Ксения Наймушина

Я умру маленькой дурой?

Книга издана с согласия автора

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя

© Ксения Наймушина, 2024

© Издание, оформление. «Издательство Эксмо», 2026.

Soda Press.

Cover art © by Ionomycin, 2024

* * *

Введение

Страшно ездить к бабушке.

Она живёт в старинной деревне на юге Карелии, где, как в котле, смешались языки и культуры: ругаются матом и поют здесь на вепсском, смотрят новости на карельском, в школе учат финский, говорят на русском и празднуют славянские праздники, а в лесу, бывает, ведут себя как язычники.

Деревня эта стоит на берегу озера. Озеро синее-синее, широкое, глубокое – всего в километре от дома. Только шагать к нему надо через груду чёрных головёшек (дом у тропинки сгорел до основания), и старый колодец (в нём утопили рыбаков из-за денег), и обязательно через лес («медведь там Лёшку прошлым летом на дерево загнал – хорошо хоть друг с ружьём примчался на выручку. Да ты не бойся, они у нас к людям редко выходят. Вон в соседней деревне – другое дело: медведь поленья таскал со дворов – строил из них берлогу на чьём-то участке, а местные всё лето из домов боялись выйти. У нас-то не так. Лёшке просто не повезло. Я тебе рассказывала, как с огромным лосем нос к носу столкнулась?»).

Страшно спать в деревенском доме. Он полон чудес и бабушкиных сокровищ. Вот только старый, хрупкий (не то что городские громады из кирпича), с замком, который можно вскрыть на раз, и окнами, до которых любой вор дотянется с земли. Ходить по тёмным коридорам чердака, заглядывать в чёрные углы с вениками и коробками, топать посреди ночи в деревенский туалет – страшно. И не дай бог, дом отзовётся треском и стуком в одной из своих частей. Видеть сны – страшно. Они тут всегда вещие: в них приходят покойники и не стесняются в своих пророчествах.

Люди здесь чисто черти. Лучше обходить. Лучше послушать бабушку: держать фигу в кармане, и булавку прицепить на изнаночный шов головкой вниз, и водой заговорённой умыться, и к местной бабке-ведунье сходить очиститься от сглазов (святая вода, спички, слюна, полынь – на тебя и за порог). Поговаривают, ещё каких-то семьдесят лет назад холм за мостом назывался Ведьминой горкой (считалось, там жили колдуны и ведьмы, да и сейчас обитают где-то неподалёку, после смерти, но в какой форме – неясно). Поговаривают, на Русальную неделю рыбы с ума сходят (а то и не рыбы вовсе) – тянут всех неугодных в болота, омуты и на дно озера. Поговаривают, выжить здесь – в карельской глуши – можно, только если с природой сонастроиться и всё чудно́е подмечать.

А если чудно́е не видеть, то в глаза бьёт бедность и гниль. Местные спиваются, воруют, сидят за разбои и драки, работают в магазинах за недостойный на большой земле оклад, продают цветы у дороги, ездят на вахту на карьер с гранитом, топятся с горя.

Но что-что, а природа здесь роскошная. Так и заслушаешься звуками леса, заглядишься на рябь озера, перекаты чёрно-бронзовой реки, на ярко-зелёные болота, булыжники, покрытые то белым, то изумрудным мхом. Тут тебе и песчаные пляжи, и сосновый бор, и черничники (брусничники, голубичники, клюквенники, малинники), и уютные лесные озерца – местные их называют ламбушками. Нет-нет, да и ловишь себя на мысли: «Сказка. Всё брошу и перееду». Вот только бы не было так страшно.

Глава 1

«Завтра улечу в солнечное лето»

Гадюка, Колька-вор и алюминиевые «нольпяшки»

Это было лето 2008 года. Мне было шестнадцать лет. Я – Варя, белая кожа, белый сарафан, россыпь родинок на костлявых плечах – вышла в огород. Бабушка – рыжая копна коротких волос, глаза-голубики, покатое мягкое тельце. Она пронеслась по огороду в огромной соломенной шляпе. Папа – блестящая от пота загорелая спина, спортивные зелёные шорты, зачёсанные к затылку густые чёрные волосы. Он шумно рубил дрова за баней, нарушал деревенскую благодать.

Я ходила вдоль грядок от бани до туалета-пристроя и обратно. Мне не доверяли работу на земле и по хозяйству, да я и не сильно просилась. Я только-только сдала экзамен в музыкальной школе – начала растить ногти и всё, что ни делала руками, делала медленно, брезгливо, растопырив пальцы веером.

В наушниках пела Земфира^[1], я стучала по бедру в такт песни «Бесконечность». Представляла себя в городе – на настоящих каникулах, а не в этой карельской глуши. Перебирала, во что бы играла на компьютере (конечно, в Sims). Кому бы написала в аське, какие тугие кудри накрутила бы на новые бигуди.

Мимо меня опять проскочила бабушка. Чуть не снесла алюминиевой лейкой и на бегу позвала пить чай. С калитками^[2] – пшёнными, моими любимыми. Вот ведь ба, успела ещё и калиток напечь!

Я дёрнулась к дому, предвкушая хрустящие ржаные края, смазанные маслом, и нежную пшённо-сливочную начинку. Под свежий чай на колодезной воде – из блюдца. Глянула на папу. Он был увлечён рубкой – отлично. Я не хотела, чтобы он шёл с нами: опять бы ляпнула что-нибудь не то, опять бы мне влетело прямо за столом, и вот я снова дура.

Повернувшись к мосточкам, я заметила шевеление в траве – в метре прямо перед собой. Мышь? Не. Этот зверёк был больше, длиннее. Из травы блеснула чёрная матовая чешуя. Раз – и на пару миллиметров выше травы приподнялась чёрная голова. Гадюка.

Я тут же сорвала с себя наушники и завизжала. Визжала, пока не кончился воздух. Визжала звонко, протяжно. За это время живот успел прилипнуть к позвоночнику. Меня затошнило. Я звенела, а змея, не реагируя на мой визг, всё так же скользила по зелени. Ускорилась только. А я представила, как эта дрянь заползает под бабушкин дом. А потом со своим свеженьким десятком шнурков вылезает из-под досок и вонзает острые, переполненные ядом зубы в наши голые ноги, пока мы пьём чай на приступочке. Или нет – в наши тёплые липкие шеи, пока мы загораем на мосточках.

Нам конец.

– Ты чего визжишь?! – Бабушка, держа в руках по ведру, шагнула с веранды.

– Тут. Тут змея. Ползёт. В дом. – Я стояла на месте и следила, как двигается эта гадина: чёрная, склизкая, холодная, противная от острого кончика хвоста до маленьких гладких ноздрей.

Бабушка тут же бросила вёдра. Исчезла из виду. Раз, два, три, четыре. Меня потряхивало. А эта тварь как ни в чём не бывало прореза́ла траву своим телом-кнутом. Бабушка снова выскочила с веранды: она держала в руке здоровое полено. Замахнулась, шандарахнула им в траву и побежала змее навстречу.

– Вот зараза! – крикнула ба. – Выжила, увернула голову. Но я ей хвост-то прижала. Тут она у меня. Вся тут. Шиш тебе, а не мой дом. Ишь чё, с ума посходили, повылезали из своих болот.

Бабушка огляделась по сторонам – подбежала к забору, схватила лопату и рубанула ей по змеиной шее.

Шум в ушах и стук в животе унимался. Я снова услышала, как папа отбивает топором медленный неровный ритм.

– Бабушка, ты её убила?

– Да, Варь, не бойся, иди. Ух, как я её, аж жить легче стало. Как будто похудела даже. Посмотри, не?

– Не.

– Знаешь, говорят у нас: убьёшь змею – с тебя минус один грех. Вот повезло. Выбираю чревоугодие: у нас там как раз гора хрустящих калиток на столе.

Я всё ещё не могла пошевелиться. Меня всё ещё подташнивало. Даже на миг показалось, что я разлюбила хрустящие калитки.

* * *

Это было моё первое утро в деревне – мы приехали накануне вечером.

Из года в год: жара за окном прогревала школьные стулья, записки под партой появлялись чаще, гулянки длились на час дольше, появлялся намёк на романтику и отношения с кем-то из одноклассников. Просыпалась какая-то жизнь – мы тут же ехали в карельскую деревню, и я обламывалась. Каждый год одно и то же. Только без мамы мы здесь были первый раз. И впервые столько разговоров про моё поступление и про то, что я должна повзрослеть и поумнеть. Фу.

Почти сутки за рулём красного «опеля» – папа не разговаривал: мы поругались прямо перед отъездом. Он опять завёл пластинку про юридический колледж. Опять заявил, что я маленькая, глупая и совсем не ценю, что у нас на двоих есть хотя бы его мозги.

Папа часто курил – прямо в форточку. Красивый, загорелый, в очках-авиаторах, он медленно выдыхал струи дыма, а я подсматривала за ним в переднее зеркало. Сама же слушала музыку на плеере, развалившись сзади. Пыталась перебить слабыми наушниками папин сборник с песнями 70-х и новости с чемпионата Европы по футболу.

Сосиски, хлеб, яйца, газировка «Крем-сода», печенье – пакет с едой лежал всю дорогу у меня под боком. Чтобы не тошнило в дороге (я была слаба на это дело), ела по чуть-чуть. Жмакнула сосиску – ждала, когда растает на языке. Отпила лимонад – покатала между зубами и только потом отпустила в горло. Папа не ел: держал под рукой только термос с горьким-горьким сладким-сладким кофе.

Чем дальше к северу, тем меньше машин мы встречали на дороге – и в нашу сторону, и навстречу. Берёзы, поля и широкие реки за окном сменялись на сосны, болота, озёра и шлюзы. Километров за сто до деревни асфальтированная дорога испарялась. Вместо неё – брёвна, скрипуче-трескучие мосты и грунтовка. Мы сильно просели в скорости, и теперь можно было «насладиться» Карелией и осознать, куда я еду. Красиво. Но я всё думала про то, как жутко было бы застрять на этой дороге, где, кроме нас, вот уже часа три не встречалось ни одной машины.

Пошли деревни. Снова пошёл асфальт. И вот перед глазами вырос ярко-жёлтый дом с синими причелинами (как журнальный), огромный клён и бабушка на приступочке. Я щёлкнула дверь, встала и шлёпнулась вперёд – ободрала выпирающие на боках костяшки (после суток в дороге ноги не слушались, обмякли).

Понеслось: крепкие объятия, всхлипы, сумки и пакеты по комнатам, стопка халатов, полотенец и остывшая баня. И конечно, ломящийся стол: бабушкин холодец на куриных шейках, селёдка под сладковатой свекольной шубой, картошка в мундире, кабачковая икра (шутки из «Ивана Васильевича»^[3] про то, что она «заморская»). И долгий-долгий чай с шоколадными конфетами.

Параллельно с едой, как всегда, шли жуткие деревенские истории: кто умер за год, чей дом сгорел, кто утонул, кого ограбили, кого загрызла бешеная лиса. Бабушка будто целый год готовилась к этому мрачному монологу. А я опять, как и годом раньше, удивлялась, пугалась и ахала. И рисовала уже знакомый план: до магазина – только если с бабушкой, до озера – только если с папой. Ладно, может ещё с подругой Лизой (деревенской чудачкой) до школьного стадиона пару раз – и снова за калитку. Ну его на фиг.

Из года в год здесь ничего не менялось – ни в ритуале нашего приезда, ни в характере историй, ни в программе мероприятий. На бабушке – огород, на папе – дрова, все вместе встречались за чаем. Моя неизменная задача – слушаться старших, читать книжки по списку на лето и загорать на мосточках, ибо «что она у вас бледная такая, будто солнца никогда не видела».

Полторы тысячи километров от дома, сотня километров от ближайшего города – компьютера здесь не было, связь пробивалась редко (моя сим-карта едва улавливала её в туалете и рядом с универмагом). Купаться в реке за мостом было нельзя – омут, там каждый год кто-нибудь тонул. Купаться в любом другом месте тоже – в реке водился конский волос. Для человека эта зараза была не опасна, вот только папа однажды сочинил, что эта тварь впивается в кожу и паразитирует в теле человека (такая ложь отбила всякое желание залазить в воду – скорее всего, на то и был расчёт). Громоотводов не хватало – июньская молния регулярно пришибала кого-то из людей или скота. Где-то в километре от дома – озеро с пустым берегом. Повсюду сосны, тропинки и дороги, на которых никого можно и не встретить. Из людей, подростков моего возраста, парней – никого. А вот медведя или лося – запросто. Красивое место, вопросов нет, но жутковатое. А сейчас ещё и эта гадюка во дворе.

Одно радовало: на окончание девятого класса мне подарили цифровик. За пятёрки, конечно, не просто так. А в деревне в этом плане раздолье: хошь – колоритных деревенских пьяниц фоткай, хошь – закаты над деревней, хошь – ворон на кривой ветвистой берёзе. Эта мысль давала мне хоть какую-то надежду, что я не помру со страха, скуки и нравоучений.

* * *

Бабушка шуршала в буфете – я скользила мимо. Нужно было взять цифровик и убежать обратно. Незаметно. Без вопросов и нотаций. Половица подо мной скрипнула – бабушка повернулась. Она задорно сдула рыжую чёлку с глаз и указала пальцем на стул. Мол, сядь. Я села.

– И чего ты так верещала?

– Я боюсь змей, ба.

– Ну-у, это часть деревни, часть жизни – привыкай. Тут ведь как: либо ты её, либо она тебя. А она-то тебя не пожалеет, непременно убьёт. Будешь барбариску?

Я помотала головой, а она сунула руку в карман, быстро развернула шелестящий фантик – конфета исчезла за щекой. Ба причмокнула и затянула снова:

– Если бояться, тебя сожрут. Только гадай кто – шершни, змеи или медведи. Помнишь, рассказывала, как медведь соседа загнал на дерево? А как молния ударила в дом на Песчаной? Как лисы сожрали всех собак в деревне прошлой весной? Это тебе не город.

– Угу. Я поняла.

– Поняла она. А то как же.

Бабушка снова опустила руку в карман – достала вторую барбариску. А я ухватилась за паузу.

– Ба, можешь показать, куда ты змею выбросила? И постоять рядом, пока я фоткаю?

– Зачем?

– Да у меня тут фотомарафон. Я себе сама придумала. – Я скромно показала своё сокровище – бордовый цифровик. – Хочу всякое дикое нафоткать, чего в городе нет. Вот ту же отрубленную змеиную башку. Хороший кадр будет, скажи? Только сходи со мной, пожалуйста, я не пойду к ней одна, даже к мёртвой.

– Дикое, говоришь? Ой, Варька, тут, куда ни глянь, всё дикое. Да и люди ой какие дикие встречаются. – Бабушка всё так же тепло улыбалась. – А змеюку я бросила за баней на мосточки. Иди, калоши только мои надень. И одна сходи, ничё тебе не сделается. Только не беги сразу обратно, как кадр свой щёлкнешь, постой с ней рядом. А как сердце колотиться перестанет, в калошах-то на голову ей – хрясь.

– Фу, бабушка, какая гадость.

Ба зашелестела вторым фантиком и продолжала:

– Тебе лет-то сколько? Шестнадцать? Тут девчонки твоего возраста и коров пасут, и печки топят, и котят топят, если придётся. Кто и детей уже рожает – по глупости, конечно, но дело тоже не из простых. А ты змею увидела и растерялась. Куда такое годится?

Бабушка протянула мне конфету – я отказалась. Она спрятала барбариску в кулаке и медленно присела рядом. Я приготовилась слушать.

– Вот ты помнишь тётю Катю – из крайнего зелёного дома? Которая год в больнице лежала – машина её сбила, помнишь? Голову ей тогда знатно пробило, полгода была едва живая, не вспоминала никого, есть отказывалась. Крест на ней тогда поставили, дочь в больницу ездить перестала, сиделку нашла. А тётя Катя человек деревенский – выкарабкалась и вернулась в деревню, в свой дом. И ничего – одна в доме здравствует, хозяйство ведёт. И живее всех живых. Переживёт, поди, ещё тех паршивцев на «семёрке», которым по пьяни глаза замылило.

А тут вот что случилось: с месяц назад к ней вор полез ночью. Знал, что она одна живёт – если ночью его и услышит, то отпор особо не даст. Полез через пристрой-туалет. А она возьми да проснись именно в это время. В туалет как раз захотела.

Присела над скворечником. А вор к окну – ровно в ту же минуту. Разбил стекло и полез внутрь, её в темноте не увидел. А она его – да. Заорала похлеще голодной чайки – схватила топор со стены и бросила прямо в него. Не попала, но напугала лихо. Вор в разбитом окне застрял, заёрзал, весь изрезался. Кровищи – море. Но убежал, падлюка.

Оказалось, Колька наш, старый хрен. Видели его на следующий день в деревне – весь в бинтах. Ох и досталось ему тогда от местных бабушек. Кто проклятьем наградил, кто своей палкой по загривку дал, кто – оплеуху. Что до меня, так я ему в морду его поганую плюнула. Сама знаешь, этот гадёныш давно у меня на карандаше. Так он сбежал из деревни через пару дней – понял, что житья ему с нами не будет.

И что получается: не заори, топор не схвати – не было бы тёти Кати в живых. А ведь у нас тут все такие – никакие Кольки нам не страшны. А уж змеи – тьфу ты!

Я про этого Кольку уже слышала. Все его здесь звали «Колькой», как пацанёнка какого. А он был младше бабушки всего лет на семь-десять. Тоже старик, только мелкий, юркий, щуплый – полтора метра в нём, не больше. Очень был пьющий и от того всегда немного трясущийся, особенно голова – болталась на шее, как игрушечная, как на проволоках. Когда-то он и в бабушкин дом залазил. Ба тогда уехала в город за семенами, а он пролез через дверь на заднем дворе (она там крохотная, для собаки вырубили, но Колька же сам был не шибко больше – сухой, маленький узенький и в голове, и в бёдрах). Пролез под лестницей через кладовку и попал в дом. Видик тогда утащил и кольцо с рубином. Хорошо, додумался сбежать из деревни на какое-то время – бабушка бы с него шкуру спустила. Хрен с ними, с вещами. Но он в её дом пролез, трогал её вещи, на диванах её сидел. Интересно, кинула бы она в него топором, если бы он так же попался? Или как со змеёй – запустила бы в башку поленом?

Бабушка ритмично застучала леденцом о стол, будто собралась что-то петь – я снова включилась.

– Бабушка, а топор-то откуда у тёти Кати в туалете взялся? Оставила случайно, повезло, да?

– Это деревенский дом. Тут повсюду (как бы на всякий случай) лежат колюще-режущие предметы. Никого не смущают, но в случае чего очень пригождаются.

– У тебя тоже – как бы на всякий случай?

– Варя, мы дети войны. За себя постоять умеем. – Бабушка спрятала за щекой вторую конфету и продолжила: – После того, что видели и как жили, никому в обиду себя не дадим. А уж тем более каким-то Колькам и змеям. Ты обойди-ка мой дом или лучше сразу глянь под подушку на моей кровати. И под кроватью пошарь. И пойми уже наконец, что жить эту жизнь или не жить – это твой выбор. В девяноста пяти случаях из ста выбираешь ты. Понимаешь?

Городская отличница, пианистка с новеньким цифровиком в тонкой ладони. Я и лопату-то в руках не держала – не то что топор. Я поправила лямку белого сарафана и, конечно, ничего не поняла.

* * *

«Твой выбор, твой выбор». Я проводила в деревне по месяцу, а то и три в год, но каждый раз удивлялась местной жизни, как в первый. Ворчала в ответ на призывы деревенских быть осторожнее и не провоцировать смерть. Какая смерть, когда тебе шестнадцать? Я шла за баню и фыркала себе под нос, мысленно продолжая свой дневной диалог с ба.

Вон как было хорошо, когда они ещё не впихивали в меня эти страхи и истории. Когда я думала лишь о том, чтобы на берёзу повыше забраться, подружиться с девчонкой из соседнего дома, чёрную смородину размером с полпальца найти и маме показать. Не хотела я думать, что кто-то по соседству – собака или человек – может умереть в любую секунду. А местные перетирали это каждый день – в очереди за молоком или при встрече у колодца.

Я разглядела хвост. На мосточках его не было – лежал уже в траве, почти у самой канавы. Сердце снова бухнуло: жуть. Отвращение разрасталось от живота к пяткам и макушке.

– Она мёртвая, она мёртвая, она мёртвая, – проговаривала я шёпотом.

Головы нигде не было – видимо, утащили вороны. А тельце не смогли. Бабушка обычно здесь их и подкармливала. Им всё равно: прокисшее жарко́е, засохший хлеб или змеиная башка к обеду.

Я достала цифровик и сделала фото чёрного хвоста на фоне зелёной травы. Получилось, будто гадюка ускользала из кадра. Идеально. Зарисовки из дикой Карелии, как я и хотела. Только убрать бы её. Нехорошо. Не хватало, чтобы другие змеи приползли на запах. Я схватила с земли палку и подтолкнула, морщась, чёрное тельце в канавку. Огляделась по сторонам и заметила папу.

Он сидел недалеко от бани, прямо на дороге, которая вела к реке. Сидел с банкой пива. Я решила, что он прятался от бабушки, – слышала, как она бурчала, когда углядела банки в холодильнике.

Папа меня не видел. Сгорбился и будто бы упёрся в банку. Вот кого надо было отправить к бабушке на разговоры про ответственность за свою жизнь.

– Пап.

– Блин, Варь, напугала. Ты на речку?

– Не, я так. Пап, помнишь, мимо меня проплыла змея, когда я была маленькая?

– Когда была маленькая? А сейчас что, больно взрослая? Сегодня так визжала, будто тебе и пяти не дашь. – Он засмеялся. Мне было обидно.

– Пап, ну помнишь, змея мимо меня плыла?

– Это когда такое было?

– Ну раз я помню, наверное, мне было года четыре. Может, и пять. Я как увидела эту гадюку сегодня, сразу вспомнила какие-то картинки. Много народу в воде: тётки твои, дядьки, друзья ваши с мамой, дети. И все с воплями побежали на берег, а меня никто не подхватил. Мне уже с берега крикнули, чтобы я не двигалась. Я стояла по пояс в воде. Одна. А мимо скользил этот кнутик.

– Не было такого.

– Ну картинки-то я эти откуда взяла?

– Ты у нас всегда была фантазёркой.

– Это похвала или как обычно?

– Варь, ну не было такого.

– Ладно, хорошо.

– Ты чего хотела? – Он наконец поднял на меня глаза.

– Да я просто хвост змеиный щёлкнула на память. И тебя услышала. Глянешь? Красиво вышло.

Он посмотрел на дисплей цифровика и почти сразу стал тыкать на «стрелочку», чтобы поглядеть, чего ещё я успела заснять. Небо, небо, небо, трава, шмель, бабочка, ещё бабочка, ржавый гвоздь в заборе, снова небо. Он поднял брови, отвернулся и сделал глоток.

– Хорошую игрушку мы тебе подарили, Варь. Только ценность-то тут в чём? В том, что ты теперь не забудешь, как выглядит лето?

– Ну...

– Ерунда. Раньше вон едешь в отпуск – возьмёшь с собой катушку «Кодака» по двадцать четыре кадра и щёлкаешь самое важное: встречи, людей. За каждым кадром – история. А тут у тебя чего?

– Ну за змеёй ведь есть история. И ещё будут, у меня-то тут не двадцать четыре кадра. Есть где разгуляться.

– Ох, бестолковые. Вам всё есть где разгуляться. У вас во всём запас – кадров, времени. И ничего-то вы не цените.

– А ты что-то ценишь?

Папа в ответ затрещал алюминиевой «нольпяшкой», чуть сдавливая стенки. Самое время валить. Я развернулась и поплелась в дом. Он окрикнул:

– Бабушке только не треплись, что я тут...

Ха, сколько бы я бабушке ни трепала, она всё равно будет на его стороне: он у неё самый обласканный. А то, что выпивает, так якобы знает, что делает. Даже если за руль потом сядет, даже если меня посадит на соседнее сиденье, даже если мама станет кричать: «Не пущу!» и «Только через мой труп!» У бабушки всё одно: «Отстань, он знает, как жить. Неужто он своего родного ребёнка не сбережёт?» И даже когда мы улетим в кювет на повороте, скажет: «Живы-здоровы, и хорошо. А машина – это всего лишь железяка».

Поток воспоминаний рассеялся по ветру – зашуршал лёгкими металлическими пивными банками: пару лет назад бабушка начала надевать их на зубья забора по периметру. Мол, звук ветра по алюминию отпугивал птиц. Шуршало уже повсюду – банок было за сотку. Все от папы Миши. Я глубоко вздохнула и снова повернулась в его сторону.

– Пап, может, поменьше... пить? – А вот это я точно ляпнула зря.

– Чего? А что тебе известно о жажде после целого дня на солнце с топором в руках?

– Ничего не известно. Ладно, пойду маме позвоню.

– Твоей маме сейчас не до нас, Варь. Иди книжки лучше почитай – у бабушки наверняка что-то найдётся по твоему списку для колледжа.

Я пошла в дом. В мою сторону полетела горсть мелких камешков. Хорошо, что уже не слов. Терпеть не могла, когда он огрызался. Терпеть не могла его всего. И не понимала, отчего это человек с бутылкой пива и на грани развода мог разбираться в жизни лучше, чем я.

Дядя Гена, смертник и утопленницы

Рассвело в 3:10. Солнце постепенно заливало комнату светом, будильник шуршал секундной стрелкой – я вертелась, пытаясь спрятаться от свечения и не пережариться под одеялом. Раз в двадцать минут я встречалась взглядом со стрелками часов. В 6:30 поднялась с кровати и побрела на кухню.

Бабушка сидела у окна. Растрёпанная, в одной сорочке, она намазывала на ломоть чёрного хлеба толстый пласт белого масла. Меня не видела – взглядом рыла в стене туннель. Смотрела в одну точку и механично давила ножом масло.

– Ой, Варя, ты уже. А я тут... С плохими новостями сижу.

– А чего могло случиться, ба? Ты же ещё из дома не выходила.

– А сны я видеть перестала, что ли? Мне мама приснилась. Мамочка-покойница.

Я включила чайник и села рядом. Я с детства знала, что в нашей семье это не к добру. Мама говорила: «Снится покойник – просыпайся сразу. Изо всех сил просыпайся. И ни в коем случае не иди следом. Кто пойдёт за покойником во сне – умрёт в жизни».

Так ушла моя прабабушка. Говорят, открыла глаза, успела сказать, что ей Петенька приснился (покойный сын) – за руку взял и увёл. Сказала и снова уснула. И не проснулась больше.

Я после этой истории, помню, долго отходила. Всё думала: а что, если не смогу проснуться? А что, если во сне не послушаются ноги? А что, если с этим сном я заранее узнаю про смерть близких? Жутко.

Я снова вернула себя к бабушке на кухню, к закипающему чайнику и ломтю хлеба с маслом.

– Ба, так что тебе приснилось?

– Мама, твоя прабабушка. Она плыла по нашей Онеге на лодке. Причалила к берегу и позвала к себе двух девчонок – лица ещё такие знакомые. Никак не могу вспомнить кто. Но это точно наши, деревенские. Мама предложила им сесть – они сели и уплыли вместе с ней. Всё.

Конец истории мне понравился. В лодку села не я и не кто-то из родных – значит, можно завтракать и жить дальше. Я потянулась за блюдцем.

– Да ладно, бабуш. Это просто сон.

– Просто сны – это когда ты спишь в своей мягкой кровати в городе! А здесь, в деревне, всегда всё точно.

– Хорошо, как скажешь.

Я плеснула горячий чай на блюдце, чтоб остывал, и встала к буфету за вафлями.

В коридоре что-то бахнуло. Входная дверь с треском открылась – на пороге появился двухметровый дядя Гена, бабушкин брат. Он жил через дорогу – тоже один, как и ба. Тоже работяга, как и все у них в роду. Вот только пьющий. Оттого и выглядел теперь всегда плохо. Высокий, худой, загорелый. С большим носом и морщинистой кожей (это и морщинами назвать было сложно – рубцы-каньоны) землистого цвета. Он стоял, как и всегда, с опущенными плечами и головой (вниз и набок) – иначе в бабушкин дом со своим ростом он не помещался.

Я решила, что он пришёл за спиртом: хоть и получал от бабушки по шее, а всё равно ходил и просил. Взглянула на бабушку – в её глазах как по буквам читалось: «Все мозги пропил, дурак!».

Дядя Гена перешагнул порог, скомканно поклонился и так же скомканно протараторил: «Вы это чё? Обе не спите, да? А я вам весть дурную принёс про девчонок бабы Маши». Он активно жестикулировал правой рукой без указательного пальца (с бабушкиных слов, это он его ещё лет двадцать назад потерял – баловался с пиротехникой).

– А! Точно, бабы Маши! – Бабушка поднялась со стула. – Утопли, что ли?

– Уже всё знаешь? – Дядя Гена шагнул в кухню, перегнулся в поясе и длинными руками подвинул к себе табуретку, спрятанную под столом.

– Да сон мне приснился. Мама на лодке двух девчонок забрала с собой.

– Вот, так оно и было. Утопли две девочки сегодня ночью. В озере нашем. Видно, большой компанией отдыхали, а эти две пошли купаться. Плескались в озере да и утопли. – Дядя Гена подвинул к себе вазочку с конфетами, тут же развернул одну из них и закинул в рот.

– Авой-вой! А ты как сам узнал?

– Нашептали, в деревне не я один ночами не сплю.

– Ох, как и пережить такое! Надо до Маши сходить – может, помощь какая нужна. Да ясное дело нужна. А то городские приедут – толку никакого, тоску разве что наведут. Авой-вой, Генка. Сколько им было-то? Лет шестнадцать, как Варе?

– Угу. Молоденькие совсем.

– Вот как оно бывает. Куча народу рядом, озеро неглубокое, открытое, купаешься – у всех на виду. А как беда, так опять, поди, никто не слышал и не видел. Ещё ведь в самый канун Русальной недели.

Я передумала насчёт чая и вафель за компанию с ба. И уж тем более с дядей Геной. Не могла уже слушать – ни причитаний, ни новых историй. А вот есть хотелось. Я взяла вчерашнюю калитку с пшеном, накинула на сорочку бабушкин платок и пошла в огород – завтракать на солнце.

* * *

Бабушкин огород – сплошная болотина. Канавка тут, канавка там: провалишься – засосёт. Так говорил папа. На деле же я падала в эти канавки много раз, и самое худшее из последствий – папины истерики из-за чёрной жижи в моих волосах.

Я шла строго по деревянным мосточкам – искала самые прогретые, чтобы сесть и позавтракать.

Пройдя до бани и обратно, я села напротив маленькой деревянной избушки. Её лет сорок назад, ещё в бабкину молодость, смастерил для детских игр мой прадед. Всё как полагается: подкова над входом, внутри – столик с табуретками, полки с посудкой, кроватка с подушкой и лоскутным одеялком, застеклённое окно с кружевными занавесками. Входная зелёная дверь избушки уже давно разбухла и встала вкривь. Захочу – не пролезу.

Из-за избушки выскочила кошка Динка – бабушкина дикарка. Ни к кому на руки не шла. Вот и сейчас, зыркнув в мою сторону, раскрыла маленькую пасть, прошипела и пошла дальше по своим делам за летнюю кухню. Уже и не кухню вовсе – так, сарай. Когда-то папа пёк здесь пироги с щавелем. Разрешал сидеть у него на плечах, держаться руками за подбородок и подсматривать. И там же, на плечах, жевать первый готовый треугольный пирожок. Даже не ругался, когда по моему подбородку тёк липкий сироп – прямо на его шею, иногда и за шиворот.

Я дожевала тугую (вчерашнюю) калитку и легла на мосточки – солнце уже грело, но воздух был прохладный, без мошкары и комаров. Я мигом провалилась в сон.

Проснулась резко – от громкого рёва на дороге. Кто-то пролетел мимо нашего дома к мосту. С секунду я рассматривала бабушкину соломенную шляпу (кто-то заботливо прикрыл мне лицо) и маленького муравьишку на ней. И тут же услышала:

– Вот срань! Опять этот смертник со своим драндулетом! – Это был голос ба с веранды. Она потопала в мою сторону – я ей навстречу.

– Ба, кто там смертник?

– Разбудил, да? Пролетел мимо дома – ведь правда, пролетел, едва земли касался. Не местный. Местные знают, что здесь опасно: тут тебе и мост кривой, и поворот резкий, и дорога наша как стиральная доска, и фуры с каменоломни носятся. И всё тут, на нашем пятачке.

Бабушка шустро передвигалась к грядкам и продолжала бурчать:

– Ещё одни мозги с моста смывать – вот не хватало.

– Да бабушка! Все разговоры к одному.

– Ну, Варь, не все живут долго и счастливо. Вон такие дураки точно нет. Посмотри-ка, обратно полетел.

Полетел. А потом снова. Бабушка рыхлила грядки за бывшей летней кухней и ворчала в сторону забора. Смертник так и гонял по нашей дороге туда-сюда, а я смотрела. Едва ли можно было что-то разглядеть: только копну волос, красный бензобак, красный металлический хвостик за сидушкой и большую круглую фару над передним колесом. А как не разглядывать? Рядом с бабушкиным домом появилась жизнь и гоняла туда-сюда. Туда-сюда. И на мою радость, это были не змеи и не сосед-алкаш.

Я то подходила ближе к забору, будто просто задумалась, то уходила к грядкам, будто искала клубнику. Заметит меня или не заметит?

Раздался тягучий гудок. Я выглянула из-за дома на дорогу – смертник со своим драндулетом стоял у нашей калитки. Я взглянула на бабушку – ба разогнулась, посмотрела в сторону дороги. Приняла вызов. Положила тяпку, вытерла руки о футболку, сдула чёлку со лба и пошла к нему – снова бурчала и фыркала.

А минуты через две вернулась.

– Это он с тобой здоровался. Красивая, говорит, у меня внучка. Хочет тебе лично привет сказать. Пойдёшь или послать его куда подальше? Могу и нашептать что-нибудь, чтоб головой ударился – не сильно, но дорогу сюда забыл. Надо?

– Да бабушка, угомонись. Я подойду.

Тут я вспомнила, что была в сорочке, без лифчика. Не расчёсывала волосы и ещё не чистила зубы. Позорище. Выглянула из-за дома, опрокинула голову вниз-вверх, чтобы взъерошить русые висюли, крепко сжала губы, сложила руки крестом и пошла к калитке. Он стоял всё там же. Красивый, кудрявый, со светлыми глазами и длинными пальцами. Жаль, что смертник.

– Ну? – Я решила, что буду говорить ёмко, чтобы он не уловил несвежее дыхание.

– Привет, Варя. Твоя бабушка меня не обманула? Ты Варя?

– Ага.

– Слушай, приходи вечером на озеро. Я там с другом буду. Отдохнём немного. Подруга есть?

– Ну есть.

– Во, класс. Бери подругу и подваливайте к нам часам к семи. Ага?

– Эм, ну не знаю. У меня строго с прогулками.

– Смешно. Ну давай, до встречи вечером. Ага?

Он подмигнул – глаза на солнце как два крыжовника. Нажал на педаль и с прежним рёвом помчался в сторону моста. А я опять крепко сжала губы. На озеро вечером? Мне нельзя. Подругу взять? Значит, не шибко-то я ему и понравилась. Подругу, точно – надо было срочно позвонить Лизе.

Я развернулась к дому и дёрнулась: в прямоугольнике форточки торчал отец.

– Что это? Что ему надо? Что это за бестолочь такая – гудеть под окнами? Ты ему сказала, что он волосатая бестолочь?

– Да, пап, конечно.

Бинго, прокатило: больше вопросов не было. Я опустила голову и пошла в дом. Для отвода глаз взяла с полки рандомную книгу («Поющие в терновнике») и легла выжидать, когда отец выйдет на улицу. Надо было позвонить Лизе. Рассказать, что я в деревне, расспросить про утонувших девочек, договориться про озеро и попросить её молчания.

– Варя, ты уверена, что тебе это стоит читать? Не рано? Может, возьмёшь что-то по списку для колледжа? – Папа снова завёл старую песню.

– Может, и возьму.

– Возьми-возьми. Хоть какой-то толк.

– Пап, я вечером к Лизе схожу. Ты не против?

– Если родители у неё будут дома, не против.

Я кивнула. И уже мысленно добавила: «Конечно, они будут дома. Ой, или нет. Ой, или нас тоже там не будет. Но какая разница – ты всё равно ничего об этом не узнаешь».

* * *

Папа вернулся в дом, держа за бока большую картонную коробку. Демонстративно поставил в центре, перед диваном, на котором лежала я. И достал из неё антенну. Громко вздохнул: мол, бабушка носится по огороду, он занимается какими-то важными антенными делами, а я тут валяюсь с книжкой.

– Мне может понадобиться помощь. Выйдешь?

– Да, пап. Если что, я услышу.

– Лучше бы вышла – я полез с антенной. Большое дело делаю: теперь не только Первый канал глядеть будем.

– На крышу?

– Бери выше: на берёзу.

– Ладно, пап, я дочитаю главу и выйду. Ещё страниц десять.

Он ушёл, а я дочитала до конца главы и пошла к комоду с бельём: за лифчиком. Он у меня был единственный. Бежевый с кружевной салатовой оборкой и салатовой бусинкой между чашечек – подарок от мамы на первую грудь.

Сняла халат, продела руки под лямочки и встала перед зеркалом. Сморщилась: ни попы, как у одноклассницы Сашки, ни груди, как у Юльки, ни коленей, как у Маринки. Только в этом году перестали называть «доска, два соска». Но это не то чтобы я сильно изменилась – скорее всего, парни повзрослели. Я вертелась и недовольно рассматривала свои ключицы, рёбра и ободранные костяшки на боках.

– Ва-а-а-арь, сюда! – с улицы громыхнул голос папы. Я решила, что он передумал лезть (ну конечно). И звал меня, чтобы я звонила электрикам: мужчина сделал попытку – теперь можно доверить дело профессионалам.

– Варя-я-я-я-я-я!

– Да иду! – Я гладила себя по отсутствующему животу и тощим бёдрам. Если бы не грудь (какая-никакая), вылитая антилопа в голодный год. Господи, спасибо за грудь.

– Варя, скоре-е-е-ей!

Ой, ладно. Я быстро свела лопатки и увела руки за спину, чтобы сцепить застёжки. У меня не выходило. Едва выросшие ногти мешались. Я тихонько ворчала на лифчик и на отца, который торопил: «Да иду-у-у-у-у!».

Хреновы застёжки, вот вам надо было именно сейчас? Раз. Два. Два. Два. Чёрт. Я тут же почувствовала себя бракованной женщиной. Ну что это? Не суметь застегнуть лифчик. Позорище. Три. Ура.

Я выглянула в окно. Пришлось изогнуться, чтобы увидеть: папа был на берёзе. Метрах в шести над землёй. Господи, забрался. И что, теперь окажется, что забыл на земле инструменты? Или антенна упала вниз? Или оттуда он наконец увидел границы своего царского самомнения? Я перебирала варианты и уже летела по ступенькам к выходу – за дом, к берёзе.

– Варя, ты?

– Да.

– Позови дядю Гену.

– Зачем?

– Позови, сказал.

Подняла глаза и поняла, что он даже не смотрит в мою сторону. Решила, что у него приступ паники: высоты он всегда боялся – в городе даже на балконе не курил.

Я побежала в дом напротив. Зелёная дверь, как всегда, была открыта. Дядя Гена, как всегда, елозил на незастеленной железной скрипучей кровати с сигаретой в зубах. В чёрных узких трениках и без рубашки он был будто ещё худее, чем обычно. Хотя и так выглядел килограмм на сорок при росте метр девяносто.

Рядом с ним сидел на стуле Колька. Когда я вошла, Колька смеялся и звонко грыз зелёное яблоко. Тот самый Колька, который пытался ограбить тётю Катю и чуть не огрёб от неё топором. Тот Колька, который, кажется, был сейчас в бегах, скрываясь от всей деревни и от моей бабушки в том числе. Тоже тощий, только сантиметров на тридцать ниже дяди Гены. Я растопырила на него глаза. Но быстро вспомнила про папу.

Услышав про отца на берёзе, дядя Гена выбежал на улицу. Так и не надев рубаху и не вынимая сигарету изо рта. Схватил деревянную лестницу у дровяника и побежал через дорогу. Я – за ним.

– Мишка, ты чё там делаешь-то? Чего не позвал?

– Геннадь, скорей! – Папа хрипел.

Дядя Гена приставил лестницу и за минуту поднялся к папе, шагая по веткам как по ступеням. А я смотрела на них снизу. Минут пять смотрела. Копошились – ни черта не было видно. И не слышно – шептались.

Слезли. Папу трясло. Дядя Гена, тоньше его раза в три, вынул из кармана штанов сигареты и спички и поделился с папой. Едва папина сигарета задымила, дядя Гена хлопнул его по плечу и скомандовал в мою сторону:

– Сделай чаю, быстро!

Я растерянно кивнула и побежала. А как добежала до угла, остановилась – прижалась к стене в надежде хоть что-то услышать.

– Да бывает, Миш. Я-то человек деревенский – знаю, как с этой дрянью совладать. Бошки им в три счёта скручиваю.

– Откуда она там взялась, Ген? В дупле на такой высоте? Чё-то они одурели в этом году.

– Ну, может, кабаны в лесу развелись. Вот, поди, змеи в деревню и ползут. А может, очередные аномалии, это же Карелия, деревня, не город твой.

Змеи? Змеи на нашей берёзе? Змеи ползут в деревню? Вот это здрасьте. Я побежала в дом ставить чайник и искать у бабушки охотничьи резиновые сапоги (те, что по пояс) – к чёрту лифчик с салатовой бусинкой, а вот без сапог я во двор решила больше не выходить. Как минимум до вечера.

* * *

Джинсы в обтяжку, футболка в обтяжку, женская сумка, длинные серёжки с ромашками на цепочке, резиновые сапоги сорок второго размера выше колена – отличный вид, чтобы идти к мотоциклисту-смертнику. Я вертелась у кривого зеркала в бане и вздыхала. Пора было выходить – я проверила в сумке босоножки и цифровик и пошла к мосту.

Лиза – местная чудачка – уже ждала меня там. Она была всё такой же сочно-рыжей и неуклюжей. Как и год назад, она носила объёмную фиолетовую тунику (цвет сексуальной неудовлетворённости по версии журнала Cool Girl) и огромные джинсы на ремне (видимо, достались от кого-то из старших). Стояла, перегнувшись через железку, и бросала камушки в реку. Эта девчонка совсем не менялась – за всю жизнь в деревне она выезжала в город раз пять, столько же раз, как я думала, включала MTV. Зато наверняка знала сто пятьдесят способов побороть колорадского жука или убить змею. Отличная партия, когда позвали на свидание «плюс один» (нет).

Ей я про смертника ничего не сказала. Лиза никогда не интересовалась мужским полом так горячо, как я, да и вообще всегда была немного отлетевшая. Так что я спросила её про деревенских утопленниц и про змей. Она оживилась.

– Варь, я к соседям даже фоткать ходила: у них на валунах клубками по полдня лежат, греются. Сейчас покажу. – Она полезла в тряпичную сумку за телефоном. – У вас тоже есть?

– Лиза, не надо, пожалуйста! Фу! У нас вчера бабушка прямо в огороде змее башку отрубила лопатой. А сегодня папе то ли руку, то ли ногу змея обвила, пока он на берёзе антенну ставил. Эта тварь, как я поняла, из дупла к нему вылезла, представляешь? Дядька Генка его спасал – ползал за ним на берёзу.

– И чё ты взъерошилась! Ты чё, змей боишься? Они же тебя не тронут, если к ним не лезть.

– Да точно! А если я не замечу и наступлю? Тут же трава повсюду! А если вообще это они тех девчонок в воде укусили?

– О, ты тоже в курсе про девчонок?

– В вашей деревне слухи разбегаются быстрей, чем в аське, – конечно, я в курсе.

– Чем где?

– Забей. Что думаешь, сами утонули?

– Могли. У нас тут весной приезжие в волейбол играли у реки – мяч отскочил в воду. Один парень прыгнул за мячом, угодил в омут – стало затягивать. Второй парень прыгнул спасать, так в итоге обоих затянуло.

– И куда? Под землю?

– Видимо. Я воду не люблю, так и не интересовалась особо. Утонули и утонули. И тут с девчонками – не знаю. Мы не дружили с ними, в школе только видела. У них одни парни на уме, мне это скучно. Знаю, что компания была – гуляли на озере. Пили, наверное. А там, поди, полезли пьяные купаться – и всё.

– А, окей.

– Или! – Лиза расширила глаза. – На них напали.

– Кто?

– Да кто угодно! Думаешь, мало нечисти в древне? Какие-нибудь оборотни. Днём они гоняли змей в деревню. А ночью приняли обличье русалок и утащили молодых девчонок в воду. Как раз Русальная неделя началась.

– Чего?

– А что? В наших местах, сама знаешь, с природой шутки плохи. Или нет, маньяк. Точно. Обиженный на жизнь. Ему девчонка, поди, какая отказала – вот он теперь всех, кого ни попадя, будет отлавливать и топить. Ибо тварь он дрожащая или право имеет?!

– Чего?

– Ну Достоевский, тварь дрожащая и всё такое.

Я постучала пальцем по виску и отвела глаза в сторону. Теперь я уже пожалела, что позвала её на озеро с собой. Ляпни она что-то с такими шальными глазами при смертнике – мне позор на веки вечные.

– Лиз, уймись. Ещё версии про оборотней не хватало. Мне и так в этой деревне от всего страшно, за калитку не выхожу.

– А на озеро тебя как отпустили?

– Никак. Не знают мои. Узнают – убьют.

– Прям как оборотни своих жертв, да?

– Ага. Но я сказала, что мы у тебя посидим.

– Класс! От оборотней отбиваться умеешь, если чё?

– Господи, нет. Но если ты знаешь, окей, говори. Интересно даже.

