масетика велика. Почти вся Колхида – это Масетика. Она делится на части внутри, так уточни же мне, в какой...

– Где-то с краю.

– Пересекали ли вы границу?

– Колхидцы не сторожат свои земли, – Ша раздражённо щурит глаза. – Там нет нужды отчитываться, когда ползёшь по пещерам в поисках столь желанных реликвий... У меня есть разрешение от вашей республики. Вернее, требование главы полиса. Так мы получаем от вас жизненно важные предметы...

– Это было воровство?

– Ты не представилась. Откуда мне знать, что ты и правда служишь на благо Синдики, а не врагам Союза?

Я молча закатываю глаза. У Синдики нет врагов, они слишком доброжелательные – это даже я, воспитанная в пустоши, знаю.

– Ниару́. Меня зовут хранительница Ниару.

– Чьё племя?

– Не имеет значения.

Она произносит своё звание гордо, и платок с наградами оттеняет её угловатый подбородок. Мне статус хранительницы ни о чём не говорит, более того – на новом языке большинство слов мне неведомы. Знаю лишь, что основали его на древних письменах, на «истлевшей бумаге», когда море смыло верхний берег и богиня Земля обнажила недра своего дна. Поговаривают, там настолько всё вперемешку, что до сих пор установить, от кого мы произошли и кем созданы, не удалось никому. Но в Институте Горгиппии этим заняты светлые умы, предполагаю я, и рано или поздно они докопаются до истины. Институт мне кажется высочайшей точкой развития Союза.

Я слышу, как Ша и хранительница перебрасываются короткими фразами – скифская привычка, и тон мне знаком, поэтому по нему я распознаю смысл сказанного. Ниару пишет, хмыкая, а после складывает принадлежности обратно в карман. Я никогда не видела приборов для письма не из глины – все другие материалы, похожие на бумагу предков, безумно дороги, и их неоткуда добывать простым людям. Ни разу за весь разговор мы не притормозили для её удобства, но она не отстала ни на шаг. Видимо, то, что она нас сопровождает, – очень важное поручение.

– Ниару, я тебе... спросить... вопрос? – наконец я решаюсь подать голос. Стараюсь звучать на общем наречии уверенно и сурово, но наверняка акцент выдаёт мою настороженность.

– Да.

Она быстро ловит то, что мне сложно с ходу изъясняться на привычном для неё языке: когда мы говорили с матерью, я упускала из виду многие свои ошибки и перескоки на скифский, думая, будто владею общим наречием неплохо. Приходится шумно выдохнуть, когда Ниару поднимает на меня свои светлые, как солёные горные озёра, глаза. Я физически не знаю состояния, противоречащего жаре, – но именно предполагаемым чувством прохлады обдаёт мою спину.

Набравшись смелости, я говорю:

– Почему праздник Луны здесь не важный? У нас важный. Мы рады, если женщина кровоточит.

Ниару еле заметно кривится, будто бы я сказала нечто неприятное, противное. В последний раз, когда я была в крупных полисах Синдики лет пять назад, заключённых под стражу вынуждали копать системы, Ша назвала их очистительные. Синды аккуратны и чистоплотны, видимо, поэтому моя откровенность её отвращает.

Процессия движется дальше, и с каждым новым примечательным столбом, отсчитывающим путь до столицы, я понимаю, что мы идём туда зря. Наконец Ниару давит из себя:

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

ИРАИД

Институт лженауки и искусств, Синдика, столица Горгиппия

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

Я учитель, а не всевидящий, в конце-то концов. Меня раздражает, что некоторые старосты хотят общаться со мной если не на равных, то очень близко к этому.

– В каком это смысле ты не знаешь, кто будет избран Солнцем в эти Игры? Всё же предрешено. – Филлиус говорит последнее слово таким тоном, словно подразумевает «куплено». Но выбор Солнца нельзя купить. – То есть тебя же выбирали уже не раз. Если не ты – то кто? А потому ты должен знать.

– Я ни с кем на золото не играю, и потому никому я ничего не должен, – хмыкаю. – И вообще, почему ты пристаёшь к своему Путеводному? Где уважение?

– Ты не мой Путеводный.

– Это только потому, что ты часто меняешь свои решения. Слишком ветреный.

– Есть шанс, что выберут меня?

– Тебя? – я оборачиваюсь на него с улыбкой. – Я думал, ты болеешь за Патимат.

– Ну она же вылетела, – он тут же смущается, на ходу подбираясь. Говорю же – ветреный.

– Иди уже. И не приставай ко мне.

Я бодро иду по дорожке, которую студенты зовут «внутренний дворик», предчувствуя, что подмена ноги может расплавиться от жары, если буду медлить. Мне привычно строение Института, оно во многом для меня удобно. К этому году мне даже поставили подпорки на всех лестницах и дают для преподавания только нижние ячейки, не гоняя наверх. Думаю, это как-то связано с тем, что я был хорошим мужем для Атхенайи. Я служил на благо своего безногого будущего, и поэтому в Институте меня приютили и дали работу.

Мне ещё не удалось обдумать судьбу боспорки, привезённой сюда ради то ли справедливости, то ли некой политической цели. Я не люблю Боспорское царство – там живут люди праздные и ленивые. Уверен, что царевна их – точно такая же по нраву и привычкам: нерадивая, нервная и изворотливая. Я бы хотел сразу погнать её на снаряды, чтобы посмотреть, сильны ли её мышцы, – а она свалилась в обморок передо мной, даже не успев поздороваться. Пока Ксанфа лежала на полу, я успел оценить, что её тело далеко от атлетических идеалов. Тяжёлая, но я ничего не смыслю в боспорском спорте – может, они там все такие и сила кроется в чём-то другом? Это я выясню.

– Я сразил её своей красотой? – спросил я бывшую жену.

А она мне:

– Богиня моя Земля, да она не привыкла просто. Может, у нас на берегу воздух слишком влажный!

– Что значит – воздух влажный?

– Из-за моря. Испаряется же вода, и мы ею дышим. Ты вообще учился? – иронично спросила Атхенайя.

– Мы дышим водой? – я был шокирован.

Да, иногда, если быть у моря, слишком долго и глубоко дышать – занимаясь спортом, например, – то начинает кружиться голова и клонит в расслабленный сон прямо на песке. Но я не думал, что дело именно в воде. Найя отмахнулась от меня, как от попрошайки. Хотя она совершенная и добрая... вряд ли отмахивается от нищих, скорее подаёт монетку.

Вместе с помощником она оттащила царевну в закуток, а оттуда безвольное тело подхватили ребята помоложе и унесли несчастную в студенческие покои. Я бесполезен, а потому жду, пока Атхенайя вернётся ко мне, и продолжаю докучать ей расспросами:

– Ты же вызвала меня не для знакомства? Ты сказала, поручение особое. Хочешь царевну пристроить ко мне?

– Говоришь так, словно я тебя женю, а ты староват, – Атхенайя сразу смутилась, ведь я её планы всегда раскусываю почти сразу, как орешек с миндального дерева. – Тебе надо поднатаскать её, вот и всё.

– Так зачем она сюда приехала? Царевны не любят институты. Ни одна здесь не училась.

– Она у нас единственная. Слушай, – Атхенайя схватилась за голову, словно всё происходящее – чужая и очень неприятная ей идея. Меня посетила мысль, что так оно и было. – Она не атлетка.

– Какого солнечного?!.

Атхенайя толкнула меня к стене и прижала ладонь ко рту.

– Ты должен сделать всё, чтобы она победила в соревнованиях. Вопрос выбора не стоит. Она Его наследница, и мы должны её уважать.

Я замычал под крепкой ладонью Атхенайи. Хотел сказать: «Ты что несёшь, душа моя?» – но холодные пальцы только сильнее сжали мою челюсть.

– Ты – её Путеводный в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Приведи эту девочку к победе – и никогда больше не будешь работать. Ни в этом Институте, ни вообще где бы то ни было.

Мои глаза задали лишь один немой вопрос: «Сколько золота?» Боспорское царство кого угодно купит золотом, даже меня.

– Сможешь отлить себе новую ногу из него, и ещё на запасную останется.

Я не разочарован в Найе, хотя, быть может, и должен был. Парфелиус приказал Институту, а она – идейная – лишь подчиняется. Даже Боги вынуждены пристраивать своих детей в Синдике – настолько тут тяжело выбиться наверх.

Я медленно кивнул и поцеловал её ладонь. Мне хочется верить, что я согласился на эту преступную затею только ради Найи – мне было приятно, что она до сих пор обо мне печётся как о родном, мне хотелось ответить ей тем же. Но, как я и сказал, Боспорское царство может купить золотом кого угодно, даже меня.

– Приятно пахнешь, – почти бессвязно пробормотал я. Найя коллекционирует масла и, нанося на тело новое, каждый раз становится совершенно другой. Если ослепну, не смогу понять и узнать, когда она придёт попрощаться.

Меня бросает во вчерашний день, когда, остановившись на отдых посреди жаровни, я заметил своё проклятье в лекционной. Сверлю Ксанфу – вверенную мне царевну-боспорку – взглядом через учебную арку. Как извращенец. Или злой дух атлетов-неудачников.

Зачем я согласился? Что я буду с ней делать?

Простым ученикам на истории искусств даже голову вбок не повернуть – вот у кого мне бы поучиться учительской строгости. Ксанфа приступила к занятиям вместе со всеми и, судя по хмурым бровям, пыталась вслушаться. Все смотрят на доску для объяснений: на ней расчерчены схемы, которые я даже не пытаюсь понять. Свой срок я отучился – правда, из-за состязаний почти все занятия зачлись мне по причине «Ну как вы завалите Ираида? Он же гордость нашего Института!».

Ковыляю ближе к колонне арки и бросаю камешек царевне под ноги. Она испуганно вздрагивает, оглядывается дважды в неверную сторону – и, только полностью повернувшись, видит в арке меня. Она тут же получает замечание, но я всё равно бодро машу ей рукой и вижу, как ясность сознания в её глазах гаснет. Бросаю ещё один камушек, попадая в плечо, и корчу гримасу, мол, хватит придуриваться: второй раз падать в обморок при виде меня – перебор.

Киваю в сторону выхода. Она резко встаёт без разрешения и громогласно говорит:

– Я ухожу.

И, не дождавшись разрешения, движется к выходу. Учитель истории и однокурсница вместе кричат ей вслед:

– Ты не можешь просто встать и...

– Могу. Благодарю за эту yw#8@*%^&m.

Она лучисто улыбается. Последнее слово я не понял: наверное, это боспорская крепкая брань. Я вскидываю кулак вверх – первая победа! Она довольно смелая, может быть, у нас есть шанс.

Я больно падал с пьедестала. Почти всю жизнь моё имя венчало различные таблички: здесь – аллея победителей в мою честь, там – прохладная терма, которую я открывал. В родном полисе стоит моя скульптура. Весь я – Ираид, сын Перикла – для обычных людей и по сей день продолжаю быть известным атлетом и героем.

Мало кто знает, почему меня последние годы не видно на полосах препятствий. Трубить о падениях не принято. До Боспорского царства молва, видимо, тоже не дошла.

– А где твоя нога? – удивлённо моргает девчонка, глядя на подмену.

– А где твоя тактичность?

– Я царевна.

– А я твой Путеводный учитель. Вопросы?

Она тут же закрывает рот, словно решает придумать парочку. Я готовлюсь терпеливо ждать и присматриваюсь к её сиятельству повнимательнее. В разгар дня она ослепляет: хитон подсвечивает белую кожу, волны волос бликуют, а форменные броши – которые на всех смотрятся обыкновенно и дёшево – на ней блестят, как настоящее золото. У нас не принято использовать такие устаревшие критерии, как красота, да и с её помощью Олимпиаду не выиграешь; но отрицать великолепие Ксанфы Александрийской глупо.

– Ты же знаешь, на что согласилась?

Она складывает руки на пышной груди, то ли смущаясь из-за моего вопроса, то ли раздражаясь. Мне неясно, зачем неатлетке наши спортивные состязания. Да, это прекрасный праздник – и пусть празднует! – но вписывать своё имя в историю с помощью Олимпийских игр – весьма рискованная затея. Провал будет стоить дороже золота.

– Ты можешь опозорить своё царство, если проиграешь.

Кажется, я слишком давлю: её глаза наливаются слезами, но она небрежно смахивает их. Что-то в ней меняется.

– Я знаю. – Ксанфа глубоко дышит и все силы вкладывает в следующие свои слова: – Так ты сделаешь меня чемпионкой или все легенды о тебе – ложь, Ираид, сын Перикла, величайший чемпион Союза?

Как неприятно эти слова звучат в царском исполнении.

– Да, – говорю я бездумно. – Конечно смогу. Пошли, – а у самого ноги еле идут от хищно напавшей неуверенности. Меня нелегко подловить на таком, ибо я всегда разыгрываю перед трудностями роль отважного дурака. – Сначала перекусим. – «Потому что мне нужно присесть», молча сглатываю усталое признание.

Ксанфа возмущённо охает от резкой перемены моих намерений. Я не хочу считать, сколько у нас осталось возможностей потренироваться до Олимпиады, но взгляд невольно падает на Лазареву мозаику, которая совсем скоро будет завершена. Он замечает меня во дворе и откидывается назад на своих строительных ремнях-креплениях, чтобы, уперевшись ногами в стену, помахать освободившейся рукой.

Я киваю, молча хватаю Ксанфу под локоть и, насколько мне позволяет нога, тяну её в трапезную. «За едой решаются войны», – говорила моя сердобольная мать-кухарка, чья собственная мать – моя бабушка – разделывала и жарила для глав будущего Союза барана с виноградом, которого съели в знак дружбы народов. Говорят, до объединения в Союз республики сильно бранились между собой. Синды нападали на боспорцев через пролив, те отвечали стрелами с башен своих крепостей; аварцы никого не пускали к своим горным рекам – сильно не хватало чистой воды кое-как уцелевших источников (а сохранять их до сих пор могут только аварцы); а скифы без разрешения проникали в дома ко всем, к кому могли. Что до Колхиды – Лазарь говорит, что им и без Союза хорошо жилось и в него их втянули силой – ради стали и камня для домов. Благо, из содружества пользы и правда больше, чем из вражды. Только вот не было бы Союза – не было бы необходимости тренировать боспорку к Олимпиаде, в которой ей ни за что не взять ветви первенства. Люди всю жизнь изучают искусство атлетики, тренируются, состязаются друг с другом. Нельзя нагнать подобный опыт в короткий срок.

– Бодрящее питье, – я наклоняюсь к каменной арке для выдачи еды и едва не зеваю приятной девушке в лицо. – Два бодрящих питья.

– Обычное или с виноградным соком? – уточняет она, используя каменные счёты для моих пожеланий.

– С виноградным соком и... – я поглядываю на Ксанфу. Она непонимающе жмёт плечами. Напитки в республиках сильно разнятся. – Второе обычное. Это – к двум трапезам. Одна учительская, другая студенческая.

– Монетами или вычет из жалованья?

– Мы на особых условиях, – я намекаю на свою выслугу лет, именитость и всё такое. Ну и на отсутствие ноги, которое мне помогает бесплатно пользоваться услугами извоза и питания.

Приёмщица немного подозрительно меня оглядывает, а после упирается взглядом в Ксанфу и удивлённо моргает. Неужели она узнала не меня, а царевну? Девушки тут же радостно здороваются друг с другом на боспорском языке. И тут же на меня льётся сильный и звонкий незнакомый трёп, который я даже при всём желании разгадать не смогу. Этот барьер меня обижает.

Трапезная устроена таким образом, чтобы все студенты и учителя сидели за общим длинным столом. Здесь глухой прохладный камень и системы охлаждения работают на износ – всё ради тех, кто ест днём и готовит ночью. Я беру опахало из специального ящика и с небольшим усилием сажусь на скамью спиной к столу.

Оказавшись перед столом и скамьёй, Ксанфа застывает вместе с едой. Она явно испытывает трудности с пониманием, как можно учиться и есть в таком положении; я бывал на приёме в её царстве, там пищу принимают лёжа в каменных ракушках. Занятно, но у меня было несварение после того вечера. Что ж, она ещё нашу еду не пробовала.

Институт не про богатство и праздность, и трапезы здесь скудны на разнообразие, но главная задача еды – быть сытной. Я замечаю, как Ксанфа легко удерживает оба подноса и не роняет и капли бодрящих напитков из стаканов – настолько её руки пластичны и изящны.

– Занятный талант, – задумчиво произношу я.

– Я умею лавировать с фруктовыми подносами по комнате, имитируя танец с кем-то, – ибо обычно я одна в такие моменты, – делится она, усаживаясь рядом и с некоторым стеснением перебрасывая ноги через скамью, спрятав голые колени под столом. Я смотрю на её тело критически, но стараюсь не осуждать. Сильный материал, если будет податливым – то форму из него можно слепить любую.

Ей неловко под моим пристальным взглядом. Я отворачиваюсь, стараясь соблюдать нормы приличия. А затем отламываю кусок лепёшки голыми руками, чтобы подать ей пример и показать, как справиться с нашим обедом.

– Главное в спорте – иметь достаточно сил на него, а силы надо брать из полезной еды, это лженаука питания постановила. Лепёшки и мёд надо исключить, а вот бобовая похлёбка – самое оно. Будет и мышечная красота, и здоровье. – Я стараюсь говорить твёрдо, но сам не верю, что бобы вкуснее лепёшки. Будь моя воля, я бы предложил ей другую, вкусную еду. Но я такой избегаю, иначе придётся освобождать перегруженный желудок. – Так что ешь.

– Я такое не хочу, – она морщит нос, наблюдая, с какими звуками я поглощаю похлёбку из красной фасоли. Синдика сознательно отказалась от мяса – его запасы негде хранить, какой глубокий погреб ни копай. Иногда аварцы спускают нам что-то свежезарезанное – или ещё живое, если речь идёт о жертвоприношении Богам, – и тогда на празднествах горят костры для жарки. Прочее же испортится и загниёт меньше чем за ночь. Лично я почти каждый день ем бобы и лелею сладкие мысли о редкой, выловленной с утёсов колхидской рыбе (какие талантливые там добытчики!), которой меня угощает Лазарь. Теперь она ему не нужна, ещё в детстве переел – тогда её было много.

– Еда – главный залог выживания, а не роскошь. Не поешь сейчас – после тренировок будешь в полуобмороке и опять не запомнишь, где и как спала.

Она резко от меня отодвигается и пихает за собой поднос. Пьёт прохладный бодрящий напиток и ест, но так лениво и медленно, что редкие гости трапезной (те, у кого перерывы начинаются раньше или позже обычного) смотрят на неё с недоверием и тревогой: не заболела ли? Капля напитка стекает по её подбородку, и она подхватывает её пальцами и тянет их в рот – облизать. Парень в углу давится, шокированно охают и девушки, и я легко бью Ксанфу по руке.

– Давай-ка без своих царских замашек соблазнительницы.

– А что такое? – она стремительно краснеет. У меня её вид не вызывает никакого вожделения, но вот студенты помоложе падки на такие представления. – Я впервые за два дня чувствую себя уместно. В Боспоре есть надо красиво, иначе тебя посчитают расточителем. Но это... ужасно на вкус.

Я недовольно поджимаю губы. В чём толк Союза, если люди в нём продолжают жить будто бы в разных мирах? Быстро доедаю свой обед, чтобы действительно не быть расточителем, и требую от неё того же самого.

– Я твой Путеводный, а значит, на время – Бог и отец. Моя задача – тренировать твои навыки и обучить искусству атлетики. В чём ты хороша?

– Ни в чём, – вызывающе отвечает она.

– Отлично! – Я энергично стучу кулаком по столу. Обожаю бодрящий напиток за это чувство – сердце рвётся из груди, а потому и время кругом ускоряется. – Значит, не придётся тебя переучивать. Знаешь ли ты, что атлетов к Олимпиаде готовят с детства?

– Знаю.

– Помнишь ли ты, что я стал чемпионом Олимпиады четыре раза подряд и потому знаю толк в том, как её выигрывать?

– Помню, – она устало прикрывает глаза, когда говорит это.

– Осознаёшь ли ты, что быть избранницей Солнца – тяжкий долг, который будет сопровождать тебя всю жизнь? – Я, превозмогая боль, подскакиваю на ноги, чуть пошатнувшись в её сторону. Иногда я забываю, что уже не так подвижен, как в юности.

– Осознаю... – она смотрит на меня и скользит взглядом ниже пояса. Лучше бы я предстал перед ней обнажённым, чем видеть выражение её лица, когда глаза Ксанфы останавливаются на уровне сочленения здоровой плоти и подмены, ничем не похожей на здоровую ногу. От стыда я чуть не падаю. Её голос слегка дрожит, заканчивая фразу: – И тоже готова многим пожертвовать ради своего царства.

Её ободряющая улыбка запомнится мне надолго. «Постараюсь её не подвести», – обещаю себе я. Не ради золота или Атхенайи. А ради будущего поколения. Я же учитель. Вроде как это мой долг.

– Так примешь ли ты, царевна Александрийская, каждое слово и каждый приказ? Клянёшься ли ты выполнять мои указания и тренироваться до грани?

Ксанфа поднимается тоже, возвращаясь взглядом к моим глазам. Она так близко, я неосознанно чувствую силу её души и тела. Если понадобится, я сам подниму её выше, к самому Солнцу, чтобы она доказала Ему, что наследница, а не самозванка.

– Клянусь.

Мы ритуально жмём друг другу предплечья и допиваем напитки из бокалов друг друга, чтобы доказать свою верность.

– Что ж, – я шумно выдыхаю. – Тебе придётся попотеть.

Она страдальчески стонет.

Глава четвёртая

КСАНФА

Институт лженауки и искусств, стадион «Горгиппия»

Ираид ждёт, когда я скажу: «Больше не могу». Он изматывает меня, но я знаю: это испытание, которое нужно пройти. Хочет сторожить меня ночами и с первыми лучами солнца выгонять из постели? Пожалуйста, пусть пытается и дальше. По его словам, я «неподъёмная» – думаю, и весом, и характером. Мы так и грызёмся, только я – в упоре лёжа, а он – в ожидании моей ошибки.

– На рельефах ты поприятнее... – кряхчу, чувствуя, как мышцы живота наливаются болью. Они совсем неразвиты, и в планке я выдерживаю всего пятьдесят ударов сердца. Однако неделю назад, когда мы начинали, я не могла осилить и пяти.

– У тебя есть мои рельефы? – удивлённо отзывается он. Объёмные дощечки на продажу фанатам лепят с натуры и распространяют по всему Союзу. У меня (был) только один кумир (теперь он мой мучитель), но подобные штучки есть и с актрисами театра, и с музыкантами, и даже с литераторами и учёными... только вот на рельефах Ираид весьма красив, оттого количество его рельефов феноменальное. Весь Союз наслаждается его достоинствами, и только мне достались его недостатки.

– У всех есть твои рельефы, – выдыхаю я из последних сил и падаю грудью в песок стадиона. Волосы липнут к спине, выбиваясь из слабого пучка на затылке. Я плохо ухаживаю за собой – не умею собирать причёски и путаюсь, какие масла для лица, а какие для тела. Меня всегда обхаживали чужие руки. Ираид вынуждает меня дурно пахнуть, грубить и уставать. Это совсем не то, ради чего я была рождена.

Это пятый подход, и тренер ждёт от меня шестого – но мои силы иссякли. Еле поджимаю ноги под себя и тяжело дышу, усаживаясь на обманчиво мягком песке для тренировок. Я беру в руки чашу, которую подготовил мне Ираид заранее, и пью воду большими глотками. А из остатка орошаю лицо. У меня не укоренились привычки местных атлетов: они мажут плечи охлаждающими кремами, защищают белёсыми мазями щёки и спину и, крепко жмурясь, распыляют себе в лицо особую воду; Ираид постоянно предлагает мне свой набор – и каждый раз я напоминаю ему, что мне нет нужды беречь кожу.

– Ну и чего сидим отдыхаем?

Я гляжу на него разочарованно, не в силах поверить, что он так беспричинно жесток со мной. Вместо ответа валюсь на спину и подставляю своё лицо Солнцу.

– Отец мой... – мой голос звучит совсем уж горько, – сожги его лучом своим.

– Ха! – Ираид поднимает руку и ждёт удара, но ничего не происходит, к моему глубокому сожалению. – Никакая ты не солнечная дочь! – И продолжает ворчливо: – Вообще-то обидно. Я же с любовью, на благо твоё...

Моё благо... улыбаюсь. Лицо печёт, я прикрываю глаза и умиротворённо считаю пятнышки под веками. До встречи с Ираидом я не знала, что у меня есть мышцы, – но теперь чувствую каждую из них и то, как они ноют.

– Завтра же отбуду в Боспорское царство, закроюсь в покоях и никогда больше не выйду оттуда, – грожу так, словно задумалась об этом впервые.

Он молчит, я не слышу ни одного слова издёвки в ответ. Не хочу проверять – жив он или погиб от горя, почти потеряв свою лучшую ученицу. Не чувствую себя единой со своим телом, словно я – лёгкая душа, а оно – бренная, грузная темница для неё: мы совершенно разные сущности. Ираид всё пытается доказать мне, что совершенство тела – не главное, важна его сила, а силу эту я вкладываю собственной волей. Но будь я стройна – как мои сокурсницы в коротких хитонах, делающие разминку неподалёку, – учёба здесь давалась бы мне легче. Я смотрю на них без зависти, всего лишь наблюдаю за ловкостью их стана и выносливостью в дисциплинах. Иногда нужно просто признать, что ты не так хороша, как другие.

– Ну слава Солнцу, думал, ты уже никогда мне этого не скажешь.

Хорошая провокация, но я остаюсь в своём положении, разверзнутая перед небом. Проходит сотня ударов сердца, вторая, третья. Кое-как поднимаюсь на локтях и оглядываю себя: грязная форма, содранные колени, пальцы в синяках. Мне стыдно, что все видят меня такой. Липкое чувство, будто буквально каждый взгляд обращён ко мне, не исчезает. Словно другим больше нечего делать.

– Это и есть атлетика? – сокрушённо уточняю я.

– Это? – он указывает на мои кровоточащие местами раны и ушибы. – Это мы разминаемся. Скоро буду вручную складывать на нормативы.

Приступ тошноты я даже не имитирую, мне и правда дурно от всего этого.

– Вставай.

– Не могу.

– Можешь.

И я правда послушно возвращаюсь в позицию. Не знаю, что в Ираиде такого, – голос его спокоен, лицо мне уже несимпатично, а личность и вовсе неприятна. Но когда он уверенно говорит со мной, я делаю что сказано. Он, желая показать пример, принимает упор лёжа на подмостке из дерева.

– Во-первых, нужна твёрдая нормальная поверхность.

Ну и почему раньше не сказал? Я забираюсь к нему на подмосток – между сидячими скамьями и атлетической ямой для прыжков, в которой и валялась до этого. Он снял подмену, чтобы показать мне, как нужно, и его умения до того хороши, что и с одной ногой он делает упражнения идеально.

– Во-вторых, опускайся сначала на колени, затем делай упор на руки, не выкручивая запястья... распределяй вес неспешно. И не задерживай дыхание, это самое важное в упражнениях.

Я слушаю каждое слово и действительно легко переношу вес, а вот дыхание невольно задерживаю. Ираид начинает громко вдыхать и выдыхать. И я повторяю за ним, напряжённо зажмурившись.

– ...После этого отставь назад сначала одну ногу, затем вторую. Подобная позиция поможет тебе чувствовать себя, и тело будет легко подчиняться в других упражнениях. Просто доверься мне. Простоим сто ударов сердца и отдыхаем до завтра. Это будет наше общее достижение.

Ираид настолько умелый и сильный, что удерживается на одной руке и по-отечески треплет меня по макушке, а после убирает волосы со лба. Он держится в стойке легко и еле заметно шевелит губами, считает каждый удар своего сердца – ритм, с детства знакомый каждому, – про себя. Мы на самом деле не слышим его, но знаем внутренне, когда тот или иной рубеж проходит. Я совсем не могу сосредоточиться, но он стоит со мной рядом, и я могу подпитываться его силами – Ираид мне позволяет.

– Девяносто девять... Сто... Медленно сгибай локти. Ложись. Умница.

Он горделиво улыбается, и его тёмные кудри сияют ореолом на солнце. Эти волосы словно созданы для того, чтобы туда были вплетены ветви чемпионства, которыми коронуют победителей Игр. У него их, наверное, целая коллекция.

– Я позволю тебе примерить ветвь, – Ираид будто бы читает мои мысли. Вот гад. – За такую-то победу! И обязательно отдохнёшь. Чуть позже. Когда луч изберёт тебя, когда прожжёт на сердце метку избранности.

Ираид говорит так, словно не сомневается во мне. Или не сомневается в себе как в учителе. Пока что мы одинаково плохи в своих предназначениях.

Я бессильна сейчас, но не буду бессильна всегда. После тренировки со мной остаётся чувство, будто я и правда сделала всё, на что способна. И я заметила: преодолев трудность, которая казалась такой недостижимой, я сохранила её в памяти как почти незначительную помеху. Правда, с утра не смогу встать с лежанки и Икта меня задушит.

Возможно, оно и к лучшему.

* * *

После своей первой победы я замечаю, как преображается полис к грядущим событиям. Покрывают золотой поталью крыши и арки, они так сияют, словно ценный металл стекает с неба по велению Солнца. Оранжевое небо подсвечивает усталых украшателей, превративших каждый непримечательный фрагмент в искусство по божьему назначению. Это их долг, и я мысленно благодарю их за путь к Олимпиаде, который они устилают красотой.

Икта говорит, что раньше полис – бог мой, так она ещё и жительница столицы? – был совершенно обычным транзитным пунктом. Здесь строили склады с запасами продовольствия, а жить никто не хотел – слишком жарко и мало места. Полосы для езды на лошадях и ручной тяги здесь очень узкие: всегда приходится оглядываться, чтобы тебя не затоптали. Большинство людей ходят пешком: одни неспешно прогуливаются, другие толкутся, кто-то вжимается в каменные стены и пережидает поток – царит настоящий беспорядок. Я, к своему не-стыду, привыкшая к царскому паланкину, теперь испытываю некоторые сложности, перемещаясь по городу пешком. Особенно когда едва держусь на ногах после тысячи ираидовских «быстрее! чётче! ну же!». После изнуряющей тренировки на стадионе Икта перехватила меня и потащила прочь от Института. Я хнычу, повторяя, что хочу поскорее домой. Хотя домом свою каменную ячейку назвала бы с натяжкой – мне просто хочется убежать от столичной суеты, пусть и в комнату, полную соседок.

Всё во мне меняется, когда недолгая, но извилистая прогулка заводит нас на небольшую покатную площадку^[7] – здесь никого и много-много подвижных досок. Они небрежно сложены стопкой и скреплены между собой.

– Не знала, что тут тоже так веселятся. Как дома прям!

Обычно подвижные доски – детская или застольная забава. Но я обожала их. По херсонесскому дворцу иногда только так и передвигалась – лениво удерживала себя на двух ногах, пока доска сама тащит меня по бесконечным закрытым коридорам.

– Да на них никто давно не катается, – недовольно ворчит Икта, пока я вытаскиваю одну доску из пачки, одновременно изучая надёжность колёс. Болят ли мои ноги? Да. Откажу ли я себе в удовольствии опробовать синдскую доску? Точно нет. Сама удивляюсь, как до сих пор не пыталась их отыскать. Полосы, по которым мы шли, имеют хорошую основу, но занесены песком, такова природа – но вот нашлось гладкое твёрдое место, где камни сложены таким образом, что на их стыках не запнётся ни нога, ни колесо. То, что нужно для катаний.

Я становлюсь на одну доску и проверяю её на прочность, подпрыгивая на ней. Икта охает и спешит сделать мне замечание (она в своём стиле):

– А если сломаешь? Они принадлежат полису!

Едва сдерживаю смех, который сбил бы моё ровное дыхание. Владеть собой – вот и весь секрет баланса. Я стараюсь не раскачиваться, чтобы не сломать доску. Пробую сначала короткий проезд, а затем и вовсе ловко верчу доску под ногой. Не проходит и тысячи ударов сердца, как Икта просит прекратить ломать никому не нужные доски вечером на пустом катке. Она снова настойчиво повторяет, будто пользоваться ими больше не принято.

– А у нас в Боспоре ещё как принято. Чем же вы занимаетесь тогда кроме бега и прыжков, страна атлетов? – я издевательски щурюсь. Икте повезло быть поджарой от природы, и в искусстве атлетики у неё есть ничем, кроме везения, не оправданная фора. Ей нужно стараться меньше, чем тем, кто ради спорта бросил всего себя на его алтарь.

– Ты уже приличное время живёшь в Синдике, а до сих пор не разбираешься в стоящих развлечениях. Нужно приобщаться! Например, сходить в горные родники, откиснуть. Это даже тебя сделает похожей на синдку.

Мысль показаться обнажённой на людях сильно смущает меня. Я недостаточно хороша, чтобы встать наравне со стройными и подтянутыми студентками. В Институте благо есть изолированные каменные чаши, выложенные непривлекательными мозаиками, но они достаточно малы, и вода в них горячая, потому что хранится в стальных резервуарах. Вода меняется в них очень долго, собирая постоянные очереди из желающих искупаться. Мыться там – необходимость, а вот родники, видимо, хороши и прохладны, ведь перенаправляются из питьевых источников, которые обслуживают аварцы... Икта мечтательно тянет:

– Живая вода – это блаженство. Часть её – солёная и бурлящая, прямиком из моря, а вторая половина – холодная река с горы. Перегородки вкопаны прямо в песок, дно выложено гладкими камнями.

У Икты поразительный гипнотизирующий голос, и я – заворожённая – представляю себя в море, которого боюсь, среди тех, кого стесняюсь. Соскакиваю с доски и сдаюсь – возвращаю её обратно в стопку к остальным, чтобы не позориться своим устаревшим увлечением.

– Звучит как-то... ну... некомфортно.

– Ну, знаешь, это вообще-то удовольствие не из дешёвых. Условия лучшие. Людей совсем немного. Да и чего смущаться, там таких, как ты...

Она хочет, чтобы я за неё заплатила, и почти не скрывает этого – мешок с золотом стоит прямо среди наших вещей в жилой комнате, но никто не крадёт у меня, потому что не принято – или потому что я могу дать монет сама. Да и никто по доброй воле не полезет в открытое море, но, если организовать всё как закрытую вечеринку для избранных и богатых молодых людей, только дурак откажется поплескаться в солёной воде. А потому бояться действительно нечего. И всё же я пожимаю плечами.

– Икта, мне мирские радости не близки; на кону стоят моя честь и грядущее величие. Сходим на родники после того, как я одержу победу в Играх, – мой голос меняется на торжественный, как предпочитает говорить Ираид, когда не похож на дурака.

Пойманная на хитрости, Икта мне ехидно улыбается. Немного снисходительно, и сама холодеет, как родник.

– Ты всё ещё веришь в это? Взрослая же девочка.

Я осознаю, что моя судьба может идти вразрез с чемпионством. Мне выпало держать лавры и победы, и власти. Смотрю на свои руки, избегая пристального недружелюбного взгляда. Может, мои кисти слишком нежные для снарядов, может, я не смогу использовать свои ладони, чтобы держать вес всего тела, но дать Икте в нос кулаком всё же смогу. Смогу? Я еле сдерживаюсь.

– Верю во что? В Солнце? В то, что Он выберет меня, его наследницу и посланницу? В то, что лишь Олимпийские игры объединят наш жадный, хитрый и утративший все нравственные идеалы Союз? – щурюсь, ожидая её реакции, но она молчит. – Да, верю. И тебе советую, красавица.

После достаю из набедренного мешочка золотую монету и бросаю в вырез её хитона награду за сопровождение, которой она так жаждала. Обещаю себе никому не доверять.

– Это за твою притворную дружбу.

Я переменилась, когда Ираид одной лишь своей верой в меня удержал меня в планке столько, сколько требовалось. Сила, может, и в мышцах – в их проработке и тренировке, но сила ещё и внутри меня, в стержне солнечного света, с которым я рождена. Наивно думать, сказала бы я себе, будучи в Боспоре, что ноги моих противников переломаются, лишь бы я смогла их обогнать. Но, возможно, если мой божественный родитель поверит в меня, как верим в него все мы, если признает мою избранность, как признавал прочих своих детей, – тогда и я могу одержать победу. И дело тут не в моём мягком и дряблом теле и даже не в моих талантах. Только в Его священном выборе. Сомневаюсь, что мой предок, первый сын Солнца – кузнец из легенд был так уж искусен, как о нём говорят до сих пор. Мне кажется, что стальные завитки в Колхиде сделает даже слепой мастер, потому что это их родное ремесло. Возможно, мне не обязательно быть самой лучшей. Это меня успокаивает.

ШАМСИЯ

Побережье Гостеприимного моря

Ветер – злой и мстительный брат-защитник изгнанного за пределы земли Моря. Трудно поверить, что когда-то прямо в земле были огромные ямы без грязи, наполненные пресной водой и живностью, – об этом нам говорит наследие старых лет, мне же рассказывал родитель. В Скифии Ветер был со мной всегда – там Он господин, никем не притесняемый. Но часто Он наведывается к брату в гости, и, похоже, на сей раз шёл за нами, и именно я привела Его сюда, и Море зашлось крупными волнами. Теперь Оно яростно бьётся в песок, но меня не так просто напугать.

Когда я подхожу слишком близко, Ветер треплет мои распущенные волосы, хлещет прядями по лицу и спине. Горячий раскалённый воздух не даёт глубоко дышать. И всё же я упрямо бреду по песку, звеня бронзовыми браслетами на щиколотках. Скифия никак не касается моря – с равнины за бесконечными полисами большую воду не увидеть. Но теперь я чувствую тягу к бирюзово-синей глади и представляю, как прикасаюсь к ней, невзирая на опасность.

Родительница осталась в Институте с важными людьми бороться за моё право обучаться не существующему больше искусству родов, но я даже не оглядываюсь на затёртые белые фасады. Мне несимпатична кладка каменного пола – хочу ходить босиком по матушке-Земле; меня душат своды проходов и залов – мечтаю всегда иметь возможность взглянуть на свободное чистое небо.

Волны Моря мутные и бурные – не могу отвести взгляда от каждого наката, как зачарованная. Вся пережитая боль моей малой, скромной жизни сосредоточилась в одной точке – и она, по ощущениям, ждала меня на дне.

Ведь дно под толщей воды – тоже Земля. Везде можно лечь и слушать Её плач, зарываясь пальцами в почву. Земля разнообразна по своему звучанию – это и шуршание песка, и ласка ила, и твердь полей в садах. Земля никогда бы не бросила своих женщин, своих жриц. И всё же Её вынудили.

Горгиппия перед Солнцем как на ладони. В Институте нам сказали: «Мы не руководствуемся только легендами, особенно теми, которые были в ходу двадцать оборотов назад», – но при этом нервно сглотнули. Я сомневаюсь, что они не прислуживают Богам во всём, хоть и стараются показать независимость, мол, служить во славу и подчиняться – вещи разные. Может, это Солнце приказал им отказывать способным к деторождению дочерям Земли – ибо жена посмела от Него отречься, – и синды слушаются, потому что месть Солнца всегда страшна. И очередную вспышку переживут немногие. До меня дошло быстрее, чем до Ша. Она всё ещё там, пытается доказать им законы, в которых выросла сама и которые уже устарели для молодого правительства полисов. Похоже, жрицей Земли, как моя родительница, мне не стать.

«Как прекрасны виноградники, – думала я, глядя на места, мимо которых шёл наш караван. – Как жаль, если они сгорят – как сгорели живые стебли, кормившие предков, задолго до этого. Может, таково предназначение деревьев? Гореть, да и только».

Боги сделали мир простым и понятным, вот что я думаю. Лежу на песке, и постепенно волны настигают меня, пожирая влагой кромку берега. Жарко, вода так близко, что я не могу не предвкушать встречу с ней. Море разобьётся о меня, как об острую зубастую скалу, – ну хоть кому-то я смогу дать отпор. Боль в животе отступила, когда я вытянулась на земле и вслушалась в силу покровителей. Мои волосы смешиваются с песком. Хочу зарыться в него и глубоко вдохнуть хоть что-то кроме раскалённого бриза...

Меня резко поднимают, как тряпичную куклу, с которой мальчики-скифы играют в детстве, – и оттаскивают от берега, почти полностью мокрую. Похоже, Море накрыло меня, и не раз – я задремала в его чертогах от усталости после недели беспрерывного пути в никуда. И вот я в Синдике – кровоточащая и ненужная; и вот он, Институт, – в свете Солнца – несмотря на жару, холодный и неприступный, – и мы с ним оба не оправдали надежд Владыки племени Ветра.

Передо мной хранительница Ниару. Она бьёт меня по щекам и сдержанно спрашивает:

– Ты совсем с ума сошла?

Я не могу проморгаться; солёная вода щиплет глаза, стекает со лба, а яркий свет слепит. Сначала даже не узнаю хранительницу без шлема. Её глаза пронзают меня насквозь, как моё собственное копьё – забившуюся в кусты редкую олениху. В них осуждение.

– Я охотница и дважды ловила олених... – шепчу ей еле слышно, одними губами. Ниару изумлённо поднимает брови, но не переспрашивает о моём откровении.

– В море нет олених.

Меня завораживает её тихий, вкрадчивый и уверенный голос. Она мне говорит: «Перед Морем невозможно устоять – любая бы свалилась», – и сразу же отпускает мои плечи, стоит мне встать на ноги. Плоть – там, где были ладони хранительницы, – ломит, словно я летела с обрыва по камням. Прилипший песок скрипит на зубах, когда я благодарю Ниару. Та просто кивает в ответ.

– Не ожидала найти тебя здесь, – замечает она. И правда: я обещала остаться во внутреннем дворе, но меня начало тошнить от мраморных изгородей. Скифия – по виду безликая, каменистая, жёлтая, неплодородная, а у них в Синдике – безмятежность... Люди учатся, любят, смеются, отдыхают. Это совсем не похоже на мою жизнь.

У них, вот как я считаю, – не «у нас в Союзе», Ниару – скифка, но она слишком давно в Синдике, и мы с ней как день и ночь. И она тоже это чувствует. Мы киваем друг другу, не скрывая напряжения. Она, очевидно, присматривает за мной и шла до самого берега, желая проверить, что я тут делаю.

– Какой срок нам дозволено здесь оставаться?

– Ты можешь остаться до завершения Игр, – она позволяет себе говорить со мной на родном скифском. Так и я не упущу ни единого слова.

Чувствую в словах хранительницы некую благосклонность, но пугаюсь её и делаю шаткий шаг назад. Олимпийские игры – моя тайная мечта, и никто не должен с ходу уметь разгадать её.

– Институт позволит тебе посетить праздник и факультативы. Некоторые ремёсла требуют всего пару месяцев на освоение. Шитьё, например.

Неясно, почему послом наигранного гостеприимства прислали сухую и уставшую Ниару – когда я уходила, она оставалась охранять мою опасную и вооружённую острым умом Ша.

– Синдика может предложить тебе многое. Таким, как мы, здесь доступно не только деторождение, – и она выразительно кивает на мой впалый голодный живот, скрытый под повязками одежды.

– Я стану родительницей и Владыкой своего племени, моя... моя судьба предрешена, – запинаюсь, и Ниару сразу замечает это.

Синдика контролируется мужчинами и женщинами наравне, и разговоры тут ведут длинные, откровенные. Управительница их Института изъяснялась заумно, пытаясь доказать, что «в современном обществе больше не учат деторождению». Ша не устраивает такое мироустройство. Но это был неравный разговор, ровно как у нас с Ниару. И мне совсем не нравится проигрывать Синдике в убеждениях.

– Неужели ты бежала из племени в тягости? Бежала не одна? – спрашиваю я прямо. Откуда-то я чувствую, что так было. Шаманы, клеймившие меня, говорили, будто во мне есть кровь степной орлицы – а потому иногда, если постараюсь, я умею видеть прошлое сквозь чужую кожу. Ниару так убеждает меня остаться, словно это личное.

Хранительница вздрагивает, и я понимаю: мой вопрос попал точно в цель. Мне даже становится немного стыдно, ведь, очевидно, я заставляю её заново переживать старую боль.

– Да, я тоже... в своём роде... была жрицей Земли, – она сильно сжимает губы, они от напряжения белеют. Она печально смотрит на меня, и я едва могу выдержать этот взгляд – вряд ли ей пришлось легко, одной и в чужой культуре. Я до этого момента и не понимала, как сильно нуждаюсь в опыте девушки, на протяжении многих лет ежемесячно переживающей церемонии Луны.

– И как ты...

– Лекари предоставили мне выбор, – она нервно приглаживает волосы, убранные в пучок на затылке, – я бы не вытянула материнство в одиночку, без племени. Пришлось...

Мы обе недолго молчим. Ниару, собравшись с мыслями, наконец говорит мне то, что я сама от себя испуганно гоню.

– Иногда ты сама – это уже причина, которая важнее обстоятельств и условий. Запомни это, если останешься в Горгиппии... будущая Владыка.

Владычество – это рожать себе воительниц и хранителей, которые будут защищать мою власть над племенем, как мы с сёстрами защищаем Ша.

– Но как тебе позволили? – задумчиво уточняю я. – Как тебе позволили сделать такой выбор, когда в мире женщины почти лишены возможности...

– Ресурсы не безграничны, Шама, – Наиру впервые произносит моё имя, должно быть, слышала, как меня зовут соплеменники, и я вздрагиваю. – Все здесь пытаются выжить. Дети рождаются с пятнами на коже, которые разрастаются и сжигают их за несколько лет жизни. Даже животные остались лишь в горах, Синдика едва справляется. Все силы и молодые умы брошены на поиск решения многих... проблем: от вырождения сортов еды до странных поступков людей, остающихся наедине с собой у морской воды. – Она выразительно намекает на моё странное поведение. – Горгиппия – наш полис-спасатель. Поверь, тебе повезло, что тебе позволяют здесь остаться. Зайди к ним и выбери факультатив. Стань швеёй или смотрительницей песка. Брось эти пустые поиски в первобытной пустыне.

– Я буду делать то, что умею. Охотиться. Я очень меткая! – И это не должно звучать угрозой, но звучит. Пренебрежение Наиру, выказанное нашей родной Скифии, задевает меня. – Уж пригожусь. Не всем быть предательницами.

– Лучше делать то, к чему сердце лежит, – она пожимает плечами и резким движением вынимает шлем из-за пояса, чтобы водрузить его на голову. – Лучше предать народ, чем себя.

В своей броне она крайне хороша, но глаза её, яркие и пустые, полностью соответствуют её душе. Я отворачиваюсь вместо прощания и жалею, что посчитала себя похожей на неё. Я не смогу так запросто оставить Ша и Ма, не смогу перестать быть скифкой.

Синдика чужая мне. Пески под ногами жадно утягивают меня, мешая идти. Море вскипает, пенится и шипит хищным зверем. Я решаюсь уйти обратно к Институту, оставив Ниару и Море далеко позади. Вскоре вместо песка я нахожу под ногами твёрдую почву, и это дарит мне спокойствие.

* * *

– Шама! Вот ты где!

Я слышу обеспокоенный голос Ма и выглядываю из-под накинутого на голову платка, который сделала из подола своей туники. Мои тёмные волосы притягивают к себе солнечные лучи, и несмотря на то, что горизонт алый, а Солнце возвращается в свои Колхидские ворота, – даже мои пятки перегрелись. Я вернулась во внутренний двор с берега и успела обсохнуть, пока ждала хоть кого-то знакомого. Стайки студентов проплывают мимо – в белых одеждах, с дощечками для записей в руках; они общаются друг с другом, строят планы, спорят и смеются. Я замечаю статную девушку со светлыми волосами – она единственная кажется мне здесь неуместной, как я сама. На фоне смуглых синдов её светлая, не тронутая солнцем кожа почти сияет. Но она как появляется в толпе, так и внезапно растворяется в ней, вынуждая меня задуматься, а не гуляют ли богини среди обычных учеников.

Парни в беседке сражаются на руках – их потные плечи блестят, а студенческие броши отбрасывают блики. Я увлечённо наблюдаю за тем, как сжимаются мужские челюсти и краснеют лбы. Девушки в перерывах разминают застоявшиеся мышцы соперников. Они выглядят даже крепче, чем юноши. Победители обеих пар выходят на финальное состязание друг с другом. С большим усилием, но совершенно честно победительница остаётся одна – парень со смехом валится на стол и кричит ей: «Я хочу реванш! Реванш!»

Что такое реванш? Сложно понять чужой мир так сразу.

Ма подбегает ко мне и обеспокоенно берёт в ладони моё лицо. Его собственное скрыто, видны лишь глаза – боится увидеть знакомых в полисе или проявляет почтительность, не желая опозорить жену? Я перестаю понимать обычаи собственного народа, потому что большинство из них кажутся мне бесполезными. Начали казаться.

Я сижу на каменной скамье, которая удивительно удобна после долгого пути от берега. Родитель опускается на корточки рядом со мной и явно ждёт, что я задам ему вопросы про то, что пропустила. Молчу и моргаю. Я теперь погружена в сомнения из-за воительницы.

– Племени дозволено остаться в качестве исключения, – Ма давит из себя радость, но я знаю, что ему здесь хуже прочих. Все мужчины ходят в одних только набедренных повязках, а он закутан от щиколоток до запястий по степной привычке. У нас там много кусачего и колющегося, от чего нужно защищаться хотя бы одеждой. Ма не имеет при себе никакого оружия и потому, как и другие племенные мужчины, тело своё не показывает.

– Игры разрешили посмотреть, я поняла.

– И даже выделили одну из царских лож, как важной семье... одной из. Почему-то по их документам «племя Ветра» числится как родовое звание. Так просили представляться: Шамсия из племени Ветров Скифии.

– Ветров Скифии? – общий язык и так даётся мне тяжело, зачем усложнять его, каждый день добавляя новые слова? – Ради Земли-матери, к чему нам вообще кому-то представляться?

– Тут так принято, – тихо продолжает Ма; ему неприятно, что я недовольна. – И нам рады!.. Можно остаться всем – мы у границ, ты в Институте поучишься интересному. А твоя Владыка пока укрепит связи нашего племени и полисов, могут даже учредить полисы и в Скифии, а нам – поручить построить первый.

Сладкие речи Ма должны успокоить меня, но я сдерживаю рассерженный вздох и отвожу взгляд, чтобы не расстраивать его. Он же не унимается, всё пытается меня задобрить:

– Мы обсуждали с тобой в повозке... Ты ведь хотела побывать на Олимпийских играх, мар-ни? Посмотришь, как атлеты готовятся – и как соревнуются тоже. Тебе понравится здесь! Чтобы обрести опыт ведения племени, нужно многому научиться и в Союзе тоже. Как твоя Владыка много оборотов назад, до рождения твоей старшей сестры. Она обучалась тут быть жрицей и потому привезла и тебя. И пусть получилось не совсем так, как вы хотели...

– Я останусь в Институте, Ма... Мне тут интересно, – решительно прерываю Ма, потому что его рассказ становится невыносимым. Я люблю говорить с ним, потому что у него ясные мысли. Но не теперь. И всё же без своей поддержки родитель никак меня не оставит.

– Вот, возьми, – Ма протягивает мне свёртки, – я скифской письменностью постарался написать тебе все звуки союзного и синдского языка. Некоторые слова. Самые начальные, они пригодятся в быту... Вспомни и уроки Ша, она готовила тебя к обучению, ты же знаешь. Не пропадёшь здесь, моя охотница?

Я не заслуживаю его поддержки – виноватой степной собакой касаюсь своим лбом его и мягко киваю.

– Конечно, Ма, моя мечта сбылась. Я ничего не упущу, – принимаю письмена и снова жмусь к нему. Как приятна мне эта простая забота, без обязательств и возложенных на меня тягостных надежд. Ма будет любить меня, даже если я отрекусь от своей судьбы и всё же приму участие в Олимпийских играх.

Глава пятая

ИРАИД

Институт лженауки и искусств, Синдика, столица Горгиппия

– Во-от! – наконец выдыхаю я, завершая свой рассказ о несовершенстве женщин, о недостатке мотивации, о пережитках царской власти, о бесконечной цели, в которой самое важное – путь, – и замечаю, что Лазарь уснул.

Уснул!

Поначалу мне хочется ударить его в плечо и разбудить – ну как посмел-то? – но я сдерживаюсь и внимательно гляжу на друга. Его одежды похожи на троекратно намотанное погребальное покрывало, и то, как он лежит, полусидя в покосившемся от старости стальном кресле, – момент, достойный рассказа внукам. Рисовать я, конечно, не умею, но всё же беру обрывки его драгоценных бумажных эскизов и поверх некоторых расчётов царапаю криво: «Ты проспал конец света; встретимся в следующей жизни. – Ира».

Кошка ластится к моей не-ноге и активно трётся о выступы, которые имитируют изгиб стопы. Я считаю подмену уродливой, но Музе, однако, эта громоздкая конструкция очень приятна – она урчит. Сегодня она снова царапалась и загребала лапами по полу в мою сторону (Лазарь сказал, это проявление настороженной симпатии, – я ему не верю), но теперь разрешает даже погладить ей бока.

– Хорошо тебе, кошка, ты никуда не ходишь и ни с кем не общаешься. И даже с царевнами незнакома. И хорошо, хорошо, что так...

Я поднимаю её, она мяукает и укладывается в складках моего хитона на груди, и теперь я похож на кормящую мать. Стоит мне расположиться с комфортом, умиляясь жёлтым глазам и полосатому хвосту, как Муза впивается острыми когтями мне в плечо. Я взвизгиваю и вскакиваю на ноги, забыв о неудобстве подмены, а кошка спрыгивает на пол и убегает. Клянусь богами, при этом она по-кошачьи хихикает.

– Что случилось? – Лазарь подскакивает и ударяется локтем о спинку кресла. Я не успеваю посочувствовать, как он сразу продолжает: – Нельзя и на пару ударов сердца отлучиться...

– Ну и куда ты уходил, в мир иной? – шиплю я, вытирая кровь с плеча грязной рукой. Лишь бы хитон не перепачкать. Измазанный в крови, он сразу пойдёт на выброс, а учительское жалование не то чтобы... – Меня настигло женское проклятие.

– Оно тебя и не покидало.

Он, отойдя от удара, звонко смеётся, запрокинув голову. И, конечно, прикладывается затылком о спинку кресла с ещё более оглушительным звуком. И теперь уж я хохочу над ним от души, складываясь пополам так, насколько позволяет подкошенная нога. Мог бы – упал бы перед ним на колени и бился бы лбом о приятный шершавый пол.

– Заза, хоть ты калекой не становись, куда Союз без твоих рук... – я пытаюсь отдышаться и выпрямляюсь, чувствуя, как от смеха сводит мышцы живота. Тут же ловлю его взгляд – и он очень серьёзный. Серые скалы, обломки, гребешки мутной волны в бурю – вот его глаза.

– Не говори про себя так.

Он встаёт, отряхивается и идёт за коробкой с тканями для повязки мне на «рану». Делает всё быстро, не успеваю я возразить, как Лазарь усаживает меня обратно в кресло и приказывает молчать. Льёт на царапины горючую жидкость резким движением, и я прикусываю губу, чтобы не жаловаться.

– Ты устал? – спрашиваю его, не зная, чем ещё себя занять.

– Молчи.

– Значит, точно устал, – невинно улыбаюсь. Никто не способен устоять перед моей улыбкой. Он льёт ещё, щедро, и явно переусердствует, совершенно не думая о «светлом завтра», ради которого мы едим одну и ту же бобовую кашу три раза от восхода до исхода. – Ты ночами опять работаешь?

– Ты опять берёшь на себя больше, чем вытянешь? – Он обвиняет.

– Ты опять целыми днями под солнцем, зная, что твоя кожа не выдержит этого? – Я защищаюсь.

– Ты опять подвергаешь учеников опасностям, которых можно избежать? – Он наседает.

– Ты опять стёр руки в кровь о свои мозаики? – Я пререкаюсь.

– Ты опять стёр руки в кровь о свои спортивные снаряды? – Он злится, и я решаю отступить. Мне боязно потерять нашу дружбу, так нежданно возродившуюся перед Играми, то ли оттого, что мы оба волнуемся, то ли потому, что дружить ему больше не с кем. Я следую наставлениям Найи и стараюсь научиться быть хорошим учителем у очевидного лучшего.

Лазарь побеждает в этой битве взаимных претензий, а я признаю своё поражение, опуская голову. Спутанные волосы закрывают меня от Лазаря короткой завесой.

– Игры и меня вынуждают работать на износ. Чего же ты не советовал мне отдохнуть, когда всё решалось и когда Атхенайя заражала нас мыслью, что такое подношение, как большое соревнование, будет оценено Богами? – Лазарь звучит на удивление спокойно, хотя слова подбирает колкие. Я на эту колкость реагирую тихо и безынициативно:

– Лично я был в унынии, и ты это знаешь.

Я давно в унынии, примерно с прошлых Игр, потому что они были для меня последними, а восстановиться атлету после такой потери, какая случилась со мной, попросту невозможно. Спорт требует полноценных и красивых людей, потому что люди хотят любоваться, а не жалеть или испытывать раздражение.

– Каждый из нас справляется с унынием по-своему, – убеждённо говорит Лазарь, и я понимаю, что мы сами обещались служить искусствам, но наша жизнь катится под откос не только из-за Института. Но вслух мы о таком не говорим.

Колхидцы избегают обсуждения тех или иных проблем и держат недовольство при себе. Синды же (а я синд) в большинстве своём прямолинейны.

– Выговорился, надеюсь? – осведомляюсь я аккуратно, но чувствую себя так, словно в жару распаляю костёр, рискуя сжечь последнюю виноградную лозу. Понимаю, что хочу вина, но жизнь атлета такие слабости исключает.

– Да, – он сильно затягивает мне повязку на руке, и я задерживаю дыхание, стараясь отогнать воспоминание, как лекари делали то же самое с ногой, затягивая жгут, когда намеревались... Трясу головой, выгоняя из неё навязчивые картины прошлого.

Лазарь переживает, стоит ему увидеть любую царапину. Мои шрамы ему неприятны – должно быть, напоминают собственные, скрытые двумя слоями хитона. На Колхиде раны, стремясь их обеззаразить, прижигают железными прутьями – таким образом, мужчиной ты становишься уже в шесть оборотов. Или, может, я целиком ему противен – оттого он так хмурится.

Мы с Лазарем не были настоящими друзьями, когда учились плечом к плечу, и начали общаться уже учителями, когда мне пришлось заново искать своё предназначение в Институте. Найтись было тяжело, потому что факультет искусств со дня основания Института был перемешан, но одновременно разделён прочными ширмами. Атлеты – я и мои товарищи-задиры, скульпторы и художники – Лазарь и прочие тихони с задних скамей, полисостроители – Атхенайя и её могучие братья-дедаловцы, и музыканты – люди, которых мы и вовсе только слышали и почти не видели.

Лазарь первый поприветствовал меня, когда я пришёл в Институт после всей своей славы, и ни разу не спросил, что со мной случилось. Сам он преподаёт всё, что может, – от чертежей до гипсовой скульптуры с натуры – и много раз получал отличительные браслеты лучшего учителя по признанию учеников. Это заслуженно, хоть я сам и оказался почти необучаем под его наставнической рукой. Какого-никакого учителя он помог мне из себя вылепить.

Мне чужды художественные дисциплины, а ему – атлетические. Лазарь злится на моё усердие, а я – на его жертвенность. Моя повязка на плече немного пропитывается кровью, потому что у кошек когти нынче острее бритвенных лезвий, которые я тоже терпеть не могу. Почёсывая чуть колючую щёку, я говорю, как будто обнадёживая и себя, и его:

– Надо дождаться Игр...

– Дожить. Это наверняка будет концом света.

Я улыбаюсь, глядя за его спину, – там валяется оставленная мной дурашливая, никому не нужная записка.

– Пусть так. Один мы уже пережили.

* * *

Атхенайя равняется со мной в шаге, и в проходе становится тесно. Я не могу ускориться, да и смысл – она будет хищно преследовать меня до самой смерти. Подмена сильнее обычного натёрла мне кожу; может, я сегодня неверно установил её. Вижу, как прокладка между кожей и деревом пропиталась кровью. Бодрящий напиток не помог почувствовать себя лучше. И я нигде не могу найти Ксанфу.

– Не подходи ко мне, я бешеный, – на ходу предупреждаю бывшую жену и показываю на перевязанное плечо. – Меня заразило дикое животное.

Атхенайя ничуть не смущается и не проявляет волнения. Если Лазарь всеми силами пытается меня сберечь, она, возможно, была бы рада от меня избавиться.

– Как продвигаются тренировки?

– Плохо. Нужна новая царевна – эта сломалась.

Вот теперь её лицо меняется, мгновенно искажаясь гримасой гнева. Предвосхищая крик «Что ты натворил?!», я поднимаю руку в повязке. И смело ей вру:

– Она мне руку попыталась откусить.

– Ты меня доведёшь когда-нибудь... – Найя устало хлопает ладонью по собственной щеке. – Ксанфа говорила мне, что ты отличный учитель.

Я останавливаюсь в три шага. Первый – на то, чтобы сбавить скорость, второй – поймать равновесие, третий – прислониться к стене и снять напряжение с ноги.

– И я пришла с браслетом.

– Нет, без браслета.

– Да, без него – буквально, но с новостью о нём.

Моргаю, пытаясь сообразить, как мои нечеловеческие издевательства над слабой девушкой могли обернуться первым достижением и учительской наградой.

– Приму браслет после того, как Ксанфу выберет Солнце, они обнимутся, воссоединятся, воскреснут предки и мы все отправимся в небесные чертоги к Богам в гости.

Но признаю, браслет – хорошая попытка убедить меня лучше стараться, потому что я люблю награды и давно их не получал. Пересиливаю себя, фыркаю и иду дальше, к своей цели – найти ученицу и помучить её ещё немного. Пошла всего лишь вторая неделя наших тренировок, только дело сдвинулось с мёртвой точки – и сегодня она не явилась на стадион. Не уверен, что отличительный браслет – достаточная награда некогда лучшему атлету за перевоспитание капризной царевны, которая ладно телом! – но ещё и духом слаба. Я мог бы найти себе последовательницу получше. Мне вспоминается смелость Бати, когда она пошла на волну. Как бы мне хотелось увидеть её ещё хоть раз – подбодрить и извиниться, что позволил рискнуть своим местом в Институте.

– Не узнаю тебя, Ираид. Где же твоя хвалёная целеустремлённость? Где тот нос, которым прежде ты рыл мрамор ради победы?

– Я так или иначе стану лучшим учителем Союза, как становился величайшим атлетом. У меня получится или в эти Игры, или в следующие, – «если они будут», говорю про себя. – Я всегда добиваюсь чего хочу. Вот в моё время, кстати...

– Тебя учил отец, и ты попал в Институт учителем благодаря связям, ведь тебя не хотели брать, – Атхенайя напоминает мне неприятную правду. Она всегда на моей стороне, конечно, но только не сейчас. Ей ничего не стоит в очередной раз указать, что калек даже на работу не берут. А к потенциальным чемпионам подпустить... ну уж нет. Только если бывшая жена – деканша. – Легко выиграть первую Олимпиаду, когда ты мужчина и тебя на неё натаскивали с младенчества. Как научился ходить – так и пошёл к цели. Девочки, знаешь, заняты другим. Вышивают золотыми нитями и наблюдают за кухарками, чтобы знать, как подавать еду гостям правильно. Царевны – обычно девочки.

– Ага, – обиженно бурчу я, вспоминая свои славные четыре победы. Четыре! Подряд! Как же я был хорош...

– И семья у тебя богатая, чемпионская. Брат – глава полиса... отец был в числе тех, кто учреждал Институт. Помнишь?

– Угу.

– Это как наследство. Ты либо рождаешься богатым, либо пытаешься таковым стать.

– Ты к чему вообще ведёшь? – огрызаюсь я, не оборачиваясь, ибо если остановлюсь – вернуть такой темп на подмене будет непросто. Мне повезло, что Институт сложен из камня, – так я могу отталкиваться от каждой трещинки между плитами, создающими мне опору для твёрдого шага.

Она устало и громко вздыхает, но бодро идёт со мной шаг в шаг, ни во что и ни в кого не врезаясь. Для деканов сейчас тоже время непростое – одних только каменных композиций в день нужно согласовывать по десять штук. Не беря в расчёт основное дело всей жизни Найи – новый стадион имени Союза, который без её участия сам себя не достроит. Прежний, гордо именуемый «Горгиппия», совсем устарел – мал и истоптан студентами. Я с нетерпением жду открытия нового амфитеатра, мечтая обкатать его; но завершение всё откладывается и откладывается. То мраморная плита не сходится, то перегрев не даёт схватиться материалам. Всё не слава Солнцу и Союзу, как говорится.

– Первые гости Игр приезжают, и все сложные. Скифы вообще с ума посходили со своими жрицами Земли, – наконец жалуется она. Ну раз хотела поплакаться, могла бы сразу с этого и начинать, всё же не чужие люди. – Не знаю, как Горгиппия переживёт эти Игры.

– Ты первая опрокинула чашу вина за то, что грядущие Игры станут для Горгиппии лучшими в истории не только Союза, но и всех людей в целом.

Я поднял свою лишь к пятому тосту во славу Игр – противился правде до последнего. Смириться с тем, что праздник случится – но меня туда не позовут, – было тяжело. Так же тяжело, как теперь терпеть боль в бедре, Атхенайю и учительство.

– Да, они и станут, – она останавливает меня у арки, и мы загораживаем своими телами проход. Прямо перед нами открывается вид на новые здания, возводимые в левой части Института, – это и жилые корпуса, и атлетические трассы, и прямой ход к морю – для предстоящего соревнования. – Каждая республика предложит своё состязание в дополнение к привычной нам атлетике, в которой хороши все.

«Плохая идея, – не говорю этого вслух, чтобы не портить ей настроение, – какие нам аварские лошади, если мы в песок не научились прыгать?» Эта потребность в объединении Союза... якобы честность и равенство. И при этом – я почти остался за гранью ранее привычной жизни, и вернуться не поможет ни одно соревнование. Разве это честно?

Я печально гляжу на горизонт – знакомое мне буйное море вдалеке, чистое небо, тонущий в жаре привычный мир – не хочу, чтобы он менялся; не хочу, чтобы Бог спускался за своей дочерью, и не хочу, чтобы он выбирал её наследницей на моих глазах. Хочу колотого льда, потому что запыхался от ходьбы – зато потренировался. Постоянные упражнения моему телу не так важны, как раньше, но я всё равно в силу привычки каждый восход и исход нагружаю себя физически, чтобы не терять форму. Невозможно плакать от жалости к себе и напрягать мышцы живота одновременно.

Наконец замечаю Ксанфу в противоположном конце прохода и машу ей рукой. Я даже успел соскучиться по её безынициативному выражению лица и неуместно золотистым, словно отлитым в форме из драгоценного металла волосам.

– Ах, Найя, приятно было поболтать! Но груз ответственности давит, моя драгоценная пропажа объявилась. Пойду я, пока она не передумала отдавать свою жизнь во славу политических игр.

– Да что ты такое несёшь... – стонет она за моей спиной, пока я ловко, позабыв о боли в культе, иду к ученице.

Ученица! Так вышло, что моя – и ничья больше. Конечно, я переплавлю её тело в форму могучей опасной силы. И, коль её и втянули в подковерные игры, пусть обожгутся о раскалённую кожу.

КСАНФА

Институт лженауки и искусств, жилые ячейки

Я глажу пальцами золотые нити – душу греет весточка из дома. Няня вышила мне платок: на нём ветви чемпионства держат клювами две редкие птицы, нежные их крылышки застыли в неживом полёте. Ощущаю свежесть даже через плоскую картинку: мои полынные масла смягчали ход тонкой иглы, а нитки вымачивались в разбавленном водой воске свечей, освещавших мои покои. Я утыкаюсь в эту ткань лицом и даю слабину. Словно хоть когда-нибудь я была сильной.

Плачу горше, припоминая, что эти птички, которых изобразила няня, – любимицы из золотых клеток, щебетавшие мне колыбельные в детстве. Все живые существа однажды вымрут от беспощадности погоды. Вопрошаю только – достаточно ли Олимпийские игры жертвенны? Но раз Боги дают нам драгоценные отсрочки от новых катастроф – значит, этого хватает?

Легенду, которую няни рассказывали мне, теперь в поучение пересказывают маленьким девочкам почти в каждом бедном и богатом доме Союза. История и не про меня как будто, чужая: и ни одна живая душа не может подтвердить, что она правдива. Может, моя мама, погибшая в солнечной послеродовой горячке, – лишь неприятная случайность, а моя невосприимчивость к прямым лучам светила – одна из неизведанных болезней предков, как та, при которой в нашем мире дети умирают в первый же день от сильных ожогов, даже ни разу не увидев солнца на небосклоне. А у меня всё наоборот, только и всего.

Всё гибнет вокруг меня. Даже кусочек сада соседки в каменном стакане на стойке – погиб. Никто не обвиняет меня вслух, но я слышу немое: от тебя исходит жар, как от отца твоего, и мы все тут иссохнем, никакая вода не спасёт...

Я лежу в ячейке со вчерашнего вечера, всеми оставленная. Глажу подарок и утираю им нос, это же всё-таки платок. Никакого письма от отца или доброго совета от его приближённых я не получила, хотя они зачем-то отправили сюда подарки. Доставить обвалянный в сладкой пудре сушёный виноград – дело небыстрое и нелёгкое. На весточку, похоже, сил не осталось. Не дали о себе знать и мои услужницы-подруги (ладно, может, они неграмотны – прощаю), и арфисты (и эти тоже, забыли...), и даже многочисленные сводные братья и сёстры – они малы и зачаты с чужими дорогими родоспособными жрицами в порыве страха, что я всё же могу подвести отца-царя. Как будто дома остались только те, кому я не нужна. Не могу вспомнить звон золотых колоколов, венчающих наш дворец, – он оповещает о выходе Солнца в зенит и празднует Его существование. «Без Солнца нет жизни», – говорим мы в Боспоре и молимся, молимся, молимся. Лженауку Его оборотов изучают здесь, в Институте, но мне несложно понять, что в движениях Бога есть один закон – на всё Его воля. Я всё ещё верю в моего небесного Отца, но больше не благодарю Восход и не провожаю Исход вечерними молитвами. Что же со мной стало?

Пора вставать. Я некрасиво шмыгаю носом, сморкаюсь в платок и бросаю его в корзину для грязной одежды. Я всё надеваю единожды и оставляю – не знаю, зачем соседки бегают и тратят драгоценную воду на замачивание пятен своей неосторожности.

Форма мне надоела, к тому же она испачкалась. Я обрезаю свой царский наряд острым лезвием, а после смело держу его в зубах, пока нагая хожу по ячейке в поисках подвязных лент для тренировок. У себя не нахожу – я же только начинающая атлетка! – и без спросу беру у одной из соседок, имя которой даже не помню. Раз не помню – значит, не имеет значения.