Лиза расплылась в улыбке, открыла сумку и достала красный мешочек. Высыпала его содержимое себе на ладонь: три зубчика чеснока, деревянный крестик, булавка, трава (сушёная полынь – я узнала по резкому горькому запаху, бабушка меня такой травой, настоянной на спирту, от боли в горле лечила) и несколько кривых чёрных бусинок (сушёных ягод черёмухи). Я захохотала – она фыркнула:

– Я уже давно ношу этот мешочек с собой. Так-то это не смешно. Тут с природой нужно договариваться. У моей бабки-покойницы всегда такой был в сумке, когда она на озеро ходила. От всякой нечисти помогает: крестик надеваешь так, чтобы на спине висел, полынь сыпешь на землю, чеснок в рот... Чего смеёшься, Варька? Вот начнёт тебя русалка за ногу в озеро тащить – буду махать тебе с берега своим мешочком, чеснок жуя, и пожимать плечами. Ибо нечего было! – Лиза сунула мне своё богатство под нос ещё раз понюхать и гордо убрала обратно.

Я ущипнула себя за ухо: убедиться, что я правда не сплю и разговор вполне себе реальный. Не про новый журнал, парней из параллели и грымзу-химичку, а про деревенскую жуть, в которую здесь верит даже эта девятиклассница. На пятый щипок за ухо я снова вспомнила про смертника. Представляла, как он берёт меня за руку, я гордо иду с ним по деревне, как он катает меня в лодке по Онеге и целует в нос. Как начинается дождь, он поправляет мне мокрые волосы, смотрит на мои губы. Я представляла красивых детей – наших. Я родила бы ему троих, я бы точно смогла.

Минуты две я не слушала, о чём говорит Лиза. Отпустила мысль про змей и, как под гипнозом, остановилась у старого гаража: надо было причесаться, снять охотничьи сапоги и переодеться в городские босоножки. Да и насладиться своими фантазиями.

Она не унималась:

– Варя, если ты думаешь, что я свихнулась, – нет. У нас тут и не такое было. Я тебе покажу. Мне бабка-покойница в наследство целый сундук с газетными вырезками оставила: немного помешанная была. Там столько богатства, такие статьи – ух!

Я вернулась из своей реальности в эту.

– Бабка тебе оставила в наследство сундук с газетами?

– А кому она ещё это могла передать? Я одна её истории про всякое потустороннее и криминальное слушала. А это всё-таки газеты – значит, стопудовая правда.

– И много там паранормального?

– Да завались. И всё хлеще, чем в фильмах.

– Ладно, приноси завтра что-нибудь из этого богатства. И к концу отпуска я не только в сапогах ходить буду, а ещё обвешаюсь чесноком и кулёчками с полынью. Мы идём на озеро?

Мимо нас прошли трое старшеклассников. Два пьяных парня в спортивных костюмах тащили под руки пьяную подружку в короткой юбке и очень узкой для её груди белой водолазке. Голова у неё болталась набок, в тёмных густых кудрявых волосах была грязь. От всех троих страшно несло перегаром.

– Чё лупишься? – гаркнул один из них (страшный, с большими прыщами на подбородке и щеках) в мою сторону и тут же заржал. Второй (не такой страшный, но тоже прыщавый) – заржал сразу за ним, чуть не подавившись семечками и резко плюнув очистки прямо нам с Лизой под ноги. Фу, гадость какая. Куда это они тащили её в таком виде? Хоть бы домой, хоть бы домой к родителям.

– Добро пожаловать в деревню, – улыбнулась Лиза. – Чё, Варька, в городе, поди, не так? Погоди, мы с тобой ещё до местного клуба доберёмся – ты вообще обалдеешь. Там что попало творится. И попойки – не самое страшное.

Я что-то уже знала про местный клуб культуры. Его здание со светло-розовой облицовкой стояло на самой высокой точке в деревне. Будто парило. Вокруг – овражки, речка, баньки. До советской власти внутри была церковь, а потом, конечно, и крест сняли, и всех верующих разогнали. Устроили танцы для молодёжи, театральный кружок, концертный зал с роялем на втором этаже. Лет десять назад я сама была там на спектакле. Год назад я приходила туда как пианистка: бабушка напросилась, чтобы я ей поиграла. Бабушка говорила что-то про ночные дискотеки на первом этаже (театрально плевала в сторону плеча с глухим «тьфу»), про то, что клуб культуры держится только за счёт платного входа на танцы. И только поэтому местная администрация терпит молодёжные пьянки на этой клубной горе и драки до рассвета. Бабушка говорила: бог им не простит такое мракобесие на святом месте. Но меня это не особо волновало.

Я остановилась, достала босоножки – Лиза подала мне руку, чтобы помочь переобуться.

* * *

Мы повернули к озеру, прошли здание бывшего совхоза (длинные покалеченные временем бараки с выбитыми окнами). Я всегда его боялась. Лиза предложила зайти внутрь – говорила, там ещё остались сломанные рукомойники, печки, следы столовки, коровника, что-то из мебели. Предложила наделать красноречивых фото в этой разрухе. Я скривилась – там легко могли обустроиться местные пьяницы или любители подышать через пластиковую бутылку. Лиза кивнула. А потом фыркнула:

– Это знаешь, как в анекдоте: дети в деревне Гадюкино знали, что станут алкоголиками, но на всякий случай мечтали стать космонавтами. Вот мы тут тоже мечтаем, Варь, тоже привыкаем не замечать, в какой заднице засели. А вы, приезжие, появляетесь раз в год и напоминаете, что дальше своих мечт мы не уедем.

Я сморщила губы – не поняла, благодарит она меня за это напоминание или отчитывает.

Начался сосновый бор и песок. В босоножки забивались сухие сосновые иголки. Я то и дело дёргалась и становилась на одну ногу: погладить нежные непривыкшие стопы. До золочёной воды оставалась пара сосен и полоса песка.

– Лиза, давай ты ляжешь вон на то бревно. Сделаем кадр в стиле Дэвида Гамильтона.

– Это кто? Я не в курсе.

– Фотограф. Его фишка: фоткать девушек, подростков – полуобнажёнными в рассеянном вечернем или утреннем свете. Очень красиво.

– Педофил, что ли?

– Ну даже если так. Зато очень талантливый и всё-таки мужчина. Каким-то мужчинам всё можно простить за их гениальность и мастерство.

– Меня сейчас стошнит. Я, Варька, не верю в мужскую гениальность – только в мужской алкоголизм, непутёвое отцовство и умение распускать руки. По моему опыту, на другое они не способны. Пошли, я просто встану на берегу и разведу руки, как в «Титанике».

Я пошла за ней. Мы вынырнули из леса и тут же заметили двух парней. Один из них держал телефон над головой: там играл знакомый с MTV трек группы «Моранди». Другой (смертник) был с чёрными кудряшками до середины шеи. Он свободно пританцовывал под People stop lying, Angels are crying. Высокий. Без своего мотоцикла он выглядел ещё больше и мощнее. В руке у него была открытая бутылка вина – увидев нас, он глотнул из горла и засмеялся.

– Ну и обезьяна. Он точно не местный. С такими патлами ему бы постоянно прилетало от нашего завуча.

– Сама ты обезьяна, Лиза! Он же офигенный. Посмотри, сколько в нём свободы и лёгкости.

– Чего? Кто? Только не говори, что этот дёргающийся алкаш?

– Ага.

Ага, я смотрела, смотрела, смотрела. Как можно было не смотреть на этого парня? Он был чуть старше – на год или два, – но все мои городские одноклассники рядом с ним выглядели бы доходягами и сопляками. Не было в нём подростковой угловатости и нелепых движений – будто он уже кучу лет владел своим телом, – такая свобода и ловкость. «Ух, кажется, я буду сильно его любить. Дай бог, у него красивая фамилия». Я мысленно смеялась и представляла, как мои мозги вместе с папиными «нельзя» уносило за лес, за деревню – как крышу с бабушкиной сараюшки в прошлогодний ураган.

Я опустила волосы вниз и резко вздёрнула голову – для объёма, как в рекламе шампуня. Схватила Лизу за руку и понеслась в сторону воды. Она не сопротивлялась – мы неслись за руки по песку, ноги вязли, мы спотыкались, но бежали. Она повторяла, что я дурная, и смеялась, я смеялась тоже. Перепрыгивали через пустые бутылки и летели к воде что есть ног.

Я никогда так не делала.

Мы вбежали в воду по щиколотку. Вода была ледяная – мы завизжали и побежали обратно. Плюхнулись на берег, быстро сбросили обувь и стали растирать ноги. Лиза повторяла, что я дура, но я решила, что наоборот: я была громкая и заметная. Мне понравилось.

– Ну, Варь, чё дальше? Чем удивишь?

– Глянь, они смотрят?

– А чего сама не посмотришь? Типа не интересно? О, они идут сюда. Только этого не хватало!

* * *

Мотоциклиста-смертника звали Макс, второго – Рома. Они предложили нам выпить.

До этого дня алкоголь я уже пробовала, но всё как-то по чуть-чуть. Больше пары глотков мне никогда не хотелось, было невкусно. Да и много раз уже видела, как пьянели родители, их друзья и соседи. Как постепенно все они становились тягучее, плавнее, громче. Как менялся взгляд. Как из добрых, толерантных и интеллигентных мужики превращались в быков и обезьян. Как начинались танцы с щипанием за те места, что были недоступны на трезвую голову. Видела, как наутро глотались таблетки и папа не вылезал из кровати – «болел». Как мама перемывала горы посуды, устраивала генеральную приборку вслед за той, что проводилась день назад (на мне всегда был пылесос и расстановка стопок-стаканов в сервант – я, конечно, это не любила). Видела всё и не понимала, зачем. А как наступал новый праздник или просто вечер пятницы, делала пару глотков, чтобы отстали (родня твердила, что мне давно пора и лучше бы дома, чем в подворотне). Правда, был у этого и плюс: можно было козырнуть перед друзьями. Им родители запрещали даже пробовать, а вот мне на домашних застольях – пожалуйста. Я рассказывала – мне завидовали.

Я посмотрела на Макса и кивнула: буду.

Лиза резко повернулась ко мне – два зелёных глаза талдычили: «Дура. Дура. Дура». Я и сама понимала: через час нам надо бы быть дома. По легенде мы ели чипсы и играли в бродилки на компе. «Что же ты делаешь, Варька? Отец тебя убьёт. Бабушка точно-преточно учует запах, а значит, она тебя не поддержит. Ты вляпаешься», – это в моей голове гремел вымышленный голос Лизы.

Я улыбнулась ей, вытащила из кармана фотоаппарат и сфоткала Макса на фоне неба снизу вверх. Положила фотоаппарат на песок и снова повернулась к Максу:

– Можно твою бутылку?

Я сдавленно засмеялась, будто не верила сама, что я это делаю, вздёрнула голову вверх и сделала три больших глотка. Затем резко встала и прошептала в его сторону:

– А теперь догоняй, – вскочила и побежала вдоль озера.

Жадные глотки вина будто выбили меня из тела. Раз – и я уже смотрела на себя сверху. Кто это нёсся вдоль озера? Кто это убегал от симпатичного парня и увязал в песке? Эта девчонка мне нравилась. Я управляла собой, как симом из Sims, и перебирала в голове, что же сделать ещё, чтобы играть было интересней. Что?

На этой мысли Макс схватил меня за руку. Я чуть не упала. В глазах всё кружилось, от ладони к пяткам меня будто пронзило микрозарядом. Я улыбнулась (по-дурацки). Внутри всё стучало, гремело и прыгало.

– Ты дикая. Мне нравится. Прогуляемся?

– Оф корс. – Я решила добавить английский. Мне вспомнился совет из апрельского журнала Cool Girl – статья была про то, как закрепиться в голове у парня.

Макс так и держал меня за руку. Я размякала. Больше вариантов, чем его зацепить, у меня не было. И я болтала о какой-то ерунде: музыкальной школе с отличием, юридическом колледже, куда меня определил папа против моей воли, о том, что вынуждена жить у бабушки, хотя вообще-то городская. В голове постоянно звенело: «Ему не интересно». Но больше рассказать было нечего.

Я забыла про змей и все местные причуды. И молила Вселенную, чтобы Макс не догадался, что у меня ещё никогда не было нормального парня. И чтобы он не понял, что я втрескалась. И что я пьяная. Не знала, что из этого позорней.

Макс тем временем перечислял крутые места Карелии, в которых он (в отличие от меня) успел побывать: каньоны, горы, озёра, водопады. Я путалась в сложных названиях и так и не поняла, откуда он сам, где учился и какие у него были планы. А из того, что поняла: у него был приятный потрескивающий голос – как дрова в печке.

– Варя! – Глухой, будто зажатый в дверном проёме голос завис над берегом.

– Это Лиза – мне надо домой. Чёрт, видимо, мы уже долго с тобой ходим. Мой отец меня убьёт, если я опоздаю.

– Тебя это бесит, да?

– Бесит. Я для него всё ещё пятилетняя соплячка.

– Тогда давай его позлим.

Он подхватил меня на руки и полез в озеро. Шёл уверенно, будто вода была ничуть не холоднее воздуха. Я вертелась и повторяла:

– Что ты делаешь, что ты задумал?

Макс шёл по мелководью и ни на что не реагировал. Зайдя в озеро по бедро, он опустил руки, и я плюхнулась в воду.

– А-а-а! Какого чёрта?

– Классно?

– Да пошёл ты!

– Дай руку. Всё нормально.

– Зачем ты это сделал?

– А ты бы никогда не решилась: так бы и вбегала в воду по щиколотку. Надо брать и делать, Варвара.

– А как я щас...

– Не парься насчёт времени – мы вас подвезём, мы оба на мотиках.

От ледяной воды мне немного прочистило голову. Я вспомнила, что он пил. Его друг тоже. И всё равно он хотел сесть за руль и привезти меня к дому – мокрую с головы до ног. К дому бабушки. К папе. И отказать я не могла. Иначе бы он понял, что я просто малолетняя обсоска. И никогда не взял бы мой номер. Мне это не нравилось.

– Я никогда не каталась на мотоцикле, Максим.

– О, это прикольно – тебе понравится. Могу посадить тебя спереди.

– Подожди, но ты же выпил. Ты сядешь за руль?

– Знала бы ты обо мне побольше, таких вопросов бы не задавала. Я всегда немножко в состоянии «выпил». Это моя обычная дневная доза. Как у кого-то кофе.

– М-м-м, с тобой, видимо, не соскучишься.

– И я о том же. Продиктуй мне свой номер, пока не разошлись или пока твой отец не скинул меня с моста, ок?

* * *

Мы с рёвом подъехали к дому бабушки.

Я – вся мокрая – со скрипом соскользнула с мотоцикла и побежала к дому, не оборачиваясь. Дёрнула дверь – та была уже на цепочке. Схватила с земли маленький прутик и попыталась поднять звенья. Цепочка начала поддаваться – я выдохнула. В тот же миг Макс что-то зажал, и мотоцикл зарычал на всю деревню. Чёрт, попрощался. Мне конец.

Я услышала тяжёлые шаги на лестнице: спускался папа. Эти громкие пятки невозможно было спутать ни с чем. Я готовилась и мысленно проматывала варианты: «ты безответственная малолетка, бестолочь», «ты на домашнем аресте и не выйдешь за калитку до конца отпуска» и моё любимое «повзрослей наконец, чтобы за тебя не было так стыдно».

В узеньком дверном проёме появился папа. Цепочка натянулась и обмякла – дверь открылась.

– Варя, какого чёрта?!

– Хочешь спросить что-то конкретное – спрашивай.

– Ты сказала, что пойдёшь к Лизе.

– Я и была у Лизы.

– И приехала на этом мотоцикле? Как помню, Лизин папа водит скорую, а не эту тарантайку.

– Мак... Этот мотоциклист проезжал мимо – я попросила подвезти, я могла опоздать. И мне бы попало. Ты бы переживал. Разве нет? Прости, мы не заметили, как пролетело время. Я не хотела тебя расстраивать.

Я театрально отвела голову в сторону – правду говорить я, конечно, не собиралась. Однажды я уже провела дома неделю на домашнем аресте за своё «я уже взрослая, все девчонки давно гуляют с парнями – что в этом такого?!» Больше подставляться не хотела.

Папа вышел с веранды на мосточки и закурил. Сказал, чтобы я пока никуда не двигалась. Смотрел то на меня, то в сторону моста, где пару минут назад проревел мотоцикл Макса.

– Рассказывай, почему вся мокрая.

– Мы фотографировались на речке. У Лизы за домом, знаешь? Я оступилась, шлёпнулась в воду. Но не переживай, с фотоаппаратом в это время была Лиза. А я как-то так удачно увернулась: ничего даже не поцарапала. Но промокла. Лиза так хохотала.

Я вошла во вкус. Испуг сошёл, натянулась неуверенная улыбка. Папа тоже смягчился. Шагнул обратно на веранду, вынес шерстяную кофту и накинул мне на плечи.

Он прокашлялся и прервал паузу:

– Я тут к бабе Маше ходил, пока тебя не было. Бабушке тех девчонок, которые утонули. Говорит, что обе плавали плохо. Говорит, ни за что бы не пошли сами плескаться. Сто процентов даёт, что оказались там не по своей воле. Может, с лодки кто сбросил. Чёрт его знает, в общем – тела пока на вскрытие увезли в город.

Он сделал последнюю глубокую затяжку, выстрелил сигаретой в кусты и снова прокашлялся.

– Ладно, Варь, пошли давай в дом, не мёрзни. Вода на озере, небось, ледяная была.

– Кошмар какая холодная.

Пока изо рта вылетали последние буквы, рёбра уже сжимались. Я опустила голову и закрыла глаза: попалась. Попалась – папа тут же изменил взгляд: будто орёл углядел в траве хромого зайца.

– Варя. Я что тебе говорил? Ты дурная? Ты без мозгов ушла? Какого чёрта вы попёрлись на озеро? Ты понимаешь своей башкой, что там сейчас небезопасно? Вся деревня в гадюках из-за чего? Я вот не знаю. А ты? На озере потонули две девчонки твоего возраста – маленькие, наивные, красивые, а ведь с компанией были. Что случилось, знаешь? Я нет.

– Пап, ну мы же просто...

– Просто домашний арест. До конца поездки. Ни шагу за забор. Тебе понятно?

– Да, пап.

Я сняла с себя кофту, положила на приступочек и поплелась в дом. Медленно-медленно. Оставляя лужицы на деревянном полу. С бабушкой говорить не хотелось, так что я тихонько прокралась мимо, на кухню. Достала из сумки фотоаппарат, налила себе чай и растеклась по стулу – листать фотки за день.

Жёлтый дом на фоне голубого неба. Ржавый гвоздь на макросъёмке, шмель на анютиных глазках, взлетающая с провода ворона, папа на берёзе, вид на озеро из соснового бора, кудрявый Макс на фоне голубого неба.

Телефон пиликнул – сообщение с неизвестного номера: «Не бойся заходить со мной в воду – у меня третий взрослый по плаванию. Жду тебя завтра. Там же».

Микой, записка и банка огурцов

Что делать? Мне надо было попасть на озеро снова. На озеро! Озеро. Озеро. Мне. Мне надо! Я уснула только с рассветом: вертела варианты, как сбежать, учитывая мой свежий домашний арест.

Что внезапно могло произойти у Лизы? Или у дяди Гены, у бабушки? У кого и, главное, что должно случиться, чтобы понадобилась именно я? Только я. И обязательно вне дома.

Мне вдруг привиделось, что я уже в городе. В своей комнате. Играю на фортепиано тот самый трек «Моранди», который слышала на озере. А из-под клавиш лезут маленькие гадкие черви. Красные, зелёные, полосатые – один, три, десять, сто. Они выползают и уползают к столу, всем скопом – в кружку с остывшим чаем. Я беру её в руки, приближаю к губам – ноги подкашиваются, и я падаю. На кровать. Это был сон. Пока падала, проснулась.

На часах было 6:00 – на кухне уже поскрипывал пол и хлопала дверца буфета. Я пулей выскочила из комнаты. Сверкнула надежда: бабушка подкинет идею, как быть. Если не она, то любимые конфеты точно заставят мозг шевелиться быстрее.

Я влетела на кухню. Бабушка как раз заливала растворимый кофе кипятком. Перед ней лежал ломоть хлеба всё с таким же толстым куском сливочного масла сверху.

– Варя! Ты чего так рано? Ты в туалет или завтракать?

– Буду завтракать. Только чего-нибудь сладенького сточу сначала.

Я заглянула в кухонный буфет – кулёк любимой халвы в шоколаде был на нижней полке. Под полкой сразу шёл холодный подпол, поэтому халва не рассыпалась, не маслилась, шоколад не пачкал руки. Идеально. Я проскользила по набитым пакетам и тарелкам, нащупала нужное и слопала первую конфету – сахар заскакал по крови. Фух, можно было начинать.

– Бабушка, ты слышала, я на домашнем аресте?

– Отец лютует, да. Но я бы тоже дома отсиделась. И во двор – только в сапогах.

– Но мне бы на озеро. Там такая красотища. Ба, я не хочу всё лето просидеть за забором.

– Сейчас в лес и на озеро даже я не пойду. Без братца Генки – точно.

– А с ним не страшно?

– Не страшно. Он у нас как дитя джунглей: знает, что делать, как только видит чёрный да серенький чешуйчатый хвост.

– А что делает?

– Ай, да по-разному. Мы когда в монастыре жили, вечно по болотинам скакали – он змей вёдрами собирал. С четырнадцати лет был местным змееловом. Чуть что, все деревенские просили его помочь. А то, знаешь ли, было у нас нашествие этих гадов в одно лето. Нападали на скотину. Так вот Генка с ними на раз расправлялся. Даже не знаю, куда и девал. И сейчас бы мигом разобрался с этим набегом. Если бы не пил, как чёрт. Вчера вечером вон опять налакался: ходил песни выл по деревне.

– А чего напился?

– Да кто б знал, чего ему, дураку, неймётся. Сегодня опять весь день болеть будет – из дому не выйдет.

Тут ко мне пришла идея. Вернее, зачатки. Но этого хватало, чтобы просто сделать первый шаг. Лишь бы не спалиться.

Я налила себе чай и, чтобы перевести тему, спросила бабушку про свой сон с червями. Она сразу полезла за сонником. За сундук, к стопкам тетрадей. Взяв ту самую, ба медленно села за стол. Медленно пролистала в конец тетради и так же медленно подняла палец вверх.

– Смотри: дождевых червей видеть – это печальная дорога. Есть червей во сне – болеть в дороге. Убить червя – освободиться от зла. Много вокруг – к приключениям. Черви, поедающие вещи, – символ уходящего времени. Что тебе подходит, Варь?

Мне понравилось про освобождение от зла, но это слабо подходило. Я благодарно кивнула. Придвинула к бабушке её чай, взяла тетрадь себе – прочла это ещё раз и понесла её за сундук. Тетрадей, по сравнению с прошлым годом, стало заметно больше. Новые травники, читательские дневники, словари.

Среди всего этого добра лежала тетрадь с крупной надписью на ярко-жёлтой обложке «Воспоминания бабушки. Варе на восемнадцать лет. Не открывать до 2010 года». Я обернулась на ба – она прошуршала фантиком конфеты и уткнулась в районную газету. Замечательно. Я осторожно (одним пальцем) приоткрыла тетрадь – получилось примерно в середине.

Путаясь в бабушкином размашистом почерке, я зацепилась за строки:

Живот скрутило. Я быстро закрыла тетрадь и мысленно сфотографировала место, где она лежит. Что это было?

От тетради меня одёрнул голос бабушки:

– Варь, ему точно можно доверять?

– Что? Кому? Дяде Гене?

– Да не. Этому смертнику. Ты ведь с ним вчера вечер провела. И что думаешь, доверять ему можно?

– Да, 100 %.

– Lämoiš läheli vered, ka poltab^[4], – она чуть слышно произнесла какое-то заклинание.

– Я не поняла, ба. Ты можешь переводить, когда переходишь на вепсский?

– Могу. Но не хочу тебя нравоучениями пичкать. Жуй да беги на чердак. Связь там ловит пошустрее. Тебе же это надо?

Странно. Бабушка обычно оберегала меня от контактов с местными – одобряла только Лизу. В остальном все у неё были пропойцами, бесстыдниками и гадами. Машка, что жила через четыре дома, – местная «драчила», со слов ба (в смысле, что дралась на пьяную голову, как дикарка: волосы и одежда противницы летели как перья; что ни драка, то у оппонентки сотряс, перелом или пол-лица как месиво). Ваньку с домика в овраге что ни выходные, то под руки волокли из клуба. Славка обрюхатил полдеревни. Игорёк травку какую-то с города возил и в школе продавал (речь не про лаврушку и чайные сборы). «Пропащая здесь молодёжь, – всегда говорила ба, – ни на кого уже нет надежды. Не́че тебе с ними делить – лучше книжки почитай». А тут дала добро на смертника. Что ж, в людях она разбиралась – по глазам все намерения читала. Предположим, увидела, что человек хороший, а мотоцикл его – так это недолгое увлечение.

Я чмокнула ба в рыжую макушку. И встала рядом, чтобы намазать хлеб сливочным маслом: день обещал быть сложным – надо было поесть.

* * *

Я поднялась в комнату на чердаке. Что мне там нравилось: не надо прислушиваться – каждый шаг с лестницы грохал будто под самым ухом.

Положила на пол тетрадный лист и легла писать:

Я перечитала раз десять. Мне нравилось.

Теперь нужно было переправить это письмо прямо в руки дяде Гене. Не выходя из дома. Да так, чтобы он точно прочитал. Он, и никто другой.

Я спустилась в дом: папы не было – курил под окнами. Бабушки тоже – бегала по огороду. Я взяла домашний телефон и набрала номер дяди Гены. Позвать его к нам и положить письмо в карман? Или зачитать письмо по телефону? Ерунда какая-то. Как только услышала ленивое «алё», положила трубку и вышла во двор.

Приближался обед. Я наматывала круги вокруг дома и проматывала варианты передачи письма, шебурша им в кармане. Папа не сводил с меня глаз.

Ровно в двенадцать бабушка окликнула нас на обед. Сказала, у нас с папой есть пять минут, пока она достаёт огурцы из подпола. Я оживилась – это было то, что нужно.

– Бабушка, стой!

– Ну?

– А подними ещё одну банку огурцов.

– Куда тебе столько, Варь?

– Давай дяде Гене передадим? Ему сейчас точно тяжко с похмелья, а так, может, быстрее оклемается. Человек-то он хороший, ба. И всё-таки вчера папу спас: с берёзы спустил.

– Ой ли? Ладно, сейчас возьму.

– А можно, я сама сползаю в подполье? Только переоденусь. Всё равно мне нечем заняться. Всё равно никуда нельзя. А тут хоть какое-то разнообразие. – Я жалобно посмотрела на ба.

– Да лезь, ради бога.

Я полетела в комнату, чтобы достать из кармана письмо для дяди Гены. Сложила его в несколько раз (до размера спичечного коробка), положила в прозрачный пакетик. Сняла две кнопки с оконной сетки. Дальше – на кухню за открывашкой и в подпол.

Я поставила на каменный пол две банки разного объёма. И у той, что побольше (много рассола – самое то), открыла крышку. Приложила к внутренней стороне крышки пакетик с письмом, зачем-то перекрестила и чуть-чуть придавила двумя кнопками.

Закрыла крышку. «Фух, если не присматриваться, ничего не видно. Если не взбалтывать хорошенько, письмо не промокнет. Если всё получится, то вечером я попаду на озеро».

Выдохнула, взяла вторую банку и полезла наверх, на кухню. Бабушка разливала по тарелкам свежие щи с крапивой. На лестнице слышались папины шаги. Я опустила голову вниз, чтобы не дать бабуле прочитать в моих глазах ни слова. И вынесла большую банку в коридор.

* * *

Из чердачного окна открывался хороший обзор. Вон бабушка, держа банку за крышку, перешла дорогу. Зашла в блеклый (когда-то ярко-оранжевый) дом. К крыльцу подлетела ворона, потом ещё одна – пару минут они отчаянно делили подсохшую горбушку. Победила та, что прилетела первой – она пожирнее (я так и знала, у дрыщей всегда меньше шансов). Бабушка вышла из блеклого дома с пустыми руками.

Ну всё. Теперь оставалось только молиться, чтобы дождаться звонка в 17:45.

Я подошла к стопке книг – хотела забыться на пару часов. На выбор были сказки, мифы, биографии великих императоров и полководцев, учебники английского. Среди прочего – тоненькая серая книжка «Рассказы очевидцев. Онежское озеро». Я открыла страницу наугад и полетела по строкам.

Я вспомнила, что бабушка и дядя Гена были с этих мест – они не раз рассказывали, что провели в Ешлозере всё детство. Километрах в тридцати отсюда.

Я дёрнулась от грохота – мимо нашего дома проехал камневоз, дом, как всегда, вздрогнул эхом. Я захлопнула книжку. И решила, что если мне суждено умереть в Карелии этим летом, то точно не от змей или местных причуд, а просто, чёрт его возьми, от страха. Затея с озером уже не казалась мне такой классной.

Пиликнул телефон. Сообщение со знакомого номера – от Макса (записывать этот номер я не стала, чтобы не палиться перед папой – запомнила наизусть). Внутри: «Ты помнишь про встречу? Принеси с собой что-нибудь необычное – мне тут сказали, что у твоей бабушки в доме спрятаны горы сокровищ».

Да уж. Он был прав, помимо книг о странных безносых рыбах, на чердаке бабушка хранила старую посуду, зеркало, которому сто лет в обед, иконы, старый проигрыватель, картину императорской четы бог весть каких времён. Но тащить что-то от ба?

Я глянула в окно – на приступочке у блеклого дома курил дядя Гена. Он дымил и смотрел в мою сторону. Дымил и смотрел на меня. Чёрт, я совсем не была готова к истории, в которую сама себя запихала.

Я резко села на пол и затаила дыхание. Раз, два, три, четыре – выдох. И набрала сообщение Максу: «Да, окей. Но тебе это будет дорого стоить».

* * *

Лестница заскрипела. Как и всегда, звонко, будто ей было больно от каждого шага. Семь ступеней, поворот, ещё семь ступеней, глухие хрустящие шаги по коридорчику в комнатушку, где сидела я. Дверь открылась, я вздрогнула.

На пороге появился папа. С голым торсом, в коротких шортах, весь блестящий. Видимо, опять колол дрова. Я за секунду сменила испуганное лицо на раздражённое.

– Ты думаешь здесь отсидеться до конца каникул?

– Прекрасный вариант. Времена нынче неспокойные. – Я фыркнула.

– Предлагаю тебе спуститься в дом и заняться делом. Полы, пылесос, например. Спроси у бабушки, чем можно поразвлечься тем, кому нельзя на озеро.

Я промолчала. Стряхнула невидимую пыль с коленей и отвела глаза к окну.

– Я ясно сказал?

– А можно хотя бы иногда со мной разговаривать по-другому? Пап, мне жаль, что я тебя расстроила. Но мне тоже надо набить свои шишки. Наделать своих ошибок. Самой. Не сейчас, так когда?

– Повзрослей. Тогда, может, и буду говорить с тобой по-другому.

– Так повзрослела уже, пап.

– Чего? Ты всё ещё треплешься? А ну-ка марш вниз. Встала – и вперёд за пылесосом.

Мне стало очень обидно. Хотелось, чтобы он исчез. Хотелось его проучить, поддеть, наказать.

Я всё ещё сидела на полу, поэтому заметила на папиной ноге небольшую рану ниже колена – будто следы змеиного укуса. Прямо на папином старом шраме. Сколько помню, у него всегда было это светлое бугристое пятно, похожее на Японию. Сантиметров десять в длину. Когда-то он отчаянно пытался его свести, втирал кучу ядовитых мазей, ходил по врачам – всё было без толку. Только чувствительность на этом месте пропала. Вот, видимо, и сейчас не заметил, как порезался или накололся о что-то. Или отхватил укус.

Я не стала спрашивать. Резко встала и со злым «Дай пройти» пролетела мимо. По хрустящим половицам, а потом по стонущим ступеням. Мимо кладовки и выхода в туалет-пристрой. В жилую часть дома.

* * *

В этом доме я многое любила (если убрать надзирающего папу и добавить компьютер). Что ни предмет, то какая-то память. Вон открытка с колокольчиком – я посылала её письмом, когда мне было лет пять. Вон кассета с любимым фильмом «Двое. Я и моя тень». Вон сервиз в серванте – бабушка привезла из Чехословакии за год до военных действий. Вон полки с фотоальбомами – какие-то из блеклых фото были отмечены пятидесятыми и даже сороковыми годами. Старые книги, пластинки «Мелодия» высокой стопкой. Ковёр с металлическими значками на стене – вон олимпийский мишка, вон значок с XX съезда КПСС. Комод, где, если покопаться, можно было найти сарафаны, в которых бабушка ходила в школу, и, конечно, рейтузы, футболки и халаты всех цветов и размеров – для гостей любого пола и объёма.

Бабушка переехала в этот дом в конце 1950-х из своего Ешлозера. Дом уже стоял. Сколько ему лет сейчас – поди догадайся. Прежние хозяева всё своё увезли с собой, и бабушкин отец сам сколотил всю мебель: и комод этот, и буфет на кухне, сервант, шкафы, кресла, стулья, стол. Оттого всё здесь казалось особенно живым, объёмным, значимым. Если забыть про то, что меня привозили сюда вместо нормальных каникул и оставляли без друзей и компьютера, то меня тут многое могло увлечь – вот только не приборка.

Когда я зашла, ба была в маленькой комнате – засовывала в старый магнитофон кассету «Мираж». Защёлкнула кассетник, нажала на кнопку. Музыка будто резко вывернула с просёлочной дороги на асфальт – раз, и въехала в нужные ноты: «Завтра улечу в солнечное лето». Песня старая, но мне нравилась.

Впервые я услышала её здесь же – лет в пять. Была сильная гроза: небо то вспыхивало, то громыхало, и бабушка учила считать, далеко ли это от нас. Молния – раз, два, три – раскат грома. Это близко. Ба убегала на чердак отключать рубильники. На окно она ставила банку с молоком – приговаривала, что коровье молоко отпугивало молнию. Задёргивала шторы, волосы себе и нам покрывала косынками – это тоже была защита от молний. И мы заползали под стол. И сидели, а бабушка рассказывала страшилки про местную стихию. А потом всё кончалось – так же внезапно. И папа врубал на полную громкость ту самую «Завтра улечу в солнечное лето». Вся наша сторона деревни слышала. И это была такая радость. Будто всё зло ушло – мы это пережили, мы победили. В деревне всегда это чувствовалось острее, на нерве, как в последний раз. Кажется, я понимала это уже тогда – в свои пять. Каждой клеткой чувствовала. И страх грозы, и радостную солнечную духоту после.

Так и сейчас я слышала в этой песне хороший знак:

Бабушка шла вдоль подоконников, поливая свои двадцать оттенков герани тёмно-коричневой смесью из заварочного чайника. И подпевала группе «Мираж» – чуть медленнее, не попадая в ритм, нараспев, как старые застольные песни.

Я подошла к ней, обняла сзади за плечи, поцеловала в щёку и так и осталась. Вдыхала бабушкин запах – сухой травы, пота, старых книг и кладовки. В нём была вся её жизнь – со смыслом, вечной работой в огороде и удовольствием от этой работы.

– Ох, Варька, Варька. – Она улыбнулась, повернулась и потрепала меня по голове, встав на носочки. И вот мне снова было пять, а не шестнадцать.

Глава 2

«Он лежит и еле дышит. Ох! Ох!»

Проколотое бедро, лодка и хижина

Я сидела у телефона и ждала звонка из дома напротив.

В 17:45 звонка не было. В 17:47 тоже. Я выглянула из окна – в доме дяди Гены и рядом с ним не было никакого шевеления. Он, конечно, мог уснуть. Мог и не открыть огурцы. Мог найти свои собственные запасы спирта. Мог открыть банку с огурцами, увидеть записку, прочесть, посмеяться и дождаться завтрашнего утра, чтобы передать эту записку бабушке. Мог всё что угодно.

17:49 – зазвонил телефон. Бабушка ответила. Пару раз сказала «да» и протянула мне трубку: «Это тебя – Лиза». От волнения у меня подсел голос, и я ответила со скрипом.

– Лиза, привет, давай позже созвонимся, ладно?

– Но я кое-что нашла в бабушкиных газетах. Помнишь, вчера говорили про змей, утопленниц? Мне кажется, я нашла зацепку – тебе это не понравится.

– Класс, сохранись на этом моменте – завтра отсюда и начнём. Приходи прямо с утра. А сейчас мне некогда.

– Варя, может, придёшь?

– Я на домашнем аресте, не могу.

Последнюю фразу я специально сказала громко – на весь дом, с театральным отчаянием. И бросила трубку. Но звонок раздался снова.

– Да Лиза! Завтра! Пожалуйста!

– Варь, ты? Это дядя Гена. Бабушка рядом?

Сердце упало в пятки. Я еле дышала. И просто молча передала трубку бабушке. И скрестила пальцы за спиной.

Бабушка внимательно слушала и несколько раз равнодушно повторила: «Хорошо, я передам». Так же равнодушно положила трубку на место и крикнула отцу в комнатку с телевизором:

– Ми-и-иш, там Генке нужна помощь с телефоном, а он даже во двор выйти не может – на ноги да на голову жалуется. Варю просит прислать. Говорит, у него там ещё разговор к ней есть серьёзный. Отпустишь?

Я подавилась слюной и замерла, не решаясь прокашляться.

– Через дорогу-то? Пусть идёт, – ответил папа очень вяло, даже не отвернулся от телевизора (шли новости чемпионата по футболу). Я с секунду постояла на месте, ожидая, что он опомнится, – тишина. Я метнулась за сумкой и курткой, забыв сыграть искреннее удивление, – к Максу, к Максу, к Максу.

Мне оставалось надеть кроссовки, как бабушка меня окликнула:

– Варь, занеси ему ещё чеснок – он попросил. Возьми за сундуком – над тетрадками висит.

Я полетела на кухню, заглянула за сундук и снова увидела тетрадь с жёлтой обложкой «Воспоминания бабушки. Варе на восемнадцать лет. Не открывать до 2010 года». Как увидела, вспомнила про сообщение Макса о чём-то необычном в доме ба. И сунула её в сумку, где уже лежал пузырёк со спиртом, расчёска, помада, зеркальце и фотоаппарат. Вытащила из сетки три головки чеснока, сунула туда же и побежала из ярко-жёлтого дома – в блеклый дом напротив.

Голые стены, голые тумбы, пол без ковров и дорожек – дядя Гена сидел у окна за столом. Перед ним стояли две пустые рюмки. Я не репетировала, что дальше, поэтому остановилась в проходе и ждала, что он заговорит первый. Но он молчал и смотрел в окно. Я не выдержала.

– Ладно. В общем, я побежала. Вот ваш спирт. Вы же без обид, да? Мне просто очень надо было улизнуть из дома, а я на домашнем аресте. Ну вы же понимаете. Вы же тоже любите нарушать правила.

– Варя, я один не пью, садись. – Он ответил хриплым лающим голосом (я редко с ним разговаривала и всегда немного вздрагивала от этого звука).

– А я не пью спирт. Вон тут ещё чеснок – бабушка сказала, вы просили.

– Я ничего ей не говорил про чеснок.

– Но она сказала взять с собой.

– Схорони. Пригодится, поди, ещё. А сейчас сядь и послушай. – Он прохрипел и прокашлялся.

Я села напротив. Дядя Гена развёл спирт с водой – две части к трём и три таблетки активированного угля. Налил в две стопки и одну придвинул ко мне.

– Дядя Гена, вы ничего не скажете папе?

– А ты?

Он улыбнулся, и мне стало чуть легче. Я понюхала стопку – в носу противно зажгло. Я пару раз прокляла про себя Макса и своих бабочек в желудке и быстро опрокинула стопку. Дыхание перехватило, горло затянуло в тугой узел.

Я зажмурилась и не открывала глаза, пока в животе не стало тепло и немного приятно. А когда открыла, увидела: стопка дяди Гены стояла нетронутой.

– Чего удивляешься, Варь? Я не похмеляюсь, у меня на сегодня ещё планы есть. Это так, чтобы у тебя вечер сложился поинтересней. А я уж завтра.

– Так я пойду?

– На озеро? Смотри, Русальная неделя началась – купаться нельзя. А то, глядишь, русалка за ногу к себе утащит.

– Ну вот теперь я в курсе. Я пойду?

– А змеи – не надо их бояться. Не тронут, если к ним не лезть. И убивать тем более не надо. А то феромоны пойдут, как в брачный период. Ещё змей притянут.

– Супер. Я пойду?

– Ветер вчера сильный был на озере и в бору – кучу веток наломал. Валяются в лесу острыми обрубышами вверх. Большие и маленькие. Можно даже нож в лес не брать – отличное оружие на каждом шагу.

Дядя Гена не смотрел в мою сторону – только в окно. И бормотал ровно так, как бабушка, когда поливает цветы на подоконнике и не видит, что кто-то есть рядом.

Я попятилась к выходу. Он не повернулся. Я развернулась и шагнула за порог. В ушах звенело, в ногах пружинило. Вдох-выдох.

Я рванула во двор: за сарай, за кусты крыжовника, за картофельное поле. Остановилась, осмотрелась: дядя Гена так и не появился. Достала зеркальце – подкрасила губы, расчесала волосы и рванула дальше – в сосновый бор, к озеру.

* * *

Я добежала за одну песню в плеере – что-то у группы «Корни», – вышло раза в три быстрее, чем обычно. Спирт разжал все зажимы в теле и добавил мне скорости. Наверняка, мне просто показалось, но этого было достаточно, чтобы бежать, не ощущая, как с непривычки забивались ноги.

До берега оставалась пара сосен, как от лодочных гаражей вынырнула баба Маша. Я тут же присела за кочкой – в позе «собираю чернику». Меньше всего мне хотелось встретиться здесь с ней – да с кем угодно из деревни. В деревне никто не размышлял в духе: «Да какая разница, кто именно собирал чернику за лодочными гаражами», – здесь мало людей, и каждый важен, каждый заметен.

И всё же я уткнулась в «чернику» и скрестила пальцы. Но тут же услышала:

– Кто тут прячется? – Баба Маша произнесла слова по слогам, словно вместе с ними подняла по тяжеленной гире.

– А, баб Маш, вы? Я тут... с дядей Геной чернику собираем.

– Вечером, что ли?

– Ну да. Утром у него в огороде много дел, ну, вы понимаете.

– Не понимаю. Никогда не собирала чернику на ночь глядя, да ещё и в несезон. Да и ты тоже – где бидон-то?

Я поднялась. Баба Маша подошла вплотную и уже давила весом и размером широкой груди. И собственно, не оставила мне выбора:

– Баб Маш, что там по девочкам? Есть новости со вскрытия?

На секунду она закрыла глаза и едва слышно застонала, не разжимая зубы. У меня получилось.

– Ничего не говорят пока, Варь. А у меня уже и сил нет ходить без ответов. Вон у озера спрашиваю, у сосен спрашиваю: «Кто виноват?» От этого и то толку больше, чем сидеть дома с дочерью. Она сутки уже на полу лежит – не ест ничего.

– Баб Маш, простите, ради бога, я ещё спрошу: они вдвоём на озеро ушли, да? Просто ушли и не вернулись?

Баба Маша полезла в карман, достала пластинку с таблетками и закинула две «пуговки» в рот.

– Они каждый вечер сюда бегали. А я и радовалась, что не в телевизор пялятся, не в телефон, а на природе. Да и привыкла, что по вечерам народу на озере много – безопасно. И с ребятами ведь пошли, много их было. Но никто ничего не понял, никто ничего не видел. Укрывают, поди, кого? А может, просто холодное течение ноги свело – одну повело, а вторая за ней. Не знаю, Варь, ничего не знаю. Как и жить теперь дальше, пережив двух внучек, – не знаю.

– Понятно, баб Маш. Я пойду. Вы держитесь там, ладно? Мне бабушка всегда говорила: живое – живым.

– А тому, кто посягнул на живое, – смерть. Варь, аккуратней. Не уходи далеко от Генки. Не надо. И не пей больше – в твои-то годы.

– Угу, я не буду больше. Берегите себя.

Я зашагала на берег. Уверенно, не оборачиваясь – лицо и уши полыхали от стыда.

* * *

Макс всё это время сидел на бревне – метрах в шестидесяти от меня и в метре от воды. Он смотрел на рыбацкие лодки на озере – свет мягко падал на его кудрявую шевелюру, заливая золотом всё лицо. Я остановилась и сделала кадр. Сердце ускорилось.

Он встал, только когда я подошла вплотную. И сразу взял меня за руку и расплылся в улыбке.

– Нелегко было выбраться, да?

– Очень.

– Но ты пришла.

– Ага. Ты не слышал ничего про девчонок, которые утонули на озере пару дней назад?

– Ну слышал, что утонули. Конечно, слышал.

– А знал их?

– Ага, хорошие девки. А чего, ты их тоже знала?

– Не, только их бабушку.

– Ты пила, что ли?

– Да, спирт. У дяди Гены. Так было нужно, чтобы убежать сюда. К тебе.

Я набрала полные лёгкие воздуха. Но вышло так резко, что закружилась голова, – меня повело в сторону.

– Ого! Ты чего? Куда все силы дела? У меня шоколадка есть, будешь?

– Давай, я не ужинала.

– Вот и жуй. – Он протянул красный «Кит-Кат». – И пошли обратно в лес. Тут сегодня ветрено. Да и рыбаки эти – лишние глаза и уши.

– Угу.

В лесу Макс сразу предложил мне сигарету. Вот же чёрт. Среди моих одноклассников дымили почти все, да и мне предлагали попробовать день да через день, но я всегда отказывалась. А тут – я недоверчиво кивнула, бормоча: «Я никогда раньше, я не знаю...» Макс хитро улыбнулся – ему нравилось быть первым, кто втягивает меня в неприятности. Он протянул сигарету – я изобразила, что затянулась и стала осматриваться.

– Варь, ты чего ищешь?

– Да траву специальную. Пальцами её потеребить, чтобы запаха не было. А то бабушка точно учует. У неё нюх – жесть. Может унюхать, когда брат ночью не спит, – улавливает запах курева из его дома. А дом – через дорогу.

– Не верю.

– Ну не верь. У неё таких историй – вагон. Однажды она так же проснулась ночью от запаха. Но уловила, что сигареты были не те, не дядьки Гены. Выглянула в окно: и правда, чужие. На её грядках сидели старшаки из школы. Клубнику таскали и курили какую-то дрянь. Так она с лопатой в сорочке как выскочит, как давай их всех гонять.

Макс засмеялся. Прижался близко-близко, подкурил о сигарету, которую дал мне, и смачно выпустил пар.

– Твоя бабушка – местная знаменитость, да? Я тут поспрашивал – говорят, интеллигенция, много лет в городе жила, по заграницам моталась, английский преподавала.

– Угу.

– А ещё говорят, что у неё на чердаке море интересной старины. Тоже правда?

– Ну типа того. Там почти всё – какая-то утварь из её жизни в Ешлозере. Деревня такая раньше была.

– Да, слышал. Ты принесла что-нибудь?

– Что тебе? Картину, икону или зеркало в массиве? Не та ситуация, Макс: я сама-то еле ушла. Уже в последнюю секунду вспомнила про твою просьбу – схватила тетрадь. Там на обложке указано: пока мне восемнадцать не стукнет, открывать нельзя. Так что, может, тоже интересно.

– Откроешь?

– Да.

Я достала тетрадь. Пролистнула – открыла на том же месте, что и дома. Меня передёрнуло. Я решила сначала снова пробежаться глазами.

Я закрыла тетрадь. Почему опять этот отрывок? Я не хотела читать это вслух и не хотела читать дальше – воображение рисовало испуганных детей, волны, бьющиеся о воду руки мальчика. Но всё это исчезло, когда я услышала шёпот Макса.

– Варь, смотри, змея.

– Где?

По кочкам, покрытым блестящим мхом, ползла маленькая гадюка. Медленно-медленно. Так же медленно Макс запустил свою руку в мои волосы. Медленно провёл по моему затылку, спустился по шее, провёл по плечу.

– Тебя здесь всё пугает, да? – Он снова говорил шёпотом.

– Она ведь нас не укусит? Если не трогать, не лезть, не укусит?

– Ну не знаю, иногда не обязательно трогать.

Он наклонил голову и прикоснулся губами к моей шее, а потом тихонько укусил. По телу прошёл озноб. Это было приятно, но неправильно, мне хотелось по-другому, не сейчас.

– Варвара, тебе всё ещё страшно?

– Да. Я её вижу. Я ни о чём другом не могу думать.

– Раздевайся.

– Что?

– Раз-де-вай-ся.

Змея уползала. Я вылупилась на Макса, а он зашагал на меня, смещая с тропинки к стволу толстой сосны, вплотную. И продолжил целовать в шею.

– Стой! Погоди. – Я еле смогла оторваться. – Не надо, Максим.

– Я тебя сейчас живьём слопаю. Как удав. Хочешь?

– Макс, нет. Я не буду в это играть. Мне правда страшно. Я не хочу. Давай, может, ты меня просто... поцелуешь.

Он резко развернул меня лицом к сосне, равнодушно сказал: «Не верю». Оставил левую руку держать мою шею сзади и, кажется, стал расстёгивать свои джинсы.

Я не могла поверить, что это происходит на самом деле. Это сон? Я просто сим в чьей-то игре? Вон же я сижу у дома на приступочке и ем калитку. Вон читаю книжку на диване, болтаю с ба. И вон Макс меня прижал к сосне и снимает джинсы? Я мысленно молила послать мне сюда грибника, охотника, медведя, папу. Я не могла понять, почему у меня не было права отказаться. Это ведь не враг какой, это был Макс!

– Всё, хорошо. Всё хорошо. Всё хорошо, ты мне ещё спасибо скажешь. – Он шептал мне это в шею и в волосы, прислонившись всем телом. – Ты моя добыча. И я тебя съем.

Я молчала и ждала. К горлу подходила тошнота. К глазам – слёзы. Я начала жалобно пищать:

– Макс, пожалуйста, я не хочу. Не хочу. Не хочу.

– Заткнись, Варь. Вот тебе надо всё портить?

Тошнота отошла от горла – поднялась злость и будто обострила мне зрение. Я увидела рядом со своим бедром большую ветку (как и говорил дядя Гена, «острым обрубышем вверх. Можно даже нож в лес не брать – отличное оружие на каждом шагу»). Резко наклонилась, выскользнув из его руки, схватила и со всей дури ткнула этой веткой в только-только оголившееся бедро Макса.

Фу, господи – на руки брызнула кровь. Сердце чуть не выскочило через горло. Макс заорал:

– Су-у-ука-а!

А я бросилась бежать.

* * *

Я дёрнулась, отскочив в сторону. Мне нужно было выиграть хотя бы секунду и хотя бы пару метров, чтобы Макс не успел схватить за руку или ногу. Перескочив через несколько поваленных деревьев, я вылетела на тропинку и понеслась что есть духу. Я не оборачивалась – по повторяющемуся «су-у-ука-а-а» я поняла, что Макс тоже сдвинулся с места. А любой поворот головы мог убавить мне скорости.

Было слишком светло, чтобы просто прятаться в овраге или за деревьями, так что я решила бежать, пока хватит сил. Так себе план для человека, который всегда прогуливал физкультуру и в целом бегал хуже всех в классе.

Я услышала в отдалении хриплое злое «сто-о-ой». Голос был не у самого уха, а метрах в пятидесяти – это уже радовало. У меня вырвался смешок. Я молодец! Какая же я молодец! Я почувствовала себя сгустком жизни (второй раз за эту неделю и как будто даже за саму жизнь). Мысленно я включила в голове свой победный плейлист и про себя запела: «Нас не найдут, нас не изменят. Им не достать звёзды руками! Небо уронит ночь на ладони! Нас не догонят! Нас не догонят!»

На припеве подступили слёзы (то ли от ветра, то ли от песни, то ли от страха). От пелены в глазах я не заметила сосновый корень, который поднимался мостом над тропинкой. Я зацепилась носком и плюхнулась на землю. Быстро вскочила и вдруг поняла, что бегу не туда, куда нужно, – от деревни к озеру, а не наоборот. Бегу на открытое пространство.

Что я там сделаю? Позвоню папе? Тогда ещё лет сорок мне будут припоминать, что я была неправа. Что я безмозглая, а он всегда всё знал наперёд, и домашний арест – это была не его дурь, а моё спасение. Нет уж. Даже сейчас я хотела, чтобы он пожалел о том, что слишком много решал за меня.

Зазвонил телефон. Не останавливаясь, я нащупала его в сумке: это был Макс – я сбросила и обернулась. Его нигде не было. Мне это очень не понравилось. Я остановилась на секунду – отключила звук, чтобы не попасться на этом. И обернулась на триста шестьдесят градусов. Неподалёку затрещала сосна – я дала дёру дальше.

Лес кончался – начинался песчаный берег. Не выбегая на чистый песок, я повернула с тропинки – вдоль сосен, по пружинистому мху. Неподалёку отдыхала компания: я услышала пьяный гогот, звук бьющихся бутылок, снова гогот (видимо, упражнялись, кто точнее попадёт в сосну). Повернув, чтобы не нарваться ещё и на этих, я заметила, как горят ноги и колит бок. В груди жгло. Я пыталась вдохнуть в полную силу – не выходило.

Сильно замедлившись, я добежала до лодочных гаражей. Перешла на шаг и вышла на берег, чтобы заглянуть внутрь. Первый – закрыт на замок. Второй – тоже. Дошла до третьего – и он.

Завибрировал телефон. Смс от Макса: «Я тебя нашёл – посмотри направо».

Грудь сжало, будто её обернули канатом и с силой дёрнули. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Четвёртый гараж был открыт. Молясь, чтобы Макс был не там, и задыхаясь, я заглянула внутрь. Сгорбленный тощий мужик вытаскивал синюю лодку. Я дёрнулась так, что чуть не упала.

– Господи, дядя Гена, вы?! Что вы здесь делаете?! Это ваш гараж?

– Тебе чё надо? Я на рыбалку.

– Но вы же... Возьмите меня! Пожалуйста! Мне очень надо уплыть вот прямо сейчас.

Он осмотрел меня с головы до ног. Застрял на руках – видимо, заметил кровь. Потом посмотрел, как будто сквозь меня.

– От него бежишь?

– Где?

Я обернулась и увидела Макса. Нога перевязана футболкой. Торс голый. Метрах в двухстах от нас. Вынырнул из леса и сокращал дорогу по берегу. Чёрт!

– Дядя Гена, может, у вас есть ружьё, нож, что-нибудь?

– Сдурела? Ты что натворила? Он тебя убивать идёт, что ли?

– Дядя Гена, нет! Тут другое, я объясню. Пожалуйста!

– Мне не интересно. Я тебе сегодня уже помог вроде.

Да что с ним не так? На секунду я даже допустила мысль, что эти двое заодно. Но тут же подошла к нему ближе, вытянула напряжённые руки вдоль тела, широко раскрыла рот и заорала. С рыком.

Он спокойно поднял на меня глаза:

– Видишь там сапоги в углу? Хватай. И вон тот мешок. И прыгай в лодку. Но только болтай поменьше, договорились?

Я схватила тяжеленный мешок – литров на пятьдесят, – закинула в него сапоги. Обернулась – дядя Гена уже вбежал в воду по колено, проталкивая лодку глубже. Я еле подняла мешок на плечо и побежала к нему. Вода ледяная – обожгла забитые горячие ноги, вмиг пропитала джинсы и кроссовки. Я перебросила мешок через борт и залезла следом. Дядя Гена залез через пару секунд и схватил вёсла. Мы отплыли.

Перед глазами стоял пустой берег, открытый лодочный гараж на фоне соснового леса. И Макс. Он зашёл в воду по щиколотку, немного наклонился, положил ладонь на рану. Улыбнулся и крикнул:

– Я тебя запомнил!

Я сделала кадр.

* * *

До этого вечера я ни разу не сидела в лодке – приятного в этом было мало. Берег отдалялся, дно тоже. Лодка покачивалась – подступала лёгкая тошнота. Долго ли мы будем плыть и куда – я не знала. Как и то, почему здесь дядя Гена, как я попаду домой и что делать, если по возвращении я натолкнусь на Макса.

Я растирала холодные ноги.

Дядя Гена молчал. Он затянул мешок, защёлкнув его застёжкой-трезубцем, и снова взялся за вёсла. Странный, никогда раньше до этого вечера я не замечала, насколько. Но правды ради, я вообще ничего не замечала. Мне про него было всё понятно: алкоголик, пропащая душа. Какая, к чёрту, могла быть рыбалка? Он никогда не приносил рыбу. Куда он поплыл на ночь глядя? Почему он ничего не спрашивал? Что в том мешке?

Голову пекло изнутри – от мыслей. Я ничего не слышала: ни всплесков волн, ни чаек, ни трения вёсел о борта лодки. Страх бил по вискам. Время остановилось. Мы плыли вглубь озера в неизвестном направлении. На ночь глядя. Всё дальше и дальше от деревни.

– Мы можем причалить? Я бы хотела сойти. Бабушка с папой меня потеряют.

– Нет.

– Почему?

– Потому что, если тебе нужно на берег, нехер было лезть в лодку.

Чёрт. Что за вечер?!

Я заставляла себя медленно вдыхать, считать до четырёх и так же медленно выдыхать. Постепенно становилось всё равно. Я устала. Я устала бежать, устала из себя кого-то изображать, чтобы понравиться придурку Максу, устала бодаться с папой, устала от этой Карелии и деревни, где сны про покойников всегда сбываются.

Телефон поймал связь – пришло сообщение от Лизы: «Варь, я звонила на домашний – твоя бабушка сказала, что ты с дядей Геной. Будь аккуратней. Мне кажется, он имеет какое-то отношение к истории со змеями. Или даже с утонувшими девочками».

Голова опять зашумела. А что, если это он убил тех девчонок? Но не могла же я словить такое комбо за один вечер. И главное, всё по своей вине.

– Вы странный. Вы мне про ветки-обрубыши сказали – пригодилось.

– Я ничего не говорю просто так.

– Вы знали, что я иду к этому Максу?

– Помнишь, я просил тебя болтать поменьше?

Озеро было тихим-тихим. Ветра уже почти не было. Солнце висело над горизонтом, но я знала, что это обманка – оно ещё долго не упадёт в воду. Летом в Карелии закат длится долго-долго, а как случится, почти сразу переходит в рассвет. По крайней мере, так говорила бабушка. Самой встречать рассвет мне ещё не приходилось.

Дядя Гена подкурил. Очень кинематографично, уверенно, увесисто. А дальше грёб, грёб и грёб, не прерываясь, не касаясь руками сигареты – чтобы стряхнуть пепел, дёргал её зубами. Сигарета потрескивала. Я достала фотоаппарат.

– Можно я вас сфотографирую?

– Зачем? – спросил он сквозь зубы, так и не вынимая курева.

– Я, оказывается, вас совсем не знала. А тут на фоне озера вы такой, каким мне больше хотелось бы вас запомнить, чем в образе конченого алкоголика.

Он глухо засмеялся, перебивая смех кашлем и чуть не выронив сигарету. Кивнул и повернулся в профиль. Я сделала кадр: светлый карельский вечер, жилистые худые руки и шея, замученное старое худое лицо, светлые глаза, красная шапка на макушке, сигарета, зажатая в зубах, с красными угольками на другом конце.

Телефон периодически ловил сеть – буквально секунд на пятнадцать, – сразу приходили сообщения от Макса: шуточки и нелепые пожелания доброй ночи. Я сжимала челюсти от злости. Я вляпалась, плыла дальше и вляпывалась ещё сильнее.

* * *

Лодка замедлилась и сменила направление. Я не сразу заметила, что мы причаливаем: это был то ли остров, то ли полуостров. Из воды повсюду торчали камни – побольше да поменьше. Никакого привычного песчаного берега, сразу за камнями – густой сосновый лес. А прямо перед ним, чуть левее, буквально на самом краю между озером и лесом – высокая железная красная башня (вся из балок, как металлический электрический столб, только без боковых треугольников). Забытое богом место – ни осколков, ни мешков с мусором, ни пространства для пикника. Никакого признака жизни – только зелень, вода и камни.

– Надевай кроссовки, иначе все ноги изрежешь, берег тут плохой. На ключи – это от хижины. Возьми мешок и дуй отсюда. Хижина вон там, метрах в пяти от берега. Как в лес зайдёшь, посмотри налево, сразу увидишь. Заходи и располагайся.

– А вы? – Я вылупилась, услышав про какую-то хижину.

– Иди давай.

Я кое-как встала в качающейся лодке. Вопросительно посмотрела на дядю Гену – он глубоко вздохнул и протянул мне руку. Я ухватилась и прыгнула в воду – ноги по колено свело от холода. Выше колена прошли мурашки. Дядя Гена положил мне мешок на плечо (будто вернул в реальность). И вытянутой рукой – той, что без одного пальца, – указал направление. Я поплелась в сторону хижины. Приготовилась отбиваться от комаров, но их не было ни слышно, ни видно. На нашем берегу они бы мигом организовали вокруг меня массовую свистопляску.

Хлюпая кроссовками, я зашла в лес и не сразу поняла, что дальше. Маленький серый прямоугольник с косой крышей прятался за стволами и огромными сосновыми ветками – идеально вливался в серовато-зелёную картину. Если бы не было ключа и уверенного «Иди давай», я бы и не заметила, что за соснами что-то есть.

Открыла дверь, поставила рядом с собой мешок. Передо мной явилась небольшая комната. Деревянный пол с домоткаными дорожками, деревянные стены, деревянная крыша наискосок. Справа налево я углядела синий сундук, кровать со стопкой из трёх подушек, окно с цветочными занавесками напротив двери, под ним – стол и табурет (всё из массива, как в бабушкином доме), старое кресло с какой-то звериной шкуркой вместо накидушки. Дальше – тумба, подвесные шкафчики, полки. На полках – немного посуды, свечи и много-много банок с водой. На стенах – карты и плакаты, приколоченные на цветные кнопки. Даже в темноте всё это пестрело и удивляло. Никак оно не сочеталось с дядей Геной и совсем было не похоже на то, как он обустроил свой дом в деревне.

По углам на гвоздиках висели веточки можжевельника – я съёжилась. Я помнила ещё из бабушкиных рассказов, что можжевельник развешивают и распихивают по дому как оберег от злых духов.

Быстро оглядев место, я пошла обратно к дяде Гене. У хижины его не было. Я вышла на берег – он отплывал. Был уже совсем маленьким – он прилично отошёл от того места, где меня оставил. Я дёрнулась за ним в воду, но быстро потеряла равновесие на скользком илистом камне и чуть не расшиблась о большой острый булыжник.

– Вы куда? – я заорала во всё горло.

– Доброй ночи!

– Что? Нет! Дядя Гена, пожалуйста! – Я заорала ещё громче.

– Я гараж забыл закрыть, помнишь?

– Не уплывайте!

– Как его зовут?

– К-кого? – я орала уже сквозь хрип.

– Того, кто махал тебе с берега?

– М-макс, Макс. – От обиды и паники язык запинался.

– Я разберусь, что ты там натворила, и вернусь за тобой.

– Нет!

Дядя Гена ритмично грёб, нажимая всем телом на вёсла. При таком хрупком и старом теле его лодка двигалась удивительно скоро.

Я вышла из воды на камни. Глаза как столовые ложки. Я пыталась себя успокоить тем, что всё это было чертовски интересно. Повторяла под нос:

– Тебе, Варька, точно будет что писать в сочинении «Как я провёл лето».

Волна ударила о камень – я дёрнулась. Улыбка вмиг скривилась, руки задрожали, я заплакала. Это был конец. Один дядя Гена знал, где я. Только был ли он нормальным и психически здоровым? Вопрос. Я посмотрела по сторонам. Пустой берег, тишина, серовато-жёлтое вечернее озеро, сосновый бор и я. Ну и лодка, которая уплывала всё дальше и дальше в сторону – вот-вот исчезнет. Успокаивала мысль, что за лесом наверняка что-то было: дачный посёлок, деревушка, экокомплекс – что угодно. Рядом с озером должны быть люди. Я не могла здесь быть совершенно одна.

Макс уже был не так страшен, как перспектива остаться на необитаемом клочке Карелии. В змеиное лето. Ночью.

Я вспомнила, что не закрыла хижину. Вскочила с камня и бросилась внутрь. С глухим ударом захлопнула за собой дверь. Схватила ключ, кое-как попала в замочную скважину, повернула и плюхнулась на пол рядом с мешком.

Так, резиновый водонепроницаемый мешок. Видимо, на случай потопа, ливня или опрокинутой лодки. Я не сразу поняла, что делать с этой скруткой резины и куда делась застёжка, которой щёлкнул дядя Гена. Справилась. «Видишь, Варька, не всё с тобой потеряно», – я пыталась себя успокоить.

Внутри было печенье, фонарь, огромный коробок спичек, резиновые сапоги, дождевик, носки, какие-то коробки. Это из того, что сразу разглядела. Я вытащила печенье – съела пару штук и поставила коробку на стол, резиновые сапоги и дождевик положила на пол. Включила фонарь и поставила его у кровати. Несмотря на белые ночи, свет в окошко почти не попадал. Да и вид был – на густой сосновый бор.

Еле одолев тяжеленную крышку, я заглянула в сундук. Увидела сверху большой жёлтый свитер крупной вязки (ему наверняка было лет тридцать), рейтузы на рост дяди Гены и большие вязаные носки. Сняла свои мокрые носочки и джинсы. Сразу надела тёплую одежду и залезла под тяжёлое одеяло. Кровать скрипела от каждого шевеления. Железная, пружинистая, сильно проседающая в центре – как металлический гамак.

Я легла и заплакала снова. Слёзы – словно из подтекающего крана. Я их вытирала ладонью, вытирала о подушку – они появлялись снова. «Не реви, говорю тебе, Варька! Прекращай, дура!» Я пыталась разозлиться, но уж слишком мне было себя жаль. Мне было страшно выйти из дома, страшно быть в этом доме. Страшно оставаться здесь, страшно возвращаться. Страшно, потому что я не понимала, как возвращаться.

Я долго прокручивала всё, что натворила. А что, если не надо было сопротивляться Максу? А что, если он не хотел ничего такого, а просто влюбился и кокнулся умом? А что, если я сама виновата и сама всё испортила? Дура! Глупая маленькая дура! А может, он хотел меня догнать, чтобы всё объяснить? А что, если дядя Гена поехал кукухой, и мне нельзя было садиться в его лодку?

Я хотела домой.

Я выключила фонарь. Лежала и прислушивалась к каждому шороху. У окна была крохотная шторка – я закрыла, боясь, что кто-то заглянет. Или боясь своего страха от чужого лица или морды за окном. Даже от мысли об этом желудок сжимался. Я решила не вылазить из кровати до приезда дяди Гены.

Было тихо. Волны медленно и едва слышно стелились на берег. Я готовилась пережить ночь. Вспоминала, как бабушка рассказывала: если ночью в лесу кажется, что кричит женщина или ребёнок, скорее всего, это просто лиса. Если слышишь жуткий приглушённый хохот, это филин. Звук тяжёлых шагов – чаще всего просто ёж-топотун. Я представляла животных, гуляющих вокруг этого домика, – надеялась, что им всё равно, есть я здесь или нет. «Никто обо мне не узнает. Никому я здесь не нужна. Можно спать спокойно».

Солнце село, в домике стало совсем темно – страх усиливался.

Одна. Совсем одна. Я пыталась отвлечься, вспоминая, как весь май хохотала на географии с соседом по парте. Как блестяще сыграла на экзамене в музыкальной школе пьесу «Степь» Ференца Листа. Как на школьной дискотеке Сашка залез мне под кофту и провёл ладонью по спине. Как мы с ним впервые решили взяться за руки и запутались пальцами. Как я запорола контрольную по математике (вместо того, чтобы учить билеты, мы с одноклассницей загорали на гаражах все три подготовительных дня).

Я пичкала себя картинками из памяти – приятными и не очень. Напоминала: я туда ещё вернусь. А это просто приключение. Но всё равно плакала: кровать была неудобная, ночной воздух холодный, рядом не было ни друзей, ни бабушки, ни папы, ни какого-никакого дяди Гены.

Вот скрипнула сосна – напрягалась каждая мышца. Вот волна нашла на камень громче обычного – похолодели руки. Вот шелест где-то за стеной, вот скрип кровати, вот треск, щёлк – немели губы и кровь ощутимо отливала от лица.

Не знаю, как мне удалось уснуть.

Снился бабушкин жёлтый дом, снился папа. Снилось, как он отчитывает меня за побег, за выпитый спирт, за то, что убежала к Максу, что позволила поцеловать и села в лодку к дяде Гене. А потом появилась бабушка, подошла вплотную, взяла меня за руку, и вдруг её ноги оторвались от мосточков. Мои тоже. Мы стали подниматься вверх, выше и выше. Выше крыш домов и выше деревьев – я видела блестящее озеро, видела океаны леса. Бабушка держала меня за руку и повторяла: «Посмотри, мир шире. Мир шире, чем наш дом, чем ругань с отцом и идиоты-мальчишки. Мир шире. Он весь твой». Она отпустила мою руку, и я резко полетела вниз. Земля приближалась, я переворачивалась и кувыркалась в потоках воздуха, уже могла разглядеть сухие ветки на крыше дома. И за полметра до крыши проснулась.

Я проснулась в полутьме. Что-то светило мне в глаза, как маленьким красным фонариком. Через крохотную щель в двери пробивался свет. Я встала, подошла, провела пальцами по этому месту и заметила на двери щеколду. В двери были сделаны маленькие ставенки. Я медленно выдохнула, повернула щеколду и нажала на деревяшки. Комнату затопило светом и прохладой – над тёмно-синим чернильным озером появилась краюшка красного солнца. Я замерла и простояла в блаженной улыбке с минуту. «Вот это вид. Мой первый рассвет в жизни».

В лесу – совсем близко – что-то треснуло. Я резко высунула руки, чтобы закрыть ставенки. Руки не слушались, пальцы мешали друг другу. Кое-как, не дыша и мысленно себя ругая за нерасторопность, я закрыла маленькое окошко. Плюхнулась в кровать и спряталась с головой под одеяло. Сердце стучало в висках, пятках, ладонях, животе. Я считала: вдох – раз, два, три, четыре; выдох – раз, два, три, четыре; и по новой.

Сосны в окне у изголовья покрывались золотом. Я снова засыпала.

Бабушкин дневник, война и маяк

Как жарко. Я приоткрыла правый глаз и пробежалась по периметру: я всё ещё была в лесной хижине, одна. Жаль.

Нужно было в туалет – ничего похожего на горшок или ночное ведро на видном месте не было. Всё так же укутанная по уши в одеяло, я высунула правую руку и схватила печенье. Заметила, что обломила два ногтя – видимо, когда упала или тащила мешок.

Я ждала, когда отпустит. Подбирала позы, в которых не так сильно хочется в туалет. Позы кончались. Мысленно напевала себе всё, что слышала за последние месяцы на MTV. Что-то у Земфиры^[5], «Корней» и Елены Терлеевой («Забери солнце с собою» прогнала раз семь). Идей больше не было – низ живота сильно щекотало изнутри (вот-вот, и всё). Надо было выходить. Я взяла свою сумку, перекинула через плечо, осмотрелась в поиске ножа – заметила алюминиевую ложку. У этой ложки от старости была островатая, стёртая по краям, ручка. Мало похоже на оружие, но больше вариантов не было.

Мои кроссовки всё ещё были сырые. Я достала из вчерашнего мешка резиновые сапоги-болотники дяди Гены – они почти доставали до попы. И вышла из домика.

Медленно, осторожно, крепко сжимая кистью ложку «остриём» вперёд, я обошла постройку в надежде увидеть туалет-пристрой – ничего. Ничего не было видно за стеной густой зелени. Протоптанных тропинок тоже не было. Я отошла за сосну метрах в двух от двери и присела за ней. Попой к озеру, лицом к лесу – мне казалось, в лесу опасностей гораздо больше, чем со стороны воды. Нужно было быть начеку. Поднявшись, я пошла на берег. Горизонт пустой, ничего кроме синей-синей воды и неба. Красиво, но тишина и пустота меня страшно бесили.

Дяди Гены не было. Он обещал вернуться, как закроет гараж и разберётся с Максом или чем-то ещё. Как много ему понадобится на это времени, я не знала.

На солнце страх постепенно отпускал. Покрутившись на пятачке небольшого берега, я решила осмотреть «владения» чуть дальше. Только не заходить в лес – идти прямо по рубежу между озером и тёмным сосновым бором, по камням. И всегда держать ложку наготове – «остриём» от себя.

Я захлопнула дверь хижины, приткнув палкой. Этот принцип в деревне был куда надёжнее, чем ключ. Означал: хозяина нет, и ты не суйся. Всегда работал. Разве что в девяностые, со слов ба, местные воры наплевали на это правило, заползали как к себе домой, уносили кто что мог. Но и тогда деревенские бабки нашли выход. Сговорились между собой и, как уходили в лес, ставили ловушку: эту самую палку под тридцать градусов к двери, а за дверью капкан у порога иль гвоздь острый в ручке дверной, чтобы в ладонь вошёл (ещё и перцем могли посыпать). И вот воры палку в сторону убирали и лезли. Дырявили ладони, резали ноги – бинтовались, хромали. Кто-то к врачу не шёл – прятался, а рана тем временем гноилась, мучила. Мигом тогда деревня узнала, кто по домам шастал. А ворюгам бабки напомнили: палка у двери что-то да значит. Но это там. А здесь?

Я медленно шла по камням и удивлялась месту, в котором оказалась. Огромные валуны выстраивали весь берег, такие же огромные валуны выглядывали из воды в метре, двух, пяти, пятнадцати метрах от берега. Я убрала ложку в задний карман штанов, чтобы успеть схватиться за ветку, если оступлюсь, закатала рукава большого свитера и убрала волосы в хвост. «Хоть бы только не прийти слишком быстро в то же место, откуда вышла. Только бы не обнаружить, что остров (если это остров) совсем крохотный и совсем-совсем ничей». Я слышала про такие на Ладоге. Там даже комары не водились – здесь, к слову, тоже.

Пейзаж особенно не менялся – только берег: где-то шириной в два камня, а в некоторых местах расстилался метров на шесть в ширину. Словно каменный причал или декоративная каменная поляна.

В одном месте я заметила, что лес поредел, и чуть заглянула поглубже за деревья. Землю там так же устилали камни – большие и маленькие, почти все покрытые зелёным и серым мхом. Никаких тебе привычных кустарников. Всё, что выше мха, – сухое. Тут же в паре метров от берега я увидела тёмно-серую каменную стену.

Стена. В лесу.

Словно заброшенная двухэтажка посреди дикого леса. Только без дверей и окон. Стена была такого же цвета, как камни – тёмно-зелёная, мшистая – из массивных плит. Я так и замерла на месте шагах в двадцати от неё, такой громоздкой, – такая маленькая.

Каменоломня, как в бабушкиной деревне? Решила, что работали там такие же суровые мужики, только отшельники. Если это так, то им точно не стоит знать о моём существовании: шестнадцатилетней девчушки из маленькой хибарки. Проломить стену в моё убежище было раз плюнуть. Вскрыть простейший замок – раз плюнуть. Напасть и победить – раз плюнуть. Зачем – а чёрт его знает. В этой Карелии много ли кто мог чего объяснить?

Я встала вплотную к толстой сосне. Смотрела, как свет раскрашивал стену и играл бликами от воды. Я вспомнила про змей – в деревне сейчас они покрыли бы все каменистые поверхности. Лежали бы клубками и грелись. А тут их не было. Поднялся ветер. По привычке я подняла голову вверх – посмотреть, как качаются верхушки высоких сосен.

За стеной кто-то запел. Или завыл. Я быстро присела и зажала себе рот, чтобы не завизжать. Ветер снова зашумел в соснах. Показалось? Я развернулась – мысленно проложила маршрут по пологим камням на рубеже леса и озера и со всей дури бросилась к домику. Первые метров тридцать – не оборачиваясь. Дальше оборачивалась раз в пару секунд – никого, ничего.

Я прыгала с камня на камень, всё так же не забегая в лес и стараясь чуть замирать в прыжке, чтобы приземляться невесомо, неслышно, насколько это было возможно в огромных сапогах.

Добежав до красной железной вышки, я резко свернула, сканируя пространство вокруг. Никого? Или за каждой сосной меня уже кто-то ждал? Мне не хватало воздуха, от страха и разгулявшегося воображения в глазах мутнело. Я схватила палку, приставленную к двери, бросила её в сторону, запрыгнула в дом и потом ещё долго стояла, просто держа дверь за ручку, изо всех сил упираясь ногами в пол. Никто за мной не гнался, никто не пытался открыть дверь. Тут было так же тихо и спокойно, как часом раньше. Я взяла ключ со стола и закрыла дверь на замок. Села на кровать. Задёрнула шторку и прислушалась. Озеро мягко шумело, потрескивали сосны, громко стучало сердце.

* * *

Открыла сумку – проверить телефон. Связи не было, батареи осталось процентов двадцать. Выключила. Заметила в сумке бабушкину тетрадь и впервые открыла на самое начало. Надо было отвлечься.

Зная бабушку, я приготовилась, что это будет тетрадь, пропитанная потом и кровью. Ну, была не была. Я взяла со стола печенье, устроилась поудобнее на кровати и стала читать.

Я представляла бабушкину интонацию – так и читала, нараспев. Добавляя её мелодичное «авой-вой».

Я слышала эти истории от бабушки. Кажется, слышала. Вот только в одно ухо влетало (следом заходила новая песня с MTV, или ноты этюда, или образ старшеклассника с дискотеки) – из другого уха мигом вылетало за ненадобностью.

Воронки от гранат и черепа? Чего?!

Окажись бабушка здесь, на острове, – она давно бы уже организовала свой быт. От первого-второго-третьего блюда на костре до разведки к ближайшей деревне. Глядишь, и охоту бы уже освоила, владея одной ложкой. Но здесь была я. И я сунула руку в пачку с печеньем.

* * *

На этих строчках я отложила тетрадь, взяла сумку, сунула ноги в сапоги и вышла из домика на берег. Огляделась по сторонам. Сосны, камни, маяк. Кажется, я стояла ровно на том же месте, которое так неприятно описывала бабушка. Или просто похоже?

Уговорила себя лезть. Заодно углядеть ближайшую деревню или дорогу – топать туда, сесть на автобус, словить попутку, лошадь, украсть велик (всё равно). И ехать домой.

Подошла вплотную. Бетонные плиты основания были высокие – до уровня плеч. Я посмотрела вверх на железные балки: лестница – площадка, лестница – площадка, лестница – площадка. Всё зигзагами. Обошла маяк, в одном месте прямо у основания лежал большой булыжник – я смогла забраться. Поднялась на первые десять ступенек – всё проржавело, всё отзывалось скрипом. Одиннадцатой и двенадцатой ступеней не было – я перескочила через проём и оказалась на площадке-передышке. Так же легко поднялась на следующую.

Я посмотрела на озеро – на линии горизонта так ничего и не появилось. Озеро сразу переходило в небо. Я вспомнила свою одноклассницу: весной она летала с мамой в Италию и рассказывала потом, какое там прекрасное Адриатическое море. С восторгом рассказывала, с чистой радостью. Я же смотрела на озеро и только проговаривала бабушкино «авой-вой» – восторга не было, против меня повсюду была непонятная мне стихия. Повсюду вода и чёрт знает что под ней.

Чем выше, тем сильнее тряслись ноги. Верхняя часть маяка была обнесена рейками, но, к моему несчастью, озеро и высоту сквозь них было хорошо видно. Я ускорилась, чтобы быстрее добраться до одной из промежуточных площадок. Прыгнула на неё – доска подо мной треснула. Раз – и я пробила правой ногой пол, застряла бёдрами в железной основе, нога повисла. Побоявшись тревожить другие доски, с испуга я просто устроилась поудобней и какое-то время осталась сидеть так. Ногу саднило.

Я застряла где-то на уровне третьего этажа. Осмотрелась: сумка на месте, руки целы (только ноготь на среднем пальце обломился под корень), обе ноги сгибались. Схватилась руками за металлические балки, упёрлась левой ногой в железо и аккуратно вытащила ногу сквозь пробоину. Порванные штаны и кровавая коленка смотрелись нормально. Могло быть и хуже. Я поднималась выше, теперь уже никуда не торопясь и серединой стопы чётко наступая на железо под деревянными досками.

На обзорную площадку я забиралась ползком, оставляя красные дорожки от правой коленки. Сидя на корточках, я ничего не видела – по периметру смотровую площадку окружал железный полустенок (примерно по пояс). Встала. Страшно. Мне казалось, маяк вот-вот рухнет в воду. От сильного ветра на высоте глаза слезились. Железные конструкции что-то нашёптывали (думаю, это было «слазь, ссыкушка»). И всё-таки на высоте было очень красиво – по-суровому, по-северному. Я достала фотоаппарат – поставила его на ограждение, прислонив к одной из балок и на всякий случай привязав хлястик. Нажала на таймер, встала на фоне озера и сделала кадр: волосы в стороны и вверх, слёзы от ветра, дурацкая улыбка, полные страха глаза.

Подняла глаза от объектива и за фотоаппаратом вдалеке увидела каменный участок у самого горизонта – будто лес побрили с психу. Правее от него что-то белело – ещё одно крохотное пятно на фоне густого массива изумрудного леса. Я взяла фотоаппарат, чтобы приблизить, и увидела разрушенную колокольню. Всё это вместе напомнило мне картину «Молчание» у Нестерова, была у меня на форзаце учебника по литературе (только проплывающих мимо монахов в чёрных рясах не хватало для более жуткой атмосферы). Что ж, вот он, вид на их Ешлозеро. Вот она я – была именно там, куда бабушка советовала не соваться.

Я смотрела вдаль и тихонько отгрызала оставшиеся длинные ногти – здесь от них никакого толку. Потёрла их о деревяшку ограждения и железную балку, чтобы притупить и сгладить зазубринки, – ногти выглядели отвратительно. Что ж, растить их в Карелии была не лучшая идея.

Я медленно и аккуратно спустилась. Промыла колено в озере и закрылась в домике.

Время тянулось медленно. Я шептала себе под нос: «Меня уже ищут. Папа, бабушка и ещё полдеревни прочёсывают лес в поисках меня и этого алкоголика». Постоянно тёрла подушечками пальцев свои обкусанные ногти и злилась. Рисовала, как я могу умереть: от укуса змеи или комаров, медвежьей лапы или молнии, от обрушения домика во время урагана или встречи с солдатом-отшельником. Наличие стен меня не успокаивало. Мне казалось, хижина выглядит как приманка среди этого сосняка. Пришёл – увидел – забрался внутрь. Кто забрался? Поди угадай.

Хотелось есть – за бабушкину картошку в мундире и кабачковую икру я бы даже на маяк залезла снова. Но вместо этого хрустела печеньем. В желудке от мучного уже тоже хрустело – будто перемалывался песок с клейстером. В горле щекотало.

Я изучала маленький домик сантиметр за сантиметром, рассматривала карты, советские плакаты на стенах, фотографию с двумя молодыми мужиками (кто они – красивые, здоровые, – я не знала), заползала в ящики. Искала хоть какую-то наводку на то, что там делала я. Или зачем это убежище дяде Гене. Ближе к вечеру нашла в домике одну-единственную книгу – потрёпанного «Одинца» Бианки. Мы читали её в школе в седьмом классе. Я хорошо помнила сюжет: молодой охотник ради хвастовства решил убить неуловимого лося, измучился, отчаялся, потерял трёх собак и чуть не потерял ногу, но, когда выпал случай, студент не выстрелил – лось ушёл в море. Мне нравилась эта книга. Мне нравилось, что победил не человек с ружьём. Но конкретно в этот момент от ружья бы я не отказалась. Я повертела книгу в руках и положила на полку. Читать её здесь означало набраться ещё бо́льших страхов.

Часов в восемь я легла спать. На этот раз без вошканий – отрубилась сразу. А уже среди ночи в полной темноте услышала чей-то голос. Ничего не разобрала. А как прислушалась – всё исчезло. Чёрт. Дядя Гена вернулся? Нет, тишина. Через пару минут за стеной зашуршало. Я тихонько притянула к себе свою сумку и достала заострённую ложку, сжала в кулаке и спрятала под одеяло. Закрыла глаза. Сон оказался сильнее страха – я снова уснула. Мне снились маяк, высокая мшистая стена в лесу, горы сухого песочного печенья. А потом я сама приснилась себе: вот так же лежала в хижине на кровати, так же слышала голоса и шорох, а за этим – стук в дверь. В хижину вошёл светловолосый бородатый мужчина лет тридцати. Он был в военной форме. Извинился, что разбудил меня своим шумом. И сказал, что я не понимаю их разговор оттого, что говорят они на финском. А ещё, потому что их, в общем-то, уже и нет на этом свете – только на том. Сказал, что его зовут Онни, с двумя «н», – означает «счастье, удача». Сказал, чтобы чувствовала себя как дома: их земля – моя земля.

Когда я открыла глаза, в комнатушке уже вовсю хозяйничало солнце.

Война и похлёбка

Второе утро в хижине. В туалет не хотелось – в животе всё слиплось в тяжёлое тесто. Я вышла на улицу, умыла лицо холодной озёрной водой и полезла на маяк. Мне казалось, что на открытом пространстве с видом я смогу лучше контролировать ситуацию на этом клочке земли, камней и сосен.

Я снова медленно шла по ступеням, крепко держась руками за железные балки. Заметила, что на одной из балок было чётко нацарапано что-то не по-русски. Местами краска облезла, что не разобрать даже со словарём. Взгляд зацепился за знакомое слово: Onni. Я вспомнила сон и выругалась.

Онни, Онни, Онни – значит «удача». От пятки до колена пролегло шоссе мурашек. Надо было признать, что ночью я видела не просто сон и бессмыслицу. Я поднималась выше и тихонько пела «Ваше благородие, госпожа Удача», вспоминая, как здорово пел её папа, подыгрывая себе на гитаре. Чем выше, тем сильнее ветер, тем громче я выбрасывала строчки: «Перестаньте, черти, клясться на крови. Не везёт мне в смерти – повезёт в любви!».

Оказавшись на самом верху, я увидела в озере чёрную чёрточку. Чёрточка медленно-медленно приближалась в мою сторону. Я достала фотоаппарат и приблизила: это была лодка. В лодке – дядя Гена. Озеро было спокойным – лодка шла уверенно, вот только не в мою сторону. Он бросил лодку в другой части берега и исчез за соснами. Я осталась на маяке и ждала.

Минут через десять дядя Гена появился под маяком. Я услышала знакомый лающий голос:

– Да где тебя растакую черти носят?!

Я перегнулась через перила, крепко держась за железо:

– Меня?

Он поднял голову и радостно замахал своей красной шапкой.

Дядя Гена ловко поднялся по лестнице, будто выучил каждый шаг, каждую проломленную и сгнившую ступень. Будто хоть глаза ему завяжи – всё проскочит. Только бы сам не переломился пополам – такой худой и высокий (бабушка всегда говорила, что он из тех работяг, что в труде совсем забывают есть, а вот выпить спирту для настроеньица – всегда помнят).

– Ну чё, дикарка, это ты доски проломила своими тростинками?

– Сами вы с тростинками. Да, я. – Я старалась держаться с ним сухо.

– Россия Грецию в чемпионате Европы сделала, представляешь? Во дали наши футболисты!

– Да плевать я хотела.

– Чё, забоялась ночью-то одна?

– А то как же не забоялась. Оставили меня одну чёрт знает где и смылись. – Сохранить невозмутимый вид у меня не вышло. – Вы там футбол дома смотрели, а я? Я вообще-то ещё ребёнок! Вы не имели права меня бросать! Вернёмся – берегитесь бабушки. Кочергой всю дурь вашу выбьет! И папа догонит – от вас живого места не останется! Понятно? С меня довольно! Вы безответственный старый болван! Своих детей нет – так ещё и чужих... Всё, где лодка? Отплываем в деревню прямо сейчас!

Он отвернулся, отошёл к ограждению и закурил. Раз, два, три, четыре. Я успела сосчитать до двадцати четырёх, ожидая его ответа.

Дождалась:

– Нет, Варь, мы не отплываем. И я, если честно, ненадолго. Проверить хотел, как ты тут – обжилась или нет.

Я вылупилась. И тихо-тихо продолжила, изо всех сил пытаясь не разреветься от удивления и обиды:

– Дядь Ген, я поплыву с вами.

– Нет.

– Но меня же папа убьёт. Вас тоже убьёт. Ну вы чего?

– Не убьёт. Никто тебя не тронет. Вот только я дела все доделаю и вернёмся. Я тут задачку одну никак не могу решить: жизнь называется. Так надо, поверь мне, ладно?

– Он вас видел?

– Папа-то? Да.

– Он знает, где я?

– Ну он знает, что ты у меня, что приглядываю за тобой.

Я расширила глаза и ноздри и отвернулась в сторону. Я злилась. Я ничего не понимала. Он меня спас или увёз по какой-то неведомой прихоти? Он псих или всё тот же алкоголик с якобы золотыми (по словам бабушки) руками? Спросить его про бабушкину тетрадь, про эти места, или отберёт, как узнает?

– Дядь Ген, мне здесь страшно. Не по мне это всё. Тут ни электричества, ни туалета хотя бы уж деревянного, ни водопровода. Да какой водопровод – и колодца-то нет.

– Ну вода-то есть. Я же оставил – видела, сколько банок в доме? Все с родниковой водой. В прошлые приезды натаскал – тут неподалёку уж больно хороший родник: вода там настоящая, вкусная. А что до остальной ерунды, по мне так: чем проще, тем лучше. Никаких электричеств не надо – природа всё, что действительно человеку нужно, всё даёт. Щедро даёт. Не на что жаловаться.

– Да уж точно! Вы меня одну – одну! – со всей этой природой оставили, одну с вашим лесом. А я не деревенская, мне тут не место. Я от каждого шороха шугаюсь.

– Здесь никого нет. – Он прокашлялся.

– Да что вы?

– Здесь никого нет. А в соседней деревне минус ещё одна девчонка твоего возраста. Тоже утонула рядом с пляжем. И опять никто никого не видел. Только бледное тело у берега рано утром. Что интересно: гематома на ноге, будто держал кто-то. Как думаешь, водяной или маньяк у нас завёлся?

По телу прошла пугливая дрожь, желудок сжался. Как же меня это достало! Меня злила ухмылка дяди Гены, злил его медленный равнодушный выдох сигаретного дыма, эти тощие длинные старые руки, этот забытый богом маяк, тёмный лес и берег, усеянный камнями, эти истории. Я набрала полные лёгкие воздуха и заверещала в сторону зелёной горы:

– Грёбаная Каре-е-е-е-ели-и-и-я-я-я-я! А-а-а-а-а-а-а-а! Бе-е-е-еси-ит!

Дядя Гена подошёл сзади, неожиданно и очень нелепо приобнял меня за плечи:

– Тихо ты. Ну тихо. Midä metsäh kirguat, sen metsy vastua, знаешь? Что в лес крикнешь, тем лес и ответит. Поговорка местная, не слышала, что ли?

– Вы её знали, ту девчонку, которая утонула? Ну или её родителей, бабушек, дедушек?

– Какая разница. Это северные деревни – здесь все свои. И даже ты со своей крикливой башкой и тощими ногами. Не хотелось бы однажды вынимать из воды твоё хрупкое бледно-зелёное тельце. Ну, вразумела?

Он отвернулся. Немного помолчав, монотонно прохрипел:

– Но не видно у реки той края. На исходе лошадиных сил вдруг заржали кони, возражая тем, кто в океане их топил. Кони шли на дно и ржали, ржали. Все на дно покуда не пошли. Вот и всё. А всё-таки мне жаль их – рыжих, не увидевших земли. – И замолк.

Я знала это стихотворение – мы читали его в школе в четвёртом классе. Я тогда долго-долго из-за него плакала: животных как-то всегда охотнее жалела, чем людей. Но вот же старый хрен, умный он, что ли? Не совсем потерянный алкаш? Уж больно умело он вставил эти строки сейчас – хорошо вязалось с водной смертью трёх девчонок. В горле стало сухо.