Отражающее серебро в нашей ячейке маленькое, висит прямо над умывальной чашей. В нём я вижу лишь своё лицо и плечи – не покрасуешься. Но втайне я рада, потому что к новому виду себя целиком не готова. Мне не нравится то, что мои бёдра открыты, а между ними – вмятины от тугой одежды и растёртые покраснения. Форма, выданная Институтом, совсем мне не идёт – она сшита на красивых девушек, а не на таких, как я. Похожих на себя я и вовсе здесь не встречала.

Боспор от меня всё дальше – и хоть я тоскую по белым лежанкам и развевающимся занавесям, скрипучие ширмы Синдики перестали меня будить. Сегодняшнее опоздание идёт мне на пользу: я смазываю раны на бёдрах, растёртых внутри, перевязываю их лентами, фиксирую липкими подвязками растянутые запястья и сбитые локти. И сверху, свободной туникой, набрасываю на себя обрезку роскошной лоснящейся ткани, которая сильно отличается от грубо сотканной формы. Живот я перетягиваю позолоченным корсетом, чтобы скрыть его, хотя прекрасно понимаю, что любимую Ираидом планку так не выдержу. Но я не собираюсь больше даже пытаться.

Я быстро учусь – не знала этого о себе, пока не оказалась в Горгиппии, потому что ничему особо не училась. Заплетаю себе волосы – кривовато, с торчащими прядями, но заплетаю! – хотя недавно ждала несуществующих услужниц для помощи. Украшаю и тело, и лицо, и волосы – всем, что нахожу, – хочу глянуть в маленькое отражение серебра и улыбнуться себе, увериться, что теперь я выгляжу как типичная студентка. Умываюсь водой, втираю в щёки средство от покраснений и умасливаю шею ароматным экстрактом. Меня обычно представляют в выгодном положении – как часть богатств царства Боспор, – но в Союзе я некрасива из-за своего размера и наверняка вызываю насмешки. Я стараюсь украсить себя так, как делают это красавицы Синдики.

Пудрюсь, чихаю и повторяю – интенсивнее, чтобы белые щёки стали кипенными. Виноградным стержнем обвожу губы, теперь они насыщенные, яркие и пахнут вкусно. Разбить Ираиду сердце? Нет, слишком мелкая цель – нужно поразить всех.

Угольным карандашом я царапаю вдоль линии своих белёсых ресниц, закрываю глаза, тру их пальцами, и получается серая дымка, выгодно оттеняющая голубые глаза. Как тлеющие угли. Так и должна выглядеть дочь Солнца. Истинная его дочь.

* * *

– Я хочу назначить церемонию преждевременно.

Говорю это своему Путеводному, когда он в пяти шагах от меня, вместо приветствия. Его тут же нагоняет взволнованная Атхенайя. Может, она тоже услышала мои слова, но я на неё даже не смотрю, благо она держится на расстоянии.

– Чего?

Ираид останавливается как вкопанный, хотя шёл ко мне резво, даже бежал, насколько мог, конечно, позволить себе бег. Лицо его искажается тупым непониманием. Я глубоко вздыхаю; что ж, я и не рассчитывала, что он будет очень сообразительным в первом нашем серьёзном разговоре.

– Я не хочу соревноваться за Отца. Проведите какую-нибудь церемонию – выбор избранника из всех атлетов. Празднично, красиво. Чтобы Солнце снизошёл ко мне и благословил на победу. Очевидно, тогда все мне будут поддаваться из страха его гнева. Так я и стану чемпионкой.

– К тебе? – удивлённо переспрашивает Ираид, прежний избранник того же Солнца. Наверняка все ему поддавались тоже, просто изначально приходилось показывать себя способным и натренированным, чтобы к этому избранию вообще допустили.

– Прекрати разговаривать с людьми вопросами, это непродуктивно! – Я резко поднимаю руку и складываю пальцы, показывая жестом, как ему следует захлопнуть свой рот. Мои отросшие ногти угрожающе клацают. – Я не помню твои первые Олимпийские игры, потому как была совсем маленькой, – вру, потому что тогда ещё даже не родилась, – но помню прочие, когда твоя победа была уже предрешена Богами. Тогда ты выходил на постамент, и все решали, что Солнце тебя выбрал. Но в чём смысл такого выбора без соперников?

В проходе тихо – все разошлись на занятия, – и Ираид этой тишины не нарушает. Может, он очарован контуром моих новых нарисованных губ, а может обдумывает сказанную мной справедливую правду. Найя, так и остающаяся позади, лишь изредка смотрит на меня – у неё тяжёлый взгляд, я его каждый раз чувствую.

– Солнце никогда не ошибается. Это же Солнце. Или ты нашла себе достойную соперницу?

– В Его глазах даже ты мне не ровня, учитель.

Я слышу, как Атхенайя ахает, должно быть, хочет вмешаться в наш разговор. И я бы ей позволила, но она так и не осмеливается, словно наши отношения с Ираидом – нечто сакральное и не допускающее участия третьих лиц.

– Вот это я тебя научил хорошему, – Ираид довольно улыбается, кивает несколько раз и складывает руки на груди. Мышцы под его хитоном бугрятся, и я кривлюсь в ответ на его хвастовство. Этот мужчина что угодно выставит как своё достижение? Я смотрю вопросительно в сторону Атхенайи. Она наконец приходит в себя и деликатно кашляет.

– Я неспроста здесь задержалась. – Она берёт нас обоих за плечи, меня за левое, а Ираида за правое, как уравнительница^[8]. – Пожалуй, нам стоит встретиться с главой полиса Парфелиусом, сыном Перикла. Он прибыл в Институт, чтобы наблюдать за приготовлениями к Играм.

Ираид раньше казался мне простым атлетом, который добился всего сам. И он стыдил меня за то, что я царевна. Но теперь мне открылась правда – он тоже корнями произрастает из влиятельной семьи. Теперь я убеждаюсь, что его избранность была заслужена вовсе не трудом и потом.

– Ты брат главы столицы? Что ж тебе не организуют чемпионство?

– Прекрати разговаривать с людьми вопросами, это непродуктивно, – передразнивает меня Ираид с наигранным весельем, но я вижу, как его настроение моментально портится. – Считаешь меня хвастливым гадом? Ну, скоро познакомишься с моим братом.

– Я с ним встречалась. Что ж, теперь придётся вынести вас двоих одновременно.

Я героически выпячиваю грудь на мужской манер и решительно киваю, но не учителю – Атхенайе. Похоже, она одна здесь карабкалась на вершину своими силами – остальные же вошли через главный вход по приглашению.

– Тогда заявите ему о визите царевны Александрийской, Атхенайя дочь...

– Мирты и Евноса, – она гордо называет имена и матери, и отца. Насколько мне известно, в Колхиде очень крепки семейные связи.

Наконец-то мы полноценно знакомы, но легче от знания её родословной мне не становится. Повисает молчание, я шуршу одеждами, по удачному стечению обстоятельств (или моему своеволию) совсем не похожими на ученические. Зато они годятся для серьёзной встречи.

– Кстати, при чём тут Александрия вообще? – задумчиво спрашивает Периклов сын, мешая нам с Атхенайей потчевать друг друга уважительными взглядами.

– Ираид! – восклицаем мы обе.

– Что? Странное имя. Столица же Херсонес...

И пока мы с Атхенайей идём в нужном направлении, он продолжает приглушённо рассуждать, плетясь следом, грохоча искусственной ногой о камни:

– И ладно бы твоего отца звали Александрий. Нет же, царя Боспора зовут как кислое вино. Не могли тебе придумать имя попроще?.. И вообще, ты же в гостях – как здесь принято, так и веди себя... Нет, надо командовать и что-то там выдумывать... Я только с учебным планом определился!..

Через пару пройденных пролётов Атхенайя обгоняет меня и перекрывает широкими плечами последнюю перед выходом на улицу арку Института – всего на мгновение, но его я запомню надолго. Она выше меня, и это ощущается острее, когда мы стоим так близко. Предостерегающе нависнув надо мной, деканша произносит:

– На кону не одно лишь твоё величие, а целостность Союза. Игры существуют уже долгое время – с тех пор как наши предки нашли упоминания о них и увековечили в истории, призвав проводить их раз в пять оборотов. Вообще-то Олимпийские игры идут в ногу с развитием содружества, поэтому теперь, когда Ираид больше не может принять на себя роль привычного нам символа...

– Вы меня уже заставили быть живым символом победы, возложив ответственность, хотя я никогда не тренировалась. Моя жизнь стёрта и обесценена. У меня нет достижений. Я слаба и буду посмешищем на честных состязаниях. Позвольте Солнцу решить мою судьбу – верю, что Он не может ошибиться, как не ошибся и с прочими чемпионами. Неважно, как Он решит спустить нам огонь в этот раз. Но мои ладони, моя грудь, вся я – готова принять его. Только Солнце приведёт меня к победе.

– Есть и другие Боги, – зачем-то напоминает мне Атхенайя.

Солнце выбирает Ираида каждый раз. И каждый раз Ираид побеждает; значит, одержу победу и я. Пусть столицу Синдики охватит хворь, пусть случится очередная вспышка – но любой ценой эту победу одержу я. Либо же сама погибну на том самом стадионе от стыда.

– У меня только один бог. Он меня уже выбрал своей дочерью.

Атхенайя поджимает губы, обезоруженная моим горячечным ответом. Делает шаг назад, словно не хочет, чтобы её тень заслоняла меня.

– Раз ты хочешь церемонию отбора атлетов, как в древности... у меня для тебя хорошее предложение, – говорит она.

– Предложение? – я переспрашиваю, потому что запас смелости кончился.

Атхенайя не сдерживается и смеётся, её недлинные тёмные волосы выпадают из небрежной причёски. Грифельный скребок, сдерживающий их, со стуком падает на каменный пол.

– Дождись, царевна, пока тебя посвятят в тайну. А пока тренируй силу духа перед встречей с ней.

Она опускается на корточки, подбирая скребок, и у меня появляется мгновение, чтобы выдохнуть. И я вновь готова выказывать стойкость.

– Чего стоим, девочки? Два штрафных круга по стадиону, – нас нагоняют Ираид и смех теперь расслабленной Атхенайи. Моё напряжение остаётся незамеченным, когда он расталкивает нас плечами и выходит из-под арки первым.

Вид у него такой, словно прямо сейчас сбегутся поклонники, чтобы он оставлял виноградные поцелуи на принесённых с собой рельефах в память о своём величии. Я помню из детства, как знаменит он был после каждого триумфа – даже в Боспоре мы ликовали. Когда я одержу победу – воспевать опять будут его? Со злости я стираю краску с губ.

И тотчас к Ираиду подходит парень с дощечкой, неловко ему улыбается и просит – украдкой, склонившись к уху моего Путеводного и часто моргая, – будто пытается умаслить. Ираид не выказывает радости от этой встречи – мой учитель что-то скребёт в чужой табличке и говорит радостному студенту вдогонку:

– Это последний раз, когда я позволяю тебе пересдачу, понял?

Глава шестая

ИРАИД

Кафедра естественных лженаук, экспериментальные залы

Лженаука до сих пор не понимает вспышку и её причины – она наказание от Богов, переходит на людей через предметы или всегда была в воздухе. После крупных случаев заражения к любым вещам отношение осторожное – боязно вновь разгневать богов или любого другого возбудителя болезни. Иногда люди погибают одиночно, а иногда – целым поселением. Бывает, что тело справляется и выздоравливает, а потом ранее болевший умирает за считаные восходы солнца. Вспышка опасна именно этим безумием неминуемой смерти. Нечто, что косит нас постепенно, одного за одним. Прежде, среди рабов, вспышка и вовсе жила и трудилась без устали.

Я остерегаюсь собственных мыслей – сегодня рабство в полисах и Союзе вне закона и за торговлю или обладание невольными людьми можно понести серьёзное наказание. Таков уж Парфелиус – воспитан служанками и няньками-рабынями, как и я, а потому всю жизнь считает себя обязанным оправдываться за это. Мы с ним выросли в очень ограниченном, бесчеловечном мире – у власти стояли праздные дураки, а двери возможностей распахивались лишь перед мужчинами. Дворцы сверкали богатством, а на окраинах из-за недостатка урожая люди жевали лозу иссохшего винограда. Теперь же лженаука выяснила, как поливать, чтобы выращивать больше еды; дала описания артефактам и их применению, сконструировала охладительные системы, кухонные приборы, даже смогла вернуть нам бумагу, пусть и в небольших количествах. Живя в полисе на всём готовом, силы лжеучёных легко недооценить, если не видеть их работу самому.

Но Синдика шагнула в будущее, позабыв прихватить с собой весь остальной уцелевший мир. Надо сказать, что мы пытаемся – но дальше международного Института дело не двинулось. Так вот – всё те же лжеучёные соблюдают чёткий «карантин». Это древнее слово означает укутывать руки и закрывать лицо повязками, входя в специальную закрытую ячейку, куда обычно допускаются лишь те, кто находится на службе Института. И не трогать ничего загадочного, особенного добытого на мёртвых пустошах.

Мы все – я, Ксанфа, Атхенайя – следуем в те помещения, где господствует второй факультет. Не могу понять, ради чего нас с Ксанфой отвлекают от возможности посвятить себя важным тренировкам. Ради лженаучной ерунды? Вряд ли они придумали что-то, что поможет неспортивной царевне стать чемпионкой вмиг.

Парфелиус ведёт нас по длинному тёмному проходу, покровительственно придерживая Ксанфу под руку. Я вижу, она недовольна этим; но мой брат склонен капризно присваивать всё, что ему не принадлежит. Особенно если это что-то или кто-то относится ко мне.

– Долгие годы мы ломали голову, пытаясь понять, ради чего нужны торжественные состязания, которые проводились предками до нашей эры. Например, эти... – Парфелиус указывает в сторону доски, мимо которой мы проходим. На ней символ 2–0–1–4, а рядом суетится помощник. – Эти цифры символизируют тот оборот, когда на наших землях проводились масштабные древние Олимпийские игры.

Только Атхенайя не пала перед моим братом. Между нашими семьями изначально планировался договорной брак, и отцу было всё равно, кого выберет дочь, – а Найя рассудила нас по возрасту, я думаю. То, что я хотел в семнадцать оборотов, и то, что намеревался получить Парфелиус, уже изучавший право в до-Институте (старой его, доступной только мужчинам версии), в свои двадцать три, сильно разнилось. Хотя, может, от него она бы получила желаемое благословение Земли...

– Это походит на намёк, будто Игры придумали люди, а не Боги? – с неожиданно сильным акцентом произносит Ксанфа: она намеренно коверкает свой чистый говор на общем наречии перед Парфелиусом. – Я не могу согласиться с этим. Очевидно же, что их учредил мой небесный Отец.

Глаза сами собой закатываются, и почти в тот же миг под рёбра прилетает тычок от Найи. Она шикает, а я шепчу: «А что?» Парфелиус подходит к группе лжеучёных, которые встречают нас безрадостными кивками. Мне они тоже неприятны, и красоваться перед ними я не буду.

– Царевна Александрийская, не лови меня на словах! Солнце упаси меня от пепла... – Парфелиус цокает языком, кивает своим сподвижникам. Вся наша группа оказалась под белым балдахином, и я вижу просвечивающую через него кованую защитную сетку – узнаю фирменный колхидский узор даже через ткань.

– Прошу вас сохранить увиденное в тайне. Был найден особенный артефакт... – начинает свой сказ самый седой из старцев и указывает трясущимся пальцем на сферу, которой как будто побаивается. Видимо, призвание лжеучёных ещё в том, чтобы пугаться всего и ставить любую вещь под сомнение, – может, это помогает им продвигать лженауку.

– Кем найден? – любопытствует Ксанфа и тянет руку без защиты к этой самой сфере, под которой скрыт артефакт; я вижу, как старик борется с порывом в ужасе оттолкнуть мою ученицу. Неожиданно даже для самого себя злюсь – наклоняюсь вперёд, словно готов дать отпор, защищая её.

Царевна опережает меня: поднимает ладонь, призывая не мешать ей, и тянет за кончик покрывала, являя нам найденную реликвию. В моей юности их находили нечасто – но на уроках истории и тогда, и сейчас рассказывали и рассказывают: наш мир построен на руинах былого. Мы не знаем, что именно случилось с нашими предками, – от них не осталось ничего похожего на глиняные дощечки с историей, – но мы фрагментно знаем их языки и смогли прочесть их книги. Они достигли многого; и это многое закопано в земле, чтобы их потомки могли находить ценности время от времени. И мы нашли. Каждая республика давно исчерпала сокровища в недрах своих земель и пустила их в ход. Что-то точно ещё осталось в пустоши, на треснувших тропах, которые ведут, возможно, к главным богатствам. Там, в этих расщелинах, остатки павшей цивилизации лежат бесхозными. Но этот путь для нас закрыт. За условными границами Скифии не найти больше мест, пригодных для жизни. Да и в Скифии-то охотников жить не много...

– Скифское племя скрывалось от ветра в горах с нежилой стороны Колхиды... – разъясняет Парфелиус, и я ему не верю. Не верит и Ксанфа – я слышу её возмущённое фырканье, но перебивать мы не осмеливаемся. Только лжеучёные кивают правителю одобрительно, пока он на их стороне. – Наткнулись случайно. Возможно, это лучшая их находка за долгие годы...

Случайно. Хвалёное равенство – принудить целую нацию жить в изгнании на краю мира, ждать от них больших находок, и вот: найденной – радоваться, устраивать смотры, приглашать дочь Солнца какую-то железяку оценить.

– Это не похоже на то, что поможет нам победить растущую год от года жару... – скромно замечает Атхенайя. Я от неё такого голоса никогда не слышал – вкрадчивого и чуть испуганного. Она вовремя напоминает об истинной цели Союза: искать всё новые и новые подаяния богам, чтобы они в милости своей нас спасли. Лженаука отрицает такой подход – им необходимо найти путь к спасению самостоятельно.

– Но это первый шаг к тому, – перебивает её Парфелиус и смотрит на меня, безмолвно приказывая: «Приструни!», а я кривлю рот под защитной маской из ткани, которую послушно надел, когда мне её выдали. «Дурак, и как я это сделаю? Она мне не принадлежит». Я даже сам себя приструнить не могу, куда уж мне держать в узде бывшую жену.

– Так что же это? – требовательно вопрошает Ксанфа, и мне кажется, что, если Парфелиус не вернёт себе лицо благоприятеля, она ему врежет. – Я вижу лишь причудливое перо механической птицы из сказок про летающих предков.

Шумно усмехаюсь. Её словно искусству острого словца учили.

– Это факел для передачи огня от Солнца людям – для старта Олимпийских игр в древности, – объясняет старик и Парфелиусу, и Ксанфе – нас с Найей будто не замечает. Судя по всему, он историк-философ – самое бесполезное ныне занятие.

– Нечто ритуальное, – вторит второй лжеучёный. И вдруг в диалог вторгается единственная среди их делегации девушка.

– Мы не знаем достоверно, – подмечает она, – но это может воодушевить как атлетов, так и зрителей Игр...

Разве может вещь вдохновлять? Я хочу посмотреть на этот чудесный артефакт и одновременно боюсь того, что могу увидеть. Может, это оружие? «Факел» отполировали от грязи, только наконечник чёрен, будто оттуда вывести копоть не смогли – словно он горел, и горел часто. А если горел, то была причина? И поджигали его точно неспроста.

– У нас нет сомнений, это именно олимпийский артефакт... Мы ведь изучаем много древних документов. Есть описания подобного предмета... И вот, взгляните! – белокурая лжеучёная выходит вперёд и указывает на пять связанных между собой колец, выбитых прямо в металле, буквально утопленных в него. Металлический факел украшен древним символом. Тут же моим предположениям вторит голос: – Мы предполагаем, что это древний знак Игр или метка Богов, которой они наградили праздник.

– Это же похоже на наш Союз! – восклицаю я неожиданно громко.

– Исключено – мы не использовали никакой подобной символики... Только кольцо как символ единства... – вступает в спор старик-историк.

– Да я не про то, – снимаю со рта и носа тканевую маску, которая мешает дышать, и не понимаю, душно от занудства лжеучёных или от спёртого воздуха. – Вот, круги – это же словно... в середине стоит Синдика. По обе стороны Боспорское царство и Колхида. Внизу Скифия и Аварский каганат – те, что дальше всех. Единство... Пятиединство... Пятиборье! Видимо, это и есть древний подход к Играм. Пять стран собирались вместе и соперничали за нисхождение божественного огня. Или вроде того.

Я оборачиваюсь на удивлённую Атхенайю и хватаю её за плечи – «только ты меня поймёшь и поддержишь!» – а увидев в её глазах принятие и одобрение, целую бывшую жену в щёки. Лжеучёные выводят Ксанфу под руки, сообщая о необходимости обсудить вопросы не для ушей участников Игр. Шанса сопротивляться не дают, забалтывают. В ячейке остаёмся только мы – я, Атхенайя и Парфелиус.

Они поворачиваются ко мне, и я стараюсь свою идею рассказать так, чтобы меня поняли и послушались. Вдруг хоть тут мне удастся прыгнуть выше головы?

– Мы возьмём атлетическую дисциплину – от каждой нации по одной – и соединим это в пятиборье, – наскоро начинаю объяснять я, пока меня готовы слушать. – Это пятиборье откроет соревнования и закроет их, победа в нём будет самой престижной. Пятиборье будут держать команды из атлетов, каждый из которых должен быть по-своему хорош. И...

Я почти теряю сознание; в ячейке и правда не хватает воздуха. Но даже наполовину в обмороке понимаю, что лжеучёные хотели совсем не этого. Совет никогда не делает расчёт на Богов. Но, может, упомнив мою многократную возможность пообщаться с Солнцем напрямую в храме, они всё же доверятся мне. Я много раз умело уверял их, что умею общаться с Богом по-особенному – потому что за целые обороты попыток научился считывать знаки и предзнаменования и без Его голоса вживую. Вера в Солнце во мне шаткая, но ради спокойствия брата и вверенного ему народа я держу это при себе – если спрашивают вслух, что именно говорил мне Солнце, отточенный рассказ льётся с моих губ сам собой.

– Мы впервые открыто проведём церемонию выбора перед Играми прямо на стадионе – я знаю, что Солнце предпочтёт Ксанфу, и всё же. Может быть, достойные соперники со всего Союза помогут ей одержать победу. Поэтому мы пойдём на смелость и примем в божественный отбор всех атлетов, чтобы они могли тоже испытать судьбу. Главное – чтобы они доказали, что занимаются атлетикой в своих республиках. Так случится конкуренция – лжеучёные говорят, что это приближено к древним настоящим Играм, которые устраивали предки. Нам очень нужно благословение Богов в этот год. Сильнее, чем прежде.

– Но... – снова вступаю я, слегка испуганный тем, как быстро всё развивается, – Солнце ценит красоту атлетики и мастерство выступающих. Игры не про конкуренцию, они про искусство. – Я говорю уверенно, хотя сам не знаю, что там Бог ценит. – Вы думаете, что Солнце, главного распорядителя Игр, устроит смена правил?

До этого атлеты всю жизнь тренировались и просили разрешения и благословения у алтарей, и после того властители сами допускали лучших к участию. Нас собирали на стадионе, я всегда стоял выше других (потому что изначально мои достижения оценивались выше прочих). Затем Солнце указывал на избранника первыми лучами, и тот побеждал, оставляя других позади. Второе место – уже победа для атлета. А первое место – это честь и избранность. Его последние четыре раза заслуженно занимал я – у меня не было и шанса подвести Солнце.

– Конечно! Мы ведь сами устраиваем Игры во славу богов, а не следуем указаниям от них. Правила закрепились давно, но их люди и придумали, а боги одобрили. Давайте на этот раз по-новому всё сделаем, удивим их. Так, быть может, они подарят взамен больше благодати – сады зацветут, и ледники восполнятся. Давайте же! Если боги захотят нас наказать – пусть спустятся и сами покажут, как надо играть, ха!

Парфелиус во время своей пламенной речи сжимает кулак – так принимаются решения в палате властителей. Он чуть насмешливо кивает. Благо, именно он учреждает Игры – ведь это год Горгиппии – и ему решать их судьбу. Значит, и ответственность падёт на него, думается ему. Но получит-то весь Союз, если вечные покровители разгневаются, потому что только Боги решают, будет ли у нас еда и вода. До сих пор Горгиппия не имела возможности организовать этот праздник во славу богов, и ударить лицом в грязь ему не хочется.

– Наконец Олимпийские игры достигнут своей цели – объединят народы, а не заглушат их фальшивой конкуренцией... – тут же его зубы сжимаются на мгновение. – Сборное состязание на честных условиях – это про равенство союзных республик и царств. За честь стран. За пять колец!

Лично я не хочу молиться богам – пусть случай решит, дураки мы или гении.

– Нужно назначить церемонию выбора Солнца на ближайшее время. И созвать атлетов. И устроить всеобщий отбор, как предложил Ираид! – довольная решением, Атхенайя ребячески поднимает руку и ждёт, пока мы с Парфелиусом отобьём её ладонь – чтобы скрепить тот факт, что найденный скифами факел своим появлением сделает Игры именно в год Горгиппии великими.

– А если одержит победу кто-то другой? Или другая? – уточняю я на всякий случай, уже не уверенный в том, что могу предугадать волю судьбы. Со мной не случалось такого, но ведь Ксанфу могут и обогнать, и даже Отец не поможет соперников ослабить. – Или страшнее: если Солнце не выберет свою дочь?

Несмотря на мои сомнения, Атхенайя, кажется, счастлива. Она грезила общими союзными Играми, ещё когда мы учились и только-только заключили наш брак. До этого года люди проводили местные Игры, где атлетика менялась от полиса к полису, от республики к республике. А я ездил туда, участвовал и возвращался.

«Как было бы здорово, если бы в Играх могли участвовать не только натренированные на базовые дисциплины атлеты, но ещё и те, кто хорош каждый в своём деле – например, в стрельбе из лука... Охотники ведь хороши в этом?» – вот так она мне говорила в супружеской ячейке. До самого восхода мы всё спорили и спорили об атлетике и равенстве. Наверное, потому и разошлись

– Так будет даже лучше, – приглушённо и хором отвечают мне Парфелиус и Атхенайя. Задуманная ими схема проведения Игр настолько сложно реализуема, что браться за неё за пару десятков восходов до назначенного времени – сумасшествие. Я почти ощущаю острие клинка на своём «бараньем» животе.

Возможно, наследница Солнца и правда подарит нам новый, ни на что не похожий восход, получив благословение не только от Отца, но и от народа Союза, который вверит свою общность ей как символу. Сможет ли её рука поднять и удержать этот тяжёлый факел?

– Я продолжу тренировать её ещё интенсивнее, – напоминаю, что мы возлагаем все надежды на совсем не атлетичную царевну.

– А я улажу вопросы с золотом для Игр и прочими скучными вещами, – Парфелиус обнимает меня по-братски и подталкивает к выходу.

– Всё остальное, получается, на мне? – фыркает Атхенайя и, как всегда, оказывается права.

ШАМСИЯ

Гостевые ячейки Института для поступающих и иных его гостей

Совершенно странной мне кажется карта известного мира: Скифия на ней сливается с пустошью. Зачем мы нужны Союзу?

Я гляжу на рисунок этой карты на стене несколько раз, когда брожу по лекционным пространствам туда-сюда, пытаясь найти своё место. Уже несколько восходов я бесцельно провожу здесь, в Институте. В чуждой мне республике – раздумывая о судьбе родной, бьющейся с Ветром далеко от меня.

Охотиться здесь негде, и мои затупленные стрелы с луком томятся в углу маленькой ячейки. Здесь помещаются лишь два уровня лежанок и небольшой камень для... не знаю, для чего он. Складываю на него бронзовые колечки, которые снимаю с волос на ночь. Чтобы я не мешалась под ногами, Ша вынудила меня принять от Института в дар возможность остаться здесь, а сама примкнула к совету правителей. Она воспользовалась долгожданной возможностью представлять Скифию, хотя Племя Ветра – не самое большое и титулованное на нашей степной земле. Только синды об этом не знают, а Ша убедительна. От скуки по дому хочется выть.

Я хочу звериные шкуры и мягкую землю, хочу засыпать под вой степных собак. Хочу домой – но не знаю, как туда добраться без племени, они-то остаются здесь – но отдельно от меня. Я преемница Ша, но не смогу вынудить племя уйти за мной, пока здесь празднуются Игры. Мне самой хочется их застать, но дождаться не хватает терпения.

Я не хочу становиться Владыкой, пока не одержу победу на Играх, – только мне не позволят в них участвовать, потому что атлетов выдвигает республика. Ша не пустит меня.

Синдика вся состоит из камня. Они живут внутри каменных домов. Гулять совершенно негде – люди снуют от арки до арки и прячутся внутри камней, – и в этом негостеприимном мире у меня нет знакомых. Моё племя осталось посмотреть на Игры, осев на одном месте дольше, чем обычно; Ниару же вернулась на границу. Я ожидаю «особого распоряжения» по своей «необычной ситуации» – то есть мной должны заняться лекари, – но ничего не происходит. Где эти лекари? Что они будут со мной делать? От чего меня лечить?

Лунная длинная лихорадка меня отпустила – живот больше не тянет, тело не ломит, крови почти нет; но я всё равно ограничена в движениях, потому что Институт мне покинуть не разрешают. Я щурюсь, глядя на Солнце через арку прохода, который опустел – студенты ушли на занятия. Мне дали факультативы на выбор – что бы это ни значило, – но ни одно направление не подходит моим способностям. Факультатива выделки пушнины не нашлось; пахать сухую землю и выращивать на ней неприхотливые травы – этому ремеслу в Институте не учат. Скифское искусство – выжигать узоры на подстилках для мягкого сна на земле, скифская лженаука – охотиться на зверя по его правилам. Всё мимо.

К тому же список доступных занятий мне дали на дощечке, где штампами выдолблены чуждые мне знаки: словно первый урок заключается в том, что, выживая в степях, нужно было не забывать доходить до полисов и научиться понимать их закорючки.

Сухие листья до сих пор находятся в моих тёмных волосах, а от тела пахнет залежавшимся степным сухостоем. Следовало бы помыться, но ни бронзовой чаши, ни мыльного масла у меня нет. Я решительно хватаю дощечку, одежду, заменяющую мне подстилку, себя саму и свою смелость, которая пригодится мне для поиска правды. Правда в моём случае – правила жизни в Синдике.

Я ищу местных: с холёной тёмной кожей, тёмными волосами, тёмными от солнца глазами-ямами. Они обычно вольно держатся с другими и в любой момент могут заявить: «Я здесь свой». Это их преимущество, и оно очевидно – словно я стою на старте на четыре шага дальше, чем они. Только я намереваюсь подойти к кому-то из местных синдов – трясутся коленки и пропадает уверенность; мне кажется, я не свяжу и двух слов на союзном языке, и тогда этот парень-синд поднимет меня на смех и меня сразу же выставят из республики. Я пока не придумала, зачем мне учиться в Институте, но решила освоиться – на тот случай, если я всё же пойму, как участвовать в соревновании с другими наравне.

Внимание быстро переключается на таких же отщепенцев, как я. Если присмотреться, их не меньше, чем коренных жителей этих земель. Да, все студенты в белом, но те, с кем мы похожи, выделяются определёнными особенностями. У кого-то в ушах покачиваются золотые серьги – явный признак достатка, потому что золото дорогое. У других кожа белее мрамора, тщательно замотанная лентами, и лёгкие ножные браслеты из стали, звенящие при быстрой ходьбе. У других под белый хитон надета обтягивающая тёмная ткань, не позволяющая оголять даже тонкой полоски кожи; у третьих – но таких немного – раскосые глаза и смуглая кожа холодного оттенка. Это скифская молодёжь, но и для них я чужачка. Их племена обеспечили им учёбу, потому что близки к границам, как племя Ниару. Соседствующие скифы намеренно отдаляются друг от друга и лишь изредка смешиваются; наши с ними привычки могут не совпадать. Конечно, скифские девушки и здесь держатся с мужчинами не на равных и во всём обгоняют их – я уверена! – но подойти к ним и попросить помощи я не могу. Проявить слабость перед скифками стыдно, мне нужно сориентироваться самой и стать им равной.

Надо выбрать кого-то из не местных и не своих, но добрых по виду. Осматриваюсь в толпе студентов снова и нахожу, к кому можно подойти.

Я подхожу к единственной девушке, она выглядит знакомо. Я видела её пару восходов назад, когда сидела на скамейке и ждала указаний, как мне продолжить свою жизнь. Её золотые волосы, собранные заколкой на затылке, нельзя не заметить, если гуляешь глазами по макушкам сотен людей.

В залах Института шумно, и мой неуверенный голос может остаться неуслышанным. Странно ощущать себя в этом потоке студентов и лишней, и уместной одновременно. Я молода и испугана, так что вполне сойду за первокурсницу. Глубоко выдыхаю, прежде чем открыть рот: да поможет мне умение перекричать степной ветер. На удивление, у меня получается почти уверенно:

– Приветствую. Моя имя Шамсия из Племени Ветра Скифии.

Девушка переводит на меня взгляд золотистых глаз, и почти одновременно рядом раздаётся неприятный звук, будто кто-то прочищает горло. Только тогда я замечаю рядом с ней мужчину, на вид чуть старше студента, но моложе моего Ма. Понимаю, что, засмотревшись на украшения, на невыразимо великолепный стан – ведь на надоевшую, обычную для скифов худобу там и намёка нет! – я вмешалась в чужой разговор. Вмешалась и прервала. Правда, их беседа больше походила на спор – они даже сейчас стоят так, будто вот-вот накинутся друг на друга.

– Здравствуй, Шамсия. Я Ксанфа, царевна Боспорская, – девушка протягивает мне руку.

Чуть рассеянно касаюсь её ладони лбом – кратко и уважительно. Так в моём племени здороваются с сёстрами, матерями и жёнами.

– Хорошо, – спешно говорю я и тут же показываю ей свою дощечку. – Мне нужно, чтобы ты провела меня в... – я запинаюсь. Ксанфа так внимательно меня слушает, склонившись ближе, и от её не прикрытых одеждой шеи и плеч сильно пахнет маслами, которых я никогда не чуяла раньше. Не знаю, как на общем наречии будет «место, где я могу помыться». Как сказать «мне нужна помощь». Бормочу свои мысли по-скифски. Мне ужасно неловко просить о столь примитивных вещах – но мне никто ничего в Институте не показал.

– О, это же «Новая жизнь»! – радостно восклицает мужчина рядом с Ксанфой. Он уже не выглядит таким рассерженным. Тут все мужчины вечно рассержены и делают вид, будто заняты чем-то важным. Ксанфа оборачивается к нему. – Это особая учёба для... – удивительно, но он совестливо затихает, – ...для людей, далёких от полисов.

Чужаков, чужачек, изгнанных и выселенных – вот что он имеет в виду, но не произносит. Я сжимаю губы, но во мне нет злобы или обиды; так уж сложился Союз, что скифы на окраине.

– Ты заблудилась? – спрашивает мужчина. – Наверное, ты не умеешь читать наш язык?

Я киваю, понимая, что наткнулась на неплохих людей. К тому же даже этот мужчина не совсем бесполезен – немного понимает по-скифски. И стоит мне про это подумать, он не упускает возможности этим похвастаться:

– Я немного понимаю по-скифски.

Ну вот.

– Ах, правда? – Ксанфа лишь изображает восхищение, но тут же переключается на меня. Я достаю ей макушкой до носа – словно вся её фигура тянется к Солнцу, а такие, как я, остаются ближе к раскалённой Земле. – Что ж, – она задумчиво смотрит в дощечку и поворачивает её к мужчине так, чтобы он тоже мог взглянуть. – Что это?..

– Курсы приготовления пищи. А это факультатив по содержанию водных дорог.

– И это искусство? – недоумённо переспрашивает она.

– Это вне факультетов. Для... – мужчина бросает на меня короткий взгляд. – Для тех, кто не особо нацелен на великие дела. Так сказать, ни к искусству и ни к науке не предрасположенных...

Теперь они оба оценивающе смотрят на меня. Я в несвежей одежде и немного не выспалась, но не настолько, чтобы встать на низшую ступень ученического пьедестала, оттого пытаюсь показаться им хорошей и способной. Наверное, эта их учёба не рассчитана на мои способности, но я бы рада доказать, что быстро учусь. Я быстро освою всё то, что они умеют сами, – и назло превзойду, если они считают обратное. Особенно мужчина отнёсся ко мне подозрительно.

Колючка. Он – колючка. Пытается оттянуть Ксанфу от меня за край хитона. Мне хочется отодрать его от неё насильно, но я сдерживаюсь, концентрируя своё внимание только на девушке перед собой.

– Не понимаю Синдику, – сокрушаюсь я.

По-скифски я бы сказала: «Мне сложно здесь, я хочу найти подругу, мне нужна поддержка, потому что одиночество убивает племенных людей». Мы едим вместе, спим вместе, идём вместе, растём вместе и умираем вместе. А теперь я одна. Может, ненадолго – до Игр, – но всё же... Но всё это только внутри, а так я молчу.

– Знаю, – Ксанфа улыбается мне. – И я тоже не понимаю.

Мы замолкаем, немного смутившись схожему признанию, и меня глубоко внутри начинает грызть вина неблагодарности, словно я уже провинилась перед Ша. Смотрю на Ксанфу, ожидая её. Она решается меня повести, я решаюсь пойти за ней.

– Хм... «Царевна»? – вдруг уточняю я. Может, это неизвестная мне национальность?

Мужчина рядом с нами давится смехом и толкает локтем спутницу. Та щурит глаза, но тоже поджимает губы, словно сама сдерживает улыбку.

– Она мне нравится.

– Ничего такого, – заверяет Ксанфа. – Ровно то же, что Ветер в твоём имени.

– Моё племя, – я гордо подчёркиваю, что родом из хорошего места.

Они выразительно, понимающе хмыкают, но, скорее всего, лишь приблизительно понимают, где начинается Скифия и как она делится на племена. Я жду от Ксанфы указаний, доверчиво гляжу на неё. Но поперёк влезает неизвестный мне... да, опять он, странный сопроводитель. Он намерен её увести. Может, он поучает её чему-то?

– Обязательно поболтаете, девочки, но пока что...

– Ты кто такой? – я возмущённо хмурюсь и смотрю на него, пока он не поймёт, что должен уйти.

– Я-то кто? – он теряется. Киваю, не понимая, кого, он думает, я ещё могла иметь в виду. Не вижу что-то его лица на всех фресках, которыми украшен Институт, – оттого и не узнаю́.

– Не обращай внимания, Шамсия, – Ксанфа наконец подхватывает меня под руку и, покачивая нас обеих, плавным шагом уводит от назревающего спора. Её речи, однако, не жалеют меня, и многое хочется переспросить. Фрагментами, но я понимаю, что она говорит. Но согласно киваю на каждое слово. – Ты наверняка пришла издалека. Удалось ли уже обосноваться где-то? По какому поручению ты здесь? Будешь поступать в Институт?

Я понимаю слова выборочно, потому что звучание мелодичного голоса растягивается в моей голове, как стекающий на камень виноградный мёд. Мёд, попробованный мной здесь впервые, и Ксанфа, только что встреченная, – два удивления в Горгиппии, не принадлежащие этому полису напрямую. Ни здания, ни скульптуры, ни сады не произвели на меня такого впечатления.

Чуть позже мы вдвоём сидим в трапезной, я ковыряю молочную ледяную крошку, которую здесь называют лучшей сладостью, а Ксанфа, расплатившаяся за наш обед дорогим для меня жестом, не замолкает – видимо, ей компания даже нужнее, чем мне. Я благодарна за угощение, но желания наброситься на него у меня нет. Я узнала, что царевна – это как дочь Владыки, только без необходимости обеспечивать пропитанием племя. «Они сами живут, мне главное – благословения давать», – говорит она. Удивительно.

– Я здесь ради Олимпийских игр.

Она говорит это гордо, и я ощущаю напряжение в спине, скованность предательской зависти. А я смогу пронаблюдать за ней на стадионе...

– У тебя очень интересная жизнь, – замечаю я, реагируя на последнюю сокрушительную историю о том, как сильно переменились её дни. И мои тоже, но о них не спрашивают – вот я и молчу.

– Тебе тоже следует попробоваться! Общий отбор совсем скоро, и церемония оглашения порядка Игр тоже, – она говорит это твёрдо, словно и тренера мне своего отдать хочет. – Ираид может помочь!

Я вдруг совершенно ясно понимаю слово «отбор». Оно уже звучало в речах Ша, когда она невзначай мне говорила, что в этот год его могут попробовать все (кроме меня). Она угадывает мои тайные стремления, но я не подаю виду, чтобы не спугнуть свою главную добычу – удачу.

– Да я... это только... ну, ноги быстрые... – я мнусь, потому что жду Игр и рада принять в них участие, но не знала, что это можно сделать вот так просто. Там будет Ша, и меня наверняка будет ждать выволочка. – Разве можно и мне?

– Раз можно всем, то и тебе тоже, – отвечает она спокойно и уверенно. Мне бы так уметь!

Я непонимающе хлопаю ресницами. Во мне теплилась надежда податься на участие от Скифии (обойдя решение родительницы), однако теперь слова Ксанфы звучат для меня как план действий.

– Будет первый всеобщий отбор, вот недавно решили! – поясняет она с важным видом, допивая свой, как она выразилась, бодрящий напиток. Все его здесь пьют, видимо, вкусный, но я предпочла охлаждение, потому что тело горит изнутри и снаружи. – И ты вполне можешь поучаствовать. Просто говорю. Не моё дело...

– Это успокоило меня... – Я неловко тычу палочкой в крошку и жду, пока она растает – а это быстро, – но не ем её. Не лезет. – Может, соберусь.

Она звонко смеётся, и от этого её теперь расслабленные, распущенные кудри на плечах подпрыгивают. Как будто нам обеим нравится этот разговор, вот настолько она непринуждённо себя ведёт.

– Как забавно ты говоришь! Расскажи же мне что-нибудь о Скифии.

Я лишь пожимаю плечами, потому что не могу рассказать о своей родине так красноречиво, как она того заслуживает.

– Ладно, – чуть неловко кивает она. Мы обе замолкаем.

Соглашаясь на нашу беседу, я была убеждена, что буду лишь слушать, а не рассказывать, ибо Ксанфе есть чем делиться – а мне нет. Вся моя любовь к Скифии меркнет, когда я ловлю отблеск её украшений: всё моё племя можно купить за одно такое, если захотеть. И всё же я, обдумав, кое-как склеиваю много слов в памяти, вспоминая все тренировки с Ша, и говорю:

– Там дует. Пустоши. Мы переезжаем, живём от места к месту... Ищем. Всякое ищем.

– Да, я поражена! – она хлопает в ладоши и даже не смущается того, что на нас оборачиваются. Я стараюсь расправить плечи, чтобы не позволить скромности задавить меня. От Владыки я унаследую величие, но никто не предупреждал, что его тяжело на плечах нести и гордо держать перед другими.

– А? – осторожно уточняю.

– Удивительно, какое важное дело вы делаете; и никто об этом не знает – надо исправлять! – она вытягивает ноги, лениво тянется на некомфортной скамье и вздыхает, откидываясь на держатели под спиной. Мы заняли буквально лучшее место в этой трапезной рядом с Институтом. – Кто-то из скифов нашёл нашему Союзу символ Игр.

– Символ?.. – задумчиво уточняю я. Она показывает мне руками что-то продолговатое и изображает, что оно может гореть. Мою крошку уже можно пить; это я и делаю. Горло охватывает приятная волна холода. Кашляю, судорожно отставляя от себя стакан. Наш разговор с Ксанфой бурлит горным водопадом в сторону, по неверной дорожке. Я тут же предугадываю, что она скажет:

– А-а... факел. Угу.

И ощущаю онемение в ногах от долгого принудительного сидения на слишком высокой для меня скамье. Будь я в жилой чуме, сидела бы на полу, поджав ноги под себя, – так мне удобнее. В Синдике мне неудобно совсем.

– Ты знаешь, кто его нашёл? – она так легко чувствует моё волнение, удачно его угадывает меткими словами, а я холодею и перегреваюсь единовременно. Горделивость мне не присуща, но и ложь здесь ни к чему.

– Угу. Моё племя, – прочищаю горло и тут же благодарю её за трапезу, чтобы подняться и уйти. – Спасибо, Ксанфа.

– Погоди! – она тянется ко мне и перехватывает руку своими горячими пальцами, кожу непривычно обжигает солнце, хотя мы в тени каменных сводов. – Хочешь сказать, ты...

– Племя.

– Твоё племя нашло факел, который объединит Союз снова?

– Непонятно.

«Не знаю», – хочу сказать я, но неудачно путаю слова. Она хмурится – теперь ей тоже непонятно. Непонятно, видимо, какого Моря я тут забыла...

– Пообещай мне, что поучаствуешь в отборе.

Она правда смотрит на меня с мольбой. По телу словно течёт глина, сковывающая меня, и я послушно замираю в глубине голубых глаз. Ничего не пообещав, я чувствую себя обязанной.

– Я обещала тебя провести в эту странную новую жизнь, и я сделаю это советом, – она решительна. – Приди на отбор. Покажи им, на что ты способна.

– Но я... – растерянно бормочу. Ксанфа слишком серьёзна, и я, подыгрывая ей, сдаюсь. – Я стреляю из лука. – Показываю это руками. – И бегаю. Ещё бросаю копьё, эм.

«Кровоточу», – хочется засмеяться мне вдобавок. Я изящно кровоточу, лучше всех в своей семье. Ведь на моей памяти никого ещё не свозили из-за этого в Синдику и не бросали здесь на произвол судьбы. Вот царевна Ксанфа и есть тот самый произвол. Невыносимая и ранимая, открытая и пышногрудая царевна Ксанфа всё ещё сжимает с дикой силой мою смуглую руку. Цвет моей кожи, впрочем, сильно отличается от красивого тона синдов – коричневатого, тёплого, – я скорее темна, как засохшее дерево в пустыне. Может, там мне и место.

– Хорошо, – она быстро и часто кивает на мои слова. – Эти атлетические дисциплины вроде тоже доступны. Все они доступны для скифов, я думаю. Увидимся!

И тут она встаёт, наклоняется и жмётся лбом к моей ладони по обычаям, которые переняла у меня. А после уходит.

Я стою, уже почти полностью облачённая в камень, сросшаяся с полом, чужеродный элемент в большом живом организме – побеждённая жизнью.

Так где же мне всё-таки помыться?

Глава седьмая

Завершилось строительство стадиона «Союз» в самом сердце Синдики, в полисе Горгиппия. Участие в его возведении принимали все республики на равных, и это первое строение такой величины, которое сделано нами, а не нашими предками. Мы предрекаем много побед на новом всесоюзном объекте и прощаемся со старым стадионом «Горгиппия», который полностью переходит в распоряжение Института для тренировок будущих чемпионов.

ИРАИД

Стадион «Союз»

– Тридцать два оборота Солнца – именно столько Союз пребывает в дружеской крепкой связи! – торжественно и громогласно выкрикивает Парфелиус в пустоту.

– Звучит как-то странно, – я оцениваю его ораторские тренировки очень критично.

– Думаешь? – его голос становится снова человеческим, а не правительским. Ну вот, другое дело.

– Что вообще значит «дружеская крепкая связь»?

– То и значит.

– Ты как будто что-то другое сказать хочешь.

– Ну и что, например?

Парфелиус нарядился в алые одежды – признанный цвет властителей и их любви к народу. Его руки разведены в стороны, а на голове украшение: дуга с золотыми лучами, имитирующими лучи безжалостного Солнца, – самый нарядный из всех его образов. Неземной и недоступный нам. Так он немного похож на почти вымерших рогатых диковинных зверей.

Я фыркаю и хихикаю.

– Ну Ираид!

– Ты смешон.

Своими подначками я порчу ему важную репетицию церемонии избрания Солнцем – первую и беспрецедентную. Парфелиус недоволен, потому что привык действовать привычными путями, а не на ходу изобретать новые (вот это проблемы у человека, да?).

– Она же дочь Солнца, – осторожничает Атхенайя. От её голоса мы всегда успокаиваемся, но сейчас никто и не нервничал. – Это уже совсем не те Игры, в которых побеждал Ираид и которые устраивали наши родители. Мы пытаемся вернуться к настоящим Олимпийским играм, к наследию предков. И поэтому так важен символ. Избранница Солнца нас всех объединит, и уж прости, Ираид, – она делает паузу, отводя от меня взгляд, – атлетика тут ни при чём.

– Всё равно меня словно подкупили, – жалуется Парфелиус, хотя кольнуло только что меня. – Она же прям заявилась сюда с золотом, которого так недоставало для завершения работ на стадионе.

– Тебя и подкупили. – А потом она и на меня указывает, хотя я молчал. Не люблю споры, где заведомо проиграю. – Вам обоим заплатили соразмерно вашему труду. Без золота никто из вас не поверил бы в то, что боспорская царевна способна за десяток восходов вдруг стать атлеткой. Это предрассудки. Мы в той части истории, где нужно просто принять события чужого, небесного сценария.

Они оба, величественные и нарядные, смотрят друг на друга с лёгким укором. Парфелиус три оборота назад остался без спутницы жизни – почила от вспышки; Земля ей благотворительница – и, хоть он жену никогда не любил, оставаться без поддержки ему, дурному животному, тяжеловато. А тут ещё и такие споры.

Синий подол платья Атхенайи тянется по полу, она движется в сторону выхода. Парфелиус следует за ней по пятам.

– Не споткнёшься? – участливо (и ревниво) забочусь я. Окидываю взглядом Найю и Парфелиуса, поджимаю губы. Не хочу идти на объявление, не хочу видеть новые правила. Не хочу тренировать Ксанфу. Не могу больше.

– Ира, не беспокойся о нас. Веди себя хорошо, – ласково предупреждает меня Атхенайя. Боится, что зря посвятила в планы и теперь я что-нибудь испорчу им назло. Моя жажда победы уже не так велика, чтобы мешать ученице взойти на пьедестал.

Как мило. Родители уходят на вечеринку, а я остаюсь дома играть в деревянных лошадок.

– Парфелиус, ты уверен? – вдруг спрашиваю вслух, хотя ещё накануне решил оставить все сомнения при себе.

– В чём? – отзывается он ровным тоном.

– Мир царит уже тридцать оборотов, ни разу не пошатнулся. А объединение Союза звучит как-то уж слишком... амбициозно. Мы же и так объединены. А вот единение... – я теряю мысль, и на меня в ответ смотрят как на дурака.

– Я глава полиса, моя задача – распоряжаться водными траншеями и холодильными системами. Если Олимпийские игры помогут уберечь наш мир от гибели, я что угодно сделаю сверх. Бог мой Солнце!

Теперь он явно на меня зол.

– Год Горгиппии – шанс сделать полис столицей всего Союза. Но по-старому добиться я этого не смогу.

– Ну конечно, править столицей, – нежно улыбаюсь брату и треплю его по плечу. – Ты всегда был самовлюблённым. Мы оба. Так что иди – и без успеха не возвращайся. Мне ли тебя учить быть лучше всех?

– Я не смогу быть лучше тебя. Не я же чемпион.

Он врёт, потому что на самом деле так не думает.

– Это в прошлом, – я качаю головой. – Теперь будут новые чемпионы. Кстати, – из брата становлюсь тренером по щелчку пальцев. Я изначально пришёл сюда, чтобы подслушать преимущества. – Ты уже придумал, какую атлетику будет представлять Синдика? Наряду с теми, которые объявят другие республики.

– То единственное, чего ты сам не сможешь, но сможет любой, кто хоть немного приложит усилия, – отшучивается он, а я делаю вид, что меня это не задевает. Он не со зла, просто устал трястись надо мной. Ему нужно заботиться о целом полисе.

Атхенайя напоследок обнимает меня, словно мы больше никогда не увидимся (по крайней мере, прежними мы уже не будем, так что отчасти она права). Я провожаю их взглядом и осознаю, что мне пора действовать решительнее и твёрже прочих. Ведь я Путеводный самой дочери Солнца. Когда я состязался сам, то полагался только на себя – это, несомненно, и составляло добрую часть моей силы, но вот ярость и рвение к победе во мне пробуждал вечно недовольный отец, планка которого всегда была и будет для меня недостижимой. Вот чего не хватает Ксанфе! Чтобы по-настоящему выиграть эти Олимпийские игры, нужно быть не только сильным, но ещё и злым.

Парфелиус и Атхенайя уходят, готовясь торжественно открыть общий отбор среди атлетов и неатлетов. Я медленно крадусь за ними, но окольными путями. Они – наверх, а я – прятаться от чужих глаз внизу, под трибунами в загонах для скота. Мне не положены наряды, я не призван произносить речи.

К стадиону прихожу запоздало, когда толпа ревёт при появлении факела. Они радостно скандируют новое слово: фа-кел! фа-кел! От восторга до нетерпеливого требования в этих криках – одно мгновение.

Из-за воплей речь Парфелиуса обрывочна, он громко, но немного скомканно объявляет: эти Олимпийские игры – союзные, и мы почтим связь между республиками соревнованиями по пятиборью, к которым никто не готовился, а оттого состязание будет честнее. Он просит представителей стран встать и поочерёдно назвать свои сильнейшие атлетические искусства. И нарекает каждое из пяти колец с символики факела прообразом одной из стран Союза. Мы все переглядываемся и перешёптываемся, неся эту весть вглубь подземелья.

– Ух, ну и полотнище отшили с кружочками! – восхищённо говорят наблюдатели за моей спиной.

Я стою в загоне для ритуальных животных вместе со служащими стадиона – нам почти ничего не слышно. Но особенно зоркие и юркие мальчишки и девчонки залезли повыше, чтобы оттуда забавно декларировать обстановку нам. Это ничейные ребята – дети не самых богатых людей, которые получают за них жалованье, просто потому что физически способны их иметь. «Ничейные» вечно ошиваются и попрошайничают, хоть их и немного – всё равно всегда замечаешь среди вороха взрослых этих лохмачей с неотбелёнными хитонами. Потому что детей в целом немного.

– Бородатый мужчина говорит что-то про... ой, четыре копыта у кого?

– У лошадей, – подсказываем мы. Дети довольно тянут «ло-о-ошади» и продолжают подглядывать дальше. Они описывают, что видят, а мы сами распознаём, какие дисциплины учреждают. Официально нам – наставникам и тренерам – нельзя знать эту информацию заранее, чтобы наши подопечные не тренировали ничего, помимо общей подготовки. Но ведь это полная бессмыслица. У нас останется буквально семь восходов до церемонии и начала соревнований, и как же талантливо нужно наставлять чьё-то тело, чтобы оно освоило меткость за пару дней и ночей? Мне такое искусство неведомо, но, может, лишь мне одному? Иначе зачем это правило? Благо, на хитрость иду не я один. Мне будет спокойнее хотя бы знать, что предстоит Ксанфе, если вдруг она и правда будет вынуждена соревноваться со всеми на равных. Рядом со мной здесь все остальные тренеры, мы толпимся в полусыром подвале с клетками.

– Женщина в коричневых одеждах назвала... метание копья и лук, – говорит девочка, и я понимаю: она видит скифов. – О, теперь высокая бледная женщина в синем... она с главой полиса! Ой, какая красивая... что такое бег по волнорезам?

У меня от волнения тянет жилы. Волнорезы – это каменно-стальные полосы, уходящие от берега в море, и они видны только в лунные отливы. Зачем Атхенайя выбрала такое сложное состязание?

Да, она колхидка, а их молодёжь любит соревноваться между собой, кто первый одолеет длину всего волнореза до того момента, как камень полностью уйдёт под воду. Вот только древние сооружения настолько скользкие – а местами и острые, – что даже я, когда был опытным атлетом на двух ногах, ни разу так и не рискнул на них ступить.

– Заменят, наверное, на обычную беговую дистанцию, – успокаиваю я коренастого лысого боспорца, который для своей сборной любой волнорез мягкими коврами застелил бы. Но на самом деле я успокаиваю себя. Не повезут же нас в Колхиду ради одной дисциплины...

Игры проводятся в выбранном городе – и желательно в рамках одного стадиона. Однако я сокрушённо вспоминаю решимость Парфелиуса сделать эти Игры великими и... Замечаю, что от волнения у меня в который раз перехватывает дыхание.

– А боспорцы? Боспорское что? Что говорит царь?! – тренер в ответ дёргает меня за хитон слишком сильно, почти вырвав ткань из учительской броши на плече.

– Так ты же сам был атлетом когда-то, как в Боспоре тренировался? Молился Солнцу? – раздражённо огрызаюсь я. Дети притихли, перестали даже хихикать. По нашей общине пронёсся шепоток, кто-то начал выходить в коридоры под стадионом, чтобы вернуться на трибуны.

Сложили камни добротно, как бы ни скакали люди сверху нас – никакого гула тело не чувствует. Я под прикрытыми веками ощущаю жар, несмотря на уходящее в свои врата Солнце, и переживаю раз за разом несравненный учительский трепет – волнение за способности чужих тел, а не своего.

Украдкой мечтаю о последовательнице посильнее, побыстрее и поопытнее – из страны, где физическая культура и развитие духа на первом месте, а молитвы – на последнем. И как же недостойна эта мысль по отношению к Ксанфе, которая ничего дурного не сделала. Ей всего-то повезло родиться в царской семье, где её принесли в жертву воле Отца Солнца. И чем он ей отплатит? Возможным позором и ответственностью, которая давит на плечи. Я глажу свою покалеченную ногу и понимаю, что мы с моей подопечной похожи сильнее, чем кажется, – оба преданы Солнцем с самой неожиданной стороны.

– Не молчите, что там? – тороплю я детей. Но они, глазея на всё вокруг, пропустили мимо ушей два других искусства атлетики, выбранные Синдикой и Боспорским царством. Не беда! Это наши с Ксанфой страны, потому шанс ударить лицом в песок невелик.

Мне следует поскорее выбраться отсюда, чтобы успеть к разграниченным полосам дистанций на стадионе. В отборе я больше прочего не люблю то, что ещё недавно верившие в себя теряются по пути к своей долгожданной славе. Но, с другой стороны, это доказывает, что я не зря становился не только избранным, но ещё и победителем. Хоть отбор для меня не был публичным, я всё равно не смог бы побеждать, оставаясь на одном месте. Или я просто себя успокаиваю?

Кто-то толкает меня в плечо, обрывая сомнения в себе, и громко говорит:

– Сказали, что общий отбор начинается! Всех желающих зовут! Благословили Солнцем!

Ох, успеть бы доковылять.

ШАМСИЯ

Здесь же, полосы для участвующих в общем отборе

Ксанфа вынудила меня решиться поучаствовать назло всем и даже наперекор решению Владыки племени. Я стою на начальной линии забега и стараюсь не замечать царевну и родителей, которые смотрят на меня с трибун.

Весь этот отбор я дрожу от страха, но вместе с тем – чувствую нервный трепет решимости. Союзный язык перестаю понимать совсем: от громогласности многие слова кажутся мне похожими на другие. Ровно как если бы мужчина с трибуны в самом деле кричал на весь стадион через ящики – усилители звука: «Падайте! Вино! Песчинка! Ура!»

Я не могу сдержать улыбки, которая ощущается скорее как судорога на лице. Разминаю шею, плечи, ноги. Присаживаюсь, выбрасывая ногу в сторону, и распрямляю колено, тяну пальцы от себя. И смотрю, как медленно колеблется тень от полотнища, которым накрыта полоса атлетических препятствий. Вот солнечные лучи касаются моей стопы – жжётся, но терпимо. Понемногу граница солнечного света смещается, а речь главы полиса всё продолжается и продолжается. Моя затяжная разминка отдаётся приятной болью в спине. Чувствую прилив сил и вместе с тем бессилие. Если мои верховные богини – Земля и Луна – действительно распорядятся так, чтобы Солнце воспрепятствовал моей победе, – Он будет только рад им подыграть, чтобы у его собственного избранника было больше шансов победить.

В ушах гудит: я не смогу. Я смогу? Не смогу или смогу? Всего два варианта. Свет Солнца уже на моих лодыжках, а к моменту сигнала – половина моего тела освещена. Кто кого, Солнце?

Похоже, я единственная стартую по освещенной светилом полосе – но не обращаю внимания на эту опасность, потому что Богу меня не сломить. Убеждаю себя, что Солнце не угрожает, а освещает мою дорогу к победе. Проклятье это или благословение? Не уточняю. Но я принимаю это как благословение, ведь избранность – это быть освещённой. И пусть это будет стоить мне ожога – на фоне остальных я выгляжу особенной.

Упрямо упираюсь пальцами в линию старта, хоть и покачиваюсь. Я изначально сильно наклонилась вперёд, ниже, чем все мои соперники, но мне дозволено неловкое исполнение – я самозванка. Самовыдвиженка. Самоубийца. Меня ведёт в сторону, как на штормовых волнах, – ощущаю это, хоть никогда и не плавала.

Из ближайших рядов амфитеатра стадиона слышно: «Ну, упадёт, упадёт, упадёт!.. Поскорее бы упала! Давно никто не падал!..» – это восторг и детский, и юношеский, и зрелый, и скрипучий пожилой – у меня вся жизнь перед глазами, залитыми потом, проносится. Никогда не ощущала ещё такого давления увлечённой зрелищем толпы.

Ловкачи давно приняли ставки и слюнявят монеты, не намеренные никому их отдавать. Атлетика приковывает к себе людей мгновенно – особенно эта низменная, где все друг с другом равны. Чужаков здесь несколько – несуразных и неловких, – но именно я кажусь всем истинной диковинкой. Несмотря на присутствие признанной сборной, среди прочих желающих попытать судьбу я – единственная скифка. Как торжественно моя Владыка представляла наше «искусство копья и лука», делая вид, что мы занимаемся этим не для пропитания, а проводим таким образом свободное время. Мечтает ли она, чтобы я упала? Переживает ли за свою единственную плодородную дочь, за своё потомство, от которого я своим участием в Играх яро отказываюсь? По крайней мере на время. Как стану чемпионкой – так и вернусь к деторождению.

Шамсия из племени Ветра. И уж кто-кто, а Ветер обязан явить свою благосклонность ко мне, когда я сорвусь в бег!

Распорядители и хозяева Игр стоят в царской ложе – неподалёку от них в закрытой ячейке победнее восседает и моя обиженная Владыка. Рядом с ней – Ма. Я даю слабину, когда смотрю на них и вижу: они тоже смотрят на меня – только одна недовольно, а второй взволнованно. Я отреклась от родителей так внезапно, что сама не заметила этого. Они остались позади, в жизни без крови и атлетики, словно я стала взрослой одним днём – когда приняла решение, которое им не понравилось. Демонстративно прикладываю ладонь ко лбу – признак одиночки. Я ещё вернусь в своё племя, чтобы стать Владыкой, – но сделаю это не с пустыми руками. Когда пройду эту первую полосу, мою заявку на участие в Играх официально примут, и я стану олимпийской атлеткой. А уж потом – чемпионкой.

Ксанфа в соседней ложе, её обмахивают веерами несколько прислужников; к Играм и церемонии избрания Солнцем прибыл и её отец – а с ним и все прелести царского положения вернулись. Стараюсь обратить её внимание на себя, помахав ладонью, ведь я пришла, как она меня вдохновила, – но ловлю лишь странный взгляд, смесь недовольства и безразличия. Приходится неловко опустить руку и поскорее отвернуться.

Выразительно красивая синдка выходит на главный постамент, чтобы дать нам сигнал. Тренера-колючки Ксанфы нигде не видно. Союзные братья и сёстры стоят на соседних со мной дорожках. В тени, конечно.

Дистанция длинная, но за короткую я бы не взялась. Короткая – неинтересно. От наклона и перенапряжения у меня трясутся колени и глаза наливаются слезами. Нас вынуждают стоять так, чтобы тело перестало слушаться, – тогда Боги смогут нами овладеть по своему разумению и повести к нужному результату. Кого-то – например, мускулистых, измазавшихся маслом полуголых мужчин и женщин, вышедших лишь для того, чтобы самоутвердиться за счёт слабых, – Боги рассчитывают видеть победителями; а кого-то – меня, а также скрывшую свои волосы платком скромную аварку и слабого на вид мальчика-колхидца – поставили здесь для разношёрстности, чтобы наставить подножек союзным народам и насладиться их отчаянием.

Синдка поднимает бело-золотистый флаг, а затем задорным рывком опускает его. Я срываюсь с места.

Мы стартуем. Я отстаю от соперников на два удара сердца.

Как прочувствовать бег?

Мне в лицо бьёт горячий воздух, дух перехватывает – я задыхаюсь. Бёдра и икры горят, хотя я выбираю правильную, как мне кажется, технику – так я с детства догоняла оленей. Я ловкая, юркая, маленькая, быстрая – и всё равно ощутимо проигрываю. Кожу головы тянет, и я легко прихожу в себя от одной лишь этой ноющей боли – утром я убрала волосы в тугие косы. Теперь они хлыстами бьют меня по спине, подгоняя, словно животное. И это работает!

Я чувствую землю – Богиня мне благоволит. У меня ужасно неудобная, негодная для бега обувь; но в какой-то момент дорожка становится мягким ковром, и ноги по ней бегут словно босые – твёрдо и чётко. Раз – оттолкнулась – перемахнула, приземлилась, оттолкнулась снова – стопа подводит, но я всё равно продолжаю, рвусь вперёд. Я почти добежала.

Два – приземление, нога проваливается, потеряв опору, кувырок, чей-то крик.

Три – еле дышу, неудачно упав, думаю – Боги наплевали на меня, вынудили споткнуться им на радость. Никто не смеётся, но ликуют – радуются они моей неудаче.

Я упираюсь головой и царапаю землю разгорячённым лбом. Неужели добежала? Почему же так горит затылок, печёт шею и спину? Ко мне подходят, первое, что я вижу, – одну мужскую ногу и железную замысловатую замену второй. Диким зверем мне хочется впиться в здоровую щиколотку мужчины и разорвать плоть до кости. Из загонщицы в момент отчаяния я сама становлюсь жертвой.

Мужчина оттаскивает моё непослушное тело в тень, поливает голову водой – мочит волосы и плечи, легонько бьёт по щекам. Мышцы от перегрева кипят, всё ноет и натягивается, как струна. Меня рвёт на его глазах, но он не выказывает никакого отвращения. Ираид, тренер-колючка Ксанфы – наконец-то узнаю я, – наклоняется надо мной не чтобы мучить и осуждать, а чтобы спасти и... поздравить? Я слышу словно сквозь преграду, словно моя голова перемотана тряпками – голос Ираида глухой. Лишь спустя десятки ударов сердца я моргаю и фокусируюсь на реакции тренера. Его улыбка сияет на смуглом лице. Меня снова выворачивает жгучей желчью.

– Нужно поднять тебя...

Мне наконец-то удаётся разобрать сказанные им слова. Я протягиваю руки и позволяю ему потянуть меня с земли, как мешок. Он пытается удержать нас обоих на ногах, поднимает мою руку и кричит судьям нашего отбора. В царской ложе переполох – все трепещут. Не понимаю, откуда у Ираида силы на всю эту возню. Я пуста – и впервые это спокойное бессилие ощущается мирным, а не тревожным.

– Шамсия из племени Ветра! – кричит Ираид. – По праву победы в сегодняшнем состязании Солнце принимает тебя и награждает факелом, могучая атлетка из Скифии! Ты будешь состязаться за право быть его избранницей с другими атлетами на равных!

Ираиду не страшна никакая удушающая жара. Трибуны клокочут, кричат, машут мне платками и подбрасывают монетки, они празднично звенят, падая оземь. Я цепенею в руках Ираида, обретаю свою привычную форму, прихожу в себя. Я всё ещё плохо понимаю синдский, и смысл его слов ускользает.

Что значит – по праву победы?

Кто эта могучая атлетка из Скифии? Я, что ли?

КСАНФА

Царская ложа на стадионе

Я вскакиваю со своего места на трибунах, когда Шамсия падает без чувств, и едва не кричу; за руку меня одёргивает отец. Царское величие превыше мирского, как же. Второй восход он ужасается тому, какой неряшливой я стала. Мой новый вид совершенно непривычен для него: повязки на ногах и короткий открытый форменный хитон стали заменой нарядов царевны; а волосы теперь всегда убраны наверх – чтобы не липли к плечам. Ираид усердно меня тренирует, а потому, когда я выдёргиваю руку из хватки отца, он теряет равновесие вместе со скамьёй и послушниками, обмахивающими его красное лицо.

В общем, я стала твёрже во всех смыслах.

– Не понимаю, почему её сопровождал свет... – бормочу сама себе и сажусь обратно в глубокую скамью-ракушку, бархат подушек поглощает меня. За время, проведённое в Синдике, я уже привыкла к каменной лежанке и подложке, набитой сухой травой; и почти подстроилась под местную жизнь, и даже выровняла сон, тренируясь теперь до солнечного пика. Правда, возвращаясь днём после купальни в свою ячейку, я сплю до заката. И так по кругу – Ираид называет это балансом восстановления.

Солнце выжигал её. Мою теперь соперницу – именно так я должна воспринимать Шамсию. Истинный родитель дал мне преимущество, и я не бежала с ней наравне. Едва ли мы сможем когда-либо стать плечом к плечу, даже на старте, – Шамсия всегда будет чуть-чуть позади. Возможно, там она и должна быть.

– Выскочка, – почему-то фыркаю я; и даже ревную к тому, как теперь обхаживают её, потерявшую сознание, особенно мой тренер – именно мой – первый бросился привести Шамсию в чувство. Мне нужно было показательно бежать с ними, и именно по этой крайней дорожке, чтобы Солнце освещал мой путь. Я бы не упала в обморок. Я сильнее.

Но едва ли я добежала бы до конечной черты. Зачем я вообще уговорила её прийти?

– Недолго ей быть живой, – поддерживает меня царь Боспора. Отец, меня воспитавший. Я теперь явно чувствую большую дистанцию с ним, её не преодолеть даже в прыжке в длину.

Хочу ли я обратно в Боспор? Теперь мне кажется вкусной синдская похлёбка для атлетов, я быстро привыкаю ко всему. Смогу ли я вновь занять пьедестал царевны? Натренируюсь! И смогу. Но буду восседать на троне с лаврами чемпионки в дополнение к тиаре правительницы. Мне теперь стыдно перед царём-отцом, он не созерцал моих атлетических успехов.

– Папа, не говори так... – на мгновение я обмякаю, но быстро вспоминаю о ровном стане и выпрямляюсь, напрягая живот. Одежда не висит на мне, линия подбородка до сих пор мягка – я стараюсь не смотреть в зеркало и есть поменьше. Прочих атлеток мне не догнать – времени мало, но я прислушиваюсь к их советам, чтобы привести себя в нужную форму. Я слышала, как девушки говорят друг другу: «три горошинки, и хватит», говорят: «главное – в обморок на людях не рухнуть». Сейчас мне кажется, что только так и можно быть красивой и сильной – как тонкая и гибкая, будто древко, Шамсия.