* * *

Мы спустились с маяка молча – я заметно тряслась, слезая следом за ним, переступая ровно по тем же ступеням. Как встали на бетонную плиту, дядя Гена предложил хлебнуть спирту из его фляжки (вот ведь, на поясе с собой нёс: ножичек да спирт свой вонючий). Я согласилась. По телу тут же прошла волна обжигающей горечи – обида и испуг немного отпустили. Дядя Гена сделал большой глоток вслед за мной, дёрнул плечами и грудью и шумно резко выдохнул:

– А, хорошо-о!

– Дядь Ген, спрошу кой-чего.

– Валяй.

– Я вдоль озера дошла до какой-то стены большой. Почти у воды. Тёмно-серое такое, всё во мху. Дом чей или древняя постройка для страшных ритуалов – не знаю уже что думать. Вон в ту сторону если идти. Это что?

– А, испугалась? Это всего-то финские укрепления. Финны же тут всё оккупировали до 1944 года. Это их убежище...

– В смысле оккупировали?

– Так ведь карельский фронт проходил по Онеге. Здесь тоже нашим солдатам территории пришлось возвращать. Не знала?

– Ну я никогда не интересовалась просто. А финны-то что – они вас от немцев защищали? Тут же север, болота – кто сюда пойдёт?

Дядя Гена шлёпнул себя ладонью по лбу. Посмотрел в небо и прошептал:

– Тьфу ты, городская башка. Прости её, господи, – посмотрел мне в глаза, громко выдохнул и, упёршись руками в бёдра, присел на большой валун. Я села на валун напротив.

– Ладно. Рассказываю один раз. А ты наматывай – это тебе не фотографии твои щёлкать, это история. Наша. И твоя тоже. Сложись всё чуть меньше в нашу пользу, тебя бы не было на этом свете. Как дело-то было? Там сначала наши на них попёрли. Зимняя война, слышала такое? В ней ещё твой прадед участвовал. Там СССР атаковал Финляндию и в итоге захватил большой кусок территории себе. Ну и наши соседи остались недовольны. В ночь на 1 июля 1941 года финские войска перешли границу СССР. И нет, не для того, чтобы защищать Карелию от немцев – они заодно с ними были, против нас, получается. Тамошний финский маршал отдал приказ: освободить земли карелов.

Я хотела было перебить, но он, видно, понял:

– От русских освободить, Варь. Против русских не только немцы воевали в Великую Отечественную. Вот финны, например, хотели присоединить себе земли, где есть хоть какие-то финно-угорские народы. Получается, с лета сорок первого на всех направлениях нашего фронта шли бои. Где-то жестокие, кровавые, где-то так – для виду. И если карелам и вепсам приходилось сколько-то легче (они для финнов были свои, родненькие), то русским доставалось.

Я улыбнулась. Было ощущение, что он просто хотел примазаться к чужой войне. Мол, тоже хлебнул. Но дядя Гена расправил мою улыбку одним предложением:

– В нашем регионе четырнадцать концлагерей было. В Петрозаводске – шесть. Почти весь город обнесли колючей проволокой. Простых мирных жителей – не солдат, Варь, – избивали резиновыми плётками и ивовыми прутьями по голому телу. И неважно, кто перед ними – ребёнок, старуха, девушка или молодой пацан. Это вообще у них самое любимое было – порка. Пороли до потери сознания. Могли попроще: лишить скудного пайка на три дня, бросить в карцер. Даже кого не трогали (хотя не уверен, что такие были), тем тоже досталось. Про эксперименты, газовые камеры и жуткие пытки, как у немцев над евреями, – про это я тебе не скажу, не знаю. Вроде не было. Но люди умирали собственной смертью: от кори, тифа, куриной слепоты, голода, цинги да и просто расстройства желудка. По утрам по лагерю ехала телега – собирала тех, кто помер за ночь сам по себе.

Я спросила про цингу. Слово было знакомое, но я никогда не интересовалась значением. Сказал, недостаток витаминов, а оттого и сыпь, и кровотечения, и выпадают зубы из лунок, и кожа слазит. Я представила это на себе и тут же рукой стряхнула (будто паука пыталась убрать с лица).

– Тьфу ты, Варька, не об этом же хотел. Расстреливали безо всяких прелюдий – тех, кто криво сидел, кто недостаточно громко поздоровался. К нам в деревню уже после войны перебралась одна женщина – тоже лагерь прошла. Так рассказывала, как проникла за ограждения, чтобы достать хоть что-то съедобное детям. А её показательно раздели и избили на глазах у лагеря (на глазах детей) – она неделю ходить не могла, лежала да ползала. Кто подходил близко к изгороди, им стреляли в ноги. Кто пытался убежать (за той же едой сбегать), чаще сразу получал пулю в голову. Про мальчишку ещё рассказывали в одной передаче – расстреляли и оставили висеть вниз головой на колючей изгороди для устрашения других. Кого-то хоронили живьём. Ничего сверхъестественного – всё как в любую войну: так же гадко, мерзко и жутко.

Он остановился, поковырял сапогом мелкий камешек. Тут надавил, там надавил – камешек выскочил. Дядя Гена продолжил:

– Но у нас в деревне таких страхов не было. Финны были, выгоняли местных из их домов – селились сами. Бои шли совсем рядом с нашей деревней. Везде – и на побережье Онеги, куда ты с папкой ещё в прошлый год загорать бегала. Но в целом детство как детство. Если взрослые разговоры не слушать (а мы тогда разве слушали, разве понимали чего?), то вполне себе терпимо. А в сорок четвёртом, в июне, наши бронекатера подошли к берегу. К вот этому берегу. Вот прямо сюда почти. Получили приказ очистить укрепления от финнов – вот эти самые строения в лесу, которых ты испугалась, – и выйти на Петрозаводск. Пушки, пулемёты, залпы «катюш» – солдаты пёрли через колючую проволоку, через мины. К укреплениям. Столько лет прошло, стены до сих пор стоят целёхонькие, помнят, как финские солдаты «встречали» наших, как руки, ноги, бошки летели туда-сюда. Ну и собственно, к августу сорок четвёртого финнов отбросили уже к довоенной границе. А в конце сентября все боевые действия на карельской земле закончились. Это, получается, три года войны, которая нам всем до сих пор тут ёкается.

Я сморщилась. Меня будто головой в помои окунули.

– Неприятно всё это. Зря вы мне рассказали. Я как, по-вашему, теперь ходить здесь должна, на берегу нашем загорать, в лес заглядывать – теперь про трупы думать буду, про бошки эти. Про финнов в укреплениях.

– Эка чё, посмотри. Это ж история. А историю не бояться надо, а знать – повторяется, зараза, по тем же законам.

– Такое не повторяется.

– Ну поживи с моё – потом и болтай.

Я опустила голову. Мне стало стыдно. Всегда с охотой слушала бабушкино «В мире карельских животных» (а ещё молний, шершней, ураганов и озёр), а про войну ни разу не спросила. Да и мыслей таких не возникало. Одно дело Сталинград, Курская дуга, Москва. А Карелия? На кой чёрт она кому-то? Про финнов и подавно не думала. А как же дружба народов Севера? Куда тут воевать – такой климат? Тут держаться вместе надо. Теперь же получалось, что бои шли рядом с бабушкиной деревней. Ещё и концлагеря эти.

– Дядь Ген, можно вопрос? Вы всё это помните? Вы же с бабушкой совсем крохотные были.

– Конечно, крохотные. Из того, что хорошо помню, – только голод. Постоянный. Были чуть постарше – разговоры со взрослыми о войне тоже не вели. Не принято было. Выжили, и ладно. А вникать я стал уже позднее, когда отец умер. Ну, повесился то есть.

– Чего?

– Того.

– Как повесился?

– Вот так, Варь.

Оказалось, моему прадеду государство в наградах отказало. Он в боях участвовал, столько смерти видел, столько раз смерть обманул. А тут – раз! – и будто не было в этом смысла, будто вообще всего этого не было. По крайней мере, какие-то важные люди в правительстве заартачились: мол, выжил, и слава богу, домой вернулся всего с одним ранением – красавчик. Какие ещё награды? Оказалось, прадед этого не выдержал. Повесился в бане. А важные люди в правительстве только лет через двадцать передумали: пришли и бумаги, и награды, и побрякушки, чтобы на китель вешать. А кому они уже нужны?

Этого я не знала. Всегда думала, что их отец, мой прадед, умер или от боевых ран, или просто потому, что мужики живут мало.

– Дядь Ген, погодите, ещё. Я когда по берегу утром бродила, слышала, как там кто-то пел у этих укреплений. Ну вроде пел. Ни слова не поняла только.

– Ни слова? Ну так, значит, не человеческую речь слышала. Нет здесь никого, Варь. Я много лет сюда плаваю. Никого. Только моё это место. Волны здесь бьются о камни, сосны трещат, болота хлюпают. А люди здесь не говорят. И не существуют. Сейчас только мы здесь с тобой на много километров кругом. Есть хочешь?

Я жалобно скривила лицо и кивнула. К этому моменту, как любила говорить бабушка, пупок уже прилип к позвоночнику (меня всегда смешило, как эту фразу говорила именно моя пышечка-бабуля). Второй день я ни черта не ела, кроме печенья. А от него уже воротило в животе и щекотало в горле.

* * *

Дядя Гена пошёл в домик – я за ним. Сразу за дверью он спустился на четвереньки и поддел пальцем что-то на полу – только сейчас я заметила круглую ручку. Он поднял дверь – я вытаращила глаза: под ногами всё это время был обычный подпол. Только места там было куда больше, чем в домике, – полноценная гостиная, вымощенная большими камнями. Ряды деревянных ящиков и полки вдоль стен. Банки, банки, банки, эмалированные вёдра. Там было холоднее – я тут же покрылась мурашками.

– Чё, не видела этот вход? Глаза-то разувать надо, Варвара.

– Не видела. Это всё еда?

– Да, надолго хватит. Mez’ ei voi olda sömäta^[6].

– Чего?

– Человек не может без еды, значит. Забываю иногда, что ты неучёная совсем. В общем, смотри – тут есть где разгуляться. Коснись чего – надолго хватит. Я таскал потихоньку, разделил запасы: что-то дома, что-то здесь.

Дальше он снова заговорил про концлагеря и голод. Про то, что быть голодным – чуть ли не самое страшное на свете. Рассказал, что друг у него был – Микой (как в бабушкином дневнике, опять). Он вместе с братьями, сёстрами и матерью попал в концлагерь в Ильинском. И так смачно про свой голод в тамошнем бараке рассказывал, что у всех вокруг живот сводило. Рассказывал Микой, как съели всю траву на территории, всех собак, кошек и даже змей, которые заползали под изгородь. Как на его глазах умерли от голода брат и две сестрёнки-близняшки (грудные были, а молока не было – мать им давала тряпочку жевать, в которую заворачивала кусочки гнилой колбасы или рыбные кости). Рассказывал, как мать с ума сходила от того, что не смогла прокормить детей, от того, что финны одним утром нашли их под кроватью (уже мёртвых), отобрали и увезли на телеге к одной из ям. Рассказывал, как в один день мать от душевной боли с ума сошла окончательно – умерла следом. До освобождения из лагеря дожил только сам Микой и ещё один братик – их закинули в разные детские дома. Где брат – никто так и не знает, а вот Микоя усыновили почти сразу после войны, привезли в Ешлозеро. Тогда и познакомились.

Дядя Гена говорил чуть слышно, сильно втягивая сигарету, напрягая губы и подбородок. Ему было гадко, он злился.

– Дядь Ген, а зачем вы все эти продукты сюда таскали? Зачем вам этот домик в лесу? Нельзя было построить где поспокойнее, поближе?

– Тогда бы и другие туда попёрлись. Туристы всякие. А оно мне надо? Нет. Я людей не очень-то люблю. А место шикарное. Не лучший у него год настал, но это мы ещё поправим. Ты чего хочешь? Может, суп сварганить? Или, может, варенья хочешь, тушёнки, огурцов солёных?

– Всё хочу.

– Слышала про мясо по-петровски? Это наше, местное блюдо. Берёшь тушёнку, картофель, лук, морковь, сливочное масло, сухие грибы. Томишь два часа в котелке, и на тебе – нежнейший деликатес. На вон котелок – помой. И за перекусом приходи. Хоть морковку погрызи пока.

– А можно вопрос? Это вы на меня в обиде за банку огурцов и письмо? Проучить решили, да?

– Нет. Котелок помой.

Дядя Гена взял плетёную корзинку и нырнул в ящики с овощами. Я повернула голову направо и увидела полку с пачкой сливочного масла, коробками овсянки, гречки, риса. Я расплылась в улыбке («Прощай, печенье, никогда тебя больше есть не стану»). Рядом со всем этим добром лежало несколько ножей. Я тихонько свистнула один и поспешила наверх (решила сунуть его в сумку – вместо остроконечной ложки).

И пошла мыть котелок. Как бабушка учила, когда мне было ещё лет пять, и я с любопытством ныряла во все деревенские заботы: набирала песка со дна озера и тёрла этой мягкой пастой стенки. Приятного теперь было мало – я терпеть не могла ощущение застывшего жира на руках. Но я тёрла, не жалея подушечки пальцев, – хотелось быстрее отдать котелок дяде Гене. И поесть.

Пока натирала, он уже развёл костёр – рядом с основанием маяка. И теперь чистил картошку, лук и морковь и рубил всё на крупные куски. Затем он мастерски открыл тушёнку. Ни сказав ни слова, лишь показывая мне пальцами, где и что. Вон кромка у консервной банки. Потёр банку о камень – примерно за минуту кромка подстёрлась. Вон появились трещины, он сдавил банку по краям, и крышка сама слетела. Вуаля – тушёнка открыта!

Он поставил миски с овощами, сушёными грибами и банку тушёнки на землю. Соорудил из железных прутьев, которые тоже, оказывается, были в подполе, букву «П», повесил котелок и сел рядом с огнём – на камень.

Я всё на его палец смотрела – обрубышек. Спросить или нет? Бабушка говорила, что это из-за баловства с пиротехникой, но какой ещё пиротехникой? Теперь, после рассказов о войне, я представляла его подростком, ползающим по воронкам в поисках забытых гранат и брошенных пуль. Кидающим всю эту дрянь в костёр ради баловства и выпендрёжа перед сверстниками. Спросила. Оказалось, ошиблась. Оказалось, это он самодельные взрывные устройства собирал на продажу рыбакам – те рыбу глушили в озере. Собирал, собирал да дособирался: одно из устройств шарахнуло раньше времени – благо, не в руке, не слишком близко. На земле лежало, только один осколок отлетел прямо в палец. Дядя Гена подытожил: «Раз так сложилось, значит, не нужен мне был». Я была рада, что без лишних подробностей – не перебил аппетит.

– Чуешь, чуешь запах, а? Понравится – будешь себе готовить. Тут сейчас можно за картошку с морковью не переживать. Крыс нет, никого нет.

– А можно вопрос?

– Ну.

– Комаров здесь тоже нет. И ни одной змеи не видела. Хотя камней море – в деревне бы они давно всё заняли.

– Боишься их?

– Да.

– Они тебя тоже. Помни об этом, когда вернёмся в деревню. Греться-то вылезут, но на человека просто так не полезут. Наоборот, как почувствуют вибрацию, шаги по земле – так и отползут. Ну разве что на болотистой земле не отползут: нет вибраций, не чувствуют, что рядом кто-то есть.

– А на папу, когда он на берёзе антенну вешал, кто залез?

– Так это Мишка сам, дурья башка, решил дупло исследовать. А там змея отдыхала. Но ведь и то не укусила. Напугала, по нему полезла, руку обхватила, но не укусила.

– А если психанёт и нападёт?

– Это змея, не человек.

– И чего?

– И того. У неё древние инстинкты выживания, с человеческой злобой или психом ничего общего. Змея нападает на человека, только когда обороняется. Гадюке так вообще нет смысла первой атаковать кого-то крупного. Жизнью своей рисковать. Яд – её ценный ресурс, нужен для охоты. Бережёт его. Это мне ещё Микой рассказывал. Друг-то мой. В его концлагере финны так развлекались: детей в круг посадят и тычут каждому по очереди в лицо змеёй на палке. Кто шевельнётся, тому ещё десять раз. Так Микой и сообразил, что если резких движений не делать, то и змея укусит очень навряд ли. Главное, сиди себе смирно. А махнёшь рукой, головой дёрнешь – цапнет. Вот понаблюдала бы – заметила, что при обороне гадюка чаще просто выпады с закрытой пастью делает. Пугает. Ну язык ещё может показать, и всё.

Опять этот Микой – спрашивать я не решалась. Про бабушкин дневник говорить тоже. Всё-таки без спроса утащила.

– Да даже это противно, язык этот.

– Он у неё вместо носа, ароматы им улавливает. Так уж природа создала. Твой нос с большими ноздрями ей тоже наверняка не понравится.

– Да блин, дядь Ген, а если всё-таки укусит? Бывают же случаи.

– Укусит так укусит. Вон укусила же... – Он прокашлялся (продолжать не захотел, скрывал что-то). – Наши гадюки не опасные, Варь. У них не то чтобы очень смертельные дозы. Противоядие в местных больницах есть (ну почти во всех). Доберёшься в больницу за сутки – не пострадаешь. Рука два дня поболит (ну три-четыре), и всё. Меня кусали – я не раз это проходил. И вон живее живых.

– Так здесь, вот конкретно здесь, они есть?

– Здесь нет. Раньше были. В укреплении всегда их было полно. Внутри мокро и темно, снаружи можно хорошо прогреться на солнце – то, что им и нужно. Десятками раньше их насчитывали в том месте. А сейчас нет. Здесь вообще зверей последнее время не видно. Будто ушли все куда-то.

– К нам в деревню?

– Видимо. Уходят от чего-то.

– От чего?

– Ну ты тарахтелка. А я почём знаю? Ты про Тунгусский метеорит слыхала?

– Ага.

– Что ага? Чего слышала?

– Ну что упал где-то в Сибири много лет назад.

– Упал, ну. Лет сто назад. И бахнул взрыв, как от бомбы. Звук слышали аж за тысячу километров. Взрывная волна, море леса в лёжку, пожары. А ведь животные всё знали, всё чуяли заранее. И смотри, как интересно: покинули эти места за две недели до взрыва. Может, и у нас в этом карельском лесу чего-то чуют и уходят на безопасное расстояние: змеи – в нашу деревню, медведи – в лес по соседству, лисы – за ними, волки – на полуостров за холмом. Я нынче передачу смотрел как раз про этот метеорит в Сибири. Говорили, что кому-то из местных провидцев сны особые снились. Мол, на Землю в том месте сойдёт бог огня. Кто-то поверил – перекочевал подальше и спасся. Кто-то не поверил – сгинул. Как тебе такое?

– А здесь у вас есть кто из провидцев? Прояснить бы. А то ерунда какая-то получается: вы меня привезли туда, откуда всё живое уходит.

– Я привёз тебя туда, где нет змей. Про Сибирь просто так наболтал – к слову пришлось. Нет змей, нет медведей, запомнила?

– Да запомнила, запомнила.

Я отправилась в подполье за морковью на перекус – взяла три штуки. Дальше мы долго сидели молча. Я несколько раз бегала к сундуку за одёжкой (то за тужуркой, то за шапкой), дядя Гена от свитера отмахнулся – уже привык выживать со своим нулевым содержанием жира в организме.

Ели тоже молча. Если не считать причмокиваний, хлюпаний и швырканий, с которыми ел дядя Гена. Что-что, а это высокое старое тощее тело умело есть с удовольствием и смаком.

После горячей жирной наваристой похлёбки у меня закрутило живот. Внутри всё заворчало, забурлило – даже дядя Гена услышал.

– А, вона чё. Вот что значит еда на свежем воздухе – организм работает с ней чётко. – Он посмеялся и проводил меня до холмика метрах в двадцати от хижины. Там за валуном и соснами стоял ну точно трон – деревянное кресло-скворечник под деревянным навесом, накрытым плёнкой. Дядя Гена указал мне кистью на рулон бумаги (под самым «потолком») и ушёл на берег.

Пожалуй, это был единственный момент на этом краю света, когда я обрадовалась, что меня оставили одну. Дело пошло быстро, звонко, легко. Когда вернулась, дядя Гена снова курил – довольный, спокойный, расслабленный. Дым поднимался вверх, заслоняя загорелое лицо. Сморщенная кожа на месте щёк проваливалась внутрь, как в яму, при каждом вдохе.

– Дядь Ген, слушайте, а всё-таки, может, я могу поплыть сегодня с вами обратно?

– Нет.

– Но что я здесь делаю? Скажите, в конце концов.

– Сторожишь мою хижину.

– От кого?

– Оттого, кто пострашнее медведей и змей.

– Ну спасибо. Вот теперь, оставив меня с этой информацией, самое время вам и валить. Отлично! Просто супер!

– Варвар, если боишься чего живого – нет его здесь. Одна ты будешь. Не пищи. – Он посмотрел немного с презрением. – А если страшно, сиди в доме, закройся. Для туалета ведро какое приспособь. Еды тебе хватит – котелок с собой забери внутрь. А завтра приплыву снова. Даю установку: не умереть со страху до завтра, ладно?

– Ладно. Можно вас приобнять? Дело не в вас, не думайте даже, я просто по человеческому теплу соскучилась.

– Тебе это точно надо? – Он немного скривился.

– Надо.

Он опустил руки по швам, я прижалась к нему и приобняла. Через пару секунд он похлопал меня по спине – хотя бы так. И ушёл в лес. А я полезла на маяк, чтобы смотреть, как он уплывает. И плакать – мне опять стало очень себя жаль. Ну неужели меня никто не ищет?

* * *

Дверь на ключ. Вёдра с водой на порог (как препятствие для того, кто пострашнее медведей, да и просто для успокоения души), нож на столик у кровати, острая ложка под подушку. Я залезла под одеяло с бабушкиным дневником и фонарём (не хотела, чтобы «кто-то не знаю кто» увидел свет в окошке хижины). И принялась читать.

Опять Микой. Я проскочила знакомую часть текста – в районе рёбер, локтей и затылка защекотало, я дёрнулась всем телом. Фу ты! Ну и жизнь ему досталась – несправедливая. Война, голод, концлагерь с извергами, смерть близких прямо на глазах, детдом. И умереть в шестнадцать. Я решила, что было бы славно, если после жизни наступала другая жизнь. Хорошо бы ему за все эти мучения переродиться свободным ястребом. Или большим и сытым китом. Уж если по справедливости.

А вот оно, бабушкино «хорошо». И опять эти вербованные. Хоть бы объяснила, кто такие.

Ну давай, бабуля, удивляй.

Я закрыла тетрадь, выключила фонарь и почти сразу уснула – ни размышлений, ни лишних тревог. Ко всему привыкается. Даже к смертям (поблизости) и ведьмам (описанным на бумаге).

Приснились финские укрепления (странно, что не ведьмы да не головы в пиявках). Финские солдаты жгли рядом с укреплениями большой костёр. И много их там было. Онни, который мне уже снился, тоже там был. Почти все молчали. Глаза у всех стеклянные, пустые. Солдаты передавали друг другу фляжку – тишину прерывали громкие глотки и короткие фразы. И в каждой фразе – всё какое-то слово на «М». «Мрето», «мерийё», «мрийто» – непонятно. Вдруг из укрепления вылез ещё один, тащил большую сеть. Тут же кто-то из солдат провёл по горлу большим пальцем, будто в знак расправы над кем-то, поднялся гогот. И я проснулась – поймала взглядом нож на столике у кровати, расслабленно выдохнула и уснула снова.

«Похъяла», побег и проглоченный кроссовок

Третий день в хижине. С утренним светом смывается всё, что подумалось и привиделось накануне. Как минимум добрая половина страхов уже не кажется серьёзной. И на том спасибо. Новым утром я уже не думала ни про девчонок в воде, ни про ведьм из тетради, ни про финнов.

Лежала на кровати и рассматривала мелкие искры-пылинки, зависшие в воздухе. Играла солнечным зайцем, отскочившим от часов на стену. Через ставенки в двери пробивался свет. Я встала с кровати, сделала простецкую зарядку, подошла к деревянному окошку, опустила щеколду и нажала. Всё-таки что-то в этом было: просыпаться с видом на озеро – я радостно промычала первые два такта «Утра» Эдварда Грига (си соль# фа# ми фа# соль#, си соль# фа# ми, фа# соль# фа# соль#).

«Ну что? Привет, моё озеро, привет, моё небо и мой маяк! Как ваша ночка? Вам-то небось финны не снятся? А? Сегодня мы с вами начнём жить по-другому, по-нормальному, по моим человечьим правилам. А что человека отличает от дикаря? Привычка умываться и завтракать, как только встал».

Я вспомнила про пустую пластиковую бутылку, которую видела в хижине под столом – срезала дно, перевернула, привязала к сосне. Налила воды. Теперь можно было умываться, чуть откручивая крышку – под тонкими водопадами.

Достала из погреба котелок с похлёбкой – вывалила на тарелку, отнесла её на большой плоский камень под солнце. Греться.

«Ну что, Варвара Михайловна, пора признать: ты уже не городская. И нет смысла строить из себя леди: носить этот неудобный лифчик. Дыши полной грудью. Переживёшь? Переживёшь». Я сняла лифчик (тот самый, бежевый, с кружевной салатовой оборкой и салатовой бусинкой между чашечек – ну куда он здесь?) и надела рубаху-размахайку. Прошуршала по ящикам и тумбам – нашла молоток и гвозди. Прибила длинный гвоздь к сосне, которая стояла по соседству с умывальником. Принесла из сундука полотенце и повесила.

В деревне в этот день была баня. А у меня нет. Я слышала, что баню можно устроить на природе, но без дяди Гены я бы точно не рискнула – всё бы сожгла к чёртовой матери и сама бы угорела. Запустив руки в волосы ближе к корням, я поняла, что мыться всё-таки надо.

Потрогала воду в озере – холодная, ничего нового. Сходила в домик за мылом и рубахами (вместо полотенца). Положила всё это на бетонное подножие маяка и поднялась на несколько ступеней вверх, чтобы посмотреть, точно ли никого нет поблизости. Я была одна. С трёх сторон – спокойное синее озеро, с четвёртой – тёмный и, кажется, совсем пустой сосновый бор.

«Ну, внимание, я хочу помыться. Я девочка, я не хочу себя чувствовать как охотник после недельного похода. Я хочу нормально пахнуть, я хочу расчесать волосы без пренебрежения. Мне будет очень-очень холодно. Но минуту я выдержу. Возможно, буду визжать». Я пыталась себя уговорить зайти глубже. Стояла по щиколотку в воде и пару минут просто привыкала к мурашкам, которые, казалось, ползают прямо по костям.

Я сняла рубашку и штаны, положила на камень и вошла глубже. Опустила голову в воду – перестала дышать. Очень быстро натёрла голову мылом. Снова опустила в воду. Подняла. Опустила. Подняла. Опустила. Пена расходилась кругами в разные стороны, а я всё так и не дышала. Резко опустила всю копну вместе с макушкой под воду, повертела, так же резко вздёрнула и выскочила на камень. Провела руками по волосам – они скрипели. Я рванула к своим вещам. Две рубашки – на голову вместо полотенца, другую рубашку и штаны – на себя.

«Другое дело! А то ходила как чёрт-те чё».

Ветер был тёплый – волосы сохли быстро. На момент я поймала себя на мысли, что здесь, в этой глуши, очень даже неплохо. Почему бы и не спрятаться, пока деревня разбирается со всеми напастями.

Я умылась. Поела, сидя на прогретом камне. Надела свои кроссовки – сколько бы сапоги ни были безопаснее, я страшно скучала по нормальной обуви. Порывшись в сундуке, нашла себе пояс (красный платок) – штаны так и норовили соскочить с тощей попы, так что я решила подвязать.

Дядя Гена обещал приплыть после обеда, а пока я пошла искать поляну с ранней земляникой, о которой прочла в тетради. Если ничего не изменилось со времён бабушкиного детства, она здесь была отменная (лишь бы уже созрела). Землянику я любила больше любой другой ягоды, так что надо было пользоваться моментом и пойти на поиски, пока не страшно.

Я прикрыла дверь на палку, взяла сумку, кружку, чтобы набрать ягоды-бусины с собой, и пошла в сосновую глушь. Шла медленно – тропинок, конечно, не было, хоть заищись. А из того, что было, – кустарники, маленькие сосенки, большие сосны, огромные корни, ковры мха, – всё ядовито-изумрудное. Всё это било по рукам и ногам, закрывало обзор – дальше двух-трёх метров ничего не было видно. И темно, как вечером. Только когда подходила вплотную, различала овраги, холмики и поваленные сосны. Я старалась идти чётко прямо, постоянно останавливалась, прислушивалась, слышно ли озеро, чтобы я точно смогла вернуться.

Чуть глубже лес стал редеть – я останавливалась, чтобы сделать фото: во-первых, зафиксировать место, где прошла, а во-вторых, уж очень красиво падал свет и играли тени от высоких сосен на пышном ковре зелёного и серого мха.

Если животных здесь и правда не было, то я была здесь совсем одна. Хозяйка леса. «Варька, всё твоё. Суровое, необжитое, но твоё. Получается, хочешь – голой ходи, хочешь – песни пой. Хочешь – ляг прям вот здесь посреди леса. И кажется, ничего не произойдёт теперь с тобой плохого». Где-то неподалёку журчал ручей или речушка – по камушкам. Ветер шумел в макушках сосен. Над чёрными макушками виднелись куски голубого-голубого неба. Хорошо. Было всё ещё страшновато, но уж очень приятно глазу. Я силилась всё это запомнить.

Метрах в десяти от себя я увидела полянку, освещённую солнцем. Всю в красных блестящих пятнышках. Ранняя земляника. Всё как бабушка и описывала. Наконец-то: хоть что-то предсказуемо приятное.

Перешагнув через очередную поваленную сосну, я угодила правой ногой в лужу. Резко и удивительно ловко поймала равновесие, чтобы не плюхнуться туда целиком. Кружка для ягод улетела в сторону. Я опустила голову и сначала даже не поняла – нога будто исчезла в блестящей моховой жиже. «Надо смотреть под ноги, королева леса!»

Дёрнула ногу вверх – она не поддалась. Рванула ещё раз – не вышло. Я потянула снова и потеряла равновесие, рукой угодив в небольшой муравейник. Морщась и дёргаясь, я вытащила руку, ожидая увидеть всю себя в маленьких муравьишках. Но рука была чистой. Чуть поцарапанной только. Муравейник был пуст – я с облегчением выдохнула. Но, встав на четвереньки и потянув ногу ещё раз, я поняла, что влипла, – этот влажный мох будто окутал ногу тяжеленным пуховым одеялом. И тащил на дно. Конечно, это была не лужа. Болото.

Чёрт. Я дёргала и дёргала – с минуту или две, меняя градус наклона ноги и силу. Ничего не происходило. Ногу медленно-медленно, но уверенно подсасывало снизу. Я схватилась двумя руками за бревно и просто изо всех сил старалась удержать ногу на том же уровне. Жижа была сильнее.

Я вертела головой в разные стороны в надежде увидеть то самое: что-то или кого-то. Где-то неподалёку раздался хруст. Я дёрнулась, забыв про то, что здесь нет ни людей, ни животных. И на всякий случай закричала:

– Помогите! Помогите, я в болоте! Я здесь! Помогите!

Тишина. Нога была уже до колена в мокрой мшистой жиже. Я твёрдо решила, что я её не отдам. Какое-то время я всё ещё брыкалась, пытаясь выбрать удобное положение, чтобы дёрнуть. Но очень скоро просто легла на ствол поваленной сосны, крепко-крепко обхватила её руками и запела. Выбрала песню, которая всегда успокаивала:

Я пела и думала: «Вот сейчас. Сейчас точно получится. Или сейчас появится дядька Генка». Куплете на четвёртом я почувствовала, что ногу будто что-то трогает. Что-то прошлось по пятке, ступне, носку. Вдруг я поняла, что жижа стянула с меня кроссовок. Я упёрлась на левую ногу и снова резко дёрнула правую вверх. Нога медленно поддавалась. С хлюпаньем она поднялась над болотом. Носок и штаны были в чёрных мокрых хлопьях.

Чтобы не потерять равновесие, я снова ухватилась за дерево, и вот уже обе ноги стояли по другую сторону от поваленной сосны. Я сняла красный платок с пояса. И повесила его на сосну рядом, чтобы отметить это место. Болото. Маленькое, но гадкое.

– Ух, пожиратель кроссовок! – Я замахнулась на него, но посмотрев на свои ноги, тут же расплылась в улыбке. На месте, обе. Радость же. И пошла обратно, наплевав на ягодную поляну.

«На сегодня хватит завоеваний этого полуострова». Я шла и всю дорогу наклоняла голову посмотреть на свои ноги: одну – в грязном кроссовке, другую – в чёрном мокром носке. Ногу кололи сухие сосновые иглы и шишки. Но мне было плевать: я прошла инициацию карельским лесом.

Вернувшись на свой берег, я сполоснула ноги в ледяном озере. Оставшийся кроссовок надела на палку и воткнула её в землю – на память об инициации. И села пить чай. Сидела у входа в хижину и долго-долго смотрела то на волны, то на свои босые ноги.

Ноги затекли, голени зудели и немели одновременно. Я наклонилась, чтобы расцарапать их отрастающими ногтями и тут увидела свою кружку. Кружку, которую отбросила в сторону, когда угодила в болото. Откуда она здесь? Кружка была полностью заполнена ярко-красными ароматными ягодами. А прямо под ней лежал бумажный лист. Я развернула и увидела надпись – от руки:

Я вскочила и замотала головой по сторонам. Никого, ничего. От кого эта записка? Кому эта записка? Дяде Гене? Или мне?!

Я сунула бумажку в маленький кармашек под замок, достала из сумки свой ножичек и полезла на маяк – всё так же босиком.

* * *

Я вертелась на самом верху, ожидая увидеть лодку или хоть какое-то шевеление рядом с берегом. Нет, спокойная гладь. Включила телефон – увидела значок слабой-слабой связи. Пропущенных от папы не было, от бабушки тоже. Постепенно стали приходить уведомления о пропущенных от Макса.

Пришло сообщение от Лизы: «Варя, где ты? Я звонила вам на домашний – у вас никто не берёт. Ты вне зоны доступа. Что это значит? Позвони мне, если тебе есть дело до утопленниц и твоего дядьки. Позвони мне».

Я снова достала записку, которую нашла у хижины. Что, если «Скоро умрёшь и ты» – это было правда про меня? Что, если я была следующая в списке утопленниц?

Ну нет. Со мной не могло такого случиться. Вдох – раз, два, три, четыре. Выдох – раз, два, три, четыре. Я попыталась набрать Лизу – связь была слишком слабой, соединение не проходило. Я снова прочитала записку и зацепилась за слово «скоро». К кому бы она ни относилась, это значило не сейчас. Может, даже не сегодня. Я пыталась переключиться.

Представила, как прямо сейчас бабушка ставит в духовку жаркое, облизывает майонезные пальцы, протирает клеёнчатый стол, включает чайник на подоконнике, достаёт пакет с конфетами из буфета, где густо пахнет хлебом. И конечно, мою любимую халву в шоколаде – подмороженную. И садится всех ждать – чаёвничать и обсуждать, кого видела, что слышала, что нашла. Представила папу с топором, рассекающего воздух рядом с огромной горой поленьев. Блестящую загорелую сильную спину. Его зелёные шорты и пачку сигарет, выглядывающую из заднего кармана. И белую хлопковую рубашку, которая ждала его, свесившись на заборе.

Представила, как звоню маме и просто спрашиваю, как дела. Как она говорит: «Всё хорошо», а я плачу, просто услышав наконец её голос.

Представляла, как мы собираем вещи, чтобы ехать обратно в город. Бабушка достаёт из подпола соленья, варенья и компоты – так, чтобы заставить ими весь багажник. Представляла, как мы едем. В машине играет что-то из 1970-х, папины «Мир не прост», «До чего ж я невезучий» или «Говорят, что не красиво, некрасиво, некрасиво отбивать девчонок у друзей своих». Папа курит, не отпуская руль, стряхивая пепел в окно кивком головы, а я пересматриваю фотографии на фотике, которые сделала за отпуск. И обязательно пью лимонад – «Крем-соду», маленькими глотками, чтобы не укачивало и не тошнило.

Я страшно захотела к ним, домой – к бабушке, в город – неважно. А нет, важно: я очень хотела к маме. Мне нужно было уплыть, обнять бабушку, а потом непременно уехать к маме.

Я взяла фонарь и полезла в подпол. Я решила, что сам дядя Гена вряд ли делает закрутки, и мне захотелось срочно прикоснуться к тому, что сделано моей ба. Солёные огурцы, помидоры, снова огурцы. Я увидела маленькую баночку земляничного варенья – ну дядя Гена, ну ребёнок, притащил сюда бабушкино варенье! Я сразу схватила баночку и поднялась наверх (свежей земляники, появившейся у хижины чёрт пойми каким образом, мне совсем не хотелось).

Перевернула стекляшку, воткнула под ребро крышки нож и чуть-чуть повернула – вышел воздух. Можно открывать. Ароматное. Даже в этом душистом сосновом лесу на берегу озера, даже этим спелым карельским летом эта баночка перебивала всё. Я катала маленькие холодные, напитанные сахаром и солнцем ягоды по языку и ждала, пока они растают. Хорошо. Вот сейчас стало хорошо.

Я подняла голову и долго смотрела на озеро. На медленные волны, пустой горизонт, на какую-то палку метрах в пятидесяти, маневрирующую в этих волнах. Вдруг я заметила, что палка перестала просто маневрировать – вошла в круг, поплыла по нему, снова, снова, диаметр сокращался, сокращался ещё и ещё. И – палка скрылась под водой. Будто кто-то вытащил пробку из озёрной ванны – палка попала в этот мини-водоворот и ушла по трубам через слив. И всё. И снова волны, снова просто озеро.

Я расширила глаза: «Я хочу домой. Сегодня я поеду домой. Всё, с меня хватит. Не вышло амазонки, не вышло королевы леса, озера и вот этого всего. Я уйду отсюда. Это всё-таки полуостров – рано или поздно я дойду до какой-нибудь деревни, и всё будет хорошо. Или уплыву. У меня получится. Всё, я устала».

Тут я увидела лодку – синюю лодку дяди Гены. Он плыл сюда.

* * *

Дядя Гена опять причалил где-то в стороне. И вышел ко мне уже из леса. Я спросила, где он оставил лодку, – он указал пальцем-обрубышком в сторону укреплений. Там якобы можно было подплыть вплотную к берегу и не пробить дно камнями.

Мне показалось, что он заметил мой шальной взгляд и излишнюю заинтересованность, и решила отвести тему. Про болото и записку говорить не стала.

– Дядь Ген, я тут смотрела на озеро и увидела, как палку затянуло под воду.

– Вон там? Да, нельзя там плыть. На озере много таких мест, но остальные подальше от берега.

– Человек, если попадёт, не выберется?

– Взрослый – не знаю, пробовать не хочу. У ребёнка шансов точно мало. Мы как-то попали туда детьми. Я, Галя – бабушка твоя, Микой – покойный наш дружочек. Плавали тут у берега. Сначала лодку повело – кое-как выгребли. А потом и тех, кто в воде был. Микой не выбрался.

– И всё? Куда его затянуло?

– В омут.

– В землю?

– Омут – это тебе не дыра в земле, насквозь до Америки тебя туда не затянет. Это же углубление такое – дно вымыло течением или, может, и снарядом каким. Вот так – раз! – волна в углубление попадает, течение набирает скорость, да ещё ключи на дне могут быть ледяные. Ну и всё. Лодку или человека начинает вести против воли.

– Не выбраться?

– Можно. Но только если отключить панику, глубоко вдохнуть и прекратить бесполезную борьбу. Расслабиться, кислород экономить. Потом сам водоворот тебя вышвырнет. Ну так говорят.

– А вот Микой – он не знал про это, да?

– Даже если знал. Там ведь как бывает: ногу поведёт, руку поведёт, холодной водой по икрам ударит – так и всё на свете забудешь со страху.

– И Микой всё забыл, получается, да? Или как?

– Ты чё пристала как ошалелая? Где обувь?

– Да промочила просто. Расскажите!

– Что рассказать-то?

– Ну про Микоя расскажите. Не первый же раз упоминаете.

– Хороший парень. Он был чуть постарше нас. Девок любил.

– Хочу представить.

– Ну высокий был. Волосы кудрявые. Ему одному среди нас родители разрешили патлы растить. Девкам нравилось. Выпить бражку любил. На тракторе гонять по деревне. Выжимая из старой рухляди последние силы. От отца ему постоянно за это попадало – отец его уберечь от всего хотел, он у него приёмный, да к тому же единственный. Отец, что интересно, из вербованных был – долго терпел лишения и зажил наконец только на старости лет. Вот сына себе взял. Хотя погоди, не шибко он там зажил: плавать не умел, утоп и до свидания. А за ним следом через несколько месяцев и Микой.

– Интересно у вас всё так. Утоп и до свидания. Просто плавать не умел. Просто вот водоворот. А то, что люди умирают пачками, – так хрен с ними!

– Я так не говорил. Я чё сделаю-то? Тут все на виду: умер кто – все соседние деревни в курсе. Это у вас в городе сосед по лестничной клетке помрёт, а вы и знать не знаете. Решите: переехал. Чё, не так?

– А можно ещё вопрос?

Он чуть слышно завыл. То, что мне было нужно: бесился, о расспросах про лодку уже точно позабыл. Я растянула рот в улыбке.

– Всё-таки спрошу. Вот вы сказали: отец Микоя – вербованный. От бабушки я тоже это слово слышала. А что значит?

– Снова-здорово. Ну нонешняя молодёжь, ничё не знает. Варька, после войны в Карелии была большая разруха. Понимаешь? И города, и сёла, и производства, – всё надо было заново отстраивать и налаживать. Да ещё и быстро – ты же помнишь, кто там был при власти? Помнишь? С ним шутки плохи. Вот важные люди из местных леспромхозов и ездили по другим регионам да ближним странам вербовать на работу в Карелии. Чтобы на благо деревень народ трудился, на великую миссию, помогал коммунизм поднимать. Вербовали местные хорошо – в Карелию даже из Болгарии приезжали. А к нам же в Ешлозеро ехали в основном из Беларуси – верили коммунистической пропаганде о счастливой жизни, отправлялись строить в нашем регионе коммунистический рай. Работали – как будто на премию шли. При этом кормили их плохо, плохо содержали: примерно как политзаключённых (те тоже у нас в Ешлозере в бараках числились). У нас-то, у местных, был голод, холод, а у них и подавно. И ладно политзаключённые – они ничего уже, поди, и не ждали от судьбы хорошего, а вот приехавшие знатно разочаровались. А назад уже никого не пускали. Лишь единиц (особо важных, заграничных). Но чаще всего было так: только заикнёшься – могли переслать за Урал или расстрелять. Смотря какое настроение будет у главного и какие связи у вербованного.

– А я у вас тут тоже вроде как вербованная? Или больше политзаключённая?

– Думай, чё болтаешь. Дура маленькая!

Замолчала. Он заелозил по большому валуну и через какое-то время снова начал.

– Тут, Варь, ещё одну девку красивую в озере нашли. И теперь уже в новостях показывали.

– Снова утонула?

– Да с чего это утонула? Утопили. Четвёртая уже – и снова молодая да симпатичная. Не русалки же их так выборочно таскают. Ставлю на какого-нибудь озабоченного старшеклассника.

– Получается, раз в новостях показали, значит, кто-то этим займётся. Милиция мигом найдёт этого психа, правильно?

– Никто этим не займётся. Это тебе не какая-нибудь Москва. Это Карелия – леса, болота, озёра. Природа, которая пострашнее человека. Дело-то, конечно, состряпают. Напишут, что течение сильное было в этот период. Или вон те же омуты. И про царапины, синяки выдумают – будто бы от коряг или камней. Во, гляди, я за секунду придумал. Они, думаю, тоже не без мозгов там сидят.

– И все поверят?

– Все знают: тут у нас хоть и красота, но тектонические разломы, аномалии. Техника бессильна, человек тоже – до правды не докопаться. Пока спецуказ какой-нибудь не выйдет.

– Но вы же понимаете, что тут дело не в разломах? Все понимают.

– Ага.

– И?

– Мы карьяла, нам похъяла^[7].

– А, ну здорово.

– Не боись. Я пока здесь останусь, мало ли чего. А то ведь тоже место неспокойное. Тоже разлом какой-то рядом или магнитный сдвиг. Я уже и не помню.

– Вы останетесь? По-честному?

– Да, с ночёвкой.

– Надолго?

– Ну это уж поглядим. – Он встал и отшагнул назад. – Пойду дров заготовлю, поесть бы нам, да?

– Можно.

– Не испугаешься треска топора и веток, ссыкушка?

– А куда вы?

– Да вон здесь – дерево сухое заприметил. Не срублю – так ветром снесёт на хижину. Или если молния в него даст, пожару на весь лес быть, зуб даю.

– Идите-идите. Я пока тут пофоткаю похожу.

Я ждала, пока он попросит прощения у дерева (местный обычай). А с первыми глухими ударами запрыгнула в болотники, схватила сумку и пошла осторожно по берегу. В ту сторону, где должна быть лодка. Делала шагов десять – оборачивалась, снова десять – опять. Сначала шагом, потом бегом (вприпрыжку).

Через минут пять услышала крик – обернулась и увидела, как маленький-маленький дядя Гена машет мне руками и показывает, чтобы я вернулась. Я сиганула во всю мощь. Теперь оборачиваться было бессмысленно. За поворотом был песчаный участок и непривычные для этого места лиственные кустарники. В них и была лодка. Я упёрлась в неё со всех сил – так, что на тонких руках вздулись мышцы и венки. Лодка поддалась и заскользила в воду. Зайдя по колено, я неуклюже залезла в лодку и села за вёсла, мысленно представляя себя героиней боевика, за которой ведут погоню десятки хорошо подготовленных солдат. Лодка поддавалась слабо – я не умела управлять вёслами, держала не там, где надо, силу распределяла неверно – двигалась еле-еле. И всё же отплывала от берега.

На тот момент я забыла все рассказы бабушки о коварном озере. О внезапных штормах, исчезнувших моряках и омутах. Мне надо было уплыть. Лодку чуть подбросило на волне – по позвоночнику прошла волна тока. Я повторяла себе, что справлюсь.

На берегу появился дядя Гена:

– Дура ты маленькая, стой! Возвращайся!

Я ничего не отвечала и продолжала медленно отплывать, не сводя с него взгляд. Он плюнул в сторону, снял свои сапоги и бросился в воду. Я давила на вёсла что было дури.

Прошагав метров пять, дядя Гена поплыл ко мне брассом – легко и быстро. Он приближался, приближался, приближался. Я вертелась и нажимала на вёсла, как умела. Он был совсем близко. Схватил лодку за борт и повис – лодка сильно качнулась, а я чуть не вылетела за борт. И тут же перестала грести и бросила вёсла на дно.

Дядя Гена протёр рукой лицо, убрав хилую чёлку, и тяжело вздохнул.

– Тебе нельзя домой!

– Почему?

– Там тебя никто не ждёт.

– Как так? А бабушка с папой?

– И бабушка с папой не ждут.

– В смысле не ждут? Дядя Гена, объясните нормально! Я здесь не останусь, понятно?

Он указал мне на противоположный борт – я отсела, а он поднялся на руках и, едва не перевернув лодку, перекинул ноги и сел напротив. Весь мокрый, щуплый – через одежду хорошо прочитывался рельеф каждой костяшки, жилки и мурашки.

– Ты куда собралась-то? До деревни решила доплыть? Или подохнуть в волнах на полпути? Я бы тебе ни то, ни это не советовал. Как родственник.

Я молчала. Я даже взгляда на него поднять не могла. Просто тихо заплакала от обиды и своей беспомощности.

– Ну дела, Варька. Ты чё?

Я кинула в него сумкой. Стала снимать правый сапог, чтобы тоже бросить, – не поддавался. Вода попала внутрь, резина прилипла к коже. Он резко потянулся ко мне – лодка сильно пошатнулась. Попытался взять за руку – я вырвалась и замахнулась. Сел обратно.

– Варвара, успокойся! Нам правда надо быть здесь. Ещё немного, Варь.

– Почему?

– По кочану. Не могу пока сказать.

Я посмотрела на него со злобой. Мне это страшно надоело: даже не жить в лесу, в сараюшке, а именно не знать, что происходит и как долго всё это будет продолжаться. Я чуть слышно пропищала себе под нос:

– Надо было остаться с Максом! Хороший же парень. А я всё испортила. В такую чертовщину себя затянула. Подумаешь, полез целоваться. Дура!

Дядя Гена это услышал и усмехнулся:

– Разве так всё было, Варька? И за это ты ему бедро продырявила?

– А?

– Ладно, слушай историю. Поучительной, поди, будет. – Дядя Гена пошарил в кармане в поисках пачки сигарет, вытащил промокшую коробочку и, щёлкнув языком, бросил её передо мной. – Ночевал тут как-то в лодочном гараже мой друг. В том самом, где ты меня поймала, когда бежала от своего Этого. Мы с ним, с другом, спирт там попивали. Я домой ушёл, а его там и оставил до утра. Так вот дружочек мой ночью вышел покурить и молодёжь углядел неподалёку. Жгли костёр, купались, пили что-то. Ничего необычного.

И тут из леса вышел парень – прямо у лодочного гаража вынырнул. Подошёл к моему дружку и попросил лодку. Долго, говорит, убеждал. А потом железный аргумент выдал – бутылку водки. Мой дружок сдался, дал парню лодку – парень в неё залез, тут же поплыл к купающимся девкам: предложил покататься. Они согласились.

На берегу было веселье – всем плевать. Мой друг тоже водку открыл и забылся – решил, пусть себе развлекаются. Молодёжь – ничё необычного. Вот только через несколько часов проснулся от визгов. Увидел, как на ровной глади озера держались два обездвиженных тела. Как их тащили к берегу. Как щупали пульс и пытались продавить грудную клетку. Как кричали девчонки. Как парни крыли друг друга матом. Конечно, было уже поздно: внучки бабы Маши с час как наглотались воды и уже остывали.

Парня – того, что на лодке катался, не было, – да и милиции никто про него не сказал. Дети, видно, боялись, что и их приплетут, – пьяные были, не уследили, забыли про девчонок напрочь. Мой дружочек тоже молчал – сам ведь лодку дал. Да и кто ему поверит – местный пьяница, как и я.

Мне-то он тоже рассказал всё это только по синьке. Сказал: «У того парня третий взрослый по плаванию. Потому лодку-то и дал. Думал, спортсмен – значит, парень надёжный». Вот такие дела – никому нельзя верить, никаким хорошим парням, Варя.

Я расширила глаза. На ногах встали волосы. Я зашептала сначала почти беззвучно, потом громче – Дядь Ген. Я знаю, у кого в деревне третий взрослый по плаванию. У Макса. Он мне это в первую же встречу сказал, когда в озеро меня бросил.

– Вот и здорово. Как поплывём домой – пойдёшь давать своему Максу второй шанс, а то ведь всё испортила.

* * *

Небо затянуло, поднялся ветер, вдалеке над озером засверкали крохотные молнии. Я сидела молча – лодкой управлял дядя Гена и тоже ничего не говорил. Налегал на вёсла, периодически вздрагивая всем телом от ветра, трепавшего его мокрую одежду и жидкие волосы.

На этот раз он причалил к маяку. В воду прыгать не заставил – приставив лодку к одному из валунов, предложил мне перешагнуть, а дальше допрыгать по камням до берега. Сам же шёл по колено в воде.

Он переоделся, развёл костёр и долго сидел рядом, грелся, опершись на колени внутренними сторонами локтей, – словно «Демон сидящий» у Врубеля. Так же сцепив руки. Такой же печальный. Будто вся тяжесть мира проходила сквозь него. Только не волосатый, не черноокий, не мускулистый и не молодой – старенький, худенький, весь какой-то седо-жёлтый.

Пошёл дождь. Дядя Гена встряхнул голову от капель, подскочил с камня и полетел в дом. Вернулся с плёнкой и шустро соорудил навес, пока костёр не успел погаснуть. Притащил начищенный котелок, макароны, морковь и тушёнку. Мне ничего не говорил, ничего не просил – готовил молча.

Я смотрела на него из хижины, открыв окошко, прорубленное во входной двери. Словно в кинозале. Казалось бы, совсем недавно это и правда мог быть кинозал. Всего месяц назад мы с одноклассницами торчали в очереди за билетами на «Питер ФМ», покупали «Кит-Кат» в соседнем супермаркете (на попкорн в кинотеатре не хватало) и подпевали песне «Вне зоны доступа». Улыбались весь фильм как дурёхи и мечтали о том, чтобы найти такое же своё, случайное простое счастье. Воспоминания – как будто картинки из другого мира. Я смотрела в окно на дождь и дядю Гену – никаким простым счастьем даже не пахло, улыбнуться не выходило.

Через полчаса дядя Гена поставил котелок передо мной на стол, достал две ложки, и мы поели. Молча. Слушали дождь, игравший по крыше (будто пересыпали рис из одной тарелки в другую). Дядю Гену всё ещё периодически передёргивало – видимо, промёрз на озере.

Как поели, он достал из сундука гору одежды, разложил её на полу рядом с «моей» кроватью. И лёг сверху, сунув руку под голову.

– Варь, ты как, нормально?

– Нет. Но спасибо, что спросили.

Я была без сил, без эмоций. Не было никакого желания шевельнуть плечом, рукой, поднять уголки губ.

– Здесь правда безопасно? – спросила я чуть слышно.

– Да. А ты мне веришь?

– Мне уже плевать.

Я залезла на кровать и потянулась к единственной книге, которую нашла в этом домике, – «Одинец». Подумала про себя, что дядя Гена чисто тот самый лось Одинец. А я – студент, который не шарит в законах природы.

– Не трожь.

– Почему? Я хотела почитать, пока дождь, да и вообще.

– Не трожь, это моё, Варь. Просто по-человечески прошу. Мне очень дорога эта книга.

– Ладно.

Он смотрел непривычно жалобно. Мне стало не по себе. Я решила достать бабушкину тетрадь с заметками и показать ему. Он повертел её в руках, не открывая, и предложил мне почитать вслух (вместо «Одинца»). Я согласилась и тут же открыла там, где закончила в прошлый раз.

Дядя Гена приподнялся на локоть:

– Чтобы мама не увидела наших больных рож, не решила, что зря шубу продала, мы с твоей бабулей к лесу ушли. Сидели там, пока не отпустило. – Он усмехнулся, видно, представил себя ребёнком.

– Дядь Ген, а разве можно так? Взять и выселить людей из их домов, только потому что по воде лес сплавлять удобней?

– Как видишь, всяко можно. И так тоже. Я тогда маленький совсем был, а про затопление деревень по берегам Свири узнал уже в 80-е – из газет. И меня, знаешь, другое смутило. Кладбища же были при каждой деревне – и тоже теперь на дне водохранилища. И не придёт никто к тем могилам, не помянет по-человечески.

– А вот это разве не всё равно?

– Всё равно. Ровно до того момента, пока у тебя никто из близких не помер. Ладно, дальше давай.

– Дядь Ген, неужто и это было: и гроб с монахом, и пожар?

– Весело мы жили, скажи?

– Нет.

– Зато жили, Варь. А не сидели в коробках.

– Так было?

– Конкретно этот пожар не помню. Помню другие – от молний. Раньше заземлений не было, громоотводов тоже. Молнии частенько шарахали прямо в дома. Да и в людей, бывало. Не дай бог, конечно.

– А в людей-то чего? Все же знают: в грозу по полю не бегай, под одиноким деревом не садись.

– Знать-то знают. Застала молния в поле – ложись на землю, едешь на велосипеде – слезь и отойди метров на тридцать, плывёшь в лодке – греби до берега что есть силы, иначе молния в воду попадёт, и всему, что в радиусе ста метров, каюк. И всё это мы всегда знали. Только вот природа здесь коварная: на небе ни облачка, заработаешься, зарыбачишься всласть, а облака уже тут как тут, почти к тебе вплотную прижимаются, уже и трутся меж собой, ты и опомниться не успеваешь, как видишь вспышку во весь горизонт. А следом – раз! – и в дерево. Ну или туда, что ей под руку попадётся.

– Самое высокое что-то, да?

– Молнию притягивает влага: пруды, озёра, реки, болота и берега. Ну а так – да, то в высокую берёзу шибанёт, то в дом одинокий, то в человека.

– В вашем Ешлозере часто такое было?

– Часто. В людей и скот так уж точно почаще било, чем сейчас, – тогда про это говорили «кара божья». Якобы в «чистую» душу никогда молния не ударит. А ещё помню, считалось, что молния дважды в один дом не бьёт. Поэтому наши растаскивали себе щепки со сгоревших домишек. Над входом в дом прикрепляли, в карманах носили – как оберег. Я тогда тоже себе один уголёк утащил. И сколько раз в грозу ни бежал через поле, сколько ни высиживал под одинокими соснами, сколько ни испытывал судьбу – как видишь, жив-здоров. А так, конечно, с огнём шутки плохи. Да как и с любой стихией... Продолжай давай.

– Дядь Ген, слышали, на помойку выбросили? Ребёнка. Живого. А бабушка так просто пишет – между делом, да?

– Слышал, слышал.

– Ничего не скажете?

– А чего, Варь? Война была. Там, если на каждой несправедливости циклиться, можно кокнуться только с этого. Война. Она всем зверям руки развязала. Хотите крови – пожалуйста, хотите зверств – пожалуйста. И тут уж у кого какой внутренний стержень: слаб человек – поддастся, поднимет руку на ребёнка, старика, женщину – сорвёт злобу. Силён человек – человеком останется. Сложно ему будет, но останется. Он будет и чужим враг, и своим враг, но себе – человек.

– И что думаете, были такие, которые людьми остались, среди немцев и финнов? Среди тех, кто держал осаду вот в этих самых укреплениях?

– Да наверняка. Тебе же бабка так и написала: в нашей деревне спокойно всё было – с теми же финнами, а спокойно. Не про национальность это всё, Варь. Продолжай, что там у неё дальше, какая зарисовка?

Дядя Гена добавил:

– Или сидели на подножном корме. Она тебе рассказывала про лепёшки из гнилой картошки?

Я кивнула.

– Так, всё, перебор. То петух с отрубленной башкой, то девочка в мусорной куче, то коза с коровой.

– Да брось. Что было, то было. Я вот помню, говорили у нас, что в смерти коровы пастух виноват. Это же он заключал договор с хозяином леса. Ну глаза-то чего вылупила? Обещание он какое-то давал взамен на спокойную работу. Например, что не съест малины за всё лето, не будет сквернословить или драться. И шёл себе спокойно в лес, отпускал коров, ложился спать. А как подходило время идти домой – все коровы сами возвращались. Но только пастух нарушал обещание – всё, случалась беда. Могла молния в корову ударить или медведь из чащи выйти и задрать. Вот у нас так и случилось с нашей Утрой.

– Верите?

– Не верю – знаю. Столько лет живу по этим законам жизни и смерти. Всегда на грани между этим миром и тем. Всегда с уважением к тому, чего не поддаётся логике. И нормально.

– Нормально? Я домой хочу, дядь Ген. В город, где всё логично. Где нет медведей ваших, и петухи не летают с отрубленными бошками. И у хозяев леса ничего просить не надо.

– В городе нет жизни. Только бетон, стекло, стерильность ваша. Скучно и предсказуемо: родился, отучился, женился, прожил в своей коробке и умер.

– Зато видите как: пожить успел. Никаких тебе молний и чего там ещё.

– Кому такая жизнь нужна? Тебе, что ли? Получается, ошибся я на твой счёт.

– Ошиблись на мой счёт?

– Да. Редкостная ссыкуха.

– Что это значит?

– Ничё не значит. Ошибся и ошибся. Не время тебе всё рассказывать. Ты мне лучше скажи, отчего меня всё дядей зовёшь? Я же дед тебе. Двоюродный, но какая разница – дед.

– Ха, да точно! Дед! Это другое. Это же внучкой себя почувствовать надо, теплоту какую-то. А я вас не знаю, вы мне чужой.

– Вот и поговорили.

Я фыркнула, закрыла тетрадь и отвернулась к стене. Дядя Гена достал из-под одежды фляжку со спиртом и жадно глотнул. Потом ещё. Дождь не прекращался – всё так же хлестал по крыше и окошку. Я быстро уснула.

Мне опять снились укрепления и финские солдаты, двое. Молодые, обросшие, мятые и грязные. Шли по лесу на шум – кого-то искали. Открылась тропинка, а на ней – ещё солдат. Лежал, за горло держался. Весь мокрый, запыхавшийся. Всё пытался что-то сказать, но заикался, кашлял, будто воды наглотался, что-то показывал руками. Как вдруг закричал: «Мереннейто!» Солдат стало больше – никто не сводил с него глаз. «Мереннейто! Мереннейто!» (Вот оно, то слово, которое я слышала в прошлом сне.) Дальше он затараторил шёпотом (мне бы это и по-русски было не разобрать). Кто-то протянул ему фляжку – он сделал два глотка и сморщился. Попытался подняться, да снова упал на спину. Больше не вставал. Все вокруг мельтешили – кто-то проверял пульс, кто-то осматривал солдата и искал повреждения, кто-то схватил автомат, кто-то кричал (словно проклинал кого-то). Среди всех я опять видела знакомого Онни – он как будто не участвовал в общей сцене, будто на меня смотрел. А тот солдат так и лежал с открытыми глазами. Видимо, умер.

Укрепление, там кто-то есть

– Дядь Ген, а есть такое слово «мереннейто»?

– Есть. Это русалка по-фински. А чего?

– Вы и финский знаете?

– Так соседи же наши. Как не знать? Сколько лет их язык у нас в школах преподают как обязательный. Меня это миновало, но сколь чего знаю. А что тебе от этого слова надо?

– Да снились мне финские солдаты рядом с укреплением. Там одному плохо стало, и он что-то про эту мереннейту стал рассказывать. Кричал так сильно, руками махал. А потом – бац! – и откинулся.

– А.

– Чего «а»?

– Как там твоя бабка поёт: «Он лежит и еле дышит. Ох! Ох! Он лежит и еле дышит, ручкой, ножкой не колышет. Сдох!» – Он покривлялся и залился смехом.

– Да блин, дядь Ген. Здесь ведь сны, сами, наверное, знаете, не просто так снятся. Вы мне скажите, могло быть такое на самом деле, чтобы с русалкой встретился?

– Да могло. Наверное.

– Вы верите в русалок?

– Да кто ж знает: русалки это у нас тут или рыбы, которые надышались войной да пошли мутировать. Я в себя верю. И тебе советую, коли жить хочешь.

– А то как же. Со всеми этими разговорами про смерть.

– Варя, смерть – это нормально. Было бы странно её избежать.

Это был четвёртый день в хижине. Я прошла мимо дяди Гены к своему умывальнику. Обернулась – он удивлённо смотрел на сооружение на сосне:

– Сама смастерила?

Я кивнула и схватила полотенце, которое оставила на гвоздике. Полотенце было всё ещё мокрое, холодное, противное.

– Я просто на всякий случай прошу: мы домой сегодня не поплывём? – спросила я дерзко, без какой-то надежды и просьбы в голосе.

– Нет.

– Окей. Тогда я схожу прогуляюсь до укреплений, ладно?

– Смотри только, в лесу ещё не просохло. Скользко, поди, тебе будет.

– Ничё страшного.

– Не боишься?

– Не боюсь.

– Валяй. – Он улыбнулся.

Я снова надела сумку через плечо и на этот раз взяла длинную палку, чтобы упираться в почву и проверять на зыбкость. Сделала пару шагов от хижины.

– Мудрый человек берёт с собой в лес ещё кой-чего. Свисток там, например, компас, фонарик, топорик, спички в полиэтилене. И еду. Даже если собрался до ближайших укреплений. Ты куда со своей дамской сумочкой?

– Я не потеряюсь.

– Бежать от меня передумала?

– На сегодня – передумала.

– Ну давай-давай. Там есть где поползать. Рядом ещё ихнее кладбище – увидишь. Холмики в несколько рядов и по сосне в каждом.

– Они сосны прямо в могилы сажали?

– Ага. Финны – те, что не шибко православные, – верили, что сосна соединяет землю и небо: мир людей и мир духов. Ну так что, всё ещё идёшь?

– Иду.

– Давай-давай. Нож-то хотя бы взяла?

– Взяла.

– Помирать не собралась?

– Тоже не сегодня. – Я вспомнила про записку и растопырила ноздри от злости.

– Ну смотри. – Дядя Гена отвернулся.

Я пошла через лес – любопытство в солнечный день перебивало любые страхи. Шла через поваленные сосны, кустарники, овраги. И когда через пару минут увидела на сосне свой красный платочек-пояс, взяла левее.

Я дошла до речушки – неширокой, метра в три. Вода скользила по камням, журчала, бурлила в сторону озера – такая же чёрная, как в бабушкиной деревне. Только торчащие камни не голые, а все в зелёном бархате. Я перепрыгнула по самым крупным на другую сторону.

«Мне не страшно. Совсем не страшно. Мне нужны ответы. Слышишь, лес, мне нужны ответы: про русалку, солдат, про записку, которую кто-то оставил возле хижины, про бабушку. Мне нужно узнать, почему нельзя домой. Этот старый хрен молчит. Так что давайте, кто тут – духи леса, солдат Онни, – выходите все и рассказывайте».

Ближе к укреплениям лес становился всё реже, сосны посуше, овраги попустынней – было много голых, надломленных, кривых, поваленных ветром стволов. И камни – повсюду.

Передо мной выросли стены укрепления. Я остановилась. Про страх я, конечно, себе соврала: рёбра стянуло, горло тоже, руки и ноги начали неметь. Я подпрыгнула несколько раз, чтобы сбросить тревогу и сделать шаг. Немного отпустило – я быстро и уверенно пошла вперёд, но тут же упала, зацепившись за колючую проволоку. «Вот это штыри! Будь я не в сапогах, продырявила бы ногу».

Стены были не такими огромными, как показались в первый день, – метров пять в высоту. Каменные ступени. Кое-где из полуразрушенных стен торчали решётки. Всё – в мшистом покрывале. Рыжий мох смотрелся на стенах как подтёки густой ржавчины. Сквозь плиты прорастали тонкие сосны. Природа брала своё, захватывала и камни, и куски металла.

Я опустила голову и увидела на камне металлическую сморщенную коробочку. Она вся проржавела, но надпись всё ещё можно было прочитать: Helsinki. Куски металла были повсюду. Каски, вросшие в стволы сосен. Гниющий котелок, ложка, кружка. Толстая острая колючая проволока вросла в стволы и соединила в этой пытке несколько кривых деревьев. В ствол другой сосны врос пистолет. Жуть какая. И никто не тронул за столько лет, не забрал. Рассматривая всё вокруг, я заметила в одной из щёлок меж плитами что-то белое. Подцепила ножичком – как будто маленький амулет из слоновой кости, в форме животного без башки. Потёрла, сунула в карман.

Прошла вокруг. На одной из стен на уровне глаз были выдолблены слова по-фински. Сфоткала, чтобы перевести. Там же сделала автопортрет: в огромном жёлтом шерстяном свитере из местного сундука с растрёпанными волосами на фоне каменных стен и карельского леса – я очень хорошо вписалась в пространство.

Полезла наверх. Здесь даже сквозь лестницы прорастали мелкие кривые деревья. И снова мох, повсюду мох – толстым слоем. Видела железные штыри, петли, патроны. Видела следы взрывов: продырявленные, как будто разорванные стены. Слышала звуки капающей воды где-то внутри.

В лабиринте укреплений были двери – все закрыты. Но зайти я бы всё равно не рискнула. Прошлась по крыше. Сверху я сразу увидела те самые холмики с высаженными на каждом по сосне – всё, как говорил дядя Гена. Два мира: мёртвых и живых. Как и повсюду здесь. Я шла по крыше и заглядывала в отверстия. Где попадал свет, видела каски, доски, камни, автоматы, плесень и сырость. Одно отверстие было совсем чёрным – включила вспышку и сфотографировала темноту.

На экране фотоаппарата появились черепа и кости – много. Зубастые черепа с чёрными глубокими ямами вместо носа, рта и глаз. Прочие кости – будто остались от сковороды с куриными ножками, только гораздо больше. Я прихлопнула рот, чтобы не завизжать. К горлу резко поднялась тошнота – меня вырвало. Я на секунду потеряла равновесие и чуть не грохнулась со стены. Я села на крышу, потихоньку отползая дальше от отверстия. Как это всё произошло? Во время высадки карельского десанта или после? Кто там был? Как умер? И точно ли я хотела это знать?

Я походила по крыше и вокруг укреплений ещё немного. Села напротив самой высокой стены и просто смотрела в одну точку. «Зачем я здесь? Скажите мне хоть кто-нибудь».

В этот момент где-то совсем рядом треснула ветка. Следом – звук, который я уже слышала раньше (то ли едва слышное бормотание, то ли напев). Жутко. В голове промелькнула мольба к лесу: «Нет, стоп, я передумала, ничего мне не говорите». Я бегло всматривалась в сосны – показалось, кто-то в тёмной одежде зашёл за сосну и остановился. Чёрт. Я перевела взгляд на ковёр из мха в поисках своей антиболотной палки – её нигде не было. «Господи, двигайся, двигайся, дура! Давай, переставляй ногами, быстрее!» Я дёрнулась в сторону озера. Не оглядываясь выбежала под солнце, на камни.

Я неслась на всех парах в сторону маяка. Скакала с камня на камень, как делала это в первый день, следуя каменной дорожке строго на рубеже между озером и лесом.

Глава 3

«Простота хуже воровства»

Из жизни живым не выйти

– Дядя Гена! Дядя Гена! Да где вы, чёрт возьми?! – Я кричала, его нигде не было. Сверху бахнуло:

– Тут.

Он сидел на самом верху, перелез через ограждение смотровой площадки маяка и курил. Я полетела к нему наверх, прислушиваясь к глухому кашлю старого куряги.

– Дядь Ген, вы уходили с берега, пока меня не было?

– Не, не уходил.

– Там, в лесу, кто-то был.

– Опять, да?

– Честное слово! Я слышала голос и треск веток. И там за сосну кто-то зашёл. Спрятался от меня. Ну, наверное. Там что-то тёмное было.

– Человека самого видела?

– Нет. Не уверена.

– Ну вот и всё. Если турист заблудший, так нечего бояться. Ему самому, поди, страшно в этих безлюдных местах. Да и показалось тебе.

– Какой ещё турист? Тут вон только ваш монастырь с берёзой вместо колокольни, болота и Ешлозеро это, забытое Богом, с сотней смертей на один квадратный метр. Кто сюда сунется для туризма?

– Вот и я тебе о том же. А если не турист, так и некому. Сюда сейчас только один человек дорогу знает.

– Вы и есть этот человек?

– Не, я и ещё один.

– Кто, вашу мать?

– Дед Пихто. И так больше не выражайся. Показалось тебе, Варь. Ветер там гуляет – озеро же рядом. Плюс щели в камнях – они звуки собирают и выдают за речь. Не слышала про такое? А за холмиком, поди, каска какая осталась лежать на пне или висеть на ветке. Видела же сама – там такого добра море. Давай лучше рассказывай, чего углядела из реального.

Достал! Неужели я и правда всё себе надумала? Папа тоже всё время говорил, что я фантазёрка. Я закопошилась по карманам сумки и достала фигурку на верёвке. Дядя Гена встал, но остался там же, за перегородкой.

– Во, смотрите. Что это может быть?

– А, ну понятно. – Он глянул одним глазом и снова отвернулся к лесу. – Смотри, финские солдаты отпиливали головы у трупов советских, вываривали черепа и делали из них сувениры для своих невест.

– Фу, господи! Жуть какая!

– Да ладно, не боись, шучу. Вообще на зверюшку похоже. Местные всегда почитали животных. Верили, что со звериным оберегом к ним переходят самые лучшие качества существа. Вот, смотри, вроде безголовый медведь достался – тотемное животное всех пустоголовых, идеально тебе подходит.

– Да ну вас! Смотрите вот ещё.

Я достала фотоаппарат и показала дяде Гене надпись на финском – со стены укрепления.

– А! – Он снова глянул одним глазом и захохотал. – Твоё любимое. Ei elämästä selviä hengissä – «Из жизни живым не выйти».

– Опять!

– Ну говорю же, любимое.

Пока он поворачивался, я заметила на его рубашке алое пятнышко, будто сок кто-то капнул. И тут же вспомнила про кружку с земляникой и записку.

– Дядь Ген, вы тоже землянику любите? Из кружки ели, да? Из той, что у входа в домик стояла?

– Ну да. Ты же мне её оставила? Нет? Если что, вкусная, спасибо. Ты тут, на нашей поляне, собирала?

– Но это не я собирала.

Дядя Гена наконец повернулся в мою сторону всем телом, хлопнул безресничными глазами. Я затараторила:

– Говорить сразу не стала. Думала, не поверите. Или опять скажете, что я всё придумала. Но я вчера за ягодами пошла, а угодила в болото. Там пустую кружку и бросила. А потом увидела кружку, полную земляники, рядом с хижиной. Кто-то принёс, видимо. Вот и скажите мне сами – кто? Хозяин леса? Русалки? Души финских солдат?

Он достал новую сигарету и закурил.

– Habaine pä^[8]! Вот тупой чёрт. Что ему тут надо. Говорил же не ходить. – Дядя Гена сказал это еле слышно. Но я уловила.

– Кто тупой чёрт? Кому вы говорили не ходить?

Он выдохнул и спокойно продолжил. На кривой диагональной улыбке.

– Да Колька.

– Колька? Деревенский вор? Это тот, который...

– Да-да, тот, который.

– Поясните!

– Да чё? Как припёрся, так и упёрся. Забудь, нечего тут.

– Нечего? А под кружкой записка была.

Я достала записку и развернула её перед дядей Геной: «Скоро умрёшь и ты. Не убей себя раньше времени». Дядя Гена смотрел на неё минуты две и ничего не говорил.

– Ерунда какая-то. Кому это? Чего сразу не показала?

– Не доверяю.

– А, ну понятно. Знаешь, что думаю: финская надпись на стене и вот эта записка – про одно и то же. Про то, что всё на свете кончается смертью. Пока есть возможность – жить надо. А то ведь никто не знает: будешь жить до ста или кончишь как девчонки-утопленницы. – У него ни один мускул не дрогнул. И непонятно было, серьёзно он или нет.

– Это Колька, по-вашему, мудрости учит?

– Не знаю.

– Это мне угроза?

– Не знаю.

– А может, это вам послание про то, чтобы вы свой спирт бросили, иначе сдохнете раньше времени?

– Да, наверное.

Дядя Гена выглядел потерянным. Что он увидел в этой записке – разве добьёшься. Я решила показать ему последнее – фото с черепами и костями из укреплений.

– Гляньте ещё фото. Меня вырвало, когда я это увидела.

– Ну спасибо, подогрела интерес. Это в укреплениях?

– Да. Море костей. Все валяются вот просто так, непогребённые. Жутко, да?

– Говорил же тебе: война проходила прямо здесь.

– И как теперь про них не думать?

– А так. Нормальный человек мимо этого всего живёт. Выбирает есть, пить, с девчонками кувыркаться, на танцы бегать, бражку втайне от мамки хлебать. Петь, в конце концов, чтобы тоску развеять. А вот у этих какие песни? Получил приказ – будь добр, про себя забудь, выполнять надо.

– А вы поёте?

– Не, бабка твоя поёт, молодец. Отец наш пел. Но ты помнишь, его это не спасло – повесился в бане.

– Ага, вы говорили.

– Досталось ему, конечно. Ничем не смог отвлечься. Даже... пу-пу-пу.

– Спиртом?

Он засмеялся и дал мне руку:

– Перелезай. Давай, не бойся, держать буду.

Я перегнулась через ограждение и недоверчиво посмотрела на деревянный «балкончик» без перил и оград. Ай, ладно. Перелезла, но осталась стоять, крепко держась за железяку и прижавшись левым плечом к правому плечу дяди Гены и спиной к оградке.

Вниз смотреть я не рискнула. Вдох-выдох, вдох-выдох. Чтобы побыстрее успокоиться, тихонько запела первое, что пришло в голову: «Завтра улечу в солнечное лето, буду делать всё, что захочу». Дядя Гена снова засмеялся: «улетит она, в солнечное лето – ой, не могу». Мне не нравилось, что надо мной смеются – легонько толкнула его плечом. Он прокашлялся и вздохнул.

– Про спирт-то да. Давно хороший спирт не пил. Раньше у бабки Кати брал – той, что на Гористой живёт. Ай, ты всё равно не знаешь. А сейчас ей не до спирту, конечно.

– Чего она? Заболела, уехала?

– Не, умерла.

И снова захохотал. И я с ним. Здесь жизнь всегда была такой – всегда кончалась. Всё одно. Нравилось мне это или нет.

Вода с солью и красный мешочек

Ночью я проснулась от сухих стонов. Он не спал. Я подползла к краю кровати, свесила руку и дотронулась до его лба – горячий. Еле ворочая языком, он попросил смочить тряпку холодной водой и положить ему на лоб.

– Какие здесь есть лекарства?

– Да отстань ты, какие лекарства.

– У вас температура. Дайте мне проявить заботу хоть чуть-чуть.

– Обойдёсся. Сейчас пройдёт. Почитай мне лучше. Что там дальше было в Галкиной тетради?

Я недовольно фыркнула. Включила фонарь, достала тетрадь и открыла на том месте, где бросила в прошлую ночь.

– Дядь Ген, какое зло? Она про спирт?

– Отстань. Вишь, заболел, голова раскалывается – вот оно и зло. Читай дальше.

– А вам лет-то сейчас сколько? Под семьдесят, получается?

– Где-то так. Читай.

Я замолчала и не решалась читать дальше. Тишину разрывало только шумное озеро и шумные вздохи рядом.

– Так, Варь. – Дядя Гена прохрипел, прокашлялся и продолжил. – Найди в ящике в столе мешочек тряпичный маленький. Вонючий такой. Там в нём смесь убойная: чеснок, ягоды черёмухи, травы всякие. Высыпь из него половину и кипятком залей.

– Где-то я уже это слышала. Мне Лиза такой же показывала – её бабушка научила собирать эту смесь и с собой носить. Лиза говорила: от нечисти, в лес надо брать.

– Ни хрена подобного. От нечисти едва ли что поможет. А вот от простуды или чего у меня там – да. Давай без дурости: чеснок, ягоды черёмухи, полынь – это ж антисептики, жаропонижающее. Ты уже ищешь или потрепаться хочешь? – Он замедлялся с каждым словом всё сильнее.

Я быстро нашла – травы и ягоды были в красной тряпице.

– А кипяток где взять?

– Разогрей воду в котелке, Варь, не тормози.

– Так ночь ведь. На улицу выходить, костёр разводить? Одной?

– Ну или спи дальше. Постараюсь болеть потише.

– Ладно.

Я разозлилась. Идти на улицу в ночь мне совсем было неохота. Я аккуратно открыла дверь и постояла с минуту у входа, чтобы глаза привыкли. Темнота была не как в городе – озеро было видно, даже камни можно было разглядеть. У выхода меня тут же встретил прохладный ночной ветер – обнял меня сразу всю ото лба до коленей. Я вернулась в домик, нацепила свитер, тужурку и красную шапку дяди Гены. Взяла сумку со своим походным набором: ножичек и фотоаппарат.

Костёр развела быстро, повесила котёл с водой и стала ждать. Достала фотоаппарат и сделала кадр: костёр на фоне тёмного леса и домика с открытой дверью, из которой лился свет. Получилось немного размазанно, как на картинах импрессионистов. Я бросила в котёл смесь ягод и трав из мешочка. Грела руки и злилась: «Опять, опять не слава богу. Опять». Единственный взрослый, который рядом, лежал с температурой и дохал.

И как мы теперь поплывём?! Когда мы теперь поплывём? А хотела ли я плыть – к вечно недовольному папе, к змеям, облюбовавшим камни по всей деревне? Дядя Гена говорил, что мне нечего бояться, что у меня больное воображение и эта поездка мне на пользу, – а что, если он был прав?

Озеро набиралось тёплого света. Тревога отходила. Я сняла шапку, села на камень, выпрямила ноги и замурлыкала себе под нос «Скоро рассвет, выхода нет...».

Смотрела на волны и думала, что пора было учиться управлять лодкой. Обойти весь полуостров по воде, исследовать. Хотя бы здесь, на мелководье. А то, получается, толком ничему не научилась за время своей «экспедиции». Я смотрела на лес, на светлое ночное небо, на костёр, трескучие ветки и крохотные искры, взлетавшие вверх. «Мне точно будет что рассказать, когда вернусь в город. Вот только бы та записка под кружечкой была не мне».

Когда зашла в дом с котелком, дядя Гена лежал весь скрюченный.

– Вы чего?

– Желудок.

– Что «желудок»?

– Схватило, Варь.

– Ну ещё этого нам не хватало. Я думала, он у вас железный. Чё, зря спиртовали, получается?

– Иди к чёрту!

Я легонько прощупала свой живот – ничего эдакого. Странно: мой слабый желудок обычно реагировал раньше всех в семье. Вспоминала, что он мог съесть, изучала полки и поверхности, искала подсказки. Взгляд застрял на красном пятнышке на его рубашке – вспомнила про землянику. Я её так и не ела, а вот он – да. Мелькнула мысль: если деревенскому проспиртованному человеку свело живот от этой ягоды, значит, это неправильная ягода. Ну а почему и нет? Её собрали в лесу, из которого все звери ушли. Даже гадкие змеи уползли. Рядом с укреплениями. На месте, где шли бои и наверняка разлагались какие-нибудь снаряды. Про что-то такое я даже читала: все эти осколки, обломки боеприпасов – тяжёлые металлы. Вот они и накопились в земле, в грибах, траве, ягодах. Съешь теперь – верная смерть.

Дядя Гена еле-еле перевернулся на другой бок.

– Вам наливать, дядь Ген? Или теперь уж чего другого?

– Ну налей, раз уж сделала. Спирту туда бахни только – обеззараживает ещё лучше.

Я закатила глаза, но сделала так, как он велел. Отпив один глоток, он тут же вскочил и выбежал из домика. Я услышала звук рвоты. Оставив котелок под столом, я быстро подскочила к банке с чистой водой, всыпала в неё столовую ложку соли и вышла к нему.

Он сидел на земле, опершись спиной о камень. Глаза полузакрыты. Я подсела рядом и протянула банку – он помотал головой и тут же наклонился в сторону от нового позыва рвоты. Я морщилась от плесков льющейся в озеро жижи и плотного кислого запаха, но не отходила.

– Дяденька Геночка, выпейте, пожалуйста. Можно не сразу всё. Но вам это надо. Это поможет.

– Что там?

– Вода с солью.

– Водка с солью?

– Вода. Это лучше.

– Ой, иди-ка отсюда, а.

– Не уйду.

Он снова наклонился. Новый приступ длился дольше предыдущих. Дядя Гена плюхнулся на землю, откинув голову на камень:

– Ладно, давай.

Я села рядом и передала ему банку, чуть придерживая, когда он пил, чтобы она не выскользнула из рук. Когда дядя Гена выпил треть, из-за горизонта показалась крохотная красная светящаяся точка – рассвет. Мы молча смотрели в ту сторону. Я улыбалась, он – нет. Его снова вырвало.

Когда солнце оторвалось от озера, мы вернулись в хижину. Допив солёную воду из банки, он бухнулся на пол, на свои куртки. Я на всякий случай поставила рядом эмалированное ведро. Закрыла дверь на ключ. Дядя Гена тут же уснул, а я ворочалась, пыхтела, пялилась в светлеющий потолок. И, плюнув на сон, села читать бабушкину тетрадь дальше.

Покойники и Русальная неделя

Снова-здоро́во. И у Лизы, и у дяди Гены, и у бабушки про эти мешочки, про чеснок, черёмуху. На всякий случай я вытащила из ящика тот, что был у дяди Гены (с остатками) и сунула себе в сумку.

А вот мои первые месячные пришли пару месяцев назад. К этому времени я про них уже всё на свете знала и страшно их ждала. Неприятно было быть последней в классе. Девочкой. Недоразвитой, недодевушкой. Я жутко завидовала, когда девчонки приходили с записками от мамы и не ходили на физру. Когда подмечала, как у кого-то красиво набухала грудь. И наконец свершилось. Я была нормальной.

Вот бы только в деревню поскорей вернуться – успеть до нового «начала». Чтоб не встречать «свои крови» как бабушка: с тряпицами и тазом с ледяной водой.

Тьфу ты, господи.

Чужая лодка

Это был пятый день в хижине. Я проспала до обеда. Увидев время, подскочила как ужаленная. Дяди Гены в домике не было. Нацепила сумку, сапоги и вышла – он курил на камнях, покашливал и что-то грел в котелке на огне.

– Вы чё как?

– Как-как? Сумел заболеть – сумей и выздороветь, мамка всегда так говорила. Да получше я, Варь. Забористую воду ты мне вчера заварила. Подняла меня, считай. В тело вернула.

– Вот. А вы пить из моих рук не хотели.

– А ты посмотри на них – на руки-то.

– А чего? – Я повертела руками перед глазами. – Неухоженные, да? Заусенцы, ногти вон опять растут, только криво. Грязь под ногтями. Позорище, да?

– Да при чём тут это! По-другому на них посмотри: вон в них сколько силы и доброты, оказывается. Умеют что-то. Я и не знал.

– А, ну да.

Я смутилась – странно было слышать от него даже такую корявую похвалу. И уткнулась в фотоаппарат: заряд проверить. Дядя Гена заметил.

– Дай-ка аппарат твой глянуть – посмотреть, чего там.

– Вот. Сюда листайте. – Я удивилась, но фотоаппарат протянула.

– Так. Понятно. Ага. Во как. О. Ишь ты. – Первые фотографий двадцать он комментировал только междометиями. – У тебя классно выходит, Варька. Как в журналах. Я бы журнал с такими картинками купил. Не сканворды, конечно, но очень хорошо.

– Когда-нибудь так и будет. Ну, журнал. Если я не умру раньше времени. Маленькой дурой.

Он поднял на меня глаза, посмотрел очень серьёзно. Вернул фотоаппарат, не сводя глаз. Мне стало не по себе – я перевела тему.

– Дядь Ген, я хочу на лодке поплавать – чисто вдоль берега туда-сюда. Можно?

– Хорошо подумала?

– Да. Я хочу. Можно?

– Ну можно.

– Мне приноровиться надо. А то совсем не выходит.

– Видел-видел. Не выходит. Совсем. – Он засмеялся. – Иди давай к лодке, отвязывай. Вот. Сядь аккуратно. Только не переверни ты её, дура маленькая, в центр шагай! Во. Теперь сядь. Не туда села – надо лицом к носовой части, той, что повыше. Во. Теперь вёсла вставь по бокам. И оттолкнись веслом от камня или ото дна – только аккуратно, не впендюрься никуда, не пробей мне днище. Во. Теперь оба весла возьми и надави вперёд, чтобы выровнялись с линией лодки и оба взадь тебя оказались, – над водой держи пока, над водой. Во. Теперь можешь в воду опускать и потяни их. Должны пройти под водой и перед тобой оказаться. Так, ладно. Только не нужно их глубоко погружать – ты лопастью прямо под обложкой озера проводи. Вертикально держи лопасти-то. Вот так. Теперь вот и греби. Не вошкайся. Широко греби, размашисто, а то всё тело зажмёшь. Нормально тебе?

– Нормально! – Крикнула я ему с лодки.

– Смотри, далеко не плавай – в омут не угоди. И давай недолго, а то руки свои натрёшь с непривычки – к мозолям, поди, ещё не привыкла.

– У меня получается вроде, да?

– Типа того.

– А поворачивать как?

– А всё то же самое, только одно весло оставь. – Он прокашлялся. – Будешь грести правым веслом – лодка пойдёт назад и влево. Будешь грести левым – пойдёт назад и вправо. И ещё это, аккуратней. Озеро сегодня спокойное, но всё-таки. И это, ты чё, собралась борт параллельно волне ставить? Так не положено. Тебе всё время надо идти чуть в диагональ, ладно? И погоди секунду.

Дядя Гена поднял кисть вверх (ту, что без одного пальца), развернулся и нырнул в лес. Вышел, размахивая кулаком над головой:

– Лови!

Маленький красный свисток попал ровно в лодку, прямо мне в ноги.

– Спасибо, дядь Ген.

– Свисти что есть дури. Если чего там.

Он улыбнулся. Мне было не по себе от такой любезности, но я тоже улыбнулась и помахала, подняв руку вместе с веслом.

Я вертелась на воде и потихоньку двигалась, не загребая на глубину и постоянно посматривая в сторону берега и камней. Лодка плыла медленно, ровно, почти не качаясь на едва ощутимых волнах, – мне нравилось. Картина долгое время не менялась: с одной стороны озеро, с другой – сосновый берег. Я прошла место, где были укрепления, – картина та же: озеро, сосны, камни. Минут через пятнадцать я повернула – камни закончились, показался аккуратный песчаный участок. Я подвела лодку ближе, прыгнула в воду и протащила её в кусты. Решила посмотреть, что есть в лесу за пляжем.

Опять ничего нового. Зайдя в лес, я поставила фотоаппарат на поваленную сосну и сделала фото против солнца. Мой силуэт на фоне синей-синей воды.

Снова взяв фотоаппарат в руки, я увидела, что кадре я была не одна. На заднем плане в озере была точка. Я приблизила на максимум. Кто-то плыл мимо берега на надувной лодке. Как я не заметила, пока плыла? Или никого не было? Кто это, девушка? Копна волос переливалась на солнце.

Я спряталась. Присела на корточки за корни поваленной сосны – из леса так и не подавалась, а с озера в этой густой темноте меня едва ли можно было разглядеть, даже если встала бы в полный рост. Сфоткала ещё раз – приблизила на максимум. Это была не девушка, не женщина. Это был Макс. Красивый. Кудрявый. Такой точёный в каждом замахе и наклоне корпуса. «Только тебя здесь не хватало! Стоило и уплывать в эту глухомань, если он опять здесь!» Я следила за ним через объектив фотоаппарата – своего зрения мне не хватало.

Он резко дёрнулся и стал смотреть в мою сторону, будто что-то искал. Я решила, что от объектива отскочил солнечный заяц, и тут же спрятала фотоаппарат. Он подплывал ближе. Я нащупала в кармане свисток и приложила к губам. Свистеть? Рано? А толку? Кто быстрее до меня доберётся: дядя Гена или Макс? Ну конечно, Макс.

Я отползала назад, в темноту леса, чуть-чуть приподняв голову. Его лодка остановилась метрах в пятнадцати от берега. Он кого-то высматривал, кого-то явно ждал увидеть здесь. Меня? А если не меня, то кого? Или что? К берегу он так и не пристал. Проплыл близко-близко, насколько позволяла лодка, чтобы не сесть на мелководье. И снова ушёл на глубину. «Интересно, он в курсе, что здесь есть водовороты? Вот же, не попал ни в одну ловушку, пока плыл сюда!» Дядя Гена рассказывал, что на пути к маяку их несколько – знали их только прожжённые рыбаки и местные (те, что из старой гвардии). А что, если он попадёт туда на моих глазах, я обрадуюсь или нет? Сейчас, когда он не шептал ничего в мою шею и не давал указание раздеться, он казался мне вполне себе родным, знакомым смертником из того мира, где бабушка, калитки, дом и нормальная жизнь.

Он снял кроссовки, снял футболку, встал в полный рост – вот ведь, не упал, любой другой тут же бы перевернулся вместе с лодкой. Весь вспотевший, Макс мерцал на солнце. Я мысленно ругала себя, что смотрю. Говнюк, конечно, но какой красивый. Аккуратно расположившись в центре лодки, он снял штаны. Опять распрямился – оказался совсем без одежды, голый, весь (даже бабушка сказала бы про этого самоуверенного болвана, что он ладно скроен). И прыгнул в воду. Исчезнув под водой на пару секунд, он появился на поверхности и встряхнул свои кудри. Вода держала его, будто святого. Вот что значит третий взрослый по плаванию.