Сейчас на этом чужом празднике мне находиться невыносимо. Те, кто готовится к соревнованиям, показывают телом и делом, что они атлеты. Только Ираид отчасти похож на меня – скрывается. Часть удлинённого хитона прячет его недостаток, однако умасленные смуглые мускулистые плечи выставлены напоказ. Синдов с их кожей украшает солнечный свет – в нём они сияют. В Синдике я сомневаюсь, что мой лысый сухой обрывистый Херсонес – поистине солнечная столица. В Колхиде – Его врата, в Синдике – храм Единства и красавцы по подобию Его. А у Боспора из примечательностей только Его дочь...

– Ты ей не уступишь, – свита вторит царю. Эти дядюшки и тётушки вокруг нас постоянно хотят оказывать влияние то на меня, то на отца.

– Пусть живёт и принимает своё поражение с достоинством! – пылко произношу я и сжимаю мокрое от пота бедро. Это соперничество теперь волнует меня. Они внушают мне, что Шамсия опасна.

Суматоха у финальной черты кружит голову даже мне, ни разу не бывавшей на свободном отборе. От любопытства и грядущих чужих стенаний и увечий меня подташнивает. Каждый год обязательно кто-то падает, ломает себе что-то или обжигается на свету. Но все прочие участники состязаний меркнут перед бронзовой Шамсиёй.

– Судя по признакам – это вспышка, – советник отца изрекает свой мрачный прогноз. Я поражённо охаю и вновь присматриваюсь. – Притом очень острая её форма. Скорее всего, она была так или иначе заражена до этого... а теперь волею Бога добила себя.

– Это значит?..

Нас прерывает громогласный рокот стадиона – Шамсия признана кандидаткой на избрание Солнцем. Парфелиус учредил новую схему отбора потенциальных чемпионов: выбирать будут с помощью факелов, вручённых им в руки. Но откуда множество, если существует лишь один? Похоже, Парфелиус успел выдать распоряжение изготовить небольшие версии древнего артефакта – синдам тоже не чуждо хвастовство символами.

На церемонию уже заранее приглашены именитые атлеты, лучшие студенты Института, я – ради меня всё и затевается, ведь выбор Солнца очевиден, – и Шамсия. У меня зажжётся факел, я стану избранницей, и все остальные уступят мне победу. Такой у нас план.

Мне должно стоять на самом верху стадиона, как Ираиду в свои солнечные годы. На моих волосах по-отечески возлежала бы рука нашего покровителя, которому и адресованы эти безумные соревнования. Но теперь победу не заслужишь и не купишь никак иначе, кроме как сноровкой и выдающейся силой.

Я сношу рукой поднос с фруктами. Он с грохотом падает на каменную плиту, дребезжит и блестит в лучах Солнца рыжеватым светом. Только сейчас мне становится понятно, что вместо привычных мне золотых подносов дома здесь подсунули бронзу. Скифскую бронзу, цвета кожи Шамсии.

– Что значит – у неё вспышка?!

Не может этого быть! Это жульничество! Исход, покровитель смерти, благоволит нашему общему Отцу такими варварскими способами?! Такой сценарий обличает меня. Теперь я неспособная и жалкая.

В смятении топчу босой ногой виноград на дорогом аварском ковре. Если я одержу победу вот так – умертвив соперницу, – никакого почёта мне не снискать.

После объявления победы Шамсия вновь теряет сознание на руках Ираида, а у того едва хватает сил удерживать её – вес обоих приходится на его неполноценную ногу – и они становятся похожи на неустойчивую скульптуру от талантливого творца. Она – умирающая под Солнцем, он – посланник Богов.

Глава восьмая

ШАМСИЯ

Лекарня при Институте

– Это недопуск к Играм? – полушёпотом с надеждой, как мне кажется, спрашивает Ираид. Колючка-Ираид. Я чувствую на плечах песчаный след его сухих рук и не знаю, как мне стряхнуть его, – тело не слушается. Каждое слово отдаётся в голове эхом степного горна, воззвавшего ко мне так давно, а благословение Луны коснулось меня совсем недавно. Лучше бы Боги не являли своей милости ко мне. Ничего бы из этого не началось...

– Пока не могу сказать, – отвечает женский голос, и я знаю, что это лекарь, – её тон как прохладная мазь для раскалённой раны. Именно такую она наложила мне на содранные от падения колени. Ираид отвечает, но на сей раз его тон меняется:

– Нам очень важно, чтобы она пошла на поправку.

– Нам – это кому? – лекарь недовольна, словно на неё оказывается давление. И, по всей видимости, так и есть. Хотя какая мне видимость? Перед закрытыми глазами пляшут точки, ресницы слиплись от вязких слёз боли. Мычу.

С небольшой задержкой к моему лбу прикасаются прохладные руки – но это не лекарь, ибо она, судя по звуку, стоит далеко. Эти руки влажные, и я сухими губами тянусь к ним: мне молча, узнавая жажду, дают спасительной воды. И снова беззвучно разминают лоб и затылок, словно особой божественной силой прогоняя закостенелую боль.

Мне начинает казаться, что так или иначе мы все в чём-то особенно сильны.

– Парфелиус поручился за неё перед Восходом, и перед Ним тоже, – и я буквально чувствую кожей, как Ираид особенно учтиво поднимает руку к небесам, и слышу, как лекарь дежурно вздыхает. Я перестала смотреть в небо ещё в детстве – глаза жгло слезами, а плакать сильным девочкам племени запрещали колючие розги.

– Мне казалось, Союз больше не занимается таким... – она сдерживает ругательство, – не советуется с богами по поводу институток.

«Институтка» – я смакую это слово про себя. Оно и правда про меня. Победа в Олимпиаде сделает меня институткой, я стану учиться наравне со всеми и каждый день буду проходить мимо парадной дощечки у арки главного входа. На той дощечке выкуют в бронзе моё лицо. Колхидских атлетов куют из их стали. Синдов ваяют из чистого мрамора. Боспорцев – Бог мой, ну конечно! – я видела, воссоздают из золота.

Теперь это дело чести, которую у меня пытались отнять шитьём или обслуживанием водных систем.

– Эти Игры особенные, – осторожно напоминает Ираид. – И мы ожидаем, что сами Боги почтят их своим присутствием. И так мы сможем просить их... ну, ты знаешь... о спасении?..

– И всё же, если это вспышка, участвовать она не сможет. И от жары, усиливающейся с каждым оборотом, ослабшая чемпионка Союз не спасёт, даже если станет любимицей Богов. Лженаука человеческого сознания отрицает прямое влияние такой силы на человеческую судьбу. Перед могуществом Солнца избранники не имеют никаких привилегий.

– А как же царевна? – хриплю я, роняя со лба компресс, так заботливо свёрнутый из смоченной ткани чужими руками. Нежными ладонями, но почему-то шершавыми, словно к ним прилипли мелкие песчинки.

– Какая царевна? – лекарь отмахивается от меня, пренебрежительно и неучтиво. Лекари уставшие, видимо, работы с каждым восходом всё больше и больше. А тут ещё и я. – Никто больше не пострадал от вспышки. Но теперь могут заразиться, конечно. Нужно изолировать пострадавшую.

– Ксанфа Александрийская, – наконец звучит голос обладателя нежданно заботливых рук; словно «вспышка» для него – не пустое слово, как для меня. – Но ты, Шамсия...

– Шама, – поправляю мужчину, недовольная. Прохладная повязка тут же накрывает всё моё обожжённое на солнечной эстафете лицо.

– Шама имеет в виду, что посланницей Солнца считает себя царевна Ксанфа Александрийская, тренером которой выступает Ираид, и – я должен отметить – она поступила в Институт без вступительных экзаменов, что делает её нахождение здесь незак...

– Лазарь, хоть ты сухостоя в огонь не подбрасывай, – обиженно бурчит Ираид и шуршит своим нарядом. Раздаётся громкий щелчок – видимо, он устаёт от неподвижности и топчется на одном месте, искусственная нога скребёт по камню. – У нас тут решается судьба мира. Так это вспышка или нет?

Лекарь не успевает вставить и слова, Лазарь отвечает за неё:

– Скорее всего да, но... В Колхиде бывают безжалостные солнечные удары по скалам – и тогда по тем или иным причинам вспышкой заболевают все, находившиеся в пещерах. Даже поражённые через камень люди испытывают страданий побольше, чем при прямом контакте с лучами... Будем честны, такой солнечный удар никто бы не пережил.

Лазарь гладит меня по рукам – это неприятно, но прохлада смягчает жар, – но внезапно он, будто чем-то обеспокоенный, сжимает мои предплечья. Так сильно, что я ойкаю – «Что творишь?» – и недовольно фыркаю.

– Посмотрите, у неё никаких пятнистых ожогов. Кожа не налилась пузырями. Она лишь... чуть краснее коричневого, как обычно. Вспышка задела её – опалила голову, и она упала, упала как мёртвая – и всё же лежит живая. Может, конечно, боль ещё нагонит её, поэтому ей нужно сойти с дистанции и лечиться. Ты что, хочешь, чтобы ей хуже стало? Или чтобы она собой пожертвовала?

Лазарь, который только что нежно заботился обо мне, принимается упрекать Ираида. Но суть их спора ускользает от меня, я смущена. Его тон кажется даже злым, словно его раздражает, что со мной всё «чудесным образом» в порядке. Да, я измучена – но скорее пробежкой, чем Солнцем, и не до той степени, чтобы умереть. Я упала, потому что споткнулась. Мне неведома вспышка – болезнь, о которой они говорят. И я не хочу, чтобы мне уже выбирали ритуал погребения до того, как я на самом деле почувствую себя плохо.

– Я хочу тренироваться. Мне теперь можно тренироваться? На том красивом стадионе? Я же стала избранницей. Хочу соревноваться... – я пытаюсь улыбнуться, открываю глаза и с кряхтеньем приподнимаюсь на локти.

Компресс помог мне, и я обязательно отблагодарю Лазаря попозже – как только он перестанет расстраиваться, что меня не убила их вспышка. Я хочу вернуться на стадион, на который меня не пускали без учителя и без отличительного знака студентки, хотя я пыталась пробраться. Стадион маленький, старый и потрёпанный, а поэтому очаровательный. В нём теплится дух старых побед.

– Ты... – Ираид запинается, его рот словно сковывает, – и еле-еле продолжает: – Ты пережила вспышку. Так легко. Но как?

– Откуда мне знать... ветром сдуло? – улыбаюсь. Жаль, я не успела потерять зуб в драке с хищником, как Ша, – красовалась бы бронзовым замещением, блестящим во рту. Запомнилась бы им хоть чем-то.

– Нужно представить тебя Союзу как Неопалимую Шамсию из племени Ветра, – громко и чётко заявляет Ираид.

– Чего? – спрашиваем мы: лекарь, я, Лазарь – хором.

Но Ираид не отвечает, поглощённый новой идеей: его глаза загораются. В нашем мире, изнывающем от жара, – это плохой знак.

ИРАИД

Здесь же

Лекарь вышла, не выдержав наших обсуждений.

Я не верю в то, что Ксанфа богоизбранная, но Шамсия – совершенно точно не простая девочка. Кожа у обеих – броня, но если царевна соткана из мягких хитоновых тканей, выбелена по знатному признаку, то воительница из Скифии – теперь назвать её менее значимым словом я не могу – настолько крепка, что вынесет любую ношу, сколько на неё ни возлагай. Скифы – кто они? Запрягаются ли сами в повозку, когда занемогла их лошадь? Какое искусство осваивают с рождения, как устроен их быт? Я знавал одного скифа – и ох, это был самый свирепый мой соперник. Мы братались в единоборстве не на равных, я сильно выигрывал; но одной лишь хитрой подножкой он лишил меня почвы под ногами и чувств, когда я приложился лицом в грязь.

– Приведём её в порядок, – почти приказываю я. Видимо, сам себе. – В таком виде на рельефы ей нельзя. Лазарь, ты успеешь вылепить парочку для вывески на городской площади? У нас есть пять-семь закатов. Успеем и атлетическое убранство сшить.

– Я думал, ты лишился ноги, а не ума, Ира.

На меня смотрят теперь пренебрежительно, как на полудохлую рыбу. Неприятно. Я говорю:

– Нельзя каждое моё слово расценивать исходя из моей неполноценности.

От моей обиженной строгости Лазарь тут же сникает; отстраняется от Шамсии, оставляя её сидеть на кушетке. Девушка потирает глаза ладонями. Лазарь задумчиво вытирает мокрые руки о тряпки. Кто же сушит руки при нашей жаре, если они сами высыхают? Замечаю, что для него это привычный ритуал после работы – смахнуть гипсовую пыль, глиняные остатки, и делать это нужно резковато, словно ставя точку в деле, к которому он не намерен возвращаться. Хотя завтра продолжит с этого самого места.

Я бы не смог донести Шамсию до лекарей, и Лазарь мне помог, но теперь жалеет, что вмешался. Он знает: рядом со мной может быть трудно. Редко кто остаётся. Из стойких – Атхенайя, которая сама управляет нашими отношениями, прогоняет меня и зовёт, когда я нужен. С ней я забываю, насколько шаткой может быть дружба. Лазарь же напоминает мне: неосторожные слова – острый камень под рёбра.

– Ты готов жертвовать чужими жизнями из самолюбия? – Лазарь жесток со мной и ждёт раскаяния. Но как по мне, он раскалил стальной прут и тычет им мне в бок, наслаждаясь моими страданиями.

– В чём ты меня обвиняешь? – Я непонимающе хмурюсь. – Эти девушки – моя ответственность, и я обещаю им самолично возложить ветви победы на их головы, вплести им их в волосы – и, если нужно будет! – я научусь делать скифские косы и закручивать боспорские локоны... Сошью им наряды, хоть и не умею. Ты понимаешь? Я что угодно сделаю ради их победы.

Мой порыв настолько бурный, что Шамсия звучно, со стуком смыкает зубы.

– А нам это зачем? – она вызывает меня на словесный поединок, заручившись безмолвной поддержкой Лазаря, вставшего на её сторону. – Неужели мы не выиграем Игры без тебя?

– Ксанфа – точно не сможет, – я говорю это, желая убедить Шаму, что сила духа и сила тела – разные величины. И сочетаются они редко. – Да и ты едва что умеешь. Не вмешивайся.

– Я отказываюсь, – Шамсия говорит это противным моему уху скрипучим голосом, – не хочу быть твоей ученицей.

– Но я уже твой Путеводный.

– Мой кто?

Она вскакивает с лежанки, чудом держась на ногах без посторонней помощи, что в её состоянии – идеальное проявление выносливости и контроля над телом. Я прикусываю губу, восхищаясь тем, как она держится. Но показывать свой восторг неуместно. И потому как скульпторы давят на глину, желая промять её под себя, – так и я напираю на Шамсию, стараясь повлиять на неё.

– Я чемпион, и если ты намереваешься таковой стать...

– Я точно стану чемпионкой.

– Хорошо, но, чтобы сделать это, ты должна следовать за мной по пятам.

– Сместить тебя с твоего места?

Я призадумываюсь. Мы и правда подстрекаем своих учителей, превосходим и становимся на их место в будущем.

– По крайней мере, ты не одна будешь пытаться. За моё внимание тоже есть конкуренция.

Шамсия мерит меня взглядом, и под пристальностью её тёмных глаз я чувствую свою заслуженную ничтожность.

– Дай дорогу.

– Буду ждать тебя на стадионе.

Она пихает меня, словно сметает с пути надоедливого жука, и, шатаясь, находит выход из лекарни, звеня бронзовыми косами и путаясь в жилистых ногах. Любому другому я пожелал бы их сломать, но с позиции учителя лишь удивлённо хмыкаю ей вслед.

– Она ещё одумается, – убеждаю я Лазаря (и себя самого), кивая многозначительно, – ей не победить в Играх без моей поддержки. Она умна, сильна и вынослива. И, как оказалось, неопалима. Но кто ещё сделает из обычной девушки чемпионку, если не я?

– Сама себя сделаю! – доносится эхо из прохода. – Я охотница!

«И держит ухо востро», – понимаю я.

– Очень хвастливая девочка, – замечаю дежурно и поворачиваюсь к Лазарю, ища в нём поддержку (только вот не нахожу). Он хмуро смотрит на меня, качая головой. А затем вскакивает на ноги и превращается в привычного мне торопливого колхидца, вечно стремящегося по своим великим делам.

– Ничему тебя жизнь не учит, – говорит он с затаённой болью. Мне всё ещё тяжело понять его, закрытого и холодного, как каменная глыба. И он уходит от меня. Чувствую, как меня покидает соратник и опора, обещавший составить компанию на этих Играх, поддержать и ободрить. А теперь он оставляет меня. И мне бы не хотелось его отпускать настолько разочарованным во мне.

– Я, может, не так хорош в учительстве, как ты. Но я и правда желаю им только победы. Ксанфе – несмотря на её слабости и Шамсии – несмотря на её происхождение...

– Ложь! – Лазарь оборачивается, и я вижу, как яростно он втирает в свои пальцы охлаждающий крем, очевидно, стёртый ухаживанием за Шамой. Как трепетно он охлаждал ей лоб и как тяжело ему это давалось, учитывая его личную историю. – Ты примеряешь их, как свою замену. Я знаю, без постоянных побед ты не чувствуешь себя человеком. Но разве тебе станет легче, если ты убедишь эту девушку, будто её жертва – геройство? Она умерла там, на стадионе, пусть и на мгновение. Ты видел, как она рвалась к финалу, словно за чертой чемпионства её ждёт блестящее будущее? Ты должен был её остановить. Хотя бы рассказать, что тебе пришлось отдать за избранность Солнцем.

– Не смог бы... – я смущаюсь, потому что, когда она бежала, я медленно хромал из подземелий, лишённый права присутствовать на отборе. И вообще, потому что бежать никуда и ни за кем я больше не могу. Но Лазарь не может больше скрывать свою боль, и ему нужно вывалить всё хоть на кого-то. Время побыть хорошим другом. Однако я продолжаю с ним спор: – Она сама вправе решать, становиться ей чемпионкой или нет. И вспышка ей не помешает, как видишь.

– И ты даже не расскажешь ей, что от вспышки можно погибнуть через время? И что эта болезнь способна разъедать кожу, выжигать изнутри? Она из страны, где о таком не говорят, Ира.

– Не перед Играми же её пугать.

– Опять Игры! Ты живёшь лишь фантазией, в которой никакой жизни вне атлетики нет. И верой, будто за атлетику можно погибнуть. Но взгляни на себя! Ты лишился лишь части жизни – и так страдаешь. Думаешь, по охладительным трубам не слышны твои муки?

Я жую губы, прикусываю язык, лишь бы не ответить Лазарю побольнее. Тут, в нашей с ним перепалке, нет места соперничеству. Не буду же я ставить ему в укор то, что он так и не пережил смерть родной матери от вспышки у него на руках? И что Шамсия не виновата в том, что выжила, в отличие от его семьи и друзей детства? Я же не опущусь так низко? Ведь после такого подняться мне уже никто не поможет.

– Я ждал от тебя поддержки, а не обвинений! – Я еле сдерживаю ярость. – Ты говоришь так, словно я намеренно поставил Шамсию под удар! Она сама решила участвовать, и пусть! Победит, и тогда её жертва будет не напрасной. Я лишь призван на эти Игры натренировать новую чемпионку.

– Ты сведёшь меня с ума. И себя сведёшь, если не остановишься. Это плохо кончится. Нельзя такое поощрять. Уж кому, как не тебе, знать, к чему приведёт самопожертвование...

Лазарь наспех собирает свои ремесленные пожитки и злобно пыхтит то ли в мою сторону, то ли вовсе в сторону Олимпийских игр. Не могу удержать в себе ехидство:

– Атлеты же ничего не стоят. Не делают ничего великого. Всего лишь спасают мир от гнева богов. Подумаешь, все погибнем от жары. – Я драматично трясу руками. – У-у-у, плохие Олимпийские игры.

Внезапно Лазарь теряет весь запал и лишь просит меня спокойно напоследок:

– Я прошу лишь предупредить её, Ираид. Да, ни ты, ни я ничего не решаем, но мы должны оставаться человечными даже в этих условиях. Предупреди их обеих, какую цену в самом деле придётся заплатить. Какую ты сам заплатил.

– Так ты рельеф сделаешь? – бросаю я ему вслед, но ответа не получаю. Лазарь бежит от меня, и мне его никак не догнать.

В лекарню возвращаются работники в защитных тканях с чашами воды. Будут убираться после нас, видимо.

Такое соревнование на право участия случилось впервые – и мне не нравится этот широкий жест полиса-предводителя для простых людей, которые хотели бы проверить себя на выносливость. Наверняка ненатренированные везунчики слетят на первых же дистанциях; но, учитывая изменения соревнований в этом году, Союзу эта идея точно придётся по вкусу. В любой другой год эти атлеты могли бы быть дисквалифицированы заранее из-за недостаточного опыта или скудного таланта. Я считаю, что на стадионах Игр простым людям не место. И этот отбор стал бы для меня бессмысленным. Если бы не Шамсия...

Я сажусь на лежанку для больных и прикладываю ладонь ко лбу, покрытому испариной.

– Могла ли вспышка зацепить меня? Я чувствую себя выжженной пустошью. И по мне топчутся. Это симптомы?

Лекарь улыбается мне, щурясь; а после неодобрительно мотает головой, возвращая внимание обратно к дощечкам с горками разных порошков – это заготовки для мазей. Лекарское дело – одно из самых уважаемых искусств в наше время, но от вспышки лекарств нет – только облегчение в предсмертной агонии и предостережения. И лекарям – особенно той, которая возглавляет лекарское учебное отделение, – вспышка ненавистна, ведь она вне их контроля.

– Твою ученицу нужно изолировать для предотвращения распространения болезни, – говорит лекарь твёрдо. Я вздрагиваю.

– Она на это не согласится.

– Так заставь.

Я укладываюсь на лежанку, отстегнув подмену и оставив её пошатываться рядом. Уж где, как не при своём лекаре, мне дозволено быть настолько обнажённым и беззащитным. Перевязки под креплениями искусственной ноги присохли к плоти, и теперь, когда я их тревожу, как комок пустынных змей, они громко хрустят. Мне следует менять их чаще, ибо от солёной воды и пота кожа под ними сильно, до крови, натирается и мокнет, не заживая.

Прикасаться к себе противно, и, наспех оторвав заскорузлые бинты, я сразу же падаю на спину и лежу, свесив здоровую ногу вниз. Лекарь подходит ко мне и с неприязнью на лице поливает обеззараживающей водой натёртую культю. Моя драматичность наверняка раздражает. Годы идут, а мои жалобы лишь усугубляются.

– Дедаловцы и так себя превзошли, создав тебе такую подмену, а ты всё жалуешься, – она вновь щурится – то ли не хочет видеть меня, то ли просто издевается.

– Лучше бы дедаловцы строили дороги и сбивали колесницы понадёжнее. У них дел и без моего...

Я единственный калека в приоритете, остальные ползают по улицам и просят подаяния, обездоленные и лишённые того, чего человека не лишает даже злая Выжженная пустошь. Но золотые монеты и влияние брата избавили меня от такой участи – лучшие строители со всех полисов склонились над обрубком моего былого величия. Я не хотел эту подмену, молил вернуть мне ногу – но Боги не услышали меня, как, возможно, не слышали ни одного чемпиона до меня. И после меня не услышат.

Эти мысли роятся в голове, сколько бы я их ни гнал. Прохладная мазь, которую мне наносят для облегчения, не успокаивает ни мою саднящую плоть, ни мой смущённый разум. Я всё думаю, думаю: как мне вернуть моё прошлое величие? Чьё тело обменяют на моё собственное в первозданном виде? Кого из двух – Шамсию или Ксанфу – я буду вынужден пожертвовать Богам?

Солнце играет на лекарском подносе с мазями, но я не понимаю его намёков. Земля не дрожит – словно бы не злится от травмы своей дочери. А Море как билось безмятежно о камни, так и бьётся...

КСАНФА

Стадион «Союз», на следующий день

Не буду звать её по имени. Она упрямо разминается на глазах у всех атлетов, которые помечены брошью – правом находиться здесь, – нашла где-то сухую палку, примотала бронзовый наконечник (думаю, ядовитый) и размахивает, прицеливаясь, – словом, тренируется в одной из самых сложных дисциплин. И, судя по удивлению Ираида, – хорошо и правильно тренируется; мне вряд ли под силу было бы держать копьё на весу долгое время.

– Всё равно копьё на что-нибудь заменят. Это древность. В этих Играх главное – другие дисциплины! – бодро говорит Ираид. А сам посматривает на Шамсию и следит, конечно. Тоже мне всесоюзный учитель.

– И какие новые дисциплины придут на замену? – спрашиваю я чуть требовательнее, чем планировала.

Он призадумывается, опрыскивая мои руки охлаждённой водой, – старается облегчить мне грядущее горячее соперничество. Мне это не нужно. Но это ритуал, который, по мнению Ираида, принесёт мне удачу. Я неряшливо вытираю о хитон лишнюю влагу с рук, и он возмущённо пыхтит: я не даю ему отвлечься от тревожных мыслей о конце света своим расточительством. Мы с тренером сильно сблизились как команда, но теперь на горизонте появилась неугомонная скифка. Солнце, да она даже балансировать на копье умеет! Перепрыгивает с места на место!

– Скачки на лошадях планируют... в дань труду народа Аварского каганата, – Атхенайя отзывается со скамьи, на которой растянулась в тени.

Она обмахивается ладонью и придерживает волосы на весу второй рукой. Свой свободный день деканша решила уделить нам – видимо, боялась, что наши с Ираидом планы относительно появившейся соперницы будут слишком бесчестными. Я думаю, Шамсия – главная надежда Атхенайи, но дело куда деликатнее, чем просто мериться силами в рамках одного стадионного поля.

– Скифы тоже знают... как обращаться с ними? – уточняю уже нехотя, как будто заранее зная ответ. Лучше спрашивать, чего эти скифы не умеют.

– Вполне. И держатся в седле хорошо, – Атхенайя кивает. Кажется, она ничью сторону не выбирала.

– Ещё что-то? – напираю я, и Ираид аккуратно подталкивает меня под локоть, чтобы я не забывала о границах. Заступается за Атхенайю так, словно она в этом нуждается.

– Могут добавить плавание... – аккуратно замечает Ираид, проверяя надёжность моих защитных повязок на коленях. Я почти не чувствую его прикосновений, будто для него я сейчас всего лишь спортивный снаряд, который мой тренер готовит к броску. – Скифы не умеют плавать.

– Но я тоже не умею плавать.

– Ну, я научу! Вода мне неплохо даётся, – отвечает Ираид, словно это проще простого.

Ираид похлопывает меня по плечам, активно тормошит и от этого оступается – и теперь уже мне приходится схватить его, чтобы удержать на ногах. В моих руках он чувствуется не таким уж и большим, каким казался на постаментах победителя. Я рывком возвращаю ему равновесие и пыхчу, вкладывая в движение всё своё раздражение.

– Ну вот, а говоришь, она слабая... – лениво улыбается Атхенайя, подмигивая нам обоим. Ираид смеётся её словам и делает уверенный шаг уже без моей помощи. Для безногого он всё ещё поразительно ловок, когда дело касается восхождения по трибунам стадиона.

– А у тебя нет более серьёзных дел? – огрызаюсь я, и, так как она деканша моего факультета – делаю это с лёгким уважением.

– Нет, сегодня я вся ваша. Буду болеть за тебя! – и она машет мне рукой, благословляя на атлетические успехи, как мама, которая могла бы поддерживать меня в детстве. – У тебя получится!

Она восклицает это торжественно, хотя я стою неподалёку, и я хмурюсь. Ираид подталкивает меня к подвесному бревну. Конечно, куда же ещё после того, как моё поведение оставляло желать лучшего. Он решил наказать меня и протестировать на прочность?

Так начинается наша с Шамсиёй молчаливая битва. Она скидывает с себя накидку и расшнуровывает сандалии, прыгая босыми ногами в песок. Я снимаю с себя утягивающий пояс, который делает мой живот меньше, но мешает дышать при выполнении упражнений. Чувствую взгляды, сверлящие мою спину, только Шамсия будто бы не замечает меня. Я с грохотом роняю снаряды для упражнений – она не оборачивается. Хлопаю ладонью по бревну, подвешенному на цепях, грохочу ими – она и бровью не ведёт, глядя перед собой, концентрируясь на своих мыслях.

– Сан! – кричит мне Ираид с трибуны, и я тоже не оборачиваюсь. Просто назло. Пусть говорит «царевна Александрийская» – тогда откликнусь. – Са-ан! Вперёд! Ты сможешь!

И свистит, хлопая в ладоши; вроде подыгрывает, чтобы наконец привлечь внимание Шамсии, – и она и вправду смотрит на нас – а потом усмехается той игре, которую мы здесь затеяли. Я плоха во всём, кроме баланса.

Бревно – про баланс. Нужно шаг за шагом, осторожно держась прямо, договориться со своим телом и побороть притяжение земли. Ираид делал это каждый день, напоминаю себе я, а ещё он наверняка умел ходить на руках, многократный чемпион Союза и так далее, и так далее. Неужели я хуже? Хуже, но признаться в этом нельзя даже себе.

Ступив на маленькую планку между неустойчивым бревном и лестницей на землю, я ощущаю дрожь в коленях и сожаление о том, что проболталась Ираиду о своём умении неплохо держать равновесие. Правда, мой Путеводный и так сказал, что заметил мои отличные отношения с балансом; и теперь я начинаю подозревать его в ложных попытках упасть при мне, дабы проверить мою реакцию. Но себя-то саму не поймаешь – если уж оступлюсь на бревне, то полечу вниз.

Я поворачиваюсь лицом к Шамсии, ступая на бревно. Смотреть вниз нельзя – значит, придётся сосредоточить внимание на хитросплетениях её кос, словно они – мой ориентир. Между нами приличная дистанция, но я остро реагирую на каждое её движение в противоположном секторе для метания копья.

Подвес поднят невысоко – падать недалеко, но сделать шаг всё равно страшно. Я не воспряла ни духом, ни телом, несмотря на все старания тренера. Мои руки сильнее – подниму два подноса вместо одного; мои ноги быстрее – теперь институтские проходы даются мне легче, – но никаких рекордов мне не установить. Чтобы стать атлеткой, нужно ею родиться; либо я должна была бороться с самой судьбой – тогда на моём счету были бы победы и я знала бы их вкус. А пока я знала лишь вкус золота – раскалённого и драгоценного, – и в Играх это мне не поможет. Яростной скифкой, прибывшей из безжалостных пустошей, мне не стать.

Остаётся уповать на небесного Отца, которому я молюсь сейчас и который подталкивает меня своей нетерпеливой рукой на бревно – не то стремясь поскорее увидеть моё падение, не то придавая смелости взять первый рубеж и победить.

«Сколько ещё ты будешь подводить меня? – наверняка злится Он. – Разве ты рождена для страха?»

Поверху стадион перетянут полупрозрачной тканью, напоминающей ситец моих теперь нелюбимых нарядных царских платьев. Я будто чувствую старания усидчивых ткачих, сотворивших эту малую, но всё же благодатную защиту от Солнца для атлетов. Через переплетения нитей Его свет рассеивается, оттого по песку стадиона гуляет спасительная тень. Мне казалось, что Солнце напитывает меня силами, но здесь, лишённая его света, я глубже дышу и прочнее чувствую мир босыми ступнями. Я отпускаю перекладину и позволяю бревну, лязгнув цепями, дрогнуть под моим весом.

Стою. Дрожу, но стою – непривычно широко разведя руки. Подвижная доска, которой мы балуемся при дворе, хороша тем, что начинает движение из-за толчка, когда ты на неё запрыгиваешь, и управляется обеими ногами, переносом веса с пятки на носок – но доска будто сама тащит тебя вперёд, и нужно лишь удержать равновесие. Бревно же вынуждает контролировать тело от пальцев ног до макушки; сшивать каждый шаг особой ниткой. И что самое страшное – нужно самой идти вперёд. Я делаю стежок – скольжу стопой по отшлифованному дереву, ради облегчения ходьбы рассечённому вдоль ствола надвое, – осторожно переношу свой вес на эту стопу, нащупавшую упор, и только после этого не спеша подтягиваю вторую ногу. «Неплохо для той, кто никогда не пробовал себя в этой дисциплине!» – наверняка шепчутся Ираид с Атхенайей.

Вытаскиваю воображаемую иглу, она ветром шуршит по моей коже; и второй стежок даётся мне легче. Я почти не думаю о том, кто на меня смотрит: лишь дышу и иду. Иду и дышу. Запинаюсь – вскрикиваю и всё равно продолжаю идти, чудом удержавшись на ногах. «Спасибо, Отец, что поддерживаешь меня!» – на уме одна лишь эта молитва.

Когда до цели остаётся всего один рывок, я инстинктивно поднимаю глаза на шум с другой части стадиона – спотыкаюсь взглядом о бронзовые косы, тут же путаюсь в своих ногах и валюсь на песок.

Падать не больно, но унизительно. Пока я пытаюсь выгнуть спину, чтобы подняться, тени от полога стадиона трепещут по моему лицу, ослепляя всполохами света. На сей раз Отец бросает меня – а Ираид кричит, чтобы я вставала, ведь те, кто падает, обязаны уметь подниматься. Я бы дольше приходила в себя, отплёвываясь от песка, если бы и здесь она не влезла.

Приходится признать её присутствие теперь. Шамсия протягивает мне руку, и я принимаю её, поднимаясь на ноги. Признаю, что уступаю ей в силе, когда мы сталкиваемся плечами от моего рывка. Я ощущаю, как напряглись её мышцы, хоть она виду и не подает, что мой вес дался ей тяжело.

– Ксанфа, – она кивает мне приветственно.

Нет, нет, нет, я не скажу этого.

– Шамсия, – выдыхаю её имя, даже с некоторым облегчением – словно исполняю давнее желание.

– Зови меня Шама. Отличный проход, – она отпускает мою руку и отряхивает свои ладони от песка, который тут же оседает на наших взмокших телах. – Я так не смогу. Эта... штука... ненадёжная.

– Так и есть, – я приподнимаю подбородок, давая себе насладиться преимуществом. Она молчит, словно ждёт от меня ещё каких-то слов. – Что?

Шамсия качает головой, фыркая; видимо, утверждается в очевидной для неё мысли.

– Ещё раз сможешь так?

Я отступаю от неё на шаг, цокнув языком. Перенапряжённое тело отзывается острой болью, но ещё острее – моё желание прыгнуть выше её головы.

– А ты думаешь, что мне просто?.. – я глотаю «повезло», но Шамсия заканчивает за меня:

– И мне, бывает, везёт. Но один раз.

Опять она на своём ломаном...

Я рукой раскачиваю бревно, чтобы затем стабилизировать его; поступаю так, словно мне этот спорт так же привычен, как ей игры с копьём. Шамсия одета точно не в форму Института, у её одежды отрезаны рукава для удобства и облегчения подвижности. Вижу, как под тёмной, невыбеленной тканью виднеется незащищённая нагая грудь, и оступаюсь, не успев поймать вернувшееся в мои руки качающееся бревно. Больно бьюсь пальцами. Шамсия так уверена в себе – неудивительно для такой горделивой выскочки! – что один её вид укоряет меня, принижает перед другими, хотя единственные наши наблюдатели – Ираид, Атхенайя и Отец Солнце.

Она намекает, что мне лишь повезло оказаться здесь – атлеткой на тренировке. И с Ираидом, и с Отцом – тоже просто повезло. Но я прикладываю столько сил, чтобы стоять здесь, что злиться начинаю только сильнее, несмотря на её помощь.

– Занимайся своими делами, – я фыркаю и прогоняю её.

Она отворачивается и уходит к себе на позицию, к копьям и луку. Но, чтобы добить меня, не упускает возможности пройтись колесом, изящно отталкиваясь от земли руками. Ну и хвастовство! Ираид громкими хлопками ладоней прерывает эту намеренную ловкость, и мне стыдно за его простодушие; она ведь отказалась быть его ученицей. Гордо заявила о желании участвовать в Играх самостоятельно, видимо, не понимая, насколько уважаемый человек предложил себя на роль её тренера.

Близкая к тому, чтобы сдаться, я всем (и прежде всего себе) назло снова забираюсь на позицию и делаю первый шаг по бревну. Дохожу до конца и не падаю – но никто не кричит мне, не аплодирует и не свистит. Желая такого внимания, я прохожу и обратно – от конца к началу, – и вновь ничего. Тогда я отряхиваю дрожащие руки и ноги от песка, сажусь на бревно, как на скамью, и, плотно зажав его между бёдер и икр, падаю спиной вниз, игнорируя болезненный спазм мышц живота. Грубая по бокам древесина колет кожу, но я остаюсь висеть так, вниз головой, и не раскачиваюсь.

Пусть моё мастерство будет выражено в таких незначительных деталях. Прыгаю ли я выше прочих, бегаю ли быстрее всех? Нет. Но в таком положении я замираю – и мир кругом меня тоже должен. Представляю, как поражённо охнут трибуны, когда я покажу несколько подобных падений, ага.

Подняться тяжелее. Я пытаюсь – но слишком слаба и неопытна, чтобы у меня получилось снова сесть и только потом спрыгнуть с бревна. Никто не кидается мне на помощь, хоть и наблюдают – наверняка же уставились! – за моими попытками. Стараясь не паниковать, я осторожно раскачиваюсь и снова делаю рывок вверх – безуспешный. Новый спазм в теле вынуждает застонать, но ноги цепляются за бревно сильнее прежнего. Слишком тяжело.

Моё тело так и не стало атлетичным. Даже готовясь к Играм, я пропускала утренние разминки, не участвовала в общих занятиях и теперь жалею об этом (и о каждом куске лепёшек с мёдом). Не знаю, могла ли я за малое отведённое мне время стать равной Богам или Ираиду, но уж сильнее я стала бы точно. Мне остаётся подражать тому, как, я видела, занимается Ираид, – но лицо моё краснеет не от попыток вспомнить, как двигались его конечности, а оттого, что я повисла вниз головой и мой разум отказывается ясно мыслить.

Я обхватываю себя под грудью, подбирая и обнимая её тяжесть; напрягаю спину и медленно, без резкости, сгибаюсь в пояснице. Держусь так недолго, но успеваю ухватиться рукой за бревно и выдыхаю, ощущая ломоту в каждом изгибе и изломе своего тела. Живот болезненно скручивает, плоть собирается в складки, свободной рукой я впиваюсь в своё тело, ощущая мутное бессилие, – и всё же мышцы мои тянут меня, держат пальцы и справляются с напряжением в ногах. Под кожей расползается немота; как внутренний ожог – боль, возможно, схожая с тем, что они называют вспышкой. Может, я давно больна и заразна?

Глупость. Мне-то эта болезнь безразлична, Солнце не действует на меня так, как на прочих. Потому выжившую Шамсию я не воспринимаю героиней всерьёз: может, она всего лишь такая же, как и я, – устойчивая. И готова поклясться под Солнцем; если она окажется второй Его наследницей, я сожгу её сама, как сожгли друг друга в равном бою Его Первые Дочери – Заря и Заката, уступившие место вздорным Восходу и Исходу, полубожкам-самодурам, постоянно терзающим друг друга над горизонтом – оттого небо и мечется, то темнеет раньше, то светлеет позже... Мы, дети Солнца, обречены на соперничество. Может, Отцу потому и нравились эти торжественные истязания, когда натёртые маслом загорелые мужчины и женщины наступают друг другу на глотки?

Делаю резкий вдох среди беспорядочных мыслей; они отвлекли меня от вороха сомнений, и тело отдельно от разума вытаскивает себя из трудного положения. Мышцы реагируют быстрее забитой легендами головы.

Валюсь вперёд, поднявшись, но не падаю. Ослабшие ноги кое-как приземляются на ровную землю, и кто-то яростно хлопает в ладоши. Громко, оглушающе, внутри меня пульсирует звон и тишина единовременно; голова кружится. Но я стою, разведя руки в стороны.

Думаю, так громко радуется Ираид – он очень вызывающий, когда дело касается эмоций. Крепко жмурюсь, стараясь выкинуть из головы предположение, что это издевательские хлопки соперницы. И вдруг мне хочется, чтобы это была она – тогда я вызову её на честный бой. Жду, пока аплодисменты стихнут, и лишь после этого открываю глаза – пусть их источник навсегда останется для меня тайной.

* * *

Я молчу на вечерней трапезе, отказываюсь от неё и ссылаюсь на то, что не голодна.

– Как ты можешь быть не голодна после таких интенсивных испытаний? – Ираид всегда говорит с набитым ртом, и половины его слов не разобрать. Сейчас я разделяю каждый звук, к большому своему сожалению. Но молчу.

– Кто хорошо тренируется, тот ест, – один из студентов соглашается со своим учителем. Я всё не привыкну, что за Ираидом таскается стайка тех или иных последователей. Он преподаёт у многих – и поэтому иногда мы с другими студентами пересекаемся на его занятиях. Некоторые из них сидят рядом и уже заканчивают с трапезой.

– Какая-то древняя фраза, – спорит с парнем незнакомая мне девушка. – Ест тот, кто хочет. А кто не хочет – не ест. Мышцам нужна подпитка, но не через силу же давиться!

Милее девушки, чем эта заступница, во всём Институте не сыщешь. Я расплываюсь в улыбке, нахожу её взглядом и тут же застываю. Если бы была у большой богини Земли красавица-сестра, воплощение самой Силы, – это была бы она. Стройная, мускулистая, загорелая. Перед ней поднос с щедрым угощением от кухарок, словно она их любимица. Я прикусываю губу и отвлекаюсь от красоты девушки на содержимое её подноса, которым она наслаждается. Завидую ли я ей? Её телу? Её бесстыдному желанию наесться? Я бы поднялась и вышла, но ноги после вечности на бревне меня больше не слушаются. Издеваясь в мыслях над безногим Ираидом, я и сама умудрилась попасть в похожее положение.

Разговор течёт дальше, но я не слышу слов, все едят и хихикают – а я гляжу на свою и чужую еду голодным одичавшим животным. Внутри призывно воет, да так громко, что и Ираид слышит эту потребность и несчастье. Он откладывает лепёшку, вытирает пальцы и осторожно касается моей поцарапанной о бревно руки.

– Что-то случилось?

– Нет.

– Но ты же... совсем не похожа на себя. Ксанфа, царевна Александрийская, берёт всё, что хочет, а не грустно смотрит на это, как кошка Лазаря.

Я не знаю, кто такой Лазарь и зачем ему кошка, но упрямо качаю головой. Если бы эта царевна, которую упомянул Ираид, брала всё, что хотела, – уже убила бы всех соперников и получила свои ветви как единственная выжившая. Но такое практиковали бы лишь нелюди из неизведанных земель, а наш Союз, к моему сожалению, стремится к честному состязанию на равных во славу возлюбленных справедливых Богов.

– Нет, ну что-то же случилось. Пойдём поговорим, – кивает в сторону Ираид.

– Не хочу вставать. Всё болит.

Я даже не вздрагиваю, хотя он щипает меня за предплечье, чтобы привлечь к себе внимание. В ответ на моё безразличие Ираид обиженно вздыхает.

Убеждаю себя, что мы с ним не близки и не родственны в нашем пути. Он для меня – лишь очередной этап, а я – его способ самоутвердиться, и мы взаимно используем друг друга на пути к славе – я впервые, он как обычно.

– Знаешь, – говорит он негромко, полностью отвлекаясь от учеников, которые так или иначе взывают к нему. На мгновение он становится только моим, и мне это даже приятно. Неужто нарочно тешит моё самолюбие? – Думаю, ты готова.

– Состязаться? – удивляюсь я. Он переборщил со своей лестью. – Я некоторых правил даже не знаю.

– Узнаешь. Думаю, ты готова их узнать. Сегодня ты заявила о себе.

– Не понимаю, – хмурюсь я.

– Ты заявила о себе прилюдно; почти упала, но поднялась. Такое не многим по плечу, – объясняет мне он. Я лишь задумчиво качаю головой. – Я в своё время приставил клинок к горлу старшему брату.

– Самому Парфелиусу? – студенты снова встревают в наш разговор, и Ираид улыбается, как аварский ритуальный баран.

– Путеводный, и всё равно... – я стараюсь говорить бодро, но всё одно выходит голодно и тоскливо. – Падение с бревна ничего не стоит. Золото моего отца – вот моё право на победу. Только и всего.

За столом все резко замолкают. Атхенайя мельком упоминала ряд испытаний, которые стоят на пути у будущих студентов Института, – когда говорила, что Шамсии они не по плечу. Все присутствующие их выдержали, я же, хоть ничьё место и не занимаю, всё равно ни за что не сражалась. Ничего не доказывала. И они это знают – только предпочитают обсуждать за спиной, а уж она-то у меня до противного широкая, а кожа толстая, как броня.

Ираид игнорирует мои слова, словно они в нём что-то задели. Свою трапезу он тоже отодвигает. Студенты между тем постепенно возобновляют разговоры и заглушают недолгую тишину. Вдруг он говорит мне с натянутой улыбкой:

– Мне твоя голодовка не по душе, так ты теряешь силы. Хорошенько подкрепись сегодня и выспись. Луна убывает наконец. И с Восходом начнётся подготовка к церемонии, церемония и, – он вздыхает, – наконец-то сами Игры.

«Мне не хочется Восхода», – думаю я про себя. Каждый мой синяк должен ныть в честь пробуждения молодой неопытной Зари; каждый выпад Шамсии и её копья должен быть посвящён опытной Закате. Кто-то начинает, кто-то заканчивает. Нас будто всегда должно быть двое, в одиночку я могу не справиться. Вот бы Игры были командными состязаниями, а не гонкой.

Глава девятая

ИРАИД

Факультет искусств Института, ячейка деканши и лекционные залы

«Церемония» – древнее слово, и вряд ли оно означало стоять на стадионе в кругу, ожидая луча Солнца в грудь, облачённую в отражающие щитки. Политическая братия синдов настаивает на старых пыльных церемониях, но я не вижу в этом никакого смысла. Стоять с факелами и ждать самовозгорания – ну глупость!

В моё время Солнце выбирал легче – озарял своим светом через плотную ткань, натянутую над головой, макушку своего чемпиона. Его ладонь по-отечески проникала сквозь нити, и на моих кудрях, увенчанных золотом, благодатно сияли божественные лучи. Так меня заверяли те, кто смотрел со стороны и болел за меня.

Избранность – вот в чём я разбираюсь. Но Атхенайя упрямо богохульничает мне назло, мол, если ткань натянуть, она прольёт свет на любого. Мол, это лженаука. Мол, я был единственным вариантом, и этот выбор без выбора Солнце делал не глядя. Мол, поэтому меня ставили повыше, чем всех остальных.

И вот где правда: я исправно ходил к храму своего покровителя, вымытому из древнего песка, совершал ритуалы как победитель и отчаянно молился, чтобы Боги даровали нам ещё пять долгих оборотов без расширения пустошей. А после пожары на границе не уносили жизни отважных её хранителей, а лжеучёные могли восстановить сад – не говоря уже о том, что горные плантации винограда Боги щадили тоже. Я успокаивал властителей той ложью, в которой убеждал сам себя. «Солнце ответил на наши молитвы, – говорил я с гордостью, валясь с ног от усталости. – И Он благодарит нас за прекрасные Олимпийские игры». Так говорили и победители до меня; отец учил мастерству подобного отчёта.

Теперь же, со слов Атхенайи: «Мы должны воззвать к Богам напрямую, чтобы они взглянули на наше единство; и нет ничего лучше, чем воспользоваться Большим Древним Факелом, найденным скифами... сделать его маленькие копии... и раздать каждому участнику... а потом избранная атлетка, дождавшись божественного огня, передаст его другим... и так вспыхнет олимпийское пламя для всех...» Им словно недостаточно той милости, которую Солнце уже являет. Они хотят большего и готовы, наверное, как древние люди, пожертвовать собой, лишь бы на них обратили свои вечные взоры правители мира. Я не то чтобы внимательно слушал деканшу, мог и не понять своей глупой головой всех особенностей нового отбора. Но немой отчаянный вопрос бился в голове: почему вы забыли, что я был чемпионом и что я всё ещё здесь? Почему?

Атхенайя гордо демонстрирует мне план расстановки атлетов для церемонии, но я скорее настроен критиковать, а не поддерживать. Бывает такое настроение, когда не нравится даже любимая похлёбка из бобов – то слишком солёная, то недостаточно. Атхенайя сидит за столом, я над ней нависаю.

– Какие-то фаллические символы. Я не против, но это старомодно, – сварливо говорю я, притворяясь Парфелиусом.

– Ира, не мешай мне. – Она откликается, тоже недовольная, её не радуют мои фальшивые улыбки и издёвки. – Нужно позволить Солнцу сделать выбор так, как он привык выбирать с нашими предками. Возможно, мы прежде всё делали неверно...

– Он уже выбрал себе любимицу, нет смысла рисовать вот это всё и планировать... – Я маюсь, как надоедливый ребёнок родителей, застрявших в торговых рядах. Дёргаю Атхенайю за голубую накидку, а она раздражённо от меня отмахивается: занята планированием очерёдности действий на дощечках – кому, когда, куда двигаться на церемонии. – Притом такую особенную, что и спортивную, и детородную, и охотницу – ну точно республиканская героиня. Образец. А почему на тебя вообще спихнули организацию церемонии?

– Потому что факультет искусств всегда крайний. А я – его лицо.

– Зато самое красивое, – умасливаю я и сочувственно тычу пальцем в её наброски по свежей глине, порчу их, как кошка порой портит эскизы Лазаря. Эти дощечки войдут в историю, поэтому она не просто тонко царапает на них, а буквально высекает новую историю для потомков. – Теперь и я свой след в истории оставлю.

Она, может, и хотела бы от раздражения ткнуть меня лицом в твёрдое сиденье скамьи, но не показала этого. Вдруг, после её минутного молчания, я сознаю, что Атхенайя плачет. Люди редко плачут, чаще потеют. Чтобы и правда заплакать, нужно долго-долго смотреть на солнце, пока не защиплет в носу; но тогда ты проплачешься и ослепнешь от сухости в глазах – даже внутри наших тел вода ценна, и её нужно беречь. Обычно так укоряли нас матери в детстве.

Я-то боюсь ослепнуть до сих пор, а вот Атхенайя легко тратит драгоценную влагу. Она, кажется, сильно устала от Игр, хотя они ещё не начались. Хоть Найя и молчит, но меня в минуты волнения, как всегда, не заткнёшь. Я редко за кого-то переживал прежде, а в последнее время прямо раскис: то за подопечных волнуюсь, то вот за бывшую свою родственную душу.

– Знаешь, я тоже завидую, – решаюсь сказать негромко.

– Кому?

– Ксанфе и Шамсии. И всем людям на самом деле. Особенно двуногим. Иногда кто-то имеет то, чего мне иметь не суждено. Даже ты. Даже у тебя две ноги. – Я говорю это весело. – Не думала о том, что у тебя есть то, чего у других нет? Может, то, что тебе повезло родиться в семье верховного колхидского кузнеца? Или то, что твой прапрадед сковал Солнечные врата, через которые каждую ночь спускается Солнце?

Она улыбается, её красивое бледное лицо причудливо краснеет, и она, пытаясь вытереть слёзы, размазывает влагу по векам и щекам до самой линии роста волос.

– Тебе ещё повезло... Хотя бы одна нога тебя выносит, – Атхенайя улыбается мне.

– Потому что я вообще невыносимый?

Не выдержав, мы обнимаемся и почти виснем друг на друге. Я вдыхаю её свежесть: это и защитная мазь от солнца, и её масла из лучших терм, и травы, которыми в Синдике принято окуриваться. Моя приобретённая неуклюжесть не позволяет ничего иного, кроме как сесть ей на колени. Наконец-то.

– Ты воспитала больше детей, чем одна женщина способна родить.

– Этого достаточно? – несмело спрашивает она, заботливо поглаживая меня по волосам. Конечно, я ей не ребёнок, хотя хлопот приношу достаточно. Просто вот такая она заботливая – одна и для всех.

– Тебя одной достаточно.

– И тебя.

Идиллия длится недолго: только я тянусь поцеловать её в щёку – Найя спихивает меня с колен, обвиняя в «тяжеленности», и выпроваживает из своего рабочего уголка с полпинка. Она несправедлива – я и так сократил свой паёк, чтобы к Олимпиаде украшения на моей шее проваливались в выемки ключиц. Напоследок она бросает мне:

– Кого бы из них ни выбрал Солнце, сделай из неё чемпионку.

– Да каждая из них двоих сама себя чемпионкой сделает, Найя, а я рядом постою и потом ветвь победителя себе присвою – их имена рядом с моим выгравируют.

Атхенайя смеётся, шмыгает носом и снова склоняется над своими важными делами. А потом вдруг говорит своим рабочим, серьёзным и организаторским голосом:

– Не забудь взять новый факел из хранилища, туда засыплют хвороста.

– Я-то куда в церемонии Солнца участвовать? – откликаюсь я и сам слышу в своём голосе излишне очевидную надежду. Атхенайя удивлённо качает головой.

– Это запасной, для учениц. Вдруг что...

– Каких ещё учениц?

– Ира, – она снисходительно улыбается. – Шамсии будет сложно участвовать в Играх без Путеводного. Присмотри за ней как учитель.

И только я открываю рот, чтобы сказать, что кочевница уже отказалась от моей помощи, Атхенайя поднимает ладонь вверх.

– Никаких оправданий. Это твоя обязанность.

Расстроенно мычу невыразительное согласие. Одна непрошеная ученица, две... Какая уже разница.

На мгновение представляю, что стою наряду с остальными атлетами и тоже получаю шанс быть благословлённым хоть одним из Богов. Праздность и величие новых Игр заражают и меня – их так рьяно кличут возможностью для всех, что мне теперь думается, что они и для меня тоже. Вот только искусство атлетики – это сила и красота, а это у меня отняли вместе с ногой. Потому мне больше никогда не придётся участвовать в Играх, которыми я раньше жил...

* * *

Лазарь с одной стороны, я с другой – оба держим полотнище с наглядной демонстрацией, что без Олимпийских игр нашего мира не будет существовать. Мне нравятся эти иллюстрации на иссохшем материале: сейчас у нас глиняные дощечки, но этот артефакт – истёртая карта, доставшаяся нам от предков, поверх которой нарисованы привычные нам нынешние границы стран. Её нашли первые синды на этой земле в полуразрушенных зданиях древнего мира. Это главное доказательство того, что Боги спасли нас. И что мир за пределами Союза существовал когда-то, но теперь... И что, если Боги отвернутся от нас...

– Огонь Солнца охватит всё живое и превратит это в пустоши!

Парфелиус почти роняет свою каменную трибуну, и публика восторженно охает. Молодые люди обожают своего предводителя: когда им дали шанс выбрать, стариков, к их несчастью, сразу отправили на покой. Метафорично, разумеется, – они, как старейшины, всё ещё шуршат своими закостенелыми хитонами на общественных заседаниях. «Упавшую рождаемость поднять телесными нагими празднествами!», «Восстановить синдскую армию, а то не приведи Солнце что случится!» и ещё тысячи неактуальных для нашей жизни идей.

«Мы на грани вымирания, Ира», – сказал мне вчера между делом Парфелиус. Я переспросил: «В каком это смысле?», а он мне – «Не бери в голову». А я взял.

Всю ночь ворочаясь от болей в давно отнятой стопе, я думал думы – то над факелами, то над этими его словами. Теперь, когда моя жизнь наконец преисполнена смысла – тут обучи, там не убей, здесь утешь, – бессонные ночи лишают меня бодрости, осознанности и рассудка. И немного отвлекают от собственного нытья.

Утром мне показалось, каши на завтрак положили меньше. И соус жидковат, а значит, приправа скоро закончится. Тревога лишь нарастает во мне.

В ответ на все мои стенания уже сегодня Лазарь сказал – я зря паникую.

– Но разве «грань вымирания» – недостаточно чёткое предупреждение? – шепчу я, спрятавшись за картой.

– А мы когда-то жили не на грани? – шикает Лазарь в ответ. Наши отцы застали сражения и еду по меткам-шрамам на руках, а у нас свои ячейки и жалованье за мирную работу. И всё же... – Может, он имел в виду, что внимание с размножения нужно сместить на обучение и борьбу? Ну, с природой?

Когда я был молодым чемпионом, со мной часто говорили о размножении, но тон выбирали похотливый. А тут заладили, дурные морские водоросли, рожать – не рожать! Я пытаюсь вразумить моего наивного друга: что-то грядёт, а мы не можем помешать.

– Правы старейшины: надо снова устраивать оргии и воевать, – снова шикаю я в сторону Лазаря.

– Ой, ну прекрати.

ШАМСИЯ

На берегу Моря

Соревнования с Ксанфой беспокоят меня. Я гляжу на Море и ищу, где заканчиваются его владения и начинается царство Солнца или неведомый край новой Земли. Мне приходится быть тенью царевны, приглядываться к её сомнениям и пытаться обратить их в свою пользу. Никто не верит, что я одержу победу над той, кого выбрали и поставили на постамент победительницы заранее. И вот я тут – у нашего главного общего страха.

Я не справлюсь с этой хищной водой, но Море меня манит. Хотелось бы избежать состязания в плавании, но только Богам известно, как они хотят нас столкнуть. Мне всегда думалось, будто Игры устраивают люди, но все тут настолько намерены угодить высшей силе, что я не нарочно, но перенимаю их стремления.

Подхожу к кромке берега, как охотница, выслеживаю неизвестную добычу. Ниару не зря меня предупреждала и всячески заверяла: Море – отвергнутый Бог. Алтарей ему я не нашла во всём Институте, хотя искала – хотела попробовать договориться по-доброму. Кладу припасённый с обеда виноград на песок, это моё подношение. Это всё, что я узнала. Чтобы выиграть Олимпийские игры, мне нужно узнать волю Богов на этот год.

Припадаю на колено, рукой ловлю бездыханные склизкие водоросли, выброшенные на мокрый песок. Принюхиваюсь к ним – чувствую гнилостно-сырой запах, совсем не солёный. На берегах колхидской Масетики изредка плещется рыба, но она зачастую бьётся о скалы уже мёртвая, и добивают её сами волны, словно бы наслаждаясь своей закономерной жестокостью. Я вздрагиваю, ощущая, как кружится голова.

Волна вдруг изливается дальше утоптанной линии песка, вода касается моих ступней и откатывается назад. Я гляжу вслед этому зову – Море явно жаждет, чтобы я осмелилась, ослушалась правила не входить в море ночью и окунулась. Я сама не замечаю, как горечь брошенности и страх неудачи отдаляются от меня – а Море приближается.

– Почему тебя боятся? – спрашиваю я наивно, даже не ожидая ответа. Говорю на скифском, не чаю, что вечное существо поймёт меня, чужачку.

Видела ли эта вода времена до нас?

Статус участницы Игр вынуждает меня посещать свободные занятия в больших аудиториях – обычно там преподают скучную философию или историю чего-то малого, например историю пищи, – и только там, на каменных скамьях под старинными мраморными сводами, мне удаётся вздремнуть часик-другой между тренировками. Я сама не знаю, к чему готовлюсь, но делаю это честно и исправно, чуть ли не до смерти загоняю себя, как запряжённую в повозку ослицу. Шлю свои мысли домой – долго придумываю в полудрёме добрые слова для Ма и для Ша и знаю, что здесь, в Горгиппии, не рядом, но близко, они вспоминают меня и свою любовь ко мне, – это придаёт сил. И смелости. Я вся сейчас состою из смелости.

Вот на занятиях постоянно говорят, что предки наши – глупцы, погубившие себя, а основатели Союза – те, кто и построил эти залы для бесполезной для атлетов учёбы, – дали нам мир, в котором мы счастливо живём. Процветания Синдике! И, конечно же, остальным.

Старые и мудрые люди говорят о былом, словно будущего – нет. Или оно настолько пугает, как морская пучина, что к нему не сделаешь и шага.

А я иду навстречу пленительному отвергнутому злу, Море зовёт – а я смертная и не могу отказать. Оно пленяет, бросает вызов – смогу ли я? Побоюсь ли я? – и я... Я... Ныряю, не умея дышать под водой.

Поразительно легко мне, сухопутной степной ящерице, даётся плещущаяся волна. Вода щиплет мелкие раны, разъедает мои мозоли на истерзанных атлетическими снарядами руках, пленит хомутами водоворота ноги, но я... не тону. Конечно, Море жестоко и ко мне, двигаться в воде мне тяжелее. Здесь, в Синдике, говорят – Море жестоко ко всем. Студенты, однако, тихим шёпотом припоминают те моменты запретного счастья, когда в редких морских тренировках они по-настоящему ощущали это. Я тоже ощущаю – мне не просто даётся плавание, Море зовёт меня в гости.

Я крепко зажимаю пальцами нос и ныряю, основательно и надолго; уж задерживать дыхание в условиях спирающего глотку ветра я умею хорошо. Даю косам расплестись под напором волн. В толще пучины Море кажется ласковым существом, а не диким животным. Зря синды так отвергают Его, зря боспорцы только смотрят презрительно издали.

Море давало жизни. Море отнимало их. Что ж, это справедливый обмен. Солнцу мы тоже прощаем многое. Быть может, Море слишком безоружно против нас – пока мы не войдём сами, как жертвы в охотничьи силки, убить нас Оно не может. Или может?

Мне не хочется плыть далеко, оттого я доверчиво ныряю и барахтаюсь у кромки разрешённого заплыва, глотая или оскорбительно сплёвывая солёную воду. Внезапная боль в стопе даёт понять, что Море не щадит никого: на песчаном дне я напарываюсь на острый камень, неведомо откуда взявшийся. Кожу щиплет, я охаю и ещё несколько раз давлюсь водой, прежде чем осознаю, что меня тянет вглубь. Обманчивая мель этой воды наверняка унесла уже не одну душу.

Приходится бежать от неукротимой случайности судьбы, выползая на берег почти на руках. Внутри себя я знаю: Море ещё вернётся по мою душу, частичку которой я обронила вместе с капелькой крови на неведомый мне алтарный камень. Всего несколько раз я совершала такие преступления: когда помешала шаманам обратиться к предкам, когда отвергла благословение Луны – и вот теперь, когда не обернулась на вздыбившуюся образом Бога воду. Я чувствую, Море хочет завладеть мной, как в дурных исторических поверьях, сломить мою волю и ступить моей ногой в полис, куда никак не могло добраться своими пенными языками прежде.

Клянусь всеми Богами, я никогда ещё не бежала так быстро – и я надеюсь сохранить эту скорость до победного конца Олимпиады.

Я вваливаюсь в жилые коридоры Института, падаю под арку и понимаю, что царапина на моей ноге – это порез между большим и остальными пальцами, идущий до середины стопы, и из него хлещет кровь. Приходится отодрать от части обмоток кусок и перевязать стопу, стараясь не вдыхать удушающий сладковатый запах крови.

«Ты не сможешь больше бегать», – ноет слабачка внутри меня. Но я стискиваю зубы и крепко затягиваю свою неудачную повязку, превращая боль в исступление. «Могу, – спорю с ней, – сюда же добежала. Я и не на такое способна. Пусть и прихрамывая, но могу, и нет причин сомневаться в себе». Терплю недолго, слеза всё-таки катится по щеке – я торопливо и испуганно стираю её ладонью. Я вся мокрая, уставшая, облепленная песком: сижу на прохладном камне, надеясь, что меня не заметят.

– Ты что тут забыла? – слышится голос из соседней арки. Я не вижу её, но узнаю акцент и высокомерный тон.

Необычно пустая тихая ночь. Мне кажется, я даже слышу скрип металлических вставок в царском наряде. Вокруг привычная жара, а вот в моём тоне сквозит прохлада:

– Нет твоего дела здесь, боспорка.

Она мне отвечает на своём наречии. Я в долгу не остаюсь – огрызаюсь на скифском: «Это ты меня прокляла», – и рычу, глядя на то, как повязка пропитывается кровью. Перестану ли я вообще когда-нибудь ею истекать? Сколько её во мне осталось? Сандалии Ксанфы шуршат по каменной кладке пола, она спускается со ступеней на дорожку перед Институтом и оборачивается на меня.

– Ты мокрая, – говорит она презрительно. У меня нет сил ещё и на эту ссору.

– Была в Море, – беззастенчиво признаюсь я, пусть боится меня. Но она лишь смотрит недоверчиво и щурится. А потом отворачивается и идёт дальше по своим делам. Я сильнее сжимаю свою рану и понимаю, что порезало меня не Море, кровь взяла Земля. Богиня приревновала меня к тому, что я попыталась обрести союзника на стороне.

Вопреки всему, я жажду сестринства от Ксанфы: верю, она увидит мою слабость и поможет дойти до лежанки, одолжит какое-нибудь лекарство из царских мешочков, пожалеет и уступит первенство, ведь мне оно нужнее. Людей такой доброты не бывает, но я сверлю её спину взглядом и одними губами шепчу: «Ну же, обернись, обрати на меня внимание».

Её выбеленное платье мерцает в приглушённом лунном свете. Совсем скоро снова взойдёт Солнце, и отеческий взор будет прожигать макушку и ей; а пока за нами приглядывает тонкая бледная тётушка Луна на светлеющем небе. Это и моя благодетельница тоже. Скоро Луна вновь войдёт в свои права, нальётся полнотой, а я пролью кровь. Снова. Всё циклично.

– Куда ты идёшь? – восклицаю я вслед Ксанфе, предчувствуя беду. Нам запрещено выходить отсюда после заката. Я-то вышла – и пролила кровь в жадную воду, которую здесь равняют со злом. Мы обе поймали подруга подругу за нарушением закона. Вскакиваю на одну ногу, забывая, что вторая нездорова и утянет меня обратно. Вот как Ираид себя чувствует...

Свет кругом дрожит единожды – так свечные лампы в наших покоях, догорая, то ярче, то тише мерцают – я так и не научилась их регулировать. Мне приходится ненадолго высунуться из-под крыши, чтобы убедиться: Луна неподвижна, не сходит с небес. Ещё один всполох, разрезавший небо, вынуждает меня от страха присесть, потому что его сопровождает звук, будто небеса раскололись.

– Царевна! Вернись! – я стараюсь докричаться, но грохот, будто камни падают с гор, заглушает мой голос. Ксанфа оборачивается, её лицо искажено страхом и непониманием природы этого света и звука. Пригодились бы нам сейчас эти институтские лжеучёные с удобными оправданиями.

Я размахиваю руками, умоляя её тем самым вернуться, чтобы мы вместе могли найти кого-то. Ксанфа возводит к небу ладони и разглядывает свою голую кожу – поблёскивающую издали, будто мокрая. На камнях появляются тёмные точки – много-много пятен укрывают дорожки, ведущие студентов от корпуса к корпусу. Звук непривычный – мерный, переменный стук. Пыль оседает, и я ощущаю непривычный запах – сладковатый, но не приторный – не как моя кровь, – и не терпкий, шипящий – как морская пена.

«Я привела беду с Моря, я разгневала Землю», – понимаю я в тот же миг, когда Ксанфа вдруг кричит и падает на колени, сжавшись, словно от солнечного ожога, и небо пронзает ещё одна не веданная ни мною, ни всеми пятью государствами Союза вспышка. На Землю начинает литься колкая вода. Солнце восходит.

Глава десятая

КСАНФА

После беды, в Институте на факультете лженаук

Нас с Шамсиёй наперебой, отгородившись большими плитами, допрашивают наставники, лжеучёные и величайшие Путеводные факультета лженаук. Так же пристрастно они приглядывали за факелом, найденным в Колхиде: предвосхищая опасность и ожидая плохого.

Не стоило мне предпринимать попытку совершить ритуал без уведомления храмовых послушников. Кого-то всё-таки обидела своими молчаливыми ночными песнями, которыми пыталась приманить победу. Боспорцы убедительны, и наши молитвы хороши – вот поэтому мне нужно победить и достучаться до Отца, чтобы он дал нам стойкую к жаре пищу и спасение от болезней. Я же ради этих требовательных стариков и стараюсь!

А они мне всё замысловатыми словами на старых языках: «название небесной воды на букву Д», «некоторое ранее невиданное явление», «как именно всё началось». Я не запоминаю этих вопросов и не даю на них ответов.

Всё порываюсь встать и заявить о своём нежелании здесь находиться, но Шамсия меня осаживает своими слегка шершавыми и прохладными от камня смуглыми ладонями. После неё на моей коже остаётся то ли песок, то ли грязь, и отвращение от этого останавливает меня от крика.

– Я... мне... не знаю, как это. Вода. Как море, но не соль – нет запаха соли.

Она так нервничает, что на ходу запинается даже на тех словах, которые выучила недавно, выслушивая наши с Ираидом споры. И звучит виновато, словно если сама не поймёт и не расскажет, что лилось на нас с неба, – тотчас будет изгнана из республики навсегда. Может, так оно и будет. Сейчас устроят нам тут лечение от новой мокрой болезни.

– Это ваше дело – объяснять природу случайностей, вот и продолжайте сами, а нас зачем тут держать? – я огрызаюсь, чтобы они от нас уже отстали.

Шамсия снова прерывает меня, пинает уже перебинтованной ногой. Я поддаюсь ярости, но теперь не к лжеучёным, а к ней – пытающейся оправдаться в том, в чём не виновата.

– Может, это ты своим шаманством беду на меня наслала, скифка!

Она меня понимает, но злости не показывает – в её тёмных провалах глаз скачут отблески начищенных до блеска золотых приборов лжеучёных. Она хмыкает, ничего не говоря, но я всё равно слышу в голове её скрипучий песочный голос. «Защищаешь меня», – будто бы говорит она. «И чтобы скрыть это – нападаю, поэтому не привыкай», – отвечаю я про себя.

– Вы – обе – не проявили уважения к Богам! Они даровали вам предзнаменование, а вы его не поняли и объяснить не можете! Это не просто вода с небес!

Нас строго отчитывает учительница с факультета искусств. Она такая старая, что из неё песок сыплется.

– Это не предзнаменование! Это всего лишь природа! Так природа орошала плодородную землю раньше, упоминание небесной воды есть в некоторых книгах, – вступает с ней в спор старик-лжеучёный, и мне быстро становится скучно от их перепалки. Я сама пока не решила, как мне реагировать на эти странные капли с неба. То и дело я щупаю свою кожу, щипаю её и тру, пытаясь найти изменения, но их нет. Эта вода была не вредна? Но кто её вылил?

В купальнях – и холодных, и общих, и студенческих, и даже моих царских – вода льётся потоком из труб, подобно питьевому водопаду с гор, и наполняет ямы в камне, куда ложишься ты сама, чтобы влага покрыла тебя до ушей. Но тогда, стоя под грохочущим, ни виданным прежде рёвом... я впервые почувствовала, как вода стекает по мне. Я стояла под ней, и она захватила всю меня, обернула в заботливую ласку матери, которую я не вспоминала за всю свою короткую жизнь. Волосы мои тяжелели и прядями падали из строгой причёски атлетки. Даже давно высохшие одежды после этой воды липли ко мне, словно вот-вот застынут и скуют, как мокрая скульптурная глина постепенно схватывается, принимая особую форму, которую ей задаёт творец. Я, казалось, в запальчивом благословении небес промокла до самого нутра и теперь стала неосушимой. Это ощущалось подарком Отца.

– Должно быть, Отец развернул свой путь от Солнечных врат, чтобы снизойти ко мне, благословить на церемонии.

Я стараюсь выбрать самые умные, лженаучные слова, чтобы умудрённые опытом старики точно мне поверили. От напора моей уверенности, впрочем, кто угодно заразился бы этой хитрой ложью. Мне тяжко стоять на усталых ногах, но и попросить носильщиков до постели, как дома, я не могу.

– Объяснись, царевна, – лениво тянет из единственного тёмного угла уставший Парфелиус, тем самым объявив о своём присутствии. Высокопоставленность главы полиса не приглушает моего возмущения, ибо в какой-то момент вся моя жизнь свелась к атлетике; а в атлетике Парфелиус – всего лишь старший горделивый брат моего бессменного Путеводного. Впервые я так скучаю по Ираиду!

– Нечего объяснять, и глупцам понятно, – я старательно закатываю глаза, чтобы указать присутствующим: глупцы – это они. – Когда мой Отец доволен, его работа – озарять нас и меркнуть к ночи, чтобы потом снова взойти, верно? И никогда Он не нарушает этот порядок. И даже иногда светит пуще прежнего нам на радость. И уж если Он решил прибыть – обязательно оповестит. Ему подвластны все, даже Море. И тот выйдет из берегов – коли захочет Солнце... Что уж говорить о небесной воде?

– Хочешь сказать, что... эта вода... Его известие... Он собирается присутствовать на родительском собрании у дочери в Институте? – Парфелиус ступает так мягко, что я слышу между его вздохами шорох хитона под нарядным поясом из золота на его талии. Он первый нарушает нашу изоляцию. Шамсия инстинктивно жмётся ко мне, не то прося защиты, не то защищая сама.

– Эм, ну... да? – тут моя уверенность тает, но я быстро подпитываюсь от смуглой соперницы силой племени Ветров. Сейчас Парфелиус – тот порыв, который мне нужно вынести. – Ты сомневаешься в воле Его? Я хороша в молитвах, меня обучали с детства. Вот я Его и позвала.

– Это же хорошо! – Шамсия радостно вскакивает и чудом сдерживает крик от явной боли в ступне, а после спешит снова сесть.

– Ты как вообще соревноваться собираешься? – встреваю я поперёк открывшего рот Парфелиуса. Старики спорят вполголоса, является ли невиданное солнечное явление тем, что они предположили ранее. – И где умудрилась?

Она тянется погладить рукой надёжную лекарскую перевязь и стреляет диким взглядом в мою сторону, словно небесная вода отравила мою кожу и теперь меня лучше избегать.

– Солнце мой... – Парфелиус устало трёт глаза и скребёт ногтями щёки. – Идите в свои покои и выспитесь.

– Первые приготовления!.. Скульптуры! Порядок проведения... Осталось всего лишь... Ты же правитель!.. – опять голосят старики и старухи. Глава полиса отбрасывает их мнения махом руки.

– Не надо мне указывать! – я наверняка озвучиваю и свои мысли, и прерванного Парфелиуса. Я не желаю быть глиняной фигуркой для их замысловатых игр.

Я так раздражена, что зубы звонко клацают на последнем звуке, – непослушную дочь я готова разыгрывать перед каждым стариком.

– Шамсия, мы уходим!

Я гордо поднимаюсь на уставшие ноющие ноги и дёргаю соперницу за руку, чтобы она не отставала. Потом вздыхаю, замечая её недуг, и вынужденно подхватываю, давая ей опереться на моё плечо. Так, имея полторы здоровые ноги на двоих, мы медленно двигаемся по узким лженаучным проходам. В некоторых горит пламя вечных свечей, но чаще слышится жуткий шелест во мраке. В ячейках низкие потолки, они словно шкатулка, накрытая крышкой, – и тут совсем нет арок, летящих на ветру занавесок и намёков на то, что за гладкой каменной кладкой на солнце всё ещё кипит жизнь. Но так они сохраняют прохладу, которую приятно чувствовать, и мне не хочется выходить наружу – холодильные трубки в жилых ячейках не сравнятся с настоящими охлаждёнными камнями.

Пробудившееся новым днём Солнце вновь раскаляет землю, а значит, совсем скоро мой Путеводный вместе с другими преподавателями и студентами выйдут из своих одиноких и неуютных ячеек, чтобы даровать Союзу долгожданный праздник – открытие Олимпийских игр – великой и ранее неведомой Церемонией предков.

ШАМСИЯ

Скульптурные залы

Я ожидаю унижений, но не таких. Нас с Ксанфой разводят по разные стороны и поддерживают дух соперничества, который обеим стал в тягость. Нам не дают говорить о том, что мы чувствовали и видели. Наши тела отдают мастерицам красоты – на переработку.

Меня даже не одели – скорее, закрепили полотно на заколки, сложили ткань, как им надо, и несколько раз повторили: «Вот тут, конечно, лучше бы оголиться, так рельефы сметут мгновенно». Эти люди – по крайней мере, они похожи на людей, хоть и ведут себя непривычно, – стараются убедить меня, что заботливы, учтивы и пришли сюда только ради моего «блеска». Блеск же мой – это мокрые камни в зарослях сухостоя, потому мастерицы вынуждены меня шлифовать. Сами эти знатоки истинного блеска одеты скромно и на лицо невзрачны – смять и забыть, а руки у них липкие, бесполые и требовательные. Бронзы на мне столько, что хватит прокормить целую связку родственных племён.

– Ты выглядишь уставшей, словно не спала, ну разве можно так? – говорит мне один из знатоков, но я в ответ только запрокидываю голову, лишь бы меня не разглядывали.

Часть моего наряда убедительно просят стянуть с плеча, обвиняя в ложной скромности и убеждая, что наготой никого не удивить, будто открытость естественнее закрытости и, дескать, богиня плодородия и материнства Земля никогда не стеснялась своей груди, на которой вскормила мир.

– Я не спала, – с трудом и с сильным акцентом отвечаю я. Россыпь блестящей пыли нетерпеливо наносят на моё лицо.

– Ох, милочка! Переживала? – я слышу участливый женский голос, и руки его обладательницы тут же приглаживают мне косы. Тяжёлые украшения, совсем не похожие на те, что давал мне Ма, тянут волосы на висках.

Около меня ставят подпорки, на которые складывают руки и ноги так, чтобы из живой женщины я превратилась в украшенную дорогими тканями и цветами композицию. Заклинают не двигаться, пока не разрешит «ответственный».

– Прелестно получилось, – сбоку всхлипывают от радости. Вырывая себя из полудрёмы усталости, я обнаруживаю уже пять знатоков вокруг себя. Один держит подол, второй вкладывает мне в ладонь ненастоящее нетяжёлое копьё. Принимая его, я всё равно вздрагиваю и шатаюсь на своём постаменте.

– Шамсия из племени Ветра, тебе необходимо не двигаться.

– Тебе удобно?

Нет, но ответить мне не дают.

– Мышцы развиты, поэтому она выдержит, – заверяют они друг друга, обращаясь уже не ко мне. Я чувствую себя шаманским алтарём – всеведущей и молчаливой.

– Может, сложим побольше ткани в области её живота? Она не похожа на плодородную.

– Нет, она атлетка и возможная избранница Богов, мы же не хотим, чтобы её воспринимали матерью... и уж тем более беременной от Солнца... хватит с нас «наследниц».

Они неприятно хихикают. Им хочется прослыть «украшавшими чемпионку», а не «наряжавшими неудачницу». Сама не знаю, почему терплю их недостойное поведение. Моя Ша уже бы точно обнажила клинок.

Чтобы воссозданная заботливыми руками хрупкая вуаль красоты не рассыпалась от тяжёлых скифских движений, меня оставляют в центре пустой аудитории – и я застываю, по их замыслу, неподвижная. Только после их ухода я осознаю: меня принесли сюда и посадили на постамент, как живую скульптуру. Но так мне не приходится скрывать от всех свою раненую ногу. Царапина, в целом, терпимая – если ходить, опираясь на пятку, а в сандалии спереди подложить сложенную втрое ткань для смягчения. Как я выдержу дистанцию – разберусь попозже, под сегодняшним солнцем я лишь красивая бронзовая фигурка, натёртая ароматными маслами, радующая жадные глаза союзных республиканцев.

В одиночестве я сижу недолго. Стоит мне снять ногу с одной части своих подпорок, в помещение врываются люди всех республик. Одно их роднит – мешки с глиной в руках.

Мою ногу бережно, но не скрывая некоторой неприязни, возвращает на место возглавляющий эту ученическую процессию учитель. Я смотрю в глаза Лазаря, сейчас уступающего мне в росте.

– Студенты сделают с тебя копии рельефов для стадионных болельщиков, – спокойным, прохладным, как камни в пещерах Колхиды, тоном он сообщает мне, что до самой церемонии (а она будет ближе к вечеру, чтобы не под палящим солнцем) я – всего лишь куколка в руках умелых мастеров.

И я не могу двигаться, пока они не закончат. Не могу хотеть – ни пить, ни есть, ни опорожняться.

– Не переживай только! – поддерживающе говорит девушка из первого ряда рабочих мест. – Мы не будем брать никаких слепков, только ориентироваться на твоё живое великолепие.

От тонкого голоса её поддержки мне становится теплее. Я приятно удивлена своими ровесницами, которые не мыслят каждый день лишь охотой и добычей, а могут уделить немного времени воплощению вымышленного в осязаемое. И зовут это своим призванием, работой.

Ощущаю, как напряжены мои мышцы, хотя прошла всего лишь пара тысяч ударов сердца – недостаточно долго, чтобы ученики успели сделать хотя бы набросок по принесённому с собой в мешочках песку, рассыпанному теперь на полу. Я всё никак не разберусь с местной письменностью, но ко многим союзным особенностям привыкаю – и с их счётом свыклась, и говор у меня понемногу выравнивается. Наконец я понимаю почти всё, о чём говорят кругом.

В тишине кропотливой работы – одни лепят, другие контролируют гипсовый раствор, третьи делают замеры для копий в полный рост, а кто-то даже рисует меня на бумаге (для боспорского царя, наверное, такая роскошь), прочие обтёсывают камень – я остаюсь наедине с собой и с тем, какая судьба мне уготована. Это может быть как великое будущее, так и мрачное изгнание в недра Скифии с позором. Послания от Владыки я старательно прячу сама от себя, хотя мне приятно, что она тратится на передачу и даже на перевод бронзы через посредников (хотя это наименее ценный металл в столице). Я ем тут, живу тут и хочу остаться тут. Прости меня, Богиня, но я правда никогда ещё не радовалась Восходу, как здесь, называя себя начинающей атлеткой.

Тоску по дому гоню от себя. Она сильно тяготит и давит болезненно на грудь – даже сильнее, чем настоящая рана. Я знаю, что не смогу бежать так быстро, как нужно, но надеюсь, по случайному жребию мне достанется дисциплина попроще – например, состязание на меткость. Или плавание, где я поднажму силой рук. Меня не знакомят с порядком соревнований, но одна из милых соседок по женскому корпусу, Икта, выложила мне всё, что хоть раз созерцала на стадионах. А после пожелала победы, выделив мои умения как лучшие в сравнении с Ксанфой, но я перестала слушать – мне гнусности о сопернице ни к чему, ибо нас рассудят Боги. Мне нужно лишь понять, как стать их любимицей.

Художники в целом тихие и скромные, но стоит мне слегка сдвинуть ногу – многие вскакивают и начинают тихо браниться. Удивительно нетерпеливый и настойчивый народ. Подходит ко мне только Лазарь, тот самый колхидец, то ли желавший облегчить мне мучения в лекарне, то ли жаждавший добить.

– Ну здравствуй, неопалимая.

Я смотрю на то, как меняется его лицо – из безмятежного созерцания в колкую раздражительность, – и, когда он касается моей щиколотки, чтобы снова дёрнуть её вверх, как ему нужно, я неприлично громко вскрикиваю. Лазарь был слишком близок к раскрытию моего увечья.

– Уберись от меня, мужчина! – запальчиво цежу я и строптиво лягаю его, как ослица. Он, щуплый для силы моих икр, недоумённо отшатывается.

– У нас мало времени, чтобы сделать с тебя копии. И даже неизвестно, победишь ли ты и стоишь ли вообще наших стараний! – вступается за своего учителя та же девушка, что поддержала меня ранее. Но теперь она злится на меня. Женской строгости я покоряюсь по привычке.

Лазарь возвращается к слепкам, и, думаю, на готовой работе от него меня будет ждать кривой нос. Он сделает это назло.

Когда часть учеников сообщают, что закончили наброски, другие просят меня сменить позу на расслабленную. Они, более разговорчивые и весёлые, делают лепку моего профиля по глине для подарочных монеток из бронзы, берут отпечаток ладони и радостно показывают мою стопу (ту, что ноет под повязками), высеченную из камня. На едва начатой мраморной лодыжке уже видны очертания будущего ножного браслета, а на пальцах ноги – скифский узор Владыки племени, которого я пока недостойна. Эти студенты улыбаются мне скромно, и я с удивлением понимаю: они уже выбрали свою победительницу.

– Для чего вам моя нога? – мягко спрашиваю я и сама удивляюсь, как радостно и спокойно звучит мой голос. Я старалась сдержать свой восторг, но теперь чувствую, как он рвётся из меня.

– Это начало будущего постамента! – гордо отвечает парочка позади монетчиков, надеясь встретить в ответ восторг. – На светлое будущее.

Мне не хватает ума понять, как из куска неподатливого камня они так быстро и методично, да ещё и почти бесшумно, выбили шероховатую копию моей ноги. Чувствую себя обязанной похвалить их, но в нашу беседу вмешивается Лазарь, и стайка юных творцов разбегается по своим рабочим местам. Надеюсь, ногу Ираида отняли не таким же образом – залили чем-то скульптурным, дали застыть и откололи.

Лазарь ковыряет своими инструментами взятый у студентов пробник, а они застывают бездыханно, внимая всем словам, которые он скажет. Я предчувствую жестокость: удивительно, но его губы способны на неё.

– Есть пара изъянов, – и он смотрит на меня. – Но я помогу исправить.

Он наверняка догадается о моём ранении, которое начало кровоточить под повязками, если снова подловит за ногу, и потому я соскакиваю с пьедестала, почти падаю на его студентов и всё равно стою на шатких, онемевших и изнывающих от боли ногах. В правилах Института при выборе Путеводного студентам сказано искать учителя по похожести – судьбы или родины. Претерпевая острую боль, я ощущаю свою родственность Ираиду как никогда раньше. Приходится выразительно глянуть на свою ногу и молчаливо признаться, что я не в лучшей форме. Взгляд Лазаря вдруг смягчается.

– Помоги мне! – выпаливаю я и бесстыдно цепляюсь за его руку. Он врачевал меня лучше всяких лекарей, и прохлада его пальцев в той горячке запомнилась мне сильнее всего. Если откажет – я его заставлю. Лазарь поднимает свободную руку и жестом отгоняет любопытных студентов, наспех расхваливая их старания и слепую веру в моё чемпионство. У него удивительно торопливая речь, смысл которой я не улавливаю.

– Колхидские методы очень радикальны.

– Я проиграю, если не... – теряю слово, союзный язык ускользает от меня под жёстким мужским взглядом. От его властности во мне вскипает кровь Владыки. – Окажи услугу богине Земле, и тебе воздастся плодородием творчества.

Лазарь охает, удивившись моей требовательности, и сжимает губы, нехотя сдерживая улыбку.

– Над тобой ещё никто не благотворительствует?

Едва сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть на него. Нас некому остановить, и каждый из нас неосознанно борется, только вот не знает за что – явно не за лавры победителя, однако наши культуры – каменная и степная – схлестнулись на этих чуждых песчаных берегах.

– Прошу вас! Я не хочу подвести Ираида. Он дал мне...

– Шанс.

– Да, шанс. Когда вынес на руках после... того удара. Вынес на одной ноге. Значит, и я вынесу. Себя саму. И, может быть, ещё кого. Да?

– Да, – он соглашается, но в голосе сквозит лязг стали. Мне не приходится уговаривать его дальше, ведь я наконец слышу желаемое: – Я смогу тебя поставить на ноги, но придётся претерпеть невероятную боль.

– Боль сильнее той, что ощущаешь, проигрывая?

Лазарь смеётся, не разделяя моих атлетских амбиций.

КСАНФА

Большой зал искусств

Я не даю нарядить меня, не позволяю указывать – «пойди туда, пойди сюда» – и угрожаю небесной водой, если мне перечат, притом держу строгое лицо, словно действительно способна пролить её по своему желанию. Отец говорил мне, что с наливными щеками и ямочкой на подбородке нельзя быть серьёзной царевной – круглое лицо и светлые брови дарованы мне для того, чтобы оставаться добросердечной.

Но в этом зале я хозяйка – и прошу заменить неустойчивый постамент на лежанку на манер той, на которой дома провела большую часть жизни. Наивно хлопающие ресницами прислужницы (или студентки – мне-то какая разница?) не знают, как убедить меня, что обтягивающие хитоны – это необходимость, и, хоть я для них и до смешного крупная, без приспущенной на бедре ткани мои рельефы никому не нужны. Я припоминаю, как меня радовали изображения Ираида – под пальцами можно было прочувствовать каменные мышцы его живота. От мысли, что кто-то так же будет касаться моего полного тела, пусть и высеченного в камне, слепленного из глины или отлитого из обожжённого песка, меня тут же начинает тошнить.

– Я буду в атлетской робе, идите к Морю со своими царскими нарядами! – грозно кричу я, но сразу же срываюсь на капризный истеричный писк. Студентки испуганно прижимают золотые платья к груди и кусают губы – и я сразу же смягчаюсь. – Дарю вам, девочки. Блистайте с трибун.

Смущенное «да ну что ты», «да не стоит» длится пару секунд, а потом я теряю их, обрадованных, из виду меж прибывших мастеров. Я не далась никаким ученикам, только ремесленникам. Но главного забрала у меня Шамсия – я знаю, величайший мастер Союза лепит её с натуры прямо сейчас, и будто места себе не нахожу. Смуглые синды, конечно, с радостью воспримут иную, отличающуюся от привычной им красоту – темнокожую и поджарую, как лошадь, девушку.

Перенесут ли ямки на моих бёдрах в мрамор? Увековечат ли дряблость тела, разницу в форме плеч, складку на шее? Я слишком поздно думаю об этом: когда уже сижу в тишине, неподвижная и податливая, как глина, – и слушаю шорох палочек о материалы.

Спустя череду долгих мучительных мгновений, когда всё тело каменеет, ко мне приходит Ираид – и я радостно выкрикиваю приветствие, хотя только что чувствовала себя обессиленной. Вот чего лишена Шамсия! Я цепляюсь за возможность стать любимицей моего Путеводного, хотя никогда никому не хотела нравиться. Ираид окидывает меня недовольным взглядом.

– Вы ещё не закончили?

– Мы только приступили, – виновато щебечут мастера. – Царевна изъявила желание...

– Мало ли что она изъявила! – грохочет он. В этом зале под сводами любой крик отражается и звучит оглушительно. Внутри колет злость и обида. – Дисциплина, Ксанфа, не должна нарушаться – сказано, значит сиди.

По привычке я смущаюсь его мужского напора. Но потом вспоминаю, чему меня научила Синдика – а именно «равновесию», – и держу ответ:

– Я лишь требовала запечатлеть меня атлеткой, а не царевной. Они не просили обнажённой натуры – но разве так не принято? Все атлеты позируют без одежды.

– Нет, Ксанфа! – Ираид наконец замечает, что моя атлетическая роба приспущена, и почти бросается меня ото всех скрыть, взволнованно спотыкаясь на подмене. – Обнажённые рельефы нужны совсем не ценителям атлетического искусства. Должно же быть хоть что-то священное в твоём образе! Ты царевна – это статус!

Он так рьяно меня «одевает», застёгивая брошь на еле сошедшемся на моём теле хитоне, что я поверить не могу в это целомудрие – буквально в каждой семье есть изображение его самого, полностью обнажённого, а он закатывает истерику по поводу моих нагих грудных мышц? При желании истинные поклонники с закрытыми глазами угадают, где Ираид, а где рельеф другого человека. Со всеми подробностями.

– Разве этому я тебя учил? Ничему другому? Хотя что уж, я не настоящий Путеводный для тебя.

Его голос болезненный, хриплый, словно он заставляет себя здесь стоять. Я не без труда съезжаю со своего места и предлагаю ему опору; к сиденью он прислоняется с ощутимым облегчением и благодарностью. Наверняка его загоняли. Наверняка из-за небесной воды он даже не спал. Я вижу, как он касается бедра изувеченной ноги ладонью и сдавленно выдыхает, прикрывая красные глаза.

– Солнце ещё хуже вчерашнего, – признаётся он, игнорируя моё непонимающее молчание. – Печёт не щадя. Надо скорее провести церемонию, пока мы все не зажарились.

Ираид богохульничает, но я ему это прощаю, видя усталость и потерянность своего Путеводного.

– Я же не одержу победу, да? Это всё игра во славу Отца? – размышляю я грустно вслух, но говорю это почти весело, с нежной понимающей улыбкой. Мне нечего предложить ему для облегчения, кроме как слезть с его плеч, облегчив груз ответственности.

– Не одержишь, – легко соглашается он, – потому что едва ли соревнование состоится.

Глаза Ираида блестят. Я не узнаю этот странный отлив – как будто его лихорадит от вспышки. Только Ираид не болен, точно нет – с ним просто случился тяжёлый год Горгиппии.

– Ну уж нет, свои Олимпийские ты отыграл, так дай же теперь и нам попробовать.

– У меня дурное предчувствие. Вот уже который исход... – он облизывает сухие губы. Что-то не даёт ему покоя. – Нет, только тебе говорить нельзя... Надо найти Шамсию и тоже предупредить.

– О чём? – растерянно уточняю я, вмиг превращаясь в маленькую девочку, лишённую долгожданной игрушки. Я не хотела этих Игр, пока мне их не подсунули. Но теперь-то сдаваться не собираюсь!

– Грядёт что-то плохое, и я это чувствую... Не думаю, что мы дотянем до Игр. Но я должен попытаться спасти вас обеих, – и он смотрит на меня так устало, что мне хочется обнять и успокоить его. – Приходи на стадион, как только закончишь здесь. Но заканчивай поскорее.

– Ты, как всегда, гений мысли, Путеводный!

Он невесело качает головой и, сильно хромая, уходит под соседнюю арку, прочь из мастерских. Я всё ещё плохо осознаю, что моё неосторожное слово может погубить всех нас – а наговорила я за последнее время очень много. Кусаю губы, сдерживая драгоценную влагу слёз, просящуюся от обиды пролиться по моим щекам.

Когда мне показывают эскизы и слепки, я долго и придирчиво ищу в них превосходство и торжество. Но нет – моя кожа бледна, и это отражает даже сырой глиняный след, а руки мои слабы настолько, что локти не достают до уровня головы ни на одной зарисовке. Мастера добры ко мне: додумали лишние узоры и поставили чёлку волной. Искусство изображения стремится к нереалистичному изыску – и хоть мне нравятся мои покрывала дома, вышитые древними животными и морскими волнами, изображающими наш мир без засух, – но меня подобными мелкими хитростями красивой не сделать.

Хочется по-царски затребовать сделать скульптуры лучше, поиграть в самодурство и без лишних фальшивых мышц на изображении моего тела из зала никого не отпускать. Но я киваю и тем самым вру, будто довольна их работой.

Остаётся перетерпеть пару тысяч мгновений жары, в которую лучше не соваться на улицу. Мы гордо прошествуем к солнечному храму Единства на берегу моря, а после пригласим моего Отца заглянуть в гости. Так пройдёт церемония. Так мы узнаем Его волю.

От волнения меня прошибает пот, я поправляю хитон и вытираю о него ладони. Мне кажется, что в пустую залу вот-вот кто-то войдёт, и одновременно с тем я чувствую страх, что меня не станут искать вовсе и проведут церемонию без царевны. Я хочу признания – кто ж его не хочет? – но последние слова некогда чемпиона сильно задели. Не понимаю, почему именно перед моим возможным триумфом Ираид вдруг решил, что всё отменяется. Неужели и у меня после победы не останется ничего, кроме ревности к следующим чемпионам?

Я не знаю таких легенд, в которых сказано про мужчин, чья сила заключена в ноге, но что бы Боги в самом деле ни отняли у Ираида – это не только конечность, которая помогала ему ходить.

ИРАИД

Нижние трибуны стадиона «Союз»

Ночи теперь стоят светлые, и это нам, опаздывающим с Играми, на руку. Не помню уже спокойные времена – в это время года я постоянно ворочаюсь и ненадолго задремать удается лишь изредка. А в эту ночь сна ни у кого из нас нет совсем.

Жара нарастает, и дело идёт к утру. Мы на нижних трибунах, но ведём себя как артисты на сцене. Атхенайя громко зачитывает разные сценарии церемонии с дощечек, хотя наверняка уже знает их наизусть.

– Парфелиус! – приказывает она, заставляя главу полиса выпрямиться и шагать в нужную сторону, будто игрушку. – Ты одет в пурпурные одежды цвета крови ягнёнка, – декларирует она самозабвенно. – Твой плащ закреплён брошью из сплава металлов всех союзных республик. В руках олимпийский факел. В факеле, как в чаше, вино. Вино горит, мы его подожжём перед этим. Ираид!

Я подношу курительные травы к ритуальному огню, они занимаются, и дымок тонкой струйкой вьётся ввысь. Запах успокаивает меня, но унять боль ему не под силу. Настолько сильные травы здесь не разрешены. Это в Боспоре умеют веселиться в молитвах за весь Союз... Они поближе к Богу. Атхенайя укоризненно цокает языком.

– Что? Я для атмосферы. – отзываюсь я с недоумением.

– Встань и подыграй ритуальным мальчиком... где-нибудь сбоку, – Найя требует моего участия в спектакле, но после того как я еле добрёл от Ксанфы сюда – ногу я чувствую, а лучше бы нет. Либо эта чёртова небесная вода вернула мне призрачную боль, либо я натёр культю сильнее обычного, потому что давно не проверял повязки.

Парфелиус и Атхенайя ведут себя как безумцы, отстранённые от реальности, словно им макушки напекло до дурной лихорадки. Я смотрю поверх их голов – в проходе между трибун отличный вид на берег, а вместе с тем и на храм Единства. Снова принимаюсь пересчитывать колонны с витиеватыми украшениями. Мама до сих пор любит рассказывать о том, как отец, почти плача, шлифовал их мрамор во время великой реставрации, принуждённый к исправительным работам (а она была из тех, кто на вольных началах курировал таких, как он, и отсиживалась в относительной тени). Перед сном я тоже считаю колонны, но только в уме, чтобы сомкнуть глаза и уснуть до самого утра. Однако от призрачной боли величие храма не помогает.

Я окончательно отстраняюсь от репетиции неумелых актёров в лице Парфелиуса и Найи, улёгшись лопатками на обшарпанный неотшлифованный камень скамьи нижнего яруса. Этот стадион строили не просто наспех – возведение обернулось для строителей мукой, потому что на работу у них оставался только малый промежуток между Исходом и Восходом, а Колхида опаздывала с поставками стали и камня. Через силу – и всё же построили, привлекая золотом и серебром многих обездоленных людей из самых дальних уголков республик.

Я улавливаю сквозь плотный, как завеса, воздух гордое «это будут прекрасные Игры, величайшие». Усмехаюсь. Парфелиусу так кажется только потому, что они пройдут при нём, молодом главе полиса, обещавшем нам не только искупление перед Богами, но ещё и спасение от жары.

– Поверить не могу, что для Горгиппии они первые за столько лет, – вторит ему Атхенайя. Ох и тонкий разговор они завели, неприятный. Мы так упорно молчали об этой странности, чтобы вот за несколько затяжных вздохов до Олимпиады резко задуматься. Не задумывались ни о чём ведь до этого – нечего и начинать. Похоже, я один понимаю, что новые Игры станут проклятьем для мира. Пока что всё складывается точно не в нашу пользу – все предзнаменования говорят о плохом исходе.

– Ты вынуждаешь меня вспоминать Херсонесские игры – когда одной из дисциплин выбрали питьё вина на скорость! – Парфелиус очаровательно смеётся, заигрывая с Найей, чтобы она не была так строга к нему из-за очередной реплики не по плану сценария. Кажется, они занимают своё волнение этими репетициями, хотя тоже подозревают, что по новому плану Игры не получатся.

– Масетика справлялась ку-уда лучше.

– Ну конечно, знаменитые колхидские фестивали гнутых стальных прутов! В сотый раз, – вклиниваюсь я недовольным тоном. Нет смысла вспоминать былое, если будущее может нас погубить. Предчувствие плохого гложет меня.

– Давай вернёмся к репетиции, – настроение Атхенайи внезапно меняется, становясь ощутимо строже. Мне кажется, я наблюдаю затяжной, бредовый, горячечный сон. Щипаю себя – и всё равно проснуться не получается.

Они подменяют правду, тасуют законы и старательно перечёркивают всю нашу сложившуюся историю – большими мазками грязи по сияющей плитке мозаики. Атхенайя будто забыла, что по плану – это когда луч солнца светит на мою голову, дальше немного соревнований, я победитель – и всё, затем следует праздник и конец Игр. Теперь у них всё не так, а как будет по-новому, всем нам лишь предстоит узнать. Отец натаскивал меня на привычный уклад, в котором я побеждал, но теперь правила совсем другие – и уверить Ксанфу, что её победа близка, я вряд ли смогу. И даже не знаю, возможно ли поражение.

Учительская ответственность давно тяготит меня, но теперь я прибит к каменным плитам, из которых сложен новый величественный стадион. Последовавшей за мной ученице стоило предоставить выбор изначально: путь со мной и громкий позор либо представлять себя на Играх самостоятельно и проиграть тихо. Я не знаю, есть ли у Ксанфы силы победить в этих Играх, которые скоро начнутся. И есть ли они у Шамсии? Что я могу предположить об Играх, которые нам предстоят? Синдика в свой год перекроила все правила. Моя родная Синдика, моя столица, мой старший брат, моё фамильное крыло, знакомый мне жизненный уклад – привычное как будто снесли и отстроили заново. Ради Бога да факела. Новый стадион не вызывает во мне радости, а вынуждает лишь скучать по старому, где я обретал свои победы.

Горгиппия удивительно долго была лишена Олимпиад, потому что нам нечем удивлять. Гляньте-ка – синдский пустынный бархан, который не имеет ничего, кроме храма, собранного из осколков, найденных в песчаных заносах на берегу отошедшего вглубь старого моря. Всего один Институт, и теперь Горгиппия – самозваная столица всех республик. Учительство поставлено во главу нашего мира. Учительство, с которым я совсем не справляюсь как исполнитель.

– А есть ли толк в этом всём? Может, нам осталась пара восходов до нового конца всего, а вы тут переживаете из-за недостаточно пурпурных накидок, – говорю я вслух, завершая свои невесёлые мысли. Не могу больше держать переживания в себе.

– Ираид, ну что за пророчества! – голос Атхенайи срывается. Я понимаю её злость, но и я зол тоже. Редко бывает, чтобы я чувствовал себя иначе, чем легко. Легко – это когда за тебя всё решили другие, а ты и не понял. Но сейчас я явно сознаю, как становлюсь деревяшкой-воином в неумелых управленческих руках. Меня ставят на нужное место, а я неустойчив и падаю, падаю и падаю, не находя под собой опоры, ведь меня лишили её.

Кого мне принести в жертву, чтобы ещё хоть раз ощутить вторую стопу по-настоящему? Вытянуть пальцы, пошевелить ими и перекатиться с носка на пятку, разогревая мышцы. Мечтаю наклониться махом к одному мыску и к другому, прогнуть спину или хотя бы по-детски помахать руками на раз-два. Может, я лишён всего лишь одной ноги – лекари бы сказали, что вообще повезло остаться живым, – но нет, я лишён своего прошлого, настоящего и будущего, своей истинной сущности, лишён судьбы атлета, с которой был рождён; я опозорен и навсегда испорчен, в глазах других – калека, и никакое покровительство над чемпионкой не сделает меня полноценным и двуногим, никто не сможет вернуть мне конечность, ну только если... Тот, кто её забрал.

– Дочь Солнца нам поможет, не волнуйся. Выменяем её чемпионство на жизни людей! – успокаивает меня Парфелиус, ужасающе угадывая мои самые тёмные мысли. – Я намереваюсь торговаться, как в придорожных лавках за вино. Пожелаю нам долгую плодородную жизнь.

– Боги даже на алтари почти не реагируют, – Атхенайя откладывает все свои таблички, присаживается на ступеньки, наплевав на свои дорогие торжественные одежды. И я думаю, а видел ли когда-нибудь её не занятую делом. – Не сможешь же ты посмотреть Ему в глаза и затребовать милости. Уж как-нибудь выслужись иначе, будь добр. И девушек не вздумай трогать. Начитаешься своих философов и начинаешь строить из себя царя, жертвующего самым ценным, что имеешь, ради высшего блага.

– Они всегда наблюдают за нами, Найя. Именно Боги и даровали нам жизнь после того, как уничтожили предков. Нас не бросят, – вдохновенно заканчивает Парфелиус.

О таком вслух не говорят, но властителям можно позволить себе всё. Я лишь невольный слушатель. Чувствую, как Атхенайя тянется ко мне рукой и ласково гладит по колену, пытаясь заведомо отвадить от спора. Эта ненавязчивая поддержка пробивает ту броню, которую я выстроил, чтобы крепить к ней подмену, – одно прикосновение рушит всю систему. И меня добивает несуществующая боль там, где я закончился и не существую.

– Па-арф, – тяну я сквозь сжатые зубы. – Ты мне скажи... только честно.

– Да? Слушаю тебя, брат, – Парфелиус оборачивается ко мне, сияющий и лоснящийся в лучах всё ещё благосклонного к нему Солнца. Дурость какая – думать, будто Боги и правда выбирают для нас правителей! Парфелиус хорош собой и остёр на язык, убедителен и вечно обещает непонятное, но впечатляющее. Но это наша вина, что мы поверили в него. Не Боги выбрали его, но мы, люди.

– Что ты имел в виду, когда сказал... что мы... на грани вымирания? Помнишь? Ты так сказал мне зачем-то. Не могу выкинуть это из головы.

Парфелиус теряется и взглядом ищет помощи у Атхенайи. Но та удивлена не меньше моего. Глава полиса прибегает к крайней мере – ослепительно нам улыбается. Смуглые щёки, впрочем, всё равно ощутимо трогает краска лжи.

– Ты серьёзно? Я просто пошутил. Говорил же, не бери в голову.

– Нет, ты говорил серьёзно. Просто считал меня дураком. Я ведь всегда слушаю вполуха, ты так обо мне думаешь. Тогда – перед нашим с Найей бракосочетанием – тоже шутил, мол, я лишь второй вариант, рассчитывая на то, что я такого древнего выражения не знаю. Ну и? Что ты имел в виду? Не про второй вариант, конечно. А про грань вымирания!

Благодаря твёрдой ладони Найи я становлюсь сильнее. От меня отворачиваются друзья и отрекаются ученицы – вот так я беспомощен, а это для меня совсем новые чувства, всё ещё непривычные. Раньше ко мне руки тянули, чтобы прикоснуться, как к святыне. Невозможно победить эти Игры без самоуверенности и даже самовлюблённости. Вот что мне следует дать Ксанфе в напутствие – веди себя так, словно ты уже одержала победу. Хотя бы над собой.

Я стараюсь быть хорошим наставником, но жизнь Ксанфы проходит мимо меня, и, если над головой Боги меняют правила так же резво, как мы меняем ход Олимпиады, до её триумфа я не дотяну. И долгожданное восхождение дочери к её Отцу не увижу тоже. Надо дотерпеть хотя бы до церемонии, что-то я совсем раскис от бессонницы.

Я опускаю взгляд на женскую ладонь на своём колене и поднимаюсь, на ходу замечая, что ладонь Атхенайи светла, но не так бела, как раньше. Хотя по сравнению с моей синдской кожей почти всё кажется светлым. Кожа Найи красная, костяшки в сухих чешуйках, как спины у степных ящериц. Она тут же прячет от меня пальцы, заметив пристальный взгляд. Очередное недоброе предзнаменование – видеть кожу колхидки не светлой, не гладкой. Средства, работавшие долгими годами, больше не берегут её – а свалившиеся заботы и обязательства не позволяют пересидеть пиковое Солнце в кабинетах. Возвращаюсь к разговору и замечаю, что оправдываться передо мной никто не собирается.

– Парфелиус, отвечай! – говорю так твёрдо, что даже сам себе верю. – Что ты утаиваешь?

– Ираид, ты учитель атлетики! Не бери на себя многого – голова не выдержит! – он смеётся надо мной, издеваясь. Вдруг он сам не свой? И как давно, если да?

Атхенайе приходится утихомиривать нашу перепалку, встав между моими ступенями и постаментом Парфелиуса. Я утираю ладонями пот с лица, пытаясь не потерять равновесие тела, тогда как равновесие души давно потеряно. Глядя Парфелиусу в глаза, я твёрд. Прошлый Ираид побоялся бы перечить брату, так похожему на требовательного отца.

– Я сделаю всё, чтобы одна из моих учениц одержала победу на этих Играх, брат. Но скажи мне, ради чего я должен рискнуть всем – и ими в том числе.

Сам я, выходя на полосу состязаний, никогда ценой победы не задавался. Мне всегда сладким сном мерещилось, что Боги ничего не возьмут взамен своей благосклонности.

– Ты просто должен, Ира.

Атхенайя смаргивает слёзы и шмыгает носом, отворачиваясь от нашего неприятного разговора. Она тоже что-то знает, но рассказать не может. Я на грани, но приказываю себе оставаться настоящим атлетом – спрятать чувства в себе, не выворачивать их прилюдно.

– Иногда нам просто нужно стать сильнее, выйти за пределы своих возможностей, – мелодично шепчет Парфелиус. Убедителен, как всегда. – Я не прошу от тебя одобрения и не жду понимания. Но есть нечто большее. То, на что мы никак не можем повлиять. Представь, словно каждый новый день разбивает в нашем мире что-то одно, как глиняную дощечку. Вспышки на солнце, вода с неба... Ничто уже не поддаётся нашему управлению. Значит, нужен обходной путь.

– Парф, что за обходной путь?

– Наша задача, как и века назад, – устроить хорошие Олимпийские игры. Дать ту победительницу, которую выберет Бог, остальным не позволить победить. На сей раз победительница попросит для нас большего, чем просил ты.

– Предлагаешь подделать результаты? – я нервно сглатываю слюну. Мне дурно; начинает казаться, что Парф догадывается, что я с Богом лично так и не знаком. Ему стало мало моих обещаний, и он отправляет Ксанфу на небеса напрямую.

– Как и всегда! – отрезает он и, не дав мне возмутиться, продолжает: – Я умоляю тебя... – и его глаза блестят, как при ритуальном жертвоприношении, – в них смесь стыда, ранимости и совестливости, но он упрямо говорит: – Все участники всегда подчиняются воле Солнца. На то он и выбирает избранника. Или ты думал, что побеждал как-то иначе? Мы не можем перечить Богу. Наша цель – выманить Солнце на прямой разговор и выжить. Весь наш мир под угрозой.

Я не могу удержаться – и смеюсь звонко, закидывая голову назад, прижимая руки к груди, ходящей ходуном. Я идиот! Всё это время я доверял ему и верил в себя. Кичился своим чемпионством. Слова Парфелиуса лишь убеждают меня в том, что мир кругом мне непонятен.

Он ждёт от меня ответа, спора или слёз – это видно по лицу. Но я лишь пожимаю плечами на его слова. Я не впервые разочаровываюсь в тех, кто контролирует мою жизнь.

– Но ты всё равно молодец, Ира, – он снисходительно смеётся, подмигивая Найе, мол, смотри на этого дурачка, – столько раз просил для нашего мира блага, и Боги слушались тебя. У тебя был особый талант говорить с Солнцем в храме, и потому мы отправляли тебя. Спасибо за твои старания.

«Которые ни к чему не привели», – словно хочет сказать он напоследок. Но это во мне клокочут страх и усталость.

– Прекрати, – я поднимаю руку и отворачиваюсь от него, и от предложенной поддержки Найи тоже отклоняюсь. Жаль, что нет сил встать и уйти от них.

Обидная правда Парфелиуса лишь подтверждает мои сомнения в себе. Но при этом я вынуждаю себя обрадоваться: значит, я сдержу своё обещание и Ксанфа станет чемпионкой. Всё предрешено Парфелиусом, и давно.

– Я не научил Ксанфу говорить с Солнцем, если ты на это намекаешь, – говорю тихо и опускаю голову. – Как-нибудь сама найдёт со своей семьёй общий язык. У меня это не получается.

ШАМСИЯ

Каморка на факультете искусств

Я не боюсь Лазаря. Знаю, что смогу опрокинуть его на землю, если захочу, – с одного пинка, пусть только посмеет прикоснуться ко мне без разрешения. В нём не чувствуется угроза, и всё же я не могу позволить ему лишнего – даже во благо. Лазарь заводит меня в небольшую ячейку, где хранятся инструменты для искусств – я уже видела их у учеников в руках, – и, хмыкнув, оборачивается ко мне.

– Ты почти не хромаешь, – замечает он, указывая на ногу. – Да и дышишь ровно.

Я пожимаю плечами, словно это не стоит никаких усилий, – но внутри меня всю колотит, как после отбора на солнце. Кажется, рана не в порядке.

– На мне всё быстро заживает.

– Но недостаточно быстро, чтобы завтра бежать, верно? – он говорит странным тоном, будто его обрадует, если я сойду с дистанции. – Тебя будут проверять лекари перед состязаниями. Увидят кровь – не допустят.

Я сажусь на заготовку для постамента и спокойно выдыхаю. Поддеваю пальцами промокшую повязку и злюсь сама на себя, понимая, что слишком долго оставляла рану без внимания. Хотела подготовиться ко всему, но в итоге подвела себя.

Ма приучал меня обходиться с травмами, но это учение сейчас недоступно мне без его исключительной заботы. Вдали от дома я не раз уже сознаю, что не приучена к жизни в одиночку. В Скифии меня всегда ждали еда и кров, потому что об этом заботится родитель-мужчина, а здесь – да, трапезная даёт мне еду, но никогда не кормит досыта, как насыщает, к примеру, скифская наваристая похлёбка. Здесь я постоянно голодна.

Ша избегает встречи со мной – она рассержена моим участием в Играх, а ещё привлечена к организаторским решениям в высшей ложе совета, а это та цель, к которой она шла оборотами, и дочь, пусть и плодородная, не повод отвлекаться от великой возможности. Найденный и сокрытый даже от меня факел хорошо поспособствовал её новому положению. Останется ли у моего племени дом теперь? Мы – кочевники и можем зацепиться даже здесь, хоть спать на синдском камне безумно неудобно. Может, для меня всё только начинается? Моя жизнь начнётся на церемонии, а до этого были лишь тренировки?

– Моё терпение исходит из охотничьего ремесла. Я много... действую. Всем телом.

– Быть охотницей уважаемо, как я слышал, – хвалит меня Лазарь. Других друзей у меня тут нет, и поэтому я принимаю его, как близкого по духу. Хоть раньше и остерегалась его холодных стальных глаз. В Скифии глаза почернели почти у всех, но колхидцы будто смогли сохранить все оттенки скал и моря под своими веками.

– Ещё мы выделываем шкуры, чтобы на них спать. И я занималась резкой, не слишком хорошо, но как могла, – я чувствую удовлетворение, гордо рассказывая о культуре своей республики, пока Лазарь достаёт ёмкости и питьевую воду. Так тут учат – «гордиться своими корнями». Знать бы, что такое корни...

Но я делаю успехи в учёбе – так как в атлетике мне учиться нечему, ворую из общих хранилищ всякие дощечки, в том числе скифско-синдские и синдско-союзные списки нужных слов. Начинаю различать обозначения на местных чашах и кувшинах – очень элегантных ёмкостях для переноса воды лечебной, и самой ценной – горной питьевой, и воды бытовой, для мытья различной утвари и полов. Лазарь жертвует самую чистую воду, предварительно хорошенько вымыв руки. Моя повязка отстаёт от раны с хлюпающим звуком и моим собственным болезненным стоном.

– Значит, всё-таки болит, – замечает он, сморщив нос. Я сама, принюхавшись, охаю, понимая, как ужасно воняет подгнившим мясом. – Это поправимо.

– Зачем ты мне помогаешь? – я не могу удержаться от вопроса, разминая пальцы ноги через боль. – Ты ведь против моего участия в Играх.

– Это поможет вытянуть гной из раны, – Лазарь улыбается, продолжая готовить воду. Он ставит ёмкость передо мной на пол, высыпает туда белый порошок, который тут же растворяется, окрашивая воду. – Дай посмотреть.

Он не спрашивает разрешения, скорее указывает, но я иду навстречу. Подаю ногу, крепко сжимая испачканные повязки у себя в руках. Наряд, в котором меня выставляли перед художниками, хоть и сковывает движения, но не заслуживает быть испорченным.

– Нехорошо, но и не ужасно, – делает выводы мой новый лекарь, нажимая пальцами на воспалённую кожу. Я стоически терплю, ни разу не пискнув. – Порез не такой уж глубокий. Просто рана грязная. Это можно исправить... бежать и карабкаться будет больно, но через неделю останется только небольшой шрам. А соревнование сможешь выиграть, если захочешь.

– У меня много шрамов, – горделиво отвечаю я. – Этот – случайность. Обидная. Но что-то да значит. Только что?

Лазарь опускает мою ногу в тёплую воду, и через влажную рану меня дёргает почти нестерпимая боль. Руки скульптора оказываются поразительно сильными, потому что он, несмотря на мою попытку высвободиться, осторожно удерживает ногу в воде.

– Ч-что это?

– Солёная вода, – спокойно и со знанием дела отвечает он. – Я много знаю о заживлении ран. Если на порезе видны белёсость и припухлость – нужно вытащить всю заразу. Это может сделать только солёная вода.

– А откуда? – слов не хватает, но я хочу спросить: «Откуда ты знаешь о лечебных делах?» Мне удивительны его точные действия, но его движения настолько уверенны, что им доверяюсь и я.

– Я вырос на скалах, а там... падаешь с самого детства, потому что утёсы идут в гору. Спускаться в училище для детей по почти отвесной скале – это... тяжело. И если не приноровиться, как лечить грязные и гнойные раны, то ничего хорошего не будет... Мама учила меня промывать их, перевязывать, а как подрос – я сам их стал прижигать. Это признак взрослых, знаешь ли. Прижигать свои раны и сразу продолжать путь к своей цели.

Пока он говорит, я жду чудесного излечения, считая про себя удары сердца. Прикрываю глаза, стараюсь дышать. Как на охоте – когда нужно дождаться глупости зверька и напасть в самый неподходящий для него момент.

– А у меня были... зубы степных собак и колючки, да и только, – я стараюсь говорить весело, но голос срывается и хрипит от сдерживаемых эмоций.

– Ты точно сможешь вытерпеть? – он подозрительно хмурится.

– Прижигание? – Я смекаю, что он считает меня слишком слабой для взрослого по колхидским меркам человека. – Если это поставит меня на ноги – да. Я Ксанфе не уступлю.

Лазарь хмыкает, оставляя меня с солёной водой наедине. Теперь я держу стопу сама, упрямо, пяткой вжимаясь в дно чаши.

– Сколько так сидеть?

– Пока сталь не раскалится.

Я мало знаю о Колхиде, кроме того, что они всех недолюбливают. Владыка сказывала, предки Лазаря так долго жили в пещере, что пробили камень до недр полезных отложений. По древним сказаниям, которые они передавали из уст в уста, колхидцы заново освоили огонь – а вместе с тем и каменную добычу. У скифов нет ничего полезного для этого народа, кроме рук и ног, поэтому только краткими заработками наши путешествия в Колхиду и заканчивались. Например, три восхода тяжёлой работы на каменоломне – чан для варки похлёбки из бронзы, которую мы сами же и принесли на переплавку. Такая это страна, жаркая и яростная, строгая и во многом жадная.

И Лазарь – её олицетворение: с точными движениями, словами и целями. Даже звук его голоса отдаёт холодом металла. Пока он лязгает железной пластиной и заливает горючее в поджиг, я сжимаюсь и думаю сбежать, пускай распаренная рана и не даст мне покоя.

– Ногу, – опять требует он, а я раздумываю, сколько усилий понадобится для борьбы с Лазарем. И как быстро меня снимут с соревнований, если я начну с ним драться? Владыка меня предупреждает всегда опасаться нескифских мужчин и в целом обращать свой взор только на бессильных слуг, но... в этом безумном равенстве Синдики я утратила привычное мне превосходство и могу рассчитывать только на силу. А уж силы у этих прирождённых скалолазов много.

Поднимаю стопу так, чтобы можно было в случае чего лягнуть. Лазарь чувствует мою враждебность и, что удивительно, – не противоречит ей, а выдерживает дистанцию.

– Я пытаюсь помочь.

Его объяснение звучит неуместно, я едва сдерживаю крик от того, как он давит мне чистыми повязками на рану, убирая оттуда лишний гной. Что понесло меня в это Море, что заманило меня туда? Я так мечтала здесь жить, учиться, быть обычной союзной девушкой, вступить в активное движение, найти свою судьбу – и вот накануне важнейших соревнований вздёрнула себя сама, обездвижила и унизила в глазах чужаков. Словно доказала, что скифы ни на что не способны.

– Спасибо, – почти задохнувшись, давлю из себя слова, а потом стараюсь выпрямить спину и расправить плечи, пуская затхлый каменный и уже чуть пропахший горелым воздух обратно в лёгкие. – Точно не убьёшь?

Я кошусь на закрытое под камнем пламя, в котором сталь накалилась до цвета оранжевого неба. Лазарь реагирует на мой детский страх, терпеливо объясняя, а не укоряя:

– Это ученическая печь для обжига посуды, кувшинов и других небольших изделий, например, годится для ювелирного ремесла. А прижигая рану, ты очистишь её, поэтому и гноя больше не будет.

Он объясняет мне, словно ребёнку, который пришёл в Институт посмотреть и определиться со своими будущими стремлениями и мечтами. И у меня и вправду просыпается интерес. Подыгрывая, Лазарь подпускает моё любопытство к окошку, за которым хлещет белое, как солнце, пламя.

– Странное дело, но скифы не боятся огня... Огонь для нас как жизнь.

– Огонь – основа мира, – поддерживает мою мысль Лазарь. – Ожог, оставленный нашими предками природе, – он... лишь учит обуздать огонь, пользоваться им как даром – умеренно.

– Жарко, – жалуюсь я, оттягивая крепления своего наряда, непривычно колючего изнутри. Здесь, в Синдике, в угоду красоте перетягивают тело, и я не могу свыкнуться с тем, как ткань липнет ко мне, выставляя напоказ кости. Мои прежние одежды не вынуждают чувствовать себя в чужой коже.

– Это от огня, – Лазарь всё ещё говорит учительским тоном, но мне это учение не нужно – я знаю, что вода мокрая, а огонь греет.

– Пока не задохнулась – жги, – я вытягиваю стопу и отворачиваюсь. Лазарь благосклонен ко мне, несмотря ни на что: осторожно берёт ногу, кладёт её на небольшой камень, даёт мне чистые тряпки, чтобы я сжала их в зубах; удерживает меня, прижимает к ноге стальную пластину – всё.

Мой вой раздаётся в сводах Института сдавленно и глухо. В момент, когда глаза зажмурены от боли, я со стыдом вспоминаю каждую подбитую олениху.

Глава одиннадцатая

КСАНФА

Стадион «Союз», отдельное ложе участницы церемонии, спонсированное Боспорским царством

– Отлично выглядишь.

Я не верю Ираиду.

– А ты не очень, – со вздохом замечаю то, как он измучен. Кудри мокрые от пота, прилипли ко лбу, как и потемневший от влаги хитон прилип к плечам. Я брезгливо ворочу от него нос, не учуяв маскирующих естественный запах масел. Замечая эту мою реакцию, он взъерошивает волосы и оправляет выцветший чемпионский плащ.

– Не наблюдаю радости по поводу грядущей победы.

– Она мне не обещана.

– Это верно, – он улыбается, и, как мне кажется, делает это даже самодовольно, наслаждаясь моей готовностью отчаяться. – Тренироваться надо было больше. Атлетика полезнее эмоций.

– Я не спала всю ночь! – спорю с ним, пытаясь доказать, что имею право быть сварливой и имею право раздражаться от его хриплого голоса, вздохов и дурного настроя, которым он заражает меня, как этой их вездесущей вспышкой. – И, между прочим, попала под небесную воду. Ты хоть немного этим обеспокоен?

– Наш мир сходит с ума, и мы вместе с ним.

– Предки наверняка говорили так же, прежде чем подохли!

– Именно! – Он почти с силой хватает меня за плечи, и его безумие колет мои напудренные до гладкости щёки. И сердце моё колет тоже. – Ты справишься, чего бы там себе ни надумала. Выйти на церемонию – уже победа. Не у всех получается снести чемпионскую ношу, но я не встречал ещё существа, более отчаянно желавшего эту ношу тащить, кроме твоего сиятельства, вздорная царевна.

«Встречал, – хочу сказать я и глотаю эту колкость. – На бронзовую олениху похожа».

– Ты не видела Шамсию? – бодро спрашивает он, и на это я глотаю ревность.

– Не знаю, где она. Присматривается к лаврам проигравшей?

– Таких нет, – хмурится Ираид и тут же хмыкает. – Понял, ты, видимо, помолилась под небесной водой и осмелела. Не узнаю в тебе настоящую Ксанфу.

Мне не стоит забывать, что за каждую мою даже самую маленькую удачу этому полису, этой республике и этим людям – соратникам, казалось бы, – положены грубо сотканные мешки, битком набитые золотом. Спорю сама с собой на один – Ираид в случае моей победы получит несколько таких. Я не хочу думать, словно я физически слабее, и всё же они меня вынуждают сомневаться в себе. Зато я богаче.

В Боспоре пересохли все реки, осело и море, старые дворцы шатаются, но люди внутри них всё ещё упиваются роскошью, собранной со всего Союза. Вот что отличает нас от прочих стран – среди разрухи и засухи, не найдя еды и собственного ремесла, мои предки взрыли землю и нашли золото – и эти подземные ямы разорялись беспощадно. Обитые камнем и древним железом, они были доверху заполнены кирпичами из драгоценности, которой в Синдике тогда даже не знавали. Колхидцы не сумели сделать сталь высшей ценностью, хоть мы и вверяем этому металлу свою жизнь чаще, чем золоту. А Боспорское царство – что ж! – преуспело, дар убеждения – это наше искусство. Достаточно легко убедить, что нечто – драгоценность: если это найдено в недрах, то это уж точно даровано Богами; а если золото и Солнце похожи цветом, то и значимостью тоже.

– Ничего не изменилось? – требовательно спрашиваю я у сформировавшейся свиты прислужников, которую составляют студенты и студентки, пытающиеся хоть немного прикоснуться к процессу Игр. Они с таким восторгом реагируют на всполох каждого декоративного факела, что я становлюсь снисходительной к ним, как к детям.

– Ничего, ваше сиятельство, всё согласно сценарию, который вам должны были предоставить ранее, – одна из прислужниц важно указывает на большую насыпь, на которой камнями выложена схема начала церемонии.

Мне должны были сообщить, но я участвую наравне со всеми – и потому со мной не считаются. Даже Путеводный от меня отстранён. Несмотря на все тяжёлые камни, которые я исправно поднимала каждый день по тысяче раз, несмотря на мой выправившийся стан, безустанные ноги и прямой жёсткий взгляд, несмотря на исправное посещение его занятий, несмотря на все мои старания... он как будто совсем не верит в мой успех.

Заметив испарину волнения у меня на лбу, одна из девушек, невысокая и самая ответственная, прикладывает сложенную ситцевую тряпочку к моей коже, стараясь не смазать пудру. Чувствуя её сопереживание, я не могу сдержаться:

– Два почти бессонных бесконечных мучения от восхода до исхода... Сначала эта небесная вода, потом подготовка. Вы знаете, сколько ударов сердца я провела недвижимо, чтобы мастера запечатлели мой лик? Только прилегла – снова одели и вывели сюда, под уходящую луну, ловить первые солнечные отблески!

Я жалуюсь, и меня начинает обмахивать парень, что стоит ближе всего. Я млею от ощущения, будто вернулась домой – туда, где я самое важное и драгоценное, как кирпич золота, как уже давно избранная и признанная. Отрицаю свою слабость. Дело не в том, что я не готова к соревнованиям, – просто мне в тягость думать, будто кто-то может быть быстрее и сильнее меня. Почему Олимпийские игры сконцентрированы лишь на атлетике? У меня много других достоинств.

Прислужники молчат, лишь хмыкают одобрительно мне и осуждающе на словах о тех, кто меня мучил. Я подаю руку юной помощнице, и она разминает мои пальцы, которым ещё держать церемониальный факел до победного конца церемонии. Сегодня мне предстоят не состязания, но каждую мышцу тянет от ожидания.

– Это правда, что твой истинный Отец...

– Что?

Я возмущённо оборачиваюсь на голос, вырвавший меня из попытки отвлечься от волнения. Чуть поодаль топчется юноша, брошь на хитоне – молодёжное институтское движение. Он нервно кашляет и показывает сложенную бумагу и грифельную палочку. Дорогие вещи, важные – видимо, и задача перед ним стоит непростая.

– Я готовлю записи для нашего вестника, – говорит он вроде бы уверенно, но при этом выглядит так, словно всё внутри него бьётся в конвульсиях. Кадык скачет вверх-вниз. – И нам очень важно выяснить заранее: уверена ли её сиятельство, что на Олимпийские игры впервые за жизнь нашего нового поколения прибудет Солнце?

Я глотаю горячий воздух и встряхиваю кудрями, собранными на моём затылке. Гребень, который держит причёску, уже нагрелся от приглушённых утренних лучей, а церемония начнётся только через десяток тысяч ударов сердца. Похоже, самое время мне – одной из потенциальных избранниц и главных претенденток на лавровые ветви – уделить время заинтересованным в моей судьбе. Удивительно быстро распространяются слухи по факультету лженаук – стоило мне оговориться о предзнаменовании небесной воды при лжеучёных, и уже набежали писари за разъяснениями.

– Сказано, что последний избранник моего истинного Отца был зачат перед старыми Солнечными вратами в Масетике, столице Колхиды, – я говорю быстро, и он успевает за мной царапать с удвоенной силой, – и его наследник сковал новые ворота Солнцу, став величайшим кузнецом. Но тогда не было Союза...

Я замечаю, что все люди кругом замолкают – да так резко, словно это я оглохла, – и обращают своё внимание ко мне, подслушивая. Силой вынуждаю себя продолжить так же смело, как начала.

– ...и мы не можем знать, вернётся ли Солнце к нам, – до тех пор, пока сами его не пригласим. И я считаю, именно сейчас для этого самое время. В год Горгиппии, когда мы смогли построить стадион до самых небес и прыгнуть выше любых других Олимпиад. Слава полису Горгиппия, слава Союзу – вот что я скажу! По этой крепкой лестнице, – я указываю на ту, что идёт через весь стадион от ложа правителей до основания арены, – снизойдёт мой истинный Отец, который, несомненно, готов благословить меня. И так мы станем прижизненными свидетелями новой легенды о настоящих Олимпийских играх.

Хлопки раздаются слева от меня, нет сомнений – это Ираид. Но моё внимание приковано к Шамсии, мы с ней сталкиваемся взглядами поверх головы юноши-писаря – её землистая бездна против моего ясного неба. Я с притворным почтением киваю ей, якобы уважив силу такой достойной соперницы, как она; это деланый жест, я стараюсь казаться всем лучшей из избранниц Солнца.

Шамсия кивает мне в ответ, машет рукой и показывает на свой бронзовый корсет, отлитый по форме её худого тела, – между нами прорва людских голов, целая стадионная пропасть. На каждом арочном балконе в полутени разогревают свои мышцы десятки атлетов, вызванных из своих республик для большей внушительности солнечной церемонии. Мы не будем состязаться физически, лишь немного постоим, ожидая нисхождения огня в факел, – и на самом деле выбор Бога будет только между двумя; остальные здесь в роли декораций. Мне неприятно, что Шамсия среди прочих, а не в отдельной ложе, как я. Хочу равных условий для нас обеих, но бронза золоту не ровня.

Я не разделяю взволнованного ропота, а вот Шама отдаётся ему полностью. Она даже пританцовывает, подпрыгивая на одной ноге, – и машет всем, кто машет ей. Наивная избранница народа, не знающая ни проигрыша, ни победы. Не могу найти в ней хоть столько-нибудь изъянов, зато сполна замечаю их в себе.

Писарь вновь привлекает моё внимание.

– Хочешь ли ты сама встречи с Ним?

– Мечтаю, – я стараюсь звучать уверенно, но самолюбие внутри иссякло. – И жажду, ведь только Его волей я стану чемпионкой, верно? Это подтвердит мой Путеводный.

Ираид, вопреки моим ожиданиям, на людях радуется тому, что я его ученица. Он ловко тянет меня к себе, обнимает за плечи и позволяет уже знакомым мне студентам с факультета искусств зарисовать наши образы для достоверного пересказа.

– Эта атлетка сделает меня величайшим учителем Союза – о чём ещё я могу мечтать?

Ираид ослепительно улыбается, и я долго смотрю в его выбеленные зубы, неестественно сияющие между коричневых губ, усыпанных пятнышками темнее его цвета кожи. Как натянуты его мышцы, как напряжены рука и бок – он почти дрожит.

– Что у тебя болит? – я неосознанно обнимаю его сама и крепче придерживаю рукой, пока он сдавленно выдыхает. Приподнимаюсь на цыпочки и даю ему необходимую опору – понимая, что ему больше не у кого её попросить. Он осторожно меня отпихивает, переносит вес на подмену прочно и то ли нервно, то ли со злостью расчёсывает свои волосы пальцами, продолжая улыбаться – но уже не мне.

Я сознаю, что больше не ощущаю его поддержки. До этой пустоты я словно не замечала ни его хлопков в ладоши, ни криков, ни страховки – а теперь и голос его переменился, и он сам утратил что-то важное для меня, нужное, за что я цеплялась.

Подвела ли я его? Не решаюсь спросить. Нервно сглатываю, стараюсь не думать больше о том, как делано он улыбался, в том числе мне.

– Будут ли наставления? – спрашиваю я с надеждой.

Ираид смягчается на секунду, я вновь тянусь к нему, как садовые сокровища, несмотря на опасность сгореть, тянутся через защитный купол к Солнцу – с надеждой получить ободрение. И он касается своей непривычно горячей ладонью (словно окунул её в песок в самый разгар дня) моего плеча.

– Ты зря не считаешь себя атлеткой.

– В каком это смысле?

– То, как ты вздохнула, когда я сказал «эта атлетка», – с недоверием... Ты это зря. Если допущена к соревнованиям – значит, атлетка. Недооценивать себя можно, но давай после Игр уже, когда лавры около лежанки оставишь и разгорячённые закостенелые конечности расслабишь. А пока...

Он тычет мне пальцем в золотую отражающую пластину-украшение на груди.

– Без огня не возвращайся, атлетка.

У меня есть всего пара мгновений, чтобы понять Ираида. Не именно его слова сейчас – а всего, в целом. Мы почти не знакомы, и я с горечью отмечаю это, когда не могу распознать причину боли в его глазах. Мне он кажется таким же Богом, каким иные союзники мнят себе Солнце или Землю. До Бога нельзя дотронуться, пока он не захочет, – и Ираид, несомненно, такой же. Вблизи он уже не так красив и стареет: тёмные пятнышки расползлись по лицу, на щеках собираются складки от привычно широкой улыбки. А губы сейчас растянуты через силу, челюсть подрагивает, но он упрямо улыбается, чтобы меня благословить. Единственное, что отличает Ираида от Бога, – при несомненной мощи его стана – это несовершенство и неисправимая надломленность.

Наконец замечаю его факел. Такой же, что мои прислужницы заботливо держат за меня. Но если они относятся к нему как к святыне, то Ираид бросил запасной атрибут на скамью и рассыпал всё горючее, которое имело шанс воспламениться по Солнечной воле. Не знаю, зачем ему вообще его дали? Думаю, ему всучили его обманом, ради деланого уважения и чтобы отличить важность его учительского дела – для не знающих всех подробностей его судьбы жителей Союза.

– Тебе нужно быть бережнее с артефактами, – указываю на его факел я.

– Это твой второй. Мне-то зачем? – говорит он сухо, и прежде, чем я успеваю осудить его, он указывает на свою ногу.

– Ну, ты величайший атлет... – пытаюсь оправдаться на ходу.

– Просто позаботился о неожиданностях. Я же Путеводный, думаю наперёд. Твой, между прочим. – Я в ответ молча хмурюсь, пока он продолжает дразнить меня. – Хочешь, чтобы я вышел и затмил тебя? Говорят, я у Солнца любимчик. Пять оборотов еле-еле без меня протянул, может, до того соскучился, что прямо с постамента меня украдёт.

– Как-то ты быстро его простил... – бормочу я уже не столь уверенно в ответ.

Я жду, что Ираид поменяется в лице и разгневается на меня, даже устроит истерику, какая присуща всем самовлюблённым чемпионам, но в который раз не угадываю. Может, дело в том, что он старше, или в том, что мужчина.

– Не простил. Но что отнято – уже обратно не пришьёшь, – и он вздрагивает и отворачивается, резко прерывая наш разговор. Я зашла на запретные земли, не совсем разобрав границы.

Делаю шаг назад, словно меня уже опаляет ритуальный олимпийский факел. Другой бы извинился передо мной, потупив взгляд, замешкался и под давлением хранителей моей семьи пообещал бы искупить свою вину. Но эта иерархия сработала бы только в Боспоре. Равенство, равновесие... А теперь извиниться хочется именно мне. Стараюсь расслабить своё тело, хотя по жилам будто бы раскалённая сталь разлилась, чтобы меня укрепить. Снаружи меня украсили, как здание к Играм. Красочные завитки на стадионе – и на мне такие же. На плечах золотые наручи, кожу уже натёршие до влажных вмятин, и на трибуны сверху навешаны похожие кольца. Но я сама не изменилась. Состою из всё того же дряблого мяса, которое любой аварец разделал бы на раз. От собственных мыслей я дрожу и, лишь бы перестать поглядывать на блистательность других участников церемонии, развожу руки так, чтобы украшения ловили мутные отблески предрассветного неба и показательно для других сияли.

– Мы и правда будем стоять на месте, пока Отец не подожжёт мой факел? – я пытаюсь привлечь внимание Путеводного и свиты, чтобы вокруг меня началось хоть какое-то движение, перетягивая на себя взгляды зрителей.

– Но факелы у всех! Может зажечься и у кого-то другого, – радостно выдаёт один из студентов сбоку от меня, вынуждая обернуться к нему в полном недоумении. Он говорит так, словно факел – это случайность, а не избранность.

– Как тебя, говоришь, зовут? – я складываю руки на груди и хмурюсь, чтобы преподать ему урок. Ираид едва слышно усмехается тому, как мальчик меня поймал.

– Архий... – его голос немного дрожит. Всё же Ираид прибавил мне уверенности в себе за то время, пока тренировал. И пусть в физической силе я всё ещё уступаю всем, кто выращен в атлетике, у меня есть способности тоже, врождённые, данные по воле судьбы: мне просто нужно их в себе отыскать, когда начнутся состязания.

– Иди к Морю, Архий. Посмотри на эти жадные волны и подумай над тем, чьё покровительство тебе и правда суждено.

Он мне повинуется, и свита сначала раздваивается, а потом пожирает недоброжелателя, оттесняя его из ложи. Эти студенты здесь не ради меня – это курсы Ираида, которые следуют за ним в любую часть Института, и особенно туда, где будет стоять избранная царевна в лучах всеобщего внимания. А мне лишь нужно держать лицо, пока все окончательно не поняли, что я самозванка, а не спасительница нашего мира.

Эта церемония – только начало грядущего невыносимого величия Игр. Не могу же я споткнуться уже здесь?

– Ладно, – решительно убеждаю себя, – мне победа нужна сильнее сна и воздуха. Покажу им всем, – я пренебрежительно показываю на толпу, не замечая в ней лиц, – люди подо мной бурлят, словно вода под скалой. Путеводный вновь лишь смеётся надо мной.

ШАМСИЯ

Стадион «Союз», общая ложа атлетов, готовящихся принять дар от Бога...

...или что-то такое, я не до конца расслышала, кто здесь и для чего конкретно топчется. По правую руку от меня бородатый парень точит свой клинок, а позади – смуглая девушка стоит на руках, удерживая длинную, почти красную косу в зубах. Немного безумная компания, но разношёрстная – и тем мне приятная.

– А у вас нет дурного предчувствия? – немного задумчиво, но намеренно чётко говорю я вслух на общем наречии, не особо рассчитывая на ответ. Ради единения Союза в ложах намеренно спутаны национальности – неизвестно, понимаем ли мы вообще друг друга, но подружиться как-то должны.

Мужчина лязгает клинком прямо над моим ухом, я медленно отстраняюсь от него – смотрю на бороду, на лезвие и наконец – в неестественно светлые глаза под чёрными ресницами и бровями. Аварец улыбается и подмигивает мне.

– Дурное сбылось, угроза ушла. Можешь расслабиться, Шамсия из племени Ветра, – он говорит на общесоюзном потрясающе, лишь с неуловимым акцентом.

Я смотрю на него с открытым ртом, а он ловким движением возвращает свой клинок в ножны и, чуть помедлив, протягивает мне руку, растопырив пальцы. Я долго смотрю на его широкую ладонь и стараюсь в уме примериться своей рукой к его – а он хватает меня сам, стиснув мою ладонь в своём кулаке, и трясёт нашими руками, поджав локоть.

– Я Камал. Из Хасиса, – говорит он мне, а я глупо молчу, не понимая, как должна реагировать. – Это главное поселение каганата. Коневодское.

Ну конечно! Эти люди лишь с виду кажутся случайными встречными, на деле же ни один участник церемонии не является бродягой с обочины Союза (кроме меня самой, конечно). Камал снова улыбается, потому что улыбка делает его более добродушным на вид, и он это знает.

– Шама, – я прошу его сокращать моё имя. – Я скифка. Рада встретить достойного соперника.

Он молча кивает и поправляет шнурок, которым перевязаны его волосы на затылке. Я запоминаю Камала, зная, что, если на игровом поле пятиборья подо мной взбрыкнёт конь, – я закричу именно его имя, и рано или поздно толпа приведёт мне его на помощь. За это мне и мила толпа – единство в пустоте незнакомства.