Проплыв вокруг лодки по большому радиусу, он залез обратно – вышло очень ловко. Как на турнике, он сделал выход на две руки, и лодка почти не качнулась. Зараза, какая красивая у него была спина. И руки. И грудь. И он весь. Вот надо же так.

Что он тут делал? Знал ли он, что я была здесь? А что, если тот самый дядь Генкин «плюс один» рассказал, где мы. А что, если он и есть тот самый «плюс один». Страшно не было – теперь уже только любопытно.

Я ждала за сосной, когда он угребёт обратно, но он, снова глянув в мою сторону, удобно расположился в лодке. Он ждал. Кого-то, чего-то. Всё так же бессовестно голый. Постояв с полчаса, изучив через объектив его плечи, волосы, шею и рёбра по сантиметру, я плюнула на лодку, спрятанную в кустах, и побежала по краю леса к дяде Гене.

Колька и укус гадюки

– Это как меня вчера выбило, да? Даже со спирту такого сто лет не было. Мой желудок обычно еду не переводит так бездумно. – Дядя Гена пил чай вприкуску с печеньем, сидя на камне, и улыбался.

– Да, видно, земляника эта местная. Вы сколько её вчера смели? Вот вам и... – я ответила прерывисто, тяжело дыша.

– И что? Чего я, ягод никогда не ел, что ли?

Я смотрела на озеро – от нас лодку Макса видно не было. Нас ему, скорее всего, тоже.

– Дядь Ген, я там Макса видела на озере. Ну этого, из деревни, на красном мотоцикле. Который с бедром.

– Вот те здрасьте.

– Он кого-то ждал.

– Может, и ждал, а может, и прятался. Ещё одну девку на дно утянул и выжидает. Не думала?

– Нет, забыла я как-то про это. Не вяжется у меня.

– Не вяжется у неё. Пошли давай в дом – на всякий случай.

Он вылил остатки чая из кружки в озеро и пошёл в лес. Всё. Ни слова больше. Зашёл в хижину и плюхнулся на кровать, на которой обычно лежала я. И больше ни слова, ни комментария – ничего. Я села на приступочек у входа.

Просидев в тишине минут пять, я включила свой телефон и открыла галерею фотографий – страшно хотелось увидеть что-то знакомое, понятное, безопасное: мой город, закат над моим домом в моём городе, ноты сонаты с экзамена, клавиатуру моего фортепиано в сумеречном свете, снова закат, себя с макияжем и тугими кудрями. Появилась связь – пришло сообщение от Лизы: «Ко мне приходил твой Макс. Позвони мне!» Я вскочила – заглянула в дом: дядя Гена всё так же лежал на кровати с рукой на лбу и прикрыв глаза. На меня не взглянул. Уснул, что ли? Я смотрела на него, на берег, на маяк, снова на него, снова на маяк – нервничала, быстро и сильно сжимала указательным и большим пальцами нижнюю губу. Мне нужно было позвонить – я побежала на маяк.

Поднявшись на самый верх, я выдохнула: никого, Макс уплыл. Я набрала Лизе. Связь проскочила.

– Варя! Ты где?! – Я аж подпрыгнула от её глухого резкого голоса. – Ко мне приходил Макс. Сказал, что у дома твоей бабушки уже несколько дней стоит палка на двери. Никого нет: ни тебя, ни бабушки, ни папы. Вы где все? У меня столько новостей. Да и Макс этот. Звал с ним на прогулку – весь сам не свой. Спрашивал, что я знаю про утонувших. Дурдом. Ты где? Вы уехали?

– Макс приходил к тебе? Пожалуйста, не ходи с ним. Я из-за него влипла в такую жо...

Связь оборвалась.

Чёрт! Я стала набирать сообщение. Про то, как убежала от Макса, села в лодку к дяде Гене, жила под маяком и не знала, как вернуться обратно. На слове «пожалуйста» экран погас. Телефон отключился, батарея села.

Да чтоб вас всех! Чёрт, чёрт, чёрт! Я побежала по ступеням вниз. Дядя Гена шагал к маяку и разводил в сторону руки. Я уверенно прошла мимо и выпалила:

– Нам надо плыть обратно!

– Да что ты говоришь? Ты чего на маяк-то полезла? Сама же сказала, что там твой...

– Нам надо плыть обратно! – Я развернулась, чтобы это прокричать, и пошла дальше, в лес.

– Хорошо, но у меня тут есть ещё дела.

– Нам надо плыть обратно. Сейчас. Я иду к лодке.

– Чего пылишь-то? Сядь, поговорим нормально.

– Окей. Хотя нет, не окей.

Я сорвалась с места и побежала по знакомому маршруту. По шуму сзади я понимала: он рванул за мной. То, что нужно. Я летела, перепрыгивая через поваленные деревья, кустарники, наклоняясь, снова перепрыгивая, снова наклоняясь. Через пару минут я услышала журчащую речку и заметила красную косынку, которую оставила привязанной на сосне пару дней назад. Я чуть замедлилась – дядя Гена был в паре шагов. С криком «Стоять!» он сделал прыжок ко мне – я отпрыгнула в сторону, а он одной ногой угодил в болото. Сразу осознав, что случилось, он замахал руками в надежде за что-то ухватиться и удачно зацепился второй ногой за поваленное дерево. Тощее тельце не перевесило – в болоте осталась только одна нога. Как и у меня пару дней назад. Он подёргал её несколько раз – болото не пускало. Да и, видимо, сил после болезни было ещё не так много. Ворча и фыркая, он лёг на поваленное бревно и обхватил его руками. Ровно как я пару дней назад.

Он завертел головой – я стояла в паре шагов от него и улыбалась. Он тоже усмехнулся.

– Тьфу, забыл про это болото. Варь, дай руку, а.

– Нет.

– Варь, это не шутки.

– Я знаю. Видите косынку? Это я её здесь оставила. После того, как выбралась.

Я резко опустила корпус и руки, чтобы восстановить дыхание – как на физкультуре.

– Ты специально?

– Да. – Я подняла на него голову снизу.

– Ты знаешь, как выбраться?

– Да. А вы хотите?

– Понял. Что взамен?

– Мне нужны ответы. Прямо сейчас вы отвечаете, почему не везёте меня домой. И почему меня никто не ищет – почему у меня ни одного пропущенного на телефоне от папы.

– Это всё, что тебя интересует?

– Это минимум. Дальше посмотрим.

Он ещё немного подёргался. Поёрзал по бревну. Молчал. А я себя успокаивала: «Большой сапог с него ещё долго не слезет. Ни черта у него не выйдет».

– Ладно, Варь. Поможешь мне подкуриться, пока я не кувыркнулся туда целиком? – Он сказал это так легко, будто у него просто были заняты руки – двумя чемоданами или бутылями спирта.

Я достала из его заднего кармана спички и сигареты. И сунула всё это добро себе в карман.

– Нет уж. Ещё не хватало здешние торфяники разбудить. Говорите так.

Он сделал тяжёлый вдох и со скрипом выдохнул.

– Твоя бабушка знает про письмо в банке. Про то, что ты его для меня писала, чтобы к Максу своему сигануть. Пришла она ко мне, ударила банкой о стол (видимо, чтобы дать мне по мозгам этим глухим звоном). Тут твоё письмо и отвалилось от крышки. Это ты, конечно, ловко сообразила. Как додумалась-то?

– А вот так! Дальше!

– Ты там пыталась и умаслить меня, спирт пообещала, и запугать, да? Писала, что видела с Колькой. Вот только бабушка твоя знает, что мы с этим охламоном дружим. Вор или не вор, а всё одно – он мне в первую очередь человек. Видела фотку над кроватью, где спишь, в моей хижине? Эт мы молодые – лет пятьдесят назад.

В общем, мы с твоей бабушкой вместе читали твоё письмо. Кое-где похохотали. Поохали над твоей находчивостью. И решили дать тебе поиграться – с озером, с Максом твоим. Чё ни говори, а домашний арест на летних каникулах – дело горькое. Решили, что инструктаж проведу и буду следить, всё ли у вас там нормально. Вот я тебе на всякий случай про острые ветки тогда сказал и про Русальную неделю, чтобы начеку была и в воду с этим своим не полезла. А сам рядом был: видел, что болтаете, слышал, что он тебе курить предложил. Послушал ещё немного, да и ушёл к лодке. Понял, что ничего интересного. Нужна мне больно ваша детская романтика. Дела у меня были – надо было снова с Колькой переговорить, найти его.

Потом ты опять объявилась. Зашла в гараж – дышала как марафонец, пот по лицу, на руке кровь, волосы в песке и беспорядке. Глаза – во (он показал рукой размер как у чайного блюдца). И этот твой на горизонте с кровавым бедром. И хрен его знает, дурной – не дурной. Можно тебя домой вести или нет.

Пришлось увозить, раскрыть своё место. Так-то ведь я не планировал. Это место только моё было, давно уже только моё. Тайное, если хочешь. Ты же вон читала в бабкиной тетради, что монастырь наш тут неподалёку, что бегали мы здесь, много памяти оставили.

Правда, конкретно этот берег к себе вечно всякую дрянь тянул. Трагедия на трагедии. И как переехали мы в другую деревню, так в монастырь если и возвращались, то сюда нет. На много лет забыли. Только когда отец повесился, тогда я снова стал сюда заплывать. Вон лачужку свою построил. Тишина здесь всегда – ни души, никто не потревожит. Не напомнит, что я пьяница или дурак.

Так вот, тебя отвёз, спрятал, считай. И поехал твоим говорить, что случилось.

А там – дурдом. Вот совсем не до тебя: отца твоего змея укусила. Да как-то так неудачно – прямо в то место, где у него чувствительности нет. Ну знаешь, на голени, где шрам. К вечеру у него просто слабость была, испарина на всё тело, а как я к ним прибежал, так он уже без сознания. Бабка скорую ждала – я с ней. Так и не дождались – ближе к ночи фуру проезжую остановили. И что получается: они поехали в город, в больницу. А я пообещал за тобой присмотреть и за домом.

– Хреново вы за мной присматриваете. И за домом. – Я ухватилась за крохотную паузу.

– Терпения в тебе ни грамма. Я хотел сразу сюда рвануть, но зашёл к себе за вещичками, а там Колька (он у меня прятался, чертяга, опять набедокурил). А там же спирт остался, прямо на столе. Как ждал. Мы и выпили. Колька подрасслабился, рассказал мне про случай с девчонками на озере. Про парня кудрявого с третьим взрослым по плаванию, который всё с деревенскими девками тёрся, который Машиных внучек на лодке катал, – я сразу твоего с кровавым бедром узнал. Решил, что не зря тебя увёз. Лучше переждать. Ибо ни хрена не понятно. И в доме бабки твоей всё равно никто не ждёт. Ну? Довольна? Интересно жить на этом свете, да? Ну, скажи?

Я страшно обиделась. Как они могли уехать? Ладно отец, но бабушка. А как же я? Как можно было выбрать в этой ситуации не меня? Как можно было оставить меня на алкоголика? Я едва не расплакалась, но нить не потеряла. Так, гадюка, папа, больница. Макс, утонувшие девчонки. Колька.

– Так, а теперь про Кольку.

– Как ты отсюда вылезла? У взрослого мужика сил не хватает. – Дядя Гена опять подёргал ногу.

– Про Кольку!

* * *

– Ну а чего? Там долго, Варь. Что ты хочешь?

– Он к бабушке в дом залазил, обокрал. К тёте Кате залазил – напугал её до смерти. Бабушка говорила, что на него вся деревня зуб точит, а вы чего? Какая дружба с таким человеком?

– Гнилым, да? Твоя бабка обычно так о нём отзывалась.

– Ну?

– Так что рассказывать-то? Ворует он, да. Но мужик-то хороший. Судьба у него тяжёлая, вот и ворует.

– Ну?

– Мы же все с этих мест, с монастыря. И он тоже здесь был. Сильно младше, но в школу ходил в ту же, что и мы, играли вместе, по укреплениям бегали вместе.

Видишь ли, у него мамка с бабкой были в концлагере. Эта война по всем по нам прошлась. Бабка его там и померла – то ли с голоду, то ли от туберкулёза – не помню. Быстро померла – буквально через пару месяцев с того, как финны Петрозаводск взяли. Кормили там, сама понимаешь, отвратно. Грамм триста муки с бумажной примесью в день, грамм сто гнилой колбасы или селёдки – раз в три дня. Хоть обожрись. Бань первое время не было. Последние калории узники на ловлю вшей тратили, пока не привыкли. Нечистоты из выгребных ям сливались в реку – из той же реки брали воду для заключённых. В общем, было от чего помирать.

А мать была совсем девчушка, маленькая, но крепенькая – финны её определили в бригаду, которая рыла могилы, ямы для мёртвых и полумёртвых (но уж очень неугодных). Какова жизнь, да? Смерть повсюду. Просыпаешься – рядом ходит, работаешь, считай, на неё, спать ложишься – она тут как тут. И ведь разговаривать нельзя, пожалеть никого нельзя, петь нельзя – не положено. Вон чего Колькина мамка прошла. Три года она там была. Вернулась в восемнадцать лет, как говорили, вся седая.

Что дальше было: война закончилась – с фронта пришли не только простые парни, герои, но и бывшие уголовники, которым за участие в боях обещали помилование. А они и рады были на войну пойти – им снова было всё дозволено. И жестокость, и свободная жизнь.

Нет такого, конечно, что все финны плохие, а все наши хорошие. Один зверюга (из наших, карельских) попался Колькиной маме. То ли с магазина она шла, то ли с почты – пристроился прямо за ней. А как свернула она к дому, схватил, руки заломил, нож к горлу приставил и изнасиловал. Пока насиловал, рассказывал, как война ему вторую жизнь дала – мол, никто теперь слова не скажет поперёк: он теперь герой страны. Говорил, что гордиться должна – её советский солдат выбрал, не калека даже. Помучал он её и смылся, оставив лежать на тропинке.

Вот она Колькой и забеременела. И ведь нет бы молчать – дать сыну и себе жить нормально. Видимо, у неё тоже свой лимит на добро закончился. Иссякла. Озлобилась. Все свои страшилки концлагеря и первых лет после войны Кольке вместо колыбельных рассказывала. Он наизусть знал, как её били, какие страхи она видела, какую дрянь ела вместо нормальной еды. И как её урод этот насиловал.

Крыша у ней поехала. Запила, зашумела, в драки лезла. Понятное дело, на Кольку ей было плевать – он для неё был дитём дьявола. Била его за любую непокорность, за любой писк невпопад её настроению. Сама ничего не ела и его толком не кормила. Мы когда с ним познакомились, он голодал жутко. Весь такой щупленький, маленький, дёрганый. Щёки впалые, волосы грязные, все кости углами торчали. Рёбра через рубашку можно было пересчитать. Он ещё тогда подворовывать начал, чтобы хоть чуть-чуть силы поддерживать. Но учился при этом хорошо – сочинения какие душевные писал, почерк красивый. И в школе знали его горе – всегда хвалили и старались приободрить.

Как-то раз было дело: пришёл он в школу – его в коридоре (бледного, тощего) директор увидел. К себе в кабинет вызвал. Написал какую-то записку – попросил, чтобы тот срочно отнёс её жене. Колька побежал. А жена директорова записку развернула, и Колька увидел: «Покорми этого парня – да от души». Она посадила его за стол, смущённого, накормила и супом, и котлетами. И хлеба с собой дала – он его потом высушил, распихал везде.

А вот матери дела совсем не было. Утопилась она, когда Кольке пятнадцать лет было. Взяла лодку у местного рыбака – попёрлась на озеро и, видимо, прыгнула в воду. Не думаю, что омут или шторм – тоска скорее. Долго тело не могли найти. А когда нашли, там такой страх был – не на что смотреть.

В общем, мы Кольку-то на себя взяли. Он младше, но с нами везде ползал. На танцы в клуб ходил, со мной на лесопилке работал, я его учил с пилой, топором, верстаком и рубанком работать, как меня когда-то отец учил. Шабашили вместе.

А он пить начал. Понятное дело, сложно было выдержать на себе такую память. Пил и мать проклинал. Мол, дура, зачем рожала? Зачем грудью кормила? Уж лучше бы утопила, как котёнка, – куда милосерднее, чем знать, что родная мать ненавидит. Пил Колька рьяно – так и с работы попёрли. Воровать начал по-крупному, не только еду. Что интересно – принципиально только у баб да бабулек всё таскал. Так и к тёте Кате ползал. Так и к сестре моей, твоей бабке.

За последнее я ему, конечно, взбучку устроил. На берегу махались. Ребро ему сломал. Он на какое-то время исчез – в другую деревню перебрался. А потом опять пришёл – и опять ко мне под крыло.

Жалко его, Варь, очень жалко. Хороший он так-то мужик. Когда не пьёт, такие шутки шутит. А ловелас какой – бабы его ой как любят. Маленького, тощего, но, видимо, проворного в делах-то в этих. И ведь шестьдесят лет в обед, а ещё что-то может с ними. А в уши как начнёт лить про любовь да про тоску – ай!

В общем, держу его при себе, берегу как могу. Даже ворованное разрешил сюда таскать на передержку. Не сдаю его. Когда он к тёте Кате залез, я его тоже тут прятал. А то его ведь вся деревня обещала отмутузить. Жил у меня тут с неделю. Я ему продукты возил, сидел с ним. Следил, лишь бы топиться не пошёл без моего ведома. А он перепсиховался да сам тогда ушёл.

Довольна?

Я смотрела сквозь него, пытаясь переварить всё, что услышала.

– Он может здесь снова появиться?

– Не. Мы договорились, что он не частит. Раз в месяц примерно ворует, а в этом месяце уже было. Даже если рискнёт чаще, сюда не сунется, ибо я для него, кажется, что-то ещё да значу.

– А кружка с земляникой – его рук дело?

– Пока не знаю, Варь. Спрошу. Может, перепил опять. Может, сказать чего хотел толковое, напомнить о себе.

– А записка?

– Да это вообще выпало откуда-то или ветром принесло. Забудь про неё.

– Нет, так не пойдёт...

Тут из болота раздался знакомый «хлюп». Болото забрало сапог – ногу отпустило. Дядя Гена пошатнулся, но устоял. Обе ноги снова оказались при нём.

– А-а-а, вот, в чём фокус! – Он захохотал. – «Чучело какое, а не болото. Сапоги-то хорошие! Нужная вещь в этих лесах! Куда я теперь в одном-то?

Потоптался на двух ногах, потеребил красный платок на сосне. И выпалил:

– Дура ты, Варька!

Я села на землю. Потом легла на мох и просто смотрела вверх на чёрные, медленно качающиеся верхушки сосен в голубом небе. Вдох – раз, два, три, четыре – выдох.

– Дядь Ген, как там папа после укуса? Вы когда последние новости получали?

– Ну давай позвоним и узнаем.

– У меня ни хрена тут не ловит. Да и сел телефон. Совсем.

– Ну у меня-то есть. Иди и звони.

– Где, чего? Телефон? В смысле? – Я приподнялась на локти.

– Так в мешке – я его сразу с тобой отправил. Ты коробки открывала?

– Нет. Вы по-честному?

– Ладно, пошли.

Мы шли медленно. Тощий высокий дядя Гена без одного сапога в своей ярко-красной шапке смотрелся очень живописно. Особенно, когда луч солнца попал ровно ему в макушку. Кадр. И снова стало спокойно и хорошо (или не хорошо, но хотя бы нормально). За эти дни я уже приучила себя переключаться.

Я равнодушно замурлыкала себе под нос:

– Только никому я не дам ответа – тихо лишь себе я прошепчу...

На следующих двух строках подхватил (чуть медленнее и мимо нот) дядя Гена:

– Завтра улечу в солнечное лето – буду делать всё, что захочу.

Вот это да – я растопырила глаза и рот от неожиданности.

Тут вместо следующей строки на весь лес раздалось урчание – у меня из живота. Дядя Гена засмеялся и обернулся в мою сторону:

– Ну тогда план такой: сначала сготовим похлёбку, а потом уж будем разговоры по телефону разговаривать.

Я кивнула.

«Нокиа», браки и новое письмо

Наевшись вдоволь плова из тушёнки, я откинулась на большой валун. Дядя Гена лёг неподалёку – чёрный камень поменьше оказался у него под головой.

– Кофе бы, да, Варька?

– Я не пью кофе.

– Почему?

– Не знаю, не пробовала. Я как-то чай всегда. Мама тоже. А кофе – это у нас больше папины ритуалы. В маленькую толстостенную чашечку (как стопку) разведёт свою жижу, сахара три ложки бахнет, сигаретку в зубы – и в туалет.

– А, ну да, есть такое дело. Так не пробовала, значит?

– Нет.

– Нельзя без кофе, Варь. Вот спирт я пью почему, знаешь? По той же причине, что и кофе. Есть такие напитки, без которых жизнь не чувствуешь. Идёшь как вслепую или без рук. Вставай, покажу!

Мы зашли в хижину – он присел у шкафчика, изогнулся, повернул руку и потянулся в глубину. Достал блестящий пакет:

– Во, моё богатство – финский кофе, товарищ его много лет назад привёз. И ничё ему от времени нет. Вкус отменный.

Полез снова – достал смятый комочек фольги. Пошуршал ещё – достал блестящий, обугленный наполовину чайник из нержавейки, без крышки. Налил в него воды из банки и махнул рукой:

– Пошли!

Присев у костра на корточки, он поставил чайник на угли, близко-близко к самому огню. Когда из чайника пошёл пар, не жалея, высыпал кофе из блестящего пакета. Бережно раскрыл фольгу.

– Чего вылупилась? Это какао – с ним кофе ещё лучше вкус раскроет. Учись, пока я жив.

Засыпал какао следом за молотым кофе в чайник. Обернулся, поискал глазами – поднял прутик с земли и помешал им напиток. Затем накидал вокруг чайника ещё веточек. Теперь костёр обволакивал чайник со всех сторон. Через пару минут на поверхности появилась маслянистая пенка – пряный, будто даже ореховый запах кофе начал забивать ноздри. Дядя Гена взял прутик потолще, просунул его в ручку чайника и протащил к себе.

– Неси давай кружки. И сигареты мне отдай.

Он сильно вытянул рукав рубахи вперёд, подвернул в несколько раз, ухватился за ручку чайника и разлил всё содержимое вместе с тёмным осадком в две кружки доверху.

– Чё на него смотреть-то? Пробуй. Аккуратно только – не обожгайся, смотри.

Я натянула рукава свитера, чтобы взять кружку в руки, и отхлебнула. Кофе не был похож ни на что из того, что я пробовала раньше. Он был шершавым, густым, горько-сладким, с привкусом дыма. И однозначно мне понравился.

– Лучше?

– Лучше.

– Мне бабка рассказывала: у них в роду были зажиточные – так они кофе раньше в печи варили. Встанут с постели – варят, днём варят, как гость придёт – варят. Но это до революции ещё, до Советов, в начале прошлого века. Говорила, добавляли ещё топлёного молока: его ставили париться в печь, бублик ещё туда положат, чтобы гуще было.

– Откуда кофе-то был в то время? Чё, прямо в деревне?

– Чё прямо в деревне. Мелкие торговцы-коробейники из Финляндии привозили. Кто-то просто мог себе позволить, кто-то мешочек кофейных зёрен за самовар выкупал или за тужурку какую, за валенки. А кто не мог себе позволить, пережаривал зёрна ржи, добавлял корень цикория и эту кашу кофем называл.

– А при вас как? Ну, когда вы маленьким были.

– Да какой при Советах кофе? Хлеб бы был, корову бы не отобрали, и уже хорошо. И чай, и кофе сложно было достать – у нас не было. А нет, вру: один раз нашли мы с твоей бабкой банку финского кофе – в лесу, в местах, где бои когда-то шли. Видимо, ихние солдаты шиковали, ну и побросали всё, когда стали уходить. Мы нашли, домой притащили – мамка банку тут же спрятала. На несколько лет хватило – заваривала, только когда важный гость приходил.

Кофе тёк, плескался по желудку, рукам, голове, ступням. Я всем телом ощущала каждый глоток (он был прав, это как со спиртом). Мысли стали ускоряться. Я, довольная, глядела на дядьку Генку. Он попеременно подносил к губам то свою кружку, то сигаретку.

– Ох, сейчас бы не это баловство курить. – Он повертел окурок и потушил его о камень.

– А что?

– Помню, папка твой из Афгана знатные «Мальборо» привёз. Настоящие, таких мы в то время не видали.

– Так, стоп. Чего? Чего?! Мой папа был в где? Ещё раз!

– У, темнота. Ты и про это не знаешь? Так твой папка как раз под конец Советско-афганской попал. Шрам ведь у него на ноге – как раз оттуда, не знала? Ты спроси у него как-нибудь. Много времени прошло – может, его уже и отпустило. Может, и расскажет. Со мной на эту тему он никогда не трепался. Отмахивался только, как и отец мой после Великой Отечественной, только и говорил: «На любой войне страшно, никакая война не нужна». И всё.

Ой-ёй, если папка и правда был на войне, это многое объясняло. Как минимум его тон в разговорах со мной.

– Дядь Ген, пора. Что там насчёт телефона? – Я не верила своим ушам, но боялась, что он нарочно меня убалтывал.

* * *

Холодный синий мешок так и лежал на полу под столом – как я бросила в первый день, вытащив из него всё необходимое (как я тогда думала). Дядя Гена сел на колени и достал коробку. Из неё – телефон с антенной. Старая «Нокиа». Он встал на ноги и поднял телефон под потолок – связи не было. Он сунул телефон мне в руку и полез в сундук. Достал резиновые шлёпки на замену своим сапогам, снова схватил телефон и вышел к озеру. Прищурившись над маленьким зеленоватым экраном, он ходил по камням. Подошёл к маяку и довольно кивнул: поймал связь.

– Так, премногоуважаемая Варвар Михална, давай порепетируем. Ты же отцу собралась звонить?

– Ага.

– И что ты ему скажешь?

– А всё скажу.

– Вот поэтому и репетируем. Не забывай, что он под капельницами, ладно? У него там интоксикация, полноги опухло, помнишь? Он хоть и папка тебе, и крепкий вроде, и прошёл в жизни много, но наши гадюки его лихо напугали. И ты дочь ему единственная. Понимаешь ты это?

– Ага.

– Репетируем. Начинай.

Он протянул мне трубку, я замялась. Руки одеревенели. Я могла сказать папе, где я? Я могла сказать ему прямо всё? Про Макса, Кольку, домик рядом с маяком, ядовитую землянику, финнов из моих снов, омуты и болото? Или надо было правда его поберечь? Или надо было молчать по другой причине? Я посмотрела исподлобья на дядю Гену и от бури мыслей не заметила, как закусила нижнюю губу – целиком всосала.

– Ну давай. Я – это твой папа. Говори, чего хотела. – Дядя Гена изменил голос на более игривый, расправил плечи и встал в позу боксёра. Согнув руки в локтях, он стал пружинить на ногах и играть плечами, будто поднимать и опускать ими что-то невидимое. Это была папина выпендрёжная поза – он хорошо её срисовал. Я засмеялась и кивнула.

– Пап, привет, это Варя. У меня... Всё хорошо. Я много дышу свежим воздухом, часто бываю с дядей Геной на озере. – Тут у меня вырвался смешок. – Как ты, как укус?

– Я тебе что про озеро говорил?! – Резкий ответ дяди Гены вмиг расправил мою улыбку.

– Да мы тут...

– Обещай, что больше туда не попрёшься! Даже с Генкой!

– Да, пап. Как нога?

– Да уж эта нога. Как и выжил – не знаю. Такой ужас тут пережили. Голень до сих пор ноет. От пятки до колена. А в тот день – так её будто через мясорубку прогнали. Я же от боли даже сознание потерял, Варь, пока ты там у Генки пропадала. Сейчас вон капельницы эти без счёту. Уже и тыкать некуда, а тычут.

Я зло усмехнулась. Уж больно было похоже на папино нытьё и вечное перетягивание одеяла на себя. Моих коротких ответов ему всегда было достаточно, чтобы найти, за что зацепиться. Моего «всё хорошо» ему всегда хватало, чтобы начать говорить о своих бедах. Я начала беситься – мне будто грудную клетку забили шариками, и они жутко мешали дышать.

– Пап, ты меня любишь?

– Конечно, люблю.

– Пап... Я не дома. Не у бабушки, не у дяди Гены. Я чёрт знает где. Живу в каком-то сарае – ну ладно, в хижине, под заброшенным маяком. В туалет хожу за кусты, голову мою в ледяной воде. Прямо в озере, пап. Хрень какую-то вижу по ночам, голоса погибших солдат слышу. В болото раз угодила, чуть с маяка не сорвалась – колено исцарапала. А тебе вообще нет дела, да? Змея тебя укусила, да? Капельницы, белые простыни, питание четырёхразовое, бабушка рядом. А почему со мной никого нет?! Ну, кроме этого... – Я глянула на дядю Гену и злобно закончила: – Кроме этого старого психа, повёрнутого на этом клочке леса.

Дядя Гена нахмурился, но не смутился. Продолжил:

– Ты же сама сбежала. Я тебе разве не говорил сидеть дома?

– О да. Говорил. И ты был прав. Ты всегда прав. Классное чувство, да? Это же важнее всего для тебя: чтобы правда – за тобой. Важнее, чем семья, чем я, чем мама. Чем хоть какое-то тепло, доверие. Почему так? Почему, пап? Почему ты считаешь, что имеешь право решать за всех нас, учить меня жизни? Почему ты не можешь сказать «моя умница», быть рядом, когда мне хреново, просто поддержать? Да, даже в моих бестолковых ошибках! Мне шестнадцать, папа, я не знаю, как жить, и это нормально!

Дядя Гена начал выходить из роли – телом. А словом всё ещё было очень похоже.

– Нормально? Да уж как же! Ты пойми, дурья твоя башка, ошибки сейчас могут всю жизнь тебе попортить. Неужели не понятно? Тебе шестнадцать – сейчас весь фундамент строится. Потом назад не отмотаешь. И тон свой поубавь. Я вернусь с больницы – поговорим по-человечески. А пока не наделай глупостей без нас, ладно? И слушайся дядю Гену.

– Я тебя ненавижу. Ненавижу. Не люблю. Не хочу тебя слушать.

Я бросила трубку на землю, угодив ровно между двумя камнями, и села рядом, закрыв лицо руками. Дядя Гена присел на корточки:

– Ты жестокая. Я не дам тебе ему звонить.

Я фыркнула. Я сама уже передумала.

Дальше сидели молча. Дядя Гена поднял трубку с земли, постучал об ладонь – продул, чтобы вышел песок и сухие сосновые иглы, которые были здесь повсюду.

Он полез на маяк – я не смотрела, что он там делал, ковырялась в земле крохотной веткой, теребила сосновую шишку, выкручивая и выдирая из неё чешуйки. Когда спустился, сказал, что позвонил в больницу сам:

– Если вдруг волновалась, у отца твоего всё нормально. Опухоль с ноги прошла. Бабка твоя при нём, в той же палате спит, доплатили, так и ест там же. И всё за разными лекарствами бегает. Там его сначала ампутацией пугали – интоксикация сильная. Но таблетки помогли. Сейчас ещё немного на капельницах под присмотром полежит. Не говорят, два дня или неделю. Долго, видишь, везли, да и больницу с противоядием не могли найти. Вот ведь Россия – страна возможностей. А в змеином регионе сыворотки от змеиных укусов не хватает. Так-то бы уже бегал, но видишь, как обстоятельства сошлись. Про тебя спросил – я сказал, что мы тут развлекаемся, не даю тебе скучать, к труду приучаю. Он посмеялся.

Я ничего не ответила. Встала, чтобы уйти с берега. Но дядя Гена, едва успев подкуриться и сунуть сигарету в зубы, схватил меня за руку и указал сигаретой на землю.

– Садись, рассказывай, что там у вас с отцом. Чё так распсиховалась-то?

– Ничё.

– Давай-давай. Моих монологов тебе на месяц хватит. Теперь твоя очередь.

Я тяжело вздохнула. С чего начать? Дядя Гена сунул руку в карман и протянул мне конфету – карамельку «Молочная речка». Я развернула конфету за секунду и быстро забросила её в рот – конфета стукнула по зубам и легла на язык. А я расплылась в улыбке. Как мало нужно было человеку для счастья. По крайней мере, если его увезли в глушь. Дядя Гена достал ещё две карамельки, развернул и забросил их себе в рот, приговаривая:

– Всегда в кармане, иначе моё дохлое тело того гляди откажется меня обслуживать.

Я понимающе кивнула.

– Ну давай, Варька.

– Дядь Ген, да устала я. Он всегда за меня всё решает: лучше знает, какой я хочу телефон, какие наушники, джинсы, футболки. Какие мне якобы нужны книги, какое окружение, образование. А я всегда для него маленькая, глупая, всегда бестолочь, жизни не знаю. А то, чего я хочу, – фигня и бессмыслица.

– И разве не прав?

– Иногда, поди, и прав. Но... нет, не прав. Он выбирает всё под себя: какой бы он сделал выбор, будь у него возможность снова стать подростком. Но у него нет такой возможности. У него есть я! Отдельный человек! А я уж как-нибудь сама о своих выборах жалеть буду. Потом. Или нет. Вот не хочу я в этом дебильном колледже учиться. Вот он взял, решил – класс. А я не хочу быть юристом. Говорю ему – не слышит, плевать он хотел. У него, видите ли, не было такой возможности в его шестнадцать. А мне-то чё?

– Так, может, он в жизни получше твоего разобрался, вот и не слышит твои «не хочу», а подсказывает, как будет лучше.

– Да конечно! Как же! Откуда он знает, как будет мне? Он не я. Я, может, искусство люблю, фотографию люблю. А тут – нашли авторитета. Его самого этой весной с работы попёрли. Пусть со своей жизнью разбирается, а не учит жизни всех вокруг.

– Это всё?

Я перекусила карамельку с громким хрустом, причмокнула языком о щёку. И снова тяжело выдохнула.

– Неа, не всё. Они с мамой разводиться собрались. Вместе семнадцать лет прожили. Сорок лет в обед – обоим. А тут весь год ругались. И как дети малые: прятались в своей спальне, дверь закрывали, свет выключали. Будто не слышно. Но я слышала. Про то, как всё ему в маме не так и не эдак. Про то, что исчерпали мы друг друга как семья. Никто его не слушается, всё ему, видите ли, надоело.

– И?

– И?! Мы как с Карелии домой вернёмся, они заявление понесут. Это я тоже слышала. А мне уже постфактум скажут. И это его идея: без меня разобраться. Думают, я настолько бестолковая, что не в курсе про свои права.

– Чё, будешь в суде кричать: «Оставьте меня с мамкой»?

– Буду! Достал! Ничего мне не сказал, а ведь ехали один на один. Сутки! Всю дорогу молчал. Ничего не выдал, кроме как «поменьше на лимонад налегай – у тебя желудок» и «я в туалет направо, ты налево». А мог бы сказать, что ему сложно, что любит меня, что я при любом раскладе буду его дочкой, что уважает любой мой выбор. Ни фига. Поставить перед фактом, повысить тон, отчитать – вот оно, в этом весь мой отец.

– Дура.

– Я?

– Ты. Ты замужем была, детей рожала, на работе работала? Думаешь, легко так всё?

– Откуда мне знать. Это же он решил выбрать такую работу, такую жену, заводить детей, меня вон. Это ведь значит, что он захотел. Это же, блин, его ответственность. Быть отличным отцом, кормильцем, быть нашей поддержкой и опорой.

– Много ли ты знаешь таких – отличных – отцов?

– В смысле?

– Мы с тобой не в школе, Варь. Тут – в жизни-то – двойки и неуды сплошь и рядом. Даже у того, кто изначально планировал идти на медаль. Не так всё просто.

– Ничего не поняла.

– Думаешь, решил однажды быть хорошим человеком, а дальше как по маслу? Хрен там! Даже если решил, не получается. Я твоего отца, конечно, не так близко, как ты, но всё же знаю. Мужик он толковый, душевный. Тяжело ему просто. Нас никого не учат в школе, как разводиться, как потерю работы пережить, что детям говорить, как отношения сохранить после семнадцати лет брака, – всё на своих ошибках проходим. Знаешь ли ты об этом хоть что-то?

Я сильно сжала губы. Может, он был прав. В разводах я не смыслила. Да и в отношениях тоже. Только в теории: любила читать про это в книгах. Для себя ждала только один сценарий: полюбили друг друга – так навсегда. Взял за руку, поцеловал, провстречались, поженились, нарожали детей, подняли детей на ноги, напутешествовались, встретили старость в своём домике у озера, умерли вместе в одной постели. Но в отношениях я не была ни разу. А целовалась – так вот только если с Максом посчитать. И кажется, даже в этом облажалась.

– Ну так чего? – дядя Гена спросил ещё раз, я снова не отвечала. Вспомнила, что из разведённых (и близких) у меня была только бабушка. Мне было лет девять, когда она рассказала, почему не жила с дедом. Помню, я думала: всё просто, она ошиблась с выбором, человек он ленивый и выпивающий – вот и вся причина.

Все ещё спали, а я тогда к бабушке на кухню прибежала. И возьми да ляпни: «А чего дед с тобой не живёт?» А она возьми да ответь: «Так он изменял мне, Варь». Я тогда рот разинула и ни звука ни издала – побоялась спугнуть. Со мной до этого никто из взрослых о таком не говорил. А бабушка и не собиралась останавливаться. Рассказала: «Он много лет за мной ухаживал, по пожарной лестнице копчёную воблу в больницу таскал, белые каллы дарил, билеты в кино и театр покупал на лучшие места. Любили мы друг друга – страсть как любили. Жили где придётся, ничего у судьбы не просили. Сына вон какого воспитали – отец он знаешь какой был. Да и муж – я за ним, как за каменной стеной.

А потом узнала, что изменял мне с соседкой, изменял с секретаршей, изменял в командировках с попутчицами. Как узнала однажды, на этом для меня наш брак закончился. Он был моим первым мужчиной – последним и остался, но на этом всё. Как мужчина он стал мне неинтересен. Дала себе обещание – терпеть, пока дети не подрастут, пока до пенсии не доработаю. Никому ничего не рассказывала: ни друзьям, ни родственникам, ни подругам. Только брату Генке говорила. Знала, что не проболтается, что у него свои брачные скелеты в шкафу».

– Ничего я в отношениях, браках, разводах не смыслю, дядь Ген. Но ведь...

– Ша! То-то же. Вот и отца по их отношениям с матерью не измеряй. Свои с ним строй.

– Дядь Ген, а вы моего деда помните?

– По всем неугодным тебе мужикам в роду пройдёмся? Да помню, конечно, тоже ничего плохого сказать не могу.

– А как так, ничего плохого? Он вообще-то бабушке изменял! Сначала любил, конечно, она сама говорила, а потом, видимо, нет. Как это так?

– Я не знаю, Варь. Бывает. Никто тебе вместе с человеком не выдаст гарантию, что он будет любить до конца дней, исправно ухаживать, следить за фигурой, своими мозгами, за тем, что заливает в глотку. Ну и за тем, кому решит присунуть, прости господи.

– А зачем тогда жениться и обещать друг другу всю эту чепуху?

– Ты где тут у меня справочник увидела? Я жизнь прожил долгую, но это не значит, что я чего-то понял. Давай так: люди делают то, что им выгодно. Отказываются от чего-то тоже в надежде на подарок от жизни (кому – деньги, кому – здоровье, кому – счастье). Вот только нет гарантий, да и правильных ответов тоже нет. И ты от деда своего отстань, от папки своего отстань: иногда развестись лучше. Иногда уйти с работы лучше. Уехать. Лучше, чем терпеть и ждать, когда же всё закончится. А то, что тебе там что-то несправедливо, так это нормально: все так живём.

Я вспомнила про его жену Полинку. Никогда не видела вживую, но имя её, бывало, упоминали. Где она, что у них произошло – я никогда не спрашивала.

– Дядь Ген, расскажите про жену. Вы развелись или чего?

– Вот же прилипала! Тьфу ты! Поди, в болоте сгинуть было бы не так уж плохо. Отстанешь, если попрошу?

– Неа.

– А если на лодке покатаю тебя вдоль берега?

– Нет.

– Ладно. Но там ничего интересного. Всё как у всех. Сначала любили друг друга. Но как оно бывает... Насмотреться друг на друга не можете. – Дядя Гена прервался, громко сглотнул слюну и достал сигарету. – Током бьёт, когда пальцы её трогаешь, плечи трогаешь, шею целуешь. Насидеться не можете рядом, времени вместе всегда мало – всё не досыта. И такое это всё новое, непривычное, яркое. Как будто награду получаешь за все свои прошлые беды, за всю черноту, что видел и знал. Вот вы сбегаете с училища, бежите в парк, валишь её в траву, целуешь – так целуешь, будто слопать хочешь. Всю с ушами и пятками. Вот вы съезжаетесь, тонете друг в друге. В платьях, рубахах, подушках, завтраках, ужинах, в этой нежности и заботе. – Он медленно затянулся и отвернулся к озеру. Изо рта облаком выплывал тягучий густой дым. – Проходит год, и вы подуспокаиваетесь. Два – утихомириваетесь, привыкаете. Десять-пятнадцать – детей нет, денег и новой прекрасной жизни, на которую были все надежды, тоже, – и вот вы уже перестаёте друг другу улыбаться. Только что хохотали с соседом над кошкой, а друг на друга взглянуть не можете – тошнит. Что-то случилось? Не. Просто картинка не сложилась, вот и разлюбили друг друга. Раз – и всё. А разойтись не могли. Даже думать об этом страшно. Ведь вон с какого тепла начинали. Было, всё было, вот ровно с этим же человеком, с этими же плечами, руками, бёдрами, губами. А раз было, терпели. И мучили друг друга своим присутствием. Ну до поры до времени. Твоя бабка как от деда ушла, так и мы вслед за ними решили, что хватит. Нам-то ещё полегче ихнего было: ни детей, ни кошек. Развелись. Полинка померла вскоре. Вот и сказочке конец.

Померла вскоре? Я хотела продолжить расспрос дальше, но сразу передумала. Новое облако густого дыма заструилось с его припухлых тёмных губ. Я смотрела на него – смуглого, сморщенного, с блеклыми полупрозрачными глазами и редкими седыми волосами-щёткой. Смотрела и не верила, что он когда-то тоже любил, тоже теребил пальцы, целовал чью-то шею.

– Всегда так?

– Наверное.

– Тогда хорошо, что Макс мудаком оказался. На хрен всё это – прочувствовать, прожить, а потом потерять. Видеть того же человека рядом, а уже не ёкает, а тошнит. К чёрту. Стану фотографом, уеду в Петербург. И всё. Буду сама по себе.

– Дура. В этом же весь смак. Вся радость. Хоть и короткая, зараза. Могло бы и не быть, а было. Вон у твоих родителей тоже было. И ты у них есть – вон какая чу́дная. Зря, что ли?

– Вот именно, дядь Ген...

– Всё, не могу больше. Надоели мне твои разговоры. Сходи за спиртом, а? Разведи в стакане – ты знаешь как, я помню твоё письмо в банке с огурцами.

Тонкий осколок карамельки окончательно растаял на языке. Я смотрела на дядю Гену, на озеро, мокрые камни, на маяк, снова на дядю Гену. Я нахмурилась, упёрла руки по бокам, сморщила губы. Всем видом хотела показать: за спиртом я не пойду. Терпеть не могла пьяных взрослых, не хотела, чтобы сейчас всё тоже этим кончилось.

– Рано, дядь Ген. Я ещё хочу спросить: есть ли у вас фотки? Ведь точно же есть. Ну, там, где вы молодой? Представить уж больно сложно, что когда-то вы были нормальным. Счастливым то есть.

– Ну ты и дрянь, конечно. – У него вырвался смешок, и он тут же погрозил мне кулаком с четырьмя пальцами. – Ладно, будут тебе фотки.

Он сходил в хижину и через пару минут вынес коробку с бумагами. Перебрав всю кучу, вытащил первое чёрно-белое фото. По взгляду я поняла, что это он и его Полинка (не держи он это фото в руках, ни за что бы не догадалась). Молодые, красивые, молочные. Лет по двадцать им. Глаза лучистые, светлые. Стоят рядом друг с другом на фоне училища – она в простом платье в крупный горох ниже колена (наверное, сама шила), он в белой рубашке с коротким рукавом и тёмных штанах. Спины ровные, руки по швам, а два пальца переплетаются. И по одним только пальцам понятно, как они хотят сбежать от этого фотографа и зарыться где-то наедине. Даже мне понятно.

Второе фото было побольше размером и, видимо, с их свадьбы – дядя Гена никак не прокомментировал. Сказал только: «Вона – мы». На фото была толпа народу посреди поля. Кто махал, кто хлопал, кто смеялся, кто с баяном, дядя Гена и Полинка в центре (целовались, сплющив губы друг друга так, что и губ-то не было видно).

Третье фото он долго не мог найти. Плюнув в сторону, перевернул коробку, и на землю вывалилась куча бумаг, записок, писем.

– Чёрт, эту ерунду надо было выкинуть сразу, – он буркнул себе под нос, смял одну из записок в комок и убрал в карман. Прямо под запиской оказалось третье фото: снято по плечи, две смеющиеся головы занимают весь кадр. Он хохочет, смотрит влево, она прижалась к нему, одной рукой обняла его за шею – тоже смеётся, смотрит в камеру. Им там лет по тридцать – красивые, сочные, счастливые.

Дядя Гена разложил передо мной три фото.

– Посмотрела?

– А слушайте, это здесь вы чего, когда?

– Посмотрела?

– Ну посмотрела-посмотрела.

– Всё, гуляй.

Он сгрёб фотографии, швырнул на дно коробки, а сверху – стопку остальных бумажонок. Встал и грузно потопал в хижину, я за ним. Он подошёл к столу, взял с полки две банки, стакан и развёл спирт. Чуть больше половины стакана. И спокойно его опрокинул, глотая не спеша и ровно. Я скривилась. Он поднял на меня глаза и игриво улыбнулся.

– Нет, мало. – Налил ещё, снова разбавил и так же медленно выпил. Будто полдня копал картошку в духоте, а теперь никак не мог напиться водой из колодца.

– Я пойду на свежем воздухе прилягу. Ты меня буди, если что.