Я едва могу наклониться из-за бронзовой скорлупы, в которую меня засунули, к приподнятой ноге – чтобы поправить свою повязку. Если мне предоставится возможность пожертвовать чем-то на алтаре, то мои молитвы будут посвящены доброте и умениям Лазаря, потому что благодаря ему я прочно стою на ногах. Рана не затянулась за краткие мгновения после исхода, однако я определённо чувствую свою ногу более здоровой, чем она была вчера. Проверяю, могу ли наступить на неё, – на пальцы нет, потеряю равновесие. Но сделать выпад, чтобы замахнуться, или стоять на земле прочно, натянув тетиву лука, – смогу легко. Я удивительно хорошо ощущаю своё тело с тех пор, как Земля избрала меня своей жрицей, словно Богиня мне в этом помогает: чувствую, что сейчас сильнее прежнего, но совсем скоро, на новое полнолуние, опять дам слабину (только теперь буду к этому готова).

– Ты только никому не уступай, – вдруг говорит мне Камал, и его охотно поддерживает девушка с красной косой, когда вторит протяжным скифским возгласом. Я удивлённо смотрю на них обоих, а они лишь усмехаются в ответ. Вокруг меня смыкается нечто незримое, только угрозы я от этого не ощущаю. Может, это значит, что я теперь не одна?

Мне непривычна поддержка даже от своих: редкие скифы в разных ложах не выказывают радости, если я машу им, – способны только безразлично кивать. Но я знаю, мой народ может многих тут обойти: нас жизнь приучила соревноваться с самими собой – с ленью, страхом и даже голодом. Мне странно сознавать, что, пока я мало-мальски училась здесь жить, прочие атлеты спокойно прибыли из своих родных земель и так же безразлично убудут, когда всё закончится. А что буду делать я?

Стою в ложе с незнакомцами, радуясь, что мы являемся таковыми: мне легче будет забыть их разочарованные лица в случае моего проигрыша Ксанфе.

– Это даже нечестно, правда? – я стараюсь звучать дружелюбно; лишь бы краснокосая не насмехалась над моим неумелым говором. – Мы все проиграем царевне, ведь выбирать будет её Отец – Солнце.

Помимо меня, Камала и опасной девушки, ложу заполняют другие атлеты со всего Союза, они разминаются, вовсю растягивая мышцы и скручивая свои тела, словно на церемонии устроят внезапную проверку на прочность. Что ж, быть наготове – полезный навык, которому бы мне, если честно, поучиться.

– Говорят, что выбирать будут из вас двоих, – говорит мне краснокосая наконец, являя свой голос – низкий и скрипучий. – Говорит же тебе Камал: никому не уступай. Даже Ксанфе.

Я решила, она смеётся надо мной.

– Ниару поведала мне о тебе, – она щурит глаза, заметив моё замешательство. – Мы проживаем на краю Синдики, но тем и хороши Игры, да? На них можно податься из любого угла: главное, быть сильной и достаточно угрожающей, чтобы политикам в своей ложе стало не по себе от меткости нашего копья.

– Ты пришла от Ниару? – я говорю это с бо́льшим восторгом, чем хотела бы. Да, мы с охранницей не слишком добрыми подругами разошлись, но я часто думаю о той правде, которую она мне, более опытная скифка, доверила. И понимаю: краснокосая воительница – тоже скифка, осевшая на берегах гостеприимной Синдики. Раньше я не ведала судеб тех, кто покидает родное племя. Иногда их даже вычёркивали из семейных списков и переставали считать скифами – признаюсь, я и сама до сих пор побаиваюсь этого изгнания, потому что ослушалась свою Владыку и всё же подалась на запретные мне Игры, – и вот передо мной живые доказательства того, что никакое окисление волос до рыжевато-красного и подведённые на синдский манер глаза не сделают меня не-скифкой, как не сделали...

– Рифка моё имя. Рождена в племени Края.

Мы с Камалом вместе присвистываем – это настолько дальние земли, что пунктир их обозначения на картах смешан с бугристыми предостережениями ядовитых пустошей.

– Ой, не глядите на меня так! Перед пустошами тоже есть жизнь, – Рифка резко отводит ногу назад так, словно собралась ею замахнуться и ударить. – Союз, единство, ну в самом деле. Не заразная я.

– А кто-то думает иначе? – задумчиво тяну я, опять заглядываясь на блеск уже другого острия в Камаловых руках. Я не ощущаю никакого соперничества между нами, оттого жалею, что не смастерила себе лука или копья, чтобы тоже чем-нибудь похвастаться. Рифка удивительно гибкая и почти обнажённая для подвижности, а Камал – худощавый и острый сам по себе, одет в мешковатый обмот от горла до лодыжек, весь спрятанный – под стать стальным драгоценностям, и только я стою в синдской одежде – зато украшенная скифской бронзой. Другие атлеты недоброжелательно косятся на громкий наш разговор.

Интересно, Ираид когда-нибудь беспокоился о судьбах остальных атлетов? И беспокоится ли Ксанфа? Избранник Солнца не лишает других достойных возможности пробовать свои силы, участвовать и даже снискать свои малые победы, но дойти до вершины никому из них не будет суждено.

– Я-то лично болею за тебя, – говорит Рифка почти мне на ухо, лишь бы никто не уловил её слова против избранницы Солнца, – я потому и прибыла. Ниару говорит, что скифов тут с радостью сожрут, но нас скорее бросают свои же. А мы с тобой теперь другие, без племени, – мы плохого отношения к себе не позволим. Игры не выиграть сразу двоим, но, может быть, выиграть сообща.

– Втроём, – подмечает Камал, хмыкая. Он-то точно нас слышит. – Я здесь ради своей сестры Патимат, которой отец запретил участвовать. Если ты победишь, я вернусь в Хасис и заставлю отца изменить своё мнение, докажу ему: женщины способны на большее и могут стать чемпионками. Сестре нужно доучиться в Институте. А мы здесь объединим Союз ещё крепче, так?

Мы с Рифкой киваем, переглянувшись. Нам может не нравиться Камал, но Патимат мы помочь обязаны – хотя бы потому, что она такая же женщина из отодвинутого за полисы мира, как и мы сами.

– Я не ошибусь, если... Вы оба – мне в помощь победить? Уже на Играх?

– Не в помощь, а в поддержку, – Рифка фыркает.

– Уж с конями ты вряд ли в ладах, – подмечает Камал и попадает в цель.

– Возьму на себя самое опасное, – обещает Рифка, но затем, встретив моё удивление, спешно добавляет: – Присмотрим за тем, чтобы даже избранница тебя не обошла. Иначе зачем Игры-то выигрывать? Золотую монету, может, какую дадут?

Я хмурюсь, стараясь припомнить среди пламенных речей, которых пришлось стерпеть немало, хоть какое-то упоминание достойной награды за наши старания. Я лишь думаю – победительница обратится к Солнцу и попросит прохлады. Лично я для себя так решила: никакие богатства мне не нужны, только бы тот мир, который я знаю и люблю, не иссох до самых своих недр и выжил, может быть, даже расцвёл, как сады лжеучёных в глубине мраморного Института. И чтобы хоть один такой сад когда-нибудь родился в Скифии.

От разговора нас отвлекает Парфелиус, который выходит в главную ложу, – прежде чем увидеть его, я слышу восторженные крики вокруг и понимаю, что так рукоплещут только главе полиса, принимающего Олимпийские игры.

Я видела Парфелиуса близким и земным совсем недавно, но сейчас он разряжен, как и я, – излишне, будто вот-вот наречёт себя Богом. Усталое мужское лицо отрисовали заново, превратив в маску праздного правителя, пышущего здоровьем. Его улыбка – белая линия губ из одного уголка рта в другой; глаза – густо накрашенные, напоминающие нечеловеческий прищур. Смотреть на него мне неприятно, и я невольно ищу Ксанфу и Ираида, надеясь встретить их взгляды в ответ. Но они сосредоточены на речи правителя, я вижу, как напряжённо оба вслушиваются в гулкое эхо голоса Парфелиуса и иногда перекидываются фразой-другой между собой. На таком расстоянии и в рёве толпы мне союзный говор не сильно понятен. Рифка и Камал переведут, понимаю вдруг – и усмехаюсь своему везению.

А вот гул толпы мне понятен. Он вторит моему наречию – вскрики и возгласы, мешанина из восторга, предосторожности и гнева, и он не сильно отличен для меня теперь от привычных воплей других народов. Если прикрыть глаза – громкий клёкот звучит для меня с разной тональностью, разветвляясь и обретая собственный смысл. Я распознаю предвестие беды. Одним возгласам вторят ритмичные удары морских волн о берег. К другим голосам присоединяется знакомый мне рокот разгневанного неба. А к третьим...

– Кто-то грядёт, – шепчу я в лёгком трансе, позволяя Рифке подхватить меня под руки.

– Что-то?

– Кто-то, – упрямо повторяю я, стараясь прокашляться, в горле першит. Оглушительный раскат застаёт нас всех врасплох, но мы не подаём виду.

Парфелиус призывает не обращать внимания на очевидное предупреждение, Рифка тихо меня успокаивает. Распорядители просят атлетов выйти из ложи, пройти на ступени стадиона и выстроиться так, как было задумано. Я даже успеваю кивнуть Атхенайе – она хоть и бледна, но старательно улыбается всем, кто просит её поддержки. Я утешаю себя мыслью, что в её глазах лишь страх неудачи, ведь она вкладывает в эти Игры больше сил, чем другие.

Церемония проста. Большой Факел поднимается вверх. Солнце должен снизойти огнём или искрой в подготовленные сухие насыпи внутри наших малых копий. У кого загорится – тот и избран Солнцем. Я крепко сжимаю малый факел в руках, но внутри него ничего нет. Я подозреваю, что в него должно быть насыпано горючее. И я стою далеко от света, почти в тени.

Ксанфа станет избранницей Солнца, она его дочь. Я понимаю, что шансов у меня нет. Сердце бьётся быстрее, чем бегут мгновения, и моё дыхание сбивается множество раз, пока мы ждём, когда нещадные лучи дадут благословенный огонь.

Я одна из избранниц, потому что выстояла вспышку, успокаиваю себя я. Разве может быть что-то страшнее? Разве может что-то случиться?

Между

Глава двенадцатая

ИРАИД

Масетика, столица Колхиды Пятый восход после Пришествия

«Камни, камни, камни», – думаю я, пока Лазарь заботливо ведёт меня по лестнице вверх.

– Вот там ломня мрамора – из него строят ваши пресловутые дома, – горделиво говорит он, – а здесь – источники для добычи глины, из которой мы лепим для вас посуду, а вот там, над морем, жаровня и крупнейшая кузня. Ты в ней бывал, ведь именно там не смог сделать Атхенайе кольцо, хотя даже трёхлетний колхидец справился бы...

Все в Масетике куда-то спешат, поэтому я ни за кем не поспеваю. Лазарь, оказавшись в своей стихии, вертится на месте, ходит вокруг меня, пока я тащу чуждую подмену-ногу за собой, и всячески подбадривает: «Ещё пара подъёмов, и мы пришли». Я стенаю, но колхидские ландшафты ко мне безжалостны. Когда я был... здоров, то здешние перепады высот льстили хорошей физической форме: я перепрыгивал с камня на камень, а иногда и на руках миновал пролёты лестниц, подтягиваясь через естественные перекладины. Мне нравилось красоваться перед местными, пока я не увидел десятилетних мальчишек, спускающихся по отвесной скале к рыболовным путам по одной некрепко вбитой у самого края обрыва верёвке на колышке. Тогда я понял суровую правду: моими выкрутасами колхидцев не удивишь.

– Кто вообще додумался основать тут город?

– Ого, Ираид и богохульство? Сам знаешь, тут всё выросло вокруг Солнечных врат.

Ещё совсем недавно Солнечные врата были скорее алтарём для подношений и местом для предполагаемого ночлега нашего Того Самого, но теперь, когда Он явился и затребовал себе дворец, а имеющиеся в Горгиппии не подошли, нам всем пришлось снарядиться и перед самыми Играми отправиться в Масетику, столицу Колхиды.

На Солнечных вратах трудится добрая половина жителей центральной столицы: одни смазывают петли, другие дежурят у механизмов, а третьи отворяют сами врата. В кузнях создают новые фрагменты, вписывая в историю важные события. В Масетике всегда заняты чем-то важным; возможность укрыться в камнях дарует им шанс передохнуть от работы в тени. Лазарь всё неустанно ведёт меня к только ему ведомой вершине, где мы сможем укрыться и набраться сил.

– А вы знаете, что история на Вратах – единственный источник, повествующий о жизни предков?

Сбоку от меня, взявшего паузу от бесконечной ходьбы, по лестнице взлетает Шамсия. Она обмотала себя тканью, в которую мешком сложила нужные вещи, – теперь тюк болтается у неё за спиной и не мешает восхождению. И, глядите-ка, она уже адаптировалась к привычкам местных, сносит напролом всех на своём пути.

– Ты откуда эту ерунду вычитала? – строго спрашиваю я, а Лазарь обиженно вздыхает. – Что? Я тебя вообще не понимаю. Откуда у жителя Горгиппии такая любовь к давно покинутой родине?..

– Эй! – тут же протестует Шамсия. – Родная республика всегда остаётся с нами.

Она тут же обгоняет меня и равняется с Лазарем, который переминается с ноги на ногу. Он ощутимо нервничает, поскольку не знает, что чувствовать рядом с Шамсиёй – воплощением своей зависти, горем своей бездетности; а она очень приветливо показывает ему дощечку с крупными буквами «Путеводитель по Колхиде».

– Я была только там, – она показывает на изображение горных холмов, которые расположены далеко от каменного берега и всё же в ясную погоду отчётливо рисуются на горизонте чёрными громадинами; именно эти холмы граничат с аварским горным поясом Хасиса и частью заброшенных дорог, которые для странствий выбирают скифы. – А теперь и здесь! Красиво. Очень радостно! Не люблю песок.

Лазарь теряет сдержанную мрачность, его губы дрожат в улыбке.

– Твой выговор на общем наречии становится всё лучше.

– Спасибо! Я стараюсь.

– Говорить на двух языках тяжелее, чем на одном. Не слушай, если тебе говорят другое. Запоминай только добрые слова, они полезнее... – говорит Лазарь, как вечно гонимый художник, и поддерживающе хмыкает. Похоже, это многое значит для Шамсии, потому что она начинает легонько плясать – радостно вертится вокруг своей оси, плавно взмахивает руками, а после прощается с нами наспех и исчезает за очередным поворотом, уходящим за глыбу привычного уже камня.

– Я до твоего дома никогда не дойду, – жалуюсь я, потому что меня в этом разговоре о путеводителях забыли пожалеть.

– Дойдёшь, дружище, – Лазарь возвращается ко мне и наконец-то берёт под руку, не гнушаясь того, что его увидят прислуживающим синду. Меня тут лишь терпят, и я не в обиде. Мы идём к семье Лазаря, никто другой не желает давать приют избранникам. Может, нам не рады, зато нас боятся – не хотят ненароком прогневать покровителей.

Мы все стараемся выкинуть из головы дурные мысли. Боги пришли – и люди хотят верить в то, что это хороший знак.

Рано или поздно, но мы достигаем нужного нам дома.

– Наконец-то вы здесь! Не ищи, Заза, твоего отца вызвали оборудовать Его покои, – гордо говорит стройная, сухопарая от возраста женщина, должно быть, мать Лазаря. Она встречает нас далеко от порога, потому что «посыльная служанка-скифка, – говорит она, – уже пришла и сказала мне, что вы плетётесь следом». То, что опаздывать невежливо, не добавила, наверное, вовремя углядела, что последний пролёт ступеней я прыгал на одной ноге, опираясь ладонями на гладкую каменную кладку прохода к их дому. Лазарь медленно и покорно следовал за мной с тяжёлой подменой в руках: кажется, я его сильно утомил.

Я не нахожу ответа лучше, чем:

– Шамсия не служанка, а по выбору, судьбе и воле – моя ученица, да ещё и атлетка-избранница, – а потом, глотнув предложенной из добрых рук воды, выдыхаю: – Приветствую.

ШАМСИЯ

Масетика Дом семьи Лазаря

Избранность. Вот с каким чувством я карабкаюсь по скалистой Масетике, единственная из тройки радостно принимая свою судьбу. Почти каждый встречный говорит нам троим: «здравствуй, избранница Солнца», «здравствуй, избранница Земли», «здравствуй, избранник Моря и наш прекрасный учитель-чемпион». Люди кланяются, или целуют нам руки, или приветствуют как-то иначе – вкусной едой, что мне особенно нравится. Нет больше наций и цветов кожи, народ един в своём благоговении.

Но в семье Лазаря мы всего лишь... его приятели из Горгиппии. Здесь не любят бесед о Синдике. И стоило нам отобедать местной рыбой (я такого никогда не пробовала!), названая родительница Лазаря привлекает Ираида за руку к себе и говорит громко:

– Как вы посмели навлечь на себя такое проклятье?

У Лазаря удивительно большая семья для эры практически бесплодных женщин – и все друг на друга не похожи. Я смотрю на его старшую рыжую сестру, а после на младшую, с кожей куда темнее колхидской. И обе они враждебно молчат в мою сторону, да так открыто, что кожу покалывает от тревоги. Живот начинает крутить от угощений, словно мне могли назло дать самую плохую, испорченную еду. Я беспомощно смотрю на Ираида, а он в ответ – так же беспомощно на меня. Мы оба жалеем, что Атхенайя и Ксанфа оставили нас у Врат. Солнце их обеих от себя не отпускает. А нас – не подпускает, ибо мы заклятые враги для его дочери.

– Мы всю свою жизнь боремся за благосклонность Богов, – прокашлявшись, Ираид кое-как склеивает слова.

– Да, Боги хороши, когда наставляют, но не когда порабощают, – эта женщина остаётся выразительно строгой. Она сердита, но при этом её злость чистая и любовная. И я не могу понять, почему она не выгнала нас, если мы ей неприятны, но подала пищу – главную редкость в Союзе – и ещё и вина в придачу. Ираид к своей еде даже не притронулся.

– Где же наша вина в том, что Боги пришли к нам и выбрали? Я, что ли, виноват в этом? – он показывает на блёклое красное пятно, навечно запечатлевшееся на верхней половине его любимого хитона. Именно туда Море и пролил вино на глазах у всего стадиона, тем самым вынудив Ираида принять участие в Играх наравне с нами – здоровыми и молодыми. Так Ираид стал изгоем под стать своему новому покровителю. Похоже, Море намеренно хотел украсть любимца у Солнца.

– Да, Ираид, – тут свою родительницу перебивает Лазарь. До этого я не замечала, как он краснеет от каждого сказанного за столом слова. – Мы сами заслужили эту судьбу. Тебе ли, четырёхкратному чемпиону, совершавшему подношения в храме Солнца, не знать, что наши Боги склонны отвечать на самые ужасные молитвы?

А затем они переходят на колхидский, и меня пробивает дрожь нехорошего предчувствия, словно последний, кого я держусь, оставил меня. Я нападаю на остаток рыбы, как оголодавшая степная собака, – руками, игнорируя специальные столовые приборы, поданные для этого. Сёстры Лазаря смотрят на меня ещё презрительнее в этот момент. Сам же он непривычно покорно молчит – я не знала, что и в Колхиде женское слово имеет такое же сильное влияние на мужчин, как в моих родных степях. За время в Горгиппии я немного отвыкла от превосходства и привыкла к равнозначности каждого встречного.

Я совсем не расстроена, что Земля выбрала меня, – неосознанно я почувствовала это ещё в то утро, когда пролила для Неё свою кровь. И пролью ещё не раз. Что до Ксанфы – мы все знали и чувствовали, небесный Отец не оставит её. Да и она сама нас уверяла, будто Он спустится за ней. Должно быть, нужно радоваться.

Именно Земля сняла ласковой рукой страх, который обуял меня в терзающей моё тело толпе. Я помню, мои ножные браслеты топтали нещадно, и они оставили глубокие раны на моих щиколотках. Помню, как люди обезумели – кричали, умоляя взять в жертву нас, а не их. Но никакого страха от этих воспоминаний я больше не чувствую. Вот за это я и благодарна повелительнице. Не помню Её лица, но помню, как величественна Она была во всех своих проявлениях.

Все внезапно замолчали, как будто и не бранились несколько мгновений назад. Я открыла в себе удивительную способность размышлять о своём, не прислушиваясь к острым незнакомым словам на чужих языках. Если наше путешествие затянется, то мне не раз пригодится способность размышлять при постороннем шуме.

Под тихий треск глиняных блюд я пытаюсь решиться тоже взять слово. Мне не нравится, что мы прибыли в Колхиду по требованию Богов, которые не имеют привычки объяснять свои решения. Когда мы вернёмся в Горгиппию? Когда начнутся Игры?

– Как же запутано, – выдыхаю я себе под нос еле слышно.

Замечаю рядом с собой Лазаря, складывающего опустевшую посуду, издающую раздражённые клацающие звуки. Мне нужно ухватиться за него, ведь он до сих пор держится Ираида, а тот не оставил меня, несмотря на мою дерзость. А значит, и Лазарь будет помогать. С момента Пришествия он сам не свой – в постоянных думах и глаза его затуманены. Смотрит в упор, но как будто сквозь. Лазарь не здесь, а где-то далеко.

– Я хотела спросить у тебя о волнорезах...

– Только тот, кому жизнь не дорога, решится выйти на них, – он говорит со мной спокойно и отрешённо. Я гляжу на его руки и, прежде чем он уходит, замечаю, что они мелко дрожат. Неужели все близкие и правда боятся за нас, предчувствуя что-то плохое?

– Или та... – отвечаю я его спине. – Вечно вы, мужчины, списываете дочерей Земли со счетов...

Во мне теплится надежда встретить в Колхиде Камала и Рифку, тешу себя, что они бросились за мной в другую часть Союза, стремясь сдержать данное мне слово; а на новых стихийных трибунах я увижу родительницу или скифов, найду поддержку, отыщу убежище. Союз не может стать мне домом, я хочу в мою степь, а степь – не Союз. Но как туда добраться, если новую меня уже не отпустят туда?

Стремительно заживающая рана на ноге впитала море и мелкий песок, пустила в мою плоть чужое и сращивает это со мной, соединяя нас в одно. И ткани синдские ко мне прилипли, и сандалии, сделанные специально для меня – потому что я важна. И хоть обувь, справленная тётушкой Киркой, мне ближе, эта, новая, из настоящей кожи, и я не хочу думать чьей. Бегается-то в них хорошо.

Только вот от себя не убежишь.

КСАНФА

Солнечный путь к вратам, Колхида

Никакой особенной колесницы у Него нет – уселся в лучшую повозку, предоставленную полисом, и приказал везти Его к Вратам. Несчастные погонщики, запрягая лошадей, боялись оглянуться. Лишь я кое-как, пару ударов сердца, могу вынести Его лик. Но никто более не способен – иначе слепота, болезнь и, возможно, смерть. Теперь Он уехал далеко вперёд, но как избранницу и Его дочь меня тащат следом.

Атхенайя, нежно и по-матерински сжимая мою руку, не то хочет придать уверенности своей поддержкой, не то жаждет выпытать, как на самом деле выглядит Солнце – Отец мой, явившийся в ответ на людские молитвы. Даже лжеучёные веруют теперь в пророчество, ведь я предсказала всё в точности: после небесной воды последовала морская волна, а за ней и Пришествие. Предвидела ли я, что Отец и правда явится? Нет, я лишь хотела заткнуть всех и победить Шамсию. Ничего из случившегося я не желала. Никогда. И всё же навлекла своими неосторожными словами беду, и повернуть время вспять не получится.

Мне нечего поведать миру о Солнце: Его кожа темна, как темны и Его помыслы, а длинные волосы льются сияющим огнём на плечи поверх доспехов. Он вздорен и ищет моего взгляда. Я не позволила Ему даже единожды прикоснуться к себе, от Его присутствия меня бьёт дрожь. Солнце потребовал не пропускать разминку, но пропустить ужин, ничего не объясняя. Словно обычный родитель, разве что обладающий небывалой силой иссушить меня до костей.

Повозка открыта, но мне всё равно душно. Я снова в пышных одеждах, снова царевна, и нежные ткани от лучших швей-мастериц сковывают сильнее, чем сковывали утяжелители, навешанные Ираидом на мои руки и ноги во время тренировок. Заботливые пальцы новых солнечных прислужниц вонзили в мои кудри пару острых проволок, не пощадив пробора.

– Легенды гласят, это не первое Их появление. Уверена, Боги и правда приходили и прежде... – успокаивающе говорит Атхенайя, на чьи плечи пришлась и власть Парфелиуса, который слишком ослаб после встречи с Солнцем, и необходимость сопровождать колесницу до родной ей Колхиды, потому что Игры не отменились – только изменились. – Они получат своё и вернутся домой, в недоступный нам божественный мир...

Она шепчет это самозабвенно. Конечно, я не верю её предположениям. Солнце тотчас после Пришествия облепили покорные люди, склонившие перед Ним голову, – отдали нас с Шамсиёй на растерзание Ему, опустошили все винодельни на Его радость. Я бы ни за что не променяла такую вседозволенность на пустые безлюдные чертоги, где из развлечений – следить за подданными издалека. А Он, значит, должен променять?

– Скажи же что-нибудь.

Атхенайя смотрит на меня не своими светлыми глазами. Я начинаю сомневаться, могу ли довериться хотя бы ей, если волей любого может управлять вездесущий Солнечный свет. С прибытием Богов не становится жарче, но и прохлада не наступает тоже. У меня безумно болит голова из-за причёски, а спина чешется под острой, карябающей кожу застёжкой платья. Бёдра сдавлены выемками сидушек на скамье, они сделаны не под меня – слишком малы. Долгая дорога изматывает, но я молчу – кому здесь жаловаться и на что? Всё случилось само собой.

– Я могу помочь тебе хоть чем-то? – не унимается новая распорядительница Игр, внезапно для себя занявшая место главы полиса.

– Отвези меня домой, отпусти в Боспорское царство.

Я произношу эти слова жалким слабым голосом, превращаясь для Атхенайи в ребёнка – раз она сама предлагает помощь. Хочет прижать меня к груди, утешая объятиями? Пожалуйста. Теперь никто не смеет говорить мне авторитетно: «Ты справишься, ты рождена для этого». Меня сторонятся так, как сторонятся Богов, – боятся, как бы случайно не задеть, вдруг я, сделанная из хрупкого гипса, разобьюсь и в этом несчастье обвинят случайного свидетеля, оказавшегося в этот момент рядом.

– Без тебя Игры не смогут состояться... – говорит она, пытаясь оправдать решения твёрдостью своей руки и светлого ума. Атхенайя говорит так, будто я не способна понять смысл сделки с Богами: либо я сияю чемпионкой, либо глаза Отца прожигают меня насквозь. Теперь намерения мои в этих Играх сводятся к малому – не опозорить Его и остаться в живых. И одно без другого невозможно. Атхенайя тоже понимает это. И всё же пытается меня подбодрить. Как я могу быть неблагодарна?

Как любая, наверное, ответственная взрослая, на мой немой плач Атхенайя реагирует сильным объятием, даже оковами, словно я намереваюсь вырваться и бежать отсюда. Повозка накреняется, проседая на одну сторону из-за наших объятий. Ощутив себя невероятно тяжёлой, я стараюсь отлепиться, сделаться куском сырой глины и забиться в противоположный от Атхенайи угол, засохнуть и остаться там навсегда.

Я отталкиваю распорядительницу, её поддержка кажется фальшивой, и отворачиваюсь к скалам, которые медленно плывут мимо двигающейся повозки.

Вдали, в редких просветах каменной стены, виднеется вода – то, что осталось от Моря, вышедшего из берегов, а теперь отдалившегося и открывшего острые бугры каменистого дна. Колхида приветствует нас тряской, трещинами под ненадёжными колёсами и острым внезапным твёрдым щебнем, падающим с отвесов.

Я оказываюсь плохой спутницей для Атхенайи, но и она не сильно расхваливает мне родину – мне даже кажется, каждое примечательное место на нашем пути вызывает у неё желание поскрести красные сухие пятна на коже рук. Мы останавливались на привалах в каждый разгар, но тени от скал недостаточно – построенные колхидцами дороги закончились, не могли же они быть бесконечными. Свою тканевую заслонку от Солнца я ставлю так, чтобы вся благодать искусственно созданной тени падала на Атхенайю – ей нужнее. По крайней мере, я всегда буду выбирать милосердие, не считаясь с наследным характером невыносимо жгучего Солнца. Он ещё пожалеет о своём выборе, когда я буду падать лицом в камни и песок Олимпийских игр. А если буду проигрывать, обязательно вытворю что-то этакое, пусть Он пожалеет, что лёг к моей погибшей матери в постель.

На очередном привале я раздеваюсь. Тот колючий мешок, который я раньше звала праздничным царским нарядом, остаётся осторожно сложенным – Ираид неплохо развил во мне дисциплину, что ж! – на камнях перекрёстка для бедняков-рыбаков. Извозчица старается предупредить меня: «Безжалостно разорвут, заберут золотые капли-украшения, а сетку пустят на ловлю рыб...» – и эти слова для меня услада.

– Значит, мучающий меня наряд поможет им добыть ужин, что ж в этом плохого?

Я стою без одежды на пустынном плоском камне, от чужих взглядов ноги скрывает лишь обмотка – ленты ткани на бёдрах, которые избавляют меня от волдырей и ран на внутренней стороне, и все мои сопроводительницы отворачиваются в смущении – не то царевен не видели, не то их беспокоит моё бесстыжее поведение. Я сама дохожу до вещевого мешка – именно своего собственного, а не собранного против моей воли из того лучшего, что нашлось в лавках Горгиппии. Оттуда я достаю атлетический хитон с уже привычной брошью Института, чтобы одеться так, как должна выглядеть участница атлетических состязаний. Под грудью протираю тканью, оторванной от старой юбки, – нарядные щитки-накладки безумно больно впиваются в кожу. Не прося ни у кого помощи, я переодеваюсь, с улыбкой вспоминая, что несколько безумных восходов назад не могла даже правильно застегнуть хитон, не придушив им себя. Теперь мои действия уверенны и полны хитрых уловок – хочется верить, с некоторыми атлетическими упражнениями я тоже управлюсь на раз-два, хотя раньше не имела способности продержаться в них и секунды.

После Пришествия привычное «раньше» не имеет значения, верно? И у кого же я спрашиваю, если на небесах никого не осталось – все теперь здесь.

– Атхенайя! – восклицаю я чуть нервно, завидев впереди неестественную темноту. – Посмотри, что там вдали? Это наш поворот?

Дорога извилистая и, кажется, была протоптана здесь и до нашей эры. Обрывы облагорожены умелыми кладчиками камня, но, похоже, Пришествие Богов и тут всё обрушило.

– До Масетики осталось немного, – заверяет извозчица, она колхидка, а потому, уж конечно, знает дорогу лучше нас. – Когда я везла гостей на Игры, дорога была в порядке. Это же дедаловская страна, – улыбается она. – Здесь всё по уму.

– Камни у вас какие-то другие, что ли? – раздражённо уточняю я. – Ничего обвалиться не могло?

– Ваше сиятельство...

– Ну всё! – я машу рукой, выражая безразличие к спору. – Сама схожу и проверю.

Атхенайя протягивает мне из колесницы руку и устало глядит на то, как я сцепляю её пальцы со своими в дружеском жесте. Раздражение тут же гаснет, сменяясь желанием позаботиться о деканше.

– Ксанфа, осторожнее. Породы могут быть обманчивы, и галька оказывается острой, если наступить босой ногой, а глыбы – подвижны, – предостерегает меня Атхенайя; ей лишь бы поучить кого-нибудь. Эту привычку я ей прощаю. – Поэтому... смотри под ноги.

Я хихикаю и в ответ требую, чтобы она подремала в небольшой пещере в тени, пока я узнаю, как именно и где оборвётся наша дорога.

– Мне обязательно нужно упражняться, хотя бы раз от восхода до исхода. Как раз разомну мышцы.

Это я скорее себе самой, а не кому-то ещё, – решаюсь двинуться в путь без опыта лазания по камням и привычки свободно, без всякого сопровождения отправляться в неизвестность. Отец не зря оставил мне обе ноги, хотя, должно быть, мечтал наказать за то, что смею молиться ему реже, чем каждый удар моего сердца. Нужно воспользоваться своей привилегией быстро и свободно бегать, пока я не утратила и малую часть той силы, которую смогла получить, тренируясь под зорким взором своего Путеводного.

Я ухожу на пару шагов, но возвращаюсь взять с собой небольшую закрытую питьевую чашу. Это я предусмотрительно вспомнила, едва подумав о Шамсии – уж она-то бы точно не забыла всё необходимое.

Колхида выше Синдики, если глядеть по уровню моря, и воздух тут головокружительнее. Я решаю сократить путь там, где не прошла бы лошадь с колесницей, хоть это и требует больше усилий, чем идти по проторённой дороге. Удивительно непривычно чувствовать стопами твёрдую землю. Не песок, не гладкий мрамор, а ухабистую и живую поверхность.

Хотелось бы мне обойти весь Союз! Каждый шаг по новым землям ощущается поразительным откровением. Боги подарили нашему времени небольшой берег, густонаселённый людьми, вынужденными доказывать друг другу близость и единство через атлетические состязания только на своей земле. Никаких гор, скал и даже иссохших земляных полян (моих родных, между прочим) не притащишь на стадион. Может быть, Отец и прав, что выволок нас сюда. И я знаю – Он поведёт людей дальше. Все его намерения я будто ощущаю через горячую ладонь, жгущую кожу.

Дорога и правда обрывается пропастью, поразительно большой, но не глубокой – ни по каким временным мосткам её уже не переехать, только возвращаться, кружить по другим дорогам, если они есть. Мне не хочется расстраивать Атхенайю дурной вестью, а потому я стараюсь спуститься ниже и ещё ниже в попытке найти другой, пусть и пеший ход.

Богиня Земля не собирается мне помогать, превращая мою разведку в испытание на прочность. Почему камни так сыпучи? Почему на скалах остаются мокрые места, куда не достаёт своим иссушающим лучом даже Солнце? Я спустилась ниже едва ли на человеческий рост и нашла кустарник, которого до этого не видывала, – ужасно сухой и колючий, но всё же живой. Я подвергла его мучениям, оборвав одну ветку, – внутри был маленький признак зелени. И правда живой.

Я присаживаюсь в его пародии на тень и разделяю с ним воду. Делаю пару глотков сама и ровно столько же лью на него. Подсмотрела это у садовников Института. Небесная вода, если бы лилась не единожды, спасла бы много таких кустарников – и, наверное, спасла бы нас тоже.

Представляю себе, как молодые красивые люди лежат в маленьких чашах-выемках прямо на земле и наслаждаются падающей с небес влагой, мокрые насквозь. Первородное счастье не из нашего мира. Или небесная вода всё же наказание?

Понимая, что наверху меня уже потеряли, я прощаюсь с кустарником – с живыми нужно говорить – и в последний раз киваю опустевшему без своего владыки морю, всё ещё обдумывая то, что вода – источник жизни, но не только налитая в специальные чаши. Хотелось бы мне обратиться к лженаукам прямо сейчас, но наверху не ждёт мраморная громада Института, где все задачи решены и все искусства сотворены. Колхида хороша тем, что весь её камень в дворцы обтесать, пожалуй, невозможно, а познать её до самых глубин не хватит лопат.

И правда, приходишь в колхидские земли и только и думаешь: камни, камни, камни.

ИРАИД

Колхида, Масетика Камни, камни, камни...

Я не способен приблизиться к Солнечным вратам. Не из-за увечья – тут уж доскочу, если захочу. Мне не вынести встречи с Ним – самозванцем, который объявил себя моим проклятьем так открыто и бесстыже, что я впервые захотел причинить зло другому существу. Я с детских времён избегаю острия и борьбы, никогда не вступаю в атлетику, которая требует прикосновений, поэтому к солнечной свите не подойду, даже если меня будут толкать в их сторону. Лучше упаду, и пускай затопчут – сильнее унижения, чем стать увечным, мне уже не испытать.

В Масетике мои боли усиливаются сами собой. Травы, которые в семье Лазаря сжигают для умиротворения, помогли мне лишь в первый вечер – а нам предстоит провести здесь ещё много невыносимо болезненных для меня мгновений.

– Ксанфа опаздывает, – раздражённо говорю я, придерживая подмену рукой. Кажется, я неправильно её прикрепил сегодня утром. Словно в сочленении плоти и дерева, под ремнями, застрял камушек. – Почему она опаздывает?

Лазарь лишь привычно хмыкает, наверняка мечтая подначить меня по поводу «колхидской спешки», которой я здесь заразился. К Шамсии надо приделать узду, как к лошади, потому что она постоянно норовит раствориться в толпе. Так же, как вела себя, когда мы были на базаре, заглядываясь на каждую безделушку каждого торговца. «Я нашла тебе ожерелье из камешков в цвет твоих глаз!» – сказала она и слегка придушила ниткой вокруг шеи.

– Ты за это ещё и золотом заплатила? – недовольно ворчу я, перебирая ожерелье под палящими лучами на площади.

– Мне просто так дали, на победу, как возможной будущей чемпионке! Люди в Колхиде чудесные, – она хитро подмигивает мне. Это то, что в Шамсии чувствуется почти постоянно, – толика лукавства. В моём ожерелье камушки коричневые, в её – почти чёрные, а у Лазаря – да, ему тоже досталось, и так ему и надо! – самые красивые, голубые с переливом. – Я приберегла ещё и для Ксанфы. Это объединит нас...

– Мы соперники, – замечаю я.

– Мы команда, – Шамсия недовольно хмурится. – То, что мы избранники разных Богов, скорее роднит нас, как их самих, а не разобщает. И вообще, ты чувствуешь себя... как?

– Никак, – огрызаюсь я, хоть она и участлива (я теперь не нуждаюсь ни в жалости, ни в единении, ни в помощи). – Ты сомневаешься, что величайший атлет Союза сможет немного постоять на улице?

Кто бы ни растил эту девочку, свою родительскую ношу они несли достойно. Шама знает, когда замолчать, понимая своё место, но при этом и умеет прыгнуть с этого места так высоко, что уцепится за любую перекладину, недосягаемую для других. Если не знать, что за её плечами ничего, кроме ума и сноровки, – можно подумать, у неё с детства было всё и даже больше. И тем она нам всем нравится.

Лазарь, лениво привалившись к скале, без остановки водит грифелем по бумаге, которую умудрился обменять здесь у знакомых на диковинки из Синдики. Удивительно, но, как только Шамсия просит, он сразу показывает ей набросок – её же портрет (на котором общими линиями на фоне я, кривой и злой). Именно Лазарь уговорил меня взять Шаму с собой, намерения его самые добрые – нечестно, по его мнению, если я Шаму первую с дистанции сброшу, оставив без гроша в Синдике.

Она несколько раз подпрыгивает, радуясь подарку, пока не оступается. Поморщившись, остаётся стоять, поджав одну ногу. Я смотрю на это ненамеренное копирование меня и приосаниваюсь, хоть всё тело и сковывает.

– Можно мне оставить себе? – ласково вопрошает Шамсия, указав на рисунок в руках Лазаря, и он безропотно отрывает листок с её портретом, осторожно передавая его в её руки. Шамсия бережно складывает набросок, как нечто драгоценное, и суёт в кармашек на поясе, застёгивающийся бронзовой иголкой.

– В вопросе мотивации ты всех нас уже победила, – слова хвалебные, но мой тон звучит раздражённо.

– Что такое мотивация? – она поднимает на меня округлившиеся карие глаза, такие же большие, как глиняные диски для метания. – Ладно. Будешь сухой виноград?

Я отмахиваюсь от её добродушия и снова обращаю свой взгляд к насыпной дороге впереди. Мы ждём Ксанфу, и более того – мы ждём приглашения войти во Врата или иного указания начинать состязания. Да хоть чего-то! Я подозреваю, именно Ксанфа – наш золотой ключ и без неё нам Врата не открыть.

На Масетике прибытие Богов никак не отразилось. Но я надеюсь, Земля посетит пустоши и возродит в них жизнь, а Море – обтешет весь доступный ему берег, уничтожая одинокие старые жилища для отстройки своих алтарей (должно быть, мечтает, что я заработаю ему храм, ну да!). Колхидцы ждали много столетий, что Солнце вернётся за новым избранником или избранницей, а потому по заветам своих праотцов и праматерей отстроили у Врат всё возможное для встречи с Ним. Последний Его избранник жил здесь – поэтому и Врата до сих пор содержатся в порядке.

Я недовольно смотрю на суетящихся людей, которые разбирают ящики с бутылями и едой, чтобы занести их во дворец Солнца, как будто ничего особенного не произошло. Ну подумаешь, спустились с небес Боги, которых никто из нашего поколения воочию не видел. Лазарь перехватывает мой взгляд и говорит спокойно:

– Не вини их.

– Кого не винить? – отрешённо отзываюсь я. Мне нравится делать вид, что я спокоен, хотя не получается сосредоточиться ни на одной мысли.

– Мой народ. Не вини их за то, что готовы и рады принять долгожданного гостя. Нас растили на присказках о том, что Солнце всегда выберет Колхиду. Мы вообще богобоязненней остальных – без праздности, искренне.

– Солнце уже пять раз выбирал избранника-синда, – я намекаю на себя, но умалчиваю, что так и не стал ему настоящим сыном. – И на сей раз явился именно в Горгиппию, в наш Год. Ну, может, и храм на берегу, доставшийся от далёких предков, ничего для тебя не значит... Он хотя бы откопан из песков, а не рукотворно создан, как Врата.

– Это ты мне скажи, – Лазарь говорит удивительно спокойно, не вступая со мной в спор. Он растерял привычную мне торопливость и суету, стоило Богам явиться, замедлился и теперь больше походит на жителя Синдики, чем на колхидца. – Справедливости ради, доподлинно неизвестно, правда ли храм на берегах Горгиппии принадлежал Солнцу во времена наших предков. Но у нас есть возможность спросить. Тебе не о чем волноваться. Для тебя этот разговор будет не первым.

Я поджимаю губы и киваю, старательно скрывая от Лазаря свой страх. Я постоянно убеждаю себя, что говорил с Солнцем после каждой своей победы, и потому до сих пор временами верю, что Он отвечал мне и слышал меня. Но как должен был выглядеть этот разговор? Никто не знал. Бывшие до меня чемпионы рекомендовали обращать внимание на каждый шорох и движение: Солнце проявляет себя всплесками, показывает свою волю в мелочах. О наших с Ним беседах разрешалось никому не говорить. Я лишь передавал Ему послания от властителей. И верил, что меня слышали.

Пытаюсь утихомирить нервозность. Лазарь – мой друг и не преследует цели добить меня: о моей последней победе и последнем визите в храм на одиночную молитву чемпиона он молчит. Но пытливой Шамсии хватило и этого намёка.

– Разве в храм Солнца можно войти? – она озадаченно хмурится. И это не удивительно. В обитель Солнца не водят приезжих, да и в целом только жрецы и жрицы управляются с алтарями – там слишком много сокровищ.

За пределы храма вынесена старая большая статуя, сделанная уже в наше время, на ней жрецы оставляют нетронутыми лишь незначительные дары, и простому смертному дозволено молиться только у неё, внутрь храма путь закрыт. Туда пускают только важных людей и только по значимым причинам. Когда-то и я был важным...

Мы по-прежнему не говорим о том, как сильно нас потрясло Пришествие. Повисает неловкое молчание. Но наконец нас спасает появление Ксанфы – тоже полубогини, и всё же более нам знакомой и понятной. Я пытаюсь сдержаться, но всё же ощущаю радость от встречи с ней – с тех пор как мне вверили её в ученицы, я так сильно пытался отбиться от своих обязанностей, что не заметил, как прикипел к царевне – и сердцем, и душой. Она не заслужила Отцовских выволочек по песку, которые так напомнили мне моё несчастливое атлетическое детство.

Прежде чем Ксанфа приближается к нам, я строго говорю Шамсии то, что, мне претит. И всё же, если я учу их обеих быть чемпионками, – они должны придерживаться привычного толпе образа. И неважно, что Шамсия отказалась от моего учения. Появление Богов ставит их обеих под угрозу, и я чувствую себя должным вмешаться.

– Не нужно радостно приветствовать её. Для людей вы соперницы.

– Для людей и мы с тобой соперники, – Шама отшатывается от меня, словно я оскорбляю её одним своим дыханием.

– И люди не правы, – добавляет Лазарь со вздохом и прячет за пояс кожаный держатель для бумаги.

«Люди правы! – молча спорю я. Если бы Лазарь или Шамсия хоть разок сами выигрывали, они бы знали, как непросто существовать живым воплощением божественного. Солнце не потрогать – я же был из плоти и костей. В моём родном маленьком полисе людей пытались лечить от вспышки, положив им на грудь металлический щиток с моим лицом. Облегчали остаток утекающей сквозь пальцы жизни. Потом металлический щиток хорошенько тёрли щётками рукодельницы (такие, какой была моя мать в юности), промывали его много раз в разгорячённой на солнце воде и использовали для других умирающих. Особенно помогало с детьми: их проще всего было утешить обещанием, что на следующих Олимпийских играх через пять больших оборотов они смогут посмотреть на меня с трибун, а может быть, даже прикоснуться, если отыщут в себе силы бороться. Их убеждали в необходимости бороться, ведь Ираид, сын Перикла – величайший атлет Союза, никогда не сдаётся.

Я вздрагиваю от неожиданно уместного прикосновения руки Лазаря к своему плечу. Он подталкивает меня, вынуждая сделать шаг, и моя скованность на время отступает. Невероятно, как ему удаётся всегда влиять на меня без споров.

Ксанфа идёт пешком – иначе сюда и не добраться. Поэтому тут не много людей и гостей: вся Масетика в пеших тропах с перепадами высот среди холмов, которые подвластны только местным, живущим тут с рождения.

Царевна больше не опускает плечи и хорошо держится на ногах, обращая внимание на неровности, кочки и ямы на своём пути. В ней видны сила и хвалёный баланс – и, если Солнце заставит карабкаться по скалам, уцепиться руками она вряд ли сможет, а вот удержаться на ногах, не позволив слабостям перевесить, – запросто. Я пристально наблюдаю за её перебежкой по ступеням, которая для нас, зрителей, кажется небрежной попыткой побыстрее настигнуть цель. Вместо ступеней Ксанфа балансирует на выбеленных камнях, по которым прыгает вниз раз за разом – и делает она это ловко, хоть путь перед ней на самом деле очень узкий. Она не так резва, как Шамсия, однако, кажется, её чувство равновесия будет сложно сбить даже стрелой, пущенной точно в цель.

– Она будто бы повозку тащила всю дорогу на себе, а не наоборот, – голос Шамсии звучит тревожно. Она, в отличие от меня, обращает внимание на порванный низ хитона, исцарапанные ноги, пыльные ступни. Видимо, Ксанфа и правда шла до нас пешком. И поэтому задержалась? Или случилось что похуже? И где Атхенайя, которая обещала мне, что даже если мы пойдём вперёд – они нагонят нас? Если она осталась в Горгиппии, я должен буду вернуться.

– Шама, доумничаешься до внеочередной тренировки. Вперёд, давай! Для тебя некоторое... преимущество.

– Какая тренировка? – она фыркает, пока в полуприседе разминает ногу, растягивается, показывая мне скорее своё волнение, а не навык. – Ты мне не учитель.

– Да что ты знаешь об учении! – протестую я тут же, прерывая её. – Тебе в Институте не дали даже возможности учиться по-настоящему.

– Пусть ты стал моим Путеводным ненадолго, но после выбора Богов – мы соперники, – обиженно отвечает Шамсия, ненадолго опустив голову. Её косы зазвенели бронзой. Я вдруг вспоминаю – скифы учатся всему в полях, на ходу, им не нужны лекции и дощечки для записи. Находясь всегда неподалёку, я так или иначе влиял на неё и подавал пример. Значит, не так уж категоричен её отказ быть моей ученицей.

– Ты можешь положиться на меня, Шамсия...

Она убегает прежде, чем я мог бы сообразить достойную речь и продолжить. Она права, теперь мы тройка атлетов, и совершенно неясно, что нас ждёт после входа во Врата. И всё же бросить их я не могу, нужно следовать дальше.

Я оглядываюсь на Лазаря, он вздыхает.

– Почему я таскаю тебя на себе постоянно?

– Потому что тебе меня жалко?

Его палец упирается мне в лоб. Стрела, пущенная точно в цель.

КСАНФА

Солнечные врата

Добраться сюда оказалось мучением, очередным вызовом, испытанием на прочность – всем вместе. Мы сильно задержались, и я не ожидаю никакого приёма, еды и сна, лишь хочу увидеть Отца и Путеводного. Или уже не Путеводного вовсе, а соперника-чемпиона, который благодаря своему опыту расправится со мной даже без ноги. Уже перед самым поворотом я понимаю, что не хочу приближаться к Вратам, за которыми меня ждёт истинный Отец. Бог затребовал, чтобы мы все трое явились к нему на поклон, но как мне встретиться с ним после Его явления и жесточайшего выбора на глазах у стадионной толпы? Где найти сил? Я ныряю на лестницу и заставляю себя идти вперёд с гордо поднятой головой.

Первым вижу Ираида, а вместе с ним Шамсию – и не могу отвести от неё глаз. Стараюсь улыбнуться, но тут же путаюсь в ногах (не из-за волнения и смущения, лишь от усталости), а потому делаю остановку, сажусь на ступеньку, свешиваю ноги. И дышу. Воздух с трудом даётся лёгким – он одновременно липкий, тяжёлый и колкий. Я стараюсь не вспоминать о том, как мы стали избранницами, но Шамсия занимает все мои мысли, и её лицо, кажется, отпечаталось на внутренней части моих закрытых век – мерцает и пульсирует в такт ударам сердца.

Собравшаяся для встречи опаздывающей избранницы толпа не нравится мне. Теперь я узнала их истинную суть, поняла, когда меня дёрнули за волосы на стадионе Горгиппии, показав свои искажённые страстной яростью и покорностью лица. Я и правда возненавидела народ, которым ещё недавно хотела править, который хотела вдохновлять и ради которого намеревалась побеждать. Я хотела поговорить об этом именно с Шамсиёй. Она бы поняла меня. Или нет? Почему она улыбается, а я не могу?

Мы встречаемся на полпути, Ираид и Шамсия идут мне навстречу. Подход к Солнечным вратам вымощен мелким камнем, залитым связующим застывшим раствором. Ступать по нему приятно, ногам становится легко. Я рада воссоединению с друзьями-соперниками. Это первая встреча после того, как нас выволокли со стадиона и передали в добрые руки, что наложили на наши сбитые колени обеззараживающие мази и развели всех троих под разные арки.

– Ксанфа! – радостно приветствует меня Шама. Протягивает руку, я её радостно принимаю, покачивая наши сцепленные ладони. – Наконец вы прибыли. Атхенайя с тобой?

– Отдыхает недалеко отсюда. Она совсем... не спала ради нашего пути, – говорю я вместо других, более нужных сейчас слов.

– Ты в хорошей форме, – зачем-то хвалит меня Ираид, и я насмешливо кривлюсь. – Ой, ну началось...

Они выглядят ужасно, но я вряд ли лучше – давно не видела себя в отражении начищенного серебра. Мы измучены и выглядим негоже для избранников великих Богов, на которых даже не взглянешь без боли.

– Я должна остановиться вот тут, – нехотя указываю на величественный дворец, до последнего украшения выбитый из камня, вход в него – пещера, и в пещеру эту преграждают путь Великие врата. Говорят, Солнце спускается сюда каждый свой исход, но мне кажется, на самом деле он здесь впервые – по крайней мере с тех пор, как рыжеволосый кузнец, бывший чемпионом, умер в своей постели.

– А мы живём в семье Лазаря, – делится Шамсия, переминаясь с ноги на ногу. Я замечаю, что на её ступне больше нет повязки, – славно, значит, она в полной готовности обойти меня в любом виде атлетики. – Но они боятся Богов. Это странно. И немного заразно. Вынуждает бояться тоже...

– Ксанфа, – Ираид касается моего плеча. – Грядут странные и страшные времена, Шама здесь права. Скорее всего, нас будут пытаться настроить друг против друга, нарочно или нет. Но помни одно: это всего лишь состязание. Я твой Путеводный и не сделаю тебе ничего плохого.

Должно быть, он хочет получить от меня встречное обещание, но я не знаю, смогу ли дать его. Мои ставки выше, чем их. Весь этот божественный спор – всего лишь прикрытие для того, чтобы Солнцу было веселее наблюдать за нашим соревнованием. Он дал мне сильных соперников, которые мне небезразличны, а значит, Игры будут долгими. Что будет, если я не оправдаю Его надежд даже так? Не дам Ему зрелища, упав на первом же испытании? Я Его дочь, избранная им будущая чемпионка, которая не может проиграть безногому мужчине или скифке. Перед тем как расправиться со мной, Шамсию Он добьёт второй вспышкой, а Ираида – лишит, наверное, ещё и руки. А я буду смотреть. Вздрагиваю, представив это. Никто из нас не знает, на что Солнце на самом деле способен, – мы Его увидели-то впервые.

Мне слышится вздох Ираида, словно он жалеет меня. Я так долго и упорно работаю, чтобы доказать Ираиду свою силу и выносливость, а он опять начинает давить меня обратно к золотым мешкам, на которых я приехала слабачкой. Его слова нельзя понять как заботу, ибо он снова списывает меня со счетов, считая, что способен запросто меня победить.

Говорю резко и настырно и намеренно груба – усталость с дороги даёт о себе знать.

– Я могу защитить тебя перед Отцом. Ты не можешь оставаться моим Путеводным и участником одновременно. Сними себя с Игр. Пойдём, сам ему всё скажешь.

Шагаю им наперерез, и Шама, задохнувшись на мгновение, хватает меня – крепко, никто никогда не позволял себе касаться меня так, причиняя боль. Она щипает меня за живот свободной рукой.

– Извиняйся. Ты нечестная. И жестокая.

Вот и закончилось игра в радостное воссоединение друзей. Они переживали, доеду ли я? Или волновались, пустят ли их во дворец, если я сгину в пути? Я оттесняю Шамсию и, сама не зная, откуда в ногах берутся силы, – пячусь спиной к своему дворцу.

Я решаю солгать Шамсии в лицо, чтобы не думать больше о том, чем может обернуться наше соперничество.

– А как иначе победить вас? Дружба здесь помеха. Ты знаешь слово «помеха»? Это то же самое, что смерть.

Шамсия хлопает ресницами, напоминая мне дикое животное – я редко, но видела их с мысов Боспора. Чтобы скрыть увечья почвы, вместо садов на моей родине земля устлана тканями с узорами, чтобы они радовали глаз. Но на деле они лежат, чтобы скрыть кости погибающих зверей, то и дело появляющиеся тут и там. Царевне не стоит останавливаться на мысли, что мир уже погиб однажды и погибнет вновь, медленно или в одно мгновение, стоит её истинному Отцу щёлкнуть пальцами. Ничто по-настоящему живое дома меня не окружало никогда.

– Прекрати это! – почти с сожалением говорит Шама и пихает меня, да так небрежно, что меня охватывает желание оттаскать её за волосы в ответ. – Ты ужасно слабая. И твоя слабость не тут, – она пытается потеребить меня за мягкое плечо, но я отталкиваю её острые руки-ветки, – а вот здесь!

Она тычет пальцем мне в голову, и я отбиваю её руку со всей злостью, на которую способна. Ираид оттесняет Шамсию, но не в попытке защитить меня от нападения дикарки со степных земель, – он защищает её от моего грубого ответа.

– Вы обе мало понимаете, что происходит! – рявкает Ираид. Его голос обладает способностью становиться твёрдым и властным, когда он испытывает гнев. Вот и сейчас – из обычного тренера он превращается в Путеводного, и обе мы вздрагиваем от его резкого тона. – Вас обеих поставили на колени и вынудили подчиниться воле Солнца. Море пока что оказался милосерднее – не выбил подмену из-под меня, но не забывайте, как Боги умеют обходиться со своими любимцами, – он переходит на злой шёпот, вынуждая нас неосознанно склониться к нему, забыв о ссоре, и смотрит на свою изувеченную ногу, а потом на нас обеих. – Поднимемся к Нему, заявим, что готовы к состязаниям. Выслушаем Его указ и послушными зверушками пойдём, куда скажет, показывать себя, сильных и красивых. Вопросы остались?

– Да, только один, – я улыбаюсь, но чувствую себя измученной. – Ради чего Он притащил нас в Колхиду?

– Вот сама у него и спросишь, – он издевательски щурится. – Вроде как Он твой родственник, нет? Так обычно говорят чемпионам – «ты избранный, иди в храм, молись». И так как мы избранные, самое время идти и молиться. Пошли.

Глава, проклятая богами

ИРАИД

Храм Солнца Прошлые Олимпийские игры

Солнце опять будет неразговорчив, и я иду к нему зря. Сил почти нет.

Я отверг сегодня любое вино, хотя в честь победы мой кубок пытался наполнить каждый оказавшийся рядом. Меня просили выпить, переплетая руки, на удачу вопрошающего. Но я был неприступен. Я готовился к встрече с Солнцем.

Внутри храма изобилие: алтари, принадлежащие высокопоставленным господам, роскошны – слитки золота вперемешку с пустоцветами. А найденные в недрах Земли артефакты возложены к ногам Бога, ибо даже богохульные лжеучёные жаждут объяснений, которых неоткуда больше взять, кроме как из уст создателей.

– Снова привет, – я киваю большой статуе, но делаю это лениво, устало и, возможно, даже небрежно, без должного уважения. – Давно не виделись.

Бог изображён некрасивым, старым и бородатым – слишком грубая, довольно небрежно восстановленная древними мастерами статуя. Я задираю голову, чтобы ещё раз рассмотреть неживую маску его бесстрастного лица. Мне больно давит на голову вплетённая в кудри и залитая липким средством для волос лавровая ветвь (она венчает меня как победителя). Разговор чужаков ни о чём только предстоит нам. Никогда раньше Солнце не являлся ко мне лично, и мне очень повезёт, если сегодня это изменится.

Падаю на прохладные камни – здесь они всегда такие, тем и священен храм, – и смотрю на свои лодыжки, перетянутые крепкими бинтами. Когда снимаю их, обнаруживаю на коже глубокие сине-красные вмятины, ссадины на пятках и сломанные ногти. Стараюсь откинуться назад, вытянуть задрожавшие от перенапряжения ноги, и, с трудом признаю, я вновь разминаюсь, словно моя дистанция до сих пор не закончилась и никогда не закончится.

Меня сопровождали танцами и песнями до самого храма, не давая возможности остановиться и перевести дух. Весь цикл от восхода до исхода я вынужден провести в храме, молясь и дожидаясь ответа от Солнца. Признаться, предыдущие три раза я действительно не поднимал лба, прислушиваясь к советам опытных жрецов. Солнце любит стенания, и я выплакивал тут все свои горести и обиды – в первый раз ребёнком на то, что меня кожаными стропами хлещет отец, если я отлыниваю от тренировки, во второй раз отроком на друзей, которые завидуют и предают меня напропалую, поддерживая и оставаясь рядом лишь ненадолго, – но ни разу не услышал ответ... Я рос и говорил с пустотой.

Я всегда бесстыдно вру о времени, проведённом здесь, когда меня спрашивают – а спрашивают исправно и много, радуясь лжи и благодаря за неё, передавая, как святыню, дальше. Сейчас я здесь за весь Союз – за стариков и детей, за женщин и мужчин, за живых и сгоревших от вспышки. И я выбираю полежать. В тишине.

Задуваю все огарки, лениво отбрасываю от себя подальше подношения прочих, ослабляю свой праздничный олимпийский наряд и ложусь на спину, стараясь расслабиться от макушки до пят. Храм не разваливается, стоит мне потушить огонь, я не вспыхиваю, будто лучина, от Его ярости. Моя обязанность – остаться наедине с Богом, и спасибо Солнцу, мы остаёмся вот так: в кромешной темноте под мраморными сводами, в прохладе редкого охлаждённого ветра с моря, в тишине.

Весь мой олимпийский путь наполнен шумом голосов тех, кто требует от меня результатов. С тех пор, как мне вручили в детские ладошки палку для первой перекладины, – всё сосредоточилось волей-неволей на напряжении, атлетике, силе. Проявишь слабость – разрыдаешься или будешь бездельничать – получишь этой же перекладиной по хребту (уж слишком легко она снимается с ремней крепления).

– Солнце? – я первый нарушаю тишину. Шепчу, но голос мой звучит неестественно громко. В ответ, конечно, ничего. Жрецы просят обращаться к Богу только с молитвой, с безумной преданностью и обожанием в голосе, но я сомневаюсь, что Он отвечает хоть кому-то. – Зачем тебе вообще нужны эти наши состязания?

Солнце продолжает упрямо молчать, а мне становится тяжелее дышать – дым от огарков спускается вниз и бьёт в нос тяжёлым духом благовоний. Сдерживаю кашель и крепко жмурюсь, чтобы вытерпеть этот горький поток. Это можно расценить как Его ответ, но я приучен воспринимать Бога буквально. Я жду его как человека – во плоти, с руками и ногами, – хочу посмотреть ему в глаза, задать вопросы и получить живым голосом ответы. И уже давно сомневаюсь в том, что Боги и в самом деле управляют нашим миром, и не ищу смысла ни в чём. И всё же Игры...

На мгновение я даже проваливаюсь в усталый сон, но что-то пугает меня, колет в бок, вынуждает подскочить. Спустя пару задыхающихся вдохов и выдохов я всё ещё ничего не понимаю и начинаю злиться. Даже здесь не получается отдохнуть без страха. Слышу шорохи, которых быть не может. А огнива для света я с собой не взял – и сам виноват, что затушил имеющийся.

– Ну вот победил я – и что? – бурчу, вовсе не рассчитывая на вразумительный ответ. Солнце переходит на еле различимые намёки, знаки, а я совсем не жрец, я прямолинейный малый с отбитой сотнями падений головой. – Меня отправляют к Тебе с подношениями, но и я сам – часть этих подношений. И у меня всего одна просьба от наших народов – дай немного отдохнуть от жары. Мы не можем возделывать еду и работать в разгар Твоего света под открытым небом. Я ради этого и побеждаю в Играх. Жажду твоей милости ко нам всем, Солнце.

Наверное, я говорю слишком смело и прямо. Жрецы всегда наставляли, чтобы я намекал и ничего не требовал, иначе Солнце разгневается ещё сильнее. Но теперь я слишком зрелый и уставший. Которые Игры я вынужден до крови расшибать лоб об этот мрамор, чтобы мои старания и самоотверженность были оценены. Словно прыжка в длину – недостаточно. Прыжка через перекладину – недостаточно. Даже быстрого бега не хватит на откуп. Из изящного искусства атлетика становится зрелищным геройством, где каждый соревнующийся должен показать себя на пределе. Я сам сегодня испил себя до дна, когда, не уступив сопернику, позволил ему пасть без сознания в состязании на выносливость. Мёртв ли он теперь? Есть ли в том моя вина? Эти вопросы мучают.

К ногам что-то липнет, и я вскакиваю. Рукой нащупываю икры – какими вздутыми, чужими они мне кажутся в темноте! Я не привык долго находиться в помещениях настолько прохладных. Жара – вот мой постоянный спутник. Но храм освещается Солнцем только во время жертвоприношений, в другое же – здесь сыро от моря, затхло от камня и только через специальные отверстия по бокам попадают свет и ветер. Лучи Солнца не достают до меня, лишь лёгкий сквозняк касается тела, лежащего на камнях. Так и ощущается величественная царская могила? После погребального костра останки обычно сгребают воедино, откладывая кости, – ссыпают в глиняную вазу, а ту ставят в мраморную ячейку под памятную табличку. Все мы заканчиваем в мраморе или под ним – и на века заперты в нём, как я здесь и сейчас.

– Мне всё равно! – смелею я, массируя измученные ноги. – Можешь мучить и пугать, покровитель. Я и так тебе всю жизнь посвятил.

Теперь, когда я согнулся, чувство тела возвращается ко мне. Иногда думаю, что я и сам выточен из камня, а после вспоминаю – нет, мой живот слаб и внутри него тянет, если я долго не ем; нет, мои пятки изрезаны мелким песком до шрамов; нет, спина ноет, если я долго стою на ногах, – в общем, я совсем мягкий и не такой прочный, каким хочу казаться.

Но когда меня почитают как полубога, я обмякаю от сладких людских речей, плыву по их течению и позволяю молве лепить меня, собирать подтёкшую глину подпорками, запечатывать меня обратно в отлитую отцом форму чемпиона.

Прохлада храма сменяется привычной духотой, пожаловал Восход. Он покровительствует мне даже охотнее, чем его Отец, – Боги поменьше всегда среди нас, просто носят маски. Однажды я целовал женщину с божественным взглядом, ярким и пленительным; и дрался с мужчиной, приставившим к моему горлу клинок в винных питейных, и у него был тот же взгляд – это Восход почтил меня своим присутствием... А быть может, я перебрал с голодовкой и у меня сильно кружилась голова в оба эти раза.

– Ираид...

Голос эхом разносится от крыши храма, стекает по стенам и отзывается дрожью каменных плит под моими ногами. Я отвожу толчковую ногу назад, упираясь ею в землю, поднимаю локти. Мне не нравится борьба, я избегаю этого вида атлетики: мне всегда казалось, что захваты, удары и противостояние – это совершенно не про искусство. Замахиваться и метать диск или копьё, толкать ядро, бегать или прыгать – здесь я выгляжу хорошо. Но в неравной борьбе...

– Кто здесь?

Я машу рукой в темноте, но не могу никого нащупать. Вокруг меня волнуется воздух, я это буквально чувствую, ведь жара прибывает в храм стремительно, падая, будто завеса между арками.

– Ираид...

Теперь голос хрипит. Я прочищаю горло и говорю строго:

– Я величайший атлет Союза, не смей шутить со мной, жрец.

Смею предположить самый лёгкий исход – юные жрец или жрица вопреки запрету пробрались через лазейку в храм, чтобы наблюдать за таинством моей молитвы. И, услышав мои отчаянные речи, эти несносные молодые люди решили подшутить надо мной – притвориться голосом с небес. И в силу артистичности выходит у них правдоподобно. У меня вырывается нервный смешок.

Я общаюсь с Солнцем – и именно поэтому люди кричат с трибун моё имя. Игры проходят в разных полисах, но всегда едины тем, что заканчиваются долгим шествием до храма Солнца – желательно по опасному, сыпучему берегу, каменистому или песчаному, голому или поросшему редкой порослью. Долгая изнурительная процессия начинается сразу после моего триумфа – пешком и на лошадях – ненужное для меня последнее испытание, которое сейчас, когда так нужны хоть какие-то силы, может выйти боком. Тело сдаётся этой усталости, правая нога пульсирует болью.

– Величайший ли? Или только слабак, которому везёт?..

– Темнота тебе не помощник, – я начинаю угрожать неизвестному. Судя по звучанию, он здесь один. Не смеётся, и я не слышу даже дыхания. Только надтреснутый, злой и пакостный тон. – Покажись мне. Дай свет, если это ты, Солнце.

Полная темнота сгущается сильнее. Моим глазам, привыкшим к яркому свету, безумно тяжело разглядеть хоть что-то.

– Или ты, Восход?..

В тишине чиркает, словно палка о камень, и один из огарков вспыхивает вновь. Слабое пламя почти не даёт света, но танцует небольшим отсветом по соседствующим с ним яствам. Я замираю, глядя глупым бараном на виноград, в гладкой кожице которого теперь отражается огонь.

– Зажги остальные сам, смертный, – голос звучит остро, как лезвие аварского клинка у рёбер.

Я каменею, не в силах выполнить этот приказ. И огарок, дотлевая, проливает огонь на сухоцветы, которыми украшены скифские подношения, – уродливые степные растения вспыхивают и тлеют прямо на моих глазах. Теперь света становится больше, но я не могу разглядеть божественный лик – хотя верчусь на месте, ведь глаза Восхода видятся мне из каждого угла.

– Сжечь свой собственный храм? – кричу я Солнцу, подославшему ко мне своего не гнушающегося насилия сына. – Таков твой указ?!

Восход выполнит, должно быть, любую прихоть своего отца – он Его любимчик. Ужасные нам с ним достались отцы: требовательные и слишком влиятельные, чтобы сопротивляться им.

Огонь самоцветов стихает, а после загорается с новой силой, будто из пепла восстаёт. И так раз за разом. А я всё так же не могу пошевелиться.

– Прекрати сейчас же! – из последних сил кричу я. Храм небольшой, его уже почти полностью заволокло дымом.

– Ираид, величайший атлет Союза, – издевательски клокочет злой насмешливый голос. Он в моей голове? Или и правда звучит наяву? – Неужели не сможешь сам выбраться отсюда? Неужели ты слаб? Да, ты слаб...

Я сбрасываю оцепенение, хватаюсь руками за ногу, пытаясь заставить себя двигаться, но сильная судорога мешает. Я вою от боли, меня будто терзает длинная стальная проволока, раз за разом впивающаяся в плоть.

– Всё твоё позёрство на стадионах... песок в глаза несчастным. Ты говоришь о том, что избран Богом, но Бога рядом с тобой никогда не было и не будет. Ваш мир захлёбывается в собственном тщеславии. Он вскоре иссохнет – солнечный луч сожжёт всё до самого остова. Вот что ты должен передать своим людям. Ради этого они тебя сюда отправили, ведь так? Слушай. А после передай волю Его.

Мне страшно так сильно, что я оседаю на пол и обнимаю собственные дрожащие колени. Вздрагиваю каждый раз, когда моё уставшее тело то там, то тут пронзает призрачное длинное копьё боли. Оказываюсь на площади посреди толпы, которая осуждает меня за мою слабость и трусость. Меня клюют, задевают, бьют, толкают, кричат прямо над ухом, давят, тычут – и всё это я чувствую в одно и то же мгновение. Я сошёл с ума?

– Бессмысленно сжигать свой храм... – шепчу наполовину в бреду. – Он из камня... он не горит... всё сгорит – храм не сгорит... Мир тогда сгорел, храм остался. Под песком остался... песок смыло... Храм не сгорит.

Сгорю только я. Сгорю только я. Я буду посланием – кучка пепла и костей под мрамором. Мы все сгорим. Мы все...

Глава четырнадцатая

ШАМСИЯ

Солнечные врата

Внутри по каменистым стенам дворца ползут стальные растения, и в них запрятаны камешки-безделушки, которыми торгуют на рынках, только более яркие и крупные; всё вместе создаёт узор цветения. Я ещё никогда не была в такой большой пещере.

Каменные своды так высоко над моей головой, что, родись я тут, в темноте, никогда бы не подумала, что выход только один – пятиться назад. Я бы шла вперёд в надежде отыскать хоть одну прорезь с благословенным светом. Мы шли в темноте за единственным полыхающим факелом, но через пару поворотов вспыхнули и другие огни, мерцающие в полукруглых решётках скалистых боков.

Наши провожатые колхидцы гордо провозглашают на общем языке: «Солнце намеренно выбирает себе такое глубокое укрытие, чтобы никого не ранить. Вокруг специальный тёмный камень – порода, которая впитывает в себя опасность Его сиятельства. Поэтому болезни и ожоги вам не грозят: Отец заботится о детях своих». Уж о дочери Ксанфе точно заботы побольше, думаю про себя я.

Я нервно дёргаю мешочек со скифской землёй, покоящийся на моём бедре. Прошу Богиню даровать мне кровопролитие как можно скорее – несмотря на бледность и боли, я ощущаю себя сильнее других, в преимуществе над остальными. Слабая женщина не может проливать кровь и бежать одновременно – а я могу. Моё тело способно выносить и дать этому миру новое существо, затянув все возможные раны после. Мои шрамы рубцуются быстрее, чем могут ранить чужие слова. Я выносливее. Я выживу под этими камнями.

На руке алеет сок незнакомых ягод, моя собственная метка. У Ираида – спина облита зелёным. Лазарь отделался лишь повязкой, такой же, как у колхидских сопровождающих. Нас пометили цветами Богов-покровителей ещё на входе во врата и то ли выказали этим уважение, то ли поставили на место – мы представляем соперников Солнца. Ксанфа сама по себе идёт далеко впереди от нас, освещая путь. Она снова облачилась в золотые щитки, готовая отражать гнев и обожание своего Отца, и мы не смогли её убедить быть осторожнее.

Завидев нас издали, хранители покоев Солнца начинают перешёптываться, суетиться и пытаться построиться в длинную шеренгу, чтобы проложить путь в очередную неизвестность. Наконец бесконечные коридоры заканчиваются одним большим залом – Солнечным. Я вижу, как под ногами камень сменяется золотом или чем-то, что маскирует невзрачную черноту под божественную суть. Раньше мне бы это показалось волшебством, сотворённым самим Солнцем, но теперь я устало и придирчиво разглядываю поплывший узор и затёртый от бесконечной суеты тысяч стоп пустой блеск. Глаза поднять я не в силах.

У меня не получится разглядеть Бога. На него больно смотреть – столб огня и света, лишь отдалённо напоминающий человеческие очертания, но не человек. Только глаза и движения похожи на людские – но что с того? Пламя есть пламя, и оно сожрёт всё вокруг, даже если умеет подражать повадкам своих подданных.

Я неосознанно остаюсь в тени своей соперницы, но не прячусь за ней – просто замираю до тех пор, пока не стану совершенно недвижима.

– Приветствую вас, дети мои!

Голос Солнца звучит неестественно, но похоже на человеческий, словно Он пытается показаться нам дружелюбным хозяином. Мы же послушно и единогласно отвечаем ему:

– Здравствуй, Отец!

Прислужники из колхидцев тут же принимаются суетиться, и я напрягаюсь, желая обратиться статуей, каменной и холодной, лишь бы не сгореть от лишнего к себе внимания. Мне всегда думалось, что я бесстрашная, но нашлось кое-что, пробуждающее во мне первородный ужас.

– Богиня тут?.. – пищу я с надеждой в сторону Лазаря, он ко мне ближе всех. Ираид в изнеможении подпирает стену, Ксанфа не останавливается и уходит далеко вперёд, поближе к Отцу.

– Не надейся даже, – немного насмешливо отвечают мне. Голос едва различим, не понимаю, кто говорит. Боюсь, я и слова не проронила и этот разговор – шутка неведомых сил в моей голове.

В пещере – не хочу называть это дворцом – жарко, и горячий воздух жжёт мне щёки. Духота невыносима, хуже, чем снаружи, но при том мы стоим и терпим – мокрые, красные и задыхающиеся. Солнце будто сжимает невидимые тысячи рук на наших шеях, перекрывая дыхание, а мы притворяемся, что воздух не так уж и нужен.

Лазарь кивает в сторону отверстий в сводах пещеры – намекает, что дышать мы сможем ещё долго, но вряд ли полноценно и глубоко (это я понимаю уже сама, в голове начинает покалывать). Видимо, я выгляжу слишком испуганно – но разве напрасно страшусь? Меня ведь привели прямиком в клетку. Точнее, я зашла сюда добровольно. Гляжу на бледного высокого Лазаря долго, до тех пор, пока он, как мне кажется, не перенимает часть моего ужаса. Наверное, это именно то, чему каждый великий Бог будет рад, – кучка людей, полностью покорённых и подчинённых Ему, подвластных неприкрытому страху перед Ним.

Я засыпала у костра – в степи пламя на ветру щёлкало, меняя цвета от белого до яростного красного, и на мгновения казалось, будто оно пляшет, танцует и может при желании схватить меня. Так и Бог – ослепителен и до кипячённой в кубках воды горяч – шевелится, но человеческому сознанию непонятен.

– Так... – слышу усталый голос Путеводного и вздрагиваю, делаю два излишне резких шага в его сторону, чтобы иметь возможность либо первой вступиться, либо первой же его заткнуть. – Избранники-атлеты прибыли к тебе, Солнце. Позволь представиться самим, мы явились без сопровождения. И благодарим за приглашение во дворец.

– Нет надобности! – Солнце явно поднимает руку, потому что, даже прикрыв глаза от яркого его сияния, я слышу треск пламени и звон железных одежд. – Я вас всех и так знаю, – он звучит яростно, переменчиво и ревниво... воплощает всё плохое, что я знаю. Но при этом рад.

– И всё же позволь мне рассказать тебе о моих ученицах, которым посчастливилось участвовать в Олимпийских играх...

Не хватало только танцев и песен, ну правда. Ираид распинается так, словно держит слово не о нас с Ксанфой, а о могучих и всесильных героинях. Эта учительская гордость приятно опускается на мои перенапряжённые плечи.

– ...и они согласны принять избранность Богов, согласны представлять своей атлетикой честь своих покровителей и покровительницы в этом вашем великом споре. Ксанфа, Шамсия, прошу вас... выразите свою признательность.

Если Ксанфа легонько присаживается и покачивается, не чувствуя жара, я вынуждена подойти к Нему и задержать дыхание, чтобы не обжечь лёгкие. Крепко зажмуриваюсь и наклоняюсь вперёд. Солнце подаёт мне руку – я чувствую тепло. Тянусь вперёд и со страхом тычусь лбом навстречу, обнаруживая живую плоть. Пальцы. Не сумев сдержаться, хватаюсь рукой за Его ладонь... И верно, живая плоть, под этим трескучим сиянием живой чело... Бог нетерпеливо выдёргивает руку из моей хватки, кончики моих пальцев горят. Я обожглась.

– Удачных Игр, Шама, – рокочет Солнце.

Я вздрагиваю: и страшно, и приятно, что он знает имя, которым я предпочитаю называться. Ираид еле дотягивается до меня, чтобы забрать из-под гнёта и влияния Бога.

КСАНФА

В этой же зале, с остальными

Знаю, быть царевной – своего рода умение. Рядом с моим земным отцом я украшение, подставка, дополнение... вещица, которую замечают только вместе с ним, сама по себе интереса я не представляю. Царевны должны быть хороши собой, покорны и послушны – именно эти качества в нас ценят; а после восхождения на трон требуют вовлечённости и смелости, которой в нас никогда и не воспитывали. Царская линия Боспора продолжается по женской линии, но правят народом мужья цариц. Или избранники, братья и даже новорождённые вдовами сыновья – кто угодно, но не женщины. Быть царевной так же важно, как и бесполезно. А потому, когда меня представляют кому-либо, называя царевной, я не чувствую ничего, кроме необходимости сиять влажной кожей и оправлять золотистые кудри раз в тысячу ударов сердца (как в танце, размеренно и выверенно). Но так было до этого года.

Рядом с истинным Отцом быть царевной не получается. Я стараюсь держаться атлеткой, ученицей Ираида, соперницей Шамы... кем угодно, но точно не Его царевной, нет. В отличие от моих спутников, я вижу Солнце ясно. Не щурюсь, не прикрываю глаза, бросая взгляды украдкой. Я одна могу выдержать его божественный лик. Отец скрывает от меня лицо, но не может упрятать остального. Ему приятны сладкие речи подданных, и при том Его обслуживают десятки преданных верующих – они убирают подальше всё жидкое, подносят помягче перины, оправляют плавящийся наряд и всячески стараются выслужиться, будто иначе Он их сожжёт.

– Ираид, не нужно говорить за меня, – шикаю я, но Путеводный разыгрывает из себя глухого, да ещё и глаза прикрыл. Видно, Солнце обжигает его взор. В отблесках пещеры Ираид выглядит здоровее, чем на улице, хотя тут даже моя кожа краснеет от жара.

Шама прикасается к Солнцу, и тот блаженно улыбается. Я вздрагиваю, но снова уговариваю себя: не нужно ни о ком, кроме себя, беспокоиться. Забота о соперниках противоестественна, ты дочь Солнца, думай только за себя. На острие этого страха я балансирую, как на доске, – выверенно и спокойно, глубоко дыша. Воздух спёртый и колкий, но никто не обещал мне удобного царствования в почти подземном дворце обозлённого Отца.

– Подойди ко мне, дочь моя, – Он читает мои мысли. – А избранника Бога-изгоя и кочевницу отведите в их покои. Завтра у всех решающий восход.

«Отведите», – приказывает Он. И прислужники, вмиг превратившиеся в стражников, срываются со своих мест, хватают Шаму и Ираида, как кукол, буквально разбирая на части, – падает на пол подмена Путеводного, грохочут бронзовые украшения в косах Шамсии, слышатся звуки короткой борьбы, но тут же становятся тише, скрывшись эхом в глухом глубоком коридоре. Я выдерживаю это испытание от Отца. В большинстве уроков моего Путеводного говорилось о притворстве и предвосхищении ожиданий других – и именно эти наставления я вспомнила, когда меня вывели зверушкой на глаза только-только явившегося на стадион Солнца. От Его благосклонности зависит не моя жизнь, всё намного страшнее – весь мир может рухнуть по велению Его.

– Стемнеет ли сегодня, Отец? – мой голос не дрожит, хотя внутри всё сжимается, как при падении с бревна. – Присматривает ли кто за привычным порядком, пока ты здесь?

– Тебе меня не обмануть, царевна, подойди ближе.

Вооружённые жрецы позади меня лязгают сталью острий, и мне приходится подчиниться. Солнце разводит руки – и на пару неправдоподобно медленных ударов сердца мы становимся поразительно похожи, словно у него тоже золотые кудри, красные щёки и пронзительные глаза. Я прячусь от этого видения в Его объятиях и выдыхаю, встречаясь с твёрдой плотью. Отдалённо походит на заботливые прикосновения земного отца, и эта мысль на мгновение успокаивает меня. Солнце всё же живой, а значит, в случае чего я могу попытаться его убить.

Эта мысль пугает даже сильнее Пришествия Богов – и я отстраняюсь, отскочив и оттолкнув.

– Ты победишь на этих Играх, Ксанфа. Правда? Ведь ты не подведёшь меня? Не опозоришь? – Он становится строг. – Мне нужно, чтобы ты на глазах у всех доказала моё величие. Ведь я тебя породил и поведал всем, кто ты есть – истинная дочь Солнца. Ты наследница моего правления.

– Не понимаю... – я качаю головой, роняя остаток своей причёски и достоинства. Стражники хватают и меня, но мягче, не заламывают руки и не тащат – просто держат под локти и подталкивают.

– Я говорил твоей матери сделать всё, чтобы ты стала сильнейшей из моих наследниц. Проигрыша я тебе не прощу. Уходи.

Его всё больше, Он всё громче, и мои уши заполнены Его голосом, а давление жара на тело невероятное, опаляющее, переворачивающее внутренности.

– Что ты задумал, Отец?

Я хочу быть вежлива, но тон мой от усталости звучит истерично и капризно. Упираюсь ногами в камень, оборачиваясь на Него, пока стражники ведут меня прочь, но вместо мужеподобного существа вижу лишь зарево, ослепительное даже для моих глаз. Солнце заливает собой пространство и тянется под своды обжигающей волной, от которой меня спасают стражники, выталкивая из зала. Стальная дверь закрывается на замок за моей спиной, оставляя уничтожающее пламя позади.

Солнечные слуги отпускают меня, вытягиваются вдоль стен и словно бы каменеют, растворяясь в черноте скал. Внезапно я остаюсь в пустом коридоре одна – покинутая всеми то ли на время исхода, то ли до самого восхода.

Я смело и обозлённо (обязана я Ему, конечно! Всем подряд обязана!) шагаю вперёд, решив: если идти, то обязательно чего-нибудь достигнешь. Этим я занята с момента прибытия в Горгиппию – следую по незнакомому тёмному пути. И впервые с тех пор чувствую под ногами твёрдую поверхность. И благодарю Колхиду за эти скалы, потому что они дают опору и шанс отгородиться.

За одним из поворотов бесконечного коридора я встречаю Ираида и громко охаю, радуясь и пугаясь его одновременно.

Он молчит, и я приближаюсь к нему, но чем ближе подхожу – тем крепче страх и тише надежда. Он совсем на себя не похож – глаза Путеводного словно провалились в темноту. Я стараюсь всмотреться в его лицо и уловить знакомые черты, но словно вижу его не во плоти, да ещё и на двух здоровых ногах стоящего. Ираид молча указывает мне дорогу, чтобы я не блуждала в коридорах, и нога его вспыхивает огнём. Не успеваю ничего предпринять, рвусь к нему – и меня тут же хватают руки слуг Отца и запихивают в пещерку, названную покоями. Больше ничего не чувствую – меня как будто бьют по голове, и всё вокруг меркнет.

ИРАИД

Скалистое побережье Масетики

Мы втроём просыпаемся на каменных скамьях по отдельности друг от друга, но на одном постаменте. Новый ритуал тянется от нас вниз лентами, венками, плясками, и, пока мы пытаемся разглядеть хоть кого-то знакомого в бесконечной толпе, распорядители бьют в стальные пластины для начала торжественной музыки. Крик и шум разливаются, падая с отвесной скалы до самой плещущейся далеко внизу воды. Я из последних сил поднимаюсь и сажусь.

Море явилось – первое, что я вижу, когда открываю глаза; иначе откуда взялась вода, стекающая по громадной скале посреди иссушённой пустоши. Море восседало на своём троне, наблюдало со стороны и очерчивало конец дистанции пятиборья. Несомненно, бежать по волнорезам к нему выберут последним испытанием. Возможно, даже в чьей-то жизни. Я отворачиваюсь от моего повелителя, не сумев сдержать тошноту, – желчь под моими ногами. От взгляда Моря я потею и изнемогаю, тело теряет драгоценную жидкость. Я бы предпочёл, чтобы Оно заставило меня плакать, ну правда.

От снадобья, которым нас опоили накануне, у меня сильно тяжёлая голова. Я не успеваю даже проверить учениц, прежде чем скамья подо мной накреняется и меня сбрасывает наземь. На своей покалеченной ноге я удивлённо замечаю подмену, но не свою, уже привычную. Упав на колени, я жду пару ударов сердца, выравнивая дыхание, и умело поднимаюсь, и это выходит ладно, в моей новой конечности обнаруживаются подвижные части. То, что раньше было коленом, вновь сгибается, а там, где должен быть подъём стопы, – настоящие пружины, сжимающиеся и растягивающиеся, когда я упираюсь подменой в землю и пробую покачаться туда-сюда, будто обе стопы у меня здоровы. Место сочленения подмены с плотью пронзает сильная боль, но я сдерживаю крик. Чувствую на плече прохладную ладонь. Хватаюсь за неё и только так умудряюсь сдержаться от нового взгляда на своего покровителя. Это точно не подмена, которую мне прочила в награду Атхенайя за победу Ксанфы из золота боспорского царя. Эта имеет серебристо-синий отлив и сделана из стали. Я понимаю на ощупь, что сталь местами украшена волнистым узором с древними оттисками ракушек, оставшимися нам от предков. Неужели это подарок от Моря?

Прохладная рука принадлежит чужаку, и я отшатываюсь, собираюсь и сохраняю равновесие, не давая растерянности победить. Ближе к горизонту покровитель улыбается бурной волной – и зубы у Него острые, каменные, хищные.

Мне нужно сосредоточиться. Это половина успеха – глядеть вперёд с прямой спиной. Я понимаю, почему девушки бесятся быть ряжеными фигурками, – теперь и меня, спустя время, украшения на шее скорее тяготят, чем радуют. На меня смотрит огромная толпа, возглавляемая Богами, но красоваться сил нет. Я вновь думаю скорее не о себе, а о своих соперницах, которых даже называть таковыми кажется возмутительным.

Солнце благоволит нам – моя кожа не горит, хотя тени надо мной нет. С воды дует ветер – охлаждает моё мокрое под хитоном и серебристыми щитками тело. Невыносимо долго тянется наше соревнование: основные ставки сделаны с самого начала, когда Шама и Ксанфа прибыли в Горгиппию одновременно – ну надо же! – а я по случайности оказался рядом с ними, столкнувшимися лбами. Глупо отрицать Божественную волю здесь, ибо Они всё так и задумывали с самого начала. Меня обижает, что никакое моё решение не влияло на сегодняшние праздные речи.

Гляжу на Ксанфу – видит и Солнце, я обучал её искренне, хоть и не гнушался брать за это золото её боспорского отца.

Смотрю на Шамсию – видит и Земля, я представил её неопалимой и старался поднять, как поднимали в глазах подозрительной публики меня самого.

Нахожу и Атхенайю – пусть она выглядит усталой, но дарит мне облегчение одним своим видом и кивает в ответ, безмолвно указывая на мою руку. Всё мне кажется чужим – и голова, и рука, – но я послушно смотрю, смотрю долго на своё запястье, пока не понимаю, что́ мне следовало увидеть. На мне надет золотой браслет с каменьями – безделушка, которая должна была поднять мой дух, наградить меня как лучшего учителя этого года, вернуть долгожданное чувство победы. Но я не проиграю в любом случае, ведь если моя ученица одержит победу – кто бы из них двоих это ни был, – я выиграл в любом случае. Вот только никто пока не знает, что меня ждёт за проигрыш.

Как только я замечаю браслет, он словно обжигает меня – стараюсь его тут же стряхнуть, стянуть, но он будто врос в мои кости, мышцы и кожу. Ну надо же, награда превратилась в кандалы! И они от меня ещё ждут улыбки? Страшно, но Атхенайя иногда теперь тоже «они». Между нами пролегла пропасть – я не узнаю ни ямочек в её улыбке, ни морщинок между бровями. Не могу понять, Атхенайя это – или актриса в маске, подосланная Богами. Есть ли в толпе настоящие люди вообще? Или это моё наказание за притворство в храме после побед?

Стоит Солнцу подать голос, Атхенайя хлопает в ладоши и восторженно кричит Ему приветствие вместе со всеми. Это возвращает меня из тишины собственных мыслей в оглушающую реальность. Кругом ревёт толпа, до того громко, что всё сливается в один оглушающий мощный гул, слов не разобрать. Но Солнце поднимает руку, и наступает звенящая тишина.

– Мы союзники! – Солнце громогласно взывает к своим подданным, и они восхищённо вопят в ответ.

Я ощущаю себя лишним, хотя на самом деле все эти люди собрались посмотреть на нас троих – игрушки в Его руках. И к нам, своим безвольным любимцам, Солнце не оборачивается, только греется в лучах обожания зрителей, распаляет их перед состязаниями. Что же грядёт? Какие соревнования нас ждут?

– В единстве наша сила! А главное наше спасение – в наших жертвах! – кричит Солнце.

А Море только усмехается – я гляжу на своего покровителя, не в силах отвести взгляда. На мгновение вижу в очертаниях воды тёмные кудри и жёсткую челюсть Парфелиуса, узнаю пугающую сторону своего собственного отца. Это ошеломляет – я ничего не стою по сравнению с ним. Мелкое и ни на что не способное существо, слабый мальчик, кривой и нескладный. В детстве отец привязывал меня к каменному столбу боком, чтобы выправить искривлённую спину. Урезал сон, еду, отсекал лишнее, отрезал избыточное. Во мне всего было слишком много. Слишком громко. Или же недостаточно. Быстрее! Выше! Сильнее!

Я вскидываю кулак вверх и кричу. Зрители Игр ликуют мне в ответ. Возможно, они меня звали. Возможно, Море намеренно меня разозлил, чтобы я понравился им всем. Изгой выбрал меня, бывшего любимца публики, – и не хочет верить, что ошибся.

КСАНФА

Там же, на новой арене в Масетике

Я не скрываю, что мне нравится смотреть на открытые рты людей, размахивающие платками руки в толпе и на свои золотые щитки, призванные защитить меня от любых травм. И это пугает. Мои чувства пугают меня саму. Я ждала совсем другого – нерешительности, подавленности, растерянности среди сверкающих соперников, – но дурман, наложенный на меня Солнцем вчерашним вечером (мне хочется думать, это Он один во всём виноват), пробуждает внутри почти звериное рвение заявить о себе, сделаться заметной, потребовать и получить с лихвой поддержку от своих людей.

Толпу легко можно разделить на группы болеющих за меня, Ираида и Шамсию. Чем беднее их одежда, тем ближе они стоят к стороне Шамы. Ираида же поддерживают старики, и хоть они громкие, но не в силах заглушить женские крики с моей стороны толпы. Благородные девушки из разных домов выкрикивают моё имя так, словно от этого зависят их жизни. Их восторг окутывает меня такой же блестящей вуалью, в какой я прибыла в Горгиппию несколько восходов назад без надежды победить.

Солнце начинает свой рассказ о том, как ему хочется увидеть наши мучения.

– Вы неплохо справлялись с устроением Олимпийских игр, и потому недавнюю смену правил я оставляю, ведь использовать факел было правильным решением. – Он благосклонно кивает Атхенайе, временной главе полиса. Жив ли Парфелиус? Да и важно ли это? Я не знаю... Солнце тем временем продолжает, глядя прямо на меня: – Вы действительно призвали меня, своего главного Бога. Я оставлю и избранных атлетов, потому что мои жена и брат посмели выбрать вас поперёк моей воли, чтобы соревнование стало интереснее. Что ж, избранного не отменишь. Их ждёт пятиборье. Но всего три атлета... Разве это Олимпийские игры?

Он говорит это так пренебрежительно, словно мы трое ничего не стоим. Я инстинктивно бросаю взгляд на Шамсию, хоть она и далеко от меня, хочу увидеть ту же злость, что клокочет во мне. Её ноги напряглись, она в стойке – готовая нападать прямо сейчас. Всё внутри меня вторит ярости соперницы.

– Мы станем свидетелями первого пятиборья! – продолжает Солнце, и все внимательно Его слушают. Будучи одной большой точкой для людского взора, Он говорит так, что в уши попадает каждому. Меня Его голос оглушает. – Атлеты будут отстаивать величие каждой республики! Всего Союза!

Я разглядываю собравшихся людей, пытаясь осознать, сколько же времени нас продержали в пещерной отключке, чтобы весь Союз успел перетечь из Горгиппии в Масетику. А быть может, это мы вернулись в Горгиппию? Но откуда тогда опасные скалы? Я стараюсь углядеть хотя бы кусочек берега – и нахожу рядом с камнями песок. Оборачиваюсь – а за нашей спиной почти вплотную стоит гора Хасиса. На её лугах-скатах расслабленно лежит Земля в зелёном платье.

Солнце обманывает нас, запирает в только ему ведомой ловушке. Я начинаю часто дышать, руки у меня дрожат. Он сжал весь Союз до одной арены? Сделал весь наш мир своим стадионом? Ему, верховному нашему Богу, известны обманные трюки, которые у многих даже не вызовут замешательства. Но я его дочь – хоть крови и плоти у него нет, – и мне Он открывает особенные свои решения. От этого решения мне страшно и жарко.

Я стараюсь собрать воедино всё, что выучила за недолгие тренировки. Это помогает мне успокоиться, но ещё – охлаждает разум, разминает тело. Я не знаю лошадей и не смогу их седлать по воле Земли. Я боюсь войти в воду, мне не дастся плавание, если Море того потребует. Потребуется освоиться, но хватит ли мне сил?

Отступить мне не даёт Отец. Я оступаюсь на том постаменте, куда нас поставили Боги, и лишь удачей удерживаюсь одной ногой на острой каменной грани. Даже через мягкие сандалии камень чуть царапает меня, напоминая: я – живая, могу легко пораниться и разбиться, стоит меня лишь толкнуть. И щадить никто не станет.

– Осторожнее, атлеты, – Солнце поднимает над головами то, что люди видят ладонью, а я – лишь столпом злого пламени. – Не нужно геройствовать! Вы не одиноки. Много лет мы присматривали за вами, наставляли и во всём поддерживали. Дарили вам ледники и дикий виноград, сопровождали ваше благосостояние и лженауку. Без солнца нет света, без земли нет опоры, без моря нет... жизни.

По толпе тянется возмущённый рокот. Они привыкли к Морю-изгою, ядовитому мутному изгнаннику справедливого мраморного мира, убийце рыб, но никак не к Богу живого и живительного. Однако сторона Ираида справедливо рокочет, счастливо обнимаясь и обмахиваясь серебристыми лентами.

Мы высоко, видим волнение множества людей, будто они единое целое. Но лиц не разглядеть, только руки и головы, головы и руки, смешивающиеся в одно. Толпа превосходит любые мои ожидания. Я падала лишь на глазах у троих – что же будет, если я упаду на глазах у всего Союза?

ШАМСИЯ

На поклоне перед Богами

Ираида подняли на ноги, поставив посередине как многократного чемпиона; Ксанфу обернули в сияющее и даже дали покорить следующую за Ираидом высоту. Меня же вынуждают оставаться почти в самом низу постамента, наравне с жаждущей толпой. И я слышу слишком уж близкие возгласы «Спасительница нищих!», я слышу даже «Победи ради нас!». Невидимая рука нажимает мне на плечо, и потому я опускаюсь, кланяюсь каждому доброму слову и рукам, но не даю схватить себя за косы. Я приложила уже немало сил, чтобы устоять на пьедестале, и пусть сейчас я ниже всех, этот торжественный момент – часть ритуала, а не присуждение наград. Я ещё вырву победу с корнем из земли.

В моей правой руке оказывается копьё, потому мой поклон не выглядит слишком уж жалким. Я стою на одном колене, опершись на метательный снаряд – таких слов я нахваталась, пока тренировалась на стадионе, – и, возможно, одна из немногих раздумываю, как мне победить. Наверняка своими силами я бы тоже смогла, если бы не безучастная Богиня, которую из-за своей позы я даже не могу отыскать. Может, это и есть её рука – рука той, кто хочет меня унизить перед могущественными мужчинами-покровителями и их игрушками?

Я умоляю Землю подарить мне Рифку и Камала в помощь, потому что одна я могу не справиться – у Ксанфы и Ираида наверняка будет поддержка своих Богов. Степные собаки научили меня осторожному пугливому нападению стаей – и я собираюсь повторить за ними. Богиня молчит, хотя внутри себя просьбы я уже кричу. Пока Солнце торжествует своей речью, решаю обратить беседу со своей Богиней в привычный для скифского шамана ритуал. Прошу на родном языке: «Матерь, помилуй меня и даруй надежду». Не прошу у неё чуда или лёгкой победы. Я знаю, что за золотыми лаврами и серебряными клинками мне следовало бы обратиться к другим богам. Но сама природа сделала меня жрицей Земли, и потому я буду Ей верна, пока могу бежать, дышать и бороться. Себя я уже не изменю. И если Боги выбрали себе атлетов-представителей – я должна попытаться покориться и выслужиться.

Ша всегда звала меня излишне покорной, а Ма видел в этой покорности талант и силу. Хорошо, что я Шама – нечто общее между её безрассудством и его осторожностью. Очень хорошо.

Невидимая рука перестаёт давить на меня, и я вскакиваю на ноги, звеня навешанной на меня бронзой. Люди, которые прислуживают Солнцу, подходят ко мне и протягивают кувшин. Я морщусь и стараюсь отступить назад, отказываясь. На это меня хватают за голову сзади и, запрокидывая её, вливают питьё в приоткрытые губы. Я пытаюсь выплюнуть отраву, но вынужденно глотаю несколько раз, прежде чем вырываюсь.

– Я могла подавиться насмерть! – возмущённо кричу, но мужчины уже отходят от меня. Вдруг раздаётся громкий строгий голос моей Ша. Она говорит мне:

– Это поможет тебе прозреть.

Я слышу, но не вижу её. Оборачиваюсь назад – откуда родительнице взяться рядом со мной здесь, на каменном постаменте? – и наконец предстаю перед своей истинной матерью.

Мы как будто больше не в Колхиде. Я вижу кругом себя и пески, и скалы, и хребет Хасиса, на котором возлежит моя Богиня. Люди вокруг исчезают – словно мы с Ней оказываемся отрезаны от всего мира.

Земля встаёт со своего лежбища, поднимаясь от горы на одной руке. Она велика, необъятна и не скрывает этого, как Солнце. По её большой фигуре струится наряд из иссушённой трухи – совсем не похоже на то, что синды пытаются вновь вырастить в своих садах. Однако величие и стать придают ей не одежды, а сильные широкие бёдра и не менее широкие полные плечи.

Она смущается по неведомой мне причине, оправляет свой хитон и откладывает опахало, которым спасалась от жара своего мужа. Земля окружает меня, ограждает, и я перестаю видеть, что происходит вокруг. Под ногами больше не камень, но родная безжизненная почва пустоши. Мы переместились? Боги могут управлять тем, что нас окружает? Я задумчиво хмыкаю. На то они и Боги.

Я преклоняю перед Богиней колено, теперь по своему желанию, а не чьей-то воле, и более того – склоняюсь ниже, касаюсь лбом сухой поверхности под ногами.

– Милая моя девочка! – Земля хлопает в ладоши, и всё вокруг нас дрожит. Я держусь на ногах и делаю вид, что сила Богини не тяжела для меня, хоть снести Её внимание действительно сложно. – Как ты хороша, только посмотри. Вот только...

Она многозначительно смотрит на мой живот.

– Не торопишься исполнить мою волю. Твои корни должны прорасти, не зря же тебе даровано чудо.

Я стою в бронзовых латках, облепленная тяжёлой тёмной тканью; в ножнах – затупленный кинжал для борьбы, наконечник копья выточен синдскими узорами – меня признали, наградили, пустили соревноваться с дочерью Бога и первым чемпионом нового времени, а Она спрашивает меня о таком?..

– Моя Богиня...

– Нет-нет. Называй меня просто Матерь.

– Матерь... – я снова опускаю, а затем поднимаю голову, как смиренная воительница с границы. – Благодаря тебе я... совершила удивительное путешествие к себе настоящей. И теперь могу показать, на что я способна. Всему Союзу, всем народам.

– И что? – Земля могла бы злиться, но унылое безразличие в Её голосе сбивает меня с толку сильнее. – Ты всё равно для них степная собака. Рождение нового человека – вот что сделает тебя собой.

Я пытаюсь отвернуться от Неё, но богиня этого не допускает. Я знаю, нынешние Игры обернутся для нас всех соревнованием трёх богов, но мне тяжело проиграть заведомо только потому, что Земля не верит в мою силу.

– Почему же не верю? – тут же возражает Она. Мои мысли для Неё ясны, Богиня может их слышать? И Она тут же отвечает: – Конечно, ты проста, как бронзовая монета. Я думаю, тебе не стоит состязаться. К тому же всё это – лишь попытка мужчин выяснить, кто из них главный.

Прямо на моих глазах Земля ложится на горный склон, откуда и собиралась безучастно наблюдать за нашими попытками вырвать друг у друга победу. Её тело погружается в горные массивы, а глаза закрываются, будто Богиня задремала. В момент, когда и лицо Её каменеет, – я возвращаюсь к реальности.

Здесь Солнце объявляет о начале Олимпийских игр, Ираид разминает плечи, а Ксанфа – ноги. А я всё ещё хочу и буду с ними соревноваться, Земля! Слышишь?!

Каждый избранный атлет или атлетка имеет право выбрать ещё четверых атлетов в поддержку – или это сделают Боги. Отныне они представляют команды, а именно – команду Солнца, команду Моря и команду Земли. Победа в Олимпийских играх – жизнь, проигрыш – смерть.

Никакой собственной воли атлеты и атлетки проявить не могут. Обмануть Богов нельзя, они будут смотреть игры с воды, гор и неба.

Команды соревнуются в пятиборье. Боги говорят, что пятиборье – самый справедливый и древний вид спорта. Они создали нас, людей, именно для того, чтобы выживали сильнейшие.

Атлетам придётся побороться за то, чтобы принести власть своему Богу на пять оборотов до следующих Олимпийских игр.

Глава пятнадцатая

Первый шаг

КОМАНДА ШАМСИИ

Мне не о чем волноваться! Я верю в лучшие побуждения Богов и благодарна хотя бы за то, что не потею до изнеможения под робой по милости Солнца. Арена меня скорее раззадоривает – столько людей, и все глазеют на меня, какую-то скифку, которую не замечали в коридорах Института, будто её и не было. Перепрыгивая с ноги на ногу босиком, я, хоть и не принимаю участия в первом шаге, стараюсь прочувствовать настрой и научиться истинной синдской атлетике. Разве не в том смысл пятиборья – показать друг другу, на что мы способны?

Скифы учат объединяться по силе. Если у людей Ветра есть подстилки для сна на земле, а у кочевников Степи – бронзовые чаны, добытые на более обжитых землях близ полисов, то должен состояться обмен, и этот обмен гарантирует сотрудничество и дружбу. Мне казалось, что это мы унаследовали от Союза, но, пожив чуть в полисах, я понимаю: Союзу до взаимовыгодного житья ещё придётся старательно расти. Многие здесь отдают всё, что имеют, – аварцы, предположим, дали коней, дали воду, но что получили взамен?

Камал протягивает мне немного льда в повязке, чтобы я могла обмотать ею шею и чуть охладиться. Я считала его народ грязным и недостойным своего внимания. Но как иначе? Я выращена в правилах, которые гласят, что женщина стоит во главе всего. Аварцы же, как говорили наши воительницы, жестокие и своенравные и не гнушаются принижать своих же. По своей глупости я и правда верила всему, что доносили с условных границ, и даже если бывала в горных поселениях сама, я... Оценивала их быт только так, как меня учили оценивать. Видя девушек, повязавших на голову платок, стирающих и гоняющих животных на пастбищах, пока старики сидят и дымят сухие сборы...

– Расскажи мне о своей сестре, Камал, – прошу я, пытаясь найти отвлечение от разминки, пока сама Патимат идёт к старту. Последним – после неё – будет Ираид. Мы рады, что у Патимат много шансов вырвать пару дополнительных очков за ловкость, ведь она училась у лучшего. Но не рады, что самому Ираиду придётся сложнее остальных.

– Она сама за себя говорит, – строго отвечает мне напарник, почёсывая свой подбородок. – И благо, что голос ваши Боги у неё не отняли.

– Ты до сих пор, – я отвлекаюсь от песчинок под ногами, удивлённо гляжу на усмехающегося аварца, – не веришь в Богов? Они же... вот тут.

– И что?

– Ну как это! – я по-детски подскакиваю к нему, тяну за локоть. Хочу развернуть к Солнцу, уткнуть в Землю, подтолкнуть к Морю. Мне странно осознавать, что для моего народа решается судьба, а для его – равнинные люди сходят с ума. – Ты думаешь, что это не Боги? А кто тогда?

Камал удерживает меня за плечи и осторожничает, глядя мне в глаза исподлобья. Я замечаю, что только один палец его касается меня – там, где я защищена одеждой. Голой кожи он избегает вовсе. Я впервые уважаю этот обычай и на полноценное объятие не напрашиваюсь.

– Никакие боги не могут решить твою судьбу за тебя, Шама. Только ты сама.

Объяснять мне природу огромных невообразимых существ этот человек с гор отказывается, и я бы спорила с ним до конца, вот только Патимат прыгнула – и сделала это совершенно.

КОМАНДА КСАНФЫ

Все могут смотреть – это самое страшное. Зрители наскакивают друг на друга, топчутся, галдят, толпятся: всем хочется прильнуть поближе к маленькому песчаному берегу. Незримые силы не пускают их дальше линии ограждения – команды наблюдают за прыжками с расстояния поближе, но всё ещё недостаточно. Наши рты, впрочем, не зашиты – и мы кричим нашим атлетам их имена, подбадриваем, ликуем при любых отметках длины.

Прыгающих – трое. И столько же попыток у каждого.

Люди свешиваются даже со скал, когда на отрезок первого шага выходит Ираид. Распределение Богов обошлось с ним нечестно, но про себя я думаю – здесь он хотя бы будет невредим, здесь родной и знакомый ему берег. Соперников не поддерживают, но я кричу:

– Вперёд, Путеводный!

Все, конечно, кричат – и я рада, что мой голос затерялся в гуще других возгласов. Шамсия отворачивается, когда он подходит, хромая, к метке начала. Незаметно для других я слежу за всеми, жадно вбирая каждую эмоцию на их лицах. Я немного скучаю по ним, застряв теперь с незнакомыми и совершенными атлетами. Мой напарник прыгнул так резво и чётко, что наверняка вырвал нам победу в первом шаге. Радости я не почувствовала – разлюбила восхищаться гордецами...

Борясь с желанием смотреть Ираиду под ноги, я обращаю внимание на перекладину, которую обязательно нужно пересечь, – и эта отметка от него дальше, чем была от прочих. Никто не меняет правила под него, но все, кто знает Путеводного чуть ближе, чем мимоходом, сознают: увечье помешает ему выйти из испытания победителем.

Взмолившись, я поднимаю голову к Отцу, который заревом возвышается над нами, как всевидящий. Он управляет всем, что здесь происходит, и всеми, кто здесь находится. Его пляшущая ухмылка даёт мне понять: Ему только в радость обставить Море на первом же шаге. В том и скрывается моё опасение – я не знаю, что случится, если атлет потерпит поражение. Есть определённая длина, дальше которой – победа, – но что будет, если угодить в пустоту и не дотянуть?

– Бесчувственно, – шепчу я. – Ты можешь сделать песок твёрже, воду суше, землю легче, а всё, что делаешь, – это смотришь и смотришь на нас издали...

Я отворачиваюсь от действия, хотя любое отвлечение от Игр дарит пронизывающую головную боль – так Боги не дают нам возможности отказаться от Их главного праздника.

– Прыгай же, атлет, – нетерпеливо отпускает Бог Ираидовы плечи, и, конечно, Его голос слышен всем. – Или тебе что-то мешает?

– Нет, – сухо отвечает ему Путеводный. Почему-то голос участвующего тоже слышен ясно среди шума остальных. – Ознакомился с состязанием. Говоришь, нужно перепрыгнуть отметку для победы?

Солнце в ответ согласно молчит. Море нетерпеливо плещется о скалы. Их борьба уже становится невыносимой, а всё только начинается.

– И если не допрыгну – проиграю? Но прыгнуть обязан?

– Не нужно хитрить, бывший чемпион, – брезгливо откликается Солнце. Я обращаюсь в неслышную свидетельницу их спора и даже делаю пару шагов, пятясь ближе к ним, проверяя, не затвердел ли песок до камня.

Конечно, Ираид немного раскачается, приведёт подмену в подвижность и захрустит серебристой сталью – он не в первый раз сталкивается с трудностями на старте, я уверена. Я вспоминаю, каково было переживать за него с самого детства. Из царской ложи он казался мне маленькой песчинкой в обилии красок старого стадиона. О его успехах я узнавала только по крикам тех, кто также разделял мою любовь к нему, но при том находился куда ближе. Я мечтала, о, я правда мечтала! Чтобы величайший атлет Союза упражнялся совсем рядом со мной, на расстоянии пары размашистых шагов. Я недостойная для него соперница, вот что. Моё место так и осталось на трибуне среди тысяч голосов. Как же стыдно, что я не успела его ободрить добрым словом, а ни за что наказала, когда поддалась в усталости и злобе самым дурным оскорблениям на глазах у других.

Я осторожно развожу ноги по обе стороны и сгибаю колени, как делает он, готовясь к прыжку. Когда мы вместе тренировали планку, мне было легче от одного понимания, что я не одинока в своём труде. Ираид всегда правильно и чётко управляет своим телом – всем нам, прочим атлетам, на зависть, – потому что рождён, чтобы сиять на стадионах, и сам это знает. Я чувствую себя обязанной поддержать Ираида, но физически не смогу прыгнуть и часть того расстояния, которое ему предстоит.

Хлопок старта, атлет вынужденно прыгает, отрывается от начала, сильно скрипит и звенит его подмена, крик боли, удар о землю. Я не смогла стать свидетельницей того краха, который Ираид долго оттягивал. Рано или поздно он должен быть пасть в глазах людей, как неспособный более быть их величайшим чемпионом. И я страшусь, что если гляну на него, распластанного на жестоком песке, то тоже потеряю Путеводного. Без него мне не выиграть эти Игры.

КОМАНДА ШАМСИИ

Я смогла вернуть Ираиду маленький долг. Когда его подмена слетела с бедра и на песок капнула кровь из рассечения на смуглой коже, я не задумываясь ринулась к нему, чтобы помочь, – даже поперёк его собственной команды. Все закричали, словно старались предостеречь нас от чего-то, что было видно только издали.

Стараюсь следовать правилам, но плохо запоминаю, когда волнуюсь. Наверняка я нарушила непреложный закон; или это наказание за проигрыш Ираиду. Подхватив его под мышки, я попыталась найти опору, чтобы поднять тело, – и только тогда чувствую, что под моими ногами проваливается земля. Никогда ещё я не гневалась так на Богиню, как в этот миг!

Песок стягивается, вваливается вовнутрь, словно под ним всегда была пустота, только ранее нам неведомая. Мы проваливаемся медленно, и сопротивление во многом ускоряет погружение.

– Прошу, не дёргайся, – тихим, но дрожащим от напряжения голосом говорит мне Ираид. Он старается не душить меня, но держится крепко. Песок уже дошёл до бёдер, и я понимаю, что моё тело легче и у меня есть небольшой запас времени удержать его.

– Ложись на песок! – кричу я, когда понимаю, что удержаться на такой подвижной поверхности можно как на воде. Море научило меня не доверять ничему, что пытается подобраться к горлу и задушить. – Ложись всем телом!

Я сама падаю на спину, продолжая держать Ираида то за локоть, то за плечо, – руки соскальзывают, но я не сдаюсь. Внутри жгучее опасение, что если выпущу, то потеряю его в пучине. Кругом нас суетятся те, кому мы небезразличны, но понять, чья именно помощь касается то рук, то ног, не получается, потому что все наверняка боятся подвижного песка и суются осторожно, чтобы не погубить себя самих.

Рифка бросает мне свою косу, плотную, как верёвка; она стегает меня по телу и жалит змеёй. Рифка кричит: «Хватайся!» – но это означает оставить Ираида, который уже наполовину потерян. Боги смеются над нами, проверяя на верность и честность. Я отказываюсь, прошу дать мне что-то под ноги, чтобы я смогла зацепиться и подтянуться.

Тогда они бросают верёвку, скрученную из старых хитонов, я кое-как цепляюсь ногой за петлю и позволяю спасителям потянуть на себя. Они явно прилагают много усилий, потому что громко и дружно ухают, делая рывок за рывком. Их старания обжигают мою кожу, и только потому, что верёвка сделана из мягкой ткани, они могут волочь меня к безопасному куску земли. И со мной вместе – Ираида, но тому приходится тяжелее. Он впрыгнул в эту ловушку сам, попался и должен был поплатиться за проигрыш. Но я не хочу уступать Богам, жизнь Ираида – не плата и не жертва на их алтари.

Ираид погружён почти по грудь, и его рёбра до того сжаты, что каждое слово (он продолжает мне подсказывать, а я не различаю эти наставления) даётся ему с большим трудом и хрипом.

Кто-то опять кричит мне бросить его, но я знаю, что, если отпущу – песок победит. Солнце победит. Земля победит. А Море проиграет.

И какой смысл соревноваться дальше? Может, один Ираид – взамен других, но я Владыка племени, и я никогда не предам своих людей.

Мне причудилось, что это голос Ксанфы, – или я лишь переживаю, может, и вправду она предательница нашего учителя, лишённая всякой совести и преданности избалованная царевна. Отчего-то эти жестокие мысли придают мне сил, и я делаю рывок руками, такой же сильный, с какими тянут меня саму за ноги с другой стороны. И наконец песок поддаётся, потому что я чувствую движение чужого тела вперёд; ощущаю, как бархан отдаёт мне желаемое. Совместные старания приводят к нашему спасению, и, как только это случается, песок перестаёт пожирать сам себя.

Мы долго пытаемся отдышаться, лёжа на уже безобидной земле. Нас прикрывают полотнищами неясно каких команд, обливают водой и кладут на руки и ноги мешочки со льдом – заботливо припасённые дары от Моря.

– Что это за шум? – спрашивает Ираид тут же, как чуть приходит в себя. Ему сильно досталось: обрезанная нога рассечена, рёбра наверняка потрескались от такого давления – но он беспокоится из-за головы. А головы у нас у всех спутаны. Мне же проще оставаться преданной и послушной телу.

– Какой шум? – спрашивает заботливая Атхенайя. Она мокрая от пота, потому что тянула наряду со всеми. Даже мне чуть достаётся её материнской участливости мокрой тканью на лоб.

– Волны. Как-то слишком громко бьются о скалы, так ведь? – он прикладывает пальцы к своей голове, пытаясь намекнуть, что она раскалывается изнутри.

Но Море не шумело – не для нас всех, по крайней мере. Внутри Ираида наставник бушевал от случившегося проигрыша.

– Это было очень глупо!

Над нашими ушами визжит Ксанфа, причитает и отчитывает – ну очень на неё похоже. Я хочу посмотреть ей в глаза, порадоваться тому, что, невзирая на любые успехи других атлетов, Ираид привлёк больше всех внимания, пусть и провалом. Буквально провалом в песок.

И только я трепещу ресницами и открываю рот, чтобы возразить ей, Солнце издаёт оглушительный звон – первый шаг завершён.

Турнирная таблица – мрамор, на котором знаки выбиваются и меняются сами собой. Я распознаю очерёдность наших выступлений по этим безликим значкам.

Сначала Ксанфа, потом я, в конце – Ираид. Встаю рывком, с приседа поднимаюсь на ноги и стараюсь улыбнуться Ираиду, чтобы его подбодрить. Рифка потирает ладонями мои перенапряжённые плечи и отчитывает, что я потратила столько сил «впустую».

– Он многому меня научил. Он мой Путеводный. Мы не ладили иногда, да, и всё же он чемпион. И он добр. Разве мало?

Моя команда послушно вздыхает, выражая понимание, и только пятая из нас опять пренебрежительно мычит:

– Все знают, что Ираид, сын Перикла, учил царевну Ксанфу, а не тебя.

– Разве?!

Она щурит глаза. В Институте наверняка обсуждали тренировки – они всегда проходят у всех на глазах. Девушка даёт мне понять, что она обо мне судит и знает больше, чем заслуживает, и её вызов в команду больше не кажется мне таким уж случайным.

Моё смятение прерывает милая Патимат, которая обнимает с разбегу – хвалится, что заняла второе место, и посвящает эту победу над собой мне. У неё прохладно шелестит одежда, и я тоже обнимаю её в ответ, чуть не стягивая с неё головной платок. Мы почему-то все смеёмся – перепуганные, растрёпанные, но единые.

Второй шаг

КОМАНДА КСАНФЫ

Ядолжна была помочь ему? Должна ли? Но я бы его не вытащила и сгинула бы сама. Стараюсь отвлечься на что-то, занять руки – но нигде не пригождаюсь. Столкновение атлетов отделяет меня от происходящего с учителем, и, не скрою, я всё пытаюсь подглядеть, как же он там. Не могу спросить, как они справляются, – разве что наблюдаю за успехами и неудачами, а после сверяюсь с табличкой достижений, радостно находя себя не на последнем месте.

Но впереди ещё четыре шага, и с одним из них мне придётся справиться как-то получше Ираида. Я не снесу такого позора, и едва ли меня кто-то бросится спасать.

– Какое же хвастовство... – бурчу я, глядя на то, как мой напарник по пятиборью надевает на лошадь неведомое мне приспособление для езды. Эти ремни покрыты золотыми узорами, выложенными мозаикой из причудливо маленьких кусочков. Они поблёскивают, слепят. Я прикасаюсь – горячие как огонь. Даже для меня сильно горячие. – Красота поможет выиграть?

– Надёжность крепления и лучшая порода коня – вот что поможет выиграть, – фыркает в ответ всадник. Остаётся надеяться, что он хотя бы умеет держаться в седле.

– И откуда же у нас лучший конь?

– Ваш отец. – Тут уж я фыркаю. И лошадь фыркает. Атлет фыркает тоже. – Не Он, а настоящий.

Видимо, даже лучшие атлеты Союза не сильно верят в историю, что моя мать распутничала в покоях с пришедшим к ней Солнцем. Либо не верят, что я унаследовала что-то стоящее для их победы. Если команды моих соперников делают всё, чтобы их предводители победили, то мои же наоборот – сомневаются, что я буду полезна в достижении их долгожданной победы.

– Кажется, это ненастоящие Игры, – обычно людей раздражает, когда я капризничаю; оттого я решаю подпортить настрой и второму атлету тоже. – Значит, по-настоящему в них не одержать победу. Только... силой духа. Богам нравится такое. – Я тычу пальцем в напряжённую, лощённую маслом руку не без отвращения. – Ты бы прикрылся, а не то подгоришь. Скорость плавления льда быстрее твоей прыти, братик.

Я отряхиваю руки, хлопнув в ладоши, словно хочу смести лишний песок. И, отвернувшись, гордо вышагиваю обратно – к остатку нерадивой команды. Оттуда лучше всего видится страшная дистанция до пропасти. Издали наши Игры и правда кажутся ненастоящими. Песок не обрамлён красивым мрамором, а люди – скорее грязные и неразборчивые, чем праздные и радостные. Они беспорядочно машут своими малыми опахалами, чтобы выдержать духоту, установленную Солнцем. Мы как сад под куполом в Институте Горгиппии. В прозрачной ловушке из чего-то переплавленного, найденного остатком от прошлой жизни провинившихся предков.

Как выглядели их последние Игры? Те, в которых был потерян тот факел?

Я ловлю себя на том, что моя грудь вздымается чаще, а сердце бежит вперёд зримого мгновения, на сотни ударов опережая всех остальных. Стараясь унять своё волнение, я сворачиваю от людной линии подготовки и упираюсь в скалу, чтобы перевести дух. На мгновение прикрываю глаза, и под ногами становится мягко, как на водах недоступного мне Моря – по крайней мере, так я представляла себе ту ненадёжность, которую Оно несёт за своей мутной зелёной сутью.

В себя прихожу, когда ощущаю под носом странный запах. Чья-то бледная рука держит чашу с белёсой жидкостью.

– Выпей. Ты измучена голодом.

Голос что-то обо мне знает. Я пытаюсь отказаться, но его обладатель хватает меня за запястье с силой и вынуждает глянуть на себя.

– Ты ничего не ела. Голод не даст тебе силы, – настойчиво повторяет Лазарь. Его светлые волосы сияют в свете моего Отца, а лицо исказилось от беспокойства, попытки взбодрить меня любой ценой. Я измучилась от той жидкости, которую нам предлагают Боги, и потому перенимаю чашу с отвращением и подозрением и делаю это рывком, лишь бы от меня отстали.

– Что это? – запах мне тошнотворен, но пустое нутро откликается на него благой жаждой. Я сознательно ограничиваю себя в трапезах с тех пор, как поступила в Институт и осознала своё несовершенство, но это угощение не даёт мне оценить свой вред или пользу. На чаше не нацарапано никаких знакомых знаков, которые могли бы подсказать мне, что налито внутри.

– Молоко кобылы.

– Чьё? – в ужасе переспрашиваю.

– От лошади. Это то, из чего аварцы делают сыр. Ты окунала его в мёд во дворце наверняка. Пей. Это подношение, твоё сиятельство. Ты не смеешь отказаться.

Когда делаю первый глоток, ещё не подозреваю, насколько в самом деле голодна. Я не могу вспомнить, когда в последний раз сидела за столом и жевала ли я хотя бы лепёшку, прежде чем Боги выставили нас соревноваться перед ними. Возможно, вечные существа не в силах понять человеческих слабостей – ни еды, ни любви они по-настоящему познать не способны.

Когда я отрываюсь от чаши после последнего глотка, Лазаря со мной рядом уже нет. Был ли он когда-то? Перебираю в голове всё, что связано с ним. Друг Ираида. Тоже чей-то учитель и Путеводный. Красивая мозаика. Позолоченные крыши. Колхидец. Тень Ираида. Не знаю, чей учитель. Участник команды соперника. Подавляю желание освободить нутро себе же под ноги. Хоть бы молоко не было отравлено...

КОМАНДА ШАМСИИ

Камал – безумно хороший и внимательный наездник, и я ревную к его мастерству, а потому постоянно увиваюсь рядом, мешая то там, то тут. Даю животному лакомство с руки и шепчу ей, что она самая чудесная кобылица, которая справится со всем.

– А мне напутствия будут? – подначивает Камал, стараясь напроситься на доброе слово. Бородатый ли мужчина, ласковая ли лошадь – одна аварская порода.

– Тебе не нужна поддержка, Камал, ты вызвался на этот бой сам, – я щурю глаза. – Или уже струсил?

– Да ну как тебе не стыдно! – тут же восклицает он. Под его порозовевшими от солнца щеками и бородой бурлит кровь смущения. – Обычно тем, кто особо не видал коней, рядом с ними страшно. Если сзади подойти – может ударить.

– Я же скифка. Знаю мула, это почти то же самое... но маленькое и слабое.

– Мы тебя не подведём, – обещает Камал и за себя, и за лошадь, на которую ловко и безболезненно взбирается.

Ещё бы. Я прикасаюсь лбом к животному, тихонько шепчу ей напутствие и верю – умелый наездник лишь дополнение, а уж воля к победе зависит только от неё. Зефир, я её назвала так. «Ветер» с какого-то древнего языка – услышала на случайной лекции.

– Теперь ты скифская кобыла, Зефир. И часть нашей команды, – умасливаю я её нежным тоном, глажу по белой пятнистой голове. И говорю на родном своём языке, хотя не знаю, что раньше знавало и слышало животное. Потом беру повязку и рассказываю ей правила. – Наши Боги хотят проверить мастерство искусства скачки. Но скакать будешь ты сама – главное, не скинь наездника. Послушайся его, прошу. Когда он легонько ударит тебя...

Зефир тут же сдавленно ржёт, не соглашаясь со мной. Мотает головой, стараясь отстранить меня, и Камал даже пытается её приструнить – но я тычу его, чтобы прекратил пугать чудесное животное.

– Не ударит, но приложит ладонь к твоему боку – и быстро похлопает...

Кобылица вновь откликается, но уже более благосклонно – я сама похлопываю её по шее, чтобы она смогла оценить безвредность намерения. Она позволяет себе слизать с моей руки остаток лакомства, и так мы становимся подругами. Я вяжу ей на морду непрозрачную повязку и много раз оборачиваюсь на Солнце – Он стоит у нас всех за спиной, наблюдает, чтобы никто не посмел обмануть. Плевать ему под песчаные ноги – непозволительная трата влаги. Я снова обращаюсь к лошади, чтобы не злиться. Рифка подходит к нам пожелать Камалу удачи (у них даже появился какой-то особый жест – бьются кулаками), а заодно и оттащить меня, чтобы не мешала.

– Пойдём уже, воительница из племени Ветра, хватит тут скорбь разводить...

Напоследок я снова выражаю лошади верность и благосклонность, а после отхожу от животного на два шага в сторону. Тянусь лбом к ладони Камала, но он убирает руку, хотя Рифку ударил в кулак сразу же.

– У нас так не принято, – объясняет за него Патимат. Я смотрю на них двоих недоверчиво, сощурившись.

– Будь мы в каганате, я бы не стала, – я звучу на удивление уверенно для той, кто в степях всегда остерегалась теней. Камал мог бы стать самой опасной из них, если бы я его встретила в пустошах, но мы-то на Олимпийских играх, а здесь у всех одна судьба и один исход. – Так позволь же мне выразить благодарность за то, что ты с достоинством принимаешь опасность сорваться со скалы. Я много прошу?

Бати подначивает брата локтем в бедро и отходит тут же – так сдержанно, но они прощаются тоже, и даже если один раз и навсегда – им достаточно их особенного внутреннего языка. Мне не жаль смущать скромного аварца, я касаюсь лбом его ладони, как коснулась бы ладони каждого, кто ради меня вскочил бы на слепую лошадь и поскакал в сторону пропасти.

– Ох вы, скифы...

– Звучит так, словно ты хочешь выругаться, – горделиво подозреваю я. – Но вот что – скифы теперь не дикари, скифы избраны Богами. И ты избран Богами, аварец. Вот тебе и напутствие.

И он мычит тут же что-то на аварском. Хоть я совсем не знаю языка, по губам понятен посыл – Камал проклинает всех наших Богов. И я тайком тоже.

КОМАНДА ИРАИДА

Я жив только благодаря Шаме. Никто не бросился мне на помощь, кроме неё. Самая безрассудная? Или это остальные трусы?

Вокруг один шум, я не могу даже осмыслить, что со мною произошло.

– Как нога? – кричат одни.

– Как дыхание? – вторят другие.

– Ещё выстоишь? – насмехаются третьи.

Всё их беспокойство кажется мне таким же ядовитым, шипящим и мутным, как суть Моря. Передо мною меняются люди – но я гляжу сквозь них, на каменную глыбу на краю когда-то бескрайней неизведанной воды. Неспроста Море изгнан, так ведь? Он лезет мне в голову, но мыслей ему распознать не даю. Я мог бы поклоняться ему, а мог бы ненавидеть, но теперь не чувствую ничего, кроме отвращения.

– Я... в порядке, – вру, стараюсь звучать громче, но у самого в ушах как будто песок – всё через силу воспринимаю, почти мучаясь. Вокруг меня всё ещё гудит вода о скалы.

Атхенайя тут же отступает от меня, словно я накричал на неё, оскорбил или оттолкнул. Боги играются нашими жизнями, и пусть, но то, что они творят между нами – стравливают, наказывают за проигрыши, – это уже не атлетика, а то, что предки называли войной; гнусная борьба чьих-то потребностей и интересов, которые всегда несут за собой горе и разруху.

– Мы их не уберегли, Найя, – с сожалением говорю я. – Мы не справились.

Я киваю в сторону юношеских команд, которые вовсю готовятся ко второму состязанию, и боль от осознания шаткости их судеб отзывается во мне сильнее, чем рана, натёртая жёсткой подменой.

– Ну почему же, – она говорит так, словно я её ученик, которого удалось возвысить, – посмотри на них ещё раз. Разве не сплотились народы? Разве твои атлетки не во главе всех Игр?

Я смутно вспоминаю наш с ней разговор, когда она, будучи деканшей главного в Союзе Института, продавала мне в наставничество какую-то царевну за много золота и несчастный учительский браслет – награду, которая обернулась мне сегодняшним днём. А потом и скифку доверила, потому что некому больше было с ней возиться, несмотря на такой-то триумф. «Быть может, это мы и прогневали Богов, Найя...» – хочу сказать вслух, но терплю. Её здравый ум отсутствует. Искренности в нас было мало: мы оба смертны и искали славы, мечтали состояться. Ты хотела детей, Найя, всю жизнь хотела, но Боги отняли у тебя право их иметь, и тогда ты на своих плечах несла целый факультет детей, зная, что всего лишь через десяток лет они вынуждены будут пережить ещё один мор, какой случался с нашими предками, ибо ничего, кроме вопросов без ответа, мы бы им не оставили.

– Кто пойдёт на лошадях? – говорю я вместо всего своего гнева.

– Путеводный! – Филлиус кричит издалека. – Я ездил пару раз, старшая сестра трудится на виноградниках на извозе...

– Тебя огласили Боги? Присвоили это опасное испытание? – участливо уточняет Найя, опять она мать для всех.

– Я внутри чувствую, что выбор сделан. Это как единственный возможный исход... Просто хотел сказать, чтобы ты знал, что я... готов. Не подведу. Важно ведь выиграть! – Филлиус звучит искренне. Я слабо усмехаюсь ему. А потом он добивает меня всего за пару слов.

«Спасибо, что наставляли меня».

Вот что он сказал – а я всё думал и думал, провожая его на коне, у которого завязаны глаза, который не привык к ездоку: правда ли я его наставлял?

Филлиус помогал мне преодолевать барханы, подносил инвентарь на тренировки, постоянно бродил рядом, надеясь выслужиться, а я раздражался этой назойливости... если я его и приучил к чему, то, возможно, только к своей неблагодарности. И всё же он отвечает мне добром до сих пор – заслуженно или нет. Милый Филлиус, если бы ты только знал, что и я желаю тебе добра.

Мимо меня проходит Лазарь, мирно перевязывающий бинты на своих руках – готовится к чему-то, что только ему одному ведомо. Он ощущается самым спокойным, каменным и непробиваемым, словно назначен Морем моей твёрдостью. И твёрдость эта от меня таится и оказывается вне моего контроля.

– Где ты был?

– Отлучался по делам, – отмахивается Лазарь, отряхивая от песка ладони. Значит, о чём-то переживает.

– Брось, друг... мы же не в Институте, чтоб такие отговорки использовать. Какие дела у тебя могут быть тут?

– Погибнуть за твою избранность, например, – и он улыбается, но натянуто и с издёвкой, совсем не по-лазаревски. Я перестаю понимать, с каких пор не узнаю своего друга. Мне думалось, что тогда, после записки и еды, мы стали ближе, но пропасть между нами оказывается очень подвижной – она то шире, то почти полностью исчезает, чтобы мы столкнулись и ударились. – По крайней мере, так говорят Боги. А кто мы такие, чтобы поступать им поперёк?

– Всего лишь люди... – задумчиво отвечаю я. Глаза, нос, губы, руки – всё отдельно принадлежит Лазарю, но вместе складывается в искажённое отражение, как в водах Моря. Уж кому, как не мне, знать суть оного поодаль от берега – я заплывал на доске и учил этому детей.

Только в воде, впрочем, я и могу ощутить себя вновь полноценным и живым мужчиной. Лазарь меня осуждал, что я лезу под палящие лучи. Но ведь только в полдень на улицах полиса испуганная пустота, а в это время Море принимал меня, словно один оставался на страже, пока остальные прятались от вездесущего Солнца в тени каменных ячеек, лекционных залов и садов.

Я вновь обращаюсь к линии, где Море сходится с небом, но не нахожу Бога. Что-то колет меня. Неужели я уже перестал быть интересен? Вынести первый проигрыш мне тяжело, но всё же впереди целых четыре шага и большая команда умелых женщин и мужчин, согласившихся помочь мне удержаться на жалких неполноценных ногах. Спонсоры никогда не отрекались от меня раньше, хотя я, бывало, оступался ненарочно.

– Ираид, обрати своё внимание к Филлиусу. Ты нужен ему, – напоминает мне голос Атхенайи, неясно откуда взявшийся. Я снова ощущаю себя в пустоте полуденного дня, а люди кругом кажутся скорее воспоминаниями.

Я с трудом опускаюсь на песок – так мне совсем не видно ни продолжения арены, ни лошадей с наездниками. Если неинтересно Морю, то неинтересно и мне.

КОМАНДА ШАМСИИ

– Подсадишь? – я осторожно кладу ладонь на плечо Рифки, примеряясь, помещусь ли на её шее. Она невероятно ловкая и крепкая собой, а мне будет спокойнее, если я буду следить за краем пропасти сверху.

– Хочешь извести себя и меня заодно утомить? – угадывает подруга и сразу же присаживается, чтобы я могла запрыгнуть. Ей не приходится особо наклоняться – я сразу приспосабливаюсь и подпрыгиваю так, чтобы устроиться удобно и для себя, и для неё.

– Ничего, если за косы подёргаю? – шучу я.

– Может, ещё узду надеть? – возмущается она напряжённо, привыкая к моему весу и настырности. Тут она кое в чём права: я лишена возможности управляться с лошадью сама (потому что не умею и потому что избрали Камала), но чувствовать дистанцию мне хочется наравне с тем, кто сейчас действительно будет стартовать под рёв.

– Ах вот как оно называется... Спасибо за новое слово! Ценю!

Наша беседа непринуждённая, хотя мы обе до каменных мышц перенапряжены и в постоянной готовности не то бежать, не то нападать. Рифка потому и близка мне по нраву – моя тётя всегда учила: на охоте нужно обсуждать приятное и шутить, так притягивается удача, и зверёк тоже на приятные голоса идёт охотнее – мол, много-много лет назад каждая степная собака знавала любовь человека, и этим нужно пользоваться. Рифка и сама по себе кажется мне диковатым степным зверем, но я не желаю ей зла. Я вообще больше никому не желаю зла, даже ради утоления своего голода и защиты своего племени.

Боги пугают лошадей. Я вижу, как наездники стараются удержаться на своих животных – Зефир тоже нервничает, чуть лягается под Камалом, но он беззлобно её успокаивает, словно знает, что я за ним наблюдаю. Только атлетам сейчас видна особая граница впереди – пропасть и вода. Где начинается её поток – не разглядеть из-за яркого света, но и где обрывается земля и начинается пропасть – тоже не видно из-за всплесков воды. Я с большой обидой реагирую на то, что Боги теперь создают препятствия сообща. Они словно нарушают правила, пытаясь переиграть друг друга, а усложнение достаётся только нам, простым атлетам.

Быть может, Боги не считают нас простыми. Я гляжу на тех, кому выпала честь сражаться за первенство, – мужчины на подбор, выразительно красивые и статные для своих стран. Умно поступила Земля, я сразу понимаю, что здесь решала Она. Обрыв – Её удел. Может, поэтому она не допустила женщин к этому испытанию? Если Богиня дала нам возможность показать себя иначе, то стоит спросить у Неё напрямую, как именно Она хочет, чтобы мы услужили. Общаться с ней могу лишь я, как избранница, и, возможно, от меня все этого и ждут. От нас троих.

– Там мало бежать! – вскрикиваю я, пытаясь отвлечься от настойчивых мыслей о Богине и её замыслах. – Почему?

– Как это мало? – эхом откликается Рифка спокойным ненапряжённым голосом, словно я не скручиваю ей шею своим нетерпением.

Я не успеваю ответить, как всё начинается: моим подругам приходится остаться в неведении. Взгляды всех, кто смог добраться до представления, накрепко прикованы к ритмичным движениям животных и их наездников-атлетов. За быстрым бегом незрячих лошадей к краю невыносимо следить – неужели я и сама так выглядела, когда пыталась победить на отборе? Гляжу на небо – светлая ослепительная гладь. Теперь мне кажется, что небо – это пасть Солнца, хищная, жадная и слюнявая. Кажется, Он сверкнул своими зубами, пытаясь схватить атлетов.

Не может же этот забег быть посвящён мне? Я слабо помню, как бежала по линии к финалу, но мои глаза были широко открыты! Я понимала, к чему и зачем я бегу. Лошади этой роскоши лишены. Может быть, Боги считают меня слепой и это такой знак.

Наездники кое-как прикрыли свои головы мокрыми тряпками, но и те наверняка уже высохли – я не могу быть уверена, что Камал выдержит жар Солнца. Ловко спрыгиваю с Рифки; от неожиданности она цепляется за меня, царапая острыми ногтями, и старается подтянуть обратно за украшения-ремни.

– Не нужно вмешиваться! – кричит мне Бати, и их общие старания останавливают мой порыв.

– Он издевается над нами! – возмущаюсь громко, но никто не оборачивается. Атлетов оттесняет за собой толпа, и люди топчутся друг у друга на головах, не давая никакого прохода сзади. – И Она! – я тычу вниз пальцем, пинаю ногой каменистый песок. – Она позволяет это!

Мне позволяют вызвериться, и глубоко внутри я благодарна за то, что меня не успокаивают и не утешают в моей ярости. Хватаю всё, что попадается под руку, – топчу, ломаю, рву и громыхаю своими бесполезными украшениями. Это то, что я подавляла в себе, когда бежала к заслуженной победе, – но теперь долгожданное искусство силы оборачивается настоящим злом для всех нас. Мы – просто тела, умеющие делать забавные движения, бесполезные настолько, что годимся Богам только для веселья.

– Пойдёмте туда, – чуть отдышавшись, я киваю вглубь толпы. Нам придётся продраться через тиски тел, но мы ловкие и точно справимся. – И ты, – я киваю боспорской Девушке. – Мы команда и идём встречать Камала все вместе.

– А если?..

Девушка хочет сказать мне: «А если там уже всё закончилось и Камал упал в пропасть?»

– Прекрати! – с ощутимой болью отзывается Патимат.

– Неважно, каков исход. Я не могу никого из вас потерять, – говорю им я.

Богам легко внести в наши отношения раздор. Солнце, Земля и Море перетягивают Игры, как какой-нибудь атлетический канат, – ссорят нас и дразнят, желая увидеть какую-то истинную человечность, которую сами же в нас заложили.

Бати и Рифка переглядываются и всё же поддерживают меня, несмотря на искажение и обман свыше. За спинами тех, кто выкрикивает избранные имена, мы не чувствуем себя в безопасности – скорее отрезаны от вмешательства. Там, на дистанции, и удары сердца чаще, и топот громче, но мы лишены зрелища. Оно не для нас.

– Туда! – указываю на лазейку к самому короткому, как мне кажется, пути. Пока спешно бегу по нему, взглядом натыкаюсь на Ксанфу – она тоже прижата толпой к скале и лишена возможности подсмотреть за соревнованием. Радует, что хоть где-то мы на равных. Она почему-то машет мне, но я не распознаю дружественности в этом неожиданном жесте и вновь отвлекаюсь на свою цель. Если Ксанфа не сглупит – последует за нами.

Я ныряю между женщинами и мужчинами, распихивая напирающих со всех сторон локтями. Девушкам помогаю пробраться за мной, постоянно оборачиваясь, идут ли они. Оставаться в неведении невыносимо. Эмоции тех, кто радуется или огорчается, не отличить – они переживают за разных людей. Меня саму не признаю́т даже лицом к лицу, я могу хоть пихать их, хоть грубить – не запомнят, слишком уж увлечены.

Земля вынуждает меня стремиться к пропасти, подобно лошади. Глупое чувство, животное. Но бегу я бодро, невзирая на жару. Мои женщины остаются позади, и благо им, что так. Путь до водопада длиннее, чем казалось вначале, – или линия подо мной намеренно растягивается по велению Богини. Солнце больше не пугает и не печётся. Я не страшусь вспышки – только бы Зефир и Камал уцелели.