Я опять сжала губы и ничего не ответила – он побрёл к маяку, кое-как залез на бетонное основание, свернулся, как кот, и на медленном выдохе закрыл глаза.

Завершили мы, конечно, нескладно, но мне всё равно было тепло от этих разговоров и фотографий. Столько честности, столько слов от старого алкоголика за один день. Я смотрела на этот клубочек под маяком и улыбалась.

* * *

Старая «Нокиа» лежала на столе. Постояв над ней с минуту, я решила позвонить бабушке. Её мобильник не отвечал. Ну, была не была, я набрала папу – голос на конце провода, как всегда, звучал резко, будто его владелец всегда был готов обороняться или нападать.

– Пап, это я, Варя.

– О-о, это что это? – Голос тут же изменился, стал надменнее, тягучее. – Это Варька соизволила позвонить, представьте-ка себе! С какого номера набираешь?

– Так с дяди-Гениного, пап.

– Да как же! Ну чё ты там, голодаешь? Или Генка подкармливает? Дома бардак?

Вдох – раз, два, три, четыре – выдох. Даже не смотря на неприятный тон, я была рада его слышать. Еле сдержалась, чтобы не выпалить всё сразу.

– Эм, чисто дома! И не голодаем, спасибо! Вы когда обратно?

– Говорят, день-два, и обратно. Не отпускают пока. Говорят, слишком долго я проходил с этим ядом в ноге – который день ахают, удивляются, как это я не заметил, что в ноге две дырки от зубов. Так ты откуда звонишь? Что за номер?

– Так дяди Гены. Он тебе разве не с этого звонил сегодня?

– Чего? Когда? Чего ты мне опять зубы заговариваешь?

– Пап, а можешь бабушке дать трубку? Мне срочно.

– Чё, дом без нас развалила?

– Пап, пожалуйста! – Я начинала закипать.

Послышалось его недовольное бурчание: «вот она», «от рук отбилась», «за воспитание», «на, тебя».

– Да, Варенька, слушаю.

– Бабушка... Ба, я... Я соскучилась очень.

– Варь, ты прости: его тут не оставить – то одни лекарства требуют, то другие. Видишь ли, не сразу мы рану эту приметили – тут даже до внутренних кровоизлияний дошло. Тебе Генка всё передал? Про мать сказал? Что она к тебе едет?

– Чего? Нет, я не в курсе.

– Вот алкаш, последние мозги небось с утренней мочой ушли. Мать твоя как узнала, что тебя с Генкой оставили, запричитала: мол, человек он ненадёжный, пьющий. Взяла билеты на поезд. Не знаю, правда, есть ли в этом смысл. Едва ли она к тебе раньше нашего приедет. Но она всё равно взяла – сегодня выезжает. И мы, как папку выпишут, тоже сразу обратно. Попутку поймаем и приедем. Хоть ночью, хоть днём, но вот как только, так сразу. Там Генка тебя не обижает, дом не забросил?

– Погоди, бабушка. Ты дяде Гене про маму когда сказала? – Я проговорила это очень тихо, встав в дверной проём, выглядывая, проверяя, он всё ещё на маяке или нет.

– Так вчера, когда он звонил.

– Вчера? А сегодня он не звонил разве?

– Нет, не звонил.

– А кому тогда? Ладно.

– Варя, у тебя всё нормально? Ты где? Дома?

– Да, дома-дома, бабуль. Вон на кухне сижу.

– С какого телефона звонишь, что с твоим?

Я не заметила, как стала мять пальцами губы – как будто прищепки вешала. Я злилась, что она уехала с ним в больницу – со взрослым мужиком. Не осталась, даже не попыталась меня найти перед отъездом. Выбрала сына, это святое, ну конечно. Вдох – выдох. Мог ли мой честный ответ помочь мне или ей – я решила, что нет. Буркнула, что плохая связь, что не слышу вопроса, и отключилась.

Дядя Гена меня снова обманул: он звонил им вчера (плюс ничего мне не сказал про маму). И кому он звонил с маяка сегодня? Я потыкалась в его «Нокии», спотыкаясь второпях на каждой кнопке, но так и не нашла.

Я села перед коробкой, из которой дядя Гена доставал фотографии, высыпала содержимое на пол. Там были письма, рецепты от врача, списки дел по дому, открытки без подписей, вырезки из газет. На одной было фото двух молодых людей. Одного я уже хорошо узнавала: это был дядя Гена. И заголовок «Главные змееловы Онеги». Решила, что надо будет расспросить и про это. Вспомнила, что Лиза тоже что-то говорила про змей и дядю Гену. Все остальные бумажки были блеклыми, бестолковыми. Я открыла несколько конвертов – письма от ба: про новый чайный сервиз, про уборщицу-воровку в школе, где она работала учителем, про ларингит, которым болела два месяца. Ничего такого, за что стоило бы это всё хранить. Я искала. Правда, сама не знала что.

И тут вспомнила про записку, которую дядя Гена сунул в карман. Сказал ещё, что её стоило выбросить. Почему её – да, а эту ерунду – нет?

Я подошла к маяку. Встала вплотную к дяде Гене – он смачно храпел. Тощая грудная клетка медленно поднималась и опускалась. Я поводила рукой перед лицом, несколько раз замахнулась, чтобы убедиться, что он не подглядывает, – он не шевелился. Я юркнула рукой в карман его штанов и ухватилась за край письма. Дёрнула руку обратно и чуть порвала бумагу. От резкого «кщщ» я замерла – дядя Гена перестал храпеть и как будто тоже замер. Я стала гладить его свободной рукой по плечу – храп снова пошёл. Я достала руку вместе с запиской и сразу развернула.

Я прочитала ещё раз. И ещё раз. Колька? Других воров я не знала. Вот сукин сын: мурашки у него, когда в дом к бабушке залазил. Вот зараза. Я решила, что его-то я и слышала, когда ходила к укреплениям и тонула в болоте, – накраденное вне графика прятал где-то в лесу. А сейчас что придумал? Что хуже воровства? Я побежала в дом за сумкой, чтобы достать записку, которую нашла пару дней назад под кружкой с ягодами. Сквозь меня прошёл микрозаряд – почерк был один и тот же. Колька? Видимо, Колька. Что это значит? Почему дядя Гена не сказал, что узнал почерк? А что, если это Колька топит девчонок? А что, если я здесь, чтобы ему было удобней утопить меня – без свидетелей и даже не по-тихому? А чего тогда он ждёт?

– Дядя Гена! Дядя Гена! Поднимайся! Вставай! Хватит спать! – Я летела к маяку и громко кричала.

– М-м? – Он едва приподнял голову с руки, на которой лежал. Его лицо тут же раскрасило золотым закатным светом.

– Поднимайся... тесь, живо!

– Чего тебе? – Он еле ворочал языком.

– В озеро идём. Купаться! Живо!

– Не пойду я. – От него противно несло спиртом.

Я дёрнула его за руку – он чуть не слетел с цементной плиты. Продолжая ворчать, он поддался. Я потащила его за собой. Прямо так, в одежде, заходя в воду. Он шёл еле-еле, как годовалый ребёнок. Зайдя по колено, я стала брызгаться, зачерпывая полные ладони воды, бросая их ему на лицо и грудь. Он вздрагивал, потихоньку бодрился и наконец расправил плечи. Встряхнувшись всем телом, он повернул в сторону берега.

– Вот чё тебе от больного старика надо?

– Зачем я здесь?

– Да я же объяснял. – Он отмахнулся.

– Зачем я здесь?

– Я тебя спрятал. Сама же знаешь, в деревне чёрт-те чё происходит. А в бабкином доме за тобой следить некому.

– Обманщик!

– Ох и выпороть бы тебя, дурная! Там змеи, там твой Макс, там похоронная процессия длиной во всю деревню – девок молодых хоронят. Несправедливо хоронят. Ни за что.

– Я следующая?

– Чего?

– Меня следующую хоронить будут, да?

Он замолчал, полез в карман за сигаретами и спичками – всё мокрое. Он кинул пачку и коробок в траву и выругался. Сел на траву и крикнул:

– Принеси мне сухое – на полке над кроватью, где ты спишь.

Я пошла в хижину, нашла нераскрытую пачку, спички, захватила обе записки. Протянула дяде Гене сигарету и села рядом.

– Зачем я здесь?

– Я не знаю зачем. Варь, это сложно объяснить.

– Зачем я здесь?

– Так природа велела. Тебе надо быть здесь. Я не знаю, Варь.

– Природа? Или ваш придурок Колька? – Я протянула ему две бумажонки.

Он затянулся и прочёл обе. Потом снова. Молчал.

– О чём он? Что хуже воровства?! – Я закричала. – Что хуже воровства?!

– Простота, – сказал он спокойно.

– Какая простота?

– Ну говорили у нас так. Простота хуже воровства. Когда человек строит из себя простака, добряка блаженного, всё миру прощает, на всё соглашается. Зла вокруг не видит, принимает всё, как ему даётся. Терпит.

– Но в записке ведь не об этом?

– Не об этом.

– Это мне, да? Это я умру следующей? Следующей за девчонками бабы Маши и той, что утопили пару дней назад? И той, которую показывали в новостях? Он их топит? Не Макс?

– Я не знаю, Варь. Кроме этих записок, у меня тоже ничего нет.

– Этого достаточно, чтобы отвезти меня домой. Если у вашего Кольки...

– Да не в нём, не в Кольке дело. Ну, наверное. – Он замялся.

– А в чём?

– Природа требует, чтобы ты здесь осталась.

– Да какая природа?! Отсюда все животные и птицы ушли! Комары улетели, а я должна сидеть?!

– Варь, тебе ведь тоже здесь всякое снится. Тоже солдат Онни во снах, поди, приходил, да?

Я медленно сглотнула. Так и знала, что сны эти не просто так. Правда, толку в них пока не видела никакого.

– Да. Приходил. В первую ночь ещё. Сказал чувствовать себя как дома.

Дядя Гена сдавленно засмеялся.

– Дядь Ген, давайте трезво, спокойно и по сути. У вашего Кольки проблемы с головой. Если он явится сюда и ко мне полезет, я отпор не дам. Посмотрите на меня – вся дохлая. Захочет укокошить – укокошит.

– Ну нет, Варь. Перепил он просто – белку словил, вот и написал не пойми чего. Сейчас записульки эти сожжём и забудем.

– Забудем? Это ваша природа так велела? Или солдат Онни посоветовал во сне? У вас голова на месте?!

– Всё, я устал. Ты чего сегодня обезумела? Чё пристала?

– Почему не сказали, что ко мне мама едет? Почему соврали, что звонили папе сегодня? Почему Макс в эту даль приплыл и как вообще дорогу нашёл?

– Варь, я устал. Я не знаю, не знаю, не знаю. Давай так: разберусь, с Колькой встречусь – я тебе всё скажу. Всё, сил нет. Я спать. И ты ложись.

Он побрёл в дом. Я вытаращилась на него, от злости топала ногами и сжимала кулаки – он уходил. Зараза! Я схватила свою сумку и полезла на маяк. Было уже поздно – небо отливало розовым, жёлтым, оранжевым, пурпурным. Озеро тоже. Верхушки сосен ловили последнее золото этого вечера. Я сидела на самой верхушке железной вышки. Кадр.

Глава 4

«Живи и радуйся»

Колька

Я лежала в тёплой кровати. То, что она скрипит и сильно проваливается по середине, я давно уже не замечала. Стоило только прислониться ухом к подушке – всё. Меня больше не беспокоили ни мысли о дневных звонках, ни записки, ни веточки можжевельника по углам хижины. Спать, спать, спать.

Мне снова снился странный сон. Я наблюдала за происходящим сверху: кто-то бежал по лесу. Ночью. Так бежал, будто знал каждую поваленную ветку и каждый торчащий сук – нагибался заранее, подпрыгивал вовремя. Бежал не оборачиваясь. Бежал, будто охотник за добычей. Или от неё. Остановился – на него сквозь деревья попал свет белой карельской ночи, отливающий от неба и озера. На него и на хижину, у которой он остановился. Он улыбался. Тонкие губы расходились морщинами по щекам. Это был Колька, деревенский вор. Он ходил вокруг хижины и повторял: «Ты моя», «моя следующая», «моя красавица». Он резко дёрнул за дверь – ничего не вышло. Он тут же рухнул на землю, отброшенный кем-то ещё. Кто там? Онни? Точно, Онни оттаскивал Кольку от двери, Колька махался, как дерзкий подросток, которому на голову надели пакет. Он не видел солдата. А я – да. Скоро они оба грохнулись на землю, перед этим ударившись о стену рядом с кроватью, где лежала я.

Проснулась. Проснулась от грохота. Показалось, этот грохот о стену был по-настоящему. Я подползла к краю кровати – дядя Гена был на месте, спал. От него всё так же разило спиртом, будто и кожу, и одежду выполоскали в бутылке.

Я услышала шаги. Прыжок, ещё шаги. Вдруг кто-то заглянул в окно. Тощее лицо появилось на секунду и тут же исчезло – я завизжала как ошалелая. Дядя Гена, дёрнув сначала рукой, потом ногой, торопливо поднялся на локти и посмотрел в мою сторону. Я показала пальцем на пустое окно. Он поднялся к нему и, почти прижимаясь к стеклу носом, разглядывал тёмные тени леса.

– Нет никого.

– Я видела. И слышала. Это Колька!

– Тихо!

Он прислушивался. Трещали сосны, шумело озеро, но ни шагов, ни каких других звуков больше не было. Дядя Гена продолжил шёпотом:

– Ты хочешь, чтобы я вышел и посмотрел?

– Нет, нет. Не открывайте дверь. – Я тоже шептала еле слышно. – Вы можете пока просто не ложиться? Не спать какое-то время? Это он, он пришёл за мной. Это точно. Пожалуйста, не закрывайте глаза. И топор какой-нибудь возьмите. Или что у вас есть. На всякий случай.

Он приподнял куртку, на которой лежал, и повертел что-то рукой – так, чтобы уловить свет этим маленьким предметом. В темноте тканей блеснуло узкое лезвие. Он посмотрел на меня, мол, «ещё вопросы будут?». Я одобрительно кивнула. Где-то снова хрустнула ветка, и послышались быстрые шаги – уже подальше от дома.

– Я себе тоже что-нибудь возьму. Вы нож от лука куда положили?

– Приподними матрас со стороны подушки. Осторожно только, руку сразу не суй.

Я села подальше от края и завернула край матраса на себя – увидела маленький ножичек. Хорошо. Переложила его под подушку, обхватила рукоять и легла.

Мы оба молчали. Слушали волны, слушали сосны, слушали поднимающийся ветер, слушали, как сглатывает слюну и тревожно дышит каждый из нас. Сидели каждый на своём месте и не говорили ни слова. Ветер шваркнул по крыше – я вздрогнула.

Дядя Гена широко зевнул и повернулся лицом ко мне:

– Рассказать анекдот? Недавно в сканвордах видел.

Я кивнула – он тут же начал:

– Ночь. Раздаётся звонок в дверь. К двери подходит мужик, с любопытством открывает. А за дверью смерть с косой. Чёрная, в капюшоне и балахоне до пят. Правда, маленькая. Мужик в панике хватается за сердце, ахает. А смерть ему: «Да погоди ты ахать! Я не к тебе пришла – я к твоей канарейке.

Дядя Гена разразился смехом, а я сложила руки на груди и раздула ноздри в знак своего недовольства.

– Теперь тогда послушайте мой анекдот. Выходит из рюмочной алкаш. Опирается руками на стену и начинает блевать прямо на спящую под ногами маленькую собачку. Сделав своё дело, он вытирает рот рукавом и тут, заметив собачку, которая как раз отряхивалась от этой жижи, восклицает: «Ни хрена себе! Чего только не сожрёшь по пьяни!».

Я довольно щурилась.

Он смотрел на меня с улыбкой:

– Заслуженно. Один – один. Нормальная ты девка, Варь. Нормальная. Давай, ложись, я покараулю. Мне привычно ночью не спать.

Конец тетради и смерть

Шестой день в хижине. Я проснулась от знакомого луча, проскочившего сквозь ставни в дверях домика – лупил мне прямо в глаз. Я слушала озеро и ждала, когда проснётся дядя Гена: он лежал на боку с ладонью под щекой и открытым ртом.

Надо было валить.

Я сидела на кровати, сверлила глазами плакат на противоположной стене «Товарищи! Советская земля отныне стала берегом Вселенной!». Ха, с плаката мне улыбался стильный голубоглазый мужчина со светлой копной волос и белоснежными зубами. Видимо, привет из 1961 года, когда в космосе появился человек, советский человек, и замаячило светлое будущее – великое. Вот оно. И вот он мой берег Вселенной. Приплыли.

Дядя Гена открыл глаза и сел.

– Ты чё стену сверлишь?

– Да плакат этот.

– И чего? – спросил он на зевке.

– Странно всё-таки его видеть в такой лачужке в карельском лесу. Тут тебе освоение космоса, технический прогресс, новая эра, великое будущее. Не вяжется с тем, что я вижу.

– А какое великое будущее без леса нашего? Без природы карельской, без берега чистого, озера, болот? Если ты мне сейчас про Европы и Америки станешь говорить, которые вперёд нашего ушли, так я тебе мигом дам по шее. Мне этих небоскрёбов и умных домов не надо. Вон чем тебе не небоскрёб и умный дом. Свежий воздух пропускает, здоровьем питает.

– А то, что живут в вашей Карелии бедно, спиваются, с ума сходят, – это тоже великое будущее? Я не докапываюсь, дядь Ген, я правда понять хочу: вы этот плакат повесили, чтобы что?

– Варька-а-а, я ж тебе рассказывал, как мы после войны жили. И бабка тебе писала в своей тетради. И посмотри, как сейчас деревня жирует. У каждого – свой дом и огород, и государство не претендует даже. Одежду шить не надо – купить можно и бабам платья с халатами, и нам рубахи да штаны. Продукты в магазин дважды в неделю привозят: хошь – пряники, хошь – новые батарейки в пульт, хошь – печень трески мурманской. Чем тебе не космос?

– Это предел мечтаний в вашей Вселенной?

– Но на то она и деревня, чтобы не вписываться в ваши городские пределы мечтаний. Сдалась тебе эта Вселенная. В своей бы жизни годам к семидесяти разобраться.

– И не помереть раньше времени.

Дядя Гена опустил голову. Тут же встал с пола, залил в себя полбанки питьевой воды, схватил со стола печенье, сигареты и пошёл к двери, шаркая в своих резиновых шлёпках.

– Так, ты точно в окно кого-то видела?

– Да. Лицо худое маленькое. Колька ваш.

– Пойду поищу. Может, есть всему этому нормальное объяснение. В туалет не хочешь?

– Нет пока.

– Вот и сиди тут. Если что, в ведро. Не вылазь на улицу, пока не приду. На замок закройся.

Он открыл дверь – ветер тут же отбросил её до упора, она чуть не слетела с петель. Погода портилась. Мне с кровати сразу открылась почти что Левитановская картина (а-ля «Над вечным покоем»): тёмное озеро, клубы туч, жадно пожирающих небо, и крохотный клочок земли.

Он вернулся за сигаретой, прикусил её и снова подошёл к двери:

– На берегу никого, тишина. Но ты всё равно лучше внутри сиди. Я пошёл. И закройся на замок, сказал же.

Он развернулся, не дожидаясь моей реакции. Я закрыла дверь и села к окну – глядела, как спина с понурой головой уходят в глубь леса.

Спина исчезла – я достала из коробки «Нокию». Пальцы гладили кнопки, вспоминая знакомые комбинации цифр. Я набрала домашний телефон Лизы. Трубку поднял её папа.

– Лизу, дайте мне Лизу. Она дома?

На другом конце раздалось глухое: «Ли-и-иза, те-е-ебя! Какая-то девчонка на проводе!». Раз, два, три, четыре, пять.

– Варя, скажи, что это ты? – Трубку взяла Лиза.

– Я. Слушай внимательно. Меня дядька Генка увёз к маяку – по озеру. Ты слышала про такое место? Тут где-то ещё монастырь, откуда моя бабушка родом. Нет, стоп. Не так. В тот день, когда я пропала... Блин, нет. Короче...

– Ну-ну-ну, куда погнала? Я уже поняла, что ты куда-то вляпалась. Тебе угрожает опасность, так?

– Думаю, да.

– Ты у какого-то маяка. По Онеге плыли, да?

– Да, дядя Гена увёз. Он вроде бы как спасал меня от Макса. И я сама напросилась к нему в лодку. Но я уже неделю тут. И он не даёт мне плыть обратно. Маяк красный такой, облезлый, нерабочий. Прям на границе леса и озера. А берег не как наш – каменистый.

– Погоди-ка, я читала про это место. Вспомнила! Где укрепления ещё, да?

– Да-да! Лиза, мои в городе. Папу гадюка жвакнула в ногу. Он на капельницах, бабушка с ним. Они думают, что я в бабкином доме с дядей Геной живу, за хозяйством слежу. Ха! А я здесь, он не везёт меня обратно, у него тут хижина. Но это не всё. Здесь же в лесу бегает Колька-вор. Мне кажется, убить меня хочет. Возможно, со спирта белку словил. В любом случае страшно: он записки пишет, жуткие. Макс тоже сюда лыжи навострил – видела его вчера у берега. И с ним тоже всё не слава богу. Лиз, меня забрать отсюда надо.

– Ты хочешь, чтобы я кому-то рассказала?

– Нет. Ты умеешь управлять лодкой?

– По озеру? Не, я не рискну. Прости, Варь, я сама боюсь. Ты знаешь, оно у нас коварное. И по карте я твой маяк ещё найду, но сообразить на воде, куда мне надо, – нет, это не ко мне. Да ещё и омуты эти онежские. Давай найду кого-нибудь, я не смогу сама, правда. У меня всегда освобождение от физры на воде было – слабая вестибулярка.

– У вас есть физра на воде?

– Ну да. Слушай, могу твоей бабушке позвонить, надо? Или кому? Одноклассникам-парням? Рыбакам?

– Нет. Фиг знает. А если я пешком? Это же полуостров. Как озеро окажется сзади, буду левее брать. Может, на дорогу выйду.

– Ага, в ту сторону как раз, говорят, медведи этим летом попёрли. Ползать от них по деревьям умеешь, если чё? Так вот, если чё, они тоже умеют.

– Не вариант, да?

– Не. Ты, поди, не слышала, что у нас тут после сестёр ещё две смерти были неподалёку. И точно не сами утопли. Всем по шестнадцать, как тебе, как мне. Молодые, красивые – ну это уже больше как про тебя, Варь. Так что, может, хорошо, что тебя увезли отсюда, пока папки рядом нет?

– Слушай, это либо Макс, либо Колька их топит.

– С чего взяла?

– На Кольку я сама грешу. А про то, что Макс с первыми девчонками катался на лодке в их последнюю ночь, так это дядя Гена сказал.

– А, ну если дядя Гена, тогда конечно. – Последнее слово она заметно растянула, будто усмехнулась.

– Да я тоже не особо доверяю. Не знаю. Ладно, про это пока забыли.

Я замолчала, поглядела на экран трубки: заряда было достаточно, связи – две чёрточки из четырёх, нормально.

– А как там у вас со змеями, Лиз?

– Да есть. Но все будто и попривыкли. Слушай, ты говоришь, Макса видела. А он ведь ко мне приходил. Когда убедился, что ничего про тебя не знаю, про Кольку у меня спрашивал. Ищет его, башку оторвать хочет, сказал. А я ему: «Становись в очередь». Может, связаны они? Может, вообще вместе всё это натворили?

– Может, и так.

– Может. Но у меня в запасе есть ещё другой сценарий. Помнишь, я тебе звонила на домашний? Ты сказала, что некогда, помнишь?

– Ну да. Зря я это.

– Короче, я рылась в газетах, искала для тебя подборку по паранормальностям. А нашла статью «Главные змееловы Онеги». И там фотка твоего дяди Гены с каким-то мальцом. Интервью там у него. Ну такое, советское-советское: если деревня в опасности, мы всегда готовы защищать дорогие нашему сердцу края. Тьфу!

– И чего? По-моему, я у него тоже такую вырезку видела в трофейной коробке.

– А того, что я про этих змееловов слышала от своей бабки, царство ей небесное. Она имён-то не называла. Говорила, что поклялась молчать. Мол, один из этих «спасителей» видел её (ещё юную совсем) за каким-то обрядом. То ли приворот на будущего мужа делала, то ли заговор на чьё-то здоровье. А скрывали ведь это всё, в тайне держали. Так вот змеелов никому про её обряд не рассказал. И бабка моя отплатила ему тем же. Имени его даже на старости лет не открыла. Сказала, что хорошо расправлялся со змеями, ловил на раз – находил в поленьях, сараях, кладовках, под лестницами. Не боялся, и не кусали они его. Ловил, да и в ведро их, гадюк. А потом из ведра выпускал. Знаешь, куда? В озеро. Или в устье. Развлекался он так: кричал «Змея в воде!» – а девчонки с визгами вылетали. Но один раз змея всё-таки жмакнула одну – спасти не смогли. Кто крайний? Ползучая гадина. Ну так в деревне решили. А вот бабка моя знала, кто действительно крайний. Да никому не сказала, потому что слово дала.

– И ты думаешь, что тот змеелов – мой дядька Генка?

– Других не знаю. Вон увидела в старой газете и рассказываю.

– Но, погоди, на нынешних «утопленницах» никаких следов укусов нет. Да и не верю я, что дядька Генка мог. Он миролюбивый. Вроде.

– Ну смотри сама. Ты вон пропала. Домой попасть не можешь из-за кого? Из-за него. Змею к твоему папке тоже он мог отправить. Может, ему надо было, чтобы твои из дома исчезли.

– Чего? Да ну.

Я выглянула в окошко: кроме сосен, мха и камней, ничего нового видно не было. Только темнело неприятно. Туча проглотила небо почти целиком.

– Варь, я не хочу теперь про тебя в новостях смотреть. А что, если твой дядя Гена всё-таки не за тебя? И возьмёт, и...

– Я что-нибудь придумаю. Да, точно. Давай так: если завтра к обеду не вернусь, не объявлюсь, бей тревогу. Папке своему скажи – пусть мужиков местных собирает и вызволяют меня отсюда. Ориентируй на маяк, дядю Гену, Кольку и Макса.

– Почему не сегодня?

– Погоду видела?

– А, это да. Штормовое предупреждение было. Сиди тогда где-нибудь до завтра, не высовывайся. Или план есть какой?

Я сбросила. Внутри поднялась волна злости. Лиза была не тем человеком, кто мог мне помочь, – не фиг распинаться и тратить заряд мобильника. Но она могла быть права: чёрт его пойми, этого дядю Гену. Я всё ещё не знала, зачем я здесь. И почему он так спокойно реагирует на Колькины письма. Он взрослый (ладно, старый), он мужчина, он бабушкин брат, мне – родственник. Но что, если псих? Что, если он не прав? Что, если он не знает, как мне лучше, и, как и папа, через меня просто хочет дать себе на что-то второй шанс?

Я приоткрыла дверное окошко. Там было серо, мрачно, грузно. В голове заиграл минорный «Романс» Свиридова (ми – ля – си – соль#, ми – си – до – ля). Ох, сейчас бы сесть перед инструментом, погладить ладонями ноты на пюпитре, расправить плечи и нажать на гладкие клавиши, а не это всё. Пора мне, вот теперь точно пора.

* * *

Я пошла собирать вещи: ложку свою заострённую, как талисман – в сумку, фотоаппарат – в сумку, обе записки – в сумку. Достала из-под подушки бабушкину тетрадь, открыла в конце – я так её и не дочитала. Решила просто глянуть, на каком моменте она закончила писать. Детство или уже взрослая жизнь, деревня или город, радость или отчаяние.

На странице ближе к концу взгляд зацепился за строки:

Я мысленно поблагодарила бабушку за эти строки, улыбнулась и расправилась в плечах. Вот только странно было: следом за этими (финальными) строками, после пропуска примерно в три пальца снова шёл текст. Написан был очень коряво, размашисто – видно, бабушка писала быстро.

Сука! Как так?

Ну дядь Генка! Ну бабуля! Это ж надо было завернуть. Ну и я – сама же попалась, сама в лодку попросилась. А какова вероятность была? Никакой. Я затараторила:

– Два-четыре-семь... Девятый день в Карелии, а держусь, смотри-ка. Спасибо, ба, вовремя ты, конечно! Спасибо, хотя бы тетрадь оставила на видном месте.

Злость накрывала. Я взяла ручку и написала следом:

Перевернула страницу, чтобы добавить «P. S.», – увидела на следующем листе приписку.

Я вырвала этот лист и положила себе в карман. Лист с откровением про сон, дядю Гену и жертву для леса тоже вырвала, положила на стол. Куда? Куда его деть? Что придумать? К двери прибить, чтобы дядя Гена сразу увидел, как вернётся? Не то.

Осмотрелась и увидела на дверном крючке пояс – подобие кобуры с самодельным ножом в кожаных ножнах. Дядька Генка обычно с ним ходил по лесу. Странно: ушёл искать психа-Кольку без этого пояса. Может, хоть какой другой нож прихватил? Я села на одежду, на которой спал дядя Гена и тихонько пошарила руками. Ножичек, который он показывал мне ночью, тоже был здесь. Что ж, сам дурак, виноват.

Я схватила пояс со стены и вытащила оттуда нож с тёмным лезвием и большой рукоятью, перевязанной чёрным кожаным шнурком. Положила перед собой. Снова пробежалась глазами по стенам и углам. У двери стоял, прижавшись к стене, топор – то, что нужно. Я открыла дверь хижины и быстро вылетела к большому камню в паре метров от входа. Положила на него нож и долбанула по лезвию топором что было сил. Вышло криво. Нож отскочил, ручка треснула – лезвие, стиснутое в деревяшке, зашаталось. Я долбанула ещё раз и рывком разъединила лезвие и рукоятку ножа. Подпрыгивая, я залетела в домик и снова закрылась. Спрятала лезвие ножа в ящик стола, а в ножны пояса вложила скомканный лист из бабушкиной тетради (про сон, меня, дядю Гену, маяк, хижину и откуп лесу). Треснутую рукоятку – обратно, так же вертикально, и пристегнула на заклёпку. Выглядело, как будто нож всё ещё был там, в ножнах, только просел чуть ниже.

Я взяла топор и положила его на полку над входом – так, чтобы сразу не попался на глаза. Ножичек под курткой переложила под ведро. Теперь только я знала, где лежало всё самое острое, – решила, что так у меня будет хоть какое-то преимущество.

По небу проколотил раскат грома. Долгий, хрустящий, будто перебегающий от одной крайней точки горизонта к другой.

* * *

Что дальше?

Я в лесу. Мне нужна была помощь. Была не была, я выглянула в окно и, не заметив никого в гуще сосен, набрала знакомый номер.

– Макс?

– Кто это?

– Варя.

– О-го-го-го-го. Ну наконец-то, Варь. Где меня ждёшь?

– Макс, я всё про тебя поняла. Мне нужна твоя помощь.

– Ну конечно. Или как ты там говорила: «оф корс!». Только на этот раз давай без «я не такая, я дева святая». С тебя причитается.

– Мудак ты, Макс. Таких дров из-за тебя наломала. А может, и ещё наломаю. Ты можешь со мной нормально поговорить – как взрослый человек со взрослым человеком?

– Ага, точно. Как я, так сразу мудак. – Он немного помолчал и выпалил: – А ничё, что ты мне бедро проткнула?

– Ты меня чуть не изнасиловал!

– Я чё знал, что ты не за этим пришла?

– Чего?

– А чего? Кто ж знал-то?

– В смысле «кто ж знал»? К тебе чё, все девки только за этим таскаются?! Придурок!

– Ну да. – Он сказал это с такой очевидной интонацией, будто говорил, что вода в озере холодная, а ночи в Карелии летом светлые.

Я сглотнула слюну и изменила тон.

– Погоди, Макс, сейчас, пожалуйста, включи мозги, ладно. Ты со всеми девчонками спишь сразу после знакомства? Познакомились, телефонами обменялись – и сразу за дело?

– Ты как будто не знала?

– Макс, а девчонки, которые утонули недавно, тоже с тобой спали? У вас было что-то?

– Ну, было, да. Ты хочешь это обсудить?

Он приободрился. Я боялась спугнуть.

– Да, Максим, очень хочу. Только я не поняла, они обе с тобой?

– Ну смотри. Я не местный. Я красивый, неглупый, заметный парень. Как приехал – на меня сразу внимание со всех сторон. Сразу с Катькой Кугой познакомился. Из десятого класса, мисс местной школы, грудастая такая, знаешь её?

– Нет.

– Ну короче, мы с ней в тот же вечер в гараже у её папки спрятались. Потом ещё несколько раз. А потом она уехала – работу какую-то нашла в доме отдыха. А про меня хороший слушок по деревне пустила. Что со мной кувыркаться классно. Вот ажиотаж и пошёл. Одни, другие, третьи. Так и с сёстрами, царство им небесное, познакомились.

– Ажиотаж? Ты чё, печенька по акции?

– Ревнуешь?

– Понять не могу, что в этом такого. И чего, сёстры тоже клюнули на тебя, как на печеньку?

– Пошла ты, Варя. – Он засмеялся. – Смотри, как было: я стоял у универмага, ждал Ромку. Ну ты помнишь его – я на озеро с ним приходил. А две сестрицы подошли, улыбнулись, спросили: «Ты Макс?» Говорю: «Ну я, а чё?» А они мне: «Слышали слушок про тебя интересный. Помощь нам нужна. Мы последние в компании остались, у кого ещё мужчины не было, – нас из-за этого никто всерьёз не воспринимает, подкалывают постоянно». Ну мы с моим Романом Аркадьевичем и подсобили.

– Врёшь! Херня всё это! Кому какое дело, кто девственник, кто нет. Низость какая – ещё и просить.

– Ты городская, отличница. Да ещё и пианистка, говорила. Сто пудов, росла на романах про чистую недоступную любовь. Таких, где главная кульминация – это дотронуться до Её пальцев, – на этом месте Макс изменил интонацию на театральную (с издёвкой), – или едва коснуться Его губ. Так? А тут деревня. Здесь нет этих тонкостей. Вот ты в клубе местном была? Видела, что происходит?

– Ну была, на рояле там играла.

– Там как дискотека, так очередь занимают, чтобы потрахаться под этим самым роялем. Пока проверяющие стоят на танцполе и якобы держат всё под контролем, парочки по очереди ныряют на второй этаж. И забираются под рояль в актовом зале. Он же стоит ровно на том месте, где раньше алтарь был, во времена церкви. Считай, святое место, место силы. Плотские утехи на высоких вибрациях. Или как там городские говорят?

– Прям под этим роялем, серьёзно?

– Я как приехал в вашу деревню, мне сразу сказали: девки тут не выделываются, рады-радёхоньки, когда их выбирают. Раз, и ты не просто девчонка – ты в избранных. В авторитетах. А уж тем более если под роялем лежала, раздвинув ноги. И у парней та же тема: знают, что космонавтами не стать, в город в институт только по льготе пробиться, если по национальности вепс. Вот и мечтают плоско: побольше девок окучить, побольше пива суметь зараз выхлебать да из драк местных живыми выйти. Я понять не могу, с чего ты бесишься: зависть или чё там у тебя? Секс грязен, любовь чиста? Не по вашу это душу, да, мадам?

– Погоди. Так что с девчонками? Вы с ними под роялем, или в лодке, или где?

– В какой лодке? Мы с ними в баню Ромкину ходили. У него родители в город умотали, а мы туда. Голые, все вчетвером завалились. Болтали сначала, рассматривали друг друга в тенях этой баньки. Шутили, у кого где родинки, да про всякое неприличное. И к делу приступили – осторожно, с толком. Все довольны остались.

– И?

– Чего? Весёлые, энергичные девчонки. Были. Жаль, конечно.

Порыв ветра ударил в стену и пробился в одну из щелей – по ногам прошёл холод. Вдалеке громыхнуло. Я выглянула в маленькое окошко в домике – всё ещё никого. Голова загудела – я запуталась.

– Макс, мне сказали, что это ты их утопил. Увёз на лодке от компании на берегу. И утопил. – Я говорила шёпотом.

– Чего?! Кто такое сказал? Я в ту ночь на озере, конечно, был, но я один на лодке катался. У Кольки, алкаша вашего местного, лодку выпросил за бутылку и плавал до утра. Не спалось. А девчонки – так я бы с ними с радостью ещё зажёг. Говорю же, хорошие девки.

– Фу, блин, Макс. Так ты их не видел в ту ночь?

– Компанию какую-то видел вдалеке. Не знаю, они не они. Но я потом за поворот уплыл, и всё.

– Макс, а кто их тогда утопил?

– А я откуда знаю. Ты чё реально поверила, что я?

Нет. Я жутко злилась, но не верила.

– Максим.

– Варвара.

А, была не была.

– Сможешь достать лодку?

– Продолжай.

– Сегодня. Прямо сейчас тебе надо плыть к полуострову с маяком, в стороне Ешлозера. Ты знаешь, где это. Я видела тебя совсем рядом. Только подплыви не прямо к маяку. А там, знаешь, где самый край полуострова. Где песчаный берег. Вот туда. Прямо за поворотом, если от маяка смотреть. И не высовывайся дальше. И я...

– Ты что-то про Кольку-алкаша знаешь? – перебил он.

– Максим, меня забрать оттуда надо и отвезти в деревню. Быстро, незаметно, бесшумно.

– А Колька всё-таки там?

– Не тупи, пожалуйста. Тебе-то чего от Кольки надо?

– Мне рыбак один подсказал, что Колька в той стороне прячет всё, что своровал. Мол, никого здесь больше не бывает, место проклятое, военное, кровавое (только таким, как он, тут и место). А этот паршивец у одной хорошей бабки золото украл. Серьги, кольца, браслеты. В дом залез, пока она на грядках работала, – прям при ней почти, совсем оборзел. Увижу – убью. Я с этой бабкой сдружился больно: она меня пирожками, калитками балует день да через день. Пожить у неё в пристрое разрешила.

– А у тебя в деревне, что ли, нет больше никого?

– Не, приютский я. Корни у меня с этих мест – вот и решил приехать, осмотреться. Да и дальше жизнь свою строить.

– Ладно, Макс, давай так: увезёшь меня – найду серёжки и кольца. Вернём твоей бабке.

– Мало такого откупа. Может, дашь?

– Дурак, что ли? Макс, мне помощь нужна. Правда, нужна.

– А чего сама не поплывёшь?

– Дорогу не запомнила. Омутов боюсь. Ты-то знаешь, где эти водовороты?

– Знаю, рыбак рассказал. Так ты мне дашь? Только, чур, в этот раз без палок в бедре, ладно? До сих пор поднывает.

Я опустила трубку. Выругалась. Снова поднесла трубку к уху, не зная, что ответить.

– Ладно, может, я и правда мудак, – сказал он спокойно. – Прости.

– Нет, не прощу. Насрёт тебе чайка на голову – знай, это от меня приветик.

– Варь, ты же понимаешь, что плыть за тобой сегодня – это безумие. Ты видела, какой там ветер? Меня перевернёт с моей надувной лодкой. Я живым не доплыву. Может, завтра, а?

– Могу не дожить.

– Сильно вляпалась?

– Ага.

– Ну ладно тогда, поплыли. С тебя бабкино золото и Колькина шкура. Ща поем и погнал на озеро, получается.

– Спасибо, Макс. Сколько тебе плыть по времени?

– Спасибо на хлеб не... Ладно, доплыву живым – разберёмся. Будь готова часа через два. Нет – так плыви сама, не ссы. Если уж всё равно уверена, что помрёшь. Зато красиво – свободной. Русалкой, поди, ещё обернёшься.

Дурак. Я убрала телефон в коробку и вышла на улицу посмотреть, что с погодой. Ветер тут же разметал мои волосы. Я кое-как их собрала и запихала под горловину свитера. Села на камень, опустила голову в руки и, как только гром стал раскручивать новый гулкий раскат, заорала что есть силы:

– А-а-а-а-а-а, домо-о-о-ой!

* * *

– Смотри, сколько золота нашёл! – Из леса вышел дядя Гена. Достал большой целлофановый пакет, перевязанный внизу так, чтобы тот превратился в маленький кулёчек с богатством. Дядя Гена схватил палочку с земли, поддел узел и развернул передо мной свою находку. Внутри были золотые серёжки с камнями, три кольца и пара увесистых браслетов.

– Это Колька спрятал?

– Ну видимо. Я у укреплений нашёл, под камнем. Видно, он правда приходил – вот и оставил. Чё будем делать с этим?

– Вернём, я знаю, чьё это. Вернём, как домой вернёмся. Окей?

– Ладно, бог с тобой. Вернём, коли распогодится. Завтра или когда там шторм утихнет. Я тебе здесь всё показал, лес тебя увидел. На этом и закончим.

– Вы о чём?

– Мысли вслух. К двадцать первому числу всё равно хотел вернуться – там наши с голландцами будут играть. Четвертьфинал чемпионата Европы. Шансов мало, но уж больно охота посмотреть, будут наши бороться за победу или, как в прошлые года, посдыхают все раньше времени. Тебе как футбол? Следила хоть сколько?

– Нет.

– А чего так? Не патриотка?

Я отмахнулась и отвернулась в сторону – против ветра, чтобы поправить волосы и снова запихать все пряди в горловину свитера. Какой к чёрту футбол?

– Ладно, Варька, не патриотка, так не патриотка. Ещё смотри-ка, чё нашёл. Фотоаппарат вроде, не ошибся? – Он протянул мне руку с чем-то грязным. – Чё сморщилась? Я в укреплениях нашёл. Хотел к черепам подобраться, которых ты показывала на экране, посмотреть поближе. А никак – лом нужен, топор хотя бы. Проверял все щели на предмет потайного прохода, а нашёл вот такую игрушку по твою душу. Поди, со Второй мировой здесь и лежит. Или с каких ещё времён. Я слышал, что нижегородские поисковики в Лоухском районе тоже находили старый финский фотоаппарат. И проявить смогли. Забирай – чёрт его знает, какие там богатства спрятаны. Даже если толку от него нет и внутри всё сгнило – на память будет.

Что-то чёрное, выглядевшее как заржавевшая закоптелая мыльница, легло в ладонь. В другую он всунул мне кулёк с золотыми серёжками и кольцами.

– Доверяю это тебе, Варька.

Я изобразила улыбку. А про себя проговорила: «А я вам – нет. Никакого завтра у меня здесь не будет. Если всё пойдёт по вашему плану, не будет».

– А ты чё вышла-то? Иди спрячь куда-нибудь да сиди, жди меня в доме, а я пойду ещё поищу этого архаровца.

– Странно, да? Куда он мог деться ночью с этих мест?

– Да он хорошо этот берег знает. Может, лучше моего. В канаве какой-нибудь схоронился, как чёрт. Поди сыщи.

– То есть всё-таки чёрт?

– Всё-таки.

– А вы?

– Дурацкий вопрос. Всё ещё не поняла, не видишь? – Он улыбнулся, прищурился и затянул чуть медленнее: – Не-е-е, всё ты знаешь, всё ты видишь. Не такая ты и пустоголовая. Сиди давай тихо, ладно? Песни там свои не пой, лес не нервируй.

– Хорошо, не буду. Дядь Ген, вы свой пояс забыли – на двери там висит. Вдруг ваш друг и правда чёрт. А вы без оружия ходите.

Дядя Гена взял меня за руку и завёл в хижину, надел на себя пояс, в который я вложила записку, указал мне на ключ и вышел.

Оставаться в хижине я не собиралась. Не собиралась ждать и вздрагивать на каждый звук. Я собрала вещи: бабушкину тетрадку, свой фотоаппарат, что-то ржавое, что дядя Гена тоже назвал фотоаппаратом, кулёк с золотом, свисток, крохотный ножичек и свою заострённую ложку. Нашла в сундуке что-то похожее на дождевик и тоже сунула его к себе. В небе гремело-грохотало так, будто по кровельному ребристому железу тащили холодильник. Пробежалась взглядом по полкам, тумбам и углам. Залезла на кровать и вытащила из-под потолка одну сухую веточку можжевельника – сунула её в карман под замок (пусть будет – вдруг и правда она могла бы помочь от местной нечисти).

Я быстро пробежалась по ящикам – на глаза попала упаковка с кофе. Уходить на берег к Максу было ещё рано, так что я вышла и кое-как развела костёр в паре шагов от хижины. Ветер то наступал со всех сторон, то сносил меня с ног, ударяя в левый бок и разнося приготовленные щепки и кору. Наконец получилось. Я тут же сбегала за кружкой, налила воды, добавила кофе и вылетела обратно. Костерок прыгал, нагибался, прижимался к земле, снова прыгал вверх. Я подвинула к нему кружку с напитком и встала. Похлопала себя по карманам, вспоминая, куда запихала бабушкину записку из тетради, – один из карманов слегка прохрустел. Я посмотрела по сторонам: на лес, за первый ряд сосен, на озеро, на маяк. Никого не было – я раскрыла бумажку и зачитала вслух:

– Встань вкруг меня стена из огня, от земли до небес, встань огненный лес. Кто со злом пришёл, кто мимо прошёл, кто прилетел, кто на плечо сел – гори, кипи, пропади, пути назад не найди! Да будет так.

Я быстро тараторила, стараясь чётко проговорить каждое слово, – все девять раз, как наставляла бабушка. Ветер швырял пламя, но тушить не смел – огонь разгорался всё сильней, кофе выкипал из нержавейки. На девятом «Да будет так!» в огне раздался треск, будто что-то лопнуло, – вверх взлетели тысячи искр, ветер тут же их подхватил и унёс к озеру. Под джинсами, свитером и рубахой поднялись пузырьки-мурашки.

Я села на корточки, схватила с земли веточку, которую ветер чуть раньше выбросил из костра, и вытащила кружку за ручку. Оставался час до побега. Вытянув рукава, я поднесла кружку к губам и села смотреть на озеро. Серое, с медным отливом, будто пыльное. Неспешно и легко покачиваясь вдалеке, у берега оно лихо ударяло о камни – так что крупные тяжёлые капли залетали в лес. Место вчерашнего костра (чуть ближе к воде) покрывалось бело-жёлтой пеной раз в пару минут.

Зачем дяде Гене это место? Всё здесь наперекосяк.