Бесчеловечные Игры! Они воспевают всё худшее в нас и уничтожают последнее доброе. Я еле нахожу в себе силы сочувствовать не только своим атлетам, но и другим, свернувшим с дистанции куда раньше, чем рассчитывали Боги. Парень из команды Ираида кричит от боли, катаясь по песку, а конь ускакал, сбросив его, – видимо, они оба перепугались сильнее, чем хотелось бы. Золотой конь с незнакомцем-наездником топчется не сильно ближе обрыва – они оба смотрят в землю, словно стыдятся чего-то. На бегу я понимаю, что Камала нигде в обозримой близости нет – только два атлета, и от воды тянется неясный мне дым, как от костра, только вязкий и влажный.

Я поворачиваюсь спиной к колючему водопаду и стараюсь разглядеть на дощечках турнирной таблицы хоть какие-то признаки нашего проигрыша или неожиданной победы. Незнание тяготит меня, а среди полосы я одна на ногах – остальные атлеты лишь ждут позади, или изводят себя, или всё вместе. Всего три команды – и так непозволительно много разрухи.

Глиняные дощечки обновляются лишь на строчке Ксанфы – там появляется мало чёрточек, и её результат помечают худшим из двух соревнований, несмотря на победу в первом. Я не понимаю, из чего складывается оценка, но с Богами не поспоришь. Мои результаты и Ираида не обновляются, хотя его парню очевидно хуже. Но не лучше ли, чем Камалу?

Мне приходится войти в водные брызги, но так даже лучше: прохлада капель позволяет мне прийти в себя. Я вижу хвост Зефир – мокрый и тяжёлый, а после нахожу и руку Камала – они лежат. На самом краю, но не упали. И когда я окликаю Камала через шум воды, а он молчит, то потерять надежду легче, чем отыскать её для всей команды. Спустя пару истеричных попыток докричаться я успеваю добежать. Песок превращается в камни, а те – скользкие и опасно острые, упасть и удариться о них страшно.

Я подбираюсь к Камалу и Зефир почти на руках, как животное, и только вблизи слышу тихий шёпот: Камал успокаивает Зефир, поглаживая по боку, и оба они скорее наслаждаются прохладной водой, чем страдают от боли испытания. Когда я нахожу их живыми, мне радостнее всего лечь с ними рядом, чтобы отдохнуть. Забег дался мне тяжелее, чем при отборе, – но благо нога почти пришла в норму, и пульсирующий шрам я чувствую только из-за бега сюда. Атлеты принимают меня в свой отдых – лошадь тихо ржёт, а Камал (из-за воды обрывисто) говорит мне:

– Мы победили.

И у нас появляется целое мгновение, чтобы отдохнуть. Я хотела бы подскочить и поднять Камала, но внезапное головокружение накрывает меня, и я опускаю веки.

– Зефир в порядке? – спрашиваю я, когда шум воды стихает и пар кругом начинает рассеиваться. Камал поднимается первым, следом за ним на ноги встаёт и лошадь – оба целы и счастливы, судя по звукам. Щурясь, я смотрю на них с земли. Наконец вода пропадает совсем. Камал подаёт мне руку, и я, с сожалением вздохнув, и головой и телом возвращаюсь на Игры.

Когда мы отходим от края, дороги для состязаний больше нет – толпа далеко, лошадей увели, все команды выстроились и ждут только нас. Боги быстро перестраиваются на следующий шаг, не давая нам отдохнуть от волнения первого и второго. Ираид и Ксанфа, завидев меня, как будто дёргаются навстречу – или мне только кажется, что они рады. Я расслабленно машу им рукой. Никому другому – именно им, признавая их как достойнейших из соперников.

– Каков исход? – хрипло спрашиваю я Рифку, когда они с Бати подбегают к нам обняться. Я едва успеваю попрощаться с Зефир, прежде чем её отбирают колхидцы-прислужники. Переменчивость событий кружит мне голову.

– Филлиус из команды Ираида – второе место. Он упал по вине лошади, но намеревался идти до конца. Родий из команды Ксанфы струсил, – Рифка выразительно морщится, демонстрируя реакцию Богов. – Он знал, что победит тот, кто не упадёт в бездну, и хотел пропустить всех вперёд, оставшись единственным выжившим. Мерзкий атлет.

– А Камал победил! – Бати восторженно бьёт ладонями по плечам брата, а тот шипит, побитый камнями. Я предполагаю, что он остановил лошадь у самого края, чтобы выиграть в расстоянии – ведь недостаточно просто остановиться у пропасти, нужно сделать это дальше всех остальных.

– Мы победили, – напоминаю я, потому что Зефир тоже мучилась и потому что забочусь о командном духе. – Но не стоило так безрассудно бросаться к самому краю, понял?

– Да-да, избранница, – он сквозь боль улыбается. – Главное – свой шаг одолеть. В этом все Игры, так ведь? Шаг за шагом – и победа.

Шаг – меньшее, что может сделать атлет. Шаг назад, чтобы замахнуться; и шаг вперёд, чтобы рвануть с места. Шаг в мою сторону – радость, от меня – разочарование и боль.

Когда мы поворачиваемся по оглушительному сигналу, вместо водопада моя Богиня являет пропасть, через которую натянут мостик. Шаткий, хилый, раскачивающийся от морского ветра. Я вижу, как Богиня уходит в расщелину сама, устраивается в ней лёжа и вряд ли намерена ловить падающих. Скорее, хочет напугать тех, кому предстоит выйти и сделать шаг на шаткие дощечки, обвитые верёвками.

– Атлеты! – взывает громогласный Солнце. – Прошу расступиться и поприветствовать героинь третьего шага. Их выбрала ваша Матерь Земля. – Он важным тоном смакует каждое сказанное слово, от его речей нам никуда не деться. – Пройдите же к старту.

И Он говорит их имена.

– Ксанфа Александрийская от своей команды. Медина из команды Шамсии. И строительница Горгиппии – Атхенайя из команды Ираида.

Могу дать руку на отсечение, что слышу, как Солнце доволен – не то смертельно опасной борьбой, не то знанием, что его дочь в ней участвует.

Третий шаг

КОМАНДА ИРАИДА

Атхенайя едва сумела подавить испуганный крик. Она знала, ей придётся столкнуться с соревнованиями наравне со всеми, но вряд ли поверила в это до конца. Здесь, находясь в охотничьей ловушке перед Богами, мы постоянно думаем, что на что-то влияем. Но каждое проявление воли наказывается как проигрыш. Такие занимательные правила теперь.

– Не достаточно ли ты меня прокляла, тварь?!

Атхенайя срывается, и вот это уже плохо. Она бранится Богине в лицо, не понимая, что в таблице ей вряд ли это зачтётся. Найя – женщина искусства, но атлетика ей чужда. Ей удалось научить многих, у неё даже получилось научить меня учить, настолько грандиозна эта женщина. Если уж сравнивать по заслугам, то она заслужила быть богиней больше прочих.

Я устало плетусь к ней, подтягивая за собой некогда красивую, но теперь расшатанную подмену. Не бывает подарков хуже непрошеных.

– Давай поговорим, Найя. По-настоящему и по-взрослому.

– Ты не умеешь быть взрослым, – она кусается в ответ, но когда я прошу помочь мне сесть, чтобы удобнее было наблюдать, делает это. Ей придётся идти последней, и оттого нам обоим волнительно до скрученного нутра.

– Уметь бы просто быть... – задумчиво тяну я.

– Ну, началось! – она, уже заплаканная, почему-то хихикает. – Тебе бы лженауку мысли преподавать, куда там физическое... – Атхенайя тут же кивает в сторону соперников. – Ксанфа нас уделает, я помню её тренировку на баланс. Твоя идея?

– Думаешь, я смог бы предугадать, что Боги устроят... вот это? – я хочу пошутить, но выходит только заунывная жалоба. – Найя, я... помнишь, когда вы с Парфелиусом придумывали это всё, вам очень нравилось расставлять воображаемые фигурки и представлять всю красоту соревнований? Я думаю, Боги занимаются тем же самым – пытаются создать праздник для себя самих, не больше. Сотни лет нам казалось, что мы устраиваем это для них, чтим их, но, видимо... Мы что-то всегда делали не так. И они решили переделать.

Атхенайя сутулится и опускает голову в колени, поджимая ноги ближе к себе. Я расстраиваю её, а не распаляю – такое сработало бы с девочками, но точно не с ней. Она никогда не сможет соревноваться так, чтобы грызть мрамор и глотать песок.

– Знаешь, я... боюсь не успеть никому этого сказать. Могу тебе? – несмело говорю я. Кажется, что это моя последняя возможность.

– Только если это тайна. Такое я смогу сберечь.

Я отвязываю ремни креплений, лязгаю серебром дара Моря. Под подменой – намотки, полностью пропитавшиеся потом и кровью. Зрелище и запах не для слабых духом, это точно. Но Атхенайя сидит, как и прежде, – не прикладывает ладонь к лицу и не отстраняется от меня подальше. Настоящая подруга до последних дней.

– Не думаю, что ногу отняли Боги. Солнце никогда не говорил со мной в храме, но мир просил ответа. Когда лгать стало невыносимо, я постарался выдумать, как именно Он мог бы мне ответить. И поверить в это.

– Перестань, Ира! – ей приходится хлопнуть ладонью по моему предплечью, чтобы я прекратил винить себя. – Твоя нога сгорела, это знают все лекари. И я знаю.

От этого слова я вздрагиваю. Сгорела. Я много раз видел ожоги на чужих телах и задавался вопросом, отчего у них тело искривлено снаружи, а у меня огонь добрался до нутра. Жить с мыслью, что от полноценной конечности когда-то меня отделяла одна чаша вина, – невыносимая тяжесть.

– То, что в нас вливают теперь... я пил подобное и на ритуалах в храме после победы. Обычно – пригублял только, но в последний раз... Жрецы оставили мне целый кувшин. На нём были написаны лучшие мои победы. Я казался себе непобедимым чемпионом. Величайшим, и вы тоже так меня называли.

Я говорю и тоже плачу, потому что Атхенайя меня искренностью заражает на раз. Это не те печальные слёзы, которые вызовут сочувствие ко мне, а уродливая влага по всему лицу в ненавистно жаркий день. Нам привычен этот мир, но мечта выпросить у Солнца что-то получше, плодороднее и прохладнее постоянна. А то, что имеем, для нас тает, как лёд.

– Я жаждал не просто избранности, а исключительного признания. Огонь пугал меня, но я лез к нему, потому что видел в нём лицо Солнца. Способен ли кто-то вообще представить, какое у него лицо?

На Атхенайю смотреть больно. Не смогу вынести, если она меня отвергнет.

– Ты хотел?..

– Я просил сделать меня Богом, да, признать своим. Бог атлетики, отлично звучит, да? Есть бог здоровья и смерти, есть богиня деторождения... мы всему определили богов, даже не зная их истинных имён.

– Имена им не нужны, мы переняли всё у предков... – эхом отзывается моя некогда жена.

– Похоже, что я перешёл черту. Нет, эти Игры не из-за меня – что за хвастовство так считать! – но в них я не способен победить именно из-за своей глупости. Я буквально отдал себя Солнцу на растерзание.

Атхенайя тут же меняется в лице. У меня в запасе мало слов, не могу описать её измученную красоту так, чтобы с моей речи могли правильно слепить её бюст и увековечить. Никогда ещё я не видел на её лице тягучего, нестерпимого горя. Она берёт меня за руку. Найя часто так делает, когда пытается сказать телом больше, чем получается словом и делом. Обычно это не работает, но сейчас я цепляюсь за её ладонь отчаянно. Глажу костяшки и ногти, стёсанные трудом, поездкой, Играми.

– Не хочу тебя отпускать.

Она утирает мне дорожку от слезы, смешивая влагу с грязью на лице. Я ощущаю слипшиеся кудри на своём мокром от пота лбу, но вот Атхенайя, как и всегда, неизбежно свежа и приятна, и мне хочется потереться о неё и испачкать.

– Настолько не веришь в то, что я пройду?

Я отрешённо смотрю на свои ноги.

– Не смогу за тобой угнаться.

– Послушай, Ира... Знаю, что величайшим чемпионом быть непросто. Каждый буквально хотел оторвать от тебя кусок, – Найя решительно утирает лицо свободной рукой и давит вздох сожаления. Мы пропустили в разговоре всю подготовку, и Ксанфа уже идёт к началу нового пути. – Не ты позволил отнять у себя ногу. Они сделали это сами.

Найя выхаживала меня, пока могла отвлечься от преподавания, но потом она стала деканшей и нам стало скорее неловко видеться, чем радостно. Эта пропасть в пять оборотов солнца от Игр настоящих до этих Игр, неправильных, сильно закалила её, подобно стали, но развеяла мою силу, как песок с подвижного бархана. Теперь мы здесь.

– Выпей что дадут, – советую я. – До добра не доведёт, но оно и не нужно никому. Зато придаст безрассудства.

– Хорошо, но ты! – Она тычет пальцем в меня, снова строгая и собранная каменная красавица из Колхиды. – Вспомни, чей учитель. Это я говорю как деканша.

Солнце очень недоволен нашей расслабленностью, и Его подручные трубят во все уши, что олимпийский праздник должен продолжаться. Найя поднимается, как призванная на смерть. Мне тошно смотреть на то, как она растеряна и нестабильна и что даже по мелкому камню ей удаётся пройти медленно, с заминкой.

Мой взгляд безразлично скользит от фигуры к фигуре. Кого-то я узнаю́, кого-то узнавать не хочу. Среди всех атлетов бродит ощущение, что за чемпионский лавр придётся заплатить большую цену. Кажется, все мы жаждем и до сумасшествия боимся побеждать.

Необходимость дойти до Ксанфы, которая вот-вот ступит на первую ступеньку к пропасти, придаёт мне сил. Шамсии тоже потребуется поддержка в следующих состязаниях, но сейчас опасность грозит царевне. По камню легче управляться с подменой, и вот я уже, на одну ногу припадая, как при беге, другую тяну за собой и так успеваю. Да, Боги, я успеваю. Там, где я нужен и уместен, – всегда успеваю.

КОМАНДА КСАНФЫ

Отец воодушевлённо и в то же мгновение разочарованно оценивает меня испепеляющим взглядом. Проигравший атлет не опечален и не признаёт своей трусости; я слышу, как с новым другом они радостно обсуждают, что меня-то уж точно удержат насильно, даже если упаду – опозориться не дадут. И что они бы меня столкнули, будь возможность, только бы на это посмотреть.

Дурные мальчишки. Я давлю злобный недовольный вздох. Меня хорошо воспитали во дворце названого отца – но вся напускная доброта сорвалась со скалы, когда я на ней оступилась по дороге сюда.

Собраться перед новым шагом мне помогло неожиданное подношение Лазаря. Я многократно оглядываюсь на него, и на Ираида, и на Шамсию – стараюсь сложить в голове, кто лидирует. Мои титулованные атлеты не заботятся о командности, только спокойно ждут свою судьбу, отдыхая на песке, постоянно подзывают прислужников с отравленной водой и похлёбкой; выпрашивают пыль от гипса, чтобы втирать её во вспотевшую кожу.

– Всё почти закончилось, – я стараюсь сама себя успокоить. Растягиваю руки, смыкая пальцы за спиной. Поднимаю стопы поочерёдно, чтобы проверить их целостность. Я бы и не заметила никаких ран – голова будто бы в бреду.

Солнце и правда мне подыгрывает, глупо отнекиваться. Я хороша только в том, чтобы идти вперёд и не шататься, да уж, таков баланс. Не думалось мне с первого дня в Институте, что эта способность хоть раз пригодится по-настоящему.

Чем ближе я подхожу к пропасти, тем ярче и точнее мне вспоминаются все падения – и осознанные, и случайные. От совсем детских и неловких, забавных кувырков назад до своего последнего, тревожного и испуганного краха с бревна на стадионе перед всеми, кто на меня смотрел. Перед моими теперь соперниками – Атхенайей, Ираидом, Шамсиёй.

Мне тяжело победить в первенстве, но здесь достаточно будет не сорваться. Я успокаиваю себя, что подвижная доска – привычная для меня – тоже шаткая и тяжёлая в управлении; и что расщелина сама по себе может быть ненастоящей, напускной ложью для наших человеческих глаз от Богини.

Я вижу подол её каменистого наряда с самого края, но подойти и заглянуть в пропасть боюсь. Мне не стыдно бояться, но побороть ужас нелегко, особенно наедине с собой. Ресницы противно слипаются то ли от слёз, то ли от перегрева.

В помощь мне вручают древко, как от копья, – нетяжёлое, умасленное и гладкое. Я пытаюсь решить, пригодится ли мне оно, и тут же получаю подсказку из-за спины:

– Это поможет удержать баланс.

Ираидов голос скрипуч и расслаблен, как всегда. На нём не отразились эти безумные Игры – он выглядит ещё хуже, чем раньше.

– Как держать? – не стесняясь спрашиваю я, потому что это его решение мне помочь, а отказываться глупо. Я же не выигрывала раньше Игры, хоть они были и намеренно незначительными по сравнению с этими. Неосознанно замечаю окровавленные ткани, которые видны из-под его подмены. И всё же раньше на Играх тоже был риск что-то потерять, напоминаю я себе.

– Дай покажу, – он говорит это позже, чем цепляется за древко своими руками. Торопится, похоже. – Вот так, – и управляет моими руками, настраивая положение, а после наглядно показывает, как управляться. – Ты на бревне разводила руки, помнишь? Это замена, более надёжная. Шатает в одну сторону – делай мах перекладиной в другую, так и устоишь.

Я поджимаю губы, коротко кивая. На благодарности нет сил.

– И не смотри себе под ноги.

– А не то?

– Упадёшь сразу же, – и звучит Ираид жёстко.

Я вздрагиваю, отказываясь ему поверить, хотя понимаю, что лгать Путеводный мне не станет. Он всё ещё держится за древко и тянет его на себя, чтобы сдвинуть меня вперёд и заставить посмотреть ему в глаза. Я вспоминаю наши первые тренировки с детской наивностью, мечтая оказаться вновь на стадионе в Горгиппии, а не на арене Солнца вне привычного мира.

– Почему упаду? – мой голос дрожит.

– Затрясутся ноги, – он пожимает плечами, словно мы говорим о чём-то совсем обыденном. – Потому что тебя испугают. Пропастью или кошмаром каким – не знаю, но испугают точно.

Я тяжело сглатываю и гляжу на свои стопы в последний раз. Шевелю пальцами, пытаясь понять, нужны ли мне сандалии или лучше идти босиком. Легко предугадывая мои опасения, Ираид выпаливает:

– Босиком. Ты должна чувствовать стопами соприкосновение с мостиком.

– Зачем ты помогаешь мне?

– Неправильный последний вопрос. Тебе сейчас стартовать.

Спохватившись, я тут же бодаю его древком в живот, и Ираиду приходится удерживать меня руками, пока я разминаюсь на носках.

– Просто пожелай мне успеха.

– Я желаю тебе добраться до той стороны невредимой.

Ираид улыбается мне, и я не могу удержаться от доброты в ответ. Его поддержка одевает меня в броню, крепкий корпус силы смыкается от шеи до пят. Я ощущаю себя гибкой и крепкой, как древко, которое выдержало нашу с Путеводным перепалку.

Солнце ревниво трубит: пора. Ираид отпускает меня, и я уверенно шагаю вперёд, не придавая значения ни усталости, ни голоду, ни жаре. От шага к шагу я замечаю ухудшение состояния проигравших и благостность на лицах победивших – если Шамсия отдыхает в тени, то я до костей горю от взошедшего над головой Солнца.

– Увидимся на той стороне. Передай всем.

Он кивает и вынужденно отступает – всех не участвующих в состязании оттесняют прислужники Игр. Я совсем перестаю замечать клокочущую толпу, но они всё ещё тут, даже по обе стороны от разлома. Передо мной – тонкая перекладина шириной в стопу, переброшенная через пропасть. По обе стороны она утоплена в камни, так и крепится, формируя тем самым мостик между этой стороной и противоположным краем обрыва. Я не знаю, из чего сделан этот путь, – может, перекладина сразу же прогнётся или сломается, стоит мне на неё ступить?

Подошедшей Медине я ободряюще киваю – девочка дрожит от страха, – а вот Атхенайе улыбаюсь что есть силы, преисполненная сожаления и волнения за неё тоже. Она словно тень самой себя на бледном камне.

Прислужник неосторожно тычет меня в спину, вынуждая сделать неловкий шаг к крайней отметке. Я чуть было не нарушаю завет Ираида, почти заглянув в пропасть, но успеваю зажмуриться прежде, чем разум осознаёт, что́ увидели глаза. Стараюсь спокойно дышать и наконец следую к противоположной равнине.

Первый шаг даётся тяжело – осторожно прощупываю устойчивость. Много плоских досок перетянуты верёвками так, чтобы выдержать нетяжёлого человека. Но выдержат ли они меня? Я ступаю ещё раз, нажимаю посильнее, и мост вздрагивает. На глаза наворачиваются слёзы, меня охватывает жалость к самой себе. Мост оборвётся подо мной. Оборвётся ведь!

Я испуганно делаю два шага, словно хочу сбежать от неприятных мыслей. Следующий рывок даётся легче – словно чувствую, как именно движется подо мной мост, чуть провисая от движений. На шестой перекладине я вздрагиваю и опасно пошатываюсь, вскрикнув. Толпа голосит мне в ответ – кажется, это даже слова поддержки. Стараюсь провернуть то, что показывал мне Ираид, только увереннее – балансирую с древком, глядя вперёд. Мои мягкие ноги твердеют, и я перестаю дрожать. Ветер треплет мои волосы, выбившиеся из плотной торжественной причёски, они застилают мне глаза.

Глубоко выдыхаю и решаюсь ещё на один шаг. Я уговариваю себя не останавливаться, и пусть мне это даётся с трудом, другой берег становится ко мне всё ближе. Мне легко даётся выучить на ощупь расстояние между дощечками, оттого я так легко совершаю ошибку, когда оно увеличивается на второй половине пути.

На этот раз крик людей опережает мой собственный. Нога уходит вниз, проваливается в пустоту, и я переношу вес на вторую, присаживаясь. И замираю в попытке балансировать. Сердце бьётся быстрее, чем выдерживает тело. Я не моргаю, отказываясь принять, что одной ногой я чуть не сорвалась. Но не упала.

Осторожно поднимаюсь, стараясь балансировать, чтобы не пошатнуть основу, на которой стою. Коварство Богов в том, что мост должен стать мне плоской землёй. Каменистой ли, горной, песчаной – вряд ли важно. Главное, надёжной и устойчивой. Я принимаю это правило и возвращаю ногу, которую держала на весу, на опору следующей доски.

Мне остаётся пара рывков, прежде чем из смеси тысяч голосов я слышу одно лишь взволнованное девичье: «Не торопись!»

Шамсия?

Я замираю и беру полсотни ударов сердца на то, чтобы удержаться так, крепко вцепившись в древко. Не время сопротивляться словам других, ведь они со стороны видят весь мой путь с самого начала.

Предчувствую, что до конца мне остаётся совсем немного, но посчитать предстоящие дощечки не могу – иначе опущу глаза и сорвусь. Приходится решиться и идти вслепую, доверяя одобрительным окрикам зрителей. Так я добираюсь до противоположного края, почти ничего не ощутив. Ни радости, ни страха – всё внутри меня застыло до мраморного основания.

КОМАНДА ШАМСИИ

Медина стоически холодна и не разговаривает со мной – наверное, намеренно. Но я быстро забываю о том, что она идёт следующей, когда Ксанфа ступает на мост. Вместе с тем, как проседает под ней мост, гнусь и я, припадая к земле.

Я в силах облегчить это испытание для всех, потому что избранница Земли. Богиня не научила меня молиться, но я уже знаю, что, если так или иначе пролью для неё кровь – она будет довольна и сохранит всем жизнь.

У меня нет ничего острого под рукой. Я отхожу от границы, где другим атлетам разрешено следить за испытанием, и бреду вдоль линии зрителей, стараясь отыскать хоть кого-то с украшениями на шее или бёдрах. Неловко споткнувшись от спешки и волнения, утыкаюсь в спину высокого мужчины, едва не сбивая его с ног. Обернувшись, нахожу перед собой Лазаря. Или он меня находит, глядя сверху вниз.

– Есть лезвие?

Он же колхидец – идеально гладкие щёки требуют ухода. Если Ираид уже зарос кудрявой бараньей бородой, то Лазарь всё так же хорош, только теперь взгляд у него другой. Острый как сталь.

– Пугаешь... – неловко мнусь я в ответ на его молчание. – Так есть?

– Для тебя – что угодно, – Лазарь вдруг улыбается мне, вынимая из мешочка для своих инструментов небольшую стальную полоску. – Что намерена сделать?

Необычный вопрос. Я ожидала «зачем тебе?» или хотя бы снисходительного «смотри не поранься», но стальные глаза скорее жадно ждут от меня интересного намерения, а не жалких оправданий.

– Хочу сделать подношение Богине, – признаюсь шёпотом. – Руки нужны, ноги и так болят, нужно как-то... – я глажу себя по бронзовому украшению на животе, которое символизирует мою плодородность. – К животу не подберусь, а Луна задерживается. Нужна иная кровь.

– И ради чего? – Лазарь тоже меняется, и его тон становится более вкрадчивым.

– Чтобы Она пропустила всех, чтобы сохранить им жизнь, – рассказываю по ходу, пока ощупываю тело на самые нечувствительные места. Я решаю вспороть старый шрам – укус степной собаки. Как только я это делаю, кровь с моего бедра бежит струйкой вниз, к покрову жадной до моей боли Богини.

КОМАНДА ИРАИДА

Ксанфа машет Медине с победной стороны, приманивая её к краю, как перепуганную кошку. Я вижу нежность на её лице и участливость, не искажённую страхом. Но Медина всё равно поддаётся истерике и хоть не падает – но плачет и стоит на первой трети пути, не способная себя пересилить. Тогда Ксанфа проявляет к ней милость и взывает к Отцу и всеобщей Матери, прося пожалеть Медину и засчитать ей поражение без падения. Неясно, исполняют Боги желание Ксанфы или не способны выдержать жалкий проигрыш юной девушки, почти ребёнка; но мост твердеет на наших глазах и обретает опору по бокам. Медина быстро бежит на противоположный край. После неё мост вновь обмякает, опасливо покачиваясь на ветру.

Так мы узнаём, что Боги милостивы и щедры к своим избранникам. Союз не сдерживает восторженного рокота.

– Попроси того же! – я кричу вслед Атхенайе, которая берёт в руки вспомогательный шест. – Сдайся, если будет тяжело!

Я понимаю, что мои советы скорее вредят, чем поддерживают её, но мост ощущается путём к потере Найи – по крайней мере потере прежней её, – и я не могу позволить ей так со мной поступить. Она так ценна мне и дорога, моя ближайшая подруга... Я так много говорил, но ничего толком не успел ей сказать.

Она делает первый шаг, отказываясь от перерыва на проверку себя и вновь обмякших верёвок. Атхенайя – удивительная женщина, величественная, как колонна, удерживающая на своих плечах больше, чем способны унести все мы. Если бы она тянула кусок мрамора на себе вверх – она бы дотянула. Но это ужасное испытание...

У неё с Землёй личные счёты, я знаю. Атхенайя складывала собственные алтари в Её честь, надеясь, что так сможет задобрить и получить благословение. Широкие бёдра принесли бы много детей в наш мир; вот для чего они созданы – не для баланса.

Первые шаги даются ей тяжело, и она не слушается моих наставлений – бегло смотрит вниз, пугается, шагает ещё раз и страшится только сильнее. Я знаю, что сорвётся, но не понимаю, как мне её остановить.

Из горестных криков меня вырывает Шама. Она дёргает меня за плечи, а после обнимает лицо – очень странно и близко подбираясь ко мне, – но молчит, ничего не говорит. Я понимаю, что она посланница своей Богини и спасает меня от зрелища, которого я не выдержу, но которого жаждет толпа.

– Кто-то должен сорваться, – шепчет она мне почти в бреду, – но Боги её пощадят. Нужно всего лишь им подыграть, хорошо?

Что-то происходит за нами, и люди кричат, хлопают в ладоши и топают. Я закрываю глаза, и дурные мои слёзы, драгоценная влага, катятся под уверенные пальцы Шамы. Мне нужно взять себя в руки, но пока что я отдаюсь во власть ученицы, обмякая в её руках. Хорошо, что Шама сильная. Ещё бы она не была.

– За что они так с нами?

– Мы победим, – обещает Шамсия. – Мы сильнее и моложе Богов. Мы победим Их.

Четвёртый шаг

КОМАНДА ШАМСИИ

Мне дорого обойдётся заговор против Богов, но я дойду до конца. Земля спрятала от нас Атхенайю, чтобы мы верили в её гибель, но пока нечего класть в погребальный костёр – её жизнь ещё с нами. Всё это лишь игра. Предположу, что Олимпийская.

Солнце глядит на меня жаркими прямыми лучами. Больше перерывов между шагами нам не дано, и на четвёртый раз никого не объявляют: просто прислужники силой уводят остальных, теснят от линии стрельбы. Я с сомнением гляжу на мишени. Становится легче, когда в инструменте я узнаю лук, который умею держать в руках, потому что охотница. Хорошее мне досталось испытание! Тут же напоминаю себе, что Игры уносят жизни и устроены обозлившимися Богами. Я не должна радоваться.

Бросаюсь к найденному и крепко хватаюсь за изгиб, пока его никто не перехватил, лишив меня последней связи с силой родных земель.

– Наверняка здесь есть подвох, да? – киваю девушке, которая подошла ко мне поближе, лишь бы не чувствовать себя брошенной. Я понимаю её желание держаться вместе и поддерживаю. Соперничество мне надоело; ноет даже хуже кровоточащей царапины на бедре. – Меня зовут Шама.

– Глупо не знать тебя, – скромно отзывается она и зачем-то легонько кланяется мне, как перед алтарём. – Меня зовут Лира, госпожа. У тебя кровь, – она предлагает мне помощь.

– Случается, Лира, – удивлённо отвечаю ей, – это не первая сегодня кровь. Но, надеюсь, последняя. Будь осторожна.

Лира кивает мне, и я благодарна за её светлый звонкий голос, отозвавшийся в голове приятным отвлечением от тяжести божеских наставлений. Я тру сонные глаза грязными от песка пальцами, и оттого под веками чешется ещё сильнее.

Три сложенных из мрамора стола – это наши места, с которых следует начать испытание. Я оборачиваюсь, обнаруживая себя в круге живых людей. Лица зрителей будто повторяются, наряды чередуются в цветах, и причёски по одному образу сложены у всех. Приглаживаю свои растрепавшиеся косы, когда понимаю, что все смотрят на меня, на Лиру и на третьего атлета-синда. Оказаться в центре круглой арены по-новому неприятно.

Из толпы атлеты казались мне незначительно маленькими, совсем невидимыми, но сама я чувствую спиной внимание каждого жителя этого мира. Правила легко осознаются сами собой. Сытая Земля следит за мной тоже – ждёт, как я себя проявлю. Боги больше не прячутся от нас, хотя наверняка знают, как тяжело нам выносить Их присутствие.

Я ощущаю себя под излишне внимательным присмотром и оттого, когда беру лук, тут же неловко роняю стрелу. Меня бьёт рябью беспокойства, особенно когда в уши начинает литься рокот неодобрительного нытья со стороны. Второй раз хватаю стрелу увереннее и даже окатываю взглядом соперника справа, мужчину из команды Ксанфы – чтобы порадовать толпу своей решительностью. До противного быстро я учусь потакать желанию Богов.

Хотелось бы мне вернуться к жизни, где значение имели только сон и еда. Я поддеваю ногтем основание стрелы, пытаясь отыскать подвох. Поверхность шершавая, неприятно колючая, как, может, я сама для Богов. Проворачиваю стрелу в пальцах, усмехаясь в неразборчивое лицо Солнца.

– Что будет, если попаду? – громко спрашиваю то ли сама себя, то ли его. – И сколько раз должна попасть? Мы ничего не понимаем в этих правилах!

Я наконец срываюсь и удержать себя не могу. Каждый раз нас пихают к краю, чтобы скинуть, но не объясняют, в чём смысл нашего сопротивления. Бедро краснеет от крови – напряжённые мышцы горячат рану, в неё, возможно, попадает грязь. Я словно обречена быть израненной всегда, чтобы иметь силу. Переминаюсь с ноги на ногу и прижимаю лук к плечу.

– Либо правило, либо я стреляю в тебя, – предупреждаю шёпотом, топчусь в уверенности, что стрелы в моих руках не лишены особенной способности попасть в бога.

Тут же звучит очередной горн, который оглашает волю учредителей Игр – как они себя называют, чтобы придать происходящему смысл. Я не видела этих людей в полисе или в Институте. Они кажутся и юными и старыми, и синдами и колхидцами – словно сшиты по одному лекалу. Не думаю, что это настоящие люди. Возможно, Боги лишь водят нас за нос – как Солнце сжимает арену Игр до одного поля, как Море создаёт воду, так и Земля, моя покровительница, создаёт видимость ненастоящей толпы. После встречи с ней мне как будто видна часть обмана. Я зла и разочарована тем, как они очернили мою заветную мечту.

– Наглая степная псина... – цедит соперник сбоку. Я не реагирую на него. Пусть и дальше подпитывает мою злость; мне нужны силы идти на таран в одиночку против Богов.

Солнце снисходит ко мне, чтобы объяснить желаемую правду. Правда снисходит – становится размером чуть больше обычного мужчины, цепляет образ дорогих одежд и материализуется рядом с доской-меткой. У него тёмная кожа, золотые, как у Ксанфы, волосы, и я распознаю впалые бесконечно яркие глаза без зрачков. Смотреть в такое неживое лицо тяжело, но мне приходится держать осанку.

Я киваю ему, выдавая неискреннее поклонение. Лира же и второй соперник падают на колени. Внутренне прошу их встать, но сказать вслух не смею – нужно отдать этот момент Богу, чтобы вынести и выиграть соревнование.

– Твоя дочь вся в Тебя, Солнце, – я улыбаюсь Ему, и притворную доброту моего голоса поддерживает фантазия о том, что Ксанфа могла бы стать мне названой сестрой по беде. – Ты меньше, чем кажешься издалека.

Солнце мерит меня нечеловеческим взглядом, расплавляя остатки решимости. Невозможно ощущать себя равной Ему, всё равно чувствую, как что-то давит меня к земле, усиливая усталость и боль.

– Объясни мне свою задумку! – говорю я будто раздражённо, надеясь спровоцировать Бога. Вряд ли Ему понравится оправдываться перед девчонкой.

Я развожу перед Ним руками, указывая на бронзу на себе, на лук и стрелу, – я ощущаю себя обманчиво уверенной в этот раз, словно мне никакой опасности не грозит. Однако основная опасность стоит передо мной в лице прожигающего Солнца, которому хочется наказать меня за то, что я выскочка.

– Точно ли ты оправилась от вспышки? – спрашивает Он меня прямо, наклоняя голову. Вместе с ним шуршит и неправдоподобно пышная копна волос, рассыпанных по Его плечам.

– Я знаю, что делаю, – уверенно киваю. Народ Союза измучен засухами, но всё равно молится Солнцу и даже ради его милости устраивает Игры. Даже несмотря на вспышку – хворь, которая жестока и усиливается, если так прикажет её создатель. Солнце делает ко мне шаг, и я ощущаю, как подёргивается кругом меня жаркий воздух, а с брови в глаз срывается капля пота. Сильно щиплет, и я стараюсь сморгнуть, упуская Бога из виду.

– Тебе нужно попасть в метку, только и всего. Ты умеешь стрелять, ты унесла множество жизней. Прими же это испытание как достойное и действуй.

Солнце тут же отворачивается от меня, и сквозь слёзы я могу более ясно увидеть оторопевших людей и саму себя в искажённом отражении на золотых пластинах, украшающих его спину. Перед ним испуганно расступаются, опустив головы, и меня мутит от зрелища этой покорности. Я кисло поворачиваюсь к собственному мраморному столу, упёршись в прохладный камень руками. Лук, еле удерживаемый в ладони, дрожит, и вместе с этим звенит тетива.

Пригнувшись, я прижимаюсь к руке лицом, чтобы дрожь и звук стали для меня яснее. С ним что-то не так, но я не могу понять.

Солнце громко объявляет начало, и наш разговор подходит к концу. Всё же свой перерыв я у него выпросила наглостью и нашла мгновение, чтобы прийти в себя. Мне ничего больше не остаётся, кроме как положить лук на стол и хорошенько заголосить в ответ. Перетаптываясь с больной ноги на здоровую, я ритмично потряхиваю всеми браслетами и украшениями, создавая привычную для себя скифскую охотничью песню. Тётя Кирка учила меня приманивать удачу и меткость – вот так, не пугаясь нарушать тишину.

Слышу поддерживающий голос Рифки, она вторит мне степным криком. Едва ли кто-то из ближайших к нам людей понимает скифский язык, но моя песня обращена к затерянным в бесконечной толпе родителям, моему племени Ветра и всем, кого я потеряла, когда пересекла границу ради своих глупых стремлений. Хочу, чтобы они знали: я сожалею. И сожалею до безумия сильно, не зная теперь, как я буду жить дальше.

Мои мелодичные пляски прерывает крик. Напарник Ксанфы прижимает к себе руку и уродливо рыдает, а по его выбеленному хитону ползут алые пятна.

– Острая! Не трогай! – кричу я Лире и успеваю её предостеречь, хоть не знаю, как сказать на понятном ей языке про тетиву. Она испуганно отбрасывает от себя лук.

– Но как стрелять? – тут же спрашивает она меня в надежде найти подругу, а не соперницу. – Я стреляла раньше на занятиях, но не так в этом хороша, как ты.

– Сейчас покажу, – отвечаю я решительно. Недолго думая, оглядываю свои украшения, чтобы отыскать что-то, что поможет мне создать барьер между хрупкими пальцами и хищным испытанием.

Солнце подгоняет и трубит – моя очередь проявить себя. Теперь, когда я насмотрелась на Его сияние, перед глазами всё искажается в белых слепых пятнах. Моргаю, но это не помогает – остаётся лишь надеяться, что я по привычке выброшу стрелу вперёд и хоть так попаду.

Соперник остаётся на коленях и плачет, он совсем не заслужил срезать себе кончики пальцев. Лира волнуется, с кем-то старается поговорить, но не получает вразумительных ответов от растерянного окружения. Я ощупываю ноги и торс, пытаясь понять, что из украшений можно использовать взамен пальцев для натяжения тетивы.

В косах нет привычных колечек, а браслеты словно выкованы на мне – их не снять. Пальцы бегают по шее, пытаясь за что-то зацепиться, и наконец я нахожу кольца в ушах, которые едва ощущала всё это время. Вырываю одно с силой, ломая крепление, которое было не под силу расстегнуть. Крепко сжимаю губы, не подавая виду, что Богам удаётся меня обыграть.

Бронзовая серьга позволяет мне зацепить тонкую тетиву и оттянуть её без пальцев, но из-за этого я не могу ухватить стрелу, которую для выстрела нужно удерживать. Тогда я беру кольцо иначе – сбоку за край, использую его как плоский диск, который удерживаю указательным пальцем вместе со стрелой, – и решаю действовать, пока бронза не погнулась.

Вытягиваю локоть, прицеливаюсь и выпускаю стрелу, не успевая осознать, коснулась ли тетивы. Кажется, мои способности нравятся зрителям – все ревут, замечая моё достижение ещё раньше меня самой. В точку. Я ведь обещала им давно – я меткая и быстро учусь. Ко всему адаптируюсь, даже если намеренно ослепить меня. Руки действуют сами собой, ноги быстрые, и без головы. Сердце колотится в диком темпе, и от перенапряжения темнеет в глазах, но я не позволяю пьянящему присутствию Богов пошатнуть себя.

Мне трудно сдержаться. Вскинув вверх лук, я неожиданно отвечаю людям тем же восторгом, который они только что отдали мне, не думая, что Боги именно этого выступления от меня и ждут. Бросаю своё оружие, подбегаю к Патимат, ожидавшей у линии, – и прошу у неё полотно с нашим знаком. Мне очень важно поднять его, показать всем и заявить: да, мы держимся! Как бы ни были жестоки Боги – мы справимся!

Я обегаю песчаный круг, все мишени и соперников, а после останавливаюсь у Лиры, которой обещала помочь. Меня растили заботливой Владыкой, и сейчас все атлеты – так или иначе из моего племени.

– Обвяжи руку, – говорю я. – Порви хитон и обвяжи.

А после помогаю ей затянуть ткань покрепче, чтобы тетива если и обожгла, то не до крови. Когда раздаётся горн от Богов, я прошу её натянуть хоть как-нибудь и выпустить стрелу. Убеждаю её, что промахнуться – не значит проиграть, проиграть – это не выстрелить вовсе.

Лира попадает в самый краешек метки, и я ликую за её победу над собой как за свою.

Пятый шаг

КОМАНДА КСАНФЫ

– Ты ведёшь себя безрассудно!

– Что?

Я останавливаю Шаму на полпути и не стараюсь быть с ней мягкой – выставляю руку вперёд, чтобы она даже не смела лезть через меня, пока мы не обсудим её дурость. После моста я всё ещё не слишком крепко ощущаю землю под ногами, но и Шамсия смотрит рассеянно: нам обеим прилетело на своих испытаниях не слабее, чем одноногому моему Путеводному.

Я не смогла заставить себя радоваться за свою победу, даже вторя тем, кто обнимал меня и поздравлял. Но Шамсия – она словно только и ждала шанса всех спасти, и ей пришлось быть в каждом испытании, даже в моём, даже пусть только голосом. Мне тяжело не вмешаться, потому что я боюсь. Боюсь, что их не станет по щелчку пальцев пугающе влиятельного Солнца, который управляется с Играми совсем не так, как делали это люди оборотами до Его прихода.

– Хватит ставить себя под удар, – я хочу прозвучать строго, но лишь истерично вскрикиваю, а Шамсия от непонимания хмурится. Кажется, перемена моего настроя не укрывается от неё. Нельзя так с ней, наверное. Дальше я добавляю слабо: – Ты же злишь Его. И Он нас всех накажет.

– Отец твой, что ли? – она откликается уже почти безразлично. Чувствую себя теперь соучастницей.

– Не хочу, чтобы ты пострадала...

Я уже не рассчитывала найти в ней подругу, но и вражду больше распалять не хочу. Наговорила я всякого, но как извиняться теперь – не знаю. Я с людьми не особо дружила, пока не прибыла в Горгиппию. Пока собираюсь со словами, Шама хмурится, а потом оттягивает нижние ресницы пальцем и выпячивает глаз.

– Посмотри, у меня там песчинка не застряла?

О Отец мой, она совсем не меняется, какой бы ужас с ней ни приключился. Я покорно заглядываю куда просят и качаю головой.

– Ты меня не слушаешь.

– А ты моя соперница. Помню, что тебе это важно. Вот и стараюсь.

– Не вызывай больше Богов на разговор, это глупо и опасно, – и опять я за своё. Шама совсем не понимает, в какой ловушке мы оказались. Я понижаю голос и решаюсь сказать ей прямо: – Эти Игры не выиграть.

Шамсия осторожно кладёт мне ладони на плечи, а после жёстко встряхивает. Тело простреливает боль от перенапряжения, в котором я пребываю с самого моста.

– То, как ты прошла, – уже победа над собой, – вкрадчиво говорит она мне, глядя в глаза. Её тёмные зрачки-ямы чуть покрыты дымкой усталости, и маленькие трещинки на белках красные-красные. – Ты не сорвалась, и я тобой горжусь. Просто дотяни до конца. Обещаю, мы ещё будем праздновать конец этих Игр и дальше они станут лишь сном.

Я не понимаю, откуда в ней эта мудрость предков, – осознанные, тяжёлые слова убеждают меня, что я и правда сделала что-то великое. Мне повезло – вот как я решила думать о пройденном шаге. Мог попасться бег или прыжки, я бы так и пропала там. Кто бы меня спасал?

– Но Атхенайя... – я робко завожу разговор о потерях, осознать их мне безумно тяжело. – Она...

– Всё будет хорошо. Она вернётся. Нужно только показать Им, на что мы способны.

– Береги себя, – говорю грустно, теряя рвение и спесь. Мне не приструнить Шаму. – Просто береги.

– Остался один шаг! – она радостно восклицает, ещё раз растирая разгорячённую кожу мокрыми от пота руками. – Мы почти у цели! Мы же и прибыли в Горгиппию ради этого, правда?

КОМАНДА ИРАИДА

Мне не стыдно быть разбитым, безнадёжным и слабым. Не стыдно быть чьим-то бывшим, идолом, не чемпионом или жалким одноногим учителем. Я не смогу простить себе Атхенайю.

Не замечаю, как Боги перестраивают мир, чтобы мы оказались на скалистом обычном берегу Масетики. Безумно некрасивое обычно побережье примечательно лишь тем, что местные мастера так сильно боялись Моря, что постоянно строили к нему полосы, которые успокаивали излишне драчливые волны. Предки говорили им продолжать эту традицию, чтобы Море не смогло смыть Масетику. Волнорезы хорошо держатся на древней стали и камнях, потому их не отделывали и не выпрямляли, пока вода точила их, делая острее.

– Как глупо, что вы, колхидцы, заявили этот спорт своим искусством... – говорю я хмуро, глядя вдаль ненавистного Моря. Уж Оно-то в своих владениях ощущает себя главным и вездесущим. Шаги чередуются между влиянием Богов, и я даже начинаю забывать, что суть Игр – их собственный спор между собой.

Так долго Они жили в своих чертогах без развлечений, что снисхождение до нас, дурных смертных, наверняка ощущается Ими как долгожданный отдых или смена обстановки. Мне приятно сидеть в одиночестве и раздумывать, хорошо ли мы, смертные, принимаем Богов у себя в гостях.

– А кто из нас впереди? – спрашиваю я в пустоту. К берегу и старту ведут ступени, на которых я и сижу. Со мной – израненный конём Филлиус, скромная Лира. Неподалёку и Лазарь, но я боюсь на него даже взглянуть.

– Вроде лидирует Шамсия, – тихо признаётся Лира.

– Но победит всё равно Ксанфа, что тут думать? – вклинивается Филлиус, всё время потирая стёсанную о камень руку. Он решил жалеть себя, и я не могу его осудить. – Ради неё это всё...

Задуманный моим братцем праздник единства и славы всеобщего мира закончится вот так: без любви и содружества, в споре и мраке, в пучине негостеприимного Моря.

Наши посиделки на ступенях стремительно превращаются в урок какой-нибудь истории колхидского спорта. Филлиус и Лира стараются отвлечься – своё они пережили, а сочувствия на будущее отыскать не могут. Когда конец так близок, хочется махом его приблизить, не дожидаясь очередной потери или боли.

– Последние атлеты должны пробежать по волнорезу. Кто первый – тот и победил. И эта победа будет считаться за две.

Это не мои слова, но я их произношу. Голова пуста, оттого Морю легко в неё проникнуть, чтобы я утолял любопытство детей. Детей, которых Оно само и избрало, обрекло быть битыми в неравной силе.

Атлеты пятого шага не ждут объявления себя – они остались последними и ещё со стрельбы свыклись, что им предстоит начинать в конце. Лазарь оборачивается на меня, чтобы найти то ли поддержку, то ли недостающую ему силу. Я развожу руками – не смогу подняться и помочь. Я потерял все силы, обречённый слышать падение Атхенайи.

Падения Лазаря я не вынесу.

И всё же он кивает мне, слегка улыбнувшись, словно обещает вернуться; но довериться сложно, надеяться почти невозможно. Я машу ему рукой издали, стараясь вложить в этот жест всю оставшуюся во мне любовь к Олимпийским играм.

КОМАНДА КСАНФЫ

Я спускаюсь по ступеням и тороплюсь, а потому запинаюсь и даже оступаюсь, сильно подворачивая ногу. Перемена обстановки бьёт по мне головокружением, но я дышу и даже вижу смутный конец волнорезов впереди с последней ступени – линии старта. Всего три почти бесконечно длинных полосы, уходящих в опасную бурную глубину.

Над забегом возвышается фигура Моря. Оно ощущается могучим и голодным, совсем не таким склизким, как запомнилось мне раньше. Здесь Солнце и Земля не могут помешать или повлиять на решения; хозяйничать будет само Море, и вряд ли эта сторона будет добрее к атлетам.

Лазарь был добр ко мне, и я это помню. Я приношу ему чашу питьевой прохладной воды – не хочу оставаться после того, как он побежит.

– Спасибо, – сухо отвечает он, словно ожидал увидеть не меня. Ноющая нога напоминает о том, что я торопилась сюда за чем-то другим, но уже вряд ли это получу.

– А ты раньше... бежал по волнорезам?

– Нет, – опять сухо. Море поднимает ветер, и смотреть на плеск воды о камень мне становится страшно. – Я не люблю этот вид спорта. Но местным так развлекаться нравится, – и он указывает на тех, кто жаждет увидеть забег поскорее. – Потому побегу. Как смогу.

– Ты сравняешь счёт, если победишь, – зачем-то выдаю я. Мне страшно становиться победительницей, но и господства Земли над Союзом я бы не вынесла. – Одна победа за две. Так молвят там.

Глаза Лазаря отражают бушующее Море. Больше я не в силах ничего ему сказать – я просто должна была попытаться, эта мысль засела у меня в голове. Равная на троих победа обманет ожидания Богов, вот в чём я уверена.

После своих слов я покорно оставляю атлетов; им вот-вот объявится старт. Солнцу не терпится закончить Игры, Его тянет к исходу в Солнечные врата для продолжения одному Ему известного торжества.

Издалека я слежу за тем, как Шамсия заботливо наставляет свою последнюю атлетку на бег. Ловкая и смуглая краснокосая скифка легко сможет победить, и тогда между Богами начнётся раздор. Солнце едва ли отдаст свою власть над людьми хоть кому-то. На атлета от своей команды, по обыкновению, я не обращаю никакого внимания и волнения; пока что они лишь удивляют меня своей трусостью и нескладностью. Где-то им удалось заполучить второе место, но единственного первенства достигла я сама.

Много людей сползают со скал, растягиваются по ступенькам, чтобы съедать своим вниманием атлетов. Новые трибуны заполняются так быстро, что к последним свободным местам мне приходится бежать, перескакивая через одну ступень. Я падаю около Ираида и только за его плечо хватаюсь, чтобы удержаться на камне и никуда не скатиться.

Учитель реагирует на меня безрадостным смешком. У него до безумия уставшее лицо – бледное даже под смуглой кожей.

– Я передала ему твои наставления.

– Откуда же ты их знала?

– У тебя узнаваемая манера, – я пожимаю плечами. – Просто попросила его выиграть.

– Хорошее наставление, – он смеётся надо мной. – Но как же твоё собственное намерение победить?

Я вздыхаю, высматривая на своих ногах ссадины и вмятины. Хитон короткий и грязный, а царапинами усыпано всё, что попадается на глаза. Золотые пояса рассыпаются, но всё ещё поблескивают из-под налипшего на них песка. Я выгляжу ужасно.

– Это Отец хочет моей победы. Или все кругом хотят, я не знаю. Я никогда не хотела... и уж точно не такой.

Мне думается, Ираид разочарован во мне. Столько сил и стараний он вложил в то, чтобы научить меня хоть чему-то. Знания, которые я почерпнула от него, сильно пригодились, но мы оба ожидали совсем других состязаний.

– Ты бы вынесла лавры победительницы, знаешь? – учитель вдруг говорит мне приятные слова. – В тебе много силы, которую удалось всем доказать. Я горжусь тобой.

Ираид позволяет мне забраться к нему под руку и прижаться головой к его груди. Это самая большая награда для меня. Когда я опускаю щёку к хитону и прикрываю глаза, мне наконец ненадолго становится спокойно и хорошо. Наверное, я уснула, и даже горны старта не смогли меня разбудить; и Ираид позволил мне слабость, в которой я нуждалась, гладил по плечу и был мне опорой.

КОМАНДА ШАМСИИ

– Я добегу до конца.

– Нет.

Рифка удивлённо смотрит на меня, прерывая разминку. Я не сомневаюсь в том, что она – сильнейшая атлетка, умелая, и выдержка у неё лучше моей; но приходится стоять на своём. Я не разрешаю ей выиграть это соревнование.

– Там тебя ждёт большая опасность, – я стараюсь говорить с ней вкрадчиво, но она занята переплетением волос. Рифку задевает, что я отбираю у неё долгожданную возможность проявить себя. – Мне говорили, это атлетика безумцев.

– Я уже ступала на волнорезы, – Рифка выпрямляется, щурит и без того раскосые глаза, а после наклоняет шею с пугающим хрустом, растягиваясь. – Назовёшь меня безумицей?

Не могу же я открыто в лицо ей кивнуть. Приходится отвести взгляд и ощутимо замяться, а после семенить следом мелкими усталыми шагами. Рифка полна сил и уверенности, она идёт смело и широко навстречу колкому ветру, но я не знаю, как её зацепить, чтобы она меня слушала.

– Но это особенно длинный волнорез!

– Хватит слов. Только слова, слова, слова. Олимпийские игры – дело, – она останавливается, оборачивается и становится камнем. Впервые я замечаю, что и она, скифка, выше меня. Буквально все смотрят на меня склонив голову.

– Я не хочу обижать... – полушёпотом говорю, сдаваясь её влиянию. – Я просто не смогу...

– Спасти меня, если упаду? – Рифка насмешлива, но губы её сложены по-доброму. Жалеет меня. Ша тоже всегда жалела с таким лицом.

– Как иначе?

– Ты не должна нас всех спасать. Быть частью твоей команды – честь. Мы пошли за тобой бороться за лавры на твоей голове, мы делаем это сами, мы выбрали это сами. Просто сиди и жди нас с победой, которую мы принесём тебе в зубах.

Она по-честному груба со мной, и, хоть я от страха врастаю в берег пятами, внутри от её слов таю. Глаза беспрестанно чешутся от ветра и песка – и я прячусь от прямого взгляда Рифки в собственных ладонях.

– Палящий свет и солёная вода – обычный день на каменоломнях, где я себе не один раз спину срывала, – заверяет меня Рифка напоследок, начав пятиться к своему месту. Меня удивляет её решимость, я вынуждена её отпустить.

– Не вынуждай меня оправдываться перед Ниару! – кричу я ей вслед, уже не в силах догнать. Думаю, если следующий рассвет наступит, едва ли кто, даже выживший, проснётся целым и невредимым.

Волна с силой разбивается о ступеньку, неподалёку от которой я остановилась. Вдали волнорезы покрыты водой почти полностью – когда Море отступает, покачиваясь, каменное основание и стальные направляющие видны и наблюдателям, и атлетам; но стоит Ему разлиться вновь, как полоса для бега становится водной гладью.

Когда я входила в Море сама, Оно казалось мне совсем иным – я даже жалела изгоя, думала, что мы с ним схожи. Однако Море не избрало меня, не уверовало в победу, хотя взяло кровь тоже – Боги её у меня много забрали. Зря я пошла к Морю тогда в надежде отыскать силы взять первенство на Играх.

Мне нужно бы забраться повыше, чтобы посмотреть на состязание, чтобы проследить за Рифкой... Но я решаю не мучить себя, оседаю прямо на раскрошенный берег, перед последней ступенью к Морю. Пусть смывает меня, если захочет.

Атлеты причудливо заявляют свою готовность, я с нескрываемым любопытством слежу за ними издали. Боги больше не прячут опасность – последним участникам она очевидна и близка. Это честное состязание, хоть и признаю я это с трудом.

Лазарь совершенно спокойно машет тем, кто выкрикивает его имя. Я вспоминаю, как заботливо он лечил меня, несимпатичную ему чудачку, морской водой и раскалённым прутом по известным только ему и прочим колхидцам обычаям.

Рифка красуется перед началом, пока позволяет счёт Солнца, – небо над ней ясное и голубое и даже без слепящего диска освещает её волосы огнём. Она обмотала себя косой вместо брони, и такой я запомню её до конца своей жизни.

Оцениваю и третьего, безымянного. Размышляю, сколько оборотов жизни ему пришлось отдать, чтобы заслужить возможность быть избранным на церемонию. На его стороне не было воли случая, этот атлет наверняка трудился с детства. Я сочувствую ему.

КОМАНДА ИРАИДА

Царапаю ногтем золотые браслеты на Ксанфовых плечах, шумно вздыхая от беспокойства. В напряжении моя спина застыла, и я тяну шею всё выше, чтобы выхватить взглядом небольшую движущуюся фигуру вдали. Лазарь бежит быстро и правильно – как предок с древней мозаики по своему пути в храме. Мой друг осторожничает на мокром камне, замедляясь, пропускает воду и следует напрямик дальше.

Волнорез под ним полуразрушен и разъеден моим жестоким покровителем; иногда Лазарю, как и другим, приходится останавливаться, вышагивать по тонкому отрезку и вновь ускоряться, теряя при этом преимущество. Посередине, сбоку от него, бежит подруга Шамы – удивительно выносливая атлетка, у которой я бы мечтал поучиться сам.

Начинаю медленнее моргать, видение бега других покрывается для меня неразборчивой рябью. Киваю, но утыкаюсь в мирно вздыхающую Ксанфу под моим подбородком. Ненадолго волнение отступает, и я остаюсь бессильным и вымотанным.

Филлиус осторожно приводит меня в чувство: словно Боги наказывают нас всех, вынуждая наблюдать за неизбежными падениями вместо торжественного финала. Он пихает мне чашу с ядовитой водой, и я пью, потому что жажда мучает до онемения. Ничего полезного и чистого в привкусе нет, я словно стальное лезвие облизываю. Может быть, из-за этого питья мы так легко смиряемся со всем происходящим, но пить хочется, а другого ничего нет.

– Какая же гадость, – шиплю и плююсь. Хорошо, что у меня ещё есть собственный разум, чтобы это осознать.

Я снова пытаюсь сосредоточиться на волнорезах, но промахиваюсь и утыкаюсь прямо в Море. Его нечеловеческое лицо застилает всё, что я видел за краем атлетского пути. Осторожно бужу Ксанфу, и она вздрагивает, быстро выпрямляясь, и испуганно прижимает руки к груди, в которой наверняка беспокойно забилось сердце от неожиданного забытья.

Так и моё – злой вид покровителя пробуждает всё, что во мне есть. Я с усилием поднимаюсь со своего места, благо Филлиус даёт мне опору. Благодарно сжимаю его плечо ладонью, не сводя глаз с Моря.

Оно поднимает волны мне назло, но я не знаю, что нужно сделать, чтобы выменять хотя бы толику милости у неуправляемой воды. Я поднимаю руку и показываю Морю ладонь в знак своей преданности. Я не отказываюсь от избранности Им, и мне всё ещё тяжело свыкнуться с тем, что я – калека – пригодился третьему по могуществу, пусть и в расколотом мире.

Прямо сейчас к нему бегут три атлета, которые махом перебьют достижения любого студента в Институте; которые перебивают мои собственные лавры. Я забываю о таблице, забываю и о том, что смерть проигравших в Играх станет жертвой на тройной алтарь, собранный погребальным костром. И так, по традиции, Боги даруют нам ещё пять оборотов жизни до следующих Игр.

«Мне нужен был величайший атлет!»

Оно гремит в моей голове, как камнепад со скалы. Эти слова – такие желанные в моей юности и ненавистные теперь – выпрямляют мне силой позвоночник, превращая его в древко копья.

– Я пришёл на эти Игры, лишь чтобы обучить новых чемпионок. Не для того, чтобы быть втянутым в спор зазнавшихся Богов...

Шепчу это уже безразлично, борясь с раскалывающей меня болью. Море давит, но мне приходится выстоять, словно это моё личное испытание – на вытянутых руках держать глыбу мрамора над головой.

– Ираид? – звонким голосом окликает меня Ксанфа, вынуждая обернуться. – Взгляни, прошу...

И я внимаю ее просьбе, мне сложно поверить, но на каждом волнорезе нахожу тех, кто по ним бежал. Все они – мокрые, еле держатся на ногах, исцарапанные и всё же целые.

– Ты видел, кто добежал первым? – взволнованно спрашивает Ксанфа у Филлиуса под звон торжественного пения в честь окончания состязаний.

– Разве это имеет значение? – ругаюсь я. Эти Игры обречены стать проигрышем для всех, даже для Богов.

– Поднялась волна, и было не разобрать, – Филлиус говорит с интересом и восторгом, каким-то неестественным молодым голосом, словно вместе с этой волной ушли и его воспоминания о том, что пришлось пройти. – Но мне кажется, что...

– Хватит!

Я обрываю их обоих и присмиряю строгим взглядом. Ксанфа, что неожиданно, легко подчиняется и даже бурчит оправдания о том, что переживает за победителя неспроста. Я тяну себя самого за кудри, стараясь убрать с лица всё лишнее, но ясность не приходит. Люди встают со скамей, стараясь угадать, чьи имена чествовать, – и от смеси наречий и выкриков меня сразу начинает тошнить.

Я оглядываю тех, кто спускается к берегу, стараясь отыскать Богов под обычными хитонами. У них в руках – чаши с питьём и съестным, опахала и малые полотна на палочках, на которых смазанно изображены командные знаки. Громкий их рокот звучит удовлетворённо – они будто не замечают ни боли, ни мучений, ни потерь этих Олимпийских игр.

Я хочу крикнуть им вслед, но Море стискивает моё горло, делая смиренно немым. Плечи часто вздымаются, дыхание до хрипоты прерывистое, и меня поражает нечто похожее на вспышку, но скорее попавшее не в голову, а в сердце.

Сильные руки отпихивают от меня Филлиуса, пытавшегося помочь, вынуждают упасть на носилки и накрывают лицо чем-то липким и мокрым, похожим на погребальную накидку. Ксанфу, судя по крикам, тащат следом – она просит отпустить её и не выламывать руки.

Море мучает меня изнутри и снаружи своим скрежетом и бурей:

«Ты порадовал меня, величайший чемпион Союза».

«Ты будешь вознаграждён, Ираид».

«Ты хороший учитель, Путеводный».

Неужели Лазарь урвал мне победу? Ценой Атхенайи лавры мне не нужны. Покровитель лжёт мне до последнего, обещая достойную награду. Я боюсь, что Шаме и Ксанфе их Боги обещают то же, что они столкнут нас лбами и насовсем сведут с ума.

Отовсюду слышится один и тот же повторяющийся крик, и он распространён женскими, мужскими, детскими и нечеловеческими голосами:

– Проследуйте на церемонию закрытия Олимпийских игр. Она состоится в полисе Горгиппия! Проследуйте на церемонию! Год Горгиппии завершился!

Моя рука падает с носилок, и пальцами я чувствую родные синдские барханы.

Я дома. Сейчас вздремну, но после обязательно проснусь, и призрачная боль в ноге уйдёт, и нужно будет поспешить на стадион, чтобы научить кого-то метать жалкий глиняный диск или проставить пару просроченных зачётов в кривых табличках. Я учитель, хоть и в прошлом чемпион, и звание обязывает меня подняться...

Глава шестнадцатая

КСАНФА

Стадион «Союз», словно ничего не было

Я страшусь даже взглянуть на песок под своими ногами. Новый стадион нравился мне и внутри и снаружи, но, вернувшись сюда после всего пережитого, я не чувствую ничего, кроме тошноты и отвращения. Здесь нас разлучили – уверенных, умелых атлетов и атлеток, – чтобы разделить между собой, как ритуальный скот. Сюда же и вернули.

Мои руки раздражены до красноты, сгибы локтей зудят, а губы высушены жаждой. Командные атлеты скованы в линии, они стоят в стороне и всё же рядом. Мы все только чудом до сих пор остаёмся на ногах.

Побыв с нами от восхода до исхода, Боги смешиваются с местной традицией красоты, теперь Их от людей отличают лишь светящиеся взоры и внушительность фигур. Они по-прежнему видны и слышны отовсюду, вот только праздность ненадолго уступает недовольству. Их тон схож с голосом прислужницы, воспитывавшей меня в детстве, – она всегда была одновременно ласковой ко мне и разочарованной. Я делала недостаточно, чтобы заслужить похвалу, но всё же была её царевной, и оттого она искала мелкие оплошности, чтобы неискренне воспевать меня: «Ну, такие кривые ножки могут быть только у нашей!» Старая боспорка тайком мечтала избавиться от меня, но всё же в чём-то жалела, одинокую и оставленную в детских покоях девочку, оттого чесала и чесала мне шершавым гребнем волосы, игнорируя хныканье. Наверное, тогда я и привыкла к боли. И истинный Отец находит, как измучить меня, наступает на последнюю грань, когда выходит огласить, кто из нас теперь достоин поплатиться за проигрыш.

Глаза горят от назревающей боли внутри. В уголках сами собой копятся слёзы, и я их смаргиваю и слизываю с губ солёные капли, стараясь стряхнуть с себя сожаление. Мне стыдно, но я не могу избавиться от мысли, что толпа уже единожды отдала меня на растерзание Богам на этом самом месте и потому отдаст снова, если моя команда потерпит поражение. Зло стучу пяткой по песку и до крови прикусываю губы, чтобы не взвыть вслух. Кто угодно, но не я. О нет! Если Он накажет Ираида или Шамсию, я не вынесу тоже. Отец, прошу, я не справлюсь с такой болью.

– Горгиппия!

Это Солнце. Он зовёт нас поднять головы и уставиться на ложе управителей Игр, где стоит сам, разряженный в яркие одежды правителей. Волосы колышутся без ветра, по плечам разлито золото. Подле него – Земля в тёмном платье с алым поясом, вся её статная фигура в тени мужа. Море стоит от них поодаль, и всё же они трое вместе. Оно тоже украсило себя, но уже на водный манер – много-много стальных плоских монет звенят на Нём беспокойно, и этот шум преследует любую, даже самую громкую мысль. Говори или молчи – в Союзе всегда чуть-чуть, но слышно Море.

Они смотрят на нас, притворяясь людьми, но истинно жалкими и слабыми под их ложем стоим мы, их избранники, которые важны и безразличны, будто скот. Я не могу пасть на колени, но про себя убедительно шепчу: я победила, заслужила, пережила всё это не зря. Знаю, из всех троих только я столь глупа, но пытаюсь убедить себя и уверовать в лучшее. Если одержу победу, есть шанс, что стану полноправной полубогиней в глазах Союза – и тогда смогу уберечь всех участников от гибели. Должна же мне полагаться какая-то награда?

– Гости столицы и её жители! Ну что, вам понравились первые настоящие Олимпийские игры?

Я поднимаю голову и пытаюсь понять, что́ Солнце зовёт настоящими Играми. Отец торжественно разводит руки и наслаждается откликом от наших когда-то соседей, сокурсников и друзей – тех, кто немало натерпелся по Его прихоти. Если бы я была на трибунах, то тоже ликовала бы. И Шама, несмотря на свою смелую позу воительницы сейчас, на Играх танцевала и пела, когда смогла попасть в цель. Мы одинаковое тесто для лепки, просто по-разному приготовленное. Может, Он прав и только кровавое действо в самом деле объединило Союз? Гоню от себя эти мысли. Шамсия и Ираид стали мне близки ещё до того, как им начали угрожать смертью. Просто только страх открыл для меня эти чувства.

Боги привлекают внимание снова.

– Вы помогли нам подвести итоги, – грудным хриплым голосом продолжает мужские речи Земля, и я удивлена, что мой вздорный Отец позволил ей хоть что-то сказать. Кажется, что присутствие Богов наконец обретает цель и мы должны теперь принять их труды за урок на будущее. Внутри меня ничего не смиряется с нарушенным порядком. – И мы особенно благодарны вам за гостеприимство.

Меня озаряет понимание. Солнце затребовал Врата как собственность, Земля забрала себе горную породу как лежанку, а Море в отчаянии обрушил часть скал в Колхиде, лишь бы подобраться ближе. Они лишь вторглись в созданный ими мир и сломали его. Сломали нас.

Теперь, когда я могу спокойно и подолгу рассматривать всех троих повелителей, мой истинный ужас перед ними притупляется. Они кажутся мне достижимыми и смертными. Тут же мы с Шамой неосознанно переглядываемся, словно ловим за хвост одну и ту же противную опасную мысль. Боги могут забраться к нам в голову, но зачем им тратить силы на самобичевание слабачек, когда столько верующих прыгают на стадионе по их указке?

ШАМСИЯ

Стадион «Союз»

– Какой замечательный вы построили для нас стадион! Здесь удалось воплотить наше торжество атлетики. Всё в этом стадионе сочтено – мрамор, камень, песок, порода, золото, – истинное пятиборье возможно было лишь тут, в Горгиппии. Возрадуйтесь же!

Солнце снова громыхает и слепит собой. Праздник – вот как он назвал наше мучение в Их угоду. За его спиной горит найденный моей родительницей факел. Причина, по которой меня вообще пустили в эту страну.

Я продолжаю смотреть только на Землю, которая приняла мою жертву, но свою часть уговора выполнять пока отказывается. Мне под силу спросить с неё напрямую, но Она прячется под личиной старшей женщины и держится поодаль. Хоть друзья мои совсем поникли, я буду бороться за Атхенайю до самого конца.

– Этот стадион не ваш! Он принадлежит Союзу!

Смелый ответ принадлежит Ираиду, и от неожиданности я вздрагиваю, тут же оборачиваясь к нему. Голос учителя небывало твёрд и напорист, он как из стали отливает свои слова. Солнце дрожит лицом, сияющая его улыбка на мгновение меркнет: видимо, перепалка со смертными не входила в его планы. Я тоже чувствую подъём духа: не одной мне драться за потерянную на Играх душу! Не одна я дорожу ею!

– Ты думал, твой Бог не проявит милость к тем, кто этого заслужил?

– Никто из нас не заслужил того, что случилось, – цедит Ираид, но уже негромко, явно лишь для чутких, всё слышащих существ.

– Ираид, я приносила Земле жертву, Она наверняка помиловала Атхенайю и смягчила для неё свои объятия в разломе... – хочу сказать всё быстро, но в итоге комкаю половину слов и путаюсь между наречиями, и оттого учитель смотрит на меня удивлённо-отстранённо, хотя ничего плохого я не говорю.

Если Боги так честны, как говорили об этом, то им не составит труда сдержать своё слово. Я верю в то, что невозможно погибнуть в ложной борьбе, созданной тремя могущественными покровителями. Может, мы спали наяву? Почва под нами становилась песком, а песок – проваливался и смывался в Море бурной как никогда волной. Всё кругом нас менялось и путалось Богами. А значит, мы почти ничего не решали сами. Значит, наше соперничество тоже могло быть спланировано. Или я лишь оправдываюсь.

И всё же по-своему мы жестоки друг к другу – и несовместимы, как люди из разного сплава.

Золото, бронза и серебро.

ИРАИД

Между стадионом и отчаянием

– Ты думал, что твой Бог не проявит милость к тем, кто этого заслужил? – повторяет Солнце нетерпеливо. Мне в удовольствие смотреть, как на нём плавится маска щедрости и доброты. Ярость раздувает Его, как ветер дразнит огонь.

– Если этот стадион устроил Тебя, что ж, награди его строительницу.

Лучшей наградой для Атхенайи будет жизнь. Я верю замысловатым объяснениям Шамы, но она юна и наивна, а потому Богиня могла обмануть её, вывернуть теперь все свои обещания наоборот. Я перетаптываюсь так, чтобы удерживаться на здоровой ноге, но и она покрыта царапинами и ссадинами, которые грозят загноиться до костей, если не взяться за их лечение вовремя.

– Встретьте же новую главу полиса Горгиппия! – восклицает Солнце и указывает своей человеческой рукой на ложе, прикрытое тонкими полупрозрачными тканями.

Я обращаюсь весь к этому зрелищу и успокаиваюсь, только лишь когда прислужники снимают ткани. Атхенайя, расслабленно сидящая на глубокой скамье с выемкой, поднимает руку, бесчувственно приветствуя всех, кто повторяет её имя восторженно и громко. Она выглядит отстранённой от нас, но это не удивительно для той, кому пришлось пережить перерождение в чертогах ненавистной Богини. Ищу рядом с ней Парфелиуса, но не вижу ни живого, ни мёртвого. Нахожу в себе силы бороться, чтобы выяснить хотя бы, куда делся мой брат.

Солнце так и хочет победить меня – заставляет чувствовать себя слабым и безвластным. Но я давно уже выучил: не в каждом споре важна моя правота.

Чуть погодя я оборачиваюсь к Шаме и благодарно киваю ей, а она ещё радостнее кивает в ответ. Вот чья правота оказалась мне намного нужнее своей собственной, и потому я легко уступаю Солнцу, позволяя дальнейшее хвастовство, отрекаясь от споров. Мои дни всё равно сочтены.

– Прежде чем мы скажем вам, кому присуждена победа, – скажите, атлеты, – взгляд Солнца заиграл не просто светом, но огнём. Я часто моргаю, чтобы перетерпеть ожог. – Если глава полиса – ваша лучшая строительница, то кто же ваш лучший творец?

Мы втроём переглядываемся. Одна на всех мысль – Бог хочет обменять Атхенайю на кого-то? Я вижу, что Ксанфа хочет произнести вслух известное нам всем имя, но Шама одним жестом ей запрещает. Бог, очевидно, нетерпелив и ждать не станет, оттого я выпаливаю поскорее:

– Пусть величайший творец Союза отзовётся сам.

Самозванцы вспыхивают и гаснут на трибунах, не в силах докричаться. Солнце нависает над нами и только над нами – и до того жадно всматривается в нас, что в воздухе чувствуется кислый запах его голода.

Мы стараемся не смотреть, не намекать и даже не просить его выйти – того, кого мы втроём признаём достойным озвученного звания. Из группки атлетских команд пропускают выдвиженца – к нам, в центр стадиона, уверенным шагом медленно движется Лазарь.

– Отец, вот он! – всё-таки срывается услужливая наследница колесницы и Солнечных врат. – Лазарь, Лазарь из Колхиды. Он делал мозаики и скульптуры в твою честь. Ты хочешь, чтобы он запечатлел победителя, так ведь? Да, он готов к этому. Он готов, он готов! Мы даже позировали уже ему!

Ксанфа хочет услужить и спастись, я чувствую в её выпаде неподдельный страх. Лазарь лишь согласно кивает, убирая руки за спину, – то ли покорный, то ли покорённый. Мы молчаливо ожидаем чего-то, что последует за бесконечно точными решениями покровителей.

Боги умело скрывают от нас свою растерянность; но Море прочно влез в моё сознание, и от задумчивости Бога моя голова раскалывается тоже. Водорослевые волосы раскиданы по плечам, а жалкий очеловеченный стан изгоя окутан мрачной пеленой отпечатков истинной природы Божества со дна. Внутри Моря прекрасно виднеется израненный человек, погребённый под толщей жестокой и неуправляемой воды. Я стараюсь сбросить с себя эту липкую мысль, отвести взгляд, и всё же не могу перестать думать, что Море пришло сюда за попыткой вернуть себе былое величие. Хоть издали Боги и кажутся властительными на равных, но Солнце крепко держится за свою власть над нами. Земля сводила счёты с девами, а Море жалко протестовало и бушевало, подрывая и без того рушащийся порядок.

Увидеть себе подобного в лице Бога – опасное для меня открытие. Море взглядом цвета закисшего берега смиряет меня, возвращает из тишины мыслей к крику и солнечному исходу на стадионе. Оно уже не надеется, что исход будет на его стороне.

Власть останется за Солнцем, и самая большая сила тоже будет только в праздных руках. Солнце не благоволит нам и никогда не будет этого делать – вот что я понял при встрече с Ним лицом к лицу. Все молитвы и алтари возведены впустую; глаза Бога застланы разрушающим огнём, а иные не способны помешать ему, кроме как победить в Играх.

Олимпийские игры будут продолжаться, заканчиваться победой Солнца и каждый раз уносить за собой жизни. Но как разорвать этот бесконечный круг?

КСАНФА

Здесь же

Я не понимаю, что задумал Отец. Едва ли я, конечно, способна познать Его замыслы, но на Играх мне удавалось смотреть чуть дальше остальных, разглядеть основную Его личину и хоть так напрашиваться на честность. Теперь же я стою в одном ряду с избранными и не могу похвастаться никаким преимуществом.

Боги молчаливо переговариваются, но не двигаются и не успокаивают гомон собравшихся людей. Они уже привыкли к тому, что весь день их безумие поддерживается невероятными событиями. На стадионе не вместился бы целый Союз, вдруг думаю я. Да и на арене я видела лишь отдельные кучки народа, ничем не отличающиеся друг от друга. Не могу точно вспомнить, какое место занимала по таблице на втором шаге. Измучилась до того, что не могу вспомнить, в какой стороне тронная зала в Солнечных вратах. Хотя это случилось со мной совсем недавно.

Может, и Игры забудутся так же быстро? Я путаюсь пальцами в собственных грязных пыльных волосах, стараясь откинуть их с плеч, но мелкие кудри прилипли к шее и лицу. Намотки на бёдрах впились в опухшие ноги. Мне хочется привести себя в порядок и лечь где-нибудь лицом вниз, чтобы не видеть неба. От мыслей меня вновь отвлекает скучная праздная речь Отца.

– Моя дочь! Ваш учитель! И кочевница! Что за троица! – Солнце хлопает в ладоши, и мышцы под его тёмной кожей вздрагивают. Он умело притворяется человеком. – Удивительно, как сошёлся ваш выбор, Союз, и наш, божественный. Ведь ничего не случается без причины, милые граждане. Вы – атлеты – храбро отстояли честь своих народов и стран!

Зрительская толпа, хоть и звучит радостная похвала, совсем на неё не реагирует. Отец не поднимает рук, чтобы они взорвались хлопками, и так мне всё яснее, что вокруг нас скорее разыгрывается сценка, чем вершится судьба.

– Но каждый из вас должен занять своё место. Оно заслужено и вами самими, и командами. Но кому-то придётся поплатиться.

Я хотела бы обнадёжить себя и переглянуться с Шамой, но она в позе готовности и вся нацелена на ложе Богов. Если бы ей снова дали копьё для внушительности и украшения, она бы наверняка им воспользовалась.

Солнце вынуждает измученную Атхенайю подняться. Следом за ней встаёт и каждый живой человек на трибуне. Свет неба становится бледнее, катится в темень, что мрачнее привычных коротких ночей. Луна проступает явно над головами своих братьев и сестры, но не является сама, хоть и наблюдает за нами. От такой перемены тяжелеет голова. Я напрягаюсь всем телом, словно тоже готова принять нападение.

– Вы, самозванцы, – Солнце указывает на Лазаря, на атлетов Шамсии, на остальных, и делает это предвзято, – хорошо показали себя в испытаниях. Оттого последнее решение далось нам тяжело. Но вот каков исход Года Горгиппии! Земля, пьедестал.

Как великодушно и нежно Солнце передаёт жене возможность подвести итог! Её лицо цвета выжженной земли искажает не то сожаление, не то отвращение к сказанному ранее, и всё же Она соглашается и берёт над стадионом главенство.

Выйдя вперёд, Она поднимает руки, и мрамор под нашими ногами дрожит. Я верю, что Атхенайя надёжно планировала это строение, но сдержать испуга не могу. Камни шевелятся, песок шипит и ссыпается, и арена проваливается в некоторых местах, а в других – там, где мы стоим, – почва поднимается ввысь, забирая нас с собой. Земля дрожит под ногами, и я приседаю на одно колено, стараясь зацепиться за что-нибудь. Крепко зажмурившись, я терплю резкий подъём вверх.

ШАМСИЯ

На уровне глаз Богов

Меня кусали, обманывали, предавали. Море топило меня, Земля вынудила кровоточить, Солнце заразил вспышкой. Я не ощущаю перед ними трепета и не хочу поклоняться. Они пугают – таков их язык, но я устала учить даже всесоюзный, куда мне ещё углубляться в этот извращённый говор?

Из столпов стадионной почвы и мрамора Земля формирует то, что студенты-скульпторы называли постаментом. Только сейчас мест на нём – для троих, и мы теперь находимся на одной высоте. Олимпиада начиналась с такого же, только неравного пьедестала. Думаю, и сейчас мы недолго будем едины.

Я ясно, без сонливости оцениваю всё, что происходит вокруг меня. Силы давно уже на исходе, но я грежу мыслью, что ночи в отведённом нам Богами мире короткие относительно дня и скоро нас посетит Восход, а вместе с младшим Богом и мы расправим плечи. Но главное, что мы и по ночам стойкие и живые. Все столбы на равных – так и мы втроём не ниже и не выше друг друга по силе. Надеюсь, никакая борьба нас больше не ждёт. Но чего стоит моя надежда?

Мне хочется нетерпеливо и злостно выкрикнуть брань, но страшно прогневать Богов. Я и команда – вместе племя, у которого я недолго была Владыкой, и мне нужно отвечать и за них тоже. Если гнев Земли обрушится на меня за плохое слово, то пострадают и остальные. Я хорошо подготовлена быть Владыкой и справлюсь во всем.

– Они пытаются определить победителя?.. – шепчу себе под нос, чтобы сконцентрироваться. Затем чувствую, как подо мной снова дрожит постамент, и кричу в сторону, не зная, чем ещё смогу помочь: – Ираид, прошу тебя, сядь! Земля не в последний раз двигает нас!

Говорю себе – племя только команда, – но сама думаю и о встреченных на своём пути, и даже о Ша и Ма, которые наверняка среди безликой толпы смотрят за нами и болеют сердцем. Я их присутствие нутром ощущаю. Боюсь и за Парфелиуса, ведь не зря Атхенайю посадили в кресло вместо него. Но и она слаба. Боги всех нас расшатали, вернули к звериному началу.

Богиня поднимает меня совсем невысоко. Я уже побаиваюсь смотреть вниз, однако ещё ощущаю связь с трибунами на первых десяти уровнях. Всего на мгновение яркие ямы-глаза Богини касаются моих, опаляя своим вниманием. Её великое разочарование пробивает мою грудь, лишая шанса хотя бы ещё раз вздохнуть.

Я опадаю на колени и пытаюсь вернуть себе воздух, но могу лишь беззвучно шевелить губами. Руки хотят отодрать от тела бронзовые щитки, которые будто сдавливаются сильнее, пытаясь лишить меня жизни. Когда я набираюсь смелости взглянуть на Землю ещё разок – моё лицо выражает мольбу, и Она переключается на других.

Ша воспитывала меня схожими приёмами, проявляла жестокость сначала, а уже после рассказывала нехотя о причинах своей ярости. Когда меня наказывали, я предчувствовала, за что именно претерпеваю это. И вот сейчас, быстро вдыхая и носом и ртом наперебой, я понимаю, что заняла третье место. Меня ожидает плохое.

Столб Ираида поднимается чуть выше меня, и уже последней возносится Ксанфа – прямо к Солнцу, вровень с его взглядом. Я гляжу на них как на высокие недостижимые ступени к славе. Зависть колет меня, и я кривлюсь. Помню значения на таблице! По свежей глине царапали то, что должно было уберечь меня от гибели и последнего места.

Я не успеваю крикнуть ничего против. Солнце успокаивает гомон тех, кто уже давно разделился по командам. Однако сожалений своих сподвижников и негодования из-за проигрыша я не слышу, слишком быстро бьётся моё сердце внутри.

Что же станет с Рифкой? И с Камалом, и с Патимат? Я помню и Медину, она совсем юная и невинная. Как же я так всех подвела?

Наконец своё слово берут Боги. Я складываю руки на груди, чтобы показать им свою невозмутимость, – иначе мою слабость учуют даже сверху.

– Мой народ! – Солнце разводит руками. Его тёмные руки и искрящиеся волосы мелькают так, что мне приходится поднять голову повыше, чтобы распознать его эмоции. Кажется, ничего, кроме глупой праздности. – Выбор дался нам нелегко! Все команды показали себя достойно.

Мне нужно бежать. Я гляжу вниз, на песок и мрамор стадиона, и понимаю, что расшибусь, если решусь спрыгнуть, – оттого выбираю продолжать топтаться на небольшом своём постаменте. Ираид же сидит – он в безопасности. А дочь Бога едва ли боится высоты, это же будущее, которое её ждёт. Но если все Боги молоды, не обернётся ли победа проклятьем для Ксанфы?

Я гоню дурные мысли от себя и силюсь вернуться к речи Солнца. Меня не должна заботить ничья судьба, кроме моего атлетического племени, за которое мне ещё предстоит побороться.

– Но очередность такова, что все вы, – Солнце почти горит от злобы, указывая на нас троих, и тут же гаснет, возвращаясь светлой блажью к подданным, – оказались в чём-то худшими, несовершенными и неатлетичными. Всё, что вы умеете, – искусство лжи и превозмогания себя, и это были некрасивые Игры. Вы запачкали их кровью, потом и грязью, лишив нас, благословенных своих Богов, радости наслаждаться красотой ваших тел, ловкостью и умениями. Вы не тренировались впечатлять, а лишь боролись! Но соперничество – худшее, что может быть в Играх. Мысли о победе и страх проигрыша лишают вас искренней тяги к чистой атлетике.

Это совсем не то, что я ожидала услышать. Солнце вынудил нас сражаться насмерть, Боги избрали нас для того, чтобы мы распределили между ними власть. Злость захлёстывает меня, и я взглядом ищу Путеводного, чтобы понять, что́ чувствует опытный атлет. Он, хоть нас и разделяет высота, смотрит в мою сторону. По лицу ясно: он тоже не понимает, к чему клонят Боги. Но в моей груди отчего-то становится мягко, ведь Ираид не забыл обо мне, хоть я и ниже его самого теперь. И о каком же злостном соперничестве тогда кричит Солнце?

– Отец! – я слышу Ксанфу, это её голос. – Мы играли по твоим правилам. Мы старались тебе угодить.

Ну уж нет! Мы подчинились новым законам, но ни о каком услужении не идёт речи. И Ксанфа, чувствуя себя на равных, продолжает пламенную речь, пока ей не возразили силой:

– Вы взяли нас, призвали быть вашими избранниками. Разве мы не справились со своими священными обязанностями? Разве опозорили вас?

Ксанфа – истинная царевна. Настолько настоящая на своей высоте, сияющая в свете своего Отца, что даже я не могу помыслить плохого о ней. Я бы предпочла присягнуть ей как воительница, чем оставаться деревянной фигуркой в руках Земли. Она сделала меня плодородной только затем, чтобы обязать подчиняться себе, – ибо иначе Её, природу-предательницу, никакая атлетка по своей воле не представляла бы.

– Вы не дали нам наслаждения! Вот в чём ваша вина. Глядеть на то, как вы... стараетесь... вы были жалкими, – Море говорит это с отвращением. Он был близок к тому, чтобы вырвать наш мир из жадных рук Солнца, и оттого зол и разочарован.

– Но наказывать вас неправильно, – Земля миролюбиво вступается за ценность жизни. Я хмыкаю в тон проигравшей Богине.

– И потому за следующие пять оборотов мы поможем вам научиться состязаться на Олимпийских играх. Институт станет нашим местом нисхождения, а этот стадион отныне – храм. Сегодня мы не накажем проигравших, но и не наградим победителей. Я оставляю право решать за собой.

Это значит ещё пять оборотов умеренной жары и кислого винограда. Наш мир не изменится. И, может, это и к лучшему. Я с надеждой окликаю Ираида, чтобы на всякий случай попрощаться. Мне было хорошо здесь, в Горгиппии. Эти люди стали мне дороги. Моя благодарность совсем теряется в шуме всеобщего ликования.

– Союз! Победа присуждается вам!

Солнце торжественно хлопает в ладоши. и мы, даже против своего желания, начинаем поддакивать ему. Хлопок за хлопком. Руки не слушаются, и остановиться не получается. Правитель получает от нас желаемое, пусть даже и так – против нашей воли.

– Вы своей преданностью к Играм заслужили это! Заслужили радость, праздник совершенства и истинных идеалов. А этот раз... – и Солнце вновь бросает на нас полный отвращения жест. – Будем считать эту неудачу началом великого пути.

Слова Солнца не просто ранят изнутри, а скорее вспарывают острым клинком из колхидской стали. Земля двигает наши пьедесталы снова вровень, и мы втроём валимся на песок. Даже Ксанфа не смогла удержать себя – я, кажется, услышала её тихий всхлип.

– И всё же я хочу сохранить память об этих великих новых Первых Олимпийских играх.

– Да, Солнце, давай! – кричат из толпы.

– Увековечить то, чего мы больше никогда не допустим.

– Конечно, Солнце, как скажешь!

– Пусть величайший творец Союза удостоит нас скульптуры – мы оставим её здесь, в храме. Пусть первые избранники Богов благословляют атлетов на труды над своим телом и духом.

– Это награда, Бог наш!

– И пусть будет так.

По толпе волной проходит странный шепоток. На нас указывают пальцами – но по-особенному учтиво, заинтересованно и восхищённо. Разглядывают, как мы выглядим, словно в нашей растрёпанности и усталости нашлось что-то особенное. Солнце призвал посмотреть на нас, и все узрели.

Оглушительный хлопок в ладоши. Вместе с олимпийским факелом гаснет и Солнце, уступив безымянной ночи. Ночь эта тёмная настолько, что люди на стадионе кричат, суетятся и падают друг другу в ноги, стараясь отыскать хоть какой-нибудь свет. Боги, устав от Игр, возвращаются в свои чертоги и оставляют нас размышлять, были ли они здесь вообще.

ИРАИД

Бессознательно Где-то в мастерских Института

Стоило наступить темноте, и усталость взяла надо мной верх. Я лишь прикрываю глаза, надеясь на мгновение отвлечься от всего происходящего и осознать ночь, но отсутствие света роняет меня куда-то глубже в себя, чем мне хотелось бы. Утонуть в самом себе – очень подходящий конец для избранника Моря-изгоя.

Под прикрытыми веками, во сне, я совсем не нахожу покоя. Измотанное тело гудит, и вместе с тем постоянно чувствуется запах нездоровой плоти – я бы хотел удержаться за ногу, которой нет, но призрачная боль выворачивает без шанса её перехватить или утолить. Потеря тяготит меня, но память мучает сильнее: все пять шагов всплывают вместе со мной из темноты, и они не олимпийские. Первым шагом стал пожар. Вторым шагом была попытка скрыть сильнейший ожог. Третьим шагом стала тренировка на досках в море. Четвёртый шаг отмечен зловонной болезнью до кости. Пятый шаг – крупное лезвие в руках лекарей, которые уже ничего не смогли исправить, только спасти от ухудшений. «Вспышка унесла только ногу, какое счастье», – сказали мне в лицо.

Победная подачка Солнца ощущается ещё хуже мною пережитого. Я не успеваю даже понять, что на деле предстоит Лазарю, – скульптура, и ладно. Но она должна быть большой и должна воспевать наши недостатки как дурной пример, чтобы атлеты не хотели быть похожими на нас и стремились к лучшему. Солнце уличил нас в неудачах, сделал виновниками некрасивых Игр, и я не смог с ним поспорить. Как учитель, я чувствую себя обязанным хотя бы заступиться за учениц, которые научились атлетике так хорошо, что заслуженно стали избранницами Богов. Но из меня вышел плохой Путеводный – они последовали за мной, и вот куда я их привёл.

КСАНФА

Там же, мастерские Института

Уход Отца обжигает меня сильнее присутствия. Настоящих родителей около нас как не было, так и нет. Никаких стариков и поддержки, кроме тех подпорок, на которых мои руки. Моё тело не поддаётся пробуждению – кожа раскалена, а голову от тяжести тянет книзу. Стальные прутья волнорезов, по которым бежали наши атлеты, хрустели и звенели от волн так же, как теперь гудят мои мысли. Воспоминания болезненно бьют в виски, и я не могу опуститься, подняться и пошевелиться тоже не могу.

Мне казалось, я научилась управляться со своим телом. Оно тяжелее, чем у других, но всё же не безнадёжно неподъёмное, и тем я и выделяюсь. Я сильна в том, что буквально больше других. Баланс – лучшая моя атлетика, и я с ней превосходно справилась, когда того потребовала судьба.

Ощущаю себя всё такой же несвежей и грязной, и от этого до одури приятно. Раньше кто-то пользовался моим состоянием, чтобы умыть, и прислужники наверняка смеялись, раздевая и одевая безвольную меня. Отец приказывал наряжать меня в красивое, но в Горгиппии я научилась справляться сама, и эта новая обособленность сильно мне нравится.

– Кто-нибудь? – я чуть беспомощно окликаю пустоту, в которую не могу раскрыть глаза. Почему я так расслаблена и так напряжена в одно и то же мгновение? Притом даже шея не поддаётся моей воле, не то что ноги или руки. Тело, которое я по глупости отвергала, теперь отказалось от меня.

Я теряю дыхание тут же, как осознаю свою полную обездвиженность.

– Здесь кто-то есть? – зову, и голос звучит жалостливо, в надежде услышать хоть чей-то ответ. Может, храброй Шамы? Она вызволит меня, и даже просить не нужно. Может, здесь Путеводный? Ираид честный и добрый, он меня тут не оставит. Я уже не молюсь Отцу, даже не возвращаюсь к нему в мыслях и не вспоминаю, как он был реален и отвратителен, когда обнимал меня.

Вспоминаю и земного своего отца-царя, но едва ли он проведает меня – для него я исполнила долг и теперь буду хороша для правления, как отмеченная Богом. Мир стал безумным с того восхода, когда на церемонии открытия случилось Пришествие. Или это только я обезумела?

– Ксанфа, ты проснулась?

Я слышу знакомый голос сбоку, но это не мои названые брат с сестрой по избранности. Пытаюсь повести ухом и слабо приоткрываю хотя бы одно веко.

– Лазарь, ты здесь? – доверчиво окликаю я. – Лазарь, что происходит? Меня чем-то лечат?

Лазарь участвовал с нами и знает тяжесть Игр изнутри. Он бежал сложнейшую дистанцию, которую я бы не осилила. Его руки хороши и способны таскать гипс и лепить из этого гипса красоту. Вот чьё тело, наверное, совершенно для моего отца: и красив, и силён, и талантлив... мужчина. Он даже окунулся в Море, ибо кровожадная волна окатила всех атлетов. Я бы сочувственно потрясла головой, если бы смогла.

Через щёлочку из-под трепещущих ресниц я кое-как разглядываю тусклую мастерскую. Здесь много заготовок, которые я уже видела у учеников Лазаря, и всё заставлено дрожащими свечами. Лазарь очень аккуратно раскладывает свои инструменты. Коллекция богатая и размытая для моего взора.

– Почему здесь так темно?

– Сейчас ночь. Тёмная ночь, – Лазарь отвечает мне голосом, холодным как сталь. По моей коже бежит дрожь плохого предчувствия.

Я силюсь открыть глаза шире, и через пару попыток у меня получается взглянуть на Лазаря, пусть и нечётко. Мастерская удивительно большая – с высоким потолком и большим количеством мешков с нужными для скульптур смесями. Чуть облегчённо выдыхаю. Солнце потребовал скульптуру, и теперь все мы, несмотря на усталость, будем пытаться воплотить её в жизнь. Меня даже больше не волнует то, что все мои несовершенства будут навек запечатлены в камне.

– Лазарь, я... – пытаюсь прокашляться, но ум от этого яснее не становится. – Нет сил нормально тебе позировать. Я даже пошевелиться не могу.

– Ты проснулась раньше, чем я приготовился, – немного раздражённо откликается он, явно торопясь. – Нет времени разговаривать...

Я тут же смущаюсь от такого грубого ответа и наконец смотрю вниз. Я слишком далеко от пола, чтобы отдыхать, обессиленная, и потому точно не лежу. Я подвешена. О мой Солнце, я подвешена, как ягнёнок на алтаре, которого вот-вот принесут в жертву.

– Лазарь, почему я... не могу пошевелиться?

– Хватит вопросов! – он строго прерывает меня. Я никогда ещё не видела мужчин в такой ярости. Внутри вся смелость сжимается в болезненный комок. – И так из-за вас ночь! Нескончаемая!

– П-почему? – спрашиваю я сбивчиво, хоть мне и запретили. Послушанием я ведь никогда не отличалась.

– Пока я не закончу скульптуру, будет ночь. Больше не будет Солнца.

Лазарь достаёт инструмент с деревянной рукояткой и остриём, сталь сияет в отблеске свечей. Я не могу дёрнуться, измученное моё тело теперь отрекается от меня, перестаёт мне принадлежать. Слёзы от сожаления щиплют глаза. Поначалу Лазарь долго смотрит на свои руки, а потом говорит с невероятной болью в голосе те слова, которые я бы и не думала услышать, не случись Олимпийских игр.

– Боги велели исполнять их волю, но не ради них я буду стараться. Вам нужно стать новым светом. Новыми богами. Я вам помогу.

– Нам? – только и могу переспросить дрожащим голосом.

Глава семнадцатая

ШАМСИЯ

Здесь же

Однажды старшие сёстры подсунули мне гадюку, которую отловили в степи. Они позволили ей заползти под покрывало и обвиться вокруг моей ноги, пока я спала, и притаились за чумой, чтобы подглядеть за моими воплями. Гадюка не обидела меня так, как случайно обидели сёстры. Её яд рассосался через несколько восходов, а вот недоверию этот случай меня научил. Я отдалилась от сестёр к бездетной тёте, рядом с которой мне ни с кем не пришлось соперничать за стрелы и копья. С ней же я научилась выделывать шкурки, шить и даже варить похлёбку, хотя Владыкам это не пристало. Тётя заклинала меня: даже рядом с друзьями и сёстрами я должна считаться только со своими силами. Это не уничтожающее одиночество, скорее спасительная самостоятельность, которая поможет выжить в схватке со степью.

И всё же Союз притупил эту мою привычку не доверять. Я перестала искать здесь гадюк, открылась всем и доверилась даже жизнью, когда было нужно. И потому, когда с команды снимают наказание, я радуюсь этому сильнее, чем смогла бы обрадоваться победе. Собственная судьба перестаёт меня интересовать на мгновение, и именно тогда моей головой завладевает дурной сон.

Наступает незнакомая мне ночь. Мои родные края намного дальше Моря, и там Солнце всегда гуляет по линии между небом и Землёй. Бог приближается и отдаляется на восходе лишь на несколько пальцев, если приложить их навскидку к линии земли, не смеет переходить границу и прикоснуться к почве. Потому у моего маленького народа чтится неприкосновенность женской стороны, и я сама считала себя таковой. И вот Солнце впервые пересёк линию и исчез. Потому предстоит и нам тоже?

Я просыпаюсь от длинного просящего вопля, но не могу разобрать сказанного. Неосознанно рвусь прямо к этому звуку, ощущая, что зовут меня. Тяжёлая после неудобного сна голова так и норовит упасть, но что-то удерживает меня. Лицо отвёрнуто к стене. Моя рука вытянута, а пальцы, привязанные к плотной леске, скреплены между собой против моей воли. Стараюсь сморгнуть муть перед глазами, рассмотреть что-то дальше своей руки, но ничего, кроме тёмного камня, не смотрит на меня в ответ. Прикоснуться, лизнуть или понюхать не могу – не дотянуться, – но внезапно понимаю, что заточена и подвешена внутри скальной породы.

Кирка учила меня всё чувствовать кожей. Насколько могу, опускаю глаза и в полумраке отыскиваю взглядом собственное тело – рука натягивает тетиву, на пальцах до крови трескается кожа. Ниже пояса мой наряд наверняка уже тёмно-бордового цвета. Морщусь, но ничего во мне не откликается болью.

– Шама, ты? – сквозь плач я распознаю голос Ксанфы. Стараюсь дёрнуться к ней, но ноги вросли в основание, на которое меня поставили и привязали. Нити рядом дрожат, я замечаю крепления мельком, сбоку.

– Я, царевна, я, – отвечаю чуть грубее, чем хотелось. Меня охватывает злость от обездвиженности. – Ты тоже привязана?

– Не знаю, – тянет она несчастно, теряется в боспорском и общесоюзном языках, – здесь Лазарь... и я... – снова всхлип. – Тело будто больше не моё. Я не могу...

– Прошу, не плачь. Я тоже не могу двинуться. Что с Лазарем?

Сначала я пугаюсь, что все мы четверо заперты здесь. Про Ираида не спрашиваю, он наверняка здесь и скоро очнётся. В том, что он рядом с нами, у меня никаких сомнений. Триаду нашего чемпионства раскалили, слепили и остудили, сложив все фигуры в один узор. Но Лазарь...

– Лазарь построил это место... – Ксанфа на мгновение замолкает, и я ясно представляю себе её налитые слезами сияющие глаза. Теперь я чувствую боль, но она лишь в голове. Собственное тело ощущается как отнятое и отдельное, будто кто-то поставил меня в нужную позу и привязал так, чтобы я надолго замерла. Всё продумано – я натянута верёвками, как шкурка для выделки на раму. Теперь начинаю понимать, что со мной происходит.

– И где он?

– С пробуждением, Владыка степей, – подаёт голос зачинщик. – Не пытайся двигаться, ты можешь навредить себе. Да и не получится всё равно...

Лазарь звучит беззлобно, но я всё равно холодею изнутри от спокойствия в его голосе. Таким же бесстрастным он был, когда помогал мне с раной и когда мы встречали Ксанфу, а он подарил мне рисунок... И всё же он всегда был добр, хоть и немного отстранён. А сейчас я не распознаю в его голосе ничего человеческого. Не могу поверить, что тот, кто с нами в скалистой комнате, и Лазарь – это один человек. Вопреки его словам, я всё равно пытаюсь найти в теле силы двинуться и громко пыхчу от усилий.

– Перестань же! – рявкает Лазарь, заметивший мои попытки. – Ты испортишь крепления и навредишь себе!

– Почему я обездвижена? Тебя принудил Солнце?

Он молчит. Я не сдаюсь:

– Или Море? Моя покровительница Земля? Ответь же!

Мне нужно разговорить его, отвлечь и затем вынудить отпустить – стараюсь думать только о хорошем выходе из этого положения.

Мы все замечали, как легко поддавалась Богам толпа и как менялись мы сами по их воле. Засыпали, просыпались, рвали зубами и даже любили, не понимая, правдивы наши эмоции или они кем-то додуманы за нас. Настоящих друзей я потеряла при входе в Солнечные врата, а может быть, и тогда, когда на церемонии нас с Ксанфой разделили чужие руки.

Я слышу шуршащий звук шагов Лазаря. Наконец бледное лицо оказывается совсем близко с моим. Чтобы подступиться ко мне, Лазарь громко стучит сандалиями и становится наравне со мной, словно до этого ходил в низине. Как будто бы я закреплена выше пола, а ноги мои стоят на постаменте.

– Прошу тебя, не беспокойся, – он обматывает мою руку, удерживающую тетиву, тканью, смоченной в серовато-бежевом растворе. Ткань эта будто твердеет на воздухе. – Вот так. Так лук останется навсегда с тобой...

Я не чувствую никакого ощутимого прикосновения или давления. Обращаюсь вся в слух. Лазарь продолжает лязгать ремешками, шуршит хитоном, вынуждает ткань струиться по своей задумке.

– Никому не будет больно. Яд не даст вам ничего почувствовать, я этого не хочу.

– Лазарь, объясни же, в чём твой замысел? – слабо шепчет Ксанфа. Моё сердце сжимается от жалости.

– Вы неблагодарны, – грустно отзывается он и оставляет меня, оценивающе похлопав перед этим по плечам и ногам. – И не способны меня понять. Но я делаю всё для вас, делаю как лучше.

Нужно, чтобы проснулся Ираид. Если нам не решить это силой, то нужны его ум и его понимание Лазаря. Может, он сумеет переубедить старого друга держать нас в плену полого камня привязанными нитками к стальным прутьям?

Я громко кричу имя Ираида в надежде, что внутри сознания, накрепко пропитанного ядом, он ещё борется со сном. Ксанфа вторит мне, но Лазаря наш вой не трогает. Что-то беспокоит его сильнее, чем то, что к нам могут прийти на помощь стражники или другие ученики. Институт сжимается вокруг меня ловушкой на мелкого пушного зверька.

Если бы были силы, я бы расшатала и сломала все старания Лазаря, но он будто давно предусмотрел мою бойкость и заранее позаботился о том, чтобы я застыла красиво, не дёргалась и позировала ему. Лазарь был недоволен мной ещё тогда, в мастерской со своими учениками, – я не вовремя двинула ногой, отказываясь от неудобной позы. Я бы ни за что не согласилась стоять так с луком на протяжении его бесконечных стараний вылепить что-то по моему подобию.

ИРАИД

Во сне

Волны лижут пальцы ног, и море бирюзово-голубое, солнце играется отблесками в прозрачной воде, шипучий гребешок щекочет меня мелким песком. Здесь я здоров и Богов нет. Мир переполнен добротой и удовольствием. Я намереваюсь покататься на доске, но на сей раз встану на неё и поймаю поток. Никто не тронет меня, не смутит и не обвинит в том, что я жалок. На всякий случай оборачиваюсь, чтобы убедиться – я один.

Брошенность меня не пугает. Но нарастающий шум волн мешает сосредоточиться. Вода разбивается о меня, как о каменную скалу в Колхиде. Сплошь колкое ощущение на голой коже. Каждый хлёсткий удар оказывается громче предыдущего, и теперь волны напоминают нарастающие крики. Море словно зовёт меня, притом делает это настойчивее с очередным всплеском.

Поддаваясь зову, я вхожу в воду уверенно, придерживая привязанную к себе доску на плаву. Чистая вода омывает меня, пахнет солью и сухостью солнца. Кто-то кусачий разбегается по дну от моего шага. Берег живой и обитаемый; значит, я не совсем одинок? Ложусь на доску, чтобы проплыть немного вглубь. Вода затекает в уши и ненадолго глушит зов, но после бурлит в нём с новой силой.

Я встаю на доску, не осторожничая. Никогда ещё не ощущал себя настолько хорошо, как в доброжелательном море на двух ногах. Понемногу, но мне приходится вспомнить, что это – последствие Тьмы. Я отдался Ей, и Она мне подарила в ответ счастье и спокойствие.

Тьма всегда была рядом с нами. Через закрытые веки всегда пробивается солнце, но если плотнее приложить к лицу ладони – Тьма всегда обнимала, стоило Ей позволить. Я встречаю Её и под водой, когда ныряю, или когда падаю, или когда...

Грудь полна воды – я откашливаюсь, когда Тьма меня отпускает. Она милостива, даже позволяет мне распахнуть глаза и в спазме дёрнуться вперёд. Шум волн заменяет женский вопль – кто-то стенает моё имя.

Но первое, что я вижу, – перепачканные колени и лужа под ногой, вылившаяся из моего нутра. Я сижу и наклонён – подмена свисает, а нога просто опущена на подпорку. Я хочу двинуться, отстраниться от гадкой жидкости, поскорее выпрямиться – но мне ничего не удаётся сделать.

– Ираид, ты в себе? – слышу со спины. Я сижу спиной к голосу и не могу обернуться. И откликнуться тоже не выходит, только хриплый сдавленный кашель опять.

– О нет! – восклицает знакомый голос. – Ты не захлебнулся?

Лазарь подскакивает к моему постаменту с кусками ткани, обеспокоенно вытирает ногу и подставку под ней. Я радуюсь ему, но потянуться рукой и прикоснуться не могу. Часть меня всё ещё переживает сон, но другая – пугается пробуждения. Обратно к тёплой благодатной воде мне никак не вернуться.

– Что ты дал мне, Лазарь? – шёпотом спрашиваю я, пока девочки молчат.

– Возможность начать всё с начала, – он поднимает голову, и я заглядываю ему в лицо, нахожу светлые глаза. – Вас лишили награды незаслуженно, незаслуженно унизили. Ваши тела совершенны по-своему или несовершенны совсем, но это неважно, Ира, понимаешь?

Он говорит бегло, половину я упускаю, но главными словами ему удаётся докричаться до меня даже сквозь мутную усталость.

– Я увековечу вас, помогу вам стать теми, кем вам предначертано быть. Я знаю и чувствую это. Вы принимали мои подношения, и случались чудеса. Для меня вы Боги.

Лицо, плечи, хитон – всё похоже на Лазаря. Его точность движений и тщательность, с которой он приводит меня в порядок снова, его талант и убедительность хорошего учителя и наставника – всё в нём принадлежит ему, мне даже не в чем его обвинить. И всё же я делаю это.

– Ты сам не свой, – говорю с отвращением и к нему, и к перепачканной ткани в его руках. – Это бессмысленно.

– Нет, здесь есть главный мой замысел, – упрямо гнёт своё Лазарь, отбрасывает кусок ткани и принимается поправлять меня. Двигает локоть на колено, ослабляет какие-то нити, и моя голова опадает на руку. Я упираюсь лбом в ладонь, но едва ли чувствую свою тяжесть. Мне хочется поспорить с ним, но опережает смелая Ксанфа:

– Ты лишился рассудка!

– Нет, нет, может... непонимание? – тут же вступает осторожная Шама. Я не знаю, как они расположены, но есть ощущение, что Ксанфа стоит ближе ко мне. Быть может, мы и не на одной линии – скульптор обычно расставляет фигуры по своему виденью, чуть поодаль.

– У меня нет времени отвлекаться на разговоры. Я и так тороплюсь как могу!

Я много раз видел Лазаря в спешке, но теперь он и правда взбешён нашими просьбами объясниться. Обычно с него спрашивают сроки те, кто даёт поручения сделать мозаику или рельеф. Ему нелегко приходилось последние пять оборотов, когда Атхенайя распознала в нём исключительный талант, а вместе с ней его признали и другие. Я смутно вспоминаю Лазаря на студенческой скамье – скромного и совсем неприметного. Я совсем его не знаю.

– Лазарь...

Шама и Ксанфа затихают, стоит мне подать голос. Для себя самого я звучу незнакомо, не знаю, почему они мне доверяются теперь, после стольких моих неудач.

– Как мне лучше застыть – героически сжать челюсть или снисходительно улыбнуться? Как-то так?

Я стараюсь изобразить то, о чём говорю, и мгновенно разочарованный Лазарь меняется на удовлетворённого. Он сверяется с набросками, а затем пятится к мраморной стене и оценивающе рассматривает нас. Боги сильно повлияли на нас. Что-то случилось на Играх, и все мы чуть надломились в разных местах.

– Вам нужно поверить мне, – вкрадчиво говорит он, пока грифель шуршит по драгоценному листу. Лазарь не жалеет ничего для нас, он хочет отдать нам все свои умения, даже если мы станем последним его шедевром.

КСАНФА

По центру композиции Лазаря

Эмоции захлёстывают меня, и слёзы – то единственное, что я могу себе позволить, и то, чем я управляю. Потому реву и хнычу что есть силы, чтобы даже среди безумия меня могли разглядеть, услышать и заметить.

– Ксанфа, прошу тебя. Всё закончится хорошо.

Но мне для горести хватает только корявого слова – «закончится», – и потому я ничего не отвечаю Шаме, хоть она и добра ко мне. У Лазаря, должно быть, не один восход ушёл на то, чтобы построить такие крепления, способные выдержать нас троих. Однако он и правда умело торопится – я до сих пор ничего не чувствую, хоть яд и не может быть бесконечным.

– Но Боги велели тебе другое! – кричу я, потому что только своей злобой что-то могу выяснить. Ираид, похоже, совсем смирился, а Шамсия ничего достойного не может придумать, чтобы возразить. – Восход и так настанет.

– Нет, без вас – никогда. Это всё не ради старых богов.

Смесь в каменных чашах Лазаря из сухой становится жидкой и прилипает к его рукам, и я, возможно, единственная из нас троих напрямую вижу, что скульптор делает. Мои глаза обращены к нему, я выше иных стою, разведя руки в дружелюбном жесте ко всем, кто взглянет на меня. Одна рука крепится к шару – или, наоборот, он крепится ко мне. Шар похож на тяжёлый диск солнца на небе.

– Почему ты говоришь «старых»? Ты ведь видел их сам.

– О, я увидел, что был прав всё это время. Вы не просто избранные фигурки для их Игр, Ксанфа. Вы – нечто большее. Преемники всего лучшего в них, чего они лишились. Земля больше не плодородна, но плодородна Шамсия. Солнце лишь жарит нас, но к нему не тянется жизнь – а вот к тебе тянутся все, кто встречается на пути. Ираид много рассказал мне о том, в чём вы хороши. Море – единственное место, где Ираид силён, как прежде. И его чистая душа исправит воду, изгонит её яд. Вы измените наш мир к лучшему.

У меня не получается ответить ему. Я опускаю взгляд в пол, чтобы посчитать трещинки на затёртом камне.

– Не мог же ты заранее знать, что за Игры нас ждут, – горько напоминает Ираид.

Его голос мне запомнился с первой нашей встречи. Беспечной, неловкой и такой судьбоносной. Мне неведомо, что именно задумал Лазарь, но если он и в силах сделать меня богиней, то с человеческой жизнью мне всё же предстоит попрощаться.

– У меня было предчувствие с того момента, как Игры объявили к проведению в Горгиппии, – у Лазаря и на это находится честный безэмоциональный ответ. – И уж встречи с вами лишь усиливали мою веру. Боги сами подтвердили мои видения о вознесении. Они меня избрали для чествования ваших несовершенств, но всё зависит от материала, вы знаете?

Я не могу увидеть или узнать полностью, что Лазарь задумал сделать с нами. Эта слепота злит, но ловлю себя на едкой мысли, что как богине мне будет видно и понятно всё, что я захочу узнать. То ли безумием, то ли терпением – но чем-то Лазарь меня заражает.

Сам же скульптор обращает наше мучение в лекцию по искусству. Он вымешивает ещё больше смеси и, видя мой интерес, показывает чашу изнутри. Каменные стенки содержат в себе что-то вязкое, липкое и сразу принимающее форму всего, что способно проглотить. Лазарь опускает кусок ткани в голодную гладь и немного погодя вытаскивает его. Теперь некогда мягкая вещица оказывается твёрдой и плотной, словно вся подвижность переплетённых нитей способна застыть от одного Лазарева взгляда.

Он показывает мне её с довольной улыбкой, а затем бросает на истёртый пол. Застывшая ткань не разбивается, словно тоже теперь каменная.

– Вы будете всегда радовать Союз своим присутствием. Они будут молиться вам в храме на месте стадиона. – Лазарь с натугой переставляет чаши, крепит к прутьям-ручкам верёвки, упрямо продолжая своё пророчество. – Я украшу ваши головы венцами из золота, серебра и бронзы, но сначала...

Он дёргает за крепления, груз поддаётся сильным рукам и медленно поднимается. У меня заканчиваются слёзы, и горесть сменяется смирением с неизбежностью. Я хочу спросить, но угадываю ответ в глазах творца. Лазарь подготовил эту хищную смесь для нас.

ШАМСИЯ

Правая сторона композиции Лазаря

Я уступаю переговоры другим, потому что за подготовкой к Олимпийским играм не успела выучить языка жестокости. Помыслы Лазаря уж точно не чисты. Даже тогда, когда я сидела в его мастерской, моё нутро не подводило меня, хоть доброта между нами и была. Он умеет разрушать и скреплять заново, а потому становится страшным для меня существом.

– Но чтобы стать Богами – не должны ли мы желать этого сами? Как же мы будем способны управлять всеми? – шепчу сама себе, но стены отражают мою боль, обращая во всеуслышание.

– Вы быстро научитесь. – Лазарь вездесущ и отвечает мне. – Это никогда не было выбором. Оттого Боги так тяготели к развлечениям, им слишком скучно сидеть в тайных чертогах...

Лазарь отбивает слова, как сталь о наковальню. Ираид шумно дышит. Мы в каменной ячейке, похожей на комнату, вот только ощущается она погребальной ловушкой. Я смотрю на лук и стрелу так упрямо, что они начинают подрагивать. Щурюсь, чтобы присмотреться, – действительно небольшое движение есть, как будто руки, уставшие от перенапряжения, понемногу становятся вновь подвластными мне.

В надежде на ослабление яда я пытаюсь двинуть древко стрелы. Представляю, как напрягаюсь всем телом, и эту мысленную силу вкладываю в кончик пальца, чтобы хотя бы чуть двинуть им. Получается! Волоски, выпавшие из кос, щекотно прилипли ко лбу. Но я чувствую их! Совсем издали, как будто во сне, и всё же начинаю перебарывать эту скованность. Осталось немного вытерпеть, и у меня получится вырваться и спасти остальных.

– Я не хочу этого.

– Шама, нас ведь уже давно не спрашивают, чего мы хотим, – как-то по-особенному взросло отвечает мне Ксанфа.

– И я не смогу.

– Вот это точно неправда, – она усмехается. – Тебе под силу всё. Представь, что это очередная дистанция.

Я пытаюсь вспомнить её: лицо с ямочками, светлый пушок на щеках, который виден только против света солнца, золотые, как отлитые по форме кудри, даже на вид немягкие. С самой первой встречи Ксанфа казалась мне ожившей мозаикой, боспорским украшением, драгоценностью своего отца и уже привычной всем полубогиней. Я ждала её вознесения после Игр, когда столб под ней метнулся вверх. Почему Отец не признал её? Неужели побоялся, что она займёт Его место?

– Лазарь сказал мне, что наступила ночь. Солнце оставил наш мир.

– Ты веришь ему?

– Я вижу: и в мастерской, и в проходе нет никакого отблеска и света. За спиной Лазаря сплошная темнота.

Она обращена к творцу лицом и знает больше, чем способна увидеть я. Мне приходится довериться слуху, и каждое новое приготовление Лазаря звучит для меня опаснее, чем предыдущее.

– Можно признаться? – спрашивает Ксанфа, словно я смогу ей отказать.

– Конечно.

Пока Лазарь обращается к Ираиду, отходя от нас подальше, и пока я молю Землю дать мне сил вырваться – слишком тяжело смириться, что я сама по себе теперь, – мы с Ксанфой остаёмся наедине, лишённые любой поддержки, кроме сковывающих нитей. Наши тела отравлены, но умы, кажется, чисты – а на Играх всё случилось наоборот.

– Я боюсь, наша судьба неизбежна. Что мы будем делать после Игр? Просто станем жить так, словно ничего не случилось?

– Вряд ли нам есть жизнь без Солнца, – догадываюсь я, и голос мой так же печален, как и у неё. Теперь мы перестали быть соперницами и стали достойными подруга подруге союзницами.

– Значит, мы вернём свет, – говорит Ксанфа.

– Иначе Союз погибнет. А мы только объединились, – заключаю вслед за ней я.

Не могу поверить, куда привёл меня жизненный путь. Обычный разум вряд ли способен сразу принять, что ему уготовано большее.

– Хорошо, что ты готовилась быть богиней с самого детства, – замечаю я, слабо улыбаясь.

– Спасибо, – отвечает Ксанфа, – и прости меня.

Я не спрашиваю, за что, – просто прощаю. Так глупо было соревноваться за одобрение толпы или высшую точку пьедестала, и мы всё равно оказались рядом. И будем рядом, каменные, – навечно.

ИРАИД

Левая сторона композиции Лазаря

Лазарь не злой человек. Он казался мне таковым, пока Ксанфа плакала, но в тишине и мной завладевает спокойствие. Я много раз пытался поговорить с ним о том, что ждёт наш мир, но не предполагал, что за изменения он возьмётся сам, да ещё и так искусно. Не могу звать его иначе, чем Великий Скульптор, – это не мой друг больше.

Он водружает чашу над моей головой, и я вновь вспоминаю дарования Тьмы из своего последнего сна перед вечностью. Быть может, так и выглядят чертоги, из которых правят Боги? Мне стыдно желать вернуться туда, к берегу, и стоять в воде на своих ногах.

– Боюсь, мы обойдёмся с миром ещё хуже... Я глуп и тщеславен, Шамсия слишком молода, а Ксанфа почти не видела мира.

– Боги не сразу становятся идеальными, – Великий Скульптор лишь хмыкает в ответ на мои сомнения. – Эти Боги ушли, пока вы спали и готовились, – он указывает на своё творение, – оттого у вас есть мгновения спокойствия, пока люди уверуют в вас и позабудут старых Богов. Ведь Боги сильны только тогда, когда в них искренне веруют.

Он кистью гладит мои руки, покрывая липкой смесью для более надёжной сцепки. Я часто тайком наблюдал за его работой в мастерской. Талант Скульптора до того необъятен, что любой материал в нашем разрушенном мире поддавался ему, как липкий мокрый песок. Он гнул, крутил, выбивал молотками, чистил и обрамлял – за что бы ни брался, везде добивался успеха.

Пока он обходительно готовит меня, я вспоминаю некрасивую одинокую скульптуру старика Солнца в храме. Примет ли Союз новых Богов, если старые от них не отреклись, но обрекли на постоянное служение Их пришествиям? После изнурительных жестоких Игр я верю в новое пророчество, но мне тяжело признать себя его частью. Я разочаровался в покровителях уже давно, но и своё желание стать им равным по силе считал ошибкой.

Но раз Лазарь безумен, и мне уже не вырваться.

– Так или иначе, если ты принесёшь нас в жертву, Боги обрадуются. И на следующие Игры выберут атлетов получше.

– Перестань! – протестует Шамсия.

– Ты величайший атлет и Путеводный, забыл? – как назло, хвалит Ксанфа, и я действительно ненадолго замолкаю.

У нас сложилась удивительная история – полная падений и проигрышей и всё же обернувшаяся своеобразной победой. Вряд ли кто-то пожалеет нас после того, как Лазарь покажет всем своё главное творение, материалом для которого стали мы.

– И будут ли слагать о нас легенды? Без этого нам не стать Богами, – напоминаю я всем.

– Я позабочусь об этом, – тихо обещает Скульптор и спешно возвращается к своим переполненным чашам. Верю, Боги вынудили его решиться на это. И ещё верю, что Лазарь сам уверовал в нас сильнее, чем способны верить алтарные жрецы. Он хочет вознести нас, чтобы мы дали отпор яду, засухе и бесплодию земель и тел.

Я представляю Ксанфу – смелую, добрую, открытую богиню солнца. И храбрую Шамсию – одним своим видом внушающую веру в то, что каждая вопрошающая женщина получит от неё благословенный дар.

Мне удаётся напоследок взглянуть Лазарю в глаза. Пытаюсь вспомнить: когда в нём случился слом и провидение захватило его и без того перегруженную голову? Я, похоже, был до того занят собой, что не уделил ему мгновения, чтобы предостеречь или развеять сомнения. Так напирал со своими опасениями о грядущем, что заставил поверить, будто бы спасение может быть вот таким безумным. Лазарь был рядом, прежде чем стал Скульптором, но я не смог распознать его. Что ж, мне придётся поплатиться.

Скульптор всё делает по велению пророчества, и я ещё увижусь и с сестрицами, и с ним самим, но будучи совсем в другом обличье.

Игры уже отделили нас от привычной жизни – вот что я понимаю теперь, находясь в полном оцепенении. Мои ноги политы, я понемногу каменею и не издаю ни звука, чтобы не напугать девочек. На церемонии все мы были не в себе – боролись с предчувствием, что засуха лишит нас последней еды, а аварские ледники обмельчают совсем. Благосклонность Богов стала бы нашей последней надеждой на спасение. И если мы откажемся быть шедевром Скульптора, то станем скорее виновниками новой неплодородной засухи, а не героями-атлетами.

– Ксанфа? Шамсия?

Спокойным голосом окликаю учениц, которые давно меня превзошли. Они мычат что-то в ответ, но сердце гремит в ушах так громко, что я не могу расслышать их.

Я ощущаю лёгкий вес своей головы на ладони, но не пытаюсь вернуть тело себе – в ближайшее мгновение чаша над головой опрокинется и сказанное станет последними моими словами. Способность предчувствовать свою судьбу успокаивает меня. Быть может, я ещё на что-то гожусь. Говорю своим ученицам:

– Позаботьтесь о том, какой посыл вы хотите оставить потомкам. Пусть ваше наставление выражается лицом, телом, взглядом. У Скульптора не будет возможности исправить испуг или сожаление. Будьте благосклонны к верующим. До встречи.

Эпилог

ЖРИЦА

Храм-стадион «Союз», столица Союза Горгиппия

Я вожу от столба к столбу группу из Аварского каганата, пока мои сослуживицы готовят храм к жертвоприношению. Их работа интереснее моей, ведь, держа в руках цветочные украшения и медовые свечи, они поют и танцуют во славу Триады, а я лишь рассказываю одни и те же легенды любопытным гостям нашей столицы. Перед Играми наш полис приглашает больше, чем может принять. Собираться всем Союзом на праздник выносливости и смелости – та традиция, в которой мы взращены.

Я провинилась, потому что не послужила алтарю достаточно долго, но обратилась к Триаде в одиночку ночью. Да и к тому же испугалась вспыхнувших в темноте глаз своей покровительницы, упала и разбила красивейший цветочный венок, поставленный тут потомком бога моря. Распорядительница храма поймала меня и отчитала, как маленькую девочку, и потому теперь у меня от жажды сохнет язык.

На стороне левых трибун льётся пресный непересыхающий водопад – дар Ираида, – и около него аварские мужчины умывают бороды, а женщины смачивают тёмные одежды. В эти времена оборота жара всегда становится терпимее, а почва разрождается небывалыми урожаями, оттого мы и стараемся успеть провести Игры, пока Боги благоволят. Я нетерпеливо постукиваю сандалией по мрамору, сцепив руки за спиной. Чей-то ребёнок, отбившись от других гостей, вертит мою косу, которая достаёт ему до носа, в руках и всё приговаривает, что мои волосы выглядят как «огонёк-огонёк».

Моя колхидско-скифская натура полукровки раздражает настоятельницу храма – про меня она всегда говорит, что я дитя дружбы народов, не изменяющее ни одной плохой их привычке. Знала бы она, что моя любимая бабушка – синдка, совсем бы разозлилась.

– Пожалуйста, проследуйте же к главной нашей ценности, – я указываю вперёд, к самому мысу стадиона, где и стоит величайшая в Союзе скульптура.

Все приезжают поглазеть именно на неё и прикупить пару-тройку рельефов, чтобы увезти и показать дома. Признаться, я и сама, когда прибыла учиться в Институт, потратила все карманные монетки от родителей на то, чтобы ходить к статуе и любоваться ею. Так однажды богиня земли Шамсия сжалилась надо мной, и я стала её жрицей. В храме я служу лишь в свободные дни, а так учусь в Институте имени Атхенайи и Парфелиуса на факультете лженауки, направление возделывания и выращивания съедобных культур. Нам часто рассказывают, что до дара Шамсии вся почва была сухой и плодоносили лишь дикий виноград и пресные бобы. Раскол в скифских пустошах даровал нам вход в схрон съестных семян. Не все припасы предков уцелели, но теперь сады у нас повсюду, где можно возвести купол.

– Эта скульптурная композиция вылеплена безымянным гением по образу и подобию только-только победивших на Олимпийских играх атлетов. Смесь не имеет повтора, материал – неизвестная нам порода. Однако именно благодаря ей скульптору удалось изобразить богов как живых.

Гости охают и восхищённо вздыхают. Каждая жилка, капелька крови на ноге, ремешок подмены ноги, слёзы в глазах... Всё застыло навечно. Я выдерживаю немного, прежде чем спросить:

– Рассказать вам историю, дорогие гости?

Сама на скульптуру не смотрю, иначе застряну тут. Но она прочно приковывает к себе взгляды посетителей. Триада послана нам богинями и богом, чтобы мы смогли созерцать их и узнать в лицо спасителей, если те спустятся из чертогов. Со времён моих прапрародителей в сердцах каждого жителя живёт надежда увидеть Ираида, Ксанфу и Шамсию хоть раз.

– Да, жрица, будь так добра, – приятная женщина кивает на детей. – Для них это будет впервые.

Легенда о Триаде совсем не старая – она досталась нам из уст родителей, а тем – из уст их родителей, и дальше, и дальше. Всего сто оборотов назад умерли последние свидетели тех самых первых Олимпийских игр.

– Справа вы можете увидеть Шамсию, владыку земли и плодородия, великую охотницу и благотворительницу матерей. Она держит лук, устремлённый в глаза жестоких богов, над которыми одержала победу. Прямо на вас смотрит светлейшая богиня солнца Ксанфа, дочь, которая развеяла отца в великое затмение. Она развела руки, обнимая мир, который собой же и освещает. У неё волосы из настоящего золота, можете представить? Справа – их учитель и наставник, бог моря, воды, спутник плотов и создатель найденных глубоко рыб, Путеводный Ираид – в ночи вы видите его яркий свет на небе, это указание для путников.

Дети сразу вовлекаются в легенду, да и взрослые не уступают им в любопытстве. Если настоятельнице что и нравится, то это именно мой сказ. Я красочно описываю все события божественных Игр, ибо и сама всегда была увлечена атлетикой. Конечно, в полисах поменьше наша атлетика отличается от истинной олимпийской (ей обучают только в Институте), и всё же она доступна всем – в Скифии мы гоняем командами мячи и ставим на конные скачки, например.

Говорят, что боги обожают эту историю о себе, и потому рассказываю её со всей любовью и преданностью, которая во мне находится:

– Когда-то нашим миром правили жестокие боги. Она сожгли наши земли и обрекли предков выживать в пустошах. Понемногу, но люди стали отстраивать свой мир заново, почти на ощупь – всё было потеряно ими из-за сильной жары. Сейчас она слабее и мы привыкли к ней, но глиняные таблички говорят, что от перегрева люди гибли.

Впечатлительные слушатели охают и шепчутся, что слишком уж я подробна в своих легендах. Я гляжу на их пёстрые загорелые лица строго, как учительница.

– Поначалу разрушительные старые боги помогали людям – в обмен на праздники и жертвоприношения. Ничего не оставалось, кроме как пить кислый виноград и тренироваться на выживание.

Дальше я не скромничаю и говорю всё то, во что верую сама. Быть жрицей – это не только подметать сухие цветы перед статуей, но и объяснять несведущим, как эти драгоценные цветы появилась возможность вырастить.

Триада была избранниками богов, которые выбрали их насильно. Никто из наших защитников не был готов к Олимпийским играм – Ксанфа никогда не занималась атлетикой, Шамсия происходила из неуважаемого народа, а Ираид тогда уже лишился ноги. Но слово жестоких прабогов всегда звучало непреложно, и Союз выдал атлетов на откуп. Мир уже погибал под палящими лучами, и властители знали, что эта засуха может стать последней. Оттого наши величайшие атлетки и их учитель были лишь жертвой на алтарь, взамен в молитвах люди просили немного – ещё пять оборотов, чтобы развить лженауку до спасительного знания.

Устроенные в Горгиппии Олимпийские игры не устроили прабогов. Они снизошли сами – мы зовём это Пришествием – и определили правила иначе, ставя жизнь каждого из Триады и их команд под угрозу. Пребывание старых богов на нашей земле лишь ухудшило состояние Союза. Разбушевалось море, обрушивалась земля, и нескончаемо пекло головы. Намеренно опасные состязания всё равно не устроили прабогов, и тогда Триада дала им бой. С позором изгнали они жестоких богов и сами встали на их место – так поддержала их толпа зрителей на этом самом стадионе.

Прабоги назвали Триаду недостойными и несовершенными, но те смогли обрести силу в своих слабостях, и потому наш мир процветает. Старый бог солнца погасил весь живительный свет, и наступила бесконечная ночь. Великое затмение прекратила Ксанфа, её собственный свет озарил нас. Солнце подвластно ей – она старается дать нам столько тепла, сколько требуется для цветения садов, а ночами дарит недолгую прохладу для отдыха.

Богиня Шамсия ушла в недра земли и сделала почвы истинно плодородными. И вас, милые дети, создают тоже с её благословения. Путеводный Ираид ушёл через барханы, и воды моря расступились перед ним, пока он не обрёл глубину, которая стала ему новым домом. С тех пор мы знаем, как делать морскую воду пресной и безвредной. Ираид позволяет нам одновременно с этим добывать соль – полезную специю, которая укрепляет наши организмы.

Благодаря тому, что Боги дружны и едины между собой, в нашем Союзе нет места гонениям по цвету глаз или месту рождения, произойди оно хоть в пустынных ничьих землях. Пока боги довольны нами, они остаются в чертогах и наслаждаются нашими Играми в их славу. Теперь атлетика – это всегда пятиборье для трёх команд.

– Мы чтим победу Триады до сих пор, – завершаю я свой рассказ, легонько поклонившись слушателям. – Ксанфа, Шамсия и Ираид объединили Союз пяти стран и сделали нас местом процветания. Искусства и лженауки развиваются, а мы с вами продолжаем служить единым богам, оттого нам возвращается благодать.

За небольшой группой гостей раздаются тихие издевательские хлопки в ладоши. Ох, опять она. Моя собственная ненавистная заря. Вот чего я не рассказываю детям – на каждую жрицу Шамсии находится своя выскочка со стороны Ксанфы, и это закон. А мирить нас должны спокойные, как вода, жрецы или жрицы Ираида – для нас двоих такой или такая пока не нашлись поблизости.

Я наспех выпроваживаю благодарных слушателей к лавке с рельефами и долго машу рукой деткам, излишне, почти до хныканья, привязавшимся ко мне. Выдыхаю у скульптуры, упирая руки в бока, – длинный хитон служителей храма липнет к телу от жары, а бронзовые отличительные браслеты на плече врезаются в кожу, стоит мне напрячь мускулы.

– Рассказываешь так, словно веришь в это всё.

– Не в храме такое говорить! – Я кривлю губы в отвращении. – Не знаю, как тебя в жрицах держат до сих пор.

Группки тех, кто верит в жестокое создание богов, растут с каждым годом и бродят по коридорам Института. Они говорят, что некий творец создал эту скульптуру после кровавого ритуала и именно благодаря ему, а не геройству и атлетике, появились боги. Но я в такие лживые истории заговорщиков никогда не поверю, ибо изучаю творения богинь сама, потому не могу и помыслить, что они когда-либо не желали своей судьбы и сопротивлялись вознесению. Моя вечная соперница гладит себя по коротко стриженным тёмным кудрям и безразлично хмыкает.

– Меня прислали позвать тебя на совет к настоятельнице. Всегда теряешься в своих сказаниях и везде опаздываешь.

– Иду-иду... – бурчу себе под нос, еле сдерживаясь от оправданий.

Я поворачиваюсь к скульптуре и понимаю, что некоторые чаши с подношениями чуть сместились, словно их подвинули намеренно. Мне приходится задержаться ещё, чтобы немного навести порядок, – боги заслуживают моего внимания больше, чем настоятельница. Я подбираю за детьми мусор – брошенные палочки от виноградного льда – и напоследок кланяюсь Шамсии.

Впереди Олимпийские игры, и я бы хотела поучаствовать в традиционном отборе для всех неатлетов. Без поддержки богини у меня точно не будет шанса. Пока я остаюсь в храме одна, надо воспользоваться возможностью. Жрецам разрешено обходить скульптуру сзади, и я намереваюсь отдать почтение богине по скифскому обыкновению.

Я крадусь к обратной стороне Триады и осторожно привстаю одной ногой на постамент, чтобы дотянуться до выточенной руки. Прикасаюсь лбом к холодному неживому камню и самозабвенно шепчу, как самое сокровенное желание:

– Спасибо, что хранишь меня и наш мир, милостивая Владыка.

Я успеваю отстраниться и спрыгнуть с постамента, как раздаётся неприятный треск – словно мама размалывает кости в пыль, из которой потом будет катать шарики для ожерелий. Опасливо пячусь, не поднимая глаз, испугавшись, что умудрилась промять постамент или погнуть ограждение.

Из арок под трибунами меня снова окликает соперница и насмешливо обещает отчаянный выговор от настоятельницы. Я в страхе отмахиваюсь от неё, оборачиваясь на скульптуру в последний раз.

На моих глазах от шеи к щеке богини Шамсии медленно расползается трещина.

Послесловие

Дорогие жители и жительницы Союза! Вот и подошли к концу по-настоящему великие Олимпийские игры в полисе Горгиппия. Спасибо, что прошли этот путь вместе со мной!

События, которые происходят в книге, – это последствия выдуманной экологической катастрофы, случившейся в 2025 году. Однако климатические изменения, к сожалению, не авторский вымысел. Одной из причин глобального потепления экологи называют чрезмерное использование людьми ресурсов нашей планеты, поэтому эта книга издана по принципам осознанного потребления с использованием переработанных материалов.

Я буду благодарна вам за поддержку этого пути. Вот как вы можете дать этой или любой другой книге вторую жизнь после прочтения:

Передайте её следующим читателям – например, можно одолжить или подарить друзьям.

Пожертвуйте в библиотеки или благотворительные организации.

Воспользуйтесь публичными полками-книгообменниками – в парках или больницах. Оставьте одну и возьмите оттуда другую книгу.

Или оставьте книгу для личной библиотеки. Но в случае, если решите расстаться с частью коллекции, – сделайте это через пункты сдачи макулатуры или сбора мусора на переработку, чтобы восполнить ресурс бумаги.

Эти несложные действия помогут человечеству снизить выбросы в атмосферу и, следовательно, отдалят тот апокалипсис, который описан в мире книги.

Берегите себя и богиню Землю!

Благодарности

Спасибо моей родственной душе Яшме Вернер за поддержку в критически жаркие летние дни. За то, что показала, как быть Путеводной в обе стороны. И за то, что первая узнала и приказала мне писать эту сумасшедшую концовку.

Спасибо дорогому фандому славгородских женщин за то, что ждали и верили в новую историю. Отдельно благодарю художницу Broken Earpiece за фан-арты, ради которых хотелось творить.

Моя дорогие подруги и писательницы – Саша Мельцер и София Цой! Спасибо, что не даёте сойти с ума, пока книжки пишутся и издаются.

Большое спасибо издателю Александру Лазареву за то, что расслышал в сбивчивом устном питчинге потенциал, и редакторке Капиталине Мазеиной за то, что поддержала мою идею.

Отдельное спасибо всей команде издательства «Полынь» за подготовку книги к изданию: литературному редактору Яне Ткачёвой, арт-директору Артёму Суменкову, верстальщику Андрею Коновалову, корректорам Евгении Якимовой и Надежде Власенко, художнице обложки Narael Daemon и художнице внутренних иллюстраций Шарманке.

Спасибо работницам археологического музея «Горгиппия» в городе Анапа за вдохновение, экскурсию и веру в своё дело. И спасибо местным жителям черноморского побережья – ваши доброта, общность, стойкость к жаре и выносливость вдохновили меня на создание Союза.

Мироустройство

Союз – содружество пяти стран, которое образовалось на берегу моря после гибели прежнего мира. Союз установился тридцать лет назад. В прошлом это земли черноморского побережья от Крымского полуострова до Сочи. Все страны располагаются друг за другом условно с юго-востока на северо-запад. Здесь они даны в порядке соприкосновения границ.

Боспорское царство – небольшое государство, основанное на залежах золота. Побережье обрывистое, мысовое, прямого доступа к морю нет.

Столица – Херсонес.

Боспорцы и боспорки склонны прятаться от жары в богатых дворцах, ничего не делая и не производя. У них бледная кожа и достаточно слабые тела.

Синдика – самая прогрессивная республика с подобием демократии, центр образования и искусств. Побережье песчаное, доступ к морю открытый. Здесь же располагается Институт лженауки и искусств – единственное в Союзе учебное заведение.

Столица – Горгиппия, основное место действия романа.

Синды и синдки – атлетичные, энергичные люди, в обществе которых лидируют молодые. У них карие глаза и смуглая кожа из-за того, что их предки всегда жили на открытой местности под солнцем. Одеваются в короткие хитоны и ценят красоту тела.

Колхида – страна ремесленников, выживших в пещерах на скалистом берегу моря. Поставляют сталь и камень для всего Союза. Доступ к морю только через каменистый берег.

Столица – Масетика, второе по значимости место действия романа.

Колхидцы и колхидки вечно куда-то торопятся. Они любят создавать, пилить, ковать, строить и ломать. У них светлая кожа и светлые глаза из-за того, что их предки обитали в пещерах. От солнца они защищаются мазями и многослойной одеждой.

Аварский каганат – царство на горном хребте (Кавказ). Они обслуживают скудные остатки ледников, из которых берут начало горные ручьи с питьевой водой, стремящейся вниз, к побережью. Единственные в разрушенном мире занимаются животноводством.

Столица – поселение Хасис.

Аварцы и аварки – закрытый ото всех народ, лишь недавно проявивший себя. Носят тёмные одежды, закрывающие всё тело, так как не хотят сгореть на солнце. Женщины покрывают голову платками. У них тёмные волосы и чёрные глаза, они произошли от горцев.

Скифия – объединённая республика матриархальных кочевнических племён, добывающих артефакты старого мира на благо всего Союза. Они не имеют доступа к морю, но живут близко к границе Пустоши – то есть рядом с погибшим миром, следы которого и ищут в земле.

Столицы нет.

Скифы и скифки – низкорослые люди с тёмной кожей и монголоидным разрезом глаз. Одеваются в наряды из тканей натуральных цветов и используют много бронзовых украшений, носят их на руках, ногах и в косах. Их поведение пытливое, диковатое и хищное, но они очень дружные и доверчивые по характеру.

Боги

Солнце – основной и самый сильный бог. Он либо благословляет послаблением жары, либо испепеляет всё на своём пути. Именно Солнцу посвящён самый большой храм на берегу в Горгиппии.

Его послушные дети – Восход (бог жизни, здоровья и спорта) и Исход (бог увядания и смерти).

Земля – жена Солнца. Покровительница плодородных женщин, которых в Союзе почти не осталось. Очень слабая, усыхающая и потерявшая волю к жизни богиня.

Море – бог-изгой, ему не возводят алтарей и не строят храмов. Его воды опасны и ядовиты, поэтому в них не принято плавать. Он даёт немного рыбы Колхиде и любит получать за это вино.

Доподлинно неизвестно, реальны боги или нет. Люди Союза верят в то, что человеческие воплощения покровителей посещали их предков в прошлом. А в год Горгиппии они и сами смогли увидеть богов воочию.