* * *

Кучевые тучи опускались всё ниже и, казалось, почти касались озера. Ветер усилился. Волны на озере тоже. Я переживала за Макса и его лодку. Вспоминала слова дяди Гены про то, как опасна гроза на озере: не дай бог, шибанёт в воду (или в макушку) – никакого шанса выжить. А здесь, на берегу? Был ли этот шанс?

Я решила потихоньку идти к обозначенному месту – ждать Макса там. Дяди Гены не было. Я еле выдержала ещё минут десять и пошла. Там же я оставила лодку днём раньше, а это удваивало шансы на побег: кое-как, но в лодке я держаться уже научилась, грести тоже.

Я пошла той же тропинкой, что бежала вчера. Перепрыгнув по камням речку и обойдя все овраги, я вдруг услышала голос дяди Гены. Хорошо: теперь я точно знала, где он, и могла безопасно его обойти. Вдалеке раздалось громкое «Да что ты!» – он был не один. С неба тут же бахнул грохот – я замедлилась. За строем зелёных сосен никого не было видно – я пошла ещё тише и осторожней, вертя головой во все стороны, чтобы случайно не наткнуться на ветку или болото и не выдать себя хрустом или шлепком в жижу. Я сняла свой яркий свитер, положила его на камень и пошла в сторону озера, надеясь, что никто меня не заметит, и я пройду мимо.

Мне оставалось метров тридцать до берега, когда я поняла, что это всё. За крайним рядом деревьев на поваленной сосне сидели спиной к спине дядя Гена и Колька – два тощих старика, только один совсем уж маленький, словно школьник. Сидели прямо у выхода на берег. Это сильно всё усложняло. Почему именно здесь? Я остановилась за толстой махровой сосной, решив выжидать. Выставила правое ухо.

Слышно было плохо, но я чётко улавливала слова «идиот» и «дурак». Я выглянула на секунду: глаза у дяди Гены были широко-широко раскрыты в мою сторону (как у совы), но смотрел он мимо. Я снова спряталась. Периодически он хрипло кричал что-то несвязное. Ещё раскат – я быстро опустилась на колени, тихонько подползла почти впритык и остановилась за большим чёрным камнем.

– Ты меня, как мужик мужика, пойми!

Дядя Гена ляпнул что-то то ли по-вепсски, то ли по-фински и горько сплюнул.

– Коль, давай по-нормальному. Как всё произошло?

– А чего? Оно же случайно. Я ведь просто смотрел, как девки бабы Маши плещутся. А как не смотреть? Сначала по колени зашли, а там, видимо, одежду решили поберечь, так и разделись. Только три верёвочки да четыре узелка на каждой осталось. Полезли ближе к устью – в сторону омута, а мне уже всё, себя не выдать. Я и сидел себе на брёвнышке, молчал. Раз – одну повело. Глаза потерянные, руки куда попало шлёпают. Два – вторая к ней, спасать полезла. Такие хрупкие, словно веточки в воде вертелись. То под воду, то над водой. То схватит она её, то саму её уводит. Меньше минуты они там что-то вошкались в воде, и всё. Головы откинуты назад, рот у обеих хлюпает, звука громкого издать не может, руки бьют по воде – ну ты знаешь, тонут они все одинаково, будто балуются. Один раз только с той, у которой волосы подлиньше, я глазами встретился. Такая в них блеснула надежда. А я чё? Я смотрел. Посмотрел, как под воду ушли, да и в гараж шагнул: спать. Тупые бабы – вот где их место. А не хвостом вертеть перед парнями, верёвочки свои показывать да детей потом бездумно рожать. Красивые, хрупкие, но сколь тупые они в этом возрасте, скажи!

– А компания на берегу?

– Чего? Эти оболтусы пили как не в себя. Через час или два только увидели, что девчонок нет. А уже опосля поняли, что всё, утопли. Я от визгов-то и проснулся.

– Утопли, говоришь?!

– Ну они так решили. И кто я такой, чтобы спорить. Они озеро винили, себя винили, что недоглядели. Скукота. Сейчас-то, когда я слушок про курчавого пустил, хоть поинтересней стало.

– Слушок? Но ты же видел, как они тонут, Коль. Ты же знал, как их спасти. Мог на помощь позвать, уж если самому было лень. Это же девочки, Колька, девочки молодые.

– Ой, никакие они не девочки, знаешь ли.

– Дурак! А за рекой девчонка утонула – не знаешь чего?

– Как это не знаю? – Колька заржал.

– Ты?!

– Ага.

– Просто так? Снова посмотреть захотелось?

– Не. Она под горячую руку попалась.

– Вот так горячая рука, Коль!

– А чего? Как-то у меня всё надломилось после этих девок бабы Маши. Ёкнуло, взбудоражило меня. Как там: рубикон пройдён, назад к воровской жизни дорогу я не нашёл. Рассказать тебе, как дело было?

– Да уж, изволь.

– Вот. Интересно же, да? Я на лодке плыл – у меня за рекой баба была, вот я к ней и навострил свои, ну, эти, понимаешь. А там девчонка у берега плескалась. Одна. Я сначала-то не хотел ничего такого, просто грёб. Торопился к своей. Баба моя мне и баньку подготовила, и стопочку уже поставила, и всем телом своим пышным меня ждала. А я... Спросил только у той девчонки: «Как водичка, красавица?» А она мне: «Ты старый хрен, такой-растакой, клеиться, что ли, ко мне надумал? Посмотри на себя, а уж потом рот открывай!» Грубо, Генка, скажи? Я ведь и так про себя, старого хрена, всё знаю. И что-то не вытерпел. Прыгнул к ней из лодки, схватил за ноги и потащил вниз – ко дну. А она что-то подёргалась, кусаться пыталась – только кислород перевела. И всё, кончилась. Знаешь, такая она красивая была в воде. Не то что моя мать, когда её в озере нашли. Никакой этой зелёной опухлости, никаких тебе пиявок, да и глаза на месте – хоть картину с неё пиши. Посмертно, конечно, раз язык свой поганый держать за зубами не умеет.

Раздался гром. Долгий, раскатистый – будто урчало в желудке у неба-великана. Я ждала реакции дяди Гены, даже со своего места слышала, как тяжело он дышал. Громыхнуло поглуше. До озера оставалось всего ничего, лес был уже совсем прозрачный. Сине-серая полоса воды была уже вон – перед глазами. Глянув туда, я увидела громадную молнию. Чёрт, хоть бы Макс был уже где-то на подходе.

– Ещё одна девчонка – тоже ты?

– За Рыбрекой? Я. С ней вот как интересно вышло...

– Да что за «запой» у тебя, Коль?! Нельзя же так.

– Точно, запой. Предсмертный, думаю. – Колька заржал.

Я пыталась разглядеть выражение лица дяди Гены, но не понимала: он за него или против. Дядя Гена вытащил сигарету и жадно закурил. Докурив, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Молчал. Молчал. Ещё молчал.

– Четыре девчонки. И двоих – своими руками. Колька-Колька. Это никуда не годится. Дурак ты, ой дурак. И ещё сюда таскаешься – меня, гад, подставляешь. Зачем к хижине приходил? Письмо своё тупое оставил. Тебе валить надо. Прознают, Коль.

– Слушай, получилось как получилось. Не планировал я. Я ведь после того, как за баб-Машиными внучками подглядел, день походил, два походил, да и вот, письмо тебе оставил. В лицо сказать сразу не смог – хотел, чтобы ты сам всё понял, помог мне. Нашёл, запер, связал меня. Да что угодно. Я поначалу очень испугался, злился, в дом опять чужой залез – а всё без толку. Думал, ты узнаешь – выручишь своего Кольку. А ты меня на молодую девку променял. Даже на письмо не ответил. Пропал, и всё. – Колька растирал ладони, словно муха (то ли от холода, то ли от предвкушения). – Я к тебе шёл, Ген. В деревне тебя нигде не было – я приплыл сюда. – Он ненадолго замолк. – А увидел твою Варю. Она в озере волосы мыла. Голой спиной к лесу стояла. Наклонялась, мылилась, дёргалась от холода – красивая такая.

Гром. Резкий, такой громкий, будто кто-то сверху бросил шкаф на невидимую крышу. Я выглянула из-за камня чуть сильней. Дядя Гена вскочил с поваленного дерева – Колька тоже. Стояли как два быка. Старых, тощих, но диких. Смотрели друг на друга: один сверху, другой снизу, плечи у обоих поднимались и опускались, руки напряглись.

– Продолжай, Коль.

– А что? Стоял, любовался. Решил, что к чёрту эти разговоры – хочу её. Хочу её себе. Хочу с ней в воду. Хочу напасть – да так, чтобы всё её тельце промять, прощупать, чтобы брыкалась. Красивая девка. А всё одно: изнасилуют, принесёт в подоле. У них у красивых, глупых и неприспособленных одна судьба. А так, утоплю – и меньше зла в этом мире. Я такими мурашками покрылся, Ген, как подумал об этом. Решил отложить это дело – смаковать. Ещё полюбоваться. Вырастить в себе это на полную. Я ведь и ей записку оставил. Чтобы боялась, чтобы ждала. Она получила, не знаешь?

– Получила.

– Ага. То есть ты знал. Вот и вот. Ты же сам ждал, когда она здесь сдохнет, – чего на меня пялишься, как будто я один гад какой.

Дядя Гена отвернулся, будто искал чего-то. Молчал. Снова грохнуло.

– Продолжай.

– А чего? Вот я и ходил к вашему домику день да через день, любовался – лодку упёр у кого-то из приезжих: недотёпа – он на верёвку её привязал к колышку. А когда ты позвонил, Ген, когда сказал не тревожить и отбросить шутки, я так разозлился. Какие шутки? У меня это всё серьёзно. Вчера к ночи понял, что сил моих больше нет. Ночью и поплыл. Лодку так в озере и бросил, не привязал даже. Прибежал к вашему домику, заглянул – спите. Думал разбить стекло, а мне кто-то хрясь по шее. Пришёл в себя, подхожу к вашей двери, а мне снова хрясь. И что-то так жутко стало, так холодно, Ген. Бесы местные, что ли? Как раньше, помнишь? Вроде и Русальная неделя кончилась, а всё одно. Вот я и ушёл от вашей хижины – мою лодку унесло, сам виноват, наверняка её уже и в щепки разбило. Так я в твоей заночевал. Подумал, пережду, пока черти бесятся. И снова к ней попробую подобраться, к девке-то твоей.

– Ты сейчас к хижине моей собирался?

– Ну, к хижине.

– Сдурел совсем?

– Ген, ты не беснуйся. Я же знаю, что ты за меня. Ты ведь после того, как письмо моё получил, даже не пытался меня найти. Всё, ты свой выбор сделал. Давно сделал. Ещё тогда, когда детьми были, помнишь? Не сдал меня, когда я со змеюшками причуду придумал. Когда девка-то в озере померла. Мы заодно – против всех, помнишь? Кто, если не мы, научит этих бестолковых баб жизнь ценить? Ген, мы друзья до конца, так? Ты не бросишь меня, как мать, я знаю. И ты ведь тоже видишь, что наше место гибнет – жертву просит. – По голосу было слышно, что Колька говорит на улыбке, играется.

– Ты чего от меня хочешь?

– Ой, Генка, пусть она опять в озере помоется – попросишь её, ладно? Ой, не могу, как вспомню эту спинку, эти ямочки, эти все припухлости, где надо. Насмотрюсь сначала. Потом нащупаюсь. А потом уж...

Колька развёл дрожащие руки в стороны, а дядя Гена, выкрикнув что-то несвязное, ударил ему кулаком в челюсть – резко, снизу. Маленький Колька бахнулся на спину – дядя Гена повалился сверху и продолжил дубасить тощими длинными руками (будто просто воздух месил, не попадал почти). Гром гремел и взрывался. За ним следом, отставая лишь на секунду, появилась молния, окрасив светом тёмный лес. Вот и всё, гроза бушевала прямо над нами.

Колька извернулся и вдруг оказался сверху, на ногах, кровавой мордой в мою сторону. С ножичком в руках. Я ахнула. Дядя Гена неуклюже привстал, схватил за рукоять ножа в своём поясе – она легко вышла. Лезвия не было. Дядя Гена отбросил в сторону рукоять, быстро опустил глаза на пояс, прищурился. Колька тут же налетел, и они снова повалились на землю. Раздался резкий звучный вздох – у дяди Гены на боку проявилось тёмное пятно. Чёрт. Колька встал на ноги, держа в руке маленький нож. Дядя Гена попытался подняться следом – корчился и зажимал рану.

– Гена, вот зачем ты так? Тебе-то она здесь зачем? Это всего лишь девка. От неё толку – ноль. А мне знаешь сколько удовольствия? Дай посмотрю, что я наделал? Надо перевязать, Ген.

В голове бухало, в горле пересохло и стучало, руки ледяные. Я открыла свою сумку и быстро пошарила внутри трясущимися пальцами. Не отводя глаз с этих двоих, я достала свою острую ложку. Выскочила из-за камня и побежала во всю дурь на склонившегося над дядей Геной Кольку. Он был лёгкий-лёгкий – ноги у него сразу подкосились, от неожиданности он упал на землю.

Я слетела с него и распласталась рядом. Мелкий, но юркий, он тут же вскочил и засмеялся зло и гадко:

– Моя краса-а-авица! Ты уже тут! Пошли купаться!

Он – довольный, с растопыренными (как две ложки) глазами – стоял надо мной и вертел в руке маленький (уже мокрый от крови) ножик. Я тут же жахнула своей острой ложкой в его ногу – она вошла перпендикулярно, туго, противно, продырявив мышцы стопы. Он с ором отпрянул на сосну, выронив свой ножичек из рук. Прижался к стволу и улыбнулся. Раз – и он уже не реагировал на продырявленную ногу. Не сводил с меня глаз и смеялся:

– Кишка тонка.

Я схватила его ножичек и чуть подпрыгнула, чтобы снова бежать на него.

В эту же секунду дядя Гена, уже сидевший на земле, поймал меня за ногу – я упала.

– Почему?! Уберите руки! Он убийца!

– А ты нет!

С неба спустилась вспышка – от макушки до земли дерево за Колькой пронзил заряд. Всё вокруг охватил яркий резкий ослепляющий свет. Меня отбросило в сторону. Я больно упала боком на твёрдые шишки, дядя Гена ударился головой о поваленное дерево. Я лихорадочно стала себя осматривать и щупать: на месте ли ноги, руки – всё было цело. Секунда – и всё. Вспышка погасла. По стволу сосны сверху донизу шла почти прямая линия, оголившая ствол от коры, а кое-где и веток. Сосна дымилась. Её надломило примерно посередине – верхушка повисла на соседней сосне и едва пружинила о ветки. Гром громыхнул снова. Колька лежал всё так же, прижавшись к сосне, обездвиженный, замерший в улыбке. От улыбки по щекам расходились красные с синеватыми подтёками веточки-линии. Молния пробила и его тоже.

* * *

– Ко-о-оль, Ко-о-оля-я... – зашептал дядя Гена, всё так же сидя на земле и зажимая рану. Его красная шапка валялась в стороне – вся в песке и иголках, и без неё он снова был обычный скрюченный старик. Дождь едва капал – моя чёлка стала прилипать ко лбу, пряди длинных волос вылезли из-за шиворота, растрепались и уже прилипли к шее и щекам. Снова бабахнуло. Вспышка света упала в другой стороне леса. Дядя Гена дёрнулся и глухо прошептал:

– Неужто сейчас?

Вдалеке между сосен заблестело пламя – дерево загорелось.

– Чего они в лес-то бьют? – затараторила я, поднимаясь с земли. – Там же маяк стоит! Они ещё могут ударить?

– Я не знаю, я не молния.

– Там горит!

– Вижу.

– Это опасно?

– А чё нет-то? Торфяники, мох – сплошная пороховая бочка.

У дяди Гены забегали глаза. Он посмотрел на Кольку, затем на свою шапку и прошёл прямо по ней.

– Варь, пошли. Оставим его здесь. Пошли отсюда.

– Нет. В озеро.

– Чего?

– Кольку – в озеро!

– Зачем?

– По его вине четыре девчонки в озере утонули. Четыре молодые девчонки. Пускай у них будет возможность отыграться.

– Ты серьёзно? Ты веришь?

– Если есть хоть какой-то шанс, что ему воздастся по заслугам, то пусть. Он утопил их в Русальную неделю. Или как там по-вашему? И не нам теперь решать, что будет с его жалким тельцем и кто имеет на него право. Договорились? Переживёте?

Он молчал.

– Договорились?

– Да.

Он медленно, кряхтя и зажимая рану, подошёл к сосне, поднял валяющуюся рядом толстую ветку и отодвинул ей Кольку. Проверил пульс и безразлично кивнул в мою сторону. Тяжело выдохнул, закинул себе на плечо тонкое маленькое тельце и поплёлся на берег, еле переставляя ноги и снова прихлопнув ранение одной рукой. Мне открылась тонкая Колькина шея и локти – всё изрезанное подкожными сине-красными молниями. Кадр.

Дядя Гена зашёл по колено в воду и спустил тело на волны. Первая сильная волна тут же потащила Кольку за собой – на глубину. Минуты не прошло, как тела уже не было видно.

Дядя Гена молча вышел из воды, снял рубаху, промокнул рану и перевязал свой жилистый старый торс. Затем медленно наклонился, схватил с земли уголёк, отлетевший от сосны, спрятал в карман и зашагал через лес. Он ещё раз посмотрел в ту сторону, куда волна унесла Кольку, медленно моргнул, выдохнул и пошёл в сторону ручья, в сторону хижины, периодически хватаясь за место, перевязанное рубахой. Я глянула сквозь сосны на бушующее озеро – лодки с Максом там, конечно же, не было. Подняла жёлтый свитер, который оставила на камне, и снова надела в надежде хоть чуть-чуть согреться. Сжала кулаки и пошла за дядей Геной.

Дождь капал совсем слабо, но от влажного тяжёлого воздуха тяжёлым стало всё: свитер, волосы, джинсы, сумка. Было холодно и гадко.

Он свернул глубже в лес – несколько сосен в зелёной глубине горели. Дядя Гена не смотрел в ту сторону, а я не сводила с них взгляд и всё думала про дождь – ему бы самое то разразиться ливнем. Мы почти дошли до нашего берега, домика и маяка, как что-то рвануло.

Грохот. Дядя Гена, забыв про порез, налетел на меня и уронил на землю, бахнулся сверху. Я и пискнуть не успела. Он глухо завыл – видно, рана была гадкая: задел.

– Варь, не ушиб?

– Нет.

– Бегом в дом – собирай свои монатки. Всё, что нужное, важное, всё хватай.

Как обнесённая, я залетела в незакрытый домик. Осмотрелась по сторонам. Зачем мне сюда? Всё моё было собрано. Я обернулась: дядя Гена сидел на полу у входа и уже наливал спирт в кружку – будто стеклянные, глаза смотрели сквозь мои ноги, в стену. Какой спирт? Только этого не хватало, только не сейчас. Он даже не разбавил – сделал жадный глоток и раскрыл рот, хватаясь за воздух. Видно, от жжения перехватило дыхание.

Я слегка толкнула его в голое плечо, вышла, дождалась на берегу очередного раската грома (и вспышки следом) и полетела на маяк. Поднялась по скользким ступеням до середины и увидела: густые клубы дыма поднимались – там, где были укрепления. Точно, я не ошиблась. Дождь так и капал – еле-еле. Ветер нёс тёмные тучи в сторону, сосны качало, дым разносило по верхушкам.

Я побежала вниз.

– Дядя Гена, это, кажется, укрепления горят. Нет, не кажется, точно вам говорю. Там такие чёрные клубы дыма – взорвалось что-то.

– Хреново. – Он всё ещё смотрел сквозь меня, говорил отрешённо.

– Там могло что-то взорваться?

– Легко. Какая-нибудь завалявшаяся граната или типа того. Ещё финская или наша, с войны. – Голос звучал безразлично.

Он ещё раз налил себе в кружку и резко опрокинул – в глотку.

– Надо уплывать, дядь Ген.

– Давай, удачи. Всё собрала?

– Вместе уплывать, алё!

Меня колотило изнутри. Пожар – стихия дикая, быстрая, неукротимая. Проглотит, и всё. Я из книжек знала, что нет смерти больнее, чем от огня. Я от бабушки знала, что при «удачном» ветре пожар за час может с целой деревней разделаться. Надо уплывать, надо срочно в озеро. Хоть в лодке, хоть без неё.

Дядя Гена оценил мой вид с головы до ног и встал с земли.

– Варя, я желаю тебе удачи. Плыть во-о-он туда. – Он указал рукой направо. – Я что-то так наплавался, Варь, я так устал. Смерти видеть устал, старым и больным быть устал, вспоминать всё устал, Кольку вывозить устал, а сейчас устал от мысли, что Кольки у меня больше нет. Всё, не хочу. Лодку ты сама вчера прятала, так? Найдёшь, если не унесло.

– Но там лес горит. А если сюда доберётся? Вы чё, тоже помирать собрались?

– Есть такая народная мудрость: от тяжёлой жизни и камень трескается. Вот и я треснул. Или, знаешь, как этот маяк – сначала гореть огнём перестал, жизнь чужую освещать перестал, теперь уже и молниям не нужен, того гляди тресну пополам, и всё. Я мудак, Варя. Так мне и надо. – Он еле ворочал языком. – Ой, Варька, если бы ты только знала, зачем я тебя сюда притащил. Старый мудак. – Он растянул последние слова, словно заводил песню.

– Я знаю зачем.

Он сморщился и прижал ладонью место раны.

– А, чертовка! Получается, это ты мне нож обломила?

Я кивнула и указала пальцем на его кожаный пояс – он тут же полез в пустые ножны. Зашелестел бумагой (вырванным листом из тетради ба), пытаясь укрыть её от скудного дождя и развернуть непослушными пальцами. С минуту он молчал. Скомкал лист и сунул в карман.

– Интересная ты девка, Варя. И раз такое дело, должна понимать: если Кольке место на дне Онеги, мне самое то сгинуть здесь. Самому сгинуть. В том числе с вот этим вот на душе. – Он похлопал себя по карману с тетрадным листом.

Дядя Гена достал сигарету и поджёг, снова сев на пол хижины. Оставив её в зубах, он открыл один из ящиков, залез двумя руками, вынул сначала коробку, а затем, покопошась внутри, вытащил фотографию. Раньше я её не видела (или внимания не обратила). На ней были дядя Гена, его отец, Колька и Полинка – дяди-Генина жена.

– Я всё потерял. Всё. Из того, что мне было нужно, – всё. Вот сейчас этот полуостров догорит, и точно всё. С меня хватит.

Он говорил это не мне – мимо. Встал с пола, убрал фотографию в карман, подхватил с собой бутыль спирта. И вышел.

– Я на маяк. Только он у меня остался. И то – пока.

Я зажала рот – он улыбнулся, резко шагнул в мою сторону и свободной рукой убрал мою руку ото рта. Я заорала во всё горло. Я злилась.

– Ну, Варька, полно тебе, разберёшься как-нибудь – вон какая из тебя амазонка вышла. Никакой мужик теперь тебе не нужен, чтобы чего-то толковое в жизни суметь.

Он вздохнул и неряшливо меня приобнял – мокрый, костлявый, скользкий. Я кивнула, проскользив носом по его голой тощей груди, – он тут же отошёл на шаг назад. Я отвернулась: озеро ходило большими волнами, в воздухе пахло дождём, болотами и уже немного дымом.

– Видишь, какой я. Я не спаситель. Да и никто из мужиков на твоём пути не спаситель. Не рыцарь какой, не увезёт восвояси. Не сделает твою жизнь лучше. Никто. Ты никому не нужна по-настоящему, понятно? Разве что сама себе. Подумай. А дальше делай что считаешь нужным.

– Да поняла я, поняла уже.

– Ты «Одинца» ведь читала, Варь?

– Да.

– Хорошая книжка, скажи?

– Да, мне понравилась.

– Вот я тоже её люблю. Возьми мою себе – она старая, но старое, оно ж лучше. А мне дай уйти. Помнишь, как там лось ушёл от охотника – морем? Вот и я уйду. И на вон. – Он вынул из кармана уголёк. – Держи при себе. Молния в одну деревяшку дважды не бьёт.

Не дожидаясь моего ответа, он кое-как, держа в одной руке бутыль спирта, кряхтя и переваливаясь, поднялся на основание маяка. И зашагал наверх, едва придерживаясь за перила одной рукой – словно совсем равнодушен к высоте. Эквилибрист. Старый, тощий, раненый и потрёпанный жизнью.

Я побежала в дом за книжкой. Той самой, которую ещё пару дней назад было велено не трогать. Чёй-то он передумал? Я повертела её в руках – обложка была потрёпанная, выцветшая. Уголки расслоились. Я тихонько пролистала – страницы тоже были как труха. На обложке с внутренней стороны была блеклая подпись:

Я растерялась. Вот ведь как: не вышло ничего. Ни у отца, ни у сына. Сунула книжку в уже раздувшуюся от вещей сумку и вышла. Посмотрела вверх – дядя Гена перелез через заграждение и сидел на «балкончике» маяка, свесив ноги. Я достала фотоаппарат и приблизила: он курил. Как всегда картинно, втягивая внутрь тонкую кожу на щеках, – я сделала кадр. Плана не было. Ветер дул свирепый, озеро ходило ходуном. Я пошла туда, где оставила лодку. Как минимум надо было отплыть от берега – хоть немного, чтобы не сгореть или не угореть от дыма. А дальше – посмотрим.

Я шла по камням вдоль леса. Шаг внутрь – ветра было меньше, но дышать уже было сложнее. Камень за камнем, осторожно (почти все были скользкие, мокрые – то прятались под волной, то снова появлялись). Наконец я вышла на песчаный участок – в волнах, совсем недалеко, барахталась лодка Макса.

* * *

Он вертелся и изгибался, чтобы удержаться на плаву. Плыл ко мне спиной, вёсла то и дело подпрыгивали над водой вместе с волнами. Как он доплыл? Как он подойдёт к берегу? Чуть ближе вправо – камни, чуть ближе влево – камни.

Я достала свисток и дунула изо всех сил. Ещё. Ещё. Раза с пятого он наконец услышал, повернул голову в сторону берега. Я перекрестила руки над собой и закричала:

– Стой!

Он, качаясь, поднял над водой вёсла. Я подбежала к кустам, где днём раньше оставила лодку дяди Гены, – на месте. Решила, что, если выйду на воду ровно посередине двух булыжников, у меня будет чуть больше шансов не убиться. Решила плыть сама.

Лодка увязла в мокром песке и не поддавалась. Я – мокрая насквозь – упёрлась руками в кормовую часть и рывками смещала лодку в сторону озера. По сантиметру. «Холодно, сука! Больно! Зато я живая, живая, вот сейчас я точно живая! А-а-а-а!» С нечеловеческим рёвом я выпихнула лодку с берега в воду – волна тут же ударила и отбросила её назад. Я закинула сумку внутрь. Раз, два, три – немного отошла и с разбегу налетела на лодку, чтобы та проскочила первые волны. Получилось. Я завизжала от холода, пронзившего ступни, колени и позвоночник. Волны продолжали бить по дереву – я упиралась во все лопатки. Продвинув лодку между ближними к берегу камнями, я решила запрыгнуть внутрь. Перекинула правую ногу, но волна тут же сбила меня с обеих. Я толкнула лодку чуть дальше, снова перекинула ногу, а за ней плюхнулась в лодку вся – один в один как мешок картошки. Я тут же села и опустила вёсла в воду. Лодка поднималась, опускалась и шаталась на упругих волнах. Но вёсла поддались – я понемногу двигалась в сторону Макса. Пытаясь хоть как-то удержаться, подпрыгивая и отлетая от скамейки. Было страшно заходить на волну, страшно с неё спускаться – я покрикивала (для храбрости). В лодку попадала вода. Много воды. Я не сразу её заметила – ноги и без того были мокрые.

– Варь, ты чего задумала?! На двух лодках?! – Со второго раза я услышала, что он кричит.

– Нет. В моей вода – мне надо перебраться в твою.

– В моей тоже не сухо.

– На какой надёжней?

– На моей, на моей. Давай.

Я подплыла вплотную – Макс схватил за борт деревянной лодки. Она то выскальзывала, то снова ему поддавалась. «Прыгай, Варь! Прямо вставай и прыгай. С середины своей в середину моей».

Моя лодка ударилась о крупный камень под водой – я чуть не потеряла равновесие, но тут же прыгнула в лодку к Максу и плюхнулась на дно. Он взял вёсла и надавил изо всех сил, чтобы мы не налетели на тот же камень.

Мы отплывали от берега. Медленно открывалась картина: тёмное плотное небо, тёмное неспокойное озеро и густой дым над лесом и вокруг (я сделала кадр). Очищающий огонь – вон оно что. Может, звери потому и уходили (как с Тунгусским метеоритом – чувствовали, что бахнет).

Отплыв на приличное расстояние, Макс отпустил вёсла и, морщась, повернул к себе ладони. Я увидела, что у него лопнули мозоли, он стёр их в кровь. Я взяла вёсла сама.

– Ты скажи, куда плывём. Я попробую, сколько смогу.

– Пока туда. – Он указал кистью. – А дальше молись, чтобы дым рассосался: мне нужны ориентиры с берега, чтобы вовремя повернуть.

Я гребла недолго. Лодку постоянно подбрасывало – от напряжения в руках и спине силы быстро кончались. Макс снял свой свитер, стал собирать воду со дна лодки и выжимать за борт. Снова и снова. Я же налегала на вёсла, пока не почувствовала дрожь в плечах и предплечьях. Макс заметил мои сжатые губы – перехватил вёсла, но я не отпустила. Положила их в лодку.

– Хватит. Давай подождём, когда ветер стихнет. Мы так все силы убьём. Кажется, мы уже достаточно отплыли – уже как минимум не сгорим.

Макс усмехнулся.

Я посмотрела на вёсла, спустилась на колени и легла на дно – под сиденья. Макс снова усмехнулся и, помотав головой и потерев больные руки, лёг тоже. Лодку швыряло – мы лежали плечом к плечу, подставив лицо слабому противному дождю, и долго молчали.

– Варь, так что там у тебя произошло? Это ты, получается, как села в лодку после нашей встречи на озере, так и не возвращалась в деревню?

– Получается.

– С Геннадием – как там его? – была?

– Не только.

– Колька тоже? Был всё-таки?

– Был. Был да сплыл. Верней, наоборот, не всплыл.

– Он чего, всё?

– Всё.

– А Геннадий этот? Ты на его лодке была?

– Ага. Он остался на маяке.

– Как он выберется без лодки? У него есть ещё?

– Нет. Он решил остаться там. До конца.

– До конца пожара?

– До своего конца.

– Не хочешь всё рассказать по-человечески?

– Неа.

Мы лежали на дне лодки, прячась от непогоды. Время шло. Хотелось есть, от качки периодически к горлу подходила тошнота и кружило голову. Ветер успокаивался, но было очень холодно. Темнело. Периодически мы поворачивались с боку на бок, со спины на живот, сползали выше и ниже, чтобы дать свободу одним частям тела и согреть другие.

Я лежала, упёршись лбом в его грудную клетку. Он ляпнул:

– Заняться всё равно нечем, да и ты под боком, чуть под кожу мне уже не залезла. Может, это, согреемся по-нормальному?

Я подняла глаза к нему – он улыбался, по-идиотски.

– Макс, ты же не такой придурок, какого из себя строишь. Зачем всё это?

– Варь, ну что ты потеряешь? Соглашайся, и поехали – всю жизнь вспоминать будешь. В лодке, в дождь, посреди Онеги, ну!

– А вот ты, видимо, много потерял. Навёрстываешь с отчаяния.

– С какого ещё отчаяния?

– Не знаю. Я не была на твоём месте. – Я вздохнула и добавила чуть легче: – Интересно всё это.

– Чего интересно?

– Да вспомнила: бабушка, когда увидела, как ты мимо нашего дома летел на мотоцикле к мосту да обратно, так с тех пор тебя смертником называла. Тоже мне смертник.

– Ну да, в смерти мне, Варька, не шибко везёт, – прошептал он и закрыл глаза.

А я снова промотала в голове, как видела его вчера в лодке – с голым торсом, голого всего. И тихонько приподняла его прилипшую футболку.

– Эй, ты чего? Варь, ты передумала?

Я осторожно провела пальцами по трём большим родимым пятнам, образующим треугольник под рёбрами.

– Варь, щекотно же. Ты напрашиваешься?

– Макс, я знаю, что это, – протянула я устало и равнодушно. Как будто меня уже ничего не удивляло в этих местах.

– Рёбра, Варь, у тебя тоже есть.

– Да я про родинки твои.

– И чего с ними?

– Треугольником.

– Ну да.

– Как думаешь, много людей такие родимые пятна под рёбрами носят?

– Ты чего к ним пристала? Не знаю. Думаю, немного.

– Вот и я так думаю. М... икой. – Я закрыла глаза и стала ждать. Он тоже ненадолго затих.

– Как ты сказала, как меня назвала?

– Микой.

– Нет. Не-не-не, погоди. Ты не можешь этого знать. – Он опустился, чтобы быть лицом на уровне моего лица.

– Но я знаю.

– Кто-нибудь ещё? – Светлые глаза-крыжовники будто стали больше.

– Нет.

– Твоя бабка, что ли, про родинки запомнила? Или дед Генка?

– Бабушка-бабушка.

– А сейчас она знает?

– Нет. Не думаю. В это поверить-то сложно. Не то что знать наверняка.

– И давно ты в курсе?

– Да вот, как на полуострове оказалась, догадываться начала – в бабушкином дневнике читала про то, как потонул один кудрявый красавец в Русальную неделю. С родинками этими. Да и вообще про русалок, про то, что хвостов у них в это время года нет – просто живут себе, с местными забавляются, делают что вздумается. В городе бы ни за что в это не поверила, да даже в бабушкином доме, а тут – по-другому всё. Вчера увидела тебя в лодке. Ты только рубашку снял, я кадр сделала. Приблизила и увидела этот треугольник.

– Дура! И куда теперь ты с этим?

– Никуда. Моё будет.

– Тогда можешь у меня ничего не спрашивать? И не говорить никому?

– Могу.

– Третий взрослый по плаванию у него. Вот ведь. А чего не КМС? – Я усмехнулась. Он тоже.

Микой и жёлто-синий дом

Ночь была короткая. Едва стемнело, я уснула. Всё ещё мокрая, липкая, вся тяжёлая от влаги. Мне снился сон: я была в этой же лодке, Макс сидел рядом – так же на её днище, облокотившись на скамью. Лодкой управлял Онни. Как только он заметил на себе мой взгляд, тут же подмигнул и прищурил глаза, по-доброму: «Война – это всегда страшно, Варь. После неё вон как долго всё в порядок приходит: и природа, и человек. Сколько поколений надо? Не знаю. Дай бог, чтобы это были последние отголоски. Закрывай, закрывай глаза. И больше не увидимся». Ветер угомонился, лодку уже не швыряло – я проспала пару часов. А когда открыла глаза и приподнялась на локти, увидела берег под ночным, но светлым июньским небом.

– Мне не кажется? Это наш берег?

– Да. – Макс сидел на вёслах и медленно приближал нас к широкой песчаной полосе.

– Давно распогодилось?

– Я сам недавно проснулся, не знаю.

– И ты сразу к деревне повёл?

– Не, не я повёл. Нас несло.

– Всё шутишь.

– Не шучу, Варь. Правда, несло. Ты до сих пор умудряешься чему-то не верить?

– Ладно, допустим, несло.

Заприметив мель, я выпрыгнула в холодную воду – страшно хотелось почувствовать землю под ногами. Было чуть выше колена, вода прохладная, но уже знакомая, своя. Тело пружинило, как после суток на поезде. Поймав равновесие, я достала из сумки маленький кулёк.

– Это серёжки, кольца там всякие. Думаю, ваше – той бабушки, которая тебе помогла. То, что ты искал.

– Спасибо, Варь. Тебя проводить?

– А давай посидим на берегу немного. Я что-то не уверена, что мне есть куда идти. Вряд ли мои уже приехали.

– Давай.

Он вывел лодку на берег и лёг на песок. Я легла в полуметре от него. Тут же над ухом прозвенел маленький комар, он едва задел лапками кожу на висках и присосался к моему лбу. Я была рада его слышать – жизнь снова была рядом. Но всё же шлёпнула по лбу ладонью, а затем тихонько подхватила мёртвого комара кончиками пальцев – смотрела, как за ним медленно скользили облака, уплывали из-за верхушек сосен в сторону озера. Под свист, треск и щебет из леса. Жизнь приветствовала новое утро.

– Какие планы дальше, Макс? Опять девчонки под роялем в клубе?

– Не угадала. Время у меня уже подходит. Думаю, не успею.

– А следующим летом опять всё с нуля? Новое место, «приютите сиротинушку» и по кругу?

– Не знаю.

– Можно ещё вопрос?

– Угомонись, Варька. Зачем тебе это знать? Ты вот-вот вернёшься в город – лишняя информация только мешать тебе будет. – Макс-Микой улыбался. – Или не вернёшься?

Я перевернулась на живот. Осмотрела его голову и плечи. По русому завитку волос пробиралась маленькая божья коровка. Бабушка всегда говорила, что они на счастье. Я тихонько подставила безымянный палец – божья коровка переползла ко мне и осталась в центре ладони: красная, как мотоцикл Макса, как шапка дяди Гены.

– Слушай. А можно не про тебя спрошу, а в целом? Расскажи, как русалки размножаются. – Я улыбнулась, а он засмеялся, будто я ляпнула что-то глупое.

– Как там в «Майской ночи» у Гоголя: «Видно, правду говорят люди, что у девушек сидит чёрт, подстрекающий их любопытство». Точно про тебя. Ещё и имя-то какое подходящее – любопытная Варвара.

– Ты Гоголя вспомнил? Так и думала, что не дурак.

– Жаль, тебе всё равно никто не поверит – уж больно крепкую репутацию я себе смастерил за этот месяц.

– Не поверит. Расскажи. У вас там всё как у людей?

– Да какое! Как у людей – это у вас. А у нас: жизнь оборвал раньше времени – вот и попал в ряды хвостатых. Повесился, умер без покаяния, умер до брака или до рождения детей, утоп на Русальную неделю – всё считается, всех берём.

– А сами забираете?

– А вот скоро и узнаешь. Как схвачу за ноги, как потащу в озеро. – Он начал щекотать, перебегая от рёбер к пяткам. – Как останешься со мной на веки вечные.

Я прохохоталась – он прекратил щекотать и уставился на меня. Пошутил или нет? Было бы совсем нелепо: выжить в хижине в лесу, уберечь себя от паршивца Кольки, сбежать от пожара, добраться до нашего берега в шторм, а на рассвете угодить в руки к этому недочеловеку и пропасть без вести навсегда. Или ещё куда хуже: проснуться вот прямо сейчас и понять, что это сон, что ничего не было, что я в своей кровати, бабушка на кухне, а папа смотрит футбол. А потом найти в кармане какой-нибудь «приветик» из сна и остаток жизни гадать: так всё-таки было или не было.

– Варь, серьёзно: чё те там делать?

– Где?

– Дома. В городе. В колледже этом. Тебе же ни черта в своей жизни не нравилось, ты же сама говорила. Погнали со мной? Без брыканий, без криков, спокойно. Отсюда – туда. И всё, считай, никому больше ничего не должна – ни папе, ни маме, не бабушке, никому на всём белом свете. Снимай крестик, откалывай булавку со штанины, и всё – будешь моя. Погнали?

– Папа, мама, бабушка, – медленно прокатила я три слова на языке. Я страшно соскучилась. – Колледж, – прошептала я и засмеялась. Вот же проблема была две недели назад.

– Слушай, Макс, я одного не понимаю до конца. Вот с дядькой Генкой логично: жизнь дерьмовая, вот он спился и крышей поехал. А бабушка? Войны видела, голод видела, мракобесие и несправедливость видела – считай, то же детство и юность прожила, что брат. Столько близких и друзей потеряла – доживает теперь своё одиночество в богом забытой деревне, а всё одно: «живи и радуйся». Брат и сестра. Почему такая разница? И ты вон тоже улыбаешься. В живых сто лет в обед не числишься, а девок в баню таскаешь, винище хлещешь, жизнь празднуешь – хотя бы и раз в году. А чему радоваться, если столько несправедливости и боли на каждого?

– Да понимаешь. – Он зажмурился. – За твою бабушку не скажу. Но лично я смирился. Есть какое-то «дано» (место, где родился, очутился, в какую компанию попал, в какую передрягу). У всех это «дано» разное, время течёт – оно ещё и меняется. И как будто бы смысл только в том, чтобы суметь прожить своё «дано» с интересом, любовью и любопытством. Какое бы ни было.

– Даже колледж и папины выкрутасы. Даже деревню и гадюк. Поняла. Не пойду я за тобой. Потащишь – так будь готов, продырявлю второе бедро. Или ухо откушу, понял?

Мы полежали на песке ещё немного – я встала. Макс тоже встал. Потёр руки, посмотрел на озеро, на мозолистые ладони, тяжело вздохнул. Подошёл и крепко обнял (спина прохрустела, грудь смялась – я вспомнила, что свой единственный лифчик, с салатовой бусинкой, оставила в сундуке в хижине). Отпустит?

Он постоял вот так с полминуты и вдруг спустил одну руку ниже, проскользил по попе, сунув руку в мой задний карман. Я тут же одёрнулась:

– Дурак! Вот надо тебе всё испортить!

Он захохотал и отошёл. Достал из лодки кулёк с золотом и, не разгибаясь, положил его на песок.

– Ладно, Варька, не поминай лихом. И не трать себя на мужиков, которые не ценят и называют дурой, ладно?

Он подмигнул, развернулся к озеру и решительно зашагал в воду. Зашёл по пояс, нырнул и больше не появлялся.

– Мне всё равно никто не поверит. – С этими словами я сунула в сумку кулёк. Тут же нащупала в кармане под замком ржавый чёрный фотоаппарат, который дядя Гена нашёл в укреплениях. Повертела в руке, размахнулась и швырнула его в глубокое чёрное устье реки, что тут же впадает в озеро. Спасибо. Мне достаточно.

* * *

Я вышла из соснового бора.

Сладковатый запах деревни заполнил нос, лез через кожу. Пахло скошенной травой, наливающимися пионами, уснувшими печками, мокрым асфальтом. Собака, хромая на левую лапу, перебежала мне дорогу.

Вон они, повсюду – цветные домики в зелёных оврагах, полных густыми полосами тумана. Деревянные мосточки вели к извилистой реке со всех сторон, от каждого дома. Вон загон для коров. Его забор едва виднелся сквозь высокую шумную траву. А вот и главная дорога, дома уже были совсем близко. Старый дед – бывший учитель физкультуры, нынешний пьяница – курил, свесив ноги с деревянной площадки над чёрной речкой.

Со стороны деревенского клуба тащились под руку два парня. Ноги заплетались, руки не слушались, висели плетьми. Один, казалось, был еле живой – голова у него совсем повисла. Второй держался чуть лучше. Заметив меня, второй заговорил – громко, но жёвано:

– Между прочим, он двадцать восемь «нольпяшек» вылакал. И вон даже шагает сам, сколь чё. А ты, поди, уже и с одной блеванёшь, во какая дохлая. – И продолжил, смотря в макушку обмякающего друга: – Красивая она, да, Слав? Грязная только какая-то.

Тело кивнуло. Оба прошли мимо, в сторону футбольного поля, а я ненароком вспомнила про рояль в клубе, о котором говорил Макс. Посмотреть бы на тех девчонок, которые бежали туда вместе с этими. И понять бы, на кой чёрт. А может, из-за какого чёрта?

На дорогу дугой проскользила маленькая чёрная змеюшка – гадюка. И тут же снова спряталась в траве. Я дёрнулась от неё, ахнула. Но, заметив, как усердно она прячется в зелени, улыбнулась: «Ну хрен с тобой. Кажется, это и твой дом тоже».

За резким поворотом дороги открылся мост. За ним – бабушкин дом. Яркий, жёлтый с небесно-голубыми причелинами, как журнальный. Внутри всё сжалось. Дом напротив – дяди Гены – рядом с бабушкиным казался совсем забытым, блеклым. Я приближалась – навстречу через нашу калитку проскочила Динка, бабушкина дикарка-кошка. Я присела на корточки – Динка бросила к моим ногам свою ночную добычу: маленького, будто плюшевого крота. Затёрлась о мои ноги, руки, обнюхивала, шарахалась от запахов и снова тёрлась. Поставив передние лапы на мои колени, она выгнула спину и впервые дала себя погладить. Но тут же отшатнулась и заголосила на своём кошачьем.

Я тоже дёрнулась, встала – в заднем кармане что-то хрустнуло. Пощупала – там лежала сложенная записка. Откуда?

Я прошла мимо маленького круглого зеркала, прикреплённого к сараюшке, и остановилась. На меня смотрела тощая, немного загорелая, растрёпанная девчонка. Кое-где у волос был песок, в волосах – сосновые иглы. Я теперь не просто Варька. Я – жёлтый свитер дяди Гены, грязные джинсы, голые грязные стопы и запутанные волосы. Я – погибшие солдаты, дружок-утопленник, шторм на озере и убитый вор. Я села на ярко-синий приступочек, облокотилась на ярко-жёлтую стену. Взяла травинку в зубы.

Представила, как из магнитофона, подключённого к розетке в бане, доносится музыка. Как папа в спортивных зелёных шортах, с голым торсом носит для бани воду в больших вёдрах. Представила, как бабушка идёт по мосту, возвращается из магазина, и все мы будто бы решили готовить белую рыбу в молоке и пирог с капустой на хрустящем тесте.

Сверху что-то грохнуло и зазвенело. Я глянула на окно: из электрического чайника, что стоял на подоконнике, струёй валил пар. Чайник кипел – стекло запотевало. Кухня за ним грохала и ломалась под чьей-то тяжестью. Я услышала голос бабушки. Следом – папы. Он кричал:

– И где нам теперь её искать?! У курчавого?! Убью!

Видимо, приехали. Ну пусть покричат ещё немного, а я обошла тихонько дом, легла на мосточки и закрыла глаза.

– Варька, ты? – Это был голос мамы.